Том 2. Академия великих домов

Глава 1. Перед дорогой

Саша ударил меня в плечо в тот самый миг, когда я решил, что наконец научился защищаться.

Деревянный клинок скользнул по набитой паклей куртке. Я отступил, оступился на краю выбоины и сел между жердями. Брат перешагнул через мою ногу, развернулся и остановился у меня за спиной.

— Прошёл.

— Вижу.

— Ты же ко мне спиной сидишь.

— Слышу.

У коновязи фыркнула лошадь. Саша опустил учебную саблю и подождал, пока я поднимусь. Рубаха под курткой взмокла, шея чесалась под воротом, а левое плечо ныло после удара.

Стоял конец августа. Утреннее солнце освещало крышу. Под берёзой у забора уже лежали жёлтые листья. Жерди за лето потемнели, и земля между ними просела от наших ног. В мае я почти каждый урок заканчивал в пыли. Теперь Саше приходилось повозиться, чтобы отвести мой меч и пройти мимо.

Сегодня он управился быстро.

Я поднял учебный меч. Рукоять легла в левую ладонь, на жёсткие мозоли под пальцами; правой я отряхнул колено.

— Ещё.

Саша посмотрел на окна дома.

— У тебя сборы.

— Лук остывает. Успею.

— Один заход.

Он отступил за жерди. Между ними было три шага, снаружи Саша мог обходить их с любой стороны, но пройти должен был между ними, мимо меня. А я должен был его остановить. Достать его концом меча было мало: пока я любовался попаданием, он успевал оттолкнуть мою руку и занять проход. Это мы уже пробовали. Два раза за нынешнее утро.

Я поставил правую ногу немного впереди левой и опустил плечи. Саша крутнул саблей, разминая кисть. Он стоял вполоборота, высокий, с расстёгнутым воротом куртки, и следил за моими движениями.

Первый шаг он сделал к жерди слева от меня.

Я сместился следом, сохраняя расстояние между ступнями. Конец его сабли пошёл мне к лицу. Я принял удар на середину своего клинка, отвёл саблю в сторону и тут же вернул меч перед грудью. Саша уже переносил вес вперёд. Сейчас он прижмёт мой меч своим клинком, толкнёт плечом и погонит меня спиной к конюшне. Знакомый приём.

Он навалился.

Я чуть согнул колени, коротко отступил задней ногой и подтянул переднюю. Рукоять прижал ближе к боку. Дерево скрипнуло о дерево, правая подошва скользнула по пыли, но левая удержалась. Брат нажал ещё, оттесняя рукоять к моему плечу. Я повернул корпус, отвёл его клинок в сторону и поставил свой поперёк прохода.

Саша остановился перед самым концом меча.

Я устоял. Меч держал перед собой, Саша оставался снаружи. Хотелось посмотреть ему в лицо, но я уже знал, что из этого выйдет, и смотрел на грудь и плечи.

Брат отступил на полшага.

— Так, — сказал он.

И тут же пошёл справа.

Пришлось двигаться быстро. Я перекрыл ему путь, он ударил сверху, я поднял меч навстречу. Удар отдал в локоть. Второй пришёл сбоку, ниже первого; я успел опустить рукоять и отбить. На третий Саша не замахнулся. Он дёрнул кистью, будто собирался ударить, и двинулся ко мне так близко, что я различил пыль на шве его куртки.

Я отступил, не сбившись со стойки, и снова отбил его клинок. Всё ещё получалось.

Потом брат перестал напирать и отшагнул к левой жерди.

Между его локтем и поясом открылся бок. Я и раньше пытался поймать Сашу на таком движении. Весной я бы не успел ударить. В июле мог дотянуться, если Саша позволял. Сейчас рука пошла сама, и кончик меча ткнулся в стёганую куртку.

Есть!

Я уже вытянулся за ударом, когда Саша прижал мой клинок своим. Шагнул мимо острия, толкнул под левый локоть. Рука ушла вверх, а меня по инерции понесло вперёд. Подтянуть заднюю ногу я не успел: брат оказался сбоку и хлопнул саблей по рёбрам.

Я дёрнулся от удара, повернул голову. Его плечо прошло у меня перед носом. Ещё шаг — и он стоял за жердями.

Меч я удержал. Проход — нет.

— Достал, — сказал я, ещё не отдышавшись.

— Достал.

— А ты прошёл.

— Прошёл.

Я опустил оружие. С досады я стиснул рукоять. Хотелось немедленно повторить заход и на этот раз не пропустить его. Саша смотрел на мою вытянутую ногу.

— Ты меня здесь держал. Зачем погнался?

— Бок увидел.

— Я тебе его и оставил.

Он подошёл, поставил носок сапога возле моего и показал рукой на землю между нами.

— Мечом ты достал, а сам вытянулся, опору потерял. Если бы я потянул тебя за кисть, ты бы упал вперёд.

— А если не бить?

— Бей, только сначала подойди. Или жди, пока он сам приблизится. Тебе велено проход держать, незачем за противником гоняться.

Я вернулся между жердями и повторил движение медленно. Пока не бил, стоял устойчиво. Потянулся мечом вперёд — и опять перенёс весь вес на переднюю ногу.

Саша взялся за конец моего меча и потянул.

Я шагнул, спасаясь от падения.

— Теперь сначала подтяни заднюю ногу. К передней вплотную не ставь.

Я сделал короткий шаг, подтянул ногу и лишь потом выпрямил руку. Меч уже не доставал так далеко. Красивого длинного выпада не вышло. Зато, когда брат снова потянул меч, я остался стоять.

Он отпустил клинок.

— Вот так и делай.

Я повторил ещё раз. Потом ещё, уже без его помощи. Следил за ногами, не тянул плечо вперёд. Всего-то требовалось вовремя подшагнуть, и после удара я оставался на ногах.

— Первый толчок я выдержал, — сказал я.

— Выдержал.

— Без скидки?

Саша посмотрел на меня, потом на пыльную землю.

— Могу ещё толкнуть.

— Не надо. Я поверил.

Он улыбнулся краем рта и забрал учебный меч. Мне хотелось остаться на дворе хотя бы до обеда. Попросить его напасть ещё раз, проверить новый шаг, отбить удар слева. В кухонном окне уже показалась Софья и забарабанила пальцами по стеклу.

Саша махнул рукой, подзывая меня.

У коновязи на скамье лежал дорожный меч в ножнах. Брат подал его мне рукоятью вперёд. Я на ширину ладони вытянул клинок из ножен. Кромка была чистая, у устья ножен кожа потемнела от масла.

— Ремень переставил, — сказал он. — Примерь.

Ножны легли справа, под левую руку. Я прошёл до жерди и обратно. Нижний конец стучал по голени. Саша молча перехватил пряжку и поднял подвес на одну дырку. Во второй раз ничего не стукнуло.

— Там противники будут другие, — сказал он.

— Знаю.

— А защищаешься так, будто всю жизнь только со мной драться будешь.

— Дай хоть с тобой научиться.

Он затянул кончик ремня в петлю и хлопнул ладонью по ножнам, проверяя, не съедут ли.

Софья открыла окно.

— Миша! Аникей твой мешок вынес!

— Куда?

— Из сундука!

Я оставил меч на скамье и пошёл спасать провизию.

Мешок лежал на кухонном столе. Рядом Аникей Прохорович раскладывал мои рубахи. С каждой рубахой он обращался бережно, расправлял плечи и складывал рукава внутрь. Закончив с рубахой, он двумя пальцами поднял мешок за завязку.

— Ваше сиятельство, сундук нужен под одежду.

— Для рубах места хватит.

— С вашим ковшом?

— Небольшой.

— Соль. Полотно. Две ложки. И камень.

— Оселок.

— Заверните его отдельно, ваше сиятельство. Всё бельё перепачкает.

Я потрогал сковороду с луком. За время урока она остыла, жир по краям начал густеть. Лук я нарезал до выхода во двор, потом держал на малом огне, часто мешая, пока не ушла вода и кольца не стали мягкими, золотистыми по краю. Горелых кусочков не было. Хорошо.

Софья устроилась у миски и ждала, положив подбородок на запястье.

— Мы без тебя не начинали.

— Аникей начал.

— У него своя работа.

Аникей разгладил очередную рубаху. Софья пододвинула мне кувшин.

Я умылся у рукомойника, сменил мокрую рубаху и вернулся к тесту. В миске была ржаная мука, просеянная с вечера. Я растворил соль в тёплой воде, влил в углубление, добавил немного масла. Сначала ложкой подмешал муку с краёв, потом вымешал ладонью, раздавливая комки. Ржаное тесто липло к пальцам. Муки подсыпать не стал: постоит, загустеет; забьёшь сейчас — потом лепёшку не разжуёшь.

Софья сунула палец в край миски.

— Ещё жидкое.

— Накрой. Пусть постоит.

Она накрыла миску полотном и положила сверху обе ладони.

— Так быстрее?

— Нет. А тесто ты примнёшь.

— Я легонько.

— Всё равно дай постоять.

Она убрала руки с миски.

Саша вошёл с дорожным мечом, поставил его у двери и взял с полки мерку. Перед ним на лавке стояли два горшка и мешок пшена. Он развязал мешок, отсыпал крупу в деревянную чашу и стал перебирать, сдвигая сор к краю большим пальцем.

Я достал из своего мешка ковш.

— Аникей Прохорович, кладите рубахи в сундук. А мешок положим под лавку повозки.

— И носить потом отдельно?

— На плече.

— А сундук?

— В руке.

— А оружие?

Я посмотрел на меч у косяка.

Софья вытянула обе руки, изображая меня с поклажей, и попробовала открыть локтем воображаемую дверь. Стукнулась о край стола.

— Не выйдет, — сказала она, потирая локоть.

Я вынул одну ложку и отложил. Потом развернул полотно и отрезал небольшой кусок для дороги. Остальное оставил на столе. Ковш всё ещё казался необходимым. Я мог в нём вскипятить воду, разогреть похлёбку, помыть яблоко. В академии наверняка найдётся ковш. Но этот был мой, привычный, и расставаться с ним не хотелось.

Аникей держал раскрытый сундук.

Я поставил ковш на полку.

— Оселок оставляем.

— Для него место есть.

— Для лепёшек?

— Если вы не положите их на бельё горячими.

Он покосился на свёрток с рубахами. Я отложил полотно для лепёшек: с этим спорить было нечего.

Саша высыпал перебранное пшено в горшок, залил водой, помешал и слил мутную воду через край в ведро. Я глянул на мерку.

— Маловато.

— Нам на завтрак хватит.

— Стёпка один тебе полгоршка съест.

— Степан придёт к ужину. Это нам на завтрак.

— А вечером?

Брат указал подбородком на второй горшок.

— Отдельно. Я вернусь к пяти. Аксинья поставит воду, крупу я оставлю промытую перед выездом.

— Она с Прошкой?

— Во дворе. Я говорил с ней, пока ты переодевался.

Я посмотрел на второй горшок. В нём хватило бы каши на всех, кто придёт вечером. Саша промыл крупу ещё раз, выбрал с поверхности последнюю соринку, налил чистой воды и поставил горшок на малую плиту.

— Соль потом, — сказал я.

Он поднял пустую руку.

Софья отвернулась к стене. По плечам было видно, что она смеётся.

Я снял полотно с теста. Оно успело стать гуще. На стол положил доску, смочил руки, переложил тесто и распластал. Остывший лук вмешивал понемногу, чтобы жир разошёлся равномерно. Тесто собралось в мягкий ком. От края я отрезал кусок и скатал мокрыми ладонями.

— Вот такой толщины, — сказал я Софье, прижимая шарик пальцами. — Середину тоже разомни, иначе не пропечётся.

Она взяла следующий кусок. Лепёшка у неё получилась длинная, с тонким хвостом.

— Эта моя.

— Хвост сгорит раньше середины.

Софья загнула хвост наверх и вмяла в тесто. Получился бугор.

Я уже протянул руку, но она отодвинула доску.

— Сама.

Размяла ещё раз, выровняла, поглядела сбоку, проверяя толщину. Я подал ей деревянную спицу. Она проколола лепёшку в нескольких местах и уложила на присыпанную мукой лопату.

Утренние дрова прогорели. Я отвёл угли к стенке печи, протёр свободный под мокрым помелом и бросил щепоть муки. Мука быстро потемнела, а ближе к углям почти почернела. Для тонких лепёшек жар был слишком сильный. Я подождал, разложил на доске следующую порцию; Софья следила, чтобы размеры совпадали, и всё равно одну сделала себе пошире.

Аникей убрал сундук с лавки и накрыл её чистым полотном под готовую выпечку.

Во второй раз мука подрумянилась, но не почернела. Я посадил лепёшки ближе к устью, оставляя между ними промежутки, и присел на корточки. Сначала края стали матовыми, потом выступившее масло заблестело вокруг луковых полосок. Одна лепёшка на дальнем краю начала пузыриться. Я проколол вздувшееся место, повернул лопатку боком и передвинул её ближе.

— Та моя, — напомнила Софья.

— Я её и спасаю.

— Тогда не протыкай лук.

В кухню вошла Аксинья с ведром. Саша поставил ведро на лавку и снял крышку со своего горшка. Пшено разбухло, но вода ещё не вся впиталась. Он провёл ложкой по дну, убавил огонь и вернул крышку, оставив узкую щель.

Я следил за лепёшками и краем глаза за его руками. Брат потянулся к соли.

— Попробуй сначала, — сказал я.

Саша остановился. Взял чистую ложку, зачерпнул, подул, попробовал. Досолил. Снова попробовал и положил ложку возле плиты.

— Миша, у тебя горит.

Я повернулся к печи. На ближней лепёшке потемнел выступающий кусочек лука. Ещё немного, и запахло бы горечью. Я подхватил её лопаткой, вынул, следом остальные.

Софья придержала край полотна, чтобы его не завернуло ветром на горячие лепёшки. Аникей отрезал обгоревший кончик лука и съел, словно так и полагалось.

— Годится, — сказал он.

Я посмотрел на Сашу. Тот уже мыл ложку.

— Половник у правой щеки печи, — сказал я.

— Знаю.

Он достал половник, не оборачиваясь ко мне.

Последнюю порцию мы вынули, когда солнце добралось до кухонного окна. На лавке лежали румяные неровные круги. Я прислонил их к стене ребром, оставив промежутки, чтобы уходил пар. Софья пересчитала и отделила домашние.

— Эти остаются.

— Я думал, в дорогу побольше.

— Тебе десять. Нам шесть.

— Вас много.

— Поэтому ты сейчас одну не ешь.

Я убрал руку.

Она разломила свою, самую широкую. Из середины вышел пар, лук пах сладко, край хрустнул. Софья подождала, откусила и дала мне половину.

— Эту можно. Моя.

Я попробовал. Корка была тонкая, под ней плотный тёплый мякиш, лук попадался мягкими полосками. Соли хватило. Хорошие лепёшки вышли. Я доел свою половину лепёшки.

Саша разложил кашу по мискам. Пшено разварилось, но крупинки не слиплись, и каша легко соскальзывала с половника. Он положил в каждую миску по кусочку масла и только после этого позвал Аникея. Мы сели тут же, между приготовленным бельём и досками, которые надо было отмыть. Я устроился поудобнее, чтобы не опираться на больную руку, и попробовал кашу. Стоявшую рядом солонку отодвинул.

Брат ел быстро: до моего отъезда ему ещё требовалось сходить на конюшню. В своей миске он размял масло ложкой, оглядел стол и потянулся за хлебом.

— Вечером воды столько же? — спросил я.

— Больше. Горшок больше.

— Я про мерку крупы. На неё столько же воды?

— Столько же. Я записал, когда ты показывал.

Запись висела на гвозде у полки, под листом с расходом дров. Я раньше её не заметил. Крупные Сашины буквы, чернильная клякса под последней строкой. Ниже карандашом дописано, кому отнести ужин.

Я подвинул ему хлеб.

После завтрака мать позвала меня наверх.

В кабинете стоял раскрытый дорожный сундучок для бумаг, а рядом на столе лежали деньги, приглашение в академию и лист с маршрутом. Мать придерживала его стаканом. Из окна тянуло сухой травой; внизу кто-то стучал по ободу колеса, пробуя крепление.

— Руки покажи.

Я показал.

Она перевернула мою левую ладонь, разогнула пальцы. Потом, заметив, как я берегу плечо, потянула ворот рубахи в сторону.

— Саша?

— Учебное.

— Руку подними.

Я поднял руку до уровня плеча, потом выше. Больно, но двигать ею можно. Мать нажала пальцами возле синяка, отпустила.

— В дороге не ложись на этот бок.

Она вернулась к столу и подвинула мне приглашение. На плотном листе моё имя было написано полностью. Ниже — когда явиться, что иметь при себе, куда обратиться по прибытии. Я читал его уже столько раз, что почти помнил наизусть.

— Сегодня ночуешь у переправы. Завтра через рукав к пристани. Судно после полудня. Если в пути не задержишься, приедешь заранее.

Мать провела ногтем по строке на листе с маршрутом. Рядом стояла пометка Аникея с названием постоялого двора и ценой ночлега. Я наклонился ближе.

— Повозка до пристани?

— Как договаривались. Обратно возница пойдёт с попутным грузом.

— Можно было мне верхом.

Она посмотрела на мой сундук у двери.

— А сундук как повезёшь?

Я сел. На краю стола лежала толстая хозяйственная книга; из неё торчала бумага с фамилией Сычёва. Кончик листа был затёрт на сгибе.

Мать отделила дорожные деньги от маленькой стопки у чернильницы. Большую часть серебра завернула в полотно. Медь оставила отдельно.

— Медь держи под рукой. За ночлег расплатишься ею. Серебро убери во внутренний карман.

Я взял медную монету и положил обратно.

— Сено когда повезут?

— Завтра.

— С нижнего луга?

— С верхнего. Нижний ещё досыхает.

Я потянул книгу к себе. Мать убрала стакан, чтобы я не опрокинул его локтем, но книгу не отняла. На открытой странице стояли расходы на подводы и ремонт крыши над клетью. Следующая была исписана плотнее. Знакомые имена. Всем мы были должны.

— Я мог бы выехать через два дня, — сказал я. — Помогу сено свезти. А в столицу отправлюсь следующим рейсом.

— Тогда любая задержка в дороге — и опоздаешь к приёму.

— Зато сено уберём.

— Возы принимает Аксинья. Саша проверит крышу. Место в сарае освобождено.

— Кто освобождал?

— Те, кому я сказала.

Она подвинула книгу ближе ко мне и раскрыла на заложенной странице. Здесь были поступления. Против каждого — куда пойдут деньги. Овёс, люди, кузнец, мука. Все деньги уже были распределены.

— Деньги на дорогу отложены, — сказала мать. — Вот запись. У Аксиньи есть деньги на подводы. Ты ей сейчас свои не понесёшь.

Я собирался именно это и сделать. Отдать хотя бы часть, а там доехать как-нибудь дешевле. В первой жизни я любил объяснять окружающим, что «как-нибудь» в расчёт не принимается. Полезное правило, когда соблюдает его кто-то другой.

— А Сычёв?

Мать вынула бумагу из книги и положила рядом с приглашением.

— Взыскание остаётся. Ответы пишу я. В уезд ездит Александр. Ни эта поездка, ни отказ от неё долг не закроют.

Я перечитал верхние строки. Сычёв по-прежнему требовал денег, которых у нас не было. Внизу стояла дата; мать уже приготовила черновик ответа. Половина страницы была исписана её тесным почерком.

— Если потребуют тебя в уезд, а Саша на кромке?

— Поеду сама.

— А Софья?

— Останется с Аникеем. Или возьму с собой. Смотря по делу.

Она отвечала спокойно, без раздражения, и от этого выдумывать следующее препятствие становилось всё труднее. Я провёл пальцем по деревянному краю стола. Под большим пальцем была щербинка; в ней застряла крошка сургуча.

— А каша у Саши будет обычная, — сказал я.

— Каша сегодня получилась.

— Она же не даст силы, как моя.

Мать сложила руки на книге. На костяшке у неё белел старый тонкий шрам.

— Об этом Саша знает. Вчера при мне сказал Кондрату. На твою еду на кромке больше не рассчитывают.

Я поднял глаза.

— Когда сказал?

— Вечером. Ты был у печи.

Я там перебирал лук на утро и расписывал, что оставить в кладовой. Брат в это время договаривался о службе без моего котла.

— И что Кондрат?

— Сказал, что людей расставит сам. Попросил соли. Соль отправили.

Я посмотрел на дорожные деньги. Медные монеты лежали кучкой, одна монета на ребре, прижатая другой. От меня сейчас требовалось собрать их в кошелёк. Простая работа, с которой я тянул дольше, чем с утренним тестом.

Мать отодвинула маршрут и посмотрела на меня.

— Миша, ты хочешь туда?

Я открыл рот, собираясь сказать про письмо отца.

Она покачала головой.

— Я письмо помню. Тебя спрашиваю.

За окном Саша окликнул возницу. Из кухни донёсся звон крышки, потом Софья громко объявила, что это не она. Я улыбнулся и снова посмотрел на приглашение.

— Хочу.

Слово вышло легче, чем всё, что я говорил до него.

— Чему хочешь научиться?

— Драться. Чтобы не пустить человека мимо себя, когда он нападает иначе, чем Саша. Сашины движения за лето выучил, а он чуть переменил атаку — и я опять попался.

— Он рассказывал.

— Уже?

— Сказал, первый натиск удержал.

Я поглядел на дверь. Брат успел зайти к ней, пока я спорил с Аникеем про ковш, и рассказал именно это.

Мать ждала продолжения.

— И о даре хочу узнать. Название мы теперь знаем. Я слышу вас через стены, иногда могу помочь. А почему одно выходит, другое нет — не знаю. Всё на вас пробую. Там люди этому учатся. Может быть, кто-нибудь сумеет объяснить то, чего я пока даже спросить толком не могу.

Я развернул приглашение до конца. Внизу было название острова.

— Ещё хочу посмотреть, как у них готовят. На целую академию. Какие печи, как хлеб ставят, где рыбу берут. Здесь я каждый горшок знаю.

— И каждый горшок сегодня пытался увезти.

— Один ковш.

— Аникей рассказывал.

— Вы быстро обо мне доклады собираете.

Мать подтолкнула ко мне кошелёк. Я сгреб медь, потом убрал свёрток с серебром. Приглашение вложил в сундучок для бумаг вместе с остальными листами.

— По приезде напишешь, — сказала она. — В тот же день. Где остановился и что добрался.

— Напишу.

— Если устанешь, напиши хоть пару строк. Потом расскажешь подробнее.

Я кивнул. Она закрыла хозяйственную книгу, но черновик ответа Сычёву оставила на столе. Перо тоже осталось у неё под рукой.

У двери я обернулся.

— Мам.

Она подняла голову.

Я собирался ещё что-то сказать о деньгах. Вместо этого подошёл и обнял её. Осторожно, потому что плечо болело, а она была ниже меня и сначала упёрлась ладонью мне в грудь. Потом ладонь сдвинулась на спину. Пальцы были холодные даже через рубаху.

— Езжай, — тихо сказала мать.

Я постоял ещё немного и отпустил.

В кухне Аникей упаковывал остывшие лепёшки. Он потрогал нижнюю ладонью, убедился, что она остыла, и только тогда завернул в полотно. Свёрток лёг поверх вещей. Аникей уложил сбоку опустевший мешок, рядом с оселком. На этот раз крышка закрылась легко. Он защёлкнул замок.

— А где ложка?

— В полотне с лепёшками.

— Та, что деревянная?

— Да, ваше сиятельство.

Он уже не спорил. И мне вдруг захотелось, чтобы он ещё поворчал.

Я подал ему документы. Аникей сел, разложил на коленях кусок промасленного полотна и проверил углы. Сложил листы между двумя тонкими дощечками, завернул так, чтобы края перекрывали друг друга, перевязал шнуром.

— Если дождь, под одежду. На дно сундука не кладите.

Я убрал плоский свёрток во внутренний карман дорожной куртки. Он упирался в рёбра, когда я нагибался. Аникей попросил вынуть свёрток и перевязал его, подогнув выступавшие края полотна. Во второй раз я смог согнуться свободно.

— Теперь годится.

— Спасибо.

Он поднялся не сразу. Я поддержал его под локоть, пока он выпрямлял больную ногу, и мы вместе подошли к печи.

Софья стояла у устья с поленом. Аникей протянул руку за ним; она подала комлем вперёд и отступила, давая ему место. Он положил полено на угли, подождал, пока по боку побежит огонь, и задвинул его дальше к стенке. Я стоял рядом, поправляя рукав дорожной куртки.

На полке над устьем лежали шесть камешков. Я провёл пальцем по ближайшему, гладкому, серому. Софья проследила за рукой и полезла в карман.

— Вот. Тебе.

Она протянула сложенный листок. Снаружи было написано «Мише», с нажимом, а внутри столбиком стояли вопросы.

Какая у них каша.

Дают ли добавку.

Бывает ли сладкое без праздника.

Последняя строка едва уместилась на листе: «Если рыбник, то какой».

— Это всё узнать?

— И написать. Ты напишешь «хорошо кормят», а я ничего не узнаю.

— В тот же день?

— Маме в тот же. Мне когда попробуешь.

Я ещё раз посмотрел на лист. У слова «добавка» Софья поставила две черты.

— Если не дают?

Она задумалась.

— Тогда напиши, сколько кладут сразу.

Я вынул документы из кармана, развязал шнур и вложил её лист между приглашением и дорожной бумагой. Аникей подождал, держа конец полотна. Вместе мы завернули всё обратно.

— Ты ещё посмотри, где они едят, — сказала Софья. — Все вместе помещаются?

— Посмотрю.

— Нарисуй, если большой стол.

— Рисую я плохо.

— Я знаю. Ты подпиши.

Она подошла ближе, ухватила меня за край куртки, словно собиралась проверить пуговицу, и прижалась лбом к животу. Я положил ладонь ей на затылок. Волосы пахли кухонным дымом. В печи затрещало полено. Я слышал её быстрое сердце и держал ладонь на волосах, пока Софья сама не шевельнулась.

Я хотел сказать, чтобы она слушалась матери. Это Софья знала. Хотел сказать, чтобы не подходила к огню одна. Это она тоже знала, да и Аникей был рядом, сам подложил дрова.

— Широкая лепёшка хорошая вышла, — сказал я.

Она кивнула, не поднимая головы.

Мы постояли так, потом Софья выпустила куртку и отошла к лавке. Взяла тряпку, стёрла муку с доски. У края пришлось потереть ногтем: там засохло тесто.

Сундук мы с Сашей вынесли вдвоём. Аникей шёл следом с ключом, хотя я мог забрать его ещё в кухне. Возница уже привязал на передке свой узел и проверял вожжи. Саша подложил под сундук сложенную рогожу, сдвинул его к середине повозки. Меч в ножнах пристроил вдоль борта так, чтобы рукоять не ушла под багаж.

— Здесь достанешь, — сказал он.

Я потянулся к рукояти и взялся за неё. Брат убрал руку.

С крыльца сошла мать. Она подошла к повозке, осмотрела мою куртку, застегнула пропущенную пуговицу и отступила. Аникей вложил ключ в мою ладонь, сомкнул на нём мои пальцы.

Софья осталась на нижней ступеньке. За ней тянулась мокрая полоска от тряпки, которую она всё ещё держала.

Я поставил ногу на ступицу и взобрался. Плечо отозвалось болью. Саша придержал борт, хотя повозка и без того стояла прочно, а потом поднял на меня глаза.

— Покажешь зимой, чему научился.

— Если приеду.

— Тогда когда приедешь.

— Покажу.

Он отступил от колеса.

Возница тронул. Сундук качнулся на рогоже, я упёрся в него коленом. Копыта простучали по утоптанному двору, у ворот повозка накренилась, выбираясь из старой колеи. Я обернулся и поднял руку.

Софья замахала тряпкой. Мать поймала её за запястье, чтобы брызги не попали на рукав, и Софья засмеялась. Аникей постоял возле крыльца, потом взял у неё тряпку. Саша уже шёл к конюшне; у дверей остановился, ещё раз глянул вслед и поднял руку к плечу.

Мы миновали ворота. Между стволами ещё виднелось кухонное окно. Я наклонился, стараясь поймать его взглядом, но дорога повернула, и дом скрылся за деревьями.

Сердце Софьи всё ещё стучало за моей спиной. Рядом медленнее билось материнское, чуть ниже — старое Аникеево, с привычным перебоем. Сашино удалялось в сторону конюшни. Я слышал их всех, пока повозка выходила к лугу, и сидел, держа ладонь на тёплом от солнца борту.

Потом повернулся вперёд. Возница показывал кнутовищем на развилку: к пристани нам направо.

Глава 2. Переправа

— А сундук со мной поедет или отдельно? — спросил я.

Возница оглянулся. Шляпа у него съехала на затылок, и он поправил её плечом, не выпуская вожжей.

— На судне-то? Какое место возьмёте.

— Обычное.

— Тогда под лавку. Который не влезает, тот к грузу.

Я посмотрел на сундук. Дома он казался небольшим.

— А лавки там высокие?

— Княжич, я под ними не лазал. Довезу, сами примерите.

— Ты же ездил.

— Ездил. С мешком.

Повозка подпрыгнула на корне, и я придержал багаж. Возница, которого звали Митрием, подождал, пока лошадь выберется на ровное, и добавил:

— Кормят за отдельные деньги. Кипяток дают. На ночь у окна не ложитесь, тянет. Место занимайте, где головой к носу, а то на остановках чужие ноги возле лица ходят.

Вот это были полезные сведения. Я перебрал в уме оставленное дома и впервые порадовался, что ковш стоит на полке. Со всем остальным ещё предстояло пройти между чужими ногами.

— Завтра к полудню будем?

— До полудня. Если на переправе не задержат.

— А задерживают?

— Когда много едет, задерживают. Когда мало — ждут, пока подъедут ещё.

— Удобно.

Митрий усмехнулся.

— Паром широкий. Ради одного сундука через реку не пойдёшь.

За лугом дорога пошла лесом. Лошадь сбавила ход на подъёме; я слез, чтобы облегчить повозку, и пошёл рядом. У заднего колеса крутилась сухая травинка, зацепившаяся за спицу. Она всякий раз задевала обод одним концом и снова взлетала. Я сделал несколько шагов, слушая этот мелкий стук, и вдруг остановился.

Домашние сердца пропали.

Ещё недавно Сашино слышалось дальше остальных: он успел выехать со двора. Материнское и Софьино были рядом, Аникеево чуть в стороне. Теперь за спиной оставались скрип оси и шум веток над дорогой.

Я придержал дыхание. Прислушался снова.

Ничего.

Митрий проехал вперёд, заметил, что я отстал, и натянул вожжи.

— Обронили что?

Я оглянулся на склон. Между берёзами стоял побелённый столб. Со стороны поместья на нём была доска; отсюда виднелись только её торец и два ржавых гвоздя.

— Здесь уезд кончается?

— У столба. За поворотом уже другой. Хотите прочесть? С той стороны буквы ещё держатся.

Я прошёл обратно до берёз. У ближнего ствола в груди снова отозвался частый Софьин стук. Следом различился материнский. Я постоял, положив ладонь на шершавую кору, затем сделал несколько шагов к повозке. Сердца опять исчезли.

Митрий ждал. Лошадь тянулась к траве у обочины.

— Всё на месте? — спросил он.

— Ничего не потерял.

Утром Аникей при мне подложил полено. Огонь поднялся по сухому боку, Софья отступила от устья. Я помнил это до последнего треска. Печь оставалась дома, а я вышел за её дальность.

— Тронем? — спросил Митрий.

Я ухватился за борт и забрался на своё место.

— Тронем.

На следующем подъёме я опять пошёл пешком. Обратно уже не возвращался, хотя всё прислушивался и ловил себя на том, что жду Сашиного сердца со стороны леса. Там ходила только наша лошадь, обрывая на ходу листья с низких веток.

К постоялому двору мы приехали под вечер. У ворот Митрий велел мне остаться у сундука, сам сходил к хозяину и вернулся с мальчишкой, который понёс фонарь впереди нас, хотя ещё было светло. В сенях это оказалось кстати: между бочкой и стеной лежала собака. Она не сдвинулась даже тогда, когда мы переносили над ней сундук.

— Кусается? — спросил я.

— Нет, — сказал мальчишка. — Спотыкаются.

Он поставил фонарь на стол в тесной комнате. Кровать, табурет, гвоздь для куртки. Под окном росла крапива, а снаружи на подоконнике лежала половина кирпича. Я открыл створку; она немедленно пошла обратно. Пришлось взять кирпич.

Митрий одобрительно кивнул.

— Освоились. Я к лошади, потом ужинать.

— Утром во сколько?

— Разбужу. Переправа отсюда близко. До первого перевоза покормить успеем.

Когда он ушёл, я сел на кровать и вытащил пакет с документами. Проверил приглашение, деньги, Софьин листок. Всё лежало как надо. Я хотел положить вопросы сестры отдельно, чтобы не развязывать весь свёрток каждый раз, и не положил. Аникей заворачивал лучше меня; с третьей попытки я наконец подвернул край так, что ни один угол бумаги не торчал наружу.

В соседней комнате двигали скамью.

Я уже повернулся к стене, собираясь сказать Саше, что сундук под лавку, наверное, не влезет. Потом посмотрел на закрытый замок сундука. Брат был за много вёрст отсюда. Как он провёл день, мне никто сейчас не скажет.

Из сеней позвали к столу. Я убрал пакет, взял пару лепёшек и пошёл на запах горячей капусты.

В общей комнате оставалось место напротив сухощавого мужчины с деревянным коробом. На крышке у него лежала ложка, а в миске остывали щи: мужчина выбирал из рукава мелкие плоские семечки и складывал их на чистую тряпицу.

— Здесь свободно?

— Садитесь. Только локтем не смахните.

Я сел осторожно.

— Рассыпалось?

— Завязку мышь погрызла. Хорошо, в коробе заметил. В дороге ещё хуже было бы.

Он поднёс семечко к лампе, перевернул и положил отдельно.

— Огурцы?

— Они. А вы сеете?

— Ем в основном.

— Эти бы вы ещё попросили. Кожица тонкая, семя мелкое. Мои домашние другие уже солить не хотят.

— В столицу везёте?

— Брату. У него там земля под огородом. Велел отобрать, сам приехать не может. — Мужчина посмотрел на мою лепёшку. — Лук?

Я разломил одну и подвинул ему половину.

— Лук. Берите.

— Сейчас руки вытру.

Он собрал семена в тряпицу, тщательно свернул края и только тогда взял еду. Жевал медленно, придерживая ладонью крошки. Я попробовал щи. Капуста была кислая, хорошо упревшая, но в жидкость положили столько тмина, что другой вкус приходилось искать.

— Хозяйка любит, — заметил мой сосед.

— Тмин?

— Чтоб не жаловались, что пресно. В прошлый раз кто-то пожаловался. Я здесь третью ночь за лето.

— Можно было соль на стол поставить.

— Так стоит. А тмин у неё свой.

Он вытер миску хлебом и назвался Никифором. Спросил, куда еду я, услышал про академию и оглядел меч у моего бедра.

— Этим учиться будете?

— Для начала этим.

— У меня племянник на службе. Как приехал первый раз, всё дверь плечом закрывал. Я ему: у тебя руки заняты? Нет, говорит, так удобнее. Стол тоже плечом пододвинул. Ложку, правда, рукой держал.

Я засмеялся. Никифор спокойно доел лепёшку и сунул тряпицу с семенами в короб.

У другого конца стола тем временем считали тюки. Торговец в коричневом жилете загибал пальцы, а Митрий ел и кивал на каждый новый предмет. Товар должны были увезти его повозкой обратно от пристани; торговец хотел получить от него обещание дождаться даже в том случае, если судно опоздает до вечера.

— До вечера дождусь, — сказал Митрий. — На ночь останусь — лошади овёс ваш.

— Да придёт оно вовремя.

— Тогда и овса не надо.

— А дождь?

— От дождя она есть не перестаёт.

Торговец помолчал, потом согласился и попросил хозяина принести ещё хлеба. Подвинул блюдо к Митрию. Никифор устроил короб у себя между ногами и принялся рассказывать, как в столице огуречную рассаду по холодам закрывают плетёными колпаками. Я задержался за столом, хотя собирался только поесть. Про колпаки хотелось спросить подробнее.

Ночью в стену за моей кроватью трижды стукнули. Я приподнялся на локте.

— У вас воды нет? — спросили с той стороны.

Я нашёл кувшин, вышел в сени и отдал Никифору. Он стоял босиком, с пустой кружкой в руке.

— Спасибо. Забыл попросить.

— Оставьте у себя. Утром заберу.

За окном шёл дождь. Вернувшись, я убрал кирпич, закрыл створку и лёг на правый бок, подложив куртку под голову. Плечо после Сашиного урока всё ещё ныло. За стеной Никифор поставил кувшин, что-то уронил, тихо выругался и затих. Под этот шум я и заснул.

Утром дождь кончился, но колеи до переправы были полны воды. Митрий подвязал полы своего кафтана, чтобы не забрызгать, и пошёл у лошади. Я тоже слез. Над рукавом реки висел туман; за ним время от времени раздавался удар дерева о дерево.

Паром оказался широким низким плотом с бортами и откидным съездом. Поперёк воды тянулся канат. У берега стояли две повозки, ещё одну только что скатили на мокрый настил. Лошадь с неё вывели вперёд и привязали отдельно. Перевозчик с рыжей бородой прикладывал к колёсам деревянные упоры, а молодой работник подавал ему верёвку.

Никифор уже был здесь. Короб он нёс на груди, пропустив ремень через шею. Торговец в коричневом жилете стоял возле гружёной повозки и поправлял угол рогожи над тюками.

— Через рукав выйдем, там пристань? — спросил я Митрия.

Он указал кнутовищем на серую крышу за водой.

— За тем складом. По берегу пройти.

— Тогда можно мне первым сойти? Пока повозки выкатят, я уже место возьму.

Перевозчик выпрямился от колеса.

— С сундуком?

— Да.

— Сперва я к берегу встану. Потом скажу, кому сходить.

— Я только о порядке.

— И я о нём. Ставьте свою за этой, лошадь к переднему борту. Сундук снимете, у лавки оставите. Между колёсами проход нужен.

Митрий провёл повозку, помог мне снять сундук и занялся лошадью. Меч я надел через плечо на перевязи: в руках и без него хватало тяжести. Паромщик переставил мой сундук ближе к лавке, накинул на него верёвочную петлю и закрепил за стойку.

— Сидеть можете. Ног под колёса не суйте.

— Не собирался.

— Все не собираются.

Работник прошёл вдоль повозок, проверяя крепления. На нагруженной впереди лежали два ряда тюков, а поверх, ближе к правому краю, был привязан узкий деревянный ящик. Рогожа под ним намокла и натянулась на углу. Работник подёргал верёвку, позвал перевозчика. Тот потребовал дополнительный конец, и вдвоём они перетянули верхний груз.

Торговец подошёл ко мне.

— Вы тоже на столичное?

— В академию.

— Так нам вместе спешить. Вы с сундуком, я с товаром. Пока этих лошадей выведут, до вечера простоим.

Он показал на гружёную повозку.

— Мои тюки сняли бы первыми — и легче, и проход свободный. Я им с утра говорю.

— Сколько их у вас?

— На этой шесть. Ещё ящик чужой сверху. Вот его бы вообще отдельно везли.

Перевозчик поднял голову.

— Семён Ильич, вы мне перед отчалом каждый раз порядок новый предлагаете. Отойдите к лавке. Я вашу повозку поперёк воды уже вожу, теперь ещё на берег дайте привезти.

Торговец недовольно застегнул жилет и сел рядом со мной.

Паром отошёл. Под настилом зашуршала вода, берег начал медленно отступать. Я встал, чтобы увидеть пристань, но перевозчик махнул мне вниз, и я сел обратно. Никифор придерживал свой короб обеими руками. Мешочек семян в нём занимал меньше места, чем мой оселок, а тревожился он за них не меньше Семёна Ильича за шесть тюков.

На середине рукава туман истончился. Стало видно дорожное судно у длинного причала: тёмный борт, крыша над пассажирской частью, люди на берегу. Один нёс на плече мешок. Другой катил бочку, ловко придерживая её ладонью на спуске.

— Уже грузят, — сказал я.

— С утра грузят, — отозвался перевозчик. — Мы им тоже везём.

— А когда отойдут?

— Как закончат. Почта ещё с этой стороны.

Я посмотрел назад. У съезда стоял человек с кожаной сумой через плечо. Он зевал, прикрыв рот кулаком. С таким лицом при опоздании не стоят. Я отодвинулся на лавке и впервые перестал высматривать часы на чужих жилетах.

К дальнему берегу подходили наискось. Течение било в бок, канат вытянулся над водой так туго, что с него стряхивались капли. Перевозчик держал свой конец на обмотанной железом тумбе, понемногу выбирая слабину, и командовал работнику, которого звал Федькой.

— Нос придержи. Пока не крепи, ещё подойдём.

Федька стоял у правого борта рядом с передним колесом гружёной повозки. Он протянул багор к береговому брусу. Съезд ещё был поднят. До берега оставалось совсем немного; я видел, как вода находит щели между камнями под настилом причала.

Паром качнуло. Наверху повозки сухо щёлкнуло дерево.

Ящик осел одним углом. Треснула дощечка ящичного дна; ящик завалился вбок, верхняя верёвка съехала с мокрой рогожи. Груз навалился вправо, повозка накренилась, и упор под ближним колесом с визгом скользнул по доскам.

— От борта! — крикнул перевозчик.

Федька повернул голову. Колесо уже пошло наискось.

Он бросил багор, схватился за верх борта и попытался подтянуть ноги. Край повозки ударил его по бедру. Работник закричал и повис на руках; голенище прижало к бортовой стойке, а край колеса наехал на носок сапога.

Я вскочил, подхватил повозку за бок и толкнул от него.

Не сдвинул ни на палец.

Семён Ильич навалился рядом. Колесо скрипнуло, но повозка продолжала давить на работника. Его лицо оказалось совсем близко от моего, рот открытый, на подбородке капли. Он пытался что-то сказать и только втягивал воздух.

— Назад не тяните его! — рявкнул перевозчик. — Ногу сломаете. От колеса отойдите, оба! Княжич, брус под лавкой видишь?

Я отпустил борт повозки.

— Вижу.

— Неси сюда. Длинный! Никифор, колодки бери!

Паромщик назвал Никифора по имени; тот уже пригнулся у лавки. Я ухватил длинный окованный брус и вытащил его на проход. За спиной заржала лошадь. Митрий держал её под уздцы, закрывая головой и плечом вид на зажатого человека. У дальнего конца парома пассажиры прижимались к лавке, оставляя свободной середину.

— Под колесо? — спросил я.

— Под раму. Вон железная скоба. Короткий конец туда. Только сначала тюк уберите, вам давить некуда.

Один из нижних тюков вывалился из повозки и лёг между мной и стойкой. Чтобы завести рычаг, его надо было оттащить; с другой стороны мешали колесо и Федькина нога. Я нагнулся к обвязке.

Семён Ильич поймал меня за рукав.

— Туда нельзя. Там вода.

— Мне сюда брус опускать. Иначе не приподнимем.

— На лавку его. Давай вдвоём на лавку.

Мы потянули. Тюк сдвинулся, упёрся верхним краем в борт повозки и застрял. Для разворота места не было. Федька вскрикнул снова, уже тише.

— В воду! — крикнул перевозчик. — Петлю за стойку, и в воду! Потом достанем!

— Сукно там! — Семён Ильич схватился за верёвку. — Кто мне его потом возьмёт?

Я разогнул пальцы: ладонь свело от тяжести.

— Нога у него зажата. Видите? Поднять надо сейчас. Помогайте перевалить.

Торговец посмотрел на Федьку. Тот обеими руками держался за стойку, а лоб прижимал к своему запястью.

— Конец не пускай, — сказал Семён Ильич.

Он сам обвёл обвязочную верёвку вокруг стойки. Мы поставили тюк на ребро, толкнули к борту и перевалили наружу. Вода ударила мне в грудь. Рогожа на миг раздулась, потом намокла, и тюк опустился ниже. Верёвка натянулась; торговец прижал её к стойке и отвернулся, пропуская меня.

Я завёл брус коротким концом под раму. Никифор подложил под него толстую колодку. Рычаг лёг косо, железный наконечник скользнул по мокрому дереву.

— Глубже! — сказал перевозчик. — В скобу упрись. Не на край!

Я протолкнул брус дальше. Теперь наконечник упёрся в железо.

— Дави. Понемногу. Никифор, как подастся, второй упор под колесо. Руки не клади, за конец держи!

Я встал лицом к повозке, обеими руками нажал на брус. Сначала ничего не произошло. Опустил плечи, согнул колени, перенёс на рычаг тяжесть тела. Под ногами хлюпнула вода. Рама приподнялась, совсем чуть-чуть, но Федька выдохнул и оторвал лоб от руки.

— Пошло! — сказал Никифор.

Он подвинул колодку носком сапога. Дерево стукнуло о железную шину.

— Ещё малость.

Я нажал сильнее. Левое плечо пронзило болью. Пришлось перехватить брус ближе к себе, чтобы не держать его на вытянутых руках.

— Так хватит? — спросил я сквозь зубы.

— Держи пока!

Никифор присел, заглядывая под колесо. Семён Ильич опустился рядом с Федькой, подхватил его под мышку. Человек с почтовой сумой снял её, передал женщине на лавке и пролез с другой стороны работника.

Перевозчик стоял у тумбы, удерживая канат. Его рукава взмокли до локтей. С берега ему бросили ещё верёвку; он поймал её свободной рукой, накинул на крепление, но закрепить до конца не успел.

Паром дёрнуло течением.

Рычаг толкнулся мне навстречу. Я потянулся за ним всем корпусом, правая подошва поползла, и на мгновение стало страшно до пустоты в животе: сейчас упаду, брус вылетит, колесо опять прижмёт ногу.

Я переставил заднюю ступню ближе, не сводя ноги вместе. Подошва встала поперёк шва между досками. Согнул колени и прижал брус к себе. Рычаг подался вверх ещё немного, но из рук я его не выпустил.

— Стой так! — крикнул Никифор.

Он загнал второй упор под колесо, ударил по торцу первым. Стукнул ещё раз. Колодка вошла плотно, до тёмной полосы на дереве.

— Теперь тяни!

Семён Ильич и почтарь подняли Федьку. Тот дёрнул свободной ногой, вцепился торговцу в плечо. Зажатый сапог не выходил.

— За голенище держит! — сказал почтарь.

— Нож у кого?

Я не мог отпустить рычаг. Никифор достал свой, раскрыл, сунул Семёну Ильичу рукоятью вперёд. Тот надрезал кожу там, где её прихватило к стойке, потянул ещё раз, и Федька вывалился из тесноты на мокрые доски. Почтарь подхватил ему голову. Они оттащили его к лавке, подальше от повозки.

— Убрали? — спросил я.

Голоса своего я почти не узнал.

— Убрали, — ответил Никифор. — Не бросай. Отпускай медленно.

Я выпрямился понемногу. Вес лёг на колодки; брус ослаб у меня в руках. Никифор придержал его, пока я вытаскивал наконечник. Потом мы положили рычаг на настил, и я остался стоять над ним, не понимая, куда деть пальцы. Они всё ещё были согнуты.

Перевозчик закрепил береговую верёвку. С причала подцепили багром наш край, паром подтянули к брусьям и удержали. Удар о берег вышел мягким. От этого мягкого толчка у меня задрожали колени сильнее, чем от прежнего рывка.

— Все на месте? — спросил паромщик.

Митрий ответил от лошадей. Женщина у лавки подняла почтовую суму. Никифор оглядел людей и показал на Федьку.

— Ему плохо.

— Сейчас сойдут с носилками. Раньше никто не лезет.

Перевозчик сам проверил колодки, добавил верёвку на повозку и только после этого разрешил опустить съезд. На берегу уже стояли двое с носилками и мужчина в расстёгнутой серой куртке. Он сошёл на паром, присел у Федьки и спросил его имя.

Я хотел подойти. Никифор придержал меня за локоть.

— Дай фельдшеру место.

Я отступил. Федька отвечал коротко, с остановками. Фельдшер разрезал остаток голенища, ощупал ногу, велел принести две дощечки. Семён Ильич поднялся за ними сразу. На коричневом жилете остались отпечатки мокрых пальцев.

Свою куртку я расстегнул только теперь. Воды за ворот налило достаточно; рубаха прилипла к груди. Пакет документов лежал во внутреннем кармане. Я потрогал его через ткань, но доставать не стал: руки были грязные.

Пострадавшего перенесли на носилки. Когда их поднимали, Федька схватил фельдшера за рукав.

— Сапог там…

— Подберут.

Никифор молча достал из-за колеса разрезанный сапог и отнёс к носилкам. Федька проводил его глазами и отпустил рукав. Люди с пристани понесли его к складскому дому; фельдшер шёл сбоку, держа ладонь на краю носилок.

Перевозчик посмотрел им вслед, вытер лицо рукавом и повернулся к повозке.

— Вот теперь разгружать. Сверху ящик. Семён Ильич, за тот край возьмитесь. Твою лошадь, Митрий, придержат, иди сюда.

Я тоже шагнул к ним.

— Ты свой сундук сперва подними, — сказал Никифор.

Сундук лежал у борта на боку. Верёвка не дала ему уплыть, но при крене его протащило через залитый водой край настила. Нижний угол ещё стоял в луже. Из-под крышки тянулась мокрая полоска полотна.

Я сел перед ним на корточки, вытащил ключ. Дважды не попал в замок.

— Дай, — сказал Никифор.

Он открыл, придержал крышку. Рубахи с одной стороны потемнели насквозь; в углу между досками поблёскивала вода. Я вытащил верхний свёрток с лепёшками. Наружное полотно намокло, две крайние лепёшки размякли и переломились, остальные лежали сухо.

Никифор подал мне пустой мешок из сундука.

— Мокрое отдельно. На судне разложишь.

Я вынул бельё. Аникей складывал его так аккуратно, что даже сейчас рукава лежали внутрь, один на другом. Вода стекала с нижней рубахи на сапог. Я расправил её, скрутил и выжал над бортом. Потом следующую. Ветер был холодный, и мокрые пальцы быстро перестали слушаться.

— Эту держи, — сказал я Никифору.

Мы взяли рубаху за разные концы и выкрутили. Струя брызнула в воду.

— Только шов не порви, — предупредил он.

— Вижу.

Вторую выжимали бережнее. Никифор развесил обе у себя на локте, пока я сливал воду из сундука. Дно пришлось протереть оставшимся сухим углом полотна. Вещи туда сразу возвращать было нельзя; я оставил крышку открытой и наконец вымыл руки из ковша, который принесли с пристани.

Промасленный пакет снаружи был мокрый. Шнур разбух и не поддавался. Я поддел узел ногтем, развязал, отогнул первый край, второй. Между дощечками лежало сухое приглашение. Под ним — дорожный лист и Софьины вопросы. Чернила у слова «добавка» не расплылись.

Я перевернул листок, проверил оборот. Сухо.

— Целы? — спросил Никифор.

— Целы.

Я завернул бумаги обратно и спрятал под куртку. В письме домой надо было отдельно сказать Аникею про полотно. Мать всё равно покажет ему эти строки.

Семён Ильич с двумя пристанскими тем временем вытаскивал свой тюк. Его подтянули на верёвке к съезду, поддели снизу багром и вчетвером втащили на доски. Из рогожи текло. Торговец присел, надрезал угол обвязки, раздвинул мокрые края и просунул ладонь внутрь. Вынул, посмотрел на пальцы.

Я подошёл и взялся за конец тюка.

— Куда нести?

— Под навес. Раскрывать надо.

— На счёт три?

— Погоди, ещё человека. Ты и так одной рукой берёшь.

Он позвал грузчика. Втроём мы дотащили тюк до навеса. Там Семён Ильич разрезал остальную обвязку. Верхний слой сукна был тёмный от воды; он развернул его, добрался до сухого и выдохнул через нос.

— Кромку повело, — сказал он. — Распорю да просушу. Может, часть сойдёт.

— Жаль.

Он потрогал мокрое сукно двумя пальцами.

— Жаль. Ты сундук-то забери. Я здесь останусь, с перевозчиком счёт составлять. На мою повозку пусть больше ничего сверху не кладут.

Я кивнул и хотел идти, но он придержал меня за куртку.

— Рука у тебя цела?

Я согнул левый локоть, поднял руку до плеча.

— Синяк старый. Сегодня добавил.

— Ну, побереги. Тюк я уж без тебя расправлю.

У парома Митрий ждал меня с закрытым сундуком. Мокрый мешок стоял рядом. Никифор успел расстелить под крышкой кусок сухой рогожи, чтобы остатки воды не добрались до спасённых лепёшек.

— Докуда тебя проводить? — спросил Митрий.

— До судна. Если не ушло.

— Да вот же стоит.

Судно действительно стояло. Я видел его всё это время и всё равно торопился. По трапу несли мешки; человек наверху отмечал каждый мелом на доске. Почтарь, опять с сумой через плечо, разговаривал с ним и показывал в нашу сторону.

Никифор подхватил одну ручку сундука.

— С этой стороны берись, правой. Митрий, мешок возьми.

— Короб твой?

— На мне висит. Пошли.

Мы прошли вдоль берега. На середине пути пришлось остановиться, пропуская тележку с бочонками. Я уже набрал воздуха, чтобы попросить поторопиться, но посмотрел на красную шею грузчика и отступил ещё на шаг. Тележка прошла. Никифор снова взялся за ручку.

У трапа человек с мелом спросил, до столицы ли я, взял плату и указал на проход под крышей.

— Сундук под лавку. Мешок при себе. Кипяток после отхода, огня самим не разводить.

— А место?

— У окна свободно. Только не ложись головой к корме, люди ходить будут.

Митрий посмотрел на меня и расплылся в улыбке.

Внутри пахло досками, мокрой шерстью и чьим-то яблоком. Сундук под лавку не влез на толщину ладони. Мы повертели его, подвинули вдоль прохода, попробовали под соседней — там мешала поперечина. Наконец судовой работник показал место у переборки и дал верёвку закрепить ручку.

— Я же говорил, как поместится, — заметил Митрий.

— Ты говорил, что под лавками не лазал.

— Теперь полазал.

Я расплатился с ним за дорогу, как было условлено, и попросил передать дома, что на судно сел.

— Мокрый, но сел, — сказал он.

— Про мокрого не начинай первым.

— Сначала что живой. Потом что мокрый.

— Лучше сначала что сел.

Митрий засмеялся, пожал мне правую руку и пошёл обратно за попутным грузом. У выхода оглянулся, проверяя, устроился ли я, затем скрылся за тюками на причале.

Я сел рядом с Никифором. Он снял короб и поставил на колени. Пока мы таскали сундук, ремень оставил у него на шее красную полосу.

— Давай сюда, — сказал я. — Подержу.

— На сухое только поставь.

Я постелил куртку сухой подкладкой вверх и принял короб. Никифор расстегнул ворот, потёр шею.

Судно отошло не сразу. Сначала донесли оставшиеся мешки, потом сошёл человек с меловой доской, затем на причал вернули пустую тележку. Я сидел и следил за этим порядком. У парома перевозчик разговаривал с Семёном Ильичом; между ними на бочке лежал лист бумаги. Повозки уже стояли на берегу. Возле складского дома человек в серой куртке разговаривал с носильщиком.

Трап убрали. Между бортом и причалом появилась полоска воды, медленно расширилась. Никифор забрал короб и придвинулся к окну. Я тоже наклонился вперёд. На берегу Митрий поднял шляпу.

Я помахал ему и сел как следует. Мы ехали.

К вечеру удалось подсушить куртку и рукава той рубахи, что была на мне. Бельё из сундука оставалось сырым. Я повесил одну рубаху на верёвку у переборки, но проходившая женщина задела её лицом и так посмотрела на меня, что я снял её без спора.

Никифор посоветовал разложить на ночь под собой. Я потрогал холодную ткань и спросил, сам ли он так сушил.

— Нет, — признался он. — Мне советовали.

— Оставим для человека, который пробовал.

Мы выпили кипятку из жестяных кружек, доели по лепёшке. Никифор сравнил нынешнюю со вчерашней и решил, что на постоялом дворе была мягче. Я объяснил, как разогреть на сухой сковороде под крышкой, если слегка сбрызнуть водой, а потом сам замолчал: сковороды у нас тоже не было.

— Брату скажу, — пообещал он. — У него есть.

После еды я протёр клинок сухой тряпицей. В ножны вода почти не попала; у устья оставалась влага, и я оставил меч снаружи, вдоль стены, пока сидел рядом. Потянуло с реки. Никифор уступил мне место подальше от окна, сам устроился в своей толстой поддёвке и вскоре заснул, придерживая короб даже во сне.

Я сидел ещё немного, положив руки на колени. На левой ладони краснела полоса от бруса. Пальцы уже разгибались свободно. В тот миг на пароме я подшагнул, успел перенести тяжесть и остался стоять. Без Сашиной руки на локте. Хотелось ему показать — встать напротив, повторить движение, сказать: вот тут пригодилось.

Вместо этого я подвёл ступню под лавку, осторожно, чтобы не задеть соседа, и вытянул уставшие ноги. Потом убрал меч в ножны, лёг головой к носу и накрылся курткой.

Дом я больше не слушал. У окна негромко похрапывал Никифор, за переборкой разговаривали двое, вода шуршала совсем рядом. Судно шло ровно, и меня наконец перестало качать во сне обратно на паром.

Утром Никифор разбудил меня, постучав пальцем по лавке.

— Вставайте, княжич. Смотрите, сколько крыш.

За окном тянулись склады. Между ними открывались улицы, по которым шли люди с корзинами, катили бочки, вели лошадей. Дальше поднимались дома повыше, башни, зелёная кровля с золотым остриём. Я сел и прижался ближе к окну. Пока спал, мы вошли в столицу.

На одной пристани поднимали здоровенный котёл. Он висел над берегом, медленно поворачиваясь на верёвках; двое внизу тянули за оттяжки, третий показывал им, куда опускать. Я следил, пока котёл не встал на телегу. В таком можно было сварить обед на весь наш двор и ещё оставить добавки.

— Вам на какой остров? — спросил Никифор.

— На Стожаров.

Он окликнул судового работника. Тот выглянул в окно, показал вперёд, за крыши, и объяснил, у какой пристани мы сойдём и где стоят извозчики.

Я вытащил из-под лавки мокрый мешок, проверил узел на сундуке. До академии оставалось добраться по городу. За окном проплыл первый мост, под ним отозвались голоса с палубы, и я нагнулся, чтобы увидеть, как далеко он уходит к другому берегу.

Глава 3. Река

Дворец я узнал сразу и сразу же ошибся.

Он стоял на правом берегу, белый, в три ряда окон, с колоннами по всему фасаду и башенкой над серединой. Перед ним теснились барки. Я вытянул шею, отыскивая ворота: если это Стожаров остров, где-то рядом должны быть мост и пристань.

— Приехали? — спросил Никифор.

— Похоже.

Судовой работник, который вчера объяснял нам, где сходить, нёс мимо свёрнутый канат. Он глянул в окно и хмыкнул.

— Это амбары. Мучные. Академия дальше, за мостом. Тёмная такая, крыша зелёная.

— Амбары с колоннами?

— Купцы строили. Им можно.

Я посмотрел ещё раз. Из окна второго этажа торчала балка с блоком, по верёвке поднимался мешок, а над ним висело белое облако. Человек в дверях принимал мешки крюком, подтягивал к себе и передавал кому-то внутрь. Мучная пыль сыпалась с него на барку, на воду и на людей внизу; никто её не отряхивал. За то время, пока мы проходили мимо, наверх ушло шесть мешков. Я считал.

Дворец с зелёной крышей показался позже, когда судно повернуло к причалу. Он был старше и ниже амбаров, тёмного камня, с длинной галереей вдоль воды, и стоял на острове. К берегу от него вёл деревянный мост, горбатый посередине. По мосту шли люди с корзинами. Лошадей на нём я не увидел ни одной.

— Вон твоё, — сказал Никифор.

— Вижу.

— Крыша хорошая.

Больше он про дворец ничего не сказал: судно подходило к причалу, и надо было держать короб.

На причале кричали все разом. Грузчики, извозчики, женщина с корзиной пирогов, мальчишка, который брался донести что угодно куда угодно. Сундук мы с Никифором несли вдвоём, мешок с сырыми рубахами висел у меня на плече, и в толчее всё это тянуло то вправо, то влево. Дома в такой давке я знал бы, не оборачиваясь, где мать и где Софья. Здесь за спиной был Никифор, и знал я об этом только потому, что он держал вторую ручку.

Его брат ждал у столба с тачкой. Такой же сухощавый, только борода короче. Они обнялись над коробом, не выпуская его из рук, потом брат заглянул внутрь.

— Довёз?

— Мышь завязку поела. Семена целы.

— Колпаки я сплёл. Восемь.

— Мало.

— Восемь, говорю, а не два.

Никифор повернулся ко мне.

— Тебе на остров. Лошадные туда не ездят, там мост. Вон те, с лямками, — тяговые. Они возят.

Он показал на край площади. Там стояли в ряд двухколёсные тележки, а при них люди без лошадей, с широкими ремнями через грудь. Один дремал, сидя на своей оглобле.

— Спасибо, — сказал я. — За всё.

— Про сковороду брату скажу.

— Скажи. Сбрызнуть чуть-чуть и под крышку.

Брат посмотрел на меня, потом на Никифора.

— Какую сковороду?

— Дома расскажу.

Они покатили тачку в гору. Никифор шёл сбоку и придерживал короб рукой, хотя тот стоял ровно. Я постоял, глядя им вслед, потом взялся за ручку и потащил сундук к тележкам.

Дремавший открыл глаза раньше, чем я подошёл.

— На остров?

— На Стожаров.

— Полтина.

Дома за полтину нанимали подводу на день. Я оглянулся на извозчиков с лошадьми: те стояли у другого края площади и на меня не смотрели.

— А они?

— Они через мост не пойдут. Лошадь на настил не пускают, доски старые. Можно вкруговую, тремя мостами, за гривенник. Часа два.

— А ты за сколько?

— Пока не пообедаю.

Я не понял, но спорить не стал: медь в кошельке на это и была отложена. Он поднялся, взял мой сундук за обе ручки и поставил на тележку, к передку. Мешок бросил следом. Потом оглядел меня.

— Садись на сундук. Ноги на оглоблю не ставь.

— Я пешком.

— Мне что пять пудов везти, что семь. Садись.

Звали его Ерофей. Он надел лямку, продел концы в кольца на оглоблях и постоял, положив ладони на дерево. Тележка подалась к нему. Колёса повернулись на четверть оборота, как переступает лошадь, только лошади не было. Ерофей выдохнул и пошёл.

Тележка катилась ровно, без рывков. На подъёме к мосту он наклонился вперёд, ремень врезался ему в плечи, и я привстал, чтобы слезть.

— Сиди.

— Тяжело же.

— Тяжело. Сиди.

Пропуская встречную тачку, он остановился посреди подъёма. Тележка встала вместе с ним и назад не покатилась. Упора под колесо он не подкладывал, я нарочно смотрел. Тачка прошла, Ерофей шагнул, и колёса тронулись за ним.

— Это как? — спросил я.

— Тяга.

— Дар?

— А то что. Лошадь я, что ли.

— Давно возишь?

— С мальчишек. Отец возил, я вожу.

Больше он на подъёме не разговаривал: дыхания не хватало. Дар даром, а в гору его вело собственное тело, и тёмная от пота рубаха на спине это подтверждала.

С моста город открылся весь, сколько его влезало в глаза. Крыши, трубы, вода между ними и снова крыши. Дымов над ним стояло больше, чем труб во всём нашем уезде, и каждый дым означал печь, а при печи кого-то, кто в эту минуту что-нибудь варил. От этой мысли мне захотелось есть.

Дождь пришёл с реки, пока мы спускались. Сначала по воде побежала рябь, потом крупные капли застучали по сундуку. Ерофей, не останавливаясь, вытянул из-под тележки клеёнку и бросил мне через плечо.

— На сундук. Сам как хочешь.

Я накрыл сундук и придавил края коленями. Куртка промокла на плечах за минуту, вода потекла за ворот. Свёрток с бумагами упирался в рёбра; я прижал его локтем. Аникей заворачивал на совесть, но проверять это под дождём не хотелось.

Ерофей свернул под навес у длинного дома. Там уже стояли трое, и пахло горячим маслом.

Торговка под навесом жарила на большой сковороде тёмные бруски. Переворачивала по одному, лопаткой, и каждый ложился на другой бок с шипением. Готовые складывала в корзину под сукно; из-под сукна шёл пар.

— Гречневики, — сказал Ерофей. — Четыре мне, седоку сколько скажет.

— Два, — сказал я.

— Один пробуют. Два берут, когда попробовали.

— Тогда один.

Она подцепила лопаткой брусок, положила на кусок серой бумаги, плеснула сверху масла из бутылки, заткнутой пером, и посолила из горсти. Брусок был горячий, снаружи поджарен до хруста, внутри мягкий, серый, с гречневым духом. Каша, только застывшая и обжаренная. Я откусил, обжёгся и откусил ещё.

— Как застывает? — спросил я.

— В корытце. С вечера сварю круто, утром режу.

— Крутая — это сколько воды на крупу?

Она посмотрела на меня так, как мать смотрела на Софью, когда та лезла пальцем в тесто.

— Сколько надо. Второй будешь?

— Буду.

Ерофей съел свои четыре, пока я ел два. Ел он молча, быстро, глядя на дождь, и когда доел, потянулся за пятым. Торговка подала без слов. «Пока не пообедаю» относилось, выходит, не ко мне.

— Тяговые едят за троих, — сказал он, поймав мой взгляд. — Иначе не тянет.

— Это тоже в полтину?

— Это в полтину.

Я расплатился за всё сразу.

— С мёдом есть, — сказала торговка. — Дороже.

— Не сегодня.

— Значит, завтра.

С мёдом я не взял, но запомнил: Софье про сладкое без праздника. Потом вспомнил, что до академии ещё не доехал, и лоток под навесом не считается. Придётся искать сладкое там.

Дождь кончился так же быстро, как начался. Ерофей отряхнул клеёнку, а я сел на сундук мокрым. Сушиться было негде.

— Тебе туда учиться? — спросил он, когда мы тронулись.

— Учиться.

— Тяговых там не учат.

— А кого?

— Кто с даром и при роде. Или кого казна прислала.

— Я при роде.

— Оно и видно, — сказал Ерофей, покосившись на мой сундук.

Мост на остров оказался круче, чем выглядел с воды. Настил из старых широких досок, местами в заплатах, перила отполированы ладонями. Ерофей взял разгон снизу, на горбу перешёл на шаг, и я уже не пытался слезть. Сверху были видны обе стороны острова: причал с лодками слева, длинная галерея вдоль воды справа, а над ними тёмная стена дворца с зелёной крышей. Крыша вблизи была в пятнах, будто её чинили в разные годы.

У ворот Ерофей снял лямку.

— Дальше сам. На двор нам нельзя.

— Кому нам?

— Возчикам. Двор ихний.

— А обратно как?

— Обратно у моста спросишь Ерофея. Меня тут все знают.

Он снял сундук, поставил у ворот, сверху положил мешок и пошёл назад через мост, ведя за собой пустую тележку. Пустая она катилась за ним точно так же, как полная.

Сторож у ворот сидел в будке и вышел из неё только после того, как я постучал в косяк. Он взял приглашение, посмотрел на печать, потом на меня.

— Ладомирский. С Брода?

— С Брода.

— Отбор завтра?

— Завтра. Успели. Приёмные — правое крыло, второй этаж, к кастеляну. Носильщиков у нас нет.

— Я и не просил.

— Все не просят. Потом стоят.

Двор за воротами был мощёный, широкий, в два раза больше нашего двора вместе с конюшней. Посередине стоял колодец под крышей, справа и слева тянулись галереи на столбах, а напротив ворот поднималось крыльцо с широкими ступенями. У колодца толпились люди в одинаковых серых куртках, и шумели они так, будто там продавали лошадь.

Я закинул мешок на плечо, взял сундук за ручку и пошёл вдоль правой галереи. На третьем шаге левое плечо напомнило о Сашином уроке; пришлось перехватить сундук правой, а мешок перевесить.

Толпа раздалась.

Из неё спиной вперёд вылетел рыжий парень, проехал по мокрым камням и остановился в двух шагах от моего сундука. С его кулаков сыпались искры. Настоящие, жёлтые, как с точила, и гасли на мокрых камнях с шипением. Он вскочил, оттолкнувшись от сундука, будто это был подходящий камень, и бросился обратно.

Навстречу ему из толпы шагнул широкий, чернявый, с закатанными рукавами. Руки у него от локтя до пальцев были серые, в трещинах, как кора на старой берёзе. Рыжий ударил, искры брызнули веером; чернявый принял удар на предплечье, и по двору прошёл стук, как от палки по бревну.

Я поставил сундук между собой и ними и огляделся. Мальчишка лет пятнадцати с узлом за спиной стоял справа от меня и смотрел, открыв рот. Рыжий отлетел снова, теперь в его сторону; я поймал мальчишку за ворот и дёрнул к себе.

— Пусти!

— Сейчас.

Рыжий проехал по камням там, где только что стояли его ноги. Мальчишка притих; я отпустил ворот, но он так и остался стоять за моим плечом.

— Стой где стоишь! — крикнули мне.

Кадет с красной повязкой на рукаве, потный, злой, держал пустое ведро и, судя по луже под ногами дерущихся, только что вылил его без всякой пользы.

— Я и стою.

— Сундук держи. Затопчут.

Я держал. Драться со мной никто не собирался; на меня здесь вообще не смотрели, и это, пожалуй, было к лучшему.

Рыжий тянулся за каждым ударом. Вытягивался, как я в день отъезда между жердями, и всякий раз чернявый ловил его на этом: подставлял серое предплечье и толкал плечом. Один раз рыжий не удержал ног и упал бы, если бы не наскочил на мой сундук. Сундук, судя по всему, был самым устойчивым предметом на этом дворе.

— Ярцев! — крикнули от крыльца.

Рыжий оглянулся на крик, чернявый нет. Он шагнул, поднял серую руку, и тут с галереи заговорила женщина.

Она не кричала. Голос был ровный, чуть глуховатый, такой, каким читают вслух список.

— Шемякин, руку опусти. Пахомов, ты тоже. Я здесь стою, и пока я говорю, вы оба мальчики с кулаками, ничего больше. Шемякин, посмотри на свои руки. Посмотрел? Вот так они выглядят у всех.

Искры погасли. Не потухли понемногу, их просто не стало, на середине замаха, и кулак рыжего пришёлся чернявому в предплечье. Обычный кулак в обычную руку: серая кора сошла с кожи, пока я моргал, и чернявый вскрикнул, схватившись за локоть. Так кричат, когда ждали дерева, а получили по живому.

Вокруг засмеялись.

— Смешно, — сказала женщина тем же голосом. — Пахомов, больно? Хорошо, что больно. Без коры ты вот такой и есть. Запомни. Шемякин, не отходи, я ещё говорю. Все, кто у колодца, три шага назад. С сундуком, стойте, где стоите, вы мне не мешаете.

Я стоял.

Она была немолода, худа, в тёмном платье с белым воротником, и держалась за перила галереи обеими руками. Говорила без остановки. Ни одного длинного слова, ни одной паузы: назвала имена, велела отойти, велела подойти, спросила у Пахомова, где его куртка, и не дала ответить. Один раз голос у неё дрогнул, она перевела дыхание, и на костяшках рыжего мигнула искра. Одна. И погасла на следующем её слове.

Что при этом делалось со мной, я сказать не мог: слушать мне здесь было некого.

По двору от крыльца шёл высокий кадет в такой же серой куртке, только с белым шнуром на плече. Он не бежал. Подошёл, взял рыжего за ворот, чернявого за плечо и развёл их на длину своих рук. Оба дались без спора.

— Всеволод, — сказала женщина. — Ты старшина. Где ты был четверть часа назад?

— На причале, Аграфена Тихоновна.

— На причале. Забери обоих к Луке Фомичу. Телеги мыть, до темноты. Без искр и без коры, руками. Скажи, что я велела. Шемякин, не оглядывайся, я на тебя уже насмотрелась. Пахомов, локоть не три, до отбоя заживёт.

Высокий повёл их к воротам. Она всё говорила, ровно, без выражения.

— Дежурный, ведро подними. Зря вылил, вода не казённая, её носить надо. Кто у колодца стоит, тому сейчас положено быть на причале, я всех вижу. Пахомов, я сказала, локоть не три.

Шагов через двадцать чернявый всё-таки потёр локоть, и я увидел, как по его предплечью снова пошло серое, от кисти вверх, будто кора нарастала. Он тряхнул рукой, и серое сошло само.

Тогда она замолчала. Отпустила перила, откашлялась, взяла у подбежавшего кадета ковш, отпила и ушла в дверь на галерее, не оглянувшись.

Мальчишка с узлом вышел из-за моего плеча и посмотрел на меня так, будто это я на него налетел.

Кадет с повязкой поднял своё ведро.

— Живой?

— Живой. Кто это была?

— Аграфена Тихоновна. Тишина у неё: пока говорит и её слышно, ни у кого ничего не работает. Ни искры, ни кора. У ворот уже не слышно, там можно.

— И у меня бы не работало?

— А ты что умеешь?

— Пока не знаю.

— Ну и у тебя, — сказал он. — Завтра узнаешь.

— Из-за чего дрались?

— Из-за места за столом. Шемякин на верхний сел, а его не звали.

Дома места за столом распределяла Софья, и спорить с ней никому не приходило в голову. Я не нашёл, что на это ответить, и спросил, где кастелян.

— Правое крыло. И галереей иди, через двор с сундуками не ходят.

Кастелян сидел в комнате со стеллажами, на которых лежали одеяла, стопками, по десять в каждой. Он взял моё приглашение, раскрыл книгу и обмакнул перо.

— Имя, отчество.

— Михаил Романович.

— Ладомирский, с Брода. Год рождения?

Я назвал. Он записал и повернул книгу ко мне, чтобы я расписался. Левой рукой я мазнул по свежей строке; он вздохнул и присыпал песком.

— Клинок в сундук, — сказал он. — До распределения при себе не носят. На отборе дадут учебное.

— А после?

— После как распределят.

Я снял перевязь. Меч лёг в сундук, на полотно с лепёшками; я закрыл крышку и повернул ключ. Кастелян выдал одеяло, серое, тонкое, и показал на потолок.

— Приёмный наверху. Койки свободные, какие есть. Ужин в шесть, да вас в списке всё равно нет. С утра поставлю.

— А сегодня?

— Сегодня вы ещё едете.

Лестница была каменная, стёртая посередине, и сундук я поднимал по ней ступенька за ступенькой: поставил, перешагнул, подтянул. Мешок и одеяло съезжали с плеча. Я одолел половину, когда навстречу стал спускаться парень с полотенцем через плечо. Высокий, широкий в плечах, с большими руками; куртки на нём не было, рубаха выпущена поверх штанов.

— Дай.

Он не спрашивал. Подхватил сундук, крутнул, поставил себе на плечо и выдохнул длинно, как выдыхают, прежде чем поднять. Только он уже поднял. Сундук сидел у него на плече, как узел с сеном.

— В приёмный?

— В приёмный.

Он пошёл наверх, не оглядываясь, я за ним, с мешком и одеялом. В длинной побелённой комнате стояли два ряда коек, по шесть в каждом; на половине лежали чьи-то вещи. В углу белела холодная печь. Окна выходили на реку. Парень донёс сундук до крайней койки у окна, опустил на пол и придвинул ногой к стене. На койке лежали тощий тюфяк и подушка, набитая сеном; сено кололось сквозь наволочку.

— Тут сухо. У двери дует.

— Спасибо.

— Угу.

Он сел на соседнюю койку, взял с неё доску с листом бумаги, положил на колени и продолжил писать, будто и не вставал. Чернильница стояла на подоконнике, перо он вытирал о край доски.

Я развязал мешок. Рубахи, сложенные ещё Аникеем, лежали рукавами внутрь и всё ещё были сырые. От них пахло рекой. Я вытащил верхнюю, встряхнул; она была холодная и тяжёлая, как в тот вечер на судне. Сушить их предстояло здесь, на чём придётся. Я снял с сундука судовую верёвку, которую никто не спросил обратно, привязал один конец к спинке койки, другой к оконной задвижке, и повесил первую рубаху. Она сразу провисла до пола.

— Задвижку сорвёшь, — сказал сосед, не поднимая головы.

— Выдержит.

— Она тут одна на всех.

Я перевязал верёвку ниже, за крюк для ставни. Сосед писал. Потом перестал.

Он сидел, опустив голову, и перо у него в пальцах не двигалось. Потом он вытер лицо запястьем, коротко, как вытирают пот, и снова взялся за перо. На лист упала капля, и чернила под ней расплылись. Он тихо выругался и промокнул пятно рукавом, отчего стало только хуже.

Я подсел на край своей койки.

— Клякса?

— Угу.

— Перепиши на чистый. Этот оставь черновиком.

— Второго листа нет.

— У меня есть.

Я вынул из пакета лист, который вёз для письма матери, и положил рядом с ним на койку. Он не взял. Тогда я сказал то, что говорил многим людям с письмом в руках, и говорил хорошо:

— Давай по порядку. Сначала, что доехал и здоров. Потом про деньги. Потом, чего просишь. Три вещи, дома прочтут и запомнят. Хочешь, набросаю, а ты перепишешь своей рукой.

И потянулся к доске.

Он накрыл лист ладонью.

— Не надо.

— Я не читаю. Я про порядок.

— Не надо порядка.

— Так же проще. Ему проще.

— Это отцу.

Он сказал это так, будто дальше объяснять было нечего. Потом всё-таки объяснил, глядя не на меня, а на свою ладонь поверх листа:

— Он читает по складам. Мать ему вслух читает. Если чужими словами, они услышат сразу.

— Тогда хоть...

— Ты кто вообще?

— Ладомирский. Михаил.

— Княжич?

— Княжич.

— Всё равно не дам.

Я сел обратно. Руки у меня чесались. Я знал, как это письмо надо составить, чтобы человек за много вёрст отсюда прочёл его без запинки, и сидел на койке, сложив на коленях эти самые руки.

— Ладно, — сказал я.

— Ты не обижайся.

— Не обижаюсь.

— Я сам.

— Сам так сам. Лист возьми. Без порядка.

Он помолчал, потом взял лист и положил под доску.

— Спасибо.

Я вернулся к верёвке. Вторую рубаху повесил рядом с первой, третью пришлось пристроить на спинку койки. Верёвка провисла, крюк скрипнул, но выдержал. Мокрая куртка отправилась на гвоздь у окна. Своя рубаха, та, что на мне, была сырая от дождя, и снимать её было не на что.

Сосед писал долго. Солнце ушло с подоконника на стену, потом со стены на пол; я успел проверить оселок, переложить бумаги из куртки под подушку и дважды перевесить рубахи так, чтобы с них не капало на его койку. Он следил за верёвкой.

— Утопил, что ли?

— Паром. Повозка на настиле поехала, человека прижало. Пока вытаскивали, сундук лежал в воде.

— Вытащили?

— Вчетвером.

Он кивнул, будто это было самое обыкновенное дело, и дописал строку. Потом сказал, не отрываясь от листа:

— Ефим. Большаков.

— Ты давно здесь?

— Третий день.

— Далеко ехал?

— Девять дней. Водой.

Он дописал, подул на лист, сложил его вдвое и разгладил сгиб ногтем. Потом ещё раз. Лист с кляксой он не выбросил, сложил вместе с чистым.

— Три дня писал, — сказал он.

— Три дня?

— Первую строку. Дальше само пошло.

Он посмотрел в окно. Внизу по реке шла барка с дровами, и на ней кто-то махал шестом.

— Написал, что кузню не забыл.

— Отец кузнец?

— За Волоком. Он хотел, чтоб я при нём остался. А у меня Хребет нашёлся, писарь записал, велели ехать.

— Что за Хребет?

Он повёл плечом, тем самым, на котором нёс сундук.

— Держу, что положат. Пока дышу ровно и ноги стоят.

— А если не ровно?

— Тогда как все.

Он не стал показывать и не стал хвалиться, а просто взял с подоконника чернильницу, закрыл её и убрал в мешок под койкой. Из мешка вынул свёрток в чистой тряпице и положил на колени.

Внизу, во дворе, ударили в било, три раза, с расстановкой. По лестнице затопали.

— Ужин, — сказал Ефим и не двинулся.

— Ты не идёшь?

— Наелся за два дня. А ты в списке?

— Нет. Кастелян сказал, я ещё еду.

— Он всех так. Я в первый день тоже был не в списке.

Он развернул тряпицу. В ней лежали калитки, ржаные, с пшёнкой, штук шесть, уже подсохшие; края у них были защипаны ровно, зубчиками, один к одному.

— Мать напекла. Черствые, но с пшеном.

— Край ровный, — сказал я.

— Мать защипывает. Я криво.

— Бери, — сказал он и протянул одну.

Я взял. Корочка сухая, тонкая, а пшёнка внутри ещё мягкая, с кислинкой сверху, где перед печью мазали сметаной. Я откусил и полез в сундук. Свёрток с лепёшками лежал под мечом; полотно снаружи высохло, крайние две так и остались переломленными, остальные держались.

— Лепёшки, — сказал я. — С луком. Домашние.

Он взял, повертел, откусил и жевал долго.

— Лука мало.

— Столько, сколько надо.

— Мало. И масла жалеешь.

— Тесто ржаное. Оно масло не любит.

— Любит. Ты его не спрашивал.

— Пережаришь лук, будет горчить.

— Не пережарю.

Он доел лепёшку в два укуса и посмотрел на свёрток. Я подвинул свёрток к нему.

— Ты на боевое пойдёшь? — спросил я. — С такой спиной.

— На хозяйственное.

— Тебя туда велели?

— Я сам. Поваром буду.

Я сел на койку. Ефим смотрел на меня и ждал. Плечи у него были подняты, как перед ударом.

— Смешно? — спросил он.

— Нет. Я сам хотел посмотреть, как тут готовят.

— Плохо готовят.

— Уже пробовал?

— Два дня ем. Каша — вода с крупой. Лук жалеют.

— Может, лука нет?

— Есть. Я на кухню заглянул, там его мешок стоит. Жалеют.

Про лук я бы поспорил: лука бывает и много. Но спорить с человеком, который два дня ел казённую кашу, я не стал.

— А добавку дают?

Он засмеялся. Впервые за всё время.

— Ты второй, кто спросил.

— А первый?

— Я. Не дают. Кладут сразу вот столько.

Он показал ладонями, сколько. Выходило с половник, не больше. Я посмотрел на его руки и запомнил.

— Это надо записать.

— Кому?

— Сестре. Она велела узнать, сколько кладут сразу, если добавки нет.

Ефим засмеялся снова.

— Умная сестра.

— Она ещё маленькая.

— Всё равно умная.

Я доел калитку и стряхнул крошки в ладонь.

— Завтра что будет?

— Отбор. Ставят против кадета, с учебным. Кто устоит, того на боевое.

— А кто не устоит?

— Того потом считать заставят. Мешки, вёдра, сколько на сколько. Быстро надо.

— Считать я умею.

— Все умеют, — сказал Ефим. — Ты сперва устой.

За окном темнело. Ефим зажёг свечу на столе у двери; в комнату один за другим возвращались остальные, шумные, с ужина, и разговор наш кончился сам собой.

— Ты откуда? — спросил кто-то с дальней койки.

— С Брода.

— Это где?

— Далеко.

Спрашивавший удовлетворился и полез под свою койку за сапогами. Другой, конопатый, с мокрой головой, уже рассказывал про драку так, будто сам отвёл Шемякина с Пахомовым к телегам.

— Кора у него до плеча, говорят.

— До локтя, — сказал я. — Я рядом стоял.

— А искры?

— Гаснут на мокром.

Конопатый посмотрел на меня с уважением.

— А сам что умеешь?

— Завтра узнаю.

Это здесь, похоже, был принятый ответ: никто не переспросил. Мальчишку с узлом положили у двери, там, где дует. Он не спорил.

Дежурный из старших вошёл, когда свеча догорела до половины.

— Отбой. Подъём в шесть, отбор в восемь на дворе поединков. Своё оружие не брать, дадут учебное. Кто опоздает, тот и на хозяйственное не попадёт.

Он задул свечу и вышел. В темноте кто-то засмеялся, кто-то сказал, что на хозяйственное и так никто не хочет. Ефим на это ничего не ответил.

Я лёг на одеяло. Рубаха на мне так и не просохла, а под одеялом было холодно, как в погребе; за окном шумела река, от каменной стены рядом с койкой тянуло сыростью. Я решил, что заснуть можно и так. Люди спят и в худшем.

Что-то мягкое упало мне на грудь.

— Надень, — сказал Ефим с соседней койки. — Твоя до утра не высохнет.

Я нащупал ворот. Рубаха. Сухая, большая.

— А ты?

— У меня две. Завтра всё равно казённое наденем.

— Я отдам...

— Отдашь, когда своя высохнет. Спи.

Я стянул мокрую, надел его. Рукава закрыли пальцы; я закатал их до локтя, как всегда, и полы пришлось подобрать, чтобы не путались в ногах. Рубаха пахла чужим дымом. Тепло от неё пошло сразу, и дрожь, которую я до того не замечал, прошла.

— Спасибо, — сказал я в темноту.

— Угу.

Он повернулся на другой бок, и через минуту его дыхание стало ровным и длинным.

Я лежал и ждал сна, а вместо сна вспомнил мать. «В тот же день. Где остановился и что добрался». День ещё не кончился.

Я поднялся, вытащил из-под подушки пакет с бумагами, взял со стола огарок и вышел в коридор. Там у стены за столиком сидел дежурный, при нём горел ночник и стояла чернильница, а сам он дремал, подперев щёку.

— Куда?

— Матери написать. Обещал в день приезда.

— День прошёл.

— Полночь не била.

Он посмотрел на меня, на огарок, на свои руки.

— Здесь пиши. В дортуаре не жги.

— Перо дашь?

— Бери. Не сломай, оно одно.

Я зажёг огарок от ночника, поставил его на угол столика и достал из пакета лист. Второй, последний: первый лежал теперь под Ефимовой доской. Свежую строку я левой рукой мажу всегда, кастелян в этом уже убедился; я подложил под ладонь лоскут от полотна, в котором везли лепёшки, и стал писать.

Что доехал. Что остановился на Стожаровом острове, в приёмном дортуаре правого крыла, у окна, где сухо. Что на пароме был в воде по грудь, а бумаги остались сухими, и за это Аникею Прохоровичу отдельно: полотно выдержало. Что бельё сырое и сушится. Что в списке на ужин меня нет, кормить начнут с утра, а вечером поделился с соседом лепёшками, и лук он не одобрил. Что завтра отбор. Про паром подробнее напишу потом, как она велела.

Софьин листок я развернул, перечитал и положил обратно. Ей я обещал написать, когда попробую сам, а сам я пока пробовал только гречневики под навесом. Они не считаются. Она бы первая так и сказала.

Я сложил письмо и спросил у дежурного, где почта.

— Ящик у кастеляна. Забирают утром, после отбора.

— Не раньше?

— Раньше некому.

Я задул огарок и вернулся в темноте, считая койки рукой. Сундук стоял у стены, где его поставил Ефим, и я нащупал холодный замок. Меч лежал внутри, на том, что осталось от лепёшек, и доставать его я не стал. На отборе дадут учебный, а против кого встану, узнаю утром. Саша сказал, что противники будут другие. Об этом можно было думать до рассвета, и толку в этом не было никакого.

Я лёг в чужой рубахе на правый бок, подальше от Сашиного синяка. Рядом дышал Ефим, ровно и длинно, будто и во сне что-то держал.

Глава 4. Отбор

Учебные мечи привезли во двор поединков в телеге и свалили, как дрова.

Раздавали двое. Кадет с белым шнуром на плече выкликал по списку, второй подавал. Мечи были деревянные, потемневшие от рук, с кожаной обмоткой на рукояти и выжженным номером на яблоке. Мне достался двадцать первый.

Я взял его левой.

— Правой, — сказал подававший.

— Я левша.

— В списке не сказано.

— Так спросите.

Он оглянулся на старшину. Тот не поднял головы от бумаги.

— Пусть берёт, какой хочет. Двадцать первый — Ладомирский. Двадцать второй — Ларин.

Меч был тяжелее Сашиного и короче на ладонь. Я перехватил его, качнул, попробовал остановить на весу. Останавливался поздно. К такому надо было привыкать неделю, а у меня оставалось полчаса.

Двор поединков лежал за конюшнями, отдельным прямоугольником, и был не мощёный, а песчаный. Песок жёлтый, речной, разровненный граблями с утра — я видел следы зубьев. По краю шёл барьер из вкопанных полубрёвен, с одной стороны стояла скамья для мастеров, с другой поднималась крытая галерея на два ряда. Галерея была полна: смотреть отбор ходили все, кому нечего было делать в восемь утра.

Ефим стоял рядом и держал свой меч, как держат полено.

— Куртку не застегнул, — сказал я.

— Она мне мала.

— Значит, не застёгивай.

Утром я отдал ему рубаху. Своя высохла к рассвету, жёсткая, пахнущая рекой и немного дымом, и я надел её, а Ефимову свернул и положил ему на койку. Он сказал «угу», не проснувшись как следует, и сунул её под подушку. Письмо матери я опустил в ящик у кастеляна, и ящик отозвался пустым деревянным звуком: моё письмо там было первым.

— Оно ведь как, — сказал Ефим. — Кто устоит, того на боевое.

— Ты это вчера говорил.

— Ну.

К скамье вышел мастер боевого отделения, Осип Данилович Свищёв, невысокий, с седой щетиной, в куртке без шнура и знаков. Он подождал, пока стихнет галерея.

— Слушать один раз. Оружие учебное, своё в сундуках. Дар не пускать. Кто пустит — сегодня же поедет домой, и никакая фамилия ему не поможет.

Он прошёлся вдоль строя новичков. Нас было человек шестьдесят.

— Три схода. Сход до касания корпуса выше пояса. Взял два — выиграл. Против вас становятся кадеты второго года. Никто от вас не ждёт, что вы их обыграете.

По строю прошло движение. Ефим смотрел прямо перед собой.

— Смотрим не на то, кто выиграл, — сказал Свищёв. — Смотрим, как стоите. После поединков всех до одного — вниз, в подклет, считать. Отделение назначим по совокупности: выучка, счёт и что записано у вас в листе о даре. Не по одной вашей смелости.

— А кто устоит? — спросил кто-то из середины.

— Тот устоит, — сказал Свищёв и пошёл к скамье.

Ефим подвигал челюстью.

— Врал мне кто-то, — сказал он.

— Ты сам себе врал.

— Я слышал.

— Ты слышал, как один сказал другому.

Он подумал.

— Всё равно на хозяйственное.

Первую пару вызвали в четверть девятого. До моего двадцать первого номера я успел посмотреть двадцать поединков и выучить всё, что новички делают неправильно.

Они били первыми. Все до одного. Кадет стоял, чуть отставив плечо, и ждал, и новичок непременно шёл вперёд, потому что стоять под чужим взглядом было стыднее, чем получить по рёбрам. Дальше кадет отводил клинок в сторону, входил и касался. Быстро, без красоты, одинаково. Один раз кадет даже не отвёл, а просто отступил на полшага, и новичок, вытянувшись, провалился в пустое место и сел.

Я сосчитал. Из двадцати двое взяли по одному сходу, остальные не взяли ни одного, а девятнадцать из двадцати ударили первыми.

Ефим пошёл девятнадцатым.

Против него встал длинный кадет с рябым лицом. Ефим не ударил первым — он вообще, кажется, не собирался бить. Он поставил ноги широко, поднял меч к плечу и стал ждать. Рябой обошёл его слева, ткнул, Ефим отбил, не сходя с места. Рябой обошёл справа. Ефим повернулся вслед и снова отбил.

На галерее засмеялись.

— Он там корни пустил! — крикнули сверху.

Рябой сделал ложный замах и вошёл вплотную. Ефим принял его меч на свой, и они стояли грудь в грудь, и рябой давил, а Ефим не двигался. Потом рябой отшагнул, крутнул кистью, и конец учебного клинка сухо стукнул Ефима в бок под рукой.

Второй сход занял столько же. Третьего не было.

Ефим вернулся ко мне, дыша ровно.

— Меня не свалили, — сказал он.

— Не свалили.

— Я и не собирался никуда идти.

— Оно и было видно.

Он посмотрел на меня искоса.

— Тебе двадцать первым.

— Знаю.

— Ты не ходи за ним.

Я взглянул на него.

— Что?

— Они все за ним ходят, — сказал Ефим и мотнул подбородком на песок. — А он стоит. Ты не ходи.

Он здесь четвёртый день и успел заметить то же, что и я. Спорить я не стал.

Меня вызвали.

Песок под подошвами оказался глубже, чем выглядел с края, — нога уходила на палец. Я прошёл к середине, пробуя, как держит.

Против меня вышел кадет ростом чуть ниже, загорелый до черноты, с короткими ногами и очень спокойными руками. Он поднял меч к брови, отсалютовал и опустил.

— Кожин, — сказал Свищёв со скамьи. — Второго года. Ладомирский, первый год. Сходитесь.

Я поставил правую ногу немного впереди левой и опустил плечи.

Кожин стоял вполоборота и не двигался.

Двор и не думал затихать: на галерее переговаривались, у барьера кто-то дожёвывал хлеб, за конюшнями брякало ведро. Я слышал всё это и стоял. Стоять я умел. Дома между жердями я простаивал целые утра, пока Саша выбирал сторону, и научился не заполнять паузу собой.

Кожин тронулся первым. Шаг вперёд, короткий удар в голову — не всерьёз, чтобы посмотреть, что я делаю.

Я принял его меч на середину своего, отвёл в сторону и вернул клинок перед грудью. Он ударил ещё раз, ниже. Я отбил и не пошёл следом.

Он приблизился на полшага и надавил.

Вот это я знал. Знакомая тяжесть, чужое дерево на моём, плечо, идущее вперёд. Я согнул колени, коротко отступил задней ногой, подтянул переднюю и прижал рукоять к боку. Подошва проехала по песку, но я остался, где стоял. Кожин нажал сильнее, ища, куда меня повернуть.

И вышел ко мне вплотную сам.

Между его локтем и поясом не открылось ничего. Зато открылась грудь — он вошёл слишком близко, чтобы работать концом клинка, и в этой близости мой короткий меч был длиннее его длинного.

Я не стал тянуться. Я подшагнул задней ногой, как показывал брат на пыльном дворе три дня назад, и только потом выпрямил руку.

Дерево ткнулось Кожину в куртку под ключицей.

— Касание, — сказал Свищёв.

Было слышно, как на галерее кто-то поперхнулся.

Я отступил на своё место и опустил меч. В руках у меня всё дрожало мелко и весело, а ноги стояли крепко, как будто это не я, а кто-то другой заранее их туда поставил. Первый сход. У кадета второго года.

Мне было хорошо. Не буду врать, что я думал в ту минуту о брате и о выучке. Мне просто было очень хорошо, и я стоял на песке и старался не улыбаться.

Кожин отряхнул куртку ладонью.

Он ничего не сказал и ничем не показал, что задет. Он просто переставил ноги, и стойка у него стала другая: вес назад, меч ниже, конец клинка смотрит мне в колено.

— Сходитесь.

На этот раз он не пошёл.

Он двинулся вбок, вправо от меня, мелким шагом, и повёл клинком снизу вверх, будто собирался ударить в руку. Я сместился следом и убрал руку. Он повёл ещё раз, с другой стороны, и снова не ударил.

Клинок ходил передо мной непрерывно. Он то опускался, то шёл вверх, и всякий раз чуть иначе, и я держал его глазами, потому что удар мог прийти оттуда.

Он и не приходил. Кожин обошёл меня ещё на четверть круга.

Я переставил ноги, чтобы не подставить бок. Потом ещё раз. Потом он качнул клинком в колено, и я опустил свой навстречу, и в эту секунду он шагнул мимо моего плеча и коснулся меня в грудь.

— Касание.

Я вернулся на середину. Один — один.

Досада во мне поднялась ровно и знакомо, как поднимается вода в подполе: не сразу по пояс, а сначала по щиколотку, и ты ещё думаешь, что успеешь. Успею. Он сделал это один раз, значит, сделает и второй, значит, надо смотреть внимательнее.

Это была ошибка, и я её сделал сам, обеими руками.

— Сходитесь.

Третий сход он начал так же — сбоку, мелким шагом, с клинком, гуляющим передо мной. Я смотрел на клинок. Я смотрел на него очень внимательно, лучше, чем во втором сходе, и знал теперь, что удара из-под низа не будет, и что взлёт конца — пустой, и что настоящее начнётся, когда он остановит кисть.

Он остановил кисть.

Я поднял меч навстречу — и его там уже не было. Кожин ушёл вправо ещё на шаг, и мне пришлось повернуться за ним, и вот тут я не переставил ноги, а подтащил заднюю к передней, потому что вертеться на широкой стойке медленно.

Пятка встала к пятке.

Он стукнул по моему клинку сбоку, коротко, без силы, и просто вошёл в меня плечом. Я отступил и не смог отступить: задняя нога стояла не там, где ей полагалось, а прямо за передней, и вместо шага получился перекрест. Барьер оказался у меня под лопатками раньше, чем я успел понять, что дошёл до края.

Кожин коснулся меня в грудь. Потом, не торопясь, ещё раз, в плечо, будто ставил вторую подпись.

— Хватит, — сказал Свищёв. — Кожин выиграл. Следующие.

Кожин отступил и опустил меч. Лицо у него было такое же, как в начале.

— Первый ты взял, — сказал он.

— Взял.

— С левой руки редко кто.

Он отсалютовал и пошёл к своим. Я подобрал свой двадцать первый номер, оказавшийся почему-то в песке, и вышел за барьер.

Ефим отодвинулся, освобождая место у бревна.

— Ты за ним ходил, — сказал он.

— Я знаю.

— Я же сказал.

— Ефим.

— Молчу.

Возле нас остановился человек с ведром в руке. Немолодой, коренастый, в старой обозной куртке с обрезанными обшлагами; правый глаз у него был закрыт, а веко зашито и запало. Он поставил ведро на песок и присел на корточки у самого барьера, там, где я только что стоял.

— Иди сюда, — сказал он мне.

Я подошёл.

Он показал пальцем на песок, и я увидел то, чего с середины двора не видно совсем.

Весь наш поединок был отпечатан под ногами, как след телеги в грязи. Ровные глубокие ямки от Кожина, парами, широко. И мои — сначала тоже парами, широко, а потом всё теснее, теснее, и последние две отметины стояли одна за другой, каблук за каблуком, и между ними не поместился бы и палец.

— Вот тут ты стоял, — сказал он и постучал по первым. — А вот тут ты уже не стоял.

— Вижу.

— Что видишь?

— Ноги сошлись.

— Ноги сошлись, — согласился он. — А почему?

Я молчал.

— Ты за железом ходил, — сказал он. — Он тебе железо показывал, а сам ходил ногами. Ты и глядел, куда показано.

— Меня учили в грудь смотреть.

— Учили, — сказал он. — А смотрел?

Ответить на это было нечего.

Он поднялся, придерживаясь за барьер, и оказался мне по плечо.

— Смотри в грудь и в переднюю ногу. Куда нога, туда и он. Клинок сам придёт, ему деваться некуда.

— Сегодня уже не пригодится.

— Сегодня нет. — Он поднял ведро. — Лука Фомич Дегтярёв, обозный. Ты вчера у колодца с сундуком стоял.

— Стоял.

— Мне про тебя Аграфена Тихоновна сказала: с сундуком стоял и не полез.

— Там некуда было лезть.

— Всем было куда, — сказал Лука Фомич и пошёл вдоль барьера, расплёскивая воду.

Считать нас развели по трём комнатам подклета, чтобы всем хватило столов. Наша была длинная, с низкими сводами и двумя рядами лавок, и пахло в ней мелом и сырым камнем. Каждому выдали грифельную доску и грифель. Свищёв не пришёл — к доске у стены вышел Лука Фомич, уже без ведра.

— Пишите, не выкрикивайте, — сказал он. — Слушайте один раз.

Он взял мел и стал писать, проговаривая:

— Со Стрелецкого склада, что на берегу, на остров надо перевезти сорок кулей муки. Куль — пять пудов. Телега берёт двадцать пять пудов. Возчик с лошадью — гривенник за ходку, ходка вкруговую через три моста, два часа. На наш мост лошадь не пускают, доски старые. Тяговый берёт семь пудов, полтина за ходку, ходка через мост полчаса. Пишите: чем везти и во что обойдётся.

Он положил мел и достал из кармана часы.

— Пока я дойду до конца залы и вернусь. Трижды.

Он пошёл. Сапоги у него скрипели через шаг.

Сорок на пять — двести пудов. Двести на двадцать пять — восемь ходок телегой. Восемь гривенников — восемьдесят копеек. Двести на семь — двадцать восемь и остаток, значит, двадцать девять ходок тяговым, двадцать девять полтин — четырнадцать рублей пятьдесят копеек.

Я написал оба числа и остановился.

Дальше начиналось то, чего в задаче не было.

Одна телега — это шестнадцать часов. Одному тяговому двадцать девять ходок не сделать никогда: он тянет собой, а не лошадью, я вчера полдороги ехал за его спиной и видел, как темнеет рубаха. И ест он за троих, и обедает посреди работы, и это тоже время. Значит, вопрос не в том, чем везти. Вопрос в том, сколько их взять и к какому часу нужна мука.

А про час в задаче сказано не было.

Я написал: «Лошадью вкруговую: четыре телеги, четыре часа, восемьдесят копеек. Тяговыми: восемь человек, два часа, четырнадцать рублей пятьдесят копеек. Не сказано, к какому часу надо. Если к вечеру — везти лошадью».

Лука Фомич прошёл мимо в третий раз и остановился.

— Клади грифели.

Он собрал доски сам, стопкой, и стал читать вслух, не называя имён.

— Восемь телег. Восемь телег. Восемь телег. — Он поднимал их одну за другой. — Восемь телег. Вас у меня семнадцать человек, и у одиннадцати восемь телег. Откуда вы взяли восемь телег?

Молчание.

— Из двухсот на двадцать пять, — сказал он. — Двести на двадцать пять — это восемь ходок, а не восемь телег. Телега, любезные, ездит не один раз. Она возвращается. — Он положил доску. — Дальше. Тяговыми, четырнадцать рублей с полтиной. Кто?

Поднялся рыжеватый парень с первого стола.

— Они быстрее.

— Двадцать девять раз быстрее? — спросил Лука Фомич. — Ты его видел, тягового? Он тебе не лошадь, он к вечеру ляжет. Садись.

Он дошёл до моей доски и прочёл её всю, до последней строчки, ровным голосом, а потом ещё раз посмотрел на неё молча.

— Чьё?

Я встал.

— Ладомирский.

— Ты откуда знаешь, что тяговый к вечеру ляжет?

— Я вчера на нём приехал. Он съел пять гречневиков под навесом и сказал, что тяговые едят за троих, иначе не тянет.

По зале прошёл смех. Лука Фомич не улыбнулся.

— А про час кто тебя надоумил спросить?

— В задаче не сказано, к какому часу. Пока не сказано, считать нечего. Может, мука нужна через два часа, тогда вы заплатите четырнадцать пятьдесят и не поморщитесь.

— Может, и не поморщусь, — сказал он. — Садись.

Я сел. Кто-то сзади толкнул меня в лопатку кулаком, необидно.

Радости у меня хватило ровно до полудня. А пока я сидел на лавке в подклете, довольный собой, как первый ученик, и не понимал, что сам себя туда и отправил.

Списки читали в полдень с крыльца.

Читал кастелян, тот самый, который вчера велел мне убрать меч в сундук. Он держал лист обеими руками и читал по отделениям, начиная с боевого, и после каждой фамилии на дворе становилось на одного человека тише.

Боевое: одиннадцать человек. Целительское: четверо. Даровое: девять.

Хозяйственное шло последним и было самым длинным.

— Большаков Ефим. Гаврилов. Ладомирский Михаил. Ларин...

Ефим тихо, без выражения, сказал:

— Ну.

Я стоял и смотрел на кастеляна.

Я знал, что проиграл поединок. Я знал это с той минуты, как барьер упёрся мне в лопатки, и не питал никаких надежд, и всё утро повторял себе, что смотрят не на выигрыш, а на то, как стоишь. Стоял я плохо. Всё сходилось.

И всё-таки, когда назвали мою фамилию в четвёртом списке, у меня внутри что-то коротко и глупо оборвалось, будто до последней секунды я держал в руках верёвку, о которой не хотел признаваться, что держу.

Хуже всего было то, что я знал, чем себя туда отправил. Не поединком. Восемью телегами, которых не восемь.

— Ладомирский.

Я обернулся. Старшина с белым шнуром стоял в двух шагах, и с ним ещё трое из верхних. Вблизи он был ровно такой, как вчера: высокий, аккуратный, спокойный.

— Ты вчера с сундуком стоял, — сказал он.

— Стоял.

— И сегодня стоял. Первый сход у Кожина взял.

— Взял.

— Стоять ты умеешь, — сказал он и пошёл дальше, и трое пошли за ним.

Он не смеялся и задеть меня не думал. Он сказал то, что видел, и пошёл заниматься своими делами, а я постоял, глядя ему в спину, и не нашёлся.

— Всеволод Ярцев, — сказал Ефим. — Старшина верхних. Говорят, лучший клинок здесь.

— Похоже на то.

— Он тебя похвалил.

— Это он похвалил?

— А ты думал, — сказал Ефим.

Вера Северская стояла у нижней ступени крыльца, в стороне от толпы, и записывала.

Я не сразу её узнал. Она была ровно такая же: тёмное платье с белым воротником, почти как у Аграфены Тихоновны, и стояла она у ступени так, как встают к рабочему месту, чуть боком, чтобы никого не задеть. Её здесь просто не могло быть, и голова моя две секунды перебирала всех похожих девиц, каких мне подсовывала чужая память.

Потом она подняла голову.

— Ладомирский.

— Северская.

Теми же двумя словами мы простились у повозки, когда она уезжала. Мы оба это помнили и оба не сказали об этом ни слова.

Я прислушался. По привычке, которой с дороги не было применения: так трогают языком место, где вырвали зуб.

Ничего там не было и сегодня.

— Ты давно здесь? — спросил я.

— С двадцатого августа.

— И молчала.

— Мне не было велено писать тебе, — сказала она. — И не было запрещено. Я не писала.

Под левым обшлагом у неё, как всегда, ничего не было видно, и она, как всегда, придерживала манжету двумя пальцами.

— Тебя назначили сюда?

— Я подала согласие. — Она перевернула лист на доске. — Мне следует сказать это самой, до того как ты услышишь от других. Я назначена наблюдателем по твоему дару. Отчёт раз в две недели, ведомству, через отца. Тебе положено знать, и ты знаешь.

— Ты и там была наблюдателем.

— Там я была наблюдателем при испытании. Здесь — при тебе.

Слово «при тебе» она произнесла тем же голосом, что и «двадцатого августа».

— Отказаться ты могла?

— Отказ предусмотрен, — сказала Вера. — В третьем пункте.

— Я не про пункт спросил.

Она посмотрела на свою доску. Не на меня, не в сторону — на доску, как будто там был готовый ответ и она проверяла, тот ли.

— Мог бы приехать кто-нибудь другой, — сказала она наконец. — Я подумала, что лучше я.

— Почему?

— Потому что я уже видела, как это записывают неправильно.

Она сказала это и сразу перевернула лист обратно, будто закрыла ящик.

— Что ты сегодня записала?

— Сегодня — что дар не применён. Мне велено отмечать применение. Ты не применял, я записала, что не применял.

— Мою строку они читали?

— Всю. Вслух, перед распределением.

Строку эту при мне сочиняли, и сочиняли её долго, и вышло из неё: «слышит биение сердец лиц, принимавших пищу за его столом; пища, приготовляемая им, производит в означенных лицах действие». Наименования в листе нет. Как оно звучит вслух, да ещё про новичка, которого час назад прижали к барьеру, я представлял себе очень хорошо.

— И что сказали?

— Осип Данилович спросил, кормит ли это в поле, — сказала Вера. — Ему ответили, что неизвестно.

— И всё?

— В листе всё.

— А не в листе?

Вера помолчала.

— Во втором сходе ты смотрел на клинок, — сказала она. — В третьем ты смотрел на клинок дольше. Почему ты на него смотрел, я не знаю и писать не стану.

— Мне уже объяснили почему.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, писать тем более не нужно.

Мне вдруг сделалось легко, до смешного, до того, что я чуть не засмеялся посреди двора. Во всём этом огромном городе появился человек, который знал, как выглядит наш двор в Броду и чем у нас пахнет кухня, и который никогда в жизни не напишет обо мне того, чего не видел своими глазами.

— Северская, — сказал я. — Обед у вас во сколько?

— В половине первого. Нижняя столовая — левое крыло, вход из-под галереи. Ложку выдадут одну. Вторую не выдадут, потеряешь — будешь есть чужой.

— Спасибо.

— И вот ещё. — Она чуть приподняла доску. — Мне написала твоя сестра.

Я остановился.

— Софья?

— Софья Романовна. Письмо пришло третьего дня. — Вера смотрела на меня всё так же ровно. — Она спрашивает, чем здесь кормят.

— И что ты ответила?

— Что кормят крупой, хлебом и по праздникам пирогом.

— И всё?

— Она спросила ещё раз, — сказала Вера. — Подробнее.

Я стоял и не мог согнать с лица улыбку, а Вера ждала, когда я перестану, и ждала терпеливо, как ждут, пока пройдёт дождь.

— Я тебе потом продиктую подробнее, — сказал я.

— Не надо, — сказала Вера. — Я ей ответила, что спрошу у тебя.

— И когда ты собиралась спросить?

— Сейчас, — сказала она.

Нижняя столовая была длинной, как зала для счёта, только светлее и с одним рядом окон. Столы в четыре ряда, лавки без спинок, посередине проход. У раздачи стояли два котла на подставках и корзина с хлебом.

Очередь двигалась быстро. Кашевар — тяжёлый, красный, с закатанными по локоть рукавами и полотенцем через плечо — черпал, не глядя, и опрокидывал половник в подставленную миску одним и тем же движением, как отбивают такт.

Мне досталось с половник, ровно столько, сколько вчера показал ладонями Ефим.

Я отошёл к окну, сел на край лавки и попробовал.

Ячневая. Разварена до того состояния, когда крупа уже отдала всё, что могла, и начала отдавать то, чего не следует. Воды на неё пошло вдвое против нужного, и вода эта никуда не делась, а стоит в миске отдельным слоем, серым и мутным. Соли мало. Соль клали в самом конце, в кипящее, и она не разошлась: на языке она попадалась крупинками, там, где её не было в предыдущей ложке. Жира не было вовсе, ни куска, ни капли, и лука в ней не было тоже.

Я съел всё. Хлеб оказался лучше каши — ржаной, кислый, из настоящей печи, с толстой нижней коркой, и я подобрал им серую воду со дна.

Ефим сел напротив со своей миской и стал есть, глядя в стол.

— Ну? — сказал он, не поднимая головы.

— Ты был прав.

— Я знаю, что я прав. Я хочу услышать.

— Воды вдвое. Соль в конце, и она не разошлась. Жира нет, и лука нет.

— Лук у них есть, — сказал Ефим. — Мешок. Я вчера видел.

Вера обедала у окна, через два стола от нас. Миску она поставила не на стол, а на подоконник, и стояла возле, и ложку всякий раз клала поперёк миски. Я смотрел на это дольше, чем следовало.

— Знакомая? — спросил Ефим.

— Она у нас в доме жила.

— Она с нашего отделения.

— Знаю.

— Ест у окна, — сказал Ефим. — Второй день смотрю.

Днём Лука Фомич увёл хозяйственных за конюшни, на обозный двор, и там я впервые за этот день перестал думать о песке и о своих сошедшихся ногах.

Двор был весь заставлен телегами. Они стояли в два ряда, оглоблями к стене, вымытые до светлого дерева — вчерашние Шемякин с Пахомовым, надо думать, отработали своё до темноты добросовестно. У дальней стены под навесом лежали связанные жерди, сложенные носилки, бухты верёвки, десяток фонарей на крюке и что-то накрытое рогожей.

— Кто думает, что снабжение — это мешки, тот пусть сразу просится в даровое, — сказал Лука Фомич. — Мешки возит купец. Мы возим к посту и от поста.

Он откинул рогожу. Под ней оказались короткие толстые доски с железными скобами по концам.

— Настилы. Кладут в грязь, в снег, на разбитую гать. Кто их клал зимой, тот больше не спрашивает, зачем они на телеге, если и так проедем.

Он прошёл вдоль ряда, хлопая ладонью по бортам.

— Прошлой зимой на Заставе обвалило боковой ход. Стража дралась в галерее семь часов. Мои двое стояли у выхода с телегой и держали проход открытым: подпирали кладку и светили. Сорок человек вышло по этому проходу. Обоим было по девятнадцать лет.

Он остановился и посмотрел на нас одним глазом.

— Кто из вас думал сегодня утром, что его не туда записали, пусть думает. Мне это не мешает.

Потом он два часа гонял нас у одной телеги.

Как заходить в оглобли и как из них выходить, чтобы не остаться под колесом. Как развернуть телегу в проходе, который уже её длины, — в четыре приёма, руками, по одному человеку на колесо. Как ведущий передаёт телегу второму на ходу, не останавливая, и почему передаёт всегда вперёд, а не назад. Как кладут носилки, чтобы раненого не сложило пополам на первой же выбоине. Как вяжут груз, чтобы одна петля отпускала всё.

Я вязал петлю четыре раза, и все четыре раза Лука Фомич распускал её ногтем и говорил «ещё».

На пятый он не распустил.

— Вот, — сказал он и пошёл дальше.

Одно слово, а мне хватило.

К концу он собрал нас у стены.

— Теперь про допуск, потому что вы всё равно спросите, а я не люблю, когда спрашивают под руку. Осенью за ворота — только со мной. Зимой — первый полевой зачёт: кто сдал, того берут в обследование под рукой стражи, не старшим. Потом зимний экзамен: вынести раненого и отойти без дара. Дар вам зимой погасят, чтоб вы на него не надеялись. Дальше — самостоятельный маршрут с обозначенной границей.

— Своей телегой? — спросил кто-то.

— Своей телегой, своей командой. — Лука Фомич сплюнул в сторону. — Собирайте кого хотите, хоть с боевого, хоть с дарового, мне без разницы. Зачёты у каждого до одного. Ведущего назначаю я и не всегда того, кто собрал.

— А если не сдаст один?

— Тогда не идёт никто, — сказал Лука Фомич. — Всё, разошлись. Ладомирский, петлю покажешь завтра ещё раз.

Своей телегой.

Я шёл с обозного двора и держал в голове эти два слова, как держат в кармане монету: не смотреть, а трогать пальцем. Дорога к посту. Груз, который надо довезти. Люди, которых я выберу сам и за которых буду отвечать. До первого зачёта четыре месяца. Немного, если считать, сколько я сегодня не умел.

Я успел дойти до галереи и там сообразил, что собирать не из кого. Людей, которых я мог бы позвать, в этом городе набиралось трое: тяговый возчик, которому нельзя на двор, Северская, которая пишет обо мне отчёты в ведомство, и Большаков, который вчера не дал мне поправить своё письмо.

Перед ужином я поднялся к кастеляну и сказал, что распределён.

Он нашёл мою строку в списке и кивнул.

— Носить можно. На двор поединков со своим не выходить и на занятия тоже.

Я отпер сундук. Меч лежал там, где я его вчера оставил, на полотне с остатками лепёшек. Я застегнул перевязь справа, под левую руку, прошёл до двери и обратно. Ничего не стучало: Саша поднял подвес на одну дырку, и подвес держал.

Утром я думал, что надену его после боевого списка.

Ужин был в шесть. Я подождал, пока он пройдёт, и вошёл на кухню со двора, с той стороны, где стояли бочки.

Внутри было жарко и низко. Два котла, вмазанные в кирпич, длинный стол, колода для рубки, две бабы мыли посуду в лохани, и кашевар сидел на ларе и разувался.

— Занято, — сказал он, не поднимая головы.

— Я не за едой.

— Тем более занято.

Я подошёл и остановился так, чтобы не мешать. У стены, в углу, стоял мешок лука, наполовину полный, и завязан он был давно: горловина слежалась.

— Ячневая на первом котле сегодня — сколько воды на меру?

Он поднял голову.

Ему было лет сорок пять. Лицо красное от котлов, руки в старых ожогах поверх старых ожогов, и смотрел он на меня с тем спокойным терпением, с каким мастеровой смотрит на барчонка, забредшего в цех.

— Тебе зачем?

— Затем, что вдвое.

— Ишь ты.

— Мирон Кузьмич он, — сказала одна из баб от лохани, не оборачиваясь. — А ты кто?

— Ладомирский. С хозяйственного, с сегодняшнего дня.

— С сегодняшнего, — повторил кашевар. — И уже воду мне считаешь.

— Считаю.

Он натянул сапог обратно и встал.

— Четыреста двадцать ртов, — сказал он. — Два котла. Каша варится с четырёх утра: к завтраку первый котёл, к обеду второй. Отпуск по весу, с записью, недовес с меня. Дрова привозят раз в три дня, и последний раз привезли сырые. Ты понял, сколько у меня воды на меру?

— Понял. Вдвое.

— Вдвое, — согласился Мирон Кузьмич неожиданно легко. — Потому что густую я в срок не разварю, а голодным их выпустить нельзя. Ещё вопросы?

— Лук.

— Что лук.

— Он у вас есть. Он у вас в углу и слёживается.

Кашевар посмотрел на мешок так, будто впервые заметил его за неделю.

— Лук чистить некому, — сказал он. — На четыреста двадцать ртов лука надо полпуда за раз, и это два человека на два часа, а у меня их двое, и они моют. Тебе бабы посуду мыть будут или лук резать?

Он был прав от начала до конца, и это было хуже всего.

Я стоял в жару возле его котлов и перебирал в голове то, что перебирал всю жизнь в чужих делах: где узкое место и чего у человека нет. Не было у него ни денег, ни времени, но упиралось всё не в это. У него не было рук.

— Мирон Кузьмич, — сказал я. — Я не прошу вас ничего менять.

— И на том спасибо.

— Дайте угол и огонь после занятий. С шести до отбоя. Своё принесу сам.

Он засмеялся. Смеялся коротко, без злобы, и оборвал сам.

— Ты знаешь, сколько таких приходило?

— Не знаю.

— Двое, — сказал он. — За девять лет. Первый выдержал неделю, второй три дня. — Он помолчал. — А на этой неделе третий пришёл. Здоровый, северный. Про лук спрашивал.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не улыбнуться.

— Он со мной, — сказал я.

— Тогда вас двое.

— Пока двое.

Мирон Кузьмич подошёл к ларю, сел обратно и посмотрел на меня снизу, и вот теперь он на меня действительно смотрел.

— Угол дам, — сказал он. — Вон тот, у окна, там малая плита, я на ней зимой клейстер варю. Огонь свой, дрова свои, посуда своя. Мою посуду тронешь — выгоню и больше не пущу. Убираешь за собой сам, и не в шесть, а после того, как мои уйдут, в семь.

— Дрова принесу.

— Принесёшь, — сказал он. — И котлы мне отчистишь. Оба. В субботу.

— Отчищу.

— Ты их не видел ещё.

— Я их видел, — сказал я. — Я мимо шёл и заглянул.

Он хмыкнул.

— Кости после верхнего стола сносят сюда и выбрасывают, — сказал он, глядя в сторону. — Если унесёшь сам и не при мне, я не увижу.

— Не при вас.

— Иди отсюда, — сказал Мирон Кузьмич и снова начал разуваться.

Дежурный дал мне перо на том же условии, что и вчера: оно одно, не сломай. Я сел за столик в коридоре, при ночнике, зажёг свой огарок и достал Софьин листок.

Он был исписан её крупным прыгающим почерком с двух сторон, и вопросы стояли по пунктам, потому что она видела, как это делает Вера, и решила, что так солиднее.

Первым пунктом стояло: «Что там едят каждый день, а не в праздник».

Лоскут от полотна лёг под левую ладонь — я его теперь возил с собой, — и я стал писать.

Что едят ячневую кашу с половника, и половник этот я тебе обвёл на полях, вот такой. Что воды на неё идёт вдвое против нужного, и кашевар знает это лучше моего: у него четыреста двадцать ртов, два котла и срок. Что соль сыплют в конце, в кипящее, и она не расходится, и попадается крупинками. Что жира не кладут никакого. Что хлеб у них хороший, ржаной, кислый, с толстой нижней коркой, и, стало быть, и печь хороша, и хлебник своё дело знает. Что лук есть, целый мешок, и лежит в углу, потому что чистить его некому.

Что добавки не дают.

Про то, чем это кончится, я писать не стал: она бы спросила когда, а я не знал.

Общий стол она просила нарисовать. Рисовать я не умею совсем, но нарисовал: четыре ряда столов, лавки без спинок, окна слева, котёл на подставке и очередь. Себя я поставил в очередь третьим, потому что третьим и стоял. Вышло криво, но было понятно, где котёл.

Внизу я приписал: «Половник я обвёл по своему. У них половник больше, но кладут в него меньше».

Письмо я сложил, огарок задул и вернулся в дортуар в темноте, считая койки рукой.

Ефим не спал. Это было слышно по дыханию: спящий дышит иначе.

Я сел на свою койку и стал разуваться.

— Ефим.

— Чего.

— Мирон Кузьмич дал угол у окна. С семи, когда его люди уйдут. Дрова наши, посуда наша.

Ефим повернул голову. Койка под ним скрипнула.

— Ты к нему ходил?

— Ходил.

— И он дал?

— За два котла в субботу.

Ефим сел.

— Оба котла? — спросил он. — Ты их видел?

— Видел.

— Ты их не видел, — сказал он с большим удовольствием.

— Ефим.

— Ну?

— Сколько лука на ведро каши?

Глава 5. Дортуар

— А ведро зачем? — спросил Ефим.

Он сидел на койке босой, с одеялом на коленях. В темноте белели только ступни. Я успел придумать кашу, способ варки и будущий ужин на троих, хотя третьего человека у нас ещё не было.

— Чтобы осталось на завтра.

— На завтра другую сварим. А эту доедим сегодня.

— Хорошо. На горшок.

— Какой горшок?

Горшка у нас тоже не было.

С койки у двери послышался смешок. Потом щёлкнул замок, что-то звякнуло, и по полу пополз прямоугольник света: наш сосед зажёг свечу в фонаре. Он прикрыл дверцу и поставил фонарь на сундук.

— Про горшок продолжайте, — сказал он. — Я здесь уже третий вечер с сухарями. Мне интересно.

При свете оказалось, что сосед лежит одетым. Рубаха застёгнута, поверх неё жилет с мелкими синими цветами, штаны заправлены в чулки. Рядом на одеяле стояла раскрытая коробочка с иголками. В пальцах он держал оторванную пуговицу.

— Ты спишь в этом? — спросил Ефим.

— Чиню. При свече до отбоя не успел.

— В темноте?

— Отдыхал глазами.

Он отложил пуговицу и сел, обернув одеялом ноги. Волосы у него были светлые, короткие, на макушке примятые; лицо узкое, с острым подбородком. На счёте он сидел далеко от меня, у самой стены. Я запомнил, как он поднимал доску, чтобы не задеть рукавом написанного.

— Терентий Гущин. Хозяйственное. Вы, я слышал, уже договорились о кухне.

— Михаил.

— Это я тоже слышал. И Большакова слышал. Он по утрам громко умывается.

— Вода холодная, — сказал Ефим.

Терентий подвинул фонарь к краю сундука.

— Так что вам нужно?

— Крупа, лук, жир, горшок, — начал я.

— Два горшка, — сказал Ефим. — Кости отдельно варить. И сковорода.

— Дрова, — добавил я.

— Мешалка. Тряпки. Нож у меня есть.

— А место, где это купить, у вас есть? — спросил Терентий.

Мы посмотрели на него.

Он осторожно продел нитку в ушко. С первого раза не попал, со второго попал и подтянул фонарь ближе.

— Я здесь родился. Отец в академию крупу поставляет. И муку. Гущина лавка у речных складов — это наша. Только к отцу сейчас идти не надо.

— Почему?

— Потому что он даст горшок, крупу, человека, который это принесёт, и каждый день будет спрашивать, когда я верну человека. Я хочу сам.

Он пришил пуговицу двумя быстрыми стежками и потянул. Пуговица осталась в пальцах.

Ефим протянул руку.

— Дай сюда.

— Я умею.

— Вижу. Снимай, а то проткнёшься.

Терентий снял жилет. Без него он сразу стал моложе. Ефим повернул пуговицу на свет, нашёл острый край дырки, который резал нитку, и поскрёб его кончиком ножа.

— Завтра после занятий час есть, — сказал Терентий. — До вечерней поверки успеем. Я покажу, где торгуют старой посудой. С нас троих поровну?

— Поровну, — ответил я.

— И работать поровну, — сказал Ефим, вытягивая нитку.

— Я покажу, где купить.

— Это завтра. А послезавтра?

Терентий поглядел на свой жилет в Ефимовых руках.

— Что-нибудь придумаю.

— Лук чистить будешь. Я уже придумал.

Из дальнего угла дортуара попросили погасить свет. Мы разошлись по койкам, Ефим вернул жилет, и фонарь щёлкнул ещё раз. Терентий улёгся. Через минуту в темноте раздалось:

— Только лука столько не надо.

— Ты ещё не знаешь сколько, — ответил Ефим.

— Уже слышу, что много.

Утром нас переселили из приёмного дортуара в постоянный, этажом выше. Здесь было восемь коек, два окна и длинный стол посередине. Доходить до него предстояло боком: между краем стола и кроватями свободно проходил только Терентий.

Ефим выбрал койку возле печи и сразу проверил вьюшку.

— До октября не топим, — сказал кастелян с порога.

— Заслонка тугая.

— До октября и не трогайте.

Кастелян привязал к спинке моей койки дощечку с номером, записал нас в книгу и ушёл, оставив дверь открытой. Ефим закрыл её плечом.

Я поставил сундук в ногах. Место оказалось теснее прежнего, зато вещи наконец высохли. На соседней койке Терентий расправлял жилет. Он посмотрел на печь, потом на окна и перенёс свои пожитки ближе к свету.

— Ты же возле двери хотел, — напомнил я.

— Там всё равно Большаков ходить будет. Пусть ходит подальше от меня.

Ефим в это время протискивался к столу с тазом, повернулся и задел Терентия мокрым полотенцем. Тот молча забрал жилет с опасного края.

До обеда мы учились укладывать в повозку мешки. Вчерашнюю петлю я связал с первого раза; Лука Фомич дёрнул её, ничего не сказал и велел перевязать весь ряд. С верхним мешком мы провозились до била. Ефим держал, я подсовывал верёвку, Терентий на той стороне выбирал слабину. Когда мастер велел снять руки, мешок съехал нам на ноги.

— Удивительно, — сказал Лука Фомич. — Трое живых людей. И все решили, что держит кто-то другой.

К концу занятий у меня саднило запястье, у Ефима рубаха прилипла к спине, а Терентий порвал чулок на пятке. Он сидел на оглобле и смотрел на дыру с таким огорчением, что я хотел предложить ему запасной. Но Терентий уже поднялся и крикнул нам от ворот, что лавка закроется через час.

За мостом он пошёл быстро. Мы с Ефимом поспевали за ним, обходя продавцов, корзины и людей, которые останавливались посреди улицы подумать. Терентий шёл между ними без задержек. Один раз я потерял его из виду, и он сам появился у моего локтя.

— Не на вывески смотрите. Под ноги.

— А лавку как искать?

— За мной идите.

Он свернул в крытый проход. Здесь пахло сырой верёвкой, краской и горячим хлебом из соседней пекарни. В конце прохода старик в кожаном переднике расставлял на доске медные кастрюли. Каждую протирал рукавом и поворачивал к свету лучшим боком.

Я выбрал широкую, с тяжёлым дном. Поднял, прикинул вес. На такой было бы удобно готовить: крупа тонким слоем, жидкость быстро уходит, к стенкам не липнет.

— Почём?

Старик назвал цену.

Терентий уставился на меня.

— Поставь.

— Я ещё не купил.

— А у меня уже сердце прихватило.

Старик потянул кастрюлю к себе, но я придержал её за край и попросил воды. Он оглядел меня заново. Налил из ковша, провёл ногтем по внутренней стенке.

— Лужёная. Ни пятнышка.

Я качнул воду. Серый слой олова был цел, ручки держались крепко. Кастрюля хорошая. Очень хотелось взять.

— Мы её втроём купим, — сказал я тихо Терентию.

— И втроём будем есть из неё пустую. У тебя сколько до следующего письма?

Я поставил кастрюлю. Сумму, которую мать отдала мне перед дорогой, я помнил до копейки. Смотреть в кошель не понадобилось.

Терентий повернулся к старику:

— Нам чугун нужен. Для каши. И котелок под отвар, самый простой.

— С этого бы и начинали.

Из-под доски показались чёрный горшок без крышки и небольшой котелок с проволочной дужкой. На горшке было пятно старой сажи. Ефим простучал его костяшками, провёл пальцем по краю, заглянул внутрь. Потом взял котелок и повернул ко мне.

— Ушко.

Дужка держалась на железной петельке, отогнутой наружу. Под ней шла короткая трещина.

— Холодное носить можно, — сказал старик.

— Нам горячее, — ответил Ефим.

— Горячее обеими руками берут.

Ефим поставил котелок обратно. Старик некоторое время смотрел на него, потом полез в другой ящик. Следующий был меньше и стоил дороже.

Терентий попросил оставить прежнюю цену. Старик отказал. Терентий взял меня за локоть и повёл к выходу; я едва успел положить на доску горшок.

Мы дошли до края прохода.

— Теперь вернёмся? — спросил я вполголоса.

— Нет. Он за этот больше и сам заплатил. Видел, как держится? Не уступит.

— Ты нарочно ушёл или мы уходим?

— Уходим.

На открытой улице я остановился. До поверки оставалось немного, в животе было пусто, а в руках у нас ничего.

Ефим выглянул из прохода. Он держал чугунок за край и улыбался.

— Купил, — сказал он. — И этот тоже.

Во второй руке висел маленький целый котелок.

— По какой цене? — спросил Терентий.

Ефим назвал. Терентий запрокинул голову.

— Я же тебя позвал!

— Ты Михаила позвал. А я поторговался.

— Так я тоже торговался!

— Ты ушёл.

Мы стояли у стены, и люди огибали нас с обеих сторон. Ефим передал мне чугунок. Он выпросил ещё деревянную лопатку: старик хотел продать её отдельно, но Ефим заметил сучок на ручке. Я провёл большим пальцем по сучку. На готовку он не влиял, держать было удобно.

Терентий вынул записную книжку.

— Ладно. Сколько с каждого?

— Сначала за луком, — сказал Ефим. — А то ты сейчас всё посчитаешь и скажешь, что на лук не осталось.

Крупу мы купили у женщины на углу, лук — там же. Ефим выбирал сухие твёрдые луковицы, убирая те, у которых шейка продавилась. Я отделил от кучки половину. Он вернул её обратно.

— Столько не нужно.

— Нужно.

— Мы кашу варим.

— Ты дома ел кашу с луком?

— Варил.

— Я не про то, что ты варил. Ты ел хорошую?

Терентий расплатился за всю кучку, пока мы спорили, и отдал Ефиму мешочек.

— Разницу из моей доли, — сказал он. — Только пойдёмте уже.

К поверке мы вернулись с посудой, крупой, жиром, небольшим куском масла и двумя связками сухих обрезков, купленных у бондаря. Ефим нёс дрова. На мосту остановился перевести дыхание и не позволил мне забрать вторую связку.

— Тогда котелок отдавай. Нельзя тебе всё лёгкое нести.

Я повесил котелок на запястье. Дужка больно легла на натёртое место, и я переложил его в левую руку.

Мирон Кузьмич появился у нижней кухни без четверти семь. На нас он посмотрел, на покупки тоже, но первым делом проверил котелок. Подёргал дужку и поставил его на стол.

— Мой не трогать, — сказал он на всякий случай.

— Этот наш.

— Вот и хорошо. Завтра не перепутаешь.

Ефим высыпал крупу в миску и поднёс к бочке.

— Таз сначала вымой, — сказал Мирон Кузьмич. — В этом полоскали тряпки.

Ефим остановился.

Кашевар дал ему чистую кадочку из-под соли. Пальцем показал, где поставить после работы, и пошёл к двери. Возле двери остановился снова.

— Кости в ведре под колодой. Не с тарелок, из разделки. Свежие. Если возьмёте — ведро тоже вымыть.

Мне не пришлось прятать их за спину. Я достал ведро, а Мирон Кузьмич, глядя прямо на него, вышел во двор.

Плита у окна долго не занималась. Я открыл нижнюю дверцу, выгреб старую золу. В трубе глухо зашуршало; береста схватилась, тонкие обрезки наконец затрещали. Ефим промыл перловку и оставил в воде, потом взялся за кости. На них осталось немного мяса, в одном обрубке белел мозг. Он отделил мясо в мисочку и спросил, кости ли ему рубить мельче.

— Эти пройдут. Клади в холодную воду.

— До края?

— Не доходя на три пальца. Закипит — убавим.

Терентий сел чистить лук. Через минуту он вытер глаз, через две отодвинулся от стола, держа нож перед собой.

— У вас всегда так?

— Нет, — сказал Ефим. — Иногда хуже.

Я протянул Терентию мокрую тряпку для рук и открыл форточку. Луковую шелуху он складывал в свою шапку.

— Там запах останется, — сказал я.

— Зато жилет чистый.

Бульон начал закипать. Серая пена собиралась у края; я снял её, отодвинул котелок от самого жара и бросил туда обрезки лука. Сковороды мы не купили, и Ефим предложил томить лук в чугунке, пока я занимаюсь отваром. Я положил жир. Он отмерил горсть нарезанного.

— Половину оставь.

Ефим замер с доской над горшком.

— Мы опять?

— Он сладость даст. Забьёт бульон.

— А в бульоне у тебя что? — спросил он.

— Кости.

— Вот. Мяса чуть, жир есть. Крупа своя, лук свой. Чего тебе жалко?

Я взял с доски щепотку. Лук он резал мельче моего, но неровно: среди крошки попадались толстые белые куски.

— Это надо дорезать.

— Дорежу. А класть сколько?

— Давай сперва мою половину.

Ефим поставил доску.

— Тогда сам.

Он отошёл к котелку, собрал новую пену и вытер край. Я стоял с луком в руке. Мы едва дотащили сюда покупки, а я уже успел распределить всё, кроме его согласия.

— Ты хочешь сделать по-своему?

— Да.

— А я хочу попробовать сначала.

— Так попробуем.

Ефим взял небольшую жестяную миску, свою, привезённую из дома, и положил туда часть жира и лука. На краю плиты миска встала устойчиво. Он мешал лук, придерживая ободок через тряпку, пока кусочки не стали мягкими и прозрачными. Потом сдвинул к жару. Я занимался чугунком, а сам поглядывал на его руку.

— Прихватится.

— Вижу.

Он плеснул ложку воды, провёл по дну и снова отодвинул миску. Резкий запах исчез. Пошёл сладковатый, тёплый, и сквозь него запах вытопленного жира.

— Соль, — сказал Ефим.

Я подал.

На столе стояли две мисочки. Я налил в каждую по ложке бульона; Ефим добавил в одну свой лук и размял ложкой. Для каши отвар был ещё слабоват, но разницу мы услышали сразу. Без лука он оставлял на губах жир и быстро исчезал. С луком хотелось хлебнуть ещё.

Терентий попробовал обе, попросил вторую мисочку и обмакнул в неё корку.

— Ну? — спросил Ефим.

— Клади весь, — ответил я.

Он наклонил голову, ожидая продолжения.

— Хорошо сделал. Клади.

Ефим переложил лук из миски к моему, соскрёб жир и вернулся к доске. Я подвинул ему нож поудобнее. Толстые кусочки он дорезал без напоминания.

Крупу мы слили и обсушили на чистом полотне. Потом я высыпал её в горячий жир с луком. Зёрна зашуршали, заблестели; я переворачивал их лопаткой, проводя по самому дну. Готовить так рис было привычно, с перловкой приходилось ждать дольше. Она плотнее, терпит больше жидкости, и нельзя судить о середине по размягчённой поверхности.

Я вынул из отвара кости. Ефим обобрал их через тряпку, нашёл ещё немного мяса. Бульон мы процедили, вернули на плиту. Первый ковш в чугунке зашипел так громко, что Терентий вздрогнул.

— Не сразу весь? — спросил он.

— Понемногу. Вот этот впитается — ещё дадим. Бульон держи горячим.

Он встал у котелка с ковшом. Подходил слишком близко, и пар намочил ему жилет. Я сказал, что жилет лучше снять. Терентий расстегнул две пуговицы, но из кухни в коридор потянуло холодом; он передумал и только отвернул полу.

Ефим добавил в огонь обрезков. Плита нагрелась сильнее, каша стала хвататься снизу. Я отвёл горшок, но на этом месте бульон перестал кипеть.

— Дров поменьше.

— Уже положил.

— Тогда котелок сюда, а этот между кружками.

Мы поменяли посуду местами. На минуту освободился красный круг над огнём. Из него тянуло жаром прямо в лицо, и я заслонился рукавом. Ефим подхватил чугунок второй тряпкой, поставил точно на край и удержал, пока я поправлял кольцо.

— Пальцы убери, — сказал он.

Я убрал. Кольцо встало со звоном.

Терентий подал новый ковш. Я влил половину, провёл лопаткой до дна. Борозда медленно затянулась. Ещё рано. Зерно уже расплющивалось ложкой, но в середине хрустело.

За дверью звякнула цепочка часов. В кухню заглянул старший кадет, тот, что раздавал вчера мечи. За ним остановился второй, с пустой кружкой.

— Тут чай дают?

— В другой двери, — ответил Ефим.

Кадет с кружкой не ушёл. Он подошёл, втянул носом воздух.

— А это кому?

— Нам, — сказал Терентий.

— За сколько?

Терентий посмотрел на меня. Я помотал головой.

— Пока ни за сколько. Ещё не готово.

— Я подожду.

Его приятель засмеялся, но уходить тоже не стал. Они сели у стены, на лавку для вёдер. Кадет с кружкой вытянул ноги и начал рассказывать, как сегодня на занятии целители снимали у него занозу. Заноза сидела глубоко. Он признался, что досталась она от лавки на галерее, и теперь целительница требовала привести всю лавку: хотела проверить, нет ли таких же заноз на других местах.

Терентий засмеялся первым. Я тоже, и в этот момент лопатка прошла по дну с усилием.

Я перестал смеяться. Наклонил горшок, подлил бульона и осторожно отделил налипшую крупу. Коричневого на дне ещё не было.

— Рассказывай ему, — сказал Ефим кадету и показал на Терентия. — Он только наливает.

— Я ещё плачу, — напомнил Терентий.

Под конец Ефим вернул мясо в кашу. Я попробовал зерно, потом ещё одно. Оба поддались зубам, сохранив упругую середину. Жидкости осталось немного; она загустела, обволакивала крупу, а на дне не собиралась отдельно. Я снял чугунок с плиты и вмешал последний кусочек масла, который мы берегли с покупки.

Ефим подал соль.

— Уже, — сказал я.

— Проверь.

Я проверил. Соли не хватало. Добавил, перемешал, отдал ложку ему. Он дунул на неё и кивнул.

На плите мы закрыли поддувало. У окна было темно. Ужин занял почти всё время до отбоя, но вот он стоял перед нами: горячий чугунок, лопатка в густой каше, запах, ради которого даже чужие люди остались сидеть у двери.

Я положил кадетам по ложке на ломти хлеба. Тот, что с кружкой, съел и сразу попросил ещё.

— Завтра, — сказал Ефим. — Нам самим мало.

— Завтра сколько стоит?

Терентий открыл было рот, но Ефим поднял палец.

— Сначала решим, что варить.

Кадеты ушли, забрав крошки с лавки. Мы вымыли стол, ведро, ножи и миски. Терентий отнёс золу в положенное место, Ефим вытер плиту, а я долго возился с куском крупы, застрявшим под ножкой стола. Из-за этой крупы мы едва не опоздали.

В дортуар Ефим принёс чугунок в обёрнутых полотенцем руках. На столе были разложены чулки, тетради и чья-то мокрая щётка. Мы освободили середину. Терентий поставил миски, отломил хлеб и сел.

— Сейчас, — сказал я.

Он застыл с ложкой.

— Опять чего-то нет?

— Есть. Надо вам сказать, прежде чем есть.

Ефим поставил чугунок и не снял полотенца с рук. На его лице появилось то упрямое выражение, с которым он накрывал от меня письмо.

— Если про лук, уже поздно.

— Про мой дар.

Терентий положил ложку.

В дальнем конце комнаты двое соседей спорили над доской для игры. Я попросил их дать нам поговорить. Один оглянулся на кашу, другой пожал плечами и переставил фонарь ближе к своим фишкам. Мы сдвинулись к оконному краю стола. Секрет из самого существования дара вышел бы плохой: о нём читали перед распределением.

— Дома отец назвал его Ладом, — сказал я. — В бумагах пока только описание. Я слышу сердца людей, с которыми связан. Даже через стену. Близко — слышу, далеко здесь не проверял. Дом отсюда не слышу совсем.

Ефим медленно стянул полотенце с одной руки.

— Ты и моё слышишь?

— Пока нет. Нужно вместе поесть. Моей еды, за одним столом. И захотеть быть своими. С обеих сторон. От одной миски человек никуда не вступает.

Терентий взглянул на дверь.

— Те двое?

— Просто поели.

— А я хочу кашу, — сказал он. — Этого хватает, чтобы просто поесть?

— Хватает. Можно сидеть здесь, готовить с нами и дар вообще не трогать.

Он потянулся к ложке, потом оставил её лежать.

— Доскажи.

Я рассказал, как через связь можно передать усилие, на короткое время — то, что умеешь делать руками. Как еда помогает связанным людям и как заканчивается её действие на закате. Себе обещать такое же усиление я не мог: дома оно вычерпывало меня, а остальным становилось легче.

Ефим покосился на чёрное окно.

— Значит, сейчас каша обычная?

— Обычная.

— Хорошая, — поправил он.

— Хорошая. И ещё боль. Если одному больно, достаётся другим. Она не пропадает. На Броде я держал людей в бою. Удержал не всё, что хотел.

Ложка лежала возле моей руки. Я подвинул её к миске, потом вернул. Говорить про сердца было легко. Про это — хуже.

— Человека там убили. Я слышал, как его сердце остановилось. Через дар его не спас.

Ефим опустил глаза на полотенце. Терентий сидел неподвижно.

— А если передумаешь? — спросил он.

— Как правильно выйти — не знаю. Мы дома этого не пробовали. Знаю, как связь рвётся. Один раз я усадил брата за стол, когда он не хотел. Решил, что надо всем. Связь пропала у всех сразу. Потом вернулась, но я больше так не буду.

— То есть сказать «нет» можно, — произнёс Терентий, — а что будет потом, ты не знаешь?

— Спорить можно. Отказываться от дела можно. Разойтись спать можно. Мы дома и спорили, и расходились. А про совсем уйти — да, не знаю. Обещать, что ничего не случится, не стану.

Терентий провёл ногтем по ручке ложки.

— Я тогда пока не буду.

— Хорошо.

Я взял его миску, положил кашу и подвинул обратно. Рядом поставил хлеб. Он смотрел на меня ещё секунду, потом придвинул миску к себе.

Ефим сел.

— Ты когда всё это рассказать собирался?

— За ужином.

— А ты до ужина меня три раза назначил.

Я поднял на него глаза.

— Кости делать, лук резать, дрова не класть. Я на кухню пришёл готовить. Если мне всё время будут говорить, куда ложку сунуть, я и к Мирону Кузьмичу могу.

Терентий остановил ложку на полпути ко рту. Я выдержал взгляд Ефима. Очень хотелось объяснить, что кости надо было варить сразу и что огонь он действительно раздул. Всё верно. Вот только лук он приготовил лучше, а я бы не дал, если бы он сам не взял миску.

— Давай завтра ты решишь, что варим, — сказал я. — И как. Я помогу.

— Завтра горох замочим. На послезавтра.

— За ночь успеет.

Ефим уставился на меня. Терентий опустил ложку и отвернулся к окну.

Я тоже помолчал.

— Ладно. Молчу.

— Да говори ты. — Ефим потёр шею. — Только я могу по-другому.

— Можешь.

Он подвинул мне пустую миску.

— Я хочу с вами. Готовить, на обозы ходить. И в дар тоже. Только в ученики тебе пока не пойду.

— Не зову.

— Зовёшь. Всё время. Даже когда не говоришь.

Терентий коротко кивнул, глядя в кашу.

Я налил Ефиму. Себе положил последним и сел напротив него.

— Я тоже хочу, — сказал я. — Чтобы ты был своим.

Ефим взял ложку и попробовал. Каша немного загустела за нашим разговором. Я потянулся к кувшину с горячей водой, но Ефим придержал его за ручку.

— Не надо. Мне так хорошо.

Он ел медленно, собирая ложкой лук у края. Терентий, напротив, управился быстро и спросил, можно ли ещё. Ефим наклонил чугунок, и мы разделили остаток. На донышке держался тонкий слой. Терентий забрал его себе, отказавшись от предложенной мной середины.

Я доел и откинулся на спинку лавки — спинки не оказалось. Пришлось поймать край стола. Ефим засмеялся с полным ртом, накрыл рот ладонью и чуть не уронил ложку.

— Завтра лавку придвинем к стене, — сказал он, прожевал и засмеялся опять.

Мы убрали посуду. Терентий лёг на живот, положил книжку перед собой и посчитал покупки. За окном шумела река, в дальнем конце дортуара спор об игре закончился. Соседи пообещали друг другу доиграть утром и погасили свой фонарь.

Ефим унёс чугунок ополоснуть. Я протёр стол, собрал хлебные крошки в ладонь и вдруг замер.

За дверью билось сердце.

Низко, ровно, с небольшим ускорением после ходьбы. Ефим скрылся за косяком, а стук остался. Я подождал. Стук отдалился по коридору, остановился; оттуда же послышался всплеск воды.

Терентий лежал от меня в двух шагах. Я слышал, как шуршит его карандаш, как он втягивает воздух носом. Сердца его в карте не было.

Я положил крошки на бумажку, пошёл к двери и встретил Ефима с мокрым чугунком.

— Что? — спросил он.

— Слышу.

Он остановился. Посмотрел на свою грудь, словно там могло что-то измениться снаружи.

— Какое?

— Ровное. Сейчас быстрее стало.

Ефим поставил чугунок на полку и вытер руки. Потом шагнул обратно в коридор.

— А теперь?

— Слышу.

Он закрыл дверь. Стук всё ещё был за нею. Я сам улыбнулся закрытой двери и сказал громче:

— И теперь.

Дверь приоткрылась. Ефим просунул голову.

— А что я думаю?

— Этого не слышу.

— Хорошо. А то я про котлы в субботу думаю.

Он прошёл к своей койке, сел и стал стаскивать сапог, упираясь пяткой в пол. Я вернулся за стол. Хотелось посидеть ещё немного. Ефим был здесь, через узкий проход, и оставался слышен, когда я отворачивался к окну.

Терентий поднял голову от книжки.

— С нас завтра ещё мыла кусок, — сказал он. — И три миски нормальные. Эта в каше железом отдаёт.

— Мне не отдаёт, — отозвался Ефим.

— У тебя другая.

Я посмотрел на ряд мисок. Две были деревянные, одна жестяная. Терентию досталась та, в которой мы томили лук; край почернел, но внутри она осталась целой.

— Купим деревянные, — сказал я.

— А потом пироги, — предложил Ефим. — Ты пироги умеешь?

— Рыбник умею. Только здесь пока не возьмусь. Печь чужая, не знаю её. И нужен судак.

— Узнаем, — сказал Ефим. — Я пироги люблю.

Терентий перевернул страницу.

— Сначала горох. Он дешевле судака.

Перед самым отбоем мы решили, кто завтра идёт за покупками, кто моет и кто остаётся возле плиты. Терентий вызвался всё купить и сразу получил от Ефима просьбу раскусить горошину: старый долго не разваривается. Он спросил, обязательно ли грызть в лавке, или можно попросить уже готовый. Ефим задумался над этим всерьёз.

Я слушал их, сидя на койке, и не вмешивался.

На следующий день после занятий нас ждали у лестницы в дортуар. Молодой человек с гладко зачёсанными волосами стоял так, что мимо него можно было пройти только по одному. На серой куртке у него блестели новые пуговицы; рукав лежал на перилах свободно, без напряжения. За ним стоял вчерашний кадет с кружкой. Кружки сегодня при нём не было.

— Ладомирский? — спросил незнакомец.

— Да.

— Игнат Тучин. От верхнего стола.

Ефим за моей спиной остановился. Стук его сердца участился, но причины я бы не узнал, не видя узкой лестницы и руки на перилах.

— Тебя вчера хвалили, — сказал Тучин. — Вплоть до того, что на верхнем столе кормят хуже.

Кадет за ним отвёл глаза.

— Я сказал, лук хороший, — пробормотал он.

Тучин не обернулся.

— У верхнего стола своё дежурство, Ладомирский. Вчера двое явились позже остальных. Твоя каша, как видишь, отвлекает.

— Тогда спроси с двоих.

— Спросят. Ярцев с ними уже говорил. Теперь с тобой.

Он убрал руку с перил и достал сложенный лист. Бумага была плотная, с ровным краем. Никакой печати.

— Завтра до парадного обеда, на дворе поединков. Учебным оружием, при мастере. Выбираешь представителя верхнего стола — выходишь. Докажешь, что твоё место среди равных, никто тебе слова не скажет.

— А если не выйду?

— Сядешь ниже всех. За последним прибором. И будешь кормить тех, кто согласен там сидеть.

Терентий протиснулся ко мне сбоку. В его руках шуршал мешочек с горохом.

— Это Ярцев назначил? — спросил он.

— Старшина вызов поддержал. У Ладомирского спроси, что он ответит.

Я развернул лист. Время, двор, условия. Внизу стояла фамилия Тучина. На бумагу упало сухое жёлтое зёрнышко: Терентий плохо завязал мешок. Я поймал его большим пальцем.

Ефим забрал у Терентия горох, затянул тесёмку и поставил мешок на ступеньку рядом с моей ногой.

— Мы здесь подождём, — сказал он.

Тучин посмотрел на него, потом снова на меня. Я сложил лист по прежнему сгибу. За дверью дортуара стояли наши три миски, и на вечер я обещал Ефиму свои руки. Тучин ждал, не отводя глаз.

Глава 6. Ниже, но на ногах

— Не выйду, — сказал я.

Тучин забрал протянутый лист. Держал его за уголок, подальше от моего пальца, которым я только что ловил горошину.

— Кого выбрать, я тебе ещё не предлагал.

— Ты предложил доказать, что я могу сесть за стол. Я отказался.

— Запишем: отказался от вызова.

Он сложил бумагу и убрал в карман. За его спиной вчерашний посетитель кухни потёр ладонью щёку.

— Игнат, там ведь никто...

— Пойдём.

Тучин отступил, пропуская его на лестницу, и посмотрел на меня ещё раз.

— Завтра на своём месте, Ладомирский. Не перепутай.

Они ушли. Я стоял с горошиной в руке и слушал, как стучат сапоги на ступенях. Хотелось окликнуть. Спросить, чего он сам умеет, кроме выбора места чужому человеку. Очень хотелось.

Ефим поднял мешок.

— Отдай, — сказал он мне.

Я разжал пальцы. На горошине остался влажный след.

— Эту я раскусить пытался, — предупредил Терентий.

Ефим помедлил, бросил горошину в карман и завязал мешок.

— И как?

— Живая осталась.

— Значит, замочим.

В дортуаре я сел на койку, не сняв перевязи. Ножны стукнули о сундук. Я поправил их, снова сел; Терентий всё ещё стоял у двери.

— Я бы не стал, — сказал он.

— Я и не стал.

— Я про место. Можно к кастеляну сходить. Тебя ведь по хозяйственному списку посадят. Тучин не кастелян.

— Сходи, — сказал я и тут же поднялся. — Вместе сходим.

Мне не нравилось, что первым это предложил он. Я успел уже решить, что завтра выдержу любое унижение, и теперь приходилось выяснять, будет ли оно вообще.

Кастелян сидел над длинными полосками бумаги. На каждой фамилия и герб, нарисованный чернилами: у одного два пера, у другого башня, у третьего какая-то птица с слишком большой головой. Он вырезал их ножом по линейке.

— По месту на обеде? — спросил он, не поднимая глаз.

— По вызову.

— Отказались?

— Да.

— Тогда в конце хозяйственного.

Нож скользнул по линейке. Полоска с моей фамилией отделилась от общей страницы.

— Это учебный порядок? — спросил я.

— Парадный. На оценку не влияет.

— А если я туда вовсе не приду?

Кастелян поднял голову.

— Тогда повлияет. Общий сбор обязателен. Чистая куртка, оружие оставить. Опоздание записываю я, не Тучин.

Он положил мою карточку отдельно от других. Мы вышли. В коридоре Терентий поправил застёжку своей книжки и сказал:

— Зато теперь точно знаем.

Семьдесят лет мне прежде хватало, чтобы не требовать немедленного утешения от каждой неприятности. Сейчас почему-то не хватило. Хотелось услышать, что Тучин дурак, кастелян трус, а я молодец. Терентий ничего подобного не сказал и пошёл за Ефимом.

Вечером мы перебирали горох. Ефим высыпал его на стол, подложив чистое полотно, и показал, что отбирать: тёмное, сморщенное и всё, что прогрызли изнутри. Я нагрёб горсть и принялся быстро раздвигать пальцами.

— Погоди, — сказал он. — Ты три плохих пропустил.

Он выловил их из моей кучки и положил рядом. Две тёмные точки я бы принял за сор, а третью горошину вообще не отличил от хорошей, пока Ефим не раскрыл её ногтем.

Внутри была труха.

Я подвинул кучку обратно. Мы перебрали её ещё раз, промыли и залили холодной водой. Ефим прикрыл кадочку полотном.

— Завтра закипит — пену снимем. Тогда и мясо.

— Какое мясо?

Он показал на свёрток. Терентий купил у мостовой лавки небольшой кусок копчёной грудинки. На мясе было больше белого, чем розового, зато пахло ольхой, и запах оставался на пальцах.

— На троих много, — сказал я.

— На продажу, — ответил Ефим. — Ты вчера двоих накормил. Они ещё придут.

— А Мирон Кузьмич?

— Вот у него и спросим.

Кашевар нашёлся во дворе, возле пустой телеги. Стоял, подставив лицо прохладному воздуху, и не хотел нас видеть: это он объявил прежде, чем мы подошли.

— Один вопрос, — сказал Терентий.

Мирон Кузьмич закрыл глаза.

— Кто платит, если обожжёте кого? — спросил он, выслушав нас.

— Не обожжём.

— Это ответ на другой вопрос.

Он открыл глаза и посмотрел на Ефима.

— Горшок с плиты на раздачу кто несёт?

— Я.

— Лавку на проход не ставить. Горячее через людей не передавать. Свою посуду моете сами, казённый ужин не задерживаете. Людей ко мне внутрь не пускаете. Из двери подавать умеете?

Ефим кивнул.

— До отбоя чтобы всё убрано. Ваши деньги — ваше дело. В понедельник посмотрим, что вы мне здесь наторговали.

— Значит, можно? — уточнил Терентий.

— На пробу. Один горшок. За мой лук рукой полезешь — кончится проба.

Терентий уже раскрыл книжку.

— Цена будет...

— Мне не надо, — сказал Мирон Кузьмич. — Я вашей кашей с утра дышу.

По дороге наверх Терентий посчитал, сколько возьмём за миску. Ефим потребовал сперва отложить наш ужин. Пришлось считать заново. Потом выяснилось, что покупатели придут со своими мисками, а размер у мисок разный. Терентий остановился прямо на лестнице.

— Черпаком, — сказал он. — Отпускаем черпаком.

— А добавка?

— Полчерпака.

— Мне полчерпака даже пробовать мало.

— Тебе я отдельно считаю.

Ефим обрадовался, пока Терентий не показал ему расход. Тут они заспорили, а я пронёс кадочку между ними и поставил на стол. Мне досталось завтра снимать пену. С этим поручением я собирался справиться без собственной программы улучшений.

Парадная столовая оказалась выше нижней на целый этаж и гораздо холоднее. Окна во всю стену, белые скатерти, между окнами старые щиты с потемневшими гербами. На крайних местах стояли оловянные приборы; дальше, к возвышению, посуда блестела серебром.

Я пришёл вовремя, в вычищенной куртке. Ефим застегнул свою на все пуговицы и двигал плечами с осторожностью. Терентий стоял возле него в жилете с синими цветами. Он вымыл из шапки луковый запах, а высушить её толком не успел, поэтому держал под мышкой.

Кастелян указал каждому место. Их обоих посадили рядом, ближе к середине хозяйственного стола. Меня — на самом конце, спиной к двери, у ножки, под которую подложили сложенную картонку.

Пока я отодвигал стул, картонка выскочила.

Я подхватил качнувшийся кубок, поставил и полез под стол. Из середины залы донёсся смех. Прямо над моей головой кто-то произнёс:

— Своё место проверяет.

Карточка с моей фамилией лежала под узким боком подсвечника. Я вернул картонку под ножку, вылез, вытер пальцы о платок и сел. Хорошо ещё, что мать дала мне два платка.

Тучин сидел за верхним столом вполоборота к нам. Рядом с ним Ярцев что-то говорил младшему кадету. Тот слушал, прижав ладони к коленям; на меня Ярцев не посмотрел.

С дальнего конца вошли наставники. Все встали. Ректор шёл первым — невысокий, с круглым подбородком и тяжёлой тростью, которую ставил перед собой без видимой нужды. На шее у него висел тёмный знак на широкой ленте. Он окинул залу взглядом, опёр трость о своё кресло и дождался тишины.

— Новые ученики, — сказал он. — Дом, за которым вас посадили, отвечает за вашу службу здесь. Вам отвечать за его имя. К концу года надеюсь увидеть всех на своих местах.

Сел. Мы сели следом. Речь на этом закончилась, чему я был очень благодарен.

Подали суп. От возвышения блюда пошли вдоль столов; до меня дошла миска с плавающей морковью. Я взял её двумя руками. Суп был горячий, на хорошем мясном отваре, без мучной густоты. Я сделал несколько глотков и только тут заметил, как сильно сжал челюсти.

За столом говорили о распределении, о жилье в городе, о том, кто кому приходится племянником. Справа от меня сидел худой юноша с круглым красным пятном на шее. Он представился Лариным. Фамилию эту я слышал на отборе и на дворе, но мы ещё не разговаривали.

— Вы вчера отказались? — спросил он.

— Отказался.

— Я слышал. А кого вам предлагали?

— Не дошло до выбора.

— Я бы Кожина не брал. Он ногами хорошо ходит.

— Знаю.

— А Пахомов лезет прямо. Можно было Пахомова.

Я положил ложку.

— Ларин, ты выбирать пришёл или обедать?

Он замолчал. Мне стало стыдно почти сразу, но я успел ещё съесть кусок хлеба, прежде чем повернуться к нему.

— Извини. Я сердитый.

— Видно, — ответил он. — Я Лев.

— Михаил.

Мы снова взялись за суп. После супа принесли мясо. Подававший начал с того конца, где сидели старшие, и прошёл мимо нас к соседнему столу. До последнего прибора поднос добрался почти пустым. Лев выбрал кусок поменьше и подвинул оставшийся ко мне.

— Бери, — сказал я. — Я не голодный.

Он посмотрел в мою чистую миску.

— Угу.

Я взял мясо. Суховатое с краю, хорошее у кости. Пока срезал его ножом, в проходе появился Тучин с кубком. Он шёл к соседнему столу, но задержался возле моего плеча.

— Удобно?

— Ножка качалась. Я поправил.

— Здесь часто поправляют. Внизу люди привычные.

Я продолжал резать мясо. Нож скользнул по кости и чиркнул по тарелке. Тучин подождал ещё немного. Лев положил локоть на край стола, прикрыв свою карточку, будто Тучин мог переставить и её.

— На будущий раз подумай, — сказал Тучин и пошёл дальше.

Когда он отошёл, я отложил нож. Есть расхотелось. Место было всего лишь местом, но мне казалось, что вся зала сейчас смотрит, как я доедаю доставшийся кусок. Я заставил себя поднять глаза.

Никто не смотрел. У верхнего стола смеялись над рассказом широкоплечего кадета, наставник у окна подозвал подавальщика, Терентий пытался незаметно расстегнуть жилет. Ефим заметил мой взгляд и поднял брови, спрашивая, всё ли съел. Я кивнул.

Он повернулся к Терентию и что-то сказал ему. Тот перестал бороться с пуговицей и засмеялся.

После обеда я вышел во двор. Лев Ларин шёл рядом и грыз яблоко, которое успел взять с блюда перед самым концом. Яблоко было маленькое, кислое на вид; Лев морщился после каждого укуса, но не выбрасывал.

— Ты на площадку? — спросил я.

— Сегодня занятий нет.

— Я спрошу, можно ли.

— С Тучиным всё-таки?

— С тобой.

Он остановился с яблоком у рта.

— Я ничего не сказал.

— Я знаю. Мне нужен человек, который попробует обойти меня у груза. Я всё время ноги свожу. Ты на отборе сколько сходов взял?

— Один. Потом снесли.

— Меня тоже.

Лев оглянулся на дверной проём столовой, откуда выходили нарядные ученики.

— Куртку только переодену.

Луку Фомича мы нашли под навесом. Он перебирал кожаные ремни: годные складывал кольцами, потёртые откладывал к сапогу. На тренировочном дворе было пусто. За конюшнями стучали топоры, и оттуда тянуло свежей щепой.

Я объяснил, зачем пришёл. Мастер снял с ремня медную пряжку.

— От Тучина отказался?

— Да.

— Теперь обидно?

— Да.

Он отложил пряжку в коробку.

— А ему как обидно. Не пришёл человек, а он уже у мастера время выпросил. Из-за тебя утро пропало.

Лев хмыкнул. Я смотрел на одинокий глаз Луки Фомича и не мог разобрать, смеётся он или сердится.

— Мне не за место драться, — сказал я. — Научиться хочу.

— Отойди. Ремень ногой прижал.

Я отступил. Он вытащил ремень, поднялся и велел принести два учебных меча и щиты. Меч мне снова достался короткий. Я взял его левой рукой, на правую надел щит, потянул ремешки. Лука Фомич проверил пряжки у обоих, заставил Льва снять подбитую железом перевязь и оставить её на скамье.

— Без дара, — сказал он. — В голову не бить, под колено не бить. Коснулся в грудь дважды — человек выбыл. Кричу «стой» — замираете. Кто не застыл, тот выгребает песок из стока. Я понятно говорю?

Мы ответили, что понятно.

Грузом оказалась деревянная колодка на низких санках. К ней привязали белый лоскут. Санки поставили у стены, а перед ними — две пустые бочки, оставив проход шириной в два шага. За бочками, вдоль стены, мастер провёл носком сапога черту.

— Вокруг не обходить. Представьте, что здесь настоящая кладка. Ларин, твой груз — белая тряпка. Вытащил и показал мне — забрал. Ладомирский, твоя задача не пустить. Санки перевернул — груз разбит, проиграл. Выдержать до двадцатого счёта. После отступления за черту — тоже проиграл, там у тебя стена.

Я встал между бочками. Санки были сзади, чуть слева; место для шага оставалось, но немного. Лев поднял щит. Он был плотнее меня в плечах, однако меч держал скованно: кисть прижата к бедру, локоть торчит. Я отметил этот локоть с некоторым облегчением.

— Начали. Раз.

Лев ударил сразу, сверху вниз к плечу. Я принял на край щита, коротко ткнул мечом. Он отбил и отскочил к левой от меня бочке. Я сместился следом.

— Два.

Меч Льва качнулся у меня перед лицом. Я поднял щит, увидел конец клинка снизу и дёрнул свой меч туда же. Лев шагнул вправо. Я повернулся за ним и подтянул левую ногу к правой.

Щит ударил мне под локоть. Я потерял опору, сел на санки и придавил лоскут. Лев дёрнул его — ткань не пошла.

— Встань, — сказал он.

— Стой, — сказал мастер. — Пока он тряпку не вытащит, так и будешь сидеть?

Я вылез с санок. Лев протянул руку с зажатым лоскутом.

— Пять, — объявил Лука Фомич. — Даже досчитать не дал.

Щека горела так, будто мне попали в лицо, хотя в лицо никто не бил. Я поправил щит и вернулся к бочкам.

— Ещё.

Мастер держал лоскут, не отдавая.

— Ноги где были?

— Вместе.

— Почему?

— За клинком повернулся.

— Зачем?

Я промолчал.

— Я на отборе не загадку тебе загадал. Грудь. Передняя нога. Он ими до тебя дойдёт. Мечом помашет и уберёт.

Лев слушал, опустив оружие. Я вдруг рассердился на него за то, что слушает: сейчас узнает, чего я жду, и сделает иначе. Потом стало смешно. Конечно сделает. В этом и состоит его работа.

Лука Фомич привязал лоскут. На второй заход я встал шире.

Лев не спешил. Отвёл меч вправо, качнулся влево, провёл клинком по моему щиту. Я следил за грудью и видел оба его плеча. Взял удар, не сошёл с места. Мастер досчитал до восьми.

Лев протиснулся к правой бочке. Я шагнул, закрывая край. Он отступил на полшага, и я пошёл за ним: наконец-то получилось его потеснить.

На миг между мной и левой бочкой открылась полоса песка. Лев развернулся, нырнул в неё и побежал мимо моего левого плеча. Я ударил вдогонку, но задел только щит. Пока разворачивался, он уже тянул белый лоскут.

— Стой.

Я стоял вполоборота, с вытянутой рукой. Ноги на этот раз не сошлись. Это мало утешало.

— Ты куда его провожал? — спросил Лука Фомич.

— Он отходил.

— Груз твой здесь. Он может хоть домой отходить.

Лев сунул лоскут за пояс, выпутал обратно и вернул мастеру. У него дрожали пальцы от усилия.

— Ещё, — сказал я.

— Воды выпейте. А ты, Ларин, щит выше держи. Он тебя в плечо достаёт, только не замечает.

Лев осмотрел рукав и кивнул. Я пошёл к ведру, напился из ковша, плеснул воды на затылок. На краю двора стояли Ефим с Терентием. Когда пришли, я не заметил.

— Ты его второй раз пустил, — сказал Ефим.

— Я там был.

— А первый раз не пустил. Сел на тряпку.

Терентий прижал ладонь ко рту. Я отдал ему ковш.

— На, посиди ты.

Ефим принял от меня щит и протянул обратно правильно, ремнями ко мне.

— Ремешок перекрутился. Тебе руку трёт.

Я подтянул его, расправил. На коже уже проступила красная полоса. За все эти дни я натёр руку в трёх разных местах. Носить котелок, вязать груз и держать щит оказалось тремя отдельными умениями, и ни одно не собиралось делать мне скидку за остальные.

Мы вернулись на площадку. Лев поставил щит выше, как велел мастер. Лоскут белел у самых моих ног. Я отодвинулся от санок настолько, чтобы за пяткой осталось место для шага.

— До двадцати, — напомнил Лука Фомич. — Начали.

Лев двинулся прямо. Его клинок качнулся, но я держал глазами ворот куртки. Щит закрыл мне обзор справа; я опустил его на ладонь и увидел Леву ногу, уже шагнувшую к бочке.

Влево. Он пойдёт влево от меня.

Я не бросился перерезать ему дорогу. Подвинул туда переднюю ногу, подтянул заднюю, сохранив между ними расстояние. Лев ударил по щиту. Толчок прошёл в плечо, но стопы остались на песке.

— Пять.

Он надавил сильнее. Я отдал полшага назад. Справа было мало места; край щита задел бочку, и я переставил его перед собой, освобождая локоть. Лев уже готовил обход в другую сторону.

Меч я держал близко. Когда он перенёс вес, ткнул в открытую грудь. Дерево глухо стукнуло по куртке.

— Одно, — сказал мастер. — Не останавливайтесь. Восемь.

Лев оттолкнул мой клинок и отступил. Я остался возле груза. Он сделал ещё шаг в сторону, зовя за собой, но я видел его грудь целиком и край левой бочки. Пусть идёт. За бочку ему нельзя.

Он кинулся обратно. Я поздно поднял щит, и конец его меча ударил в грудь, слева от грудины. Больно, до короткой пустоты вместо вдоха.

— Одно Ладомирскому. Двенадцать.

Лев был совсем близко. Его щит упёрся в мой; сверху я видел волосы над лбом и напряжённую шею. Ещё немного нажмёт — я отступлю на санки. Мне хотелось толкнуть со всей силы, отогнать, вернуть себе пространство.

Я сжал зубы и сделал короткий шаг вправо, вдоль края санок. Щит повернул вместе с плечом, не подставляя бок. Лев нажал туда, где я только что стоял. Нога его проскользнула глубже в проход, и он оказался рядом со мной, уже за линией передних краёв бочек.

— Пятнадцать.

Теперь он был ближе к лоскуту. Я сам его пропустил.

Но санки оставались у меня за левым бедром. Я развернулся на расставленных ногах, подставил щит между ним и грузом и упёрся каблуком в песок. Лев попытался достать тряпку рукой из-за своего щита. Для этого пришлось раскрыть грудь.

Я увидел это. Успел бы ткнуть.

Он тоже увидел и убрал руку, прикрылся. Я не потянулся вслед.

— Восемнадцать.

Лев ударил в край моего щита, надеясь отбить его к стене. Я принял толчок согнутой рукой. За спиной шуршали полозья: пяткой я всё-таки задел санки. Не перевернуть. Только бы не перевернуть.

Лев потянул щит вниз, и его грудь открылась. Я коротко выпрямил левую руку, не переставляя ног.

— Касание. Стой!

Лев замер. Я ещё держал меч у его куртки и ждал числа, ради которого всё началось.

— Второе касание, — сказал Лука Фомич. — Ларин выбыл. Груз цел.

Я опустил меч.

Белый лоскут висел на месте. Санки стояли чуть косо, но колодка не сдвинулась. Я посмотрел на неё, потом на свои ноги. Между каблуками оставался песок, и на нём не было следа, где я обычно подтаскивал одну пятку к другой.

— Ещё раз? — спросил я.

Лев откинул голову и засмеялся.

— Сам теперь забирай.

Мне хотелось опять встать между бочками. Сделать то же самое, пока тело помнит, и посмотреть, сумею ли я выстоять до счёта, не касаясь его второй раз. Я даже повернулся к мастеру, но тот уже отвязывал лоскут.

— На сегодня хватит. В другой раз поменяетесь. Ларин, на последних шагах торопился. Ладомирский, с грузом не подрался, и ладно. Щиты убрать, бочки откатить.

Мы взялись за бочки. Лев толкнул свою к навесу, нагнал меня и стукнул кулаком в плечо, осторожно.

— Я на тряпку уже руку положил бы. Если бы ты за мной ещё раз пошёл.

— Я тоже так думал.

— А чего не пошёл?

— Два раза сходил. Хватило.

Он улыбнулся, взял у меня щит и отнёс оба. Я поднял санки за поперечину. Руки ныли, на груди наливалось болезненное место, а мне хотелось поскорее завтра. Завтра — и снова сюда.

У нижней кухни Ефим достал из воды набухший горох. В чугунок он положил его со свежей водой, поставил на нашу плиту и передал мне ложку с дырочками.

— Пена твоя.

Я встал у огня. В дортуаре успел вымыться и переодеться; свежая рубаха липла к месту удара. Поднять руку высоко было неприятно, но снимать пену можно было ниже плеча. Ефим нарезал грудинку, отделил шкурку и опустил в котелок для отвара. Мясо оставил на доске.

Терентий мелом написал на обломке дощечки цену. Прислонил её у двери, отошёл, проверил, видно ли с галереи, вернулся и написал крупнее.

— Не закусочная, а приглашение к луку, — сказал он, разглядывая доску.

— Напиши «Горох», — предложил Ефим.

— Так я и написал.

— Вот и оставь.

Вода закипела. Пена полезла густо, через весь горшок; я снял её, убавил огонь. Терентий заглянул мне через плечо.

— Сколько выйдет?

— Посчитаем, когда сварится, — ответил Ефим.

— Мне людям что говорить?

— Что варится.

Людей пока не было. Терентий выглянул на галерею ещё раз. Я размял горошину ложкой: края подавались, середина оставалась плотной. Ефим подлил горячего отвара от шкурки, а сам занялся луком. Для него мы одолжили у соседей по дортуару маленькую сковороду, обещав вернуть вычищенной. Никакой чужой кастрюли Мирона Кузьмича на нашем столе не стояло.

Первым пришёл Лев. Поставил у двери свою миску и спросил, скоро ли.

— Ты чего здесь? — удивился я.

— Есть хочу. Ты сам сказал, сегодня открываете.

Сказал. Когда тащили санки, успел сказать всё: и про горох, и про дымную грудинку, и про Ефимов лук. Ещё Леву советовал привести соседей. Я оглянулся. За ним стояли трое.

Терентий выпрямился.

— Со своими мисками? Хорошо. Через четверть часа.

— Не обещай, — сказал Ефим.

— Через четверть часа спросите ещё раз, — поправился Терентий.

Лев уселся на ступеньку. Остальные стали расспрашивать его о бое. Я слышал из кухни обрывки: «груз», «дважды», «почти вытянул». Лев рассказывал без обиды, и мне хотелось выйти, постоять рядом. Но пена снова поднялась, а Ефим уже подал ковш.

Когда горох разошёлся, он вмешал мелко нарезанную грудинку и лук с вытопленным жиром. Я попробовал. Дымный запах остался, соль из мяса успела разойтись, а у самого дна горох был гуще, чем сверху.

— Ещё перемешать, — сказал я.

Ефим провёл лопаткой от края к середине, поднял со дна, повернул горшок. Протянул мне снова.

Теперь получилось. Тягучая горячая каша с мягким горохом и упругими кусочками мяса; лук попадался сладкий, без горечи. Я хотел посоветовать перец и удержался. Перца у нас всё равно не было.

Наши порции Ефим отложил прежде, чем поднял чугунок. Мы поставили его на толстую деревянную подставку внутри двери. Терентий встал снаружи, чтобы деньги не проходили над едой. Я остался подавать, а Ефим взял на себя огонь и мытьё.

Первую монету Лев положил на дощечку с ценой.

— За бой не дешевле?

— За бой дороже, — сказал Терентий. — Михаил после тебя медленно черпает.

Лев засмеялся. Я наполнил ему миску и поднял черпак.

— Смотри, полный.

— Вижу.

Он отошёл к стене, попробовал и сразу вернулся.

— Сюда ещё.

— После остальных, — сказал Терентий. — А то ты у нас всех съешь.

Очередь быстро доросла до угла. Люди подходили по двое, разглядывали доску, спрашивали, что внутри. Один понюхал, увидел горох и ушёл. Другой попытался расплатиться большой монетой; сдачи у нас не оказалось. Терентий отвёл его в сторону и попросил подождать, пока соберётся мелочь. Тот стоял, не выпуская миски, и смотрел, как убывает каша.

Я налил ему заранее и отставил на лавку внутри. Терентий посмотрел неодобрительно, но спорить через очередь не стал.

У двери показался кадет, приходивший вчера с кружкой. На этот раз он принёс деревянную миску.

— Поздно? — спросил он.

— Как раз, — ответил я.

— Я дежурство закончил. Спросил у старшего. Не скажешь ему, что опять по твоей милости.

— Не скажу.

— Я и вчера не говорил, что по твоей.

Он поставил деньги, забрал миску и отошёл. Я не стал кричать ему вслед, что верю. Он начал есть, и этого было достаточно.

На дне оставалось меньше половины черпака, когда Терентий поднял руку.

— Всё. Завтра не работаем, уходим с обозом, послезавтра будет вывеска.

— С каким обозом? — спросил я.

Он мотнул головой за моё плечо.

У боковой двери стоял Лука Фомич. Пока я черпал, он прошёл со двора и остановился у плиты. В руке у него была пустая оловянная миска.

— Мне теперь тоже ждать послезавтра? — спросил он.

Ефим снял с полки свою отложенную порцию. Мастер сразу увидел.

— Поставь. Себе оставляли — сами и ешьте. Мне сколько есть.

Я собрал остаток со дна, Ефим добавил к нему ложку горячего отвара. Получилось чуть жиже, чем для остальных. Лука Фомич заплатил, взял миску и попробовал.

— Горячее, — сказал он.

Мы подождали.

Он съел ещё ложку.

— Завтра в четыре у конюшни. Дегтярёв — это я, если кто забыл, — ведёт учебную доставку к Заставе. Вы трое в назначенном звене. Свои клинки в ножнах, рогатины получите на месте. Перчатки возьмите, плащи тоже. Кто не выспится, пойдёт обратно с пустой телегой и со мной разговаривать не будет.

— А допуск? — спросил я.

— Подо мной. До самостоятельного тебе ещё весь год ноги расставлять.

Он поставил миску на край стола и выглянул во двор.

— Это кто здесь налил?

Вдоль порога тянулась мутная дорожка от воды. Ефим выливал из тазика понемногу, чтобы не носить полный через очередь; струя доходила до канавки, но сворачивала к стене, где застряли листья. У ступеньки стояла лужица, сверху плавала луковая шелуха.

Ефим вытер руки.

— Я. Сейчас уберу.

— Все уберёте, — сказал мастер. — Торгуете втроём. Здесь наутро люди с грузом пойдут. Нужен мне кто-нибудь под колесом на вашей каше.

Он доел, отдал миску, поблагодарил Ефима и пошёл к конюшням. Я проводил его взглядом.

— Ему понравилось? — спросил Терентий.

— Не оставил, — ответил Ефим.

Мы закрыли дверь наполовину, чтобы прохожие видели: раздача кончилась. Я доел свою порцию у плиты, стоя. От первых ложек пошёл пот по вискам; после боя и раздачи голод наконец догнал меня. Ефим подождал, пока я закончу, вручил мне жёсткую щётку и взял скребок.

Во дворе мы вытащили листья из канавки, согнали воду, посыпали скользкое место песком и выскребли ещё раз. Терентий на коленях собирал шелуху возле ступеньки. Синий жилет он предусмотрительно оставил наверху.

— Чисто, — сказал я.

Ефим поставил ногу на промытый камень, надавил, повёл подошвой.

— Ещё здесь.

Я присел, взял щётку обеими руками. На груди неприятно потянуло. Ефим протянул руку к щётке, но я показал ему на канавку, где остался лист.

— Там возьми. Я это закончу.

Он кивнул и вернулся к стоку. Когда вода наконец пошла ровно, Терентий выпрямился, кряхтя, будто ему было гораздо больше семнадцати, и сказал, что прибыль будет считать стоя.

Считать пришлось при фонаре у нас в дортуаре. После возврата потраченного на продукты и дрова осталось несколько монет. Терентий разложил их тремя кучками, посмотрел и сгреб обратно.

— На перец хватит. И ещё раз сварить.

— Перец берём, — сказал Ефим.

Я засмеялся. Он посмотрел на меня с недоумением.

— Я тоже хотел перца.

— Так и сказал бы.

Перед сном я вытряхнул песок из ботинок, проверил подвес меча и положил перчатки внутрь плаща. Четыре утра. Застава. Настоящая дорога с грузом, который можно испортить, и люди, которым этот груз нужен.

Лев заглянул к нам пожелать доброй ночи и напомнил, что в следующий раз защищать будет он. Я сказал, что помню. Закрыл за ним дверь, сел на койку и попробовал ещё раз поставить ступни так, как стоял в проходе.

— Спать, — сказал Ефим с соседней койки. — Я тебя за плащ понесу, если не встанешь.

Я вытянул ноги под одеялом. Место удара ныло. Зато лоскут на колодке сегодня так и остался висеть.

Глава 7. При телеге

В четыре утра я нашёл свои перчатки в чужом плаще.

Плащ был Ефимов. В темноте я успел надеть его, застегнуть и удивиться, почему полы волочатся по полу. Ефим стоял рядом в моём, не в силах свести руки перед грудью.

— Отдай, — сказал он сонно.

Мы поменялись. Терентий уже ждал у двери, прижимая к боку хлеб. Жилета на нём не было. На мой вопрос, не холодно ли, он ответил, что холодно, но запасного жилета у него тоже нет.

Во дворе горели два фонаря. В их свете виднелась наша тележка: четыре колеса, оглобли под руки, на дне мешки, поверх них дощатый ящик, связка поленьев и туго свёрнутые носилки. Лука Фомич стоял рядом. Один рукав куртки был подвернут, из другого торчали пальцы без перчатки.

— Поели?

Мы показали хлеб.

— Дожуёте на берегу. Сюда идите.

Он проверил нашу обувь, потрогал мой подвес и велел подтянуть ремень. Потом снял с борта три рогатины в кожаных чехлах. Древки пахли маслом. Под чехлом у моей оказались широкий наконечник и короткая поперечина.

Я провёл большим пальцем по гладкому дереву ниже железа. Вчерашний меч стучал о щит; эта вещь могла войти в живое тело. Пальцы сами легли иначе.

— Работали такими? — спросил мастер.

— Я работал. На Броде.

Он посмотрел на меня.

— Остальные?

Ефим помотал головой. Терентий поднял рогатину, попробовал перехватить и едва не задел фонарь.

— Уже вижу, — сказал Лука Фомич. — Сейчас слушаете, потом делаете. Под свой груз не лезть. Колесо голой рукой не ловить. Телега пошла — кричать сразу, а не после того, как тебе отдавит палец. Подъём берём все, на спуске двое сзади, один у оглобель. Упоры где?

Ефим показал два деревянных башмака на верёвке под задним бортом.

— Снять сумеешь?

Он дёрнул один. Верёвка затянулась. Ефим нахмурился, опустил башмак и стал распускать петлю.

— Вот поэтому спрашиваю до спуска.

Мастер вынул нож, но резать не стал. Поддел узел обухом, освободил концы и перевязал так, чтобы башмак снимался одним движением. Ефим повторил. Терентий проверил второй.

Свою рогатину я привязал вдоль борта, остриём назад, под чехлом. Лука Фомич заставил переделать тесёмку: бант лёг под стяжную верёвку груза, выдернуть древко было бы трудно.

— Сегодня идём до приёмного двора Заставы, — сказал он. — Внутрь разломного участка вам незачем. На берегу присоединимся к подводам. Впереди дозор, сзади замыкающий. Свернуть в сторону, отойти за нуждой — сперва сказать мне. Самостоятельных среди вас пока нет.

Терентий подёргал оглоблю.

— А лошадь нам не дадут?

— Ты её через наш мост понесёшь?

— За мостом.

— За мостом и спросишь. Может, там лошадь согласится на тебя поменяться.

Мы взялись за тележку. Ефим стал в оглобли, я с Терентием сзади. Сначала она не пошла, и я со всей силы надавил в борт. В груди отозвался вчерашний удар. На глаза навернулись слёзы, злые и совершенно ненужные в такой час.

Лука Фомич вынул из-под колеса упор.

— Теперь катите.

К мосту мы подошли уже согревшись. Тёмная река шумела под досками. На середине Ефим замедлил шаг, удерживая тележку от разгона; мы повисли сзади на борту. У нижнего края фонаря метались наши тени, и по ним казалось, будто за нами бежит ещё кто-то, длинный и неловкий.

На берегу стояли две подводы. Лошади жевали из торб; возле передней двое возчиков грели руки о кружку, передавая её друг другу. Караульный с собакой ушёл вперёд по улице, второй, с длинным топором у пояса, подошёл к мастеру.

— До поворота чисто. На съезде сыро, ночью поливали с верхнего двора. Дальше вас встречают.

— Давно смотрели?

— Меньше четверти часа. Обратно я прошёл вдоль канавы.

Лука Фомич кивнул. Проверил крепление носилок, разрешил нам доесть хлеб и поставил тележку между подводами. Лошадь нам так и не дали.

Мы прошли через просыпающийся город. У одного дома уже гремели ставни, из другого вытаскивали корзины с тёплыми булками. Терентий долго провожал их взглядом, потом вынул из кармана оставшуюся корку и доел её без всякого удовольствия. Ефим в оглоблях иногда останавливался, чтобы мы догнали и подхватили тяжесть на подъёме. В такие минуты его сердце стучало тяжело и размеренно, совсем близко.

До этого я слышал его в комнате, на лестнице, у плиты. Здесь, среди чужих дворов и проулков, стук двигался впереди меня вместе с большой спиной. Он не сообщал, устал ли Ефим и сколько осталось сил. Я спрашивал вслух.

— Сменить?

— На следующем ровном.

На ровном менялись. Терентий подавал руку под оглоблю, Ефим отпускал только после его слова. Вчера мы втроём уронили мешок, потому что каждый надеялся на другого. Сегодня мешки лежали внутри, а колёса катились туда, куда мы их направляли. Это было приятное различие.

За последними домами дорога пошла между каменной оградой и низкими складами. Впереди проступала над стеной сторожевая башня. Верхний фонарь на ней ещё горел, внизу уже стучал молоток. Слово «Застава» до этого жило у меня в рассказах. Здесь к ней везли дрова, хлеб и носилки, а кому-то приходилось вставать раньше всех, чтобы открыть ворота.

— Своей телегой тут пойдём? — спросил Ефим, когда я снова принял у него оглобли.

— Когда сдадим.

— И сами выбираем, что везти?

— Что закажут, — сказал Терентий. — А то он тебе выберет один лук.

— Лук люди едят. А что ты везти хочешь?

Терентий придержал колесо, обходя выбоину.

— То, за что рассчитаются вовремя.

Лука Фомич шагал впереди с фонарём и, кажется, слушал. На повороте он подозвал меня.

— На съезде левым краем. Справа сток, камень слизкий. Гущин в оглоблях, Большаков сзади, ты у левого колеса. Подводу пропустим к воротам, потом вы.

Мы остановились. Передняя подвода начала спускаться к приёмному двору: дорога здесь шла вниз вдоль стены, поворачивая под прямым углом. У поворота была железная решётка над водостоком, дальше — узкая открытая канава. Вода журчала совсем тихо, и я услышал её только после того, как перестали скрипеть колёса.

На языке появился кислый привкус.

Я провёл по нёбу, сглотнул. Привкус остался: железо, потом кислое, будто под языком лежала маленькая медная монета. Корка у Терентия была такая же, как моя. Я обернулся.

— У тебя хлеб не горчил?

— Нет. А что?

Я сплюнул на камень. Слюна была светлой. Губу я не прикусил, крови во рту не было.

Ветер потянул снизу, вдоль стены. Запах мокрого камня прошёл поверх чего-то резкого, незнакомого, и у меня свело язык по краям.

— Лука Фомич.

Он обернулся сразу.

— Что?

— Здесь странно пахнет. Из стока. Железом и кислым. Во рту стоит.

Он подошёл к решётке, но не наклонился.

— Раньше было?

— Нет.

— Едкий дым? Голову кружит?

— Нет. Только это.

Мастер поднял руку возчику передней подводы.

— Стой. К себе не зови собаку, сам сюда!

Караульный был уже за поворотом, у ворот. Я видел только его фонарь, качнувшийся над бортом. Задняя подвода остановилась; замыкающий снял топор. Лука Фомич коротко свистнул ему и показал на канал.

— Большаков, держи телегу. Гущин, упор справа. Ладомирский, оружие.

Я выдернул рогатину. Чехол зацепился за поперечину, и секунду я дёргал его, вместо того чтобы развернуть. Освободил, бросил на груз. Рядом Терентий снимал башмак с верёвки.

В канаве хрустнуло.

Мастер шагнул к переднему колесу, подняв свою рогатину. Фонарь он поставил на стеновой выступ; свет лёг поперёк стока. Вода качнулась, плеснула на край решётки.

— От оглобель назад, — сказал Лука Фомич Терентию. — За борт.

Я сделал шаг к левому колесу, как было велено. Тележка стояла на уклоне, носом вниз, Ефим держал заднюю перекладину. Он расставил ноги, выдохнул, и нагруженный борт перестал мелко дрожать в его руках.

Из воды выскочило серое тело.

Тварь попала лапами на решётку, провалилась между прутьями и тут же вырвалась. Низкая, длиной почти с тележку, с головой, которую она держала боком. Шерсти я не увидел. На мокрой спине блеснули складки, и из одной выдвинулся тонкий костяной шип.

Лука Фомич встретил её наконечником. Железо скользнуло по плечу. Тварь бросилась к нему, но мастер отступил на один шаг, развернув древко, и направил её поперёк съезда.

Она ударилась в ступицу нашей тележки.

— При колесе стой! — крикнул он мне.

Я уже стоял. Колесо закрывало правую сторону, стена была слева в двух шагах; между ними тварь подбирала лапы, чтобы проскочить ко мне и дальше — к Ефиму.

Я опустил остриё ей под шею. Она прыгнула.

Первый вдох я сделал от удара. Рогатина вошла неглубоко, поперечина упёрлась в кожу. Древко выгнулось, толчок отдался в обе руки и в ушибленную грудь. Задняя нога проехала по камню. Я подставил её снова, шире, поджал локоть, не давая дереву уйти к животу.

На лапах твари показалась кровь — тёмная под фонарём, жидкая. Она брызнула на спицы, на Ефимову руку, лежавшую выше колеса.

Стук Ефима сорвался в частую дробь.

Он резко втянул воздух. Тележка подалась вниз.

— Держи! — крикнул Терентий.

Ефим отнял одну руку и посмотрел на ладонь. Я видел её над бортом, белые пальцы с тёмными каплями. Второй рукой он ещё пытался остановить телегу, но сапог заскользил. Ось сдвинулась, колесо толкнуло меня в бедро.

Второй вдох вышел со свистом. Я коротко отступил вместе с колесом, сохраняя рогатину перед собой. Если бы остался на месте, колесо подмяло бы мне ногу. Тварь повела головой, и наконечник стал выходить из раны. Я довернул древко, упёр поперечину ей в грудь и удержал подальше от рук.

Хотелось бросить всё и отскочить. Она была слишком близко. Я видел мокрые зубы сбоку рта, а запах теперь стоял и в носу, и в горле. Ефимово сердце на миг стало едва различимым за моим собственным. Я перестал искать взглядом мастера и слушал один частый стук за спиной.

Он здесь. Не ушёл. Рогатину держать.

Терентий присел за правым колесом, толкнул башмак под обод и отпрыгнул, прежде чем колесо наехало ему на пальцы. Деревянный упор проехал по камню. Терентий вцепился обеими руками в задний борт рядом с Ефимом, навалился назад. Башмак попал в шов между плитами, и тележка остановилась с таким стуком, что я едва не выпустил древко.

На третьем вдохе тварь дёрнулась вверх.

Я пригнул левое колено, толкнул наконечник ниже, а она встала на задние лапы и легла всей тяжестью на дерево. Руки разогнуло. Костяной шип прошёл возле запястья, царапнул перчатку. Ещё немного — и она достанет меня поверх поперечины.

Сбоку ударила другая рогатина.

Лука Фомич вогнал её за переднюю лапу и прижал тварь к земле. Я не успел убрать свою, только опустил вслед. Мастер наступил на основание костяного шипа, выхватил короткий широкий нож и ударил под голову. Один раз. Второй.

— Держать, — сказал он.

Тварь забилась. Я держал, пока мастер не велел вынуть рогатину и отойти к борту. Она ещё скребла камень задней лапой. Замыкающий подошёл с топором, но Лука Фомич поднял ладонь.

— Всё. Смотри сток.

Тот развернулся к канаве. Сверху уже бежал караульный с собакой. Пёс рвался вниз, захлёбываясь лаем; караульный укоротил поводок и повёл его вдоль решётки, в стороне от тела.

Я стоял у колеса и не мог разжать левую руку.

Три вдоха. Четвёртый я сделал, когда мастер уже был между мной и тварью. Такой же предел, как дома у Брода. Только сейчас сзади было сердце Ефима, а у Терентия я слышал лишь дыхание — рваное, громкое, сквозь зубы.

— Ладомирский, руки покажи.

Лука Фомич взял мою рогатину, поставил к борту и сам снял с меня перчатку. На запястье кожа была цела. Полоса над большим пальцем побелела от сжатия, потом порозовела. Я попробовал согнуть пальцы.

— Болит?

— Грудь. Со вчерашнего.

— Сейчас попадало?

— Древком прижало.

— На посту покажешь. Большаков!

Ефим стоял над упором и смотрел на свои ладони. Терентий всё ещё держал борт. Мастер вернулся к ним, поставил второй башмак под левое колесо, проверил оба ногой.

— Отпускайте. На упорах стоит.

Терентий отпустил первым. Ефим согнул локти, но рук не поднял.

— Это моё? — спросил он.

— Где? — Лука Фомич подошёл ближе. — На пальцах? Покажи.

Он осмотрел ладонь, повернул к свету.

— Чужое. Твоего нет. Смыть дадут на посту, в канаву не суйся. Садись на борт.

Ефим сел. Его колени ходили мелко, и он прижал к ним руки, пачкая штаны. Я подошёл, но мастер остановил меня за локоть.

— Сначала себя застегни.

Я посмотрел вниз. Плащ раскрылся, ремень зацепился за скобу тележки. Если бы пришлось отступить ещё на шаг, скоба держала бы меня за бок. Я снял ремень, подтянул полы. Пальцы плохо слушались.

Внизу съезда раздался короткий свист. От ворот шли трое: один с фонарём на длинной ручке, другой с ларчиком, третий в толстых рукавицах. Лука Фомич поднялся им навстречу.

— Одна вышла из стока. Эти трое при телеге. Ученик предупредил до выхода. По людям — осмотр нужен, явных ран не вижу.

Человек с ларчиком присел у воды. Открыл крышку, поставил на камень стеклянную трубку в медной оправе. Внутри висела тонкая светлая нить. Он опустил в воду конец оправы, подождал; нить стянулась в сторону, дрогнула и потемнела у нижнего края.

— Есть след, — сказал он. — Выше решётки тоже брать. Проезд закрываем.

Караульный повёл собаку наверх. Возчики отвели лошадей к широкой площадке, не пытаясь протиснуться мимо тела. Нас мастер оставил за тележкой. Стражник в рукавицах налил воду из стока в узкую склянку, закрыл, перевязал горлышко. Другую склянку наполнил выше решётки.

Я следил за его руками. Хотелось спросить, что за нить и почему она темнеет, но изо рта при первой попытке вырвалась только отрыжка. Я отвернулся.

Терентий сунул мне платок.

— На. Чистый.

— У тебя самого лицо серое.

— Знаю. Ты держи, потом вернёшь.

Ефим поднял голову.

— Меня мутит.

Мастер услышал.

— За борт, к стене. Там сухо. Гущин, побудь с ним.

Терентий положил ладонь Ефиму между лопаток и отвёл на несколько шагов. Я смотрел, как они идут, и сердился на себя: это я должен был первым догадаться. Потом подошёл к тележке и проверил упор. Догадаться за всех я опять не успевал. Упор, по крайней мере, был на месте.

Обходной проезд открыли, когда начало светать. Стража поставила загородку поперёк съезда; возле неё остались люди с собакой. Тележку велели протереть там, куда попали брызги. Тряпки сложили в отдельное ведро с крышкой, рогатины забрали на очистку. Тело осталось за загородкой под грубым полотном.

Нам дали чистые древки и провели в приёмный двор другим ходом, вдоль складской стены. Ефим хотел снова стать в оглобли, но Лука Фомич поставил туда Терентия. Мне достался левый борт.

— Я могу, — сказал Ефим.

— Дойдём — расскажешь. Сейчас сзади.

На Заставе пахло дымом, лошадьми и горячей водой. Человек в сером переднике умывал над лоханью руки, у дальнего навеса двое спорили из-за пустых бочек. Нас никто не приветствовал как спасителей. Телегу потребовали поставить на весы, а самих сначала отправили к фельдшеру.

Он ощупал мне рёбра, велел вдохнуть, кашлянуть и поднять руки. Я сделал. Неприятно, но остро нигде не кольнуло.

— Мазать не стану. Повязка не нужна. Тяжёлое на себя сегодня не брать. Заболит при дыхании — сразу сюда, не на кухню.

Терентию он смазал содранную кожу на костяшках. Ефиму вымыл руки сам: провёл мокрой тряпкой по каждому пальцу, показал чистую ладонь.

— Видишь? Ни пореза.

— Вижу.

— Тогда сядь. Воды попьёшь. Это бывает.

Лука Фомич вошёл, когда я застёгивал рубаху.

— Ученик говорить может? — спросил он фельдшера.

— Рёбрами разговаривать не будет — может.

Меня отвели в караульную. За столом сидел старший смены, сухой человек с вытертым воротником. Перед ним лежала открытая книга. На подоконнике человек с ларчиком ставил в ряд собранные склянки.

— Что было раньше? — спросил старший. — Увидел движение или ощутил запах?

— Привкус. Потом потянуло из канавы. Движение было после того, как я мастеру сказал.

— Время?

Я посмотрел на Луку Фомича.

— Без часов был.

Мастер назвал время по своим. Старший записал, не заставляя меня повторять.

— Знакомый привкус?

— Нет. Железо и кислое. Очень резкое, когда ветер снизу.

— От рогатины могло?

— Она ещё в чехле лежала. Я тогда хлеб спросил у товарища. Думал, от него.

Человек у окна повернулся.

— Рот ничем не полоскал?

— Пока нет.

— Не надо ничего пробовать. Здесь вода из стока, не для питья.

Он выбрал одну закрытую склянку, показал мне снизу мутную полоску.

— Этот след прибор берёт. Слабый. На открытом месте развеется, а в воде держится. Ты стоял над выходом, ветер шёл к тебе. Собака была за поворотом, на другом ветру. Случай надо повторить с дарознатцем. По одному разу никто ничего не запишет как дар.

— А как запишете?

— Как предупреждение ученика. Оно было вовремя.

Он поставил склянку обратно. Мне хотелось сразу проверить ещё раз — подойти, вдохнуть, найти тот же привкус. Но человек уже завернул образцы в ткань и убрал в ларчик.

— На остров отвезём пробу с донесением. Щурову передадут. Он умеет не спешить.

Лука Фомич хмыкнул.

— Это смотря кто ему достался.

В приёмном дворе Терентий сидел на перевёрнутом ящике и держал кружку обеими руками. Увидев меня, поднялся.

— Ну?

— Будут проверять. Пока никто не знает.

— И ты?

— И я.

Он кивнул и показал мне край своей рукавицы. Кожу протёрло об борт до тонкого светлого пятна.

— Эти плохие. На следующий раз надо другие.

Я хотел сказать ему спасибо. Слово уже было на языке, но мастер велел подойти к весам, и мы двинулись вместе. Спасибо я сказал на ходу. Терентий оглянулся, будто не сразу разобрал, за что, потом поправил рукавицу и больше о ней не говорил.

На весах стоял наш ящик. Приёмщик сверил привязанную дощечку с листом, повернул её обратной стороной и нахмурился.

— Складской отпуск цел. За выгрузку кто отвечает?

— Я, — сказал Лука Фомич.

— Крышку откроем.

Мы сняли верёвки. Приёмщик поддел крышку коротким ломиком, Ефим потянул за другой край. Внутри лежали мешки крупы, плотно, швами наружу. Верхний был сухой. Нижний прилип к доске.

Я наклонился, и в нос ударила прелая сырость. Обычная, знакомая, от зерна, которое лежало мокрым. С утренним железистым привкусом она не совпадала.

— Этот не берите в кухню, — сказал я.

Приёмщик не спорил. Поднёс мешок к свету. По нижнему шву шли тёмные пятна; когда его надрезали, наружу посыпалась крупа с серыми слипшимися комками.

— Намочили по дороге? — спросил он.

Терентий шагнул ближе.

— Крышка сухая. И сверху мешки сухие.

— Я вижу. Спрашиваю старшего.

— У нас не мокло, — сказал мастер. — Дождя не было. Брызги на левом колесе и борту, всё отмечено. Крышку не заливало.

Приёмщик раздавил один комок плоской стороной ножа. Внутри он оказался темнее. Приёмщик выругался без голоса, одними губами, и взял второй лист.

— Отставить. На замену. Остальные отдельно проверить.

— Это наша крупа? — тихо спросил Терентий.

— Откуда знаешь? — Приёмщик посмотрел на него.

— Гущин. Отец поставляет академии.

Приёмщик перелистнул бумагу.

— Здесь отпуск академического склада. Кто привёз на склад — в другой книге. По фамилии на глаз не определю.

Терентий не отступил.

— Напишите, что внутри снизу. И что верх сухой.

— Напишу. Ты за меня перо не держи.

Он записал при нас. Потом отсыпал крупы в чистый мешочек, положил внутрь дощечку с числом и закрыл, а гнилой мешок велел поставить под отдельный навес. Ефим потянулся помочь. Я перехватил чистый конец, и мы перенесли его вдвоём, не прижимая к одежде. Мастер следил, чтобы остальные мешки не ставили на то же место.

На внутренней стороне крышки был тёмный выжженный знак: дуга, а под ней три короткие черты. Поверх старого стояла новая краска, зелёная, с номером отпуска. Терентий потрогал дугу пальцем.

— Вот такие видел, — сказал он.

— Где?

— На Ночном рынке, у соляных лавок. Ящики штабелем. Не знаю, тот же ли знак. Похоже.

Лука Фомич подошёл.

— Что видел?

Терентий повторил. Мастер спросил, когда, и записал место в свою книжку.

— На рынке тара ходит из рук в руки. Сам по себе ящик ещё ни о чём. Но посмотреть надо. Сегодня передам.

Я попросил у приёмщика листок и уголь. Он дал тонкую бумагу; я прижал её к углублениям и провёл боком угля. Знак проступил криво, с размазанной верхушкой.

— Ещё лист, — попросил Терентий.

Он сделал второй оттиск, придерживая бумагу за углы. Первый забрал мастер, второй остался у нас с его разрешения. Сам ящик поставили рядом с отложенным мешком. Улики не пришлось уносить в карманах.

Когда всё закончили, от нашей тележки приняли дрова, носилки и целые мешки. Крупы на кухне хватало из другого запаса; приёмщик отослал мальчишку за заменой в сухой амбар. Я поймал себя на том, что всё жду ещё одного рывка: вот сейчас кто-нибудь закричит, телега опять покатится. Но груз уже сняли, колёса стояли на ровной земле, и Ефим сидел на пустом борту, уткнувшись локтями в колени.

Лука Фомич поставил перед нами ведро чистой воды.

— Пейте. Потом разберём, кто что сделал.

— Я пустил, — сказал Ефим.

Мастер присел на край ящика.

— Пустил. Почему?

Ефим долго молчал. Его стук был ровнее, чем на съезде, но всё ещё слишком частый для человека, который сидит.

— Кровь увидел. Думал, моя. Не смог выдохнуть.

— В ноги упирался?

— Упирался. Потом они поехали.

— Хребет без выдоха не держит?

— Не держит.

Мастер посмотрел на Терентия.

— Ты что сделал?

— Упор под колесо. Потом за борт взялся.

— Под колесо близко полез. Пальцы мог оставить. С какой стороны башмак ставят?

Терентий показал рукой.

— Я не с той.

— Вот это запомни. Телегу удержал, пальцы едва не отдал. Одно другого не отменяет. Ладомирский?

— Закрыл колесо. Три вдоха. Потом вы.

— Потом я. А до меня?

Я вспомнил чехол и плащ.

— За чехол дёргал. Ремень на скобу попал.

— Ремень я видел. Чехол — в следующий раз снимаешь по команде заранее. Свою часть удержал. Теперь думай, как освободить себе руки и ноги до того, как станет тесно.

Он не стал говорить, что всё обошлось. Посидел с нами, пока Ефим пил, потом поднялся и ушёл к старшему смены.

Терентий толкнул меня локтем.

— Ты его всё время слышал?

Я посмотрел на Ефима.

— Почти потерял. Когда он испугался и телега пошла. Потом снова держал.

— Это я испортил? — спросил Ефим.

— Нет. Я сам испугался. У меня от страха всё глохнет, если не держать.

— А толку, что ты меня слышал? Я всё равно отпустил.

— Знал, что ты за мной. И что живой. Руки тебе за борт я не вернул.

Ефим поёрзал на доске. Доска скрипнула, и мы все трое посмотрели на колесо. Потом Терентий тихо засмеялся. Я тоже. Ефим сперва сердито глянул на нас, потом на неподвижную тележку — и выдохнул, длинно, до самого конца.

Кухня Заставы занимала низкий каменный сарай. Из двери шёл густой пар. Я подошёл попросить кипятка и встретил на пороге женщину с противнем, которую некуда было пропустить: за мной стоял столб.

— Назад, — сказала она.

Я отступил. Она вынесла противень, поставила на козлы под навесом и выпрямилась. На противне лежали сухари, почти готовые, один угол заметно темнее остальных.

— Чего?

— Кипятка. И если работу дадите — сделаем.

Она поглядела на мои руки, потом в лицо.

— Это вас с съезда привели?

— Нас.

— Значит, тяжёлое не носить. Мне уже сказали. Лук почистить можете?

— Можем.

— Тогда приходите. Только руки сначала вымыть.

Звали её Домной. Она варила обед на смену и ругалась на дымную печь, не прекращая работы. В большом котле с раннего утра томились говяжьи кости с обрезью. Рядом стоял другой, пустой: туда она собиралась перелить отвар и засыпать проверенную крупу. Увидев, как я снимаю с поверхности серую пену, Домна подвинула мне черпак.

— Умеешь?

— Умею. Можно часть отвара отдельно? Прозрачным оставить.

— Зачем?

— Нам троим. После такого лучше горячего попить.

Она посмотрела через дверь на Ефима, который сел чистить лук у навеса.

— Черпай. Только сперва процеди.

Я смочил полотно, натянул его над чистым котелком и стал переливать отвар понемногу, не взбалтывая осадок. Домна показала, сколько можно взять. Последний черпак я остановил выше мутного дна и вылил обратно в большой котёл.

В отвар положил несколько кусков сварившегося мяса. Отдельно на сухом железе подрумянил разрезанную луковицу, добавил её и стебель сушёной петрушки. Дал всему прогреться на краю плиты, где жидкость чуть дрожала. От дыма слезились глаза. Домна поправила заслонку, пошевелила кочергой уголь; тяга усилилась, и я наконец увидел дальнюю стену.

— Мне вот так всё утро, — сказала она. — А вы на съезд жалуетесь.

Никто из нас на съезд ей не жаловался. Я промолчал, отложил чистую зелень на маленькую доску и попросил у Ефима ещё луковицу. Он выбрал хорошую, без пятен, отдал мне. Терентия Домна поставила резать хлеб. Куски у него выходили разные. Она постояла, глядя, потом перевернула каравай и показала, как придерживать.

— Не денег жалко, — сказал он. — Пальцев.

— Так пальцы убери. Хлеб не убежит.

К нашему котелку подошёл тот самый караульный с собакой. Собака осталась снаружи, привязанная к столбу, и легла мордой на лапы. Караульный снял шапку.

— Нам бы тоже горячего, Домна Васильевна.

— Вон у ученика возьми. Он себе чистый отвёл.

Я посмотрел на наш маленький запас. Домна уже протягивала мне черпак из большого котла. Мы добавили отвара, ещё раз процедили. Я убрал луковицу и стебель, попробовал соль, посыпал в миску немного крошёной зелени. Караульный понюхал.

— Хорошо. На дороге в носу одно мокрое сукно.

— Что у стока? — спросил я.

— Смотрят. Выход из нижнего канала, решётка с той стороны согнута. Залезать туда сейчас не будут, сперва свет и щиты принесут. На съезд до проверки никого. Ты не ходи посмотреть.

— Я спросил.

— Спрашивать можно.

Он взял миску и сел у двери. Никакого нового сердца рядом со мной не появилось. Человек ел горячее после своей службы, а я готовил ему обед; дальше этого мы не договаривались.

Собака подняла голову, следя за каждой его ложкой. Караульный отвернулся от неё и продолжил есть. Собака вздохнула и положила морду на лапы.

Терентий принёс хлеб на стол под навесом. Ефим расставил миски, одну подвинул к моему месту. Он уже перестал смотреть на ладони, но после каждого движения вытирал их о штаны.

Я сел. Котелок стоял посередине, и поднимавшийся пар на секунду заслонил обоих.

— Миш, — сказал Терентий.

Я поднял голову.

— Я хочу к вам. В связь.

Ефим перестал крошить хлеб.

— Ты же и так с нами, — сказал он.

— Знаю. Я не за место.

Терентий положил на стол испачканную рукавицу. На костяшках уже засохла мазь.

— Вчера я думал: если что, лучше отдельно. Чтобы чужого не болело. Сегодня в борт вцепился и всё равно никуда не делся. Я хочу, чтобы ты и меня слышал.

— После страха не обязательно сразу решать, — сказал я. — Поешь. Дома поговорим.

— Я с того вечера думаю. Просто сегодня сказал.

Он говорил ровно, без торга и без попытки пошутить. Я отложил черпак.

— Условия те же. Чужая боль достанется и тебе. Силы не бесконечные. И я могу не удержать, ты утром слышал. Если сейчас согласишься из благодарности, а сам не хочешь, толку не будет.

— Ты мне не услугу сделал. Ты у колеса стоял. Я за бортом. Спасибо я тебе скажу отдельно, если нужно.

Ефим поднял глаза.

— Мне тоже тогда скажи, а то я телегу чуть не отпустил.

Терентий повернулся к нему.

— Ты её сначала один держал. Я бы не удержал. Когда присел — ты тоже держал, только одной рукой. Вдвоём и остановили.

Ефим посмотрел на него долго, потом провёл ногтем по краю миски.

— Я не помню одной рукой.

— Я помню.

Между нами сидел Терентий, и я впервые не торопился за него заканчивать. Он обернулся ко мне сам.

— Ещё. Если это отцовская крупа, я всё равно хочу узнать, где она испортилась. Не надо из-за меня молчать. Только пока не говорите, что он виноват. Вы не знаете.

— Не знаем, — сказал я. — И ты не знаешь.

— Нет.

— Так и будем говорить.

Он кивнул. Ефим подвинул ему хлеб.

— Я согласен, — сказал я. — Хочу, чтобы ты был своим.

— Я тоже, — сказал Ефим.

Терентий уселся удобнее, подтянул лавку. Не смотрел на двери, не ждал, что кто-нибудь вмешается. Взял миску, которую я ему наполнил, и начал есть.

Зелень мы добавляли каждый себе. Ефим положил больше меня, попробовал и долил чистого отвара. Терентий спросил, сколько стоила бы такая миска в городе. Я хотел ответить, но Домна из дверей велела ему перестать считать хотя бы над обедом.

— Я не считаю, — возразил он. — Я спрашиваю цену.

— Тем более ешь.

Мы доели. Ефим отнёс пустые миски, Терентий собрал крошки со стола. Я поднял котелок, чтобы вычерпать оставшееся, и услышал у левого плеча быстрый негромкий стук.

Терентий стоял там с хлебной доской. Я повернулся. Он посмотрел на меня вопросительно.

— Слышу, — сказал я.

Он не улыбнулся сразу. Поставил доску на стол, прижал два пальца к шее, будто проверял мой слух со своей стороны.

— Сейчас?

— Сейчас.

Ефим вернулся и остановился возле него. Два разных стука. Один ниже, спокойнее, другой частый, ещё незнакомый. Я опустил котелок обратно на стол. Не хотелось заглушать их звоном.

Караульный у двери позвал собаку. Она вскочила, потянула поводок, и он выругался на неё за спешку. Ни его, ни собачьего сердца я не слышал.

После обеда мастер позволил нам поспать до обратного выхода. Ефим лёг на лавку в пустом возовом сарае, подложив под голову плащ, и отвернулся к стене. Терентий сперва пытался записать расходы, но карандаш выскользнул у него из пальцев. Я подхватил его, положил в книжку и накрыл Терентия краем своего плаща.

Сам устроился у двери, на мешке с соломой. Грудь ныла, стоило повернуться. Во рту давно не было железа, но я то и дело касался языком нёба, ожидая возвращения привкуса.

Лука Фомич разбудил нас уже после полудня. Передал запечатанный пакет для академической канцелярии, забрал с приёмки подписанный лист и велел проверить тележку. Опорожнённая, она шла легко. На утренний съезд нас не пустили: загородка стояла, за ней двое носили щиты к тёмному отверстию канала.

На обратной дороге Ефим нёс рогатину в руке. Чехол был чистый, новый; старый остался в ведре у стражи. На каждой остановке он снимал его и надевал снова, пока Лука Фомич не сказал, что наконечник привык и можно оставить в покое.

Мы рассмеялись. Ефим спрятал остриё и привязал древко к борту так, чтобы тесёмка лежала сверху. Потом ещё раз проверил.

Пакет мы отдали при мастере. Человек за канцелярским столом прочёл надпись, поставил время получения и сказал, что образцы прибудут со стражей отдельно. Меня велели ждать вызова к Щурову. На сегодня — отдых, на занятия следующего утра явиться как обычно.

— А в город вечером? — спросил Терентий.

Лука Фомич посмотрел на него.

— Сегодня никуда. Завтра, если выспитесь, по обычному отпуску. Ты у меня утром пальцы под колесо совал. Теперь иди ими одеяло поправляй.

Терентий не спорил. Мы поднялись к себе, вымылись, развесили сырые плащи. Ефим сел на койку и долго смотрел на вычищенные сапоги. Я сел рядом, не спрашивая.

— В следующий раз упор сразу, — сказал он.

— Сразу.

— Не буду ждать, пока ты скажешь.

— Хорошо.

Терентий разложил на столе наш оттиск. Дуга вышла чёткая, три черты под ней — одна короче других. Он перевернул лист чистой стороной вверх и отставил фонарь.

— Завтра пряность купим, — сказал он. — Туда же, к соляным лавкам. Там есть такая, мелкая, звёздочками. В отвар кладут. Я пробовал у одного торговца, только не спросил, сколько он сыплет.

— И перец, — напомнил Ефим.

— Перец тоже. За ним весь город не нужен, а за этой — нужен. Вы со мной пойдёте, я дорогу знаю.

Я вспомнил чистый бульон и сухую петрушку, которую Домна ссыпала в миску из полотняного мешочка. К ней хотелось добавить другой запах, тёплый, пряный, только я ещё не знал, какой здесь продают и как зовут.

— Пойдём, — сказал я. — После занятий.

Терентий сложил оттиск в книжку. Я мог бы спросить его ещё про ящики, но он уже лёг, не сняв одного чулка. Ефим потянул за носок, стянул, бросил на спинку койки и лёг на свою.

Два сердца стучали в дортуаре. Утреннюю телегу мы удержали едва-едва, и завтра на занятии придётся показать мастеру, как ставить упор, не подсовывая под колесо пальцы. Я задул фонарь, лёг на здоровый бок и впервые за день перестал прислушиваться к воде за окном.

Глава 8. Ночной рынок

У пряности должно было быть восемь лучей. У той, которую держал торговец, осталось пять, да и те годились скорее для растопки.

— Разотрите, молодой господин. Сразу пойдёт дух.

Я разломил один луч. Сухая оболочка хрустнула, семечко выпало на прилавок. Запах пришлось искать, поднеся пальцы к носу.

— Давно лежит?

— С нынешним обозом пришла.

— А до обоза?

Торговец поправил ковшик в мешке с тмином.

Терентий потянул меня за рукав. За сегодняшний день он делал это уже третий раз. Сперва увёл с занятий, когда я задержался у доски, пытаясь разобрать собственную запись. Потом — из нижней кухни, где я собирался на минутку проверить тягу. Теперь вот от прилавка.

— Мы сюда не его воспитывать пришли.

— Я спросил.

— Ты ещё и ответ дождаться собирался.

Ефим высыпал купленный перец в свою жестянку и плотно закрыл крышку. За перцем он проследил сам: выбрал тяжёлые горошины, раскусил одну, запил из фляги, некоторое время молчал. Уши у него до сих пор были красные.

Солнце уже скрылось за домами. Над проходом между лавками зажигали фонари, и мальчишка на стремянке всякий раз кричал вниз, прежде чем спуститься на следующую ступеньку. Внизу тащили тюки, катили бочки, спорили, протискивались с корзинами. Мальчишку слышали не все. Он кричал громче.

Ночной рынок я представлял себе просторнее. Здесь даже небо нарезали узкими полосками: крыши, навесы, переброшенные между окнами доски с товаром. За спиной торговца пряностями висели солёные рыбины. Из соседнего проёма выезжала на улицу тележка с углём. Хотелось встать поперёк прохода и приказать всем разойтись хотя бы на три шага.

Я прижался к стене, пропуская тележку.

— Ты говорил, у этого человека хорошее, — сказал я Терентию.

— Я говорил, здесь сидел человек, у которого хорошее. Вон тот сидит впервые.

— А прежний где?

— Сейчас узнаем.

Он спросил у женщины с корзиной чеснока. Та отправила к меднику. Медник велел искать за соляным рядом; там нам показали запертую лавку и сообщили, что хозяин женился. Ефим посмотрел на замок с таким сожалением, будто вместе с пряностями за дверью остался наш ужин.

Поужинать мы успели в академии. Сегодняшнюю продажу Терентий отменил ещё утром, повесив объявление о закупке продуктов. Даже приписал, что новый ужин будет объявлен отдельно. После вчерашнего обоза я охотно предоставил ему возиться с бумагой, а сам проспал до побудки, ни разу не повернувшись на живот. Ушиб на груди к утру приобрёл красивый жёлтый край. На занятиях я сидел прямо и старался не чихать.

Городской отпуск нам выписали до вечернего колокола. Лука Фомич, встретив у ворот, проверил застёжку моих ножен и спросил, куда идём.

— За пряностями.

— Принесёте — дайте понюхать.

В его голосе не было ничего, что позволило бы отказаться от этой маленькой проверки.

У запертой лавки Терентий вынул книжку. Между страниц торчал угол оттиска с ящика. Он спрятал его глубже и стал записывать название соседнего переулка.

— Зачем? — спросил Ефим.

— Чтобы в следующий раз сразу прийти к закрытой двери.

— В следующий раз спросите у меня, — сказали сверху.

На низкой кровле над лавкой сидела девушка. Один башмак она упёрла в желоб, вторую ногу свесила; подол серого платья был подоткнут, из-под него виднелись тёмные штаны. Девушка держала жестяной фонарь, а стоявшая на лестнице женщина пыталась закрепить под ним крюк.

— Чуть левее, Устя, — велела женщина.

— Там доска треснула.

— Вижу. Ещё левее.

Я придержал лестницу. Женщина оглянулась, коротко кивнула и загнала гвоздь. Девушка на крыше передала ей фонарь, перебралась к лестнице и спустилась мимо моего плеча. На поясе у неё висела связка ключей, но всего три, без того тяжёлого хозяйского звона, который я привык слышать у кладовщиц.

— Бадьян вам нужен? — спросила она.

— Звёздочками.

— Значит, он. Тут прошлогодний, выше тоже. Свежий у человека, который сегодня не торгует.

— Женился? — уточнил Терентий.

— Нет, этот давно. Потому и не торгует: жена велела сидеть с внуком.

Женщина на лестнице хмыкнула.

Девушка взяла у неё молоток, сунула в корзину и только тогда оглядела нас как следует.

— Хозяйственные? Вас с Большаковым видела у лестницы. Вы там всё носите что-нибудь.

— А вы? — спросил я.

— Заварзина. Устинья. Даровое.

Ефим дёрнул подбородком, узнавая фамилию.

— Ты на испытании замок открыла.

— Мой замок до сих пор обсуждают? Там ещё стол поднимали.

— Стол я не видел.

— Тогда ладно.

Она расправила подол, одёрнула тесноватые рукава и взяла с прилавка два медяка, которые положила женщина. Один перекатился к краю. Я накрыл его ладонью и вернул.

— Спасибо. А теперь вы меня задерживаете. Марья Степановна, я за свёртками и обратно.

— Закуток после откроешь. Ключ опять в нём оставила, дверь захлопнулась. Только сперва спроси, я там мешки переставляю.

Устя кивнула, подхватила корзину и пошла по проходу. Мы двинулись следом.

— Ты нас отведёшь? — спросил Терентий.

— Мне в ту же сторону. А назад поможете свёртки донести.

— Сколько свёртков?

— Два. Тяжёлых нет. Один широкий.

Терентий удовлетворённо убрал книжку.

— Это мы можем.

Мимо нас протискивался приказчик с горой шапок. Устя посторонилась в дверной проём и дождалась, пока он пройдёт.

— Только шпага у тебя сейчас зацепит таз, — сказала она мне.

Я повернул ножны. Таз остался на месте.

До нужного человека она довела нас за несколько минут. По пути успела вернуть потерянную покупателем перчатку, попросить мальчика переставить ведро с углями подальше от холста и остановиться у ленты цвета молодой травы. Провела пальцем по краю, спросила цену. Торговка назвала. Устя отпустила ленту и пошла дальше.

— На платье? — спросил Ефим, нагоняя её.

— На шляпу, — ответила она. — Такую большую, чтобы из-за неё преподавателя не видеть.

Ефим скосил глаза на ленту и замолчал.

Устя вздохнула.

— На платье. К Святкам. Идёмте, а то дед внука спать уложит.

Человек с бадьяном сидел под лестницей и чинил игрушечную лошадь. Рядом спал маленький мальчик, уложив щёку на собственные кулачки. Седой торговец слушал нас, не переставая продевать нитку сквозь деревянную шею.

— Завтра, — сказал он.

— Сегодня нужны две хорошие звёздочки на пробу, — попросил я. — Остальное завтра.

Он поднял голову.

— Молодой человек, лавка заперта. Я с ребёнком.

Я уже открыл рот, чтобы предложить посторожить мальчика, и закрыл. Торговец снова занялся лошадью.

Устя присела возле него, сказала что-то тихо. Он посмотрел на неё, затем на нас и указал иглой в сторону низкого дома через двор.

— У Семёна пакет отложен. Если отдаст.

— Он сейчас там?

— Куда денется.

Мы вышли из-под лестницы. Устя подняла корзину повыше, чтобы ручка не била по колену.

— С ним торгуйтесь сразу. Потом бесполезно.

— С Семёном?

— Здесь его Королём зовут.

Терентий остановился.

— Вот к нему нам как раз не надо.

— Можешь ждать снаружи.

— Почему не надо? — спросил я.

— Потому что ты за пряностью пришёл, а он может купить тебя вместе с котелком.

— Котелок дома, — сообщил Ефим.

Устя толкнула дверь плечом. Я пропустил её вперёд и вошёл.

В комнате стоял большой стол. На одном конце раскладывали деньги двое приказчиков, на другом сушились детские рукавицы. Человек посередине пил чай из блюдца. Широкий нос, рыжеватая борода с проседью, жилет нараспашку. Ни короны, ни охраны за спиной. Зато когда он поднял палец, приказчики перестали считать.

— Гущин-младший, — сказал он. — Ты вытянулся. С отцом приходил, рукав об жаровню обжёг. Не этот, левый.

Терентий машинально посмотрел на левое запястье.

— Четыре года прошло.

— Лица помню. Устя, опять ключ?

— Сегодня покупатели. И свёртки Марье Степановне, если готовы.

Он махнул к стене, где лежали два перевязанных полотном тюка. Устя проверила узлы. Я назвал пряность.

Пакет оказался в ящике стола. Король взял с полки чистое блюдце, высыпал на него несколько звёздочек, отобрал одну, подал мне. Лучи упругие, красновато-коричневые. Я надломил кончик, и сладкий, тёплый запах сразу перебил табак из соседнего угла.

Вот теперь можно было готовить.

— Почём?

— Рубль за пакет.

Терентий придвинулся к столу.

— За столько у вас можно четверть лавки тмина купить.

— Купи. Тмин хороший.

Я взвесил пакет на ладони. Бадьяна хватило бы надолго, если не сыпать горстями. Но рубль из нашей маленькой выручки забирал и следующие продукты, и дрова, и всякую возможность исправить неудачную варку.

— Половину продадите?

— Пакет отложен целиком. Мне к Святкам нужен.

— До Святок новый привезут.

— Вот и подожди.

Ефим стоял рядом, прижав локти к бокам. Ему тоже хотелось понюхать. Я передал звёздочку; он долго рассматривал её, осторожно вдохнул и улыбнулся одними губами.

Король это заметил.

— Готовите?

— При академии, — сказал Терентий. — После казённого ужина. Пока только пробовали продавать.

— Что?

Ефим ответил раньше меня:

— Горох. С грудинкой. Хорошо разварился, только к концу густой стал.

— Значит, второй котёл с кипятком рядом ставь.

— Он стоял. Я раздавал и упустил.

Король отставил блюдце.

— Мне нужны повара на обед. На Святки, во второй день. Двадцать четыре человека. Сделаете — пакет сейчас ваш.

Терентий взял его с моей ладони и положил обратно на стол.

— Какой обед?

— Горячее, каша, хлеб. С утра приехать, к полудню подать. На гостей готовить умеете?

— Умеем, — сказал я.

— Посуду после гостей кто моет? — спросил Ефим.

Король поглядел на него с удовольствием.

— Мои люди. Свои котлы вымоете, место уберёте. Продукты, дрова и посуда мои.

— Список продуктов наш, заранее, — добавил я. — Печь посмотрим до праздника. На чужой печи вслепую не обещаю.

— Посмотрите. Пишите.

Он подвинул Терентию лист. Тот не взял перо.

— Один обед. Три повара. Никаких остальных работ.

— Один.

— А если академия не отпустит?

Король постучал ногтем по пакету.

— Тогда за неделю вернёте рубль. Без надбавки. Раньше тоже можете. Мне нужно заранее знать, кого ставить к печи.

Мы отошли к окну. Устя сидела на тюке и делала вид, что занимается шнурком. Приказчики снова принялись считать, вполголоса.

— Мы можем просто уйти, — сказал Терентий. — Купим позднее маленькую порцию. Это не последняя пряность в столице.

Я посмотрел на Ефима. Он всё ещё держал половинку звёздочки.

— Я бы приготовил, — сказал тот. — Только хлеб заранее испечь. На двадцать четыре в одно утро с горячим не успеем.

— Можно купить у пекаря, — ответил я. — За его счёт.

— Тогда приготовил бы.

Терентий перечитал условия, ещё не написанные на листе, по пальцам. Поморщился на рубле.

— Отец скажет, что я дёшево нанялся.

— Скажи, сам назначил цену, — посоветовала Устя со своего тюка.

— Ты вообще шнурок завязываешь.

— Уже завязала.

Терентий посмотрел на меня.

— Ладно. Запишем всё, как сказано.

Семён выслушал добавление про покупной хлеб, согласился и заставил нас прочесть готовую запись вслух. Сам расписался крупно, с жирной точкой. Терентий сделал второй лист, мы расписались на обоих и обменялись экземплярами. Ни моим даром, ни гербом он не заинтересовался.

На выходе Король окликнул Ефима:

— А горох принеси. Порцию куплю.

Ефим кивнул, будто получил заказ, с которым уже знал, как справиться.

Широкий свёрток достался ему, второй взял Терентий. Меня Устя заставила нести пустую корзину. Я хотел возразить, но она кивнула на грудь: пока мы торговались, я дважды прижимал к ней ладонь. Пришлось взять корзину.

В проходах стало темнее и теснее. Фонари раскачивались над головами, из жаровен поднимался дым. Где-то пели на два голоса, причём один певец упорно опережал другого. Мы шли медленно, приноравливаясь к широкому свёртку Ефима. Он содержал новые холсты для навеса, и Марья Степановна встретила их с таким нетерпением, что велела развязать прямо под фонарём.

— Целы? Кромка цела? Устя, открой-ка теперь закуток. Верёвка там и полотно сухое. Да дверь придержи, опять захлопнется.

Девушка протиснулась между прилавком и стеной, коснулась пальцами железной накладки под ручкой. Ключи на её поясе не звякнули. В замке коротко щёлкнуло.

— Это твой дар? — спросил Ефим.

— Запор. Подержи.

Она передала ему дверь. Я с корзиной вошёл следом.

В закутке пахло льняным маслом. На полках лежали мотки верёвки, пустые мешки и сложенные навесы. Задняя дверь стояла открытой; во дворе за ней мужчина тянул ящик к маленькой грузовой телеге. Другой, повыше, закрашивал зелёные цифры на следующем ящике густой бурой краской.

Я остановился, чтобы не толкнуть Устю. Она тоже стояла.

— Это академическое, — тихо сказала она.

На боку ещё не закрашенного ящика белели перекрещённые ключи в зелёном круге. Под ними стоял номер отпуска. Такие я видел вчера на грузовых бумагах и таре. Человек с кистью заметил нас и положил поперёк знака широкий мазок.

— Лавка закрыта, — сказал он.

— Мы из лавки, — ответила Устя. — Марья Степановна попросила.

— Вот и идите к Марье Степановне.

Терентий заглянул через моё плечо. По ту сторону телеги, на земле, лежала снятая крышка. Он дёрнулся к книжке, затем убрал руку.

— Пойдём, — сказал я.

Мы ещё могли выйти.

Человек с кистью бросил её в ведро.

— Постой. Что у тебя там?

Терентий отступил. Высокий шагнул за ним, зацепившись сапогом за оглоблю. Я поставил корзину на пол, развернулся в тесноте и пропустил Терентия к передней двери.

Там уже был третий. Он вошёл с рыночного прохода, оттеснив Ефима внутрь, и прикрыл дверь за собой.

— Бумагу дай, мальчик, — сказал высокий. — Посмотрим и отпустим.

— Позовите хозяйку, — потребовала Устя.

Третий поднял засов. Улица исчезла вместе с жёлтой полосой света.

Ефим рванулся к нему. Человек коротко ткнул его кулаком под рёбра. Большаков согнулся, ударился спиной о полку; сверху посыпались мотки. Терентий вжал книжку под куртку.

Я выдернул меч левой рукой.

В закутке сразу стало тихо. Высокий остановился за порогом во двор, третий отнял руку от засова. На нём был кожаный фартук. Правую кисть он сжал, и кожа на костяшках посерела, словно покрылась каменной пылью.

До двери оставалось два шага, но между нами стоял он. За моей спиной высокий вытащил из-под телеги палку.

— Назад, во двор, — сказал я.

Устя подхватила Ефима за рукав. Терентий отступил к задней двери, придерживая книжку. Я двинул остриё к лицу человека в фартуке. Он уклонился, и мы вышли — пятясь, тесно, задевая косяк. Высокий замахнулся палкой, но я повернул клинок к нему и успел прикрыть последнего Терентия.

Во дворе грузчик поставил ящик на землю и встал у ворот. За створками стучали колёса. Он даже оружия не вынул: только упёр ладонь в запорный брус.

— На лестницу! — крикнула Устя.

Сбоку, за телегой, шла деревянная лестница на плоскую крышу сарая. Ефим поднялся первым. Ещё хрипел после удара, держался за перила обеими руками. Терентий подтолкнул Устю вперёд и побежал за ней.

Я отступил к нижней ступеньке. Человек с палкой ударил наотмашь по руке. Я отвёл удар клинком, но палка скользнула вдоль стали и хлестнула по пальцам. Меч едва не выпал. Пришлось отступить ещё на ступеньку, выставить остриё и дождаться, пока он уберёт лицо.

Из закутка вышел тот, что в фартуке.

Я повернулся и побежал вверх.

Грудь ударило болью уже на третьей ступени. Воздуха не хватало, ремень ножен цеплялся за колено. Наверху Устя подала мне руку. Я ухватился правой, она дёрнула, и мы вместе перевалились через край.

— Дальше! — сказала она. — По доскам, справа!

Кровля под ногами прогибалась. Между двумя сараями был переброшен настил шириной в человеческие плечи, с верёвкой вместо перил. Под ним чернел узкий проход, заваленный пустыми бочками. Терентий бежал по настилу, прижимая локти к телу. Ефим уже на той стороне помогал ему сойти.

Я пропустил Устю и пошёл последним. Меч держал остриём вниз, правой вцепился в верёвку. Сзади затопали по крыше.

— Стой, порежешься! — крикнул высокий.

Он умел кричать так, будто беспокоился обо мне.

На середине доска под башмаком качнулась. Я согнул колени, удержался. Между лопатками ждал удара, но высокий не пошёл по настилу следом. Крикнул что-то вниз. Внизу ответили.

Устя добежала до длинной кровли вдоль рыночного ряда и свернула влево. Здесь можно было выпрямиться. Я втянул воздух, почти не сгибаясь, и побежал за ней.

Справа в окне второго этажа сидела женщина и пришивала воротник к рубахе.

— Помогите! — крикнул я. — Караул позовите!

Она отпрянула, увидев меч, потом высунулась. Я уже пробежал мимо. За спиной хлопнули ставни, раздался женский голос — громкий, сердитый. Кому она кричала, я не разобрал.

Лестница вниз оказалась у дальнего края кровли. Устя остановилась так резко, что Терентий налетел на неё. Внизу, у первых ступенек, стоял грузчик. Он успел выйти воротами, обогнуть сараи по земле и теперь держал над головой длинный багор.

— Назад, — сказала Устя.

Я оглянулся. Высокий уже перебрался через настил и шёл к нам. За ним выбирался на крышу человек в фартуке.

Мы стояли на маленькой площадке у спуска. Слева — глухая стена дома, справа — двор с телегами, внизу багор. Под свесом соседнего дома тянулась узкая галерея, вся в развешанном холсте. Между нами и галереей оставался один шаг через желоб.

— Туда? — спросил Терентий.

— Там чужой двор, — ответила Устя.

— Очень хорошо.

Он перешагнул желоб, ухватился за столб и нырнул под холст. Ефим двинулся следом.

Я остался у входа на площадку. Высокий приближался с палкой, держа её обеими руками. На такой кровле обойти меня он не мог: с одной стороны торчала стенка слухового окна, с другой начинался скат. Я выставил меч перед собой и поставил ноги шире.

— Отдай книжку и иди, — сказал он.

— Караул сейчас придёт.

— До караула ещё дожить надо.

Он шагнул и ударил сверху.

Я подставил клинок наклонно. Палка съехала, стукнула по крыше. Я толкнул остриё вперёд, целясь ему в плечо, но он отпрянул за слуховое окно. Выходить за ним было нельзя. Сзади Устя помогала Ефиму перебраться в галерею; снизу по ступеням поднимался багор.

— Устя, лестница!

Она обернулась, схватила лежавший у стены обрезок доски и ударила по древку. Багор качнулся. Грузчик выругался.

Высокий снова вышел. На этот раз палка пошла низом, к моему колену. Я отдёрнул ногу и отступил, пропуская удар. Он тут же подался вперёд, толкнул палкой в грудь. Конец попал точно в ушиб.

Во рту стало пусто и сухо. Я согнулся, рука с мечом опустилась. Высокий потянулся ко мне правой — взять за ворот. Я ударил снизу, коротко, не разгибаясь. Клинок задел предплечье. Он вскрикнул и отступил; на рукаве расползлось тёмное пятно.

Я снова поднял меч.

За холстом Терентий звал Устю. Она ткнула доской вниз ещё раз, бросила её поперёк ступенек и шагнула в галерею.

— Дверь есть! — донёсся его голос. — Внизу! Заперта!

Человек в фартуке вытеснил высокого из прохода. Присел, сунул руку под край кровельной доски и вырвал её с гвоздями. Дерево треснуло. Он выпрямился, держа обломок перед грудью.

Щит. Самый простой, кривой, с торчащим гвоздём у края. Моим мечом такой с одного взмаха не разрубить.

Я попятился к желобу. За спиной гремело дерево, Ефим что-то говорил сквозь зубы. Терентий ответил резко, почти крикнул. Их сердца били так часто, что я не мог разобрать отдельно одно от другого. Устиного среди них не было.

Человек с доской двинулся на меня, прижимаясь плечом к слуховому окну. Я сделал выпад в ногу. Он опустил щит и поймал клинок на дерево. Вытягивая меч, я едва успел убрать голову: серая кисть свистнула у виска и ударила в стенку окна. Посыпались щепки.

На второй такой удар я бы не успел.

— Отходи! — крикнула Устя.

Я перешагнул желоб правой ногой. Внизу между стенами было темно. Левая подошва скользнула по железу; я схватился за столб, и меч стукнул о стойку галереи. Человек с доской бросился следом, но в узком месте щит задел край крыши. Он развернул его.

Мне хватило времени отступить на два шага.

За холстом нашлась крутая внутренняя лестница. Я сбежал по ней, удерживая меч от перил. Внизу Устя стояла на коленях возле низкой двери, а Ефим упирался в неё плечом. Терентий держал фонарь, снятый со стены.

— Отперла! — зло сказала Устя. — Там что-то стоит!

Ефим выдохнул и нажал. Под подошвой хрустнул песок. Дверь подалась на палец и встала.

— Ноги скользят, — сказал он.

Я хотел встать рядом, но Терентий сунул мне фонарь.

— Свети сюда.

Он содрал с бочки грубую рогожу, бросил Ефиму под ноги. Устя держала пальцы на железной защёлке: стоило отпустить, она норовила упасть обратно в гнездо. На лбу девушки блестел пот.

Наверху затрещали перила.

Ефим расставил ноги на рогоже, прижал локоть к боку. Выдохнул длинно, с тонким свистом. За дверью заскрежетало. Она открылась ещё на ладонь, потом шире. В щели показался угол ящика, который подпирал створку снаружи.

Терентий сунул в щель полено из стоявшей рядом корзины. Ефим отступил, судорожно вдохнул. Дверь удержалась на полене.

— Ещё, — сказал Терентий. — Я подвинул. Только ещё немного.

Я поднял фонарь к лестнице. Человек в фартуке уже спускался. Доску он оставил наверху; теперь держался обычной левой рукой за стену, а правую, серую, протягивал перед собой.

Я поставил фонарь на бочку и повернул меч остриём к его животу. Ступеней оставалось пять. Он остановился на четвёртой.

Ефим опять выдохнул. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о ящик. Из двора ворвался свежий воздух.

— Выходите, — сказал я.

Терентий потянул Ефима наружу. Устя поднялась с колен, прижимая правую руку к груди. Человек на лестнице начал спускаться боком, примеряясь схватить клинок.

Я отступил. Устя была рядом.

— Иди!

— Вместе.

Мы вышли спиной, едва поместившись в дверях. Она ухватила ручку левой рукой и захлопнула створку. Тут же приложила правую к замку. Пальцы дрожали. Изнутри ударили, дверь прыгнула на петлях.

Щёлкнул засов.

Устя отняла руку и сунула её под мышку.

— Бежим.

Во дворе горела жаровня. Двое красильщиков возле чана повернулись к нам. Я крикнул про караул и запертого человека, Терентий уже показывал налево: там в воротах двигались люди, мелькали фонари.

До света мы добежали все четверо.

Ефим сел прямо на тумбу у ворот. Устя прислонилась к стене, всё ещё держа руку под мышкой. Я убрал меч в ножны со второй попытки. Пальцы на левой руке распухли, на гарде темнела чужая кровь.

Терентий схватил за рукав проходившего караульного.

— Там напали. Четверо нас. Трое их. Один в красильне, за дверью.

Караульный выдернул свисток. Ещё двое прибежали из ряда почти сразу. Первый оставил нас у жаровни с младшим, а сам пошёл во двор, расспрашивая красильщиков на ходу.

Я сел рядом с Ефимом. Грудь болела при каждом вдохе. Большаков посмотрел на меня, потом на свои ладони. На них была только пыль.

— Ты цел? — спросил я.

— Под ложечкой саднит. А ты?

— Добегался.

Он хотел улыбнуться, но только скривился и опустил голову.

Младший караульный велел показать руки и не трогать оружие. Увидел кровь на мече, вызвал писаря из соседней будки. Тот принёс доску, бумагу и фонарь. Мы говорили по очереди. На словах о задней двери закутка Устя перебила меня:

— Хозяйка меня сама попросила. Ключ внутри оставила. Мы за верёвкой вошли.

Писарь записал имя Марьи Степановны.

Терентий вынул книжку. Угол обложки был разодран, листы мятые, но оттиск и договор сохранились. Он показал оттиск писарю, объяснил, где взяли и у кого второй. Я назвал Луку Фомича и академическую канцелярию, куда вчера доставили донесение.

— Крышку сегодня видели с таким же знаком? — спросил писарь.

Терентий покачал головой.

— Похожий край. Я хотел сравнить. Не успел.

Это он сказал твёрдо, хотя легче было подтвердить всё разом.

Караульный вернулся без задержанного. Дверь красильни оказалась разбита у запора, лестница пуста. К заднему двору Марьи Степановны пошли другие; нам велели ждать.

Устя разжала руку. Пальцы не слушались. Я достал флягу, открутил крышку и протянул ей.

— Самой подержать? — спросила она.

Я взял её левую ладонь, поставил флягу в неё и отпустил. Она попила, вернула Ефиму. Никто не стал объяснять ей, как следовало вести себя с замком.

Марья Степановна пришла вместе с караульным. Сразу подошла к Усте, приподняла ей подбородок, осмотрела лицо. Потом начала ругаться. На грузчиков, на закуток, на себя за забытый ключ; на нас тоже, но недолго. Корзину она держала в руке. Мою, пустую, которую я оставил на полу.

— Взяли её себе на погрузку, — сказала она караульному. — От артели пришли, за проход платили. Я ж не видела, что они за стеной мажут! Мне сказали, пустая тара.

Тот слушал и записывал. Терентий попытался задать вопрос про артель, но караульный поднял ладонь.

— Утром от вашего мастера человек придёт. Ему ответим. Сейчас домой. И меч врачу покажи. Вместе с рукой.

Последнее относилось ко мне.

Мы пошли к острову медленно. Вечерний колокол прозвонил, пока мы ещё пересекали площадь. Устя перестала встряхивать пальцы, но держала правую руку в складке платья. Ефим нёс корзину Марьи Степановны: та велела вернуть её завтра, а сейчас положила внутрь наши забытые покупки. Жестянка с перцем звякала о дно.

Я остановился у фонаря и проверил пакет бадьяна за пазухой. Бумага примялась, перевязь держалась. Через маленький надрыв пахло сладко и сильно.

— Жив? — спросил Терентий.

— Почти весь.

— Отлично. Завтра всё равно придётся готовить. Я ещё обещал Королю горох.

Ефим поднял голову.

— Ты не обещал. Он у меня попросил.

— Ну вот ты и приготовишь.

На мосту подул ветер. Устя подобрала выбившуюся прядь левой рукой, у неё не вышло. Она остановилась, прижала волосы подбородком к плечу и перехватила их снова. Я терпеливо ждал. Ничего полезного предложить ей сейчас не мог.

— Я бы от того запертого прилавка никуда не ушёл, — сказал я наконец. — Завтра вернулся бы.

— Вернулся бы, — согласилась она.

— А на крыше выбрал бы лестницу. Ту, где багор.

— Я тоже её выбрала. Терентий дальше посмотрел.

Она закрепила прядь, выпрямилась.

— Только завтра спросите меня заранее, если опять что-нибудь редкое понадобится. Я узнаю, где есть. Днём.

— Спросим, — сказал я.

У ворот академии нас переписали всех четверых. Дежурный сначала собирался отправить каждого к своему старшему, но посмотрел на мою руку, выслушал про рыночный караул и послал за фельдшером. Устя села на скамью в караулке рядом с Ефимом. Терентий раскладывал бумаги, чтобы показать дежурному номер рыночной записи.

Я стоял у стены, придерживая распахнутую куртку. Фельдшер ещё не пришёл, а садиться и снова вставать не хотелось.

— Утром доложите Дегтярёву, — сказал дежурный. — Сегодня записано. И никуда больше.

Терентий кивнул. Его книжка лежала раскрытой на столе, оттиск расправился под светом лампы. Устя наклонилась, прищурилась.

— Поверни.

— Что?

— Лист. Вот так.

Она показала левой рукой. Терентий развернул бумагу.

Устя некоторое время смотрела молча. Потом подвинула стул ближе.

— Эту дугу я видела.

Дежурный поднял голову.

— Сегодня?

— Раньше. В академии. На внутренней двери западного крыла. Меня со смотрителем посылали, у него ключ в замке обломился. Там ещё короткая черта сбоку, как здесь.

Она ткнула пальцем в оттиск, не касаясь угля.

— В закрытом крыле? — спросил Терентий.

— Да. Открыли первую дверь и обратно закрыли. Дальше меня не пустили.

Дежурный придвинул к себе журнал.

— Фамилию смотрителя помнишь?

Устя назвала. Он записал, а я отошёл от стены и тоже посмотрел на лист. Знак, который мы привезли с Заставы и пронесли через рынок, оказался знаком и в самой академии — на двери, к которой мы ещё не подходили.

Ефим осторожно подтолкнул корзину носком башмака.

— Утром есть придёшь? — спросил он Устю. — Мы внизу варим.

— Во сколько?

Он посмотрел на меня.

— Перед занятиями, — сказал я. — И до доклада успеем.

— Тогда приду. Только без ваших крыш.

Она улыбнулась впервые после двора. Я хотел ответить, но в караулку вошёл фельдшер и велел снять куртку. Устя сразу отвернулась к Терентию и принялась снова объяснять, где видела знак.

Я расстегнул рубаху. Завтрашний день пришлось планировать стоя, под холодными пальцами фельдшера: сперва завтрак на четверых, потом Лука Фомич. И западное крыло, про которое у него теперь стоило спросить.

Глава 9. Западное крыло

Устя пришла с ложкой.

Она положила её рядом с миской, сняла платок и посмотрела, как я переворачиваю на сковороде ломтики вчерашнего хлеба. Правую ладонь ещё берегла, хотя пальцы уже сгибались. Я тоже работал небыстро: фельдшер перебинтовал два пальца, разрешил занятия без тяжестей и велел показаться перед ближайшей тренировкой. Синяк на груди он потрогал так внимательно, что я теперь узнавал приближение его шагов издалека.

— У вас что, своих не хватает? — спросил Терентий, глядя на ложку.

— Своей удобнее.

— А если суп?

— Это ложка, Гущин. Для супа тоже годится.

Ефим поставил перед ней миску. Кашу он сварил заранее, а мне оставил хлеб: замочить в молоке с яйцом, дать стечь, обжарить на небольшом огне. От бадьяна я отломил один луч, прогрел в молоке и вынул до того, как опускать хлеб. Сладкого запаха хватило на всю кухню. Ефим понюхал свою рубаху и сказал, что Мирон Кузьмич нас теперь в столовой найдёт без помощи старосты.

Устя взяла ломтик двумя пальцами. Корочка хрустнула. Она прожевала, протянула руку за вторым и остановилась.

— Вчера на крыше ты знал, что они живы?

Я снял сковороду с огня.

— Ефим и Терентий? Да.

— Даже когда их не видно?

— Если близко. Слышал сердца.

Она положила хлеб на край миски.

— А моё?

— Нет.

— Почему?

Терентий посмотрел на меня и отодвинул чайник, освобождая место за столом. Я сел. До утреннего построения оставалось время, но на короткий разговор рассчитывать уже не стоило.

Я рассказал про Лад. Про еду и согласие, про усилие, которое удавалось передать, и про чужую боль. Ефим время от времени поправлял: где я говорил «можно», он напоминал, что у нас пока получалось через раз. Терентий объяснил, что вошёл только позавчера и на рынке ещё путался в новых ощущениях.

Устя слушала, опустив ладони на колени.

— Значит, если я съем хлеб, а потом скажу да, уже поздно передумывать?

— Хлеб сам по себе ничего не делает. Ты можешь съесть всё и уйти.

— Я про потом. Через месяц.

— Как окончательно выйти без вреда, я не знаю.

Она кивнула, словно именно этот ответ собиралась записать в первую очередь.

— А если ты решишь, что мне надо открыть дверь, а я не хочу?

— Скажешь.

— И что случится?

— Поругаемся, — ответил Ефим. — Он иногда сразу не слышит.

Я посмотрел на него. Он спокойно подвинул ко мне солонку.

— Но кашу я всё равно варю как хочу.

— Я не могу приказать твоему дару, — сказал я Усте. — И мысли не слышу. Ты вчера дрожала после двери, я видел это глазами. Если бы ты сидела за стеной, пришлось бы спрашивать.

Она пошевелила пальцами под столом.

— А боль у всех одинаковая?

— Нет. И я не умею заранее отмерить. Когда страшно, могу хуже удерживать связь. На обозе чуть не потерял Ефима. Он был рядом, а слышать переставал.

Терентий откусил хлеб, прожевал и вмешался:

— Мы не договаривались, что ты обязана вступать. Вчера и без этого вышли.

— Помню. Я тоже там была.

Устя придвинула миску, но ложку пока не взяла.

— Мне нравится с вами. Только я не хочу, чтобы потом оказалось: вы меня спасли, теперь я ваша отмычка.

— Не окажется, — сказал я. — На завтрак ты пришла до этого разговора. Завтра тоже можешь прийти.

— И послезавтра, — добавил Ефим. — Только ложку мой сама. С неё каша плохо сходит, рисунок глубокий.

Она впервые улыбнулась.

— Это мне отец вырезал.

Ефим наклонился посмотреть, но в руки не взял.

— Тогда вымачивай.

Устя подняла глаза на меня.

— Я согласна. На связь. На боль тоже, раз вместе. Только если попрошу остановиться, ты сначала остановишься, потом будешь спрашивать.

— Договорились. Я хочу, чтобы ты была с нами.

Ефим и Терентий сказали своё почти одновременно. Устя взяла ложку. Мы поели, передавая друг другу хлеб и чайник, и я не стал сидеть с закрытыми глазами в ожидании чуда. Отнёс сковороду, налил в неё воды. Вернулся за кружкой — и услышал новое сердце.

Оно билось близко, чуть быстрее Терентиева. Устя в этот момент ругалась на узел завязки: пальцы опять не слушались. Я придержал конец ленты. Она затянула второй и посмотрела на меня.

— Уже?

Я кивнул.

— Тогда слышишь, как я опаздываю? Пошли.

Лука Фомич ждал возле обозного сарая. На скамье рядом лежали вчерашний журнал дежурного и лист из рыночной караулки. При виде бумаг Терентий замедлил шаг. Мастер заметил это и подвинул лист подальше от края.

— Отец твой здесь не записан. Подходи.

Мы рассказали всё с начала. О старой пряности мастер слушал с тем же вниманием, что о человеке с серой кистью. На договоре со Святками задержался.

— Подписанное где?

Терентий достал экземпляр. Дегтярёв прочёл, вернул.

— До срока покажете мне, чтобы с нарядами не спутать. Теперь дверь. Кто первым полез во двор?

— Я вошла в закуток, — сказала Устя. — Хозяйка разрешила.

— Про разрешение знаю. Во двор кто?

Я объяснил, как нас оттеснили. Мастер заставил поставить на земле четыре щепки: двери, лестница, ворота. Мы переставляли их, пока даже Терентий не перестал поправлять мой рассказ. Выяснилось, что человека с палкой я видел справа, а Ефим называл его стоявшим слева — каждый от своей двери.

— Вот теперь один двор, — сказал Дегтярёв. — А то в первом рассказе их было два.

На крови он поднял голову.

— Резал, чтобы пройти?

— Он схватить меня хотел. До этого ударил в грудь.

— Врач видел?

Я показал повязку. Мастер велел ещё раз явиться перед боевой работой. Потом спросил, почему не бросил меч, когда мы перебирались через желоб. Я назвал лестницу за спиной. Он кивнул.

— У караула показания есть. Свидетелей ищут. Вы туда больше не ходите до разрешения. К хозяйке за корзиной пошлют другого.

Устя открыла рот, но он опередил:

— Заработок тебе вернут. Марья Степановна не обязана из-за этого без фонаря сидеть.

За просроченный отпуск и самостоятельное участие в погрузочной суматохе нам назначили вечернюю уборку учебных носилок и ремней. Мастер отдельно сказал, что за обращение к караулу не наказывают. Когда я спросил о западном крыле, он убрал щепки со скамьи.

— Смотрителя уже вызвали. Сегодня на занятия, после занятий в библиотеку, когда позовут. Никаких собственных обходов.

Мы ушли с ясным поручением, которое до обеда казалось совсем нетрудным.

Занятия тянулись густо. На счёте расходов я трижды переписывал одну строку: держать перо с повязкой оказалось хуже, чем сковороду. Терентий протянул мне свою тетрадь. Я отодвинул. Он пожал плечами и оставил её раскрытой посередине стола. Через несколько минут я всё-таки сверился.

Щуров прислал записку: после библиотеки зайти к нему. Я спрятал её, и до конца урока вместо цифр у меня перед глазами стояли стеклянные трубки со стока. Что он мог уже знать? Мог ли назвать, откуда пришла тварь? Сколько раз я вчера втягивал носом рыночный воздух, пытаясь снова поймать тот вкус? Там пахло дымом, перцем, краской. Ничего определённого.

После занятий нас позвали в библиотеку передать оттиск. Устя ждала у перехода из дарового корпуса, Ефим нёс книжку Терентия: тот обмотал порванный корешок ниткой и опасался снова вырвать листы. До библиотеки было идти прямо. У поворота Устя остановилась.

— Вон дверь. Снаружи знака нет, на внутренней стороне.

Коридор был обычный, светлый, с мокрой тряпкой на подоконнике. На дальней двери висела табличка о закрытом проходе. Створка стояла косо, оставляя щель. За ней скрипело дерево.

— Смотритель? — позвал я.

Никто не ответил.

Мы могли отнести бумагу и сказать о щели. Вместо этого я подошёл ближе. На полу лежала свежая щепка, рядом тянулась полоса от передвинутого тяжёлого предмета. Я наклонился, чтобы заглянуть под створку. Ефим придержал её, пока я выпрямлялся. Дверь подалась.

За ней был тёмный тамбур. Вторая дверь раскрыта настежь. На внутренней стороне первой я увидел дугу с тремя штрихами; короткий штрих оказался точно там, где на оттиске.

— Есть, — сказал Терентий.

Он стоял у моего плеча. Я переступил порог, чтобы дать ему место, и заглянул за вторую дверь.

В длинном помещении под сводами лежали кирпичи. У стены темнела большая печь, такая широкая, что я сперва принял её за перегородку. Над устьем сохранилась полка, справа — каменный стол с округлившимся краем. Свет падал сверху из узкого окна, и на нём висела густая паутина. Возле печи стоял новый деревянный ящик.

Из дальнего угла вышел человек с рулоном бумаги.

— Если вы ещё немного отодвинетесь, я смогу закрыть за вами дверь, — сказал он.

Мы отступили так дружно, что Ефим прижал меня к косяку.

— Больно, — сказал я.

— Извини.

Человек положил рулон на подоконник в коридоре. Невысокий, сухой, с седой бородкой, заправленной за ворот жилета. На пальце чёрное пятно от чернил. Он осмотрел нас по очереди, задержался на оттиске.

— Значит, это вы. Я послал за вами в библиотеку. Аристарх Аристархович, если письмо со старостой потерялось.

— Мы только знак сверили, — сказал Терентий.

— В библиотеке тоже есть свет. И стулья. Можно сверять сидя.

Устя показала на приоткрытую дверь.

— А почему она…

— Потому что смотритель снимает мерку с петли. И потому что я глупо решил, будто таблички хватит на то время, пока он ходит за инструментом.

Он забрал оттиск, посмотрел, снова вернул Терентию.

— Кто вошёл первым?

— Я.

— У вас повязка свежая, Ладомирский. Неужели так понравилось?

Я промолчал. Библиотекарь закрыл створку, повернул ключ и повёл нас к себе.

В читальном зале стояли длинные столы. Один был почти целиком занят карточками. Ефим потянул к нему стул, но Аристарх Аристархович подхватил спинку.

— На соседний. Здесь никто не дышит, пока я не закончу букву «К».

— А когда закончите? — спросила Устя.

— Вопрос хороший. На него я отвечаю семнадцатый год.

Он поставил стул у другого стола, раскатал план и прижал углы медными грузиками. Лист был склеен из нескольких кусков, вдоль сгибов прошит ниткой. На нём академия выглядела теснее: где мы привыкли ходить по двору, были нарисованы стены.

— Это до перестройки, — сказал библиотекарь. — Здесь владение Стожаровых. Академия получила его позднее. Поварня — вот. Вы успели полюбоваться на неё с порога.

Я наклонился. У печи на плане был прямоугольник стола, рядом ступени вниз.

— А под ней?

— Служебная галерея. Для дров, припасов, отвода воды. Назначение разных частей менялось. Этот лист не говорит, что сейчас там можно пройти.

Он положил палец на линию. Та тянулась от поварни к наружной стене и обрывалась у сгиба.

— До реки? — спросил Терентий.

— Возможно. У меня нет продолжения на этом листе.

— У соляных лавок такие ящики, — начал я.

— Я читал донесение. Ящик можно перенести. Старый знак на новой дороге не делает саму дорогу старой галереей.

Ефим почесал затылок.

— А печь целая?

Библиотекарь посмотрел на него поверх очков.

— Вот об этом спросим печника.

Я провёл пальцем по воздуху над столом, не касаясь бумаги. В помещении, которое видел, можно было разойтись вдвоём у плиты. Поставить отдельный стол для теста. Не снимать горшки всякий раз, когда казённой кухне нужен огонь.

— Можно ещё посмотреть? С вами.

— Сегодня нельзя. Пол под стеной просел. Мы вошли только в переднюю часть со смотрителем и техником. И именно поэтому ваша прогулка сейчас пойдёт к ректору вместе с планом.

Ефим отнял руку от края листа. Устя выпрямилась. Терентий медленно сложил оттиск по старым сгибам.

Ректор принял нас не сразу. В приёмной я успел рассмотреть пятно на своём рукаве, пересчитать пуговицы на чужом мундире и пожалеть, что не взял хлеба с кухни. Когда дверь открылась, Аристарх Аристархович вошёл первым, держа план обеими руками.

Сам выслушал библиотекаря, прочёл утреннюю запись Дегтярёва и посмотрел на нас.

— Вам уже запретили обходы?

— Да, — сказал я.

— Запрет был непонятен?

— Понятен.

— Тогда мы не будем тратить время на объяснение слов. К вечернему наряду получите ещё два. Через мастера. В закрытое крыло — только по списку и со старшим. Согласование с караулом я беру на себя.

Он повернулся к библиотекарю, и разговор пошёл о людях, которых надо вызвать, о плане, который нельзя сгибать дальше, о замене замка на двери. Мы стояли, пока нас не спросили про ящик и метку. Терентий опять отделил то, что видел, от того, что хотел увидеть.

Ректор велел снять копию оттиска для следствия.

— Отец поставляет академии зерно, — сказал Терентий.

— Мне известно.

— Я не знаю, откуда тот мешок. Но если книги потребуются…

— Их потребуют у хранителя. Ты можешь сообщить то, что знаешь. Своими руками ничего из отцовской конторы не выносить.

Терентий кивнул. Ректор перевёл взгляд на меня.

— Ладомирский. Ваше новое ощущение сегодня смотрит Щуров?

— Да.

— Тогда идите к нему. К подземным ходам оно пока пропуском не служит.

У дарознатца было тепло. На подоконнике стояла чашка с засохшим чаем, а на большом столе — деревянная перегородка. Щуров поднялся нам навстречу так быстро, что задел коленом ящик.

— Наконец! Садитесь. Руки от стола. Всё, что здесь стоит, не еда.

Он сказал это, глядя прямо на меня.

Образцы со стока хранились в закупоренных сосудах внутри второго стеклянного кожуха. Щуров не предлагал пить воду. Подвёл меня к маленькому отверстию в крышке испытательного ящика и велел дышать обычно. Его помощник за перегородкой переставлял закрытые держатели; я не видел, какой попал под отверстие.

В первый раз ничего не было. Я подождал, вдохнул глубже.

— Не выдавливайте, — сказал Щуров. — Нет — так и говорите.

— Нет.

Он сделал отметку. Второй образец пах мокрым камнем. Третий принёс тот кислый железистый след, от которого на обозе захотелось немедленно отвернуть голову.

— Этот.

Щуров не обрадовался вслух. Велел отойти к окну, прополоскать рот чистой водой, немного подождать. Потом помощник переставил сосуды. Во второй череде знакомый след пришёл первым. В третьей его вовсе не было.

— Здесь нет, — сказал я, отнимая лицо от отверстия.

Помощник выглянул из-за перегородки. Щуров поднял палец, остановил его и только после записи попросил показать номера.

Загрязнённый образец я оба раза нашёл. В последней череде его действительно не ставили.

— Проба, — сказал Щуров, снимая очки. — Очень похоже на позднее проявление Пробы.

Он произнёс это так, будто наконец вспомнил фамилию давно знакомого человека.

— Я могу по ней искать тварей?

— Вы можете узнавать испытанный след, когда он до вас доходит. Это не одно и то же.

Я объяснил про ветер у стока. Щуров развернул на столе бумажную ленту, подвинул ко мне сосуд с обыкновенной мятой, а сам приоткрыл окно. Запах ушёл от меня к помощнику. Тот покосился на свои бумаги, которые начало шевелить.

— Источник остался там же, — сказал Щуров. — Вы перестали его ощущать. Куда делась мята?

— Никуда.

— Хорошо. А теперь покажите, где в западном крыле находится источник вашего вчерашнего отсутствия запаха.

Я усмехнулся, хотя смеяться было больно.

— Нигде не покажу.

— Именно. Запишите это до того, как у вас появится красивая карта.

Он дал мне лист с простыми запретами: неизвестное не пробовать на язык, загрязнённое не трогать, опыт прекращать при боли и искажении привычного вкуса. Ефим забрал второй экземпляр с разрешения Щурова. Дарознатец согласился охотно.

— Пригодится человек, который заметит, что вы перестали различать соль. Обычно сам испытуемый уверен, что ещё немного — и получится.

Терентий спросил, можно ли так узнать, кто испортил зерно. Щуров покачал головой.

— Зерно помнит сырость лучше, чем фамилию приказчика. Фамилию ищите в книге.

Устя рассмеялась. Я сложил лист аккуратно, поверх повязки.

За нами пришёл староста: вечерний наряд начинался. У двери Щуров остановил меня и ещё раз спросил, не болит ли голова. Не болела. Обычная вода оставалась обычной, кусок хлеба, который он велел пожевать, пах хлебом. На сегодня хватило.

В обозном сарае нас ждали носилки. Старые, новые, учебные, со снятыми ремнями; они лежали в таком количестве, будто академия собиралась переносить себя целиком. Дегтярёв выдал тряпки и показал, где истёртые лямки нужно отложить для шорника.

— Завтра Смотр домов, — сказал он. — Парадную часть посмотрите. На послезавтра — хозяйственное состязание с боевыми. Груз через учебный причал. От нашего отделения нужны четверо.

Терентий посмотрел на Устю.

— Она с дарового.

— Прикомандируем, если наставница разрешит. Смешанные звенья допускаются. Ладомирский сначала к врачу. Если запретит, пойдёт Ларин.

Я протёр деревянную рукоять. Под грязью обнаружилась длинная трещина. Показал мастеру, он отложил носилки к стене.

— Нам с боевыми драться? — спросил Ефим.

— Вам груз доставить. Драться вам помешают.

Терентий взялся за пряжку на моих носилках и сразу потянул ремень не в ту сторону. Затянул так, что язычок закусило. Ефим молча развернул носилки, показал, где поддеть. Терентий послушался, но ремень не пошёл.

— Подержи раму, — попросил он меня.

Я упёр её в край верстака. Ефим придержал пряжку, Терентий высвободил язык и со злостью бросил ремень в кучу негодных.

— Целый, — сказала Устя.

— Видела, сколько возились?

— Видела, куда ты его тянул.

Она забрала ремень, продела как надо, затянула. Большаков дёрнул с другой стороны. Держалось. Терентий забрал у неё носилки и поставил к готовым.

— Хорошо. Один спасла.

— Запиши, ты любишь.

Он действительно вынул карандаш. На чистом обрывке написал число готовых носилок и положил его на подоконник. Мы работали дальше, каждый раз добавляя по одному. Когда пришёл младший ученик за переноской для больничной комнаты, Ефим выбрал проверенную, сам подтянул ремень и заставил мальчика повторить. Тот спешил, сердился, потом всё-таки разобрал пряжку и затянул снова.

Мастер стоял в дверях и ждал. Ничего за нас не поправил. Забрал носилки только после того, как ученик смог удержать раму за обе лямки, не перекашивая её.

Устя подняла ремень, проверила пряжку левой рукой и положила его передо мной.

— Напишем на ящике «бадьян». Тогда донесём.

Я засмеялся, осторожно придерживая грудь. Ефим подождал, пока пройдёт боль, и потянул к себе следующие носилки. Работы было на весь вечер. Но теперь я знал, для чего завтра снова поставлю ноги шире и подниму щит.

Глава 10. Смотр домов

Первым на Смотре сломался стол.

Кадет в синем мундире поднял над ним каменную гирю, подержал на вытянутой руке и опустил. Ножка подломилась, гиря ушла сквозь доски. Мальчишка остался стоять, всё ещё держа кольцо, а чиновник у помоста отступил так поспешно, что наступил соседу на сапог.

Ефим тихо сказал:

— Вот стол я бы проверил.

Дегтярёв, стоявший перед нами, не обернулся, но плечо у него дрогнуло.

Смотр устроили на большом дворе у причала. Между деревьями натянули родовые полотнища, вдоль стены выставили скамьи для гостей. Мы стояли за хозяйственными, и чужие шапки закрывали половину помоста. Зато всё происходящее под ним было видно прекрасно: как уносили обломки, как помощник ловил укатившуюся гирю, как следующий участник осторожно проверил носком новый стол.

Показывали разное. Девушка в белых перчатках провела ладонью над чашами, и вода в них поднялась одинаковыми тонкими столбиками. Один дрогнул, расплескался; девушка опустила руку, поклонилась, ушла. Старший кадет поставил между собой и мишенью щит. Когда выпущенная помощником стрела ударила в доску, по краю щита пробежала жёлтая полоса. Вторую стрелу он принял хуже, отступил с места. Преподаватель остановил опыт.

У каждого дара возле помоста стоял человек, который имел право сказать «хватит». Мне это нравилось всё больше.

Ярцев вышел без спешки. Мундир сидел на нём так, что я невольно одёрнул собственный ворот. Его показ занял меньше времени, чем объявление титулов. Я видел точный шаг, движение клинка, разлетевшиеся прутья учебной мишени. До того, как первый упал, Ярцев уже убрал оружие.

— Красиво, — сказал я.

Терентий покосился, проверяя, нет ли подвоха.

— Что?

— Ничего. Просто красиво.

Игнат Тучин, стоявший у помоста, встретил Ярцева улыбкой. Рядом с ним был широкоплечий светловолосый парень, который хлопал громче остальных. Потом наклонился к Тучину, что-то сказал. Тот толкнул его локтем. Оба засмеялись.

— Пестов, — сообщил Терентий. — Родион. С боевого.

Я запомнил лицо и снова посмотрел на помост. Там меняли мишени.

Врач отпустил меня к завтрашнему состязанию только после того, как заставил наклониться, поднять руки и глубоко вдохнуть. Запретил тащить ящик на себе, велел надеть мягкий нагрудник и немедленно выйти при резкой боли. Я согласился со всем, стараясь не соглашаться слишком быстро. Он заметил и назначил повторный осмотр после.

Вечером мы доводили второй наряд. Устя пришла с запиской Аграфены Тихоновны: участие в смешанном звене разрешалось. Последний вечер уборки нам перенесли за Смотр, чтобы мы успели выспаться. Дегтярёв показал учебную тележку, велел самим осмотреть колёса и оставил до утра.

Терентий лёг раньше всех. Ефим сел на кровать и спросил, можно ли удержать Хребтом саму тележку, если за неё возьмётся противник.

— Если ноги на земле и дыхания хватит, — ответил я.

— А если на мостках?

— Завтра попробуем до начала.

Он кивнул и стал поправлять ремешок перчатки. Ложиться не собирался. Я тоже долго перекладывал подушку, выбирая положение, в котором грудь не напоминала о палке с рынка. Снизу, из двора, доносились голоса поздних гостей. Столица праздновала свои сильные дома, а я всё думал о маленькой тележке с одним скрипучим колесом.

Утром выяснилось, что скрипучее колесо лучше второго. У второго шевелилась чека.

Терентий придержал ось, Ефим вынул крепление. Устя подала новую чеку из ящика мастера и проследила, чтобы её развели до конца. Я держал фонарь. Из-за этого казалось, будто моё участие чрезвычайно важно, хотя светало уже достаточно.

— Погаси, — сказала Устя. — В глаза светишь.

Я погасил.

Учебный причал построили на суше вдоль настоящего. Вода оставалась за оградой; вместо неё между настилами насыпали песок. Три площадки соединяли мостки. До первой шёл широкий въезд, ко второй — прямые узкие сходни и длинный обход через нижнюю площадку. В конце стояла стойка с колоколом. Под ней следовало оставить ящик.

Дегтярёв собрал оба звена. Нас было четверо, противников тоже. Руководил ими боевой старший с короткими усами. Он показал мечи с войлочными накладками и щиты, выкрашенные белым.

— В голову, кисти, пах не бить. Уколы только обозначать в нагрудник. Два чистых попадания — садишься на ближайшую скамью до конца захода. Упавший поднял руку — все рядом прекращают работу. В песок сошёл — выбыл. Тележку не переворачивать. Руки под колёса не совать. Груз можно остановить, можно оттеснить, нельзя сбросить.

Мастер дал нам потрогать крышку ящика. Внутри лежали мешки с песком, не камни. Вес всё равно вышел порядочный.

— До последнего колокола доставите — ваша задача выполнена. За каждого, кто останется, добавка к оценке. Без груза одни победы в схватке не считаются. Защитники, ваша задача — задержать. Вопросы?

Устя подняла руку.

— Запор на нижнем проходе рабочий?

— Рабочий. Ключ у судьи. Даром можно, ломать нельзя.

Ефим спросил разрешения проверить сходни. Ему позволили без противников. Он встал у края, упёрся подошвами, нажал на поручень. Мостки пружинили. Большаков перенёс ногу на поперечную планку и кивнул мне.

Устя изучала замок нижней калитки. Терентий смотрел дальше, на поворот между площадками. Я проверил, не зацепится ли щит за рукоять тележки. Всё хотелось поправить сразу: ремни, ноги, край нагрудника. Дегтярёв отнял у меня фонарь, который я зачем-то продолжал носить, и велел занять место.

За оградой собирались зрители. Я заметил Ларина: он махнул шапкой. За ним стояли Ярцев, Тучин и вчерашний Пестов. Родион наклонился над перилами, рассматривая наш въезд. Тучин что-то сказал, но за шумом я не расслышал.

Колокол ударил один раз.

Мы двинулись. Я шёл впереди слева с мечом и щитом. Терентий тянул за оглоблю, Ефим толкал сзади. Устя держалась у правого колеса, чтобы на повороте не дать ему уйти к краю.

Первые мостки прошли легко. Защитники ждали на второй площадке. Двое закрывали прямые сходни щитами, третий стоял позади с длинным учебным копьём, четвёртого я не видел.

— На прямую? — спросил Терентий.

Я посмотрел на обход. Нижняя калитка закрыта, путь вдвое длиннее.

— Пока прямо.

Первый защитник вышел мне навстречу. Левша. Мы одновременно подняли щиты, и я едва не ударил сам себя гардой, пытаясь перестроиться. Его меч мягко хлопнул меня по правому боку.

— Первое! — сказал судья.

За оградой кто-то радостно крикнул.

Я отступил к колесу. Второго попадания до начала главной работы мне совсем не хотелось. Защитник потянулся следом, но упёрся щитом в передний угол ящика. Терентий остановил тележку поперёк входа на площадку. Длинное копьё с той стороны ткнулось в крышку и не достало до Ефима.

— Правее не давай, — сказал я Усте.

Она упёрлась плечом в борт. Защитник попытался протиснуться возле неё, я прикрыл промежуток щитом и ударил по его нагруднику. Попал вскользь. Судья промолчал. Пришлось снова отступить, сохраняя между нами край тележки.

Ефим выдохнул. Тележка перестала двигаться назад.

— Стою, — сказал он глухо.

Но стоять нам было мало. Защитники давили, колокол отсчитывал время, копейщик искал промежуток над грузом. Сзади по мосткам бежал четвёртый — тот, кого я потерял из виду. Он прошёл нижним обходом и теперь заходил нам за спину.

— Терентий!

— Вижу. Устя, вниз!

Она отпустила борт и побежала к калитке. Я хотел вернуть её: справа сразу открылось место. Терентий перехватил оглоблю поперёк, упёр её в стойку. Защитник попробовал отжать, не смог с первого раза.

— На прямых нас запрут, — сказал Гущин. — Я разворачиваю.

— Ефим, отпусти на счёт. Раз…

Я не успел досчитать. Копьё просунулось над ящиком, ударило меня в нагрудник. Я дёрнулся назад, наконечник соскользнул по щиту. Судья поднял ладонь, но опустил.

— Щит. Продолжать.

Ноги дрожали так, будто попадание всё-таки засчитали.

— Два. Три!

Ефим вдохнул, Терентий потянул правый конец оглобли. Тележка поворачивалась плохо: левое колесо застряло в щели. Я удерживал защитника у переднего угла, пока Большаков присел, подхватил раму снизу и переставил колесо на доску. Обычными руками, с тяжёлым сопением. Хребет не давал ему поднять больше, чем он мог.

Четвёртый защитник добежал. Ефим отпустил раму и встретил его щитом. Удар пришёлся в плечо, выше края.

— Первое!

Терентий оттащил тележку вниз по сходням. Я отходил следом, пятясь и следя за грудью левши. Тот сделал ложный шаг назад. Раньше я пошёл бы за ним. Теперь остался возле груза.

Левша снова двинулся вперёд и получил в нагрудник мой короткий удар.

— Первое защитнику!

Ефим столкнул щиты с четвёртым. Оба качнулись на узких мостках. Большаков переставил ногу на планку, выдохнул, удержался. Противник ударил второй раз, попал в край щита. Ефим даже не попробовал ответить. Отступил за мной, прикрывая тележку сзади.

Устя уже открыла калитку. Замок висел на скобе, она держала створку ногой и махала нам рукой.

Внизу было тесно. Терентий направил переднее колесо почти к самому краю, потом резко взял влево. Заднее прошло мимо столба с таким маленьким зазором, что я втянул живот, будто это могло помочь.

Прямой путь остался над нами. Копейщик бежал по нему к дальней площадке, чтобы встретить нас на выходе. Второй щитоносец спускался следом. Мы обменяли короткую тесноту на длинную гонку.

— До поворота успеем, — сказал Терентий. — Не останавливайтесь!

Я подхватил оглоблю правой рукой. Грудь отозвалась сразу. Отпустил и снова встал сбоку со щитом. Тащили двое, Устя помогала на повороте, а я только мешал тем, кто пытался к ним подойти.

Колокол ударил ещё раз. Последнее предупреждение.

На выходе из обхода лежали короткие переносные сходни. Их один конец чуть съехал с опоры от чужих шагов. Ефим заметил первым. Поставил щит к столбу, взялся за поручень и прижал сходни вниз, уперев пятку в поперечину. На выдохе мостки перестали качаться.

— Катите!

Терентий потянул. Передние колёса прошли. Заднее подпрыгнуло на стыке, Устя нажала на раму. Я стоял за Ефимом и принимал удары левши на щит. Один прошёл снизу, задел ремень у бедра. Судья не засчитал. Следующий лёг точно в нагрудник.

— Ладомирский, второе. Вышел!

Я опустил меч. До ящика было меньше шага. Хотелось придержать борт, дать хотя бы ещё один толчок. Дегтярёв показал на скамью.

Я ушёл.

Ефим оставался у сходней, пока задние колёса не сошли на площадку. Защитник ударил его в открытый бок, и Большаков тоже получил второе. Только после этого отпустил поручень. Сходни качнулись, левша вынужден был остановиться, восстанавливая равновесие.

Терентий и Устя оказались вдвоём против копейщика. До колокола оставалось несколько шагов. Копьё легло поперёк оглобли. Гущин отпустил её, взялся за боковую раму и потянул ящик наискось. Устя толкала с другой стороны. Копейщик отступал, удерживая древко, но сам оказался прижат к стойке.

— Тележку не опрокидывать! — напомнил судья.

Терентий перестал тянуть и просто обошёл раму. Пока защитник переносил копьё, Устя дотолкала передние колёса за черту. Копьё хлопнуло её по плечу.

— Первое!

Она взялась обеими руками за борт и вместе с Терентием перекатила задние колёса.

Колокол ещё молчал.

Судья поднял флажок.

Я встал со скамьи. Ефим рядом дышал с открытым ртом. За оградой Ларин тряс шапкой, чуть не задев даму с пером. Терентий держался за ящик и смеялся. Устя присела на край площадки, вытянула ноги и только тогда посмотрела на нас.

— Бадьян доставлен!

Грузовое состязание мы выиграли. По личным попаданиям выглядели куда скромнее: меня и Ефима вывели, у Усти одно, а Терентий отделался потому, что непрерывно находился с неудобной стороны ящика. Дегтярёв перечислил всё это перед судьёй, не смягчая.

— Ладомирский, первый удар пропустил при перестроении. Большаков, груз поднял без предупреждения товарища. Гущин, маршрут сменил вовремя. Заварзина, калитку оставила открытой для остальных — правильно. Сходни после прохода не бросали, это тоже запишем.

Я посмотрел на Ефима. Тот виновато кивнул на застрявшее колесо.

— Я думал, ты видишь.

— С другой стороны был.

— В следующий раз скажу.

Приз оказался листом с тремя маршрутами первого полевого зачёта. Победители выбирали раньше других. На каждом были свои препятствия и своё время; над всеми значилась одна и та же приписка: выход только с сопровождающим мастером.

Терентий сразу забрал лист.

— До завтра посмотрим.

— Сегодня посмотришь, — сказал Дегтярёв. — Завтра отдых. Послезавтра зачёт, если смешанное звено соберёте. Нужно пятеро.

Родион Пестов подошёл, когда я уже снимал нагрудник. Он присел у тележки, проверил расстояние между колесом и рамой и поднялся.

— На прямых вы бы не прошли.

— Мы заметили, — ответил Терентий.

— Поздно заметили. Но вышли хорошо.

Он сказал это спокойно, без улыбки. Потом повернулся ко мне.

— Пестов. Родион. Я видел твой отбор. Здесь лучше стоял.

— Ладомирский. Михаил. Здесь было за что держаться.

Я хлопнул по борту тележки. Он улыбнулся.

Врач, ожидавший у палатки, отозвал меня, и разговор оборвался. Грудь болела, но дышал я свободно. Пальцы не разошлись под повязкой. После осмотра мне запретили ещё одно состязание в этот день и разрешили заниматься своей кухней, если не буду таскать котлы.

Кухня сама нашла нас у выхода. Помощник Мирона Кузьмича искал двоих на раздачу и соусы: гостей оказалось больше, чем записали, а один повар обварил руку. Платили за работу, ужин полагался отдельно. Ефим спросил, какой соус. Помощник сказал, что пока никакого, в этом и беда.

Мы пошли.

За полотняной перегородкой стояли жаровни. На столах отдыхало жаркое, накрытое полотнами. Повар с перевязанным запястьем показывал локтем на противень, где темнели прижарившиеся мясные соки.

— Развести, процедить. Только не горелое со дна.

Я понюхал край. Горелое было в одном углу; остальное пахло мясом и подрумяненным луком. Попросил чистую сковороду, перелил жир, оставив осадок. В противень плеснул горячего бульона и стал поднимать лопаткой коричневый слой, обходя чёрный угол.

Ефим нарезал лук. Я попросил мельче. Он посмотрел на мой палец, приложенный к доске, и молча сделал ещё один проход ножом.

— Вот так?

— Да. Спасибо.

Лук пошёл на слабый огонь. Когда стал мягким, я добавил немного кислого сока из кувшина, который подал повар, выпарил резкий запах и влил процеженное содержимое противня. Соус пришлось уварить, а мясо уже несли к столам. Помощник торопил. Я дал ему попробовать жидкое, потом показал, как оно стекает с ложки.

— Ещё немного. Пока несите хлеб.

Он помчался за хлебом. Ефим снял одну сковороду с сильного края жаровни, подвинул другую ближе. У нас хватило места. Я вмешал маленькими кусочками масло уже без сильного кипения. Соус заблестел и лёг на ложку тонким ровным слоем.

Первую порцию вернули.

Я замер с половником.

— Ещё просят, — сказал мальчик-разносчик. — В соуснике. Отдельно.

Ефим отвернулся к луку, но по шее было видно, что он улыбается.

Кузьма Жаров появился, когда я процеживал вторую сковороду. Его назвал повар с перевязанной рукой и сразу выпрямился. Жаров был широк в груди, рукава закатаны одинаково, до локтей. Он взял чистую ложку, попробовал, подождал и попробовал снова.

— Кислота хорошая. Масло в конце?

— Да.

— Не перегрел. Кто учил?

— Дома готовил.

Он посмотрел на нагрудник, который я повесил на колышек, и на перевязанные пальцы.

— Дома у вас, видно, неспокойно.

Я не нашёлся, что ответить. Ефим подвинул готовую миску, и Жаров попробовал лук отдельно.

— Этот кто делал?

— Я, — сказал Большаков.

— Ровно. На ярмарке будете выступать?

— Мы ещё не знаем, — ответил я.

Жаров положил ложку в таз для грязной посуды.

— Узнайте. Там вас хвалить за молодость не станут.

Он ушёл к соседней жаровне. Пламя под его ладонью поднялось ровно настолько, сколько требовалось под большой сковородой, и опало, когда он убрал руку. Я засмотрелся и чуть не пропустил кипение собственного соуса. Ефим снял его раньше меня.

— У нас дровами, — сказал он.

Мы закончили, вымыли посуду и получили плату. Терентий пришёл за нами вместе с Устей; она уже вернула учебную защиту и держала четыре оставленных нам куска пирога. Один оказался с капустой, три с мясом. Пока мы решали, кому капустный, она съела его сама.

У ворот опять стоял Пестов. С ним были Тучин и Ярцев. Родион шагнул нам навстречу.

— Возьмёте пятым на зачёт? У меня допуск к учебному маршруту есть.

Терентий сложил лист, который всё ещё изучал на ходу.

— Нам надо обсудить.

— Обсуждайте. Я подожду.

Ярцев подошёл ближе.

— Родион, у нас своё звено.

— У вас уже пятеро.

— Один уйдёт запасным.

Пестов покачал головой.

— Я хочу попробовать с ними.

Тучин перестал улыбаться. Ярцев посмотрел на меня, потом на тележку, которую двое младших катили обратно к сараю.

— Здесь тебе позволили спрятаться за ящик, Ладомирский. В поле так удобно не будет.

Я кивнул на лист Терентия.

— Там носилки. Ещё неудобнее.

Пестов коротко рассмеялся и тут же повернулся к Игнату.

— Вечером партию доиграем. Я не забыл.

Тучин ответил не сразу. Потом кивнул и ушёл с Ярцевым.

Мы отошли к стене. Устя спросила, умеет ли Родион слушать того, кто ведёт груз. Он не стал обещать, что всегда.

— Если говоришь понятно, слушаю. Если нет — переспрашиваю.

— А если времени нет? — спросил Ефим.

Пестов почесал переносицу.

— Тогда надо заранее договориться.

Это был достаточно хороший ответ, чтобы попробовать. Мы назначили ему утром встречу у карты, а Терентий предупредил, что выбор дороги будет его: он знает оба складских проезда и завтра проверит разрешённую часть с мастером.

Родион согласился. Я протянул ему руку. Он пожал осторожно, заметив повязку.

В тот вечер в нашем дортуаре пахло мясным соусом, мокрыми ремнями и бадьяном, который никак не хотел уходить из жестянки. Ефим пересчитывал плату вместе с Терентием. Я сидел на кровати, вытянув ноги, и смотрел на лист с маршрутами. У одного Терентий уже поставил маленькую точку. Я не стал передвигать её на другой.

Глава 11. Выходной

Вера отняла у меня маршрут на третьем повороте.

До этого я успел объяснить, в какой последовательности удобнее осмотреть набережную, торговые ряды и старую площадь. Ещё предложил не задерживаться у моста: там мы уже были. Вера слушала, пока я не попытался свернуть направо, затем взяла лист за верхний угол и сложила вчетверо.

— Ты мне его утром отдал, чтобы я проверила. Я проверила. Теперь пойдём гулять.

— Мы и идём.

— Ты ведёшь обоз. У нас даже тележки нет.

Родион, шедший позади, оглянулся на Ефима.

— Можем принести.

— Не надо, — сказал Ефим. — Сегодня я пустой.

Он развёл руки, показывая, что действительно ничего не несёт. Устя засмеялась и протянула ему маленький свёрток.

— Тогда подержи.

В свёртке были ленты. Они с Терентием зашли за ними утром, пока я искал чистый воротник. Мне об этой покупке сообщили уже у ворот: Устя вынула две, приложила к рукаву и спросила Веру, какая лучше. Терентий стоял рядом с видом человека, который оказал торговле большую услугу и не получил благодарности.

— Я добился, чтобы обе дали дешевле одной широкой, — сказал он.

— Потому что узкие, — ответила Устя.

— Потому что я торговался.

Вера выбрала зелёную. Я сказал, что вторая тоже хорошая. Все посмотрели на меня, после чего разговор продолжился без моего участия.

Отпуск нам дали до обычного вечернего колокола. Рынок оставался под запретом, но городская прогулка с возвращением в срок разрешалась. Последний наряд мы отработали утром: встали раньше и вымыли пол обозного сарая. Дегтярёв проверил, не осталось ли мыла у порога, принял работу и отпустил. Терентий успел с ним пройти начало двух зачётных маршрутов, теперь носил сложенный лист во внутреннем кармане и никому его не показывал.

У меня ещё болела грудь при резком повороте, так что прогулка представлялась разумным занятием. Я надел меч по привычке, но Родион посмотрел на перевязанные пальцы и спросил, не собираюсь ли отбиваться от булочников.

— От цен, — ответил Терентий за меня.

Булочник встретился раньше набережной.

Точнее, сперва пришёл запах. За углом жарили что-то в широкой чугунной посуде. Я замедлил шаг. Вера продолжала рассказывать о доме с башенкой, где когда-то жили речные смотрители. Я старался слушать, но между словами о наводнении всё отчётливее слышалось шипение масла.

— На доске справа отмечена высота воды, — говорила она. — Видите черту над окном?

— Вижу.

— Михаил.

Я уже заглядывал в переулок.

Под навесом женщина в белом платке вынимала из жира маленькие лепёшки. На сыром тесте лежал тёртый сыр, сверху она складывала края, защипывала и расплющивала ладонью. Лепёшка вздувалась в горячем масле, покрывалась мелкими пузырями. Женщина переворачивала её один раз, стряхивала и клала на решётку.

— Возьмём одну на всех, — сказал я.

Ефим посмотрел на лепёшку размером с ладонь.

— Как делить будем?

Мы взяли шесть.

Вера стояла рядом, держа мой аккуратный маршрут двумя пальцами. Я жевал горячий край и делал вид, что не замечаю бумаги.

— Здесь, кажется, ничего не написано, — сказала она, развернув лист.

— Непредвиденная остановка.

— У обозов бывает.

Устя прыснула. Сыр потянулся за её лепёшкой длинной нитью. Ефим подставил снизу свою бумагу, чтобы не капнуло на платье. Она перехватила край, поблагодарила и продолжила есть.

Я спросил хозяйку, что она кладёт в тесто. Та ответила, что муку. На мой следующий вопрос — какую — посмотрела с большим сомнением.

— Хорошую. А вам что не понравилось?

Пришлось сначала объяснить, что понравилось всё. После этого она стала разговорчивее, показала миску с тестом и разрешила посмотреть на сгиб. Ефим присел рядом, изучая толщину. Родион попробовал отломить кусок так же тонко и обжёг палец расплавленным сыром.

— Осторожно, — сказал я слишком поздно.

Он махнул рукой, доел и купил ещё одну. На этот раз подождал.

Когда мы наконец вышли к воде, Вера уже убрала мой лист. Набережная оказалась широкой, с низкими каменными тумбами и цепью между ними. У пристани разгружали барку. Один человек подавал доски, другой принимал, третий стоял с мелом и делал отметки. Ефим замедлил шаг, глядя на плечи носильщика.

— Вот ему бы… — начал он и остановился.

Носильщик поставил доску на козлы, отряхнул рукавицы и сел пить воду. Его сменил другой. Ефим кивнул сам себе и пошёл дальше.

Вера вывела нас к маленькой каменной лестнице, спускавшейся на нижнюю площадку у воды. Там было тихо. Наверху скрипели колёса, кричали разносчики, а здесь слышно было, как волна шлёпает под ступени.

— Я сюда после занятий приходила, — сказала она. — Пока в академию не поступила. Иногда и вместо занятий.

Терентий посмотрел на неё с почтением.

— Ты?

— Удивительно, правда?

— Я думал, ты даже дождь вносишь в расписание.

— Если бы могла, вносила бы. Осенью в обед, ночью летом.

Она села на тёплый камень и сняла перчатки. Родион присел рядом, рассматривая проплывавшую лодку. Устя стала бросать плоские камешки. Первый ушёл в воду сразу, второй подпрыгнул дважды. Пестов поднялся.

— Дай.

— Сам найди.

Он нашёл, бросил широко, от плеча. Камень ударил в воду с таким звуком, что гребец в лодке оглянулся. Устя опустила руку.

— В людей не надо.

Родион покраснел, поднял ладонь гребцу в знак извинения и отступил от края. Терентий подобрал маленький плоский камень и пустил его почти вдоль воды. Тот перескочил несколько раз и исчез далеко от лодки.

— Это место удачное, — сказал Родион.

Гущин подвинулся, освобождая то же место.

Следующий камень Пестова тоже утонул сразу.

Я сидел на ступени и смеялся, прикрыв грудь локтем. Вера повернулась ко мне.

— Больно?

— Немного.

— Тогда не смейся.

— Пусть перестанет бросать.

Родион посмотрел через плечо, выбрал новый камешек и присел ниже. Этот подпрыгнул. Один раз, зато честно. Он выпрямился так довольно, будто выиграл поединок.

На площади возле старой липы играли в городки. Деревянные чурки расставили на ровной земле, линию броска обозначили верёвкой. Рядом висела доска с ценой за партию и лежали биты разного веса.

Терентий остановился. Родион тоже.

— Умеешь? — спросил Пестов.

— Немного.

Это «немного» мне не понравилось. Гущин взял биту, перевернул, проверил торец. Так человек, который немного умеет, обычно не делает.

Вера с Устей устроились под липой. Ефим положил свёрток с лентами между ними и сел на корень. Я хотел остаться рядом, но Родион позвал свидетелем.

Правила хозяин площадки объяснил терпеливо. Бросать из-за черты, выбитая чурка должна полностью выйти из квадрата, заступ не считается. Родион слушал с видом человека, которому мешают начать. Терентий спросил только про чурку на самой линии.

Первую фигуру Пестов разбил красиво. Бита пролетела низко, разнесла середину, два городка выскочили сразу. Он повернулся к нам.

— Вот.

Хозяин молча показал на три оставшихся.

Второй бросок ушёл над ними. Третий задел край. Гущин дождался своей очереди, встал боком и отправил биту так, что она легла поперёк площадки. Два городка сдвинулись за линию. Следующим броском вышел последний.

— Ещё, — сказал Родион.

— Партия не закончена, — напомнил хозяин.

— Тогда следующую фигуру.

Он играл всё сердитее. Прежде чем бросать, долго смотрел на дерево, щурился, менял хват. Я видел, как краснеют уголки его глаз.

— Дар? — тихо спросил я, когда он вернулся за второй битой.

— Взгляд. У тебя в щите, например, ремень слабее у верхней заклёпки. А тут я вижу, куда лучше попасть.

— Попадаешь?

Он покосился на меня.

— Сейчас попаду.

Не попал. Бита подпрыгнула на неровности и ушла вбок. Терентий бросал проще и каждый раз ждал, пока хозяин закончит расстановку. К середине партии Устя уже считала очки вслух, стараясь не улыбаться слишком заметно.

Родион проиграл.

Постоял, глядя на площадку, затем вынул деньги на вторую партию.

— Мне хватит, — сказал Терентий.

— Боишься?

— Есть хочу.

— Мы только что ели.

— Ты ещё одну купил. Я нет.

Вера посмотрела на башенные часы.

— До обеда у нас время есть. Но сначала Устя обещала показать кое-что.

Под липой играла музыка. Я слышал её всё время, однако считал частью площади, как стук бит и разговоры. Теперь Устя взяла Веру за руку и повела к настилу возле беседки. Там кружились несколько пар, музыкант с длинными усами отбивал ногой такт, а второй за ним всё время поправлял съезжавшую скрипку.

— Я в этом платье не… — начала Вера.

— В этом платье как раз. Только руки опусти, ты не на приёме.

Устя показала шаг. Вера повторила слишком ровно, отмеряя расстояние. Устя остановилась, поставила ладонь ей на локоть и рассмеялась.

— Ты сейчас пол сверлишь взглядом. Он не уйдёт.

Вера подняла голову. Следующий поворот получился легче.

Ефим смотрел на них с таким вниманием, будто Устя объясняла, когда снимать пирог с огня. Я подтолкнул его плечом.

— Иди.

— Я не умею.

— Она покажет.

— Тебе тоже покажет.

Это была неприятно здравая мысль. Я указал на грудь. Ефим посмотрел на повязку, вздохнул и пошёл.

Устя приняла его без удивления. Поставила руки, показала, куда шагнуть. Большаков двигался осторожно, стараясь занимать как можно меньше места. От этого наступал себе на носки. Устя велела распрямиться. Он распрямился, и они наконец сдвинулись с места.

Вера вернулась ко мне, раскрасневшаяся. Прядь выбилась возле уха. Она попыталась поправить её, потом оставила.

— Ты всегда так смотришь, когда другие учатся? — спросила она.

— Как?

— Будто сейчас выйдешь и переставишь им ноги.

Я отвёл руки от края настила.

— Стараюсь держаться.

Она протянула ладонь.

— Один медленный круг. Если больно, остановимся.

Я встал. Вера не тянула, подождала, пока я сам найду шаг. Мы двигались у края, пропуская тех, кто умел лучше. Один раз я повернул не туда. Она поправила без слов, чуть сжав пальцы. Музыкант увидел нас, улыбнулся в усы и продолжил играть в том же темпе.

Круг оказался коротким. Я вернулся на скамью, не чувствуя себя особенно ловким, зато с совершенно ненужным желанием повторить. Вера села рядом. Некоторое время мы молчали и смотрели на остальных.

Родион всё-таки выманил Терентия на вторую партию. Теперь перед броском закрывал глаза, чтобы не соблазняться Взглядом, потом открывал и бросал сразу. Получалось немного лучше. Гущин проиграл один бросок, но партию выиграл снова.

— В следующий раз я тебя приглашу на фехтование, — сказал Пестов.

— Лучше на чай.

— С тебя чай.

— С победителя?

Они спорили до самого дома Северских.

Дом стоял на тихой улице за садовой оградой. Вера предупредила нас об обеде ещё накануне, когда договаривалась о прогулке, но я всё равно замедлил шаг перед воротами. На кухне чужого дома я бы нашёл, куда деть руки. У парадной двери они мешали.

— Все приглашены, — сказала Вера, заметив, как Терентий поправляет жилет. — Отец знает, сколько нас. Ничего не надо объяснять слугам.

Я уже собирался объяснять.

Нас провели в комнату с окнами в сад. Дмитрий Северский встал навстречу. Лицо у него было спокойное, усталое; на столике возле кресла лежала закрытая папка. Он поздоровался с каждым, назвал Ефима по имени, спросил Устю, прошла ли рука. Родион поклонился чуть глубже остальных.

— Сегодня без формы, Пестов, — сказал Северский. — Садитесь как удобно.

За столом я оказался рядом с Верой. Напротив сидел Терентий, который явно решил не трогать ничего первым. Ефим рассматривал солонку. Устя вынула свою ложку, посмотрела на серебряную возле тарелки и убрала деревянную обратно в сумочку.

Подали запечённую рыбу. Я машинально прикинул толщину куска и время под крышкой, затем заметил, что Северский смотрит на меня.

— Ладомирский, вам первый.

Слуга положил на мою тарелку кусок с целой блестящей кожей. Я поблагодарил, взял вилку и снова замер.

— Что-нибудь не так? — спросила Вера.

— Всё так.

Кость вышла легко. Рыба была сочная, с тёплым запахом укропа. Я съел первый кусок, потом второй. Никакой сковороды не требовалось отставить, никому не надо было подать миску, никто не ждал, пока я проверю соль. Ефим напротив тоже ел молча и с явным удовольствием.

Разговор сначала шёл о Смотре. Родион описал наш обход так, будто сам толкал тележку. Терентий поправил его на повороте. Вера спросила, кто придумал оставить калитку открытой. Устя подняла руку с вилкой.

— Я. Закрыть времени не было.

— И хорошо, — сказал я. — Мы бы в неё упёрлись.

Северский слушал, не задавая вопросов о рынке. Папка на столике оставалась закрытой. Когда принесли овощи, Ефим спросил, чем заправлена свёкла. Северский не стал изображать знание: позвал служанку, попросил передать вопрос кухарке. Через минуту нам объяснили про яблочный уксус и печёный лук.

Ефим кивнул, запоминая. Я тоже.

После горячего Северский спросил меня о письмах из дома. Я рассказал про мать, Александра и Софью — только то, что знал из последних писем. Вера смотрела на скатерть, проводя ногтем вдоль складки.

— Прошение вашей матери поступило на предварительную проверку, — сказал Северский. — Это ещё не решение. Ей отправят уведомление о принятии.

Я положил вилку.

— О восстановлении статуса?

— О рассмотрении. Сначала проверяют основания, затем заключения о даре и службе. Я говорю это вам как порядок, а не как обещание исхода.

— От меня что требуется?

— Учиться. Не путать подтверждённое с желаемым. Если вызовут — явиться. Бумаги пусть идут своим порядком.

Мне хотелось спросить ещё: сроки, свидетели, можно ли приложить сведения о Пробе, поможет ли Смотр. Я успел набрать воздуха, но Вера тихо подвинула ко мне блюдо с хлебом. Я взял кусок.

— Мать написала вам сама? — спросил я вместо этого.

— Канцелярия сообщила по делу. Подробности вы узнаете из её письма.

Он не открыл папку. Разговор вернулся к городу. Устя рассказала про ленты, и Северский спросил, почему две. Терентий немедленно объяснил выгоду покупки. Вера опустила голову. Я уже знал, что она смеётся.

На сладкое принесли печёные яблоки. Одно лопнуло и осело, его положили отдельно. Я потянулся именно к нему. Вера перехватила ложку.

— Тебе целое.

— Лопнувшее слаще.

— Тогда мне тоже лопнувшее.

Мы разделили его пополам. Устя смотрела на нас с таким интересом, что я занялся сердцевиной и некоторое время не поднимал глаз.

После обеда нас пустили в сад. Родион нашёл возле дорожки короткую палку и покрутил в руках. Терентий заранее сказал, что в доме Северских играть в городки не будет. Пестов положил палку обратно.

Вера показала старую яблоню. Нижняя ветка была подпёрта деревянной рогаткой. На коре остались маленькие рубцы.

— Я здесь качели привязала, — сказала она. — Плохо. Верёвка тёрла кору. Отец велел самой перевязать и каждую неделю смотреть.

— А качели где? — спросила Устя.

— Сняли.

— Зря.

— Я тоже так считаю.

Ефим обошёл дерево, проверяя глазами, куда можно было бы положить перекладину. Северский, вышедший на крыльцо, заметил этот взгляд.

— Сегодня ничего не строим, Большаков. Отдыхайте.

Ефим покраснел и убрал руки за спину.

Мы задержались в саду дольше, чем собирались. Вера принесла маленькую доску для игры, Родион взялся объяснять Усте правила. Она слушала внимательно, а потом выиграла первую короткую партию, потому что он слишком охотно показывал, чего хочет добиться. Терентий не удержался от замечания. Пестов предложил ему сесть следующим.

Я лежал спиной на скамье, подложив сложенную куртку, и слушал их спор. Где-то за оградой проехала повозка. В доме звякнула посуда. Никто не звал меня на кухню.

Перед уходом я всё-таки попросил передать кухарке спасибо за рыбу. Она вышла сама, круглолицая, с мукой на рукаве. Я похвалил, как снята с огня, и едва не добавил совет про соус. Успел остановиться. Кухарка ответила, что рада, и спросила Ефима, понравилась ли свёкла. Он сказал, что попробует дома так же. На этом мы и расстались.

До академии шли с запасом времени. Родион нёс свёрток с яблоками, который Северские дали на дорогу. Он пытался раздать их немедленно, но после обеда желающих было мало. Устя взяла одно и положила в карман, где уже лежала зелёная лента.

На мосту Терентий вынул карту завтрашнего зачёта.

— Через верхний складской двор, — сказал он. — Длиннее, зато поворот широкий. На нижнем грязь и две узкие двери. Сегодня с мастером проверили.

Я посмотрел. На нижней дороге было меньше шагов, и ещё утром я непременно предложил бы её.

— Ты ведёшь, — сказал я.

Родион наклонился к листу.

— Старшие где встанут?

— Нам этого не сказали.

— Тогда завтра посмотрим.

Устя забрала карту у обоих, чтобы не уронили в реку, сложила и вернула Терентию. Ворота мы прошли до колокола. Дежурный отметил всех и не задержал ни на одно лишнее слово.

В дортуаре я сел писать домой. Начал с того, что учёба идёт по расписанию, потом зачеркнул. Получилось похоже на донесение человеку, который проверяет, зря ли заплатил за моё содержание.

Я взял новый лист.

Написал про Ефима, который может удержать мостки, но в танце наступает себе на ноги. Про Терентия, у которого лучше не выигрывать спор о цене и бесполезно выигрывать спор о дороге. Про Устю с собственной ложкой и двумя лентами. Про Родиона, который умеет попадать мечом и никак не попадёт битой. Про Веру, показавшую нам место у воды, куда она сама когда-то убегала с занятий.

Потом рассказал о Смотре: груз доставили, меня вывели раньше конца. Мать всё равно заметила бы попытку обойти эту часть. Приписал, что врач разрешил завтрашний учебный выход с ограничением переноски, а тяжёлое понесут другие. Бумаги о прошении решил пока не обсуждать — дождусь её собственного письма.

Ефим сел рядом со своим листом.

— Отцу пишешь? — спросил я.

— Да.

— Могу помочь начало…

Он посмотрел на меня.

— Сам.

Я кивнул и вернулся к своему письму. За окном темнело. Терентий сушил сапоги, Родион ушёл в свой дортуар, обещав прийти к сбору без опоздания. Устя унесла обе ленты, так и не решив, какую оставит на платье.

Я дописал Софье, что в столице есть место, где сыр тянется из горячего хлеба длиннее ладони. Пообещал научиться делать такой к её приезду, если приедет. Перечитал. На листе было много чужих имён, и все хотелось оставить.

Глава 12. Полевой зачёт

Ларин лежал на носилках и ел яблоко.

— Раненым положено? — спросил я.

— Пока не начали, положено.

Он откусил ещё, показал на лежавший рядом мешочек с песком и добавил, что без яблока его вес может оказаться недостаточным для справедливого испытания. Дегтярёв велел убрать огрызок до первой команды. Ларин послушно поднялся на локте.

Носилки мы выбрали вчера из проверенных. Сегодня Ефим ещё раз протянул пальцами по швам полотнища, а Родион проверил рукояти. На Ларине был толстый стёганый жилет. Его левая нога изображала повреждённую: лубок, ремни, мягкая подкладка. Настоящих ран не было, но уронить живого человека от этого хотелось не больше.

— Сам не помогаешь, — напомнил ему мастер. — Если опасно — кричишь, прекращаем. Ребята, услышали?

Мы ответили.

Рядом стоял наставник боевых. За его спиной четверо старших кадетов проверяли учебные клинки и щиты. Их лица были спокойны. Им предстояло задерживать нас на размеченных участках маршрута, после каждого перехвата уходить к следующему посту. Вне учебных границ нападать запрещалось. Вдоль пути шли судьи, на перекрёстках стояли наблюдатели.

— Носилки не хватаем, по лежащему не бьём, — сказал наставник. — Попадание носильщику — команда поставить груз, сменить руку или человека по указанию судьи. Щит засчитывается щитом, рука рукой. После двух попаданий участник отходит к сопровождающему до следующего участка. Время остановок идёт. При падении человека зачёт прекращается.

Я поправил нагрудник. Врач ещё утром проверил дыхание и оставил вчерашний запрет: носилки мне не нести. Дегтярёв распределил работу при мне. Ефим и Родион основные носильщики, Терентий и Устя сменяют по одному на ровной дороге. Я прикрываю, проверяю путь перед поворотом, подаю короткие команды. Если этого окажется мало, прекращаем попытку, а не пробуем обмануть боль.

Родион кивнул, однако смотрел на старших кадетов.

— Вон тот левый плечом перед выпадом ведёт, — сказал он мне тихо. — Видишь?

Я видел только, как человек поправляет ремень.

— На маршруте покажешь.

Терентий развернул карту на ящике. Мы собрались вокруг. Верхний складской двор обходил два узких прохода, зато давал длинный открытый участок и крутой поворот возле дровяного навеса. Там носилки требовалось развернуть, не задевая столб.

— У столба я иду первым, — сказал Гущин. — Пока не махну, не выносите голову за угол.

— Сколько времени? — спросил Родион.

Мастер назвал срок и показал часы судьи. Запас был, если не спорить на каждом повороте.

Устя проверила ремень на своём щите. Он был ей великоват, нижний край почти доставал до колена. Она подтянула лямку и попробовала пройти рядом с носилками. Получилось. Ефим посмотрел, не стукнет ли щит по Ларину, и подвинул край одеяла внутрь.

— Я как дорогая посуда, — заметил Ларин.

— Не звени, — сказал Терентий.

Дегтярёв дал команду. Ефим с Родионом взялись за рукояти, подняли на счёт. Полотнище натянулось. Ларин перестал улыбаться и устроил руки на груди, чтобы не мешать.

Первый отрезок прошли по обычной улице. Здесь никто не нападал, но прохожие и без учебных мечей умели перекрыть дорогу. Женщина с корзиной встала посреди прохода, разглядывая вывеску. Терентий попросил пропустить. Она обернулась, увидела лубок, отступила к стене.

— Господи, молодой какой.

— Учебный, — сказал Ларин с носилок.

Ефим велел ему лежать. Женщина проводила нас обиженным взглядом: ей не дали как следует пожалеть раненого.

На границе первого двора висела красная лента. Судья поднял руку, пропуская нас внутрь. За дровяным навесом звякнули щиты. Родион поставил правую ногу чуть шире и посмотрел на меня.

— Сначала до стены, — сказал я. — Там ставим.

Мы донесли носилки до отмеченного места. Ефим и Родион опустили их одновременно, без удара. Устя осталась рядом с Лариным, Терентий пошёл к повороту. Я встал перед носилками, Родион справа.

Двое старших вышли из-за навеса. Один держал широкий щит, второй — короткое копьё с мягким наконечником. Они не бросились сразу. Щитоносец сместился к Родиону, копейщик начал заходить ко мне.

Я поднял щит, оставив остриё учебного меча над краем. Копьё ткнулось в доску, отскочило. Я шагнул вперёд, чтобы сократить расстояние, но противник легко ушёл. За ним идти было некуда: за спиной носилки.

Справа хлопнуло дерево.

Родион принял удар щитом, отбил второй и попал старшему в плечо. Судья назвал первое. Пестов улыбнулся. Противник отступил под навес, и Родион двинулся за ним.

— К носилкам! — крикнул я.

— Сейчас!

Он ударил ещё раз. Старший подставил щит и отступил дальше. Между Родионом и нами вырос столб навеса.

Копейщик мгновенно изменил направление. Обошёл мой щит справа и ткнул в Ефима, который уже взялся за рукоять. Большаков успел поднять свободную ладонь, но остановил её: ловить древко запрещалось. Удар лёг в нагрудник.

— Первое носильщику. Смена переднего!

Носилки оставались на земле. Устя схватила передние рукояти, Ефим поднял щит. Я оттеснил копьё в сторону, чтобы дать им место. Грудь заныло, но дыхание не сорвалось.

Терентий махал из-за поворота.

— Пусто! Можно!

Родион вернулся, тяжело дыша.

— У него второе почти было.

— Поднимай, — сказал я.

Он глянул на сменившую Ефима Устю и взялся за задние рукояти. Подняли неровно. Ларин съехал на бок, Устя вскрикнула, Родион сразу опустил свой конец.

— Стой! — сказал судья.

Мы замерли.

Ларин лежал, вцепившись в края полотна. Нога оставалась в лубке, голова не ударилась. Дегтярёв подошёл, поправил ремень, осмотрел крепление.

— Живой?

— Живой, — ответил Ларин. — Только в следующий раз я тоже командовать буду.

Нам дали продолжить со штрафным временем. Родион стоял над носилками, опустив глаза.

— На один счёт, — сказала Устя. — Ты выше меня, держи ниже. Я до твоего локтя не вырасту.

Он согнул руки, подстроился. Подняли снова, теперь ровно. Я прикрыл их, пока они уходили за угол. Копейщик пытался достать край щита, щитоносец снова звал Родиона на обмен, но Пестов смотрел перед собой.

За красной лентой учебный бой прекратился. Мы поставили носилки на подставки и дали Усте смениться с Ефимом. Родион не отходил от своей рукояти.

— Я видел, как он открывается, — сказал он мне.

— А Ларина видел?

Пестов посмотрел вниз. Ларин поднял ладонь.

— Я здесь. Далеко не ушёл.

— Хотел быстро убрать одного, — сказал Родион.

— Быстро не вышло. Нам теперь время догонять.

Он потёр шею, кивнул.

— Зови по имени. Я за щитом не разобрал.

Я помнил своё «к носилкам» и его «сейчас». Спорить не стал.

— Родион, вернись. Так?

— Так.

Терентий дал всем по глотку воды и показал следующий отрезок. Пройти вдоль глухой стены, миновать открытый проезд, затем к низкому мостку над сухой канавой. Старшие могли ждать на любом из двух размеченных участков, но между ними нападать не имели права.

Устя шла рядом со мной и встряхивала плечи.

— Он сильный, — сказала она. — Только спешит наверх поднять.

— Скажешь ему.

— Уже сказала. Теперь пусть запомнит.

У подставок перед следующим участком Ефим попросил задержаться. Правая рукоять намокла от пота. Он вытер её рукавом, взялся снова, покачал головой.

— Скользит. На повороте уйдёт.

Родион уже наклонился к своему концу, но выпрямился. Я посмотрел на часы судьи. Время продолжало идти.

— Чем обмотать?

Устя вынула из сумки полоску ткани. Ефим покрутил её между пальцами и вернул: гладкая. Терентий предложил запасной ремешок. Тоже неудобно, пряжка ляжет под ладонь. Тогда Большаков снял собственную рукавицу, вывернул грубой стороной наружу и натянул на рукоять.

— Только не отпускай при смене, — сказал он Терентию. — А то слетит.

Тот попробовал хват, кивнул. Родион взял противоположный конец. Мы подняли носилки на ладонь, опустили. Ларин терпеливо смотрел в небо.

— Если решили здесь остаться, поверните меня лицом к воротам. Хоть людей увижу.

— Сейчас пойдём, — ответил Ефим.

Но сначала он попросил Пестова показать ладони. На правой уже натёрлась красная полоса. Родион сжал пальцы.

— Не мешает.

— Потом помешает. Возьми ближе к раме, там дерево толще.

Пестов переставил руку, проверил. На этот раз они подняли без команды с моей стороны: Ефим сам отсчитал, Родион повторил последнее число. Устя убрала подставку, Терентий пошёл вперёд.

Я дождался, пока они двинутся, и только тогда занял место сбоку. Судья сделал новую отметку. За потерянное время нас не похвалили, но до следующего двора рукоять больше не выскальзывала. Родион, проходя мимо Ефима на смене, коротко сказал спасибо. Большаков не стал объяснять, что и так всё было видно.

Во втором перехвате нас встретили трое. Двое впереди, один у боковой калитки. Ширина позволяла разойтись со щитами, но носилки проходили только по середине. Терентий остановился на границе, посмотрел на тени возле навеса и велел не торопиться.

— Если прямо, они нас с обеих сторон возьмут. Вон сухая полоса у стены. Можем пронести боком до ворот.

Я проверил ногой землю. Твёрдая. Носилки туда помещались, если задний носильщик шёл впритирку к стене.

— Родион, смотри на Ефима. Двигаетесь вместе. Я снаружи.

— Понял.

Мы пошли. Старший с копьём первым угадал, что задумано. Пробежал вдоль нас, выставил наконечник поперёк дороги. Я ударил щитом по древку и шагнул вслед. Мечом до него не доставал, зато смог загородить путь к рукоятям.

Второй старший ударил меня в щит сбоку. Я качнулся, отступил на шаг. Если бы ноги сошлись, меня развернуло бы к носилкам спиной. Я переставил заднюю и упёр щит под другим углом. Удар прошёл мимо плеча.

— Идут! — сказала Устя у меня за спиной.

Я отступал коротко, не пытаясь выиграть ответный удар. Терентий показывал носильщикам, где выступает камень. Ефим обходил, Родион повторял его движение. Ларин молчал; только раз попросил не задевать лубком стену.

Копейщик отвёл щит и попал мне под край нагрудника.

— Первое!

Я выдохнул, проверил ногами землю. Боль была тупая, знакомая. Мог продолжать. Дегтярёв смотрел с края участка; я кивнул, не опуская щита.

Третий старший вышел из калитки впереди носилок. Родион увидел его раньше остальных.

— Ефим, вниз на счёт. Раз, два, три.

Они поставили носилки ровно. Устя подняла щит перед Лариным, Терентий перешёл к передней рукояти. Родион освободил руки и шагнул к старшему.

— Два шага, — предупредил я.

Пестов кивнул.

Он ударил высоко, заставив противника поднять щит, затем коротко толкнул плечом и сместился. Старший отступил ровно настолько, чтобы у калитки появилась щель. Родион не пошёл за ним. Вернулся к носилкам, оставив меч в петле у пояса.

— Поднимайте. Я сзади.

Терентий взял перед вместо Ефима; Большаков прикрыл калитку щитом. Носилки прошли. Я получил второй удар по нагруднику за два шага до ленты и был вынужден остановиться.

— Ладомирский, к сопровождающему.

Я ушёл в сторону. Видел, как Ефим отступает вслед за остальными, как Устя держит нижний край щита, чтобы не зацепить Ларина, как Родион пригибает голову под воротной перекладиной. Они вышли без меня. Никто не замер в ожидании новой команды.

За лентой я догнал их уже пешком рядом с мастером. Он спросил про грудь. Я ответил честно. Дегтярёв остановил меня, заставил вдохнуть и сказал, что в следующем перехвате я остаюсь с носилками, без выхода вперёд. Передним щитом пойдёт Пестов, а переноску распределят иначе.

— Не возражаю, — сказал я.

Он посмотрел на меня единственным глазом.

— Сегодня умный.

На ровной дороге Родион нёс с Ефимом, сменяясь только у обозначенных подставок. Чем дальше мы шли, тем меньше он смотрел по сторонам. Глаза после Взгляда покраснели, пот стекал по виску. Он попросил Устю подтянуть ремень на его левой рукояти: тот тёр ладонь. Она поправила без замечаний.

До последнего участка оставалось совсем немного. Терентий сверился с часами судьи и перестал предлагать отдых. Мы не бежали: на бегу Ларина трясло бы, а это тоже оценивалось. Ефим стал считать шаги вслух, негромко. Родион подстроился.

У сухой канавы нас ждал один щитоносец. Остальные стояли дальше, у складских ворот. Мосток был широкий для человека и узкий для переноски. Под ним лежали мягкие маты, но падение всё равно означало конец зачёта.

Родион встал впереди, я остался возле головы Ларина. Ефим и Терентий взяли рукояти. Устя шла свободной, чтобы помочь у края. Мы заранее проговорили, что делать, если кого-то выведут. Никаких внезапных обменов на середине.

Пестов встретил щитоносца перед мостком. Тот ударил сверху, Родион принял, ответил и сразу отступил в сторону, открывая нам проход. Противник не пошёл за ним, повернулся к носилкам.

— Устя, щит! — сказал я.

Она встала на краю, закрывая Ефима. Первый удар пришёлся в доску, второй задел плечо.

— Первое!

Ефим не остановился: попадание было не ему. Терентий шагнул на мосток. Полотнище качнулось, Ларин стиснул зубы. Я придержал только свободный край одеяла, чтобы не попал под ногу, и сразу отпустил: вес был на носильщиках.

Родион получил удар в бок. Судья назвал первое. Пестов ответил в грудь, заставил старшего отступить, затем вернулся к заднему краю мостка. Мог преследовать, видел открытое плечо, но остался.

Носилки прошли.

У ворот два защитника попытались сомкнуть щиты. До финишной стойки оставался один прямой отрезок. Терентий остановил переноску на подставках, Ефим освободил руки. Мы не могли просто продавить живого человека между щитами.

— Слева промежуток, — сказал Родион. — Но они на него ждут.

— А справа? — спросил Терентий.

— Узко.

Устя посмотрела на открытый створ ворот. Его удерживал деревянный упор. Между створкой и стеной действительно оставалось мало места, зато её можно было отвести дальше.

— Судья, ворота двигать можно?

— Можно. Не снимать с петель.

Она присела, вытянула упор. Ефим потянул створку на себя. Доска скрипнула, прижалась к стене. Промежуток расширился.

Защитники повернулись туда. Родион ударил щитом в край ближайшего щита, задержал поворот. Я поднял свой перед Лариным, не уходя от носилок. Терентий с Ефимом снова взялись за рукояти.

— Раз, два, три.

Мы двинулись через открывшийся проход. Родион отходил последним. Старший попал ему в нагрудник второй раз, и Пестов сразу поднял руку, пропуская судью. Ефим с Терентием донесли Ларина до стойки.

Часы остановили.

Мастер не улыбался. Проверил лубок, крепления, спросил Ларина о дороге. Тот перечислил наклон на первом участке, толчок возле ворот, потом сказал:

— К концу научились. Я даже дышать спокойно стал.

Дегтярёв посмотрел на время и на записи судей.

— Сдано. С замечаниями. Отдельно — смена носильщиков и отход. Отработаете.

Родион сел прямо на землю, опустив руки между коленями. Терентий стоял над ним и пытался отдышаться. Устя прислонилась к столбу. Ефим осторожно снял с Ларина лубок и спросил, не натёрло ли.

Ларин встал, размял ногу и достал второе яблоко.

— Вот теперь положено, — сказал он.

Мы рассмеялись все сразу. Родион закрыл лицо ладонями, потом отнял их и тоже засмеялся.

На разборе он сам рассказал про первый перехват.

— Я хотел закончить бой, пока был удобный случай. Не вернулся вовремя.

Наставник боевых спросил, что изменилось во втором.

— Договорились, сколько шагов. И я видел носилки.

— Видеть мало. Что сделал?

— Вернулся за рукоятью.

Мастер кивнул. Меня спросили, почему на первом повороте не назвал Родиона по имени. Я ответил, что привык: рядом только свои, все слышат. Дегтярёв велел не путать близость с договорённостью. Я записал это рядом с замечанием о щите.

К речному складу мы пришли уже без боя, в сопровождении наставников. Там был конечный приёмный пункт маршрута: навес, скамьи, бочка чистой воды. Под соседним навесом рабочие складывали пустые ящики. Терентий, проходя мимо, остановился.

На боку одного виднелся зелёный круг, потёртый до древесины. Другие были повёрнуты знаками внутрь.

Гущин вынул книжку. Я подошёл.

— Не лезь, — сказал он, не глядя на меня. — Я записываю.

Я остановился рядом. Он спросил у сопровождающего, как называется склад, указал место и описал видимую отметку. Мастер подошёл, посмотрел с разрешённой дорожки и позвал кладовщика. Тот принёс отпускную книгу, но читать её нам не дали. Наставники разговаривали у конторской двери, мы ждали на скамье.

Родион сидел рядом с Терентием.

— Это то, что на рынке?

— Похожая тара. Я не знаю, та ли самая.

— Отец твой сюда возит?

— Бывает.

Пестов помолчал.

— Тогда хорошо, что записал при мастере.

Терентий закрыл книжку. Пальцы на обложке ещё были белые от нажима.

Возвращались медленно. Ларин шёл своими ногами и нёс пустую флягу. На мосту Родион поравнялся со мной.

— Возьмёте ещё?

— На носилки?

— В звено.

Я посмотрел на остальных. Ефим кивнул сразу. Устя сказала, что в следующий раз он будет поднимать на её высоту с первой попытки. Терентий потребовал не оставлять карту на солнце: Пестов во время разбора прижал ею мокрую флягу, и угол повело.

— Возьмём, — сказал я.

Он выдохнул и сунул руки в карманы, чтобы не было видно, как стёрты ладони.

В академии нас отправили умыться и к врачу. Пока ждали в коридоре, пришёл староста с запиской ректора. Дегтярёв прочёл её при нас. Сдавшее смешанное звено включали в список помощников для обследования западного крыла — после подготовки, под стражей, без права уходить с указанного места.

Ефим поднял голову.

— К печи тоже пустят?

— Если проверят пол, — сказал мастер. — Сначала будете носить инструмент и слушать команды.

Родион посмотрел на меня, потом на свои ладони.

— Инструмент легче Ларина?

— Смотря какой, — ответил Ефим.

Ларин из соседнего кресла заметил, что он всё слышит. Устя подвинула ему яблоко, которое берегла со вчерашнего дня. Он принял его с достоинством, как заслуженную плату за терпение.

Я сел рядом с Родионом. Через приоткрытую дверь пахло лекарственной мазью, в конце коридора спорили о потерянной шапке. Наши носилки стояли у стены, пустые и целые. Я смотрел на них, пока не вызвали внутрь, и ни разу не захотел пересчитать, сколько ударов кому удалось нанести.