Том третий. Книга ответов.

Часть I

На столе перед Главным Изыскателем вытянулась длинная вереница блестящих предметов, выкованных из самого добротного железа по его личным эскизам, а потому прекрасно ложащихся в руку. И хоть для непосвящённых назначение всех этих щипцов, зажимов и щупов оставалось неведомо, любому обывателю быстро становилось ясно, для чего инструменты с заботой размещались тут, каждый на своём месте, – вовсе не затем, чтобы ловить на себе блики от редких свечей, и не затем, чтобы поражать гостей непредсказуемыми форами и изгибами. Их единственная цель – извлекать на свет ответы, и желательно такие ответы, которые бы сразу удовлетворили судей.

И неважно, сохраняли ли орудия пыток беспристрастную холодность стали, или разогревались в пылу азарта докрасна – во всех случаях они, погружаясь в плоть до основания, умели на своём настоять. Нулл, блаженно прикрыв глаза, поглаживал ледяные рукоятки инструментов и продолжал смаковать момент. Касаясь металла пальцами, обтянутыми чёрной кожей тонких перчаток, он искусственно продлевал предвкушение, ощущая его сладость на губах. Только вот вскоре не удержался, и надменно отчеканил:

— Ах… внутренняя боль, говоришь, страшнее всего? Но ты ведь ничего об этом не знаешь, мальчишка. Однако, в общем-то, я могу это устроить. Я могу вызвать такую боль в твоём нутре, что ты мигом позабудешь о какой-то там душе и примешься выть, словно умалишённый.

— И кто же из нас двоих в итоге перемажется в грязи?

Опять зазвенели в пыточной дерзкие речи непокорного иноземца, этого проходимца-Валентора из рода Сэльда, изрядно выводящего Нулла из себя. Дознаватель раздражённо фыркнул, щёки его ещё сильнее зарделись, а в прищуренных зенках вспыхнул огонь. Он ухватился за щипцы, но…

…Но на этом этапе, как и всегда, Валентор, «проходимец и смутьян» (теперь ещё и беглый Ривер-Неммский преступник, имперский предатель), проснулся и распахнул испуганные глаза. Задыхаясь, он судорожно дотронулся дрожащим пальцем левой до собственного лба только для того, чтобы вновь обнаружить там испарину и понять, что всё приключившееся ночью – было нереальным, и что всё реальное вокруг – оно имеется взаправду сейчас. Тогда же почему ближайший тихий и спокойный лесок, уютный и приветный, кажется ему столь призрачным? Столь… нет, не бестелесным. Попросту не существующим на просторах Ассалгота, но произрастающим где-то на туманных Тчеланских полях?

Весь мир вывернулся наизнанку для хозяина мрачного близнеца, и ныне его сны, точнее, его бесконечные кошмары, выглядели куда более настоящими, чем обычная, посредственная явь. Даже попутчица его, Металлия, безмятежно отдыхающая рядом и растянувшаяся на богатом настиле из курчавых овечьих шкур и бархатистых тканей, смотрелась как-то невероятно обманчиво, будто роскошный и желанный, однако недостижимый идеал, что проскользнул в пучинах миража. Она не размыкала век, ибо вполне недурно и крепко спала в последние луны, и Валентор присел, не боясь потревожить возлюбленную.

Молодой господин чувствовал себя невообразимо усталым, невзирая на то, что день ещё толком не начался, и даже утро не успело завершиться, ведь рассвет едва забрезжил на востоке, окрашивая небеса в платиново-голубые, глубокие тона, а кроны деревьев наделяя лёгким золотистым ореолом. Имперец, утомлённо потерев лицо, взялся озираться по сторонам. И что же он увидел?

Прежде, года четыре назад, юный и честолюбивый летописец заметил бы все природные красоты и изыски, и скорее бы воспринял общую картину, но теперь ему в глаза бросались отдельные деревья, древесину которых можно было бы пустить на какое-нибудь славное дело, целебные цветы и травы, применимые в производстве лекарств или годные как приправы, мелкая россыпь съедобных ягод… Птица в пологе, белка на стволе, змея в кустах. В целом, он будто бы познал тайный язык леса, который сообщал ему сокровенное и полезное, и никогда более не лгал. Язык, что Валентор усвоил благодаря урокам лунгов. Такие знания, бесспорно, дорогого стоят, но почему же тогда человек жалобно простонал в полголоса:

— Так вот, каким оно было, это блаженное неведение… Вот о чём смертные так часто твердят…

Раньше историк и не подозревал, как «неведение» (которое для учёного всегда было равносильным «невежеству») может почитаться за благо хоть в чьих-то устах. Но время тяготит к переменам, и норовит любые карты перетасовать. Сегодня Валентор отлично знал, что некоторые секреты вообще не следует раскрывать. Разумеется, это не касается леса, деревьев и трав, ибо, наоборот, всякому порядочному и пытливому исследователю надлежит разоблачать подобные тайны, точно так же, как и проливать свет на скрытый потенциал естества. Однако что-то, кое-что, прямо-таки жизненно необходимо оставлять за гранью повествования, и никогда на волю не выпускать.

Честно говоря, Валентор постепенно начал разделять сомнительные по меркам древних взгляды высокородных эльфов Предела и людей-долгожителей, сатарийцев, предпочитающих держать женщин за стенами покоев и не спешащих предоставлять им свободу действий. Не во имя корыстолюбия и зла, и не по причине чрезмерной властности, а лишь потому, что они, (точно так же, как и молодой хозяин мрачного близнеца) всего-то не хотели подвергать дам всевозможным опасностям, как и не желали им того самого знания, которым теперь обладал Валентор.

Он внимательно смотрел на умиротворённую Металлию, на то, как её пепельные, густые пряди рассыпаются по узким плечам, чуть прикрытым шёлковой тканью рубашки, осторожно искрясь в редких рассветных лучах. Волосы Дрейк изрядно отрасли, и нынче знаковая чёлка древней больше не прятала её чистый, белоснежный лоб, но спускалась по бокам до скул, красиво оформляя лицо и вместе с тем немного затеняя зелёные чешуйки у глаз, которые, к слову, малость потускнели. То ли потому, что Великая Госпожа давно не противопоставляла свой легендарный меч – ясного близнеца Тельмасс – Тчеланским демонам, то ли потому, что её тело теперь не подвергалось атакам гниющей скверны тления, то ли потому, что врата в потустороннее измерение сомкнулись уже как два года назад и более ни единожды не расползались по швам.

Да, возлюбленная попутчица Валентора, его чаарун, Металлия Дрейк, была великим и прославленным воином, могучим и непоколебимым майндзуром, над которым не властна магия и который сумел бы переломить ход истории одним мизинцем, если бы обстоятельства вынудили, конечно. Но даже такая, как она, не должна ничего знать об ужасах и бесчинствах, что творились в Первой Ставке Лемна с позволения Императора. Затем, правда, весь этот первоклассный скарб, с которым Валентор повстречался лишь краем глаза в темнице, и исключительно благодаря рассказам Нулла Сердвазара – Главного Следователя и Бессменного Погонщика его кошмаров, – перекочевал в его собственные фантазии.

В душе хозяина мрачного близнеца всегда кипели две силы, порой играющие заодно, а порой и противоборствующие – жажда познания и буйное воображение. С первых дней его ученичества в Палатах Славословия стало ясно, что на сухой, то подмороженной, то хорошенько прожаренной Ривер-Неммской почве стихиям этим никак не ужиться в единой голове. И вот теперь, когда суровое и беспощадное знание развеяло блаженную пелену неведения, а фантазия проделала прочие преображения, облачая повседневность в мерклый, траурный наряд, Валентор боялся, что проницательная Металлия узнает всё, что ей полагается по праву, всего-то разок взглянув в его печальные, карие глаза. Поэтому молодой господин избегал подобных столкновений, соблюдая некоторую дистанцию.

Вдруг из-за выходок шального солнечного луча на перстне спящей Металлии вспыхнула ослепительно яркая искра. Кольцо с арашвиром, которое прежде принадлежало Мизраэлю, до сих пор находилось у неё на шее, на тонкой золотой цепочке, и обычно вело себя весьма скромно и смиренно, но сегодня, почему-то, взялось отражать всё подряд, заливая стоянку лунга и человека снопами янтарных бликов. Один отблеск угодил прямо в закрытые глаза древней, но, кажется, так и не пробудил её, и Валентор вздохнул с облегчением.

Значит, у него ещё имеется время, чтобы привести себя в порядок и оправиться от влияний дурного сна.

Блекский камень, как величал этот негранёный кристалл Император, или арашвир, как его нарекли лунги, уже поделился с историком крупицей собственных тайн, однако было глупо надеяться, будто бы молчаливый минерал рассказал абсолютно всё из того, что когда-то вобрал в себя. Ибо он тысячелетиями создавался в Тчелане проистекающими там вихрями майна, и являлся самым настоящим прахом наиболее могущественных и наиболее непостижимых демонов, вроде призрачной птицы-дракона, которая выпорхнула из разверзнутых врат возле Мун-Кемелана и с лёгкостью пресекла продвижение Ткача по Мирсварину. Лунги ведь не просто так звали арашвир «демоническим сердечником», и, должно быть, самоцвет поистине представлял собой кусочек сердца обитателей Междумирья, которые не охотятся за чужим тэсе’ра, огнём жизни, и никому не вредят, но даже привносят в Ассалгот что-то ценное.

Правда, сейчас Блекский камень напоминал Валентору лишь о различных мерзостях, гнусностях… и о той самой «внутренней боли».

И дело не только в том, что молодой господин узнал о человеческой природе под уродливыми сенями Первой Ставки, но, по большей мере в том, что он вычитал в дневнике деда, именитого и достославного Сельдэриуса, прежнего Главы Палат Славословия. Последние страницы никак не поддавались расшифровке, поскольку были написаны не на древнем хатре или часлнате, но на устаревшем варианте одного северного диалекта, давным-давно вымаранного из памяти образованных и уважаемых Ривер-Неммских мужей. И здесь Металлия не смогла бы подсобить историку своими глубокими познаниями в языках Предела, а иной подмоги ждать было неоткуда, ведь путники сошли с проторенных стезей и продвигались к восточным границам Империи окольными тропами. Дабы… не привлекать лишнего внимания. Гончие и ищейки стражей Ллойн отстали от смутьянов и мятежников ещё где-то между Лемном и Орто́ном. Очевидно, верхушка имперской власти не хотела придавать огласке столь вопиющий эпизод в Ставке или просто-напросто успела списать иноземных гостей со счетов, постановив, что раз они скрылись из столицы и важных провинций, то и вреда от них не предвидится. С глаз долой – из сердца вон, люди очень любили этот лозунг, и зачастую придерживались его.

От Ортона, наполовину деревянного, наполовину кирпичного Имперского городка, Валентор и Металлия двинулись к восточным границам Ривер-Немма, ближе к побережью тёплого Крайнего Моря. Возможно, этим беззаботным и беспечным странникам следовало как можно быстрее вернуться в Мирсварин, но Дрейк влекли вперёд неизведанные дали, о которых она всегда грезила, будучи плотно привязанной арканами и петлями к своей должности в Мирн Хатре, и в Дэле. А Валентор… ему чрезмерно вскружил голову дедовский дневник, разум затуманили тяжёлые воспоминания о пережитом, а прогорклые фантазии с привкусом разложения… они отравили весь его внутренний мир.

В целом, всё было не так уж и плохо, пока хозяин мрачного близнеца не разобрался в мудрёном шифре проклятого дневника. Он сделал бы это гораздо раньше, имейся у него в запасе необходимые словари и трактаты, но в деревеньках и захудалых селениях, куда захаживали путешественники, такого добра было не достать. И вот однажды вечером на Валентора снизошло озарение. Он внезапно понял, в каком порядке полагается читать записи, каким диалектом лучше воспользоваться, и на сколько букв смещён алфавит. Тогда историк чувствовал себя превосходно, он был невообразимо рад, но, почему-то судьба в Ривер-Немме, по примеру всякого городского жителя, теперь поглядывала на Валентора и с подозрением, и свысока. Она больше не благоволила молодому господину, по его личному мнению.

Вначале Валентор не на шутку проникся атмосферой дневника своего предка, ибо возомнил, что у него с дедом было очень много общего, и что этот человек – именно тот, по стопам которого историк робко посеменил прочь из Империи, в один прекрасный день откликнувшись на зов тревожной, неспокойной души. В тексте пестрили лишь бесконечные мечты, и мечты о бесконечном. Но на заключительных страницах дед Валентора, образцовый семьянин и приличный, честный гражданин, в красках и подробностях расписывал, как они, на пару со Старым Императором, вздумали добиться для себя немыслимого – телесного бессмертия. Не во имя личной выгоды, но только потому, что «любая человеческая жизнь слишком коротка для великих свершений и по-настоящему значительных открытий». Этот кривой путь заманил их в такие дебри, из которых бы даже изворотливый древний, от природы награждённый яснооким зрением, не осилил бы выбраться. Ложь, сокрытие правды от населения, распитие жутких снадобий, учреждение тайных служб и повсеместное внедрение соглядатаев, и всё ради одной субстанции… ради крови лунгов. Сельдэриус, как и Валентор, тоже распивал кровь древних, только вот никто не делился ею с ним добровольно…

Глава Палат Славословия был причастен к самым тёмным и мрачным вещам, творящимся в Первой Ставке, по его наущению нынешний Император тоже одержим эликсиром бессмертия, и при его участии в столичных подземельях погибло множество чудесных существ, исконно наделённых бессмертием.

Это он… он нашёл способ пленить лунга, которого Валентор звал «Глен», или Гленмиарл на старом хатре – счастливейшим из счастливцев, и с которым молодой летописец повстречался на Тчеланских просторах. Глен поведал новому знакомому многие тонкости мироздания, но ведь так и не раскрыл собственного имени. И как бы Валентор узнал настолько странное слово? Догадался? Почему он оказался в Тчелане рядом с Гленом, почему нашёл в темнице чертёж его заклятья?

Потому, что сегодняшний владелец (или, коли вернее выразиться, держатель) мрачного близнеца – избран небесами? Потому, что в его груди заместо червивого сердца бьётся неподдельная звезда из света чистейшей пробы, и она-то как раз подсказала ответы нерадивому хозяину? Нет… Нет же!

Всё намного проще, и намного… «прозаичней». Поэзия – вотчина магов и нетленных созданий, а маленькому человеку всегда достаётся самая обычная, и самая посредственная проза, жалкий текст, что рушит надежды, что уничтожает уверенность.

Имя того лунга, заключённого из Первой Ставки, открывшего ещё до Владыки Элезгора материальный путь в Тчелан, навечно останется тайной за семью печатями. Ну, или за таким количеством печатей, которое преграждает дорогу до его камеры. Чародей ускользнул в Срединный мир, на туманные поля, прихватив с собой волшебную плоть, кровь и кости, но он начертал знак, как символ былого присутствия, как отметку о долгой жизни – написал заклятье для того, кто, когда-нибудь, спустя покровы, спустя вехи истории, сумеет разобрать кривые строки. Имя он не указал. Валентор прочёл это заклятье… Но первым прозвал пленника «Гленом» вовсе не он, это сделал его дед, Сельдэриус.

Исключительно в качестве насмешки, по злому умыслу, Старый Император и Сельдэриус окрестили «счастливейшим из счастливцев» того, кто угодил в их прогорклые сети из лжи и уловок. Они полагали, что этот «незадачливый, глупый лунг» напитает их собственные дряхлеющие тела обновлёнными токами и энергиями, а потому он всё-таки тоже чуточку удачлив и избран богами, ведь посмертно присоединится к величию своих палачей и истязателей. Продлит то, что, следуя естественным законам, должно было вот-вот оборваться…

Как переварить такое знание? И как вертеть во рту языком, чтобы досконально передать его Металлии? И стоит ли вообще трудиться? Стоит? Но… ради чего?

Валентор нашёл Глена в Тчелане лишь потому, что где-то в уголках Срединного мира завалялись воспоминания его деда, его кровной родни. В последние времена молодой господин стал выдающимся и продвинутым Тчеланским странником, таким матёрым и умелым, что раскрыл многие незаметные ходы и обнаружил невидимые норы. Из заповедных схронов, жил и рудников он сумел бы выгрести на свет любой ответ, если бы только пожелал того. Он был волен получить подсказу от витающих там «духов» и призрачных фантомов на всякий удобный случай, кроме такого, который бы касался его собственного существования напрямую. Валентор легко отыскал в Тчелане воспоминания деда и прапрадеда, ведь он узрел в погребальном саване веков самого Роматта Туарлатора, и выявил секрет Мизраэля, ровно, как и узнал о том, что Сотый – очень дальний потомок якобы бездетного отпрыска второго аркана Хатра, ицоля из глубин эпох. А об этом не догадывался даже лично светлый господин, белый волк. Так что…

Вот только на вопрос, что делать дальше с мучительной реальностью, Валентору никто не удосужился дать вразумительный совет в Тчелане.

Да, пожалуй, теперь для Валентора всё было не так-то просто. Но ему по-прежнему хотелось верить, что это самое «всё» было и не просто так. Правда, здесь, возле Ривер-Неммского рубежа, именно веры в историке осталось меньше всего и складывалось впечатление, будто однажды он проснулся в мире, где богов не было вовсе, а всяческие злодеяния, творящиеся в природе, насылают отнюдь не демонические силы, их придумал и создал человек. Такой же, как он. Возможно даже, его дед.

— Демоны пожри мою плоть, – злобно и тихо проворчал Валентор, покуда в его голове вертелись все эти неприятные мысли.

— Не зарекайся, – раздался сладкий, но наряду с этим очень звонкий и пронзительный голос.

Она проснулась.

Хозяин мрачного близнеца нарочито медленно повернул угрюмую физиономию навстречу Металлии, которая уже восседала посреди их общего ложа, свежая и отдохнувшая. Её восковые, чуть блестящие щёки украшал слабый персиково-розовый румянец.

Впрочем, как и всегда во время путешествия в королевство Хис-Чад, а точнее, в его достославную столицу, сияющий град Ма́дарс, чья известность была весьма гремучей, и, подобно раскатам грома, докатилась даже до белокаменных стен Эль’Тариота. Металлия издавна мечтала там побывать, ибо о Мадарсе ходило множество легенд и разномастных слухов. Тем не менее, с уверенностью о нём можно было сказать только то, что добраться туда гораздо проще из Ривер-Немма, ведь от бескрайних просторов Предела Хис-Чад огораживает размашистая и почти непреодолимая горная цепь Оковы Митсилана, знаменитая как своими расселинами и впадинами, так и устремляющимися ввысь пиками, что жаждут пронзить небеса и породниться со звёздами. А кое-какие из гребней гряды венчаются пыхтящими сопками вулканов, то ли из зависти, то ли просто ввиду дурного характера норовящими эти небеса зачернить.

В Мадарсе проживали целые полчища титулованных звездочётов и составителей карт ночного небосклона, а сам город напоминал полупрозрачную сахарную голову, высеченную богами из алебастровых и мраморных скал, запруженную морями и океанами из глазурованных куполов и усыпанную островками резных окон с витражами… Ах, Величественный и Непревзойдённый Мадарс… да, как-то так складывались картинки во снах Металлии, слепленные из фантазий и реалий, давно подчерпнутых ею в Архиве, или же где-то на полках в библиотеках друзей, в пыльных томах и отчётах странников.

— Прости, я не хотел будить тебя…

Валентор, окинув Дрейк взором с макушки до пят и застопорившись на ложбинке между грудями (где утонуло злополучное кольцо с арашвиром), стыдливо и извинительно отвёл глаза.

— Давно пора, – хмыкнула она, небрежно поправляя волосы и рубашку, которая перекрутилась за ночь и теперь взялась обнажать женские плечи вместо того, чтобы их скрывать.

Хозяйка ясного близнеца собиралась натянуть одеяние так, как и предполагалось его создателями, но стоило древней лишь дотронуться влажными и горячими пальцами до собственного нагого плеча, как она решила, что лучше будет вовсе сбросить немедля этот чудный наряд. Только Валентор по-прежнему выглядел печальным и потерянным, незаинтересованным в том сладком и лакомом деле, который Госпожа Предела планировала предложить ему, поэтому женщина попыхтела, пофыркала, растёрла плечо докрасна (якобы онемевшее за ночь бездействия), и отрешённо произнесла:

— Ты такой бледный. С тобой всё в порядке? Ты устал от странствий?

— Нет, всё «драгн», – хмыкнул мужчина, даже не смотря на подругу.

Зато он пристально уставился в далёкие лесные недра, ища чистый горизонт за кронами кедров и дубов.

— Печаль допекает тебя? – осторожно прошептала Металлия.

— Печаль меня не печёт. Печаль во мне тлеет. Нет огня.

Историк хотел было добавить в конце фразы: «понимаешь?», но быстро одёрнул себя. Нет, он совершенно не желал, чтобы хозяйка ясного близнеца, которая сама лишь недавно прояснела и просветлела, поняла его мысли, разделила его чувства, думы, печали. Печаль… разве ей найдётся место между двумя?

— Ну, тогда, если «всё драгн» и «всё в порядке», поднимайся, нам пора! Иначе опоздаем, это имкас! Уже восьмой час утра, наверное…

Древняя проговорила речь с нотками раздражения и язвительности, столь свойственными её натуре, и резво подскочила с постели. Дрейк намеревалась сегодня даже пропустить ежедневную тренировку, потому что спешила в Мадарс не только по причине разгульных астрономов и впечатляющих архитектурных сооружений, но и потому, что наместники столицы проводили турнир среди доблестных и выдающихся «рыцарей». Она, конечно, не рыцарь во всей полноте этого слова, но сможет составить отличную конкуренцию почти любому вооружённому всаднику. Металлия – умелая и превосходная наездница, которая способна протянуть несколько суток кряду не покидая седла. Ездовые животные ей покорны, амуниция её слушается, и в каждом захирелом мече, копье или кинжале она с лёгкостью заправского мага отыскивает скрытые начала, тот самый завалящий потенциал, заставляя артефакты петь и плясать.

Металлию увлекли турниры ещё в Ривер-Немме, она всё вопрошала, отчего лунги не додумалась до настолько славного и зрелищного действия: две громадные лошади несут на спинах всадников в полном боевом облачении, ощетинившихся деревянными пиками, друг другу на встречу, а потом… бам! Лязг доспехов, щепки, обломки древесины, пот, кровь, слёзы, порушенные надежды или оправданные ожидания, ликование победителя и отчаяние проигравшего, пан либо пропал! Тем паче, для лунгов происходящее было бы куда более безопасно. Ну что может с ними приключиться? Потеряют глаз? Не велика беда, и Дрейк об этом знала не понаслышке… За глазом она бы точно не постояла во имя такого прекрасного и вдохновляющего представления!

Однако в Империи Металлию подстерегала масса препятствий: во-первых, Валентор ныне числился в списках самых опасных и разыскиваемых преступников, врагов короны и лично Императора, так что ему (и его спутнице) следовало бы держаться от центральных городов на почтенном расстоянии. Во-вторых, Дрейк была женщиной, что оставалось явственным для каждого слепца даже в Ривер-Немме, и никто бы не допустил её на турнир, водружая в один ряд с «настоящими» рыцарями исключительно мужского пола. Скорее, её бы за подобные требования и вольные выходки усадили на промасленную скамью подсудимых, рядом с Валентором, а затем обоих бы прилюдно сожгли. Но Мадарс и Хис-Чад – совсем иная повесть, не похожая на Ривер-Немм, а скорее напоминающая нечто родное для древней, изваянное по лунговскому образцу. И даже облик столицы королевства «в тени семи гор», как о нём поговаривали временами, смахивал на смешение стилей Эль’Тариота и Риля. Предположительно.

В общем и частном, коли в Валенторе ничего не горело теперь, то Металлию однозначно допекало и подстёгивало жгучее желание покрасоваться и испытать собственные силы в чём-то, вроде Ривер-Неммского «рыцарского турнира». И бодрым шагом победителя она маршировала к городу Че́ттра, расположенному в восточном уголке карты, практически на границе Империи и Хис-Чада, близ Крайнего Моря, между покатых отрогов Соце́ппа и диких иноземных джунглей, уже принадлежащих правителям Мадарса. А её попутчик шёл за ней.

Сперва, когда лунг и человек сбежали из Лемна под занавес второго осеннего месяца, дорога казалась весьма ровной и приятной для каждого в этом путешествии, и неважно, что прокладывалась она сквозь поля, овраги, заливные луга или малолюдные деревеньки, и никто из участников не видел благ цивилизации несколько лун подряд. Даже суровая Ривер-Неммская зима не ощущалась как нечто страшное, неотвратимое и зловещие, но напротив воспринималась гостями из Мирсварина в порядке вещей, словно что-то, само собой разумеющееся и вполне красивое, в определённой мере. Так дела обстояли до тех пор, пока Валентор не расшифровал дневник деда до конца, ну а затем… затем он всё больше погружался в личные переживания и мысли, отгораживаясь от попутчицы чем под руку придётся. Флягой с кислым вином, например.

Хозяин мрачного близнеца будто бы пытался запить горький привкус жизни горячительным спиртным, и потом кое-как проглотить неудобоваримую реальность, но скверное вино, как водится, совсем ему не помогало. Валентор к тому моменту уже был изрядно избалован превосходным выбором Мирсваринских вин, в которые, в отличие от Имперских, не добавляли вредный свинец для сохранения свежести или подслащения напитка. Поэтому всякий раз, как он думал пригубить своего «успокоительного», то в нос историка ударял резкий и неприятный запах, напрочь отбивающий аппетит и любое желание пить. Пока Валентор сокрушался о том, что в этом леске ему негде раздобыть хотя бы виса (но, безусловно, лучше сгодился бы нэл из Хеймана), Металлия успела одеться, привязать поклажу и уже восседала в седле.

Она с неодобрением взглянула левым глазом на то, как спутник в очередной раз ищет верный способ набраться с утра пораньше, зато погода радовала её чистым, безоблачным небом и ласковыми лучами весеннего солнца. В нагрудном кармане Дрейк лежало приглашение в Мадарс на турнир, кое она выиграла в бою в шумной таверне Ортона ещё до того, как путники зареклись появляться на узловых тягах Ривер-Немма. До этого решения Металлия пару раз сражалась в питейных заведениях, где люд привык делать высокие ставки на кулачные бои и с удовольствием бы понаблюдал за тем, как какой-нибудь завзятый вояка сам ставит на место «склочную, наглую бабу». Но кто же из них, захмелевших и полуграмотных, мог предположить, что «баба» эта очутится не робкого, а дюжего десятка?

В общем-то, Металлия просто хотела раздобыть несколько лишних монет столь плёвым для неё методом, ибо они с Валентором уже в Ортоне были довольно сильно стеснены в средствах. У одного отставного командира, который и показал себя в драке лучше других, и держался с бо́льшим достоинством, не рассыпаясь в сквернословии и оскорблениях ниже пояса, не хватало денег, дабы расплатиться после поражения и с противницей – Металлией, и с трактирщиком, и с учредителями кулачных битв. Металлия, как истинный лунг, простила человеку его долги, однако на утро посыльный преподнёс ей кое-что краше, нежели обычные имперские серебряники или медяки – приглашение на турнир. Ривер-Неммцы никогда не слыли неутомимыми путешественниками, поэтому проигравшему дворянину не составило великого труда расстаться с таким добром, а вот Дрейк получила неподдельное наслаждение, обретя подобную вещицу. В приглашении чётко указывались сроки, до которых можно было без проблем подать заявку в Мадарсе на участие в турнире – до дня восхода Семицветной звезды, или до летнего солнцестояния по общепринятому календарю. Но там ничего не говорилось о предпочтительном поле «рыцарей» или их родословной. Тем более, в Хис-Чаде Металлии не придётся скрывать, что она лунг – представитель самого замечательного и родовитого семейства – древнего Круга.

Поэтому женщина испытывала нетерпение (заодно с терпением своего возлюбленного), и постоянно подгоняла историка, желая как можно быстрее оставить «унывную» Империю за спиной, ровно как и всё то, что приключилось на неплодородных Ривер-Неммских почвах. С чистым взором и надеждой она смотрела вперёд, на безукоризненный горизонт, ища там признаки приближающегося города, однако дряхлые и разрушающиеся отроги Соцеппа были известны своим коварством, и вскоре округу сковал белёсый, молочный туман, воздух резко похолодел, а небеса затянулись пеленой облаков, и определить верную дорогу стало очень сложно.

Странники двинулись в Четтру (или же в Эль’Четтру – Светлую Четтру, как её звали среди бессмертных) не только потому, что она предваряла путь в Хис-Чад. Немаловажной причиной была банальная нехватка денег. Может, на первых порах Металлия без натуги выигрывала приличные суммы в схватках, но с того момента, как двое сошли с центральных тяг, чесать кулаки сразу оказалось не о кого. Ибо раздавать тумаки крестьянским мужичкам, едва достающим макушкой до плеча древней – это совершенно не одно и то же, что и «хороший, честный бой» с уместным (пусть и не до конца равным) противником. Пожалуй, никто из имперцев никогда бы не победил Дрейк в битве, зато она недурно сбивала с горделивцев лишнюю спесь одной левой, всякий раз весьма благородно предоставляя им фору в виде привязанной к спине десницы. И для всех это было полезно. А для кого-то даже выгодно.

Но теперь запасы материальных благ лишь таяли в крепких, но женственных руках древней. У неё сохранилась горстка имперских медяков, парочка серебряных монет с отчеканенным ликом Молодого Императора, и один-единственный золотой дайн, заработанный ещё в эпоху хождения под тенями Разора. Самый первый её собственный, кровный. Разумеется, суеверность и пустые сантименты нынче на рынках малого стоят, однако, коли придётся, коли обстоятельства вынудят, то и этот трофей Металлия была готова метнуть в оборот.

Сегодня и Дрейк, и Валентор облачились в лучшие наряды несмотря на то, что в первую очередь им пришлось распрощаться со всеми тканными изысками и заложить их старьёвщику. Госпожу пятого аркана до глубины души поразило уважительное отношение имперцев к одежде, которой горожане очень дорожили, а начинающий маг Покрова с ухмылкой воспоминал, с каким трепетом и негодованием он разлучался с выбеленными нижними рубашками и носовыми платочками на границах Империи и Мирсварина («Диких Земель», как историк их тогда величал), бросая скарб на произвол судьбы. Нынче всё переменилось, и хозяин мрачного близнеца с лёгким сердцем расстался с парадными убранствами. Только вот вырученных денег надолго не хватило, ведь никто из двоих путешественников не привык ограничивать собственные траты.

Однако Валентор удивлялся, как ловко и умело Металлия отыскивала в Империи тайные ставки и сокрытые таверны, где заседали своеобразные люди, которые всё ещё высоко ценили золотое слово лунга и быстро находили его выражение в монетах. В летописце зародилась прочная убеждённость в том, что Мирсварин всегда оказывал колоссальное влияние на Ривер-Немм, и что он до сих пор выступал неким центром притяжения, особенно на рубежах и в провинциях, удалённых от «передового и продвинутого» сердца страны и приближённых к иным королевствам. И будто бы об этом не знал исключительно он один – историк по призванию ли, профессии ли, а прочим жителям такое свойство было доподлинно известно. Хозяйка ясного близнеца могла взять ссуду в подобных местечках под процент, или обналичить «чеки» (ак’дар на хатре), благоразумно прихваченные из Эль’Тариота, или отовариться в долг просто по расписке.

На восточных окраинах похожих точек сбыта становилось всё меньше, и, судя по слухам, Эль’Четтра должна ознаменовать собой последний оплот, в коем ещё не трудно узреть крупицу света Предела, или обнаружить крохотный уголёк из очага культуры древних лунгов. Дальше – лишь узкие и опасные горные перевалы, поросшие тёплыми джунглями, прибрежные пески да склоны Соцеппа, отделяющие хмурую Империю от северных, необитаемых уголков Хис-Чада, влажных, мрачных и туманных, напрочь захваченных густым лесом. Но, прорвавшись сквозь все пейзажные преграды, Металлия и Валентор вновь очутятся среди весей и городов, где население знакомо с лунгами, митриникийцами и эльфами, и где вооружённая женщина в седле ни у кого не вызовет приступ смятения или недоумения. В самом первом заштатном городишке путники смогут взять внаём всполоха и отправить весточку в Мирсварин для Элезгора, тем более, не помешает связаться с Корной, распорядительницей имущества Дрейк, ибо даже в Мадарсе необходимы деньги на пищу и ночлег. И, в довесок, по наделам Хис-Чада издревле, ещё после эпохи Элан, растеклось и расплескалось достаточно первородного майна. Вообще-то, Валентор, как начинающий маг, уже душой и кожей ощущал его присутствие, находясь по меньшей мере в десяти днях езды верхом от границы с иноземным царством.

Ривер-Немм, отчего-то, не был высокого мнения о своих восточных провинциях и не видел в выходе к Крайнему Морю нечто ценное или, хотя бы, полезное. Власти Лемна закрывали глаза на возможную выгоду от освоения этих неприветных и малолюдных земель. Они считали восточных жителей попросту грозными и зловредными, точно так же, как и южан, держа последних за отсталых дикарей и неуправляемых смутьянов. С восточным краем карты дела обстояли ещё скверней, ибо однажды Лемн постановил, будто опасность исходит непосредственно от местной почвы и будто там, возле джунглей Ботомма и склонов Соцеппа, бушуют страшные ветровые моры, стелются ядовитые испарения болот и орудуют кровожадные призраки. А тех же из редкого числа горожан, кто занимался магией на востоке, в столице Империи звали злыми колдунами и чёрными ведьмами – проклятьем рода человеческого и наказаньем богов.

Основной товарооборот (как и сообщение между городами) в Ривер-Немме осуществлялся по водам могучей, но смиренной реки Милнар, которая протекала и через Лемн, и через Тоднор, и через Хеч-Елан, поэтому жители окраин обходились без столичных вестей, изысканных мелочей, почтовых служб, ведомства перемещений и, в отдельных случаях, даже без распоряжений властей. Слово Императора здесь стоило гораздо меньше, чем мог вообразить самый непокорный вольнодумец-человек, и гораздо меньше, чем предлагали ловкие дельцы за точно такое же слово лунга в укромных тавернах.

Благодаря подобному положению вещей Металлия и Валентор совсем не беспокоились о том, что стражи Ллойн продолжат за ними охоту на восточном побережье, они спокойно вышагивали вперёд по просёлочной дорожке в лучших сохранившихся облачениях, создавая издалека величественный вид. Две тёмные, маслянистые точки на полотне из жёлтой, прошлогодней травы, уже поросшей свежими малахитовыми стеблями и кое-где расцвеченной скороспелыми белыми и голубыми бутонами, в окружении серых, рыхлых скал, увенчанных вьющимися лианами и не хиреющей зеленью.

Туман развеялся, но белые, молочные небеса разразились моросью. Чтобы как-то скрасить дорогу, и, наконец, поделиться со спутницей частичкой собственной ноши, Валентор рассказал ей о том, что он узнал об арашвире в Тчелане от Глена, а затем в камере допроса от Нулла Сердвазара, и из дневниковых записей деда. Металлия, пока внимательно и вкрадчиво слушала возлюбленного, всё вертела и вертела в руках кольцо Мизраэля со светло-жёлтым, искрящемся кристаллом. Но женщина была в чёрных кожаных перчатках, как и заведено в её кругу, и даже не прикасалась к перстню по-настоящему, поэтому пышная золотая оправа оставалась прохладной, совместно с минералом. Вдруг она расстегнула цепь, поднесла украшение к правому, ясновидящему лунговскому глазу, и взглянула на попутчика сквозь отверстие.

— Может, отдать его тебе? – поговорила древняя, всё ещё посматривая на Валентора через подарок Мизраэля. – Если арашвир в действительности воплощает в себе майн и является средоточием истинной колдовской силы, то я всё равно не смогу воспользоваться перстнем. Я же майндзур. Какой мне прок от него? А тебе, друг мой, кольцо пригодится…

— Нет, пусть лучше будет у тебя, – отмахнулся Валентор, натягивая поводья и задерживая лошадь неподалёку от Металлии. – На память о друзьях и о славных днях, проведённых в их компании.

Он хмыкнул, но тут же отвернулся в сторону, стараясь не встречаться лишний раз с любопытными и прозорливыми, разноцветными очами спутницы. Они всегда доискивались правды, они сверкали и пылали, они бегали туда-сюда, погружаясь в плоть и ломая костные преграды похлеще и посерьёзней, чем пыточный тесак. Валентор проскользнул пальцами по тёмно-синему, чуть выгоревшему шарфу с едва заметным узором из белых точек, которым он обматывал голову в походе, словно защищаясь и от палящих лучей солнца, и от имперских ищеек, и от этих самых пророческих и неугасающих глаз. Поправил шарф, одёрнул материю, будто в тот же миг одёргивая и Дрейк, и себя.

Впереди маячил узкий проход в скалах из тёмно-серого, влажного от дождей и туманов, щербатого известняка, который как будто охраняли вечно спящие, и одновременно неусыпные стражи, выточенные из камня. Каждый опирался на собственный двуручный, массивный меч, и печально склонялся к его рукояти, в почтении прикрыв глаза. Лица воинов казались умиротворёнными и безмятежными, и Валентор загляделся на них, решив, что до Эль’Четтры осталось всего-ничего: меньше трёх-четырёх часов неспешного пути.

— Память надо в голове держать, а не в руках, и уж точно не на шее, – ехидно отчеканила Металлия и растянула побледневшие губы в улыбке.

Она тоже уставилась на стражей Четтры по примеру хозяина мрачного близнеца. Скульптуры имели чуток разные очертания и их характерные детали отличались, из-за чего Валентору подумалось, будто два этих славных, бравых солдата, бесконечно несущих службу перед Императором, чем-то смахивают на Норвагорна и Мизраэля, лунгов, по которым оба путешественника страшно скучали.

— Однако, – вновь заговорила Металлия уже изменённым, обстоятельным тоном, – если посмотреть на это с другого угла, то Мизраэль всегда будет в моём мече, а Норвагорн – в моей руке. Так что, возьми кольцо себе, прошу. Если оно возникло на сцене Мирсварина незадолго до твоего пришествия, и до столкновения с тобой никак не проявило себя, то, должно быть, всё дальнейшее, что ты узнал об арашвире – оно тоже приключилось не зря. И арашвир недаром выбрал тебя как своего исследователя или толкователя. Или как проводника.

Древняя настойчиво протянула историку золотую цепочку с кольцом и лёгонько ей потрясла, привлекая его внимание, после чего человеку пришлось принять очередное подношение бессмертных, лишь бы не выводить эту склочную и горячую женщину из себя.

— И тайлин… он ведь и вправду к тебе липнет. А тайлин – воплощение кси, воли, судя по твоим же изысканиям в Тчелане. А третья энергия тогда… что это? Третья из сил мироздания, которыми повелевал создатель Ра’Ум и которые ты приручил в Тчелане?

— Приручил? Ха! Нет, что ты! – взялся бойко отрицать Валентор, однако вскоре добавил, – Я… не знаю, что.

Молодой волшебник изучал своё отражение на самой крупной из граней дарёного арашвира – растерянное, ошеломлённое, мрачное лицо. Спустя пару мгновений он скорбно выдавил:

— Теперь проводник – это я?..

Но Металлия уже тронулась в путь и не придала большого значения бормотанию возлюбленного. Позади странников шумели колёса какой-то повозки, поэтому Великая Госпожа хотела поскорей убраться с дороги и преодолеть самый узкий отрезок перевала, пока ещё на проезжей части не образовалась дополнительная теснота по вине других всадников или пешеходов, торопящихся в Эль’Четтру, или куда подальше – прочь из Империи.

— Почему ты не рассказала мне о том ицоле, отцом которого был Мизраэль? – хрипло проворчал историк, когда догнал любимую женщину.

— А почему ты раньше не рассказал мне о том, что Сотый, вероятно, являлся прямым потомком этого проклятого ицоля?! А поделился этим лишь сегодня?! – возмущённо вспылила госпожа и изобразила в седле какой-то забавный пируэт, который прежде точно вызвал бы в Валенторе волну смешков, но ныне… ныне не мог похвастаться подобными достижениями.

Тем более, пока Дрейк с рвением метала на приятеля испепеляющие и предосудительные взоры, Валентор чрезмерно увлёкся протяжным, непрекращающимся собачьим лаем, что доносился сзади. Видимо, возле повозки бежал какой-то пёс, но вырвался вперёд и взялся облаивать незнакомцев. Начинающий маг Покрова притормозил свою тёмно-гнедую лошадь, обернулся назад и узрел нарушителя покоя – чёрного, юркого кобеля со всклоченной шерстью и хвостом, свёрнутым калачиком. Пёс истошно заливался, растопырив лапы и едва прижавшись к земле, но хозяин мрачного близнеца только приподнял вверх левую бровь, не понимая (или отказываясь понимать), что здесь такое происходит и что это может означать. Это ведь просто глупый, невоспитанный пёс, верно?

Собака продолжала тявкать на Валентора, но Металлия уже почти скрылась за поворотом, за скульптурой одного из стражей, чья фигура была задрапирована ниспадающими складками плаща, и человек ударил поводьями, приказывая кобыле двигаться вперёд, в Эль’Четтру. Пёс тут же замолк.

— Вал, я не знаю, почему не рассказала тебе этого прежде, – размеренно пробурчала Дрейк, когда попутчик с ней сравнялся. – Женщина, что породила сына от Мизраэля, она ведь немало его крови выпила, а ту, что оставила в венах – порядочно подпортила, так что, у нас было как-то не принято распространяться о столь плачевном эпизоде. Тем более, это вообще не наше дело. Это касается только Мизраэля, ну, возможно, и Норвагорна задевает краем плеча. Откуда же…

Она резко повернулась и вонзилась сверкающими очами в бледное и изнеможённое лицо приятеля, скорчив очень серьёзную и внушительную, но не менее от того умилительную гримасу. Валентор просто вынужден был хмыкнуть от удовольствия.

— …откуда же нам было знать, что этот грязный старикашка, Сотый, очутится потомком Кунгората?! И потому так ловко возьмётся читать проклятое заклятье об открытии врат! Такие вещи вообразить-то сложно, не то, чтобы брать в расчёт при построении планов.

— Ну, теперь это не важно, Аман-Тар, ибо всё уже закончено.

Валентор притих и чуток вырвался вперёд. Тропа петляла и неизбежно сужалась, поэтому трудно было бы двигаться по ней вдвоём. Дрейк раздражённо наморщилась, впиваясь пальцами в поводья серой лошади, ибо, не в пример Валентору, она не осмелилась бы сейчас заявлять с такой уверенностью, что «всё уже закончено». Вряд ли. Ведь… если уцелел один отпрыск от разветвлённой и прогнившей ветки трухлявого дерева, однажды совершенно случайно посаженного Мизраэлем, Кунгоратом Маром, то могли выжить и другие…

Однако, главный вопрос, который принялся терзать древнюю, звучал иначе: почему эти неприятные и неприглядные сведения открылись именно её чааруну, Валентору? Иноземцу, выходцу из людского происхождения – очевидно, не принадлежащему ни кругу лунгов, ни их бессмертной, старинной культуре? Почему именно Валентор обнаружил в Тчелане правду, почему перед ним обнажилось прошлое, и, вероятно, даже наметилось мерцающее, переменчивое и непостоянное будущее? И кто он сам, демоны его пожри, такой?!

Вскоре странники пересекли ущелье, и в тот же миг, когда последний острый край отвесной скалы оказался за их спинами, впереди обозначился раскидистый, дивный город, белоснежным сугробом растёкшийся по пологой горной долине возле реки. Пожалуй, всё-таки историк ошибся, и до Эль’Четтры уже было вовсе не «три-четыре часа неспешного пути», как он думал прежде, а намного, намного меньше.

Валентор, в отличие от большинства имперцев и сатарийцев, обладал неплохим, весьма добротным зрением даже вопреки своему затворническому юношеству и детству, которые летописец провёл почти исключительно за чтением книг и изучением различных научных дисциплин. И теперь он мог запросто рассмотреть кое-какие красоты Эль’Четтры издали, не так отчётливо, конечно, как сподобился бы лунг или эльф. Но хозяин мрачного близнеца уже видел длинную магическую башню, облицованную белыми плитами, что возвышалась над окрестностями и делила власть над местностью с громадным общественным зданием, которое венчалось глазурованным куполом и обрамлялось вереницей колонн. Вроде бы, в середине города залегала просторная площадь, заодно с широкой центральной дорогой, соединяющей ратушу с основными воротами. Благо, сердце Четтры угнездилось на холме, и опоясывающие город стены не закрывали обзор. В Ривер-Немме отроду не водилось магических башен, ведь граждане Империи поголовно, все как один, считали, будто магии не существует вовсе, и будто всё чудесное на свете – это лишь лживые фокусы и увеселительные представления шутов, да и то, в лучшем случае. В остальных же, чудеса скорее воспринимались как проделки демонов и бесов, или как разгул злобных колдунов, жадных до крови девственниц и плоти младенцев.

Сомнений нет, что лежащий в долине град возводили не имперцы, ведь так строили только лунги, и когда-то (возможно, давным-давно), они точно захаживали в сей отдалённый людской оплот, знали его расположение на картах и собственноручно испещряли пологие склоны гор сетью разветвлённых дорог. Пытались, так сказать, сплести цельный клубок из нитей трактов, или же на рельефе земного шара выложить брусчаткой узор планетарного порядка. Столь чудесный и слаженный, что Всевышние ужаснулись бы перед его непревзойдённостью и славой, а затем бы устыдились и с позором спрятались за мглой эпох.

Да… лунги были вечными кочевниками в душе, и осёдлость им претила, однако строить красиво, величественно и надёжно они умели. И любили. Валентору даже подумалось, словно вчера вечером уставшая Металлия загадала желание на свою счастливую звезду – вернуться обратно, домой, в Эль’Тариот, а поутру её мечтания тут же воплотились в жизнь. Ведь древние странники и властелины Ассалгота могли бы уговорить Солнце, Дион и Цер сойти с проторенной небесной колеи. И их влияние на мир до сих пор не потеряло силы.

Лицо Валентора тут же разрисовала блаженная улыбка, довольный и воодушевлённый, он посмотрел на Металлию, подмигнул ей и пришпорил кобылу, пуская животное галопом по пыльной тропе. Великая Госпожа расслаблено хмыкнула, быстро собрала в небрежный пучок волосы, доходящие почти что до её поясницы, и помчалась по следам попутчика.

Однако, немного погодя, прыть имперца поутихла. Чем ближе к городу он подступал, тем чётче мог различить очередную печальную и «унывную» Ривер-Неммскую картину, столь знакомую ему по другим селениям. Даже если когда-то Четтру действительно с лёгкостью можно было окрестить «славной и светлой», а издали, раскинувшаяся на зелёных и плодородных холмах речной долины, она напоминала белоснежную глыбу, отколотую от Скал Змеи рядом с Эль’Тариотом, или же вообще смахивала на настоящую, сочную звезду, что протянула блестящие дороги-лучи по шести сторонам изумрудного полотна земли, то нынче всё изменилось к худшему. Время – страшный, смертельный враг человечества, и тут похозяйничало, изувечив прекрасное, обточив острое и запятнав безупречно чистое.

Высоченная башня магов с каждым годом сбрасывала лишние ярусы, видать решившая, что на имперских почвах ей просто не пригодится весь имеющийся рост, заложенный создателями. Может, превосходные каменные блоки башни растаскивали на собственные нужды местные жители, одно было ясным – она уже бесстыдно обнажила часть внутренней деревянной конструкции и стояла без крыши-шляпы. Правда, облицовку несчастная утрачивала обратным путём, и её слепящий верх всё ещё искрился в едких лучах солнца тогда, как нижние этажи погрязли в скучной, удручающей серости голого гранита. Вблизи башня походила на одноногого калеку, что спешил за благословлением щедрой богини-лекарши на задворки заселённого мира, однако вместо исцеления в награду получил дополнительные болезни, духовное разорение и полное безденежье.

Именно эти два слова – разорение и безденежье, витали по грязным улочкам Четтры, и от её окраин устремлялись к самому центру, некогда передовому, истирая там колонны ратуши, обустроенной по образцу Кален-Цопа в Эль’Тариоте. Они же выгрызали изразцы из белых стен и сине-зелёных куполов общественных зданий, свергали с пьедесталов статуи и уничтожали клумбы. И теперь уже каждая беседка стояла прямо под пекущем солнцем, не затенённая пышной растительностью и не украшенная гроздями цветов, с поломанными и рассыпающимися сводами, городские бассейны с лилиями обмелели, а фонтаны пересохли. Неужели здесь, в таком обветшалом и бездыханном уголке, Металлия рассчитывает поправить своё материальное положение? Завались в Эль’Четтру хоть одна имперская монетка, ей бы нашлись сотни применений, и уж явно никто бы не дал подобное сокровище лунгу в долг, под зарок.

Валентор, притормозив кобылу после пересечения западных городских ворот, жалобно охал и фыркал, с неодобрением поглядывая на ещё одно лунговское наследие, совершенно недальновидно и неблагоразумно испорченное людьми сразу по отбытии истинных владельцев. Этот некогда ошеломительный город напомнил историку его собственные мечты, которые со стороны претворялись прекрасными и манящими, но на поверку, вблизи, оказались какими-то чуждыми, лживыми и мрачными, как будто пустой, коварный обман. При детальном рассмотрении – лишь белёсая вспышка. И сейчас, переметаясь взором от пыли под копытами ездовых животных к худым рыже-коричневым деревянным домишкам на обочине, он всё равно отчётливо видел, как вдали маячит яркий, выбеленный и замазанный известью силуэт остатков несокрушимой Четтры, оплота людей-долгожителей, лунгов, эльфов и митриникийцев, общий плод их трудов.

Назойливый и вездесущий силуэт затирал границы между прошлым и настоящим, между желанным и бытующим, и всё внимание перетягивал на себя, отвлекая от мелкого насущного и от того, что располагалось непосредственно под ногами. Но как только Валентор, мысленно ругаясь, одёргивал себя и переставал любоваться на развалины несуществующего более града родом из достопочтенных, бородатых веков, гремящих под всеми покровами незыблемой славой, жизнь вынуждала летописца окунаться в реальность.

Народ здесь был столь же неухоженным, приземистым и убогим, как и в любой другой провинции на крайних рубежах Ривер-Немма. Очевидно, население плохо питалось и зачастую недоедало, потому что и ростом и телосложением темнокожие коренные обитатели скорее смахивали на подростков, чем на взрослых имперцев, и Валентору, надумай он немедля спешиться, местные мужички достали бы, разве что, темечком до груди. В непритязательных домах большинства не имелось каких-либо удобств, лишь крохотный круглый очаг, который топился немыслимым образом для продвинутых подданных Лемна – «по-чёрному», но и это не беспокоило горожан, ибо в их жилищах зачастую просто-напросто отсутствовала крыша или одна из стен. Погода, безусловно, на восточных границах Ривер-Немма способствовала всяческим прогулкам и нахождению вне помещений, но вовсе не до такой степени, чтобы спать буквально под открытым небом. Тем более, здания помогают не только согреться ночью, но также днём остыть. Держать разум прохладным, а сердце – пылким и тёплым.

В Четтре всего этого страшно не хватало, и пока Валентор и Металлия ехали верхом к центру, пару раз рядом с ними вспыхивали ссоры и зачинались драки, кто-то безжалостно отколотил посохом незрячего, мешающего пройти, и подопнул бездомную собаку. Люд тут изъяснялся на древнем диалекте восточных окраин, однако молодой волшебник неплохо знал этот вариант часлната ещё со времён ученичества в столичных Палатах. Валентор, конечно, не лунг, но и ему память почти никогда не изменяла, и когда-то он даже защищал несколько работ по старинным языкам Империи, так что, приобретённые ранее знания подсобят Мирсваринским гостям, а заодно избавят от недопониманий в таком опасном захолустье.

Но, в конце концов, всё было не так уж скверно, как мерещилось человеку на первый взгляд. Ох уж этот злополучный, незадачливый и беспечный «беглый первый взгляд»! Лунги никогда не доверяли его подсказкам и наветам, предпочитая всматриваться и вглубь, и вдаль. Вникать. Вот Металлии, в отличие от имперца, сразу стало ясно, что ещё не так давно по улицам Эль’Четтры текли блага цивилизации, совместно с её отравой, конечно. Но разве ж это важно сейчас? Нет.

Сейчас древнюю гораздо больше волновало, что на неё внезапно перестали пялиться, что никто теперь нагло и пристально не изучает её фигуру, оружие и наряд, и никто не прыгает под копыта её крапчатой кобылы, в надежде то ли столкнуться поближе со столь диковинным и прелестным созданием, то ли попросту умереть в тисках могущественного притяжения – лунговского сат, и, чем демоны не шутят, приобщиться к бессмертному так ненавязчиво.

Чем больше путники отдалялись от городских ворот Четтры, тем приличней и основательней становились здания, наряду с теми, кто в них обитал. Если на первых шагах по пограничному селению ещё кто-то украдкой оценивал Металлию Дрейк, женщину в боевом облачении, в мужском седле и в штанах, то ныне она уже не вызывала начального удивления, и шумная толпа лишь расступалась перед древней, не желая быть растоптанной или помятой.

Кроме высокой магической башни, которую местные звали «Вежа», и городской ратуши, с подозрительной дотошностью повторяющей абрис Кален-Цопа, в Четтре сохранились общественные бани. В Лемне, Тодноре и Солдайне тоже когда-то имелись добротные и благоустроенные купальни и парильни, где можно было не просто помыться, но и постирать одежду, постричься и получить массаж, и даже разжиться советом лекаря, однако теперь, по приказу Императора и главного жреца Бледного Суллуна, все бани позакрывали, обозвав их рассадником греха, и каждый горожанин уже сам заботился о личной гигиене. Эль’Тариот, например, располагал великим множеством горячих источников и бань, и считал их за истинное достояние, потолки там были непомерно высоки, словно в чертогах богатейших митриникийцев, а залы величественны, какие-то из них просторны, какие-то, наоборот, узки (дабы лучше беречь тепло), но всегда фантастичны и изумительны. Они поражали воображение всякого посетителя, даже весьма пресыщенного, и походили на настоящие храмы мыла, губки и скребка, возведённые во славу водного божества.

В Эль’Четтре бани уцелели благодаря тому ли, что спрятались в тусклом и неприметном строении между рынком и жилыми кварталами, или может по вине глухоты местных властей к слову Императора – Металлия не взялась судить. Разумеется, на границах Ривер-Немма и Хис-Чада бани тоже скорее служили вратами во всевозможные сады порока и дворцы разврата, чем стояли на страже людской чистоты, ибо Четтра принадлежала обычным смертным, а вовсе не возвышенным и одухотворённым лунгам, ну, или не опрятным, аккуратным эльфам на худой конец. Впрочем, и такой мелочи хватило, чтобы древняя ощутила едва уловимую связь со столицей Мирсварина и почувствовала себя не иначе, как дома.

Она следовала наводке одного заезжего из Предела дельца, что неизменно жался к южным границам Империи и вёл там какую-то сомнительную торговлю, поддерживая контакты с родиной посредством разветвлённой системы посыльных и гонцов. Этот малец советовал Великой Госпоже обратиться к старику Умму в таверне «Пурпурная Петуния», сразу за центральной улицей Эль’Четтры, возле лавочных рядов, ибо именно там любили собираться путешественники из-за чужбин, в том числе из Предела. За длинными деревянными столами прямо на открытом воздухе они обсуждали, как провели день (или целую жизнь – зависит от происхождения), где бывали вчера и куда направляются теперь, и, как и полагается в подобных кругах, перед костром, да с кружкой вина в руке, травили всяческие байки о собственных странствиях – реальных или нет – не имело значения.

Вступив на упомянутую «центральную улицу», даже смурной Валентор беззаботно улыбнулся, потому что место это очень сильно и навязчиво подражало Эль’Тариоту. Многие фасады зданий копировали своих старших братьев из светлого града древних, только в уменьшенных масштабах. Четтру даже разрезала довольно исправная канализация, у улиц был неплохой дренаж, а дороги по бокам оформляли сточные канавы, правда, ныне их чрево переполнялось до верха и стоило попасть туда хоть парочке капель дождя, как тут же белые плиты мостовых запрудила бы грязь, разбавленная отходами и нечистотами, кои, к слову, жители по-прежнему выбрасывали из окон.

Без приключений отыскав нужную таверну и пристроив лошадей, Металлия тут же поспешила на разведку, а историк остался на крыльце по двум причинам. Во-первых, лунги обладали особенным очарованием и издревле умели проявить хорошие манеры и не выглядеть притом манерными со стороны. А во-вторых… сейчас хозяин мрачного близнеца сам создавал весьма противоречивое и тревожное впечатление, искря направо и налево недружелюбным, грозным взором, словно бы испытывая всех, кто угодил под огонь его коричневых, пламенеющих зениц.

Погостив в Первой Ставке и будто заглянув за пределы человеческой изнанки, он узнал, из чего поистине составлена смертная душа. Во всяком случае, он думал так. Подозревал, что за напускной добропорядочностью и богобоязненностью кроются всего лишь звериные повадки и притязания, или вовсе бесконечная, опорожнённая тьма – бездна с хорошим аппетитом, что рада пожрать и поглотить всё предложенное, вместись в себя любую подходящую начинку, без разбора, без приложения ума.

Видимо, боги, мастеря человека на заре эпох, забыли вложить в него подлинную душу из кристаллов света, а для веса насыпали в нутро поделки неочищенный песок, не прокаливая тот в печи, не позволяя ему обернуться прекраснейшим стеклом. Песок смешался с грязью, кровью, с желчью, образуя внутренние почвы. Но, как известно, из грязи безупречным вырастает только лотос, а всё прочее в грязи гниёт. По крайней мере, так считал теперь Валентор, такова была его новая реальность.

И она… эта самая реальность пришлась не по вкусу летописцу. Или просто не по зубам? Он нахмурился.

Возложив повреждённую правую руку на сферический набалдашник мрачного близнеца и слегка его потрепав, незаметно для окружающих, Валентор размашисто пошагал прочь с крыльца. Вначале он собирался посетить местные лавочки, которые торговали самым необходимым для странников – картами, добротной одеждой, снаряжением и упряжью, некоторыми инструментами, путеводителями и словарями иностранных языков, а также, конечно, едой, что долго хранится и способна пережить длительное путешествие. Рядом, у кузнеца, можно было быстро подковать лошадь или починить ботинки в ремесленной сапожника, или приобрести благословление дорожных богов в скромных святилищах, заодно с предсказанием гадалок и напутствием прорицательниц, но всё это, разумеется, не бесплатно, а за звонкую монету.

Единственное, что сегодня звенело у Валентора – это различные металлические детальки и окантовка ремешков на его походном наряде, пошитом ещё в Пределе умелыми и искусными мастерами портняжного дела, митриникийцами по происхождению. Рукастыми, со сноровистыми пальцами, в отличие от него. Одежды историка из тёмно-зелёного плотного бархата, износостойкой серо-индиговой парчи и почернённой кожи негласно сообщали зевакам, что владелец их, определённо, при деньгах, в то время как в карманах Валентора гуляли ветры, а на связках дайнов повесилась мышь. В таком облачении он смахивал на богатейшего вельможу или дворянина и, вдобавок, как будто бы хвалился холёной белизной щёк, сверкая своей распрекрасной миной на две-три вехи вперёд, пуще башни магов, «Вежи». Благодаря «достойному» внешнему виду Валентор без труда сумел бы получить любой кредит во всевозможных магазинчиках, ибо в Империи судили гостей по тому, в чём они явились на обед, только вот молодой господин не хотел влезать в долги. Валентор многое перенял от лунгов, в том числе и нежелание брать на себя ссуды и обязательства без резкой надобности.

Вероятно, ему не помешало бы прикупить бумаги и свежих чернил, однако на такую роскошь уже не оставалось средств. Да и к чему тратиться на глупости, если он уже давно ничего не пишет?

Сам словно живёт на страницах чужих пометок… среди зашифрованных строк его деда, Сельдэриуса. Добродушного и сердечного человека, любящего и участливого предка. Как бы там ни было, Валентор знавал его именно таким, однако, всё очутилось гораздо глубже. И почему светлые и сочные краски никогда не бывают столь же глубоки и так же манящи, как мрачные? И глубина всегда подразумевает тень?

Ох, нет, Валентор, Волчонок-Вал, совершенно не хотел снова сталкиваться с этой тенью людской изнанки, не горел желанием опять сходиться с ней один на один на узких путях, например, в коридорах Первой Ставки, откуда в одиночку-то сложно выбраться из-за чрезмерной тесноты переправ. Он был ещё не готов, и так в его ушах стояли крики и стоны других заключённых, и без того он знал кое-что мерклое… возможно, даже о себе самом. Ведь этот изъян… он имеется в каждом. В любом человеке. А Валентор, бесспорно – человек.

Будто ища подтверждения для мысленно сказанного, хозяин мрачного близнеца снял перчатки, обнажая руки перед ликом небесного диска. Бело-золотистый свет тут же окатил его целую левую и повреждённую правую кисть, на которой не хватало указательного и средних пальцев, но ни один луч солнца не дрогнул. Горячее, но беспристрастное, солнце никогда не выбирало, на что полагается светить. Ему было наплевать, озарять прекрасное или уродливое, ничтожное или великое, оно не пачкается, как любили поговаривать в Ривер-Немме, но, пожалуй, исключительно потому что ещё не научилось проникать в людские сердца.

Справа от историка гудела шумная компания из семи путешественников «с большой дороги», которые остановились в таверне «Пурпурная Петунья». Эти яркие цветы насыщенным розово-красным и кричащим фиолетовым били в глаза из каждой кадки и горшка, что расставили хозяева на фоне белоснежного, каменного фасада здания, обрамляя его окна и двери. Бутоны петуньи также стелились по деревянной решётке, которая исполняла роль крыши, соединяя два корпуса таверны, сходящихся под прямым углом. В таком цветастом и затенённом закутке было приятно отдыхать и всячески проводить время, поэтому владельцы вынесли наружу парочку грубых деревянных столов и стульев, и принимали посетителей прямо на улице, тут же подавая напитки и кушанья. Сегодня центральный столик занимали шестеро мужчин, явно не местных, но их предводитель расселся на лестнице перед крыльцом харчевни, вытянув левую руку вдоль ступеньки из пятнистого мрамора, словно распластал её по спинке трона, не иначе. Во второй паренёк держал бутыль с вином, и периодически мешал пройти служанке, чуть ли не хватая её за лодыжки, ровно, как и чинил препятствия другим постояльцам, правда, не со зла. Кто-то идущий наружу мог случайно запнуться о спину или шаловливую руку наглеца, но конфликт не разгорался. Главарь банды подскакивал на ноги и извинительно раскланивался, пострадавший отшучивался, и после этого все возвращались к собственным занятиям. Видать, погода стояла слишком славная и ласковая, и лишь коренных селян склоняла к дракам.

Металлия проникла в таверну через соседнюю дверь, которая размещалась напротив той, что вела к кухонному прилавку, а из кухни – сразу к столам под сводом из петуньи и плюща, (ибо так и надлежало поступать, если ты не собирался немедля заказывать еду и выпивку, но желал с кем-то беседовать, вершить какие-то дела). Дрейк задерживалась, но Валентор только теперь обратил внимание на галдящую компанию. Начинающий маг Покрова одарил веселящихся подозрительным и проникновенным взором, из-за чего они даже замолкли, однако вскоре хозяину мрачного близнеца будто примерещилось что-то, какая-то невнятная тень, и он оглянулся назад. А когда уставился на пьянствующих и играющих в карты повторно, главарь поднял свою бутыль из скверного, тёмно-зелёного стекла в направлении Валентора и располагающие улыбнулся, как бы приветствуя грозного незнакомца и наряду с этим намекая, что его друзья не ищут неприятностей средь белого дня.

Валентор подумывал кивнуть пареньку и даже пожелать ему ясного утречка, но далёкая тень, хоть и сохраняла долю призрачности, всё же продолжала упорно настаивать на своём присутствии, то ли окликая молодого господина по имени, то ли теребя его за край плаща. Историк решил быть более сговорчивым и покорным, и отозвался на немой знак. Он покинул ухоженный и уютный дворик таверны, и молча пошагал к проезжей части.

Забавным было то, что «призрачная тень» вовсе не привиделась Валентору, она существовала в реальности и сейчас плавно, едва различимо ползла по окатанным валунам мощёной дорожки. Скользила так тихо, что это движение было довольно трудно уловить. Впрочем, если долго любоваться луной, то можно заметить даже как её диск перемещается по небу, узреть этот ход воочию. И Валентор наблюдал, как чёрная тень, отброшенная магической Вежей, плывёт по городским дорогам. Жители Четтры использовали башню вместо неточных солнечных часов, и установили вокруг неё двенадцать крупных камней-меток из чёрного диорита.

Валентор, замерев недалеко от подобного «временного» блока, взмахнул левой рукой и заложил пальцы с боку за ремень, распахнув размашистым жестом полы превосходного плаща, и со стороны он смотрелся весьма солидно и торжественно, будто победоносный герой из древних легенд. Причём такой герой, что недавно посещал ловкую швею и знал толк в модных одеждах. На него с любопытством уставился хромой нищий в коротких штанах с грязными до колен ногами, сидящий возле обветшалого, но до сих пор вычурного здания. Бродяга обосновался в небольшой нише снаружи постройки под чуть выступающим балкончиком, и Валентор быстро подметил его нескромный интерес. Оборванец поглядел разок в глаза молодого господина, обворожительные, чарующие, но какие-то чересчур пронзительные и жгучие, словно уже не человеческие, ахнул, прикрыл физиономию рукой и мигом скрылся из вида. Валентор лишь пожал плечами, но вскоре сам нашёл то, что звало его.

В сени арки между двумя домами ремесленников стоял чёрный пёс, тот же, которого историк встретил посреди ущелья пару часов назад. Зверь вилял хвостом, выпучивал зенки и громко лаял.

Так вот что взволновало хозяина мрачного близнеца! Вовсе не тень магической башни, а этот мерзкий, дурной, невоспитанный кобель! Валентор бодро пошагал по направлению к дворняге, но она не думала пятиться или сбегать, а просто продолжала заливаться лаем.

— Ав! Ав!

Однако, стоило Валентору подойти поближе, как ему послышалось кое-что другое, будто бы вырывающееся из собачьей пасти:

— Ав! …Эн! Эн!

— Ч…то? – смущённо и неразборчиво пробормотал мужчина себе под нос. – Эн?

— …Эн! …Эн-…ен! …Эн-…ен!

Историк уже возвышался напротив кобеля, подобно одинокой скале на плоской равнине или этой несчастной башни магов, довлеющей размерами и престижем над Четтрой, и недоумённо посматривал на пса, но, пожалуй, животине было не привыкать к таким бессловесным поединкам взглядов, и она не затыкалась, тявкая себе на радость. Только Валентор, сколько не напрягался, всё никак не мог понять первый звук собачьих возгласов, который, по идее, должен был бы озвончаться, но почему-то постоянно исчезал!

— Сэн? – вдруг молодого господина осенило, и он растерянно почесал затылок. – Сэнмаон из Искатора?

Летописец первым делом назвал истинное имя Норвагорна, мастера меча, бывшего третьего аркана Мирн Хатра, учителя Металлии, первого хозяина мрачного близнеца и творца всего комплекта Тельмасс.

— Сэн? – недовольно переспросил пёс, вытаращившись на противника. – Спятил? Что бы Сэн тут забыл, поразмысли сам! Что бы ему здесь шататься, когда он отправился в Тчелан под руку с Мизраэлем? Разве он вернулся бы обратно, да ещё в шкуре шелудивого животного? Нет, право, ты форменный дурак! Ав! То есть, «…Эн»!

В то смутное мгновение Валентору не помешало бы хорошенько «поразмыслить», отчего он на улицах заштатного и захудалого Имперского городка беседует со скотиной, вместо того чтобы заниматься прилежными вещями для путешественника. Почему он вообще взялся слушать поучения какой-то собачонки, какого-то (наверняка вшивого) бездомного кобеля? Он, что, действительно спятил?

Но взамен доводов рассудка или проблесков трезвости на ум начинающему магу Покрова приходили одни лишь вопросы, которым счёта не имелось.

— Глен? – предложил очередную догадку Валентор.

Псина сразу замолкла и стала раздувать ноздри, обнюхивая и изучая одежды нынешнего хозяина мрачного близнеца.

— Может и так. Во всяком случае, уж больше походит на правду, да? – выдал кобель после недолгой передышки.

— «Счастливчик» Глен? Зачем… ты снова явился мне? Я думал… я надеялся, что все наши с тобой дела уже разрешились в Тчелане. Ты ведь обучил меня заклятью, и это… Это отпустило тебя, ты получил свободу. Помнишь? Долгожданную!

— Ха! Ав-ав! Помню ли я? Ты что, глупый, жалкий человечишка, возомнил, будто я, великий и достославный светлоокий лунг во плоти, сумею что-то запамятовать? Позабыть? Ну уж нет! И, да! Ещё не всё решилось. Далеко не всё ещё решилось, но ты близко, поэтому я захотел тебя предупредить.

Сегодня, в двадцать седьмой день от второй луны весны, в предместьях Эль’Четтры, что лежала в зелёной долине реки Нон-Нереду́т между крутыми и обрывистыми отрогами Соцеппа, солнце сияло в полную силу и на небе не наблюдалось ни облачка, лишь бескрайняя лазурь да безбрежная синь. И, несмотря на это, под аркой, где вели сомнительного рода беседу двое существ – двуногий человек и четвероногий зверь, оба в чёрных одеждах, – стелились мерцающие, пологие, молочные туманы, по кайме клубов которых сверкали тёпло-рыжие, медные майновые искры.

Валентор, испуганно покрутившись, наклонился к собачьему уху и прошептал:

— О чём предупредить? Говори!

— Гляди в оба, а ещё лучше внутренний взор подключи! Только, коли этот взор уже внутри, не следует сосредотачиваться на собственном мирке.

Валентор выпрямился, растянул губы в надменной улыбке и ухмыльнулся.

— Кто ты вообще такой? Неужели лунги после смерти перевоплощаются в нечто… не столь благородное, чем они были при жизни, и учения одной промозглой секты окажется право? Всех нас ждёт повторное рождение, переселение души в такое тело, которое почивший заслужил посредством земных дел?

— На твоём месте я бы на это не рассчитывал, – оскалился кобель, после чего чихнул.

Какое пренебрежение! Так вот, каковы его истинные соображения по этому поводу? Чихать он хотел на подобную чушь!

— Так кто же ты тогда такой, если не Глен? Мой погибший близкий друг, единомышленник? Плод больного воображения? Или я уже подхватил поветрие и лунную жатву, из-за того, что так часто навещал Сатару и в реальности, и в фантазиях, когда искал себе лучших предков, более славного происхождения, пытался окультурить и привить личное семейное древо?

— Искал… кто ищет, тот всегда находит? Однако совсем не то в итоге… Ав! Ав-Ав!

Вдруг чёрный Тчеланский пёс, интересный и дерзкий собеседник, лишился дара речи и снова принялся гавкать. Валентор повертел головой по сторонам и заметил приближающуюся молодую особу в небогатом, но чистом и опрятном платье и шерстяном платке на костлявых плечах.

— Ох, прошу простить, господин! Прошу меня простить, меня и моего нерадивого пса! – зачастила она, едва не падая на колени перед историком.

Девушка с кудрявой, каштановой шевелюрой, заплетённой в тугую косу и уложенной в пучок на затылке, притянула к себе проказливое животное за алый ошейник, который до сих пор не бросался Валентору в глаза.

— Он ещё молод и плохо слушается, поэтому лает на всех незнакомцев. Прошу Вас, не держите на нас зла.

Валентор опять насупил брови, не понимая, за кого его приняла эта взбалмошная девица. За живодёра или кровожадного и бессердечного дворянина, что не терпит непочтительности и не сносит оскорблений даже от неразумного пса? Печально!

Фыркнув разок по подобию Гленмиарла-зверя, Валентор отступил и двинулся к Металлии, которая давно покинула стены таверны «Пурпурная Петунья» и теперь торговалась со стариком-купцом, гордым хозяином не только книжной лавки, но и окладистой седой бороды, доходящей ему до пояса тонкими, взлохмаченными прядками.

На старичке красовалась малость несвежая и чуть-чуть запачканная роба до щиколоток приглушённого, голубовато-серого оттенка, весьма сложного, одного их тех, которые проблематично было повстречать в Империи. Сверху он утеплился жилеткой из тёмно-синего бархата с медными пуговицами, каждая из которых несла на себе оттиск в виде звезды или полумесяца, а то, что когда-то являлось талией дедка (сейчас же могло зваться исключительно брюхом), подхватывал и поддерживал широкий пояс из плотной ткани со скрученными фиолетовыми и зелёными шнурками. Голову лавочника венчала шляпа-колпак, тоже бархатная, и на её длинном, поникшем кончике, что болтался взад-вперёд за спиной старика, раскачивался массивный шар, вырезанный из прозрачного и качественного хрусталя. Некогда шар этот выступал символом ранга при дворе Императора, где старик служил магом и кудесником в зрелые годы, но как только он погрузился в лета, то отошёл от поста и уехал в глубинку.

И, хоть книжный торговец сам выглядел, словно типичный волшебник из детской сказки (а, возможно, даже мечтал вызывать похожие мысли в людских головах, ибо на прилавках его имелось много чудесных трактатов и фолиантов о чудесах), он первым взялся порицать поведение Валентора:

— Глянь, что творит, а! Обезумел! Ай-ай-ай! Такой юный, а уже без ума! С собакой объясняется! У!.. ай-ай-ай, беда-беда.

Металлия, изучающая небогатый выбор чистых журналов и книжиц для записей, настороженно обернулась. Она боялась, что посмотрит за плечо и увидит, как хозяин мрачного близнеца, второго парного меча из комплекта Тельмасс, навечно связанного с ясным близнецом нерушимыми узами, её возлюбленный, её чаарун, и получатель самого ценного – сидис, лунговской клятвы из пяти букв, – треплется со зверем. Вернее, как Валентор со сосредоточенным лицом втолковывает нечто животному, которое покорно сидит и заглядывается в разинутый людской рот вовсе не для того, чтобы почерпнуть что-то важное из человеческих речей или разжиться пищей для ума, а всего-навсего затем, чтобы выпросить кусок обыкновенной пищи для желудка.

— Ай-ай-ай! Горе-горе! Беда-беда! – продолжал причитать старик, пока Дрейк с горечью убеждалась в том, что болтающий с дворовыми псами – именно её возлюбленный, и никто другой. – Так что скажешь, милостивая госпожа, возьмёшь эту книжицу? Тебе улыбается удача, совместно с Всевышними, Бледный Суллун благоволит тебе, ибо сегодня на журнальчик хорошая цена! Тебе понравится, обещаю.

Старик игриво подмигнул древней, явно испытывая истинное наслаждение и от торгов, и от фолиантов, которые он держал в руках с особой любовью, и, безусловно, от компании столь роскошной и очаровательной «барышни». Для него Металлия всё ещё не была лунгом, бессмертным и едва ли не всесильным созданием, повелительницей могущественных чар и не менее могущественного холодного оружия, но уже и не являлась «глупой бабой» или «посредственной девчонкой». Она скорее предстала в образе загадочной странницы в шикарных нарядах, искусницы, что понимает языки и обычаи иностранцев, умеет отменно готовить, охотиться в дороге, собирать дикие растения и травы, знает, как вьючить животных, седлать и обуздывать лошадей, как устанавливать шатры и походные палатки, разбирается в звёздной карте небес и в земных ландшафтах, и, конечно, той, у которой всегда припасена парочка секретов среди скарба, например таких, которые раскрываются только на ложе, в мужских объятьях.

— Это моё последнее предложение, – сурово произнесла женщина.

Проворными пальцами она подцепила имперскую монету и подбросила её довольно высоко в воздух, так, чтобы на блестящем диске металла отразился солнечный свет и на мгновение вокруг вспыхнули яркие искры, но и так, чтобы бородатый торговец сумел поймать подношение без труда. Её непочтительный тон и резкие слова предупреждали старика, дабы тот не лез в личное пространство Дрейк и не сверкал на неё глазами столь откровенно и жадно, но действия лунга сообщали об обратном. Она будто красовалась.

Поймав монету и сочтя, что незнакомка предлагает ему справедливую цену, дедок согласился на сделку:

— По рукам, милостивая госпожа! Ай-ай-ай… Ты посмотри на это!

Но, кажется, лавочника всё-таки больше заинтересовал Валентор, беседующий с животными, и старик принялся вновь отслеживать каждое движение историка, сразу, как только положил заработанные деньги в мешочек на поясе. Он, приставив указательный палец к нижней губе, даже наклонялся в бок и высунулся из-за плеча Металлии, что заслоняла обзор своим телом. Поэтому женщина затолкала новое приобретение в потайной нагрудный карман приталенного камзола из тёмно-вишневого бархата длиной до колен, и пошагала навстречу приятелю.

По пути она одёрнула одежды, и вдоль бортов её камзола, расшитых чёрной атласной лентой и усыпанных множеством обсидиановых бусин, промчались очередные всплески искр. Складывалось впечатление, будто эта женщина порождает солнечную игру повсюду, куда только ступает её ножка в великолепном сапоге, и принуждает небеса делиться имеющимся блеском, неважно, день или ночь стоит на дворе. И дело теперь за малым: выяснить, она – самая красивая на свете, или она – самая прекрасная во тьме?

Такую выдающуюся особу не мог не заметить главарь банды «путешественников», сидящий на лесенках таверны «Петунья». Он наблюдал за ней, любовался её белой шёлковой рубашкой, мелькающей между полами камзола и выпирающей в прорехах нетугой нагрудной шнуровки то ли жакета, то ли жилета, то ли некого подобия корсета – без дополнительных проверок здесь не обойтись, ибо нижний слой нарядов скрывался за верхним. Каблуки Металлии выбивали о мостовую мелодичный ритм, им в такт позвякивали ремни и пряжки, что крепили ножны меча к поясу. У вожака тоже наличествовал меч, целых два, если быть точным – один длинный и один укороченный, и когда Дрейк проплывала мимо, парнишка, отпив из бутылки и «набравшись смелости», окликнул её:

— Эй, «милостивая госпожа»! Погоди!

Как не странно, Металлия остановилась и устремила на вопрошающего взор своих разноцветных глаз – голубого и янтарно-зелёного. Но она замерла против солнечных лучей, и главарь не разглядел её секретного оружия устрашения смертных – драконьего зрачка-полосочки в левом оке, ровно как и не увидел чешуек на лице, наоборот, он узрел лишь чувственные губы, пышную блондинистую гриву, наспех уложенную и едва прикреплённую к голове, выдающуюся грудь и тонкую талию, которые не могло спрятать даже трёхслойное облачение.

— О, Боги! Какая же ты красотка! Погоди, не уходи! Присядь с нами, выпей, я угощаю!

Парнишка тужился вещать нагло и дерзко, но его трепет и глубокое волнение выдавали чуть трясущиеся пальцы и слегка заплетающийся язык. Металлия сохраняла равновесие, от неё как будто исходил приятный холодок непоколебимости, уверенности. Спокойствия. Её тоже чем-то привлёк этот выскочка-юнец.

Во-первых, шестеро досужих весельчаков и забулдыг казались слишком белокожими для Четтры, где не так-то просто было найти незагорелое лицо. Во-вторых, они отращивали волосы, что в Ривер-Немме считалось занятием исключительно женским, и носили весьма подозрительные одеяния, вроде кожаных курток и кафтанов диковинного кроя. Щёголи ещё не заплетали локоны в косы и не сооружали на своих венцах настоящие короны из волос, как поступали многие в Пределе, но они уже и не походили на рядовых имперцев. Скорее смахивали на отставное, впавшее в немилость дворянство или вообще на Мирсваринскую «знать», которую никто не знал, и которая сама не знала сершана собственной провинции – Металлию Дрейк, наместницу Крайнего Западного Дэля, откуда, должно быть, эти проныры и выползли.

А в-третьих… уж больно заносчивый главарь напоминал юного Валентора, неумеху-писца из-за далёких рубежей, странного странника с севера, тем не менее, всегда умеющего добиваться желаемого и стоять на своём. Дрейк лишь растянула губы в улыбке, ничего не ответив светлокожему юноше с прозрачными глазами и каштановой шевелюрой.

— Я вижу, у тебя меч. Наверняка, ты очень гибкая! Не покажешь мне несколько приёмчиков, сестрёнка? – он хлопнул ладонью по собственному оружию, вызвав в Металлии смешок.

Да, тело её было тренированным (спасибо учителю-Норвагорну), и, несомненно, гибким, но характер – несгибаемым. (И за это черноволосому тоже спасибо.) Только сегодня стальной характер хозяйки ясного близнеца не изволил проявиться и вместо того, чтобы остро отшучиваться или резко дерзить в отместку, Металлия молчала. Совершенно нежданно и негаданно она почувствовала себя на высоте, хоть всегда была немалого роста. Наконец-то!

Тут позади лунга нарисовалась грозная фигура её попутчика, Валентора, словно тёмная туча на безоблачном горизонте, что не сулила ничего доброго, а лишь портила своим пришествием славный, погожий денёк. С румяной и счастливой физиономии главаря банды сразу сползла пикантная ухмылка, и он пристыженно потупил взор. Прежде Валентора обозвали бы младшим братишкой Дрейк, или её слугой, или шутом, оруженосцем… кем угодно, кроме её супруга.

Но теперь с ним не захотел бы пререкаться даже самый заядлый спорщик Лемна, ведь недоброжелательный и суровый видок историка сообщал зевакам о том, что этот бравый молодец за словом в карман не полезет, и что скорее он пустит в ход меч из ножен, чем примется языком молоть.

— Что ты там сказал? – прорычал Валентор.

— Ничего… – испуганно замямлил вожак и в тот же миг его очарование спало, как пелена.

— Извинить перед дамой, – выдавил сквозь зубы хозяин мрачного близнеца, корча такую умопомрачительную мину, что Металлия нехотя закатила глаза.

— Нет, это уже слишком. Ты вообще в себе? – тихо спросила она возлюбленного на хатре, беря его под руку и увлекая прочь от таверны с цветами.

Уже вдвоём они побрели по узкой каменной тропинке, которая уводила за торговые лавки к небольшому, тихому парку. Парк давно не знал надлежащего ухода, разумеется, никто не присматривал за его благоустройством, не высаживал растений и не подстригал кусты, но они как-то выживали сами. По пути Валентор решил сразу переключиться на другую, более безопасную тему:

— Нашла, что искала? Старика Умма?

— Да… – протянула женщина, растерянно разводя руками по сторонам. – Только он не может нам помочь, он оставил прошлое, отошёл от дел, зато посоветовал обратиться к новому воротиле, к пареньку людского происхождения, что заседает в единственной таверне на тракте, за деревенькой Элисма́йр, на пограничных землях с Хис-Чадом, за Белой Скалой у зарослей глицинии. У него мы сможем получить наличные под расписку, и даже отправить послания в Эль’Тариот.

Металлия вынула из-за пазухи старый и измятый пергамент со сляпанной наспех картой, и ударила по ней пальцами пару раз в знак того, что маршрут до заданного пункта она тоже выведала.

— Его зовут Пёстрый Рив-Олень.

— Пёстрый Рив-Олень? – свирепо повторил Валентор.

Он замер на месте, возле рассыпающейся беседки, по стилю исполнения сильно напоминающей парковые сооружения в светлом граде древних, упёр руки в бока и начал сверкать дикими глазами на спутницу.

— Ты хоть знаешь, что это вообще значит? «Пёстрый Рив»? Это собирательное прозвище для любого дурочка, для кого угодно, или не для кого! Имперцы так говорят, когда хотят оставить имя во мраке, а лицо – в тенях. Рив – это сокращение от Риверана, самого распространённого имени в Империи! Нечто подобное Артогу. Тайли, старик обманул тебя. Обвёл вокруг пальца!

— Да ну, – усмехнулась женщина, игриво приподняв левую бровь, и почему-то этот её привычный и невинный жест стал для историка последней каплей, которая переполняет чашу. – А что, если его истинное имя я тоже знаю?

Но было уже слишком поздно, Валентор, зажав голову в тисках из пальцев, помчался в какие-то дебри без оглядки. Только от ловкой и проворной охотницы Металлии было не так-то просто ускользнуть, она выследила беглеца, догнала его, положив ему руку на плечо. Но хозяину мрачного близнеца примерещилось, словно это вовсе не возлюбленная женщина пытается его урезонить и утешить, а будто Серебряный Бык заявился в Эль’Четтру и теперь затыкает имперца, давит на него собственной весомостью. Почудилось, что Элезгор здесь, и что он снова взглянул на Валентора покровительственно и снисходительно, с заоблачных высот личной безупречности.

По телу летописца пронеслась дрожь, и он с отвращением смахнул руку Металлии.

— Да что с тобой такое творится, демоны тебя пожри?! – вспылила Дрейк, завопив прямо на часлнате, больше не стараясь прикрыться хитрой вязью хатра. – Что с тобой происходит? Ты меня пугаешь! Зачем ты беседовал с дворовым псом? Почему ты не можешь спать, что за кошмары тебе снятся? Расскажи мне!

— Прости… – прошептал мужчина, зажмуривая глаза и ухватываясь пальцами за переносицу, будто хотел таким незамысловатым действием остановить головокружение, или вовсе предотвратить своё грядущее умопомешательство.

Но как же ему, простому смертному человеку, неотвратимое предотвратить? Заклятье врат поможет? Заклятье врат наполняет силами? Или же заклятье врёт, отнимая трезвость разума, пеленая взгляд во мрак, в туман?

Гленмиарл научил Валентора искусному заклятью врат, что позволяло историку с лёгкостью перемещаться из Ассалгота в Тчелан и обратно, без каких-либо последствий. Или вот они, злосчастные последствия, и на глаза, и на глазах, как бельма недальновидного слепца, раба чар и ведовства?

Начинающий маг Покрова думал, что с Гленом покончено, и что он исчез навсегда, растворился, подобно тусклым воспоминаниям о приятных снах на ложе, которые улетучиваются поутру, дарствуя свободу, умиротворение. Какую-то особенную, неповторимую сласть. Но вот Глен снова тут, как цепной пёс, как ищейка Императора, и он ли это вообще? Вряд ли.

Воспоминания о лунге-пленнике из Первой Ставки могли раскрыть в Тчелане для Валентора некоторые тайны, но они точно не сподобились бы гоняться за ним по всему Ривер-Немму, являться ему во снах или в облике собак. Это был не Глен сегодня в тени Вежи, башни магов, но… кто тогда? Верный погибший друг, единомышленник?

Валентор стоял, одной рукой упираясь в поясницу, а второй держался за собственный подбородок и медленно потирал челюсть. Вдруг в его поле зрения угодила Металлия. Красивая, обворожительная, но полностью растерянная и даже чуток напуганная. Хозяин мрачного близнеца не хотел видеть её такой, он по-прежнему желал для попутчицы лишь добра, лишь славных, ясных дней. И он обещал заботиться о ней, оберегать её. Обещал Норвагорну, обещал Мизраэлю, и, конечно, Элезгору. Он клялся, давал слово.

Но что-то историку не давало покоя, пока Металлия смиренно и учтиво ждала его исповеди. Он опять потёр подбородок, внезапно понял, что настырная щетина вновь проклюнулась, хотя Валентор брился ещё вчера, и тут историка понесло:

— Демоны её побери, эту треклятую бороду! Она опять здесь! Как же мне было хорошо и удобно ещё пару лет назад, когда не приходилось думать о подобных вещах! Каждый день…

— Валентор, – размеренно, но серьёзно выговорила Дрейк, – ты можешь её отпустить на все четыре стороны. Лунгам борода не по сердцу, только когда за столь «волевым» подбородком люди скрывают полное отсутствие воли, а видимые мужские черты заменяют им истинное мужество. Ну, или когда в бороде кусочки еды застревают, – она постучала пальчиком по уголку рта. – Я знаю, с тобой такого не приключится. Тем более, я всё-таки понимала, на что шла, когда связалась с тобой, тан чатар.

Дрейк расслабленно хмыкнула, но улыбку с лица так и не сняла. Она стояла перед ним, открытая, раскрепощённая и… прежняя, и Валентор не вынес такой пытки. Решил кое-что ей рассказать, поделиться. Ибо… не справедливо так долго отмалчиваться и водить за нос любимую.

— Я хотел внести что-то свежее и светлое в головы имперцев. Просветить их, вдохнуть смысл в их обыденность. А в итоге мне пришлось спасаться бегством, прихватив собственный труд о Мирсварине, «Диких Землях», который теперь никто не прочтёт.

— Внести что-то светлое в их головы и самому остаться без головы? Разве это верный путь? Звучит как западня, а не как выход.

Историку было нечего возразить, и он замолк, складывая руки на груди в замок и отворачиваясь от Великой Госпожи. Разговор опять заходил в тупик, всё как всегда. Всё по-прежнему.

— Валентор, я не прошу тебя отрекаться от писательства. Ты проделал прекрасную работу…

Да уж! И эта «прекрасная работа» упокоилась навек на седельной сумке его кобылы. Мужчина ещё сильнее прижал руки к грудной клетке.

— Тебе есть, чем гордиться. Знай это, – однако Металлия не удержалась, и, будучи верной не только Валентору, но и себе, в конце речи добавила, – но не зазнавайся.

Она улыбнулась, и на этот раз историк не устоял, ответив ей взаимностью. По его лицу промчалась улыбка, он протянул к Дрейк неповреждённую левую кисть, прошептав:

— Покажи карту старика Умма.

Хозяин мрачного близнеца чуток поизучал дряхлый образчик дурной картографии с тусклыми метками, отсутствием нормального, выверенного масштаба и надёжных ориентиров, и громко объявил:

— Любовь моя, я знаю, где город Элисмайр.

— Деревня, – поправила его Металлия. – Хочешь сказать, что знаешь где Элисмайр, когда сами элисмайровцы не знают этого?

— Воистину, Аман-Тар, – он отразил её нападки уколом взгляда, и слегка толкнул зачинщицу в плечо. – Вообще-то, моя мать родом из Элисмайра. Когда-то она прислуживала в храме Широкоглазой Гиндаи, Доброй Богини. Настоятели сулили ей великое будущее, однако жрицы Гиндаи должны блюсти… м… «целомудрие», и оставаться девственницами. Моя мать однажды повстречала моего отца, тогда ещё начинающего военного, что вёл пограничный дозор возле восточных рубежей, ну а дальше уже им было не до целомудрия. Они поженились, и после завершения службы отца перебрались в Лемн, в родовое гнездо Сэльда – дедовский дом. Так что, я проведу тебя, укажу правильный путь.

Валентор издевательски подмигнул Металлии, распростёртой рукой указывая пока что лишь на правильный путь до конюшен, в которые странники пристроили лошадей, но в голове его вертелись отнюдь не беззаботные мысли. Историк так и не смог поведать чааруну, дорогому созданию, самому близкому, стоящему к нему, то, что почерпнул со страниц дневника Сельдэриуса, и что теперь преследовало его под маской каждого кошмара, что мерещилось ему в вое всякой псины… или всякого беса.

Внутренний лунг неусыпно твердил в летописце то же самое, что только что провозгласила Металлия Дрейк, ибо… ибо сродная поговорка звучала весьма в стиле древних.

Знай, но не зазнавайся. Гордись, да не возгордись. Мечта очень легко может ослепить, но тебе нужно совсем не это. Тебе необходимо прозрение души.

И кто же такой пёс-Глен поистине? А Валентор… он кто есть такой? Светлый лунг или тёмный, мрачный человек?

Если ответом было «всё вместе», то такой ответ Валентора не устраивал.

За ночь, проведённую в гостинице Четтры, хозяин мрачного близнеца так и не сомкнул глаз. Он лежал на приличных матрасах, среди перьевых подушек и выстиранных, льняных покрывал в тепле и уюте рядом с очень горячей женщиной, чей жар ощущался даже с противоположного края постели, но так и не смог уснуть. Создавалось впечатление, будто сон его разлюбил, потому что сон только и делал, что водил историка за нос. А, как выяснилось намедни, с любимыми так не поступают.

Спустя три дня пути Валентор лишь твёрже в этом убедился. Кошмары растаяли в воздухе, но вместе с ними ушёл и нормальный отдых. Наяву мужчина ещё был способен грезить и стоило ему окунуться в Покой, как он мигом вырубался. Но без надлежащей ясности в голове, без чистого, бодрого разума, без предельной концентрации Валентор больше не мог проникнуть в Тчелан, и, конечно, у него не получалось исправно читать чертежи заклятий. Глен не показывался на горизонте, зато с одного края небосвода до другого протянулись серые, рыхлые и пологие склоны Соцеппа, тут и там припорошенные густой зеленью или обрамлённые деревьями, которых странники не видывали прежде. Где-то бежали студёные и шумные речки, где-то мелкие озёра блистали своей нетронутой, зеркальной белизной, но повсюду распускались и благоухали миллионы пышных, диковинных цветов, ибо вторая луна весны стремилась к закату, тогда, как всё живое только совершало первый вздох.

И верховодили этим парадом цветения, ароматов и красок, бесспорно, густые заросли глицинии. Высокие деревья с фиолетовыми или белыми бутонами, собранными в кисти по подобию виноградных гроздей, смыкались в настоящие арки над узенькой, но вполне добротно проторенной тропой для столь отчуждённых от цивилизации мест. Сперва и Валентор и Металлия даже подумали, что свернули куда-то не туда, но карта, ровно, как и звёзды, и познания Валентора, говорили об обратном: они идут в правильном направлении.

Вообще-то, карта старика Умма скорее бы столкнула несведущих путешественников в пучину отчаяния, чем помогла бы в дороге, ибо имелось на ней слишком мало верных подсказок, зато она в изобилии пестрела ошибками и неточностями. Например, карта советовала «искателям приключений» ни в коем случае не вступать на «тропу глициний», потому как среди ярких, дурманящих цветов и густых деревьев якобы водились злые духи-феи. Существа эти недурно разбирались в коварстве и всяческих обманах, и умели прикидываться безобидными полупрозрачными бабочками, или, что ещё хуже, – петь чарующими женскими голосами. Они завлекали незадачливых странников в густые чащобы и дебри джунглей, где нападали на жертв роем, пили их кровь и порой… даже выедали глаза. А, посему, Умм настоятельно рекомендовал идти в обход, что страшно затягивало путешествие.

Валентору было доподлинно известно, что никаких злых фей на тропе глициний нет, потому что в детстве батюшка и матушка не единожды втолковывали ему историю их бурной встречи. Летописец как будто уже знал всё здесь, хоть никогда прежде не бывал на восточной окраине Империи во плоти своей, однако не раз находился тут в собственном воображении, ведомый за руку рассказами родителей. И несмотря на то, что байки предков звенели у Валентора лишь в ушах, и были только на слуху, он словно уже не понаслышке познакомился с этими красивейшими землями.

На второй день за змеящейся по джунглям тропой глициний открылся божественный вид на покатую скалу, выбивающуюся своим насыщенным меловым цветом из общего фона серо-ржавых огрызков Соцеппа. Кажется, её недра слагал известняк, в отличие от гранитных кряжей и круч горных собратьев этой хвастуньи. Ослепительно белая и искрящаяся в солнечных лучах, скала служила отменным ориентиром и отображалась на карте Умма. Вершину её опушали кружевные кроны свежих, зелёных деревьев, будто перья на шляпе городского повесы. Но такую шапку Белая Скала не сняла бы в знак приветствия ни перед лунгом, ни перед Императором, ни перед Суллуном. Здесь бытовала легенда, словно Белую Скалу короновали Всевышние, или же что мать-земля лично вырастила на ней роскошный и богатый сад, прикрывая макушку драгоценного чада подобным «платком».

Карта Умма просила путников благоразумно миновать скалу, но Валентора ещё в юности научила матушка, что, если от центра взять чуток южнее и податься в окрестный лесок, там можно обнаружить скрытую лазейку – аккуратную и некрутую тропку, уводящую к вершине, где в зарослях спрятана монументальная статуя Широкоглазой Гинда́и. На вершину подниматься вовсе не обязательно, однако с Белой Скалы легче будет узреть предстоящий путь, и ещё проще именно с неё добраться до божественного храма, разместившегося неподалёку в тенистых и плодородных рощах. А от храма уже рукой подать до Элисмайра.

Впрочем, Валентор с Металлией не пожелали пропускать мимо такую дивную достопримечательность, как «монументальная скульптура богини», и вначале решили достигнуть вершины Белой Скалы, благо, мать историка не покривила душой и путь действительно оказался простым и плавным несмотря на то, что дорожка так и норовила схитрить и извернуться в сторону.

Но, вытерпев все её петляния со спокойным сердцем, странники получили незабываемые впечатления, заодно с глотком свежего, ароматного воздуха. Они не стали карабкаться до вершины Белой Скалы, ибо вскоре выяснилось, что изваяние Гиндаи расположено совсем невысоко, возле кромки одного из резких обрывов с северного края утёса. Скульптура терялась среди заброшенных построек из молочно-белого мрамора с маленькими чёрными точками и выглядела довольно дряхло. Металлия так и не поняла, отчего это божество величают «Широкоглазой», ведь вырезанная из камня женщина хоть и замерла напротив прекраснейшего вида, но глаз так и не изволила открыть, лишь расплылась в блаженной улыбке. Руки её были согнуты в локтях, пальцы распростёрты и направлены вниз, к почвам. Тут тоже повсюду вздымались ввысь глицинии, протягивая к гостям поникшие кисти и обнимая образ богини. Фиолетовые цветы сгрудились на плечах небожительницы, будто отличительный знак командира на поле брани – как метка древней и первобытной владычицы земли, что сражается за плодородие и изобилие урожая.

Местные глицинии не походили на обычные Имперские, которым для успешного существования и процветания требовалась надёжная опора, они сами заботились о себе, вонзая корни глубже в земную твердь и укрепляя стволы, и держались в вертикальном положении весьма достойно, чем напоминали скорее своих родичей из Мирсварина.

С обрыва просматривались все окрестности, словно на ладонях – и пологие склоны Соцеппа, пышущие серо-зелёным здоровьем, и заросли бело-фиолетовых глициний, скрывающих волнистую тропу к утёсу за душистым пологом, и храм Гиндаи внизу, за северным откосом Белой Скалы. Пожалуй, вот почему богиня совершала этот странный жест – она просто обращалась руками к тому, что ей принадлежало, что она возвела и чем управляла лично, взывая к стихиям, которыми повелевала. Правда, с такой точки обзора храм представал перед наблюдателями не в лучшем свете – колонны его захватили стелящиеся растения, желтовато-бурые крыши и фасады растрескались, позолота отделки потускнела и облупилась.

Валентор подумал, будто храм уже давно покинут людьми, как и скульптура Гиндаи, но в скором времени его домыслы развеяли загадочные огни, что загорелись в медных жаровнях возле входа в святилище. Пламя в них почти не чадило, а ввысь поднимались какие-то чудны́е, завораживающие и крупные искры, больше смахивающие на майн, чем на обыкновенные сверкающие частички из языков костра. Искры эти были настолько внушительными, что даже он, простой смертный человек, без труда сумел различить их издали. Воспарив над чашами жаровен на пять-десять локтей, тлеющие блики медленно растворялись в воздухе, а затем исчезали насовсем.

Валентор и Металлия устроились прямо на обрыве. По небесам, выкрасившимся в персиково-розовые оттенки, быстро плыли серо-серебристые облачка с золотой каймой, ибо день стремился к закономерному финалу, и степенно и чинно превращался в вечер, который сам за считаные мгновения был готов преобразоваться в звёздную ночь. Дрейк рассказывала о «секретной» таверне за Элисмайром, до которой оставалось всего-ничего верхом, и где странники смогут отобедать уже завтра, точно на границе между Ривер-Неммом и Хис-Чадом, только вот Валентор её не слушал. Дул приятный и тёплый ветер, мчащийся на юго-запад, в сторону Эль’Тариота. Где-то за всеми имперскими горами и равнинами, речными долинами, бесплодными степями и полупустынями, за полями пшеницы и ржи лежит сей славный град, обитель древних и могущественных сил, куда летят сегодняшние вихри. И спроста ли?

Лунги настолько не приземлённые создания, что их притязания на территории заканчиваются там, где стоят их стопы, но даже они любили город своей мечты – Эль’Тариот. И как скоро нагрянет тот час, когда Металлия, разочарованная в путешествии и уставшая от бесконечных скитаний и бродяжничества, произнесёт по слогам: «хочу обратно, домой». Когда Валентор прочтёт это по её глазам? Когда он всё поймёт?

— …Истинное имя этого дельца Бел-Атар, и, судя по словам старика Умма, у паренька даже имеется ручной всполох, – но, заметив, что возлюбленный совсем не слушает, а лишь внимательно всматривается в её разноцветные очи, Металлия игриво провела по губам язычком. – Давай я лучше расскажу тебе что-нибудь другое. Такое, что касается только нас, – и сразу прильнула ближе.

— Нет, не надо. Одной Арамаль-Ум ведомо, сколько я не мылся. От меня смердит, прости.

Он ловко увернулся, но такие ужимки не усмирили разгорячённую женщину.

— Смердит? Да что ты? Если бы от тебя по-настоящему «смердело», то эти глупые животные, твои сограждане, имперцы, признали бы тебя за своего, и нам бы не пришлось нестись со всех ног прочь из Лемна.

Дрейк звонко рассмеялась, после чего заключила:

— Без человечьего смрада ты сам для них чужак теперь, заграничный, Мирсваринский гость. Иди ко мне.

Она всё равно хотела ухватиться за камзол попутчика, притянуть его к себе и запустить свои пылкие ручки ему под одежды, но историк выглядел настолько отрешённым и потерянным, что древняя мигом распрощалась с мыслью о весёлом вечернем (или всенощном) времяпровождении.

Валентор медленно перевёл взор на небеса и уставился на горизонт. В душе он чувствовал что-то отягчающее и тошнотворное, что давит на грудь, мешая дышать глубоко и ровно. Нечто такое, что будто гниёт и разлагается внутри. Что это? Знаменитый лунговский изъян? Тяжёлая, но несмертельная рана? Вечное кровотечение того, что само вечно и нетленно, а потому никак не может сгинуть? Каким-то неподъёмным выдалось прославленное сердце лунга из тайлина и кристаллов рудаса… разве ж человеку вынести такое бремя одному?

Летописец печально произнёс, глядя на закат:

— Как настолько красивый мир люди смогли сделать таким уродливым?

Металлия мгновенно поняла, куда он клонит, и страшно пожалела о своих неаккуратных словах. Нахмурившись и насупив нос, она отчеканила:

— Вал, люди не желают тебе зла.

И ветер растрепал её распущенные волосы, в которых затерялась бусина из красного опала, будто застывший отблеск лавы, будто именная печать непримиримого огня.

— Ха! – надменно усмехнулся хозяин мрачного близнеца. – Конечно, не желают. Ведь они могут желать лишь только что-то для себя.

Вряд ли бы на просторах целого Ассалгота нашёлся лунг, который захотел бы оспаривать подобное умозаключение, ибо, и по мнению Металлии (и даже вполне человеколюбивого Элезгора), имелось в нём зерно истины.

Но Валентор ощущал нутром, что ничего больше не клеится воедино, а то, что когда-то было идеально сведено друг с другом, теперь рассыпается в осколках, чиня в своём падении дополнительные беды, режа и калеча вовлечённых, а потому мужчина твёрдо решил изменить этот мир. И начать, видимо, полагается с себя самого. Набрав полные лёгкие воздуха, насыщенного ароматом глициний, он, наконец, заговорил:

— Тайли, всё поменялось местами. Днём я будто постоянно нахожусь во сне, а когда сплю, наоборот, словно бодрствую. Я как будто попал в лабиринт Тчелана. Обычная реальность раскололась на неровные, острые куски кривого зеркала, и я больше не знаю, что есть что, и где оно есть…

Затем мужчина последовал наветам внутреннего голоса и обнажил мрачного близнеца Тельмасс. На безупречно чистой, сверкающей, зеркальной поверхности отображался весь окружающий мир, однако, как не крути меч и как не выправляй руку, мир в клинке отображался неверно, всё-таки.

Со временем сталь изменялась, даже самая качественная и крепкая, покрывалась ржавчиной, словно стремилась вернуться обратно в материнскую среду, превратиться в почву, в первозданную руду. Но с близнецами Тельмасс такого не приключалось, и день ото дня они никак не менялись. Здесь мечам помогло и кильтерианское железо высшей пробы, и, безусловно, магия, вложенная в комплект Норвагорном.

Норвагорн… как часто нужно произносить это имя с придыханием, чтобы оно не забылось, но отпустило тебя? Или Норвагорн ныне настолько неотразим лишь потому, что нигде более не отражается? И касается ли это его собственного меча, новым владельцем коего выступал имперец, снедаемый печалями?

Что гложет Валентора? Пожалуй, то же, что терзало Норвагорна, именитого мастера меча – видения о том, что они оба наблюдали, о том, что было содеяно «простыми людьми». Один лишь косвенно ознакомился с этим в темницах Первой Ставки под руководством Нулла Сердвазара, второй вплотную столкнулся в эпоху Беспокойного покрова лета, когда Круг н’талов разомкнулся, и два кольца противостояли друг другу, пока третье безучастно отсиживалось в тени.

— …Сэн ничего мне не рассказывал о том периоде, – шептала Металлия, сосредоточенно взирая на клинок ясного близнеца, что начищала до блеска. – Он не хотел, чтобы я хоть что-то знала об ужасах, которые он видел и в которых участвовал лично. Но я знала и так, ведь не существует на свете лунга, которому было бы ровным счётом ничего не известно о тех временах. Он всегда отмалчивался, но я видела всё недосказанное по его глазам. Не надо. Не делай этого. Не выбирай дорогу Сэна и не спеши за ним по пятам. Не вступай в тень мрачного близнеца Тельмасс.

— И как Сэн с этим справлялся?

— Он много пил. И ему помогали отвлечься тяжёлые и несчастливые узы с Мизраэлем. Пока Норвагорн тонул в любовных печалях, он забывал о печалях мирских.

Великая Госпожа опять скорбно хмыкнула. Не думала она, что похожая беда так быстро её настигнет, и волна невыносимой духоты накроет двух странников столь скоропалительно.

Затем Валентор выложил Металлии всю правду о Первой Ставке, поделился с ней тайной Гленмиарла, пленённого древнего, и его заклятьем, рассказал возлюбленной о предположительном значении крови лунгов, об императорских поисках эликсира бессмертия, но так и не сумел обмолвиться о том, что когда-то сотворил его родной дед. Умолчал о прегрешениях Сельдэриуса, о том, сколько прекрасных существ высокого происхождения он погубил, причём самым чернейшим образом, обо всех пытках и… и извращениях. Ведь именно это слово, «извращения», лунги не выносили даже на слух.

— Такие создания черпают силы в слабостях других, и никак нельзя допустить, чтобы они испили свой нектар из криков, – заключила Дрейк по окончании исповеди попутчика, имея в виду Нулла. – Люди могут испортить тебе жизнь, могут отнять её у тебя или у твоих близких, но испортить себе душу способен только ты сам. В природе нет зла. Зло зародилось и поселилось в наших сердцах. Как защититься от такого? Лишь одним способом – не пропускать его внутрь себя, не давать ему воли. Но больно будет в любом случае, ибо от боли защититься нельзя.

— Да-а-а! Звучит внушительно! – то ли с почтением, то ли чуть-чуть шутливо объявил Валентор, слегка покачав головой. – Недаром ты хозяйка именно ясного близнеца, моя просветлённая и мудрая владычица!

Он ещё разок кивнул спутнице и через пару взмахов ресниц уже смог вздохнуть с облегчением.

Внезапно Металлию посетила не менее светлая и ясная идея, чем сияющая сталь её возлюбленного клинка. Она вынула из-за пазухи свой козырь в вечерней битве с непомерно высокими ставками, и протянула Валентору новую записную книжку.

— Держи. Ты должен писать дальше.

— Писать о наших странствиях? – мечтательно проговорил мужчина, принимая подарок, облачённый в кожаный, тёмно-изумрудный переплёт с золотым тиснением и украшенный густыми, фиолетовыми аметистами, окатанными полусферами и надёжно прикреплёнными к обложке.

— Нет же! Ты должен писать заклятья. Ты ведь и сам это прекрасно знаешь. Глупо противится собственному естеству. Вот так ты точно испортишь себе жизнь. И мне, в придачу.

Она язвительно хмыкнула и щёлкнула пальцами, напоследок бойко выдав:

— Человеку нужно дело.

Валентор поводил обнажённой ладонью по шершавым листам превосходных, едва пожелтевших страниц, нежно погладил книжицу, поразмыслил, и затем заявил:

— Знаешь, здесь неподалёку, за садом Широкоглазой Гиндаи, я видел пруд. Не желаешь окунуться. Освежиться на ночь?

Металлия подмигнула ему в знак согласия, ведь что может быть лучше, чем ополоснуться после затяжного путешествия в седле? Разве она не об этом так долго грезила?

Валентор подскочил на ноги и подал руку Дрейк, помогая ей подняться. Он повёл возлюбленную в укромный уголок, который сам заметил совершенно случайно краем глаза, и которой оставался словно невидимым для его спутницы. Спускаясь вниз по широкой лестнице из серых каменных плит, поросших мхом и вкопанных в землю, человек самодовольно провозгласил:

— А как же ты, ясноокая древняя, не усмотрела таких полезных красот местности?

— Была занята фантазиями, – вышептала Дрейк, прикрыв левое око дракона, а правым вонзившись в просветлевшую физиономию приятеля.

— Пожалуй, вы, лунги, всё-таки не такие провидцы, какими претворяетесь, – улыбнулся он в ответ.

По дороге к пруду Металлия принялась разоблачаться, дабы не терять времени даром. И в первую очередь она сняла кожаные перчатки. Затем начала расстёгивать длинную вереницу пуговиц на камзоле, чуть запачкавшемся в пути, потом взялась за шнуровку на коротком жакете, который лишь издали и только под верхней одеждой мог напоминать обычный дамский корсет.

Однако, когда двое подошли к низенькому, но солидному забору из серого гранита, тоже облюбованному плотным моховым ковром, Валентор сразу обратил внимание на рисунки, высеченные на опорных столбах ворот. На каждом пьедестале возвышались старинные безголовые скульптуры то ли львов, то ли сфинксов, в лапах которых покоилось по мраморному шару. Под изваяниями вычерчивались какие-то неопознанные буквы и символы, вписанные в квадрат. Самой калитки вообще не было, и проход, пусть и находился под постоянной охраной львиных стражей, всегда стоял призывно распахнутым.

Маг Покрова опустил левую кисть на один из выгравированных знаков так осторожно и аккуратно, будто тот был начертан на воде или на песке, но уж точно не вырезан в вечном камне. Хозяин мрачного близнеца сразу понял, что означает подобное предупреждение, и почему его попутчица, Металлия Дрейк, не приметила ни ближайшего ручья, ни водопада, ни запруды рядом. На вратах лежал древний защитный оберег, скрывающий их от любопытных и несведущих глаз, а Великая Госпожа, хоть и принадлежала кругу передовых магов по своему происхождению, всё же всегда держалась в стороне от колдовства, и чары не имели над ней власти. Но и она никак не могла на них повлиять.

— Тайли, что здесь сказано? – шёпотом поинтересовался Валентор, наклоняясь ближе к символам на столбах. – Я не могу разобрать, это какая-то слишком устаревшая версия хатра.

— «Тот, кого с самого рождения подводит зрение, не привык слепо полагаться на его видения…»

Пока женщина размеренным и красивым тоном читала заклятье, историк почувствовал, как нечто неподалёку сделалось юрким и колеблющимся, как в пологе леса и в заросших берегах пруда зашевелился дремлющий майн, который словно только и ждал, чтобы его разбудили.

— «… он чётко знает, что зоркость разума…»

— Т-с-с-с, нет! Не читай больше! – испуганно выпалил Валентор, уставившись на Металлию большими и круглыми зенками. – Я ощущаю нечто странное, тут что-то неладно. Есть какое-то… колдовство. Оно уже занялось.

— Да что ты можешь ощущать, я ведь майндзур, забыл? Заставь меня прочесть хоть тысячу заклятий, ничего не произойдёт.

Впрочем, в этом она была права, конечно. Это вовсе не женский вкрадчивый и звонкий голос взбудоражил спящий майн, он уже проснулся, когда гости из Мирсварина подоспели к вечерним магическим огням. Кто-то другой заставил волшебную энергию вспыхнуть свежими красками ещё до прибытия Валентора, но и в летописце оживлённые, переливающиеся токи ведовства нашли желанного соучастника. Майн приветствовал своего любезного сподвижника, он ему мерцал.

Металлия, снявшая камзол и полностью расшнуровавшая жакет, шагнула во владения безголовых статуй львов первой, ибо твёрдо вознамерилась сегодня помыться и сменить одежды. Валентор, чуток помявшись рядом с изваяниями и пытаясь распознать, позволительно ли проникать без разрешения в чужой сокрытый садик или нет, всё-таки последовал за женщиной. В конце концов, если бы хозяева хотели надёжней спрятать пруд и водопад, то наложили бы на калитку заклятье неотверзаний створок или придумали бы метод, как по-иному защитить от вторжений частные «волшебные» угодья. Нигде не размещалось просьб не посещать столь заповедные края, никто не упрашивал прохожих убираться восвояси и не угрожал им наличием зубастых и кровожадных сторожевых собак, так что… Путь лежал свободным, и звал прогуляться.

Стоило историку преодолеть каменные врата, как тропа начала сужаться. Впереди сгущалась сине-индиговая тьма несмотря на то, что закат не успел завершиться, и дымчатый фиолетовый сумрак ещё даже не сковал персиково-алые небеса. Металлия резво вышагивала первой, и Валентор шёл за ней по пятам. Из-под сапог женщины выпархивали крошечные белые и летучие ворсинки от каких-то трав, которые она потревожила своим явлением, только древняя их не замечала, отстёгивая на ходу ножны с мечом от пояса. Но Валентору мерещилось, что он снова окунулся в сон, и что за его свежеиспечённой проводницей-Металлией несётся целый шлейф из блестящих пушинок, подобных семенам одуванчика.

Тропу обнимали плотные заросли высоких кустов и деревьев, на изогнутых ветвях которых угнездились загадочные растения с лохматыми колосьями-кисточками, источающими золотистое свечение. Свечение это напоминало недавно виденные Валентором костры в жаровнях возле храма Гиндаи, и с тоненьких, почти прозрачных волосинок бежево-коричневых растений вверх струились мигающие точки и кружки, которые вскоре исчезали, однако за ними немедленно спешили следующие.

Все окрестности словно поглотил, преобразовал и переварил майн, что казалось весьма странным и сомнительным, ибо каждому захудалому исследователю было доподлинно известно – в Ривер-Немме майну не отыскалось места ещё издревле. И Валентор никак не мог избавиться от мысли, будто напрасно он сунулся в такие лихие закрома, вероятно, принадлежащие Богине Гиндае, чьи широкие глаза, хоть и всегда закрыты, тем не менее неусыпно глядят в оба.

Хмурясь и потирая нос, внезапно летописец вышел к берегу запруды, где уже расположилась его возлюбленная, побросавшая наряды на влажный песок и оставшаяся в одной прозрачной шёлковой рубахе. Над головами путников опять светило остывающее закатное солнце, и марево зачарованного леса будто тут же ослабило хватку на горле имперца. Озираясь по сторонам, он увидел множество прекрасных цветов, вроде синих ирисов и рыже-полосатых лилий, шумный ручей, срывающийся с каменного обрыва в тёплое и спокойное нежно-голубое озерцо, из недр которого вытекали усмирённые потоки горной речки. Они расползались во всех направлениях по серым, уплощённым скалам, которые будто стопкой сложило подземное божество, как ненужное в разгаре лета, слишком жаркое и душное одеяло.

— Мать никогда не упоминала об этом пруде, – задумчиво проворчал Валентор, прикладывая указательный палец к губам и не замечая действий Металлии. – Подозрительное местечко.

— Считаешь, она стала бы тебе обо всём рассказывать? Даже о таком?

Женщина приложила к щеке Валентора горячую ладонь, пробежалась вдоль скул и, не дожидаясь, пока он ответит взаимностью, притянула возлюбленного за камзол ближе к себе, после чего поцеловала его.

— Нет, погоди, – историк хмыкнул и повёл бровью. – Сперва я помоюсь, ну а потом… Самые грязные вещи предпочитаю делать, когда я чище всего.

Однако Металлия не оценила его шуток. Возможно, скажи это в своё время Элезгор или Норвагорн, она бы вдоволь похихикала, но не теперь, когда нахальный имперец только и знал, что отшучиваться, и регулярно кормил её завтраками, которые, в свою очередь, регулярно забывал подавать к столу… Поэтому Дрейк уже была не в силах смеяться от голода, и могла разве что осмеять подобное поведение, но прекрасно понимала – в этом случае сама проиграется по полной, и потому лишь многозначительно промолчала, поджимая и прикусывая нижнюю губу. Валентор отстранился, нацеливаясь вглубь леса, кисть древней с шорохом проскользила по его тёмно-синим одеждам, пальцы её последний раз дотронулись до медных пуговиц летописца, и он двинулся к кривым и низкорослым деревьям, оставляя Металлию наедине (или одну), во власти нагрянувшего вечера, водопада, запруды… и водных процедур.

— Я скоро вернусь, мне надо… – обещал историк возлюбленной, но она, дабы избежать расстройств и разочарования, просто перестала его слушать, подступив ближе к воде.

И, как только его громкие и всё ещё безыскусные шаги поутихли, Металлия мечтательно прикрыла глаза и побрела вдоль берега, слегка прикасаясь к гладким стволам рядом растущих деревьев с красно-золотистой листвой, искрящейся в последних лучах закатного солнца. Но едва вспыхнули первые звёзды поверх серо-сиреневой завесы сумерек, как кроны прибрежных растений тут же засверкали серебристо-белыми бликами. Вероятно, эти таинственные и завораживающие игры света смутили бы даже бесстыдницу-Металлию, но она не размыкала век, и поэтому пропустила всё сказочное представление. Определённо, здесь творится «нечто неладное»!

Древняя до конца расшнуровала завязки шёлковой рубахи. Наряд, больше ничем не сдерживаемый, вначале обнажил правое плечо, затем левое, и вскоре скатился по гладкому телу женщины к её пяткам. Но хозяйка, безразличная к такой вопиющей небрежности, лишь перешагнула через одеяние, навсегда оставляя его позади.

Рубашка весьма поизносилась в пути до Белой Скалы, она испачкалась и чуток истрепалась, и Металлия, ни разу в жизни не стиравшая белья, предпочла бы ходить голой, чем возиться у ручья с мылом, колотушкой и тряпками. В седельной сумке её кобылы имелась ещё одна шёлковая нижняя рубашка, привезённая про запас из самого Мирсварина. Прежде Дрейк продавала бельё старьёвщику в Империи, который всегда предлагал ей выгодную цену, ведь в Ривер-Немме вдоволь хватало желающих приобрести поношенные одежды, особенно столь качественно пошитые и сотканные, и… чего таить, столь приятно пахнущие.

Но сейчас и речи не было ни о торговцах, ни о прачках, что засели бы в ближайших кустах с надеждой на лёгкое счастье и богатый навар. Здесь лишь темнела густая зелень и мерцала стеклянная водная гладь, кое-где порхали мотыльки, успевшие отойти от дневной спячки, и Металлия думала бросить негодный более скарб без лишних печалей. На самом деле, занырнув в прохладную воду, она уже распрощалась с рубашкой.

Хозяйка ясного близнеца вынырнула возле того местечка, где ручей с шумом обрушивался со скал в озёрное зеркало, вороша бурлящие клубы пены, рождая мелкие брызги и колдуя туман. Капельки заструились по её телу, вызывая холодок и лёгкую рябь, но в то же время они создавали потрясающую иллюзию призрачных прикосновений, по которым женщина скучала с большой тоской. Она встала прямо под ниспадающий поток, позволяя водопаду проявить себя и покрасоваться, разрешая ему продемонстрировать скрытую силу, свой природный потенциал, но и лично не забывала оказывать сопротивление новому обожателю. Замечтавшись, Металлия положила руку себе на шею, представляя, или вспоминая, как прежде отлично проводила досуг в компании Мизраэля и Норвагорна. Например, однажды Норвагорн, стоя позади неё, облил свою подругу вильтеарским вином, а Мизраэль…

Ох, нет. Искривившись словно от боли, Дрейк распахнула веки в негодовании. Теперь она с Валентором, она клялась имперцу в любви, в верности, и разве вообще имеет право вспоминать подобные… вольности? Нет уж, увольте. Лучше и безопасней будет как-то обойтись без них. Меньше страданий, меньше горечи во рту… Кто бы знал, что сидис – заветный обет из пяти букв (после произнесения коего слова для двоих будто не нужны вовсе) – приносит не только величайшую сладость, но и величайшую горечь. Горе…

Так слова не нужны им вовсе, или слова нужны им вовсю?

Раздражённо хмыкнув, Металлия собиралась снова сделать то, к чему её приучила жизнь – взять ситуацию в ловкие руки, под собственный контроль. И если уж так давно благоверный не почивал её ласками, хотя раньше его шаловливые пальцы частенько находили приют у нее между ног и в довольно сомнительную пору, и во весьма стеснённых обстоятельствах, (в тавернах ли, или за углом библиотек)… то ныне она может, вооружившись картинками прошлого, добиться того же результата в одиночку, без соучастников. В конце концов, необходимо потушить пожар, усмирить потоп.

Но, как бы не так, ведь в кустах неподалёку что-то взволнованно зашуршало и засопело. Дрейк быстро одёрнула руку, вернув её на шею, на исходные позиции, и оглянулась по сторонам. На берегу она заметила чью-то темнеющую фигуру, которая точно не принадлежала её драгоценному возлюбленному, Валентору.

Потому, что Валентора гораздо больше сейчас увлекали личные переживания, нежели игра с попутчицей в «случайного наблюдателя и тайного воздыхателя». Вынув из-за пояса дарёную книжицу – поле для новых магических конструктов, – он свирепо вздыхал совсем о другом: он должен писать! Но не о странствиях, и не о почерпнутых знаниях, а сочинять истинные заклятья. Только вот жаль, что на поверку не всё так просто…

Разум Валентора, оставаясь в плену болезненных впечатлений и сохраняя определённую долю загрязнённости, всё равно будто бы уже был освобождён… только, увы, освобождён от самого главного – от вдохновения, от толковых слов, необходимых для составления чертежей, от надежд, даже от мечтаний…

И, вдобавок, неужели он сумеет когда-то создать по-настоящему идеальные чары? В Йодене, под Покровом магии, чуть ли ни с момента сотворения времён гуляют сотни тысяч прекрасных, умелых колдунов и конструкторов, а все основные, самые нужные и ценные заклятья уже написаны задолго до рождения Валентора. Так зачем же, спрашивается, браться за перо, когда до тебя на выбранном поприще бой закончился, и закончился очень, очень давно? Сколько бы не миновало лет, сколько бы оборотов не совершило колесо эпох и сколько бы вех истории не истлело под гнётом трона бога-повелителя сезонов, всё равно набор наиболее значимых и наиболее непреходящих слов не изменится отроду. Он всегда один, он всегда «всё тот же». И нечего к нему прибавить нового.

Разве можно из этого вечного, но неустаревающего добра соорудить что-то свежее на заре пятого зимнего покрова? Вряд ли. Всё уже было сказано за Валентора.

И даже если у него получится когда-то сочинить окрыляющий и воодушевляющий чертёж идеального заклятья, как заручиться гарантиями, что итог трудов не угодит в лапы какого-нибудь злопыхателя, вроде Нулла Сердвазара? Никак?

И такой ответ хозяина мрачного близнеца не устраивал больше. Он запихнул пустую книжицу в карман камзола, и, по привычке вцепляясь пальцами в ноющую и словно распухшую голову, помчался в лесную чащу в погоне за ускользающими мечтами.

Валентор ежедневно корил себя за то, что никак не мог вдоволь порадоваться уже обретённому в пути. Он ведь всегда мечтал именно об этом – о странствиях с возлюбленной сердца, настолько чудесной женщиной, что её великолепие не смог бы описать даже Владыка Элезгор, словесный мастак и мастер-словоплёт. Имперец мечтал вернуться домой похорошевшем, с именитым мечом в руке – и так оно и вышло! Хотел сочинять заметки о путешествиях и творить заклятья. Он надеялся открыть в себе источник непоколебимой силы, овладеть своей личностью, и даже это в какой-то мере ему удалось, но почему же тогда, согласно закону подлости, Валентор не ощущал никакой удовлетворённости?

Историк чувствовал только одно – то, что этот изувер, закон подлости, надругался над всеми его мечтами. Счастье казалось близким, но в действительности оказалось заоблачно далеко и так… ничтожно мало. Будто бы оно не просто заключалось в мелочах, а было мелко и мелочно по собственной природе. Теперь Валентор его сторонился, он его боялся и всячески избегал, заклеймив как страшного, лютого врага движения, как противника развития и поборника застоя.

Вокруг головы хозяина мрачного близнеца вились и жужжали сотни отравленных мыслей, которые то и дело безжалостно кусали своего создателя за воображение, отвлекая его от насущных проблем и от реальности. Взмахнув рукой возле уха в попытке отогнать этих кровососущих гадов, Валентор снова изъял из кармана записную книжку, вооружился дашром, и присел под низкорослым деревцем. Закат ещё благоприятствовал начинающему магу и был щедр на остаточные солнечные блики, и летописец, облизнув инструмент, стал внимательно и аккуратно выводить первую строку в новом журнале:

«Дряхлое и недолговечное, отупляющее разум и ослепляющее сердце. Оно вынуждает странников замереть в дороге, когда цель уже маячит на горизонте. Оно заставляет все знаки исчезнуть, а голоса – замолкнуть. Карты теряют первозданный смысл и водворяется абсолютная тишина, ибо счастье – это и есть величайший обман. Путешественнику всегда нужна дорога, ему…»

Однако, на этой фразе Валентор прервался. Его помутневший рассудок будто обрёл ясность за единственный щелчок пальцами.

Говорят, что кто ищет, тот всегда находит. Даже пёс Глен был согласен с этим утверждением, но в свою очередь он добавлял, что искатель получает совсем не то в итоге, что он первоначально искал. Вот и имперец удалился в глубины зачарованного леса, дабы разжиться то ли вдохновением, то ли спокойствием, то ли передышкой от тяжких воспоминаний, но нашёл совершенно иное. Не окрыляющий источник дикого майна, как можно было бы подумать сперва, и не кое-что такое, что наделяло бы сердца колдующих небывалым рвением, гравируя внутри те самые «секретные слова». И даже не душевное равновесие. Он обнаружил другого наглеца, который бесстыдно наблюдал в кустах за Металлией Дрейк. Подглядывал за древней исподтишка.

В ярости раздувая ноздри и горячо дыша, Валентор подскочил на ноги и размашистыми шагами направился к нарушителю. Вскоре он осознал, что в зарослях лилий скрывался вовсе не «преступник», а «преступница». Да! Вроде бы, с подобного угла зрения злодеяние уже не смотрелось настолько грязным, омерзительным и скверным, но, когда Валентор разобрал речи лазутчицы, то его вновь захлестнула ревность, перемешанная с негодованием и гневом в равных частях.

— О, Всевышние! – еле слышно прошептала девушка в белом облачении, прижимающаяся к тёмно-коричневому стволу дерева и едва склоняющаяся вперёд.

Она хотела как можно чётче и подробней разглядеть купающуюся особу, по плечам и волосам которой рассыпались снопы бело-серебристых искр. Посередине пруда явно творилось нечто неземное, и девица решила, будто случайно застигла за принятием ванны настоящую богиню. Возможно даже, лично Гиндаю.

— О, силы небесные! Повелительница! Госпожа леса! Вели…

Но, к печалям шпионки, Металлия занырнула и, какое-то время проведя под водой, всплыла на поверхность уже возле того места, где водопад обрушивался в озеро. Древняя очутилась слишком далеко, и неподготовленные людские глаза лазутчицы едва справлялись с вверенной им задачей и почти не отделяли подсвеченный образ лунга от переливов на воде. Девушка, подобрав длинные полы обрядовой одежды, покралась ближе к берегу. По дороге она шептала:

— Великолепная Гиндая! Явилась мне! Не может быть, не может быть.

Случайно встав на желтовато-белую рубашку, выброшенную Металлией как ненужный хлам, девица ахнула, затем отошла, подняла находку и… притянула ткань к носу, жадно вдыхая воздух и впитывая исходящий от материи древний, сладостный аромат. Валентор ещё суровей свёл брови в прочную и нерушимую арку, а незнакома только волнительно всхлипнула.

Прижимая рубашку к груди, она поползла ближе и замерла за разросшимися и кустистыми тигровыми лилиями, наверное, сочтя такое прибежище за роскошное и незаметное укрытие, хотя Валентор мог видеть каждое её действие.

— Всевышняя Гиндая! Моя… прелестная богиня.

Нерадивая охотница следила, как Дрейк, томно прикрыв глаза, скользит рукой по своему точёному телу в направлении того самого сочленения, которое в имперской культуре высокородных горожан всегда считалось позорным и запретным. Щёки её раскраснелись, к губам прильнула кровь, и молодая женщина ещё больше распахнула серые, приглушённые очи, внимательно и страстно наблюдая за тем, что вытворяла её «прелестная богиня, небожительница». Девушка в богатых белоснежных облачениях вбирала расширенными зрачками волнительное, пряное и горячее зрелище, которое открылось ей по чистой случайности. Вдохнув благоухание с ворота рубашки Металлии, шпионка почувствовала и в себе какие-то тянущие подвижки. Весь мир для неё превратился в сказочную, золочёную картину, озарённую великолепием и сладостью Гиндаи, Доброй Богини. Видимо, Гиндая знала о её страданиях и жажде, и решила снизойти до своей почитательницы, наглядно продемонстрировав, что следует предпринять с похожими неурочными началами.

Магическое окружение, которое созерцала дева в белом, уже потеряло для Валентора свою колдовскую силу и блеск, иллюзия спала, и тотчас зачарованный лес обернулся лесом разочарований для имперца. Хозяина мрачного близнеца переполняла ярость, он хотел схватить за шиворот нахалку, одёрнуть её, отругать прилюдно, напугать, накричать на эту негодяйку, вероятно, даже пару раз шлёпнуть её по рукам.

Быть может, поступь летописца была недостаточно тиха и неприметна для лунга, снабжённого и острым слухом и чуткостью души, но для рядовой смертной девушки, которая не привыкла ждать подвохов от внешней среды и всяческих угроз со стороны, его шаги как будто вовсе не производили звуков. Тем более, маленькая лазутчица чрезмерно увлеклась событиями у водопада, и не придала значения редкому шуму позади себя. Валентор подобрался к нарушительнице ловко и стремительно, как сон на посту к ежедневно бдящему солдату, как смерть к тому, кто напрочь позабыл о её существовании.

Наглая девица уже ослабила шнуровку верхней мантии, что прикрывала её наряд прислужницы храма первого ранга, и потянулась пальчиками к собственной груди, когда имперец шёпотом окликнул незваную гостью, водрузив ей на плечо свою твёрдую кисть:

— Матушка не учила тебя, что подглядывать – это страшный грех?

Всё же, он старался вести себя как можно тише и не привлекать внимания Металлии, надеясь сохранить досадное происшествие в тайне и не смущать любимую женщину. Хотя… разве её чем-то смутишь?

А вот лицо Валентора зарделось углями. Застигнутая врасплох женщина в ужасе повернула голову направо и испуганными глазами столкнулась с осуждающим, разгневанным взором неизвестного воина. Она не понимала, чему полагается удивляться больше – тому, что Добрая Богиня Гиндая спустилась с облаков для ночного купания, или же что в запретных, священных садах при её женском храме обнаружен мужчина, в таком месте, куда полу «могучему и свирепому» ход был строго воспрещён, причём и всевозможными небесными силами, и земным законом. Поэтому ошеломлённая прислужница растерянно хлопала ресницами и разинула рот, из которого не вырвалось и звука.

Валентор окинул преступницу презрительным взглядом, оценив её богатый убор из дорогих, прошитых серебряной нитью тканей. Белый балахон обычной послушницы был выполнен из тончайшего бархата, на струящихся складках которого просматривался лёгкий набивной рисунок. Лицо лазутчицы чуть-чуть скрывал капюшон балахона, но даже в сгущающихся сумерках было заметно, что изнанка наряда отделана роскошным серо-сиреневым атласом. Верхний покров своей кипенной белизной оттенял сложно скроенное платье из двух частей – длинной, размашистой юбки с парой разрезов по бокам для удобства перемещения из матовой, голубовато-сиреневой материи с золотистой каймой, и короткой кофточки без рукавов до пупка, зато с широким круглым воротом, украшенным полудрагоценными камнями. Между разлетающимися полами балахона мелькал тугой пояс послушницы, сплетённый из скрученных шёлковых жгутов, перемежающихся звеньев цепочки и нитей с хрустальными бусинами, свисающими вниз. Лоб девицы перетягивали металлические завитки хитрой диадемы, и ей не хватало, разве что, перетёртых золотых крупиц, распылённых над каштановыми локонами, чтобы сойти за даму из свиты Императора, настолько впечатляющее незнакомка была одета. Очевидно, в её «обычном» облачении простой послушницы храма осталось очень мало от «самого обычного», и даже будучи на нижних ступенях в общественном устое среди жрецов, молодая женщина цеплялась за власть и почёт собственной семьи, и за своё прежнее, мирское величие.

Левая ладонь девицы до сих пор барахталась где-то за тканью кофточки, возле груди, и Валентор в отвращении искривился. Он видел только одно – то, что сумел уловить в первый момент разоблачения шпионки, и теперь этот образ не давал ему покоя. Историку казалось, что глаза прислужницы Гиндаи находились в свободном плавании. Казалось, что взгляд её гулял, взгляды – распоясались, тогда как нравы всё ещё поверхностно строги, а пояса якобы туго охватывают талию. Мораль, вроде как, в узде, но и это – лишь иллюзия, ведь блудный взор побывал уже везде и отведал всех запретных сладостей.

Всё это «знакомство» со стороны произошло за считанные мгновения, несчастная девушка не успела сообразить, что именно приключилось, а хозяина мрачного близнеца обуревали сложные и ядовитые эмоции, так что он не решался продолжить изливать череду упрёков на голову незваной гостьи и сердито молчал. Но эта злополучная девичья рука, рыскающая на публике там, где не следовало бы, так и не изволила убраться в более безопасные края, чем окончательно вывела Валентора из себя, и маг злобно прохрипел:

— Ты кто такая и что вообще себе позволяешь, нахалка?! – однако выражался он по-прежнему тихо, хоть и заметил, что Металлия давным-давно улизнула, и озеро стояло пустым, снова натянув идеальную гладь зеркала на своё лицо.

Летописец нервно ухватился за запястье неизвестной и одёрнул её руку, прочь от платья и от груди.

Он прекрасно знал, что лунги предпочитали посматривать на людей либо издалека, либо сквозь пальцы, не расценивать их выходки слишком серьёзно и не принимать человеческих поступков в штыки. Однако, молодой господин точно так же отчётливо знал, что лунги сами бы лучше выбрали прослыть «извращенцами», чем оказаться чьим-то грязным извращением, а поэтому зарычал на пойманную смутьянку:

— Разве это достойное поведение для подручной Гиндаи? То, чем ты собиралась заняться, подглядывая за купающимися?!

— Т-с-с-с-с! Тихо ты, глупец! – зашипела на него юная девица без тени стеснения, так и не понявшая, о чём толкует статный и широкоплечий господин.

Вероятно, плечи этого рослого воина столь же широки, сколь и очи Гиндаи, Доброй Богини, сперва подумала женщина, залюбовавшись прекрасным и чуток обезоруживающим обликом Валентора, его белой и ровной кожей, блестящими, карими глазами, даже под покровительством ночи сохраняющими свой первозданный цвет, словно бы никогда не лгущими, наперекор общему мнению. Вначале шпионку зачаровал внешний вид странного мужчины, длинноволосого, с красиво уложенным на затылке пучком, перехваченным шнурками, с серьгой в ухе, в добротном и причудливом камзоле, явно созданном великими умельцами с большим вкусом и знанием дела – в этом вопросе послушница храма отменно разбиралась, ведь сама недавно славилась выдающимся мастерством наряжаться по случаю (и без). Но вскоре она осознала, что находится посреди леса, в отдалении от своих сестёр по монашеству, от настоятельницы, от всех местных жрецов, в компании непонятного мужчины. Мужчины, которым вообще вход на земли Гиндаи запрещён! Мужчины с мечом наперевес! Кто знает, что взбредёт ему в голову? Вот, он уже держит её за руку, без согласия владелицы, дозволения и дополнительных поклонов.

Девица попыталась отнять конечность у Валентора, но он не позволил ей выбраться так просто.

— Т-с-с-с! – жрица возобновила шипение, вздумав отвадить нового ухажёра несносным нравом. – Ты спугнёшь её, нарушишь её покой! Там, в озере Мудрости, плескается лично Добрая Широкоглазая Богиня! Посмотри же!

Но стоило женщине обернуться в сторону водопада, как в пруде уже никого не было видно из живых и разумных, а над водой стелилась лёгкая дымка тумана потому, что она отдавала своё тепло по требованию воздуха, стремительно похолодевшего сразу после заката.

— О… не-нет… – разочарованно прошептала девушка. – Она ис-исчезла. Богиня! Это всё из-за тебя! Отай, отдай мою руку! – однако губы послушницы по-прежнему насыщала кровь, они пылали и малость припухли, а потому плохо слушались хозяйку и ещё хуже служили ей, многие слова не удавались, теряя всякую суть. – Отай её! Это всё по твоей вине! По твоей вине! Богиня!

— Что там у тебя? Что ты прячешь в кулаке? Покажи немедля! – сурово захрипел Валентор и лицо его исказилось от гнева, после чего девушка всё-таки разжала пальцы.

Но, вопреки всем догадкам историка, вопреки весьма скоропалительно сформировавшемуся первому мнению, на худой ладони прислужницы перед ним предстал каменный подвес, вырезанный из синего, крапчатого минерала и изображающий главный символ Гиндаи – око. Валентор чуть было не ахнул от удивления и досады, ведь изначально подозревал скрывающуюся в кустах особу в том, что она примется ублажать себя, глядя на Металлию. Недаром же она подобрала грязную нижнюю рубашку древней и обнюхивала раздобытое добро с такой страстью и таким неприкрытым вожделением, но… всё очутилось гораздо невинней, и девушка лишь пыталась изъять из укромного местечка свой тайный личный амулет. Неужели… всё самое тёмное и скверное опять угнездилось только у Валентора в голове? Он резко отпустил руку пленницы.

— В озере купалась не какая-то там… «богиня» – брезгливо и недружелюбно проворчал уязвлённый историк. – Это была ясноокая древняя, всевидящий лунг – прекраснейшее, неувядающие и нестареющие создание, вы, смертные, зовёте лунгов «посланниками божеств». По совместительству она ещё и моя спутница.

— Да! – восторженно и одобрительно подхватила жрица. – Да-да! Точно! Я понимаю, о чём ты, это… и есть живое воплощение Гиндаи, богини-девы, невесты Всевышних, приспешницы Луны, покровительницы лунного света, искусной охотницы! Но почему… – девушка отпрянула от собеседника и прильнула к зарослям лилий, в надежде снова узреть фигуру великой девственной богини, прекраснейшей из женщин, или хотя бы уличить её блёклый след на воде в виде искр, но в окрестностях ничего не изменилось и всё присмирело. – …Но почему Богиня открылась не только мне, её будущей наперснице и первой, среди послушниц, но и тебе, недостойному мужчине! Почему? Погоди… ты сказал, что Богиня – твоя спутница? Тогда сам-то ты кто такой будешь?

Девица гневными, полыхающими зенками нацелилась на Валентора, и он в тот же миг страшно пожалел, что представил Металлию Дрейк не особенно подобающим образом. «Ясноокая», «Всевидящая». Зачем летописец это сказал, кто вообще его за язык тянул?

— Так ты спутник Гиндаи? Её слуга? – прищурившись, продолжила расспросы настырная девица. – Да, смахивает на правду, ты очень странн… странновыглядишь.

Сейчас послушница первого ранга, до сих пор занимающая пост простой прислужницы в храме Широкоглазой Гиндаи, Доброй Богини, старалась тщательно выбирать слова и отсеивать все обидные и неподходящие, дабы ничем не оскорбить великую Богиню и её подручного. Мужчину! Это… это даже смешно! Зачем… Почему Гиндая избрала себе в спутники и глашатаи именно мужчину, представителя запретного и запятнанного пола (с её точки зрения)? Что в нём такого особенного? Или, быть может, прославленная Гиндая явилась сюда, к озеру Целомудрия в Заповедных садах Гина, в поисках нового сподвижника? Кого-то, наподобие неё, Тирда́жы, дочери Ле́рвии, внучки Налио́н из великолепного и знатного рода Мецерлио́н? Та-да!

— Как ты сюда проник? – нахмурившись и уперев руки в бока, отчеканила Тиржада, и её волнистые локоны каштанового цвета с едва уловимым рыжим блеском рассыпались по плечам.

Валентора от выходок этой строптивой барышни очень неожиданно (и весьма некстати) накрыла волна несерьёзности и смешливости, его губы расплылись в улыбке, и, едва сдерживая прилив хохота, историк прижал одну руку к груди, а вторую возложил на навершие мрачного близнеца Тельмасс. Он перестал следить за окружением и собственными действиями, слегка пошатнулся и подался чуть ближе к жрице Тиржаде, совершенно не желая притеснять собеседницу или пугать её, однако, теперь настала очередь женщины всё расценивать неправильно. Она вдруг снова вспомнила, что рядом нет никого знакомого, и что никто не примчится ей на помощь, если этот скверный наглец окажется вовсе не тем, за кого себя выдаёт. Если, вдруг, не дозволь Гиндая и Бледный Суллун, он окажется попросту вором или разбойником, и захочет ей завладеть?

Тиржада в ужасе отпрянула от Валентора, выбросила наземь рубашку Металлии, сначала завизжала, но быстро успокоилась и прижала к грудной клетке ладони, сомкнутые в молитвенном жесте.

— Убирайся отсюда, грязный нарушитель! Это священные земли девиц, послушниц и наперсниц Гиндаи, и мужчинам тут не место! Не прикасайся ко мне больше, убирайся прочь! На помощь! На помощь, насильник! О, Добрая Гиндая, смилуйся!

— Ты нэла перепила, женщина?! – возмущённо отрезал летописец, всплеснув в гневе руками, но только потом вспомнил, что на его родине никто так не изъясняется, а потому никто и не поймёт, что он имеет в виду, и быстро поправил себя. – Ты обезумела? Белены объелась? Я не собирался к тебе прикасаться без лишней надобности, зачем мне это? За кого ты меня принимаешь?!

Хозяин мрачного близнеца выставил распахнутые и напряжённые кисти перед собой, демонстрируя впавшей в помешательство жрице, что не намерен причинять ей зла, и что он полностью безоружен. Только сейчас Тиржада, которую друзья и домочадцы звали Жаддой, обратила внимание на то, что у Валентора отсутствуют два пальца на правой руке, и медленно прошептала:

— Такой молодой, а уже без пальцев, – после чего смутилась, а щёки её поразил стыдливый румянец.

— Считаешь, что лучше было бы расстаться с пальцами попозже, в старости, когда я б посильнее к ним привязался? – надменно усмехнулся Валентор, размещая руки по карманам, прочь с глаз и долой с языков непосвящённых. – Иди давай отсюда, к своей матери настоятельнице, обратно в храм Гиндаи. Я и моя спутница хотим искупаться без свидетелей, нечего тебе здесь вынюхивать, женщина.

Но, почему-то, охочая до разговоров и пылкая в речах незнакомка не думала уходить, она только злобно огрызнулась:

— Не мать, а дама! Дама настоятельница! Глупец! Рассуди сам, как настоятельница храма Гиндаи может быть матерью, если она пожизненно обязана хранить целомудрие и оставаться в девичестве? Мы зовём их целе́ссиями – наших наставниц. И я вовсе не женщина! А дева!

— Значит, если не жена – то и не женщина? А коли не муж, то и не мужчина? – звонко хмыкнул новый участник беседы, третий, незаметно подкравшийся со спины Тиржады.

Храмовая послушница опять резко обернулась назад и уткнулась испуганным взором в обнажённую фигуру Металлии, по хрупким, но выносливым и тренированным плечам которой текли лоснящиеся водяные струйки, блестящие от каждой крошечной крупицы света, что доносился с щедрых сегодня на звёзды и луны небес. Девица замолкла и обомлела, изучая капельки на рельефных мускулах и женственных округлостях Дрейк, превосходящих в совершенстве форм любые изваяния всевышних божеств. Немудрено, ибо все эти статуи высекались людьми, а люди ничего не мыслили в идеалах по меркам древних.

— Ох, маменька… – восторженно просвистела Жадда. – Гиндая во плоти!

— Ну, коли так, коли я – богиня, то как бы теперь тебе не пришлось поплатиться за грехи? – Металлия продолжала отшучиваться, накидывая походный камзол на голое тело. – Думаешь, что я слепая, и не заметила, как ты наблюдала за мной из укрытия? Подглядывать за купающимися – это мерзко, и недостойно.

Высказав всё то же самое, что выговорил летописец нарушительнице негласного правила лунгов, при котором разоблачающихся оставляют в строгом уединении все, кого дополнительно не приглашали на праздник обнажения, Металлия решила мирно удалиться. С трудом натянув кожаные штаны на ещё влажные ноги, завязав многочисленные шнурки и застегнув ремни с ножнами, она подняла свои сапоги и попыталась уйти, поманив Валентора в чащобы, однако жрица перегородила древней дорогу, упав перед ней ниц и завыв:

— О, милостивая Гиндая, Добрая Богиня! Подательница жизни, источник света! Не гневайся на меня, прошу, помилуй! Прости свою грешную почитательницу и прими как дар мои хвалебные молитвы и гимны и эту… и эту…

Девица пару раз почти коснулась лбом до необутых стоп Дрейк, из-за чего её торжественное облачение чуток сползло вниз, а капюшон спал с головы, выставляя на всеобщее обозрение пышную гриву. Барышня выглядела настолько юной, что Валентор не дал бы ей и семнадцати лет, хотя… кто знает правду? Ведь чтобы удостовериться в истинной неисповедимости её путей, достаточно просто посмотреть на вечно «нестареющую и неувядающую» Металлию, которой уже было далеко за триста…

Жадда принялась судорожно озираться по сторонам и вскоре заметила брошенную в кустах корзину, наполненную светящейся во тьме травой, с кончиков которой вверх струились золотые искры, будто подхватываемые тонкими струнами энергий. Будущая наперсница Гиндаи прямо на коленях поспешила к корзине с магическими колосьями, не боясь испачкать белоснежные наряды.

— …и эту благоуханную траву прими как дар, моя Богиня, – причитала блаженная, уползая прочь.

Как только тропа расчистилась, Металлия взяла Валентора под руку и они вместе, быстрым и размашистым шагом в ногу двинулись подальше от Заповедного сада Гина, от божественного ручья, и от приставучей девицы.

— О, нет! Прошу! Не уходи! Гиндая! Не покидай меня с проклятьями в устах! – слёзно голосила барышня, успевшая вооружиться корзиной с ароматными подношениями, но по-прежнему не поднявшаяся с колен.

Металлия не оглядывалась, но живо представляла, насколько удручающей и печальной может очутиться подобная картина, а потому лишь ускорила темп.

— Вот же докучливая особа! – фыркнула она на ухо попутчику.

— Да уж. Из-за неё я до сих пор грязен, и до сих пор ношу дорожное исподнее. Но, быть может, мы всё-таки наверстаем упущенное…

— …Нет! Не уходи! Молю! Гиндая! Ясноокий и всевидящий лунг!

На этих словах Металлия почему-то замерла как вкопанная, и Валентор, до которого опять успело добраться отчаяние, устало возложил руку себе на глаза. И зачем он тогда поведал незнакомке нечто столь значимое? Можно сказать, поделился с ней чем-то личным, искомым? А ныне ему каждое произнесённое откровение опять выходит боком?

Впрочем, Валентор, согласно своей новенькой традиции, чрезмерно углубился в это «откровенное и личное», и упустил из виду мимику и жесты возлюбленной. Нет, Дрейк остановилась вовсе не потому, что была как-то тронута или задета речами взбалмошной жрицы, а лишь потому, что услышала в отдалении сада посторонний шум, весьма и весьма тревожно-подозрительный. Скрежет челюстей, клацанье когтей? Волки? Скорее птицы… но не совы, и не вороны, и не… кто ещё может среди ночи охотиться в густом лесу, засиживая ветви скрюченных деревьев, обдирая с них кору? Больше всего смахивало… на гарпий! Но гарпии, дряхлые птицы рока и раздора, никогда не обитали на имперских землях, ведь им требуется майн для успешного существования, как и многим другим «волшебным» тварям, коих можно встретить только в Ривер-Неммских мифологических бестиариях, и которые обретают вполне плотские, и даже костные очертания в Мирсварине, под благодатным светом Арамаль-Ум. Так что же это? Что скрывает в своём чреве изумрудно-индиговая чернь садов близ храма? Неизвестные доселе постройки, волнительные предупреждения на оградах, тёплый ручеёк, водопад и озерцо по прозвищу «Целомудрие Гиндаи»? И всё?

— Ты слышишь? – сосредоточенно и холоднокровно спросила Металлия, наклоняясь ближе к Валентору.

— Что я должен слышать, любовь моя? Стоны этой прокажённой на голову?

— Нет. Там, дальше, за пеленой лёгкого тумана, где ветви сада сгущаются и сращиваются, а трава перестаёт подниматься вверх. Там, куда почти не проникает свет, и где по петляющей тропе гуляет слабый ночной ветер, а сухая листва постоянно перемещается по земле…

Историк удивлённо посмотрел правым глазом на возлюбленную, а потом язвительно произнёс:

— Да ты и впрямь провидица, раз теперь предугадываешь будущее и зришь сквозь препятствия. Может, ты воистину Гиндая, но запамятовала мне об этом сказать?

Великая Госпожа тоже никогда за ответом не полезла бы в карман. Зачем такие трудности, когда на языке её вертелась фразочка: «что же ты, вольнодумец и смутьян, в свою очередь забыл мне рассказать?» Но вместо того, чтобы озвучивать претензии, она решила с усердием их разжевать, спрятать за щеку, проглотить, подавиться – что угодно, но только не оглашать. Какой в упрёках смысл? Особенно сейчас? Ведь о правде лучше не зарекаться, но правдой лучше заручиться лишний раз.

Больше всего беспокоило бывшего пятого аркана Хатра, Молота закона, хранительницу врат и попирательницу скверны, что услышанные ею в чащобе звуки производят вовсе не гарпии, а… старые, добрые, до боли знакомые… демоны.

— Так далеко я не вижу, прости. Я же человек, мои глаза не так славно работают.

— Ну, а чутьё мага? Оно что-нибудь говорит тебе? Намекает на что-то?

Металлия выпрямилась и начала застёгивать пуговицы на камзоле, пытаясь и придать себе более «пристойный» внешний вид, и понадёжней снарядиться, и подготовиться к «долгожданному свиданию» со старинными приятелями – арашами. Если, конечно, это они стучат клыками и царапают когтями кору.

— Чутьё не затыкается с тех самых пор, как мы прошли сквозь эти странные ворота с заклятьем-предупреждением. И оно велит бежать вон со всех ног…

— Добрая Гиндая, прими мои благоуханные дары, – прилипчивая девчонка уже снова вилась вокруг Великой Госпожи, заискивающе искря на неё серыми, покладистыми зенками прикроватной собачки.

— Уймись уже, – на выдохе, почти бесчувственно выдала Металлия, не взирая на досаждающую ей поклонницу. – Никакая я не богиня, я – обычный лунг, древняя, как вы, Имперцы, нас нарекли. Ты ничем мне не обязана, а я ничем не обязана тебе. Не обманывайся, и поднимись.

Жадда послушалась и резво подскочила на ноги, только корзинку с «цветами» так и не выпустила из рук. С пушистых кисточек вверх всё ещё взлетали потускневшие круглые огоньки, но со временем форма их сменилась на смутную и невнятную, напоминающую растаявшую свечу, да и цветом блёстки больше походили на воск, чем на золото. Валентор внимательно уставился на букет, собранный Тиржадой в Заповедных садах Гина, и никак не мог вспомнить, встречалось ли ему хотя бы приблизительное описание подобных образцов в многочисленных столичных справочниках по ботанике восточных окраин Империи, или же он смотрит на эти чудесные растения впервые. Растения, светящиеся во тьме, коими полнились просторы Мирсварина, и которыми всегда был обделён Ривер-Немм. Воистину, странное дело!

Тиржада, приметив интерес хозяина мрачного близнеца, выхватила из охапки одну веточку с махровой кисточкой и протянула её исследователю, после чего воздух пропитался довольно едким цветочным запахом, который, бесспорно, многими был бы принят в Империи за настоящий аромат, и который посрамили бы в Мирсварине, заклеймив его как форменную, удушливую и зловонную отраву.

— Это фениксовы перья, – пояснила девушка, взмахнув пару раз кисточкой возле носов своих «богоподобных» собеседников, чем вызвала приступ чиханий у человека и недовольства у лунга. – Символ соратника Гиндаи, феникса, или огонь пылкого и праведного взора Богини, огонь её сияющей души.

Однако историк безразлично распределил руки по карманам, не взяв предложенного цветка, очевидно, тоже хранящего кое-какие нераскрытые тайны и замалчивающего собственную порочную связь с майном.

— Так вы пришли к пруду Целомудрия Гиндаи через врата стражей Гина? Не может быть! Это запретное место, а проход издавна запечатан страшными, могучими силами!

— Да нет там никаких сил, лишь сплошное бессилие, – размеренно вымолвил имперец, поправляя свой шикарный камзол и застёгивая пуговицы на вороте, до самой горловины. – Разве ты не слышала, прислужница Гиндаи, что в Ривер-Немме нет колдовства, а имеются только одни глупые фокусы? Здесь нет магии, не существует никаких заклятий, так кто бы, и каким образом, наложил печати на врата?

— Ложь и клевета! – взбунтовалась жрица, в гневе сотрясая корзину с травами. – И Ваше присутствие лишний раз подтверждает легенды! Эти цветы необъяснимо прекрасно сияют! Они всегда считались магическими перьями Гиндаи, а послушницы храма всегда собирали их во имя, и во славу Богини!

Тут же из-за несдержанных действий Жадды фигуры троих говорящих окутал полупрозрачный жёлто-песчаный туман из мерцающих клубов искорок, очень напоминающих магическую энергию – майн.

— Вы просто испытываете меня! Ты проверяешь меня, достойна ли я обращаться напрямую к Богине. Поэтому Широкоглазая Гиндая даже не смотрит на меня. Кстати… ты так и не ответил: сам-то ты кем будешь?

Девица прижала корзину с травами к груди и заискивающе покрутилась на месте, словно малый ребёнок. Валентор принял трезвое решение никак её не поощрять, ни взором, ни смешком, ни улыбкой, и вообще не ввязываться в дальнейшую беседу. Но Металлия до сих пор сосредоточенно вглядывалась в лесные недра и внимательно прислушивалась к малейшим шорохам, притом совершенно не двигаясь, и, кажется, опять намеревалась не проходить мимо творящейся (или только-только зачинающейся) бесовщины. Поэтому Валентор, устало взмахнув рукой на жрицу Гиндаи, медленно подплыл к возлюбленной со словами:

— Тайли, давай убираться отсюда прочь? Не выйдет у нас с тобой сегодня помыться и окунуться вдвоём в расслабляющие воды забвения, испить из источника в Запретных садах, если ты понимаешь, о чём я. Не всем твоим великим планам суждено претвориться в жизнь.

— Это не «Запретные сады», а «Заповедные сады Гина»! – поправила историка Тиржада откуда-то из-за его спины. – Так кто же ты такой, мрачный господин в чёрном? Тоже какой-то отставной божок? Прислужник истинных Всевышних?

В своих изящных туфельках из розово-золотистой парчи она поднималась на цыпочки и что-то усердно выискивала впереди пытливыми, горящими зенками, стараясь хоть как-то сравняться ростом с Валентором и высмотреть в складках камзола Металлии нечто скрытое и неповторимое, ведомое лишь ей одной.

— Тем более, я не верю, что моя Богиня, Добрая Гиндая, на самом деле древняя. Ведь древние, они – пожиратели света, но Добрая Богиня рождает свет, она – его источник, его родник. Я сама видела, собственными глазами, когда Всевышняя принимала ванны, как сияли и искрились её волосы! Как блистала её безупречная кожа! Разве такое великолепное создание может быть пожирателем света? Нет же! Оно только излучает свечение, делится им с окружающим миром.

— Знаешь, возле сада мы прочли следующее: «тот, кого с самого рождения подводит зрение, не привык слепо полагаться на его видения», – всё-таки Валентор не устоял и взялся за наставления. – Тебе бы не помешало хорошенько это обдумать, и начать смотреть по сторонам с приложением ума, а не фантазии. Может, тогда перестанешь всюду находить волшебное и божественное, сочинять всякие небылицы и приставать к незнакомцам!

Девчушка скорчила свирепую мину, ничем не уступающую разъярённой физиономии какого-нибудь лунга, когда того охватывает вспышка гнева. Валентор только хмыкнул и отбил языком:

— Конечно, разумеется! Моя спутница – никакая не «древняя, пожирательница света». Древних же не существует вовсе, это всё выдумки ищеек Императора и сказки для несмышлёных детишек. Иди уже к себе в храм, целее будешь и спокойный сон не покинет тебя. Не доводи до греха! Вот прилипла, ведьма.

— Как ты меня назвал? Да ты хоть знаешь, кто я такая, жалкий, ничтожный прислужник Гиндаи…

Металлия Дрейк, не принимая всерьёз ни восхищение Тиржады, ни назревающую перепалку между двумя людьми, чуток обнажила клинок ясного близнеца Тельмасс, и тут же на его отполированной поверхности отразились звёздные скопления на небесах. Трое беседующих стояли возле низких деревьев с пышными, раскидистыми кронами и зарослей лилий, но над их головами небо оставалось свободным, и ничто его не закрывало от прозорливых лунговских глаз.

Навязчивые звуки звенели в ушах Великой Госпожи всё отчётливей. И если их производят не араши, которым, вообще-то, ныне путь в Ассалгот точно заказан, тогда кто же? Вряд ли в Ривер-Немме нашлись бы мастера-кудесники, способные воспользоваться конструктом врат или, тем более, его сочинить, заодно наводняя окрестности зловредными тварями из Тчелана. А это значит… а это значит, что вновь настало время пустить в ход верного друга – клинок ясного близнеца, который рад будет позаимствовать свет у небесных светил, напитаться им, а затем его же пролить на происходящее, совместно с кровью преступников и правонарушителей. Таково его предназначение, таким его создали, битва и смерть – его суть, смысл его бытия.

— Жрица! – командным голосом Дрейк призвала девушку, и та, расплывшись в блаженной улыбке, сразу подбежала к древней. – Как, говоришь, это местечко называется? Сады Гина? Что это за забор его огораживает? Здесь ещё есть кто-то, помимо нас? И почему ты, собственно, сама бродишь около пруда по ночам в полном одиночестве?

— О! – снова завыла Жадда, падая на колени. – О-о-о! Моя Добрая Богиня! Я вижу, как велика твоя Краса и Слава! Ты хочешь, чтобы я показала тебе твои же владения? Это… это небывалая честь для меня!

Затем она злостно прищурилась и уколола острыми зенками Валентора, дабы он полюбовался тем, что «богиня», всё-таки, её приняла и снизошла до её смертной особы, не внимая предостережениям своего прислужника… или попросту раба. Почему? Да потому, что он недостойный мужчина. Мальчик для битья.

— Позволь представиться, милостивая Богиня! Я уродилась Тиржадой, дочерью Лервии, внучкой Налион в знатном семействе Мецерлион. Отец мой – Жедар Борода Мецерлион, наместник Лемна, казначей и управитель Императорскими домами и имениями. Но ты можешь звать меня Жаддой, так все поступают.

Жрица поклонилась Великой Госпоже, слегка присев и исполнив тем самым распространённый жест, принятый при дворе. Валентор мигом понял, откуда взялась вся эта накопленная несговорчивость и строптивость характера в слишком молоденькой барышне с не в меру крутым норовом – просто она принадлежала семейству Мецерлион, одному из наиболее успешных и приближённых к власти в Ривер-Немме. Девчушка с малых лет привыкла получать всё, что только могла пожелать, а потому ни дама настоятельница, ни Валентор из рода Сэльда, ни лично Металлия не сподобились бы разубедить её в том, что упомянутая Металлия Дрейк, Великая Госпожа – обычная древняя женщина, бессмертный лунг, но вовсе не всемогущее божество. И если Тиржада хотела видеть в хозяйке ясного близнеца Широкоглазую Гиндаю, то ни бледный Суллун, ни звёзды, ни небеса, ни, тем паче, здравый смысл или чистый взор, не посмели бы ей помешать.

— Не зови меня «Гиндаей», моё имя Металлия. И я ничего общего не имею с твоей драгоценной богиней. А этот распрекрасный человек – отнюдь не мой прислужник, он мой попутчик, мой возлюбленный, мой чаарун, – древняя взмахнула рукой, уже снова облачённой в тонкую кожаную перчатку, и указала на Валентора.

Историк в подтверждение слов Дрейк тоже тепло улыбнулся, но только для своей наречённой, ибо улыбаться новой взбалмошной знакомой ему страсть как не хотелось, он предпочёл бы молча прошагать мимо неё. Но, когда ты рядом с лунгом, и когда ты ещё и с лунгом заодно, то приходится поступаться гордыней, высокомерием, личной неприязнью. Рядом с древним пойдёт лишь тот, кого истина не спалит, но просветит насквозь. Так? Как-то так… да.

— Как повелишь ты, Прекрасная! – высокопарно заголосила девица, чуток закатывая глаза, будто в припадке одержимости. – Впредь буду обращаться к тебе по твоему земному имени!

Металлия всеми волокнами души (и даже непосредственно кожей и мышцами) ощущала, как рокот и скрежет в глубине садов усиливается, но ситуация никак не желала развиваться или хотя бы сдвигаться с мёртвой точки. Жадда только и делала, что восклицала, восторгалась и трепетно закатывала глаза, но не спешила вводить гостей в суть происходящего или рассказывать им что-либо определённое. Хозяйка ясного близнеца раздражённо выбивала стопой ненавязчивый мотивчик, чтобы как-то расслабиться, а Валентор уже плёл в голове каверзные планы по поводу того, как бы в скором свете и без лишних затруднений избавиться от прибившейся почитательницы. Вероятно, таков удел всех великих и могущественных мира сего – стойко выносить тяготы от почитания невежд, ровно, как и предельно высокую тяжесть от пристальных взглядов различных ротозеев, но он-то – «заурядный смертный», и не обязан это терпеть.

Жадда опустила корзинку с цветами наземь, суетливо отряхнулась от небольших пушистых волокон, налипших ей на одежду, и завела торжественную речь, время от времени бурно всплёскивая руками или размахивая указательным пальцем у своего носа:

— Это местечко, милостивая госпожа, тайное и особенное, построенное специально для Богини, то есть для тебя, в древние эпохи, ещё до того момента, когда наш Славный Старый Император, да упокой Аротрин его душу, объединил все земли Ривер-Немма под общими знамёнами. И сёстры-послушницы Гиндаи несли здесь службу на благо Богини с тех пор…

— Да-да-да, – прервал её Валентор. – Меньше слов, больше дела.

— Как скажешь, тан чатар, – ответила вместо жрицы Металлия, и совершила первый широкий шаг в том направлении, куда ей приказывало двигаться её собственное сердце.

Металлия прекрасно помнила, как совсем недавно (по меркам лунгов, разумеется), Морка Варшарна, ныне второй аркан Покрова, Великий Совершенный маг, вкрадчиво внушала ей, что всякому лунгу надлежит чутко прислушиваться к внутреннему голосу, будь он хозяин меча или творец заклятий. И Дрейк этим советам вняла.

Она уверенно потопала в лесные чащобы ещё и потому, что позади троих беззаботно беседующих то тут, то там тоже проклёвывались странные и смятённые звуки. Более того, Металлия краем лунговского глаза засекла неотчётливые мелькающие тени, но не стала поднимать тревогу или хотя бы что-то сообщать Валентору, ибо ему сейчас и без диких лесных существ было тяжко и тошно. Поэтому древняя решила без препирательств увести окружающих её людей подальше, вероятно, спровадить настырную девицу в храм, и заодно проверить, что же всё-таки происходит в глубинах «Заповедного сада Гина». Однако клинок меча она не стала обнажать раньше положенного срока, не позволяя ему блистать и привлекать излишнее внимание – ни со стороны спутников Дрейк, ни с позиции врага. Возможно, правда, мнимого, но чем араш не шутит. Особенно, когда прячется в кустах.

— Впрочем, слова никогда не мешали делам истинных лунгов, так что, ты, жрица, продолжай рассказ, – предложила Дрейк, вышагивая по избранной наугад тропе и озираясь по бокам.

Она искала что-то знакомое, но и неизвестное в тот же самый момент. Нечто, что могло бы выдать местоположение или сорт врага, указало бы на его отпечатки, незаметное убежище… она искала какой-то знак, который преподнёс бы ей лес, но… здесь как будто всё было в порядке. Всё выглядело так, словно шло по прокатанной, и даже по верной колее, испокон веков, день ото дня. Следовательно… эти жуткие звуки порождает какая-то коренная, искомая тварь? В таком случае, для беззащитной и безоружной девушки совсем не безопасно проводить ночные бдения в подобном тесном и наводящем лютый ужас уголке. Как Жадда очутилась тут в одиночестве?

— Пруд зовётся Мудростью Гиндаи, водопад – это Целомудрие Гиндаи… – лепетала жрица, едва поспевающая за Металлией и Валентором.

Ей чинили страшные неудобства разлетающиеся юбки, просторная белая мантия, каблучки на туфельках, корзина с жертвенными цветами, которые Тиржада не забыла взять в дорогу, и, конечно, столь холёная и избалованная юная госпожа просто-напросто не привыкла передвигаться по лесам.

— Выше на Белой Скале находится моя любимая статуя – Слава, Краса и Великолепие Гиндаи. А сейчас мы идём в так называемый Заповедный и путанный сад Гина, и если на развилке ступим на северную тропу, то вскоре попадём на смотровую площадку, «Праведный Взор Гиндаи», откуда будут видны все храмовые владения – и священные здания, и хозяйственные пристройки, наши огороды с овощами, пруды с рыбой и чудные сады с лекарственными растениями и цветами для подношений Богине! Ах, видела бы ты, Гиндая, какие это сады!

Тиржада опять мечтательно закатила свои неспокойные мигалки, прижимая корзинку с вонючими цветами всё ближе и ближе к груди, но Металлия посмотрела на девицу так проникновенно и сердито, что та быстро опомнилась, напустила на себя серьёзный и сосредоточенный вид, и возобновила речь:

— Я бы могла проводить тебя к грядкам лично, но ведь я дала обет целессии Вермелине Луне, что не покину садов Гина в течение трёх ночей и трёх дней, и буду усердно молиться Богине, пока не получу от неё откровения, утоляя жажду из пруда Мудрости и питаясь тем, что пошлют мне небеса. Но, вот ты здесь! Как думаешь…

Металлия и Валентор тем временем замерли за могучим кустарником шиповника, который только-только набирал силу в бутонах, но ещё не принялся цвести, зато уже наводнил округу стойким и терпким ароматом роз. Воздух после заката на восточных окраинах Ривер-Немма делался почти невыносимо влажным, и все запахи распространялись по нему гораздо более стремительно. Металлия чуток прижала руками пышные кусты, сгибая их в бок и освобождая поле для блуждающих взоров. Она чуяла далеко не одни лишь свежие цветочные бутоны, но и кое-что ещё впереди. Запах диких животных… Не арашей, хвала Ра’Уму! Острые шипы впились в кожу её рук даже сквозь перчатки, но древняя ничего не почувствовала. Именно так пролилась сегодня первая кровь, и она оказалась самой драгоценной, чудесной и животворящей – древней кровью лунгов.

— …Как думаешь, Богиня, я выполнила свой долг? Обет можно считать исполненным? – Жадда, мигом уловив, как притихли и присмирели её спутники, начала шептать, подходя к ним сзади.

Жрица ещё не могла наблюдать целостной картины, что уже раскрылась перед Валентором и Металлией. Она с увлечением и радостью буравила взглядом спины загадочных ночных гостей, сочтя их куда более интересными и волнующими, чем Заповедные сады Гина, которые Тиржада исходила вдоль и поперёк, и которым точно было нечем поразить её буйное и восприимчивое воображение. Так она думала до тех пор, пока не подкралась к хозяевам мечей Тельмасс и не втиснулась между ними.

— Я ещё и суток не провела у водопада Целомудрия, и не знаю теперь, дозволительно ли мне покидать свой пост, пусть и в твоей компании, Гиндая, Добрая Богиня. А чтобы уйти из храма навсегда для меня не может быть и речи, пока ты лично не наградишь меня тремя золотыми монетами.

Девушка, наконец, водрузила корзину с жертвенными цветами на землю, прямо себе под ноги, и узкими, юркими пальчиками взялась за деревянную чашу, которая крепилась к её поясу за монашеской рясой на тонкую цепочку и являлась очередным символом посвящения в сан и верности богине. Проведя пару раз по поверхности чаши, Жадда всё-таки подняла глаза, и тут же перед ней предстали немыслимые красоты: маленькая, тесная и укромная полянка, обнесённая густым кустарником шиповника и низкорослыми деревцами с гладкой бело-серой корой, чьи резко сгибающиеся ветви с буро-рыжей листвой смыкались в плотный полог, закрывая небо от путников, а путников и лощинку – от любопытствующего взора Всевышних богов. Деревья превращали поляну в секретный шатёр, доступный лишь зверям и насекомым, заблудшим странникам, первобытным лесным духам да древним подземным божествам, которым тоже была не чужда магия, а заодно и кровавый ритуал.

У жрицы дыхание спёрло, и она не сумела даже ахнуть в полный голос. Рот её беспомощно разинулся, а глаза расширились, жадно вбирая невиданные доселе природные изыски. Жадда никогда не наталкивалась на это местечко прежде, да и теперь, посреди ночи, могла его рассмотреть только благодаря обильно свисающим с ветвей диковинным растениям. Из перевёрнутых вверх дном, крупных и объёмных чашечек размером с самый массивный гранатовый плод вниз спускались мягкие, белоснежные нитевидные волокна, на кончиках которых скапливался прозрачный липкий сок. Повсюду возле бархатистого занавеса цветков стелилось лёгкое бело-зелёное свечение, а порывы ветерка сдували с колеблющихся нитей мерцающие хлопья, чем-то похожие на слюду, или на чешую перламутровых рыбин. Или на волшебный снег, вечный, тёплый и нетленный. Зачарованные цветки-растения напоминали фонари, что усеивали бы собой шатры лесной богини. Но, собравшись с мыслями, послушница храма Гиндаи принялась за старое:

— Если я вдруг получу от Гиндаи три золотые монеты, то смогу с великим почётом и благословлением Богини покинуть храм и вернуться в отчий дом, – Жадда поднесла деревянную чашу на цепочке к плечу Металлии, но древняя была слишком занята, чтобы уделять несмышлёной девчонке хоть какое-то внимание.

Жрица не заметила, точно так же, как и Валентор, что на ветвях кривых деревьев помимо волшебных светящихся цветов раскачивался ещё кое-кто. Да не один.

Металлия при столь ярком освещении могла тщательно изучить серые и кожистые тела неподвижных тварей, чьи глаза были плотно закрыты. Кажется, они крепко спали и действительно смахивали на гарпий – корпус их имел облик, приближённый к женско-человеческому, но вот морды явно принадлежали каким-то уродливым птицам с длинными и тонкими черепами, ощетинившимися узкими, коническими зубами по обеим челюстям. Зверюги держали передние конечности плотно прижатыми к грудине, из-за чего трудно было понять, орудуют они руками или крыльями, но вот ноги их, непропорционально длинные, хваткие и жилистые, были снабжены острыми когтями и походили на самые омерзительные куриные лапища.

Дрейк наморщила нос и медленно отпустила шиповник, стараясь производить как можно меньше шума. Великая Госпожа понятия не имела, что это за твари такие здесь расселись и теперь мирно дрыхнут на деревьях. Но, если они хотя бы чуток подобны гарпиям, то будет весьма разумно не нарушать их покой и втихаря убраться куда-нибудь, где безопасней. Однако, как сказал вселенский «чёрный маг» Валентор: «не всем великим планам Металлии суждено осуществиться».

— Гиндая? Яви свою мудрость и милосердие и дай ответ! Мой обет исполнен?

— Да замолкни ты! – едва слышно прохрипел Валентор.

— Танте! – вдруг Дрейк скомандовала на хатре «молчать». – Уходим. И девчонку не забудь.

— О-о-о! Да Вы знаете священный божественный язык! Должно быть, Вы – точно Всевышние, родом с заоблачных горных вершин! – никак не унималась прибившаяся.

Металлия уже ускользнула обратно в чащобы леса, на искомую тропинку, и Валентор последовал за возлюбленной, смертельной хваткой левой руки вцепившись в предплечье Жадды и волоча за собой несчастную насильно. Он не заметил загадочных созданий, отдыхающих на ветвях, которые чем-то напоминали порождений Владыки Дунавейта – Первопроходцев-Толкователей, но историк всецело доверял своей древней спутнице. И если уж могущественный и умелый лунг спешит убраться прочь, лишь издали завидев потусторонний огонёк магических цветов, то и ему, простому смертному парнишке, лучше побыстрее шевелить конечностями, по образцовому примеру умных и опытом наученных охотников на дичь.

— В чём… – начал было говорить Валентор, но вверенная ему Жадда сражу же запнулась о собственную корзину и едва не шлёпнулась на колени, словно дряхлая опора небрежно возведённого, хлипкого домика.

Летописец без натуги удержал девицу, но шум он пресечь никак не мог. Тиржада запуталась в пышных юбках и в мантии. Она отряхивалась, поправлялась, пыталась совладать со ступнями, чертыхаясь и шипя себе под нос проклятья, проскакала прямо по соломенной корзине, разбросала жертвенные цветы с пушистыми кисточками, после чего чихнула.

— …дело, – однако всё это случилось настолько стремительно, что, как только Валентор сумел закончить фразу, беда уже была неминуема, а вопрос его напрочь лишился нужной интонации.

Невзгоды обрушились на беспечных путников отнюдь не из заповедного уголка – зачарованной полянки, что на вид не внушала доверия и совсем не располагала к степенной стоянке, – но из тех глубин, откуда выбрались сами пришельцы. И, пожалуй, именно по отпечаткам на влажной земле от людских сапог и дамских туфелек навстречу вторженцам вышли охранники, защитники леса и стражники чести богини Гиндаи, нетронутой невесты Всевышних.

Впрочем, идти им и вовсе не было нужды, ведь стражи Заповедных садов Гина обладали массивными крыльями, которые выглядели как нечто усреднённое между перепончатыми конечностями летучей мыши и плавниками рыбин из тёплых пучин Гитч-Лакара, однако, до сего момента такую внешность им приписывали исключительно сказки и мифы. Передвигаться уродливым чудищам помогали потоки магической энергии, что витали у них под крыльями и искрами оседали на серых телах, голых и сморщенных, без какой-либо растительности. Только безобразная голова могла похвастаться рыхлой копной бесцветных прядок, грузом повисающих до плеч своих зубастых хозяев. Они выпучивали огромные, стеклянные, жёлто-янтарные глаза на нежеланных гостей, и этот пронизывающий, чудовищный свет будто тут же проникал в сердца свидетелей, чиня у каждого человека заморозки в душе, сея панику и смятение.

Металлия не единожды за свою долгую жизнь «имела удовольствие», так сказать, наблюдать со стороны подобное свечение из глазниц безумных существ – она видела его в туманных лесах Дэля Перевёрнутой Луны у сотен одичалых нетопырей, сталкивалась с ним в демонической среде, да что там! Даже большинство передовых летунов Мирсварина – драконов – выступали гордыми владельцами именно такого цвета глаз. Он был у Рокатора, частично он был у зелёного ящера, око которого досталось Дрейк после операции, проведённой Келем Олмиром. И… да. У Келя собственной персоной был тот же самый цвет очей. Совпадение? Или связь? Знамение, или знак какого-то влияния извне? Содружества (или, наоборот, противостояния) с майном? Или отметина третей энергии, золотая печать первичной субстанции для тканей мироздания, сырья, коим мог распоряжаться лишь Ра’Ум, Великий хрустальный Дракон, творец, демиург, создатель и конструктор всего сущего и учредитель природных порядков?

В голове ловкой Металлии за мгновения рождались и помирали сотни разнообразных мыслей, но она не забыла быстро обнажить клинок ясного близнеца Тельмасс. Тем не менее, древняя не желала нападать первой, однако молоденькая жрица, завидев в десяти-двадцати шагах от себя чудовищных женщин-птиц, испуганно пискнула и вскрикнула:

— Горзы! Это горзы!

Чудища, как бы соглашаясь с прислужницей богов, раскрыли длинные и зубастые пасти и протяжно заревели на нарушителей границ. Из распахнутых челюстей наружу вырывались не только оглушительные завывания и свистящие ветры, но и отравляющее зловоние, отдалённо напоминающие запах тех самых цветов, которые собирала Тиржада как подношение для Всевышней.

Валентор последовал примеру лунга и тоже изъял из ножен недремлющий меч.

— Это горзы! Горзы! Проклятые, падшие птицы! Летающие гончие Гина! Они разорвут нас на части и утащат в жертвенник душ!

— Сюда, – возвестила Металлия, одной рукой указывая на избранный путь, который, по её мнению, должен был рано или поздно привести к стоянке с лошадьми.

Второй женщина ограждалась от монстров. Дрейк насчитала больше пятнадцати штук и не вполне понимала, чего вообще надлежит ожидать от подобных врагов, поэтому не спешила затевать схватку, во всяком случае, до тех пор, пока противники лично не бросятся в атаку.

Валентор метнулся в заданном направлении, увлекая за собой Жадду, но одна из тварей, самая крупная и задиристая, накинулась на Металлию, выставляя вперёд изогнутые, чёрные и блестящие когти задних лап. Взмах меча, промелькнула ослепительная искра, и левая конечность горзы рухнула наземь совместно с большей частью левого крыла, будто груда старого и ветхого тряпья. Из ран чудовища хлынула кровь, забрызгав Дрейк целиком правый рукав камзола, благо, тот изначально был покрашен в бордовый, а поэтому строго хранил тайны хозяйки и не распространялся об обронённых каплях крови, ни её собственной, ни вражеской.

Летучая гончая Гина затрепыхалась в агонии, но у Металлии не оставалось времени для сочувствия дикой животине – её со всех сторон окружали сестрицы пострадавшей. Ещё один удар ясного близнеца Тельмасс обезглавил другую крупную особь, и вот уже легендарному клинку на помощь подоспел мрачный брат, с которым весьма недурно управлялся Валентор левой рукой, по заветам мастера Норвагорна. Жадда не переставала визжать и рыдать, когда замертво упали ещё две птицы, но чудища продолжали наступать, а позади воинов, в укромном садике со светящимися растениями, судя по звукам, проснулась прочие члены стаи.

Горзы наводняли собой окрестности, и как бы усердно их не рубила Металлия, зверюги ничего не боялись и не думали отступать. Поэтому древняя решила, что как раз-таки умный и рассудительный должен первым признать поражение, проститься и откланяться. Великая Госпожа направила Валентора и Жадду к лошадям, тесня вредителей за спинами подзащитных.

— Нет! Не может быть! Не может быть, что я так и сгину! – стенала Тиржада, заливаясь слезами.

Девчушка начала впадать в истерику. Её колотила дрожь, ноги и руки не слушались, она не могла сконцентрироваться ни на чём, помимо собственного испуга, еле волочила по земле ступни и постоянно всхлипывала.

— Валентор! – прокричала Металлия. – Кто такой, этот Гин? И что, демоны его пожри, мы делаем в его Заповедных садах? Матушка об этом тебе что-то говорила?

— Нет не говорила, – запыхаясь и обливаясь потом, ответил человек. – Ты уверена, что сейчас подходящий момент, чтобы побеседовать об имперских божествах?

Тощая и скромная по размерам летучая гончая ухватилась за плечи юной жрицы, но не причинила жертве особого вреда, только вскользь задела кожу и зацепилась когтями за плотно набитую бархатную ткань. Тиржада всплеснула руками и завизжала ещё громче, да так отчаянно, что своими неистовыми воплями распугала стайку кружащих над нею горз. Но атаковавшая девицу тварь так и не взмыла высоко в воздух, ведь когти её запутались в материи, и Валентор безжалостно пронзил несчастную животину мечом. По клинку заструилась кровь, забрызгав белоснежное одеяние женщины. Птица Гина тут же повалилась вниз, придавливая Жадду бездыханной, но всё ещё бьющейся в судорогах тушей.

— Ах, вот, каков ты, вопль настоящей банши, – хмыкнул Валентор, имея в виду девичьи стенания.

Металлия, прикончившая ещё двух гадин, мастерским движением клинка рассекла наряды жрицы и высвободила девушку из тисков обрядовой мантии, теперь намертво связанной с погибшим чудищем. Затем Дрейк подхватила Жадду на руки и перекинула через плечо, побежав за Валентором, который уже порядком устал от битвы, но несмотря на изнеможение и жару всё равно продолжал докладывать возлюбленной:

— Гин – это страж прохода в потусторонний мир, коим заправляет Аротрин. Но, в некоторых древних, недооценённых или попросту забытых источниках Гин наделяется даже большим значением чем… чем Аротрин… и сам, – посреди речи летописец вдруг взял передышку, –…и сам выступает за властителя подземного царства, – на тропу сыпались отрубленные лапы и пальцы горз и отсечённые кусочки крыльев, которые, разумеется, по большей части нашинковала Металлия. – Правда, тогда он уже зовётся Лефес-Гином. Кое-какие богословы считают, что Лефес-Гин – это ипостась мёртвого Суллуна. Недаром же Суллун столь Бледен, видать, он давно отошёл от дел и почил. А супруга Суллуна – Эминат – тогда отождествляется с Даей, женой Лефес-Гина. Дая – богиня-мать земли, покровительница рождения и смерти, цветения и увядания…

Хозяин мрачного близнеца уже почти не орудовал мечом. В висках его стучала кровь, сердце колотилось сильнее сильного, он даже растерял по пути все красивые слова и вычурные сравнения, и едва мог совладать с голосом. Каждый вздох давался начинающему магу с острой, пронизывающей болью, а лёгкие его пылали столь мучительно, что Валентор практически понял, каково это – быть истинным огнедышащим драконом. И почему Металлия раньше не поведала ему всю подноготную собственной истории?

— …священная и проклятая, непорочная и одновременно развратная, настолько же суровая и скупая, насколько ласковая и щедрая. Дая олицетворяет Ривер-Неммские почвы, как и пригодные для земледелия, так и… так и отравленные или бесплодные, – Валентор не прекращал разглагольствовать, пока они с Металлией бежали прочь из запутанных «садов».

Жадду нещадно трясло на плече Дрейк из-за постоянных разворотов древней и её резвых, стремительных движений, все роскошные одежды жрицы покрылись липкой тёмно-красной кровью горз, но сама девица поутихла. Она больше не кричала, не подвывала и не всхлипывала, но только беспомощно качала ножками, словно заведомо покорившись судьбе, которая, всё-таки, даже теперь не казалась ей злодейкой, но виделась чем-то прекрасным и упоительным, сулящим славное будущее, ибо Тиржаду на руках из гущи невзгод лично вынесло неземное существо! Воистину божественное провидение!

Впереди деревья начали редеть и нарисовалась лёгкая просека. Стая атакующих горз, летучих гончих Гина, уже серьёзно уменьшилась и потеряла большую долю бойцов, из-за чего накал их враждебности значительно снизился, и лишь изредка самая противная особь наставляла на нарушителей когти, но в итоге так и не отваживалась нападать. Как только местность полностью открылась звёздному свету, кругом стали преобладать травы и низкие кусты, а Заповедный сад замелькал где-то позади, за взопревшими спинами хозяев мечей Тельмасс, горзы бросили тщетные попытки разорвать в клочья потревоживших их и молчаливо растворились в лесистой мгле.

— Гин – вечный жених Гиндаи, коему никогда не сблизиться со своей суженой. Ах, всё, женщина. Не могу больше… – Валентор разжал рукоять мрачного близнеца, меч выпал, а сам владелец устало прислонился к могучему дереву, покрытому волнообразными грибами, различными наростами и уплотнениями.

Вокруг воцарилась умиротворённая, подкупающая тишина, и лишь слабый ночной ветер гулял промеж редких клёнов и путался в высокой траве, иногда дотрагиваясь прохладными завихрениями до вспотевшего лица историка. Ветер нёс с собой облегчение и убаюкивал разыгравшееся воображение, притуплял настороженность. Уперевшись напряжёнными, дрожащими пальцами в колени, Валентор пытался отдышаться, пока Металлия, кажется, ничуть не утомившаяся, а, напротив, чрезмерно взбодрившаяся, размещала ошеломлённую жрицу возле своего закадычного друга.

— Ты меня вымотала! Уф!..

— С нами такое не впервые происходит, верно, тан чатар? – хмыкнула древняя и подмигнула молодому господину. – Но ты недурно проявил себя сегодня.

— Чего уж там, Аман-Тар. Не преувеличивай, не перехваливай меня.

Хозяин мрачного близнеца наклонил голову вниз и, пока никто не видел, самодовольно улыбнулся. Да, может он чуток скромничал при посторонних и бравировал перед возлюбленной, однако всё-таки в речах Дрейк имелся здравый смысл.

Безусловно, мечи Тельмасс – особенное оружие. Они раскрывают собственный потенциал только когда находятся в руках тех, кого связывают истинные, неповторимые чувства. И если уж встречают во владельцах желанный отклик, то тогда показывают себя с самой лучшей стороны, опережая мысли действием, разя врагов быстро и стремительно. Однако, для настоящего ремесленника и мастера дела всегда было недостаточно магии, ему требовалось неподдельное умение, отточенное практикой едва ли не до совершенства. Валентор, лишившись двух ведущих пальцев своей десницы, учился управлять мечом с помощью левой, что было весьма и весьма непросто для смертного. В этом ему помогала Металлия, и верный друг Элезгор ещё в Эль’Тариоте давал историку несколько уроков по владению оружием и изящному фехтованию, но, в конечном итоге, всего перечисленного может не хватить, когда дорога странника принимает некрасивые обороты, а события подступают к битве.

Впервые испытав себя в кровопролитном бою, Валентор остался полностью довольным. Он до сих пор обливался потом и ощущал удушье, но уже расплылся в блаженной улыбке и был готов упасть на месте и, с чувством выполненного долга, погрузиться в беспробудный сон младенца.

Металлия изъяла из накладного кармана на кожаных штанах тряпочку, которой обычно очищала клинок ясного близнеца Тельмасс, и приступила к успокаивающему занятию, приняв впечатляющую позу роскошной статуи в цветущих садах.

А вот Жадде не довелось познать те же вдохновляющие или, наоборот, умиротворяющие чувства. Она хоть и смотрела круглыми глазами на Металлию Дрейк, Великую Госпожу и свою спасительницу, но уже не видела в древней воплощение Гиндаи, Доброй Богини. Разве Гиндая бы стала резать без разбора любимых гончих своего наречённого, стража подземных врат Гина? И разве слуги повелителя смерти не заприметили бы в пришедшей истинную сущность? Разве проклятые птицы не узнали бы Металлию, будь она действительно богоподобна?

— Так, значит, вы оба и вправду не боги? Значит ты, о прелестная воительница, не славная охотница Гиндая, чьи орудия – это лук, и луч Луны? У тебя меч и ты… ты вся покрыта кровью, – испуганно шептала жрица, бегая взглядом по выдающейся фигуре лунга и по её обворожительному лицу.

Она искала в древней то ли изъяны, то ли дополнительные свидетельства неземного происхождения новой знакомой. Жаль, Тиржада тогда не могла оценить собственного отражения в зеркале, ибо из всех трёх именно она была больше других перепачкана в крови горз. Девушка сидела на небольшом холмике возле Валентора, прижимая ноги к груди одной рукой, и убирала с щёк налипшие волосы вперемешку с грязью.

— Значит вы – не божественные посланники, явившиеся мне по приказу Всевышних… О горе! Горе! Что вы делаете в этих запретных угодьях, куда ход непосвящённым закрыт?! Особенно мужчинам!

— Ну, наконец-то, – облегчённо выдал Валентор. – Одной проблемой меньше. Наконец-то она поняла, что ты не какая-то там богиня, Тайли. Хотя… я бы с этим поспорил.

— Жрица, что за бесовщина здесь творится? Ты сама что здесь забыла? Смерть? – строго выговорила Дрейк, лишь чуток поворачивая голову в сторону Жадды.

Суровый глаз дракона блеснул на бедняжку малость угрожающе, и послушница храма безмолвно зашевелила нижней губой. Её мысли начали проясняться, а разрозненные осколки чёрно-серых картинок, выкрашенных ночью в единообразный тон, постепенно слагали общую, целостную мозаику.

Целе́ссия Вермели́на, уважаемая и высоко почитаемая дама, настоятельница святилища Гиндаи, лично наложила на Тиржаду зарок, дабы юная прислужница в знак смирения и покорности провела трое суток под открытым небом возле пруда Мудрости. Неужели же настолько образованная и просвещённая женщина в летах ничего не слыхивала о местных… «достопримечательностях» в виде жутких птиц Гина? Да не в жизнь!

Конечно, даме настоятельнице было доподлинно известно всё касательно храма и его ближайших окрестностей, и она бы просто так не посмела обманывать или вводить в заблуждение кого-то, вроде Тиржады, дочери Жедара Бороды Мецерлиона. Нет, видимо, события приняли дурной поворот по вине непрошенных гостей!

— Госпожа целессия велела мне молиться Гиндае здесь, – роптала жрица сама для себя, однако острые уши Металлии всё равно разобрали каждое её слово.

— Чем же ты так прогневала её, раз она решила отправить тебя на верную гибель? – вступил Валентор.

— Что?! – снова завопила Жадда по подобию разъярённой банши. – Да я… Да она… Никогда!

Внезапно внимание историка привлекли продолговатые грибы с пружинистыми тёмно-коричневыми шляпками на толстых мраморных ножках, будто высеченных из камня. Летописцу показалось, что поверхность грибов испещряли мелкие кристаллы какого-то подозрительного минерала. Он с трудом различал цвета, но всё-таки уловил жутковатый, золотисто-янтарный блеск на крошечных гранях. Меч хозяина мрачного близнеца, всё ещё перемазанный густеющей кровью, как раз покоился рядом с группой загадочных грибов, и человек потянулся пальцами к их мясистым тельцам. Но стоило только Валентору дотронуться до первой шляпки, как грибы сразу сжались в плотный комок и спрятались от наглеца. Нечто похожее он наблюдал лишь в море, на кишащих жизнью побережьях Эль’Тариота, среди актиний и моллюсков. Валентор собирался ахнуть, но визжащая банши-Жадда не дала ему и рта раскрыть:

— Что ты себе позволяешь? Никогда бы дама настоятельница не подвергала меня опасности! И никогда бы не стала лгать мне! Это… так ведь не обращаются со столь знатной и высокородной девой, как я! Никогда бы горзы не навредили мне, первой прислужнице Гиндаи, её будущей наперснице! Горзы напали из-за вас, самозванцев и нарушителей запретов! Это уж точно касается тебя, мужчины, а насчёт твоей спутницы я пока что не уверена.

Валентор просто отодвинулся чуть подальше от склочной «девы». Ему порядком надоели бесконечные возгласы Тиржады, которая, вроде как, с измальства усвоила лишь восклицательную (и приказную) интонацию, и совершенно не умела общаться с окружающими на равных.

— Так уверуй же, – торжественно объявила древняя, со звоном отправляя меч в ножны и растягивая побледневшие губы в жутковатой ухмылке. Так, как она любила. – Валентор, поднимайся, вперёд. Отведём эту помешавшуюся в храм, пусть её там запирают понадёжней, а то ведь она снова найдёт лазейку…

— Что это за грибы такие? – но Валентор вообще больше не взирал на женщин, он пристально изучал странные шевелящиеся организмы, кое-как сколупнув с них кусочек минерального налёта. – Хм… вроде бы, это зиртан. Лакка…

— Что?

Вдруг краем глаза начинающий маг Покрова заметил смутное движение в кроне раскидистого дуба, возле коего сидел. Ему подсобил недремлющий меч – на зеркале мрачного клинка Тельмасс отразились колеблющиеся листья, дрожащие ветви… и янтарно-жёлтые зенки, горящие диким светом.

Сучья затряслись, в отдыхающих дунули потоки воздуха, разгоняемые крыльями хиленькой горзы. Тварь тут же ринулась вниз, на обидчиков своего рода и проредителей её семьи, но Валентор вовремя ухватился за черенок меча, который будто вливался в его руку, и выставил оружие в нужное положение, направляя остриё вверх. Горза попыталась уклониться от удара и поползла обратно в крону, скрежеща и клацая когтями по коре, но молодой господин не позволил преступнице уйти. Он вонзил в гадину меч, та засвистела и дёрнулась, усталую кисть летописца повело, и он случайно распорол животине брюхо.

Жадда опять неистово завизжала, прикрывая голову руками, но тут на неё и Валентора сверху обрушилась окровавленная, зловонная гирлянда из внутренностей и кишок горзы. Металлия подпрыгнула к дубу, однако её участия уже не требовалось – хозяин мрачного близнеца ловко подскочил на ноги и прикончил несчастную визжащую тварь. Не девчонку, разумеется, что снова билась в истерике, а горзу – гончую Гина. Видать, глупышка взяла след врага и никак не могла отстать, её предназначение приказывало ей ввязываться даже в заведомо проигрышную битву.

Подобные повадки страшно напоминали Металлии поведение безмозглых и кровожадных упырей из Дэля Перевёрнутой Луны, что бродят ночью под покровами туманов в поисках свежей добычи, и им не важно, наставлять свои острые клыки на зайца, на птицу, на беспомощного человека, или, скажем, на медведя, который в десять раз их массивней и сильней. По поверьям ими руководит неутолимый голод, жажда крови и неизлечимая болезнь – проклятье Атен, а также, вероятно, лютые грибы, что гнездятся у нетопырей на спинах и продлевают им жизнь до бесконечности. У кровососущих гадов лишь два серьёзных неприятеля – солнечный свет и серая стража аранов, промышляющая исключительно истреблением бродячих упырей, очищающая вампирские земли от столь мерзкого и неугодного гнойника на теле их прекрасной, чарующей родины, коей, совместно с вождями Алых кланов, владеют буковые леса, ручьи и горы.

Якобы этих жалких существ – нетопырей – до неузнаваемости обезображивает болезнь, горячка крови Атен, которую почти любой вампир может передать смертному при укусе, (а потому кусать разумных смертных существ – дело скверное и преступное в аранской среде). И в голове Металлии, под визг запуганной девицы, родился вполне резонный вопрос: тогда кто, или что, породило местных отвратительных созданий – горз?

Женщина подошла ближе к бездыханному трупу, пока Тиржада отряхивалась от навалившегося на неё в буквальном смысле – от кишок, их содержимого и того, что находилось в желудке птицы.

— Это… омерзительно! Я тебя ненавижу! – разгневанная жрица обращалась к Валентору, который уже выглядел спокойным и довольным, и успел привести в порядок свою внешность. – Презренный… бес! Глупец!

Она до сих пор не определила, насколько далеко может зайти в оскорблениях, ведь, как не крути, молодой, рослый и широкоплечий господин, что стоял напротив неё, смотрелся весьма внушительно, и каждая искусно выполненная деталь его одежды требовала к себе уважения. Жадда просто не могла раскусить положение в обществе этого неизвестного воинственного путешественника, однако она уже слышала его имя прежде.

— Валентор… Валентор! Я знаю тебя, твоё семейство знаменито. Но ты не благородный! – в конце фразы нахалка язвительно причмокнула. – Наверное, поэтому ты ничего не слышал о законах Фива, и о горзах, и о…

— Что ещё за законы Фива? – не принимая издёвок девицы на собственный счёт, побормотал Валентор, внимательно наблюдающий за тем, как его возлюбленная женщина изучает останки одной из гончих птиц.

— Нет-нет-нет! Я не могу рассказать тебе, иначе меня покарают. Наказание само отыщет меня, оно нагрянет стремительно, прямо по воздуху, как жуткая моровая болезнь! Только самые благородные семейства имеют доступ к своду законов Фива, и разглашение его устава строго запрещено, под страхом пыток, смерти, изгнания и изъятья домов, земель и титулов.

Валентор раздражённо закатил глаза и фыркнул. Он, будучи вхожим в Круг лунгов, в лучшие имения Эль’Тариота и библиотеки Покрова, успел прекрасно уяснить простецкую, непреложную истину – если ты один знаешь какую-то вещь, то она вполне способна на вечность остаться секретном, но если вдруг осмелишься этой вещью поделиться с другим, то она скорее превратится в народное достояние, чем продолжит тихо и тайно мерцать в темноте, так что… Коли действительно существует некий свод «законов Фива», и его прочёл не только лишь Император, тогда ни о какой повышенной секретности не может быть и речи, а о содержимом запретной книги уже не понаслышке знают многие. Если не сказать больше – едва ли не все.

— Вообще, вы что, слепые? Разве вы не видели на опорных столбах садов Гина предупреждение в виде статуй горз? Они должны были вас отвадить от осквернения священного пруда! Как вы вообще решились вторгаться в вотчину Гина и Гиндаи, если не имеете никакого отношения к богам? Понятное дело, вас растерзают после такого святотатства!

— Так это были горзы! А я думал, что это сфинксы, – задумчиво проговорил историк.

— А я – что это львы, – прошептала Металлия.

Она до сих пор нависала над тушей горзы, гончей несуществующего привратника подземного царства. Используя могучую силу лунга, Дрейк разжала погибшей веки, успевшие слишком быстро окоченеть. Древняя хотела ещё разок столкнуться с цепенящим взором чудовищной птицы, дабы проверить собственные догадки.

— Неужто вы не заметили, что статуи горз держат в лапах всевидящее бельмо слепого Гина? Оно уследит за всеми сразу, ведь у него нет зрачков!

— Ох, а я решил, что это просто мраморная сфера… В общем, и ваши статуи, и предупреждения – так себе. А ты вдобавок веришь во всякий вздор. Может, ещё по-прежнему боишься того, что ночью под твоей кроватью прячется зарбаш? Помнишь эти сказочки? Зарбаш, страшный домовой дух, беспощадный к непослушным и капризным детишкам… Тайли! Демоны тебя пожри, что ты такое вытворяешь?!

Пока двое людей с удовольствием припирались, Металлия аккуратно проткнула глазное яблоко мёртвой горзы. Женщина немного поскребла в глазнице, затем вытащила руку и растёрла добытую тягучую жидкость между большим и указательным пальцем.

— Оба замолчите, вы мешаете мне думать, – промолвила древняя, словно находясь во сне.

Великая Госпожа как зачарованная взирала на свой скверный улов из янтарной слизи, а затем туманно прошептала:

— Вал, ты только что говорил о лакке, зиртане. Что это?

Но летописец уже двинулся в сторону статуи Краса Гиндаи, ведь где-то рядом с изваянием были привязаны лошади опальных путешественников, и за мужчину ответила Жадда, мигом подпрыгнув к Металлии:

— Зиртан – это янтарь земли. Очень редкая вещь в Ривер-Немме. Почему ты спрашиваешь, воительница?

Однако Металлия промолчала.

— Вы, вроде как, хотели проводить меня в храм, – внезапно Жадда резко сменила тему. – Я готова идти.

Вокруг стремительно похолодало, что не удивляло, ибо и священные постройки и, в частности, храм Гиндаи располагались в горах, на небольшой высоте, но всё-таки этого хватало, чтобы ощутимо остудить воздух, особенно по ночам. На Тиржаде же была надета лишь короткая кофточка из тонких тканей, соединяющаяся с летящей юбкой с помощью шёлковой тесьмы и нитей из драгоценных камней, и обычно девушка чувствовала себя весьма уверенно и привлекательно в таком наряде. Только сейчас её спину и ключицы покрывали сгустки крови, заодно со слизью из внутренностей чудищ, и бедняжка продрогла до костей.

Металлия взмахнула рукой в нужном направлении как ни в чём не бывало, и Тиржада поплелась за древней, обвивая свои хрупкие плечи ледяными пальцами.

Валентор перед самым отъездом из Эль’Тариота читал о лакке – твёрдой, смолистой субстанции, которую собирали на родине Рубинового Джнева На Раута, в объединённом королевстве Зол-Дактам, что разместилось далеко на востоке от Мирсварина. В этих неизведанных краях, подчиняющихся переменчивым силам кочующих песков и непостоянных по натуре рек, окопался один древний горный хребет, в потаённых долинах которого росли так называемые лавовые грибы. На разломах в их твёрдой, сравнимой с диоритом коре, проступали капли живицы, которые вскоре застывали и преобразовывались в благовонную смолу, напоминающую ладан и именуемую лаккой. Впрочем, помимо высоких горючих и ароматных свойств лакка обладала и кое-какими магическими качествами. Однако её практически не ввозили в Мирсварин, ибо там и без того вдоволь хватало незримых источников майна, а большую долю лакки потребляли вельможи Зол-Дактама, и даже на отчизне цена на него достигала заоблачных вершин.

Ещё тогда, в Эль’Тариоте, Валентор припомнил, что прежде сталкивался с похожей на лакку субстанцией – с так называемым зиртаном, или янтарём, добываемым на его собственной родине, однако не больно-то распространённым даже при дворе.

— Вы ведёте меня к Красе и Великолепию Гиндаи, но оттуда труднее добраться до храма, – слёзно пропищала Жадда, вдавливая руки в грудину и пытаясь хоть как-то согреться. – Нам лучше выбраться на смотровую площадку Взор Гиндаи, рядом с которой есть лестница, спустимся по ней… и уже будем почти на месте.

Металлия видела страдания девчонки, а потому хотела предложить ей свой камзол, и не важно, что половину одежды хозяйка ясного близнеца уже бросила возле пруда и теперь, отдай она верхнее облачение, на ней бы остались только штаны. Во всяком случае, разве ей, великому и прославенному воину, ещё недавно сражавшемуся с Тчеланскими демонами и скверной тления, привыкать к подобным неудобствам? Нет, вряд ли. Металлия теряла гораздо большее, и выходила из схваток с более значительным ущербом. Однако Валентор не позволил возлюбленной совершить столь благородный жест, он снял камзол первым и передал его Жадде. В итоге, ему было куда проще распрощаться с одним слоем нарядов, ведь, в отличие от Дрейк, у историка до сих пор имелся полный комплект, и он продолжал вышагивать в кожаных штанах, нижней рубахе и стёганом жилете, пускай и чуток запятнанных.

— Так, всё-таки, – закутавшись в огромный для неё камзол, пролепетала жрица, – как вы сюда попали? Этого уголка нет на картах, и любые дороги к нему завалены или разбиты.

— По тропе глициний, – нехотя ответила Металлия.

— Не может быть!

Тиржада твердила сегодня ночью одну и ту же фразу: «не может быть!». Вот и сейчас решила не отказываться от полюбившейся традиции.

— Тропа глициний тоже запретная, по ней воспрещено расхаживать.

— Это почему же? – усмехнулся Валентор. – Из-за плотоядных фей?

— Что? Нет! Что за глупости? Из-за патрулей Багряного отряда стражей Ллойн.

Валентор и Металлия подозрительно переглянулись, после чего одновременно впились взором в Жадду, ожидая от девицы обстоятельного рассказа и пояснений.

— Ну, как же! Неужто вы об этом тоже не слышали? Видимо, вы – не настоящие Имперцы! Всякому бездомному бродяге или труженику полей известно, что по тропе глициний, ведущей к Белой Скале, проезжает Багряный отряд стражей Ллойн три раза в год, или каждую четвёртую луну – зависит от того, как посмотреть. А как часто его патрулируют отдельные охранники – уж я не примусь судить! Вам страшно повезло, что вы не натолкнулись на их мечи и пики, а то не сносили бы голов… Хм… С другой стороны, должно быть, это тоже – божественное провидение! Это Гиндая прислала вас мне на выручку!

Для взволнованной Тиржады внезапно все вещи встали на отведённые им Всевышними места. Может, Металлия – вовсе не божественная небожительница, чьё орудие – лук и луч Луны, она не охотится в звёздном свете и не загоняет белоснежных оленей в компании свиты из прислужниц-девственниц, но, коли древняя воительница сумела прошагать по тропе Глициний три дня кряду и не сгинуть, то, значит, определённо ей в этом начинании помогли высшие существа. Они прислали Дрейк специально для Тиржады!

— Что здесь надо стражам Ллойн? – нахмурившись, проворчала Металлия.

— Нет, любовь моя, это не просто стражи Ллойн, а Багряный отряд – объединение с наисквернейшей репутацией, куда берут лишь сумасшедших фанатиков, жадных до крови, закоренелых преступников, мучителей и… и прочий «великолепный» сброд. С такой силой мы с тобой ещё не сталкивались лицом к лицу, – уныло отчеканил Валентор. – Они похуже будут, чем наш старый приятель, Нулл.

Хозяин мрачного близнеца опять почувствовал, как земля уходит из-под пят, как на лбу проклёвывается холодный пот, и как сердце принимается за ускоренный ход.

Багряный (или багровый) отряд получил своё наименование не потому, что люди из его числа любили закрашивать красным полы тех граждан, к которым наведывались в гости, и не потому, что были пристрастны к кровопролитию и всевозможным истязаниям, нет. Просто к их служебной форме крепился соответствующий знак – безобидная алая ленточка, как метка, как отличительная черта.

Часть II

— Нулл? Нулл Сердвазар? – удивлённо переспросила Жадда. – Я знаю этого засаленного мерзавца! Он никогда не меняет одежд и не расчёсывается. И от него смердит, как от козла. Фу! – девчушка в отвращении насупила носик.

Но тут её как будто что-то схватило за лодыжку, и она рухнула вниз. Вначале Металлия и Валентор решили, что их невнимательная и неуклюжая спутница просто-напросто запнулась об одиночный камень или заковыристую корягу, или о свою собственную юбку на худой конец, однако довольно быстро стало ясно, что вины Жадды в приключившемся нет.

Металлия развернулась и бодро пошагала назад, к девице, пока Валентор стоял на стороже и внимательно озирался по сторонам, едва вытащив из ножен клинок мрачного близнеца. Жрица, самостоятельно поднявшись, попыталась пойти навстречу новым приятелям, однако её правую ногу по-прежнему словно что-то крепко удерживало за щиколотку. К хрупкому телу Жадды вновь прильнула сокрушительная волна холодного ужаса, ведь бедняжка не понимала, что здесь такое происходит. Когда послушница старалась податься вперёд, то у неё ничего не получалось, однако она могла спокойно вернуться назад, и тогда уже ничто не мешало девушке свободно перемещаться. Складывалось впечатление, будто какие-то незримые силы запрещали ей двигаться в определённом направлении. Стиснув зубы, Жадда дёрнулась вперёд, придав себе ускорение поворотом, но в итоге только упала на бок и больно ударилась локтем.

— П... помогите! – взвыла она, распластавшись по тропинке. – Что здесь творится? Клянусь, я не претворяюсь, и не разыгрываю вас! Здесь что-то не так, я просто не могу идти дальше.

Металлия без проблем приблизилась к несчастной девице. Разумеется, Дрейк была майндзуром и не могла ни почувствовать присутствие майна, ни стать жертвой его даров или злодеяний, однако её лунговская натура всё равно лучше людской угадывала наличие применённых заклинаний. Ведь Великая Госпожа на первых порах собственного путешествия по Ассалготу надеялась лично постичь азы колдовства под покровительством учителя, Веда Шарима Ласса, только затея не срослась. Зато Металлия изучила на досуге множество томов с чертежами заклятий, разнообразных каталогов и справочников по магии, словесных описаний чар, а потому пока что легче и вернее начинающего конструктора Валентора разбиралась в вопросах волшебства. Она попросту больше знала.

Ножнами меча Металлия подцепила юбки потерпевшей и обнажила её тонкие, худые ножки. Не сказать, что ситуация из молочной и туманной тут же превратилась в кристально прозрачную, но кое-какие соображения у Дрейк возникли.

— Вал, подойди, взгляни на это, – тихо прошептала она.

Ни одна мышца на прекрасном лице древней не шевельнулась, ни один пепельно-белый волосок из её роскошной гривы не колыхнулся. Жадда перепугалась до безумия, ведь именно с таким отрешённым видом лекарь обычно берётся сообщать дурные вести родственникам недужного, уже списав самого больного со счетов, как не способного отвечать за собственную судьбу и поступки. Прислужница Гиндаи тут же метнула дикий взор на свои ноги, но, к её облегчению, конечности выглядели совершенно нормальными. На них не было ни ран, ни новых пятен, ни следов от укусов или клыков горз.

— Видишь что-нибудь? – поинтересовалась Дрейк, перенявшая обязанности часового, пока попутчик её, склоняясь над Жаддой, сосредоточенно рассматривал девичьи ноги.

— Вообще-то… да! – выпалил летописец изумлённым голосом.

Внезапно то ли перед его магическими глазами, то ли лишь в воображении на бледно-карамельной коже Жадды проступила тонкая линия, что змеилась изящными завитками и обвивалась вокруг щиколотки, рисуя собой оковы.

— На неё наложено какое-то заклятье, – зловеще возвестил историк, и по спине Тиржады сразу пробежались сотни мурашек.

— О, Всевышние! Чтожеэтотакое?! – залепетала жрица так быстро, что её неразборчивые слова слились в одно высказывание, громоздкое и бестолковое.

— Помолчи, – огрызнулся Валентор. – Теперь мне требуется чуток времени, чтобы подумать.

— Давай скорее, времени у нас в обрез. Надо выбираться из леса. Можешь как-то снять или обезвредить это заклятье? Или мне проще отсечь ей ногу?

— Что?! – завопила девчонка. – Нет! Не трогайте мои ноги! А ты, грязный иноземец, не прикасайся ко мне! Мужчинам не позволяется меня касаться!

Неожиданно полубезумный взор Тиржады встретился со спокойными и располагающими глазами Металлии, и, наконец, жрица заметила, что в очах древней полыхают два совсем разных пожара – один со светло-голубым пламенем, а второй с янтарно-зелёным. И, хоть оба изливали на окрестности студёный и отрезвляющий свет, принятый за образец холодных оттенков всеми художниками Империи, всё равно в их сиянии становилось как-то теплей. Более умиротворённо, что ли. Металлия широко улыбалась, и Жадда поняла, что грозная воительница просто грязно и жестоко шутит, издевается над ней.

— Поверь, я сам без малейшего удовольствия это делаю, – проворчал Валентор, присевший на одно колено.

Он снимал перчатки, подготавливая непревзойдённое оружие каждого мага – обычные руки, и Жадда с жадностью и любопытством смотрела на то, как перед ней вновь оголяются потайные части тела иноземца, строго оберегаемые от взглядов посторонних.

— Но если ты хочешь дальше идти с нами, если ты хочешь вообще убраться из этого проклятого леса, то тебе придётся пойти на кое-какие жертвы, – заговорила Металлия внушительным тоном. – Отбросить никчёмную скромность и предоставить моему попутчику доступ к тому, что ему понадобится для рассеивания чар. Именно чары пленили тебя.

— Чары… – томно повторила жрица за лунгом. – Настоящие, неподдельные чары! Прямо на мне! Вот это да…

Тиржада сглотнула слюну, скинула туфли и вытянула вперёд правую ногу, слегка касаясь Валентора кончиками пальцев. Ничего более волнительного или пикантного в её жизни ещё не приключалось. Она принадлежала очень высокопоставленному, тщеславному и честолюбивому семейству, отцы которого предпочитали держать собственных жён и дочерей в строжайшей узде, исключительно в компании женщин, им подобных или полезных для общего блага. Батюшка Жадды, Бородач Жедар, ни в чём не отказывал своей любезной младшей дочурке, но точно с тем же пылким рвением он и ни в чём не давал ей воли. В особенности, когда дело доходило до мужчин, из которых Тиржада видела-то лишь нескольких представителей фамильного древа, трёх своих старших братьев, лекаря и священников. Но никто из перечисленных никогда не брал в руки её босые ножки.

Однако, поскольку обстоятельства выдались удручающими и скверными, Жадда решила, что ничего смертельного не произойдёт, коли она чуточку поступится отцовскими и жреческими принципами, и даст к себе прикоснуться этому, пусть и мрачному, но всё равно прекрасному незнакомцу. Разве она не мечтала о чём-то похожем так отчаянно и страстно, в одиночестве, посреди затворнической кельи? О, да… Пожалуй, боги всё-таки услышали её мольбы и сжалились над отшельницей. Вдобавок, если охватить ситуацию в целом, это вовсе не её решение – так посоветовала ей Металлия Дрейк, пожирательница света согласно имперским легендам, и посланница Гиндаи, Доброй Богини, по личному постановлению девы.

Возможно, что после «процедуры снятия заклятья» Жадда и Валентор окажутся в расчёте – она ему продемонстрирует ноги и позволит ощупать кожные покровы, которые ныне посвящены Богине, а странный чужестранец обличит свои секреты – ещё разок обнажит перед ней тщательно скрываемое, однако интригующее увечье.

Большим пальцем правой Валентор медленно провёл по ноге послушницы, следуя направлению заклятья, которое выявил при помощи внутреннего голоса.

— Да, Тайли, ты права. Кто-то приковал её к области возле пруда Мудрости. Парализующие путы берутся за своё, когда она пересекает определённую границу.

— Должно быть, этот кто-то очень не хотел, чтобы наша визгливая малышка пережила сегодняшнюю ночь, – внезапно Дрейк снова переключилась на хатр, не желая ещё больше пугать и без того ошеломлённую жрицу Гиндаи. – Валентор, что тут вообще творится, демоны тебя пожри? Что тебе матушка рассказывала об этом месте? Она говорила что-то о кровожадных горзах, или о применении заклятий, о магии? О лакке, в конце концов! И кто она сама такая?

— Она? – удивлённо переспросил Валентор, поднимая на возлюбленную сбитый с толку и непонимающий взор. – Да никто, она уроженка ближайшей деревни, Элисмайра. Просто она была красавицей, чем и привлекла внимание моего отца. Почему… почему ты спрашиваешь, Аман-Тар?

— Что такое «Аман-Тар»? – шёпотом перебила жрица. – И почему вы говорите на древнем языке божеств? Я не знаю подобного наречья, и это – совсем не вежливо! При моей персоне всякому надлежит изъясняться только тем языком, который хорошо мне известен!

Валентор только обжёг высокомерную особу собственным горючим взглядом и ухватился за её лодыжку раскалённой рукой. Жадда вскрикнула, но моментально притихла, ведь из-под побелевших пальцев историка и из его зрачков начали вырываться сверкающие искры, вроде тех, что она недавно наблюдала на тайной поляне под охраной спящих горз. Золотые, пульсирующие огнём крупицы струились вверх и вскоре запрудили целую округу. Они делали воздух каким-то натянутым и упругим, сгущались в небольшие облака, но скоропалительно исчезали без малейшего следа. Ахнув, Жадда зачарованно произнесла:

— Ты, верно, настоящий маг! Повелитель токов ведовства! А, значит, ты попадаешь под законы Фива и обязан явиться на службу Императора! Но… ты ведь не идёшь в Лемн, так? Ты, наоборот, из убегаешь столицы! И ещё меня в это ввязал!

— Вот тебе подарок от Императора и от «токов ведовства», – устрашающе провозгласил Валентор. – Уходи, убирайся! Не можешь уйти навсегда, так оставь после себя лишь отпечатки. Незабвенные воспоминания!

Металлия хранила тишину. Тиржада, не вполне понимая, что Валентор разговаривает вовсе не с ней, а с заклятьем, или скорее даже с магом, наложившим столь мудрёные и злокозненные чары, вертела головой из стороны в сторону и хлопала ртом, отрицая всё происходящее. Но ещё один пас рукой, ещё один щелчок, воздух до предела набрал в себя мощной и первозданной энергии, и с грохотом взорвался. После того, как с глаз прислужницы Гиндаи спала белая пелена, она сразу осознала, что, по сути, никакой вспышки и никакого грохота не было, и что всё это ей померещилось из-за колдовства.

На правой ноге жрицы теперь красовалась тоненькая чёрная линия, оплетающая щиколотку узорными витками.

— Что это? – Жадда намочила палец и попыталась стереть рисунок, сперва подумав, что тот состоит из сажи или копоти, но очистить ногу не получалось.

Сколько девица не тёрла раскрасневшуюся кожу, на неё по-прежнему смотрел хитрый орнамент из линий и петель.

— Снять заклятье я не смог, – объявил Валентор, смахивая пот со лба. – Зато чуток подправил его, так что, получай новый «дар богов» – несмываемую татуировку.

— Тату… что?! Что ещё за татуировка? Первый раз слышу! Эта… гадость не смоется? Мне всегда теперь с ней расхаживать? Не…

Металлия, кивнув другу, подхватила разоряющуюся жрицу за плечи и водрузила её в вертикальное положение, после чего подтолкнула на тропу. Ноги послушницы из-за приложенной силы древней по инерции совершили пару шагов в заданном направлении, что ещё раз доказывало успешность нового заклятья, сочинённого летописцем.

Хозяйка ясного близнеца обогнала прислужницу и опять вырвалась вперёд. Жрица уныло и безмолвно поплелась за рослой иноземкой, кутаясь в предоставленный камзол из тёмного бархата и кожаных полосок. Валентор замыкал шествие.

Его не на шутку беспокоили вопросы, заданные Металлией только что. Да он и сам недавно задумался над историей собственной семьи и над личным происхождением. Его мать, точно так же, как эта склочная девица, когда-то занимала место первой послушницы, будущей наперсницы Доброй Богини, но она была обычной деревенской женщиной из незнатного, хоть и зажиточного, рода. Как она добилась подобной чести? Благодаря красоте?

А что насчёт деда летописца, Сельдэриуса? Он когда-то числился лучшим, самым верным другом Старого Императора и являлся его основным сподвижником, добытчиком лунговской крови, переводчиком с хатра и разведчиком всего магического. Что до него? Ибо даже старый Император, чья власть в расцвете лет, пожалуй, была едва ли не безграничной, не смог одарить любимца ни соответствующими званиями, ни титулами, ни приписать ему новых родовитых предков? Почему так вышло?

В своём дневнике, что Сельдэриус передал Валентору на шестнадцатилетние, старик написал одну очень странную, и одну очень тревожную вещь, о которой ещё свежеиспечённый владелец книжки даже не обмолвился вслух. Но, должно быть, Металлия действительно умела читать мысли и входила в ряды истинных провидцев Ассалгота потому, что именно сейчас спросила:

— Вал, что там такого тайного в дневнике твоего деда? И твоя мать, она ведь была местной. Она служила в храме Гиндаи, а дед твой работал в Палатах, на Императора. Почему, когда мы идём по их следу, то в итоге подступаем к какой-то зловонной дыре с грязными секретами, с кровью, убийствами, пленниками, и возможно даже с демонами?

Три измотанных и опустошённых путника уже стояли напротив смотровой площадки «Праведный Взор Гиндаи», от которой их короткую, но стройную шеренгу отделял занавес из ветвей плакучих ив. Все трое чувствовали серьёзное и удручающее напряжение, что возникает только в преддверии полного разрешения ситуации, на подступах к концу концов или в начале начал, на рубеже какого-то значительного, великого открытия. Великого не в том плане, что оно очутится славным и добрым, но в том, что масштабы его потрясут устои, а влияние распространится даже на самые отдалённые мировые (и мирные доселе) уголки. Нужно только протянуть руку и одним пальчиком приподнять завесу, дабы приобщится к дивному виду грядущего, но у кого на это действо ныне достаточно сил?

Вот и настал тот миг, когда жрица Доброй Богини, Широкоглазой Гиндаи, смогла разделить эмоции своих товарищей по несчастью и разделаться с личным возмущением и негодованием. Она осознала, что, скорее всего, дама настоятельница, целессия Вермелина Луна, её обманывала с самого первого дня, и что ей никогда не суждено было занять кресла хозяйки монастыря. Да, возможно, главным послушницам и наперсницам божьим не пристало брать на свои плечи обязанности настоятельниц храмов, но именно к этой роли всегда стремилось боевое и непокорное сердце Тиржады. Она мечтала о многом, связанном с восточной окраиной Ривер-Неммской Империи, с девственной богиней Гиндаей и её заповедной вотчиной, но…

Сейчас у Тиржады будто тоже раскрылись глаза, и девушка узрела, что её хворая мечта окончательно сдалась во власть болезни и, недолог час, как она вовсе преставится Всевышним. Тиржада всегда мечтала служить богам, но местные предсказатели, заодно с дамой настоятельницей, превратили её в собственную служанку, извратив все писания и неверно истолковав пророчества. А после решили без зазрений совести избавиться от надоедливой и неуёмной, слишком сообразительной подчинённой, сделав из Жадды жертвенное животное, чья плоть, кровь и кости должны были дать ток колдовству, распалить костры на алтарях и убавить неутолимый аппетит жутких чудовищ хоть на каплю. Жадда подняла опечаленные очи на Металлию, но Великая Госпожа хранила верность себе, а потому только отшучивалась:

— Краса Гиндаи обветшала и потрескалась, Целомудрие распустилось, а Взор помутнел. Да… вы бы лучше усердней приглядывали за своими владениями, чем занимались бы чтением бестолковых молитв и выращиванием цветов.

Затем Дрейк плавным и размашистым движением откинула полог из густых ивовых ветвей и шагнула к смотровой площадке. Валентор, полностью согласный с возлюбленной, ядовито хмыкнул и последовал примеру лунга, ступив за занавес и оставив после себя лишь длинную тень.

Когда к гостям из Мирсварина присоединилась унылая жрица, она тоже уставилась на простирающиеся внизу, запутанные территории, испещрённые крупными каменными валунами, обломками скал, кривыми и причудливыми деревьями, кустящимся папоротником, процветающими хвощами с человеческий рост и огромным множеством грибов. Ночь, тоже вечно испытывающая лютый голод, словно накинулась на все тёплые оттенки и пожрала их напрочь, однако в пышном лунном свете было отчётливо видно, как заманчиво внизу искрятся поверхности объектов стеклянным, бледно-жёлтым блеском – и камней, и растений, и грибов. А где-то вдалеке за этим неземным великолепием из глыб рыжего песчаника и коричневого мрамора рос широкий храмовый комплекс, обнесённый двумя рядами колонн, украшенных продольными желобками и оплетённых лозами плюща. Рядом с колоннами размещались массивные чаши жаровен, в нишах которых до сих пор коптил огонь. Со смотровой площадки, огороженной изящным заборчиком из щербатого гранита, на дно плато вела основательная деревянная лестница с добротными ступенями и надёжными перилами.

— Это поля лакки? – тихо и туманно произнёс Валентор.

— Нет, это Непостижимый лабиринт Гина, – отозвалась жрица. – Постойте, я более не желаю идти в храм Гиндаи, но… но я и не могу покинуть его владений! Чтомнеделать? О, великая и прекрасная белокурая воительница, прошу, молю, дай свой мудрый совет!

Прислужница богини-девственницы опять упала на колени перед Дрейк и начала слишком быстро тараторить и молиться. Она так поспешно вертела языком, что ни Металлия, ни Валентор не могли разобраться в её беспорядочных возгласах.

— Чуешь странный запах? – прошептала хозяйка ясного близнеца, огибая Тиржаду и подбираясь к Валентору.

— Да…

— Как считаешь, лакка… она… хм… – тут Металлия замялась, приставляя указательный палец к нижней губе, и чуть-чуть постучала по ней. – Хм, она могла бы являться третьей первичной энергией мироздания?

Древняя подплыла к каменному парапету с резной балюстрадой, и каждое её движение было преисполнено лёгкостью и грацией, но вместе с тем и едва уловимой силой. Она с чувством возложила могучие руки на перекладину, согнула ногу в колене и направила взор вперёд, на храм и на горизонт, подсвеченные раскалёнными добела дисками Цер и Дион. Как только стук от каблуков её сапог растворился во влажном и прохладном горном воздухе, а чары лунговского сат присмирели, Валентор подошёл к возлюбленной.

— Наверное, – хмуро ответил историк.

Он посмотрел на Металлию в упор, вновь столкнулся с её испытующим и пронзительным взглядом один на один, и у человека просто не осталось больше упрямства или терпения, чтобы что-то утаивать от возлюбленной женщины. Ко всему, обстановка располагала к откровениям, а белый звёздно-лунный свет, даст Бог, опять сотворит вселенское чудо и сотрёт кровавый налёт с заготовленных речей историка. Неужели Валентор настолько отчаялся, что уже готов понадеяться на авось или на провидение Бледного Суллуна?

— Тайли, в дневнике деда приводится одно пророчество. Я не знаю, как оно угодило в лапы Сельдэриуса, однако там говорится следующее: «когда три основных начала соединятся с кровью правильного (или праведного) лунга, то откроется великий потенциал богов-созидателей, и возрастёт древняя творческая сила… или сила древних? Тут повествование путается, и в тексте много устаревших слов, чьё толкование либо двоякое ныне, либо вовсе неизвестно или навсегда потеряно. Понятия не имею, откуда Сэльд это взял, однако ему определённо было известно что-то запретное. Он знал о трёх субстанциях, об этом сырье для тканей мироздания. И он знал одну знаменательную вещь, неведомую даже нам. О крови лунгов. Да-да, не делай такие глаза, а то… а то я засмеюсь.

Металлия, никогда не предающая большого значения тому, как легко любой несведущий мог прочесть все потаённые мысли и эмоции у неё же на лице, округлила свои разноцветные зеницы до размеров лун.

— А сейчас не время для беззаботного смеха, ночка-то выдалась скверная. Сэльд знал о необычайных свойствах крови лунгов и наделял её… демоны его пожри, я даже не знаю, как это сказать вслух!

Валентор в гневе ударил по гранитной перекладине кулаком.

— Просто скажи, и всё. Или напиши, возьми осколок и нацарапай здесь.

Жадду никто не замечал, но она внимательно прислушивалась к каждому слову, обронённому иноземными гостями. Жрица сложила руки в молитвенном жесте и стояла чуть в отдалении от беседующих, но до неё всё равно прекрасно доносился всякий звук, и молодая девица, ни капельки не стесняясь собственного любопытства, иногда подавалась вперёд, ещё ближе к источнику запретных сведений. Прислужница почти ничего не усвоила из того, о чём говорили двое, однако даже ей стало ясно, что это – нечто весомое. Нечто первостепенное.

— Сельдэриус знал, или, коли вернее выразиться, он думал, будто кровь лунгов способна наделить смертное создание бессмертием. Именно бессмертия искал Старый Император, бессмертие же ищет Новый, и… ну и…

— …И тебе бы оно пригодилось, – завершила фразу Металлия за возлюбленного.

Внезапно Валентору показалось, будто впереди забрезжила какая-то надежда, загорелся тусклый огонь нового рассвета, который, как бы не был сейчас далеко, всё-таки неминуемо настанет. В этот час или в следующий – не важно, он всё равно придёт. И даже если в тучный день заря скрывается за густой пеленой облаков, это не столь значимо, ведь облака – существа зыбкие и суетные, и они куда быстрее расступятся, чем литое металлическое солнце изменит свой извечный ход. Пусть гроза грянет, пускай дожди продолжаются, а года берут и берут своё. Всё равно, рано или поздно, рассвет явится в золоте и пурпурной мантии, и небо будет при этом безупречно чисто лицом.

Валентору почудилось, будто с его души слинял целый кокон из грязи, а с шеи свалились все хомуты и прикованные камни. Он так долго не мог произнести столь глупую и посредственную фразу, и она, каждый миг облекаясь силой и властью, душила его, но в итоге всё очутилась до смешного легко, а слова как будто сами сорвались с языка…

Историк, положив левую руку на хрупкую кисть хозяйки ясного близнеца, обернулся и увидел рядом жрицу Гиндаи. Неужели же… что ему и Металлии, как и Норвагорну с Мизраэлем, всегда нужен кто-то третий, чтобы освежать, возвеличивать и возвышать то, что всегда и так было высоко само по себе? Их неподдельные и искренние чувства друг к другу?

Не может быть! Третий – это всего-навсего кто-то лишний, тот, кого не пригласишь на танец двух. Валентор нахмурился, бросая на Жадду суровые и испепеляющие взоры. Он всё время порицал и осуждал подобные запутанные отношения, и явно не хотел становиться частью наследия Норвагорна с Мизраэлем. Однако, разве ж это наследие сейчас не располагается в его руке? Разве это не то самое зеркало, в которое он смотрится ежедневно? Мрачный клинок близнеца! Его проклятье – его дар, или его подарок был просто-напросто проклят создателем?

— Гляньте! Что это там? – вскрикнула жрица.

Она подпрыгнула к парапету, опёрлась руками на перекладину и даже наполовину перегнулась через ограду – и всё это в попытках лучше изучить вереницу странных всадников в полном боевом облачении, что тихой поступью коней приближались к храму. Конечно, Тиржада была обычным человеком и плохо различала цвета и формы под покровом тьмы, однако сегодня судьба благоволила полночным прогулкам, а Широкоглазая Гиндая будто лично приказала небу распустить свои самые яркие и самые увесистые звёздные цветы. Луны, именуемые в Империи Луной и Анул, нынче царствовали на небосклоне и, подобно щедрым и радушным хозяйкам-сёстрам, подсвечивали каждый закуток земли своим бело-голубым, лучезарным обликом. Они, две древние попутчицы и возлюбленные Ассалгота, мирно и молчаливо плыли по небесному пути – по широкому и блестящему поясу из астероидов, который в Мирсварине звался Фиендином – ремнём Дион. Он тоже добавлял отчётливости, и Тиржада не могла отвести глаз то ли от бандитов, то ли от солдат, повернувших возле храма к домам служек или к имению настоятельницы.

— Может, это Багряный отряд стражей Ллойн? – предложила Металлия, взмахнув рукой. – Что они вообще тут делают, зачем они патрулируют тропу глициний? Зачем появляются на ней каждую четвёртую луну года и куда они идут в итоге?

— Я… я не знаю, – растерянно прошептала Жадда, выпрямляясь и складывая ладони на парапет.

Жрица пристально взирала в разноцветные глаза Дрейк. Волнистые локоны Тиржады спутались и испачкались, в прядях застряла грязь, однако волосы по-прежнему живописно обнимали острые плечи владелицы и пышной копной спускались почти до неприкрытого девичьего пупка. Роскошное платье Жадды повредилось, разорвалось и запятналось, мантию она вовсе потеряла, и в целом девчонка смотрелась настолько жалкой, несчастной и печальной, что ни Металлия, ни даже Валентор не отважились бы бросить её одну в таком опасном месте без малейшего участия и какой-либо помощи.

— Я не знаю, что охраняет этот отряд, нам просто велят никогда не заходить на тропу глициний, но в этом нет нужды, ведь тропа слишком далеко от храма, а я не имею права покидать освящённые земли. Но кто такие эти всадники – я понятия не имею! Что им здесь надобно? Мужчинам сюда вход воспрещён! Всем, кроме Императора и его свиты, конечно, но…

В тот момент воины, которые для Жадды и Валентора больше походили на крошечные чёрные чёрточки, слегка озарённые сверху лунным светом, а с боков – золотистым магическим пламенем из храмовых жаровен, как раз направились к аккуратному домику целессии.

— Быть может, это не мужчины? Может, это женщины? – предложил задумчивый Валентор. – Откуда ты знаешь?

Металлия, в отличие от людей, чётко видела, что к жилым постройкам двигаются именно мужчины, вооружённые и все в единообразном, добротном облачении. Это точно были не бандиты. Во-первых, откуда здесь, на задворках Ривер-Немма, взяться настолько состоятельным и хорошо снаряжённым бандитам? Во-вторых, все незнакомцы носили одинаковые одежды, чего никогда не примется делать толпа бродяг и разбойников, всегда слишком разобщённых и своенравных для того, чтобы проявлять согласие хоть в чём-то.

— Это мужчины, – заключила древняя.

— О, нет! Там же мои сёстры! Послушницы Гиндаи!

Тиржада в ужасе прижала взопревшие ладони ко рту. Да, дама настоятельница предала её и обрекла на верную гибель, но в храмовом комплексе проживало множество других женщин, к которым будущая божественная наперсница питала поистине тёплые чувства. Там спали или бдели в молитвах её возлюбленные и дорогие подруги, и некоторые из них ни разу в жизни не сталкивались с мужчинами, помимо собственных отцов и братьев. Кое-какие были уже слишком дряхлыми и старыми, чтобы прятаться или спасаться бегством в то время, когда иным исполнилось лишь по десять-одиннадцать лет.

Странные ночные визитёры, облачённые в мрачные одежды, без промедления проникли в домик настоятельницы. Оставшиеся снаружи солдаты замерли возле дверей в кельи жриц и послушниц, после чего потушили свои факелы, и в цветущих дворах храма вновь установились тьма и тишина.

— Прошу, молю тебя, прекрасная, белокурая воительница! Помоги мне! Защити моих сестёр! – застонала жрица.

Однако теперь она уже не падала на колени перед Металлией, не простиралась ниц и не заламывала руки. Жадда накрепко вцепилась в камзол Дрейк и принялась напористо трясти лунга.

— Я не знаю, что здесь происходит, зато знаю, чего точно не должно происходить! Всего этого не должно быть! Это невозможно! Нападающие и кровожадные горзы, подозрительные приказы целессии Вермелины, сковывающие заклятья, а теперь ещё и это! Вооружённые мужчины на пороге храма девственной Богини! Осквернители! Святотатцы! Что им здесь надо, храмовые сокровища? Священные драгоценности и шёлковые наряды для изваяний Богини? Наши трактаты и манускрипты?! Или мои сёстры? Помоги мне, у тебя же недюжинная сила! Ты ведь древняя! Помоги, молю!

Металлия вырвалась из железной хватки жрицы и поправила собственный камзол. Она и так не собиралась покидать вотчину Гиндаи без разъяснений, которые требовались ей по частному вопросу – вопросу, касающемуся Валентора и его семьи. И не нужны ей были ни мольбы, ни громкие просьбы и увещевания взбалмошной девицы, Дрейк всё равно намеревалась наведаться в гости к настоятельнице, этой целессии Вермелине, и справиться у хозяйки монастыря о том, что случилось на сих священных землях ещё до рождения Валентора. Ну, а теперь, кто вообще ушёл бы прочь со спокойной душой?

Впрочем, Металлии казалось, что не всё здесь так просто, как виделось Тиржаде. Вооружённые всадники, определённо, не принадлежали числу бандитов с большой (или малой) дороги, они не охотились за несметными сокровищами храма, за его золотом и драгоценными реликвиями, и уж точно не искали бесславных плотских удовольствий или новеньких наложниц среди прислужниц Гиндаи. Не походили они на тех, кому нужны рабыни и подневольные. Дрейк сталкивалась с подобными людьми и хорошо представляла, как они выглядят. От таких преступников даже запах исходил особенный – в нём отчётливо угадывались нотки алчности и распущенности, гнева и разбушевавшейся злой воли, неподвластной более никому.

В рядах мрачных воинов всё обстояло иначе. От них пахло дорожной пылью, сытными харчами из таверн, запёкшейся и застарелой кровью, ибо давненько никто из них не пускался в бой с обнажённым мечом в руке, который теперь степенно болтался на поясе, словно никчёмный символ силы. Влажный воздух и попутный ветер помогли Металлии учуять все эти ароматы, или же они лишь возникали прямо в голове древней, порождённые отчасти воображением, отчасти интуицией, отчасти происходящим в реальности у подножья храма. Воины держались спокойно и уверенно, и в их шеренгах царила строгая дисциплина. Великая Госпожа не ощущала напряжённой атмосферы предстоящей стычки или нетерпения, азарта и пыла перед запланированным налётом, с последующим пиром в виде грабежа и насилия. К ступеням святилища Гиндаи явились отнюдь не мародёры, это были постоянные посетители, знакомые с картами, порядками и местными обычаями.

— Хорошо, – Дрейк поставила точку в беседе с Жаддой. – Мы поможем тебе. Посмотрим, в чём тут дело, но только лишь одним глазком.

Валентор одобрительно кивнул любимой женщине, потому как он всё равно уже не чувствовал, что сподобится этой ночью уснуть. У историка тоже имелись безответные вопросы, он сам желал спуститься вниз, дотронуться до кристаллов лакки, сколупнуть парочку, а затем ворваться в храм Гиндаи и потребовать основательного и достоверного рассказа от главных, касательно всего. Горз, Заповедного сада и пруда Мудрости, Багряного отряда и тропы глициний, своей матери.

— Наверное, лучше глядеть в оба, когда опасность повсюду, – вдруг предложила жрица.

— Как можно глядеть в оба, когда у тебя остался только один зоркий лунговский глаз? – усмехнулась Металлия, слегка постучав пальцем по прикрытому веку, что защищало её второе око, янтарно-зелёное, драконье.

Жадда испуганно и непонимающе вылупилась на Дрейк, но Великая Госпожа просто улыбнулась девушке, ничто не разъясняя. Она подошла к краю лестницы и первой шагнула на ступеньки.

— Впереди нас ждёт Непостижимый лабиринт Гина, – торжественно объявила Тиржада, семенящая за лунгом.

И после краткого представления очередной достопримечательности, жрица сама занесла ногу на грубый настил из балок. Однако, стоило только юной барышне взойти на деревянную лестницу, как тут же её холёные подошвы схлопотали пригоршню заноз.

— Ай! Ой! Как больно, будь они прокляты! – чертыхалась девица, прыгая на одной ноге и держа повреждённую ступню в ладонях.

— Почему ты босиком? – нарычал на неё летописец.

— Да потому, великолепный колдун, что я не такая умная и сообразительная, как тебе хочется! Я забыла в лесу туфли, когда ты снимал с меня заклятье.

Последнюю фразу Тиржада произнесла наигранно, очень пронзительно и жалостливо, так, что Металлия едва не расхохоталась.

— Нет, я не снимал заклятье, я его переделал, – поправил послушницу хозяин мрачного близнеца.

— Ох, она уже присвоила мою последнюю рубашку. Теперь, наверняка, мечтает снять с тебя единственные сапоги, – устало и разочарованно заключила Дрейк, возвращаясь на исходную позицию.

— Нет, ничего такого…

Но древняя не внимала оправданиям жрицы. Она с лёгкостью и изяществом подхватила девчушку на руки, снова перебросила её через плечо и выверенным, гладким шагом пошла вниз по лестнице.

— Растяпа, – ворчал Валентор, с неприязнью взирая на то, как вздымается вверх и опускается вниз корпус Тиржады, раскачиваемый Металлией.

— Не ревнуй, тан чатар, – насмешливо проговорила Дрейк, однако человек бы предпочёл, чтобы сейчас его возлюбленная выронила девчонку вместо очередной порции колких речей. – Я обещала ей только один бесполезный глаз ящерицы, тебе же по-прежнему отдано моё сердце, и все прочие телесные части.

— Несносная особа, которую лишь всемогущий лунг способен вынести. На руках своих.

Историк продолжал ворчать и злословить, пока ступеньки не закончились. Металлия водрузила жрицу на мягкие, пружинистые почвы возле лестницы, и прохладная, влажная земля сразу защекотала нежные подошвы послушницы Гиндаи, обласкав их свежестью и малость успокоив.

Впереди перед путниками раскинулся упомянутый Непостижимый лабиринт Гина, который смотрелся гораздо более внушительно и впечатляюще с надлежащей высоты. Ныне, когда Металлия своей макушкой могла сравняться с чёрно-серыми валунами, облюбованными бурым лишайником, колосящимися папоротниками и кустистыми хвощами, лабиринт скорее походил на обычную горную долину. Зато однообразное полотно мрачной, рыже-синей картины пронизывали весьма необычные грибы – некоторые были высокими и продолговатыми, будто гранитные столбы, и не имели шляпок, другие же, массивные и волнообразно искривлённые, своими причудливыми телами и размашистыми «головными уборами» привлекали внимание даже искушённых путешественников.

Валентору захотелось непременно зарисовать каждый растущий здесь вид, ибо он впервые встречал подобные формы жизни. Вдобавок, всё сущее в Непостижимом лабиринте Гина покрывал тончайший слой из мелкокристаллической лакки, и историк провёл пальцем по поверхности одного из грибов, дабы проверить налёт на прочность, и, может, взять для себя чуток.

Металлия немедля направилась к храму. Она, прокладывая дорогу для остальных, отсекала мечом пышные отростки хвощей и рубила гигантские опахала папоротников, подрезала грибам искажённые шляпки. Разумеется, лучезарный и достославный клинок ясного близнеца Тельмасс не для того создавался мастером Норвагорном, чтобы сражаться с зелёным миром трав и кустов. Не для того он появился на свет, чтобы валить безмолвные стволы и шинковать ветки, неспособные дать хоть какой-то отпор, но верный друг (или преданный приятель) – лучший помощник даже в дурном деле.

— Они говорят: «непостижимый», а я говорю: «постигай», – фыркнула Дрейк, прорубая прямую дорогу к храму сквозь все препятствия.

Но тут Великая Госпожа встала на какую-то сомнительную каменную насыпь, и она зашуршала. После недолгого скрежета гальки под сапогами древней раздался треск, женщина попыталась вовремя отпрыгнуть, но было уже поздно – позади неё стояли Тиржада с Валентором, слева путь преграждал ухабистый скальный валун, справа – плотные заросли колючек и деревьев, а впереди маячили только мелкие камни, подозрительно выделяющиеся из общей местности. Металлия попятилась назад, заодно проталкивая Валентора и Жадду, но лунги всегда славились своим немалым весом и тяжёлыми костями (несмотря на то, что многие из них были легки на подъём), и настил, засыпанный гравием, не выдержал и сломался. Тонкие деревянные балки с грохотом провалились в яму, которую прикрывали, и туда же отправились трое разорителей лабиринта Гина, бога-стражника подземных ворот.

Именно так, по глупости, невнимательности или чистой случайности, Металлия, Тиржада и Валентор сами предстали перед лицом скрытых, загадочных врат. Они оказались в полусферической, основательно вырытой яме с укреплёнными стенами, узкой ступенчатой лесенкой, ведущей от потайного люка в балках, и круглой дверью, закрывающей вход в катакомбы или какую-то гробницу, или, быть может, спуск в сеть пещер.

— Что это ещё такое? – ошарашено спросила Жадда, разгребая руками насыпавшийся сверху щебень и отряхиваясь от деревянных обломков.

— Все целы? – поинтересовалась Металлия.

Как только древняя получила утвердительные ответы, то быстро подскочила на ноги, помогла подняться Валентору, а затем одной рукой подхватила Тиржаду и выставила её перед собой. Пока дамы очищались от грязи, Валентор задумчиво и степенно поплыл к воротам, прижимая указательный палец к губам. На наличнике прохода значилась надпись, уже видимая им прежде. Точно такие же слова летописец лицезрел на опорных столбах калитки в садах Гина, однако на этот раз буквы говорили с ним более узнаваемым языком – часлнатом, или обычным имперским.

— «Тот, кого с самого рождения подводит зрение, не привык слепо полагаться на его видения…»

— «…Он чётко знает, что зоркость разума куда ценней, чем острый взор орла,» – продолжила чтение за Валентором подоспевшая Жадда. – Что бы это значило?

Металлия, занимая позицию позади двоих людей, недовольно скрестила руки на груди и хмыкнула, отвернувшись в сторону. Что бы это значило? Может, то, что не полагается сразу оглашать хором всё, начертанное на воротах? Как предупреждение ли, как заклинание, кто понимает точно?

— Вал, это было напрасно. Ты забыл о вратах подле Сатары? На них ведь не безобидные строки высечены. На них высечено идеальное заклятье, – строго и нравоучительно выговорила Металлия.

Жрица вонзилась серыми очами в летописца, перепугавшись всех вероятных последствий собственной беспечности. Валентор, будучи не в восторге от участия Тиржады, всё же отозвался на её вопросительный взор и тоже посмотрел на девушку с нескрываемым волнением. В конце концов, и заповедные сады, и секретный пруд, и непостижимый лабиринт – это её вотчина, и только Жадда сумеет разобраться в том, что конкретно происходит в храмовых владениях. Ведь она в курсе местных дел, она знает подоплёку. Она здесь жрец, тогда, как Металлия в данной истории скорее исполняет роль жнеца. В итоге, что же достанется Валентору? Пост стороннего наблюдателя, стручки и пустые колосья после молотьбы? И не единого зерна? Не бывать этому!

Человек, как только осела пыль, наполнил лёгкие и дёрнул дверь за кованую ручку. И та со скрипом поддалась. Вот так, стоит проявить чуточку упорства, терпения, приложить капельку силы, и уже перед тобой распахиваются всевозможные врата, о существовании коих ты даже не знал до финального момента.

Дрейк, испытывающая тревогу и беспокойство, опять протиснулась вперёд, и именно её первой окатила волна студеного затхлого воздуха, доносящегося из глубин подземелья. Однако вместе с нотками плесени и оттенками стоячей воды древняя почуяла движение морозного ветра, гуляющего по туннелям и пронизывающего лабиринт. Словно длинная, блестящая ледяная игла он протыкал пространство насквозь, и колол и щепал Металлию за щёки. Он явно пришёл из другого наружного отверстия, ибо ничто в земной коре не могло породить настолько чистые и свежие потоки. Волосы Дрейк развевались до тех пор, пока порывы и вихри не иссякли.

— Может, лучше вернуться назад? – прошептала жрица.

— Я думаю, что подземелье имеет дополнительные выходы, и один из них окажется там, где нам нужно. В противном случае, зачем вообще стараться и капать такие роскошные коридоры? – проговорила Металлия, заглядывая за дверь.

Перед ней нарисовалась плотная гранитная порода, аккуратно и тщательно выдолбленная кирками. Стены туннелей призывно мерцали. Видимо, в граните залегали какие-то блестящие минералы, типа кварца или пирита, или же это рудоносные жилы и россыпи металлов украшали опоры и своды пещер, заискивающе подмигивая редким гостям в темноте.

— Ну, да. Не иначе, как Сточный Орла собственной персоной сюда пожаловал, дабы соорудить такое великолепие! – усмехнулся Валентор, перегибаясь через плечо Дрейк и тоже посматривая вовнутрь. – Кому ещё в радость подобное занятие?

— В следующий раз я непременно передам Дэйру Саисс Орле, шестому аркану Хатра, как ты его величаешь теперь, – хмыкнула Металлия. – Тем более, ему удовольствие приносит отнюдь не сооружение каналов и стоков, а воплощение мечты. Наслаждение от хорошо проделанной работы! Впечатляющий результат, что превзошёл любые ожидания. Кто же мог подумать, что Велике Стоки Эль’Тариота получатся настолько передовыми и неподражаемыми? Даже Орла об этом не грезил при начале строительства.

— Да, мечта, она капризна и непостоянна, и никогда не желает соответствовать нашим ожиданиям. Тайли, ты думаешь, что подземелье имеет выход возле храма Гиндаи, или ты это знаешь? Одних мыслей сейчас мало, это ведь не забавы…

— Вот и выясним. Вперёд!

— Опять ты слушаешь своё упрямство вместо того, чтобы прислушиваться к доводам рассудка. А вдруг…

— И не в таких передрягах бывала, – выпалила Дрейк, направляясь в подземелье. – Внезапный поворот дороги может сыграть нам на руку. Особенно, коли дорога пролегает прямо под ногами врага, а рука, она хватает его ступни…

— Шутка – это та же ложь, если она сказана для отвода глаз, – пробурчал Валентор.

— Прекратите ругань! – взбунтовалась Тиржада, вклиниваясь между Металлией и Валентором, которые уже нырнули в подземелье с головой. – Давайте лучше вернёмся, там ведь мои сёстры, им требуется помощь. По знакомой тропе пройти проще.

— Мы не ругаемся! – хором отрезали гости из Мирсварина, покосившись на девицу и замерев.

После недолгого замешательства Металлия двинулась вперёд, с каждым шагом всё более и более погружаясь в едва поблёскивающее нутро пещер.

— Не всегда самая простая дорога – заодно и самая верная. А я не хожу по ложному пути.

Голос Великой Госпожи рассеивался во мраке ровно с той же скоростью, с которой таяла уверенность молодой прислужницы богов. Тиржада, беспомощно всплеснув руками и раскидав их по сторонам, стояла на месте и требовательно смотрела на улыбчивого Валентора, который, уперевшись кулаками в бока, всем своим видом давал понять, что, мол, вот такая она, прославленная и ясноокая древняя. Непреклонная и своевольная. Но надёжная, проверенная временем.

Затем историк указал кистью в том направлении, куда убежала Металлия, приглашая сим жестом Жадду последовать за воинственно настроенной женщиной. Посуетившись и вдоволь посопев, жрица пошлёпала босыми ногами за Дрейк.

Если человеку не хватает дела, то чем тогда ущербен всемогущий древний?

***

Человек в тёмно-сером, загорелый и морщинистый, потирал негустую бородку на своём широком и угловатом лице и внимательно смотрел за тем, как двое других господ ведут беседу на фоне засеянных полей, позади которых медленно садилось рыжее солнце. На вид мужчине было лет сорок-сорок пять, и он не носил военную форму или какие-либо отличительные знаки специальных подразделений, хоть и являлся главой одной из самых элитных (и самых секретных) служб Империи. Со стороны он казался умудрённым опытом, но не обременённым истинной мудростью.

Он наблюдал, как степенный солнечный диск катится на запад, и как вместе с ним затухают последние сутки месяца Итсы, Ясной Небесной Соколицы, под покровительством которой была эта луна. Где-то на востоке, после бурной ночи, зародится свежеиспечённое солнце и возвестит вступление на престол нового календарного божества, под знаменем коего и пройдут ещё пять недель с хвостиком, ровно до того дня, пока не нагрянет очередная смена власти и регалии самодержавия не передадутся в руки другого божества. Так было всегда, и так будет всегда, покуда над славным и добрым Ривер-Неммом простирается длань Императора, а над столицей, градом Лемном, реют стяги с гербами его семьи. Однако, что хорошо для Всевышних, не обязательно хорошо лично для Императора. Светлому и лучезарному правителю не на пользу столь же стремительные перемены судьбы, а трон и корона властелина – это вовсе не переходящие призы, их целомудрие и верность надобно прилежно оберегать.

Завтра с зарёй сразу настанет и месяц Бога Пура-Меда́ла и первый день третей весенней луны от седьмого года правления Молодого Императора. А Мербаго́т Кнут, хмурый господин средних лет в неприметных нарядах и по совместительству начальник хранителей Па́ккро, с полной самоотдачей проследит, дабы события придерживались накатанного плана. По долгу службы он направлял неисповедимые пути жизни и непредсказуемые потоки времени в безопасные русла ради того, чтобы все эти хитросплетения не свились в верёвку, а затем не накинулись на шею того, кто сидит на троне.

Но на покинутых всем цивилизованным и разумным окраинах Ривер-Немма всякое событие или природное явление, будто осмелев без надзора, старалось двигаться по собственной дороге, что весьма и весьма не нравилось Мербаготу, на пару с Молодым Императором. Здесь, возле града Четтра, даже предстоящий месяц звался иначе, и посвящался он отнюдь не Пуру-Медалу, низшему божеству, благоволящему шарлатанам, актёрам и бродячим музыкантам, но богу более древнему и достославному – Ака́ту, или А́хту, духу шутовства, лжи и обманов, покровителю фокусников и карманников. Однако Ахт также сулил лёгкий выход из трудных обстоятельств и предвещал открытие тайных троп, помогающих заблудшим путникам выбраться из, казалось бы, безнадёжных ситуаций.

Зачастую Ахт отождествлялся с садами глициний и представал перед почитателями в виде аромата этих душистых цветов, вездесущего и всепронизывающего запаха, которому были не страшны преграды или запоры и который брал штурмом всё, что причиталось ему как Всевышнему Небожителю.

Кнуту Мербаготу мерещилось, словно он и сейчас слышит благоухание, доносящееся до предместий Светлой Четтры с тропы глициний возле Белой Скалы, секретного хода, по которому его подчинённые и Багряный отряд стражей Ллойн перевозят для Императорского Величия добытую лакку, именуемую в Ривер-Немме янтарём – зиртаном. Конечно, Мерб не мог учуять ничего подобного, никаких волшебных ароматов, ведь окрестности Четтры наводняли лишь старые фермы да не неприбыльные хозяйства, чьи угодья удобрялись отходами и испражнениями как животных, так и людей. Поэтому запах на полях стелился «впечатляющей», и даже бывалый Имперский вояка не мог вынести настолько дикого и сбивающего с толку смрада. Но, ровно как и любой смертный, глава хранителей Паккро всегда предпочитал меньшее из двух зол, и поэтому добровольно выбрал бы зловоние полей, а не сладость глициний. В конечном итоге, Мербагот хотя бы умел обращаться с разномастными отбросами (с «дерьмом», как он сам выражался), а вот что делать со строптивыми божествами, витающими в воздухе в виде благоуханий и всюду сующими собственный нос, он представления не имел. Не знал, как огородить Императора от этого тлетворного влияния непокорных восточных земель, диких земель.

Не порядок это, когда два разных бога соперничают за единые владения в то время, как у всех в округе лесов, рек, озёр и лугов уже имеется безраздельный повелитель.

Двое господ возле полей до сих пор увлечённого беседовали, и Мерб решил вернуться и проверить, как обстоят дела в крытой повозке, что деревянной, коричнево-красной грудой возвышалась на просёлочной дорожке у фермерского огорода и куцего хозяйского домика.

В длинную и основательную повозку-вагончик запрягались попарно восемь лошадей, и, в общем-то, больше ничего не было интересного или примечательного в этом обширном средстве передвижения. Стены его потрескались и обшаркались, на корпус налипла дорожная грязь, однако, как водится, столь неприятные слова обманчиво шептал на ушко зловредный беглый взгляд, зачастую будто совсем не располагающий зрячими глазами, а принадлежащий не иначе, как слепцу.

Потому что стоило лишь шагнуть на навесные ступеньки вагончика, вырезанные из крепкой красной древесины, привезённой в Ривер-Немм издалека, и тут же становилось ясно, насколько такая повозка необычайна и редка. Ты будто мигом прозревал, когда послушные двери тихо отворялись и пропускали тебя, гостя нежданного, в приветную мглу затенённого пространства, едва освещённого масляными лампами и разнообразными стеклянными фонарями, очень дорогими, к слову. Здесь властвовал не только умиротворяющий сумрак, поддерживаемый плотными бархатными занавесями, роскошными гобеленами и шёлковыми коврами, но ещё и вдохновенная, почти что божественная прохлада украшала пышные убранства приёмной «залы». Ведь повозку строили самые искусные мастера Ривер-Немма, и уж они-то знали, как обеспечить своего заказчика и всевозможными удобствами, и постоянной температурой, и даже отсутствием страшной качки, а заодно как исключить пронзительные, досадные звуки, издревле издаваемые телегами. Эта дорожная покорительница и вечная странница не «кричала», как болтали всякие деревенщины и городская чернота о других кибитках, менее благоустроенных. Ибо никому не дозволялось кричать в присутствии хозяина вагончика, местного владыки. Ну, кроме тех, кто прославлял его великое и почтенное имя, да прогремит оно в веках!

Кнут Мербагот уже не единожды проделывал этот ритуал, и на сей раз он не отступил от заведённых порядков ни на шаг. Поднялся по лестнице, учтиво постучался в дверь, подождал пару мгновений, затем сам же приоткрыл створку и проник внутрь повозки. Тут же ему в лицо ударили одурманивающие пары благовоний, тоненькие, серебристые струйки которых змеились вверх, до самого потолка, где и пускались в пляс и водили хороводы, объединяясь в настоящие завихрения с маревом от других воскуряемых ароматов. Весь этот веер вычурных и разящих запахов чуть было не сшибал посетителей наповал, однако вместе с густыми клубами искрящегося дыма на коже оседала ещё и освежающая прохлада, и вот она-то воспринималась как истинный глоток нектара богов, бодрящего и остужающего.

Внутри повозка была обставлена в стиле волшебного шатра какой-нибудь чаровницы-прорицательницы, прекрасной и обольстительной, но вероломной и развратной, готовой вот-вот спорхнуть со страниц скабрезного рассказика, от которого тоже чуток веяло гнильцой. И, словно в подтверждение подобных догадок, все изящные подставочные столики на тощих ножках, вырезанные из мрамора или алебастра, густым снежным слоем заваливали рукописи, уже не столь белые, какими они когда-то являлись. Засаленные и засмотренные до дыр листы сообщали всякому участливому наблюдателю – владелец этих драгоценных передвижных опочивален определённо любил читать.

— Закрой дверь немедля! – раздался властный и хорошо сформированный голос хозяина кибитки.

Капитан хранителей Паккро поклонился сидящему в мягком кресле господину, чьё ухоженное и моложавое лицо всё ещё оставалось в тени по большей части, и чью фигуру укутывало одеяло из дыма. Впрочем, даже сквозь сизую мглу, подсвеченную редкими столпами солнца и будто инкрустированную мерцающими крупицами пыли, проглядывались богатые наряды из первоклассной парчи, превосходного бархата, лучших атласов и шелков. Складки ловили на своей гладкой поверхности каждую искорку, а затем, ликуя и радуясь желанной добыче, заливались сиянием золота, платины, меди, после чего их наигранный блеск медленно сходил на нет, растворяясь во мраке, и прежние порядки вновь возвращались, где главная роль отводилась тьме.

Мербагот, поправляя собственные неказистые одежды, покорно затворил дверь и опустился на колени.

— Прошу простить, Ваше Сиятельство.

— А, Мерб! Это ты! Проходи же. Чего ты, как не родной? – звонко отчеканил юноша, а затем расхохотался.

Да, он был непререкаемым держателем слова и голос его в Ривер-Немме обладал наибольшим могуществом. Лишь его громыхающий тон сумел рассеять пелену, стоящую в вагончике, после чего, наконец, оратор предстал перед зрителями во всей красе и с полной чёткостью, без покровительства туманов и теней.

Светловолосый и голубоглазый, коротко остриженный юноша, облачённый в наипрекраснейшую мантию, удлинённый кафтан и штаны, гордо восседал в глубоком, обитом покладистыми тканями кресле, спинка коего вздымалась над хозяйской головой. Паренёк обладал правильной и приятной глазу внешностью и мог похвастаться почти идеальной, нежно-розовой кожей, как и полным отсутствием бороды, однако за высокой стойкой торчащего вверх воротничка кафтана скрывалось уродливое, бордово-коричневое пятно расплывчатой формы. Небольшое и несущественное, оно вполне могло остаться незаметным для собеседников или случайных прохожих, только вот «счастливый» владелец проклятой демонической метки был прекрасно осведомлён касательно её истинной значимости. Тем не менее, юноша по-прежнему мнил себя убийственно неотразимым и любил взирать на великолепный шедевр богов – собственное лицо – ища его оттиск во всём, что сошло бы за зеркало.

Его звали Лу́тер Глоссо́риан, но это всегда хранилось в тайне, и никто из простых смертных не ведал настоящего имени Императора. Подданые величали его Бенной Красивым, ибо Лутер, несмотря на незрелый возраст в двадцать четыре года, имел практически безраздельную власть и считался едва ли не богом. Однако, считаться и быть – это совершенно разные слова, о чём прекрасно знал Глоссориан. Среди народа бродили слухи о том, что Император – сложный, своенравный и капризный, и в целом несносный во всех смыслах человек. Впрочем, он мог бы прослыть кем угодно в Лемне, но только не дураком. Лутер всё правильно понимал, и искал на задворках заселённого мира то же, что и другие люди, дорвавшиеся до роскоши, до почёта и уважения, до личной неприкосновенности и полной безнаказанности, а попутно получившие ещё и страх каждого живого существа. Он искал рецепт бессмертия.

— Есть какие-нибудь вести? Не томи, немедленно выкладывай! – промолвил владыка, перебирая пальцами маслянистый воздух.

На массивном золотом перстне правой руки необъяснимо яркой вспышкой сверкнул Блекский камень, который в Мирсварине звали арашвиром. Он пробуждался и будто бы распалялся от любой малозначительной магической игры, чувствуя всеми волокнами своей кристаллической души близость майна, токов ведовства. Только сам Император, Бенна Красивый, не умел колдовать, а потому вынужден был окружать себя людьми, сведущими в сим хитром и заковыристом деле. Или хотя бы теми, кто смел выдавать частную сомнительную персону за мага-знатока, и кто часто (и весьма сомнительно) на том же и заканчивал.

Сегодня рядом с Бенной расселся престарелый господин с седой козлиной бородкой, закутанный в мантии и робы светло-голубых и тёмно-малиновых оттенков, с мягким фиолетовым колпаком набекрень, что повисал на левом плече кучей бесформенного тряпья, утяжелённого громоздким звёздчатым сапфиром, сообщающим каждому ротозею высокий ранг столь низкорослого дедка. Спутника Бенны нарекли Достопочтенным Кудесником Долом, учеником Первого Врачевателя Императорского Святейшества Тиранука из Рехстана, и выглядел он так нарочито искусственно и наспех слеплено исключительно оттого, что в Ривер-Немме всякому добропорядочному магу полагалось выглядеть соответствующим образом.

Вообще-то, Достопочтенный Кудесник Дол занимал пост своего предшественника Фива – древнего, могучего колдуна и чародея, славно служившего ещё самому Старому Императору, но он не являлся учеником упомянутого. Дол постигал науки лекарства, врачевания и алхимии под началом Тирану́ка, однако всегда испытывал большую тягу к магии, и теперь вот развлекал Императора всевозможными фокусами, вроде заклятий иллюзорного света, фейерверков и других «обманок». Ведь Фив, составитель знаменитого свода законов, почил девять лун назад, и Бенна Красивый никак не мог найти достойного приемника на столь важную должность. Во всей Империи не обнаружилось выдающихся претендентов. По крайней мере, так было до тех пор, пока некий путешественник и рискованный исторический деятель не вернулся в Лемн.

Пары лакки давным-давно затуманили разум Дола, и глаза шестидесятидвухлетнего мужичка беспокойно бегали по сторонам в поисках какой-нибудь наживы. Ещё в незапамятные времена в далёком восточном королевстве Зол-Дактам пытливыми исследователями были вскрыты чудесные свойства лакки, якобы помогающей токам ведовства (известным во всём цивилизованном мире просто как майн) найти свою дорогу и к магу, и к воплощению его идей в сфере материальности. Именно поэтому все придворные Имперские волшебники, за неимением талантов и врождённых способностей, вынуждены были обращаться к лакке за «вдохновением». Частенько они раскуривали её смолистые, твёрдые куски в специальных жаровнях и курильницах, или поджигали и вдыхали дым прямо через трубку, будто обычный табак.

И что в этом такого? Ведь никакого особого вреда лакка «не причиняла». Напротив, золотисто-пшеничный туман зиртана приносил облегчение, умиротворение и радость, и не важно, что вместе с этим он отнимал остроту зрения, порой выжигал на глазах своего почитателя слепые пятна и бельма, одурманивал, вероятно даже сводил с ума самых рьяных приверженцев, и иногда вызывал приступы чудовищного кашля, сопровождающиеся обильным кровохарканьем.

Бывало, что Бенна Красивый лично выкуривал пригоршню перетёртого зиртана за день, заправляя им тонкую и длинную трубку, позаимствованную у сестры. Изящные и лёгкие курительные трубки с малыми чашами и продолговатыми, вытянутыми дымными каналами считались в Ривер-Немме чисто женскими, однако Император мог позволить себе подобную вольность в отдалении от придворных, злых и на намерения, и на язык.

Здесь, под покровом перевозного дома, Лутер находился в окружении преданных и верных слуг, которым нравилось охлаждающее влияние его по-королевски обширной тени и которые не жаждали столкнуть владыку с трона, чтобы затем самим усесться на престол, под лучи прославляющего и испепеляющего солнца. Бенна хорошо платил им, кто-то из приближённых мог даже называться его единомышленником, поэтому молодой власть имущий господин чувствовал себя более расковано на Имперских границах, чем в роскошном и благоустроенном столичном дворце, сплошь кишащем змеями, хищными птицами и крысами.

Лутер без стеснения принял из рук Кудесника Дола уже подготовленную и раскуренную трубку и взялся выпускать густые клубы, громогласно повторив:

— Мерб, чего молчишь? Отвечай Нам! Вести есть?!

— О… да! – вдруг опомнился капитан хранителей Паккро.

По бокам от входной двери стояли два его рослых подчинённых, вооруженные пиками и мечами, и ещё один страж бдел возле резной ширмы из красного дерева, отгораживающей царственное ложе под полупрозрачным балдахином от общей комнаты в вагончике. По приёмной зале туда-сюда сновал любимый подручный Бенны, его бледнокожий и щуплый молчаливый фаворит, на тумбах по обе руки от правителя покоились символы власти – справа свод законов Фива, обмотанный рыхлым фиолетовым бархатом, и тяжёлая корона из золота и серебра филигранной работы слева. Регалиями заведовали боги – Варго́н, покровитель царских владений и хранитель атрибутов императора, отвечал за корону, а Дефирва́н, бог-учредитель законодательства и порядка, присматривал за единственной копией фолианта Фива. Всевышние, конечно, не явились лично на аудиенцию к Бенне Красивому, однако всегда подразумевалось, что они рядом и помогают своему избраннику словом и делом.

Кнут Мербагот, наконец, поднялся на ноги, подошёл ближе к Императору и заговорил:

— Ваше Превосходительство, Багряный отряд ещё не успел добраться до храма Гиндаи, однако скоро хранители будут на месте. Я отправил людей им на перехват, и…

— Багряный отряд! – внезапно завопил Император, до этого спокойно курящий сестринскую трубку и лакомящийся засахаренными фигами, которые брал обнажёнными пальцами с плоского серебряного блюда с целой горой из склеенных сухофруктов. – Какой Нам прок от Багряного отряда теперь? У Нас вдоволь имеется зиртана, Мы полностью им обеспечены на годы вперёд! Где тот человек, который написал всё это, и ради которого Мы покинули возлюбленную столицу, старый-добрый Лемн, оставляя трон на попечительство нашей дражайшей сестрицы, и этого жирного борова, Главного Писца Изысканий! Тьфу!

Император в гневе ударил кулаком по подлокотнику кресла и с отвращением плюнул на пол. Точнее, слюна точно бы угодила на шёлковые песочно-бежевые ковры, испещрённые причудливыми тёмно-изумрудными и синими завитками в форме лоз и гроздей винограда, если бы любимчик Бенны Красивого вовремя не подхватил золотую плевательницу и не отловил бы ею горячую подачку Его Святейшества.

Мерб приподнял одну бровь, подумав, что это было весьма ловко и зрелищно. Какие усердные тренировки понадобились, чтобы освоить столь впечатляющую технику!

Бенна раскинул руки, наглядно демонстрируя Мербу, что он имеет в виду. Все плоские поверхности «приёмной залы» заваливало не что иное, как переписка с отчётов Валентора о его странствиях по «Диким Землям». Император щёлкнул пальцем, и тут же помощник вложил в его кисть пару страниц.

— Мало того, что этот господин, Валентор, является внуком Достопочтенного Сельдэриуса, да позаботится же Аротрин о духе старика, он тут описывает всё то, что Нас волнует! – воскликнул Бенна, ударяя по листкам. – Здесь есть всё, что Нам нужно, всё, что Нас интересует! Этот Валентор знает, как надлежит колдовать без зиртана, он знает, как читать и собирать конструкты заклятий, он знает о трёх составных частях мироздания, о трёх главнейших энергиях! Благодаря его трудам Нам удалось определить третью субстанцию, некий загадочный и редкий металл. Мы о нём спрашиваем! О Валенторе, хозяине мрачного близнеца!

— Ваше Превосходительство, ещё буквально пару мгновений, и у меня появятся свежие слухи о Валенторе. Последний раз его замечали возле деревеньки Межулона, а потом он словно канул в реку, однако, сдаётся, впереди нас ждут славные новости!

— Это всё омерзительный боров, Главный Писец Изысканий, виноват, что Валентор сбежал! Тьфу! – Император снова плюнул, на этот раз метящийся точно в чашу, специально отведённую для недостойной царской привычки. – И Нулл тоже! Нулл и Боров его напугали, не удивительно, что он улизнул благодаря своей могучей магии! И своей прекрасной спутнице, древней… Лунгу, да. Та женщина в тёмных одеждах и с мечом на поясе, она по-прежнему составляет компанию Валентору?

— Судя по слухам, да, мой Божественный Повелитель.

— «Судя по слухам», – Бенна раздражённо передразнил голос командира хранителей Паккро. – Слухи, какой от них прок? Мне нужна правда! И мне нужен он! Я, что, зря вылез из своих укромных Лемнский владений? Я, что, напрасно преследую тени этих неуловимых господ, странников из… из… Мирсварина! – Император всё больше и больше распалялся, напрочь забывая о том, как ему надлежит изъясняться о себе самом, и что никому (в том числе ему лично), не дозволяется произносить вслух «Мирсварин» или «лунг», а полагается озвучивать лишь те слова, которые одобрены правительством и повсеместно приняты в Ривер-Немме. – Я, что, зря водрузил у руля Империи собственного безмозглого двойника, под присмотром смышлёной сестрицы, конечно, но… Я прикажу шкуру живьём с тебя содрать, Мерб, если ты не отыщешь способ свести меня с этим Валентором. А ещё лучше, я прикажу сделать это тебе собственноручно и на моих же глазах.

— Не нервничайте, мой Прекрасный и Божественный Повелитель, – учтиво и тихо попросил владыку Кудесник Дол. – Нервничать чрезвычайно вредно для цвета кожи, а от гнева образуются морщины. А Вы же, Вы же, Ваше Сиятельство, желаете не только стать бессмертным, но и сохранить вечную молодость притом. Не хмурьтесь, от этого тоже образуются морщинки… Балат! Сюда!

Кудесник взмахнул рукой и тут же перед Императором нарисовался его ловкий и выдрессированный подручный, предлагающий покровителю очередную порцию зиртана.

— Вот, Ваша Милость, примите успокаивающее и окрыляющее средство. Так Ваши крепкие мышцы расслабятся, а лучезарное лицо приобретёт особенную, волшебную свежесть. Не переживайте, всё наладится, – шептал Дол умиротворяющим тембром на ушко Бенне Красивому.

И пока Император наслаждался куревом, Мербагот неодобрительно поглядывал на Достопочтенного Кудесника. Этот старый, шелудивый пёс, должно быть, замыслил нечто скверное против Его Святейшества, а, следовательно, и против всего Ривер-Немма. Он, всё-таки, волшебник, или кто? Лекарь? Нет, Дол служит на посту мага, и обязан удовлетворять нужды своего хозяина в вопросах магии. Отчего же тогда при любом удобном случае Дол потчует Императора всякими травами и снадобьями, «эликсирами бессмертия»?

— Пары этой гадости запарят Его Превосходительству мозг! – рявкнул Мерб на Кудесника, пока Лутер Глоссориан погружался в блаженную негу и закатывал глаза.

— Замолчи! – шёпотом огрызнулся старикан, сотрясая тощими ручонками. – Замолчи, нерадивый и невежественный солдафон! Ты ничего не понимаешь в тонкостях моей науки! Ты ничего не ведаешь в магии и искусстве усмирения души! Твои знания – лишь кнут и кулак!

— Лучше вы оба замолчите, пока Мы не приказали отрубить ваши гнилые языки, – утомлённо промолвил Император, всё ещё находящийся в полубессознательном состоянии. – Вы оба хранители Наших регалий, работа одного посвящается Богу Варгону, второго – Богу Дефирвану. Один из вас – смотритель Нашей короны и Наш разящий меч, второй – блюститель Наших магических законов и Наш бессменный кудесник и творец чудес. Вам вменяется в обязанность поддерживать друг друга, а не оскорблять и злословить…

Спорщики удивлённо и чуток пристыженно переглянулись, не совсем понимая, в какие дебри зиртан занёс Его Светлое Превосходительство, однако оба послушно закрыли рот.

— Да… Этот бродячий маг Валентор… он ведь интересует Нас не только как достойный преемник Фива, но и как собеседник, – к Бенне довольно быстро вернулось прежнее самообладание и звонкие, юношеские речи опять заполнили передвижные покои до краёв. – Видите ли, его творение, его книга о Диких Землях, стала Нашей любимицей среди всех произведений. Теперь он – Наш обожаемый писатель, а Мы – его наиболее преданные поклонники! Мы мечтаем познакомиться со столь выдающимся создателем прекрасного! Авось, он когда-нибудь лично перескажет нам все свои приключения, поделится секретами о странствиях и научит колдовать! Ха-ха! Отчего нет? Кто знает?

Лутер до сих пор временами затягивался дымом из трубки, однако, сколько бы лакки он за целую жизнь не выкурил, то всё равно бы не прочёл даже самое простейшее из заклятий, как и не сочинил бы наиболее посредственный конструкт. Но Император, как и многие, многие другие люди, мог похвастаться завидным упорством, сопоставимым, разве что, со слепым упрямством лунгов, а потому Бенна не оставлял попыток заразиться магическим «вдохновением», «талантом к ведовству». С помощью чада лакки он старался заселить свою голову колдовскими ветрами, но скорее по углам его горемычного чела заструились бы ветры безумия, впрочем, такой расклад тоже не останавливал напористого Лутера.

К счастью Императора, на востоке Ривер-Немма хранились несметные залежи лакки, которую местные жители окрестили зиртаном на устаревшем наречье из-за знакового янтарного цвета и полупрозрачности этого вещества, похожего то ли на отвердевший ладан, то ли на окаменевшую смоль рядовых хвойных деревьев. Лакка наводняла целые поля, а, вернее, заполняла извилистые пещеры возле храма Широкоглазой Гиндаи, под Непостижимым лабиринтом Гина. Добывать зиртан в Империи было не столь трудоёмко и опасно, как в Зол-Дактаме, однако разработка залежей тоже сопрягалась с рисками и ущербом для здоровья «жнецов», что быстро теряли трезвомыслие, волю и зрение, заодно с властью над собственным телом и бодростью в членах.

Собирателей лакки преследовал кашель, а добивал какой-то загадочный мор, потому-то столь важным и, вместе с тем презренным делом занимались создания весьма жалкие и незащищённые Имперскими законами. Они трудились в шахтах-пещерах в основном по ночам, ибо, невзирая на своё подземное местоположение, зиртан начинал призывно мерцать именно в тёмное время суток, размягчаясь при этом и становясь более податливым, и также принимался источать сладостный аромат, по коему его находили рабочие. Порой стоило лишь коснуться наростов на сводах, напоминающих щётки кристаллов, как они тут же отламывались и сами опадали в руку жнеца. Но, разумеется, так происходило далеко не всегда, и зачастую приходилось приложить немного усилий, остриё долота и пару ударов молотка, дабы отколоть кусочки лакки от материнской породы. После чего каждую конкрецию заботливо окутывали в чистую, сухую и неокрашенную льняную ткань, затем упаковывали в ларцы с мягкими стенками, обитыми бархатом, ларцы помещали в сундуки с соломой, и в таком виде, под прикрытием сущей безделицы, доставляли через всю Империю в Лемн, тоже двигаясь исключительно по ночам.

Перевозчиков зиртана набирали из числа Багряного отряда стражей Ллойн, которые в один и тот же день, три раза в год, прибывали к вратам янтарных пещер, дабы забрать урожай для Императора. За четыре луны жнецам не удавалось добыть много лакки, обычно им едва получалось наполнить скромный сундучок мелкими кристалликами и некрупными сгустками, однако большего и не требовалось, ибо к столь редкому и тайному веществу в Ривер-Немме имели доступ всего лишь несколько избранных людей. Вдобавок, в столичном дворце среди приближённых Лутера ходили слухи, будто у Его Святейшества уже возведена целая комната, обустроенная под пещерный грот из зиртана, где Император иногда возносит молитвы и жертвы Всевышним, погружается в видения или совершает прогулки по тонким измерениям, незримым для простых смертных.

Существовала такая комната из лакки или нет на самом деле – вопрос иной. Во всяком случае, Император не нуждался в немедленном пополнении своих запасов, и уж точно он не явился бы за дополнительной порцией зиртана лично на задворки государственных владений, туда, куда ему запрещалось законом путешествовать, и где угнездилась масса опасностей для его почтеннейшей и глубокоуважаемой особы. Он не побросал бы без участия служебные заботы, трон, казну, молодую жёнушку, вот-вот должную породить ему наследника, всех этих прогнивших до основания придворных-интриганов, собственную тщеславную и непомерно честолюбивую семейку, если бы не знал точно, что у него в запасе остался только последний шанс повстречаться с Валентором и Металлией. Лишь последняя возможность приобщиться к их секретам, к их сведениям, и, конечно, финальная вероятность раскрыть нечто поистине непостижимое и загадочное – тайну бессмертия. Отблески всех этих мечтаний мерцали за окном вагончика, маячили и звали Лутера, претворяясь то солнцем, то лунами, то вечерней звездой, взошедшей сегодня над пурпурным горизонтом в положенный срок. Окажется ли эта звезда путеводной или нет?

— Валентор в своих книгах рассказывает и о Блекском камне, об «арашвире», как они изъясняются, и о тайлине – поразительном металле с необычайными свойствами, над которым не властно тление или магические силы. Все эти изыскания слишком напоминают отчёты его деда, Сельдэриуса, и неизменно подводят нас к итоговой черте. К трём вневременным началам, и к крови… к крови древних, – Лутер чуть было не назвал обитателей Мирсварина лунгами, но потом всё-таки одёрнул свой неуёмный язык.

— О, да-да! Да-да, мой Любезнейший и Наикрасивейший Повелитель! – тонюсеньким голоском защебетал Кудесник Дол. – Кровь древних обладает непревзойдённой силой! Она – вместилище великих способностей и недюжинных возможностей!

— Замолкни, Дол! – огрызнулся Император, брезгливо помахав пальцами на бородатого подпевалу, чем только раззадорил арашвир в своём перстне.

Камень вновь призывно засверкал, в мановение ока засвечивая передвижные покои и приёмные залы Лутера Глоссориана яркой, бело-золотистой вспышкой.

— Любому бездельнику доподлинно известно, на что способна кровь древних! – рыкнул владыка, чуть подтягиваясь на троне-кресле и принимая более достойный и грозный вид.

Казалось, разум его совершенно очистился от паров зиртана, и к Императору вернулись прежние качества – нетерпеливость, несговорчивость и капризность. Может, характеристики не столь выдающиеся, как хотелось бы его отцу или деду, зато очень ощутимо выпирающие наружу.

— Дело ещё в том, что этот господин Валентор, он – прямой потомок Сельдэриуса, отпрыск его сына и девицы из местных деревень с не менее впечатляющим житием. Валентор воистину тот, кто Нам нужен. Его происхождение и его таланты к ведовству не менее уникальны, чем у его деда. А, быть может, даже более, – Бенна задумчиво опёрся подбородком на согнутую в локте руку и постучал пальцами по губам.

— Ваше Превосходительство, – заговорил Мерб, подходя к Императору и склоняясь к его царственному уху. – У Валентора в Лемне остался ребёнок, маленький мальчишка трёх-четырёх лет отроду. Мы можем взять его к себе, и воспитать как…

— Мерб, Мы сколько раз тебе объясняли, чтобы ты не лез к Нам со своими бестолковыми идеями?! Сколько раз? А ну отвечай!

— Неоднократно, Ваша Милость.

— Неоднократно! Занимайся собственной работой – вынюхивай, расследуй, наказывай, убирай и расчищай. Не думай за Нас, у тебя это скверно получается!

Однако высмеянный Кнут Мербагот не преминул отметить, что Владыка Император и сам ошибается – хоть в обязанности хранителей Паккро действительно входили наказания неверных и уборка за распространяющими грязь, ровно, как и пост главных чистильщиков, палачей короны и охранников престола, они никогда не славились каким-то особенным нюхом или тягой к расследованиям. Расследовать было делом Нулла Сердвазара, Первого Изыскателя Ривер-Немма, который сейчас как раз беседовал с подчинёнными шпионами из Эль’Четтры. Мерб шаловливо и довольно ухмыльнулся, но не осмелился вслух поправить Бенну Красивого.

— Этот мальчишка – отпрыск Валентора и какой-то грязной девицы из деревни, где властвует отец нашего расчудесного летописца. Не лучшее сочетание, в отличие от тех начал, которые сложили Валентора. Мы не желаем синицу в руке. Вместо этого Мы подстрелим самого журавля!

Мерб и Кудесник Дол боязливо переглянулись, не знающие, как донести до Его Императорского Величия, что лучшего претендента вообще может не представиться, и как не вызвать при том поток гнева и розог на себя.

— Но Ваша Лучезарность, – молящим тоном промолвил маг. – Иногда Всевышние не внемлют даже Вашему сладчайшему голосу, и приходится довольствоваться тем…

Но тут беднягу Дола спас удачный случай. Видать, вечерняя звезда, что взошла пару мгновений назад, оказалась самой наисчастливейшей, неподдельной покровительницей и воистину заступницей для старика. Не оттого ли она проявила благосклонность к Долу, что во всём вагончике лишь одному Кудеснику был известен её секрет?

Дол знал, что та – отнюдь не настоящая звезда, а планета, движущаяся и блуждающая по небосклону, потому и не пригодная в роли надёжного указателя, если, конечно, заплутать и сгинуть на путях – не твоя заветная мечта. Подобным небесным светилам-притворщикам не следует доверять личных тайн, и уж точно не надобно вверять им право выбора направления в дороге. Однако, планеты тоже могут быть полезными, когда речь заходит о смене сезонов, о водворении летних празднеств или приближении осенних хлопот с урожаем. Планеты понимают Имперский календарь.

Дверь вагончика сотряслась от настойчивого стука.

— О! – воскликнул Мерб, почёсывающий собственную щетинистую бородку. – Пожалуй, это Нулл Сердвазар вернулся с задания с вестями о нашей пропаже. Прикажете ему отворить, Ваше Сиятельство?

— Ещё спрашиваешь? – Лутер впился озлобленным взором в лицо своего подручного. – Немедля запускай!

Мерб дал отмашку охране, и один из стражников впустил в повозку Нулла Сердвазара, грязного и уставшего от долгой поездки, с сальными прядями неухоженных волос, налипшими прямо на лоб и на глаза. С одной стороны, такая рискованная и несвойственная для Ривер-Немма «причёска» хоть чуточку скрывала огромное родимое пятно, занимающее всю правую часть лица Первого Изыскателя, но с другой стороны… Нет, Лутер Глоссориан всё-таки слишком хорошо знал, что его верный слуга Нулл просто-напросто не привык следить за собственной внешностью, и его редеющая грива почти никогда не испытывала на себе облагораживающего влияния гребня. От Нулла смердело то ли потом, то ли навозом, то ли всем сразу, и Бенна Красивый с отвращением наморщил нос.

Толкуют, будто нельзя научить старого пса новым трюкам. Глоссориан всегда величал Нулла своим сторожевым псом (в то время, как Мерба он окрестил личным карающим мечом, или кнутом), и юноша отменно понимал, что Главный Следователь никогда не изменит частным привычкам даже во славу Императора. Уж больно начальник Ведомства Изысканий был худосочен и костляв. А для того, чтобы проявлять хоть какую-то гибкость или пластичность характера, нужно располагать чем-нибудь мягким.

— А-а-а-а! – звонко и чарующие произнёс Император. – Наш достославный и преданный Цепной Пёс Нулл! Добро пожаловать в залы Нашей Милости, ныне весьма ограниченные и замкнутые, как видишь. Но, чем Мы богаты, а?

— Ваше Императорское Высочество! – отбил языком Сердвазар резко и чеканно, так, как он делал абсолютно всё, после чего рухнул ниц и прижался лбом к полу. – Рад видеть Вас в добром здравии и не менее добром расположении духа! Мне…

— Цыц! – Лутер прервал разглагольствования доносчика. – Довольно, хватит лизать мне пятки, я этого не вынесу больше! Выкладывай, что раздобыл на охоте для меня, твоего хозяина и покровителя.

Император издал язвительный смешок, пока Нулл подползал ближе к трону, до сих пор держась на коленях.

— Ваше Императорское Величество, мои источники докладывают, что беглых преступников заметили в Эль’Четтре всего-то пару дней назад.

Лик Императора тут же рассекла улыбка обезумевшего от счастья мальчугана, которому на именины подарили первый набор доспехов и оружия, выполненных из дерева, правда, но всё же…

— Если раньше они были почти что неуловимыми, а после Ортона будто бы вообще перестали оставлять следы, то ныне я могу уверенно сообщить Вам, что наши надёжные свидетели видели Валентора на центральной площади Четтры слоняющимся без цели. Его засёк наш проверенный слуга, наш испытанный лазутчик. Он столкнулся с Валентором только взглядом, но тот попытался применить какие-то могущественные чары и околдовать его без слов, без заклятий, одними глазами! Неслыханно!

— Ах, Эль’Четтра… – мечтательно вымолвил Император, закатывая очи и отворачиваясь в бок от Нулла, ибо ему страшно докучало зловоние, исходящие от нестиранных одежд Первого Изыскателя и от его немытого тела. – Прекрасное, волшебное местечко! Жаль, что мне всего единожды довелось там побывать.

Затем Лутер взял небольшую передышку. Его леденящие, голубые зеницы вдруг вспыхнули неподдельным огнём, Император посмурнел и нахмурился, сжался, съёжился на кресле и сдавил пальцы в крепкие кулаки. И всем присутствующим померещилось, будто прямо в повозке начали сгущаться тяжёлые, свинцовые тучи, готовые вот-вот разразиться потоками студёных ливней и исторгнуть из своего чрева бурные, разрушительные ветры. Но, как это всегда случается с хрупкими иллюзиями, видение вскоре рассеялось. Тучи предстали перед зрителями в истинном обличие – как облака ароматных клубов дыма, а единственное, что градом проливалось в вагончике Властелина Империи, так это пот со лбов его верноподданных слуг.

— И жаль вдвойне, что я более никогда не ступлю на земли Эль’Четтры. Имеется ещё что-то, Нулл?

— Да, мой Славный Повелитель. Кажется, у беглецов серьёзные денежные трудности. Они постоянно продавали или закладывали свои роскошные одежды…

Внезапно Следователь осёкся, замолк и в ужасе уставился на Императора, который не принял сказанного на личный счёт и беззаботно покачивал ногой в такт собственным мыслям.

— Почему ты остановился? Продолжай, не страшись. Мы знаем, насколько хороша одежда из Диких Земель. У Нас даже… имеется парочка выставочных образцов.

Бенна Красивый хихикнул, не упоминая, что эти «выставочные образцы», привезённые из самого Эль’Тариота – древнего сердца и Мирсварина, и Предела, – принадлежали когда-то Валентору и были выкуплены им за баснословные суммы. Теперь один камзол и один шейный платок хранились в Лемнском правительственном дворце, ныне находящемся под присмотром сестры Бенны, Первой дамы Оды-Прине́и, а старый кожаный дуплет летописца прибыл к границам Четтры вместе с новым владельцем, Императором.

— А теперь спутница чёрного мага Валентора продала ещё и это, – Нулл вынул из-за пазухи аккуратно сложенный лист добротной бумаги и со всем почтением предложил его Императору на вытянутых руках.

Однако Владыка брать подношение не спешил, уж слишком ему претил запах, вьющийся вокруг Нулла Сердвазара. Бенна опасался, что от конверта сможет подцепить не только недостающие знания, но и сомнительную болезнь, вызывающую удушливый смрад и телесное гниение. Но, всё взвесив в голове и переоценив, Лутер не выдержал и нервно ухватился за послание.

— Это приглашение на турнир в Хис-Чаде, – своевременно пояснил Первый Изыскатель, пока Император перебирал глазами строчки. – Женщина, спутница Валентора, продала его одному трактирщику в Четтре. Преступники двигались в столицу Хис-Чада, желали поучаствовать в сражениях Мадарса в погоне за славой и деньгами. Но теперь их планы изменились.

— Ты знаешь, куда они направились дальше? – рассерженный Император смял в кулаке приглашение на рыцарский турнир.

— Да, наши соглядатаи доложили, что беглецов направили к пограничным землям за Элисмайром. За Белой Скалой и тропой глициний имеется обширный трактир на перепутье возле гор, тот самый дом, в котором на Вашего отца, да упокой его душу Аротрин, наложил обет…

— Заткнись сейчас же! Я запретил кому-либо упоминать этот прискорбный случай в моём присутствии! – грозно воскликнул Бенна Красивый, совсем некрасиво искривившись и наставив карающий перст на лицо Нулла. – Тебе собственная голова наскучила?

— Как бы там ни было, Ваше Императорское Высочество, это именно тот дом, и именно туда держат путь беглецы.

Ненадолго в повозке воцарилась тишина, густой и мрачный облик которой разбавляла лишь робкая трель подвесок из металлических пластинок и драгоценных камней, украшающих собой и полог над царской кроватью, и гобелены, и драпировки из тканей на стенах.

— Значит, наши нарушители испытывают денежные затруднения? Как… неблагородно и посредственно, – спустя какое-то время прошептал Бенна.

Он достал из кармана золотую монету, одну из многих, и принялся увлечённо вертеть её в руках, катать между пальцами.

— А Главному Писарю Изысканий господин Валентор заявил, что у него есть всё, и что якобы он ни в чём не нуждается.

— Мне он то же самое твердил, Ваше Имп…

— Нулл, помолчи, – устало прохрипел Лутер. – Видать, парнишка-то – обыкновенный лгун, не более того. Человек, самый обычный.

Бенна наблюдал за тем, как по шероховатой поверхности монеты расплываются длинные, яркие блики, но вдруг свет лампад озарил лик прежнего Императора, отчеканенный на одной из сторон. Лутер неожиданно для себя столкнулся с суровым и неодобрительным взором своего славного предка – дедушки, основоположника династии и самого строгого судьи деяний и решений нынешнего наместника трона. Молодой Император, впредь зарёкшийся сходиться взглядом с дедом, искривился от негодования и затем в ярости зашвырнул монету в дальний угол вагончика. Окружающие скрючились от ужаса из-за его выходки, но, к счастью Бенны, ничего не поняли.

— Есть у кого-нибудь нормальная монета? Новая? С Нашим достославным изображением, а не с изображением Нашего достопочтенного деда?

Все впопыхах стали обыскивать карманы и мешочки для наличности, но Кнут Мерб первым успел подать имперский золотник своему прямому начальнику. Бенна выхватил деньги и провозгласил:

— Старый Император уже почил, он, хоть и властвовал над Ривер-Неммом, ныне его власть царит в легендах, а Мы… Мы сейчас повелеваем народом, и сейчас на троне Мы – Новый Император. Свежая кровь, свежие достижения.

— Воистину! – хором согласились слуги с Бенной Красивым.

— Ваше Императорское Высочество! Прошу предоставить слово! – раскланиваясь, твёрдо выговорил Нулл.

— Говори, – махнул ему Лутер.

— Как Глава Ведомства Изысканий я прошу Вас оставить погоню и вернуться во дворец. Это слишком опасно, а результат слишком призрачен и маловероятен. Даже если мы отловим преступного беглеца, даже если он изъявит желание сотрудничать с нами, то всё равно ничто не гарантирует Вашему Величеству получение рецепта настоящего эликсира бессмертия.

— Ну и что, – безразлично протянул Владыка, принимая из рук помощника веер и тут же приступив к усердному опахиванию себя самого. – Нулл, неужели ты настолько слеп и глуп, что не видишь главного? Не замечаешь, чего я поистине хочу? Ты же мой пёс. Ты должен это делать лучшим образом и по первому числу! Кстати, завтра оно самое – первое число месяца под покровительством Пура-Медала, и я хочу одного – встречи с Валентором, великим чёрным магом Предела, и с его женщиной. Да…

— Ваше Сиятельство, – продолжил упорствовать Нулл, наставляя, как ему казалось, несмышлёного и ещё зелёного юношу на праведный путь, – как человек, лично пострадавший от произвола это лютого колдуна и врага Империи, я прекрасно понимаю, отчего Вы так стремитесь догнать…

— Нет, это мне совершенно не интересно! Та женщина в чёрном облачении и вооружённая мечом, древняя, она до сих пор сопровождает Валентора?

— Да, – обречённо ответил Изыскатель.

— Прекрасно! Бледный Суллун улыбается Нам! Она – источник запретной крови, и она же дар для Нас от самих Богов!

— Она чрезвычайно опасна! Посмотрите, что она сотворила с моим носом! – Нулл показательно провёл пальцем по новой массивной горбинке, образовавшейся на его крючковатом, длинном клюве после столкновения с кулаком Металлии.

— А раньше ты якобы был прекрасен и неотразим! – рассмеялся Император и его хохот поддержали окружающие. – Много потерял! Ха! Ха-ха!

Как только повозка перестала гудеть от раскатов мужского гогота, Главный Следователь бросился к ногам Императора, на этот раз испытывая на прочность не пленников и заключённых, а собственную удачу.

— Молю Вас, Ваше Императорское Превосходительство, позвольте мне отомстить за себя и собственную честь, и взять реванш, когда мы сойдёмся с этим жалким щенком один на один. Позвольте поквитаться с ним и его бабой, прикажите прямо сейчас помчаться по его пятам и кинжалом вырезать из него всю правду, столь необходимую Вам. Мы ведь с Вами чем-то похожи, нас обоих объединяет эта кровавая метка Богов, знак Ферра…

— Что ты себе позволяешь, нахал? – Император с отвращением оттолкнул Нулла, уперевшись ногой в его плечо, и кожаные одежды Сердвазара печально заскрипели.

Бенна Красивый больше всего ненавидел, когда в беседах речь заходила о его «отметине Всевышних» – знаке Ферра. Он плотно прижал руку к шее, будто и закрывая шрам от глаз непосвящённых зевак, и одновременно умаляя боль, причинённую появлением такой уродливой метки.

— Как ты смеешь, зловонный червяк, сравнить себя и Нас? Наша метка была получена в битве насмерть, это ожёг от колдовского огня, а твоя… твоя постыдная отметина – это знак позора, ибо твоя мать была грязной шлюхой из подворотни, а твой отец – мотом, пьяницей и конокрадом!

Нулл всегда слыл бравым малым, но даже он не рискнул бы теперь вымаливать у разъярённого Императора милостыню и просто припал лбом к полу.

— Тише-тише, Ваше Прелестнейшее Сиятельство, – запричитал Кудесник Дол, словно сердобольная нянюшка. – Не гневайтесь так, Ваш лоб сильно искажается от морщинок.

— Радуйся, Пёс Смердящий, что ты среди своих, и в полной безопасности! – объявил быстро остывший Император.

Уж слишком сильно его увлекли размышления иного рода.

— Ещё раз заметим за тобой такие неподобающие вольности, то, в последствии, когда всё наладится…

— А всё непременно наладится, Ваше Превосходительство, – продолжал поддакивать маг-законник.

— …Мы запрём тебя в одной комнате наедине с этой древней женщиной, которой ты уже переходил дорогу. Затем и поглядим, что ещё она отнимет у тебя, помимо достоинства! Ха!

— Ха-ха! – вторил услужливый хор подпевал.

— Всё! Ныне я желаю прогуляться! – позабыв обо всём, вдруг выдал Лутер Глоссориан.

Он мгновенно подскочил на ноги, выпрямился и вытянул руки по сторонам, дабы его личный прислужник мог снарядить хозяина на вечерние гуляния. Тихий фаворит по имени Балат снял с Императора мантию и принялся расстёгивать длинный ряд пуговиц на кафтане, пока Нулл насторожено бормотал:

— Ваше Императорское Величество, сегодня будет лучше и разумней не покидать стен повозки. Мы на фермерских полях, и поля эти ужасно смердят.

— Да ну что ты? Какой теперь смрад сможет Нас напугать? – заносчиво хмыкнул Бенна, намекая на душок, исходящий от Сердвазара, пока Балат укутывал царское тело в неприметное облачение из грубой шерстяной ткани какого-то песчано-пепельного, неотбеленного цвета, весьма убогого и жалкого.

— Подданым лучше не знать, что Вы покинули Лемн и прибыли аж к восточным границам Империи, они могут Вас узнать по монетам.

Когда достопочтенная фигура Его Святейшества была подготовлена к «выходу в свет», Император задержался в дверях, чтобы сказать:

— И как много из местных фермеров держали в руках имперский золотник хоть раз в жизни? Ты вообще уверен, что новые монеты с Нашим ликом смогли домаршировать из столицы до самых глубинок за каких-то семь лет? Если они пока ещё не отыскали путь к Нам же в карман!

Бенна злостно хлопнул дверью, но вскоре вернулся со словами:

— Вы, двое, за мной. Разговор имеется.

Лутер желал выбраться из повозки на свежий воздух не только потому, что в сидячем положении затекло всё его тело, приученное к ежедневным силовым тренировкам, упражнениям в верховой езде и битвам на мечах, но и потому, что хотел поговорить с двумя мужчинами, которым всецело доверял – с Нуллом и Мербом – с глазу на глаз. Без помощника, что лишь слушал и почти никогда слаженно не отвечал, без старика, что видел в Лутере беспомощного малолетнего юнца, из-за чего так и норовил убаюкать Императора сладкими, обманчивыми речами или залить ему в глотку какое-нибудь усмирительное снадобье. Словно Лутер был великовозрастным младенцем и до сих пор не выбрался из пелёнок, а молочный нектар зиртана – неплохое успокоительное – разрешал бы любые проблемы Императора и являлся, без малого, первым и последним желанием Его Святейшества.

Но, стоило только Бенне Красивому покинуть перевозное убежище и ступить на запылённые тракты крайнего восточного рубежа Ривер-Немма, как ему тут же в нос ударило омерзительное зловоние. Да, его, конечно, сердечно предупреждал Нулл Сердвазар, однако настоящий смрад, стелящийся над полями, ничего общего не имел с тем, что мог представить выхоленный Император с утончённым вкусом и обонянием, завсегдатай дворцовых садов и бань. Вокруг невысокой фигуры Императора всё ещё витало блаженное благоухание зиртана, но с каждым мгновением, (ровно, как и с каждым дополнительным порывом ветра), это спасительное марево истончалось. Из отверстий в потолке повозки продолжал струился серебристо-сизый дым, но его ароматов не хватало, чтобы перебить знаковые «духи» с фермерских полей.

Бенна, нахмурившись и сморщив нос, побрёл вперёд по дорожке. За ним последовали Нулл и Мерб, занимая свободные от Императора стороны.

— Ваше Императорское Высочество, – не сдавался Нулл, нашёптывая для покровителя свои высокомудрые советы справа, – Прошу Вас, умоляю, вернитесь в повозку, и отправляйтесь домой в Лемн, здесь слишком опасно.

Лутер небрежно дёрнул головой, и его короткие свело-пшеничные волосы двинулись вместе с хозяином. Бенна Красивый, Его Святейшество, Император Ривер-Немма, прекрасно знал, что не следует пускаться во все тяжкие только потому, что тебя вперёд влечёт сомнительная звезда, сулящая скорое исполнение не менее подозрительных желаний. Прирождённый законник и управленец всё это отменно понимал, однако в Лутере всегда залегала и вторая личина – непокорно-дерзкая и своевольная, скорее достойная глупца-мальчишки, чем весьма образованного и наученного опытом воина и великосветского господина.

— Эти границы наводняют те жуткие, беглые птицы. Помните? Ещё Ваш дед, да упокой Аротрин его душу, имел с ними дело. Леса на Белой Скале и Непостижимый лабиринт Гина на поверхности полнятся ими, этими изувеченными колдовством, сбежавшими и одичалыми пленниками…

— Это было не колдовство, Нулл, – Глоссориан перебил подчинённого, даже не взирая на его щуплую и сутулую мрачную фигуру.

— Они рыскают по владениям храма Гиндаи, и туда Вашему Святейшеству явно лучше не ходить, ибо…

— Ибо эти твари на всю жизнь запомнили запах Вашего деда! – встрял Мерб с левого плеча Владыки, не до конца взявший в толк, отчего Первый Изыскатель так долго тянет с тем, чтобы объявить правду и предостережения во всеуслышание.

— Более того, Ваше Превосходительство, – снова заговорил Нулл, заправляя выбившиеся пряди за своё выдающееся и обширное ухо, – птицы помнили не только запах Вашего деда, но и Вашего отца.

Однако и Бенна Красивый, и Лутер Глоссориан, обе личности синеглазого и белокожего правителя Лемна доподлинно знали, что, хоть смердящий Цепной Пёс Нулл Сердвазар и выглядел неказисто, будто тощая, неаккуратная клякса на первоклассной, выбеленной до снежного цвета бумаге, он всё равно был гораздо умней и талантливей Мерба. К словам, вылетающим из зловонной пасти Главного Следователя, по-настоящему надлежит прислушиваться, ведь, как и всякая клякса, как и всякие чернила, они передают суть. Только чёрный несёт в себе смысл на кипенных книжных страницах.

Лутер вонзился взором в Нулла и нещадно буравил его плоть, но вскоре добродушно хмыкнул и улыбнулся.

— Какой же ты мерклый и гнусный тип, Нулл. Не порти мне вечер своими нравоучениями и предупреждениями, не трать попусту слова и силы. Слова, они же будто золотые. Посмотри на это! – торжественно воскликнул Император, взмахивая рукой.

Указательным и средним пальцем он обозначил яркое, пламенеющее небо, потонувшее в переливах фиолетовых и малиновых тонов, а затем навёл собственную королевскую десницу на вечернюю звезду, одну из немногих, что уже успела распалиться на горизонте.

— Посмотри, как красиво! Разве такое буйство Богини Заката может предвещать дурные события? Разве моя славная звезда способна подвести меня, вместо того чтобы проводить за руку к успеху? Да, это опасно. И да, это спесиво с моей стороны. Однако вспомни, что всегда говорил мой отец. Он твердил, что только смерть может поистине закалить правителя. Смерть либо проскользнёт мимо, меня не задев, но зато прокалит в своём испепеляющем огне, либо она пройдётся прямо по мне, собирая урожай уже с моего бездыханного тела.

— Ваш отец пал здесь, – зарычал Сердвазар, тыкая пальцем в том направлении, где сейчас, по его мнению, находились Непостижимые лабиринты Гина. – Он пал здесь именно потому, что проклятые птицы узнали его по запаху. Они и Вас могут узнать. Они узнают, мой Повелитель.

— Я хочу рискнуть, – безоговорочно выдал Император и топнул ногой в знак того, что спорить далее он не расположен.

Может, он чуток прислушивается к соображениям Нулла и Мерба, однако терпеть их личное своеволие Император не намеревался. Начитавшись историй заправского сочинителя и словоплёта Валентора, Лутер решил, что он и сам – немного лунг, а потому должен поступать так, как велит ему сердце. И, как только на путях возникнет первый попавшийся омут, Его Величеству следует тут же окунуться с головой в судьбоносную прорубь, а на ином берегу вынырнуть уже похорошевшем и обновлённым. Истинным бессмертным воином и колдуном.

— Если проклятые птицы узнают мой запах, то, должно быть, они узнают и Валентора? Они ведь чуяли Сельдэриуса, – задумчиво предложил Император. – И кто ещё из нас двоих в итоге очутится в наибольшей опасности, когда у меня имеются знания, когда мне всё известно об общей ситуации, и когда у меня есть вы? Мои защитники и верные помощники? Преданные слуги?

Мерб и Нулл с почтением кивнули Лутеру, однако каждый из мужчин скорее наблюдал за престарелым фермером, которому обстоятельно разъяснили природу происходящего на полях и строго велели оставаться дома. Но мужик не выдержал и выбрался наружу, сразу взявшись за какую-то работу в саду, несмотря на угасание сумерек и приближение ночи.

— Что нового о родственниках Валентора? – поинтересовался Император, закладывая руки за спину и вальяжной походкой направляясь к дому старика.

Он просто шёл, куда глаза глядят, подгоняемый острым желанием размять ноги.

— В ту ночь его брат находился в имении предков своей жены, на утро у него было назначено великое празднество, – приступил к рассказу Мерб, спешащий за Его Превосходительством.

— После празднества он лично выказал охоту откомандироваться в южные регионы, на охрану границ, – подхватил Нулл. – Но, мы можем приказать ему вернуться, если хотите, и разобраться…

— Нет, не надо, – отмахнулся Император. – Вы оба не понимаете Валентора и его подругу. Их невозможно вынудить поступить к Нам на службу, нет таких слов, что заставят их пожертвовать убеждениями, нет таких плёток и кнутов, которые обяжут их исправно раболепствовать перед Нашей короной. Они должны сами того хотеть. А девчонка? Эта дворцовая красавка? Что до неё? Её Мы желаем проучить за непокорность и предательство.

— Ваше Превосходительство, Монанта Бархатная Красавка бежала, мы не можем отыскать её следов, – извинительно зашипел Первый Изыскатель. – Толкуют, будто её видели то ли на крайнем востоке, то ли на южных границах. Ходит слушок, словно ей помог исчезнуть один из её покровителей, эльф по крови…

— Ха! – прохрипел Император.

Как раз в этот миг рядом с беседующей тройкой столичных господ очутился неграмотный мужичок-фермер, только вот незадача – даже он неоднократно слыхивал байки об эльфах, о вампирах и прочих «прелестях» Мирсварина, а потому задрал голову и внимательно вперился нетрезвым взглядом в Бенну Красивого.

— Хо-хо! Эльф? Да что ты такое несёшь, пёс? – наигранно удивлённо захихикал Владыка. – Какой ещё такой «эльф»? Всем известно, что в Ривер-Немме нету никаких эльфов, а имеются лишь пустые и крамольные сказочки…

Пока Император пытался выгородиться и попутно убедить случайного свидетеля в том, что он совсем ничего и не засвидетельствовал, Нулл испуганно сглатывал слюну и извинительно сопел.

Как он мог так опростоволоситься? Он же искушён долгой службой в Ведомстве Изысканий и облечён властью, однако почему-то по-прежнему продолжает перемещаться по миру с непокрытой головой и несобранными волосами. Почему Нулл до сих пор не раздобыл удобный головной убор, а сверкает на целую округу редеющей охапкой тёмно-русых прядей? Может, как раз оттого в его мозгах ныне гуляют ветры, а присущую Сердвазару настороженность подменила собой беспечность? Или виной тому чрезмерная близость Молодого Императора? Голове надлежит прятаться за шляпой не только из-за проделок палящих солнечных лучей, но и затем, дабы держать многое под контролем, в узде, и, при помощи лент, обвивающих тулью, соединять разрозненные части мыслей, обязанностей и воспоминаний в одну тугую сеть.

Император подманил пальцем двоих заговорщиков, и шёпотом отдал приказ:

— Немедленно избавьтесь от него.

— Чего? – недоумённо переспросил Мерб, и Бенна Красивый мигом перевёл взор на фермера для того, чтобы обозначить несчастного как мишень.

— Недотёпа ищет эльфов. Отправь его в волшебную страну. Ну, или к праотцам. Это как получится, как Аротрин рассудит.

— Он же пьян, и он ничего толком не слышал, Ваша Милость, – заголосил Мерб.

— Моя Милость сегодня скупа на милостыню, Мерб. Исполняй! – вдруг Ривер-Неммский правитель ухватился за потрёпанный камзол Мербагота, Главы хранителей Паккро, и притянул его к себе, после чего небрежно постучал подручного по щеке. – Если пёс всегда угадывает желания своего хозяина и никогда с ним не пререкается, то кнут и вовсе должен молчать!

Провинившийся капитан стражи поклонился Императору и бросился воплощать его приказ.

Лутер вообще не славился милосердием или добротой. И пока позади него раздавались всхлипы и мольба староватого фермера, Глоссориан равнодушно и безразлично потопал вперёд, приглашая Нулла присоединиться к дальнейшей прогулке.

— Прошу простить, мой Повелитель, но мы не смогли разыскать девчонку-шлюху.

— Она не шлюха, – внезапно тон Императора сменился на заступнический, и он благородным жестом повелел Сердвазару замолкнуть. – Она – существо образованное и благовоспитанное, из хорошей, знатной семьи, в отличие от тебя. Она дворянка. Впредь не смей так отзываться о дворцовых красавках. Ты… нашёл что-нибудь подходящее для меня на сегодня?

— Нет, Ваша Милость. Это же предместья Четтры! Здесь и на сотню вёрст нет никаких образованных и благовоспитанных дам, с которыми я мог бы организовать для Вас почтенное и приятное свидание. Здесь одни грязные шлюхи, которые годами не…

— Всё, довольно, – Бенна пресёк разглагольствования Первого Следователя. – Избавь меня от столь неприглядных подробностей. В общем-то, не очень и хотелось. Мне имеется, чем скоротать своё досужее время.

Как только крики позади затихли, Лутер резко развернулся и направился обратно в повозку.

— Оба за работу, немедля!

Мерб продолжил разбираться с уже бездыханным телом фермера, а Нулл, как и полагается верному псу, сразу навострился на пригород Светлой Четтры, селения, в котором, согласно мнению Главного Следователя, не осталось ровным счётом ничего светлого, достойного высоких Императорских кровей. Бенна Красивый настрого запретил ему мстить Валентору и этой древней, одноглазой шлюхе, но Нулл, всё-таки, до сих пор имел на плечах собственную голову… а вот каких-либо шляп-предохранителей в запасе он не имел. И нечему было уберечь его от неблагоразумных поступков и от напекающих солнечных лучей.

— Целую ночь будем двигаться, и, в итоге, настигнем заветное! – голосом превосходного артиста вещал Лутер, пока поднимался в повозку по ступенькам из красного дерева.

Проникнув вовнутрь и вдохнув полной грудью сладостный аромат из благовоний, Император счастливо улыбнулся.

— Всем готовиться ко сну! – приказал он, углубляясь в чрево вагончика и туша на своём пути светильники и свечи. – Пусть кучера сменятся на ночных, пусть фонарщики выйдут на тракт, нам необходимо сохранять темп, дабы успеть к сроку!

Снаружи занялась суета, а Бенна Красивый, наоборот, приняв бокал вина из рук Балата и залпом осушив его, погрузился в расслабляющую дремоту. Он уселся на край просторного круглого ложа, разметав по бокам прозрачные занавески, и ожидал, когда слуга переоденет его священное и величественное тело в богатую ночную рубаху. Как только большая часть работ была закончена и в вагончике установились тишина, экипаж Императора снова тронулся в дорогу. Негромкий стук и лёгкий скрежет от движения успокаивали Лутера, но вместо того, чтобы закрыть глаза и отойти ко сну, он предпочёл ещё разок изучить документы, переданные ему из Ведомства Правительственных Переписок, которые в течение всей поездки сопровождали Его Величество, лёжа на прикроватном столике. Листы будто бы вообще не перемещались, однако они совершили весьма выдающееся путешествие, ни о чём не подозревая.

Бенна безмолвно вытянул руку в сторону желанного объекта, и журналы, словно по приказу могучего заклятья, вложились в Императорскую ладонь. На самом деле, конечно, никаких заклятий в этой роскошной повозке не звучало вовсе, помимо тех, которые касались зрительных иллюзий и предназначались для развлечения Его Превосходительства. Это всё предупредительный фаворит Бенны Красивого, Балат, подсобил хозяину и подал ему книжицы.

Быстро пролистав подшивки из документов, личных записей и дневников Сельдэриуса, с его смерти хранящихся в Императорском доме, Лутер куда подальше отложил страницы, заполненные мелким шрифтом. Сельдэриус, этот грязный пройдоха, старался держать Старого Императора в курсе всех своих исследований потому, что последний являлся его покровителем и благодетелем, и потому, что они попросту были лучшими друзьями и единомышленниками. Вплоть до определённого момента, пока дороги их не разошлись. Однако даже после конфликта Старый Император, дед Лутера, очень тепло отзывался о Сельдэриусе, и, хоть он и не дарствовал семейству закадычного приятеля титулов, преходящих по наследству, и не присвоил ему дворянского звания, владыка всё же наделил друга некоторой неприкосновенностью. А потом… Старый Император и сам умер.

В его архиве нашлась копия с сокровенного дневника Сельдэриуса, того самого, который в итоге достался Валентору. Только в заметках явно не хватало нескольких страниц. Что же такого важного и секретного могло быть на них? Что же Сельдэриус утаил от Властителя трона и короны Ривер-Немма, зато поведал своему непутёвому внуку?

Вот вопрос, который не давал уснуть почти каждую ночь Лутеру Глоссориану: что такого заветного знал Сельдэриус, чего не знал его собственный дед, и, соответственно, чего теперь не знает он лично? Если ответ до сих пор существует где-то на землях Ривер-Немма, то это «где-то» – расположено вблизи Непостижимого лабиринта Гина, засекреченного местечка, в коем свои эксперименты ставили и старина Сэльд, и дряхлый Император, и даже Тиранук – выживший из ума лекарь и врачеватель нынешнего Императора. И, наверняка, Валентору тоже известен ответ.

В свою очередь, и Лутеру было кое-что известно о хозяине мрачного близнеца, всё ещё покрытое тьмою для летописца и изыскателя. Например, то, что затрагивало происхождение Валентора, родословную его деда и его матери. Сегодня Бенна Красивый думал, будто недурно было бы уже, наконец, обменяться с Валентором сведениями, после чего оба смогли бы вздохнуть свободно и избавиться от навязчивой головной боли.

Только Валентор никак не желал выходить на связь. Он не намеревался беседовать с Молодым Императором, всячески избегал его влияния и старался держаться в тенях – там, где, казалось бы, создавался клинок близнеца Тельмасс, коим теперь управлял заштатный Лемнский писатель. Лутер раздосадовано вздыхал и качал челом из стороны в сторону, а боль, ровно как и напряжение в висках, не собирались униматься либо пасовать даже перед священным лицом Его Святейшества. Как жаль, ведь, встреться хозяин короны и владелец меча раньше, то всё могло бы сложиться иначе.

— Неужто господин Валентор держит зло на меня за то, что я сослал его в Дикие Земли? – печально и скорбно выдал Император.

— Никак нет, Повелитель! – ревностно отчеканил лизоблюд Его Милости.

Балат будто бы только и знал три фразы: «обязательно», «никак нет» и «так точно», всегда подставляя то, что больше по нраву придётся правителю в конкретный момент.

— Но ведь это был даже не мой личный приказ, не моё собственное решение… Тот год выдался скверным. Я ещё не обладал всеми надлежащими полномочиями и мне пришлось уступить Главе Палат Славословия и Главному Писарю Изысканий, этому безмозглому борову, и согласиться на ссылку. Я бы предпочёл поселить Валентора рядом с троном, ты ведь знаешь, я всегда мечтал повторить и превзойти судьбу деда… а далеко бы я ушёл без могущественного мага и верного сподвижника? А? Знаешь?

— Так точно, Повелитель!

— Когда мы встретимся, я всё ему поведаю, и он… меня поймёт?

— Обязательно, мой господин!

Бенна раздражённо фыркнул на приближённого, твердящего зазубренные слова, будто смышлёная, но не до конца разумная птица, которую выучили искусству повторять за крохи со стола.

Устав от тяжких дум, Лутер решил предаться любимому занятью на сон грядущий. Слуга Балат вскоре заметил, что Его Сиятельство корчится от боли, а потому поспешно спрятал документы Сельдэриуса и подал Его Величеству первый том книги историка о путешествиях по «Диким Землям». Лутер развалился на постели, возложил свою царственную голову на мягкие перьевые подушки, покрытые шёлковыми наволочками, и принялся увлечённо читать текст, который он уже миллион раз читал, и, пожалуй, смог бы декламировать по памяти без дополнительной подготовки.

Балат поднёс Его Святейшеству трубочки из сдобного печенья с повидлом и сливочным кремом, которые чудом раздобыл Нулл в лучшей таверне Эль’Четтры специально для своего господина. Любимый слуга правителя оставался за занавесом и протягивал серебряный поднос с лакомствами через прорези в пологе, не нарушая частные границы Глоссориана, однако никакие ухищрения не помогли бы Молодому Императору почувствовать себя уединённо и свободно.

Да, он привык к подобному обращению, привык к сонму слуг, к шлейфу из свиты и к толпам придворных, приспособился к разнообразным и бессчётным ритуалам. Но это всё равно далеко не то же самое, что и тихий час, проведённый в спокойном, укромном месте один на один с собой. Лутера не отпускали даже по естественной нужде без присмотра фаворитов и вельмож, поэтому он понятия не имел, что означает слово «свобода», хоть и владел притом жизнью каждого из поданных, заодно с несметным числом роскошных вещей.

Всё менялось, когда Глоссориан брался за чтение трактатов Валентора. Даже сейчас, покоясь на первоклассных, тонких и мягких льняных покрывалах, украшенных по краям россыпью драгоценных камней и расшитых серебряной нитью, он ртом поедал пирожные, а глазами – страницы, только на просторах которых ощущал себя поистине вольной птицей. Одним из героев, частью круга лунгов, их добрым, закадычным приятелем. Другом.

Лутер появился на свет в самой почитаемой и удачливой семье Ривер-Немма и был внуком Императора, но предпочёл бы вместо этого родиться эльфом или вампиром. Араном, как говорили в Диких Землях. Да… вампирский облик явно соответствовал бы его мрачной душе и хорошо смотрелся бы на его изящном, чуток женственном лице. Но, всё-таки, Лутер Глоссориан больше всего желал не рождаться вовсе, а уже прийти в этот мир древним, как лунг. Бессмертным и неуязвимым.

Интересно, сколько поколений дозволяется пропустить вперёд, чтобы до сих пор иметь право вести свой род от ицоля, или вообще от какого-нибудь знаменитого лунга? Молодому Императору не повезло, ибо его родословная была чётко расписана герольдами и разложена по полочкам книгохранилищ в правительственных архивах и в Ведомстве Документов. И на пыльных, затхлых пергаментах не значилось ничего подобного, никаких иностранных имён, вереница одних лишь имперцев с незапамятных времён. Может, тогда Валентору свезёт больше?

Всё страшнее втягиваясь в повествование, Лутер едва слышно бормотал и малость двигал губами. Императору казалось, что он и летописец похожи, словно две капли воды. Что он один во всём Ассалготе знает истинного Валентора и что только он способен по-настоящему понять хозяина мрачного близнеца. Они оба – по знаку рода одарённые многим, и их обоих чем-то очень важным обделила судьба. Лутер думал, что их совместно покарали боги за выданную в долг благодать.

Неужели выходит так, что всякий дар в любом случае ещё и проклинает тебя? В отместку за неурочно взятые обязательства, за вину, за…

И только у лунга в кармане завалялся рецепт, как избежать схожих проблем? Только древний располагает сведениями о том, куда следует поворачивать и куда ступать, чтобы не сгинуть на дороге к заветному? Только он раскрыл главнейший секрет: как получать, и ничего не требовать (и не предлагать) взамен?

Лутер хотел жить такой же жизнью, которую вёл Валентор последние четыре-пять лет. Хотел странствовать, исследовать, творить, сочинять заклятья… и колдовать! А что до бессмертия? Да провалится бессмертие к демонам!

— «…ты теперь мой раб. Вечно в оковах», – еле слышно читал Бенна любимые строки.

Но никто ему не отвечал, ни страницы, ни услужливый Балат, коленопреклонный и всё ещё держащий возле постели поднос со сладостями. Даже молочно-сизый туман зиртана оставался нем и глух к императорским словам.

В тайне Лутер мечтал, что, повстречавшись с Валентором, он обретёт в историке и хозяине мрачного близнеца не очередную преданную собаку или безвольное орудие труда, но наставника. Может, друга?

Ведь когда твоё сердце просто и прямолинейно, то незачем искать к нему сложный обходной путь.

***

Пока Валентор и Тиржада продвигались вперёд по витиеватым коридорам подземных пещер с зиртаном, явно кем-то облагороженных, снабжённых красивыми сводчатыми потолками и резными колоннами, в голове Металлии назойливо слышался голос одного преступника, Роматта Туарлатора.

Дрейк и Роматта, более известного в Мирсварине под прозвищем Тёмный Ткач, столь многое связывало в жизни, сколько же и разобщало. Оба они когда-то были в учениках у мастера Норвагорна, оба водили очень крепкую дружбу с лунгом-основоположником Мирн Разора, который, в свою очередь, под пеленой первого весеннего покрова ещё и являлся чааруном Металлии, использующей тогда своё истинное имя – Виржитар. Однако, их дороги разошлись навсегда и никогда более не пересекались, вплоть до конца четвертого покрова осени, когда Роматт вознамерился объявить себя воплощением единственного бога на земле, а заодно избавиться от н’талов – своих древних братьев и сестёр – как от ненужных соперников. У него ничего не получилось, конечно, но…

Великая Госпожа до сих пор ненавидела и презирала Туарлатора, и, в отличие от упомянутого Норвагорна, она не нашла путей для собственной души, что привели бы её к прощению этого гнусного клятвопреступника. Однако, отчего-то настойчивый голос Роматта сам выискал тропу, по которой добрался до внутреннего уха Металлии, где и нашёптывал страшным тембром заговорщика:

— «У любви великая сила, но она не разрывает цепей…»

Хозяйка ясного близнеца до сего знаменательного момента не понимала, зачем Туарлатор вещал это, когда держал её в плену. В ту пору она чувствовала лишь восторг, воодушевление и свободу, которые приносят первые чаши терпкого зелья под названием «любовь». Ну, а потом… только потом приходит и всё остальное, ведь напиток должен всосаться в кровь. Сейчас Дрейк украдкой поглядывала на мрачного и поникшего Валентора, что весь поход пребывал будто не просто под землёй, а под толщей личных горестных воспоминаний, и внезапно фраза обрела смысл. Вернулась к истокам, окунулась в первозданную суть.

Почему Роматт так сказал? Да потому, что сам не понаслышке знал, как безнадёжно и тяжко иногда сковывает любовь. Она обездвиживает и вводит в замешательство, особенно, когда ты можешь воочию наблюдать страдания возлюбленного, зато не можешь ему чем-то помочь, хоть как-то облегчить его ношу.

Когда ты знаешь, какую действительно боль приносят те «незабвенные» воспоминания, которые нельзя отбросить прочь или оставить позади себя на дороге ни как оплату, ни как пожертвование богам бродяжничества.

— «Ты теперь раб. Вечно в оковах», – зазвенели в висках Металлии её же собственные слова, от которых ныне ни отречься, ни спрятаться.

Что это вообще такое было? Зловещее пророчество, предвидение лунга? Или личный дурной знак, под знаменем которого и началась её история с Валентором?

Впрочем, Дрейк, как и всякий лунг, не способна была надолго впадать в отчаяние, уж слишком сейчас много вокруг стелилось мрачного и туманного, что требовало срочного внимания. И вмешательства. Решительных действий. Кто, если не она, проведёт двоих людей через непостижимый подземный лабиринт? Всевышние? Бледный Суллун? Вряд ли. Суллун почил, и другим богам Империи уже не терпится последовать заразному… то есть, заразительному примеру властелина.

Даже если сердце Металлии Дрейк было поистине провидческим и древним, оно всё равно больше отзывалось на свет, нежели прельщалось чем-то тёмным и скверным, что мерцало и искрилось близ густых теней, в глубине морей или в земной коре. И оно без устали напоминало собственной владелице, что по-настоящему подвижный ум не загнать в ловушку, не надеть на него хомут и не сковать его цепями. Он на просторах даже в рабстве, он волен всюду. Свободен там, где нет свобод.

Только как донести новое сердечное пророчество до Валентора, когда тот остаётся слеп? Когда тот нем и глух? Когда он даже не смотрит на свою попутчицу?

Пока прямой и узкий коридор пещеры стремился в недра горных пород, Металлия пропустила вперёд людей, дабы хорошенько подумать и понаблюдать за творящемся вокруг. Она прислушивалась к редким звукам, к тонким, полупрозрачным запахам, пыталась вверить весь свой дух внутреннему лунговскому чутью и предоставить ему свободу выбора среди объектов внимания.

Из коридора дул лёгкий, свежий ветерок. Пищали летучие мыши, крыльями шевелили насекомые. Где-то журчал неспешный ручеёк, где-то со сталактитовой бахромы и занавесей из каменных драпировок ритмично скатывались капельки воды, выбивающие мелодию, весьма характерную для подземелий.

Валентор давным-давно воспроизвёл заклятье иллюзорного света, в котором знатно поднаторел, и проход украшали изысканные, искрящиеся ярко-зелёным стрекозы, вьющиеся рядом с летописцем.

— …Ух ты! – восхищалась Тиржада магическими огнями, в чьём ослепительном блеске абсолютно всё представало немного иным – и стены пещер, и своды, и барельефы, и колонны, некогда вырезанные здесь руками человека.

Хотя, быть может, жрица удивлялась рассказу хозяина мрачного близнеца, который без видимой радости, но всё-таки с едва заметным удовольствием повествовал о первоначальном предмете собственных исследований на чужбине – о лунгах, и о «Диких Землях».

— …их светлого чела не касаются ни старость, ни болезни, – шептал молодой господин, твёрдым шагом буравящий себе дорогу в темноте.

Стук от каблуков его сапог намного опережал владельца, разгоняя самое страшное и самое мерклое, оповещая ящериц и насекомых о скором приближении вторженцев. На этот раз шум сработал лучше сигнальный огней и всевозможных фонарей, ибо у многих обитателей пещер не имелось глаз.

— Получается, что древних посланников богов нельзя убить? Они поистине бессмертны? – зачарованно молвила Жадда, посматривая на Валентора, словно на пришельца из иных миров, благосклонного к людям и щедрого на байки.

— Да, бессмертные. Но это не означает, что их совершенно невозможно убить. Так что, не смей ожидать от моей спутницы, что она примется рисковать своей головой ради твоих сестёр-послушниц. Металлия – великий воин и знаменательная фигура в игрищах власти на арене Мирсварина, ей незачем жертвовать жизнью только лишь за храм Гиндаи. И ещё… и ещё…

Однако, на этом этапе хозяин мрачного близнеца открыл неприглядную правду – «и ещё» он не знает, как надлежит закончить такую посредственную фразу. Металлия и Валентор «ещё» не достаточно времени провели подле друг друга? Ещё вдоволь не насладились компанией возлюбленного, чааруна? Ещё не до конца решили, что делать дальше? Ещё не обзавелись совместными мечтами, общим домом… Ещё толком не ругались и не мирились со всей положенной самоотдачей? Ещё даже не обручились, и не успели разойтись?

— Законы Фива запрещают мне вести праздные беседы о «лунгах» и упоминать их всуе, – простонала Тиржада, всем корпусом оборачиваясь к Валентору и повисая у него на руке так, будто историк был её старшим братом, не иначе. – Но, о Всевышние, как же приятно! Как мне нравятся эти беседы! И огонь! Колдовской огонь! Ничего краше в жизни не видывала! Он великолепен! Он божественен! Расскажи ещё!

— Ничего краше? – вдруг заговорила задумчивая древняя, вышагивающая позади двоих людей. – А как же свет звёзд? Что может быть более прекрасным, чарующим или вдохновенным, чем белый звёздный свет? Чистый и незапятнанный свет, что преодолевает вечность, что пронзает холод небытия, и в итоге изливается нам на плечи в самое тяжёлое время, ночью? Он обозначает предметы, указывает направления…

— Тайли, она ведь прислужница Гиндаи, и наверняка ни разу в жизни не задирала головы так высоко, чтобы обозревать притом ночные небеса, – издевательски хмыкнул Валентор. – Она глядит на божьи пятки и ждёт от Всевышних проявления чудес, но в упор не замечает настоящие чудеса природы. Я был таким же.

Отставной летописец Палат Славословия коварно улыбнулся, сочтя, что ему несказанно повезло, коли он сумел вырваться из непроглядного мрака Ривер-Немма, зловонного и скверного места, где весь небосклон сковывает густой чад из жертвенных жаровен Бледного Суллуна, Кенферона, Шеррул, Гиндаи и сотен прочих «небожителей». Видать, именно их «светлые» венцы затмили небеса, лишая подданых Империи связи со звёздами, разлучая их с первичным светом и с тем источником тепла, которому до́лжно вечно тлеть в сердце каждого жителя планеты.

Кому нужно всевышнее надзирательство, когда личная звезда всегда следит за тобой из груди? Нет, для Валентора, внука Сельдэриуса, сына Эсная, Палаты Славословия навек остались позади, посмертно превратившись в Дворец Злословия.

Пока Тиржада оскорблённо пыхтела и огрызалась на Валентора, историк снял перчатку с левой руки и посмотрел на новенькое кольцо на большом пальце – на перстень с арашвиром. Может, это не самое удобное место для ношения украшений, но все другие пальцы оказались слишком узкими и кольцо с них соскальзывало. Валентору захотелось взглянуть на обновку по одной простой причине – сразу после того, как северные врата белокаменного Эль’Тариота были пересечены, а новоиспечённые путники двинулись в направлении Ривер-Немма, молодой господин сделал Металлии предложение руки и сердца в лучших людских традициях. Однако лунги подобных традиций не чтили, они заклеймили узы, заключённые на бумажках, драгоценностях и амулетах «ненастоящими», нелепыми и до смешного глупыми. Поэтому Дрейк отказала попутчику. Тогда Валентор лишь похихикал вместе с Великой Госпожой, но ныне, в жутких туннелях на окраине Империи, он чувствовал себя отвергнутым и не на шутку уязвлённым.

Так, будто не лично он (согласно догадкам Повелителя Элезгора) не принимает собственное человеческое происхождение, но так, словно это Металлия брезгует смертной кровью историка, не самой чистой и высокопробной. Она отрицает его корни, она не желает следовать даже добрым человеческим обычаям во имя долгой любви (и забавы ради), она отказалась одарить единственного возлюбленного столь малозначительной милостью…

— Блекский камень! – вскрикнула жрица, столкнувшись взором с желтоватым, необработанным кристаллом «сердечника демона», настолько притягательным и настолько волшебно искрящемся изнутри, что его гладкие грани хотелось облизнуть языком. – Я видела такой же камень в кольце-печати Его Величества, Молодого Императора.

Валентор, чей разум вновь заволокли туманные идеи касательно того, как бы поточнее и в скором свете облагородить ветви своего семейства, не пожелал немедля бросать на произвол «блестящие» мысли, припасённые с таким трудом. Хозяин мрачного близнеца не реагировал на возгласы Жадды, вместо этого он продолжал с усердием и самоотдачей перебирать в голове дедовы записи, в которых, как не крути, всё-таки мелькало нечто весьма сомнительное…

Сельдэриус никогда не считался ровней для Старого Императора, он всегда был значительно выше Его Превосходительства, во всех смыслах. В плане талантов, врождённых способностей, той скорости, с которой Сэльд постигал всё новое и приобретал свежие навыки, даже из области внешности, банального роста – дед Валентора с лёгкостью бы дал Императору фору, а затем обставил бы последнего по полной. На столь благодатных почвах зреет резонный вопрос: кто же он такой, этот «Старина Сэльд»?

Сельдэриус тоже искал ответы в Имперских архивах и в Ведомстве Документов, в Палатах Славословия, и, кажется, именно за ними предок Валентора двинулся за границу, в Мирсварин. Что он там нашёл помимо подозрительных рецептов «снадобья бессмертия» и ветхого словарика по хатру? Что бы это не было, ныне летописец видел оттиск того же самого вопроса в глазах возлюбленной. А глаза лунга… они – наиболее правдивые на свете, они никогда не лгут, даже будучи помещёнными в кромешную, блюдущую секреты тьму.

— Жрица, ты знакома с Императором? – ненавязчиво поинтересовалась Дрейк, когда путники преодолели длинный прямой коридор и вышли в огромную залу, увенчанную уже не искусственными сводами потолков в стиле храмов и богатых знатных домов, а долговязыми столбами сталактитов и естественными драпировками из камня.

— О, да, прекрасная воительница. Имела честь быть ему представленной ещё в детстве. Прежде… мы раньше водили детскую дружбу с Его Высочеством и играли в прятки или другие беззаботные забавы. Но это давно прекратилось, мне ещё и семи лет не исполнилось, а меня уже отослали с матерью домой…

Голос Жадды затухал по мере того, как Металлия отдалялась от послушницы Гиндаи в направлении размашистой, гигантской стены залы, опоясывающей своими занавесями из натёчных образований серого цвета целую галерею. Именно здесь сходились и пересекались все подземные пещеры и туннели, и именно здесь нашёл убежище самый свежий и прохладный воздух. Дрейк аккуратно ступала по каменным обломкам и засохшему помёту летучих мышей, уже кем-то притоптанных и разравненных. Она двигалась к стене, ибо заметила нечто особенное, что не бросилось в глаза её спутникам людского происхождения с более слабым зрением. Нечто, определённо созданное человеком для великой и важной цели, однако пока ещё не ясно, какой конкретно.

— Не зови меня воительницей, зови меня… – хозяйка ясного близнеца начала с тихой и невзрачной ноты, но закончила почти что торжественно, когда оба последователя примкнули к ней вплотную, а, значит, и узрели стену ритуалов, – …зови меня Металлией Дрейк.

Перед их испуганными и недоумевающими лицами на сотни локтей вверх простиралась массивная завеса из волнистых серых камней, местами смахивающих то на подтаявшие сугробы, то на балдахины из простыней, коими богачи покрывают мебель и утварь личных роскошных имений, когда надолго покидают свои владения. А посредине того, что за долгие тысячелетия вылепила природа при помощи воды и минеральных отложений, огромной чёрно-бурой грудой возвышалось творение рук человеческих. В толщу хрупкой породы были тщательно вкопаны и вмурованы крупные, длинные кости, какие-то принадлежали драконам, какие-то быкам-мараюмам, какие-то заморским животным, которых Великая Госпожа не сумела распознать. Кости складывались в узор, по форме напоминающий жутковатый скелет ниеда по пояс, вырастающий прямо из почвы, с разведёнными по сторонам передними конечностями. Череп был кропотливо составлен из сотен других черепов, возможно людских, возможно эльфийских или… араш сведущ, кого ещё. Кто-то навёз с поверхности земли и «украсил» ей чудовищную скульптуру так дотошно, что создавалось впечатление, будто скелет вот-вот сойдёт со своего вертикального ложа и примется учинять погром.

— Дрейк – значит дракон на хатре, на «языке богов», – пояснила Металлия, как и все присутствующие попавшая в поле влияния ужасного изваяния.

Она стояла, упёршись кулаками в бока, высоко закинув голову и хорошенько разинув рот. Скорее всего, обилие костей дракона навели Дрейк на подобные мысли и побудили дать сомнительную справку касательно её собственного прозвища. Валентор, замерший возле левого плеча древней, ошеломлённо осматривал тайное сооружение имперцев и непонимающе хлопал глазами тогда, как Жадда вовсе лишилась дара речи и лишь издавала тревожные и печальные звуки, будто крошечный, милый и пушистый зверёк, беспощадно загнанный в угол.

— Демоны пожри мою плоть, что здесь происходит? – наконец очнулся историк.

— Говоришь, в Ривер-Немме нет магии? Нет майна? А откуда тогда здесь останки драконов? – прошептала Металлия так тихо, будто злые и вездесущие пещерные духи могут подслушать беседу незваных гостей, а затем растрезвонить её на всю округу. – Вал, драконам необходим майн для успешного существования.

— Некоторые драконы Зол-Дактама пожирают лакку, то есть зиртан, может, залежи зиртана их сюда приманили когда-то? – предположил хозяин мрачного близнеца, неуверенно пожимая плечами. – Жадда, что на это говорят законы Фива?

— Законы Фива? – застонала перепуганная жрица. – Законы Фива? Какие, да провались они в проклятое царство Аротрина, законы Фива нам помогут… с этим?! Что это вообще такое? Какое омерзительное уродство! Пакость!

Валентор прильнул к стене поближе, и светящиеся зелёные стрекозы, перемешанные с пульсирующими шарами-фонариками, озарили странную скульптуру, явно изображающую некое дикое доисторическое божество. Приложив обнажённые пальцы к костям, хозяин мрачного близнеца отметил:

— Тайли, лишь немногие из них окаменели, другие выглядят не столь древними. Потрогай. И их цвет, он совсем не похож на первоклассный, достославный белый, – летописец поскрёб ногтем налёт на костях, и слой извёстки быстро отшелушился. – Они окрашены.

Пока Металлия совместно с попутчиком изучала драконьи кости, послушница Гиндаи опомнилась и мигом выпалила:

— Вообще-то, да! Да-да! Законы Фива говорят об этом, и о зиртане, и о Блекском камне. О драконах, правда, они молчат, но кое-что я и сама знаю.

Отмахнувшись от волны первобытного и какого-то ребяческого ужаса перед пугающим изваянием богов, Жадда тоже принялась изучать его, но вскоре наткнулась совсем не на то, на что рассчитывала.

— В стену вмурованы урны с прахом. Но… этого не может быть! Не может быть!

— Чего не может быть? – устало отбил языком Валентор, не удостоив жрицу взглядом. – Почему всё, чего не может быть в твоём представлении, постоянно случается в пределах этого храма?

— Сказано, что здесь покоится Леция Снежная, мать Вермелины Луны. Леция Снежная! – прокричала Тиржада так требовательно, будто иноземные гости непременно должны были быть осведомлены о том, что это за госпожа такая знаменитая. – Леция Снежная – прошлая дама-настоятельница храмового комплекса Гиндаи! Она по определению не может быть ничьей матерью, в том числе и нынешней хозяйки.

Тиржада ещё разок, для большего эффекта, гневно сверкнула глазами на непонятливых спутников, но ни Металлия, ни Валентор так и не взяли в толк, что вызвало очередную бурю эмоций в этой взбалмошной и несдержанной девчонке.

Металлия, ощупав драконьи кости, обнаружила на них свежую краску. Тем более, на вытянутых руках культовой скульптуры покоились две вереницы толстых, добротных свечей из отменного воска, которые кто-то зажигал не так давно. Под ногами древняя, когда-то вхожая в Мирн Разор и посвящённая в некоторые хитрости слежки, увидела ещё застывшие кляксы от разлитого воска, а прямо под грудиной скелета лежала крупная и тяжёлая чаша для подаяний, вырезанная из камня. Внутри сосуда ничего не нашлось, кроме пары белых отпечатков пальцев.

— Леция Снежная, мать Вермелины Луны… и, посмотрите, здесь другие известные имена! Амратна Птица, мать Леции Снежной, Уланина Смоляная, мать Амратны Птицы, Тавира, Экспона!

Жадда продолжала выкрикивать не очень-то благозвучные имена в надежде на то, что до её странных провожатых – чёрного мага и белокурой воительницы – вскоре дойдёт смысл разыгранного представления без дополнительных подсказок, но всё было напрасно. Валентор и Металлия лишь многозначительно переглядывались и больше изучали стену с вмурованным скелетом, ровно как и обстановку вокруг, чем уделяли внимание жрице, и тогда Тиржада разразилась пылкой речью:

— Это всё имена настоятельниц храма Гиндаи, от одной из самых первых и легендарных, до нынешней хозяйки – Вермелины Луны. Тут указано, что якобы это целая династия, и каждая целессия является прямым потомком предыдущей.

— Ну и что? – равнодушно произнёс Валентор, пожимая плечами, пока его попутчица исследовала сложные изгибы потолка над головой.

— Ну «и то», что служительницам Широкоглазой Гиндаи настрого запрещаются любые… любые отношения с противоположным полом, – Жадда мгновенно смутилась, и щёки её зарделись румянцем. – Дамы-настоятельницы не могут быть матерями, они не имеют права соединяться с мужчинами и рожать от них детей, иначе они перестанут быть… девственницами! Что здесь происходит, и что это за пакостная тварь?

В конце обвинительной речи Тиржада осуждающе и злобно навела палец на изваяние скелета.

— А это как раз то, о чём я говорил в садах Гина прежде. Это и есть вторая ипостась Гиндаи. Знакомься, жрица, вот то, чему ты поклоняешься поистине. Узри Великую и Чудовищную Богиню-Мать Земли, Даю, прожорливую, скупую и щедрую, враждебную и дружелюбную, ту, что даёт жизнь, а, значит, и вправе её отнимать. Это её ты на самом деле почитаешь, ей молишься и ей посвящаешь себя и свою… ну, в общем, не важно. Владыки храма водят тебя за нос, – Валентор взмахнул рукой и демонстративно сдавил пальцы в кулак перед маленьким носиком Жадды. – Тайли, что мы тут забыли, что мы тут делаем? Теряем время попусту?

Пока ошеломлённая девица пыталась осознать масштабы собственного неведения и разобраться в том, что творится под земными владениями храма Доброй Богини, где изо дня в день снуют многочисленные послушницы и служки, и ровным счётом ничего не замечают, Металлия уже заметила нечто ценное и выделяющееся.

— В Законах Фива и об этом что-то есть? – насмешливо поинтересовался хозяин мрачного близнеца, вскинув одну бровь вверх.

Однако краем левого уха он слышал, как раздуваются ноздри насторожившейся Металлии. Настала пора убираться прочь как можно быстрее? Вряд ли. Дрейк не принялась бы тогда так размеренно и тщательно изучать пространство, вылавливая тусклые следы, зримые, разве что, для её сородичей с неуёмным и богатым воображением, таким же выдающимся и развитым, как и органы их чувств.

— О зиртане. Что там говорится о зиртане, – наконец, мелодичный голос Дрейк снова украсил широкую пещерную галерею. – Выкладывай.

— Нет, сначала вы мне скажите, что здесь происходит. Это всё очень странно! Обезумевшие гончие Гина, заклятье прямо на моей ноге, предательство дамы-настоятельницы, а теперь ещё и это… Получается, что должность главы монастыря передаётся по наследству, по женской линии? Но кем тогда были отцы всех наших «дам», и что это за место…

Впрочем, Валентор не знал, что ответить Жадде, точно так же, как и Металлия этого не знала. Юной послушнице Широкоглазой Гиндаи, которая вверяла свою жизнь без остатка вовсе не зловещим земляным идолам или продажным матерям-настоятельницам, но самому чистому и самому светлому, что до сих пор теплилось где-то в мире, следовало бы сперва хорошенько поразмыслить, а не замешаны ли её новые приятели из Мирсварина во всех этих грязных делишках?

Как-никак, это именно они навлекли на неё беды, они приманили разъярённых горз, они «вскрыли» какое-то заклятье, которое могли собственноручно наложить на Жадду, и они же затащили жрицу в жуткие лабиринты подземелья и приволокли к демоническому истукану. К истукану, коему, вполне вероятно, поклоняются Металлия и Валентор.

Тиржада заискрила на лунга и человека подозрительным взором, и, пожалуй, будь в подземелье с ней один лишь Валентор, она точно бы заклеймила его как злоумышленника, насильника и богохульника, но эта разноглазая женщина… спутница молодого господина, она внушала безоговорочное доверие, и поэтому жрица не стала возмущаться и обвинять собеседников, скорее представляющих из себя её единственный шанс на спасение, чем несущих верную погибель.

Тиржада сняла камзол историка и передала одежду обратно хозяину, после чего скрестила руки на груди, вздохнула, поохала и посопела, и тихо зашептала:

— В Законах Фива действительно упоминается зиртан, но о нём почти ничего не рассказывается, кроме того, что доступ к настолько редкому и ценному веществу по праву принадлежит одному Императору и его родственникам. Употреблять зиртан для частных целей тоже может лишь Его Святейшество, избранные дворяне и, конечно, придворный маг. Я вообще не понимаю, откуда тебе известно это слово, – последнюю реплику Жадда адресовала Валентору, на которого из зениц девушки опять обрушился поток леденящего душу огня. – Также там говорится о Блекском камне, который ты без стеснения носишь на пальце, ничего не боясь! Всякий, кто отыщет такой самоцвет, обязан отдать его Императору, ведь каждый Блекский камень принадлежит исключительно Его Святейшеству, даже если минерал просто чудом оказался на Ривер-Неммских землях. Слышишь? Ты должен отдать перстень Его Величеству. Поэтому вы удрали из столицы?

— Это вздор, – сурово произнёс Валентор. – Я ничего ему не должен.

— Нет, должен! Ты обязан отдать ему камень, ты обязан служить ему, раз у тебя имеется дар колдуна, раз ты знаешь, как управлять токами ведовства!

Вдруг над головами спорщиков что-то пронзительно запищало и зашелестело, и, наконец, разгорячённая Тиржада подняла глаза. Однако то, что она там увидела, совершенно её не порадовало.

— О, Всевышние! О, Добрая Богиня! Что это за твари?! Ужас!

Летописец лишь разочарованно упёрся кулаками в бока, а Металлия поджала нижнюю губу. Неужели несмышлёная девчонка в итоге всё-таки сподобилась заметить то, что давным-давно встревожило и напрягло Великую Госпожу и начинающего мага Покрова?

С потолка плотными рядками, ютясь и примыкая друг к другу, свисали огромные, бурые летучие мыши. Они пищали и свистели, и жрица взвизгнула им в такт, тут же кинувшись на плечо Дрейк, будто ища покровительства и защиты у древней женщины. Уткнувшись в тёплые и ароматные одежды могучей воительницы, Жадда сразу получила некоторое умиротворение. Она впилась пальцами в спинку камзола Дрейк, и пока оторочка бортов из короткого чёрного меха ласкала щёки и щекотала сомкнутые веки послушницы, Металлия растерянно развела руками по сторонам.

— Они гигантские! Ненавижу! Мерзость! – прошептала девчушка.

— Да брось ты, самые обычные летучие мыши, – успокаивающим тоном вымолвил Валентор, хотя он прекрасно знал, что в этих мышах, определённо, нет ничего обычного, помимо приближённого к оригиналу облика.

И именно сейчас, когда Металлия левой ладонью слегка похлопывала прибившуюся жрицу по спине, а вторую уже возложила на навершие меча, выгнув притом шею и смотря вверх на полчища летучих мышей, на древнюю нахлынула волна того, что она так долго выжидала. Всё внезапно заняло надлежащие места, а течение времени будто замерло. В тот момент, когда Жадда только лишь набрасывалась на Дрейк, в полах её пышной юбки промелькнула чаша, прикреплённая к поясу на цепь, на обороте которой проступил странный, до боли знакомый рисунок. И теперь хозяйка ясного близнеца поняла, что это была карта подземелья с зиртаном. В глубинах одного из туннелей Металлия различила тусклые звуки, похожие на шаги и людские голоса, тут же ощутила свежий ветерок на коже, доносящийся из открытой двери, которая, в свою очередь, уводила на поверхность. Сопоставив личные наблюдения с картой подземелья, Дрейк быстро наметала в мыслях план дальнейших действий, ибо один из выходов, выгравированных на чаше Жадды, вёл прямо в храм Гиндаи, а второй – к дому дамы настоятельницы, целессии. Весьма удобно.

— Обычные летучие мыши?! – Тиржада свирепо захрипела на Валентора, отрываясь от спасительной фигуры лунга. – Обычные летучие мыши – крошечные! А эти… эти размером с коров!

— Нам туда, – объявила Металлия, указывая правой рукой на выбранный ею коридор. – Жадда, вперёд. Не смотри наверх.

Девушка покорно потопала в заданном направлении, без каких-либо сожалений покидая и свору летучих мышей-исполинов, и груды их помёта, и уродливый истукан подземного костлявого божества, ничего общего не имеющего с её дражайшей Гиндаей-девственницей.

— Это ведь необычные мыши, так? – украдкой задался вопросом Валентор, когда Тиржада чуток отдалилась. – Лакка обладает необъяснимым действием на живые организмы и может на них повлиять в непредсказуемом ключе.

— Разумеется, необычные. Взгляни только на туши этих чудищ! – Металлия ответила попутчику уже на хатре, чтобы не пугать лишний раз девчонку. – Покажи мне дневник деда. Что там написано?

Историк, порыскав по карманам, нехотя протянул Великой Госпоже заметки Сельдэриуса, и древняя начала собственное ознакомление с наследием возлюбленного с самого конца, как раз оттуда, где залегал, и где концентрировался весь загустевающий мрак.

— Я не понимаю языка. Здесь хатр, и ещё что-то…

— Это старинный диалект северного народонаселения Ривер-Немма, давно забытый и почти потерянный. Я переведу для тебя, но…

Валентор странно прищурился и с подозрением уставился на Металлию.

— …но тебе придётся поверить мне на слово.

Дрейк только недовольно насупилась. Может, сегодня и выдался удачный день для её продвинутого лунговского чутья, которому женщина училась доверять заново, но что касается её попутчика и чааруна, что касается Валентора, «Вселенского чёрного мага» и свежеиспечённого хозяина мрачного близнеца, то ему Металлия верила с самого первого дня. Так было изначально, и так должно быть всегда.

Лунги не чтили богов и не преклоняли коленей перед их изваяниями, но вот верить… верить они умели лучше всех других происхождений вместе взятых. И на тот момент Валентор считал, что Металлия Дрейк, Великая Госпожа и счастливая владелица ясного близнеца Тельмасс, воистину сумасшедшая, раз так легко доверилась ему, заурядному человеку, ибо теперь летописец не принял бы на веру слова ни одного из числа простых людей. Из числа смертных. Искривившись и чуток помявшись, он стал читать:

— Помнишь, я уже говорил тебе о трёх первичных началах, сырье для тканей мироздания и крови правильного, или праведного лунга? – Металлия утвердительно кивнула, и Валентор смущённо продолжил. – Тут имеется ещё кое-что. Одинокое пояснение, в самом конце: «…но, в итоге, крови праведного лунга не достаточно. Кровь праведного лунга должна соединиться с кровью проклятого». Затем сплошные пробелы, и далее следует это высказывание: «священное и осквернённое, редкое и распространённое, запретное и неотъемлемое, дарующее и отнимающее жизнь, плюс три мировых столпа из вездесущих энергий – вот ключ к решениям, вот источник неподдельного вселенского могущества, вот ответ всему и дорога к безграничному, всесильному колдовству…» Всё. Это последние слова Сельдэриуса.

Тиржада уже оглядывалась на двоих перешёптывающихся и секретничающих, и Металлия медленно повела Валентора в нужный коридор.

— Тебе говорят что-то эти «пророчества»? Что ещё, к демонам, за кровь праведного и кровь проклятого? Что за праведный лунг? Что за проклятый? – злобно, но тихо вещал маг Покрова, и его чеканные слова, будто металлические монеты, разлетались по острым каменным углам пещеры, заваливаясь в самые тайные закрома и щели, из-за чего Металлия боялась, как бы кто зоркий и внимательный их не подобрал затем.

— У девчонки на поясе имеется карта этого загадочного подземелья, – вдруг выдала Дрейк, совершенно не принимая в расчёт записи Сельдэриуса и пренебрегая речами друга. – Переплетения туннелей и сеть комнат нанесены на её чашу для подаяний.

— Тайли! Разве об этом я тебя спрашиваю?

Путешественники из Мирсварина сравнялись с Жаддой, и тогда уже хозяйка ясного близнеца вновь взяла на себя обязанности лидера и повела людей вперёд.

— Твой дед… сколько ему было лет? Слишком много для человека, – Дрейк стала пространно рассуждать, возложив руку на черенок легендарного меча. – Он вполне мог выжить из ума, не иначе. Это имкас! Сочинял на досуге всякие бредни… Не воспринимай всё столь серьёзно и болезненно, тан чатар. Этот дневник ждал тебя четыре года, может и ещё чуток подождать, пока у нас имеются неотложные дела. Малышка права, здесь творится нечто неладное. Но, как и всегда бывает, оно не само собой случается, но ему, этому неладному, непременно кто-то помогает… претворяться в явь.

Металлия игриво и каверзно улыбнулась, прикрыв левый драконий глаз и вздёрнув правую бровь вверх. Всем своим видом она приглашала попутчика отречься от навязчивых (и весьма зловредных) идей хотя бы ненадолго и окунуться, наконец-таки, в то, что ему предлагает судьба, облачившаяся сегодня в наряды промозглой, сырой подземной дороги. Валентор, которому всегда по нраву была столь напускная, однако ни капельки не деланная физиономия Дрейк, отзывчиво хмыкнул… и, совместно со свежими ветрами, доносящимися из туннеля, в его мыслях тут же заструились, а затем и вовсе закипели, новые догадки и предположения.

— А ты… мрачный маг, ты тоже бессмертный древний? – поинтересовалась Жадда, посматривая на историка.

— Хах, нет, – фыркнул Валентор с поникшей головой.

Впрочем, духом он не упал даже при таком раскладе, а вот Металлию подобные разговоры только расстраивали и выбивали из равновесия. Она нахмурилась, ясный взор её потух. Древняя ежедневно сокрушалась по поводу того, что её стародавний, закадычный приятель Элезгор почти всегда оказывается прав в итоге, а ведь не столь давно он утверждал, будто бессмертие не делится пополам. Металлия и сама пришла к точно такому же выводу, однако в тайне она продолжала мечтать, что как-нибудь, под светлом лун и звёзд (либо в сумрачном Тчелане) она отыщет способ, как же разделить сей дивный дар богов со своим попутчиком, но увы… дни лишь множились, увеличивая возраст Валентора и сокращая срок до финального прощания возлюбленных.

Во всяком случае, так было до тех пор, пока в историке не открылись поистине могучие способности непревзойдённого Тчеланского первопроходца и покорителя незримых миров. Откуда что берётся? Лицо Дрейк украсила коварная улыбка заговорщицы. Надежда жгла её нутро.

— Нет, я обычный человек. Когда-то я тоже жил в Империи, ну а потом… потом я перебрался в Дикие Земли, – ухмыльнулся летописец.

Как ни крути, он был человеком, а, значит, не располагал ценнейшим даром бессмертия – временем на безделие. Поэтому-то быстро учился, схватывал всё налету, брал быка за рога и парочку раз даже тягал дракона за хвост. Да… Валентор был «обычным смертным», что всегда теперь звучало для него, словно суровое проклятье, однако, всё-таки, он слишком стремительно впитывал новшества и чрезмерно легко осваивал ранее неизвестное, как… как матёрый древний лунг!

Конечно, можно сколь угодно твердить обожаемую скороговорку, повторять её, будто самую заветную мечту, только, к сожалению, под чарами этого бессильного заклятья она не претворится в реальность, и не раскрасит настоящее чудесным образом.

Он смертен. Это точно. Так, всё-таки, в конце нужно поставить точку или знак «вопрос»?

Восточные окраины Ривер-Немма граничили с Хис-Чадом, древним и достославным государством людей-долгожителей. Когда-то, в незапамятные эпохи, такие далёкие от привычного летоисчисления и такие близкие к позабытому Элан, к Утру Первого Дня, что даже лунги не могли детально их припомнить, гористые и лесистые территории Хис-Чада населяло людское племя, отдающее большее предпочтение джунглям и рекам, чем равнинам. Темнокожие и черноволосые, с худыми, жилистыми, но крепкими телами и очень подвижными суставами, люди эти обладали поразительной особенностью – потрясающей устойчивостью к жаре. Как любили повторять деревенские жители Ривер-Немма, «жар костей не ломит». Да, это так, однако жар отменно сламливает волю, и это касалось всех происхождений, помимо одной людской ветки – ветки парманов, коренных обитателей Хис-Чада, которым жара и зной были словно нипочём.

Века шли, культура парманов развивалась, погода чуть-чуть менялась из десятилетия в десятилетие, прореживая влажные, тенистые леса джунглей и обгладывая высочайшие пики кряжей. Разрозненные людские деревеньки крепли и разрастались до городищ. И вот однажды парманы повстречались с иным происхождением, диковинным, своеобразным и малочисленным. Исключительно редким, настолько, что в Мирсварине о нём почти никто не слыхивал вовсе, кроме, разумеется, самых мозговитых и ответственно запоминающих всякое событие лунгов, типа того же Элезгора, или Келя Олмира, рьяного коллекционера всевозможных природных чудес. Происхождение это звало себя «арка́тами» и причислялось оно к бессмертным и высшим.

Аркаты были рослыми и стройными, кожные покровы их имели необычайный светло-голубой оттенок, а на их головах, вместе с копной белых, серебристых либо золотистых волос, произрастали ещё и странные удлинённые «усики», или «трубочки», которые чем-то походили на органы осязания глубоководных рыб. Кое-кто поговаривал, будто аркаты вышли из бирюзовых вод мирового океана, другие же заверяли, что они поднялись на поверхность из глубоких и прохладных расселин в земной коре, а как это было на самом деле – уже никому не доведётся узнать.

Аркаты плохо переносили жару Хис-Чада, но они владели выдающимися знаниями во многих областях, могли похвастаться несравненным воображением и всегда норовили перекроить среду обитания под себя. В то же время парманы проще приспосабливались к любым невзгодам, более стойко преодолевали трудности, были гораздо более плодовитыми и лучше размножались, из-за чего в их рядах постоянно появлялись на свет как уродливые, слабые и глупые особи, так и невероятно красивые, сильные и сообразительные. Аркаты, напротив, согласно любому другому высшему происхождению, размножались очень скудно и сохраняли завидное единообразие в собственных кругах.

Два столь разных происхождения заключили взаимовыгодный союз и принялись обмениваться опытом, идеями, культурой. После чего поднялись выше в горы, где и возвели свои самые величественные и самые передовые города, которые и поныне слагают основу Хис-Чада. Потом, правда, погода совсем отвернулась от жителей Ассалгота, повсеместно случались неурожаи, засухи и буйства стихий. На гористых просторах Хис-Чада разыгрался какой-то загадочный мор, от которого и погибли все представители аркатов. Это случилось задолго до второго Беспокойного покрова лета, а к началу исторических эпох парманы уже разделились на две непохожие ветви – светлокожих и белокурых го́ри, которым принадлежали все рычаги власти в скалистом королевстве, и темнокожих хамду́ков, которые занимались ремеслом, возделыванием полей и прочим трудом.

Правда, сейчас в Хис-Чаде мало что напоминало о миновавших веках, гори и хамдуки тоже перемешались между собой, и теперь их общие потомки выстраивают костяк этого отчуждённого королевства. Но, всё-таки, кое-кто из хисчадцев по-прежнему более светлокож, чем его собрат-насельник, и Металлия полагала, что, быть может, именно кровь гори внесла в семью Валентора все необычайные черты. Как бы там ни было, этот вариант казался самым приемлемым и наиболее удовлетворительным, ибо…

Ибо если Валентор «подцепил» свои таланты от кого-то более выдающегося (и куда более сомнительного), то… Откуда ему известны, в конце концов, весьма спорные подробности из жизни Роматта, Мизраэля, Норвагорна, Гленмиарла, даже Рубинового Джнева! Откуда хозяин мрачного близнеца знает всё то, что он теперь знает, и как он научился так быстро и так ловко читать заклятья, перемещаться по разным мирам, прыгать в Тчелан, когда ему вздумается, заодно прихватив весь личный плотский и костный скарб – собственное тело? Подобное не мог провернуть даже поистине влиятельный и дюжий лунг, покуда Владыка Элезгор не создал идеальное заклятье врат. На что, к слову, ему понадобилось два тысячелетия! Откуда у «простого смертного» таланты и возможности для сочинения похожего, однако отличающегося, заклятья? Брр!

Нет, Великая Госпожа не спешила оглашать свои тайные соображения.

Теперь она точно знала, что если произнесёт это вслух, то оно тут же обретёт телесность, но и, одновременно, потеряет свои искомые способности. Ведь каким бы ладным не было бессмертное тело, ему всё равно никогда не сравниться по крепости с духом, порой залегающем даже в ком-то смертном. Наверное, именно бесплотность наделяет недосказанное таким могуществом, распаляет вечную искру, позволяя тайнам питаться из любого внутреннего источника и постоянно черпать свежие силы.

Пока слова не обзавелись костной оболочкой из звенящих звуков или выпрямленных букв, они вмещаются всюду без лишних проволочек. Они сами ещё дух, и они куда страшней и безнадёжней душат.

Скажи, либо будешь ими отравлен, загублен.

Но, так ничего и не вымолвив, Металлия метала испепеляющие взоры то на Валентора, то на Жадду, идущих позади. Молчание – это золото, что драгоценной путеводной жилой мерцает в глубинах пещеры, или молчание – это непобедимая сила одиночки-единоличника?

— Ты не похож на обычного человека. Ты выглядишь, подобно ей, – тихо и скорбно прошептала Тиржада, указывая на Дрейк.

— Ты мне зубы-то не заговаривай, девчонка! – злобно прохрипел Валентор.

И без того узкий туннель принялся истончаться ещё больше. По правый бок от путешественников лежали глыбы и обломки породы, обтёсанные кирками, а с левого, напротив, стены оставались гладкими и ровными. Вдоль них тянулась длинная верёвка с узлами через определённый промежуток примерно на том уровне, где находились расслабленные руки Жадды. Ни Металлия, ни Валентор понятия не имели, зачем нужна такая конструкция, хотя оба (и не по разу) бывали в шахтах и на месторождениях полезных минералов. В полуподземном городе Ниран’Рэ, например, можно было даже взять в наём проводника, который за скромную, едва ли не символическую плату проведёт любого желающего по наиболее роскошным и злачным местам, заполненным ещё не извлечёнными из скал кристаллами турмалинов, кварца и, конечно, светящихся эльтекримов. Вдобавок, каждый уважаемый добытчик злата тоже всегда рад показать добропорядочным и знатным приезжим, чем именно он занимается и как славно организован его промысел, самый достойный и передовой на свете… точнее, во мраке туннелей Ниран’Рэ, которые, вообще-то, больше смахивают на дворцовые галереи или нефы соборов, чем на опасные штольни.

Впрочем, разработки лакки под храмом Широкоглазой Гиндаи ничего общего не имели со столь прекрасными и легендарными краями. Здесь было сыро, душно и темно, но Валентор всё равно сумел разглядеть на лице Жадды неподдельный ужас. Хозяин мрачного близнеца внезапно замер, вцепился в предплечья жрицы и, сотрясая её в такт собственных обличительных речей, запричитал тихим и пугающим голосом:

— Не надо пытаться обвести нас вокруг пальца, вряд ли у тебя что-то получится. Пальцы слишком короткие и неумелые для таких затей. Выкладывай немедленно, что ты сама знаешь об этом зловонном подземелье! Почему на твоей чаше… – историк ловким движением подхватил деревянную миску для подаяний и перевернул её, демонстрируя прислужнице Гиндаи вырезанную и почернённую карту на дне, – …нарисована карта всех залов и туннелей? Ты, что ли, слепая, коли не видела её раньше? Куда ты нас завлекла и для каких целей?

— Никуда! Клянусь! – злобно и дерзко вскрикнула Жадда, стараясь вырваться из смертельной хватки летописца.

Металлия, утомлённо закатив глаза, чуток вернулась назад для того, чтобы разнять этих негодяев. Она-то, обладающая и чутким слухом, и пытливым зрением, и острым нюхом, знала, что впереди незваных гостей уже кое-кто поджидает. А посему стоит поторопиться, дабы, наконец, пролить ясность на творящееся в туннелях под храмом и выбраться на свет. В конце свет всегда побеждает и призывает тьму и мрак к ответу. И свет всегда лучше ложился лично на сердце Металлии, она, как и всякий древний, его поистине любила.

— Я ничего не знаю об этом омерзительном месте! Мне никто ничего не рассказывал! А эта… эта «карта» на чаше – всего лишь узор, олицетворяющий трудный и заковыристый путь, который Гин ежедневно проделывает в поисках своей невесты, но так и не находит её! Клянусь своим именем, именем и честью своей почтенной семьи, перед лицом Доброй Богини клянусь, я ничего не знаю! Поэтому прошу вас о помощи! Или, что, думаешь, я заманила вас в подземный лабиринт, чтобы ограбить или…

— Успокойтесь оба. Вал, она ничего не знает, я не слышу лицемерия и лживости в её словах.

Валентор отдёрнул руки от хрупкого тела Тиржады, ныне, кажется, попавшего не только под защиту Доброй Богини, Широкоглазой Гиндаи, но и под опеку лунга. Молодой господин по-прежнему не изменился во взглядах, его было не так-то просто переубедить, и он не доверял мольбам и стонам первой встречной барышни, однако, если Дрейк угоден весь этот спектакль… то кто он такой, чтобы отказывать возлюбленной в удовольствии и дальше его лицезреть?

— Но, мой чаарун прав, жрица, – более грозно промолвила древняя, наводя на несчастную, перепуганную девицу огонь своих проницательных очей. – На твоей чаше карта этого подземелья, ты нас притащила к подножью лабиринта Гина, и ты нас направила на храм. Всё смотрится весьма подозрительно. Зачем ты здесь?

Вдруг Металлия озвучила зловещий и чудовищный вопрос, тот самый, который не единожды всплывал среди ночи в сознании Жадды по собственной воле, пока девушка ворочалась на твёрдом и неудобном ложе в своей келье. «Зачем она здесь?», «что она здесь делает, что она забыла здесь?»

— Я… не… ну…

Только Металлия Дрейк не позволила бедняжке достойно вынести испытание испепеляющим взором лунгов, Великая Госпожа заговорила первой, прервав поток невнятных междометий из уст подопечной:

— В чём вообще заключается твоя роль наперсницы богини?

— Ну… я… – опять замямлила Жадда.

Однако щёки Дрейк уже пылали то ли от нетерпения, то ли от негодования, поэтому жрица приняла довольно мудрое решение не держать в неведении и дальше эти заблудшие души, непосвящённые в тайны Гиндаи, а высказать всю правду, начистоту. В конечном итоге, в этом имелся смысл. Разумеется, если Жадда до сих пор надеется спасти своих сестёр-послушниц и любимую престарелую наставницу по прозвищу Золотая Липа. Кто-кто, а старушка-то уж точно не сумеет скрыться от гнева солдат из Багряного отряда, коли они задумают нечто неладное. На что способны подобные нелюди? Хорошо, что Жадда ещё представления не имела о том, о чём уже доподлинно знал Валентор, касательно самых скверных и самых ожесточённых среди собственного народа.

— Я пока ещё не наперсница Гиндаи, но лишь первая из послушниц, моя…

— Говори тише! – одёрнула её Металлия. – Впереди нас могут подстерегать чуткие создания, которые выжидают шанса…

— Позвольте, дамы.

Внезапно между женщинами вклинился Валентор и мигом взялся читать заклятье, которое сочинил буквально только что. Он быстро зашептал слова на хатре, воздух будто сам вздохнул, а затем исторгнул наружу облачка из блестящих искр майна. Повсюду закружились тонкие струны магической энергии, на которых историк и сыграл свою умиротворяющую мелодию – иллюзию немоты. Валентор совершил парочку грациозных запрещающих жестов, с его рук и ресниц сорвались последние крупицы майна, он щёлкнул пальцами и колдовство исчезло, оставляя после себя покров тишины.

Жадда с восхищением и восторгом наблюдала за действиями хозяина мрачного близнеца тогда, как Металлия недоумённо смотрела на возлюбленного исподлобья. Как? Как у него получаются столь впечатляющие пасы с подобной лёгкостью, изяществом и простотой? Всё-таки заклятья, наводящие морок глухоты, ровно как и чары иллюзий укрытия и невидимости считаются одними из самых трудных среди магов Йодена, не только для воспроизведения, но и для понимания вообще.

— Вот. Теперь можете болтать свободно, – выдал самодовольный чародей. – Вроде бы, женщины любят заниматься этим делом.

Он попытался уйти, но Металлия задержала друга, положив ему ладонь на плечо.

— Только ты не увлекайся криками, Тайли, – летописец попробовал улизнуть от объяснений при помощи шутки. – Ты же знаешь, магия не властна над тобой, и даже мне не исправить этого. Не заставить…

— Даже тебе?! – тихо, но настойчиво выговорила Дрейк, искря глазами. – Откуда тебе известны столь могущественные заклятья? Откуда у тебя чертёж?

— Оттуда, – хмыкнул Валентор.

— Это не ответ.

— Ответ. Просто плохой.

— Моя госпожа! – вдруг Жадда снова приступила к запоздалому рассказу, причём с того самого места, на котором её перебил историк. – Моя госпожа, пока ещё я обязана неусыпно изучать трактаты и священные писания…

Валентор уже пошагал вперёд, рот Тиржады не закрывался, и Металлия вновь решила пустить всё на самотёк и заткнуть собственные опасения за пояс, убрать их в ножны вместе с мечом или примостить в карманы с пальцами… В целом, отбросить, куда подальше. Вплоть до лучших времён.

— …должна размышлять в уединении или молиться, постигать волю Доброй Богини всевозможными способами. Найти её печать в моём сердце, а затем снять её и отыскать верный путь к откровениям. После того, как я пройду обучение, то получу отдельную комнату. Большую и благоустроенную!

Пока женщины разговаривали, неспешно продвигаясь по туннелю вперёд, Валентор изучал изгибы и переплетения ходов и залов на чаше Тиржады, иногда заглядывая в дедовский дневник и что-то сверяя с записями Сельдэриуса.

— У меня будут новые обрядовые облачения, я буду следить за свечами и благовониями в святыне Гиндаи, буду наряжать её изваяния, петь ей и танцевать для неё, читать ей древние сказания…

— И это всё? – пренебрежительно спросила Дрейк, покосившись на спутницу одним глазом, светло-голубым. – Наряды и богатые покои?

— Нет же! Ещё я займу главное, самое почтеннейшее место в ритуалах! Видишь ли, белокурая во… то есть, госпожа Металлия, я стану как бы проводницей Богини, её голосом, её руками в этом мире! Это… это величайшая честь для моей семьи, большая ответственность и, да, не буду таить, это ещё и громадная власть и неоспоримая выгода.

Металлия, убеждённая, что даже если власть в храме Гиндаи принадлежит не одному Императору, то точно оседает в холёных ручках дамы-настоятельницы, (а вовсе не наперсницы богини), раздражённо и язвительно фыркнула.

— Меня выбрали из огромного числа претенденток и добровольцев! Я оказалась лучшей! – не без гордости возвестила Жадда с таким видом, будто на ней сейчас не висели изорванные платья, покрытые грязью и кровью, а словно бы она уже приняла вожделенный сан и выхаживала в золоте, голубой парче и белых шелках.

— А что произошло с твоими предшественницами? Ты их знала?

— Нет, милостивая госпожа. Последняя наперсница Богини вступала на пост, когда я даже не родилась – примерно двадцать пять лет назад. Мне же всего лишь семнадцать с половиной. Ой, нет! Зачем я это сказала? Прошу, молю, только не докладывайте целессии, а то меня лишат звания! Пришлось скрыть истинный возраст и прибавить себе пару годиков, а то меня бы не допустили к смотринам на роль наперсницы…

— И что же с ней приключилось? – задумчиво и малость загадочно прошептала Металлия, поднося указательный палец левой к губам тогда, когда её правая рука по-прежнему оставалась плотно сомкнутой вокруг черенка ясного близнеца Тельмасс.

Великая Госпожа скорее озвучила эту реплику для себя, чем справлялась о мнении жрицы, и тем не менее Тиржада ответила:

— Не знаю. Наверное, умерла. Об этом нас не оповещали, просто разослали письма с приглашениями в избранные семейства.

— Тайли, взгляни на это, – вдруг встрял Валентор, разворачивая на ладонях дневник Сельдэриуса, заполненный зарисовками старика, некоторые из которых сопровождались краткими пометками.

Древняя нависла над журналом, чуточку заслоняя своей макушкой свет от мерцающих стрекоз-фонарей, и вместе с ней над книжищей склонилась Жадда, которую вообще не приглашали к изучению трактата.

— Тебе не кажется, что этот ландшафт напоминает карту подземелья с чаши Жадды? – взволнованно проговорил хозяин мрачного близнеца. – Эти извилистые и прямые линии больно походят на туннели, которые мы уже преодолели. А это пятно с черепом – на зал с алтарём Даи. Да… да-да! Весьма походит на алтарь богини матери-земли. Конечно, напрямую дед этого не пишет, он выбирает отвлечённые слова и окольные пути, однако если приложить чуточку воображения, заодно с настоящими знаниями окрестностей, то на страницах вырисовывается вполне чёткая картинка. Здесь и храм Гиндаи, и её статуя, и Белая Скала, и тропа глициний, а это треклятое подземелье изображено как сложный узор, вписанный в квадрат, с иногда витиеватыми линиями, иногда с прямыми…

Металлия сосредоточенно прищурилась, пытаясь уличить на обветшалых и потрёпанных страницах то, что упорно мерещилось её попутчику, однако, пока что она не находила никаких весомых соответствий. Таких соответствий, о которых, положа руку на сердце, можно было бы сказать: определённо и точно – сие есть ориентиры местности, чуть-чуть видоизменённые и зашифрованные, но всё же наводящие на правильные мысли. Впрочем, это в среде людей было принято вещать правду, утяжеляя рукой сердце. Лунги же, в свою очередь, предпочитали откровенничать без лишних грузов и не под давлением, а поэтому Дрейк насмешливо произнесла:

— Ты вроде бы не эльф, чтобы за длинные уши притягивать всё, что приходится душе по нраву, но телу по размерам не приходится впору.

— О… я тоже вижу это! – внезапно мага поддержала Тиржада, прежняя закадычная соперница в спорах и пререканиях. – Это действительно смахивает на зал с тем… омерзительным скелетом, а этот прямоугольник – он точно передаёт храм Гиндаи. Причем тот, кто составлял данную карту, явно бывал внутри храма. Здесь довольно подробно перерисована наша самая священная статуя, – во время рассказа послушница водила тонким, белым пальчиком по картинкам в дневнике Сельдэриуса.

— Статуя богини? – возмущённо переспросила Металлия. – Это больше походит на неумелый рисунок вазы с цветком, чем на…

— Да, именно! Ваза с цветком, – неожиданно девчушкой овладел приступ хихиканья, и она принялась с усердием вдавливать его обратно в горло, прикрывая рот рукой. – Это секретный символ, которым в наших трудах по алхимии обозначается Гиндая и растения с элементами, посвящённые ей.

— В ваших трудах по алхимии? – повторил изумлённый Валентор. – А я думал, что вы тут денно и нощно молитесь, поёте или пляшите у статуй, или выращиваете овощи в конце концов, но алхимия… это же всё меняет!

— Пляшем? Мы не пляшем, а величественно танцуем! И конечно же мы занимаемся алхимией и изготавливаем лекарственные снадобья для горожан и для общины. Ты такой невежда! Так ведь поступают в каждом монастыре!

— Но только у вас имеются под боком несметные залежи лакки!

Должно быть, эти двое так зачаровали Металлию своими бестолковыми склоками и перепалками, что она пропустила нечто поистине важное мимо ушей. Или, всё-таки, в невнимательности древней были повинны страницы дневника Сельдэриуса, сплошь испещрённые странными наводками, подсказками и намёками, не менее тёмными, чем непроглядный мрак лабиритовых пещер? Кто может судить с уверенностью теперь, однако хозяйку ясного близнеца всё больше и больше затягивало обрывистое и сумбурное повествование предка Валентора, и она потеряла связь с реальностью в какой-то момент.

А когда Дрейк пришла в себя, было уже поздно. Впереди по блестящим стенам пещеры расплывался маслянистый, оранжевый свет, явно привнесённый сюда извне, и, скорее всего, человеческими руками в виде усмирённого огня, тлеющего в лампе или в фонаре, или горящего на пакле факела. Из-за постороннего освещения своды и опоры туннелей казались влажными, хотя на самом деле этот лоск порождался игрой лучей на гладких сколах выступающих минералов, поразительно сухих для подобных мест. Зазвенели голоса и шаги, направляющиеся в сторону вторженцев.

— Это солдаты! Солдаты! – слёзно зашипела Тиржада.

Металлия зажала рот девчонке и поволокла её за массивную глыбу, которые по-прежнему высились по правую руку от путников. Валентор последовал за женщинами, и спустя пару-тройку взмахов ресницами все нарушители Императорских границ уже сидели за каменным валуном, притихнув и стараясь вести себя наиболее скромно и незаметно. В чём людям, бесспорно, подсобило хитрое и мудрёное заклятье летописца.

— Это солдаты, да покарает их Куннован, – Тиржада едва шевелила губами, в ужасе зажмурив глаза и вцепившись напряжёнными пальцами в острые выступы скал.

Но Великая Госпожа, прославленная хозяйка ясного близнеца, доподлинно знала, что впереди вышагивают вовсе не тренированные солдаты – слишком уж мало напористости и выучки слышалось в их сбивчивом марше. Уж очень они плавно ступали, уж больно мягко звучали подошвы их обуви, явно не проклёпанной гвоздями по целому ободу. Что-то здесь было не так…

— Мой дед, – Валентор обратился к Дрейк, сидящей рядом в засаде, – он писал о каких-то «особенных» экспериментах на востоке и об одной лаборатории, в которой когда-то работал. Сдаётся мне, это и есть та засекреченная ставка. Дед ничего не упоминал о подземельях или о лакке, но, пожалуй, неспроста.

— Что он искал? – ещё тише вышептала Металлия. – Эликсир бессмертия?

— Да, но не только это.

— Я чувствую себя настоящим шептуном, – втиснулась в беседу Жадда, открывая глаза и уставившись на Валентора с Металлией.

Летописцу пришлось рассеять заклятье иллюзорно света, чтобы огни и искрящиеся стрекозы не выдали нарушителей с потрохами, и поэтому девица ещё не успела привыкнуть к темноте в подземелье. Она, не отдавая себе отчёта в этом, уцепилась за руку Металлии, но древняя медленно и аккуратно вытянула по пальцу из смертельной хватки послушницы Гиндаи, верная старым привычкам и лично себе.

— Шептуном! – настойчивей вымолвила Жадда. – Так называют заговорщиков против Императора и зачинщиков всяких бунтов и беспорядков…

— Да-да, замолкни уже, – осадил её историк, после чего жрица обиженно фыркнула. – Твою болтовню никакая магия не победит! Тс-с-с-с!

— Кто… кто есть там? – по туннелям, наконец, заструился четвёртый, незнакомый голос.

У Металлии создалось впечатление, будто его владелец даже среди людей не выделялся ни ростом, ни телосложением. В тембре его сквозила какая-то скользкость и мелочность, дополненная нотками обречённости, ведь старость явно давным-давно обрушилась на голову бедняги, исказив его при собственном падении и покалечив, наделив горбиком и уродливой фигурой, сутулой и изогнутой, словно вопросительный знак.

— Кто там бродит по залам и коридорам Даи, кто ворует наш зиртан? Искать! Искать, Сурбик! Нюхай, бери след, стереги наших подопечных девиц! Наших птичек!

От подобных слов по спине Тиржады пробежалась стая мурашек. В воображении её тут же всплыли картины ужасного, неминуемого будущего, в котором жестокие и кровожадные солдаты Багряного отряда натравливают на неё свору голодных собак, что под одобрительное улюлюканье своих хозяев догоняют жрицу, а затем растерзывают её плоть острыми как сабля, могучими клыками.

Сердце Валентора тоже замерло. Он не мог поверить, что его прекрасное, идеальное заклятье иллюзорной тишины не сработало. По крайней мере, должным образом.

— Кто там есть, кто там бродит? Ха! Ха-ха-ха! – вдруг пакостно засмеялся подземный смотритель, вооружённый единственным фонарём.

Металлия не видела его самого, зато наблюдала тень на камнях от кривого и перекошенного корпуса старика. Его окружали другие силуэты, выпрямленные и стройные, однако больше всего древнюю тревожила не многолюдная компания впереди, но мерзкий голосок охранника, который, совместно со светом от масляного фонаря на длинном шесте, прилипал к любому предмету в подземелье и вселял тревогу во всё, что встречал на пути. Подопечные (или подчинённые) фонарщика двигались почти бесшумно и соблюдали строгое безмолвие в то время, как он продолжал гнусаво горланить:

— Ха-ха! Да никого здесь нет! Никого здесь нет на целые вёрсты вокруг! Вы принадлежите храму, принадлежите зиртану, принадлежите Императору, и сейчас вы принадлежите ещё и мне! Да… мне! Хи-хи! Никто вас не спасёт, никто не явится на выручку. Никто даже не знает, что вы здесь, что вы живы, что вы ещё дышите. Сурбик! За мной! Уступим девицам дорогу, они… они должны выполнять своё дело, а я должен выполнять своё. За мной, за мной, старый хрыч! А вы, птички, летите, летите!

Голос постепенно таял во мрачной мгле туннелей, становясь всё реже и тише, и вскоре вовсе исчез. Растворился, заодно с разбавленным светом от фонаря, что раскачивался туда-сюда на палке. Охранник ушёл восвояси, ни о чём не подозревая и не уличив незваных гостей. Валентор вздохнул с облегчением – его новомодный чертёж чудно себя показал. Вроде как, сразу должна была установиться непроглядная тьма, но не тут-то было.

Ведомая любопытством, Жадда чуток приподнялась из укрытия. Она начала догадываться о каких конкретно «девицах и птичках» толковал этот сумасшедший. Но, как только жрица столкнулась взглядом с длинной шеренгой непонятных, съёжившихся и худых существ, облачённых в белое, с белыми же лицами, чьи размытые черты подсвечивались заплывшими молоком бельмами, то сразу передумала и боязливо вздрогнула. Вереница неизвестных в балахонах порождала странный, блёклый свет, по большей части льющийся из их пустых глазниц и запруживающий галереи пещер своим мистическим сиянием. И Тиржада решила, что перед ней разыгралось самое настоящие шествие призраков – уроженцев иных миров, которые отправились на свой нечестивый и богомерзкий сбор урожая под руководством стража-владыки. Авось, то был отнюдь не сгорбленный старик с фонарём, а Гин собственной персоной, хранитель врат в подземное измерение, в жертвенник душ!

Но подвижные зеницы древнего лунга не сковывал ни страх, ни предрассудки, и поэтому им было не так-то просто обмануться. Даже промчавшись вскользь, они зачастую вычленяли важное и зрели в суть.

За завесой из бело-голубого свечения Металлия рассмотрела самые обычные человеческие лица, принадлежащие заурядным девушкам. Незнакомки совсем не выглядели одинаковыми (или даже похожими), как почудилось Жадде, однако впечатление близкого родства достигалось при помощи единообразной одежды – бело-серых балахонов, обтягивающих торс, зато свободных в области рук и ног, капюшонов, накинутых на головы, и, разумеется, этих уравнивающих, светящихся и пустых бельм вместо действительно видящих очей. Девушки в белом медленно шли вдоль стены, одной рукой держась за верёвку с узлами, а во второй каждая несла плетёную корзину с орудиями труда – маленьким молотком и долотом. Они соблюдали поразительную тишину, никто не говорил и не перешёптывался, и холодную тьму подземелья разрезали только слабые, пружинистые женские шаги. Пожалуй, это и есть «славные добытчицы» зиртана, трудящиеся не покладая кирок даже среди ночи на благо Его Величества Императора.

— Изыдите! Изыдите! Гнусные призраки! – стенала Жадда, снова зажмурившись.

— Почему именно они? Эти несчастные создания? – прошептал Валентор на ухо Металлии, не обращая ровно никакого внимания на внеочередной приступ паники, обуявший жрицу.

Тем временем Металлия приступила к основательному изучению планов и зарисовок в дневнике Сельдэриуса, и хоть вокруг стоял пологий мрак, древняя всё-таки разобрала кое-что важное и весьма любопытное.

— Вскоре выясним, – шёпотом же ответила она возлюбленному. – Этот овал смахивает на озеро, – и обвела пальцем небольшую зону посередине карты Сэльда.

— Да, он и обозначает озеро. Скорее всего, – по завершении реплики Валентор скорчил уморительную, задумчивую физиономию, и Металлия расслаблено хмыкнула.

Наконец-то, скверные идеи и тяжёлые мысли отпустили её попутчика, и он увлёкся хоть чем-то, что происходило в реальный момент, а не случилось в промозглой темнице Первой Ставки, на чёрном, коптящем чадом холме, или почти сотню лет назад в прошлом… причём, таком прошлом, которое даже не принадлежало лично ему, а было пережито его предком. Правда, не столь далёким, как хотелось бы историку. Наверное, именно чрезмерная близость продолжала глодать летописца, распалять его нутро и выпекать скорбь в душе.

— Ты ведь знаешь, что сулит озеро рядом с залежами лакки? – Металлия по-наставнически сверкнула глазами на чааруна. – Оно сулит лишь одно. Помнишь рассказы Норвагорна и Мизраэля о том, как и где они познакомились?

— Рассказы? – усмехнулся хозяин мрачного близнеца. – Скорее байки.

— Может, и байки, однако не полностью. И в этих байках завалялась крупица смысла. Лунг не будет лгать ни другу, ни собрату н’талу.

— Я не лунг, забыла?

Пока два странника вели расслабленную и непринуждённую беседу в столь стеснённых обстоятельствах, сидя в сырой и узкой расселине между глыбами камней, жрица Гиндаи приступила к тому делу, ради которого (по её скромному мнению), и была рождена на свет – начала молиться Всевышним с закрытыми глазами. Но внезапный внутренний порыв заставил Жадду распахнуть веки. Она тоже взялась внимательно изучать вереницу белёсых и блестящих призраков, которая никак не желала заканчиваться. Вскоре девушка осознала, что перед ней шествуют вовсе не привидения, гости из потусторонних миров, а обычные женщины. И не просто «обычные», но самые скучные из тех, которых она вообще встречала – послушницы храма, её сёстры по вере. Робы и облачения неизвестных слишком сильно походили на те, что выдавались участницам одной из храмовых групп – так называемым «невесткам Гина». В невестки Гина принимали только сирот и безотцовщин, или девиц с каким-нибудь увечьем, таких, от которых отказались родители – в комплексе Доброй Богини это считалось за благое свершение – давать кров и приют тем, кому не повезло. Охотнее всего в невестки Гина брали слепых или глухих, или глухонемых, что приветствовалось больше.

Тиржада редко сталкивалась со столь странным и малость зловещим ответвлением ордена, ибо женщины из числа невесток занимались грязной и рутинной работой, уборкой и прополкой огородов, стиркой и починкой одежды – всем тем, к чему Жадда не имела отношения ни по знаку собственного рода, ни по праву будущей божественной наперсницы. Однако, ещё до приёма на важный пост, даже дочь великого и внушающего страх Бородача Жедара коротала дни и ночи в одной келье со всеми прочими новоприбывшими послушницами – от самых безродных крестьянок до аристократок, подобных ей. Такая практика тоже считалась за некоторое испытание на дороге к просветлению, не самое трудное и суровое, ведь именно тогда Жадда столкнулась с тремя бойкими и весёлыми девчушками, ставшими её первыми в истории и, соответственно, лучшими подружками. По истечении четырёх лун начальное испытание общинным стилем жизни было пройдено, и Жадду, будущую хозяйку ритуала, разлучили с приятельницами. Иную судьбу для неё было невозможно представить, ведь единственное существо, кое могло пользоваться безоговорочной преданностью Тиржады – это лично Всевышняя Богиня. Следовательно, равных по положению для Жадды в храме не водилось. И сан её всегда облачался не только в первоклассные наряды, но и облекался одиночеством.

— Я говорю о том исполинском змее, о Звере Шарга, – страшным и сочным голосом прошептала Металлия.

Валентор испуганно взглянул на попутчицу, перебирая в голове все достойные ответы. Молодой господин словно пытался осознать, верит ли он в такие «россказни» или нет, и готов ли счесть Зверя Шарга за правду, как взбалмошная Жадда вновь изменила ход событий.

Прислужница Гиндаи подскочила на ноги, и, благодаря заклятью, тихо выпорхнула из укрытия, после чего помчалась за замыкающей добытчицей зиртана, которая показалась ей до боли знакомой.

— Как бы там ни было, прямо на берегу этого озера расположена бывшая лаборатория деда, она смахивает по форме на яйцо. Мне… мне необходимо проникнуть туда, Тайли. Ты со мной? – маг Покрова даже не заметил, что юная спутница отбилась от компании и устремилась в лапы опасности.

Видимо, стоило только Металлии решить, будто её попутчик отрёкся от наваждений из прошлого, как это иллюзорное прошлое тут же вернулось, и с обновлённой энергией взялось за прежнее. Впрочем, кому, как не Дрейк, знать, насколько порой тяжело расстаться с былым, которого, по сути, даже не было в реальности и которое не совсем с тобою приключилось. Прошлое навсегда застряло в миновавшем, однако оно до сих пор умело отравляет настоящую жизнь. Оно бестелесное, нематериальное, витающее, и именно эта особенность каждый раз придаёт ему свежую порцию сил. Оно прилипчивое и неотвязное, и оно – то самое единственное, что ты поистине не способен хоть как-то изменить.

— В лаборатории могли остаться его работы, какие-то труды, заметки. Страницы!

— Давай сперва разберёмся с послушницами храма. Они-то, в отличие от старинных трактатов, могут действительно исчезнуть, – и затем Металлия обратилась к Жадде. – Жрица, подробно разъясни, кто ещё проживает в храмовом комплексе. Жрица?

Наконец, хозяйка ясного близнеца сподобилась оглянуться на молоденькую спутницу, но той уже и след простыл.

— Несносная девчонка сбежала! Демоны пожри мою плоть! Верул! – злобно зашипела древняя, тоже выбираясь из укрытия.

— А я говорил, говорил, что от неё ничего хорошего не предвидится, одни лишь проблемы и заминки.

— Мэйли? Мэйли! – в свою очередь выла Жадда тонким голоском, шагая по пятам за шеренгой добытчиц зиртана. – Мэйли, это ты? Почему ты молчишь? Ты не узнаёшь меня? Это же я, я, Жадда, твоя любезная подружка!

Но окликаемая Мэйли вообще не реагировала. Она вела себя так, будто Тиржады не существовало вовсе, и просто придерживалась привычного маршрута, молча и покорно продвигаясь вглубь подземелья, до разработок зиртана. Впереди коридор разветвлялся, и вереница девушек в белых робах нырнула в образовавшийся проём.

— Мэйли! Погоди!

Жадда догнала подругу только спустя сотню-другую шагов. Ухватившись за длинный балахон, жрица задержала девушку, развернула её лицом к себе и убедилась в том, что перед ней в самом деле возвышается Мэйли, пышногрудая, темноволосая красотка с югов с карамельной кожей. Но, к ужасу и разочарованию Тиржады, Мэйли совсем не узнавала свою спасительницу. Более того, несчастная рабыня ничего не говорила, ни на что не отзывалась и оставалась полностью безразличной ко всему происходящему вокруг. Её глаза, некогда прекрасного, глубокого оттенка спелой сливы, теперь излучали холодный белый свет, а прозрачную и игривую радужку юной прелестницы покрыл какой-то болезненный молочный налёт, тут и там усыпанный розовато-бледными бугорками, как у столетних старцев.

— Мэйли! – истошно завопила Жадда, сотрясая подругу и раскачивая её хрупкую фигурку из стороны в сторону. – Это же я!

Пристальней осмотревшись, прислужница Гиндаи заметила среди безвольных работниц других своих подруг и сестёр по службе в храме.

— О, Великий Суллун! Лания, Тира, вы тоже здесь? Да что это такое… что это…

— Ты что тут делаешь, а? – вдруг рассеянную жрицу сцапал тот самый старичок, сторож-фонарщик.

Он взялся за руки Жадды, которые продолжали настойчиво трясти Мэйли, отвлекая добытчицу от вверенных ей забот.

Тиржада мигом разжала пальцы и выпустила темноволосую красотку на свободу, после чего та вернулась к сподвижницам и, молча вынув из корзины молоточек и долото, приступила к извлечению из стенок пещеры мелких наростов зиртана. Весь закуток, в котором Жадда оказалась совершенно случайно, тонул в чудесном, неведанном аромате, настолько диковинном и проникновенном, что он по-хорошему волновал души присутствующих и моментально настраивал течение мыслей на спокойный лад. Поэтому вначале Тиржада даже не уделила внимания сгорбленному сторожу, а лишь набрала полные лёгкие воздуха, блаженно прикрыв глаза.

— Нет же! Нет же! Моя пташка! Тебе ещё рано, тебе пока ещё сюда нельзя! – зачастил старикан, скручивая Жадде руки и заламывая их за спину негодницы. – Зачем ты отвлекаешь меня? Погляди, что ты наделала! Они уже кирками стучат, а я ещё не снял с них обрядовый наряд!

Околдованная благоуханием зиртана, Жадда быстро попала под власть старика. Горбун пленил нарушительницу, прижимая её к собственному корпусу и держа конечности брыкающейся девчонки за её лопатками. Может, тощие пакли охранника выглядели дряхлыми и немощными, а его изогнутая спина вызывала, разве что, приступ уныния, в членах его по-прежнему струились недюжинные силы, непонятно чем поддерживаемые и неизвестно откуда черпающие свою удаль.

— Теперь меня точно накажут хозяева, ведь балахоны замараются. Пойдём, пойдём, милочка! Тебе сюда не дозволяется заходить. Вернёшься, как только примешь сан!

— Пусти! Пусти меня, мерзавец! – вскрикивала Жадда, то подпрыгивая, то извиваясь, но все её старания были напрасными.

Старик очутился намного сильнее бедняжки, и потащил её обратно к коридору с верёвкой.

— По твоему одеянию я вижу, что ты наша будущая наперсница Гиндаи, так не спеши же, милая пташка, полетай пока на воле, попорхай на полях! Скоро! Скоро ты вновь вернёшься сюда, и уже никогда не покинешь стен нашего подземного замка, нашей земли обетованной! А пока что, кыш-кыш! Я всё расскажу госпоже целессии, я всё ей передам. Надобно, чтоб она тебя как следует проучила, чтоб она выпорола тебя и отстегала розгами! Сурбик! Сюда!

— Отпусти, грязный чурбан!

Старик с трудом передвигался, ведь вместо левой ноги у него была деревянная клюка. Медленно, вразвалочку, он направлялся к выходу из залов с зиртаном, проталкивая вперёд сопротивляющуюся Жадду, и вскоре сторожу составил компанию Су́рбик – старый, обветшалый и уродливый пёс, точно такой же чахлый, как и его смурной хозяин.

Хотя, вообще-то, Сурбика тяжело было наречь именно псом, от собаки у него была лишь приближённая форма – массивный, мускулистый корпус на четырёх лапах, голова с заострённой мордой, уши, хвост, и, пожалуй, на этом сходства заканчивались. Жадда с изумлением и ужасом косилась на питомца старикашки – совершенно лысую громадину с редкими неокрашенными усиками у носа, снабжённого то ли щупальцами, то ли наростами, – на невероятно уродливую тварь в целом, каких ещё свет не видывал, и о каких ещё мир не слыхивал отроду, от самого момента его сотворения древними богами. Так кто из Всевышних потехи (или зла) ради создал это чудовище?

Всё тело Сурбика, некогда весьма и весьма внушительное, покрывали странные надутые опухоли и образования, кажется, наполненные бесцветной жидкостью. На морде у него располагались две пары глаз, только Жадда всё равно не понимала, зачем этой мерзкой, очевидно подземной гадине вообще нужны глаза. Крошечные, словно капельки росы или зёрнышки мутного хрусталя, мигалки Сурбика почти не двигались, ведь они плохо различали предметы и фигуры, а способны были улавливать только перепады освещения. Вместо зрения зверь полагался на нюх и осязание, и зачастую обозревал хозяина при помощи длинных наростов на морде. Может, Жадда и не заметила на туловище Сурбика щетинистый полупрозрачный покров, однако эти волоски тоже помогали животному ориентироваться в пространстве. И в подземных туннелях Непостижимого лабиринта Гина он чувствовал себя как рыба в воде благодаря приспособлениям, предоставленным природой всему его виду. «Пёс» будто плавал по переплетениям туннелей, скользил во мраке, ведь тьма и узкие расщелины гор считались его родной стихией по праву.

Во всяком случае, так происходило до тех пор, пока Сурбика не подкосила старость. Теперь он вряд ли столь же ловко и проворно смог бы вскарабкаться на потолок, и едва поспевал за собственным хозяином. Проку от ручного зверя становилось меньше и меньше день за днём, но владелец души не чаял в своём питомце, а потому исправно кормил его, потчевал самыми жирными и огромными червями, каждый вечер чесал брюшко, очищал от паразитов или вытравлял назойливый спинной грибок.

Сурбик, наконец, доплёлся до правой ноги хозяина и принялся его ощупывать наростами на морде, капая притом слюной на каменистый пол из разверзнутой, зияющей алым пасти, которую обрамляли острые игольчатые зубы.

— Фу! Это отвратительно! Убери эту тварь! Пошла вон! – взвизгнула Жадда, хорошенько дёрнув головой.

Копна волнистых каштановых волос жрицы попала прямо в глаза старика, и он уже не видел дороги перед собой, точно так же, как и его сторожевой зверь.

— Не боись! Не боись, моя пташка! Это же Сурбик, он добряк, он тебя не обидит. Он охраняет туннели от воришек, он стережёт наших дамочек! Он вынюхивает незваных гостей! Ха-ха! Это он привёл меня к тебе… Так что ты тут делаешь, как ты сюда попала, милашка? Дверь?.. Дверь! Она, что, не заперта?

В голосе старика сразу заискрили нотки неподдельного страха, а на морщинистом лбу его выступил пот. Фонарщик, облачённый в удивительно надёжные и славно сшитые кожаные штаны, дополненные желтоватой льняной рубахой, землисто-зелёным кафтаном до колен и пальто из буро-вишнёвой ткани, явно изорванной в лохмотья с какими-то тайными намерениями, проталкивал нарушительницу в сторону собственной ставки, и сам с трудом шаркал ногами в том же направлении.

— И что мне прикажешь делать, мил-моя? Тебя сперва вывести наружу иль снять белые рясы с невесток? Рясы ни в коем случае нельзя марать! Знаешь, почему? А потому, птаха, что стирать их потом тоже мне. Я тут мастер на все руки! Благо, рук у меня две, в отличие от ног. Пташки-то сами ведь не догадаются снять наряды! Ой-ой! Они ведь даже забывают, что им надо пить и есть!

Старикан продолжал бормотать всю дорогу, пока пелена из волос пленницы, наконец, не спала с его глаз и он не узрел впереди ещё двоих «незваных гостей». Посреди коридора вздымались два горделивых и статных чернильных силуэта, которые пока что не успел озарить свет, и фонарщик замер. В первые мгновения новой встречи ему даже померещилось, словно эти мерклые фигуры несут в себе нечто лоснящееся и глянцевое, и по-тихому блестят майном во мгле туннелей, особенно там, где их колдовские тени касаются камней. Но стражник взмахнул редеющими ресницами ещё разок, и волшебное ведение развеялось, оставляя после себя лишь тревогу и сомнения.

— Етить! Будь ты проклят, Гин-бродяга! Сурбик! Сурбик! Чего ты меня не предупредил о гостях?

На самом деле, старина Сурбик изо всех сил пытался оповестить нерадивого хозяина, просто лай его не то, чтобы не задался – он никогда и не славился мощью или громогласностью. А с приходом старости так вообще превратился в глухое, едва слышное сопение и ворчание. Фонарщик пропустил сигнал опасности от сторожевого пса потому, что сам болтал без умолку, хотя Сурбик исправно хрипел, выл, облизывал и слюнявил господину руку, всячески стараясь привлечь его рассеянное внимание.

— Отпусти меня, грязный, извращённый старикашка! – злобно пыхтела Жадда.

Но охранника уже куда более волновало внезапное появление ещё двоих участников спектакля, совсем не предусмотренных правилами его частного подземного театра.

Сначала вперёд выдвинулся Валентор, кое-что задумавший и совершивший личный ход в игре на своём, без малого домашнем, поле. Следом на свет вынырнула Металлия, и старик заговорил, увлечённо изучая пришельцев, скользя по ним горящими, полубезумными глазами:

— О! О! О! Вы рано, рано! Ещё не готово! Зиртан ещё не готов! Передайте Тигралю, что ещё не всё подготовлено, вы же приехали на пару дней раньше, уважаемые господа…

Тут за блеском и роскошью иноземных одежд гостей, за их снаряжением из мечей и кинжалов, старичок в конце концов заметил прекрасное и лучезарное лицо Металлии, её рассыпанные по плечам пепельные волосы, влажные и сочные глаза, здоровый розоватый румянец на щеках, который определённо вызывался к жизни приливом пылкой, страстной крови, подогревающей алебастровые кожные покровы незнакомки, и ошеломлённо прошептал:

— И дамы, да! О-о-о! И дамы! Неужто в солдаты Багряного отряда нынче набирают дам?

Металлия и Валентор не стали протестовать или исправлять ошибки стража. Они просто многозначительно переглянулись, и оба, почти в один и тот же миг, с серьёзным и важным видом водрузили по руке на навершия своих легендарных мечей. На округлый набалдашник ясного близнеца Тельмасс грациозно опустилась правая кисть Металлии Дрейк, Великой Госпожи Предела и бывшего пятого аркана Мирн Хатра, и точно такую же голову рукояти мрачного близнеца покрыла левая длань Валентора из Лемна, сына Эсная, внука Сельдэриуса, выходца из рода Сэльда и отставного писца Палат Славословия, а ныне ещё и мага Покрова.

— У нас тут заминочка вышла! Крошечные неурядицы! – старик-фонарщик, явно принявший путешественников из Мирсварина за солдат Багряного отряда, пришедших за порцией лакки по указу Императора, продолжал извинительно раскланиваться и попутно затыкать рот пленнице. – Но всё будет в порядке! Всё будет на славу, как и всегда! Да! А теперь идите… идите обратно, – он взмахнул свободной ладонью в направлении туннеля, из которого выбрались неурочные визитёры. – Идите же в Хрустальный Жёлудь, его Мудрейшество там. Он там, там, просто вы не заметили его. Вы же к нему пришли? К Мудрейшему и Старейшему Паргусу?

Металлия не двигалась, а вот Валентор не устоял и едва кивнул в знак согласия.

— Так идите, идите же в Хрустальный Жёлудь! Паргус там. Он всегда там! А здесь и смотреть не на что, здесь рядом залежи зиртана, их пары… они опасны, они, – сторож покрутил левой вокруг виска, – они дурно влияют на мозги! Совсем тугоумными станете! Прошу, уважаемые господа!

— Видишь ли, мы малость заплутали в этих туннелях. Не расскажешь поподробней, где Жёлудь? – спросил Валентор как бы со знанием дела.

— Ха! Ха-ха! Конечно заплутали! Немудрено! Заплутать здесь очень легко, охотно верю. Да ещё и в компании женщины… как же не заплутать? Демоны и бесы вечно путают бабьи ноги, и они никогда не знают, куда надобно шагать. Поэтому их не должно зачислять в Багряные ряды. Но кто я такой… кто я такой, чтобы судить? Времена меняются… да и она, – фонарщик чуток наклонился к Валентору, свистя лишь ему на ухо, – да и она выглядит не менее устрашающе, чем ты. Сила есть, так зачем мозги? Да? Волосы длинные, а ум короткий.

Старик язвительно хмыкнул, однако потом в его кособокую и непропорциональную голову пробрались подозрения, и он раздражённо выпалил:

— Так дверь, что, и вправду открыта? Или вы спустились вниз из Жёлудя?

— Из Жёлудя, но мы не можем найти дорогу обратно, – приподняв одну бровь, произнёс Валентор твёрдым голосом.

Охранник нахмурился в ответ, но через пару мгновений его лицо просветлело, а губы растянулись в неестественной, слишком уж довольной улыбке-оскале, и он запел:

— Ха! Конечно, не можете! Конечно! А вот незачем было спускаться вниз и без дела шататься по коридорам. Тут же зиртан, он… он парит мозги! Он-то и путает ваши тропы, вяжет ноги, но… развязывает языки. Он в сговоре с демонами и бесами! Но ничего, старина Сур вам поможет, только и вы не забывайте замолвить за него словечко перед нашим общим господином, – фонарщик слегка поклонился в конце речи и начал шёпотом подсказывать историку верный путь на поверхность, лежащий через Хрустальный Жёлудь.

И пока горбатый надсмотрщик старательно и со всеми подробностями описывал Валентору, как добраться до «Хрустального Жёлудя», (очевидно, до бывшей лаборатории Сельдэриуса яйцевидной формы), пленённая Жадда продолжала брыкаться и мычать. Любвеобильный зверь Сурбик измазал ей слюной пышные юбки, всё ещё отливающие богатым, качественным шёлком, что даже после стольких истязаний сохранил искомую привлекательность.

— Ой! Ай! Она кусается! – воскликнул фонарщик, отдёргивая руку от лица Тиржады.

— Металлия! Помоги мне, чего ты ждёшь?! – истошно закричала жрица, когда Валентор, опять увлечённый размышлениями исключительно частного толка, уже двинулся в направлении Жёлудя.

Но Дрейк повела плечом в сторону старикашки, и Валентор вернулся на исходные позиции, быстро уловив, что творится вокруг. Молодой господин вновь окунулся в реальность, подумав вдруг, что даже в битве с таким захудалым противником Металлии может понадобиться его содействие. В конечном итоге, никогда не знаешь наверняка, с кем поистине имеешь дело, а когда узнаешь это на практике, то, согласно обычаям людей и по простому человечьему обыкновению, уже бывает слишком поздно. Лунги многому научили хозяина мрачного близнеца, и он прилежно помнил уроки. Например, одно наставление твердило, что невзрачная кучка с грязью на поверку может очутиться чудесной грядкой из возделанной магией почвы, на которой созревает нечто по-настоящему выдающееся, пышущее огнём и брезжащее силой, да едва ли не всемогущее!

Вдобавок, разве уже не настал тот час, когда клинку мрачного близнеца надлежит показаться, сверкнуть пару раз и, знатно покрасовавшись, явить миру собственный праведный глас? Ни о чём не сожалеющий, звонкий и звенящий. Меч ведёт такую жизнь, о которой только грезят лунги. И он отменно умеет решать всевозможные вопросы, расставляя точки там, где нужно, и, временами, где не нужно тоже… Он судья, и он палач.

Валентор, повинуясь горячему порыву духа, обнажил клинок мрачного близнеца Тельмасс, пока Металлия угрожающе наступала на фонарщика с голыми руками.

— Ой! Нет! – пискнул старикан. – Нет, нет! Мы так не договаривались, что вам надобно от меня, ублюдошные… то есть, уважаемые солдаты?

Он оттолкнул Тиржаду прочь, девушка повалилась наземь и потеряла сознание после того, как ударилась лбом о каменный валун. Следом горбач обнажил собственное оружие – короткий и изогнутый кинжал, которым, как-никак, было удобней «махать» в узких подземных туннелях, чем орудовать там полноценным мечом. Но Валентор извлёк мрачного близнеца на свет только ради того, чтобы напугать недруга, а Дрейк в Ривер-Немме всегда обходилась пальцами, выставляя против людей свои стальные (или, быть может, даже тайлиновые) кулаки. Уж слишком легко она могла не рассчитать колоссальные лунговские силы, а потом… потом, когда дело будет завершено, и человек сложит оружие, заодно с беспокойной головой, тогда уже древняя не оберётся сожалений лично. Она сколь угодно может причислять себя к металлам, красным, чёрным или самым благородным – ярко-белым, – но, в конце, её жизнь всё-таки питают вовсе не железные руды и не серебряные жилы, а податливые ткани, мышцы, сердце да скелет. И она остаётся гораздо более мягкой и уязвимой, чем победоносный и бездушный меч.

Сторож принялся суматошно сотрясать кинжалом перед своим лицом, пока Металлия Дрейк, сурово сведя брови и насупив нос, приближалась к нему со вселяющим ужас видом. Полы её шикарного камзола, застёгнутого лишь на несколько пуговиц на уровне груди, разлетались по сторонам, тут и там обнажая куски сверкающей плоти. Иногда мелькал её аккуратный живот без изъяна, но всегда, при каждом шаге древней, отчетливо просматривалась ложбинка между её пышными, белыми грудями и стройные женские ножки, умело подчёркнутые не слишком-то женственными кожаными штанами со шнуровкой и походными сапогами. У подземного старожилы даже слюни бы потекли от подобного зрелища, если бы, конечно, сейчас у него вовсю не хлестала кровь из носа, хлынувшая то ли от волнения, то ли от гнева, то ли по причине хилого здоровья.

Металлия невесомым ударом по касательной выбила кинжал из рук фонарщика и ухватила противника за горло, чуток приподнимая его искривлённую тушу над собой. Пока кинжал жалобно шипел и звенел, задевая камни и катаясь по полу, Сурбик навострил клыки и щупальца на хозяйских обидчиков. Но энергии у него не хватало, опухоли грузом тянули его вниз, и вместо того, чтобы кинуться на врагов, он просто разинул пасть и тревожно завыл. Валентор, пожалевший уродливую и дряхлую скотинку охранника, решил не прознать её мечом, но применить заклятье. Историк очень быстро нашёптывал себе под нос слова майна, выписывая в воздухе знаки и пасы руками, а затем, указательным перстом левой, дотронулся до щупалец этой лысой и обрюзгшей твари. С кончика пальца молодого мага сорвались золочёные искры, и казалось, будто бы блёстки, совместно с колдовскими потоками, проникали напрямую в животное, подсвечивая красным его плоть изнутри.

— Что вам надо? Что вам надо? У меня же ничего нет! – захрипел старик, дёргая в воздухе ногой и деревянным протезом и пытаясь хоть как-то огреть Металлию – спланированным ударом, или случайным пинком – не важно. – Проклятые Багряные выродки! Довольно глумиться над калекой! Но…

Внезапно старик будто прозрел, и увидел на лице Дрейк то, чего не замечал прежде – странные чешуйки тёмно-болотного цвета, обрамляющие её разноцветные глаза, один из которых высокомерно поглядывал на окрестности зрачком-полосочкой, словно у кошек, или у ящериц, или… или у драконов. Да-да! Он взирал на мир самым жутчайшим образом, по подобию ока дракона. Стражника насквозь пронзил страх, леденящий душу и заставляющий землю вылетать из-под пят. Хотя… пожалуй, в том, что охранник не чувствовал твёрдой почвы под последней рабочей ногой, виновата была как раз эта могущественная и по-божественному прекрасная женщина… лунг!

— О! О-о-о! – завыл он по примеру Сурбика, сдавленно и хрипло. – Лунг! Лу-у-у-у-унг явился в наши чертоги колдовства, в нашу подземную обитель зиртана! Молока земли! Белой крови Матери-Богини Даи!

— Да, воистину, старик. А теперь я тебя отпущу, и ты угомонишься, – твёрдо и непримиримо отчеканила Металлия, так, как она всегда делала в исключительных случаях, желая кого-то устрашить или впечатлить.

Валентор хихикнул, припоминая, как однажды Дрейк напугала его, восседая в роскошном кресле посреди гостиной собственного замка, (нет, погодите, замка Мизраэля), и исполняя нечто схожее с разыгранным нынче представлением. Умела она напустить пелену непроницаемого мрака и чёрного, зловещего ужаса на свой миловидный лик, когда обстоятельства того требовали. Историку даже почудилось, будто сейчас вокруг неё стелилось какое-то особенное, чудовищное великолепие, по-прежнему мерцающее в своих чернильных безднах манящими маяками из звёзд и их скоплений. Нет, только мираж… Очередное видение.

— Древняя! Древняя! Лунг! – фонарщик вопил будто заведённый даже после того, как Металлия опустила его вниз.

Сурбик, очарованный заклятьем Валентора, услужливо облизывал ему правую руку, которая, к счастью писца, была защищена перчаткой.

— Как ты это сделал? – вдруг спросила Металлия, переключаясь на своего чааруна и поворачиваясь к нему в полкорпуса. – Усмирение животных – весьма сложное и трудоёмкое заклятье, многим магам приходится знатно попотеть, дабы его освоить. Когда ты успел его выучить?

— Выучить? Нет, любовь моя. Я просто сочинил что-то… Озвучил и сотворил то, что пришло ко мне в голову, что вспыхнуло в моём сердце, понимаешь? А… куда там, ты же не маг.

Дрейк немного искривила губы, в тот же миг приподняв левую бровь вверх и прищурив правый глаз. Подобную физиономию она корчила тогда, когда пыталась при помощи внешнего облика передать негодование, недоумение и несогласие. Впрочем, для споров время выдалось неподходящее – позади влюблённых стучали кирки безвольных рабынь, околдованных то ли магией, то ли зиртаном, на полу валялась Жадда без сознания, а грязный и оборванный горбач так вообще взялся прыгать рядом с древней и причитать вполголоса:

— Лунг явился к нам! Это значит, что скоро придёт конец всему! Это значит, что подступает финальная черта! Лунг сам явился сюда!

— Старик, что тебе известно об этом подземелье? Что тут происходит? – не менее грозно изрекла Металлия.

— А ты якобы не знаешь? – насмешливо просвистел он, раскидывая руки по сторонам. – Тут происходит судьба твоя! Проистекает! Она течёт здесь, плещется в подземных озёрах!

Металлия ещё больше нахмурилась, уже совершенно не понимающая, что мелет этот доходяга, как внезапно фонарщика осенило. Его поразили свежие мысли и откровения, он, малость пошевелив в голове последними уцелевшими извилинами, пути которых не затёрли пары зиртана, быстренько сообразил, что Дрейк – «не та самая», не тот лунг, которого он ждал на протяжении жизни, после чего старик полностью изменился. Он оскалился, разразился гнусавым смехом, и во всеуслышание объявил:

— Вы оба – никто! Просто путники с большой дороги! Заблудшие души, которые тут и сгинут! Я ничего вам не расскажу! Ничего! Я лучше собственный язык откушу и проглочу, чем предам своих хозяев!

Металлия, вновь возложив руку на набалдашник меча, устремилась к старику, из-за чего тот резко сжался и задёргался.

Часть III

— На твоём месте я бы не стал с ней пререкаться. Она же древняя. Неужели ты забыл, о чём говорят наши легенды? – издевательски выдавил Валентор, загораживая своей фигурой тропу к отступлению. – Она пожрёт тебя, да не подавится.

— Это всё бредни, мальчишка! Это всё бредни, лунги не такие, я знаю, какие они! Но я всё равно, – Металлия опять ухватилась за горло фонарщика, привлекая его к себе и заглядывая в его испуганные, беспокойные глаза, полнящиеся ненавистью, обидами, презрением и ужасом от пережитого, – я все равно ничего вам не расскажу! Для меня лучше смерть от рук великолепного существа из света, чем жизнь в кромешной тьме после предательства моих покровителей и господ! О, что за муки они мне обеспечат!

— Почему вы поклоняетесь Дае? – вступил Валентор, расправляя плечи и нависая над стариканом, пока Дрейк накрепко держала его за шею. – Зачем вам зиртан в таких количествах? Что с этими девчушками, добытчицами?

— Девчушками? О! О! О! – закудахтал фонарщик, шаркая ногами по полу. – Приглядись хорошенько, Чёрный Принц. Они уже далеко не девочки, многие из них старухи, подряхлее меня! Зиртан… зиртан парит им мозги! Он выжигает волю, он превращает их в рабынь единственного желания – неутолимой жажды отведать ещё чуток зиртана, но воли в них уже так мало, что они… что они не могут даже этого без посторонней помощи!

Неожиданно старик понял, что поддался на глупые порывы совести и многое уже выболтал незнакомцам. Он в страхе закрыл лицо кривыми пальцами и заныл, будто маленький ребёнок:

— Хозяева, молю, простите!

— Не беспокойся, старик, – промолвила Металлия своим наиболее благородным голосом достославной воительницы и покровительницы слабых. – Тебе ничего не угрожает рядом с нами, ты свободен и под защитой, и без утайки можешь всё нам поведать, – Великая Госпожа вновь разжала хватку, и фонарщик следил, как мелькают в воздухе её тоненькие и изящные пальчики, неизвестно кем облечённые такой могучей силой. – Только сердцем не криви!

Древняя погрозила ему в назидание, однако старик ни на шаг не отступил. Он продолжал сокрушаться, надламываться и тревожно выть:

— Они зовут меня Горбатым Кротом, хотя моё имя Сур! Я – Сур! Сурррр! А они зовут меня вонючим подземным Кротом! Я ничего вам не скажу, иначе они из-под земли меня достанут, а когда я умру, то и там они меня найдут. Я знаю, что Боги существуют! Я знаю, что попаду в жертвенник душ после смерти, но и там, и там они меня достанут! Они умеют… умеют путешествовать между мирами!

— Кто эти «они»? – выпалила Металлия, с трудом справляющаяся с наплывом гнева.

— Постой, – перебил Валентор, – «они умеют путешествовать между мирами»?!

— Ничего не скажу! – хрипло простонал Сур, извлекая из кошеля на поясе пригоршню каких-то сушёных трав, перемешанных с грибами и белым порошком.

Горбач начал яростно набивать рот смесью, отворачиваясь от собеседников и устремляясь в залы с залежами зиртана. Он был слишком стар, и перемещаться ему мешала деревянная клюка вместо ноги, поэтому Металлия без проблем догнала незадачливого беглеца, но неизвестный яд уже поразил его морщинистый лик. На серой и истончённой, будто пергаментной коже фонарщика успели проявиться крупные, тёмно-синие пятна, кровь из его ноздрей хлынула двойным потоком, а в уголках рта зарделась отвратительная красноватая пена.

— Нет! Дурак! – вскликнула Дрейк, медленно опуская старика на уплощённый валун, находившийся рядом.

— Слуги зиртана… следуют только за двумя проводниками… – едва слышно прошептал умирающий Сур, отчего-то решивший на смертном ложе из холодного, чужеродного камня, что золото его молчания всегда было поистине тяжёлым, и что оно-то, в конечном итоге, не даст ему облегчить душу и с невесомым сердцем распрощаться с жизнью насовсем. Но золото не столь тяжеловесно, как ядовитый, отравляющий свинец. – Они идут за звуками и запахами… Спросите… спросите Тиграля Рыжего…

Далее из его окровавленной пасти стали вырываться нечленораздельные звуки, стоны и всхлипывания. Старый сторож Сур пытался глотнуть свежего воздуха, но, похоже, лёгкие больше его не слушались и не работали вовсе, потом отказала гортань, и фонарщик захлебнулся пеной и рвотными массами. По туннелям подземелья ещё какое-то время разносилось его сдавленное хрипение, от которого сердца леденели, в жилах стыла кровь и даже бездушный металл легендарных клинков Тельмасс, казалось, покрывался толстым слоем изморози. Но вскоре всё затихло, и в залах снова воцарился успокаивающий, ритмичный бой маленьких молотков добытчиц зиртана. Тук-тук, тук-тук, этот стук запросто мог бы заменить собой рокот жизни в груди старика, но ничего не поделаешь, коли смерть пришла за тем, кто позвал её по имени, и кто от самого рождения ощущал за спиной её шаг, поскольку изначально был подвержен тлению. А раскаты долота и молотка – лишь иллюзия. Обман органов чувств и внутреннего зрения.

— Ты слышала? – вышептал Валентор, подбираясь ближе к Дрейк и к почившему. – «Они умеют перемещаться между мирами!» Кто эти они? И какие именно миры имеются в виду?

— Не знаю. Может, «они» научились тому же заклятью, что и ты в Лемне?

На мгновение непонимающие и напуганные взоры путников встретились, но хлипкий мостик из искр, вот-вот забрезживший бы между их пытливыми очами и раньше накрепко соединяющий два разных взгляда в общий, так и не установился. Сгорел, сегодня не воплотившись в быль.

Металлия не единожды наблюдала похожую картину, и, закрыв ладонью веки стражника, она принялась обследовать обмундирование Сура. Позади усопшего, прямо на его горбу, располагалась некая деревянная конструкция, в которую вставлялся шест с фонарём, и к которой крепились другие рабочие принадлежности надсмотрщика. Огонь, кстати, до сих пор сверкал за плотным защитным стеклом, которое ничуть не пострадало от хозяйского столкновения лицом к лицу со смертью и даже не треснуло при падении. Огонь подобен древним, он вечен и смерть ему словно нипочём. Особенно, коли сам он волшебен по природе.

Валентор потянулся пальцами к фонарю, и тут ему под левую руку подлез опечаленный Сурбик, жалобно скулящий и капающий слюной на бездыханное тело прежнего владельца. Но, не найдя отклика у летописца, зверь переключился на Металлию, которая успевала и обшаривать одежды покойного, и похлопывать животное по морде в знак поддержки.

— Это магический огонь, – заключил Валентор, поднеся светильник к собственной физиономии и изучая пляски языков пламени за прозрачным желтовато-карамельным стеклом. – Причём первоклассный, без всякого шутовства и фокусов, вроде моих иллюзорных стрекоз.

На его гладкой, влажной коже расплылись горячие рыжие и медовые отблески, из-за чего Металлии сделалось уже чуточку веселее, не столь тошно. Она ласково улыбнулась, но тут же опомнилась:

— А жрица? Она вообще жива?

Валентор, поставив фонарь на плоскость каменного валуна – последнее пристанище старика Сура – метнулся к несчастной девчушке, что уже очнулась и малость пришла в себя, но на ноги так и не поднялась.

— Да, – отозвался молодой господин, склоняясь над Жаддой и протирая её лоб рукавом камзола.

По виску прислужницы Гиндаи бежала тоненькая струйка алой крови, но, судя по цвету, она сочилась из неглубокой раны на голове и не представляла серьёзной угрозы. Однако, кое-что другое вызывало опасения у Валентора в образе Тиржады, и он пригласил Металлию:

— Аман-Тар, скорее сюда.

Дрейк, отыскавшая-таки нечто любопытное в складках одежды Сура, поспешила на зов чааруна, и за ней медленно поплёлся Сурбик – подземный «пёс», уж определённо, не в пример погибшему хозяину, походящий на огромного лысого крота или голую землеройку.

Металлия присела рядом с Валентором, взглянула на Жадду и сперва ей показалось, что с девчушкой всё в порядке. Конечно, голова бедняжки кружилась и зрение почти не фокусировалось, она ворчала, изящно прикладывая неестественно выгнутую ладонь ко лбу, будто статуя какая или второсортная картинка, но… ничего не предвещало истинной беды, пока древняя не заметила налёт на губах Тиржады, очевидно, состоящий из полупрозрачной плёнки лакки, перетёртой в пыль. В своём сокрушительном падении Жадда буквально поцеловала землю, на которую рассыпалась пыльца зиртана, вылетевшая из корзинки её подружки Мэйли, пока жрица нещадно трясла добытчицу, и вот теперь эта самая пыльца покрывала губы, кончик носа и подбородок послушницы едва мерцающими крупицами.

Древняя смахнула с пострадавшей весь налёт, а затем обтёрла кисть о собственный камзол. Как раз в этот миг ощущение реальности начало возвращаться к Жадде, и первым, что она увидела перед собой чётко и внятно, стало встревоженное лицо Металлии. Тиржада приподнялась при помощи лунга, и, поддавшись инстинктам, облизнула свои иссохшие губы. Ныне она не могла отделаться от мысли, будто её спасительница и покровительница, эта белокурая воительница с мечом на поясе, как-то изменилась внешне. Похорошела и налилась подсвеченной ясностью, что ли? Словно грозы миновали, а тучи разошлись.

— Цела? – мягко поинтересовалась древняя, и Жадда утвердительно кивнула, по-прежнему прижимая ладонь ко лбу.

— У… моя голова, – простонала жрица, и тут же вспыхнуло её былое рвение. – Мэйли! Тира! Невестки Гина, мы обязаны их выручить!

Поймав равновесие и встав на ноги, Тиржада вдруг посмотрела вниз и узрела блестящий клинок искривлённого кинжала стражника возле своей ступни. Подогреваемая любопытством и как всегда идущая на поводу у собственных желаний, Жадда аккуратно подняла кинжал и обхватила его искусный черен из рога обеими руками.

— Что это у тебя? – шепнул Валентор Металлии, которая тоже разжилась в туннеле обновкой.

Между её пальцами, облачёнными в лоснящиеся перчатки из чёрной кожи, мелькала тёмно-зеленая трубка духового инструмента. Вообще-то, это была попросту флейта, и историк, пожимая плечами, никак не мог взять в толк, зачем Дрейк отняла у покойника последнюю усладу, что могла бы пригодиться ему посреди туманных троп на пути к жертвеннику душ. Или к Тчелану. Туда, куда его лично завлекут демоны и бесы, которые, несомненно, глодали его душу и тело ещё при жизни, и которые не посмеют бросить любимого избранника в час острой нужды. Как ни крути, демоны выказывают куда больше веры и преданности, чем обычный человек.

— Сур говорил о запахах и звуках – двух проводниках для слуг зиртана, – отозвалась Дрейк, величественно и показательно взмахнув флейтой. – Первое, это аромат зиртана, аромат лакки, аромат либбо, сомнений нет. А второе… ты умеешь играть на ней? – хозяйка ясного близнеца протянула находку историку.

— Умею, как не странно, – хмыкнул он в ответ.

Повозившись с кинжалом, Жадда устремилась к плоскому валуну с трупом покойного, который в упор не замечала до сих пор. Но, стоило девушке возложить оружие на камень, как она тут же повстречалась с уродливым, морщинистым лицом фонарщика, бледно-зелёным, поражённым тёмно-синими пятнами и гримасой отчаяния. Бедняжка разинула рот и прикрыла сей портал руками, никогда прежде не сталкивающаяся с многоликими проявлениям смерти, зачастую довольно отталкивающими, и в горле её застыл немой, не озвученный крик.

— Нет… нет… – вторила жрица, скорее не способная поверить в то, что всё это приключилось именно с ней, а не в то, что старик получил высшую меру за свои преступления от небожителей.

— Да, – печально промолвил Валентор, беря Жадду под руку и увлекая прочь от трупа. – Он издох, словно древний, дряхлый бог, последний из рода перворожденных и диких. Будто человеческий привратник Гин, будто эльфийский фонарщик Ситгер. Теперь мы не в силах ему помочь.

— Кто такой Ситгер?

— Уже никто.

Сурбик, ручной зверь почившего, видимо быстрее случайных свидетелей смирился с кончиной хозяина и тут же избрал себе новую владелицу. Металлия бойко двинулась в залы зиртана, и животное потопало за ней вразвалочку, капая слюной при всяком шаге и оставляя после себя липкие отметины.

— Фу, ну и мерзость, – прошептала Жадда, указывая поворотом головы на Сурбика. – Эта тварь такая уродливая, что Всевышние велят нам прервать её муки и прикончить на месте.

— Не будь столь кровожадной. К тому же, Металлия любит уродцев.

«О, да! Я вижу это по тебе!», хотела было дерзко выкрикнуть Тиржада, подразумевая вовсе не безупречный внешний облик Валентора, а его мрачную, «жуткую» магическую суть, но сдержала язык за зубами. Сдаётся, при падении на камни она ненароком откусила самый кончик злословного орудия, которое прежде не давало ей продохнуть, так как, ввиду длинны, не вмещалось в рот. Но теперь её неуёмный язык спал спокойно, не создавая хозяйке лишних хлопот.

Вернувшись на разработки зиртана, вначале Металлия, Валентор и Тиржада ошеломлённо наблюдали за тем, как слаженно (однако вяло) действуют добытчицы. Как они взмахивают молоточками, как стучат по скалам или по долоту, как откалывают кусочки породы и как отщепляют сгустки лакки, после чего кладут их в корзинки. Но тут Великая Госпожа щёлкнула пальцами перед собственным носом, дабы развеять чары наваждения, возникшего от монотонных движений женщин, и принялась за дело лично.

Древняя приблизилась к невесткам Гина и по очереди заглядывала им в помутневшие глаза. Да, старик Сур сказал, будто такой эффект возникает от долгого и неумеренного соприкосновения с зиртаном, и от постоянного вдыхания его паров, только вот что этот промозглый крот мог знать, в чём мог он разбираться? Металлия Дрейк ступила на земли Ассалгота задолго до его рождения и покинет их гораздо позже того, как оборвётся последняя нить памяти, ведущая потомков Сура к их родоначальнику. И она, будучи на посту пятого аркана Хатра, уже встречалась с похожим явлением природы. Вернее, даже не похожим, а в точности вторящим ему.

Гулял по просторам Предела один устрашающий и чудовищный недуг, именуемый по-разному даже среди жителей Мирсварина: отравой майна, хворью, проклятьем или ядом майна. Металлия и её круг называли эту заразу «болезнью созерцателей», и не было в мире древних лунгов мора страшнее, ибо каждый из бессмертных, занимающийся упорным самопознанием, погружающийся в Покой или путешествующий по Тчелану, мог его получить «в награду» за усердные старания. Болезнь созерцателя могла возникнуть у любого, причастного к майну или к потокам магической энергии, у любого, кто слишком долго и бесцельно блуждал по Срединному измерению – Тчелану, – а этим грешил почти всякий лунг. И на начальной стадии у заболевшего портились сразу две первостепенные вещи – происходило помутнение зрения и рассудка.

Вот и очи невесток Гина напоминали собой молочные, едва просвечивающие опалы или задымлённый кварц, и казалось, словно стоит их оставить на чуть-чуть без внимания, как глаза эти обратятся в истинные драгоценные камни, лишённые всяческой окраски, зато полные изъянов, и потому волнующие души самых изощрённых собирателей.

— Осмотри вон ту, крайнюю справа, – Жадда сыпала ценными указаниями для Дрейк, заодно направляя её пальцем. – Что с ними сотворили? Во что их превратили? Что с ними сделал этот омерзительный старик?

Только древняя не реагировала на наставления девчонки, а продолжала собственные исследования, пока Валентор пытался припомнить хоть какую-то мелодию, какую смог бы затем исполнить на флейте без подготовки.

Жадда, обхватив щёки руками, по-прежнему сокрушалась и причитала:

— Нет, как же так? Я была убеждена, я знала, что в храме Гиндаи есть только мир и благодать.

— Нет, жрица, мир там, за холмами, – тихо промолвил Валентор, стараясь не отвлекать возлюбленную от серьёзных изысканий и кивая в сторону Соцепповых скал. – И благ там ни дать ни взять столько же, как и везде.

— А… ну… у меня нет слов! – Тиржада суматошно перебегала взглядом от одной добытчицы зиртана к другой, и уже полностью потерялась в своих мыслях, которые то медленно затягивали её на самое дно отчаяния, будто зыбкий, влажный песок, то селевым потоком обрушивались на плечи с гор, с вершин Соцеппа – разделительной межи между Хис-Чадом и Ривер-Неммом.

— Когда нет слов, полагается помалкивать, – огрызнулся суровый хозяин мрачного близнеца. – Нечего выдавать бессмыслицу раз за разом. Не мешай Металлии думать!

Но Дрейк, лёгкая на помине и на подъём, вернулась к людям.

— Они будто подхватили болезнь созерцателей, – заключила древняя, упираясь руками в бока. – Однако при болезни созерцателя недужный теряет любой контроль над телом и разумом, он попадает под власть мимолётных желаний и нужд. Начинает крушить всё вокруг, убивать без оглядки, объедаться и напиваться так, будто это с ним случается впервые. Он не становится внушаемым, наоборот, делается совершенно невосприимчивым для воздействий из внешнего мира. Но…

— Но, что? – спросил заинтригованный Валентор, постукивая по флейте пальцами.

— Ещё это смахивает и на проявление одного нечестивого, запретного заклятья – подчинения духовных рабов. Только…

— …только не в полной мере, – быстро подхватил и продолжил за возлюбленной историк. – Да, за духовными рабами не требуется особого ухода, они сами способны себя обслуживать, могут исправно питаться и выполнять привычные работы. Они просто превращаются в покорных, теряют волю, воображение, мечты, желания, чаяния и всецело разделяют помыслы своего кукловода.

— Старик говорил, что девицы не в силах даже пить без посторонней помощи, – задумчиво произнесла Дрейк, – не очень-то напоминает духовных рабов, если только к заклятью о подчинении не примешалось ещё кое-что. Вот это.

Древняя извлекла из кармана взятый взаймы у добытчиц сгусток хрупкого зиртана, какого-то бесформенного и выпуклого, вовсе не походящего на настоящий кристалл, и повертела его в руке.

— Да, – одобрительно кивнул летописец. – Ибо лакка, то есть зиртан, в некоторых королевствах издревле применялась как ободряющее средство неумелыми и бездарными магами, и теми, в ком майн не течёт. А лакка, в свою очередь, это либбо, которое способствует обмену между миром вещей и миром энергий и помогает заклятьям воплощаться в жизнь, а жизни – порождать новые заклятья.

— Да, – как-то мрачно прошептала Металлия, отвернувшись в сторону. – Это путь от света к теням, и обратно. Путь через небытие. Как думаешь, либбо и есть та самая третья энергия, сырьё для тканей мироздания, что разбросал по Ассалготу ещё проказник Ра’Ум? Слишком много в нашем мире волшебных и невероятных веществ, до сих пор умело хранящих собственные тайны.

— Не знаю. Но именно так считают эти люди, и именно так считал мой дед.

— Что бы это ни было, – встряла Жадда, отталкивая мага Покрова и Великую Госпожу друг от друга и втискиваясь посередине, – мы должны помочь моим сёстрам.

— Мы не в силах им помочь, – отчётливо выговорила Металлия, посмотрев на Тиржаду. – Никто теперь им не поможет, от этого недуга нет лекарств. Нечестивые заклятья необратимы по своей природе, их невозможно направить вспять или развеять, как время нельзя повернуть назад и как нельзя заставить реку течь обратно в недра скал. Их ни рассеять, ни обезвредить, ни унять. Избавление – лишь смерть.

— Нет! – запротестовала жрица, накидываясь на Дрейк с простёртыми руками, не позволяя ей тем самым обнажить клинок. – Не надо, достаточно с меня жутких зрелищ и злодеяний!

— Можем попробовать облегчить их муки, – предложила хозяйка ясного близнеца, определённо не собирающаяся кончать на месте с несчастными рабынями, и чуток задетая домыслами Жадды. – Прошу, тан чатар, сыграй нам что-нибудь.

Валентор исполнил пару-тройку мелодий на флейте, даже ни разу не ошибившись, однако это всё равно не возымело действия, и музыка никак не отразилась в ледяных сердцах добытчиц зиртана. Они по-прежнему работали кирками и молотками, и Металлия отняла у каждой женщины орудия труда, после чего Валентор ещё разок сыграл на флейте, но эффекта не последовало. Вопреки словам старика Сура, невестки Гина не откликались на звуки музыки или на призывный аромат зиртана, сгустком которого Дрейк помаячила у носа подруг Жадды – Мэйли и Тиры. Они стояли и едва раскачивались, безвольно свесив руки по бокам.

— Может, лучше наша малышка сыграет? Какой-нибудь божественный гимн, что-нибудь знаковое, привычное, – проворчала Великая Госпожа.

— Ой, нет, милостивая воительница. Я не умею, нам, – испуганно оглянувшись, Жадда потянулась к уху древней и смущённо прошептала, – нам, благовоспитанным дамам, настрого запрещено играть на таких недостойных инструментах.

Металлия хитро хмыкнула, восприняв речи девчушки в несколько горячем и пикантном ключе. Дрейк мигом вспомнила скорее «инструменты достоинства», которые в приличном обществе полагалось скрывать за толстыми слоями одежд. Ей, образцовой женщине лунгов, существующие порядки тоже мешали беззаботно играть на духовых трубках (самых настоящих, а не тех, о которых она сперва подумала), поэтому Металлия так и не освоила флейту. Ибо лунги всегда отдавали предпочтение струнным инструментам, считая их более благородными и культурными.

Но время поджимало со всех краёв, должно быть, уже половина ночи миновала, если не больше, и, чего доброго, скоро Багряный отряд солдат покинет чертоги храма Гиндаи и личные покои целессии. А это означает, что Мирсваринские путники так и не узнают… ничего путного о столь таинственном закутке, поэтому древняя решила:

— Вернёмся за добытчицами позже. Лучше помочь тому, кто ещё способен отличить реальную свободу от жизни в заточении собственного разума.

Металлия и Валентор, вооружившись фонарём Сура, направились туда, куда им первоначально советовал двигаться погибший, но, как и заведено, Жадда снова взбунтовалась:

— Мы не можем их тут бросить! Я не оставлю Мэйли и Тиру одних.

— Тогда тебе лучше посидеть здесь и приглядеть за ними, – как бы невзначай промолвила Дрейк. – А позже мы вернёмся за вами.

Жадда даже ахнула, ведь раньше подобные крамольные предложения исходили от Валентора, жуткого и мрачного мага в чёрном, чужака для храма Гиндаи – мужчины, который был противоположен девушке почти что во всём. И согласие с историком скорее прослыло бы делом исключительным тогда, как противоречий и пустых конфликтов между ними никто бы не исключил. Но Металлия, прекрасная, полу-божественная иноземная воительница, тоже была женщиной, наравне с Тиржадой, а, следовательно, хотя бы благодаря этому объединяющему началу могла бы понять чувства жрицы.

Повиснув на руке Дрейк, Жадда жалостливо взглянула на спутницу, но древняя не сдавалась:

— Так будет безопасней, тебе незачем идти за нами и подниматься на поверхность, в храм, если по нему рыскают солдаты Багряного отряда.

Вообще-то, Великую Госпожу куда больше волновало другое обстоятельство – старик Сур совсем не удивился появлению незваных гостей в подземельях, а, значит, такое уже случалось. Вероятно даже, здесь такое происходит с завидной регулярностью, ибо Сур заодно сказал, что солдаты нагрянули на пару дней раньше, поэтому партия зиртана ещё не была подготовлена к отправке. И при всём при этом ни Жадда, ни её сёстры-наперсницы по служению Доброй Богине, ничего не подозревали о тёмных делишках, творящихся в пределах храма. Впрочем, от ослеплённых ярким блеском из-за очередного божества не сложно скрыть нечто, что не слишком-то бросается в глаза. Особенно если запрятать это нечто под толщу грунта, и, под покровительством матери-земли – второй ипостаси богини, родившейся где-то в этих краях, – вить и дальше свои мрачные сети из интриг, лжи, секретов… и, определенно, колдовства.

— Тиграль Рыжий и Паргус, – тихо, но отчётливо отбила языком Металлия. – Тебе известны эти имена? Рассказывай, кто ещё здесь проживает, под крылом Гиндаи.

— Нет, первый раз слышу! – возразила Жадда. – Прошу, не оставляйте меня одну, здесь темно и страшно, а глаза этих… этих несчастных пугают меня до глубины души! Лучше я пойду с вами, и лучше мы вернёмся за Мэйли с Тирой вместе.

Пока жрица уговаривала Дрейк, Валентор опять взялся сравнивать карту из дневника деда с гравировкой на оборотной стороне чаши прислужницы. И, хоть он лично вёл процессию к Хрустальному Жёлудю и успел в дороге обзавестись свежей порцией иллюзорных огней вокруг себя, сегодня летописцу удавалось любое начинание без особого труда, даже когда их было несколько за раз. Он ощущал себя неотъемлемой частицей подземелья Гина, шагал лёгкой и уверенной поступью и не смотрел под ноги. Спутанные и витиеватые коридоры то ли сами вызвались проводить до цели хозяина мрачного близнеца, то ли, узнав в нём что-то знакомое, испугались, присмирели и тут же перестали юлить и плутать.

— Здесь проживает госпожа целессия, – Жадда принялась перечислять всевозможные ответвления собственного ордена, – в окружении своих приближённых, самых умных, опытных и праведных дам. Затем идёт группа наставниц, высших жриц в почтенном возрасте, и каждая из них берёт под опеку группу из двадцати-тридцати девушек – жриц в белых рясах, обычных прислужниц. За ними следуют новоприбывшие, они становятся либо послушницами, как я, либо невестками Гина, с которыми остальные обитательницы храма почти не общаются.

— А мужчины? Паргус и Тиграль? – Металлия продолжала давить на девушку, семенящую за ней по пятам.

— Да отроду тут не было мужчин! Мужчинам сюда нельзя, это строжайший запрет, наложенный не только именем Широкоглазой Гиндаи и Бледного Суллуна, но и Его Святейшества Императора! Нарушителей предадут суду и покарают согласно закону. Правда…

Тут жрица замялась, когда троица повернула в последний спрятанный коридорчик на пути к Хрустальному Жёлудю, из коего, по слухам, имелся прямой выход на поверхность, в покои целессии. Тиржада задумчиво положила два пальца на нижнюю губу и едва постучала по ней, но потом снова заговорила:

— Правда, моя наставница, Золотая Липа, как-то упоминала разок, что прежде на территории храма проживали евнухи. Они помогали даме-настоятельнице и другим жрицам по хозяйству, занимались тяжёлым трудом, управлялись с лошадьми и тягловыми волами для вспахивания земли, но потом они умерли от старости, а новых не стали брать на службу. Теперь мы не выращиваем пшена и ржи, нам их доставляют из Элисмайра или Светлой Четтры.

— Ну вот, а ты утверждала, что мужчинам сюда дорога закрыта, – злобно и раздражённо процедила древняя сквозь стиснутые зубы, размахивая по сторонам руками, сжатыми в кулаки.

— Ха! Госпожа! Евнухи ведь не настоящие мужчины, а так, подделка под сильный пол.

— А рядом имеется какая-нибудь заброшенная крепость? – наконец, открыл рот Валентор, по-прежнему буравящий страницы деда горящим взглядом. – Или, может, старый дом? Усадьба? Башня? Что-нибудь такое, куда вход для вас воспрещался бы, или считался смертельно опасным?

В записях предка летописец нашёл рисунок, очень смахивающий на крепость или на ещё один лабиринт, уже наземный – будто старые, обветшалые остатки культового сооружения, чья слава ныне померкла, и чей смысл затерялся в местной глуши.

— Ну… – завыла Жадда, – в нескольких часах пешей прогулки от храмового комплекса стоят голубые пещеры Керначтеро́на, и мы туда не ходим, да. Пещерами они называются лишь по чистой случайности, у них нет потолков, только одни искривлённые стены из острых скалистых глыб и утёсов странного, чёрно-синего цвета. Но это природное образование, как считается, его не возводили люди. Хотя я думаю, что это – результат божественного промысла. Дело рук кузнеца Кринна. Эти камни и пороги вылились из его подземной кузни, когда он в горниле создавал вулканы, скалы и сопки!

В конце фразы Жадда увлечённо взмахнула руками, нагоняя побольше торжественности и жути на незадачливых слушателей, которые, разумеется, не верили ей, зато не прочь были посмеяться над суеверностью молоденькой барышни, только негласно, замуровывая все язвительные «ха» и «хи» в глубине.

Дрейк так вообще искривилась, словно от боли.

— На пещерах Керначтерона лежит страшное проклятье! – ещё более загробным тоном зашептала Жадда. – Каждый, что не чист помыслами и неправеден душой, сложит там свои кости, стоит ему только шагнуть за первый лавовый порог! – и дальше девушка продолжила с нотками гордости, расправляя плечи, выпячивая грудь и задирая голову повыше. – Мы, жрицы Доброй Богини, Широкоглазой Гиндаи, славимся своим благочестием, целомудрием и непогрешимостью, и поэтому мы могли бы пройти сквозь голубые пещеры и выжить. Но только нам всё равно настоятельно советуется не вторгаться в его пределы ведь… ведь кто знает, каким случайным образом или каким неаккуратным действием мы могли бы оскорбить одного из Богов по невежеству, и даже не заметить этого? Лучше не рисковать.

Путники как раз выбрались из узкого и тёмного туннеля и ступили в просторную залу Непостижимого лабиринта Гина, самую большую и самую внушительную во всём подземелье, отмеченную и в дневнике Сельдэриуса и на карте Тиржады.

Теперь им надлежало пройти десяток-другой шагов вдоль левой стены по надёжному каменному парапету, вырезанному прямо в породе, повернуть налево, и занырнуть в очередной дремучий коридор, что вёл к сторожевой ставке, а после неё ветвился и устремлялся во многих направлениях – и к храму Гиндаи, и к дому целессии, заодно с Хрустальным Жёлудем.

— О-о-о! У-у-у! – пока по центральной зале разносились лишь восторженные возгласы жрицы, которая зажимала руками нижнюю часть лица, словно поддерживая голову и челюсть.

Впереди открывались чудесные картины, невообразимые прежде для юного ума прислужницы Гиндаи. Там, под тусклым пологом из сероватой дымки искрился, переливаясь всеми цветами радуги, водоём с неровными краями, доверху наполненный какой-то желтовато-янтарной жидкостью, наподобие мёда или расплавленного янтаря. Озеро медленно и плавно колебалось, с одной стороны обрамлённое изломанными выступами пещеры и башенками из сталагмитов так плотно, что к берегам было невозможно подойти. Сверху же его позолоченный лик от любопытных взоров прятал занавес из тонких, ровных сталактитов, будто веер, таящий истинную благосклонную улыбку бога-небожителя, что случайно спустился с облаков вниз и затем забрёл в расселину земли, где и поселился. В прорезях занавеса вполне чётко угадывались контуры Хрустального Жёлудя – строения яйцевидной (или желудеобразной) формы, свисающего с потолка над шипящим источником.

Блоки Жёлудя явно высекались из привезённой скальной породы, никогда не встречающейся в Ривер-Немме. Сооружение состояло из скреплённых прямоугольных камней, промазанных секретным строительным раствором, который разработали лучшие императорские зодчие, и слева направо насквозь пересекалось длинным коридором. Издалека казалось, будто столь загадочное здание представляет из себя, по меньшей мере, настоящее серо-чёрное сердце древнего бога загробного мира, кровожадного и зловещего, а туннели, что расходятся от него – исполняют роль трубчатых вен и артерий. Валентор однажды видел заспиртованное сердце, когда-то живое, неподдельное, человеческое. Оно покоилось в банке посреди лабораторного стола Келя Олмира, Чёрного Лекаря, и статно возвышалось над всем оборудованием и инструментами. Сосуд сверкал стеклянным блеском на выпуклостях и гранях, словно заснеженный Серебряный Пик, и привлекал всеобщее внимание. Поэтому, на сей раз историк знал, о чём именно он фантазировал.

Правда, упомянутое сердце гигантского стража подземелья, судя по его печальному виду, здесь давно уже сгнило, истлело и скукожилось, покрывшись налётом из копоти миновавших лет. Но, как и у всякой магической безделушки на этой планете, у Жёлудя имелась оборотная сторона, недоступная для досужих взглядов наблюдателей, и устремлённая к озеру из либбо. Там-то и сгущался весь его хрустальный, драгоценный потенциал.

По зале распространялся величественный и одухотворённый аромат, но ни Металлия, ни Валентор не поддавались на его уговоры, неспешно и ровно дыша в то время, как Жадда жадно глотала ртом воздух, будто последний в жизни раз. Голова жрицы уже пустилась в пляс, а на лбу проступила лёгкая испарина, но Дрейк взяла девушку под руку и повела её ко входу в туннель.

Валентор, задержавшийся возле парапета дольше женщин, замыкал шеренгу. Его колдовской взор привлекло тихое и ненавязчивое мерцание блоков Хрустального Жёлудя. Вроде как, историк уже сталкивался с подобным явлением, причём сталкивался довольно болезненно, не на лучшем этапе собственного трудного и длинного путешествия, в тот самый период, который он хотел забыть теперь. Да… он отчаянно мечтал забыть, но скорее бы отчаялся даже мечтать об этом, ведь так и не вспомнил, как забывать всё скверное. Тогда Валентор не то, чтобы раскурочил нос и лоб при столкновении, а вдребезги разбил нечто поистине важное и лишился куда более ценного, чем двух пальцев правой руки. Башня Мун-Кемелана искрилась точно также в солнечных лучах! Хозяин мрачного близнеца судорожно наполнил лёгкие и на выдохе произнёс:

— Тайли, посмотри на это, – он жестом указал на занавес из сталактитов, в бахроме которого мелькали стены Жёлудя. – Смахивает на пал-силбани, да? Откуда бы здесь взяться блокам из пал-силбани, которые даже в Мирсварине – редкость?

— Хм-м-м, – протяжно промычала древняя, не торопясь с выводами и не спеша с ответами.

У неё под ногами вился уродливый Сурбик, весьма проворно передвигающий лапами для такой развалины.

Да… однозначно, пал-силбани здесь находилось неспроста, нависающее гроздью каменного винограда для великанов прямо над озером с либбо. Над озером, под толщей вод которого происходит что-то действительно неведанное и непостижимое даже для лунгов. Хозяйка ясного близнеца прекрасно помнила многочисленные истории закадычных друзей – беловолосого Мизраэля и черногривого Норвагорна – о их первой встрече под сенью Хребта Великана. На самом деле, Великая Госпожа частенько выжидала именно этот рассказ, используя его то ли как орудие усмирения их гнева, то ли как отсылку к тому сладкому и упоительному (и, одновременно, пугающе-роковому), что связывало и объединяло прежних хозяев Тельмасс. Не одна лишь любовь, и не просто страсть, не только возвышенные и приземлённые чувства, но и отблеск какого-то неизбежного предназначения, который навсегда застыл искрой на клинке каждого комплектного меча. Наверное, поэтому в последствии Норвагорн и Мизраэль поселились в Кифе, в этом зловонном и неприятном во всех смыслах городе. Их непреодолимо тянуло к первоистоку, к точке исчисления…

Металлия знала, что в озёрах с либбо (а внизу, бесспорно, плещется не что иное, как озеро из либбо), обитают смертоносные и могущественные змееподобные существа – Звери Шарга.

— Да, вероятно, правда твоя, тан чатар, это пал-силбани, – зашептала Дрейк, переключаясь на хатр, чем разожгла огонь подозрений в Жадде, – а внизу определённо бурлит и колыхается пруд из либбо, и в таких прудах таятся секреты пострашнее, чем те, что спрятаны на страницах дневника твоего деда. Конечно, у них нет стольких обличий, как у двусмысленных словечек и загадочных фраз, зато наличествуют острые зубы, ядовитые шипы и проворные тела.

— Звери Шарга? – переспросил летописец.

— Звери Шарга, и сама суть либбо – непознанного вещества, что влияет на живое непредсказуемым образом. Нам лучше держаться в стороне от всего этого добра.

— Воистину, Аман-Тар. Но для чего такие мирские сокровища понадобились Императору и его людям?

— Императору? – вдруг в беседу вклинилась Тиржада, уличившая одно слово, прекрасно известное ей даже на иностранном наречье.

В старинном круге лунгов не бытовало чего-то, что хотя бы отдалённо походило на императора или империю, и понятия такого они не внедряли. Уже потом, после того как иные великие происхождения долгими и окольными путями добрались до подобного общественного строя, лунги переняли это слово, вобрав его в собственный язык почти в первозданном виде, без изменений. Император так и произносился на хатре – как Император, – поэтому Жадда легко вычленила знакомое нагромождение среди, казалось бы, бестолкового потока рычащих, шипящих и свистящих звуков.

— Императору, что? Почему вы опять говорите на своём тайном языке, пренебрегая мной?

— Это вовсе не «тайный язык», а хатр – язык древних, сколько тебе объяснять? – шикнул Валентор на невежественную девицу, и как раз в тот момент ему на глаза попалось едва заметное ответвление от парапета.

Запасной путь зигзагообразной линией подступал к Хрустальному Жёлудю, извиваясь по левой стене центральной залы и сразу прилегая к небольшой дверце из чёрного металла в одном из туннелей, который вёл к овальному строению. Выглядел проход весьма ненадёжно и опасно, ведь лестницу, выдолбленную в скалах, ничто не ограждало от пропасти – ни защитные бортики, ни перила. И каждому страннику, который в своём путешествии разжился не только мозолями на стопах и болью в суставах, но и смелостью, решимостью и, быть может, даже безрассудством, оставалось полагаться лишь на собственную удачу, счастливый случай или на провидение Арамаль-Ум, коли он всё-таки отваживался шагнуть на ухабистую поверхность ступенек впереди. Разумеется, такие навыки, как умение сохранять спокойствие, выдержку и равновесие тоже пригодились бы этому отчаянному храбрецу, а ещё ему не повредили бы ловкость с физической удалью.

— Старик Сур не был удивлён нашим прибытием, – внезапно Металлия снова заговорила на общепринятом наречии, пока Валентор внимательно изучал секретную дорожку, о которой фонарщик ничего ему не сообщил.

— Аман-Тар, здесь имеется короткий путь до Хрустального Жёлудя. Может… мы пойдём по нему, тогда сбережём время, а заодно успеем основательно обыскать старую лабораторию Сельдэриуса?

Металлия нахмурилась. Пока она бегала глазами по повреждённой настенной лестнице, то взор её не единожды соскальзывал вниз, срываясь в пропасть, в озеро с либбо, или падал прямо на пики из камней. И если такое несчастье приключается с самым прытким, самым воздушным и самым невесомым – с провидческим оком древнего, то чего тогда ждать от тяжеловесной лунговской ноги?

— Не знаю… – как-то неуверенно, несвойственно себе проворчала Дрейк, но Валентор уже двинулся вперёд, в направлении шаткого тайного подъёма, совершив и первый шаг, и выбор за спутниц.

Да, именно так! Внезапно Металлию посетила идея о том, что весь знаковый выбор, вообще весь первоначальный выбор, был проделан им, Валентором, человеком, ривер-неммцем и историком, а не ей, древней обитательницей Ассалгота, дитём истины и хозяйкой света, пусть и не небожительницей в буквальном смысле, но поселившейся в Змеиных Горах Эль’Тариота – тоже на приличной высоте. Это он её выбрал, это он увивался за ней, он осаждал её крепость в одной руке с любовью, а во второй с необузданным влечением, от которых ныне будто бы осталось лишь устное требование выйти за него замуж, сделаться его женой… Но… для чего? Разве он до сих пор хочет этого не только на словах? И разве способен он сейчас взглянуть на неё по-прежнему?

Задумавшись на мгновение и почувствовав, как щёки наливаются алой кровью и как в висках начинает биться подогретый гнев, Дрейк ринулась по пятам за возлюбленным, желая обрушить на него поток из негодования, разочарования и претензий. Но, когда Металлия Дрейк, пылкая и страстная женщина древних, догнала летописца и с силой ухватилась ему за руку, развернув лицом к себе, слова, её верные союзники, тут же предали свою подельницу, бросая Великую Госпожу одну вести сражения с неповоротливым и онемевшем языком во рту.

— Валентор, иногда то, что было давным-давно погребено под землю, лучше не трогать. Зачем извлекать из почвы разложившиеся останки? Это никому не принесёт ни удовольствия, ни счастья.

Отчего-то, она зашла издалека, предпочтя сперва обличить новую одержимость хозяина мрачного близнеца очередными заметками, на этот раз начертанными его собственным предком. Металлия ведь знала человечество не только по поверхности, она изведала ещё и той начинки, что залегала у людей внутри, так, может, не стоило тогда лишний раз ворошить прошлое? Зачем? Затем, чтобы из него по всем сторонам разбрелись бескровные ныне блохи, мыши, крысы и вши?

— Но принесёт знания, – твёрдо отчеканил Валентор, вырывая из плена собственную руку. – Ты, что, возьмёшься запрещать мне? Тогда, когда мы на пороге открытия? Уже так близко к первоисточнику, так близко к истине?

— Нет, но…

— Но, что? Тайли, наш путь всё равно лежит через Хрустальный Жёлудь! Да и вообще, – историк стоял лицом к Дрейк, но вдруг он попятился вперёд, и именно попятился – шагал и даже не смотрел, куда идёт. У Великой Госпожи от подобного зрелища аж в сердце что-то защемилось, а затем со свистом испустило последний вздох. – Неужели ты будешь меня огораживать от целого мира, напрочь состоящего из трудностей и опасностей?

Дрейк сдалась на этот раз, напуская на себя вид неудовлетворённый, но примирившийся, и небрежно взмахнула ладонью в воздухе. Она подразумевала совсем не то, что подумал Валентор, и вовсе не пыталась огораживать его от реальности. Маг Покрова совершенно её не понял, или просто не хотел понять. Однако, почему же тогда Металлии казалось, словно они оба ошибались? Ведь именно так в отношениях заведено – если вас уже двое, то и виноваты вы вдвоём.

— Я считаю, что здесь только одно верное решение, – зачастила Металлия на хатре, пробираясь по узким ступенькам, пока позади неё семенили испуганные Жадда и Сурбик. – Прекратить поиски, и оставить в покое дедовы записи. Мне не нравится всё это. И ещё больше мне заведомо не нравится то, что ты можешь там найти.

Валентор насупил нос и свёл брови в суровую арку. Его благоверная, что, вздумала, будто он не сумеет справиться с нахлынувшими знаниями? Будто он не достаточного подготовлен? Будто он хил и слаб, и, авось, ещё сломается под натиском безжалостной правды? Немудрено тогда, что Дрейк не спешит идти за него замуж. Зачем нужна такая опора, которую сметёт самая малая, самая лёгкая прибрежная волна? Для чего стена, которая не защищает, которую разрушит даже шорох крыльев мотылька?

— Как по мне, так лучше тебе навечно распрощаться с Сельдэриусом и его тенью, и выбросить этот проклятый демонический журнал в поток либбо под нашими ногами, или на скалы. Пусть эти страницы канут здесь, всё равно они уже запятнаны бреднями старика. Не думаю, что в них залегает истина, даже зашифрованная или облечённая в поддельные слова.

— Вот скажи мне, женщина, ты в своё время разве слушала советы Элезгора, мудреца и настоящего Проводника сквозь мрак? – прошептал на часлнате Валентор, аккуратно ступая с лестницы на прямой участок пути – на мостик, соединяющий два пролёта.

Кое-где под ногами путников поблёскивали подозрительные металлические плиты, на которые никто инстинктивно не вставал.

Хитро и коварно улыбнувшись, Металлия произвела очередной утончённый пас руками, из-за чего её действия всё больше и больше казались Жадде какими-то неестественными и наигранными. Жрица ведь не знала, что лунги так жили, а не просто играли роль живых.

— Тогда, тан чатар, прошу об одном: не поминай лихом Старину Сэльда, – выдала Дрейк как раз тогда, когда по зале раскатом грома разнёсся резкий, противный щелчок.

Должно быть, эхо возникло из-за того, что Металлия для пущей ясности щёлкнула пальцами, однако… не тут-то было.

Затаив дыхание и резко обернувшись назад, гости из Мирсварина обнаружили три светящиеся во тьме пары перепуганных до смерти глаз – одни, светло-серые, принадлежали замершей в странной позе Жадде, а две других, невнятных и едва ли не бесцветных – Сурбику.

— Я ничего не делала, именем Богини клянусь! – выпалила прислужница, прижимая сжатые кулачки к груди и теребя ими ткань кофточки.

Сурбик же, напротив, выглядел провинившимся и обеспокоенным. Он отступал назад, и Металлия заметила, что зверь только сейчас убрал задние лапы с блестящей стальной пластины, которая сразу начала углубляться и проваливаться вниз. Лестница зарокотала и зашевелилась, металлические пластины принялись одна за другой выпадать, разрушая всю конструкцию того яруса, на котором находились лазутчики. Только, почему-то массовое обрушение этажа не создало особенно выдающегося шума, ступеньки мирно разваливались, плиты отправлялись к своему последнему приюту, ожидавшему их на дне озера, а густая жижа поглощала всплески от осколков и пружинила удары.

Валентор ринулся к уцелевшей (и неподвижной) стороне лестницы, которая вела к Хрустальному Жёлудю, а Жадда с Сурбиком, напротив, побежали к парапету. Металлия вначале поспешила за возлюбленным, но, увидев, что жрица и новый питомец безнадёжно отстали, выкрикнула:

— Жадда! Прыгай!

— Нет! – истошно завопила наперсница Гиндаи, всем телом прижимаясь к стене и с ужасом наблюдая, как в янтарное озеро обваливается земная твердь, по которой она только-только вышагивала.

— Тогда… я вернусь и помогу тебе! – объявила Дрейк, завидев один скромный уступ посередине зияющей дыры на месте рассыпавшегося мостика.

Этот оплот скальной породы вполне мог бы сойти для неё за опорную точку и перевалочный пункт.

— Металлия, нет, оставь их, – запротестовал Валентор, прижимаясь вплотную к Дрейк, но женщина лишь огрела его своим сверкающим взором, явно намекая на кое-какие недавние события, касающиеся «огораживания от опасностей».

Собравшись с силами и уравновесив дыхание, Дрейк довольно ловко переметнулась на выступ, а затем на платформу лестницы, оказавшись возле Тиржады и Сурбика без каких-либо затруднений.

— Пойдём, прыгай мне на спину, – скомандовала хозяйка ясного близнеца, но жрица стояла намертво, будто вмороженная в стену, и с усердием зажмуривала глаза.

— Нет-нет, я не смогу, нет.

Металлия слегка потянула девушку вперёд, но её «перевалочный пункт» – уступ в виде сгустка горной породы, – что якобы накрепко врос в материнскую скалу и создавал впечатление непоколебимой твердыни, тут же пал, раскрошившись и растрескавшись. Металлия смотрела, как осколки надежд летят в золотисто-янтарные пучины озера с либбо, чудесные и пропитанные волшебством, но точно такие же неприветные и беспощадные к мечтам, как и другие жернова океанических вод. Им всё равно, что переварить, им всё равно, что поглощать – слёзы, кровь, отчаяние или грёзы, они, будучи уже пресыщенными и перенасыщенными солью, не различают вкусов, им плевать. Сколь угодно можно вручать свои сны и грёзы морю, а море просто присовокупит их к безответным, неисполненным мечтам.

Мост сломался, переправа, соединяющая странников, разрушилась. Металлия и Валентор с грустью, тревогой и нотками тоски взирали друг на друга с противоположных краёв лестницы, теперь разделённые бездной непреодолимого пространства и рекой из либбо – неизведанных вод, в которые лучше ни смертным ни бессмертным в жизни не вступать. Но, дабы не падать духом и не печалиться сердцем, Великая Госпожа одобряюще улыбнулась для попутчика. В конце концов, это подземелье изрыто вдоль и поперёк и иссечено множеством туннелей, и если был навек потерян один, самый быстрый и прямой путь, то найдутся и другие. Может, более трудные и заковыристые, зато ведущие именно к тому, что ныне им обоим было нужно – друг к другу. И что такого, если каждый в этом странствии проделает собственную работу и проложит личную дорогу к заветному?

Наконец, после десятка безуспешных попыток, Металлия и Валентор мысленно соединились на взмах ресниц. Он ей посоветовал внимательно следить за новыми спутниками, только не забывать притом, что всё-таки Дрейк («что всё-таки Виржитар» – так он всегда звал её в Покое) – дракон, а не курица-наседка.

Металлия в свою очередь, едва поклонившись чааруну, не преминула ответить – именно, она дракон, и не дело это, когда дракон стережёт цыплят. Впрочем, скорее всего, хозяин мрачного близнеца опасался, что ему-то и достанется чрезмерная опека древней, но постеснялся высказать это даже негласно, по каналам прочной связи двух влюблённых.

— Встретимся на поверхности, у храма Гиндаи, – прокричал Валентор вслед уходящей Металлии.

— Или у статуи богини на Белой Скале, если что-то пойдёт не по плану, – предложила Дрейк, проталкивая сопротивляющуюся Жадду обратно к парапету. – У нашей стоянки, возле лошадей.

— Я не говорю, увидимся в Ределе, но… Тайли, будь осторожна и не беги на его призывный свет! Ладно? Слышишь меня?

Звенящий голос хозяина мрачного близнеца расползался по стенам центральной пещерной галереи, отражаясь эхом от поверхностей и оседая на кромке сердца Великой Госпожи тоненькой, но вполне различимой коркой из… из стекла? Из металла? Из того, что больно режет и калечит острыми краями.

Рано нынче историк о Ределе заговорил. Но…

Как ни крути, а следовать собственным толковым советам – предприятие сложное, но, одновременно, славное и благородное. А поэтому лучше всё дурное на месте разлуки тут же отпустить, словно по щелчку пальцами.

Не поминать лихом… или проще само лихо всуе не поминать? Ведь душа… она, всё-таки, стеснительная, и всегда боится вещать прямо, ища окольные пути.

Валентор, как и любой другой волшебник, метался в поисках правды, а Металлия, как и всякий древний лунг, знала, что в итоге правда неизменно восторжествует, сколь бы чудовищной (или прекрасной) она не была. Проблема заключалась в том, что мало кто доживает до её победного конца. Великая Госпожа надеялась, что подобное лихо их минует, хотя бы сейчас.

— Маги… – сердито прошептала Металлия, не оглядываясь назад.

В её компании друзей никогда не было убеждённого мага, но были только преданные хозяева мечей. Разве не правильней связывать собственную жизнь с тем, с кем ты разделяешь ценности и с кем у тебя занялось дело, а не одни только чувства? С тем, с кем твои пути не просто пересекаются, а переплетаются, сращиваются навек? Получается тогда, что Дрейк ошибалась, причём дважды, а, значит, и расплачиваться ей предстоит вдвойне?

Да, у Металлии и Валентора совершенно разные дороги, но, всё-таки, общий взгляд и единая цель. Противоположности притягиваются или постоянно сражаются, воюют и соперничают? А, слившись на мгновение, тут же отторгаются и разбегаются в разных направлениях? Когда один идёт на север, то второй спешит на юг?

Неужели это и есть источник сидис, бьющий сразу из двух ключей? Из любви и ненависти?

Нет, Металлия Дрейк в это не верила так ревностно, как только лунги умели. И, стало быть, всей душой принимала то, что этого никогда не приключается в природе. Впрочем, порой со стороны могло примерещиться нечто подобное, потому что именно такие потоки питают воды, которые в каплях похожи, словно браться близнецы (причём аранского происхождения, завидно единообразного на лицо), но стоит приложить увеличительное стекло, как становится очевидно, насколько же разнятся жидкости из отдалённых источников. Любовь и ненависть могут лишь переживаться схожим образом, однако это далеко не одно и то же.

Ледники на плато Оков Митсилана – самых высоких и протяжённых в Ассалготе гор – даруют воду девяти столь непохожим рекам, ровно так же, как один и тот же ресурс даёт ток различным чувствам, вроде любви и ненависти, гнева и желания, не делая их при этом одинаковыми. Они просто черпают вдохновение из общего родника и скорее вопрос состоит в том, спутываются ли любовь и ненависть (гнев и желание) в клубок противоречий или замыкаются в кольцо. Когда они в кольце, тогда эти чувства превращаются в единое, и нельзя отделить одно от другого. Но любовь – это любовь, она никогда не может быть с ненавистью заодно. Подобное кольцо лучше выбросить, и начать всё заново.

Металлия уводила Жадду и Сурбика обратно на парапет, и девчушка, обернувшись на тёмную фигуру Валентора, обняла себя руками и печально зашептала:

— Это дурное знамение. Не должно мужчинам заходить на священные земли Гиндаи, Богиня разгневалась. А когда она гневается, то сурово карает неверных, и никогда, никогда не сожалеет о содеянном. Боюсь, мы больше не увидим Валентора. Ой, прости, – тут жрица осеклась, натолкнувшись на искрящиеся глаза спутницы. – Наверное, ты хочешь верить, что вы ещё встретитесь?

Хозяйка ясного близнеца снова нахмурилась. «Хочет верить»!

Хочет верить только тот, кому сперва необходимы подтверждения и знаки. Хочет верить (вместо того, чтобы просто верить) только тот, кому на веру не хватает сил.

А Металлия Дрейк до сих пор, вроде бы, обладала недюжинной лунговской силой и уверенно сжимала рукоять меча Тельмасс. Но на подступах к очередному мрачному туннелю, вгрызающемуся в толщи гранита и известняка, где было ровным счётом ничего не видено и где безраздельно властвовала тьма, без фонаря в руках, который пал вниз при обрушении лестницы, она тоже ощущала лёгкую неуверенность в собственном положении и витающие в воздухе сомнения, а потому изрекла:

— В такой непроглядной темноте мы поистине ни с кем не увидимся больше. Ни с Валентором, ни друг с другом, ни даже с собственным пальцем у носа. У тебя не завалялась случаем лучина?

— Нет, прости, моя… милая…

Металлия искривила брови, недоумённо посматривая правым глазом на жрицу, разум которой, кажется, начал затуманиваться из-за обилия волшебных запахов, паров либбо и магических струй. Дрейк подхватила несчастную на руки и понесла её в кромешную тьму коридора.

— Нельзя здесь и далее оставаться, это небезопасно. Если долго находиться вблизи истока дикого, первобытного майна без подготовки, то рассудок размывается, сознание течёт, а почва уплывает из-под ног. Рядом с жилой тайлина, к примеру, даже у лунгов иногда кружится голова и путается речь, а на что способны подземные болота либбо – вообще неизвестно, так что, туннель без крупицы света ныне мне представляется куда более привлекательным убежищем. Пойдём, я научу тебя одному фокусу древних. Звучит он следующим образом: сомкни веки, затаи дыхание и ныряй в неизведанное. А о последствиях поразмышляешь потом.

Звонкий и мелодичный голос Великой Госпожи успокаивающе действовал на взволнованную прислужницу Гиндаи. Тиржада хваталась за него, словно за спасительный прутик, или за ту самую лучину, едва-едва мерцающую в мерклых пучинах подземелья, о которой справлялась Металлия, и которая, по существу, сейчас им обеим была столь необходима.

Чем дальше Дрейк углублялась в туннель, тем меньше оставалось доступного света даже для её продвинутых в зоркости очей. Вот уже последние кровавые отблески затухали, растекаясь по неровным поверхностям стен, как в ногу Великой Госпожи уткнулся влажный, слюнявый нос Сурбика. Ему, порождению почв, созданию ночи, не требовалось дополнительного освещения для того, чтобы исправно отыскивать верные пути. И поскольку сторожевой зверь отменно знал все местные ходы и их хитросплетения, он решил провести новую владелицу до ставки своего прежнего господина.

Сурбик обвил ногу Металлии щупальцами, поскулил, привлекая её внимание, и потянул лунга в нужном направлении. Дрейк поддалась, и вот уже она вымеренным и дерзким шагом маршировала за животиной. Пока жрица Гиндаи собиралась с мыслями, Металлия приметила впереди очередное ответвление, чуть-чуть подсвеченное рыжим огнём масляных ламп, развешанных на крюках предусмотрительным хозяином опочивален, в которые двоим незваным гостьям ещё лишь предстояло вторгнуться.

— Я… со мной всё в порядке, я смогу сама идти, – прошептала очнувшаяся Тиржада, и Металлия аккуратно водрузила девушку на ноги.

— Смотри же, как бы подобные поездки не вошли у тебя в привычку, – насмешливо хмыкнула Металлия, отцепляя одну из ламп от настенного крепления.

— Нет, что ты. Благодарствую… Аман-Тар, – наконец, Жадда обратилась к Дрейк должным образом, чем и вызвала приветливую улыбку в своей грозной и могучей спутнице.

Металлия выглядела в глазах Тирдажы, словно истинная золотая богиня во плоти, что спустилась под земли с фонарём в руках, дабы озарить и обезвредить всё скверное на собственном пути. Она статно вышагивала с мечом наперевес, в кожаных штанах и бархатном камзоле сзади до колен, дополненном узорами из тесьмы и украшенном камнями, в массивных сапогах, которые выстукивали каблуками то ритм мира, то дробь войны. Она была значительно выше смертной девушки, и черты её лица создавали чуть ли не совершенный набросок идеальной древней женщины, завсегдатай всевозможных сказаний, мифов и легенд. Её распущенные волосы мерцали в тусклом, тёплом пламени масляных светильников. Пряди Дрейк за всё это бесконечное, полночное приключение так и не спутались, и сейчас струились по бокам, обволакивая плечи лунга и придавая ей какой-то странный, солёно-сладкий аромат.

Жадда, широко распахнув веки, впитывала великолепие спутницы, и с разинутым ртом следовала за покровительницей, встретить которую ей невероятно повезло. Девушка вновь ухватилась за предплечье госпожи, пленяя ту руку, которой Металлия держалась за черенок меча. Теперь, когда из поля зрения исчез Валентор, у жрицы появился шанс расспросить древнюю обо всём, что её всегда так интересовало. О жизни за пределами Ривер-Немма, о драконах, чьи кости она уже изучила в подземелье Гина, об эльфах, о митриникийцах – неутомимых странниках и неуёмных торговцах, вечно спешащих в закат, ибо там, за горизонтом нового дня, их поджидает очередная прибыль. И, разумеется, о лунгах.

Однако больше всего Тиржаду распаляло желание расспросить хозяйку ясного близнеца о том, что ей самой никогда не доведётся познать на личном опыте – о таинстве отношений между мужчиной и женщиной, о близости и о совокуплении полов – обо всём, что не поведала ей даже родная мать. Замужеству Жадда предпочла венец безбрачия, а, значит, не получила в свадебный дар книгу об искусствах как не скучать на супружеском ложе – единственное учебное пособие, которое доставалось благородным дамам в Ривер-Немме. Она ничего не смыслила в вопросах страсти или похоти, хотя и первое, и второе постоянно досаждало ей по ночам.

Вообще, Тиржаду не очень-то волновали мужчины, но в целом она была не прочь пролить свет на тёмные пятна в собственном образовании, и вырваться, наконец, из болот невежества. Единственный пряный и терпкий опыт, который она получала за свою семнадцатилетнюю жизнь – это поцелуй украдкой со служанкой таких же благородных кровей, как она. Да, наверное, это и есть та постыдная правда, которую Жадда неустанно и неусыпно прятала в себе – её куда больше заботили хорошенькие барышни, чем предполагаемое замужество или рождение детей.

Жадда только два раза поддалась своим запретным (или бесовским, как она выражалась) желаниям – первый в пылких объятьях дочери вельможи низшего ранга, пришедшей в её роскошный дом в качестве служанки, и второй, когда жрица увидела волнующую сцену с купанием Металлии. Чарующее тело древней без единого изъяна, её плавные и грациозные жесты, её непринуждённость и раскованность вынудили Тиржаду опуститься до настолько грязного и низкого поступка, что сама девица никак не могла поверить в его реальность. Она собиралась, она хотела, прямо там, наблюдая из-за кустов за божественной купальщицей, избавить себя от чрезмерно разыгравшегося желания, жгущего её плоть и насквозь прожигающего душу. Жадда уже опустила руку на свою грудь, как вдруг из засады вынырнул этот ловкач-маг, и чуть было не застал её за столь неприличным и богомерзким делом. Но Жадда вовремя спохватилась, совладала с разгулявшимся влечением и шаловливыми пальчиками (как ей казалось), и выбралась сухой из вод, будучи тогда не везде, и не совсем сухой. Летописец, вроде бы, подозревал её, но ничего не понял.

Сейчас Тиржада довольно улыбалась, внутри осмеивая доверчивость и простодушье Валентора. Она не испытывала восторга от мужчин в общей сложности, а потому совершила ошибку многих, ослеплённых предрассудками и наученных дурным примером – заклеймила противоположный пол как существ абсолютно бестолковых, глупых и бесполезных, неизвестно для чего созданных Суллуном.

Правда, повисая на руке Великой Госпожи, Жадда начала сомневаться в своих прежних выводах. Возможно, напрасно она так легко отмахнулась от собственных желаний (вполне естественных), как от дела «неприличного и богомерзкого». Если подобными вещами промышляют даже лунги, то почему бы ей не взять на вооружение столь древние и проверенные рецепты успокоения?

Догадывалась ли Металлия, о чём фантазировала Тиржада, вцепившаяся ей в руку и глядящая на неё туманными глазами? Вряд ли. Во всяком случае, Дрейк подумала, что её молоденькая, нерадивая спутница слишком сладко и удовлетворённо улыбается тогда, когда радоваться, по сути, нечему.

Они по-прежнему под непроницаемой толщей земли, отрезающей их от храма распутных и развращённых жриц, у них по-прежнему не имеется надёжного и толкового плана, они разделены, их преследуют ищейки и палачи Императора. Положение Жадды ещё более удручающее и безвыходное, хоть девица этого ещё не осознала лично. Она не может теперь вернуться в храм, не может снова беззаботно молиться богине, она нарушила многие законы из свода Фива, она не в силах помочь своим наперсницам-служкам, семья не примет её обратно с запятнанной честью и попранным именем. И куда она пойдёт после того, как странники вновь поднимутся на поверхность и угодят под свет солнца, лун и звёзд, и путей впереди прочертится великое множество?

Чему же здесь улыбаться?

По крайней мере, и Металлии Дрейк, Металлическому Дракону Предела, нечего бояться слабой и хрупкой девушки. Разве ей, бесстыднице, к лицу страшиться чьего-то нескромного внимания?

Вскоре женщины добрались до ставки фонарщика Сура, которая представляла из себя весьма благоустроенную и приличную комнату, сооружённую прямо в пещере, под сводом из натёчных образований, каменных драпировок и занавесей, и вездесущих сталактитов. Да, в покоях царила сырость, но жильцы справлялись и не с таким – повсюду были размещены тюки со списанным с храмовых кухонь рисом и кадки с солью, которые вбирали в себя излишнюю влажность из воздуха. Довольно дорогостоящее решение, особенно если учесть общую нехватку провизии в Ривер-Немме. Кто бы, и во имя каких целей, расщедрился на подобные изыски ради жалкого, старого и скрюченного горбуна? Больно расточительно!

Очевидно, что горбун попался не самый посредственный. Металлия сразу приняла в расчёт его диковинный кинжал с изогнутым клинком и рукоятью из рога мараюма. Никто бы в Империи не стал тратиться на удобства немощного калеки, никто бы не позволил ему владеть хоть чем-то ценным, таков уж порядок вещей в Ривер-Немме, где сильный назначает правила и затем властвует, а слабый лишь покорно слушается и кивает «да» в ответ на любое вздорное предложение Императора. Наличествовала в Суре какая-то благородная жилка, неспроста ведь за ним закрепили ответственный и, наверняка, почётный (а заодно прибыльный) пост смотрителя за добытчицами лакки и сборщика бесценного урожая для Императора. Другие «калеки» или бедолаги с увечьями зачастую изгонялись в Лемне за городскую черту, или бросались в тюремные камеры, как «скверные и нечестивые людишки, отмеченные дланью демонов». Как же тогда горбун Сур добился таких высот? Неважно, что по факту он сидел глубоко под землёй, будто крот какой, будто животное. Всё равно, он взлетел почти до звёзд, таща за спиной внушительный балласт из плоти.

Металлия в бодром темпе проскакала по периметру покоев Сура, застланных шёлковыми коврами высшего качества, причём преимущественно светлых тонов – голубого, или вовсе песочно-бежевого. Как-то не разумно размешать подобное добро в пещере, где всюду сырость, грязь, и где порой вверх взметаются клубы вековой пыли из-за близких разработок зиртана. Но, видимо, старика не волновали мелочи, такие как практичность и бережливость, он, хоть и потерял однажды левую нижнюю конечность, но по-прежнему предпочитал жить на широкую ногу, и потому окружал себя поистине великолепными безделицами.

Стены чуть ли не до потолка завешивали тёмные, синие-зелёные гобелены искусной работы, в специально выдолбленных пазах в стенах горели масляные лампы, а со свода пещеры свисал кованый светильник, прикреплённый за массивные цепи, на медных ободьях которого балансировали восковые свечи. Мебель, по большей части состоящая из длинных диванчиков и причудливых кресел, тоже могла похвастаться изобилием украшений и исключительностью отделки. Фигурные ножки и сплетения спинок играли на своих изгибах свежей позолотой, а ткань мягкой обивки из небесно-голубого полотна смотрелась здесь настолько ярко и неестественно, что невольно начинало рябить в глазах. На коврах расцветали звёзды и созвездия, и, по пришествии в покои Сура у гостей создавалось обманчивое впечатление, будто мир перевернулся с ног на голову – ведь теперь небеса попирались стопами, в то время как на потолке зияли скалы и нагромождения из почв.

Сурбик бесцеремонно прошлёпал грязными лапами по шёлковому ковру, оставляя на нём и земляные пятна, и капли слюны, а затем с чувством исполненного долга улёгся на свою тёплую подстилку. Металлия первым делом направилась к письменному столу фонарщика, усыпанному ворохом чистой бумаги, заставленному башенками из исписанных страниц, а по бокам и вовсе обрамлённому полками с журналами и книгами. Хозяйка ясного близнеца рассчитывала найти что-нибудь полезное среди этого хлама и быстро взялась за поиски, пока Жадда бесцельно бродила по покоям с изумлённым видом, раскинув руки по сторонам и вздыхая при каждой запинке. Подойдя к крошечному прикроватному столику, высеченному из серо-голубого мрамора, жрица подхватила маленькое зеркальце в серебряной оправе.

— У меня такое же, – с улыбкой прошептала благородная девица, после чего прижала добычу к собственной вздымающейся груди, ибо на неё нахлынули тёплые воспоминания об отчем доме.

Встряхнув головой, Тиржада прогнала обрывки навязчивых и сладких грёз, отдёрнула занавески, прикрывающие довольно уютную кровать, и уселась на кроваво-красные одеяла. Затем послушница заглянула в зеркало, намереваясь как-то прихорошиться и очиститься от грязи, уж коли они с Металлией оказались в подходящей ситуации. Но с поверхности на неё взирало только мутное облако. Блестящую гладь зеркала сплошь иссекали тонкие линии, нанесённые перочинным ножом или гвоздём, прилегающие друг к другу так плотно, что отражение было невозможно различить. Внутри жрицы что-то повернулось к ней спиной, девчушку передёрнуло от отвращения, и она брезгливо отложила зеркало на столик, решив, будто сейчас ей боги выдали ещё одно скверное, тревожное знамение.

Однако, отмахнувшись от суеверий и собравшись с волей, Жадда наконец заговорила с Великой Госпожой:

— Может мы приведём сюда моих сестёр-послушниц? Неплохая комната, чтобы укрыться…

Только Металлия не реагировала, увлечённая книгами.

— Скажи, Аман-Тар, а лунгам правда не требуется еда? – наперсница Гиндаи дотронулась рукой до собственного живота, где уже, должно быть, гуляли ветры от нехватки пищи, ведь она давненько плотно не обедала.

Во всяком случае, сейчас её живот непривлекательно урчал, хоть и выглядел гораздо лучше прежнего.

Металлия, изучающая записи Сура, благосклонно хмыкнула. Она выгребла на свет парочку расходно-приходных журналов, некоторые из которых были закрыты на маленькие подвесные замки, тогда как другие запечатывались с помощью кодовых приборов. Недолго думая, женщина оторвала все воспретительные и предупредительные меры, и обнажила листы, испещрённые списками, таблицами и заметками. Не гоже рукотворным границам указывать великим и древним путешественникам, первопроходцам-лунгам, что им полагается открывать, а чему надлежит навечно оставаться погребённым под золой из миновавших лет. Нет, Металлия всегда была рада дать дельный совет своему попутчику людского происхождения, но, как он прозорливо отметил, сама вряд ли следовала доводам рассудка. Она тоже лезла в пекло, она тоже расчищала прах эпох с руин давно погибшего, и не слишком-то беспокоилась о том, сколько её действия принесут дальнейшей, продлённой боли лично ей. И тем, кто окружал её.

— Нам необходимо хорошее питание почти так же, как и вам, – плавно ответила Дрейк, пока её глаза суматошно бегали по чуть заваленным влево строчкам.

Палец хозяйки ясного близнеца скользил по страницам журнала вместе со взглядом, и кожа перчаток шуршала, соприкасаясь с крошечными неровностями бумаги.

— Только мы не погибнем, если вдруг пищи перестанет хватать в достатке. Лунги впадают в кошмар – особое состояние оцепенения, из которого выходят по истечении определённого срока, или в более благоприятных условиях.

Жадда мечтательно закатила глаза, поднялась на ноги и поплыла в сторону Великой Госпожи, покуда та, без чужеродного вмешательства, вершила частные открытия.

— А правда ли то, что между полами лунгов почти нет отличий? Я слышала рассказы, будто между вашими мужчинами и женщинами мало разницы. Будто у лунгов-мужчин не растёт борода, сколько бы лет они не прожили под небесами и надсмотром Суллуна, зато их волосы колосятся до самых пят, словно у юных дев.

Металлия не удержалась и отвлеклась от исследований, обернувшись на допрашивающую её жрицу и взглянув на ту чуток предосудительно, через своё острое и непреклонное плечо.

— Это что, знаменитая человеческая игра в три вопроса? Или в правду и желание?

— Значит, выбирай желание! – не растерялась Тиржада, заводя руки за спину и заключая их в плотный замок за талией.

Она раскачивалась туда-сюда, из-за чего грудь девушки, плотно перетянутая тканью кофточки, казалась немного больше.

— Боюсь, что тогда я проиграюсь по полной. А я и так не при деньгах, – равнодушно и бесчувственно проворчала Дрейк, вновь взявшись за учётные бумаги Сура.

К разочарованию Жадды, спутница её не поняла, или не заинтересовалась ставками в предложенной забаве, но вдруг древняя приступила к объяснениям:

— Посмотри на меня, а затем на моего чааруна. Может, Валентор и не лунг по крови, но он весьма напоминает лунга. Безусловно, между лунговским мужчиной и женщиной имеется разница, и внешне она тоже заметна, а вот внутреннему взору едва ли бросается в глаза и почти не угадывается сердцем. Однако наши различия, это не причина для противоречий, а то, что ещё больше объединяет и сплачивает нас…

Произнося речь практически по слогам, Металлия продолжала чтение, и мысли в её голове вертелись с особым, неутомимым усердием. Судя по записям почившего старика, добыча зиртана давным-давно была отлажена на славу и шла без малейших заминок. Разработками в основном занимались женщины из беднейших семей, желательно с увечьями, слепые и глухие – ибо таких было проще отлучить от дома, и не нужно было прилагать дополнительных усилий по смыканию их век и усмирению языков. Они никому не могли пожаловаться на несправедливость и дурное обращение, они ничего не могли подглядеть или выведать, и не способны были случайно выболтать секреты местного производства.

— О чём ты, милостивая госпожа? – трепетно прошептала Жадда, примыкая ближе к Дрейк и всматриваясь в журналы вместе с покровительницей. – О каком именно сплочении? Не понимаю… я ничего не знаю об этом… единении. Расскажешь мне?

Впрочем, хозяйка ясного близнеца была слишком занята изучением учётных книг, где Сур тщательно задокументировал количество добываемого зиртана, которое явно превышало нужды Императора. То, что солдаты Багряного отряда отдавали во власть правителя и перевозили в Лемн, составляло примерно треть от общей выработки за четыре луны, или за четыре месяца, как нынче всё чаще говорили в столице. Кажется, остальную часть местные дельцы употребляли сами, или сбывали за границу, в Хис-Чад, заключая сделки возле голубых пещер Керначтерона – негласной границы, перемещение по которой из Ривер-Немма в направлении соседского королевства строго запрещалось, а за нарушениями следили неусыпные стражи – самые настоящие, неподдельные охранные заклятья, магические ловушки и силки. Какая-то доля зиртана даже доставалась купцам с восточных островов, торговля с коими велась у берегов Ривер-Немма под прикрытием ночи, в наиболее ненастные и непогожие дни, зимой, когда мало кто из имперских граждан покидал стены собственных жилищ. И предприятием сим, незаконным, зловещим и мрачным, руководили уже знакомые лица – на одной чаше весов восседали Сур и Паргус, связанные больше с Императором, а на второй возвышался Тигра́ль Рыжий, командир Багряного отряда, заодно с главной жрицей храма Гиндаи – Вермелиной Луной, целессией. Последняя парочка, пожалуй, была куда более заинтересована в личных целях и частной выгоде. Они налаживали связи на поверхности, они организовывали сделки, они лгали столице и истинному властелину окрестных земель – Бенне Красивому.

Однако, пока сохранялось хрупкое равновесие между двумя чашами на алхимических весах для зиртана, пока соблюдался выверенный баланс между служением Императору и тайной работой только на себя, весь подземный промысел Непостижимых лабиринтов Гина вполне успешно существовал, и, временами, даже процветал.

— Должно быть, на добытчиц и вправду накладывают заклятье о подчинении духовных рабов, только какое-то изменённое… – шептала Металлия колдовским голосом, – …изувеченное, ещё более чудовищное, коли такое вообще возможно.

Но Жадда почти не слышала речей древней, она лишь видела, как суматошно и спутанно шевелятся раскрасневшиеся, встревоженные губы спутницы. Истолковав ситуацию в корне неверно, зато в собственную пользу, Жадда прильнула грудью на руку Дрейк, и тихо-тихо протянула ей на ушко:

— Аман-Тар, Металлия… что же теперь будет?

Великая Госпожа оторвалась от книги и покровительственно взглянула на жрицу. Обычно лунги славятся своей проницательностью, но на этот раз Металлия, пятый аркан Мирн Хатра в отставке, то ли ничего не поняла, то ли, поняв всё правильно, просто не пожелала проникать в дело дальше, а потому поучительно произнесла:

— Не кривя сердцем, могу сказать лишь одно – понятия не имею, что теперь с тобой будет и как тебе поступить. Своим подругам из невесток Гина ты уже не поможешь, они обречены, их души… не то, чтобы погибли. Они вытеснены в иной мир, и больше не вернутся к родной плоти, даже если чародей и властелин заклятья будет повержен. Души, познав новую невесомую среду, не захотят и дальше влачить жалкое существование в плену бренного тела, их никак назад не приманить. Что же касается добычи зиртана и твоей вражды с целессией… не знаю, Жадда, чем ты рассердила мать-настоятельницу, но тебе лучше убраться из храма. Она весьма могущественная, и найдёт пути, как свести с тобою счёты…

Возбуждение Тиржады тут же улетучилось. Её затуманенные глаза налились слезами, которые так и не сподобились вырваться наружу, зато принялись болезненно резать уголки зениц, будто застыв и превратившись в острые ледяные иглы.

Сперва жрица собиралась поправить Великую Госпожу, ведь та опять, ввиду случайности (или по незнанию), назвала целессию Вермелину матерью заместо дамы, но затем почему-то передумала, и просто продолжила слушать размышления лунга:

— …другие твои подруги из храма, скорее всего, они в полной безопасности, им ничего не грозит. До тех пор, разумеется, пока они тоже не пожелают сунуться в подземные шахты под храмом для того, чтобы что-то разнюхать. А запах, как можешь чуять, тут витает знаковый. Понимаешь ли, здесь таков ход истории, и она следует по давно накатанному пути, намеченному ещё до твоего рождения. Солдаты Багряного отряда, которых мы заметили с Белой Скалы, явились в усадьбу целессии за зиртаном, ибо это и есть их предназначение. Император лично выбрал многих из них, но потом, в отдалении от «всевидящего» ока власти, солдаты вздумали, что залежей зиртана хватит не только на владыку Ривер-Немма, но и на его покорных слуг. И тоже пригубили из запретного хозяйского кубка на пиру.

— Но… это же грубое нарушение всевозможных законов! – вдруг вскипела благородная кровь Тиржады, дочери видного Лемнского вельможи, знатного и почтенного. – Не только тайных законов Фива о колдовстве, но и других, доподлинно известных каждому имперскому солдату!

Металлия фыркнула, сама возмущённая негодованием Жадды, правда, на её вкус недовольство жрицы подпитывалось из не очень-то добросовестных источников. Это что получается, что приспешницу Гиндаи больше беспокоит нарушение имперских законов и ложь лично Его Святейшеству, чем обращение в рабство безвольных и беспомощных, чем контрабандная торговля, всегда, всегда сопряжённая с прочей гнусной деятельностью? Если у сердобольной Гиндаи, о которой Жадда просвистела Великой Госпоже все уши, настолько широкие глаза, то куда ж богиня ими смотрит? Уж явно не наблюдает в оба за вверенными ей подопечными.

Металлия вырвала листок бумаги, на котором лежала её рука, а затем незаметно умыкнула добычу в собственный тайный карман, пока Жадда разорялась:

— Невозможно! Невозможно такое представить! Как можно врать перед лицом Императора? Никому не дозволяется лгать и лжесвидетельствовать перед высшими по рангу, и даже лично Император отвечает перед Бледным Суллуном! Вермелина не имела права лгать мне, ведь я – самая знатная в храме! Это всё произошло потому, что в Багряные отряды набирают одних собак, безродных дворняжек…

— Да, но кто же лучше, чем безродная дворняжка, придётся ко двору Императора, когда двор его залит помоями из нечистот, когда плиты покрывает кровь, и грязь, и… лишь демонам ведомо, что ещё? В городе без стоков и канализаций, – Металлия коварно оскалилась, наклоняясь к Жадде и демонстрируя ей свои ослепительно белые, колкие зубки, так, что жрица уже не могла взять в толк, что более острое у её собеседницы – клыки, язык или, всё-таки, ум.

Дрейк попросту дразнила девчонку, однако Тиржада по-настоящему задумалась над словами лунга. Почему-то в компании Металлии она чувствовала нечто свежее, в тот же миг до одури знакомое, но неизменно окрыляющее, и вытравляющее из девичьей головы её собственную дурь. Жадда безоговорочно верила Дрейк так, будто вера стала новым знанием для её пылкого сердца, к коему у древней всегда имелся подходящий ключ.

— Так что, жрица, тебе придётся снова падать на колени и молить целессию о прощении, клясться ей в верности и строго блюсти не только заветы богов, но и чужие грязные секреты. Обернуться её наперсницей, её подельницей. Или ты можешь вернуться домой.

Металлия взмахнула рукой и направилась ко второму письменному столику, меньшему по размерам и более аккуратному, ибо на нём, в окружении трепещущих иллюзорных огоньков, определённо призванных магическим заклятьем, в кадке росло крошечное деревце. Издалека, если хорошенько прищуриться, этот диковинный комнатный цветок походил на рядовое дерево с пышной кроной, толстым, бугристым стволом и чуть вылезающими на поверхность корнями. Но стоило пошире распахнуть веки, и тут же становилось ясно, что в горшке томится истинная природная драгоценность – карликовый дубок, выживший под землёй без единого луча солнца, но по-прежнему помнящий дорогу к свету, и потому тянущийся ввысь каждым своим лепестком.

— Не могу я вернуться домой, – простонала Жадда надломленным голосом. – Но и служить Вермелине не могу тоже.

Дотошного счетовода Сура, как оказалось, увлекали не одни только таблицы и расходные журналы. Подлинную страсть в нём разжигало садоводство, и второй столик подземного стража заваливали горы из трактатов о растениях и травах, и руководства по их возделыванию. Он сам рисовал изображения особенно удачных экземпляров, сам же описывал результаты экспериментов, в которых, как водится, не обходилось без колдовства. Здесь витал майн, и угадывалось влияние зиртана.

Но корону коллекции Сура, бесспорно, венчал этот крохотный дубок, словно роскошный изумруд, непрозрачный и живой, словно удивительная сине-зелёная жемчужина родом с неизвестных берегов.

Металлия не устояла и дотронулась пальцами до сочных, влажных и пышущих здоровьем листьев деревца.

— У красоты множество обличий, но ты всегда узнаёшь её в лицо. Да? – древняя вопросительно взглянула на подоспевшую послушницу Гиндаи, и та кивнула головой в знак согласия, не особенно понимая, о чём распространяется Великая Госпожа.

Впрочем, и таких знаков для Дрейк хватило с лихвой, и, вернув себе былое рвение, ровно, как и непробиваемую уверенность в личных силах, она щёлкнула пальцами, одёрнула камзол, поправила пояс с прикреплёнными ножнами и двинулась в том направлении, откуда женщины недавно пришли.

— Пойдём, пока что проводим твоих подруг в эту комнату и разместим их здесь на постой, не думаю, что ныне кто-то ринется разыскивать их. А твою судьбу определим позже.

Жадда на радостях чуть не запрыгала и не захлопала в ладоши.

Металлия без труда перевела добрую часть женщин-добытчиц в ставку Сура, а Жадда рассаживала новоприбывших на диванчиках и креслицах, не забывая при этом досаждать хозяйке ясного близнеца бесконечными расспросами о жизни лунгов всякий раз, как под руку подворачивался удобный случай.

После того, как безвольные духовные рабыни обустроились в новом убежище, и были даже напоены элем из запасов прежнего владельца покоев, Металлия и Жадда устремились в следующий тёмный коридор, который, судя по карте, запросто бы привёл путниц на поверхность (либо на самое дно подземелья) по крупной винтовой лестнице. Когда фигура Дрейк скрылась в проходе, спящий Сурбик тут же распахнул глаза и потопал за хозяйкой.

Спустя сотню-другую шагов массивный коридор расщепился на три туннеля. Левое ответвление углублялось в породу до складских помещений и кухни чуть повыше, тогда как по правому можно было добраться до Хрустального Жёлудя. Срединная ветка, самая просторная и основательная, прорезала скальные недра вплоть до широкого вертикального туннеля, соединяющего выход на поверхность и центральную галерею пещер при помощи многоярусной лестницы, не совсем винтовой, как очутилось в дальнейшем.

Женщины неспешно продвигались по главному коридору, сырому и мрачному, зато освещённому небольшими стеклянными лампами в виде жаровен, в которых тлел зиртан, поддерживающий магический огонь. Его редкие искры и блёклое пламя окрашивали проход в приглушённые пшенично-золотистые краски, и от созерцания местных красот почему-то на душе становилось спокойно, но и печально. Когда туннель закончился, перед путницами впереди раскинулся внушительный подъём, три этажа которого перемежались длинными рядами ступенек. И только вниз вела одна винтовая лестница, добротная, равномерная и обширная, ради надёжности и безопасности снабжённая перилами и перекладинами. Однако для того, чтобы попасть наверх, в храм Гиндаи, путницам пришлось бы знатно попотеть, то взбираясь по шатким и хлипким деревянным ступенькам, то карабкаясь по скользким выступам, высеченным в скалах и лишь отдалённо смахивающим на полноценную лестницу.

Для Металлии подобный путь не представлял особых проблем, ибо она никогда не поддавалась усталости, её сердце было глухо к страхам перед лицом опасностей, а тело, напротив, казалось столь крепким и тренированным, что само по себе напоминало каменное изваяние, созданное каким-нибудь подземным божеством. Но вот новую приятельницу древней, девчушку из плоти и крови, (а не из гранита и кристаллов рудаса) впереди ждало истинное испытание на выносливость и стойкость. Впрочем, как ни крути, вроде бы Жадда неплохо справлялась с предложенными судьбою трудностями, и теперь её слишком завлекли повести Дрейк о совершенно ином мире, о мире бессмертных, для того, чтобы она смогла реально оценить угрозу, которая простёрлась впереди, примерив личину крутой подъёмной лестницы.

— Да ну! – поражалась Жадда, внимая историям Металлии о лунгах, о Круге, об Эль’Тариоте, и прочих достопримечательностях жизни вольной, свободной и не обременённой ветхостью плоти или истлеванием души.

С другой стороны, как успела выяснить Великая Госпожа, целостность души вовсе не была гарантирована каждому из числа древних обитателей Ассалгота, старейших, светлооких, величайших и самых дальновидных среди всех земных существ. Ведь, когда ты настолько прозорливый, главное не перегружать глаза, чтобы не заработать полную слепоту вблизи как гнилостный противовес. Дальнозоркость только звучит гордо, но, по сути, – это обычная болезнь.

— И что же, выходит, что ты теперь никак не можешь избавиться от уз с Валентором? – неловко прошептала Тиржада по завершении рассказа Дрейк о чистом, лунговском (и чисто лунговском) понятии «сидис» – о вечной, беззаветной, доброй и светлой любви без теней, о так называемой клятве из пяти букв. – Единожды произнеся «сидис», ты навечно обрекаешь себя хранить верность и преданность, и оставаться только с одним… мужчиной?

Металлия недовольно поджала нижнюю губу и насупилась. Сейчас она опять несла фонарь, прокладывая путь к лестнице по пустому ярусу сквозь непроглядную тьму, и её окутывало приятное, медно-золотистое свечение. И почему тогда в устах Жадды наиболее возвышенные и наиболее бесценные понятия древних звучали столь удручающие обременительными и мелочными, облекаясь в густую и мерклую пелену, когда здесь повсюду струились волшебные сияния, а жилы зиртана со стен подмигивали пришельцам искрами?

— Избавиться? Сидис – это не какой-то неподъёмный груз. Ни один лунг не пожелает «избавиться» от даров сидиса.

— Да, но… Непохоже, чтобы вы с Валентором хорошо ладили друг с другом, – смущённо проворчала Жадда, следуя за госпожой по левую её руку и временами похлопывая по спине Сурбика, семенящего рядом. – Разве ты никогда не хотела освободиться от надоевшего, неверного выбора? Что, если ты ошиблась? Ты думала об этом?

— А ты? – Металлия ответила откровеньем за откровение, оборачиваясь на Жадду и устремляя на неё свет сразу двух ослепительный вещей, что казались непомерно яркими в такой кромешной тьме – фонаря и своих очей. – Зачем ты вообще пошла в храм? Непохоже, чтобы тебе здесь поистине нравилось, чтобы служение богам было твоим предназначением. Разве венец безбрачия – это твоя стезя? Ты – чрезмерно горяча, и едва ли держишь себя в руках. Как удержишь собственные желания на привязи? Да и зачем их сдерживать тогда, когда они природой призваны, дабы питать тебя нектаром жизни, дабы раздувать искру, дабы подкармливать внутренний огонь? Тэсе’ра, которое лучше всего полыхает в живых созданиях, и к которому же льнёт всякое земное существо?

Хозяйка ясного близнеца всё больше и больше нависала над девушкой, коварно и злокозненно нашёптывая свои крамольные речи, словно заправская чёрная ведьма, приспешница мерклой звезды и поборница тёмных сил, под стать Валентору, самому смурному и нелюдимому господину из всех, кого только встречала Тиржада. Усталые ноги бедняжки подкосились, и жрица мёртвым грузом обрушилась на узкую каменную скамейку, протянувшуюся вдоль стены. Средний ярус, на котором сейчас находились женщины, как раз соединял две лестницы – винтовую, уводящую вниз, к озеру с либбо, и вторую, деревянно-каменную, стремящуюся ввысь, что потерялась в общем серо-угольном мареве неизвестности.

— Как можно так страстно желать чего-то, и так жгуче страшиться это получить? Ты бежишь от того, что тебя подгоняет, но это «что-то» таится у тебя же внутри.

Увидев испуганное выражение лица Жадды, Металлия вдруг отставила прочь фонарь, чуть подальше на скамью, и уселась рядом с девицей. Великая Госпожа знала, что им обеим более некуда спешить, и намеревалась предоставить чааруну то, чего он так отчаянно от неё добивался в последние дни – свободу, личное пространство, уединение. И время на частные поиски. Поэтому сейчас, когда все подземные приключения и испытания остались позади, Дрейк могла позволить себе расслабиться душой и телом и просто посидеть на лавочке, беззаботно почесать языком, посплетничать с другой досужей обывательницей «о том о сём», не рассчитывая получить от беседы нечто серьёзное и вразумительное. Но, в конце концов, Металлия ведь была лунгом, а лунги не могли отрекаться не только от клятв и зароков, данных спутникам на проделанном пути, но и от собственного чуткого сердца, органа, что никогда не ведал покоя и всегда норовил своего хозяина опередить. Не были древние приспособлены к праздной болтовне, и поэтому Дрейк задумчиво и рассудительно проговорила:

— Не стану далее увиливать или лгать тебе, Жадда. Я пробовала лгать в прежней жизни, но ложь не для меня. Она мне по вкусу не понравилась. Даже когда на языке она обращается в нечто сладкое, её сладость – яд, и сердце и душа твои уже отравлены. Горечь правды, наоборот, отрезвляет разум.

Металлия медленно повернулась к спутнице, и их взоры пересеклись. Они сидели в одинаковых позах, слегка разведя ноги по сторонам и водрузив между колен руки, собранные в плотный замок из переплетённых пальцев. Фигуру одной женщины обволакивало составное платье из обтягивающей кофточки и пышных, летящих юбок, а тело второй подчёркивал приталенный камзол и штаны. Локоны Металлии спускались по плечам рассыпчатыми, пепельно-белыми прядями, лоснящимися и сверкающими в редких отблесках пламени, а тёмно-каштановая грива Тиржады, не менее богатая и нарядная, упругими завитками свисала до поясницы владелицы. И казалось, что среди такого двойственного равновесия, на этой скамье из белого мрамора с тёмно-розовыми и бледно-серыми разводами, может воцариться лишь согласие и безоговорочное доверие, поэтому Дрейк продолжила:

— Порой мне приходила в голову идея, будто я ошибалась, ну… насчёт Валентора. Понимаешь? Однако, кого же не посещали подобные мысли? Чем значительнее выбор, тем сложнее его совершить, и тем страшнее последствия ошибок. Иногда я тоже уступаю мраку, и мне мерещится, словно я уже больше не хочу этого, словно я хочу всё закончить. Только на самом деле, это – всего лишь приступ мимолётной слабости. Может, таково моё суетное желание, но моя воля по-прежнему не такова.

— О… ты столь мудра, – прошептала Жадда, протягивая пальцы левой к древней, и в тот же миг отворачивая прочь от собеседницы свои раскрасневшиеся щёки и горящие глаза, словно стыдящиеся собственного бесстыдства.

Но Металлия хмыкнула и скрестила руки на груди, не давая жрице добро на доступ к телу.

— Будто для того, чтобы рассыпаться в мудрых наставлениях, надо обладать неподдельной мудростью, или хотя бы располагать каким-то проверенным опытом за плечами, кроме бесконечной череды из неудач, – она тут же щёлкнула пальцами, поступая в стиле лунгов, и Жадда подскочила на месте от неожиданности, после чего тоже скрестила руки и отстранилась от Великой Госпожи всем корпусом. – Даже для того, чтобы писать на бумаге умные вещи, не нужно иметь чересчур много ума. Тебе ли не знать, прочитавшей не единственный в жизни трактат о проделках богов и их нравоучениях для бренных смертных. Как считаешь, тот, кто написал весь этот хлам, разбирался в любимом деле?

— Не знаю… – видя должок за собой, Жадда решила честно ответить этой прозорливой и поразительной женщине, которую жрица исключительно в мечтах своих хотела бы когда-нибудь наречь не иначе, как подругой. – Я пошла в храм Гиндаи, чтобы сберечь честь и целомудрие, остаться незапятнанной и получить в конце мудрость. «Неподдельную мудрость», как ты и сказала, Аман-Тар, моя госпожа.

Однако, упомянутые трактаты и сборники божественных заповедей так и не привнесли в существование Жадды желаемого, и теперь, вблизи от выхода из подземелий храма, и под грузом новых знаний, она чувствовала лишь горечь и досаду.

— Мудрость и незапятнанность, это, конечно, хорошо. Но скорее их сохранит тот, кто непорочен сердцем и праведен душой, а не тот, кто избегает плотских удовольствий любой ценой.

Жадда ощущала полную, могильную безысходность, невзирая на то, что прямо над её головой маячила дверь на поверхность, где вот-вот должен был начаться рассвет. Но, сколь бы красивой и очаровательной не выдалась сегодняшняя заря, ныне жрица была убеждена в том, что чары восходящего дня – это только грязный обман, ложное явление света и туманное знамение. Мираж, не поддающийся верному истолкованию, ибо причина его возникновения лежит не в мыслях, и даже не в сердце наблюдателя. Не сосредотачивается она и в божественной среде, но кроется в обыденном и посредственном – в самом изъяне зрения. К глазам девчушки прильнула горячая стена из слёз, и она решила обрушить всё накипевшее на спутницу:

— Я всегда… всегда хотела поселиться в спокойном месте, среди сестёр-жриц, среди подруг и наперсниц, преданных Богине, в безопасности и уюте, проводя дни в молитвах, выращивая цветы и составляя лекарственные микстуры для горожан. И жить так от рассвета до заката в надежде, что однажды Богиня меня простит… за все мои грязные наклонности и дурные мысли! За тягу к осквернённому и запретному! А теперь мне вообще нигде нет места, и домой я не могу вернуться!

По щекам Жадды, до сих пор покрытым пылью, потекли ручейки из жгучих слёз, оставляя после себя выбеленные дорожки из светлой, юной кожи. Именно слёзный поток сотворил то, что не сподобились провернуть руки жрицы, все её несметные молитвы, извинения и покаяния, и даже подол священного облачения, использованный как платок, – ведь слёзы очистили душу несчастной, усмирили бой её сердца. Она сидела на скамье подле Дрейк и рыдала взахлёб, ничуть не стесняясь наплыва чувств и собственной несдержанности, а Великая Госпожа лишь хмурилась и сердито вздыхала, ощущая себя малость неуклюже несмотря на то, что ей тоже было знакомо подобное наваждение стихийных бедствий – буря эмоций.

— Тяга к запретному – это общий удел всех путешественников и исследователей, – внезапно выдала Металлия, поднимаясь на ноги и отстёгивая от ремня ножны с кинжалом.

Кинжал, выполненный из первоклассной стали со вкраплениями тайлина – редчайшего металла на планете, – ей торжественно вручили в Эль’Тариоте после событий возле Мун-Кемелана, низвержения Тёмного Ткача и возведения врат рядом с разрушенной Сатарой. Тех самых врат, на которые было нанесено идеальное заклятье, позволяющее безопасно и беспрепятственно проникать в неизведанные дали – в Тчелан. После того, как отгремело большинство празднеств, для кого-то из жителей Мирсварина прощальных, для кого-то (вроде Лайана Манназзара Дра Лэйг) приветственных, а главных действующих лиц заварушки с Роматтом Туарлатором уважили соответствующим образом и наделили всевозможными почестями, многие лунги навсегда покинули просторы Мирсварина и устремились во врата, за Пределы, ведомые неискоренимой жаждой приключений и мечтами об очередных свершениях посреди абсолютно новых земель. Металлия решила остаться здесь, сочтя, что её путь в Ассалготе ещё не совсем начался, а не то, чтобы уже подступал к завершению. Великая Госпожа, совместно с массой бестолковых титулов и чинов, получала в дар от граждан Предела и сей изысканный предмет, украшенный довольно внушительно, но, тем не менее, со вкусом и неброско – именно так, как любили настоящие хозяева мечей.

Лунги издревле предпочитали мастерство исполнения и наивысшее качество материалов любому внешнему блеску или вычурной отделке драгоценными каменьями на ножнах и эфесах своего холодного оружия. В мечах, копьях, кинжалах и секирах древних особенным было то, что мало кто мог узреть эту их секретную «особенность», как и распознать их истинную ценность, и уникальность, не обладая при этом провидческим взором или толстым сводом справочников по легендарным артефактам, расхожим в Переделе и распространённым весьма широко. И даже если два наиболее знаменитых меча в Мирсварине – ясный и мрачный близнецы Тельмасс, – кому-то сразу представлялись исключительными, обзаводясь в глазах сведущего «крыльями» летучей мыши (или орла) на гарде, ровно, как и лучезарным (или мерклым) блеском на клинке, они по-прежнему сперва казались для невнимательных мещан самыми… обычными. А прославленные крылья на крестовине из тёмного угла невежд так вообще смотрелись, словно неудобные и неуклюжие стилизации.

Впрочем, новоиспечённый символ высокого положения Металлии в Эль’Тариоте и одновременно метка её заслуг – жалованный парадный кинжал – всё-таки был немного другим. Чрезмерно утончённым, роскошным и едва ли не бесценным, но малополезным, практически ненужным для хозяйки ясного близнеца. И вот сейчас Дрейк внезапно подумала, что нашла лучшее применение для оружия, ибо кинжал без дела болтался у неё на поясе, будто балласт на судне из золотого песка.

— Жадда, знаешь, что объединяет всех магов, воинов и исследователей? – громогласно произнесла Великая Госпожа, растягивая губы и улыбаясь, словно закоренелая и жутко опасная преступница.

Жрица лишь потрясла головой из стороны в сторону в знак отрицания, попутно протирая лицо от слёз и размокшей грязи. Теперь серо-чёрный налёт покрывал только ладони девчушки, но руки было гораздо проще отмыть от следов ночного приключения (или же грехопадения, как считала лично Тиржада). Рукам к подобному обращению не привыкать, их поверхностная чистота обелит целого хозяина, особенно, коли кроме рук он ничего и не марал.

— Одержимость. Жажда тайн. Мрачные секреты. Одни хотят открытий, другие стремятся к переменам, третьи мечтают разоблачить по меньшей мере всю вселенную. Но загадки – словно суть, их дух и общая черта. Все мы желаем получить ответы, перешагнуть через запретное. А теперь вставай.

Древняя протянула рыдающей послушнице кинжал в ножнах, приглашая молодую, беспомощную и неопытную девицу присоединиться к её скромной тренировке, больше даже к развлечению с холодным оружием, и тоже приобщиться к кое-чему запретному – секретам обращения с мечом, которым когда-то давным-давно Металлию обучил её собственный наставник, прекрасный, зеленоглазый и черноволосый лунг по имени Норвагорн, Сэнмаон из Искатора. Теперь, когда его мастерство полыхало лишь в разгорячённых пальцах древней и трепетало в её сердце в то время, как растопщик печей воинского ремесла Дрейк – Сэн, мастер мечей – блуждал в Тчелане, в мире, где нет места для бушующих огней, Великая Госпожа сама выступала в роли первоисточника умений. Металлия являлась не только представителем почившего учителя, не только его надеждой, средоточием его искусства и косвенной дорогой к истинному бессмертию прежнего хозяина мрачного близнеца, но и нескудеющим колодцем с знаниями для следующего полноправного властелина клинка – своего будущего ученика, или патнира, как говорили лунги.

Жадда недоумённо поглядывала на спутницу и не спешила подниматься на ноги. Не хотела она столь скоропалительно расставаться с отчаянием, выбираться из кокона скорби и жалости к себе, и приступать к активным действиям тогда, когда на всём её лице отражалась единственная цель – поражение без сопротивления.

— Для чего это? – прошептала жрица, проводя встревоженным взором по ножнам кинжала, которые ей до сих пор упорно предлагала Металлия.

— Пора учиться самостоятельности. Она дарствует свободу, наделяет независимостью…

— Я – знатная женщина в Империи, я никогда не буду свободна! – огрызнулась Жадда, обнажая белые зубки вместо оружия. – Если вдруг я дерзну вернуться домой обесчещенной, с запятнанным именем, то меня мигом выдадут замуж за какого-нибудь дряхлого старикашку или за тщедушного юнца! Потому что никто более на позарится на меня, предавшую собственную семью и нарушившую клятву. Или второй вариант – примкнуть к дворцовым красавкам, но они же, всё равно, что… что обычные шлюхи! И постоянно находятся в обществе мужчин. Я… я так не смогу.

Жадда прижала к груди сомкнутые руки и отвернулась в бок, уставившись на Сурбика, явно не взявшего в толк, из-за чего ссорятся и воюют его новые знакомые.

Металлия подкусила нижнюю губу, будто пытаясь более тщательно отсеивать самые вредоносные и язвительные речи, заготовленные её изворотливым языком вовсе не для того, чтобы задеть достоинство спутницы, оскорбить лучшие чувства или унизить её. Просто… почему-то в этом мире заведено так, что правда порождает в людях сильнейший отклик, особенно, когда она – не успокаивающая и приятная, а, напротив, злободневная, колючая и неприглядная. Однако если что-то острое проходит слишком рядом с сердцем, то боль и повреждения становятся горькой неизбежностью. Последствием от соучастия.

— Заманчивая будущность, – наконец выдавила Великая Госпожа, ещё разок взмахнув ножнами для пущей наглядности.

Получается, что если в Империи ты не жена и не мать, то обязательно жрица в храме богов или в храме любви. Отменный выбор! Может, проще к демонам послать этот проклятый Ривер-Немм, и навсегда распрощаться со всем, что здесь творится?

Тем не менее, Металлия опять усмирила свой язык, не позволяя ему понапрасну воздух сотрясать, и не стала открыто советовать Жадде мчаться прочь (и без оглядки) из родных краёв. В конце концов, кто такая Металлия, чтобы решать за девчонку? Она точно ей не мать, не старшая сестра и не наставница, и определённо, однозначно, не какая-то там «всевышняя небожительница», Широкоглазая Гиндая, ловкая охотница на ланей и поборница луны. Она сама не знает правду, не отведала ещё на вкус всего совершенного и истинного, а потому не вправе брать на себя ответственность за чужую (или: за ещё одну?) жизнь. По итогу, всё прояснится само собой, когда грянет гром, или когда последний час пробьёт, на смертном ложе или перед лицом заката, под занавес. Правды в мире много, и крупица её может завалятся во всём. Даже если Жадда ошибается, как кажется Металлии то ли с высоты её роста, то ли со шпилей башенок Эль’Тариота, белокаменного и просветлённого оплота лунгов, это вовсе не означает, что выбор жрицы – безнадёжен, и что он обречён.

— Мы, к примеру, направляемся в Хис-Чад, за серебряные стены Мадарса. Разумеется, дорога предстоит трудная, она наполнена опасностями и неудобствами, ибо впереди горные массивы разрушающихся скал, затем редеющие джунгли, потом степи, а после и вовсе пустыня Набитан, знаменитая своей засушливостью и перепадами температур, но что нам терять, покуда в карманах уже пусто, а вся наша поклажа осталась у Белой Скалы на лошадях? Ведь разве ощущал ты дуновенье истинного ветра, шквал дождя, жар солнечного света, что и ободряет, и удручает одновременно, если полностью не попадал в их власть?

Жрица искривилась, прекрасно поняв намёки Металлии, что, мол, хоть Жадда и родилась семнадцать лет назад, но так никогда и не жила по-настоящему, по крайней мере до тех пор, пока не покинула свой роскошный дворцовый загон и не встретилась с реальностью в подземельях под храмом Гиндаи. Может, это столкновение ей совсем не понравилось, только вот почему тогда Тиржада слушала рассказы и призывы древней снова и снова… как сумасшедшая последовательница богов?

— Ты… приглашаешь меня с собой, Аман-Тар? О… ах!

— Да не то, чтобы, – улыбчиво ответила Дрейк, слегка дёрнув плечом. – Ты можешь пойти с нами, но тебе придётся осесть где-нибудь рано или поздно, в одном из городов Хис-Чада или в крошечном селении посреди возделываемых полей и садов, или в столице, в конце концов. Жизнь твоя уже не будет беззаботной или простой, зато ты получишь право на собственный выбор. Но имеется одно важное препятствие, если вдруг надумаешь улизнуть отсюда. Тебе необходимы какие-то навыки, способности, умения, а иначе нет смысла оставлять Ривер-Немм за спиной.

Ибо какая разница, где конкретно заниматься трудом по естественной специальности, что не требует великого ума или первоклассных знаний, а упорством и сноровкой обходит всякое передовое мастерство? Быть покорной и услужливой во имя богов (или мужей) проще всего в Ривер-Немме, и незачем ездить далеко.

В Жадде вспыхнул жгучий интерес, и она мгновенно подскочила на ноги, натянутая, будто тетива стрелы перед разрядкой. Девушка твёрдо встала, опираясь на обе ступни, и выпрямила руки вдоль туловища, сжав пальцы в кулачки. Металлия вручила ей ножны, продемонстрировав, как надлежит изымать клинок, дабы не порезаться, а затем жестом подманила девицу ближе. Хозяйка ясного близнеца продолжала нашёптывать ей на ушко свои крамольные, подрывные речи, пока показывала жрице самые простые и легкие приёмы наступления и отражения атак неприятеля:

— Неужели служение богам – это дело твоей мечты? В Хис-Чаде одной знатной крови не хватит для того, чтобы получить всё желаемое, или даже для того, чтобы выжить. Жизнь и смерть, знаешь ли, не примутся любезничать с тобой, сколько бы почтения тебе не оказывал народ, и из какого бы величественного рода ты не происходила. Две эти чёрно-белые сестрицы не проявят к тебе уважения, и уж точно не обойдутся с тобой по-благородному, будь ты хоть королева, хоть императрица.

— Ах… да! – скорее Тиржада соглашалась с тем, что освоила очередной выпад, успешно повторила пас рукой или совершила удачный разворот, чем действительно разделяла мнение наставницы.

В итоге, она по-прежнему придерживалась местных идеалов, и вряд ли бы когда-то настолько «одичала», чтобы хотя бы в мыслях допустить исход событий, который описала Металлия. Нет, Тиржада из рода Мецерлион, может чем-то и напоминала Дрейк её возлюбленного, незадачливого историка Валентора, коего на земли Мирсварина однажды завлекли мутные звёзды, заодно с непокорностью и вольнодумием. Но, всё-таки, жрица не обладала такой же независимостью, душевной стойкостью и нелюбовью к общепринятым началам как Валентор, зато страдала другим одинаковым с летописцем недугом – непреклонностью во всём.

Наперсница Гиндаи, чья личная путеводная звезда, несомненно, светила на совершенно отдельных небесах, никак не связанных ни с Пределом, ни с Ривер-Неммом, решила в тот момент, что добродушные и милосердные Всевышние, всё-таки, узрели глубину её несчастий. И дабы как-то защитить и ободрить собственное чадо, небожители послали вниз (буквально, под земли храма) Металлию Дрейк. И полу-божественный глашатай-лунг мог вещать непотребное и опасное столько, сколько заблагорассудится, испытывая притом сердце Жадды, мог бросаться обвинениями и обличать перед ней суровую и безобразную «правду». Всё равно жрица не поддастся соблазнам и не впадёт во искушение, не изменит своего мнения так, до тошноты, легко.

Впрочем, сейчас Жадда чувствовала самую настоящую тошноту, подступающую к горлу из-за непривычных и чрезмерных нагрузок, а со лба девицы градом лился мерцающий в лучах фонаря пот, подобно тому, как совсем недавно её глаза и щёки украшала бриллиантовая россыпь крупных слёз.

— Что? Уже устала? – надменно хмыкнула Металлия, выписывая ученице дежурный шлепок. – Вам, людям, закругляться бы с постоянным распитием пива и эля, это отнюдь не нектар бессмертия. Может, без них вы бы сражались поуверенней?

— А… что… – Тиржада захрипела столь сдавленно и обрывисто, что Великая Госпожа подумала, будто девчонка не сумеет взять себя в руки и завалит проверку, так и не отыскав приличного ответа.

Ведь голова воина всегда должна оставаться свежей и прохладной, а мысли – кристально чистыми, сколько бы жара не распалила драка в теле его.

Однако, обошлось, и Жадда замученным голосом выдала:

— Что тогда прикажешь нам пить в случае жажды?

— Кипячёная вода – не худший вариант, когда запасы галлна измельчали.

Галлн – невысокий кустарник, родина которого как раз располагалась в горных вотчинах Хис-Чада. Высушенные листья галлна любили путешествовать больше лунгов, эльфов и митринов вместе взятых, и зачастую достигали Мирсварина, Отмарны, да даже Джархила и берегов Гитч-Лакара, взвинчивая цену на своё добро соразмерно с пройденным от дома расстоянием, не без помощи купцов, конечно.

Металлия никогда не была ярой поклонницей травяных отваров, ибо лунги сердцем и душой выбрали вино. Возможно, вино было их излюбленным изобретением, однако людям оно приносило куда больше вреда, чем пользы, и многие передовые лекари и учёные мужи Предела человеческого происхождения отказывались от вина насовсем. Металлия видела стеклянные и более дешёвые глиняные (или деревянные) тары с галлном на рынках Эль’Четтры, так что запросто можно было предположить, будто вблизи храма Гиндаи этот напиток тоже распространён, но жрица не внимала речам наставницы. Её багряное, чуток опухшее и налившееся кровью лицо уже не выражало ничего, помимо безграничной, опустошительной усталости.

— Уф… ф-р-р, – пыхтела девушка под руководством безжалостного учителя – Металлии Дрейк, во всех смыслах достойной своего наставника, жёсткого и неумолимого Норвагорна, мастера мечей.

Заметив, в каком плачевном состоянии находится изнеможденная Жадда, Дрейк махнула кистью, отпуская ту на все четыре стороны. Жрица обессиленно поковыляла к лавке под задорное ворчание Сурбика, принявшего всё происходящее за спектакль, и вскоре сползла по стене на каменный пол, едва-едва не попав на скамью.

— Уф! – пыталась отдышаться бедняжка, в очередной раз слушая, с каким грохотом в груди заходится её неподготовленное сердце. – Так ты… так ты, Аман-Тар, ты хочешь взять меня в ученики?

От этих слов теперь у Металлии заложило уши. Древняя изумлённо покосилась на девчушку, которой исключительно по доброте душевной выписала один простой урок (и кинжал, как бонус дополнительный, но чрезвычайно дорогой).

— Нет, я не имею права брать в патниры смертных. Хотя, бесспорно, у тебя имеются задатки, желанные для ремесла хозяина мечей.

В поникших глазах Жадды тут же вспыхнула новая искорка, точно такая же, которую можно было узреть среди других охотников. Или искателей? Молодую женщину манили загадки и неизведанные дали, которые залегали в её собственном нутре.

Металлия хитро ухмыльнулась.

— Неужто маленький жертвенный кролик сам превратился в хищного зверя? Пройдёт время, минуют десятилетия, и, чем демоны не шутят, он тоже станет загонять дичь? – хмыкнув, Великая Госпожа присела обратно на скамью, как ни в чём не бывало.

На её лице не проступила испарина, она ничуть не запыхалась, и будто бы вообще ни одна мышца древней не испытывала на себе какого-либо напряжения. Вены на её висках не вздымались, подобно пляшущим жилам Жадды, и девица с завистью наблюдала за тем, как медленно и плавно скользит череда из перемежающихся теней и красно-рыжих отсветов от пламени фонаря по безмятежной и загадочной физиономии Дрейк. Она сидела, откинувшись назад и прислоняясь спиной к стене из камня, скрестив руки на груди, и вытянув вперёд длинные ноги. Левая покрывала правую. Глаза её были полузакрыты и в целом Металлия создавала вполне величественный вид неземного существа. Но больше всего в случайной спутнице Жадду привлекал странный узор из драконьих чешуек и болотных «веснушек» вокруг бровей и на скулах, эти её таинственные пятна красоты. Жрица не могла взора отвести от столь диковинного зрелища, и всё следила и следила за тем, как чёрные, причудливые силуэты плывут по коже Дрейк.

— Авось, – вдруг отчеканила Жадда выровнявшимся голосом. – Люди говорят «авось», мы не любим лишний раз упоминать демонов и бесов, так недолго и беду накликать. Если бы ты взяла меня в ученики, то я бы, Аман-Тар, не раздумывая пошла за тобой куда придётся. Но покинуть храм Гиндаи так просто я не могу. Я же дала клятву. Помнишь? Я клялась перед всем семейством, перед целессией и перед изваянием Богини, что никогда не покину пределов храма, пока Гиндая лично не позволит мне, удостоверив своё решение тремя золотыми монетами.

Девушка подтянула за цепь деревянную чашу для пожертвований, повертела её в руках, а затем показала Металлии по-прежнему пустующее дно, на котором, как древняя могла убедиться воочию, до сих пор не блестели имперские «золотники».

— Я принесла обет. Дала слово истинной дочери благородного и знатного семейства и теперь ни на шаг не могу от него отступить. Понимаешь? – скорбно прошептала Жадда, опять готовая вот-вот расплакаться.

Металлия кивнула. Уж кому-кому, а лунгам было доподлинно известно, насколько страшен отданный взаймы зарок, и как тяжко порой даётся соблюдение условий клятвы. Однако лунг, в отличие от человека, не мог попрать собственное слово и не лишиться при этом главного – чистой и сверкающей души. А люди, вроде бы, легко обходили любые гирсы и запреты – писанные или же лишь морально-нравственные. За исполнением последних, может быть, никто столь пристально и не следил, но лунги считали их более важными, почти что вечными, искомо вшитыми в сознание и в то, что крылось под ним.

— Тем более, я всё равно хочу помочь сёстрам-послушницам, – решительно и непримиримо отбила языком Жадда, сгибая ноги в коленях и разводя их по бокам.

В такой странной позе, да ещё и сидя на полу, с миской для подаяний в руках, грязная, растрёпанная, вспотевшая и в изодранных лохмотьях, Тиржада выглядела, будто ведьма-предсказательница, что одним глазом вонзается прямо в суть какого-то бедолаги, проходящего мимо, а вторым присматривает за варевом в котле неподалёку. Наверное, Великая Госпожа бы даже хорошенько похохотала над ситуацией (особенно над тем, как Жадда корчила гримасы и играла бровями, подражая манере новой приятельницы), но она не видела общей картины, а обозревала только часть лица своей свежеиспечённой почитательницы и приспешницы.

— И как же ты это сделаешь?

— Ну, во-первых, донесу Императору обо всех местных тёмных делах, изобличу этих… этих мерзавцев! Император ко мне прислушается, ввиду нашей былой дружбы. Затем я собираюсь переменить уклад, исправить эту чудовищную добычу зиртана…

— Тогда не забудь приложить к посланию вещественные доказательства, – древняя равнодушно протянула измятую страницу из журналов Сура, самую знаменательную и обличающую по мнению Металлии, которая была весьма осведомлена в подобных вопросах.

— О… О! Да это же… это же, – Жадда мигом просветлела, её щечки снова зарделись боевым румянцем, а глаза заблестели.

Жрица в порыве страсти бросилась на шею Металлии и принялась осыпать поцелуями её прохладную, влажную кожу, словно покрытую тонкой защитной плёнкой из воскового налёта. Наконец-то, Тиржада осмелилась осуществить своё нынешнее заветное желание, и неважно, что оно зародилось исключительно в компании Великой Госпожи. Удобный случай прикрыл собой истинные намерения Жадды, и вот она уже находилась в объятьях столь мудрого и прелестного создания, целовала Дрейк и жадно впитывала разгорячёнными ноздрями сладостный воздух, стелящийся вокруг воительницы, и всё это – дабы «как следует отблагодарить» союзницу. Якобы…

— Это же… всё меняет! Не знаю, как отблагодарить тебя! Как… как, скажи, моя прекрасная, светлоокая и белокурая госпожа, Аман-Тар?

Жадда смотрела на Дрейк исподлобья, немного томно, немного требовательно, пуская в ход всё своё запасённое обаяние, но… у неё ничего не получилось и на сей раз. Грудь Тиржады плотно впечатывалась в руку Металлии, а пальцы девушки обвивали шею древней, но хозяйка ясного близнеца, хоть и взирала в упор на подопечную, никак не могла различить в ней эту голую и наглую, неприкрытую страсть. Да что вообще не так сегодня с этой чужестранной женщиной? Жадда нахмурилась.

Однако, честолюбивые желания Жадды, её планы отмщения и мечты о торжестве справедливости и света всё-таки вызывали симпатию в Металлии, а не одно лишь раздражение. В определённой мере Дрейк разделяла взгляды наперсницы Гиндаи, хоть и никак не могла угадать в этом самом взгляде наиболее важный момент – бесстыдные девичьи притязания на её собственную красу, великолепие и честь.

Внезапно вспомнив о своей любимице из золота – о монете, первой заработанной под прикрытием теней Разора, Металлия отстранилась от захватчицы и вынула из кармана припрятанное сокровище. Взор Жадды тут же заскользил по глянцевой поверхности монеты, на которой то и дело зарождались, вспыхивали и исчезали молнии из света, доносящегося из-за стеклянной дверцы фонаря.

— Если бы я выдала тебе три золотые монеты, ты бы это приняла? Тебя устроило бы такое решение? – Металлия вопросительно расширила глаза, взмахнув в воздухе деньгами.

— Да. Ведь лунги – это посланники богов.

— Если так, я всё равно огорчу тебя: коли боги существовали когда-то, то они забыли передать нам своё послание, и мы явились в Ассалгот с пустыми руками.

Однако для жрицы всё происходящее рисовалось совершенно в ином ключе, ведь Дрейк, в конце концов, пришла к ней именно что не с пустыми руками, а с великими и славными дарами, и даже теперь грозилась осыпать златом без того богатую Жадду.

Металлия предложила собеседнице монету на распростёртой ладони, но девушка лишь печально вздохнула, ибо этот подарок она никак не могла принять. Числом не подходил. А, подбирая в руки всё подряд, недолго и богов разгневать, превращая тем самым дары судьбы в наветы злого рока.

К сожалению обеих женщин, не завалялось у Дрейк ещё двух лишних монет из золота. А одна не могла устроить ни Тиржаду, ни саму Великую Госпожу, уж слишком сильно древняя не хотела идти на сделки с личной совестью, и вписывать в счета меньшие суммы тогда, когда жизнь назначила повышенную выплату. Сокращая расходы подобным образом, можно ненароком прогадать, и влезть в такой чудовищный долг, из которого не выбраться с надлежащим числом рук, ног и полным перечнем прочего телесного имущества. А кому нужны похожие проблемы?

Пока Жадда водила пальцем по монете из чистейшего золота – по одному из своих любимейших в мире веществ – и вспоминала всю ту роскошь, которую оставила за стенами родного дома, позади Дрейк занялась какая-то возня. Древняя передала предмет жрице на передержку, уж коли он возбудил такое волнение в ней, обернулась назад и тут же замерла. Вскоре Тиржада, чересчур увлечённая неповторимым блеском золота (о коем она почти полностью забыла в храме), оторвалась от собственных рук и подняла взор на Металлию. А после… бедняжка уже никак не могла поверить в то, что видит рядом с собой.

Со стены в вертикальном положении спускалась целая вереница из полностью просвечивающих пауков величиной с домашнюю птицу: тучную курицу к примеру, или небольшую уточку. Однако, поскольку куриные размеры лучше всего подходят именно несушкам, но никак не паукам, в Жадде такие габариты незваных гостей могли вызвать, разве что, приступ дикого ужаса. Широко разинув рот, но так и не взвизгнув, она влажными глазами смотрела на их лоснящиеся, круглые и выпуклые брюшки, кристально прозрачные, словно выдутые из самого искусного, тонкого и дорогого стекла.

Пауки ловко шевелили тощими хрустальными ножками, перебираясь по каменным стенам или друг по другу, и в брюшке у некоторых булькала янтарно-медовая жидкость, уже знакомая для путниц. Должно быть, чрева гадов наполняло либбо, и благодаря его зелёным и синим переливам на поверхности пауков то высвечивались, то затухали живописные побежалости, чарующие и приковывающие взгляд. На крошечных, сферических головах мельтешащих созданий располагалось по две пары рыже-красных точек-глаз, которыми твари не особенно пользовались, предпочитая обозревать пространство с помощью длинных бесцветных волосиков, испещряющих их корпусы вдоль и поперёк.

Пауки двигались очень быстро одной плотной, сверкающей волной, устремляясь в сторону Металлии и Жадды. Очевидно, они считали местные пещеры и переправы своей родиной, и встревоженные женщины, которых никто сюда не приглашал, явно пришлись не ко двору. Для хрустальных пауков, что Великая Госпожа, что жрица – обе были как раз-таки настоящими незваными гостьями.

— Демоны пожри мою плоть! Это ещё что такое? – поворчала Металлия, одной рукой резво обнажая клинок ясного близнеца, а второй прикрывая Жадду от стаи пауков, готовой вот-вот обрушиться на нарушительниц.

Жрица начала прерывисто и ускоренно дышать, охваченная паникой. Она, как и многие другие благородные барышни, терпеть не могла всяких неприглядных тварей типа пауков, крупных насекомых, мышей или крыс, и ныне пребывала в лютом и промозглом ужасе. Ладони её вспотели, а на лбу опять проступили капельки ледяной испарины. Сердце Тиржады, так и не отдохнувшее вдоволь, вновь учащённо застучало, и жрица, одним боком прижимаясь к туловищу Металлии, тоже обнажила клинок кинжала. Обеими руками она ухватилась за черенок, крепко переплетая пальцы, и, испуганно сопя и иногда всхлипывая, уставилась на волну пауков.

Металлия не спешила атаковать или вообще шевелиться, потому как желала знать, что здесь происходит. Всё выглядело так, словно следовало давно проторенному пути, шло, согласно местным законам, ещё не до конца понятным для неё, иноземки. Пауки не казались безобидными, отнюдь, но в тот же самый миг они и не смотрелись голодными или агрессивными. Они… будто просто двигались вперёд, подчиняясь каким-то внутренним настройкам. Великая Госпожа в своё время немало лун скоротала в туннелях полуподземного города Ниран’Рэ, и в компании Келя Олмира и его жены – людской женщины – часто совершала долгие путешествия в глубины выработанных и покинутых шахт или естественных пещер, и ей никогда не встречались существа с такой манерой поведения или настолько причудливого облика. А окрестности Ниран’Рэ, города светящихся кристаллов-эльтекримов, как раз славятся великим разнообразием жизни, которая порой принимает весьма диковинные формы под землёй. Только вот не в силах предместья Ниран’Рэ похвастаться чем-то, хотя бы отдалённо похожим на коренных прозрачных пауков.

Слишком они были идеальные и одинаковые – будто воистину выплавленные из жидких потоков горного хрусталя или высеченные из заледенелого воздуха посредством колдовства, могучего и дикого. В Пределе не водилось ничего подобного, даже разумных ниедов, способных провернуть такое на основе… на основе реальных, живых организмов, которые, бесспорно, и послужили сырьём для магических хрустальных пауков.

Тем более Сурбик, новый верный спутник Металлии, сохранял поразительное спокойствие, сидя на задних лапах, и безмятежно ждал, когда паучья волна нахлынет на него, а затем отступит. Видимо, старичок знал нечто такое, что пока что оставалось недоступным для лунга.

Дрейк прищурила один глаз и распахнула второй, готовясь горячо поприветствовать волну из бегущих хрустальных пауков. Жадда же, напротив, зажмурилась, выставляя перед собой блестящий кинжал и как бы укрываясь за его стальным клинком.

— Нет, нет, нет! Ненавижу пауков! – стенала жрица, когда первые из гадин дотронулись до бархатистого обмундирования Металлии.

Однако Великая Госпожа словно и не думала крушить живность. Она просто-напросто позволила случиться тому, что должно было случиться дальше.

Хорошо, что Жадда так и не подняла век. Она не видела, как пауки сплошным слоем облепили фигуру хозяйки ясного близнеца, как они ползали по её сапогам, по ножнам меча, по плечам и по голове, однозначно вынюхивая что-то и ощупывая тонкими лапками пряди волос древней. Они искали нечто особенное в складках её одежд, пока большая часть стайки проносилась мимо. Один паук забрался даже на оголённый меч, который Металлия держала вертикально перед собой, направляя остриё оружия вверх. Он повис на лезвии, зацепляясь ножками-трубочками за край клинка, а передними конечностями тянулся к лицу лунга.

Вскоре другой паук нашёл желанное – оплавленный кусочек зиртана, спрятанный у Металлии в кармане штанов. Он проворно извлёк драгоценную добычу, и уже было начал её мелко-мелко дробить специальными клешнями у рта, а затем пожирать, направляя в брюшко, но Дрейк быстро спохватилась, вцепилась в зиртан и сжала руку в твёрдый, несокрушимый кулак. Паук попробовал извлечь сгусток, кусая и коля пальцы древней, ему на помощь подоспели собраться, и тут у хрустальных тварей занялась целая потасовка с Великой Госпожой, которая никак не хотела уступать безмозглым магическим созданиям собственную сокровенную находку.

Вдруг один из пауков забрался на макушку Жадды, планируя оттуда поддеть побольнее бывшего пятого аркана Хатра. Скулящая жрица почувствовала нечто неладное, распахнула налитые страхом зенки, и внезапно узрела отвратительную картину, разыгравшуюся рядом с ней. Хрустальные пауки покрыли Металлию плотным ковром из живой, полупрозрачной и блестящей студенистой материи. Временами некоторые из них отправлялись в недолгий полёт благодаря ловкому удару локтем или ногой, что выписывала Дрейк с завидным упорством, однако вскоре поверженные пауки вновь возвращались в боевой строй.

Жадда истошно завизжала. Забывая обо всём, она разжала пальцы и выронила свою единственную защиту – кинжал. Золотая монета, которая до сего момента спокойно лежала где-то среди юбок жрицы, тоже ускользнула, на прощанье издавая пронзительный звон.

— Убери их, убери их, убери их! – зачастила девчонка, тряся головой и теряя всяческий контроль над собой.

Длинная зала, соединяющая два лестничных пролёта, принялась плясать из-за резких телодвижений жрицы. Её снова затошнило, а перед глазами потемнело.

Металлия подскочила на ноги, но прилипчивые пауки никак не оставляли надежд заполучить то, что их так влекло – янтарный камень преткновения из зиртана. Тогда Дрейк пронзила парочку мечом, и попавшие в немилость твари просто расплескались по сторонам в виде густой и вязкой жижицы. Капли угодили на волосы и лицо Жадды, и девушка вновь ужасающе пронзительно вскрикнула, полностью оправдывая прозвище, присвоенное ей Валентором ещё на поверхности – банши. Более твёрдые золотисто-медовые остатки павших созданий обрушились наземь, расплываясь тонкой лужицей по полу.

Небольшая группа пауков с пустыми брюшками накинулась на разлитое либбо и начала тщательно подчищать кляксы, подбирая каждую крупицу. Покончив с делом, они примкнули к потоку других хрустальных пауков, уже преодолевших лестничный пролёт и устремившихся в переплетенья коридоров.

— Довольно визга, лучше помоги мне! – приказным тоном возвестила Великая Госпожа, принуждая Жадду, наконец-таки, оторвать свой изящный зад от насиженного места, взять оружие, и что-то выправить собственноручно, без участия высших сил.

Металлия собиралась проследовать за пауками-охотниками и выяснить, куда уносится вся их драгоценная добыча. Наверняка они были призваны на службу здешним владыкой при содействии очередного чудовищного заклятья, с конструктом которого хотела бы ознакомиться лично даже Дрейк, не сведущая в колдовстве. Но хрустальные вредители очутились слишком уж назойливыми и настырными, и отбиться от них в одиночку не представлялось возможным, пускай бой проходил под командованием дюжего лунга с могучим, легендарным мечом в руке. Пауки числом брали верх, и стоило только Металлии под весом сапога расплющить одного, как второй уже вновь подбирался к куску зиртана, стиснутому у неё в кулаке.

Жадда, зажав кинжал в руках и направляя его вперёд, натиском пошла на свору хрустальных пауков, атакующих Металлию. С трудом преодолевая отвращение и сдерживая рвотные позывы, жрица наградила тварь, вцепившуюся в икру Великой Госпожи, лёгким ударом босой ноги, и чуток поддела остриём кинжала ещё одного паразита. Но тут ей в правый напряжённый глаз вонзилась яркая, ослепительная искра, отражённая от потерянной монеты, и потом уже никак не желала сдавать завоёванных позиций. Искра колола и щипалась, захватывая внимание жрицы и вызывая навязчивый зуд внутри. Снова сложив оружие, Жадда навострилась на пропажу древней, поняв вдруг, что пауков ей не одолеть, ровно, как и не совладать с собственным чувством омерзения.

— Монета! Она упала! Прости, Аман-Тар, я верну её! – прокричала Тиржада, пристально глядя на то, как золотой подпрыгивает и скачет, вспышками мелькая между лапок хрустальных пауков.

Многие из стаи уже убегали прочь, увлекая за собой монету, которую почти никто из них не расценил как нечто важное или полезное. Однако один заблудший паучок всё-таки заметил блестящий медальон, поднял его и поволок в сторону центрального коридора, к трём туннелям, расходящимся в разные уголки подземелья.

Жадда, помчавшаяся следом за вором, споткнулась об очередной поток существ и упала на правый бок, обречённо и беспомощно протягивая руку с кинжалом в том направлении, куда стремился зловредный паучок с талисманом Дрейк. И пока хрустальные охотники пересекали её тело, словно незначительное препятствие, попутно щекоча ножками девичий торс, жрица застонала надломленным голосом:

— Ме… Металлия! Твоя монета, они уносят её!

В то же мгновение Дрейк резким и ловким движением отшвырнула подальше от себя кусок зиртана, нацеливаясь на лестницу наверх, то есть в противоположную сторону от похитителя. Жрица, разинув рот и расширив глаза, удивлённо смотрела, как красиво и заманчиво сверкает в воздухе запёкшийся сгусток «янтаря», как он ударяется о землю и раскалывается, как целая волна хрустальных пауков обращается вспять, несётся за добычей и набрасывается на зиртан, дробит и пожирает его. Только что Великая Госпожа билась за этот наплав, будто за спасительную крупицу жизни или средоточие мирского блага, и вдруг он стал не нужен ей в единственный взмах ресниц.

Металлия стрелой метнулась к пауку с золотой монетой, а он, почуяв опасность, принялся перебирать лапками ещё проворней. Жадда поднялась и тоже поспешила за воришкой, но Металлия догнала паука первой, вонзив ему в брюшко клинок ясного близнеца Тельмасс. Негодяй задёргался и затрепетал, растопыривая конечности, и выронил добычу. Тут же его магическое тельце обмякло и превратилось в жижу, слизью растекаясь вокруг возлюбленного меча Дрейк. Казалось, пауки не принесли особого вреда женщинам, но вот монете повезло гораздо меньше.

Вор был застигнут возле размашистой лестницы с перилами и ограждениями, что чёрным винтом вгрызалась в недра подземелья. Металлия видела все неровности ступенек и изгибы сооружения, мелкие сколы и едва заметные расселины, ибо её сокровище, её бесценная монета достоинством в один золотой дайн сейчас с грохотом и лязгом прыгала вниз, стремясь на самое дно, именно туда, куда древняя так страшно не хотела возвращаться. Свет, что отражался от полированной поверхности золотого, до сих пор достигал ясных, провидческих очей лунга, но это совсем не успокаивало растревоженную душу. Наоборот, ещё больше бередило сердце, ещё сильней подпитывало пламень гнева. Издалека монета напоминала тлеющий во тьме уголёк, который стоило только прибавить к костру, пылающему внутри древней, и вот уже сокрушительный и немилосердный пожар промчался бы по местным землям, присовокупляя беды к стихийным бедствиям и приумножая разрушения. Огонь к огню.

Дрейк печально вздохнула, а затем начала бурно ругаться:

— Проклятье! Демоны пожри мою плоть! Да сгорит дотла это зловонное подземелье! Да поразит его скверна тления, да зарастут его дороги ковром из поганых грибов! Здесь сгинет огонь светил небесных, потухнет сама искра жизни, иссякнет всякий свежий воздух, а не только лишь моё терпение…

Однако разорения свои она уже заканчивала на заунывной ноте, решив, что вместе с терпением в недрах Непостижимого лабиринта Гина умрёт и надежда на весёлое и счастливое времяпровождение, оплаченное заветным золотым. Металлия всегда хотела как-то по-особенному завершить его путь в Ассалготе, предоставляя неодушевлённым деньгам всё то, чем однажды они наделили её в час нужды и обездоленности – достатком, беззаботностью, удовольствием от созерцания плодов своих способностей и верой в собственные силы. Но затем древняя поняла, что всего этого добра и без того хватает в ней, а золотые дайны, пусть на их лоснящейся поверхности отражается целый мирской свет, никогда не сумеют отразить свет её внутреннего мира. Да и купить за монеты то, что древней было поистине нужно, не представлялось возможным ни в Мирсварине, ни в Ривер-Немме.

Тем не менее, Металлия всё равно негласно окрестила монету своим талисманом. Настоящим, неподдельным, прямо как золото, из которого был отчеканен этот злополучный дайн умелым и наученным мастером, знатоком собственного дела. Почему-то монеты в Империи не отличались искусностью исполнения и частенько изображение на них было нанесено кое-как. Словно страдающее загадочной хворью, оно юлило и вертелось туда-сюда, то не вписывалось в границы круглой заготовки, то пестрило ошибками, сколами и погрешностями. И в глаза бросалась, разве что, общая халтурная работа тогда, как единообразия как такового среди денег в Ривер-Немме не наблюдалось вовсе. Другой разговор – Предел, где каждая крохотная вещь покидала станок мастера-ремесленника только после того, как будто бы на личном опыте ознакомлялась и с совершенством, и с первоклассным колдовством, превращаясь в ловких руках творца в образцовый шедевр.

Долгие годы Дрейк будто подкрепляла волшебные способности монетного талисмана, никогда не упоминая о нём и не извлекая из кармана почём зря, день ото дня подпитывала силу дайна всеми этими напускными секретами и тайнами… словно соревнуясь в суеверности с Валентором и уподобляясь людям, над предрассудками которых любил подтрунивать любой уважаемый лунг. И ради чего? Для того, чтобы дайн сгинул где-нибудь посреди настолько дремучего места?

И мало того, что теперь у Металлии не выйдет с надлежащими почестями спровадить дайн к новому хозяину, закатывая пышные торжества, учиняя разгульные празднества в его былую честь и шумя назло невзгодам, так ещё с грохотом и треском под землю провалилось её последнее денежное довольство!

И пока в голове Дрейк крутились различные мысли, позади неё живо промчалась Жадда, чуть-чуть задевая торс хозяйки ясного близнеца развевающимися юбками. Несясь по ступенькам и устремляясь вниз, на самое дно лабиринта Гина, к озеру с либбо, девица прокричала, размахивая на пути кинжалом так небезопасно и рискованно, как Великая Госпожа явно её не учила:

— Я найду монету для тебя, Аман-Тар! Не переживай, будь здесь!

— Что? Нет! – рыкнула Дрейк, протягивая пальцы к фигурке жрицы, которая уже скакала вниз.

Древняя растерянно наблюдала сверху, как по крутым ступенькам спиральной лестницы скользит горячее фиолетово-розовое облако, будто низвергающийся по склону поток, выплеснутый из сказочной горы-вулкана. Поток, сотканный не из жара, газа и пепла, а из разлетающегося платья Жадды, её пыла и её юношеского безрассудства, не менее опасного, однако куда более запущенного, чем Металлия могла подумать прежде.

— Нет! Жадда, ты с ума сошла? Вернись немедленно! – выкрикнула Дрейк своим могучим и звонким голосом, который мигом, по приказу своей владелицы, погнался за беглянкой по пятам, но так и не сумел вразумить её.

Слова древней задрожали и зазвенели, наполняя коридоры, шахты и лестницы длинным и протяжным эхом. Речи её отразились от потолков и неровных, угловатых стен, давным-давно обточенных кирками горняков, и градом бренчащих осколков обрушились на плечи Тиржады, что без оглядки мчалась вниз, шлёпая по ступенькам босыми ногами. Все мудрые высказывания и наветы Великой Госпожи тут же превратились в обычный, малость раздражающий шум для неё, который, конечно, мог вызвать волну гнева, но не чинил серьёзных помех.

Металлия посмотрела влево, где в главном коридоре скрывались последние из хрустальных пауков, которые, должно быть, бежали либо в ставку Сура, либо во второй коридор – к лаборатории под названием Жёлудь, куда изначально планировал наведаться Валентор, и куда ныне думала двинуться Дрейк. Затем древняя обратила взгляд вниз, на мрачные глубины винтовой лестницы, где в седовато-угольной мгле уже растворились две довольно ценные вещи – её золотой дайн, и девчонка, видимо, не больно-то дорожащая собственным сокровищем – смертной жизнью.

Да, Жадда ещё была слишком молода и беспечна, дабы явственно понять, что она не бессмертная, в отличие от её свежей наставницы, Госпожи Предела, и старой покровительницы, Дамы Гиндаи. Пожалуй, взбалмошная девчонка, которая ни в чём не знала отказу в доме родителей, ныне никак не могла усвоить простую и завалящую истину – жизнь ей дана лишь в одном экземпляре, и даже у её предприимчивого батюшки не выйдет приобрести у Всевышних очередную обновку для дочери, в случае чего. Ибо это самое «чего» подведёт итог под любыми счетами, его собственными, или его дочери – всему своё время, разумеется, и лучше бы обозначенное время лично к ответу не призывать. У каждого срока имеется предписанный черёд, но внезапный поворот может исправить дело, или, наоборот, разрушить всё.

Боги от скуки играют в кости с Матерью-Землёй, а среди ставок – судьбы её обитателей. Произвольный набор чисел на гранях даёт указания, однако там, где для кого-то единица читается как выигрышное очко, для другого первый номер сулит лишь дурное предзнаменование. Великие творцы и созидатели тоже погрязли в дебрях двойных толкований, и теперь не видят чёткой разницы между хорошими и плохими знаками, они сами не ведают, кого обрекают на страдания, а кого, предварительно осыпав незаслуженными дарами, восхваляют и возвышают до уровня звёзд. Всё решает бездушная кость.

И, сдаётся, сегодня Жадде не улыбнулись Всевышние, а удача ускользнула от неё. Но, поскольку жрица находилась в этих глухих подземельях в компании Металлии Дрейк, перворожденного лунга, одного из тех существ, которые издревле вели бой с богами за право распоряжаться игральными костями (или своей волей и судьбой), то, выходит так, что девице всё-таки свезло. Подсобил ей Кенферон, покровитель счастливого случая и проводник успеха, или знакомство с Гиндаей помогло?

Сурово нахмурившись и сыпля по дороге грязными ругательствами, Металлия ринулась к винтовой лестнице. В конце концов, она сама учила Жадду окунаться с головой в предложенную неизвестность, а кто не следует собственным советам… тот вильтеарского вина на пьёт? Ибо как можно наслаждаться выпивкой в славном кругу друзей, когда ты всё равно вскоре очутишься с лживым и лицемерным созданием, с которым навечно застрял наедине… с самим собой?

К слову, нижняя лестница не оправдала своего гнетущего и удручающего внешнего облика. Металлия её расценила, как вполне изящную и даже удобную. Каждая ступенька была надёжно подогнана к соседке-сестрице, добротно обработана и стёсана на совесть. Лестница формировала цельное полотно из возвышений и спусков единой величины, по которым можно было легко и беззаботно спорхнуть вниз, не смотря под ноги, что древняя и поспешила проделать. Первоначально Дрейк переживала, как бы Жадда напрочь не лишилась головы в побеге, причём в буквальном смысле, но теперь Великая Госпожа убедилась, что можно запросто положиться на покладистый нрав такой лестницы, совсем закрыв глаза. Вдобавок, трудно потерять рассудок, когда ты уже безумный, а это, кстати, касалось Жадды напрямую.

— Жадда! Где ты? – прокричала древняя, но никто не отозвался.

Спустя сотню-другую шагов хозяйка ясного близнеца различила впереди густеющее облако из матовой, серой пыли и влажного фиолетово-индигового тумана, совершенно реального и материального, без капли иллюзий или колдовства. Металлия нехотя погрузилась в это промозглое и сомнительное марево, судя по всему, поднятое со дна пещерных галерей по вине постоянных выработок зиртана, близости озера из либбо или из-за других удивительных особенностей местных пещер. Пройдя ещё пару ступенек, внезапно Дрейк встала на рыхлую и рассыпчатую почву из каких-то донных отложений, с удивлением для себя обнаружив, что винтовая лестница слишком быстро закончилась. С высоты она представлялась гораздо внушительней и длинней, но, видимо, это впечатление создавалось благодаря странному тёмному облаку, которое своей чернотой маскировалось под по-настоящему глубокое подземелье.

— Жадда? – снова позвала Дрейк.

Только на сей раз вместо непокорной девицы ей ответила тусклая искра в углу. Добравшись до источника света, наклонившись и порыскав в золе, Металлия извлекла из кучи грязи свою заповедную монету. Подбросив находку вверх, а затем ловко отловив её левой, древняя торжественно провозгласила:

— Та-да!

И тут же опустила беглянку в опустевший карман, заточая её блеск в привычной темнице из тканей.

— Тоже мне, великая охотница за сокровищами и сыщица пропавшего, – презрительно проворчала на хатре Великая Госпожа и устремилась в гущу дымного марева. – Жадда, где тебя демоны носят?

— Я тут, Аман-Тар! – наконец раздался взволнованный и дерзкий девичий голос. – Сюда, скорее!

Металлия, набрав полную грудь воздуха и расправляя плечи, направилась к источнику звука. Но звук искажался, отскакивая от округлых стенок ещё одного туннеля, куда более зловещего, чем предыдущие, и путь Дрейк тоже извивался, будто рисуя на земле волну из длинного и могучего тулова дикого змея… Зверя Шарга.

Коридор поддерживали узорные своды и колонны, чья поверхность была обработана в стиле каких-то богомерзких идолопоклонников, обожающих смерть и возвеличивающих её же. Тихой трелью заунывных похоронных гимнов всё здесь нашёптывало о ней, нелюдимой и бессердечной богине тления и гнили. Перекрытия напоминали хребет позвоночника, колонны и арки – обглоданные рёбра, и если Металлия посещала в Мирсварине места погребений, которые лишь именовались «остовами» ввиду своей похожести на человеческие останки с высоты драконьего полёта, то это сооружение явно повторяло черты скелета исполинской змеи.

Обезоруженная и изумлённая, Великая Госпожа возложила руку на одно из изваяний, что изображало кости. Древняя будто проверяла вещественность построек, и, столкнувшись с твёрдым и холодным камнем, неровно вздохнула. А затем, смахнув прочь неуверенность и тревогу, медленно пошла вперёд. Тем более, туман таял, уступая дорогу отчётливым картинам, сложенным из блоков иноземного тёмно-серого базальта с фиолетовым отливом или высеченным в коренной породе столь же безрадостных тонов.

— Ты так и не нашла мой золотой, – грозно отчеканила Дрейк сквозь зубы и искривила брови.

Если бы сейчас Жадда видела, как призывно искрятся глаза её спутницы, то вероятно она не поддалась бы на уговоры интуиции, и не пошлёпала бы в сторону центрального святилища, к коему, бесспорно, и вёл этот недобрый коридор, а откликнулась бы на нечто более благонадёжное. На путеводный внутренний огонь древних, например, который сам никогда долго не раздумывал, прежде чем вырваться наружу из тисков.

— У меня от этого места мороз в душе, а по коже бегут мурашки, – прошептала жрица, накрепко прижимая руки к груди.

Только вместо того, чтобы поддаться финальному проблеску здравого смысла, который, пожалуй, почти безвозвратно улетучился ещё на поверхности и ныне лишь мерцал в мареве пыли и газа, откуда вынырнула Металлия, Жадда сделала шаг в противоположном направлении. Она удалялась от лестницы и от Великой Госпожи, словно заколдованная, следуя мрачному и потустороннему влечению своей обеспокоенной души.

— Я нашла монету, уходим! – крикнула Металлия. – Куда ты, глупая девчонка?

Поскольку дельных увещеваний древней никто давно не слушал, она продолжила ворчать, продвигаясь вглубь туннеля по пятам за беглянкой.

— И кто же я теперь? Неужели по-прежнему дракон? Вряд ли…

Сейчас Дрейк и сама себе больше напоминала курицу-наседку. Но Сурбик тоже успел спуститься с лестницы, и неторопливо плёлся мимо хозяйки ясного близнеца, монотонно сопя и брызгая слюной на камни пола, так, как и было принято среди его народа. Однако пока ещё Металлия даже не приблизилась к разгадке, что именно это за народ такой, и почему его представители настолько сильно отличались от всех прочих существ, которых она встречала прежде на просторах Предела. Скорее всего, и сюда было примешено кое-какое колдовство. Впрочем, чтобы добраться до правды, сперва нужно достигнуть корней, а они, как известно, залегают на приличной глубине.

Взглянув на Сурбика, Металлия пожала плечами и шагнула вперёд. И там, где она проходила, на стенах мигом вспыхивали и загорались магические огни, излучаемые удивительными созданиями. Смахивающие на подводные цветы, скрещенные с моллюсками, они распускались при приближении Великой Госпожи, вытягивая из каменистых полусфер с прорезями посередине свои длинные лапки-усы и пышные колосящиеся листья. Маленькие круглые и белые наросты, расположенные плотными гроздями на их тонких веточках, источали голубоватое свечение, которое приукрашало всё подземелье. Залитый жемчужным светом коридор терял торжественное облачение столь же быстро, как и озарялся, и снова надевал седую похоронную рясу, ратуя за упокой, стоило только волшебному фонарю свернуться после того, как древняя удалялась от него. Но так было до тех пор, пока Металлия не подходила к следующему спящему цветку, и представление повторялось.

Внезапно в лицо Дрейк ударил порыв горячего воздуха, нагнетаемого из центральной пещерной галереи. Ветер растрепал ей волосы и тут же умчался прочь, взметая вверх по шахте. Жадда затерялась где-то спереди, её размытая бело-голубой подсветкой фигура едва просматривалась возле выхода из туннеля, и Металлия поспешила за жрицей. Сегодня Дрейк не могла совладать с собой и разинула рот, будто чужестранец-зевака, случайно оказавшийся посреди Эль’Тариота и с изумлением обнаруживший, что вся людская цивилизация и культура не заканчиваются на достижениях его деревенских господ, и что мир ушёл далеко вперёд после того, как он последний раз посещал захудалый соседский город. Снова под прикрытием мрачных подземных теней, и под впечатлением от своего не менее мрачного открытия, Металлия совершенно беззастенчиво хлопала ресницами и мысленно сокрушалась по поводу того, что же здесь такое, демоны его пожри, происходит. Что в этот момент чувствовала восприимчивая Жадда, Великая Господа даже вообразить боялась.

А вот Сурбик был верен себе. Непоколебимо и бесстрашно он двигался к выходу грузной и нескладной поступью, не замечая странные светящиеся цветы, вихри майна, клубы фиолетово-чёрной пыли или какие-то там своеобразные постройки, которые будто кричали о полном отсутствии вкуса у возведших их. Да и зачем нужен вкус тому, кто умер давно, и у кого не осталось ни языка, ни носа? Безразличие Сурбика – провожатого сквозь тьму – внушало некоторое спокойствие даже лунгу. Видать, ничего необычного в этом загадочном подземелье ещё не приключилось. Пока что.

Поэтому можно смело шагать вперёд, не оглядываясь на спасительную лестницу и не впиваясь так отчаянно в черенок ясного близнеца Тельмасс. В конце концов, кто в итоге решится сказать, что Металлия Дрейк, Великая Госпожа Предела, тоже не исследователь? Её всегда интересовали путешествия и манили неизведанные тайны бытия.

Чуток покашляв и прочистив горло, Металлия побежала к центральному святилищу. Цветы-светильники то живо загорались, то столь же стремительно гасли, заставляя день и ночь словно по волшебству уступать друг другу дорогу, и единственное, что теперь не менялось в туннеле, так это гулкий стук каблуков Дрейк. Тук-тук-тук, отбивали они. Своей энергичной и незатейливой песней сапоги древней ободряли вырвавшуюся вперёд Жадду, как бы говоря девушке каждый раз при соприкосновении с плитами пола: «я тут, рядом».

Когда Металлия ворвалась в большую пещерную галерею, перед ней во всём величии и красе предстали лучшие местные виды: ароматное, янтарное озеро либбо, Хрустальный Жёлудь – сомнительная подвесная постройка из мерцающих блоков пал-силбани, металлических распорок и огромного окна размером с целую стену из прозрачных прямоугольных пластин, которые, кажется, предварительно вырезались из чистого минерала светло-зелёных оттенков. В окне мигал жёлтый свет, то переходящий в сочный оранжевый то, наоборот, возвращающийся к первозданному цвету, то линяющий до кипенно-белого. Но сквозь стекло невозможно было различить обстановку в лаборатории или какие-либо силуэты. Ни теней от предметов, ни движений живых. Всё смотрелось так, как будто было давно покинуто владельцами, и одни лишь моргающие огни говорили об обратном, обличая засевших в Жёлуде ниедов.

В безмятежное озеро либбо, по коему всё-таки порой пробегала лёгкая рябь и с которого вверх вздымались вереницы сине-голубых пузырьков, внедрялась небольшая, но добротная платформа с массивным алтарём, по краям огороженная тоненькими и изящными бортиками. Платформа повторяла каплевидную форму, закруглённым концом обращаясь к озеру, а узким перешейком соединялась с пола́ми основного ритуального зала, замощённого плиткой. Озеро источало чудесный, чарующий аромат, и даже по лицу Металлии от этого запаха проскользнула беглая, непринуждённая улыбка.

Тиржада уже хозяйничала возле гранитного пьедестала на возвышении, полностью поглощённая выгравированными на нём рисунками.

— Всё это выглядит очень знакомо, – объявила жрица, водя своим хрупким белым пальчиком по каменному алтарю.

Жертвенник более походил на саркофаг, чем на заурядное место отправления служб или площадку для подношений богам.

— Да ну? – язвительно переспросила Дрейк, пряча меч в ножны и размашистой походкой направляясь к Жадде.

Попутно она одаривала все священные достопримечательности презрительным и высокомерным взглядом.

— Так и есть, – откликнулась жрица, не уловившая желчных нот в словах покровительницы.

Гладь буро-серого, отполированного монолитного камня испещряли глубокие прорези, складывающиеся в очертания женской фигуры с распростёртыми по сторонам руками и вытянутыми ногами. Голова указывала на запад, пятки на восток, руки – на север и юг. Жадда, никогда не изучавшая пересечения звёзд, конечно, ничего об этом не знала. Она разбиралась в ориентации на местности ещё сквернее Валентора до того, как летописец переступил через границу «Диких Земель», где затем и обзавёлся весьма полезными (и первобытными, по мнению имперцев) навыками чтения «небесных знаков». Оседлым и закостенелым Ривер-Неммцам, не привыкшим путешествовать, подобные умения казались скорее вотчиной магов, кудесников и толкователей судеб, чем действительной необходимостью, и большинство из них вряд ли могло отличить свет Талион, Вечерней Звезды, от блеска непоколебимой Арамаль-Ум – центра небесной оси. Кроме тех, разумеется, кто вёл сельскую жизнь, жал и сеял согласно смене сезонов, или тех, кто постоянно выходил в открытое море. Даже кучера и извозчики больше не следовали подсказкам звёзд, но использовали подручные приборы, карты, путеводители и всегда держались проторенной дороги, одобренной правительством и снабжённой верстовыми столбами, знаками и указателями, которые изъяснялись понятным им языком – имперским, а вовсе не каким-то там заграничным «часлнатом». И неважно, что суть их – одна и та же. В общем, Жадда понятия не имела о том, где нынче располагается какая из сторон света, но даже она заподозрила нечто неладное в этом алтаре.

Над головой изображённой женщины с развевающимися волосами парил венец из звёзд, а центральный, лобный камень в нём заменял собою месяц.

— Да, я знаю всё здесь. Вот Широкоглазая Гиндая, – прошептала Тиржада, поводив рукой вдоль контуров рисунка, – и алтарный камень с печатями Богини, на котором я должна буду в своё время завершить собственное обучение и пройти через преображение. А затем, под руководством целессии, превратиться в истинную божественную наперсницу, первую, среди послушниц, и присоединиться к свите Доброй Госпожи.

В очертания Широкоглазой Гиндаи, обладавшей на алтаре телом вполне обычной женщины, вписывался пугающий и дотошный рисунок скелета, руки и ноги которого обвивали лоскуты из полуразложившихся тканей и льняные бинты. На запястьях и лодыжках картины размешались настоящие кандалы из почерневшего железа, но, вроде бы, Жадда всё равно смогла различить на них следы от запёкшейся крови. Её сердце тут же замерло, а затем чрезвычайно участилось.

— Только почему это место настолько жуткое? Почему, Аман-Тар?

Металлия, в тот момент изучающая неподалёку очередную постройку «в стиле смерти», была слишком занята размышлениями и не горела желанием отзываться. Да, лунги всегда величали людей «смертными», не без иронии и не без ноток пренебрежения, однако это совсем не означало, будто смерть – и есть главное людское достоинство. Или, хотя бы, оружие. И уж точно это не величайшее человеческое достижение, коим непременно надлежит гордиться, всюду выпячивая его и вынося на всеобщее обозрение.

— Наверняка у Валентора имеется толковый ответ, – проворчала древняя, с отвращением и любопытством поглаживая опоры беседки, сплошь составленные из костей, скреплённых строительным раствором. – Почему именно так? Потому, что богиня всегда должна умереть в конце мифа и в начале настоящей истории…

Загадочные слова хозяйки ясного близнеца ещё больше подействовали на Жадду, и девушка полностью потеряла связь с реальностью, окунаясь за грань ритуального рисунка и погружаясь в собственные фантазии.

— …накормить своей священной плотью верующих, сплотить их, даровать им жизнь, придать сил, наделить надеждой…

Дрейк продолжала озвучивать странные речи, приходящие ей на ум, но в то же самое время будто принадлежащие вовсе не ей, а её попутчику, Валентору. Вряд ли Тиржада теперь хотела слышать истинное мнение Металлии, которая не одобряла божественного, заклеймив его по наущению лунгов как всё низменное, а не возвышенное.

То ли древние скитальцы и бродяги Ассалгота изначально перепутали полюса, то ли, побывав во всех краях, они стали настоящими путешественниками, мастерами собственного дела, и прекрасно уяснили, что вершины и низы зачастую взаимно обратимы, особенно когда ты смотришь на них с противоположного конца земли.

Разве Жадде было бы приятно, коли бы Металлия сказала ей, что у людей больше нет никаких богов, и что все их боги умерли давным-давно, а разлагающимися фигурами всевышних сейчас руководит тот, кто единолично восседает на престоле?

Промолчав и нахмурившись, Металлия вдруг уловила слабый, сдавленный хрип Сурбика:

— Уф-уф! Аф-ух!

Вообще-то, его глухие возгласы, тайно подражающие собачьему лаю, должны были предупредить новую хозяйку об опасности, однако вызывали лишь располагающую и добродушную улыбку на просветлевшей физиономии Великой Госпожи. Подняв глаза на зверя и потрепав его за холку, Дрейк всё-таки оглянулась назад, на Жадду, и прокричала во весь голос:

— О, звёздный свет!

— О, звёздный свет… – вторила за ней девица, чьи неугомонные пальчики до сих пор порхали по алтарным рисункам.

За лунным венцом над головой Широкоглазой Гиндаи узкими и длинными лучами протягивались другие звёзды, чьи углублённые очертания заполнялись синей эмалированной пастой. Из центрального, главного небесного светила на чело богини спускались мерцающие искры и столпы священного сияния, и Жадда ахнула. Паста начала дрожать и искриться, постепенно наливаясь магическим голубоватым пламенем, и рисунок понемногу вбирал в себя этот колдовской огонь.

Вдруг на поверхность алтаря плавно и грациозно опустились несколько белых, полупрозрачных хлопьев, словно крупный снег, пошедший совершенно нежданно посреди вполне тёплой осени. Сперва Жадда не придала произошедшему какого-либо значения, она даже не заметила случившегося, но хлопья падали и падали вниз, на каменный алтарь, нагретый от пробудившихся магических сил. В церемониальной зале сгущалось приятное и располагающее тепло, однако «снежинки» не думали таять, тогда жрица смахнула их с рисунка. Но парочка хлопьев прилипла к её влажным рукам, вспотевшим от волнения, и девушка обнаружила, что эти просвечивающие, бесцветные и сухие кусочки больше напоминают отшелушившуюся кожу, рыбью чешую или слюду, чем хрупкий и недолговечный снег. Размяв один лоскут между пальцами, раскрошив его и убедившись в догадке, Жадда медленно оглянулась через плечо, ища глазами источник снегопада. Ещё до столкновения с жестокими картинами реалий, она уже до тошноты перепугалась всего того, что поджидало прямо позади неё, заблаговременно громко вздохнув и ахнув.

Но когда жрица узрела существо, с тела которого градом сыпались лохмотья омертвевшей кожи, то всякие возгласы тут же затухли, затерявшись в гортани послушницы богов. Звуки не просто словно лишились возможности быть оглашёнными вслух, но обернулись жутким и тихим воем, более походящим на хрип Сурбика, чем на вопль банши или на стенания девчонки. Наконец-то перед Жаддой предстало нечто такое, что принудило замолкнуть даже её. Будто покорившись злой власти Всевышних, которые, несмотря на своё народное прозвище, селились не только среди облаков, но и под землёй, Жадда захлопнула разинутый рот, признавая тем самым могущество и величие воспрявшего из озера чудовища и отдавая ему право на изъявление собственной воли без помех со стороны чужаков. Создание, бесшумно и неуловимо вынырнувшее из толщ либбо, вздымалось над Тиржадой исполинской башней и выглядело, будто истинный владелец местных глубин, и единственный держатель слова в этих пещерах по совместительству.

Но владыка молчал. С его массивного, змееобразного тела осыпались отслоившиеся хлопья, больше смахивающие на отмершую кожу, чем на обычные змеиные чешуйки, да и в целом вид его вызывал лишь стужу и уныние в душе. Обладающий крупной головой то ли заурядного ящера, то ли дракона с раскидистой короной из гребней и дугой из красно-бурых отростков-щупалец у челюстей, этот змей только отдалённо напоминал того удивительного и неповторимого Зверя Шарга, которого описывали Норвагорн и Мизраэль. Местный хранитель залежей либбо не то, чтобы смотрелся хворым и недужным, он будто бы уже умер, причём задолго до прихода в подземелья Гина нынешних недолговечных сторожей-людей. На спинном гребне змея висели куски полуразложившегося, черновато-бурого мяса, по бокам явственно проступали рёбра, то и дело обнажающие прогнившие внутренности змея, а вместо глаз на его осунувшейся морде, покрытой окаменевшей чешуёй, смолистой пустотой зияли четыре глазницы, выеденные временем. Но Змей не распространял вокруг себя зловоние истлевающей плоти, наоборот пах ароматно и вдохновенно. Либбо, берущее свой исток где-то неподалёку, не просто предохранило Зверя Шарга от смрада, но ещё и сберегло его туловище после смерти от обращения в прах, скрепляя воистину непостижимым колдовством! Кто знает, на что ещё оно способно?

По кайме озера вверх устремлялись длинные и узкие столбы высотой примерно в две человеческие фигуры (или полторы лунговские), увенчанные гигантскими кристаллами золотисто-жёлтого цвета. Их необработанные, неровные края и сколы отражали насыщенные сине-фиолетовые блики на озере с либбо, а тонкие продольные линии, иссекающие грани, искрились белым. Но все лучезарные и ослепительные происки минералов усмиряла оболочка-клетка из кованых прутьев, вьющихся по подобию лозы, которая приглушала яркость камней. Вдруг внутри кристаллов вспыхнули ядовито-рыжие огни и медовые лучи тут же озарили изуродованное ржаво-бурое тело Зверя Шарга. Он, словно склёпанный из проржавевшего металла, пролежал на дне слишком много лет, и земля попыталась вернуть его обратно в скалы, расплавляя на первозданные частицы, но ничего не вышло. Вопреки природе, или благодаря страшным и зловредным чарам – это лишь предстояло выяснить пришельцам.

Да, в воздухе центральной пещерной галереи сегодня отчётливо слышались отголоски всех кощунственных заклятий, которыми злоупотребил однажды нерадивый и безнравственный человек, имеющий наглость величать себя магом.

— О, звёздный свет! – наконец, прокричала Жадда, нарушая обет молчания, когда к ней стремительно подошла Металлия.

Только вот наиболее ужасающим для Великой Госпожи показался вовсе не этот монстр, воскрешённый к жизни (или же к тому, что исключительно ввиду насмешки может именоваться даже существованием), нет. Дрейк гораздо серьёзнее волновало то, что присоединялось к чудовищу посредством возмутительной и уродливой магии. Прямо под нижней челюстью зверя, которая больше не исполняла привычных функций и даже не раззевалась должным образом, вперёд выпячивалось обезображенное и искалеченное тело погибшей женщины. Тоже полуразложившееся, оно тем не менее сохраняло узнаваемые черты, у него остались руки и ноги, скреплённые бинтами и металлическими скобами, волосы, рот, нос и глаза, заплывшие, словно белёсые драгоценные камни. Кожа этого человеческого придатка провисала и кое-где расползалась, обнажая куски дряхлой бордовой плоти, в других местах покровы выглядели слишком синеватыми и бледными, будто обескровленными. Голову женщины «украшала» отвратительная корона из гибких рогов. Её фигура располагалась между расходящимися рёбрами Зверя Шарга, но, что самое главное, у женщины тоже пустовала грудная клетка. Вывернутая наизнанку, она взирала на гостей словно выкорчеванный пень, молящий небеса о пощаде своими корнями, которые ныне были направлены вверх. И где-то в самой глубине, куда почти не проникал свет и где прежде скрывалось людское сердце, тихо поблёскивал незатейливый тёмный кристалл.

Обескураженная хозяйка ясного близнеца замерла на одной линии с онемевшей от страха Жаддой. Древняя насупила нос, прищурила драконий глаз и, собравшись с силами, обрушила весь прозорливый потенциал лунговского ока на молчаливое и неподвижное чудовище Шарга. Металлия уверенно могла рассмотреть мерклый блеск в человеческом нутре, исходящий от этого странного кристалла, который в грудь бедняжки поместили какие-то воистину омерзительные твари. И, несмотря на исследовательскую жилку, Великая Госпожа даже знать не желала о первопричине таких извращений с майном. Извращения – самое грязное и непотребное ругательство в круге лунгов – ощутимой каплей горечи повисло у неё на языке. В отличие от людей, лунги не находили ничего извращённого почти во всех телесных развлечениях, основанных на доброй воле и взаимном притяжении, считая по-настоящему тлетворным и разлагающим только такой несвежий, плотский интерес. Смерть, власть, насилие, душевное обмеление – вот средоточия болезней сердца и вены рек, по которым струятся наиболее тяжёлые и вредоносные отклонения.

Да, Металлия ни единожды видела подобные проявления конструкта о поднятии мертвецов, будь то Эль’Тариот, как-то раз до краёв заполненный нежитью по приказу Нин, госпожи проклятого мага, или могильный остов – целый город, возведённый для почивших эльфийских вельмож эпох второго весенне-летнего покрова. Но призванные мертвяки в Пределе хотя бы не противоречили матушке-природе и собственному происхождению тогда, как этот зверь смотрелся будто скверная шутка над всем естественным. Разумеется, майн – любитель подурачиться и похохотать над нормой и повседневностью, но даже ему было бы слишком стыдно так изгаляться над истинными обличиями существ. В конце концов, он не располагает набором нужных слов и реплик, ибо ни в одном языке Ассалгота не закралось настолько кощунственных слов, из которых можно было бы сложить столь омерзительный конструкт заклятья. Похожих слов попросту не было в реальности, однако мерклые маги и чёрные ведьмы продолжали о них грезить.

Что оживлённые мертвецы, что упыри, что горзы, банши, призраки, уграши – раздутые воплощения утопших, все они – порождения дурного волшебства и мимолётных пожеланий майна, помноженных на злую волю колдуна. Однако это существо, выползшее из вод либбо и восставшее напротив изумлённых гостей, очевидно держалось на нечестивом и порочном слове мага-кукловода, что надругался не только над законами природы, но и над порядками своих богов, давно преставившихся и погребённых где-то неподалёку.

Внезапно Металлия выдвинулась вперёд, заслоняя хрупкую фигуру Жадды.

— Звери Шарга редко бывают враждебно настроены к пришельцам, однако они ревностно охраняют свои владения. Эти змеи, знаешь ли… вечно они стерегут свои жемчуга. Так что мы сейчас раскланяемся перед хозяином, пусть он лицом и телом не вышел, и не по нраву нам, и тут же смиренно и почтительно удалимся. Ведь это мы вторглись в его храм без приглашения, это мы пересекли всевозможные границы.

Жадда затрясла головой в знак согласия. Её язык онемел, а губы будто покрылись коркой льда – и всё это в устах той, которая прославилась своим пылким норовом и весьма преуспела в болтовне без передышки и без повода, не хуже Норвагорна, поднаторевшего не только в ковке и во владении мечами, но и в том, что касалось пустого разглагольствования. Мастер клинков не понаслышке знал, как не давать рту прозябать без дела, и по вине его дурной привычки горячиться и выплёскивать в словах всё накипевшее, компания Дрейк частенько попадала в скверные и опасные положения. Но, хвала небесам, сегодня столь незавидная участь миновала Металлию, однако, вовсе не потому, что Жадде было нечего сказать, отнюдь. Жрицу парализовал страх, будто смертоносный яд или небывалое снадобье, отнявшее дар речи и мигом возвратившее девчушку в древние времена, седые и косматые, когда ни один из её предков не мог выдавать из себя хоть что-то вразумительное: сплошные «хммм!» и «аррр!».

Не чудо ли? Впрочем, в тени столь омерзительного чудовища, как Мёртвый Змей Шарга, трудно было поверить в настоящие и неподдельные мирские чудеса.

— И ни при каких условиях не притрагивайся к водам из озера. Даже лунги избегают либбо, что уж говорить о людях. Неведомо, что происходит с теми, кто попадает под его влияние, – заключила Металлия.

После того, как она замолкла сама, прерывая поток наставлений, Великая Госпожа сделала уверенный, но плавный шаг по направлению к Зверю, пещерному стражу, и громко объявила:

— Прошу простить нас, Намал-Тар. Мы не намеревались тебя тревожить, не хотели нарушать твоих границ и не принесли на твои земли зла в своих сердцах, а ныне мы уже уходим.

Использовав исключительно редкое и устаревшее обращение из хатра – Нама́л-Тар, – которое употреблялось только по отношению к предметам и явлениям не вполне телесным, а скорее существующим предположительно, и заодно несущим на собственных плечах печати вечности и тайны, Металлия попыталась то ли задобрить Зверя Шарга, то ли усыпить его бдительность. Кому же, как не ему, помнить старинные языки Ассалгота и внимать льстивым речам земляков по планете, не менее древних, чем он сам?

Но Змей никак не реагировал, не двигаясь и даже не шевелясь, из-за чего Металлия начала думать, будто он вообще не призван каким-то могущественным колдовством, и не порождён озером из либбо, а создан людьми. Причём, создан из разрушающегося металла, о котором напоминала окраска чешуи змея и его корона-гребень; из уже надоевших костей драконов, бычков-мараюмов и других массивных зверей и остатков гниющей плоти. Создан, словно уродливое и скверное пугало, ни на что не способное по своей сути, только отбрасывать неказистую тень на бытие птиц, рано или поздно обречённых привыкнуть к его безобразности. Буквально на мгновение в мыслях Дрейк промелькнула идея, будто в центральной галерее нет никакого «Исполинского Змея» потому, что «этого не может быть», как неоднократно заявляла Тиржада за сегодняшний долгий и длинный путь сквозь местную непроглядную муть.

Однако Сурбик продолжал подвывать и злобно скалиться на вздымающуюся груду разлагающихся останков гигантского змея и крошечной женщины, переплетённых воедино, а алтарный камень, наконец, полностью поглотил из воздуха вихри свободного майна, и каждая линия на нём вспыхнула синим колдовским пламенем. Но пришельцы не видели этого, их взоры были прикованы к спектаклю, что разыгрался посередине озера, зрелищу гадкому, и наряду с тем весьма привлекательному.

— Ступай прочь, Жадда, и не оглядывайся, – тихо прошептала Металлия, подталкивая подопечную к дверям. – Везде, где есть одно кощунственное заклятье, найдётся след второго. Проклятые не ходят по одиночке, уж больно они зависимы от другого… порока. А пороков так много, что в итоге любая дорога им становится тесна.

Металлии показалось, словно она целую вечность рассматривала омерзительного Зверя Шарга, хоть это и заняло-то всего лишь несколько мгновений. А вот для Тиржады время промчалось молниеносно, и теперь девушка не смогла бы даже выделить тот момент, когда она только-только принялась изучать роспись на жертвеннике, когда обнаружила странные белёсые хлопья, опускающиеся на камни, а когда Металлия Дрейк уже повела её под ручку обратно к лестнице.

Однако стоило женщинам сделать пару шагов, как вздыбленный Змей начал раскачиваться из стороны в сторону, совершая волновые движения, и извиваться, ещё усердней сыпля на плиты пола облетевшими чешуйками.

— Бегом! – скомандовала Металлия.

И тут же из озера взмыл хвост чудища с чем-то вроде булавы на кончике из пятнистого камня, матового, но слегка прозрачного, наподобие песочного кремния или новомодного стекла.

Дрейк уже сталкивалась с похожими «каменистыми» наростами среди монстров и животных на своей радушной родине, щедрой на всевозможные диковинки, богатой и хлебом, и солью. И соль, собственно, здесь заключалась в том, что хозяйка ясного близнеца последний раз видела такие наросты на спине демона… благодаря которому она потеряла левый глаз. Если нынче Металлия лишится ещё и правого лунговского глаза, то мир воистину погрязнет в бездне мрака, во всяком случае, лично для неё. Может, для многих людей просвещение неизбежно влечёт за собой физическую слепоту – ибо зачастую читать книги, заучивать трактаты и интеллектуально обогащаться приходится при свечах, расплачиваясь остротой зрения за остроту ума, то для лунга подобные наветы рока звучали в корне неприемлемо. Как лунг, властелин меча, обойдётся совсем без глаз?

Нервно сглотнув ком в горле и предчувствуя беду, Металлия плотно обхватила запястье Жадды своей именитой стальной хваткой и ринулась со всех ног к выходу. Тиржада, сбитая с толку могучим порывом древней, вновь истошно завизжала, и тут прямо перед женщинами вниз рухнул огромный наконечник хвоста Зверя Шарга, разбивая изящную кладку из мозаичных плиток на полу и преграждая дорогу к отступлению. От удара вверх взлетели мелкие осколки плитки, Жадда опять вскрикнула и чуть было не упала, но Дрейк удалось удержать её в вертикальном положении. Древняя постаралась обогнуть хвост Зверя, однако он, несмотря на свои колоссальные размеры, мог похвастаться недюжинной ловкостью и завидным проворством и быстро поднял в воздух собственное оружие, снова нацеливаясь на незваных гостий.

Одной кистью оплетая черенок ясного близнеца Тельмасс, а второй волоча за собой Тиржаду, Металлия петляла между обломков и увиливала от размашистых ударов, свистящих у неё над головой. Резко обнажив меч, который тут же отловил на блестящем лезвие ослепительную, животворную искру, словно сулящую побегу владелице и проигрыш её же врагу, Дрейк попыталась отрубить хвост обидчика при очередном его натиске, но ничего не вышло. По клинку промчалась рябь, передавшаяся в пальцы древней болезненными волнами, да такими мощными, что Великая Госпожа забеспокоилась, как бы её возлюбленное орудие не сломалось.

Меч дрожал, звенел и шелестел, но он уцелел. Впрочем, хвост неприятеля уцелел тоже.

— Шад-шад-часо́кк, – вдруг раздался сдавленный и хриплый женский голос. – Я проклинаю тебя, ведьма! Сгинь, сгинь, безобразное чудовище! Верни мне жизнь, подари молодость! Ты!

Зловещими и кровожадными приказами он заполнил центральную галерею пещер, расшатывая стены и своды, обламывая башни и копья из сталактитов, низвергая занавесы и складки из натёчных образований прямо в озеро с либбо. Вверх взметнулись сверкающие рыже-жёлтые брызги.

Змей ещё раз основательно влепил хвостовой булавой в то место, где находились Металлия с Тиржадой, и, дабы спасти жрицу, Дрейк пришлось с силой оттолкнуть девицу в противоположном направлении. Она пролетела десять-пятнадцать шагов и довольно мягко приземлилась на бок, удачно упав за выдернутую из почвы плиту, и раскинув по сторонам ослабшие конечности. Металлия же, привычная к подобным приключениям, ловко и изящно перекувыркнулась после ударной волны и снова очутилась в выигрышном положении – с мечом в руке, на одной ноге, согнутой в колене, упираясь в землю второй ногой и расправляя пошире плечи. Дрейк готовилась к следующему выпаду, однако опять по зале раскатились загробные речи:

— Часокк-нак-нак такирр! Ты! Сгинь! А ты, ты ложись на предначертанный по знаку камень и уймись уже! Твоя жизнь, твой огонь, твоя молодость… они нужны мне! –вещал омерзительный человекоподобный придаток, прикреплённый к гниющему и, бесспорно, мёртвому Зверю Шарга. – Они все мои по праву!

Металлия заметила, как чуть-чуть шевелятся чёрно-синие губы ведьмы-погонщицы змеи, как она то и дело взмахивает перевязанными, тощими ручонками и выписывает пальцами жесты майна, совершает магические пасы, как она приручает витающие чары и повелевает ими. Колдунья устремляла свои костлявые персты к Жадде, будто сдавливая их на горле девицы и приказывая тем самым жертве улечься на алтарь, а затем полностью отдаться во власть губительного и грязного волшебства. Однако реальность не желала ей подчиняться и всё шло не по плану: Жадда лишь хрипела и кашляла, прикладывая руки к шее, но командам ведьмы не подчинялась. Впрочем, это не удивляло, ведь, кажется, чародейка тоже сгинула в пучинах времени, и колесо эпох хорошенько пробежалось по её телесной оболочке, размолов ткани и кости.

Вся культура лунгов пестрела утверждениями и напоминаниями, что тот, кто уже умер, и соответственно лишился собственной души, не может повлиять на мир живых без постороннего вмешательства. И уж подавно он не в состоянии как-то воздействовать на майн, субстанцию столь своенравную и капризную, что она покорится не всякому обученному и подготовленному магу с наиболее продвинутым навыком концентрации, но без правильных позиций глубины. Здесь необходима внутренняя сила, необходим предельно яркий огонь жизни – тэсе’ра, необходимо восприимчивое сердце и чуткая, волшебная душа. Всё то, что растворяется со смертью.

Так как же тогда эта воистину чёрная и мерклая ведьма смогла управлять исполинским мертвяком – поднятым Змеем Шарга, если она сама, судя по облику, погибла давным-давно? Подобного… подобного просто не при- (вернее, не злоключается) в природе Ассалгота. Должно быть, виновато нечто иное, что Великая Госпожа пока ещё не учла.

— Сгинь, изыди, задымись! – приказывала госпожа Змея.

Металлия всё ближе и ближе прижимала к груди близнеца Тельмасс, надеясь подчерпнуть из него определённого сорта ясность, что ли. Выудить её за хвост из колодца с отражённым светом с поверхности клинка, будто сказочную и, заодно, волшебную рыбину из стекла с глазами-маяками, словно лучшую добычу рыбака. Или, может, древняя рассчитывала получить долгожданную помощь и поддержку от почивших друзей – создателя меча и прежнего владельца, Норвагорна и Мизраэля? Когда-то Норвагорн слыл знатным рыболовом, и он обучал своего любимого патнира – Металлию Дрейк – не только премудростям обращения с холодным оружием, но и тому, как надлежит поступать с тем уловом, что бороздит мутные воды, облачившись в чешую. Лишь соблюдая законы холоднокровия можно подсечь просветление и чёткость разума. Но увы, сегодня клинок меча Тельмасс не сработал как зеркало в потустороннее измерение Тчелана, и Дрейк не получала подсказок и ободрений от старых приятелей.

Если Норвагорн, и вероятно даже Мизраэль, регулярно передают весточку Валентору, то почему тогда они никогда не отвечают на призывы Дрейк? Потому что она – майндзур? Видимо, быть майндзуром – дело гиблое и очень обременительное. Или просто одинокое, как любой другой удел?

Впрочем, как только лезвие Тельмасс оказалось в опасной близости от груди Металлии, она грациозно взмахнула рукой, ловким движением отрубая хвост зверюге в более отдалённой от булавы точке. Меч прошёл насквозь, плавно разрезая змеиное туловище. Несмотря на превосходящие размеры и видимую утолщённость покровов, Дрейк без труда отсекла орудие Зверя, которым он уже раскрошил половину построек в зале и почти снёс опорные колонны выхода, перегораживая дверь обломками.

Змей продолжал бесноваться, изливая свой гнев на пол, стены, колонны и беседки центральной церемониальной залы, но так и не попал по юркой и жужжащей чёрной мухе, точнее, по обсидиановой Великой Госпоже, защитнице Предела и сокрушительнице скверны. Недолог час, и столь малозначительная мушка без жала и шипов превратится в настоящий стремительный поток из лавы, что плавит камень, что жжёт базальт и испепеляет скалы. А затем она сотрёт с лица земли эту надоедливую и неугодную богам улыбку смерти – чудище разлагающейся змеи, – ни разу не промелькнувшую в мире, но словно бы уже пресытившуюся всем суетным и мирским. Ибо ныне повелительницу Змея влекли и пробуждали к жизни лишь наиболее яркие и редкие огни – чужая молодость, здоровье, сила… и чужое бессмертие.

— Жадда! Беги отсюда! – скомандовала Дрейк очнувшейся девчонке, пока по зале разносилось бормотание нежити и кукловода в одном лице.

Тиржада бросилась к наполовину заваленному выходу, где среди обломков из колонн, облицовки арок, кусков стен и конусов осыпавшихся сталактитов всё ещё проблёскивал узенький лаз. Но Змей Шарга сразу позабыл о Великой Госпоже и ринулся за жрицей, явно охочий именно до её свежей и юной внутренней начинки, и воспринимающий лунга исключительно как препятствие на пути. Изгибом массивного, но распадающегося тела он перекрыл Жадде тропы к отступлению наверх, и девица в отчаянии пискнула, едва не угодив в ловушку из змеиных колец.

— Да нет же! Беги вглубь! Дуй, как ветер! – приказала ей Металлия, в тот же самый момент с размаху вонзая клинок в корпус чудовища.

Однако на сей раз рассечь его по подобию мягкой свечки у древней не получилось. Меч погрузился в плоть всего на две ладони, останавливаясь почти что в начале, и Металлия никак не могла взять в толк, что же именно мешает ей разрубить монстра на части, как она и планировала. С трудом вытянув ясного близнеца из змеи, Великая Госпожа краем глаза заметила, как мёртвый исполин приращивает обратно отсечённый кончик хвоста.

Жадда, уже держа рот на замке и собрав волю в кулак, неслась в противоположном направлении от дверей, в надежде найти вдалеке пещер незаметное укрытие и там затаиться. Металлия рассчитывала, что так Змей Шарга последует за желанной добычей и вылезет из озера с либбо, покидая свою защитную среду, и тут-то она на него обрушится со всей знаменитой и достославной лунговской силой, припася наиболее впечатляющие и действенные удары на сладкое, под занавес событий. Возможно даже, впадёт в необузданную вспышку гнева, главное не натворить затем самой скверных и неприглядных дел.

Жрица что-то говорила о преображении и превращении в наперсницу Гиндаи. Что, если это были не просто пустые разговоры, приправленные красивыми и высокопарными словами, но истина, обыденность? Недаром же алтарь сияет, полыхая бело-синим пламенем, будто повторяет за Мион, звездой, что восходит и разгорячается зимой, становясь на небе наиболее заметной. Камень как бы просит свою жертву добровольно возлечь на ложе из магических узоров, где вскоре скучная жизнь смертной девы оборвётся, перевоплотившись в живую, вечную смерть. В конце концов, «наперсник» буквально означает того, кто близок к груди. И что же видит Металлия ныне? Как в разинутую пасть из рёбер Зверя вписывается другое существо – женщина, умерщвлённая, а затем воскрешённая посредством неведанных энергий, которая теперь руководит змеем и читает заклятья, неумелые и кривые, но всё-таки. Интересно, Жадда догадывалась о таком значении собственного титула?

Искривив губы в жуткой ухмылке, Великая Госпожа вступила в схватку со Зверем Шарга под раскаты обрушающихся построек, крошащихся скал и загробного голоса ведьмы. Змей почти полностью выбрался из озера и предстал перед незваными гостями в первозданном обличие, без покрова янтарной жижи. Кое-где у него просматривались слабые места, однако с помощью худых конструктов заклятий ведьма всегда умудрялась как-то защитить их или быстренько подштопать раны с помощью нитей из майна. Как удачно, что зверь не ощущал ни страха, ни боли, и в любом случае был готов продолжать бой, невзирая на повреждения или духовный упадок. Колдунье-кукловоду тоже были будто вовсе незнакомы человеческие эмоции, она не ведала ни печали, ни уныния, ни тревог. Воскрешённого Зверя Шарга и ведьму вела вперёд лишь неутолимая жажда, охота до чужой жизни и чужого тэсе’ра.

Любопытно, ведь Металлия в былые времена ни единожды сражалась с похожими созданиями, и в Пределе их величали арашами, демонами. Даже пресловутый кристалл в груди напоминал Дрейк сердечный камень Тчеланских демонов – арашвир. Только Зверь Шарга всегда имел собственное место жительства в Ассалготе, а не заходил сюда погостить. Конечно, он никогда не считался существом распространённым, но, определённо и точно, ни в коей мере не являлся демоническим. Он не источал скверну тления, скорее сам тихо и долго тлел. Но, всё же, закралось в этом предположении нечто провидческое.

Жадда, отыскав укрытие вдали от арены действий, принялась тайком наблюдать за грациозными и преисполненными силой телодвижениями древней. Жрицу не волновали недавние события, её волнение как рукой сняло, и единственное, что она сейчас знала достоверно – так это то, что это провернула могучая десница её покровительницы, Великой Госпожи Предела, Сокрушительницы скверны тления, и, вероятно, всё-таки одного из земных воплощений Гиндаи, Доброй Богини. Именно Металлия вселила уверенность в Тиржаду, вдохнула в неё бодрость и решимость, развеяла пелену перед глазами, и спасла от разбушевавшихся чудищ. Дважды.

Жадда мечтательно представляла, позабыв обо всём, что она тоже обучилась искусству управления мечом и теперь сражается наравне с Металлией. Воображала, что она так же кружит, ловко увиливая от ударов, наносит размашистые раны противнику, иссекает его. Внезапно Дрейк чуток поскользнулась на липкой жиже, сочащейся из повреждённого тела Змея, и её повело в сторону. У Жадды аж дыхание перехватило, но она устояла и ничего не выкрикнула, плотно зажимая руками свой проказливый рот.

Но Металлия всегда справлялась без дополнительной поддержи, даже моральной, и быстро выровнялась, вновь вставая в атакующую позу. Вдруг позади неё вздыбилось очередное змеиное кольцо и толкнуло древнюю в затылок, по касательной задевая её светящуюся пепельно-белую макушку. Шипы малость рассекли кожу на голове и на плиты пола брызнула свежая, алая кровь лунга. Однако даже столь драгоценная добыча не заинтересовала ведьму-кукловода, она по-прежнему устремлялась только за девчонкой, всеми силами стараясь обогнуть назойливую хозяйку ясного близнеца. Получив следующий удар по голове, Металлия немного растерялась, опускаясь на одно колено, но меча древняя не выронила. Пока Дрейк хлопала длинными ресницами, пытаясь прийти в себя, Зверь Шарга начал закручиваться вокруг неё, звеньями хвоста оцепляя и сдавливая тело пленницы. Очевидно, монстр наконец-то усвоил, что сперва недурно было бы разобраться с помехой, а уже затем преступать к лакомому обеду – ибо куда проще пожирать жертв без сердобольных свидетелей.

Но, пожалуй, Зверь пролежал на дне озера слишком много эпох и совершенно запамятовал, насколько упорны лунги. Разве лунги сдаются во власть противника, даже будучи побеждёнными или взятыми в кольцо? Никогда, ведь именно скорбное положение с повышенным давлением вызывает к жизни в них всё могущественное и светлое, всё лучшее, то самое, что не способно покориться, и то конкретное, что составляет их внутреннюю суть.

Змей ощетинился шипами по длине хребта, метясь в Великую Госпожу, но она сумела вытянуть руку с мечом, затем взмахнула ясным близнецом Тельмасс и отрубила все угрожающие ей острые гребни. Ведьма не смогла посредством колдовства залатать потери, и лицо древней вновь рассекла чудовищная ухмылка.

Пока ведьма настойчиво жестикулировала и читала заклятья, надеясь-таки найти верный путь и прирастить обратно потерянные шипы, Металлия выскользнула из ослабевшей змеиной хватки почти что со свистом, словно пробка в пробирке с нестабильным эликсиром. Поняв, в чём основной изъян чар кукловода, Дрейк обрушила свой гнев на массивный гребень и рога Зверя Шарга, изничтожая ловкими и точными ударами его царственную корону и выводя тем самым владелицу из себя.

Чёрная ведьма пришла в бешенство, искривила густые, смоляные брови и нацелилась блестящими бельмами на Металлию. В её глазах всё ещё просматривалась нечёткая, расплывчатая серо-голубая радужка и тёмный зрачок, но они тонули в мутном ледяном болоте. Казалось, ещё вот-вот, ещё одно кощунственное заклятье, и взор ведьмы навечно погрязнет в молочном мареве, взор, когда-то принадлежавший живому существу, такому же, как все прочие ниеды. В них нет бескорыстного добра или нетленной любви, но нет и лютой ненависти, и непримиримой злобы. Все эти ниеды, они мечтают и печалятся об одном и том же – о родственном сердце, о долголетии и здоровье, о личном деле – призвании души. Для ничтожества тоже нужно величие, и обыденности никогда не удастся заполучить в свои худые сети из посредственности и простоты настолько сложные и тонкие материи. Металлия не находила в потускневших глазах колдуньи настоящей ожесточённости или неподдельного злодейства. Только одержимость волшебством.

Собравшись раз и навсегда покончить с отголосками сознания в ведьме, Металлия замахнулась на неё, но Зверь Шарга сумел собраться с силами и отшвырнул Великую Госпожу в противоположную сторону. И на сей раз Змей не уполз в поисках Жадды, он снова накинулся на Дрейк, пока та валялась распластанная, придавил древнюю к плитам пола и навис над противницей, заключая её хрупкое с виду тело в клетку из обнажённых рёбер.

Металлия очутилась один на один с ведьмой-кукловодом. Её пыльные, чёрные волосы с редкой проседью спутанными лохмотьями опускались на лицо древней, дотрагиваясь кончиками до нежной кожи женщины и неприятно щекоча ей нос. По спине лунга промчалась дрожь отвращения. Впрочем, ныне у Дрейк имелись проблемы посерьёзней, чем останки разлагающейся плоти, довлеющие над ней, потому как её корпус прижимал к полу хвост Змея, а левую руку стискивали расходящиеся и сжимающиеся рёбра, готовые пронзить Металлию в любой момент.

Внезапно хозяйка ясного близнеца, до сих пор крепко держащая меч в правой руке, почувствовала нечто горячее и мокрое, растекающееся по торсу чуть ниже груди. Опустив взор, Металлия увидела, как одно из рёбер монстра уже проткнуло ей левый бок, чудом минуя сердце и повреждая лёгкие. Великая Госпожа почти не могла пошевелиться. Где-то в горле у неё застыл горячий и слизкий ком, но, проглотив его, Металлия осознала, что это были потоки её собственной крови, хлынувшие было наружу, но застрявшие посередине гортани.

— Так-так-часокк! Я уничтожу тебя! Я растерзаю тебя! Я убью тебя, хоть ты и бессмертная, – торжественно и чинно провозгласила черноволосая колдунья, погладив вмиг побледневшее лицо Дрейк тыльной стороной своей изувеченной руки. – Ибо не может умереть только то, что не живо! Потоки ведовства, струитесь! Вихри магических энергий, дуйте, кружитесь! Разорвите самозванку на части! Проучите её!

Рядом с Металлией начали вздыматься золотисто-платиновые струны, что тончайшими, искрящимися нитями пронизывали воздух в церемониальной зале. Вскоре струны стали обзаводиться мелкими сгустками по всей длине. На них зажигались маленькие белоснежные шарики, будто жемчужные бусины, вырезанные из концентрированного света, а когда потоки набрались сил, то тут же устремились в тело пленницы, метясь в голову, в сердце и в плечи. Но… ничего не случилось, вихри майна даже не задели Металлию.

Шипя и харкая кровью, древняя прорычала:

— Магия не смеет мной повелевать!

Лицо колдуньи перекосила ожесточённая гримаса, и она ещё плотнее вонзила в корпус Дрейк каменистые рёбра своего ручного монстра, заодно подбираясь к лунгу подвижными рогами, концы которых опоясывали оранжево-красные мясистые наросты, чем-то напоминающие морских полипов или моллюсков. Эти отростки шевелились и сочились какой-то липкой гадостью, временами капая Металлии то на щёку, то на нос. Отвернувшись, Дрейк заметила, как Сурбик, её новый питомец, в отчаянии набрасывается на морду Змея.

Разумеется, он вряд ли был способен нанести внушительные повреждения врагу, однако его рвения и смелости с лихвой хватило для того, чтобы отвлечь проклятую ведьму, и для того, чтобы Дрейк справилась с невероятным давлением и выдернула правую, вооружённую руку из-под грузного змеиного хвоста.

Зверю Шарга пришлось отпустить древнюю, чтобы смахнуть с себя Сурбика. Костяная клетка разомкнулась, хвост отпрянул, и пока чудовище отправляло Сурбика в последний путь, зашвыривая подземного пса в озеро с либбо, Металлия поднялась на ноги. Она, раненая и помятая, с запёкшейся кровью в уголке губ, ловко перевернула меч в руке, наглядно демонстрируя противнику, что бой ещё не окончен.

— Сотру в порошок! – завыла повелительница нежити.

Распалённая битвой, потерявшая ориентацию и уступившая последним отзвукам людских эмоций, что всё ещё звучали в ней, ведьма поддалась ярости и гневу, и вместо того, чтобы натравить на Великую Госпожу своего послушного и безропотного зверя, лично устремилась к обидчице всем телом. Колдунья использовала левую часть рёбер Змея как щит, а правую – как копья, однако после очередного удачного натиска соперницы ведьма осталась практически без защиты, ведь Дрейк срубила все пики и шипы на левой стороне. Две разъярённые и дикие женщины схлестнулись вплотную, почти лицом к лицу, и ведьма, ввиду превосходящей массы, теснила Металлию к озеру, только хозяйка ясного близнеца и не помышляла о поражении или отступлении. Клинок Тельмасс со скрипом и свистом скользил по кремневым костям Змея, когда древняя снова оказалась прижатой к нечестивой колдунье.

Противостояние продолжалось, но у ведьмы имелось ещё одно преимущество – ничем не обременённые руки. Она дотянулась до лица Металлии и попыталась воткнуть острый чёрный ноготь ей в драконий глаз. Разумеется, Дрейк увернулась и зажмурилась, однако хозяйка нежити не унималась, уличив такой удачный шанс. Она вырвала из собственной левой конечности скобу, скрепляющую руку воедино, кисть безвольно шлёпнулась на пол, будто рыхлое и дряблое тряпьё, зато колдунья разжилась дополнительным оружием. Мертвечина целилась в лицо древней, и Металлия, испугавшись того, что может лишиться лунговского ока, малость отогнулась, меч её неловко проскользил по ребру Шарга, упёрся в плоть, и тут ведьма со всего размаха залепила скобой в Великую Госпожу, угодив ей почти в сердце.

Правда, сперва скоба даже не пробила мощную лунговскую грудную клетку, по поверьям защищённую костями из тайлина, уплотнённую сухожилиями, хрящами и тканями из гранита, да и саму будто бы составленную из кристаллов рудаса. Но ведьма воспользовалась массивной тушей змея как грузом, навалилась на Металлию, и пробуравила стены, преграждающие путь железу. Из чего бы они не возводились издревле, ныне их пласты слагали точно не достославные магические металлы, а обычная плоть. Иллюзия пала, чары поговорки развеялись, являя реальность такой, какой она всегда бытовала в пределах Ассалгота – недотягивающей до высоких идеалов и красивых слов. И если в конце мифа и в начале настоящей истории богиня должна умереть, то первым сегодня был повержен сам миф о непревзойдённости, безупречности и сказочности лунгов, – по сути, рядовых земных существ.

Как не странно, Дрейк ничего не почувствовала. Она принадлежала наиболее везучему происхождению – древних бессмертных лунгов, чела которых не касались ни старость, ни болезни, и даже смерть к котором никогда не спешила в гости. Наверное потому, что знала – лунги не примутся потчевать её на всяком шаге, и не уступят ей ни пяди, не угостят и волоском из своих пышных грив и шевелюр, что по веленью прошедших лет не выцветали в седину. Лунги могли обыграть кого угодно в карты на условиях принимающего или раздающего, могли выйти победителями в наиболее дурном раскладе, настолько они были удачливыми и наученными опытом. Поэтому Металлия не волновалась за собственную жизнь, полагая, что, побарахтавшись в пучинах липкого и жуткого кошмара, она снова вынырнет на сушу обновлённой и похорошевшей. Руки её начали слабеть и неметь, а ноги подкашиваться.

Впрочем, ничто не мешает чёрной ведьме-призывательнице обезглавить бездыханного лунга после того, как он потеряет сознание или разорвать его на части согласно прежним обещаниям, утопить в озере из либбо, стереть в порошок или уволочь на мерклое дно, а затем уже заняться беспомощной девчонкой.

Да, а как же девчонка? Кто теперь позаботится о ней? А как же… Валентор?

Выдернув из груди скобу и отшвырнув её, Металлия пошатнулась. Пальцы её правой разжались, выпуская черенок ясного близнеца Тельмасс, и затем она обрушилась на одно колено, прижимая рану кулаком. Голова древней, нещадно кружащаяся, перевешивалась через ногу, и единственное, что удерживало Дрейк в этом мире до сих пор – так это её верные пять пальцев, которыми она прочно упиралась в пол. Но надолго их не хватит, сколь бы цепкой не оставалась хватка воина. И всему виной страх лишиться «правильного» глаза? Страх потери её подвёл, хоть Металлия никогда и не полагалась на него?

Ведьма истошно и злорадно хохотала, а из глубины зала до звенящих ушей Дрейк донёсся вопль Тиржады:

— Металлия-я-я! Не-е-е-е-т!

— Сиди… на месте… глупая… девчонка, – проворчала Великая Госпожа, после каждого слова сплёвывая кровь, а затем будто ушла под толстый и непроницаемый слой пересолёных морских вод, погрузившись во тьму кошмара.

И что же её там ждёт? Море Снов или Море Лассы, Бессмертия? Ведь, как известно, умереть не может только то на этом свете, что здесь и вовсе не живёт. Такое уж оно, истинное, подлинное бессмертие высочайшей пробы – не доступно оно ни одному происхождению в Ассалготе, никакому ниеду не дано постичь его природу или получить его в награду. Во всяком случае, в привычном смысле слов. С точки взгляда ротозея и обывателя.

На одном дыхании Валентор пробежал остаток опасной и узкой лестницы до тайной двери в туннель, который вёл к Хрустальному Жёлудю. Молодой господин ощущал почти что вещественные крылья рвения за своей спиной, которые и помогли ему взобраться в горку столь непринуждённо. Он порхал, словно бабочка с душой дракона, не чувствуя ног, но при этом ступая на плитки переправ осторожно и невесомо, никогда не задевая металлические вставки и другие помеченные камни, вызывающие подозрение. На удачу Валентора дверь оказалась незапертой, и, разок оглянувшись и узрев, что женщины в компании Сурбика уже преодолели парапет и скрылись во тьме коридоров, летописец подтолкнул створку. Дверь скрипнула и без натуги отворилась.

Очутившись в тесном и длинном коридоре практически без света, где лишь на потолках маячили медно-бронзовые огоньки, как будто заточённые в клетки из железных прутьев и стеклянных полусфер, Валентор вновь принялся изучать дневник деда. Стараясь не привлекать лишнего внимания, маг Покрова не стал читать заклятье и призывать на службу колдовское пламя, на этот раз он решил обойтись тем, что послала ему случайность, ведь порой даже крошечного яркого пятнышка с лихвой хватает, чтобы сориентироваться и выбрать правильный путь.

Вначале Валентор с интересом посмотрел налево, в сторону чернеющей коридорной бездны, которую пронизывала тоненькая нить из мерцающих рыже-бордовых огней на потолке. И чем сильнее фонарики вгрызались в глубь подземелья, тем больше краснели, в конце дорожки и вовсе растворяясь во мгле. Свет будто указывал ему, непокорному и непослушному ученику, куда полагается двигаться. Согласно дневнику Сэльда, если Валентор последует за изгибами этого туннеля, то вскоре снова соединится со своей попутчицей и её свежеиспечённой подопечной.

Затем хозяин мрачного близнеца поглядел направо, напуская на себя вид равнодушный, надменный и непоколебимый. Там, за коротким коридором, парочкой винтовых поворотов и ещё одной лестницей, вероятно, притаились те самые секреты и откровения, которые он разыскивал уже добрых шесть-семь лун кряду. И куда идти теперь?

Безусловно, разумей всего внять наказам здравого смысла и повернуть налево, промчаться по коридорам и снова соединиться с Великой Госпожой, Металлией Дрейк. Это будет и надёжней, и плодотворней, и рассудительней. Впрочем, Валентор – человек, и его путь скорее омрачён суровой борьбой с предрассудками, чем озарён доводами блестящих, толковых идей (как у светлоголовых лунгов), так что рассудительность – не его конёк. Скорее, это верховой скакун его верного друга Элезгора, но не всегда ведь нужно строго блюсти каждый дельный совет. Как же тогда личный опыт?

И что Валентор найдёт в итоге, если не пойдёт своей собственной дорогой? В конце концов, он же маг, а магам должно выискивать новшества там, где имеется лишь дряхлое старьё, и где всё свежее и сочное сгнило и истлело давным-давно. Значит, правильным будет идти направо? Ибо даже слова эти уже созвучны между собой – «правильно» и «право», да и лучшая сторонница всякого мастера – десница – всегда сулит удачу, ровно, как и предвещает счастливый случай.

Права ли его правая рука, когда у неё имеется явная нехватка в пальцах?

Раздосадовано взглянув на покалеченную конечность, Валентор устремил взор карих глаз на коридор, стремящийся к Хрустальному Жёлудю. Он ведь так долго этого желал, отчего ныне медлит?

Отогнав вихрь из мыслей от головы, хозяин мрачного близнеца двинулся налево, за возлюбленной и за её метким примечанием о том, что некоторые вещи лучше всего попросту оставить разлагаться в земле, не вороша прошлого и не поднимая в чистый воздух настоящего пыль из миновавших лет. Душную и грязную, по традициям людей. Но краем ока Валентор увидел небольшую чёрно-серую фигуру четырёхлапого создания, покрытого шерстью, и тут же обомлел.

— Глен? – позвал историк и обернулся назад всем туловищем.

Никто ему не ответил, ни лаем, ни полноценным голосом разумного ниеда.

Теперь шагнув направо, Валентор прищурился, стараясь различить хоть какие-то силуэты или тени в туннеле впереди, и, кажется, заметил смоляную собаку, весьма напоминающую ту, что встречала его близ ворот в Эль’Четтру.

— Глен, это ты? Дай знак, я тебя не вижу.

Но пёс молчал, и, вроде бы, спустя несколько мгновений его надломанный и нечёткий образ вовсе растворился в окружающей среде.

— Что ж. Это и есть знак сам по себе, – заключил историк, пожимая плечами и откликаясь на зов судьбы.

В конечном итоге, разве Металлия собственной персоной не учила его, что на наиболее сложных и опасных отрезках жизни ты всегда остаёшься лишь наедине с собой, на пару со своими силами и со своими же слабостями? Ах нет, не на пару. Вас всегда трое. Ты плохой, ты хороший и ты настоящий, имеющийся сейчас и вечно балансирующий на грани.

И настоящий Валентор, уже не верящий глазам, но полагающийся на подсказки сердца и на провидение магического чутья, поспешил в сторону Хрустального Жёлудя, предварительно возложив кисть левой на навершие мрачного близнеца Тельмасс, прося столь незатейливым жестом у меча защиты и поддержи.

Но стоило молодому господину только добраться до крутой винтовой лестницы, как он услышал вполне реальный женский голос, который сладостно и протяжно пел:

— Всё так… я не могу иначе, меня зовут старинные слова…

В своей вылазке Валентор рассчитывал столкнуться с неким Паргусом или Тигралем Рыжим, но никак не с очередной дамой. Наплевав на предосторожности, летописец окликнул незнакомку:

— Кто там? У Вас всё в порядке?

Однако вместо связанного ответа он получил следующую реплику, пропетую заунывно и печально, но чарующе красиво:

— Моя звезда, пошли же мне удачу, чтоб мне найти те древние слова…

— Эй! Ау?

Не выстояв, Валентор рывком метнулся наверх, громыхая по вытоптанным ступенькам каблуками сапог, лязгая заклёпками и оружием по стенам. Издалека, облачённый во всё мрачное и тёмно-серое, он походил на жуткого демона-прыгуна, что в поисках жертвы перемещается от камня к камню, от сооружения к сооружению, а затем теряется в тенях.

— Всё так, я не могу иначе, – продолжал звенеть в ушах историка его новый путеводный лучик – мелодичный и колдовской женский голосок. – Меня зовут старинные слова.

Теперь впереди лежала единственная прямая дорога и сейчас Валентору уж точно бы не пригодились карты или указатели, но он всё равно побежал на призрачные звуки. Разумеется, Валентор недурно поднаторел в изучении всяческих легенд и преданий, и не единожды читал о странных существах с наполовину женским телом, кои заманивают доверчивых странников своими сладкими речами и пением в сети из волшебства, а затем губят их. Но, это – мифы и сказания, которые если и предупреждают о чём-то реальном, то только языком, запретным и неизвестным для большинства – языком символов. Сознанию трудно угадать, что они на самом деле значат. Это преимущественное право души, однако она, одновременно туманная и ясная, просвещённая и невежественная, не спешит разбалтывать собственные секреты, а делится лишь недомолвками и случайными советами.

И душа Валентора намекала историку, что поющая дама оказалась в страшной беде. Что не удивляло, ей-богу, ибо подобная скорбная участь постигла каждую женщину близ храма Широкоглазой Гиндаи, «Доброй» Всевышней Небожительницы.

Хозяин мрачного близнеца оставил лестницу позади за взмах ресниц, выныривая из подземных глубин возле ещё одной двери. Тяжёлая, с литыми пластинами из померкшей бронзы, она стояла призывно открытая и пропускала в затхлый коридор насыщенные, сочные и яркие цвета – белый, золотисто-жёлтый, светло-зелёный и салатовый. Блики и отблески расплывались по влажной кладке пола из прямоугольных блоков чёрно-обсидианового базальта, размазывались по угольно-серым стенам, талым снегом растекались по своду прилегающего коридора, преображая гнетущее помещение и превращая его из заупокойного святилища в храм света. И вся эта феерия огней, в которой иногда проскакивали радужные сполохи, словно приветствовала приближающихся гостей взрывом красок бело-жёлто-зелёных оттенков. Свет чертил чёткие линии, обозначая на напольной плитке дальнейшую дорогу – прямиком во чрево Хрустального Жёлудя.

Женский голос замолк, Валентор замолк тоже. В полной тишине молодой господин ступил на тропу из света, выстланную как иллюзиями магических огней, так и самым обыкновенным пламенем. Сияние доносилось из многочисленных масляных ламп и жаровен, источалось восковыми и сальными свечами, погружая вновь прибывших в атмосферу чистой, хрустальной и манящей сказки.

Вероятно, маг Покрова даже ахнул бы во всеуслышание, не будь он настолько искушён световыми красотами за свою недолгую жизнь, насколько же и привычен к проявлениям чьей-то необузданной фантазии, нашедшей выражение в предметах обстановки или домашней утвари.

Переступив через скромный порожек, Валентор очутился в прихожей, уставленной трёхрогими подсвечниками на длинных узорных ножках, выполненных с претензией на эльфийский стиль. Только каждому завсегдатаю Предела было очевидно, что умельцы-ваятели этого образчика «высокого искусства» даже представления не имели о том, чем насыщается культура остроухих, не говоря уже о том, что она выдаёт на выходе. Полки, книжные шкафы – вещицы, совершенно не характерные для Ривер-Немма (и незнакомые для большинства её жителей), – подставочные столики, стулья, сундуки: всё вокруг создавало впечатление неуклюжих подделок под имущество знатных господ Мирсварина, но таких подделок, которые были смастерены лишь по рассказам какого-нибудь горе-путешественника, не особо преуспевшего в словесности.

Хмыкнув, Валентор аккуратно прошёлся по пёстрому коврику из разноцветных полосок, рябящему и броскому на радость владельцам, и, видимо, на смех высокомерным иноземным гостям. Проход в следующую комнату (собственно, в лабораторию) заместо дверей преграждал занавес из кристаллов хрусталя, нанизанных на крепкие тонкие цепочки, по подобию тех, которые частенько обрамляли прогулочные галереи, окна и веранды в Эль’Тариоте.

Часть IV

Кристаллы едва трепетали в свободных потоках горячего воздуха, тут и там отбрасывая свои «тени» – искрящиеся, радужные хвосты. Именно по причине столь бесстыдного и зрелищного хвастовства граждане Предела обожали развешивать похожие драпировки из света, минералов, металла и стекла посреди чертогов своих каменных усадеб. Только вот в Империи никто так не поступал и манера эта, явно привезённая в Ривер-Немм издалека, отдавала ароматом новизны. Валентор насупился, припоминая байки деда о дальних странствиях, и, возможно даже о самом Пределе.

Недовольно искривив брови, летописец плавно отогнул края занавеса, расчищая себе дорогу в лабораторию. Кристаллы, соприкасаясь друг с другом, издавали слабое дребезжание, но посторонние звуки никого не потревожили. Дальше комнаты Хрустального Жёлудя изгибались вправо, и незваный гость не мог обозреть их сразу. Его взор остановился на длинных стенных полках-стеллажах, усыпанных пыльными трактатами и заваленных старинными свитками. Ничего не произнеся, Валентор проник вовнутрь.

Перед ним простиралось какое-то нагромождение из письменных столиков с документами и столов побольше, с обширными рабочими поверхностями, сплошь заставленными разномастными справочниками по алхимии, перечнями полезных минералов и трав, колбами всяческих форм – от высоких и тонких, до массивных и пузатых, – перегонными кубами и железными подносами с инструментами, которые, скорее всего, кузнец создал по личным эскизам владельцев. Однако наряду с заурядным лабораторным добром (что, определённо, не довело хозяев до добра) из углов потемнее выпячивались изысканные кушетки, обитые дорогими бархатными тканями и застланные не менее роскошными одеялами из шёлка и парчи, ворох разнообразных подушек, внушительные шары для предсказаний, вырезанные из кусков первоклассного хрусталя или аметиста и ныне покоящиеся на пьедесталах в виде извивающихся змей, чаши с дешёвыми кристаллами, свечи и благовонные палочки и другие безделицы для «ворожбы». Комната выглядела так, словно какая-то захудалая гадалка из портового квартала Эль’Тариота, не имеющая ни талантов, ни выдающихся способностей, решила вдруг попутно со своим обманчивым и лживым ремеслом ещё попрактиковаться и в производстве лекарств или ядов, или увлёкшаяся… да демонам известно, чем именно. Смешно всё это выглядело, вот как. Смешно и нелепо.

Но Валентор не принялся беззаботно хихикать, ибо совсем не этого он ожидал от лаборатории деда и от секретного подземного здания под личной защитой Императора.

Впрочем, заодно с очевидно бесполезным хламом, Валентор обнаружил на одном из столиков прямоугольную доску, обтянутую чёрным бархатом, и три мисочки с прозрачными или бесцветными кристаллами, аквамаринами, опалами, жемчугом, и колоду разноцветных карт с одинаковыми рубахами рядом.

Подобные доски использовали самые настоящие Толкователи снов и путешественники по Тчелану людского происхождения, трудящиеся по призванию в Мирсварине. В Инлир Ли Оне, например, эльфийской житнице и столице Северо-Восточного Дэля. У Эома Нарнира, придворного толкователя и мага правящего семейства Аэнов была такая же, если верить словам Дрейк, и у Мал’юга, приятеля Элезгора, тоже… На похожих досках люди выкладывали определённые части небесных карт, меняя позиции некоторых объектов по собственному желанию и как бы указывая звёздам, чем им надлежит заняться. Порой колдуны приказывали светилам не отравлять чью-то долю своими едкими и слепящими лучами, или, напротив, велели им взяться за яд понадёжней, или требовали немедля открыть завесу тайн, наглядно продемонстрировав нужное направление или заданную точку в пространстве.

Эльфы, митрины и особенно лунги не одобряли подобных ритуалов, считая их пережитком суеверных времён или всего-навсего бестолковым шутовством, каким-то дурным отголоском мании величия. Кто вообще способен повелевать звёздами? Даже лунг, наиболее древний и могучий житель Ассалгота, никогда не замахивался на небеса, и не грозил кулаком облакам. Элезгор же, всегда смотрящий сквозь пальцы на выходки Толкователей сновидений людского происхождения, коли работа их приносила плоды, думал, будто человек просто хочет верить, что он в силах повлиять на что-то в таком мире, где коварная природа и не менее коварные Всевышние не наделили его рычагами воздействия даже на собственную жизнь, и Валентор думал точно так же.

Как бы там ни было, сродные ритуалы исправно функционировали. Повертев в руках пустую доску-карту небосвода, не располагающую сегодня ни предсказаниями для Валентора, ни знамениями, историк обратил внимание на другие карты, разбросанные неподалёку.

Честно говоря, ни один уважаемый маг не взялся бы за карты вплоть до последних пяти-шести десятилетий. В Пределе карты можно было увидеть в руках шулеров, заядлых азартных игроков, «ведьм» и «прорицательниц», которые более работали на публику, чем в поте лица пеклись об истинной связи с майном. Но однажды какому-то фантазёру, охочему до лунговской игры в кадрон, вдруг пришло в голову, что можно приспособить колоду и для нужд предсказателей. Уж больно карты для кадрона славились своей красотой, изяществом, загадочностью… и неоднозначностью. Последняя особенность весьма и весьма прельщала как нерадивых гадалок, так и вполне добросовестных ворожей. И понеслось…

А сегодня даже на крайней восточной границе Ривер-Немма, причём глубоко под землёй, легко было отыскать следы такой гонки в лице видоизменённой колоды для кадрона, которую нынче не использовал в «чтениях судьбы», разве что, ленивый да слепой. Валентор, ощупав первую попавшуюся карточку под наименованием «дурак», с ужасом для себя постановил, что не может найти ещё хоть одну знакомую, потому как в местной имперской колоде вообще всё было наперекосяк. Перебрав картинки из плотной бумаги, хозяин мрачного близнеца усмотрел лишь три-четыре соответствия с их лунговскими родоначальниками – это «звезда», «солнце», «владыка ритуала», и ещё кое-что.

С неприязнью отбросив картинки, молодой господин обратился к длинным полкам и шкафам с книгами. Между двух стеллажей в трёхногой подставке светилась бледно-зелёная сфера из полупрозрачного, мутного кристалла размером с человеческую голову. Наклонившись над диковинкой, гость различил в её глубинах тёмно-изумрудный силуэт танцующей обнажённой женщины, чьи волосы вздымались высоко вверх, рисуя в воздухе спирали и завитки. Валентор улыбнулся. Вед Шарим Ласс, Владыка Покрова и первый аркан, ни единожды показывал способному и предприимчивому летописцу всевозможные чертежи заклинаний, что маги сочиняли исключительно во имя забавы и для услады глаз. Так что, подобные вещицы его уже не впечатляли.

— Вот же кто на самом деле пел, – промолвил хозяин мрачного близнеца. – Иди с миром.

Мужчина ласково погладил магический шар, рассеивая иллюзию. Затем провёл рукой по пыльным переплётам многочисленных томов на полках, ища среди одноликих и ветхих книг что-нибудь полезное для себя, но внезапно что-то заставило Валентора повернуться назад, и, наконец, он узрел лабораторию Хрустального Жёлудя во всей красе, и одновременно без прикрас. Прямо за спиной историка от пола до потолка вытягивалось в полный рост превосходное окно высокой прозрачности, составленное из одинаковых квадратных кусков и достойное архивной библиотеки Эль’Тариота, или даже центральной залы Кален-Цопа. Может, этот единственный «хрустальный глаз» пузатой лаборатории-жёлудя и не выкладывался из сотен или тысяч мозаичных деталек цветного стекла, как в светлом граде древних, зато отличался крепкостью, лёгким и равномерным зеленоватым оттенком, и ещё чёткостью изображения, кое он пропускал свозь себя. Глаз Жёлудя, словно око уродливого созерцателя-сторожа, обозревал центральную пещерную галерею, озеро с либбо и церемониальную площадку внизу, выписывая контуры объектов с завидной достоверностью.

Схватив первый попавшийся томик, Валентор поспешил к окну, но на полпути в поле его зрения угодила металлическая клетка, в которой спокойно и недвижимо сидела женщина в белой рясе и капюшоне, накинутом на голову. Безразличная к происходящему и будто онемевшая, одной рукой она еле-еле цеплялась за прутья, а вторую держала на круглых подушках, что совместно с перинами и платками устилали пол в её коморке – крошечной и неприветной тюрьме посреди тюрьмы, зато с намёком на роскошь. Опустившись на колени и заглянув пленнице в глаза, Валентор увидел там лишь муть и вспаханные поля из мела, которые на своих матовых поверхностях не отражали ничего – ни искры света, ни блики, ни тени, ни даже его озадаченное и скорбное лицо. Определённо, над девицей довлело кощунственное заклятье – духовное рабство.

Летописец возложил свою твёрдую и дюжую руку поверх женских пальцев, но пленница не шелохнулась. Она не попыталась просить гостя о помощи или, наоборот, отдёрнуть кисть, ничто не вызывало в ней интереса, и Валентор, получивший очередной удар под дых от собственного бессилия, поднялся на ноги и фыркнул. Он опять чувствовал себя дураком. Как не странно, именно такое «пророчество» предначертали для него гадальные карты со стола у входа. Что ж, славный выдался денёк!

Нахмурившись и резко повернувшись в другую сторону, историк заметил ещё более отвратительную картину. В дальнем закутке, в обрамлении старинных занавесок и промасленных ширм возвышалась двухместная кушетка с обивкой из тёмно-винного бархата, на которой развалился дряхлый старикан, раскинув руки и ноги в разных направлениях. Голова его лежала на подушечках, облачённых в льняные наволочки с набивным рисунком и украшенных россыпью серебристых камней, и явно не предназначенных для спанья. Скорее для выставления себя на всеобщее обозрение. На старикашке значились пышные и богатые одежды: нижнее платье из кремового шёлка, из-под которого выбивалась длинная ночная рубаха, затем ряса с просторными рукавами и не менее пространными полами, расширяющимися книзу, пошитая из золотисто-зелёной парчи с подозрительным металлическим отливом. Столь великолепный образ довершался фиолетовой жилеткой до пят с узорами и сверху накрывался одеялом с вышивкой и кружевами. И, самое главное, по постели спускалась вниз спутанная седая борода, сплетающаяся волосками на серо-пепельной физиономии старика с его лесистыми бровями в то время, как макушка его сверкала безупречной глянцевой лысиной.

У старика были длинные ногти, и создавалось впечатление, будто он не двигался с тех самых пор, как сюда пришёл… что приключилось лет эдак триста до рождения Валентора. Хозяин мрачного близнеца приблизился к отдыхающему, но тот не подавал признаков жизни. Живот его не вздымался от дыхания, ноздри не раздувались, он не храпел, не сопел, ни думал шевелиться. Кажется, он умер сам, смерть нагрянула нежданно и негаданно, явившись на жатву урожая без предупреждения, словно Валентор теперь.

Да, сейчас историк и сам себе напоминал костлявую – он мог разглядеть собственный чёрный силуэт в бесчисленных стеклянных и металлических предметах из убранства кабинета. Впрочем, в его лице смерть нашла более удачный (и современный) образ – она поправилась, нарастив мясо и мускулы на костяке, обзавелась обновками с прилавков лучших портных и снарядилась мечом из коллекции достославных артефактов древних. И ныне, может быть, сумела б даже заявиться на пиршество к госпоже Тагинвайр, не имея на руках подобающих бумаг, что и говорить о последнем ложе какого-то жалкого дедка на задворках людских империй? Только… Валентору всё равно не нравилось видеть себя в таком ключе.

Зелёный шар с тенями пляшущих женщин вновь загорелся, озаряя безмятежный лик хозяина Хрустального Жёлудя, и внезапно летописец вспомнил, что где-то уже «имел честь» лицезреть настолько же щербатую и рыхлую мину, испещрённую бородавками и облепленную коричневыми пятами, которые, недолог час, перевоплотятся в кору деревьев. Да!

Невероятно, но мужчина уже сталкивался именно с этим слизким и липким стариком! В темнице Первой Ставки, где тот пустил кровь историку, а затем проводил некие эксперименты с добычей. Не может быть, как дряхлый пень очутился здесь, в шести месяцев верховой езды от Лемна?

Едва не выхватив меч, Валентор всё же усмирился. Молодой господин остудил свой гнев, но не интерес. И, не обращая больше внимания на странных жителей Хрустального Жёлудя, которые сами уже не считались жильцами под лучами светил, маг Покрова двинулся к центральному лабораторному столу. Почему-то тут до сих пор ощущалось присутствие его деда, Сельдэриуса, и летописец незамедлительно приступил к поискам.

И всякая бумага, которую Валентор брал в руки, изломанными и корявыми буквами шептала ему голосом деда: «да, внук мой, я работал здесь, взгляни на мои труды». С горящими глазами безумца молодой господин изучал листы с отчётами, тетради с записями о различных опытах с майном, с либбо, с заклятьями, с магией… и с кровью лунгов, в которых Старый Император усматривал путь к личному бессмертию. А Сэльд… Старина Сэльд однажды вывел собственную формулу из нечестивого конструкта, сулящую первопроходцу обретение неистовых сил и величайшего в мире могущества. Разумеется, Сельдэриус ничего не писал напрямую, он не был столь глуп или беспечен, но в дневнике для внука оставил перечень шифровок и коды к ним, а лабораторные документы лишь пометил особым образом. Жаль только, Валентор уже не единожды штудировал его старческие бредни «о трёх началах мироздания, слитых воедино, плюс кровь праведного лунга», а потому ничего нового в Жёлуде не находил.

Всё то же самое, что он читал раньше. Десятки, сотни, тысячи заклятий, написанные на общий манер, единым методом и стилем, с одним и тем же смыслом… Печально. Если продвижению и развитию разума так способствуют новые открытия, то почему тогда рассудок постоянно прельщается старым и обыденным?

Работы Сельдэриуса над конструктами заклятий только навевали тоску и скуку на его даровитого внука. Ни один достойный маг Покрова не стал бы тратить время на расхожую чушь, пытаясь начертить для разных заклинаний одинаковый путь. Брезгливо хмыкнув, Валентор вдруг взял в руки пергамент под многообещающим заглавием «древо семейства Сэльда». Глубоко вздохнув и даже в висках прочувствовав барабанную дробь сердца, хозяин мрачно близнеца приступил к исследованиям именно того документа, который он всегда разыскивал. Странно, что бы эти откровения могли теперь изменить? Ничего ровным счётом, всё уже находилось в прошлом, всё уже было свершено и сотворено задолго до появления Валентора, и, тем не менее, только оно сейчас сумело бы переломить внутри историка его свежеиспечённую корку очерствения, под которой постепенно хоронилась жизнь.

Но, Сельдэриусу было практически нечем утешить потомка – он сам не принадлежал числу отпрысков какой-то выдающейся семьи, его собственные предки прослыли скучными и пресными, словно несолёная похлёбка бедняка из овсянки, лука да пшена. Если не принимать к сведенью невнятные слухи о том, что якобы дед Сэльда вёл свою родословную от выходца из Сатары, покинувшего дом около двух веков назад. Впрочем, достоверных доказательств тому не нашлось, а ведь в молодости Сельдэриус осматривал библиотеки и архивы Сатары лично! Немыслимо!

А вот мать Валентора, судя во всему, обставила каждого в гонке за право зваться наиболее родовитой в целой Империи. Она, вопреки мнению Металлии, происходила вовсе не из ветви го́ри и не брала своих корней в далёком и заповедном королевстве Хис-Чад на серебряных горах, но была произведена на свет потомком ицоля, весьма разбавленных кровей, но… всё-таки! Ицоля! Отпрыска лунга и смертной женщины! Во всяком случае, такая легенда хранилась в её семье, а как приключилось на самом деле – теперь вряд ли доведётся узнать, ибо это мог оказаться как потомок лунговского мужчины, так и женщины-древней от любого другого происхождения, помимо соктнов, нифатов и качнигревов, с которыми иное семя не смешивается.

Именно благодаря знаменательному происхождению мать Валентора получила почётное место будущей наперсницы богини Гиндаи, и все документы о её приёме в новое «семейство» храма хранились здесь, под землёй. Только девушка, которой было двадцать лет отроду, не довершила до конца свой путь по окрестным холмам – она повстречала Эсная, отца историка, который находился подле собственного отца – Сельдэриуса. Молодые влюбились друг в друга до беспамятства и тут же сошлись, в следствие чего мать Валентора утратила одно из основных требований для жриц Гиндаи – девственность. Однако, подобные стечения обстоятельств не накликали беду на несчастную, напротив, Сэльд был несказанно рад тому, что его потомок отыскал себе столь выдающуюся зазнобу. По правде говоря, Сельдэриус всегда считал Альсомму слишком хорошей для незавидной участи – служению богам, он, как и сообщал в своих дневниках, предпочитал видеть её на брачном ложе сына, а затем на родильном стуле, но не на алтаре Гиндаи. В тайне дед летописца лелеял надежду, что дети влюблённых окажутся поистине непревзойдёнными образчиками людей, таланливыми и выдающимися, недаром же Всевышние слили в одном сосуде такие крови!

Изумлённо вытаращив глаза, Валентор по-новому посмотрел на собственные руки. Значит, он – плод союза полу-сатарийца и дальнего потомка… ицоля? В его венах тоже струится магическая кровь из кристаллов рудаса? Это многое бы объяснило, но и многое бы испортило…

Получается, что в Мирсварин его завлекли не какие-то там «мутные звёзды», заодно с личной непокорностью и вольнодумием, а просто кровь далёких предков, стремящаяся на родину? Это и есть та самая «звезда внутри», что ведёт через зенит своего владельца и подводит его же сквозь надир? Нет никакого света, и в сердце Валентора полыхают только те желания и чаяния, которые заложены туда природой и линией пращуров? И вообще, не закралось в душу летописца никакого «вольнодумия», ибо истинной волей не так-то легко обзавестись, а думать по-настоящему он будто до сих пор не обучился вовсе?

Молодой господин сжал левую руку в кулак. Он всегда хотел преодолеть собственную природу в то время, как природа преодолела за него все препятствия? Без спроса и без дозволения? И чем это лучше того, чтоб оказаться расходной фигуркой в настольной битве богов?

— Тиграль? Это ты, Рыжий пройдоха? – раздался сдавленный, но звучный голос старика, из-за неожиданного явления которого историк даже вздрогнул.

Но «позор» хозяина мрачного близнеца прикрыл плотный камзол, задержавший лёгкую рябь, что промчалась от кончиков пальцев до шеи незваного гостя. Медленно и чинно повернувшись, Валентор продемонстрировал своё прекрасное и суровое лицо тому, кого он принял за мертвеца – бородатому дедку, раскинувшемуся на кушетке в позе тряпичной куклы.

— О! Чур меня! Чур! – воскликнул хозяин лаборатории испуганно, но в тот же миг одухотворённо. – Неужто это ты, Старина Сэльд? Быть не может! Ты… так похорошел! Ты… ты нашёл то, что искал? Нашёл то, о чём мечтал?

На последнем слове старик не смог справиться с волнением и нетерпеливо подался вперёд, на встречу к Валентору, из-за чего его одеяла потревожились и сползли, оголяя иссушенные ступни, перемотанные бинтами.

Валентор искривил густые, но покладистые и ухоженные брови, а затем хмыкнул и язвительно улыбнулся по образу и подобию лунгов, существ, которых он признал за своих истинных родственников. По крайней мере, в плане схожести души.

— Если ты нашёл то, что искал с самого начала – значит весь труд проделан напрасно, ведь в итоге ты ничего нового не узнал, – надменно отчеканил летописец очередную звонкую фразочку, подчерпнутую у его старинного друга (или ныне старшего брата?) Элезгора, Серебряного Быка. – Но нет, я не нашёл. А по поводу мечтаний вообще не буду отвечать, это дело слишком дремучее.

И почему именно теперь, в столь промозглом, затхлом и всеми светилами забытом месте, некто неизвестный спрашивает его о настолько личных вещах? О поисках и о мечтах? Неужели он, Валентор из Ривер-Немма, из Лемна, сын своего отца и внук собственного деда, пересёк все выпавшие ему по воле случая дороги ради того, дабы вновь столкнуться с неудобными вопросами в самый неурочный час? Разве он знает на них ответы? Если б знал, то не оказался бы здесь, на дне, под толщей камня…

Ладно поиски, путешествия и исследования, но с мечтами-то всё гораздо сложней! По исполнении это всегда либо совсем не то, о чём ты мечтал, либо то, о чём даже мечтать не смел. Так было с Металлией, например. И почему так происходит? Может, этот хворый на пороге смерти поведает Валентору? Он, сквозь лупу из предсмертных старческих бельм, должен был узреть что-то недоступное для молодых поколений, должен был чему-то научиться, постичь что-то удивительное и необъяснимое ввиду своего нынешнего шаткого положения – одной ногой в Ассалготе, а второй уже в могиле, среди духов, призраков, бесов и демонов… Не нашептали ли загадочные неземные силы ему правильный ответ? Не поделились ли рецептами-подсказками?

— И я – не Сельдэриус! – вдруг выпалил хозяин мрачного близнеца, едва не топнув ногой в сердцах.

Совершенно внезапно к нему пришло неприятное осознание того, что дряхлый алхимик принял его за деда – фигуру противоречивую, знаменитую и достославную в Империи, но теперь вызывающую в Валенторе лишь неприязнь и отвращение.

— Сельдэриус был моим дедом по линии отца. А ты Паргус?

— О, да-да! – радостно и воодушевлённо подхватил собеседник. – Я и есть Паргус, а ты… ты, мил господин, весьма похож на своего почтенного предка, только ещё краше и складней! Порода чувствуется!

— Порода? Я что ли пёс для тебя, коли ты сам назвался животным именем? Паргус, это же рыбина такая, да?

— О… – хозяин Хрустального Жёлудя с удовольствием ударил ладонями друг о друга.

Его длинные, худосочные и искривлённые пальцы соединились, порождая неприятный стук.

— Да-да! Это рыба такая, да! Очень редкая и малоизвестная, её почти никто в Ривер-Немме не знает, но я вижу, что дед превосходно обучил тебя! Ты явился, чтобы подменить его на посту? Старина Сэльд примирился с Императором, вернулся к нашим изысканиям и теперь ты его новый представитель, юноша? Свежая кровь, что напитает соками и силами наше общее дело?

— Можно и так сказать, – Валентор равнодушно взмахнул рукой, в которой всё ещё держал пергамент с родословной. – Кстати, Старый Император умер лет семь назад. А «Старина Сэльд» и того раньше. Ныне на троне сидит…

— Да я знаю, знаю, – алхимик огрызнулся и пренебрежительно дёрнул кистью в направлении гостя. – Ныне на троне восседает Бенна Красивый, даст Бледный Суллун ему десять тысяч лет правления! Я всё-таки помню кое-что, я веду с ним переписку, я же присылаю ему зиртан! Это мои исследования! Мои эксперименты! Мои подопытные! Моя работа! Ты, что, сдурел, Сэльд?

Хозяин мрачного близнеца неодобрительно нахмурился и принял решение больше не обращать внимание на малость несвязанные реплики старика, ибо тот, кажется, умом тронулся на исходе лет.

— Ах, да. Ты ведь не Сэльд. Но, юноша, ты так на него похож, прям слов нет!

— А ты похож на старика алхимика из Первой Ставки. На этого кровожадного извращенца с мелкими горящими мигалками, который окончательно сошёл с ума…

— Не сошёл, а выжил. Он выжил из ума. Это совершенно разные вещи, юноша! Да, я похож на него, ведь я его брат близнец. Ха! Будто ты не слышал ни разу от Старины Сэльда о проделках Паргуса и Тиранука! Ну-ну! В лучшие годы мы совместно с тобой… ой, то есть с твоим дедом лазали на балконы благородных девиц, этих распутниц, а потом по очереди портили их! Хе-хе!

Валентор, злобно блеснув глазами, развернулся спиной к владельцу залов и начал беззастенчиво переворачивать вверх дном его библиотеку, письменные столы и стопки с документами, ища тем временем то, что он сам не смог бы детально описать. Молодой господин знал одну простую истину: коли он увидит нужный предмет, то сразу получит подтверждение от сердца.

— А, ну да. Располагайся, прошу, молодчик. Не стесняйся, оцени наши труды, прочти наши трактаты, используй наше оборудование по личному усмотрению. Пригуби из кубка, попробуй пыльцу зиртана, – прохрипел старый хрыч, то ли изображая радушие, то ли испытывая искреннюю радость от присутствия моложавого и крепкого телом красавца-Валентора в настолько ветхом подземелье. – Только не увлекайся ей! Зиртан портит память, он выпускает фантазии наружу. Промелькнёт час в его компании, пройдёт год, пронесутся десятилетия, и ты уже не сможешь отличить мысли от реальности.

— Зачем Императору столько зиртана? – проворчал историк, не отрываясь от занятия.

— А кто ж его поймёт? Император тоже обезумел! Ха! Ха-ха, да я шучу, малыш. Почему дед тебе не разъяснил этого? Молодой Император, он наивный, и он полагает, будто зиртан поможет ему однажды колдовать самому, хоть этому не бывать, что видит и Бледный Суллун, и Эминат, ну и прочие боги видят тоже. А этот гнилой прохвост, Кудесник Дол, не видит, и внушает Его Величеству иной взгляд на ситуацию! Так что, мы добываем и шлём Его Святейшеству много зиртана, но главная наша задача иная. О ней неведомо никому, даже Бенне Красивому. А вот Старый Император, он был в курсе, да… Разве дед не говорил тебе, малец?

— Дед говорил мне, что он рассорился с Императором из-за одного своего открытия.

— Воистину! Только то было наше с ним открытие, и мы не захотели делиться с Его Святейшеством трофеями «битвы».

Да, не захотели, и в итоге один из «первооткрывателей» сгинул в столице, лишившись почти всех своих земель и титулов, без звания дворянина и без соответствующих прав и привилегий, а второй заканчивает влачить жалкое существование под землёй, в самом отстойнике общества, под днищем храма для обездоленных и изувеченных женщин, отвергнутых братией «благородных и достойных» мужчин. Ну, зато старикан всё ещё облачён в шелка и золото, в согласии с приличиями…

Валентор по-прежнему считал, что цена подобному «открытию» – ломаный ри, или медяк имперский, ибо ни лично он, ни вся коллегия магов Покрова в Пределе, не нашла ему никаких весомых подтверждений. Да, многие знали о наличии в Ассалготе странных всплесков энергии и материи, о течениях майна, вспышках тэсе’ра и всепронизывающих жилах из кси, вероятно, даже подозревали о том, будто упомянутые начала могут выражаться в чём-то конкретном, но…

Далее шли сплошные «но» густым и непроницаемым лесом из наточенных пик. Но никто никогда не выводил на чистую воду эти загадочные и таинственные энергии, никто не мог ими «завладеть» или «приручить» их. Помилуйте, даже многострадальный арашвир, который якобы был средоточием майна, держала в руках лишь горстка лунгов и парочка людей на целый честной мир!

А вот те сведения, которые касались происхождения матери Валентора, они хотя бы могли внести нечто действенное в жизнь историка. Отрыв мелкую и пыльную книжицу под заглавием «о тайнах чудесного камня из тел магических существ: драконов, гарпий, мэйнур и других», хозяин мрачного близнеца принялся вкрадчиво изучать страницы. Он сосредоточенно бегал глазами по сжатым и тонким строчкам, с трудом вмещённым в журнал неподходящих размеров, и попутно заговорил с алхимиком вновь:

— Что здесь вообще такое происходит? Для чего этот пузырь из стекла и пал-силбани рядом с озером из либбо? Для чего зиртан и клетки?

— Что значит, «для чего»? – грубо и дерзко одёрнул его Паргус, успевший взять с полочки заморский веер с золотой рукояткой и опахалом из пышных белых перьев певчей птицы под названием рикнарум.

Вернее, перья эти в лучшие годы слыли «белыми и пышными», а сейчас они уже померкли и истрепались, превратившись в грязно-серые лохмотья, и походили скорее на обветшалую паутину, чем на достояние прекраснейшей из птиц. Только рубины и алмазы на металлических частях веера продолжали сверкать как прежде, словно бы эти маслянистые и прозрачные вежды с поволокой не наблюдали лично ни смену власти на троне, ни чередование эпох, ни расцвет и упадок собственного повелителя, а заодно и всего подземелья Гина. Их миновала участь покрыться мутными пятнами, к счастью следующих на очереди хозяев, и на зависть нынешних.

— Ты кто такой, юнец? Что за выскочка, если не знаешь, для чего возводился Хрустальный Жёлудь?! Пал-силбани и волшебнейший, иноземный хрусталь природного происхождения… они кхе-кхе, – вдруг у старика в горле сильно запершило и он взялся обеими руками за шею, отложив прочь веер. – Они, кхе-кхе, защищают нас от токов ведовства и вихрей магической энергии, и от паров либбо, покуда мы ваяем здесь шедевр! Самое великое и самое могущественное заклинание! Я надеюсь… кхе-кхе…

На Паргуса набросился тяжёлый и удушливый приступ сухого кашля. Глухой, внутриутробный и заливистый, он растекался по лаборатории чёрных изыскателей дрожащими раскатами, пугая Валентора до глубины души. Раскусил ли его владелец-алхимик? Или внешность, так страшно и бесстыдно вторящая деду летописца, наконец сыграла ему на руку, тайком поместив в ладонь нарушителя козырную карту вместо бесполезных картинок с оскорблениями?

Кто он здесь такой, свежая кровь или незваный, непрошенный гость и обычный пакостник?

— Кубок, скорее, кубок, – попросил сквозь кашель алхимик, по воле случая разрубая нить размышлений и напрочь забывая о личных подозрениях.

Старик навёл трясущийся палец с крупным золотым перстнем на подставочный столик, наглядно демонстрируя визитёру, чего он изволит выпить. Валентор, передёрнув плечами, нехотя подошёл к кушетке и подал алхимику его лекарства, уже кем-то заботливо приготовленные и растворённые в вине – не лучшем ингредиенте для целебных снадобий, безусловно, зато традиционном для Ривер-Немма.

— Нет, это чаша, а мне нужен кубок, – Паргус отпрянул от хозяина мрачного близнеца, хотя тот предлагал больному как раз-таки кубок.

На сей раз обратившись именно к чаше – к невысокому уплощённому сосуду без ручек на низкой ножке, вырезанному из цельного куска халцедона, белёсого на просвет, – Валентор попотчевал седобородого какой-то бурой жидкостью. Алхимик вытер рот рукавом пышного одеяния, а затем указал на кубок.

— Теперь чашу!

Осушив до дна очередное подношение, Паргус заговорил более отчётливо и размеренно:

— Ну, ничего. Ты ещё юн и всему обучишься. Ты всё усвоишь, и, коли в твоих венах течёт не только кровь Сэльда и Эсная, но и Альсоммы, то ты далеко пойдёшь. Гораздо дальше деда! Я надеюсь, у нас теперь всё сложится, с помощью Всевышних, и с твоей… с твоей помощью, малец.

Валентор крайне удивился тому, что морщинистый и дряхлый Паргус, которому должно быть стукнет сто лет в обед, помнит не только имя своего закадычного приятеля, Старины Сельдэриуса, но и его сына – Эсная. А ещё имя жены Эсная, и по совместительству матери нынешнего хозяина мрачного близнеца Тельмасс.

— Либбо творит поистине волшебные и удивительные вещи с живыми организмами, однако эффект почти непредсказуем! Трудно направить его поток точно в необходимое нам русло, и многие подопытные гибнут от экспериментов… Но однажды… однажды мы справимся. Кристалл нам поможет.

Старый алхимик показательно раскинул руки по бокам, обводя длинными ногтями, покрытыми киноварным лаком, книжные полки позади себя. Все они, эти молчаливые и одновременно болтливые постояльцы стеллажей, запечатлели на своих страницах страшные секреты лаборатории Хрустального Жёлудя, в которой лучшие Ривер-Неммские умы корпели над одной и той же проблемой. Здесь учёные мужи пытались с помощью майна и либбо из обычных людей (в частности, из местных бесправных женщин и евнухов) склеить новую породу магических тварей – покорную собственным создателям, но неподвластную для разума иных колдунов. Типа Мирсваринских драконов, что ли, или гарпий – птиц рока и раздора, существ, кои сами умели повелевать потоками волшебной энергии, и с которыми невозможно было заключить прочную связь. В Пределе считалось, что в этих летунах слишком велико буйство нача́л из природных желаний, и слишком мал костяк из воли. Как это обстояло на самом деле, вообще-то, не волновало здешних «исследователей», ибо у них имелась иная цель – изваять могучих и послушных воинов императорской армии, безропотно исполняющих любой приказ.

И теперь Валентору, как новоприбывшему старателю, предлагалось вкрадчиво изучить отчёты прежних «ясных умов», чей свет, кажется, только завёл владельцев в непроходимые и мрачные дебри невежества. А после чтения самому приступить к работе с усердием. Книги на полках прилежно хранили чужие тайны, но, как существа, всецело преданные языку и склонные к противоречиям, они могли в два счёта предать своих же творцов, обличая секреты, раскрывая всю подноготную любому, кто возьмётся за их переплёт.

Паргус, уличив взбудораженный блеск в глазах гостя и будто узрев мелкие электрические искры, витающие вокруг него, решил заведомо предупредить свежего последователя:

— Однако, ты скоро на собственной шкуре убедишься, как бывает сложно ваять шедевр, когда тебе в спину постоянно дышат злопыхатели! Когда заказчиками и благодетелями двигает лишь жажда наживы, а прибыль ставится во главу угла! Когда эти мрази из Багряного отряда всюду шныряют, всюду рыщут, принуждая тебя затягивать туже пояса в то время, когда сами распоясались по полной! Когда Тиграль и Вермелина…

— Тиграль и Вермелина? Это они могут путешествовать между мирами? Что здесь происходит за бесовщина, грязный старикашка? Какое заклятье вы сочиняете столько лет?!

Валентор угрожающе навалился на кушетку всем телом и навис над больным и хилым алхимиком.

— Отвечай немедля! – историк схватил владельца комнат за жилет и слегка потряс его, однако на просветлённом и «выжившим из ума» лице Паргуса засияла дерзкая и непокорная улыбка-оскал. – Откуда ты знаешь мою мать? Что такого особенного содержится в её крови? Она воистину дальний потомок ицоля? И зачем вам, нечестивцам и клятвопреступникам, нужна была кровь лунгов? Зачем вам нужен был Глен?! Как его настоящее имя?! Что вы с ним сделали?!!

Летописец, с каждым мгновением всё больше и больше впадающий в ярость из-за собственных слов, уже забрызгал разгорячённой слюной всю физиономию подневольного, только это вообще никак не волновало старикашку. Он радостно всплёскивал руками и хохотал, едва не хлопая в ладоши.

— Вы пытали его до смерти, подобно… подобно другим величественным созданиям, что имели несчастье угодить к вам в лапы?! Подобно остальным эльфам, митриникийцам и… и лунгам? Могучим бессмертным? Или держали его в клетке, испытывая на нём свои бесчеловечные заклятья и выясняя, как природа либбо повлияет на древнего?!

До последнего момента у Валентора язык не поворачивался произнести вслух те растлевающие душу ужасы, которые описывал Сельдэриус в отчётах об экспериментах, но теперь обстоятельства его вынудили. Молодой господин вновь чувствовал себя лично измаравшемся в грязи, которую заварил его предок, чувствовал, как вся пролитая кровь, пот, и прочие неприглядные субстанции обволакивают его горло, проникают в его лёгкие, подменяя собой истинный воздух. Ощущал, как гниль и нечистоты внедряются в его сердце, как они уродуют его сегодняшнюю жизнь и каким мерклым оттиском скверны отпечатываются на всей последующей.

— Что вы сделали с моей матерю?

— Да ничего, – старик растянул губы в извинительной улыбке. – Ничего мы с ней не сделали, Альсомма сама рада была поделиться с нами кровью. Нам не пришлось выколачивать или выдавливать из неё желанное. Жаль, правда, что её кровь оказалась никчёмной в плане наших изысканий. Видишь ли, её кровь – обычная людская, разведённая кровью ицоля в таких пропорциях, что последней вообще можно смело пренебречь!

В знак небрежения алхимик надменно взмахнул пальцами возле носа Валентора, из-за чего смурной молодой господин скорчил уморительную, недоумённую гримасу.

— Словно вино, разведённое водой один к шестидесяти четырём – лишь бесцветное, омерзительное пойло без глубины и пряных привкусов!

— Однако даже капля крови ицолей, а значит и крови лунгов, играет свою роль. Слышал о майне? Достаточно одной его капли, и тогда заурядный человек превращается в мага!

— Да-да. Поэтому, что хорошо для тебя, то нам не подходит, – Паргус похлопал Валентора по щеке, будто любимого ученика-подмастерье. – Нам нужна кровь настоящего лунга, а тебе, твоему пылкому сердцу и твоей серебряной душе сгодится и капля разбавленного пойла, будто презренная подачка со стола божеств! Она поможет тебе колдовать лучше, чем Сэльд. Так что, иди-иди, займись делом. Изучи записи, вызубри предыдущие конструкты заклятий, и за ра-бо-ту! Нам надобно как можно скорее создать волшебное чудище, притом весьма скоромное и послушное.

Валентор выхватил из-за пазухи книжицу о чудесном драконьем камне и швырнул её на грудь старика.

— С чего вы, недомерки, взяли, будто сумеете разгадать тайны драконов и гарпий, или тайны демонов, как вы неоднократно намекаете здесь, – он похлопал кистью по распахнутой странице, – и с помощью этих знаний «изваять» новый вид магических существ? Подобные свершения не поддаются даже умнейшим и искуснейшим среди лунгов!

— Сумеем? Нет-нет, юноша. Я буду звать тебя Сэльд, ладно? Мы уже…

— Меня зовут Ва-лен-тор, – по слогам прошептал иноземец, вплотную прижимая собственный нос к крючковатому и изогнутому клюву алхимика.

— Мы уже разгадали их. Видишь ли, что весьма распространено в одних краях, считается редкой диковинкой в других, и коли лунги ничего не разузнали о драконах и демонах, так это их вина. Не хватило смекалки, пытливости…

— Или бессовестности и настоящих пыток? Как мой дед сподобился узнать всё это? С чего он вдруг решил, что для материализации во плоти Тчеланским демонам необходимы дополнительные силы в виде неупокоенной души? И кристалл, средоточие порочной связи? Как он мог всё это разведать без последствий для рассудка?

— Кристалл, да-да, мой юный ученик. Молодец!

Паргус, очевидно в корне неверно воспринявший беседу и всю ситуацию в целом, дотронулся до кончика носа летописца своим костлявым пальцем, как бы подбадривая его и осыпая похвалой. Из-за подобной панибратской выходки кровь Валентора ещё страшней вскипела, лицо его вспыхнуло алым, и казалось, будто из ушей хозяина мрачного близнеца вот-вот повалит пар.

— Сперва мы думали, что кристалл демонической души удовлетворится затвердевшим зиртаном, но все наши потуги с «кристаллами» зиртана были обречены на неудачу… Видишь ли, мил мой, зиртан лишь выглядит как драгоценный камень, но на поверку у него мало общего с настоящими минералами, и мы стали использовать другие самоцветы, ища наиболее подходящие из них. Но, что может больше подходить для заданных целей, нежели то, что искомо предусмотрено природой для них?

— Что ты такое лепечешь, старик? – искривился собеседник.

— Я говорю о летательных камнях из внутреннего уха драконов. Ох… сколько же нам пришлось переворотить гниющих трупов этих ящериц, привезённых издалека и за немалые суммы золотых, доложу я тебе, пока мы не нашли сносный образец!

Валентор и Металлия в своём путешествии сквозь Непостижимый лабиринт Гина не единожды наталкивались на груды драконьих костей, составленных в какой-нибудь «выдающийся» объект для поклонений с претензией на уникальность, или же попросту валяющихся под ногами. И теперь Валентор понимал, откуда эти кости взялись. Он будто воочию наблюдал, как полуразложившиеся туши зелёных, синих и рыжих драконов доставляют по морю к восточным границам Ривер-Немма на захудалых лодочках, и как его дед, на пару с умалишённым алхимиком, затем потрошат «заграничные диковинки» в поисках заветного кристалла.

— Кристаллы из внутреннего уха необходимы ящерам для полётов и для ориентации в пространстве, а не для колдовства, – возразил летописец. – Ныне это всем известный факт в Пределе.

— Да ну? – надменно переспросил Паргус, искря глазами и довольно скалясь. – Отчего же тогда у нас всё получилось?

Валентор возложил левую кисть на плечо старика, собираясь хорошенько встряхнуть его и тем самым вывести из марева заблуждений, но взор историка неосознанно упал на большой палец его собственной руки, к счастью, всё ещё закрытой перчатками. Маг Покрова уставился как раз на тот палец, на котором был перстень с арашвиром – тоже кое-чем драгоценным и блестящим, однажды покинувшим тело первоначального владельца – демона – и уже больше не вернувшимся в мрачные и кровавые пучины внутреннего мира.

Арашвир, да… Этот сердечник Тчеланских демонов, неужели он нужен монстрам именно для путешествий по Ассалготу? Как и «неупокоенная душа», о которой пестрят все страницы омерзительных исследований в данном подземелье?

— Тогда причём здесь демоны? Какое они имеют отношение к работе Сельдэриуса?

— Видишь ли, демоны в Срединном мире ведут обыденное существо. Они бороздят его туманные и угрюмые просторы, словно грандиозные суда или корабли пустыни, и никогда не показывают свой хоботок в мир под лунами, обласканный светом Дион и Цер. Только если…

— …только если при разверзании врат из Тчелана в Ассалгот не устремится истерзанная душа погибшего в ужасных муках. Душа того, кто всюду ищет отмщения, и потому не находит успокоения даже среди просветлённых или в кругу друзей. Да, знаю, я читал, – историк ещё разок помаячил томиком перед глазами старика. – Из-за вихрей майна, течений и блеска материи в Ассалготе эти души неупокоенных могут найти временное пристанище в плоти демонов, и в таком вот обличие устремиться в наше измерение. Поэтому они желают заполучить чужой огонь жизни, ведь их тэсе’ра потухло, и потому же повсеместно сеют смуту и распространяют скверну тления. Их допекает жажда мщения, ещё более неутолимая, чем вечная охота крови, что изводит вампиров.

Паргус подтвердил сказанное Валентором едва заметным кивком головы, после чего добавил:

— Мы нарекли драконий камень кристаллом майна. Он помогает управлять потоками волшебной энергии врождённо, не тратя на это концентрацию ума и сосредоточение желаний. А посему неплохо было бы прирастить его к нашим опытным образцам, как считаешь? С помощью драконьего кристалла колдовство испытуемых станет более естественным и действенным, а заодно искоренит их волю на корню. Удобно, правда?

Валентор увёл взор в сторону, словно пряча от собеседника не только свои карие и печальные глаза, но и ту правду, что он знал лично. Правду, касающуюся арашвира, загадочного драгоценного камня, который находился в останках самых могущественных или самых чудесных из обитателей Тчелана. Неужели арашвир имеется в каждом демоне, но после смерти хозяина зачастую не сохраняется, истлевая в пыль, по подобию всего, порождённого майном в подлунном мире? Об этом точно не довелось слышать дряхлому и болезному алхимику Паргусу, столь просвещенному в вопросах ведовства. Интересно, затем Молодому Императору и нужен арашвир, Блекский камень? Вроде как, Бенна Красивый располагает одним таким сокровищем. Почему же тогда не пускает его в оборот? Непонятно… зато теперь в голове Валентора очертились иные вещи.

В конце концов, всё выглядело довольно закономерно. И даже новое заклятье Владыки Элезгора об идеальном раскрытии врат легко объяснялось со свежеотвоёванных позиций ясности – оно попросту предотвращало проникновение разных завихрений из Тчелана в Ассалгот, мешая проклятым призракам вселяться в тела демонов. Только… как мог Сельдэриус обнаружить это без сторонней помощи? Ему привиделись столь дикие и нечестивые картинки под действием чёрной хвори, горчичных грибов или других снадобий с далёких земель Мирсварина, предназначенных исключительно для одурачивания уже заблудших и потерянных?

— Откуда Сельдэриус выудил такие подробности? Как их раздобыл? – повторил Валентор.

Единственное, где старик мог узнать настолько невообразимые сведенья – это подчерпнуть их из первоисточника… из уст… демона-оборотня?

Начинающего мага Покрова снова разбила дрожь от столь неправдоподобной и скверной догадки, он мигом отпрянул от ложа старика, оставляя доходягу собственными силами подступать к порогу смерти.

— Потусторонний мир Тчелана полнится диковинными плодами знаний. Они зреют на невидимых деревьях и даются всякому, кто посмеет их собрать с закрытыми глазами, – выдал Паргус.

Валентор отстранился к книжным полкам, и внезапно на алхимика опять снизошло помутнение рассудка, что не удивляло больше гостя, право слово. Ведь порой затмения случаются даже у наиболее ясного и чистого разума, что и говорить о настолько мрачном, беспросветном и гнилом.

Паргус в очередной раз принял историка за его деда, и вновь подивился красоте посетителя:

— О… Старина Сэльд, ты ли это? Ты… так молод и хорош собой, лучше прежнего! Неужто ты нашёл верный метод, как уберечь тело от разложения? Как спасти свою священную плоть?

— Тело не может быть священным, это просто груда хлама. И я – не Сэльд, я – его внук, Валентор.

Историк утомлённо подплыл к гигантскому окну, прислонился к нему и уставился на происходящее внизу. Впрочем, там, возле озера из либбо, на краю которого возвышался добротный каменный алтарь, ничего не происходило, а царила непреступная тишь да гладь.

Побледневшее лицо хозяина мрачного близнеца озарили лучи зеленовато-белого света, и старикан заключил:

— О, да. Ты – не Сельдэриус, теперь я вижу сам. А что тогда священно, юный гость мой?

— Понятия не имею, – отмахнулся от дальнейших разглагольствований летописец, но потом продолжил. – Уж явно не то, что воспевают священники, жрецы и служки. Наверное то, что заставляет петь и трепетать наши души, излучая яркий свет притом. Не тело, скорее красота в целом.

— Откуда ты взялся такой наглец, и что тебе надобно в моей лаборатории? – прорычал владелец изменённым голосом, то ли протрезвевший наконец, то ли выкарабкавшийся из тисков болезни на мгновение.

Он узнал в «добром последователе» и представителе нового поколения учёных мужей обычного лазутчика. Чужака и врага короны Его Святейшества, Императора.

— Я – Валентор из Предела, из Эль’Тариота. И отныне это моя лаборатория, сомнений нет.

— Из Предела? Здесь никаких Пределов нет! Ты полный беспредельщик здесь! Ха-ха!

Паргус гнусаво рассмеялся, а потом было потянулся за личным оружием, припрятанным в складках между одеялами, однако его потуги прервала духовная рабыня, что всё это время безмолвно просидела в клетке. Женщина затянула:

— Всё так, я не могу иначе… Меня зовут старинные слова. Моя звезда, пошли же мне удачу, чтоб мне найти те древние слова.

И на завершительном отзвуке её чарующей песни в помещение ворвались прозрачные колдовские паучки. Будто стеклянные, со сферическими брюшками, заполненными янтарной жидкостью, они облепили один из полупустых сундуков с зиртаном и начали срыгивать добытые крохи лакки прямо в ёмкость. После чего припадали к полу, распластывались по плиткам и исчезали, словно бы впитываясь в непористую каменную кладку.

Валентор, взирающий на всё происходящее с разинутым ртом, раскинул руки по сторонам и прокричал:

— Демоны тебя побери, что за бесовщина здесь творится?

— Это ты – лютый бес, и я проучу тебя, нахал! Наглец! – алхимик погрозил нарушителю мечом в ножнах. – Это Тиграль тебя подослал шпионить за мной? Гнилостный червь! Проклинаю его!

— Никто меня не подсылал! – молодой господин за щелчок пальцами подлетел к старику и выбил у него из рук оружие. – Что искал Сельдэриус? Эликсир бессмертия?

— Что-что… вот заладил, языкастый демон. А сам как думаешь? Он не просто искал… он нашёл исток небывалой колдовской силы, неистовой и сокрушительной энергии, великого могущества, коему нет равных на всей планете! Кто знает… может с её помощью получится воскресить Бледного Суллуна, или нам явится новый бог?

— Как можно воскресить то, что никогда не существовало? – прокричал Валентор.

Хозяин мрачного близнеца одним ловким движением обнажил оружие и тут же навёл острие клинка на крючковатый и поникший нос алхимика..

Мужчина одним ловким движением обнажил оружие и тут же навёл острие клинка на крючковатый и поникший нос алхимика.

— Безбожник! Богохульник! – взвизгнул глава Хрустального Жёлудя, однако потом опять изменился во взглядах и почти со сладострастием простонал. – Вера придаёт людям уверенности в тот самый момент, когда повлиять на что-либо нет возможности. И каково же жить в мире без уверенности, когда ты всё ещё суеверен душой? А? Поделись со мной мыслями… Я ведь знаю, зачем ты сюда пришёл. Коли поведаешь мне, то я расскажу тебе о нашем идеальном конструкте о поднятии мертвецов и сращивании живого с неживым, чёрного с белым, о соединении звёздного неба и грязных земель, об экспериментах с плотью погибших и с мясом живых! А не потешишь меня историями, так я лучше умру молча! Ни слога не произнесу! Зарок даю!

Валентор повертел рукоять меча в руке, похрустел шеей, поворачивая голову то влево, то вправо, а затем с грохотом отправил мрачного близнеца обратно в ножны.

— Да-да, воистину! Ты расскажи мне, а я расскажу тебе… Могу даже погадать. Хи-хи! – Паргус зафыркал от предвкушения. – Вот ты, иноземец. Ты, к примеру, знал, что в колоде карт для предсказаний первый аркан называется «дурак»? Это ведь та карта, что ты вытащил недавно, так? Это твоя карта?

По белой и холёной коже летописца промчались мурашки, однако он и бровью не повёл, не выдавая неприятелю своего удивления, как и настоящего положения вещей. Вместо этого Валентор припрятал книжицу деда об исследовании чудесного летательного камня, завернув её в пергамент с изысканиями касательно частного семейного древа, и побрёл к окну – грандиозному хрустальному оку Жёлудя.

Седобородый алхимик внимательно следил за гостем, то смотря на возмужавшего юношу чересчур благосклонно, то окатывая его холодным, презренным взором, как заклятого врага.

— То-то же! Но в некоторых колодах, мил друг мой, этот аркан зовётся «мятежником». Ты знал? А? Знал? И идёт он не под номером «один», а под символом «ноля», того, чего не существует, того, у чего не имеется начала или конца. Ха! Так… что скажешь, когда тебе выпадает «ноль» – это колодец с удачей или полный провал? Что это для тебя?

Алхимик, вдруг перевоплотившись в неподдельного Толкователя снов и прирождённого колдуна, осыпал Валентора загадочными фразами, тщательно выискивая те из них, которые вызывали в мрачном и грозном полночном госте больший отклик – блеск в чернеющих глазах, лёгкие искривления складок век, едва заметную дрожь губ или непроизвольное шевеление пальцев.

— Я вдоволь наигрался в дурака и не верю больше предсказаниям на слово, даже когда они основываются на лунговской колоде для кадрона. Знаешь, чем хороша эта колода? Она любому искателю подходит, – и, хлопнув рукой по ножнам с мечом, Валентор добавил. – Да будет так, старик. Я расскажу тебе историю, только о чём ты желаешь услышать сперва?

— О чём? О светлом и славном граде древних, конечно! В жизни там не бывал, но, да узрят Всевышние, очень хочется теперь оказаться посреди его мраморных чертогов! Особенно тогда, когда я болен и немощен. Только говори с чувством! Так, чтобы я погрузился в твои мысли. Я стар и кровь меня не греет более, но ты всё равно заставь меня чего-нибудь желать помимо приближения заветного конца!

Вообще-то, летописец и попутчик Великой Госпожи, Металлии Дрейк, сам никогда не разделял большой любви к всевозможным играм, людским или лунговским, и не больно-то чтил похожие забавы. «Расскажи», «раздразни», «заболтай зубы» и «развяжи язык», после чего соблазни в целом, и может тогда пылающая и непреклонная Арамаль-Ум улыбнётся в ответ, снизойдя до тебя своими горючими лучами, вселяющими страсть или дающими надежду… Нет, Валентор принадлежал не только бессчётным рядам магов, в нём всегда сидел ещё и несговорчивый и своевольный воин, владыка легендарного клинка, одного из близнецов Тельмасс. И этот твёрдый господин напрочь отказывался участвовать во всяких пошлых и скользких затеях.

Но делать было нечего, не пытать же старика, руководствуясь инструкциями деда пятидесятилетней давности? Недостойное это занятие, воистину тёмное и скверное, презираемое лунгами и заклеймённое ими, как последнее в списках гнусных проступков.

Поскольку Валентор бродил вдоль просторного хрустального окна в лаборатории, он завёл речь на соответствующую тему:

— Эль’Тариот – по-настоящему чарующая столица древних. Больше всего летними вечерами я люблю прогуливаться по длинным галереям где-нибудь в Кален-Цопе или в доме знатных господ, держателей слова и вершителей судеб. Представь, старик, что впереди, как на ладони, простираются все чудеса величественного городского пейзажа, эльфы, митрины и лунги снуют туда-сюда по таким же галереям, возвышаясь над уличными кварталами и над уровнем моря за счёт своих домов. Но стоит только задёрнуть полупрозрачные занавески из тонкой материи, как другие сразу перестают тебя замечать, а ты по-прежнему можешь любоваться зрелищем сквозь сетчатую ткань. Ты их видишь, а они тебя – нет. Волшебно!

На последнем слоге хозяин мрачного близнеца замер точно посередине окна, печальным и туманным взором буравя стекло и складывая руки на груди в плотный замок.

— О… да, я понимаю, к чему ты клонишь. Наш Жёлудь, да? Для чего он таким создан? Его возвели лучшие имперские зодчие ещё лет семьдесят назад из блоков пал-силбани, свинцовых скоб и этого… этого превосходного прозрачного окна-кристалла, – Паргус помахал четырьмя согнутыми пальцами правой. – Нам нужна была защита от токов ведовства, что струятся в подземелье, и от паров, поднимающихся из озера с либбо, ну и от того, другого, которого мы здесь усердно мастерим и конструируем. Однако! Всё по порядку. Этот чудесный минерал, ты встречал его прежде?..

Валентор отрицательно покачал головой.

— Так вот, мил мой, самоцвет сей зовётся сантир-валь, или сандар-валь в другом варианте произношения.

— Походит на переосмысление лунговского «самирвал» – снегопад на хатре.

— Да, так и есть. Снегопад в час, когда на землю рухнули останки взорвавшейся звезды из прозрачного стекла. Затем ещё долго эти осколки находили по пустыне Набитан, разделяющей Хис-Чад пополам, пока не обнаружили этого гиганта – ядро, сердцевину звезды. Так поговаривали древние, а как оно случилось поистине вряд ли мы выясним нынче. Старый Император выкупил обломок стеклянной звезды за баснословные деньги, опустошив почти всю казну! Семь окраинных провинций несли на себе бремя непосильных налогов и чуть не сгинули от голода и болезней, но сандар-валь мы всё-таки заполучили. Видишь ли, юноша, он тоже препятствует распространению токов ведовства… не пропускает майн, зато пропускает свет, – старик злокозненно улыбнулся. – И тому, кто располагается внизу, у озера с либбо, ничего не разобрать сквозь окно. Они никогда не узнают, эти глупые девицы, что мы творим здесь! Девахи… да. А в этом твоём «светлом и славном» граде есть женщина?

— Есть, – сухо отрезал Валентор, полностью перенося свой вес на стекло и упираясь лбом в прохладный, остужающий прозрачный кристалл.

— Расскажи о ней, о своей женщине. Я в долгу не задержусь, Суллуном клянусь! Коли ночь на исходе, а ты не даёшь мне как следует подремать, то расскажи лучше о женщине.

— Она… у неё блестящие, пепельные волосы и разноцветные глаза, один из которых посвящается свету, а второй отдан миру теней. Она прекрасней самого лучистого рассвета, облачившегося в драгоценные топазы и пламенеющие шелка…

Пока Валентор говорил о Металлии, неосознанно выдавливая блаженную улыбку дурака, он приметил, как внизу из центрального прохода вынырнула Жадда, затем Сурбик, и шествие замкнула чуть встревоженная и взъерошенная Великая Госпожа. Чем они там занимались? И что теперь делают на ритуальной площадке, у озера с неизведанным и вероятно зловредным либбо?

— Только одна беда, – молодой господин продолжал говорить, как ни в чём не бывало, – в её компании ты не захочешь, чтобы рассвет когда-то наступал, предпочтя звёздную ночь всем краскам дня.

— Да-да! Понимаю! Мне уже нравится она! Я мог бы ещё разок влюбиться.

— В неё только ленивый не влюблялся. Но она мо… она со мной.

Валентор, словно отдавая дань мрачному и опасному клинку Тельмасс, искривил губы в коварной ухмылке, приложив недюжинную волю и могучие усилия, дабы не огласить то, что вертелось у него на языке на самом деле: «она моя, она принадлежит одному лишь мне». Нет, для лунгов сродные оплошности просто недопустимы! Разве может он владеть живыми ниедами, повелевать небесными светилами, приказывать звёздам куда надлежит протягивать свои лучи, и заглядывать за поворот грядущего, предугадывая события и читая чужие мысли? Даже лунгам это непосильно. Во всяком случае, в наши дни.

— Не скажу, что я шибко доволен твоими рассказами о женщинах. Но я тоже вижу кое-что, хоть мои глаза покрывают старческие бельма, и знаю, что время уже пришло. Так что, слушай, милый, добрый гость мой. Давным-давно, ещё при отце Старого Императора, пленники вели здесь разработки, потроша пещеры и шахты и извлекая из них всё ценное – металлы, руду, драгоценные камни. А затем наткнулись на залежи зиртана, после чего обнаружили озеро с живым, колышущемся либбо. У озера имелся хранитель, Зверь Шарга, жаль только бедняга почил задолго до появления Императора на этих землях и не был ему представлен. Мы нашли его останки, и мы… мы воскресили их! Мы создали прекрасного, огромного и массивного голема смерти при помощи идеального заклятья о поднятии мертвецов! Его читал твой дед, Старина Сэльд. Ох, Старина Сэльд был ловким лисом и проворным магом, но даже ему не поддались природные стихии – труп змея, может, и прилично сохранился благодаря проискам либбо, но его грузные телеса с трудом держались под собственным весом, постоянно обваливаясь и отслаиваясь от костей.

Старик Паргус с волнением и причмокиванием описывал Валентору всё то, что молодой господин мог теперь лицезреть воочию – ведь из озера взметнул вверх истлевающий труп Зверя Шарга. Затаив дыхание, хозяин мрачного близнеца поднёс левую руку к стеклу, прикладывая её на то место, где стояла Металлия.

— А потом Сэльд привёз из-за границы потрясающие сведения! О драконьем кристалле! И о демонах! Мы же могли создать собственное чудовище, наподобие Тчеланского араша, только кроткое и приручённое, вроде наших ранних экземпляров, горз. Не все образцы получились успешными и покорными, некоторые, конечно, вырвались из пут и улизнули на свободу, навсегда запомнив запах наших душ. Горзы затаили на нас лютую озлобленность, на нас, своих прародителей-отцов! Но новое творение – чудище – могло бы быть другим. Совершенным! Оно бы славно послужило Императору и Ривер-Немму. Мы решили, что можем использовать драконий кристалл, или другой похожий на него минерал, как ловушку и соединение двух миров. А голему…

— ...а голему вы вздумали скормить невинную жертву возле озера с либбо и воспроизвести тем самым условия как при выходе из Тчеланских врат?! Хотели сплавить его тело с призраком погибшей? – возмутился догадливый Валентор, сурово искривляясь и оборачиваясь на старика, пока внизу кипели события.

— Ну да, – улыбчиво подтвердил Паргус. – Правда, предварительно приходилось как следует помучить нашу жертву, чтобы дух её воспринял как можно больше зла и скверны, и нам нужны были лишь особенные девчонки с жилкой колдовства, но, не вдаваясь в подробности, ты прав. Ура!

— Ура? – оскалился Валентор, но его осуждающий взор обратился за окно. – Что… что, затопи меня майн, здесь происходит?!

В тот момент Зверь Шарга как раз развернул охоту на Жадду, чему пыталась противостоять Металлия. Валентор, наблюдающий за всем сверху, думал тут же ринуться на помощь попутчице, но внезапно позади него чрезвычайно быстро очутился старый алхимик, так, что историк даже подивился приключившемуся.

— Узри наш шедевр! Чудовище Матери-Даи, Полное Затмение Лосмига́ль! Великолепное создание из плоти, костей, либбо, майна и драконьего ушного кристалла, существо, которое мы изваяли сами! Собственными бренными руками! Ещё скажи теперь, что мы не боги, а?

Паргус обхватил голову историка тощими, но крепкими пальцами, будто стальными прутьями, и прижал его лоб к стеклу, не позволяя двигаться и принуждая пленника следить за тем, как Чудище Лосмигаль крушит ритуальный зал и обрядовую утварь, стараясь размозжить по полу юркую чёрную ведьму – Великую Госпожу.

— Сейчас Лосмигаль слаба, ибо от послушниц мало прока. Они продлевают жизнь Чудищу лишь на тридцать-сорок лет, но мы найдём с тобой метод, как избавиться от этого изъяна и создадим поистине безупречное творение. Шедевр! Тварь во славу и во имя Императора! Смертельное орудие!

— Всё так, я не могу иначе, – опять заголосила рабыня в клетке, – меня ведут старинные слова.

— Убери от меня пакли, извращенец! – прокричал Валентор, выписывая старику удар локтем под дых, из-за чего алхимика отбросило назад, да так далеко, что тот, кажется, угодил прямиком в прошлое.

Растянувшийся на полу Паргус тут же рассмеялся, словно сумасшедший, его лицо опять страшно изменилось, глаза помутнели, и затем он выпалил:

— Старина Сэльд, может развлечёшься с певичкой, а я посмотрю, а? Как в старые, добрые времена? Я так тоскую по плотским утехам!

— Я – не Сельдэриус! Я – не мой дед!

Под занавес своего истошного вопля Валентор попытался выбить стекло, разрываемый жгучим желанием помочь Металлии в бою с одной стороны, и жаждой убить грязного старикашку с другой. Выхватив левой рукой клинок Тельмасс, правой Валентор отправил светящийся светло-голубой шар из колдовского пламени в перекрытия между стёклами и зарядил мечом в наиболее уязвимое место конструкции. По кликну промчалась рябь, чуть было его не разрушившая, а старик вновь пришёл в себя, подскочил на ноги и навалился на разбушевавшегося историка сзади с мольбами и увещеваниями:

— Что ты делаешь? Ты нас обоих угробишь! Пускай гибнет только лунг! Этот лунг недаром заявился сюда, его завлекли мои чары и знамения звёзд! Пускай же она сгинет в море либбо, пускай её дух соединиться с Затмением Лосмигаль, наделяя чудовище поистине непреодолимой силой древних! Её кровь теперь принадлежит нам! Не трожь стекло, дурак! Мы не обязаны умирать сегодня вместе с ней! Это её судьба, это её предназначение!

— Нет, и никогда!

Между криками людей раздавался гулкий стук: то ли это Валентор выбивал куски прозрачных вставок-кристаллов из постройки, то ли так усердно колотилось его сердце, ощущающее смятение и боль, и словно само видящее неудачный бой Великой Госпожи воочию.

Ведьма-призывательница уже умертвила Сурбика, а теперь вонзила в грудь Дрейк ржавую скобу из собственной руки.

У Валентора в тот миг ноги подкосились и руки онемели. Однако хозяин мрачного близнеца знал, если предпримет нечто действенное, поспешит и вмешается, то всё будет нормально. В конце концов, его возлюбленная – не какая-то обычная, заурядная и скучная женщина, а перворожденный лунг по плоти! Существо, с коим не заскучаешь, которое всегда удивляет и которое не желает делать то, что судьба ему велит. Резко развернувшись, летописец оттолкнул старика-алхимика и собирался было убить упавшего одним ударом левой руки, как и учил его мастер Норвагорн, прежний владыка легендарного оружия, но почему-то столь же стремительно передумал, уводя кисть с мечом в сторону.

Внезапно молодой господин замер. У него возникло это странное, щемящее чувство, когда после долгого странствия смотришь на свою убогую лачугу обновлённым взглядом, кругозор которого хорошенько расширился в дороге и раздобрел, и видишь её словно впервые. Видишь всё по-настоящему, без прикрас привычного, без дурмана уютного, без шор родства. Оцениваешь славное, подмечаешь скверное. Вот он, твой дом приветный, без тоски по прошлому, без помутнений разума, без марева полупрозрачного стекла у глаз.

Валентор не обязан полностью искоренять в себе следы порочных предков. Он, так сильно похожий на Сельдэриуса внешне, может не брать в далёкое путешествие те гостинцы и дары от деда, которые уже заведомо испортились, или попросту не пришлись по нраву ему, новому владельцу. Нынче Валентор – не Ривер-Неммец. Он больше не слушает указов Императора, не внимает пророчествам божеств, и сам ответственен за личную жизнь, за душу и за сердце. И за то, что тлеет… нет, горит в его груди. Нужен свет? Тогда… пусть будет свет!

Ведь человек столь же хорош по своей природе, как и ясноокий бессмертный древний лунг. Просто у людей сейчас настолько мало воли и силы духа, что они не сумели взрастить внутри то светлое и доброе, чем дорожит каждый путешественник на землях Ассалгота.

Выпрямившись и расправив плечи за мгновение до атаки, Валентор провозгласил:

— Ты всю жизнь гнался за чем-то призрачным и неуловимым, накапливая добро вокруг себя и не видя, в упор не замечая, что всё поистине доброе существует лишь внутри. И когда пускаешься в дорогу его не нужно ни оставлять дома, ни тащить на спине. Оно всегда в душе. Но у тебя буквально нет души. Ты – не человек, а просто-напросто бездушный.

Вся повреждённая правая рука историка уже была объята яркими, сине-белыми языками неистового колдовского пламени, и маленькая искра замерцала даже на острие клинка Тельмасс. Распластанный на полу Паргус испуганно замычал, закрывая ладонями лицо от ослепительных лучей света, которые приносили ему только боль и отчаяние. Он выбрал тьму, и теперь не мог спокойно лицезреть, как какой-то дерзкий, наглый чужестранец губит дело всей его жизни на корню за единственный взмах ресниц.

— Нет, не вздумай применять заклятье на стекле! Это же сандар-валь! Он взорвётся! Он… ох, как же мощны твои заклятья! До чудовищного!.. прекрасны…

Только никто его старческих речей не слушал. Хозяин мрачного близнеца приложил зачарованную руку, напитанную колдовством, к самой слабой точке конструкции, стекло хрустнуло, по всему сооружению молниеносно промчалась трещина, раскалывая Хрустальный Жёлудь пополам. А затем, как алхимик и обещал, раздался взрыв.

— Не-е-е-е-т! Моё детище! Лосмигаль! – причитал дряхлый старикан, закрывая голову руками, когда с потолка на него сыпались кусочки пал-силбани.

Настолько удачных и совершенных заклятий Валентор ещё не сочинял! Неужели он тоже лучше всего работает под предельным давлением, подобно своей попутчице, Великой Госпоже? На пороге гибели, посреди грани, что разделяет жизнь и смерть? Пожалуй, только так и рождается наиболее славный, безупречный кристалл – нерукотворный, но огранённый пальцами мастера бриллиант среди волшебных конструктов, изысканных предметов искусства или умений ремесла. Или это было знамение арашвира, средоточия течений ведовства?

Сейчас и в руках Валентора, и непосредственно на его руке – на большом пальце левой – находились сокровенные знания о тайном. Он раскусил главное, постиг изъян, бесспорно, могущественных чар, что скрепляли воедино дух и тело принесённой в жертву женщины, наперсницы Гиндаи, и разлагающийся труп Зверя Шарга. Этот изъян – в камне. Чёрным магам и бесстыдным колдунам нужен был арашвир тогда, как они использовали естественный минерал из внутреннего уха драконов. И на целую Империю лишь у Валентора и Бенны Красивого имелась такая редкая вещь.

Как только белый свет от вспышки иссяк и полчища мыслей отступили от чела историка, он вдруг обрёл потрясающую ясность ума. Он чётко видел всё происходящее, воспринимая каждое мгновение более продлённым, с невероятной точностью подмечал всякую деталь и уличал крошечную разницу в оттенках любого предмета или явления. Кладка испорченного Хрустального Жёлудя осыпалась наземь, летя вниз и круша на своём пути всё встречное – и живых людей, и умерщвлённую, заспиртованную плоть «опытных образцов» в массивных стеклянных банках, и книги, и свитки, и трактаты… Словно бы с мерцающих блоков пал-силбани уже с лихвой хватило тех мерзостей и гнусностей, которые им довелось лицезреть в секретной имперской лаборатории. И теперь, вырвавшиеся из-под гнетущего контроля своих немилосердных господ, они стремились похоронить плохое и скверное прошлое под толщей янтарных вод либбо. Совместно с алхимиком и с Валентором, разумеется.

Да, незадачливый и вспыльчивый маг-самоучка тоже стремглав летел вниз, в компании сверкающих осколков сандар-валя – праха стеклянной звезды, металлических скоб Жёлудя, гранитных и мраморных плиток, лабораторного оборудования и вопящего алхимика. Искрящиеся белым обломки пал-силбани первыми достигли дна, какие-то из них с грохотом разбивались о мощёный пол ритуальной залы, какие-то мигом исчезали во вздыбленных водах озера с либбо.

К счастью, на бессознательную Металлию ничего не попало, а Жадда, которая обнажила кинжал и взяла было оборону на себя, спряталась от града за разрушенными беседками. Чудище Лосмигаль быстро утратило интерес к прежним жертвам и решило накинуться на свежую кровь – на алхимика, его пленную певицу, ровно, как и на первопричину разверзшегося стихийного бедствия – Валентора.

Паргуса ещё в полёте по голове огрела металлическая балка, так что он рухнул на алтарный камень уже без чувств. Сверху его оросила крошка из размолотого заклятьем минерала – так называемого сандар-валя – целиком оправдавшего своё наименование. Если бы безжизненные глаза алхимика могли что-то разобрать сейчас, то увидели бы, как посреди тёмной и зловещей залы для чёрного колдовства и происков злых чар пошёл нетленный белоснежный снег из сияющих частиц кристалла. Будто знамение Лучшего и Высшего. Словно знак, и как подтверждение превосходства особенного над обыденным, воли над бессилием, победы добра и света над мраком невежества и над багрянцем насилия. Если бы его глаза не стали совершенно бесполезны из-за смерти, то они могли бы узреть, как сквозь сыплющиеся вниз осколки проскальзывает свет, преображаясь на выходе в радужные искры, и как весь мир предстаёт без пелены перед своим пытливым исследователем, показывается в полном расцвете – налившись разнообразными красками, насыщаясь всевозможными цветами спектра, а не остаётся чёрно-белым, прозрачным, или попросту серым, столь привычным для многих людей. Ведь для правды нужны все существующие оттенки. Но, увы…

И тут же на алхимика обрушились массивные блоки, круша под собственным весом остатки уцелевшего алтаря и раздавливая дряхлое тело старика, из коего хлынули по сторонам потоки крови. Словно беспощадные подземные боги насмехались над миражом чудесного, суетно и суматошно напоминая о том, что не одной лишь красотой скреплены эти края, и что также они высекались из всего самого тёмного, грязного и запретного. И сколь бы света не вобрали в себя глаза, сколько огней бы не скопила душа, нутро человека всё равно, и по-прежнему, составлено из вороха переплетённых кишок, неприглядных органов, крови и нечистот, которые, если только погасить великую искру, сразу устремятся наружу и всё вокруг перепачкают брызгами.

Духовной рабыне Паргуса повезло чуть больше, её не повредили обломки Хрустального Жёлудя и не поглотило озеро из либбо, а падение смягчил завиток хвоста Змея Шарга, или, вернее, Затмения Лосмигаль. Чудище не выказало интереса к девчушке в белой расе, сочтя её за рядовую участницу давно устоявшихся здесь правил подземного бытия, и певичка соскользнула на пол, будто кукла из спектакля разорившихся актёров-бродяг, заброшенная в дальний угол повозки и ненужная более.

Что до Валентора, то у хозяина мрачного близнеца всё получилось согласно с его дерзкой и смертельно опасной задумкой: он падал вниз, одной рукой крепко держа меч и замахиваясь им на чудовище, а второй усмиряя стихийный огонь мощного заклятья. Монстр, завидев неприятеля, сразу ринулся навстречу, простирая к гостю тощие пальцы и едва раскрывая нерабочую пасть рептилии, уже точно неспособную кого-то покусать или даже обрызгать ядом. Повелительница Зверя намеревалась насадить нежданно нагрянувшего врага на шипы, расположенные вдоль хребта, или размозжить его хвостовой булавой прямо в воздухе, но не тут-то было – сперва её поприветствовала разящая сталь легендарного меча.

В момент прозрения Валентор наконец-то постиг суть комплекта Тельмасс, и позволил мрачному клинку пронзить себе душу, а затем сросся с ним, соединился, полностью раскрывая потенциал великого и могущественного артефакта и отлавливая первую, подмигивающую лично ему, искру. Ибо так хотел создатель, Норвагорн, непревзойдённый мастер.

А далее клинок уже перетянул инициативу на себя, впиваясь в черепушку Змея почти до середины, прорубая кость, будто клык самого бесчеловечного и зубастого на свете монстра – прожорливого времени, что точит всякое вещество, разрушая его основы. Валентор, рассекая голову воскрешённого чудовища словно переспелую тыкву, проскользнул до его челюстей, плотно держась за черенок оружия, а затем, уже оказавшись практически на одном уровне с ведьмой-призывательницей, зарядил ей в лицо ослепительно яркими чарами правой руки. Бывшая наперсница Гиндаи взвыла, хоть ныне ей были чужды боль и страх, однако она до сих пор ощущала неприязнь ко всему горючему, особенно, коли это касалось магического пламени. Её обескровленная, синюшная гримаса бледной поганки поджарилась и покрылась копотью. Впрочем, заклятье не возымело должного эффекта, ведь в первую очередь колдовское пламя опаляет разум, действуя изнутри, а у нежити, как известно, разума уже не имеется точно так же, как и не имеется души.

Однако ведьма и её питомец-змей всё равно отшатнулись в сторону, освобождая проход для Жадды. Жрица неслась к бездыханному телу Металлии, попутно размахивая обнажённым кинжалом и ловко перепрыгивая через расколотые колонны и камни. Девушка покинула укрытие без малейших раздумий. Ничуть не беспокоясь о собственной жизни, она спешила на подмогу своей защитнице и покровительнице – Великой Госпоже, провидице и воительнице, светлоокому бессмертному лунгу, которому, усилиями каких-то неведанных и коварных божеств, наконец-то потребовалась её помощь.

— Нок-нок такирр! Сотру в порошок! Сгинь! – скалилась черноволосая ведьма, и её обугленные пряди развевались по бокам, оплетая руки Валентора.

Колдунья пыталась стряхнуть неприятеля резкими движениями змеиной головы, или огреть его изгибом хвоста, но хозяину мрачного близнеца всегда везло, он увиливал и уклонялся от ударов, заодно подготавливая правой новое заклинание.

— Часокк нак-нак варр!

Безусловно, одними заклятьями в подобной ситуации никак не обойтись, и Валентор собирался извернуться так, чтобы повредить или, ещё лучше, напрочь выкорчевать блестящий тёмный кристалл из груди ведьмы, рассеивая тем самым злые чары и отпуская разгневанный дух женщины обратно в Тчеланский мир. Вероятно, она никогда не найдёт упокоения, но всё-таки ей будет куда спокойней среди своих, в том измерении, которое её и сотворило. Всегда проще плыть, когда ты в родной стихии, и пресноводные рыбы долго не протянут в целебной воде океанов, а жителей морских глубин погубит даже проточный и чистый ручей с поверхности земли.

Между тем, Жадда уже допрыгала до Великой Госпожи, что лежала согнувшись, лицом вниз, а рядом с ней мерцал натёртый до блеска клинок ясного близнеца Тельмасс, которого, вроде как, не запятнали даже погружения в гниющую плоть оживлённого Змея. Склонившись над древней, жрица аккуратно, но с большим трудом перевернула пострадавшую на спину.

— Нет, только не это… что же мне делать? – суматошно и сбивчиво шептала девчушка, проводя взопревшими ладошками туда-сюда по щекам лунга. – О, Широкоглазая Гиндая, пошли ответ!

Жадда была практически незнакома с проявлениями кошмара у древних, она знала лишь то, что успела рассказать ей Дрейк, однако и этого хватило для того, чтобы послушница Гиндаи поняла: мертвецкое оцепенение так и не наступило, и дурные сны не объявились в своей полной, мерклой красоте. Нет, по бровям Металлии то и дело проскальзывала лёгкая волна недовольства. Великая Госпожа, кажется, всё-таки была без сознания, но не так, как должно, не так, как предписывалось всеми правилами её возвышенного происхождения. Её мышцы сокращались, пальцы вздрагивали, нос морщился, и наверняка древняя вскоре бы пришла в себя без постороннего вмешательства. Сегодня она находилась в компании немощных и беззащитных людей, чересчур подверженных болезням и невзгодам, и не располагала временем в запасе, а потому так и не позволила себе окунуться в пучины забвения слишком основательно. Вдобавок, Жадда непрерывно хлопала её по щекам, причитая:

— Очнись, пожалуйста, очнись! Молю, заклинаю, приди в себя! Нам не справиться без тебя, белокурая воительница! О, Всевышние, помогите! Аман-Тар!

— Нок-нок-часокк такирр! – громогласно отвечала ведьма-погонщица Зверя, только не на слёзные моления Тиржады, и не на проклятья Валентора, неустанно атакующего её.

Она скорее обращалась к потокам майна, которые заполоняли её пустое нутро, и которые, постепенно вырываясь наружу, запруживали церемониальную залу, становясь почти осязаемыми для хозяина мрачного близнеца. Но, с точки зрения мага Покрова, видимые и сверкающие потоки волшебной энергии – это хорошо. Это значит, что майн созрел, что он готов к сотрудничеству, и его можно перенаправить в более подходящее или удобное русло.

Пока Валентор концентрировался на словах, знаках и действиях, на ходу сочиняя свежий конструкт заклятья, его туловище обвили тугие и грузные кольца змеи. Зверь Шарга оплёл неприятеля путами так же, как недавно он поступил с Великой Госпожой, и как теперь историк намеревался сам поступить с этим разлагающимся монстром, Полным Затмением Лосмигаль, – сковать его тушу цепями из чар. Безобразный корпус Зверя сочился гнилью, при этом источая странный сладостный и приятный запах, изменённый либбо. И, несмотря на плотный пояс из змеиных колец, руки Валентора по-прежнему оставались свободными, и историк попытался вонзить меч прямо в светящийся, мрачный кристалл в груди ведьмы. Только колдунью тоже слагали не столь бестолковые пласты, самые безнадёжные в мире, и она увернулась, прикрывая уязвимую часть сохранившимися рёбрами, что не успела срубить Великая Госпожа. Чёрная ведьма неистово оборонялась, защищая последнюю тлеющую искру у себя внутри, пускай вмещённую в её грудь искусственно, однако… весьма искусно, чего таить!

Тем временем Жадда, исступлённо колотящая по лицу Дрейк, наблюдала, как с каждым протянутым мгновением тяжёлые веки древней легчали, набирались сил и будто планировали вот-вот поплыть вверх, а затем распахнуться, являя жуткому и чудовищному окружению свой яркий свет, влияя на отчаянное положение вещей в добром ключе и приманивая удачу собственным блеском. Только увидела жрица совсем не то, что ожидала – перед её носом сперва вспыхнули вовсе не два разноцветных ока Металлии Дрейк, а загорелись радужными переливами чешуйки на скулах лунга. Вначале они выглядели так, будто росли на коже настоящего дракона или какой-нибудь исполинской ящерицы, но сейчас словно обернулись перламутром, играя на ороговевшей поверхности волнами синих, зелёных и розовых цветов.

— Как красиво… – зачарованно прошептала Жадда, после чего Металлия раскрыла влажные зеницы, в уголках которых застыл призрак слёз, нынче неизменно преследовавший её.

— Красиво… что? – недоумённо переспросила Дрейк сдавленным голосом.

Но Жадда молча вложила ей в руку ясного близнеца Тельмасс, который, должно быть, уже заскучал, оставленный в разгаре битвы и без крови противника, и без привычных распоряжений ловкой, умелой владелицы. По испуганному и удручённому выражению лица своей юной приспешницы Металлия всё поняла, уловив тонкий оттиск мелькающих картинок в глазах Тиржады. В них отражалось, как Валентор на передовой вёл сражение с чудовищем Шарга. Десница летописца полыхала бело-синим колдовским пламенем, а левая мастерски орудовала мрачным близнецом Тельмасс, однако обстоятельства всё равно казались скверными, принуждая каждого в ритуальной зале желать лучшей доли или просить богов о вмешательстве.

Туго стиснутые змеиные кольца воскрешённого монстра, может, уже не обладали дополнительным вооружением вроде острых шипов, и гребень на его уродливой морде был хорошенько и надёжно стёсан Великой Госпожой, но Зверь до сих пор мог запросто уничтожить Валентора, разорвав его в клочья. Впрочем, чёрная колдунья выбрала иной путь – она старалась сдавить кольца настолько, насколько это вообще было возможно, и рано или поздно силки бы расплющили непокорного смутьяна. Но, несмотря ни на что, Валентор держался, хоть у него и начинало темнеть перед глазами.

Моментально подскочив на ноги, Металлия побежала к чудовищу. И первым делом она опять отсекла подвижную булаву на хвосте врага, а затем стрелой взлетела вверх, используя для этих целей свёрнутое тело змея, будто ступенчатую лестницу.

— Тайли! Не может быть! – воскликнул хозяин мрачного близнеца, пока метился в сердечный кристалл ведьмы заклятьем-шаровой молнией.

Да, этого не могло быть в прежней жизни, и, тем не менее, именно так оно и приключилось ныне – восстановившись слишком быстро от едва ли не смертельной раны, Дрейк уже снова резко и сноровисто размахивала мечом, разя противника и сокрушая его не одним лишь физическим могуществом. Вокруг Металлии будто стелилось нечто невидимое, зато сбивающее дух с толку, а ноги – с твёрдой земли.

— Кристалл у неё в груди, его нужно уничтожить! – прокричал Валентор.

Зверь потерял былой интерес к человеку, сразу переключившись на более назойливую и более зловредную мушку – на лунга. Однако, битва чудища уже была проиграна – Металлия тут же поднялась до заклинательницы, нещадно потрёпанной магией летописца, и вонзила ей в грудную клетку клинок ясного близнеца. Но драконий кристалл, пропускающий сквозь себя потоки майна и сам знатно напитавшийся колдовскими вихрями, не поддавался давлению и даже не треснул. Тогда историк, (а ныне по совместительству ещё и воистину вселенский маг), приложил собственные усилия, и, вырвавшись из пут змеиного кольца, подпрыгнул и тоже вонзил меч в грудину ведьмы.

Говорят, что мечи Тельмасс создавались во времена мхаф из одного бруска металла – в сезон затмений, когда луны налились кровавыми красками, а день помутнел, расколовшись надвое – на тёмную и светлую части. И основой для столь величественных чар стала какая-то дремучая и непостижимая, но общепризнанная тайна, наподобие обратной стороны ночных светил – Дион и Цер, что всегда повёрнуты лицом к зрителю, и что всегда скрывают суть своего второго обличия, выпячивая вперёд маски и погружая подлинное значение в марево небес. Но что происходит, когда мечи соединяются вновь, скрещивая секреты и множа дополнительный смысл?

Натиска двух легендарных клинков драконий кристалл не вытерпел. Да и кто устоял бы на его месте, под прицелом чудеснейших артефактов из мира бессмертных, под гнётом зачарованных поющих мечей, что раскрывают собственные тайны только тем (и лишь для тех), кого связывают истинные чувства? Не существует на свете силы, более могущественной и более довлеющей над лунгами, чем сидис – чем золотая, незыблемая клятва из пяти букв, над которой не властно даже Время, самый мерклый подземный бог, и которая способна вытерпеть любые испытания – пусть то разлука, всплеск неприязни, обвинений или подозрения без почв. Даже предательство и измены не умаляют сидис, отражаясь уродливым шрамом на душе того, кто преступил негласный закон; а затем подтачивают его же внутренности, препятствуя зреть правду и находить красивое повсюду.

Свет небес одинакового сгодится для того, чтобы выложить им как слово «вечность», так и слово «сидис», ибо невозможно испепелить настоящую любовь. Она – наиболее нетленная из бессмертного народа, и переживёт даже самого осторожного бога, будто соревнуясь в долголетии со звёздами, владычицами судеб и указательницами верных, безопасных дорог.

Злополучный кристалл не то, что треснул, он был уничтожен за взмах ресниц, за щелчок пальцами «стёрт в порошок»! Ведьма-кукловод мигом лишилась своего рвения, бесовской огонёк в её глазах потух, уцелевшие конечности ослабли и повисли по бокам безвольными лоскутами. Могучее туловище Зверя Шарга начало размягчаться, расползаться по сторонам и оседать под собственным весом, преображаясь и теперь напоминая издалека лишь поверженную груду тряпья. Затмение Лосмигаль плавно опускалось к земле, и Великая Госпожа Предела столь же плавно снижалась вместе с ней, уверенно держась на ногах в традиционной позе победительницы.

Валентор смахнул последние искры с чародейской руки, выдернул меч из грудины ведьмы и убрал его в ножны, размеренно оседая вместе со змеем и собственной попутчицей. Всё было закончено, дело сделано, мечи зачехлены, и ни на одежде воинов, ни на их ладонях не сохранилось даже капельки проклятой крови, лишь пот, проступивший на белой коже лбов и шей, привлекательно мерцал в темноте среди затухающих бликов озера, в котором постепенно усмирялось либбо.

Отдышавшись и отбросив с глаз рассыпавшиеся волосы, летописец окинул взором Металлию, и удивлённо выпалил:

— Что, затопи меня майн, тут творится? Твои чешуйки… они светятся!

— Что? – опять непонимающе переспросила Дрейк.

Валентор, поражённо хлопая ртом, уже шагнул на твёрдые плитки пола, однако из-за переизбытка эмоций не заметил одно из колец змеиного хвоста чудовища, самое тонкое, которое выгибалось дугой рядом с ногами историка.

— Не… невообразимо! Они горят!

Металлия недовольно нахмурилась и хмыкнула, решив было, что попутчик опять её разыгрывает, но тут в беседу влюблённых весьма неучтиво вклинилось новое событие – Зверь Шарга, затягиваемый в озеро с либбо, потащил летописца за собой, сметая его с платформы, словно неустойчивую чарку со стола, ножка которой попалась в силки из длинной шейной цепочки неаккуратного, захмелевшего гостя.

Хозяин мрачного близнеца пошатнулся и так и не поймал равновесие. Металлия настойчиво предлагала ему руку, только она находилась довольно далеко и при желании не смогла бы ухватиться за друга в тот короткий срок, за который случилось всё дальнейшее. Историка занесло, хвост Зверя ещё раз огрел его по икрам, и мужчина шлёпнулся в воду. Всё бы ничего, будь то обыкновенная вода, порой разносящая заразу или кишащая паразитами, конечно, но всё-таки куда более безвредная, чем потоки загадочной и древней субстанции. И сейчас Валентор плескался вовсе не в чистой горной реке, наподобие Ас-Клиомхейд или Ас-Соглотар, а в непредсказуемом либбо, от которого всякий разумный житель Ассалгота старался держаться подальше.

Дрейк резко вздохнула и подалась вперёд, но вдруг над озером вздыбилось очередное змеиное кольцо и придавило сверху Валентора, после чего оба – и монстр, и человек – стремительно пошли на дно.

Металлия ринулась на подмогу возлюбленному, но, когда она подоспела к берегу, было уже слишком поздно – на поверхности янтарной жижи промелькнул оголённый позвонок хвоста Шарга, и затем сразу скрылся в волнах.

— Нет! – завизжала Жадда, вскидывая кверху руки. – Гиндая, моя Богиня, помоги ему! Сжалься! Помилуй!

Глаза Металлии метались из стороны в сторону, отчаянно ища подсказки или ожидая дельный отклик от внутреннего голоса, но на сей раз даже провидческие очи древнего ничего не сподобились рассмотреть. Будущее рисовалось ей в мерклых красках, кажется, она упустила самый главный шанс своей жизни – шанс на жизнь вблизи любимого. Имеется ли ещё что-то, с чем ей было бы так же тяжко расставаться или тот, с которым она настолько же не хотела бы прощаться навек? Нет, вряд ли. И, очертя голову, как сказала бы Жадда, Дрейк нырнула в озеро с либбо следом за возлюбленным, намереваясь вытащить из мутных и непроглядных вод то, что едва не потерялось из виду, то, что чуть не ускользнуло сквозь пальцы, но всё-таки выстояло вопреки всем бурям и стихийным бедствиям.

— Не-е-е-е-т! Аман-Тар! – сопровождал древнюю истошный крик жрицы.

Жадда, всё ещё размахивая обнажённым кинжалом, подбежала к кромке озера с либбо. С ужасом и трепетом в душе девица наблюдала, как оба её спасителя и благодетеля тонут в бездне ядовитого (или целебного?) либбо, забирая с собой все возможности к доброму и славному разрешению ситуации. Они будто бросают Тиржаду на произвол, сами бросившись в воду.

Присев возле усмирившегося озера и протянув к нему руку, Тиржада боязливо дотронулась до жидкости, но глубже дело не продвинулось – послушница Гиндаи до тошноты и головокружения испугалась последствий и в страхе отдёрнула руку, так и не нырнув в пучины неизвестности по заветам Дрейк. Девушка поднесла напряжённые пальцы к лицу, и, затаив дыхание, изучала, как медовая, густая субстанция обволакивает её фаланги, ловко играя светом и блеском, словно расплавленное золотое стекло.

— Так… красиво…

***

Кто ищет, тот всегда находит? Но, как правило, совсем не то в итоге, что он сперва искал. Кто ищет, тот всегда находит, или кто ищет, тот никогда не найдёт того, что вначале он искал?

— Да… наверное, как-то так. Ты это имел в виду, когда мы беседовали с тобой в тени Вежи Эль’Четтры? А, Глен? Ты такой конец подразумевал?

Гулкий голос Валентора до сих пор звучал так, словно он доносился из соседней комнаты с плотно закрытой дверью, причём доверху заполненной водой. И, как не странно, комната эта располагалась непосредственно у него же в голове. Ах, голова… Да, голова летописца и мага Покрова нещадно кружилась, вызывая к жизни тревожные, бесноватые картинки и искажая привычный мир до неузнаваемости. И, будто в довесок, который можно получить лишь на самых прогнивших и мошеннических рынках Предела, Валентора безумно тошнило.

Солёные воды Лассы прибили его к берегам из серого, унылого песка, на которых хозяина мрачного близнеца тут же вывернуло наизнанку пару раз. А, где есть воды Лассы, там имеется и Тчелан, родина демонов и, судя по всему, новое укрытие молодого господина. Его прибежище от происков враждебной и немилосердной реальности. Его личная гавань спокойствия.

Здесь царили тишина и безмятежность, и, растянувшись в позе безмозглой и всем довольной морской звезды, Валентор принялся расслабленно качаться на волнах. Не сказать, чтобы он ощущал прилив сил или натиск какого-то неповторимого счастья, наоборот, летописцу казалось, будто все бури и буйства чувств, хороших или плохих, уже отступили, а битвы, поиски и скитания остались позади.

— Я это предвидел. Глен? Ты здесь? Я, что… умер? Как тут спокойно и славно…

Согласно укоренившемуся обычаю, историк поднёс к глазам правую руку и обнаружил, что майн опять соорудил ему два недостающих пальца. Однако, на этот раз пальцы выглядели как-то странно и походили скорее на ещё незатвердевшее стекло, изнутри озарённое янтарным блеском, или на мягкое золото. Помнится, где-то Валентор читал, будто плоть древних богов, первых ваятелей Вселенной, была из золота чистейшей пробы. Надменно усмехнувшись, хозяин мрачного близнеца перевернулся и встал на четвереньки, погружая конечности во влажный, рыхлый песок, цветом больше смахивающий на пепел. Он тут же начал увязать глубже, но вскоре раздался знакомый и обнадёживающий голос:

— Ты – покойник в море спокойствия, а в море отчаяния – просто несчастный человек.

О, да. Это точно был Глен. Валентор сразу узнал своего бестактного, несговорчивого и противоречивого приятеля, слишком языкастого, не знающего меры и постоянно переперчивающего без того острые речи, которые сможет усвоить только редкий человек. Но, разве Глен многим отличался от прочих лунгов? Нет.

— Лучше помог бы делом. Слова ведь никогда не мешают делам истинных лунгов.

— Кто вообще тебя надоумил, будто я – лунг? – над летописцем склонился высокий и статный господин в праздничных, парадных одеждах.

Его глаза сверкали свежим обсидианом, или ещё не застывшей лавой, под чёрной коркой которой просматривались светящиеся, вибрирующие прожилки красных огней. Длинные волосы, собранные на макушке в непослушный хвост, тёмно-каштановыми прядями рассыпались по мужественным плечам Глена, нависая над Валентором, словно неотвратимый меч рока. Вместо того, чтобы подать руку пострадавшему или хотя бы вытянуть его из зыбучих песков за шкирку, на манер несмышлёного котёнка, Глен язвительно улыбнулся.

— Ты ведь сам мне это говорил! – возмутился Валентор, поднимая на собеседника обеспокоенные зенки и швыряя в него испепеляющие взоры за то, что приятель не только не помогал ему выбраться, но лишь усугублял положение вещей своим злословием.

— Я? Ха! Нет же, я тебе подобного никогда не говорил! – расхохотался Глен, выпрямляясь и хлопая ладонью по собственной груди. – Это говорил тот фрукт, который и обучил тебя этому… этому заковыристому заклятью! О телесных путешествиях в Тчелан.

Собеседник пошлёпал вперёд по песку размашистыми шагами, оставляя Валентора одного разбираться со своими невзгодами.

— Эй! Постой! Тогда кто же ты такой? Почему ты преследуешь меня? Даже в иных измерениях?

— Я? Это я-то тебя преследую? Ну-ну.

Молодой господин, собравшись с силами духа (ибо собираться в физическом плане в Тчелане было делом глупым и неплодотворным), всё-таки вытянул руки наружу из недр мрачных песков, оторвался от земли и побежал за Неизвестным. Раскачиваясь из стороны в сторону, Валентор никак не мог привыкнуть к новым условиям Тчелана, его члены стали слишком тяжёлыми и неповоротливыми, и он едва справлялся с тем, чтобы переставлять ноги одну за другой, и в должном направлении, – в направлении того курса, который протаривал для него уверенный и находчивый Глен сквозь туманные барханы и темноту ночи без намёка на луны или звёзды.

— Вроде как, это ты постоянно мчишься за мной по пятам. Это ты выискиваешь меня и в реальности, и в своих снах, и в миражах. В грёзах, в Тчелане…

— Что? Ты совершенно обезумел здесь, «Счастливчик»! В полном одиночестве, без компании, без друга.

— В-о-о-о-о-т, – бодро и радушно отчеканил спутник историка. – Вот ты уже и сердишься. Это не похоже на спокойствие, на идеальный баланс. Значит, ты всё-таки живой. Ещё не умер.

— Не умер? Тогда… что я тут делаю? Что я забыл здесь?

— О, звёздный свет! Демоны пожри мою плоть, затопи меня майн, а я откуда знаю?! – сопровождающий замер на месте и раскинул руки, обозначая ими восток и запад.

Чуток поразмыслив и сжалившись над помятым и истрёпанным магом, явно вытянувшем сегодня у судьбы карту дурака, Гленмиарл вскоре добавил:

— Просто, если бы ты достиг берегов истинного спокойствия, то приобщился бы к Идеалу. А тому, у кого имеется Идеал, вряд ли нужна неидеальная реальность Ассалгота. Тогда-то я бы без тени сомнений мог постановить, что ты точно умер. Но, ныне я вижу снова, как горят твои глаза и как пылает твой внутренний мир, поэтому, если быть откровенным, то я сам понятия не имею, где теперь мы находимся… где теперь находишься ты!

Хозяин мрачного близнеца раздражённо насупился. Ни единожды в процессе общения с лунгами он сталкивался с подобным выражением лица, которое сейчас мог наблюдать на Глене воочию – с этой злокозненной, коварной и пронырливой миной, что явно скрывает за ширмой пренебрежения и безразличия какие-то важные (возможно, даже знаковые!) сведенья. Пожалуй, обладатель таких сокровенных знаний всецело представляет, что вокруг происходит и что творится рядом, только по какой-то невнятной причине не собирается это «разбалтывать» спутнику по первому же требованию.

В конечном итоге, лунги считали, что откровения нельзя получить от посторонних, и что все прозрения и открытия имеют сугубо личную, частную природу. Кто из путешественников удовлетворялся чужим опытом? Как ещё можно осознать, что Мион и Красная звезда неизменно появляются на небосводе в один и тот же день одного и того же времени года? Что Дион и Цер вечно повёрнуты к Ассалготу своими пятнистыми сторонами? Что, наконец, дождь порой ласков, порой прохладен, а порой леденящ, а вот огонь – он всегда горяч, но иногда греет, а иногда испепеляет?

Однако, сегодня откровения страшно запаздывали в дороге, или же попросту приказывали Валентору их вовсе не ждать, и историк стоял, ошеломлённо и опустошённо разведя руки по бокам.

Только-только хозяин мрачного близнеца собирался выпалить, что совершенно не понимает, куда нынче клонит Глен и о чём он толкует, как загадочный странник опередил историка:

— А ты, что ли, хотел бы умереть? Смерти пожелал? Смотри, как бы не пожалеть затем, когда она заявится, да без приглашения.

Гленмиарл распахнул полы своего шикарного камзола и извлёк из потайного нагрудного кармана смятый листок бумаги с начертанным на ним незавершённым заклятьем.

— Глянем же, что ты написал…

И принялся читать строки, которые вывел дашром Валентор в новой книжице – подарке Металлии, ещё до того, как занялась вся эта заварушка с горзами, с лаккой, с Непостижимым лабиринтом Гина и дедовскими заметками о жестоких и бесчеловечных экспериментах над имперскими подданными:

— «Дряхлое и недолговечное, отупляющее разум и ослепляющее сердце. Оно вынуждает странников замереть в дороге, когда цель уже маячит на горизонте. Оно заставляет все знаки исчезнуть, а голоса – замолкнуть. Карты теряют первозданный смысл и водворяется абсолютная тишина, ибо счастье – это и есть величайший обман. Путешественнику всегда нужна дорога, ему…» ха! Ха-ха-ха!

На последнем слове Глен заливисто и непристойно рассмеялся, прекращая своё торжественное выступление в неприглядной позе – перегнувшись пополам от колик в животе.

— Ну ты и пораженец! Мелочный и слабый пораженец, недостойный зваться не то, что лунгом… даже за приличного человека не сошедший бы! В глазах того, кто уже изрядно выпил и набрался «терпения» вместо вина. Решил, что если не можешь получить счастье, то оно обязательно вредное по своей природе, и не нужно тебе? Что за жалкое заклят…

— Эй! – Валентор сурово искривился и навёл на нос приятеля угрожающе настроенный перст. – Не смей глумиться над моими заклятьями! Во-первых, магические заклятья – это не мой основной вид деятельности, а во-вторых… ты ведь даже не знаешь, чем всё закончится. Ты ведь ещё даже не изведал конструкт до дна, не постиг суть чертежа, какое имеешь право его высмеивать?

Внезапно историка осенило, и он немедля распахнул собственный камзол, ища злополучный журнал, ставший и предметом споров, и камнем преткновения в кладке между этими двумя – лицедеями, или искателями, а, может, обыкновенными исследователями воистину непостижимых кастров – слоёв Тчелана. Выхватив книжицу в богатом переплёте, летописец потряс ей пару раз перед Гленом и громко прокричал:

— Как ты сумел заполучить страницы из моей книги? Когда… она до сих пор у меня!

Однако Гленмиарл, гордо выпрямляясь и показательно взмахивая своей роскошной сверкающей гривой, полностью проигнорировал обвинения собеседника и взялся за прежнее:

— Ладно, тогда удиви меня. Расскажи, как кончается это «чудеснейшее» заклятье. И что же дозволительно считать твоим «основным видом деятельности», коли не магию?

— Ох, только не это, и только не сейчас! – воскликнул Валентор, устало обвивая голову руками. – Я – писатель, будто ты не знаешь! Летописец! Правда, моё призвание не было книжным… то есть, признание! При-зна-ние, – испугавшись и даже чуток вспотев, он для надёжности добавил более внушительно и обстоятельно. – Не было книжного признания!

— Ты же путаешься в словах. У тебя язык заплетается, куда тебе до истины? Словоплёт.

— Я – писатель, а не словоблуд или словоплёт! – злобно отчеканил хозяин мрачного близнеца, искря глазами и лишь раздразнивая своими ужимками Глена.

— Нет, ты не писатель. Ты – конструктор, ты – создатель, и ты – чтец заклятий! Сподвижник звёзд!

Отчего-то, голос Гленмиарла прозвучал на редкость могущественно и убедительно, и казалось, что даже мрачные небеса Тчелана прояснели от его раскатов, наливаясь тусклым и невнятным, но всё же светом звёзд.

— Теперь читай своё заклятье, – провозгласил спутник Валентора с таким деловитым и надменным лицом, будто он восседал на троне посреди собственного дворца в столице, куда приходили кланяться и падать ниц все его вассалы и данники, попутно осыпающие господина щедрыми подарками.

Вначале Валентор хотел сопротивляться напористому лунгу и думал даже потребовать за чтение что-то взамен. К примеру, чёткий и достоверный ответ, где именно они с Гленом находятся, в которой из пустынь Междумирья, и почему их корабли ныне не просто пошли на дно, а будто исчезли вовсе, бросая и кормчего, и смотрящего вперёд на произвол несуществующих богов, без знамений, без указателей дорог. Но, почему-то, молодой господин решил идти на поводу этого проходимца и смутьяна, Счастливчика Глена, и уступил ему.

В конце концов, как ещё хозяин мрачного близнеца сподобится выведать, кто же перед ним такой – уж явно не тот самый достославный и почтенный лунг-пленник из темницы Лемна, который однажды обучил Валентора, а, по сути – совершенно случайного путника, – тонкому и премудрому заклятью о перемещении между мирами Тчелан-Ассалгот. Телесном перемещении, а не просто «астральном», духовно-призрачном.

Сейчас память подводила Валентора, он не мог припомнить, почему оказался в Тчелане, что конкретно его привело сюда: то ли поиски, то ли попытки затаиться, уберечься от чего-то, то ли побег, то ли очередные эксперименты и исследования. Летописец совсем позабыл, что за события предваряли его вторжение в срединное измерение, однако он по-прежнему подозревал неладное, скрывающееся за богато расшитыми одеждами Гленмиарла. Последний раз там, за полами кафтана, залегала целая вселенная с мигающими глазками-огнями из светящихся точек и спиральных завитков, а что теперь уготовил ему нахальный провожатый?

Может, это дед Валентора прячется за более благородным и приятным для внука обликом? Значит, требуется немедленно вывести мошенника на свет, на чистую воду. Обе эти субстанции, искрящиеся и лучистые, обрушившись на плечи кого-то, настолько мерклого и тёмного, тут же сметут его с ног, смывая прочь оболочку из глины и грязи, и… от Сэльда не сохранится ничего. Ибо что происходит с тем, кто пуст внутри, когда разбивается его оболочка? Стоит только выбросить черепки, и он исчезает вовсе.

Исказив губы в загадочной улыбке заговорщика, Валентор приступил к чтению заклятья, которое он всё же не забыл:

— Путешественнику всегда нужна дорога, ему требуются трудности для преодоления, неудачи и изъяны – для совершенствования, он ищет превосходство. Идеал. Ведь движение, ведь желание, ведь нужда – это пламя жизни, а финал – не счастье, а только прах костра.

— Да! Воистину! – Глен довольно щёлкнул пальцами по образу Металлии, или Норвагорна, например.

В общем, в полном соответствии со стилем лунгов, которого придерживался всякий уважаемый древний.

— Зачем ты тогда спрашивал меня обо всех этих вздорных глупостях? – тут Глен припал к Валентору, обнимая его за шею и повисая на ней точно так, как любил поступать мастер меча, Сэнмаон из Искатора, он же Норвагорн, черноволосый и зеленоглазый принц в лохмотьях.

Так кто тогда, демоны его пожри, Глен такой на самом деле? Неужто Сэнмаон? Маловероятно… но, всё-таки, чуток похоже!

— Кажется, ты всё понимаешь сам, без дополнительный разжёвываний и… и без намёков.

— Что я понимаю? – переспросил Валентор, недоверчиво и подозрительно давя косяка на лунга, что плотно прижался лицом к его холодной и вспотевшей коже.

— И вот ты снова сыграл лопуха! Понимаешь то, что если это так, если идеал – это спокойствие и равновесие, где нет ни счастья, ни несчастья, то не нужна нам такая гармония или такое согласие. Не такой ценой! Зачем нужен свет, который только ослепляет, но не даёт прозреть?

— Нам? – уловил историк неловкую оговорку своего новообретённого закадычного врага… или заядлого приятеля.

— Да, нам. С тобой. А теперь моя очередь. Следующим прозвучит мой вопрос: ты до сих пор хочешь умереть?

— Не знаю… – растерянно прошептал Валентор.

Вообще-то, он страсть как любил путешествовать по Тчелану, забуриваться в самые глубокие норы и исследовать самые скрытые и недоступные лощинки, но сегодня странствие не приносило историку былого удовольствия. Начинающий маг чувствовал, что куда бы он не ступил теперь, – его всюду будут поджидать барханы пепла и реки крови, которая, как не крути, очень скверно утоляет жажду, коли ты не вампир. Везде перед ним будут вздыматься горы из костей и черепов, возведённые не просто людьми – существами общего с ним вида, но сооружённые лично, кирпич за кирпичом, его собственными предками – дедом, отцом… Даже братом, который убивал много и быстро по приказу Императора. Да и Валентор успел неоднократно лишать жизни ниедов – Молителя, например, проклятого эльфа из могильника на южных границах Предела, и сейчас историк страшно и болезненно сожалел о содеянном.

Дак имеет ли смысл жить дальше? Покуда все ужасы в мире созданы разумом и имеют общую нить происхождения – рукотворную, а боги, увидев размах преступлений и людских злодеяний, так и не осмелились шагнуть на почвы Ассалгота, оставляя его без участия, бросая в пучинах космоса в полном, безграничном одиночестве? Посреди мрака и лютого холода?

Когда все слова, которые Валентор хотел бы написать или озвучить, не единожды раздавались на бескрайних земных просторах? Когда он, будто бы, и ничего нового не придумывал, а все его «частные открытия» были лишь откровениями, что уже хорошо и основательно проверило время, Великий и Беспощадный Испытатель?

— Да, хотел бы, – мрачно выдал историк.

Однако, Глена не пронял упаднический настрой собеседника, который отчаянно нуждался в помощи, но боялся, или не мог (или запамятовал) об этом сказать.

Хихикнув пару раз и отстранившись, Гленмиарл опять щёлкнул пальцами, оглашая во всеуслышание собственное идеальное заклятье:

— Что ж! Желание – это жизнь! Так что, живи дальше. Иди вперёд!

И, на удивление Валентора, предательски исчез.

— Нет, Глен! Глен, побери тебя араши, не бросай меня! Куда… мне идти?! И зачем?!

Только Валентору никто больше не отвечал, и историк уныло и уязвлённо поплёлся вперёд, вороша ногами кучи тяжёлого песка и с укором посматривая на свои искрящиеся пальцы. Заклятья – в правой, мерклый блеск близнеца Тельмасс на мизинце левой? Так?

— Вечно здесь какая-то бесовщина творится. А я, наивный, уже постановил было, что изучил Тчелан досконально, что познал его, постиг! Глупец! Воистину, моя звезда – не та, что светит, а та, что ослепляет дураков и невежд.

Впрочем, вдалеке на разровненной и расчищенной от ядовитого песка площадке забрезжил маленький костёр, едва-едва тлеющий и с трудом выдерживающий порывистые пустынные ветры. Вокруг костра в землю вонзались обломки зеркал разного размера и качества – одни выглядели превосходно и могли похвастаться первозданным глянцем, другие уже давно померкли, и их лоснящийся лик погряз в коричневых болотах и островках из чёрных пятнен. Большие и незначительные, крошечные или гигантские, зеркала усиливали яркость пламени так, что в итоге захудалый огонёк на задворках Тчелана мог бы послужить настоящим маяком для демонов и прочих странников, бороздящих его туманные края.

Валентор двинулся навстречу свету.

— Зачем мне повторять одно и то же, когда все заклятья уже были начертаны до меня? Я не хочу этого. Я отрекусь от колдовства!

— Не сможешь, – издалека (либо из глубин) доносился голос Глена.

— Почему? Потому, что магия – это моё подлинное призвание? Но… я этого не хочу! Я это отвергаю. Проклинаю! Все мои предки – вереница убийц и истязателей, за существование которых мне ужасно, безмерно стыдно! Разве не лучше мне исчезнуть ныне насовсем? Раствориться, уберегая мир и мою драгоценную возлюбленную, от того мрака и той злой чародейской силы, что таится во мне? Душа дороже жизни, и я не хочу портить бессмертное внутри!

— Дороже? Так она чего-то стоит, или она, всё-таки, бесценна?

— Довольно! – сурово прокричал Валентор, обрушиваясь наземь подле костра и круга из зеркал.

Историк чуток не дошёл до объектов, но его разрывали в клочья гнев, раздражение и отчаяние. Он раскинул руки и заголосил, глядя на небеса:

— Довольно! Хватит с меня твоих нравоучений! Меня тошнит от тебя! Лучше выведи меня из этой гнилой пустыни… из этого… лабиринта?

Внезапно хозяин мрачного близнеца осознал, что какими-то правдами (или неправдами) он угодил в Тчеланский лабиринт – в место, где ещё ни разу не побывал, и из которого невозможно выбраться без посторонней помощи. Всё-таки, лабиринт в ином измерении внешне совершенно не похож на обычный, заурядный лабиринт в Ассалготе – нет там ни плотных стен, ни ограждений, ни тупиков. Вернее, стены и тупики, конечно, могут быть, но могут и отсутствовать, и для разных скитальцев здесь имелось только одно объединяющее звено – неприступность всех препятствий.

— Элезгор! – вдруг летописец позвал верного друга. – Крылья Ра’Ума! Элезгор, сейчас бы мне пригодились твоя дальновидность и твоя благоразумность!

— Уймись уже, горланящий крикун. Встань и подойди к костру, загляни в зеркала, загляни в будущее.

— Я и так знаю, что меня ждёт в будущем.

— Да ну! – вновь издевательски усмехнулся Глен. – Ты теперь ещё и ясновидящий? Ну, крикуны, они такие…

Кажется, Валентор, которому всегда чрезмерно легко давались странствия в Тчелане, упускал нечто поистине важное и по-настоящему незаметное, что, найди он это, помогло бы связать всё происходящее, и всё уже произошедшее, в общий клубок повествования. Однако историк в упор не видел «этого».

— Металлия… – обречённо простонал молодой господин. – Я ведь смертен, а она… она бессмертная.

— Не совсем. Она более бессмертная чем ты, но не более, чем я.

Внезапно ощутив, что он уже близок к разгадке, маг Покрова воодушевлённо подскочил на ноги и помчался к костру, обрамлённому зеркалами. Значит, Глен всё-таки лунг, а не его проклятый дед, провались он пропадом.

Рухнув на землю перед первым зеркалом, Валентор засомневался и недовольно прохрипел:

— Что здесь может таится такого, на что я ещё не смотрел?

— Даже самое точное зеркало на свете никогда не покажет того, что тебе действительно следует знать о себе, – отчеканил провожатый, словно скороговорку.

— Постой! Это мои слова или твои? – задумчиво прошептал Валентор, вглядываясь в мутнеющую бронзовую поверхность, будто безмятежное и непоколебимое озеро с расплавленным металлом.

А оттуда на него с осуждением и презрением посматривал Гленмиарл собственной персоной, разодетый и распрекрасный, облачённый в бархат, шелка и тонко выделанную кожу, с чудеснейшими, неотразимыми лавово-обсидиановыми глазами лунга, пышной каштановой гривой всем на завись и лицом молодого бога войны без единого изъяна.

— А что, если это не обычные зеркала? – предложил чарующе прекрасный собеседник, плавно и грациозно поведя рукой в перчатке. – Это – переходная среда, это – портал, как вода, или как разверзнутые врата. Преломляют свет, меняют угол зрения. Шагай сюда!

— Кто ты такой? Светлый лунг во плоти, или тёмный, мрачный человек из мяса и костей?

— Я – это ты, а ты – это я. А ещё ты – полный идиот. Так что… приговор нелестный и для меня тоже. Прыгай, приказываю!

Вдруг детальки из зеркального стекла принялись складываться воедино, и Валентор узрел первый проблеск ясности на мглистом горизонте, а затем нащупал пальцами, для пущей уверенности, рукоять верного друга – мрачного близнеца Тельмасс, – идеально вложившуюся ему в левую кисть. Меч материализовался вещественно, дабы поддержать хозяина в этом нелёгком и тревожном путешествии.

До краёв заполнив лёгкие воздухом, который струился вокруг и показал себя как вполне безопасный, Валентор совершил прощальный лунговский жест рукой и занырнул в зеркало.

— У тебя глаз лунга, а не орла. У тебя нюх мага, но не охотничьего пса, – подбадривал летописца Глен, пока тот могучими шагами преодолевал пустынные Тчеланские пейзажи уже на новых территориях, размахивая клинком мрачного близнеца Тельмасс.

— Я хочу говорить с настоящим Гленом. Зачем он призвал меня в Первой Ставке? Что нас с ним связывает? Неужели… это мой дед, его убийца и палач?

— Что? Нет же! Не дури… дурак!

— Я – дурак? – возмутился молодой господин.

Резко обернувшись назад, он нашёл себя в пещере, выдолбленной в светло-буром песчанике и освещённой меловыми свечами, такими захудалыми и старомодными, которых давно никто не использовал ни в Мирсварине, ни в Ривер-Немме.

На пыльном полу восседал в чинной и благородной позе какой-то лунг, не знакомый Валентору. Он перебирал птичьи кости, по которым то ли гадал, то ли составлял заклятья, а по его длинным, бело-золотистым волосам, что на кончиках закручивались в идеальные тугие спиральки, плясали блики пламени. Он был так же неотразим и прекрасен, как, пожалуй, почти каждый странник из древнего числа.

Валентор тихо и почтительно присел рядом, отложив в сторону меч и как бы намекая хозяину, что, мол, хоть он сам – человек до мозга костей, но всё равно не принёс зла в своём сердце в чужую обитель, и не намеревается хвастаться обнажённым оружием в руке.

Лунг не замечал гостя, продолжая делать то, что велела ему природа. Его собственное призвание души. Он конструировал чертёж заклинания и Валентор счёл, что происходило это на заре эпохи лунгов – где-то в первом покрове первой весны.

— Это и есть Глен? Как… тебя зовут поистине, Аман-Тар? – обратился историк к конструктору, однако белобрысый и бровью не повёл.

Лишь перья и драгоценные камни, вплетённые в его волосы, выказывали некую заинтересованность в посетителе и мерцали ему в ответ.

— Он тебя не слышит, уж поверь. Он не может тебя видеть, всё это приключилось на рассвете культурных лет. Но, да… Вот он, истинный Гленмиарл. Он, как и всякий лунг, владел сотнями имён и был одарён не меньшим числом талантов. Он увлекался всем, что вызывало отклик в его душе, и в каждом занятии достиг почти что совершенства. Но… ключевые слова здесь: «почти что». Подобно всякому лунгу, настоящий Глен прожил невероятно долгую и невообразимо чудную жизнь! Пока не сгинул в той клетке, – вешал внутренний голос Валентора, его старый-добрый, зеркально отражённый Глен. – Погляди, что он пишет на песке.

— «Пол иллюзорен, а имя не важно. Все мы испокон веков делали одно и то же, но дело наше до сих пор не окончено…»

Хозяин мрачного близнеца только начал озвучивать текст, который выводил истинный Глен на песке обычной палкой, как картинка тут же сменилась, и теперь перед историком возникла женщина древних, уже облачённая в более подобающие одежды и восседающая на каменном троне рядом с круглым очагом личного жилища. Палочкой на глиняной таблице она продолжала мысль за Глена с тех самых строк, где маг былых времён остановился до неё:

— «…Каждый голос, всякое дополнительное слово – как помощь, как опора в основании великого дома, строительство которого ещё не завершено…»

Пейзаж опять поплыл, будто свежие масляные краски, выплеснутые на холст, что принялись тут же стекать на пол, чертя позади себя сочными пятнами полосы, в промежутках между которыми проскальзывало нечто знакомое. Инициативу перехватил другой лунг, расположившийся посреди ещё более облагороженных чертогов и орудующий кистью, обмакнутой в чернила:

— «Это – вечный дом нашей мечты, и наша мечта о вечном доме».

А затем уже заголосил целый хор из лунгов, эльфов, митринов, соктнов, нифатов и людей, объединённых общим взглядом на вещи. Зазвучала песня, которая даже сквозь пелену веков находила единомышленников и последователей:

— Из года в год, от поколения к поколению и из тысячелетия в тысячелетие во всех совершенных заклинаниях сквозят одни и те же бессмертные слова. Должно быть, это значит, что они – истина, а истина устойчива к любым влияниям и переменам.

Валентора всегда учили, что надобно «ловить момент» потому, что это единственное, на что может рассчитывать смертный человек. Но внезапно он прозрел, и все моменты, текущие с сотворения миров до наших дней сложились для него в один искрящийся и блестящий мостик, сшивающий нитями всё живое, и продлились в будущее… цельной и неделимой мечтой.

Мечта – вот исток бессмертия. Единая душа для разумного сущего, и общее происхождение всего бесценного. Вот, где залегают его собственные корни, и вот кто принадлежит его истинной семье – все эти люди, эльфы, митриникийцы… лунги!.. сплочённые вокруг великих и незыблемых стремлений. Они – предки, что выковали самое главное – душу Валентора. А те пращуры, которые приложили руку к созданию только тела историка… ими можно с чистым сердцем пренебречь.

Даже если сейчас никому не нужны настоящие, подлинные слова, это вовсе не означает, что нет больше смысла верить в них, либо верить им. В самые тёмные времена для странника сгодится любой источник света, а каждому будущему исследователю жизненно необходим столь неугасимый, звёздный ориентир. Может, не буквальный, а всего лишь буквенный, но такой, что ободряет, что дарствует надежду. Ведь свет в наших душах – вот истина. Пусть он ведёт нас, он знает правильный путь.

Тут перед глазами Валентора опять предстал Глен-лунг. Он рукой поманил историка за собой, кажется, дело происходило где-то рядом с Лемном, определённо на Ривер-Неммских почвах. Мужчины, пройдя по скромной тропке, остановились возле разломанной надгробной плиты, что серой глыбой возвышалась на изумрудном холмике, с которого открывался превосходный вид на столицу людей.

— Это… и есть твоя могила? – мрачно выдавил летописец, поглядывая на зеленоглазого спутника столь достопочтимых кровей.

— Образно. Я ускользнул в Тчелан, прихватив с собой тело. Именно в самом грязном месте моей жизни родился наиболее прекрасный, наиболее совершенный конструкт заклятья. Это… невообразимо! И, благодарю тебя, что ты его откопал на полу той промозглой камеры. Я не желал, чтобы конструкт сгинул в пучине невежества и тьмы, он должен стать достоянием Предела и всех разумных созданий, и ныне ты – его посланник. Ты – его носитель, но не забывай сам сочинять, ибо так велит нам наше сердце. Это и есть призвание души.

— Да, воистину, Аман-Тар,

Валентор чуток отпрянул в сторону и учтиво поклонился, до сих пор не верующий, что ему представился шанс наедине поговорить с собственным учителем и самым лучшим наставником в области колдовства.

— Мне так жаль. То, что сотворили с тобой мои предки – это непростительно, – надломленным голосом прошептал хозяин мрачного близнеца.

— Я тогда решил, что настало время. Либо буду жить я, либо моя мечта. И я выбрал бессмертие, – торжественно изрёк Гленмиарл, проводя ладонью над могильным камнем и как бы побуждая Валентора прочесть надпись на нём. – Ты вроде бы отчаянно жаждал узнать, что нас связывает? Читай же!

— «Тому, кто пройдёт через невежество и все невзгоды, лишь окрепнув духом и не пожертвовав притом душой, тому я и вверяю свою работу», – Валентор тихо озвучил надпись на плите.

— Ныне я поистине свободен, не ищи более встречи со мной. Редел зовёт меня.

— Аман-Тар, пронзи небеса и породнись со звёздами! Там и увидимся, в Ределе.

Валентор ещё разок поклонился белокурому собеседнику, прижимая к груди левую руку, а второй плотно обхватывая ножны с мрачным близнецом. Глен исчез, так и не раскрыв историку истинного имени, ибо он отправлялся туда, где все имена, прозвища и титулы теряли всяческий смысл. И летописцу, чья работа заключалась как раз в том, чтобы прилежно хранить и сберегать имена наиболее выдающихся личностей, пришлось просто принять тот факт, что безвозвратно растворился настолько способный чародей… но не до конца, и не совсем. Глен не канул в небытие, ибо у Валентора теперь имелась крошечная его частица, его голос, навсегда замерший на страницах души молодого господина – Валентор знал слова идеального заклятья Гленмиарла.

Если жизнь сосредоточена в желаниях, то бессмертие, бесспорно, кроется в мечтах!

И коли у Валентора имеется настоящая мечта, общая для каждого происхождения, он уже по-настоящему бессмертен.

Пора было возвращаться из миража времён и заглядывать в следующее зеркало. Пока молодой господин и продвинувшийся маг Покрова шёл назад, грозно размахивая разящим мечом и кулаком, сочащимся магическими потоками, он размышлял над картинами своего видения.

Человеку нужно дело, даже если дело – дрянь. Человеку нужно тело, даже если тело – хлам.

Но что такое тело без духа? Это прах бездыханный, это труп бездушный. А что такое дух без тела? Это призрак, всего лишь иллюзия.

Любовь, дружбу, смысл, цель, ровно, как и «ответ всему» нельзя вдруг отыскать в траве или высмотреть в дороге. Их можно только обрести. Постичь случайно, сквозь путь, через единенье душ.

— Свет – моё призвание! Вот мой ответ всему! – провозгласил Валентор, ловко выныривая из первого зеркала.

По его конечностям струилась свежая энергия, взбодрённая новым опытом и внеочередными откровениями, и он улыбался, словно истый дурачок. Может, дрожь – удел звёзд, однако иногда даже самое стойкое и могучее тело тоже вправе содрогнуться, ибо главное здесь – не дрогнуть душой. Обтирая руками предплечья и смахивая с кожи злополучные мурашки, Валентор неожиданно для себя обнаружил, что рядом с крошечным костром не осталось больше круга из зеркал, все исчезли, помимо одного.

Зато чуть в отдалении, на холме, искрясь радужными переливами, зиял портал на следующий уровень и около него нарезал круги встревоженный Глен, черноволосый и темноглазый, воплощение наилучшего образа Валентора и материализация его внутреннего голоса.

Обдав подозрительным взором громоздкое и кривое зеркало, покрытое трещинками и пятнами, Валентор всё-таки в первую очередь устремился к Глену. Недаром же провожатый так мельтешил и суетился, всеми силами стараясь привлечь к себе внимание летописца.

— Свет – твоё призвание, говоришь? – чеканно отбил языком взбудораженный Глен. – Тогда добро пожаловать.

— Это… врата в Редел? – осторожно поинтересовался хозяин мрачного близнеца, вздёрнув левую бровь кверху.

— Последний рубеж для того, кто добился желанного; для того, кто получил просветление.

Глен протянул пальцы к вибрирующей и переливающейся плёнке, разделяющей Тчелан и Редел.

— А что… мы уже достигли просветления? – насмешливо пробормотал Валентор, не решаясь двинуться с места.

— Нет, – улыбнулся довольный собеседник. – Но скоро. Это уже совсем близко, и стоит только приложить руку… – он погрузил два пальца правой, те самые, которые у реального, плотского Валентора из Ассалгота отсутствовали, за пределы знакомого им обоим мира.

— Поверить не могу, что я… что мы нашли дорогу в Редел!

— Может, найти дорогу к Ределу не так-то уж и сложно, ты об этом не думал? Или возомнил себя умнее, талантливей и находчивей Элезгора, Великого Проводника?

— Нет, никогда! Даже в самых тщеславных грёзах я никогда не соревнуюсь с Серебряным Быком! Только вот если эту заповедную дорогу «не так-то сложно» отыскать, отчего тогда о ней мечтает всякий древний?

— Не столь тяжко найти портал в Редел, трудно преодолеть его створки, и практически невозможно вернуться назад, разок присоединившись к Абсолюту Уто. Остаться навсегда в море спокойствия и блаженства – величайший соблазн, однако лишь тот, кто уже побывал в Ределе и поспешил обратно на помощь своим н’талам в роли матёрого проводника, поистине достоин слиться со всем сущем и стать частью Единого и Нераздельного Целого.

— А там что? – Валентор обернулся назад в полкорпуса, указывая кивком головы на прокажённое зеркало, последнее возле костра.

— А там… Там, мой верный спутник, лежит то, что ты так отчаянно и упорно разыскивал лун шесть-семь подряд. За зеркалом спрятаны ответы на навязчивые и прилипчивые вопросы, которые допекают тебя. Но просветлённости эти ответы нам не прибавят. Так что, выбирай. Решай!

Сейчас Валентора скорее допекала вполне реальная возможность разгадать тайны Редела, который лежал впереди, как на ладонях. Редел звал его, будто заправского древнего лунга, он шептал историку на ушко свои наветы, приветствия и ласковые слова, суля моментальное раскрытие всех секретов бытия. Но летописец не находил внутри себя особенных сил, которые, например, слагали его попутчицу, Металлию Дрейк, – надёжных и непоколебимых, настолько несгибаемых начал, что позволили бы Валентору после знакомства с Ределом вернуться домой, назад.

А, пока что, прощаться навсегда с миром живых и со всеми, кого он любил и ценил, историк был не готов. Впрочем, иного случая может вовсе не представиться. В конце концов, войти в Редел и слиться там со светлыми и славными душами – означило для путешественника и исследователя добиться того самого сорта бессмертия, который и предусматривался для ниедов. В Ределе века и тысячелетия промелькнут за взмах ресниц, и Валентор тут же очутится вместе с Металлией, ибо она всё равно, рано или поздно, тоже погибнет и её путь завершится на просторах Ассалгота, определённо подступая к этой же точке – к вратам в Абсолют.

Стоило только сделать шаг, и Валентор бы мигом оказался в компании Норвагорна и Мизраэля, а за следующее мгновение к ним бы присоединились и Металлия, и Элезгор, и Рокатор, и Вед Шарим и… чем демоны не шутят, может даже старший брат Валентора, Лаудр? Летописец снова был бы с теми, кого он уважал, кем дорожил и кого почитал, и ничто более не омрачило бы его душу, даже если бы он знал, что весь вещественный мир пришёл в упадок, что Ра’Ум вернулся в Ассалгот и растерзал на части своё прекрасное создание, что звёзды померкли, а солнца потухли, свет иссяк и космос навечно погрузился в непроглядную тьму…

— Ты теперь знаешь, что богов не существует, и что жизнь, по сути, не имеет высшей цели, – подначивал его Глен, явно жаждущий окунуться в новую среду обитания.

— Но если жизнь бессмысленна, то смерть – ещё бессмысленней? – и, чуток помолчав для пущего эффекта, Валентор добавил. – За зеркалом воспоминания Сельдэриуса, так? О самом зловещем этапе в его жизни, и о самом чудовищном его открытии, «величайшей и могущественнейшей» силе? Хочу ли я это знать поистине, как думаешь, Глен?

— Хах, счастье в неведении – сокровище дурака. А ты, как известно…

— Да-да, я – дурак, коих ещё придётся поискать в Империи. Так куда нам лучше двинуться?

Гленмиарл лишь хмыкнул, сложил руки на груди в замок и закинул голову вверх.

— Куда? Да куда угодно, куда глаза глядят! Потусторонний мир Тчелана полнится плодами диковинных знаний, они даются всякому, кто осмелится их собрать.

— Не говори так, – историк сердито одёрнул приятеля. – Это слова безумца Паргуса. Или слова моего деда? Определённо, деда. Да.

— Но в тебе есть и всегда будут воспоминания о нём, – произнёс певучим голосом собеседник, тут же направившись к гигантскому зеркалу, – ровно, как и крупица его собственных воспоминаний. Правда, тебе предстоит самому решать, что с ними делать. Пустить во благо, или неустанно травить себя.

Добравшись до цели, распрекрасный господин провёл рукой по ледяной поверхности зеркала, обозначая его в пространстве для сомневающегося Валентора.

— Настала пора узнать всю подноготною…

— Нет. Когда-нибудь, но не сегодня, – усмехнулся маг Покрова, скорчив надменное и коварное лицо.

— Это лунг в тебе говорит! – громогласно объявил Глен, тыкая пальцем в грудину Валентора. – А что скажет человек?

— Когда, если не сейчас?

— Воистину, так! Прыгай!

И Валентор, пару раз передёрнув плечами из-за нерешимости и негодования, снова обнажил клинок меча и степенно перешагнул через тонкую грань, разделяющую мир отражений-воспоминаний и туманные слои Тчелана.

Область из мутных воспоминаний накладывала значительные ограничения на путешествующих по её просторам, там практически не было свободы действий и перемещений, и Валентор оказался привязанным к одной конкретной точке – к тени на полу и на объектах, которую отбрасывал его знаменитый и достопочтенный предок, Сельдэриус. Так что, мрачный близнец Тельмасс никак не подсобил молодому господину. Вообще-то, меч даже не проявился в свежей обстановке, лишь напоминал летописцу о своём присутствии слабыми покалываниями в левой руке. И Гленмиарл, улучшенный образчик имперца, не показал собственного нахального и длинного носа – он оставался в пределах головы Валентора, как его внутренний, рассудительный и вразумляющий голос.

Старина Сельдэриус, напротив, выглядел молодым и похорошевшим. Он осматривал громоздкие шкафы без дверей, доверху набитые книгами. Подобную мебель можно было без труда найти в Пределе в изобилии, однако в Ривер-Немме тома и фолианты по большей части хранили в сундуках, и ничего не знали о стеллажах. Разве что, в Палатах Славословия можно было повстречать лёгкие и непритязательные полки, зависающие над столами писцов, но обычно хозяева нагружали их стопками бумаг и разномастными отчётами.

Поэтому Сэльд с пылким увлечением изучал книги, расставленные согласно алфавиту и выпячивающие вперёд собственные девизы: наименования, нанесённые на корки для удобства читателя. Плечи предка Валентора покрывал тёмный походный камзол из добротной ткани, вроде того, который нынче носил историк. Штаны, жилет, рубашка, сапоги и сума Сельдэриуса – все его вещи предательски сообщали наблюдательному человеку, что владелец их отоварился именно в Пределе, а не где либо ещё.

Валентор, стоящий позади расплывчатой тени деда, не мог разобрать его лица. Впрочем, историк всё-таки постановил, что Сэльд действительно внешне весьма походил на него самого, но, тем не менее, сходство это было чересчур преувеличено Паргусом и другими. Не было у Сельдэриуса ни выдающегося роста летописца, ни настолько же густых волос, не умел он держаться статно и с достоинством, находясь при этом в полусогнутом положении – в знаковой позе, столь характерной для переписчиков и учёных мужей. Между тем, Старина Сэльд всё равно блистал редкостной для человека привлекательностью, и любая смертная дама не отказалась бы от внимания с его стороны, сочтя притязания такого красавца за лестный комплимент. Однако, вдали от Ривер-Немма и от дома приветного Сельдэриус чувствовал неприятную, жгучую неуверенность, фигура его немного осунулась и посмурнела, в отличие от того же Валентора, который только на раздольях Предела расправил собственные плечи в полной мере и по-настоящему расцвёл.

Сейчас Сэльд тихо и степенно прогуливался вдоль мрачной, затенённой комнаты в каком-то особняке или имения вельможи без выдающихся и запоминающихся черт. Дом этот смахивал на сотни своих сородичей, и ничем не выделялся на общем фоне – окна в нём закрывали плотные занавеси из пыльного, чёрно-малинового бархата, на маленьком подставочном столике горели масляные лампы, в бронзовой жаровне полыхал огонь, добавляющий дополнительных красок тёмно-бурому пространству, но не имелось здесь особенных, личных вещей. Ни украшений из полудрагоценного камня, к которым столь тяготели лунги, ни кадок и горшков с бесчисленными растениями, выращивать которые так любили эльфы, ни сверкающих подушечек, покрывал и ковров, что застилали бы все полы и были так милы сердцам митриникийцев – вечных кочевников. Так что, трудно было определить, к кому именно в гости наведался Сэльд, и ради каких конкретно целей. Впрочем, его поношенная и чуток измятая одежда не пестрела роскошествами, а, значит, он не пришёл бить челом перед каким-нибудь провинциальным владыкой. Больше всего это напоминало частный, дружеский визит.

В руках Сэльд сжимал записную книжицу в скромном переплёте из потёртой кожи и одно из чудеснейших изобретений Мирсварина – дашр, пишущий инструмент, при помощи которого было легко и просто царапать заметки на бумаге, а результат затем, при резкой надобности, можно было даже стереть.

— Дед, что мы тут делаем? – шёпотом вопросил историк, попытавшийся выглянуть из-за плеча родственника, но безуспешно.

— Ещё мгновение, и я всё узнаю. Узнаю правду. Истину. Надо только потерпеть.

Хозяин мрачного близнеца, словно заколдованный собственным оружием, был приговорён держаться во мраке теней среди дедовских воспоминаний, и не сумел бы покинуть предначертанную область, даже если б сильно попотел. Никто его не видел и не слышал, он не мог вмешиваться в происходящее, и способен был только наблюдать. Поэтому Валентор не дождался ответа.

Пока Сельдэриус отмерял комнату размашистыми шагами и выстукивал по деревянным напольным балкам каблуками сапог, а Валентор всё это время следовал за ним строго по пятам, из потайной залы выбрался высокий и крепкий мужчина с лоснящимися волосами смоляного цвета, заплетёнными в косы и убранными в пучок на макушке. Его чёрные пряди и белая кожа навеяли на летописца некоторые мысли, и он непроизвольно вскрикнул:

— Норвагорн?! Не может быть! Дед, ты, что, знавал Владыку Норвагорна?

Мужчина, облачённый в тусклый, тёмно-синий кафтан и кожаные штаны, горделивой походкой направился в сторону Сельдэриуса, и, соответственно, в сторону Валентора. Его окатили потоки рыже-медового света, и тогда молодой господин более отчётливо рассмотрел внешний облик чужака. Да, достославный и прекрасный воин с ножнами наперевес принадлежал кругу лунгов, в этом сомнений не было, и чем-то действительно напоминал Норвагорна, мастера мечей. Чёрными волосами, например, или белоснежной, будто мерцающей изнутри кожей, но всё-таки наличествовал в нём ещё и сугубо личный стиль, вроде холодных и синих глаз, или резких и угловатых черт – носа с лёгкой горбинкой, обточенного подбородка и острых, выступающих скул. Мужчина, хоть и являлся лунгом, однако выглядел уставшим и измученным, но он до сих пор крепился, как телом, так и духом, и вида не подавал, пряча все свои горести и переживания за надменной улыбкой в тридцать два алмазных зуба или скрывая их за дорогими тканями искусного наряда.

Только Старина Сэльд не заметил приближения черноволосого воина, он продолжал то теребить журнал у себя в руках, то мечтательно заглядываться на книжные полки, неразборчиво бурча в полголоса:

— Ещё немного, ещё чуть-чуть, и я раскрою все тайны бытия! Получу ответ на любой вопрос, а затем… затем запишу всё это и…

Однако слух лунгов слишком чуток и дотошен, он всегда в работе – подмечает малое и незримое, следит за окрестностями, шпионит за окружающими. Поэтому древний расслышал каждое слово, сказанное гостем, и, подойдя вплотную, вскинул вверх ладонь, совершая сразу и приветственный жест, и обозначая позади стоящие книжные полки.

— Узнаешь всё и сразу? Нет, Сельдэриус. Я бы на твоём месте не рассчитывал на подобные милости, – громко, уверенно и певуче провозгласил черноволосый.

И тут Валентора осенило, кто именно возвышался над ним:

— Чаттир Дан? Владыка Лассы, ты ли это? Нет…

Но, как и полагалось по законам кривого зеркального мира, никто не воспринял речей историка.

— …или, это не милости вовсе, но проклятья небес? Как можно узнать «все ответы» и «раскрыть все тайны бытия» за единственную беседу, которая и была обещана тебе?

Старина Сэльд, сейчас выступающий в роли странного странника с севера и чужеземного исследователя, толком не понимающего местных обычаев, недоумённо пожимал плечами, нагоняя на свою физиономию почтенный, но запутавшийся вид. Валентор даже хихикнул пару раз – уж слишком нынче его дед смахивал на того самого дурака, лопуха и простофилю, в образе которого летописец ступил на почвы Мирсварина впервые, перевалив через хребет Сверкающих гор.

— Аман-Тар, мой господин, – только и выдавил из себя дед историка, поклонившись лунгу.

— Нет же, человек. Мы исследуем звёздное небо, но до сих пор не знаем, что скрывается под водой океанов. Мы изучаем другие организмы и захватываем новые территории, но всё ещё не представляем, на что способен наш мозг. Почему так?

Сельдэриус растерянно потряс головой, и тогда Чаттир Дан продолжил:

— Потому, что глубина всегда таит опасности, и человек сторонится её. Он предпочитает недостижимые дали тому, что залегает у него под носом, или же тому, что похоронено внутри него…

Кажется, Дан говорил только для себя – его не особенно-то интересовал отклик от собеседника, он не ждал какого-то вразумительного ответа от малой букашки – жучка-человека, которым для него и рисовался Сельдэриус. Скорее, с высоты прожитых лет Чаттир воочию видел, как ещё молод и незрел его гость людского происхождения, и что не имеет никакого смысла наставлять юношу «на путь истинный» в то время, когда он лично, и давным-давно, потерялся в дороге, сойдя единожды с сокровенной тропы. С тропы истины, что, вроде бы, уже проторена и исхожена вдоль и попрёк многими другими исследователями, но которую всё ещё не так-то просто найти.

— А что тогда до лунгов? Что предпочитают они? – задался вопросом Сэльд.

— Ныне не имеет значения, – отмахнулся от него Чаттир. – Пойдём.

Древний двинулся к потайным покоям, совершая пригласительный жест, но Сельдэриус не спешил покидать знакомую и привычную ему обстановку библиотек, и настойчиво промолвил:

— Аман-Тар, прошу Вас, помогите разобраться с этим словом в заклинании… оно на старом хатре, и я никак не могу вразумить, как же оно переводится…

— Да, дед, – встрял Валентор, – старый хатр не так-то легко усвоить. Но, судя по тому, что я читал в твоих заметках – в будущем у тебя всё сложится.

Сельдэриус уклончиво и извинительно постучал дашром по страницам своей распахнутой записной книжицы, вызывая лишь призрак негодования на лице Чаттира. Нахмурившись и искривившись, упёршись руками в бока, Дан всё же вернулся назад, к гостю-историку.

— Ты меня просишь? Тот, кто тебя о чём-то просит, уже залезает в твой карман. Во всяком случае, так заведено у вас, у людей. Коли я ошибаюсь, то поправь меня.

— Да, это так, Аман-Тар, – хором выдали Валентор и Старина Сэльд.

— А как у вас, у древних, обстоят дела на сим поприще? – произнёс один Сельдэриус.

Чаттир немного смягчился и заглянул в записи деда летописца, после чего вытянул у него из рук дашр и сам принялся черкаться на бумажных листах.

— Так уж и быть, уважу тебя. В конце концов, ты ведь рисковал жизнью, дабы прочесть то проклятое заклятье ради нас.

— Ради вас?! Лассы, что ли?! – возмутился невидимый свидетель. – Дед, демоны тебя пожри, в какие дебри ты забрался?!

— Да, Аман-Тар, – покорно опустив глаза, прошептал Сэльд.

Он прятал взгляд от покровителя-лунга, чтобы последний не разузнал по алчному блеску, что Сельдэриус, тот ещё лис и форменный мошенник, сейчас кривит сердцем и изворачивается, ибо он рисковал, конечно, но исключительно ради себя – Ласса в лице Чаттира Дана пообещала ему немалую награду за столь опасное свершение, как чтение проклятого магического чертежа.

— Дед, уж если ты забрался в дебри, то ещё и завираться следом вовсе не обязательно! – пренебрежительно фыркнул Валентор, ведь лунг в нём быстро и безошибочно узнал в Сэльде прирождённого лжеца.

Одного не мог понять историк: что такое приключилось с Чаттиром Даном, если тот не зреет в корень, покуда у него полный набор из двух исправно работающих лунговских глаз? Виной тому разложение души после клятвопреступлений и ополчения против Круга н’талов? Сдаётся, Ласса ещё не открыла свои карты перед собранием Мирн Каса, ибо это случилось незадолго до вторжения Валентора в Предел, а сейчас, должно быть, его деду всего-то лет двадцать пять-тридцать отроду, так что, молодому господину выпал шанс подсмотреть, что творилось в среде Квелля до его собственного зачатия и появления на свет.

— Эрамл-ал, что это значит? – смущённо похрипел Сельдэриус, не поднимая очей на Чаттира.

— Это значит «ответ», дед, – устало выпалил хозяин мрачного близнеца. – Именно то, чего мне страшно недостаёт теперь! Что я здесь делаю?

— Напиши это. Теперь видишь связь? – покровительственно изрёк Дан, пока выводил буквы собственной рукой в журнале иноземного гостя.

— Да… походит на «эрам-аль», или на «арамаль»

— Да, дед, «Арамаль» – «ответ» на современном хатре, дальше-то что?

— Следы происхождения всегда сохраняются в костях, а кости языка – в письме, – торжественно и поучительно провозгласил древний, после чего возложил свою твёрдую ладонь на плечо Сельдэриуса и поманил его к двери.

Беседующие вдвоём направились к тайному проходу, и Валентор, будто пленник какой или раб теней, неизбежно поспешил за ними, ворча вполголоса:

— Тебе ли не знать, дед? Ну и позорище… Нет! Погоди! Не надо ходить за Даном! У Лассы поистине скверная репутация, а все их начинания в Пределе покрыты пеплом сожалений и бессмысленных растрат! Дед! Остановись же!

— Я лично представлю тебя ей, – не менее чинно и возвышенно объявил Дан, взмахивая рукой в перчатке перед лицом Сельдэриуса, – хоть она и видела тебя прежде, но ты её – нет. И я лично доложу, что твоё чтение заклятья пусть и не принесло долгожданных плодов и не раскрыло врат, зато не разорвало в клочья тебя, незадачливого мага, а посему ты заслуживаешь обещанной награды.

Внезапно прыть Валентора поумерилась. Молодой господин не мог больше и слова обронить, хоть никто из присутствующих не слышал его разглагольствований и, вроде бы, он волен был говорить любые вздорные и оскорбительные нелепицы без оглядки на последствия.

Что-что промолвил Дан? «Заклятье не раскрыло врат»? Неужто… неужто его собственный предок был как-то причастен к самому мерклому и зловредному заклятью Ассалгота, начертанному Мизраэлем, белым волком, светлым господином, в час отчаяния?

— Да, то была лишь копия заклятья, – продолжал размеренно вещать Дан по дороге до двери. – И, судя по всему, не вполне рабочая. Но то, что ты сумел его озвучить и никак не повредиться – ни телесно, ни умом своим, это… это поистине удивительно и непредсказуемо, и заслуживает дополнительных исследований. Ведь каждый твой предшественник, который вообще смог разобраться в чертеже, сгинул затем. Его постигла весьма прискорбная участь. Он пал, а ты – нет. Однако, отчего именно, нас уже не так волнует, как тот факт, что копия конструкта очутилась поддельной и теперь её придётся уничтожить. А это значит лишь одно – мы опять стоим в начале. У порога.

— Мне просто повезло.

— Не скажи. Везение здесь не причём. Предоставим же возможность ей решать, нужен ли ты ещё нам или волен ныне идти на все четыре стороны. Она определит, тот ли ты самый или нет.

Чаттир и Старина Сэльд замерли как раз возле дверей, близ границы чего-то неуловимого и неизвестного, и внезапно дед историка, накопивший смелости, твёрдо отчеканил:

— Я лично представлюсь ей и всё подробно разъясню. Она обещала мне поведать нечто очень сокровенное… – и, приблизившись вплотную к левому плечу Дана, вышептал ему на ухо, – …поведать только мне одному, без посредников.

— Ха! Нет же, так дело не пойдёт, и сделки с древними не заключаются подобным образом. Я представлю тебя и всё ей расскажу своими словами. Словами бессмертного, язык которого не лжёт. А человек лжёт всегда. Если не вслух окружающим, то про себя… и для себя же.

По спине Сэльда в тот момент промчалась стая мурашек, вызванная проницательным примечанием провожатого, ровно, как и чудовищным блеском в его чарующих глазах. Сельдэриусу показалось на мгновение, будто собеседник с самого первого дня всё о нём знал. Померещилось, что Дану были доподлинно известны любые мелочи и тайные детальки, усердно скрываемые подопечным, что лунг предугадал и предвидел всякий шаг иноземца, раскусил и полностью постиг его, но… вскоре хрупкий мираж рассеялся, возвращая Старине Сэльду прежнюю уверенность, а Дану – безразличный и незаинтересованный вид.

— Ты ей приглянулся чем-то. Чем – мне уж точно неведомо, так что не страшись, – обнадеживающе, но тихо произнёс Чаттир. – Тем не менее, не смей заговаривать с ней первым и не встревай в беседу, пока тебя о чём-нибудь не спросят. И… вот мой совет – не упивайся её льстивыми речами и не ведись на слишком сладкие, неправдоподобные обещания, сулящие лёгкие свершения и быстрые богатства. Это – скверна и тлен, а вовсе не достойная награда.

Надо полагать, лунг пытался предупредить Сельдэриуса, намекая на нечто туманное и грязное, или попросту отваживал его от запланированной встречи, но Ривер-Неммский гость всё равно не внял урокам древнего и не вникал в глубокий смысл запутанных слов провожатого.

Тяжёлая дверь бесшумно отворилась, выпуская потоки ароматного воздуха, пресыщенного пряными благовониями и клубами серебристого дыма, которые сверкали в полумраке, подмигивая страннику из далёких земель. Дан молча пригласил Сельдэриуса пройти в покои первым, и человек незамедлительно исполнил распоряжения.

— Золотце! – воскликнул Чаттир, проникнувший в залу сразу за Сэльдом и закрывший дверь. – Помнишь ли ты начинающего мага и конструктора заклятий, Сельдэриуса из Ривер-Немма, из Лемна?

— Аман-Тар, моя госпожа, – почтительно вымолвил дед летописца и поклонился.

— Он свою часть сделки выполнил исправно, и, как видишь, остался цел и невредим. Так что, решать тебе – пригодится он нам далее, либо он волен вернуться к частным изысканиям немедля.

Золотце – загадочная госпожа, постоянно млеющая где-то в полутьме или в полусвете, – уже была основательно осведомлена насчёт Сельдэриуса и всё решила давным-давно, просто она, как и многие другие… древние… тоже тяготела к красочным представлениям и жить не могла без того, чтобы не вселять страх и трепет в попавшихся под руку «глупцов».

И теперь вот нарочито медленно выплыла из-за полупрозрачной, серебристо-серой занавески, которая разделяла потайные покои на две примерно равные части – мрачную приёмную, заставленную всяческой мебелью почти что доверху, и светлые, частные чертоги, залитые потоками голубоватых солнечных лучей. Дверь располагалась прямо напротив массивного окна, такого объёмного и добротного, какие обычно не доводится лицезреть в «секретных комнатах». И по мягкому и приглушённому сиянию, доносящемуся из-за стекла, Валентор заключил, что снаружи ещё властвует день, хоть и пасмурный.

Тут и там на плоских поверхностях покоев, будь то стол, или тумба, или комод, возвышались различные миски, наполненные водой, в безмятежной глади которых отражалось всё происходящее – искры, то и дело вспыхивающие на роскошных нарядах хозяйки залов, таких откровенных и соблазнительных, которых Сэльд в жизни не видывал, мерцания камней на её диадеме в эльфийском стиле с длинными подвесами по бокам, переливы драгоценных браслетов… При каждом шаге колдунья звенела и дребезжала из-за богатого убранства и украшений, словно трещотка из храма Богини Гиндаи, и этот высокий звон действовал на неискушённого гостя из-за далёких рубежей не менее убедительно, чем лучшие идеальные заклятья Предела.

— Да, тот самый благородный человек, о котором ты рассказывал, милый мой, – певуче и чарующе прошептала владелица залов, подступая ближе и взмахивая рукой перед Сэльдом на манер лунгов. – Наконец мы с ним лицом к лицу.

И несмотря на то, что колдунья остановилась буквально в паре шагов от посетителей, несовершенные людские глаза не позволили Сельдэриусу детально изучить все её достоинства, ведь в помещении стоял густой полумрак, разведённый маревом от благовоний. Гость не заметил ни странного, потустороннего сверкания в чуть мутных, лихих и тёмно-сливовых очах женщины, ни её подозрительно подвижные и юркие волосы, ни чрезмерно белую кожу, неправдоподобно снежную и холодную даже рядом с физиономией Дана, будто начищенной до блеска. Старина Сэльд лишь нескромно пялился на выдающиеся достопримечательности радушной хозяйки – на её пышную и упругую грудь, обтянутую скользким чёрным атласом, на тонкую талию, и на обнажённые участки тела – на руки, шею, ножки, мелькающие среди юбок и порой оголяющиеся едва ли не до бёдер. И на каждой полоске неприкрытой плоти колдуньи плясали волнистые золотые блики, отброшенные водой в кадках. Казалось, словно эти светящиеся змейки пожрали всех солнечных зайчиков, принимая на свои плечи бремя их работы, и затем сами стали резвиться на полях мраморной кожи той, которую Дан звал просто «Золотцем».

Она была прекрасна, величественна и загадочна, но главной её чертой всё-таки оставалось то редкое великолепие мрачных небес, которое можно наблюдать лишь накануне могучей грозы, вот-вот норовящей разразиться ливнями, и градом, и ветром, и планирующей погрузить весь мир во тьму прямо посредине зари. Однако Сельдэриус всё равно не дрогнул и не потерялся, он, учтиво поклонившись владелице залов, громко и чётко проговорил:

— Аман-Тар, моя госпожа, почту за честь лично пересказать Вам недавние события у Гильжит-Балла, только вынужден сперва разочаровать Вас, ибо я вовсе не благородных кровей.

— А тот, который пришёл на земли Предела с тобой? Он тоже неблагороден?

— О, моя госпожа, напротив! Благородней него в Ривер-Немме нет!

Сэльд воспрянул духом и начал осваиваться в окружении всех этих занавесок с бахромой, скатертей с бархатным набивным рисунком, мисочек с водой и чаш с кристаллами, колеблющихся свечей и прочей «магической» утвари.

— Да, только он не умеет колдовать, – добавил Чаттир, проходя вглубь покоев и присаживаясь за длинный овальный стол, высеченный из тёмно-бурого камня и безупречно отполированный.

На столе пришедших уже дожидался высокий графин из резного, гранёного стекла, заполненный ярко-красным винным напитком, и хрустальные бокалы на тоненьких ножках, взметающиеся вверх с серебряного подноса, словно три изящные глыбы льда посреди замёрзшего металлического озера.

— Он не знает дороги к майну, не умеет с ним сотрудничать, – пояснил за древнего Сельдэриус, до сих пор жмущийся к дверям. – Посему, Вам придётся иметь дело со мной, обычным и заурядным смертным.

— Благородство – это вздор! – женщина щёлкнула пальцами. – Это неважно, да и в конечном итоге…

Она направилась к Чаттиру Дану, наполнила три кубка алым и пузырчатым напитком, а затем присела сама на стульчик с мягкой обивкой и лёгкой витиеватой спинкой. Старина Сэльд круглыми глазами следил за тем, как на плечах и бёдрах чаровницы искрится ромбовый узор, будто вышитый на коже серебристой нитью. Узор, малость напоминающий рыбьи чешуйки или шкуру змеи… Не веря собственному опыту, Сельдэриус протёр зенки рукавом походного камзола, но ничего не изменилось – рисунок остался на месте, тут как тут, прерывисто и призывно блестел.

— …в конечном итоге, – продолжила владычица, уже сидя, – кто же такой, этот «благородный человек»? Тот, кто в юности убивает во имя славы и короны, а затем остаток лет хвалится своими «достижениями»?

— А кто тогда такой «благородный эльф» или лунг? – перехватил инициативу Дан, надменно скалясь. – Тот, кто в молодости не чурается тем же, а затем вечность сожалеет о содеянном?

Женщина с удовольствием рассмеялась.

— Так и есть, милый мой воитель. Не от таких ли переживаний мы стремимся избавить н’талов? Излечить их? – сложив пальчики в аккуратную крышу домика и возложив на неё сверху свой острый подбородок, хозяйка обратила взор на гостя. – Ну, чего стоишь? Проходи. Выпей с нами во имя сего великого и судьбоносного свершения. Во имя чтения чудесного заклятья, что приведёт нас всех домой.

Пока Сэльд располагался на третьем стуле и из длинного бокала вкушал необычное вино со сладковатым вкусом, но, почему-то, наполненное щекочущими язык и нёбо пузырьками по примеру пива или эля, двое других присутствующих начали горячо и несдержанно ссориться на хатре:

— Во имя великого свершения и судьбоносного заклятья? – возмущался Дан, искря глазами на собеседницу. – Это никчёмное заклятье очутилось подделкой! Придётся заново браться за поиски! Ну, ныне у нас хотя бы имеется этот заграничный дурачок.

— Нет, Владыка, Аман-Тар, милый мой, – возражала дама шипящим голосом. – Он совсем не тот, кто нам нужен. Избавься от него, прогони его! Я не вижу в нём прока для нашего общего дела, от него уже веет безумием, а он только-только приступил к исследованиям всего магического. Он сойдёт с ума быстрее, чем мы отыщем верное заклятье. Или просто-напросто умрёт от болезней или старости…

Поскольку помещение, в котором Чаттир Дан и его ручная ведьма устроили праздничные посиделки, тонуло в омуте теней от сотен предметов обихода, Валентор получил большую свободу действий. Теперь он мог передвигаться по тем из силуэтов, которые перекликались с тенью Сельдэриуса, и даже выкрутился так, чтобы посмотреть в глаза основных вдохновителей Лассы. Правда, историк до сих пор не мог понять, что за женщина рисовалась перед ним, то хлопая длинными ресницами, то подёргивая плечиками, то надувая губки. И, как бы она не тужилась выглядеть соблазнительно и аппетитно, всякому досужему обывателю в её душной компании быстро становилось ясно – всё это лишь притворство, лишь корка камня, под которой бурлят потоки лавы и зреют реки дёгтя.

Однако Сельдэриус, к тому времени ещё плохо выучивший хатр, толком не мог разобраться в том, что обсуждали высокородные и влиятельные хозяева залов, он просто продолжал распивать винный напиток и беззаботно улыбаться.

— И, тем не менее, он – пока что единственный, кто справился с возложенной на него задачей, – упорствовал Чаттир, озлобленно оскалившись на собеседницу. – Как можно столь нерачительно и неблагоразумно отказываться…

— Замолчи! Я знаю, что он – не тот самый, не подходящий нам. Неужели мои знания нас когда-то подводили, милый?..

— Это не знания, это предчувствие! Нюх колдуна! На него нельзя рассчитывать постоянно…

— Я соткана из чар! И точка! Замолкни, или пожалеешь! – ведьма скорчила такое ожесточённое лицо, что Валентора бы тоже поразили мурашки, имей он сейчас телесную оболочку.

Что эта змея произнесла? Что она соткана из чар? Должно быть, она и вправду… демон.

— Ох, дед. Зачем ты забрался в такие дебри, без карты и даже без словаря? Ты ведь не представлял, что тогда решалась твоя судьба, – опечаленно прошептал летописец.

Воистину, в то самое мгновение Сельдэриус просто наслаждался моментом, собственным триумфом, как он полагал, уяснив из перепалки лунгов всего несколько слов, заглавное место в списке которых отводилось «Аман-Тар», «Владыке» и «милым колдунам».

— Чат, взгляни на его пальцы. Они уже дрожат. Нам не нужен здесь сумасшедший.

— Ещё один не повредит, как думаешь?

Затем Дан всё-таки последовал советам своей мерклой подруги, и внимательно осмотрел гостя, взвешивая все «за» и «против», и будто бы испытывая его на прочность, на качество исполнения. Сочтя, что перед ним расселся «обычный, заурядный смертный», вдобавок редкостный, несмышлёный недотёпа и простак, Дан угрюмо заключил на часлнате:

— Да будет так. Моя госпожа уверяет, что тебе с нами окажется не по пути, так что, ты волен идти, куда захочешь. Уходи!

Чаттир уже пренебрежительно взмахнул рукой на визитёра, но не тут-то было, и Сельдэриус взбунтовался:

— Но Вы… Как же так, Аман-Тар, ведь Вы обещали исполнить мою мечту и раскрыть тайны, что терзают меня ежедневно. Вы клялись! Аман-Тар, моя госпожа! – он слёзно обращался к загадочной черноволосой женщине.

— Ах, да. Да будет исполнено! – насмешливо выпалил Чаттир, сразу замолкая и предоставляя даме право слова.

— Мечты… о чём же ты мечтаешь, смертный? – заголосила колдунья на мотив колыбельной.

— Ух, а то я не на шутку испугался, что вы обманули меня.

— Лунг не способен обмануть тебя, – издевательски усмехнулась женщина, поглядывая на своего подельника – красивого и надёжного Чаттира Дана. – Коли это обещала бы тебе лишь я, то тогда… ну, пожалуй, тогда бы ты лучше понял, отчего твои мечты не претворяются в реальность. Они не сбываются потому, что это невозможно. Мечты принадлежат иному миру, и воплотиться среди теней и блеска Ассалгота попросту не могут, потому и ищут убежища у нас в душе…

— У тебя же нет души, ты задушила её ещё в младенчестве, Царица Змей и Полозов, – вмешался Дан.

— Душа – это не только вместилище для света, но и пристанище для тьмы, – пропела женщина, водружая свои острые коготки на губы Чаттира и как бы приказывая ему больше не разевать рта без надобности, а то неповадно станет и далее вести праздные беседы.

— Никто не может знать этого вернее, чем ты – чудовище, выползшее из глу…

— Да что между вами такое происходит?! – вдруг не выдержал подвыпивший Сэльд.

Щёки его чуток раскраснелись, язык развязался, и он случайно нарушил данный Чаттиру обет – не встревать в пересуды и не заговаривать первым.

— Между нами только Намми, Её Величество Вселенская Змея, – отчеканил Чаттир, резко поднимаясь на ноги и не оставляя Сельдэриусу даже крошечного шанса на то, чтобы разобраться в ситуации и хоть как-то его понять. – Я удаляюсь, дальнейший разговор не предназначен для меня.

Учтиво поклонившись, Дан вылетел из покоев, с грохотом затворяя за собой дверь. Он уже не желал протягивать человеку бессмертную руку помощи, не хотел осыпать его мудрыми и дельными советами и больше не предостерегал от тесных контактов с дикими тварями, а попросту бросил беднягу в логове змей. Впрочем, Старина Сэльд сам страстно жаждал побыть наедине с этой женщиной, Золотой Нагой-Чародейкой.

— В прошлый раз мы беседовали с тобой из-за ширмы, и я не видела, как ты хорош собой, – начала шептать ведьма, дотрагиваясь до щёк несчастного тыльной стороной ладони.

Поскольку гость её ещё не поднаторел в колдовстве, то не смог узреть, как всюду в зале между клубами дыма и вспышками блеска от металлических пластинок принялись струиться вихри майна. Закручиваясь по спирали и неся в своих недрах сиянье далёких звёзд, потоки колдовской энергии обволакивали Сельдэриуса, а за хозяйкой залы вообще распустили её грозную тень, которая теперь представала перед наблюдателем в настоящем, искреннем ключе – ныне позади Намми вились щупальца и кольца змей, а над головой женщины стелился непроницаемый полог из чар. Её пышный шлейф из мрачного великолепия продемонстрировал себя во всей красе, и Валентор сразу узнал во владелице покоев демона-оборотня, Телль’Араша.

— Так что именно ты хочешь знать, мой прекрасный иноземный гость? Поведай мне.

Она провела пальцами по своим иссохшим, горячим губам так пылко и трепетно, будто мечтала унять разгулявшуюся жажду, и вода уже маячила где-то на горизонте, но по-прежнему оставалась недоступной для неё.

— Нет, не говори ей ничего, дед. Это же демон-оборотень – страшнейшее Тчеланское отродье! Беги отсюда, пока умом не тронулся, и скатертью тебе дорога! – прокричал Валентор прямо в ухо предку.

Только, разумеется, все потуги историка были обречены на неудачу, и единственное, чем его наградила судьба за прилежные старания – так это правом наблюдать воочию за грехопадением деда, после которого душа последнего полетит в преисподнюю, на растерзание… демонам.

— Я хочу знать… – внезапно Старина Сэльд замялся, видимо тоже ощутив внутри подвох, ровно, как и близость краха, но надолго его рассудительности не хватило, и с жадными глазками человек продолжил. – Расскажи мне о бессмертии! Как мне его добиться? Как его добиться нам, обычным бренным существам?

Намми, огорчённо и разочарованно поведя бровью в сторону, поднялась на ноги и направилась к комоду, дабы взять из миски пригоршню кристаллов. Затем женщина уселась обратно, отбросив прочь наигранно утончённые манеры и жеманные жесты, и нынче её повадки больше напоминали действия какого-нибудь заядлого вояки или охотника старой закалки, чем нежной и хрупкой особы из дома для плотских утех. Безусловно, Сельдэриус подивился такой внезапной перемене в хозяйке, но промолчал.

Он следил за тем, как колдунья на мраморном столе раскладывает композицию из разноцветных минералов – двух топазов, огненно-рыжего и почти алого, одного светло-голубого аквамарина, и друзы кристаллов рудаса.

— Три величайшие, предвечные субстанции слагают этот мир, – заговорила она серьёзно и со знанием дела, – и под миром я сейчас подразумеваю все слои и пласты – и вселенную материи, и Тчелан – приют души, и Редел, где нет ничего привычного нам, зато властвует Абсолют, Уто, которое не поддаётся осмыслению и пересказыванию, а посему всегда находится в тенях, несмотря на то, что именно в Уто берёт своё начало свет. Таков наш мир. Ассалгот – это место для материи, это твёрдый мир костей и льда, где энергии спят, пока их не разбудишь, но где, всё-таки, скрывается потенциал действий. Тчелан – место текучее и переходное, место воды и крови, здесь витают души, царят тени и правят энергии с высокой активностью. И Редел – это пар, бестелесный мир дуновений, потенциал всех потенций и то, что не имеет формы, а потому вмещается в любую оболочку. Всё это создано из трёх первичных субстанций в разных пропорциях…

Намми выдвинула вперёд три кристалла – топазы и аквамарин, наглядно показывая безграмотному и невежественному посетителю (по её мнению) то, что она имеет в виду. Глаза Сэльда тут же вспыхнули, как парочка горячих метеоритов на ночном небе.

— Три первичные субстанции, сырьё для тканей мироздания, когда они соединяются с… – колдунья взяла в руки друзу рудаса и повертела ею возле носа гостя, – ты знаешь, что это?

— Это рудас. Кровь лунгов по поверьям.

— Да, кровь лунга. Но не любого лунга! Нужна кровь определённого лунга, иначе никого… то есть, ничего не выйдет.

— Выйдет… чего? – искривив брови, переспросил Сэльд. – Бессмертия?

— Величайшей силы демиурга! – грубо одёрнула его Намми. – Самой мощной и самой необузданной силы на свете, что сумеет поистине даровать жизнь и по-настоящему обрекать на уничтожение!

— Это… и есть секрет бессмертия? – Сельдэриус всё ещё настаивал на прежних условиях, однако уже даже Валентор понял, что Намми не скажет ему ничего подобного, не раскроет тайн долголетия.

Не то, чтобы эта юркая и изворотливая чёрная змея обманула бедного чужака, нет. Просто она не могла поведать ему о чём-то таком, чего не встречалось в природе (например, о рецепте эликсира бессмертия), зато, конечно, могла вдоволь посочинять на предложенную тему. Но, тем не менее, не стала этого делать и не принялась бессовестно лгать доверчивым гостям.

Вместо этого, придвинувшись ближе к Сельдэриусу и наклонившись к нему, женщина прошептала:

— Послушай, милый мой чужак, я обещала, что расскажу тебе кое-что такое, чего никто ещё не знает, ни смертный, ни бессмертный. При этом я вовсе не упоминала, что сделаю тебя неуязвимым богом, или что смогу продлить твою быстротечную людскую жизнь – сам работай над такими задачами. Но ради чести Дана я исполню свой зарок, и расскажу тебе кое-что… поистине волшебное!

Она ухватилась за руку Сельдэриуса, лежащую на столе и держащую бокал с вином, из-за чего человек обомлел. Он испуганно сглотнул слюну, и ведьма снова заговорила, глядя точно в зрачки пленённого:

— Три эти субстанции, одна из них отвечает за майн, за токи и вихри колдовства, а вторая за постоянство и неизменность всего плотского и материального. Они спорят между собой. Желание противоречит с волей, как непримиримый враг, но огонь – блеск жизни – он полыхает всегда. Это и есть переход между двумя началами. В своих изысканиях ты можешь выбирать одну из двух субстанций, а третья работает лишь как переходная среда. Если выбирается майн, то получается первоклассное заклятье, если выбирается тяга к материальности – то рождается шедевр мастерства. Но только при участии огня жизни в плоде труда будет тлеть божественная искра создателя – как отблеск его таланта, навечно запечатлённого в результате, одушевляющего неодушевлённое и вдыхающего жизнь в неживое или мёртвое. Как золотая печать творца!

Сельдэриус пока с трудом разбирался в тонкостях культуры лунгов, что пестрела нагромождениями из странных воззрений и сложных понятий, и была насыщена смысловыми конструкциями, заодно с конструктами настоящих заклятий. Так что, в общем и частном, для него практически всё, сказанное Намми, оставалось за гранью досягаемости. Он даже не мог сообразить, ведёт колдунья своё повествование или просто пытается обвести его вокруг пальца, заговаривая зубы, или, может, читает какой-то изысканный магический чертёж?

Однако Валентор, в отличие от Старины Сэльда, всё превосходно понимал. Субстанции, о которых упоминала ведьма – не что иное, как майн, кси и тэсе’ра. Кси, волевой стержень плоти, нашёл своё отображение в тайлине, майн сосредотачивается в арашвире, а огонь жизни, тэсе’ра – заветная переходная среда – полыхает в либбо, искрясь радужными переливами и радостно подмигивая. Майн – основа всякого колдовства, а кси – лучший помощник любого ремесленника и мастера собственного дела.

— Слушай внимательно, человек! – провозгласила Намми жутким голосом, который, кажется, уже даже принадлежал и не ей, а какому-то необузданному чудищу без пола родом с туманных полей Тчелана.

Позади колдуньи сгущались краски, и Сельдэриус, на пару со своим потомком, в трепете затаили дыхание.

— В заклятьях можно выбрать опору из одного тока, тогда второй становится одновременно и недоступным для использования, но и обнаруживается всюду взором колдуна. Все всегда выбирают майн потому, что майн – это суть магии, и потому что это очень просто. Но существует иная возможность…

— …возможность назначить в основы кси, тайлин. Так?! – распалившись от любопытства, выкрикнул Валентор. – Это значит, что майндзур тоже способен колдовать?! Но… этого не может быть!

Внезапно ведьма замолкла. Она не отпускала напряжённую руку Сэльда, но принялась суматошно и боязливо метать взгляды в разные точки комнаты так, как будто заподозрила наличие мерзкого и скользкого шпиона-поборника света среди своих извивающихся теней. Валентор затаился и притих, пригибаясь за стулом предка, однако он знал наверняка, что это – лишь отголоски разбушевавшегося воображения, причём его же собственного. Ведь, насколько бы могущественными не были демоны-оборотни, они всё равно не умели бить из-за угла воспоминаний, ни глазами, ни языком, ни шипами. Валентор находился в полной безопасности и мог не робеть… хотя, нет. Не мог, вообще-то. Он вновь чувствовал себя сиротой-имперцем, и он робел под тяжестью взора Телль’Араша, посреди той духоты и той жары, которые источались невидимым и мерклым плащом из тлена, распространяющим чад скверны по всей комнате.

На самом деле, в тот момент Намми высматривала проныру Чаттира Дана, или кого-то из его прихвостней. Убедившись, что за ними не следят, женщина закончила историю так:

— Можно опираться в своих заклятьях и на волю, на вторую энергию, взяв единственную крупицу майна за основу для превосходных и величественных чар. Только представь, какие возможности это открывает перед магом! Выбирая волю, он вовсе не отрекается от майна, он делает его недоступным вначале колдовства, зато потом… всюду для него показывается только майн. Весь мир из майна, а, значит, это тот мир, которым он волен управлять! Повелевать!

Сельдэриус нахмурился. Рановато было ещё ему слышать подобные откровения, он пока что не знал ни как использовать такие сведенья, ни чем они могут быть действительно полезны… даже в будущем. Однако дед Валентора учтиво и благодарно поклонился Намми, сочтя, что сейчас он просто тщательно запишет всё подчерпнутое за беседу в журнал, а уж потом, и с помощью Всевышних, как-нибудь разберётся в своих заметках.

Сельдэриус так и не выведал у Намми рецепта жаленного – эликсира бессмертия, а потому остался неудовлетворен и разочарован сделкой. Чего нельзя было сказать о Валенторе. Хозяин мрачного близнеца даже имел наглость на миг подумать, будто весь этот прискорбный и чудовищный эпизод из жизни предка разыгрался лишь для того, чтобы затем, через много лет после смерти самого Сельдэриуса, сорвать с себя покров на глазах его более прозорливого и догадливого потомка, и обличить правду перед тем, кто найдёт ей верное применение.

Валентор не мог поверить, что выяснил настолько важную вещь – кси можно поставить во главу любого заклятья, как и майн. А это означало только одно – майндзур тоже способен колдовать! Майндзур, в котором залегает всего лишь капля магии, такой, как его достославная попутчица, Металлия Дрейк!

У майндзуров очень высок уровень самоконтроля, и они почти полностью опираются на кси, на волю, однако они тоже могут приручить токи ведовства, если приложат колоссальные усилия, конечно. Куда сложнее найти одинокий маленький кристалл, когда он затерян среди куч песка, но, отыскав его, майндзур постигнет основы волшебства. Магия не может повелевать им из-за превосходного сопротивления и могучей воли, но именно с помощью этих качеств майндзур способен сам повелевать желаниями и чарами, токами ведовства. Ведь песок – это остатки скал, и в каждом крошечном кусочке камня залегает подлинный кристалл. В итоге, что бы маг не выбрал, он окажется прав.

Используя единственную каплю майна, майндзур будет повсюду видеть непоколебимое и неподвластное, но обратившись к кси, он найдёт вокруг один лишь майн.

После того, как Намми жестом дала Сельдэриусу понять, что их беседа закончена, воспоминания старика начали путаться, и Валентор с трудом цеплялся за обрывки внятных картинок. Ноги Сэльда заплетались из-за демонического влияния Телль’Араша, из-за тяжести сарто его тошнило, и голова шла кругом. Поспешно выбежав из комнаты колдуньи, Сельдэриус поплёлся по коридору, переметаясь от одного книжного шкафа к другому, от тумбы к подставочному столику, везде ища опору.

Краем глаза Валентор заметил зеркало по соседству, из которого на него поглядывал Глен. Приятель протянул руку, историк ухватился за пятерню и тут же занырнул в портал. Молодой господин вновь очутился среди барханов пепельного песка, возле хилого костра, который планировал вот-вот потухнуть, и чуть в отдалении, на невысоком холме, до сих пор мерцал и искрился сказочный портал в Редел. Холм под вратами уже зарос свежей, изумрудной травой и заколосился цветами с пышными белыми зонтиками.

— Дед даже не усвоил того, что сказал ему Телль’Араш, хотя это немыслимо! – возмущённо прокричал Валентор, взмахивая клинком Тельмасс, который опять занимал его левую руку.

— Редел ждёт нас, вот что поистине немыслимо, – уныло проворчал Гленмиарл.

— Мне… идти туда? К Ределу?

— Если хочешь.

В голове летописца всё начало проясняться, и он вспомнил, как вообще оказался здесь. Он упал в озеро с либбо, и там, дабы избежать непредсказуемого воздействия таинственной энергии, прочёл идеальное заклятье Глена и улизнул в Тчелан вместе со своим телом, защищая плоть и кости от возможных повреждений. Но как выбраться из столь неблагоприятной ситуации маг Покрова по-прежнему не придумал. Время заканчивалось и уже поджимало, давя на плечи вполне ощутимым грузом. Валентор мог в любой момент вернуться в Ассалгот, но тогда бы он материализовался на том же самом месте – в потоках либбо, а мог шагнуть за пределы бытия, растворяясь в загадке, в Уто.

— А моя возлюбленная… она уже там? – сдерживая слёзы, прохрипел историк.

— Твоя возлюбленная? Какая разница, где она сейчас? Ведь последние луны ты её в упор не замечал, а когда взирал в её глаза – голубое озеро печалей и заводь с драконьей страстью – то видел в них только самого себя, собственное зеркальное отражение. Разве ты желаешь знать, как она, кто она и где она?

Неужели, это правда? И очередные грёзы разбились в дребезге о суровые реалии?

Зато теперь, благодаря урокам Намми, Валентор чётко знал ответ на не менее важный и насущный вопрос: почему его постоянно подводят все сокровенные мечтания.

Мечты не сбываются потому, что это по определению невозможно. Подобного никогда не происходит в природе. Суть в том, что, воплощаясь в жизнь, мечта перестаёт быть мечтой и становится просто скучной и обыденной реальностью. И никакого закона подлости.

Мечта не может надолго задержаться в Ассалготе, ведь она принадлежит сферам иных влияний и всюду ищет совершенство. Ей нужен дом, однако, дом безупречный и идеальный, такой, какой не возводился прежде разумными созданиями. Но… дело за будущим.

Засунув руку в самый глубокий карман камзола, Валентор извлёк на свет пригоршню пыли, которая оставалась после преображений Рокатора из дракона в человека и обратно, и которая в Ассалготе истлевала сразу же, но всё ещё существовала в Тчелане. Как-то раз хозяин мрачного близнеца подобрал такую пыль возле замка Эль’Кавре, не понимая, зачем, и даже не отдавая себе отчёта в действиях, и вот теперь находка пригодилась. Валентор подошёл к костру и выбросил в него этот древний хлам, из-за чего пламя вспыхнуло с былой силой. Ныне костру уже не угрожали ветры пустыни и наступающие барханы песков, скорее он сам грозил пожарами и стихийными бедствиями всем местным жителям.

— Благодарю, друг мой, ты славно помог мне в этом путешествии. Мне жаль разочаровывать тебя, истинного лунга, ибо я представлю, как твоё сердце жаждет вернуться в Редел, но… это ещё не наше время. Это время только моё, оно принадлежит человеку, Валентору, которым я всегда был. До встречи!

Историк с почтением поклонился Гленмиарлу, и черноволосый красавец, лицо которого сперва исказила гримаса досады и неприязни, всё-таки ответил Валентору той же монетой и радушно подмигнул собеседнику на прощание.

— Увидимся, сам знаешь, где. Да будет дорога к тебе благосклонна! Пронзи небеса!

Валентор, совершив пару шагов от костра задом наперёд, развернулся и направился туда, куда велело ему двигаться сердце.

— Любовь – мой талисман удачи. Любовь – мой амулет, – провозгласил он последнее заклятье на сегодня, и тут же за застывшим песчаным гребнем рассмотрел портал на выход в Ассалгот.

Глен провожал своего закадычного приятеля взором и речью. Только рассуждения его не предназначались для ушей Валентора. Во всяком случае, пока что.

— Чудно, что ты не стал допытываться у меня о том, как же Старина Сэльд умудрился прочесть конструкт об открытии врат в Тчелан и не издохнуть при этом. Поддельный, разумеется, но ведь мы оба понимаем, что там проскальзывали настоящие колдовские слова, мощные и незыблемые. Может, Альсомма своей красотой и выдающимися способностями обязана светлому происхождению ицолей, ветки которых облагородили её семейство не в столь дремучие времена, как думалось её предкам. Но ведь в вены Сельдэриуса тоже влилась кровь ицолей в поистине незапамятные века, такие глухие и непроглядные, что о них и промолвить-то нечего. Однако… если мне открылось такое мутное знамение, то и тебе до него рукой подать. Тогда, как грянет верный час, осмелишься ли ты собрать его плоды пальцами? Или побрезгуешь?

Слова Гленмиарла сложились в длинные и заковыристые предложения и поскакали вниз по дюнам лишь для того, чтобы стать достоянием песков Тчелана, быть поглощёнными, перетёртыми в пыль и прах, и увеличить немалые залежи навсегда покинутого и заброшенного на задворки Срединного измерения, на Туманные Поля. Здесь у каждой пепельной песчинки имелась собственная тайна, но далеко не каждая готова была её рассказать.

Ведь секрет – это суть всего, что нас так манит и привлекает, и то, что побуждает исследовать этот мир. А тайна – не просто душа всякого изыскания, она и есть основа души.

Ускорившись, а затем и вовсе пустившись в бег, Валентор уже чётко представлял себе, что ему надлежало сделать сразу по возвращении в Ассалгот. Тчелан благоволил ему, словно своему самому понятливому и восприимчивому ученику, помогал и поддерживал летописца, подбадривая свежими вихрями энергии, подталкивая в спину ветрами, а заодно и прикрывая тыл.

— Если свет – твоё призвание, тогда досчитай до ста и проснись навсегда! – громогласно рявкнул Глен так, что Валентор его всё-таки услышал.

— Один, – принялся перебирать цифры маг Покрова, пока усердно перемещал в пространстве ноги. – Два… три…

Его голос звучал чуть сдавленно и прерывисто.

На возвышении хозяина мрачного близнеца дожидался портал. Конечно, он не искрился радужными или перламутровыми переливами, как врата в Редел, но и не стоял, словно мёртвое ледяное озеро, подобно кривым зеркалам-норам в воспоминания предков.

— Четыре…

Дверь впереди выглядела не то, что посредственной… она просто-напросто занимала среднюю, промежуточную позицию на шкале красоты среди всех проходов, которые сегодня успели повстречаться Валентору. И сейчас такой выбор полностью устраивал путешественника из иного мира.

— Пять!

И он, не задумываясь и не останавливаясь, проскочил сквозь мерцающий белыми всполохами портал.

***

— Пять!

Металлии на мгновение померещилось, будто сквозь воды либбо она расслышала особенное, очень важное для нее число. Однако, разве ж такое вообще возможно? Вроде как, она не считала вслух перед тем, как нырять в озеро, и эта мёртвая рухлядь – разлагающийся Зверь Шарга – уж точно не вёл цифрам подсчёт пока медленно гиб и оседал на дне колдовских болот. А чёрная ведьма-призывательница, прикреплённая к Змею скверным волшебством, изъяснялась по большей части странным и несвязным языком, и скорее от неё можно было подчерпнуть что-то наподобие «часокк-нак-нак такирр», чем вразумительное и дельное слово. Слово, которое многие бы нарекли знаком. А как поступили бы лунги?

Лунги предпочитали думать, что знаки служат вратами в мир тайного и скрытого за пеленой сознания, но ценного исключительно для одного – того, кто их призывает к жизни, того, кто их всюду обнаруживает. Знаки выплывают наружу, когда внутренний ответ готов, только он, почему-то, не смог (или не удосужился) найти иного выхода на поверхность. От знаков легко отмахнуться, ими просто пренебречь, не замечая, не принимая всерьёз или вовсе закрывая глаза на то, как упорно и настойчиво они проклёвываются сквозь обыденное течение лет. И лишь тот, кто верен собственному сердцу, внимает их напутствиям, ибо подсказки знаков – это дорога к постижению личных секретов, самых светлых и самых мерклых, или послания от наиболее преданного и заинтересованного советчика – себя самого. А когда ты теряешь связь с начинкой, когда ты отрекаешься от всего «магического», «непонятного» и «бестелесного», то тут же утрачиваешь суть, превращаясь в груду ходячей, гниющей плоти, или становишься попросту бездушным. Знаки обеспечивают сообщение с духом, они – отголоски чутья мага и будто переходная среда между двумя гранями – материей и нематериальным. И только дурак захочет добровольно оборвать связи с внутренним миром. Мудрец же, напротив, мечтает превратить эти связи в союз, но, зачастую, при попытках всего лишь лишается рассудка.

Поэтому, в какой-то мере лунги всегда ждали знаков, желая постичь главную тайну жизни – себя самого. С другой стороны, лунги вечно их опасались, чураясь всего, что вызывало помутнения разума и норовило присвоить хозяйское здравомыслие в пользу безрассудства. Конечно, Металлия Дрейк, как любой другой древний, могла отмахнуться от неугодного знака почти со свободной душой, сочтя его незначительным или несущественным. Или, наоборот, Великая Госпожа вольна была прислушаться к его наветам, решив, будто ею руководит сердце. Однако, проблема заключалась совершенно в ином: Дрейк действительно слышала то, что слышала.

Кто-то на её месте, быть может, не поверил бы собственным ушам, но лунгов было тяжело обмануть. Вернее, лунги никогда не горели желанием лгать, и посему старались в первую очередь не врать себе же, всецело доверяя нутру, но не идя на поводу у органов чувств. В конце концов, светлоокие и дальнозоркие бессмертные обладали редкими сокровищами на этих заповедных землях – волей выбора в содружестве с могучей интуицией, и уж вместе-то они способны были определить, к чему сейчас надлежит прислушиваться: к голове или к естеству.

Озеро либбо, вопреки ожиданиям, оказалось чересчур чистым и прозрачным. Подобно яркому и лучистому кристаллу огненного топаза, поднесённому к пламени свечи, оно пропускало достаточно света для того, чтобы древняя сумела легко сориентироваться в пространстве, различая формы и дополнительные краски, помимо медово-рыжих и багряных оттенков. Вдобавок, воды не были настолько густыми и тягучими, какими они упорно рисовались издалека, а вся липкая плёнка собиралась на поверхности, уберегая дальнейшие слои от помутнения и грязи. Металлия без труда нашла в воде распавшийся на части труп исполинского Зверя Шарга, но безучастно проплыла мимо.

Пожалуй, хозяйка ясного близнеца даже слишком отчётливо разобрала окаменевшие глаза чёрной ведьмы-заклинательницы зверя, которая своим печальным внешним видом теперь уж точно больше напоминала искалеченную жертву, нежели могущественную чародейку, поборницу зла и насилия. Она выглядела, словно обычная смертная женщина, давненько почившая, волосы её рассыпались в прах, морщинистая кожа ещё плотнее обволокла острые кости черепа, а некоторые конечности, прикреплённые к корпусу скобами, оторвались, и ныне находились в свободном плавании. Но Дрейк до сих пор не могла сообразить, где же прозвучало то самое слово – «пять», и погребла дальше.

Затем взор Металлии осел на Сурбике – странном и загадочном подземном создании, которому не хватило времени, дабы сделаться полноценным питомцем древней. Волнующиеся потоки либбо тоже растерзали на части его неказистый и бугорчатый труп, но Дрейк не понимала, почему. Внимательно осмотрев собственную руку, женщина заключила, что с ней пока не произошло каких-то изменений, либбо будто бы не повлияло на неё, и Металлия продолжила поиски.

Суматошно оглядываясь и исторгая живописные вереницы пузырьков, Дрейк никак не могла обнаружить хотя бы след Валентора. Воздух в её пылающих лёгких подходил к концу, да и время поджимало тоже, будто сдавливая и сплющивая фигуру лунга. Однако внезапно, чуть ли не на самом дне озера, зажглась ослепительная, белая вспышка света, что пронзила насквозь толщи либбо, озарила воды, на миг уничтожая тени и выбеливая силуэты всего похороненного здесь, а затем тихо исчезла. Зато вместо неё Металлия узрела массивную магическую сферу, которая невидимыми стенками отделяла появившегося без сознания Валентора от текучих и колеблющихся вод либбо.

Счастливо улыбнувшись, Металлия устремилась к попутчику как можно скорее. Миновало всего лишь одно мгновение, и Валентор очнулся, а пузырь с воздухом, защищающий его от озера, начал сужаться и обваливаться. Его стенки вгибались, мембрана проседала и прорывалась, и на историка тут же брызнули янтарные капельки либбо, сочащиеся из щелей. Стоило Металлии подплыть вплотную, как пузырь лопнул, и через пару взмахов ресниц на Валентора будто за раз обрушилась вся тяжесть озера. Только это уже не имело значения, ведь хозяйка ясного близнеца крепко сжимала правую руку возлюбленного и направлялась вверх, к поверхности, увлекая за собой человека, довольно легковесного для неё.

— Не может быть! – приветствовал их ликующий возглас Жадды, которая с волнением и ужасом ждала возвращения новых друзей.

Металлия резко вздохнула, Валентор вздохнул тоже, и древняя поспешно погребла к берегу. Если воды либбо не растворили их обоих при первой же встрече, то это вовсе не означало, словно они не замышляют ничего подобного теперь. Злоупотреблять гостеприимством того, с кем ты незнаком как следует – поистине дурной тон даже для лунгов, и Металлия прибавила ходу.

Выбравшись на берег возле разбитой платформы с алтарём, Дрейк начала затаскивать Валентора на сушу. Хозяин мрачного близнеца опять выглядел весьма странно и отрешённо, он как-то неестественно улыбался и закатывал глаза, из-за чего сердце Металлии сжалось до размеров куцей песчинки, а прерывистое дыхание, не восстановившееся ещё, будто окончательно улетучилось.

Жадда протянула пальцы к древней, желая то ли стряхнуть с её плеч избыток золотистых, плотных капель либбо, то ли поддержать приятельницу в буквальном смысле – посредством приложения физической силы, но Дрейк её остановила:

— Нет! Не прикасайся к нам! Кто знает, какие способности прячет в себе либбо, смертным лучше сторониться его.

Жрица отвела взор и прикусила нижнюю губу, так и не поделившись с Великой Госпожой тем, что она уже потрогала злополучное либбо… и ничего подозрительного не произошло! Оценив ещё разок собственную кисть, ту самую, которой Тиржада ворошила запретные пучины озера, девица боязливо завела конечность за спину и склонилась над Валентором.

Поражённая Металлия тем временем выяснила, что камзол её попутчика, ровно, как его жилет, нижняя рубашка и штаны сохранили удивительную сухость, хоть и побывали практически на дне водоёма. Лишь на взъерошенных и спутанных волосах историка осели крошечные брызги либбо, да и те словно бы уже теряли свою материальность, с каждым мгновением всё быстрее и быстрее преобразуясь в майн, в магические искры. Они мерцали, мигали и струились вверх, складываясь в воздухе в затейливые золотые нити.

— Ты жив? Ты с нами? – судорожно шептала Металлия, бороздя своими нежными, но могущественными пальчиками просторы белых щёк имперца.

— О, да, любовь моя! – вдруг воскликнул он громко и уверенно, и по лицу Дрейк промелькнула наиболее ослепительная и лучезарная вещь в этих ритуальных залах – её неповторимая улыбка.

— «О, да»? – насмешливо переспросила она, прижимая ладони к скулам пострадавшего и едва сдерживая потоки слёз. – Последние луны мне доводилось слышать от тебя сплошные отказы, а теперь, значит, звучит «да», но в самый неурочный час?

— Безусловно, – хмыкнул он надменно, чуток приподнимаясь на локтях над полом, а затем и вовсе присаживаясь.

— Что приключилось? Что это было? – зачастила Жадда, садясь рядом с двумя воркующими.

Её широко распахнутые серые глаза напоминали собой врата, жаждущие принять новые знания. Создавалось впечатление, будто девица успела подготовиться к натиску любых откровений без прикрас, и нынче бы точно выстояла на ногах, что бы вокруг не сотрясалось – гора ли, земля, или общественная мораль, и поэтому летописец взялся за рассказ:

— Это, многоуважаемая Тиржада, достопочтенная дева и возлюбленная дочь семейства Мецерлион, было твоё пророческое зеркало. Взгляд в будущее, доступный чуть ли ни тебе одной. Видишь ли, уже как сотню лет на восточных окраинах Ривер-Немма подручные Императора проводят страшные, жуткие и бесчеловечные эксперименты на местных женщинах, превращая их при помощи проклятых конструктов, скверных чар и при содействии либбо в опытные образчики «волшебных» тварей, типа одичалых горз, с которыми мы сталкивались на поверхности.

— Нет!

— Хорошо бы, коли это было не так. Однако, так оно и есть. А эта чудовищная гниющая змея – венец их экспериментов и бриллиант в имперской короне Старого Императора. Тебя отобрали специально, дабы принеси в жертву Зверю. Твои юные жизненные силы поддержали бы их дурное колдовство ещё на какой-то срок, заведомо недолгий, а твой обманутый и неупокоенный дух скреплял бы воедино их уродливый и несовершенный чертёж с плотским миром. Пока не наступила бы очередь следующей послушницы.

Жадда, внутри сама догадывающаяся о чём-то подобном и уже смирившаяся с произошедшим, восприняла речи летописца вполне достойно. Она больше не кричала, не злословила и не выплёскивала негодование на окружающих, но просто молча запоминала сказанное, попутно придумывая в голове, как бы противостоять… всей этой гадости.

Случайно взор Валентора упал на его собственную правую руку, до сих пор покрытую перчаткой. Почему-то он опять чувствовал в ней былую удаль, словно вновь обрёл давно потерянный баланс могущества. Его десница слишком крепко и настойчиво упиралась в плиты пола, так, как будто её поддерживали уже не три, а все пять опор, предусмотренных природой. Историк притих, притянул кисть к лицу и медленно снял перчатку.

— О, крылья Ра’Ума! – воскликнула Металлия.

— Фу-у-у-у! – содрогнулась Жадда, брезгливо отворачиваясь в сторону.

Видать, взбалмошная девчонка была всё той же тогда, как Валентор изменился бесповоротно. На него приветственно поглядывали два новообретённых пальца – те самые, которых якобы больше не существовало в реальности, и которые лучились и искрились золотом в Тчелане. Правда ныне, среди «теней и блеска» Ассалгота, пальцы эти скорее смахивали на чудовищные, чешуйчато-чёрные персты, а не на указку из драгоценного металла старинных богов, и Валентор тревожно сглотнул ком в горле.

Возможно, свежие пальцы напоминали прежние чешуйки на лице Великой Госпожи, или походили на крючья Рокатора, или вообще на лапы какого-нибудь… какого-нибудь демона-оборотня, однако разве ж это являлось ключевым? Нет. Главным здесь оставалось то, что Валентор не только вернул утраченное и потерянное. Он нашёл в дороге что-то новое и ценное.

— Не прикасайся ко мне этими отростками! – взбунтовалась Жадда, отстраняясь от мужчины куда подальше.

— Спокойно. Я уже говорил, что не собираюсь прикасаться к тебе, пока обстоятельства меня не вынудят.

— Как ты этому научился? – прищурившись, прошептала Металлия.

До сего момента она хранила благоразумное молчание, ведь была и поражена, и сбита с толку, и удивлена, и обеспокоена до глубины души невероятными и стремительными успехами возлюбленного на магическом поприще. Сомнения вновь завладели ей и её брови искривились.

— Когда ты успел?

— Позже, женщина. То ли ещё будет, когда я и тебя кое-чему обучу. А сейчас нам пора уходить. Пора выбираться на поверхность, и раз и навсегда разобраться с храмом Гиндаи, этим зловонным и мерклым логовом для сумасшедших «учёных мужей».

Речи Валентора ничуть не уняли интереса или подозрений Дрейк. Историк надел перчатку, поднялся на ноги и стал отряхивался, как ни в чём не бывало, а Металлия метала в него недоверчивые взгляды, но вскоре тоже решила отложить частную беседу на неопределённый срок, ибо пронырливая Жадда слишком любила совать свой нос повсюду, не принимая в расчёт ни личные границы, ни грани разумного. Незачем вовлекать посторонних в танцы, предназначенные только для двоих.

Осмотрев духовную рабыню, ручную певичку алхимика Паргуса, друзья заключили, что по вине несчастного случая девушка тоже рассталась с жизнью – её голову всё-таки повредили обломки Хрустального Жёлудя, который продолжал обваливаться и медленно осыпаться вниз, и теперь напоминал изуродованное, вывернутое наизнанку сердце, что повисло на парочке металлических жил. Оставаться в подземелье было крайне небезопасно, пол и стены то и дело содрогались и рокотали, а в озеро падали камни, плиты и кирпичи.

Покинув церемониальную залу, выпотрошенную до основания, разрушенную и будто обескровленную, трое лазутчиков направились к выходу. Они поднялись вверх по спиральной лестнице, по которой спустились Металлия и Жадда, затем преодолели обширный соединительный этаж, пересекли ещё несколько пролётов и лестниц – одни казались вполне надёжными и просторными и вырезались в камне, другие же не внушали доверия и преимущественно состояли из брёвен, перемотанных крепкой бичевой, – и вскоре достигли потайных дверей храма. Скрытые и малозаметные, тем не менее, двери не запирались на ключ или засов, и Металлии даже не пришлось снимать их с петель или выламывать ради того, чтобы наконец уйти прочь из смрадного и гнетущего подземелья. «Непостижимый» лабиринт Гина всё-таки снизошёл не только в недра почв, но и до пытливых путников-исследователей, которым наспех выболтал все свои страшные и зловещие секреты, ведь устал хранить их.

Переглянувшись между собой, все трое двинулись наружу, выстраиваясь по росту, силе и могуществу. Впереди шла Металлия, от неё не отставал Валентор, и шеренгу замыкала Жадда, прижимающая к груди кинжал древней.

На поверхности, вроде как, ничего особенно не приключилось. Ничто не поменялось, по священным галереям и залам не носились дикари-преступники или одержимые бесами воры, не было видно грабителей или мародёров, никто здесь даже не прогуливался, и на страже покоя спящего храма стояла безупречная тишина. Рассвет ещё не протянулся по небосклону, он только занялся, и солнце до сих пор не вылезло из-за ночного укрытия за восточным склоном Соцепповых гор. Однако чернильные небеса уже посветлели и чуток окрасились в синий. Жадда, держа наготове кинжал, медленно подошла к размашистому окну, обрамлённому колоннами, и мечтательно посмотрела на горизонт.

— Ночь ещё не завершилась, – шёпотом она вымолвила для подоспевшей Металлии. – Я думала, мы покинем подземелья лишь к обедне.

Но Великая Госпожа навела перст на мелкую и блёклую звёздочку в самом восточном уголке небесной карты, и приглушённо объявила:

— Видишь эту скромную мигалку? Мы не нашли бы её здесь, будь это истинное «сегодня», но, сдаётся, мы совершили невозможное и ворвались сразу в завтрашний день.

Жадда насупилась, не понимая, о чём, демоны её пожри, говорит бессмертная воительница, но тут к женщинам присоединился Валентор, всегда готовый разъяснить заблудшим имперцам настоящую суть древних слов… или, на худой конец, просто растолковать слова кого-то древнего:

— Металлия имеет в виду, что мы просидели под землей целые сутки. Эта звезда должна была взойти только через день, который мы уже планировали провести на землях Хис-Чада. Так что, не удивляет, что в храме никого нет.

Скорее всего, солдаты из Багряного отряда, за перемещением которых следили Металлия, Тиржада и Валентор с отрогов Белой Скалы, уже давным-давно убрались с глаз долой, растворяясь где-то в окрестных лесах или теряясь за занавесом тропы глициний. Они не принесли с собой ни разрушений, ни погибели, ничего в чертогах Гиндаи не изменилось с их прибытием.

— Аман-Тар… – прошептала взволнованная жрица.

Она вновь ощущала на коже лёгкое дуновение бродячих ветров, с удовольствием лицезрела мягкие переливы света на стенах и убранстве храма, а, задрав голову, принялась заворожённо наблюдать за тем, как колышутся и вздрагивают бело-розовые полотна, натянутые на потолках в усладу Богини. Девушка никогда не думала, что возьмётся скучать по столь обыденным вещам, однако наличие в округе самого привычного и посредственного доставляло ей наибольшее наслаждение сейчас. Закрыв глаза, Жадда глубоко вздохнула, обновляя воздух внутри лёгких и очищаясь от скверны того омерзительного и удушающего места, где ей нынче довелось побывать.

Прошла не просто ночь, словно бы полноправный день испарился из списков её жизненных заданий, но мир не разломился надвое, пока Тиржада не участвовала в разнообразных гонках и соревнованиях. И никто этого даже не заметил! Ни Ривер-Немм, ни Жадда лично. Чудно́!

Впрочем, чу́дно ли? Кому по нраву придётся столь ловкое и глобальное исчезновение с лица земли? Разве что, рыночным фокусникам и ярморочным волшебникам, ратующим исключительно за монетное вознаграждение… и за удивлённую улыбку деревенских ротозеев.

— Тс-с-с-с, – зашипела Дрейк. – Я слышу голоса.

Медленно вынув из ножен клинок ясного близнеца так, дабы тот не отозвался ласковым «дзинь» для своей хозяйки, Металлия направилась в сторону резких звуков. Подав Валентору соответствующие знаки, Великая Госпожа жестами попросила попутчика прикрыть ей спину, пока она будет исследовать окрестности. Жадда безмолвно и бесшумно последовала за собственными спасителями, держать на почтенном расстоянии от них и больше не влезая под руку. Ибо это опасная и глупая затея – класть шею по доброй воле под лезвия наточенных мечей.

Переметаясь от укрытия к укрытию и вспоминая все премудрости Мирн Разора, Металлия изучала роскошное убранство святилища Гиндаи. Всё здесь было выстроено весьма основательно и на совесть – статуи отличались высоким уровнем исполнения и даже блистали художественным талантом скульпторов. Изваяния Широкоглазой Богини, её свиты и прислужниц, диких, и в тот же миг приручённых зверей, завораживали своей точностью и подкупали любовью мастеров к тонким деталям. Волосы богини будто действительно развевались и закручивались на ветру, а лани, олени и вепри казались настолько подвижными и юркими, что вот-вот бы сорвались с пьедесталов и умчались обратно в лес. И лишь зенки скульптур, вырезанные из ракушек или полудрагоценных камней, мерцали холодными, неодушевлёнными искрами, предательски сообщая правду о том, что они, на самом деле, простые дворцовые украшения, а не живые существа.

Натёртые до зеркального сияния плиты пола из чёрного и белого мрамора отражали каждый лучик света, который источали массивные и очень дорогие свечи возле центрального алтаря, сплошь усыпанного огромными цветами белых и розовых лотосов. На колоннах, балюстрадах и некоторых скульптурах были закреплены пышные гирлянды из глициний, азалий и лилий, кое-где раскачивались полупрозрачные полотнища, развешанные по храму в качестве перегородок и обрамлённые алыми лентами. Повсюду витал приятный, терпкий запах, в бронзовых жаровнях тлели угли, перемешанные с благовониями, и Металлия начала понимать, отчего это местечко настолько дорого сердцу Жадды. Тут и вправду было хорошо!

Изнутри храм Гиндаи сильно смахивал на квартал поклонений, который Металлия всегда недолюбливала. Однако теперь именно он навеял на древнюю волнительные и сладкие воспоминания о светлом граде, обители культуры лунгов, о славном, белокаменном Эль’Тариоте.

Центральный алтарь огораживали не только летящие и колеблющиеся куски материи, но и резные ширмы из тёмного дерева, и за ними кто-то устроился.

— …сегодня Рыжий слишком задерживается! Рассвет не за горами, а это значит, что скоро сюда заявится сам Император. Ещё не хватало, чтобы он застал нас в таком положении…

Металлия прижалась к изваянию богини-охотницы, выкручиваясь так, чтобы её тень не угодила в поле зрения предполагаемых врагов.

— Мы в горах. Здесь либо всё «не за горами», либо точно там и находится. Так что, переживать не о чем. Налей-ка лучше мне ещё! Да и когда это было, чтобы Тиграль позволял застать себя врасплох, со спущенными штанами?

— Зуб даю! Ручаюсь, так тому и быть! Он всё более нерасторопен и неосмотрителен!

— Ыыых! – прорычал более рослый и грузный мужичок.

Металлия хорошо видела обоих беседующих сквозь щели в ширмах, они распивали какой-то настой из чаш.

— Поговори мне ещё!

Следом раздался шлепок, потому что мужичок выписал парнишке лёгкую затрещину.

— Наш господин – щедрый для преданных солдат, и беспощадный для неприятелей, так что, не вздумай даже переходить ему дорогу, и лучше не мельтеши перед глазами без толка… А… ты кто такая?

Впрочем, когда Металлия Дрейк позволила членам Багряного отряда себя узреть, для них уже всё было закончено – одному, бородатому и полному, прилетела мощная подача в висок, второй, щуплый и молодой, получил удар по касательной в голову, а затем коленом под дых, после чего сложился на полу в безмятежной позе сновидца. Разумеется, оба остались живы, ведь Металлия очень долго работала в Империи над тем, чтобы овладеть навыком усмирять людей так, дабы при этом их дух не вышибался насовсем.

— В храме только двое, – пояснила древняя для Валентора и Жадды.

Сперва проверив тощего солдата и постановив, что того уже сегодня не выйдет добудиться, Металлия обратилась к более внушительному противнику. Склонившись над толстяком, хозяйка ясного близнеца притянула его за военный дуплет и хорошенько отхлестала по щекам, желая привести в чувства. Когда потерпевший очнулся, женщина сразу приступила к допросу грозным голосом:

— Сколько вас здесь? Отвечай мне чётко и по делу, человек. Коли осмелишься лгать, то я узнаю об этом по твоим глазам, и не важно, насколько они заплывшие или крошечные, ибо я – настоящая провидица. И пожирательница света.

Пузан суматошно оглянулся, но, заметив позади предприимчивой и непомерно сильной женщины вооруженного мужчину в компании ещё какой-то пигалицы, сверкающей кинжалом, он принял здравое решение не изворачиваться и, для начала, попробовать договориться с сумасшедшими налётчиками.

— Что вам надобно? Деньги?

Металлия устало закатила глаза, а затем отвесила несчастному оплеуху, после которой толстяку стали всюду мерещиться искорки и белые точки.

— Ладно-ладно! – он приподнял вверх кисти рук, намекая на то, что сам нынче остался без оружия, и что негоже лупцевать кого-то в столь скверном и уязвлённом положении. – Двое нас тут. В доме целессии ещё шестеро. Насколько мне известно!

Только бородач, будучи смертным человеком не лучшего разлива, всё-таки затеял двойную игру и попытался отвлечь обидчицу, а затем в отместку хорошенько ей вмазать левой. Но Великая Госпожа на корню пресекла все его потуги, а Жадда, сперва подпрыгнув к алтарю и разжившись перевязью гибких веток, собранных специально для божества, зарядила этим веником со всей злости по спине пленника.

— Гнусные осквернители! Забрались в заповедные залы Гиндаи! В места, куда путь мужланам запрещён! Ещё и взялись пить священный настой из наперстянки и горной смородки! Он не предназначен для вас! Он для Богини! Мерзавцы!

— Ай!

Валентор, сперва только посмеявшийся над выходками взбалмошной девицы, вскоре подбежал к ней и выхватил у жрицы прутья при очередном замахе – уж слишком Жадда разгорячилась и принялась усердствовать. Не для того Валентор отказался от света и безмятежности Редела, чтобы наблюдать за тем, как секут и порют беспомощных пленников. Не безгрешных, разумеется, но всё-таки.

— Да! Уберите от меня эту оборванку бешеную! – вскрикнул мужик, закрывая голову руками.

— Оборванку? Да ты хоть знаешь, кто я такая?! Я – дочь Жедара Мецерлиона Бороды! Я наиболее благородная среди всех на восточных границах Империи, и занимаю одно из почтеннейших мест в столице! Так что, не смей лгать при моём достопочтенном лике и отвечай правдиво на все вопросы милостивой госпожи!

— Эй, уймись… – прошептал ей на ухо Валентор, пряча оружие в ножны и складывая руки на груди в замок.

Хозяин мрачного близнеца совершенно не понимал, откуда что берётся в этой несносной девчонке… то она проявляет редкостное смирение и ведёт себя вполне уравновешенно, то ей опять завладевают пламенеющие бури из гнева и злости – далеко не самых безвредных эмоций. Присев на краешек алтаря и как бы отгораживая Тиржаду от подручных средств насилия, он замолк с суровым видом.

— И если «мужланам сюда вход запрещён», то что здесь делает он? – пузатый бородач возмущённо кивнул в сторону историка.

— Он – в первую очередь порядочный человек, а таким гостям всегда рады в обители Доброй Богини! – однако Жадда извернулась и выхватила с жертвенника одну из чаш, которой и залепила мужику по лысине. – Воровать у Гиндаи священное питьё, «нам»! Кем надо быть? Жалкая солдатня!

— Довольно! – одёрнула её Металлия, понимающая, что ещё чуть-чуть, и она упустит контроль над происходящим. – Что вы здесь делаете?

— Как, «что»? Пьём! Пока вы не свалились на нас, будто снег! Рановато ещё до зимы, знаешь ли, – затем пленник повернулся к Жадде, явно не испытывающий ни уважения, ни страха перед её всесильным батюшкой. – Если мы не выпьем нам, то кто его выпьет? Богиня лично, своими розовыми устами? Или, может, вы, бабы? Ха!

Часть V

Будучи давно вхожим в Багряный отряд, толстяк сам привык дерзить каждому без основания, зато так и не обучился склонять головы ни перед лицом опасности, ни во имя общего дела. Он знал лишь одно призвание – выгоду, и худую битву превозносил выше доброго мира.

Однако, когда Великая Госпожа исказила в гневе свой прекрасный облик, блеснув глазами на пленника как-то тревожно и дико, мужичок тут же проникся её первыми словами и вмиг поверил, что перед ним нарисовались не иначе, как древние посланники богов, бессмертные, ясноокие лунги, «провидцы и пожиратели света».

Сглотнув слюну, он быстро заговорил:

— Ладно-ладно! Ничего особенного мы тут не делаем, всё, как обычно! Явились за зиртаном для Его Величества. Вот ждём, когда наш капитан… когда капитан насладится компанией своей благоверной, они в имении целессии. Вы его ищите? Тиграля Рыжего?

Тигра́ль Рыжий, хоть и был фигурой туманной и неприметной, всё равно прогремел дурной славой в тех рядах, где его хорошо знали – он был печально известен своей жестокостью и тягой к вымогательствам, а посему мог легко нажить массу врагов даже среди господ влиятельных и знатных. Вообще-то, пузан Тум ни единожды ему на это намекал. Он предупреждал командира, что иногда всё-таки надлежит проявлять сговорчивость и гибкость, что порой лучше идти на уступки, особенно когда перед тобой в просящих не какой-то там захудалый лавочник, а вельможа высшего порядка. Впрочем, если и имелся в Багряном отряде участник с более скверным и непримиримым характером, чем у пузана Тума, то это был Тиграль Рыжий собственной персоной. И, конечно, никаким советам и мольбам он не внимал.

— Можно и так сказать, – отозвался Валентор за Металлию.

— Он там-там! В имении целессии, в её личных покоях. Идите немедля, и тогда поспеете вовремя – до того, как Тиграль спохватится. Только… не говорите ему, где нас застали, а? А я… я вам даже заплачу за это! Во! Десять… нет, двадцать серебряных имперских? А? По рукам? Они свеженькие, с образом Молодого Императора! Прямо с чеканного двора!

Мужик и его щуплый помощник должны были патрулировать окрестности храма Гиндаи, и ни в коем случае не показываться местным на глаза. Но они нарушили приказ и пробрались в само святилище, дабы вкусить лучшего в Ривер-Немме напитка – нама, лёгкой, сладкой спиртной настойки на горных травах и ягодах, разведённой водой и употребляемой исключительно на крупных религиозных празднествах лишь жреческой верхушкой, например, наперсницей Гиндаи и дамой целессией.

Трижды в год, каждые четыре месяца, Багряный отряд увозил из лабиринтов Гина очередную порцию зиртана, и всякий раз обжора Тум пробирался в храм и выпивал чашку-другую священного напитка исподтишка. Так продолжалось уже лет семь, и на сей раз Тум ничего не желал менять, хоть отменно знал, что Тиграль Рыжий нынче пребывает в скверном расположении духа – и целессия Вермелина чрезмерно многого требует от него, и с безумным алхимиком Паргусом Тигр тоже поссорился, да ещё Молодой Император вот-вот лично прибудет к храму, невесть зачем. Всё это звучало весьма тревожно и дурно не только в ушах Рыжего капитана, но и пузана Тума, однако… искушение вновь пригубить нам было слишком велико! И старый вояка не устоял. Виной тому то ли его брюхо, раскачивающееся при ходьбе из стороны в сторону и мешающее найти точку равновесия, то ли обыкновенная жадность, но Тум ослушался капитана, и теперь безумно боялся, что его проступок изобличат.

Запретный плод не только всегда сладок, зачастую, он ещё и отравлен. И Тум решил, будто серебро – это лучшее в Ривер-Немме противоядие, что способно обелить и даже спасти его. Двадцать серебряных монет, предложенных чужакам как взятка, могли бы запросто излечить его, и из дикого, ненасытного волка превратить обратно в человека, словно оборотня какого. Занырнув рукой в поясной кошель, Тум извлёк пригоршню монет и протянул их Дрейк, а затем улыбнулся якобы добродушно, и обширные щёки его надулись как два алых яблока.

— Убери свои деньги, человек, – отмахнулась от взятки Металлия.

Хотя, безусловно, монеты бы пригодились в бегах и ей, и Валентору.

— Нас интересует лишь безопасность жриц храма. И чуток наша собственная безопасность.

— Жрицы храма? Нам строго запрещено трогать или даже волновать жриц храма, – непонимающе передёрнув плечами, отрезал Тум.

— Где разместились другие солдаты в имении целессии?

— Да они, должно быть, ещё дрыхнут! Они вас даже не заметят, коли пройдёте тихо сразу до комнат Тиграля и Вермелины.

Тум не горел желанием подставлять своих однополчан, однако в навыках и способностях капитана, этого располосованного шрамами Рыжего Тигра с восточных окраин, он уже давно начал сильно сомневаться. Старому вояке казалось, будто капитан с каждым днём терял хватку, погружаясь в омут безумия из-за злоупотреблений деньгами, полномочиями, и зиртаном, конечно же. Зато его подружка, целессия Вермелина Луна, напротив, всё больше и больше сдавливала свои стальные пальчики на горле Багряного отряда, принимая управление на себя. Мало того, что она попросту была «склочной бабой» в глазах Тума, дак ведь ещё и кровь их головы – главаря – давненько уж застоялась и сгнила, и не помешало бы пустить её, чтобы затем, на смену старья, к власти пришла свежая. Может даже, его собственная.

— Спешите, пока Император не объявился.

— Император, да, – вступил в беседу Валентор. – Что ему здесь надо, на задворках его поданных земель?

— Вот уж о чём не знаю, о том не знаю! Ну, что? По рукам? Я свободен теперь?

Мужик попытался скорчить самую умилительную и безобидную гримасу, которая в два счёта бы втёрлась в доверие к незадачливым налётчикам, но внезапно Тиржада отчеканила:

— Валентор, а что будет с моими сёстрами из подземелий? С невестками Гина?

— Валентор?! – пленник сразу подхватил новую пищу для своего беспокойного языка. – Так ты и есть тот самый Валентор, опасный чёрный маг и беглый преступник с юга? Из Лемна?! Не может быть! Как?.. Слушай, как тебе удалось выбраться из темниц Первой Ставки? Никому ещё так не везло!

Валентор наклонился над пузачом и зловеще провозгласил:

— Ты же сам сказал: я – чёрный маг, страшное и мерклое чудище, всюду сеющее мор и вселяющее ужас в тех, кому не посчастливилось повстречать меня на пути. Стены для меня – лишь иллюзия, я проникаю сквозь них! Как думаешь, каким образом мы здесь оказались, проскочив мимо вас?

Пока хозяин мрачного близнеца разыгрывал из себя жуткого и злобного чёрного колдуна, вселяющего страх и сеющего смуту, Металлия сдёрнула с креплений одно из белых полотен, огораживающих алтарь, разорвала его на полосы и связала руки Тума у него же за спиной. Поняв, что на сделку незваные ночные гости не пойдут ни при каких условиях, Тум резко изменил тон:

— Недаром Император всюду ищет тебя! И недаром он явится к храму Гиндаи! Видать, Его Величество и вправду настолько же умён и предусмотрителен, насколько и хорош собой! Он придёт сюда с лучшими войсками, и он покарает тебя, заморский пёс! Он раздавит тебя, будто блоху! Его Святейшество уже не за горами!

Вместе с голосом переменилась и физиономия Тума – брови его нахмурились, массивный нос налился кровью, а на лбу от гнева и натуги проступили синюшные вены. Металлия даже сочла, что воистину «не за горами» для этого старожилы-путника людского происхождения лишь одно свершение – тот самый час, когда он схватится за сердце в очередном приступе ярости, и свалится наземь без дыхания. Именно так и покинет его жизнь – скучно и вполне предсказуемо.

— Он сдерёт с тебя шкуру живьём, он уже здесь, он чует теб…

Впрочем, конечно, в присутствии древних – существ выдающихся и гораздых на выдумки, – всё может сложиться по-другому, совершенно непредвиденно: и по наущению лунгов даже ради простака-Тума смерть принарядится в нелепые (или впечатляющие) обличия. Устав от того, что пузан постоянно обрызгивал её слюной, Дрейк хорошенько, но бесчувственно вмазала ему кулаком в нос. Перегородка, вроде как, хрустнула, но, главное – нахал замолк. Он, получив от Великой Госпожи больше того, что смог бы вынести, обмяк и опрокинулся назад, издавая такой грохот при падении и столь сильный удар о плиты пола, что на алтаре задрожала и зазвенела вся утварь, словно от лёгкого землетрясения.

— Жадда, подай мне ещё полотно, – попросила Металлия.

И жрица мигом бросилась исполнять распоряжения покровительницы. Правда, ныне Тиржада не испытывала великой радости, ведь ей приходилось разорять храм Доброй Богини своими руками, и девица только дивилась тому, на какие ещё кощунственные выходки она готова пойти во имя… кстати, во имя чего? Воцарения мира и справедливости, и спасения невинных?

— Святотатство, какое святотатство, – бормотала прислужница Гиндаи, пока рвала материю на полоски и помогала Валентору связать второго пленника.

А разве в храме Гиндаи не устоялся мир и покой определённого сорта (не самого первоклассного, разумеется, но всё-таки…) ещё до того, как в его владения вторглись эти иноземцы, подначиваемые Жаддой лично? Собственно, разве не «трое лазутчиков-спасителей», учинили здесь разбой и разруху, погубили уже… уже троих ниедов – Сура, Паргуса и его певичку, уничтожили свору горз, стали причиной смерти пса Сурбика, подвергли опасности безвольных духовных рабынь, напали на ничем не угрожающих им солдат Багряного отряда? Так, может быть, пленник говорил правду, и Валентор – действительно величайший чёрный маг под двумя лунами, а его спутница – скорее пожирательница света, чем подательница жизни и её защитница?

В голове Жадды вертелись полчища неприятных и болезненных мыслей, словно это она пригубила нама из запретной чаши, поддавшись искушению, и теперь была отравлена ядом сожалений и раскаяния. Девушка помогла подельникам убрать тела солдат из центральной церемониальной залы и спрятать их в крошечном складском помещении, дверь в которое открывалась только снаружи. Но, несмотря на участие в перемещениях, послушница уже была не уверена во всём – начиная от самых первых своих решений близ пруда Мудрости Гиндаи, и заканчивая будущими планами по освобождению невесток Гина. Если духовных рабынь невозможно вылечить от кощунственного заклятья, то не лучше будет ли оставить всё так, как оно есть сейчас? У женщин из подземелья имеется работа, пища, одежда и кров над головой, никто их не истязает и не избивает ежедневно, а главное, они ничего не чувствуют и даже не способны оценить масштаб собственных несчастий! Следовательно… возможно ли, что лучшей доли для глухонемых рабынь вообще не сыскать на просторах Ривер-Немма, а Жадда страшно (и смертельно) ошибалась, когда принялась умолять Металлию Дрейк, могучего лунга, вмешаться и всё исправить немедленно?

— Святотатство, всюду одно святотатство, – шептала Тиржада сломленным голосом.

Жрица подводила Металлию и Валентора к крайнему, самому узкому и затенённому восточному нефу храма, с бока которого имелся потайной выход в замкнутый садик с декоративными растениями и лечебными травами, откуда уже было рукой подать до владений целессии.

Обстановка в этой области храма разительно отличалась от прочего убранства – здесь преобладали тёмно-синие, обсидиановые и мрачно-алые цвета, будто дань извечному жениху Доброй Богини, чудовищному и неуловимому стражу подземелий Гину. На потолках, заместо занавесей и драпировок из розовато-белых тканей, украшенных бутонами и ленточками, качались грузные жаровни на цепях, в которых до сих пор тлели угли и благовония. Жадда побежала к нужной двери, скрываемой от посетителей голубоватым стягом с символами Императорского дома, отодвинула его и потянула за круглую ручку. Створка молча поддалась, дверь отварилась, и когда Металлия подошла так близко к проходу, что её величественную и статную фигуру озарил призрачный свет снаружи, Тиржада заглянула в глаза древней.

В них, светло-голубом озере лунгов и янтарной заводи драконов, девушка вдруг узрела своё отражение и обомлела. Она выглядела вовсе не как потомок славного и великого семейства Мецерлион, не походила она на дочь Жедара Бороды, достопочтенную деву высоких кровей и благородную госпожу… Скорее напоминала именно бешеную оборванку со ступенек столичного храма Суллуна – единственного приюта в Лемне, где дозволялось находиться хворым и калекам. Неужели она этого хочет? Мир и спокойствие ценой правды? Ценой души? Ценой жизни и страданий всех тех, кто ещё не успел, но впоследствии обязательно успеет угодить в лапы Тиграля Рыжего и Вермелины Луны? Поток свежих девушек, обращённых в прислужницы Гиндаи, никогда не иссякнет, они не перестанут приходить и класть свои юные жизни на алтарный камень, по неведению ли, или в пылу религиозных заблуждений, или же попросту из-за нужды, мирской и суетной. Что до них? Паргус мёртв, как и его уродливое, чудовищное детище, но это не означает, что с ним умерли все амбиции местных владык, они никогда не исчезнут, покуда этот мир вертится вокруг пальцев Императоров, неважно каких, и покуда священный, и одновременно осквернённый храм Гиндаи стоит на землях Ривер-Немма, ревностно охраняя залежи лакки.

В конце концов, Великая Госпожа права насчёт доблести и благородства. Вельможа благороден лишь тогда, когда ему это выгодно. Когда ему выгодно другое, он сразу выбирает путь лжеца и подхалима. Но благородство – это врождённая черта, которая, тем не менее, не передаётся по знаку рода с фамилией, имуществом и титулами от отца к сыну и от матери к дочери. От него нельзя отречься или отмахнуться. По-настоящему благороден лишь тот, кто не предаёт свою натуру ни по природным нуждам, ни во имя благ культуры. Он, как и всякое разумное существо, всегда способен отличать свет от тьмы, ложь от правды, зло от добра, зато неспособен поступаться хорошим и перешагивать через справедливость. И ему не требуются волшебные лунговские глаза, чтобы видеть это, он обходится самыми обычными.

Тиржада всегда ощущала внутри призвание истинного благородства, и поэтому она обязана была бороться, беспощадно и непреклонно. Не ради себя. И ни ради Мэйли или Тиры. А ради далёких потомков, которым повезёт родиться в намного лучшем мире, коли каждый приложит к тому должные усилия.

Решимость вернулась к жрице за один взмах ресниц спутницы – удивительной женщины лунгов, которая, чуток наклонившись, проскользнула сквозь тайный проход первой. Выскочив во дворик сразу за Металлией, Тиржада торжественно провозгласила:

— Вперёд! Я, кажется, знаю, где могли расположиться солдафоны из Багряного отряда. Я уже как-то раз побывала в имении Вермелины…

— Наверняка, не по собственному желанию, – усмехнулся Валентор, вышедший следом за девицей и быстро её догнавший.

— Да, ты прав, чёрный маг с юга. Тогда в наказание за дерзость и за… «непотребные вопросы!»… меня принудили мыть и мести полы в доме, а ещё прислуживать Вермелине при пробуждении и отходе ко сну. Имеется там одна странная комната… с какими-то очень подозрительными кроватями! Раскладными…

— Т-с-с-с! – Дрейк шикнула на беззаботно щебечущих людей. – Танте!

И затем жестами передала послание для Валентора: «нас всё равно могут услышать! Рассвет близится, а, значит, Император тоже! Надо спешить!»

Стремительно промчавшись по пышному и ухоженному садику, где в изобилии цвели самые разнообразные и причудливые растения, росли целебные и пряные травы, и стелился сизый туман, насыщенный терпкими цветочными ароматами, путники вскоре добрались до небольшого и весьма скромного «имения» целессии. Только… назвать «имением» этот прямоугольный, каменный дом с бежево-песчаными стенами и неприметной «парадной» лестницей без затейливых украшений ни у кого в Пределе бы язык не повернулся. Скорее его бы нарекли частным жилищем, двухэтажным и надёжным, конечно, однако без размаха и изысков, приличествующих всем поместьям в Мирсварине.

Жадда проводила Металлию и Валентора к другой крошечной дверке, через которую она как-то целую луну спозаранку носила свежие горячие булочки для Вермелины прямиком с кухни. На удачу лазутчиков, эту дверь тоже никто не запирал на засов, впрочем, Тиржаду ничуть не удивляли подобные обстоятельства, ибо каждая местная женщина была свято убеждена в том, что находится в полной безопасности, и что в окрестностях храма Гиндаи давно властвует свет, закон и порядок. Может, в какой-то мере так оно и было, ведь тьма, беззаконие и хаос лишь по чистой случайности обнаружились под священной землёй, да и то, при детальном изучении и вмешательстве приглашённых особ – лунга и человека, тех ещё «исследователей».

Проникнув в имение и с трудом поднявшись на второй этаж по скрипучей лестнице, Жадда повела гостей к той самой комнате с раскладными койками, которую она только что заклеймила как «подозрительную». Запасливая Металлия принесла разорванное на полоски полотнище из храма, и, одной рукой касаясь черенка ясного близнеца, а второй держа путы, была готова к любому повороту событий.

Однако Великую Госпожу ждало разочарование – все шестеро воинов спали крепким сном, свистя своими кривыми носами, в окружении полчищ иноземных винных бутылок из полупрозрачного, сине-зелёного стекла. На крошечном столе ютились десять-одиннадцать внушительных сосудов, опустошённых до дна, и Металлия сообразила, что солдат Багряного отряда поразил не просто мертвецкий, беспробудный сон – они были вусмерть пьяными, и потому столь оглушительно храпели, при этом не будя друг друга и в упор не слыша приближения неприятеля.

Только Дрейк и Валентор всё равно решили для надёжности связать их. Кое-кто думал проснуться, однако тут же отправлялся обратно в пучины забвения благодаря меткому кулаку Металлии, и больших хлопот в итоге не создавал. Затем Тиржада поманила гостей в личные покои целессии.

По приближении к заветным дверям, до ушей жрицы и хозяина мрачного близнеца начали доходить странные пыхтяще-сопящие звуки, истинную природу которых Металлия разгадала ещё в саду. Ритмичные хлопки, шлепки и стук предваряли целую череду обрывистых возгласов, больше смахивающих на рычание или подвывание какого-то дикого животного, и встречали путников уже на пороге.

Покои целессии состояли из трёх смежных комнат, соединённых арочными проёмами и отведенных под спальню, кабинет и приёмную залу – центральное, самое просторное и богато убранное помещение. Из длинных окон, замощённых лунным стеклом, на деревянные полы приёмной залы уже лился холодный, платиново-белый свет туманной, студёной горной зари, и с каждым протянутым мгновением у чужеземных гостей оставалось всё меньше времени для побега в Хис-Чад.

— О-о-о-о, да-а-а-а! Быстрее! Сильнее! – разносился по покоям требовательный и приказной женский голос.

Кто угодно предположил бы, что источник звука угнездился в спальне, только на самом деле это было не так – стоны и всхлипы раздавались из кабинета дамы-настоятельницы. Жадда, вовсе не знакомая с проявлениями бурно кипящей страсти, так и не поняла, что же здесь происходит, и сперва подумала, будто целессии грозит какая-то опасность. Возможно даже, смертельная. Перепугавшись собственных мыслей и вновь обнажив кинжал, жрица было протиснулась вперёд, но Металлия быстро взяла на себя лидерство опять, и первой вбежала в кабинет целессии, размахивая мечом.

Разгорячённые любовники (или прелюбодеи?) расположились на массивном письменном столе хозяйки, вырезанном из красного дерева, пестрящем замысловатыми завитками и всегда готовом подставить свою надёжную и плоскую спину – рабочую поверхность – для любых дел владелицы, будь то ручной труд с документами, или… изыскания более глубинные и личные. Иногда Вермелина постигала здесь божественные тексты, а иногда кто-то другой потел над тем, чтобы целессия приобщилась к заоблачным сферам. В любом случае дама-настоятельница становилась чересчур религиозной за этим предметом мебели, и сейчас вот она восторженно и исступлённо кричала:

— О, Боги! О, Боги! Да! О, Всевышние!

Вермелина лежала на столе, весьма радушно принимая Тиграля Рыжего всякий раз, как тот вонзался в неё с не менее пылким рвением. Увлечённые действом люди даже не замечали троих нарушителей, что таращились на них из распахнутых дверей.

И несмотря на то, что пузатый Тум утверждал, будто никому ещё не удавалось застать Тиграля Рыжего со спущенными штанами, и что его бравый и дальновидный господин такого в жизнь не допустил бы – именно так и приключилось. Штаны мужчины, спину которого покрывал узор из давно зарубцевавшихся шрамов, болтались где-то на полу, возле его щиколоток, и Металлия отбросила в сторону ворох тряпья, сочтя, что капитан уже опутал верёвками сам себя, и теперь далеко не убежит.

Вначале Жадду разжёг острый интерес, но через пару взмахов ресницами у неё на душе осталась одна лишь жгучесть – лишь стыд, разочарование и недовольство. Она увела взгляд себе под ноги, после чего тихо и смущённо пролепетала:

— Вот позор…

Наконец-то любовники прекратили двигаться и Тиграль Рыжий обернулся, а Вермелина Луна приподнялась на локтях, желая рассмотреть, кто же это наведался в её покои без стука, без приглашения, и не в приёмный час, да теперь ещё имеет наглость осуждать владелицу.

— Ты? Неужели это ты?! – гневно выпалила женщина примерно лет сорока-сорока пяти, лицо и тело которой до сих пор не поразили ни морщинки, ни родинки, ни пятнышки.

И хотя было вполне заметно, что хозяйка покоев – далеко не девочка и не дама первой свежести, она по-прежнему излучала привлекательность и выглядела очень недурно, особенно, для немало пожившего человека из Ривер-Немма. В чёрно-каштановой копне её волос изредка мерцала седина, пальцы казались чрезмерно худосочными и носогубные складки слишком углубились, однако многие мужчины всё ещё посчитали бы Вермелину вполне лакомым кусочком. И Тиграль Рыжий разделял их мнение, отдавая предпочтение лишь ей, деля ложе только с одной целессией, что было совершенно несвойственно Ривер-Неммским мужам, и тем, кто достиг высокого положения в обществе Империи.

— Почему тебя не сожрали горзы?! – разорялась Вермелина Луна, пока Металлия Дрейк и Валентор брали в тиски письменный стол настоятельницы.

Древняя заходила справа, а маг Покрова – слева.

— Кто это с тобой, наглая девчонка? – в конце концов заговорил низким и грубым голосом капитан Багряного отряда. – Как вы смеете нас прерывать? Или вы… посланники Императора?

Кажется, где-то за рытвинами и острыми шероховатостями его тембра закрался настоящий страх, только Металлия не планировала и на сей раз играть на этом. Истинные лунги не терпели лицедейства, и клеймили страх как вора, лютого врага или безжалостного убийцу. И как скверного союзника в делах.

Тиграль было ринулся за собственным оружием – мечом в ножнах, что покоился возле раскидистого кожаного креслица. Однако капитан совсем запамятовал о штанах, и те намотались ему на лодыжки, как и «предвидела» Металлия. Вообще-то, хозяйка ясного близнеца именно что видела подобную вероятность глазами, только такие подробности никогда не волновали суеверных людей, охочих до сказочных историй с чудесным окончанием, где никогда не обходится без участия Всевышних или, во всяком случае, без вмешательства с их стороны или «божественного» провидения.

Но, как бы там ни было, Тиграль Рыжий запутался в одежде и принялся заваливаться в бок, пока Вермелина Луна пыталась прибраться в своих нарядах и старалась прикрыть тканью обнажённые участки тела. Металлия ловко подхватила под руку капитана, после чего завела её за спину пленнику.

— Кто вы такие? – сквозь зубы прошипел Тиграль, усилием воли подавливая боль от захвата древней.

— Мы просто желаем поговорить, – отозвался Валентор, покровительственно и в тот же миг весьма назидательно кладя правую руку на плечо испуганной Вермелины.

— Желаете говорить, а сами размахиваете у нас перед носом мечом?! У меня тоже имеется оружие, так что, не надейтесь даже, что вам такая выходка сойдет с рук! Эй, ты, не прикасайся к ней!

Тиграль, обладатель вьющихся волос, тёмно-рыжих и густых, остриженных примерно по челюсть, уставился на летописца и злобно сверкнул на него глазами.

— Хочется верить, что ты сейчас толкуешь о том мече, что лежит в ножах, а не тычется мне в ногу, – язвительно прошептала Металлия зловещим тоном на ухо пленника. – Будь так любезен, прибери своё «разящее орудие» с глаз долой, и надень уже штаны. Мой друг не причинит вреда твоей женщине, да и я вскоре отпущу тебя.

Дрейк толкнула Рыжего в спину и отошла чуть поодаль. Валентор угрожающе навёл остриё мрачного близнеца Тельмасс на капитанский нос, пока тот натягивал портки, пыхтя и сопя при этом то ли от ярости, то ли от негодования и унижения, то ли просто потому, что кожаное изделие не хотело поддаваться и скользить вверх по его вспотевшим конечностям.

— Настоятельница! Как ты могла? Ты обрекла меня на верную погибель! Ты отдала меня на растерзание горзам! – зачастила Жадда, размахивая на каждом слове кинжалом. – Что происходит в подземельях Гина?! За что вы такое сотворили с Мэйли и Тирой? Я – самая благородная из всех известных тебе людей, так что не смей лгать мне! Иначе Богиня лично покарает тебя! Император на моей стороне, я не единожды имела честь беседовать…

— Как ты смеешь так со мной разговаривать, твоей наречённой матерью? Молодой Император – вздорный глупец! – ощетинилась целессия, прижимая к голой и худощавой грудной клетке клубок из шёлковых, бело-голубых одеяний. – Он ничего не знает о нашем благом деле! Мы трудимся во славу Ривер-Немма, мы ваяем по-настоящему непревзойдённое…

— Замолкни, женщина! Уйми свой длинный язык! – Тиграль злобно одёрнул любовницу, как только справился со штанами. – Ты ведь не знаешь даже, кто перед тобой! Заткнись, я всё улажу. Итак, господа… господин и дамы. Чего вы желаете?

— Всё я знаю! Эта дрянь – просто грязная девчонка из моих служанок, я её сгною! – однако суровый нрав приятеля Вермелины никак не смягчил её собственную несносную натуру.

Она осталась неудовлетворённой пикантным приключением – горячим и опасным соитием прямо накануне прибытия Его Святейшества, она чувствовала себя обесчещенной и приниженной, и теперь жаждала кровопролитного отмщения. Лишь кровь свидетелей грехопадения Вермелины могла очистить её позор, и остервенелая женщина, не раздумывая над последствиями, с яростью вцепилась в кудрявые волосы Тиржады, подобно настоящей хищной птице, или гарпии – вестницы рока и раздора. Жадда, никогда не сталкивающаяся с проявлением насилия на себе лично, оказалась полностью неготовой к такому стечению обстоятельств, и тут же выронила из рук кинжал. Дама-настоятельница, демонстрируя недюжинную силу, начала с наслаждением таскать непослушную служанку за волосы, пока та шипела от боли.

— Ты будешь у меня вычищать ночные горшки до глубокой старости! Я отрублю тебе нос и уши в знак назидания, будешь молить меня об объедках со стола, мерзкая шлюха!

— Ай! Отпусти, дряхлая карга! Ведьма!

По правде говоря, никто из присутствующих не ожидал столь жестоких и недостойных поступков от дамы-целессии, попечительницы прекрасного храма Широкоглазой Гиндаи, Великой и Мудрой Богини, поэтому все вокруг онемели на мгновение. Из-за чего несчастная Жадда потеряла несколько клочков волос, была расцарапана ногтями, пару раз укушена и так усердно оттаскана за шевелюру, что едва не лишилась чувств.

Валентор вообще прежде не видел, как две обычные смертные женщины сталкиваются в нешуточной битве – это действительно чем-то походило на кошачью драку, или на бойню крыс, но не вызывало ни смешков, ни умиления, одно отвращение и… физическую тошноту. Летописец уже привык, что в Мирсварине благородные женщины ведут себя достойно, а когда берутся за оружие, в буквальном смысле, – то соблюдают не меньше правил, чем на приёмах в Кален-Цопе, и всегда сражаются с честью, не опускаясь до грязных выходок. Но это… хозяина мрачного близнеца аж передёрнуло перед тем, как он бросился разнимать дерущихся.

Сперва втиснув собственные руки между соперницами, мужчина быстро понял, что без приложения должной силы здесь не обойтись. Он сгрёб в охапку Вермелину Луну, а левой аккуратно оттолкнул Жадду на безопасное расстояние от одичавшей настоятельницы. Однако Валентор чуток просчитался, юную жрицу занесло, и девица с грохотом рухнула между книжных шкафов, возведённых согласно иноземным порядкам, и попала прямиком на чучело какого-то страшного и жуткого беса. Яркого, синего цвета, напоминающего тёмную лазурь, ростом примерно по грудину для рядового человека, чучело это держало на вытянутых лапках медное блюдечко, заполненное золотыми монетами, и будто хвалилось своими чешуйками, черепашьим клювом на мордочке и копной перьев на голове, выбивающихся из-под капюшона мантии детского размера.

Тиржада распласталась под ногами чучела. «Бесовкой идол» хорошенько растрясся и раскачался на невысоком постаменте, но так и не упал на наперсницу Гиндаи, чего нельзя сказать о монетах, возложенных на тарелку подаяний лично целессией. Она любила раскладывать лучшие сокровища на видных местах по неведомым причинам. Может, дама-настоятельница следовала каким-то древним и неизвестным обычаям, может, просто слушала приказы собственного сердца, частенько алчущего чего-то эдакого и жадного до золотого блеска. Ясно одно – именно с её лёгкой подачки Жадду осыпал целый дождь из имперских золотников, три из которых угодили точно в чашу послушницы.

Тиржада заворожённо взирала на церемониальную чашу и не могла поверить очам своим, ибо Мудрая и Щедрая Гиндая одарила её тремя заветными монетами – знаками отличия, – исполняя сразу все клятвы и обеты девицы в самый подходящий час, и будто награждая избранницу по истечении испытаний и по завершении ученичества в храме. И как же тут не верить богам?! Жадда подняла одну монетку, зажимая её между большим и указательным пальцем, и затем поднесла на уровень глаз, ведь хотела посмотреть на мир с нового, только что открывшегося ей угла.

— Ты жива? – встревоженно спросил Валентор, но у Жадды не хватало слов, и она лишь кивнула.

Оттащив Вермелину от Тиржады, историк усадил зачинщицу на кресло и навис над ней, грозно искря зеницами на провинившуюся. Во время сумятицы Тиграль Рыжий попытался ухватиться за свои ножны, однако Металлия быстро разгадала его планы и зарядила ногой по оружию, подталкивая меч и отправляя его чуть подальше, в зону недосягаемости для командира Багряного отряда. Затем Дрейк снова взяла шествие над главарём, водрузив ему по руке на каждое плечо, и лёгким давлением со своей стороны (и весомым нажатием с его) приказала пленнику опуститься на колени.

Лицо Тиграля, кстати, от такого приключения налилось тёмно-бордовой краской и теперь вполне бы сошло за знамя его возлюбленного дела – служению Императору в первых рядах Багряного отряда. Во всяком случае, так было раньше. До тех пор, пока он не спелся с Вермелиной, с которой должен был всего-то зачать потомка женского пола для храмовых нужд и последующего принятия детищем материнского сана. И пока любовники не вздумали, будто сами сумеют взойти на престол, сметая при помощи магии и чудищ законного наследника – или, судя по слухам, всего лишь грязного выродка и захватчика трона, этого Бенну Красивого, лично убившего деда ради короны и получившего в «награду» уродливое пятно от колдовского пламени, словно преступное клеймо.

— Верми! Сиди смирно! – рявкнул Тиграль так, будто он в потасовке совсем не участвовал и не пытался только что обнажить клинок. – Итак, дамы и господа, давайте побеседуем о том, чего мы все желаем. Я не хочу, чтобы что-то произошло со мной или госпожой целессией, точно также, как и не хочу представать перед Его Святейшеством в столь удручающем виде. А чего желаете вы? Говорите, ибо время на исходе.

— Путешествовать между мирами! – торжественно провозгласил Валентор, взмахивая обновлённой рукой в перчатке перед лицом Вермелины.

Он просто повторил фразу, обронённую горбатым Суром перед смертью. В мысли летописца ещё тогда закрались некие подозрения на этот счёт, однако ныне он был почти уверен в том, что именно подразумевал старик-охранник подземелья.

Дама-настоятельница, всё ещё бросающая ненавистные взгляды на Жадду, натянула обратно верх своего откровенного платья из полупрозрачных шелков, расправила на груди складки и оттряхнула пару раз многослойные юбки, наводя порядок в нарядах, но отвечать она не спешила.

— Что за муть? – Тиграль старался придать голосу нотки удивления и сыграть возмущённость, но ему плохо давались роли в постановках. – Я ничего об этом не знаю, это какое-то грязное ведовство! А здесь – храм Гиндаи, обитель священного и чистого! А ещё здесь имеется настоящая сокровищница. Так что, любезные господа… и дамы… коли вы отступите от… от этих странных желаний и отпустите нас, а затем уберётесь отсюда так же молниеносно, как свалились нам на головы, то за ценой я не постою!

Валентор будто воочию видел, с каким трудом даётся капитану подбор слов в столь скверном положении – Тиграль славился несговорчивостью и впервые за долгие годы очутился на коленях в позе молящего и просящего милостыню. Он не разбирался в почтительности, никому не выказывал уважения, и хорошо владел лишь одним языком – всевозможными унизительными оскорблениями, которые теперь приходилось тщательно вымарывать ещё в уме, до того, как забористые выражения покинут хозяйский рот, и станет уже поздно бить челом об пол.

— Не лги ему, человек, – зловеще прошептала Металлия, склоняясь над капитаном.

— Да. Не лги ему, червяк! – подхватила Жадда, только-только оправившаяся от нападок целессии и подскочившая на ноги.

Щёки её покрывали царапины, верхняя губа была рассечена и на устах послушницы застыли капельки крови, но, в общем и целом, она легко отделалась. В уголках её глаз мерцали заледенелые, непроливаемые слёзы, что не могли найти дорогу на волю, но и задерживаться внутри не могли тоже, однако их вызвали вовсе не обиды или боль. Их вызвало истинное вдохновение, которое Тиржада не могла назвать иначе, как божественным. Настолько оно казалось сладким, бестелесным… и в тот же миг чрезвычайно действенным.

Выхватив из потайного нагрудного кармашка в платье обличительные бумаги, которые отыскала для неё Великая Госпожа среди архивов Сура, Тиржада принялась размахивать ими возле физиономии Тиграля и кричать:

— Когда сюда явится Император, я многое ему передам! Например, эти записи, свидетельствующие о вашем незаконном предприятии по сбыту зиртана за границу, который, согласно своду Фива, принадлежит Ривер-Немму и одному Его Святейшеству! А то, что вы сотворили при помощи магии внизу – это вообще немыслимо! Невообразимо!

— Когда сюда заявится Император, вы трое уже будете давно сидеть в клетках Паргуса, – злостно прошипел сквозь зубы пленник. – Ирдан! Дагорн!

Рыжий начал истошно вопить, призывая на помощь своих солдат, но быстро получил ощутимую затрещину от хозяйки ясного близнеца Тельмасс.

— Паргус мёртв, – загадочно и мрачно прохрипел Валентор, становясь между Жаддой и Тигралем. – И Затмение Лосмигаль мертво тоже. Затмения случаются порой, но это ненадолго, всегда приходит час, когда солнце возвращает себе былой блеск. Всё кончено, подземелья разрушены, все ваши исследования и эксперименты погребены навеки вечные в озере с либбо. Ты, приятель, поставил не на ту карту. Не нужно было ходить «дураком».

— Нет… это неправда. Кто вы такие?

Пока Тиграль Рыжий крутил головой и выпячивал зенки на Валентора, его подружка, дама-целессия, аккуратно поддела кистью неприметную книжицу, лежащую на столике возле кресла, открыла добычу и начала читать короткое заклинание. В воздухе сгустились потоки майна, пальцы Вермелины Луны вспыхнули бело-синими искрами, а затем на её ладони заплясали тоненькие молнии. Ещё одно мгновение – и молнии полетели в Металлию, которая с мечом наготове сторожила Тиграля, стоя позади главаря Багряного отряда и только прикасаясь обнажённым клинком к его голому левому плечу.

Целессия, прожившая на этом свете достаточно для того, чтобы отличить лунга от человека, недаром выбрала именно древнюю первой мишенью для своих чар. Однако, откуда же Луне было знать о том, что Металлия – майндзур, и магия «не смеет ею повелевать»? Настоятельница сделала и без того скверное положение вещей ещё более безнадёжным, ибо волшебные молнии просто-напросто рассыпались, ударяясь о фигуру Дрейк, на миг озарили древнюю белёсым сиянием и разбрызгались по сторонам в виде снопов искр. Заклинание ничуть не навредило Металлии, зато колдовские токи проскользнули по её мечу и передались Тигралю Рыжему, который сразу свалился на пол и судорожно задёргался, словно припадочный.

— О, нет! Тигр! Нет, что я наделала? Что за бесовщина?! – взвизгнула Вермелина, испуганно глядя на то, как корчится её возлюбленный.

Бедняжка никак не могла взять в толк, как подобное вообще стряслось. Как оно осилило? Ведь ещё ни разу в жизни её колдовство не разило мимо цели, и до сих пор никто не был способен выстоять под атакой магических вихрей, ни смертные ниеды, ни бессмертные.

Поскольку от Тиграля Рыжего теперь пользы не предвиделось ещё на долгий срок – тот лежал вниз лицом и пускал пену изо рта, – Металлия отошла от мужчины и подпрыгнула к целессии, изымая у ведьмы книгу с заклинаниями. Поспешно пролистав журнал, Дрейк передала трофей битвы Валентору и после недолгого осмотра маг заключил:

— Так я и думал. Тайли, у них было заклятье об открытии врат. Неудачная копия, конечно, но всё-таки.

— Вряд ли бы врата распахнулись здесь, вдали от Мирсварина. Ты же знаешь, что они…

— Да, помню. Преимущественно они раскрываются лишь на землях Предела, – продолжил за возлюбленной историк, – но и здесь, рядом с озером из либбо, случается немало… Немало «бесовского». А бесам недалеко до демонов, которые непременно протиснутся сквозь разверзнутые врата и погрузят весь знакомый нам мир в бездну хаоса и скверну тления!

Валентора распирало острое желание зарядить этой самой книжкой с заклинаниями по пустой голове целессии, или, хотя бы, хорошенько отхлестать ведьму по лицу чертежом, однако он устоял. Металлия при помощи Жадды закончила связывать Тиграля Рыжего, сильно пострадавшего от дружеского огня, но тем не менее выжившего.

Хозяин мрачного близнеца деловито засунул вновь приобретённый фолиант с чарами в карман камзола, и затем объявил:

— Пожалуй, это нам придётся изъять. Всё, пора уносить ноги. Желаю вам не хворать, «милостивая госпожа».

— Из-под земли вас достану! Я поквитаюсь с вами! Проклинаю!

Но на Вермелину уже наступали Металлия и Тиржада, обе вооружённые путами, позади женщины возвышалось кресло и письменный столик, книгу с заклятьями у неё отняли, а кинжал она позабыла на полке, так что, бежать целессии было некуда, и ничего не оставалось, кроме как сдаться. В конце концов, освободившееся время она сможет потратить с умом и использовать его для того, чтобы придумать ложь поубедительней для Его Святейшества Императора. Бенна Красивый привык к наилучшим харчам, и не съест с рук целессии любую, неумело слепленную гадость.

Металлия прихватила с собой меч Тиграля, а Жадда взяла с полки кинжал Вермелины Луны, ведь жрице померещилось, будто он подмигнул ей. Валентор уже собирался покинуть опочивальни настоятельницы храма следом за спутницами, но вернулся назад. Он медленно подошёл к связанной целессии, во рту которой находился кляп, и которая ничего не могла произнести в ответ. Но женщина по-прежнему продолжала мычать, метаться и брыкаться, с презрением и ненавистью глядя на незваного гостя полубезумными глазами.

Валентор стянул перчатку с правой руки, демонстрируя пленнице два новых, чудовищных, чёрных пальца, сплошь покрытых чешуёй и венчающихся удлинёнными обсидиановыми когтями. Целессия мигом перестала извиваться, в страхе замирая на кресле, что в её воображении уже превратилось в последнее пристанище и одновременно в гроб. Валентор с чувством и расстановкой возложил десницу на перемотанное тряпьём лицо Вермелины, и женщина от ужаса задрожала. Слегка дотрагиваясь до скул подневольной, маг Покрова проскользнул к её губам, скрывающимся за плотной повязкой, затем сомкнул два демонических перста и прижал их ко рту дамы, нашёптывая собственное заклятье:

— Когда сюда заявится Император, ты скажешь ему всю правду. Отныне только правда. Потому, что ты не в силах больше молчать. Ведь эти омерзительные тайны… они так тяготят тебя… они пожирают твоё сердце. Твоя душа никогда не освободится от оков, пока ты не сознаешься во всём.

Глаза историка вспыхнули бело-золотистыми искрами майна, которые вскоре преобразовались в подлинный колдовской огонь, перетекающий от головы Валентора к его пальцам и в итоге вливающийся в Вермелину. Затем хозяин мрачного близнеца надел перчатку обратно и безмолвно ушёл, а по щекам целессии заструились горячие и колючие слёзы отчаяния. Она сидела на краю кресла и рыдала, тихо и бесшумно, ещё очень долго после того, как нежданные гости отчалили, навечно покидая её уютный дом.

Пока маг Покрова накладывал заклятье на целессию, в смежных комнатах царило оживление.

— Сюда! – взволнованная Жадда, которую разбивала дрожь, и которая едва справлялась с собственным телом, пригласила Металлию в опочивальни Вермелины. – Пойдём, Аман-Тар, у меня имеются дары для тебя от Богини!

Дрейк застыла на месте в сомнениях, разрываясь между желанием тут же броситься вниз по лестнице и задержаться на чуток, отправившись на зов Тиржады в чернеющие дали спален.

— Сюда же, моя госпожа! Тебе ведь пригодится в путешествии новый наряд!

Металлия и сама заметила, что Вермелина Луна, хоть та причислялась к малому людскому происхождению и родилась даже не в Мирсварине, а в этой захудалой Империи – в Ривер-Немме, – славилась недюжинным ростом и могла бы посоревноваться в высоте с Валентором, например. Чем не достижение для человеческой женщины?

Когда древняя размашистым шагом ворвалась в тёмные, но роскошно обставленные опочивальни целессии, Жадда там уже вовсю хозяйничала и рылась в сундуках настоятельницы без стыда и зазрений совести.

— А я-то всегда думала: во имя каких же свершений наша дама-настоятельница такая длинная, будто Вежа Светлой Четтры? Всегда вопрошала, зачем Суллун, Эминат и Гиндая сотворили с ней этот кошмар… Однако теперь я понимаю!

На этих словах девушка набросила на кровать одеяния, подобранные ею для Металлии, которые, по мнению Тиржады, отменно бы смотрелись на древней, а заодно недурно бы сели и подчеркнули тренированную, но аппетитную фигуру Дрейк.

— Всё это предназначено специально для тебя! – провозгласила Жадда и лучезарно улыбнулась, смыкая ладоши в замок возле подбородка. – Ну же, переодевайся! Вам же пригодится в пути добротная одежда…

С шёлкового, нежно-голубого покрывала, расцвеченного белыми пионами, на Металлию соблазнительно поглядывали три свежие и чистые нижние рубашки из тончайшего льна, две пары чулок, штаны из плотной шерсти, приталенный сероватый кафтан с глубокими разрезами сзади и по бокам – для удобства верховой езды, и жемчужина коллекции Вермелины – её походное пальто для охоты из заморского, насыщенного тёмно-изумрудного бархата с отложным воротником до самой талии, украшенного густым индиговым атласом. Образ довершался широким и длинным замшевым поясом с вышивкой и каменьями, который скреплял воедино наряд и удерживал пальто в надлежащем положении.

— А разве ты не отправишься с нами? – поинтересовался Валентор, обнаруживший женщин, к своему удивлению, за вполне характерным для них занятием – изучением платьев и кафтанов.

— Нет, нет. Я остаюсь. У меня имеется долг перед послушницами и жрицами храма, как у представительницы знати, и как у покровительницы всех сирых и обездоленных.

— Дело благое, бесспорно, но…

Оба человека мигом замолкли, как только бархатистый мрак покоев пронзила ослепительная, молочная белизна нежной кожи Металлии. Древняя всё-таки решила не отвергать подарок Тиржады и сбросила собственный камзол, хоть лунги в обычных ситуациях никогда не принимали даров, ни от чистого сердца, ни преподнесённых в корыстных целях. Ибо, во-первых, Жадда не являлась истинной хозяйкой всего этого великолепия, ведь наряды, как-никак, принадлежали даме-настоятельнице и скорее Дрейк сейчас совершала очередную кражу, чем брала ссуду в долг у самого сурового ростовщика – лунговской совести. А, во-вторых, её путевой камзол уж точно нынче обернулся по-настоящему «непутёвым», истрепался, кое-где порвался, мех и тесьма отслоились от него, зато вместо них изделие теперь украшали пятна крови, отметены от нечистот и внутренностей из тел горз, следы волшебных паучков, крошки зиртана, лоскуты кожи, что снегом осыпались с Чудища Лосмигаль, и демонам известно, что ещё. Так что, отказываться от столь дельного подспорья было бы попросту невообразимой (и весьма высокомерной) глупостью.

Затаив дыхание, Тиржада опять наблюдала за тем, как в мистической полутьме мерцает будто подсвеченная изнутри плоть древней, как призывно, сладострастно и маняще сияют две её наибольшие вершины – мягкие и упругие холмы грудей, венчающиеся аккуратными, карамельно-розовыми пиками словно высеченных из кремния сосков. Или достопримечательностями наивысшей пробы на просторах тела Дрейк можно наречь только её пышные задние всхолмья? Во всяком случае, именно такого мнения придерживался старший брат Валентора, Лаудр, но проверить и убедиться в этом на личном опыте у Тиржады не получилось повторно – Металлия не стала раздеваться полностью, из-за чего девушка недовольно выдохнула.

— Штаны я, пожалуй, оставлю. Их пошили в Билингоре по моим меркам, так что… ну, неважно, – объяснила древняя, завязывающая на талии замшевый кушак после переодевания.

Пока Металлия прикрепляла пояс с ножнами поверх обновок и выглядела притом чрезвычайно благородно, Жадда слегка склонила голову к Валентору и тихо прошептала ему:

— Раньше мне казалось, что она всё время играет роль, ведь я не могла представить, как в одном существе могут сочетаться такие… несочетаемые вещи.

Хозяин мрачного близнеца резко и требовательно посмотрел на Жадду, желая в то же мгновение обнажить свой меч и продемонстрировать наглой девчонке её собственное отражение в клинке, словно в зеркале – ибо где ещё, как не в ней, искать поистине крутые сколы характера и стремительные смены между шпилями и впадинами, между достоинствами и недостатками. Но затем задумчиво пожал плечами и мрачно провозгласил:

— Прежде я тоже так считал, пока не понял, что все игры лунгов всегда остаются на столе для карт и костей. Они не исполняют ролей, просто не чураются заложенного в них разнообразия.

И как же лунги ведут себя за закрытыми дверями, если они привыкли любые двери отворять?

— Однако, тебе всё равно следует непременно отправиться с нами.

— Нет, я твердо решила остаться, достопочтенный чёрный маг, хозяин мрачного близнеца Тельмасс, – Тиржада торопливо отпорхнула от Валентора, как будто летописец мог завлечь её на свою сторону неодолимой магией.

Жрица направилась к кушетке, по поверхности которой были разбросаны мужские одежды.

— К сожалению, мне нечего предложить тебе, молодой господин, ведь это всё-таки обитель Гиндаи, и у нас не завалялось облачений для мужчин. Но я думаю, что большой беды не будет, если ты снарядишься дуплетом Тиграля.

Жадда подхватила на руки обозначенный предмет и протянула его Валентору, однако историк наотрез отказался надевать чужие обноски:

— О, нет, благодарствую, милостивая дева. Пока что и мой камзол довольно цел. Послушай, Жадда, – вместо того, чтобы принять жреческие подаяния в виде потрёпанных нарядов пленника, Валентор впервые взялся пальцами за запястье девушки, – Император отнюдь не тот добродушный и щедрый юноша, которого ты знавала в детстве, он теперь совершенно изменился. Корона, власть и деньги меняют, уродуют людей. Тебе нельзя здесь оставаться, я страшусь даже вообразить, что Бенна с тобой сотворит, когда пронюхает, в чём ты замешана…

— Есть у меня вещица, которая гораздо больше понравится носу Его Величества, – Тиржада отмахнулась от предостережений летописца разоблачительными документами.

— Не будь столь наивной…

— А ты не будь столь мнительным и поспешным в своих суждениях! Ты ничего не знаешь о Его Величестве, он…

— Он уже здесь, – заключила Металлия низким голосом.

Пока люди вели праздные беседы и спорили, древняя незаметно подошла к окну, и через нечёткое лунное стекло разобрала не одни лишь изломанные силуэты Соцепповых гор, Белой Скалы, густых деревьев и первые холодные краски сизого, туманного рассвета. Сквозь дремучие, болотно-чёрные ветви Дрейк также увидела вереницу трепыхающихся на ветру огней, что протянулись гирляндой по извилистой тропе… Должно быть, это горели факелы императорских охранников, которые вот-вот подступят к храму Гиндаи.

— Мы не успели, – печально и как-то обречённо шепнула Великая Госпожа.

— Ещё успеем, только прошу, Тайли, скажи этой девчонке…

Металлия бодро помаршировала на выход, задерживаясь в дверях возле попутчика со словами:

— Что я могу, когда она всё решила сама? Опять нести её на руках? Довольно уже.

— Воистину, госпожа. Держи ещё, – Жадда встречала её с мешочком, полным серебряных монет, и парадным кинжалом древней – символом доблести Дрейк и знаком её отличия. – И кинжал забери тоже, он… он слишком длинный и массивный для меня.

— Да, тебе нужно нечто более… изящное, – подтвердила Металлия, без лишних вопросов принимая обратно кинжал, но не беря при этом денег.

— Молю, милостивая госпожа, возьми монеты тоже. Возьми, и мчитесь отсюда прочь, будто стрелы, выпущенные самой Гиндаей! Бери!

Металлия, искривляя брови и хмурясь, словно от боли, с отвращением выхватила из рук Жадды кошель, доверху забитый имперскими серебряниками старого образца – из такого качественного металла, что их до сих пор принимали за границей, и что они ещё имели ход на рынках Хис-Чада. В отличие от новомодных монет с ликом Молодого Императора, Бенны Красивого, которые не жаловали даже купцы с восточных островов из-за низкой пробы слагающего их материала.

— Благодарю вас за всё, иноземцы, что вы сделали для меня, – с трудом промолвила Жадда, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза, а ком в горле прикрывает доступ воздуху. – Вы откликнулись на мою просьбу, ничего обо мне не зная. Помогли мне в час нужды, ничего не прося взамен, так могли поступить только настоящие посланники Богов…

— Ох, замолчи, – раздражённо и разочарованно фыркнула Дрейк, выскакивая из покоев целессии.

А она, простодушная дурочка, уже поверила было, что вытрясла из Тиржады весь этот напыщенный, богобоязненный вздор, будто пыль из застарелых ковров. И ещё чуть-чуть, ещё один робкий шлепок, и с новым лучом солнца мир вспыхнет и заиграет перед Жаддой свежими красками, словно тот самый загрязнённый за годы пренебрежения половичок, цвета которого до конца так и не выгорели, а узор не поблёк. После чистки многое могло бы измениться до неузнаваемости и налиться яркостью, при этом оставаясь прежним. Однако, разве ж возможно выбить предрассудки из того, кто не просто пропитался ими до основания, но кто был ими сложён, вскормлен и с детства воспитан на их сказках?

Вместо того, чтобы взглянуть на Гиндаю просветлёнными глазами лунга, Жадда опять предпочла укрыться в тени от решёток из храма богов, и вновь ступила под их убаюкивающий узор – узор сложных сетей суеверий, от пут которых не сумел освободиться даже каждый эльф Предела, куда уж там бедолагам-людям из Ривер-Немма. Может, по заверениям Валентора, тени предохраняют кожу от ожогов, но рядом с лунгом пойдёт лишь тот, кого истина просветит насквозь… и кто не убоится света в своей дороге.

— Если Император уже недалеко от храма, мы не сможем забрать наших лошадей! – вдруг спохватился Валентор, когда все трое неслись вниз по скрипучей лестнице. – Там же мой трактат о Мирсварине!

— Твой трактат о Мирсварине? – подхватила Жадда с пылающими зенками. – Не переживай, достопочтенный маг, я отвоюю у Его Святейшества твою книгу, – и потрясла кинжалом дамы-настоятельницы перед собственным лицом. – Прочту её от корки до корки и буду бережно хранить, а ты… а вы, вы, дорогие мои друзья и мои же спасители, когда-нибудь возвращайтесь назад. И, клянусь именем Гиндаи и бородой моего батюшки, все ваши вещи будут в целости и сохранности, дожидаться вас!

— Она права, нам не до книги. Книга или жизнь, Вал! – объявила неутешительный приговор Великая Госпожа, едва ли не выволакивая попутчика из дома за рукав камзола.

Жадда подбежала к калитке в садике целессии, преодолев которую двое путников выбрались бы на незаметную тропу, что уводила на север до самой границы Ривер-Немма – к берегу Крайнего Моря. Только, к огорчению девушки, Металлия сразу наметила путь к Керначтерону, или в кузню Кринна, как говорили местные – к практически непроходимому лабиринту из лавовой породы, образовавшемуся после извержения древнего, ныне разрушенного вулкана, и разделяющему Империю и Хис-Чад естественной межой. Впрочем, также среди окрестных сельчан бродил слушок о том, что дорогу через Керначтерон странникам преграждает множество жутких заклятий, а магические ловушки там всплывают чуть ли на каждом шаге. И слухи эти, не в пример досужим байкам, имели под собой весомое основание и неоднократно подтверждались заблудшими горе-путешественниками.

— Нет, моя госпожа, Аман-Тар! Не идите туда! Только не в кузни Кринна! Идите на север, к побережьям, там возьмите лодку в наём и плывите прочь отсюда, – Тиржада ухватилась за локоть Металлии, вновь задерживая и без того сильно опоздавших.

— Мы идём в Хис-Чад, – сурово одёрнул её Валентор, но жрица не внимала наказам хозяина мрачного близнеца, смотря лишь на Дрейк молящими и влажными глазами.

— Нет, нет, нет. Вам ни в коем случае нельзя проходить через Керначтерон. Я знаю, моя госпожа, руки твои чисты сейчас, но ты всё равно убивала, а таких сурово покарают чары лабиринта. Даже если ты совершала эти проступки во имя благих целей и ради других!

— Руки мои не чисты, зато совесть чистая, – Металлия язвительно улыбнулась и надменно взмахнула левой кистью, согласно общей лунговской традиции. – И никакой лабиринт не покарает меня, он покорится мне. Видишь ли, магия не может мной повелевать, ибо я – майндзур. Ну, да будет. Прочтёшь об этом в книге Валентора. Коли выручишь её из беды, конечно, и сдержишь обещание. Свою новую клятву.

Последние слова древняя прошептала особенно злокозненно, чуток склоняясь над Жаддой и похлопывая её по плечу.

— Я не хочу прощаться! – отрезала жрица.

— Не надо. Ещё увидимся, – Дрейк опять дёрнулась вперёд, и жрица опять её удерживала на месте всеми силами.

Тут на помощь возлюбленной подоспел Валентор. Он протянул Тиржаде страницу из записной книжицы с магическими чертежами, которую только что заполнил на скорую руку свеженьким совершенным заклятьем.

— Если ты столь богата и знатна, как привыкла хвалиться этим, то тебя не затруднит прикупить из-за границы себе парочку всполохов – чудесных птиц, коих лунги и эльфы издревле используют для передач посланий, заключая с ними прочную связь. А на листе – чертёж заклятья, как это предпринять. Разберёшься – будет тебе награда, почтовая связь с Великой Госпожой, – пояснил историк.

— О, благодарю! Это… это волшебно!

— Нет, это – обычное волшебство, – сочувственно хмыкнул Валентор.

Наконец Жадда выпустила Металлию из своей смертельной хватки, приняла подарок иноземца, а затем на радостях набросилась и на него, из-за чего маг оцепенел.

— Я готова остаток жизни прислуживать Великой Госпоже за моё спасение, за спасение храма, за…

— Этого не требуется, просто пиши. Я непременно отвечу.

— Ох, я тебе верю, Аман-Тар, – наперсница Гиндаи отпрянула от Валентора, распрощавшись с ним при помощи объятий, и вновь переключилась на хозяйку ясного близнеца Тельмасс. – Как бы я хотела всегда жить среди тех, кто не способен лгать.

— Лучше выбери компанию тех, кто не пожелает лгать тебе.

Жадда придвинулась к Металлии вплотную, блаженно прикрыв глаза и метясь надутыми губами ей в уста. Однако, в виду собственного низкого роста и уклончивости получательницы «прощальных даров», жрица угодила только в подбородок лунга, даже стоя на носочках. Дрейк поморщила нос, но всё-таки прислонила свои горячие губы ко лбу влюблённой девчушки в знак доброго расположения духа. А затем ушла вперёд, следуя за Валентором, который ступил на тропу к Керначтерону пару мгновений назад, хотя рассвет ещё не забрезжил в полную силу и не разогнал туман, стелящийся возле предгорий и скрывающий даль от странников.

— Лунги – самые светлые в мире создания, – шептала Жадда напутствия для новых друзей почти в беспамятстве, – и я никогда не забуду этот свет. Он навечно поселится во мне, Аман-Тар. Ещё увидимся. Да. Вот наиболее чистый и прозрачный знак для меня. Истинное знамение Божеств! Да хранят тебя Всевышние, да озарит Суллун твой путь, да проведёт он тебя сквозь морок кузни Кринна!

И, поскольку Жадда была свято убеждена в том, что она каким-то невероятным образом отломила крупицу света древних от Металлии Дрейк, Великой Госпожи Предела, и приютила огонь культуры лунгов в собственном нутре, ныне жрица ощущала себя полностью готовой, чтобы лично поработать светочем в этих покинутых и неприветных землях. Она желала нести людям блеск новых учений, рассеивать пелену невежества, бороться с несправедливостью власть имущих. Но понесла в своих руках в священный храм Доброй Богини лишь холодное оружие, никогда ещё не приводящее к добру того, чьё сердце охватило пламя. И неважно, что именно подпитывало его костёр, будь то гнев, или горячее желание, горючая ненависть или жгучая любовь – все эти чувства только отупляли разум, острее натачивая лезвие разящего меча со всяким днём. Не прослывёт праведным тот клинок, что подчиняется круговороту желаний. Но таково оружие людей.

Оружие лунгов иное, оно метко бьёт в цель, ибо не ведает страстей, ему далеки терзания и сомнения. Оно знает, что такое равновесие, оно отличает истину от заблуждений, оно постоянно на стороне добра и не может быть использовано во вред. Оно предпочитает чистых сердцем, и его выбор всегда безошибочен и безупречен, даже если хозяин клинка ошибается и оступается затем. Но меч всё равно сохраняет свою преданность. Ведь он никогда не потеряет веру в личного владельца.

***

Утро только успело начаться, но уже становилось ясно, что хорошего и славного денька не предвидится – весь небосклон от горизонта до горизонта заволакивала равномерная и беспросветная беловато-серая пелена облаков, и стая ворон, рассевшаяся на деревьях возле храма, протяжно и тревожно кричала. Очевидно, что эти зловещие птицы, облачённые в роскошные чёрные перья, маслянистые и лоснящиеся, всеми силами выказывали недовольство незваными гостями – вооружёнными всадниками в натёртых до блеска латах и наездниками в парадных кафтанах, длинных плащах и со знамёнами в руках. Воронам не было дела до того, что шествие возглавлял Его Святейшество Император собственной персоной, когда-то рождённый под именем Лутер Глоссориан, а ныне известный как Бенна Красивый, коронованный, законный правитель окрестных и прилегающих земель, которому принадлежала каждая тварь в этих лесах, живая или мёртвая. Столь могущественную и вспыльчивую личность надлежало как следует чествовать и почитать, но никак не кричать на неё мерзкими звериными голосами. Поразительная непочтительность, непростительная даже для безмозглых летунов!

Бенна недовольно посматривал на крону раскидистого дерева вблизи святыни Гиндаи – на гнездовье вздорных воронов, откуда они окрикивали и осмеивали Императора, восседающего в царственной позе в дорогостоящем седле, в окружении не менее дорогостоящих убранств. Просторная выходная мантия из алого бархата, отороченная коротким мехом, красивыми и пышными складками ниспадала со спины серого в яблоках скакуна Его Святейшества – породистого южного жеребца с крутым нравом. Однако, в отличие от склочных птиц, конь держался спокойно и с достоинством, довезя своего хозяина почти до первой ступеньки храма Доброй Богини из истоптанных и испещрённых углублениями гранитных плит. Пока Бенна ждал, он никак не мог отделаться от мысли, будто виденные им вороны в точности напоминают двух беглых преступников – Валентора из рода Сэльда и Госпожу Предела, Металлию Дрейк – такие же они неуважительные, громкие, чёрные, блестящие… неуловимые и вездесущие.

Бенна хотел бы сейчас пригрозить птицам кулаком, а ещё лучше – приказать страже расстрелять их из арбалетов, только за ним уже могли наблюдать местные жрицы, эти глупые, невежественные и невоспитанные прислужницы Широкоглазой Гиндаи. Так что, желания желаниями, но юноше предстояло исполнять собственную роль – вселенского владыки, недоступного и непоколебимого Императора, Его Святейшества, Его Величества, Его… Тугой венец из волнистых, переплетённых между собой нитей золотого и серебряного металла уже обвивал лоб Бенны Красивого. Над его переносицей уже вздымались девять лучей, что обрамляли два кристалла – чёрный шерл и прозрачный алмаз, символизирующие день и ночь в походной короне властителя Ривер-Немма, – а это значило лишь одно: Лутер Глоссориан, двадцатичетырёхлетний парнишка с горячим характером остался за дверями частной, укромной повозки. Перед храмом Гиндаи теперь гарцует на коне иной человек – без определённого возраста, без слабостей и без странных склонностей, возможно, не совсем даже и человек, а чуточку бог, однако, определённо тот, кто ни при каких условиях не может себе позволить лишних вольностей. И, разумеется, тот, кто не станет опускаться до того, чтобы мстить животным или попросту сотрясать руками воздух.

— Хах, скажи Нам, Мерб, что здесь такое происходит? – насмешливо, но чуть-чуть злобно прошептал Император.

К нему подошёл верный слуга и капитан стражей Паккро, Мербагот Кнут, который спешился первым и отправился на разведку, когда прочие члены свиты властелина ждали вестей от лазутчиков. Мерб только что вернулся из храма богов с плошкой свежеприготовленного нама, священного напитка из горных трав и перебродивших плодов, ибо Императора одолевала жажда с самого пробуждения. Лутер чувствовал, как с каждым протянутым мгновением ком в его горле разрастается и как сухая пустыня захватывает новые территории в его гортани, вызывая жжение и неприятные позывы прокашляться. Одна беда – Бенна не мог так просто прокашляться, прямо на глазах подчинённых верноподданных, в своём царственном облачении и в короне на голове, а то, не дозволь Всевышние, вассалы ещё заподозрят, что он – обычный смертный с теми же заурядными проблемами и недомоганиями, подобный во всём челяди.

— Где эти женщины? – продолжил Лутер, опуская вниз руку с личным кубком для того, чтобы Мерб мог наполнить его жидкостью. – Где Тиграль? Где целессия? Почему Нас никто не встречает?

— Ваше Превосходительство… – настороженно вышептал Мерб, аккуратно переливая нам из неудобной плошки в серебряный кубок Императора. – Здесь творится нечто неладное, не к добру это. Храм пуст, там нет никого. Солнце уже взошло, а жрицы и послушницы до сих пор не ведут служб. Залы пышно убраны и украшены к Вашему прибытию, однако…

Бенна залпом выпил освежающую и лёгкую настойку на травах, после чего провёл пальцем по выгравированным на кубке словам. Как будто ещё один драгоценный стакан из серебра с надписью «наслаждайся жизнью, пока живёшь, ибо нет надежды на завтра» – это именно то, что нужно миру. Дурной совет для того, кто только и делает, что мечтает о лучшем. Бенна получил кубок в наследство от деда, и на сосуде прославлялись очередные подвиги и завоевательные походы его доблестного предка в виде полчищ сражающихся (или терпящих бедствия) людских фигурок. Но, не в пример Старому Императору, Бенна знал, что у человека есть не просто сегодняшний момент, у него всегда будут мечты и надежды на будущее. Иначе тогда… зачем всё это? Завоевания, культура?

— Однако… что? Думаешь, они уже побывали здесь, до Нас? Наши неуловимые призраки? Беглецы из Первой Ставки? Лютые ведьмы и кровожадные маги, которых не сковать цепями, не удержать путами, и которым даже диоритовые туннели не чинят препятствий?

Лутер искривил губы в хищном и коварном оскале, однозначно исполняя какую-то предначертанную ему роль, только Мербагот Кнут никогда не понимал всех этих тонкостей разнообразных жестов, едва заметных телодвижений и мимических штрихов, и оставался глух и слеп к Императорским ужимкам.

— Побывали здесь, и, видимо, пожрали всяк и всех на пути своём. Иначе отчего никто не раскланивается передо мной, когда я прибыл к порогу, и я впервые здесь?

— Я могу кланяться Вам! – выпалил Мерб, совершенно не подумав, чем вызвал лишь злобный императорский смешок.

— Прав был Дол, когда окрестил тебя бестолочью… а я ещё тогда ударил его за дерзость, непочтительность и злословие о том, кому должно вместе с ним, Достопочтенным Кудесником, беречь регалии и блюсти власть и закон! Воистину, ты, Мерб, – идиот!

Бенна Красивый гневно нахмурился, медленно вынимая ступню из стремени и водружая её на плечо провинившегося Мерба, но тут телохранителю Его Святейшества несказанно свезло – с разведки сразу возвратились и Нулл Сердвазар, что обшаривал близлежащие леса, и Лаврас Шестипалый, капитан личной стражи правителя, который наведывался в имение целессии.

— Мы, значится, соблюдаем все правила и приличия, и не вторгаемся в вотчину Широкоглазой Гиндаи, Доброй Богини, – протяжно и звонко заголосил Император, убирая ногу с плеча слуги и показательно взмахивая рукой в перчатке. – Дабы не нарушать старинных традиций и не осквернять святыню. Почему тогда дама целессия не изволит встречать Нас, как подобает случаю? Мы же, вроде бы, предупреждали их о Нашем визите заблаговременно?

— Ваше Превосходительство! Спешу доложить, что… Тут такое дело, что… – Лаврас, держащий ответ перед Бенной, не представлял, как ему лучше (и вернее) донести до Его Сиятельства то, что приключилось в имении целесси.

Старый вояка просто не мог вообразить, как полагается поступать в схожих ситуациях, и как описать всё, что успела выложить ему Тиржада – и касательно незаконных экспериментов над поданными Бенны, и касательно продажи лакки за границу, и даже о чёрном ведовстве двоих главных зачинщиков – Тиграля Рыжего и Вермелины Луны, которые, согласно своду Фива, обязаны были идти на службу к Его Величеству, но утаили собственные таланты к волшебству и скрылись из поля зрения ведомств. Как расписать всё это в красках, однако не вызвать волну подозрений и гнева на себя, и не обидеть Императора излишними иносказаниями или недомолвками?

— Что же это? Отвечай Нам немедля, ибо Мы устали ждать!

— Здесь имело место страшное святотатство и злодеяние против Вашего Превосходительства, однако благодаря Вашим преданным и любящим поданным, жрицам храма, злоумышленники были схвачены и связаны, а их преступления раскрыты. Злоумышленники ожидают явления Вашей Милости…

— Моя Милость весьма скупа на помилования к предателям, – отчеканил Бенна свою излюбленную присказку.

После того, как солдаты вдоволь посмеялись на радость Его Величества, и он сам всласть назубоскалился, упиваясь плодами, которые якобы преподнесла ему острота личного ума (а вовсе не острота мстительных кинжалов хранителей Паккро), Бенна торжественно возвестил:

— Что ж. Да будет так! Навестим госпожу целессию в её имении, это Нам дозволяется. Почему нет?

— Нет! – вдруг встрял растрёпанный Нулл, удерживая скакуна Лутера за поводья.

У Бенны чуть левое веко не задёргалось от раздражения. Сколько раз он приказывал высчитывать из жалования Сердвазара огромные штрафы? Сколько раз он прилюдно лишал Главного Изыскателя привилегий и вольностей за такие вот выходки на глазах свидетелей? Даже порол… и всё без толку! Словно этот искалеченный, смердящий пёс специально был вылеплен богами таким уродливым, а затем нарочно помещён на возвышенное место возле трона – дабы напоминать Лутеру о его собственном несовершенстве, и дабы порочить его бесчестное… то есть, честное и доблестное имя. Исключительно на благо, ради усмирения страстей правителя и как знак его покорности Всевышним.

— Нет? Как ты смеешь вставать у Нас на путях и говорить Нам «нет»? Тьфу!

Император сгоряча запустил в Нулла серебряным кубком, а затем с отвращением сплюнул на землю. Сердвазар припал как раз к той области на пыльной дороге, куда угодил плевок Его Святейшества.

— Ваше Императорское Величество! Я лишь пытался…

— Цыц! И даже не смей отрывать голову от земли, покуда Мы идём мимо!

Фаворит Императора, молчун Балат, быстро подпрыгнул к хозяйской лошади и взял её за поводья, и Бенна без заминок и труда спешился. Он казался столь грациозным и преисполненным достоинства, что подобное зрелище даже лунги бы оценили по заслугам. И уж точно оно потешило бы измученное сердце Нулла Сердвазара, щуплого, сурового и непреклонного человека средних лет, который преклонялся только перед одним божеством – Его Святейшеством, хоть порой и считал поведение Лутера ребячеством, а самого правителя – ещё весьма незрелым. Но Главный Изыскатель всё равно превозносил Императора, и всегда с довольством опускался на колени перед его молодостью, перед его харизмой и перед его красотой, и никогда не отказался бы взглянуть на покровителя лишний раз одним нескромным глазком.

Однако Нуллу воспретили смотреть, и он лежал ничком, совершенно недвижимо, словно онемевший или высеченный из камня, и безропотно дожидался дальнейших распоряжений от повелителя, кусая губы попутно с тем, как Бенна вышагивал рядом. Полы длинной и тяжёлой мантии задели чёрные одежды Сердвазара из протёртой кожи, и Главный Изыскатель затаил дыхание.

Его Превосходительство бодро направился в сторону имения целессии, дамы-настоятельницы, распорядительницы местного монастыря и основной попечительницы храма Гиндаи, которую Лутер Глоссориан знавал лично. Внутри него уже пылали непримиримые огни из гнева, перемешанного с обидой и уязвлённостью. Светловолосый красавец ощущал себя униженным и оскорблённым, предчувствовал, что его имя точно теперь будет попрано, коли слухи подтвердятся, и выяснится, будто в храме происходило нечто неположенное или незаконное. В его храме, в оплоте благообразия и порядков, коему Бенна всегда покровительствовал, в его частной житнице зиртана. Омерзительно!

Краем глаза Бенна приметил двух незнакомых, навьюченных кобыл, и обратился к Сердвазару:

— Нулл! За мной!

— Да, мой Славный Повелитель.

Резко поднявшись на ноги, Нулл понёсся за хозяином, словно собака, непородистая, зато самая покладистая и выученная премудростям лизания блюд и пяток.

— Что ты нашёл? – шёпотом спросил Император, почти не размыкая губ и даже не смотря на Нулла.

Он ступал первым, держа руки на виду – одну на навершии парадного меча, вторую заложив большим пальцем за пояс с золотыми бляхами и фиолетово-красными каменьями, окатанными полусферами. При каждом движении Его Святейшества по драгоценным императорским украшениям пробегался влажный, белый блеск и Бенна светился на всю округу, подобно ярчайшей небесной звезде. Или… подобно лунгу.

Мерб находился чуток поодаль, а Нулл Сердвазар, убрав кисти за спину, шагал по следам Императора.

— Это лошади Валентора, мой Славный Повелитель.

— Так-так, – Лутер мигом просветлел.

Он не стерпел, и по его губам промчалась счастливая улыбка.

— Значит, Наш распрекрасный молодой лгун, и по совместительству молодой беглец, где-то поблизости. Ему не уйти от Нас! Ха! Да я… я же всегда это говорил! – Глоссориан в триумфальном жесте победителя вскинул вверх кулак, и лишь спустя мгновение опомнился.

— Это ещё не всё, Ваше Императорское Величество.

Бенна замер на месте и стремительно повернулся к Нуллу лицом.

— Что ещё? Не томи, мой Добрый Верный Пёс!

— Его труд о Диких Землях, оригинал. Он достался нам.

В первый момент таких откровений Лутер даже не понял, о чём именно идёт речь – он просто-напросто стоял, широко расставив ноги и гордо расправив плечи, и добродушно улыбался. Но когда до Императора дошла суть сказанного его прихвостнем – Главным Изыскателем, – Лутер был готов прыгать и в ладоши бить от радости.

— Вы, все! Немедля оставьте Нас наедине! – скомандовал Его Святейшество. – Лаврас, ты и твои люди – к дому целессии, Балат, ты, свита и воины – ждите у храмового комплекса, Мерб, ты будь поблизости, а ты… ты, Нулл, Наш верный гончий, за Нами! Сейчас же!

Вокруг Императора занялась суета, ибо каждый ринулся исполнять распоряжения повелителя. И как раз в то время, когда во дворах царила сумятица и неразбериха, Лутер отвёл Нулла к раскидистому (к вороньему) дереву, и принялся под шумок расспрашивать его:

— Ушам не верю! Неужели это правда?

Нулл самодовольно улыбнулся, вынимая из-за пазухи титульный лист с работ Валентора о «Диких Землях», или о Мирсварине, коли говорить точно. Белоснежный лик этой бумажонки вызвал сокрушительный прилив радости к Его Святейшеству, такой мощный, что захлестнул даже рядом стоящего Нулла, скупого на улыбки и несклонного к проявлению чувств. Кроме гнева и злобы, разумеется. Но сегодня выдался исключительный случай, и Сердвазар улыбался тоже.

— Теперь он вернётся назад, сомнений нет! Он поступит к Нам в услужение, дабы вызволить из плена собственный труд. Дабы получить назад все страницы в целости и… там же все страницы?

— Да, мой Повелитель. И каждая начертана его рукой.

— Нулл, Старый Пёс! Я вознагражу тебя по заслугам! Придумывай же, что это будет! Выбирай то, что пожелает твоё гнилое и чёрствое сердце, – промолвил Молодой Император, поглаживая рукой в перчатке собственный подбородок, выдающийся и волевой, и, пока что, напрочь лишённый признаков растительности.

Только Главный Изыскатель смущённо насупился – то ли его задели слова о гнилом и чёрством сердце, то ли он нафантазировал нечто неисполнимое или запретное как высшую награду за хлопоты – Бенна не взялся судить. Впрочем, Нулл славился своей непробиваемостью и толстокожестью, и с лёгкостью сносил любое оскорбление, поэтому Лутер продолжил:

— Тогда… решим после, что это будет. Как считаешь, возможно, Валентор и его древняя спутница ещё здесь, в предместьях храма? А-а-а-а! – внезапно Император воскликнул так, словно его осенила светлая идея. – Возможно, они ещё здесь! Да? Они уже ждут меня!

— Нет, Ваше Императорское Высочество! – Сердвазар перегородил дорогу Бенне, который успел навостриться на дом целессии. – Это чрезмерно опасно, позвольте Вашим людям, Вашим преданным солдатам и охране…

— Нулл, не порти впечатление! И впредь не вставай у меня на пути! Не смей твердить мне «нет!»

— Но, молю, Ваше Благородие, одумайтесь!

— Я – самый могущественный человек в Ривер-Немме, – зашипел Бенна, будто переключаясь на язык полозов и змей. – Никогда не вставай у меня на дороге, иначе лишился головы!

— Вы, может, и самый могущественный человек, но она… эта чёрная, древняя ведьма – она нелюдь!

— А-а-а-а! – Бенна едва ли не бесчувственно отмахнулся от нравоучений Нулла. – Ты же простолюдин, что с тебя возьмёшь? Всё твоё прогорклое чело… оно же полнится вздорными суевериями, потому что рот и глаза с удовольствием поглощают всяческие нечистоты… и глупости! Одни лишь небылицы! Ты потчуешь Нас одними лишь небылицами о «чёрных ведьмах» и «злых колдунах», и Мы невероятно устали от этого! Здесь на версту вперёд нет зла ни в ком, кроме тебя!

Бенна постепенно погружался в ярость и начал бурно и обильно жестикулировать, то тыкая пальцем за горизонт и обозначая дали, соответствующие «злым» намерениям и направлениям, то тем же перстом указывая на одно конкретное, единичное и недалёкое местечко, куда надлежало лично (и немедля) отправиться Нуллу Сердвазару. Совместно с его безобразным бордовым пятном на половину лица!

Император уверенной походкой устремился к домику целессии, около которого уже сгрудились войска и его частная охрана. У Главного Изыскателя не осталось больше в кармане козырей, при содействии которых он смог бы отговорить Его Святейшество от поспешных решений и необдуманных шагов. Делать было нечего, и Нулл обречённо простонал вдогонку Императору:

— Мои люди ищут беглецов по всем закуткам, а когда мы найдём их, то они без промедлений отправятся к Вам в кандалах!

— Нет, Нулл, не причиняй им вреда. И не наводи страх! Иначе Мы покараем тебя по всей строгости закона.

— Да, мой Славный Повелитель, – Сердвазар в почтении опустил голову, и затем откланялся.

А Бенна Красивый, размахивая по пути огромной мантией с длинным шлейфом, продолжил идти вперёд без оглядки. Мало того, что в настолько роскошных и богато убранных нарядах оглядываться было просто неудобно, так ведь ещё и трон с увесистой короной всегда мешали Императору смотреть по сторонам. Не годится, чтобы кто-то, достигшей его положения, крутил без остановки головой туда-сюда. Авось, именно от бестолковых и необдуманных телодвижений слетит венец с царского чела, когда его носитель вдруг узрит, кто размещается вокруг. Или внезапно осознает, кто он есть сам.

Тиржада ожидала за входной дверью домика целессии в компании самых миловидных и свеженьких прислужниц Гиндаи, облачённых в белые, чуть-чуть просвечивающие юбки из тонких тканей, небольшие голубоватые кофточки с широкими, круглыми воротниками, и целомудренно прикрытых пепельными мантиями сверху – в общем так, как точно бы понравилось Молодому Императору. Многие девушки наспех украсили свои густые локоны бутонами и пёстрыми лентами, и каждая из них держала в руках символы Гиндаи: колокольчики, трещотки или прочие музыкальные инструменты, обрядовые цветы или ритуальные предметы культа Доброй Богини. Другие же, напротив, несли разнообразные угощения для Его Святейшества – например, кувшин с подслащённым вином, знаменитые местные булочки с кремом, чашу для омовения и лучшие, чистые полотенца.

Среди жриц и послушниц Гиндаи, толпящихся в прихожей целессии, не было ни одной старой, зрелой или хотя бы повзрослевшей женщины – Жадда намеренно отобрала наиболее юных прелестниц. И лишь морщинистая наставница Тиржады, Золотая Липа, помогала девушке словом, делом и духовной поддержкой. Оставшаяся в привычном одеянии, – просторном балахоне с капюшоном, не слишком белом, но и не слишком запятнанном, – Липа стояла возле своей любимицы, крепко взявшись за её вспотевшие от волнения ладони.

— Он идёт! Всем занять свои места! – скомандовала Тиржада, готовая упасть в обморок от страха и нетерпения.

Только бедняжка переживала вовсе не из-за встречи с Императором, которого Жадда знала недурно, а из-за того, что ей лично придётся пересказывать Его Величеству запутанную, долгую и длинную историю о Великой Госпоже, о Валенторе, о подземельях в лабиринте Гина, экспериментах, воровстве и незаконном сбыте зиртана… и о Чудище Шарга.

Но предательская дверь никак не отворялась, продлевая до бесконечности мучения жрицы и отсрочивая тот сладкий (и ужасный) миг, когда всё наконец решится. Через буковые створки Жадда слышала, как Бенна возмущается и грозным тоном отчитывает уже представленных ему солдат из Багряного отряда – тех самых, которых Металлия столь умело и ловко связала, что наперсница Гиндаи начала впоследствии недоумевать, гадая, где же Госпожа Предела обучилась такому тёмному искусству. Впрочем, теперь это не имело значения, ведь разъярённый взгляд Бенны даже на мгновение не задержался на путах. Он, словно золотистый горный лев, метался вокруг пленных, окатывая их ледяным презрением и сыпля кровожадными и жестокими распоряжениями.

Тиржада и Золотая Липа, взявшись за руки, тихо молились Гиндае, дабы как-то успокоиться и смириться с происходящим, но вскоре дверь двинулась, и в помещение шагнул Его Величество Император Ривер-Немма своей твёрдой ногой. Сперва ему в глаза ударили яркие потоки света, ибо окна в доме целессии выходили на восток, а снаружи, вопреки его личным пророчествам, погода принялась меняться и налаживаться. Густые снежные облака уже разорвались и в некоторых местах растянулись на кружево, пропуская вперёд и жгучие лучи горного солнца, разогретого добела последним месяцем весны, и тугую, звонкую лазурь ослепительных небес. Поэтому Бенна не выдержал и наморщился, однако очень быстро вновь напустил на собственную венценосную персону устрашающий и достопочтенный вид владельца сих земель, видимых и невидимых.

— Ваше Императорское Превосходительство, – чётко и громко провозгласила Жадда, опускаясь на колени и поднимая над головой поднос с дарами, – позвольте поприветствовать Вас в обители Широкоглазой Гиндаи, Доброй Богини.

— Разве это обитель Гиндаи? Это дом целессии, как Мы знаем, и приветствовать Нас по церемониалу ещё рано, ибо Мы не пересекали порога храма под всеобщее ликование, как велят вековые традиции.

Вообще-то, дед Бенны, Старый Император, был первым среди правителей подобной величины, так что никаких «вековых традиций» по чествованию Императора в Ривер-Немме не существовало вовсе. Даже в Лемне, его непреложной столице, стоит ли говорить о восточных окраинах и дальних провинциях? Но Лутера всегда прельщала мысль, словно он не просто выступает на публике, но ещё и продвигает вперёд давно забытые и отложенные на задворки времён обычаи жителей Империи – уважаемого и возлюбленного богами народа, непременно самого образцового и передового, богатого целым кладезем славной и доблестной истории, а заодно способного похвастаться лучшими новшествами в ремёслах и науках. И неважно, что большинство «традиций» наспех лепились в таких ведомствах, как Палаты Славословия, и уже затем объявлялись мировым достоянием, а новомодные изобретения, точно также, как и открытия из областей врачевания, астрономии или естествознания, оставались здесь под строгим запретом, за соблюдением которых следили главы цехов и жрецы Всевышних.

Не было в Ривер-Немме ни сведущих врачевателей, ни составителей толковых лекарств, ни настоящих исследователей, естествоиспытателей и путешественников, одни только алхимики, трактаты и учебные пособия которых не обновлялись столетиями, шарлатаны да жрецы Суллуна. Такой порядок устоялся ещё при Старом Императоре, и не то, чтобы Бенне он сильно нравился… В конечном итоге, Его Святейшество был весьма заинтересован в компании искусных врачей, знающих как его залатать, если понадобится, как и истинных магов и кудесников, заключающих неподдельную связь с майном и умеющих колдовать, а не просто гораздых на фокусы. Но… факт остаётся фактом, и за семь лет правления Лутера мало что переменилось. «Старые, добрые» традиции регулярно множили своё число благодаря стараниям всяких проныр из Палат, а вот проверенных научных данных так и не прибавилось.

— Надеюсь, дорога Вас не затруднила, Ваше Святейшество, – тихо и пристыженно прошептала Тиржада, не поднимая глаз, пока Глоссориан обмакивал кончики обнажённых пальцев в воду, которую ему поднесла другая девица.

— Объясни Нам, жрица, отчего так приключилось? Как вы посмели нарушить Наш приказ? Или, хочешь сказать, что Наш гонец не достиг вашей «обители» ещё вчера? – однако Император пребывал в другом расположении духа и не пожелал отзываться на любезности наперсницы или рассыпаться в ответ схожим бисером.

Вокруг него столпились очаровательные и пышногрудые особы, но все они для Лутера были всё равно, что свиньи в хлеве. А кто в здравом уме возьмётся сеять чистым и сияющим жемчугом перед грязными животными?

— Нет, Ваша Милость, гонец прибыл в срок. Но теперь я исполню роль Вашего гонца, – дерзко и звонко отчеканила Жадда, наконец, поднимая глаза.

Столкнувшись с этими горячими, и одновременно леденящими озёрами из кристального горного ручья – двумя блестящими, серыми зеницами Тиржады, сопоставив речи девушки с копной её непослушных и озорных кудрявых волос, Лутер сразу признал стародавнюю подругу в жрице Гиндаи.

— Позвольте же мне говорить! Дайте слово, Ваша Милость, и я расскажу, что здесь приключилось. Расскажу всю правду, без утайки.

— Жадда… ты ли это? Тиржада из рода Мецерлион? – Император будто потерялся на мгновение, или же наоборот нашёлся, припоминая старые, добрые и тёплые моменты, проведённые вместе с Жаддой и покинутые им в прошлом.

Она была ещё совсем крошкой, когда играла с будущим Императором в настольные игры или в прятки в саду, но он любил её тогда, словно родную сестру. Лутер вспомнил былое, столь ярко и отчётливо, что воспоминания за щелчок пальцами смели с прекрасного лица владыки его надменную и высокомерную улыбку, и чуть было не столкнули с ног в пучину робости и ужаса. Он оказался полностью безоружным перед таким поворотом судьбы. Он почувствовал, как его сердце пронзают иглы, как его протыкает насквозь толстое копьё, выкованное призраками из осколков минувшего. Рок… вроде как – нехитрое слово, но сейчас Бенна не осилил бы произнести эти три заветные буквы, его горло опять сковал приступ удушья.

— Да, Ваша Милость, – подтвердила наперсница Гиндаи, разрушая чары тоски по прошлому, что наложили на Императора обет молчания. – Моё имя – Тиржада, я – дочь Жедара Мецерлиона Бороды, Ваша верноподданная.

— Поднимись на ноги, – наконец, скомандовал Бенна Красивый, слегка поведя пальцами левой руки в расслабленном и непринуждённом жесте.

Жадда торопливо исполнила приказ Его Сиятельства, выпрямилась и передала поднос своей наставнице, Золотой Липе. Девушка ласково и лучезарно улыбнулась, тоже припоминая их общую дружбу и привязанность друг к другу, и Глоссориан смягчился. Жрицы начали обступать Его Святейшество, то поднося ему кубки с вином, то предлагая сладости, и постепенно оттесняли Жадду от Владыки Ривер-Немма. Но в помещение уже прошли верные псы Императора – Нулл Сердвазар и Мербагот Кнут, заодно с Лаврасом Шестипалым, и вскоре разогнали навязчивых девиц.

— Милостивая госпожа, – обратился Лутер напрямую к Жадде после того, как Мерб и Лаврас выпроводили из имения всех прочих женщин, – Наше сердце переполняет радость от нежданной встречи с Вами, и, клянусь Вам, скоро наступит тот час, когда Мы с Вами присядем за чашами вина, но ныне обстоятельства вынуждают отложить личные дела и побеседовать о…

— О приключившемся, – предложила Жадда с почтением, чуток склоняя голову и совершая плавный реверанс.

— Именно! Пройдёмте, моя дорогая, – Бенна рукой указал на лестницу на второй этаж здания, а затем повернулся к прислужникам. – Мерб и Нулл, вы двое, держитесь позади, однако не отставайте.

— Как прикажете, – хором ответили мужчины.

И Император на пару с Жаддой отправились наверх. На время общения со старинной подругой с глазу на глаз Бенна позабыл строгие правила двора. Наконец-то он мог отбросить в сторону маски и личины и говорить о себе в единственном числе, прерывая поток этих бессмысленных «Мы» и «Наше», и уступить дорогу «я» и «мне».

В приёмных покоях целессии Жадда чистосердечно призналась во всём, что произошло в храме Гиндаи и в подземельях запретного лабиринта Гина, подкрепляя сказанное перечнем документов из архивов Сура. А в кабинете поблизости Нулл занялся собственным любимым делом – призванием его демонической души – допросом Вермелины Луны и Тиграля Рыжего. Правда, на сей раз ему не пригодились пыточные щипцы и клещи, которые Первый Изыскатель и Главный Следователь не преминул взять с собой, ведь дама-настоятельница убедительно и подробно поведала императорским ищейкам о мельчайших детальках коварного заговора против Ривер-Немма и его короны.

Сердвазар, как и всякий управленец, вхожий в высшие круги власти, на тот момент был смутно осведомлён о неких экспериментах с помощью зиртана и «токов ведовства», проводимых в подземельях восточных окраин Империи на преступниках. Однако Нулл считал, что весь этот кошмар давно остался в прошлом, и что в роли подопытных экземпляров старик Паргус и Сельдэриус когда-то использовали заключённых, а со смертью деда Валентора вообще цепь богомерзких исследований вовсе прервалась. Но теперь Изыскатель всё бледнел и бледнел, погружаясь в многочисленные подробности произвола наместников Эль’Четтры, Элисмайра и храма Гиндаи, такие подробности, которые даже его каменное сердце утяжеляли ещё больше, заодно покрывая душу коркой льда. Казалось, что не достаёт самой малости – некого ключа, – которым можно будет открыть важнейшую дверь, приводящую в итоге к главе заговорщиков. Ибо ни при каких обстоятельствах не может статься так, чтобы Вермелина и Тиграль провернули всё это лишь вдвоём, и только при участии восточных правителей – мелких сошек и расходных карт в колоде Императора. Нет, определённо и однозначно, им благоволил кто-то в Лемне. Кто-то очень богатый, влиятельный и знатный. И отныне основная задача Нулла – эту дверь, и этот ключик разыскать. После того, конечно, как он притащит беглого мага Валентора за шиворот Его Святейшеству, а затем, за несговорчивость и грубиянство, возложит голову наглеца на плаху.

Переговоры между Нуллом и Вермелиной проходили за плотно закрытыми дверями тогда, как Император и наперсница Гиндаи устроились в соседней комнате и постороннего присутствия особо не чурались.

— …родить потомство женского пола?! – возмущённо вопрошал Бенна, рассевшись в кресле напротив Жадды.

После того, как Император внимательно выслушал рассказ жрицы, у него возникло немало вопросов, однако больше всего Его Превосходительство поразился немыслимым святотатством, на которое пошла Вермелина. Мало того, что она должна была пожизненно блюсти целомудрие, но не делала этого, в довесок получалось ещё и так, будто все жрицы наивысших санов и дамы-настоятельницы не сохраняли девственность, как им предписывалось правилами двора. Они основали здесь, под крышей святыни Гиндаи, собственный культ, расцвеченный первобытными и смердящими красками – чёрной сажей и алой кровью. Они поклонялись Дае, Матери-Земле, они преклоняли головы перед костями драконов, они сношались с солдатами Багряного отряда, что сами в одночасье превратились в каких-то грязных адептов, словно дикие, блудливые животные!

— Значит, госпожа Вермелина не была невинна? Тьфу! – Император в омерзении плюнул на пол. – А я ведь приглашал её на свою коронацию! Она держала скипетр, пока я был занят присягой и клятвой! Как мне теперь это исправить?!

Но, усмирившись столь же скоропалительно, как и вскипев вначале, Бенна медленно и чинно поднялся на ноги.

— Сегодня я наслушался вдоволь, дорогая моя. А сейчас я задам тебе пару вопросов. И лишь один раз. И ты обязана отвечать честно. Тебе помогали иноземцы? Они были здесь, в храме?

Несмотря на то, что Жадда клятвенно обещала рассказать Императору «всю правду» и в виду своего долга, и по старой дружбе, она до сих пор ни разу не упомянула Металлию и Валентора, заменяя их вмешательство «проделками бесов» или «провидением Всевышних». Однако, то ли запах в покоях целессии всё ещё слишком явственно напоминал о Великой Госпоже, то ли Бенна Красивый действительно не был столь глуп, как поговаривали о нём некоторые злые языки – Император быстро сообразил, в чём конкретно заключалось дело. Он надавил именно туда, куда и следовало, и Жадда пристыженно опустила взор себе на пальцы ног.

— Они были здесь, да? Рослый человек с тёмными волосами и белым лицом, и не менее рослая женщина в чёрных одеждах? Белокурая и прекрасная, манящая, распространяющая вокруг себя золотые искры сат?

— Сат? – тоненьким голоском переспросила Тиржада.

— Сат, это что-то типа харизмы. Отвечай, Жадда! Ты не смеешь лгать при мне, ибо я самый благородный из всех мужей Ривер-Немма.

— Да, Ваше Сиятельство.

— Так я и знал!

Бенна громко щёлкнул пальцами возле лица жрицы, однако девушка так и не поняла, ликовал ли её правитель, или сердился на неё.

Лутер демонстративно взмахнул плащом и направился к лестнице, но Жадда его окликнула:

— Но они ушли! Они ушли! Вам не догнать их, мой Славный Правитель.

Однако Бенна больше не принимал её в расчёт. Тогда, пытаясь как-то задержать и заинтересовать владыку и выиграть время, Жадда бросилась в спальни целессии со словами:

— У меня имеется подарок для Вас, Ваше Величество! Это мой личный трофей, походный камзол древней женщины-воительницы.

Император тут же замер на месте. Резко развернувшись и стуча каблуками сапог о кедровые балки пола, он помчался по следам Жадды во мрак спален Вермелины, где на кровати до сих пор валялся камзол Металлии. Послушница первой добралась до одежд лунга, и, подняв и отряхнув наряд, протянула его Бенне.

Наверное, выражение лица Его Величества, которое тогда довелось узреть Тиржаде, было самым сложным и не поддающемся истолкованию в мире – уж слишком многое смешалось на физиономии Бенны: и бурное любопытство, и неприкрытое вожделение, и стыд, и смущение, и недовольство, и предвкушение, и восхищение, и блаженство, и…

Лутер дотронулся рукой в перчатке до шелковистой подкладки камзола, что всё ещё хранила запах лунга, а затем сорвался и грубо отнял облачение у Жадды.

— Её собственные одежды, которые она сняла только что? Которые касались её обнажённой плоти?

— Да, так и есть, мой Милостивый Правитель. И ныне камзол принадлежит только Вам.

— Только мне… – повторил Лутер, словно во сне, прикрывая глаза.

Его мысли метались из угла в угол. Он желал тут же ринуться в погоню, пока ещё следы беглецов окончательно не замели попутные им горные ветры, и пока Металлия и Валентор не пересекли границы Керначтерона – межи, на которую не мог ступить Бенна. С другой стороны, Глоссориан жаждал выпроводить Жадду за дверь спален, запереться, и побыть наедине, так сказать, с этим предметом личного гардероба древней, занявшись чем-то таким, что не предназначалось для глаз посторонних, и о чём сразу догадалась его кудрявая и проницательная сестрица из прошлого.

Недолго думая, Бенна выпалил:

— Моя дорогая, передай Мербу и Нуллу, чтобы они тотчас взялись за дело. Они знают, за какое именно. И пригласи ко мне Балата, но сама более не входи. Оставь меня, я желаю побыть один.

— Да, Ваша Милость. Как повелите.

Жадда с уважением поклонилась Его Святейшеству и удалилась исполнять приказы, хитро улыбаясь на каждом своём шаге.

Выбравшись из добровольного заточения в спальнях целессии, удобных и пышно обставленных, (зато мрачных и скудно освещённых), Император с удивлением обнаружил, что в окрестностях храма Гиндаи уже властвует полдень. Его тайная служба из числа хранителей Паккро во главе с Мербом двинулась на розыски беглецов и вскоре размазалась по округе тонкой, прозрачной сетью. Солдаты разбрелись по северным и восточным направлениям, тщательней всего обыскивая проторенные тропы и разнообразные строения, встречающиеся на дорогах – вроде заброшенных сторожевых башен, редких ферм и не менее редких домов.

Нулл Сердвазар, Главный Следователь и Первый Изыскатель Его Величества, взял на себя ответственность за поимку столь желанных для Бенны лиц, а Лаврас Шестипалый, командующий элитными подразделениями, приступил к размещению войск возле храмового комплекса. В конце концов, Бенна не хотел посвящать каждого зеваку в свои частные планы, а потому особенно не распространялся среди подчинённых о том, зачем ему так понадобился господин Валентор, чёрный маг, и его спутница, странная вооружённая женщина, древняя уроженка королевств за южными границами Ривер-Немма, которые здесь издревле считались дикими. Законы Фива воспрещали болтать об этом даже ему, держателю слова и властителю царского скипетра. Вдобавок, жрицы и послушницы Гиндаи затеяли всяческие гуляния и празднования в честь прибытия Императора, так что, нынче у каждого дел было невпроворот.

Правда, Бенну явно не волновали пиршества. Покинув имение целессии, он тут же оседлал коня и поскакал к кузне Кринна в сопровождении трёх охранников, даже не простившись с Жаддой.

После рукоблудия Бенна всегда чувствовал себя немного расклеившимся и выбитым из колеи. На смену удовольствию быстро приходило обычное облегчение, а следом сразу подступала тошнотворная вина, которую Лутеру ещё в детстве внушили служители культа Суллуна, и которую теперь из него не могли выдавить ни увесистые золотые украшения, ни громоздкая корона. Даже возвышенный пьедестал трона не помогал Бенне посмотреть на столь безобидную проблему с высоты умудрённого опытом взора лунгов, или хотя бы простой житейской мудрости, и заклеймить её как незначительную мелочь. Он по-прежнему считал «это» – большим и скверным событием, что растлевает душу и расточает попусту его драгоценное и благословенное семя.

Но Бенна ничего не мог с собой поделать. Чересчур стойкий, въедчивый и соблазнительный аромат Металлии вскружил ему голову, приведя чресла в боевое положение, и юноше ничего не оставалось, кроме как снять напряжение самому – не приглашать же к действу жриц Гиндаи, знаменитых недотрог, или, тем более, малышку Жадду – это ведь всё равно, что делить ложе с собственной сестрой! Тьфу! То, что хорошо для вампира-арана, не идёт на пользу людям – жажду человека не утолит кровь, а нужды плоти не удовлетворятся связями с близкими родственницами.

Вскоре растерянного Императора нагнал Мербагот Кнут, вооружённый свежими вестями:

— Ваше Превосходительство! Судя по всему, преступники сбежали в Хис-Чад через лабиринт Керначтерона. Они либо уже на землях соседского королевства, либо там, куда вход Вашим ногам строго воспрещён!

— Проклятье!

Выругавшись ещё пару раз, Бенна повернул в сторону Соцепповых гор.

Небо полностью освободилось от облаков, налилось ярко-синим и лазурным, и горный воздух казался кристально чистым и прозрачным, настолько, что Император отлично видел на несколько вёрст вперёд. Он не мог подступиться слишком близко к Керначтерону, зато с лёгким сердцем мог полюбоваться его красотами – изломанным хребтом из острых и колючих чёрно-серых стен, причудливых складок горной породы и волнистых образований, высотой превосходящих человеческий рост примерно вдесятеро. Они змеились по изумрудно-зелёному склону, прорезая своим матово-угольным массивом перевал между гор, разделяющий Ривер-Немм и Хис-Чад.

О, Керначтерон, неприветное урочище между Империей и Королевством Серебряных гор и Платиновых городов, место, где гибнет всякий беспечный путник и неподготовленный бродяга. Плоть его слагает запутанный лабиринт из серо-синего камня, а проходы в коридорах и туннелях стерегут смертоносные чары, не позволяющие пересечь границы тому страннику, в сердце и душе коего угнездился мрак. Сюда дороги нет для клятвопреступников и попирателей слова, для воров и коварных обманщиков, для завзятых лжецов и предателей правды.

Керначтерон невозможно обогнуть, невозможно взять штурмом, невозможно проскочить поверху – его сколы и зазубрины так остры, что уничтожают любую защиту в мановение ока. Можно, конечно, перелететь его, но такое под силу только птицам, драконам, и… мелкотравчатым насекомым.

Когда дед нынешнего Молодого Императора совершал свои карательные и завоевательные походы, он, в общем-то, не планировал останавливаться на достигнутом, всегда недовольный добычей и жаждущий большего. Его намерения не по нраву пришлись правителям Хис-Чада, славным королям и королевам могучих горных городов, сплочённых общими началами и единой культурой. В их жилах всё ещё текла кровь аркатов и гори, первоклассных волшебников и сподвижников майна, а посему именно чародеи отправились на защиту границ отчизны. Оборонять окраины Хис-Чада, зажатые в тисках между непроходимыми джунглями и скалами Соцеппа, было бы неимоверно трудно. Например, сперва для достижения рубежей войскам нужно было преодолеть пустыню Набитан, а обеспечивать солдат в столь опасном и нелёгком путешествии провизией и питьевой водой – та ещё задачка. Ну, этого и не требовалось, ибо в Хис-Чаде каждому придворному магу было доподлинно известно, что в Ривер-Немме проживают люди тёмные и невежественные, едва ли знакомые с колдовством. Поэтому на бой подняли колдунов, с которыми вряд ли бы совладали мечи, копья и стрелы имперцев, и от ведовства которых Ривер-Неммских рядовых бы точно не уберегли ни щиты, ни молитвы Суллуну и Кунновану – верховному богу и богу войны.

Впрочем, рано или поздно Старый Император разбил бы отряд магов, но ему даже этого делать не пришлось – толкуют, словно волшебники из Хис-Чада добровольно пожертвовали собой, обволакивая природное урочище Керначтерона жуткими и нерушимыми чарами. Самоотверженные маги будто бы срослись с землёй, впитались в неё с пролитой кровью и разброшенными костями, и до сих пор сторожат проход на территорию Хис-Чада, не пропуская никого, кто не отзовётся эхом в их душах. Как бы там не приключилось в действительности, на Керначтероне вправду лежали смертоносные заклятья, и Старый Император так и не отважился брать эту вершину под собственное крыло. Что уж там… он даже не смог заставить себя шагнуть туда, куда падала густая тень от кривого абриса каменных стен Керначтерона.

Говорят, что запрет распространялся на всех потомков Его Святейшества, и отец Лутера здесь и погиб, пытаясь совершить невозможное и преодолеть лавовый лабиринт. Он будто бы прошёл испытание до конца, но испустил дух рядом с таверной на границе, повстречавшись там с магом второго хордана главного рона – так именовались порядковые номера чародейских орденов в Хис-Чаде. Маги второго хорда́на издревле отправлялись на службу к рубежам страны, дабы оберегать её просторы от вторжения войск неприятеля и дабы не пропускать сквозь врата самых нежелательных особ – носителей и приемников Ривер-Неммской короны. Волшебник наложил на отца Лутера проклятье, которое буквально приговорило того к смерти – несчастный обезумел и лишился зрения на некоторое время, однако этого хватило, чтобы он отбился от охраны и умчался в леса, где и заплутал. К утру следующего дня его нашли, только было уже поздно, ибо до отца Глоссориана (на тот момент – наследного принца) первыми добрались горзы.

Горзы покидали собственные укромные логова лишь затемно, но они всегда помнили запах Старого Императора и Старины Сэльда, и быстро нашли отца Лутера, одержимого чарами. В отчётах указывалось, что от императорского сына после полночной трапезы чудищ осталась левая нога и парочка зубьев, которые затем доставили в столицу.

Бенна, уже подобравшийся слишком близко к заветному и желанному, не мог не думать обо всех опасностях и мерзостях Керначтерона. Мысленно он проклинал Металлию и Валентора, бранил их на чём свет стоит, но в тот же момент восхищался ими и превозносил за удачливость.

— Они могут быть, где угодно! Приглашение на турнир у нас, зачем им бежать в Хис-Чад? Они могут затаиться, могут спрятаться, в скалах полно пещер и расселин, а в лесах масса нехоженых троп! Ты уверен, что они вошли под сень Керначтерона?

Мербагот, Императорский Кнут, уже успел спешиться и держал коня Его Святейшества за поводья, управляя животным и не пропуская правителя дальше положенного. Изломанная и ухабистая тень от кузни Кринна едва задевая его сапоги – но старому вояке было всё равно, он не боялся призраков, не страшился попирать ногами запретное и с лёгким сердцем наплевал бы на любые легенды, коли они не грозились бы навредить Его Величеству. Однако лабиринт именно, что сулил несчастья и беды, и словно источал ароматы колдовского дурмана. Как уберечь Императора от влияния незримого и древнего, витающего вокруг, Мерб по-прежнему не знал, но тем не менее выпалил:

— Ваше Превосходительство, они точно улизнули в лабиринт. Это проще и выгодней, ведь Вы не можете за ними пойти, и, наверняка, заморским ведьмам и чёрным магам это тоже известно!

— Заморским? Моря и океаны не разделяют Ривер-Немм и Мирсварин, то есть, Ривер-Немм и Дикие Земли, их разделяет хребет Сверкающих гор! Ты, что, так и не выучил тот справочник по географии, что Мы преподнесли тебе на именины?

Бенна нахмурился. От резвой верховой езды его диадема чуть-чуть спустилась вниз и сползла, а подвески на обруче с каплевидными гранатами густого, сочного винного цвета совсем закрыли обзор Императору, так что украшение требовало немедленного вмешательства и поправок со стороны хозяина. Однако вместо того, чтобы надеть венец должным образом повторно, Бенна просто-напросто снял его и передал одному из слуг, после чего протёр свой уставший, зудящий и взопревший лоб. Ношение короны требовало от владельца не только крепкой шеи и несгибаемого внутреннего стрежня, что помогали бы выпрямлять плечи и задирать вверх нос всякий раз после неудачи, но и чрезмерного терпения, ибо… ибо от любого налобного украшения, рано или поздно, начиналась лютая головная боль, кожа покрывалась влагой и натиралась, проступали нездоровые отметины… В общем, корона – это далеко не самая приятная привилегия, скорее изнурительное бремя.

Успокоившись и покинув седло, Бенна Красивый проворчал:

— В коем веке ты дело говоришь, Мерб. Для беглецов это было бы весьма умно – забраться под сени Керначтерона, а уличать их в глупости мне ещё как-то не приходилось. Постоянно ошибаетесь вы! И постоянно они впереди! Постоянно!

Лутер в ярости сдёрнул перчатки с рук и принялся ими хлестать по расшитому золотом чепраку.

— Они впереди даже тогда, когда отстают от меня на дорогах на пару дней! Как такое может быть? Что мне теперь предпринять, как поступить?

— Ваша Милость…

Внезапно взгляд Императора задержался на его новом возлюбленном трофее – на походной сумке Валентора из добротной кожи, обработанной чем-то эдаким, что сделало её непромокаемой. Она, полуоткрытая, свешивалась с седла, искря на всю округу ослепительными, выбеленными кислотою страницами превосходного качества, явно иноземными. Теми самыми страницами, на которых значился текст наиболее дорогой, важной и ценной для Бенны книги, повести о лунгах и Пределе. Выхватив парочку листов, Император злокозненно прошептал:

— Где Нулл? У меня имеется идея…

— Ваше Превосходительство! – вдруг вступил в беседу один из солдат элитных охранных войск. – Даруйте право доложить!

— Ну, что ещё? Докладывай, не томи… – безразлично буркнул Бенна, перебирая пальцами книжные страницы и не обращая взора на подоспевшего воина с пикой.

— Мы обнаружили следы беглецов! И господин Первый Изыскатель, он…

— Он, что? Ну же!

— Он и его подручные в погоне за преступниками вошли в Керначтерон.

На мгновение Бенна замер. Он ничего больше не говорил, и ничего не делал, просто стоял и безмолвно внимал, как свистят порывы прохладного горного ветра у него в ушах, но слышал Император совсем другое – то, как с треском рушатся его планы, как крушатся и рассыпаются в прах его надежды. Он будто бы воочию наблюдал, как чудовищная смоляная тень от Керначтерона разрастается, как она обзаводится сотнями скалящихся пастей и обрастает острыми зубами, как из-за её разинутых ртов высовываются демонические, длинные щупальца и змеиные языки, и все разом устремляются к нему, бессменному владыке и правителю сих земель. Наиболее могущественному человеку в Ривер-Немме, который не смог управиться даже с собственной жизнью так, как следовало бы.

— Да покарает Бледный Суллун этого своенравного и своевольного наглеца! Как смел он нарушить Наш приказ?! Зачем Мы только поручили ему заботы Нашего сердца?! – Император в гневе взялся поносить сам себя, но быстро переключился на солдат. – Он же там сгинет! Сложит там свои кости! И где Нам искать столь же полезного цепного пса?! Немедля отправляйтесь за ним! Вытащите его наружу, живым или мёртвым, но лучше бы живым. Иначе вам несдобровать тоже! Всем вам!

Бенна пригрозил воину, и тот поспешно удалился туда, откуда пришёл, увлекая за собой подмогу из троих императорских охранников. В итоге Бенна остался в компании своего верного и безропотного орудия – Кнута Мерба. Без посторонних взглядов Император быстро размяк, и принялся жалобно стонать:

— Это я виноват…

— Ваше Превосходительство, Вы всегда проявляли к Нуллу, к этому безродному оборванцу, излишнюю, и совершенно неуместную благосклонность…

Но Бенна выхватил стопку страниц из книги Валентора и хорошенько отходил ими Мербагота по лицу.

— А кого ещё мне винить? Что бы не вытворяла твоя правая или левая рука – винить всегда приходится голову! Я – голова! Я – корона! Значит, это моя вина, я плохо вас учил! Плохо вами помыкал! Впредь этого не повторится!

За воспитательной поркой слуги последовал очередной приступ ярости, и Бенна прижал к груди помятые листы бумаги, добежал с ними до границы Керначтерона и начал истошно вопить во весь голос, обрушившись при том на колени в весьма театральной позе:

— Валентор! Ва-а-а-а-ле-е-е-ентор! Ты меня слышишь? Ва-лен-то-о-о-о-о-ор?! Это я, твой владыка, Император! Твой самый преданный читатель! Твой почитатель! Вернись же! Верни-и-и-и-ись же! Мне это нужно… Валентор?

Его возгласы помчались по склонам Соцепповых гор, рассыпающихся, измученных ветром и иссечённых временем. Скалы задрожали, зароптали и запели, повторяя эхом за Императором «Валентор», как будто тоже учились новому. Им по нраву пришлось имя прежде неизвестного здесь героя, воина и мага с берегов Моря Снов, из самого Эль’Тариота, белокаменного и высотного. И теперь убогие, расколотые кряжи, плешивые и поросшие от старости мхом, с удовольствием твердили «Валентор, Валентор…», дразня того, кто эти слова произнёс, и подбадривая услышавшего их впоследствии.

Крики, по подобию птиц или крошеных, но юрких стрекоз на звенящих крыльях перемахнули через стены лабиринта Керначтерона и без труда добрались до ушей Нулла Сердвазара, который уже успел преодолеть несколько поворотов в запутанных туннелях, но ничего удивительного с ним не приключилось. На него не накинулись призванные стражники, вроде каменных големов или оживших деревьев, нога его по случайному стечению обстоятельств не провалилась в скрытую ловушку, его не поразил густой туман из ядовитых чар, никто не нашёптывал ему крамольным голоском наветы и не внушал предательские мысли. Наоборот, Нулл чувствовал предельную ясность и трезвость ума, он видел далеко вперёд, воздух ощущался лёгким и свежим, и ничто не мешало Первому Изыскателю и Главному Следователю вершить собственные великие дела – охоту за беглыми преступниками. Только, разве что, груды веток и опавших, ещё зелёных листьев неизвестно откуда взялись на путях лабиринта. Они чуток препятствовали продвижению и создавали много треска, оповещая жильцов о прибытии гостей, однако всё прочее казалось столь скучным и обыденным, что Нулл даже засомневался: а имеются ли на Керначтероне вообще какие-то действенные заклятия? Или же здесь витает лишь одна магия – магия надёжного обмана?

— Это Его Императорское Величество зовёт, – настороженно заговорил один из приближённых Нулла.

Четверо мужчин пробирались по Керначтерону с пиками или обнажёнными мечами наготове, стараясь не задевать острые стены из тёмного базальта, в которых на каждом шаге мерцали тоненькие и мелкие кусочки прозрачных квадратных кристаллов. Порой в складках породы, будто покрытых сажей, махровых и влажных, вспыхивали настоящие зелёные великаны – столбы и ромбовидные наросты из драгоценных камней, однако никто из солдат не смел прикасаться к имуществу местных владык, ибо, судя по слухам, Керначтерон изваял лично бог чёрного колдовства и ковки – кузнец Кринн, при помощи магии, лавы, и подземных сил. И всё, на что падал взор пришельцев, всё, до чего могли дотянуться их руки и на чём держались их ноги – всё это принадлежало ему, Всевышнему небожителю, который свету и блеску солнца предпочёл мрак и чернь земных глубин.

— Да, но разве Император называет твоё имя? – огрызнулся Нулл спустя какое-то время. – Так что, замолкни, и двигайся бесшумно. Ты мешаешь мне думать, ты мешаешь мне…

На последнем слове двухцветное, красно-белое лицо Сердвазара стало ещё более сосредоточенным. Он замер в неудобной позе, принюхиваясь к веяниям воздуха и прислушиваясь к неярким, блёклым отголоскам, что доносились из сердцевины лабиринта. Его ноздри раздувались, пропуская через себя потоки ветра, а глаза неустанно бегали туда-сюда, порождая беспокойство в спутниках и вселяя тревогу в их сердца; почти что лютый, промозглый страх.

— Нет, нам надлежит немедля вернуться, – отрезал первый подручный Сердвазара. – Господин Главный Следователь, Его Святейшество не приказывал входить во врата Керначтерона. Сюда дорога закрыта для подданых Империи…

— Лучше ты закрой свой рот немедля! Пока цел ещё! – рявкнул Нулл, наводя остриё меча на нос непокорного подчинённого.

Внезапно позади солдат что-то заклокотало и зашипело, они в ужасе встрепенулись и хором завыли:

— Это горзы! Горзы учуяли нас! Горзы идут по нашим следам!

— Или это бесовская гончая Кринна! – завопил кто-то.

Странный шорох не показался Нуллу настолько же подозрительным, как и его солдатам. Да, Первый Изыскатель происходил отнюдь не из знатной семьи и брал свои корни в самой черни, на дне Лемновских притонов и борделей, однако Сердвазар вовсе не планировал захватывать с собой наверх ещё невежество и всяческие суеверия простого народа, заодно с мутью почв и собственной неблагородностью. Ведь после того, как созревший корнеплод вынимают из грядки, где он рос среди навоза, затем его очищают должным образом. И с лёгкой встряской от кожуры отпадает последний кусочек грязи, который ненароком прицепился к корешку, и который не годится в пищу, не идёт на стол хозяину. Точно так же Нулл избавился от своих былых «тёмных» верований и расхожих убеждений рядового обывателя Ривер-Немма. Теперь он тоже почти не знал богов, не доверял Всевышним, не прислушивался к знакам и не умел читать скрытые символы. Он не воспринимал подсказки внутреннего голоса всерьёз, а потому твёрдой походкой направился к тому ответвлению коридора, откуда исходил неприятный звук.

— Суеверные глупцы, нет здесь никаких горз! А бесовских гончих Кринна вообще не существует!

Подойдя к невысокому кусту, усыпанному колючками и малиновыми цветками, Нулл отогнул вершины растения, дабы продемонстрировать нерадивым спутникам, что в этом укромном уголке никто не спрятался.

— При всём желании горзы бы сюда не влезли!

Подчинённые медленно и боязливо окружили спину командира, заглядываясь из-за плеча Нулла на куст и лично убеждаясь в том, что там точно бы не поместились никакие бесы, даже самые незначительные и мелкие. Вместо демонических тварей по веткам прыгали небольшие щебечущие птички, не представляющие угрозы. Только мужчины собирались вздохнуть с облегчением, как позади них вновь что-то заклокотало. Резко обернувшись и ощетинившись пиками, воины увидели впереди, рядом со стеной из застывшей лавы, нечто невообразимое.

— Чур меня! Изыди, демонское отродье!

— О, Всевышние! О, Куннован!

— О, Великий Бледный Суллун, – тихо промолвил даже Главный Следователь, растерявшийся и смятённый.

Его пальцы задрожали, хватка ослабла и, кажется, меч Изыскателя из наилучшей, кованой стали тут же покрылся ржавчиной, теряя былую силу. Могущество и прыть клинка будто бы на глазах отслаивались зримыми кусками белоснежной пыли, которая опускалась вниз, к ногам хозяина, и сразу истлевала.

Перед имперскими вояками вздымалась просвечивающая бледно-зелёная фигура. Размером в два человеческих роста, в просторной рясе с какими-то эмблемами и узорами, с поясом и в кандалах, она раскачивалась на ветру, издавая потусторонние, заунывные звуки, и вытягивала чрезмерно длинные пальцы к незваным гостям. На середине второй фаланги эти призрачные отростки чудища перевоплощались в сухие древесные ветки, а потом менялись до неузнаваемости и становились щупальцами. У фигуры не имелось глаз, и из её пустых глазниц лился гипнотический свет колдовского огня. На плечах приведения расселись толстые птицы, которые время от времени окунали свои клювы в несуществующие более зеницы несчастного стража. Видимо, вороны до сих пор помнили вкус глазного сока и желали насладиться им вновь, уже после того, как всё выели и сами издохли, отравившись майном.

— Это прислужник Кринна!

— Нет, это дух возмездия проклятых! – зазвучали беспорядочные выкрики среди солдат, которых готовили для сражений с людьми или на худой конец с животными, но уж точно не с бестелесным миром призраков.

Воины в страхе пятились назад, хотя зеленоватая, светящаяся фигура в кандалах вечного раба ничего не делала, только загадочно выла и звенела цепями.

— Это призрак арката! – предположил седобородый мужчина со шрамом на левой скуле, правая рука Сердвазара, самый осведомлённый из всех подчинённых Изыскателя. – Это маг, поборник неприкосновенности Хис-Чада и защитник лабиринта! Поэтому он такой высокий, ведь известно, что аркаты были значительно выше нас, и даже выше древних пожирателей света.

— Тихо! – злостно прошипел сквозь зубы Нулл, прикасаясь ладонью в перчатке к своему истлевающему клинку. – Заткнись уже, твою болтовню назад не воротишь, в отличие от самообладания! Не пугай людей!

Главный Следователь обнаружил, что клинок меча, может, теперь и выглядел так, словно пролежал на дне океана пару десятилетий, на ощупь он по-прежнему оставался гладким и ровным. Меч был невредимым и цельным, и по щетинистой физиономии Сердвазара проскользнула дикая ухмылка. Должно быть, имей призрачный страж глаза, то ныне сам испугался бы такого зрелища и убежал бы, ибо Нулл тоже весьма отчётливо напоминал демона – его лицо, чётко разделённое на два поля – бежево-телесное и мутно-бордовое, его обсидиановые очи, горящие бесовским огнём, его разлетающиеся одежды из чёрной кожи, усыпанные никчёмными заклёпками и ремешками, его напряжённая рука, его меч, его поза – всё говорило об одном: Изыскатель не намерен отступать. Он намерен прорываться вперёд с боем, и, точно так же, как любой другой демон из Междумирья, он не знает слово «пощада», а к милосердию и добродетели всегда развёрнут спиной. Нулл заставил бы даже столь уродливое приведение пожалеть о том, что оно ещё не совсем исчезло с лица земель, а до сих пор бродит под светом Цер и Дион.

Совершив пару стремительных выпадов и атакуя призрака первым, Нулл быстро пронзил его нематериальное тело, а затем рассёк цель на куски, после чего фигура принялась медленно растворяться в воздухе.

— Это просто мираж. Иллюзия! – провозгласил Сердвазар тоном победителя, однако его людей подобный поворот вещей не устраивал в корне.

Стоило Главному Следователю расквитаться с призраком, в отдалении туннеля опять что-то зашипело и заклокотало. И как только дорога расчистилась, а последние обрывки стража растаяли, подручные Нулла кинулись врассыпную, и каждый искал собственный путь к выходу из лабиринта.

— Император не велел нам вступать в Керначтерон! – крикнул кто-то напоследок, словно дельное оправдание для дезертирства.

— Наше оружие предназначено для сражений с живыми существами из плоти и крови, – прохрипел перепуганный помощник Нулла.

Наверное, его волосы посидели бы за один день, не будь они уже покрыты налётом старины и отмечены пеплом осыпающегося времени, заклеймены перстом бога утекающих эпох, Ноннфом, и обращены в белые.

— Как нам сокрушать бестелесное, когда наши мечи имеют твёрдый хребет и выкованы из стали? Только бесплотным можно повлиять на бестелесное! Здесь нужна магия!

— О чём ты толкуешь? Об очередном суеверии? – сурово и грозно прорычал Нулл. – Что ты только что видел?! Это ведь просто иллюзия! Всего-навсего фантом!

Изыскатель раскинул руки по сторонам, как бы намекая подчинённому, что справиться с иллюзиями – дело плёвое и незатруднительное, главное не поддаваться на их уговоры или попросту не замечать их наличия. Но крепкий, бывалый вояка решил, что с него довольно всяческих вредоносных приключений. И так на его жилистом теле не счесть шрамов и боевых отметин, он и без того уже чуть было не лишился глаза, иссох и осунулся под гнётом Императора и бесконечных войн, и теперь не готов бросаться на штыки врагов из иного измерения, когда даже соответствующего приказа не поступало от верхов, а, значит, его ратные подвиги и бравые свершения не оплачиваются в двойном размере.

— Я убираюсь из этого проклятого места. Нулл, смирись уже, тебе не догнать их, и не поквитаться ни с Валентором, ни с его женщиной. Забудь и иди дальше.

Седовласый бородач уходил прочь, спрятав меч обратно в ножны. Однако Нулл не собирался следовать советам какого-то там расстриги-дворянина, знатного распутника и забулдыги, но хотел идти собственной стезёй. Как и всегда, проторенной и вымощенной лично им, без посторонней помощи.

— Забыть так, как ты забыл свои обеты, данные Суллуну и Эминат? – брызжа слюной, кричал Нулл. – Давай, проваливай! Его Святейшество вас всех покарает! Непременно! Вернитесь, трусливые выродки! Ублюдки! Иначе вам не поздоровится!

Но ответом Сердвазару послужило только эхо. Нервно одёрнув одежду, Первый Изыскатель устремился на север лабиринта, туда, куда изначально держала путь их незатейливая экспедиция.

Вскоре внимание Нулла привлекли другие любопытные звуки, не похожие на звон цепями или клацанье зубами, и он прибавил хода, расчищая дорогу мечом от плюща и пут лиан, которые то опускались занавесом перед лицом гостя, то стелились плотным, зелёным покрывалом по земле и стенам. Определённо, здесь всё-таки творилось нечто колдовское, и, наверное, лучше было бы Нуллу посерьёзней отнестись к советам своего помощника. Но Нулл Сердвазар действительно чем-то смахивал на Его Святейшество Императора, Бенну Красивого, а также на мага Валентора, коего он ненавидел за тот позор, что обрушился на его голову после побега летописца из Первой Ставки. Нулл тоже славился несговорчивостью, непреклонностью и вольнодумием, не любил признавать собственных ошибок, и никогда не отступал от начатого, даже если оно грозило ему полным крахом, жестокой расправой, тюрьмой, смертью, исчезновением или вечностью в жертвеннике душ – неприветном, чудовищном обиталище для отверженных богами и проклятых людом. В конце концов, Сердвазар всегда знал, что за его бесчисленные преступления, злодеяния, злоупотребления и… и за странные, запретные пристрастия, именно там он и завершит свои скитания – в аду, в жертвеннике душ. Так что… терять было особенно нечего. Помимо, разумеется, неповторимой благосклонности Его Святейшества.

Компания Нулла приносила Бенне удовольствие и радость лишь тогда, когда послушный пёс Его Величества доставлял на блюдо своему хозяину то, чего он поистине желал. А когда череда подачек прекратится, когда Нулл перестанет по каким бы то ни было причинам исполнять любые вздорные прихоти правителя, тогда прервётся и щедрый поток императорских милостей, заодно с денежным изобилием и глухой, слепой невосприимчивостью к недостаткам и провинностям Сердвазара. В конечном итоге, ведь Нулл неблагородный, он создал себя сам, вылепил из трущобной грязи, что попалась под руку сразу после его появления на свет, и никому из приближённых Императора, обладателю по-настоящему знатной крови и принадлежащему родовому дворянству, не понравилось триумфальное вторжение Сердвазара на сцену власти. Власть лишь для тех, кому она причитается с пелёнок по праву крови, так считали аристократы, и без зазрений совести и промедления смели бы неказистую фигуру Нулла обратно в болота черни, из которых он воспрял однажды, дабы никогда больше не возвращаться к прежнему.

И никакому Валентору, белокожему и распрекрасному магу с чистым лицом и холёными руками, хозяину легендарного клинка и столь звучного имении, невзрачный Нулл Сердвазар не отдал бы то, что далось ему настолько неимоверными трудами и нечеловеческими усилиями…

Сейчас Изыскателя вперёд манили голоса, мужской и женский, и, зайдя за занавес из лиан и плюща, он последовал за зовом судьбы, слившись с зарослями растений. Затаив дыхание и уравновесив бешеный бой сердца, Нулл тихо и размеренно поплыл за беседующими.

— …хорошо, хоть она в штаны к тебе не лезла, эта наглая девчонка, в отличие от Мины.

— Откуда ты знаешь, что не лезла? Я этого не говорила, а ты не спрашивал.

— Да! – игриво усмехнулся мужчина. – Ты просто дразнишь меня. Хочешь распалить мой аппетит. Но, на будущее, доведу до твоего сведения, что лучше вначале пресекать подобные намерения, чтобы потом не попадать в неприятные ситуации, вроде этой.

— Уймись уже. Лучше поведай мне, тан чатар, видишь ли ты отметки от злого колдовства на этих стенах?

— А ты? Что видишь ты?

Сердвазару несказанно повезло, ибо что бы там не видели на стенах двое беседующих – высокая светловолосая женщина и темноволосый молодой господин – они точно не сподобились заметить его присутствия, которое, каким-то чудом сохранилось в секрете. Должно быть, предки Нулла слишком долгое время тесно общались с крысами: кто-то ютился с ними в одном помещении, кто-то их истреблял, кто-то, напротив, занимался их распространением, а кто-то даже ел, так что, Сердвазар приобрёл некоторое соответствие с этими серыми и хвостатыми пронырами. Например, умение ловко скрывать собственную личность в самой крошечной расселине, или выживать там, где всё прочее было обречено на неминуемую гибель. Грязь стала его родной стихией, она подпитывала жизнь в Главном Следователе.

— Я? – неуверенно и малость смущённо переспросила рослая женщина, определённо Металлия Дрейк. – Я не могу различить ничего подобного, никакой магии.

— Можешь, просто помни, о чём я рассказывал тебе. Необходимо открыть в себе исток кси, исток воли, и обратиться к нему, тогда всё вокруг…

— …тогда всё вокруг наполнится искрами майна. Знаю, только… Я так не могу. И я не вижу этого, я никогда и ни в чём не находила майна.

Она печально и уныло, даже с некоторой долей обречённости, возложила руку в перчатке на шершавую поверхность лавовых наплавов и слегка потёрла скалу. Вниз посыпались угольно-чёрные крошки.

— Найдёшь, – чересчур уверенно отчеканил Валентор, который рассуждал о магии с такой дерзостью и заносчивостью, что сумел убедить даже Сердвазара в собственной правоте. – Как бы там ни было, майн однозначно имеется в тебе. Эта заветная единственная капля. Помнишь? Она есть в тебе точно так же, как есть и разные охранные заклятья, наложенные на Керначтерон в роли ловушек и препятствий.

— О, сдаётся, отметки всё-таки мелькают здесь?

— Ещё бы! – коварно оскалившись, Валентор повёл подругу чуть подальше, вглубь туннелей.

И Нулл Сердвазар последовал за преступниками, с предельным вниманием переставляя ноги за плотным занавесом из лиан. Иногда он аккуратно отгибал пару листьев, чтобы иметь возможность взглянуть на праздно воркующих влюблённых, а заодно окатить их презренным и уничижительным взором. Хорошо бы, огонь глаз Изыскателя не выдал местоположения своего хозяина, уж слишком он был ядовит и горяч.

— Вот здесь. Разве твои пытливые и ясноокие зеницы лунга ничего тут не угадывают? Разве чутьё мага остаётся невосприимчиво, а внутренний голос молчит?

Валентор пальцами правой руки дотронулся до стены лабиринта, испещрённой рытвинами и причудливыми завитками, но ни Металлия, ни Сердвазар, в тот момент позабывший о безопасности и уставившийся на историка, ничего похожего не находили средь природных узоров Керначтерона, в его возвышенностях или в его теснинах.

— Керначтерон изваяли поистине непостижимые и могущественные силы, – хозяин мрачного близнеца продолжал вещать загадочным голосом, – и ныне он напоминает Тчеланский лабиринт. А заклятья и чародейские ловушки на его стенах и на земле – это всего лишь изящное довершение, последний штрих на зловещей картине. Полотно её настолько вычернено, что происходящее почти невидимо. И такая неизвестность пугает сама по себе. Беспокойному путнику никогда не преодолеть лабиринта теней, его поглотят такие призраки и демоны, которых он сам вообразит, которых он там якобы «встретит».

— Ты хотя бы раз лично плутал в Тчеланском лабиринте? Я – да, и скажу тебе: из него невозможно выбраться в одиночку.

Валентор снял перчатки с рук, ибо так поступал всякий маг Предела, когда собирался браться за колдовство. Видимо, майн славился какими-то особыми предпочтениями в мире бессмертных, и сотрудничал только с теми, кто сперва пожимал ему кисть обнажёнными пальцами. Что, к слову, не больно-то чествовали осторожные лунги, блюстители целомудренных прикосновений через дополнительный слой кожи из одежд.

Внезапно перед Металлией и Сердвазаром развернулось поистине дивное зрелище – два пальца летописца, когда-то утраченных, а ныне перевоплотившихся в чудовищные отростки благодаря токам Тчелана и энергии либбо, вспыхнули золотисто-белым светом, а затем и вовсе превратились в кристаллические, словно высеченные из гранёных драгоценных камней. И теперь верная десница историка могла похвастаться сразу двумя личинами – самым чёрным обличием, что проступало под небесами Ассалгота, и самым белым, ярким и лучистым, что раскрывало собственный потенциал под воздействием магии. Задев подушечками пальцев базальтовую стену, Валентор вскрыл секретное заклятье, одно из множества, и на каменном холсте скалы проявились кривые знаки и столбцы с письменами, которые лишь в глазах продвинутого мага могли сложиться в чертёж охранного заклинания, наводящего иллюзии на слабых духом.

— Да, так и есть, любовь моя. Лабиринт Тчелана внушает трепет и ужас. Его невозможно преодолеть в одиночку. Но я здесь не один. И ты здесь не одна тоже. Прежде я сказал бы, что проведу тебя лично по его запутанным коридорам, но ныне скажу иначе: мы проведём друг друга, и в помощь нам рука попутчика.

Историк протянул левую ладонь возлюбленной, и она незамедлительно приняла сей чистосердечный дар, ласково и нескромно улыбнувшись для своего настоящего верного друга. Её по-прежнему терзали сомнения и допекали полчища плотоядных и голодных до крови вопросов, но она беззаботно отмела их в сторону, просто снесла с дороги как ненужный и несвоевременный хлам. Ведь Металлия до сих пор помнила, что говорила сама Валентору в начале их общего путешествия: «настанет тот миг, тот час, и всё откроется». Однажды мозаика непременно сложится… и без дополнительного давления. Именно так. Кусочки её слишком нежные и хрупкие, их ни в коем случае нельзя подгонять.

Если в сердце не укореняется страх, если мрак не пускает в душе своих ядовитых побегов, тогда тебя уже не тревожат дикие пляски теней и пересветов в углах, тебе не мерещится всюду лик демонов и не пугают больше происки бесов. Ты знаешь, что во тьме есть только тьма – опасность, неизвестность и тайна, но в ней нет зла. Зло может угнездиться внутри, но, если его тлетворные семена не приживаются, оно не имеет силы и власти. И оно всегда проигрывает свету.

Двое путников направились на восток, желая поскорее оставить Керначтерон за спинами и шагнуть на земли Хис-Чада, издавна охраняемые как магическим орденом второго хордана первого рона из Мадарса, так и защищённых дополнительными отрядами, в том числе колдовскими стражами, что спали в стенах лабиринта до поры до времени и пробуждались исключительно под покровом мрака. Лабиринт, который многим переселенцам из Ривер-Немма показался бы непроходимым, для Валентора и Металлии скорее смахивал на вычурное парковое сооружение дворцового типа, немного непонятное и малость неоднозначное, но такое, где было приятно и полезно прогуливаться пока не нагрянет закат. Однако, с заходом солнца даже его стены обернулись бы кривой и уродливой громадиной, в чернильном силуэте которой непременно найдут убежище зловредные призраки. Жизнь в приведения вдохнёт проказница-ночь, безлунная и безликая, лучше других умеющая обращаться с густыми красками, а напитает силами и воспламенит их аппетит бурное воображение скитальцев. Следовательно, недурно было бы успеть до исхода дня, но теперь, с высоты свежеобретённых знаний, ни ночь, ни лабиринт, ни мрачные воспоминания не считались для Металлии и Валентора за сложные препятствия.

— Ты должна взять арашвир, – в конце вымолвил историк, поворачиваясь к Дрейк. – Он – средоточие майна, в нём концентрируется связь между плотью Ассалгота и Тчеланской бестелесностью. В тебе, как в лунге, гораздо больший потенциал колдуна, так что…

Мужчина попытался снять кольцо с левой руки, и Нулл неосознанно подался вперёд в надежде засечь момент откровения и детально рассмотреть любое изменение на лице Валентора, даже самое малозначительное. Но тело летописца сразу пронзила резкая боль, он скорчился и зашипел, согнулся чуть ли не вдвое. Металлия ринулась на помощь возлюбленному, а Сердвазар всё не мог отвести глаз от того, как медленно и неумолимо растворялся яркий блеск на деснице хозяина мрачного близнеца, и как бесследно исчезало его заветное желание – желание вновь иметь утраченные пальцы. Однако без кольца с арашвиром колдовские чары слабели, истончаясь, связь с майном рвалась, и пальцы будто рассыпались в пепел, тлея и сгнивая прямо на руке владельца.

— Оставь его! – воскликнула Металлия. – Оставь!

В тот миг Нулл решил, что другого случая, столь удобного и подходящего, ему явно не представится, и что ныне ему, Первому Изыскателю и Главному Следователю Его Святейшества, точно благоволят Всевышние. Солнце всё ещё светило высокого над головой, озаряя путь для вездесущей гончей Императора, и Нулл, оскалившись, разрубил лианы и выскочил наружу. Он размахивал мечом и гордо расправил плечи, словно демонстрируя во всей красе собственную фигуру для Керначтерона и его заграничных гостей, однако ни Металлия, ни Валентор никак не отреагировали на появление стародавнего приятеля.

Занеся руку в ударе на влюблённых, Сердвазар победоносно провозгласил:

— Теперь посмотрим, кто из нас троих выберется отсюда живым и невредимым!

Но вместо того, чтобы вытворить нечто изящное или, хотя бы, преисполненное недюжинным могуществом, Нулл с разбегу врезался в невидимую преграду лбом, и это его совершенно подкосило. Ни Ривер-Немм, ни Мирсварин не знали ещё настолько безупречных, чистых и прочных стёкол, одно из которых, вроде как, разделяло Следователя и чету преступников, а поэтому Нулл даже заподозрить не мог подобного подвоха. В голове Сердвазара проскользнула идея, что здесь, должно быть, поработало чудовищное колдовство обманов и наветов, он обмяк, выронил из рук меч и медленно пополз вниз. Фигуры иноземцев превратились в колеблющиеся, надломанные силуэты, а затем принялись вовсе рассеиваться в небытии, так, что Нулл уже не понимал, чему можно верить, а чему нельзя. Что он видел на самом деле, а что лишь страстно хотел узреть? Вскоре веки налились тяжестью и опухли, смыкаясь под собственным раздобревшим весом, и круговорот мыслей увлёк Первого Изыскателя вслед за своими завихрениями, опьяняющими и беспощадно бешенными.

Когда Нулл пришёл в сознание, разумеется возле него не наблюдалось ни Металлии, ни Валентора, этих треклятых чужаков, да провалятся они сквозь землю прямиком в жертвенник богов, где их души будут терзать демоны и бесы на протяжении целой вечности! В принципе, если говорить откровенно, рядом с Сердвазаром вообще никого не было – ни птиц, ни зверей, ни насекомых, ни его людей, ни личной охраны Императора. Только меч.

Оранжевое солнце уже клонилось к закату, окутывая все предметы и растения янтарным, святящимся туманом, отдалённо напоминающим по оттенку переливы на поверхности затвердевшего зиртана. Но в масляной луже, непойми откуда взявшейся возле Нулла, солнце перевоплотилось в своего серо-синего брата близнеца, мрачного и внушающего страх, прямиком из Междумирья сулящего беды и предрекающего дурные предзнаменования осипшим голосом… жреца Суллуна? Или древнего божества собственной персоной? Сей Пламенный Бог был недоволен Нуллом, он сетовал на то, что его ничтожный раб запамятовал путь к свету, и что лучезарный диск его лица навсегда остался незаметным для Сердвазара. И теперь это неистовое, невидимое солнце, разгневанное и оскорблённое, жаждало отмщения и расправы, оно грозилось раздавить Нулла, разорвать его на части притяжением, могучим и непреодолимым, и Первый Следователь перепугался так, что не осмелился даже поднять взора на настоящее светило. В лужу что-то капало с раздражающей навязчивостью, и вскоре в зеркале из жидкости Сердвазар рассмотрел очертания какого-то паренька, одетого весьма незатейливо и бедно, но в согласии с имперскими приличиями.

Кто же это к нему на выручку явился? Он сам в молодости, или же это… или же это…

— Махфадарн? – подняв глаза, удивлённо прошептал Главный Следователь. – Что ты… Как ты тут очутился? Что ты тут делаешь?

В одной руке его закадычный приятель Махфадарн, коему значилось всего-то двадцать один год отроду, держал красивый и изящный масляный фонарь в кованой оправе. Лампа источала успокаивающее, бело-голубое сияние, и на её огонь уже слетелись десятки мотыльков, оживившиеся перед сумерками и ныне кружащие рядом. Правда, отсек для масла был повреждён, и из него брызгами вырывалась череда капелек с таким напором, что, судя по всем законам здравомыслия, фонарь давно должен был бы опустеть, однако этого не происходило. Во второй руке паренёк со смазливой мордашкой прятал увесистую неотёсанную дубину, стыдливо заведя её за спину так, словно Нулл – полный слепец и завзятый дурак, и не увидит «сюрприза».

— Слушай, может, ты оставишь всё это и просто вернёшься домой? – поинтересовался Махфадарн как бы невзначай с надеждой в голосе.

— Что «это»? Мой долг? Мои… желания? То… чего я желаю более всего?

Нулл расслабленно откинулся на мягкую перину из зелёной травы и пут плюща. Его вдруг захватили дикие фантазии, где на просторах перед ним вырастали до небес горы из трупов непокорных и неверных, где телки реки крови несговорчивых и своевольных, где у него одного в руках имелся божественный нектар, коим он оживлял тех, кого хотел и кто был ему мил, и испепелял тех, кого не хотел больше видеть и кто ему по нраву не приходился. Здесь, на берегу собственного воображаемого мира, отвратительного и чудовищного, он считался единоличным богом и царём. Он – и Кринн, и Суллун, и Лефес-Гин в одном лице, он – небесный и подземный властелин, чья власть непререкаема, а воля – непреодолима.

— Жажда… – прошептал в бреду Сердвазар, перекатываясь на спину и обращая взгляд на небеса, с которыми всегда мечтал соперничать и соревноваться в силе, – …жажда неутолима. Всё равно, на поверку желание власти окажется лучше, чем власть. Скажи, что я прав. Утешь меня.

— Нет? – не прислушиваясь к словам лихорадочного приятеля, Махфадарн безжалостно отрезал в конце. – Тогда простимся здесь!

И, хорошенько замахнувшись, ударил Нулла по голове.

Пожалуй, на этот раз Сердвазар провалялся в отключке не так долго – он очнулся уже к началу ночи, когда на индиговом небосводе с чёрными проталинами зажглись все путеводные звёзды, и славно обученный Нулл с лёгкостью бы вышел по ним из Керначтерона в том направлении, которое бы избрал: на восток, к Хис-Чаду, или на юго-запад, к Ривер-Немму. Но пока что он медлил. Поднеся пальцы к губам, Нулл нащупал в уголке рта запёкшуюся кровь.

— Что это было?! – Первый Изыскатель и Главный Следователь Его Величества возмущённо потребовал объяснений у пустоты.

Но вокруг стеной стояла тишина, земли давным-давно укутал бархатистый мрак тёплой ночи накануне лета, и сколько бы Нулл не вопрошал, сколько бы он не выпытывал у местности ответа – всё было напрасно. Никто здесь не знал языка живых иль мёртвых, никто не изъяснялся на понятном ему наречии, и потому не сдался бы под натиском самых страшных мук палача или проверок истязателя. Для того, чтобы внимать подсказкам леса и магическим советам, нужно выучить особенный словарь, которого у Сердвазара не было.

— Какая-то бесовщина! Происки демонов!

…в глубинах курчавых кустов и среди ветвей редких деревьев Изыскатель заметил мерклый блеск желтоватых, как будто окаменевших очей, что наблюдали за ним с хищническим терпением и выдержкой.

Потянувшись за мечом и быстро обвив его черенок непослушными, онемевшими пальцами, Нулл постарался встать на ноги как можно скорее, приводя себя в достойное, боевое положение. Ведь с каждым протянутым мгновением окрестности лабиринта расцвечивались очередной парой горящих, кровожадных глаз, а те из них, которые совсем недавно находились в десятках шагов от пострадавшего, принялись стремительно приближаться.

— Горзы! Будьте прокляты! – прорычал Нулл, взмахивая мечом и срубая голову первой твари, что рискнула на него напасть. – Ну же, давайте! Идите сюда! Я вас всех передавлю! Одну за одной!

Только Сердвазар не учёл весьма важной вещи – горз в Керначтероне поселилось немерено. Утром и днём они предпочитали держаться вблизи убежищ, но по ночам не робели и выходили на поиски добычи. Как правило, ей могла послужить вполне обычная дичь, вроде ланей или массивных рыбин из горных ручьёв, однако горзы не брезговали и человечиной, ослабленной заклятьями лабиринта.

Крылатые и зубастые монстры целой стаей накинулись на Нулла и растерзали его на части. Они, будто безобразные, загробные мотыльки явились на свет мерклой души Изыскателя, и числом своим взяли верх, толком не понимая, что их манит и почему они будут в дальнейшем обречены погибнуть в чьём-нибудь огне. Нулл задохнулся под весом толпы, он пал там, где и создавался изначально – в болтах, на дне, среди нечистот и грязи.

Ведь безупречным из болот вырастает только лотос, а всё прочее… оно в грязи гниёт.

— Да, всё в порядке, Аман-Тар, моя госпожа. Я наконец-то нашёл её и вижу воочию! – важным и приподнятым тоном провозгласил молодой парнишка людского происхождения, темноволосый и недурно сложённый.

Он с грохотом водрузил увесистый том на свой письменный стол, втиснутый сразу за длинным прилавком, и начал листать справочник.

— Не так-то часто, знаешь ли, доводится узреть печать истинного владыки Предела, вхожего в Кален-Цоп, в Круг лунгов и Всеобщее собрание – Мирн Кас. Но теперь я вижу, что ты именно та, за кого себя и выдаёшь, Великая Госпожа, пятый аркан Мирн Хатра, Металлия Дрейк, хранительница врат и усмирительница майна, Аман-Тар, достопочтенная госпожа. Откуда ж я мог знать раньше?

Юноша ещё несколько раз провёл пальцем по зарисовкам с оттисков всех именных печатей статной гостьи, как бы поглаживая изображения и одновременно напоминая себе, что перед ним возвышается настоящий лунг в полноте красоты своей… и своего же могущества.

— Ты мог просто меня послушать, – улыбчиво и чуток загадочно отбила языком Металлия.

Дрейк отвернулась от собеседника и устремилась вглубь кабинета, где вершились лишь самые «благонадёжные сделки» и заключались наиболее «выгодные договоры». Коли судить по речам владельца таверны, который не скупился на пёстрые и расцвеченные выражения.

— Мог поверить мне.

— Поверить тебе на слово? М-м-м-м! Нет, Аман-Тар, это, знаешь ли, больше не Предел, и не Мирсварин. Это – славный, добрый Хис-Чад, место, где не счесть серебряных горных пиков и платиновых куполов в столице, и где затесалось ровно столько же всяческих плутов и мошенников, эльфов там или митриникийцев, норовящих примерить на себя личину лунгов и выиграть за счёт их величественного происхождения и врождённой неспособности лгать. Выиграть пару лишних монет.

Трактирщик злокозненно улыбнулся, обнажая ровные и белые зубы, по которым проскользнули отблески от свечного пламени. Юноша тут же облизнул свои клыки, будто охлаждая их и освежая обстановку.

В его манерах проступала непочтительность какого-то определённого сорта, с претензией, так сказать. Хозяин харчевни, а заодно местный меняла и воротила самых разнообразных дел, отчаянно желал позаигрывать вдоволь с полночной гостьей – прекрасной и удивительной женщиной, которую ещё не видывал свет столь унылого и скромного заведения, как его таверна. А, коли не раззадорить и не заинтриговать пришлую даму, явно ни в чём особенно не нуждающуюся, то долго это приключение точно не продлится, ведь лунги славились непредсказуемостью, и незнакомка вольна была улизнуть в любой момент. Поэтому паренёк по имени Фро́лиан Гандело́н из кожи вон лез, дабы впечатлить и хоть чуточку зацепить Великую Госпожу, он хотел её видеть не только в тусклом пламени свечей или в отблесках камина, но и в солнечном зените. К счастью для хозяина, Валентор остался внизу, распоряжаться относительно спален и ужина, и не наблюдал все его бесстыдные потуги, ужимки и «случайные» прикосновения к плечу очаровательной странницы, от которой исходило манящее и почти колдовское благоухание. В отличие от тех «знаковых» запахов, что чаще всего доводилось Фролиану чувствовать от постояльцев, и которые, мягко говоря, ему совсем не нравились.

Юноша был выходцем из столичного Мадарса и выделялся образцовой чистоплотностью и аккуратностью, что отражалось на его заведении. Здесь было приятно находиться даже лунгам, тут царил умиротворяющий полумрак в малиново-бордовых тонах, создающийся за счёт полупрозрачных драпировок и плотных занавесов, и по залам распространялся сладковато-приторный аромат свежеиспечённых пирогов и булочек, долетающий с кухонь. В общем, всё шло в соответствии с лучшими традициями Предела несмотря на то, что Хис-Чад никогда не входил в его состав.

— Неужели вы настолько слепы, что не в силах отличить лунга от эльфа или митриникийца?

Металлия расположилась спиной к владельцу потому, что взялась изучать многочисленные книги, выставленные на полках без какого-то чёткого порядка. В кабинете Фролиана, помимо прилавка, письменного стола, гор из справочников и не менее высотных башен из свитков и прочих заполненных листов бумаги, имелись ещё два кресла напротив небольшого камина, шерстяной ковёр и двустворчатая дверь, что вела на широкую веранду – посадочную площадку для ручных всполохов. Также на веранде плотными рядками теснились клетки с голубями, которые передавали послания по территории Ривер-Немма. Не во все города, разумеется, доставлялась местная почта, но в Эль’Четтру или в Лемн можно было отправить весточку без особого труда, за пару имперских медяков, или за ломаный ри Мирсварина – не важно, Фролиан прекрасно знал цену любым деньгам, он любил их пересчитывать.

— Ну, что ты, не будь столь высокомерна, моя госпожа, Аман-Тар. Я отменно могу отличить лунга от эльфа, а эльфа от митрина, но, знаешь ли, здесь люди предпочитают иметь на руках действенные доказательства. Они не удовлетворяются лишь прилипчивыми словами, что повисают на языке и пристают к зубам, как некачественная карамель. И всё благодаря вам, лунгам. Вы сеете по миру это языковое поветрие!

Дрейк переключилась на исследование картин, разделяющих книжные шкафы и изображающих окрестные достопримечательности – Соцепповы скалы, например, прибрежные джунгли Хис-Чада или храм Гиндаи. Картины были исполнены весьма мастерски и со знанием дела, поэтому Металлия увлеклась зрелищем настолько, что не заметила даже скрип пера трактирщика, тот самый звук, который всегда её раздражал и выводил из равновесия.

— Это ты болтаешь без умолку, не я, – тихо прошептала Металлия, язвительно ухмыльнувшись.

Но паренёк расслышал её речи и тоже улыбнулся, приняв реплику гостьи за вызов на словесный поединок, или вовсе за приглашение к чему-то более… личному.

Закончив выводить на счетах и долговых обязательствах буквы из двух алфавитов – часлната и коренного хис-чадского, – Фролиан поднялся на ноги и подошёл к Великой Госпоже, заглядываясь из-за спины женщины на то, что именно она рассматривала.

— Нравится? – вопросил юноша, задумчиво приставляя указательный палец к устам. – Эти полотна написал мой старший брат.

— Кстати, где он сейчас? Я думала, что это заведение принадлежит ему, Пёстрому Риву-Оленю…

— Оно принадлежит нам обоим. Это ведь не Империя, здесь не только старший сын наследует имущество родителей…

— …или, вернее сказать, не Риву-Оленю, а Бел-Атар Касарбину, – Дрейк хитро улыбнулась, поразив своими познаниями собеседника до глубины души.

— М-м-м-м! – восхищённо промычал он, скорчив уморительную мину и поджав нижнюю губу. – Пожалуй, ты пытала Старика Умма с пристрастием, чтобы узнать такие подробности нашей частной жизни, Аман-Тар.

Трактирщик уже взялся чуток нависать над гостьей и Металлия отстранилась к дверям веранды, взмахнув на Фролиана рукой.

— Что ты, почтенный хозяин, лунги не опускаются до подобной грязи. Может, всё-таки, ты тоже изволишь назвать мне своё истинное имя? Раз уж я оставлю тебе кучу закладных и распрощаюсь со многими связками монет в последствии, и по твоей вине.

Дрейк всё больше и больше отдалялась от настойчивого паренька, а затем и вовсе прислонилась к створкам дверей, через мозаичное, зелено-красно-жёлтое стекло которых в кабинет просачивался едва заметный ночной свет. Сквозь мутную преграду Металлии всё равно удалось разглядеть свежий и мерцающий лунный серп, окружённый россыпью звёзд. Заодно с небесным блеском в комнаты проникал бой барабанов, треск бубнов и завывания рожков и флейт. Внизу, на первом этаже таверны и на площадке возле неё вовсю гудели какие-то гуляния.

— Сперва спешу заверить тебя, что мои цены – самые справедливые! А моё истинное имя – Дин-Ата́р Фро́лихан, честь имею представиться Вам, Аман-Тар, моя милостивая госпожа, – наигранно и нелепо отчеканил трактирщик.

Подпрыгнув и заведя одну ногу за другую, он поднёс сжатый кулак к груди и поклонился, перепутав и перемешав все обычаи – благородные господа так не поступали ни в Мирсварине, ни в Ривер-Немме, ни при дворе правителей Хис-Чада. Но его карта выиграла сегодня, ведь Металлия расслабленно хихикнула.

— Мы решили с братом переименоваться, когда поняли, что для большинства посетителей наши родовые прозвища звучат… ну как бы это выразиться… звучат скверно! Да!

На радостях от того, что он припомнил такое пыльное и завалящее словечко в стиле древних, Фролиан звонко щёлкнул пальцами. Металлия опять хихикнула, и на сей раз хозяин постановил, что нынче все луны и звёзды выплыли из-за облаков специально для него, и сейчас ему же дают наилучшие предсказания.

— Так что, теперь я – Фролиан Ганделон. Ну а ты, прекрасная путешественница из-за дальних рубежей, может тоже озвучишь своё настоящее имя? А? Металлический Дракон Предела?

Древняя удивлённо подняла вверх брови, округлила глаза и надула без того пухлые губки, после чего Фролиан сразу понял, что зашёл слишком далеко. Чуть поперхнувшись, учтивым, плавным движением он отодвинулся в сторону и приподнял защёлку на дверях веранды, распахнул створки и пропустил гостью вперёд.

— Вижу, тебя заинтересовали мои всполохи, – неловко промолвил парнишка, пытаясь скомкать и выбросить в урну весь прошлый эпизод, подобно тому, как он избавлялся от неудавшихся расчётов.

Не в пример жителям Империи, Хис-Чадцы не привыкли беречь бумагу, вымарывать свои ошибки или втискивать между строк новый текст. Чистые, жёлтые листы стоили очень дешево, поэтому многие писцы, сочинители или счетоводы просто уничтожали неудачные образцы, сжигали их в печах или жаровнях, либо добавляли в компост.

Фролиан внимательно смотрел, как величественная Металлия Дрейк подходит к жерди с дремлющими птицами, как один пернатый просыпается и после недолгого ознакомления взгромождается на плечо пришелицы. Дрейк аккуратно поглаживала брюшко всполоха согнутым пальцем, взирая то в его сливовые, бездонные глаза, то на венец из тонких перьев на макушке, и юноша решил, что ничего более очаровательного он в жизни не видел. Всполохи напоминали Металлии о доме, и в мыслях своих она уже представляла, как именно этот летун устремится на юго-запад, дабы донеси все распоряжения до Повелителя Элезгора.

— Вынужден принеси извинения за весь тот шум, что производят эти… эти праздные гуляки, – объявил Фролиан.

Трактирщик медленно пошагал к деревянному парапету, заложив руки за спину, а затем указал кивком головы на танцующих и поющих мужчин и женщин, что веселились на опушке возле таверны. Участники пирушки уже были чрезмерно разгорячены забродившими напитками, и нравы их тоже претерпели схожие изменения – начали расшатываться и бродить. По двое или по трое они удалялись в чернильные бездны ночи, используя всевозможные заросли и кусты как природные заграждения для самых естественных потребностей – справления нужды или пылкого, но быстрого и непрочного слияния воедино. Может, их приятелям по распитию эля и вина ничего не было видно сквозь густую листву, но перед Металлией и Фролианом любое действие кутил открывалось так, словно происходило на ладонях.

— Обычно все эти люди вполне уважаемые и приличные особы, которые ведут себя достойно на протяжении года, но только не в новую луну последнего месяца весны, – смущённо пояснил трактирщик, всё-таки лелеющий надежду, что рядом с ним стоит понимающий вольнодумец-лунг, а не какой-нибудь эльф-моралист, такой же скованный, зажатый и закостенелый, как и его отсталые взгляды на жизнь и на людей в целом. – Так они чествуют богиню цветения и летнего изобилия, предаваясь излишествам под лунным светом. Вон он, свежий месяц, прямо перед нами.

Парнишка тыкнул небрежным жестом в небеса, где вовсю буянил блестящий лунный серп. Металлия тем временем пересадила всполоха обратно на жердь к его собратьям, и пернатый посыльный тут же устало зажмурил глаза.

— Такое празднество случается лишь раз в год, и с недавних пор местные селяне повадились отмечать его у нас, а мы… ну, знаешь ли, Аман-Тар, это весьма выгодно, а мы не прочь заработать. Завтра мы всё уберём, ототрём плевки, засыплем землёй и опилками нечистоты, и словно ничего не было. А сегодня мы выделили для тебя лучшую комнату в самом тихом уголке.

Не вызвав в Дрейк никакого отклика, Фролиан растерялся, однако внезапно Металлия разразилась пространной репликой:

— Месяц, да. Почему месяц вдруг стал людям дороже полной луны? Ведь прежде вы, подобно лунгам и эльфам, объединяли недели в луны, а не в месяца, ну а теперь… что изменилось сейчас? – пока женщина говорила, взор её был прикован к наиболее чёрному пятну пейзажа – к стенам Керначтерона, которые даже с возвышения такой веселой и беззаботной таверны смотрелись пугающе грозными.

— Не знаю, – улыбнулся хозяин. Он подошёл ближе к Дрейк, поглаживая пальцами свой острый подборок. – Может, дело в его ущербности? Но и в обещании лучшего, конечно. В обещании стать в дальнейшем полным.

— То есть, в сладких сказках на будущее?

Металлия, наконец, подняла искрящиеся глаза на юношу и их взгляды перехлестнулись так, что у Фролиана дух захватило, и почва поплыла из-под ног.

— Да. Именно, – подтвердил он спустя мгновение.

— Тогда посмотрим на то, какие сказки ты расскажешь мне ещё, о деньгах, например, и какие обещания на будущее вытянешь из меня по долговым распискам.

Настало время для Дрейк щёлкать пальцами, после чего она зашла в кабинет.

— За работу же! – скомандовала древняя.

Темноволосый и голубоглазый паренёк разочарованно насупился, однако он не собирался отступать от задуманного и так просто сдавать отвоёванные позиции врагу. Внизу, среди забулдыг и захмелевших плясунов, Фролиан заметил спутника взволновавшей его женщины, этого рослого, мрачного и плечистого имперца, или… или уроженца Мирсварина? Ганделон не мог пока определить доподлинно, но он вкрадчиво и с опаской наблюдал, как чужеземец обустраивается за свободным столиком под открытым небом.

Опомнившись, Фролиан бросился к письменному столу, опередив неспешную Металлию. Он разложил перед древней все подготовленные бумаги и расписки, выставил рядом с её правой рукой перо, чернильницу и прочие принадлежности для письма, и принялся ждать, затаив дыхание поглядывая на сосредоточенное лицо посетительницы.

— И это, по-твоему, «справедливая цена»? Ты просишь вдвое больше, чем стоит каждый дайн! А то и втрое! – возмутилась Дрейк, и Фролиан с удовольствием созерцал, как её густые, блондинистые брови искривились в негодовании.

Он повис на прилавке, распластавшись по шершавым балкам.

— Ну, моя госпожа, Аман-Тар, времена такие! Коли тебя не устраивает цена, то ты вправе поискать другого дельца, который примет твои закладные бумаги, который удостоверит твою личность и доверится тебе настолько, чтобы вообще заключать с тобой, иностранкой, какие-то договоры. И который будет при всём при этом проживать не в столице. М-м-м-м?

Трактирщик нахально подмигнул хозяйке ясного близнеца, намекая, что выбор её не слишком-то широк среди ростовщиков и купцов, которые вели бы дела с иноземцами и у которых в Эль’Тариоте имелись бы связные лица. Металлия нехотя подписала документы, всякий раз оставляя на них крутой и размашистый росчерк, захватывающий чуть ли не половину свободных полей и наступающий на имя того, кто, без малого, обчистил её карманы по полной.

— Может, ты поставишь оттиск печати, Аман-Тар, – игриво предложил ей Фролиан, уже приступив к расплавке сургуча, – так будет нагляднее и более… впечатляюще, что ли! Ни каждый же день ко мне обращается лунг, участник Круга.

Ганделон накапал на бумагу расплавленным сургучом, Металлия немного подождала и затем опечатала документ своим излюбленным кольцом, тем самым, на котором значился дракон, поддерживающий щит культуры лунгов.

— Впечатляюще… впечатаем его, – прошептала древняя, словно сея вокруг себя семена новой чудно́й болезни – языкового поветрия.

— Благодарю, моя госпожа, – заискивающим шёпотом отозвался трактирщик.

Он ловко подхватил все бумаги и расшаркался перед гостьей, после чего удалился в крошечное хранилище сокровищ, разместившееся сразу за его письменным столом в укромной, мелкой и душной коморке, где стояла одна захудалая койка и несколько тяжёлых, металлических сундуков с секретными замками.

Утром закладные и долговые расписки Металлии вместе со всполохами отправятся в Эль’Тариот, к бывшему Великому Проводнику, нынче первому аркану Мирн Хатра и сайлуну на Мирн Касе от всего лунговского происхождения, к Владыке Элезгору, который должен будет в оговоренный срок явиться к неким господам в белом городе и оплатить долги Дрейк наличностью из дайнов. А сейчас же Металлия получала в личное распоряжение другую сумму, заведомо меньшую, но такую, которой им с Валентором точно хватит до Мадарса. Фролиан выложил перед Дрейк на прилавок пару мешочков с деньгами, и когда хозяйка ясного близнеца пересчитала монеты, её сделка с младшим владельцем таверны завершилась.

Заодно с письмом для Элезгора Металлия оставила весточку для Тиржады, и уже намеревалась уходить прочь, но Фролиан задержал её:

— Ты же собираешься в Мадарс? Тогда возьми с собой это.

Юноша подпрыгнул к стенному шкафу, изъял с полок одну книжку, тоненькую и хлипкую, зато с расписным переплётом, явно украшенным вручную тем же художником, который нарисовал все картины в таверне.

— Это путеводитель по Хис-Чаду. Нравы, обычаи, порядки, законы, расхожие словечки и фразы… злачные места – всё то, что следует знать заезжему, и ничего лишнего!

Справочник гордо нёс на передовой странице своё длинное наименование: «Книга о том, как выйти в свет», только Дрейк подобные изыски не прельщали, и она отказалась от товара.

— Возьми, Аман-Тар, это бесплатно.

— Нет, благодарю, Як-Та, – древняя слегка поклонилась и попятилась к дверям, но Фролиан не унимался.

— Як-Та? Н-е-е-т! Уверяю, я совсем не «Як-Та»! Я вовсе не благородный сатариец, а обычный человек, рождённый здесь, на землях Хис-Чада.

— Как пожелаешь, – надменно бросила Дрейк, стоя в дверях.

Чувствуя, что шансы исчезают столь же стремительно, как и ночь пролетает в славной компании, Фролиан выпалил:

— Как пожелаю? А ты, госпожа, что ли исполнительница заветного? Знаешь… в общем-то я бы мог дать тебе хорошую скидку. Например, один к полтора. Что скажешь? Если тебе не по нраву эта цена, то мы можем обсудить и её. Прямо здесь, за моим столом в тайной комнате имеется ложе, на котором… ты смогла бы показать парочку знаменитых лунговских фокусов только для меня. М-м-м?

Металлия замерла на одной точке, никак не изменившись в лице. А затем бойким и уверенным шагом двинулась к прилавку торговца, громко стуча каблуками сапог. Этот стук отзывался в сердце Фролиана оглушительным рокотом, наполняя сейчас всю его суть до краёв. Добравшись до трактирщика, Дрейк водрузила кулаки на стойку и отчеканила:

— Что же, недурно. А мой спутник тоже интересует тебя в качестве учителя?

— Нет, что ты, Аман-Тар! Такие предложения распространяются лишь на прекраснейших из женщин.

— Как жаль. А то у меня имеются друзья, которым бы по вкусу пришёлся столь «заманчивый и щедрый» вариант. Кто бы тогда из вас попал в неловкое положение снизу?

Оскалившись, она поспешила к двери, но Фролиан бросился вдогонку. Отловив Дрейк у порога, он с почтением преподнёс ей бутылку лучшего местного вина, извинительно поклонился и пристыженным тоном произнёс:

— Прости мою дерзость и навязчивость, просто я думал… Я думал, что вам, лунгам, по сердцу такие игры. И как бы я тогда выиграл, коли не принял бы участия?! Ведь ставки были настолько высоки!

Вскинув одну бровь вверх, Металлия недоумевала и касательно «игр», и того, что, кажется, этот юный наглец обозвал её ставкой на карточном столе. Может, не всю её в целом, конечно, а только тело, или всего лишь одну ночь пылкой страсти с ней, но и этого уже хватало для возмущения Дрейк. Нет, парнишка явно ничего не знает о лунгах, лунги никогда не играют на то, что им не принадлежит, чем они не сумеют в жизни завладеть.

— Если бы я была замужем, ты бы мне то же самое предложил?

— Ни в коем случае, Аман-Тар. Но… ты ведь не замужем, – прошептал Фролиан, склоняясь ближе к Дрейк так, словно делился с ней запретной тайной. – Ты же лунг, замужество и брачные узы не для вас. Вы, как существа разумные, избегаете добровольного заключения в кандалы и всяческих капканов на путях.

— Ты слышал когда-нибудь о клятве из пяти букв? О сидис? Вечном и нетленном зароке верности, который нельзя нарушить?

Впрочем, по улыбчивому и нахальному лицу молодого трактирщика становилось ясно, что он имеет собственное мнение по любому вопросу, даже настолько чётко определённому и выверенному древними исследователями и первопроходцами.

Металлия просто покачала головой, вытряхивая из ушей всю ту воду, что успел туда налить этот слащавый змей, выдернула у него из рук бутылку с вином и направилась к лестнице, бросив на прощание:

— Должен мне будешь, смертный человек.

— Моё почтение, Аман-Тар, и глубочайшие извинения. Всё пересчитаем сегодня же!

Когда посетительница наконец скрылась из вида, Фролиан откупорил точно такую же бутылку вина, наполнил кубок, расселся на своём рабочем стуле, вытягивая ноги вдоль письменного стола, и злокозненного промолвил, улыбаясь до ушей:

— Ага, рассказывай дальше о сидисе. Ты слишком горяча… – он поднял кубок на уровень плеча, словно чокался им с ускользнувшей гостьей.

В своих фантазиях трактирщик представлял, как Металлия Дрейк посреди съёмных опочивален, чистых, светлых и просторных, тоже откроет бутылку с вином, наполнит кубок до верха и пригубит терпкого и жгучего напитка, который так полюбился Фролиану. И тогда, вопреки всем обстоятельствам, они сольются на мгновение благодаря проискам вина, на их устах появится один и тот же вкус, объединяющий и проникновенный, окрыляющий, словно страстный, но несуществующий в реальности воздушный поцелуй.

Фролиан навсегда остался убеждённым в том, что Металлия «была слишком горяча, чтобы принадлежать одному мужчине», однако он не осмелился произнести это вслух. В конце концов, его породило людское происхождение, он веровал в проказливых злых духов и в коварных демонов, которые могли подслушать крамольные речи, а затем разболтать их древней постоялице – могучей и грозной, как стихийное бедствие, как пожар, ураган или наводнение. А лунги в свою очередь не терпели, когда о них говорили так, будто они по доброй воле лишились личной свободы и во имя любви обязались влачить жалкую жизнь в услужении другого, всецело ему «принадлежа». Нет, всё-таки, древние верили, что в компании возлюбленного они были вовсе не «несвободны», а просто-напросто не одни. Не одиноки. А искренняя вера, она сильнее любых знаний, и ей не нужны никакие пророчества и знаки как подтверждение правоты.

Никто никому не принадлежит. Есть только тот, кто дорог. И тот, с кем на любой дороге тебе не по пути.

Однако вместо того, чтобы пойти в снятые покои, сбросить надоевшую одежду и обувь и забуриться под покрывала, Металлия спустилась вниз и вышла наружу из таверны. Разношёрстная толпа устала праздновать и начала разбредаться по комнатам, шатрам или палаткам, но Валентора нигде не было видно. Впрочем, Дрейк сразу распознала уголок, выбранный её попутчиком, и расположилась на деревянном сидении, упираясь спиной в стол и вытягивая ноги перед собой. Утомлённая, измученная голодом и жаждой, она первым делом пригубила вина, затем быстро пригладила и прочесала пятернёй свою пышную гриву, и лишь после этого устремила взор пытливых, колдовских лунговских глаз на горизонт.

На столе позади хозяйки ясного близнеца уже возвышались горы из пресных лепёшек и сдобных оладий, зажаренный целиком поросёнок сверкал глазурованной корочкой в окружении массы крошечных мисочек с засоленными овощами, тарелка с сырами и орехами источала призывные, но резкие ароматы. Благо, кухни таверны сегодня работали до полуночи, и из труб печей не прекращал клубиться дым ещё долго после того, как гуляющий народ принялся расходиться, так что, раздобыть всю эту снедь для Валентора не составило большого труда.

Но Металлия не смотрела на изобилие яств, она молча пила вино, курила трубку и изучала тёмно-синие и болотные участки стелящегося перед лицом пейзажа, перемежающегося чёрными пятнами и кое-где обласканного серебристо-платиновым светом молодой луны – растущего месяца, который в Хис-Чаде именовался Зирак-Дирла́н, или просто Зира́к.

Вскоре из распахнутых дверей таверны выбрался хозяин мрачного близнеца, не менее выжитый и измученный. В руках он держал две порции местного изысканного блюда, так называемого тарыка, представляющего из себя кусочки маринованного в уксусе мяса на шпажках, прожаренного над углями, и высокий, объёмный стакан с каким-то варевом. Присев рядом с Дрейк, Валентор выдал спутнице один тарык, второй отложил на тарелку для себя, и следом тоже приступил к распитию. Металлия безмолвно протянула пальцы к историку, желая попробовать, что же там такое загадочное он дует взахлёб, и Валентор всучил ей деревянный стакан.

Совершив робкий глоток, Дрейк поняла, чем именно её угостили и в отвращении сморщилась.

— М-м-м! Отвар! – злокозненно прошептал маг Покрова, искривляя губы в ухмылке.

— Фу, отрава!

Он едва мог удержаться от смеха, когда наблюдал за тем, как на физиономии древней сменяют друг друга разочарование, неприязнь и недовольство. Металлия ожидала отведать какой-нибудь необычной наливки, крепкой и забористой, или хотя бы интересного вина, но вместо этого получила освежающий травяной отвар. А лунги, вообще-то, никогда не слыли поборниками трезвости.

— Ты шутишь, верно? Когда это ты пристрастился к отварам? Ты всегда почитал вино, а в последние луны не раз замечала, как ты припадал к фляге с висом.

Металлия издевательски зажмурилась и постучала себе по носу, сообщая попутчику сим жестом что, мол, её нюх здесь самый острый и волшебный, а её зеницы, будто очи Широкоглазой Гиндаи, видят даже тогда, когда остаются плотно закрытыми.

— Я-то думала, что мы сегодня напьёмся на совесть.

— Да уж. До такого состояния, когда пара глаз – это уже слишком много, но вот один – в самый раз, и приходится щуриться, – фыркнул Валентор.

— Ну, мне это не грозит, тан чатар, – Дрейк игриво навела пальчик на драконье око, как бы намекая на его неполноценную звериную природу и общую бесполезность в провидении.

— Тайли, я собираюсь умять без малого половину этих богатств, – летописец демонстративно простёр пятерню над столом с яствами, – и лучше не добавлять сюда ещё и несколько кувшинов вина. Видела бы ты моего отца, ты бы так не говорила. Он в два… нет, в три раза тяжелее тебя, зато дышит мне в ключицы. И, к слову, дышит весьма натужно!

Хозяйка ясного близнеца понимающе скорчилась и приподняла собственный кубок в воздух, в знак того, что она выпьет за возлюбленного, коли тот не может или не хочет по каким бы то ни было причинам. Установилась тишина, но Валентор быстро её нарушил снова:

— И что ты обо всём этом думаешь?

— Что жизнь людей слишком коротка и быстротечна. Но посвящать её служению богу, которого ты толком не знаешь – это полное безумие. Как и добровольное отречение от всего телесного. От самого великолепного и чудесного плотского наслаждения на свете – соития двоих.

Заключительные слова она произнесла с особым чувством и придыханием, отбивая каждый слог язычком, затем подняла вверх кубок, помещая его как раз туда, где на горизонте проглядывался храм Гиндаи, после чего шумно отхлебнула напитка.

— Только лишь двоих? – пикантно скалясь, вымолвил Валентор, но Металлия не оценила его остроумия.

— Не надо. Не будь, как Норвагорн. Не повторяй за ним.

На мгновение он замялся, но Дрейк опередила попутчика:

— К тебе это безумие тоже относится, между прочим.

— Ах, так? Я, вообще-то, имел в виду совсем другое. Мои новенькие пальцы, например! Или арашвир, который я хотел вернуть тебе, а ныне не могу снять с руки и не расстаться при этом с пальцами. Или мои Тчеланские открытия касательно того, что ты тоже когда-нибудь обучишься колдовству. Ты ведь всегда верила, что вернулась из Редела в Ассалгот для какой-то высшей цели. Цели мы пока ещё не знаем, но теперь мы знаем твоё главное оружие в лицо. Ты станешь истинным мастером неодолимых чар, если поверишь, конечно, в сказанное мною. И если приложишь должные усилия. Но, раз тебя всё это не волнует больше, и ты, Аман-Тар, жаждешь только одного, то тогда отбрось прочь…

Валентор затаил дыхание и приблизился вплотную к возлюбленной, вынимая у неё из рук по очереди кубок с вином и трубку. Затем обвил пальцами её румяное личико, привлёк к себе и медленно, но пылко поцеловал древнюю в губы. После поцелуя Металлия с волнением сглотнула слюну.

— …Отбрось все эти глупости и пойдём наверх, и я покажу тебе, как далеко зашло моё «безумие» в одиночестве.

Вместо вразумительного ответа Дрейк втиснула дрожащую ладонь между камзолом и жилетом попутчика и принялась бегать взад-вперёд по его торсу, пересчитывая пуговицы и высвобождая их из петель юркими пальчиками. Металлия опять поцеловала Валентора, не способная больше терпеть изнеможение и тяготы от долгой плотской разлуки, но летописца несвоевременно прорвало, из него начал изливался непрерывный поток рассуждений, что сильно напоминало поведение Норвагорна, мастера мечей, и что чуток пугало древнюю.

Крепко ухватив её за щёки и малость отстранив, Валентор мрачно проговорил:

— В своём путешествии в Тчелан я опять встречал Глена, и он навёл меня на скверную идею. Неужели я был так слеп, что в упор не замечал тебя, но видел только собственное отражение в твоих блестящих глазах? Думал исключительно о себе?

Его голос звучал стеснительно и неуверенно, ещё не сломлено, но так, будто летописец вот-вот согнулся бы под гнётом очередного бремени из прогорклых мыслей и ядовитых воспоминаний.

— Может, даже в этом имеется смысл, – твёрдо, но тихо прошептала Металлия, обнимая попутчика за шею и усаживаясь сверху на него. – Ведь как иначе можно увидеть себя самого? Только с помощью кого-то ещё. С помощью другого.

И, дабы скрепить союз самой великой на свете печатью, нерушимой и нетленной – бессмертным поцелуем любви, – Дрейк нарочито медленно прикоснулась губами к подрагивающим устам имперца, словно оттягивая и продлевая удовольствие до бесконечности. Но и дальше они не стали спешить. Вместо того, чтобы следовать дурному примеру местных повес и забулдыг, Валентор и Металлия аккуратно и чинно поели, после чего поднялись наверх, чтобы провести остаток ночи весьма бурно и увлекательно: в жарких объятьях друг друга. Сегодня, под свежим месяцем заключительной весенней луны, они вполне могли бы сойтись прямо перед таверной, и никого бы не заинтересовало подобное зрелище, никто бы их не осудил. Однако, всё-таки, существовали такие вещи, которые лунги предпочитали делать за закрытыми дверями, деля самое сладкое и священное таинство только на двоих.

За ними из окна наблюдал лишь озорной, «ущербный» месяц, как призрак и одновременно как обещание будущей полнокровной, щербатой луны. Занятно, а выглядела бы луна столь же привлекательно, не нанеси природа на её лик этот въедчивый узор – «зёрна красоты»? Валентор всегда сравнивал отметины Дион с чешуйками Металлии, и недавние события только подтверждали его прежние догадки. Пятна Дрейк были порождены вовсе не скверной тления, их вызвала не кровь демонов, и не создавали их завихрения майна, они свидетельствовали о чём-то большем, но пока ещё непонятном и туманном. Они уже разок раскрыли свой потенциал в потоках либбо, начав светиться и переливаться радужными вспышками, и они непременно проявят себя вновь. В дальнейшем.

А что же будет дальше? Трудно предположить.

Лишь спустя сутки путники покинули горную таверну на границах между Ривер-Неммом и Хис-Чадом. Ранним утром, в предрассветный час, они планировали оставить всё приключившееся в Империи за спинами, дабы войти в новую главу собственных жизней, и, конечно, дабы ввязаться в очередную дикую историю с привкусом колдовства и бесовщины.

Валентор дожидался возлюбленную возле полупустых конюшен. Лунги лунгами, они, безусловно, существа просвещённые, чей разум не замутнён суевериями и предрассудками, но тем не менее в самые ответственные моменты Металлия всегда собиралась в дорогу значительно дольше хозяина мрачного близнеца, будто обыкновенная женщина. То ей требовалось заплести волосы и надёжно закрепить их в причёске, чтобы локоны не мешались при резких движениях, то Дрейк хотела как-то «по-особенному» перевязать шнурки и ремешки на своих одеждах, потому что вечно искала идеальный баланс между красотой и удобством, то… В общем, зачастую Валентору приходилось ждать, коротая время за каким-нибудь занятием. Прежде он, по неясным причинам, отдавал предпочтение тяжким думам и глубокомысленным рассуждениям, горьким и угрюмым, но ныне опять начал писать. В конце концов, разве волшебство и конструирование чар – не его настоящее призвание? Давненько миновали те дни, когда имперец хорошо владел единственным заклинанием – иллюзией огня, сейчас ему поддавался и огонь реальный.

Теперь Валентор мог управлять многими стихиями, волшебные вихри слушались его наставлений и будто бы лично искали общества столь продвинутого и передового колдуна. Даже обращаться с мрачным близнецом Тельмасс стало значительно легче, в чём историку помогли не только свершённые открытия о сути легендарного комплекта, но и, разумеется, два новеньких пальца, вылепленные из либбо и «токов ведовства», и удерживаемые в Ассалготе благодаря невероятным свойствам арашвира.

Сидя на деревянных ящиках в окружении бочек и опорожнённых бочонков из-под пива, Валентор как раз вычерчивал в записной книжице свежее заклятье, когда явилась Металлия. Подняв глаза на попутчицу, летописец с недовольством обнаружил, что она не соорудила у себя на голове чарующую причёску, не принарядилась каким-то выдающимся образом… даже толком не расчесалась, что уж там! И выглядела вполне привычно, словно рядовая странница, караванщица или охотница, которые наводняли Мирсваринские узловые тяги и придорожные харчевни.

— Почему ты так долго? – проворчал насупившийся маг, всё никак не способный оторваться от заметок.

— Лошадей пока что не будем брать, здесь они нам не понадобятся, – проговорила Металлия, нагружая сумками свои по-обманчивому хрупкие плечи. – Спустимся с предгорий Соцеппа и войдём в небольшую деревню под названием Ярховит, там-то и купим артамов. Впереди джунгли, а артамы, хоть они низкорослые и кряжистые, и на них не сядешь верхом, отлично перевозят всевозможный скарб и ловко пробираются сквозь густые заросли.

— Прекрасная идея. В конечном итоге, у меня всегда имеется наготове кое-что, на что ты сможешь взобраться верхом, коли страстно пожелаешь прокатиться с ветерком.

Металлия только раздосадовано нахмурилась, ожидающая от своего языкастого и временами даже красноречивого друга гораздо больших высот остроумия… и хоть какой-то изысканности, что ли.

— Артамы? Кто такие эти артамы, никогда не слышал о них, – наконец, хозяин мрачного близнеца покинул утренний насест и тоже принялся снаряжаться в дорогу.

Без вьючных животных приходилось нести на себе много поклажи, но ни Металлию, ни Валентора это не волновало. Всего два дня пешей ходьбы по пересечённой местности, и они окажутся вблизи Я́рховита, Хис-Чадской деревеньки, где смогут пополнить запасы провизии и прикупить всё необходимое для дальнейшего путешествия.

— Увидишь, – загадочно ответила Дрейк, подмигивая возлюбленному.

— Всё-таки, Тайли, я считаю, что нам лучше вернуться в Эль’Тариот, – немного смущённо промолвил Валентор, когда его бодрая и едва ли не светящаяся спутница подошла к столбу, который поддерживал навес крыши и будто отделял помещение, ещё принадлежащее постоялому двору, от вольных просторов, раскинувшихся впереди от горизонта до горизонта.

На востоке успело проклюнуться солнце. Оно окрасило небосвод в серебристо-розовые тона, а прилегающие склоны Соцеппа, обычно тёмно-серые и унылые, под влиянием горячих лучей превратились в песчано-медовые барханы, лучезарные и ослепительные. До сих пор в воздухе стояла лёгкая влажная дымка, как зачастую и случалось в горах, но солнце уже пустилось в собственное долгое и нелёгкое странствие по небесам и вскоре нагреется так, что от капелек тумана не останется и следа. Дремлющий мир словно просыпался на глазах хозяев мечей Тельмасс и делал свой первый осознанный вздох. И Валентор тоже наполнил лёгкие до краёв в гармонии с природой. Он было резво тронулся в дорогу, но затем задержался на чуток возле неподвижной Металлии, которая просто наслаждалась видами и безмолвно созерцала золотисто-белые вершины скал.

Она поверить не могла, что прошла столько разнообразных стезей и троп лишь для того, чтобы в итоге снова подступиться к чему-то распространённому и общеизвестному, к тому самому ответу, с которого, кажется, и начиналось её прежнее путешествие в одиночку. Опять она должна искать что-то неведомое и неуловимое, то, что невозможно увидеть даже провидческими глазами лунгов, и что с трудом поддаётся описанию словами. Капля майна, благодаря которой Великая Госпожа сумеет найти точку опоры мага – кси, источник воли, – и затем узреть вокруг струи колдовской энергии и освоить основы чародейства? Что ж. Звучит недурно.

Валентор, переминающийся с ноги на ногу на границе тени от навеса, в конце концов ступил в потоки света. Его лицо озарило солнце, он прищурился, но затем распахнул глаза, внимательно взглянул на мечтательную Дрейк и вкрадчиво заговорил:

— Слишком многое мне открылось. Все эти секреты арашвира, намёки о Тчелане, демонах, либбо и трёх первичных субстанциях мироздания. О крови праведного лунга – ключе к истинному бессмертию… или истинному могуществу. И о колдовстве, конечно. Мне надо поделиться этим с Элезгором, и не только. Неужели Мирсварин не призывает тебя обратно так же, как он зовёт меня?

— Как ты предлагаешь вернуться в Эль’Тариот, тан чатар? – прошептала Металлия, обращая взор на историка.

В блеске свежего, кристального утра её глаза выглядели особенно чистыми и ясными, будто два драгоценных камня, что заливали округу внутренним сиянием и делали этот мир особенно прекрасным. Да… мир прекрасен, сомнений нет, уродливо здесь только общество людей…

— Желаешь двинуться назад, через Керначтерон? Нам не следует пока что появляться в Империи. Но, я согласна с тобой. Необходимо вернуться в Предел, меня тоже беспокоят эти перемены и… и твои мрачные откровения. Но мы пойдём другой тропой, неизвестной Императору. Ныне даже пустыня Набитан представляется мне гораздо более безопасной, чем уютные города Ривер-Немма.

Она хмыкнула и оскалилась, показывая зубы злому року. Металлия твёрдо собиралась выступить наперекор судьбе и всем дурным предзнаменованиям, и пошагала вперёд с гордо расправленными плечами, однако Валентор опять увлёкся собственными записями и немного отстал от неё.

— Тан чатар! – окликнула летописца хозяйка ясного близнеца. – Да уж, столь тяжёлая и мудрёная голова, как у тебя – далеко не лучшее подспорье в путешествии.

— Кто бы говорил, – отразил нагнавший её Валентор. – Я вижу, что теперь ты что-то скверное от меня утаиваешь.

Молодой господин демонстративно возложил руку на круглый набалдашник меча и улыбнулся, давая Металлии понять, что он всего-навсего шутит, но древняя восприняла его ужимки чересчур серьёзно.

— Да, и я намереваюсь облегчить своё сердце сейчас же.

На дороге, что вела через горное ущелье вниз к подножью скал и к деревне Ярховит, возле межевого столба расположился грязный попрошайка. Облачённый в скромный плащ тускло-зелёного цвета, весь изорванный и залатанный заплатками, он тряс деревянной кружкой и печально подвывал, ничего толком не прося и не выманивая обманом, но всё равно стараясь привлечь внимание сердобольных и жалостливых, что проезжали мимо.

Металлия ловким и грациозным движением изъяла из нагрудного кармана золотой дайн в полном соответствии со всеми манерами лунгов, самыми изысканными и утончёнными. Вездесущие лучи солнца тут же промчались по натёртым граням счастливой монеты Великой Госпожи, она коварно ухмыльнулась, глядя на смятённое лицо Валентора, и попятилась назад, к нищему.

— Та… Тайли, не надо. Ты что, обезумела?

Летописец развёл руками по сторонам, но было уже слишком поздно – Металлия, проделав весь путь задом наперёд, со звонким стуком бросила монету в кружку попрошайки и сразу поспешила обратно к возлюбленному.

— Что ты вытворяешь, женщина?! Я думал, ты хочешь облегчить сердце, но не вычистить свои карманы. Это же был… ох, я не стану распространяться о том, что это была твоя неприкасаемая заначка на неотложный случай, наиболее чёрный и гнусный! Демоны её пожри, заначку, но ведь это ещё и твой любимый амулет! – в конце речи Валентор злобно рявкнул, забрызгав слюной ворот собственного камзола. – Сумасшедшая.

— О! Благодарствую, щедрая и милостивая госпожа! Благодарствую! Да будет дорога к тебе благосклонна! Да осветит Суллун твой славный путь! – завыл бездомный оборванец позади спорщиков.

— Любовь – мой амулет, – вдруг выдала Дрейк фразу, подчерпнутую историком при его последнем погружении в Тчелан, и он мигом обомлел.

— Но ты даже не знаешь, кому именно подаёшь. Что, если это обманщик? Обычный лживый человек? – выпалил хозяин мрачного близнеца уже после того, как Металлия малость продвинулась вперёд. – Взгляни вокруг! Откуда ему было здесь взяться в нужный день? Это просто очередной проходимец, который заметил нас ещё в таверне и воспрянул на обочине в подходящий момент! Эй, Виржитар! Я к тебе обращаюсь!

Дрейк застопорилась, пожала плечами, поиграла пальцами, а затем проговорила, подойдя впритык к Валентору:

— Видимо тебе, смертный, неведом истинный смысл понятия «тайное имя». Если ты знаешь моё, то не нужно трубить об этом всему свету и выкрикивать его.

Напуская на себя надменный и чуток оскорблённый облик, Металлия вернулась назад с закрытыми глазами, прошептав для Валентора:

— Смотри же. И учись. Сейчас я обычного лгуна превращу в человека, которому, как известно, открыты все существующие в мире дороги. Кто знает, может однажды он дойдёт по ним до лунга?

Добравшись до трясущегося попрошайки, который уже успел прибрать подаяние к рукам, щедрая и милостивая Великая Госпожа зловеще прошептала, склоняясь ниже к мужичку:

— Ты знаешь, кто я такая?

Он молча закивал головой в знак подтверждения.

— Тогда знай и другое: я дала тебе эту монету, чтобы ты пустил её на благие дела. Она – на счастье, но не для зла. Не используй её во вред. Иначе твой Суллун сурово покарает тебя! Да и я не останусь в долгу, ибо я… – древняя приблизилась вплотную к уху нищего и прохрипела чудовищным голосом, – …ибо я – лунг, пожиратель света, и я найду тебя, коли ты нарушишь мой завет.

Когда Металлия возвратилась к Валентору и взяла его под ручку, то видок у неё был весьма гордый и самодовольный. Она улыбалась, загадочно прикрывая глаза, и увлекала летописца по вытоптанной тропинке с плотно утрамбованной почвой к деревне Ярховит.

— Ох, Аман-Тар, – насмешливо проговорил историк, дружески похлопывая спутницу по тыльной стороне ладони, что лежала у него на предплечье. – Столь великолепного и действенного колдовства я ещё ни разу не наблюдал! Ты – поистине чёрная ведьма и Совершенный маг под всеми Покровами. Не зря я обучал тебя вчера вечером несколько часов подряд, вижу, что мои старания уже сполна окупились.

— Да-да, зубоскаль дальше.

Кто-то считал, что простаки и неучи должны изо дня в день расставаться со своими «кровными» средствами, оплачивая тем самым необъятные долги, оставленные им в наследство глупостью безмерной и рассудком, что вскоре после хозяйского рождения приказал долго жить. Кого-то вовсе не интересовали столь приземлённые вопросы, и он не вёл учёта мирским сокровищам. Ибо чего хорошего, позвольте спросить, можно от судьбы получить взамен на золотую монету? Да, дураки должны платить, но не деньгами. К тому же… с пустыми карманами вперёд идётся легче.

— Знаешь… у меня имеются ещё кое-какие вести, над которыми ты сможешь вдоволь похохотать. Я поразмыслила, и решила принять твоё предложение руки и сердца. В конченом итоге, мы на людских землях, и должны поступать так, как велят обычаи людей. Но лишь славные и добрые! Ничего дурного не приключится, коли мы возьмём с собой из Ривер-Немма насущные гостинцы, но мы не обязаны заодно брать ещё застарелое и прогорклое, пускай оно дальше разлагается здесь.

Следовать благим традициям – это хорошо, но вот поддерживать всякий традиционный вздор – означает лишь приумножать беды и поощрять невежество.

— Руки и сердца? – Валентор продолжал расслабленно хихикать. – Твоя рука и так у меня на плече, а моё сердце навечно отдано тебе, как и твоё – мне. Чего ещё имею я права желать?

Но, столкнувшись с взором Металлии, он быстро понял, что подруга его говорит полностью серьёзно и не намерена больше шутить. Валентор растерялся, однако вскоре умиротворённо вздохнул и просто принялся переставлять ноги дальше в заданном направлении. Неужели настал тот момент, когда слова лишились былого могущества и даже для них, известных любителей болтовни, сделались ненужными? Утратили прежние силы, потеряли значение и всяческий смысл в канун наиболее судьбоносных событий?

Главное, сегодня Валентор узнал одну поистине волшебную вещь: в молчании возлюбленной – самые прекрасные песни, а лучшие стихи – в её прямоте.

Перед отправлением Металлия раздобыла подробные карты с выверенными маршрутами. Фролиан, надеясь искупить свою вину и загладить ситуацию мирно (и как можно более незаметно), взял на себя обязанность оповестить старосту Ярховита о прибытии иноземных гостей. Также он всучил древней разнообразную снедь, приготовленную и упакованную специально для долгих путешествий, ибо именно вкусной, сытной и компактной дорожной едой была знаменита его таверна. И это он надоумил Великую Госпожу не обзаводиться лошадьми раньше срока, а уже за стенами Ярховита приобрести послушных и кротких вьючных арта́мов – весьма милых животных, чем-то смахивающих на низкорослых благородных оленей без рогов, зато с внушительными клыками. С бурой, тёмно-коричневой или почти чёрной гладкой шерстью и белыми пятнышками, артамы отлично скрывались в сенях джунглей, умели плавать и не боялись воды точно так же, как и перемещений на дальние расстояния под началом поводырей. Вдобавок, Дрейк достался от Фролиана интересный прибор – «ловец звёзд», состоящий из подвижных дисков, колец, крючков и рычажков с различными шкалами и метками, заключённый в изящный золочёный корпус. По хис-чадски сей дивный предмет именовался «дунн-дан», и он помогал путникам безошибочно ориентироваться по ночным небесам при определённом уровне сноровки, конечно.

— Что этот трактирщик натворил? – вопрошал Валентор, изучая превосходные карты местности.

— Да ничего нового. Слишком дерзко выказывал мне почтение.

Историк недоверчиво покосился на возлюбленную.

— Вал, твой брат вообще шлёпнул меня на пороге Первой Ставки.

На этих словах руки Валентора опустились вместе с картой, сложившись ровно по бокам туловища, а его магические пальцы будто самовольно потянулись к черенку меча.

— Ну, всё. Теперь нам точно придётся повернуть назад, дабы я мог пересчитать кулаком зубы этого дряхлого наглеца и преподать ему урок хороших манер.

Внезапно молодой господин резко остыл. Впереди промелькнула рыже-чёрная горная лисица, пересекающая тропу, и мысли летописца повернули в более скорбное русло. Он вдруг вспомнил всех тех, кто уже покинул мир живых и никогда больше не вызовет на себя поток его гнева, однако также не подарит впредь счастливых, радостных мгновений. Норвагорн и Мизраэль тоже проявляли к Металлии слишком пылкие чувства, и выказывали ей куда большее почтение… или непочтение? В общем, ныне Валентор смог бы смириться с сальностями их языков и вольностью их рук, но вот примириться с их отсутствием в Ассалготе оказалось куда труднее, чем он изначально думал.

— Жаль, что Игн Сех погиб от старости, как только мы шагнули на земли Ривер-Немма. И жаль, что твой новый питомец не уцелел. Но, знаешь, мы же всегда можем взять тебе другого пса, самого уродливого и безобразного, – маг Покрова распростёр левую ладонь на уровне груди, изображая, будто держит нечто мелкое и юркое.

— Нет, я устала от услужливых приятелей. Они, ничего не имея за душой, только отражают скопленное хозяином. Улыбаются, когда он рад, и скалятся ему в ответ на злость и негодование, как зеркало, – тихо произнесла Великая Госпожа, украдкой поглядывая на собственный драгоценный меч, на ясного близнеца Тельмасс. – Мне нужен верный друг, а не преданный слуга, – а затем древняя пронзительно посмотрела в глаза имперца. – И никаких больше тайн. Тайны отравляют воздух между нами.

Лунги упорно утверждают, что не верят в предсказания, предназначения, в судьбу. Для них судьба – быть в кругу н’талов, и судьба, что всему живому приходит свой конец. Они веруют, что нет ничего нетленного, что не вечно само время, и что в его потоках покоробится даже колесо эпох. Древние считают, что для того, чтобы познать себя требуется преодолеть множество дорог, развеять пелену невежества, прорваться сквозь покров сомнений, пробиться через саван боли и исчерпать океан страданий. Они верят, что смерть в итоге и есть так называемый «злой рок». Однако, разве ж для столь унылых предписаний создавался лунг?

Бесспорно, нет. И мрак забвения – не его предначертание. Свет и истина – вот его удел, а свет не умирает. И в глазах другого странника он отражает правду о себе.

Возможно, лунгу некуда спешить, пока тот – венец происхождений, идеал творчества природы, образец во всём и эталон, и единственная задача древнего – не растерять таких даров в дороге, и не собой, ни словом, ни истиной не поступиться. Перед человеком же простирается бессчётное множество путей, озарённых звёздами, среди которых верховодят два светила: ведущее наверх, к зениту, и летящее вниз, в пропасть, на самое дно надира.

Быть может, вырастая из грязи, человек никогда не будет безупречно чистым, подобно лотосу, но ему всегда есть, чего желать ещё и к чему стремиться дальше. Его пылкое и незамирающее сердце знает, как двигаться без перемещения в пространстве, оно стучит, не замолкая, и обещает бесконечный бой. Круговорот из всплесков счастья и продолжительных страданий его терзает, однако эта тяга заодно и влечёт вперёд. Ведь сердце понимает, что движение, что желание – и есть самый ярый жизненный огонь.

На исходе вечера Валентор сидел возле костра, языки пламени которого взметались вверх к звёздным небесам, самым настоящим, что покрывали все стороны света Ассалгота, а не мрели и искрились где-то в Тчелане. При помощи дашра он заполнял страницы походного дневника своим новым почерком, размашистым и смелым, пока Металлия безмятежно отдыхала рядом:

«Да, глубина всегда таит опасности, но тайна – это суть души.

И я без страха готов нырнуть в густую бездну, чтобы как-то эту тайну раскрыть, постичь. Ибо текущий миг – это лучшее и наиболее удачное время для любых начинаний. Ведь когда, если не сегодня? Когда наступит подходящий день, подходящий час? Но тогда случится точно такое же «сегодня» как и сейчас. Потому что для нас, для людей, сейчас – это всегда. А раз это «всегда», то, значит, мы уже бессмертны в какой-то мере. И да поможет нам мечта!»

***

Солнцу за целый день путешествия по раскалённому небосводу так и не довелось отдохнуть на перине из облаков хотя бы разок, и, утомлённое собственным долгом, оно ретиво укатилось за горизонт в назначенный срок. Небо тут же окрасилось в кроваво-малиновый, предвещая на завтра столь же ясную и изнурительно жаркую погоду, однако до утра ещё было далеко. Впереди лежали фиолетовые сумерки, за влажной дымкой которых следовала прохладная и бодрящая ночь. С новых земель Хис-Чада, среди высотных или, наоборот, низкорослых деревьев и древних руин, захваченных джунглями, луна смотрелась немного иначе. Она, налившаяся и уже выпятившая вперёд раздобревшее брюшко, чуток накренилась на бок. Впрочем, это не удивляло, ибо луну взяли в оцепление серебряные воины – звёзды, – и быстро сразили бедняжку наповал своей лучистой, яркой красотой.

Валентор, затаив дыхание, наблюдал за светилами сквозь чёрное кружево кроны одного исполинского древа, рядом с которым путники решили остановиться на ночлег и развести костёр. Таких деревьев хозяин мрачного близнеца не встречал ни в Ривер-Немме, ни в Мирсварине – настолько ствол его был могуч, гладок и широк, а ветви, сгрудившиеся чуть ли ни у самой верхушки, стремились далеко-далеко вверх. Возможно, немножко на это чудо природы походил священный эльфийский Мит Хакилин, или головёшка другого дерева дербассовой породы, по слухам, всё ещё вздымающаяся где-то на задворках Предела, близ Отмарны. Только вот дербассовы деревья имели более извилистые основания, порой испещрённые вздутиями или «горбами», а местные гиганты росли строго по прямой линии, и, что главное, – они не вымирали. Зелёный ковёр джунглей был сплошь иссечён их длинными колоннами, венчающимися пышными навершиями – зонтами из веток и листьев – и казалось, будто они подпирают собой свод безграничного храма звериных богов, ценящих вольные просторы больше, нежели самый лучший дом.

С возвышенности, на которой путники обустроили стоянку, Валентор хорошо видел, что численности деревьев-великанов здесь ничего не угрожает: даже на фоне фиолетово-розового небосклона, уже охваченного сумерками, отлично прочерчивались их крепкие силуэты, словно сторожевые башни, или вообще словно опоры, на которые могут запросто положиться (а заодно прилечь) силы небесные и силы земные.

Но в компании таких гигантов не пропадали и более незначительные представители мира растений: тут и там в джунглях проклёвывались деревья помельче, непременно жаждущие обнять что-нибудь искривлёнными стволами-ветвями ради поддержки… и ради утешения – будь то развалины, обломки обработанного камня или собратья покрупнее. И вокруг пестрели сотни разнообразных, невообразимо прекрасных цветов! Ярко и бледно-пунцовые, бело-жёлтые, алые, огромные, замысловатые! Немудрено, ведь взор местных цветов ласкали иные звёзды и их скопления – так отчего же им быть такими же, как в Мирсварине или Империи? Другие звёзды, другие земли, другой взгляд на жизнь.

Правда, многие из цветов закрывались на ночь, так что золотисто-зелёное убранство леса теряло свои «алмазы, рубины и топазы» в преддверии темноты, да и само его полотно из впечатляющего двухцветного атласа линяло в рыхлый угольно-синий бархат. Поэтому ныне Валентор, усталый, но воодушевлённый путник, любовался тем, как до сих пор бледная Дион катилась по небу, изливая на окрестности пепельно-белый свет с лёгкой золотинкой. Рядом извивался прыткий горный ручей, что водопадом обрушивался вниз в нескольких вехах позади, но усмирялся в небольшой рукотворной запруде, стоило ему только достигнуть бортов ограждения из замшелого серо-чёрного камня. Толкуют, будто раньше камни ближайших развалин сверкали белизной, подобно заснеженным вершинам Хис-Чадских гор, однако теперь трудно было сказать наверняка: уж слишком много времени утекло, и каждый ускользнувший миг оставлял на руинах некогда величественных зданий тёмное старческое пятно, морщинку или рытвину, изменяя их лик до неузнаваемости. Всё здесь текло, и всё впитывалось в податливую почву – годы, реки и ручьи, ливни, культуры, славное прошлое… Но к сегодняшнему дню не убежали лишь двое – тоненький поток, наполняющий запруду, и свет луны, что отражался в водах длинной ковровой дорожкой и словно преображался в застывшую платину. Платиновый свет Дион, Платиновые города Хис-Чада – кажется, они под единым началом.

Позади запруды дугой изгибалась арка в форме спины длинного и тощего дракона – метка какого-то бога, тоже исчезнувшего, однако, как водится здесь, не бесследно. И если подойти поближе к пруду и заглянуть в него, то можно было даже узреть это мифическое существо воочию, ибо на дне сквозь ил и грязь проступала мозаика с его изображением. Особенно устрашали дикие и жестокие глаза бога, впрочем… от прежних сил небожителя мало что сохранилось: ни цельного лица, ни рта, ни тела, ни даже имени. На что способен безымянный бог?

Разумеется, суеверный не рискнул бы проверять на собственном опыте. Только Валентор отбросил прочь былые причуды и вздорные убеждения, а потому постановил: бог этот не может ни проклясть, ни благословить. Зато под его присмотром ныне проживали жирные угри и черепахи, заполонившие пруд, которые прекрасно сошли бы за сытный ужин для двух путешественников. Не сложно предположить, что именно сегодня варилось в котелке Металлии и Валентора, так что, пожрав парочку-тройку «священных животных» неизвестного божества, летописец уже не переживал о каком-то там «сглазе» или «порче» из-за столкновения с суровым, осуждающим взором местного владыки, высеченного из камня. Да и некогда было Валентору переживать о досужих мелочах, он чрезмерно увлёкся магией, пока его спутница совершала свой новый ритуал – погружалась в Покой на сон грядущий, заняв притом благородную и уравновешенную позу: непоколебимого воина с выпрямленной спиной, сидящего со скрещёнными ногами и возложившего кисти рук на колени.

Из земли повсюду выпячивались глыбы, поросшие густым лишайником, или почерневшие каменные блоки, но хозяин мрачного близнеца всё равно надумал сплести гнездо на стволе кривого деревца, чей виток услужливо предоставлял вполне ровную поверхность-«полочку» любому желающему предаться писанине. Историк разложил на карамельно-песочной коре многочисленные заметки, книжицы и фолианты, которых у него теперь насчитывалось аж пять штук, разжёг масляный фонарь, прикупленный в Ярховите и ещё не исчерпавший до дна топливо, и обзавёлся несколькими стрекозами-помощницами из иллюзорных огней, исключительно как дополнительное освещение. Костёр по-прежнему горел, озаряя окрестную опушку и полуразрушенный храм красными и рыжими всполохами, да и глаза Валентора – прирождённого мага – поднаторели в изучении тёмного и мерклого без световых излишеств, поэтому молодой господин отказался от большей части заклятий по призыву фантомных огней.

Он аккуратно и медленно выводил размашистые буквы, когда ощутил чьё-то близкое присутствие.

— Что тебе надо? – вполголоса проворчал летописец, даже не отрывая взора от бумаг.

Он знал, конечно, что Металлию не могут потревожить праздные беседы, пока древняя погружена в Покой, но всё равно стремился соблюдать тишину и осторожность. Тело её находилось рядом, а вот разум и душа – не совсем, они парили где-то среди потустороннего или пребывали в иных измерениях. Тем не менее, лунги славились своей чуткостью и остротой во всём – начиная от слуха и завершая умом, поэтому лучше поберечь Покой благоверной.

— Явился, чтобы докучать мне? – прохрипел историк более грубо.

Возле очередного бугристого деревца нарисовался Глен, и его ехидную физиономию украшала надменная улыбочка-оскал. Глубокие, тёмные зеницы этого нахала, как и раньше, таили под своей холодной коркой ручейки из лавы, а густые и тяжёлые волосы, чуть-чуть обрамляющие лоб и скулы, уводились от лица и забирались в высокий хвост где-то на макушке. Всё точно так же, как и всегда. Ничего в нём не менялось, и он искрился от гордого самодовольства. Пришелец скрестил руки на груди, облокотился на древесный ствол и заговорил:

— Докучать тебе? Помилуй….-те! Разве мы – не лучшие друзья, не закадычные приятели? Могу ли я «докучать тебе», явившись в неурочный час? – обогнув Валентора, Глен зашёл ему за спину, заглянул через плечо и вновь принялся шептать. – Вообще-то, я принёс тебе известия. Желаешь их отведать, пока ещё горячие?

— Закадычные приятели? Скорее ты – мое проклятье… или, на худой конец, заклятый враг.

Не обращая ровно никакого внимания на нападки «приятеля», Глен помаршировал обратно к дереву и занял позу тоскующего зеваки.

— Или же тебе куда интересней возиться с этими… с этими сборниками магических чертежей и пыльными дневниками? Сколько их уже у тебя? Фолиант Вермелины, книга о драконьих камнях, пергамент с семейным древом, дневник Старины Сэльда…

— Не называй этого мерзавца так.

— Да. Дневник Старины Сэльда всегда в первых рядах! Но, что я вижу? Взгляните на это! Твои собственные заметки, твоё личное поле для свежих заклинаний, чаще всего они просто отодвинуты в сторону. Хм, что, ещё не почерпнул нечто поистине значимое из представленного барахла?

Глен надменно взметнул левую бровь вверх, требуя хоть какой-то реакции от Валентора, но хозяин мрачного близнеца демонстрировал поразительную выдержу и сохранял непоколебимость и холоднокровие, по образу и подобию местных старожил – исполинских деревьев, стволы которых не по силам было раскачать даже штормовому ветру. Куда уж там бури по имени Глен?

Только в сердце историка всё равно что-то болезненно дёрнулось, ведь Глен правду говорил. Да, может он несносен, тщеславен и честолюбив, однако прозорлив и откровенен, как и всякий древний. В конце концов… Глен – это всего лишь плод воображения Валентора, буйство его фантазий и внутреннего голоса, облечённые майном с помощью арашвира в зримые тона.

Валентор отложил перо к чернильнице непроливайке, малость растёр затёкшее запястье правой и посмотрел на журнал для новых магических чертежей, который лежал возле масляной лампы и давно не знал людских прикосновений. Глубоко вздохнув, а затем выпустив наружу горячий воздух, сочинитель провозгласил:

— Ну, чего тебе? Выкладывай свои известия.

— Уже готов пожрать их? Уже проголодался? – хмыкнул Гленмиарл, шаг за шагом подступающий к летописцу, словно грозный хищник или чёрная, тяжёлая гроза.

Видела бы Металлия, как блестят его глаза!

Часть VI

На мгновение Валентор даже замер, пока не припомнил одну простую вещь – нет смысла бояться Глена, он не способен взаимодействовать в Ассалготе с чем-то или кем-то, помимо «хозяина», и, разумеется, не желает нанести молодому господину какой бы то ни было вред. Глен – скорее защитник, нежели недруг. Или некий особенно диковинный паразит, что поселился в голове Валентора и способствует колдовству, параллельно проедая дыры в мозгу.

Внезапно Валентор почувствовал неприятные покалывания в двух пальцах правой руки – тех самых, которые он «приобрёл» после погружения в озеро с либбо и странствия по Тчелану. Бросив взор на десницу, маг с тревогой наблюдал, как пульсируют и вздымаются вены на кисти, вроде бы, чуток окрасившиеся в цвет чернил… Однако, возможно, что это лишь проделки ночи и её верного спутника – тусклого света. Ночь никогда не знала толка в ясности, поэтому сложно было полагаться на её тёмную совесть в вопросах цвета. Впрочем, с недавних пор молодому господину начало казаться, будто чешуйки с пальцев медленно распространяются по руке, вызывая покалывания на коже и звон в ушах. На мгновение Валентор раскрыл рот и растерялся, но быстро пришёл в себя, и, для пущей уверенности, потянулся к томику с личными заклятьями.

Во всяком случае, переживать уже было не о чем – дело сделано, пальцы приращены, а Глен рядом. Он бы возложил свои иллюзорные ладони на плечи статного, но растрёпанного молодого хозяина, словно знак соучастия, однако даже в этом не было нужды. Валентор всё сам разумел.

— Эти пальцы… не к добру. Я сердцем чую какую-то демоническую сущность в них. Как они связаны с либбо? Что это вообще такое, демоны пожри мою плоть! – прошептал историк на наречье заозёрцев из Ривер-Немма, отчасти для того, чтобы Металлия ничего не поняла, и устремил горящие зеницы на Глена.

Гость посмотрел на хозяина мрачного близнеца в ответ, немного склонился вниз и вышептал ему на ухо:

— Не зарекайся, а то и впрямь пожрут араши… А у тебя и так среди плоти недостача. Ещё не проглотил свою судьбу? Не смирился?

И будто по команде Валентор медленно сглотнул ком в горле. Глен протянул ему дашр, только историк не спешил брать подношение, и тогда черноволосый красавец бесцеремонно всучил пишущий инструмент прямо в правую руку волшебника, смыкая его пальцы вокруг стержня.

— Вот. Держи. Напиши лучше об этом.

— Что за вести? Говори.

— …когда мы были в Листрине пару дней назад, – Глен будто начал рассказ уже с середины, – я видел, как вели беседу двое купцов из северных Дэлей Мирсварина, эти напыщенные златовласые эльфы низких кровей, зато в багряных бархатных кафтанах знати, которые они выторговали…

— Не юли, – строго приказал Валентор, отнимая руку у приятеля.

— Не важно! Они упоминали расхожий нынче слух, прокравшийся даже на чужбины и передающийся из уст в уста, словно самая сладкая в мире прибаутка: некто – а, скорее всего, самолично Император, – рассевшись перед Керначтероном, выл, как безродная дворняжка, которой отрубили хвост за скверные проказы. Он выкрикивал наше имя.

— Наше имя…

Да, летописец отчётливо помнил этих эльфов – белобрысого в роскошном бордовом кафтане, расшитом золотой тесьмой (явно не в походном варианте облачения), и второго, светло-рыжего, одетого чуть более скромно и уместно, зато сплошь увешенного украшениями. Валентор тогда не обратил на сих знаменательных и броских господ должного внимания, ибо всё его внимание нынче предназначалось попутчице, Металлии Дрейк. Тем более, во время странствия по Соцепповым горам и прореженным джунглям Моритама и Ботомма влюблённые лишь упрочились в желании сыграть незатейливую свадебку в «старых, добрых людских традициях», а потому выискивали взглядом всё, подходящее для такой цели в любом придорожном селении, будь то торговый городок или крестьянская деревенька. И до окружающих им дела не было.

В общем, историк прекрасно видел эльфов-караванщиков, что развлекали друг друга сплетнями, однако мужчина никак не мог слышать их разговор…

— Император кричал: «Валентор! Валентор!» Подумать только, какой позор! И всё это – средь бела дня и на глазах подданых!

…и, вдобавок, купцы изъяснялись на митриникийском – безусловно, торговом языке Предела и многих иных земель, и том единственном, который упомянутый Валентор ещё не до конца усвоил из числа большой пятёрки Мирсварина. Как он мог в деталях разобрать речь незнакомцев? Магическое чутьё? Внутренний голос? Интуиция? Скрытое средоточие охотника?

— Но вскоре оскорблённый Император, наоборот, взялся поносить нас на чём свет стоит. Он и бранился, и проклинал нас, и слёзы лил ручьём…

— Как… мы что, научились так складно читать по губам? Да ещё и на митриникийском? Даже пристально не всматриваясь в происходящее, а постигая всё задним умом?..

— Хах. «Задним умом». Не слишком ли ты очеловечился, друг мой? – Глен сочувственно провёл тыльной стороной ладони по взопревшей щеке летописца. – Одичал вконец в этом… бесспорно прекрасном и впечатляющем месте, однако… совершенно дремучем и чужом! В который раз глаголешь какой-то вздор. Я же использовал просторечные выражения исключительно во имя…

— Всё, замолкни. Не нужны мне грязные сплетни и скабрезные подробности.

— Только не говори, будто тебе не льстило внимание Его Величества. Правда, сейчас… ну, такое оно – людское преклонение. Легко угодить в простое и прямолинейное сердце, но легко и стать ему неугодным за единственный миг.

Скрестив руки на груди и малость отодвинувшись от нависающего Глена, хозяин мрачного близнеца чеканно отбил языком:

— А что я тебе насчёт остроумия говорил? Остроумие без мудрости – лишь пряности на ветер; всего-навсего испорченное и несъедобное блюдо. Хватит дерзить.

Затем Валентор сурово нахмурился, давая вечернему гостю понять, что тот уже достаточно злоупотребил радушием, и что маг не намерен и дальше терпеть раздражение от его присутствия. Глен волен почём зря твердить: «усвой», «проглоти», «пожри», «отведай», однако Валентор вдоволь наелся поистине сытных харчей и не заинтересован более в подсказках этого хитрого демона, очевидно, выползшего из самой густой Тчеланской бездны.

Но Гленмиарла, как и всякого лунга, было почти невозможно взять измором или штурмом, и он продолжил наступление:

— Впрочем, не важно, – рослый красавец быстренько промчался взором по записям историка, разложенным на деформированном стволе в развёрнутом виде, и после заключил. – Мало тебе? Ещё не удовлетворился? Скажи на милость, сколько ещё тебе необходимо книг? Будешь и дальше искать свои ответы, когда у тебя имеется самый главный из них?

Черноволосый принялся отступать к дереву, возле которого и появился. Валентор знал, что так происходило всегда перед полным исчезновением его склочного потустороннего приятеля, и поэтому грубо выпалил:

— Какой же это ответ?

— Не знаешь? Тогда я умываю руки… – Глен ехидно ухмыльнулся, обнажая в оскале белоснежные зубы с острыми клыками.

Вокруг уже давно резвилась ночь, бархатистая, пушистая и влажная. Громко стрекотали насекомые, дул лёгкий ветерок, который растрепал историку наспех уложенные волосы, и который же помог ему открыть записную книжку мага на надлежащей странице – именно на той, где значился незаконченный рисунок Металлии Дрейк. Теперь, когда к Валентору вернулись пальцы правой руки, мастерство молодого господина необычайно возросло практически во всём: начиная от владения мечом и завершая искусством изображения.

— Сделай одолжение – заодно смойся сам, – проворчал летописец, поглаживая портрет возлюбленной, написанный с натуры… но повёрнутый к зрителю спиной.

Каждый вечер после ужина древняя отправлялась в путешествие в Покой в одиночестве, дабы отыскать там собственные ответы и раздобыть заветную точку опоры для действенных чар. Она тренировалась ежедневно, стараясь выйти на новый уровень концентрации. Училась управлять такими силами, суть которых даже Валентор пока что не мог осознать. Вместо этого он рисовал неподвижно сидящую Металлию, раз за разом вплетая ей в волосы на картинке какие-нибудь прекрасные, дикие цветы.

— Не хочу, чтобы Тайли видела, как я – «безумец маг» – опять впал в помешательство и веду беседы сам с собой.

Однако, хорошо, что всё-таки некоторые вещи случаются не рано, и не поздно, а тогда, когда должно – в самый подходящий час.

Глен растворился в воздухе, а Валентор, борющийся с покалываниями в чешуйчатых пальцах и зудом в руке, продолжал любовно поглаживать изображение и вполголоса шептать:

— Что это за ответ такой? И каков вопрос?

«Любишь ли ты меня так же, как я тебя люблю?»

Его речи звучали тихо и мелодично, словно колыбельная журчащего вблизи ручья, или мелкого, монотонно накрапывающего дождя за окнами, который частенько являлся историку в детстве, дабы убаюкать его неукротимый нрав и разгульное воображение… ради крепкого, оздоровительного сна.

Безмятежные артамы дремали, сложив головы друг на друга, и рядом с ними вились блёклые жёлтые светлячки. Больше Валентор не ощущал постороннего присутствия, течения майна усмирились, и поэтому он спокойно провозгласил:

— Сердце лунга – лабиринт, а душа – загадка. Пройдя с достоинством все испытания и развеяв завесу тайны, что в итоге я получу? Счастье? Не думаю…

Кочевники стремятся счастье найти, а земледельцы – вырастить. Мечтатели всегда хотели это счастье построить, только под руку не попалось ничего по-настоящему прочного, потому им издревле приходилось использовать для своих замков наиболее переменчивые субстанции – свет и воздух, но и наиболее незыблемые, ибо они никогда ещё не покидали пределов Ассалгота. Только… разве хоть кто-то в результате счастье обрёл?

Да. Сердце лунга – лабиринт. Раз в него проникнув и заплутав внутри, уже не сумеешь выбраться наружу. Валентор знал, что даже если немилосердная судьба нарушит планы, сожжёт мосты и разведёт дороги, то лунг всё равно не сможет разлюбить того, кому однажды подарил свой свет. И это постоянство во плоти – верно и надёжно. Здесь изменений нет, как нет видимых причин пенять на целостность луны за ту тень, что отбрасывает земля на её поверхность. Меняясь изо дня в день, луна, по существу, остаётся той же. Ведь истину нельзя насильно склонить на нет. Она навечно сберегает то, что в неё заложено природой.

— Даже если счастье недостижимо, а страдание неизбежно, я выбираю этот путь.

— Повторяй это почаще! – раздался звонкий и искрящийся женский голос.

Металлия вернулась на просторы Ассалгота, дух её вновь соединился с телом, древняя поднялась на ноги и тут же направилась к Валентору – её попутчику, лучшему другу, закадычному приятелю. И непримиримому врагу в спорах и за картами.

Вероятно, недурно будет повторять свежую поговорку вслух, чтобы в фантазиях не заблудиться. Ведь даже звёздам неведомо, где затаился последний приют для каждого из странников. Счастье недостижимо, а страдание неизбежно. Но странник добровольно выбирает личную стезю и его вперёд влечёт призвание. От призвания не выйдет отступиться.

Помни, что чем сложней и извилистей путь – тем глубже ты проникнешь в суть.

Увидимся в Ределе, всадник.

Не та

В Эль’Тариот пришла светлая и погожая осень. Первый раз за год, но не первый раз за жизнь пышная прежде растительность принялась разоблачаться до самых костей и сбрасывала свой царственный покров. С любым порывом ветра жёлто-охристые листья осыпались на зелёную траву и напоминали заплатки из златошвейной парчи на богатом, изумрудном бархате. Деревья уже наполовину лишились своих грив и теперь стояли, будто старые дедки, которые хватаются за молодость и зачёсывают поредевшие волосы на бок, вызывая лишь печаль да уныние в душе.

Осень была здесь, она не только виднелась воочию, но чувствовалась в воздухе. Её власть осязалась даже кожей, и портовые кварталы каждое утро наполнялись промозглыми молочными туманами до тех пор, пока к полудню их не сдувал прямиком в Залив Змеи студёный ветер, веющий с севера и словно принесённый на эти благодатные и хлебосольные земли вместе с кораблями из-за чужбин. Холодные вихри как будто завозились торговцами, мореплавателями и купцами в светлый град древних совместно с иными товарами (далеко не всегда нужными и славными), ибо здесь, посреди белокаменных и высотных домов, до последнего убранных цветами глицинии и бутонами роз, особенно остро ощущалась их инородность. Морозные ветры предвещали скорое начало истинной зимы, скорую смену в летописи книги времён года, как и переход с её золотой, урожайной главы на более белые страницы, пустые и голодные. Но… что тут поделаешь? Так издревле было заведено в Пределе, и сезоны сменяли друг друга с завидной регулярностью, уступая дорогу один второму по мере того, как дни двигались вперёд по календарю, неизменно беря своё у окружающих.

Но по ночам многие события воспринимались иначе. Предметы и явления представали совершенно в другом свете, а, точнее, в каком-то сером и тусклом бессветье (или даже в кромешном мраке), однако они всё равно будто открывались перед пытливым наблюдателем, обличая собственные секреты и обнажая суть. С наступлением осени ночь тоже приходила раньше, опускаясь на извилистые и спутанные улочки Эль’Тариота густым, махровым и непроглядным пологом, и предоставляла гораздо больше времени для свободных размышлений и всяческих поисков тому, кто был не прочь воспользоваться подобной возможностью.

Правда, этой ночью Владыка Элезгор, может, и смотрел сквозь чуток засаленное окно на третьем этаже таверны «Кольцо Небесной Странницы», самом роскошном и выдающемся, но видел он лишь собственное хмурое выражение лица в отражении. Впрочем, столь досадное упущение не волновало Владыку, Аман-Тар, первого аркана Мирн Хатра и сайлуна всего лунговского происхождения. Ныне он вовсе не горел желанием в очередной раз вглядываться в глубины Эль’Тариота и выискивать в переулках нечто особенное, нечто знаковое. Напротив, он как раз-таки хотел обратиться внутрь себя и побыть в уединении. Но разнообразные обстоятельства, ровно, как и бесчисленные обязанности городского управленца никак не позволяли ему этого предпринять, и сердце Элезгора давненько не ведало покоя.

Даже сегодня, после планового «Вселенского Собрания» Мирн Каса, на коем поднимались наиболее злободневные вопросы и обсуждались только важнейшие дела, Элезгор не мог расслабиться. Конечно, сейчас он восседал в гордом одиночестве за крошечным столиком с полной кружкой пива, однако ещё пару мгновений назад древний танцевал с другими арканами, наместниками и должностными лицами, вроде бессменного Саволида Аэна, представителя эльфов Инлир Ли Она, или Лайана Манназзара Дра Лэйг, держателя слова от аранского происхождения и относительного новичка в городе. Так было принято в Эль’Тариоте – всякие серьёзные переговоры, угрюмые и полнящиеся тревогами, завершать чем-то совсем несерьёзным, наподобие разгульного и шумного кутежа с пьянством, танцами и песнями, далеко не всегда соответствующими высоким вкусам придворных. Обычно развлечения устраивала Тагинвайр, девятый аркан Мирн Хатра, Госпожа-из-Золота, казначей и налогосборщик, однако на сей раз было решено переложить всю ответственность за пиршества на плечи самой знаменитой и шикарной городской таверны-гостиного дома, где не понаслышке знали толк в таких вещах.

Сперва нововведение казалось странным, по меньшей мере. Однако теперь Элезгор постиг сокровенный смысл столь чудно́го распоряжения госпожи Тагинвайр, ибо лицезреть, как отплясывает захмелевший и развесёлый Саволид Аэн, что прославился вечно суровым выражением лица, – было опытом поистине бесценным. Этот спектакль даже на усталые и натужные губы бывшего Великого Проводника наложил заклятье непреодолимой радости, и древний слегка улыбнулся, прислоняя лоб к стеклу и впиваясь своими прозрачными, хрустальными очами в происходящее снаружи.

Он вспоминал те далёкие эпохи, когда время ещё не родилось в привычном понимании, а лунги, люди и эльфы жили кочевничеством и странствовали следом за гигантскими стадами животных, на которых вели охоту. Тогда один день под светом солнца, лун и звёзд Ассалгота был похож на другой, словно отражение в воде, и тем не менее каждый миг отличался куда сильнее от предыдущего, чем нынешние закономерные и устоявшиеся будничные реалии. Не имелось тогда ни особых верований, ни чётких ритуалов, и все народы знали лишь один язык, и лишь один закон – закон чистой совести (или чистой правды), тот самый, что до сих пор разносится отголоском по душам искателей, и бередит умы, баламутит фантазии и разжигает огни в сердцах путешественников.

Тогда Элезгор и повстречался с Атен, достопочтенной хозяйкой мечей. Правда, настоящих мечей в ту пору ещё никто не выковал, и древние обходились каменными или костяными кинжалами, однако суть заключается не в этом. Элезгор упросил Атен взять его в патниры, и именно она обучила будущего владыку Сверкающего клинка, самого разящего и быстрого в целом мире, искусству обращения с оружием. Бесспорно, мастерство Атен было велико и почти что несравненно. Но, несмотря на всю её ловкость и умелость, несмотря на впечатляющие таланты, Атен всё равно была не той. К тому же, однажды она познакомилась с Телль’Арашем, ужасающим созданием родом из иного измерения, заключила с ним узы, обзавелась потомством и отошла от дел. Так на просторах Предела заструился поток новой истории – истории всего аранского происхождения, и так завершилось сотрудничество Элезгора с этой великолепной, черноволосой и черноокой женщиной, во многом выдающейся, но всё же…

— Элезгор! – воскликнула Тагинвайр столь резко и внезапно, что сайлун чуть было не подпрыгнул от удивления.

Заодно с кружкой, доверху заполненной пенящимся напитком, она притащила с собой стул и, водрузив его напротив Элезгора, бесцеремонно подсела к первому аркану, Великому путешественнику и Страннику, знающему дорогу.

— Почему ты сидишь здесь в одиночестве и печалишься понапрасну? Ночь ведь ещё не успела толком начаться, и ещё рано сожалеть о том, что приключилось по её вине. Или по вине эля с пивом!

Таг подняла кружку, двусмысленно улыбаясь и поглядывая на Элезгора из-за белой пузырящейся шапки пива, а затем запрокинула ёмкость вверх и опустошила её залпом с такой завидной ловкостью, что не пролила ни единой капли. С этой искусницей и мастерицей распития хмельных снадобий не сумел бы сегодня потягаться ни завзятый выпивоха, ни завсегдатай таверн, однако на девятом аркане по-прежнему значились роскошные одеяния, достойные королей, не подходящие для столь заурядного местечка. Ворот её чёрной, короткой курточки из дублёной кожи, отороченный соболиным мехом, призывно и маняще блестел в медовом свете свечей, поддакивая и подыгрывая мерцанию золотой пыли, которой Тагинвайр осыпала свои богатые, медно-каштановые локоны на любое празднество, даже когда оно затевалось в городской гостинице.

— Ты посмурнел из-за того, что вещал на Мирн Касе Владыка Аэнов, сершан Саволид? – прищурившись и делая тем самым свой взор более острым, что ли, прошептала Таг. – Не бери в голову, тан чатар. Нет нужды печалиться сердцем, коли эльфы не понимают наших намерений. Они… они никогда не понимали нас, эти остроухие хамы и наглецы.

Тагинвайр хмыкнула, со звоном водружая пустую кружку посередине стола, и её пышная грива содрогнулась в согласии с хозяйкой. Непроизвольное движение запустило целый фейерверк из золотистых вспышек в её причёсанных прядях, распущенных и доходящих до поясницы и ничем не сдерживаемых в этот вечер, ни лентами, ни шпильками, ни гребнями.

— Так и есть, Аман-Тар, – наконец, отозвался Элезгор, тоже чуток пригубив пива, столь неблагородного напитка, которым нынче удовлетворялся каждый приглашённый на гуляния в честь завершения Советов. – Эльфы всегда превозносили собственные земли выше собственных жизней. А мы, лунги, всегда больше ценили жизнь, даже смертную. Увы, нам никогда не прийти к единому мнению. Ибо мы всё ещё отчётливо помним те старинные эпохи, когда вольные просторы никому не принадлежали, но были рады любому бродяге и любому страннику. Хоть и упорно делаем вид, что нас давно уже настигло забвение путешественника. Впрочем, в эльфийской среде всё куда более плачевно, ведь им не приходится делать вид, что они забыли это.

— Ха… что… – Тагинвайр взялась метать испуганные взгляды направо и налево, ища случайных свидетелей. – Что ты такое говоришь, Владыка, сайлун? Ты об Элан? Нет, Аман-Тар, вычеркни Элан из памяти, это всё была ложь, всё – неправда!

Затем Тагинвайр рассмеялась и щёлкнула пальцами перед носом Элезгора, словно бы старалась искусственно вызвать в приятеле забвение резкими и непредсказуемыми жестами. То ли ей руководил страх быть разоблачённой чужаками-лунгидзурами, то ли ужас перед неминуемой тоской по прошлому, что ушло, что безвозвратно кануло в реки времени и что уже никогда не вернётся назад, сколько его не кличь по ночам на ложе.

— Ну, зато господин пятый аркан Хатра, Лайан Дра, славно поладил с эльфами, – произнёс Элезгор тоном тайного лазутчика или тенерукого братца Разора, наклоняясь ближе к Тагинвайр и являя ей свою именитую ухмылку, дабы разрядить накаляющуюся обстановку. – Кто бы мог предположить подобное, поведай мне, моя госпожа?

Сайлун слегка кивнул в сторону длинного и узкого деревянного стола, за которым ныне велись нешуточные бои, самые кровопролитные и беспощадные в городе – там Саволид и Лайан пили на скорость, опустошая кубок за кубком под ликующее улюлюканье вельмож-алкиноров, и под непристойные выкрикивания Дамины Манназ, младшей сестры вампирского вождя, теперь его соправительницы и второй представительницы происхождения на собраниях. Эльф выбрал для распития в состязаниях вильтеарское вино, любимейшее для остроухих, а Лайан, будучи вампиром, мог захмелеть лишь от драконьей крови, поэтому её-то и потреблял, заливая брызгами свой царственный кафтан, заодно с полом и поверхностью стола. В общем, кровь буквально реками текла в «Кольце Небесной Странницы», однако никто не возражал.

У рыжих и зелёных драконов как раз окончился сезон размножения, из чего следовало, что можно было начинать охоту на огнедышащих гигантских ящеров. С каждым годом всё больше искателей приключений ввязывались в этот опасный промысел, обеспечивая непрерывные поставки столь лакомого блюда к трапезам богатых и просто состоятельных граждан Предела. И где-где, а в «Кольце» уж точно не знавали недостатка в драконьей крови, слуги успевали подносить Лайну щедрую порцию напитка всякий раз после того, как сершан опорожнял кубок.

— А-а-а-а! Элезгор, Владыка, Аман-Тар! – вдруг к узкому кружку проводника и казначея присоединился новый держатель слова на посту второго аркана Мирн Хатра, Владыки Закона, Мару́т.

Он водил с Тагинвайр тесную дружбу, вот и сейчас уселся прямо на её стул без спроса и дозволения, пододвигая бедром возлюбленную ближе к окну и освобождая место для собственного приземления.

Вообще, изначально этого синеглазого древнего с острым орлиным носом и не менее острым характером величали Нор Аш Ра’Марут, но спустя покровы стали звать чуточку проще – Ашрамару́том Неотразимым, из-за его длинных, идеально прямых волос густого, невообразимого тёмно-рыжего, почти красного цвета. А потом так и вовсе окрестили Марутом Прекрасным, или Марутом Неотразимым, ибо любому закоренелому страннику было доподлинно известно, что чем дольше ты идёшь по жизни, тем меньше имён необходимо брать с собой. В конечном итоге, рыжий превратился в Марута без каких-либо дополнительных ухищрений, наподобие Элезгора или Эволы.

Ашрамарут, как и всякий лунг, весьма гордился своей гривой и старался содержать её в наилучшем порядке. И ему не требовалось обсыпаться с головы до пят золотым порошком, чтобы привлекать всеобщее внимание, Марут и так слыл господином прелестным и заманчивым, от явления которого у смертных частенько захватывало дух.

— Или же Артог из Лог’Тчангра? – вновь прибывший продолжал вещать издевательским голосом. – Как там Топяной Дэль? Как же выстояла твоя башня посреди всех этих болот?

— Ничего, и не такие болота осушали, – отразил сайлун, растягивая губы в ухмылке и отпивая из кружки.

— Серебряный Бык всё тот же! – торжественно изрёк мужчина, после чего подскочил на ноги и потянул за собой Тагинвайр. – Моя госпожа, позвольте пригласить Вас на танец, Вы мне его обещали, помнится, вчера в пьяном бреду, когда мы…

— Замолкни! Иду, иду уже, – одёрнула его Таг, тоже поднимаясь со стула. – Аман-Тар, не надо отсиживаться в угрюмом одиночестве, тебе это не к лицу. Пойдём, я приглашу и тебя, – женщина участливо положила руку на плечо Элезгора и с чувством постучала по нему. – В конце концов, Лайану всё ещё нужна твоя поддержка, не забывай.

Госпожа-из-Золота наклонилась к Элезгору, но так ничего и не нашептала ему на ушко – её отвлеки какие-то вельможи с полуострова Рангамир, и ей, как должностной фигуре, пришлось уделить новым посетителям своё казённое внимание.

А Владыка Элезгор даже для закадычной, стародавней подруги, которая, казалось, прошла с ним сквозь все смертоносные бури и все мертвецкие затишья, не стал разъяснять, что зубцы на венцах и коронах – штука такая, сомнительная и двояко толкуемая. Они, вроде как, символизируют лучи, что стремятся вверх и жаждут породниться со звёздами, но в то же самое время ещё и обозначают шипы, которые ещё сильнее отдаляют чужаков от коронованного, а близких и друзей оттесняют к рядам посторонних. И нынче, облачённый в тугой венец первого среди представителей лунгов, Элезгор убедился в этом на собственном опыте.

Но, собравшись с духом (а заодно и набравшись пива), Элезгор расправил плечи и встал со стула, воспрянув в сердце разношёрстной, пёстрой толпы таверны, словно айсберг северных морей. Все видели в тот вечер его белоснежный и выхоленный блеск, но только единицы догадывались о том, что скрывается в пучинах едкой соли, среди волн, на глубине.

В разгаре ночи на крыльце «Кольца Небесной Странницы» Владыка прощался с Госпожой-из-Золота и Марутом Неотразимым, которые спешили на частную вечеринку, уже под крышей хорошо обставленных чертогов городского дома Тагинвайр. Вечеринку, коя не предназначалась для глаз непосвящённых.

— Прошу, пойдём с нами, а? – протянула опьянённая Тагинвайр, пробегаясь тонкими, юркими пальчиками по пылким губам Серебряного Быка и как бы ненароком погружая их в рот Владыки.

Но Элезгор бесстрастно отстранил руку госпожи девятого аркана, аккуратно взяв её за запястье.

— Расслабишься, повеселишься. Это ведь тебе по нраву.

— А! Уймись, женщина! – Марут настойчиво увлекал распоясавшуюся подругу вниз по улице, ближе к кварталам с имениями древних. – Тебе сегодня и меня довольно будет, я тебя не разочарую, вот увидишь, – затем красноволосый извинительно посмотрел на Элезгора, который как всегда выглядел, будто непреступная и неуязвимая скала из серебра, и прошептал. – Прости, тан чатар. Она совершенно не умеет пить, хоть и делает это весьма зрелищно и ловко, так, что любому может голову вскружить…

— Но в итоге голова кружится только у неё самой, – усмехнулся хозяин Сверкающего клинка, кладя правую ладонь на навершие меча и поворачиваясь в противоположную сторону от друзей.

— Нет, замолчите оба!

Элезгор планировал немного проветриться перед сном. Сегодня его манила тишина и тьма ночных переулков Эль’Тариота, а не праздные гуляния до утра в «стиле лунгов».

Марут хихикнул пару раз, затем поправил ниспадающие на плечи пряди. Волоски, подсвеченные лавовым сиянием, взмыли вверх и разметались брызгами, ворожа на своём полотне прилипчивый блеск из медных искр. По завершении столь показательного жеста лунг подхватил на руки Тагинвайр и потопал к усадьбе женщины.

— Куда… куда ты несёшь меня? Ха…ха-ха!

Впрочем, вольная выходка любовника лишь развеселила золотую госпожу, и её заливистый смех ещё долго разносился по гулким улицам, соперничая в громкости с тем шумом, что рождался от соприкосновения каблуков сапог Элезгора с белокаменной мостовой. Но вместо того, чтобы придерживаться известных маршрутов и идти проторенной дорогой к собственному поместью, «Серебряному ручью», сайлун и первый аркан двинулся в приглянувшуюся ему подворотню.

И когда древний проходил мимо того крыла «Кольца Небесной Странницы», где сегодня состоялось пиршество, он обратил внимание на надпись, которую сам оставил на окне трактира, выведя её на запотевшем стекле. Под натиском воспоминаний Элезгор начертал «Атен», но снаружи здания надпись тоже открывалась с иного угла. Серебряный Бык в очередной раз отчётливо прочёл, что Атен – «не-тА», глубоко вздохнул, а затем запрокинул голову к небесам.

Рядом с Пылающей Арамаль-Ум уже зажглась звезда Латун, вестница дремучей ночи, однако внезапно чернильные просторны свода украсила вереница ярких, пронзительных вспышек.

— Метеориты. Хм, интересно, – промычал Элезгор себе под нос.

Вроде как, никто из Покрова или Архива не присылал ему справок о том, что вскоре ожидается поток метеоритов, и наблюдение за пересечениями звёзд сделается ещё более увлекательным. Элезгор всегда любил надзирать за небом, особенно в компании Металлии, или Норвагорна, или Мизраэля на худой конец, однако теперь подобное развлечение растаяло в небытии, его поглотило время.

Вдруг сайлун ощутил постороннее присутствие. Почувствовал его, словно липкую плёнку на коже или неудобную, совершенно несподручную тяжесть на плечах. Как-то раз такое уже случалось. Тогда юный маг человеческого происхождения по прозвищу Мал’юг взялся выслеживать Великого Проводника, потому как пребывал в отчаянии и слышал о душевности хозяина Архива. Но кто бы это мог быть сейчас?

Обернувшись, Элезгор различил среди стен из опорожнённых ящиков и сторожевых башен из пустых бочек высокого и статного эльфа в неприметных одеждах, чью правую часть лица изуродовал размашистый шрам. Пришелец смотрелся здесь весьма гармонично, как властелин несуществующего замка, возведённого из хлама портовых кварталов и имущества злачных притонов – вотчины его секретной организации, Мирн Разора. И, стоило только Элезгору взмахнуть ресницами, как прихвостни тенерукого, откормленные, грузные крысы разобрали бы это сооружение до основания, а ночь замела бы остатки следов, потворствуя своему единоличному правителю, Брилиану, мастеру уловок и мастаку маскировки.

— А! Брилл Эйан из славного рода Актерн! Рад приветствовать тебя, Эмин-Тар, друг мой, – звонко отчеканил Элезгор, недоумевая, зачем длинноухий подкрадывается и пугает его. – Приятно видеть тебя… не под прикрытием.

Брилиан наконец шагнул на светлое пятно переулка, позволяя потокам городских огней озарить его крепкую и суровую фигуру. Он явился вовсе не для того, чтобы наводить страх на сайлуна лунгов или нагонять на него сомнения с тоской. Эйан пришёл к таверне с открытым лицом и открытым именем, сегодня он не таился под личиной владыки Мирн Разора или рядового тенерукого брата, и был одет не в бесполый балахон или мрачную рясу, а в наряды, приличествующие его положению и статусу.

— Но я до сих пор в укрытии теней, – ответил Брилл, загадочно улыбаясь и подступая к Элезгору. – Как-никак, ныне приходится прибегать к этому и прятать собственный лик от ярких Эль’Тариотских дней.

Эльф нервно хмыкнул, но Серебряный Бык напевом промолвил:

— Не беспокойся, Эмин-Тар, женщинам по нраву шрамы и боевые метки, – и лишь спустя пару мгновений первый аркан осознал, что сболтнул лишнего. – А те дамы, которым по сердцу ты, а не твоя внешность, продолжат любить тебя и вовсе без лица.

Брилл неловко поперхнулся, ведь прекрасно понимал, куда клонит его древний и рослый приятель, и на кого конкретно намекает. На Серкудну, что пропала без вести.

— Имеются… какие-нибудь новости об этой чудной женщине? – прошептал хозяин Сверкающего клинка, придвигаясь ближе к остроухому.

— Боюсь, что нет, Аман-Тар. Зато имеются другие, о нашей общей знакомой, Латни.

Латни, ицоль, отпрыск Олавмона Синего и знатной смертной женщины, отодвинула своего брата Занкарока от командования дочерней организацией Покрова, ответственной за розыски всяческих недобросовестных магов и зловредных заклятий, и ныне держала узды правления Улья в своих хрупких, женственных ручках. Но Золотая Пчёлка Латни сильно изменилась, чем тревожила не одного только Элезгора. После того, что приключилось в Пределе по вине Тёмного Ткача и Лассы, Латни будто бы напрочь потеряла веру в человечество и в малые происхождения. Её сковали страхи, надуманные или не очень, а некогда ясные глаза заволокла пелена из предрассудков.

Теперь Латни хотела «избавить» Мирсварин (да и вообще мир в целом, чего размениваться по мелочам?) от «происков» и «невежества» малых происхождений. Она отчаянно стремилась заглянуть в головы каждому колдуну, не принадлежащему к числу бессмертных, надеясь чётко разузнать, что там скрывается – свет, тьма или нейтральная серость? А методы и средства, к которым Латни всё чаще прибегала, вызывали приступы недовольства в душах многих участников Круга, и заодно настраивали народ Передела против Улья, против ицолей, и против лунгов…

На поле брани с Ткачом Латни потеряла несколько зубов. Протезы, вырезанные из костей, которые поставил ей Кель Олмир, никак не приживались, причиняя женщине боль и непрекращающиеся страдания, и тогда отец подарил ей собственные зубы. Ведь у него, как у лунга, вскоре вырастут новые, однако даже это обстоятельство не смягчило переломившегося характера Латни. Теперь она носила только чёрные цвета, теперь она была бескомпромиссна и безжалостна, нетерпелива к недостаткам и промахам окружающих, и собственные подчинённые начинали не на шутку опасаться жала этой Золотой Пчелы.

— …поговаривают, будто боли Латни так и не унялись до конца, и ныне она вынуждена постоянно искать облегчения у всякой гадости, типа чёрной хвори или одарнума. Но, скажу, что я ничего подобного за ней не замечал. Никакого тайного и постыдного пристрастия к дурманящим зельям, – размеренно и степенно рассуждал Брилиан. – Даже когда мы вместе искали идеальный чертёж Джнева – его последнее сохранившееся творение, наиболее совершенное. Но, всё же, Латни страшно изменилась, пугающе резко и бесповоротно, она нервна и тревожна, она мрачна, и сыплет вокруг себя чёрными остротами с привкусом прогорклого льняного масла… ну, знаешь, Владыка, того самого, что и так горько, и что используется моим происхождением как топливо для погребальных костров.

Подождав чуток, пока Элезгор осмыслит озвученное, Брилл Эйан добавил:

— Латни никому больше не верит и грезит о том, как бы отвадить все малые, не бессмертные происхождения от колдовства. Она считает, что время людей прошло, и что будущее за лунгами и эльфами. Митриникийцы, коим дороже блеск золотых монет, нежели сияние майновых искр, её будто бы не беспокоят вовсе. Владыка, как нам управиться с разъярённым роем, когда члены Улья слушаются лишь королеву? Неужто для этого нужно самим стать насекомыми?

Ядовито хмыкнув, тенерукий замолчал, заведя кисти рук за спину.

— Да… Напрасно мы поставили на Золотую Пчёлку. Лучше было брать на эту роль какого-нибудь богомола. Богомольца, то есть, я хотел сказать.

Беседующие злорадно засверкали глазами и поиграли бровями, так и не осмелившись смеяться над сложившейся ситуацией в открытую.

— Что с заклятьем? Латни недурно преуспела в поисках чертежей Джнева, так что, имеется надежда…

Но бывший Великий Проводник, нынешний сайлун лунгов, так и не закончил фразу, ведь предупредительный Брилл положил ему на ладонь иностранный прибор для вычисления углов между звёздами и определения расстояний на местности. Маленький, круглый позолоченный предмет был почти что в идеальном состоянии, на его заднике значилась гравировка на чужеземном языке, вероятно, на шакт’иларском – том самом наречии, которым пользовались жители восточных объединённых королевств, на родине Рубинового Джнева. Однако поверх гравировки кто-то процарапал неотчётливые символы, слова и знаки, которые уже порядком затёрлись и едва читались. Но, прищурившись и сконцентрировавшись, Элезгор осилил даже столь заковыристую задачу: он раскусил тайны и секреты чертежа, постиг конструкт, затем глаза его увеличились в размере, зрачки расширились и лунг ахнул:

— О! А! Не может быть! Какое… великолепное заклятье, на… столь странной вещице. Что это?

Первый аркан взял диковинку за длинную золотую цепь и принялся раскачивать объект на вытянутой руке, будто маятник.

— Ловец звёзд, мой Повелитель, Аман-Тар. Прекраснейший пример умений и мастерства ремесленников Зол-Дактама, Королевства на востоке, где…

— Я знаю, что такое Зол-Дактам, – Элезгор прервал Брилиана, взглянув на него слегка обиженно. – Я там бывал.

— Любопытно, что данная вещица была создана много веков назад, хотя она даже сейчас готова к использованию, и до сих пор способна посоперничать с инструментами наших звездочётов, наиболее передовыми, – с гордой мечтательностью провозгласил Эйан, явно намекающий на то, что столь выдающийся предмет, может, и сотворили илары, но илары, как не крути, тоже эльфы по большей части, если отмыть их от зелёной грязи и чуть подправить разрез глазниц.

В душе остроухий злорадствовал, ведь это именно его происхождение соорудило такой восхитительный прибор, блестящий во всех смыслах, без малого шедевр изящества и образчик высоты искусности. Это сделали его собственные предки, пускай очень отдалённые, кровь которых издавна была разбавлена то ли водой, то ли болотной жижей, то ли соединилась с аранской кровью… Но, всё-таки, ловец звёзд сконструировали не какие-нибудь там «полубожественные» лунги, посланники всего непонятного и неизвестного, а эльфы.

Однако, сойдясь взором с Элезгором, Брилл быстро понял, что его занесло в сторону от сущности проблемы, и остроухий продолжил повествование, пока над головами беседующих сверкал поток безымянных метеоритов:

— Джнев сам меня навёл на это заклятье, а Латни помогла его раздобыть, она же поднаторела в поисках различных чертежей.

— Заклятья Джнева очень опасны. Они представляют серьёзную угрозу даже для чтеца, не говоря уже о стоящих рядом и о тех, на кого направится майн, – отчеканил Элезгор, подбрасывая золотую вещицу в руке.

Он думал изъять зловредный предмет в собственную пользу, а затем передать его Ограку, нынешнему Владыке Архива, первому аркану и Великому Проводнику, чтобы соктн схоронил где-нибудь в запасниках этот чудовищный диск раздора, и до объекта уже никто бы не добрался – ни лунг, ни эльф, ни человек. За дверями и печатями Архива ловец бы впредь не узрел звёзд на небесах, но сделался бы достоянием вездесущих крыс и орлаков. Однако Элезгор быстро передумал, ведь не имел на то ни прав, ни весомых причин для сомнений в Брилиане. Не мог он столь опрометчиво подозревать Эйана, его старинного собутыльника, его давнишнего картёжника-напарника, его поверенного, его главного союзника, его друга, что уж там!

— Нет, Владыка, это заклятье совсем другое, – Брилл прильнул к сайлуну, приподнялся на носочки, чтобы дотянуться до уха древнего, а затем принялся тихо и вкрадчиво шептать. – Мы уже испытывали этот чертёж вместе с Латни, и он ведёт себя не так, как прочие конструкты Рубинового Змея. Он безопасен для чтеца, но это лишь…

— Но это лишь на первый взгляд, – Серебряный Бык закончил реплику за тенерукого, покосившись на того исподлобья.

— Воистину, Аман-Тар. Вроде бы, цели у заклятья благие – спасти умирающее, ветхое и бренное тело. Но какова цена?

— О чём это ты, Эмин-Тар, – Элезгор взмахнул в воздухе золотым корпусом ловца звёзд, а потом спрятал руку с ним под свой плотный плащ из насыщенного, тёмно-зелёного бархата, который носил перекинутым через левое плечо.

Хозяин Сверкающего клинка будто не желал, чтобы дома, улицы и мостовые Эль’Тариота увидели такую заманчивую прелесть, или чтобы небеса столкнулись с нею с глазу на глаз, а затем захотели бы ей владеть. Ибо где есть тяга и где имеется соблазн, там нет свободы, зато в таких местах сгущается всё мрачное и мерклое, там стелются туманы и сгружаются невзгоды, подпитываемые сочными тенями, которые свиваются в простое слово – «глубина».

Свету же по нраву лишь воля и невесомость, он улетучится за взмах ресниц, за щелчок пальцами устремится прочь отсюда, как бы ярко золото не блестело на солнце, и сколько пламенеющих лучей бы этот злополучный предмет на своей отполированной поверхности не отловил.

— Разве похожее заклятье чуть было не довело Предел до погибели? То самое, что угодило в руки Роматта, и то самое, что поглощало души малых происхождений?

— Не переживай, Владыка, Аман-Тар, – расслабленно уверил Элезгора Брилл Эйан, похлопав друга по предплечью. – Здесь подобного и в помине нет, и волноваться не о чем. Если, конечно, ты вдруг не пожелаешь использовать конструкт лично на себе, – эльф приподнял одну бровь, скорчив коварную мину. – Эта магия, безусловно, совершенна. Она продлевает жизнь для умирающего тела, но она не выпрямляет костей, не излечивает болезней, не укрепляет мышц. Увядающему разуму старика чертёж не способен вновь придать юношескую ясность и подвижность. Он не распалит задора, не обдаст сердце свежестью, а плоть продолжит истлевать, сохнуть или гнить, однако последняя глава так никогда и не завершится. Как думаешь, Владыка, что произойдёт с душой в такой обветшалой скорлупе?

— М-м-м-м, ну, для лунга это не страшно. Впрочем, лунгу и не интересно будет данное заклятье.

— Полагаешь, Повелитель? А как насчёт того лунга, что преступил гирс, и вот-вот лишится жизни?

— Хм.

Элезгор вручил ловца звёзд обратно хозяину и скрестил руки на груди. Спустя пару мгновений сайлун задумчиво промолвил:

— Нет, не интересно, ибо при нарушении гирсов в первую очередь страдает как раз душа. Ты что… – вдруг Серебряного Быка осенило, и он медленно и демонстративно перевёл взор на собеседника, – …планируешь передать это заклятье Серкудне, в надежде, что она уцелеет после всех её преступлений, попраний слов и нарушений клятв?

Брилиан не устоял перед могуществом бушующего огня в глазах древнего, столь же праведного и столь же разящего, как и Сверкающий клинок изо льда в ножнах на поясе Серебряного Быка, и выпалил:

— Может и так. Может, я бы предложил ей этот чертёж, заявись она в Эль’Тариот. Может, я бы даже стал настаивать на его применении, если бы не знал, какова цена магии Джнева. Жизнь телу сохраняется, это да, но вот память… она бесследно исчезает, Аман-Тар. Как пар, как предрассветная дымка.

Более того, Брилл предполагал, что после применения заклятья на себе чтец становится неспособным к формированию новых воспоминаний, в его голове вообще больше ничего не задерживается надолго, однако – всё это пока не имело действенных подтверждений, ведь остроухий, совместно с Золотой Пчёлкой Латни, испытывал конструкт только на крысах и орлаках… Так что, судить с уверенностью было ещё рано. И Брилл пока желал подготовить почвы и посеять туда семена сомнений, «всего-навсего». К счастью, эльфы почитали и превозносили земледелие, и мастер Мирн Разора, лично преуспевший в возделывании грядок, решил, что уже недурно взрыхлил потоки сознания Элезгора, а посему волен смело откланиваться.

Но Серебряный Бык опередил его:

— Мне необходимо подумать над этим, Эмин-Тар. И над заклятьем, и поразмышлять касательно Улья.

— Да, Владыка. Удаляюсь.

Брилиан слегка поклонился Элезгору, так, чтобы это не особенно бросалось в глаза и не выбивалось из канвы их отношений, вполне тёплых и приятельских, но и так, чтобы не нарушать порядок в приличиях между выше- и нижестоящими, хотя бы прилюдно. Миф о превосходстве лунгов и без того крайне громко кашлял и остро нуждался в поддержке со стороны, и сейчас ему совсем ни к чему были дополнительные ослабляющие ветры. Пока что, миф должен жить, ибо его иллюзорное туловище может оказаться чрезвычайно полезным в новой борьбе. А, как известно, сражаясь с мнимым, лучше использовать сродное оружие потому как клинки, пики и штыки здесь теряют былое могущество, они чересчур телесны, чересчур материалистичны.

Брилл уже подошёл к краю таверны и вот-вот бы скрылся за зданием, но Элезгор тихо проговорил для своего Сверкающего меча, безмятежно покоящегося на поясе:

— Мы очень долго ждали, да, друг мой? И ныне мы в предвкушении перемен.

Принятие непостоянства и устойчивость к изменениям – вот правило для тех, ко познал истинное равновесие и постиг суть вещей.

Остроухий и чуткий Брилиан, владыка теней и хозяин всех укромных закутков Предела, обернулся и с почтением произнёс:

— Славно, что даже когда лунг ждёт, он мыслит и созерцает, а не тратит время попусту, – и затем исчез за поворотом.

Да, Элезгор прекрасно умел ждать. Но, поскольку прожил он уже слишком много, и слишком усердно выжидал определённого момента, то не спешить и не подгонять события этот древний был просто не в силах, ведь он отчётливо знал, что если Атен, которая многому его обучила, и которая столько ему преподнесла, всё равно была не той, тогда Металлия, определённо, однозначно – и есть та самая.

Но, всё же, его тоже терзали назойливые вопросы, как и Брилла Эйана, как и Тагинвайр, Госпожу-из-Золота, как и Марута Неотразимого, Дэйра Саисс Орлу, Веда Шарима Ласса, Морку Варшарну, даже Металлию и Валентора, отлучившихся из Предела ненадолго, но так и не отлучивших надолго Предел от собственных сердец. Подняв взгляд высоко в небо, на Арамаль-Ум, центр куговорота звёзд, Элезгор растянул губы в улыбке, хмыкнул и направился прочь, в поместье «Серебряный ручей».

Будущее за лунгами? Будущее за эльфами? Или за людьми?

Будущее… за будущим. Оно всегда хрупко и зыбко, словно дымка тумана, сквозь которую невозможно точно разобрать, что ждёт на дорогах впереди. Да, порой подобное пугает. Но, в конечном итоге, непредсказуемость – это очень хорошо, всё-таки.

Весь знакомый мир погрязнет в бездне. Весь знакомый мир погрузится во тьму. Но до последнего момента не изменится одно: всегда будет появляться на горизонте тот, кто знает цену свету, кто видел вечность, а потому предан лишь этому огню.

Он жаждет знаний, он верен слову, он превозносит силу духа, он всюду замечает красоту. Он сеет только правду и с надеждой ожидает, что на поле испытаний однажды пожнёт совершенство. Истину!

Кто же он? Звёзды мне сказали, что этот странник – ты.