Том 2. Лидер

Глава 1.1

В этой кромешной тьме не существовало ничего, кроме голоса и двух красных точек, которые могли бы сойти за глаза, если бы глаза могли источать такую концентрированную ненависть.

Ты мог изменить столь многое, но в итоге стал никем.

Я хотел возразить, хотел закричать, что это неправда, что я сделал всё возможное и даже больше, но горло сдавило невидимыми тисками, и из груди вырвался лишь хрип.

Ты мог спасти столько жизней, но обрёк их на смерть.

Красные точки приблизились, и я ощутил на шее хватку. Пальцы или когти, впились в кожу, и я понял, что не хочу сопротивляться.

Ты должен был помочь человечеству, но повёл свой вид к гибели.

Давление на горле усилилось, и где-то на границе сознания я услышал хруст.

Ты строил бизнес, пока они строили гробы.

Голос стал почти интимным, будто шептал прямо в ухо, и от этой близости по спине прошла волна парализующего ужаса.

Пять лет ты занимался ничем. Играл в большого человека, убеждал себя, что всё под контролем, что ты знаешь, что делаешь. И чего ты добился?

Я хотел ответить. Хотел перечислить: компания, технологии, люди, которых спас, будущее, которое начал менять. Всё это было частью плана, необходимой частью, которую нельзя было пропустить, если я хотел двигаться плавно, не привлекая внимания раньше времени. Но слова застревали в горле, каждый аргумент возвращался ко мне же, отражённый и искажённый: ты мог сделать больше, ты мог сделать лучше, ты мог сделать быстрее.

Что говорить, ты даже себя защитить не в состоянии.

Красные глаза оказались совсем близко, и в их глубине я увидел отражение того, кем должен был стать и кем никогда не стану. Героя, который мог бы всё изменить. Человека, который точно знал, что делать. Того, кем я отчаянно хотел стать, но видимо никогда не стану.

Ты это знаешь.

Хватка на горле сжалась ещё сильнее, и воздух окончательно перестал поступать в лёгкие.

Ты это всегда знал. Каждый день, каждую ночь, с каждым решением, которое принимаешь. Ты знаешь, что этого недостаточно.

Темнота начала пульсировать в такт моему сердцу.

Что ты, желающий защитить многих, настолько беспомощен, что не в силах защитить даже себя.

Красные точки заполнили всё поле зрения, и голос прозвучал разочарованно.

Проснись. Проснись и посмотри, насколько ты слаб и жалок.

Хватка сомкнулась окончательно, и я...

Проснулся.

Первые разы я от такого подрывался и летел в компанию делать дела, словно лихорадочная активность могла заглушить образы кошмара. Но сейчас, просто открыл глаза и тупо уставился в потолок, чувствуя, как холодный пот стекает по вискам. Потом сел, зажал переносицу и зашипел сквозь зубы: голова болела неимоверно. Дрожащими руками взял бутылку, которая стояла на тумбочке, и, не обращая внимания, что проливаю чуть ли не половину, жадно приложился к горлышку. Рядом лежали успокоительные, положено одну, но сейчас одной явно не хватит. Я закинул две таблетки в рот, запил и уселся в позу лотоса.

Нужно сконцентрироваться на дыхании. Вдох через нос на четыре счёта, задержка до семи, выдох через рот на восемь. Углекислый газ накапливается в крови, парасимпатическая нервная система получает сигнал успокоиться, сердцебиение замедляется. Недавно Эпплгейт приволок откуда-то буддийского монаха, тот владел чем-то действительно поразительным, непрошибаемым спокойствием, выходящим за все грани логики. Именно этому он и учил моих бойцов, и меня, в частности. Правда, для достижения такого уровня требовалось познать специфическое мировоззрение, доступное далеко не каждому, но хотя бы дыхательные техники подходили всем.

Вдох, задержка, выдох. Вдох, задержка, выдох.

Минут через десять сердце перестало дробить грудную клетку, и я позволил себе открыть глаза. Комната в казармах, где я жил уже который год, дарила хоть какое-то спокойствие. Я мог бы позволить себе особняк в любом районе города и даже позволил, скупив парочку в перспективных районах, но жить в них не стал. Это отнимало бы слишком много времени на дорогу и было бы не так безопасно, как находиться в окружении верных людей и медперсонала.

Комната отделена от основных казарм и была довольно просторной, со всеми удобствами, но без излишеств: кровать, тумбочка, шкаф, турник в дверном проёме. Единственной роскошью, если это можно так назвать, была отдельная душевая, куда я и направился.

Вода ударила по телу ледяным потоком, и первым инстинктом было убраться из-под этого ужаса, но я заставил себя остаться на месте. Шок от температуры выбивал из головы всё лишнее: мысли, страхи, переживания. На несколько блаженных минут я был просто телом, которое пытается справиться с физическим дискомфортом.

Когда кожа онемела достаточно, чтобы холод перестал ощущаться, я переключился на тёплую воду, обмылся и завершил снова холодной. Выключил воду и потянулся к полотенцу.

Общий свет я включать не стал, ограничившись маленькой лампочкой над зеркалом, комната за спиной тонула в густом полумраке, оставляя освещённым лишь небольшой пятачок у раковины. Зеркало показало привычное зрелище: лицо человека, который давно забыл, что такое нормальный сон. Тени под глазами стали постоянной частью моей внешности, равносильные шрамам на костяшках от многочасовых тренировок. На рёбрах и предплечьях желтели следы синяков разной степени свежести, напоминая о вчерашнем спарринге с Хейни. Он, конечно, сдерживался, но моему телу всё труднее было восстанавливаться.

Сон, как бы ни разглагольствовали мотиваторы всех мастей, штука исключительно важная. Особенно если занимаешься чем-то серьёзным физически, и тем более если это боевые искусства, где организму требуются огромные ресурсы на восстановление после каждой тренировки. Может, дела обстояли бы лучше, если бы я свои четыре часа спал спокойным сном, а не проводил их в кошмаре, но имеем, что имеется.

Упершись в раковину руками, я посмотрел на себя внимательнее. Под таким освещением мышцы прорисовались отчётливо, шесть кубиков пресса, объёмные грудные, в другой ситуации я бы, пожалуй, даже порадовался такой форме, пусть и слегка дрыщеватой. Но сейчас я закрыл глаза, прогоняя обрывки сна. Детали всякий раз менялись: действующие лица, обстановка, формулировки обвинений, но суть оставалась прежней. Я не успеваю. Очевидные признаки тревожного расстройства, только понимание, к сожалению, самой болезни не облегчает. Ладно, туда лучше не лезть, загнать эти мысли как можно глубже, а лучший способ сделать это, как ни странно, тот же самый, что до такого состояния и довёл. Я похлопал себя по щекам и сделал вид, что ничего не произошло.

Бритва легла в руку привычным движением, и я начал методично соскребать щетину, параллельно выстраивая план на день. Утвердить новую модель туристических ботинок, которую разрабатывали последние три месяца. И сказать отделу маркетинга, что их презентация получилась полным провалом.

Я хмыкнул, продолжая вести лезвием по щеке.

Отдел маркетинга был сформирован из специалистов высочайшего уровня, креативщиков и стратегов всех мастей, и они действительно были таковыми. Вдобавок я и сам подкидывал им идеи из того, что помнил по рекламе ещё в прошлой жизни, поэтому к нашему отделу даже обращались другие организации за помощью с продвижением, что приносило компании дополнительный доход. К сожалению, иногда этих креативщиков заносило. Такое дерьмо придумать – это выше моего понимания. Даже лучшие иногда теряют связь с реальностью, если их вовремя не приземлить.

Стряхнул пену с бритвы и продолжил.

Собрание по новому направлению компании тоже стояло в расписании. Инженеры начали приносить первые прототипы мобильного телефона, и сейчас было критически важно показать им правильный вектор и прикрутить хвосты, пока запросы на исследования не улетели куда-то в стратосферу. С новыми направлениями это случалось постоянно: дай людям возможность изобретать, и они будут изобретать, требуя всё больше и больше, даже не задумываясь, что отходят от основного направления.

Ополоснул лицо, промокнул полотенцем.

Маргарет была в хорошем настроении уже третью неделю подряд, что делало счастливым и меня, и всю компанию. Впрочем, ничего удивительного: показатели прибыли шокировали даже тех, кто привык к нашим темпам роста. Правда, многих, в том числе и саму Маргарет, пугали объёмы, которые мы вкладывали обратно, и количество улучшений, модернизаций и доработок по уже имеющимся направлениям. Она регулярно напоминала мне, что нормальная компания такого масштаба половину прибыли должна держать в резерве, а не распихивать её по всем щелям. Но даже с этими оговорками «Aegis Industries» превратилась в машину, которая генерировала деньги в поражающих масштабах. Кстати, надо не забыть сделать Маргарет какой-нибудь подарок. Помимо цифр, она начала увлекаться бонсаем, так что стоит поручить кому-нибудь подобрать приличный экземпляр у толкового мастера.

Ещё нужно было переговорить с человеком от Старка по поводу запланированного сброса акций «Prometheus». Мы договорились выбросить на рынок десятую часть нашего совместного пакета, чтобы предупредить претензии антимонопольной комиссии, пока какой-нибудь особо ретивый конгрессмен не решил заработать политические очки на атаке против «технологических гигантов, душащих конкуренцию». К тому же это должно было помочь всей отрасли: новые игроки получат доступ к инфраструктуре, появится здоровая конкуренция, рынок вырастет, и в конечном счёте мы заработаем больше, чем потеряем на продаже.

Провёл ладонью по гладко выбритому подбородку, проверяя качество работы.

Всё это нужно было успеть до десяти утра, потому что дальше меня ждала пресс-конференция и первый публичный показ, на котором я должен был присутствовать и хотел присутствовать. Может, хоть там немного расслаблюсь, а то и подремлю.

Я посмотрел на свою руку. Она всё ещё подрагивала, но уже не так сильно, как полчаса назад. Никогда бы не подумал, что мои лимиты подойдут к концу так быстро. Наполеон или кто-то ещё, говоривший, что восемь часов спят дураки, где-то явно переборщил.

***

Я встал слишком рано, из-за чего на территории комплекса мне попадались лишь патрули, да дежурные. Они вытягивались при моём появлении и тут же расслаблялись, получив кивок, некоторые улыбались и негромко приветствовали.

Переодевшись в спортивную одежду, я пробежал пару кругов внутри тренировочного комплекса. На улице стоял неприятный морозец, пробирающий до костей, поэтому лучше так, под крышей.

Наши территории разрослись знатно за последние годы. Мы скупили несколько прилегающих участков, достроили новые здания: дополнительные казармы, учебные корпуса, медицинский блок с операционной, способной конкурировать с лучшими госпиталями города. Отдельно стоял реабилитационный центр, где наши врачи творили чудеса с теми, кого уже давно списали со счетов: протезирование, физиотерапия, работа с психологами. Томми Рейнольдс, потерявший обе ноги под Данангом, теперь бегал на протезах быстрее, чем некоторые здоровые новички. Джейк Моррисон, которого привезли с таким посттравматическим расстройством, что он не мог спать без крика, сейчас сам вёл группы поддержки для новичков с похожими проблемами.

Появились ангары для техники: бронированные фургоны стояли там в полной готовности, рядом располагался парк машин на все случаи жизни, от неприметных развозных Фордов до представительских лимузинов. Шла подготовка к расширению под технику посерьёзнее: лёгкие бронетранспортёры, мобильные командные пункты, в перспективе даже собственная лётная служба, если удастся протолкнуть нужные разрешения через федералов. Мы выстроили новые полосы препятствий, которые обновляли каждые полгода, чтобы парни не привыкали, и закрытый полигон с возможностью имитировать любые условия освещения и погоды.

Дженнингс со своей командой полгода вылизывал юридическую конструкцию, которая должна была легализовать наше сползание в то, что в моей прошлой жизни называли частной военной компанией. В это время такого понятия в американском законодательстве не существовало в принципе, приходилось сшивать его из десятков разрозненных лицензий и регуляций, проверяя каждый шов на прочность. Единственным осмысленным прецедентом служила Vinnell Corporation, с семьдесят пятого года тренировавшая саудовскую национальную гвардию по контракту Госдепа, и Дженнингс изучил их корпоративную структуру вдоль и поперёк, по три раза вычитывая выписки из федерального реестра.

Схема вырисовывалась многоуровневая. Aegis Security оставалась публичным охранным агентством с лицензиями во всех штатах, подрядами на коммерческих объектах и понятной отчётностью для налоговой. Под ней регистрировалась дочерняя Aegis International, и уже на неё должны были ложиться разрешения на экспорт оборонных услуг, лицензия ITAR в Управлении по контролю за вооружениями при Госдепартаменте и статус одобренного подрядчика Министерства обороны. Ещё ниже подбирался третий контур, связанный с получением лицензии (facility security clearance), без которого нельзя было даже приблизиться к по-настоящему секретным контрактам. Отдельным геморроем висел Закон о нейтралитете и Акт об экспортном контроле вооружений семьдесят шестого года: любую зарубежную операцию требовалось пропускать через государственное согласование, иначе одним росчерком пера какой-нибудь прокурор легко мог объявить всю мою структуру разбойничеством со всеми вытекающими.

Помимо большой стратегической схемы, Дженнингс выбивал федеральную лицензию третьего класса, позволявшую легально производить, хранить и перемещать тяжёлое вооружение. Бумажек по этому направлению набралось столько, что под них пришлось выделить отдельную секретаршу, которая только и делала, что разносила формы между ATF, Минюстом и Госдепом. Я пару раз заглядывал к ней в кабинет и видел стопки документов выше её плеча. Каждая стопка означала отдельную лицензию, отдельный контур разрешений, отдельную головную боль. Дженнингс чуть ли не плакал, но постоянно повторял, что в этой игре нельзя срезать углы: одно пропущенное мелким шрифтом примечание, один неверный пункт в уставе, и вся работа может быть оспорена в суде с очень тяжёлыми для меня последствиями. Работали поэтому медленно и педантично.

Меня это устраивало, спешить было некуда, а вот ошибиться в таких вещах хотелось меньше всего. Но это я отвлёкся.

После пробежки я размялся, провёл лёгкий комплекс упражнений на растяжку и координацию движений, переоделся и пошёл на полигон. За годы тренировок точность и движения были поставлены достаточно грамотно, так что на средних и ближних дистанциях я чувствовал себя уверенно. Отработал стандартную программу, ополоснулся в душевой у полигона и услышал сигнал, означавший шесть утра.

Поймав дежурного в коридоре, я сказал:

— Пусть водитель подходит к столовой, буду там.

— Без проблем, босс. Сегодня Маркус по графику.

— Чудно.

Выйдя на улицу, я увидел парней на утренней пробежке. Они бежали повзводно, без маек, несмотря на холод, и пар от дыхания клубился над колонной, как дым от паровоза. Все как один отлично сложены: широкие плечи, рельефные мышцы, ни грамма лишнего жира.

— Эй, босс! — крикнул кто-то из строя, кажется, Тони Варгас, бывший сапёр, потерявший три пальца на левой руке. — Давай с нами!

— Нет, парни, пока вы дрыхли, босс качался, — я поднял руку в приветственном жесте. — Эй, Джек! — обратился я к взводному. — Мне кажется, или вы сегодня решили выйти на прогулку, а не на пробежку?

— Все слышали босса, девочки! — отозвался Джек, и по колонне прокатился смех. — Минута спринт, две перерыва, поехали!

— Босс, ну за что, ведь так хорошо день начинался! — донеслось откуда-то из середины строя под общий хохот.

Я ухмыльнулся, не мне же одному страдать. По дороге к столовой мне встретился Эдди Морган, один из близнецов, которые были со мной с самого начала. Он ковылял на костылях, на прошлой неделе неудачно приземлился на тренировке и заработал растяжение связок.

— Босс, — он кивнул и остановился. — Слышали, что ночью было?

— Нет, что случилось?

Эдди хохотнул.

— Три щенка думали, что снайпер только в прицел смотреть умеет. Вызвали Билли на ринг, он их так отделал, что они чуть мамочку не позвали.

— Никаких обид?

— Какие обиды? — Эдди посмотрел на меня с улыбкой. — Это же Билли. Он после боя им ещё и пива безалкогольного притащил, показал, где они ошиблись. Им его ещё затыкать пришлось, чтобы перестал свои байки травить.

— Среди них никто не созрел?

— Среди троих был паренёк, которого уже можно считать не таким зелёным. Сегодня решим с парнями, переводить его к старшим или нет.

Я кивнул и пошёл дальше. Эдди поковылял было по своим делам, потом остановился и крикнул мне в спину:

— Босс! Эни вас перед отъездом искал, но, говорит, поймать вас – это как удачу за хвост ухватить. Хотел поблагодарить за то, что помогли его сестре.

— Без проблем, — отозвался я через плечо. — Там был всего лишь озлобленный из-за жены судья.

Повара ещё не успели полностью подготовить завтрак для основного состава, но меня они ждали.

— Доброе утро, мистер Миллер, — поприветствовала Джанет, старшая по кухне, крупная чернокожая женщина с косынкой на голове. Её сын Деррик служил у нас во втором взводе, и каждый раз, когда я её видел, она лучилась благодарностью, от которой мне, честно признаться, становилось неловко. Деррик пришёл к нам с героиновой зависимостью и тремя попытками суицида за плечами. Сейчас он был чистым уже год, недавно женился и ждал первенца. — Как спалось?

— Как обычно, Джанет. Всё так же паршиво.

Она сочувственно покачала головой и подвинула ко мне поднос.

— Поешьте как следует, мистер Миллер, может, хоть это поможет. Сегодня стейк на сковороде, омлет со шпинатом и овсянка на молоке, как вы любите.

На еду я не скупился. Продукты закупали напрямую у фермеров в нескольких округах, и это, помимо прочего, здорово подстегнуло их хозяйства, а заодно позволяло нам держать качество под собственным контролем, без посредников, которые норовят подсунуть мусор по цене нормального товара. Над рационом работала целая группа, наши тренера, лучшие диетологи и спортивные врачи, каких удалось найти: белки, жиры, углеводы, витамины, разнообразие, сезонность, всё выверено так, чтобы боец поддерживал оптимальную форму без особых усилий с его стороны. Хочешь набрать массу, бери добавку. Хочешь сбросить, ешь стандартную порцию, бегай по плану и через три месяца будешь выглядеть как с плаката. Парни, которых жизнь помотала особенно сильно, впервые в жизни получив нормальное питание и медицинское сопровождение, преображались за несколько месяцев до неузнаваемости.

Маркус появился минут через пять, позёвывая. Этот здоровяк, бывший пулемётчик, и раньше выглядел внушительно, но на здешних харчах и режиме тренировок превратился в нечто пугающее. Плечи шириной с дверной проём, руки толщиной с моё бедро, но двигался почти бесшумно. Когда молодняк, спрашивал, зачем ему столько мяса, Маркус обычно отшучивался, что это чтобы стрелять из пулемёта, как из автомата. Все смеялись, считая шуткой, но я знал, что с некоторыми моделями у него это действительно получалось. Последний раз на полигоне он отстрелял из М60 с рук короткими очередями по мишени на тридцати метрах, и кучность получилась приличной.

Поднос с его порцией уже ждал на раздаче, Джанет подготовила заранее.

— Босс, — он кивнул и плюхнулся на скамью напротив, придвигая к себе тарелку.

— Не выспался? — спросил я, глядя, как он борется с очередным зевком.

— Даже неловко это обсуждать с вами, но да. Вчера младшие опять решили доказать, что окрепли.

— Слышал уже. Красиво их Билли разделал?

— Три раунда, три нокдауна, — Маркус широко улыбнулся.

Он отправил в рот кусок стейка и продолжил с набитым ртом:

— Мы отбой задержали, но Хейни дал добро. Говорит, пусть молодняк скалит зубы. Это полезно.

Деление на младших и старших возникло само собой. Официальная структура была стандартной, армейской: отделения, взводы, командиры на каждом уровне, чёткие роли при штурме, при обороне комплекса, в любой тактической ситуации. На командование выдвигались те, кто умел думать и вести за собой, не обязательно самые здоровые, но однозначно самые головастые.

Поверх этого устава парни выстроили свою неформальную иерархию, и я не стал ей мешать. Новички были младшими, старшие их гоняли: проверяли, как держат удар, как реагируют на подколы, умеют ли признавать ошибки и делать из них выводы. Регулярно показывали, насколько те ещё зелёные. Дедовщиной в привычном смысле это не было и не могло быть, потому что каждый старший отлично помнил, каким пришёл сюда сам. Помнил, как ночевал в подворотне, помнил, как его выкидывали с собеседований, едва взглянув в личное дело. Поэтому гонял он младшего не ради унижения, а скорее, как старший брат младшего.

Младший обижаться на такого просто не мог. Во-первых, старший брат штука страшная, можно за излишнюю плаксивость и по рингу полетать. Во-вторых, старший банально лучше, опытнее, и ты это видишь каждый день собственными глазами, будь то зал рукопашки, полоса препятствий или ночной марш с полной выкладкой. Его право учить и подшучивать, было очевидным.

Над всей этой конструкцией стояла «Альфа». Сержант, Хейни, Билли, Фрэнк, Эдди, Виктор Поляк и ещё четыре десятка тех, кто прошёл со мной через все категории дерьма, и не поседел. Если младшие и старшие были друг другу братьями, то «Альфа» были отцами, и вели они себя соответственно: они не ругались почём зря, но дисциплину и дух всегда держали в кулаке, прививая всем остальным наши ценности. Попасть в их число мечтал каждый новичок, и каждый понимал, что до этого ему ещё расти и расти.

Подумав о иерархии, вспомнил о стене памяти в главном холле, которая была способна сплотить абсолютно всех. Тридцать шесть лиц в простых чёрных рамках, тридцать шесть имён, тридцать шесть дат. Ребята, которые не вернулись с операций. Старшие отводили туда новобранцев и коротко проговаривали, кто и как ушёл. Их семьи получали пенсию, которой хватало на нормальную жизнь. Их вдовы, если обращались с просьбами, могли получить нашу поддержку. Их дети росли в наших лагерях летом, учились в приличных школах за наш счёт и знали, что многие двери для них открыты.

Я жевал стейк и думал о духе, который держался в наших коридорах, о ребятах, которых удалось собрать вокруг себя и дать им второй шанс. Тревога на какое-то время отступала. А потом в голове сам собой включался следующий пункт: всю эту махину надо кормить постоянно, и весь груз в итоге лежит на мне. Тот факт, что я уже давно сижу на горе золота, от потери аппетита почему-то не спасал.

Закончив с завтраком, мы вышли на парковку. У ангара для техники я заметил группу младших, которые драили бронированный Шевроле под руководством Фрэнка Моргана, второго из близнецов.

Наш Линкольн Континенталь с бронированным кузовом уже ждал прогретым. Маркус открыл мне заднюю дверь, сам сел за руль, и мы тронулись. Следом выехали ещё три машины сопровождения. Маршруты менялись каждый день, точки эвакуации были размечены по всему городу, и каждый в группе знал свою роль.

Первым пунктом был дом Сильвии. Мой личный телохранитель жила в хорошей квартире в Мюррей-Хилл, в тихом доме с консьержем и подземной парковкой. Поначалу она собиралась селиться в казармах, как большинство, но я предложил снимать ей квартиру, и она долго воевала с собой, прежде чем согласиться. Насколько мне удалось выяснить между строк её скупых обмолвок, Сильвия с самого детства мотала круги по додзё, тренировочным лагерям и казармам разного сорта, где, собственно, и выросла. Места эти были ей привычны как дом и в то же время сильно надоели. В итоге соблазн перевесил, и квартира в тихом районе стала для неё чем-то вроде компенсации за всё военное детство.

У этой истории, правда, появился неожиданный побочный эффект. Теперь, когда мы оставались наедине, Сильвия с серьёзным видом именовала меня своим папиком и отчитывалась о новом платье или паре обуви, которую купила. Мол, вот, смотри как ты меня балуешь, смотри, как я в этом хороша. Поначалу я ставил её на место тонкими издёвками, потом перестал, наблюдая за её ухищрениями с почти академическим интересом. Граней она не переходила, а смотреть на то, как серьёзнейшая профессионалка разыгрывает сценку из дешёвого бульварного романа, было, признаться, забавно.

Пока «Линкольн» неторопливо полз по утреннему Манхэттену, я думал о своём и смотрел в окно. Уличные торговцы выкатывали тележки с горячими хот-догами, клерки в тёмных пальто с портфелями под мышкой ныряли в выходы метро, на углу курил, опершись о фонарь, полицейский в куртке NYPD. Жёлтые такси сигналили в три ряда, из канализационных решёток валил пар, на стене напротив красовалось интересное слово, аккуратно выведенное кем-то из ночных художников баллончиком.

Я откинулся на спинку и поймал себя на мысли, что слово «папик» внезапно обретает довольно занятные масштабы. На моём содержании жило не меньше восьмисот мужиков, и жили они именно в казармах, куда большинство из них попросилось само, отказавшись от собственных квартир. Там были горячая еда три раза в день, стирка, врачи, спортзал, интересная компания, общая цель и, что характерно, любимый многими устав, без которого они чувствовали себя как без кожи.

Ещё давно, военные инвалиды, которых я пристраивал к делу, в шутку стали звать меня Pops. По-нашему примерно «Папаня», и мне, если честно, даже нравилось. Теперь, после сильвиных закидонов, оно приобрело новый смысловой оттенок, который оставлял неприятное послевкусие.

Саблинова уже ждала у подъезда.

На ней были облегающие тёмные брюки с высокой талией, заправленные в высокие сапоги на каблуке, тонкий шерстяной свитер точно по фигуре и короткая приталенная кожаная куртка, перехваченная узким ремнём. Всё подобрано так, чтобы взгляд среднего мужчины на этой картинке замыливался или уходил совсем не туда, куда следовало бы смотреть. Я же приблизительно знал весь арсенал, который эта красота скрывала. Два пистолета минимум, запасные магазины по всему корпусу, нож на пояснице, ещё один в сапоге, и что-то компактное под левой лопаткой, судя по тому, как лежит куртка. Где-то у неё почти наверняка была припрятана граната, но вот в каком именно месте эта дама её носит, оставалось для меня загадкой.

Она скользнула на переднее сиденье, коротко бросила «доброе утро» Маркусу, потом обернулась, пропела «доброе утро, босс» и подмигнула мне, после чего тут же принялась сканировать улицу через боковое зеркало.

Я помассировал виски. Мне нужно было слетать в Симкарию.

Пару недель назад Сильвия вскользь обмолвилась, что могла бы организовать мне поездку и личное знакомство с тамошним правителем, если я когда-нибудь созрею. Сказала она это как бы между прочим, но я уже знал её достаточно, чтобы понимать, насколько принципиально это для неё на самом деле. Бэгли потом подтвердил то, о чём я сам уже догадывался: правитель Симкарии приходится Сильвии родным отцом. А вот зачем его двадцатидвухлетняя дочь приехала в Америку, когда до этого регулярно мелькала в составе одного интересного наёмничьего подразделения, на котором Симкария имела весьма неплохие доходы, оставалось открытым вопросом, актуальным и для Бэгли, и для меня. Надо будет как-нибудь поговорить с ней по душам. Выгод я видел там слишком много, чтобы отмахиваться, но и торопить события тоже пока не стоило.

Симкария была зажата между Латверией и Венгрией. Маленькая страна с невнятной промышленностью и на редкость удачным расположением: европейские рынки под боком, рабочая сила дешёвая, законы мягкие. У меня в папке уже лежал предварительный набросок того, что можно было там развернуть. Сборочное производство под европейский рынок, небольшой научный центр, логистический хаб, через который удобно гонять грузы в обход более затратных маршрутов. Плюс дипломатическое прикрытие, которое даёт личная связь с правящим домом пусть маленькой, но суверенной страны.

Проблема была только в том, что я физически не мог себе сейчас позволить туда улететь. Дома у меня в очереди стояла куча заводов в Огайо, шла новая волна расширения под увеличение производства процессоров и других товаров. Мы, конечно, выпускали колоссальные объёмы на заводах Старка, но, имея в руках технологию литографии и фактически монополию на неё, потому что конкуренты плелись далеко позади, мне хотелось иметь больше своих мощностей. Говард передал мне этот кусок пусть и с ограничениями, но с достаточной свободой, чтобы сделать меня основных столпом отрасли. Свои заводы у нас имелись, но их было откровенно недостаточно. Плюс куча разработок и планов, которые требовали реализации именно сейчас. Время на поездку нужно было откуда-то изыскать, а откуда, я пока не придумал.

Около семи двадцати мы подъехали к головному зданию Aegis Industries.

Пять лет назад: заброшенная текстильная фабрика с облупившейся краской, потрескавшимися полами и ржавыми трубами. Пятиэтажное кирпичное строение на границе Мидтауна и Челси, купленное за триста пятьдесят тысяч долларов. Район был непрестижным, промышленная окраина, склады да мастерские, и набирающая обороты компания вдруг решившая выбрать это место.

Сейчас комплекс Aegis Industries занимал целый квартал. Когда у компании появились серьёзные деньги и стало ясно, что нам нужен полноценный штаб, а не пять этажей на промышленной окраине, я начал скупать прилегающие участки. Соседние здания, заброшенную автомастерскую, пустырь на углу, ещё один склад через дорогу. Старое здание пошло под снос вместе с остальными постройками, участок расчистили до нуля, район долго гудел от грохота экскаваторов. Владельцы уступали землю без особого сопротивления, место тогда считалось дохлым, и мало кто понимал, зачем я собираю эти гектары в один кулак.

Потом я нанял Йо Минг Пея. Архитектора, который только что закончил Восточное крыло Национальной галереи в Вашингтоне и на данный момент был одной из самых востребованных фигур в американской архитектуре. Гонорар он запросил такой, что Маргарет две недели ходила с поджатыми губами, но, когда я показал ей эскизы, она всё же признала, что иногда за талант платить надо.

Задача была нетривиальная. Построить на очищенной площадке целый квартал с нуля, сделав его единым ансамблем, но без тяжеловесных конструкций и лишнего пафоса. Мне хотелось чего-то, что в моей прошлой жизни видел лишь на экране, дом на утёсе из стекла, камня и света, только растянутый на целую компанию и адаптированный под Манхэттен. Естественно, описать Пею это видение один в один я не мог, да и само это видение в текущем мире ещё не существовало нигде, кроме моей головы, поэтому пришлось знатно изворачиваться, чтобы достойно объяснить, но вроде получилось.

На расчищенной земле поднялись четыре корпуса из светлого известняка и чёрного стекла, соединённые в единый организм продуманной системой переходов. Светлые известняковые плоскости чередовались с длинными глубокими проёмами чёрного, почти зеркального стекла, и этот ритм, повторявшийся по всем фасадам, делал пять этажей каждого корпуса визуально легче, чем они были на самом деле. С определённых ракурсов казалось, что светлые рамы только обрамляют тёмные полосы, а сами здания парят в воздухе, не касаясь земли. В пасмурную погоду стекло становилось зеркальным и отражало небо с проплывающими облаками, фасады будто исчезали, оставляя висеть в воздухе одни белые конструкции. В ясный день чёрные полосы, наоборот, втягивали в себя солнце, и комплекс начинал выглядеть неприлично современно, настолько, что многие гости на подъезде невольно притормаживали и задирали голову.

Главный корпус с высокими арочными окнами выходил фасадом на Двадцать третью улицу. В нём разместились ресепшен, большая переговорная для приёма внешних делегаций, кабинеты топ-менеджмента и мой собственный кабинет на пятом этаже. От него под прямым углом уходил восточный корпус, соединённый с главным крытым стеклянным переходом на уровне второго этажа, в нём сидели юристы, аналитики, коммерческий и финансовый отделы. Симметрично ему с западной стороны стоял второй боковой корпус, связанный с главным таким же переходом, в нём работали маркетологи, логисты, отдел по связям с общественностью и отдел по зарубежным вопросам. В глубине территории располагался четвёртый корпус, отданный под столовую, спортзал, медицинский блок и зоны отдыха, к нему вели два крытых перехода от восточного и западного корпусов, образуя замкнутый контур.

В сердце всего ансамбля архитектор поместил просторный атриум, накрытый стеклянным куполом, через который на все пять этажей лился естественный свет. Он соединялся с другими корпусами красивыми стеклянными галереями. Внутри атриума рос настоящий сад с живыми деревьями в кадках, папоротниками и тихо журчащим каскадом воды, который инженеры долго отлаживали, чтобы он не заглушал разговоры, но создавал нужный фон. Между корпусами раскинулась открытая территория с газонами, мощёными дорожками, тремя фонтанами, скамейками в тени деревьев и отдельной площадкой со столиками для обеда под открытым небом. Мест, где можно было просто посидеть с чашкой кофе и пятнадцать минут ни о чём не думать, здесь хватало на всех.

Спасибо читателю за картинки.

Строительство подходило к концу, и к нам регулярно приезжали фотографы из архитектурных журналов, которым мы щедро разрешали снимать. Проект действительно получился сильным, и дело было не только в том, что мы не жалели денег. Архитектор поверил в саму идею и вложил в неё всё, что умел.

Отдельная история касалась защиты комплекса. Ещё на стадии проектирования в работу плотно влезли мои разведчики и Джейкоб, из-за чего жизнь Пею знатно усложнилась, но все нужные нюансы были заложены в саму конструкцию зданий, а не прилеплены поверх готовой архитектуры. Шесть очевидных снайперских позиций для демонстрации внимательному глазу и восьмерка хорошо спрятанных для реальной работы, не считая всего остального, о чём знали только люди из очень короткого списка.

Район вокруг тоже сильно изменился за эти годы. Там, где ещё недавно стояли заброшенные склады с заколоченными окнами, открывались кафе, небольшие магазины, мастерские художников, галереи на первых этажах бывших мануфактур. Цены на недвижимость поползли вверх такими темпами, что свободных участков в окрестностях почти не осталось, а те, что ещё выставлялись на торги, уходили за суммы, многих шокирующие. Можно смело говорить, что мы этот район разогнали собственными руками, задолго до того, как это должно бы случиться.

Кортеж въехал на территорию через КПП, где охранник в форме козырнул и поднял шлагбаум. Маркус припарковался у главного входа, высадил нас и отправился на подземную парковку.

Просторный холл встретил меня запахом свежих цветов из напольных ваз и негромким гулом начинающегося рабочего дня. Высокие потолки, мраморный пол в шахматную клетку, стены, отделанные панелями тёмного ореха. Хрустальная люстра, некогда украшавшая какой-то европейский особняк, бросала мягкие блики на полированные поверхности. На одной из стен, в подсвеченных витринах из красного дерева и стекла, располагалась история компании: фотографии в серебряных рамках, вырезки из газет под стеклом, образцы первых продуктов, награды и благодарственные письма, посетители часто задерживались у этой экспозиции.

Рабочий день официально начинался в восемь, но ресепшен уже работал. За массивной стойкой из чёрного мрамора сидела Мэрилин Кросс, и каждый раз, когда я видел её на этом месте, память услужливо подбрасывала тесный офис Atlantic Insurance, где я сам когда-то протирал штаны страховым клерком.

Через несколько месяцев после того репортажа контора тихо легла на бок и пошла ко дну вместе со всем экипажем, а Мэрилин оказалась на улице с двумя детьми и невыплаченной ипотекой. Когда год спустя я заметил знакомое лицо за нашей стойкой, то знатно удивился. Даже зашёл к кадровикам, те только пожали плечами: пришла по объявлению, резюме в порядке, на собеседовании показала себя отлично, взяли на общих основаниях. Ирония судьбы, не иначе.

— Доброе утро, мистер Миллер.

— Доброе утро, Мэрилин. Что-нибудь срочное?

— Мистер Уэсли звонил, просил передать, что задержится на встрече в порту. Будет к девяти. И вот, — она протянула мне несколько сложенных бланков, — телеграммы, пришли с утренней почтой.

Сильвия перехватила их, и тут же сняла со стойки ещё пару папок, помеченных красным уголком. В офисе она по совместительству играла роль секретарши и, надо признать, играла добросовестно. Поначалу, увидев, сколько всего за день проходит через мой стол, она пришла в откровенный ужас, недели две ходила задумчивая, а потом принесла вполне дельное предложение: нанять ещё двух девушек и разделить обязанности на троих. Мне идея понравилась, так и сделали. Теперь одна отвечала за график и переписку, другая – за входящие бумаги и архив, а Сильвия брала на себя то, что требовало присутствия рядом со мной. Бумажный поток разгребался ровно, а у Сильвии при этом оставалось достаточно времени на её основную функцию: таскаться за боссом и следить, чтобы никто не сделал с ним ничего нехорошего.

Мы двинулись в сторону западного корпуса. До восьми было ещё минут тридцать, основная масса подтянется к началу рабочего дня, но свет в нужных мне окнах уже горел, и это по-своему меня порадовало. Маркетологи явились раньше графика, значит, хотя бы в общих чертах представляли, что их ждёт сегодня утром.

Сильвия, шедшая на полшага позади, негромко заметила:

— Босс, вы сейчас выглядите довольно страшно.

— Правда?

— Угу. Как большой босс, который идёт карать.

Значит, выгляжу верно.

***

По делам Старка ко мне явился Обадайя Стейн, я ощутил себя зрителем, который смотрит фильм, заранее зная, кто из персонажей сыграет роль предателя. Если честно, я о нём успел подзабыть. В памяти он был лысым грузным стариком с окладистой бородой. А тут в кабинет вошёл подтянутый мужчина лет сорока пяти, в безупречно сшитом тёмно-сером костюме, с аккуратно подстриженными тёмными волосами и ровной полоской усов. Густая борода, которую он однажды отрастит, только-только намечалась на подбородке. Взгляд умный, цепкий, улыбка открытая.

Если бы я не знал, кем он станет, то мог бы, наверное, проникнуться симпатией.

— Мистер Миллер, — он протянул руку, рукопожатие оказалось крепким, — наконец-то. Говард столько о вас рассказывал, что я уже чувствую себя вашим старым знакомым.

— Взаимно, мистер Стейн, присаживайтесь. Кофе, чай?

— Кофе, если можно. И позвольте выразить искреннее восхищение вашим офисом. Журналисты не зря называют это здание новым архитектурным открытием.

Сильвия коротко кивнула и вышла, прикрыв за собой дверь.

Обадайя устроился в кресле напротив, расстегнул пиджак привычным движением, бегло осмотрел кабинет и сделал вид, что ничего примечательного в нём не заметил. Ему это, конечно, не удалось, как и многим посетителям до него.

— Говард прислал меня вместо себя, — сказал он с искренней ноткой извинения. — Он застрял в Бостоне на испытаниях нового стабилизатора, вернётся не раньше пятницы. Просил передать, что доверяет мне вести этот вопрос от его имени в полном объёме. Я вхожу в совет директоров Stark Industries и курирую у него часть, связанную с внешними партнёрствами.

— Я в курсе, — я вежливо улыбнулся. — Говард предупредил меня телеграммой на прошлой неделе.

— Тогда не будем тратить время.

Он раскрыл тонкую кожаную папку и выложил на стол заранее подготовленный график.

— Наши аналитики смотрели окно в течение года. Идеальный момент, по их оценке, приходится на начало июня. К этому времени рынок переварит квартальные отчёты, индексы выйдут на плато, новости по процентным ставкам Федрезерва уже будут отыграны. Плюс летний сезон, активность на рынке традиционно снижается, крупные игроки уезжают в Хэмптонс, а мы аккуратно входим с нашим пакетом, пока они загорают.

— Красиво, — я кивнул. — Но мои аналитики просчитали, что лучше разбить на два транша. Шесть процентов в июне, четыре в сентябре, после возвращения деловой активности. Так мы, во-первых, не обвалим собственные котировки одной большой свечой, во-вторых, подогреем интерес: первый транш пойдёт с небольшим дисконтом, разойдётся среди институционалов, а второй уже уйдёт по рыночной цене или чуть выше, когда все увидят, что бумаги у нас ликвидные и стабильные.

Обадайя на секунду задумался, потом неторопливо кивнул.

— Разумно, Говард говорил, что с вами приятно иметь дело. Начинаю его понимать. Тогда фиксируем два транша. Банки?

— Morgan Stanley на первый, Goldman на второй. У первых лучше связи с европейскими институционалами, у вторых с американскими пенсионными фондами. Разведём потоки и не дадим ни одному банку сесть нам на шею с условиями по будущим размещениям.

— Одобряю.

Мы прошлись по всему списку пункт за пунктом. Антимонопольщики, пресс-релизы, согласование формулировок, сроки подачи уведомлений в Комиссию по ценным бумагам. Обадайя работал собранно, без попыток выжать лишний процент там, где об этом не было договорённости, без мелкой игры.

За всё время разговора Обадайя не дал мне ни единой зацепки, по которой я мог бы сделать выводы о его истинной натуре. Ни одного скользкого взгляда, ни одной двусмысленной оговорки, ни одной попытки прощупать меня на слабину. Идеальный партнёр, идеальный представитель, идеальный председатель совета. Надо будет сегодня же перекинуться парой слов с Энглтоном, пусть его люди возьмут Стейна в тихую разработку. Человек, стоящий так близко к Говарду и при этом умеющий так аккуратно ничего о себе не сообщать, заслуживает внимательного наблюдения по определению.

К половине десятого основные задачи были закрыты, голова разболелась довольно сильно, но нужно было ещё проглядеть пару отчётов. Если быть с собой честным, моё вмешательство и повсеместный контроль можно было бы легко свернуть. На местах у меня сидели грамотные люди, каждый знал своё направление лучше меня. В худшем случае без моей опеки компания недополучила бы часть прибыли, но точно не ушла бы в минус. Вот только по-другому я не мог... просто не мог.

Я открыл папку с отчётами отдела стратегических приобретений.

Этот отдел существовал и раньше, но только теперь получил достаточно ресурсов для по-настоящему серьёзной работы. Во главе стоял Рутман, наш экономист, которого когда-то выжили из университета за слишком точные прогнозы, не понравившиеся администрации Никсона. Шестидесятипятилетний ворчун собрал команду из таких же «неудобных» стариков и аналитиков, вышвырнутых из банков и инвестиционных фондов за нежелание подгонять цифры под желания начальства. Отдел работал по строгим критериям. Никакого мусора, никаких сомнительных активов, никаких компаний с токсичным руководством или судебными хвостами. Математическое моделирование, анализ отраслевых трендов, изучение финансовой отчётности до последней строчки. Рутман лично проверял каждую сделку, и горе тому аналитику, который пытался протолкнуть актив на основании «интуиции» или «инсайдерской информации».

Я пробежал глазами список приобретений, закрытых за последний квартал.

Yellow Freight System, точнее, её региональное подразделение в Мэриленде, продавшееся по частям после внутренней реструктуризации: сорок два грузовика, три складских терминала на восточном побережье, лицензии на междуштатные перевозки. Куплено за два миллиона двести. Уже интегрировано в нашу логистическую сеть, экономия на доставке окупит вложения года за три.

Fairchild Semiconductor, миноритарный пакет в восемь процентов, взятый после того, как материнская компания Schlumberger начала резать непрофильные направления. Полтора миллиона, подготовка плацдарма в области полупроводников.

Sanders Associates из Нью-Хэмпшира, точнее, их небольшое подразделение, занимавшееся радиоэлектроникой и патентами на схемотехнику. Оборудование, с десяток наработок, которые можно было пристроить в наши собственные разработки, и тридцать два опытных инженера, согласившихся перейти к нам вместе с производством. Миллион восемьсот.

Миноритарные доли в нескольких перспективных компаниях: производитель специализированных микросхем в Санта-Кларе, сеть видеопрокатов в Техасе, которая росла как на дрожжах благодаря правильному выбору кассет в ассортименте, маленькая фармацевтическая лаборатория в Бостоне, работающая над чем-то интересным в области рекомбинантной ДНК.

Хорошая работа, Рутман знал своё дело.

Но когда я перешёл к финансовой сводке, настроение слегка испортилось.

Свободных средств для моих игрищ оставалось чуть больше тридцати миллионов. Серьёзная сумма по любым меркам, но не для моих планов. Впрочем, деньги в должных объёмах обещали подойти уже в ближайшие месяцы, в этом я был уверен, просто немалую часть из них заранее расписали по проектам.

Львиную долю я держал под японское направление. Корриган сейчас сидел в Токио и вёл переговоры по двум студиям, которые я давно хотел прибрать к рукам. Одна работала в манге, вторая занималась анимационной рисовкой, и обе уверенно пробивались в верхний эшелон местного рынка. Для моих планов по развлекательному направлению мне требовались именно такие активы: собственная производственная база, связи с авторами, устоявшаяся школа художников и аниматоров, если сложить это с моими активами дома, получим очень интересную картину. Вариант вообще возник благодаря нашей безупречной репутации в Японии и связям, наработанным через Mitsubishi, в обычных условиях к таким активам иностранного покупателя не подпустили бы ни под каким соусом. Переговоры шли туго, и на финальной стадии мне нужно будет появиться лично, чтобы закрыть сделку, и засвидетельствовать своё уважение местным дельцам.

Деньги, впрочем, должны были подойти со многих направлений.

Недавно мы заключили с Пентагоном новый контракт на поставку армейской обуви с поражающим масштабом единиц товара. Тактические ботинки, зимние, пустынные, полный ассортимент на несколько лет вперёд. Первый транш по контракту шёл почти на двадцать два миллиона, и поступить он должен был в течение ближайших шести недель. Aegis Warrior System до сих пор разлеталась как пирожки, Пентагон заказывал партию за партией, и мы могли бы уже начать торговать комплектами на внешний рынок, но военные пока не насытили собственный аппетит и попросили придержать экспортные поставки. Тем более что по условиям договора у Пентагона было право вето на экспорт, пусть и ограниченное по сроку. Я не возражал. Отложенный экспорт, если правильно подать, выглядит не как отказ, а как демонстрация лояльности, а это в наших кругах дороже пары миллионов прибыли.

Отдельной строкой шёл Говард. Он заказал очередную партию процессоров со своим обычным списком хотелок, плюс пакет программного обеспечения под новые системы, и всё это тоже должно было принести заметную сумму. А, нет, эту часть я уже мысленно переложил на другое направление, как раз на медицину, генетиков и всё, что с ними связано. Медицинское направление у нас традиционно провисало. Если быть честным, я хотел заняться им значительно позже, когда основные рынки будут закрыты и можно будет спокойно вложиться в долгие исследования. Но обстоятельства со всей этой нечистью, подкорректировали планы. Откладывать стало попросту нельзя, а для ускорения нужны были и деньги, и люди.

Наш исследовательский центр, разросся до таких масштабов, что попасть туда стремились многие, и направление медицины и биологии там формально существовало с самого начала. Талантливых людей тоже было собрано немало. Но на фоне нашего технического направления, где работа шла с куда большими бюджетами и гениальными людьми, медицина терялась и выглядела бедной родственницей. Для моих задач такого положения было категорически недостаточно, и пришла пора это менять.

Я нахмурился, чувствуя, что что-то ещё ускользает из головы. Точно.

Приглашение в Клуб Адского Пламени, мне нужно было встретиться с какой-то шишкой из их круга. Я переговорил со стариком Энглтоном и изложил ему осторожное предположение, что под благообразным фасадом этого заведения наверняка крутится что-то куда более интересное, чем светские игры и обмен слухами в курительной комнате. Старик слушал молча, потом коротко кивнул и сказал, что будет готовиться к большой игре. Мы решили, что вступить туда имеет смысл, но, разумеется, с парой тузов в рукаве.

Тц, а ведь ещё этот чёртов Щ.И.Т., от которого у всей моей разведки уже который месяц сводит зубы.

Я откинулся в кресле и потёр переносицу. Голову снова сдавило тисками.

Телефон на столе зазвонил. Я снял трубку.

— Миллер слушает.

— Дэвид, это Анастасия.

Голос был настолько непохож на её обычный, что я в первую секунду даже не понял, какая Анастасия. На балах она не появлялась около трёх месяцев, что само по себе казалось странным для женщины, редко пропускавшей светские события. Слухи ходили разные: болезнь, семейные проблемы, уединение в загородном поместье, и даже то, что мы с ней якобы решили скрыть наши отношения. Я не вникал, хватало своих забот.

— Анастасия. Давно тебя не было слышно. У тебя всё в порядке?

— Нам нужно встретиться, — сказала она, и в её голосе действительно прозвучала просьба. — Пожалуйста, Дэвид. У меня не осталось других вариантов. Никакого кокетства, которое тебя так раздражает. Чистый бизнес…

Последние слова она прошептала как-то зло.

Я невольно выпрямился в кресле, и головная боль на мгновение отошла на задний план. Анастасия Харди просила, без игр, без придыханий и без заигрываний. Просто просьба женщины, у которой действительно что-то случилось. Даже несмотря на желание помочь какому-никакому знакомому, это может принести ещё и немало выгоды.

— Что произошло? Когда нужно встретиться?

— Это не телефонный разговор, — она замялась. — Нужно приехать в резиденцию семьи Харди. Желательно в пятницу, к шести вечера.

Я быстро сложил в голове все детали. Чистый бизнес, плюс резиденция семьи Харди, плюс просьба, переданная через дочь, а не через юристов или представителей. Значит, у семьи серьёзные проблемы, которые по каким-то причинам нельзя обсуждать на официальном уровне, и Анастасию отправили ко мне именно потому, что, между нами, уже есть хоть какая-то, пусть светская, пусть ни к чему не обязывающая, но история. Пятница была забита по самое горло, впрочем, в моём графике любой день недели выглядел именно так.

— Я буду.

— Спасибо, Дэвид. Я буду ждать.

Дверь кабинета распахнулась без стука, и на пороге возник Джеймс Уэсли. Моя правая рука выглядела так, словно пробежал полумарафон: галстук сбился набок, на лбу блестели капельки пота, обычно идеально уложенные волосы растрепались. Видимо, переговоры с компанией, занимавшейся морскими грузоперевозками, продлились дольше запланированного. В одной руке он сжимал кожаную папку с документами, в другой держал картонный стаканчик с кофе.

— Босс, нам пора. По дороге заскочил за кофе для вас, — он поставил стакан на край стола. — Пресс-конференция через тридцать пять минут. Журналистов уже человек шестьдесят, и ещё подъезжают. Три телеканала прислали съёмочные группы. Associated Press, Reuters, все крупные газеты. Это будет большое событие.

Я поднялся, одёрнул пиджак и про себя облегчённо перевёл дух. Осталось только поработать лицом час-полтора, и можно будет наконец немного выдохнуть. Взял стакан, сделал первый глоток и благодарно кивнул.

— Спасибо, Джеймс. Едем.

***

Кортеж остановился у кинотеатра «Зигфельд» на Пятьдесят четвёртой улице, и я понял, что Уэсли не преувеличивал.

Толпа запрудила весь тротуар и выплеснулась на проезжую часть, так что полиции пришлось перекрыть движение. Журналисты, фотографы, зеваки, люди с самодельными плакатами, просто любопытные, которым хотелось увидеть, из-за чего весь этот шум. Вспышки фотокамер замигали ещё до того, как я открыл дверь машины, и на мгновение всё пространство превратилось в сплошное белое марево.

Сильвия вышла первой, профессионально сканируя обстановку. За ней Маркус, перекрывший собой добрую часть тротуара. Только потом я, и толпа взревела.

— Это Миллер!

— Мистер Миллер, сюда!

— Дэвид! Один снимок, пожалуйста!

— Я ваша фанатка!

— «Дейли Ньюс»! У нас есть вопросы!

— Мистер Миллер, фото для «Таймс»!

Охрана расчистила путь к красной ковровой дорожке, которая вела ко входу в кинотеатр. По обе стороны от неё выстроились журналисты с блокнотами и диктофонами, фотографы с громоздкими камерами и операторы телеканалов с тяжёлыми аппаратами на плечах. Я узнал логотипы NBC, CBS, ABC. Все три крупнейшие сети прислали съёмочные группы, что само по себе говорило о масштабе события.

Уэсли шёл в полушаге позади меня и вполголоса проговаривал в ухо порядок действий:

— Пресс-конференция в фойе, потом показ в главном зале. После фильма короткий выход к прессе, и мы уезжаем. Ридли уже внутри, Сигурни тоже, все влиятельные лица, которые обещали присутствовать, явились.

Я кивал, не сбавляя шага, улыбался, махал рукой журналистам и позволял себя фотографировать. Улыбка была насквозь фальшивой, что поделать, работа такая. А потом в первые ряды из-за спин охраны вдруг прорвался худощавый парень в свитере не по размеру, в больших очках и с самодельной картонной табличкой на груди, где от руки маркером было выведено: «ОТЕЦ ТЕТРИСА, УСЫНОВИ МЕНЯ». Парень подпрыгивал, размахивал табличкой и вопил что-то невнятно-восторженное, пока двое ребят в костюмах аккуратно оттесняли его обратно в общую массу. И я поймал себя на том, что на секунду улыбнулся искренне. Такие персонажи хоть как-то разбавляют подобные мероприятия.

Фойе «Зигфельда» превратили в импровизированный пресс-центр. Небольшая сцена с трибуной, украшенной логотипом Aegis Entertainment, ряды стульев для журналистов, столы с закусками и напитками вдоль стен. На всю стену висел огромный постер фильма: тёмный космос, зловещее яйцо, из которого сочится свет, и слоган: «В космосе никто не услышит твой крик».

Я поднялся на сцену, и шум в зале постепенно стих. Щёлкали затворы, гудели телекамеры, где-то в дальнем углу ассистент одного из фотографов менял плёнку с характерным шорохом.

— Дамы и господа. Благодарю вас за то, что пришли.

Я позволил себе короткую паузу, чтобы убедиться, что микрофоны меня слышат, а камеры успели поймать кадр.

— Прежде чем я скажу пару слов о фильме, который вы сейчас увидите, мне хотелось бы сразу расставить акценты. Всё, что появится на этом экране в ближайшие два часа, создано не мной. Я не писал сценарий. Я не стоял за камерой. Я не играл, не гримировал, не строил декорации и не создавал костюм пришельца. Мой вклад в этот фильм начинается и заканчивается одной короткой фразой: я подпишу чек.

В зале негромко засмеялись.

— Работу, результат которой вы увидите, сделали другие люди. Режиссёр Ридли Скотт, человек, который отлично видит кадр. Сигурни Уивер, актриса, чья Рипли, я уверен, останется в истории кино надолго. Дэн О'Баннон и Рональд Шусетт, написавшие сценарий. Ханс Руди Гигер, создавший существо, от которого сегодня вечером многие из вас перестанут спокойно спать. Команда декораторов, механиков, операторов, монтажёров, звукорежиссёров, гримёров и каскадёров, без которых даже самый гениальный режиссёр снял бы только актёрские монологи в пустой комнате. Сотни людей, каждый из которых относился к своей работе как к чему-то большему, чем просто работе. Именно им вы должны будете аплодировать, когда пойдут финальные титры.

Я сделал ещё одну паузу.

— Теперь о самом фильме, одну минуту, и я передаю слово тем, кто действительно имеет право о нём говорить. Последние годы я часто слышу мнение, будто фантастика, это жанр для подростков и инженеров-любителей. Что серьёзному зрителю в нём делать нечего. Что за космическими кораблями и инопланетянами не стоит ничего, кроме красивых картинок и детских страхов. Я с этим мнением категорически не согласен. Хороший фантастический фильм, на мой взгляд, делает ровно то же, что и хорошая пьеса Шекспира или хороший роман Хемингуэя. Он ставит человека в обстоятельства, которых в обычной жизни не существует, и честно показывает, что с ним при этом происходит. Кто он такой, когда всё, к чему он привык, рушится.

— Но помимо инновационного подхода к самому жанру мне хотелось бы сказать пару слов и об инновационном подходе к производству. Компания Aegis Entertainment была создана не для того, чтобы зарабатывать на фильмах. Зарабатывать мы, слава богу, умеем и другими способами. Она была создана для того, чтобы давать возможность работать талантливым людям, у которых есть что сказать и которым в обычной индустрии говорят: «слишком дорого, слишком рискованно, слишком непонятно зрителю». Мы считаем иначе. Мы считаем, что зритель умнее, чем о нём принято думать, и что он готов платить деньги за фильмы, которые его уважают. «Чужой», который вы увидите сегодня, первое серьёзное подтверждение этой позиции. Надеюсь, далеко не последнее.

Я выпрямился и коротко оглядел зал.

— На этом я закончу, пока не начал пересказывать сюжет, чего мне делать категорически нельзя. Ридли Скотт сейчас поднимется сюда и скажет несколько слов о самой работе над фильмом, а затем мы с вами пройдём в зал. Если у кого-то из вас есть короткие вопросы до показа, я готов ответить на два или три. Остальное, с вашего позволения, после финальных титров, когда у нас появится предмет для разговора.

В воздух одновременно взметнулось не меньше двадцати рук.

Уэсли, стоявший у края сцены, шагнул вперёд:

— Дамы и господа, напоминаю, три вопроса до показа. Представляйтесь, пожалуйста. Сначала – вы, во втором ряду.

Поднялся плотный мужчина в мятом пиджаке с блокнотом наготове.

— Роберт Харгрейв, «Variety». Мистер Миллер, бюджет фильма составил, по слухам, около двенадцати миллионов долларов. Для научно-фантастического фильма это очень серьёзная сумма. Не считаете ли вы, что вкладывать такие деньги в жанр, который традиционно зарабатывает в лучшем случае средне, финансово неоправданно?

— Считаю, что именно для того и существуют частные компании, мистер Харгрейв, — я слегка улыбнулся. — Чтобы вкладывать деньги туда, куда большие студии вложиться боятся. Если по итогам проката выяснится, что я ошибся, я пойму это по цифрам и сделаю выводы. Если выяснится, что прав, надеюсь, в следующий раз у талантливой команды будет меньше проблем с поиском финансирования. В любом случае, в истории кино проекты, которые оправдывали себя только в бухгалтерии, запоминаются плохо.

Несколько журналистов записали фразу, другие усмехнулись. Харгрейв тоже кивнул и сел, довольный ответом.

Уэсли указал на женщину в третьем ряду.

— Хелен Майерс, «The New York Times». Мистер Миллер, вы сегодня сказали, что хороший фантастический фильм должен делать то же, что и хорошая литература. Но фантастику часто обвиняют именно в том, что она подменяет серьёзные вопросы эффектными образами. Где, на ваш взгляд, проходит граница между жанром, который уважает зрителя, и жанром, который просто хочет его напугать красивой картинкой?

Я задумался на секунду, прежде чем ответить.

— Граница, мисс Майерс... Уберите из фильма спецэффекты, космические корабли и инопланетян. Оставьте только людей, их разговоры, их поступки и их выбор. Если после этого на экране остаётся что-то, о чём имеет смысл думать, значит, перед вами серьёзное произведение, использующее красивые декорации. Если после этого не остаётся ничего, значит, перед вами была красивая картинка, и ничего кроме. «Чужого», надеюсь, вы сегодня оцените именно по этому признаку, а не по тому, насколько правдоподобно выглядит чудовище.

Майерс кивнула и быстро записала фразу.

Уэсли указал на молодого парня с диктофоном, которому, похоже, было года двадцать три и который до сих пор, судя по выражению лица, не верил, что его пустили сюда.

— Стивен Мур, «Starlog». Мистер Миллер, многие спорят о том, что именно считать главной темой фильма. Вы как продюсер и владелец студии имеете своё мнение по этому поводу?

— Имею, — я кивнул. — Но, при всём уважении к вашему издательству и его читателям, я намеренно не буду его озвучивать. Потому что главная тема хорошего фильма, мистер Мур, это не то, что сказал продюсер, и даже не то, что сказал режиссёр. Это то, что вы сами для себя поймёте, выходя из зала. Поэтому мой ответ на ваш вопрос прозвучит, когда вы выйдете из зала и расскажете его мне сами.

По залу прошёл одобрительный смешок, Мур просиял и быстро что-то записал. Уэсли шагнул вперёд.

— Дамы и господа, спасибо. Остальные вопросы, как и было обещано, после показа. А сейчас слово передаётся режиссёру картины, Ридли Скотту.

Я отошёл от трибуны под плотные аплодисменты и, проходя мимо поднимающегося на сцену Скотта, коротко пожал ему руку. Ридли наклонился и тихо бросил:

— Великолепная речь, Дэвид.

— Спасибо, у тебя такая же, не волнуйся.

***

Главный зал «Зигфельда» вмещал тысячу сто человек, и сегодня он был заполнен целиком.

Центральные ряды занимали приглашённые гости из индустрии: продюсеры, режиссёры, актёры, студийные боссы, которые пришли посмотреть, чем обернётся моя авантюра. Я узнал Джорджа Лукаса в четвёртом ряду, он негромко переговаривался со Стивеном Спилбергом, и, судя по выражениям лиц, речь шла явно не о сегодняшней премьере. Эти двое в последние месяцы работали над чем-то своим, и это «что-то» через пару лет, если память мне не изменяла, должно было называться «Индианой Джонсом». Фрэнсис Форд Коппола сидел чуть дальше в компании какого-то итальянца, которого я не знал. Брайан Де Пальма и Джон Карпентер уютно устроились ближе к середине зала, для обоих жанр был родным, и оба смотрели на экран с профессиональным интересом. Из актёров на приглашение откликнулось меньше, чем я рассчитывал, но Джек Николсон всё же пришёл, и Сигурни, когда я ей об этом сообщил утром, едва не выронила кофе.

Помимо киношников, в зале хватало и публики из другого мира. Банкиры с Уолл-стрит, пара промышленников из числа наших партнёров, представители нескольких крупных торговых сетей, которые уже сейчас хотели понять, стоит ли ставить мерчандайз по фильму на витрины. Рокфеллеры прислали кого-то из младших, Вандербильты явились лично. Пара сенаторов и один генерал в штатском тоже нашли время, и я подозревал, что пришли они скорее из профессионального любопытства посмотреть на Миллера в его новой ипостаси, чем ради самого фильма. Впрочем, и то, и другое меня устраивало.

Каждому приглашённому я заранее отправил короткую записку, в которой вежливо предупреждал, что фильм жанрово специфичен, содержит сцены повышенной жестокости и не предназначен для детей, беременных дам и особо впечатлительных родственников. Половина прислушалась и явилась без сопровождения. Другая половина отмахнулась, что ж, моё дело предупредить. Врачи в зале дежурили, как положено, плюс медбригада на выходе, так что физически никто не пострадает. А моральные потрясения, пойдут только на пользу сарафанному радио.

Ридли Скотт занял место рядом со мной, нервно теребя программку. Для него это был первый большой фильм, весь его накопленный опыт и навыки, сейчас ложились на чашу весов, которая будет взвешена реакцией тысячи человек. Рядом с ним Сигурни Уивер, высокая, красивая, никому не известная актриса, переживала не меньше. Пальцы сжимали подлокотник так, что костяшки белели.

— Волнуешься? — спросил я Ридли.

— До чёртиков, — признался он. — А ты?

— Нет.

Он посмотрел на меня с недоумением и негромко усмехнулся.

— Этого стоило ожидать. Но как ты умудряешься быть всегда таким спокойным?

— Потому что знаю, что вложил в работу всё лучшее, что мог. Остальное уже не в наших руках.

Ридли покачал головой и отвернулся к экрану, явно не успокоенный моими словами.

Свет в зале начал гаснуть, и гул голосов постепенно стих.

На экране появился логотип Aegis Entertainment, знакомый щит в изменённой для киноподразделения стилистике: более массивный, с выгравированными звёздами по верхней кромке и мягкой подсветкой изнутри. Буквы проступали из темноты одна за другой, и за ними нарастал низкий тревожный гул. В голове я сделал себе пометку, что заставку всё же нужно будет доработать: звёзды смотрятся убого, да и щит нужно поменять слишком гротескный. Отдел дизайна услышит про это завтра утром.

Экран погас, и из темноты проступили звёзды.

«В космосе никто не услышит твой крик».

И началось.

Я смотрел не столько на экран, сколько на зрителей. Видел, как они подаются вперёд во время сцены с яйцом. Как вздрагивают, когда лицехват бросается на Кейна. Как затаивают дыхание, когда грудолом пробивает себе путь наружу. Женщина в третьем ряду зажимает рот ладонью, чтобы не закричать. Сидящий рядом с ней мужчина, не отрываясь от экрана, аккуратно протягивает ей платок.

Каждая сцена, каждый кадр, каждая нота саундтрека работали именно так, как мы задумывали. Гигер создал существо, которое будет сниться людям в кошмарах десятилетиями. Скотт выстроил напряжение так, что к середине фильма зал был натянут как струна. Сигурни Уивер превратила Рипли в героиню, за которую болеешь всем сердцем.

Примерно на последней трети фильма, когда основной взрывной момент зала уже прошёл и осталось только довести Рипли до спасательной капсулы, я почувствовал, как веки тяжелеют, а звуки с экрана становятся приглушёнными и далёкими. Организм выбрал темноту кинозала и удобное кресло для того, чтобы объявить, что лимит на сегодня исчерпан. Я сопротивлялся минуту или две, а потом махнул рукой и позволил себе отрубиться.

Разбудило меня осторожное похлопывание Сильвии по колену и нарастающий гул аплодисментов. Плечо, на которое я, судя по всему, завалился во время сна, принадлежало ей же.

— Спасибо, — тихо сказал я.

— Всегда пожалуйста, босс.

Эту неловкую манеру отключаться на плечах сотрудников я за собой замечал и раньше. На одной из репетиций точно так же задремал на плече Сигурни, и та потом ещё неделю шутила, что ей доверили самую ответственную задачу на площадке.

Я окончательно проморгался в тот момент, когда на экране шли финальные титры. Немалая часть зала поднялась с мест и аплодировала стоя. Кто-то свистел, кто-то смеялся от облегчения, что всё закончилось. Несколько женщин плакали, не то от страха, не то от восторга, не то от того и другого сразу. Это была хорошая реакция, конечно, было видно и тех, кто явно недоволен фильмом, но в жанровом кино, такие вещи ожидаемы.

Ридли Скотт сидел неподвижно, глядя на встающий зал так, будто не верил собственным глазам.

— Господи, — наконец выдохнул он, — они встают. Они встают.

— Привыкайте, Ридли. Это далеко не последний ваш фильм, на котором будут вставать.

Он быстро посмотрел на меня, и кивнул в благодарность, его глаза подозрительно поблёскивали.

Уэсли, сидевший на ряд позади, наклонился к моему уху:

— Босс, пресса ждёт снаружи. Короткая речь, и мы уезжаем.

Я кивнул и поднялся, пробираясь к выходу сквозь толпу людей, которые хотели пожать мне руку, похлопать по плечу, сказать что-то восторженное. Лукас поймал меня за локоть.

— Дэвид, это было… — он покачал головой, подбирая слова. — Это было чертовски хорошо. Перезвоните мне на неделе. У меня есть идея, и для её обсуждения нужны именно вы.

— Обязательно, Джордж.

Я отметил про себя, что разговор этот будет более чем небезынтересным. Лукас просто так такими фразами не разбрасывался, а идеи у него имели свойство превращаться в самостоятельные индустрии.

Снаружи ждала толпа ещё больше, чем до показа. Журналисты, которые не попали внутрь, подлавливали первых зрителей, чтобы услышать живую реакцию. И реакция не заставила себя ждать.

— Это лучший фильм, который я видел за десять лет! — вещал какой-то мужчина в дорогом костюме прямо в микрофон NBC.

— Я не смогу спать неделю! — вторила ему женщина, промокая глаза платком. — Но это того стоило!

Я вышел на ступени кинотеатра, и вспышки камер обрушились со всех сторон.

— Мистер Миллер! Как вы оцениваете реакцию зала?

— Мистер Миллер, это успех?

— Дэвид, что вы чувствуете?

Я позволил себе улыбку.

— Дамы и господа, как я и обещал в начале вечера, короткий разговор после титров. Быстро задаём мне три вопроса, и я вас отпускаю по домам, у вас у всех дедлайны к утреннему выпуску.

По рядам прошёл лёгкий смешок. Несколько рук взлетели одновременно. Уэсли, стоявший у меня за плечом, указал на ближайшего журналиста.

— Фрэнк Дэвис, «Chicago Tribune». Мистер Миллер, вы видели реакцию зала. Ваш прогноз по сборам?

— Прогнозы, мистер Дэвис, это работа мистера Мёрфи из «Variety», ну и моего аналитического отдела. Я скажу иначе. Если бы я не верил в этот фильм, я бы в него не вкладывался. Если бы Aegis Entertainment не верила в этот фильм, мы не отдали бы под него главный зал «Зигфельда» на премьере. Реакция зала сегодня подтвердила то, что мы знали с первых монтажных просмотров.

Карандаши забегали по блокнотам. Уэсли указал на следующего.

— Мистер Миллер, «Newsweek». У вас за последние пять лет не было ни одного провала. Консоли, обувь, военные контракты, компьютеры, теперь кино. У вас есть какой-то рецепт, или это просто удача?

— Берёте талантливых людей, даёте им ресурсы, не мешаете работать и несёте ответственность за результат. Всё. Никакой магии, никаких секретов. Остальное, как вы правильно заметили, удача, и у меня её столько же, сколько у любого другого человека.

Ответ был заготовлен давно. Журналистам он нравился, потому что укладывался в заголовок одной строкой, мне он был удобен, потому что ничего не объяснял.

— Последний. Вы.

Высокая женщина с диктофоном.

— Мария Сантини, «Rolling Stone». Мистер Миллер, в последнее время много говорят о том, что вы планируете сделать из Aegis Entertainment кинокомпанию способную соперничать с большой семёркой. Это так?

— Мисс Сантини, студия, которая сняла один успешный фильм, не может претендовать на такой титул. Студия, которая снимет десять успешных фильмов... посмотрим. Сколько фильмов снимет Aegis Entertainment в ближайшие годы, зависит от того, сколько хороших сценариев и хороших людей попадёт к нам в руки. Если появятся сценарии уровня «Чужого» и режиссёры уровня мистера Скотта – мы будем работать. Если не появятся, мы не будем снимать ради того, чтобы снимать.

По рядам пробежал одобрительный гул. Уэсли шагнул вперёд и подвёл черту:

— Дамы и господа, спасибо. У мистера Миллера продолжается рабочий день, который никто не отменял. Подробности в пресс-релизах, прокатные цифры в понедельник. Всем хорошей ночи.

Я пожал пару рук, поймал ещё пару вспышек, кивнул Ридли и Сигурни, которые как раз выходили из дверей кинотеатра, и двинулся к «Линкольну». Маркус уже держал заднюю дверь открытой.

Когда мы тронулись с места, я откинул голову на подголовник и прикрыл глаза. Работа лицом на сегодня была закончена, но дел ещё не мало. Интересно, что скажет пресса?

***

Из рецензии Винсента Кэнби, The New York Times, раздел «Искусство»:

«"Чужой" студии Aegis Entertainment — редкий случай фильма, который умудряется раскрыть природу человека в замкнутом пространстве и безвыходной ситуации. Мистер Скотт снял картину, в которой меньше слов, чем в любой современной постановке, и больше смысла, чем в большинстве из них. Мисс Уивер играет роль, которая в руках другой актрисы стала бы никчёмной, и превращает её в портрет усталой, умной, отказывающейся сдаваться женщины, равной которой американский экран не видел, пожалуй, со времён героинь сороковых годов.

Отдельного упоминания заслуживает продюсерская работа. Мистер Миллер, чьё имя в последние годы появлялось во всех отраслевых сводках, кроме кинематографа, похоже, решил исправить это упущение одним уверенным шагом. То, что частная компания, не связанная ни с одной из больших студий, может позволить себе выпустить продукт такого уровня и таких художественных амбиций, говорит о состоянии индустрии больше, чем любые отчёты Американской ассоциации кинопроизводителей.».

Из рецензии Джея Кокса, Time, киноколонка:

«Не все фильмы, обещающие страх, его вызывают. Не все фильмы, вызывающие страх, остаются в памяти дольше недели. "Чужой" ухитряется делать и то, и другое одновременно, и это, пожалуй, лучший комплимент, который можно сделать произведению жанра. После просмотра зал на премьере в "Зигфельде" поднялся на ноги не потому, что это было положено по протоколу, а потому, что не встать было невозможно. Я последний раз наблюдал подобную реакцию два года назад, на закрытом показе "Крёстного отца. Часть II".

Дэвид Миллер, инвестор и продюсер картины, на вопросы о будущих сборах ответил, что в фильме были уверены с самого начала и продолжают быть уверены сейчас. В устах человека с его послужным списком такие слова прозвучали не как хвастовство, а как прогноз, под которым можно спокойно ставить подпись».

Из рецензии Роджера Эберта, Chicago Sun-Times, четыре звезды из четырёх:

«Давно я не выходил из зала в таком состоянии. "Чужой" - это не фильм, это полуторачасовая задержка дыхания, аккуратно перемежаемая короткими паузами, когда тебе позволяют выдохнуть ровно настолько, чтобы следующий удар ощущался ещё сильнее.

О чудовище Ганса Руди Гигера будут писать диссертации. Это не просто существо, придуманное художником с богатым воображением. Это воплощение всего, чего человек боится подсознательно: чужой анатомии, сексуальной агрессии, паразитизма, слизи. Его ни разу не показывают целиком до самого конца, и именно поэтому он работает. Мы видим когти, хвост, зубы внутри зубов, блеск мокрой чёрной брони под красным аварийным светом. Воображение зрителя достраивает остальное, и это в сто раз страшнее любых спецэффектов.

Отдельно хочется отметить работу оператора Дерека Ванлинта. Человек снял весь фильм в темноте, и каждый кадр при этом читается. Каждый. Это уровень мастерства, на который в современном коммерческом кино способны полтора человека. Монтаж Терри Роулингса строит напряжение по нарастающей, без единой провисшей сцены. Музыка Джерри Голдсмита подкладывает под сцены ощущение тревоги, которое остаётся с тобой и после того, как ты вышел на улицу и поехал домой.

Я ставлю "Чужому" четыре звезды и настоятельно рекомендую посмотреть его в кинотеатре. Дома, на телевизоре, он потеряет половину силы».

Из рецензии Паулин Кейл, The New Yorker:

«"Чужой" - это дорогой фильм для публики подешевле, и, к своему некоторому удивлению, я обнаружила, что это работает. Мистер Скотт, судя по всему, взял сценарий, который у любого другого режиссёра превратился бы в рядовой кассовый ужастик, и снял по нему нечто странное, гипнотическое и по-настоящему взрослое. Я не уверена, что фильм так уж много говорит о человеческой природе, как пытается предположить мой уважаемый коллега из Times, но я уверена, что он говорит кое-что важное о кино как таковом. А именно: можно делать жанровое кино, не делая его глупым. Это, как выясняется, всё ещё возможно в 1980 году.

Мисс Уивер, о которой сегодня говорит весь Нью-Йорк, действительно хороша. Не настолько хороша, чтобы уже сейчас раздавать ей "Оскары" авансом, как это делают некоторые, но достаточно хороша, чтобы я ждала её следующую роль с реальным интересом. Ганс Руди Гигер нарисовал монстра, которого я бы предпочла больше никогда не видеть ни на одном экране, и это, подозреваю, именно тот комплимент, которого он добивался».

Из журнала Starlog, экстренная заметка к номеру:

«Вчера состоялась премьера "Чужого", и мы можем сказать об этом фильме следующее: идите в кинотеатр в первый же день. Возьмите с собой друзей, которых давно хотели впечатлить. Не берите с собой людей, которых недавно пригласили на свидание. Потом скажете нам спасибо за оба совета.

И ещё одно. Сцена, в которой грудолом пробивает себе путь наружу, на ближайшее десятилетие устанавливает новый стандарт того, как именно должны выглядеть такие моменты в жанровом кино. Спецэффекты Роя Арбогаста и его команды - это отдельное произведение искусства, и мы рекомендуем всем, кто хоть как-то интересуется производственной кухней, ждать нашего расширенного материала в следующем номере».

Из передачи Entertainment Tonight, вечерний эфир, комментарий ведущего:

«Если вы ещё не слышали про "Чужого", поздравляю, вы единственный человек в Нью-Йорке, кто провёл последние месяцы в коме. Если слышали, но не поняли, из-за чего весь шум, позвольте объяснить. Дэвид Миллер, тот самый парень, который пять лет назад был никем, а сейчас его имя звучит везде, зашёл в Голливуд очень громко. Первым же фильмом, наделал столько шума, что можно лишь уважительно кивнуть. Без обычного голливудского разогрева на паре проходных комедий и одной средней драмы на пробу. Добро пожаловать, мистер Миллер, располагайтесь, мы вас, очень ждали».

Из колонки Арта Мёрфи, Variety:

«Предварительные прогнозы сборов "Чужого" в первый уик-энд колеблются в диапазоне от шестнадцати до двадцати двух миллионов долларов, что, учитывая жанровые ограничения (рейтинг R, отсутствие семейной аудитории, отсутствие предыдущей франшизы), делает фильм одним из самых уверенных стартов года. На руку Aegis играет беспрецедентное медийное внимание, которое получает лично продюсер картины. В индустрии с осторожностью отмечают, что это первый случай за долгое время, когда продюсер привлекает к проекту больше прессы, чем сама картина. Некоторые видят в этом проблему, другие - новую маркетинговую модель. Мы, как обычно, предпочтём подождать пятницы и посмотреть на цифры».

Из редакционной колонки The Hollywood Reporter, пятничный выпуск:

«Итак, что мы имеем. Частная компания без студийного прокатного аппарата снимает за двенадцать миллионов долларов фильм, который по предварительным оценкам только за первый уик-энд отобьёт себя практически дважды. Пресс-освещение такого уровня, какое студии уровня Warner и Fox выбивают для фильмов за десять миллионов рекламного бюджета. Рецензии, в которых уважаемые критики старой школы хвалят картину в выражениях, которые они обычно приберегают для фестивальных лент. Режиссёр, которого до прошлой недели знали по одному среднему фильму, теперь получает предложения из всех семи больших студий. Актриса, о которой вчера никто не слышал, сегодня обсуждается как претендент на "Оскар". И человек, о котором все прекрасно знают и которого никто толком не понимает.

Мы можем спорить, нравится нам это или нет. Но мы не можем делать вид, что этого не происходит. Индустрия начала меняться, и мы можем лишь гадать в какую сторону».

Из статьи Рекса Рида, New York Daily News, обзорная колонка:

«Я не любитель ужастиков. Никогда им не был, и в шестьдесят восьмом году, когда я впервые смотрел "Ребёнка Розмари", выходил из зала с твёрдым убеждением, что для взрослого человека этот жанр унизителен. "Чужой" я шёл смотреть по долгу службы и с откровенной неохотой.

Мне придётся публично признать, что я был неправ. Причём как минимум по двум пунктам.

Во-первых, "Чужой" - это не ужастик в том смысле, в каком это слово применяется обычно. Это напряжённая камерная драма, в которой жанровые элементы используются как инструмент, а не как самоцель. Во-вторых, жанр этот, как выясняется, вполне пригоден для взрослых, если его делают взрослые люди, а не коллеги режиссёра из "Пятницы 13". Я ошибался. Публично признаю и рекомендую».

Из колонки Эндрю Сэрриса, The Village Voice, критический разбор:

«Позволю себе мнение, расходящееся с общим тоном прессы этой недели. "Чужой", безусловно, сделан мастерски, и говорить о нём дурно означает расписаться в собственной профессиональной непригодности. Но давайте будем честными: при всех своих достоинствах это всё ещё фильм про монстра на космическом корабле. Утончённая операторская работа, безупречный монтаж, выдающийся продакшн-дизайн, одна очень сильная актёрская работа и очень изобретательный дизайн существа - всё это правда. Но сценарий, если разобрать его на составляющие, укладывается в два абзаца, и половина этих абзацев состоит из жанровых клише, которые мы видели ещё у Роджера Кормана пятнадцать лет назад.

Я говорю это не для того, чтобы принизить фильм. Я говорю это для того, чтобы не дать себя увлечь коллективным восторгом коллег, которые, похоже, приняли грамотно снятый жанровый фильм за "Гражданина Кейна". "Чужой" - это очень хорошо сделанная работа. Не больше и не меньше. Ровно так его и стоит оценивать».

Из обзорной статьи American Cinematographer, технический блок:

«С точки зрения операторской работы "Чужой" представляет собой образцовое использование контролируемого низкого света. Оператор Дерек Ванлинт работал с минимальной экспозицией, часто на грани технической читаемости изображения, и при этом сохранял детализацию теней на уровне, который обычно требует совершенно других условий съёмки. Особого упоминания заслуживают сцены в машинном отделении "Ностромо", где рассеянный красный аварийный свет используется как основной источник освещения на протяжении значительного количества времени экранного действия, что с технической точки зрения представляло серьёзную задачу и требовало нестандартной работы со светочувствительностью плёнки.

Продакшн-дизайнер Майкл Сеймур и художественный отдел построили декорации такого уровня детализации, что камера может двигаться в них в любом направлении без необходимости маскировать границы съёмочной площадки. Это, безусловно, редкость для картин подобного бюджета, и это во многом объясняет ощущение реальности пространства, которое зритель получает на протяжении всего фильма».

Из радиопередачи NPR, дневной эфир, ведущий Боб Эдвардс, гость кинокритик:

«— Боб, вы сегодня весь день повторяете, что сходили на "Чужого". Стоит оно того?

— Стоит. Только имейте в виду, Дэвид, если вы собираетесь идти с человеком, который сильно реагирует на экранное насилие, возьмите этого человека за руку заранее и держите крепче. Я сидел рядом с парой лет сорока, и в сцене, которую я не буду называть, чтобы не испортить никому впечатление, женщина схватила мужа за руку с такой силой, что ему, по-моему, потом требовалась медицинская помощь.

— Это комплимент фильму?

— Боб, это высший комплимент, на который способен кинокритик посетивший фильм ужасов».

Глава 1.2

После премьеры мы поехали не в офис, как можно было подумать. Кортеж свернул на юг, петляя по улицам так, чтобы сбить возможный хвост, сменил маршрут трижды, нырнул на подземную парковку торгового центра, где нас уже ждал неприметный серый фургон, и ещё минут двадцать пробирался через промышленные кварталы Бруклина, пока не упёрся в ворота комплекса судоремонтной верфи.

Когда я впервые увидел это место два года назад, оно производило исключительно удручающее впечатление. Битые окна в административных корпусах, сухой док, наполовину заполненный застойной водой, разобранные и сгнившие конструкции, казалось, что последний живой человек ушёл отсюда ещё при Эйзенхауэре. Да, и райончик под стать, про такие обычно пишут сокрушённые статьи о смерти американской промышленности.

Купили мы это добро ради прозаичной цели. К тому моменту Aegis уже жила на собственной логистической сети, которая продолжала разрастаться. В голове у меня висел образ того, чем эта сеть должна стать в итоге: система, способная взять товар из любой точки одного побережья и положить его на порог клиенту на другом побережье быстро, дёшево и без участия лишних посредников. Автомобильные маршруты, складские узлы в нужных городах, собственные грузовые терминалы, в перспективе воздушное сообщение и морские линии, всё сведённое в единый механизм под нашим управлением. Я поставил людям интересную задачу и отошёл в сторону, а они методично, кусок за куском, выстраивали это направление. Кто-то искал и оформлял землю, кто-то просчитывал оптимальные плечи перевозок, кто-то договаривался с муниципалитетами о разрешениях на строительство. Двигались мы не то, чтобы быстро, ни к спеху это было, но для меня было главным, что это направление не забывалось.

И вот, нам потребовались дополнительные складские мощности поближе к воде, старая верфь в это требование вписалась идеально. Заплатили, если мне не изменяет память, около пятисот тысяч долларов, и я до сих пор помню, как в тот момент удивлялся, насколько дёшево обходится большой инфраструктурный актив, пусть и убитый. Планировалось по минимуму: разобрать, что нельзя спасти, укрепить, что ещё стоит, оборудовать склад выгрузки и на этом успокоиться до восемьдесят третьего года, когда у нас в графике стоял полноценный заход в морские перевозки.

Но специалисты из других отделов, решили, что за моей «прозаичной целью» скрывается очередной хитрый план обогащения, и принесли мне на стол стопку проектов, от которой у меня брови поползли вверх. Я, ничего такого не планировавший, сел вчитываться и постепенно понял, что у меня в руках выкладки, обещающие превратить заброшенный комплекс в полноценное производственное предприятие с перспективой выхода в большие контракты. Разумеется, если можно заработать, то почему бы и не заработать, потому я дал добро.

Наш научный отдел, у которого и без того висела куча проектов, загорелся этой задачей. Спроектировать верфь с нуля, используя весь накопленный нами арсенал знаний и наработок, стало для них чем-то вроде увлекательной игры, тем более что сверху на них никто особо не давил и деньги я готов был выделить без лишних вопросов. Выяснилось вдобавок, что среди инженеров хватало людей, которые всю профессиональную жизнь смотрели на отрасль судоремонта с тоской голодного человека, стоящего под окнами булочной, и теперь им наконец давали работать по направлению без ограничения сверху. А поскольку отдел проектирования к этому моменту уже привык, что мы делаем вещи иначе, чем все вокруг, они подошли к верфи с размахом, свойственным нашей компании.

Отдельно сыграл тот факт, что в команде оказались Финес и Козловски. Финеса я по-прежнему считал умнейшим человеком в компании. Козловски, часто работавшая с ним в тандеме, со временем подтянулась до уровня, на котором она уже не смотрела на его идеи снизу вверх. А потому, когда они работали в связке, то выдавали результат, не иначе как фантастический, что применимо и к этому проекту.

В общем я одобрил бюджет, не особо вникая в технические детали, и спокойно переключился на другие направления. Может, где-то в глубине подкорки и ожидал чего-то интересного, но того, что в итоге получилось, не предвидел совершенно. Ребята перекроили весь производственный процесс, начиная с самого способа постройки. Корабль они разбили на модульные блоки, которые собирались параллельно в разных цехах, а потом стыковались в доке уже в практически готовом виде, с проложенными трубами, разведённой электрикой и смонтированным внутренним оборудованием. В моей прошлой жизни я слышал об этом подходе какие-то обрывочные упоминания в контексте японских и корейских верфей девяностых годов, но мои инженеры дошли до него сами в восьмидесятом, что не может не тешить моё эго, как человека, собравшего столько умов под одной крышей.

К модульной сборке прилагалась и своя начинка. Автоматизированные посты плазменной резки, работающие по программам, которые рассчитывали наши собственные компьютеры на нашем же софте. Сварочные роботы, адаптированные под работу с корпусными листами толщиной до пятнадцати миллиметров. Единая цифровая система управления верфью, сведшая в одну программу загрузку складов, график работы бригад, отслеживание материалов и контроль качества на каждом этапе сборки. Для восьмидесятого года это звучало как научная фантастика, особенно в ушах тех, кто проработал в отрасли всю жизнь.

За следующие два года мы вложили в этот комплекс ещё около семи миллионов долларов, и, что самое приятное, деньги были не из общего бюджета Aegis. Верфь начала приносить прибыль почти сразу: ремонтные контракты, мелкие заказы на переоборудование, потом средние, потом первые серьёзные. Мы быстро начали доминировать на рынке, себестоимость у нас получалась такая, что конкуренты на восточном побережье хватались за голову, и это при условии, что контракты мы закрывали вдвое или втрое быстрее привычных для отрасли. Деньги с этого направления уходили на его же расширение, и мне оставалось только кивать, глядя на очередной отчёт Маргарет с приписанным от руки комментарием: «одобряю, впечатлена».

Вкладывали мы в комплекс постоянно и со вкусом. Расширили два сухих дока до размеров, позволяющих принимать средние грузовые суда, построили третий крытый цех под модульную сборку и четвёртый под финальную отделку корпусов. Установили систему крытых конвейерных переходов между цехами, чтобы блоки шли с этапа на этап по защищённому маршруту независимо от погоды, ведь зимой в Бруклине с погодой отношения были натянутыми. Поставили современную систему контейнерного хранения на основных складах, с автоматизированным учётом и адресным размещением, переработали причалы под двустороннюю разгрузку и добавили собственную подъездную ветку, соединяющую верфь с ближайшим железнодорожным узлом. Построили административно-бытовой корпус для рабочих с нормальной столовой, душевыми и комнатами отдыха, а вокруг них разместили учебный центр, где наши старшие мастера натаскивали новичков.

Разумеется, это не могло остаться незамеченным. Вокруг комплекса потянулись смежные арендаторы, поставщики металла, крепежа, корабельного оборудования, маленькие субподрядные мастерские, вся та мелочь, которая обычно собирается в радиусе живого промышленного узла. Заброшенные здания в полумиле вокруг начали оживать, цены на недвижимость в округе полезли вверх, и Элеонора Грант, которая вела у меня направление недвижимости, в этот период с трудом успевала оформлять сделки на соседние участки.

Успех напрашивался на продолжение. Сам собой вырисовался логичный вывод: раз у нас получилось превратить одну брошенную верфь в машину по производству денег, то ничто не мешает проделать то же самое ещё два или три раза в других удачно расположенных местах. Пришлось создавать отдельное подразделение, единственной задачей которого стал поиск таких же задушенных, но пригодных к реанимации промышленных комплексов по всему побережью. Парни работали азартно, находили жемчужины в самых неочевидных местах и регулярно приносили мне на стол предложения, половину из которых я одобрял не глядя, потому что их чутью уже доверял больше, чем собственному. Активная перестройка пока шла только на одном из новых участков, там планировался комплекс ещё больших масштабов, под остальные собирались команды и копились деньги.

За нами, разумеется, внимательно наблюдали. Отрасль десятилетиями жила по своим правилам, с привычными темпами и привычной нормой прибыли, а мы, даже не целясь, показали цифры, от которых у старожилов сводило зубы. Несколько крупных игроков прислали своих людей поинтересоваться возможным сотрудничеством, ещё несколько попытались зайти с другой стороны и перекупить моих ключевых инженеров или просто своровать идеи. Если на сотрудничество мы были готовы идти, то вот на других пунктах мы знатно обламывали зубы конкурентам.

Технологический комплекс, собранный нашей командой, повторить без доступа к нашим же наработкам было крайне затруднительно, потому что ключевые куски мы своевременно запатентовали, Салазар с его отделом следил за этим так же ревностно, как дракон за золотом. Отрасли оставалось либо лицензировать наше оборудование, либо смотреть со стороны. А потому, запросы на покупку уже начали поступать, и под них, разумеется, требовались новые производственные мощности, так что эта тема висела в моём списке ближайших задач.

Весь этот по большому счёту незапланированный бум, который вытянули практически без серьёзного вмешательства с моей стороны, грел мою душу. С одной стороны, он лишний раз подтверждал, насколько крепко встала на ноги моя компания, раз целое новое направление способно вырасти буквально из ничего. С другой стороны, мне было откровенно приятно наблюдать, как ржавый, никому не нужный порт превратился в место, куда на разгрузку и ремонт один за другим заходят суда, а между цехами с утра до вечера снуют люди и техника. Следить за этим ростом оказалось даже увлекательнее, чем в своё время наблюдать за тем, как индийцы возводили свои халупы.

Наша верфь, которую моряки окрестили «Гаванью», была признана одной из самых экологически чистых промышленных площадок на восточном побережье. Наша система очистки производственных стоков, разработанная Козловски совместно с группой инженеров из экологического отдела, работала настолько эффективно, что вода, которую мы сбрасывали в залив после всех циклов фильтрации, по ряду показателей была чище той, которую мы оттуда брали. Это, конечно, звучало немного смешно, и я сам в первый раз, услышав эту цифру, попросил принести мне результаты замеров повторно, но данные оказались именно такими.

EPA, при всей своей любви к проверкам и при всём своём скептическом отношении к крупному бизнесу, присылала к нам в прошлом году делегацию в составе трёх специалистов, которые провели у нас полную неделю и уехали с папкой документации по нашим системам фильтрации, шумоподавления, переработки металлургических отходов и безопасного хранения химикатов. Часть наших решений они всерьёз рассматривали в качестве основы для новых отраслевых стандартов, и, судя по тому, как развивалась их внутренняя переписка, копии которой аккуратно ложились на стол к Энглтону, как минимум два из этих решений должны были лечь в обязательные нормы в течение ближайшего года-двух. Для нас это означало возможность продавать лицензии на соответствующее оборудование, и само оборудование.

Впрочем, я отвлёкся на свою прелесть. В такое оживлённое, кишащее людьми и техникой место я приезжаю не для управления и не для того, чтобы решать производственные вопросы. Для этого у «Гавани» есть собственное руководство, которое прекрасно справляется без моего ежедневного присутствия. Я приезжаю сюда за другим. Всё это ухоженное, идеально работающее предприятие было выбрано в качестве прикрытия для «Омеги».

Охрана на въезде получила условный сигнал о том, что у нас закрытый визит, и без лишних телодвижений провела машины к неприметным служебным воротам с другой стороны административного здания, где нас уже не было видно ни с основной территории, ни с соседних улиц. Наблюдение за этим участком велось постоянное, только о нём никто не знал.

Идея сделать «Омегу» именно здесь пришла в голову моим старикам ещё на стадии большой стройки. Энглтон с Бэгли пришли ко мне вдвоём, разложили на столе планы комплекса и объяснили, что лучшего места под действительно серьёзный закрытый объект нам в обозримом будущем не подвернётся. Оживлённая промышленная территория с постоянным потоком грузов, людей и техники, с собственной охраной, собственной логистикой и собственной инфраструктурой, естественным образом маскирующая любое движение как часть повседневной рутины. Под всем этим можно было упрятать что угодно, и никто бы не обратил внимания.

Я тогда согласился без особых возражений, и работы запустили параллельно со всем остальным, разделив их на несколько контуров с разной степенью секретности. Большую часть объёма делали свои же люди под видом расширения подземных коммуникаций верфи, отдельные узлы доверяли только проверенным подрядчикам, а самые деликатные участки, включая финальную обшивку экранированием и установку оборудования, доводили собственной бригадой из Aegis Security под контролем Райта. Проект там оказался сложный, ибо территории огромные, а потому работы шли волнами и продолжались до сих пор, доводка и дооснащение уровней велись непрерывно, в рамках абсолютной секретности от кого бы то ни было.

Помимо людских маршрутов, на стадии строительства заложили несколько отдельных приёмников под крупногабаритные грузы, рассчитанных так, чтобы под видом обычной логистики верфи спускать вниз оборудование любых размеров. На фоне постоянного потока контейнеров, кранов и тягачей эти участки выглядели абсолютно органично. Заодно в проекте сразу прописали резервные точки входа под возможное расширение персонала, но пока нам с лихвой хватало и одного основного маршрута, остальные стояли законсервированными до лучших времён.

Самое важное из всего этого, что к последним событиям «Омега» подошла уже в рабочем состоянии, что пришлось, как нельзя кстати.

Официальный вход в подземные уровни вёл через подвал административного здания. Ни в планировке, ни в документации, ни во внешнем виде здания ничего подозрительного не было. Обычный офисный корпус с рабочими кабинетами, переговорными, кафетерием и служебными помещениями в подвале. Там, среди прочих служебных помещений, находилась обычная стальная дверь, за которой располагалась обычная на вид каптёрка с металлическими полками, вёдрами, мешками с ветошью и прочим хозяйственным хламом, какой бывает в любом большом предприятии. Попадали мы туда через систему коридоров, которыми редко пользовались, так как были варианты гораздо короче, на что мы и рассчитывали при проектировании.

В боковой стене, за одной из стоек с инвентарём, был спрятан считыватель магнитных карт, стандартный по устройству, но размещённый так, что без знания точного положения его попросту нельзя было найти. Чтобы провести картой, приходилось залезать рукой в довольно неудобный зазор между стеллажом и стеной, наклонившись под определённым углом, и должен признать, со стороны это выглядело смешно. Случайный человек, оказавшийся в каптёрке, даже если бы начал внимательно её осматривать, скорее всего не обнаружил бы ничего, кроме запылившейся проводки. Райт в своё время настаивал на максимальной неочевидности и минимуме электроники на виду, и в итоге добился ровно того, чего хотел.

После считывания карты нужно было подойти ко второй панели в дальнем углу помещения, замаскированной под старый щиток управления освещением, и набрать код в строго определённой последовательности. Контур работал по двойной схеме, с привязкой конкретной карты к конкретному коду. Одна ошибка, и система молча замирала на пятнадцать минут, блокируя все подходы к зоне. Внешне при этом ничего не происходило, человек продолжал стоять в каптёрке и мог сколько угодно пробовать снова, но задняя стена больше не реагировала ни на что до истечения таймера. Три ошибки подряд, и к моменту, когда незваный гость разберётся, что именно пошло не так, его уже будут ждать.

При правильном срабатывании задняя стена сдвигалась в сторону, открывая лестничный пролёт, уходящий вниз в мягко освещённый коридор. Лестница была короткая, всего один пролёт, за ним начинался первый из трёх уровней «Омеги».

Я помнил, как выглядело это место на стадии котлована, и до сих пор не переставал удивляться тому, насколько аккуратно и функционально всё здесь в итоге получилось. Широкий центральный коридор, по обеим сторонам двери в рабочие помещения, мягкое рассеянное освещение, подобранное Райтом так, чтобы глаза не уставали при длительной работе, приглушённый, почти неслышный гул вентиляции. Ощущение офиса, только без окон, парни, которым предстояло проводить здесь часы и смены, должны были чувствовать себя на рабочем месте, а не в бункере.

На этом уровне располагались оперативный центр с коммуникационным оборудованием, три переговорные разной вместимости, большой зал для аналитиков с рядами столов и персональных компьютеров нашего собственного производства, архив открытого для сотрудников «Омеги» уровня доступа, кухня с небольшой столовой и комната отдыха с мягкими креслами, книжными полками и шахматным столом. Последнее настойчиво продавил Бэгли, сказавший, что людям, работающим с подобным материалом, обязательно нужна нормальность, иначе через полгода начнутся профессиональные поломки, которые никакой отбор не предотвратит.

Второй уровень был отдан под практическую работу. Оружейная с отдельной секцией под специфическое снаряжение, стрелковый тренажёр с системой имитации целей, малый спортивный зал для поддержания формы без отрыва от дежурства, медицинский блок с полноценной операционной, маленький изолятор на две камеры и мастерская Финеса, в которой он с избранной группой инженеров методично собирал всё новое, что мы заказывали под работу с нестандартными угрозами. Серебряные пули разных калибров, портативные ультрафиолетовые излучатели мощностью, способной превратить прямой луч в рабочее оружие, термитные гранаты увеличенной номенклатуры, огнемёты облегчённой конструкции с дополнительным баком, осиновые колья от метательных коротких до штатного длинного боевого образца, которым уже пользовались парни на учениях. Часть этого добра проходила полевые испытания прямо здесь, в изолированном тире, часть отправлялась в закрытые комплекты для выездных групп, часть лежала на складе как резерв на случай серьёзного инцидента.

Третий уровень был самым закрытым. Туда вели отдельные лестницы и отдельный лифт, работавший по независимому контуру доступа. Здесь располагались лаборатория доктора Селински с надёжно экранированной камерой, в которой содержался наш захваченный экземпляр, а также достаточно места для новых объектов исследований. Здесь же был защищённый архив с материалами, которые в открытую не показывались даже персоналу первого уровня, закрытая научная лаборатория Райта, в которой он со своими двумя помощниками разрабатывал и тестировал технические средства обнаружения, и несколько спецпомещений для длительного пребывания людей в случае серьёзного инцидента наверху: спальни, душевые, автономная кухня, запасы на две недели работы в полной изоляции. Всё это продублировано с учётом возможности отсечения любого уровня при необходимости, любой сегмент «Омеги» мог быть заблокирован по отдельной команде и оставлен в автономном режиме на срок до десяти суток без потерь для тех, кто оказался внутри.

Системы наблюдения и контроля доступа Райт разворачивал на собственных стандартах, заметно более жёстких, чем всё, о чём я мог подумать. На каждом уровне работала собственная группа операторов, контролирующих перемещение людей по зонам, и каждая смена дублировалась второй группой, которая в фоновом режиме перепроверяла действия первой. Параноидально, избыточно, дорого. И при этом, по словам самого Райта, это был разумный минимум, ниже которого опускаться при работе с подобным материалом он категорически не рекомендовал.

Доступ в «Омегу» был организован по многослойной системе. Ядро составляли люди из Альфы и старшие из разведки: Энглтон, Бэгли, Худ, Райт и их доверенные люди. За ними шёл второй контур – отобранные старшие оперативники из Aegis Security и несколько ключевых инженеров Финеса, допущенные строго к тем частям объекта, которые касались их непосредственной работы. Третий контур был самый многочисленный: обслуживающий персонал, уборщики, техники, повара, операторы систем жизнеобеспечения, доктора. Всех их подбирали отдельно, по своим критериям, и в большинстве своём это были семьи наших ветеранов.

Отбор на любой уровень начинался одинаково, с длинной серии собеседований у Бэгли и его людей. Собеседования шли неделями, без жёсткого графика и без видимого давления, спокойно, в формате разговоров на отвлечённые темы. Но Бэгли так работал тридцать с лишним лет, и мог снять с человека практически любую маску. Часть кандидатов отсекалась уже на этой стадии и возвращалась в обычные подразделения без объяснения причин и без каких-либо негативных последствий для карьеры. Человек продолжал работать на своём месте, получать зарплату и спокойно не догадываться, что недавно прошёл довольно необычное тестирование.

Тех, кто проходил все стадии, коротко вводили в курс дела. Я присутствовал на паре таких инструктажей и каждый раз чувствовал себя кем-то вроде директора организации, где агенты в чёрных костюмах объясняют новичку, что вселенная в целом и его родной Нью-Йорк в частности устроены совсем не так, как он считал последние тридцать с чем-то лет своей жизни. Брифинг вели обычно Бэгли и Райт, вдвоём или по очереди, без лишнего драматизма. Сначала рассказывали, что именно мы знаем, потом показывали документальные материалы, потом, при необходимости, провожали человека на третий уровень и давали своими глазами посмотреть на то, что содержалось в камере у доктора Селински.

Реакции были разные, и я успел составить для себя неофициальную классификацию. Первый тип, самый редкий, принимал информацию так же, как принимал сводку перед штурмом: кивал, задавал несколько точных уточняющих вопросов и приступал к работе. Второй тип сначала пытался отшутиться, списать всё на жёсткую проверку, подмигивал Бэгли и ждал, когда розыгрыш закончится. Розыгрыш не заканчивался, материалы выкладывались на стол, человек замолкал на долгие минуты. Третий тип уходил в техническую сторону: начинал расспрашивать про снаряжение, про эффективные методы, про тактику, про анатомию, поняв, что проблем с упокоением не возникнет, успокаивался. Четвёртый, молчал весь брифинг, уходил, полночи сидел в общежитии на краю койки, потом возвращался на смену и продолжал работать.

Работу свою после инструктажа все выполняли безупречно. Никто не поплыл, никто не запил и не побежал в ближайший бар рассказывать барменше о чудовищах, и, насколько мне докладывал Бэгли, ни один из посвящённых сотрудников за всё это время не позволил себе ни единого нарушения режима секретности даже в разговорах с ближайшими родственниками.

Отдельно стоит упомянуть, что весь комплекс изначально проектировался с запасом. Ни я, ни старики не исключали, что в работе появятся новые направления и что тот объём, который сегодня кажется избыточным, через пару лет станет стеснёнными условиями. Заложены были резервные уровни, которые сейчас стояли вчерне, с подведёнными коммуникациями, но без внутренней отделки и оборудования. Заложены были технические шахты под будущие лаборатории, места под вспомогательные склады, пустующие пока секции для размещения дополнительного персонала. Сейчас мы отрабатывали базовые протоколы на том, что имелось, доводили до автоматизма действия дежурных смен, регламенты отбора, процедуры допроса и содержания. Но старики, посвящённые в ту часть картины мира, которую я слегка им приоткрыл, прекрасно понимали, что вампиры – это только первая из возможных категорий, и готовили комплекс к масштабам, о которых большинству посторонних было лучше не задумываться.

В рабочей документации, которую вели Энглтон с Райтом, уже появился раздел, посвящённый так называемым протоколам сдерживания. Термин этот, если честно, подкинул им я, каюсь, не удержался. Старикам он пришёлся по душе настолько, что через пару недель они начали оперировать им на постоянной основе. Протоколы должны были описывать, как именно следует обращаться с разными типами существ, оказавшихся в наших руках: как перевозить, как содержать, какие материалы и конструкции использовать для камер, какие средства применять при попытке побега, какие действия предпринимать в случае смерти объекта и в случае его исчезновения. Пока что всё это существовало в основном на бумаге и применительно к единственному известному нам классу, но каркас был выстроен с расчётом на то, что в него со временем можно будет подшить новые разделы.

Параллельно мы расширяли круг посвящённых людей внутри Aegis Security, не допуская их при этом в саму «Омегу». Логика была простая: бойцов, готовых к работе с настоящей мистикой, нам в обозримом будущем понадобится на порядок больше, чем умещается в пропускной системе подземного комплекса, а процесс адаптации человека к новой картине мира занимает время, и запускать его стоило заранее. Отбор шёл по тем же принципам, через Бэгли и его людей, новые посвящённые не получали доступа к объекту и не знали о его существовании. Они просто знали, что в мире есть вещи, о которых в газетах писать не принято, и что их, возможно, когда-нибудь попросят с этими вещами работать. Этого пока хватало.

И чуть не забыл ещё один штрих, который Райт прогнал отдельной строкой. Поверх клетки Фарадея, поверх звукоизоляции и всех прочих контуров защиты, весь комплекс был дополнительно обшит свинцом. Я честно не знал, помогает ли он от телепатов, в моей прошлой жизни на эту тему писали разное. Но на всякого рода сканирующее зрение, на визуальное проникновение сквозь стены, на то, что в комиксах разной степени серьёзности называли то рентгеновским зрением, то ещё какими-нибудь цветастыми терминами, свинец работать обязан был. Стоило это дополнительное удовольствие неприлично дорого, нагружало конструкции, усложняло монтаж, но, пока мы не знали точно, с чем именно в будущем придётся иметь дело, лучше было переплатить и перестраховаться.

Момент, когда я аккуратно изложил разведчикам, что в природе существуют субъекты с подобными способностями, запомнился мне отдельно. За годы совместной работы я привык к тому, что лица у моих стариков на рабочих совещаниях сохраняли примерно одно и то же выражение вне зависимости от темы разговора. Отчёты о попытках внедрения в нашу структуру, аналитика по китайскому направлению, бюджеты, жертвы, покушения – всё это принималось одинаково, можно даже сказать с выражением скуки. В тот день я отыгрался сполна.

Энглтон медленно достал сигарету изо рта, и много раз пытался задать вопрос, но у него никак не получалось, слова не шли, а потому он просто продолжил курить. Бэгли поднял брови ровно на ту высоту, на которую их в принципе возможно поднять, если всю жизнь тренироваться их не поднимать, и медленно переспросил, правильно ли он меня понял. Худ, который обычно на подобных совещаниях сидел с видом будто не при делах, сначала открыл рот, потом закрыл его, потом открыл снова и смачно выругался, я даже записал, словечки там были интересные. Райт же, разочаровал, задал два быстрых технических вопроса про диапазон, про возможную природу эффекта, про то, сколько именно слоёв свинца потребуется при разных сценариях, и на этом в общем успокоился.

После этого разговора Худ с особым рвением взял на себя задачу замаскировать поступление огромных объёмов свинца на стройку. Он разбил закупки по десяткам подставных контрактов, через ряд не связанных между собой юрлиц, под видом расходных материалов для совершенно иных направлений, для аккумуляторов, для радиационной защиты медицинского оборудования, для балластов и противовесов в судостроении, для экранирующих экранов в нашей электронной промышленности. С этой и любой другой стороны, к нам было не подкопаться.

***

У входа на лестницу стоял дежурный в полной экипировке, специально разработанной под работу на этом объекте. На базовый комплект AWS навешивался интересный обвес. Поверх жилета шла тонкая кольчужная подкладка из сплава с высоким содержанием серебра, гибкая, почти не стесняющая движений, но способная выдержать укус. Основная ткань формы была сшита с вплетением серебряных нитей в такой плотности, чтобы прикосновение причиняло противнику боль, шейный участок был усилен воротником-горжетом с дополнительной плотностью плетения, сохраняя при этом подвижность головы. На лице охранника сидела защитная личина, покрытая тонким слоем серебра, я в своё время не удержался от того, чтобы распорядиться нанести на неё рисунок. На каждой такой маске красовалась грустная улыбка с обломанными клыками и слезой под каждым глазом. Парням, увиденное понравилось, кто-то даже вносил свои дополнения в рисунок.

Подкладка шлема была дополнительно усилена тонким свинцовым листом, запечатанным в полимерную оболочку, на всякий случай. В структуру личины были встроены линзы с многослойной тонировкой и особой поляризацией, разработанные Райтом совместно с Финесом. Вампирский гипноз, насколько мы смогли разобраться, штука вполне реальная. Наш конкретный объект к нему отношения не имел, слишком слабая особь смешанных кровей, в подобные способности не умевшая, но мы исходили из того, что рано или поздно встретим экземпляр посерьёзнее.

Перчатки были усилены серебряной сеткой на тыльной стороне и на костяшках. На шлеме, помимо стандартных планок для гарнитуры и ночного видения, был закреплён визор с откидным ультрафиолетовым излучателем. На правом бедре висел пистолет с магазином из серебряных пуль, на левом короткий тесак с деревянной рукоятью и окованным серебром лезвием, на разгрузке в специальных креплениях лежали термитная граната, осиновый колышек и мощный ультрафиолетовый фонарь. Снаряжение выглядело тяжеловато, но двигался охранник в нём плавно и привычно.

Увидев меня, он коротко кивнул, чуть сместился в сторону, освобождая проход, и одновременно прижал ладонь к гарнитуре, уведомляя пост контроля о том, кто именно спускается. Лестница за ним уходила вниз, в приятную подземную прохладу и в мягкий фоновый гул генераторов.

Финес ждал меня на третьем уровне, у смотрового окна из бронированного стекла толщиной в четыре дюйма. Стоял, опершись плечом о косяк, с папкой под мышкой, и даже на мои шаги не обернулся, продолжая вглядываться в то, что происходило за стеклом.

— Босс, — произнёс он, когда я остановился рядом. — Хорошо, что приехали, накопилось много информации. К сожалению, Энглтон не смог приехать, сказал, что вы должны знать причину, но он предоставил мне всю нужную информацию.

Я кивнул и тоже посмотрел в камеру.

Вампир сидел в дальнем углу, забившись в узкий промежуток между стеной и койкой, подтянув колени к груди. Бледная кожа, запавшие глаза, спутанные волосы, прилипшие ко лбу неопрятными прядями. Та самая тварь, которая в ту ночь положила немало моих парней, за месяцы содержания она смогла отрастить оторванные конечности и вернуть себе внешнюю целостность.

Первые недели после захвата он вёл себя ровно так, как полагалось вампиру из дешевого романа, я честно признаться, ожидал большего благоразумия, но он будто задался целью, пройтись по всем штампам литературы. Вампир головного мозга, не иначе.

Он сулил страшную месть, обещал, что его сородичи найдут и разорвут на куски каждого, кто посмел поднять руку на ночного охотника, декламировал угрозы на разных языках, и при каждой возможности пытался если не бежать, то хотя бы навредить тем, кто оказывался в пределах досягаемости. Попытки эти были обречены на провал и карались жёстко. На обучение здравому смыслу ушёл месяц, после которого наш пленник стал шёлковым и покладистым, к концу второго сам начал выторговывать себе мелкие поблажки в обмен на новые подробности о своём мире.

Картина, складывавшаяся из этих разговоров, оптимизма не прибавляла.

— Прежде чем мы углубимся в частности, — сказал я, — перечисли ещё раз всё по порядку. А то я информацию набирал кусками, и полной картины в голове так и не сложилось.

Финес кивнул и наконец раскрыл папку.

— Начну с иерархии, она у них, как выяснилось, очень строгая, — он пролистнул пару страниц. — На самом верху фигура, которую наш подопечный произносит шёпотом - владыка. Имя называть отказывается наотрез, но по совокупности описаний это кто-то из Восточной Европы, сидящий там веками и держащий в кулаке всю европейскую часть рода. Судя по тому, что нам удалось вытянуть, в Америку его влияние дотягивается на правах дальнего сюзерена: приказы приходят редко, но исполняются беспрекословно.

Владыка, значит... Думаю и до него доберемся, но явно не в ближайшее время. Интересно, если забрать у них, всё что они копили столетия, это сколько в долларах?

— Ниже идут чистокровные и некоторые полукровки, — продолжил Финес. — Наш их называет, «рождёнными». По его словам, это те, кто появился на свет от связи двух чистокровных вампиров, что происходит редко. Чаще, от связи вампира с человеком, где ребёнок был выношен в утробе обращённой матери. Сколько их, пока неизвестно, ориентируемся на пару тысяч по всей Европе и пару сотен в США. Каждый из них автоматически занимает в иерархии верхнюю ступень. Сильнее обычных обращённых физически, быстрее регенерируют, лучше владеют паранормальными способностями, и живут, если ничего не мешает, тысячелетиями. Молодняк их боится сильнее, чем солнца.

— Логично, — заметил я. — Солнце предсказуемо.

— Под чистокровными располагаются старшие обращённые, — Финес перевернул страницу. — Это те, кого превратили давно, два-три века назад, а то и раньше. Они занимают руководящие посты, держат территории, распределяют кормовую базу, решают внутренние споры. Наш пленник, относится к следующему слою, который он сам называет молодняком. Обращённые в пределах последних пятидесяти лет, живут под пятой у старших, выполняют грязную работу, набирают вес и опыт в надежде со временем самим выбиться в старшие. Ниже них только сироты, то есть те, кого обратили и бросили на произвол судьбы, и слуги из числа живых людей под постоянным гипнозом, которых держат для черновой работы на свету.

— То есть наш приятель сидит почти в самом низу, — подытожил я.

— Именно. И это отчасти объясняет, почему он так мало рассказал. На верхних уровнях иерархии знают заметно больше, но туда мы в ближайшее время не доберёмся.

Я медленно кивнул, обычная феодальная структура.

— Теперь к вопросу, который меня давно мучил, — сказал я. — Мы пару лет давим криминальные территории, пресекаем маршруты контрабандистов, ночами шерстим районы, куда порядочные люди не заглядывают даже днём. И за всё это время напоролись на вампиров один раз. Почему?

— Энглтон сделал очень интересный вывод из всей полученной информации, и я склонен с ним согласится — Финес закрыл папку, но продолжал держать её в руке. — Если коротко, их дом не здесь. В Европе они сидят столетиями, там у них устоявшиеся гнёзда, семейные связи, отлаженные линии снабжения живым товаром через нужных людей в полиции и муниципалитетах. В Америку большая часть из них приехала сравнительно недавно, в исторических масштабах – вчера. По меркам существа, живущего триста-четыреста лет, это период адаптации. Они здесь ещё не укоренились, не уверены в правилах, не знают, где границы допустимого, и, что самое важное, не чувствуют за собой силы, которая есть у них на родине.

— Они зарылись так глубоко, из-за банального страха?

— Не совсем так, Энглтон считает, что такова стратегия, которую, определил их Владыка, которого они слушают беспрекословно: не привлекать внимания, накапливать силу и влияние. Гипноз, точечные обращения, аккуратное внедрение в медицинскую сферу и в некоторые направления бизнеса, где удобно иметь доступ к донорской крови или к людям, которых не хватятся. Никаких массовых охот, никаких эффектных убийств, никаких кровавых ритуалов. Всё тихо, всё медленно, всё с прицелом на перспективу.

— Тогда почему мы их всё же встретили?

Финес снова открыл папку и немного нахмурился.

— Если верить нашему подопечному, это была история, которая у их старших вызывает зубной скрежет. Компания молодняка решила, что достаточно взрослая, чтобы побаловаться. Накрыли точку с живым товаром, устроили себе пир на весь мир… скота было много, так он выразился. Старшие потом их должны были за такой поступок показательно наказать, и они готовы были потерпеть ради такого веселья, но тут неожиданно вмешались мы.

— Пусть парни покоятся с миром, благодаря им, мы предотвратим много подобного веселья, — сухо сказал я.

— Пусть покоятся с миром, — Финес перекрестился, хоть и был неверующим. — По косвенным данным, которые удалось вытянуть из нашего подопечного и сопоставить с тем, что нарыл Бэгли по исчезновениям за последние десять лет, в Нью-Йорке может находиться около тысячи особей разного уровня силы. И это только то, о чём знает наш нижний слой. Сколько там старших, с какой регулярностью они обращают новых и какой процент живых людей постоянно ходит под их гипнозом, мы сможем оценить только когда возьмём кого-то калибром повыше.

Я медленно выдохнул, очередная война, которая может растянуться на годы.

— При этом, Энглтон считает важным — добавил Финес, вчитываясь в текст, — следующую деталь: договориться с ними не получится, даже если захочется. Никакого милосердия в их политике нет. Люди для них скот, причём скот, к которому не нужно относиться с уважением. Старшие осознанно культивируют это отношение в молодняке, потому что вампир, в котором заговорит совесть, становится проблемой для всего гнезда.

— Учтём, — сказал я, и поймал себя на том, что начинаю злиться.

— Теперь по уязвимостям, — я кивнул на папку. — Пройдёмся ещё раз, с деталями.

Финес закрыл папку и облокотился на металлическое ограждение смотровой площадки, этот раздел он знал хорошо.

— Начнём с серебра. При прямом контакте с открытой кожей оно вызывает некроз тканей, причём не по химическому, а по какому-то другому механизму, который Селински описать пока не может. Ткань просто отмирает, будто её прижгли, и регенерация в этом участке замедляется в десятки раз. Мы проверяли на контролируемых порезах: обычную рану на бедре он затянул за четыре часа, точно такую же, но нанесённую серебряным скальпелем, восстанавливал почти сутки, и шрам остался.

— Концентрация важна?

— Важна, но не настолько сильно, как предполагалось ранее. Сплавы с содержанием серебра от пятидесяти процентов уже дают полный эффект. Ниже тридцати эффект слабеет, но всё равно присутствует. Это к вопросу о себестоимости: чистое серебро нам для клинков не нужно, и это хорошая новость, потому что чистое серебро слишком мягкое для боевого оружия. Мы подобрали сплав с добавлением никеля и небольшого количества меди, держит кромку не хуже хорошей стали.

— Хорошо. По ультрафиолету закрыли все вопросы?

— В большинстве своём, работает как катализатор распада, — Финес задумался. — Если в двух словах, то при достаточной интенсивности клетки просто разрушаются изнутри. Мы проверяли на образцах тканей. Под обычной лампой дневного света ничего не происходит, ткань ведёт себя как обычная биологическая материя. Под нашей модифицированной ртутной лампой та же ткань начинает дымиться в течение десяти-пятнадцати секунд и полностью распадается в течение минуты. На живом организме эффект сильнее, потому что параллельно идёт болевой шок, и особь не может сосредоточиться на защите.

— А обычный солнечный свет?

— Прямые лучи убивают за минуты. Рассеянный свет, пробивающийся через облака, работает намного медленнее, но работает. Тень от здания, навес, плотная одежда – всё это временно снимает эффект. Отсюда практическое следствие: днём они не выходят, но и не обязательно сгорают при первом солнечном луче, если успели укрыться.

Я кивнул.

— Осина.

— С осиной интересно, — Финес потёр переносицу. — Сама по себе древесина не вреднее любой другой. Мы проводили контрольный эксперимент, вгоняли в мышцу кусок осиновой щепы размером с большой палец. Ноль реакции, кроме естественного раздражения от инородного тела, которое он вытолкнул из себя за полчаса. Но если кол проходит точно через сердце, существо впадает в состояние, которое Селински назвал витальным параличом. Не смерть, но и не жизнь в привычном смысле. Тело перестаёт регенерировать, обменные процессы останавливаются, вампир превращается в тяжёлую каменную статую, пока кол не будет извлечён.

— Почему именно осина, мы понимаем?

— Нет, — честно ответил он. — Мы проверили дуб, ясень, клён, сосну, берёзу, ещё пару экзотических пород. На тех же условиях, через сердце, в ту же точку. Ни одна не дала эффекта, только осина. У Селински есть гипотеза, что дело в каком-то специфическом компоненте древесного сока, но проверить её мы пока не можем, нужна нормальная биохимическая лаборатория, и я сейчас как раз подхожу к этому вопросу.

— Минуту, — я поднял руку. — Сначала расскажи про остальные уязвимости.

— Остаётся немного. Обезглавливание убивает окончательно, без вариантов. Даже если остальное тело оставить нетронутым и обеспечить идеальные условия, сращивания не происходит, проверять на подопытном не стали, но он клянётся, что это так. Огонь работает, но не так эффективно, как предполагалось. Нужна высокая температура, порядка тысячи градусов. Обычный бытовой пожар такого не обеспечит, наши термитные гранаты, вполне.

Финес заглянул в папку, сверился с короткой записью на полях и продолжил.

— Вода, чеснок, святые символы, ничего из этого на практике не подтвердилось. Наш подопечный ест чеснок пусть и без особого удовольствия, но и сверхъестественного ужаса не испытывает. Крест ему показывали в разных вариантах, реакция нулевая. Проточная вода, в которой он якобы не должен быть способен находиться, в душевой его не беспокоит. Святая вода, работает только в руках истинно верующих, это подтвердилось.

Я задумчиво кивнул.

— Так же к нашему удивлению, в зеркалах они и вправду не отображаются. И этот момент, если честно, оказался очень странным. Поначалу мы решили, что это бред, ведь обычное зеркало с точки зрения любой науки на подобные эффекты реагировать вообще не должно. Серебряное амальгамированное ещё, можно было бы как-то увязать с уже знакомым нам механизмом действия серебра, но эффект идёт и на современное стекло с алюминиевым напылением, ещё страннее, что полированный металл, и гладко полированная поверхность, такого эффекта не дают. В чём смысл этого эффекта? Селински осторожно говорит о том, что мы, по всей видимости, упираемся в феномен, работающий на уровне, до которого наша физика и биохимия пока не дотянулись. Без серьёзных исследований объяснить его не выйдет, потому сейчас мы просто фиксируем факт и закладываем его в протоколы проверки.

— Половина историй фольклора мусор, но и подтверждённых фактов нам хватит — подытожил я. И сразу же зацепился за одну мысль. — Кстати, по осине. Раз кол через сердце даёт витальный паралич, имеет смысл думать в сторону жидкого раствора? Что-нибудь на основе её сока, чтобы погружать таких существ в стазис, без всей этой возни с клиньями и точным попаданием.

Финес коротко кивнул.

— Думали, разумеется, и не только про осину. Перебирали варианты со спреями, отравляющими составами, чем-то, что можно было бы применить с дистанции или накрыть площадь. По осине вариант в принципе возможный, кровь у них всё равно проходит через сердце, и активный компонент достаточно высокой концентрации теоретически мог бы дать нужный эффект уже на этапе циркуляции. Проблема в другом, вывести существо из такого состояния обратно будет крайне сложно. Скорее всего, понадобится полное переливание крови, причём от другого вампира, иначе организм просто не запустится. И, опять же, без нормальной биохимической лаборатории и человека соответствующей квалификации все эти соображения остаются умозрительными. Нужны исследования.

Мы помолчали.

— Теперь по снаряжению, — сказал я, отворачиваясь от стекла. — Показывай, что есть.

— Здесь остро встаёт тема, на которую я намекал — Финес повёл меня к тяжёлой двери в конце коридора, за которой располагался арсенал. — И, прежде чем я начну хвастаться готовыми образцами, я вынужден её озвучить.

— Слушаю.

Он остановился у двери, не прикладывая карту к считывателю, и повернулся ко мне. По выражению его лица, мне стало ясно, что следующие слова дадутся ему с трудом.

— Мне не хватает знаний в области биологии и биохимии, босс. Я хороший инженер, один из лучших, но здесь мы работаем не с металлом и не с током, а с живым трупом, который не должен существовать. Селински помогает, насколько может, но он не исследователь. Ему навыков клинической работы хватает, чтобы поддерживать объект в рабочем состоянии и проводить вскрытия, но для понимания механизмов, на которых эта тварь вообще существует, его квалификации категорически недостаточно. Нам нужен человек, который умеет задавать и решать нестандартные вопросы.

Я кивнул, кандидат был подобран давно, у нас даже завязалась с ним переписка.

— Я знаю, — сказал я. — И, кстати, кое-кого уже присмотрел. Человек строптивый, с неоднозначной репутацией, но я почти убедил его присоединиться к нам – остался последний шаг. Ты его, возможно, даже знаешь.

— И кто это?

— Профессор Майкл Морбиус.

Финес нахмурился, прокручивая имя в голове, потом медленно кивнул.

— Слышал, — сказал он наконец. — В узких кругах о нём говорят с осторожностью. Если я правильно помню, он биохимик, специализация в области гематологии и редких заболеваний крови. Нобелевскую премию ему прочили года три назад, потом что-то случилось, и имя из разговоров исчезло. Конкретики я не знаю.

— Я знаю чуть больше, — ровно сказал я. — По ряду направлений он опережает академическое сообщество лет на десять, а по некоторым – примерно на двадцать. Он изучает редкую болезнь крови, которой страдает с детства, и которая постепенно его убивает. Официальная медицина ему ничего предложить не может, поэтому последние годы он работает по собственным, мягко говоря, нестандартным методикам. Отсюда и осторожность в разговорах. Он брал на исследования материал, который научные комитеты ему брать не разрешали. Использовал себя как подопытного там, где нужно было проводить эксперименты на животных, тем самым поставив своё здравомыслие под вопрос. Пару раз уходил из лабораторий, хлопнув дверью и прихватив с собой образцы, которые ему официально не принадлежали. В результате его последние годы аккуратно выдавили из всех приличных университетов, и сейчас он работает полуподпольно, в маленькой лаборатории где-то на побережье.

Я помолчал секунду, давая Финесу переварить сказанное.

— Для нашей задачи он идеален сразу по нескольким причинам. Первая и главная: он уже работает с кровью и с её аномалиями. Вторая: ему нужны ресурсы, которых у него нет, и он прекрасно это понимает. Третья: ему нужна защита от академического сообщества, которое при желании может окончательно похоронить его репутацию. Четвёртая, и, пожалуй, самая интересная, это его собственная заинтересованность в предмете. Человек, который умирает от болезни крови, будет смотреть на кровь существа с ускоренной регенерацией немного другими глазами.

— Надеюсь, у вас всё получится, босс, — Финес покачал головой. — Если он такой, как вы описываете, половина моей работы встанет на правильные рельсы в течение пары месяцев. Мне остро нужно сбросить часть нагрузки.

— Я в курсе, — я положил руку ему на плечо. — Потерпи ещё пару недель, и у тебя появится напарник такого калибра, что тебе самому иногда будет некомфортно рядом с человеком, который схватывает так же быстро, как ты.

Он усмехнулся, приложил карту к считывателю, и тяжёлая дверь арсенала бесшумно ушла в стену.

— Тогда, — сказал он, пропуская меня вперёд, — давайте я покажу наши новые игрушки.

Арсенал «Омеги» располагался в длинном прямоугольном зале с бетонным полом и приглушённым белым светом, падавшим на оружейные стойки из скрытых под потолком панелей. Справа тянулись стеллажи с индивидуальными ячейками под каждого допущенного оперативника, слева – общий склад с тем, что выдавалось по смене. В дальнем конце, за невысокой перегородкой, располагалась зона прототипов, туда Финес меня и повёл.

— Я долго пытался свести всё к огнестрелу, — начал он, пока мы шли вдоль стеллажей, — потому что огнестрел понятен, дешев, и его умеют применять все наши парни без дополнительной подготовки. Но по совокупности расчётов выяснилось, что для наших задач огнестрел не оптимален.

— Поясни, — попросил я, хотя общий вектор уже угадывался.

— Серебра на сердечник одной винтовочной пули уходит столько, что при массовом применении мы просто прогорим по материалу. Плюс чистое серебро в ствольном канале ведёт себя капризно: мягкий металл, даёт больший износ, теряет баллистику при больших дальностях. Мы пробовали сплавы, но у них падает токсичность, а это для нас главный параметр. Стандартные пули с серебряным покрытием работают, и мы их оставили в номенклатуре, но как основное оружие я рекомендую вот это.

Он остановился у подставки, на которой лежал предмет, при виде которого я едва удержался от усмешки. Это был арбалет.

Приземистый, с коротким толстым плечом из какого-то тёмного композита, с вмонтированной по верху прицельной планкой и с магазином, расположенным вертикально под ложем. Рукоять копировала пистолетную, с предохранителем над большим пальцем. Натяжение шло от компактного блока с внутренним электромотором, который, судя по всему, был запитан от батарей Финеса. Внешне конструкция напоминала что-то среднее между старым голливудским реквизитом про охотника на нечисть и вполне современным тактическим девайсом.

— Я понимаю, как это выглядит, — сразу сказал Финес, правильно истолковав моё молчание. — Но цифры поддерживают его сторону. Болт несёт гораздо больше серебра в сердечнике при несоизмеримо меньшей стоимости выстрела. Магазин на шесть болтов, перезарядка автоматическая за счёт моторчика, цикл порядка секунды. Бесшумность, отсутствие вспышки, отсутствие звука выстрела, который привлёк бы внимание в жилой застройке. На дистанциях до восьмидесяти метров точность сравнима с карабином. И главное, болт мы можем оснастить чем угодно: сплошным серебряным сердечником, полым наконечником с распыляемым серебряным порошком внутри, осиновым древком с серебряной оковкой, капсулой с ультрафиолетовым составом, который активируется при ударе.

Я взял арбалет в руки, прикинул развесовку. Весил он гораздо меньше, чем я ожидал, балансировка сдвинута к рукояти, то есть стрелять можно было с одной руки, если припрёт.

— Хорошая штука, — честно сказал я.

— Парни, когда увидели первый образец, ржали два дня, — признался он. — А потом я отвёл их в тир и дал отстрелять по мишеням. Смех прекратился.

— Дай ему имя приличное, — я поставил арбалет обратно.

— Так и без меня уже прижилось, парни зовут его «Жнец».

— Пусть будет «Жнец», — согласился я. — Дальше.

Финес сделал паузу, и продолжил, отойдя на пару шагов в сторону, к стенду с обычным на вид огнестрелом.

— Параллельно с проработкой боеприпасов мы прокатывали и тактическую схему, под которую всё это и подбиралось. Обычное оружие, разумеется, никуда из обихода не уходит, оно остаётся базой и для дозоров, и для прикрытия. Но желательно сделать так, чтобы даже арбалет, как более медлительное средство нейтрализации, без проблем справлялся со своей задачей. А это означает, что перед тем, как вступить в бой, противник должен быть ослаблен в той степени, чтобы не иметь сил для сопротивления. Средства для этого, я покажу чуть позже.

— Тогда, что сейчас на очереди?

Финес кивнул на лежавший рядом дробовик.

— Под кривую баллистику серебра неожиданно хорошо ложится картечь. На ближних дистанциях даёт сплошную зону поражения, серебряная дробь не требует точной работы по сердечнику, как пуля, проще в изготовлении и дешевле в пересчёте на грамм активного материала. Плюс отлично работает на сдерживание и заградительный огонь, когда нужно не столько убить, сколько остановить и заставить отступить.

— Логично. Пистолет всё равно остаётся?

— Да, пистолет идёт каждому, заряженный серебряными пулями, это страховочный ствол, на крайний случай. По быстро двигающейся, неослабленной цели попасть даже из пистолета крайне сложно. Но если того уже накрыли ультрафиолетом, или другими средствами, разницы в пистолете или арбалете особой не будет. А вот, когда тварь совсем близко, арбалет или дробовик подвели, тогда это спасительный билет.

Я кивнул, такой подход мне нравился.

— Вернёмся к баллистике. — Финес отодвинул крышку какого-то коробка и аккуратно вынул из ложемента два патрона винтовочного калибра. — Эти красавицы нужны для снайперской работы. Стандартный серебряный сердечник тут не годится по уже названным причинам, поэтому мне пришлось вспоминать курс материаловедения.

Он покрутил патроны в пальцах, видно было, что он гордится своей работой.

— Сердечник у пули составной, спечённая матрица из вольфрамового порошка и серебра в пропорции примерно три к одному, с никелевой связкой, которая держит структуру при выстреле и не даёт сердечнику разлететься в стволе. Вольфрам обеспечивает массу и стабильность на дистанции до тысячи ярдов, серебро равномерно распределено по всему объёму матрицы. Кожух медный, на подлёте обдирается под расчётным углом и оголяет матрицу буквально за миллисекунды до удара. По расчётам и по тому, что мы получили на полигоне, эффект критический, даже по меркам обычной пули.

— Наладили производство?

— К сожалению нет, сейчас есть всего пятьдесят штук.

Финес поморщился.

— В этом и заключается проблема, босс. Технологию спекания мы пока тянем штучно, под каждый сердечник, и обходится один такой патрон порядка двухсот пятидесяти долларов. Массовое производство мне сейчас не вытянуть, нужно особенное оборудование, а это колоссальные затраты. Я бы советовал держать их для критической ситуации, когда снайпер должен спасти своего собрата.

— Согласен, но об этом поговорим позже.

Финес повёл меня к соседнему стенду, на котором в чёрной бархатной подложке лежал набор метательных ножей. Серебряная окантовка шла по всему лезвию, включая основание клинка. Рядом с набором лежала плечевая разгрузка с креплениями.

— Лестер попросил, — сказал Финес. — И несколько ребят из Альфы. Метательный нож, если им владеет человек уровня Лестера, почти не слышен. Плюс бесшумное снятие дозорных на подступах, плюс ближний бой, когда огнестрел уже не применим. Мы отработали развесовку, сплав лезвия у нас тот же, что на клинках. Лестер доволен.

— Лестер доволен, это редкое событие, когда речь заходит о метательных ножах, — заметил я.

— Именно, — Финес позволил себе короткий смешок.

Дальше стояло что-то внушительное, накрытое брезентом. Финес подошёл, стянул ткань, и моему взгляду открылась конструкция, при первом рассмотрении напоминавшая тяжёлый прожектор на колёсах. Толстый корпус из ребристого металла, массивная линза с мутноватым сиреневым отливом, рукояти по бокам, и два съёмных аккумуляторных блока сзади.

— Ультрафиолетовая установка заслонного типа, «Рассвет» — представил Финес. — Она не для точечной работы, для этого есть ручные фонари, а для создания безопасной зоны в ходе зачистки. Разворачивается за сорок секунд одним человеком, даёт направленный ультрафиолетовый купол эффективной дальностью до двадцати метров в основном секторе и рассеянный фон ещё на пять-семь метров по периметру. В этой зоне ни один вампир, известный нам по параметрам, не сможет находиться дольше минуты без ожогов, совместимых с продолжением боя. Аккумуляторы держат установку в рабочем режиме до сорока минут, есть возможность быстрой замены без выключения.

Я обошёл установку кругом, присмотрелся к линзе. Она была не цельной, а составной, из десятков шестиугольных сегментов, каждый со своим углом преломления.

— В развёрнутом виде весит под сто тридцать фунтов, — продолжил Финес. — Несколько парней устанавливают фонари по периметру, дальше группа входит в не зачищенное пространство и работает спокойно, зная, что сзади есть безопасная зона.

— Сколько у нас их уже готово?

— Четыре, к концу квартала будет восемь. Производство сдерживают линзы, их делает один наш подрядчик в Коннектикуте по закрытому контракту.

Я одобрительно кивнул.

Рядом с «Рассветом» стоял стенд поменьше, на котором в противоударном кейсе лежали гранаты.

— Термитные, три типа по времени горения и температуре. Осколочно-серебряные, где поражающий элемент имеет серебряное покрытие, эффективны в замкнутых пространствах. Шумосветовые с ультрафиолетовой вспышкой, по сути, обычный светошумовой боеприпас, в котором белый спектр заменён на концентрированный УФ-импульс. Обычного человека такая штука ослепит на пару секунд, вампиру выжжет глаза и часть лица. И последнее, — он поднял небольшой цилиндр тусклого зелёного цвета. — Аэрозольная граната с серебряной взвесью. Заполняет объём до пятидесяти кубометров мелкодисперсным порошком на несколько минут. Вдохнуть его вампиру будет… неприятно.

— Неприятно это мягко сказано, — хмыкнул я, представив эффект. — Это всё интересно, и мне всё это нравится, но я хочу увидеть обещанный гвоздь программы.

Финес предвкушающе улыбнулся.

— Вон там, босс. Только учтите, он не доделан до конца.

Мы подошли к последнему стенду, отгороженному от остальной зоны тонкой перегородкой из матового стекла. Финес нажал кнопку на стене, стекло медленно поехало вверх, и я увидел то, от чего по коже пошли мурашки.

На специальной раме, удерживавшей конструкцию в вертикальном положении, был закреплён экзоскелет.

Он был изящным и это сразу бросалось в глаза. Не громоздкая металлическая болванка, которая в прошлой моей жизни мелькала в презентациях военных подрядчиков.

Тонкие силовые элементы шли вдоль позвоночника, по бёдрам и голеням, огибали плечевой пояс и опускались к предплечьям. В узлах сочленения стояли компактные сервоприводы, прикрытые композитными кожухами. По груди шла широкая пластина с креплениями под керамические плиты. В области поясницы, где у обычного жилета висели бы подсумки, располагался батарейный блок, и был он мне хорошо знаком. Увеличенная, чуть модифицированная версия той самой батареи, производство которой Финес мечтал наладить.

Шлем стоял отдельно, на подставке. Формой он отдалённо напоминал шлем глубоководного водолаза, с широким закрытым забралом и массивной нижней частью, в которой угадывалась встроенная фильтровентиляционная система. Забрало было поляризованным, с многослойным покрытием и лёгким зеленоватым отливом, а под нижней кромкой фильтра шла дополнительная серебряная накладка, защищающая горло.

— «Пара беллум», — сказал Финес негромко. — Рабочее название, не уверен, что приживётся, но пока так.

— Что он делает?

— Правильнее спросить, чего он не делает, — Финес обошёл раму, показывая узлы. — Начну с механики. Каркас крепится к стандартным точкам нашей AWS-брони, то есть боец надевает поверх обычного комплекта. Сервоприводы в тазобедренных и плечевых узлах снимают с носителя часть веса экипировки и полностью разгружают его при беге и прыжках. Эффективная грузоподъёмность возрастает в три с половиной раза. Скорость передвижения в полной нагрузке примерно в полтора раза выше, чем у того же бойца без экзо. Усталость при длительных маршах снижается настолько, что Альфа может бегать днями.

— Батарея?

— Шесть часов активной работы, до десяти в режиме ожидания. Быстрая замена блока за двенадцать секунд, у бойца с собой запасной в поясничном кармане. Это, кстати, один из моих любимых пунктов, потому что над быстрой заменой пришлось изрядно поломать голову, пока не придумали замковый механизм.

Он показал на крепления под плиты.

— Здесь посадочные места под шесть дополнительных керамических плит, которые в обычной броне носить невозможно из-за веса. В экзо они не ощущаются. Фактически уровень защиты бойца в жизненно важных точках возрастает до класса, сопоставимого с лёгкой бронетехникой.

— А шлем?

— Шлем это отдельная поэма, — Финес подошёл к подставке и осторожно взял шлем в руки. — Визор с многослойной поляризацией, автоматически адаптирующейся под освещение. Работает в темноте за счёт встроенной системы пассивного ночного видения, разработанной моими ребятами. На дневном свете переключается в обычный режим, но сохраняет тонировку, которая гасит вампирский гипноз. Я не могу гарантировать, что она его снимает полностью, нужны полевые испытания. Плюс отдельные контрольные узоры по кромке забрала, на которых взгляд бойца может зацепиться и держаться, если рядом пытаются наводить морок.

— А нижняя часть?

— Полноценная фильтрующая система. Мы изначально проектировали её под одновременное применение с аэрозольными гранатами, о которых я упоминал. Боец в «Пара беллуме» может зайти в помещение, где уже распылена серебряная взвесь, и работать там столько, сколько понадобится. Фильтр меняется через внешний лючок, запасной картридж в разгрузке.

Я медленно обошёл раму, вглядываясь в детали.

— Что предстоит доработать?

— Самая тяжёлая часть, — Финес постучал пальцем по наплечнику. — Управляющая электроника. Сервоприводы работают хорошо, но алгоритмы синхронизации движения пока грубоваты, экзо слегка запаздывает за намерениями бойца в резких манёврах. Это решается, но требует вычислительной мощности, которую я пока не могу впихнуть в корпус такого размера. Я жду новую серию наших микроконтроллеров, её как раз готовят ребята на заводе в Огайо. Когда получу, доведу синхронизацию до естественной. Второе, что не готово, это дублирующие контуры питания. Один батарейный блок – это риск, нужно два независимых. Над компоновкой работаю. Третье, это эргономика забрала, при длительном ношении, парни жалуются, что начинает давить на переносицу.

Я кивнул.

— Когда выйдем на рабочую версию?

— Два-три месяца, если не возникнет сюрпризов. Пока же мы собрали семь рабочих экземпляров на текущей электронике, с ограничениями, и я их отдал на обкатку выездным группам.

— Патенты?

— Оформляем, — кивнул он. — Салазар ведёт это как приоритетное направление. Около сорока отдельных заявок уже подано, ещё столько же в работе.

Мы решили обложиться патентами на случай утечки, но выпускать на свет этого монстра не планировали ещё долго. Причин на то хватало, и самая банальная из них была простой: это пока не выгодно. Мы можем продать Пентагону ещё очень много всего, а такой прыжок разом убьёт спрос на кучу легко производимых вещей, которые пока кормят компанию. В очереди у нас стояли расширения защиты для саперов, пилотов и экипажей бронетехники, модернизация щитов и шлемов, и всё это обещало принести нам серьёзные деньги, а потому спешить было некуда. К тому же мир к таким вещам ещё не готов, слишком многих смежных отраслей просто не существует на нужном уровне, а светить подобные наработки злым дядям не хотелось. Когда у нас появятся рабочие прототипы, они будут жить под плотным контролем, и увидит их очень узкий круг людей.

Патент, впрочем, патенту рознь, и Салазар под такие секретные разработки придумал хитрую схему, по которой сложно что-либо понять. Самые чувствительные узлы мы вообще не регистрировали, и держали под жёстким допуском. Внешний контур строился вокруг всего остального: принципы прописывались достаточно обобщённо, чтобы застолбить приоритет, но недостаточно конкретно, чтобы по бумагам можно было что-то собрать. Часть заявок и вовсе уходила под оборонный гриф, где их не видел никто, кроме допущенных лиц. В общем, собрать поэтому ничего нельзя, но, если вдруг произойдёт утечка или кто-то захочет выложить подобную технологию на рынок, мы будем тут как тут.

— Нашим парням эта штука поможет изрядно, — подытожил я. — Но для серии рано.

— Именно так, — согласился Финес. — Экзо окупится уже на первых серьёзных операциях. Боец в нём кратно эффективнее, и потери на нашей стороне при таком оснащении должны сойти почти на нет.

— Хорошо.

Я ещё раз медленно прошёлся вдоль стенда, уже без конкретной цели, просто давая себе время впитать увиденное. «Пара беллум» действительно был нашим венцом, и мне хотелось этим моментом насладиться.

— Опять же, босс, — произнёс Финес, — при всей этой красоте мне нужен нормальный биохимик. Мы сейчас оптимизируем снаряжение под поведение одной конкретной особи низкого ранга. Когда столкнёмся с чистокровным или со старшим, поправки могут оказаться такими, что часть решений придётся пересматривать с нуля.

— Знаю, — ровно ответил я. — Всё будет.

Финес аккуратно вернул шлем на подставку, опустил стекло перегородки и повёл меня обратно к небольшому рабочему столу у входа в арсенал. На столе в беспорядке лежали чертежи, несколько раскрытых блокнотов и початая кружка кофе, давно остывшая.

— Пока мы здесь, — сказал он, отодвигая кружку в сторону, — хотел уточнить насчёт покупки. На каком этапе? Вы же это имели ввиду, когда я упоминал пулю?

Я кивнул, скрестив руки на груди.

— Переговоры идут, но медленно. Ты же понимаешь, такие вещи по щелчку пальцев не делаются.

— Понимаю. Но интересно, кого именно мы берём в итоге.

— В итоге, похоже, будет не один актив, а три, связанных в цепочку, — я потянулся к ближайшему блокноту, развернул к себе и перевернул чистой стороной вверх. — Если кратко, то получается следующее.

Я набросал три прямоугольника, соединил их стрелками и начал объяснять.

— Основная задача – это войти в станкостроение. Оглушительно войти, с прицелом на доминирование, быть средненьким подрядчиком не для нас. Отрасль сейчас выглядит благополучной только на первый взгляд, если присмотреться, то по ней уже пошли трещины. Американская часть рынка просаживается последние пятнадцать лет, наши старые производители теряют контракт за контрактом. На первые позиции вышли японцы, немцы, и швейцарцы понемногу откусывают самый высокоточный сегмент. Американский покупатель всё чаще идёт за станками в Йокогаму и Штутгарт, и по всем признакам в ближайшие годы этот тренд перейдёт в обвал, в котором половина наших ветеранов отрасли просто не удержится на плаву.

Финес кивнул. Для него общая картина не была новой, мы её обсуждали ещё полгода назад.

— Лобовой заход, то есть купить японца или немца и поставить себе в Огайо, невозможен, — продолжил я. — Не продадут, а если даже продадут, то не дадут вывезти технологии. Политика, регуляции, национальная гордость, полный букет. Значит, заходим иначе. Покупаем американского игрока, который пока ещё жив, но уже стоит на краю. Таких сейчас несколько, все известны, все под нашим наблюдением, и по двум из них мы уже в активной фазе переговоров.

Я ткнул в первый прямоугольник на импровизированной схеме.

— Первая покупка – это головное предприятие. Warner & Swasey, Кливленд, Огайо. История с довоенных времён, в своё время одно из знаменитейших имён в американском станкостроении, полный набор компетенций по металлорежущему оборудованию: токарные, фрезерные, расточные, шлифовальные группы. Завод загружен на треть, инженерный состав расползается по конкурентам, руководство в отчаянии. Цена, которую мы обсуждаем, для такого актива почти смешная, около двадцати восьми миллионов за полный пакет. В здоровые времена Warner & Swasey стоил бы вчетверо дороже.

Я подчеркнул второй прямоугольник.

— Вторая покупка – это инжиниринговая контора в Коннектикуте. Специализация на станках с числовым программным управлением. Маленькая, полсотни человек, сидят в арендованном корпусе в пригороде Хартфорда, но там есть два или три инженера, которые понимают в управляющей электронике для станков столько же, сколько понимают наши лучшие ребята в наших проектах. У них есть наработки, которые в связке с нашей вычислительной базой превратятся в решения, за которыми все будут гоняться. Сама фирма обойдётся в шесть-семь миллионов, плюс придётся удержать ключевых людей щедрыми зарплатами и долей в будущих результатах.

— И третья?

— Третья это литейка в Пенсильвании, под Питтсбургом, — я ткнул в последний прямоугольник. — Качественное станочное литьё, чугун, специальные стали, есть возможности модернизации и улучшения. Мы закрываем его для себя и параллельно продаём на сторону, рынок там благодарный. Цена небольшая, около четырёх миллионов.

Финес покрутил головой.

— А если свести?

— Если свести, — сказал я, обводя всю схему, — то мы получаем полный замкнутый контур. Литьё, механическая обработка, управляющая электроника, финальная сборка. Ни один из конкурентов такой полноценной вертикали сейчас не имеет. Японцы сильны в сборке, немцы в механике, швейцарцы в отделке, но цельной цепочки от сырья до готового станка ни у кого из них нет. Мы её собираем и начинаем строить то, чего в отрасли не строил никто.

Финес возбуждённо кивнул, прекрасно понимая мою задумку.

— Станки, которые способны собирать новые станки, — ровно сказал я. — Чтобы клепать серийно оборудование того класса, который тебе нужен для «Пара беллума» и для наших будущих технологий, нужен слой производственных машин, которого в природе пока нет. Швейцарцы и японцы собирают такие вещи штучно, по спецзаказам, и стоят эти штуки как элитные дома. Мы собираемся поставить их выпуск на поток. Для себя, в первую очередь, и для внешнего рынка, во вторую.

Финес задумчиво смотрел в блокнот.

— Да, вы как обычно придали нашей идее колоссальные масштабы, — сказал он наконец. — Мне придётся переделывать чертежи, которые я до этого готовил, такой масштаб потребует совершенно других расчётов. Полагаю, всё должно быть модернизировано по последнему слову техники и с максимальной эффективностью производства? С учётом возможного расширения в будущем?

— Абсолютно верно, делай, не сдерживая свой гений, — подтвердил я. — Этот комплекс, — я ещё раз обвёл схему, — станет нашей технологической базой, позволяющей войти в любую интересующую нас отрасль. И, что не менее важно, мы сможем делать в своих масштабах то, что сейчас делаем в десятках штук. Захотел выпускать новую модель военной машины – пожалуйста, есть линия. Захотел экзоскелеты в количестве роты – есть линия. Захотел специфическое оборудование по заказу лаборатории – есть линия и люди, которые его спроектируют под конкретную задачу за месяцы. Это фундамент под всё остальное, что мы планируем в следующие десять лет.

— Денег нам хватит?

Тут я немного скуксился, представляя, как буду сообщать Маргарет о сумме запланированных расходов.

— Суммарно все три покупки укладываются в сорок миллионов с хвостиком, плюс ещё столько же, если не больше, потребуется на модернизацию предприятий в первые два года. Тридцать миллионов у нас есть на руках, остальное планирую закрыть с кинопроката, если цифры по «Чужому» пойдут так, как я рассчитываю.

Финес провёл ладонью по столу.

— В фильме я уверен, сборы будут что надо. Правда, не уверен, что перескочат сто миллионов, всё-таки жанровое кино, что с него взять. Спасибо, что дали посмотреть режиссёрскую версию, это огонь.

Он слегка замялся и продолжил чуть смущённее:

— Насколько я знаю, мы собираемся делать футболки с символикой фильма. Босс, не могли бы вы выбить мне автограф Ридли Скотта на первой же сошедшей с линии? Ну и Сигурни тоже, если выйдет.

Я не удержался от улыбки. Что с гика взять? У него, между прочим, имелась и та редкая карточка с Отцом Тетриса, про которую мне с хихиканьем рассказали ребята из игрового направления, Финес ею хвастался. А вот насчёт сборов он ошибался. Я рассчитывал на куда большие цифры. Даже в моём мире фильм собрал больше, а здесь оставалось лишь гадать, что получится с учётом наших изменений и маркетинга совсем другого масштаба.

— Без проблем, организую, — сказал я вслух.

— Спасибо, босс. И, пользуясь случаем, хотел поблагодарить вас отдельно, как учёный. Своими идеями вы действительно двигаете науку вперёд, и это не дежурный комплимент, это я говорю совершенно серьёзно. Такая цепочка позволит нам конструировать и производить буквально что угодно, и я вложу в этот проект все свои силы. Это, кстати, и нашей промышленности поможет, нынешних мощностей нам хватит ещё на год-полтора, не больше. Спрос на нашу продукцию растёт, как и ваши аппетиты, и, если мы не хотим потерять темп, этот вариант закроет все наши потребности. Жаль только, что до запуска комплекса снаряжение придётся делать в не самых больших масштабах. Но я уже спроектировал и заказал сборку части оборудования в нашей лаборатории, на первое время этого хватит, чтобы производить всё нужное для «Омеги».

— Да, нынешней базы должно вполне хватить на какое-то время, а когда нам понадобятся игрушки посерьёзнее, всё уже будет готово, — я оттолкнулся от стола. — Кстати, как думаешь, спроектировать этот комплекс будет сложной задачей?

Он сразу же задрал нос, и мне, честно говоря, было даже приятно наблюдать за этим высокомерием, потому что оно было основано на деле.

— Я сказал, что вложу все свои силы, а значит, стоит ожидать результата, который переплюнет верфь, под которой мы сейчас стоим.

Он взъерошил волосы.

— Правда, задача действительно непростая. Спроектировать придётся многое, и чтобы выстроить цепочку, способную производить буквально всё, мне нужно будет просчитать…

— Всё-всё-всё, — я поднял руки в защитном жесте. — Избавь меня от технических подробностей. Ты мне лучше скажи более предметно. Если я, чисто гипотетически, захочу войти, скажем, в производство тяжёлой бронетехники с новой моделью и собственным оборудованием, я это смогу сделать?

— Босс, — Финес посмотрел на меня с удивлением, — вы, похоже, сами до конца не понимаете масштабов того, что пытаетесь организовать. Бронетехника – это вообще не вопрос. Даже захоти вы зайти в постройку фрегатов собственной разработки, с нашими наработками и нашей верфью под боком, я бы сказал, что особых проблем не предвижу. Главное, чтобы Пентагон не упёрся в политику и выдал подряд.

Мне от таких слов стало тепло на душе.

— Значит, мне остаётся всего ничего, — подвёл я итог, отходя от стола. — Закрыть покупку и переманить нашего гения, который поднимет биохимическое крыло в лаборатории и заодно поможет нам с маленькой проблемой за стеклом. В общем, проделанной работой я доволен. Премию тебе и твоему отделу я уже согласовал с Маргарет, придёт с ближайшей зарплатой. И тебе отдельно, на подарки.

Он поднял бровь.

— На какие подарки, босс?

— Может, наконец сводишь Анну-Марию в нормальный ресторан.

Финес покраснел, что для человека его возраста и положения смотрелось почти трогательно. Он не был краснеющим по природе, но в разговорах о Козловски у него периодически пробивала эта реакция, которую он пытался скрывать, но получалось плохо.

— Босс, вы о чём вообще? — переспросил он с ноткой искреннего возмущения.

— Ой, как будто ваши отношения тайна, — я позволил себе улыбку. — Не будь таким робким. Парень ты головастый и при деньгах, и ей явно нравишься. Своди её в лучший ресторан и подари что-нибудь хорошее, она заслужила.

— Свожу, — буркнул он. — Сразу же, как вы наконец покажете нам свою спутницу жизни, босс. А то у нас в компании на этот счёт уже ставки делают.

— Уел, — я поднял руки в шутливой капитуляции. — Но от своей позиции не откажусь.

— Да свожу я, свожу.

Мы обменялись короткими усмешками, и я собрался было подниматься. До совещания оставалось около часа, и в планах на эту половину дня стояли ещё разговоры с разведчиками и звонок Корригану в Токио.

Я сделал шаг в сторону выхода, и в следующее мгновение всё сломалось.

Началось с мысли, и мысль эта была вроде бы не страшная, а скорее бытовая. Я что-то упустил. Не из рабочего списка, с которым у меня всегда был порядок. Что-то глубже, до чего у меня за последние годы ни разу не дошли руки. И из-за этого пострадают все. Люди, которые каждое утро надевают форму с нашим щитом. Их семьи. Я упустил что-то серьёзное. Но что? Что я упустил?

Сердце сорвалось в галоп, пульс забил в висках и в шее так, что я слышал его изнутри. Дыхание сбилось, воздух будто перестал доходить, я вдыхал и вдыхал, а лёгкие оставались пустыми. Пальцы и губы начали неметь, от груди поднялась горячая волна, сменилась ознобом, и я почувствовал, как по спине под рубашкой пошёл пот. В голове всё поплыло, появилось ощущение, что я смотрю на арсенал откуда-то со стороны. В какой-то момент руки задрожали так, что я перестал их контролировать.

Дальше я помню отрывками. Финес оказался рядом, усадил меня на стул, и я обнаружил, что вцепился в его халат с такой силой, что костяшки побелели. Услышал, как он бросает что-то в сторону двери, по типу «срочно помощь».

— Не надо, — выдохнул я. — Никому не говори. Прошу.

Он замер, посмотрел на меня и коротко кивнул.

— Хорошо. Сиди.

Через секунду в свободной руке оказался стакан с водой. Первый глоток пошёл как по наждаку, второй легче. Я полез во внутренний карман за таблетками и понял, что пальцы не слушаются. Финес аккуратно забрал коробочку, открыл, вытряхнул таблетки мне на ладонь. Я закинул их в рот, запил и закрыл глаза.

Вдох через нос на четыре счёта. Задержка. Выдох на восемь. Вдох. Задержка. Выдох.

Минуты через две сердце замедлилось. Ещё через пару отпустило грудь и вернулась чёткость зрения.

Финес сидел напротив, лицо серьёзное, грустное, но без тени растерянности.

— Босс, — сказал он тихо, — это ожидаемая реакция организма. За такую нагрузку и ответственность рано или поздно приходит счёт. — Он помолчал. — Босс… Дэвид. Тебе надо отдохнуть.

— Ты думаешь, я не хочу, Финес? — голос был хриплый. — Я распределяю задачи. Ставлю грамотных людей на ключевые участки. Сознательно дистанцируюсь от решений, где могу. Но слишком много вопросов ещё замкнуто на мне, и, если их сейчас выпустить, всё посыплется. Я почти достроил систему, которая без меня не развалится. Остались штрихи.

— Дэвид, ты в любом случае не сможешь отойти полностью. Слишком многое здесь замкнуто на тебя лично. Но это не повод тянуть всё одному. Мы не стеклянные, сможем справиться и с большими нагрузками.

Я молчал, в его словах был смысл, но грёбанный Марвел вносил свои коррективы.

— Так и будет, Финес, — сказал я наконец. — Только никому.

— Я уже обещал.

Таблетки начинали работать, по телу разливалось знакомое расслабление. Принимать серьёзные решения в таком состоянии сложно. Но одно я всё же принять смог. Я должен был найти способ усилить себя. Мне оставалось прочесать собственную память, сопоставить с тем, что уже лежит в сводках моей разведки, и составить короткий список направлений на ближайшие месяцы.

Глава 2

Дни летели быстро, казалось, моргнуть не успел, как наступила пятница. Бумаги шли через мои руки потоком, я расписывал резолюции, постоянно строчил письма, делал пометки для работников и одновременно с этим в голове прокручивал все способы усиления, которые приходили на ум. К сожалению, к большинству из них прилагался такой список причин, по которым осуществить их не получится, что становилось грустно. Каждый пункт расходился на десяток подпунктов, каждый подпункт требовал людей, денег и времени, которых у меня попросту не было.

Я сделал пометку в блокноте, сегодня вечером ехать к Харди, нужно не забыть.

Выровнял очередную стопку документов и откинулся в кресле. Мир Marvel куда ни плюнь, везде эксперименты, сыворотки разной степени паршивости, артефакты, боги, инопланетяне, мутанты и существа, которые по законам физики существовать не должны, но они существуют. Казалось бы, что ни сделай, путь в вундервафли заказан. Жаль только, что, когда смотришь на все эти цели по-взрослому, реалистично, вырисовывается совсем другая картина, из разряда, миссия невыполнима. Вот почему мне не везёт, как обычным попаданцам? Те хоть в мутантов каких попадают, я же угодил в обычного клерка и теперь сижу и думаю, где хоть капельку силы взять…

Возьмём, например, гордость нации, замороженную где-то во льдах Северной Атлантики. В крови этого человека лежало то, ради чего стоило бы устраивать любую авантюру, рабочая, не разбавленная сыворотка суперсолдата, единственный успешный образец за всю историю программы.

Но, прокручивая эту возможность в голове, я находил всё больше и больше сложностей в её реализации. Чтобы провести экспедицию в Арктику, нужны корабли определённого класса, специальное оборудование для сонарного и магнитометрического сканирования больших площадей, хорошая разведка местности, длительное полевое обеспечение и понятная для общественности мотивация.

Компания, которая до сегодняшнего дня занималась канцелярией, обувью, играми, бронёй, кино, процессорами и судоремонтом, вдруг отправляет отряд искать что-то на краю обитаемого мира. Вообще неподозрительно... Скрытно же, подобное не провернуть в принципе, слишком много специфического железа и слишком много специалистов, у которых рот не закрывается даже под страхом увольнения. Оставался единственный путь, медленно пускать корни в этом направлении, чтобы это не вызывало ни у кого лишних вопросов.

Морские перевозки уже стояли в планах на реализацию, но до серьёзного захода в эту отрасль было заложено два года, придётся форсировать сроки. Когда у Aegis на балансе появится собственный флот, а у общественности привыкнет ухо к тому, что наши корабли ходят по всем океанам, любая полярная экспедиция будет считаться очередной демонстрацией технологических возможностей. До тех пор сосулька подождёт. Она лежит там не первое десятилетие и без меня не растает.

Отдавать этот актив одноглазому змею я не собирался ни при каком сценарии. Во-первых, господин директор Щ.И.Т.а начал меня раздражать. Энглтон и Бэгли впахивали без выходных, разбирая нескончаемый ручеёк попыток то завербовать кого-то из наших, то подсадить нового сотрудника, то воткнуть нам в стену очередное прослушивающее устройство. Шла полноценная разведывательная игра, по очкам я пока вёл, но Фьюри партию не закрывал и продолжал медленно, но, верно, прощупывать всё, что мог прощупать.

Во-вторых, я не знал, насколько глубоко в этом мире сидит Гидра. В моей прошлой жизни сюжетных версий было столько, что вспоминать страшно, но в значительной их части Гидра ковыряла Щ.И.Т. изнутри настолько уверенно, что разница между двумя структурами практически не ощущалась. Здесь, в этом перемешанном мире, я не мог исключить того же, и доверять Фьюри актив такого уровня было всё равно что отнести Кэпа лично Барону Штрукеру и попросить расписаться в получении. Капитан Америка нужен был мне самому. Грамотно обрисовать этому человеку произошедшие события, предъявить доказательства, и вот перед нами человек, считающий, что всё пропало и надо помогать тем, кто хоть что-то пытается изменить. При правильной подаче он превратится в моральный якорь для всей структуры. Хейни и Альфа держат дисциплину, парни в казармах держат дух, а человека, на которого можно показать в трудную минуту и сказать «за нами чёртова история и гордость нации», у меня пока нет. Чёрт, как же это заманчиво звучит.

Я взял следующий документ, проморгался и заставил себя вчитаться. Это была сводка от инженерного отдела по новой партии процессоров. Цифры были отличными, брака практически нет, по объёмам поставок Старку всё в графике, и я уже было повёл карандашом к подписи, когда взгляд споткнулся на полях третьей страницы. Аккуратным мелким почерком кто-то из аналитиков сделал приписку, в которой коротко сравнивал нашу архитектуру с тем, что присутствует на рынке у независимых игроков. Среди упомянутых названий стояло одно, на котором я подзавис.

Zilog.

Я перечитал приписку два раза, потом откинулся в кресле и какое-то время просто смотрел в потолок. Я знал об этой компании не очень много, в своё время при изучении темы остановился на MOS Technology и дальше особо не копал, но помнилось мне, что потенциал у этой штуки был совсем не слабый. Только вот руководители его благополучно загубили, превратив компанию, которая могла стать вторым Intel, в нишевого поставщика микроконтроллеров для бытовой техники.

Я нажал кнопку селектора.

— Сильвия, собери мне срочное совещание. Кто из руководителей сегодня в здании, того и зови. Цифровое направление обязательно, финансы обязательно, юристы обязательно, стратегические приобретения обязательно. Так же пусть аналитики поднимут всю информацию по Zilog, что у них есть. Малый зал, через двадцать минут.

— Поняла, босс.

***

Через двадцать минут я вошёл в малый зал и слегка расстроенно вздохнул. Старая гвардия отсутствовала, даже второго набора специалистов, сформированного Дженнингсом, Корриганом и другими, практически не было. Они уже доросли до начальников и ключевых специалистов, нагрузки у них там высокие, дел много, и просто так с места не сорвать. Поэтому в зале сидело в основном третье обученное пополнение. Ребята тоже добились немалых высот, но опыта у них пока всё-таки было поменьше.

Ну, хоть Маргарет здесь, прямая, в строгом сером жакете, с папкой текущей сводки по бюджетам на коленях. Ей, кстати, понравился бонсай, с подарком я попал в точку.

Сильвия стала у стены чуть в стороне, чтобы видеть и дверь, и стол.

— Спасибо, что отвлеклись от своих важных дел, — я опустился во главе стола и сразу перешёл к делу. — Обсуждаем актив Zilog. Что мы о них знаем, Гаррисон?

Аналитик кивнул, открыл свою папку.

— Основан в семьдесят четвёртом, отцы-основатели Фаджин и Унгерманн, оба бывшие сотрудники Intel. Главный инженер Сима, тоже из Intel. Команда уровня той, что собирала восемь тысяч восьмидесятый, их Z80, на сегодняшний день один из самых массовых процессоров в индустрии, но мы скоро обгоним. Шестнадцатиразрядный Z8000, идёт в небольшие настольные машины. Микроконтроллеры малой серии тоже есть. Финансово не лидер, зажат сверху Intel и Motorola, теперь ещё и нами. Имеет уникальную нишу: Z80 совместим с интеловским кодом. По факту они пасутся на чужой территории, но как-то обвинить их у Intel не получается.

— Кто над ними сидит?

— Exxon Enterprises, единственный крупный инвестор, фактически контролирующий пакет.

— Какое у них положение, как крепко держат нишу?

Гаррисон позволил себе короткую улыбку, можно сказать, полную превосходства.

— У них всё печально, они безобразны в плане управления. В прошлом году ушёл Унгерманн, не захотев становиться частью корпоративной структуры. Фаджин держится, но настроения у инженерного ядра тяжёлые. По нашим источникам, в Exxon регулярно проводят внутренние ревизии непрофильных активов, и Zilog там фигурирует. На адекватное предложение откликнутся, по моей оценке, с высокой вероятностью.

— Флинн, по технике, в двух предложениях, чтобы я понимал, что мы получаем, — я обратился к технарю.

— Полную линейку, которая ложится в нашу собственную, не пересекаясь, а дополняя. Мы сильны в высокопроизводительных решениях. Они сильны в массовом сегменте и в совместимости с тем, что лежит на полках у конкурентов. Если объединить, у нас получается перекрытый рынок снизу доверху, от микроконтроллеров до серверных машин. Плюс люди уровня Фаджина и Симы, которых на рынке не сыщешь.

Я кивнул и повернулся к Маргарет.

— Деньги.

В её взгляде так и читалось «я знала, что вы сегодня что-нибудь придумаете». Она открыла папку, провела пальцем по нужной строчке.

— Дэвид, у меня для вас, как ни странно, хорошая новость. На этот год под расширение цифрового направления заложено сорок два миллиона. Большая часть распланирована под новые мощности, но мы изначально держали резерв на возможные приобретения в секторе, я настояла. Резерв двадцать четыре миллиона, не привязан к конкретному объекту. Если контроль над Zilog ляжет в эту сумму, мы перенаправляем без ущерба для основного плана. Если потребуется больше, придётся сдвигать расширение мощностей на квартал-два, что в текущей картине допустимо, потому что заводы Старка пока перекрывают наши потребности.

— Гаррисон, твоя оценка по цене?

— Зависит от формы сделки. Полный выкуп у Exxon обойдётся ориентировочно в тридцать-тридцать пять. Контрольный пакет с сохранением миноритарной доли Exxon, при правильном подходе, в пределах двадцати. Я склонен ко второму варианту, по двум причинам. Во-первых, Exxon легче расстанется с куском, чем со всем активом, у них корпоративная привычка не закрывать направления полностью. Во-вторых, нам выгодно, чтобы они формально остались в капитале, это снимает часть антимонопольных вопросов и облегчает разговор с регулятором.

Я задумался на пару секунд.

— Эвелин, объясни, что нам ждать по антимонополке. Выкупить полностью не вариант?

Она ответила без заминки, и я в очередной раз отметил, что Дженнингс натаскал её хорошо.

— Мы держим слишком большой кусок пирога в этой области, если выкупим полностью, шанс того, что к нам возникнут вопросы, стремится к ста процентам. Если структурировать сделку через дочернюю компанию и оставить Exxon в капитале, как предлагает Гаррисон, антимонопольный комитет претензий не предъявит. Мне нужно будет проконсультироваться с Дженнингсом по нюансам, но в общем, рекомендую именно этот вариант.

— Печально, конечно, но работаем с тем, что есть. Я хочу видеть эту компанию в наших активах, проработайте все нюансы. Мне нужно, чтобы у нас был пакет акций минимум в восемьдесят процентов. Продумайте интеграцию в наши системы, скупите основные патентные решения и оформите на нас. От этих двадцати процентов у наших партнёров должно остаться только право получать дивиденды, не более того. И сделайте всё тихо, не как в прошлый раз, — я повернулся к представителю отдела Рутмана. В тот раз ребята знатно упали на задницу: на компанию, которую мы готовились купить, набросилась куча инвесторов, потому что наши намерения торчали из всех щелей и читались любым внимательным игроком. Результат очевиден, сделка сорвалась. — Параллельно начните прорабатывать новые схемы применения, загрузите инженерный отдел. Я хочу, чтобы этот бриллиант засиял, а не упал в грязь. Жду от вас результатов не позже, чем через три недели. Вопросы?

Вопросов не было. По столу прошёл короткий деловой шорох, ручки, блокноты, кивки.

Я поднялся.

— Работайте. Если что, я в кабинете.

***

После совещания я вернулся в кабинет, по дороге заскочив к дорогущему кофейному аппарату, который мы поставили этажом ниже моего кабинета, пару месяцев назад. Опустился в кресло, придвинул к себе следующую стопку, но сразу читать не стал, отхлебнул кофе и какое-то время просто разглядывал лежащую сверху обложку, давая мыслям расползтись.

Сыворотка суперсолдата.

Эта тема не отпускала меня уже который день, и стоило отвлечься от текущих бумаг, как воображение тут же подсовывало картину ампулы с мутно-голубоватой жидкостью, заставляя в очередной раз начать размышлять над этим вопросом.

После Кэпа на ум сразу же приходит отец Чёрной Кошки. Его вариаций в комиксах хватало, но самая популярная из тех, что я помнил, строилась на простой завязке: мальчик с эйдетической памятью однажды видит в доме отца научный документ, не понимая ни слова, но удерживая в голове каждую букву и каждую формулу, через много лет, превращает с её помощью дочь в чёрную кошку, пусть и не по своей воле. Очень тупо, если применять базовые принципы здравого смысла, но комиксы, есть комиксы.

Остаётся маленький нюанс, его женой в исходной истории должна была стать Лидия Харди, которой здесь, насколько я успел убедиться, не существовало в принципе. У нас была только Анастасия, и сколько я ни заставлял Энглтона аккуратно мониторить её окружение на предмет появления нестандартных гостей, любовников и ухажёров с подозрительной биографией, никакого вора у дома Харди не появлялось. Имени я не помнил, каких-либо особенных точек в его биографии тоже, и зацепиться было решительно не за что. Возможно, в этой версии истории удачливого домушника вовсе не существовало, возможно, он работал под другой фамилией или ещё не вышел на ту криминальную ступень, на которой мы бы его заметили, в любом случае ставить на него я не мог.

Оставались варианты похуже. У Щ.И.Т.а, по моим прикидкам, должна была лежать ослабленная версия, продукт многолетних попыток воспроизвести оригинал. Качество этого образца я представлял себе в общих чертах: усиление физических показателей в пределах разумного, ускоренная регенерация на грани заметной, повышенная сопротивляемость болезням и стрессовым нагрузкам. Не Капитан Америка ни в каком приближении, но всё же лучше, чем ничего. Только вот лезть к Фьюри за этим коктейлем было примерно так же разумно, как просить сверхспособности у Мефисто. Потерь по итогу окажется сопоставимо.

Можно было бы, конечно, вспомнить ещё про Ваканду и её знаменитую траву в форме сердца, дающую тем, кто её принимает, набор характеристик, о котором мечтает любой попаданец в Marvel. Только вот, прокручивая эту возможность в голове, я каждый раз приходил к одному и тому же выводу: вытащить замороженного кэпа со дна Северной Атлантики, отыскать удачливого кота и заставить Фьюри сплясать лезгинку посреди собственного штаба, всё это в совокупности выглядело реалистичнее, чем попытка влезть в закрытую сверхтехнологичную страну, о которой даже разведки крупнейших держав имели представление на уровне детских сказок.

Их трава с большой вероятностью находилась под жёстким государственным контролем, любое касание к ней автоматически превращало человека во врага королевского двора, а вооружённые силы Ваканды по совокупности применяемых технологий, я уверен, были равносильны сильнейшим армиям мира. Лезть туда за усилением было всё равно что залезть в бункер, чтобы стащить со стены постер, не имея ни плана здания, ни понимания, кто там за дверью с автоматом стоит.

В сухом остатке выходило, что самые распространённые варианты, сразу приходящие на ум любителю жанра, отпадали. Путь халявы был для меня закрыт, и единственный реалистичный способ заполучить нечто подобное в обозримой перспективе сводился к собственным исследовательским лабораториям и к переманиванию людей, которых на всю страну от силы пара десятков.

Что особенно обидно, я и так этим занимался, за прошедшие годы успев прилично продвинуться по этому маршруту. Денег на лучшие умы в индустрии было потрачено далеко не мало, отдельные направления уже вышли на уровень мировых инноваций, инфраструктура отстраивалась под долгие задачи, и в принципе всё шло так, как должно было идти у разумного человека, играющего в долгую. Вот только плоды этой работы зрели где-то на горизонте трёх или пяти лет, а нужны мне они были вчера.

Хотя, если быть честным перед собой, не всё так мрачно.

На выходных у меня наконец-то была назначена встреча с Морбиусом, согласившимся ненадолго оторваться от своих исследований и приехать в наш центр. Вытащить его из лаборатории оказалось задачей нетривиальной, человек был полностью поглощён работой и отказывался отвлекаться даже ради крупных инвесторов, но нам с Бэгли удалось аккуратно собрать его психопортрет и в итоге надавить на нужные точки.

Майкл занимался кровью, точнее, её свойствами на молекулярном уровне, и направление это имело огромный потенциал, особенно если вспомнить, в какую тварь он по моим воспоминаниям превратился, пусть и съехал при этом крышей на пару градусов. Кровь в этом мире была ключом ко многим вещам. Да, даже сейчас, при правильной поддержке с нашей стороны и наличии образца вампирской крови, есть все шансы выдать что-то рабочее.

Если получится снять основные слабости, оставив хотя бы небольшой эффект усиления, лично мне этого маленького шажка вполне хватит. Не суперсолдат, конечно, скорее полностью здоровый, очень выносливый человек с приличной регенерацией, но в моём положении и это в копилку. Главное, как и со всеми такими историями, не торопить процесс. Спешка специалистов ведёт исключительно к ухудшению результата, и пинать их в надежде ускорить работу я не собирался.

Кстати, чуть не забыл. На следующей неделе нужно было выкроить пару часов и встретиться со стипендиатами лично, поговорить по душам, показать, что глава компании уважает новичков и помнит каждого по имени. Опять же, я вроде бы и должен радоваться тому, что провернул, но эта радость была направлена на будущее, а не настоящее, потому ощущение смазывалось.

Стипендиальная программа, запущенная нашим образовательным фондом совместно с Гриром, разрослась до неприличных масштабов и захватывала студентов уже в десятке ведущих университетов от Восточного побережья до Калифорнии. Мы платили за обучение, давали ежемесячное содержание, организовывали стажировки и в обмен брали с участниками долгосрочные обязательства поработать в Aegis после защиты диплома. Для большинства компаний, не понимавших смысл моих действий, это выглядело как очередной акт корпоративного альтруизма, направленный на укрепление репутации, и пока ещё мало кто из конкурентов сообразил, что мы методично, скупаем лучшие молодые мозги страны. Я лично просматривал отчёты по перспективным фигурам и периодически тыкал пальцем в досье, отмечая тех, кого следовало взять под особый контроль и индивидуальное сопровождение.

Под рукой как раз лежало одно из таких досье. Отто Октавиус, старший курс, физика и инженерия, манера речи такая, словно вокруг него всё время толпятся восхищённые слушатели, чего на самом деле не наблюдалось, потому что собственная одарённость задрала ему нос задолго до того, как окружение могло её хоть как-то оценить. По меркам своей среды он действительно был сильно умнее большинства, но дисциплины ему явно не хватало, и подписать с ним стандартный контракт означало бы получить вечного нытика, считающего, что компания должна ему за один факт его существования. Поэтому к нему я отправил Финеса лично, с конкретной задачей объяснить молодому человеку, кто здесь главный и что ум без дисциплины превращается в ходячую проблему.

Финес справился, причём в особо изящной манере. По его собственному рассказу, Отто с порога попытался устроить интеллектуальную дуэль и выставить собеседника бюрократом от науки, не понимающим высокого уровня абстракций, а Финес, обладавший к тому моменту опытом нескольких лет работы в наших лабораториях и личной библиотекой публикаций по нескольким смежным областям, спокойно разобрал по косточкам каждый его звонкий тезис, после чего так же спокойно положил перед ним контракт.

Спор, с которого всё начиналось, превратился в одностороннее избиение младенца, и закончилось это тем, что молодой гений, против всех моих ожиданий, не затаил обиды, а наоборот, в Финесе он наконец нашёл того самого старшего товарища с настоящими мозгами, которого ему всю жизнь так не хватало. Договор лежал в папке, аккуратно подшитый и завизированный, а сам подопечный обживался в наших лабораториях с энтузиазмом, от которого всем было дурно.

Помимо Октавиуса в программе фигурировали и другие интересные фамилии. Адриан Тумс, выпускник электротехнического факультета прошлого года, толковый инженер с уже оформленными собственными идеями в области малой авиации и компактных систем электромагнитного привода, никак не мог зацепиться в индустрии. В итоге, пара мелких контрактных бюро, неудачная попытка вписаться в инженерный отдел крупного производителя авиационного оборудования, конфликт с руководителем, ярлык неуживчивого сотрудника, и в итоге он перебивался разовыми ремонтами и частным консалтингом, держа на плечах больную мать и приличный долг по студенческим займам.

Наше предложение он принял буквально как манну небесную, без торга и без попыток выторговать дополнительные условия, а первое, на что ушли его подъёмные, оказалось переездом матери в нормальную клинику с человеческими условиями. Мы эти затраты, разумеется, возместили.

Похожую реакцию демонстрировал и Квентин Бек, специалист по сценическим эффектам, мечтавший о карьере в киноиндустрии, но осевший в мастерских второсортных студий, где ему платили копейки за работу, на которую у него уходили месяцы. Мы дали ему лабораторию, нормальный бюджет и направление работ по визуализации и оптике, а он в ответ начал выдавать такие демонстрационные материалы, что мой киноотдел был от него в полном экстазе и уже несколько раз заикался о том, чтобы переподчинить парня себе официально.

Я грустно усмехнулся.

В любой другой момент я бы радовался всему этому сверх всякой меры. Пару лет подучить ребят в наших стенах, вложиться в их собственные идеи, понаблюдать за их ростом, дать каждому почувствовать, что его слышат и ценят, а после уже спокойно подбрасывать всей этой компании проекты, способные изменить отрасль или мир. Расклад настолько идеальный, что хоть в учебник по управлению талантами вставляй.

Вот только.

Беда заключалась в том, что почти все эти головастые ребята лежали в одном и том же поле, и поле это называлось технологии. Инженерия, электроника, физика, оптика, материалы. Биологов среди них не было ни одного. А мне нужны были именно биологи, причём уровня тех легендарных личностей, что отпечатались на страницах учебников по истории как создатели рабочей сыворотки суперсолдата. Создать аппарат на стыке физики и биологии моя команда вытянет, я в этом не сомневался, и в обозримой перспективе я ожидал от них что-то наподобие тех самых лучевых установок, через которые в своё время пропускали Стива Роджерса. Но создать рабочий протокол биологического усиления без биологов экстра-класса мы не сможем, сколько денег в это направление ни залей.

Эту дыру я тоже пытался закрывать, и одна из попыток как раз лежала на следующей странице.

Короткая справка по семье Паркер, точнее, по молодой паре, на которую внешняя разведка вышла через мои смутные пересказы деталей. Ричард и Мэри, оба молодые биохимики, оба со специфическим биографическим фоном, в котором, помимо чисто научных публикаций, прослеживалась пара лет работы на правительство по линии, которую обычно стараются не упоминать в анкетах. Ричард, по своему профилю, был ближе к иммунологии и вирусологии, Мэри занималась генетикой клеток. На момент знакомства они недавно поженились, никаких детей у них пока не появилось, как и никаких знаковых исследований о пауках.

Энглтон опознал Ричарда довольно быстро, и при разборе его документов с ухмылкой пояснил мне, какое именно ведомство приучает своих людей оформлять личные дела в подобной манере, он их сам этому научил как-никак. Для меня это было важно, поскольку давало представление о том, в каких условиях этим людям доводилось работать раньше, и какая часть комиксов правда.

Тонкость состояла в том, что их параллельно разрабатывал Норман Озборн, у которого после недавнего выхода на биржу как раз открывалось биотехнологическое направление и которому позарез нужны были свежие головы под новую программу. Перехватить пару раньше, чем до них доберётся Норман, было вопросом чести.

А потому подкрутив всем хвосты, я смог получить то, что хотел. Мы представились как корпоративный исследовательский центр без жёсткой коммерческой повестки и с длинным горизонтом планирования, показали условия работы у нас и параллельно дали понять, что относиться к ним будем как к ценным учёным, а не машинке по производству денег.

Чтобы при этом не оставлять Озборна с затаённой обидой, я отдельным пакетом предложил ему собственное участие в его компании в качестве крупного инвестора под биотехнологическое направление. Параллельно с этим разговором, мои люди тихонько собирали по рынку доступный пакет акций самой Oscorp, я был только рад зайти в неё на ранней стадии. С точки зрения Нормана, ситуация выглядела почти выигрышной: да, конкретных сотрудников он лично не получил, но взамен в его капитал входил серьёзный игрок с большими деньгами и репутацией. Для меня же Паркеры были и оставались главным призом, потому что именно их научный профиль закрывал ту дыру в моей биологической команде, на которую я смотрел уже несколько месяцев с растущим раздражением.

Финального результата по этому направлению ждать ещё долго. Людей нужно адаптировать, дать обжиться, понять, чем мы дышим, организовать им коллектив из своих, предоставить все необходимые игрушки и постепенно подвести к задачам, которые меня интересуют по-настоящему. Год минимум на акклиматизацию и оборудование под их методики, ещё пара лет на первые внятные результаты. С Норманом отдельная история, на встрече я планировал отыграть благожелательного партнёра, пожать ему руку и аккуратно зафиксировать рамки, в которых мы будем сотрудничать без столкновений интересов. Этот парень должен был зарабатывать для меня деньги, а потому я планировал быть вежливым.

Я допил остатки кофе одним глотком и потянулся за следующей папкой.

Отчёт по игровым клубам, которых мы открыли множество по всей стране. Каждое помещение оборудовано нашими консолями и аркадными автоматами, дневные посещения подростков и студентов, вечерние турниры с символическими взносами и нашими же призовыми. На столе лежала сводка по первому крупному соревнованию, которое как раз отгремело в выходные. Призовой фонд в десять тысяч долларов на одного победителя в одной номинации, по нынешним временам сумма, способная сделать молодого парня временной знаменитостью на полгорода, плюс отдельные награды за второе и третье места, плюс памятные значки и сертификаты для всех участников финальной восьмёрки. В прессе шумиха получилась куда больше, чем мы планировали, статьи в местных газетах, сюжет в вечерних новостях, очередь у входа на следующий после турнира день и анекдоты на радиостанциях о парне из Бронкса, который выиграл больше, чем зарабатывает его отец за полгода, нажимая на кнопки. Грир в своей записке намекал, что подобный формат можно распространить на десяток крупных городов, и я мысленно поставил на полях галочку: на следующем стратегическом совещании эту тему развернуть и закрыть бюджетом.

Турниры, кстати, были одним из тех направлений, в которые мы постоянно вкладывались и развивали. Я прекрасно помнил, во что превратилось киберспортивное движение в нулевых и десятых, и закладывать фундамент имело смысл уже сейчас, пока конкурентов в этой нише не существовало в природе. Через десять лет, ну, или уже раньше, обладатель прав на формат, инфраструктуру и узнаваемые лиги будет загребать вечнозелёные лопатой.

Под отчётом по клубам лежала отдельная папка по мотопроекту. Мы зашли через сеть мотоклубов, оформленных как частная ассоциация любителей дальних поездок, дали им льготные условия на нашу экипировку, организовали единые правила, помогли с юридическим оформлением и страховками, помогли многим очистить своё имя и теперь сеть насчитывала уже около тридцати открытых отделений в ключевых штатах. Популярность нашей экипировки росла семимильными шагами, потому что байкеры, распробовав качество, разносили слухи о ней по всем дорогам страны эффективнее любой рекламы. Полезная информация, которая попадала к нам через клубных координаторов, тоже росла в объёме, и Энглтон уже несколько раз отдельно благодарил меня за это направление, потому что закрывал через него часть запросов, до которых у его разведчиков руки доходили в последнюю очередь.

Тетрис тем временем уверенно перекочевал на маленькие ручные консоли, и в этот процесс, мне даже не пришлось вмешиваться лично. Команда сама пришла к выводу, что за портативностью будущее, и за полгода довела устройство до состояния, в котором его уже можно было пускать в серию. Корпус размером с небольшой кошелёк, монохромный экран на жидких кристаллах, четыре кнопки и одна-единственная игра, доведённая до состояния абсолютно отполированной механики. Себестоимость получалась смехотворной, маржа почти неприличной, а спрос на премьерных тестовых рынках уже превышал наши производственные возможности раза в три.

Параллельно с этим, благодаря целенаправленной скупке патентов в области звукозаписи и портативных аудиосистем, у нас наконец оформилось ещё одно новое направление, занимавшееся разработкой персонального плеера, причём, что забавно, на базе нашего же фирменного флоппи-диска, который к этому моменту уже стал в индустрии чем-то вроде стандарта. Здесь, признаться, нас слегка опередила Sony, выкатившая на японский рынок свою первую модель буквально несколько месяцев назад, и я в первый момент чуть не выругался вслух, прочитав сводку.

Но, разобравшись в деталях, понял, что катастрофы нет. Их устройство было типичной первой ласточкой, тяжёлой, без многих очевидных удобств, выглядящих очевидными только тогда, когда кто-то их уже придумал. Наша же команда, имея на руках патентный портфель, готовое производство наушников под консоли и моё видение того, как такая вещь должна ложиться в руку, могла выкатить вторую волну значительно интереснее. Финес уже прислал мне предварительные эскизы, и я с любопытством отметил, что ребята взяли курс на меньший вес, заметно лучший звук, удобную клавишную панель и встроенную функцию записи, которой у японцев пока не было. Никогда бы не подумал, что увижу персональный плеер, работающий на флоппи-диске.

Я отодвинул папку и потянулся к следующей, однако пальцы зависли в воздухе. Внимание неожиданно перебросилось обратно на злободневную тему дня.

Если не получается напрямую в биологию, то нужно идти в артефакты и в смежные с магией области. Только что я там могу достать прямо сейчас и реалистично? Я взъерошил волосы, перебирая в голове список того, что лежало где-то в этом мире и потенциально доступно человеку с моими ресурсами.

Ци и вся эта азиатчина, если брать её как способ усиления, вариант, прямо скажем, паршивый, хотя совсем откладывать его тоже нельзя. Вся суть в том, что эта штука заточена под талант. Не будет таланта, не будет силы, как ты ни тренируйся, и есть ли он у меня в принципе, вопрос открытый. Но это не значит, что я не попытаюсь, хотя бы для того, чтобы закрыть для себя сам вопрос раз и навсегда.

В тоже время в этой ветке есть и куда более прикладной вариант. Рэнды на сегодняшний день живы, люди они достаточно известные, я с ними пересекался по светской и деловой линии и через своих людей слежу, чтобы они никуда резко не сорвались, особенно в сторону Гималаев. А значит и предыдущий обладатель титула, Орсон Рэндалл, бывший или, точнее, нынешний Железный Кулак, сидит где-то в маленькой квартирке и закидывается алкоголем, пытаясь заглушить собственное прошлое. Найти его и постараться починить ему разум вещь нужная и полезная сама по себе, мои парни этим уже занимаются, ищут аккуратно через ветеранские круги и азиатские диаспоры. Если получится вытащить, появится шанс, что он согласится поделиться своими приёмами с парой моих ребят, у которых соответствующая предрасположенность есть, и тогда у меня в структуре появится пусть небольшой, но собственный отряд носителей подобных умений. Посмотрим, как пойдёт.

Что касается артефактов, на ум сразу приходят кости дракона, но в разных версиях вселенных всё складывалось по-разному, и утверждать с полной уверенностью, что под Манхэттеном что-то действительно лежит, я не могу. Если бы и мог, точного места я всё равно не знаю, а значит, в любом случае придётся вкладываться в исследования, нанимать узких специалистов, придумывать прикрытие для подземных работ, обеспечивать секретность на всех уровнях, и это ещё до того момента, как мы реально что-то нащупаем. Если нащупаем, то с большой вероятностью упрёмся в разные мистические барьеры. Сложно.

Десять колец вещь чертовски заманчивая, но как её достать мне на ум не приходит. Тот восточный господин, которому они принадлежат, представляет собой главу крупной группировки и можно сказать страны, а это означает полноценную военную задачу, требующую разведки целого региона, агентурной сети, специальных групп и поддержки на государственном уровне. Соваться туда, пока у меня нет ни нормального морского плеча, ни авиационного крыла, ни внятной аналитической базы по Юго-Восточной Азии, означало бы вписаться в заведомо проигрышную операцию.

Остаются артефакты из разряда наследия древних пантеонов и тому подобной мистики, но открывать это направление сейчас, когда ресурсов не хватало даже на текущие приоритеты, было откровенным безумием. Чтобы получить хотя бы минимально приличный поток находок, нужно было встраиваться в международные сети археологов, спонсировать экспедиции в десятке стран одновременно, выстраивать собственный научный аппарат для оценки того, что мы находим, плюс закладывать огромное количество времени, потому что серьёзные раскопки идут годами. Отдельной строкой шли затраты на охрану всего этого хозяйства, потому что любой более-менее заметный артефакт автоматически становился целью для коллекционеров. Я знал, что рано или поздно зайти в эту реку придётся, но прямо сейчас распыляться было нельзя.

Про магию говорить было даже скучно. На вершине этой иерархии сидел человек, чьё имя я предпочитал лишний раз не произносить даже мысленно. Древний. Может, он обо мне уже знает, а может, и не знает, всё-таки не каждая букашка под небом ему интересна, но лезть к нему первым я не хотел. Тем более, магия как дисциплина была вещью ещё более прихотливой, чем ци.

Возвращаемся к более практичному, мутанты.

Здесь у меня была серьёзная проблема, и звучала она просто. Мне нужна защита разума, потому что лезть туда без неё, откровенно страшно. К сожалению, мои специалисты этого пока не могли, и не из-за отсутствия желания, а из-за отсутствия точки опоры. Чтобы построить защиту, нужно понимать, от чего защищаться, а понимание это требует контакта с действующим телепатом, желательно лояльным и желательно умеющим объяснить процесс на доступном языке. Технологии в чистом виде здесь не помогали, во всяком случае на текущем уровне понимания биофизики мозга, и оставались либо артефакты, либо специфические практики, в которые я не сильно верил.

Я угрюмо посмотрел на стопку документов и заставил себя переключиться на материи попроще.

Это была сводка по производству оперативной памяти, с которой в это время были большие проблемы. Любые попытки сделать приличную цветную графику, нормальный звук или серьёзный объём обрабатываемых данных упирались в одну и ту же стену с бешенными ценами от Intel и его коллег по цеху. Я в эту стену упираться не собирался с самого начала, и ещё пару лет назад мы целенаправленно зашли в производство, скупили несколько профильных активов, перетянули к себе ключевых инженеров и аккуратно выстроили собственные мощности. К сегодняшнему дню результат был очевиден, себестоимость по сравнению со среднерыночной упала ощутимо, и в наших собственных продуктах мы могли позволять себе то, о чём конкуренты пока даже не задумывались, от приличной цветной графики в консолях до расширенной функциональности в ручных устройствах. Дефицит, который душил всю отрасль, мы для себя сняли, причём с приличным запасом на будущее. Теперь мы думали, как начать бороться с конкурентами, чтобы взбодрить рынок и подтолкнуть отрасль вперёд.

Я задумчиво пролистал свой блокнот, в котором были записаны различные слова. Ничего полезного я там не хранил, шифр был не нужен в принципе, потому что без моего мозга записи представляли собой бессмысленный набор обрывков.

И вот на одной из страниц блокнота глаз зацепился за одно слово, которое запустило поток посторонних размышлений.

Шарлатаны.

Шарлатаны были бичом нашего времени, как и любого предыдущего. Орды самозванцев, наживающихся на людском горе, на страхе перед будущим, на жажде чудесного исцеления, на простом человеческом желании, чтобы хоть кто-то объяснил, ради чего всё это. Из всей этой пёстрой публики я особенно не выносил одну категорию, тех, кто паразитировал на потере близких. Так называемые медиумы, говорящие с покойниками, обещавшие убитым горем родителям и вдовам передать пару тёплых слов от тех, кого уже нет. Свечки, бубенцы, заунывные интонации и стандартный набор приёмов, отработанный поколениями жуликов. Я застыл посреди мысли, ощущая, что зацепился за что-то важное.

Стоп, это же Марвел.

Здесь среди жулья должны были встречаться те, кто действительно мог общаться с тем, с чем нормальный человек общаться не способен. Не магия с её жестами и порталами, а отдельная, выросшая на стыке Африки и Карибов и постепенно проросшая по всем южным штатам система работы с тонкими энергиями, духами и человеческим разумом.

Вуду.

Я медленно отложил блокнот и поднялся из-за стола, начиная мерять кабинет шагами. Её носители в этом мире, насколько я помнил, обладали серьёзным набором возможностей, частично пересекающимся ровно с тем, что меня интересовало больше всего. Защита от ментальных атак и невидимых вторжений в чужую голову. Работа с волей, с навязанными состояниями, распознание скрытых влияний и присутствий. Часть их умений шла откровенно по тёмной стороне, кровавые ритуалы, подчинение чужой воли, работа с мертвецами, и связываться с этой частью я не собирался. Но при правильном отборе людей, грамотной проверке и продуманной мотивации можно было собрать у себя небольшой круг настоящих практиков, способных закрыть мне сразу несколько направлений, до которых наука в обозримой перспективе не дотягивалась.

Мысль эта засияла настолько ярко, что я тут же забыл про лежащие на столе бумаги. Это было первое за много недель направление, в котором я видел реальный шанс получить результат не через пять лет упорной работы лабораторий, а через несколько месяцев активного поиска. Найти нужных людей в Луизиане, на Гаити, в специфических кварталах Нью-Йорка и Майами, аккуратно проверить каждого через Энглтона и его сеть, отделить настоящих практиков от позёров и от тех, чьи специализации шли по той самой тёмной стороне, предложить оставшимся условия, от которых нормальный человек не отказывается, и интегрировать получившуюся группу в мою структуру.

Я направился к телефону, окрылённый настоящей надеждой, как вдруг входная дверь открылась без стука и в кабинет шагнула Сильвия. Лицо у неё было собрано, плечи слегка развёрнуты, рука постоянно находилось у пистолета, который она была готова выхватить в любой момент.

Я знал эту манеру держаться, она появлялась в редких ситуациях, когда рядом находился кто-то, кого Сильвия оценивала как реальную угрозу. Так она вела себя в спарринге с Лестером, так напрягалась в присутствии Хейни, который за последний год, окончательно превратился в такого же монстра как и они. Сейчас, по тому же индикатору, в моей приёмной находился кто-то, способный, по её мнению, доставить серьёзные проблемы.

— Босс, к вам посетитель, — произнесла она ровным голосом. — Он не по записи, но показал письмо, заверенное вами. Документы в порядке.

— Кто?

Она помедлила секунду, затем коротко произнесла фамилию.

— Касл.

Это меня удивило сильнее, чем хотелось бы признавать. По плану, который мы выстроили вместе с Бэгли ещё несколько месяцев назад, контакт с Фрэнком должен был развиваться неторопливо, через цепочку случайных совпадений, через старые армейские связи, через постепенное знакомство с нашими порядками.

Папка с информацией, рассказывающая про Бюро, в которое он хотел попасть, легла на его кухонный стол через посредника всего пару недель назад, и реакции мы ждали в течение месяца, никак не раньше.

— Пропусти, — сказал я и поправил пиджак.

Через минуту в дверях стоял мужчина среднего роста, плотного, скорее мускулистого телосложения, с короткой стрижкой и осанкой, выдающей человека, которого долго и качественно ломали через устав. Одет в простой тёмный пиджак поверх свитера, в руках ничего, движения экономные, без лишних взмахов. В глазах читался гнев, сдерживаемый железной волей, и глубокое разочарование.

Сильвия отступила, не выходя в коридор, остановилась у книжного стеллажа в моём кабинете, занимая позицию, удобную для наблюдения и быстрого вмешательства. Так же она подвинула сову с угла стола ближе к себе, я мысленно отметил эту мелочь.

— Дэвид Миллер, — произнёс я, поднимаясь и протягивая руку.

— Фрэнк Касл, — ответил он.

— Присаживайтесь.

Он опустился в гостевое кресло, поставил локти на подлокотники, сцепил пальцы в замок и несколько секунд молча смотрел на меня поверх этого замка. Я не торопил.

— Прежде чем мы начнём какой-либо разговор, — наконец произнёс он, голос у него был ровный, с хрипотцой, но без видимых эмоций, — я хочу убедиться, что то, что мне показали ваши люди, является правдой. И что моё начальство, которому я собирался служить, прогнило настолько... настолько.

Я кивнул, давая понять, что вопрос принят.

— Без проблем, мистер Касл. Я отвечу на любой ваш вопрос настолько честно, насколько вы готовы принять эту честность. Сразу оговорюсь о двух вещах, чтобы вы понимали структуру разговора. Первое: я не агитирую вас идти к нам работать прямо сейчас, и решение по этому вопросу никак не влияет на наш сегодняшний диалог. Второе: материалы, которые вам показали, представляют собой выжимку из значительно большего объёма, и, если вы захотите, я готов продемонстрировать вам исходные документы в полном виде.

Он несколько секунд держал на мне взгляд, потом коротко кивнул.

— Я хочу видеть исходники. По всем эпизодам.

— Хорошо.

Глава 3

Кабинет управляющего на втором этаже дистрибьюторского филиала Aegis Entertainment к девяти часам вечера наполнился запахом крепкого кофе и сигаретного дыма. В небольшой комнате витала радостная атмосфера, как никак подсчитывать прибыль всегда приятно, особенно когда, видя её масштабы, ты уже начинаешь прикидывать, какая по итогам квартала придёт премия и на что её потратить.

Энджи Морроу из «New York Daily News» сидела у боковой стены на скромном стуле, до сих пор радуясь тому, что смогла попасть на закрытое подведение предварительных итогов первой недели проката. Многие её коллеги по перу с радостью поменялись бы с ней местами не глядя, потому что любая новость про Aegis в нынешнее время автоматически означала сенсацию, а когда речь шла о нашумевшем фильме, вероятность этой сенсации удваивалась. Сама Энджи, надо признаться, надеялась застать здесь и Дэвида Миллера лично, ведь по коридорам перед началом собрания шептались, что он может подъехать, но в последний момент пришла короткая записка от его секретаря, в которой говорилось, что у босса срочная встреча, и присутствовать он не сможет. Конечно, она была расстроена этим известием, но даже так, информации на собрании можно будет подчеркнуть достаточно.

В центре стола, уставленного пепельницами и стаканами с недопитой содовой, лежали предварительные сводки. Картина «Чужой», вышедшая в широкий прокат в прошлую пятницу, к нынешней пятнице принесла на стол цифры настолько неприличные, что управляющий, грузный мужчина в безупречно отглаженной рубашке, с самого начала встречи качал головой и потирал переносицу, пытаясь поверить в увиденное.

Этот человек, как Энджи успела узнать, занимал должность ещё с тех времён, когда студия называлась American International Pictures и переживала далеко не лучший период своей истории.

— Господа, — произнёс он, расправив перед собой первый лист, — скажу честно, до сих пор не могу до конца поверить в то, что вижу на этих страницах. Когда нас выкупили, и я впервые познакомился с мистером Миллером и его людьми, я в глубине души рассчитывал, что мы при должных усилиях вернём студии её прежний уровень и будем уверенно конкурировать в средней лиге. Но то, что лежит сейчас перед вами, к этой скромной мечте уже не имеет никакого отношения. Внутренний прокат, семь дней, тысяча сто двадцать четыре экрана, валовый сбор шестнадцать миллионов восемьсот тысяч, плюс минус погрешность отчётности по западному побережью, которая ещё корректируется. К концу следующей недели, по самым осторожным прикидкам, мы ожидаем, что общая сумма перевалит за тридцать пять миллионов. К концу первого месяца, при сохранении нынешних темпов, мы рассчитываем на шестьдесят пять, и эта оценка, довольно заниженная.

В углу негромко присвистнул кто-то из бухгалтерии. Управляющий продолжил, постукивая толстым пальцем по соответствующему столбцу.

— Бюджет картины, со всеми перерасходами, со всеми досъёмками, составил, если я правильно помню по последним сведённым отчётам, двенадцать миллионов восемьсот тысяч. Маркетинг и печать копий, в сумме, ещё шесть с половиной. Точку безубыточности по обычной модели мы должны были пройти к концу второго месяца проката. Мы прошли её практически за неделю, господа.

Дальше пошли разрезы по регионам. Большие города выдали ожидаемое, Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Чикаго и Сан-Франциско заполняли залы стабильно, билеты на вечерние сеансы расходились до открытия касс, а ночные показы, на которые управляющие отдельных кинотеатров перешли уже к среде, собирали полные залы и в три часа утра. Но настоящая аномалия пряталась не там. Она лежала в столбцах по промышленному поясу, где сводка показывала такие проценты заполняемости, каких эта сеть не видела ни на одной премьере за последние десять лет. Питтсбург, Янгстаун, Кливленд, Детройт, Толидо, Акрон, маленькие города, в которые крупные премьеры обычно доходят только к третьей неделе, в один голос отчитывались о расписании на две недели вперёд, о дополнительных сеансах, о ночных показах в выходные, о том, что владельцы кинотеатров просят прислать им ещё копий, потому что прежние износились от количества прокруток.

— Объясните мне, — попросил чей-то тонкий голос из угла, — что у нас происходит в этом самом промышленном поясе. Я понимаю, когда фильм собирает кассу в Лос-Анджелесе. Я понимаю, когда он собирает её в Нью-Йорке. Я не понимаю, почему мужики в Янгстауне платят за билет по несколько раз. Нам нужен анализ по этому направлению, думаю стоит поторопить отдел аналитики, это критически важно для следующих наших картин.

Управляющий почесал мочку уха, чуть подался вперёд и заговорил довольно уверено.

— Они там видят себя, Гарольд. Картина, кроме всего прочего, рассказывает историю про корпорацию, которая решает пожертвовать всем экипажем ради одного образца, и образец этот ей дороже семерых живых людей. Когда такой сюжет смотрит человек, который вчера потерял рабочее место из-за того, что владельца интересуют деньги и только деньги, он возвращается в зал во второй раз, потому что хочет показать друзьям, чтобы и те увидели то же самое. Такие люди любят честность, а что может быть честнее, чем корпорат показывающий истинное лицо этих самих корпораций, поступок довольно смелый и показывающий отношение нашего босса к сложившимся тенденциям. — откинувшись на спинку стула, он покивал головой. — Вот вам и весь секрет. Тем более, Мистер Миллер дал многим из тех мест работу, причём дал в количестве, которое в этих городах помнят только в лучшие времена. Отсюда и любовь работяг, и третий поход в зал на одну и ту же картину.

Финансовый директор, сидевший напротив, сделал короткий жест рукой, и разговор перешёл ко второй части сводки, которая лично его волновала больше всего. Сопутствующий товар, или, как это называлось в их внутренних документах, мерчандайзинговая линейка, к которой студия в этот раз подошла принципиально иначе, чем подходили её конкуренты. Все сопутствующие товары были разработаны и отправлены в магазины параллельно с производством картины, а не после её премьеры, как это обычно делалось в индустрии, и к моменту первого показа на полках уже стояли пластиковые модели «Ностромо» в трёх масштабах, фигурки экипажа в коробках с прозрачным окошком, отдельная дорогая фигурка той самой твари, которую родители покупали детям, а дети потом ставили на тумбочку и пугали младших сестёр, футболки с чёрно-зелёным силуэтом яйца, плакаты разных размеров, металлические значки, кружки, наклейки, школьные тетради и даже отдельная серия настольных игр, основанная на сюжете картины. Финансовый директор называл цифры по сводным группам, и Энджи старательно заносила их в блокнот вместе с собственными короткими пометками на полях.

— Только за первые семь дней, — произнёс финансовый директор, — мы продали сопутствующего товара на семь миллионов триста тысяч. На следующей неделе ожидаем бурный рост, заказы из розничных сетей идут в таких масштабах, что наш склад в Нью-Джерси в среду не справился с отгрузкой и пришлось расширять смену. К концу месяца, по нашим оценкам, мы выйдем на сорок миллионов только по мерчандайзу. К концу года, при сохранении тренда, общая выручка по этой линейке догонит выручку самого фильма, если не перегонит её.

В комнате на секунду стало тише.

— Господа, — управляющий аккуратно сложил пальцы домиком. — Я в этом деле тридцать лет, и впервые вижу, чтобы такой товар продавался темпами, сопоставимыми с самим фильмом. Те, кто это организовал, вызывают моё искреннее восхищение, кроме прямой выручки, они выстроили великолепный рекламный механизм. Каждый, кто что-то купил, превращается в ходячую рекламу, фигурка стоит на тумбочке, футболка надевается в школу, плакат висит в общежитии, и каждый, кто это видит, начинает спрашивать, а что это, а откуда это, а где такое купить. Бесплатная цепочка, тянущаяся через знакомых, через знакомых их знакомых, и так до бесконечности.

Финансовый директор мягко перебил его и перешёл к прогнозам, ради которых, по сути, вечер и собрался. При сохранении нынешних темпов внутренний прокат картины должен был принести по итогам года около ста миллионов, плюс международный, который в ряде стран уже стартовал и показывал такие же сильные цифры в первые дни, а это давало ещё минимум восемьдесят. Видеоиздание, заявленное Aegis на следующий год, по предварительным договорённостям с крупными розничными сетями, обещало добавить к общей сумме ещё миллионов двадцать. Прокат на телевидении, через два года после премьеры, по оценкам отдела стратегического планирования, должен был принести ещё около двадцати. Сопутствующий товар, по оценке финансового директора, продолжит идти вторым потоком и принесёт не меньше девяноста миллионов в течение трёх лет, при условии, что компания будет периодически обновлять линейку и подкармливать рынок новыми позициями.

Кто-то в дальнем углу сказал шёпотом, будто бы боясь сглазить, что общая отдача от одной картины при таких раскладах может перевалить за триста миллионов в первые пять лет. Управляющий услышал, поднял палец и аккуратно поправил.

— Не «может перевалить», Уоллес. По текущим прогнозам, однозначно перевалит. Вопрос только в том, остановимся ли мы на трёхстах или пойдём дальше, и я, признаться, уверен, что пойдём. Тем более, насколько мне известно, наш инженерный отдел сейчас работает над домашним проектором нового формата.

Он чуть запнулся, посмотрел в сторону Энджи и добавил уже мягче.

— Информация эта, конечно, не подтверждённая официально, но, думаю, для нашего внутреннего разговора вполне уместная.

Энджи выдержала спокойную благодарную улыбку и коротко кивнула, давая понять, что не записывает. Каждый присутствующий, разумеется, прекрасно понимал, что подобные «не подтверждённые» сведения именно таким способом и просачиваются в прессу, постепенно подогревая интерес к будущему продукту, и роль журналистки в углу была в этой постановке вполне определённой. Управляющий с лёгким удовлетворением продолжил.

— Так вот, учитывая эту возможную разработку, которая, по слухам, обещает отличное качество и неплохую портативность, продажи могут принести нам ещё одну весьма серьёзную сумму уже на новом носителе. И я бы на месте конкурентов сейчас всерьёз задумался о том, как угнаться за нашим темпом.

Брифинг продолжался ещё полчаса. Управляющий рассказывал об отдельных кинотеатрах, в которых заполняемость держалась выше девяноста процентов уже шестой день подряд, финансовый директор перечислял магазинные сети, увеличившие заказы на мерчандайз вдвое и втрое, кто-то из маркетинга показывал предварительные данные опросов о намерении посмотреть фильм повторно. К концу собрания у каждого из участников на коленях лежала тонкая папка с заверенной копией всех озвученных цифр, и управляющий, прежде чем закрывать встречу, неожиданно для Энджи повернулся в её сторону.

— А теперь, госпожа Морроу, не могли бы вы поделиться с нами вашими собственными наблюдениями? — Заметив, что журналистка хочет возразить, он поднял руки в защитном жесте. — Конечно, я не прошу ничего секретного и тем более не хочу заглядывать в вашу будущую статью. Лишь то, чем вы готовы поделиться сами, иногда полезно услышать, как всё это выглядит в глазах того, кто умеет выявлять истинные мысли публики.

— Хорошо, мистер Лоренс, — Энджи поправила блокнот на коленях. — Признаюсь честно, ничего секретного я вам и не сказала бы, скорее всего, всё это вы уже знаете не хуже меня. Расскажу то, что сама считаю интересным, фильм потихоньку перестаёт быть просто фильмом и начинает превращаться в тренд. Молодёжь идёт в кинотеатр уже не потому, что кому-то понравилась реклама, а потому, что не сходить стало признаком “не крутости”. В общежитиях, в группах, в школах всё чаще обсуждают ваш фильма, а потому кто не смотрел, тот не “в теме”, а значит, не вполне свой. Парни ведут туда подружек, и это, как они сами рассказывают, теперь считается одним из самых правильных вариантов для свидания, весь сеанс девушка от страха прижимается к парню, тем самым парни могут показать свою крутость, хотя часто и сами пугаются похлеще своих подружек.

По столу прокатился короткий смех.

Видя, что обсуждение цифр подходит к концу, и пользуясь возникшим тёплым настроением, Энджи аккуратно перевела разговор в нужную ей сторону.

— Мистер Лоренс, раз уж вы обсудили все важные вопросы, могу ли я попросить об одной любезности? Я планирую написать большой материал о мистере Миллере, и для этого собираю разные мнения. Если вы не против, мне было бы интересно услышать ваше.

— Надеюсь, это не окажется разгромной статьей о нашем боссе, — управляющий улыбнулся уголком рта, — а то мне потом перед коллегами будет неловко.

— Не думаю, что у меня получится написать что-либо разгромное, — Энджи позволила себе в ответ лёгкую улыбку. — На данный момент у меня собирается портрет человека, который выглядит почти неправдоподобно идеальным, и, признаюсь, именно это и заставляет копать всё глубже, в попытках найти хоть какие-то недостатки.

— Про недостатки, к сожалению, ничего вам сказать не могу, как подчиненного меня всё устраивает, а более близкого знакомства с мистером Миллером, я не имею. — Управляющий чуть откинулся в кресле и задумчиво посмотрел в потолок. — А на счёт идеальности, могу лишь согласиться. По крайней мере, его способ вести дела и управлять компанией, не вызывают у меня других ассоциаций. Он заботится о своих людях, и не в формате «улыбнулся в коридоре, проходя мимо», а так, что любой сотрудник на любом этаже знает, к нему можно обратиться, и это будет не пустая формальность. Он развивает направления компании не только ради денег, но и ради прогресса в отрасли, и это, знаете, многого стоит, потому как у людей появляется ощущение, что они не просто перекладывают бумажки, а делают что-то действительно полезное и прогрессивное. Когда человек на работе чувствует, что делает значимое дело, его не нужно мотивировать ни кнутом, ни пряником, он сам себя мотивирует.

— Может быть, вы замечали за ним какие-нибудь странности или особенные привычки, помогающие ему поддерживать такую эффективность? — осторожно спросила Энджи.

Управляющий поднял бровь и негромко рассмеялся.

— Вы это о чём, мисс Морроу? Если вы насчёт магии и прочей подобной чуши, которая стала популярна в светской хронике, то увольте, такого я за ним не наблюдал, и сильно сомневаюсь, что успешному бизнесмену может помочь магия и фокусы. Из “странностей”, могу вспомнить разве что внимание к деталям, которое у него отточено в поразительной степени, привычку всё делать основательно, и кофе. Мистер Миллер заядлый кофеман, это знает каждый сотрудник Aegis Industries, и шутки про кофе у нас давно перешли в часть корпоративной культуры.

— Спасибо за информацию, мистер Лоренс.

— К сожалению, ничего нового я вам не сказал, — он развёл руками. — На этом, господа, и закроем наш сегодняшний разговор. К сожалению, босс на встречу не успел, но просил передать, что результатом доволен, но настойчиво просит на достигнутом не останавливаться. Думаю, никому не стоит напоминать, что происходит, когда босс доволен?

На лицах собравшихся появились улыбки, одна лишь журналистка склонила голову в недоумении.

— Если это не секретная информация, могли бы вы рассказать, что же все-таки происходит?

— Происходят вознаграждения, мисс Морроу, — невозмутимо пояснил он. — Каждый хорошо себя зарекомендовавший сотрудник может рассчитывать на подарок, и не обязательно в денежном выражении. Недавно, например, в этой роли выступал оплаченный тур, причём не для одного человека, а для семьи. Подбирается это всё индивидуально, через специальный отдел, и, надо сказать, попадает в цель почти всегда. По моим наблюдениям, многие радуются таким сюрпризам гораздо сильнее денег.

Энджи аккуратно зафиксировала это в блокноте, кивнула благодарно и больше вопросов задавать не стала.

Стулья отодвинулись, голоса смешались, кто-то засобирался домой, кто-то задержался у бара с напитками. Журналистка с короткой каштановой стрижкой и веснушчатым носом вежливо поблагодарила управляющего за приглашение и за откровенность, аккуратно убрала блокнот в сумку, попрощалась с двумя коллегами по перу, с которыми за эту неделю успела изобразить лёгкое приятельство, и вышла на улицу, в прохладную ночь.

***

Такси она поймала почти сразу, на углу второго квартала от кинотеатра. Доехала на нём до Юнион-сквер, расплатилась, прошла два квартала пешком, нырнула в метро, проехала три станции в одну сторону, потом одну в обратную, вышла в Ист-Виллидж, подождала минут пять у газетного киоска и поймала вторую машину уже до Бруклина.

Там, в районе, где приличные люди по вечерам предпочитали не задерживаться, стоял непримечательный отель в три этажа с потёртой вывеской, в котором её встретил неразговорчивый управляющий. Этот человек давно и за вполне определённую сумму научился закрывать глаза на любые странности своих постояльцев, не заглядывал лишний раз в журнал регистрации и не задавал вопросов, на которые никто не хотел отвечать. Кивнув ей, он молча протянул ключ и снова уткнулся в свою газету.

Поднявшись в номер, она первым делом проверила тонкие нитки, оставленные на двери и оконной раме перед уходом. Все три на месте, ни одна не сорвана. Задернула занавески и только после этого прошла в ванную и встала под душ.

Когда дверь снова открылась, от прежней девушки не осталось ни следа. На пороге стояла высокая женщина с кожей синего, отливающего тёмным морем, оттенка, с густыми рыжими волосами, прилипшими к плечам, и жёлтыми глазами, в которых отражался слабый свет настольной лампы. Фигура у неё была сладострастная, и не будь кожа синей, каждый мужчина впился бы в неё взглядом не отрываясь. Хотя, по правде говоря, и синий цвет вряд ли сыграл бы здесь решающую роль, разве что добавил бы тем же самым взглядам толику лицемерия, а к мыслям, которые при этом крутились бы у их обладателей в головах, ещё пару оправданий. Она накинула халат, закрутила волосы в полотенце небрежным узлом, плотнее затянула пояс, прошла к низкой кровати и устроилась на ней по-турецки, подтянув к себе разложенные с утра бумаги.

Мистик не понимала, почему именно сейчас Эрик решил навести справки о нынешней звезде делового и развлекательного мира. Высота, на которой сидел этот Миллер, была заметной, и Эрик, прежде чем выходить с заказом подобного уровня, обычно долго взвешивал и собственный интерес, и риски. То, что он не только вышел, но ещё и предложил сумму, для него весьма заметную, само по себе говорило о серьёзности намерений. Не считай она его собратом по крови, запросила бы за такой заказ значительно больше, потому что собирать материал на человека с прямыми контактами в Министерстве обороны это работа из совсем другой ценовой категории. Мутантская солидарность давала ему скидку, которую она считала справедливой. Шпионаж в любой его форме она вообще не относила к разряду сложных задач, и в обычное время проникновение в любые правительственные коридоры было для неё скорее вопросом терпения, чем мастерства.

Поначалу всё шло именно так, как она и рассчитывала. Министерские архивы пустили её внутрь без особого сопротивления, тактика проникновения у неё была отработана до автоматизма, документы на интересующего её человека лежали не в самых дальних сейфах, а на тех уровнях, которые секретарши и младшие клерки открывали по нескольку раз в день. Она просмотрела всё, что относилось к контрактам Aegis с Пентагоном, к личной проверке, через которую Миллер прошёл несколько лет назад, и к различным заключениям, которые подписывали разные ведомственные комиссии. Результат проверки удивил её своей пустотой. Человек этот действительно был тем, кем казался публике, удачливым бизнесменом, хотя слово «удачливый» применительно к нему звучало почти оскорбительно. Скорее уж гениальным, и не только в коммерческом смысле, потому как направления, которые он раздавал собственному научному отделу, выглядели как работа человека, разбирающегося в технологиях на уровне, опережающем многие нынешние разработки. И опять же никаких несоответствий, если рассматривать каждое дело по отдельности. Да, умён, возможно гениален, видит направления бизнеса и технологий лучше умнейших людей в сфере, но вот если посмотреть на картину целиком, получалась огромная аномалия, которую ни один из подписавших ведомственные заключения чиновников, не заметил, либо, не захотел замечать.

Желая докопаться до истины, она пошла в его собственные структуры. Не везде с одинаковой удачей, но в нескольких местах ей удалось пристроиться под видом проверяющих из смежных департаментов и провести там по нескольку дней. Сотрудники оказались разговорчивыми, особенно после того, как она аккуратно подбирала к каждому свой ключ. Каждый из опрошенных рассказывал ей примерно одно и то же, и это «одно и то же» было довольно подозрительным признаком, потому как в любом нормальном коллективе хотя бы один человек обязательно что-нибудь, да брюзжит на начальство. Здесь не брюзжал никто. Босс гениален, босс честен, босс делится прибылью, босс не присваивает себе чужих идей, босс помнит каждого по имени, босс не кричит и не унижает, босс знает, кому что дать, чтобы человек раскрылся. Кто-то добавлял к этому байки о том, как он проходит мимо, бросает вскользь идею в чью-то сторону, и эта идея обязательно превращается в патент на сотни тысяч долларов.

В игровом отделе ей даже показали забавную карточку из коллекционного набора, «Тот, Кто Даровал Нам Тетрис», и на этой карточке Миллер был нарисован в нелепой мантии, с иконкой падающей фигуры в одной руке и скипетром с навершием в виде консоли в другой. Сотрудники гордились этой карточкой так, как гордятся семейной реликвией. Такая любовь к начальству, выходила за рамки обыденности, но какого-либо подозрительного вмешательства в умы, она обнаружить не смогла.

В любом случае, она продолжала копать, сама для себя решив, что объект интереса не просто человек. У обычного человека пять лет жизни, это просто пять лет жизни, они не способны поменять вектор развития целой страны, каждое решение принимается на основании имеющейся у него информации, после чего часть этих решений срабатывает, а часть нет. У Миллера все решения выстроились в одну линию, в которой ни одно не было ошибочным в стратегической перспективе. Линия эта проходила через канцелярские товары к военной экипировке, оттуда к процессорам, к видеоиграм, к обуви, к кинопроизводству, и чёрт знает чему ещё хранившемуся в его лабораториях, в каждой её точке человек оказывался на шаг, а то и два, раньше своих конкурентов. Так не бывает у обычных людей, в этом она была уверена, и эта уверенность росла с каждым новым отделом, в который она пробиралась.

Она видела достаточно примеров чужого успеха и общалась лично со многими, но никто из них не был способен одновременно заложить столько направлений и сделать каждое из них доминирующим в своей нише. Перебрав множество известных е й вариантов по ходу проверок, она так и не смогла понять сути его сил. Опросив достаточное количество тех, кто работал с Миллером лично и тех, кто работал через два уровня от него, она убедилась, что контролем сознания он не пользуется, иначе в их рассказах обнаружились бы характерные пробелы и неестественные восторги, а у неё перед глазами лежало ровное, осознанное, аргументированное уважение людей, которые отлично понимали, за что и почему они на него работают. Никаких следов телепатии тоже не наблюдалось, иначе хотя бы один из сотрудников, с которыми она пересекалась в баре под видом случайной знакомой, рассказал бы ей о странных ощущениях, провалах в памяти или чужих мыслях в голове. Ничего. Всё чисто. Люди шли к нему по своей воле, оставались по своей воле, работали по своей воле.

Оставались два варианта, которые она пока не могла ни подтвердить, ни отбросить. Первый, мутация интеллектуального плана, при которой человек видит причинно-следственные связи на уровне невозможном для обычной дедукции. Второй, что было бы куда опаснее, какая-то форма работы с вероятностями или предвидением. Если он действительно видит будущее или хотя бы умеет смещать вероятности в свою сторону, всё, что он сделал за эти пять лет, перестаёт казаться невероятным и становится почти скучным. Ей доводилось встречать оба типа, и оба типа были одинаково неудобны в качестве объекта длительной разработки, потому что никакая простая подмена лица в их отношении не работала.

Она закусила губу и нахмурилась.

Чтобы понять, к какому из этих типов он относится, ей нужна была личная встреча. Близкий контакт, в котором она могла бы поработать с ним напрямую, прощупать его реакции, проверить пару своих методов, к которым обычные люди оставались абсолютно слепы, а вот мутанты с любой формой ментальной чувствительности неизменно реагировали. Без такой встречи отчёт, который она в итоге пошлёт Эрику, окажется набором косвенных признаков и предположений, а такого её профессиональная гордость допустить не могла.

Беда заключалась в том, что подойти к Миллеру под чужим лицом было сложнее, чем войти в любой министерский архив. Чем дольше она изучала его структуру и прощупывала её с разных сторон, тем яснее становилась одна вещь. Миллер был параноиком, причём параноиком в квадрате, который успел построить вокруг себя соответствующую среду. Даже, если не брать в расчёт его профессиональную разведку, проблемой остаётся корпоративная культура. Все сотрудники держались сплочённо, отлично подмечали поведение коллег и спокойно докладывали о любых странностях туда, куда полагалось докладывать. Охрана бдела постоянно, там работали профессионалы, которые считались лучшими в отрасли, в попытке вырубить или подменить такого, можно ожидать моментальной тревоги.

И, что самое неприятное, у этой структуры была отлично развита социальная составляющая. Никакой выкраденный пропуск, никакая поддельная подпись и никакой подложный документ не позволяли пройти дальше определённого уровня. Сотрудники его круга знали друг друга годами, общались на бытовые темы, помнили семейные истории, шутки, прозвища, привычки. Подменить кого-то из таких означало неделями, а может быть и месяцами, наблюдать за выбранной фигурой, изучать её до мельчайших деталей, и всё это с риском быть раскрытой при первой же оговорке, потому что в подобных коллективах оговорки замечают мгновенно.

Идеальной фигурой был бы кто-то из внешних партнёров, к кому Миллер относится с уважением, но кого видит достаточно редко, чтобы не помнить наизусть мелких особенностей поведения. Такие в его окружении были, она уже наметила нескольких кандидатов, и каждая из этих кандидатур требовала длительной разработки.

Мистик откинулась на спинку кровати, провела рукой по полотенцу на голове, поправила его и посмотрела в потолок. Слишком сложное задание для предложенной суммы, и слишком высокий риск для брата, которому она уже сделала скидку из принципиальных соображений. Если в итоге придётся работать в течение нескольких месяцев под чужим лицом среди людей, у которых есть привычка докладывать о странностях в личную службу безопасности, она имеет полное право выйти из этого контракта с дополнительным условием. Услуга от Эрика на её усмотрение, без указания срока, конкретного содержания и чёткой формулировки. Услуга, которую она однажды попросит, и от которой он не будет иметь права отказаться.

Она усмехнулась собственным мыслям и потянулась за следующей пачкой бумаг. Кое в чём, надо было признать, ей всё-таки повезло. Нынешняя личность ей пришлась очень кстати.

Настоящей Энджи Морроу, журналистке New York Daily News, в эту неделю не повезло категорически. Её свалил тяжёлый грипп, из тех, при которых в первые дни человек не способен даже встать с постели, а потом ещё неделю восстанавливается, не способный выдавить из себя ничего сложнее короткого телефонного разговора. Мистик, которая к этому моменту уже успела присмотреться к Энджи как к удобной личине ведущей направление Aegis, воспользовалась ситуацией без всякого зазрения совести. Она заглянула к редактору, изобразила бодрое выздоровление, выпросила пропуска на ближайшие мероприятия и принялась работать вместо настоящей хозяйки этого тела. За прошедшие дни она успела вызнать всё, что известно журналу и главному редактору, об Aegis и Миллере, взять короткие интервью у зрителей и людей, занимавших высокие посты в компании, попасть на подведение итогов первой недели, жаль, что Миллер не явился туда. Редактор, обещал ей завтра до обеда отдать адреса двух мероприятий, на которых должен появиться Миллер, а это уже было кое-что.

«Девочке очень повезло, — мысленно произнесла Мистик, перебирая записи. — Я за неё вкалываю, как за себя саму, а она в это время отлёживается на подушках с грелкой на лбу. К моменту, как болезнь её отпустит, у неё на столе будет лежать готовая статья, отличный материал в загашнике и одобрение редактора, которое в этой профессии конвертируется в надбавку и нормальный график смен.»

Оставалось одно скучное, но неизбежное дело.

Мистик застонала в подушку и какое-то время лежала, уткнувшись в неё лицом. Завтра ей предстояло сесть за стол и от руки, аккуратно подражая почерку настоящей Энджи Морроу, восстановить «её» рабочие записи за всю эту неделю. И сделать это с такой точностью и дотошностью, чтобы потом, когда настоящая Энджи вернётся на работу и начнёт читать собственный блокнот с явным недоумением, у неё в голове сложилась удобная для Мистик версия. Сильная простуда, температура под сорок, провал в памяти на несколько дней, обрывки разговоров, которые она будто бы помнит, но не может восстановить связно. Девушка, привыкшая верить собственному почерку, охотно спишет всё это на болезнь и собственное состояние, в котором, кто только не делал странных вещей. Опыт показывал, что подобная схема была довольно надёжной. Главное, не лениться над почерком и не забыть пару раз нарочно перечеркнуть удачную фразу, потому что настоящая Энджи в записях именно так и поступала.

— Ха-а, — произнесла она вслух, и снова уткнулась в подушку.

***

Тем временем, в тысячи миль к западу от непримечательного отеля в Челси, в северной Калифорнии, на веранде небольшого, со вкусом обставленного дома, спрятанного среди холмов округа Марин, заканчивался поздний субботний ужин. Дом этот, недавно отстроенный и официально считавшийся «загородной резиденцией», на деле был частью ранчо, которое его владелец приобрёл пару лет назад. Хозяин, Джордж Лукас, в потёртой джинсовой рубашке и старых ботинках, сидел во главе длинного дубового стола и неторопливо разливал по бокалам белое вино из калифорнийского виноградника.

Гостей в этот вечер было трое. Стивен Спилберг, приехавший утром из Лос-Анджелеса по прямому приглашению, расположился справа от хозяина и нервно крутил в пальцах свой бокал. Брайан Де Пальма, увязавшийся за компанию и устроившийся напротив, сосредоточенно расправлялся с остатками жареной форели, заодно листая свежий выпуск «Variety», лежавший рядом с тарелкой. И, наконец, единственная женщина за столом, рыжеволосая Карен Аллен, которая последние полтора месяца жила в Лос-Анджелесе, готовясь к съёмкам в новой картине Спилберга, и которую тот сегодня привёз из-за её постоянных жалоб на шумный город.

— Господа, — произнесла Карен, отставив бокал и положив локти на стол, — я была вчера в кино.

— Думается мне, что это «Чужой», — спокойно констатировал Лукас.

— Да, именно на нём, — кивнула она. — Я шла туда, скажу честно, с предубеждением. С большим, тяжёлым, профессиональным предубеждением, потому что в последний месяц про этот фильм во всех изданиях пишут такое, что хочется автоматически встать в оппозицию и не пойти.

— И? — поинтересовался Спилберг.

— Это было хорошо проведённое время. Не больше, не меньше. Тем не менее я всё равно попросила своего агента следить за предложениями от Aegis.

— Хочешь сбежать с моей работы? — Спилберг приподнял брови.

Она улыбнулась.

— Конечно нет, просто мне кажется это отличный вариант на будущее. Фильм далеко не лучший, тот же Лукас, на мой взгляд, далеко впереди.

— Ох, вы мне льстите, мисс, — Лукас приложил руку к сердцу с притворной серьёзностью.

— Таковы мои вкусы, — Карен пожала плечами. — Но мне понравилась свобода, которую дали актрисе. Если хотя бы часть того, что пишут в газетах о происходящем на площадке, правда, то у желающих сыграть без поправок на маркетинг, без поправок на цензуру и без поправок на студийные ожидания, появится очень серьёзный соблазн поучаствовать.

Де Пальма, не отрываясь от газеты, негромко хмыкнул.

— Давайте не будем возвращаться к этой теме.

— Ты сейчас похож, Брайан, — спокойно произнёс Лукас, — на типичного сноба, который отрицает чужой успех просто ради того, чтобы отрицать чужой успех.

— Ничего я не отрицаю, — буркнул Де Пальма, перелистывая страницу. — Я не понимаю, почему мы тут сидим вчетвером в твоём прекрасном доме, Джордж, и обсуждаем какого-то Миллера, а не, например, твою новую работу. У тебя там, насколько я слышал, со второй частью всё далеко не безоблачно, и об этом стоило бы поговорить значительно больше, чем о довольно обыденной картине.

— Мне кажется, ты лукавишь, — заметил Спилберг. — Я помню, как ты вчера рассказывал кому-то по телефону, как у них выстроили сцену с грудоломом. Каким бы обыденным фильм ни был, Скотт и вся команда проделали серьёзную работу над многим, и ты сам это, по-моему, отлично понимаешь.

— Как и многие другие профессионалы в нашей отрасли, о которых почему-то не трубят на каждом шагу, — отрезал Де Пальма.

Лукас неторопливо отпил из бокала и отставил его в сторону.

— Как бы там ни было, — произнёс он, — фильм получился качественным, и сборы первой недели показали это наглядно. Многие в нашем городе сейчас сходят с ума от показателей. Хотя в одном моменте я с Брайаном согласен. Шума в прессе действительно больше обычного, но, полагаю, это объясняется просто. Миллер слишком известен, чтобы было иначе, его феномен удивителен, и многие пошли на фильм только потому, что им было интересно, сделает он чудо в новой для себя отрасли или не сделает. Я, к слову, вместо того чтобы кукситься, как некоторые, сразу после премьеры подошёл к нему лично и предложил как-нибудь встретиться.

— О, ты тогда успел его застать, — проговорил Спилберг.

— Успел, и думаю, работа с этим человеком может принести многое, — Лукас слегка подался вперёд. — Возьми хотя бы пресловутые сборы. Кто бы что ни говорил, они поразительные. Шестнадцать миллионов, по жанру с рейтингом R, без семейной аудитории, без предыдущей франшизы и без серьёзной актёрской звезды это, ребята, очень крепкий результат. Бюджет картины, по слухам, около двенадцати с лишним миллионов. Они практически окупились за неделю. И это если брать в расчёт только выгоду, которая меня в этой ситуации интересует не так уж и сильно.

Де Пальма пожал плечами.

— «Звёздные войны» три года назад делали это в первый уик-энд. Так что не надо мне рассказывать про поразительные сборы.

— Почему бы и не рассказать? — спокойно спросил Лукас. — «Звёздные войны» делали то, что делали, потому что у нас за спиной стояла Fox со всей её прокатной машиной. У Aegis собственная прокатная сеть, собственный маркетинг и собственная розница, через которую они уже сейчас распихивают свои товары по всей стране. То есть человек, по сути, сам себе студия, сам себе дистрибьютор и сам себе продавец игрушек. Это новый способ организации, и о его жизнеспособности мы будем говорить через пять лет. Но сама схема меня, Брайан, как профессионала, не может не интересовать. Поэтому я был бы не прочь обсудить с ними новый проект.

— Меня тоже, признаться, интересует, — кивнул Спилберг, повертев бокал. — Я пока не уверен, что такой подход лучше прежнего, но ради нового опыта поучаствовать стоит.

Карен потянулась за газетой Де Пальмы, перелистнула несколько страниц и нашла нужную колонку.

— Кстати, об организации, — сказала она. — Я слышала, как мой агент обсуждал контракты, которые Aegis предлагает актёрам. Если совсем коротко, там какая-то новая модель, по которой актёр заключает не разовый договор на один фильм, а долгосрочный, на несколько лет. Тебе обещают регулярные роли, тебя страхуют по медицинской линии, тебе оплачивают переподготовку, тебя ведут с прицелом на десять лет вперёд. При этом ты не лишаешься свободы. Можешь отказаться от роли, можешь параллельно сниматься у других студий, можешь играть в театре. Но приоритет и право устанавливать гонорары для своих фильмов остаются у Aegis.

— Это что, обратно к старой студийной системе сороковых? — поднял брови Спилберг. — Когда актёр был, по сути, рабом MGM?

— Нет, там всё намного хитрее, — пожала плечами Карен. — Они охотятся не за звёздами первой величины, у тех уже есть свои контракты и свои условия. Они охотятся за двумя группами. Молодые перспективные, у которых ещё нет имени, но есть желание расти. И ветераны с провисшей карьерой. Те, кому за сорок, кто вчера был известен, а сегодня не может найти приличной роли третий год подряд. Сэма МакМюррея помните? У него после «Долгого года» вообще ни одного серьёзного приглашения. Aegis возьмёт такого, поставит в три-четыре свои картины и будет с ним работать. Если фильм проседает, репутация актёра при этом не страдает, потому что компания эту просадку даже не замечает финансово, у неё кино не основной бизнес. Ему просто дадут следующую подходящую роль, и через пару лет он снова будет на плаву. Но самое интересное в другом. Если актёр сильно поднимется на их фильмах и наберёт имя, он имеет полное право идти к другим студиям и заламывать там любые цены. Aegis в этом случае получает с него небольшой процент, плюс возможность за вполне разумные деньги видеть в собственной картине уже раскрученную звезду. Звучит приятно для всех сторон.

— А что, если актёр после раскрутки откажется участвовать в фильмах Aegis за их обычные гонорары и всегда будет выбирать конкурентов? — поинтересовался Спилберг.

— Там, насколько я поняла, довольно продуманный контракт. Все мелочи я не знаю, но раз в пару лет такой актёр обязан сыграть в фильме самой компании или разорвать контракт, выплатив чудовищную неустойку. Если они вырастят и раскрутят пару звёзд по этой схеме, мало кто пойдёт на такой шаг, потому что они предлагают стабильность в отрасли, в которой стабильности нет ни у кого.

— ICM и William Morris, — задумчиво произнёс Лукас, имея в виду крупнейшие агентства. — Думаю, они с Aegis знатно поцапаются.

— На вряд ли, — пожала плечами Карен. — Они по сути друг другу не сильно мешают. Большие агентства всё равно держат самые жирные имена, а Aegis работает с теми, кого агенты не хотят брать, либо уже потеряли. Скорее всего, с обеих сторон в итоге найдут способ сосуществовать, но время, конечно, покажет.

— Меня больше радует концепция самой компании, — задумчиво произнёс Лукас. — Если у студии кино не основной хлеб, то и режиссёра она не давит дедлайнами и кассовыми ожиданиями так, как давили в своё время нас, когда мы были молодыми, да ранними. Они могут позволить себе дать режиссёру достаточно свободы для творчества.

— Складно, — нехотя признал Де Пальма. — И при этом удобно. Только давайте не будем притворяться, что это сделано из любви к искусству. У Миллера есть деньги, и эти деньги он хочет конвертировать в то, во что обычные студии конвертировать не могут. Я думаю, ещё рано говорить про свободу творчества и тому подобное, в любом бизнесе перво-наперво важны прибыли.

— А кто говорил про любовь к искусству? — Карен слегка улыбнулась. — Я говорила про то, что мне как актрисе новая модель импонирует, она может дать хоть какую-то уверенность в работе. И я подозреваю, что многим в нашем городе тоже будет интересно, как только они узнают подробности.

Де Пальма со звонким хлопком закрыл газету.

— Ой, да-да, — произнёс он с подчёркнутой ленью, — мессия Миллер опять сделал всё круто. Может, хватит ему уже задницу лизать, тем более что его здесь нет, и он наших дифирамбов всё равно не услышит.

— Брайан, — спокойно произнёс Лукас, — почему ты на него так зол?

— Я не зол, — Де Пальма покачал головой. — Я устал. Как бы это объяснить? Мне на этого Миллера, по большому счёту, плевать. Меня в белое каление приводит не он сам, а то, во что превратилась наша пресса за последние полгода. Включаешь утренние новости, идёт какое-нибудь серьёзное событие. Афганистан, заложники в Тегеране, экономика трещит по швам. И что ты слышишь? Две минуты на тему, после чего ведущий с милой улыбкой говорит, «а теперь о приятном». И полчаса о Миллере. О его новой консоли, о его новом фильме, о его новой социальной программе для рабочих в Огайо, об очередной благотворительной акции, об очередной линейке обуви. Американская мечта во плоти. И от этой мечты, господа, у меня уже выработался условный рефлекс выключать звук в телевизоре сразу после двух первых минут.

— Тут согласен, — кивнул Спилберг. — Многовато его стало. Но это, по-моему, скорее вина прессы, а не его лично. Он-то как раз личных интервью почти не даёт и от лишнего внимания старается отстраняться.

— Даже эта показная скромность начинает бесить, — буркнул Де Пальма. — Все почему-то в последнее время начали забывать, что он бизнесмен, а не святой ангел. Он делает то, что делает, не ради нас с вами и не ради рабочих в Янгстауне. Он делает это ради того, чтобы у него на счетах в конце года было больше, чем в начале.

Карен мягко улыбнулась.

— Брайан, — произнесла она ровно, — пусть он не святой. Но даже если у него в каждом действии лежит холодный расчёт, конкретно то, что он делает, это полезные дела. Он даёт работу, практически опустевший север вновь превращается в гордость страны. Он платит своим людям больше, чем платят конкуренты, и при этом не заставляет их работать как проклятых. Он снимает фильмы, на которые приятно ходить, и продаёт игрушки, которые не разваливаются на третий день. Если из-за всего этого его счёт растёт, ну, дай бог здоровья, пусть растёт. Я предпочту, чтобы богатели такие, чем те же Warner, у которых заработанное лежит в каких-нибудь налоговых лазейках и которые экономят на всём, что не касается их боссов.

Де Пальма помолчал секунд десять, потом неохотно усмехнулся.

— Ладно, — буркнул он, — может, я и правда брюзжу. Старею, наверное.

Лукас рассмеялся, неторопливо долил себе ещё вина и качнул бокалом в его сторону.

— Брюзжишь, Брайан. Но я тебя за это и люблю. Кстати, насчёт Warner и остальных, — он оживился. — Я слышал, в больших офисах сейчас рвут и мечут. Этот сценарий ведь полтора года ходил по всем студиям. О’Бэннон лично носил его в Fox, в Universal, в Paramount, в ту же Warner. Везде ему говорили примерно одно и то же. Слишком жанрово, слишком рискованно, слишком непонятно зрителю. Кто-то предлагал переписать концовку, кто-то требовал заменить героиню на героя, кто-то намекал, что без серьёзной звезды на главной роли проект не примут даже к рассмотрению. В итоге сценарий лежал без движения, и только когда люди Миллера, которых, кстати, теперь все знают в лицо, во избежание таких же случаев, пришли к О’Бэннону, фильм смог выйти в свет.

— И Скотт, — вставил Спилберг, — у Скотта, насколько я слышал, была похожая история. Парня пробовали несколько студий, но никто не предложил ему ничего, что могло бы перерасти во что-то серьёзное. Один контракт, насколько я помню, с EMI вообще сорвался на стадии бюджета. И тут приходит Миллер, даёт ему то, чего он не получил бы ни на одной из больших студий, и спокойно увозит к себе.

— Так вот, — Лукас довольно отпил из бокала, — насколько мне известно, у Стива Росса в Warner на этой неделе случилось то, что в высоких кабинетах называется «разбором полётов». Подняли всех, кто читал сценарий, всех, кто его отклонил, всех, кто давал заключения. Спрашивали поимённо, почему фильм, который сейчас отбивает себя за неделю проката, мы упустили без боя. У Universal, по моим сведениям, аналогичная история, только там разбираются тише. У Fox, как мне рассказывали, в отделах полетели головы. Даже Disney, у которого на «Чужого» по жанру прав не было в принципе, в собственном маркетинговом отделе устроил ревизию, потому что вся эта схема с параллельной выкаткой мерчандайза, по сути была их фирменным коньком последние сорок лет, но как выяснилось использовалась слишком узколобо.

— Да, сейчас многие забегали, — Спилберг негромко рассмеялся, — Всем интересно, сколько упущенных алмазов лежит на столах их отделов разработки?

— Вот-вот, — кивнул Лукас. — Они теперь будут проверять каждую отклонённую заявку за последние два года. Дополнительных людей наберут, специальные комиссии создадут. Жаль что, ни один из этих ходов не вернёт им ни Скотта, ни замечательную франшизу.

Де Пальма хмыкнул и поднял свой бокал.

— Ладно, тогда давайте за здоровье брюзжащих. Ну и... порядочных бизнесменов, чтоб им век в новостях не появляться.

Спилберг хмыкнул в свой бокал. Карен подняла свой. Лукас чокнулся со всеми по очереди и неторопливо отпил.

— Кстати, — сказала Карен после паузы, — Майкл обещал на этой неделе попробовать выйти на их кастинг-директора. Если у него получится, я расскажу подробности. Звучит, по крайней мере на бумаге, очень даже интересно.

— Расскажи обязательно, — спокойно произнёс Лукас.

***

В маленьком кинотеатре на углу Пятьдесят шестой улицы и Лексингтон-авеню, в мягком кресле второго ряда от заднего, сидел двадцатидвухлетний студент технического колледжа по имени Тимоти Райан и в эту самую минуту совершенно не знал, что он ощущает.

С одной стороны, ощущения у него, по всем разумным меркам, должны были быть прекрасными. Рядом с ним, прижавшись к его плечу так плотно, что между ними не уместилась бы и тонкая страница, сидела девушка его мечты. Девушку звали Кэтрин, она училась на филологическом, на год младше его, и за весь предыдущий месяц Тимоти сумел набраться смелости пригласить её куда-нибудь ровно один раз, к сожалению, это оказалась нудная лекция о творчестве Хемингуэя в публичной библиотеке. Лекция прошла безрезультатно. Кэтрин слушала внимательно, кивала в нужных местах, в конце вежливо поблагодарила и попрощалась, оставив его на ступенях библиотеки с твёрдым ощущением, что между ними не появилось ровным счётом ничего.

Сегодняшнее приглашение в кинотеатр было его вторым и, по его собственному мнению, последним шансом. Все парни в общежитии как один советовали именно эту премьеру. Кто-то из соседей по блоку божился, что эффект гарантирован, и в подтверждение демонстрировал синяки от ногтей собственной подруги на предплечье. Тимоти, не особо следивший за новостями и фильмами, согласился без раздумий, потому что выбора у него, по сути, и не было.

И вот теперь Кэтрин действительно прижималась к нему. Тёплая, мягкая, с этим её невозможным запахом волос, в котором смешивались что-то цветочное, что-то лимонное и что-то совершенно непонятное, от чего у нормального двадцатидвухлетнего парня отшибало здравый смысл начисто. Он мечтал об этом моменте полтора месяца.

Только вот была одна маленькая неприятность.

Сам Тимоти так же прижимался к Кэтрин, но отнюдь не из-за желания получше воспользоваться предоставленной возможностью. Ему было... страшно.

На экране в этот самый момент один из членов экипажа неторопливо обходил тёмный отсек грузового трюма, и в углу кадра, в тени за каким-то паропроводом, что-то мелькнуло. Тимоти готов был поклясться чем угодно, что мелькнуло там нечто длинное, мокрое и совершенно недружелюбное, и от этого мелькания у него внутри ёкнуло так, что он чуть не запищал. Сдерживался он только усилием воли, скрипом зубов и тем последним остатком достоинства, который двадцатидвухлетний мужчина обязан в подобных ситуациях демонстрировать.

«Спокойно», подумал Тимоти, чувствуя, как ладони у него становятся ледяными. «Спокойно, Тим. Это просто кино. Просто кино. Кэтрин ничего не заметила. Кэтрин смотрит на экран. Кэтрин, между прочим, виснет на твоём плече, что является ровно той ситуацией, о которой ты мечтал. Не дёргайся».

В углу экрана снова что-то двинулось.

Кэтрин негромко, почти беззвучно ахнула и вжалась в него ещё сильнее. Тимоти, у которого в этот момент по позвоночнику попеременно бегали две совершенно разные дрожи, очень, очень медленно, собрав остатки своего достоинство и решимости, опустил руку ей на плечо.

Кэтрин даже не возразила. Скорее наоборот, она тут же передвинула голову так, чтобы устроиться у него под боком окончательно, и негромко прошептала ему куда-то в воротник:

— Тим, мне страшно.

— Ничего, — пробормотал Тимоти голосом, который, как ему казалось, прозвучал мужественно. — Мне тоже.

Глава 4

Чёрный «Кадиллак Флитвуд» катился по узкой дороге, поднимавшейся через лесистые холмы, Хадсон-Вэлли, за тонированными окнами медленно проплывали клёны. Сильвия сидела рядом, в строгом тёмно-сером костюме, который отлично подчёркивал нужные линии.

— Дэвид, — наконец произнесла она, не отрывая взгляда от пробегающего за окном пейзажа, — этот парень опасен. Я не могу сказать точно, насколько он хорош, но, по моим прикидкам, если он от меня и отстаёт, то ненамного. Ты уверен, что стоит нанимать такого опасного человека в наше охранное подразделение настолько быстро?

Вопрос вызвал у меня непроизвольную улыбку, которую я даже не стал прятать. Это «наше», брошенное мимоходом и, скорее всего, незамеченное ею самой, говорило о куда большем сдвиге, чем все полугодовые отчёты Бэгли о её адаптации, вместе взятые.

— О моей интуиции уже многие слагают легенды, — ответил я с подчёркнутой серьёзностью. — Не думаю, что в этот раз она меня подвела.

Сильвия повернула голову и посмотрела на меня взглядом, в котором отчётливо читалось женское «ты сейчас серьёзно?». Под этим взглядом мне не оставалось ничего другого, как поднять ладони в знак капитуляции.

— Касл надёжен, — сказал я уже без шуток. — Настолько надёжен, насколько вообще может быть надёжен человек. Бэгли, проведя немало времени за наблюдением, которое, кстати, наш герой будто бы кожей ощущает, и за составлением психопортрета, полностью со мной согласен. А потому я был бы очень рад, если бы он всё же присоединился к нам, и искренне надеюсь, что именно так и произойдёт.

Сильвия покачала головой, признавая, что спорить со мной, когда я уже принял решение, дело неблагодарное.

— Не думаю, что ты оставлял место для надежды, ты рисуешь слишком красивые картины, чтобы быть неуверенным в исходе. Можно даже сказать, что не оставляешь выбора, как и мне когда-то. — Она задумалась. — Видится мне, он клюнул на твой крючок, и теперь тебе остаётся только подсечь. Бэгли показал ему достаточно, чтобы выбить почву из-под ног, и переваривать он это будет долго, возможно, даже что-то проверит лично, побродит по тем подвалам, пройдётся по списку имён, которые в полиции списали в архив или потеряли. Но сути это не поменяет. Другого места, где можно было бы бороться с гнилью его любимой страны, он не найдёт. Все, к кому он мог бы прийти со своей войной, либо мертвы, либо куплены, либо слишком слабы.

Я слушал её и молча кивал. Аргументы повторяли мои почти слово в слово, разве что в её исполнении звучали с заметно большей сухостью.

— Не помню, чтобы я не оставлял тебе выбора, — заметил я, приподняв бровь с самым невинным выражением.

Сильвия закатила глаза с откровенной театральностью.

— Мне очень нравится, когда ты пытаешься выглядеть невинным, Дэвид. Это может даже показаться милым, если не знать тебя достаточно хорошо. — Она снова отвернулась к окну. — Найти то, чего человек жаждет больше всего, и дать ему это таким образом, чтобы он привязался к тебе намертво, чтобы без тебя он попросту не видел другого пути. Мне кажется, или именно на этом принципе ты построил всю компанию?

— Думаешь, мне не стоит давать людям то, чего они заслуживают и чего хотят? — я повернулся к ней с ироничным выражением лица. — И, кстати, ты так и не ответила на мой вопрос.

— Не думаю, что это плохо. Но...

Она оборвала собственную мысль, покачала головой, словно отгоняя что-то ненужное, и какое-то время молча смотрела на проплывающий мимо лес. А потом произнесла одно-единственное слово.

— Симкария.

— Ты же знаешь, я никогда не забывал о своём обещании.

— Знаю. И не тороплю тебя. Лишь напоминаю.

Дальше мы ехали молча, и каждый из нас думал о своём.

Гравийная подъездная дорога к поместью Харди показалась за поворотом, и водитель сбросил скорость, поворачивая между двух старых каменных столбов, на которых до сих пор сохранялись следы от петель давно снятых ворот. Сам особняк выглядел, как и положено выглядеть владению семьи, занимающейся строительством с тех времён, когда Манхэттен ещё застраивался кирпичом.

Трёхэтажный, в стиле дореволюционной классики, с белыми колоннами по фасаду и широкой парадной лестницей, разбегающейся от центрального входа двумя крыльями, выложенными светлым камнем. По бокам тянулись ухоженные изгороди из подстриженного тиса, а слева, на дальней лужайке, виднелись остатки шатра от какого-то недавнего приёма, который рабочие как раз неторопливо разбирали.

Когда я вышел из машины, Анастасия уже ждала нас. На ней было простое тёмно-зелёное платье, поверх которого была накинута короткая курточка, минимум украшений, никакой вычурной причёски, и даже косметика была нанесена в строго необходимом количестве. Ни печали, ни злости, ни привычного снисхождения и превосходства во взгляде. Уставшая, собранная, и потому, надо полагать, по-настоящему серьёзная.

Что было ещё страннее, она даже не посмотрела в сторону Сильвии. Обычно при их встречах ритуальный обмен словесными кинжалами стартовал в первую же секунду, и отточенные колкости в адрес «похотливой охраны» и «назойливой женщины» вылетали вперёд приветствия. Сегодня Анастасия, Сильвию словно и не увидела вовсе.

— Приветствую, Анастасия.

— Дэвид. Спасибо, что приехал.

Сильвия, оценив ситуацию, чуть отстала, дав нам возможность пройти к дому в относительном уединении, пристроившись шагах в десяти позади. Анастасия повела меня в обход, по узкой дорожке из плитняка, через зелёный полукруг к саду роз, который даже на мой неискушённый взгляд был произведением искусства, за ним явно вёлся тщательный уход.

— Так ты можешь хотя бы намекнуть, в чём дело? — произнёс я, когда мы оказались достаточно далеко от дома. — Ты не появлялась на светских мероприятиях уже довольно давно, твоё отсутствие порождает самые разные слухи. С тобой всё хорошо?

Она вздохнула.

— Ничего хорошего, Дэвид. Прости, что вытаскиваю тебя сюда из-за своих проблем, но отец, по сути, не оставил мне выбора. Он отчаянно ищет партнёра, причём в последние месяцы делает это с такой настойчивостью, какой я за ним не наблюдала никогда. Готов идти на многое, на гораздо большее, чем привык. Я не знаю, что изменилось, он мне ничего не рассказывает, но...

Она остановилась у изгиба дорожки, у которого открывался вид, ради которого, надо полагать, эту дорожку и проложили. Кусты роз спускались к небольшому декоративному прудику, и в его глади отражались ровные ряды разнообразных сортов, ещё цветущих в эту пору.

— Он даже заговорил о помолвке. Чтобы, как он выразился, укрепить связи с некоторыми семьями. Я была так зла, что подумывала сделать что-нибудь по-настоящему глупое. — Глаза её на секунду опасно блеснули. — Но потом я посмотрела на сложившеюся ситуацию внимательнее, как ты мне часто советовал и поняла, что случилось что-то действительно серьёзное, раз отец готов на такой шаг. Поэтому мне пришлось остаться рядом, играть роль послушной дочери, встречать гостей, улыбаться, выслушивать брачные намёки, и так далее, и тому подобное.

— И в чём же должна заключаться моя помощь? — спокойно спросил я, созерцая красоту и подумывая, что, когда определюсь с местом своей резиденции, создам всем садам сад, и там обязательно найдётся место розам.

Она помолчала, разглядывая отражение в воде, видимо собираясь с духом перед тем, как произнести следующие слова.

— Прости, Дэвид. Я знаю, что это эгоистично, и просить о таком сверх всякой меры, но прошу, помоги отцу. Я уверена, что всё дело в компании, наступил какой-то кризис, нарисовался серьёзный конкурент или что-то ещё, чего он не выносит за семейный стол. Договорись с ним как-нибудь. Я не хочу выходить замуж по его указке. Возможно, я веду себя как избалованная принцесса, как ты мне периодически и намекал, но я не хочу быть разменной монетой в делах отца. — Она грустно улыбнулась. — Ты единственный, к кому я могу обратиться. Прошу, помоги, и я обязательно верну тебе этот долг.

— Прямолинейно, — после некоторого молчания проговорил я, переводя взгляд с роз на её лицо. — Правда, было бы намного лучше, если бы ты предупредила меня о причине заранее, а не использовала наше знакомство, отрезая пути отхода.

Она кивнула, не поднимая глаз.

— Извини. — Почти шёпотом она добавила: — Ты всё ещё можешь уйти, я объяснюсь перед родителями.

Мне осталось лишь хмыкнуть, несмотря на моё недовольство, ситуация всё равно оставалась для меня выгодной.

— Как бы там ни было, ты могла и не использовать эту уловку, я бы постарался тебе помочь в любом случае, думаю, ты знаешь меня уже достаточно давно, чтобы понимать, что я всегда стараюсь помочь своим знакомым. Насчёт этой ситуации ничего обещать не могу. Но, по крайней мере, постараюсь сделать всё от меня зависящее.

Она подозрительно резко отвернулась и долго молчала, прежде чем продолжить.

— Спасибо, Дэвид.

Мысленно я уже прокручивал имеющиеся вводные. Старший Харди и в самом деле всполошился, моя разведка ещё неделю назад принесла мне первые сводки об этом, в них отмечалась резко выросшая активность переговоров с потенциальными партнёрами в строительном секторе. Самой причины выяснить не смогли, времени было мало, да и Харди был человеком далеко не глупым, чтобы давать очевидные намёки. Зато сейчас, при чуть более внимательном взгляде на ситуацию, картина приобретала интересные очертания.

— Я этого не забуду. — Анастасия словно сбросила невидимый груз с плеч и заметно оживилась. — Если за мою проблему взялся знаменитый Дэвид Миллер, мне остаётся лишь ждать очередного чуда.

— Такой искренней лести я от тебя никогда не слышал. Я же тут не в роли очередного жениха? — поинтересовался я с улыбкой, наблюдая за её реакцией.

Она фыркнула.

— Если бы ты любил отчёты хоть капельку меньше, я бы восприняла этот вопрос как предложение, от которого трудно отказаться. Но я давно уже вижу, что к такого рода отношениям ты пока не готов, поэтому представила тебя отцу как того, кто может помочь. И только. Но если ты всё же решишь наста...

Я прервал её жестом руки.

— Мы с твоим отцом знакомы. Не очень близко, но достаточно, чтобы обращаться напрямую. Интересно, почему он не позвонил мне сам. Если ты говоришь, что он устроил много встреч за это время, моя кандидатура должна была всплыть в списке одной из первых.

— Я и сама до конца не понимаю, — она пожала плечами, поправляя выбившуюся прядь. — Но, как мне кажется, всё дело в масштабе.

— В масштабе?

— Я внимательно следила за тем, кого отец принимал в последние месяцы. И, если мои наблюдения верны, то он приглашал только тех, кого мог более или менее уверенно контролировать. Партнёры, наследники более слабых семей, владельцы фирм, которые без Hardy Group прогорят за полгода. Ты в этот круг не входишь. Мне до сих пор не верится, где ты оказался спустя всего пару лет с нашей первой встречи на балу Кэтрин. Не думаю, что тебя кто-либо в этом городе ещё в состоянии контролировать. Отсюда, надо полагать, и его осторожность.

— Это комплимент? — я приподнял бровь.

Она кивнула, не вставив никакой шутливой реплики.

— Комплимент, причём произнесённый с искренностью и без капли кокетства, от самой Анастасии Харди. Я запечатлю этот момент в самом сокровенном уголке моего сердца. – проговорил я, и вправду немного удивлённый.

— Это искренний комплимент, наполненный завистью, — серьёзно ответила она. — Ты и вправду многого достиг, в отличие от меня...

Я уже открыл рот, чтобы прервать этот неожиданно упаднический настрой какой-нибудь подходящей фразой, но она не дала мне ни секунды.

— И тем более, я обещала, что сегодня не будет кокетства. А то вдруг ещё убежишь.

Я не стал ей говорить, что похожий момент уже проскочил.

***

Внутри особняка пахло сухим деревом и средством для полировки паркета, откуда-то со стороны кухни тянуло запахом томившегося в духовке мяса, от чего в животе ненавязчиво заурчало. Дворецкий, человек, видимо, состарившийся в этом доме, принял у нас верхнюю одежду.

Уолтер Харди ждал нас в большой гостиной, у камина, в котором умеренно потрескивали поленья. Мы с ним встречались не очень часто, но всё равно были давно представлены друг другу и имели не мало совместных дел. Высокий, сухощавый, с прорезанными морщинами вокруг глаз и седыми висками, он выглядел именно так, как большинство представляет себе богатого добродушного старичка. Правда, стоило заглянуть в его глаза, и сразу возникала ассоциация с актёром, что в моей прошлой жизни сыграл патриарха семьи Ланнистеров, от чего становилось понятно, почему с этим добродушным старичком стараются не затягивать переговоры.

— Мистер Миллер, мы очень рады, что вы смогли почтить нас своим присутствием. Сроки мы вам дали сжатые, а у человека вашего положения подобное приглашение могло вызвать определённые сложности.

— Мистер Харди, ради приятной компании я с радостью передвинул пару встреч на следующую неделю.

Он позволил себе мягкую сдержанную улыбку и кивнул в сторону женщины, поднявшейся с дивана у окна.

— Полагаю, с моей супругой вы знакомы пока только заочно. Лилиан, дорогая.

Лилиан Харди была довольно известной женщиной, её фотографии часто мелькали в светских хрониках. Высокая блондинка, с красивым лицом, на котором проступали следы возраста, пусть и не так явно, как у её мужа, с пышной причёской, в платье цвета слоновой кости со сдержанной, но различимой золотой вышивкой по корсажу. Её осанка и манера держаться сразу выдавали в ней человека, не привыкшего гнуть спину, и я был уверен, что формировалось подобное поведение с раннего детства.

— Мистер Миллер, я столько о вас слышала за последний год, что у меня возникает ощущение, будто мы хорошие знакомые.

— Надеюсь, не всё из услышанного дошло до вас в искажённом виде. У моей пресс-службы в последнее время ощутимо выросла нагрузка, и они порой не успевают опровергать все приписываемые мне подвиги.

— О, обо всех ваших подвигах мне рассказывала Анастасия, а ей я склонна верить значительно больше, чем светским хроникам.

Анастасия за моей спиной негромко хмыкнула, и я мысленно отметил, что её мать, наблюдает за дочерью с куда большим вниманием, чем та, надо думать, замечает.

В гостиной мы надолго не задержались и перешли в столовую, небольшую по меркам этого дома, с длинным, но не чрезмерно, дубовым столом, накрытым на четыре прибора. Никаких посторонних, никаких партнёров, никаких дальних родственников, заглянувших на огонёк, такой уровень приватности говорил о многом. Не получи я подтверждения от Анастасии заранее, я бы вполне мог решить, что меня пригласили на обычный семейный ужин в роли зятя.

Подавали салат с утиной грудкой, после которого следовала запечённая ягнятина с розмарином и молодым картофелем, дальше последовал десерт – лимонный тарт с тонкой меренговой шапкой. Серьёзная беседа началась только когда мы подошли к десерту, до этого мы успели пройтись по последним новостям с Уолл-стрит, обсудить нашумевшие в прессе слушания в Конгрессе по новому экологическому законопроекту и легонько коснуться прошедшего недавно сезона Мировой серии, в которой Харди-старший, как выяснилось, болел за «Pittsburgh Pirates» по причинам сугубо сентиментальным, восходящим к послевоенным годам его юности.

— Удивительно, что человек, занимающийся столькими направлениями сразу, ещё умудряется следить за бейсболом, — заметил он, аккуратно разрезая десерт.

— Я не сказал бы, что слежу, — честно ответил я. — Скорее, мои сотрудники периодически обновляют моё представление о происходящем в спорте, поскольку без этого мне было бы трудно поддерживать беседу с такими людьми, как вы. Признаться, полностью отсмотренных матчей у меня за последний год набралось от силы два, и оба пришлись на выезды, в которых я физически не мог заниматься делами.

— А я-то надеялась, что вы скажете что-нибудь возвышенное про связь поколений и национальный спорт, — Лилиан позволила себе тонкую улыбку.

— Боюсь, у меня для таких речей слишком честный язык, миссис Харди. К тому же подозреваю, что в этом доме все возвышенные слова про национальный спорт вы давно слышали в исполнении значительно более красноречивых ораторов.

— Вы управляетесь со словом ничуть не хуже тех ораторов, что нас посещают. Смотреть матчи исключительно ради поддержания темы за столом, не кажется ли вам это таким же бессмысленным, как и возвышенные слова про национальный спорт?

— Почему же? Каждый из нас сам решает, что для него имеет смысл, а что нет. Всё, что помогает мне вести дела, смысл для меня имеет, и бейсбол входит в этот список без всякого внутреннего сопротивления. — Я не сдержал короткой усмешки и мысленно отметил, что в молодости эта женщина, надо полагать, не уступала собственной дочери, а возможно, и заметно превосходила её. — Как бы то ни было, у меня есть и искренняя страсть, и принадлежит она баскетболу. Наше обувное подразделение в последнее время предлагает многим звёздным игрокам нашу новую спортивную линейку, и, надо сказать, видеть на паркете тех, кем ты в своё время восхищался, в твоей собственной обуви, вызывает немало положительных эмоций.

— А я-то думала, ваша страсть исключительно к цифрам в отчётах, — она лукаво приподняла бровь. — Признаться, было бы любопытно понаблюдать, как вы выплёскиваете свои эмоции на трибуне, если, конечно, вы вообще успеваете туда выбираться.

— Один или два раза за сезон выбираюсь. — Я не стал добавлять, что преимущественно туда, где можно совместить игру с парой полезных знакомств в ложе.

— Приятно слышать, что вы находите время для отдыха. Но раз уж речь зашла о спорте, не могли бы вы утолить моё любопытство, мистер Миллер? — Увидев мой кивок, она продолжила: — Правда ли, что ваш путь начался с букмекерских контор? Эти пересуды мне настолько наскучили, что хочется наконец услышать правду от первоисточника.

Я аккуратно вращал бокал за ножку.

— Да, миссис Харди, именно так всё и началось. — Я позволил себе короткую полуулыбку, в которой читалась лёгкая ностальгия. — В моих тогдашних обстоятельствах доступных вариантов было слишком мало, и каждый из них, нёс определённый уровень опасности. Остановившись на букмекерских конторах, я смог скопить начальный капитал, необходимый для всего последующего.

— Без риска не бывает награды, — она уважительно кивнула. — Нужно отметить, что ваш способ самый рискованный из всех мною услышанных, поставить всё на кон, имея лишь приблизительные расчёты, требует немалого мужества. Хотя, глядя на ваши нынешние успехи, можно сделать вывод, что приблизительными ваши расчёты не были никогда. Хочется так же сказать, что ваша история освежает. Большинство гостей в подобных разговорах рассказывает сказку о трудолюбивом дедушке-иммигранте и о школьных годах за прилавком.

— У меня нет ни такого дедушки, ни такого прилавка, миссис Харди. Поэтому приходится обходиться правдой.

— Анастасия предупреждала меня, что с вами нужно держать ухо востро, — сказал Уолтер, наблюдая за нашим обменом с явным удовольствием. — И то, как вы общаетесь с моей женой, лишь подтверждает её слова. Лилиан имеет привычку смущать наших гостей, но вы, как оказалось, крепкий орешек.

— Папа, ты несправедлив, — Анастасия отпила воды. — Я всегда давала Дэвиду самую честную характеристику, какую только можно дать.

— Уж тебе ли быть в этом честной, — пробормотала её мать, и в этом полушёпоте промелькнуло столько материнской иронии, что я едва не подавился.

Анастасия покраснела, что по моим прикидкам случалось примерно никогда, и Лилиан, очень довольная произведённым эффектом, повернулась ко мне с видом человека, набравшего очко в давно идущей домашней игре.

— Расскажите лучше, мистер Миллер, как вам удалось свести столь близкое знакомство с такой неоднозначной личностью, как Говард Старк? Анастасия рассказала нам прискорбно мало о том вечере, с которого, я подозреваю, и началось ваше с ним партнёрство.

— Какой бы неоднозначной личностью вы ни считали мистера Старка, миссис Харди, он остаётся бизнесменом, и, что не менее важно, человеком науки, искренне желающим прогресса в той сфере, которой занимается. А потому, нам было что предложить друг другу, причём всё совпало так удачно, что партнёрство состоялось без излишних взаимных уступок.

— На моей памяти было немало тех, кто хотел заключить с ним партнёрство, и в итоге оказывался либо у него в подчинении, либо получал такой отказ, от которого ещё долго оправлялся. Ваша способность растопить его сердце вызывает моё искреннее любопытство.

— Я бы не назвал это «растопить сердце», миссис Харди. Скорее, мы оба пришли на ту встречу с домашними заготовками, и мои заготовки превзошли его ожидания. Этого, в сочетании с моим искренним нежеланием лезть на его поле, оказалось достаточно для разумной договорённости.

— Спасибо, что утолили моё любопытство, — задумчиво проговорила она, явно уходя куда-то в свои мысли.

— Раз моя жена наконец утолила свой интерес, мне хотелось бы выразить вам свою благодарность, мистер Миллер, — наконец вступил в разговор Уолтер, — за то, что не забыли про Hardy Group, когда подбирали подрядчиков для вашего с мистером Старком начинания. Объёмы оказались серьёзнее, чем кто-либо из нас рассчитывал, и, присоединившись к этому направлению, мы получили не только хорошие контракты, но и ряд новых лицензий, которые в подобной ситуации важны для нас не меньше, чем сами контракты. Надеюсь, мой небольшой знак благодарности добрался до вас в целости и сохранности.

Мои губы против моей воли поднялись вверх. «Небольшой знак благодарности» в исполнении Уолтера Харди означал тёмно-зелёный, тщательно отполированный Aston Martin V8 Vantage семьдесят девятого года выпуска, прибывший в мой гараж месяц назад с короткой запиской, в которой значилось только «С уважением, У. Х.».

— Новая красавица заняла должное место в моём небольшом гараже, мистер Харди. Я, признаться, какое-то время сомневался, корректно ли будет принять подобный подарок, но решил, что отказывать в подобном жесте было бы непростительной грубостью. Так что да, она получила всё положенное ей внимание.

— Очень рад это слышать. Машина хорошая, как и человек, которому она в итоге досталась.

Прокладка новых линий связи, в которые мы с мистером Старком вложились, потребовала решения такого количества согласовательных, регуляторных и сугубо строительных вопросов, что к подбору подрядчиков нам пришлось подойти с особенной тщательностью. Дело это было новым по сути, и нигде в стране до сих пор линии подобного формата и в подобных объёмах не прокладывались, а значит, и стандарты приходилось создавать на ходу, согласовывая каждый шаг с тремя десятками инстанций в трёх штатах одновременно. Hardy Group зашла в проект на удобных для каждой стороны условиях, и за прошедшие месяцы успела взять на себя серьёзный кусок работ по согласованиям с муниципалитетами, по утверждению новых нормативов прокладки на уровне штатов и по другой рутине, в которой имела колоссальный опыт. Так что, по совести говоря, оставался открытым вопрос, кто кому в итоге помог больше.

— Раз уж мы перешли к благодарностям, мой знакомый всё никак не может вас поймать, дабы передать вам свою признательность, — Уолтер аккуратно положил приборы на тарелку. — Он работает в Морском регистре, и о вашей верфи отзывается с благодарностью и облегчением, которое у людей его уровня бывает не часто. Логистический ад той области у него наконец выровнялся. К сожалению, его коллеги, насколько я знаю, постоянно находят способы к вам придраться, но это обыденное дело в столь масштабных направлениях. Вам, должно быть, понадобилось огромное количество специалистов, чтобы возвести подобную жемчужину?

Я задумался, в этих словах было спрятано многое. Внешний слой представлял собой простой комплимент, который от хозяина дома гостю прозвучал бы естественно. Внутренний слой содержал аккуратное напоминание о том, что в строительстве самой верфи Hardy Group, в отличие от ситуации с прокладкой линий, участия не приняла, и что человек, который работает в Морском регистре, об этом, разумеется, прекрасно осведомлён, и при желании легко поможет уладить немало возникающих вокруг проекта вопросов. Разумеется, в том случае, если для Hardy Group найдётся место в следующих столь же масштабных стройках.

— Передавайте вашему знакомому, что я рад помочь государственным служащим, оберегающим покой простых граждан. — Я позволил себе короткую усмешку, отдавая должное аккуратности заходов хозяина. — На том этапе у меня сработали несколько старых знакомств, и распределение подрядов сложилось так, как сложилось. Тем более, у нас впереди запланировано ещё немало подобных строек, и, я подозреваю, вы могли слышать о нашем достаточно крупном проекте, который мы пока не выводим в публичное поле, но в котором Hardy Group, могла бы принять участие.

Старик задумался.

— Это, случайно, не связано с появлением ваших людей на пороге станкостроительной Warner & Swasey? — поинтересовался он негромко. — После успеха верфи, куда, надо сказать, давно не заходили серьёзные инвестиции, за вами стали следить многие промышленники. Хотя, я думаю, для вас это давно не новость.

Я медленно кивнул, отдавая должное его сети информаторов. Старик задумчиво откинулся на спинку стула, и какое-то время крутил в руке вилку, что-то прикидывая.

— Негоже говорить о делах за столом столь явно, — неожиданно вмешалась Лилиан, наконец отойдя от своей задумчивости. — Расскажите нам лучше о вашей даме сердца, Дэвид. Я ведь могу обращаться к вам прямо?

Мне оставалось только кивнуть, и одновременно с этим я ощутил, как моя улыбка чуть дёрнулась в уголке рта, что от внимательного взгляда хозяйки, разумеется, не ускользнуло. Лилиан получила укоризненный взгляд от собственной дочери, на который, впрочем, ответила индифферентным выражением лица. Анастасия, против моих ожиданий, в разговор лезть не стала, ограничившись этим самым укоризненным взглядом и больше никак свою позицию не обозначив.

— Ох, миссис Лилиан, — спокойно ответил я, — в моём сердце место есть только для Aegis. К сожалению, именно она забирает всё моё время и все мои силы, отчего места для кого-либо ещё там попросту не остаётся.

— Да, я слышала об этом. И, признаться, видела взгляды Кэтрин Холлоуэй, когда она на одном из недавних приёмов рассказывала о вас как о самом усердном дельце из тех, кого ей доводилось знать.

В этот раз сохранить лицо оказалось чуть сложнее. Эта женщина обладала не очень приятным даром находить если и не болевые, то хотя бы неудобные для собеседника темы, и подносить их с самым невинным лицом. Кэтрин Холлоуэй, супруга видного политика, с которым мы до сих пор отлично сотрудничаем, в своё время прозрачно намекала на возможность углубить наше с ней знакомство в направлении, в котором её супруг этого углубления, мягко говоря, не одобрил бы. После моего вежливого отказа потребовалось довольно много времени, прежде чем наши с ней отношения вернулись в нормальное русло.

— Про ваши деловые успехи Кэтрин говорила с тем же воодушевлением, с каким обычно рассказывала о делах собственного супруга, — продолжила Лилиан, ничуть не смущаясь. — Возможно, вы нацелились на её кузину, о которой я ничего не знаю, и она уже мысленно приписывает вас к своей семье?

Анастасия даже не пыталась скрыть, что ей самой интересна тема, поднятая её матерью. Я аккуратно протёр уголки рта салфеткой.

— Мы с миссис Холлоуэй довольно давно состоим в одном и том же конном клубе, миссис Лилиан. Нас при желании можно назвать друзьями, которые поддерживают общение уже не первый год. Никаких иных целей у этой дружбы ни с моей, ни с её стороны нет. Как и со стороны её кузины, которой, насколько мне известно, не существует.

— Какое сдержанное определение для вашей связи с женщиной, которая, насколько я знаю, проявляет к вашим мероприятиям интерес ничуть не меньший, чем к мероприятиям собственного мужа.

— Миссис Лилиан, — я позволил себе мягкую улыбку, не уступающую её собственной по уровню невинности, — мне кажется, вы забыли упомянуть, чем обусловлен столь рьяный интерес. Чаще всего я появляюсь на мероприятиях, связанных с благотворительностью, что, насколько вам должно быть известно, является любимым делом миссис Холлоуэй.

— Ох, спасибо, что освежили мою память, — она негромко рассмеялась. — Вы умеете указать на самое важное.

— Когда мне задают столь интересные вопросы, я не могу удержаться, чтобы не дать достойного ответа.

— Надеюсь, это лесть?

— Это констатация, которую при желании можно интерпретировать в любом из удобных вам направлений.

Анастасия, как я заметил краем глаза, переводила удивлённый взгляд с меня на свою мать, явно желая что-то сказать, но не решаясь. И тогда в разговор снова аккуратно вмешался Уолтер. Видя, что супруга разошлась не на шутку на одной из своих любимых тем, он негромко прокашлялся и аккуратно перевёл беседу обратно в деловое русло.

— Не могли бы вы рассказать про ваши вложения в Янгстаун и в соседние города, мистер Миллер? Я слежу за этим направлением не первый месяц и, признаться, не до конца понимаю экономики того, что вы там делаете. Заводы, насколько мне известно, поднимаются дорого, а отдача от них в нынешних условиях у большинства игроков отрасли стремится к нулю. Юг сейчас намного предпочтительнее по любым показателям.

— Отдача у нас тоже не сразу выйдет на уровень, который понравился бы классическому аналитику, — кивнул я. — Но мы рассматриваем это направление не как одну отдельную инвестицию, а как комплекс. У нас там собственное производство, собственный сбыт, собственная логистика, собственная сеть подбора и обучения кадров. Каждый отдельный элемент при честной бухгалтерии выглядит сомнительно. А вот сложенные вместе, они дают цифры, при которых аналитик начинает смотреть на нас с удивлением.

— И с явной симпатией со стороны местного населения, насколько я слышал.

— Симпатия местного населения, это не цель, а побочный продукт. Если люди в городе работают, получают приличную зарплату и видят, что их детям есть во что одеться в школу, симпатия появляется сама. Я бы не сказал, что мы её специально выращиваем.

— Хорошо сказано, — Лилиан слегка улыбнулась. — Я бы выписала эту фразу на отдельный листок и повесила в кабинете у некоторых наших знакомых.

— Я бы выписал в кабинете у себя самого, чтобы не забыть собственные слова через полгода, — отозвался я, и за столом послышались сдержанные смешки.

После этого атмосфера за столом окончательно пришла в норму. Лилиан, видимо, перестала отрабатывать какие-то интересовавшие её темы, и до конца ужина вела себя как идеальная собеседница, к разговору с которой не имелось ни единой претензии.

***

После плотного ужина мы наконец отправились в кабинет Харди-старшего. Пять лет назад я и подумать не мог, что когда-нибудь буду посещать подобные кабинеты столь часто. Будь это прошлый я, мне здесь даже находиться было бы некомфортно. Всё в этой комнате говорило о высоком положении своего владельца: дубовый стол, явный раритет, ещё конца прошлого века, глобус, обтянутый настоящей кожей, с такой же ручной росписью береговых линий, и красивый шкаф, в котором стояло немалое количество книг, преимущественно справочных и юридических. У дальнего окна, открывавшего вид на сад, стояли два глубоких кожаных кресла, разделённых низким столиком, и именно к ним он меня и подвёл.

— Располагайтесь, мистер Миллер. Виски? Бурбон? Коньяк?

— Если у вас найдётся хороший бурбон, не откажусь. Лёд не нужен.

— Найдётся, разумеется.

Два хрустальных стакана наполнились тёмно-янтарной жидкостью, и Уолтер, поставив один передо мной, опустился во второе кресло, тщательно расправив полы пиджака. Какое-то время мы молча наслаждались напитком, и я мысленно отметил, что бурбон у него и в самом деле был хорош. Не лучший из того, что мне доводилось пробовать, но где-то совсем недалеко от этого уровня.

— Пока мы не перешли к тому, ради чего здесь, собственно, и собрались, мне бы хотелось похвастаться своей коллекцией, — он кивнул в сторону резного шкафа у стены. — Когда я только попробовал свою первую сигару, мной овладела мало с чем сравнимая страсть попробовать как можно больше табачных листов. Не столько ради самого курения, сколько ради знакомства с традициями тех или иных стран, компаний, семей. За каждой хорошей сигарой стоят годы экспериментов и селекции, и иногда за одной этикеткой прячется история куда более длинная, чем биография иного известного человека. Возможно, я говорю слишком возвышенно о столь примитивных, казалось бы, вещах, но именно так это видится мне.

Я поднялся вместе с хозяином кабинета и подошёл к шкафу. Мной и вправду овладел искренний интерес, потому что в нашем мире не так часто встречаются вещи, к которым человек подходит с подобным трепетом, и наблюдать за этим, как минимум, любопытно. Уолтер тем временем неторопливо открывал одну за другой коробки, выложенные в шкафу в строгом, видимо, ему одному понятном порядке, и комментировал каждую.

— Вот, к примеру, «Cohiba Lancero» начала шестидесятых, из первой партии, которую делали лично для Фиделя, ещё до того, как они вышли в коммерческую продажу. У нас в Штатах их по эмбарго не должно быть в принципе, но определёнными путями, через определённых людей, до моей коллекции эта коробка в своё время добралась. Открывать я её, не открываю, держу скорее, как памятник эпохи. — Он перешёл к соседней полке. — Дальше «Hoyo de Monterrey Double Corona», классика, в которой нет ни одной лишней ноты, всё на своих местах. Доминиканские «Davidoff» конца семидесятых, которые они делали ещё до конфликта с владельцами марки. Через пару лет таких уже не будет, и эти коробки в один прекрасный момент станут стоить совершенно неприличных денег. Доминиканские «Macanudo», как раз шестьдесят восьмого года, очень мягкие, для тех, кто только знакомится с этим миром. И, наконец, «Romeo y Julieta Churchill», та самая, что в своё время курил человек, благодаря которому марка и получила своё нынешнее имя.

— Впечатляющая коллекция, мистер Харди.

— Я её собирал тридцать с лишним лет. Если позволите, я с удовольствием закурю одну. Вы, кстати, не возражаете?

— Не возражаю. Мне не очень нравится, когда курят в помещении, но, когда это делается с такой коллекцией, мне даже немного интересно понаблюдать со стороны.

— Насколько я знаю, вы не курите? Не желаете попробовать?

Я уже было открыл рот, чтобы вежливо отказаться, как отказывался от подобных предложений всегда, но что-то меня в этот момент придержало.

— Я никогда не курил, мистер Харди. И, по правде говоря, очень давно дал себе слово, что начну только при достижении одной определённой цели. Сейчас до этой цели ещё далеко, но, если рядом есть профессионал, нужно пользоваться таким шансом. Не могли бы вы посоветовать, с чего стоит начать? По достижению своей цели, я закурю именно её.

Он искренне улыбнулся.

— Стать наставником Дэвида Миллера в таком деле, как курение сигар, это, надо сказать, большая честь. Я постараюсь не подвести.

Он тщательно выбрал для меня сигару из «Macanudo», лежавшую в специальной коробке, выложенной внутри тонким кедровым шпоном. Достал её аккуратно, повертел в пальцах, поднёс к носу, удовлетворённо кивнул.

— Эта довольно мягкая, мистер Миллер. Раскроет вам все лучшие стороны курения без серьёзного удара по голове. После неё вы либо захотите попробовать что-нибудь покрепче, либо поймёте, что это не ваше, и в обоих случаях вы получите честный, неискажённый опыт. А теперь, если позволите, я покажу, как это делается.

Он неторопливо обрезал сигару специальным гильотинным ножиком, придерживая её двумя пальцами. Потом достал длинную кедровую щепу, поджёг её от настольной зажигалки, и какое-то время прогревал ножку сигары ровным, плавно движущимся пламенем, не поднося огонь к самому листу. Только когда вся торцевая поверхность стала равномерно тёплой и слегка изменила цвет, он наконец взял её в губы и сделал первую, длинную, идеально ровную затяжку. Дым потянулся к потолку густой, насыщенной струёй, в которой даже мой не самый тренированный нос уловил ноты сухофруктов и тёмного шоколада.

— Хороший табак, — заметил он, выпуская первое колечко дыма к потолку. — Я давно для себя решил, что если уж я позволяю себе одну сигару в неделю, то она должна быть такой, чтобы я её действительно запомнил. Иначе теряется весь смысл.

— Разумный подход.

— Я искренне надеюсь, что вы быстро достигнете своей цели, чтобы спокойно скурить эту прелесть, — произнёс Уолтер. — Тем более, зная вас, я не сомневаюсь, что цель поистине грандиозна, а от того и моя сигара навсегда отпечатается в вашей памяти, что делает меня довольным.

— Спасибо, мистер Харди.

— Так вот, мистер Миллер. Думаю, пора перейти к делу, которое я и так изрядно отложил.

— Внимательно слушаю.

— Мы с вами знакомы уже почти три года, — продолжил он, неторопливо устраивая сигару на краю пепельницы. — Я хорошо помню тот период, когда, будем говорить прямо, началась ваша война с криминалитетом. Мы тогда хорошо поработали вместе.

— Да, я хорошо это помню. Никогда бы не подумал, что определённые группы лиц могут так явно вмешиваться в строительные дела и так помыкать профсоюзами.

— Такая тенденция сохранялась довольно долгое время, и с ней было практически невозможно бороться обычными методами. Мой отказ заходить в определённые схемы в начале семидесятых обходился мне всё дороже с каждым годом, и к моменту нашего с вами знакомства это уже начинало угрожать структуре компании. Ваши контракты, мистер Миллер, и те контракты, которые посыпались после вашей войны, в буквальном смысле вытащили Hardy Group из довольно скверной ямы. Я об этом, поверьте, не забываю.

— Я это вижу, и я это ценю. Hardy Group всегда предоставляет нам лучшие цены и лучших специалистов.

— Поэтому, — он сделал паузу, посмотрел на свою сигару, потом на меня, — я считаю, что обязан говорить с вами начистоту и без той самой словесной хореографии, к которой меня приучили шестьдесят лет жизни в обществе, где без неё попросту не обойтись.

— Так было бы лучше для всех.

Он отложил сигару, сложил руки на коленях и, глядя мне прямо в глаза, заговорил.

— У меня рак, мистер Миллер.

Подобный поворот меня удивил, и удивил, надо сказать, серьёзно. Я перебрал множество возможных вариантов этой встречи, от попытки втянуть меня в очередной проект до предложения о слиянии активов, но до такого варианта в своих прикидках попросту не дошёл. Хотя, если присмотреться к Уолтеру внимательнее, некоторые признаки этого можно было заметить ещё за столом: землистый оттенок кожи, едва уловимая вялость движений, которую он искусно скрывал под маской неторопливости и осанка, которая выдаёт всю его усталость.

— Вы не боитесь доверять мне такую информацию, мистер Харди? Если бы я захотел, я мог бы за пару дней организовать утечку, при которой ваши акции к концу недели потеряли бы процентов двадцать стоимости, а это, при размерах вашей компании, означало бы убытки в сотни миллионов.

Он не отвёл взгляда. Поднялся, неторопливо подошёл к окну, и какое-то время стоял ко мне спиной, глядя в темнеющий сад.

— Рано или поздно эта информация всё равно всплывёт. Скрывать её бесконечно невозможно. У меня есть лечащий врач, у врача есть медицинская страховка, у страховой есть бумажный след, который при должном желании поднимают за неделю. Поэтому вопрос не в том, узнает кто-нибудь или нет, а в том, кто узнает первым, и насколько подготовленным я буду к этому моменту. Сейчас мне нужно довериться хоть кому-то. А ваша репутация, как бы её ни мусолили в разных изданиях, слишком чиста, чтобы прибегать к подобного рода манипуляциям. Вы никогда так не делали раньше, и я не вижу повода, по которому вы начали бы делать это теперь.

— Ради компании с оценочной стоимостью в миллиарды долларов, мистер Харди, всегда можно и потерпеть подобные мелочи. Вы же лучше меня знаете, как бывает в нашем мире. У человека с достаточным влиянием всегда найдутся возможности остаться чистым в любой ситуации.

— Возможно. Но в любом случае за спиной такого человека пошли бы пересуды как о ненадёжном партнёре. У вас за спиной таких пересудов нет. Я наводил справки, и наводил их не у двух или трёх случайных собеседников. У вас репутация человека жёсткого, который не прощает ни предательства, ни перебежчиков, я не буду делать вид, что не слышал к каким итогами пришли такие личности. Но в отношении тех партнёров, которые с вами честны, вы демонстрируете достаточный уровень поддержки, чтобы их тайны и секреты не просачивались на всеобщее обозрение, а дела шли в гору.

— Признаться, не знал, что обо мне ходят такие слухи. Но своих партнёров я и вправду не предаю, до тех пор, пока они сами не решат сделать что-то подобное в мой адрес. — Я отпил бурбона. — Насколько всё плохо со здоровьем? Я слышал, что некоторые формы вполне поддаются лечению.

— К сожалению, мой случай неоперабельный. Прогноз, который мне дали, варьируется от шести месяцев до полутора лет, при условии, что я буду выполнять все рекомендации, что, как вы понимаете, в моём положении и при моём графике не всегда возможно.

Мне даже стало грустно, и эту грусть я не сразу смог в себе придушить, как обычно поступал на переговорах. Харди честный бизнесмен, а таких в наше время встретить, прямо скажу, очень непросто. Он даже многих чиновников держал в узде тем, что отказывался играть по их правилам, боюсь, после его смерти из всех щелей повылезает столько ублюдков, что разгребать это придётся долго.

— Я искренне вам соболезную, мистер Харди. И, разумеется, постараюсь помочь. В конце концов, я уже пообещал вашей дочери, что сделаю всё возможное.

— Моей дочери... — Он повернулся от окна, на его лице была улыбка. — У вас с Анастасией сложились на удивление хорошие отношения, мистер Миллер. Вы единственный из всего бесчисленного количества её знакомых, кого она позвала, когда ей понадобилась помощь.

Я кивнул, не перебивая.

— Я знаю свою дочь достаточно хорошо, чтобы предсказывать её реакции, — продолжил он, опускаясь обратно в кресло и вновь беря сигару. Затянулся неторопливо, выдохнул дым к потолку. — Когда я завёл с ней разговор о возможной помолвке и о том, что мне придётся посмотреть в сторону некоторых семей, я был совершенно уверен, что она поведёт себя именно так, как повела. Анастасия с раннего детства не выносит ничего, что воспринимает как навязанное мнение.

Я медленно поставил стакан на столик.

— Вы хотите сказать, что вы сознательно нагнетали ситуацию вокруг помолвки, чтобы спровоцировать её на определённое действие?

— Именно так, испугавшись по-настоящему, она сделала ровно то, чего я от неё ждал. Обратилась к человеку, которому действительно доверяет, и попросила о помощи в моих делах. Это показывает мне, что после моей смерти она сможет положиться на этого человека, и я, признаться, искренне рад, что этим человеком оказались вы, Дэвид.

— Вы хитрец, мистер Харди. Но, не слишком ли много переменных в этой схеме и не слишком ли много усилий, потраченных на то, что можно было организовать одним телефонным звонком? Понимаю, прямой звонок не продемонстрировал бы вам того доверия ко мне, которое вы хотели увидеть от вашей дочери, но он сэкономил бы вам немалое количество времени и сил, которых у вас, при всём моём уважении, не так много в запасе.

— Время, как вы выразились, потрачено далеко не впустую. Под предлогом подбора партнёров я укрепил связи с десятком семей, с которыми давно собирался поговорить, но всё откладывал. Анастасия за эти месяцы познакомилась с массой людей, имена которых ей пригодятся в ближайшие годы, и научилась вести деловые беседы там, где раньше она вела беседы исключительно светские. Этот этап, мистер Миллер, окупился даже без сегодняшнего разговора с вами.

— А что касается её выбора?

— Я не был уверен, кого именно она в итоге позовёт. Но, если быть до конца честным, я очень рассчитывал на вашу кандидатуру. На крайний случай меня устроил бы любой человек, которому она доверяет настолько, чтобы попросить о серьёзной помощи, потому что само наличие такого человека в её ближнем круге было бы для меня хорошим знаком.

Я не мог не восхититься этим человеком. Манипуляция людьми была темой, к которой я относился с лёгкой брезгливостью, хотя, разумеется, порой и сам к ней прибегал. Но видеть, как старый и опытный лис устраивает такую многоходовку, было зрелищем по-настоящему занимательным. Наблюдать за профессионалом всегда приятно.

— А что, если бы она всё же устроила глупость? — поинтересовался я. — Шанс этого, при всём моём уважении к вашему знанию собственной дочери, был отнюдь не нулевым.

— Шанс был невелик, я знаю свою дочь.

— И всё же, как бы невелик он ни был, он был.

— Не заставляйте отца думать о том, о чём он думать не хочет, мистер Миллер.

Я коротко наклонил голову, давая понять, что вопрос закрыт, и Уолтер благодарно посмотрел на меня поверх сигары.

— Что ж, в таком случае, — произнёс я, — давайте перейдём к сути. Чего именно вы хотите от меня, мистер Харди?

Он откинулся на спинку кресла и после недолгого раздумья, ответил.

— Я хочу, мистер Миллер, чтобы вы помогли моей дочери занять пост председателя совета директоров Hardy Group без лишних потерь и ненужных войн. Если вы окажете ей публичную поддержку, многие из тех, кто в иной ситуации попытался бы оспорить её право, просто не рискнут возражать и предпочтут встать на её сторону. Ваша компания, если судить лишь по стоимости активов, пока уступает нашей, но вы обладаете тем, чего нет у большинства: полным контролем над собственным состоянием, связями в этом городе и за его пределами, которые иначе как неприличными не назовёшь, и репутацией человека, придерживающегося принципов, давно считающихся в нашей отрасли устаревшими. Именно поэтому ваша поддержка будет для неё неоценимой.

Я не торопился с ответом, неторопливо повертев в руке стакан и проследив, как тёмно-янтарная жидкость двигается по стенкам. Уолтер не торопил меня, давая мне время проанализировать ситуацию.

— А почему именно Анастасия? — наконец произнёс я. — При всём моём уважении, у вас есть супруга, человек, с которым вы прошли через многое, и человек, который, как мне сегодня показалось, наблюдает за делами куда внимательнее, чем принято думать в светских хрониках. Миссис Лилиан очень умная женщина.

Уолтер заметно посмурнел, и на его лице проступила откровенная усталость, которую он до этого тщательно скрывал от посторонних глаз.

— Боюсь, мой уход нанесёт Лилиан удар, после которого ей долго будет не до председательских кресел. Она держится сейчас на одном только характере и на том, что мы с ней договорились пока не обсуждать неизбежное вслух. Если её ещё и посадить во главу компании, это означает добить её собственными руками. Эту ношу придётся принимать нашей дочери, и принимать её придётся быстрее, чем мне хотелось бы.

— Соболезную, мистер Харди. И, как я уже сказал, могу дать вам слово, что эта информация никуда от меня не уйдёт. Но позвольте мне, при всей скверности положения, показать ту сторону, которая, собственно, и сделала меня тем, кем я стал. Что я получу от этого взамен?

Старик неожиданно широко ухмыльнулся.

— А как же сочувствие к умирающему старику и его семье? — поинтересовался он. — Тем более, вы достаточно близко знакомы с моей дочерью. Не желаете поступить благородно, мистер Миллер?

— Не благородство будет приглядывать за вашей дочерью первые год-два, пока её положение в кресле не станет естественным для всех окружающих, мистер Харди. И не благородство будет помогать ей удерживать этот высокий стул, к которому она, при всех её несомненных талантах, мягко говоря, ещё не вполне готова. Не благородство, в конце концов, кормит, поит и страхует тысячи людей, работающих сейчас в моих структурах. Вы не первый день в делах, чтобы я объяснял вам очевидные вещи.

— Именно такая хватка и нужна в нашем деле, — Уолтер удовлетворённо кивнул, словно я только что сдал какой-то важный для него экзамен. — Но позвольте я всё же задам один вопрос, который у меня крутится в голове последние недели. Вы случаем не задумывались над тем, что жениться на такой красавице, как Анастасия, да ещё и с таким приданым, какое за ней в итоге придёт, это, мягко говоря, отличная возможность?

— Задумывался, мистер Харди. Не буду делать вид, что подобная мысль ни разу не пришла мне в голову, было бы странно с моей стороны её отрицать. Но в таком деле, как семья, мне всё-таки хочется видеть что-то большее, чем удачное вложение активов. А во-вторых, как бы это ни звучало, я считаю Анастасию своей хорошей знакомой, которая в этом вопросе вправе сделать выбор самостоятельно, без отцовских и моих расчётов.

— Красивые слова, мистер Миллер. Очень красивые, я даже почти растрогался. Так чего же вы всё-таки хотите?

Я неторопливо поправил манжету пиджака.

— Десять процентов.

Уолтер на секунду замер с сигарой у самого рта, потом всё-таки затянулся, выпустил дым к потолку.

— Ох, мистер Миллер, побойтесь бога. У нас с супругой и Анастасией шестьдесят процентов, остальное размазано по совету директоров и нескольким крупным держателям. Десять процентов из наших шестидесяти, это слишком большой кусок. Боюсь, моей дочери ничего не останется, и она не сможет чувствовать себя хозяйкой в собственном доме.

— Мистер Харди, мы с вами прекрасно понимаем, в какую игру я ввязываюсь. Мне придётся напрягать значительную часть собственных активов, чтобы выдержать первоначальное давление и переиграть стариков из вашего совета директоров. Это длительная работа на несколько фронтов одновременно, с собственными юристами, собственной аналитикой, собственной службой безопасности и постоянным давлением на правильные точки.

— Всё это я понимаю, но вы разом хотите откусить слишком большой кусок.

— Так и есть, мистер Харди, именно так я и веду дела. Доли компаний и стартапов, в которых я участвую, в подавляющем большинстве случаев у меня контрольные. Я предпочитаю принимать решения, а не голосовать в составе вежливого большинства. Можно сказать, что для своих обычных норм я и так заметно урезал аппетиты.

— Шесть.

— Девять с половиной.

— Семь, мистер Миллер. Учитывая, какие именно усилия вам предстоят, это вполне достойная плата.

— Девять. И давайте не забывать, что усилия эти растянутся не на месяц. Полноценный совет директоров перестроить под нового председателя дело нескольких лет.

У меня получится быстрее, но старику об этом знать не нужно.

— Восемь, и это моё последнее слово, мистер Миллер. Дальше я двигаться не готов, у меня помимо вас сидит ещё две женщины, перед которыми мне за каждый процент придётся отвечать.

— Восемь, — спокойно повторил я, отпив бурбона. — Договорились, мистер Харди.

Мы пожали друг другу руки через столик.

— Теперь, мистер Миллер, позвольте мне добавить к этой договорённости одно условие. — Он сделал затяжку, выпустил дым к потолку. — Эти восемь процентов перейдут к вам не сейчас.

Я не поменялся в лице, ожидаемо.

— Они отойдут вам по моему завещанию, после моей смерти, и только при выполнении одного-единственного условия. Анастасия к тому моменту должна успешно занять кресло председателя совета директоров Hardy Group. Если по какой-либо причине она этого кресла не займёт, или займёт его, но не удержится в нём, эти восемь процентов остаются в семейной собственности и распределяются по другим линиям моего завещания.

Я медленно поставил стакан на столик.

— Принимается, мистер Харди.

— Очень рад это слышать. Документы я подготовлю в течение месяца, через юристов с обеих сторон, без посредников. Завещание перепишу в ближайшее время, копию заверенного экземпляра передам вашему юристу для хранения. О сделке публично объявлять не будем до самого последнего момента. Анастасия, разумеется, должна узнать об этом условии от меня лично и в подходящее время, не раньше.

— Без проблем.

— Что ж, раз с этим основным вопросом мы закрыли, можем спокойно допивать. — Он потянулся за графином. — Долить?

— Капните немного.

Он капнул, и какое-то время мы молча сидели, глядя на медленно прогорающие в камине поленья.

— Раз уж мы с этим вопросом закончили, мистер Харди, мне хотелось бы обсудить ещё одну деталь.

— Хм, мистер Миллер, — его брови приподнялись в ироничной манере, — мне кажется, что вы хотите ограбить этого старика.

— Я хочу, чтобы вы свели меня с губернатором Родсом.

Брови у него тут же сошлись на переносице, сигара в руке замерла. Он откинулся на спинку кресла, и какое-то время молча смотрел на меня поверх стакана. Потом неторопливо поднялся и снова подошёл к окну, заложив руки за спину.

— Какую интересную игру вы затеяли, мистер Миллер. Очень интересную, жаль, я не успею увидеть её итогов.

— Я очень надеюсь, что успеете.

— Будем надеяться, — он негромко хмыкнул, не оборачиваясь. — С учётом того, что Джим, насколько мне известно, имеет на Огайо довольно большое влияние, не первое десятилетие. С учётом того, что Янгстаун находится непосредственно в его юрисдикции, а в Колумбусе у него собственный двор, в котором никто чужой не задерживается дольше необходимого. И с учётом расположения большинства ваших производственных мощностей. Связь с этим человеком при таком раскладе означает... — Он замолчал и обернулся ко мне через плечо. — Нет, всё же скажите это сами, мистер Миллер. Я хочу это из ваших уст.

— Я готов к мэрии Янгстауна.

Старик молча сделал затяжку, выпустил дым медленнее обычного, и какое-то время просто смотрел на меня. Потом неторопливо стряхнул пепел в пепельницу.

— Янгстаун, — повторил он. — Не Кливленд, не Толидо, не Питтсбург. Янгстаун.

— Именно.

— И в качестве кого вы собираетесь туда заходить, мистер Миллер? При всём моём уважении к вашим вложениям в этот город, у вас в кармане нет ни одной из тех биографий, которые в политике штата Огайо считаются нормальными для подобных кресел. Вы не местный, вы не из старых семей округа, вы никогда не служили в законодательном собрании штата, никогда не работали прокурором, никогда не входили в торговую палату, никогда даже не баллотировались в школьный совет. По всем нормальным меркам этой страны, мэром Янгстауна вы стать не можете.

— По нормальным меркам, мистер Харди, не могу. — Я отпил бурбона. — Но в Янгстауне нормальных мерок последние пять лет нет вообще. Город медленно умирал на протяжении всех семидесятых, заводы закрывались, население убывало, муниципальный бюджет сидел на дотациях штата, последние два мэра ушли с поста под уголовными расследованиями за разной степени тяжести коррупционные истории, и сейчас, по моим сведениям, действующий мэр пользуется в собственном городе примерно той же популярностью, какой пользуется в среднем американском доме счёт за электричество. Это первое.

Я поставил стакан и продолжил, чувствуя, как у меня в голове сами собой выстраиваются цифры.

— Второе. За последние двадцать четыре месяца Aegis вложила в Янгстаун и в окрестные города пояса сумму, которую я для удобства округляю до пятидесяти миллионов долларов. Мы открыли центр обучения и переподготовки для бывших рабочих закрывшихся производств, через который за два года прошло порядка восьми тысяч человек, и подавляющее большинство из них теперь имеет стабильную работу. Мы перестроили два жилых квартала вокруг наших производств, в которых компания на льготных условиях продаёт жильё своим сотрудникам, в том числе с использованием ипотечных программ, организованных через наш собственный кредитный отдел. Мы профинансировали реконструкцию двух школ, одной больницы и одного крытого спортивного комплекса, последний из которых открывали при участии действующего губернатора, и фотографии с этого открытия до сих пор висят в коридорах местной мэрии.

Уолтер слушал, не перебивая.

— Третье. В этом городе на Aegis, прямо или через подрядчиков, сейчас завязано порядка десяти тысяч рабочих мест. С учётом семей это, по среднестатистическим коэффициентам, означает порядка двадцати трёх тысяч человек, чьё благосостояние напрямую зависит от того, продолжаю ли я свои вложения или нет. Электорат самого Янгстауна сейчас сократился примерно до ста двадцати тысяч активных избирателей. Я не претендую на то, что эти двадцать тысяч проголосуют за меня все до единого, но я претендую на то, что значительная их часть в кабинке для голосования вспомнит, чьё именно имя стоит на заводской проходной, в которую они ходят каждое утро. И четвёртое, мистер Харди. Никто из реально интересных политических игроков Огайо не претендует на это кресло. Янгстаун в политическом смысле сейчас радиоактивен, в него идут только местные функционеры. На большую политическую карьеру из этого кресла никто не претендует.

— Кроме вас.

— Я не претендую на большую карьеру, мистер Харди. Я претендую на конкретный город, в который я вложил конкретные деньги, и в котором, при наличии кресла мэра, я могу за следующие четыре года развернуть программу настолько серьёзную, что к концу этого срока Янгстаун перестанет быть проблемным городом и превратится в показательную историю. Это, в свою очередь, откроет мне двери в десятки других подобных городов.

Он долго молчал.

— Вы понимаете, — произнёс он наконец, — что ваши амбиции меня даже немного пугают. Не масштабом, к масштабу я уже за последний год успел привыкнуть. А скоростью, с которой они нарастают. Вы уверены, что потянете этот уровень и не загоните себя и компанию в могилу раньше срока?

— Не уверен, мистер Харди, — спокойно ответил я. — Но если я буду ждать, пока стану уверен, момент уйдёт, и кресло Янгстауна займёт кто-нибудь другой, чьи интересы будут расходиться с моими настолько, что мне придётся тратить следующие восемь лет на войну с собственным мэром, а не на работу с городом.

— Это, к сожалению, разумный довод. — Он медленно кивнул. — Хорошо. Я свяжусь с Джимом на следующей неделе. Не обещаю результата, у Родса на каждое подобное знакомство свой набор внутренних весов, и я не всегда понимаю, по какому именно принципу он их выстраивает. Но я представлю вас лично, и расскажу ему версию, которую вы только что рассказали мне. Дальше будете работать сами.

— Большего я и не прошу.

— Кроме того, — добавил он, и в голосе его проступили тёплые отеческие нотки, — позвольте дать вам один практический совет, мистер Миллер. Джим не любит, когда к нему приходят с готовыми требованиями. Он любит, когда к нему приходят с готовыми решениями. Если вы зайдёте к нему с требованием о поддержке, он, скорее всего, выслушает вас вежливо, и больше ничего не произойдёт. Если вы зайдёте к нему с готовой программой по Янгстауну, расписанной по бюджетам, срокам, ключевым людям и потенциальным точкам давления со стороны оппонентов, у вас есть шансы.

— Именно так я и планировал поступить, мистер Харди. У меня уже всё готово к этому шагу, поэтому это не станет проблемой.

— Тогда я вас представлю с лёгким сердцем.

Мы посидели ещё минут двадцать, обсуждая общие вопросы. Потом я просто выслушал умудрённого опытом старика и его истории, которые, надо признаться, оказались довольно увлекательными. Как бы там ни было, это был хороший вечер, и их особняк я покидал в подчёркнуто хорошем расположении духа.

***

Когда чёрный «Кадиллак» окончательно скрылся из виду за поворотом подъездной дороги, семейство Харди, провожавшее своего гостя, наконец ожило. Первой заговорила Анастасия.

— Отец, он сможет тебе помочь?

— Сможет, дочь. Тебе больше не придётся волноваться за разговоры о помолвке, я обещаю. Но, в свою очередь, ты должна будешь находиться рядом со мной всё оставшееся время и помогать мне в делах, чтобы ситуация выровнялась окончательно. После того, как всё закончится, мне нужен будет человек, на которого я смогу положиться полностью, и этим человеком должна стать ты.

Анастасия облегчённо выдохнула.

— Хорошо, отец.

Лилиан, до этого молча наблюдавшая за разговором отца и дочери, не упустила случая поддеть собственного ребёнка.

— А у тебя неплохой вкус, дочь моя. Признаться, ещё пару лет назад я была озабочена тем, что ты в итоге выберешь смазливого идиота, который одурачит тебя сладкими речами. Но всё же в критические моменты у тебя, как я вижу, исправно включается мамин мозг, что меня очень радует. Я одобряю твой выбор.

— Какой ещё выбор, мама. Хватит меня смущать.

— Я тебя не смущаю, я тебя хвалю.

— Мама, прошу тебя.

— Хорошо, хорошо. Поднимись к себе и отдохни, сегодня был длинный день, и тебе он, насколько я могу судить, дался не легче, чем нам.

Анастасия благодарно посмотрела на мать, кивнула отцу, и пошла в свою комнату. Когда её шаги стихли на лестнице, ведущей на второй этаж, Лилиан повернулась к мужу, и в одну секунду из остроумной светской хищницы, превратилась в тёплую, мягкую, чуть встревоженную женщину. Она шагнула к Уолтеру и аккуратно обняла его, положив голову ему на плечо.

— Как всё прошло, дорогой? Мне он показался хорошим человеком, но опасным противником.

— Всё прошло хорошо, Лили, — он нежно погладил её по спине. — Опасный противник, ты права. Но в нашем случае это как раз то, что нужно. У него хорошая хватка, и, что куда важнее, у него есть принципы.

— А семья наша ему интересна как партнёр или как ресурс?

— Как партнёр, Лили. Я долго наблюдал за тем, как он разговаривает с дочерью, как он отвечает на твои выпады, как он торгуется со мной. У него для семьи Харди выделено отдельное место, и место это не товарное. По крайней мере, на ближайшие годы.

— А если ему понадобится больше?

— Тогда мы будем разговаривать с ним так же, как сегодня, и так же спокойно искать решение. Он не из тех, кто заходит со спины, Лили. Если ему понадобится что-то ещё, он сам сядет за этот стол и положит свою просьбу на скатерть.

Она тихонько кивнула ему в плечо, и какое-то время они стояли молча.

— Ты даже не поверишь, Лили, насколько велики его амбиции, — добавил он, ведя её обратно в дом. — Сегодня он попросил меня свести его с Джимом Родсом.

— С Джимом? — Лилиан остановилась. — Уолтер, ты серьёзно?

— Серьёзно.

— Зачем ему Джим?

— Мэрия Янгстауна.

Она какое-то время молчала, переваривая услышанное.

— Уолтер, — произнесла она, — давай-ка мы с тобой поднимемся в спальню, ты выпьешь свои таблетки, и мы оба попробуем уснуть до полуночи. Потому что если ты сейчас начнёшь рассказывать мне всё, что услышал от этого молодого человека сегодня в кабинете, мы с тобой просидим до утра, а у тебя завтра в одиннадцать утра процедуры.

— Хорошо, Лили.

Интерлюдия

От лица командира сил специальных операций Эрика Л. Хейни.

***

Вампирёныш рассказал о местоположении своего гнезда довольно быстро. Слабостей у этого вида хватало, чтобы получение нужной информации не стало хоть сколько-нибудь значимой проблемой.

Убежищем они выбрали заброшенную стройку, спрятанную в складке холмов. От ближайшей шоссейной развязки до неё нужно было ещё минут двадцать петлять по разбитой колее, и человек, не знавший о её существовании, никогда бы не догадался, что под этим лесистым склоном кто-то когда-то начинал строить полноценный противоатомный бункер. Архивы говорили, что проект свернули в шестьдесят втором, когда у военного бюджета внезапно нашлись более насущные направления, а недостроенную бетонную коробку оставили как есть.

К объекту мы приближались максимально аккуратно и без лишнего шума. Машины пришлось оставить дальше, чем хотелось бы, чтобы звук моторов не ушёл по склону и не предупредил тех, кто мог сидеть внутри. Разведка прошла первой, проверяя колею, лесную кромку и подходы к входу; за ней двигались основные группы, уже рассредоточенные так, чтобы при первом контакте не сбиться в одну удобную мишень.

У входа нас встретила тишина. На первый взгляд всё выглядело именно так, как и должно было выглядеть у давно заброшенной стройки: заросшая колея, ржавый мусор у бетонного откоса, осыпавшаяся земля. Но это не сходилось с тем, что успел рассказать вампирёныш. Гнездо не должно было быть настолько пустым. Даже самые самоуверенные твари обычно держат наверху хотя бы пару прикормленных людей, которым можно сунуть в руки ружьё и приказать подать сигнал тревоги.

Периметр взяли под контроль быстро. Снайперы разошлись по позициям и перекрыли подходы, первая группа проверила вход и ближайшие укрытия, техники подтянули оборудование, стараясь не греметь металлическими рамами и аккумуляторными блоками. Никто не выскочил из леса, не попытался уйти через склон, не открыл огонь из глубины тоннеля.

Всё это дико раздражало и настораживало. Пусть мы пришли днём и часть обитателей гнезда могла забиться поглубже, всё равно хоть какая-то реакция должна была последовать. Хотя бы внутри тоннеля, куда солнечные лучи не попадали и где они могли чувствовать себя куда увереннее.

— Лестер, иди сюда, — позвал я, не оборачиваясь.

За спиной почти сразу послышались знакомые шаги. Парень подошёл развязной походкой, которую не удалось вытравить ни Эпплгейту, ни мне. Поверх стандартного комплекта AWS на нём сидела экспериментальная версия экзоскелета, подогнанная под его комплекцию. Сам комплект тоже делали под его требования, поэтому на видимых и скрытых местах располагалось столько метательного оружия разных форм, размеров и веса, что оставалось только удивляться, как он в пылу боя умудряется помнить, что и куда спрятал.

За время, проведённое в учебном комплексе, Лестер знатно возмужал. Восемнадцать лет, телосложение хорошо тренированного спортсмена и глаза, видевшие достаточно, чтобы заставить многих занервничать. Со взрослым его не позволяло спутать только лицо, всё ещё подростковое, но уже начинающее заостряться.

Школа, в которую его в своё время определил босс, своё дело делала со скрипом, но делала. В глазах, в поведении, в реакции на обычные разговоры всё чаще проскакивало что-то нормальное для его возраста. Не всегда, конечно, слишком многое в нём уже было испорчено жизнью, улицей и тем, чему его успели научить до нас. Но поддержка парней в казарме и разговоры с боссом постепенно выправляли то, что ещё можно было выправить. Босс находил время поговорить с ним лично, что-то объяснить, где-то наставить, где-то аккуратно подколоть, и парень понемногу начинал походить на человека, который способен улыбаться без серьёзного усилия над собой.

Это было хорошо, хотя бы потому, что он стал способен вести бой в команде и доверять приказам, которые ему дают.

— Да, командир, — отозвался Лестер, остановившись в полушаге от меня. Руки у него на автомате проверяли крепления разгрузки.

— Пойдёшь первым, — сказал я и кивнул в сторону тёмного зева тоннеля, возле которого уже возились бойцы технической группы. — Прорвёшь их первый ряд, если он там есть. Основные угрозы снимаешь сразу. После этого не летишь вперёд, а прикрываешь техников и входящую группу.

— То есть не геройствовать.

— Именно. Работаешь на поражение, но без самодеятельности. Снимаешь тех, кто мешает группе, и не превращаешь зачистку в личное соревнование.

Он быстрым, отработанным движением проверил ножи на плечевой кобуре, потом отдельно хлопнул по поясничному отсеку, где хранились серебряные иглы.

— Соревноваться с трупами ниже моего достоинства, командир.

Я посмотрел на него.

— Лестер.

— Что? Я же согласился не заигрываться.

— Не паясничай.

Он едва заметно усмехнулся, но спорить не стал, можно сказать прогресс. Ещё год назад обязательно вставил бы что-нибудь лишнее просто ради того, чтобы последнее слово осталось за ним.

Я задержал на нём взгляд ещё на секунду, убедился, что предупреждение он всё-таки воспринял всерьёз, и кивнул, отпуская. Лестер уже развернулся обратно, но не ушёл. Постоял, будто решая, стоит ли спрашивать, потом всё же повернулся ко мне.

— Командир.

— Что?

Он помолчал, подбирая формулировку, и это само по себе было странным. Обычно Лестер бил словами так же, как и ножами.

— Босс взял с собой только Сильвию, — произнёс он наконец. — Я слышал, он поехал к какому-то шаману. Сильвия сильна, спорить не буду, но она одна. А там вся эта сверхъестественная чепуха. Почему он не взял ещё кого-то?

— Например, тебя?

— Например, меня, — спокойно согласился он. Потом чуть поморщился, словно признание вышло слишком прямым. — Или ещё кого-нибудь, я не об этом.

Я не сдержал короткой улыбки. Всё же приятно видеть, что у парня начали появляться привязанности к кому-то, кроме брата.

— Ты же знаешь Сильвию, — сказал я, наблюдая, как двое бойцов аккуратно подкатывают первую установку «Рассвет» ближе ко входу. — Она такой же монстр, как и ты. Только твоя специализация дальняя и средняя дистанция, а её ближний бой и персональная защита. Для сопровождения босса она подходит лучше большинства.

— И лучше меня?

— В этой задаче – однозначно.

Парень слегка поморщился.

— Скоро она будет уступать мне по всем фронтам, — сообщил он. — Я учусь применять свою точность в ближнем бою, и у меня уже неплохо получается.

— Если ты превзойдёшь своего учителя, все обрадуются. Особенно Сильвия, потому что сможет отыгрываться на тебе ещё серьёзнее. Но это не значит, что босс начнёт таскать тебя с собой вместо неё.

— Почему?

— Потому что дело не только в навыках. — Я посмотрел на него внимательнее. — С красавицей всё-таки приятнее посещать светские балы, чем с юнцом, который в любой момент может вспылить и назвать сенатора жирной продажной свиньёй.

Лестер хмыкнул, судя по лицу, нужный вечер он вспомнил сразу.

— Он тогда ещё не был сенатором.

— Но жирной продажной свиньёй был?

— Это объективно.

— Вот именно поэтому Сильвия ездит с боссом, а ты пока работаешь со мной.

Он принял это без восторга, но с пониманием, светские мероприятия ему и вправду даются с трудом. Некоторое время мы стояли молча, наблюдая за общей подготовкой. Парни заводили под навес вторую установку, расчёт техников проверял разъёмы и аккумуляторные блоки, ещё одна пара готовила оборудование для резки металла. На входе стояла массивная дверь, но закрывалась она, судя по осмотру, на обычную внутреннюю щеколду. Перерезать такую не составляло труда.

Всё было как-то слишком просто, мне это не нравилось.

— Командир, — снова негромко произнёс Лестер. — Мне всё-таки интересно, что собой представляет этот мужик.

— Который?

— Касл, босс о нём рассказывал, но мне интересно твоё мнение.

Я перевёл взгляд в сторону тоннеля, где стоял предмет нашего разговора. Фрэнк Касл держался чуть в стороне от основной суеты, и очевидно был человеком, которому не нужно напоминать, где у группы слепые зоны. Не мешал техникам, не перетягивал на себя внимание, но при этом видел всё.

Я потратил пару секунд на то, чтобы привычно прокрутить в голове варианты, в которых мне пришлось бы вступить с ним в открытое столкновение. Картина выходила любопытная и, надо признаться, не очень утешительная для моего самолюбия.

По чистой механике, выносливости и скорости реакции на знакомые типовые ситуации мы шли примерно вровень. По общей картине боя и подготовке группы к столкновению я легко его опережал. Это моя работа, мой воздух, моя зона ответственности. Но вот по умению читать поле боя в условиях, к которым подготовиться невозможно, он, чёрт его побери, обходил меня корпуса на два. Опыт у этого человека был такой, какого ни одна программа подготовки не даст. Количество горячих точек, где он побывал, и число раз, когда его бросали на самые опасные направления, сделали из него пугающе адаптивного солдата.

— Монстр, — сказал я негромко. — Ещё один монстр в человеческом обличье.

Лестер хмыкнул, явно удовлетворённый оценкой.

— Значит, теперь нас четверо. Сила Aegis возросла, это радует. Чтобы бороться с тем, с чем боремся мы, такие таланты не помешают.

— Кто четвёртый? — поинтересовался я, мысленно перебирая, кого ещё в нашей структуре он мог бы поставить вровень с собой, Сильвией и Каслом.

Лестер посмотрел на меня почти с насмешкой.

— Напрашиваешься на комплимент, Хейни?

— Просто хочу понять твою классификацию.

— Эрик, твои тактические способности из любой нормальной группы сделают инструмент, способный уничтожать монстров вроде нас. Да и сам ты способен на многое.

— Из любой группы невозможно сделать инструмент, способный убить человека, который может застрелить муху отрикошеченной пулей, — отрезал я.

— Из любой, конечно, нельзя — согласился он. — Но, из нашей – вполне.

Я хотел сказать что-нибудь сухое и воспитательное. Но вместо этого снова посмотрел на план бункера и сделал вид, что разговор закончен. В глубине души признать пришлось: услышать такое от Лестера было приятно.

План, к сожалению, особого спокойствия не давал. В нём содержались только базовые сведения по геометрии нижних уровней: без обозначения внутренних перегородок, без указания инженерных систем, без каких-либо намёков на то, во что обитатели этого подземелья могли превратить его за прошедшие годы. Запасного выхода, по бумагам, у объекта не было. Вентиляционные шахты выходили наверх в трёх точках, но размеры физически не позволяли использовать их для эвакуации. В них с трудом протиснулся бы ребёнок.

— Он лоялен? — спросил Лестер после короткой паузы.

Я не сразу ответил.

— Касл?

— Да, не слишком ли быстро его допустили к таким операциям? «Альфа» – это самые доверенные люди. А его впустили почти сразу. При подозрительности босса это показатель сумасшедшего уровня доверия.

— Босс сказал, что Касл предаст нас только в том случае, если мы будем играть за другую сторону, — ответил я. — Для него этого достаточно.

— А для тебя?

Я посмотрел на Фрэнка. Тот как раз что-то коротко сказал одному из бойцов у входа, после чего поправил ремень оружия и снова вернулся к наблюдению за лесной кромкой.

— Для меня тоже, — сказал я. — Фрэнк долго не мог поверить в материалы, которые ему показали. Но в итоге согласился стать частью Aegis при условии, что его семью защитят от увиденного.

— И босс защитил.

— Переселил их в закрытый служебный городок. Охрана наша, периметр наш, доступ по спискам, маршруты подвоза меняются. Касл потом решил проверить надёжность места самостоятельно и чуть не схлопотал пулю в лоб от наших парней. После этого вопросов у него стало меньше.

Лестер едва заметно улыбнулся.

— Он правда пытался прорваться внутрь?

— Не прорваться, а проверить.

— Разницы почти нет.

— Для такого человека как Касл, разница принципиальная.

Я убрал схему в планшет и продолжил:

— После этого он пошёл к нам на службу. Да, именно на службу. Для такого человека другое слово не подходит. Патриот до мозга костей, справедливости ему не занимать, но нажать на курок он способен без колебаний, если знает, во что именно стреляет. На прошлой миссии по уничтожению мексиканского картеля показал себя отлично. В команде работает нормально, лишнего на себя не тянет, приказ понимает с полуслова.

— Но?

— Тут скорее не «но», а мои личные опасения. Сложно привыкнуть к тому, что рядом появляется настолько опасный человек, которого ты ещё не успел как следует изучить. Я более чем уверен, что и в одиночку он зачистил бы тот сбродосборник. Просто двигался бы немного медленнее.

— Что ж, посмотрим. Может, научит чему-нибудь интересному. — Лестер ещё раз глянул в сторону Касла, уже без прежней насмешки. — Как он отреагировал на вампиров?

— Почти никак. Попросил перечень слабостей, уточнил, насколько они устойчивы к боли, огню, ультрафиолету и серебру, а потом спросил, сколько патронов брать.

— Крепкий орешек.

— Именно поэтому босс его и взял.

Я коротким жестом отправил Лестера к точке сбора. Сам же двинулся к Фрэнку, одновременно слушая доклады техников в гарнитуре. Развёртывание шло по графику, который я расписал ещё перед выездом.

— Касл.

Он обернулся чуть раньше, чем я договорил, уловив звук шагов, и довернул корпус так, чтобы в случае чего ему было одинаково удобно и ударить, и уйти с линии атаки. Застать врасплох этого человека, по моим наблюдениям, было задачей из разряда маловероятных. Он погасил сигарету о подошву ботинка и сунул окурок в наружный карман разгрузки.

— Командир, — отозвался он негромко. — Присутствия врага не обнаружено.

— Только со стороны входа?

— По всей наблюдаемой зоне: постов нет, дозорных тоже. Изнутри ни звука, ни шороха. Если бы не уверенность в навыках ваших мозгоклюев, решил бы, что нас конкретно так обманули.

Я кивнул, с каждой минутой сомнений становилось больше. Внутри, по данным пленного, должны были находиться молодые особи смешанных кровей, для которых дневной свет был не смертным приговором, а всего лишь серьёзным дискомфортом. Кроме них там были прикормленные люди. Таких обычно держат для поручений, закупок, перевозки тел и охраны, а значит, хотя бы одного идиота с ружьём они обязаны были поставить наверху.

— Думаешь, ждут? — спросил я, не глядя на него.

Касл несколько секунд молчал, осматривая вход, склон, деревья и заросшую колею перед нами.

— Либо ждут, либо слишком привыкли к тому, что сюда никто не суётся. Я склоняюсь ко второму. По косвенным признакам, они приспособили этот бункер под себя давно, и за всё это время никто к ним с угрозами не приходил. Когда место годами кажется безопасным, люди начинают лениться. Твари, думаю, не сильно отличаются.

Он надел шлем, и последние слова прозвучали глухо, срезанные бронёй. Я показал на кнопку внешнего звука. Касл нажал на неё и продолжил уже нормально:

— Чувство безопасности развращает не хуже безнаказанности.

— В этом есть смысл, но быть настолько уверенными в себе слишком глупо и слишком удобно для нас.

— Согласен, ситуация странная, но моё чутьё молчит, а оно меня пока не подводило. — Прикинув что-то для себя, он продолжил. — Командир, раз такое дело, разрешите взять пять минут на повторную проверку периметра.

Я кивнул, Фрэнк не стал ждать дополнительных распоряжений и бесшумно двинулся вдоль лесной кромки. Шёл он действительно красиво. Тяжёлый, увешанный снаряжением человек, который на первый взгляд должен был цеплять ветки, хрустеть сухостоем и оставлять за собой следы как грузовик, двигался так, что под его ботинками не щёлкнуло ни одной сухой ветки.

Пока он проверял периметр, я включил общий канал и прошёлся по докладам.

— Первый расчёт, готовность.

— Установка развёрнута, аккумуляторы под штатной нагрузкой, тестовый прогон линз без замечаний, командир.

— Второй расчёт?

— Полная готовность. Ждём команды на ввод внутрь.

— Снайперская пара?

— Заняли две позиции на противоположных секторах. Перекрываем вход и вентиляционные выводы. Если кто-то всё же попробует выйти через шахты, далеко не уйдёт.

— Медицинский пост?

— Развёрнут в полном объёме. Есть всё необходимое для срочной полевой хирургии и стабилизации пострадавших, командир.

— Принято. Ждём повторного осмотра периметра, после чего работаем по плану.

Касл вернулся из-за деревьев ровно через пять минут.

— Чисто, командир, свежего движения нет. Следы показывают, что кто-то проходил здесь примерно неделю назад, не раньше.

— Остаётся надеяться, что внутри всё так же спокойно.

— С такой подготовкой мы и без надежды справимся, командир.

Я ещё немного постоял, глядя на тёмный проём, в котором приглушённо подвывал диск, дожирая последние сантиметры стали.

— Касл, держишься со мной. Идём вторым эшелоном за Лестером. Прикрытие огневое и силовое, при контакте берёшь левый сектор, я беру правый.

— Принято, командир.

— Лестер.

Парень оказался рядом раньше, чем я успел произнести его имя.

— Заходишь сразу после броска УФ, не ждёшь, пока осядет вспышка. Если видишь цели, сначала нейтрализуешь самых опасных, остальных оставляешь нам. По возможности работай осиновыми кольями. Нам нужно собрать как можно больше языков.

— Принято, командир.

Я надел шлем, и привычная тяжесть прижала виски. Стекло визора чуть зеленило картинку, в нижнем правом углу высветились заряд аккумулятора, индикатор связи и состояние внешних датчиков. Я в последний раз прошёлся взглядом по построению. Парни уже стояли по обе стороны от прохода, каждый в своём секторе, без суеты и лишних движений.

— Всем подразделениям, сценарий «Гнездо», — произнёс я в общий канал. — Продвигаемся по основному коридору до первой развилки, дальше действуем по обстановке. Установки «Рассвет» размещаем в указанных точках. Связь по второму и третьему каналам. Готовность десять секунд.

Последний поворот диска закончил своё дело. Бойцы технической группы отступили в сторону, освобождая проход, и в тот же момент из тёмного нутра тоннеля донёсся голос. Не испуганный и не настороженный, а лениво-раздражённый, словно хозяин застал у себя во дворе бродяг.

— Это частная собственность. Здесь не лежанка для бомжей. Сегодня я добрый, так что если за пять секунд успеете убежать, не умрёте.

— Включить ультрафиолетовую подсветку, — скомандовал я.

На экзоскелетах вспыхнули встроенные УФ-элементы. Эта функция не сжигала, как «Рассвет» или направленный фонарь, но могла доставить твари серьёзный дискомфорт и сбить ей темп. В бою даже секунда такого замедления решает, успеешь ты достать оружие ближнего боя или получить клыки в шею.

— Закидываем «уфэшку». Лестер, действуй.

Лестер сорвал гранату с разгрузки, выдернул чеку, выдержал короткую паузу и точным движением отправил её внутрь. Граната ударилась о край приоткрытой двери, ушла рикошетом в помещение и сработала почти сразу. Следом полетели ещё две, брошенные бойцами по обе стороны прохода. Я успел отметить, насколько хорошо отработана связка, когда из тоннеля ударила тройная вспышка ультрафиолета. Визор погасил её без труда.

Изнутри донёсся короткий нечеловеческий вой. Потом ещё один, уже ниже, и следом пошли сдавленные хрипы и тяжёлый стук тела о бетон.

— Работаем, — сказал я.

Лестер уже был внутри.

В первое мгновение после входа я не слышал ничего, кроме собственного дыхания и металлического шороха, с которым моя экипировка скользнула вдоль стены. Сквозь ультрафиолетовый свет от костюмов открылась картина, окончательно убедившая меня, что перед нами дилетанты, а не грамотно подготовленная ловушка. Двое лежали ничком, прижав ладони к лицам, и из-под их пальцев тянулся сизый дымок. Один тонко поскуливал на ноте, неприятной для человеческого слуха, второй уже застыл: Лестер вогнал ему осиновый кол в сердце.

Со скулящим Лестер разобрался тем же коротким движением. Тело под его рукой дёрнулось и обмякло, после чего парень сместился к стене и занял позицию так, чтобы контролировать и комнату, и открытый проход дальше.

Помещение за дверью оказалось довольно вместительным. На противоположной стене виднелась ещё одна дверь, уже открытая, а за ней уходил вправо коридор. Я продвинулся следом, Касл взял левый сектор, и остальные бойцы один за другим прошли через проём. Двое замыкающих сразу занялись «Рассветом»: подкатили установку ближе к середине комнаты и начали разворачивать линзу так, чтобы рассеянный купол накрыл как можно больше пространства.

Из глубины коридора донёсся неровный шум. Сначала поспешные шаги, потом приглушённые голоса, затем металлическое лязганье, в котором я без труда узнал передёрнутый затвор. Значит, вампирёныш не соврал. Прикормленные люди у обитателей всё-таки были, и сейчас они пытались понять, что происходит на их территории.

— Контакт через девять секунд, — негромко сообщил Касл.

— Лестер.

— Вижу.

Первая фигура вынырнула из-за поворота почти сразу. Человек в распахнутой рубашке, с автоматом наперевес и растерянностью на лице успел сделать два шага, но разобраться в происходящем ему помешал кинжал между бровей. Я подхватил падающее тело и стянул его к стене, освобождая проход, как раз в тот момент, когда в комнату на нечеловеческой скорости ворвались двое вампиров.

Они рассчитывали на быстрый рывок, на страх и на то, что жертвы хотя бы на секунду растеряются. В другой ситуации, возможно, сработало бы. Но комната уже была залита ультрафиолетом, и резкий бросок превратился для них в ловушку. Твари заверещали, потеряли темп и осели на колени. Я вогнал кол одному, Лестер второму.

После этого Лестер нырнул в коридор, я пошёл следом, Касл замыкал нашу тройку. Я даже не успел заметить, когда малец метнул кинжалы. В длинном и широком проходе оставались ещё двое обращённых. Первый попытался уйти боковым перекатом, быстро и даже красиво, но клинок настиг его в самом начале движения и вошёл точно в переносицу. Второй прыгнул вверх, рассчитывая уйти за потолочный выступ, однако второй кинжал будто заранее знал траекторию цели. Он вонзился в левый глаз, и тело по инерции пролетело ещё пару метров, прежде чем тяжело шлёпнуться на бетон.

— Чисто, — выдохнул Лестер.

— Двинули, — скомандовал я, и группа спокойно потекла вперёд.

Когда обитатели гнезда наконец сообразили, что у них в доме происходит нечто из ряда вон, твари полезли на нас всерьёз. Они выскакивали из боковых ниш, из-за поворотов, откуда-то сверху, с потолочных балок, по одному и по двое, шипя и скаля зубы. Во всём этом не было ни намёка на организованность. Каждый бросался сам по себе, полагаясь на скорость и на тот первобытный ужас, который их вид обычно вызывал у жертвы.

Мы шли связкой, без суеты и без лишнего героизма. Левый держал стену, правый контролировал сектор перед собой, задние страховали проход и потолок. Каждая тварь, вынырнувшая в коридор, попадала под перекрёстный огонь раньше, чем успевала выбрать, на кого прыгнуть. Арбалетные болты с серебряными сердечниками входили в грудь и горло, гасили скорость, сбивали с ног, а дальше в дело шли колья. Лестер снимал самых прытких ещё на подлёте, остальных добивали парни. Пара минут, десяток тел, и снова тишина.

Я поднял кулак, группа замерла, и мы какое-то время просто слушали. Потом двинулись дальше, уже осторожнее, и за следующим поворотом стало ясно, почему нас перестали встречать.

Коридор упирался в массивную дверь, куда серьёзнее первой. Бронированное полотно было утоплено в усиленную раму, без нормальных щелей и зазоров, к которым можно было бы подобраться диском. Я только успел оценить её профессиональным взглядом, как в нижней части двери с лязгом отъехала узкая стальная заслонка. В открывшемся чёрном прямоугольнике амбразуры мелькнул ствол, и по коридору ударил пулемёт.

Очередь прошлась по бетону длинной рваной строчкой, выбивая фонтаны крошки и наполняя коридор оглушительным грохотом, усиленным эхом. В тесной бетонной коробке, где пуле некуда уйти, а человеку почти негде укрыться, такая позиция означала гарантированную смерть для любого, кто сунется в простреливаемый сектор. Стрелок за дверью занял идеальную точку: броня прикрывала его целиком, сектор был узким, но достаточным, и при обычном раскладе нас бы здесь положили одного за другим, стоило только высунуться из-за угла. Расчёт у них был верный.

При условии, конечно, что у вас нет под рукой сверхточного оперативника.

Мы вжались в стену за поворотом, пережидая очередь, и я посмотрел на Лестера.

— Сможешь заклинить?

— Смогу, но мне нужны хотя бы три секунды без очереди.

Я отцепил ещё одну «уфэшку» и закатил её по коридору к двери. За амбразурой вспыхнул свет, кто-то взвыл, и пулемёт на мгновение захлебнулся. Этого Лестеру хватило. Он вскинул пистолет с обычными патронами и выстрелил один раз. Пуля вошла точно в ствол, и пулемёт замолчал окончательно, теперь уже под аккомпанемент злой ругани изнутри.

— Мартин, что скажешь? Сможешь вскрыть?

Тот выглянул из-за угла, быстро осмотрел дверь и окружающий бетон, прикидывая что-то своё.

— Балки тут, похоже, обновляли. Закреплено всё на совесть, обвала быть не должно. Две шашки по четыреста снесут её наглухо, но грохнет прилично.

— Отлично. Касл, идёшь с Мартином на всякий случай. Ставите заряд и сразу назад. Шнура оставьте с запасом, чтобы успеть отойти. Перед отходом закиньте в амбразуру «уфэшку», пусть не шалят. Лестер и я держим дверь, если гости решат сделать какую-нибудь глупость.

— Принял.

— После взрыва сразу разворачиваем «Рассвет». Всем понятно?

— Так точно.

— Действуем.

Из-за двери снова донёсся голос, теперь уже без прежней расслабленности. Кто-то спрашивал, кто мы такие, чего нам нужно и понимаем ли мы вообще, на кого нарвались. Потом нам предложили сдаться, что в нашем положении звучало особенно забавно. Граната, влетевшая в амбразуру, оборвала речь на середине.

Касл и Мартин работали под нашим прикрытием. Мартин закрепил шашки на полотне каким-то хитрым, одному ему понятным образом, поджёг шнур, и они оба спокойным шагом отошли назад. Попыток открыть дверь или предпринять что-то ещё изнутри не последовало, поэтому мы отступили на рассчитанную дистанцию.

— Всем отойти на безопасное расстояние и приготовиться к бою.

Я уже потянулся прикрыть уши, но вовремя вспомнил, что в шлем встроена система, перекрывающая звук выше определённого порога. Сработала она безупречно, до меня долетел лишь мягкий хлопок. На деле взрыв был такой силы, что приличный кусок двери впечатало в ближайшую к нам стену.

Когда «Рассвет» развернули, я отдал следующую команду:

— Серебряные аэрозольные гранаты на изготовку. Закидываем четыре штуки. Лестер бросает мгновенную «уфэшку», остальные идут сразу за ней.

Гранаты ушли в пролом почти одновременно. Сначала внутри вспыхнул ультрафиолет, а потом помещение за выбитой дверью начал затапливать серебристый дым. Он расползался медленно, плотной тяжёлой взвесью, скрывая углы, мебель и всё, что могло ждать нас внутри. Мы включили фильтры и вошли в строгом порядке.

В таком тумане работают иначе, чем на открытом пространстве. Видимость падает до вытянутой руки, серебряная пыль глушит контуры, превращая любую фигуру в смазанное пятно, и человек, привыкший полагаться на зрение, быстро начинает ошибаться. Поэтому на зрение мы и не рассчитывали. Двигались парами, плечо к плечу: левый держал стену, правый контролировал сектор перед собой, каждый знал, где находится сосед, и ориентировался по внутренней связи, звукам и заранее отработанному порядку движения. Серебряная взвесь въедалась обращённым в лёгкие и открытую кожу, поэтому со всех сторон неслись надсадные стоны, постепенно переходившие в высокий, режущий слух писк. Мы шли на этот звук, находили скорчившуюся фигуру, вгоняли кол в сердце и без лишней суеты оттаскивали тело назад, в коридор, где его принимала вторая группа.

Когда писк со всех сторон стих, мы подтянули «Рассвет», прокинули в дым ещё одну «уфэшку» для верности и только после этого вышли из взвеси.

Помещение оказалось просторным и богато обставленным, чем-то похожим на ресепшен дорогого отеля, если, конечно, в дорогих отелях за стойками держат вооружённых упырей. Здесь тварей было заметно больше, и «Рассвет» на такой дистанции уже не сжигал их сразу, а только ослаблял и ломал темп, но и этого хватало с головой. Как стало понятно по первым минутам боя, обитатели гнезда предпочитали ближний бой, от того огнестрела на руках имели немного. Тот, что всё-таки нашёлся, в их руках работал так себе. Крыть таких из дробовиков и арбалетов труда не составляло.

Лестер ушёл вправо, к колонне, и оттуда спокойно сокращал поголовье противника. Один бросок, один упокоенный труп. На огнестрел или арбалет он переходить не стал, отправляя клинки на приличные расстояния с такой точностью, будто работал по неподвижным мишеням в тире. В следующий раз с ним нужно будет поговорить на эту тему. Я уже много раз пытался вбить ему в голову, что против серьёзного врага нужно использовать максимум доступных средств, а не то, что кажется красивее или привычнее. В его руках тот же арбалет или дробовик были бы не менее точными и куда более разрушительными. Впрочем, такие разговоры всегда давались мне тяжело, в руках Лестера почти любое оружие становилось до безобразия эффективным, и спорить с результатом было сложно. Касл тем временем расположился слева, опустился на одно колено за опрокинутым столом и держал сектор так плотно, что противник не мог нормально высунуться.

— Кидаю гранату. Всем пять шагов назад.

Я выдернул чеку и отправил в дальний угол подарок с серебряной стружкой. Взрыв получился негромким, но эффект произвёл правильный. Кто-то завизжал, потом заорал уже в голос, хрипло и зло.

— Ненавижу вас! Сдохните, сдохните!

В нашу сторону полетели две гранаты.

В обычной ситуации это было бы проблемой. В нашей ситуации в отряде имелся Лестер, который умел делать вещи, от которых у нормального инструктора по стрельбе случился бы нервный тик. Он сбил обе гранаты на лету, изменив им траекторию, а Касл в тот же момент снял двоих, решивших воспользоваться суматохой и высунуться из-за укрытия. Гранаты ушли обратно в глубину зала, где почти сразу сработали под очередную порцию визга и ругани.

Допрашиваемый вампирёныш предупреждал, что огнестрел у них есть, но немного. Про гранаты, паршивец, умолчал. Запишем на отдельную беседу.

Кто-то из обращённых не выдержал и рванул прямо на наши позиции, но попал в зону «Рассвета», потерял скорость и был добит ещё на подходе. После этого сопротивление начало сыпаться окончательно. По бокам зала шли двери, и мы начали методично их зачищать. Из одной, почти не реагируя на ультрафиолет, выскочил настоящий громила и оказался в трёх шагах от Касла. Это был очень опрометчивый поступок с его стороны. Фрэнк одним молниеносным движением срубил ему голову мачете, переступил через тушу, которая по инерции шагнула вперёд и рухнула под ноги, и вошёл в проём.

За дверью висели люди.

Они свисали с потолочных балок на верёвках, за связанные над головой запястья, носками едва касаясь пола. Ровными рядами, с промежутками, как туши в холодильной камере. Разного пола и возраста, от подростков до седых стариков. Кто-то ещё подрагивал, кто-то висел неподвижно. На шеях и сгибах локтей виднелись парные ранки: где свежие, где уже затянувшиеся и вскрытые заново.

От Касла повеяло холодом. Я не видел его лица за шлемом, но, стоя рядом, почувствовал бешенство почти физически.

— Касл, не теряй голову, — сказал я ровно. — Чтобы вытащить их всех живыми, нужна холодная голова.

— Принял.

Ответ прозвучал коротко и без эмоций, что насторожило сильнее, чем если бы он выругался.

Парни проходили по залу, добивая всё, что ещё подёргивалось, и вгоняя колья. Мы со второй тройкой занялись людьми. Снимали по одному: придерживали обмякшее тело, перерезали путы, аккуратно укладывали на пол. Обращённых среди них не было, обычные люди, но без сознания, с пульсом, который едва читался под пальцами. Я приставил к ним бойца и медика на случай, если кто-то очнётся с поехавшей крышей и бросится на нас. Учитывая, сколько они тут провисели и что с ними делали, такой исход был вполне рабочим вариантом.

— Командир, — раздалось в гарнитуре. — Взрывать дверь?

— Взрывать. Только оттащите «Рассвет» на достаточное расстояние.

— Принято.

Я повернулся к Лестеру и Каслу. Парень убирал в подсумок очередной нож, одновременно проверяя остаток метательного запаса.

— Касл, по работе у меня замечаний нет, — сказал я, остановившись рядом. — Ты быстро принимаешь новую среду, лишних движений не делаешь, избыточной агрессии не показываешь. Это хорошо, и впредь продолжай держать себя в руках. Эмоции оставим на потом.

— Понял, командир, — отозвался он коротко.

— Эрик, — произнёс Лестер, глядя на зал, где наши уже вытаскивали пострадавших к медикам, — а ведь босс, как всегда, оказался прав.

— В чём?

— В том, что с хорошей подготовкой новая война мало чем отличается от войны с криминалом.

Я не стал ему отвечать. Грамотная тактика, нормальное снаряжение и знание слабостей врага закономерно приводят к достойному результату, тут и спорить было не о чем. Другой вопрос, что делать выводы после первой удачной зачистки слишком рано. Мир всегда находит способ напомнить, что ты чего-то не учёл.

В общий канал тем временем доложился Мартин и сообщил, что готов к подрыву.

— Всем отойти на безопасное расстояние и приготовиться к бою. Мартин, взрывай.

За этой дверью, по всем имеющимся сведениям, находилось основное помещение гнезда. Я в последний раз пробежался взглядом по построению, убедился, что все заняли оговорённые позиции, и кивнул сам себе. Сказкам, как любил выражаться босс, скоро придёт конец.

Бетон дрогнул под ногами, из выбитого проёма дохнуло пылью, и я сразу отдал приказ:

— Гранаты, «Рассвет» и фильтры. Быстро.

Из пролома на нас тут же вылетел какой-то особо ретивый. Он двигался быстро, но Лестер оказался быстрее. Кинжал вошёл твари в висок, и тело рухнуло прямо у порога, даже не успев толком разглядеть, на кого бросается. Следом в помещение ушли «уфэшка», серебряная дымовая и разрывная. Сначала изнутри донёсся высокий писк, потом крики и глухие удары, а когда шум начал стихать, я скомандовал:

— Пошли.

Лестер снова двинулся первым.

В плотной серебристой взвеси мы работали уже привычно. Шли на звук, проверяли углы, вгоняли колья в сердце всякому, кто ещё мычал, шевелился или пытался отползти. Двигались без спешки, спешить в таком тумане было глупо. Когда заняли нужные позиции, подтянули установку, развернули «Рассвет» и дождались, пока дым начнёт оседать.

Картина открылась красноречивая. Большая часть просторного зала превратилась в могильник. Тела лежали у стен, за перевёрнутой мебелью, возле колонн и прямо посреди проходов. И только в самом дальнем конце, сбившись в плотную дрожащую кучу, стояла свора уцелевших вампиров.

— Кто вы?! — выкрикнул один из них срывающимся голосом. — Вы не можете быть людьми! У вас нет запаха, и вы слишком сильны! Мы сдадимся, если вы пощадите нас!

— Арбалеты на изготовку, — сказал я во внутренний канал. — Стрельба по конечностям. Не убивать.

Первые болты ударили почти сразу. Вампиры заорали, кто-то упал, кто-то попытался дёрнуться в сторону, но «Рассвет» и прицельный огонь быстро отбили желание проверять нашу реакцию.

— Мы же сдались! — завопил один из них.

— Это демоны!

— Круг узнает! А за Кругом узнает и Владыка!

— Одна группа держит их на контроле, другая ставит осиновые колья. Подтащите «Рассвет» ближе, но не сожгите языков.

— Принято.

Где-то в середине зачистки в гарнитуре раздался доклад наружной снайперской пары.

— Командир, движение во второй вентшахте, выходит цель. Небольшая, по габаритам ребёнок или подросток. Одета в плотный чёрный плащ.

— Состояние?

— Движется на сверхчеловеческой скорости. Вышла из шахты, идёт по земле. Рассматриваю варианты.

Я мысленно отметил, что это может оказаться кто-то важный.

— Работайте по ногам. Остановить, удержать, тройку с поверхности к цели. Осиновый кол и в стазис, дальше по инструкции.

— Принято, командир. Огонь.

В гарнитуре щёлкнул приглушённый винтовочный выстрел, потом на несколько секунд остались только шорохи, короткие команды и чужое злое шипение на фоне. Старший оставшийся снаружи вышел на связь:

— Цель прижата. Кричит, угрожает, пытается вырываться. Двигаться не может, нога ниже колена пробита навылет, солнце жжёт открытую кожу. Подходим.

— Кол готов.

— Вы даже не знаете, кто я, мрази! Вы все умрёте!

— Не дёргайся, парень.

— ВЫ ЗАПЛАТИТЕ ЗА...

— Дело сделано, командир.

— Отлично, продолжайте патрулирование.

В зале тем временем не смолкали угрозы, мольба и предложения.

— Помилуйте, я готова сделать для вас всё! Вы даже не представляете, на что способно моё тело!

— Если не пощадите меня, вам будет мстить весь мой клан!

— Я отдам вам деньги, много денег. Больше, чем вам заплатили, только не...

— Сколько щедрости, — заметил Касл. — Думаю, тем, кто висел на крюках, эти твари ничего не предлагали.

Я прошёл по залу, аккуратно обходя тела, и оценил общую картину. Только в этой комнате двадцать семь покойников по предварительному счёту, ещё семнадцать в стазисе для последующего изучения и допроса. Если сложить с теми, что лежали в других помещениях, выходило чуть больше сотни. Вампирёныш не соврал насчёт численности. Потерь у нас не было ни одной, один легкораненый, шальная пуля задела бедро по касательной, и медики уже накладывали повязку.

— Делимся на тройки и проверяем каждый угол. Зачищаем все участки, включая подсобки, ниши, вентиляционные решётки и всё, что выглядит подозрительно. Если находите признаки скрытой комнаты, сначала докладываете мне, потом лезете. До приезда аналитической команды помещения должны быть полностью безопасны.

— Принято.

Глядя на разгромленный зал и прикидывая количество захваченных вампиров, я даже посочувствовал Бэгли и Энглтону. Им предстояла колоссальная работа по сортировке, анализу, допросам и всем тем скучным вещам, без которых война быстро превращается в хаотичную мясорубку. Зато по итогам мы куда лучше поймём своего врага и сможем выбрать следующую цель уже не вслепую.

— Касл, — произнёс я негромко, когда ближайший сектор зачистили, — есть мнение по итогам?

Он думал недолго.

— Хорошо подобранная команда, командир. Очень хорошо подобранная. Я давно не работал в группе, которая настолько слаженна и при этом так хорошо подготовлена.

— Босс вложил немало, чтобы вышло то, что ты видишь.

— Заметно. Признаться, я с самого начала подозревал, что вы меня ещё не раз удивите, но не думал, что настолько быстро.

Лестер закончил с ножами, подошёл к нам и какое-то время просто стоял рядом, наблюдая, как ребята продолжают работать. На полу стонали обездвиженные вампиры, медики выносили людей из бокового помещения, техники уже помечали оборудование, мебель, двери и странные конструкции у дальней стены. Обычная послебоевая рутина, только вместо гильз, документов и наркотиков вокруг лежали мёртвые упыри.

— Босс будет доволен, — заметил Лестер.

— Босс будет доволен, — согласился я. — А потом скажет, что можно придумать способы поэффективнее.

— И будет прав, мы задействовали слишком много ресурсов для такого хлипкого противника.

— Это был экспериментальный рейд. Мы одновременно обкатывали инженерные игрушки, тактические схемы и работу группы против цели, которую ещё недавно половина людей сочла бы байкой. Дальше будет проще, но я бы не стал слишком ослаблять состав. Уверен, эти твари ещё найдут чем нас удивить.

— Может быть, — Лестер посмотрел на связанных вампиров с привычной самоуверенностью, — но мне даже интересно, что они смогут мне противопоставить.

— Дерьма в мире хватает, малец, — обронил Касл. — Никогда заранее не знаешь, заминировано здание, в которое ты входишь, или нет.

— Тогда давай сойдёмся в спарринге, старик. Я люблю впитывать мудрость, когда она вяжется с делом.

— Не вижу проблем в том, чтобы наказать зарвавшегося юнца.

Слушая их перепалку, я мысленно вздохнул. Предстояло написать гору отчётов, и это не считая долгого доклада на базе, где меня уже ждал Джейкоб, отдельного разговора с Финесом о работе экипировки в боевых условиях, ещё более долгого разговора с Энглтоном и, наконец, отчёта самому боссу, когда тот вернётся из своей странной командировки и захочет услышать всё в мельчайших подробностях.

Новости об уничтожении этого гнезда гарантированно дойдут до других вампиров. Значит, этот день можно считать началом полноценной войны. Раз уж мы нанесли первый по-настоящему значимый удар, нужно пользоваться их замешательством и нехваткой информации, чтобы успеть причинить как можно больше урона, пока они не опомнились.

Глава 5.1

Первое, что вернулось ко мне, была боль.

Не мысль, не образ, не имя, а просто боль, заполнившая голову без остатка. Я не знал, кто я и где лежу, и какое-то время это меня совсем не тревожило, потому что для тревоги нужно помнить хотя бы себя, а себя я в тот миг не помнил. Надо мной висел чужой незнакомый потолок с тонкой паутиной трещин в штукатурке, и откуда-то сбоку сочился свет, такой резкий, что хотелось зажмуриться и не открывать глаз больше никогда.

Память не возвращалась, я тянулся к ней, но всякий раз попытка уходила в пустоту. События не желали выстраиваться в ряд: они кружили, наползали друг на друга, менялись местами, обрывались на середине, и стоило мне ухватить один край, как тут же расплывался другой. Я даже не был уверен, что эти обрывки мои, ведь они всплывали и тонули сами по себе, равнодушные ко мне, будто чужие фотографии.

А потом из этого калейдоскопа проступило лицо.

Красное, обветренное, с белёсыми ресницами и вечной полуулыбкой человека, который только что отпустил шутку и ждёт, оценишь ли ты её. Корриган. Имя пришло раньше, чем я понял, чьё оно, и я вцепился в это лицо что было сил. Оно рвануло меня за собой и утянуло внутрь, и серая пустота наконец распалась на запахи, голоса, неон и шум огромного чужого города.

Скорее всего, всё началось там, в Токио. По крайней мере, так мне было удобнее думать.

***

Меня встречал Корриган. Этот ирландец за прошедшие годы оброс на островах такими связями, что я порой видел в нём большего японца, чем во многих японцах, и к моему прилёту он успел организовать практически всё. Дальше требовалось моё лицо и моё личное присутствие, потому что наши восточные партнёры хотели наконец посмотреть в глаза тому, кто вкладывает и зарабатывает здесь немаленькие деньги. Охрану я взял привычную, со мной была Сильвия, но кроме неё напросились братья Морганы, Эдди и Фрэнк, парни, которых когда-то рекомендовал мне Джейкоб ещё на первое наше дело, за прошедшие годы стали мне кем-то по-настоящему близким. Когда я подбирал людей в поездку, они с несвойственной им деликатностью обмолвились, что неплохо бы и на Японию посмотреть, и босса прикрыть заодно, отказывать в такой незначительной просьбе я не стал.

Формально я прилетел за двумя студиями, и Mitsubishi, к этому моменту видевшая в нас надёжного и, что в этой стране куда важнее, предсказуемого партнёра, любезно согласилась за нас поручиться и открыть нужные двери. Двери эти вели в область, которой я занимался уже не первый год, и пока машина везла нас сквозь токийскую морось, мимо неоновых иероглифов, расплывавшихся в мокром стекле, я по привычке раскладывал в голове всю конструкцию, прикидывая, что у меня уже есть и что эти острова могут мне дать.

А конструкция, надо признать, разрослась внушительно. У меня были библиотеки в сотни фильмов, дистрибуция, производственные мощности и, люди, умевшие делать крепкое жанровое кино за сущие копейки. У меня была анимационная студия, привыкшая штамповать дешёвые, но узнаваемые мультсериалы для субботнего утра. У меня были лучшие в стране программисты и вычислительные машины, на которых эти люди творили то, что остальная индустрия считала откровенным колдовством.

Стоит, пожалуй, объяснить, в чём состояло колдовство. В этот год вся индустрия спецэффектов всё ещё держалась на ремесле, почти не изменившемся со времён немого кино: космические корабли клеили из пластмассовых деталей и снимали на тросах перед нарисованным задником, чудовищ лепили из резины и латекса, далёкие планеты рисовали кистью по стеклу и подставляли это стекло перед объективом. Всё это было прекрасно, и всё это упиралось в потолок человеческой руки. Мои же люди учили машину считать. Не рисовать вместо художника, а вычислять то, что художник нарисовать не в силах: как именно ляжет свет на гранёную поверхность, как исказится перспектива при облёте камеры, как отразится вспышка в тысяче плоскостей сразу. Пока это были крохи, секунды экранного времени, дрожащие каркасы из светящихся линий, над которыми смеялись бы в любой настоящей студии. Но я видел день, когда на этих машинах нарисуют то, чего не существует, и зритель не отличит подделку от снятого вживую.

Мне и моим людям предстояло собрать все эти куски во едино. Не в набор активов, которым каждый управляется сам по себе и сам по себе помаленьку гниёт, а в единый организм, в фабрику, где одно тянет другое: книга становится фильмом, фильм мультсериалом, мультсериал настольной игрой, игра компьютерной, компьютерная переезжает в портативную приставку, следом идут звук, пластинки, сопутствующие товары, и каждый узел кормит соседние, вместо того чтобы их объедать. Именно под это я и затевал японскую поездку, потому что в этой цепи мне недоставало одного звена. Своей типографии и своих рисованных историй.

Успех «Чужого» дал мне репутационный вес, которого хватало, чтобы тащить нужных людей за собой к идеям, казавшимся им чистым безумием, а потому я этим безумием и начал промышлять, по крайней мере в глазах окружающих это выглядело именно так.

Я слишком хорошо помнил простую вещь: настоящие деньги в этом ремесле приносит не удачный фильм, а удачно выстроенный мир, в который зритель возвращается снова и снова, год за годом, передавая эту привычку детям. Поэтому ещё до премьеры я посадил О'Бэннона и собранную под него бригаду сценаристов писать не сиквел, а прописывать вселенную целиком, на десять картин вперёд, с историей, хронологией и внутренними законами, по которым она живёт. И отдельно подбросил им то, чего в этом мире пока не существовало: расу охотников, для которых вся обжитая людьми галактика лишь заповедник, угодья, куда приходят за трофеем, и далёкую линию, на которой два этих чудовища однажды неминуемо сойдутся лицом к лицу.

Но просто заказать «толстую библию мира» означало бы получить то же, что получали все: красивую папку, которую через два фильма начнут потрошить ради эффектной сцены, дописывать на ходу, латать сценарными дырами, пока от стройного замысла не останутся одни декорации. Я хотел другого, а потому, канон делился надвое.

Был внутренний, твёрдый контур, сердце мира. Магистральная хронология, ключевые герои, законы вселенной, главные события. Его вела закрытая группа, и менять в нём хоть запятую не имел права никто без согласия всей группы.

И был внешний контур, расширенная вселенная, отданная на откуп. Окраины мира, дальние колонии, побочные войны, второстепенные лица, всё, что не задевает магистраль, открывалось сторонним авторам: романистам, художникам комиксов, создателям игр. Пиши в моём мире, если умеешь и любишь его. Из этого внешнего контура лучшее поднималось во внутренний: если присланная безызвестным автором повесть о забытом фронте оказывалась сильнее того, что сочинили штатные сценаристы, мы её выкупали, канонизировали, делали официальной частью истории, а автору доставались не только деньги, но и имя в мире, который он любил. Так я бесконечно достраивал вселенную вширь чужими руками и чужой страстью, просеивая руду тысячами добровольных старателей и забирая себе только намытое золото. Такая тактика будет распространяться на все наши вселенные.

Раз уж речь зашла о мирах, стоит сказать пару слов о том, что у меня к этому году скопилось в загашнике, потому что библиотека моя разрослась не хуже студий. К «Бегущему по лезвию», которым однажды станет повесть Дика про электроовец, и к россыпи раннего Кинга, прошедшие годы прибавили к библиотеке столько, что одной описи хватило бы на отдельную папку. Но я перечислю то, что считаю основным.

К фантастике добавились книги Хайнлайна. Из-за его колючего нрава переговоры растянулись на долгий срок, но в итоге нам удалось забрать «Звёздный десант» и «Луну — суровую хозяйку». Легли на полку Нивен с его кольцевым миром, желязновские «Хроники Амбера», земноморский цикл Ле Гуин, мрачный Элрик Муркока; добрал я и ранние триллеры Кунца, и матесоновского «Я — легенда». Подобрал и едва выпорхнувшую из стен Би-би-си безумную английскую штуку про путеводитель по галактике для путешествующих автостопом. Затем пошли пласты, до которых индустрия не доросла вовсе и потому отдавала их за бесценок: марсианский цикл Берроуза про Джона Картера, проклятый правовыми спорами и оттого, по сути, ничейный, и варварский Конан Роберта Говарда, истлевавший в дешёвых перепечатках.

Но была среди этих приобретений вещь, которую я лелеял почти с той же силой, что и свой главный алмаз, свою «Дюну». Я скупил Лавкрафта. Всего, целиком, без остатка. История его наследия была настоящим юридическим болотом: значительная часть текстов давным-давно осыпалась в общественное достояние из-за чьей-то небрежности с продлением прав, прочее же расползлось по мелким рукам и пылилось там без всякого толку, потому что в эти годы угрюмый затворник из Провиденса был интересен горстке таких же помешанных, как я сам. Завладеть тем, что по букве закона уже принадлежит всем и каждому, нельзя в принципе, и я это прекрасно понимал. А потому пошёл в обход: скупил всё, что ещё держалось в частной собственности, выкупил права на конкретные тексты и публикации, а главное, через своих юристов и кое-какие политические связи, которые пришлось для этого напрячь, прибрал к рукам товарные знаки на само имя и на образы его мифологии. Вышло изящно. Сами рассказы формально оставались открыты всему свету, но снять по ним что-либо заметное, не споткнувшись о мои права, стало невозможно.

И вот тут стоит объясниться, потому что путь я выбрал не тот, каким, мне думается, пошло бы большинство людей в моём положении. Соблазн ведь прост: гнаться за тем, что уже выстрелило, скупать проверенное, тиражировать гарантированный успех. Я хотел иного, пусть и не полностью отказывался от такой модели. Я хотел увидеть на экране те произведения, которые, по-моему, пусть и скромному разумению, были настоящими вершинами, тяжёлые, монументальные, заставляющие напрягать не только глаза, но и голову, те, что в моём прошлом мире так и не сумели воплотить достойно, раз за разом разбивая о них лоб, потому что для них недоставало то денег, то смелости, то простого уважения к первоисточнику. Великую книгу легко испортить, сняв по ней посредственное кино, и тем самым надолго отбить у зрителя всякую охоту к ней возвращаться. Я же намеревался отдать этим вещам должное, и не им одним, а десяткам других, ждавших своего часа. Вся та громоздкая машина, что я выстраивал, замышлялись в конечном счёте именно ради этого: стать отточенным инструментом, способным поднять то, что прежде поднять не удавалось никому.

Пока все вокруг грызлись за лакомый, но в общем-то одноразовый мусор вроде недавно прогремевших «Челюстей» да модных детективов, я с тихим удовлетворением перелистывал свою коллекцию алмазов и знал, что рано или поздно огранка каждого из них окупится стократно.

Не могу не сказать отдельно и о вещи, по которой когда-то фанател всем сердцем и которую изредка перечитываю до сих пор. Речь о «Дюне», выкупленной мною самой первой.

Фрэнк Герберт был жив, полон сил и, к моему облегчению, оказался не из тех авторов, что отдают своё детище и умывают руки. Наоборот, он рвался писать сам и знал свою вселенную так, как не узнает её ни один наёмный сценарист. Я свёл его с нашими людьми, дал ему режиссёров, с которыми он мог говорить на одном языке, дал бригаду сценаристов, которым он мог растолковать, чего хочет, и поставил перед ним ту же задачу, что прежде ставил перед О'Бэнноном: думать не картиной, а миром, на десять фильмов вперёд, с хронологией и законами, по которым этот мир живёт. Денег и людей я не жалел, единственным условием выставив грандиозность и достоверность. Под конец нашей первой встречи я позволил себе ребячество и попросил у него автограф, исполнив тем самым ещё одну детскую мечту. Герберт усмехнулся и в ответ попросил автограф у меня, чем изрядно потешил моё самолюбие.

Был среди моих трофеев и Толкин, и с ним вышла история особая. В прошлый раз, на заре всего предприятия, мне достались лишь права на игры, настольные и прочие, да на сопутствующие товары по Средиземью; на большее я тогда и не замахивался, потому что полный пакет, киноправа, театр и всё остальное, намертво держала компания Сола Зэнца, выкупившая его у студии несколькими годами раньше и расставаться с ним не собиравшаяся. Но времена меняются. Рисованная картина, которую Зэнц выпустил, охватив едва половину книги, кассы толком не собрала, продолжение так и осталось не нарисованным, и теперь он сидел на дорогом, прославленном и совершенно неподвижном активе, не в силах сдвинуть его с места.

Отнять у него это сокровище было нельзя, да я и не пытался. Я зашёл с другой стороны: предложил не купить, а войти деньгами и силами, выкупить право снять наконец полноценную живую экранизацию под крылом его же компании, с честным роялти ему за каждую картину и с его именем, остающимся на проекте навсегда. На таких условиях лёд тронулся, хотя переговоры идут до сих пор и контракт всё ещё обрастает оговорками. Но я не торопился, ведь моё терпение могло спасти эту вселенную от чернокожих гномов.

Из самого же свежего, из того, что легло мне в руки буквально на днях, была одна австралийская картина. Выкупили мы её ещё на стадии съёмок, пройдясь широкой сетью закупок по всему австралийскому кино, и я о ней, честно говоря, даже не знал, списав в общий ворох мелких приобретений. Снял её бывший врач, насмотревшийся на ночных трассах такого, чего хватило на целую вселенную, историю о полицейском, которого гибнущий, озверевший мир медленно выжигает изнутри. В Штатах её только что выпустила в прокат моя же American International, и по первым сводкам намечалась изрядная шумиха. В прошлом моём мире этот фильм с тремя сотнями тысяч бюджета собрал под сотню миллионов и без малого двадцать лет держал титул самой прибыльной картины в истории кино. Чистое везение, которое подвалило компании само, без всякого моего участия.

Но это я отошёл от темы, юристы, когда я впервые изложил им вслух идею со свободным авторством, схватились за голову и в один голос принялись объяснять, в какой судебный ад превращается чистота прав при такой затее, сколько исков о соавторстве и украденных идеях посыплется на нас в первый же год. Я их выслушал и велел не отговаривать меня, а придумать, как сделать это законным. В итоге они положили мне на стол стройную схему, в которую сами, кажется, не до конца верили. Автор внешнего контура передавал нам права на конкретный текст, но навсегда сохранял за собой имя и репутацию. Сама архитектура мира была устроена так, что любая отколовшаяся побочная история ничего не стоила в отрыве от центра, который держали мы. Можно было унести с собой горсть необязательных рассказов о дальних колониях, но нельзя было унести самого мира, его сердца, его магистрали.

Я решил сделать именно так, отчасти потому, что и сам был фанатом многих миров. Где-то очень глубоко, под слоями расчёта, сидел всё тот же мальчишка из прошлой, никому здесь не ведомой жизни, замиравший перед экраном. И этому мальчишке было важно, чтобы вселенные и игры были сделаны, без халтуры, без вранья, чтобы потом никто не влез в них с никчёмными требованиями, не дописал отсебятины ради красивого кадра. Я даже дал себе слово, странное для человека моего положения: не выжимать из мира всё до последнего цента любой ценой. Сначала качество и честное удовольствие от того, что делает фирма, и только потом деньги. Деньги, если делать честно, приходят следом сами, в этом я убеждался слишком часто, чтобы сомневаться.

Под всё это у меня складывался отдел, которого не было ни у одной студии. Цех контроля. Я сгонял туда не только профессионалов разных ремёсел, но и фанатиков, людей, знающих свой предмет до последней заклёпки и впадающих в холодную ярость при виде вранья на экране. Консультанты по оружию, по военной истории, по технике, по медицине, по книжным вселенным, по чему угодно, лишь бы зритель ни на единый кадр не ощутил фальши. Голливуд экономил на таких людях в первую очередь, считая их блажью, которая убивает всю зрелищность. Я в первую очередь на них тратился, потому что именно из таких незаметных мелочей и складывается качественная фантастика, за которую потом платят билетами.

Мне возражали, и возражали умно. Сколько фильмов выстрелило именно потому, что на них сэкономили, говорили мне, сколько шедевров родилось из нужды, когда нехватка денег загоняла группу в угол и вынуждала выдумать гениальный обходной манёвр, сколько чудовищ оказались страшнее оттого, что не хватило денег показать их целиком, сколько хороших сценариев было написано в обход книгам. Всё так, отвечал я. Но из того, что иной человек выживает после падения с крыши, не следует, что прыгать с крыши полезно. Нужда рождает чудо в одном случае из сотни, а в остальных девяноста девяти просто губит замысел, и об этих девяноста девяти потом никто не вспоминает, их не показывают по телевизору в новогоднюю ночь. Я не верил в счастливую нищету.

Я насмотрелся и на обратное: на то, как раздувается бюджет не от заботы о деле, а от метаний хозяина-режиссёра, которому сегодня нужна яхта, завтра вертолёт, послезавтра лишний месяц съёмок ради кадра, который вырежут на монтаже, из-за чего картина пухнет в деньгах, но качество при этом падает.

Поэтому мы закладывали чёткие принципы и правила в наш развлекательный сектор. Деньги шли на вещи, которые позволят зрителю получить удовольствие, и обрубались на корню там, где они превращались в чьё-то самолюбие или самодурство.

Последнее звено, державшее в узде разом и качество, и бюджеты, я придумал сам и им, чего скрывать, гордился.

Вся индустрия дралась за звёзд первой величины, переплачивала им, попадала к ним в кабалу и в итоге снимала кино ради их гонораров, а не ради кино. Я зашёл с противоположной стороны. Aegis не охотилась за первыми именами, у тех давно были свои условия и свои капризы. Aegis брала две породы людей, на которых остальные махнули рукой: молодых, без имени, но с голодом и хваткой, и ветеранов с просевшей карьерой, тех, кому за сорок, кто ещё вчера смотрел с афиш, а сегодня третий год не может выпросить приличную роль.

По сути, мы сами выращивали себе актёров. Город кишел талантом, обречённым никогда не пробиться. Бедный парень или девчонка с настоящим даром приходят на пробы и даже не знают толком, что и как показывать, потому что на настоящую школу мастерства у них отродясь не было денег. Их разворачивают на пороге, и они идут разносить тарелки, таскать ящики, сидеть на телефоне, и дар гаснет, не успев разгореться, потому что на его огранку нет ни времени, ни средств, ни единого человека рядом, кому было бы не всё равно. Изредка попадается природный алмаз, играющий безупречно в любых обстоятельствах, но это редкость, на вершину нынче поднимаются в основном за счёт связей, да слепой удачи.

Мы же подбирали всех энтузиастов, распределяли их по фактуре, по типажу, по тому, что в человеке заложено природой, раскладывали по категориям, кому идти в герои-любовники, кому в характерные злодеи, кому в надёжные вторые роли, и затем сами доводили это сырьё до ума: оплаченные педагоги, движение, верховая езда, фехтование, всё, что понадобится. Мы подписывали с ними долгий контракт на годы, со страховкой по медицинской части, с оплаченной переподготовкой, с обещанием вести человека вдолгую, на десять лет вперёд.

При этом мы не сажали его на цепь, как старая студийная система сороковых, когда актёр был, по сути, собственностью студии, рабом с жалованьем. Снимайся на стороне, играй в театре, отказывайся от наших ролей сколько угодно. Но приоритет и право назначать гонорар в наших собственных картинах оставались за нами. И раз в год такой актёр обязан был сыграть у нас за наши деньги либо разорвать контракт, выплатив неустойку таких размеров, что я, признаться, был бы только рад, если бы кто-то однажды решился её внести. В отрасли, где у людей творческой профессии нет ни стабильности, ни уверенности в завтрашнем дне, мы давали и то и другое.

Aegis становилась для них домом, куда возвращаются, где играют не только за деньги, но и ради чести фирмы, потому что планку наших фильмов мы собирались держать высокую, а сыграть в хорошей картине за умеренную плату для настоящего актёра порой дороже, чем в дурной за большую, ведь именно так заслуженные мастера соглашаются на грошовые роли, лишь бы смыть прилипшее амплуа. А если наш человек где-то на стороне оступался, проваливал роль, ловил дурную славу и его переставали звать, мы и от такого не отворачивались. Напротив, запускали свою машину по очистке репутации, подбирали верную роль, выводили обратно на свет, если только дело не упиралось в совсем уж скверную, не отмываемую историю. Хочешь, отдавай нашим агентам всю свою карьеру целиком, и мы поведём тебя сами, от первой пробы до последнего интервью.

Красота схемы была в том, что она в принципе не могла родить чудовище, требующее за роль десятки миллионов и диктующее студии свою волю. Если наш человек поднимался и обрастал именем, я не держал его силой. Наоборот, отпускал заламывать любые цены у конкурентов, забирая с этого свой небольшой процент и сохраняя возможность за разумные деньги позвать уже раскрученную звезду в собственную картину, по старой памяти и по условиям контракта.

То же касалось и профессий, не мелькающих на экране. Подающих надежды сценаристов мы брали на постоянное довольствие, пусть и с минимальной оплатой в те месяцы, когда человек не занят ни в одном проекте, но даже это позволяло людям не бояться остаться совсем без денег в столь непредсказуемом ремесле. То же относилось к режиссёрам и операторам: если в человеке были задатки и желание, мы подписывали с ним контракт и обеспечивали ему и обучение, и практику на настоящих проектах, воспитывая из него настоящего профессионала. Кстати, по этой самой схеме я уже подписал контракты с режиссёром Джорджем Миллером и продюсером Байроном Кеннеди, теми самыми парнями, что сняли «Безумного Макса».

Вот всю эту разраставшуюся, множившуюся в голове машину я и вёз с собой в Токио, чтобы вставить в неё недостающую деталь.

А именно три студии, к сожалению, не издательства. Издательства в Японии стоят твёрдо и продаваться не собираются, их капитал – это их еженедельные журналы и их авторы, прикованные к этим журналам контрактами; перекупить «Сюэйся» с её «Сёнэн Джамп» было не легче, чем перекупить министерство.

Поэтому я нашёл продакшен-мастерскую при немолодом мангаке, человеке школы Тэдзуки, из того поколения, что когда-то и создало современную японскую рисованную историю округлой, почти диснеевской линией, с большими добрыми глазами и светлой интонацией. Беда его была в том, что времена изменились. Молодёжь увлеклась гэкигой, жёсткими взрослыми драмами с кровью, грязью и реализмом, старую светлую манеру стали звать детской и отжившей, и мой мангака, мастер несомненный, оказался выброшен на обочину собственного ремесла ровно так же, как несколькими годами раньше был выброшен и сам великий Тэдзука, которого критики успели похоронить, прежде чем он вернулся и заткнул им рты. Только моему герою вернуться было не на что. Его мастерская держала команду опытных рисовальщиков и ассистентов, налаженный конвейер и права на несколько собственных серий, крепких, со своей верной, хоть и поредевшей аудиторией, и тихо тонула в долгах, потому что издатели платили такому старорежимному автору гроши, а кормить на гроши команду нельзя. Мне нужны были именно эти руки, эта выучка и эти права как фундамент будущего издательского дома, который я строил на западном берегу. Старомодность его манеры меня не пугала ничуть. Я-то знал, что мягкая, обаятельная, не пугающая родителей линия завоюет западного зрителя куда вернее, чем угрюмый реализм, и что школа Тэдзуки переживёт всех модников.

Вторая студия, анимационная, была живой школой движения, и у неё была внушительная родословная. В семьдесят третьем, под собственными непомерными амбициями и безалаберным счётом рухнула «Муси Про», легендарная студия, основанная всё тем же Тэдзукой, тот самый дом, что когда-то подарил Японии её первую телевизионную анимацию. Рухнула громко, оставив после себя долги и россыпь осколков, и осколки эти оказались драгоценными: из людей, ушедших из «Муси Про», поднялись студии, которым предстояло определить лицо всей отрасли, и в их числе «Мэдхаус», основанная горсткой её бывших аниматоров, мастеров вроде Дэдзаки и Ринтаро, людей, для которых рисованный кадр был не детской забавой, а кинематографом в чистом виде. Вот к «Мэдхаус», ещё молодой, ещё перебивавшейся субподрядом, дорисовывавшей чужое и мечтавшей о своём, я и пришёл с желанием купить.

Тут надо понимать, что японцы в те годы делали анимацию совсем не так, как делали её у нас. У американцев на телевизионный мультфильм уходили деньги, которых хватило бы на небольшой фильм, потому что рисовали честно, кадр за кадром, по двадцать с лишним рисунков на каждую секунду движения. Японцы таких денег не имели и оттого выдумали совершенно иное искусство, искусство обмана глаза. Они научились показывать движение там, где его почти нет. Долгая выразительная поза вместо плавного жеста, единственный летящий лист вместо нарисованного ветра, смазанные линии скорости вместо честно прорисованного бега, неподвижный кадр, по которому ползёт камера, рождая иллюзию действия там, где не двигается ничего. Они вкладывали всё в несколько ключевых рисунков, бьющих наотмашь, и беспощадно экономили на промежуточных, а зритель, захваченный этими ключевыми, сам, своим воображением дорисовывал недостающее. Это была не бедность, выдающая себя за стиль, это был стиль, рождённый из бедности и переросший её, и в руках мастеров «Мэдхаус» он давал картинку, от которой перехватывало дыхание. Свести их школу обмана глаза с моими машинами, считающими свет, с моими сценаристами и моими франшизами означало получить то, о чём я когда-то мечтал.

Всё это вообще оказалось возможным лишь потому, что репутацию в Японии мы зарабатывали годами и ни разу её не уронили, держались Mitsubishi даже тогда, когда другие сулили условия повыгоднее, и ни разу не повели себя как очередные американцы, заскочившие срубить денег и упорхнуть восвояси. Без этой репутации иностранца к подобным активам тут не подпустили бы и на пушечный выстрел, сколько бы нулей он ни выписывал.

Третья студия была крепко связана, со второй причиной моей поездки. Причиной, которая принесёт нам по-настоящему огромные деньги и которую я держал в тайне.

Дело было в роботе. В одном очень, очень хорошо продаваемом впоследствии роботе.

В апреле семьдесят девятого на нагойском телевидении начал выходить мультсериал про войну в космосе, про колонии, восставшие против далёкой метрополии, про мальчишку, по случайности севшего за рычаги боевой машины и не отпущенного войной до самого конца. Сделан он был мрачно, всерьёз, без малейших скидок на детскую аудиторию. Машины в нём не были сверкающими непобедимыми богами, какими их привыкли рисовать; они были серийным военным железом, сходящим с конвейера сотнями, и это железо ломалось, горело, кончалось, а вместе с ним кончались и люди. И именно поэтому сериал провалился. Спонсором выступала игрушечная фирма, и лепила она по сериалу тяжёлые литые фигурки из металла в расчёте на семилетних мальчишек, причём лепила по ранним эскизам, а не по тому, что в итоге вышло на экран, отчего игрушки выходили непохожими на героев сериала, угловатыми, неправильными. Семилетки таких болванчиков не покупали. А подростки и студенты, которым мрачная военная драма пришлась по сердцу, не покупали игрушек вовсе, они выросли из игрушек. Сносно расходилась одна-единственная дорогая коробка, в которой машина хитро соединялась с боевым самолётом в составной комплекс, прочее же пылилось на полках мёртвым грузом. Кончилось тем, что разъярённый плохими продажами спонсор надавил на студию, и сериал оборвали на сорок третьей серии вместо запланированных пятидесяти двух, в самом конце января восьмидесятого, всего за несколько недель до моего прилёта. По всем приметам мертворождённый проект маленькой студии, на который не взглянул никто, кроме горстки помешанных.

Но судьба порой жестоко смеётся над теми, кто судит поспешно.

Сериал назывался «Мобильный воин Гандам», снимала его маленькая студия «Ниппон Санрайз», а стоял за всем этим режиссёр по имени Ёсиюки Томино, человек, делавший историю о войне так, будто сам в ней побывал. И я помнил, во что вырастет этот униженный, списанный со счетов сериал. Помнил, как дальновидная «Бандай», та самая, что со временем подомнёт под себя половину мирового рынка игрушек, додумается до простой и гениальной вещи. Делать по сериалу не готовых литых болванчиков, а сборные пластиковые модели, которые покупатель, чаще уже не мальчишка, а юноша, склеивает и красит сам, своими руками, в строгих единых масштабах, придающих боевым машинам ту самую военную, почти инженерную достоверность, ради которой Томино всё и затевал. Линейку назовут «Гунпла», от «Гандам» и «пластик», и уже летом восьмидесятого, через считаные месяцы после похорон сериала, первые же коробки сметут с полок так, что заводы захлебнутся, не поспевая за спросом. За ними будут занимать очередь с ночи, их станут перепродавать втридорога, из-за них будут драться в магазинах. Из оборванного на полуслове мультфильма поднимется целая индустрия, которую станут мерить не тиражами, а сотнями миллионов проданных наборов, и которая переживёт всех, кто сегодня цедит сквозь зубы слово «провал». А пока, весной восьмидесятого, всё это будущее богатство стоило дешевле приличного автомобиля.

Здесь меня интересовали два узла. Первый, права на товары и всю сопутствующую продукцию, висел на «Кловер», игрушечной фирме, что обожглась на литом металле и мечтала забыть всю эту историю как дурной сон. Их беда была проста: они лепили дорогие тяжёлые отливки по ранним, ещё черновым эскизам, оттого непохожие на то, что в итоге вышло на экран. Второй узел, дизайны самих машин, и был той золотой жилой, по которой потом отольют и склеят каждую будущую модельку.

С «Кловер» вышло почти неприлично легко. Корриган завёл разговор так, будто я скупаю всякую мелкую лицензионную труху оптом, под некую невнятную американскую программу детских товаров, и затухший робот шёл в этом пакете третьим номером, между правами на давно забытый спортивный сериал и линейкой переводных картинок для жвачки. В «Кловер» были по-настоящему счастливы сбыть убыточную лицензию хоть кому-нибудь и, кажется, втайне жалели наивного иностранца, переплачивающего за дохлую лошадь. Сумму, которую мы отдали за весь пакет, мне даже неловко называть вслух, она потерялась бы в накладных расходах одного среднего совещания. Кое-кто даже был уверен, что я просто блаженный богач, по доброте душевной вложившийся в их захиревшее ремесло. Они и представить не могли, что отдают мне за бесценок ключи от целой эпохи; впрочем, к чести, их следует сказать, что и сама «Кловер» этого так и не поняла, продержалась на плаву ещё пару лет и тихо закрылась, не сумев перестроиться.

А вот с тем, кто рисовал эти боевые машины, было куда сложнее. Звали его Кунио Окавара, и человек этот был первым в своём ремесле в самом буквальном смысле: первым, кого в японской индустрии вообще удостоили отдельного титула «дизайнер механики», до него такой профессии попросту не значилось в титрах. Именно его рукой были нарисованы и тот серийный солдатский робот, что станет лицом всей франшизы, и громоздкие вражеские машины, и всё это блочное, угловатое, нарочито неизящное железо, в котором сквозила настоящая военная инженерия вместо сказочного блеска. Он и маленькая команда «Ниппон Санрайз» свою работу любили, а потому провал переживали болезненно. Тут грубые деньги не работали вовсе, тут можно было всё испортить одним неверным словом, и в ход пошли вся харизма, какая у нас с Корриганом нашлась, и все верные слова, какие я сумел собрать.

Я представился тем, кем, по сути, и был, поклонником их работы, который хочет дать им денег и не собирается лезть в их замысел. Спонсором, которому нужно одно: чтобы они продолжали делать ровно то, что делали, без указаний свернуть в детскую тематику, без чужих требований, ломающих задумку. Наоборот, говорил я, перейдите под моё крыло, покажите средний палец всем издательствам и студиям, что годами держали вас на коротком поводке, и делайте что хотите. Расширьте штат, докупите оборудование, поднимите качество до того уровня, о котором мечтали и на который вам вечно не давали денег. И мне здорово помогло, что моя репутация дотянулась даже сюда: в Японии «Чужой» прошёл с большим успехом, Mitsubishi об этом позаботилась, пусть и сняла за хлопоты свои немалые проценты… очень немалые проценты. Ну, ещё многие любили тетрис, у одного из работников даже нашлась та самая карточка.

Окавара, поначалу молчавший, мало-помалу втянулся в разговор и вскоре уже сам подбрасывал идеи, загораясь на глазах, и я решил ковать железо, пока горячо, и поставить точку в будущем своём господстве сразу по всем фронтам. Я предложил ему собрать в одном месте, в подходящем районе, большую современную студию и слить в неё воедино всё, что я здесь скупал, мастерскую мангаки, анимационную школу, права на робота, и студию Окавары. Оборудовать всё по последнему слову, под те задачи, которые мы перед собой ставим, и протянуть надёжную связь с моими головными подразделениями за океаном, чтобы при нужде они подставляли плечо нам, а мы тем же оборудованием и теми же мощностями выручали их.

Получив в свои руки третий актив, я отдал распоряжения Корригану как человеку, прочно здесь укоренившемуся: подобрать толкового управляющего на всё это разросшееся хозяйство и хороших переводчиков, без которых дело попросту встанет. Своих людей я обещал прислать следом, молодых специалистов, которых не держит дома семья и которым долгая командировка на острова не в тягость, а в радость, чтобы они на месте проследили, что всё пошло и срослось как надо.

На все три покупки вместе с правами, лицензиями и улаживанием долгов ушло чуть больше миллиона долларов, и ещё примерно столько же предстояло вложить в то, чтобы свести разрозненные активы воедино, переоснастить студии и протянуть связь с головными подразделениями за океаном. По меркам моей компании сумма была почти незаметной, терялась в квартальных отчётах, зато удовольствия я получил неизмеримо. Я наконец закрывал последнюю прореху в развлекательном направлении и достраивал саморегулирующуюся экосистему, в которую можно будет больше не лезть, а лишь время от времени снимать урожай.

В таком приподнятом настроении я и отправился на встречу со здешними старожилами. В последнее время я перестал считать подобные застолья нудной повинностью. Годами наблюдая за власть имущими, я неожиданно для себя втянулся в их ремесло как в предмет изучения: как человек держит лицо, как ведёт разговор, как незаметно перехватывает его течение и поворачивает в нужную сторону. Раньше всё это давалось мне тяжело, я нанимал учителей, заставлял себя считывать собеседника, и оттого общение походило на изматывающую работу, после которой ни на что другое не оставалось ни сил, ни желания. Теперь же навык врос в меня настолько, что не требовал усилий вовсе, и я мог позволить себе роскошь просто наблюдать.

Машина высадила меня у неприметных деревянных ворот в тихом переулке Акасаки, в двух шагах от правительственных кварталов и за тысячу вёрст от их суеты. Снаружи рётэй, если говорить проще, дорогой ресторан для своих, ничем себя не выдавал: глухой забор, бумажный фонарь, политая водой каменная дорожка и ни единой вывески, потому что тот, кому сюда можно, знает дорогу и так, а кому нельзя, тому вывеска ни к чему. За бумажными ширмами, в комнатах с видом на крошечный, выверенный до камешка сад, японские деньги и японская власть веками решали то, что не решается ни в одном министерстве и не ложится ни в один протокол.

У входа меня встретила оками, хозяйка, женщина без возраста в строгом тёмном кимоно, поклонилась как давно ожидаемому гостю и повела внутрь по отполированному до блеска дереву, мимо раздвинутых перегородок, за которыми мелькали другие комнаты и текли другие разговоры, знать о которых мне не полагалось.

В зале, куда меня привели, уже сидели люди, при виде которых Корриган едва заметно подобрался: двое незнакомых молчаливых стариков, чьё положение угадывалось по тому, как почтительно держались с ними прочие; человек, представленный заместителем министра, хотя по обхождению я заподозрил, что «заместитель» здесь скорее форма скромности, чем должность; и ещё несколько лиц, чьих имён мне не назвали и чьё молчание было красноречивее иной речи.

Вся обстановка ясно говорила: спешить здесь не любят, и темп зададут хозяева, в удобном им ритме. Я не возражал. Страх оказаться в гнетущей тишине под испытующими взглядами давно меня оставил, и я держался так же расслабленно, как держался бы у себя в кабинете.

Меня усадили, налили сакэ, накормили изысканным ужином, в котором каждое блюдо что-то да значило, и долго, обстоятельно говорили о пустяках: о ранней сливе, о капризах токийской весны, о тяготах дальней дороги, о том, чем схожи и чем разнятся наши народы. Затем разговор плавно сместился к делам, к состоянию рынка, к новому закону о валютном контроле, что вот-вот должен был открыть страну для иностранных денег, и к тому, как этот закон переменит правила игры.

Начал заместитель министра.

— Вы пришли к нам в любопытное время, господин Миллер. Сегодня в нашей стране иностранцу всё ещё нельзя почти ничего. Чтобы купить дом, завод, долю в деле, чужак должен испросить разрешения, и разрешение это дают не всякому и не на всё. Закон у нас покуда таков: для иностранца запрещено в принципе, а дозволено лишь в виде исключения. — Он сделал паузу, давая переводчику нагнать. — Но вы, верно, и сами слышали, что закон этот доживает последние месяцы. К концу года ему на смену придёт другой, и всё перевернётся: трансграничные деньги станут допустимы, а запрет сделается редким исключением. Двери, что нынче приоткрыты лишь для избранных, распахнутся для всех подряд.

Я слышал об этом и довольно давно. Моя разведка не зря ест свой хлеб, пусть в других странах мы пока и слабы, но какая-то информация ко мне на стол всё же попадает.

— Я наслышан о готовящихся переменах, — ответил я ровно. — И, признаться, потому и поспешил. Проще входить в дом, пока в дверях ещё стоит привратник, который может тебя разглядеть, чем потом, в толчее, когда внутрь повалят все кому не лень.

Заместитель министра позволил себе тень улыбки, оценив, что я не стал притворяться, будто не понимаю расклада.

— Верно мыслите. Когда двери откроют, к нам хлынет всякий. Честный и бесчестный, тот, кто строит, и тот, кто рвёт на куски. Отличить одного от другого по бумагам нельзя, бумаги у всех одинаково хороши. — Он чуть наклонил голову. — Оттого нас и занимают не ваши бумаги, господин Миллер. Вы один из первых, кто вошёл в эту дверь, пока она ещё узка. На таких, как вы, мы будем равняться, решая, кого впускать потом. Нам важно понять, какого рода человек прошёл первым.

Тут голос подал другой старик. Он отставил чашечку, и за столом сделалось тихо.

— Господин Миллер, — произнёс он негромко, и переводчик за моим плечом повёл следом, — мы рады, когда в наши края приходит честный предприниматель, вкладывает деньги, поднимает дело. Но мы знаем и оборотную сторону таких подарков судьбы. Ради неё эта встреча и устроена.

— Я понимаю, что многие мои соотечественники оставили о себе не лучшую память, — ответил я ровно. — Кто-то приходил, скупал завод, выжимал его досуха и закрывал, оставляя людей на улице. Кто-то наводнял ваш рынок дешёвым товаром, разоряя местных, а стоило вам ответить тем же, поднимал крик о нечестной торговле и слал жалобы в Вашингтон. Американец нередко ведёт себя у вас как постоялец в гостинице: платит по счёту, но не считает нужным беречь дом, в котором остановился. Я приехал не за этим. Мне интересно ремесло, а не игра чужими деньгами. Мне по душе ваша школа рисунка и ваши мастера, и я, как человек, любящий искусство и развлечение, с вашего позволения выкупил эти студии, чтобы они работали, а не чтобы их распродать по частям.

Старик чуть склонил голову, принимая ответ, но в разговор тут же вступил тот, что помоложе, на уверенном английском.

— Слова хорошие. Теперь условия. — Он отставил чашечку и сложил руки. — Люди, что служат в этих домах, остаются. Без увольнений ради экономии. Если дело потребует сокращений, вы предупреждаете заранее и предлагаете людям иное место в своей компании. Это первое.

— Согласен, — сказал я без раздумий. — Эти люди и есть то, ради чего я платил. Я приехал за их руками и выучкой, а не за пустыми стенами. Глупо купить мастера и тут же отбить ему руки.

— Второе. — Он чуть наклонил голову. — Управляют домом японцы. Иностранец владеет, но распоряжается изо дня в день местный человек, понятный людям и понятный нам. Ваши заморские управляющие пусть приезжают учиться и смотреть, но кресло руководителя занимает свой.

— На это я и рассчитывал, — кивнул я. — Своих людей я пришлю перенимать ремесло и держать связь с заокеанскими подразделениями, но ставить во главе чужака, которого работники не понимают, а он не понимает их, было бы прямым убытком. Управляющего мы подберём из ваших, и я приму вашу рекомендацию.

По залу прошло едва заметное движение. Слово вновь взял заместитель министра.

— Третье, и для нас оно важнее первых двух. Прибыль, что заработана здесь, должна здесь же по большей части и оставаться, а не утекать вся за океан. Вкладывайте в эти дома, в новые, в людей. Покупайте сырьё и услуги у местных, а не везите своё. Тогда страна будет видеть в вас не гостя с чемоданом, а соседа, который пустил корни.

Я помолчал, обдумывая условия.

— Большую часть прибыли я и без того намерен вкладывать обратно, потому что строить придётся долго, — сказал я. — Но позвольте и мне условие в ответ. Я готов оставлять прибыль в стране и кормить местных поставщиков, однако взамен прошу не чинить препятствий, когда я стану ввозить сюда своё оборудование и своих инженеров для тех работ, которых здесь пока никто не делает.

Заместитель министра переглянулся со стариками, и я понял, что нащупал верный тон. Они проверяли не цифры, цифры их и вправду не занимали; они проверяли, торгуюсь ли я как человек, который пришёл остаться, или как тот, что готов покивать на всё подряд, лишь бы скорее урвать своё и сбежать.

— А скажите, господин Миллер, — заговорил вдруг старик, до сих пор не проронивший ни слова, — куда ещё вы намерены вложиться в наших краях? Человек вашего размаха редко довольствуется тремя рисовальными студиями.

Вопрос был с двойным дном, и я это понимал. За ним стояло желание знать, не полезу ли я туда, куда чужаку дороги нет, в банки, в тяжёлую промышленность, в то, что они берегут для своих.

— В то же ремесло и стану вкладывать, — ответил я. — В рисунок, в анимацию, в игры, в звук, в печатное дело. В развлечение, которое не отнимает чужого хлеба, а создаёт новый, потому что чем больше хорошего здесь сделают, тем больше всем достанется. В чужие огороды я не полезу. Банки, заводы, металл – это ваше, и я не из тех, кто суёт руку в чужой карман только оттого, что рука дотягивается.

Ответ им понравился, это читалось без перевода. Напряжение, висевшее над столом, опало, и заместитель министра кивнул кому-то в сторону; через минуту гейша внесла другое сакэ, и даже моего неискушённого языка хватило, чтобы понять, насколько оно лучше прежнего.

— И последнее, совсем малое, — обронил он, когда чашечки наполнили заново. — Человеку вашего положения разумно водить знакомство с теми, кто бережёт в стране порядок. Время от времени у нас, как и всюду, бывают выборы, и достойные люди, радеющие за общее дело, нуждаются в скромной поддержке. В скромной, это означает знак, а не покупку. Знак того, что человек понимает, где живёт и чьим воздухом дышит.

— Достойные начинания всегда найдут во мне понимание, — ответил я, давно считающий взятки само собой разумеющимся. — В меру и без шума. Я умею быть благодарным земле, которая меня приняла.

Заместитель министра впервые за весь вечер улыбнулся.

— Вот теперь, — сказал он почти тепло, — мне кажется, мы поняли друг друга.

К концу вечера мы обсудили массу тонкостей будущего закона и тех границ, которые лучше не переступать, чтобы тихо и мирно расти в этой стране. За нашей деятельностью обещали вести строгий надзор, но со временем, если не делать лишнего, можно будет осторожно расширяться и даже наращивать поток наших товаров на местный рынок, через Mitsubishi разумеется. К концу застолья собравшиеся смягчились, и расстались мы на хорошей ноте.

Тем бы всё и кончилось, мирно и сыто, если бы один из провожавших меня к выходу, не старший, но и не из младших, не решил под занавес внести долю недосказанности.

— У вас способный ученик, господин Миллер, — произнёс он ровно, глядя не на меня, а куда-то поверх моего плеча, в тёмный сад за раздвинутой перегородкой. — Прилежный. Он сумел выйти на наших людей и условиться о встрече. Надеюсь, вы как его учитель будете при ней присутствовать. Нам есть что обсудить.

Я поклонился ровно на ту глубину, какой требовала здешняя вежливость, и ничем не выдал, что не понимаю ни единого слова. Никакого ученика у меня не было и быть не могло. Я не держал учеников, никого не водил за руку и предпочитал, чтобы люди приходили ко мне уже сложившимися. Этот момент стоило прощупать, и поскорее.

Уже в машине, под мерный шорох дворников по лобовому стеклу и расплывающиеся в нём неоновые иероглифы, я перебрал в уме всех, кого можно было хотя бы с большой натяжкой назвать этим словом, и не нашёл ни одного. А затем поймал себя на догадке нелепой и оттого почти смешной: единственный, кого с очень уж большой натяжкой можно было записать мне в ученики, это старый лис Сильвермейн, которого я учил жить дольше отпущенного. Мысль была занятной, я придержал её на секунду дольше, чем следовало, повертел и так, и эдак и отбросил как вздорную.

***

Воспоминания пошли рябью, как отражение в потревоженной воде, и сколько я ни тянулся ухватить их покрепче, они расплывались, дробились и ускользали. Нет. Вряд ли первой была Япония. Что-то здесь не сходилось, какая-то деталь стояла не на своём месте, и чем упорнее я вглядывался, тем яснее понимал: началось всё с другого, с чего-то связанного с кино, но с тем, что я строил у себя дома, а не за океаном.

Голову сдавило тисками, в висках застучало, и сквозь эту боль, как сквозь мутное стекло, проступило другое лицо. Бородатое, с внимательными, чуть усталыми глазами.

Лукас. Ну, конечно. Перед самым вылетом в Японию меня перехватил Джордж Лукас.

***

Лукас встречал меня в Сан-Франциско, в неприметной конторе на Керни-стрит, где размещалась его компания. Кабинет был под стать хозяину: ни позолоты, ни наградных статуэток на виду, только стеллажи с книгами, доска с пришпиленными раскадровками и длинный рабочий стол, заваленный бумагой. Сам Лукас, в клетчатой рубашке и с неизменной бородой, поднялся мне навстречу, пожал руку и без долгих предисловий усадил в кресло напротив.

— Спасибо, что выбрались, Дэвид, — сказал он. — Я знаю, у вас напряжённый график, так что не стану ходить вокруг да около. Я хочу предложить вам войти в мой проект.

— Слушаю, — кивнул я.

Речь шла о продолжении его космической саги. История с финансированием у него вышла занятная. После триумфа первой картины Лукас, перезаключая отношения со студией, выторговал себе необычное условие: права на продолжения оставались за ним, а студия получала их только в прокат. Вкладываться в съёмки студия могла по собственному желанию, но всякий вложенный ею доллар давал ей и право голоса, право лезть в сценарий, кроить финал и приглаживать всё, что покажется ей рискованным. Когда же бюджет продолжения пополз вверх, люди в студии решили, что никакие новые специалисты делу уже не помогут и предпочли не рисковать своими деньгами, оставшись чистым прокатчиком. Лукаса это, по сути, устраивало: он получал полную свободу, какой добивался, но платил за неё личным карманом. Он заложил всё, что у него было, взял огромный банковский кредит и повёл картину сам. И кредит этот теперь начал напоминать о себе.

— Беда в том, — продолжал он ровно, без тени паники, — что бюджет пополз вверх. Мы начинали с восемнадцати миллионов, а к концу подойдём, похоже, к тридцати с лишним. Банк нервничает, поговаривает о том, чтобы пересмотреть условия займа. Картину я доведу до конца при любом раскладе, тут сомнений нет, но мне нужна подушка. И мне нужна компания, которая умеет то, чего не умеет никто в этом городе.

Он подался вперёд.

— Я видел, как вы раскрутили «Чужого». Мне, к слову, и сам фильм пришёлся по душе. Видел вашу рекламу, вашу выкладку товаров, вашу розницу, вы с каждого звена выжали максимум. А потому предлагаю вам долю в картине. Небольшую, не обессудьте, проект мой, и контроль я не отдам. Восемь процентов, но восемь процентов не от прокатного вала, а от моей доли в прибыли, от того, что останется мне после того, как студия возьмёт своё за прокат и внесённые деньги, а банк получит назад кредит с процентами. Взамен я прошу участия в продвижении, ваши связи с сетями магазинов, и ваших людей, способных выжать из картины максимум.

Я придал лицу выражение человека, обдумывающего опасную авантюру, хотя внутри посмеивался. В последнее время деньги сыпались на меня будто из ниоткуда. Только-только выяснилось, что вышедшая у нас картина, которую все приписали к нишевому продукту и от которой никто ничего не ждал, после первого же показа ошеломила всех. «Безумный Макс», а теперь вот и Лукас. По сути, легенда индустрии предлагала мне просто взять деньги, и это было до смешного приятно.

Я выдержал паузу.

— Это рискованная затея, Джордж, — сказал я. — Но я доверюсь вашему мастерству и даже торговаться не стану. Мои люди возьмут на себя продвижение и товары, выложат всё в наших магазинах или магазинах наших партнёров по всей стране, разумеется, за некоторый процент с самих продаж. С деньгами на завершение тоже подсобим, оформим как надо, чтобы и банк ваш успокоился, и вы остались полным хозяином положения.

По лицу Лукаса скользнуло облегчение, тщательно, впрочем, упрятанное. Он кивнул, мы условились, что детали добьют юристы, и на том деловая часть, ради которой он меня звал, была закрыта. Но летел я к нему через полстраны не затем, чтобы решать столь банальный вопрос.

— Джордж, позвольте теперь и мне предложить вам кое-что в ответ, — сказал я, сцепив пальцы в замок.

Он откинулся в кресле и приготовился слушать.

— Я знаю, что весь последний год вы пытались собрать людей под компьютерное направление, — продолжил я. — Хотите цифровой монтаж изображения, цифровой монтаж звука, лазерную печать плёнки, хотите научить машину делать в кадре то, чего не сделает рука. Замысел, прямо скажу, опередивший время на десятилетие. Но я знаю и другое: толковых людей под него вы найти почти не смогли. Тех немногих, кто в этом мире вообще что-то смыслит в машинной графике, по пальцам пересчитать, и почти все они уже сидят у меня.

Лукас прищурился. Я попал в больное.

— Допустим, — произнёс он осторожно. — И что с того?

— А то, что я намерен развивать это направление с грандиозным размахом, — ответил я. — И потому предлагаю следующее. Я открою вам доступ к нашим наработкам, к людям, к машинам, ко всему, что мы уже научились считать, а считаем мы, не хвастаясь, лучше всех в этом ремесле. Вы получите готовым инструмент, на сборку которого с нуля ушли бы годы и десятки миллионов. Всё это, разумеется, нужно грамотно оформить: чтобы наши разработки и наши решения никуда не утекали на сторону, чтобы пользоваться ими могли лично вы и ваша студия, и так далее, и тому подобное, юристы пропишут каждую мелочь. Но суть, думаю, ясна. А взамен я прошу совсем немного.

— И чего же?

— Вашего понимания того, как устроена история и как она должна разворачиваться на экране. Я строю фабрику историй, Джордж, такую, что сможет тянуть длинные саги год за годом, картину за картиной, не теряя ни качества, ни смысла. У меня есть деньги, технологии, люди, права на десятки миров. Чего у меня нет, так это второго человека с таким взглядом на вещи, как у вас. Станьте моим партнёром в этом. Подбрасывайте идеи, разбирайте замыслы, говорите, где мы врём, а где попали в точку. За это вам процент с того, что вырастет из нашего общего дела, и полный доступ к технологиям, которыми не располагает больше никто.

В кабинете повисла тишина. Лукас смотрел на меня долго, и я почти видел, как у него в голове проворачиваются шестерёнки.

— Вы понимаете, что предлагаете отдать конкуренту половину своей кухни? — спросил он наконец.

— Не конкуренту, — поправил я. — И не отдать, а позволить пользоваться нашим общим трудом. Вы поможете мне развить это направление своими идеями, а я продолжу вкладывать в него деньги.

Лукас ухмыльнулся.

— А вы опасный человек, Дэвид, — сказал он почти весело. — Предложение очень заманчивое и при этом имеющее отличные перспективы, которых вы меня лишаете, если всмотреться в будущее. Но, бороться с вашим капиталом бессмысленно, а потому, я хочу, чтобы доступ к этим технологиям оставался за мной и моей компанией в любых ситуациях.

— Я не опасен для своих партнёров, — ответил я. — А насчёт доступа можете не тревожиться, это будет чётко прописано в договоре.

— Тогда по рукам. Подробности обсудим, когда я разберусь со съёмками. Но в целом, Дэвид, мне нравится, как вы думаете.

— Мне нравится, как думаем мы оба, — отозвался я. — И я искренне рад, что вы приняли это предложение. Позже я познакомлю вас с одним человеком, его зовут Квентин Бек. Кино не главное его поприще, но в спецэффектах он творит настоящие чудеса и как раз сейчас бьётся над тем, как связать всю эту иллюзорную кухню с нашими машинами.

Я пожал его руку и мысленно подвёл итог. Я входил в одну из самых прибыльных картин десятилетия, и входил почти даром, расплатившись услугой, которую и так оказал бы любому стоящему режиссёру. Я подключал к своей развлекательной машине лучший в индустрии цех визуальных эффектов и человека, чьё чутьё на истории не имело равных. А главное, я закреплял за собой первенство в машинной графике так, что единственный, кто со временем мог бы вырастить мне конкурента, отныне своими же руками развивал мои технологии и работал на меня, а не против. Иными словами, после поездки в Японию, всё будет готово к тому, чтобы создавать прекрасные истории на большом экране.

Глава 5.2

Вынырнув из воспоминания про кино, я снова почувствовал озноб, и на этот раз он прошёлся по телу куда злее прежнего. Кино по ассоциативной цепочке потянуло за собой остальное, но память, вместо того чтобы выдавать события по одному, хлынула разом. Меня затянуло в омут образов, лиц, разговоров и встреч, даты у всего этого упрямо отказывались складываться в одну линию. Что-то наслаивалось, что-то выпадало целыми кусками, и я уже не понимал, где кончается один день и начинается другой. Оставалось только плыть по течению.

* * *

Первой, кажется, всплыла женщина.

Та самая, что так удачно подменила собой захворавшего генерального директора Warner & Swasey. В тот день мы закрывали первую часть давно задуманного плана, хотя переговоры тихо шли уже и с парой других компаний, на которые я положил глаз. Помогли, как ни смешно, фильмы. Деньги с проката подоспели вовремя, потому что наши собственные прикидки по этой покупке оказались на редкость оптимистичными. Warner & Swasey даже в своём критическом положении стоила дорого, и в итоге мы сторговались на тридцати миллионах, хотя изначально я закладывал в районе сорока на все три компании, которыми собирался замкнуть полный цикл производства. За такой просчёт кое-кто из моих аналитиков схлопотал по первое число, и схлопотал заслуженно, ошибиться на четверть бюджета в сделке подобного размера, это не та оплошность, которую я готов прощать с улыбкой.

Зато то, что я получал взамен, грело душу даже сквозь раздражение. Ко мне переходил один из старейших станкостроительных домов страны со всем, что копилось в нём десятилетиями: токарно-револьверные станки, прецизионное оборудование, ворох патентов. И, что важнее любого железа, переходили его люди – инженеры и станочники старой школы, каких не вырастишь ни за какие гранты, потому что такая выучка даётся только у станка и только временем.

Warner & Swasey без малого век делала не одни лишь станки. Она делала точнейшую оптику и телескопы, которые ставят в обсерваториях и десятилетиями глядят в небо, не сбиваясь ни на волос.

Здесь стоит рассказать подробнее, так как эта часть для нас очень важна. Прецизионная оптика – это ключ к литографии, который позволит нам сделать очередной качественный прыжок. Всё упирается в неё. Разрешение, то есть наименьший элемент, который ты вообще способен перенести на кремний, держится на длине волны света и на качестве объектива, на его апертуре. Закон простой и беспощадный: чем короче волна и чем выше, чище работает апертура линзы, тем мельче рисунок, а чем мельче рисунок, тем больше транзисторов умещается на одном кристалле и тем дальше ты от всех, кто застрял на старых нормах. Вот только линзу для такой машины надо выправить и отполировать с точностью до малой доли световой волны, а это ровно то ремесло, которым здешние мастера занимались всю жизнь, пока шлифовали зеркала для телескопов. Покупая их, я перепрыгивал годы рутинной возни.

И это, мы не берём в расчёт, что такая важная причина была для нас всего лишь приятным дополнением. Ведь в первую очередь всё затевалось для первоклассной производственной базы, способной потянуть и расширить любой наш этап, от черновой обработки до финальной сборки. С нашим инженерами, способными спроектировать практически, что угодно, мы переставали зависеть от чужих поставщиков и от того, что в принципе продаётся на рынке. Станок под любую нашу задачу мы теперь могли спроектировать и собрать сами. Омега от такого будет в восторге.

Хорошо ещё, что сделку удалось провернуть тихо и быстро, грамотно её прикрыв. Снаружи всё выглядело так, будто я скупаю станочные активы и патенты, на них конкуренты и смотрели, оптику и всё остальное попросту не приняли в расчёт, как я и рассчитывал. А прятаться было от кого. После удачного запуска верфи вся серьёзная промышленность развернулась в мою сторону и теперь следит за каждым шагом. Отнять покупку, может, и не отнимут, но крови попьют изрядно: пережать кредитные линии, надавить через общих поставщиков, перебить любую следующую сделку, а в идеале заставить меня раскрыться и выйти на биржу, где капитал можно скупать по частям и сажать своих людей в совет. Таков уж мир капитала, ничего не поделаешь.

Спасает меня то, что в единый кулак они собраться не способны. Сеть моих связей растащена по их же интересам слишком плотно, и любой союз против меня трещит изнутри: одному я нужен как заказчик, другому как поставщик, третий повязан со мной общим делом и в случае моего падения теряет не меньше моего, а четвёртый куда больше боится своего соседа по сговору, чем меня. Чтобы выдавить меня на биржу, им пришлось бы сначала договориться между собой и не передраться, что, к моей радости, невозможно.

Литейку пришлось отложить. Сначала мы докупим инжиниринговую компанию в Коннектикуте и прогоним модернизацию действующих мощностей, чтобы запустить все процессы разом и не держать специалистов без дела, а уж когда подтянутся деньги, возьмём и литейку, замкнув цепочку от заготовки до готового продукта. Я бы и о горной промышленности задумался, но, к сожалению, до тех дядей мне нужно ещё подрасти.

В общем, все ссоры и скандалы, или, если выражаться приличнее, переговоры, к тому дню остались позади. Встреча с этой странной женщиной была последней и сугубо протокольной, такую и правда можно провести с заместителем, не теряя лица. Почему я называю её странной? Потому что многое в ней было подозрительным, и первой это почуяла Сильвия. Она шепнула мне, что заместительница директора слишком хорошо знакома с боевыми искусствами для кабинетной дамы, движется не так, как двигаются люди, всю жизнь просидевшие за столом. А мои безопасники чуть позже добавили деталей: по всем бумагам эта женщина в те дни должна была отлёживаться дома после операции.

Странными были и разговоры.

— Ваш успех поразителен, мистер Миллер, — сказала она, отложив папку, к которой мы оба давно потеряли интерес. — Я редко встречаю людей, у которых всё получается. А у вас получается всё. Каждый раз.

— Удача и хорошая команда, — отозвался я ровно. — Скучный рецепт, зато рабочий.

— Удача. — Она словно попробовала это слово на вкус и осталась им недовольна. — Я повидала удачливых людей. Удача любит сперва приласкать, а потом бросить в самый неподходящий момент. Ваша почему-то не бросает. Из года в год.

— Возможно, я просто не ставлю на то, чего не знаю наверняка.

Она помолчала, разглядывая меня, потом сменила заход.

— Знаете, у меня есть брат. Или, вернее будет сказать, собрат. — Голос её стал мягче, доверительнее. — Удивительный человек. Он понимает металл так, как другие не понимают родной язык. Мне иногда кажется, что он способен двигать сталь одной силой мысли.

Сильвия за её спиной чуть переменила положение.

— К чему это, мисс? — спросил я, хотя уже понимал, к чему.

— К тому, что в мире, по-моему, есть люди, которые просто впереди остальных. Не богаче, не умнее, а именно впереди. Иной породы. И ваш взлёт очень похож на след, который оставляют такие люди.

— Иной породы, — повторил я задумчиво и отошёл к окну.

За стеклом разрастался наш район, молодые деревца, фонтаны, строительные леса. Я смотрел на это с минуту, давая её словам осесть.

— Сильвия, выйди.

— Босс…

— Эта женщина мне не навредит. — Я обернулся к ней. — У нашей гостьи свои секреты, но со мной всё будет в порядке. Я ещё доживу до помощи Симкарии.

Она встала в стойку и уходить отказалась. Я подошёл вплотную.

— Всё будет хорошо. Ты же знаешь, что это за кабинет.

— Я не только из-за Симкарии тебя охраняю, — тихо начала она, но я остановил её взглядом.

Сильвия посмотрела на меня с прищуром, в котором было поровну обиды и предупреждения, и вышла, прикрыв дверь чуть громче, чем требовалось.

— А вы умеете злить опасных женщин, мистер Миллер, — заметила гостья, c насмешкой в голосе.

— Только тех, кому доверяю. — Я снова отвернулся к окну. — Мутанты. Правильно ли я понимаю ваши завуалированные намёки, мисс Мистик, я полагаю.

В комнате стало очень тихо.

— Боюсь, вы меня с кем-то путаете, — произнесла она наконец, и голос её остался безупречно ровным. — Меня зовут…

— Я знаю, как вас представили мне по бумагам. — Я не дал ей договорить. — И знаю, что женщина, чьё имя стоит в этих бумагах, не стала бы вести себя так, как вы.

— Вот как. И как же я себя веду?

— Не по чину. — Я обернулся. — Мы три недели вели тяжёлые переговоры с вашей компанией. Я выгрыз у неё условия, после которых половина её совета директоров до сих пор не спит ночами. И вот сегодня, на последней, чисто протокольной встрече, куда полагается прийти, поставить подпись и раскланяться, заместитель генерального директора вместо того, чтобы как можно скорее закрыть унизительную для своей стороны сделку и забыть о ней, заводит со мной философские беседы об удаче, об особой породе людей и о братьях, двигающих сталь силой мысли.

Она молчала.

— Человек на её месте думает о том, как сохранить лицо перед своим советом, а не о тонких материях. Дальше. Возможно, вы и хорошо скрываете свои привычки, но этого недостаточно для моей охраны, которая быстро определила в вас человека, смыслящего в боевых искусствах. Если бы я был самонадеян, я бы ответил именно так, но зная о вашем профессионализме, стоит полагать, что это продуманная сценка, которую вы захотели мне показать, для составления моего полного резюме.

Я выдержал паузу.

— Так что давайте не будем тратить ваши творческие силы. Я не вчера понял, что в этом мире слишком многое спрятано от чужих глаз. Болезни, которых нет ни в одном справочнике. Люди, которые не отражаются в зеркалах. Существа, которых наука вежливо записала в деревенские суеверия. На этом фоне женщина, умеющая менять лицо, далеко не самая удивительная новость дня.

— И как давно вы поняли, что перед вами не она?

— Что вы не та, за кого себя выдаёте, заподозрил ещё в начале встречи. Что именно вы, понял минуту назад, когда вы заговорили про брата и металл. До этого оставался шанс, что я имею дело с обычной шпионкой конкурентов, а это было бы скучно.

— А играли в неведение зачем?

— Хотел послушать, докуда вы дойдёте, если будете считать меня слепым, но у меня нет желания тратить на это слишком много времени, ведь с вами этот акт грозит затянутся на долго.

Несколько секунд не происходило ничего. Потом я услышал, как она поднимается, и в отражении стекла увидел, как её рука от запястья до пальцев наливается синевой, а по коже идёт мелкая чешуйчатая рябь.

Я шагнул в сторону и чуть вперёд, заслоняя её собой от окон, и коротко повёл раскрытой ладонью у бедра. Этот кабинет недаром считался у моей охраны одним из самых защищённых. Во время серьёзных переговоров соседние крыши держали под прицелом люди, умевшие ждать часами и не моргать.

— Мисс, не делайте поспешных движений, — произнёс я мягко, не поворачиваясь. — Мне казалось, скрытность – это ваш почерк. Не стоит лишний раз тревожить моих людей, они нервничают, когда у гостей внезапно меняется цвет кожи.

Синева медленно отхлынула от её пальцев.

— Снайперы, — сказала она, опускаясь обратно в кресло. — Я не заметила ни одного.

— На то они и снайперы.

— Кто их учил?

— Люди, которым я очень хорошо плачу за то, чтобы они никогда об этом не рассказывали. — Я обернулся.

— А ты не из пугливых, — сказала она негромко, справившись с собой. — Защищён ты или нет, но обычно к этому моменту люди либо кричат, либо начинают молиться.

— Крик и молитва идут в ход у тех, кто израсходовал все козыри. Я свои даже не доставал. Не в обиду, мисс Мистик, но для такого исхода вас одной недостаточно.

Это её, как ни странно, успокоило вернее любых заверений. Она откинулась на спинку, закинула ногу на ногу и заговорила иначе, без игры.

— Тогда давай без танцев. Что ты собираешься делать со всей этой обстановкой в мире, как будешь помогать собратьям, Дэвид? Мы оба знаем, что положение очень быстро скатывается в критическое. Достойных вариантов нет.

— Опиши мне эти варианты. Хочу услышать, как их видишь ты.

Она усмехнулась.

— Изволь. С одной стороны, школьный учитель. Добрый, светлый, верит, что, если мы будем достаточно вежливы и достаточно полезны, нас однажды погладят по голове и пустят за общий стол. Прячет детей в особняке и учит их улыбаться людям, которые при случае спалят этот особняк дотла. С другой агрессор. Этот не верит ни в какие столы. Он уже видел, чем заканчивается доброта, на собственной коже, в местах, названия которых ты не захочешь произносить вслух. И он считает, что договариваться поздно, что остаётся только ударить первым и сильно.

— А ты между ними.

— Я наёмница, Дэвид. Я там, где платят и где не предадут. Второе встречается реже первого.

— Я не мутант, мисс Мистик, — сказал я. — Но между людьми и мутантами разницы не делаю. Это один и тот же вид, просто часть его получила несколько лишних особенностей, поэтому ваша оговорка насчёт собратьев попала точно. Хотя мои взгляды сейчас не самое главное. С какой целью вы ко мне пришли?

— С самой простой. Мне заплатил собрат, чтобы я собрала о тебе сведения. Один из нас ты или нет. А если нет, нельзя ли как-нибудь обратить тебя себе на пользу.

— И рассказываешь ты мне об этом потому, что уже поняла: использовать меня не выйдет.

— Именно так. — Она усмехнулась без тени смущения. — Слишком много влияния, слишком много связей, слишком много параноиков вокруг. Взять хоть тех снайперов, что застали меня врасплох, а это, поверь, удаётся немногим. Даже надень я твоё лицо, твои люди вычислили бы подмену раньше, чем я успела бы что-то сделать. Ты неудобная мишень, Дэвид. Это почти комплимент.

— Полагаю, твоим заказчиком выступил Эрик Леншерр.

Она замерла, и на долю секунды на её лице проступила тревога.

— Откуда? Я могу допустить, что ты слышал обо мне, но откуда ты знаешь его?

— У каждого из нас свои способы получать интересующую информацию. — Я пожал плечами.

— Допустим, что я поверю в то, что это результат твоей разведывательной сети — Она хитро улыбнулась. — И что с того?

— А то, что обе формирующиеся силы обречены. И школьный учитель, и агрессор исходят из ложных представлений об этом мире.

— Что ты хочешь сказать?

— Ни один из них не обладает должным влиянием для того, чтобы заглянуть за политическое закулисье, в котором чётко прописаны правила игры, но сейчас речь не об этом. Пока ваш учитель прячет детей, а агрессор точит нож, в этом самом городе очень уважаемые люди в очень дорогих костюмах уже носят деньги одному увлечённому доктору. И доктор этот, хочет построить очень интересные машины. Большие, терпеливые, заточенные под одну задачу: находить таких, как ты. Пока что, этот проект только начинает формироваться, но поверь мне на слово, он интересен очень многим. Думаю, уже сейчас набираются отделы, готовые точечно подавать “правильную” информацию о мутантах в массы.

Я дал ей время представить картину.

— Машины эти придут в школу и под каким-то благовидным предлогом заберут всех подопечных в места откуда выбраться будет сложновато. Выжжете полмира, дадите повод добавить этим машинам функцию нейтрализации. Обе дороги ведут в одну яму.

— Ты блефуешь, — сказала она, но в голосе не было уверенности. — Будь это правдой, мы бы об этом узнали.

— Спроси своего нанимателя, слышал ли он фамилию Траск. Если не слышал… значит, ваши дела печальнее, чем я предполагал.

То, что про этого доктора она слышала разве что краем уха, было написано на её лице. Что стоит признать, было ожидаемым, Траск только начинал делать первые шаги в интересующем его направлении, но даже сейчас уровень секретности был внушительным. Если бы не мои связи с нужными людьми, было бы сложно не упустить это событие из виду.

— Ты выберешь сторону людей, — произнесла она наконец, с застарелой усталостью в голосе. — Рано или поздно, но выберешь. Сначала красивые слова про единый вид, а потом тихий приказ, и наших начинают находить в реках и на столах вивисекторов. Самые опасные это фанатики с чистыми руками.

— С чего бы мне выбирать сторону людей?

— С того, что ты человек.

— Я делец. — Я качнул головой. — Считай меня слишком жадным, если угодно. Я не выбрасываю золото только потому, что оно непривычной пробы.

— Красивая метафора. — Она поморщилась. — Пропитанная цинизмом и меркантилизмом.

— Каков мир, таковы и метафоры. — Я подался вперёд. — Нельзя играть в карты пользуясь правилами шахмат. Как и нельзя спасти множество людей, одной лишь добротой.

— Ты хочешь стать третьей силой?

— Я много чего хочу, например, предотвратить бесполезный геноцид. И в этом деле мне бы очень помогло чужое благоразумие и терпение, надеюсь вы понимаете о ком я говорю, мисс Мистик?

— Может и понимаю, а может и не понимаю… Мне интересна твоя мотивация. — Она прищурилась. — Сила? Власть? Армия сверхлюдей? Может, тот капитал, что и так ширится день ото дня?

— Мои цели на сто порядков сложнее всего, что вы перечислили, мисс Мистик. Не думаю, что вы их поймёте, а если поймёте, вряд ли примете. Вам достаточно знать одно: мутанты в моих планах такая же важная часть планеты, как и всё остальное. Не больше и не меньше.

— Намекни глупой женщине, в чём суть.

— Суть в том, что я не хочу умирать. А для такой скромной задачи мне придётся спасти этот мир от очень многих скверных исходов.

Она рассмеялась, громко, искренне, запрокинув голову.

— Ну и пафос. Спаситель мира за столом переговоров о токарных станках. — Смех сошёл с её лица так же быстро, как появился. — Знаешь, я знавала когда-то человека, который и вправду видел то, чего ещё не случилось. Видел ясно, как ты видишь сейчас эту комнату. И знаешь, что это меняло? Ровным счётом ничего. Беда приходила минута в минуту, точно по расписанию. Так что прости мне мой смех, Дэвид. Я слишком давно живу, чтобы верить в спасителей. Даже в тех, кто и вправду что-то там видит наперёд.

— Мне не нужно видеть будущее, чтобы менять настоящее — я пожал плечами.

— Я передам своему заказчику большую часть услышанного, — сказала она, поднимаясь. — Большую, но не всю. Кое-что, пожалуй, оставлю при себе.

— Перед тем как уйдёшь. — Я тоже встал. — Не хотела бы ты поработать на меня? Ты ведь ищешь место, где хорошо платят и не предают. Без ложной скромности могу сказать, что в нашей компании, эти факторы основополагающие.

Она остановилась у двери.

— И что за работа? Кого надо убрать?

— У меня достаточно уборщиков всех мастей. — Я покачал головой. — Но, человека способного войти в любую дверь, мне не хватает.

Она долго смотрела на меня, и я не торопил её.

— Я подумаю, — сказала она наконец. — И понаблюдаю за тобой. Ты сказал слишком много вещей, в которые мне очень не хочется верить.

Дверь закрылась за ней беззвучно. Я ещё постоял у окна, слыша, как в кабинет возвращается Сильвия.

* * *

После этой сцены память, повернула в другую сторону, и передо мной всплыло лицо Морбиуса.

К тому дню мы с Майклом были знакомы уже несколько месяцев, пусть и только по бумаге. Я знал, чем он болен и сколько ему отмерено по самым добрым прикидкам. Знал, за что именно его выгрызли из науки, и знал, что в той истории он был кругом виноват и кругом прав сразу.

Так что приехал он не к незнакомцу. Он приехал к человеку, которого довольно неплохо знал и хоть немного, но доверял.

Мы условились разобраться с делами сразу, а потому с аэропорта его сразу доставили ко мне в кабинет. Вошёл Майкл молча. Сел в кресло, не дожидаясь приглашения, положил на колени тощий потрёпанный портфель, прижал его сверху ладонью, будто боялся, что я его отниму, и только потом посмотрел на меня.

— Давайте сразу условимся, мистер Миллер, — сказал он вместо приветствия. Голос был сухой и надтреснутый. — Ваши письма были хороши. Очень хороши. Слишком, я бы сказал. Я двадцать лет читаю гранты и заявки и научился чуять, когда меня обхаживают. Вы меня обхаживаете и делаете это мастерски. Поэтому мне интересно, насколько всё плохо?

— Плохо?

— В чём подвох? — Он чуть наклонил голову. — Чем слаще поют, тем дороже потом счёт. Я хочу видеть счёт прежде, чем услышу ещё хоть одну приятную ноту. Так что не трудитесь меня очаровывать. Просто скажите, что вам от умирающего нужно настолько сильно, что вы полгода писали ему письма собственной рукой.

— Мне нужен гений, способный разгадать очень сложную загадку. А также, если понадобится, пойти на довольно рискованные эксперименты.

Ладонь на портфеле напряглась.

— Я слышал, что вы настолько уверены в своём гении, что готовы стать собственным подопытным. Пусть я и не одобряю такой подход, но принимая в расчёт вашу ситуацию, могу лишь восхищаться вашей смелостью и решимостью.

В кабинете повисла тишина.

— Откуда, — выговорил он наконец.

— Это неважно. Важно, что я знаю и что я об этом думаю.

Бравада сошла с его лица, оставив лишь усталость.

— Знаете, что обиднее всего? — произнёс он тише. — Что хоть какое-то понимание, я получил от дельца, который видит меня первый раз в жизни. Не учитель, не друг, не девушка. Делец. — Он коротко, безрадостно усмехнулся. — Вот это, мистер Миллер, по-настоящему унизительно.

— Я предпочитаю слово «работодатель», — сказал я. — Мне нужен человек, который не отступит перед невозможным только потому, что ситуация кажется беспросветной и неразрешимой. От того, я и готов пойти на многое, в том числе и на понимание.

— И что же я должен буду делать настолько чудовищного, чтобы вам понадобился именно такой человек? — Недоверие вернулось, но другого толка. — Говорите прямо. Я наелся честности с двойным дном, фальшь чую за версту.

— Прямо так прямо. — Я открыл ящик стола и положил перед ним тонкую папку. — Прежде чем я скажу хоть слово, посмотрите. Только как учёный, а не как мой будущий сотрудник.

Он поколебался секунду, потом раскрыл её.

Там было немного. Несколько фотографий с микроскопа и один лист с цифрами. Ткань, рассечённая, обескровленная, выдержанная при температуре и в условиях, при которых любая клетка обязана умереть и не воскреснуть. И та же ткань час спустя, сутки спустя, восстановленная так, будто её и не трогали. Кривая регенерации, которой не должно существовать. Я не написал на этом листе ни единого слова о том, чьё это. Только результаты.

Морбиус смотрел в папку, и я видел, как меняется его лицо. Бравада, обида, расчёт, всё это смыло. Осталось то, что было в нём сильнее болезни и злости, голод. Чистый, неутолимый голод человека, для которого эта кривая соблазнительней любой женщины.

— Это подделка, — сказал он, не отрывая глаз от листа. И тут же сам себе возразил: — Нет. Подделка бы выглядела по-другому. Тут всё слишком… правильно неправильно. — Он поднял на меня свои горящие глаза — Чьё это? Что за организм? Где вы это взяли? Какой вид, какой источник, как вы стабилизировали образец, кто ставил…

— Стоп. — Я закрыл папку и убрал её обратно в ящик. — Вы получили ответ на свой вопрос. Этого достаточно, чтобы вы поняли: то, что у меня есть, реально, и оно как раз про то, чему вы посвятили жизнь. Кровь, очень интересная кровь.

— Покажите ещё раз, — сказал он голосом, в котором слышалась мольба.

— Нет.

— Почему?

— Потому что доступ к источнику вы получите не сегодня и не завтра. — Я откинулся в кресле. — А после того, как пройдёте проверку.

Он медленно выпрямился.

— Что за проверка?

— Мы убедимся, что за вами не тянется хвост из ваших бывших университетов. Что в вашем окружении нет лишних глаз и ушей, в том числе тех, о которых вы сами не подозреваете. Что ни одно из ваших старых знакомств однажды не обернётся утечкой. И, что важнее всего, что вы способны держать язык за зубами даже тогда, когда у вас в руках окажется открытие, за которое полагается Нобелевская премия.

— Я уже сидел на коротком поводке, — сказал он наконец. — Но за это мне не предлагали вещей способных перевернуть всё научное сообщество.

Он закрыл глаза.

— Что я получу в случае согласия? — спросил он уже деловым тоном.

— Бюджет, у которого нет потолка в разумных пределах, а пределы у меня широкие. Никаких попечительских советов, никаких комитетов по этике, никаких квартальных отчётов. Любых специалистов, каких пожелаете, я переманю. Любое оборудование достану или создам с нуля. И защиту. Академическое сообщество для вас больше не существует, оно не дотянется до вас при всём желании.

— И источник из папки.

— И источник из папки. После проверки.

Он опустил взгляд на свой потрёпанный портфель, потом снова поднял на меня. И вдруг, словно прорвало плотину, очень быстро заговорил. Ему понадобятся высокоскоростные центрифуги, но не серийные, а определённого класса, он назовёт какого. Спектрометры. Холодильные установки с такими-то параметрами по температуре и по стабильности, обычные не годятся, образец деликатный. Оборудование для электрофореза. Реактивы, которые в обычном порядке не достать ни за какие деньги, но он знает три места, где их берут, если знать, к кому обращаться.

Когда он наконец перевёл дух, я молча протянул ему через стол карточку с одним номером.

— Надиктуйте сюда. Всё, до последней мелочи, ничего не стесняясь. Получите в кратчайшие сроки. — Я выдержал паузу. — И запомните то, о чём я говорил сегодня.

Он повертел карточку в пальцах.

— Если вы настолько щедры, могу ли я попросить целую лабораторию? — Он позволил себе слабую, кривую усмешку.

* * *

Дальше всплыл рождественский бал, хотя от Рождества там было одно убранство.

Клуб Адского Пламени умел обставить любое мероприятие так, чтобы посторонний видел лишь дорогие наряды, шампанское и обмен любезностями, и не догадывался, что под этой позолотой ведётся совсем другая игра. Меня пригласили во внешний круг личным письмом Белого Короля, и в тот вечер он впервые удостоил меня личной беседой. Мы с Энглтоном готовились к этому разговору не одну неделю, и в рукаве у меня лежала пара тузов, о которых хозяину вечера знать было пока не положено.

Эдвард Бакман принял меня в малой гостиной, отделённой от шума зала тяжёлыми портьерами.

— Мистер Миллер. — Он указал мне на кресло у камина. — Признаюсь, я давно хотел составить о вас собственное впечатление. О вас рассказывают столько, что трудно отделить человека от легенды.

— Легенды обычно выгоднее правды, — отозвался я, усаживаясь. — Я предпочитаю не мешать им расти.

Он улыбнулся уголками губ и принялся прощупывать почву. Делал он это умело, без грубых вопросов в лоб.

— Признаюсь, иные ваши вложения ставят меня в тупик, — сказал он, покручивая в пальцах бокал. — Гранты университетам, скупка патентов, до которых, кажется, нет дела никому, кроме горстки чудаков, целые состояния, закопанные в направления, что принесут плоды дай бог через десять лет. Со стороны это похоже либо на причуду богача, либо на знание, которого нет у остальных.

— Скорее на терпение, — отозвался я. — Большинство людей не умеют ждать. Им нужна прибыль к следующему кварталу, к следующему собранию акционеров. А я готов сажать деревья, в тени которых будут сидеть мои наследники. Это не дар и не причуда, мистер Бакман. Это всего лишь горизонт планирования чуть длиннее, чем у соседа.

— Говорят, с теми, кто встаёт у вас на пути, вы обходитесь по-разному, — заметил он, наблюдая за мной поверх бокала. — Бедный Корнелиус, к примеру, в последнее время на удивление покладист.

— Корнелиус сам выбрал, как с ним обойдутся, — ответил я спокойно. — Я редко начинаю первым. Но если кто-то решает, что моя смерть избавит его от проблем, я считаю себя вправе показать ему, насколько он ошибся. Вандербильт жив, здоров и больше не делает глупостей. По-моему, редкий в нашем кругу пример милосердия.

В глазах Бакмана мелькнуло одобрение. Язык силы он понимал, и ответ ему пришёлся по вкусу.

Но больше всего его, как ни странно, интересовал не размах моей империи. Я довольно быстро понял, что он осторожно, окольными путями выясняет одну-единственную вещь.

— И всё же, мистер Миллер, — произнёс он будто, между прочим, — в вас есть нечто, что не укладывается в привычную мерку. Кто-то поминает вашу удачу, кто-то ваше чутьё, кто-то говорит, будто вы видите ход чужих мыслей наперёд. Признайтесь, в вашем роду не водилось… людей с особыми талантами?

Человек в нелепом парике, сидевший напротив, втайне финансировал проект «Сентинел». И при этом держал по правую руку Себастьяна Шоу, прекрасно зная, что тот мутант до мозга костей. Лицемерие чистейшей пробы, оправданное лишь тем, что Шоу был слишком полезен и слишком опасен, чтобы от него избавляться. Шоу он терпел. А вот пускать в свой круг ещё одного представителя «иной породы», непонятного и неподконтрольного, Бакман очевидно не хотел.

— Боюсь, мой род не подарил миру ничего, кроме клерков и лавочников, — ответил я с лёгкой усмешкой. — Никаких особых талантов, мистер Бакман. Только скверная привычка считать на три хода вперёд там, где другие считают на полхода, и готовность делать то, на что у остальных не хватает духу. Удача тут ни при чём. Удача, это слово, которым неудачники объясняют чужие победы.

— Что ж, — Бакман отставил бокал, — полагаю, мы могли бы найти вам место в нашем обществе. Внешний круг, разумеется, для начала. Членские взносы, доступ к мероприятиям, полезные знакомства под нашей крышей.

Я не стал спешить с благодарностью.

— При всём уважении, мистер Бакман, во внешний круг приглашают тех, кому нужны ваши знакомства. Мне они не нужны. Половину людей в этом зале я и так могу поднять одним телефонным звонком, а вторую половину, при желании, тем же звонком разорить. — Я выдержал паузу, давая ему распробовать сказанное. — Так что давайте начистоту. Я приду к вам не за визитками. Я приду, если увижу, что в этом союзе есть толк, который стоит моего времени.

— И какого же толка вы ждёте? — Он чуть прищурился, но не оскорбился, скорее заинтересовался.

— Первое: мои дела остаются моими. Никаких попыток ваших людей лезть в мои компании, переманивать моих специалистов или прощупывать мою охрану. Корнелиус, как мы выяснили, оказался не лучшим примером для подражания. Второе: если я делюсь сведениями, то и получаю их в ответ, а не плачу за право слушать сплетни в курилке. И третье: я не намерен годами протирать кресло в приёмной, дожидаясь, пока меня сочтут достойным взрослого стола. Либо вы видите во мне равного, либо нам обоим не о чем говорить.

Бакман смотрел на меня долго, потом негромко рассмеялся.

— А вы наглец, мистер Миллер.

— Я деловой человек, мистер Бакман. Наглость, это когда нечем подкрепить слова. Мне есть чем.

Он покивал, не сводя с меня внимательного, изучающего взгляда, и я понял, что последний экзамен сдан. Я не был мутантом, а значит, не был тем, чего он боялся по-настоящему. Я был всего лишь чудовищно эффективным дельцом с амбициями размером с континент, и такие чудовища Клубу Адского Пламени были не в новинку. Более того, именно из таких он и состоял.

— Думаю, вы прекрасно впишетесь в наше общество, мистер Миллер, — сказал он, поднимаясь и давая понять, что аудиенция окончена. — У нас тут собрались люди, которые понимают, что миром правят не цифры в газетах, а те, кто эти цифры рисует. Полагаю, вам с нами будет интересно.

— Не сомневаюсь, — ответил я и пожал его сухую, унизанную перстнями руку.

Выходя, я поймал на себе взгляд Шоу, наблюдавшего за нами от дальней стены с бокалом бренди.

Я кивнул ему, как доброму знакомому, и отвёл глаза, чтобы не выдать усмешки.

Этот человек когда-нибудь приберёт весь Клуб к рукам. Я помнил, как это произойдёт, и помнил, с чего всё началось, с одной смерти, которой ещё только предстояло случиться, и которую оплатит, любезный старик в дурацком парике, чью руку я только что жал.

Воевать с Шоу мне не хотелось. Куда выгоднее было вмешаться раньше, чем случиться эта смерть. Человек, которого не сломали, остаётся человеком, с ним можно говорить, его можно сделать обязанным, а должник его калибра стоит многого. Пусть бы и дальше дёргал за свои ниточки, только в мою сторону и в полной уверенности, что делает это сам.

Я шагнул обратно в зал, где играла музыка и звенело шампанское, и подумал, что очередной пункт в плане был завершён.

* * *

Потом из тумана выплыло озеро.

Норман Озборн встретил меня в своём загородном доме, стоявшем у самой воды, в стороне от чужих глаз. В этом мире он был ещё не тем Озборном, какого я помнил, не богатейшим из богатых, не психом с фонарём и тыквами, а всего лишь цепким, голодным до успеха дельцом, чья компания только-только встала на ноги после выхода на биржу. Биотехнологическое направление он развернул совсем недавно и явно гордился им.

Мы сидели на веранде, над тёмной гладью озера тянулись низкие сумерки, и говорили о делах.

— Я внимательно смотрел на ваши цифры, Норман, — сказал я, покручивая в пальцах бокал. — И мне нравится, как вы управляете компанией. Вы хороший хозяин, что в наших кругах большая редкость. Поэтому я хочу увеличить своё участие. Выкупить ещё часть, войти основательнее, дать вам денег на разгон, которого вам сейчас так не хватает.

Он прищурился.

— И что вы хотите взамен?

— Чтобы вы зарабатывали. — Я улыбнулся. — Я не собираюсь лезть в ваше операционное управление и учить вас вашему делу. Мне нужен сильный игрок в фарме и биотехе, который будет расти, и я готов вложиться в этот рост.

— Конкретнее, — сказал он, и в голосе прорезалась деловая жёсткость. — Сколько и на каких условиях.

— Сейчас у меня в Oscorp чуть больше двенадцати процентов, собранных тихо, по рынку, без шума. — Я не стал делать вид, что он этого не знает. — Я хочу довести долю до двадцати пяти. Часть выкуплю из того, что ещё в обращении, а часть, и это главное, вы выпустите дополнительно, целевой эмиссией под биотех. Я завожу в него живые деньги, скажем, восемь миллионов первым траншем, с правом второго на тех же условиях в течение двух лет. Деньги идут не в общий котёл, а строго на лаборатории, оборудование и людей под новую программу.

— Двадцать пять процентов, — он поморщился, будто я попросил у него руку. — Это много. С такой долей вы получаете блокирующий голос по доброй половине решений.

— По стратегическим, да. По операционным, нет, я уже сказал, в текучку я не лезу. — Я качнул бокалом. — Зато с такой долей мне есть смысл вливать в вас деньги, а не присматривать за вложением вполглаза. Чем больше моя доля, тем больше я заинтересован в вашем росте. Это в ваших же интересах, Норман.

— Восемнадцать, — отрезал он. — И одно место в совете директоров. Без права вето.

— Двадцать два, два места и право вето на размывание моей доли. Если вы завтра решите выпустить новый пакет акций и утопить меня в нём, я хочу иметь возможность сказать «нет». В остальном размывайтесь на здоровье, я даже доплачу за рост.

— Двадцать. Одно место. Вето только на то, что прямо касается вашей доли и того самого биотехнологического направления, под которое вы и заходите.

— Двадцать, — согласился я, — но два места. Второе не для меня, для моего человека, который будет следить, чтобы целевые деньги уходили строго по назначению, а не растворялись в общих расходах. Вам же спокойнее, Норман. Я буду видеть, что мои миллионы работают, и не стану дёргать вас проверками каждый месяц.

Он задумался, постукивая пальцем по подлокотнику.

— Хорошо. Двадцать процентов, два места, вето по доле и по целевой программе. Но я хочу право первого выкупа, если вы решите продавать. Не хватало мне, чтобы ваш пакет однажды всплыл в руках какого-нибудь Хаммера.

— Взаимное право первого выкупа, — поправил я. — Решите продавать вы, первым покупателем буду я. Симметрия, Норман. Так честнее и так спокойнее нам обоим.

Мы торговались ещё с полчаса, разменивая проценты, оговаривая права и условия, при которых я смог бы наращивать пакет дальше, привязывая их к новым раундам финансирования и к показателям самой программы. Норман отстаивал каждую десятую так, будто от неё зависела его жизнь, и, чёрт возьми, мне это даже нравилось. С жадными людьми всегда проще, чем с идейными: жадность предсказуема.

* * *

Где-то между этими сценами всплыл и наш затянувшийся поиск.

Мы всё ещё искали Рэндалла, или если брать в расчёт его прошлый титул, то Железного кулака.

Мои люди облазили все ветеранские притоны, какие только есть в этом городе и за его пределами, спустились в такую клоаку, о существовании которой добропорядочный обыватель даже не подозревает, и в конце концов через знакомого знакомого, который знал знакомого, вышли на тонкую, ненадёжную ниточку. Зацепки появились, и при должном упорстве из них можно было вывести что-то осязаемое. Беда была в том, что упорство пришлось придержать.

Стоило Aegis снова задвигаться бодро сразу по нескольким направлениям, как Щ.И.Т. немедленно навострил уши. Одноглазый и его люди вновь зачастили с попытками понять, что мы затеяли, и Энглтону с Бэгли пришлось бросить львиную долю сил на эту вечную разведывательную возню. По большей части, это произошло из-за урезанного числа заказов, которые брало наше охранное агентство. Люди позарез требовались на других, куда более насущных фронтах, конечно, контору Фьюри это заинтересовало. Слишком уж странно выглядела компания, которая на пике формы вдруг сама себе наступает на горло. А потому поиск того бедолаги, при всей его важности, продолжался медленно, сквозь десяток слоёв предосторожностей, и ощутимо буксовал.

* * *

А потом память подбросила мне Старка, и это воспоминание заставило меня улыбнуться сквозь жар.

Мы праздновали. Прошло, кажется, около двух лет с тех пор, как мы ударили по рукам в его мастерской, и было что отметить. На столе стоял виски, который Говард берёг для особых случаев, и оба мы пребывали в том благодушном состоянии, когда умные люди позволяют себе немного похвастаться.

В моём мире обмен данными между разнородными сетями толком устаканился только к началу восьмидесятых, когда старый протокол наконец сменили на связку TCP и IP, ту самую, что придумали Серф и Кан. У нас же она работала уже сейчас, отлаженная, обкатанная, сшивающая в единое полотно университетские узлы, которые я годами засевал грантами в Массачусетском технологическом и Стэнфорде, исследовательскую базу BBN, в которую я вложился давно и не пожалел, и корпоративные точки, разбросанные по всей стране. Маршрутизаторы, что без устали раскидывают пакеты данных по нужным адресам, штамповались на заводах Говарда, и штамповались с таким качеством, какого больше не мог дать никто.

Локальные сети мы тоже не оставили без внимания. Идею, рождённую в недрах Xerox PARC светлой головой по фамилии, Меткалф, мы довели до товарного вида раньше, чем сам рынок понял, что она ему нужна. Наши сетевые карты и концентраторы уже связывали машины в больших офисах в единый организм, и корпоративный сектор, формально отошедший Старку, но на деле приносивший доход именно мне, расхватывал их с жадностью, не подозревая, что внутри тикают мои чипы и крутится мой софт.

И это было лишь то, что лежало на поверхности. Под этой видимой частью у нас уже работало то, до чего остальной мир дойдёт через годы. Дисковые накопители, на которые я скупил патенты по всему рынку, давали объёмы и скорость, недоступные конкурентам. Процессоры шли своей чередой, от обкатанного шестого семейства к новому, рядом дозревали графические сопроцессоры. Поверх железа крутился софт, и не только сухие протоколы: уже бегала по нашим линиям электронная почта, доходившая за секунды туда, куда бумажное письмо тащилось бы неделю, уже гонялись файлы между машинами в разных штатах. Мы даже потихоньку щупали трансатлантические каналы и спутниковую передачу пакетов, а военную часть всего этого Говард с маниакальным удовольствием заворачивал в такую криптографию, что у любого чужого радиоперехвата опускались руки.

Отдельной гордостью были модемы. В моём прошлом нормальный, простой в обращении модем для обычного человека появился довольно поздно, а у нас уже лежали на складах дешёвые, надёжные коробочки, умевшие сами набирать номер и сами устанавливать соединение, без танцев с бубном и акустических присосок к телефонной трубке. И магистрали. Пока телефонные гиганты неторопливо тянули свои первые оптоволоконные линии между парой городов, заводы и материалы Говарда, а заодно посильная помощь Харди с её строительными бригадами и правами на прокладку, позволили нам протянуть собственный оптический хребет между ключевыми узлами.

Деньги на всё это сыпались так, будто кто-то наверху наконец решил, что я достаточно настрадался. Стоило рынку увидеть нас со Старком вместе, плечом к плечу, на одной сцене и под одной вывеской, как логика инвесторов сложилась сама собой. Старк, это безупречная репутация, оборонные контракты, имя, которому верят банки и пенсионные фонды. Я, это компания, которая не делает ошибок и заходит только в те направления, которые приносят прибыль. Сложите два этих имени на одном договоре, и у любого отпадают последние сомнения. К нам потянулись те, кто раньше предпочитал наблюдать издалека: фонды, страховые компании, банки. Теперь они стояли в очередь и не жалели средств, а дешёвый и обильный капитал, это именно то, что позволяет строить фабрики, тянуть оптику и кормить исследования не на годы вперёд, а на десятилетия.

— За два года, Дэвид. — Говард качнул бокалом в сторону схем, развешанных по стене. — За два года мы сделали то, на что у этой страны ушло бы десятилетие. Мои системы управления огнём теперь обмениваются данными в реальном времени по защищённым каналам. Командные пункты связаны напрямую. Радар на побережье видит цель, и через долю секунды её видит каждый, кому положено. Это уже не оружие. Это нервная система целой армии.

— И всё это работает на наших процессорах и нашем софте, — мягко напомнил я.

— И всё это работает на наших процессорах и нашем софте, — согласился он с тем удовольствием, с каким гений признаёт чужую правоту, когда эта правота играет ему на руку.

— За партнёрство, — сказал я, поднимая бокал.

— За партнёрство, — отозвался он, и виски в очередной раз обжёг горло.

За эти два года мы и вправду сошлись куда ближе, чем полагается двум деловым партнёрам. Если привыкнуть к его претенциозности, то Говард оказывался вполне себе хорошим человеком, пусть и с достаточным количеством особенностей. Он схватывал мысль на полуслове, любил спорить до хрипоты о вещах, в которых половина собеседников не понимала ни слова, и совершенно по-детски радовался, когда находил равного себе в наглости и размахе. Мы перешли на «ты» где-то на исходе первого года.

— Знаешь, Дэвид, — он поставил бокал и посмотрел на меня уже без улыбки. — Я скажу тебе как друг, а не как партнёр. Ты паршиво выглядишь. Нет, костюм хороший, всё при тебе, но я гляжу на тебя последние месяцы и не узнаю. Тени под глазами, как у меня после трёх суток в цеху. Сбросил в весе. Ты вообще спишь?

— Сплю, — отозвался я. — Иногда даже подряд несколько часов.

— Вот именно. — Он ткнул в мою сторону пальцем. — Послушай старого циника. Я в твои годы тоже думал, что меня хватит на всё сразу. Но я быстро понял, что загнусь гораздо быстрее, чем сделаю что-то полезное для компании. А потому слушай гениальное решение, от гениального человека, тебе нужна женщина. Хорошая, умная, лучше сразу несколько, чтобы не успевали тебе надоесть. Хоть на пару вечеров вытащить голову из твоего запойного трудоголизма

— Спасибо за заботу, — сухо сказал я, и он расхохотался.

— Не отмахивайся. — Говард отсмеялся и вдруг сделался почти серьёзным. — Мария тебя в гости звала, ты в курсе? Говорит, нельзя человеку так себя гробить. У нас на лето кое-что намечается, поедем всей семьёй, и она прямым текстом сказала, чтобы я тебя уговорил поехать с нами. А куда именно, решим по обстоятельствам, лишь бы подальше от твоих кабинетов.

— Передай Марии, что я тронут.

— Передам. А ещё, — он закатил глаза, — есть у меня дома один настойчивый молодой человек. Как услышал, что возможно вместе поедем, так теперь надоедает мне каждый божий день. «Папа, уговори мистера Миллера, папа, ну, когда уже». Кстати, так и не поблагодарил тебя, спасибо, что свозил его в свою лабораторию игроделов, он тогда целый месяц не докучал мне и сидел себе спокойно программировал. К чему я это, считай, на тебя давят с двух фронтов, и фронт пострашнее меня в этом доме, это девятилетний шантажист в пижаме.

Я невольно усмехнулся, представив эту картину. И поймал себя на мысли, что очень бы хотел куда-нибудь поехать, особенно с такой интересной компанией.

— Подумаю, Говард, — сказал я, с сожалением осознавая, что положительный ответ маловероятен.

***

И вот, наконец, всплыло лицо Анастасии.

Я не сразу понял, о чём мы говорили. Кажется, я ей что-то объяснял, что-то рассказывал о том, как вести дела, и она слушала, сидя за широким столом в кабинете, который ещё совсем недавно занимал её отец. И вот это царапнуло моё сознание: ещё недавно, по моим внутренним часам, я разговаривал с её отцом, живым, цепким, отчаянно искавшим партнёра. А теперь в его кресле сидела она, хозяйка, и это значило, что между той встречей и этой прошло немало времени, месяцев девять, год, приблизительно столько называл её отец. Хоть какая-то опора в этом хаосе дат. Хоть какой-то промежуток, за который можно зацепиться.

Кресло досталось ей нелегко. Совет директоров Hardy Group состоял из людей, которые помнили Анастасию ещё девочкой в бальном платье, и кое-кто из них до последнего отказывался видеть в ней главу.

— Помнишь старого Хэллорана? — говорила она, и в её голосе ещё дрожала отзвучавшая злость. — На том заседании, он позволил себе сказать, что молодой леди приличнее заниматься благотворительными комитетами, чем строительными подрядами. При тебе, Дэвид. Думал, я смолчу, постесняюсь скандала.

— Я помню, — отозвался я. — Помню, как ты разложила перед ним отчёты по трём его любимым проектам, в которых он за десять лет вывел из компании больше, чем заработал. И как он замолчал. И как замолчали остальные, потому что у каждого нашлась бы такая же папка, лежи она в нужных руках. Стоит признать, что лицо у него в тот момент было забавное.

— Мы увидели это забавное лицо благодаря твоим людям, — она усмехнулась.

— Ты сделал не меньше, чем мои люди, указав нужные направления. — Я качнул головой. — Насколько я слышал Хэллоран написал прошение об отставке по состоянию здоровья и выставил на продажу свой пакет. Двое его сторонников в совете внезапно прониклись к тебе нежнейшей лояльностью. Можно сказать, что мы добились целей, поставленных твоим отцом.

За эти месяцы мы выстроили недурную схему, приносящую нам немалые доходы. Моя империя строила без передышки: новые заводы в огайском поясе, расширения моих исследовательских центров, новые верфи, коммуникации, жилые районы. Всё это я, не размениваясь на тендеры, отдавал Hardy Group. Для меня, надёжный и неболтливый подрядчик, который не задаёт лишних вопросов о том, что именно мы закапываем в землю и дающий мне отличную скидку. Для неё, поток заказов такого объёма, что любой колеблющийся член совета мигом вспоминал, чьё имя стоит на половине контрактов компании, и переставал колебаться. Конкуренты, что пытались отщипнуть от Hardy клиентов в смутный период смены власти, остались с носом: трудно переманивать заказчиков у фирмы, за которой маячит Aegis.

— Кстати, — сказал я, доставая из портфеля сложенный лист, — я как раз привёз тебе следующий. Полная перестройка нашего исследовательского комплекса, биологическое крыло, всё по новому проекту. Объём такой, что вашему совету хватит поводов любить меня ещё года на три вперёд.

Она взяла лист, пробежала глазами по цифрам, и на секунду в ней проступила прежняя Анастасия, та, что радовалось победам в словесных баталиях и постоянно кокетничала со мной, этот период сильно изменил её, и прежнюю Анастасию можно было увидеть всё реже. А потом отложила его в сторону, и что-то в её лице переменилось.

Восемь процентов Hardy Group, отписанные мне по завещанию её отца, к тому моменту уже перешли ко мне, тихо, бумага в бумагу, ровно как он и условился. Условие старик поставил одно: Анастасия должна сесть в это кресло и удержаться в нём. Она села. Она удержалась.

Мы говорили ещё о чём-то, о конкурентах, о новом раунде, о людях, которых стоило ввести в совет вместо ушедших стариков. Но в какой-то момент она отложила бумаги, встала, обошла стол и обняла меня. Причём настолько, естественно, будто обнимала так уже не раз. А может и обнимала?

— Что с тобой случилось, Дэвид? — спросила она тихо, не отпуская. — Только не говори, что всё в порядке. Мои родители слишком долго прятали от меня свои дела, делали вид, что всё хорошо, пока однажды не стало поздно. Я не хочу, чтобы ты вот так же бросил меня одну сейчас. Что с тобой?

Я хотел отшутиться и вернуться к разговору. Мне хотелось вернуться к делам, к процентам, к подрядам, к чему угодно, лишь бы подальше от этих сентиментальных вещей, которые так явно указывали на мою проблему. Проблему? Я поднял глаза и посмотрел в большое зеркало в простенке между окнами.

Из зеркала на меня смотрел кто-то очень похожий на меня и в то же время чужой. Бледный до серости, с провалившимися щеками, с тенями под глазами такими глубокими, будто их вмяли большими пальцами. Кожа обтянула скулы, плечи под дорогим пиджаком совсем не походили на то крепкое тело, которое я столько лет терпеливо лепил из доставшегося мне рыхлого клерка.

Эта внешность, эта усталость, проступившая наружу так откровенно, вызвали во мне глухое отвращение. Как я мог запустить себя до такого состояния? Я ведь следил, я ведь знал цену этому телу, я ведь сознательно строил из него инструмент. Видимо, со мной и правда стряслось что-то скверное. В принципе, чего-то подобного я и ждал, в этой вселенной не бывает, чтобы всё шло гладко слишком долго, рано или поздно она предъявляет счёт. Но одно дело усталость, нервы, проклятый кортизол, о котором бубнили все врачи подряд. И совсем другое то, что пострадало не только тело.

Пострадала память.

Эта мысль прошлась холодным лезвием. Потому что одно дело сжечь себя работой, и совсем другое, когда у тебя из головы начинают выпадать куски, когда даты перестают складываться в линию, когда события плывут и наслаиваются друг на друга, как сейчас. Тело можно загнать графиком и недосыпом. Но что должно было случиться, чтобы вместе с телом начала крошиться память? В какое же дерьмо я успел вляпаться, сам того не заметив?

И вот тут, в этой простой и страшной мысли, что-то наконец сдвинулось.

Картинка, до сих пор расплывавшаяся мутными пятнами, начала сгущаться, стягиваться к одной точке. Если подумать, это ведь началось даже не год назад. Симптомы тянулись давно, я отмахивался от них, списывал на нагрузку, на возраст этого тела, на нервы, на что угодно, лишь бы не останавливаться. Они подмигивали мне отовсюду, а я упрямо смотрел сквозь них. Но что-то ведь дало этот резкий, обвальный скачок. Что-то превратило медленное тление в пожар. Один-единственный момент, после которого всё и покатилось под откос, и я искал его в этой мутной карусели воспоминаний.

И вот теперь, у зеркала в кабинете Анастасии, под её тёплой рукой на моём плече, оно начало подниматься из глубины ко мне навстречу.

Своего ответа Анастасии я так и не услышал.

Память, словно наконец дождавшись, рванула меня вниз.

Глава 5.3

Как только мне пришла мысль о том, что нужен шаман, и желательно не шарлатан, выяснилось, что найти такого человека гораздо сложнее, чем купить очередную компанию или вытрясти чужую тайну.

Наша разведывательная сеть умела вскрывать счета, распутывать связи и доставать секреты, владельцы которых считали себя надёжно защищёнными. Но слухи о ворожбе, духах и прочей паранормальщине через привычные каналы почти не текли. Банковского счёта у призрака не потребуешь, телефон шамана на прослушку не поставишь, хотя бы, потому что неизвестно где его искать, а серьёзные люди, столкнувшись с чем-то необъяснимым, предпочитают молчать куда упорнее, чем мелкие преступники.

Мои люди уже начинали понемногу выстраивать систему сбора подобных сведений, однако больше всего в этом деле нам помог проект, который внутри компании проходит под названием «Железные кони».

Со временем выросший из него байкерский клуб приобрёл весьма любопытную репутацию. Официально он назывался «Сыны Эгиды», и именно эти слова шли дугой над щитом на спинах наших парней. Криминалом мы не занимались, но постоянно крутились где-то рядом с ним, перевозили грузы, письма, охраняли концерты, ярмарки и частные мероприятия, помогали искать пропавших людей и знали, на какой заправке можно услышать больше полезного, чем в полицейском участке.

Но несмотря на добрые дела, все были уверены, что «Сыны Эгиды» опасны. Ходили слухи, будто там, где случается что-то грязное, непременно мелькнёт одна из наших нашивок. Эти слухи привлекали немало горячих голов, начитавшихся дешёвых романов и мечтавших приобщиться к красивой преступной жизни. Вот только ни одного члена клуба так и не поймали ни на торговле наркотиками, ни на оружии, ни на вымогательстве. Зато наших парней регулярно видели после ураганов, на благотворительных сборах, в поисковых отрядах и возле домов ветеранов, которым требовалась помощь. Что в купе создало нам довольно интересную репутацию безбашенных добрячков.

Да, и братия у нас подобралась подстать, своеобразная.

В клуб принимали тех, кого общество успело выплюнуть и забыть: бывших солдат, не подошедших в мою охрану, людей с дурной репутацией, которую они не всегда заслужили, и инвалидов, уже не способных удержать тяжёлый мотоцикл, но всё ещё способных научить молодёжь, как не угробить себя на первом повороте. Кто-то занимался логистикой, кто-то ремонтом, кто-то обучал новичков. За заслуги внутри клуба начислялись баллы, которые можно было обменять на экипировку, ремонт байка, медицинскую помощь, обучение или поддержку семьи.

Со временем отделения клуба появились почти во всех штатах, а количество желающих надеть нашу косуху выросло настолько, что пришлось вводить вступительные испытания и обязательный испытательный срок. Предполагалось, что это отсеет большую часть любителей дешёвой романтики. Вышло наоборот: трудность вступления сделала клуб ещё привлекательнее, а нашивка на спине превратилась в знак принадлежности к закрытому братству, куда принимают далеко не каждого.

Мне это было только на руку.

Байкеры курсировали по стране, останавливались в городках, куда редко заглядывали сотрудники крупных компаний, разговаривали с дальнобойщиками, механиками, официантками, фермерами и местной молодёжью. Они слышали то, что никогда не попадало в официальные отчёты, а затем пересылали сведения в ближайшее отделение. Там их просеивали, убирали пьяные выдумки и откровенную чепуху, после чего полезное уходило в центральный аналитический отдел.

И далеко не всё попадало к Энглтону и моим безопасникам.

Информация делилась на множество категорий. Одни сведения касались преступности и возможных угроз. Другие – настроений населения, нехватки рабочих мест, закрывающихся предприятий, местных конфликтов или неожиданно появившегося спроса. Третьи уходили кадровикам и людям, занимавшимся расширением нашей сети.

Какой-нибудь байкер мог между делом отметить, что в небольшом городе много подростков, которым совершенно нечем заняться, а потому они уже сбиваются в шайки и начинают бить витрины. Через месяц туда приезжал наш представитель, изучал обстановку, а ещё через несколько месяцев открывался зал игровых автоматов с недорогим кафе и парой спортивных секций. Обычно такое место быстро становилось самым модным заведением в округе, приносило прибыль и заодно вытягивало часть местной молодёжи с улиц. Я даже не буду упоминать, что такой подход формировал довольно сильную любовь к нашей компании.

Другой сообщал, что в соседнем городе закрылась радиотехническая мастерская и несколько десятков толковых парней остались без работы. Не обязательно гениев, конечно, но нам и не требовалось, чтобы каждый новый сотрудник с порога изобретал транзистор заново. Приезжала небольшая комиссия, проверяла знания, после чего одних отправляли на производство, других – в ремонтные центры, третьих приглашали учиться за счёт компании.

Работы хватало. Мы одновременно занимались карманным проигрывателем, домашней кино – системой, средствами связи и несколькими вариантами переносного телефона, который пока больше напоминал увесистый кирпич с антенной, но продвигался куда бодрее, чем я рассчитывал.

По отдельности такие сообщения казались мелочами. Собранные вместе, они превращались в карту страны, причём куда более точную, чем любая официальная статистика. Мы знали, где назревает безработица, где появились гаражные умельцы, где у местных властей нет денег, а где людям просто не хватает места, в котором можно провести вечер.

Так что, когда я попросил наших парней прислушиваться к разговорам о шаманах, ведьмах, знахарях и гадалках, вопрос был поставлен на уже готовые рельсы. Оставалось только терпеливо наблюдать и отделять редкие крупицы правды от залежей человеческой глупости.

Гадалок, снимавших порчу за двадцать долларов и наводивших её за пятьдесят, по стране водилось как блох на собаке. Большинство не стоило даже чернил, которыми мои люди записывали их адреса. Кто-то жульничал с картами, кто-то подмешивал клиентам дурман, кто-то держал при себе помощника, заранее собиравшего сведения о посетителях.

Однако изредка попадалось что-то действительно интересное. Несколько проверок неожиданно вывели нас на мутантов. Из-за чего мне пришлось провести пару лекций моим безопасникам, и вложить им в голову нужные идеи.

Первый обладал слабой способностью чувствовать настроение животных. Читать мысли он не мог, но понимал страх, агрессию и привязанность лучше любого профессионального дрессировщика. Теперь он работал с собаками моей охраны, и результаты показывал поражающие. Джейкоб и Хейни уже начали разрабатывать новые способы упокоения мёртвых благодаря такому быстрому прогрессу.

Вторая могла менять голос в совершенно безумном диапазоне и пользовалась этим даром, на мой взгляд, до оскорбительного бездарно. Она устраивала спиритические сеансы и страшным голосом выманивала деньги у доверчивых вдов. Мои люди уже обрабатывали эту дурочку, объясняя, что её способности могут принести куда больше денег без риска однажды получить пулю от разгневанного родственника.

У меня к тому времени скопилось достаточно патентов, небольших студий и компаний, связанных со звукозаписью, чтобы считать себя серьёзным игроком на этом поле. Когда мы вплотную займёмся музыкой, рекламой и озвучиванием, человек с таким голосом пригодится во множестве направлений.

Третья умела преломлять свет и создавать слабые иллюзии. Ничего грандиозного: чуть изменить выражение лица, заставить предмет показаться ярче, добавить вокруг себя лёгкое сияние. Этого ей вполне хватало, чтобы работать наставницей личностного роста и наглядно демонстрировать аудитории, как её слова якобы преображают людей. Тоже мошенница, пусть и более изобретательная.

Но сейчас речь не о них.

Через несколько месяцев аналитики выделили место, откуда приходило подозрительно много по-настоящему странных историй. Новый Орлеан и его окрестности давно были окружены таким количеством суеверий, что сначала мы приняли их за обычный информационный шум. Однако после проверки выяснилось: среди сотен шарлатанов там действительно скрывается кто-то интересный.

Его не нахваливали и не советовали друзьям. Наоборот, вспоминали неохотно, вполголоса, каждый раз предварительно оглядываясь.

– Есть, мол, такой человек.

– Помог ли?

– Помог.

А дальше начиналось долгое молчание, после которого следовало неизменное:

— Только лучше бы я к нему не ходил.

Причины у всех были разные. Кому-то он рассказал то, чего человек не желал знать. Кому-то действительно помог, но цена оказалась не той, которую можно измерить деньгами. Кто-то после встречи уехал из города, кто-то бросил семью, а один мужчина и вовсе запил, хотя прежде двадцать лет не прикасался к бутылке.

Шамана побаивались даже те, кто никогда к нему не обращался.

Мои люди нанесли ему визит и вернулись с ответом, который Бэгли совершенно не понравился. Шаман не торговался, не набивал себе цену и даже не спросил, кто их прислал. Он лишь велел передать, чтобы Дэвид Миллер приехал как можно скорее, потому что со мной желают поговорить о моём здоровье.

Когда отчёт лёг Бэгли на стол, тот был готов поднять едва ли не всю «Альфу».

Волновало его даже не то, каким образом безвестный орлеанский знахарь, к которому явились незнакомые байкеры, вдруг назвал моё имя. Бубен у него там, сеть осведомителей или что-нибудь похитрее – Бэгли это занимало мало.

Его беспокоило другое: кто-то посторонний знает обо мне то, чего знать не должен.

К тому моменту мои безопасники знали, что со здоровьем у меня далеко не всё в порядке. Приступы становились слишком заметными, чтобы скрывать их от людей, ежедневно находившихся рядом. Да и насколько я понял с их слов, догадывались они об этом уже давно и тайно следили за моим состоянием. В общем, в какой-то момент сведения быстро разошлись среди тех, кому Энглтон счёл необходимым их сообщить.

Если честно, я даже испытал некоторое облегчение. Шило в мешке не утаишь, особенно если шило периодически ловит паничку посреди собственного кабинета.

Правда, после этого мне пришлось пережить настоящую войну, отстаивая право не ложиться в больницу и не проводить остаток жизни под семью замками. Победить удалось лишь с оговорками: регулярные обследования, врач под рукой, лекарства в каждой машине и право Сильвии отменять часть моих встреч, если ей покажется, что я выгляжу хуже обычного.

В общем, хорошо, что я вовремя перехватил Бэгли. Иначе к утру от шамана остались бы лишь воспоминания, а мои люди ещё несколько месяцев выясняли бы, куда он исчез и почему его квартира пахнет горелыми травами.

Переговорив со своими, я решил, что съездить всё-таки стоит.

Такие люди, если они настоящие, шутить не любят и имеют скверную привычку внезапно сниматься с места и растворяться без следа. Момент упускать было нельзя.

Желающих прикрыть босса от мутного колдуна набралось бы на хороший взвод, но я настоял, чтобы кортеж не раздували сверх обычного. Стоило мне выкатиться на юг со свитой втрое больше привычной, и наблюдатели от доброго десятка контор, и без того следившие за каждым моим шагом, разом навострили бы уши. Куда это сорвался мистер Миллер? Зачем? С кем собирается встречаться?

Лишнее внимание было мне нужно меньше всего, а скрыть раздутую охрану намного сложнее, чем небольшой привычный кортеж.

Сама дорога вышла на удивление приятной.

Я давно отвык от поездок, в конце которых меня не ждали переговоры, споры, заседания и чужие интересы. Здесь всё было просто. Либо меня встретит шарлатан, на которого можно будет махнуть рукой и забыть, либо человек, способный дать хоть какое-нибудь направление.

А направление требовалось мне позарез.

Сны в последние недели становились всё тяжелее. Я почти не помнил их после пробуждения, лишь отдельные обрывки: длинные коридоры, двери, которые нельзя открывать, и чей-то смех, раздающийся ровно в тот миг, когда я понимал, что снова опоздал. Просыпался я с таким чувством, будто всю ночь бежал, а утром обнаруживал на простыне следы от ногтей.

Долетели мы не до самого Нового Орлеана, а до города поменьше неподалёку, чтобы сбить след тем, кому вздумалось за мной следить. Остаток пути проделали по земле.

Юг катился мимо, пустынный и выгоревший на солнце. Бесконечное шоссе, рассечённое белыми полосами. Рекламные щиты с улыбающимися семьями и сигаретами, которые здесь ещё хвалили без всякого стеснения. Заправки с круглыми вывесками, придорожные закусочные, обещавшие лучший в штате пирог, ленивые городки в одну улицу, где старики сидели у магазина на деревянных ящиках и провожали нашу колонну долгими взглядами.

Воздух за окном дрожал от жары, пахло разогретым асфальтом и бензином.

Пару раз на трассе к нам присоединялись байкеры. Они пристраивались по бокам, шли несколько миль, а затем сворачивали, передавая негласное: всё чисто.

Заночевали мы в одном из моих домов. Как официальных, так и неофициальных жилищ у меня к тому году набралось почти в каждом крупном городе страны. Неприметные здания, оформленные через подставные компании и доверенных людей, на случай ровно такой нужды, как эта. Обычно ими пользовались мои безопасники, приезжие специалисты или сотрудники, которых требовалось на время убрать из поля зрения.

Утром мы поехали по адресу.

Улица оказалась совершенно обыкновенной. Облупленные двух- и трёхэтажные дома, выгоревшее бельё на верёвках, старый велосипед, прислонённый к стене. На нагретой солнцем ступени лежала кошка, даже не поднявшая головы при звуке машин.

Всё то, мимо чего проходишь, не задерживая взгляда.

И нужный нам дом ничем не отличался от соседних, если не считать одного: на верхней площадке перед дверью уже стоял человек и смотрел в нашу сторону, всем видом показывая, будто именно нас он и выглядывал, причём довольно давно.

Сильвия среагировала раньше, чем я успел открыть рот.

Она сместилась в сторону и чуть присела, заняв позицию, из которой могла одновременно держать незнакомца на прицеле и в случае чего оттащить меня обратно к машине. Рука под лёгким пиджаком легла на рукоять оружия.

Человек проследил за её движением и не выказал ни тревоги, ни обиды.

Шаман оказался высоким, худощавым мужчиной неопределённого возраста. Не старик, каким я почему-то представлял его по отчётам, но и не молодой. На лице лежала усталость хорошего врача, который слишком долго работал с безнадёжными больными и давно перестал обещать им чудеса.

Никаких бус, костей в волосах и балаганной мишуры. Простая светлая рубашка с закатанными рукавами, тёмные брюки и внимательные глаза.

— Здравствуйте, мистер Миллер, — произнёс он ровно. — Вы всё-таки приехали.

— Вы, кажется, не оставили мне большого выбора.

— Выбор есть всегда. Просто некоторые варианты становятся хуже с каждым днём.

Сильвия чуть сильнее сжала рукоять пистолета.

Незнакомец перевёл взгляд на неё.

— Скажите своей спутнице, что оружие ей сегодня не понадобится.

— Помощнице, — поправил я. — И обычно после таких заверений оно требуется особенно сильно.

— Уверен, она думает так же.

— Не думайте за меня, — холодно сказала Сильвия.

Мужчина едва заметно склонил голову, признавая предупреждение.

— Моё имя вам известно, — продолжил я. — Но вот ваше, остаётся для меня загадкой.

Это было не совсем правдой. В отчёте имя имелось, однако мне хотелось услышать подтверждение.

— Джерико Драмм.

Имя совпало.

— Вы меня ждали, мистер Драмм?

— Можно сказать и так. — Он посмотрел мне за плечо, словно там стоял кто-то ещё. — Мне велели быть здесь, когда вы придёте.

— Кто велел?

— Ответ на этот вопрос вам не понравится.

— За последние годы мне редко нравятся ответы, но это мне не мешает их задавать.

В уголке его рта мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Вас давно ждут, мистер Миллер. Многие. К счастью или к несчастью, первым встретить вас выпало мне.

— И что это значит?

Умное лицо я изображать не стал. Состояние было не то, да и любые попытки угадать правила незнакомой игры обычно лишь веселят того, кто их устанавливал.

— Предупреждаю сразу: в материях возвышенных и потусторонних я туговат. Говорите проще.

— Проще будет так: времени у вас осталось гораздо меньше, чем вы думаете.

Сильвия сделала шаг вперёд.

— Что с ним?

Драмм посмотрел на неё внимательнее.

— Пока не знаю.

— Тогда откуда вы знаете, что времени мало?

— Слишком сильно всполошились духи.

На несколько секунд повисла тишина. Снизу доносился далёкий звук работающего двигателя, где-то за домом лаяла собака.

— Прошу внутрь, — сказал Драмм. — Но вашей помощнице придётся остаться снаружи.

— Нет, — сразу ответила Сильвия.

— Тогда разговора не будет.

— Удобное условие.

— Я не собираюсь причинять ему вред. Ваше присутствие само по себе создаст помеху.

— Каким образом?

Драмм не ответил сразу и будто прислушался к чему-то.

— Вы слишком крепко держитесь за него, — произнёс он наконец. — Страхом, долгом, обещаниями. В обычной жизни подобная связь может спасти человека. Там, куда нам предстоит заглянуть, она способна потянуть вас следом.

Сильвия посмотрела на меня.

— Мы уходим.

— Сильвия…

— Он несёт какую-то чушь, знает твоё имя и рассказывает сказки про духов. Отличное начало. Теперь он хочет запереться с тобой в комнате, а меня оставить за дверью. Даже ты не можешь считать это разумным.

— Я и не считаю.

— Тогда идём.

Я посмотрел на Драмма.

— Дверь останется незапертой?

— Если вам от этого станет легче.

— Станет.

— Не станет, — спокойно возразил он. — Но дверь останется открытой.

Я снова повернулся к Сильвии. Она уже знала, что я принял решение, и от этого злилась ещё сильнее.

— Сигнал ты знаешь, — тихо сказал я. — Дверь обычная, стены тоже. Если что-то пойдёт не так, ты окажешься внутри раньше, чем он успеет пожалеть о своём решении.

— А если дело действительно в какой-то магии?

— Тогда твой пистолет всё равно не сильно поможет.

— Очень утешает.

— Я постараюсь не задерживаться.

Она приблизилась почти вплотную и несколько секунд смотрела мне в глаза, потом перевела взгляд на Драмма.

— Если он закричит, я войду.

— Если он закричит, — ответил тот, — входить будет уже поздно.

Рука Сильвии чуть дёрнулась.

— Джерико, — произнёс я, не повышая голоса. — Не стоит проверять её терпение. Оно и в лучшие дни оставляло желать лучшего.

Он открыл дверь.

— Прошу.

Внутри царил полумрак. Из жары мы шагнули в прохладу, пахнущую воском, сушёными травами и чем-то сладковатым, уже тронутым гнилью.

Первая комната выглядела тесной и захламлённой. Полки были заставлены банками с корнями, пучками растений, бутылками тёмного стекла и предметами, назначение которых я предпочёл бы не угадывать. На стенах висели старые фотографии, выцветшие настолько, что лица людей на них походили на пятна.

Драмм провёл меня к двери в дальней стене.

Я оглянулся.

Сильвия стояла на пороге, не убирая руки от оружия. Наши взгляды встретились, и я коротко кивнул. Она ответила едва заметным движением головы.

Дверь осталась приоткрытой.

Вторая комната оказалась просторнее первой и почти лишена мебели. Низкий стол, два стула, тяжёлый шкаф и узкое окно, закрытое деревянными ставнями. На полу виднелись следы старых рисунков, многократно стиравшихся и наносившихся заново.

Драмм задвинул занавес у входа, но дверь закрывать не стал.

— Садитесь.

— Предпочту постоять.

— Как угодно.

Он подошёл к окну и закрыл ставни. Последняя полоска дневного света исчезла, оставив нас в сером сумраке.

— И ещё одно, мистер Миллер, чтобы вы не ждали лишнего. Многие называют меня лекарем. Иногда я действительно способен помочь. Но ваш случай иной природы.

— Можете рассказать подробнее?

— Это не болезнь.

— Врачи тоже не нашли ничего, кроме переутомления.

— Врачи ищут повреждение тела. У вас повреждено не только оно.

— Что именно?

— Пока не знаю.

— У вас удивительный дар успокаивать пациента.

Драмм не ответил. Он открыл шкаф и начал доставать оттуда вещи.

Сначала на стол легли семь свечей: три белые, три чёрные и одна тёмно-красная. Затем появились две неглубокие чаши, небольшая бутылка рома, связка сухих трав, горсть монет и длинный железный гвоздь, покрытый ржавчиной.

Последней он достал маленькую деревянную коробку. Открыв её, Драмм извлёк кусок белого мела и сложенный в несколько раз чёрный платок.

— Мне велели ожидать вас духи весьма могущественной природы, — продолжил он, расставляя свечи. — Подобное случается редко. И почти никогда не означает ничего хорошего.

— Какие именно духи?

— Скоро узнаем.

— Вы намеренно отвечаете так, чтобы вопросов становилось только больше?

— Я не желаю давать названия тому, чего пока не вижу. Названное легче замечает того, кто его назвал.

Он опустился на колено и принялся рисовать на полу. Белые линии складывались в сложный знак, похожий одновременно на перекрёсток, решётку и человеческую фигуру с раскинутыми руками. Драмм двигался быстро, но ни разу не исправил линию, словно повторял рисунок, который наносил уже сотни раз.

Затем он очертил второй круг вокруг стула.

— Сядьте сюда.

— Что произойдёт, если я переступлю линию?

— Надеюсь, ничего.

— А если не надеяться?

— Тогда лучше не переступайте.

Я посмотрел на него.

— Вы уверены, что знаете, что делаете?

Драмм поднял голову.

— Нет.

Он произнёс это настолько спокойно, что я сначала решил, будто ослышался.

— Обнадёживает.

— Я знаю ритуал. Знаю, как открыть путь и как его закрыть. Но не знаю, кого нам придётся звать.

— Может быть, стоит начать с ритуала попроще?

— Уже поздно.

Он зажёг белые свечи, потом чёрные. Красную оставил нетронутой. Травы легли в одну из чаш. Драмм поднёс к ним спичку, и по комнате пополз тяжёлый дым. Запах оказался неприятным: сладость смешивалась с горечью и напоминала цветы, слишком долго пролежавшие на могиле.

Я сел в указанный круг.

Драмм обошёл меня трижды, каждый раз касаясь железным гвоздём пола в четырёх точках. Затем поставил передо мной чашу с водой и бросил туда монету.

Вода дрогнула.

Не от падения монеты. Она продолжала колебаться и после того, как круги должны были успокоиться.

— Что вы видите? — спросил я.

— Пока только то, что вы принесли с собой слишком много чужого внимания.

— Это можно выразить менее расплывчато?

— Нет.

Он завязал глаза чёрным платком и заговорил на языке, которого я не знал. Слова шли негромко, нараспев, повторяясь через равные промежутки. Казалось, Драмм не призывал кого-то, а перечислял имена, каждое из которых требовалось произнести в правильном порядке.

Воздух в комнате становился тяжелее.

Поначалу я решил, что дело в дыме, но затем заметил, как пламя свечей вытянулось в мою сторону. Все шесть огней наклонились разом, хотя ни окно, ни дверь не открывались. Где-то за стеной скрипнула половица.

Драмм замолчал.

Тишина после его голоса показалась оглушительной.

— Дэниел, — произнёс он. — Брат, мне нужна твоя помощь.

Ответа не последовало и Драмм повторил просьбу.

Вода в чаше почернела.

Я наклонился, пытаясь понять, не растворилось ли в ней что-нибудь, но монета на дне оставалась видна. Темнела не сама вода. В её отражении исчезала комната. Из чёрной поверхности медленно проступило лицо.

Я резко отпрянул, едва не задев линию круга.

Лицо в воде открыло глаза.

В тот же миг за спиной Драмма возник человек. Он не вошёл через дверь и не вышел из стены. Просто в одном мгновении пространство за шаманом было пустым, а в следующем там стояла полупрозрачная фигура высокого мужчины. Черты его лица напоминали Драмма, но были жёстче, старше, словно передо мной находились два брата, один из которых давно перестал принадлежать миру живых.

Я видел сквозь его тело свечи.

Рука сама потянулась к пистолету, хотя мне было понятно, насколько бессмысленно оружие против человека, через грудь которого просвечивает стена.

Призрак посмотрел на меня. Не сквозь меня, как смотрят мертвецы в дешёвых фильмах, а прямо в глаза.

— Он меня видит, — произнёс Дэниел.

Голос прозвучал одновременно из его рта и из всех углов комнаты.

— Доброго вам дня, — сказал я, заставив руку отойти от оружия.

Дэниел едва заметно улыбнулся.

— Держится.

— Пока да, — ответил Драмм. — Посмотри на него.

Призрак приблизился. Он прошёл сквозь край нарисованного круга, но линии под его ногами вспыхнули слабым белым светом. Дэниел остановился в шаге от меня и наклонился, словно прислушиваясь к тому, как работает моё сердце.

От него веяло холодом.

— Не приближайся, — вдруг сказал Дэниел брату.

Драмм замер.

— Что ты видишь?

— След.

— Чей?

Дэниел не ответил. Его лицо стало напряжённым.

— Я спросил, чей это след?

— Того, чьё имя лучше не произносить рядом со спящим человеком.

— Я не сплю, — заметил я.

Оба брата посмотрели на меня.

— В этом и проблема, — сказал Дэниел.

Он обошёл круг, продолжая рассматривать меня с разных сторон.

— Здесь не один след, их много. Большинство слабые, случайные. Прикосновения тех, кто заметил и прошёл мимо. Но один засел слишком глубоко.

— Он внутри? — спросил Драмм.

— Не совсем, он протянул к нему нить и кормится через неё.

— Можно оборвать?

Дэниел поднял взгляд на брата.

— Не тебе одному.

— Кто нужен?

Призрак помолчал, за дверью что-то тихо ударило о стену. Вероятно, Сильвия услышала наши голоса и приблизилась.

— Тот, кто знает дороги между жизнью, смертью и страхом, — произнёс Дэниел.

Драмм медленно повернул голову к незажжённой красной свече.

— Нет.

— Он уже смотрит сюда.

— Тем более нет.

— Джерико, если ты полезешь глубже без него, обратный удар выжжет тебя. Я смогу удержать оболочку, но не смогу ответить на вопросы.

— О ком вы говорите? — спросил я.

Драмм снял повязку, на его лбу выступил пот.

— О том, кого не следует звать без крайней необходимости.

— Судя по всему, необходимость у нас крайняя.

— Вы не понимаете, кого придётся позвать.

— Я вообще мало что понимаю с того момента, как в вашей чаше появилось лицо мёртвого человека. Но пока всё указывает на то, что отступать поздно.

Дэниел посмотрел на меня с чем-то похожим на одобрение.

— Он прав.

— Ты всегда любил опасные решения, — бросил Драмм брату.

— Потому я и умер первым. Но сейчас это самый безопасный вариант, брат, он сам проявляет интерес.

Несколько секунд они молчали.

Затем Джерико взял бутылку рома, налил немного в свободную чашу и поставил её возле красной свечи. Рядом положил три монеты, ржавый гвоздь и сигару, которую достал из кармана шкафа.

— Что бы ни произошло, — сказал он мне, — не покидайте круг.

— Это я уже понял.

— Не отвечайте на вопросы, если не уверены, зачем вас спрашивают.

— Полезный совет для любых переговоров.

— И не соглашайтесь ни на какие сделки.

— А вот это сложнее, я делец. — мне захотелось сказать хоть что-то, чтобы сбавить накал этой комнаты.

— Сегодня постарайтесь им не быть.

Драмм чиркнул спичкой, красная свеча вспыхнула сразу, будто фитиль ждал огня.

Дэниел встал позади брата и положил прозрачные ладони ему на плечи. На миг оба тела наложились друг на друга, живое и мёртвое, и я увидел два лица в одном.

Драмм начал читать новый призыв. Теперь его голос звучал громче. Слова не ложились в привычный ритм, ломались, ускорялись и вновь замедлялись. Иногда к нему присоединялся Дэниел, и тогда комната едва заметно вздрагивала, словно дом плыл по воде.

Пламя белых свечей стало синим. Чёрные погасли, а красные разгорались всё ярче.

По полу зашуршало что-то невидимое. Нарисованные мелом линии почернели, будто их обуглило изнутри. Из чаши с ромом потянулся дым, хотя жидкость оставалась холодной.

А потом за моей спиной кто-то рассмеялся, я обернулся, но ничего не заметил. Смех раздался уже справа, затем слева, а после, прямо передо мной, из горла Джерико Драмма.

Он запрокинул голову. Дэниел крепче сжал его плечи, но призрачные руки прошли глубже, словно удерживали не тело, а нечто внутри него.

Драмм перестал читать, его спина медленно выпрямилась. Плечи расслабились и на лице появилась улыбка – широкая, холодная и совершенно ему чуждая. Комната наполнилась запахом сигарного дыма, сырой земли и цветов, которые оставляют на свежих могилах.

Тень на стене за Драммом вытянулась вверх. На её голове проступили очертания высокого цилиндра.

Он открыл глаза, белки стали такими яркими, что в полумраке казались нарисованными.

— Какое лакомство, — произнёс он.

Голос был голосом Драмма, но в нём звучал другой тембр – низкий, весёлый и одновременно настолько старый, что от одного этого звука хотелось отодвинуться подальше.

Чужая улыбка стала шире.

— О, Дэниел, и ты здесь. Хороший брат, верный брат. Держи его крепче, оболочка у Джерико ещё слабовата для таких гостей, а дело, похоже, действительно важное.

Дэниел ничего не ответил. Существо в теле Драмма повернулось ко мне.

— Давно я не видел, чтобы на одном смертном устраивали такой пир. Столько лет, столько страха, столько чужих глаз… И всё аккуратно спрятано, прикрыто, перевязано ленточкой. Красота.

Я молчал, стоит признать, в шоке я пребывал ещё с того момента, как увидел настоящего духа. Теперь же в теле сидевшего напротив человека находилось нечто другое, и выглядело это куда страшнее любого прозрачного мертвеца.

— Приветствую вас, думаю для начала нам стоит представиться, — сказал я, когда молчание начало затягиваться. — Обычно собеседники делают это до того, как переходят на личные темы.

Существо рассмеялось.

— Вежливый и смелый, очень смелый и вежливый. Хорошие качества. — Оно приподняло чашу с ромом и вдохнуло аромат, не касаясь жидкости губами. — Одни зовут меня хозяином кладбищ. Другие, покровителем перехода. Для третьих я последний смех, который человек слышит перед тем, как земля закроется над его лицом.

Он наклонил голову.

— Но для тебя мой неудачливый друг, я просто Барон Самеди.

Знакомое имя, или скорее титул. В прежнем мире оно принадлежало мифам, легендам и фильмам, в которых люди в цилиндрах отыгрывали существ, связанных с загробной жизнью. Жаль, что в сраном Марвел это видимо не легенда и не миф.

— Слышал обо мне? — спросил Барон.

— Приходилось.

— Многие слышали, но не все запоминают, думая будто это отсрочит наше знакомство.

Он отпил ром.

По крайней мере, тело Драмма сделало глоток. Жидкость исчезла, а горло так и не шевельнулось.

— Дэвид, Дэвид, Дэвид, — протянул Барон. — Многих же ты переполошил. Долго он тебя скрывал. Очень долго. Слишком уж ты оказался вкусным.

Он склонил голову набок, разглядывая меня так, как рассматривают занятную падаль на обочине: с любопытством, но без всякого сочувствия.

— Да, это его шедевр. Однозначно. Никогда не видел, чтобы он работал настолько тонко. Обычно хватает, рвёт, пугает до безумия. А тут терпение, расчёт, бережный уход, почти любовь.

Барон заметил, что я не понимаю, о ком идёт речь, и улыбнулся ещё шире.

— Кошмары не мучают?

Он расхохотался.

Звук ударился о стены и вернулся сразу с нескольких сторон. Где-то за дверью послышалось движение, и я поднял ладонь, надеясь, что Сильвия заметит жест и не ворвётся внутрь.

Барон проследил за движением.

— Беспокоишься о ней?

— Не хочу, чтобы она пристрелила человека, тело которого вы сейчас занимаете.

— Какая забота, правда жаль, что в тебе осталось так мало от этих чувств.

Улыбка исчезла с его лица.

— Ты знаешь многое, Дэвид Миллер. Больше, чем положено одному смертному. Но не знаешь, кто к тебе присосался.

Он поставил чашу на стол.

— Ты сам его накормил.

— Кого?

— Не торопись, мы доберёмся до имени.

Барон откинулся на спинку стула.

— Ты построил башню, на которую смотрит уйма народу. Тысячи людей каждое утро надевают твой щит на грудь и верят, что под этим щитом не умрут. Они идут на твои заводы, в твои лаборатории, живут в твоих домах. Они считают, что ты всё предусмотрел.

Перед моими глазами на миг всплыли цеха, верфь, бесконечные ряды рабочих в форме с эмблемой Aegis.

— Тысячи других читают о тебе в газетах и думают: пока такой человек существует, мир не развалится окончательно. Пока Дэвид Миллер что-то строит, нам не нужно переживать, ведь он со всем справится.

Барон провёл пальцем по краю чаши.

— Они отдают тебе свой страх. Не целиком, нет. Это было бы слишком просто. Они складывают его у твоих ног, как мешки возле крепкой спины, и уходят налегке. А ты поднимаешь. Один мешок, второй, сотый. Ты ведь сам приучил их к этому. Сам сказал миру: я справлюсь.

— Я никогда такого не говорил.

— Думаешь говорят лишь словами?

Он постучал пальцем по собственному виску.

— Всё дело в поступках.

Пламя красной свечи качнулось.

— Ты стал местом, куда стекается чужая тревога. Перекрёстком маленьких страхов целого города, а потом и целой страны. Люди сделали тебя символом, а символы здесь, на другой стороне, весят куда больше человеческих тел.

Барон подался вперёд.

— На таких перекрёстках рано или поздно появляется хозяин.

В груди стало тесно.

— И он пришёл, — тихо продолжил Барон. — Тобой заинтересовался сам Господин Кошмар.

Несколько секунд я пытался осмыслить сказанное.

— Кошмар, — повторил я.

Барон довольно оскалился.

— Всё дело в чужих надеждах?

— Это лишь часть ответа. Чужая вера сделала свет ярче, но настоящее блюдо это ты сам.

Он протянул руку и остановил указательный палец в нескольких дюймах от моей груди. Касания не было, однако внутри что-то отозвалось тупой болью.

— Ты боишься не смерти, не разорения, не боли. Даже не того, что однажды тебя предадут. Ты боишься опоздать.

Я ничего не ответил.

— Один среди миллиардов ты знаешь, что идёт. Или думаешь, что знаешь, но для страха разницы нет. Ты видишь войны, катастрофы, чудовищ, голодные силы за тонкими стенками мира. Каждый день считаешь, сколько осталось времени, и каждый вечер убеждаешь себя, что сделал недостаточно.

Палец Барона медленно переместился выше, к горлу.

— Ещё один завод. Ещё одна технология. Ещё одна армия. Ещё один человек, которого нужно спасти заранее. Ты бежишь наперегонки с будущим, которое видишь только ты, и каждый раз, ложась спать, думаешь об одном: сегодня я снова не успел.

Мне хотелось возразить. Сказать, что всё сложнее, что я действую не из одного лишь страха. Что есть расчёт, ответственность, желание выжить и простое удовольствие от хорошо сделанной работы. Но все эти доводы внезапно показались дешёвыми оправданиями.

— Он заметил тебя очень давно, — продолжил Барон. — И понял, что получит гораздо больше, если не станет ломать игрушку сразу. А потому начал медленно и с несвойственной ему заботой тебя мариновать. Давал страху настояться.

Он облизнул губы.

— Иногда даже ослаблял хватку. Подбрасывал тебе сил, ясности, несколько спокойных ночей. Ты принимал это за восстановление и снова бросался работать. Потом он возвращался и снимал новый урожай.

Информация была настолько чудовищной, что в любой другой обстановке я, вероятно, снова свалился бы в приступ. Сердце ускорилось, дыхание стало коротким, знакомая волна поднималась от живота к горлу.

Но присутствие Барона не позволяло окончательно погрузиться в панику. Он будто запретил появляться страху.

— Почему состояние ухудшилось именно сейчас? — спросил я.

Голос прозвучал хрипло.

— Потому что даже хороший скот нельзя кормить бесконечно, не забивая.

Барон сказал это почти с одобрением.

— Ты не железный, Дэвид. Последние столкновения с нечистью сделали твой страх густым, чёрным и крепким. Ты наконец увидел часть того, к чему готовился. Почувствовал зубы мира на собственной коже.

Он снова рассмеялся, но теперь тихо.

— Кошмар тоже не железный, он ждал слишком долго, а потому принялся жрать жадно, без меры. Оттого тебя и понесло под откос так быстро.

— Кто он такой?

— Кто? — Барон приподнял брови. — А может быть, что?

— Не играйте словами.

— Здесь нет игры, человеческий язык слишком скуден и ограничен, чтобы объяснить нечто подобное.

Он поднял сигару со стола. Кончик вспыхнул сам собой, и через секунду комнату заполнил густой дым.

— Назовёшь его демоном – ошибёшься. Назовёшь богом – польстишь. Он один из старых хозяев тех мест, к которым человеческий разум прикасается во сне. Царь маленького мира, построенного из каждого ужаса, который живые когда-либо видели с закрытыми глазами.

Барон выпустил дым через нос.

— Пока люди боятся, он существует. Пока они видят кошмары, у него есть пища, слуги и земля. Он не бессмертен в том смысле, в каком вы понимаете бессмертие. Но чтобы дождаться его смерти, придётся сначала дождаться мира, в котором никто больше ничего не боится.

— Значит, ждать придётся долго.

— Верно мыслишь.

Я посмотрел на Дэниела. Призрак по-прежнему удерживал брата, и по его лицу было видно, что это даётся ему непросто.

— Что именно Кошмар из меня вытягивает? Только страх?

Барон замер с сигарой у губ.

— Только?

Он произнёс слово с искренним удивлением.

— Страх никогда не приходит один. Он тянет за собой всё остальное, как сеть тащит рыбу.

Барон наклонился ближе.

— Скажи мне, делец, давно ли тебя тянуло к женщине?

Вопрос оказался настолько неожиданным, что я не сразу ответил.

— При чём здесь это?

— Значит, давно.

Он довольно улыбнулся.

— Тебе подводят красивых, тёплых, готовых женщин. Ты смотришь на них и ничего не чувствуешь. Как на товары за витриной. Видишь форму, понимаешь назначение, можешь даже оценить качество, но желания нет.

Я вспомнил несколько вечеров, лиц и приглашений, от которых отказывался, не задумываясь. До сих пор это казалось обычной нехваткой времени.

— Не обращал внимания? Конечно, не обращал. Ты ведь занят… Очень, очень занятой человек.

Барон постучал сигарой над чашей.

— А еда? Музыка? Удовольствие от победы? Когда ты в последний раз радовался чему-то дольше нескольких минут? Не отмечал полезность, не просчитывал следующий шаг, а просто радовался?

Ответить было нечего.

— Желание, привязанность, возбуждение, веселье, гнев, охота к жизни – всё, что мешает бояться чисто и постоянно, он понемногу выедает. Не потому, что питается этими чувствами. Потому, что они портят вкус главного блюда.

Барон коснулся пальцем собственного языка.

— Ему нужен чистый страх, без примесей. Чтобы однажды от человека осталась пустая оболочка, способная только понимать, что она опоздала.

Он кивнул в сторону двери.

— А потом эта женщина увидит тебя сломанным. Твои люди увидят. Рабочие, солдаты, учёные, все, кто привык смотреть на щит и думать, что он выдержит. Они поймут, что сложили свои надежды на плечи человека, который больше не может стоять.

Улыбка стала мечтательной.

— Представляешь, какой поднимется страх? Целая волна ужаса. Вот тогда он и устроит настоящий пир.

Свечи качнулись, хотя воздух оставался неподвижным. Я сжал пальцы на подлокотнике.

— Как он хочет довести меня до этого?

— Хочет? Уже довёл.

— Можно его остановить?

Барон не ответил. Вместо этого он долго рассматривал меня сквозь дым, а затем внезапно усмехнулся.

— Но ты любопытный. Очень любопытный.

Он произнёс это между делом, будто предыдущий разговор ему уже наскучил.

— Ты знаешь дорогу, которой не ходил ни один живой.

Внутри всё похолодело.

— О чём вы?

— Вот этого не знаю даже я.

Впервые в его голосе не было насмешки.

— Твоя душа несёт память о вещах, которых ещё не существует. Не видение, не пророчество, не обрывки чужих снов. Будто часть тебя уже прошла дорогу до конца, умерла там, а потом каким-то образом вернулась к началу.

Барон медленно покачал головой.

— Но следа дороги нет. Нет открытой двери, нет швов, нет договора, нет руки, которая провела тебя через порог. Словно твоя душа всегда знала, что всё будет именно так.

Он затянулся сигарой.

— Это интересно, я бы даже сказал очень интересно. Но, есть вещи и куда более удивительные, например, количество сущностей, которые начали поглядывать в твою сторону.

Тени на стенах дрогнули.

— По большей части в этом виноват Кошмар. Он слишком долго прятал свою игрушку, закрывал её, отводил чужие глаза. Но теперь его хватка стала грубой, а покров истончился.

Барон посмотрел куда-то за моё плечо. Улыбка медленно исчезла с лица Драмма.

— И теперь остальные начинают замечать, что он так старательно скрывал.

— Зачем ты мне всё это рассказываешь? — спросил я, к этому моменту сумев прийти в себя.

Чужая улыбка растянулась ещё шире и теперь уже совсем не подходила человеческому лицу.

— Хороший вопрос. Правильный. — Барон почти одобрительно кивнул. — Даром здесь ничего не рассказывают. Ни я, ни он, ни те, кто стоит повыше нас обоих. За каждое знание приходится платить, даже если цену тебе называют не сразу.

Он сделал ещё одну затяжку и выпустил дым в сторону потолка. Серые кольца поднялись вверх, но не рассеялись, а повисли над нами, медленно складываясь в неясные фигуры.

— Слушай внимательно, делец. Тот, кто к тебе присосался, давно лезет не в своё. Сны принадлежат ему, тут спору нет. Страхи тоже его добыча. Но мёртвые – мои. Дороги, по которым уходят души, – тоже мои. Последний вздох, закрытые глаза, тело, из которого ушло всё, что делало его человеком, это моя сторона перекрёстка.

Улыбка исчезла с лица Драмма.

— А Кошмар повадился задерживать смертных, которым по всем законам давно пора двигаться дальше. Не убивает их и не даёт жить. Подвешивает между дверями, цепляет на крюк и доит годами. Высасывает не только страх, но и саму жизнь, медленно превращая человека в сосуд, который не живёт и не умирает, а только боится и кормит его.

Барон указал сигарой на меня.

— Ты как раз такой сосуд. Особенно дорогой, заботливо выращенный и уже почти готовый к столу.

— Насколько я понял, это задевает ваши интересы.

— Задевает? — переспросил он с искренним удивлением. — Дэвид, ты много раз подходил к моей дороге так близко, что мог разглядеть огни по ту сторону. Ты гробил себя с таким профессиональным упорством, что я уже предвкушал нашу встречу. По всем человеческим меркам тебе уже давно следовало хотя бы одним глазом заглянуть ко мне. А вместо этого ты висишь у него на крюке, ни живой толком, ни мёртвый, и он распоряжается тем, что ему не принадлежит.

Барон медленно выпрямился. Комната будто сразу стала ниже. Тени сгустились за его спиной, потянулись к потолку и на мгновение сложились в очертания высокого цилиндра.

— Это оскорбление, — произнёс он тихо. — И не только для меня.

Пламя свечей дрогнуло.

— Скажу прямо, потому что человеческий разум способен вынести куда больше, чем многие привыкли думать. Ты вкусный, редкий, а главное чрезвычайно интересный. Многим ты показался забавным, и я в их числе. Желающих прибрать к рукам твоё посмертие уже хватает, хотя большая часть пока только принюхивается и гадает, кто первым оставит на тебе метку. Как человек разумный ты должен понимать, к чему я это говорю.

— Думается мне господин Барон, после моей кончины, вам хочется видеть мою душу в вашем царстве.

— Именно так, именно так, я даже готов сделать тебя своим приближенным. Но, вижу в некоторых местах ты заблуждаешься, я не претендую на твою душу, а лишь на твою веру куда она попадёт.

Он положил сигару на край чаши, и та продолжила дымиться сама по себе.

— Так же важно наказать и самого Кошмара, слишком многих он оскорбил своим поступком. Пока он не добрался до главного, до последнего урожая, ради которого мариновал тебя столько лет, канал ещё можно оборвать. Не просто перерезать, а дёрнуть так, чтобы удар вернулся по леске прямо к хозяину. Твоей болью, твоим страхом и всей той дрянью, которую он годами в тебя складывал.

Барон сжал пальцы, словно обхватил невидимую рукоять.

— Ты станешь моим копьём, делец. Я ударю через тебя, а ты почти ничего не почувствуешь сверх того, что и так уже чувствуешь.

— Почти?

— Совсем ничего обещают только мошенники и святые. Я не отношусь ни к тем, ни к другим.

— Вы хотите получить с этого только мою веру?

— Ещё и удовольствие. Возможность напомнить наглецу, где заканчиваются его владения. И несколько лет тишины на тех дорогах, куда он повадился совать свои когти.

— А я?

— Правду и совет.

Он произнёс это уверенно, но затем вдруг задумался. Голова Драмма слегка наклонилась, а пальцы начали двигаться, будто Барон действительно раскладывал на невидимых весах предложенные части сделки.

— Нет, — сказал он наконец. — Не сходится.

— Что именно?

— Моя правда не покрывает твоей цены. Слишком дорого ты ему обошёлся. Слишком много времени и сил он вложил. Даже совет не уравновешивает чаши.

Барон цокнул языком.

— Придётся добавить. Я не только вырву крюк, но и закрою рану, насколько сумею. Оставлю в тебе достаточно своей силы, чтобы оборванный канал не разодрал душу на части, и чтобы следующему, желающему пришлось сперва постучаться.

— Разрывай, — сказал я.

Ответ вышел быстрее, чем я успел всерьёз его обдумать.

Впрочем, думать там было особенно не над чем. Оставить всё как есть означало позволить Кошмару медленно превратить меня в пустую оболочку, а затем использовать мой окончательный крах, чтобы собрать страх со всех людей, которые на меня рассчитывали. На этом фоне боль, провалы памяти и даже сомнительная вера вудуистскому божеству выглядели приемлемыми издержками.

— Не спеши, — произнёс Барон.

В его голосе появилась сухая насмешка, к которой я уже начал привыкать.

— Это вы только что предложили сделку.

— Предложил, но честная сделка требует, чтобы покупатель знал, какой товар получает.

Он подался вперёд и положил руки Драмма на колени.

— Когда я перерублю канал, тебе станет хуже. Намного хуже, прежде чем появится хотя бы надежда на улучшение. Будет больно, но боль это меньшая из бед. Её ты умеешь терпеть, временами даже слишком хорошо.

— Что тогда хуже?

— Время.

Я нахмурился.

— Времени прошло слишком много, и вы с ним успели срастись. Он пустил корни в твою память. Не в сами воспоминания, а в тропы между ними. В то, как одно лицо ведёт к другому, как запах вытаскивает день, а слово целый год. Он оплёл всё это сетью, потому что память была для него лучшим способом каждый день заново вплетать в тебя страх.

Барон поднял руку и медленно сжал пальцы.

— Когда канал оборвётся, сеть начнёт отмирать, — продолжил он. — А то, что она успела оплести, потянется следом. Воспоминания станут осыпаться, пусть не все и не сразу. Сперва поплывут даты. Затем порядок событий. Потом лица начнут меняться местами, разговоры станут принадлежать не тем людям, а месяцы сложатся в один длинный день.

Он говорил спокойно, почти буднично.

— Ты будешь хвататься за себя и не находить. Проснёшься, зная своё имя, но не понимая, почему лежишь именно в этой комнате. Посмотришь на близкого человека и вспомнишь всё, кроме того, что он для тебя значит. Иногда память будет возвращаться целыми кусками, а потом снова уходить, и ты не сумеешь отличить настоящее от того, что уже произошло.

Перед глазами на мгновение возникли пустые коридоры из моих снов.

— Надолго?

— Этого не знаю даже я.

— Можно предотвратить?

— Полностью, нет.

— Тогда что мне делать?

— Вот здесь начинается совет, — произнёс Барон.

Он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Дух твой я уберегу, главное Кошмар забрать не успел. Я подоспел вовремя, хотя ещё немного и разговаривать было бы уже не с кем.

— Что вы называете духом?

— То, что останется тобой, даже если отнять имя, тело, память и все твои красивые игрушки.

Он прищурился.

— Душа у тебя крепкая, такие либо становятся чем-то великим, либо ломают слишком много вещей вокруг, прежде чем исчезнуть. Моё вмешательство, его нити и твоя собственная сила смешаются. Душа переработает всё это, как тело перерабатывает яд, если доза не убила сразу.

— И что получится?

— Не знаю.

Ответ прозвучал без малейшего смущения.

— Может быть, защита. Может, чувствительность к тому, чего прежде ты не замечал. Возможно, способность держать внутри больше силы, чем положено человеку. А может, ничего, кроме нескольких новых шрамов там, куда не заглянет ни один хирург. Такие превращения не подчиняются логике, делец.

— Но умереть я не должен?

Барон задумчиво осмотрел меня.

— Лет десять у тебя будет. Может, немного больше. Если не полезешь снова в пасть чему-нибудь голодному и достаточно древнему.

Я невольно скривился.

— По нынешним человеческим меркам это целая жизнь, — заметил он. — Не криви губы. Мы оба знаем, что для такого человека, как ты, десять лет – это огромный срок.

— А память?

— Память я не соберу.

Барон произнёс это без улыбки.

— Одним моим вмешательством голову не починить. Её придётся складывать заново, пока осыпавшиеся куски не ушли слишком глубоко. Иначе останешься тенью при живом теле. Будешь ходить, говорить, выполнять простые привычные действия, но человека внутри почти не останется.

— Я сам смогу её собрать?

— Нет.

— Мои врачи?

— Они умеют лечить плоть, не на том уровне, чтобы быть способными помочь тебе. Нужны руки, способные ходить по чужой памяти, не разрывая её окончательно.

Я понял раньше, чем он договорил.

— Телепат.

— Называй как хочешь.

Барон качнул головой.

— Есть одна молодая девушка. Она сама ещё толком не знает, на что способна. Дар в ней только проклёвывается, рвётся наружу и пугает её не меньше, чем окружающих.

— Где она?

— Не торопись, сейчас ты до неё не доберёшься, а если доберёшься раньше срока, только всё испортишь.

— Почему именно она?

— Потому что сильный зрелый разум попытался бы вырезать повреждение, отделить твою память от чужих корней и выбросить заражённое. От тебя после такой помощи осталась бы аккуратная, здоровая пустота. Эта же будет действовать на ощупь. Неумело, медленно, зато достаточно бережно, чтобы собрать тебя, а не заменить удобной копией.

Барон постучал пальцем по виску.

— И ещё потому, что ты нужен ей ровно так же, как она тебе.

— В каком смысле?

— Сейчас она идёт к беде, из которой сама не выберется. Когда наступит срок, ей понадобится человек, способный прийти с силой, деньгами и людьми, а главное не испугаться того, что найдёт.

— Где и когда?

— Через три месяца. День в день.

Он назвал город, улицу, дом и точное число.

Я повторил всё про себя, намертво вбивая сведения в память, а затем заставил Барона назвать их ещё раз, он не возражал. Но на середине второй фразы его голос оборвался.

Лицо застыло и в его глазах появилось настоящее удивление.

— Странно, — произнёс он медленнее.

Дэниел за спиной брата напрягся.

— Что?

Барон не ответил сразу, он смотрел куда-то вверх, сквозь потолок, словно пытался разглядеть что-то.

— Эти дата и место не мои, — сказал он наконец. — Я их не знал, и знать не должен.

Холод в комнате усилился.

— Вы только что сами их назвали.

— Моим ртом назвали.

На лице Драмма не осталось и следа прежнего веселья.

— Такие вещи лежат выше моей дороги. Кто-то протянул их сверху прямо в разговор. Вложил готовыми, так, чтобы я не мог ошибиться.

— Кто?

— Не вижу.

Барон закрыл глаза, прислушиваясь. Несколько секунд все свечи горели совершенно неподвижно. Даже дым сигары остановился в воздухе.

— Но он очень хочет, чтобы ты добрался до неё вовремя, — продолжил Барон. — Лично. Не послал людей, не прислал деньги и не спрятался за своими длинными руками. Ты должен сам спуститься к ней и привести тех, кому доверяешь.

Его лицо превратилось в каменную маску.

— Значит, помочь ты не просто можешь. Ты обязан.

— Кому обязан?

— Тому, кто только что вмешался в разговор между могущественным Лоа, мертвецом и человеком и сделал это так, что ни один из нас не заметил его появления.

Прозрачные пальцы Дэниела крепче сжались на плечах брата.

— За помощь тебя отблагодарят, — сказал Барон. — Чем именно, я не знаю. Но на твоём месте задумался бы не о награде.

— А о чём?

— О собственном пути.

Он долго смотрел на меня.

— Слишком многие силы начинают подталкивать тебя в одну сторону. Возможно, им нужен твой успех. Возможно, падение. А может быть, они просто хотят увидеть, что получится, если дать такому человеку достаточно времени.

Барон неожиданно поморщился и повёл плечами. Тело Драмма под чужим присутствием начало мелко дрожать.

— Всё, — бросил он. — Я устал носить эту шкуру. Мала, тесна, да и братец его уже едва держит.

Дэниел ничего не ответил, но его прозрачное лицо исказилось от напряжения. По телу призрака пробегали тёмные волны, словно он вот-вот распадётся на дым.

Барон в последний раз оглядел меня.

— Прощай, Дэвид Миллер. Приходи ко мне без опозданий.

Улыбка на лице Драмма вернулась, но теперь в ней не было веселья.

— А то повадились разные твари лезть в посмертие тех, на кого я уже положил глаз.

Он перевёл взгляд на красную свечу.

— Теперь держись.

— Что вы собираетесь…

Договорить я не успел, Барон вскинул руку и сжал пальцы. Что-то внутри меня натянулось.

Я не видел ни нити, ни крюка, но внезапно понял, что всё это время они действительно находились во мне. От затылка куда-то за пределы комнаты уходил тугой канат, вплетённый в позвоночник, грудь и память. Он был таким привычным, что я принимал его вес за часть самого себя.

Барон резко дёрнул.

Мир исчез в белой вспышке. Боль пришла не из одного места. Она вспыхнула сразу повсюду, будто из каждой кости, каждого нерва и каждого воспоминания разом вырвали по раскалённому крючку. Перед глазами хлынули лица, города, документы, кровь, экраны, огонь и места из снов.

За всем этим раздался рёв. Я почувствовал чужую ярость, настолько огромную, что рядом с ней моя боль казалась случайной искрой. Что-то по ту сторону канала заметило вторжение, вцепилось в меня и попыталось удержать свою собственность.

— Моё, — произнёс голос прямо у меня в голове.

А затем Барон рассмеялся.

— Уже нет.

Он ударил.

Натянутый канат лопнул, вместе с ним внутри меня оборвалось что-то ещё.

Тело Драмма выгнуло дугой, все свечи разом вытянулись в тонкие белые иглы, затем погасли.

Тьма длилась не больше мгновения. Когда пламя вспыхнуло снова, свет показался болезненно ярким, словно кто-то разом прибавил его во всём мире.

Драмм рухнул на пол.

Дэниел ещё несколько секунд стоял за его спиной, но теперь едва сохранял человеческие очертания. Он посмотрел на меня, хотел что-то сказать, однако прозрачное тело рассыпалось серой дымкой и исчезло.

Я остался сидеть внутри круга. В ушах звенело, сердце билось неровно, а по лицу текло что-то тёплое. Я провёл пальцами под носом и увидел кровь.

Джерико лежал неподвижно.

Я уже собирался позвать Сильвию, когда он судорожно вдохнул и перевернулся на бок. Кожа стала серой, рубашка промокла насквозь, а руки дрожали так сильно, что он не смог с первой попытки подняться.

Я вышел из круга и помог ему сесть, прислонив к шкафу.

— Я почувствовал, как из вас выдернули большой крюк, — выговорил он наконец.

Каждое слово давалось ему с трудом.

— Значит, получилось?

Драмм прикрыл глаза, прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Да, канала больше нет.

— А Кошмар?

— Жив и разъярён, его ранило сильнее, чем рассчитывал Барон.

— Он вернётся?

— Не скоро, и не тем же путём.

Я опустился на стул. Комната слегка покачивалась, хотя пол под ногами оставался неподвижным.

— Что теперь?

Драмм открыл глаза.

— Теперь вам будет очень плохо.

— Это я уже слышал.

— Вы ещё не поняли, насколько.

Он посмотрел на меня с усталым сочувствием врача, которому приходится сообщать пациенту неприятную правду.

— А потом, если повезёт, станет очень хорошо. Или хотя бы тихо.

За занавесом послышался голос Сильвии:

— Дэвид?

— Я жив, — отозвался я.

Ответ дался неожиданно трудно. На мгновение я забыл, почему должен был успокаивать женщину за дверью, а затем воспоминание вернулось настолько резко, что заболела голова.

Началось, Драмм тоже заметил заминку.

— Вам лучше ехать.

— Я хотел предложить вам работу.

Он слабо усмехнулся.

— Знаю.

Я не стал спрашивать откуда. После всего произошедшего этот вопрос выглядел глупым.

— И?

— Я приду сам, но позже. Здесь ещё остались люди, которым я должен помочь, и дела, которые нельзя оставить.

Он попытался подняться, но ноги не удержали.

— Однако других видящих и слышащих стану отправлять к вам. Тех, кому можно доверять. Если вы действительно собираетесь строить защиту от подобных вещей, вам понадобится помощь.

— Значит, ответ положительный.

— Значит, пока я буду наблюдать.

— Для начала сойдёт.

Я достал деньги и положил на стол куда больше, чем собирался первоначально. Драмм посмотрел на них без интереса.

— Ненавижу оставаться должником.

— После сегодняшнего у вас появились долги, которые деньгами не закрыть.

— Тогда начну с тех, которые закрыть можно.

Я отодвинул занавес и вышел в первую комнату.

Сильвия уже стояла у самой двери. Пистолет был у неё в руке, а выражение лица ясно показывало, что ещё несколько секунд молчания и она вошла бы внутрь, невзирая на духов, богов и любые колебания потоков.

Она быстро осмотрела меня с головы до ног, задержалась на крови под носом и побледнела.

— Что произошло?

— Разговор прошёл плодотворно.

— Дэвид.

— Потом, нужно уехать.

Она заглянула мне за плечо, увидела лежащего у шкафа Драмма и сжала челюсти.

— Он что-то с тобой сделал?

— Скорее убрал то, что уже сделали до него.

— Это должно меня успокоить?

— Нет, — честно ответил я. — Но подробности расскажу в машине.

До машины мы дошли без происшествий. Сильвия держалась на полшага позади и не убирала руку от оружия, пока дверь дома не осталась за спиной. Несколько раз она оглянулась, словно ожидала, что Драмм выскочит следом.

Я устроился на заднем сиденье, дождался, пока кортеж тронется, и начал прикидывать, с чего начать рассказ. Нужно было объяснить ей про Кошмара, оборванный канал, осыпающуюся память, девушку, которую предстояло найти через три месяца, и существо, вышедшее прямиком из мифов.

Я успел мысленно выстроить первые две фразы, после чего тело свело болью. Ничего ей не предшествовало. Ни слабости, ни головокружения, ни хотя бы знакомого давления в висках. В один миг я сидел, глядя на проплывающие за окном дома, а в следующий всё внутри сжалось так, будто невидимая рука одновременно ухватила мышцы, нервы и кости и принялась выкручивать их в разные стороны.

Воздух вышибло из груди.

Перед глазами потемнело, челюсти свело, а пальцы впились в обивку сиденья настолько сильно, что под ногтями осталась кровь. Казалось, внутри черепа один за другим рвутся туго натянутые провода, и каждый оборванный конец хлещет по памяти, вытаскивая наружу лица и голоса.

Сильвия что-то сказала водителю, машина резко замедлилась.

— Не останавливайтесь, — выдавил я.

До дома я добрался то ли через час, то ли через пять. По дороге выпадали целые куски. Я помнил, как мы выехали с улицы Драмма, затем почему-то уже лежал, положив голову Сильвии на колени, а следующее ясное мгновение встретило меня в комнате, где надо мной склонились сразу два врача.

Как именно меня туда перенесли, я не знал.

***

Очнулся я в собственной больнице.

Белый потолок, знакомый гул вентиляции, игла в руке и целая гроздь проводов на груди. Рядом с кроватью сидела Сильвия. Всё ещё в той же одежде, только куртка лежала на спинке стула, а волосы были наскоро собраны.

— Сколько? — спросил я.

— Почти четырнадцать часов.

Голос слушался плохо, но голова пока работала.

— Кто знает?

— Все, кому положено.

— Собери их здесь.

— Нет.

Ответ последовал сразу, без обычных споров и попыток подобрать более вежливую формулировку.

— Врачи запретили тебе любые нагрузки. Ты едва не умер в машине, потом начались судороги, а здесь они несколько часов не могли привести показатели в порядок. Так что никто сюда не придёт. Ты будешь лежать и делать то, что скажут врачи.

— Пусть врачи тоже приходят.

— Ты меня не услышал?

— Услышал.

Я попытался приподняться на локте. Тело отозвалось тупой болью, прибор возле кровати недовольно запищал, и Сильвия тут же встала, прижав ладонь к моему плечу.

— Лежи.

— Убери руку.

— Нет.

Я посмотрел на неё внимательнее.

Глаза покраснели от усталости, под ними залегли тени. На правом рукаве темнело засохшее пятно крови, судя по всему, моей. Обычно Сильвия не позволила бы себе появиться перед кем-либо в таком виде, даже если пришлось бы переодеваться посреди перестрелки.

— Ты десять минут не узнавал людей, — сказала она. — Водителя, врачей и меня.

Последнее слово прозвучало ровно, но чуть тише остальных.

— Сейчас узнаю.

— Пока.

— Именно поэтому нужно собрать всех сейчас, а не утром.

Она отступила от кровати, будто боялась, что иначе всё-таки ударит меня.

— Ты хоть понимаешь, что произошло? — спросила она. — Или уже придумал очередное объяснение, почему всё под контролем?

— Сейчас ничего не находится под моим контролем.

Этот ответ заставил её замолчать.

— Дела плохи, Сильвия, — продолжил я. — Намного хуже, чем кажется врачам. И лучше в ближайшее время не станет.

— Тогда тем более ты никуда не пойдёшь и ничего не будешь решать.

— Наоборот, пока я способен решать, нужно действовать.

Она резко отвернулась к окну.

— Конечно. А как иначе? Ты ведь всегда должен что-то делать. Завод горит, ты едешь туда. Вампиры вылезли, ты лезешь к ним. Какой-то колдун зовёт тебя одного в комнату, и ты без вопросов идёшь. А потом лежишь здесь и объясняешь мне, что всё это было необходимо.

— Было.

— Не смей.

Она повернулась так быстро, что провода на груди дрогнули от моего невольного испуга.

— Не смей говорить это таким тоном, будто речь идёт о неудачной покупке или сорванном контракте. Я сидела с тобой в машине, пока тебя выворачивало так, что врачи начали подготавливаться к худшему сценарию. Ты смотрел на меня и не знал, кто я. А теперь проснулся и первым делом снова пытаешься куда-то бежать.

Я промолчал, Сильвия несколько раз глубоко вдохнула, возвращая голос под контроль.

— Ты, кажется, до сих пор думаешь, что я здесь из-за Симкарии, — произнесла она. — Что отцу нужен полезный американец, и я всеми способами пытаюсь его привлечь.

— Поначалу ведь так и было.

— Поначалу – да.

Она не стала отрицать.

— Я должна была оценить тебя. Понять, насколько ты опасен, насколько полезен и можно ли связать с тобой будущее нашей страны. Если бы оказалось, что ты обычный богатый идиот с хорошей прессой, я бы написала отчёт и ушла.

Сильвия коротко усмехнулась, но веселья в этом не было.

— Только вместо богатого идиота я увидела человека, который собирает с улиц выброшенных ветеранов и даёт им не подачку, а работу. Который оплачивает лечение тем, кого государство уже списало. Который помнит имена погибших и заботится об их семьях не потому, что это красиво смотрится в газетах.

Она указала в сторону двери, за которой находились коридоры медицинского корпуса.

— Половина людей в этом здании сегодня жива благодаря тебе.

Её голос снова стал жёстче.

— Я видела, сколько людей держится за тебя. Видела, как они меняются, когда понимают, что ты вошёл в комнату. И всё это время наблюдала, как ты медленно убиваешь себя ради них, убеждая каждого вокруг, что именно так и должен поступать хороший хозяин.

— Я не хозяин.

— Ты прекрасно понял, что я имею в виду.

Сильвия подошла ближе.

— Так вот, я сейчас здесь, с тобой, не из-за отца. Не из-за Симкарии и не из-за какого-либо договора. Я здесь потому, что ты стал мне важен. И меня до тошноты бесит, что ты воспринимаешь это как возможную слабость.

Несколько секунд в комнате слышался только размеренный писк приборов.

— Я не считаю это слабостью, — сказал я.

— Тогда перестань вести себя так, будто твоя жизнь принадлежит только тебе.

— Она давно мне не принадлежит.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Сильвия сжала челюсти.

— Ты мог выйти из той комнаты.

— Мог.

— Мог позвать меня.

— Мог.

— Но не сделал.

— Потому что ты бы меня остановила.

— Да.

— А я не мог позволить себя остановить.

Она закрыла глаза, и на мгновение мне показалось, что сейчас разговор действительно закончится. Но Сильвия взяла себя в руки и снова посмотрела на меня.

— Что именно произошло?

— Расскажу всем сразу.

— Мне скажи сейчас.

— Нечто годами кормилось моим страхом. Сегодня связь оборвали. Вместе с ней начала осыпаться память.

Её лицо застыло.

— Насколько сильно?

— Не знаю.

— Это можно остановить?

— Возможно, через три месяца мне нужно найти одного человека. До этого времени придётся продержаться.

— А если не продержишься?

— Тогда в какой-то момент от меня останется тело, которое умеет ходить, говорить и, возможно, даже работать по привычке. Но человека внутри уже не будет.

Я сказал это спокойно, без попытки смягчить. Сильвия достаточно долго была рядом и заслуживала правду в том виде, в каком она существовала, здесь она была права.

Она опустилась обратно в кресло.

— Ты уверен в этой информации?

— Нет, но тот, кто это сказал, сегодня уже оказался прав во всём остальном.

— И ты хочешь собрать всех, чтобы сообщить им, что через три месяца можешь перестать быть собой.

— Я хочу дать им задачу, пока способен её сформулировать.

Она покачала головой.

— Даже сейчас ты превращаешь это в операцию.

— А во что ещё мне это превращать?

— В собственную жизнь.

— Именно поэтому мне и нужна операция.

Я протянул руку и поймал её за запястье. Сильвия могла освободиться не напрягаясь, но не стала.

— Послушай меня. В ближайшее время я могу начать забывать людей, даты, приказы, целые куски жизни. Я могу говорить уверенно и ошибаться. Могу решить, что всё в порядке, когда это будет не так. И вот тогда мне потребуется не человек, который будет сидеть рядом и переживать.

Она прищурилась.

— Осторожнее.

— Мне нужна ты. Та, которая умеет принимать решение за секунду и не спрашивать разрешения, если видит угрозу. Если я начну нести чушь, останавливай. Если забуду важное – напоминай. Если полезу туда, откуда уже не смогу выйти, тащи силой.

— Ты же будешь сопротивляться.

— Разумеется.

— А потом попытаешься меня уволить.

— Вполне возможно.

— И я всё равно должна буду тебя тащить?

— Разумеется.

Уголок её рта дёрнулся, но улыбка не появилась.

— Значит, теперь тебе понадобилась моя решительность.

— Она всегда мне была нужна. Просто раньше я мог делать вид, что справляюсь сам.

Сильвия медленно выдохнула и убрала мою руку.

— Хорошо.

— Соберёшь всех?

— Соберу.

Она поднялась, надела куртку и поправила волосы, за несколько движений снова превращаясь в ту Сильвию, которую привыкли видеть остальные.

У самой двери она остановилась.

— Только запомни одну вещь, пока ещё можешь.

— Какую?

— Если ты забудешь меня, я всё равно останусь рядом и буду пользоваться ситуацией по максимуму.

— Постараюсь запомнить.

— Запиши, чтобы не забыть.

Она вышла, оставив дверь открытой.

Через сорок минут в палате стало тесно.

Пришли Джейкоб, Энглтон, Бэгли, Хейни, Лестер, Уэсли и Финес. Сильвия осталась у двери. Два врача расположились у приборов, готовые прекратить разговор при первом серьёзном скачке показателей.

— Джеймс, записывай всё, — сказал я. — Отдельно звук, отдельно стенограмма. Бэгли, адрес и дату передашь своим сразу после совещания. Финес, тебе понадобится копия медицинских данных и всё, что врачи успели снять по дороге.

Уэсли уже открыл блокнот.

— Готов.

Я пересказал встречу с Драммом от начала до конца.

Без попыток сделать историю правдоподобнее. Мёртвый брат шамана, Барон Самеди, Кошмар, связь, по которой он годами вытягивал из меня страх, и последствия её разрыва. Рассказал о том, что память начнёт осыпаться, а собрать её сможет молодая телепатка, к которой я должен явиться через три месяца лично и с людьми.

Пока говорил, Уэсли несколько раз останавливал меня и заставлял уточнять формулировки. Бэгли дважды переспросил адрес. Финес почти не вмешивался, только делал короткие пометки на полях медицинского отчёта.

Когда я закончил, Джейкоб первым задал очевидный вопрос:

— Почему ты согласился, не обсудив это с нами?

— Потому что обсуждать было нечего. Либо разрыв, либо через некоторое время от меня остаётся тело, способное подписывать бумаги и бояться.

— Очень удобно, — сказала Сильвия. — Поставить всех перед фактом, а потом объяснить, что другого выхода не было.

— Другого выхода не было.

— Это ты решил.

— Да.

Я посмотрел на Бэгли.

— Адрес очевидно с сюрпризом, проверяй всё до чего дотянешься. Земля, владельцы, финансирование, сотрудники, поставщики, подземные коммуникации, соседи, пропавшие люди в округе.

— Не учи старика, Дэвид.

— Энглтон, параллельная проверка его работы. Считаем это подготовленной ловушкой, пока не доказано обратное.

Энглтон коротко кивнул.

— Сделаем.

— Хейни, Касл, начинайте готовить несколько вариантов входа. Пока без привязки к срокам и составу. Мне нужны тихий, быстрый и тяжёлый сценарии.

— Сначала нужно понять, куда входить, — заметил Хейни.

— Поэтому пока работаете по общим условиям: закрытый объект, неизвестная численность, возможные мутанты, удержание людей. Когда Бэгли принесёт данные, сузите.

Я повернулся к Финесу.

— Нам нужна система, которая не даст памяти окончательно развалиться за эти три месяца.

— Я не врач.

— Поэтому врачи сидят рядом. Они скажут, что проверять. Ты сделаешь так, чтобы это можно было проверять постоянно, а не два раза в неделю на обследовании.

Финес постучал карандашом по листу.

— Нужна исходная точка. Снимки мозга, текущие реакции, скорость узнавания лиц, кратковременная память, ориентация во времени. Потом будем сравнивать каждый день.

Один из врачей вмешался:

— Подобные тесты нельзя проводить постоянно. Утомление само по себе ухудшит результат.

— Значит, сделаем короткие, — ответил Финес. — Пять вопросов, простая последовательность, несколько изображений. Каждый час новый набор. Если показатели резко падают, система подаёт сигнал.

— Какая система? — спросил Лестер.

— Та, которую я соберу.

— За сколько?

— Первый рабочий вариант к утру.

Лестер удовлетворённо кивнул, будто другого ответа и не ожидал.

— Уэсли, — продолжил я, — ты перестраиваешь мой график. Все встречи записываются. После каждой мне дают краткое содержание и список принятых решений. Ничего важного не уходит в работу без повторного подтверждения.

— Через какой срок?

— Если через час я всё ещё понимаю, что подписал и зачем, решение действительно. Если нет, отменяется и рассматривается заново.

— Ограничение по сумме?

— Никакого, проверяем всё.

Уэсли записал.

— Рабочий день сокращаем.

— Нет.

— Босс…

— Я продолжу работать в обычном режиме.

Тут заговорили все сразу. Врачи потребовали полного покоя. Джейкоб предложил передать оперативное управление Уэсли и руководителям направлений. Хейни заявил, что человек, который теряет сознание без предупреждения, не должен даже ходить по комплексу без сопровождения. Сильвия вообще предложила не выпускать меня из медицинского корпуса.

Я дал им высказаться.

— Закончили?

Не закончили, но замолчали.

— Работа остаётся. Это не обсуждается.

— Почему? — спросил Джейкоб.

— Потому что она держит мою голову в порядке. Я могу забыть, какой сегодня день, но всё ещё вижу компанию целиком. Помню проекты, связи между отделами, понимаю цифры и принимаю решения. Пока эта часть работает, у меня есть опора. Если вы заберёте работу, останется только сидеть в палате и наблюдать, как из головы выпадают куски.

— А если работа ускорит процесс? — спросил один из врачей.

— Тогда выясним это по тестам Финеса и сократим нагрузку.

Уэсли поднял взгляд от блокнота.

— Можно сохранить работу, убрав из неё всё, что не требует лично вас.

— Именно этим ты и займёшься.

Он понял сразу.

— Все текущие вопросы проходят через меня. Руководители получают расширенные полномочия в пределах утверждённых бюджетов. Вам оставляем стратегию, новые направления и решения, которые нельзя делегировать.

— Публичные мероприятия убрать, — добавил Бэгли. — Хотя бы на первое время.

— Оставить только те, которые нельзя отменить без лишних вопросов.

— Переговоры?

— Записывать, перед встречей у меня должна быть полная справка. После нужно проводить проверку того, что я вынес из разговора.

Сильвия скрестила руки.

— И ты считаешь, что этого достаточно?

— Конечно нет, поэтому вы все здесь.

Я обвёл комнату взглядом.

— В ближайшие три месяца моя память становится общей задачей. Не моя болезнь, не проблема врачей, а задача компании. Нам нужно довести меня до указанного места в состоянии, при котором я ещё способен узнать нужного человека и договориться с ним. Всё остальное вторично.

После этого спор потерял смысл. У нас появилась цель, сроки и понятный набор проблем. С такими вещами мои люди работали гораздо лучше, чем с переживаниями.

***

Каждое утро начиналось с проверки памяти.

Для неё Уэсли составил особую папку. На первой странице находились моё имя, текущая дата, место, где я проснулся, и короткое описание произошедшего в Новом Орлеане. Без мистической лирики: Кошмар, разрыв связи, возможная потеря памяти, срок три месяца, необходимость найти телепата.

Дальше шли фотографии ближайших людей с именами, должностями и несколькими контрольными фактами. Не общеизвестными, а такими, которые мог знать только я: кто как появился в компании, кому доверять в конкретных вопросах, у кого какие привычки и слабые места.

За ними размещалась хронология последних лет, список действующих проектов, незавершённых переговоров и решений, ожидавших моего подтверждения.

Уэсли обновлял папку каждый вечер.

Он же перестроил управление компанией так, чтобы ни один мой провал не мог сразу обернуться катастрофой. Руководителям расширили полномочия. Все распоряжения фиксировались. Любое важное решение возвращалось ко мне через час в короткой форме: что решил, почему и какие будут последствия.

Если я не мог объяснить собственную логику, решение замораживалось. Поначалу такое случалось редко.

Финес соорудил первый прибор меньше чем за сутки. Небольшая коробка размером с книгу, соединённая проводом с наушником и несколькими датчиками на запястье. Раз в час она подавала короткий сигнал и задавала пять вопросов: дата, место, имя человека рядом, последнее принятое решение и простая последовательность цифр или изображений.

Ответы записывались на кассету и уходили врачам. Через неделю коробка уменьшилась вдвое. Через две Финес добавил измерение пульса, реакции на свет и кнопку тревоги, которую должен был нажать сопровождающий, если замечал провал раньше прибора.

— Красиво, — сказал я, рассматривая очередную версию.

— Красивой будет следующая, — ответил он. — Эта просто работает.

На левом запястье я теперь носил часы, переделанные Финесом. Они подавали сигнал каждые два часа. После сигнала я должен был вслух назвать дату, место и текущую задачу. Сильвия, Уэсли или тот, кто находился рядом, сверял ответ с карточкой.

Ночью возле кровати лежал магнитофон. Перед сном я записывал, что произошло за день, какие решения принял и что должен сделать утром. Иногда запись занимала двадцать минут, иногда два часа. Уэсли прослушивал её раньше меня, убирал повторы и добавлял пояснения там, где моя речь начинала терять смысл.

В кабинетах установили дополнительные камеры. Не ради безопасности, а чтобы можно было восстановить любой разговор, если я его забуду. Бэгли настоял на отдельном закрытом архиве, доступ к которому имели только люди из ближнего круга.

Врачи разработали упражнения, которые должны были удерживать связи между воспоминаниями. Каждый вечер мне давали набор фотографий, документов и предметов, а я восстанавливал, с чем они связаны. Уэсли проверял даты, Финес следил за скоростью реакции, Сильвия поправляла там, где речь шла о людях.

Работа тоже стала частью лечения.

Утром я занимался текущими делами. После обеда переходил к долгосрочным проектам, заставляя себя держать в голове сразу несколько направлений. Вечером восстанавливал принятые решения по записям и пытался повторить их без подсказок.

Сложные конструкции держались лучше простых. Я мог разобрать финансовый план на пять лет, но не вспомнить, ел ли утром. Помнил устройство нового процессора, но путал кабинеты. Узнавал человека по манере спорить, однако имя иногда приходило только через несколько секунд.

Сперва начали пропадать мелочи: день недели, название улицы, что было на завтрак, куда положил ручку.

Потом начались провалы по­серьёзнее. Я начинал совещание и внезапно понимал, что не знаю, по какому поводу собрал людей. Смотрел на знакомое лицо и видел все связанные с ним события, кроме имени. Несколько раз принимал старые переговоры за вчерашние и требовал исполнения решений, закрытых ещё год назад.

События оставались в памяти, но теряли свои места. Погибшие люди вставали рядом с живыми, разговор пятилетней давности казался состоявшимся утром.

Уэсли быстро научился замечать такие моменты. Он не прерывал меня и не начинал объяснять всё заново. Просто клал передо мной лист с датой и тремя последними событиями. Обычно этого хватало, чтобы вернуться.

Сильвия действовала проще.

— Где мы? — спрашивала она.

— В главном корпусе.

— День?

— Вторник.

— Что обсуждаем?

Если отвечал правильно, разговор продолжался. Если нет, совещание заканчивалось независимо от моего мнения.

Лестер раз в несколько дней являлся без предупреждения и проверял реакцию. Мог бросить ручку, задать вопрос о старой операции или внезапно назвать неправильную дату. По его словам, человек чаще соглашается с уверенно сказанной ложью, чем пытается её проверить. Метод был раздражающим, из-за него меня часто разворачивали на медосмотры.

Финес продолжал дорабатывать приборы. Добавил в машину голосовую систему, которая при запуске называла дату, маршрут и цель поездки. Встроил в телефон отдельную кнопку, соединявшую напрямую с Уэсли. Подготовил небольшие передатчики для людей ближнего круга, чтобы я мог быстро найти их внутри комплекса, если вдруг перестану понимать, где нахожусь.

Всё это не останавливало разрушение, но хотя бы замедляло его и позволяло обходить провалы.

***

Бэгли начал проверку адреса ещё в ту ночь. Через три недели он принёс первый полный доклад. На указанном месте стоял частный исследовательский центр, прикрытый вывеской небольшой фармацевтической компании. Ни препаратов, ни клиентов, ни нормальной истории работы у неё не было. Зато имелись усиленный периметр, камеры, скрытые посты, люди с военной подготовкой и подземные помещения, которых не существовало на официальных планах.

Деньги в центр шли через цепочку фондов и подставных подрядчиков. Несколько нитей уходили к тем же людям, которые финансировали работы Траска.

В бумагах всплыла фамилия Брэддок. Их интересовала не одна девушка, а вся семья. Родители, погибшие в лабораторной аварии. Дети, родственники, медицинские карты, перемещения, образцы крови.

Кто-то собирал сведения о них годами.

— Девушка внутри? — спросил я.

— С высокой вероятностью, — ответил Бэгли. — Доставлена без сознания несколько недель назад. Возраст и описание совпадают.

— Значит, готовимся.

После этого работа пошла сразу по нескольким направлениям. Бэгли и Энглтон вскрывали объект снаружи: персонал, графики, поставки, линии связи, маршруты охраны. Хейни и Касл строили варианты входа. Лестер подбирал позиции и изучал сектора обстрела. Финес вместе с «Омегой» готовил оборудование на случай применения неизвестных технологий или способностей.

План постепенно приобретал форму, и рейдом всё это мероприятие было окрестить сложно. Люди, стоявшие за исследовательским центром, были слишком серьёзными, чтобы после их исчезновения можно было оставить на месте несколько выбитых дверей, гильзы и связанные тела, а затем надеяться, что они спишут всё на неизвестных грабителей. Такие люди умеют искать и находить. Они поднимают старые связи, вытаскивают записи с дорожных камер, сверяют маршруты машин, разговаривают с полицией, коммунальными службами и больницами, пока в руках не начинает складываться хотя бы примерная картина. Поэтому нам требовалось не просто войти и выйти, а предложить всем будущим следователям достаточно убедительное объяснение произошедшего, желательно подкреплённое настоящими разрушениями, десятками свидетелей и таким количеством противоречивых следов, чтобы каждый новый обнаруженный факт уводил расследование немного в сторону.

Основной версией стала утечка газа. Под землёй проходила старая магистраль, проложенная ещё до строительства центра и несколько раз ремонтировавшаяся разными подрядчиками. В архивах действительно нашлись жалобы на падение давления и запах газа, которые никто толком не проверил. Бэгли оставалось лишь добавить к ним несколько новых актов, пару потерянных заявок на срочный ремонт и переписку между коммунальной службой и владельцами участка, где каждая сторона старательно перекладывала ответственность на другую. За две недели до операции местные жители начали звонить в аварийную службу, жалуясь на странный запах у лесной дороги. Одним из жителей был человек Бэгли, ещё двое вообще не существовали, но их обращения исправно легли в журнал. За три дня до назначенного срока небольшая фирма, нанятая для обследования магистрали, обнаружила опасный участок, составила отчёт и по чистой случайности не успела передать его наверх. Фирма, разумеется, тоже существовала только на бумаге, а её директор собирался после операции исчезнуть вместе со всеми документами и немедленно всплыть в Канаде под другим именем.

Сам взрыв должен был быть настоящим, пусть и контролируемым настолько, насколько вообще можно контролировать подобные вещи. Он повреждал часть внешних коммуникаций, валил основную линию электроснабжения и создавал пожар в наземном корпусе, где хранились архивы и административные документы. Резервные генераторы центра продолжали работать, потому что гасить весь объект мы не собирались: в полной темноте охрана, знавшая помещения, получила бы преимущество, а нам требовалось вывести не только Бетси, но и остальных заключённых. Зато скачок напряжения и переход на аварийную сеть давали Финесу возможность на несколько минут влезть в систему безопасности, открыть часть дверей и заставить камеры показывать старые записи. Внешняя связь глушилась одновременно с первым хлопком. Телефонная станция захлёбывалась сообщениями об аварии, ближайшие патрули получали приказ перекрыть дорогу из-за угрозы повторного взрыва, а на въездах вставали наши люди в форме газовой и пожарной служб.

Транспорт подобрали соответствующий. Никаких чёрных фургонов, бронированных лимузинов и колонны машин сопровождения, которые любой свидетель запомнил бы до конца жизни. На место шли два аварийных грузовика, пожарная машина, несколько пикапов коммунальной службы и пара санитарных автомобилей. Всё куплено через третьи руки, переоформлено на подставные компании и снабжено документами, способными выдержать поверхностную проверку. После операции одна часть техники должна была сгореть вместе с объектом, другая – уйти в разные стороны, сменить номера и через несколько недель оказаться разобранной на запчасти.

Одной легендой Бэгли, конечно, не ограничился. В архивах центра должны были уцелеть документы, показывающие, что руководство знало об опасности, но не желало останавливать исследования. В руки газетчиков заранее готовились попасть сведения о нарушениях техники безопасности, незаконных экспериментах на животных и конфликте между владельцами лаборатории. Ещё несколько следов вели к радикальной группе, выступавшей против опытов над людьми, к конкурирующей фармацевтической компании и к одному военному подрядчику, с которым руководство центра недавно якобы не поделило контракт. Каждая версия имела собственные письма, банковские переводы, свидетелей и людей, готовых случайно проговориться в нужном баре.

— Следов слишком много, — заметил я, просмотрев очередную папку.

— В этом и смысл, — спокойно ответил Бэгли. — Когда след один, по нему идут. Когда их десять, начинают спорить, какой настоящий. Пока договорятся, мы успеем убрать всё, что действительно имеет значение.

Официальная картина выглядела убедительно: халатность владельцев привела к утечке газа, взрыв повредил электросеть и вызвал пожар, после которого часть сотрудников погибла, а часть разбежалась. Исчезновение заключённых можно было списать либо на гибель под обломками, либо на то, что руководство центра само вывезло их перед прибытием властей. Если кто-то всё же доберётся до мысли о внешнем нападении, ему придётся выбирать между радикалами, конкурентами, военными и внутренней зачисткой. Ни одна из этих версий не вела к Aegis, а главное, ни одна не выглядела полностью выдуманной.

Сам план проникновения был проще. После взрыва и отключения основной линии две группы входили с разных сторон. Касл вёл основное звено через технический тоннель и спускался к подземным уровням, Хейни управлял операцией, резервом и путями отхода, Лестер перекрывал подходы и снимал тех, кто мог попытаться закрыть объект или вызвать подкрепление. Бэгли контролировал связь и камеры из подвижного пункта, Финес сидел рядом с ним, готовый вскрывать электронные замки и глушить оборудование, назначение которого мы не понимали. Медики ждали на втором кольце, а для заключённых подготовили отдельный транспорт с людьми «Омеги», поскольку никто не мог гарантировать, что среди спасённых не окажется ещё один мутант, вампир или нечто похуже.

Моё участие до последнего откладывали. Все надеялись, что к назначенному сроку я либо передумаю, либо окажусь физически неспособен идти. Надежда была небезосновательной: за последние недели провалы участились, по утрам мне требовалось всё больше времени, чтобы собрать в голове дату и события предыдущего дня, а руки временами начинали дрожать без всякой причины. Но к их великому неудовольствию, я не передумал и всё ещё мог держать оружие. Не так долго и уверенно, как прежде, но на близкой дистанции этого должно было хватить.

***

За два часа до начала мы собрались на временной базе в нескольких милях от центра. Снаружи здание выглядело как склад дорожной службы, внутри люди проверяли оружие, средства связи и оборудование, а на стене висела подробная схема объекта. Я сидел у стола и в третий раз перечитывал короткую карточку, которую Уэсли подготовил специально для операции.

Текущая дата. Адрес. Состав группы. Главная цель: Элизабет Брэддок, двадцать три года. Возможный телепат. Найти, установить контакт, вывести живой.

Ниже шла фотография, добытая Бэгли из старого английского архива. Черноволосая девушка с прямым взглядом смотрела в объектив так, будто уже тогда подозревала фотографа в чём-то неприятном. Лицо казалось знакомым, но теперь я не мог понять, действительно ли помнил его по прошлой жизни или просто слишком долго изучал снимок.

Сильвия подошла сзади, проверила крепление бронежилета и без спроса затянула один из ремней. Я сказал, что способен справиться самостоятельно, на что она заметила, что прекрасно видит результаты. Потом обошла стол, присела напротив и устроила последнюю проверку.

— Какой сегодня день?

Я ответил.

— Где мы находимся?

Ответил снова.

— Зачем ты здесь?

— Чтобы вытащить Элизабет Брэддок, найти способ сохранить собственную память и в очередной раз доказать, что мои безопасники совершенно напрасно считают меня неразумным человеком.

— Последнее можешь не доказывать. Мы давно определились.

Она бросила взгляд на карточку у меня в руке.

— Подглядывал?

— Только в первый раз.

— Это уже третий.

— Значит, дважды ответил честно.

Сильвия не улыбнулась, но лицо на мгновение стало мягче. Она тревожилась с самого утра, и чем ближе подходило время операции, тем сильнее привычная холодность напоминала плохо подогнанную маску. Я не стал снова объяснять, почему должен идти. Она знала аргументы наизусть и всё равно не принимала ни одного.

В гарнитуре щёлкнул канал, и Хейни объявил десятиминутную готовность. Люди начали расходиться по машинам. Касл подошёл последним, уже полностью экипированный, и остановился передо мной с видом человека, который решил ещё раз проверить особо ненадёжный элемент снаряжения.

— Идёшь за мной, не впереди и не сбоку. Ничего не открываешь без команды, маршрут не меняешь, даже если внезапно вспомнишь куда идти. Если начинается провал, говоришь сразу.

— Помню.

— Как меня зовут?

— Фрэнк Касл.

— Кто я?

— Человек, который обещал вырубить меня при первом неправильном движении.

— Хорошо, что главное помнишь.

Он отошёл к машине, а Сильвия проводила его взглядом и тихо заметила, что мне, кажется, нравится, когда мне угрожают. Я ответил, что угрозы приятны, когда произносятся профессионалами и подкреплены реальными возможностями. На этом подготовка закончилась.

Первый хлопок прозвучал в двадцать три сорок семь. Даже на расстоянии нескольких миль земля едва заметно дрогнула, за деревьями вспыхнуло оранжевое зарево, а затем разом погасли огни на дороге и в редких домах вокруг. Через несколько секунд включилось тусклое красное освещение внутри машины.

— Основная линия легла, объект переходит на резерв, — сообщил Бэгли. — Внешнюю связь режем через три, два, один. Готово. Телефонные каналы забиты, первые патрули получили приказ перекрыть дорогу.

Колонна тронулась. На ближайшем перекрёстке уже стоял аварийный грузовик с мигающими жёлтыми огнями, рядом двое людей в форме коммунальной службы разворачивали случайные машины. Чуть дальше клубился густой дым, пахло гарью и газом, над деревьями поднималось пламя. Картина получилась настолько убедительной, что я на мгновение сам почувствовал себя человеком, приехавшим устранять последствия аварии, а не владельцем частной армии, собиравшимся украсть телепата из секретной лаборатории.

Мы свернули на техническую дорогу и остановились возле заднего периметра. Касл вышел первым, за ним двинулась группа. Сильвия держалась сразу за мной, хотя по утверждённому порядку должна была идти чуть дальше. Спорить на месте я не стал.

Первую ограду уже вскрыли. У сторожевой будки лежали двое мужчин, ещё один сидел у стены, прижимая ладонь к простреленному плечу. Наш медик уже работал с ним. Охрану старались по возможности оставлять живой: слишком большое количество трупов плохо сочеталось с версией о промышленной аварии, а кроме того, нам требовались люди, которые после пробуждения смогут подтвердить взрыв, дым и общий хаос, но не сумеют толком объяснить, кто именно прошёл внутрь.

За вторым периметром началась стрельба. Пули прошили кусты над головами, Касл опустился на колено, несколько раз выстрелил и заставил одну из точек замолчать. Вторая группа вошла с противоположной стороны, перетягивая часть охраны на себя.

Люди внутри оказались даже серьёзнее, чем предполагал Бэгли. Они не пытались узнать, что случилось, не звонили начальству и не бежали смотреть на пожар. Сразу закрыли внутренние двери, заняли подготовленные позиции и начали уничтожать документы. Значит, хозяева центра заранее объяснили персоналу, что в случае серьёзной тревоги вопросы задавать не следует.

Хейни изменил порядок входа и отправил резерв на поверхность, а нам приказал не задерживаться. Мы пересекли двор под прикрытием дыма, добрались до бокового корпуса и вошли через дверь, которую Касл вскрыл небольшим зарядом. Внутри пахло горелым пластиком, антисептиком и старой больницей. Коридор освещался красными аварийными лампами, а система оповещения повторяла спокойным женским голосом, что персоналу следует сохранять порядок и ждать дальнейших инструкций.

Первый уровень занимали лаборатории и административные помещения. У дальней стены мужчина в белом халате пытался открыть защищённый шкаф, но Сильвия уложила его раньше, чем он успел достать содержимое. Касл проверил шкаф и нашёл внутри несколько папок, ампулы с неизвестным препаратом и металлический контейнер, который решили не открывать на месте. Бэгли сообщил, что нижние уровни переходят в режим блокировки, после чего мы ускорились.

За лабораториями начались камеры. В трёх находились люди: мужчина средних лет с обритой головой, девушка, не реагировавшая на звуки, и подросток, прикованный к койке. Касл оставил возле них двоих бойцов и продолжил движение. Главная цель находилась ниже, а попытка немедленно вывести всех лишь забила бы узкие коридоры и дала охране время окончательно закрыть спуск.

На лестнице случился первый провал. Я сделал несколько шагов, увидел на стене крупную цифру «два» и внезапно перестал понимать, почему нахожусь под землёй с оружием в руках. Люди вокруг превратились в одинаковые тёмные фигуры, красный свет мешал различать лица, в воздухе висел дым, а где-то впереди стреляли.

Сильвия схватила меня за разгрузку и произнесла имя. Сначала оно показалось чужим, затем вместе с ним вернулось остальное: объект, Бетси, Касл впереди, операция, которую нельзя останавливать.

— Провал? — спросил он, обернувшись.

— Короткий. Уже прошёл.

Касл посмотрел на Сильвию, та нехотя кивнула, и мы продолжили спуск. Никто не стал читать мне лекцию. На неё всё равно не было времени.

Второй уровень встретил нас организованным сопротивлением. Охранники перегородили главный коридор металлическими столами и лабораторным оборудованием, а за ними установили тяжёлый пулемёт, совершенно не соответствовавший скромной фармацевтической компании. Касл не стал тратить людей на лобовую атаку и повёл группу через хирургический блок, который по старым планам соединялся с коридором позади позиции.

Дверь удалось открыть прибором Финеса. За ней обнаружились тела, аккуратно уложенные на каталках вдоль стен. Часть была накрыта простынями, часть оставили открытыми. На коже виднелись следы ожогов, разрезы, точки от многочисленных инъекций, у нескольких людей конечности были деформированы так, словно кости пытались расти в неправильную сторону. Возле дальней стены стояли контейнеры с частично стёртой маркировкой.

Я посмотрел на них и почти ничего не почувствовал.

Не злость, не отвращение и даже не привычное желание выяснить имена виновных, а лишь холодную фиксацию факта: здесь убивали людей, тела не успели утилизировать, значит, работа шла до последнего дня. Отсутствие реакции испугало сильнее самих трупов. Кошмар действительно выел из меня слишком многое.

Через хирургический блок мы вышли во фланг охране. Перестрелка закончилась быстро. Касл работал спереди, Сильвия держала левую сторону, я успел снять одного человека, выскочившего из боковой двери, и почти сразу забыл момент выстрела. В памяти осталась только фигура на полу и лёгкая отдача в запястье.

Дверь на нижний уровень начала закрываться прямо перед нами. Касл успел просунуть оружие в щель, двое бойцов навалились на створку, но гидравлика продолжала давить. Я заметил на стене аварийный шкаф и вспомнил разбор схемы: красный рычаг внутри сбрасывал давление в системе. Выстрелом разбил стекло, дёрнул рычаг, и створка остановилась.

— У нашего босса, ничто не способно отнять смекалку, — бросил Касл.

— Однозначно.

На третьем уровне всё пошло не по плану. Коридор был пуст, свет здесь оставался белым и ровным, не зависящим от аварийной сети, а двери не имели обозначений. Связь почти сразу начала пропадать. Голос Хейни превратился в обрывки, затем исчез, остался только внутренний канал группы. Приборы Финеса показывали множество помех, источник которых находился в последнем блоке.

За первой дверью мы нашли комнату наблюдения с огромным стеклом во всю стену. По другую сторону стояло кресло, окружённое металлическими дугами, кабелями и аппаратурой, напоминавшей одновременно медицинский сканер и электрический стул. Кресло было пустым, но часть приборов продолжала работать, выводя на экраны беспорядочные графики.

Во второй комнате сидели трое учёных. Двое лежали без сознания, третий продолжал работать за панелью, словно не замечал направленного на него оружия. На приказ поднять руки он отреагировал странной улыбкой и сказал, что мы опоздали, после чего нажал кнопку под краем стола.

Из глубины уровня донёсся низкий гул. Свет мигнул, приборы на поясе техника разом ожили, а в голове возникло давление, похожее на начало сильной мигрени.

— Что он запустил? — спросил Касл, ударив учёного прикладом и оттащив от панели.

Тот засмеялся сквозь кровь.

— Её.

Давление быстро усиливалось. Сильвия опёрлась рукой о стену, один из бойцов опустился на колено и сорвал шлем, жалуясь, что слышит голоса. Затем чужое сознание распахнулось вокруг нас.

Я не услышал мысль в обычном смысле. На нас обрушилась боль, страх и ярость человека, которого слишком долго заставляли жить среди чужих мыслей и не позволяли закрыться. Коридор исчез. Вместо него вернулась знакомая темнота, в которой горели красные глаза и звучал голос Кошмара.

Ты опоздал.

Он показал горящий Нью-Йорк, разрушенные заводы, тела моих людей и Сильвию с простреленной грудью. Тысячи лиц смотрели на меня с одинаковым обвинением.

Рядом стреляли, но звук доносился словно через воду. Один из бойцов развернулся и навёл оружие на своих. Сильвия успела сбить ствол, Касл врезал ему в висок и уложил на пол, однако через секунду второй человек схватился за голову и закричал, что в коридоре находятся его погибшие дети.

Удар шёл неосознанно. Девушка в последней комнате не пыталась нас остановить и, скорее всего, вообще не понимала, кто находится рядом. Как мы позже узнали, новая грань её способности пробудилась под воздействием установки, боли и общего хаоса, и теперь тащила наружу всё, чего боялись люди вокруг.

Только моя голова уже была занята.

Кошмар годами протаптывал в ней дороги, Барон вырвал его сеть вместе с кусками памяти, а остатки чужой силы всё ещё держались за оборванные края. Там, где обычный разум представлял собой закрытое помещение, мой больше напоминал дом после взрыва: стены стояли не везде, двери вели не туда, а половина комнат отсутствовала вовсе.

Чужая волна ударила в меня, попыталась вытащить главный страх и провалилась глубже, чем должна была.

На мгновение я увидел девушку её собственными глазами. Металлический обруч сжимал голову, иглы входили в виски, по венам текло что-то холодное, а люди за стеклом требовали снова найти определённую мысль среди десятков чужих сознаний. Когда она сопротивлялась, установку включали сильнее. Когда соглашалась, ей приводили нового человека.

Элизабет Брэддок, в будущем известная как Псайлок. Друзья зовут просто Бетси.

Имя пришло не из моей памяти, а от неё.

В тот же миг она увидела меня. Не человека в броне, стоявшего за двумя дверями, а всё целиком: грязную забегаловку в семьдесят пятом, первые ставки, трясущиеся руки, ветеранов, которых я собирал по больницам и барам, первый офис, заводы, школы, больницы и людей, получивших второй шанс. Увидела Уэсли в подвале, Финеса с уничтоженной репутацией, Лестера, Сильвию, Джейкоба, и всех тех, кого я однажды спас.

Она увидела и то, чем гордиться не стоило. Людей, которых я приказал убить, чужие слабости, которыми пользовался, сделки, построенные на страхе, и привычку раскладывать живых людей по категориям пользы и опасности. Увидела прежний мир, где она сама была персонажем выдуманных историй, и моё первое отношение к ней как к ещё одному возможному активу, способному однажды пригодиться.

Спрятать что-либо не получилось. Бетси прошла через память сразу во всех направлениях, коснулась двух жизней, сшитых в одну, наткнулась на отмирающие корни Кошмара и поняла, что произойдёт, когда они окончательно потянут за собой всё, что успели оплести. В ответ я увидел её детство, родителей, Брайана, второго брата, которого в семье старались одновременно любить и опасаться, и то, как после смерти родителей за детьми начали следить. Увидел людей, пришедших за ней, первые голоса в голове и недели в лаборатории, где каждый новый приступ записывали как удачный результат.

На несколько секунд граница между нами исчезла. Я чувствовал её ярость и страх, она – мою усталость и постоянное внутреннее напряжение, на котором я прожил последние годы. Это было можно сказать слишком интимно, ближе любого физического контакта, и именно поэтому лгать не имело смысла.

«Ты знал, кто я».

Мысль прозвучала прямо у меня в голове.

«Знал, кем ты можешь стать».

«И пришёл, потому что я тебе нужна».

«Да».

Боль вокруг усилилась. Она ждала оправданий, красивой лжи о спасении невинной девушки и моём врождённом благородстве, но получила то, что уже и так видела.

«Я пришёл, потому что без тебя исчезну. Но даже если бы ты не смогла мне помочь, я не оставил бы тебя здесь».

Она нашла подтверждение раньше, чем я успел сформулировать мысль. Тела в хирургическом блоке, заключённые на верхнем этаже, люди, которых я приказывал вытаскивать из мест, не приносивших мне прямой выгоды. Расчёт всегда присутствовал, я действительно искал пользу почти в каждом спасённом человеке, но никогда не позволял пользе стать единственной причиной.

Установка снова ударила током. Бетси закричала, и вместе с ней закричали люди в коридоре. Касл пытался пробиться к последней двери, несмотря на боль и страх, но двое бойцов лежали без сознания, ещё один держал оружие, не понимая, на кого его направляет. Сильвия оставалась на ногах только благодаря упрямству и уже не различала реальный коридор и то, что показывал ей чужой разум.

Тогда стало понятно, зачем понадобился именно я.

Войти к Бетси мог любой, но добраться до неё только человек, которого она уже невольно впустила внутрь и чью память успела прочитать достаточно, чтобы отличить от остальных.

Касл открыл последнюю дверь. За ней находилась небольшая камера, почти целиком занятая установкой. Бетси лежала в кресле, удерживаемая металлическими скобами, кабели уходили к обручу на голове. Возле дальней стены учёный пытался переключить систему в другой режим.

Он увидел нас и потянулся к рычагу.

Касл выстрелил, но промахнулся. Не потому, что разучился стрелять, а потому, что в этот момент Бетси заставила его увидеть другую цель. Пуля ушла в панель, свет мигнул, и установка перешла на резервный контур.

— Миллер, назад! — крикнул он.

Но я пошёл вперёд.

С каждым шагом чужая память становилась плотнее. Я видел комнату одновременно настоящей и такой, какой её воспринимала Бетси: людей без лиц, металлические тени, белый свет, режущий глаза, и огромную чёрную фигуру за моей спиной, собранную из обрывков моих снов. Она испугалась её.

«Это не я».

Бетси не поверила, и установка снова подняла мощность. В груди сжалось, перед глазами появились знакомые красные зрачки.

Я остановился возле кресла и вместо того, чтобы закрываться, открылся полностью.

Не зная, как именно это делается, просто перестал сопротивляться её присутствию и позволил смотреть. На этот раз не случайными обрывками, а всем сразу. Показал Барона, разрыв, три месяца распада, ежедневные проверки, людей, удерживавших меня в реальности, и собственное понимание того, что времени почти не осталось.

«Мне нужна твоя помощь».

Она ощутила правду.

«Сначала я вытащу тебя. Потом ты решишь, хочешь ли вообще со мной разговаривать».

Бетси не ответила, но давление на разум ослабло. Этого хватило, чтобы Касл снова увидел настоящую комнату и снял учёного вторым выстрелом. Сильвия ворвалась следом, Финес по связи подсказал нужную последовательность отключения, но повреждённая панель больше не принимала команды.

На экране быстро росли показатели. Установка не просто усиливала дар, она выжигала нервную систему, пытаясь снять показатели перед смертью испытуемой. Отключить питание было нельзя: замки на кресле удерживались электромагнитами, а резкий обрыв мог отправить через обруч последний разряд.

Оставался ручной сброс.

Рычаг находился внутри защитной дуги, почти вплотную к креслу. Касл попытался приблизиться, но Бетси снова невольно отбросила его чужим воспоминанием. Сильвия сделала шаг и застыла, увидев что-то своё. Только меня девушка уже удерживала внутри собственного разума и потому не воспринимала как новую угрозу.

Я вошёл между дугами, добрался до рычага и потянул. Он не поддался. Металл нагрелся, ладонь обожгло, мышцы свело, но я продолжал давить, пока внутри механизма что-то не хрустнуло. Скобы на кресле разошлись, обруч поднялся, и Бетси буквально упала мне в руки.

В тот же момент связь между нами стала ещё глубже.

Её пробудившийся дар искал опору, а моя память представляла собой единственную структуру, которую она уже успела изучить. Она схватилась за неё, как утопающий хватается за канат, и невольно запечатлела всю картину: каждый крупный узел, переход между двумя жизнями, лица, даты, страхи, чужие следы и те места, где сеть Кошмара вырвала целые куски. Позже Бетси скажет, что именно тогда получила единственную карту, по которой вообще смогла меня собирать.

Установка перегрелась. Где-то внутри стены хлопнуло, из панели пошёл дым, а в наушнике наконец прорвался голос Хейни, приказавший немедленно выходить: пожар добрался до нижних коммуникаций, и через несколько минут большая часть объекта действительно должна была сложиться под землю.

Касл подхватил Бетси, но она вцепилась в мою руку и не отпустила. Стоило расстоянию, между нами, увеличиться, как чужая волна снова накрывала коридор, и бойцы теряли ориентацию. Пришлось идти рядом, удерживая её за запястье, пока Касл тащил основную тяжесть.

Обратный путь помню обрывками. Красный свет, дым, тела на лестнице, Сильвия, постоянно называвшая моё имя, и Бетси, шептавшая что-то неразборчивое. Позже выяснилось, что она повторяла одно и то же: всё на месте, она видит края, нужно только удержать их ещё немного.

На втором уровне к нам присоединились люди, выводившие остальных заключённых. Одна из женщин не могла идти, подростка несли на носилках, мужчина с обритой головой продолжал дёргаться, несмотря на введённые препараты. Мы двигались медленно, слишком медленно, а огонь уже спускался сверху по вентиляции.

Первый настоящий взрыв произошёл, когда группа пересекала двор. Ударная волна выбила оставшиеся окна и повалила нескольких людей, наземный корпус просел, из крыши вырвалось пламя. Со стороны всё выглядело именно так, как и планировалось: авария, пожар и люди коммунальной службы, вытаскивающие пострадавших.

Нас погрузили в санитарный автомобиль. Бетси положили на носилки, но она продолжала держать меня за руку. Врачи пытались её осмотреть, Сильвия требовала отпустить, однако девушка каждый раз начинала метаться, стоило разжать пальцы.

— Оставьте, — сказал я. — Пока так.

Сильвия посмотрела на наши руки, потом на моё лицо и ничего не ответила. В другое время она бы наверняка закинула пару шуточек, но сейчас слишком хорошо видела, что я держусь не намного лучше спасённой.

Когда объект остался далеко позади и связь перестала рваться от помех, Бетси наконец открыла глаза. Несколько секунд она смотрела на потолок машины, затем повернула голову ко мне.

— Дэвид Миллер, — произнесла она хрипло.

— Значит, представляться уже не нужно.

— Я знаю о тебе больше, чем хотела бы.

— Взаимно.

Она попыталась сесть, врачи уложили обратно, и сил на сопротивление у неё не осталось. Бетси закрыла глаза, но руку не выпустила.

— Меня зовут Элизабет.

— Запомню, по крайней мере, постараюсь.

Она поняла смысл и снова посмотрела на меня.

— У тебя в голове всё рвётся.

— Мне об этом говорили.

— Они не понимали, насколько всё плохо.

Несколько секунд Бетси молчала, словно проверяя, осталось ли увиденное внутри неё.

— Я могу попробовать собрать. Не быстро и без гарантий, но карта у меня есть. Я запомнила тебя целиком, когда дар прорвался. Не только воспоминания, а то, как они связаны. Где одно держит другое и где всё уже начало осыпаться.

— Что тебе нужно взамен?

Вопрос её не удивил. После увиденного Бетси знала, как я веду дела.

— У меня два брата. Брайан на свободе, хотя я не знаю, где он сейчас. Второго зовут Джейми. Эти люди забрали его раньше меня, а потом использовали сведения о нём, чтобы выманить меня.

— Бэгли проверит все архивы.

— Не только проверит. Ты найдёшь его.

— Найду.

— Даже если он опасен?

— Особенно если опасен, тогда искать нужно быстрее.

Бетси долго смотрела на меня, проверяя не слова, а то, что стояло за ними. Солгать ей всё равно не получилось бы.

— Тогда я починю тебе голову, — сказала она. — Насколько смогу. Ты весь дырявый, но теперь я знаю, как был устроен до того, как всё порвалось.

— Договорились.

На большее меня не хватило. Темнота, которую три месяца удавалось сдерживать, после телепатической встряски, накрыла меня полностью.

***

Бетси начала работать через два дня, хотя врачи требовали дать ей хотя бы неделю. Она выслушала их, согласилась со всеми доводами, дождалась, пока они выйдут, и заявила, что ещё через неделю чинить будет нечего. После этого спор закончился.

Первый сеанс прошёл в одной из защищённых квартир, принадлежавших Aegis через цепочку подставных владельцев. Бетси не хотела оставаться в медицинском корпусе: слишком много людей, слишком много мыслей и слишком сильное сходство с лабораторией. Ей выделили комнату рядом с моей, поставили охрану снаружи и строго запретили кому-либо входить без приглашения.

Каждое утро начиналось с проверки памяти. Сильвия или Уэсли называли дату, затем задавали несколько вопросов: где я нахожусь, что произошло вчера, кто должен прийти сегодня, зачем рядом живёт Элизабет Брэддок и что случилось в Новом Орлеане. После этого шли фотографии, список текущих проектов и короткий разбор решений, принятых за последние сутки.

После проверки приходила Бетси. Она садилась напротив, брала меня за руки и предупреждала, что будет больно. Я отвечал, что это уже привык к этой традиции, после чего она закрывала глаза и погружала меня в сон.

Сеансы длились от нескольких минут до нескольких часов. Для меня время внутри почти не существовало. Иногда я снова проживал отдельные события, иногда видел их со стороны, а порой плыл среди смешавшихся лиц и городов, пока Бетси пыталась понять, какой фрагмент к чему относится. Две жизни оказались сшиты слишком плотно. Она вытягивала воспоминание о Нью-Йорке, а вместе с ним приходила Москва из прежнего мира; бралась за Говарда Старка и находила актёра, игравшего его в кино.

— У тебя голова устроена отвратительно, и мысли такие же — сказала она после одного из первых сеансов.

— До встречи с тобой никто не жаловался.

— До встречи со мной никто не пытался починить твою голову.

— Теперь хотя бы понятно, почему ты злая.

— Я не злая, у меня просто слишком много причин быть недовольной.

Несмотря на лечение, на работу я продолжал ездить каждый день. Врачи, Сильвия, Уэсли и Бетси выступали против, но компания оставалась единственным местом, где сознание ещё иногда собиралось само. Стоило увидеть отчёты, схемы и цифры, как привычные связи включались, и я вновь понимал, что делать.

Со стороны это порой выглядело почти нормально. Я мог провести двухчасовое совещание, найти ошибку в финансовом плане, изменить порядок запуска нескольких производств и дать инженерам направление, которое они искали неделю. Затем совещание заканчивалось, люди вставали, а я спрашивал Уэсли, почему мы вообще собрались и чего от меня хотели.

Однажды Финес принёс прототип нового устройства для проверки памяти. Я внимательно выслушал объяснения, задал несколько вопросов, предложил заменить часть схемы, после чего поднял глаза и спросил, когда он успел начать работать в компании.

Он замолчал лишь на секунду.

— Года четыре назад, босс.

— Хороший срок.

— Мне тоже так казалось.

Потом появились более опасные провалы. Я подписал один и тот же документ дважды с разными решениями. Приказал начать переговоры о компании, которую мы уже купили месяц назад. На встрече с инженерами назвал технологию словом, которого в этом времени ещё не существовало, и потратил десять минут, объясняя термин людям, уверенным, что босс окончательно сошёл с ума.

Уэсли выстроил вокруг меня такой плотный контур, что ни одна ошибка не уходила дальше кабинета. Все распоряжения перепроверялись, встречи записывались, решения возвращались на повторное утверждение. Сильвия следила, чтобы я ел и спал, Финес дорабатывал приборы, врачи фиксировали ухудшение, а Бетси каждую ночь снова входила в голову и связывала то, что успело порваться за день.

Иногда ей удавалось вернуть целый участок. Я просыпался и вспоминал несколько недель с такой ясностью, словно они произошли вчера. Потом сеть Кошмара отмирала дальше, тянула за собой новые куски, и всё начиналось сначала.

Между нами, с Бетси установилась странная близость, которую трудно было назвать обычным доверием. Она знала обо мне вещи, не рассказанные никому, включая сам факт прежней жизни, и могла отличить настоящую мысль от той, которую я выдавал вслух. Я, в свою очередь, видел её страхи и воспоминания, что делало её в моих глазах открытой книгой.

Она никогда не пыталась использовать увиденное. Даже во время ссор, которых хватало, не касалась самых болезненных мест, если это не требовалось для лечения. Именно поэтому я постепенно перестал ждать удара.

Поиск Джейми продолжался параллельно. Бэгли поднял всё, что удалось достать из уцелевших архивов центра, прошёл по финансированию, перевозкам и людям, участвовавшим в захвате Бетси. След вёл за пределы страны, обрывался, снова появлялся в Европе и уходил к организации, название которой пока ничего мне не говорило.

Месяцы прошли именно так. Утром проверка, затем лечение, после которого я несколько минут или несколько часов приходил в себя, потом костюм, машина и работа. Вечером отчёт о прожитом дне, очередной сеанс и сон, наполненный чужими городами, лицами и голосами. Иногда я понимал происходящее, иногда тело просто выполняло привычный порядок действий без моего участия.

Позже Сильвия расскажет, что это было самым страшным. Я вставал, брился, завтракал, ехал в офис, проводил совещания и подписывал бумаги. Отвечал по делу, иногда даже шутил, но смотрел сквозь людей, словно находился где-то далеко. Финес считал, что срабатывала процедурная память: тело знало дорогу и порядок действий, даже когда сознание переставало связывать их в единое целое.

Бетси собирала меня ночью, а днём я растрачивал собранное на компанию. Так продолжалось до определённого утра.

***

Я открыл глаза и долго смотрел на тонкие трещины в штукатурке. Одна шла от угла к центру комнаты, расходилась на три коротких ответвления и напоминала схему реки. Потом память подкинула подробности, я находился в подставной квартире в Бруклине, оформленная на фирму, которая существовала только для владения несколькими домами. Третий этаж, спальня в дальней части, бронированные ставни за шторами, охрана на первом и в соседнем здании. Меня перевезли сюда, потому что в медицинском корпусе было слишком много людей для Бетси, а возвращать в казармы в таком состоянии сочли

неразумным.

За дверью послышались шаги, по которым я определил личность раньше, чем человек вошёл.

Сильвия открыла дверь, не постучав, как делала каждое утро, и остановилась на пороге с папкой проверки в руке. Она выглядела уставшей.

— Доброе утро, босс, — сказала она осторожно. — Начнём?

Я посмотрел на неё и память подкинуло все события, которые нас объединяли. Сильвия Саблинова. Симкария, серебряные волосы и дурная привычка называть меня папиком, когда хотела вывести из равновесия.

— Сегодня без папки, — сказал я.

Она не двинулась.

— Какой сегодня день?

Я назвал дату.

— Где ты находишься?

Ответил.

— Кто я?

— Сильвия Саблинова. Мой телохранитель, секретарь, постоянная головная боль и человек, который держит гранату в таком месте, о котором я до сих пор предпочитаю не спрашивать.

Папка выскользнула из её руки и упала на пол. Сильвия смотрела на меня так, будто боялась моргнуть. Потом сделала несколько быстрых шагов, остановилась возле кровати и всмотрелась в глаза.

— Ты меня помнишь?

— Помню.

— Ты всё помнишь?

— Я всё помню.

Она медленно выдохнула, схватила меня за плечо, словно проверяя, не исчезну ли, и резко повернулась к двери.

— Бетси!

В коридоре что-то упало, затем раздались быстрые шаги. Бетси вошла босиком, в длинной рубашке и с растрёпанными волосами. Её взгляд сразу зацепился за мой, и через секунду сознания коснулось знакомое присутствие – осторожное, почти невесомое.

Она проверяла швы. На лице появилось выражение, которое я у неё видел очень редко. Чистая, ничем не прикрытая радость.

— Сошлось, — сказала она. — Почти всё сошлось. Шов держит.

— Приятно слышать, что у меня теперь есть швы в голове.

— Ой, не начинай.

Сильвия всё ещё держала меня за плечо.

— Он вернулся, — произнесла она, и голос дрогнул. — На этот раз правда вернулся.

Бетси подошла ближе, села на край кровати и положила пальцы мне на висок. От прикосновения по голове прошла тёплая волна.

— Вернулся, но восстанавливаться ему ещё долго. Пора спать Дэвид.

— Я только что проснулся.

— Именно поэтому и пора. Последние связи закрепились, но, если сейчас полезешь на работу, они могут опять разойтись.

— Да мне как-то и не хочется…

— Обманываешь, — одновременно сказали обе.

Я посмотрел сначала на Сильвию, затем на Бетси.

— Похоже, за время моего отсутствия в компании произошёл сговор с целью переворота.

— Неудачный, — ответила Сильвия. — Ты вернулся раньше, чем мы успели поделить имущество.

Бетси закрыла глаза, и сон начал мягко подниматься откуда-то изнутри. На этот раз в нём не было красных глаз, тёмных коридоров и чувства, что я снова куда-то опоздал. Только её присутствие, удерживавшее края памяти, и рука Сильвии на моём плече.

Глава 6

Прошло две недели. Две недели параноидальных проверок, повторных анализов, дополнительных осмотров, лечебных сеансов у Бэтси и длительных разговоров с врачами.

Впрочем, назвать бесполезными эти проверки нельзя, после всего произошедшего моё тело вело себя странно. Давление скакало, сон то приходил на двенадцать часов, то исчезал полностью. В голове иногда возникал неприятный белый шум, будто старый телевизор потерял сигнал. Бэтси утверждала, что это нормальная реакция после грубого вмешательства в психику. И если это, я понять и принять могу, то вот увеличившийся уровень паранойи, принять было сложнее.

Энглтон, Джейкоб и Сильвия организовали вокруг меня такой режим охраны, что, подозреваю, у президента США в Белом доме было больше свободы передвижения. Даже Уэсли, обычно способный протащить в мой график заседание Конгресса, если это было нужно компании, на этот раз встал на сторону заговорщиков и с холодной вежливостью отказался приносить мне больше трёх папок в день.

В какой-то момент я начал всерьёз обдумывать вариант переворота.

Потом посмотрел на Сильвию, готовую переломать мне ноги ради моего же блага, и решил, что вариант с гражданской войной пока преждевременен. Да и, если быть честным, они все были правы. Я пусть и вспомнил, чем занимался последние годы, но память возвращалась не в виде аккуратной папки, а россыпью бумажек. Общая логика была на месте, ключевые решения тоже, а вот подводные камни, договорённости на полусловах, неформальные обязательства и прочие мелочи, всплывали постепенно. Часть дел мне до этого доверяли только в том виде, в котором с ними мог справиться вежливый болванчик, которым я некоторое время и был. Так что вводить меня обратно в управление нужно было дозировано.

Неприятно осознавать, что логика играет против меня.

Первое, что я сделал, когда меня наконец выпустили из этого медицинско-охранного круга ада, было вовсе не возвращение к отчётам, чего многие боялись. Я просто переехал в один из своих пентхаусов.

Пентхаус располагался высоко, с видом на город, который с такой высоты выглядел почти прилично. Нью-Йорк умел обманывать, если смотреть на него сверху. Внизу он вонял мусором, горячим асфальтом, выхлопами, дешёвой едой, человеческой усталостью и криминалом. Сверху же всё это превращалось в красивую картинку: стекло, кирпич, крыши, река, мосты, жёлтые такси, ползущие по улицам. Вечером город светился миллионами окон, днём блестел под солнцем и почти не напоминал место, где тебя могут прирезать за бумажник, пальто и просто потому, что кому-то сегодня не повезло с настроением.

Бассейн оказался именно тем, что требовалось моему организму и психике. Тёплое солнце, прохладная вода, мягкий лежак и высокий стакан свежевыжатого фруктового сока, в котором не было ни капли алкоголя.

Я лежал на спине, чувствуя, как солнце греет кожу на открытых участках, куда не добиралась гавайская рубашка. Гавайская рубашка была ужасна, по-другому и не скажешь, но я хотел выглядеть как богатый идиот на отдыхе, и для этой цели она подходила идеально.

Впервые за долгое время я наслаждался тем, что имею. Не планировал, не считал, не пытался разложить будущее на цепочки причин и следствий. Даже марвеловская гонка с катастрофами, даже срок в десять лет, даже понимание, что где-то в глубине мира уже шевелится очередная тварь, которой однажды захочется перекусить человечеством, сейчас отступили куда-то на задний план.

Приятное состояние.

— Дэвид, к тебе приехали.

Я повернул голову.

Сильвия стояла у стеклянной двери, ведущей с террасы в гостиную, и выглядела так, что мой организм, официально признанный ослабленным, внезапно вспомнил о ряде функций, которые стали напрягать меня в разы сильнее.

На ней был лёгкий белый костюм для отдыха, если это вообще можно было назвать костюмом: свободные брюки из тонкой ткани, короткий топ и накинутая поверх рубашка, застёгнутая ровно настолько, чтобы приличие формально присутствовало, но не мешало глазам делать свою работу. Серебристые волосы были собраны небрежно, несколько прядей выбились и легли на шею.

Я до сих пор не очень понимал, как раньше умудрялся держать себя в руках. Видимо, помогали стресс, усталость, чувство вины, страх, отчёты, вампиры, ну и, разумеется, кошмар. Неплохой набор против романтики, если подумать.

— Спасибо, Сильви, — сказал я, не двигаясь с лежака. — Но ты можешь посмотреть, что у меня на шее?

Она остановилась на полушаге.

— Ты правда думаешь, что дважды один и тот же метод сработает?

— Разумеется, сработает. Именно поэтому человечество изобрело традиции.

— Это не традиция, Дэвид. Это дешёвая уловка.

— Если инструмент хорошо работает, его низкая цена идёт ему только в плюс.

Сильвия прищурилась, но всё-таки подошла. На её губах появилась улыбка, которую иначе как предупреждение воспринимать было нельзя.

Она наклонилась ко мне, опершись ладонью о край лежака. От неё пахло чем-то лёгким, тёплым, с едва заметной горчинкой. Не духами, а скорее кожей после солнца, чистой тканью и чем-то травяным. Я поднял руку, будто собирался показать место на шее, а вместо этого осторожно притянул её ближе и поцеловал.

Мой внезапный тактический ход не вызвал удивления, что было самую малость обидно. Когда я провернул это в первый раз, мне чуть не сломали шею. Потом был шок, короткий злой взгляд, от которого нормальный человек принял бы монашеский обет, и только после этого пришло довольство. Сейчас же Сильвия заранее знала, чем закончится мой манёвр, и просто решила не портить мне удовольствие.

Неприятно, когда твоя лучшая тактика уже занесена противником в учебное пособие.

Потом я аккуратно потянул её на себя, и она позволила уложить себя рядом, боком на лежак, так, чтобы не задеть больное плечо и не придавить мне рёбра. С её полного позволения, разумеется. После моей недавней болячки я был слишком дохлым, чтобы это могло сделаться иначе. Если бы Сильвия не захотела, я бы максимум героически потянул мышцу.

— Ты стал наглым, — сказала она, устроившись рядом и положив ладонь мне на грудь.

— Я всегда был наглым. Просто раньше лучше маскировался под перегруженного работой невротика.

— У тебя была отличная маскировка.

— Я до сих пор не понимаю, как ты мог так резко измениться, — сказала она тише. — Ещё недавно ты уходил от любого разговора, делал вид, что не замечаешь, когда я стою рядом, а теперь...

— Теперь я веду себя как человек, которому удалили из головы паразитирующую магическую дрянь и вернули часть нормальных эмоций?

— Это не смешно.

— Не думал, что воспримешь мои слова как шутку.

Она ткнула меня пальцем в грудь.

— Дэвид.

— Ладно, ладно.

Я посмотрел на голубую воду бассейна, на отражения солнца, которые бегали по поверхности маленькими дрожащими пятнами.

— Я не стал другим за одну ночь, — сказал я наконец. — Просто многое, что раньше было зажато, перестало быть таковым. Возможно, после того как мне долго глушили эмоции, нормальное ощущение этих самых эмоций стало довольно серьёзным скачком. Как если бы тебе годами держали руку в онемении, а потом кровь наконец пошла обратно. Больно, непривычно, зато внезапно понимаешь, что рука вообще-то была.

— Очень романтичное сравнение.

— Я стараюсь в меру своих повреждений.

Она фыркнула, но не отодвинулась.

— И благодаря этому великому медицинскому прорыву ты заметил меня?

— Не совсем, я тебя давно заметил. Просто раньше у меня было достаточно внутренних тормозов, чтобы делать вид, будто я умный и всё контролирую. А теперь выяснилось, что рядом всё это время была женщина, которая прошла все мои проверки на звание лучшей девушки, и я слишком устал изображать идиота, чтобы дальше это игнорировать.

Сильвия моргнула, потом уголок её губ дрогнул.

— Все проверки?

— Абсолютно. Защитит – галочка. Накормит – галочка. В беде не бросит – жирная галочка. Когда босс пытается встать и пойти работать в состоянии, в котором нормальные люди пишут завещание, даст по голове и уложит обратно – отдельная благодарность от медицинского отдела. Выдержит мою паранойю, мою работу, моих ветеранов, моих юристов и мои прагматичные склонности...

— Ты забыл пункт «самая красивая».

— Я включил его в общий пакет. Там слишком много подпунктов, чтобы зачитывать вслух.

— Удобно.

— Практично.

Она тихо рассмеялась, но смех быстро сошёл на нет. Сильвия провела ладонью по моей рубашке, разглаживая складку, и некоторое время молчала.

— Как женщина я очень рада, — сказала она наконец. — Правда. Но как твоя подчинённая и как человек, который отвечает за твою безопасность, я должна спросить: ты уверен, что это хороший ход?

— Нет.

Она подняла взгляд.

— Нет?

— Я могу найти тысячу причин, почему это плохая идея. Конфликт интересов, охрана, подчинение, твои связи, мои враги, Анастасия, Бэтси, моя общая способность притягивать дерьмо размером с библейский потоп...

— Ты умеешь испортить романтический момент.

— Профессиональная деформация. Но если отбросить всё это и посмотреть дальше прагматичных решений, то ответ довольно простой. Мне не хочется однажды проснуться и узнать, что ты стала девушкой кого-то другого, потому что я слишком долго мялся, считал риски и убеждал себя, что сейчас неподходящий момент. Подходящих моментов у меня, как выяснилось, не бывает. Есть только плохие, очень плохие и такие, где хотя бы есть бассейн.

Сильвия смотрела на меня внимательно.

— Ты ревнуешь заранее?

— Я планирую заранее.

Она покачала головой, но улыбка вернулась.

— Дэвид.

— Да?

— Иногда можно просто сказать, что ты не хочешь меня терять.

Я открыл рот, чтобы привычно уйти в шутку, но вовремя остановился.

— Так и есть, не хочу, — сказал я.

Она посмотрела на меня ещё пару секунд, потом медленно наклонилась и сама поцеловала меня. Поцелуй вышел спокойнее, мягче первого, но почему-то ударил в голову сильнее.

— Ты всё равно невыносим, — сказала она, отстранившись.

— Зато перспективен.

— Оспорить это я не смогу.

— На то и расчёт.

Она улыбнулась шире и уже собиралась что-то ответить, когда из гостиной донеслись шаги. Сильвия сразу напряглась и начала приподниматься, но я удержал её за талию.

— Даже не думай.

— Дэвид.

— Он уже видел в этой жизни достаточно ужасов. Переживёт и меня на лежаке с красивой женщиной.

— Это непрофессионально.

— Я болен, мне можно.

Сильвия посмотрела на меня с явным желанием поспорить, потом прищурилась.

— Как же хочется сказать, что ты уже достаточно здоров, чтобы не пользоваться этим оправданием.

— Но?

— Но я уверена, что ты используешь эти слова против меня.

— Видишь? Отличная команда. Ты предугадываешь мои манёвры, я экономлю силы на их исполнении.

— Невыносим, — повторила она, но вставать всё-таки не стала.

В дверях появился Энглтон. В лёгком летнем костюме, с тростью, которая ему была нужна скорее, как элемент образа, чем как реальная опора.

Он посмотрел на нас. Потом на мою руку, всё ещё лежавшую у Сильвии на талии. Потом снова на меня.

— С вашего позволения, — сказал он после короткой паузы, — этот старик искренне рад такому исходу. Правда, мне любопытно, как на это отреагировала мисс Брэддок. Насколько я понял, она прочитала в вашей голове что-то такое, после чего вышла из комнаты вся красная и немного злая.

Я поморщился.

— Джеймс.

— И, конечно, остаётся вопрос с мисс Харди.

Сильвия фыркнула и всё-таки вывернулась из моих объятий, хотя вставать не стала. Просто села рядом, подобрав под себя ноги, и взяла стакан с соком с таким видом, будто разговор её совершенно не касается.

Я посмотрел на Энглтона и не стал скрывать гримасу. Пусть старик наслаждается, заслужил, наверное.

— Джеймс, я недостаточно отошёл от психологических травм, чтобы отвечать на твои вопросы о личной жизни.

— Грамотная и удобная формулировка.

— Врачи рекомендовали избегать стресса.

— В таком случае я начну с деловой части, насколько нам всем известно, она вас успокаивает.

— Точное замечание.

Энглтон подошёл к столику, положил на него тонкую папку и сел в кресло напротив. Сильвия протянула ему графин с водой. Он поблагодарил коротким кивком, налил себе половину стакана и несколько секунд молча смотрел на папку.

— Думаю, вы уже достаточно восстановились, чтобы перейти к той части информации, которую вам можно показать и которая требует срочного вмешательства.

— Вы будете настаивать на своём и не предоставите мне доступ ко всему списку дел?

— Да.

— Прекрасно, заговор продолжается.

— Твоё восстановление продолжается, — спокойно поправил он.

— Заговорщики умеют подбирать красивые формулировки.

Он не улыбнулся, но в глазах мелькнуло что-то похожее на веселье. Я всё ещё не исключал, что эти люди однажды объединятся, проведут тихое внутреннее совещание и официально назначат меня символической фигурой без доступа к реальной власти.

Паранойя, правда, довольно быстро улеглась. Не потому, что я внезапно поверил в святость человеческой природы, до такого уровня повреждения мозга я ещё не дошёл. Просто на мне было завязано слишком многое. Даже моё формальное присутствие в виде вежливого болванчика играло решающую роль: бренд, доверие партнёров, личные договорённости, политические связи, голосующие акции, доступ к людям, которые разговаривали не с Aegis, а именно с Дэвидом Миллером. Убрать меня из схемы полностью было бы всё равно что вытащить несущую балку и надеяться, что дом из уважения к архитектуре не рухнет.

К тому же внутри компании хватало собственных центров силы. Уэсли держал операционку и кучу направлений, без него половина руководителей начинала теряться. Дженнингс мог задушить любого заговорщика юридическими петлями ещё до того, как тот поймёт, где ошибся. Маргарет и Райт контролировали деньги и видели подозрительные движения. Джейкоб и Хейни держали силовой контур. Энглтон и Бэгли пусть и работали в одной сфере, но были скорее противниками, чем союзниками.

Слишком много векторов, чтобы один человек мог спокойно захватить власть. Слишком сложная конструкция, чтобы провернуть переворот без шума. Да и, если уж опускаться до сентиментальности, было ещё уважение, доверие и личная благодарность.

Именно поэтому я не стал устраивать истерику, требовать все папки сразу и изображать оскорблённого монарха, которого собственные министры не пустили в казну. Во-первых, сил на полноценную истерику всё ещё было маловато. Во-вторых, Сильвия сидела рядом с видом, будто готова в любой момент напомнить мне о медицинских ограничениях. В-третьих, Энглтон был прав. Неприятно, мерзко, унизительно для моего внутреннего диктатора, но прав.

Если сейчас дать мне полный список, я, скорее всего, попытаюсь решить всё разом, надорвусь, сорвусь и снова окажусь под присмотром врачей.

— Ненавижу, когда здравый смысл работает против меня, — пробормотал я.

— Здравый смысл часто испытывает к вам те же чувства, — сказал Энглтон.

Сильвия отвернулась к бассейну, но я всё равно заметил, как у неё дрогнули губы.

— Ладно, — сказал я и кивнул на папку. — Давайте вашу разрешённую часть правды. Только без театральных пауз. У меня сегодня отпуск.

Энглтон посмотрел на лежак, на Сильвию, на мою гавайскую рубашку и снова на папку.

— Разумеется, — сказал он. — Постараюсь не злоупотреблять вашим тяжёлым графиком отдыха, вам это даётся очень тяжело.

— Начнём с ожидаемых, но от этого не менее неприятных моментов, — сказал Энглтон, раскрывая папку. — Ваше сокращённое публичное присутствие заметили. Не сразу, не все, но заметили. Сначала журналисты, потом банки, затем подрядчики и конкуренты. В последние недели вопросы стали настойчивее.

— А разве вы не продумали достаточно многослойную систему сокрытия этой информации? Мне казалось, что моё отсутствие должно было раствориться в общей деловой суете.

— Мы её продумали, именно поэтому у нас есть в запасе несколько недель.

Он сдвинул ко мне несколько листов.

— Во-первых, вас не убирали полностью. На ряде мероприятий вы появлялись лично, пусть и коротко, под гримом, с заранее подготовленными маршрутами и минимальным освещением. Фотографам давали дальние позиции, телевизионщикам плохой угол и отличную легенду о переутомлении после закрытых переговоров с Пентагоном. Во-вторых, все встречи, где ваше состояние могло броситься в глаза, переносились под предлогом юридической проверки, технических согласований или конфиденциальности. В-третьих, Уэсли перевёл часть контактов в формат письменных меморандумов, а там, где требовался голос, использовали телефонные переговоры с плохой линией, короткими ответами и моим присутствием рядом.

— Плохая линия?

— Если постараться и такое возможно.

— Чудесная эпоха.

— Кроме того, мы заранее выпустили несколько ваших колонок и заявлений, подготовленных ещё до инцидента. Часть из них вы когда-то набросали в черновиках, часть дописал отдел по связям с общественностью, но стиль вычитала мисс Брэддок после сверки с вашей памятью. Она оказалась пугающе полезна.

— Бэтси будет рада, что её телепатию применили для корпоративного PR.

— Она уже высказалась.

— Представляю.

Энглтон перевернул страницу.

— Самое важное: рынок видел движение компании. Заводы строились, контракты подписывались, зарплаты выплачивались, поставки шли без срывов. Для большинства внешних наблюдателей это означало, что Дэвид Миллер либо работает, либо по крайней мере способен сохранять контроль. Но для тех, кто умеет смотреть на паузы, проблема стала заметна.

— Какие компании?

— В первую очередь Rand.

Я оторвался от листов.

— Рэнд? Странно, с этой семьёй у меня были нормальные отношения.

— Именно поэтому мы пока не понимаем мотива. Их люди начали очень аккуратно спрашивать о вашем здоровье, о структуре голосующих акций, о возможных изменениях в совете и о том, насколько Aegis зависит от одного человека.

— Собери для меня информацию о семействе. Главный вопрос не пропали ли они?

Энглтон внимательно посмотрел на меня, после чего кивнул.

— Во-вторых, клуб Адского Пламени. Ожидаемо. Они не могли пропустить такую чудесную возможность «помочь союзнику». Через банки, подрядчиков, отдельных политических консультантов и пару благотворительных фондов пошли предложения о поддержке, стабилизации, временном участии в капитале и прочих формах дружеского удушения.

— Бакман?

— Следы ведут к нескольким людям, но его интерес очевиден. Лиланд работал через банки. Да Коста через латиноамериканские контакты. Ещё пара фигур пока в тени.

— Слежка за Шоу и его семьёй продолжается?

— Да, пока ничего подозрительного не обнаружили.

Я сделал глоток сока. Вкус внезапно показался слишком сладким.

— Кто ещё?

— Hammer Industries попытались прощупать наши контракты с Пентагоном. Через комитеты, через старых генералов, через разговоры о диверсификации поставщиков и недопустимости зависимости армии от одной частной структуры.

— И?

— Получили болезненный шлепок от Пентагона. На данный момент мы единственный поставщик программного обеспечения должного уровня по нескольким критическим направлениям, к тому же часть систем завязана на совместные разработки со Старком. Поменять нас на Хаммера они физически не могут, а делать вид, что могут, не хотят. Военные любят конкуренцию только до тех пор, пока она не угрожает срокам поставок.

— Удивительно трезвая позиция.

— Наслаждайтесь, пока есть такая возможность.

Сильвия тихо хмыкнула.

— Roxxon тоже проявила активность, — продолжил Энглтон. — В основном по энергетическим контрактам для новых площадок в Огайо и Пенсильвании. Пытаются втиснуть своих поставщиков топлива, подмять муниципальные соглашения, устроить нам повышение тарифов через подконтрольные комиссии. Ничего критического, но неприятно. Cross Technological Enterprises присматривались к нашим медицинским патентам. Пока без агрессии. Osborn, напротив, порадовал: Норман не стал пользоваться неразберихой и лезть в наши медицинские структуры.

— Норман Осборн проявил сдержанность, на самом деле я удивлён.

— Возможно, он просто умнее остальных или ждёт более удобного момента.

— Вполне возможно, но нужно проверить его совет директоров.

Энглтон кивнул, принимая поправку.

— Что касается Старка, здесь проблемы серьёзнее. Примерно полгода назад вы были с Говардом на личной встрече, отмечали продвижение Prometheus Net до значимых высот и обсуждали следующий этап. После этого начался период ваших провалов, и мы не рисковали допускать вас до личных встреч. Первое время его удавалось отвлекать техническими вопросами, потом переговорами, но сейчас Говард обеспокоен. Не как конкурент, а как партнёр и, насколько это вообще возможно в его случае, друг.

— Прекрасно. Значит, мне нужно встретиться со Старком до того, как он решит прилететь сюда сам и вскрыть мой пентхаус.

— Желательно.

— Запланируйте.

— Уэсли уже готовит варианты.

Я кивнул.

— Харди?

Энглтон на мгновение помрачнел.

— Старший Харди умер.

Я закрыл глаза. Память услужливо подбросила кабинет, сухое лицо пожилого мужчины, его спокойный голос и просьбу помочь дочери занять место без лишней крови в совете директоров. Не самый близкий мне человек, но точно не тот, чья смерть проходила мимо.

— Я это видел в воспоминаниях, но от того легче не становится.

— Анастасия удержалась. Не без потерь, но удержалась. Формально она стала председателем совета директоров Hardy Group, операционное управление временно оставила старой команде отца, чтобы не пугать банки. Девушка оказалась хваткой и куда более проницательной, чем многие ожидали.

— Я ожидал.

— Она стала одной из немногих, кто раскусил ваше состояние. Не сразу, но достаточно быстро. Навещала вас регулярно, задавала неприятные вопросы врачам, один раз заставила Уэсли сменить легенду прямо в коридоре, потому что заметила несовпадение по датам.

Сильвия снова фыркнула, на этот раз громче.

Я посмотрел на неё.

— Что?

— Ничего.

— Это было очень содержательное ничего.

— Я просто вспоминаю, как мисс Харди рассказывала врачам, что имеет право знать, жив ли человек, который спас её компанию.

Энглтон позволил себе тонкую улыбку.

— После этого она, кстати, сильно помогла нам заметать следы вашего отсутствия. Hardy Group прикрыла несколько переносов встреч, дала нам доступ к своим строительным и банковским контактам, а также сыграла роль внешнего подтверждения, что вы продолжаете вести дела, просто в закрытом режиме. В обмен она ожидает, что вы навестите её сразу же по восстановлению.

— Навещу.

Я провёл ладонью по лицу и откинулся на лежак, не обращая внимания на хмыканье.

— Мэрия? — спросил я.

Энглтон некоторое время молчал.

— План не умер, если вы об этом, но он замер.

— Из-за моего состояния?

— В первую очередь. После вашего разговора с Харди и выхода на Родса мы подготовили почти всё, что требовалось для первого этапа: городская программа, бюджетные выкладки, список ключевых людей, слабые места действующей администрации, возможные линии атаки со стороны оппонентов. Уэсли, Рутман, Прескотт и люди Дженнингса проделали огромную работу. Но затем вы начали выпадать, и стало понятно, что выводить вас в большую публичную игру в таком состоянии нельзя.

— Разумно. Что с Родсом? — спросил я.

— Он заинтересован, но при этом довольно осторожен. Для него Янгстаун больная точка, как и весь промышленный север Огайо.

— Но?

— По нормальным меркам вы не должны даже приближаться к мэрскому креслу.

— По нормальным меркам я должен был до сих пор заполнять страховые бланки.

Я прикрыл глаза, Янгстаун был идеальной точкой входа. Город слишком долго умирал, чтобы избиратели продолжали с благоговением смотреть на людей, которые десятилетиями объясняли им, почему ничего нельзя сделать. Там уже стояли наши заводы, наши учебные программы, наши кредитные линии, наши клиники. И если обычный политик приходил к ним со словами «я спасу город», то я мог прийти с куда более неприятной для соперников формулировкой: я уже начал.

— Вы просчитали замену? — спросил я. — Местного кандидата, которого можно вывести под нашей поддержкой.

— Просчитали несколько вариантов. Бывший судья, двое предпринимателей, один уважаемый школьный администратор, ветеран с хорошей репутацией. Все приличные, все управляемые в разумных пределах, все могли бы выиграть при нашей поддержке. И все слишком уязвимы.

— Покупаются?

— Через семью, через старые дела, через местные связи, через партийных стариков. Любой из них после победы окажется, между нами, городским советом, губернатором, профсоюзами, банками и собственными обязательствами. В итоге он либо станет вашим человеком слишком явно, либо начнёт торговаться за каждый шаг, доказывая всем, что он самостоятельная фигура.

— И вы пришли к выводу, что проще посадить в кресло… меня.

— Не проще, — поправил Энглтон. — Надёжнее.

Я открыл глаза и посмотрел на него.

— Джеймс, я владелец промышленной империи, оборонный подрядчик, человек, которого уже подозревают все службы этой страны. Думаю, что это не самые лучшие характеристики для мэра умирающего промышленного города.

— Зато вы единственный кандидат, которому город поверит, когда тот скажет, что заводы будут работать.

С этим было сложно спорить.

— Команда? — спросил я.

— Городской управляющий, финансовый администратор, юридическая группа, отдельный штаб по федеральным и штатным грантам, люди по инфраструктуре, образованию и полиции. Вы будете политической фигурой, публичным гарантом программы и человеком, который принимает ключевые решения. Всё остальное можно закрыть управленческой структурой.

— Другого и не ожидалось, заниматься канализацией лично, уже не мой уровень.

— Могу записать это как ваш главный предвыборный тезис.

— Для честности звучит неплохо.

Сильвия посмотрела на меня с сомнением.

— Ты серьёзно это рассматриваешь? Ведь у тебя и так тысячи забот и дел.

— А куда мне деваться? Янгстаун – это не про мэрию, — сказал я. — Кресло мне нужно не потому, что я всю жизнь мечтал резать ленточки на открытии. Это первый официальный политический узел.

Энглтон слушал внимательно.

— После этого, — продолжил я, — мы не просто сидим в Янгстауне и радуемся победе. Мы собираем вокруг себя мэров таких же городов. Уоррен, Кантон, Толидо, Акрон, Эри, Буффало, Питтсбург, Детройт, Гэри. Не сразу, не всех, не официально под одним знаменем, чтобы не пугать Вашингтон раньше времени. Сначала это будет называться конференцией по промышленному восстановлению. Потом ассоциацией муниципалитетов. Потом совместной программой закупок, инфраструктуры и переобучения.

— Фракция, — медленно повторил Энглтон.

— Можно сказать и так. Партии слишком заметны и слишком быстро начинают жрать своих. Мне нужен блок мэров, окружных чиновников, профсоюзных реформаторов, директоров техникумов, шерифов, местных банкиров и предпринимателей, которым выгодно держаться вместе. Люди из разных партий, но с одной зависимостью: их города оживают, пока работает наша модель. Мы даём заводы, кредиты, учебные программы, заказы и федеральное лоббирование. Они дают землю, контракты, голоса, местную прессу и политическое прикрытие.

— Вы хотите создать северный городской пояс, завязанный на Aegis.

— Я хочу создать промышленную фракцию, которую нельзя будет игнорировать. Сначала на уровне городов. Потом на уровне штата. Потом на уровне нескольких штатов.

Сильвия молчала, но пальцы на моём плече сжались чуть сильнее.

— И следующий шаг после этого? — спросил Энглтон.

— Губернатор.

Он поднял брови.

— Огайо?

— Да, Огайо, Нью-Йорк слишком большой, слишком грязный и слишком завязан на старые деньги, старую прессу и старые кланы. Пенсильвания сложнее по внутренней раскладке. Мичиган слишком сильно привязан к автопрому и Детройту. Огайо слишком удобный вариант для нас. Промышленность, фермеры, рабочие, ветераны, университеты, транспортные узлы, граница Востока и Среднего Запада. Если контролируешь Огайо, значит за твоей спиной стоит промышленность практически всей страны.

— Вы хотите сначала стать мэром Янгстауна, затем собрать союз мэров промышленных городов, а потом использовать его как базу для губернаторской кампании. — Приняв нечитаемое выражение лица, спросил Энглтон.

— В грубом изложении, примерно так.

— В негрубом?

— В негрубом это будет программа восстановления промышленного Севера, основанная на частно-государственном партнёрстве, профессиональном образовании, модернизации производства, честных трудовых соглашениях и муниципальной финансовой дисциплине.

— Звучит почти прилично.

— Именно поэтому так и будем говорить публично. А между нами – это строительство собственной политической силы.

Энглтон смотрел на меня поверх очков.

— Вы понимаете, что это вызовет сопротивление не только у местных политиков?

— Разумеется. Губернаторы, партийные комитеты, профсоюзные боссы старой школы, компании, которым выгодно скупать закрывающиеся активы за бесценок, банки, привыкшие держать города на коротком поводке. Потом подключатся федеральные игроки. Потом кто-нибудь в прессе обязательно напишет, что я строю корпоративное государство.

— А вы не строите?

Я посмотрел на него.

— Строю.

Энглтон не улыбнулся.

— Дэвид.

— Джеймс, я не хочу однажды проснуться и обнаружить, что вся моя подготовка к будущим катастрофам зависит от настроения очередного сенатора, который продал голос за пожертвование в фонд своей кампании. Мне нужны территории, люди, производство, логистика, школы, врачи, полиция, лояльные мэры, губернаторский аппарат и возможность проводить решения не через десять лет слушаний, а тогда, когда они нужны.

Сильвия тихо выдохнула.

— Вы хотите легитимность, — сказал Энглтон.

— Да, этот термин хорошо сюда подходит. Люди должны не просто работать на моих заводах, они должны голосовать за мою программу, потому что видят результат. Тогда любой, кто пойдёт против нас, будет идти не против корпорации Aegis. Он пойдёт против городов, рабочих, ветеранов, фермеров, школ, больниц и мэров, которые связали своё будущее с нашей системой.

— Это надо тщательно продумать, слишком большой кусок власти.

— Я и мои люди справятся с этим, обязаны справиться. Северная промышленная фракция, — сказал я. — Название, конечно, нужно будет придумать менее зловещее. Что-нибудь про восстановление, рабочие места и американское будущее. Люди любят, когда на вывеске написано что-то доброе.

— Что ты хочешь с этим делать?

— Мэры, советы, профсоюзные ячейки, ветеранские организации, школьные округа, поставщики, местные газеты, банки, фермерские кооперативы. Всё, что обычно живёт отдельно и грызётся за крошки, должно начать работать в одной системе. Не идеально, не без конфликтов, но достаточно согласованно, чтобы через несколько лет никто не мог просто выдернуть один элемент и обрушить всё.

Энглтон долго молчал. Потом медленно закрыл папку на половину, будто решил, что этот раздел пока можно считать пройденным или, наоборот, слишком опасным для продолжения без отдельной бутылки виски.

— Это потребует отдельного штаба, — сказал он наконец. — Люди по каждому городу, связи с местными редакциями, профсоюзами, церквями, банками, полицией. Свои юристы, свои социологи, свои специалисты по федеральным грантам. И человек, который будет знать весь расклад целиком.

— Уэсли.

— Он вас возненавидит.

— Уэсли любит сложные системы.

— Сложные может быть, но тут масштаб немного другой.

— Он справится.

— Значит, — сказал он, — мэрия Янгстауна остаётся первым шагом.

— Да. Но не объявляем это как карьерный рывок. Никакого «Дэвид Миллер идёт в политику». Мы продаём это как вынужденный шаг человека, который вложил слишком много в город, чтобы смотреть, как местные идиоты продолжают топить его в болоте. Я не рвусь к власти. Я вынужден взять ответственность.

— Звучит убедительно.

— Потому что частично правда.

— А губернаторство?

— Не произносить вслух за пределами самого короткого списка. Пока я мэр, я должен выглядеть мэром. Пока собираю мэров, я должен выглядеть человеком, который помогает городам. Когда придёт время губернаторства, все уже должны считать это естественным шагом.

Энглтон кивнул и сделал пометку.

— Понял.

— Значит так, — сказал я уже спокойнее. — Мэрский проект не размораживаем резко. Сначала обновить всю программу по Янгстауну с учётом моего отсутствия. Проверить людей Родса, городские фракции, профсоюзных боссов, банки и местную прессу. Отдельно просмотреть кто уже начал искать замену действующему мэру. Параллельно начинаем тихо собирать будущую ассоциацию промышленных городов.

— А публичное объявление?

— Сначала Старк, Харди, Родс, наши заводы и медицина.

Энглтон кивнул.

— Это точно старый Дэвид.

— Новый, — поправила Сильвия.

— С поправками, — согласился я. — И с временным запретом на работу больше четырёх часов подряд, что, между прочим, является преступлением против эффективности.

— Врачи называют это лечением, — сухо заметила она.

— Врачи многим вещам дают странное название.

— Но об этом немного позже, — сказал я, чувствуя, как усталость начинает подбираться к затылку. — Что там дальше по информации?

— Дальше криминал, — сказал Энглтон.

— Какой же разговор без криминала.

— Город начал понемногу раскачиваться, — продолжил Энглтон. — Ваше отсутствие заметили не только банки и подрядчики. Люди Сильвермейна, Хаммерхед, старые итальянские семьи, ирландцы, остатки независимых группировок в Гарлеме и Бронксе. Все те, кто принял ваши правила, сделали вид, что продолжают их уважать. Но отдельные люди решили проверить, насколько жёстко эти правила всё ещё поддерживаются, если вас давно не видно.

— То есть крысы решили проверить, умер ли кот.

— В несколько более вежливой формулировке, да.

Я хмыкнул.

— Альфа?

— В последнее время, насколько я слышал, посылают одного лишь Касла. Он способен выполнить задачу, без стрельбы, без показательных казней и без излишней театральности.

Я представил Фрэнка, который спокойно объясняет криминальному посреднику правила делового поведения, и понял, что представляется, как-то с трудом.

— Обычные разговоры помогают?

— Фрэнк убедительный переговорщик, он предлагает день на решение проблемы, а после рассказывает о довольно мрачных последствиях. Этого хватает почти всегда, хотя недавно произошёл случай, где пришлось помочь.

— Насколько сильно помочь?

— Шесть трупов, три сломанные руки, одна сожжённая партия наркотиков, два переданных полиции склада и один человек, который решил уехать из города по медицинским причинам.

— Медицинским?

— Он понял, что в Нью-Йорке его здоровье находится под угрозой.

— Разумный человек.

— В целом криминальный кодекс держится. Торговля людьми, детская проституция, похищения, работа с мексиканскими картелями — всё это по-прежнему считается красной линией.

Я провёл пальцем по краю стакана и отдал себе должное. Супергерои, конечно, ловят грабителей красиво. Маска, прыжок с крыши, кулак в челюсть, благодарная толпа. Я же сидел у бассейна в идиотской рубашке с пальмами и слушал отчёт о том, что торговля детьми в городе снизилась, потому что множество очень плохих людей однажды исчезли в таких количествах, что остальные сделали правильные выводы.

— Сильвермейн? — спросил я.

— Жив, раздражён, но соблюдает договорённости. Его люди продолжают распространять вашу версию: кодекс не слабость, а разумный компромисс, который позволяет всем зарабатывать и не превращать город в мясорубку. Учитывая его авторитет, это работает. Особенно после того, как врачи действительно зафиксировали у него улучшение состояния.

Я невольно усмехнулся.

— Не недооценивайте силу диеты, гимнастики и отказа от алкоголя.

— Он ждёт встречи с вами, примерно, как месяц. Думаю, после Харди, нужно к нему заехать.

— Сделаем.

— Старые семьи? — спросил я.

— После истории с Фиском никто не хочет выглядеть следующим человеком, который решил проверить вашу терпимость. Гамбино и Бонанно заняты внутренними вопросами, Дженовезе держатся на расстоянии, Коломбо пытаются восстановить каналы после последних арестов. Итальянцам в целом не нравится, что вы вмешались в их мир, но им нравится, что улицы стали предсказуемее и меньше денег уходит на бессмысленную войну.

— Криминал тоже любит стабильность.

— Так и есть, но есть нюанс. Ваше редкое появление на последних встречах создало слух, что кодекс держался не на системе, а лично на вас. И если с вами что-то случится, всё снова можно будет пересмотреть.

— Люди делают правильные выводы из неправильных предпосылок, неприятно, однако.

Энглтон чуть наклонил голову.

— Предпосылка не такая уж неправильная.

— Спасибо, Джеймс, но не уверен, что меня это утешило.

— Вы строили систему вокруг себя. Это даёт скорость, контроль и силу, но также создаёт и риск. Пока вы были недееспособны, мы его увидели.

Я хотел огрызнуться, но не стал.

— Значит, нужно усиливать арбитражный контур, — сказал я. — Пусть будет группа наблюдения. Юристы, разведка, несколько людей Сильвермейна, пара нейтральных посредников, наши аудиторы по финансовым потокам. Все решения формально идут через процедуру, а не через настроение Дэвида Миллера после завтрака. Если я снова выпаду, у системы должны остаться зубы. Создадим отдельный контур под кодовым названием «Континенталь».

Энглтон чуть прищурился.

— В чём его суть?

— В правилах, которые выгоднее соблюдать, чем нарушать. Не клуб убийц, не мафиозный сходняк и не очередная забегаловка, где старики в дорогих костюмах меряются возрастом своих связей. Нам нужна сеть нейтральных площадок, частные отели, закрытые переговорные клубы, юридические конторы, медицинские кабинеты, охранные агентства, сервисные компании. Места, где люди из серой зоны могут договариваться, платить долги, закрывать конфликты и получать гарантии, не опасаясь, что их пристрелят на выходе из туалета.

— Вы хотите дать преступникам убежище?

— Я хочу дать им повод не стрелять друг в друга посреди города, — поправил я. — Разница тонкая, но для городской статистики полезная. Территория «Континенталя» нейтральна. Никакого насилия внутри. Никаких похищений, шантажа, пыток, мокрых дел и самодеятельности. Кто нарушил, тот не просто поссорился с Aegis или Сильвермейном. Он вылетает из системы. Без доступа к посредникам, врачам, деньгам, связям, безопасным встречам и тем людям, которые ещё вчера готовы были отвечать на его звонки.

Энглтон молчал.

— Любой конфликт между семьями, бандами, теневыми подрядчиками, поставщиками и теми, кто считает себя слишком умным для обычных правил, можно вынести на процедуру. Вносится депозит, фиксируются претензии, поднимаются финансовые следы, свидетели, обязательства, прошлые договорённости. Решение принимается группой, где у каждой стороны есть представитель, но решающий голос остаётся у нейтралов. Не идеально, зато лучше, чем восемь трупов в доках и месяц ответных убийств.

— И кто заставит их подчиняться?

— Выгода и страх. Мы создаём услуги, без которых им станет неудобно жить. Долговой реестр, проверка посредников, безопасные встречи, медицинская помощь без лишних вопросов, транспорт, временные документы для тех, кого надо спрятать на пару недель, обмен информацией о людях, которые кидают своих партнёров. Всё это под контролем, всё с комиссией, всё через несколько прокладок. А если кто-то решит, что правила написаны не для него, система просто закрывает перед ним двери. Ни врачей, ни денег, ни посредников, ни гарантий. И все остальные получают официальный повод считать его угрозой для общего порядка.

— То есть вы хотите превратить хаос преступного мира в управляемый рынок.

— Я хочу, чтобы они грызли друг друга по расписанию и в отведённых местах, а не там, где мне приходится строить заводы, школы и больницы. Полностью убрать преступность я не могу. На это даже государство не способно, как ты прекрасно знаешь. Но можно сделать так, чтобы часть этой мерзости начала подчиняться правилам, которые выгодны нам.

— Сильвермейн такое поддержит?

— Если правильно подать, то думаю, поддержит. Для него это не уступка, а повышение статуса. Он становится не просто стариком, который держит кусок города, а одним из гарантов новой системы. Его люди получают доступ к арбитражу, защиту от мелких психов, возможность решать споры без войны и процент с тех направлений, где его присутствие будет полезно. При этом он не контролирует всё один, чтобы не возомнил себя императором канализации. Баланс держим через наблюдателей, финансовые ограничения и право Aegis закрыть доступ к инфраструктуре.

— А остальные семьи?

— Сначала будут смеяться. Потом кто-нибудь попробует воспользоваться площадкой для сделки, которая иначе закончилась бы стрельбой. Потом ещё кто-нибудь придёт с долговым спором. Потом они обнаружат, что через «Континенталь» дешевле договориться, чем хоронить людей, подкупать полицию.

Энглтон медленно откинулся в кресле.

— Это идея, которая при грамотной реализации действительно способна на многое, — сказал он наконец. — Если создать устойчивые правила, через эту сеть можно не только урегулировать часть конфликтов, но и постепенно ослабить саму среду.

— Именно так.

Он снял очки и протёр стекло платком.

— На первом этапе это снизит количество уличного насилия. На втором даст нам карту связей, долгов и зависимостей. На третьем позволит отделять тех, кто способен жить по правилам, от тех, кто представляет прямую угрозу. Самые тупые, жестокие и неуправляемые начнут выпадать из системы первыми. Остальные сами будут заинтересованы в том, чтобы их вычистить, потому что каждый псих с пистолетом будет ставить под угрозу их доступ к арбитражу, деньгам, врачам и безопасным площадкам.

— Это игра в долгую, нам придётся долго выстраивать баланс.

— Оно того стоит, мы получим беспрекословный контроль.

Я вздохнул и откинулся обратно на лежак.

— Что с нашими людьми? Попытки вербовки были?

Энглтон помрачнел.

— Было пару неприятных инцидентов. Подходили через старые долги родственников, через женщин, через бывших сослуживцев, через пьянки. В основном к младшим. Сержант провёл внутреннюю проверку, Хейни поднял психологов, Уэсли закрыл несколько финансовых дыр у семей до того, как на них успели надавить. Один человек сообщил о контакте сам, ещё двоих поймали на раннем этапе.

— Имена?

— В отдельной папке, но не сегодня.

— Джеймс.

— Не сегодня, Дэвид. У тебя может подняться давление, и врачи запретят мне входить к тебе с документами. В итоге никто не выиграет.

Я посмотрел на Сильвию.

— Он сейчас манипулирует моим медицинским режимом, чтобы скрыть от меня информацию.

— Да, — сказала она. — И делает это довольно грамотно.

— Предательство.

— Забота.

— У вас сегодня удивительно мерзкий союз.

— Партнёрский, — уточнил Энглтон.

Я помолчал, потом всё же кивнул.

— Хорошо. Что там с вампирами?

— А что с вампирами? — уточнил Энглтон.

Я посмотрел на него, он не отвёл взгляда. Просто положил руки на папку и замолчал.

— Ладно, — сказал я. — Что насчёт Фьюри и его интернациональной службы?

Энглтон снова промолчал.

Я нахмурился.

— Прекрасно. Значит, и там болото. Хорошо, что с мутантами?

— Этот вопрос тоже терпеть не может, хотя именно его я и не хотел поднимать сегодня, — сказал Энглтон. — Мы продолжаем искать мутантов, выводить их из опасных ситуаций и устраивать к нам в компанию. Очень аккуратно создаём слух, что в Aegis таким людям рады. Тонкий слушок, что передаются через врачей, школьных администраторов, частных детективов, священников и людей, которые умеют держать язык за зубами.

— Потому что разбираться с хозяевами той лаборатории мы пока не хотим.

— Потому что разбираться с ними сейчас было бы преждевременно, — поправил он. — А преждевременно в вашем случае обычно означает «дорого, шумно и с последствиями на федеральном уровне».

— Выяснили, чьи были деньги?

— Достоверных подтверждений нет, но картина довольно очевидная. Небольшая группа военных, несколько подрядчиков, люди из старых научных программ,Траск и Клуб.

— Росс?

— Он стремится попасть в эти круги, но ещё не вошёл в них полноценно. Впрочем, я бы не списывал его со счетов. Последнее время генерал совершает интересные поступки. Вам стоит обновить с ним связь, пока он не решил, что вы решили выйти из его круга.

Я поморщился, ещё одна встреча.

— Сколько мутантов удалось собрать?

— Около двадцати. Формально все проходят как сотрудники, стипендиаты, пациенты реабилитационных программ или родственники наших людей. Нескольких буквально вырывали из рук довольно подозрительных личностей. Не лаборатория уровня той, что мы нашли раньше, но направление мысли там было похожее.

— Способности?

Энглтон открыл папку.

— В основном слабые или плохо контролируемые. Девочка из Кливленда гасит электричество в радиусе комнаты, когда пугается. Полезно, если её научить, и катастрофа, если оставить в школе, где над ней издеваются. Парень из Толидо видит тепловые следы на поверхностях, пока они не остыли. Для полиции или разведки незаменим, для обычной жизни неприятно. Есть женщина, которая чувствует ложь как физический привкус во рту. Не стопроцентно, но достаточно точно, чтобы её муж решил, будто она ведьма. Ещё один мальчишка влияет на трение кожи и предметов.

— Весело будет его обидчикам, если парень захочет напакостить.

— Весело будет позже. У нас есть Питер Куинн. В документах проходит как курьер из Джерси. Внешне неприятный случай: увеличенные глаза, светобоязнь, проблемы с координацией, из-за чего его всю жизнь считали уродцем и городским дурачком. На практике он способен читать номер автомобиля с расстояния, на котором обычный человек видит только пятно. Плюс замечает микродвижения, мелкие жесты и детали, которые большинство просто пропускает. При нормальной оптике, обучении и работе с аналитиками из него может получиться очень ценный наблюдатель.

— Уже оформили в службу безопасности и дали медицинское сопровождение, в скором времени переведём в наблюдательный отдел.

— Хорошо. Кто ещё?

— Двое с регенерацией ниже боевого уровня. Один заживляет порезы за несколько часов, но при серьёзной травме просто истощается и падает. Девочка из Пенсильвании ускоряет рост растений, если держит семена в руках. В промышленном смысле пока бесполезно, но Рутман уже спросил, можно ли подключить к аграрным экспериментам. Ещё есть парень, который чувствует электромагнитные поля. Наши инженеры от него в восторге, потому что он на слух, если это можно так назвать, определяет проблемные участки в проводке и платах.

Я провёл ладонью по лицу.

— С этим можно работать, но нужно ускоряться и выстраивать ещё одну систему. В этом деле мне поможет Бэтси, но позже. Сначала нужно решить вопросы с Симкарией.

Глава 7

Если я не делал в последнее время резких шагов на европейском направлении, это ещё не значило, что я про него забыл. Скорее наоборот: то, что сложилось за эти годы, уже не требовало моего личного присутствия, и это само по себе было лучшим доказательством того, что работа сделана правильно. Помню, как когда-то мне отказал секретарь британской бумажной фабрики, даже не потрудившись узнать, что мы предлагаем. Теперь те же люди звонили сами, и разговор начинался не с «кто вы такие», а с «когда вы сможете нас принять».

С моей политикой набора кадров, которая давно перестала быть только моей и превратилась в часть корпоративной культуры, компания вообще научилась делать многое без прямого пинка сверху. Мы нанимали лучших, вытаскивали неудобных, отмывали репутации тем, кто этого стоил, платили нормально, лечили, защищали и давали людям задачу. В результате мои подчинённые иногда пугающе успешно справлялись с делами без моего участия. Неприятное открытие для внутреннего диктатора, но полезное для бизнеса.

Европа давно перестала быть местом, куда мы заходили с протянутой рукой. Сначала были лицензии и товары, которые не пугали регуляторов и не заставляли газетчиков писать о новом американском монстре: Stick-It, SafeGlow, защитная одежда, рабочая и туристическая обувь, системы безопасности, офисные мелочи, оборудование для складов и мастерских. Простые, понятные вещи, которые хорошо продавались и создавали репутацию.

С консолями, правда, пришлось повозиться. Континент сидел на двухстах двадцати вольтах, британцы на двухстах сорока, и все на пятидесяти герцах вместо американских ста десяти и шестидесяти, так что блоки питания и тайминги пришлось переделывать под чужую сеть.

Системы безопасности тоже находили своих покупателей, хотя по-прежнему приходилось оглядываться на местные стандарты. Немцы проверяли электрику через VDE, англичане требовали соответствия BSI, в обоих случаях сертификация занимала месяцы, а не недели, как дома. Впрочем, после американских проверок, пожарных инспекторов, налоговиков и людей, которые умеют терять документы в самый критический момент, европейская бюрократия хотя бы выглядела честнее. Не добрее, конечно, просто честнее.

Дальше пошли направления посложнее. Игры, автоматы, лицензии на программное обеспечение, периферия, сервисное обслуживание, компьютеры. В Европе с вычислительной техникой всё было одновременно проще и сложнее. Конкуренция была слабее, чем в Америке, зато осторожных банков, государственных структур, университетов, промышленных концернов и людей, которые перед покупкой нового оборудования хотели три отчёта, две демонстрации и письменную гарантию, что через пять лет эта странная коробка не превратится в дорогой предмет мебели, хватало с избытком. Своё дело делала и политика: британцы больше доверяли ICL, французы — Bull, немцы — Siemens и Nixdorf, итальянцы — Olivetti.

Тут пришлось решать вопрос отдельно, потому что один немецкий консорциум, объединивший инженерные школы Нюрнберга и Падерборна, решил: раз американцы делают деньги на процессорах, контроллерах и дисководах, то немецкая промышленность уж точно способна повторить фокус самостоятельно, без роялти заокеанскому выскочке.

Идея, если честно, была не такой уж глупой. Самоуважение у немцев имелось, инженеры были сильные, промышленная база приличная, а желание не зависеть от чужих патентов я даже понимал. Проблема началась там, где желание столкнулось с Салазаром.

Салазар составлял наши патенты на защитный корпус диска, контроллеры, реализацию шины и ряд мелких, но крайне неприятных конструктивных решений с такой дотошностью, за которую я платил ему втрое больше рынка и ни разу об этом не пожалел. Полтора года ушло у немецких инженеров на то, чтобы выяснить это на собственном горьком опыте: любая попытка обойти формулировки упиралась либо в прямое нарушение, либо в решение, которое работало хуже оригинала и стоило дороже. Письмо моих юристов по поводу двух особенно некрасиво задетых патентов стало отличным поводом признать очевидное. В итоге они лицензировали у меня всё то же самое, что пытались обойти, только уже по моей ставке, без скидок за объём и с отдельным условием: крупные контракты с государственными структурами Германии по вычислительной технике проходят через совместную структуру, где у Aegis не меньше сорока процентов.

Впрочем, дубина была не единственным инструментом в ящике. Размахивать ею на каждом углу означало бы вырастить себе в Европе поколение инженеров, мечтающих о моих похоронах и способных потом лет десять портить жизнь из чистой принципиальности. Показательной порки хватило одной.

С Nixdorf получилось почти образцово. Хайнц Никсдорф строил машины для среднего бизнеса, банков и сберкасс, прекрасно понимал, что в одиночку против волны из-за океана ему не выстоять, и, в отличие от нюрнбергских упрямцев, умел считать не только схемы, но и время. Мы дали им лицензии по ставке заметно мягче штрафной, доступ к нашей периферии и дисковым решениям, а взамен получили их сеть, репутацию у немецких банкиров, для которых слово Nixdorf звучало предпочтительнее Aegis, и совместную разработку кассовых и банковских терминалов под европейские стандарты.

Их инженеры ездили к нам, наши к ним, и через год эта связка приносила хорошие интеллектуальные плоды. Немцы вообще оказались идеальными партнёрами, если не пытаться их нагибать: договорённости соблюдали с точностью станка, платили день в день и требовали того же от нас, что меня полностью устраивало. С парой компаний поменьше мы поступили проще: выкупили. Небольшое мюнхенское бюро, делавшее приличные принтерные механизмы, и штутгартскую фирму точной механики для дисководов взяли целиком, вместе с людьми, станками, долгами и местной репутацией, сохранив вывески и руководство. Для рынка они остались немецкими компаниями со всеми положенными добродетелями, для нас стали производственными площадками внутри европейской таможенной стены.

Не стоит думать, что европейский контур собирался без сложностей, часто мы тратили кучу времени и денег в пустую. В Бельгии сорвалась сделка по складам из-за местного партнёра, который оказался слишком жаден и глуп. Во Франции мы полгода обхаживали одну рекламную сеть, а потом выяснили, что её владелец использовал переговоры с нами только для того, чтобы выбить лучшие условия у конкурентов. В Испании юристы три месяца разбирались с разрешениями, так толком ничего и не поняв.

А иногда случалось что-то вроде IBM.

Синяя махина не могла спокойно смотреть, как какие-то люди начинают откусывать куски корпоративного рынка. IBM привыкла считать крупные компании, банки, университеты и государственные учреждения своей естественной средой обитания.

Ситуация получилась забавная. По нашему соглашению со Старком корпоративный сектор формально отходил Говарду: его имя, его заводы, его репутация у военных, банков и пенсионных фондов. Мне оставались патенты, софт, комплектующие, роялти и доля в машине, которую рынок видел под куда более солидной вывеской.

IBM всё это видела и кусала локти. Пойти против Старка означало лезть в драку с человеком, который десятилетиями кормил Пентагон. Пойти против меня означало упереться в патенты, микросхемы, диски, сетевые решения и юристов, которым Салазар регулярно подкидывал новые поводы для профессионального счастья.

Переговоров было девять.

Девять, мать их, раундов, на которых люди IBM сначала делали вид, что пришли обсудить «совместимость стандартов», потом «интересы корпоративных клиентов», потом «разумное распределение рынка», потом «стратегическое партнёрство», но в конце концов мы всё равно вышли к простым вещам: им нужны наши технологии, нам нужна их европейская сервисная сеть, Старку нужен вход в корпоративные кабинеты без войны с крупнейшим игроком отрасли, а клиентам нужен кто-то, кто будет отвечать на звонки, когда их дорогая вычислительная система внезапно решит умереть в пятницу вечером.

В итоге IBM входила как сервисный и интеграционный партнёр по крупным корпоративным клиентам, особенно в Европе. Они получали право продавать и обслуживать совместимые решения, связывать наши машины со своими большими системами, ставить своё имя там, где консервативному банку или министерству требовалось увидеть знакомую синюю печать. Старк сохранял корпоративное железо, производство маршрутизаторов, серверных узлов и серьёзных комплектов для крупных клиентов. Aegis держала софт, ключевые патенты, периферию, часть комплектующих и роялти с каждой красивой коробки, которую все трое дружно называли «совместным стандартом». Никто не был счастлив полностью, что в основном и означало хороший договор.

Зато в ключевые узлы мы всё-таки пролезли. Не сразу, не красиво и не всегда с первого раза, но пролезли.

В Гамбурге удалось открыть торгово-логистическое представительство, сначала почти игрушечное: три комнаты над складской конторой, два местных менеджера, бухгалтер на полставки и договор с портовым экспедитором, который стал нашей энциклопедией в предмете таможни. Через полгода это уже был нормальный узел: аренда складских площадей у доков, свой человек по страхованию грузов, контракты с перевозчиками на маршруты вглубь Германии и сервисная мастерская для нашей складской техники и систем безопасности. Гамбург был старым торговым городом с собственным портом и вековыми связями, и, если там тебя начинали воспринимать всерьёз, дальше по северу Германии двери открывались заметно легче.

Франкфурт мы брали иначе. Мы открыли коммерческий офис при немецком юридическом партнёре, посадили туда представителей для работы с промышленниками, банками и крупными корпоративными клиентами, а заодно начали обкатывать долгосрочные расчёты в марках. Франкфурт – это биржа, Бундесбанк под боком и вся банковская серьёзность, без которой в Германии не подписывался ни один крупный контракт.

В Париже всё выглядело куда менее солидно, но пользы давало не меньше. Там сидели реклама, прокат, потребительские товары и люди, которые умели превращать обычную вещь в модную. Мы открыли небольшой офис для работы с рекламными агентствами, типографиями, кинотеатрами и дистрибьюторами, завели контракты на печать материалов, поставку мерча, прокатные акции и продвижение нашей обуви, одежды и домашних систем безопасности. Французы, разумеется, считали себя людьми, которым американец не должен объяснять, что такое вкус, поэтому действовать пришлось мягче: местные управляющие, местные дизайнеры, местные лица в рекламе. Такой подход польстил многим в Париже.

В Италии мы пошли дальше представительств. Страна как раз выбиралась из десятилетия, которое сами итальянцы называли свинцовым: террор, забастовки, бегство капиталов, семейные фабрики, пережившие войну, но не пережившие детей, которым ремесло было неинтересно. Некоторые из этих фабрик продавались почти по цене оборудования, и пройти мимо было бы преступлением против здравого смысла.

Мы выкупили две мастерские: кожевенную под Флоренцией и обувную в Виджевано. Вместе со станками, поставщиками кожи и, что мне нравилось особенно, людьми. Мастера своего дела, получили нормальную зарплату, учеников и обещание, что вывеска над входом останется дедовской.

Для Hyer это стало очередным витком развития. Марка и так стояла крепко: своя школа, свои технологи, репутация обуви, которая переживает хозяина, и постоянные улучшения, которые просчитывали мои инженеры. То, что я когда-то не дал этому направлению загнуться, окупилось с запасом. Имя знали уже далеко за пределами Америки, наших мастеров в отрасли поминали с уважением, а кое-кто и вовсе говорил, что мы двигаем отрасль, что с нашей спортивной линейкой Air не сказать, чтобы было неверным утверждением.

Теперь к этому добавлялась итальянская школа. Сотни лет цехового опыта, секреты выделки и колодок, которые передаются от рук к рукам. Наши технологи ездили в Тоскану как в университет, итальянская кожа и колодки тихо перекочевали в верхний сегмент, и на этой базе мы запустили новую серию. Тяжёлый люкс, к которому уже начали присматриваться серьёзные господа по обе стороны океана.

Под эту историю легла и вторая сделка, о которой газеты написали три строчки, а зря. Мне даже стало немного обидно, что в Европе так невнимательно следят за покупками провидца Миллера.

Миланский дом Valextra полвека делал чемоданы и портфели для людей, чьи фамилии совпадали с названиями концернов, и тихо увядал: основатель состарился, наследники тянули фирму в разные стороны, а знаменитый бутик на пьяцца Сан-Бабила держался уже больше на привычке старых клиентов, чем на выручке. Обошёлся нам дом дешевле двух миллионов, вместе с мастерскими, архивом моделей, бутиком, людьми, поставщиками и самим именем. Меньше, чем стоил один хороший рекламный контракт в Штатах, и дешевле любого из моих складов в Роттердаме. Наследники, устав делить убытки, торговались вяло.

Мы не тронули ни вывеску, ни манеру вести дела, лишь расширили бюджет для реставрации. Благодаря чему, у нас появились красивые и узнаваемые места: Сан-Бабила в Милане, небольшой магазин у виа Кондотти в Риме, а рядом с ними встали первые собственные точки Hyer, чтобы потихоньку показывать всем, что и мы уважаем традиции и историю.

Направление будет расширяться, а похожие активы – скупаться, в головном офисе Aegis уже лежал оформленный проект под скучным кодовым именем «Гардероб»: перечень старых европейских домов, чьи имена стоили дороже их балансов, с пометками, кто увядает, кто ссорится с наследниками и к кому в какой год стоит постучаться.

Отдельным пунктом, о котором в отчётах писалось скупо, шла доля в фабрике оправ для очков из городка Агордо в предгорьях Доломитов. Хозяин, упрямый мужик по фамилии Дель Веккьо, начинал подмастерьем на этих же горных производствах, собственную компанию строил как крепость и контрольный пакет не отдал бы под пыткой, но против терпеливого миноритария с деньгами, американской дистрибуцией и полным отсутствием желания лезть в управление не устоял. Называлась контора Luxottica, делала оправы для половины чужих громких марок.

В Цюрихе обосновались юристы, патенты, банки и скучные господа, которые умели делать скучные вещи так, что потом за них хотелось поставить свечку в ближайшей церкви. Швейцарская банковская тайна и репутация страны как нейтральной гавани для чужих денег того стоили. Там же, в Швейцарии, лежала ещё одна наша покупка.

Часовая отрасль страны умирала. Японский кварц резал её быстрее любого кризиса, фабрики со столетними именами закрывались десятками, и банки, которым эти фабрики были заложены, отдавали их почти даром, лишь бы снять с баланса. Через цюрихских посредников мы забрали мануфактуру Lemania в Валле-де-Жу, которая делала механизмы хронографов для половины громких марок. А заодно, за сумму, которой не хватило бы на приличный седан, выкупили спящее имя Blancpain, старейшую часовую марку мира, лежавшую в чужом сейфе мёртвым грузом.

Покупкой дело не ограничилось. В Валле-де-Жу первыми поехали не управляющие, а наши штутгартские инженеры вместе со специалистами головного исследовательского центра Aegis. Они обошли цеха, поцокали языками над станками, помнившими прошлый век, и засели за работу: новое оборудование, часть которого штутгартцы изготовили на собственных линиях, замеры, допуски, организация участков, иначе говоря, полная модернизация. Швейцарские мастера поначалу смотрели на это со страхом, ожидая, что сейчас поверх их верстаков поставят кварцевую линию и на этом их ремесло закончится. Но когда выяснилось, что пришлые улучшают их способы работы, старики оттаяли и подключились сами, и дальше уже они гоняли наших инженеров по цехам, объясняя, где микрон имеет значение, а где имеет значение полмикрона.

Стоит сказать, что из-за всего этого у меня начались тёрки с Хайеком.

Николас Хайек был цюрихским консультантом ливанского происхождения, владельцем Hayek Engineering и человеком, которому банки-кредиторы поручили ответить на вопрос, что делать с умирающей часовой отраслью. Ответ он готовил основательный. Суть сводилась к тому, что спасать отрасль нужно целиком, слив обломки в один швейцарский кулак под швейцарским же управлением. План был здравый, я бы даже сказал красивый, с одной поправкой: часть его мы успели исполнить раньше автора.

Хайек воевать в лоб не стал, вместо этого пошли звонки. Сначала вежливые, от посредников, с предложением перепродать активы «в интересах отрасли» с приличной премией. Потом менее вежливые, от людей из банковских советов, с намёками, что иностранцу в кантональных делах могут внезапно понадобиться разрешения, о существовании которых он не подозревает. Потом статья в цюрихской деловой газете о «распродаже национального наследия».

Наши скучные господа отработали всё это со свойственной им скукой: показали безупречные документы, местные рабочие места, школу при мануфактуре, налоги, уплаченные до франка, и список швейцарских поставщиков, которым мы уже успели дать заказы. После этого тема в газетах увяла сама, потому что возмущаться иностранцем, который платит местным, не увольняет мастеров и вкладывает деньги в школу, оказалось сложнее, чем хотелось.

С самим Хайеком в итоге просто поговорили. Спокойно, через посредников, без ультиматумов: мы люди не жадные, делиться умеем, против сильных соседей в этом непростом ремесле ничего не имеем, а разбирать швейцарскую отрасль по винтику и вывозить за океан не собираемся. Он подуспокоился и перевёл внимание на другие активы, благо умирающих марок в стране хватало ещё на три таких плана. Спорить с нами на равных он уже не мог, лучшее мы забрали, но и обиды, судя по всему, не затаил, что для человека его калибра дорогого стоило.

Параллельно полным ходом шли переговоры ещё по одной тонущей марке, с красивой историей и гоночным прошлым. Но об этом как-нибудь позже.

Все эти шажки постепенно создали нам нормальную репутацию. Не святую, конечно, до такого уровня лицемерия мы ещё не доросли, но вполне удобную: Aegis воспринимали как здравомыслящую компанию, которая знает местные правила, не пытается с ходу ломать чужие рамки и при этом играет достаточно хорошо, чтобы с ней считались. Для следующего хода этого было достаточно. Ход получался опасным, спорить тут было глупо, но возможная выгода выглядела слишком вкусно.

Даже если убрать просьбу Сильвии, которая сама по себе весила немало, нам нужна была не просто точка продаж в Европе. Нам нужен был надёжный политический и промышленный узел, желательно настолько завязанный на Aegis, чтобы при первом же серьёзном кризисе он не начал искать, кому бы нас выгоднее продать. Полностью лояльная страна звучит неприлично даже в моей голове, но, если ввести какое-нибудь красивое понятие по типу «система взаимного развития», картинка становится более осязаемой.

Собственно, для этого мы и собрались в одном из самых защищённых кабинетов казармы. Стены закрыты экранирующим слоем, вентиляция выведена через отдельный контур с датчиками, связь шла только через внутреннюю линию, которую перед каждым серьёзным совещанием физически проверяли двое техников Райта. Телефоны, радиостанции и любые лишние металлические радости оставались в сейфах у входа. По периметру работал белый шум, на столе стоял глушитель, который Финес называл «временным решением», хотя весило это временное решение как небольшая стиральная машина. Перед началом комнату прочёсывали собаки, техники с приборами и один очень мрачный британец, который не доверял ни собакам, ни техникам, ни приборам, зато доверял собственной привычке находить жучки. После недавних событий к проверкам добавилась ещё и Бетси, которая потихоньку начала оттаивать, но всё равно смотрела на меня со смесью злости и смущения. Ничего, своё решение я продавлю.

Казармы я в последние месяцы посещал, но это были странные визиты. Я появлялся, кивал, мог перекинуться парой слов, иногда даже шутил, но все понимали, что со мной что-то не так. Не настолько явно, чтобы начинать паниковать, и не настолько скрыто, чтобы люди, годами учившиеся замечать мелочи, ничего не заметили. Альфа и старшие ветераны держали остальных в узде, резали слухи на корню и делали вид, что всё под контролем.

Когда же я наконец появился более-менее здравомыслящим, парни чуть не прикончили меня. Сначала хлопали по плечам, потом пытались обнимать, потом задавали тысячу вопросов, потом снова хлопали по плечам и обнимали. Пришлось согласиться на общую встречу и барбекю в ближайшие выходные, иначе казармы просто не отпустили бы меня живым.

Сейчас я сидел в очень защищённой комнате в окружении очень серьёзных людей, и мы собирались обсуждать очень серьёзные планы, но почему-то всем мешала моя одежда.

Я понимал, что гавайская рубашка, лёгкие шорты и тапочки не совсем соответствовали атмосфере международного совещания. Но, во-первых, врачи требовали не перегреваться и не давить на грудь жёсткими воротниками. Во-вторых, галстук после инцидента казался мне инструментом пытки. В-третьих, если человек пережил магическую дрянь в голове, он имеет моральное право прийти на совещание в чём угодно, пока это не нарушает общественную нравственность.

Первым, конечно, не выдержал Лестер.

Его здесь не должно было быть. Вопросы европейской экспансии, банков, политических договорённостей и будущих юридических конструкций не входили в его компетенцию даже при очень добром отношении к слову «компетенция». Но когда он узнал, что я действительно пришёл в себя, мы проговорили почти два часа. Потом появился его брат, недавно поступивший в престижный университет по нашей квоте, и я неожиданно для себя ещё полчаса объяснял двум парням, почему хорошие оценки полезны, но умение правильно показать себя полезнее. В общем, если говорить прямо, я просто привязался к парням, из-за чего мог позволить им некоторые вольности.

Он оглядел меня с ног до головы и одобрительно присвистнул.

— Босс, вынужден признать: у вас очень крутой стиль. Курортный мачо вам прямо к лицу.

Я устроился в кресле поудобнее и расправил ворот рубашки, давая ему возможность как следует оценить сочетание светлых брюк, шлёпанец и ярких тропических птиц на груди.

— А ты чего ожидал? Твой босс крут в любой одежде. И не курортный, Лестер. Я просто мачо. В любой одежде и в любом месте.

— Прошу прощения, я и вправду недооценил масштаб явления.

— Главное, что вовремя исправился.

Уэсли, сидевший справа от меня с раскрытым блокнотом, посмотрел на рубашку внимательнее.

— Думаю, Эмили точно внесла бы такой наряд в список главных стилей этого года. Пара бутиков на Пятой авеню наверняка согласилась бы выставить подобную композицию в витрине. Особенно если указать, что её носит успешный промышленник.

— Вот видишь, — я указал на него Лестеру. — Человек разбирается не только в моде, но и маркетинге.

— Хватит, — сказала Сильвия.

Она произнесла это негромко, но Уэсли сразу вернулся к блокноту, а Лестер благоразумно сделал вид, что его внезапно заинтересовали лежащие перед ним бумаги.

Сильвия закрыла папку и посмотрела на меня.

— Не нужно ещё сильнее льстить его самолюбию. Я и так четверть часа спорила с ним из-за одежды. И это мне ещё повезло, что я успела спрятать шорты с ананасами и фламинго.

Я замер, потом медленно повернул к ней голову.

— Ты сказала, что уборщица отнесла их в стирку.

— Разве?

— Именно так ты и сказала. Причём с таким честным лицом, будто лично видела, как они исчезают в прачечной.

Сильвия отвернулась и негромко хмыкнула, даже не пытаясь изобразить раскаяние.

— Это был удар под дых, — сообщил я присутствующим. — Я доверял этому человеку.

— Я успела спасти хоть какую-то часть твеого делового образа.

— Ты лишила меня лучшей части гардероба обманным путём.

— Если бы я сказала правду, ты начал бы их искать.

— Разумеется, начал бы. Они идеально подходили к рубашке.

— Именно поэтому я их и спрятала.

Она снова посмотрела на меня, спокойно и совершенно непокорно. По её виду было понятно, что местонахождение шорт она не раскроет ни под угрозами, ни подкупом, ни в ходе полноценного контрразведывательного допроса.

— За это ты будешь наказана, — предупредил я.

Сильвия чуть приподняла бровь, будто предлагала попробовать. Я некоторое время выдерживал её взгляд, после чего не удержался и улыбнулся.

Энглтон, до этого наблюдавший за происходящим поверх раскрытой папки, вынул незажженную сигарету изо рта.

— Вынужден признать, сэр, ваш наряд заметно взбодрил атмосферу. Для совещания, посвящённого будущей эксплуатации Европы, подходит на удивление хорошо.

— Не эксплуатации, Энглтон. Взаимовыгодному экономическому сотрудничеству.

— Разумеется, сэр. Европейцы наверняка оценят разницу.

— Особенно когда увидят рубашку, так они сразу почувствуют миролюбивое настроение босса, — добавил Лестер.

— Ладно, хватит придираться к моему наряду. Завидуйте молча.

Я поднялся из кресла, и совещание получило возможность оценить мой наряд в полный рост.

— Все в этой комнате знают две вещи, — начал я, обходя стол. — Первая: у нас скопились немалые силы в Европе. Вторая: я обещал Сильвии заняться Симкарией. Из этих двух вещей вы дружно сделали вывод, что мы собираемся вложить деньги в развитие отсталой страны и открыть пару заводов.

— А мы не собираемся? — осторожно спросил Худ.

— Моя страна не отсталая, нам просто не хватает денег.

Я пропустил это заявление мимо ушей.

— Собираемся, но, если вы всерьёз подумали, что ваш босс ограничится чем-то настолько тривиальным, как “открыть завод”, я буду вынужден почувствовать себя оскорблённым.

Худ моргнул, потом осторожно кивнул.

— Значит, не завод.

— Завод тоже будет, — сказал я. — Просто в этом плане завод играет примерно ту же роль, что дверная ручка в какой-то из комнат небоскрёба. Нужная вещь, без неё неудобно, но странно делать вид, будто она играет самую важную роль.

Я дошёл до карты, разложенной на дальнем конце стола, и постучал пальцем по маленькому пятну между Латверией и Венгрией. Пятно было настолько скромным, что половина картографов мира ленилась подписывать его название, а вторая половина подписывала с ошибками.

— Симкария меньше Нью-Джерси, беднее Португалии, старше половины Европы. Монархия, которая пережила османов, Австро-Венгрию, две мировые войны и тридцать лет соседства с социалистическим лагерем, ни разу никому не присягнув. С севера Венгрия и весь Варшавский договор за ней. С востока Латверия, — я на секунду задержал палец на соседнем пятне и убрал руку. В моей памяти у этого соседства имелось большое и очень неприятное будущее, но делиться такими подробностями я не собирался даже с этой комнатой. — Горы, перевалы, одна приличная долина, столица Аниана, армия размером с наш нью-йоркский контур и государственный бюджет, который меньше нашего рекламного.

— Звучит как место, куда деньги приезжают умирать, — сказал Худ.

— Именно так, а ещё она похожа на дырку в заборе, посмотрите, где она стоит. Западная Европа с одной стороны, восточный блок с другой, Балканы под боком, Адриатика в дне пути. Нейтральная страна с мягкими законами, дешёвой рабочей силой и правителем, который ищет способы изменить ситуацию, — это не рынок сбыта, господа. Это узел, и я хочу, чтобы этот узел был нашим.

По комнате прошло едва заметное движение. Худ смотрел уже не на карту, а сквозь неё, прикидывая цепочки зависимости. Бэгли открыл блокнот и что-то записывал. Дженнингс, судя по лицу, мысленно готовил мне похоронную речь в форме юридического заключения.

Энглтон перестал крутить незажжённую сигарету, посмотрел на карту, потом на меня, явно примеряя услышанное к чему-то, что давно держал в голове, но вслух сказал только:

— Продолжайте, сэр. Вы смогли меня удивить.

— Пугающая формулировка.

— Поверьте, взаимно.

Я вернулся к карте.

— Первый слой – логистика и промышленность. Складской комплекс под юго-восточное направление, куда крупным игрокам лезть неудобно, дорого или политически неловко. Сборочные линии под европейский рынок: периферия, радиостанции, защитная одежда, инструмент, расходники, простое медицинское оборудование. Ремонтные мастерские, транспортный парк, подготовка механиков, нормальный учебный центр для рабочих. Аэродром подлатать, но без красивых военных формулировок: он возит запчасти, врачей и срочные грузы… пока.

— Я напрягся на слове «аэродром», сэр, — сказал Дженнингс.

— Я увидел.

— А на «пока» напрягся ещё сильнее.

— Значит, слух у тебя по-прежнему острый.

Я прошёлся вдоль стола, и шлёпанцы отбивали по полу совсем не тот звук, которым положено сопровождать разговор о международной экспансии.

— Ничего, что заставит комитеты по экспортному контролю хвататься за сердце. Никакой чувствительной электроники, никаких военных технологий на первом этапе, никаких секретных лабораторий в горах, как в дешёвом романе. Всё гражданское, скучное, с открытой бухгалтерией. Роттердам берёт грузы и контейнеры, Лондон — право и страхование, Цюрих — арбитраж, патенты и банки, Милан — лёгкую промышленность, немцы — станки, стандарты и промышленную дисциплину. Симкария становится внутренней опорой восточного и юго-восточного направления, местом, где можно не только продавать, но и собирать, чинить, учить, хранить и быстро перебрасывать нужное туда, куда из Роттердама или Гамбурга лезть долго и дорого.

Худ, до этого рассматривавший карту с осторожным видом, потянулся к карандашу.

— То есть не один крупный удар по рынку, — сказал он, скорее размышляя вслух. — А серия аккуратных связок. Сначала склады и ремонт, потом сборка простых направлений, потом обучение местных, сервис, местные поставщики, часть заказов через европейских партнёров. Страна постепенно привыкает к нам, мы привыкаем к стране, соседние рынки не получают шока, а нужная нам точка всё равно завязывается на Aegis.

— Именно.

Он едва заметно улыбнулся и сделал пометку.

— Если идти так, без демонстративного давления, перспектива роста действительно хорошая. Через пару лет можно расширять сборку, добавлять сервисные контракты для местных компаний, подключать медицинское направление, учебные программы. И всё это будет выглядеть не как захват, а как развитие.

— Потому что это и будет развитие, — сказал я. — Просто с очень удобными для нас последствиями.

Я остановился у края стола и посмотрел на Сильвию. Она сидела тихо, чуть боком, подперев подбородок пальцами, взгляд у неё был спокойный.

— Маленькая экономика не переварит мешок денег, — продолжил я. — Если завтра высыпать туда чемодан долларов, послезавтра половина чиновников решит, что живёт в Кувейте, цены поползут, местный бизнес взвоет, а через два года мы получим не благодарную страну, а испорченную, с толпой людей, искренне уверенных, что во всём виноваты американцы. Поэтому не вливаем, а встраиваем. Дозированный поток: целевые фонды, конкретные проекты, местные подрядчики после проверки, зарплаты хорошие по местным меркам, а не американские, чтобы к нам стояла очередь, но, чтобы мы не убили остальных работодателей в стране. Школа при заводе, медицинская программа, стипендии, подготовка мастеров, закупки у местных там, где это не превращается в кормушку для чьего-нибудь кузена.

Худ одобрительно кивнул.

— И контроль темпа, — добавил он. — Не больше проектов, чем местная администрация способна обслужить без истерики. Бухгалтерия, налоги, разрешения, обучение чиновников, если понадобится. В маленькой стране можно сломать систему не только деньгами, но и количеством бумаг.

— Да, нужно продумать этот момент. Нам не нужна красивая стройка, после которой местные ведомства полгода лежат в коме. Каждый новый объект должен тянуть за собой подготовленных людей, понятный налоговый режим, местный ремонт, поставки, охрану, медицину и связь. Тогда это становится не чужим телом, а частью организма.

— Частью организма, без которого больно жить, — тихо заметил Уэсли.

Я посмотрел на него и усмехнулся.

— В самую точку Джеймс.

— А соседние экономики? — спросила Сильвия.

— Никакого демпинга, после которого венгры, австрийцы или итальянцы решат, что мы строим серую дыру для обхода их рынков. Часть комплектующих идёт через существующих европейских партнёров, часть сборки делается на месте, финальная сертификация по правилам рынка сбыта.

— Пять лет, — сказал я. — И в Симкарии появляется слой людей, чьи дети учатся, чьи родители лечатся, чья зарплата приходит вовремя и чьё будущее прямо связано с тем, чтобы Aegis продолжала работать. Такие люди не выходят на площади жечь американские флаги. Им некогда: у них смена, кредит, школьная форма ребёнку и врач, к которому мать записана на четверг.

— Дэвид, ты описываешь опорную страну.

— Наконец-то, я уже начал бояться, что никто не произнесёт это в слух.

Первой после паузы заговорила Сильвия. Всё это время она молчала, что само по себе следовало считать дурным знаком, и смотрела не на меня, а на карту.

— Ты не понимаешь одной вещи, Дэвид. Ты сейчас говорил с этой комнатой, и комната тебя слушала, потому что вы все думаете одинаково: выгода, узлы, потоки, контроль. Мой отец думает иначе. Он родился в стране, через которую четыре раза за его жизнь проходили чужие армии. Он видел, как соседей покупали кредитами, как их спасали союзами, а потом проглатывали вместе с этими кредитами и союзами. Для него любые иностранные деньги – это поводок. Красивый, мягкий, с золотой пряжкой, но поводок. Он тридцать лет держит страну на нейтралитете, торгуется с обоими блоками и не пускает внутрь ни один. Для него это не просто политика, а почти религия. Ты придёшь к нему с самым щедрым договором в истории Симкарии, а он услышит только одно: американец хочет купить мою страну. И вежливо укажет тебе на дверь. Он не отдаст суверенитет. Ни за заводы, ни за школы, ни за меня.

— Хорошо, — сказал я.

— Что хорошо?

— Что он такой. Если бы правитель Симкарии продавался за заводы, его бы купили лет двадцать назад, и точно не мы. Мне не нужна купленная страна, Сильвия. Купленная страна стоит ровно до следующего покупателя. Мне нужна страна, которой выгодно, чтобы я был силён. Поэтому смотри, что я собираюсь положить на стол перед твоим отцом.

Я прошлёпал вдоль стола, на секунду задержавшись у карты.

— Начнём с того, что твоему отцу понравится. Земля не продаётся. Вся, до последнего метра, остаётся у короны. Мы берём её в долгосрочную аренду на девяносто девять лет и платим аренду в казну. Флаг над каждой площадкой симкарийский. Дальше начинается то, что понравится уже мне. Всё, что на этой земле встанет: заводы, склады, оборудование, транспорт и техника, остаётся собственностью Aegis. Оформленной на холдинг в Цюрихе, то есть недосягаемой и для симкарийских министров, и, что не менее важно, для американских. Корона владеет землёй, я владею всем, что на ней стоит. Он хозяин дома, я хозяин всего, что в этот дом привёз.

— А если он однажды решит, что дом пора освободить?

— Тогда работает заранее прописанный порядок развода. Оборудование, станки, транспорт и всё движимое имущество юридически отделены от зданий, так что при разрыве мы имеем право всё это вывезти. Здания вывезти нельзя, поэтому корона выкупает их, по рыночной оценке, цюрихского арбитража. Плюс компенсация не окупившихся вложений, стандартная защита инвестора, без которой ни один банк денег не даст, и твой отец это знает. В первый год сумма будет скромной. На пятый она приблизится к годовому бюджету Симкарии. Я даже прятать это не стану, скажу, как есть.

— То есть ножницы ты ему всё-таки даёшь.

— Даю, только режут они по живому обоих, и с каждым годом всё больнее. Самое ценное они при этом не режут вовсе. Патенты, технологические процессы, стандарты, учебные программы в договор не входят. Это наше и остаётся нашим при любом исходе.

Сильвия медленно откинулась на спинку кресла.

— Во всех совместных структурах у короны будет золотая доля: вето по вопросам безопасности, военного применения и суверенитета. В коммерческие решения, цены, рынки и кадровую политику вето не лезет, управляем мы. Арбитраж опять же в Цюрихе, а не в Нью-Йорке. Фонд развития совместный, с открытым аудитом: его нельзя тратить без короны, но и без нас нельзя, потому что деньги наши. Никакой эксклюзивности тоже не будет. Торгуйте с кем хотите, заключайте договоры с кем хотите. С одним условием: по стратегическим вещам – земле, концессиям и крупным иностранным вложениям, корона сначала показывает предложение нам, и у нас есть право войти в сделку на тех же условиях вместо чужака. Не запретить сделку, а перебить, если захотим.

— И в чём подвох? — спросила Сильвия. — Звучит почти безобидно.

— Для твоего отца подвоха нет. Для него это чистая выгода, и я не совру ни в одном слове. Любой, кто придёт в Симкарию с чемоданом денег, теперь проходит через второй фильтр: его предложение увидим мы. Проходимцы отсеются сами, а серьёзный покупатель, зная о нашем праве, будет вынужден предлагать честную цену, а не грабительскую, потому что заниженную мы перебьём не задумываясь. Корона в любом случае получает либо лучшие деньги, либо лучшего партнёра.

— А то, что ты не скажешь вслух?

— То, что я не скажу, он поймёт сам, потому что он умный человек. Посчитай экономику с другой стороны стола. Серьёзная сделка занимает год: юристы, аудиты, поездки, согласования, и всё это стоит денег ещё до подписания. Теперь представь, что в самом конце твой готовый контракт показывают Aegis, и мне достаточно сказать: беру на тех же условиях. Весь твой год сгорает. Кто в здравом уме станет вкладывать время и состояние в сделку, которую конкурент может забрать одной фразой? Почти никто. Дверь открыта, флаг суверенный, торгуйте с кем хотите. Просто через эту дверь мало кто захочет заходить.

— Вы только что вежливо повесили на дверь табличку «занято», — заметил Райт.

— «Спросите хозяина», — поправил я. — Разница важна для прессы. И последнее: кадры. Мы обязуемся готовить симкарийских управляющих, инженеров и бухгалтеров, чтобы через десять лет страна не зависела от привезённых людей. Учить будем в наших академиях, на наших стипендиях, с ротацией через Америку.

Договаривать я не стал, всем и так был понятен смысл этого шага, через десять лет половина новой элиты Симкарии будет состоять из людей, которые получили у нас образование, первую должность и первых полезных знакомых.

— Все вложения дополнительно страхуем у Lloyd’s от экспроприации и разрыва, — подал голос Дженнингс. — Если что-то пойдёт не так, претензии короне предъявит лондонский страховой рынок, а мистер Миллер останется другом семьи.

— Отличное предложение Рональд.

Со стороны весь пакет мог выглядеть чрезмерной уступкой для такой бедной страны: аренда земли вместо покупки, золотая доля короны, арбитраж в Цюрихе, возможность легко выгнать нас из страны. Любой самоуверенный инвестор решил бы, что я заранее снял штаны перед маленькой монархией. Проблема таких инвесторов в том, что они путают контроль с подписью в реестре. Заводы, оборудование, патенты и техпроцессы оставались моими при любом раскладе, а всё остальное мне и не требовалось. Если дороги, зарплаты, больницы и экспортные потоки идут через тебя, держать корону за горло нет нужды. Любой удар по Aegis автоматически бьёт по её собственным рабочим, врачам и бюджету.

К тому же Симкария не была корзиной, в которую я собирался сложить все яйца. Первый европейский узел, не единственный. Но об этом комнате пока знать было не обязательно.

— Мой узел встанет на земле твоего отца, и, если Симкарию начнут раскачивать или ломать, я потеряю сотни миллионов. А значит, впервые в истории его страны появится сила с деньгами, юристами и очень длинными руками, которой сильная и суверенная Симкария нужна не меньше, чем ему самому.

Сильвия несколько секунд смотрела на карту, потом перевела взгляд на меня.

— Как бы мне ни хотелось сейчас сказать что-нибудь, что разрушит твоё самодовольство, аргументы упорно не находятся.

— Приятно слышать.

— Я знала, что тебе понравится. Поэтому и не хотела говорить.

Худ и Рутман уже что-то черкали. Дженнингс смотрел в потолок, явно составляя договор страниц на шестьсот. Бэгли жевал губы, что говорило о крайней степени нервозности.

Энглтон молчал.

— Джеймс?

Он ответил не сразу. Незажжённая сигарета перекочевала из одного угла рта в другой, и лишь после этого Энглтон поднял на меня взгляд.

— Обычно, сэр, я называю ваши планы чрезмерно амбициозными. Это удобная формулировка: звучит достаточно тревожно, но всё ещё оставляет место для обсуждения. На этот раз, боюсь, слово «амбиции» слабовато подходят к ситуации.

— Ты это к чему?

Энглтон опустил глаза к разложенным перед ним схемам.

— В Соединённых Штатах вы строите свою систему вокруг промышленного восстановления. Если Янгстаун станет первым успешным узлом, за ним пойдут другие города. Вместе с заводами вы получите рабочие места, контракты, школы, клиники, профсоюзы и муниципальные администрации, которые будут напрямую заинтересованы в вашем успехе.

Он провёл пальцем по карте, отмечая несколько городов Ржавого пояса.

— Уже этого достаточно, чтобы со временем сформировать собственную политическую опору. Не партию в обычном смысле, но сеть людей и организаций, способных защищать ваши интересы на местном уровне, в штатах, а затем и в Вашингтоне. Теперь к ней добавляется Симкария: суверенная территория, европейская логистика, промышленная база, военная инфраструктура и доступ к международным рынкам.

Энглтон нахмурился, словно ему самому не нравился вывод, к которому он пришёл.

— Если соединить всё это, получится не просто корпорация.

— А что?

— Собственный аппарат власти.

Он произнёс это спокойно, без обвинения, скорее фиксируя результат расчётов.

— И что в этом плохого?

Энглтон замолчал. Судя по его лицу, он ожидал возражений, попытки переименовать происходящее во что-нибудь более приличное или хотя бы заверений, что мы всего лишь развиваем бизнес.

— Джеймс, — продолжил я, — все собравшиеся здесь прекрасно знают, как устроен этот мир. Власть существует независимо от того, нравится нам это слово или нет. Ею пользуются правительства, банки, корпорации, спецслужбы, профсоюзы и преступные семьи. Одни получают её по закону, другие через деньги, третьи через страх, но добровольно от неё не отказывается никто.

Я обвёл взглядом комнату.

— Разница не в том, стремится ли человек к власти. Разница в том, зачем она ему нужна и что он готов сделать, чтобы её удержать. Я собираюсь строить заводы, возвращать работу в города, вытаскивать людей из той ямы, в которую их столкнули, и создавать структуру, способную защищать своих. Свою цель я считаю достаточно благородной, чтобы не притворяться, будто всё это делается исключительно ради очередного квартального отчёта.

— Благородные цели, часто приводят нас к неблагородным последствиям, — заметил Энглтон.

— Разумеется. Поэтому рядом со мной сидят четыре профессиональных параноика, каждый из которых имеет право следить за остальными и докладывать о любой опасной дурости с моей стороны. Большинство претендентов на власть не могут похвастаться даже одним человеком, способным сказать им «нет».

Энглтон задержал на мне взгляд. Он явно хотел что-то добавить, но Бэгли заговорил раньше.

— Дэвид, вопрос не только в том, кто сможет тебя остановить.

Он подался вперёд, положив ладони на край стола.

— Игру такого масштаба невозможно скрывать вечно. Год, возможно два, если нам будет сопутствовать удача, дисциплина останется безупречной и никто не допустит серьёзной утечки. Но промышленный блок в Америке, европейский узел, собственная разведка, вооружённая структура и правящий дом суверенной страны в партнёрах слишком хорошо складываются друг с другом. Рано или поздно это увидят в Вашингтоне.

Он ненадолго замолчал.

— После этого нас уже не будут рассматривать как быстро растущую компанию. Для одних ты станешь политическим конкурентом, для других угрозой национальной безопасности, для третьих удобной добычей. И я сейчас даже не пытаюсь перечислить последствия. Список получится слишком длинным и слишком неприятным.

Бэгли посмотрел на меня прямо.

— Поэтому ответь без красивых формулировок. Зачем тебе столько власти, Дэвид? Не зачем она нужна компании, Симкарии или городам Ржавого пояса. Зачем она нужна лично тебе?

В комнате стало тихо.

— Ты правда хочешь задать этот вопрос? Мне? — Я обвёл взглядом комнату и вернулся к нему. — По миру бродят вампиры, мы с вами жжём их гнёзда уже который месяц. Где-то ходят существа, которых люди называют богами. Есть кошмары, которые селятся у человека в голове, есть демоны, и есть организация, которую вы двое, — я указал на него и на Энглтона, — наконец смогли нащупать. И смогли только потому, что мы доросли до нужного размера.

Я оперся ладонями о стол.

— Мне не нужна власть ради власти. Вы оба знаете это лучше, чем кто-либо: вы меня проверяли сотней способов, половину из которых я заметил, а о второй половине могу лишь догадываться. Я хочу пережить то, что идёт на этот мир, и чтобы пережили мои близкие, мои люди и то количество невинных, которое я в состоянии прикрыть. Для этого нужны деньги, промышленность, разведка, солдаты, политики и территория, на которой всё это стоит. Другого способа спастись, я не нашёл. — Я выпрямился. — Если кто-то из вас видит другой способ, говорите. Я выслушаю и, если он окажется лучше моего, с радостью возьму его на вооружение.

Бэгли откинулся назад и медленно кивнул, не то соглашаясь, не то принимая к сведению.

Я вернулся к торцу стола, опёрся ладонями о столешницу и сказал:

— Раз с мотивацией вопрос решён, вернёмся к теме собрания. Мне нужна Стая.

Пауза вышла образцовая. Худ посмотрел на Райта, Райт на Джейкоба, Джейкоб на Хейни, Хейни на меня, и по этой цепочке было отлично видно, что слово не говорит никому из них ровным счётом ничего. Никому, кроме двоих, Сильвия окаменела. А Энглтон медленно свёл брови, и сигарета замерла у его губ.

— Я слышал это слово, — сказал он наконец. — Конец сороковых, начало пятидесятых. Группы, работавшие по тем, кто не доехал до Нюрнберга. Профессиональные, тихие, очень результативные. Досье тоньше моего портсигара. Я и не знал, что они ещё существуют.

— Существуют, стаю создал отец Сильвии. После войны, когда через Балканы на юг потекли люди с чужими паспортами и очень интересными биографиями. Официально Симкария была слишком маленькой, чтобы кого-то ловить. Неофициально её горные егеря, партизаны и уцелевшие офицеры три десятка лет находили тех, кого весь остальной мир объявил не находимыми. Им платили правительства, которым нельзя было делать это самим. Иногда не платил никто, и они всё равно ехали. На эти деньги жила корона, армия и половина горных деревень. Лучшие ветераны Европы, съевшие зубы на розыске, проникновении и молчании.

Я знал, что из этой структуры однажды вырастет корпорация, которая фактически станет одним из главных источников дохода Симкарии. Сильвию Саблинову, сейчас ласково именуемую мной Сильви, сопоставить с каким-либо персонажем у меня долго не выходило. В комиксах она проходила для меня очередным красивым персонажем с пистолетами, дорогим костюмом и королевскими связями. Без лазеров из глаз, без магии, без способности голыми руками рвать грузовики, то есть на фоне мутантов, богов и психов в латексе легко проскакивала мимо внимания.

Мне в своё время запомнилась не столько Сильвия, сколько сама Стая. Тихая профессиональная группа из маленькой восточноевропейской страны, которая умела находить людей там, где их по документам уже не существовало. После недавней починки моего многострадального чердака всё наконец встало на места: Симкария, Саблиновы, Стая, охотники за теми, кто слишком удачно исчез после войны. Именно там эти парни и обитали.

— Нет, — сказала Сильвия.

Одного слова хватило, чтобы в комнате стало заметно тише. Она медленно повернула голову ко мне.

— Ты не понимаешь, о чём просишь.

— Понимаю.

— Нет, Дэвид. Не понимаешь. Стаю нельзя просто переодеть в твою форму. Это не отдел охраны при заводе и не группа крепких мужчин, которым не хватает хорошей зарплаты. Для них это память, кровь, старые долги и павшие братья. Половина этих людей хоронила товарищей в трёх странах, другая половина до сих пор помнит тех, кого не успела найти. Они берут контракты, да. Но они не продаются. Американской компании они не подчинятся, отец скорее распустит их, чем отдаст.

— А я и не собираюсь просить его отдать мне Стаю.

Она прищурилась.

— Тогда что ты собираешься просить?

— Контракт и собираюсь просить.

Дженнингс едва заметно пошевелился.

— Стая работает за деньги, что бы ты мне сейчас ни рассказывала, — сказал я. — Можно сколько угодно обкладывать это историей, честью и красивыми словами, но факт остаётся фактом: они берут контракты. Просто берут их не как обычные наёмники, а как люди с именем, правилами и очень длинной памятью. Вот к этому имени и к этим правилам мы и будем относиться с уважением. Никто не придёт к ним с чемоданом наличных и фразой «теперь вы наши».

— Тогда как?

— На территории Симкарии открывается подразделение Aegis Security. Формально учебно-тренировочный и оперативный центр под европейское направление. Грубо говоря, вторая казарма. Земля у короны, безопасность согласуется с короной, юридический контур прозрачный. Стая получает долгосрочный контракт как старший отборочный и инструкторский корпус, проще говоря, наш главный фильтр.

— Фильтр? — спросила Сильвия.

— Они знают Европу лучше нас. Людей, горы, границы, старые маршруты, языки, привычки, грязные тропы, по которым ходят те, кто не хочет попадаться. Они будут отсеивать мусор: психов, болтунов, авантюристов, красивых идиотов с рекомендациями, людей с чужими долгами и всех, кто любит форму сильнее работы. Тех, кого сочтут пригодными, научат тому, чему сами сочтут нужным. Не всем секретам, конечно, но остальному доучат наши.

Джейкоб негромко хмыкнул.

— Ещё как доучат, босс.

— Дальше мы делаем то, что уже однажды сработало здесь, только аккуратнее и с поправкой на местную гордость. Начинаем не с флагов, парадов и красивых речей, а с людей, которых эта самая Стая уже потеряла. Вдовы, инвалиды, старики, должники, семьи тех, кто не вернулся или вернулся так, что лучше бы не возвращался. Я хочу найти всех. Не примерно всех, не тех, кого вспомнят в министерстве, а всех, до последнего. Дом, врачи, протезы, пенсии, школы для детей, работа тем, кто ещё может и хочет работать. Без требования присягать мне, без переодевания в нашу форму, без фотографий для корпоративной брошюры.

— Ты хочешь купить их благодарность, — сказала Сильвия.

— Нет, я хочу показать, как мы обращаемся со своими и с теми, кого считаем достойными уважения. Разница принципиальная. Они тридцать лет делали грязную работу для правительств, семей и людей, которым нельзя было марать руки. Если часть их собственных семей сейчас живёт так, будто их списали в расход, мы это исправим. Заботишься только о живых бойцах — получаешь наёмников. Заботишься о раненых, вдовах и детях — получаешь братство.

— Думаешь, после этого они начнут тебя уважать и захотят повесить нашивку Aegis?

— Может, начнут, а может, нет. Здесь главное, что мы покажем свои традиции.

Хейни, до этого молчавший, подался вперёд.

— Обязательно начнут. Но не из-за этого.

Сильвия посмотрела на него.

— Что?

— Помощь стране, вдовам и раненым - это важно, спору нет. Старики оценят, семьи запомнят, корона получит причину продлить контракт. Но всё это лишь откроет дверь, не больше. Уважение бойцов так не покупается. Оно вообще не покупается, его берут только делом, и мерить нас будут не по пенсиям, а по тому, чего мы стоим в поле. Сильвия, ты сейчас говоришь: Стая, Стая, они такие, они сякие. Я понимаю почему ты так говоришь, ведь это твои люди. Но тебе при этом никто не вспоминается?

Она промолчала, а я усмехнулся, ожидая продолжения.

— Наши парни, — сказал он. — Вот кто должен тебе вспоминаться. Такие же упрямые, такие же битые, повидавшие на своём веку не меньше дерьма, со своей гордостью и своим понятием о чести. Они тоже никому не верили. Особенно боссу, когда он в первый раз пришёл к ним с деньгами и большим планом. А теперь половина из них готова перегрызть горло любому, кто скажет, что Aegis для них просто работа.

В комнате стало совсем тихо.

— Поэтому одних денег и протезов мало, — продолжил Хейни. — Стая должна увидеть нас в деле. Предлагаю отправить туда старших из ветеранов, ротациями: совместные тренировки, полевые выходы, стрелковая школа, разборы операций. Думаю их будет достаточно, чтобы показать: мы в этом предмете разбираемся сами, причём на высочайшем уровне. К сожалению, альфу снимать нельзя, дома вампиры, и отдавать основную группу зачистки, глупость.

Джейкоб медленно кивнул.

— Пусть увидят, как мы работаем, как вытаскиваем раненых, как хороним своих и как заботимся друг о друге. А если и после этого не проникнутся, то извини, Сильвия, но тогда Стая не так хороша, как вы о ней рассказываете.

Я посмотрел на Сильвию.

— Мы лучшие, и с нами стоит работать. И, как видишь, мы готовы доказать это кому угодно.

Лестер от этих слов рефлекторно начал играть монеткой в пальцах. Я даже не сразу понял, откуда она у него взялась, но потом вспомнил, что при входе её не отобрали. Формально это была просто монетка. Практически, если бы прямо сейчас кто-нибудь решил устроить в комнате нападение, он бы смертельно удивился тому, как быстро мелочь перестаёт быть мелочью.

— Босс, — сказал Лестер, не отрывая взгляда от монетки, — можно я буду рядом, когда вы будете это доказывать?

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне нужен дипломатический контакт, а не международный инцидент с художественным оформлением.

— Я бы очень аккуратно.

— Вот именно этого я и боюсь. Тем более, вы с Каслом, нужнее здесь, по крайней мере, сейчас.

Он поморщился, но спорить не стал.

Сильвия всё ещё молчала. В её лице боролось сразу несколько человек: дочь Симкарии, которая хотела сказать «не смей», профессионал, который уже понял, что схема рабочая, и женщина, слишком хорошо знающая моих парней, чтобы просто отмахнуться от слов Хейни.

Тишину нарушил Райт. Он снял очки, протёр стёкла платком и посмотрел на меня уставшими глазами.

— Так вот откуда вы хотите начать.

— Что именно?

— Вашу международную силовую структуру. Мы всё утро говорим о заводах, логистике, европейском рынке, арбитраже, фонде развития, но это всё, на мой взгляд, не столь важно. Главный актив — легальная точка входа для Aegis Security в Европе.

Дженнингс постучал карандашом по блокноту.

— Юридический контур почти готов. Лицензии, экспорт оборонных услуг, допуски, страхование, структура дочерних компаний, согласования с Госдепом и Минобороны. Мы месяцами вылизывали эту конструкцию.

— А теперь босс нашёл место, где эта вывеска будет иметь смысл, — сказал Бэгли.

— Маленькая нейтральная страна, лучшего места и придумать сложно — подхватил Худ.

— Тем более она достаточно удобная, чтобы через неё собирать людей со всего континента, — добавил Райт. — Бывшие военные, полицейские, разведчики, пограничники, специалисты по горам, языкам и контрабандным маршрутам. Все те, кого в нормальных странах выдавливают пенсией, скандалами или политикой.

Сильвия, до этого молча считавшая что-то в уме, нахмурилась.

— То есть мы начнём собирать армию в моей стране.

— Ну почему сразу армию?

— Потому что у неё будут казармы, инструкторы, ротации, контракты, вооружение, медицина, логистика и собственная идеология.

— Частную военную компанию, — уточнил я. — Разница важна для юристов, налоговой и тех сенаторов, которым мы потом будем объяснять, почему это всё законно, полезно и вообще спасает свободный мир от лишней бюрократии.

— То есть армию, — сухо сказал Энглтон.

— С договорами, лицензиями, страхованием, аудитом и таким количеством бумажек, чтобы любой проверяющий утонул ещё на первой полке. Не банду, не тайный орден и не личную гвардию без названия. Aegis Security всё равно должна была стать полноценной структурой для зарубежных контрактов: охрана объектов, подготовка персонала, сопровождение грузов, защита инфраструктуры, эвакуация, работа в серых зонах, куда государствам официально заходить неудобно.

— И ты хочешь начать с Симкарии, — сказала Сильвия.

— Да, и что в этом плохого? Я же не собираюсь применять этих парней для захвата твоей страны, просто здесь очень удобно заниматься планируемым. Стая станет первым фильтром. Через них будут проходить все, кто изъявит желание к нам присоединиться. Они будут говорить, кто годится, кто нет, кого можно учить, кого нужно держать подальше от оружия, а кого лучше заранее сдать полиции. Потом мы добавим своё: медицину, технику, юристов, деньги, логистику, американскую школу планирования и нашу привычку доводить дело до конца.

— Есть ещё один очевидный результат, — подкинул опасений Бэгли. — Самые способные люди из «Стаи» рано или поздно захотят перейти к вам.

— Разумеется, я не святой, чтобы делать вид, будто на это не рассчитываю. Но не в этом суть, перебежчики из Стаи — приятный бонус, не цель. Первый год: строительство базы, контракт со Стаей, розыск и устройство их списанных, набор первой сотни. Первый набор — лицо всей структуры, через десять лет эти люди будут командирами, поэтому отбор жесточайший: Стая режет по своим критериям, наши по своим, психологи по своим, Бэгли проверяет биографии до третьего колена. Из сотни останется человек шестьдесят, и это хороший результат. Второй год: первая ротация. Треть новичков едет в Америку, в наши казармы, на полгода. Живут по нашему уставу, воюют на наших полигонах, ходят на реальные операции вторым эшелоном, впитывают то, чему нельзя научить лекциями: как мы планируем, как страхуем друг друга, как разбираем ошибки. Наши инструкторы и часть ветеранов едут в Симкарию, жить той же жизнью. Третий год: выпускники первого набора становятся младшими инструкторами для второго, набор растёт до трёх сотен, открываются специализации — охрана инфраструктуры, сопровождение грузов, горная подготовка, эвакуация, связь. К пятому году европейское крыло стоит на собственных ногах: тысяча человек в строю, свой учебный цикл, свой госпиталь, свои пенсии, и ротация с Америкой. Один организм, два континента.

Сильвия отвернулась к карте, и я понял, что первый барьер мы прошли. Я тоже посмотрел на карту. На восток от скромного пятна Симкарии, туда, где начинались горы, старые дороги и замки.

— А когда мы крепко встанем на ноги, наработаем опыт, связи и оборудование, начнём травить нечисть. Старый Свет старше нашего, а значит, и гнёзда у него старше, и ресурсы, которые с этих гнёзд можно взять, тоже. То, с чем мы воюем в Америке, приплыло оттуда на кораблях, причём приплыло далеко не всё.

Энглтон собрал исписанные пометками листы в ровную стопку и посмотрел на меня поверх очков.

— Тогда последний вопрос, сэр. Кто повезёт всё это правителю Симкарии?

Все посмотрели на меня. Я посмотрел на Сильвию. Она уже знала ответ и, судя по лицу, заранее сожалела обо всём, что я способен произнести в тронном зале её отца.

— Я. Кто ещё достаточно самоуверен, чтобы прилететь к отцу своей женщины и объяснить ему, почему его стране выгодно стать первым европейским узлом моей компании, а его гвардии – основой моей силы на континенте?

— Ты можешь хотя бы не формулировать это так при нём?

— Постараюсь.

— Я лечу с тобой, боюсь никто другой не успеет спасти тебя от ошёломлённого монарха.

— Ты летишь в любом случае, потому что твоему отцу я собираюсь сказать, что мне нужна не только его страна, но и его дочь. Такие вещи заочно не говорят.

Пару секунд в комнате было очень тихо.

— Ты сейчас серьёзно? — спросила Сильвия.

— Я в гавайской рубашке и шлёпанцах объявил о создании европейского контура влияния. По-моему, у меня сегодня день серьёзных заявлений.

— Дэвид.

— Серьёзно, Сильвия.

Она открыла рот, потом закрыла. Медленно откинулась на спинку кресла и посмотрела на меня так, как смотрят на противника, который посреди партии сделал ход не той фигурой, не по правилам, и всё равно поставил мат.

Лестер сидел с лицом человека, которому одновременно выдали премию, билет в цирк и приказ молчать. Судя по напряжению на его лице, третий пункт давался ему тяжелее всего.

Энглтон, видевший за свою жизнь достаточно государственных переворотов, чтобы не удивляться романтическим заявлениям на стратегических совещаниях, поднялся первым.

— Что ж, — сказал Энглтон, собирая папки, — предлагаю на этом совещание закрыть. Основные блоки согласованы: экономическое развитие Симкарии, промышленный контур под европейский рынок, учебно-оперативный центр Aegis Security, отдельная рабочая схема по Стае и постепенное расширение влияния компании внутри страны. Юридические, финансовые и силовые группы получат задачи до конца недели.

Он аккуратно выровнял папки.

— А вопрос, который сейчас повис в воздухе, находится вне моей компетенции и, слава богу, вне компетенции протокола.

Люди потянулись к выходу быстрее обычного. Никто не суетился, конечно. В этой комнате сидели профессионалы, а профессионалы умели покидать помещение с достоинством даже тогда, когда им отчаянно хотелось оказаться за дверью побыстрее. Лестер на пороге всё-таки не выдержал, поймал мой взгляд и молча показал два больших пальца. Потом заметил, что Сильвия смотрит именно в его сторону, мгновенно сделал вид, будто поправлял ремень, и исчез за дверью.

Когда замок мягко щёлкнул и мы остались вдвоём, Сильвия ещё какое-то время смотрела на карту. На маленькое пятно Симкарии, на Латверию, на Венгрию, на аккуратные линии будущих маршрутов. Потом она спросила, не оборачиваясь:

— Куда ты так спешишь, Дэвид?

— Никуда.

Она повернула голову.

— Правда?

— Я не предлагаю тебе завтра же надеть белое платье, не тащу к алтарю и не назначаю дату, не спросив твоего мнения. Я всего лишь собираюсь приехать к твоему отцу и честно сказать, что отношусь к тебе серьёзно. По-моему, для начала вполне разумно.

— К моему отцу, — повторила она.

— Да.

— К королю Симкарии.

— Я помню его должность.

Сильвия наконец отвернулась от карты и скрестила руки на груди.

— Ты понимаешь, что он может приказать тебя пристрелить, а потом ещё три дня обсуждать с министрами, насколько серьёзной дипломатической ошибкой это было?

— Не может.

— Какая уверенность.

— Во-первых, рядом со мной будет лучший телохранитель Европы. Во-вторых, я уже слишком заметный человек, чтобы меня можно было пристрелить без последствий и свести всё к несчастному случаю.

— Твой лучший телохранитель Европы в это время будет держать отцу пиджак.

— Тогда придётся говорить быстро.

Она наконец повернулась, её эмоции не подавались расшифровке. Сильвия подошла ближе, спокойно, можно сказать лениво. Встала передо мной так близко, что мне пришлось перестать делать вид, будто я контролирую ситуацию. Контроль вообще был переоценённой штукой. Особенно когда женщина, способная спрятать на себе небольшой арсенал, смотрит на тебя такими страшными глазами.

— Только ты должна помнить ещё кое-что, — сказал я.

— В твоей жизни всегда есть ещё кое-что.

— Я говорил тебе про Бэтси.

Сильвия замерла.

— Не продолжай, — сказала она.

— Я должен.

— Дэвид.

— Я не могу делать вид, что этого нет. После всего, что произошло, она слишком крепко ко мне привязана.

Рука Сильвии легла мне на воротник. В следующую секунду рубашка натянулась так, что птицы на груди, наверняка пожалели, что родились частью текстильного рисунка.

— Ты помнишь, чем закончился прошлый раз, когда ты сказал мне это?

— Помню.

— Плохо помнишь, потому что, если бы помнил хорошо, выбирал бы слова осторожнее.

— Я выбираю честные.

— Честные? — Она усмехнулась без веселья. — В прошлый раз ты тоже решил быть честным. Сказал, что не сможешь без неё. Что у тебя к ней не только ответственность, не только благодарность и не только эта проклятая телепатическая привязка. Ты сказал это мне в лицо, Дэвид. После того как я сидела рядом, радовалась твоему признанию и, как последняя дура, позволила себе поверить, что всё наконец стало чуть проще. Ты понимаешь, насколько близко я была к тому, чтобы тогда тебя действительно убить?

— Да.

— Ты опять говоришь это так, будто речь о неудачной сделке.

— Если бы я относился к этому как к сделке, я бы промолчал.

Она сжала воротник сильнее, но не дёрнула. Даже сейчас, злясь, она помнила, что мне всё ещё нельзя лишний раз давить на грудь и шею. Чёртова профессионалка.

— Ты только что объявил при всех, что собираешься говорить с моим отцом обо мне. А теперь напоминаешь про Бэтси.

— Потому что не хочу начинать с лжи.

— А кто просит тебя лгать? Я лишь хочу, чтобы ты был последовательным в своих решениях.

Я зажмурился и надавил пальцами на глаза.

— Я последователен, как бы странно это ни звучало. Я хочу быть с тобой. Именно поэтому собираюсь приехать к твоему отцу не как деловой партнёр, который между делом пользуется услугами его дочери в качестве телохранителя, а как мужчина, который не намерен прятаться и делать вид, будто между нами ничего нет.

Я опустил руку и посмотрел на неё.

— Но Бэтси от этого не исчезнет. Как и то, что я к ней чувствую. Когда между нами возникла та связь, мы оба оказались слишком уязвимы. Увидели чужие страхи, надежды, желания, всё то, что обычно прячут даже от самых близких. Я до сих пор не понимаю, как оно так переплелось и почему вместо отторжения появилась какая-то странная нежность, но получилось именно так. За считаные минуты мы узнали друг о друге больше, чем некоторые супруги успевают узнать за всю жизнь. А потом начались сеансы лечения, и с каждым разом эта связь становилась только глубже. Я не могу просто вырвать её из себя и сделать вид, будто ничего не произошло.

Сильвия молчала, и я продолжил, уже спокойнее:

— То, что я чувствую к тебе, ничуть не менее глубокое. Только оно возникло иначе. Не из одного тяжёлого момента и не из-за чужой силы в моей голове. Оно росло постепенно: из разговоров, ссор, поездок, работы, из того, как ты раз за разом оставалась рядом. Ты сама вырастила большую часть этих чувств, а остальное я честно дорастил сам. Поэтому я и не собираюсь выбирать удобную ложь, в которой одна из вас для меня ничего не значит.

Сильвия несколько секунд смотрела на меня так, будто прикидывала, выдержит ли моя шея ещё одно воспитательное усилие.

— Всё это очень похоже на то, что ты просто хочешь получить всё, как последний подлец.

Я не сразу ответил.

— Да, — сказал я наконец. — Наверное, хочу. Но не так, как какой-нибудь идиот с гаремными фантазиями и лишними деньгами. Я не хочу расставлять женщин по комнатам и считать себя победителем. Я просто оказался в ситуации, где от честного ответа никому легче не станет, а от лжи станет хуже всем. Я не могу вырезать Бэтси из себя приказом. И не могу отступить от тебя только потому, что всё стало сложно.

— Я до сих пор на тебя зла.

— Знаю.

Она отпустила мой воротник не сразу. Ещё пару секунд держала ткань в пальцах, словно решала, не придушить ли меня ею на месте, потом медленно разгладила складки, которые сама же оставила.

— По-другому ты, значит, не можешь.

— Не могу.

— Потому что она слишком крепко к тебе привязана.

— И потому что я к ней тоже.

Сильвия коротко выдохнула.

— Честный ублюдок.

— Лучшее из того, что я могу предложить.

Она отвернулась к карте, но не отошла. Встала рядом, плечом почти касаясь моей руки.

Я посмотрел на неё.

— Ты можешь отказаться, — сказал я. — Сейчас, завтра, в Симкарии, перед ним, перед моими людьми, как угодно. Я сказал о своих намерениях, а не отдал тебе приказ.

— Правда? А со стороны казалось, что ты уже всё решил. За себя, за меня и за половину Европы заодно.

— За Европу пока только в общих чертах. За тебя я ничего решать не собираюсь.

Она медленно покачала головой, после тихо и без резкости добавила.

— После такого признания ты мог бы дать мне хотя бы минуту. Просто минуту, Дэвид. Побыть счастливой, поверить, что между нами наконец-то всё стало чуть проще. А ты почти сразу сообщил, что в твоей жизни есть ещё одна женщина, без которой ты не можешь.

— Если бы я промолчал, стало бы хуже.

— Я знаю, почему ты не промолчал. В этом и проблема, ты поступил правильно, но мне всё равно больно.

Сильвия снова коснулась моего воротника, уже без прежней резкости, и поправила его двумя пальцами. Я перехватил её руку прежде, чем она успела отстраниться. Она не вырвалась, лишь посмотрела сначала на наши пальцы, потом на меня.

— Ты опасен не только тогда, когда строишь планы, — сказала она.

— Это комплимент?

— Навряд ли.

— Всё равно приму, так жить легче.

— Думаю, тебе и вправду подходит прозвище Счастливчик.

— Иногда, я и сам не понимаю, как мне может так везти.

На этот раз она всё-таки улыбнулась. И мне стало понятно, что в ближайшие пять секунд меня, скорее всего, не убьют. Я воспользовался окном возможностей так же, как пользовался любым другим редким шансом в этой жизни: быстро, нагло и с осознанием, что второго может не быть.

Я наклонился и поймал её губы.

Она ответила не сразу. Сначала будто проверила, насколько далеко я собираюсь зайти, потом свободной рукой ухватила меня за край этой несчастной гавайской рубашки и притянула ближе. Очень аккуратно, надо признать.

Глава 8

Клиника находилась на окраине Филадельфии, в бывшем офисном здании между складом автозапчастей и закрытой прачечной. На улице не было ни вывески, ни номера телефона. Только небольшая табличка на двери сообщала, что здесь работает медицинский центр благотворительного фонда Харрисона.

Томас заметил это ещё у машины и спросил, точно ли они приехали туда, куда нужно. Мать показала ему адрес на визитной карточке, потом ещё раз сверилась с номером здания. Ошибки они не нашли.

Внутри всё выглядело немного лучше. Светлые стены, ряд пластиковых стульев, стойка администратора и несколько старых журналов на столике. В углу стоял аппарат с водой, но стаканчиков рядом не оказалось. За стойкой сидела женщина лет пятидесяти и печатала что-то на машинке, почти не обращая внимания на посетителей.

Томас устроился возле стены, вытянул ноги и сразу почувствовал знакомый жар в ступнях. Он поднял ботинки и увидел на линолеуме две тёмные полосы. Резина снова начала плавиться.

— Подними ноги, — тихо сказала мать.

— Уже.

Он поставил их на металлическую перекладину под стулом.

Мать всё это время держала сумку на коленях и время от времени смотрела на часы. Она почти не спала последние дни, хотя упорно делала вид, что всё в порядке. Сегодня утром даже накрасилась и надела хорошее пальто, которое обычно берегла для церкви. Томас видел, как дрожали её пальцы, когда она застёгивала пуговицы, но ничего не сказал.

— Этот человек обещал встретить нас здесь, — произнесла она.

— Может, задержался.

— На сорок минут?

— Откуда я знаю.

Гарольд Лоуэлл появился у них дома три дня назад. Хороший костюм, аккуратная причёска, спокойный голос. Он представился сотрудником фонда, который помогал людям с редкими заболеваниями, и сразу объяснил, откуда узнал о Томасе. После пожара в автомастерской страховая компания запросила медицинские сведения, а один из врачей передал информацию специалистам фонда.

Мать долго не хотела пускать его в дом. Потом он назвал несколько симптомов, о которых они никому не рассказывали, и она всё-таки открыла дверь.

Разговор длился почти два часа. Лоуэлл не обещал полного излечения, но говорил, что в фонде уже сталкивались с подобными случаями. Некоторым пациентам удалось научиться контролировать состояние, другие после лечения вернулись к обычной жизни. Все расходы организация брала на себя.

На следующий день курьер привёз бумаги. Мать прочитала их несколько раз, хотя половина текста состояла из юридических формулировок, а вторая половина ссылалась на приложения, которых в конверте не было. Она хотела посоветоваться с адвокатом, но ближайший согласился посмотреть документы за двадцать пять долларов. После пожара, счетов от врачей и потери работы у Томаса, таких денег у них не осталось.

В итоге посовещавшись, они всё-таки подписали бумаги.

— Мистер Хейл?

Дверь в конце коридора открылась, и в приёмную зашел худой мужчина лет сорока в белом халате. Он сверился с папкой, которую держал в руке, и посмотрел на них.

Мать поднялась первой.

— Томас Хейл, это мой сын. А вы доктор Келлер?

— Да, всё верно. Прошу прощения, что пришлось ждать. У нас сегодня всё немного сдвинулось из-за срочного пациента.

Он говорил спокойно и доброжелательно, хотя выглядел уставшим. Томасу даже стало немного неловко за прежние подозрения. Мать тоже заметно расслабилась.

— Мистер Лоуэлл обещал встретить нас здесь, — сказала она. — Мы уже начали думать, что ошиблись адресом.

— Гарольд должен был предупредить, что его вызвали к другой семье. Он передал мне ваши документы и подробно описал ситуацию. Не переживайте, вы приехали куда нужно.

Доктор отступил в сторону и жестом пригласил их в коридор.

— Проходите, для начала просто поговорим. Никаких страшных процедур проводить не будем, мне нужно понять, что именно происходит с Томасом.

Кабинет оказался просторнее приёмной. У окна стоял письменный стол, вдоль стены тянулись шкафы с медицинскими книгами, рядом с кушеткой находился небольшой столик с приборами. Ничего особенно пугающего там не было, хотя Томас сразу заметил камеру под потолком и толстую дверь.

Доктор Келлер предложил матери кресло, а Томасу указал на стул возле стола. Затем открыл папку и несколько секунд просматривал записи.

— Ну что, молодой человек, рассказывайте. Не пытайтесь подбирать правильные слова, говорите, как есть. Когда вы впервые заметили, что с вами происходит что-то необычное?

— Около трёх недель назад. Я утром взял кружку, и она треснула у меня в руке, после чего загорелась скатерть.

— Вы обожглись?

— Вообще ничего не почувствовал, только рука была горячая.

— Насколько горячая?

Томас пожал плечами.

— Мне тогда было не до термометра. Кружка развалилась, кофе разлился, мать начала тушить скатерть. Ситуация не располагала, так сказать.

Доктор слегка улыбнулся.

— В такой момент и вправду мало кто станет проводить измерения. А после этого что-нибудь болело? Ладонь, пальцы, запястье?

— У меня даже кожа не покраснела.

— Мы сначала решили, что дело в плите или проводке, — вмешалась миссис Хейл. — Вызвали мастера, он всё проверил и сказал, что в доме никаких неисправностей нет. А через несколько дней произошёл случай в мастерской.

Келлер повернулся к Томасу.

— Расскажете?

Томас провёл ладонями по коленям. При одном воспоминании о мастерской настроение снова испортилось.

— Я менял тормозные колодки на машине. Обычная работа, я её много раз делал. Взял ключ и почувствовал, что металл становится мягким. Сначала подумал, что инструмент просто выскальзывает, а потом увидел, что он гнётся у меня в пальцах.

— И вы его бросили?

— Конечно бросил, он прожёг резиновый коврик и оставил след на бетоне. Мистер Боуэн начал орать, что я что-то сломал или притащил в мастерскую какую-то химическую дрянь.

— Ваш начальник?

— Бывший начальник.

В голосе Томаса появилось раздражение.

— Он выгнал меня ещё до того, как пожарные уехали. Если бы я мог это хоть как-то контролировать, мистер Боуэн не решил бы, что я решил спалить его мастерскую.

Мать положила руку ему на плечо.

— Томас, успокойся.

— Я спокоен.

— Твоё раздражение, не особо похоже на спокойствие.

— Молодой человек, вам не за что себя винить, — вмешался Келлер. — Вы не понимали, что происходит, и не могли это остановить. На вашем месте любой бы испугался или разозлился. Как я понимаю, после этого случая приступы стали происходить чаще?

Томас помолчал, затем кивнул.

— Практически каждый день.

— Последние дни он спит в ванной, — добавила мать. — Я кладу ему под руки мокрые полотенца, но они быстро высыхают. Иногда приходится менять их до самого утра.

Келлер нахмурился и сделал несколько записей.

— Температуру тела измеряли?

— Утром было тридцать девять и две, — ответила миссис Хейл. — Вчера почти сорок. Но он говорит, что чувствует себя нормально.

— Не совсем нормально, — возразил Томас. — Иногда голова кружится и становится трудно соображать.

— Тошнота, слабость, боль в мышцах есть?

— После сильного приступа хочется спать, и руки немного дрожат.

— Вот, уже намного понятнее, — сказал Келлер. — Такие подробности важны. Не стесняйтесь говорить обо всём, даже если вам кажется, что это мелочь. Мы пока только собираем общую картину.

Миссис Хейл подалась вперёд.

— Доктор, скажите честно, вы уже сталкивались с подобным?

— Не с точно таким же случаем, но с похожими проявлениями. У некоторых пациентов менялась температура тела, у других возникали проблемы с электрическими приборами или металлом.

— Вы смогли им помочь? Вы сможете помочь Томасу?

Келлер закрыл ручку колпачком и отложил её.

— Мы приложим максимум усилий. Но сразу скажу: я не хочу обещать полное излечение, или правильнее будет сказать, не могу. Речь идёт об особенности организма, которую наука обнаружила совсем недавно. Но, в любом случае, Томаса можно научить контролировать своё состояние и не бояться навредить окружающим.

Мать нахмурилась.

— Значит, это останется с ним навсегда?

— Пока рано говорить об этом. Сначала нужно понять, что запускает приступы, как быстро растёт температура и способен ли Томас остановить процесс самостоятельно. После этого уже можно обсуждать лечение.

Томас посмотрел на врача.

— А побыстрее с этим разобраться никак нельзя?

— Спешка в таких делах, может лишь сильнее усугубить ситуацию. Сейчас, мы ведь даже не знаем, что может произойти во время следующего приступа. Нам нужно больше данных для анализа, а это немалое количество времени на наблюдение.

— Хотелось бы более существенной помощи, чем обычные наблюдения.

Он ответил резче, чем собирался. Жар в груди сразу усилился, и Томас сжал пальцы, стараясь успокоиться.

Келлер заметил это.

— Всё в порядке, здесь вы можете злиться сколько угодно молодой человек. Последние недели у вас были тяжёлыми.

— Я не злюсь.

— Пусть будет так.

Томас отвёл взгляд, доктор говорил мягко и не давил, от чего становилось лишь неприятнее.

— Мне нужно увидеть проявление, — продолжил врач. — Не надо пытаться расплавить стол или показать свой максимум. Достаточно немного нагреть небольшой предмет.

Он достал из ящика металлическую ложку и положил её перед Томасом.

— Попробуете?

Мать сразу напряглась.

— Это безопасно?

— Да, миссис Хейл. Я рядом, оборудование готово, и мы остановимся, как только Томас почувствует себя хуже.

Томас взял ложку и сжал её в ладони, но ничего не произошло.

— Я не умею делать это по желанию.

— Вспомните, что вы чувствовали перед последним приступом. Не заставляйте себя, просто сосредоточьтесь на ощущении.

— Моё внимание тогда было направлено, не на ощущения, а на последствия.

— Что-то всё равно должно было остаться в воспоминаниях, может это был гнев, может злость, а может банальное раздражение.

Томас закрыл глаза, пытаясь вспомнить подробности. Он не любил свою работу, перед мастерской он обычно чувствовал тяжесть в груди, затем жар поднимался к плечам и расходился по рукам.

— Не получается.

— Ничего страшного, можем сделать паузу.

— Я сделаю это.

Мать посмотрела на него.

— Томас, не надо ничего доказывать.

— Я никому ничего не доказываю.

Он сильнее сжал ложку и вспомнил мистера Боуэна, который орал на него при всех рабочих. Вспомнил врачей, отказывавшихся помочь, и ночи в ванной. Сначала Томас почувствовал тепло в пальцах, а затем ложка начала размягчаться. Когда он открыл глаза, её поверхность уже потемнела.

Мать резко отодвинулась.

Томас заметил это движение и сразу разжал руку. Ложка упала на стол, прожгла лежавший под ней лист бумаги и оставила чёрный след на дереве.

Несколько секунд никто не говорил, после, доктор взял щипцы, переложил ложку в керамический лоток и посмотрел на прибор со стрелкой.

— Очень хорошо, этого более чем достаточно.

— Что именно хорошо? — спросил Томас. — Что я испортил вам стол?

— Этот стол переживал и более неприятные злоключения молодой человек. Главное, что вы смогли вызвать реакцию и остановились сами.

— Меня боится собственная мать, конечно, я остановлюсь, увидев это.

Миссис Хейл побледнела.

— Это было слишком неожиданно.

— Да я вижу.

— Томас, пожалуйста не закатывай истерик при враче.

Он отвернулся, чувствуя, как жар снова поднимается.

Келлер выдержал небольшую паузу.

— Вы оба имеете право бояться, — сказал Келлер. — Это не делает вас плохой матерью, миссис Хейл, и не означает, что с Томасом что-то не так. Вы столкнулись с тем, чего пока толком не понимают даже врачи. От обычной семьи трудно требовать, чтобы она сразу знала, как себя вести.

— Не думаю, что ваше сочувствие сейчас особенно поможет, — сказал Томас. — Лучше скажите, что нам делать.

— Томас, хватит, — одёрнула его мать.

— Ничего страшного, миссис Хейл. Молодой человек прав.

Келлер повернулся к Томасу.

— Сейчас вам необходимы постоянное наблюдение и спокойная обстановка. Нужно точно определить, что вызывает приступы, насколько быстро повышается температура и можете ли вы остановить процесс до того, как пострадаете вы сами или кто-нибудь рядом. Поэтому я предлагаю оставить вас в клинике на несколько дней.

Миссис Хейл выпрямилась.

— На несколько дней? Мистер Лоуэлл говорил, что и одного осмотра хватает, чтобы начать лечение.

— Мистер Лоуэлл не врач. Он мог лишь передать нам сведения и привезти вас на первичный осмотр. Я уже увидел достаточно, чтобы сказать с уверенностью: одного приёма здесь будет мало. Нам нужно посмотреть, что происходит во время сна, как организм реагирует на усталость, лекарства и резкую смену температуры.

— Мы не готовились оставаться, — сказала она. — У нас даже вещей с собой нет.

— На первое время здесь есть всё необходимое. Сегодня вы сможете побыть с сыном и помочь ему устроиться, а потом съездите домой за одеждой и сами немного отдохнёте. Завтра утром мы перевезём Томаса в основной корпус.

Томас посмотрел на врача.

— Палата находится не здесь?

— Нет, основной корпус расположен за городом. Там есть нужное оборудование и специалисты, но направлять туда каждого человека, которого рекомендуют фонду, мы не можем. Сначала врач должен убедиться, что пациенту действительно требуется специальное наблюдение.

Томас покосился на почерневшую ложку.

— Теперь убедились?

— Более чем, обычная болезнь не позволяет плавить металл голой рукой. Вы определённо относитесь к тем пациентам, для которых создавалась эта программа.

— Хорошо, — сказала миссис Хейл. — Если нужно наблюдение, мы готовы. Главное, чтобы ему действительно помогли.

— Для этого мы здесь и работаем.

Келлер нажал кнопку под столом.

— Сейчас медсестра возьмёт кровь, проверит давление и температуру. После проявления способности я бы не стал нагружать Томаса дополнительными пробами. Всё остальное сделаем после того, как он отдохнёт.

Через минуту в кабинет вошла медсестра с подносом. На нём лежали пробирки, шприц, перевязочные материалы и несколько запечатанных пакетов. Она поздоровалась с миссис Хейл, представилась Мэри и поставила поднос рядом с Томасом.

— Положите руку сюда. Сначала возьмём две пробирки крови, потом введём немного физраствора с успокоительным. Давление, как и температура, у вас завышены, вам нужно отдохнуть.

— Успокоительное обязательно? — спросил Томас.

— Обязательно, молодой человек — ответил Келлер. — Сейчас важно снять излишнее напряжение.

Томас посмотрел на свои руки.

— Наверное, мне это и вправду нужно. Последнее время меня раздражает любая мелочь. Раньше такого не было. Или было, но я хотя бы мог сдержаться.

— Постоянное недосыпание уже само по себе делает человека раздражительным, — сказал Келлер. — Добавьте страх, потерю работы и необходимость следить за каждым движением. Многие на вашем месте чувствовали бы себя не лучше. Сегодня вам в первую очередь нужно выспаться.

— Пожалуй, вы правы.

— Значит, с этого и начнём. Отдых проблему не решит, но организму будет проще прийти в себя.

Медсестра перетянула руку Томаса жгутом и взяла кровь. После второй пробирки она присоединила к игле небольшой шприц.

— К нам недавно поступил новый препарат, — сказала она. — Он действует довольно быстро, поэтому не удивляйтесь, если сильно захочется спать.

— А побочные эффекты есть?

— Сонливость, небольшая слабость, иногда сухость во рту. Ничего опасного.

Она ввела препарат и вынула иглу. Томас почувствовал, как жар постепенно уходит из рук, а на смену ему приходит тяжесть.

— Вот и всё, — сказала Мэри, наклеивая пластырь. — Посидите минуту и не вставайте резко.

Келлер проводил их по коридору. Палата оказалась небольшой, но чистой: кровать, тумбочка, кресло для посетителя, шкаф и отдельная ванная. Из широких решёток под потолком шёл прохладный воздух.

— Здесь температуру держат ниже, чем в остальных помещениях, — объяснил доктор. — При необходимости сможем опустить её ещё на несколько градусов. Ночью за показателями будет следить дежурная медсестра.

Миссис Хейл проверила постель, заглянула в ванную и осмотрела шкаф. Увиденное её устроило.

— Ему точно ничего не понадобится?

— До утра, точно ничего, условия как видите, у нас хорошие. Ужин принесут сюда. Если состояние изменится, мы сразу вам позвоним.

— А он сможет позвонить мне сам?

— После ужина, если не уснёт, обязательно позвонит.

Томас сел на кровать и провёл ладонью по покрывалу. Препарат и вправду действовал быстро. Хотелось лечь и хотя бы ненадолго закрыть глаза.

— Мам, съезди домой, — сказал он. — Возьмёшь одежду и вернёшься утром. Сегодня уже не приезжай, сама нормально выспись.

Она посмотрела на Келлера.

— С ним точно всё будет в порядке?

— Даю вам слово, миссис Хейл. Сегодня Томас будет находиться под постоянным наблюдением.

Она всё ещё не хотела уходить. Что-то в происходящем её беспокоило, но усталость мешала разобраться в этом чувстве.

— Хорошо, тогда я приеду завтра с вещами.

— Вот и договорились, — сказал Томас. — Со мной здесь ничего не случится.

Мать села рядом, поправила ему волосы и приложила ладонь ко лбу. Обычно Томас раздражался из-за этой привычки, но сейчас промолчал.

— Не спорь с врачами.

— Постараюсь.

Она улыбнулась и поцеловала его в висок.

Келлер проводил миссис Хейл до приёмной, ещё раз записал домашний номер и пообещал связаться с ней после первых анализов. Машина фонда уже ждала у входа. Водитель открыл перед ней дверь, помог сесть и повёз обратно в город.

Когда доктор вернулся в палату, Томас уже спал. Одна рука свесилась с кровати, дыхание было ровным. Медсестра проверила пульс и поправила датчик на его груди.

— Доза достаточная? — спросил Келлер.

— На четыре часа хватит, при необходимости можно добавить во время перевозки.

— Не понадобится, машина будет здесь до шести.

Он подошёл к окну и опустил жалюзи.

— Управляющий сказал подчистить это место, настало время уезжать. В этом районе мы набрали достаточно испытуемых, задерживаться дальше нет смысла.

Медсестра сделала отметку в карте.

— А мать?

— Ею займутся другие.

— Какой у него номер?

Мэри посмотрела в верхнюю строку карты.

— Четырнадцатый, Томас Хейл, семнадцать лет.

Келлер ещё раз взглянул на спящего парня.

— Четырнадцатый оказался интереснее остальных. Выраженный энергетический тип и почти никакого вреда для собственного организма. Сегодня нам повезло.

***

Боливар Траск не любил подземные лаборатории. Не из-за тесноты или отсутствия окон. Просто за несколькими бетонными перекрытиями люди слишком быстро забывали, что наверху продолжают действовать обычные законы.

Он прошёл последний пост, спустился по металлической лестнице и остановился у жёлтой линии, отделявшей наблюдательную площадку от испытательного зала.

Страж стоял в центре помещения, окружённый кабелями, лесами и передвижными рабочими платформами. Почти шесть метров металла и гидравлики. Внешнюю броню успели установить лишь наполовину, поэтому из-под панелей виднелся каркас, приводы и толстые жгуты проводов. На месте лица находился вытянутый оптический блок с несколькими рядами линз.

На чертежах машина выглядела понятной. Большой, но всё же обычный механизм, каждую деталь которого можно было измерить и рассчитать. В готовом виде она производила совсем другое впечатление, и Траск этим впечатлением не был удовлетворён.

— Основное питание подключено, — доложил инженер из операторской. — Давление в гидравлической системе в норме. Управляющие цепи отвечают без задержек.

Рядом с Траском стоял Стивен Лэнг. Строгий серый костюм, аккуратная стрижка, ни одного лишнего движения. Среди инженеров и техников он выглядел чужим, хотя чувствовал себя здесь увереннее большинства присутствующих.

— Обновлённый пакет распознавания загрузили? — спросил он.

— Да, доктор Лэнг. Предварительная проверка завершена.

— Мы ещё не закончили калибровку, — напомнил Траск.

Лэнг повернул к нему голову.

— Готовность системы составляет девяносто два процента.

— У нас есть целых восемь процентов недоработок, мистер Лэнг. Это довольно большая цифра, для столь точной техники.

— Они относятся к второстепенным режимам и не должны повлиять на сегодняшнее испытание.

— Не должны или не повлияют?

Лэнг ничего не ответил. В последние месяцы он всё чаще разговаривал с Траском как с излишне осторожным подчинённым, которого приходится подталкивать к работе. Прямой доступ к инвесторам, связи в Пентагоне и должность заместителя руководителя программы явно не пошли ему на пользу. Лэнг начал зарываться, требовал ускорить испытания и всё реже считал нужным согласовывать решения.

Траску это не нравилось, очень не нравилось. Нужно было поговорить с определёнными людьми и попытаться выправить ситуацию, пока Лэнг окончательно не решил, что может распоряжаться проектом единолично. Правда, сделать это будет непросто. Стражами заинтересовалось слишком много влиятельных людей, к которым Лэнг имеет доступ: военные, чиновники, промышленники и несколько крупных дельцов, привыкших получать результат в установленные ими сроки.

Траск снова посмотрел на машину.

Изначальная идея была простой. Если полиция сталкивается с человеком, способным голыми руками поджечь здание или пройти сквозь стену, обычные методы задержания перестают работать. Испуганный патрульный начинает стрелять, собирается толпа, появляются первые жертвы. Страж должен был убрать из этой цепочки страх и человеческую ошибку: обнаружить мутанта, выдержать воздействие его способности и провести задержание с минимальным риском для всех участников.

Именно поэтому Траск согласился на испытания с живыми людьми. Правда, представлял он их совсем иначе.

Дверь в дальнем конце зала открылась. Двое охранников в теплоизолирующих костюмах ввезли каталку. На ней лежал молодой парень, пристёгнутый ремнями за запястья, локти, грудь и ноги. Волосы прилипли ко лбу, лицо блестело от пота, а воздух над телом слегка дрожал от жара.

Траск посмотрел на врача, сопровождавшего каталку.

— Почему он в сознании?

— Частично в сознании, — уточнил тот. — При глубокой седации температура начала быстро подниматься. Мы уменьшили дозу, после этого показатели стабилизировались.

— Его имя?

Врач замялся и заглянул в карту.

— Объект четырнадцать, Томас Хейл.

Каталку поставили в размеченной зоне рядом с тремя манекенами. По обе стороны от них заняли места сотрудники в защитных костюмах.

— Я не одобрял присутствие людей в испытательном секторе, — сказал Траск.

— Система должна отличить цель от обычного человека в реальных условиях, — ответил Лэнг. — Иначе мы проверим только способность машины двигаться по прямой.

— Для этого можно было использовать специальные манекены.

— Манекены не дышат, не двигаются и не испытывают страха. Пакет распознавания анализирует несколько десятков параметров.

Траск посмотрел на операторскую.

— Проверьте аварийное отключение.

— Основной и резервный каналы открыты, — доложил инженер. — Механическое отсечение гидравлики готово.

Лэнг взял микрофон.

— Начинаем испытание семьдесят два. Режим обнаружения и захвата. Ограничение усилия на минимальном значении.

В трансформаторах усилился гул. Сначала загорелись линзы оптического блока, затем дрогнула правая кисть машины. Гидравлические насосы набрали давление, приводы один за другим пришли в движение. Страж медленно выпрямился, перенося вес с опорной рамы на собственные ноги.

Томас открыл глаза и несколько секунд пытался понять, где находится. Потом увидел машину.

— Что это такое?

Никто не ответил, он повернул голову к врачу.

— Где моя мать?

Врач отвёл взгляд.

Оптический блок Стража начал поворачиваться. Линзы прошлись по сотрудникам в защитных костюмах и остановились на каталке. На центральном экране появлялись результаты анализа, но рамка вокруг Томаса оставалась жёлтой.

— Цель не определена, — сообщил оператор. — Система фиксирует аномальные показатели, но данных недостаточно.

— Увеличьте чувствительность на десять процентов, — приказал Лэнг.

— Сигнал нестабилен, возможны ложные срабатывания.

— Увеличьте.

Траск хотел возразить, но решил посмотреть, как система справится с изменением параметров.

Температура в зале продолжала расти. Ремни на запястьях Томаса потемнели, металлическая рама каталки начала нагреваться. Один из сотрудников заметил это и отступил на полшага.

Страж сразу повернул голову в его сторону, затем снова навёл оптику на Томаса.

Жёлтая рамка на экране стала красной.

— Цель подтверждена, — доложил оператор.

Машина сделала первый шаг. Пол под ногами ощутимо дрогнул. Второе движение вышло увереннее, и ещё через несколько секунд Страж остановился перед каталкой.

Томас попытался освободить руки.

— Уберите от меня этого чёртового робота!

Правая кисть машины опустилась.

— Захват на двадцати процентах, — произнёс оператор.

Металлические пальцы сомкнулись вокруг рамы. Сталь заскрипела и начала прогибаться.

— Давление выше расчётного, — сказал Траск.

— Система фиксирует сопротивление цели, — ответил инженер.

— Он привязан, это не сопротивление.

— Алгоритм учитывает повышение температуры и деформацию металла.

— Снизьте усилие.

Оператор потянулся к панели, но в этот момент ремни на руках Томаса вспыхнули. Он дёрнулся, вырвал правую руку и схватился за ближайший металлический палец, пытаясь оттолкнуть его от себя.

Броня под ладонью быстро потемнела, а затем начала краснеть.

На экране появилась предупреждающая надпись.

— Зафиксирована атака на исполнительный механизм.

— Сбросьте настройки! — приказал Траск.

Оператор не успел ничего сделать, страж резко поднял каталку. Томаса вместе с ремнями бросило в сторону, рама ударилась о бетон и перевернулась. Машина шагнула вперёд и опустила ладонь, прижав его к полу.

Раздался хруст.

— Отключить питание! — крикнул Траск.

Оператор ударил по клавише аварийного сброса, но страж не отреагировал.

— Основной канал не отвечает!

— Резервный!

— Команды не проходят. Управление приводами зависло!

Траск бросился к аварийной панели возле жёлтой линии. Лэнг остался на месте и продолжал смотреть на показания экранов.

— Усилие растёт, — сообщил инженер. — Тридцать процентов. Тридцать два.

— Отсекайте питание!

Техник у боковой стены сорвал пломбу и всем весом потянул длинный механический рычаг. Контакты разомкнулись, насосы начали останавливаться один за другим. Гул быстро стих, давление в системе упало, и рука Стража наконец замерла.

Несколько секунд никто не двигался. Затем врач и двое охранников бросились к Томасу. Поднять металлическую ладонь вручную они не могли, поэтому техникам пришлось подогнать подъёмник и закрепить тросы на запястье машины.

Когда руку Стража удалось приподнять, открывшаяся картина заставила одного из охранников отвернуться. Левая кисть Томаса была полностью раздроблена, предплечье сломано в нескольких местах. Разорванная одежда пропиталась кровью, из раны торчали осколки костей. От более тяжёлых повреждений его спасла каталка: рама прогнулась под давлением и приняла на себя часть веса, не позволив машине раздавить грудную клетку.

Врач быстро опустился рядом, проверил пульс и дыхание.

— Жив, кисть и предплечье раздроблены, возможны переломы рёбер. Нужна срочная операция.

Он начал накладывать тугую повязку.

— Уносите, — приказал Траск. — И немедленно вызовите хирурга.

Каталку уже нельзя было использовать. Томаса переложили на носилки и понесли к выходу. Он пришёл в себя на несколько секунд, застонал и снова потерял сознание.

Траск проводил его взглядом, затем повернулся к Лэнгу.

— Это было минимальное усилие?

— Ограничитель сработал неправильно.

— Он вообще не сработал.

— Программная ошибка, довольно ценная. Мы разберём журналы и исправим алгоритм.

— Машина чуть не убила привязанного подростка.

— Этот подросток за несколько секунд повредил броневую пластину, рассчитанную на воздействие промышленной горелки.

— Он пытался защититься.

Лэнг оторвался от экранов и посмотрел на него.

— Именно поэтому мы проводим испытания, доктор Траск. Чтобы выяснить, как поведёт себя система при сопротивлении цели. Следующая версия уже не допустит такой ошибки.

— Следующего испытания не будет, пока мы не установим полноценные механические ограничители. Независимые от программы и основного питания.

— Это задержит график минимум на месяц.

— Мы сильно опережаем график, эта задержка не сыграет серьёзной роли.

— Эта задержка может не понравиться очень серьёзным людям, мистер Траск.

С верхней галереи послышались шаги. Дональд Пирс спустился по лестнице и подошёл к жёлтой линии. Он наблюдал за испытанием с самого начала, но вмешиваться не торопился. Правая рука была скрыта перчаткой; при движении пальцев из-под ткани доносился тихий механический скрип.

Пирс остановился перед неподвижным Стражем и осмотрел повреждённую кисть.

— Впечатляющий результат.

— Машина едва не убила испытуемого, — сказал Траск.

— Но обнаружила его среди остальных и правильно определила характер угрозы.

— Если после обнаружения она ломает цель пополам, пользы от распознавания немного.

Пирс взглянул на продавленную каталку.

— Насколько я помню, прежние вычислительные блоки не справлялись с обработкой данных?

— Справлялись, но с заметной задержкой, — ответил Лэнг. — После замены скорость распознавания выросла почти втрое. Система одновременно анализирует больше параметров и быстрее корректирует движения.

— Кто разрешил замену? — спросил Траск.

— Я.

— Что именно вы поставили?

— Промышленные модули Aegis Vector-16. В каждом по четыре новых шестнадцатибитных процессора MOS, объединённых в параллельный блок. Их разрабатывали для автоматизированных производственных линий, медицинского оборудования и транспортных систем. Мы изменили программную часть и установили восемь модулей вместо старого вычислительного комплекса. Партия прошла через двух посредников и подрядчика в Мэриленде.

Траск посмотрел на него внимательнее.

— Я запрещал устанавливать новые компоненты без моего согласия.

— Это не экспериментальное военное оборудование, доктор Траск, — вмешался Пирс. — Обычная серийная продукция Aegis Industries. Её свободно закупают заводы, госпитали и транспортные компании.

— Миллер умеет считать собственные товары.

— Мистер Миллер продаёт процессоры тысячам компаний по всему миру. Даже при его известной склонности всё контролировать он не способен проследить, куда попадёт каждый вычислительный модуль после нескольких перепродаж.

— Вы в этом уверены?

— Вполне.

Траск снова повернулся к Стражу. На раскалённом пальце темнело повреждённое покрытие. Техники уже отсоединили часть кабелей и проверяли приводы, стараясь не смотреть на кровь, оставшуюся под рукой машины.

— Все испытания остановить, — сказал он. — До моего письменного разрешения Стража не включать.

Лэнг ничего не ответил. Пирс достал из внутреннего кармана пальто тонкую папку и протянул Траску.

— В таком случае вам стоит ознакомиться с обновлённым графиком программы. Через три дня нам предстоит полевое испытание, от результата которого зависит дальнейшее финансирование. Проведём его, а после вернёмся к вопросу о приостановке работ.

На обложке было напечатано:

ПОЛЕВОЕ ИСПЫТАНИЕ

ОСНОВНОЙ ОБЪЕКТ: ШОУ, СЕБАСТЬЯН

СОПУТСТВУЮЩИЙ ОБЪЕКТ: ШАНТЕЛЬ, ЛУРДЕС

Траск раскрыл папку. Внутри находились схема загородного дома, маршруты охраны, фотографии мужчины в дорогом костюме и молодой темноволосой женщины. Следом шло описание известных способностей, предполагаемые способы подавления и расчёт допустимых потерь.

Он пролистал несколько страниц и поднял взгляд.

— Когда вы собирались сообщить мне об этом?

— Сейчас и сообщаем, — ответил Пирс.

— Вы собираетесь напасть на частный дом, захватить известного промышленника и его спутницу. На полевое испытание это похоже меньше всего.

— Формулировки можно обсудить после операции.

Траск закрыл папку.

— Машина не готова. Вы только что видели, что происходит при первой же непредусмотренной реакции цели.

— Именно поэтому у вас есть три дня.

— За три дня невозможно исправить систему управления, установить механические ограничители и провести полноценную проверку.

— Значит, придётся определить, без чего можно обойтись.

— Я не дам разрешения на использование Стража.

Пирс забрал папку из его рук и аккуратно поправил край перчатки.

— Нам не требуется ваше разрешение, доктор. Лэнг уже уполномочен продолжить программу, если вы откажетесь участвовать. Вы можете за три дня довести машину до состояния, которое считаете приемлемым, или мы выпустим её в том виде, в каком она находится сейчас.

Траск посмотрел на Лэнга, тот не отвёл взгляда.

— Вы понимаете, сколько людей она может убить?

— Поэтому, — спокойно ответил Пирс, — я и советую вам не тратить оставшееся время на споры.

***

На карте Соединённых Штатов было сорок семь красных отметок.

Дуган некоторое время изучал их, затем перевёл взгляд на фотографии, разложенные перед ним. На них были изображены люди, умеющие явно больше, чем положено простому человеку.

— И это только подтверждённые случаи? — спросил он.

Джаспер Ситуэлл поправил очки и сверился с заметками.

— За последние полгода. Неподтверждённых примерно втрое больше, но там много мусора: газетные выдумки, семейные ссоры, последствия наркотиков и обычные преступления, которым свидетели пытаются найти необычное объяснение. Мы оставили только случаи, где есть медицинские документы, несколько независимых показаний или материальные следы.

— Всё равно многовато.

— Хуже всего, что число продолжает расти. Большая часть информации не выходит за пределы местной полиции. Семьи скрывают произошедшее, врачи меняют диагнозы, шерифы не хотят объяснять начальству, почему у них подозреваемый прошёл сквозь стену участка.

— Иначе говоря, кто-то заметает следы, — заметил Генри Питер Гирич.

Он сидел по другую сторону длинного стола. Перед ним лежала аккуратная стопка документов. Молодой для своего положения, сухой, подтянутый и неприятно спокойный.

Фьюри продолжал листать ежемесячный обзор.

— Ксавьер?

— Часть следов действительно ведёт к его школе, — ответил Ситуэлл. — Несколько семей переехали в округ Вестчестер вскоре после происшествий. Ещё двоих подростков забрали его люди. Но большую часть случаев школа не объясняет. Есть независимые группы, религиозные общины и несколько частных благотворительных организаций.

Он перелистнул страницу.

— Aegis тоже продолжает принимать людей с необычными медицинскими показателями. Обычно контакт начинается через их клиники или программы трудоустройства. После этого семьи меняют место жительства и пропадают из нашего поля зрения. Позже мы несколько раз замечали похожих людей на предприятиях Миллера, но подтвердить личности удалось лишь в двух случаях.

— Почему только в двух?

— Компания оформляет всё законно. Новое жильё, работа, медицинская страховка, иногда смена фамилии по вполне официальным основаниям. Доступ к личным делам ограничен, а внутренние клиники Aegis не передают сведения без судебного решения. Людей с заметными физическими изменениями на публике практически не показывают. Они работают на закрытых предприятиях, складах или в исследовательских центрах с пропускным режимом.

— Миллер собирает мутантов, — сказал Гирич. — Даже сюда успел дотянуться.

Дуган откинулся на спинку кресла.

— Миллер собирает всех, кого остальные выбросили на улицу. Он главный мусорщик Нью-Йорка: ветераны, инвалиды, бывшие заключённые, инженеры с уничтоженной репутацией. Мутанты под его требования подходят почти идеально.

— И это должно нас успокоить?

— Не думаю, но не стоит изображать из себя пророка только потому, что заметил очевидное.

Гирич проигнорировал выпад.

— Он предоставляет им жильё, документы, медицинскую помощь и защиту собственной службы безопасности. После устройства в Aegis их перемещения контролируются, контакты с внешним миром сокращаются, а личные дела становятся недоступны даже федеральным ведомствам.

— Контролируются? — переспросил Фьюри.

Ситуэлл слегка помедлил.

— Это формулировка мистера Гирича. Прямых доказательств принудительного удержания нет. Скорее наоборот: несколько человек отказывались разговаривать с нашими агентами и требовали адвоката Aegis. Судя по всему, они находятся там добровольно.

— Добровольно пока их интересы совпадают с интересами Миллера, — сказал Гирич.

— У вас есть доказательства, что он использует их способности? — спросил Фьюри.

— Вещественных нет, — признал Ситуэлл. — Есть косвенные признаки. На некоторых закрытых объектах изменили требования к технике безопасности, усилили вентиляцию, установили теплоизоляцию и экранирование, не соответствующие заявленному назначению зданий. Несколько сотрудников проходили обследования, которые не входят в обычные корпоративные программы. Но само по себе это ничего не доказывает. Aegis занимается опасными технологиями и имеет право оборудовать свои лаборатории, как угодно.

Гирич положил ладонь на папку.

— Он явно готовится к чему-то серьёзному. Вопрос в том, к чему именно и как мы можем использовать уже собранные сведения.

— Использовать для чего? — спросил Дуган. — Чтобы ворваться в клинику и потребовать показать всех уродов?

— Чтобы получить рычаг давления. Миллер скрывает от государства потенциально опасных людей.

— Он скрывает медицинские сведения сотрудников, это не преступление.

— Если среди них есть телепаты, способные читать мысли федеральных чиновников, вопрос выходит за пределы врачебной тайны.

Фьюри постучал пальцем по закрытой папке.

— То, что у нас есть сейчас, годится для наблюдения, но не для обвинения. Ни одного подтверждённого похищения, ни одного человека, который заявил бы, что его удерживают против воли, ни одного доказанного применения способности по приказу Миллера. Если попытаемся надавить сейчас, его юристы разнесут дело раньше, чем оно дойдёт до суда.

— Тогда нужно получить доказательства.

— Получайте, я буду этому очень рад, только делайте это законно. Ну или в той мере скрытно, чтобы это выглядело законно.

Гирич посмотрел на него.

— Вы прекрасно понимаете, что законными методами внутрь его структуры не попасть.

— Мне казалось ЩИТ довольно профессионален, чтобы не прибегать к методам на которые вы намекаете мистер Гирич. — Фьюри не дал ему возможности ответить. — Продолжим.

Ситуэлл опустил взгляд к бумагам.

— Есть ещё один момент. По данным наших аналитиков, есть немалая вероятность, что люди Aegis не просто прячут мутантов. Они обучают их контролировать способности. Несколько случаев, которые раньше сопровождались пожарами, перебоями электричества или разрушениями, после устройства в компанию прекратились.

— Откуда сведения? — спросил Фьюри.

— Страховые отчёты, полицейские сводки и счета за ремонт. До контакта с Aegis происшествия повторялись каждые несколько недель. После переезда, ничего подобного замечено не было.

— Значит, Миллер делает то, что должно было делать государство — сказал Дуган.

— Скорее формирует подготовленные кадры, — возразил Гирич. — Человек, которого научили пользоваться силой, намного опаснее. Мы должны увеличить приоритет Aegis и продумать силовые методы решения проблемы, я настаиваю на этом.

— По такой логике нам следует закрыть все армейские учебные лагеря.

— Армия подчиняется государству.

— Ну-ну.

Ситуэлл кашлянул, скрывая смешок. Гирич даже не посмотрел в его сторону.

— Щ.И.Т. является международной службой безопасности, — продолжил он. — Мы отвечаем перед правительствами стран-участниц. Aegis – частная структура, принадлежащая одному человеку.

— Ага, — сказал Дуган. — Поэтому у нас есть летающий авианосец, который ни одно из этих правительств не может нормально проинвестировать.

Гирич повернулся к Фьюри.

— Миллер никому не подотчётен и распоряжается вооружённой организацией, численность которой уже сопоставима с небольшим воинским подразделением.

— Точные цифры? — спросил Фьюри.

Ситуэлл быстро нашёл нужную страницу.

— По официальным документам Aegis Security располагает тысячей двенадцатью лицензированными вооружёнными сотрудниками в Соединённых Штатах. Ещё около двухсот человек проходят подготовку или числятся инструкторами, водителями, техническими специалистами и оперативным резервом. Реальная численность подготовленного состава – от тысячи трёхсот до тысячи шестисот человек.

— И все они подчиняются Миллеру, — сказал Гирич.

— Через официальную и прозрачную систему, — уточнил Ситуэлл. — У них есть офицеры, внутренний контроль, юридический отдел и собственная служба расследований.

— Это не делает ситуацию лучше.

— Но делает её сложнее, — сказал Фьюри. — Не думай, что меня радует частная армия в руках человека, который слишком быстро становится чрезмерно влиятельным. Но пока Миллер соблюдает закон, платит налоги и не использует своих людей против государства, одной численности недостаточно, чтобы вмешиваться настолько топорно. Подрезать ему крылья мы сейчас не можем. И, с учётом происходящего, я не уверен, что должны.

— Тысяча вооружённых профессионалов, закрытые клиники, мутанты и собственная разведка. Вы всерьёз считаете, что это обычная охранная компания, на которую можно не обращать внимания?

— Вы совершенно не слышите, то, что я вам говорю мистер Гирич — ответил Фьюри. — В любом случае, это не главная тема сегодняшнего собрания, к ней можно вернуться позже. Что с пропавшими?

Ситуэлл поднялся и сменил плёнку в проекторе. Вместо карты на экране появились фамилии, фотографии и даты исчезновения.

— Сорок один человек за четыре месяца. Возраст от четырнадцати до тридцати двух лет. У всех были зафиксированы или предполагались необычные способности. Кто-то обращался в частные клиники. Кто-то исчез после контакта с благотворительными фондами, предлагавшими бесплатное лечение. Ещё парочку забрали люди, представившиеся федеральными агентами.

Дуган нахмурился.

— Нашими?

— Мы проверили все действующие операции и запросили сведения у остальных служб, это не наши люди.

— ЦРУ?

— Отрицают.

— Они всегда всё отрицают.

— На этот раз, похоже, без обмана. По крайней мере, наши источники внутри управления ничего не нашли.

— ФБР?

— У них есть собственное наблюдение за несколькими мутантами, но похищениями они не занимаются.

— Пока не занимаются, — уточнил Гирич.

Фьюри посмотрел на список.

— Родственники получали требования о выкупе?

— Такого не происходило. Банковские счета не трогали, документы не использовали. После исчезновения люди просто пропадали из системы.

— Свидетели?

— В трёх случаях видели одинаковые фургоны без опознавательных знаков. Ещё в двух фигурировали мужчины в тёмных костюмах с федеральными удостоверениями. Удостоверения хорошие, но номера принадлежат умершим агентам.

— Значит, кто-то готовился, — сказал Дуган.

— Достаточно тщательно, — подтвердил Ситуэлл. — Клиники и фонды существуют на бумаге. У них есть лицензии, сотрудники, налоговые отчёты. Несколько месяцев они работают с обычными пациентами, потом находят подходящего человека, забирают его и закрываются. Через неделю тот же персонал появляется в другом штате под новым названием.

Гирич перелистнул страницу лежавшего перед ним отчёта.

— Именно поэтому я снова поднимаю вопрос о регистрации.

Дуган шумно выдохнул.

— Только не опять.

— Мы обсуждаем людей, способных нарушать фундаментальные законы природы. Один проходит сквозь стены, другой воздействует на человеческий разум, третий способен устроить пожар, с которым не справится городской департамент. Государство обязано знать, кто они, где находятся и насколько опасны.

— Государство иногда не может найти собственные атомные боеголовки после инвентаризации, — сказал Фьюри. — А вы хотите дать ему список детей с адресами и подробным описанием способностей.

— Я предлагаю федеральную систему оценки рисков.

— Вы предлагаете реестр.

— Называйте, как угодно. Наличие информации не является преступлением.

— До тех пор, пока эту информацию никто не использовал.

— Лучше создать систему контроля сейчас, чем вводить армейские части в города через десять лет.

Дуган постучал пальцем по фотографии подростка с обожжёнными руками.

— Допустим, мы его зарегистрировали. Что потом?

— Медицинское обследование, оценка способности, определение уровня угрозы.

— А если он опасен?

— Изоляция до тех пор, пока не научится контролировать себя.

— То есть к нему домой приедут люди в форме, наденут наручники и отвезут в безопасное место.

— Если он способен случайно сжечь многоквартирный дом, да.

— А если он просто хочет спокойно жить?

Гирич посмотрел на него без раздражения.

— Его желания не отменяют риск для окружающих.

Фьюри откинулся в кресле. Подобные разговоры он слышал слишком много раз. Коммунисты, инопланетяне, телепаты, сверхсолдаты. Каждый новый страх довольно быстро обрастал папками, комитетами и людьми, готовыми ради безопасности разрешить себе немного больше, чем следовало.

Проблема заключалась в том, что страх редко возникал на пустом месте. Один неподготовленный телепат действительно мог вытащить из головы генерала коды запуска. Один подросток, теряющий контроль над способностью, мог уничтожить школу. Делать вид, что опасности нет, было не менее глупо, чем хватать каждого подозрительного ребёнка.

— Публичного реестра не будет, — сказал Фьюри.

Гирич поджал губы.

— Директор, я не предлагал делать его публичным.

— Любой федеральный реестр рано или поздно перестаёт быть закрытым. Сегодня доступ у десяти человек, через год у ста, а потом копия оказывается на столе сенатора, который решил заработать голоса на охоте за ведьмами.

— Значит, вы возражаете не против самой регистрации, а против контроля со стороны избранной власти.

— Я возражаю против передачи такой информации людям, которые меняются каждые четыре года и каждый раз приходят со своими друзьями.

— Щ.И.Т. не может существовать вне государственного надзора.

Фьюри промолчал.

— Внутреннюю базу продолжайте вести, это необходимая вещь — добавил Фьюри. — Но! Доступ только у оперативного командования, медицинского отдела и тех, кто непосредственно работает по делу. Никаких передач Белому дому, Пентагону, ФБР и местным властям без моего разрешения.

Гирич сделал пометку в блокноте, но спорить не стал.

Ситуэлл положил перед Фьюри другую папку.

— Есть ещё Траск.

На экране появилась фотография промышленного комплекса. Несколько невзрачных бетонных корпусов, склады, железнодорожная ветка, высокая ограда и две сторожевые башни. Обычный закрытый объект оборонного подрядчика, каких по стране были сотни.

— Официально здесь разрабатывают тяжёлые машины для работы в заражённых зонах, — продолжил Ситуэлл. — Погрузчики, дистанционные манипуляторы, платформы для ликвидации последствий химических аварий. Неофициально доктор Боливар Траск создаёт автономную систему обнаружения и подавления мутантов.

Фьюри открыл папку.

— Насколько автономную?

— Точно неизвестно. Наш человек видел только отдельные узлы и часть сборочного зала. Высота машины от пятнадцати до двадцати футов. Усиленная броня, оптический комплекс, гидравлические приводы. Есть собственная система распознавания целей и автоматическое управление движением.

— Вооружение?

— На прототипе тяжёлого оружия пока нет. Электрошоковые системы, газовые установки, захваты. Но конструкция предусматривает заменяемые модули. При желании вооружить её можно быстро.

— Насколько быстро?

— Несколько недель. Возможно, меньше.

Дуган встал и подошёл ближе к экрану.

— Эта штука уже ходит?

— Судя по энергопотреблению и поставкам гидравлической жидкости, испытания начались. Записи с объекта получить не удалось.

— Людей внутрь возят?

Ситуэлл посмотрел на него.

— За последние два месяца на территорию въехали девять медицинских фургонов.

В комнате стало тише.

— Номера? — спросил Фьюри.

— Два фургона принадлежали клиникам, связанным с исчезновениями.

Дуган вернулся к столу.

— Этого достаточно для операции.

— Для проверки, — поправил Фьюри.

Ситуэлл перевернул страницу.

— Вычислительные блоки закуплены через три цепочки посредников. Часть оборудования произведена Aegis Industries.

Фьюри поднял глаз.

— Миллер связан с проектом?

— Прямых признаков нет. Партия серийная, предназначена для промышленной автоматики. Её купил подрядчик из Мэриленда, перепродал фирме в Делавэре, а та уже поставила оборудование на объект Траска. Aegis не могла знать конечного получателя.

— Не могла или не знала?

— Точно сказать невозможно. Но если Миллер сознательно участвует в программе, он проделал очень большую работу, чтобы это скрыть.

Гирич подался вперёд.

— Его техника заметно ускорила разработку?

— До поставки новых процессоров система явно не смогла бы справиться с одновременной обработкой данных от оптики, датчиков температуры и приводов. Теперь это вполне возможно.

— Значит, Миллер фактически поставляет компоненты для оружия против мутантов, которых сам же собирает под своей защитой.

— Миллер продаёт процессоры половине американской промышленности, — сказал Дуган. — По такой логике производитель стал отвечать за каждый пистолет, сделанный из его металла.

— Производитель стали не заявляет, что лично контролирует все свои направления.

Фьюри пролистал несколько листов с перечнями поставщиков.

— Что говорит наша группа по Aegis?

— Миллер действительно отслеживает крупные и необычные закупки, но эта партия была небольшой. На фоне заказов от автомобильных заводов, госпиталей и оборонных компаний она не выделялась. После трёх перепродаж найти её можно только при целенаправленной проверке.

— Пока считаем, что он не знает, но поставьте отметку. Если Aegis начнёт искать эту партию или задавать вопросы посредникам, хочу узнать об этом сразу.

— Да, сэр.

Гирич посмотрел на фотографию комплекса.

— Если платформа работоспособна, её необходимо изъять и передать государству.

Дуган повернул к нему голову.

— Она ещё не закончена.

— Тем более, частная организация не должна втайне разрабатывать подобное оружие.

— Вы пять минут назад предлагали частным врачам докладывать правительству о детях. Теперь хотите забрать машину, построенную для охоты на них.

— Не вижу противоречия. Опасные способности требуют средств противодействия.

— Кто бы сомневался.

Фьюри положил перед собой фотографию объекта.

— Кто финансирует Траска?

— Несколько благотворительных и исследовательских фондов, связанных с промышленниками Восточного побережья. Часть денег проходит через компании, имеющие отношение к Клубу Адского Пламени.

Дуган перестал усмехаться.

— Бакман?

— Его имя в документах не фигурирует, но две цепочки ведут к доверенным лицам Совета Избранных. Ещё один канал связан с Дональдом Пирсом.

— Шоу? — спросил Фьюри.

— В списке инвесторов его нет.

— Потому что он сам мутант, — сказал Гирич. — Возможно, программа направлена против него.

Фьюри бросил на него короткий взгляд.

— Откуда вам известно о Шоу?

Гирич спокойно выдержал его взгляд.

— Некоторые сведения доступны не только Щ.И.Т.у.

— Это не ответ.

— Другого не будет.

Фьюри не стал давить. Если Гирич получил информацию через Белый дом или один из комитетов Пентагона, тот всё равно ничего не скажет. Гораздо важнее было понять, откуда сведения появились у людей, которым они по определению не полагались.

— Между Бакманом и Шоу есть конфликт? — спросил он.

Ситуэлл кивнул.

— В последние месяцы люди Пирса давят на предприятия Шоу. Срывают поставки, перекупают подрядчиков, собирают информацию о его резиденциях.

— Источник надёжный?

— Документы прошли через нашего человека на объекте.

Дуган посмотрел на изображение комплекса.

— Значит, есть немалая вероятность, что они воспользуются машиной.

— Скорее всего.

— Заодно проверят её в полевых условиях, — добавил Гирич. — С практической точки зрения выбор разумный. Способность Шоу делает обычное оружие малоэффективным.

Дуган уставился на него.

— Вы иногда слышите себя со стороны?

Фьюри помолчал, сопоставляя сведения. Слишком много людей считали, что контролируют происходящее. Обычно именно в такой момент всё и выходило из-под контроля.

— Дуган, подготовь группу.

Тот сразу выпрямился.

— Сколько людей?

— Стандартное отделение. Проникновение на объект, наблюдение и установка аварийного отключения. Без шума, если получится.

— Наконец-то.

— Нам нужны имена всех участников программы, документы по финансированию, данные о системе управления и местонахождение пропавших. Если машина покинет объект, мы должны иметь возможность её остановить.

— А если найдём людей в камерах?

— Сначала подтвердите, кто они и в каком состоянии.

Дуган нахмурился.

— Ник, скорее всего у них будет дерьмовое состояние.

— Мы не можем этого знать.

— Чего мы ждём?

— Если сейчас закроем один комплекс, инвесторы свернут программу и через месяц откроют другой. Уже без нашего человека внутри и без поставок, которые можно проследить. Мне нужны все участники, а не один Траск с несколькими инженерами.

— До этого кто-нибудь может не дожить.

Фьюри выдержал его взгляд.

— Если подтвердится непосредственная угроза жизни, вытаскивайте людей. В такой ситуации разрешение запрашивать не нужно.

— А машину?

— Не уничтожать, если она стоит на месте. Снимите всё, что сможете, поставьте аварийный контур и отойдите. Если её выпустят против Шоу или кого-то ещё, отключайте.

— А если отключение не сработает?

— Тогда ломайте.

Дуган медленно кивнул.

— Когда выходим?

— Сегодня ночью.

— Я иду с группой, — сказал Ситуэлл.

Дуган посмотрел на него.

— Ты аналитик.

— Я проходил полевую подготовку.

— Все проходили, но это не значит, что всем нужно ползать по вентиляции.

— Он знает объект лучше любого оперативника, — сказал Фьюри. — Возьмёшь его.

Дуган недовольно поморщился, но спорить не стал.

— Будешь делать ровно то, что скажу, книжный червь.

— Да, сэр.

— И перестань называть меня сэром. Я начинаю чувствовать себя старым.

— Ты и так старый, — заметил Фьюри.

— От тебя это слышать странно.

Гирич тем временем снова что-то записал в блокнот. Фьюри дождался, пока он закончит.

— Ваш отчёт останется в этой комнате.

— Разумеется.

— Я говорю серьёзно, Гирич. Никаких копий для Белого дома, Пентагона или ваших друзей в комитетах. Если кто-то предупредит Траска, я буду искать источник среди присутствующих.

— Вы мне не доверяете?

— Я никому не доверяю. В этом и состоит значительная часть моей работы.

Гирич закрыл блокнот, так ничего и не сказав.

Фьюри посмотрел на карту, где среди сорока семи красных точек несколько находились рядом с предприятиями Aegis.

— Люди бегут к нему потому, что больше им идти некуда. Прежде чем объявлять это угрозой, стоит подумать, почему государство оставило им только такой выбор.

Гирич покачал головой.

— Частная защита существует ровно до тех пор, пока интересы владельца совпадают с интересами защищаемых.

— Государственная тоже.

***

Энглтон стоял у открытого окна, опираясь одной рукой на трость, а другой держа сигарету. Дым вытягивало наружу, но в кабинете всё равно уже успел осесть привычный табачный запах.

Бэгли сидел на краю стола и тоже курил, просматривая короткий отчёт.

— Всё-таки попались, — сказал он. — Наши процессоры стоят в их машине. Серийные номера подтвердили через подрядчика в Мэриленде.

Энглтон усмехнулся.

— Значит, цепочка посредников их не насторожила.

— Они решили, что достаточно хорошо замели следы. Финес проверил данные: партия уже установлена и работает. Судя по последним закупкам, машина почти готова.

— Хоть одна ловушка в последнее время сработала как надо.

Бэгли отложил отчёт.

— Есть ещё новости. За домом Шоу ведётся постоянное наблюдение. Люди Клуба сменяются каждые восемь часов, но со вчерашнего вечера к ним добавились ещё две группы. Эти работают отдельно и явно не знают друг о друге.

— Щ.И.Т.?

— Одна группа очень на них похожа. Вторую пока не определили.

Энглтон сделал последнюю затяжку и затушил сигарету в пепельнице.

— Значит, времени осталось немного.

— По нашим расчётам, меньше недели.

Старик несколько секунд смотрел в окно, затем повернулся к Бэгли.

— Пора писать боссу.

— Обычным каналом?

— Через Симкарийскую линию, с максимальным приоритетом. Пусть знает: ловушка сработала, робот почти готов, Шоу скоро закончится.

Глава 9

Король Стефан стоял у окна, опираясь ладонями на спинку кресла, и смотрел на тёмный двор.

Сильвия докладывала о своём работодателе на постоянной основе, но, как довольно быстро понял король, рассказывала только то, что ей было позволено рассказывать. Она не врала, Стефан достаточно хорошо знал дочь, чтобы понять это, но некоторые темы обходила, на других не задерживалась, а третьи раскрывала настолько подробно, что за этим сразу чувствовалось желание отвлечь внимание от чего-то более важного.

Тайные каналы давали ненамного больше. Цепочки компаний, внезапные переходы нужных специалистов, выкупленные производства, земельные участки и патенты. Каждая ниточка куда-то вела, но неизменно упиралась в законный договор, чужого поверенного или фирму, которая на бумаге никак не была связана с Миллером.

Тем не менее даже этих крупиц хватило, чтобы составить впечатление о человеке, которого Сильвия так настойчиво рекомендовала на роль главного инвестора страны.

Человек, способный без влиятельных покровителей и серьёзного начального капитала построить компанию, ставшую решающим голосом во многих американских округах, не мог быть заурядным. Количество крупных направлений, которыми занималась «Aegis», уже с трудом поддавалось подсчёту. Промышленность, медицина, строительство, транспорт, охранные предприятия, исследовательские отделы. Компания разрасталась, поглощала других игроков и при этом каким-то образом не вызывала открытого недовольства у антимонопольных служб.

Это говорило не только о связях Миллера, но и о людях, которыми он себя окружил. Один человек, каким бы умным и трудолюбивым он ни был, просто не мог лично уследить за всем.

Дела говорили лучше любых слов, но, не увидев Миллера, не поговорив с ним и не испытав хотя бы в мелочах, Стефан всё равно не смог бы довериться собранным сведениям. Человек с критическим мышлением, к которым король причислял и себя, не должен был верить в сказки о том, как кто-то поднялся с самого дна и взлетел так высоко, что остальным приходилось запрокидывать голову, чтобы его разглядеть.

Во время переговоров Стефан несколько раз намеренно возвращался к уже обсуждённым условиям, менял формулировки и даже выдвинул пару требований, на которые Миллер заведомо не мог согласиться. Просто чтобы посмотреть на его реакцию.

Миллер ни разу не повысил голос, не попытался продавить его деньгами и не стал доказывать, что Симкария должна быть благодарна уже за сам факт его появления. Он спокойно объяснял, почему откажется, предлагал другое и пару раз настолько ловко разворачивал разговор, что Стефан лишь позднее понимал: вместо ответа на своё требование получил встречное обязательство.

— Не обманула, — негромко произнёс король, задумчиво оглаживая подбородок. — Действительно непредсказуемый человек. И в чём-то даже гениальный.

— До сих пор не отошёл от переговоров, отец?

Стефан обернулся, Ленка всё ещё сидела в кресле возле книжного шкафа и листала копию соглашения. Он так надолго ушёл в свои мысли, что успел забыть о её присутствии.

— Ты до сих пор здесь? На твоём месте я бы отправился спать. В ближайшие месяцы нам будет не до отдыха.

— Отдохнуть я ещё успею. А вот застать тебя в таком состоянии удаётся нечасто.

— Видимо, старею быстрее, чем хотелось бы, раз родная дочь читает меня как открытую книгу. Или просто глупею, что, в сущности, одно и то же.

— Не говори так, отец. Ты до сих пор удерживаешь независимость страны, которую любой из наших соседей превосходит и населением, и армией, и промышленностью. Если это не говорит об остроте ума, то я не знаю, что ещё должно говорить.

— Продолжай, мне нравится слушать, насколько твой отец мудр и незаменим.

Ленка усмехнулась.

— Что тебя тревожит? Обычно ты так задумчив после не самых удачных сделок. Эта же, на мой взгляд, была лучшей из всех нам предложенных.

— Вот что значит отсутствие опыта, — сказал Стефан. — Ты смотришь на заводы, дороги и рабочие места, которые получит страна. Всё это правильно, но картина на этом не заканчивается.

Ленка закрыла папку, но с колен не убрала.

— Я вижу желание Миллера расширить влияние в Европе. Представительства в крупных городах, склады, договоры с банками и транспортными компаниями. Вопрос был только в том, какую страну он выберет своей главной точкой опоры. И, как бы сильно я ни дорожила независимостью Симкарии, не могу не радоваться, что он выбрал нас. Другого способа укрепиться среди соседей и наконец начать нормально развиваться я не вижу.

— Каждая сторона чем-то жертвует и получает больше, чем могла рассчитывать, идеальный пример, идеального договора.

— Но?

— За девяносто лет аренды он успеет врасти в нашу страну настолько глубоко, что отделить одно от другого будет невозможно. Хотя, увидев людей Миллера, я бы сказал, что им хватит и десяти.

Ленка хотела ответить, но Стефан поднял ладонь.

— Его компания построит дороги, даст людям работу, вложится в больницы, проведёт электричество в деревни, до которых у государства годами не доходили руки. Кто после этого станет разбираться, кому формально принадлежит земля и чьё имя стоит под договором? Люди будут помнить того, кто изменил их жизнь. Миллер получит слишком много любви народа, и помешать этому мы не сможем. Жаль только, что на этом мои опасения не заканчиваются.

— Мой гордый отец признаёт, что чужак завоюет любовь его народа, а корона ничего не сможет с этим сделать, и даже не считает это самым страшным?

— У нас нет ни ресурсов, ни сил, чтобы вечно оставаться в стороне от крупных держав. Рано или поздно мы всё равно окажемся рядом с кем-то сильным. Вопрос лишь в том, кто это будет и чего потребует взамен. Миллер богат и достаточно умён, чтобы не душить партнёра, пока тот приносит пользу. На фоне остальных это уже подарок судьбы.

Ленка и без того прекрасно понимала всё, о чём говорил отец, но не видела в этом катастрофы. Если бы он решил отказаться от предложенных условий из одной лишь гордости, она была готова с ним спорить.

Гордость была хороша, когда народ был сыт, предприятия работали, а страна развивалась вместе с живущими в ней людьми. Симкария давно не могла позволить себе такую роскошь. Многие заводы держались лишь на государственных заказах, казна пустела быстрее, чем наполнялась, молодёжь уезжала, а ремонт очередной дороги из года в год переносили на потом. Одной гордостью этого было не исправить.

— Тогда что тебя не устраивает? — спросила Ленка.

— Я пытаюсь понять, чего Миллер хочет на самом деле.

— Он объяснил это достаточно подробно.

— Он объяснил, что собирается делать. Это не одно и то же, Ленка.

Стефан отошёл от окна и налил себе воды. Вино после долгих переговоров показалось плохой идеей: голова и без того работала медленнее, чем ему хотелось бы.

— Миллер не просто расширяет компанию, — продолжил он. — Если бы ему требовались только новые рынки, он обошёлся бы представительствами. Они у него уже есть во всех нужных городах. Но ему понадобилась целая страна. Не самая богатая, не самая населённая и даже без нормального выхода к морю.

— Ему нужна территория, где никто не станет мешать.

— Территорию можно купить. Землю можно арендовать у десятка государств, и многие ещё поблагодарят его за проявленный интерес. Миллеру нужна страна, способная прикрыть эту территорию своим суверенитетом. Не просто закрыть глаза на его дела, для этого достаточно нескольких продажных министров. Ему нужен тот, кто однажды открыто встанет рядом и скажет, что происходящее здесь касается только Симкарии и её союзников.

Последнее слово Стефан произнёс чуть медленнее.

Западная Европа могла дать Миллеру специалистов, банки и заводы, но там за каждым шагом следили комиссии, профсоюзы и правительства, менявшиеся каждые несколько лет. На востоке свободы было больше, но вместе с ней шли нестабильность и слишком сильное влияние соседей.

Симкария находилась между этими мирами. Маленькая, небогатая, но всё ещё суверенная страна с властью, способной выполнять данные обещания. Отсюда можно было работать и в Центральной Европе, и на Балканах, а старые дороги, аэродромы и горные маршруты позволяли при необходимости добраться почти куда угодно.

— Думаешь, всё настолько серьёзно? — спросила Ленка.

— Ты помнишь, что он потребовал построить в первую очередь?

Стефан взял со стола папку и раскрыл её примерно посередине. Подробный план будущего комплекса занимал несколько страниц: жилые корпуса, склады, медицинский блок, мастерские, гаражи, стрельбище, собственная электростанция и защищённый узел связи. В документах всё это называлось европейским учебным и логистическим центром, но более благозвучное название не меняло назначения построек.

— Учебный комплекс для европейского подразделения Aegis Security, — прочитала Ленка.

— Через несколько лет отсюда можно будет отправить подготовленную группу почти в любую точку континента.

— Для того его и строят. «Aegis» собирается работать по всей Европе.

— Я знаю, как это объясняется в документах.

Стефан забрал у неё папку и открыл приложение к соглашению. Отдельно были расписаны мощности первого этапа и возможное расширение: дополнительные жилые корпуса, ангары, резервные склады, ещё одна тренировочная площадка.

— Людей Миллера сложно назвать обычными наёмниками, — продолжил король. — Они получают жалованье, но служат не тому, кто предложит больше. У них своя разведка, врачи, транспорт, технические специалисты. Они живут вместе, учатся вместе, а погибших хоронят за счёт компании и потом годами заботятся об их семьях.

Ленка не стала спорить. Она сама видела американцев, прилетевших вместе с Миллером. Те без вопросов выполняли распоряжения Сильвии, спокойно работали рядом со Стаей и не пытались показать, что считают себя лучше. Однако оставались отдельной группой, со своим порядком, связью и командованием. Сильвию они уважали, но приказ, противоречащий воле Миллера, сначала отправили бы на проверку в Нью-Йорк.

Стефан перевернул страницу и остановился на перечне архивов, к которым запросила доступ «Aegis»: старые планы шахт, закрытые церковные записи, земельные книги, сведения о пропавших людях, заброшенные усадьбы и деревни, возле которых десятилетиями происходили странные несчастные случаи.

— Первую его цель я понимаю, — сказал он. — Миллер собирается зачищать вампирские гнёзда, причём, из его обмолвок становится понятно, что стремятся они к полному уничтожению.

— Тебя это удивляет?

— Скорее радует, я давно считал эту войну проигранной.

Ленка посмотрела на него с недоверием, и король невесело усмехнулся.

— Эти полутрупы гораздо опаснее, чем тебе кажется. Вампиры редко существуют сами по себе. За десятилетия они обрастают людьми, предприятиями, тайниками, посредниками и семьями, которые служат им уже в третьем поколении. Одно гнездо иногда тянет за собой сеть на несколько крупных городов. Уничтожить самих тварей мало. После них приходится вычищать всё, что они успели вокруг себя построить.

— С твоих же слов выходит, что такая структура полностью оправданна.

— Вампирами можно объяснить численность, склады, госпиталь, тяжёлое вооружение и постоянное присутствие в Европе. Такая охота действительно способна растянуться на годы. Меня беспокоит другое. По представленным расчётам видно, что число действующих бойцов продолжит расти даже тогда, когда старых гнёзд станет значительно меньше.

Ленка снова посмотрела в бумаги.

— Он не может заранее знать, сколько их здесь. Разумно готовить людей с запасом и продолжать набор, пока не станет понятен настоящий масштаб проблемы.

— Разумно, поэтому в соглашении и нет ничего, к чему можно было бы придраться. Только через несколько лет европейское подразделение сможет самостоятельно восполнять потери, готовить инструкторов и расширяться без постоянной помощи из Америки. Оно перестанет быть филиалом и превратится в отдельную силу, полностью преданную Миллеру.

Ленка ненадолго задумалась.

— Или в успешное направление его бизнеса. Он вкладывается сейчас, а дальше будет расширять охранное подразделение по всей Европе. Больше людей - больше контрактов, выше репутация, шире влияние. Для компании его масштаба это естественный шаг.

— Возможно.

Стефан вернулся к столу и снова наполнил стакан.

— Представь, что всё пройдёт так, как он рассчитывает. Через несколько лет «Aegis» уничтожит большую часть старых гнёзд в Центральной Европе. Что после них останется?

— Упокоенные трупы, разрушенные убежища и много работы для тех, кому придётся скрывать происходящее от обычных людей.

— Ещё земля, дома, склады, подставные предприятия, контрабандные маршруты, должники и чиновники, которых держали на крючке. Не говоря уже об архивах. Некоторые из этих тварей живут столетиями и знают о местных семьях, преступных группах и правительствах больше, чем половина европейских разведок.

— Ты считаешь, Миллер собирается всё это забрать?

— Не думаю, что его люди станут выносить из подвалов сундуки и записывать добычу в отчёт компании. Но всё, чем можно воспользоваться, они заберут. После падения каждого гнезда останутся наследники, доверенные лица, управляющие и фирмы, внезапно лишившиеся настоящего хозяина. Часть имущества отойдёт государствам, часть - банкам, за остальное начнётся обычная драка. И люди Миллера окажутся на месте раньше всех остальных.

Ленка медленно кивнула.

— Ты думаешь, они уже делают нечто подобное в Америке?

— Вокруг Миллера постоянно появляются предприятия, специалисты и связи, которые ещё недавно принадлежали людям, вставшим у него на пути. Переваривать чужие активы его структура научилась почти безупречно. Не вижу причин, по которым вампирские сети станут исключением.

— С этой стороны я на них не смотрела. Ты говоришь так, будто эти твари… всего лишь мешок с деньгами.

— Если ты достаточно силён, чтобы убить владельца мешка, то так оно и есть.

— Получается, война сама оплатит дальнейшее расширение.

— Если всё пойдёт по его плану, она не просто окупится. Миллер получит новых людей, связи, доступ к чужим тайнам и благодарность тех, кого освободит от старых хозяев. К концу этой войны «Aegis» будет значительно сильнее, чем в её начале. И вот здесь возникает вопрос, на который я пока не нахожу ответа.

Стефан замолчал, разглядывая план комплекса.

— Тебя не устраивает моя версия, что всё это будет использоваться для охраны предприятий, сопровождения грузов и работы по контрактам?

— Возможно, я действительно ищу скрытый замысел там, где его нет. Но такой набор ресурсов кажется мне излишним для наёмников, даже очень хорошо организованных.

— Тогда логичнее всего предположить, что он собирается расширять влияние в небольших европейских странах. Где-то поддержать удобное правительство, где-то помочь убрать неудобное.

— Для этого не требуется строить подобную систему. Тысяча подготовленных бойцов действительно может изменить положение в маленькой стране, но Миллер умеет получать власть другими способами. Дешевле, надёжнее и без фотографий горящих правительственных зданий на первых полосах. Если он начнёт открыто менять правительства, против него быстро объединятся даже те, кто сейчас готов закрывать глаза на его методы.

Стефан прошёлся по кабинету. За окном ещё горел свет в административном корпусе, где министры и юристы разбирали результаты переговоров, хотя ночь давно перевалила за середину.

— У меня есть несколько предположений, — сказал он после паузы. — Но одно абсурднее, другого.

— Из твоих уст, это звучит мрачно.

— Звучит слишком неопределённо, поэтому придётся работать не с догадками, а с тем, что у нас есть: договорами, людьми и собственными интересами.

Ленка некоторое время смотрела на него.

— Ты боишься, что однажды он использует все эти силы против нас?

— Если Миллер захочет подчинить Симкарию, ему не понадобится вводить сюда солдат. Применив оружие, он только разрушит то, что способен получить без единого выстрела.

— Тогда что тебя тревожит?

— То, что однажды нам, возможно, придётся вступить в серьёзный конфликт, целей и настоящих причин которого мы не будем понимать. К тому времени наши предприятия, армия и экономика окажутся слишком тесно связаны с его структурой, чтобы остаться в стороне.

Ленка медленно закрыла папку.

— Но ты всё равно согласился разместить здесь комплекс.

Усталость, которую Стефан до этого скрывал, наконец проступила на лице. Он опустился в кресло и провёл ладонью по волосам.

— Потому что отказ ничего не исправит. Миллер найдёт другую страну. Возможно, менее удобную, зато ещё сильнее нуждающуюся в деньгах. Через десять лет там появятся заводы, госпитали и учебные центры, а мы продолжим спорить, какую дорогу ремонтировать первой и кому в этом месяце задержать жалованье. Самое неприятное в нынешнем положении Симкарии даже не зависимость от чужих денег, а отсутствие настоящего выбора.

— Ты не виноват в том, что страна оказалась в таком состоянии.

— Я её король, Ленка. Если у Симкарии нет выбора, это в том числе моя вина. Можно сколько угодно говорить о соседях, войнах, бедной земле и решениях моих предшественников, но корона досталась мне не вчера. Я удержал независимость, однако не сумел сделать страну достаточно сильной, чтобы мы могли спокойно отказаться от предложения Миллера.

Она хотела возразить, но Стефан остановил её жестом.

— Я не собираюсь посыпать голову пеплом. Просто называю вещи своими именами. Сделка выгодна, и мы её подпишем. Мои размышления уже ничего не изменят, но я обязан хотя бы понимать, в какую сторону веду страну.

Ленка отвела взгляд, давая ему несколько секунд, после чего снова открыла соглашение на разделе об участии Стаи.

— Наши люди должны помочь поставить европейское подразделение на ноги: отбирать кандидатов, готовить инструкторов, участвовать в совместных учениях. Это даёт нам возможность с самого начала влиять на его устройство. Если всё сделать правильно, будущие командиры «Aegis» будут помнить, у кого учились и на чьей земле получили первый настоящий опыт.

Стефан посмотрел на неё поверх стакана.

— И одновременно наши люди будут привыкать к тому, что Миллер обеспечивает их всем, чего государство дать не может.

— Ещё один повод для беспокойства?

— Один из самых неприятных.

— Стая останется под командованием короны. Сильвия не позволит Миллеру забрать нашу главную силу.

— Речь не о том, что он однажды соберёт Стаю на плацу и предложит сменить присягу. Миллер действует иначе.

Стефан перелистнул несколько страниц, где были расписаны контракты с ветеранами, лечение раненых и помощь семьям погибших.

— Ты знаешь, почему его люди так ему преданы?

— Он хорошо платит и предоставляет условия, которых они больше нигде не получат.

— Хорошо платят многие. Миллер подобрал тех, от кого отказались остальные, вылечил их, дал работу и вернул уважение к самим себе. Семьи погибших получают выплаты, дети учатся за счёт компании, а раненые остаются частью общего дела, даже если больше не способны держать оружие. Для солдата такое отношение значит больше, чем высокая зарплата.

— Мы тоже не бросаем своих.

— Стараемся не бросать, пока в казне хватает денег.

Ленка нахмурилась.

— Сильвия не даст ему использовать Стаю против Симкарии.

— Я и не говорю, что даст.

— Тогда к чему ты ведёшь?

— К тому, что Сильвия может даже не догадываться, насколько сильно её там любят.

— Она знает, что её уважают.

— Уважение к командиру и привязанность людей, которые видели тебя ребёнком, всё-таки разные вещи. Она выросла у них на глазах. Ветераны учили её держать клинок, вытаскивали с первых заданий, вправляли вывихи и прикрывали передо мной, когда она нарушала приказ. Для них Сильвия давно не просто моя дочь и даже не будущий командир.

— Но она уехала.

— И не перестала быть своей. Если завтра Сильвия вернётся и скажет, что ей нужны добровольцы для опасного дела, желающих окажется больше, чем она сможет взять.

Ленка посмотрела в сторону окна.

— Она никогда не выступит против Симкарии.

— Я в этом не сомневаюсь. Сильвия не станет выбирать между Симкарией и Миллером. Она до последнего будет пытаться сохранить обе стороны. И большая часть Стаи поддержит её, искренне считая, что тем самым защищает страну.

Стефан говорил спокойно, без обвинения. Сильвия не совершила ничего дурного. Напротив, впервые за много лет она нашла человека, рядом с которым не обязана была оставаться только принцессой, наёмницей или будущим командиром. Однако личное редко удавалось отделить от политики, особенно в королевской семье.

— Пока Стая знает о Миллере по отчётам и слухам, — продолжил король. — Для них он богатый американец, которого Сильвия зачем-то решила привести в страну. Потом они увидят его людей, узнают, как он относится к раненым и семьям погибших, проведут вместе несколько операций. А затем до них окончательно дойдёт, что этот человек не просто работодатель Сильвии.

На губах Ленки появилась слабая улыбка.

— Думаешь, новость о её личной жизни произведёт такое сильное впечатление?

— Не сама новость, а то, кого она выбрала. Если бы Сильвия привезла праздного наследника или иностранного дипломата, Стая терпела бы его ради неё. Миллера они способны уважать сами. Он поднялся с самого дна, создал собственную силу, не бросает своих и собирается воевать с тварями, которых большинство людей боится даже называть. Её выбор умножит этот эффект на два.

— Значит, они начнут считать его своим.

— Не сразу, но известие о том, что Сильвия рядом с ним не по приказу и не ради договора, снимет значительную часть первоначального недоверия. Остальное сделают совместные учения и первая кровь. Люди быстро сближаются, когда вытаскивают друг друга из вампирских подвалов.

— Ты считаешь, Миллер всё это заранее рассчитал?

— Вряд ли, возможность использовать опыт Стаи он, конечно, оценил, как и её привязанность к Сильвии. Но отношения с твоей сестрой едва ли были частью первоначального плана.

Стефан слишком хорошо помнил, как Миллер смотрел на неё во время переговоров. В этом взгляде было слишком мало расчёта и слишком много плохо скрываемого удовольствия.

— И что ты вообще о них думаешь? — спросила Ленка. — Не как король, а как отец.

Стефан задержал взгляд на папке.

— Как человек и как лидер Миллер нравится мне значительно больше, чем хотелось бы. Он умён, держит слово и понимает цену ответственности.

— Звучит как одобрение.

— Но как отец я всё ещё помню, что он при полном совете объявил мою дочь своей девушкой так, словно сообщал общеизвестный и окончательно установленный факт.

Ленка тихо рассмеялась.

— Я думала, тебе нравятся решительные люди.

— Решительность и наглость - разные вещи. От долгой беседы о сложных брачных традициях и многолетних ухаживаниях его спасло только выражение лица Сильвии. Она была слишком довольна, чтобы я мог испортить ей этот момент.

— Думаешь, он не выяснил бы через своих осведомителей, что мы уже три поколения ничего подобного не практикуем?

— Я король, могу и вернуть отдельные традиции ради такого случая.

— Значит, вмешиваться ты не станешь?

— Сильвия взрослая женщина и умеет принимать решения лучше многих моих министров. Я могу внимательно смотреть, задавать неприятные вопросы и держать поблизости людей с оружием, но выбирать за неё не стану.

Ленка закрыла папку.

— Тогда нам остаётся принять участие Стаи и надеяться, что со временем она не станет ближе к «Aegis», чем к короне.

— Кроме надежды, мы все же можем сделать, кое-что ещё. Деньги Миллера позволят нам самим сделать службу Симкарии престижной. Повысить жалованье, обеспечить семьи, дать раненым нормальное лечение и работу. Если наши лучшие люди однажды предпочтут Миллера собственному государству, винить придётся не его и не Сильвию. Значит, мы сами не сумели предложить им достаточно причин остаться.

— Значит, отказываться от участия Стаи ты всё-таки не собираешься.

— Без наших людей «Aegis» всё равно создаст европейское подразделение. Только учиться оно будет на собственных ошибках и у чужих инструкторов. Мы потеряем возможность влиять на его устройство, здесь мы с тобой мыслим одинаково. Лучше участвовать с самого начала, знать, кого готовят на нашей земле, и сохранить возможность направлять этот процесс.

— Тогда что ты предлагаешь?

Стефан снова посмотрел на соглашение.

— Раз уж мы понемногу становимся вассалами Миллера, следует хотя бы оказаться самыми дорогими и требовательными вассалами в его владениях.

Ленка подняла бровь.

— Ты действительно собираешься употребить эту формулировку на следующем заседании?

— Не стоит так пугать министров. Они и без того нервничают. Официально мы будем говорить о взаимовыгодном стратегическом партнёрстве.

Он вернул ей папку.

— Но смысл останется прежним. Если строится госпиталь, часть мест закрепляется за нашими гражданами и военными. Если открывается школа, она готовит не только будущих работников его заводов. Новые дороги должны соединять наши города, а не просто вести от предприятия к складу. Учебный центр обязан принимать наших офицеров, а доступ к части разработанных здесь методов подготовки должен оставаться у Стаи. Каждый вложенный Миллером доллар должен укреплять не только его структуру, но и Симкарию.

— Он согласится?

— Конечно согласится, ему не нужна разорённая страна, которую приходится постоянно тащить за собой. Сильный союзник полезнее послушной провинции.

— А если однажды его цели всё-таки разойдутся с нашими?

Стефан посмотрел на тёмное окно, в котором отражались кабинет, дочь и разложенные на столе документы.

— Тогда нам останется надеяться, что к этому моменту Симкария станет достаточно сильной, чтобы спорить с ним не из положения просителя.

***

Себастьян Шоу привык считать себя человеком предусмотрительным. Без этого качества он давно оказался бы либо в тюрьме, либо на дне Гудзона. Поэтому приготовления против него он заметил достаточно быстро.

Сначала один из его людей в банковском управлении перестал выходить на связь. Через день юрист, много лет проводивший для Шоу сомнительные сделки, неожиданно отказался от встречи и передал через секретаря, что уезжает из города. Почти одновременно один из старых посредников сообщил, что кто-то начал скупать долговые обязательства компаний, связанных с Шоу через несколько подставных владельцев. Делали это осторожно, небольшими пакетами, словно не хотели напугать раньше

Затем кто-то заинтересовался загородным домом. Проверял поставщиков, расспрашивал соседей о перебоях с электричеством, выяснял, как часто приезжает прислуга и кто обслуживает охранную систему. Отдельно изучали подъездные дороги и лес за восточной границей участка.

Дело явно пахло жареным и первой мыслью Шоу было уехать. Залечь на несколько недель в одном из запасных домов, нанять людей и спокойно разобраться, кто решил наступить ему на хвост. Врагов у него хватало, при его способах ведения дел иначе и быть не могло.

Но чем дольше Шоу перебирал возможные имена, тем чаще возвращался к одному человеку. В последние месяцы Бакмен вёл себя странно: стал осторожнее на заседаниях, перестал делиться частью сведений и несколько раз переносил обсуждение проектов, которые раньше считал срочными. Всё это ещё ничего не доказывало.

Шоу мог нанять людей, поднять счета, проследить за посредниками и собрать длинный список подозрительных совпадений. Но против члена внутреннего Совета этого было мало. Чтобы выступить открыто, требовались улики, которые нельзя списать на личную неприязнь или борьбу за влияние. Имея доказательства подготовки убийства, он смог бы потребовать отстранения Бакмена, собрать против него голоса и добраться до проектов, которые старик вёл втайне от остальных. А если Совет окажется недостаточно смелым, те же доказательства можно будет использовать иначе: заставить Бакмена уступить часть власти, раскрыть архивы и назвать людей, на которых держалась его сеть.

Для этого Шоу нужен был живой участник операции. Поэтому вместо бегства пришлось готовиться к обороне и позволить противнику сделать первый ход.

Лурдес он отправил в квартиру, которой не пользовался уже больше года. Помещение принадлежало компании, записанной на доверенное лицо, и напрямую с Шоу не связывалось. Он не стал объяснять ей всех причин, лишь сказал, что несколько дней им лучше провести отдельно.

Прислугу в доме оставили прежнюю. Менять людей накануне нападения было глупо: если среди них уже находился осведомитель, резкая перестановка только подтвердила бы, что Шоу о чём-то догадался. Вместо этого кухню взяли под отдельный контроль, продукты начали проверять ещё до доставки, а за каждым слугой незаметно наблюдали.

Охрану усилили до четырёх десятков человек. Не случайных уличных стрелков, а бывших военных и полицейских, которые уже выполняли для него серьёзную работу. Часть разместили по внешнему периметру, остальные заняли позиции в доме, гараже и хозяйственных постройках. В оружейной появились тяжёлые винтовки, гранаты и несколько противотанковых средств, приобретённых через старые армейские связи. В подвале ждал бронированный автомобиль.

Шоу казалось, что он подготовился с большим запасом. Он просчитал отравление, снайпера, похищение, нападение небольшой штурмовой группы и даже попытку выманить его из дома под ложным предлогом. В какой-то момент ему самому начало казаться, что он перегибает и тратит слишком много людей на угрозу, существование которой ещё не удалось доказать.

Как выяснилось, перестраховаться он не сумел. В перечне возможных сценариев не было только одного: что против него отправят небольшую армию.

Первый внешний пост перестал отвечать около двух часов ночи. Начальник охраны дважды вызвал наблюдателей по рации, затем связался со вторым постом. Тот успел сообщить, что направляется на проверку, после чего связь оборвалась.

— Поднимайте людей, — распорядился Шоу. — Живых брать только там, где это не создаст лишнего риска.

Он стоял в небольшой комнате рядом с кабинетом, где на стене были собраны изображения с камер. Два экрана уже показывали помехи. На третьем колебались деревья возле подъездной дороги, но людей видно не было.

Свет погас через несколько секунд. Резервный генератор запустился почти сразу. Освещение вернулось, но восстановилась только половина камер.

— Внешнюю линию сняли, — сообщил связист. — Радио пока работает.

— Пока?

— Если у них есть нужное оборудование, могут начать глушить частоты.

Шоу коротко кивнул.

— Передайте всем постам: без подтверждения никого внутрь не пропускать. Любой, кто подходит со стороны дороги или леса, считается противником.

На подъездной дороге появились три автомобиля с выключенными фарами.

Первая машина остановилась возле ворот, две другие разошлись в стороны. Одна пересекла газон и снесла лёгкую часть ограды, вторая пошла к гаражу. Двери открылись ещё до полной остановки. Люди в тёмной форме быстро рассредоточились, используя кузова машин как временное прикрытие.

Никаких требований не последовало.

— Огонь, — приказал Шоу.

Охрана ударила сразу с нескольких направлений. Первый нападавший упал возле капота. Второго отбросило к воротам. Остальные залегли и начали отвечать короткими очередями, стараясь подавить окна и крышу гаража.

Внешние посты отходили к дому по заранее определённым маршрутам. Двое прикрывали, остальные перебегали между укрытиями, затем менялись. Шоу видел, что противник ожидал более слабого сопротивления. Первая группа задержалась у ворот, вторая не смогла пройти между гаражом и каменной стеной. Один из нападавших попытался перелезть через низкую часть ограды и попал под заряд, заложенный под газоном. Второго снял стрелок с крыши.

— Они отступают, — сказал связист.

— Нет, — ответил начальник охраны. — Перегруппируются.

Они откатились к машинам, вынесли двоих за ограду и через несколько секунд снова начали продвигаться, теперь уже под прикрытием дыма.

Из-за первого автомобиля поднялся человек с гранатомётом.

— Вниз!

Выстрел пришёлся в опору ворот. Камень разлетелся по двору, створку сорвало с креплений и отбросило к фонтану. В образовавшийся проход вошла новая группа.

— Сколько их? — спросил Шоу.

— Уже насчитали двадцать семь. Возможно, больше.

— Наши потери?

— Двое убиты, двое ранены. Западная группа пока держится.

Положение оставалось приемлемым. Шоу готовился к нападению и имел преимущество обороняющегося. Вторженцам приходилось двигаться по открытой территории, преодолевать ограду и штурмовать укреплённое здание. Даже при численном перевесе быстро это не делалось.

Проблемы начались, когда со стороны леса появилась вторая волна. Новые люди не пошли к дому сразу. Они остановились за границей освещённого участка и за несколько секунд выбили оставшиеся прожекторы. Затем пропали ещё две камеры.

— Правый сектор, доложить обстановку.

— Движение возле старой стены. Человек шесть, может, восемь.

— Держите позицию.

— Они не подходят. Сидят в лесу и стреляют по всему, что высовывается.

Один из охранников попытался осветить деревья сигнальной ракетой. Она поднялась над стеной и тут же погасла после выстрела.

— Эти получше первых, — негромко произнёс начальник охраны.

Шоу посмотрел на часы. С начала нападения прошло меньше пяти минут, но за это время успели погибнуть несколько человек, рухнуть ворота и загореться одна из машин. Не сказать, чтобы он был доволен таким исходом.

На экране возле гаража появилась фигура, пригнувшаяся под окном. Охранник внутри заметил её слишком поздно. Взрыв выбил дверь, следом в проход полетела граната. Изображение задёргалось и исчезло.

— Гараж потерян, — сказал связист. — Машина в подвале остаётся.

— Подготовьте отход.

Начальник охраны повернулся к нему.

— Дом ещё держится.

— Поэтому я и говорю подготовить, а не уезжать. Когда дом перестанет держаться, времени уже не будет.

Снаружи раздался тяжёлый металлический грохот, его не заглушила даже стрельба.

Люди в комнате замолчали.

На одном из уцелевших экранов качнулись верхушки деревьев. Между ними показалась массивная голова, затем плечи и часть корпуса. Машина вышла из леса, ломая ветви и не пытаясь выбирать дорогу.

Страж пересёк остатки ограды и остановился во дворе. При каждом шаге его ноги уходили в мягкую землю. Конструкция выглядела тяжёлой и ещё не до конца отлаженной: корпус слегка покачивался, левая стопа ставилась неровно, а при повороте плеча слышался скрежет сервоприводов. Но высоты и массы хватало, чтобы обычное оружие перестало казаться серьёзным доводом.

Красные сенсоры прошлись по фасаду и остановились на окнах комнаты, где находился Шоу.

Тот несколько секунд смотрел на машину.

— Вот значит как.

Он видел ранние разработки подобных роботов и даже участвовал в финансировании отдельных проектов. Деньги шли через несколько фондов Клуба, поэтому формально никто из членов Совета не имел прямого отношения к программе. Бакмен тогда говорил о защите человечества и необходимости готовиться к появлению существ, которых обычная армия не сможет остановить.

Шоу считал эти речи удобным способом выбить из Совета дополнительные средства. До этой ночи он был уверен в причастности Бакмена процентов на семьдесят: слишком многое сходилось, но для открытого обвинения одних подозрений было недостаточно.

Теперь сомнений не осталось.

Страж, оплаченный через фонды Клуба и настроенный именно против него, был не просто оружием, а полноценной уликой. Если машину удастся сохранить, изучить её системы и проследить цепочку от разработчиков до заказчика, этого хватит, чтобы вытащить Бакмена на Совет и прижать так, что даже самые осторожные союзники старика не рискнут за него вступиться.

— Всем постам сосредоточиться на пехоте, — распорядился он. — Не тратьте боеприпасы на робота.

— А с ним что делать? — спросил начальник охраны.

Шоу снял пиджак и бросил его на стол.

— Постараюсь сломать.

Первый импульс прошёл через стену выше окон. Камень и штукатурка обрушились внутрь комнаты. Несколько человек упали, связист закрыл голову руками.

Второй удар пришёлся ниже.

Стена развалилась почти на всю ширину. Шоу отбросило к шкафу, сверху посыпались обломки. Боль быстро перешла в тепло, затем в знакомое ощущение силы, разливающейся по мышцам.

Он выбрался из-под камня и спрыгнул во двор через пролом.

Страж повернулся к нему.

— Цель обнаружена.

—Умён, — пробормотал Шоу.

Он подхватил лежавший на земле кусок кладки и швырнул его в голову машины. Камень разбил один из внешних датчиков. Страж дёрнулся, потерял цель на долю секунды, и этого хватило, чтобы Шоу оказался рядом.

Первый удар пришёлся в коленное соединение. Металл прогнулся, но выдержал. Второй попал в нижнюю часть корпуса. Броневая пластина треснула возле крепления и отошла на несколько дюймов.

Шоу ухватился за край и рванул. Пластина сорвалась, открывая кабели и часть привода.

Страж ударил его предплечьем. Шоу отбросило к стене дома. Камень под спиной треснул, но полученная энергия только добавила сил.

— Кинетическое воздействие признано неэффективным, — произнёс робот.

— Быстро учишься.

Шоу снова бросился вперёд, но в этот раз машина не стала бить. Из предплечья вылетела металлическая сеть. Он перехватил её обеими руками и разорвал, хотя материал оказался прочнее, чем выглядел.

Вторая сеть ударила по ногам. Третья обмотала левую руку и прижала её к остаткам стены.

Шоу рванулся, из кладки вылетело несколько кирпичей, но тросы выдержали. Поверх металла быстро затвердевал состав, похожий на строительную пену, только значительно прочнее.

Из корпуса Стража пошла низкая вибрация.

Звук почти не воспринимался слухом, но Шоу почувствовал его всем телом. Заломило зубы, нарушилось равновесие, перед глазами появились тёмные пятна. Он попытался снова разорвать сеть, однако мышцы перестали слушаться.

— Цель обездвижена. Подготовка к транспортировке.

Шоу стиснул зубы и снова дёрнул рукой. Кладка треснула, но не развалилась. Ему не хватало совсем немного, только машина больше не собиралась давать энергию, необходимую для следующего рывка.

Из правого крыла дома донеслись три коротких взрыва.

Шоу повернул голову, насколько позволяли тросы. Он не видел, что происходило внутри, только слышал стрельбу и крики. Кто-то орал, требуя удержать лестницу. Другой голос перебил его короткой командой, и почти сразу заговорило оружие непривычного калибра.

Затем сквозь шум пробился усиленный динамиками голос:

— Оружие на пол! Лечь лицом вниз!

В ответ раздалась ругань, несколько выстрелов и ещё один взрыв. После него сопротивление в доме быстро пошло на спад. Стрельба сместилась к боковому выходу, затем оборвалась.

Страж повернул голову к зданию. Из пролома вышел человек с тяжёлым щитом. За ним двигались ещё трое.

В первый момент Шоу принял их за уменьшенные копии Стража, но почти сразу понял, что это люди в механических каркасах. Экзоскелеты охватывали ноги, поясницу и плечи, принимая на себя значительную часть веса. Поверх крепились отдельные броневые пластины, прикрывавшие грудь, спину и бёдра. Защита оставалась неполной: в сочленениях, под руками и по бокам оставались открытые участки, однако без усилителей человек вряд ли смог бы долго двигаться с таким количеством брони.

Головы скрывали массивные шлемы с широкими затемнёнными визорами. Оружие тоже выглядело непривычно: короткие тяжёлые ружья с толстыми стволами и крупными магазинами под ствольной коробкой. На обычное армейское вооружение они не походили.

Первый боец держал щит, прикрывавший его почти от плеч до колен. Второй двигался сразу за ним. Ещё двое разошлись в стороны, взяв под контроль окна, остатки ограды и подход со стороны гаража.

Они вышли во двор уже готовыми к бою. Никто не остановился, чтобы рассмотреть машину или обсудить дальнейшие действия. Щитоносец сместился влево, открывая стрелку линию огня. Тот опустился на колено и навёл ружьё на повреждённую ногу Стража.

— Правое колено вскрыто, — прозвучало из динамика шлема. — Плечевой привод цел. Сенсоры частично выбиты.

— Второй, колено. Четвёртый, правое плечо. Верхняя группа работает по оптике.

Страж дёрнул головой. Красные сенсоры погасли и снова включились. Левая рука поднялась, застыла на середине движения и медленно опустилась. Машина попыталась сделать шаг, но поставила повреждённую ногу под неправильным углом.

Стрелок нажал на спуск.

Три выстрела слились в одну короткую тяжёлую очередь. Ружьё заметно толкнуло бойца назад, однако экзоскелет удержал его на месте. Заряды легли почти в одну точку: первый сорвал остатки кожуха, второй перебил внутреннюю тягу, третий вошёл глубже и разворотил привод.

Из колена Стража ударили искры и тёмная жидкость.

Шоу на мгновение задержал взгляд на оружии. Автоматическое ружьё двенадцатого калибра он видел впервые. Судя по тому, как уверенно с ним обращались, у этих людей оно находилось не на испытаниях. Его уже успели довести и включить в штатное снаряжение.

Почти одновременно второй боец ударил по креплению правого плеча. Пластина выдержала, но смялась у края, открывая часть кабелей.

Сверху раздались одиночные выстрелы. Один сенсор погас, следом за ним второй.

Только теперь Шоу заметил людей на крышах. Двое лежали на правом крыле дома, ещё один занял позицию над гаражом, четвёртый устроился за трубой хозяйственного корпуса. Пока основная группа пробивалась через здание, стрелки незаметно поднялись наверх и теперь держали под перекрёстным огнём весь двор.

Страж выстрелил почти вслепую.

Боец со щитом успел закрыть группу. Импульс ударил в центр защиты, смял верхний край и отбросил человека на несколько метров. Он тяжело рухнул на спину, перекатился и попытался подняться, но правая нога экзоскелета не ответила.

Двое сразу затащили его за остатки каменной стены. Другой боец подхватил щит, проверил крепления и занял освободившееся место. Огонь по Стражу не прекращался.

Стрелки на крышах тем временем прижали оставшихся людей Бакмена. Один попытался перебежать к разбитым воротам и упал возле фонтана. Второй высунулся из-за машины, успел сделать два выстрела и отшатнулся обратно, прижимая руку к простреленному плечу. Остальные забились за укрытия и больше не могли контролировать выход из дома.

Этого хватило, чтобы охрана Шоу добралась до хозяина.

Первым из бокового прохода появился Гаррис, за ним ещё шестеро. Двое поддерживали раненого, остальные шли с винтовками наготове. Увидев возле Шоу незнакомцев в броне, они тут же вскинули оружие.

Люди, занимавшиеся Стражем, даже не обернулись. Вдоль стены дома почти одновременно показались ещё четверо бойцов и спокойно взяли охрану Шоу под прицел. На крышах тоже обозначилось движение.

— Не стрелять! — крикнул Шоу.

Один из охранников всё же задержался с винтовкой у плеча. Ближайший боец в экзоскелете наконец отвлёкся от Стража и довернул к нему тяжёлый ствол.

— Оружие вниз. Второго предупреждения не будет.

— Выполнять, — приказал Шоу. — Они пока на нашей стороне.

Охрана подчинилась и отошла под защиту стены. Бойцы у дома тоже отвели оружие, однако стрелки на крышах продолжали следить за каждым движением охраны.

Тем временем из пролома вынесли катушку толстого троса. Двое бойцов разошлись в стороны и протянули его перед повреждённой ногой Стража. Ещё один дождался, когда машина попытается перенести вес на уцелевшую опору, и выпустил короткую очередь по раскрытому приводу.

Страж качнулся.

Боец с зарядом сорвался с места, проскочил под поднятой рукой машины и закрепил взрывчатку на внутренней стороне коленного узла.

— Заряд установлен.

— Отходи.

Он нырнул за остов автомобиля.

Взрыв окончательно разрушил привод. Страж рухнул на одно колено, попытался удержаться, но повреждённая нога попала в натянутый трос. Машина завалилась набок и подмяла припаркованный автомобиль.

Левая рука ещё двигалась. Робот несколько раз навёл оружие на пустой участок стены, не успевая поймать настоящие цели, после чего получил ещё одну очередь в уже вскрытое плечевое соединение.

Рука дёрнулась и тяжело ударилась о землю.

К машине сразу подбежали двое. Один обмотал конечность тросом и закрепил его за основание фонтана. Второй раскрыл повреждённую панель, сорвал внутренний кожух и добрался до толстых кабельных жгутов.

— Нашёл основную линию.

— Отсекай.

Инструмент сомкнулся на кабеле. Из корпуса Стража донёсся резкий гул, красные сенсоры погасли, но почти сразу вспыхнули снова.

Робот рванул связанной рукой. Камень у основания фонтана треснул, трос натянулся до звона.

— Резерв включился! — крикнул техник.

— Глуши управление!

Второй боец уже тащил из-за стены плоский металлический ящик. Он раскрыл его прямо на земле, выдернул два провода с массивными зажимами и подключил их к открытой панели.

Страж снова попытался поднять голову.

— Контакт есть.

— Давай.

Раздался сухой треск. По раскрытой панели пробежала дуга, из корпуса повалил тонкий дым. Красные сенсоры замигали вразнобой, рука несколько раз дёрнулась и замерла.

Техник проверил показания прибора, затем просунул внутрь корпуса руку и вытащил небольшой блок с оборванными разъёмами.

— Управление отключено. Резервное питание осталось, но команд на приводы больше не поступает.

— Фиксаторы на все суставы. После этого готовьте к перевозке.

Только теперь командир группы направился к Шоу.

— Машина безопасна? — спросил тот.

— Пока обездвижена. Безопасной я бы её ещё не называл.

— Обнадёживает.

Командир посмотрел на разрушенный дом, тела во дворе и людей Шоу, которые всё ещё держались настороженно.

— Как вы уже поняли, мистер Шоу, мы пришли вам помочь. Правда, несколько позже, чем хотелось бы.

Шоу оглядел развороченный двор, остатки стены и свой дом, в котором теперь не хватало доброй части правого крыла.

— И на том спасибо.

Командир коротко махнул рукой. Двое бойцов подошли к затвердевшим сетям. Один осмотрел тросы и состав, которым те были покрыты, второй достал компактный резак.

— Не двигайтесь.

Шоу покосился на руку, намертво прижатую к стене.

— Прекрасный совет человеку, которого к ней приклеили.

Резак прошёл по тросам. Сеть не стали снимать полностью, только рассекли в нескольких местах, чтобы Шоу мог освободить руки и ноги.

Он расправил плечи, проверил запястье и посмотрел на остатки дома.

— Кто вы?

— Люди, которым поручили доставить вас в безопасное место.

— А если я не захочу?

— С востока идёт ещё одна группа. Кроме неё сюда направляются федеральные агенты. Первые хотят закончить начатое, вторые захотят забрать вас, документы и всё, что останется от Стража.

— А вы, разумеется, ничего от меня не хотите.

— Лично мы – нет, но есть человек, который очень хотел бы с вами переговорить.

Шоу усмехнулся.

Список людей, способных провести такую операцию и одновременно заинтересованных в нём, был не слишком длинным.

Улыбка исчезла после следующей фразы.

— Насчёт вашей женщины можете не беспокоиться. Она жива и находится под охраной наших врачей.

Шоу сделал шаг к командиру.

— Откуда вы знаете, где она была?

— Не здесь.

— Я никуда не пойду, пока не получу подтверждение.

Командир повернул голову. Один из бойцов достал из нагрудного кармана фотографию и передал Шоу.

Лурдес лежала на медицинской кушетке. На виске виднелась повязка, лицо было бледным, но глаза оставались открытыми. Снимок сделали недавно.

— У неё сотрясение, несколько порезов и обезвоживание, — сказал командир. — Против неё использовали устройство, которое мешало телепортации. Мы вывели его из строя и забрали её до прибытия второй группы.

Шоу убрал фотографию во внутренний карман.

Им овладел гнев и был он направлен не на людей в броне и даже не на Бакмена. В первую очередь Шоу злился на самого себя. Квартира казалась надёжной, маршрут Лурдес постоянно менялся, а о самом месте знали лишь несколько проверенных людей.

И всё же её нашли, а значит, он просчитался и просчитался очень сильно. Если бы эти люди не вмешались, Лурдес уже лежала бы не на медицинской кушетке, а в клетке или на операционном столе.

— Гаррис, — сказал Шоу. — Выполняйте их указания. Раненых вынести первыми. Остальные уходят по двое.

Начальник охраны подошёл к нему уже без пиджака, с окровавленной повязкой на предплечье.

— А вы, сэр?

— Я уеду с нашими спасителями.

— Вы им доверяете?

Шоу посмотрел на поверженного Стража.

— Разумеется, нет. Но этой ночью они оказались врагами моего врага. Пока этого достаточно.

Через разбитые ворота на участок въехал тяжёлый тягач. Усиленная подвеска, широкая рама и прикрытая стальными листами кабина выдавали специальную переделку, но с первого взгляда машину всё ещё можно было принять за технику аварийной или коммунальной службы.

Водитель развернул её кормой к поверженному Стражу. Бойцы быстро опустили дополнительные опоры, закрепили несколько тросов и подали команду включать лебёдку.

Машина медленно поползла по земле, сминая обломки ограды и оставляя за собой глубокую борозду. Даже для усиленного тягача груз оказался тяжёлым: рама едва заметно прогнулась, двигатель взревел, из выхлопной трубы повалил густой дым. Люди Миллера не торопились, поочерёдно подтягивая тросы и следя, чтобы Страж не перевернулся и не повредил сохранившиеся механизмы.

Когда робот оказался на платформе, его зафиксировали цепями и накрыли плотным брезентом. Со стороны теперь действительно могло показаться, что коммунальщики вывозят с участка повреждённое оборудование.

Шоу проследил за их работой, после чего повернулся к командиру.

— Вы знали, что Стража привезут сюда.

Тот не стал отрицать.

— Мы знали, что машину собираются применить. Ваш дом был одним из нескольких возможных объектов.

— И решили подождать, пока она окажется у меня во дворе.

— До последнего момента мы не знали, куда именно её направят. Пришлось держать группы возле нескольких точек и следить за перевозкой. Начни мы раньше, заказчик отменил бы операцию и спрятал Стража в другом месте.

Командир взглянул на погрузку.

— Теперь машина у нас, нападавшие уничтожены, а вы живы. При таких обстоятельствах результат можно считать хорошим.

— Особенно для вас, — заметил Шоу.

— Не спорю.

Из дома начали выводить охранников. Тех, кто мог идти, отправляли через заднюю часть участка небольшими группами. Раненых уносили в подвал, быстро осматривали каждого, останавливали кровь и накладывали повязки.

— Что делаем дальше начальник? — спросил Гаррис.

— Выполняйте указания наших гостей.

Начальник охраны недовольно посмотрел на людей в экзоскелетах.

— Мне это не нравится.

— Мне в целом не особенно нравится этот вечер.

Командир группы уже стоял возле двери в подвал.

— Пора.

Под домом обнаружился проход, о котором Шоу ничего не знал. За металлическим шкафом в дальней части подвала была разобрана часть старой кладки. Там начинался узкий кирпичный тоннель, уходивший под участком в сторону города.

— Это ещё что?

— Старый водоотвод, — ответил один из бойцов. — Его закрыли около сорока лет назад, когда переделывали дренажную систему. На нынешних планах его нет.

Шоу посмотрел на тёмный проход.

На его собственной земле существовал тоннель, который сумели найти и подготовить чужие люди. Ещё несколько часов назад он был доволен собственной предусмотрительностью…

В тоннеле пахло сыростью, ржавчиной и стоячей водой. Под ногами хлюпала грязь, со свода осыпалась старая известь. Впереди шли двое с фонарями, за ними несли раненых. Шоу поместили в середину колонны.

Через несколько минут позади глухо прогремел взрыв.

— Что это было?

— Закрыли вход.

— Вместе с моим подвалом?

Ответа не последовало.

На первом разветвлении группа остановилась. Люди в экзоскелетах начали снимать броневые пластины. Замки открывались быстро, без инструмента. Щит разобрали на три части, оружие убрали в длинные металлические ящики. Через несколько минут от тяжёлой штурмовой группы остались люди в тёмных комбинезонах.

Контейнеры погрузили на небольшую тележку. Часть группы ушла дальше по коллектору вместе с ранеными. Шоу повели по боковому проходу, затем подняли по железной лестнице.

За люком оказался двор коммунальной службы. Там стояли два грязных фургона и машина с эмблемой городской водопроводной компании.

— Впечатляет, — признал Шоу. — Сколько времени вы всё это готовили?

— Недолго.

— У Миллера все такие разговорчивые?

Командир открыл перед ним дверь машины, не ответив.

Шоу усмехнулся и сел внутрь.

Напротив, устроился командир группы, рядом с ним худощавая девушка в сером пальто. На вид ей было не больше восемнадцати. Она старалась не смотреть на Шоу и держала руки сцепленными на коленях.

— Кто это?

— Часть медицинской группы.

Девушка подняла голову.

Шоу почувствовал внезапную тяжесть. Сначала решил, что сказывается бой, но усталость нарастала слишком быстро. Веки налились свинцом, мысли начали путаться.

Он успел повернуться к командиру.

— Что вы…

— Не сопротивляйтесь, это для общей безопасности.

Шоу попытался подняться, однако тело уже не слушалось. Последним он увидел испуганное лицо девушки.

***

Дум-Дум Дуган заметил зарево над деревьями ещё с дороги.

До участка оставалось меньше мили, когда из леса справа ударили по головной машине. Первая очередь легла по броне, вторая выбила фару. Водитель резко дёрнул руль, уводя броневик к обочине.

— Контакт справа!

Дуган уже открывал дверь.

Засевшие среди деревьев рассчитывали поймать колонну на ходу, но водитель среагировал быстро. Машины остановились под углом к лесу, прикрыв агентов бронёй. Ответный огонь последовал почти сразу.

Вспышки выстрелов мелькали между стволами. Противник работал короткими очередями и после каждого выстрела менял позицию.

— Дым в лес! Вторая группа, обходите слева!

Две гранаты ушли между деревьями. Белая завеса быстро растеклась по низине. Под её прикрытием шестеро агентов вошли в лес, не сбиваясь в плотную группу.

Нападавшие начали отходить почти сразу. Судя по всему, уничтожать колонну они и не собирались. Их задачей было выиграть время.

Только уйти не получилось. Резервная машина Щ.И.Т., шедшая позади основной колонны, свернула с дороги и перерезала им путь.

Бой занял меньше трёх минут.

Когда всё закончилось, на земле лежали девять человек. Двое ещё дышали, остальные погибли. На форме не было знаков, жетоны отсутствовали, серийные номера на оружии спилили заранее. Один из раненых попытался раскусить что-то, спрятанное в коронке, но агент успел зажать ему челюсть.

— В машину его, — распорядился Дуган. — Второго тоже. Врача к ним и глаз не спускать.

Ситуэлл вышел на связь почти сразу.

— Дуган, у нас проблема.

— Помимо засады на федеральных агентов?

— Мы опоздали.

Дуган посмотрел в сторону дома Шоу. Стрельбы оттуда уже почти не было слышно.

— Насколько?

— Комплекс начали сворачивать ещё несколько часов назад. Основные лабораторные блоки вывезли, архивы либо забрали, либо уничтожили. Нам удалось перехватить двух техников и троих из охраны. Остальные ушли.

Дуган сжал рацию сильнее.

Изначально группу разделили надвое. Ситуэлл повёл основную часть людей к лаборатории, где находились оборудование, специалисты и документация по Стражам. Дугану достался загородный дом Шоу.

Решение ему не понравилось ещё на инструктаже. Дом был важен, спору нет, но настоящий приз находился в лаборатории. Там можно было взять разработчиков, архивы и людей, способных назвать имена. Здесь же их с самого начала ждал бой вокруг одного человека, которого ещё предстояло убедить сотрудничать.

Теперь обе группы пришли слишком поздно.

— Бакмен справился сам? — спросил Дуган.

— Не похоже. Эвакуация прошла слишком быстро. Транспорт подали заранее, часть оборудования вывезли через технический тоннель, которого не было в наших материалах. Камеры на северном участке отключили изнутри за несколько минут до начала погрузки.

— Значит, ему помогали.

— Похоже на то.

— Что говорят задержанные?

— Пока ничего полезного. Техники утверждают, что получили приказ свернуть рабочие места и не задавать вопросов. Охрана знает ещё меньше.

Дуган помолчал.

— Кто утвердил окончательное распределение групп?

На линии возникла короткая пауза.

— Приказ пришёл через штаб.

— От кого именно?

— В документах стоит подпись заместителя директора по операциям. Но сам он утверждает, что только согласовал уже подготовленный план.

— Очень удобно.

— Дуган…

— Позже.

Он оборвал связь и махнул людям возвращаться к машинам.

К дому Шоу они подъехали через семь минут.

От ворот почти ничего не осталось. В правом крыле горели две комнаты, над крышей поднимался густой дым. Часть фасада была разрушена, двор усеян кирпичом, стеклом и стреляными гильзами. По земле тянулись глубокие вмятины, слишком крупные для обычной техники. Возле разбитого автомобиля лежал кусок сервопривода с оборванными кабелями.

Самого Стража не было.

Дуган выбрался из броневика и несколько секунд осматривал участок. Трупы лежали возле ворот, у гаража, под окнами и в саду.

Со стороны дома подошёл агент. На рукавах у него остались следы копоти.

— Шоу нет, его люди тоже исчезли. Насчитали двадцать четыре тела, личности устанавливаем. Пожар ещё тушим.

— Где началось возгорание?

— В подвале, там взорвали часть стены и завалили проход. Огонь перекинулся на старые перекрытия, оттуда поднялся в правое крыло.

— Что было за стеной?

— Старый водоотвод. Возможно, часть городской дренажной системы. На современных планах его нет. Проход уходит под участком в сторону коллекторов.

— Следы?

— Практически ничего не осталось, взрывом завалило вход, потом туда пошла вода после тушения. Судя по копоти и направлению осколков, заряд установили со стороны тоннеля.

Дуган посмотрел на почерневшие окна.

— Закрыли проход за собой.

— Скорее всего, но пока не разберём завал, подтвердить не сможем.

— Сколько времени понадобится?

— Несколько часов.

К тому времени искать людей в городской системе коллекторов уже бы не имело смысла. Они могли подняться через любой люк, сменить машины и разойтись небольшими группами куда душе угодно.

Дуган присел возле обломка сервопривода. Металл в районе крепления был аккуратно пробит и оплавлен. Не случайное попадание и не результат грубой силы. Кто-то целенаправленно вскрыл сочленение и добрался до внутренних механизмов.

— Это сделали не люди Шоу, — сказал агент. — Те группы, к которым у него был доступ, не сумели бы выдержать такую атаку, а потом ещё и свалить Стража.

— Оно и понятно.

— Тогда кто?

Дуган бросил обломок обратно на землю.

— В стране не так много групп, способных войти в уже идущий бой, подавить подготовленных людей и вывести из строя такую машину. Ещё меньше тех, кто сумел бы заранее найти подземный проход, подготовить отход и незаметно вывезти Стража до нашего появления.

— Aegis?

— Я не называл имён.

Агент оглянулся на разрушенный дом.

— Сэр, за Шоу вели наблюдение. Мы должны были узнать о нападении раньше любой частной группы.

— Должны были.

Дуган ещё раз посмотрел на следы тяжёлых колёс, тянувшиеся через развороченный двор.

— Но, как видишь, что-то пошло не так.

Лабораторию Бакмена успели почти полностью свернуть ещё до появления группы Ситуэлла. Здесь Щ.И.Т. тоже явно опоздал, даже если не учитывать засаду на дороге. Людей в лесу могли оставить для прикрытия отхода из особняка, правда слишком уж удачно они заняли позицию именно на пути колонны Дугана и вступили в бой ровно тогда, когда каждая потерянная минута была на счету.

Интересное получалось совпадение.

Нужно будет осторожно выяснить, кто составлял план операции, назначал время выдвижения и в последний момент перераспределил группы.

— Слишком много вопросов, агент, — сказал он. — Собирайте оружие, гильзы, образцы крови, остатки снаряжения и всё, что осталось от машины. Ничего не пропускать.

***

Шоу приходил в себя медленно.

Сначала вернулся слух. Где-то негромко работала вентиляция, за стеной звякнул металл, затем послышались шаги. Потом он почувствовал мягкую подушку под головой и тяжесть на запястьях.

Руки были закреплены широкими ремнями, впрочем, как и ноги.

Он открыл глаза.

Комната оказалась просторной и довольно роскошной, но на гостиницу не походила. Белые стены, тёмное дерево, два кресла, медицинское оборудование возле кровати. Окно закрывали плотные шторы. Единственная дверь находилась в дальнем углу.

За столом сидел Дэвид Миллер.

Без камер, удачного света и привычной улыбки он выглядел хуже, чем на газетных фотографиях. Слишком худой, бледный, с тёмными следами недосыпа под глазами. Впрочем, болезненности, которую Шоу замечал во время последних встреч в Клубе, стало меньше, гораздо меньше.

Он листал документы и пил кофе.

— Лурдес? — спросил Шоу.

Миллер закрыл папку.

— Лежит в соседней комнате, с сотрясением и несколькими порезами. Ничего такого, с чем наши врачи могли бы не справится.

— Я хочу её увидеть.

— Увидишь, когда доктор разрешит.

Шоу потянул ремни, но те не поддались.

— Освободи меня.

— Сначала убедимся, что ты окончательно проснулся и не начнёшь ломать мебель.

— Ты меня похитил, привязал к кровати и ждёшь спокойной реакции?

— Я вытащил тебя из дома, который штурмовали несколько десятков человек и робот размером с небольшой грузовик. Привязали тебя уже после того, как ты попытался проломить дверь машины.

Шоу этого не помнил.

— Чем вы меня усыпили?

Миллер немного помолчал, словно решал, насколько подробно стоит отвечать.

— Девушкой по имени Элис. Ещё полгода назад она работала на мясокомбинате в Нью-Джерси. Сначала рядом с ней уснул напарник и лишился двух пальцев. Через неделю второй рабочий рухнул возле конвейера. После третьего случая полиция решила, что Элис подмешивает людям снотворное ради развлечения.

— Она мутант.

— Мы пока называем таких, людьми с причудами.

Шоу посмотрел на него с недоверием.

— Звучит по-детски.

— Зато не как диагноз и не как политический манифест.

— Какое бы название, ты не давал способностям восемнадцатилетней девушки, это не изменит того, что ты используешь её силы в опасных операциях.

В голосе Шоу прозвучало больше обвинения, чем он собирался показать.

Миллер поморщился.

— Элис живёт в нашем центре, получает зарплату, заканчивает образование, работает с психологом и может отказаться от любого задания. Первые недели с ней разговаривали по пять минут, после чего половина персонала спала по десять. Новые документы, безопасное жильё, специалисты, которые научили её контролировать способность, — всё это потребовало времени и денег. Так что да, мне хотелось бы получить за свой альтруизм хоть какую-то пользу.

— Альтруизм по определению предполагает бескорыстную помощь.

— Я не дал ей попасть в тюрьму и к любителям вскрывать живых людей ради научного любопытства. По крайней мере одно из этих двух дел было совершенно бескорыстным.

Шоу перестал тянуть ремни.

— Как вы нашли Лурдес?

— Заметили людей, которые наблюдали за квартирой, и поставили наблюдение уже за ними.

— Я ничего не заметил.

— Потому что следили не за тобой.

Миллер взял со стола другую папку.

— На квартиру люди Бакмена вышли через компанию, обслуживавшую здание. Сначала арендовали соседнее помещение, завезли оборудование и несколько дней перебирали частоты. Похоже, они не знали, что именно способно помешать телепортации, поэтому действовали методом проб.

— Грубо.

— Но, каким-то образом сработало, когда Лурдес попыталась уйти, её выбросило обратно в комнату. Она ударилась головой, после чего они начали готовить транспортировку.

Шоу сжал челюсти.

— И твои люди появились как раз вовремя.

— После того как она получила травму, — спокойно уточнил Миллер.

— Значит, не совсем вовремя.

Миллер поставил чашку на стол.

— Не пытайся сейчас выместить злость на мне, Себастьян. Я понимаю, почему тебе это нужно, но выбрал ты не того человека. Определить с точностью до минуты, когда начнутся две отдельные операции и по каким адресам ударят, сложно даже для моих людей. Мы сделали всё, что могли. Лурдес жива, находится у лучших врачей и не попала в лабораторию.

Шоу выдержал его взгляд, затем отвёл глаза.

Миллер был прав, как бы он ни хотел этого признавать, он был прав. Злость требовала выхода, а Бакмена рядом не было. Не было и тех, кто сумел найти квартиру, которую Шоу считал надёжной. Оставался человек, спасший и его, и Лурдес, удобная, но откровенно несправедливая цель.

— Сколько их было? — спросил он уже спокойнее.

— Всего пятеро: двоих убили, троих взяли живыми. Оборудование тоже забрали. Инженеры сейчас пытаются понять, почему оно вообще сработало и насколько узким был диапазон.

Несколько секунд Шоу молчал.

— Из всех людей, которые могли меня вытащить, меньше всего я ожидал увидеть тебя.

— Здесь я вынужден уточнить, не меня, а моих людей. Если бы меня отправили штурмовать твой дом, выносить пришлось бы уже двоих.

— Ты понял, что я имею в виду.

— Последнее время мне постоянно приписывают чужие заслуги. Люди начинают думать, будто я лично проектирую технику, стреляю, лечу раненых и ещё успеваю готовить завтрак для тысячи человек. Утомляет.

Шоу вдруг захотелось сменить тему.

— Херово выглядишь.

— Я ожидал благодарности.

— Благодарность не отменяет очевидного.

— Не так уж и херово, месяц назад было гораздо хуже.

— Значит, поправляешься.

— Стараюсь.

Шоу перестал сопротивляться ремням.

— Ты знал о нападении.

— Знал, что Стража собираются применить. И приблизительно догадывался против кого.

— Но меня ты не предупредил.

— И что именно я должен был сказать? «Себастьян, в ближайшие дни Бакмен, возможно, отправит экспериментальную машину к тебе. Ну или к твоей девушке. Или на один из наших объектов. Место и время, к сожалению не знаю.»?

— Я бы усилил охрану.

— Ты её и так усилил. Ещё немного и Бакмен понял бы, что план раскрыт. Операцию отменили бы, Стража спрятали, а через месяц старик попробовал бы снова, только осторожнее.

Шоу прищурился.

— Ты использовал меня как приманку.

— Я бы так не сказал, мы просто плыли по течению. Первая группа следила за перевозкой Стража, вторая искала Лурдес, третья ждала на случай, если машину направят к другому объекту. Когда маршрут подтвердился, людей пришлось перебрасывать на ходу. Твоя охрана продержалась достаточно долго, чтобы они успели.

— А если бы не продержалась?

— Тогда этот разговор вёл бы с тобой кто-нибудь другой. Я не собираюсь делать вид, что риска не было.

Шоу некоторое время смотрел на него.

— Что за люди пошли, — сказал Миллер. — Спасаешь их, а они даже спасибо не скажут.

— Спасибо.

— Вот и ладно.

Миллер поднялся, подошёл к кровати и расстегнул ремни. Шоу сел, размял запястья и несколько секунд прислушивался к собственному телу. Голова всё ещё казалась тяжёлой, но равновесие возвращалось.

— Я мог бы ударить тебя, — заметил он.

— Мог бы, но тогда Сильвия войдёт в комнату и скорее всего убьёт тебя.

Шоу бросил взгляд на дверь.

— Она там?

— Где-то рядом.

— Разумная мера предосторожности.

— Наконец-то мы в чём-то согласились.

Миллер вернулся к столу и подвинул папку ближе.

— Теперь можем перейти к делу.

— Значит, чистота души всё-таки была не единственной причиной моего спасения.

— Почему же? Именно она. Если бы тебя убили, у меня стало бы немного больше работы, но ничего непоправимого. Вмешался я прежде всего из-за Лурдес. Она не участвовала в ваших играх и не заслуживала оказаться в лаборатории Бакмена.

Шоу долго смотрел на него, пытаясь понять, где заканчивается искренность и начинается расчёт. К сожалению, понять так и не получилось.

— Ладно, Миллер. Я действительно тебе благодарен. Сколько мне стоило спасение?

— Самую малость.

Он передал папку.

Внутри лежали перечни компаний, долговые обязательства, документы на недвижимость, копии банковских соглашений и подробная схема владения несколькими промышленными предприятиями. Большая часть активов была связана с Бакменом через цепочки доверенных лиц, пенсионных фондов и инвестиционных компаний.

Одно предприятие Миллер отметил красным карандашом.

Сталелитейный комбинат в Пенсильвании, официально принадлежавший пенсионному фонду и двум инвестиционным компаниям.

— Почему это выделено? — спросил Шоу.

— Потому что там производят сплавы для брони Стражей. При комбинате есть металлургическая лаборатория и опытный участок, через который прогоняли новые составы. А ещё потому, что этот актив станет моим.

Шоу перелистнул несколько страниц.

— Когда ты успел всё это собрать?

— Начал сразу после вступления в Клуб. Бакмен слишком долго прятал собственность за чужими именами и привык считать, что никто из своих не станет копать достаточно глубоко.

— Ты купил членов Совета?

— Не всех, и не совсем купил.

Миллер откинулся на спинку кресла.

— Эммануэль да Коста получил помощь с концессиями в Бразилии и избавился от партнёра, который несколько лет воровал у него деньги. Миссис Вандерлей вернула контроль над семейным фондом и закрыла старый долг, из-за которого её родственники держали половину активов за горло.

— Лиланд?

— Поддержит временное отстранение, если увидит доказательства. Он слишком давно недоволен тем, сколько власти Бакмен сосредоточил у себя. Остальные сохранят нейтралитет, пока не поймут, кто побеждает.

Шоу закрыл папку.

— Чтобы забрать всё это, недостаточно убить старика. После его смерти управляющие начнут спасать себя, банки потребуют досрочного погашения, а активы разлетятся по рынку.

— Поэтому сразу убивать его никто не собирается.

— Что предлагаешь?

— Ты созовёшь экстренное заседание Совета и покажешь часть улик, связывающих нападение с Бакменом. Страж, показания пленённых людей, финансовые переводы, распоряжения лаборатории. Этого хватит, чтобы временно отстранить его от управления ресурсами Клуба и начать внутреннее расследование.

— И он просто согласится?

— Разумеется, нет. Начнёт отрицать, угрожать, искать поддержку и срочно двигать деньги. Именно это нам и нужно.

Миллер раскрыл папку на схеме, где активы Бакмена были разбиты на несколько групп.

— Пока он будет занят Советом, наши юристы ударят по его компаниям. Банки пересмотрят кредитные линии. Дружественные фонды начнут скупать долги. Страховщики внезапно обнаружат нарушения в договорах. Ключевым управляющим предложат выбор между защитой и участием в чужом падении. Инженеров, бухгалтеров и архивы выведут из-под его контроля раньше, чем старик поймёт, что речь идёт уже не о внутреннем споре.

— Ты хочешь, чтобы я его промариновал.

— Именно так. — Миллер кивнул. — Испуганный человек делает ошибки. Испуганный человек, который всё ещё считает себя опасным, делает их ещё чаще.

Шоу снова открыл папку.

— И что получу я?

— Место Бакмена.

— Только место?

— Для остальных ты станешь Белым королём. Будешь вести заседания, назначать людей, распределять внутренние должности и представлять Клуб перед внешним миром. В повседневные дела я лезть не собираюсь. У меня нет ни желания носить плащ, ни времени участвовать в ваших костюмированных оргиях.

— О наших встречах, тебе многое донесли в неправильном ключе.

— Очень на это надеюсь.

— Грубо говоря, ты хочешь полностью контролировать Клуб.

— Я хочу право остановить решения, которые угрожают мне и моим людям. Всё остальное можешь вести сам. У тебя есть опыт, связи и искреннее желание сидеть на троне. У меня есть более полезные занятия.

Шоу усмехнулся.

— Значит, я буду королём, пока мои решения тебе нравятся.

— Ты будешь королём, пока Клуб остаётся союзником, а не проблемой. Это не одно и то же.

— А если наши взгляды разойдутся?

— Тогда ты сохранишь титул, Совет и, возможно, даже большую часть сторонников. А я перекрою кредитование, выкуплю долги компаний, заберу подрядчиков и начну разговаривать с каждым членом отдельно.

Шоу прекрасно понимал, что Миллер не преувеличивает. После сегодняшней ночи тот мог вообще не предлагать ему место. Достаточно было выбрать другого кандидата, поддержать его деньгами и принести на Совет доказательства. Чужака Клуб принял бы неохотно, но при правильном давлении принял бы.

Миллер предлагал Шоу власть не из милости. Просто с ним переход обошёлся бы дешевле и прошёл спокойнее.

— Ты предлагаешь мне власть, заранее объясняя, почему она будет неполной.

— Полной власти не существует. Бакмен об этом забыл и едва не убил тебя вместе с женщиной, которую ты пытался спрятать.

Замечание попало точнее, чем хотелось бы.

— Комбинат ты заберёшь целиком?

— Да, вместе с лабораторией, контрактами на специальные сплавы и всеми материалами по броне Стражей.

— А остальное?

— Тебе перейдёт контроль над логистическим холдингом Бакмена и его долями в двух страховых компаниях. Через них Клуб сможет финансировать операции и перемещать людей, не обращаясь ко мне за каждым долларом. Два здания в Нью-Йорке и резервный фонд останутся собственностью самого Клуба. Финансовые активы разделим между членами Совета так, чтобы у них появился хороший повод поддержать смену власти.

— Щедро.

— Я сегодня в хорошем настроении.

— А проекты Стражей?

— Архивы, разработчики, производственная документация и всё, что связано с программным обеспечением, переходят «Aegis». Обсуждению это не подлежит.

Шоу отложил папку.

— Допустим, я соглашусь. Что ещё?

Миллер ненадолго замолчал. Судя по выражению его лица, следующая часть разговора была для него важнее Клуба, Бакмена и всех перечисленных компаний, что для Шоу было удивительным.

— Мне нужна твоя сеть.

— Для чего?

— Для поиска людей с причудами.

Шоу посмотрел на него внимательнее.

— Твои люди уже этим занимаются.

— Занимаются, и довольно профессионально. Мы видим больницы, страховые случаи, часть полицейских отчётов, пожары и происшествия на предприятиях. Но есть места, куда нас не пускают.

— Что конкретно ты хочешь от меня?

— После того как займёшь место Бакмена, ты возьмёшь под контроль его людей, которые уже ищут мутантов. Списки, посредников, врачей, вербовщиков. Тех, кто согласится работать по новым правилам, оставишь. Остальных отстранишь от дел.

Миллер открыл другую папку. Внутри лежала схема связей между больницами, страховыми компаниями, школами и несколькими фондами.

— Затем дашь понять доверенным людям Клуба: все необычные случаи передаются через определённые каналы. Без похищений, без самодеятельности и без попыток что-либо скрыть ради собственной выгоды. Твоя задача, это раннее предупреждение и доступ. Мои люди проводят проверку, разговаривают с семьёй, вывозят человека и занимаются последствиями.

— То есть грязную работу оставляешь себе.

— Медицинскую, юридическую и оперативную – да. От тебя требуется открыть двери, которые перед «Aegis» пока закрыты, и следить, чтобы людей не перехватили раньше нас.

— Кто именно может перехватить?

— Бакмен был не единственным энтузиастом. Есть частные лаборатории, военные программы, религиозные общины, преступные группы и просто богатые люди, уверенные, что любая редкость должна принадлежать им.

— А иногда до новых мутантов добирается Ксавьер.

— Неплохо, я рад, что вы с ним знакомы. Так же, ты должен был слышать, про одного старого борца с нацистами, который любит объяснять молодёжи, почему обычные люди неизбежно станут врагами.

Шоу слабо усмехнулся.

— Эрик Леншерр.

— Раз ты их знаешь, то должен понимать, к чему всё идёт. С такими наставниками люди с причудами рано или поздно окажутся по разные стороны войны.

— Люди с причудами, — повторил Шоу. — Тебе не кажется, что это звучит несерьёзно?

— «Мутант» звучит как медицинская ошибка. «Хомо супериор» как название дешёвой секты с манией величия. Мне нужно слово, которое не заставляет человека сразу выбирать между лабораторией и мировым господством.

— И хорошее название всё исправит?

— Навряд ли, мне просто хочется, чтобы название было именно таким, вот и всё.

Миллер указал на схему.

— Когда мы получаем сигнал, сначала проверяем сам случай. Потом выясняем, что за способность проявилась и что человек уже успел натворить. Дальше семья, врачи, психологи, юристы. Если отношения с близкими можно сохранить, сохраняем. Если нельзя, предоставляем жильё и документы. Способность изучаем только с согласия человека и прежде всего ищем способ её контролировать.

— После чего он, конечно, идёт работать на тебя.

— Некоторые идут. Не вижу в этом ничего плохого. Они получают зарплату, страховку и нормальное отношение. Кто-то оказывается полезен в охране, кто-то в медицине, строительстве или исследованиях. Способность не превращает человека в солдата.

— Ты будешь использовать их способности?

— Разумеется. Что за глупый вопрос? Если человек способен за минуту обнаружить трещину в мосту или остановить внутреннее кровотечение, делать вид, будто дара не существует, ещё глупее, чем запирать его в клетке.

Шоу изучил один из листов.

— Все соглашаются?

— Нет, недавно нашли девятнадцатилетнего парня, который чувствует скрытые дефекты в металле и бетоне. Крайне полезная способность для инженеров. Только впервые она проявилась, когда обрушилась многоэтажная парковка. Он провёл под плитами несколько часов, чувствуя, как вокруг трещат конструкции и гибнут люди. Теперь от одного прикосновения к арматуре его начинает трясти.

— И чем он занимается?

— Работает уборщиком в нашем реабилитационном центре. Обычный график, спокойное место, знакомые лица. Врачи с ним работают, но пользоваться способностью никто не заставляет.

Шоу посмотрел на Миллера поверх бумаг.

— Иногда ты говоришь вещи, которые плохо сочетаются с образом бессердечного дельца.

— Не льсти мне. Я просто умею считать дальше следующего квартала. Человек, которого не пытались сломать в восемнадцать лет, через десять лет принесёт куда больше пользы. А если не принесёт, хотя бы не станет проблемой, которую потом придётся решать с оружием в руках.

Шоу снова опустил взгляд на бумаги. Лечение, жильё, новые документы, образование, содержание центров, зарплаты врачам и охране. Даже по неполной схеме набегала немалая сумма.

— Всё это очень дорого.

— У меня есть деньги. Кроме того, основные расходы приходятся на первые месяцы: лечение, документы, жильё, обучение контролю. Потом большинство начинает жить самостоятельно. Кто-то остаётся работать у нас, кто-то уходит и просто знает, куда обратиться, если снова возникнут проблемы.

— И сколько времени ты собираешься держать их в тени?

— Столько, сколько потребуется. Сейчас общество не готово увидеть даже одного мутанта, не потребовав либо посадить его в клетку, либо отправить воевать. Если вывести всех сразу, мы не добьёмся признания. Только упростим работу тем, кто захочет объявить их угрозой.

— Значит, будешь прятать их вечно?

— Нет конечно, просто сначала мне нужны врачи, юристы, свои люди в прессе и несколько сотен историй, в которых мутант кого-то спас, построил мост или спокойно проработал десять лет рядом с обычными людьми. А уже потом можно говорить о публичности. Остальную часть плана пока оставлю при себе. Без понимания того, какие технологии появятся в ближайшие годы, она всё равно покажется тебе фантазией.

Шоу отложил листы.

— Ты ведь понимаешь, что времени может оказаться меньше, чем ты рассчитываешь? Как только правительство выяснит, что ты собираешь мутантов, начнутся проверки, слушания в Конгрессе и статьи о частной армии сверхлюдей. Контракты заморозят, банки потребуют вернуть кредиты, а публике покажут несколько разрушенных домов и предложат самой сделать выводы.

— Поэтому сеть должна идти через Клуб, а не напрямую через «Aegis».

— Ты хочешь прикрыться мной.

— Не буду спорить, именно этого я и хочу. У Клуба есть люди в банках, газетах, больницах, судах и государственных ведомствах. «Aegis» даст врачей, безопасные дома, документы и оперативные группы. Ты обеспечишь ранние сигналы, доступ и политическое прикрытие.

— А когда всё раскроется, удар приму я.

— В первую очередь пострадает Клуб. Но к тому времени у нас будут доказательства незаконных экспериментов, похищений и убийств. Достаточно, чтобы любой желающий устроить публичную охоту, сначала подумал, какие архивы мы откроем в ответ.

Шоу коротко рассмеялся.

— Ты всерьёз собираешься воевать с государством через прессу? Крупные редакции принадлежат людям, которые обедают с сенаторами и директорами агентств.

— С обычной прессой у нас действительно мало шансов. Хотя после раздела активов Бакмена и с поддержкой некоторых членов Совета возможности появятся.

— Не слишком убедительно.

— Поэтому я и не собираюсь зависеть только от газет. Скоро информация перестанет принадлежать десятку издателей. Не хочу заранее портить сюрприз, но после первых демонстраций ты поймёшь, что я имею в виду.

— Ты слишком уверен в технологиях.

— Моя уверенность основана не на воздухе.

Шоу вернулся к более понятной части разговора.

— Допустим, через эту сеть мы найдём сотню молодых мутантов. Что дальше?

— Дальше оставь их мне и моим людям.

— Ксавьеру это не понравится.

— Ему вообще многое не понравится. Особенно то, что люди смогут получить помощь, не поступая в его школу и не принимая его представление о правильном будущем.

— А Магнето?

— Попытается переманить тех, кто зол на обычных людей. Поэтому наша система должна находить их раньше, чем злость станет единственным, что у них осталось.

Шоу некоторое время молчал. За стеной открылась дверь, послышались голоса врачей. Он сразу повернул голову.

— Лурдес проснулась, — сказал Миллер. — Скоро сможешь к ней зайти.

— Ты продумал всё довольно далеко.

— К сожалению не в той мере, которой я бы сам был доволен. Поэтому мне и нужен человек, который будет знать мир мутантов изнутри.

Шоу снова посмотрел на документы.

Предложение было опасным. Миллер получал производственные активы, технологии Стражей, влияние на Совет и право вмешиваться в дела Клуба. Сам Шоу становился Белым королём, но садился на трон, который в значительной степени оплачивал другой человек.

С другой стороны, Миллер вполне мог обойтись без него. Поставить своего кандидата, передать доказательства Совету и разбирать сеть Бакмена по частям. Получилось бы дольше и грязнее, но результат вряд ли изменился бы.

Отказ сейчас был не проявлением независимости. Всего лишь добровольным выходом из игры, в которой победитель уже определился.

— Мне потребуется полный доступ к материалам по Стражам, — сказал Шоу. — Не к производственной документации, но хотя бы к отчётам и сведениям о возможностях машин.

— Получишь.

— Людей для сети назначаю я.

— Предлагаешь ты. Ключевые кандидатуры согласуем вместе.

Шоу не стал спорить.

— Финансирование?

— Первое время расходы возьмёт на себя Aegis. Дальше сеть должна частично содержать себя через фонды и компании Клуба.

— Никакого вмешательства Ксавьера.

— Если он захочет сотрудничать на наших условиях, поговорим. Передавать ему людей только потому, что он умеет убедительно рассуждать о мире, я не стану.

— Магнето?

— Думаю и без него сможем справиться.

Шоу протянул руку.

— Тогда я согласен.

Миллер посмотрел на его ладонь, затем пожал её.

Глава 10

Стоит сказать, что, когда я сидел в кабинете и рассматривал сигару старшего Харди, гостей я не ждал.

После шести часов работы меня старались не трогать. Врачи, Сильвия, Уэсли и остальные сговорились следить, чтобы я не возвращался к прежнему графику, поэтому все вопросы, которые можно было решить без моего участия, решались без моего участия. И, как ни странно, компания от этого не развалилась, чему я был искренне рад.

Поэтому, когда дверь открылась и в кабинет вошёл Питер Райт с толстой кипой бумаг, следом за ним Энглтон с тростью, а замыкал шествие Бэгли с лицом глубокого разочарования, я сразу понял, что грядёт что-то интересное.

Втроём они напомнили мне серию «Тома и Джерри», в которой Том позвал знакомых котов, чтобы наконец разобраться с мышью. Правда, в той серии, насколько я помнил, ничем хорошим это для котов не закончилось.

Кстати, права на новую анимацию про эту парочку мы недавно получили. Не самих персонажей, MGM за них держалась слишком крепко, а пятнадцатилетний эксклюзив на производство новых телевизионных выпусков, домашнее видео и международную дистрибуцию. Восемь миллионов сразу, семь процентов от валовой выручки и отдельное согласование полнометражных проектов. Все в Aegis Entertainment до сих пор пытались понять, зачем я так упорно торговался за старого кота и мышь, когда у нас лежали сотни собственных сценариев. Объяснялось всё очень просто: я любил этот мультфильм.

Не помню, откуда отец притащил кассету, это мало того, что было в прошлой жизни, так ещё и очень давно. Качество было ужасным, но я всё равно засмотрел её до состояния, когда плёнка начала зажёвываться.

На слове «отец» мысли неприятно перескочили к родителям Дэвида. На их могилах он не появлялся много лет. Обид там накопилось достаточно, чтобы даже после смерти продолжать держаться подальше. Наверное, стоило хотя бы раз съездить. Не ради прощения или красивой сцены под дождём. Просто поставить точку там, где прежний Дэвид так и не смог её поставить.

Все эти мысли успели пронестись в голове, пока мои разведчики рассаживались по комнате.

Бэгли остался стоять.

— Дэвид, у нас проблемы.

— Я бы может и сыграл удивление, но что-то нет желания. Ваши лица и появление практически в полном составе говорит о многом, радует, по крайней мере, что Худ не явился. Последствия операции спасения оказались плачевнее, чем нам хотелось бы?

Энглтон дошёл до окна, открыл створку и устроился на краю подоконника. Трость он прислонил к стене, после чего достал мундштук, который я подарил ему несколько месяцев назад.

Он вставил сигарету и закурил, старательно выдувая дым наружу.

Райт недовольно посмотрел в его сторону.

— Джеймс.

— Да, именно так меня назвала моя мама Питер.

— Закрой окно.

Энглтон продолжил спокойно курить.

— Там ведь напихана целая куча технологических штуковин, разве нет? Раз на это ушло маленькое море денег, то надо хоть как-то оправдать такие вложения.

— Да, Джеймс, там целая куча технологических штуковин. И даже если не брать его защиту в расчёт, я более чем уверен, что на всех удобных точках вокруг уже сидят твои люди и ждут первого идиота, которому захочется нас послушать.

Энглтон чуть улыбнулся.

— Приятно, когда о твоём профессионализме не забывают.

— Но за последние годы мы выяснили, что кроме обычных идиотов существуют металюди, нечисть и как минимум божества. Поэтому хотя бы пока мы обсуждаем закрытую операцию, сделай мне одолжение и закрой окно.

Энглтон несколько секунд смотрел на него, после чего тяжело вздохнул.

— Никогда бы не подумал, что буду скучать по красным, но жизнь умеет удивлять — бурчал он, прикрывая створку.

Убрав мундштук, он недолго постоял, откашлялся и продолжил.

— Вернёмся к насущным проблемам. Большинство последствий мы действительно предусмотрели, — сказал он. — Косвенные следы, ведущие к нам. Недовольство Пентагона. Реакцию людей Бакмена. Попытки использовать произошедшее против ваших военных контрактов. Даже вероятность того, что Щ.И.Т. успеет вмешаться.

— Не успел.

— В чём и заключается дополнительная проблема. Фьюри очень не любит, когда его выставляют идиотом.

— А кто любит?

— Люди, привыкшие выставлять идиотами других, относятся к подобному особенно болезненно.

Райт кивнул в подтверждение, его усы при этом забавно колыхнулись. Сегодня они выглядели особенно ухоженными. Не знаю, как он находил время ими заниматься, но они ему действительно шли.

— Финес изучает машину, — продолжил Энглтон. — Первое заключение получилось довольно эмоциональным. Если убрать слова «безумцы», «ублюдочная сборка» и несколько характеристик доктора Траска, которые я не стану повторять в приличном обществе, платформа представляет серьёзный интерес. Конструкция сырая, часть решений откровенно опасна, однако сам факт появления работающего робота меняет многое.

— С этим спорить не буду.

— Мы предполагали, что после изъятия машины против нас начнут работать люди Пентагона, инвесторы программы и сотрудники Лэнга. Всё это уже происходит. Но обнаружился ещё один вопрос, который к операции отношения почти не имеет.

Райт задумчиво прокрутил кончик уса.

— Нас не зря называют ужасными стариками, Дэвид. Прозвище грубоватое, но проделанной работой мы его вполне заслужили. И всё же один человек сумел достаточно долго водить нас за нос, точнее один человек и очень древняя организация.

Бэгли спросил:

— Что ты помнишь по Манфреди?

— Его здоровье улучшилось. Он поддерживает наш режим, перестал жрать жирное мясо тазами и почти отказался от алкоголя. Его люди вместе с нашими готовят правила Континенталя. Встреча с ним назначена на послезавтра.

— Что-нибудь ещё?

Я немного подумал.

— Он продолжает искать знания о восточных практиках. Пару раз его люди задавали вопросы в Японии, Китае и Тибете. Ничего серьёзнее я в отчётах не видел.

Энглтон перекатывал в руках сигарету.

— А фраза о встрече с учеником? Помнишь её?

— С учеником? Каким ещё учеником?

Я крепко задумался, перебирая в памяти воспоминания.

— Единственное, что приходит на ум, это странные слова японского чиновника. Там действительно было что-то про моего ученика, правда тогда мне это показалось полной бредятиной.

Райт открыл папку, нашёл нужный лист и зачитал:

— Тебе сказали следующее: «У вас способный ученик, господин Миллер. Прилежный. Он сумел выйти на наших людей и договориться о встрече. Надеюсь, вы как его учитель будете присутствовать. Нам есть что обсудить».

— И всё же объясните, как это...

Я не успел закончить, когда всё наконец сложилось в одну довольно мерзкую картину.

— Подождите. Неужели этот ученик - Манфреди, а «наши люди» относятся к какой-то тайной организации?

— Именно так, Дэвид, — подтвердил Райт.

Я с досады хлопнул ладонью по столу.

— Ну как оно могло так скверно совпасть?

Райт достал из стопки фотографию и положил передо мной.

Невысокий японец лет пятидесяти выходил из здания торгового представительства. Серый костюм, обычный портфель, неприметное лицо. На второй фотографии тот же человек стоял возле ресторана в Чайнатауне. Рядом с ним находился один из доверенных людей Манфреди.

— Кто это?

— По документам Кэндзи Окада, представитель компании, занимающейся поставками керамики и промышленного инструмента, — ответил Райт. — До семьдесят восьмого года человека с таким именем не существовало. Паспорт настоящий, записи о рождении и образовании подделаны хорошо, но задним числом.

Я посмотрел на Бэгли.

— Рука?

— Она самая.

В отличие от обычных японских синдикатов, Рука была не просто преступной организацией. За ней стояли столетия истории, мистика, убийцы, которых можно было вернуть с того света, и сущность, которую её члены называли Зверем. Влезать в это дурно пахнущее болото сейчас, очень сильно не хотелось, хотя бы потому, что крыть некоторые их особенности мне сейчас нечем.

— Насколько глубоко старик залез?

— По уши, — ответил Бэгли. — И всеми силами скрывал это от нас. Он не доверяет тебе настолько, чтобы отказаться от других вариантов бессмертия. Поэтому продолжал поиски через своих людей, отдельные счета и старые связи Маджии.

— Разумно с его стороны.

— Разумно то, может и разумно. Только в итоге он вышел на тех, кого стоило обходить стороной.

Райт разложил ещё несколько фотографий.

— За последние семь недель в Нью-Йорк прибыло шестьдесят три человека, связанных между собой через четыре коммерческие структуры, — сказал он. — На бумаге всё безупречно. Управляющие, переводчики, повара, служащие торговых домов, инструкторы боевых искусств, несколько семей. Минимум девятнадцать имеют военную подготовку. Семеро связаны с японскими преступными группировками. Ещё по двенадцати мы не смогли установить ничего, кроме официальных биографий, которые выглядят слишком чисто.

— Где они расселились?

— В основном на территориях Манфреди, в китайских кварталах и на собственных территориях Якудзы. Границ чужих группировок не нарушают, наркотиками не торгуют, людей не трогают. Покупают недвижимость, открывают предприятия, устраивают своих на работу. Ведут себя образцово.

— Значит, надавить на них законно мы не можем.

— И незаконно тоже не стоит, — заметил Райт. — Если начнём хватать каждого японца, приехавшего в город, то сами подарим Руке идеальную причину для начала конфликта.

— Я не собираюсь устраивать облаву по форме глаз.

Бэгли опёрся ладонями о спинку кресла.

— Манфреди думает, что покупает доступ к древним знаниям. Они думают, что покупают Манфреди. Его доки, таможенников, склады, людей в полиции и, самое главное, место рядом с Континенталем.

— Сам старик это понимает?

— Понимает, что его используют, но наверняка считает, что успеет первым получить нужное и избавиться от посредников.

Я вздохнул.

— Семидесятилетний мафиози решил переиграть бессмертный орден ниндзя.

— Ты сам внушил ему, что бессмертие существует, — напомнил Бэгли.

— Знаешь, я не думал, что мои рассказы о внутренней энергии подтолкнут его искать мутную тайную организацию, а заодно помогут этой организации заметно увеличить своё присутствие в Нью-Йорке. Мне казалось, правильное питание, сон и прогулки хотя бы немного прочистят ему мозги.

— Мозги у него и правда прочистились, — заметил Энглтон. — Он приложил немало усилий, чтобы, во-первых, выйти на них, а во-вторых, скрыть это от нас.

Оставалось надеяться, что старик хотя бы не открыл в себе настоящую ци. Будет совсем весело, если окажется, что я наплёл человеку чуши, а он взял и превратил её в рабочую методику.

Я снова посмотрел на фотографии.

— И при чём здесь моя встреча?

Райт вытащил лист с расшифровкой перехваченного разговора.

— Насколько мы можем судить, Рука собирается прийти на встречу вместе с Манфреди и предложить тебе некие условия. Какие именно, мы пока не знаем. Но наиболее вероятный вариант - они попросят признать их присутствие в Нью-Йорке, выделить им место в новой системе и фактически ввести на доску ещё одного игрока.

— А что предложат взамен?

— Вот это главный вопрос, — сказал Райт. — Манфреди не стал бы устраивать встречу ради пустых обещаний. Значит, у них есть что-то, что он считает достаточно ценным и для себя, и для тебя.

Несколько секунд я переваривал услышанное.

— Насколько появление этой группы меняет расклад в городе?

Бэгли ответил не сразу.

— Достаточно, чтобы началась новая война. Твоего слова как арбитра здесь может не хватить. Большая часть криминального сообщества и без того с трудом согласилась на новые правила, а делить город ещё с кем-то никто не захочет.

— Манфреди, разумеется, будет настаивать, что они пришли по его приглашению.

— Это сделает положение только хуже, — добавил Энглтон. — Остальные решат, что он не просто усиливается, а пытается изменить баланс сил под прикрытием Континенталя. Для многих это будет означать, что арбитр больше не беспристрастен.

Я взял со стола статуэтку совы и покрутил её в руке.

— Фьюри ничего не заметил? ФБР? ЦРУ? Иммиграционная служба? Почему любую странную хрень в этом городе в итоге должны разгребать мы?

— Они заметили, — сказал Энглтон. — ФБР видит расширение японской преступности. Иммиграционная служба проверяет документы и не находит оснований для отказа. ЦРУ не хочет проводить операции внутри страны без отдельного разрешения. Фьюри сейчас занят поиском человека, который провёл его за нос во время нападения на Шоу. Его группа получила ложные данные по времени, разделилась и в итоге не успела ни к резиденции, ни к основной эвакуации лаборатории.

— То есть все озабочены, но пока аппараты придут в движение, пострадает куча людей.

— Приблизительно.

Я провёл ладонью по волосам и откинулся в кресле.

— Нам остаётся начать с очевидного, провести встречу и точно понять чего от нас хотят.

Бэгли нахмурился.

— Место встречи придётся готовить особенно тщательно. Нельзя исключать нападение. Как ни крути, основная специальность этих людей - убийства.

— Поэтому встреча пройдёт на нашей территории. Используем зал будущего Континенталя. Для публики он пока закрыт, но насколько мне известно, охрана и системы наблюдения там уже готовы.

Райт сделал пометку в блокноте.

— Переносим встречу?

— Нет, проведём по согласованному графику, времени на подготовку должно хватить.

Я положил статуэтку обратно на стол.

— Заранее займитесь возможной войной. Поднимите всех наших людей, информаторов и наблюдателей. К завтрашнему вечеру основные игроки должны знать, что Манфреди тайно усиливает свои позиции и ведёт переговоры с неизвестной восточной группой. Без прямых обвинений и выдумок, только то, что мы можем подтвердить.

— Хочешь заранее настроить остальных против него? — спросил Бэгли.

— Я хочу, чтобы, если начнётся стрельба, никто не решил, будто мы сами протащили Руку в город под прикрытием Континенталя. Старик мутит что-то за спиной у всех, и отвечать за последствия должен он.

Энглтон зажал сигарету в зубах.

— Распространение информации само по себе может ускорить конфликт.

— Поэтому не сливайте всё сразу. Сначала главы семей и те, кто уже согласился с правилами Континенталя. Пусть зададут вопросы Манфреди до того, как начнут собирать людей и оружие.

Бэгли коротко кивнул.

— А если предложение Руки окажется слишком выгодным и старик решит наплевать на прежние договорённости? Запускаем проект «Раскол»?

Я кивнул.

— Запускаем. Насколько помню, на последней встрече нам не хватало ещё двух командиров, чтобы гарантированно развалить Маджию. Вы смогли решить этот вопрос?

— С одним повезло, — ответил Бэгли. — Самый верный и неподкупный человек Манфреди несколько лет считал свою жену погибшей. Недавно наши люди нашли её в одном из вампирских гнёзд. Ей промыли мозги и держали при хозяине в качестве прислуги. Мы вытащили женщину, передали врачам и вернули семье. После этого её муж полностью на нашей стороне.

— Манфреди ничего не знает?

— Нет. Для него жена этого человека по-прежнему мертва, а сам командир остаётся образцом верности. Второго подходящего кандидата мы тоже нашли, но с ним всё сложнее. Он готов выступить против старика, только если увидит, что Манфреди действительно продал интересы Маджии чужакам.

— После появления Руки долго ждать не придётся.

Энглтон вытащил сигарету из-за рта и метким броском запульнул её в мусорку.

— Даже при таких вводных подготовка займёт немало времени. Когда мы составляли план, рассчитывали на совсем другие сроки.

— Выкручивайтесь как можете. К началу переговоров я хочу быть уверен, что Манфреди уже не сможет поднять всю Маджию одним приказом.

Я откинулся в кресле.

— Полномасштабную войну с криминалом мы сейчас не потянем, слишком рассредоточены. Поэтому, если договориться со стариком не получится, к моменту первого выстрела его люди уже должны быть готовы вцепиться друг другу в глотки.

Я посмотрел на Райта.

— И отдельно займитесь Востоком. Мы там слишком слабы. Предприятия растут, вложения увеличиваются, а собственная разведывательная сеть до сих пор держится на деловых связях, нескольких бывших полицейских и людях Корригана. Если Рука решит давить на нас через Японию, Гонконг или поставщиков, мы заметим это слишком поздно.

— Быстро такую сеть не построить, — заметил он.

— Быстро и не нужно. Для начала усильте проверку местных партнёров, найдите людей среди портовых служб, страховщиков, банков и торговых домов. Не обязательно сразу лезть в преступный мир. Мне нужны глаза в тех местах, через которые проходят наши деньги, грузы и документы.

— А японское направление Корригана?

— Новые сделки пока прекратить. Уже начатые переговоры не срывать, но ничего крупного не подписывать без дополнительной проверки. Пусть лучше потеряем неделю, чем купим предприятие вместе с десятком людей Руки внутри.

Я перевёл взгляд на Энглтона.

— Теперь Пентагон.

— Реакция хуже расчётной. Проект Стражей оказался важен для нескольких людей, о которых мы раньше не знали. За последние двое суток три управления потребовали пересмотреть контракты с Aegis на программное обеспечение и вычислительные системы. Формулировка везде одинаковая: критически важную продукцию желательно получать от нескольких независимых поставщиков.

— Помнится кто-то из моих конкурентов пытался использовать эту формулировку.

— Да было и такое, и получил отказ потому как мы лучшие в отрасли. Но, как ни крути, а возможность поднасрать у них есть, ту же поставку ботинок отдать другому. Могут начать создавать дублирующие программы, выдавать гранты конкурентам и растягивать согласование новых поставок.

— Насколько серьёзно?

— Текущие контракты защищены. Их разрыв обойдётся Пентагону слишком дорого. Но два новых соглашения уже поставили на дополнительную проверку. Люди Лэнга активно распространяют версию, что машина была выведена из строя через закладку в наших процессорах, а значит и на военной технике захоти и сделаем тоже самое.

— Закладка там действительно была.

— Доказать это они не могут.

Бэгли раскрыл свой блокнот.

— Добавь сюда людей Бакмена, которые заметили, что мы начали скупать их активы через долги и подставные компании. Инвесторов программы, потерявших рабочий образец. Лэнга с его связями в Пентагоне. Вампиров, которые поняли, что им кто-то устраивает полноценный геноцид. Симкарию, где одновременно строятся заводы, дороги и европейский центр. Наши собственные предприятия, склады и лаборатории, которые требуют постоянной охраны. А теперь ещё и Руку.

— Неплохой список.

— Люди нужны везде, Дэвид. Даже при нашей численности вести столько направлений одновременно, да ещё с учётом возможной войны, будет очень сложно.

— Справимся. На часть операций можно вывести наших людей со способностями. Пусть заодно наберутся опыта в реальных условиях. Можно задействовать некоторые экспериментальные разработки Финеса. Козырей у нас хватает, просто раскрывать их сейчас не хотелось бы.

Я немного подумал и добавил:

— В крайнем случае сам встречусь с Фьюри и объясню, что ему пора выполнять свою работу с большей старательностью.

Энглтон усмехнулся.

— На это я бы посмотрел. Надеюсь, возьмёшь меня с собой.

— Непременно, мне бы и самому хотелось увидеть как ты стоишь рядом, куришь и всем видом показываешь, как сильно он нас разочаровал.

— Такой разговор однозначно прошёл бы успешно.

Я нажал кнопку внутренней связи.

— Мэрилин, найдите Уэсли. Пусть зайдёт ко мне, как только освободится.

— Будет сделано, мистер Миллер.

Надо будет выбраться куда-нибудь вместе с его семьёй. С Джеймсом я виделся почти каждый день, но обычно наши разговоры сводились к работе, да и с его матерью и Эмили я не общался уже довольно давно.

Я отпустил кнопку и посмотрел на троих стариков.

— Что-нибудь ещё?

Они переглянулись.

— Пока достаточно, — сказал Энглтон.

— Прекрасно. Будем надеяться, что до конца квартала больше не появится ни одной тайной организации и хотя бы часть плохих новостей решит обойти нас стороной.

Райт начал собирать бумаги.

— Мистер Миллер, ваши слова имеют неприятное свойство сбываться. История с Манфреди это наглядно продемонстрировала, поэтому я бы на вашем месте…

— Питер.

Он поднял голову.

— Да?

— Уходи.

Райт едва заметно улыбнулся.

Бэгли вышел первым, следом за ним Райт. Энглтон задержался у двери и посмотрел на сигару старшего Харди, всё ещё лежавшую передо мной.

— Ты собираешься её курить?

— Нет.

— Думаешь, подходящее время когда-нибудь наступит?

Я пожал плечами.

— Обязательно.

***

Боливар Траск сидел за длинным столом и смотрел, как полковник Холт методично уничтожает остатки его программы.

Совещание проходило в безликой комнате административного корпуса Пентагона. Серые стены, закрытые жалюзи, стаканы с водой и американский флаг в углу. Никаких окон, телефонов и предметов, которыми можно было бы отвлечься от происходящего.

Напротив Траска сидели Стивен Лэнг, двое представителей военной прокуратуры, специалист по закупкам и человек, который так и не представился.

Дональд Пирс ожидаемо не явился. Представители фондов, через которые проходила значительная часть финансирования, тоже внезапно оказались недоступны.

Впрочем, Боливар был готов к подобной внезапности ещё с того момента, когда от него потребовали как можно скорее выпустить Стража на полевые испытания. Тогда люди, месяцами подгонявшие его и требовавшие результата, начали один за другим избегать письменных распоряжений, предпочитая телефонные звонки и разговоры без свидетелей.

Уже тогда стало понятно, кого назначат виноватым, если что-нибудь пойдёт не так.

Полковник Холт закрыл папку.

— Подведём итог. Несанкционированное полевое испытание на территории частного владения. Применение военной техники против граждан Соединённых Штатов без ордера, решения суда и разрешения профильного ведомства. Двадцать семь погибших, часть из которых до сих пор не опознана. Потеря экспериментальной платформы стоимостью более сорока миллионов долларов. Компрометация объекта, персонала и всей цепочки поставщиков.

Он посмотрел сначала на Траска, потом на Лэнга.

— Может быть, кто-нибудь объяснит мне, в какой момент научная программа превратилась в вооружённый налёт?

Лэнг заговорил первым:

— Полевое испытание было согласовано исполнительным комитетом проекта. Объект представлял прямую угрозу. Обычное оружие против него неэффективно, а попытка задержания силами полиции могла привести к многочисленным жертвам.

— Исполнительный комитет не имеет права санкционировать военные операции внутри страны, — сухо напомнил полковник. — Тем более против гражданина, которому не было предъявлено никаких обвинений.

Боливар едва удержался от того, чтобы не скривиться. Этот дешёвый спектакль разыгрывался непонятно для кого. Все за столом прекрасно знали, кто дал разрешение, кто подгонял сроки и кто требовал вывести Стража в поле до завершения испытаний. Теперь те же люди старательно делали вид, будто впервые слышат о произошедшем.

— Нам сообщили, что юридическая сторона закрыта.

— Кто сообщил?

Лэнг едва заметно замялся.

— Мистер Пирс.

— Которого здесь нет.

— Я не отвечаю за его присутствие.

— Зато отвечаете за эксплуатацию машины, доктор Лэнг.

Траск повернулся к нему.

— И за решение вывести её с объекта до завершения калибровки.

Лэнг встретил его взгляд спокойно.

— Машина была готова.

— Она едва не убила испытуемого во время последнего теста.

Полковник поднял ладонь.

— Об этом мы поговорим отдельно. Доктор Траск, вы давали письменное разрешение на перевозку платформы?

— Нет, я её запретил.

— Документ?

Траск достал копию приказа и передал через стол. Полковник прочитал, затем отдал представителю прокуратуры.

Лэнг подался вперёд.

— Распоряжение доктора Траска было отменено руководством программы. Его постоянные задержки угрожали срокам, финансированию и национальной безопасности.

— Руководством программы являлся я.

— Научным руководством, — поправил Лэнг. — Финансовые и оперативные решения давно принимаются не только вами.

Траск почувствовал, как внутри поднимается злость, но заставил себя говорить спокойно.

— Именно это и стало причиной катастрофы. Люди, не понимающие ограничений системы, назначали сроки, выбирали цели и отдавали приказы инженерам. Вы заменили вычислительные блоки без моего разрешения, допустили внешних подрядчиков к программному обеспечению и провели испытание на живом человеке с незавершёнными ограничителями.

— Новые блоки увеличили скорость распознавания втрое.

— И позволили неизвестной стороне вмешаться в управление.

— Это предположение.

— Машина потеряла цель, отключила часть сенсоров и перестала выполнять команды сопровождения через двадцать секунд после появления неизвестной группы. Слишком много совпадений для программной ошибки.

Лэнг повернулся к полковнику.

— Вот о чём я говорю. Доктор Траск изначально настоял на открытой архитектуре и привлечении гражданских поставщиков. В результате критические системы оказались уязвимы.

Траск несколько секунд просто смотрел на него.

— Процессоры Aegis закупили вы.

— После того как ваши старые блоки не справились с нагрузкой.

— Через двух посредников, без проверки происхождения и вопреки письменному запрету.

— Серийная продукция свободной продажи.

— В машине, предназначенной для секретных операций.

Полковник ударил ладонью по столу.

— Достаточно. Мне безразлично, кто из вас первым предложил купить проклятые процессоры. Меня интересует, как вернуть платформу, кто забрал её и сколько информации уже утекло.

Человек без имени перелистнул несколько листов.

— По предварительной оценке, машину вывезла Aegis Security.

— Доказательства? — спросил Траск.

— Следы специализированного оружия, фрагменты усовершенствованной брони и уровень подготовки, который, к сожалению, недоступен многим армейским подразделениям.

Он укоризненно посмотрел на полковника. Тот заметно подобрался и отвёл взгляд. Траску стало ещё интереснее, кем на самом деле был этот человек, если одного его взгляда хватало, чтобы старший офицер начинал чувствовать себя провинившимся курсантом.

— Кроме того, у нас есть показания двух выживших, — продолжил незнакомец. — И ещё одна деталь: нападавшие использовали заранее встроенную уязвимость в вычислительных блоках, доступ к которым имеет лишь Aegis.

Лэнг усмехнулся.

— Значит, Миллер знал, куда поступила партия.

— Или обнаружил это позднее, — сказал Траск. — Или уязвимость была стандартной функцией контроля, встроенной в продукцию для защиты от кражи. Или кто-то из наших сотрудников передал ему данные.

— Вы пытаетесь защитить Миллера?

— Я пытаюсь не подменять расследование удобным выводом.

Полковник Холт взял другую папку.

— Расследование уже начато. До его окончания все работы по проекту приостанавливаются. Документация, оборудование и счета компании переходят под временный контроль нового программного управления. Доступ сотрудников будет пересмотрен.

Траск медленно поднял голову.

— Моей компании?

— Компании, получавшей федеральное финансирование и работавшей с материалами ограниченного доступа.

— Вы не можете просто забрать её.

Представитель прокуратуры впервые вступил в разговор:

— Согласно пункту сорок три соглашения о национальной безопасности, при утрате экспериментального вооружения государство имеет право временно взять под контроль инфраструктуру подрядчика до завершения проверки.

— Этот пункт относится к саботажу и иностранному вмешательству.

— Возможность саботажа не исключена.

Траск медленно отложил бумаги.

— Тогда объясните мне, почему все последствия операции, которую я прямо запретил, теперь ложатся на меня?

Ответа не последовало.

Он примерно этого и ожидал, хотя до последнего надеялся, что ошибается. Главным козлом отпущения всё-таки назначили его. Когда придётся объяснять Конгрессу, почему частные инвесторы финансировали создание машины для охоты на американских граждан, перед камерами выставят Боливара Траска. А когда шум утихнет и работу возобновят, решения снова будут принимать Лэнг, Пентагон и люди без имён, которых он прежде даже не видел.

Они собирались отобрать у него лаборатории, людей и документацию, а затем продолжить проект уже без его участия. Вот только Траск никак не мог понять, почему все за этим столом считали, что, загнав главного разработчика в угол, они смогут спокойно пользоваться плодами его труда.

— Доктор Лэнг временно назначается связным между технической группой и новым управлением, — продолжил Холт. — Доктор Траск сохраняет должность научного руководителя до окончания внутреннего разбирательства.

Лэнг не улыбнулся, но осанка явно стала прямее.

— А испытуемые?

Полковник нахмурился.

— Что?

— Люди, которых держали на объекте. Где они?

— Это не относится к текущему вопросу.

— Семнадцатилетний Томас Хейл получил раздробленную кисть и перелом предплечья во время испытания. Ещё двенадцать человек содержались в нижнем блоке. Перед эвакуацией их вывезли. Я хочу знать куда.

— Медицинские материалы засекречены.

— Я руководитель проекта.

— Уже нет, — негромко сказал Лэнг.

В комнате стало тихо.

Полковник Холт закрыл последнюю папку.

— Совещание окончено. Доктор Траск, вы остаётесь в Вашингтоне до отдельного распоряжения. Покидать страну, связываться с прессой и обсуждать программу с третьими лицами запрещено.

Траск поднялся.

— Прекрасно.

Он собрал бумаги. Лэнг сделал то же самое, но выходить не торопился.

У двери Траск остановился.

— Стивен.

— Боливар.

— Надеюсь, ты понимаешь, что своими действиями губишь проект.

Лэнг неторопливо поправил манжету.

— Не преувеличивай свою незаменимость. Моих знаний хватит, чтобы довести проект до конца.

Несколько секунд Траск смотрел на него, ожидая хотя бы тени сомнения, но, к сожалению, так и не дождался.

Он вышел, ничего не ответив.

В коридоре его ждали двое военных. До гостиницы его довезли на казённой машине. В номере уже побывали. Чемодан стоял не так, бумаги на столе переложили, телефонный аппарат заменили на другой. На кресле лежала памятка с перечнем ограничений, напечатанная на машинке.

Траск снял пиджак и сел у стола.

Он хотел показать миру свой гений. Создать систему, которая удержит людей от взаимного уничтожения. Машину, способную остановить опасного мутанта без расстрела на улице. Заодно доказать, что способен превзойти всех этих расхваленных инженеров Aegis, включая Финеса Мэйсона, которого пресса называла человеком, изменившим современную электронику.

Вместо этого его компания теперь принадлежала ему только на бумаге. По кабинетам ходили аудиторы, Пентагон забирал документацию, Лэнг занял его место, а люди Пирса исчезли вместе с испытуемыми и значительной частью денег.

Страж тоже исчез.

Траск не сомневался, у кого он находится. Вопрос заключался лишь в том, что Миллер собирается с ним делать. Он мог разобрать машину, скопировать, показать журналистам. Использовать как доказательство против всей программы или, что хуже, довести до ума. Миллер умел превращать чужие ошибки в собственные активы, об этом знали многие в корпоративном мире.

Однако тот же Миллер был единственным человеком, который мог противопоставить что-то всей своре, вцепившейся сейчас в проект и в частности в Боливара. У него имелись юристы, политические связи, собственная разведка и инженеры, способные понять машину лучше большинства её создателей.

Обращаться к нему было унизительно.

Ещё унизительнее было ждать, пока Лэнг окончательно сделает Траска виновным во всём. Он достал из внутреннего кармана блокнот, вырвал чистый лист и некоторое время смотрел на бумагу.

Потом начал писать.

«Мистер Миллер.

У меня есть основания полагать, что продукция вашей компании была использована в закрытой программе без вашего ведома и с нарушением условий поставки. Я располагаю полной цепочкой закупок, данными о внесённых изменениях и сведениями о людях, которые принимали решения от вашего имени, не имея на это права.

Предлагаю личную встречу без лишних лиц.

Боливар Траск».

Он перечитал текст, сложил лист вдвое и убрал в конверт. Обычной почтой отправлять было нельзя. Секретарь находилась под наблюдением. Старые сотрудники либо разбежались, либо уже давали показания.

Оставался один человек, которому Траск пока ещё доверял.

Он снял трубку и набрал номер университетского профессора, с которым работал задолго до начала проекта.

— Генри? Это Боливар. Помнишь, ты как-то рассказывал о знакомом, который устраивает закрытые приёмы и умеет помочь человеку забыть о работе хотя бы на один вечер? Похоже, я всё-таки созрел принять его приглашение. Сможешь заехать ко мне? Хотелось бы побольше узнать о хозяине.

Он выслушал ответ.

— Да. Речь именно о том человеке, о котором ты подумал. По телефону лучше не продолжать.

***

В подвале под страховой конторой собрались четверо.

— Со Щ.И.Т.ом всё прошло примерно так, как и рассчитывали, — сказал мужчина во главе стола. — Приказ задержали, Дуган прибыл слишком поздно, а Фьюри теперь занят внутренней проверкой. Следы оставили достаточно убедительные: Бакмен, Лэнг, несколько человек из Пентагона. Даже если он поймёт, что его водят по кругу, на это уйдёт немало времени.

Женщина, напротив, перелистнула несколько страниц отчёта.

— Со Стражем всё вышло значительно хуже. Машина оказалась у Миллера, и Мэйсон уже начал разборку.

— Неприятная потеря, но не катастрофа. Без полной документации они не восстановят проект целиком.

— Зато поймут, как он работает, и почти наверняка найдут то, что можно использовать в собственных разработках.

Мужчина недовольно постучал пальцами по столу, но спорить не стал.

— В таком случае будем считать, что Манфреди частично компенсировал эту неудачу. Мы грамотно свели его с Рукой и довольно долго скрывали их контакты. Жаль, что недостаточно долго.

— Люди Миллера снова сработали быстрее, чем ожидалось, — заметил третий участник встречи. — Они уже установили связь и готовят площадку для переговоров.

— Всё равно теперь ему придётся отвлечь часть разведки и бойцов на криминальный сектор. В его нынешнем положении даже одна дополнительная проблема имеет значение.

Женщина закрыла папку со Стражем и открыла следующую.

— Траска подставили серьёзно. Лэнг забирает лаборатории, Пентагон готовится повесить на него всю ответственность, частные инвесторы исчезли. Судя по последним звонкам, он уже ищет, к кому можно обратиться.

— Значит, нужно выйти на него раньше Миллера и Шоу. Траск должен получить возможность продолжить работу, а заодно понять, кому именно он за это обязан. Не давите слишком сильно. Сейчас он зол, напуган и чувствует себя преданным. Этого вполне достаточно для начала.

— А что делать с самим Миллером?

Мужчина во главе стола посмотрел на лежавшую перед ним фотографию.

— Продолжать раскачивать ситуацию. Проверки по военным контрактам, задержки с разрешениями, сложности со страховщиками в Симкарии. Всё постепенно и по отдельности, чтобы Энглтон не увидел единого центра. У Миллера сейчас опасное положение: Пентагон, Клуб, вампиры, Манфреди, Рука, развитие Симкарии.

— А если он снова справится?

Несколько секунд мужчина молчал.

— Перевезите Солдата на Восточное побережье. Пока без активации. Я просто хочу, чтобы нужный инструмент находился под рукой, если Миллер в очередной раз окажется способнее, чем мы рассчитывали.

Глава 11

Пока отец-основатель разъезжал по Европе, договаривался с монархами, влезал в очередные проблемы и вообще занимался вещами, которые довольно плохо сочетались с представлением о работе промышленника, его детище продолжало расти. К середине восемьдесят первого Aegis окончательно переросла пору беспомощной юности и стала довольно опасным и, что немаловажно, жадным хищником.

Тысячи людей занимались компьютерами, микроэлектроникой, станками, промышленной автоматикой, охранными системами, защитным снаряжением, обувью, транспортом, кино, играми, связью и ещё добрым десятком вещей поменьше. Где-то в стороне по-прежнему существовала канцелярия, с которой когда-то начался бизнес и которая, к удивлению, многих, продолжала расти. Несколько лет назад большая часть этих направлений действительно могла показаться случайным набором активов, которые Миллер стаскивал под одну крышу по одним ему понятным причинам. Теперь причины постепенно становились видны и остальным.

Компания накопила достаточно собственных технологий, специалистов и производственных возможностей, чтобы разные направления начали дополнять друг друга. Оптика, полученная относительно недавно, понадобилась полупроводниковому направлению, а купленные несколько лет назад патенты нашли применение там, где изначально их использовать даже не собирались. Не всё это было задумано заранее, но чем крупнее становилась Aegis, тем чаще необходимые технологии и компетенции находились внутри самой компании.

Первым направлением, где всё это начало работать практически в полном виде, стало станкостроение. Warner & Swasey быстро встроили в промышленную структуру Aegis, а купленная в Коннектикуте инжиниринговая компания вместе с программистами занялась тем, чего кливлендским конструкторам раньше заметно не хватало: управляющей электроникой и ЧПУ. Механику, приводы, датчики и систему управления теперь можно было проектировать одновременно, заранее зная, что именно должна делать будущая машина. Для собственных заводов это оказалось особенно удобно. Вместо поиска ближайшего по характеристикам серийного станка с последующей переделкой Warner всё чаще получала конкретную задачу и уже под неё рассчитывала оборудование.

Последним крупным пробелом оставалось тяжёлое литьё. Warner по-прежнему зависела от нескольких поставщиков станин, корпусов редукторов и других крупных заготовок, а по мере роста производства чужие сроки начинали мешать всё сильнее. Отложенную ранее покупку литейки под Питтсбургом в итоге всё-таки провели. К тому моменту предприятие переживало далеко не лучшие времена, поэтому сравнительно недорого Aegis получила крупные цеха, производство тяжёлого чугунного и стального литья, вместе с собственной лабораторией.

Полностью перестраивать завод никто не стал. Значительная часть оборудования ещё нормально работала, поэтому деньги направили туда, где они давали максимальный прирост: заменили наиболее проблемные участки, усилили лабораторный контроль, точнее поставили работу с формовочными смесями, составом сплавов и температурой расплава. Инженеров Warner напрямую связали с местными технологами, и довольно быстро выяснилось, что это даёт отличный эффект. Конструкцию станины или корпуса теперь можно было обсудить ещё до изготовления формы, заранее учесть свойства выбранного сплава, изменить припуски и убрать часть лишней механообработки. На одной детали выигрыш выглядел не особенно впечатляюще, но при серийном выпуске несколько сэкономленных часов и меньшее количество забракованных отливок уже складывались в серьёзные деньги. Постепенно снизился процент брака, сроки стали предсказуемее, а самые важные заготовки перестали зависеть от чужого производственного графика.

При этом внутри промышленного блока почти никто не считал питтсбургскую покупку последней. Довольно быстро сверху просочились слухи, что руководство присматривается к приобретению совсем другого масштаба: крупному сталелитейному концерну с собственной сырьевой базой и серьёзными мощностями. Название знали единицы, официально никакой сделки ещё не существовало, но относились к разговору достаточно серьёзно, чтобы логисты заранее считали возможные маршруты, а производственники прикидывали, сколько металла смогут потреблять предприятия Aegis, если всё действительно получится.

Пока же схема замыкалась и без этого. Отливки и другие тяжёлые заготовки шли из Пенсильвании в Кливленд, где проходили обработку и сборку, электронику и часть приводов поставляли другие предприятия Aegis, а коннектикутская группа занималась системами управления. Разумеется, производить самостоятельно каждый подшипник, кабель или болт никто не собирался. Если стандартную деталь можно было спокойно купить у нескольких поставщиков, её покупали. Внутри старались удерживать то, от чего действительно зависели сроки, качество машины или возможность дальше развивать её без разрешения очередного стороннего производителя.

Работы для Warner при этом хватало уже внутри самой Aegis. Верфям требовались станки для обработки крупных деталей, заводам, связанным с электроникой более точное оборудование, другим производствам установки, которые вообще не имели нормального серийного аналога. Здесь особенно пригодилось ЧПУ. Само по себе оно давно не было чем-то новым, зато теперь систему управления можно было разрабатывать вместе со станком, а программу обработки готовить под конкретную деталь ещё до её появления в цехе. Если конструкция менялась, в удачном случае было достаточно изменить программу и оснастку, вместо того чтобы снова переделывать половину машины. На крупных предприятиях постепенно накапливались библиотеки уже отработанных программ, поэтому повторный заказ знакомой детали не требовал заново восстанавливать весь процесс по чертежам и записям технологов. Для Aegis, где одни и те же заводы постоянно переходили от опытных партий к небольшим сериям и обратно, такая гибкость была очень важна.

Одним из самых требовательных направлений оказалось полупроводниковое производство. Заводы расширялись, росли объёмы выпуска, осваивались новые техпроцессы, и разработчики наконец получили возможность воплощать проекты, которые ещё несколько лет назад слишком быстро упирались в возможности самих фабрик. Теперь можно было замахиваться на более сложные микросхемы уже с расчётом на то, что их удастся не только собрать в лаборатории, но и нормально выпускать сериями. Правда, чем дальше они заходили, тем сильнее результат зависел от точности и стабильности каждого этапа производства. Хорошо спроектировать кристалл было уже недостаточно. Требовалось раз за разом воспроизводить его на пластине, точно совмещая новые слои с предыдущими и не теряя половину партии из-за небольшой ошибки где-нибудь в середине процесса.

С литографией Aegis сильно помогло соглашение со Старком, благодаря которому компания ещё несколько лет назад получила доступ к самой технологии. Но Aegis на то и Aegis, чтобы полученное не просто освоить и оставить как есть. Всё это время оптики, электронщики, химики и специалисты по точной механике постепенно разбирали процесс по частям, меняли оборудование, улучшали контроль и пытались продвинуться дальше исходного решения. Особенно долго возились с позиционированием пластин и совмещением последовательных слоёв. Хорошая оптика сама по себе здесь мало что решала, если привод каждый раз останавливался на несколько микрон не там или небольшое изменение температуры начинало понемногу уводить всю систему. Вокруг этой проблемы за несколько лет успели собрать собственную метрологию, прецизионные приводы, виброизоляцию, температурный контроль и управляющую электронику, и к восемьдесят первому всё это наконец удалось нормально свести вместе.

Самым интересным результатом стала собственная система совмещения, в которой оптические контрольные метки работали вместе с точными приводами и автоматической коррекцией положения пластины. Первые варианты хорошо выглядели на отдельных образцах и совершенно не хотели повторять результат на нормальной партии, поэтому несколько лет ушло именно на стабильность. Теперь этот участок наконец сдвинулся с места. Новый метод ещё предстояло долго улучшать, поднимать скорость, точность и выход годных, но он уже давал достаточно повторяемый результат, чтобы под него проектировать полноценное оборудование и новые линии.

Очень вовремя завершилась история вокруг Zilog. Exxon сохранила около двадцати процентов компании и соответствующую долю прибыли, а контроль перешёл к Aegis. Саму Zilog не стали ни переименовывать, ни растаскивать между другими подразделениями. В Кэмпбелле оставили инженерную команду, существующие линейки и собственную марку: Z80 уже продавался огромными сериями, имя было известно всему рынку, и уничтожать всё это не имело смысла. Правда, вместе с покупкой появилась новая проблема. Внутри одной группы теперь оказались сразу две чрезвычайно популярные дешёвые архитектуры. MOS продолжала развивать 6502, отлично чувствовавший себя в домашних компьютерах и игровых системах, а Zilog приносила Z80 вместе с огромной базой уже написанного под него программного обеспечения. В некоторых проектах они вполне могли претендовать на одно и то же место, поэтому довольно быстро возник спор о том, какой процессор теперь считать основным в нишевом сегменте. Но, так как в Aegis работают очень жадные люди, основными стали считаться оба.

Архитектуры хорошо продавались, обе имели свои преимущества и, что важнее, уже огромную армию пользователей и разработчиков. Вместо попытки загнать всех под один стандарт инженеры взяли идею, которая уже успела появиться на рынке, и решили превратить её в нормальную часть собственной платформы. В новых компьютерах Aegis начали заранее предусматривать разъём под дополнительную процессорную плату. Машину на 6502 при необходимости можно было дополнить Z80 и получить доступ к программам под CP/M, не покупая ради них второй компьютер. В отдельных моделях ту же схему можно было развернуть в обратную сторону. Несовместимость архитектур никуда не исчезала, зато переставала быть тупиком и неожиданно превращалась в ещё одну опцию, которую можно было продать вместе с дополнительной памятью, дисководом или модемом.

Покупка Zilog дала и куда менее заметное, но для самой Aegis едва ли не более полезное преимущество. Вместе с компанией пришли и дешёвые микроконтроллеры, а потребность в них к этому времени росла почти во всех подразделениях. Раньше каждый выкручивался как мог: станочники подбирали электронику под свои задачи, охранное направление заказывало другие решения, автомобильщики собирали собственные блоки, а инженеры Финеса при необходимости вообще проектировали небольшую серию плат специально под один продукт. Работало всё это вполне нормально, пока таких устройств было немного, но с ростом компании одинаковые задачи всё чаще решались тремя или четырьмя разными способами.

После покупки Zilog этот бардак начали понемногу разбирать. Там, где задачи совпадали, начали использовать несколько заранее выбранных семейств вместо очередной разработки с нуля. На них постепенно переводили часть станочных блоков, охранные панели, кассовые терминалы, складское оборудование и системы связи. Иногда это позволяло убрать несколько отдельных микросхем и часть простой логики, иногда уменьшить плату, а иногда без серьёзной переделки устройства добавить функции, которые раньше просто не помещались в его цену.

Один и тот же контроллер теперь мог одновременно идти в десятки тысяч охранных панелей, станков, терминалов и другого оборудования, поэтому небольшая экономия на каждой штуке быстро превращалась в совсем не маленькие деньги. Заодно упрощались закупки, складские запасы и последующая разработка: инженерам всё реже приходилось искать новую элементную базу для каждой очередной коробки с проводами.

С полупроводниками всё сильнее росла и потребность в химии. Фабрикам требовались фоторезисты, проявители, травители, особо чистые кислоты и растворители, материалы для изоляции, легирования и корпусирования микросхем. Здесь обычного понятия промышленной чистоты уже не хватало: примесь, на которую производитель пластмасс даже не обратил бы внимания, могла испортить целую партию пластин.

К этому времени химическое направление Aegis давно выросло в крупный исследовательский комплекс с несколькими корпусами, аналитическими лабораториями и опытными линиями. Там занимались полимерами, покрытиями, композитами, материалами для электроники и целым набором более узких задач. Для микроэлектроники отдельно усилили контроль сырья, поставили установки очистки кислот и растворителей, выделили помещения для работы с фоторезистами и начали готовить собственное производство наиболее чувствительных составов. Всё подряд делать сами, конечно, не собирались, обычную химию по-прежнему было дешевле покупать. Свои мощности появлялись там, где состав материала напрямую влиял на техпроцесс и его было выгоднее подстраивать под собственное оборудование.

Оттуда же выросло ещё одно направление, которое пока почти не приносило денег. Красные, зелёные и жёлтые светодиоды давно стали обычной деталью в панелях, сигнализациях, терминалах и автомобильной электронике, а вот с синим всё оставалось плохо. Получить нужное свечение в лаборатории было можно, но существующие образцы выходили слишком тусклыми, дорогими и недолговечными. Тем не менее программу не закрыли. Небольшая группа продолжала работать с нитридом галлия, качеством кристаллов и легированием, а несколько университетских лабораторий получали финансирование на смежные исследования. Пока результатом чаще становился очередной дорогой образец, который светился хуже обычного красного индикатора, но потенциальная отдача была слишком большой, чтобы бросать работу. Нормальный синий источник открывал дорогу к полноцветным индикаторам, новым дисплеям, компактному освещению и ряду оптических систем.

Химики и материаловеды при этом были заняты далеко не одной электроникой. Продолжались совместные работы с DuPont по арамидным волокнам, Ceradyne помогала с защитной керамикой, собственные группы развивали полимерные связующие, покрытия и многослойные материалы. Постепенно всё это трансформировалось в один большой материаловедческий блок, который работал сразу на армию, обувь, промышленность, автомобильное направление и защитное снаряжение.

Отдельного разговора как раз таки заслуживало снаряжение. К восемьдесят первому году оно превратилось в одно из самых прибыльных направлений Aegis и заодно приносило компании репутацию, которую рекламой не купишь. За прошлый год защитная экипировка во всех её видах дала немногим больше трёхсот восьмидесяти миллионов долларов, и это, не считая гражданской обуви.

Конкуренты появиться пытались, у кого-то даже получилось закрепиться в нише, но стать хоть какой-то угрозой никто не смог. Кевлар закупали у DuPont по давно выбитым ценам и огромными партиями, керамика шла через Ceradyne, подошвы через Quabaug, мембрана для обуви оставалась за Aegis по двадцатилетней эксклюзивной лицензии. Ткань ткали в Уоррене, отдельные элементы делали в Нью-Касле, основную сборку вели в Янгстауне, обувь выпускали в Кантоне, а между заводами всё это ходило по собственным маршрутам компании. Повторить такую цепочку было очень сложно и очень дорого.

С DuPont, правда, однажды едва не возникли проблемы. Кто-то из директоров решил, что крупнейшему покупателю можно заметно поднять цену, и предложение неожиданно собрало больше поддержки, чем должно было. Момент для Aegis был особенно неприятный, поэтому Дженнингсу пришлось отдельно пройтись по крупным держателям и напомнить простую вещь: потеря такого объёма закупок ударит по самому DuPont куда больнее, чем дополнительные несколько процентов маржи. Этого оказалось достаточно. Конфликт затих, договоры остались прежними, а химикам Aegis после этого выделили больше денег на резервные материалы и снижение зависимости от одного поставщика. Никто не собирался ссориться с DuPont без причины, но и повторять подобный разговор через несколько лет тоже не хотелось.

Aegis Warrior System к этому времени уже успела стать маркой с большой буквы. За Пентагоном пришли морская пехота, резерв и национальная гвардия, затем полиция. Патрульным сделали облегчённые жилеты, которые можно было носить всю смену, специальные подразделения брали тяжёлые комплекты с керамикой, усиленными шлемами и креплениями под связь. Обувь так же разошлась почти по всем направлениям: военные брали полевые модели, полиция городские, промышленность свои, мотоциклисты свои.

Последнее направление вообще хорошо себя показало. Сначала защитную экипировку брали полицейские мотоподразделения, затем появились гражданские модели, а сотрудничество с Harley-Davidson вывело их в дилерские залы по всей стране. Дополнительную рекламу бесплатно обеспечивали «Сыны Эгиды»: после нескольких хорошо освещённых прессой выездов желающих выглядеть примерно так же было в избытке.

А потом Aegis предложили заняться пожарными.

Повод был неприятный, после крупных пожаров в Лас-Вегасе тема пожарной безопасности внезапно стала национальной, а название Aegis регулярно всплывало в разговорах хотя бы потому, что Sentinel уже висел в миллионах домов. От компании, которая столько лет продавала людям защиту от пожара, довольно естественно начали ждать чего-нибудь и для тех, кому приходилось непосредственно в этот пожар заходить.

Когда материаловеды посмотрели на обычную пожарную экипировку, стало понятно, что переделывать придётся почти всё. Тяжёлое прорезиненное пальто, резиновые сапоги, неудобные перчатки и довольно простая защита головы плохо подходили для работы, где человек постоянно сталкивался с жаром, водой, паром и острыми конструкциями. Поэтому Aegis сразу пошла к полноценному комплекту: многослойной огнестойкой одежде, нормальным защитным ботинкам, композитному шлему и более удобным перчаткам.

Электронщики параллельно занялись небольшим прибором, который подавал сигнал, если пожарный слишком долго не двигался. Подобные устройства уже существовали, но были ненадёжными, а их сигнал легко терялся среди обычных пожарных датчиков. Здесь неожиданно пригодился опыт Sentinel: инженеры хорошо знали, как работать с дешёвыми датчиками и отсекать ложные срабатывания. Новый прибор получил отдельный узнаваемый сигнал, прочный влагозащищённый корпус и универсальное крепление под существующие дыхательные аппараты. Оптики добавили переносной тепловизор, пока слишком дорогой для каждого пожарного, но вполне полезный для командира или поисковой группы.

Первые комплекты получились тяжёлыми и дорогими, поэтому следующие месяцы их доводили уже вместе с пожарными. Меняли застёжки и карманы, усиливали наиболее изнашиваемые места, переделывали перчатки, встраивали связь в шлем. К середине восемьдесят первого комплект наконец довели до состояния, которое устраивало людей в реальной работе, и после испытаний начали появляться муниципальные заказы.

Главной проблемой оставалась цена. Чтобы не заставлять города сразу платить больше тысячи долларов за каждого пожарного, Aegis предложила другой вариант: фиксированную годовую плату, в которую входили сам комплект, обслуживание, ремонт и замена повреждённых элементов. Для муниципалитета крупная закупка превращалась в предсказуемую строку расходов, а Aegis получала ещё одно преимущество. Всё снаряжение регулярно возвращалось на обслуживание, и инженеры видели, что с ним происходит после настоящих пожаров. Уже через несколько месяцев накопилась статистика по износу тканей, швов, перчаток и других элементов, которой не было ни у одного другого производителя. Каждый следующий комплект благодаря этому можно было делать уже не по лабораторным испытаниям, а по тысячам часов реальной эксплуатации.

***

Одним из побочных результатов развития химии, оптики, материаловедения и точного станкостроения стала довольно странная для того времени технология. В начале восемьдесят первого через японское представительство инженерам попалась работа по послойному изготовлению объёмных моделей из жидкого фотополимера. По сути, речь шла о раннем варианте того, что позднее назовут трёхмерной печатью: смола затвердевала по заданному контуру, рабочая поверхность смещалась, после чего наносился следующий слой.

Идея заинтересовала сразу несколько подразделений, поэтому по ней быстро собрали небольшую опытную установку. Первые результаты оказались предсказуемо плохими. Полимер усаживался, детали коробились, поверхность получалась ступенчатой, а небольшая ошибка в экспозиции могла испортить изделие уже под конец многочасовой работы. Для серийного производства всё это не имело никакого смысла: обычная пресс-форма после изготовления оснастки давала детали быстрее, дешевле и намного качественнее.

Зато для разработки новых изделий машина неожиданно оказалась полезной. До этого между чертежом корпуса и первым нормальным образцом могли пройти недели, а после изготовления оснастки нередко выяснялось, что разъём расположен неудобно, рукоятка плохо лежит в руке или какая-нибудь крышка открывается совсем не так хорошо, как казалось на чертеже. Теперь грубую пластиковую модель можно было получить за день и проверить всё это ещё до заказа формы.

На этом технология для Aegis пока и остановилась. Химики немного улучшили состав смолы, механики довели установку до приемлемой повторяемости, программисты написали софт для разбиения цифровой модели на последовательные слои. Несколько машин поставили в конструкторские подразделения. Игровики проверяли на них корпуса контроллеров, Warner использовала объёмные модели перед изготовлением сложной оснастки. Иногда установки передавали университетам и исследовательским центрам, чтобы посмотреть, что из технологии смогут выжать другие.

Выводить её на рынок Aegis не торопилась. Машины оставались дорогими, медленными и капризными, а как радикально улучшить сам процесс, пока никто особенно не понимал. Впрочем, большой проблемы в этом не было. Даже в нынешнем виде установки уже экономили время конструкторам и могли спокойно оставаться внутренним инструментом до тех пор, пока химия, оптика и вычислительная техника не позволят сделать следующий шаг. Ну или пока кто-нибудь из местных гениев не решит, что интересная игрушка слишком долго лежит без дела.

Правда стоит уточнить, что пусть прямых доходов эта штука и не давала, но вкупе с другими улучшениями производства, помогла соединиться технологиям в других областях.

Той же автомобильной электроникой компания занималась давно: сигнализации, датчики и сравнительно простые управляющие блоки продавались уже не первый год. К началу восьмидесятых, однако, Детройту требовалось заметно больше. Нормы по расходу топлива и выбросам становились жёстче, японские производители продолжали давить на рынок, а механическое управление двигателем всё сильнее обрастало клапанами, вакуумными приводами и регулировками. Электронные системы уже существовали, но наладить их выпуск сотнями тысяч штук и добиться одинаковой работы на каждой машине оказалось куда сложнее, чем собрать несколько удачных образцов.

Но для новых возможностей Aegis, это стало удобным способ проверки своих способностей. Zilog дала дешёвые контроллеры и специалистов, собственные полупроводниковые заводы позволяли выпускать нужную периферию, химики занимались защитой плат и хитрыми растворами. Правда, быстро выяснилось, что автомобиль имеет намного больше потребностей в плане надёжности, чем обычная приставка. Блок должен был переживать мороз, жар под капотом, постоянную вибрацию, влагу, пыль и скачки напряжения. Первые образцы регулярно находили новый способ умереть, поэтому разъёмы, конденсаторы и корпуса видоизменялись бессчётное количество раз.

Программная часть тоже оказалась не особенно простой. Контроллер получал данные об оборотах, температуре, положении дросселя и других параметрах, после чего управлял подачей топлива и зажиганием. Вычислительной мощности хватало, труднее было добиться одинакового поведения зимой, летом, в пробке, на шоссе и через несколько лет эксплуатации. Поэтому первый контракт сознательно ограничили одним семейством двигателей. Производитель давал машины, стенды и своих инженеров, Aegis отвечала за контроллер, программу и часть датчиков. К началу весны испытательный парк уже прошёл достаточный пробег, чтобы начать подготовку серийной версии, новость разошлась довольно быстро, от чего ещё два концерна запросили собственные образцы.

Детройту особенно понравилось, что один подрядчик мог спроектировать блок, изготовить электронику, написать программу, подобрать датчики и провести испытания. Вслед за управлением двигателем появились проекты электронного зажигания, приборных панелей и вспомогательных систем. Начали присматриваться и к автоматическим коробкам передач. С антиблокировочными тормозами решили пока не спешить: электронику сделать могли, но нормальной школы тормозной гидравлики внутри компании не существовало, поэтому аналитикам поручили искать подходящего партнёра.

Объёмы автомобильных заказов оказались полезны и остальным направлениям. Сотни тысяч одинаковых контроллеров позволяли дольше держать линии на одном процессе, снижать себестоимость и быстрее находить производственные дефекты. После этого те же семейства становилось выгоднее использовать в станках, охранных панелях, складском оборудовании и системах связи.

Благодаря такому успеху автомобильной сферы, ну, или по крайней мере, многие считали, что именно благодаря этому успеху, в финансовом плане на следующий год появилась довольно безобидная строка «Улучшение конструктивных особенностей машиностроения», правда под неё была выделена довольно небезобидная сумма, слишком большая для очередной автоматизации. После покупки Warner внутри компании уже шутили, что Миллеру просто надоело продавать Детройту электронику и он решил однажды купить что-нибудь, куда её можно будет ставить. Пока это оставалось только шуткой. Но аналитики почему-то уже изучали несколько производителей авто деталей, испытательные полигоны и предприятия, которые раньше никого в Aegis особенно не интересовали.

Все эти изменения, разумеется, не обошли и компьютерное направление. За предыдущие годы там накопилось слишком много отдельных приобретений и разработок, которые теперь наконец начали складываться в единую систему. MOS давала процессоры, Шугарт занимался накопителями, программный блок вырос вокруг лицензии на CP/M, MicroPro и Software Arts, собственные инженеры отвечали за графику, периферию и всё, что требовалось впихнуть в готовую машину.

Одним из первых шагов стало разделение линейки. Универсальный компьютер, который одновременно пытались сделать дешёвой домашней системой, удобным офисным инструментом и инженерной рабочей станцией, неизбежно получался слишком дорогим для первых и недостаточно удобным для остальных.

Поэтому домашняя модель сохранила упор на цветную графику, звук и игры, получила сравнительно простой корпус, один дисковод и возможность работать как с отдельным монитором, так и с обычным телевизором. Часть электроники она делила с AES, прежде всего графические и звуковые компоненты, благодаря чему большие серии снижали себестоимость сразу обеих систем.

Офисная машина заметно отличалась от домашней. Больше памяти, два дисковода, удобный монохромный монитор, стандартное подключение принтера и готовый набор прикладных программ быстро сделали её популярной среди небольших компаний. Текстовый редактор, электронные таблицы и несколько программ для учёта ставились сразу, а уже после покупки многие заказывали дополнительное программное обеспечение, быстро поняв, сколько привычной бумажной работы можно переложить на компьютер.

Выше находилась профессиональная серия для инженеров, лабораторий и небольших производств. Здесь требовались дополнительные интерфейсы, больше памяти, более серьёзная графика и возможность подключать измерительное или производственное оборудование. Значительная часть программ для этих машин изначально создавалась для собственных предприятий Aegis: проектирование плат, работа с чертежами, производственный учёт, управление отдельными видами оборудования. После нескольких месяцев внутренней эксплуатации самые удачные решения дорабатывали и начинали предлагать внешним клиентам.

AegisOS за последнее время выросла особенно сильно. CP/M в своё время дала хорошую основу, но школа программирования внутри Aegis уже была слишком сильной, чтобы годами довольствоваться простой адаптацией чужой системы. ОС постоянно дорабатывали под собственные компьютеры и программы, улучшали работу с памятью, дисками и периферией, постепенно приводили к общему виду взаимодействие разных устройств и приложений. С каждым новым поколением от исходной CP/M в ней оставалось всё меньше.

Одним из главных изменений в AegisOS стало то, как программы взаимодействовали с самим компьютером. Раньше разработчикам нередко приходилось отдельно учитывать конкретный принтер, дисковод или другую периферию. Теперь всё больше этой работы брала на себя операционная система. Если устройство поддерживалось AegisOS, прикладной программе уже не требовалось самостоятельно разбираться с его особенностями. Это заметно облегчало и разработку нового софта, и жизнь пользователям, особенно с учётом того, сколько собственной периферии к этому времени выпускала Aegis.

На дорогих моделях постепенно развивалась и графическая оболочка. Полностью отказываться от привычного интерфейса не собирались: память всё ещё стоила дорого, а во многих профессиональных программах командная строка оставалась быстрее и удобнее. Однако мышь уже перестала быть экспериментальной диковинкой. Появились меню, работа с файлами через указатель, несколько открытых программ на одном экране. Пока всё это оставалось дополнением к основной системе, но направление было очевидным.

Вместе с программами росли и требования к самим компьютерам. Оперативной памяти требовалось всё больше, но ещё быстрее начала ощущаться нехватка места для хранения данных. Пока пользователь работал с несколькими небольшими программами, дисководов Шугарта вполне хватало. Теперь один офисный комплект занимал несколько дискет, к нему добавлялись документы и рабочие файлы, а профессиональное программное обеспечение требовало ещё больше места. Постоянно менять диски становилось попросту неудобно.

Большие жёсткие накопители к этому времени давно существовали, но для обычного настольного компьютера они оставались слишком громоздкими и дорогими. Нужен был накопитель другого класса: небольшой, относительно дешёвый и рассчитанный на установку прямо внутрь машины.

С этой идеей к Шугарту пришёл Финис Коннер. Они давно знали друг друга, поэтому долго объяснять замысел не пришлось. Коннер предлагал уменьшить жёсткий диск до размеров пятидюймового дисковода, сознательно пожертвовав ёмкостью ради габаритов и цены. Для большой вычислительной системы пять мегабайт выглядели скромно, зато для настольного компьютера, где до этого всё хранилось на гибких дисках, такого объёма хватало и для системы, и для основных программ, и для рабочих файлов.

Шугарт идею поддержал. Коннеру выделили небольшую команду, деньги и не особо торопили с выходом на рынок. Получавшиеся образцы распределили между компьютерным подразделением и предприятиями Aegis, где накопители можно было месяцами гонять в работе, собирая отказы и постепенно доводя конструкцию до состояния, за которое уже не стыдно брать деньги.

Самой неприятной частью оказалась механика. Головки требовали значительно большей точности, чем у обычного дисковода, вибрация корпуса приводила к ошибкам, а пыль, которую пользователь домашнего компьютера вообще не замечал, для жёсткого диска становилась вполне реальной причиной отказа. Первые образцы грелись, плохо переносили удары и выходили слишком дорогими.

Часть проблем решили уже привычным для Aegis способом. Warner изготовила более точную оснастку для деталей привода, электрики сделали собственный контроллер, химическое направление подключилось к покрытиям для дисков и материалам, которые должны были лучше защищать внутренние узлы.

К середине года несколько десятков накопителей уже работали в дорогих компьютерах Aegis и инженерных терминалах. Пять мегабайт позволяли держать на одной машине операционную систему, основные программы и рабочие файлы, не раскладывая рядом с монитором коробки с дискетами. Для проектных отделов и небольших фирм этого хватало с большим запасом. Надёжность пока не позволяла ставить такой диск в каждый компьютер, но следующую серию уже готовили не десятками и даже не сотнями, а тысячами.

Изменения коснулись и самих дисководов. Шугарт продолжал улучшать механику, но появление внутреннего жёсткого накопителя постепенно меняло их роль. Гибкий диск всё больше становился средством переноса программ и файлов между машинами, тогда как жёсткий должен был хранить всё, с чем человек работал каждый день. Программный отдел под это дело переделывал установку приложений и резервное копирование.

Все эти сложности и новшества довольно сильно помогли в развитии направления. Несколько лет назад именно игры сильнее всего толкали графику и звук. Теперь же офисная среда начала возвращать долг. Новые средства разработки, улучшенные языки, инструменты отладки и более удобная работа с файлами быстро переходили к игровым студиям, а специалисты Майнера продолжали отдавать компьютерам то, что сначала создавалось для AES.

Сама приставка при этом не нуждалась в очередной эволюции. AES II находилась на рынке достаточно давно, чтобы стало понятно, где инженеры действительно ошиблись, а где покупатели просто хотели больше. Поэтому в восемьдесят первом вместо третьего поколения начали готовить новую ревизию существующей машины.

Новый техпроцесс позволил объединить часть логики и сократить количество микросхем на основной плате. Заодно переработали блок питания, упростили охлаждение и убрали часть проводки. Для покупателя изменения были почти незаметны: приставка выглядела и работала примерно так же, зато стала надёжнее и постепенно дешевела. Для Aegis даже несколько долларов экономии на одной машине при таких объёмах производства имели значение.

Шугарт наконец закончил новую версию дискового привода. Ёмкость носителей увеличили, сохранив совместимость со старыми дисками, на чём игровое подразделение настояло ещё в начале разработки. Все слишком хорошо понимали, что предложение купить новую версию приставки вместе с необходимостью выбросить всю старую библиотеку игр понравится мало кому. Новые проекты могли использовать увеличенный объём диска, а старые продолжали работать без переходников и специальных переизданий.

Здесь стоит сказать, что игровой рынок Aegis вырос быстрее, чем внутренние студии могли выпускать проекты, что сильно опередило прогнозы и заставило быстро придумывать решения. Покупать каждую талантливую команду не имело смысла: вместе с хорошими разработчиками приходили бухгалтерия, аренда, руководители и ещё десяток людей, которых затем требовалось встраивать в компанию. Поэтому игровое подразделение наконец открыло AES для независимых разработчиков.

Подход получился довольно жёстким. Студия могла получить комплект разработки с технической документацией, средствами отладки и специальной тестовой приставкой, но право выпустить игру давалось только после сертификации. Производство самих дисков также оставалось под контролем Aegis. Сторонний издатель не мог заказать где-нибудь партию дешёвых носителей, наклеить логотип AES и отправить её в магазины.

Причина была не только в лицензионных деньгах. За предыдущие годы рынок видеоигр рос так быстро, что вокруг него появилось слишком много желающих заработать, не особенно разбираясь в самих играх. В магазинах уже можно было встретить программы, которые продавались исключительно благодаря красивой коробке и знакомому названию. В Aegis прекрасно понимали, что станет с рынком, если дать этой схеме развиваться без ограничений.

Поэтому проверяли прежде всего техническую часть. Игра должна была стабильно запускаться на серийной приставке, нормально работать с приводом, не повреждать сохранения и выполнять то, что обещало описание. Художественный вкус разработчика компанию интересовал значительно меньше. Плохая, но честно работающая игра могла выйти. Сломанная программа, которую издатель надеялся втюхать хоть кому-нибудь, сертификацию не получала.

Система раздражала часть издателей, особенно когда их заставляли переносить релиз и исправлять ошибки за собственный счёт. Зато у небольших хороших студий она неожиданно оказалась популярна. После прохождения проверки Aegis брала на себя производство дисков и могла подключить собственную дистрибуцию. Разработчику не требовалось отдельно договариваться с заводом, десятками торговых сетей и региональными складами. За это он отдавал лицензионный платёж и часть выручки, но получал доступ к уже огромной установленной базе AES.

Внутренние студии, разумеется, не сокращали. Их просто начали постепенно уводить от проектов, которые могла сделать команда из десяти или двадцати человек. Крупные франшизы, собственные технологии, дорогая графика и игры по лицензиям всё это оставались внутри и развивалось. «Звёздный рейнджер» продолжал получать новые части, старые успешные серии развивали дальше, а после расширения Aegis Entertainment игровое подразделение всё чаще получало доступ к сценаристам, художникам и продуманным мирам.

К сожалению, удачными оказывались далеко не все попытки соединить эти направления. Тот же «Чужой», прекрасно показавший себя в кино, в игровом варианте обернулся серьёзным провалом. Разработчиков слишком жёстко привязали к сценарию фильма, из-за чего игра получилась медленной и попросту скучной. После ещё пары подобных случаев подход изменили. От фильма брали мир, персонажей и узнаваемые элементы, но уже не пытались дословно переносить сюжет. Игровому отделу дали гораздо больше свободы, оставив за ним главное требование: в получившуюся игру должно быть интересно играть.

Впрочем, игры создавали сложности не только разработчикам. Диск ещё требовалось изготовить, упаковать и вовремя доставить в несколько тысяч магазинов, причём желательно не отправить половину тиража туда, где он будет месяцами лежать на складе, пока в соседнем штате покупателям уже обещают следующую поставку через неделю. С тем же самым сталкивались компьютеры, обувь, охранная электроника и почти всё остальное потребительское направление Aegis. Чем больше становились объёмы, тем дороже компании обходились ошибки уже не в производстве, а в распределении готового товара.

К этому времени логистическое направление разрослось достаточно, чтобы подобные задачи перестали решаться отдельно для каждого подразделения. Автомобильные маршруты связывали основные промышленные районы, вокруг крупных городов работали собственные и подконтрольные склады, через грузовые терминалы проходили как внутренние, так и чужие партии. Бруклинская «Гавань» принимала морские грузы и давно использовалась далеко не только как верфь. Железнодорожные перевозки в основном оставались за внешними компаниями, как и океанские линии, но Aegis и так контролировала большую часть того, что происходило с грузом до погрузки и сразу после разгрузки.

Основные изменения последних лет происходили внутри уже существующей сети. Склады постепенно переводили на общий каталог товаров, региональные диспетчерские связывали с вычислительными центрами, а маршруты всё чаще рассчитывали не отдельно для каждой партии, а исходя из всей загрузки региона. Если грузовик возвращался из Пенсильвании почти пустым, система пыталась найти ему обратный груз. Если на одном складе копился товар, который быстро уходил в соседнем штате, его старались перебросить до следующего крупного заказа с завода. С железной дорогой происходило примерно то же самое: крупные партии сводили заранее, чтобы не переплачивать за срочность и не держать вагоны под разгрузкой дольше необходимого.

Компьютеризация пока не превращала всё это в идеально работающий организм. Маленькие склады передавали данные с задержкой, часть поставщиков продолжала присылать документы на бумаге, а ошибка кладовщика легко переживала несколько обновлений базы, пока кто-нибудь не находил коробку не на том стеллаже. Зато информации стало достаточно, чтобы бы видеть большую часть сети целиком и пытаться её анализировать.

Игровое подразделение оказалось особенно удобным источником данных. Один новый релиз за несколько недель проходил путь от производства до тысяч торговых точек, после чего практически сразу становилось понятно, где партия была рассчитана неправильно. Постепенно продажи начали сопоставлять с остатками на складах, региональной рекламой, предыдущими выпусками и заказами магазинов. Похожие инструменты довольно быстро забрали другие направления. Никто не ожидал, что машина научится предсказывать желания покупателя, правда часто эти прогнозы оказывались неточными, но даже грубая оценка оказывалась лучше ситуации, когда решение принималось человеком, видевшим только собственный склад.

Через некоторое время логисты задались довольно очевидным вопросом: раз мы так хороши в этом дела, то почему бы и не получать с этого денежку?

Перевозкой чужих грузов компания занималась и раньше. Но, теперь можно было предлагать не машину с водителем и не место на складе, а всю цепочку между производителем и магазином. Забрать партии у нескольких поставщиков, свести их в распределительном центре, развезти по торговым точкам, вести остатки и заранее сообщать, что определённый товар пора заказывать снова. Внутри Aegis подобная схема постепенно становилась привычной, но для остального мира, всё это выглядело колдовством не иначе, а потому требовалось выбрать подходящую компанию для первого крупного проекта, чтобы доказать, что магии тут нет.

В инвестиционном портфеле отца-основателя нашёлся актив, который рос со скоростью, при которой инфраструктура начинала отставать от количества новых магазинов. В Home Depot он вложился ещё на первом этапе, когда будущая сеть была скорее хорошей идеей с несколькими очень деятельными основателями, чем бизнесом такого масштаба.

Для логистов это был подарок судьбы, ну или тотальное невезение, так как работы было очень много. Обычный магазин электроники по крайней мере торговал вещами более-менее сопоставимого размера. Home Depot требовалось одновременно возить электроинструмент, коробки крепежа, сантехнику, кабель, краску, садовое оборудование, двери, листовые материалы и древесину. Одни позиции помещались десятками в небольшой коробке, другие занимали половину грузовика. Что-то продавалось круглый год, что-то резко уходило весной, а часть ассортимента могла месяцами лежать почти без движения и внезапно понадобиться сразу нескольким магазинам.

При быстром росте особенно неприятно вела себя мелочь. Стоимость десятка коробок с крепежом была почти незаметна на фоне общего оборота магазина, но покупатель, пришедший за конкретным размером болта и не нашедший его на полке, редко интересовался тем, насколько хорошо в этот день была укомплектована секция пиломатериалов. Держать огромный запас каждой позиции в каждом магазине тоже было бессмысленно. Значит, нужно было лучше понимать, что находится на региональном складе, что уже едет от поставщика и что действительно продаётся в конкретной точке.

Это и стало хорошей отправной точкой. Несколько распределительных направлений Home Depot передали логистам Aegis, не трогая остальную систему. Первое время они занимались в основном складами, маршрутами и сведением партий от нескольких производителей в одну поставку. Когда схема наконец перестала регулярно находить новые способы потерять товар между двумя соседними городами, к работе подключились программисты.

Кассовые терминалы уже давали данные о продажах, складская система знала текущие остатки, у логистов была информация о партиях в пути. Оставалось связать всё это между собой, а для начала хотя бы заставить разные участки цепочки одинаково понимать, о каком именно товаре идёт речь.

И вот здесь особенно хорошо стала заметна разница между Aegis и большинством компаний, с которыми ей приходилось работать. Внутри самой Aegis единые правила учёта вводились вместе с ростом производства, а у Home Depot каждый поставщик, склад и магазин успел обзавестись собственными привычками. Производитель мог считать товар коробками, склад упаковками, а магазин отдельными единицами. Одна и та же позиция в трёх документах порой называлась настолько по-разному, что программа совершенно честно принимала её за три разных товара. Поэтому первые месяцы ушли в основном на куда менее заметную работу: сведение каталогов, общую маркировку, единые коды и правила учёта.

После этого система начала приносить пользу довольно быстро. Если дрели определённой модели неожиданно лучше продавались в Атланте, а на другом региональном складе скопился лишний запас, часть новой поставки можно было отправить ещё до того, как первый магазин оформит срочный заказ. Товары с постоянным оборотом начали пополнять более равномерно, медленные позиции реже гоняли между складами, а крупные и дешёвые грузы старались объединять так, чтобы не возить воздух только ради соблюдения старого графика.

Никакого чуда не произошло. Ошибки оставались, прогнозы периодически промахивались, а хороший управляющий складом всё ещё мог заметить то, чего не видел компьютер. Но по мере появления новых магазинов разница становилась всё заметнее. Home Depot могла увеличивать сеть, не раздувая собственный логистический аппарат теми же темпами, а Aegis получила первого крупного и очень довольного клиента.

После этого продавать идею остальным стало значительно проще. Компании удалось собрать большую аналитическую сводку по сокращению расходов и простоев, чтобы начать искать новые контракты.

Проект заодно показал ещё одну важную вещь. Чем больше товаров, складов и магазинов связывали общей системой, тем сильнее всё начинало зависеть от скорости передачи данных. Сведения о продажах, пришедшие через неделю, ещё годились для бухгалтерии, но логистам от них было немного пользы. Им требовалось узнавать об остатках и движении товара хотя бы раз в день, а значит, нужно было наладить постоянный обмен между распределительными центрами и придумать более дешёвый способ подключения небольших магазинов и складов.

Здесь наконец пригодился Prometheus. Магистральные линии между крупнейшими городами уже работали, к сети подключались банки, университеты, государственные учреждения и крупные предприятия. Для последних выгода была очевидной: филиалы получали доступ к центральным вычислительным системам, производственные подразделения быстрее обменивались данными, заказы и документы больше не приходилось неделями гонять между городами на бумаге. Но тянуть отдельную линию к каждому небольшому магазину, сервисному центру или региональному офису было слишком дорого.

Выходом стала обычная телефонная сеть. Через модем небольшой терминал мог дозвониться до ближайшего узла Prometheus, передать накопленные данные, получить новые и отключиться. Для склада или магазина такой скорости вполне хватало. Та же схема подходила небольшому банковскому филиалу, туристическому агентству, страховой конторе и, как довольно быстро выяснилось, обычному человеку с компьютером дома.

С последними оставалась другая проблема. Подключить человека было уже несложно. Гораздо труднее было объяснить, зачем ему вообще это нужно.

Ответ нашёлся в Огайо. CompuServe уже несколько лет продавала вычислительное время корпоративным клиентам, а свободные вечерние мощности постепенно начала предоставлять владельцам домашних компьютеров. Изначально расчёт был простым: оборудование всё равно простаивало, так почему бы не заработать на нём ещё немного. Однако довольно быстро выяснилось, что частным пользователям сами вычислительные мощности особенно не нужны. Они читали новости, искали информацию в базах данных, обменивались сообщениями, обсуждали компьютеры и играли в текстовые игры.

Для Prometheus это оказалось идеальным решением. CompuServe давала обычному владельцу компьютера понятную причину подключаться к сети.

Когда владельцы решили продать компанию, в Prometheus среагировали не сразу, и к тому моменту на CompuServe уже нашлось несколько других претендентов. Прежде чем вступать в торг, покупку ещё требовалось согласовать со Старком. Говард обладал в совместном предприятии правом вето и никогда не стеснялся им пользоваться, но на этот раз возражать не стал. Потребительское направление сети он по-прежнему воспринимал без особого энтузиазма и куда больше ценил Prometheus за связь между промышленными предприятиями, банками и государственными учреждениями. Однако CompuServe уже была работающим бизнесом, требуемая сумма по меркам проекта оставалась небольшой, а Миллер явно видел в покупке какой-то смысл. Этого Говарду оказалось достаточно.

После его согласия Prometheus включилась в переговоры. Из-за запоздалой реакции торг получился дороже, чем хотелось, но контроль над CompuServe всё-таки забрали примерно за двадцать восемь миллионов долларов. Ещё часть средств сразу направили на расширение вычислительных мощностей и числа городов, где к системе можно было подключиться по местному телефону.

После этого приобретения дополнительный разъём на AES II наконец перестал выглядеть странной прихотью инженеров.

Модемный адаптер выпустили отдельным устройством. Больших возможностей от него пока ждать не стоило: скорости телефонной линии не позволяли передавать полноценные игры, а попытки организовать игру между двумя приставками быстро упирались ещё и в задержки. Зато небольшие объёмы данных передавались вполне нормально. Результаты партий, турнирные таблицы, статистика спортивного сезона или сообщения, особых проблем не создавали.

Несколько крупных игр получили общие таблицы результатов, куда приставка могла отправлять счёт после завершения партии. В спортивных сериях появились сезонные турниры и рейтинги, а разработчики стратегий и текстовых игр начали экспериментировать с небольшими дополнительными заданиями, которые можно было загрузить через CompuServe. Подключение оставалось полностью необязательным: AES прекрасно работала и без модема, но у владельца появлялся ещё один повод спустя несколько месяцев снова достать уже купленную игру.

Полезными оказались и разделы, где собирались сами игроки. Там обсуждали прохождение, сравнивали результаты, спорили, ругали разработчиков и регулярно находили ошибки, которые каким-то образом пережили внутреннее тестирование. Сначала сотрудники студий читали всё это скорее из любопытства, затем начали собирать повторяющиеся жалобы и передавать их своим командам. После нескольких случаев, когда пользователи за неделю находили проблему, которую внутри студии могли искать месяцами, следить за такими обсуждениями стали уже вполне официально.

Компьютерному направлению CompuServe давала ещё больше. Новые машины сразу получали программу для подключения, а вместе со старшими домашними моделями всё чаще предлагали и модем. Prometheus и CompuServe постепенно расширяли сеть местных номеров, чтобы пользователю не приходилось оплачивать междугородний разговор каждый раз, когда он хотел проверить почту или зайти в информационный раздел. Пока это работало главным образом в крупных городах, но число таких мест быстро росло вместе с количеством абонентов.

Расширялись и сами услуги. Aegis договорилась с информационными агентствами о новостных лентах, добавила финансовые и спортивные сводки, отдельно создала электронную почту. Тематических разделов становилось всё больше, причём значительную часть их содержания начали создавать сами пользователи. Люди быстро находили темы, которые были им интересны, собирались вокруг них и могли часами спорить с человеком из другого штата. Вмешиваться в этот процесс никто не стремился.

Электронная почта довольно быстро оказалась очень востребованной. Для компаний она решала простую проблему: сообщение или небольшой файл можно было отправить в любое удобное время. Не требовалось звонить человеку по телефону, диктовать ему цифры или пересылать бумаги между филиалами. Небольшой офис связывался с ближайшим узлом через обычную телефонную линию, отправлял накопившиеся данные и получал новые документы, после чего Prometheus уже передавала всё дальше между городами.

Именно корпоративные клиенты начали требовать большей скорости. Домашний пользователь мог подождать лишнюю минуту ради страницы текста. Бухгалтерия или региональный склад, ежедневно передававшие десятки файлов, довольно быстро начинали считать, сколько рабочего времени уходит на ожидание. Поэтому модемы совершенствовались непрерывно, а полученные наработки затем использовали в компьютерах, терминалах и охранных системах.

Параллельно CompuServe начали связывать с уже существовавшими услугами других компаний. Несколько банков открыли ограниченный доступ к информации по счетам и оплате заранее зарегистрированных платежей. С туристическими агентствами и авиакомпаниями начали пробовать удалённое бронирование. Полностью автоматическими эти системы пока не были: многие операции всё равно подтверждал сотрудник банка или оператор, но клиент уже мог сам посмотреть доступные варианты, отправить запрос и не выяснять всё по телефону.

Рост телефонного трафика неожиданно хорошо совпал с перестройкой охранного направления.

Домашние Sentinel и коммерческие системы к этому моменту продавались большими сериями. Датчики дыма, дверей и окон, автомобильные сигнализации и тревожные устройства уже не требовали от рынка объяснения, зачем вообще нужна электронная охрана. Ограничение находилось в другом. Большинство таких устройств после срабатывания могло только поднять шум или передать довольно простой тревожный сигнал.

Новые контроллеры позволили собирать несколько датчиков на одной панели и передавать на диспетчерский пункт уже не просто факт тревоги. Система сообщала номер объекта и тип события, а более дорогие версии различали отдельные зоны. Оператор сразу видел, что в доме сработал датчик дыма на втором этаже или на складе открылась конкретная служебная дверь, после чего действовал по заранее заданной схеме.

Начали с дорогих домов, магазинов и небольших предприятий, где стоимость оборудования не выглядела серьёзной на фоне возможного ущерба. Клиент получал датчики, центральную панель, монтаж и подключение к диспетчерскому центру. После этого направление, прежде зарабатывавшее в основном на самой продаже оборудования, получало ещё и постоянную абонентскую плату.

Подключённый объект платил годами, а стоимость обслуживания каждого нового абонента снижалась по мере загрузки уже построенного центра. Поэтому сеть диспетчерских начала расти вслед за продажами. В крупных городах открывали собственные станции, но соседние районы подключали к ним постепенно, не пытаясь сразу охватить половину страны. Пропущенная тревога при пожаре могла закончиться значительно хуже, поэтому каждый новый регион требовал резервных линий, обучения операторов и нормальных договорённостей с местными службами.

Здесь неожиданно пригодилось пожарное направление. Aegis уже работала с муниципальными управлениями через экипировку и защитные системы, поэтому предложить им ещё и автоматическую передачу сигнала оказалось значительно проще. В нескольких городах начали испытывать схему, при которой тревога от крупного объекта одновременно поступала в центр Aegis и городскому диспетчеру вместе с адресом и типом датчика. Для частного дома такая услуга пока выходила дороговатой, зато гостиницы, больницы, школы, склады и офисные комплексы смотрели на цену совсем иначе.

Телефонная линия вообще постепенно превращалась внутри Aegis в универсальный канал для всего, что не требовало передачи огромного объёма информации. И именно тогда пригодилась ещё одна группа старых патентов, связанных со сжатием изображения.

Факсимильная связь существовала давно и никакой секретной технологией не являлась. Проблемой оставались цена, удобство и совместимость. Аппарат должен был считать страницу, сжать изображение, передать его по обычной телефонной линии и воспроизвести на другом конце так, чтобы секретарю не приходилось это по часу расшифровывать.

К счастью, почти все нужные части уже существовали в разных подразделениях. Оптический узел и механику сканирования взяли у кливлендской группы, печатающую часть дали европейские предприятия, телефонный блок вырос из модемных разработок, управляющий контроллер подобрали из новой линейки Zilog. Патенты на обработку изображения наконец получили практическое применение.

Первые аппараты прекрасно показывали, почему наличие всех необходимых деталей ещё не означает наличие нормального продукта. Они зажёвывали бумагу, теряли синхронизацию на плохой линии и периодически выдавали на другом конце нечитабельную страницу. Несколько месяцев ушло на доработки: изменение роликов, датчиков, алгоритмов повторной передачи и ещё десятков мелочей.

Когда аппарат наконец научился переживать рабочий день без постоянного присмотра инженера, проблем со сбытом не возникло. Канцелярское направление чувствовало себя отлично, торговые представители уже работали с тысячами компаний по всей стране, поэтому факс просто добавили в существующий каталог и раздали продавцам демонстрационные образцы.

Поначалу большинство клиентов отпугнула цена, но попользовавшись технологией отказаться от неё уже не могли. Компании покрупнее сравнивали цену со срочной почтой, курьерами и временем, которое уходило на пересылку документов между городами, и находили её оправданной.

Европейское подразделение почти сразу начало готовить собственную версию под местные стандарты связи, а производство получило заказ на увеличение серии. Заодно факс заставил привести в порядок ещё одну вещь. До этого специалисты по модемам и телефонной связи были разбросаны по нескольким направлениям, каждый решал собственные задачи. Теперь их постепенно начали собирать в одну группу, которая занималась уже не отдельным устройством, а средствами связи в целом.

И довольно быстро эта работа пересеклась с ещё одним направлением Aegis, которое как раз подошло к серьёзной модернизации.

Мобильными телефонами компания занималась не первый год. Первые опытные аппараты выглядели откровенно плохо, но к восемьдесят первому дошли хотя бы до состояния, когда прототип уже не стыдно было показать рядом с разработками конкурентов. Размеры уменьшались, батареи становились лучше, электроника надёжнее. Только главная проблема всё это время находилась не в самой трубке.

Без развитой сети даже хороший мобильный телефон оставался дорогой радиостанцией с очень ограниченной зоной действия.

Самостоятельно покрывать Соединённые Штаты тысячами базовых станций в Aegis не собирались. Даже при нынешних возможностях компании это означало огромные вложения в землю, вышки, частоты, разрешения и обслуживание совершенно нового хозяйства. Гораздо разумнее было разделить работу. Aegis могла выпускать сами телефоны, часть оборудования для базовых станций и коммутационные системы. Строительством региональных сетей должны были заниматься местные операторы и консорциумы, а Ventures при необходимости могла входить в наиболее перспективные из них капиталом.

Готовиться начали заранее. В разных городах присматривали и скупали небольшие пейджинговые компании, операторов автомобильной радиотелефонной связи и фирмы, занимавшиеся установкой и обслуживанием антенн. Интерес представляли разрешения на частоты, монтажные бригады, договоры на использование крыш и специалисты, которые прекрасно знали местность и уже понимали, где оборудование действительно имеет смысл ставить.

В некоторых случаях несколько удачно расположенных площадок на крышах представляли для будущей сети большую ценность, чем весь остальной бизнес такой компании.

К середине года мобильное направление по-прежнему в основном потребляло деньги. Несколько опытных сетей работали на закрытых объектах Aegis, новые аппараты проходили испытания, инженеры доводили оборудование базовых станций, а юристы и переговорщики готовили соглашения с региональными операторами. Направление было слишком дорогим, чтобы торопиться, поэтому расширялись осторожно и старались заранее понять, на каких участках рынка есть смысл присутствовать.

Зарабатывать на мобильном направлении собирались далеко не только продажей телефонов. Aegis могла поставлять операторам оборудование для базовых станций и коммутации, программное обеспечение и заниматься обслуживанием, а Ventures заранее входила капиталом в некоторые региональные компании. При такой схеме совершенно не требовалось за собственные деньги строить сеть для всей страны.

Портфель Ventures в последнее время вообще рос довольно быстро. Где-то покупали долю в региональном операторе, где-то вкладывались в небольшую фирму, разрабатывавшую оборудование для базовых станций, а иногда деньги получали несколько инженеров с удачной антенной, контроллером или другой разработкой, которым для превращения прототипа в нормальный товар не хватало производства и первого крупного заказчика.

Покупать такие компании целиком смысла обычно не было. Вместе с собственностью Aegis получала бы ещё одну бухгалтерию, руководство, помещения, старые обязательства и коллектив, который мог прекрасно заниматься своим узким делом, но совершенно не нуждался в превращении в очередное подразделение огромного концерна. Поэтому всё чаще компанию оставляли как есть.

Ventures вкладывала деньги и получала долю, одновременно оговаривая то, что действительно интересовало Aegis: доступ к разработкам, право лицензировать нужные технологии, возможность участвовать в следующих раундах финансирования и преимущество на переговорах, если владельцы однажды решат продавать бизнес. Иногда к этому добавляли гарантированный заказ или доступ к производственным мощностям Aegis. Для маленькой фирмы последнее нередко было ценнее дополнительных денег.

Особенно хорошо такая схема работала с электроникой. Небольшая команда могла собрать в лаборатории отличную плату, а потом внезапно выяснить, что выпустить пять тысяч таких же уже гораздо сложнее. Требовались поставщики, корпуса, микросхемы, сборка, проверка каждой партии и нормальный контроль качества. Ошибка в одном компоненте могла сделать нерентабельным всё изделие, а неудачный первый заказ легко съедал значительную часть денег молодой компании.

У Aegis со всем этим проблем давно не было. Перспективный образец отправляли в испытательные лаборатории, производственники разбирали конструкцию, снабженцы считали реальные цены при нужном объёме, после чего инженерам возвращали список того, что стоило изменить до начала серии. Довольно часто какая-нибудь прекрасная в лаборатории деталь оказывалась слишком дорогой, плохо поставлялась или требовала столько ручной работы, что при массовом выпуске от неё было проще отказаться.

В обратную сторону небольшие фирмы давали Aegis то, чего внутри огромной компании становилось добиться сложнее. Десять человек могли год заниматься одной узкой задачей, не отвлекаясь на десяток соседних проектов и постоянные запросы других подразделений. Если ничего не получалось, Ventures теряла сравнительно небольшую сумму. Если получалось, нужная технология уже находилась рядом, и под неё не требовалось заранее создавать отдельный отдел.

В основном этот рост инвестиционного портфеля связан с полупроводниками, которые породили множество связанных направлений: контроллеры накопителей, сетевые платы, измерительное оборудование, новые виды памяти, специализированные микросхемы и программы для проектирования электроники. Многие небольшие фирмы создавали инженеры, недавно ушедшие от крупных производителей и решившие самостоятельно заняться какой-нибудь одной проблемой, которую прежнее руководство считало слишком мелкой.

Иногда они действительно находили хорошее решение.

Такие проекты Ventures особенно любила, потому что большую часть можно было проверить прямо внутри Aegis. Контроллер накопителя отправляли к Шугарту. Сетевую плату несколько месяцев использовали на предприятиях, подключённых к Prometheus. Новый промышленный датчик ставили на действующую линию рядом с уже используемым и смотрели, сколько он там проживёт. Программные инструменты отдавали собственным разработчикам, которые довольно быстро находили всё, что создатели предпочли бы обнаружить до выхода продукта на рынок.

Для небольшой компании подобные испытания тоже были крайне полезны. Она получала настоящие заводы, тысячи часов работы оборудования и людей, которые были лучшими в своём деле. Хороший продукт после нескольких месяцев такой эксплуатации обычно становился значительно лучше, плохой до серии чаще всего просто не добирался.

Не все вложения имели настолько понятное применение. Ventures финансировала и разработки, которые Aegis пока некуда было ставить: новые способы соединения компьютеров друг с другом, специализированную графику, необычные накопители, программы для проектирования электронных схем. Финансисты на подобные расходы периодически ворчали, но по сравнению с покупкой очередного завода суммы были небольшими, а одной удачной находки вполне хватало, чтобы окупить несколько провалов.

В результате вокруг Aegis постепенно появился целый круг компаний, которые ей не принадлежали, но были с ней тесно связаны. Они пользовались её производством, продавали ей компоненты, получали деньги от Ventures и работали с её инженерами. Некоторые через несколько лет действительно покупали целиком. Другие продолжали расти самостоятельно, принося прибыль через принадлежащую Ventures долю. Третьи в итоге продавались кому-нибудь ещё, что не являлось трагедией, если нужные Aegis лицензии и договорённости сохранялись.

Рост этого окружения заодно вскрыл внутреннюю проблему. Aegis хорошо научилась находить новые решения, но постепенно перестала считать, сколько одинаковых решений существует внутри компании.

Автомобильное крыло могло использовать один разъём, станочники другой, а охранное направление третий, хотя по характеристикам все три почти ничем не отличались. Два завода закупали разные блоки питания только потому, что несколько лет назад независимо друг от друга выбрали подходящие модели и больше к этому вопросу не возвращались. С микросхемами бывало ещё интереснее: временами две команды параллельно разрабатывали почти одинаковый контроллер и узнавали друг о друге только тогда, когда первые образцы уже выходили с фабрики.

Пока компания была меньше, такие вещи просто терялись среди остальных расходов. Теперь масштабы стали другими, и дублирование начало обходиться в суммы, которые раздражали людей, привыкших без особых эмоций согласовывать покупку нового завода.

Поэтому внутренний каталог компонентов серьёзно переработали. В него свели микроконтроллеры, память, блоки питания, двигатели, датчики, кабели, подшипники, разъёмы, крепёж и сотни других деталей, которые использовались в самых разных изделиях. Заказывать что-то специальное никто не запрещал, но теперь инженер сначала должен был проверить существующий каталог и объяснить, почему уже применяемые варианты ему не подходят.

Восторга это предсказуемо не вызвало. Почти каждый разработчик был уверен, что именно его изделие достаточно особенное и поэтому никак не может использовать разъём или блок питания, который соседний отдел поставил в какой-нибудь складской терминал. Отношение начало меняться после того, как выяснилось, что стандартную деталь можно получить со склада завтра, а уникальную придётся отдельно согласовывать, заказывать небольшой серией и затем неделями ждать замену при любом изменении конструкции.

Доводить унификацию до абсурда при этом не собирались. Никто не требовал ставить на военную аппаратуру тот же корпус, что на домашнюю сигнализацию, только ради удобства снабженцев. Если специальная деталь действительно была нужна, её использовали. Но там, где два изделия спокойно обходились одинаковой памятью, двигателем, датчиком или источником питания, содержать две почти одинаковые разработки постепенно перестали.

Подобных изменений становилось всё больше, и примечательно было то, что всё чаще они происходили без участия Миллера. Внутри компании уже хватало людей, способных заметить проблему, предложить решение и довести его до рабочего состояния без отдельного указания сверху.

Aegis постепенно переставала зависеть от постоянного внимания своего основателя. Пока Миллер занимался делами в Европе, дома продолжали запускаться проекты, перестраиваться процессы и появляться новые направления.

Его детище наконец научилось расти самостоятельно.

Глава 12

Я медленно вращал ложкой в чашке зелёного чая и понемногу погружался в медитативное состояние. Сервиз передо мной стоил каких-то совершенно неприличных денег: его заказывали у японского мастера, чья семья занималась фарфором уже несколько поколений, и поначалу я откровенно не понимал, зачем вообще платить столько за посуду. Однако сейчас приходилось признать, что в сочетании с хорошим чаем и правильно обставленной комнатой эффект получался именно тот, ради которого всё это и покупалось. В помещении было тихо, мягкий свет не бил по глазам, мебель подобрали удобную, но без современной офисной стерильности, а за толстыми стенами можно было забыть, что находишься посреди Манхэттена. В такой обстановке, высококлассный чай становился будто вкуснее и приобретал немало дополнительных эффектов.

Правда, несмотря на все достоинства чая, я всё равно предпочёл бы кофе. Но, после четвёртой кружки Уэсли почему-то решил, что на сегодня с меня хватит, причём успел предупредить персонал раньше, чем мне пришло в голову отправить секретаршу за пятой. Продуманные подчинённые умеют раздражать.

Я машинально поднял запястье. Первая серийная модель механических часов, которую недавно выпустила наша швейцарская мануфактура, показывала двенадцать с небольшим. Проверка гостя явно затягивалась, что могло означать либо слежку, либо найденный жучок.

Вернувшись взглядом к чашке, я неожиданно поймал себя на некотором диссонансе. Вся эта откровенно дорогая роскошь принадлежала мне, и воспринимал я её уже почти как должное. Лет шесть назад одна мысль о собственном пятиэтажном ресторане на Манхэттене показалась бы настолько желанной и одновременно дикой, что я ещё неделю ходил бы погружённым в фантазии представляя себя на месте управляющего. Теперь же сидел среди резного дерева, старого камня, ручной лепнины и мебели, которую по большей части делали специально для этого здания, и воспринимал всё это на удивление спокойно.

Я прислушался к себе и всё-таки усмехнулся. Нет, совсем уж зажраться я пока не успел. Радость была, да и гордость за пройденный путь тоже никуда не делась. Просто за последние годы планка того, что способно меня по-настоящему удивить, поднялась куда-то очень высоко.

Откинувшись на удивительно удобный диван и прихлёбывая чай, я невольно вспомнил, с чего вообще началась история этого места.

Сам дом мы купили в Сохо около двух лет назад, когда цены здесь всё ещё позволяли приобретать хорошие здания без необходимости закладывать половину компании. Район уже тогда начинал меняться, поэтому наше управление недвижимостью довольно активно собирало всё, что выглядело перспективно.

Это здание мне почему-то приглянулось сразу. Может, дело было в расположении: несколько крупных улиц сходились совсем рядом, и место действительно ощущалось своеобразным центром района. Может, в возрасте самого дома, построенного в семьдесят третьем году девятнадцатого века под мануфактурный склад, потом лет двадцать служившего типографии, а последние полтора десятилетия, простоявшего с заколоченными окнами и голубями на верхнем этаже. Чугунный фасад с колоннами и капителями, какие в Сохо делали десятками, и от которого даже после нескольких ремонтов никуда не исчезло ощущение старого Нью-Йорка. А может, оно мне понравилось, просто потому что понравилось, и на этом всё.

С машинами у меня примерно такая же история была. Иногда хотелось купить или построить что-нибудь просто потому, что могу. Поэтому я и сказал людям устроить здесь что-нибудь неприлично роскошное.

Как обычно, мои люди восприняли поставленную задачу несколько серьёзнее, чем я рассчитывал. Само здание обошлось в двести восемьдесят тысяч, первая смета на перестройку показала полтора миллиона. Итоговая сумма составила восемь миллионов девятьсот тысяч долларов. Маргарет, узнав об этом, потратила вечер на расчёты и сообщила мне, что легендарную смету «Времён года» пятьдесят девятого года мы с поправкой на инфляцию всё-таки не побили, и что это единственное утешение, которое она смогла для меня найти. Через корпоративные расходы она эту стройку не пропустила принципиально, так что платил я из личных денег, через отдельную холдинговую структуру.

Первые полгода ушли не на строительство. Квартал ещё в семьдесят третьем попал в охраняемый исторический район, и любое вмешательство в фасад требовало отдельного разрешения городской комиссии по охране памятников, причём разрешения содержательного, с обоснованием каждой заклёпки. Вдобавок по документам вся округа оставалась промышленной зоной, где ресторану находиться явно не следовало, и Дженнингс со своими людьми девять месяцев ходил по инстанциям, объясняя чиновникам, почему город только выиграет. Фасад в итоге разобрали до чугуна, вырезали проржавевшие секции, а четыре утраченные капители отлили заново в бронзолитейной мастерской в Астории по слепкам с уцелевших. Цвет подбирали по результатам анализа старых слоёв краски, и когда мне доложили, что реставраторы нашли под шестью слоями исходный оттенок, я уже тогда понял, что бюджет не спасти.

Внутри дом выпотрошили полностью. Чугунные колонны сохранили, деревянные перекрытия заменили стальными, потому что мраморные полы и всё, что мы собирались на них поставить, старые балки просто не выдержали бы. Под зданием подвели фундамент и выкопали два подземных уровня, что в Сохо развлечение недешёвое: соседние дома стоят вплотную, и любая ошибка при подбивке заканчивается трещиной в чужой стене и разговором с чужим адвокатом. Внизу разместились винный погреб с собственным климатом, основные холодильные камеры, дизельный генератор, узел связи и вся техника, которой не место наверху.

Интерьер делали с уклоном в конец девятнадцатого века, только с тем качеством исполнения, которое в конце девятнадцатого века могли себе позволить человек десять на весь город. Пол первого этажа собрали из пяти сортов камня в геометрическом рисунке: чёрный бельгийский, каррарский белый, красный левантийский, веронский и зелёный альпийский. Резали и подгоняли его в мастерской под Пьетрасантой, привезли пронумерованными секциями и укладывали четыре месяца. Стены частично закрыли ореховыми панелями ручной работы, частично, где это было уместно, выложили обсидианом из мексиканского Идальго, и вот с ним вышла отдельная история, потому что природные блоки обсидиана небольшие, камень хрупкий и капризный, и в итоге каждая панель собиралась из подогнанных пластин на металлической подложке, вручную, по месту. Барную стойку вырезали из цельных секций кубинского красного дерева, которое после эмбарго шестьдесят второго года на рынке не появляется в принципе, и наши закупщики нашли его на складе разорившейся фабрики церковной мебели в Филадельфии, где оно пролежало с сорок девятого года.

В центральном холле оставили широкую лестницу с резными перилами, над которой висит люстра из бронзы и муранского стекла, занимающая пространство почти на два этажа. Делали её на Мурано около пяти месяцев, весит она без малого тонну, и под неё в перекрытии пришлось отдельно проектировать стальную ферму, о чём архитектор до сих пор вспоминает с нехорошим выражением лица. Кожу для диванов и банкеток брали у Connolly, именно они обтягивают салоны Rolls-Royce, посуду заказывали в Лиможе с собственным клеймом на обороте, столовое серебро у Christofle, хрусталь в Baccarat.

При этом под всей этой красотой скрывалось такое количество современной электроники, что архитектор несколько раз ругался с нашими инженерами, а один раз ушёл со стройки на неделю. Связь, датчики, скрытые камеры, контроль доступа, пожаротушение, несколько независимых линий питания и отдельный контур безопасности встраивали так, чтобы гостю на глаза не попадалось вообще ничего. Даже вентиляционные решётки делали под заказ, потому что стандартные слишком сильно выбивались из интерьера, а вентиляции в доме, где половина посетителей курит сигары, нужно неприлично много. В подвале стоит собственная телефонная станция, так что ни один звонок из здания не проходит через городского оператора, а стены между переговорными комнатами собраны в две кладки с воздушным зазором, свинцовым листом и войлоком, на плавающем полу. Подслушать разговор через такую стену без специальной аппаратуры невозможно, а на пятом этаже есть комната, где не поможет и аппаратура, потому что в её стенах, потолке и полу сидит медная сетка, и всё, что в ней говорится, из неё не выходит ни по воздуху, ни по проводам.

Кухню строили под шеф-повара, которого Уэсли переманил из парижского ресторана с тремя звёздами, главным аргументом в переговорах стало обещание поставить ему всё, что он попросит о чём я впоследствии сильно пожалел. Просьбы начались немедленно и не заканчивались полтора года. Плиту он захотел от Molteni, собранную по собственному чертежу, с двенадцатью конфорками разной мощности, встроенной плитой для соусов и шестью духовыми шкафами, каждый со своим термостатом. Она приехала из Лиона по частям, весила больше трёх тонн, и под неё усиливали перекрытие. Мясо он потребовал вешать самостоятельно, из-за чего в подвале появилась отдельная камера сухого вызревания на восемьсот килограммов, где куски висят от четырёх до одиннадцати недель. Ещё он попросил рыбный водоём с проточной морской водой, и вот тут даже я поинтересовался, не многовато ли, на что получил исчерпывающее объяснение, почему омар, проживший в пресной воде сутки, годится исключительно для супа. Водоём построили.

Дальше он начал собирать людей, и тут я уже просто махнул рукой. Кондитера он вытащил из Вены, из заведения, где семья держала одну и ту же витрину с тысячи восемьсот семьдесят третьего года, и первое, что тот сделал на новом месте, потребовал отдельный цех с собственным климатом, потому что шоколад не терпит ни манхэттенской влажности, ни соседства с рыбой. Соусье и мясник приехали из Лиона, оба со скверным знанием английского, и первые полгода объяснялись с американской частью бригады жестами и матом, который выучили в первую же неделю. Пекаря нашли в Неаполе, и вместе с пекарем в подвал уехала дровяная печь, сложенная приезжим мастером из вулканического камня без единого гвоздя, из-за чего пришлось отдельно согласовывать с пожарным департаментом дымоход, идущий через все пять этажей. Для японской части меню, о которой в семьдесят девятом в Нью-Йорке толком никто не думал, выписали мастера из Осаки, человека молчаливого и до неприличия дорогого, работающего с собственным набором ножей, которые он никому не разрешает даже брать в руки; рыбу ему возят самолётом трижды в неделю, и первые полгода он половину привезённого браковал, не считая нужным объяснять причины.

Вместе с ним из Киото приехала женщина, которая занималась исключительно чаем. Она настояла на покупке чугунного котла старше нашего здания, дюжине чаш, и отдельной системе фильтрации воды. По требованию гостя она могла устроить церемонию чаепития по всем канонам, той или иной культуры.

Бармена привезли из Лондона, из отеля, где он двенадцать лет держал стойку, за которой ещё помнили довоенные рецепты, он поставил условием право не подавать то, что считает дурновкусием, каким бы влиятельным ни оказался заказчик. За барной стойкой к моменту открытия стояло около четырёхсот позиций, включая довоенные шартрёзы, довоенный же японский виски, и коллекцию рома с закрывшихся кубинских складов. Лёд для коктейлей делают собственной машиной из той же фильтрованной воды и колют вручную.

Кофе я потребовал сам, с мыслью, раз сгорел сарай, гори и хата.

Шеф-повар меня выслушал, покивал и привёл какого-то своего знакомого, а тот, едва прознав про наших инженеров, немедленно засел с ними в лаборатории и вышел оттуда с машиной собственной конструкции, где настраивалось буквально всё: температура воды с точностью до градуса, давление по профилю, помол, отдельный контур на каждую группу. Отто, доросший до начальника отдела, узнав, чем занимаются его люди, сначала возмутился, потом приехал посмотреть, потом остался до вечера и уехал с чертежами. Обжарку поставили свою, малыми партиями, зерно берут из отдельных хозяйств, парочку из которых я в итоге прикупил себе, потому что так оказалось проще, чем каждый год воевать за урожай с другими покупателями.

Сомелье забрали из Бордо вместе с его записными книжками и, как выяснилось позднее, вместе с его связями, что позволило собрать потрясающую коллекцию.

Винный погреб заложили сразу на пятьдесят тысяч бутылок, наполнили примерно наполовину, скупая через лондонские аукционы частные коллекции целиком, включая одну, доставшуюся нам после смерти шотландского судовладельца вместе с приличным запасом шестьдесят первого бордо. К нему добавились сорок пятый Mouton, две дюжины бутылок с довоенных бургундских участков, вертикаль Yquem от двадцать первого года и несколько ящиков, которые сомелье велел не трогать ещё лет двадцать. Отдельно, в собственной нише при собственной температуре, лежат коньяки девятнадцатого века и бутылка, о происхождении которой сомелье говорит полушёпотом.

Не стоит забывать и про снабжение. Трюфели идут из Альбы прямым рейсом в сезон, устрицы из Бретани, сыры от аффинёра из Савойи, который присылает их с указанием, какой день считать последним, оливковое масло с конкретной рощи в Тоскане, а икра приходит через иранского поставщика в обход всей политической обстановки. Перепела, приезжают с фермы в Пенсильвании, которую шеф нашёл сам, объехав за месяц одиннадцать хозяйств, и которую мы в итоге выкупили с парочкой рыбных хозяйств.

Персонал набирали весь период стройки. Каждого официанта, повара, швейцара, бармена и уборщицу Бэгли проверял так, как обычно проверяют кандидатов в закрытые лаборатории: семья, долги, прошлые места, привычки, с кем пьёт и кому звонит.

Под конец подбора и организации всего этого искусства, а по-другому получившееся я назвать не могу, у нас получилась смесь ресторана, частного клуба и места для переговоров.

На первом находились главный зал и бар. Столиков там было немного для такого пространства: большую часть площади сознательно оставили свободной, чтобы люди не сидели локоть к локтю. Между столами стояли низкие перегородки из дерева и матового стекла, в нишах разместились небольшие скульптуры и старые картины, а под лепниной потолка спрятали звукопоглощающие панели, из-за чего в полном зале можно разговаривать вполголоса и не повышать тон. Попасть сюда ещё было реально, если у человека имелись большие деньги, связи и способность бронировать стол сильно заранее.

Со второго этажа начиналась уже совсем другая история. Общих залов становилось меньше, появлялись отдельные обеденные комнаты, гостиные и кабинеты, персонал двигался по собственной лестнице с подъёмниками для блюд, и гость за весь вечер видел только того человека, которого ему полагалось видеть.

Третий и четвёртый этажи предназначались в основном для постоянных гостей и закрытых мероприятий. Там были небольшие банкетные залы, комнаты для переговоров, несколько гостиных с каминами, собственные бары и даже пара помещений, которые можно было полностью перекрыть вместе с отдельной лестницей и лифтом. Если сюда приезжала делегация, известный политик или человек, которому по каким-либо причинам очень не хотелось пересекаться с посторонними, его можно было провести внутрь и обратно так, что остальные посетители ресторана вообще не узнали бы о его присутствии.

Пятый этаж к обычному ресторану отношения почти не имел. Большая библиотека, сигарная комната с отдельной вытяжкой и хьюмидором на две тысячи сигар, несколько салонов, собственная небольшая кухня и три помещения для закрытых встреч, одно из которых сейчас занимал я. Там можно было провести хоть целый день, пообедать, поработать, принять нескольких человек и уехать через отдельный выход, ни разу не спустившись в основной зал.

Название для всего этого тоже выбирали с соответствующим размахом. После десятка вариантов остановились на Nexus Viarum, что переводится как «перекрёсток дорог», или, если немного красивее, «место, где сходятся все дороги».

Пафосно, конечно, но я ведь именно этого и просил.

Вместе с главным комплексом Aegis у меня таким образом появился второй архитектурный объект, которым все сотрудники очень любили хвастаться перед другими. Комплекс на Двадцать третьей уже несколько лет таскали по профессиональным журналам, разбирали на лекциях и называли чуть ли не новым направлением в корпоративной архитектуре. Здесь масштаб был, конечно, совсем другой, зато отделочники и архитекторы получили возможность вообще не думать о практичности массового офиса и оторвались по полной, а рецензент из Architectural Record, помимо прочих комплиментов, написал, что дом производит впечатление места, которому кто-то очень долго возвращал не столько прежний облик, сколько прежнее самомнение. Формулировку я потом использовал несколько раз, выдавая за собственную.

Первые месяцы Nexus Viarum исправно работал в откровенный минус. Содержание пяти этажей, дорогой персонал, охрана, продукты, которые доставали со всего мира, и моя принципиальная нелюбовь к попыткам превратить место в проходной модный ресторан делали своё дело. Минус выходил под сто пятьдесят тысяч в месяц, и, глядя на очередной отчёт управляющего, я подпитывал своё транжирское эго и чувствовал себя действительно богатым, пусть и немного глупым.

Постепенно ситуация изменилась. Сохо дорожал, вокруг появлялось всё больше галерей, дорогих магазинов и ресторанов, а вместе с районом росла и репутация самого заведения. Помог и «Нью-Йорк Таймс», отправивший к нам Мими Шератон, которая в те годы ходила по ресторанам в париках и бронировала столики на чужие фамилии, чтобы её не узнавали. Узнали её, разумеется, ещё на подходе, потому что дама, явившаяся в парике и назвавшаяся чужим именем, попадала у моих людей сразу в три категории одновременно. Чутьё на возможные неприятности у охраны и правда поражающее, спорить не буду, вот только пользы от доклада не было вообще, поскольку улучшить то, что уже доведено до абсурда, физически невозможно. Ей подали ровно то же, что подали бы любому другому.

В итоге мы стали первыми, кто заслужил пять звёзд из четырёх возможных. Шератон, разумеется, ничего подобного в виду не имела и поставила честные четыре, просто у неё в тексте была фраза о том, что существующая шкала для этой кухни коротковата, а дальше уже поработали перепечатки, конкуренты и городские сплетни, превратившие оговорку в утверждение. Хвалили нас так, что читать было почти неловко: отдельный абзац достался перепелам, отдельный венскому кондитеру, отдельный человеку из Осаки. И отдельный, самый едкий, достался ценам.

После выхода рецензии книга бронирования на первый этаж заполнилась на два месяца вперёд за четыре дня, и в какой-то момент попасть сюда стало сложнее, чем заплатить по счёту. Теперь ресторан приносил прибыль, хотя по меркам Aegis деньги здесь крутились совершенно несерьёзные. Зато как место для встреч он окупил себя с запасом.

Сюда стали приезжать банкиры, политики, актёры, владельцы компаний и люди, чьи фамилии было разумнее вообще не оставлять в книге бронирования. Отдельный вход, собственная охрана, изолированные кабинеты, персонал после проверки Бэгли и очень серьёзное отношение к конфиденциальности. Последняя, разумеется, распространялась на всех, кроме моей собственной разведки.

В этом вопросе я предпочитал двойные стандарты.

Дверь наконец открылась, вырвав меня из тяжких и немного болезненных дум. Всё-таки даже с моими деньгами устраивать подобные аттракционы расточительности накладно, поэтому Nexus Viarum стал для меня в некотором роде травмирующим опытом. Боюсь, если бы в тот момент, я не лечил свою голову, травма могла оказаться ещё глубже.

Первым вошёл Лестер, быстро осмотрел комнату, задержался взглядом на второй двери, вентиляционных решётках и человеке у стены, после чего сместился в сторону, освобождая проход.

Следом вошёл Траск.

Роста он оказался самого обычного, чуть ниже меня, сложения сухого и жилистого, из тех, что достаются людям, которым некогда ни есть толком, ни болеть. Лет сорока с небольшим, тёмные волосы без единого намёка на седину, короткая стрижка, тяжёлая нижняя челюсть и глубокая вертикальная складка между бровями. Костюм на нём был дорогой, шитый по фигуре, но явно не свежий: пиджак помялся в локтях, воротник рубашки потерял форму, галстука не было вовсе. Под глазами лежали тёмные круги, а на левой руке я заметил след от часов, видимо в них жучок и оказался по итогу.

Он остановился напротив стола.

— Мистер Миллер.

Я поднялся и протянул руку.

— Приятно наконец познакомиться, доктор Траск.

После недолгой паузы, он её всё-таки пожал.

— При других обстоятельствах я бы, пожалуй, согласился.

— Обстоятельства и правда так себе. Честно говоря, меня удивляет уже то, что ваше письмо вообще до нас дошло. Когда мои люди начали разбираться, каким путём оно шло и кто мог об этом знать, выяснилось, что заинтересованных лиц по дороге стояло неприлично много, причём как минимум одно очень старалось не оставлять следов. Судя по всему, достучаться до меня вы были не должны.

Я кивнул на столик у стены.

— Кофе, чай, вода? Могу с полным правом утверждать, что здесь всё перечисленное входит в число лучшего в городе. Включая воду, как бы нелепо это ни звучало.

Траск коротко осмотрел комнату.

— Место действительно любопытное. Ваши инженеры постарались не меньше архитекторов. Кофе, если можно.

Я нажал кнопку вызова, и через полминуты кофе перед ним стоял.

— Сколько писем до вас дошло?

Вопрос меня не удивил.

— Одно.

На его скулах отчётливо заходили желваки.

— Одно, — повторил он. — Я отправил четырнадцать. Разными способами, через разных людей, и в разные места.

Такой поворот, был, честно говоря, ожидаем. Ситуация закручивается лихо, мои аналитики по полученным сведениями собирают довольно скверную картину.

— Тогда предлагаю быть благодарными хотя бы за это одно.

— Я именно так себя и утешаю.

Я отодвинул чашку.

— Времена наступают весёлые, поэтому давайте перейдём сразу к делу. В письме вы упомянули незаконное использование продукции Aegis и написали, что располагаете сведениями о самой программе. Если история с нашими процессорами была вашим главным аргументом, её можно пропустить.

Траск нахмурился.

— Вы знали?

— Про Vector-16? Разумеется. Два посредника, подрядчик в Мэриленде, восемь модулей, оплата через фирму, торгующую медицинским оборудованием.

Несколько секунд он просто смотрел на меня, мне было его даже немного жаль, весь заранее заготовленный разговор рассыпался за мгновение.

— Вы сделали это специально?

— Именно.

Он медленно покачал головой.

— Значит, о нападении вы тоже знали.

— Мы знали, что машина почти готова и что вокруг Шоу происходит нездоровое движение. Этого хватило, чтобы успеть.

— И поэтому Страж сейчас у вас.

— Может быть да, а может быть и нет, сейчас это не столь важно.

Он помолчал, взял чашку, попробовал и на секунду сбился, что мне даже польстило.

— В таком случае моё положение несколько хуже, чем я рассчитывал.

— Наоборот, вы сэкономили нам обоим минут двадцать. Меня гораздо сильнее интересует то, чего мои люди снаружи видеть не могли. Например, каким образом человек, создавший программу и формально ею руководивший, оказался в столь плачевном положении.

Траск поставил чашку обратно.

— Проект заинтересовал слишком многих влиятельных людей.

— Для такого проекта вполне закономерный исход.

— Закономерный и в какой-то степени даже оправданный. Проблемы начались, когда выяснилось, что цели у этих людей сильно разнятся. Думаю, фамилия Лэнг вам знакома.

Я кивнул.

— Он пришёл как специалист по системам управления и, надо отдать ему должное, специалист хороший. Сначала получил собственную группу, потом расширенный доступ к испытаниям, затем право самостоятельно вносить изменения в управляющий контур, если они не затрагивали основную конструкцию. После первых удачных результатов военные начали обращаться к нему напрямую, минуя меня. С этого момента я, по сути, всё чаще не принимал решения, а согласовывал уже принятые кем-то другим. Возражал регулярно, но программа слишком плотно сидела на государственных деньгах, чтобы каждый раз устраивать войну из-за нарушенной субординации.

— А потом появился Пирс.

Траск посмотрел на меня внимательнее.

— Вам известно и о нём.

— Сам факт его участия. Буду благодарен, если расскажете подробнее, чем именно он занимался и насколько далеко распространялось его влияние.

— Пирса представили как человека, отвечающего за внешние интересы программы: финансирование, отношения с военными, подрядчиков. Формулировка достаточно расплывчатая, чтобы первое время не задавать лишних вопросов, и достаточно солидная, чтобы никто особенно не удивлялся его присутствию. Вопросы у меня появились, когда он начал получать документы, к которым не имел допуска.

— И что вам ответили?

— Что вопрос согласован. Когда я попросил уточнить, с кем именно, мне ещё раз сообщили, что вопрос согласован и не моё дело с кем.

Я перестал крутить ложку.

— Получается всё планирование проекта плавно перекачивало в их руки?

— Да, а иначе и быть не могло, за ними стояли очень влиятельные люди, которые могли достать, что угодно. Если Пирсу требовался допуск, он появлялся. Если Лэнгу понадобились дополнительные деньги, они находились в бюджете, который за неделю до этого мне показывали закрытым. Если я блокировал испытание, через несколько дней приходило распоряжение, после которого моё разрешение переставало быть обязательным.

— Из Пентагона?

— Я так думал.

— А теперь?

Траск потёр переносицу.

— После нападения началась внутренняя проверка. Приехали люди из нескольких ведомств, военные аудиторы, юристы, следователи. Я решил, что раз уж отвечать всё равно придётся мне, то и вопросы задавать я тоже имею право. И довольно быстро обнаружилось кое-что неприятное.

— Что именно?

— Некоторые люди, которых я всё это время считал стоящими над Пирсом, сами хотели знать, кто дал ему доступ.

Я некоторое время молчал, прокручивая услышанное.

— Насколько высоко вы пытались подняться по этой цепочке?

— Достаточно высоко, чтобы понять: простого ответа там нет. Несколько разрешений действительно приходили по официальным каналам. Люди, подписывавшие их, существовали, занимали свои должности и помнили документы. Вот только одни утверждали, что получили запрос снизу, другие - что исполняли рекомендацию сверху, а третьи вообще считали вопрос, уже согласованным до того, как бумаги попали к ним на стол.

— Замкнутый круг.

— Скорее цепочка, в которой каждый видел только ближайшее звено.

— А Пирс? — спросил я. — Он отчитывался перед кем-нибудь при вас?

— При мне такого не было ни разу. Он мог исчезнуть на неделю, вернуться с новыми полномочиями и вести себя так, словно ничего необычного не произошло. Иногда появлялся с людьми, которых я раньше не видел, но после одного звонка им открывали нужные двери.

— Кому он звонил?

— Если бы я знал, думаю, наше положение сейчас было бы несколько проще.

— Справедливо. А Лэнг? Он подчинялся Пирсу?

— Нет.

— Уверены?

— В этом я могу быть уверен. Они, конечно, сотрудничали, когда им было выгодно, но также и регулярно конфликтовали. Лэнг считал программу своей и терпеть не мог, когда кто-то вмешивался в техническую часть. Пирс, насколько я мог судить, вообще не интересовался тем, кто кому формально подчиняется.

— Значит, два отдельных центра влияния.

— Скорее всего.

Вот теперь разговор действительно становился полезным, некоторые вещи теперь начинали сходиться и пахнуть гораздо хуже, чем мне бы того хотелось. Пирс конечно является человеком Бакмена, но столько влияния и в таком проекте, один старикашка дать бы не смог.

— Что вам известно ещё, доктор Траск?

Вместо ответа он посмотрел на меня поверх чашки и спокойно отпил кофе.

Я невольно ухмыльнулся. А я всё гадал, решит он выложить все карты на стол и уповать на моё милосердие или всё-таки в какой-то момент напомнит, что информация не бесплатна. Впрочем, от человека, который помимо науки успел поуправлять собственной компанией, другого ожидать было трудно.

Я удобнее устроился в кресле, перекинул ногу на ногу и несколько секунд разглядывал собеседника.

— Доктор Траск, к сожалению или к счастью, мы оба прекрасно понимаем ваше нынешнее положение. Вы сейчас в глубочайшей... — я кашлянул. — Хотя нет, здесь даже цензура не поможет. Вы в заднице. Причём настолько, что пришли к человеку, которого ещё совсем недавно считали одним из своих конкурентов.

— Вы не единственный конкурент, к которому я могу обратиться, мистер Миллер. Это заметно хотя бы по количеству писем, которые до адресатов так и не дошли.

На этот раз я улыбнулся шире.

— Не сомневаюсь. Более того, уверен, что некоторые из этих людей будут очень рады вас принять. Помогут, спрячут, возможно, даже дадут лабораторию. Правда, потом выяснится, что за всё это нужно платить, а ваше нынешнее положение позволяет назначить практически любую цену.

Траск ничего не сказал.

— Между мной и людьми, которые перехватывают вашу корреспонденцию, есть одна довольно существенная разница, — продолжил я. — Я своей деятельности не скрываю. Вы без особых проблем меня нашли, потому что я постоянно на слуху и, что немаловажно, чист перед законом. Люди, которые перехватывают чужие письма, вряд ли относятся к той же категории.

— Сложно назвать чистым перед законом человека, на счету которого немало смертей в преступной войне.

Я поморщился.

— Вот сейчас вы делаете именно то, чего делать не стоит.

— И что же?

— Пытаетесь доказать мне, что я тоже плохой человек, поэтому, между нами, вроде как появляется моральное равенство. Возможно, вам от этого станет немного легче, только к нашей беседе это отношения не имеет.

Я мельком посмотрел на часы.

— К тому же, если уж говорить о законе, то ваше положение сейчас куда интереснее моего. После великолепно проведённой операции на вас наверняка навесили столько ограничений, что для их перечисления понадобился бы отдельный юрист. Секретность, запрет на разглашение, обязательства перед Пентагоном, возможно, отдельное предписание по материалам проекта. А вы сидите здесь и рассказываете мне вещи, которые я знать не должен.

Траск медленно поставил чашку на блюдце.

Я уже собирался продолжить, но остановился. Добивать его аргументами больше не требовалось, он и без того выглядел слишком паршиво.

— Чего вы хотите, мистер Миллер? — спросил он наконец, его голос заметно охрип. — Чтобы я признал поражение? Встал перед вами на колени? Попросил спасти меня?

— Если можете обойтись без коленопреклонения, буду благодарен. Не люблю я такое.

Он молчал, ожидая продолжения.

— Мне не нужно ваше унижение, мистер Траск. И уж тем более мне не нужны ваши просьбы. Я хочу понять две вещи. Первая: что именно вы знаете и насколько эта информация полезна. Вторая: что вы можете предложить мне взамен за помощь.

— Прямо, наверное, именно это мне сейчас и нужно.

Траск устало провёл ладонью по лицу.

— А если мне нечего вам предложить?

— Думаю хоть что-то соскрести со своей черепной коробки вы способны.

Я немного помолчал и добавил:

— Так же меня интересует один очень важный момент. Люди, которых использовали в испытаниях. В том числе подростки и, насколько я понимаю, дети. Мне нужно знать, какое отношение вы имели к их похищению, кто этим занимался и что с ними стало.

Пальцы Траска сильнее сжали чашку.

Я невольно покосился на неё. Ещё немного, и от дорогой посуды останутся одни воспоминания. Мне даже захотелось вмешаться и ударить его по рукам, посуда для кофе здесь стоила не ненамного дешевле чайного сервиза.

Через несколько секунд Траск заметил собственную хватку и поставил чашку на стол.

— Я никого не похищал.

— Я не спрашивал, похищали ли вы их лично.

Он поднял взгляд.

— Не лично и не через своих людей. Но я знал, что они находятся на объектах программы.

— С какого момента?

— Не сразу, далеко не сразу. Первоначально всё выглядело совершенно иначе. И если вы действительно хотите понять, как мы дошли до нынешнего положения, придётся начать с самого начала.

Я кивнул.

Траск на несколько секунд замолчал, собираясь с мыслями.

— У моей компании давно были контракты с Пентагоном. Ничего исключительного: системы управления, отдельные исследовательские программы, доступ к части закрытых технических архивов. Именно через эти каналы я впервые получил подтверждённые материалы о людях с необычными способностями.

Я чуть подался вперёд.

— Продолжайте.

— Сначала это был обычный научный интерес. Я хотел понять сам механизм, пределы возможного, причины появления способностей. Материалов было немного, но даже их хватило, чтобы прийти к довольно неприятному выводу. Мы имеем дело не с набором отдельных физических аномалий. Способности способны развиваться. Иногда вместе с человеком, иногда скачками, иногда после какого-то внешнего воздействия. И никто не знает, где находится их верхний предел.

Он немного помолчал.

— Возьмём простейший пример. Человек способен воздействовать на материю на очень малом расстоянии. Сегодня он может нагреть металлическую пластину. Через десять лет - расплавить автомобиль. А если способность продолжит развиваться? Если следующий человек сможет воздействовать уже не на температуру, а непосредственно на структуру вещества? На атомы?

— Тогда у окружающих появится проблема.

— У человечества появится проблема, мистер Миллер. И для этого даже не нужен злодей из дешёвого комикса. Достаточно психически нестабильного человека, или ребёнка, который не понимает собственных возможностей, или просто несчастного случая.

С последним спорить было сложно. Мне для этого даже не требовались ворошить свои воспоминания о Marvel. Мы и мои люди видели достаточно людей, чьи способности могли превратить обычную драку в стихийное бедствие.

Траск продолжил:

— Я пытался рассматривать вопрос с точки зрения обычного человека. Что делать государству, полиции, армии, если однажды появится кто-то, кого невозможно остановить привычными средствами? Что делать человеку со слабой способностью, если напротив него стоит тот, кто может одним движением его уничтожить? Надеяться на то, что сильный окажется хорошим человеком?

— Обычно правительства такое решение не любят.

— И правильно делают.

Он сказал это без колебаний.

— Именно тогда появилась идея Стража. Не машины для охоты на людей и не армии роботов, которая будет ходить по улицам и проверять происхождение каждого прохожего. Мне нужна была технологическая платформа, способная развиваться вместе с самой угрозой. Меняемые сенсоры, модульное вооружение, адаптируемая защита, возможность быстро перестраивать машину под конкретную способность. Если человечество действительно меняется, у обычных людей должен оставаться хотя бы какой-то инструмент сдерживания.

Я несколько секунд смотрел на него.

— Благородно, мистер Траск. Тогда возникает очевидный вопрос: почему вы просто не занимались этим внутри собственной компании?

Траск странно на меня посмотрел, а затем на его лицо вылезла грустная ухмылка.

— Я немного забыл, с кем сейчас разговариваю. Дэвид Миллер, гений бизнеса, магнат всего и вся сразу и, что особенно важно, единственный владелец собственной компании. А вы знали, мистер Миллер, что мне принадлежал далеко не весь пакет акций моей...

Траск на мгновение запнулся.

— Теперь уже бывшей компании. У меня был совет директоров, который имел полное право принимать решения без моего согласия. И, возможно, для вас это тоже будет в новинку, но для проекта такого масштаба нужна прорва денег. Последняя смета, которую я видел, приближалась к девятистам миллионам долларов. И это с учётом того, что программа показала лишь первые серьёзные результаты.

Я почесал затылок.

Для меня такой подход и вправду давно стал непривычным. В Aegis хватало людей, способных спорить со мной до хрипоты, заворачивать мои проекты и объяснять, почему очередная гениальная идея на деле обойдётся в три раза дороже, но последнее слово всё равно оставалось за мной. Да и присутствовала у меня уверенность, что у нас проект вышел бы раз в восемь дешевле.

— Хорошо. Значит, всё упёрлось в деньги и необходимость делиться контролем. Продолжайте.

— Получив финансирование, я начал собирать всё необходимое для проекта. Вычислительные мощности, специальные станки, приводы, системы управления, программное обеспечение. Подключал научные группы с нужными компетенциями и достаточно высоким уровнем допуска. Поначалу всё действительно шло неплохо.

Он взял чашку, но пить не стал.

— Потом инвесторов и заинтересованных лиц стало слишком много. Причём некоторых Пентагон почему-то пропускал в проект с такой лёгкостью, которой я от него раньше не замечал. После появился Лэнг. Ему требовались реальные данные по способностям, а получить их без испытаний на людях было невозможно. С этого момента всё и начало разваливаться.

— Насколько быстро?

— Сначала появились добровольцы. По крайней мере мне их представляли именно так. Потом люди, которых задерживали после каких-то происшествий. Затем пошли похищения, подставные клиники, изучение способностей без нормального согласия испытуемых. Я пытался это остановить.

Я приподнял бровь.

— Да, именно пытался. Не нужно так на меня смотреть, я не святой и не стараюсь его из себя изображать. Когда стало понятно, что полностью прекратить эксперименты я не могу, я добивался хотя бы нормальных условий содержания, медицинского наблюдения и запрета на бессмысленные испытания. Потом меня постепенно убрали и от этого. Последнее время я получал в основном результаты уже проведённых тестов.

— А Пирс?

— Появился позже. С непонятными допусками и постоянной спешкой, после его появления давление на программу резко выросло.

Траск наконец отпил кофе и покачал головой.

— Тогда же произошло первое настоящее испытание Стража на человеке. Ещё раз повторюсь я не святой, мистер Миллер. Более того, если говорить совсем откровенно, я сам собирался в какой-то момент перейти к таким испытаниям. Без них довести систему до рабочего состояния почти невозможно, а при правильной организации они действительно могли ускорить разработку в несколько раз. Но между испытаниями и тем, что устроили они, есть огромная разница.

Его лицо заметно помрачнело.

— Парня просто бросили к плохо откалиброванной машине, чтобы проверить, сможет ли она распознать способность и отреагировать. Без нормального защитного контура, без полноценного медицинского протокола, с системой, которая ещё даже не прошла все стендовые испытания. Итог оказался вполне предсказуемым. Несколько переломов, повреждение внутренних органов и ещё целый список травм, который я даже вспоминать не хочу.

Я нахмурился.

И ведь речь шла о программе, в которую были впутаны военные, крупные подрядчики и куча людей с громкими именами. То есть о чём-то грязном, очень хорошо спрятанном, но всё же не самом глубоком дне. Даже представить страшно, что творилось в подвалах, о которых не знали никакие комиссии, юристы и чиновники.

— После этого я потребовал остановить испытания хотя бы до нормальной калибровки машины и установки дополнительных ограничений. Со мной конечно же никто не согласился, и даже сказали продолжать, Пирс положил передо мной папку со следующим испытанием.

Я несколько секунд смотрел на него.

— Целью был Себастьян Шоу.

Траск чуть заметно кивнул.

— Второй значилась Лурдес Шантель.

— И как Пирс это объяснил?

— Полевым испытанием. Нужно было проверить Стража против реального противника и одновременно обезвредить опасную цель.

— А то, что эта «опасная цель» заодно известный промышленник, никого не смутило?

— Меня смутило. Остальных, судя по всему, нет. Я отказался санкционировать операцию. После случившегося в лаборатории машина была очевидно не готова.

— Видимо ваше мнение не особо пригодилось.

Траск невесело усмехнулся.

— Мне сообщили, что моё разрешение больше не требуется. Я же всего лишь был главой проекта…

Я медленно кивнул.

— А дальше Страж отправился к Шоу, операция провалилась, и машину потеряли.

— Да, всё так и было. После этого нас собрали на совещание разбирать произошедшее. И вот там уже заговорили о вас.

— Что говорили?

— В основном о том, куда делся Страж. Его потеря, мягко говоря, никого не обрадовала. Машина стоила больше сорока миллионов долларов, операция закончилась полным провалом, а люди, которые её проталкивали, внезапно стали гораздо менее разговорчивыми.

— Пирс?

— Даже не появился. Как и представители нескольких фондов, через которые шла часть финансирования. Зато на совещании присутствовал человек, которого я до этого ни разу не видел.

— Кто это был?

Траск немного нахмурился.

— Не знаю, но он достаточно уверенно сказал, что Страж, находится у Aegis.

Я чуть приподнял бровь.

— Насколько уверенно?

— Из его уст это прозвучало как установленный факт. Он сказал, что всё было проведено в вашем стиле. Быстрое вмешательство, полное уничтожение группы, после чего исчезла и сама машина. Так же были найдены специализированные боеприпасы, которых нет ни у кого.

Я хмыкнул.

— Более вещественные доказательства были?

— Нам ничего убедительного не показали.

Если быть откровенным их подозрения вполне логичны. В Нью-Йорке не так много частных структур, способных за несколько минут вмешаться в подобную бойню, разобрать вооружённую группу и каким-то образом утащить многотонную машину. Добавить сюда нашу любовь совать нос туда, куда его совать не просили, и версия получалась вполне рабочая. Но подозрения, к моему счастью, к делу не пришьёшь.

— Этот человек представился?

— Нет, его даже в списках участников совещания не было.

— Это хоть у кого-нибудь вызвало вопросы?

— Может и вызвало, но видя, что даже полковник Холт, который формально вёл совещание, разговаривал с ним очень осторожно, никто не спешил их задавать.

Я на несколько секунд задумался.

— Как выглядел?

Траск описал его довольно подробно. Возраст, рост, волосы, одежда, несколько мелких особенностей лица.

Я запомнил, пусть Энглтон с Бэгли развлекаются.

— Хорошо. Что было дальше?

— Дальше начался поиск виноватых.

Траск усмехнулся.

— Операцию я запретил даже документально, но это никого особенно не заинтересовало. Лэнга оставили связным с технической группой, а меня формально сохранили научным руководителем до окончания расследования.

— Формально?

— Без доступа к большей части документации, лабораториям и людям. Так что можете сами оценить ценность этой должности.

Я встал, обошёл диван и опёрся руками о его спинку.

В общем, картина становилась достаточно простой. Только сам Траск в ней почему-то старательно пытался оставаться человеком, которого обстоятельства медленно вытолкнули из собственного проекта.

— Иначе говоря, доктор Траск, вы у нас почти белый и пушистый.

Он поднял на меня взгляд.

— Простите?

— Начали проект с благородной целью. Потом пришли нехорошие инвесторы. Следом нехороший Лэнг, ещё позже очень нехороший Пирс. Людей начали похищать без вашего разрешения, испытания проводить неправильно, а когда вы возражали, вас постепенно отодвигали всё дальше. Очень удобная картина.

Траск заметно напрягся.

— Я не говорил, что невиновен.

— Но пока ваш рассказ звучит именно так.

Я обошёл диван и остановился напротив него.

— Вы ведь могли уйти раньше. Могли прийти ко мне, к Старку, к кому-нибудь ещё. У вас имя, связи, деньги, вы один из главных специалистов проекта. Даже если полностью остановить программу не получилось бы, шум вы поднять могли. Вместо этого вы оставались там до самого конца и каждый раз соглашались ещё немного подвинуть собственные границы.

— Я не соглашался.

— Оставались.

Он замолчал.

— Это не одно и то же, — добавил я. — Но разница не настолько огромная, как вам сейчас хотелось бы.

Траск поставил чашку на стол и несколько секунд смотрел на неё.

— Повторюсь, мистер Миллер, я не святой.

— Это я уже слышал.

— Тогда услышьте ещё раз.

В его голосе появилось раздражение.

— Я хотел закончить Стража.

Я ничего не сказал.

— Потому и оставался. Потому соглашался на финансирование, терпел Лэнга, спорил с Пирсом и продолжал возвращаться в лабораторию после каждого нового ограничения. Я был уверен, что без меня они его не закончат.

— Достаточно высокая оценка собственной незаменимости.

— В данном случае заслуженная.

Ответил он сразу, без малейшего сомнения.

— То, что напало на мистера Шоу, жалкая болванка. Да, большая, дорогая и уже достаточно опасная, но она не передаёт и пяти процентов моего замысла. Я хотел создать не одну машину, мистер Миллер. Мне нужна была система, способная развиваться вместе с людьми, против которых её придётся использовать.

Он немного подался вперёд.

— Если бы я ушёл, проект либо закрыли бы, либо продолжили без меня. И второй вариант был гораздо вероятнее. Только тогда даже тех немногих ограничений, за которые я ещё мог бороться, уже не осталось бы.

— И вы решили, что лучше сидеть внутри и держать всё хотя бы одной рукой.

— Да.

— Даже когда этой рукой уже ничего не держалось?

Траск помолчал.

— Видимо, этот момент я заметил слишком поздно.

Я несколько секунд смотрел на него.

По крайней мере, он был честен. Не пытался спрятаться за приказами, не сваливал всё на Лэнга с Пирсом и прекрасно понимал, что сам позволил проекту зайти слишком далеко.

— Хорошо, доктор Траск. Раз вы решили быть честным, то и я отвечу тем же.

Он чуть выпрямился.

— Ваша ситуация сейчас выглядит крайне занимательно. Проект у вас отобрали, с Пентагоном отношения, мягко говоря, испорчены, часть инвесторов явно не горит желанием видеть вас рядом, а письма потенциальным союзникам кто-то перехватывает. Думаю, мы оба понимаем, что в ближайшее время вокруг вас начнут появляться очень интересные люди. Какие-нибудь тайные общества, закрытые организации или просто очередные доброжелатели без имени и должности. Так же ваша компани…

Траск усмехнулся и перебил меня.

— За компанию уже можете не переживать, мистер Миллер. Её уже у меня отобрали.

Я нахмурился, они среагировали жёстче и быстрее чем ожидалось.

— Пентагон?

— Да, документация, оборудование и счета компании переходят под временный контроль нового программного управления проекта, это в свою очередь открыло многим моим врагам шанс. Сегодня утром совет директоров окончательно отстранил меня. Через несколько часов пришло уведомление о заморозке большей части государственных контрактов до завершения расследования. После этого банки внезапно заинтересовались нашими кредитными линиями, а несколько партнёров потребовали пересмотреть соглашения.

Я хмыкнул.

— Значит, компания минус. Репутация скоро отправится следом. Если кому-нибудь понадобится красиво закрыть вопрос, вас ещё и сделают главным виновником всего произошедшего. Незаконные эксперименты, похищения, растрата государственных средств, утечка секретной информации. Закроют вас в тюрьме и повесят на грудь очередной орден, очень уж вы удобный человек для такого подвига.

Я устроился удобнее.

— Если я сейчас вас вытаскиваю, то автоматически лезу в конфликт с частью Пентагона, известными инвесторами программы и как минимум одним неизвестным игроком, который слишком активно крутится вокруг вашего проекта.

— Но вы ведь и так с ними воюете.

— С кем?

Траск посмотрел на меня так, будто вопрос был издевательством.

— С людьми, которые забрали у меня проект.

Я покачал головой.

— Доктор, вы слишком наивны для бизнесмена, я понятия не имею, кто забрал у вас Стража.

Он молчал.

— И к вашему проекту никакого отношения не имею. Как и лично к вам до сегодняшней встречи.

Думаю, рассказывать ему, насколько глубоко Aegis уже успела залезть во всю эту историю, сейчас было совершенно необязательно. Особенно про Шоу, машину под нашими лабораториями и несколько десятков людей, которые уже копали всё, до чего могли дотянуться.

— А то, что я сейчас нахожусь в вашем ресторане, ничего не говорит?

— Кто знает, что вы вообще здесь?

Траск слегка нахмурился.

— Люди, которые за мной следили.

— Ну, во-первых, мои люди об этом позаботились. А во-вторых, кто знает, на каком этаже вы сейчас находитесь? В какой комнате? С кем разговариваете? И через какую дверь отсюда выйдете? А знали ли вы что конкретно сейчас меня заметил журналист подъезжающим к головному офису?

Он несколько секунд смотрел на меня, а потом медленно кивнул.

— Хорошо, этот момент я уяснил.

— Вот и прекрасно.

Я выдохнул и немного подался вперёд.

— Тогда перейдём к тому, что нужно мне. Во-первых, вся информация по оставшимся объектам, где держали людей с причудами.

Траск выгнул бровь.

— Людей с причудами?

— Да что вам всем не нравится в этом названии?

— Оно звучит довольно несерьёзно.

— Хорошо, хорошо, пусть будет металюдей.

Он покачал головой.

— Я знаю только об одном месте. И даже не уверен, что там ещё кто-то остался. После первых серьёзных конфликтов мне полностью закрыли доступ к этой части программы.

— Адрес дадите?

— Да.

— Вот и отлично, ну и всё остальное сюда же. Имена, сотрудники, поставщики, транспорт, кто отвечал за охрану, какие документы туда уходили. Даже если объект давно пустой, следы могли остаться.

Траск кивнул.

— Хорошо.

— Дальше всё немного интереснее.

Он посмотрел на меня уже внимательнее.

— Я хочу предложить вам работу.

Несколько секунд Траск просто молчал.

— Работу?

— Да, в Aegis Labs. Нормальная лаборатория, люди, финансирование, доступ к нашим производственным и вычислительным возможностям. Будете заниматься технологиями, подключаться к отдельным проектам и, если захотите, продолжать собственные исследования.

— Включая Стража?

— Включая проект, который сейчас называется «Щит».

На лице Траска появилась слабая улыбка.

— У вас какая-то мания на щиты, мистер Миллер?

— Щит внушает людям чувство безопасности уже несколько тысяч лет. Хорошо работает, зачем отказываться от удачного образа?

— И что представляет собой этот ваш «Щит»?

— Пока несколько связанных направлений, которые я не собираюсь подробно обсуждать до того, как вы хотя бы принципиально согласитесь на предложение.

Траск несколько секунд изучал меня.

— То есть вам нужны мои разработки.

— Мне нужен ваш мозг.

Он чуть нахмурился.

— Не поймите неправильно, доктор, недостатка умных людей у меня нет. Есть Финес Мэйсон, думаю, о нём как человек науки вы должны были слышать. Есть ещё несколько очень перспективных ребят, чьи имена пока не успели разойтись по газетам и научным журналам. Но, есть проблема: на каждом из них и без того висит столько проектов, что добавлять ещё один, причём настолько масштабный мне совершенно не хочется.

Я немного подался вперёд.

— Сейчас же у меня есть возможность поставить во главе человека, который сам всё это придумал. Который знает не только, что получилось, но и что не получилось, какие решения вы уже отбросили, где ошиблись и куда собирались двигаться дальше. Зачем Финесу несколько лет заново проходить ваш путь, если можно получить самого Траска?

Он задумался, и я дал ему несколько секунд.

— Только сразу предупреждаю: предложение не настолько приятное, каким могло показаться сначала.

— Я слушаю.

—Десять лет, доктор Траск. Я вытаскиваю вас из нынешнего положения, даю лабораторию, людей, деньги и возможность спокойно работать, а вы десять лет работаете на Aegis.

Его брови заметно поднялись.

— Десять?

— Десять и не месяцем меньше. Мне нужен инженер и учёный, а не человек, который через год заберёт команду, восстановит компанию и пожелает мне всего хорошего.

— Довольно ультимативно.

— Ваше положение располагает к ультиматумам.

Траск невесело усмехнулся.

— По крайней мере честно.

Я устроился удобнее.

— Условия при этом будут хорошие. Зарплата более чем достойная, отдельная группа внутри Labs, собственная лаборатория, бюджет по реальным потребностям. Авторство ваших разработок остаётся за вами, коммерческие права оформляются по стандартной схеме Aegis. Страховка, жильё, пенсионная программа, доступ ко всей инфраструктуре компании и ещё куча вещей, которыми вас потом замучают юристы.

— Меня будут контролировать?

— Будут.

Я ответил сразу.

— Первое время будет серьёзный контроль. Испытания на людях, программирование автономных систем, выбор целей, логика распознавания угроз, вооружение, любые изменения, которые могут позволить машине самостоятельно принимать слишком важные решения, будут проверяться отдельно. Причём не только вашими людьми.

Траск нахмурился.

— Вы мне не доверяете.

— Разумеется, не доверяю. Мы знакомы меньше часа, а большую часть этого времени вы рассказывали, как постепенно потеряли контроль над проектом, который начал похищать людей.

Траск болезненно усмехнулся.

— Теперь понимаю, почему вы так удивились существованию совета директоров. Вы очень любите контроль мистер Миллер.

— Люблю, есть во мне такое.

Он ненадолго задумался.

— А если я когда-нибудь захочу восстановить компанию?

— После десяти отработанных лет, не вижу проблемы. Если к тому моменту мы друг друга не возненавидим, Aegis даже поможет. Но структура останется связанной с нами. Доля, договор, совместные патенты - детали потом. Главное, чтобы я понимал, что происходит внутри, и мог вмешаться, если кто-нибудь снова решит превратить научный проект в охоту на людей.

Траск медленно кивнул.

— Я соглашусь после вашего ответа на вопрос.

— Слушаю.

— Как вы относитесь к Стражу? И что хотите получить от проекта?

Я несколько секунд молчал.

— Скажу так. Ваши опасения насчёт будущего мне понятны. И сама идея сдерживающего фактора тоже, правда именно что сдерживающего, а не аннигилирующего. Грубо говоря, я хочу получить надёжного полицейского.

Траск усмехнулся ещё немного посидел, потом допил оставшийся кофе и протянул мне руку.

— Я согласен, мистер Миллер, надеюсь на плодотворное сотрудничество.

Я пожал её.

— Взаимно, мистер Траск.

Он поднялся, поправил пиджак и уже направился к двери, но неожиданно остановился.

— Можно ещё один вопрос?

— Конечно.

— Здесь можно заказать ещё кофе?

Я расплылся в улыбке, теперь этот человек нравился мне заметно больше.

— Разумеется. Скажите официанту, что вы от меня, он разберётся.

— Я ещё способен сам заплатить за чашку кофе, мистер Миллер.

— Даже не пытался вас обидеть. Просто некоторые позиции в этом заведении временами режут глаза даже мне. А я между прочем его владелец.

— Учту.

Дверь за ним закрылась.

Я ещё несколько секунд смотрел на закрывшуюся дверь, после чего улыбка постепенно сошла с лица.

— Ну что скажешь?

Охранник, всё это время простоявший у стены, повернул голову в мою сторону.

Его лицо дрогнуло, черты поплыли, вместе с ними начала меняться фигура, и через несколько секунд вместо одного из моих людей передо мной стояла высокая голубоглазая блондинка.

— Для начала скажи, на каком моменте вы меня вычислили? Раз тебе нужно было, чтобы я это услышала, то выходит довольно давно?

— Практически сразу после того, как ты подменила Рона.

Она недовольно прищурилась.

— Врёшь.

— Зачем мне врать?

— Потому что я три недели изучала этого человека. Голос, походку, привычки, манеру держаться, даже то, какую дрянь он заказывает на обед. Его собственные товарищи ничего не заметили.

— Сыграла ты отлично, спору нет, я бы тебя от Рона не отличил.

Я махнул рукой в сторону стены.

— Просто после нескольких неприятных случаев мы немного усложнили систему контроля. Некоторые вещи ты можешь скопировать идеально, некоторые - только если заранее знаешь, что именно проверяется.

— И ты, конечно же, не расскажешь какие.

— Конечно же нет, зачем мне это делать?

— А если я попрошу очень и очень настойчиво. ­— Томно проговорила она приняв очень интересную позу.

— Я боюсь Сильвия порешит сначала тебя, а потом меня, поэтому давай без этих всех штучек.

Она фыркнула и направилась к свободному креслу.

— Может, примешь нормальный вид? — спросил я. — Я тебя настоящую не боюсь.

На её лице тут же появилась знакомая улыбка.

— Так ты всё же хочешь увидеть меня голой?

— Не настолько настоящую.

— Жаль.

Блондинка снова изменилась, и через пару секунд в кресло уже опускалась синекожая рыжеволосая женщина.

Я дождался, пока она устроится поудобнее.

— Думаю, ты и сама понимаешь, к чему всё идёт.

— Ты собираешься продолжить проект Траска.

— Да.

Мистик нахмурилась.

— После того, что ты только что услышал? Насколько я понимаю этой штукой планировали убить какого-то мутанта.

— Проблема в том, в чьи руки попал проект, сама идея вполне оправданна.

Я немного откинулся назад.

— Представь, что через двадцать или тридцать лет людей с причудами станет в десятки раз больше.

Она чуть заметно усмехнулась.

— Классное определение? Сам придумал, так вот, их становится больше. Что дальше?

— Ничего необычного. Появятся специальные подразделения полиции, новые законы и новые способы задержания. Для этого вовсе не обязательно создавать роботов убийц.

— Ты будто специально не хочешь замечать задумку создателя.

Она посмотрела на меня прищурившись.

— Сейчас полицейский более-менее понимает, что делать с человеком, у которого пистолет. Есть бронежилет, оружие, тактика, подкрепление. А если перед ним окажется кто-то, способный плавить металл? Телепортироваться? Управлять электричеством? Или человек телепат, который решил, что законы сегодня можно не соблюдать? Я более чем уверен, что количество людей с причудой будет расти. Ты представляешь сколько это смертей?

Мистик несколько секунд молчала.

— Разница в возможностях может быть слишком большой, — продолжил я. — Причём не только между обычными людьми и металюдьми. Между самими металюдьми она может оказаться ещё больше. У одного изменился цвет кожи, другой способен уничтожить половину улицы. Ставить между ними знак равенства только потому, что они относятся к одной и той же категории, довольно глупо.

— И поэтому нужны роботы-убийцы?

Я в раздражении повёл плечом.

— Хаа, переубеждать женщину дело неблагодарное. В последний раз повторяю, это будет не робот-убийца, это будет робот-полицейский.

Мистик долго молчала, потом недовольно поджала губы.

— Я бы хотела тебе возразить.

— Но?

— Но количество мутантов, которых твои люди уже вытащили из лабораторий, подвалов и приютов, несколько портит мне красивую речь про очередного человека, собирающего оружие против нас. И даёт тебе пару очков доверия.

— Наконец-то моя благотворительность начала приносить политические дивиденды.

Я подпёр подбородок.

— Кстати, о приютах. Последний раз тебя видели в Джерси.

Она закатила глаза.

— Ты мог бы хотя бы иногда не ломать моё профессиональное достоинство?

— Нет, мне слишком весело наблюдать за твоим лицом, чтобы я перестал этим заниматься.

Она устало вздохнула.

— Да, я была там.

— Как Мила? Я уже давно не залезал в эти отчёты и сам к детям не выбирался.

Выражение её лица почти сразу изменилось.

— Пока удалили только три лишние руки из пяти.

— Ходить уже получается?

— Пока нет, ещё восстанавливается после операции. Врачи не хотят торопиться, сначала нужно дождаться, пока нормально заживёт позвоночник и плечевой пояс.

Я медленно кивнул.

Девчонку было жалко. Несмотря на весь мой налёт цинизма и пофигизма, к таким вещам привыкнуть не получалось, слишком уж жалко таких детей. Мила была добрым и удивительно жизнерадостным ребёнком, хотя собственная способность сделала её инвалидом, которого сразу же бросили родители. Лишние руки выросли неправильно, двигать ими она почти не могла, а часть постоянно причиняла боль. В приюте она держалась во многом благодаря одной няне, которая несколько лет практически в одиночку за ней ухаживала.

Несколько секунд мы молчали.

— Хорошо, Дэвид, — наконец сказала Мистик. — Хорошо.

Я посмотрел на неё.

— Твоё предложение насчёт работы всё ещё в силе?