Том 1. Прилив Полной Луны

Глава 1. Пепельное Полнолуние над Невой

Сварочный держак к одиннадцати вечера весил уже не полкило, а все десять, и пахло от него горелой резиной, мокрой ржавчиной и дешёвым табаком сменщика.

Алекс откинул щиток на макушку, прижал обожжённую окалиной костяшку указательного пальца к холодной стальной скуле буксира и только потом выдохнул. Пар изо рта ушёл вверх, под закопчённые фермы четвёртого эллинга, но не рассеялся, а повис в жёлтом свете прожекторов какой-то странной, слишком плотной взвесью — будто в цеху разом пробили трубу с мазутным туманом.

— Всё, Воронов, глуши баян, — хрипло крикнул сверху, с решётчатого трапа, бригадир Михалыч. — Подстанция на Кожевенной опять чудит, фаза просела. Сейчас совсем рубильник вышибет, будешь в потёмках с лесов лететь.

Алекс не ответил — горло после шести часов потолочного шва внутри балластной цистерны драло так, словно он наглотался толчёного стекла. Он вывернул вентиль на баллоне, сбросил давление в редукторе и аккуратно, виток к витку, смотал тяжёлый синий кабель на рога стойки. Пальцы слушались плохо. Не от усталости — к ноябрьским авралам в сухом доке у Невы он привык ещё три года назад, когда ушёл с казённого завода в частную ремонтную артель, — а от странной, вязкой тупости, которая с самого вечера наливалась под черепную коробку.

Будто кто-то положил на затылок свинцовую чушку для центровки вала и каждые полчаса добавлял по шайбе.

В раздевалке бытовки было душно и тихо. Слишком тихо для конца второй смены, когда двенадцать мужиков обычно с матом делили две лейки тёплого душа и спорили, до скольки сегодня пробки на Благовещенском мосту.

Двое газорезчиков из третьей бригады — рыжий Пашка и пожилой татарин Рашид — сидели на узкой деревянной лавке между шкафчиками, одинаково привалившись плечами к крашеной зелёной фанере. Пашка так и не снял брезентовую куртку; в его опущенной руке на уровне колена висел надкусанный пирожок с капустой, а под правым ботинком расползалась лужица растаявшего грязного снега.

— Паш, ты чего, приварился? — Алекс толкнул дверцу своего шкафчика, стянул через голову прожжённую на ключице флиску и бросил её на нижнюю полку. — Автобус дежурный через десять минут уйдёт, до метро пешком по слякоти пойдёшь.

Пашка не шевельнулся. Его рот был полуоткрыт, но храпа не было — только редкий, удивительно плоский вдох, раз в восемь или десять секунд, от которого даже воротник робы почти не поднимался. Рядом точно так же, запрокинув седую голову на дверцу чужого шкафчика, дышал Рашид.

Алекс нахмурился, шагнул ближе и тронул Пашку за плечо.

Мышцы под грубым брезентом были не мягкими, как у спящего человека, а каменными, сведёнными намертво, будто парня прямо на лавке замкнуло током в триста вольт. Пирожок выскользнул из одеревеневших пальцев и глухо шлёпнулся в мокрую грязь у носка ботинка.

— Эй, — уже жёстче сказал Алекс, двумя пальцами приподнимая Пашкино веко.

Зрачок под ним не сузился от света голой лампочки под потолком. Он вообще смотрел куда-то внутрь, закатившись под верхнюю дугу глазницы, а по белку бежали частые, мелкие-мелкие судорожные подёргивания, точно за закрытыми глазами у парня крутили кино на бешеной скорости.

— Оставь ты их, Саня, — в дверях бытовки показался Михалыч, на ходу застёгивая распухший на животе пуховик. Лицо у старого мастера было землистым, под глазами набрякли сизые мешки, он беспрерывно тёр ладонью переносье. — На вахте тоже оба охранника на столе лежат, лбами в журнал уткнулись. Я в скорую набирал — там короткие гудки, будто полгорода разом трубки сняло. Выброс какой-то с фармзавода, что ли, или на ТЭЦ мазут палёный жгут… Давай на выход, пока самих не развезло. У меня башка трещит, сейчас череп по шву разойдётся.

Алекс постоял ещё секунду, глядя на упавший в грязь пирожок. Что-то в том, как синхронно вздрагивали веки у Пашки и Рашида, вызывало у него холодное, чисто слесарное отторжение — так бывает, когда смотришь на кран-балку и ещё до щелчка прибора видишь, что трос внутри оплётки уже пошёл рваться по пряди.

Он расстегнул внутренний карман своей тяжёлой кожаной куртки, проверил на ощупь плоский пластиковый пенал. Три тысячи четыреста рублей наличными и мятый рецепт с круглой синей печатью поликлиники № 3. Тётя Вера из двадцать пятой квартиры, бывшая крановщица, которая в его четырнадцать лет отпаивала его куриным бульоном после воспаления лёгких, ещё утром постучала клюкой в его стену: инсулин кончился, в районной льготной аптеке пусто, а коммерческая круглосуточная на углу Малого и Двенадцатой линии обещала придержать последнюю упаковку «Лантуса» ровно до полуночи.

Алекс поднёс к глазам левое запястье. На старых отцовских «Командирских» с глубокой царапиной поперёк плексигласового стекла было без двадцати двенадцать.

Он закинул на плечо тяжёлую брезентовую сумку, где на самом дне, поверх сменных краг и рулетки, лежал его личный кованый монтажный лом-гвоздодёр из хорошей шестигранной стали — инструмент, который он никогда не оставлял в бытовке, потому что соседняя смена вечно норовила погнуть калёный зубец о какую-нибудь прикипевшую гайку, — и вышел на мороз.

Ноябрьский Петербург встретил его не ветром с залива, а глухим, давящим безветрием.

Снег не падал — он висел в воздухе редкой колючей крупой. Низкие, набрякшие тучи над Большой Невой и крышами Балтийского завода светились изнутри неприятным, грязно-пепельным светом, будто за облачным слоем кто-то разжёг гигантскую дугу электросварки и смотрел на город сквозь закопчённое стекло.

На Кожевенной линии стояла мёртвая тишина, нарушаемая только редким воем сирен где-то в стороне Большого проспекта.

Дежурного пазика у проходной не было. Вместо него поперёк трамвайных рельсов, уткнувшись правым крылом в чугунную тумбу ограждения, стояла жёлтая «Газель» доставки с работающим на холостых оборотах дизелем. Дворники на лобовом стекле монотонно скребли по сухому льду — вжик-тук, вжик-тук, — а водитель в ярко-оранжевой жилетке лежал грудью на руле, придавив плечом кнопку клаксона. Аккумулятор уже садился, поэтому гудок не ревел, а тонко, надсадно скулил на одной захлёбывающейся ноте.

Алекс быстро пошёл вверх к Среднему проспекту, стараясь дышать через нос. Воздух казался сухим и одновременно солоноватым, с отчётливым привкусом окалины и старой меди. В висках бухал собственный пульс — тяжело, с оттяжкой, словно кровь в сосудах загустела до состояния трансмиссионного масла на двадцатиградусном морозе.

У перекрёстка с Восьмой линией он понял, что до Малого проспекта напрямую не пройдёт.

Всю ширину улицы от старого здания кинотеатра до булочной на противоположном углу перегородили три тёмно-синих «Урала» Росгвардии и два бело-синих патрульных «Патриота» с включёнными люстрами. Красно-синие вспышки мигалок резали мокрую кирпичную кладку домов, выхватывая из серой мглы суетящиеся фигуры в чёрных шлемах «Джетта» и тяжёлых бронежилетах.

Поперёк второй полосы стоял застрявший троллейбус девятого маршрута со слетевшими с проводов штангами. Половина пассажиров внутри сидела у окон неподвижно, уронив головы на грудь или привалившись висками к запотевшим стёклам, а оставшиеся на ногах полтора десятка человек с криками выдавливали наружу среднюю гармошку дверей.

— Назад! В салон вернулись, кому сказано! Карантинное мероприятие, не создавайте давку! — хрипел в мегафон старший лейтенант полиции у капота «Патриота», одной рукой придерживая кобуру, а другой то и дело хватаясь за собственный лоб под форменной шапкой. — Граждане, без паники, работает санитарный кордон! Расходимся по прописке!

Никто не расходился, потому что расходиться было некуда: боковые проходы вдоль фасадов перекрыли срочники и бойцы ОМОНа с пластиковыми щитами.

Они действовали так, как их учили на учениях три последних года, — тупо, механически, по единственному вбитому в подкорку шаблону. Всякая толпа ночью на проспекте означала несанкционированный сбор; всякий, кто кричал, размахивал руками или пытался прорваться через цепочку, подлежал немедленной упаковке до выяснения.

Прямо перед Алексом высокий парень в расстёгнутом драповом пальто и без шапки выскочил из проёма троллейбусной двери, таща за руку девчонку лет двадцати, у которой ноги заплетались, как у куклы на перерезанных нитках.

— У неё дыхание останавливается! — заорал парень в забрало крайнему омоновцу, тыча пальцем в бледное лицо девушки. — Вы что, слепые, там в салоне все подряд отрубаются, пустите к больнице на Первой линии!

— Руки убрал от обмундирования! — рявкнул сержант, сам пошатываясь на расставленных ногах, и коротко ткнул парня краем поликарбонатного щита в грудь. — Сказано — стоять! Серёга, бери этого, он под солями, сейчас бузить начнёт!

Двое бойцов в чёрных балаклавах, тяжело сопя и спотыкаясь на ровном асфальте, заломили парню локти за спину, оторвали от него осевшую в слякоть девчонку и поволокли обоих к задней аппарели среднего автозака. Тяжёлая стальная дверь бронированного кузова «Урала» с узкой зарешёченной бойницей захлопнулась с гулким лязгом, лязгнул внешний засов, и старший конвоя, привалившись спиной к левому борту грузовика, тут же сполз по мокрому железу на корточки, роняя резиновую палку в снежную кашу.

Алекс стоял в пяти шагах, прижавшись плечом к чугунной водосточной трубе на углу аптеки, и смотрел на этот автозак.

Очередь в аптечное окошко «Дежурный фармацевт» давно разбежалась; внутри за бронированным стеклом горел свет, и худенькая девушка в белом халате стояла на четвереньках за кассой, тщетно пытаясь трясти за плечо пожилую сменщицу, лежащую на кафельном полу между стеллажами с детским питанием.

Алекс ударил костяшками по толстому стеклу окошка.

— Эй! Сестра! — крикнул он в круглую переговорную тарелку. — Открывай, там у тебя сменщица не в обмороке, её не добудишься!

Девушка в халате подняла на него совершенно пустые, залитые слезами глаза. Её губы дрожали, одна линза очков треснула, когда она падала.

— Я не могу… я в сто двенадцать звоню, а там тишина… — прошептала она в микрофон, и в динамике над головой Алекса её голос прозвучал с сухим электрическим треском. — Она просто села на стул и уснула, а у неё под кожей что-то шевелится… Господи, что это такое, у меня у самой глаза слипаются…

— Инсулин давай, — жёстко, как натерпевшемуся стажёру у станка, скомандовал Алекс, сунув в лоток мятый рецепт и все три тысячи четыреста рублей одной пачкой. — «Лантус», пять шприц-ручек, в холодильнике за твоей спиной на второй полке, зелёно-белая коробка. Живо, пока на ногах стоишь! И сама на холодный пол не ложись, дверь изнутри на засов закрой, от старухи уйди в подсобку!

Командный тон сработал лучше любых уговоров. Девушка судорожно всхлипнула, по стенке поднялась к стеклянному холодильнику, сгребла дрожащими пальцами две картонные пачки вместо одной и вывалила их в металлический лоток вместе с горстью каких-то ампул, даже не притронувшись к деньгам.

— Забирайте… всё забирайте, только скажите, что на улице…

Алекс не успел ответить.

Потому что в десяти метрах за его спиной бронированный кузов среднего «Урала» вдруг выгнулся наружу.

Это не было похоже на удар человеческого плеча или пинок ботинком изнутри. Стальной лист толщиной в два миллиметра с рёбрами жёсткости — Алекс всю жизнь работал с металлом и знал усилие на прогиб такой штамповки — вздулся пузырём с коротким, чудовищным звуком, с каким гидравлический пресс на судоремонтном рвёт гнилую обшивку баржи.

Бам.

Мигалки продолжали крутиться в тишине. Изнутри набитого задержанными автозака не доносилось ни мата, ни требований выпустить — только короткий, захлебнувшийся человеческий визг, оборвавшийся влажным хрустом, точно кто-то разом наступил кирзовым сапогом на ящик с мёрзлой рыбой.

И следом — второй удар.

Верхняя петля задней двери «Урала» лопнула, срезанная по калёному пальцу, как морковка. Сорванная с замка стальная створка вылетела наружу, ударила по каске сидевшего на корточках конвоира и со звоном покатилась по асфальту.

Из тёмного квадратного чрева автозака повалил густой, жирный пар, пахнущий забитой скотобойней, медным купоросом и горячим ливером.

— Что за… Серёга, газ пустили?! — старший лейтенант у «Патриота» дёрнул затвор короткого автомата, пятясь по обледенелой бровке. — Конвой, к машине! Щиты сомкнуть!

На ступеньку аппарели вывалилось что-то длинное, мокрое и ломаное.

На нём ещё висели клочья того самого серого драпового пальто, в котором три минуты назад парень из троллейбуса умолял пропустить его девушку к врачам. Но внутри пальто человека больше не было. Грудная клетка разошлась в стороны, как раскрытая книга, а из позвоночника сквозь лопнувшую плоть и шерстяную ткань вылезли шесть суставчатых костяных гребней, блестящих от густой сукровицы. Голова ушла в вывернутые вперёд плечи; челюсть раскололась по центру подбородка на две независимые костяные жвалы, усеянные кривыми, похожими на волчьи клыками, а на месте глаз зияла сплошная сросшаяся пластина грязно-белой кости.

Тварь тяжело, со шлепком мокрого мяса, рухнула с подножки автозака на четыре конечности. Её бывшие человеческие руки удлинились в полтора раза за счёт вывернутых наружу локтевых костей, а пальцы срослись в три кривых серповидных когтя, которые тут же с визгом пробороздили мёрзлый асфальт Среднего проспекта.

Внутри кузова «Урала» за спиной первой твари уже билось и выгибалось дугой ещё три или четыре тела. Запертый стальной ящик на колёсах, куда полиция полчаса свозила всех паникующих и теряющих сознание прохожих, за тридцать секунд превратился в тесную мясорубку, где новорождённые хищники рвали в клочья тех, кто ещё не успел умереть во сне.

— Огонь! Огонь на поражение! — сорванным фальцетом взвизгнул старший лейтенант и зажал спусковой крючок «Ксюхи».

Грохот автоматной очереди в каменном каньоне проспекта ударил по ушам. Гильзы веером посыпались на капот «Патриота». Девятимиллиметровые пули вошли в спину и плечо присевшей твари с частым сухим стуком — так-так-так-так, — выбивая из мокрого костяного гребня белую известковую крошку и серые брызги.

Тварь даже не пошатнулась.

Ни одна пуля не пробила сросшийся панцирь над лопатками. Чудовище лишь коротко, без всякого рыка, мотнуло слепой костяной башкой на звук выстрелов, оттолкнулось задними вывернутыми лапами от колеса «Урала» и одним шестиметровым прыжком перелетело через капот патрульной машины прямо на грудь стрелявшему лейтенанту.

Хрустнуло забрало шлема. Очередь ушла вертикально в серое небо, гася уличный фонарь на растяжке.

Цепочка ОМОНа рассыпалась в одну секунду. Кто-то бросил щит и побежал в сторону Седьмой линии; кто-то, уже теряя сознание от накатившей сонной волны, завалился прямо под колёса троллейбуса; третий боец в панике дал очередь вдоль тротуара, кроша витрину булочной и своих же сослуживцев.

Алекс не смотрел, чем закончится бойня у перекрёстка.

Его пальцы уже сгребли из лотка обе пачки инсулина, сунули их за пазуху кожанки, прямо к тёплому свитеру, а ноги сами понесли его прочь от проспекта — через низкую подворотню проходного двора, мимо перевёрнутых мусорных баков, через знакомый с детства лабиринт котельных и трансформаторных будок к Четырнадцатой линии.

Он бежал тяжёлым, экономным шагом человека, привыкшего таскать железо по трапам, но с каждым десятком метров асфальт под подошвами его рабочих ботинок с металлическими стаканами в носках казался всё более ватным.

Свет сверху менялся.

Низкие тучи над крышами Васильевского острова вдруг разошлись, будто их раздвинули двумя гигантскими ладонями, и в образовавшуюся прореху глянула Луна.

Она была неправильной. Не жёлтой и не серебряной, какой бывает в морозные ноябрьские ночи над Финским заливом, а огромной, раздувшейся на полнеба и покрытой сухим пепельным налётом, словно круглый кусок остывающего доменного шлака. И от этого пепельного диска вниз, в колодцы питерских дворов, шёл не свет, а физическое давление — глухой инфразвуковой гул на самом пределе слышимости, от которого зубы во рту начинали мелко ныть, а веки наливались расплавленным оловом.

Не закрывать глаза. Только не закрывать глаза на улице.

Алекс на бегу со всей силы прикусил внутреннюю сторону щеки. Рот мгновенно наполнился густой, горячей солоноватой медью. Боль прояснила зрение на несколько секунд — ровно настолько, чтобы он успел выскочить из проходной арки на Четырнадцатую линию, перепрыгнуть через лежащего на ступеньках круглосуточного магазина охранника и рвануть на себя тяжёлую дубовую дверь своей парадной.

Магнитный замок не работал — электричество в квартале уже моргало предсмертной жёлтой спиралью.

В парадной пахло старой сырой известкой, кошачьей мочой и жареной капустой с первого этажа. Алекс взлетел на третий этаж по три ступеньки за шаг, держась левой рукой за холодную чугунную полосу перил, а правой нащупывая в расстёгнутой брезентовой сумке шестигранное тело монтажного лома.

У двери квартиры номер двадцать пять — там, где жила тётя Вера, — он резко затормозил, едва не поехав каблуками по нанесённой с улицы снежной каше.

Дверь тёти Веры была приоткрыта на ладонь. На внешней латунной ручке висел аккуратно завязанный узелком полиэтиленовый пакет с чистой пол-литровой банкой — старуха с прошлой недели берегла её для Алекса под мелкие шурупы, — а в нижней щели между косяком и обитой коричневым дерматином створкой торчал её стоптанный войлочный тапок с отклеившейся подошвой. По выщербленному кафелю из тёмной прихожей на площадку тянулся широкий, уже начавший густеть бурый след.

В глубине квартиры, за поворотом в маленькую кухню с газовой колонкой, старый проводной приёмник на холодильнике тихо, уютно бубнил ночную сводку гидрометцентра про мокрый снег в Выборге и Приозерске, а поверх дикторского голоса что-то тяжело, ритмично скребло когтями по линолеуму и принюхивалось к сквозняку с лестницы.

Алекс замер, не дыша. Пальцы за пазухой сами собой сжались на картонных коробках с инсулином, сминая углы.

Он опоздал. Старуха уснула раньше, чем он добежал с Восьмой линии, и не пережила того, что творилось по ту сторону закрытых глаз.

Алекс осторожно, стараясь не звякнуть стеклянной банкой в пакете, взялся за внешнюю ручку двадцать пятой квартиры, ногой вытолкнул застрявший войлочный тапок внутрь и до упора повернул снаружи флажок старого накладного замка, на который тётя Вера всегда оставляла ключ в скважине, когда ждала соседей.

Через секунду изнутри в запертую дверь глухо, всей тушей ударило тяжёлое тело. Стеклянная банка в пакете на ручке тонко дзинькнула о дерматин, трещина побежала по штукатурке вокруг наличника, но советский ригель в палец толщиной выдержал.

— Саня… Саня, это ты?..

Голос сверху, с полуплощадки между третьим и четвёртым этажом, был тонким и ломким, как сухой тростник.

Алекс вскинул голову. На верхней ступеньке марша, вцепившись обеими руками в чугунные балясины перил, сидел шестнадцатилетний Илья Корнев из двадцать седьмой квартиры — длинный, вечно нескладный пацан из автомеханического техникума, которого во дворе за худобу и торчащий ёжик светлых волос звали Гвоздём.

На Илье была только растянутая домашняя футболка и треники с вытянутыми коленями, одна нога в шерстяном носке, другая — босая на ледяном известняке. По его подбородку из обеих ноздрей текла тёмная кровь, а голова раз за разом клонилась к чугунной решётке, и каждый раз пацан из последних сил бил себя затылком о балясину, чтобы не отключиться.

— Мать… мать в комнате легла в десять, — прошептал Илья, с трудом фокусируя на Алексе мутные, залитые краснотой глаза. — Я к ней зашёл, а у неё… у неё спина порвалась, Сань. Я дверь в спальню шкафом подпёр и сюда выскочил… Меня рубит, Сань, я вообще не могу, меня будто под воду тянет…

— Ты какого хрена босиком на камень выскочил, у тебя же кроссовки у порога стояли, сейчас почки прихватит, мать же… — Алекс осёкся на полуслове, в три прыжка оказался рядом, схватил пацана за загривок и рывком поставил на ноги, закидывая его костлявую руку себе на шею; в горле пересохло, слова шли вкривь, не те, совсем не про то. — Не спи. Слышишь меня, Гвоздь, не смей глаза закрывать! До четвёртого восемь ступенек! У меня дверь стальная, тройка лист, я на прошлой неделе второй засов из уголка сварил — туда зайдём, запремся, там переждём! Шагай, сука, ноги переставляй!

Илья послушно переступил босой ступнёй по мокрому камню, всхлипнул и вдруг обмяк всем весом на плече Алекса.

Высокое узкое окно лестничной клетки между третьим и четвёртым этажом, выходящее в глухой колодец двора, в эту секунду залило прямым, отвесным лучом пепельной Луны, пробившимся сквозь узкую щель между брандмауэрами крыш.

Удар в виски был таким, что Алекс на мгновение перестал слышать даже собственный голос. Зрение сузилось до узкой серой трубы; ноги от колен и ниже сделались чужими, ватными, а внутри грудной клетки что-то холодное и тугое, как стальной крюк лебёдки, зацепилось за грудину и потянуло сознание вниз, в ледяную черноту.

До стальной тамбурной двери его собственной квартиры номер двадцать восемь оставалось четыре ступеньки вверх и два шага по площадке.

И ровно в этот миг дверь квартиры номер двадцать шесть напротив — там, где жил отставной прапорщик Борзов, грузный стодвадцатикилограммовый мужик, вечно глушивший по пятницам дешёвый коньяк под телевизор, — не открылась, а вылетела вместе с куском кирпичной кладки и дверной коробкой.

Обломки шпонированного ДСП и штукатурная пыль ещё летели через перила в пролёт лестницы, когда на площадку четвёртого этажа вывалилась огромная, горбатая туша.

Борзов был в полтора раза массивнее той твари, что разорвала автозак на Среднем. Его бывшая полосатая тельняшка лопнула на груди и висела грязными лохмотьями на вывернутых ключицах; из плечевых суставов и вдоль хребта торчали толстые, в запястье взрослого мужчины, костяные отростки с рваными режущими кромками, а вместо шеи из грудной клетки росла сплошная бугристая мускульная труба, увенчанная слепым черепом с расколотой надвое нижней челюстью.

От твари несло перегаром, горячей кровью и каким-то тошнотворным, сладковатым запахом мокрого пепла.

Алекс левым плечом и бедром швырнул полубессознательного Илью вперёд и вбок — прямо к приоткрытой стальной двери своей квартиры, где в замке уже торчала связка ключей, — а сам одновременно выдернул правой рукой из брезентовой сумки восьмидесятисантиметровый шестигранный лом.

Тварь не зарычала — она с коротким свистящим втягиванием воздуха бросилась с порога двадцать шестой квартиры наперерез, целясь длинной когтистой лапой прямо в шею упавшего на четвереньки пацана.

Алекс шагнул между ними и с короткого замаха, вложив весь вес правого плеча и спины, ударил ломом наотмашь по вывернутой ключице монстра.

Он бил так, как разбивал кувалдой прикипевшие чугунные клинья в доке, — рассчитывая услышать сухой хруст лопнувшей кости.

Вместо хруста раздался резкий, оглушительный звон, будто стальной шестигранник со всего маху врезался в танковый трак. От костяного нароста на плече твари брызнули белые искры и едкая серая пыль; отдача ударила Алексу в кисть и локоть так, что пальцы под кожаной митенкой едва не разжались.

Тварь лишь качнулась в сторону на полшага, мгновенно развернула слепую морду на новую помеху и левой лапой с тремя сросшимися когтями прижала середину лома к чугунной решётке старой лифтовой шахты, а задней вывернутой ногой коротко, как поршнем, ударила Алекса снизу в живот.

Подошва костяной пяты скользнула по толстой пряжке ремня и кожаной куртке, но даже по касательной этого хватило, чтобы из лёгких Алекса вышибло весь воздух. Его отбросило спиной на низкие чугунные перила лестничного пролёта; поясница с глухим ударом врезалась в верхнюю планку, а за затылком разверзлась четырёхэтажная пустота колодца.

Тварь навалилась сверху всей своей стодвадцатикилограммовой тушей, давя на зажатый поперёк груди Алекса лом и раскрывая двойные костяные жвалы в двадцати сантиметрах от его горла. Из её разверстой глотки, где глубже за рёбрами тускло мерцал какой-то тёмно-багровый, пульсирующий сгусток, капала горячая густая слюна.

Веки Алекса закрывались сами собой. В ушах ревел колокольный гул пепельной Луны, бившей прямо из окна в затылок твари. Руки слабели с каждой долей секунды — пережать это чудовище чистой мышечной силой было невозможно.

Засов. Надо было второй засов снизу приварить… китайская жесть… не удержать.

Мысль мелькнула обрывком и тут же сменилась холодной, въевшейся в кости за годы работы с тяжёлым железом геометрией: если не можешь поднять груз руками — ищи точку опоры и работай рычагом.

Алекс не стал толкать лом от себя.

Наоборот — он резко подался корпусом вниз, сгибая колени и пропуская давящую тушу твари чуть вперёд над перилами, а правую руку с загнутым раздвоенным зубцом лома-гвоздодёра со всей силы загнал по диагонали вниз, просунув стальную лапу между крайней чугунной балясиной ограждения и вывернутым коленным шарниром опорной ноги монстра.

Чугунная стойка перил столетней дореволюционной отливки стала точкой опоры. Восьмидесятисантиметровый калёный шестигранник — плечом рычага.

— Илья, дверь! — выхаркнул Алекс кровавой слюной.

И всем своим восьмидесятипятикилограммовым весом повис на свободном конце лома, вдавливая его к полу как рычаг второго рода.

Сталь выгнулась дугой на пределе упругости. Раздался отвратительный, мокрый звук рвущихся сухожилий и выламываемого из чашки сустава — хр-р-рак! — опорная нога твари подломилась внутрь под немыслимым углом, и потерявшая равновесие туша по собственной инерции пошла кувырком через низкие перила лестничной площадки.

В последнее мгновение, уже заваливаясь в пустоту пролёта, тварь взмахнула левой лапой, пытаясь ухватиться за куртку Алекса.

Острый костяной гребень на её предплечье, как зуб циркулярной пилы, пропорол толстую кожу рукава, флис и мясо на левой руке Алекса от запястья до сгиба локтя. Брызнула тёмная кровь, заливая треснутое стекло «Командирских» часов.

Алекс даже не почувствовал боли — только горячий рывок, от которого он едва не перевалился через перила следом за чудовищем. Он ударом ноги в челюсть дослал висящую на одной лапе тварь вниз, в темноту колодца между этажами, и, пока снизу с третьего марша не раздался грохот обрушившейся на ступеньки туши, развернулся к двери двадцать восьмой квартиры.

Илья уже лежал на боку внутри прихожей на резиновом коврике, но его пальцы на внутренней ручке стальной двери разжимались — глаза пацана закатились, он проваливался в Сон прямо на пороге.

Снизу, с разбитой площадки второго этажа, сквозь хруст ломаемых костей уже нёсся скрежет когтей: тварь не сдохла от падения с четырёх метров и лезла обратно вверх по лестнице, а этажом ниже в запертую дверь тёти Веры билась вторая.

Если Алекс сейчас шагнёт внутрь квартиры и попытается закрыть дверь изнутри — он не успеет задвинуть тяжёлый внутренний засов: лунный свет из окна уже парализовал его ноги, пальцы правой руки свело судорогой на окровавленном ломе, а защёлка английского замка держалась только тогда, когда три миллиметра стального полотна с усилием прижимали снаружи за наваренную скобу.

Выбор занял меньше половины удара сердца.

Алекс левой, залитой кровью рукой выхватил из-за пазухи обе помятые коробки инсулина, швырнул их внутрь прихожей прямо на грудь спящему Илье, чтобы не раздавить при падении, а затем обеими руками ухватился за внешнюю стальную скобу своей двери и со всей оставшейся в теле силой рванул восьмидесятикилограммовую створку на себя.

Клац!

Каленый язычок замка со звоном вошёл в ответный паз рамы. Снаружи эту дверь без болгарки или направленного взрыва не мог вскрыть ни один зверь: Илья внутри квартиры был в безопасности.

А сам Алекс остался снаружи, на залитой кровью и известковой крошкой площадке четвёртого этажа.

Он попытался поднять лом, когда из пролёта лестницы в двух метрах от него снова показались три окровавленных костяных когтя и слепая расколотая морда, но его колени подогнулись сами собой.

Секундная стрелка на залитом кровью циферблате «Командирских» дернулась в последний раз и намертво встала на отметке 23:44.

Пепельный луч Полной Луны из разбитого окна ударил Алексу прямо в зрачки. Внутри грудной клетки невидимая лебёдка рванула крюк на себя — и каменная площадка питерского подъезда со всеми её запахами сырой известки, капусты и пороха провалилась куда-то бесконечно вверх.

Не было ни туннеля, ни полёта.

Был только короткий, выбивающий дух удар лицом и грудью о что-то ледяное, твёрдое и ребристое.

Алекс судорожно вдохнул — и вместо тёплой пыли парадной его лёгкие обожгло сухим сорокаградусным морозом, смешанным с запахом старой кузнечной окалины и мёртвой морской воды.

Он открыл глаза и рывком перекатился на бок, по привычке выставляя перед собой правую руку, где секунду назад был зажат шестигранный лом.

Лома в ладони не было — пальцы в кожаной митенке сжимали пустоту, хотя кожа на мозолях всё ещё помнила ледяной ребристый металл. Левое предплечье под разорванным рукавом куртки ныло глухой фантомной болью на месте только что полученной раны, но свежей крови не текло: края разреза покрылись тонкой серой изморозью.

Алекс медленно поднялся на одно колено и посмотрел вниз, сквозь стальную решётку настила, на котором лежал.

Под ним не было ни третьего этажа, ни лестницы, ни земли.

Под сквозными ржавыми прутьями настила, на глубине в сотню или две сотни метров, клубилась бездонная чёрная пропасть, по дну которой бесшумно ворочалась густая, тяжёлая, как мёртвый мазут, вода со сталкивающимися глыбами колотого льда. А сам он стоял посреди циклопического, шириной с шестиполосный проспект, клёпаного железного моста, чьи искорёженные фермы и разорванные цепи уходили в обе стороны в непроглядную пепельную мглу.

Присмотревшись к ближайшей стальной балке у своего плеча, Алекс увидел то, от чего даже у него, насмотревшегося на всякое в доках, похолодело под ложечкой.

Края мостовых плит держались не на стальных заклёпках. Из каждого круглого монтажного отверстия в ржавом железе торчали почерневшие, окаменевшие от мороза фаланги человеческих пальцев, намертво расклёпанные ударами какого-то чудовищного молота.

Где-то далеко впереди, за пеленой колючего пепла, трижды — тяжело и мерно — ударил треснутый чугунный колокол.

А секунду спустя прямо в голове Алекса, не через уши, а словно выбитое зубилом изнутри на кости лба, проступило короткое, безразличное и ледяное знание:

[Вы вошли в Первое Полнолуние.] [Приграничье Свода Архетипов: Сектор «Железный Мороз».] [Статус сновидца: Дремлющий (0/100 Зёрен Сна).] [Найдите Якорь Возврата до того, как проржавеет цепь. Те, кто умрёт здесь, проснутся чудовищами в своих постелях.]

Алекс медленно выпрямился во весь рост на продуваемом ледяным ветром мосту и посмотрел на свои пустые, обожжённые сваркой ладони.

Из пепельного тумана в тридцати шагах впереди, цокая костяными когтями по мёрзлому железу настила, на запах живой человеческой крови уже выходила первая тварь.

Глава 2. Мост из мёртвых заклёпок

Когти цокали по мёрзлому железу размеренно, с сухим металлическим перестуком — будто по решётчатому настилу моста катили тележку со сломанным подшипником.

Алекс отступил на шаг к боковой ферме и хлопнул ладонями по своим бокам.

Брезентовой сумки через плечо не было. Шестигранного монтажного лома, которым он секунду назад выворачивал сустав твари на лестнице четвёртого этажа, — тоже. На нём осталась только его тяжёлая кожаная куртка с распоротым от запястья до локтя левым рукавом, рабочие брюки с наколенниками, ботинки со стальными стаканами в носках да отцовские механические часы на запястье. Стрелки под треснутым стеклом стояли мёртво: двадцать три сорок четыре.

— Эй! Мужик! Ты живой там?!

Крик донёсся слева, из-за искорёженной клепаной опоры, уходившей в низкое пепельное небо.

Оттуда, спотыкаясь о торчащие из настила ржавые скобы, вывалились трое. Первым бежал плотный сорокалетний мужик в тёмно-синей куртке портовой охраны с оторванным шевроном на рукаве. За ним, зажимая ладонью разбитую бровь, ковылял худой черноволосый парень лет девятнадцати в одном осеннем худи поверх футболки. Третьим пятился спиной вперёд грузный лейтенант ДПС в лимонном светоотражающем жилете поверх зимнего бушлата.

Правая рука лейтенанта судорожно, раз за разом била по боку — туда, где на ремне висела пустая, расстёгнутая кожаная кобура.

— Где ствол?! — лейтенант орал сорванным, каким-то детским голосом, не сводя глаз с клубящейся в двадцати шагах пепельной мглы. — Я же его с предохранителя снял, когда мы у Тучкова моста в отбойник влетели! Он у меня в руке был! Ты, в кожанке, ты не видел мой ПМ?!

— Нет тут твоего ствола, — коротко бросил Алекс, даже не поворачивая к нему головы.

Его глаза уже шарили по стальному кружеву боковой фермы моста.

Железо вокруг было старым, слоистым, промёрзшим до синевы. Двутавровые стойки в два обхвата держались на косынках, сквозь которые вместо стальных заклёпок торчали расплющенные до костяной шляпки человеческие фаланги. Но чуть выше уровня груди, там, где диагональный раскос крепился к лопнувшему чугунному кнехту, сварной шов треснул от древнего удара. Трёхгранная стальная полоса длиной под метр и толщиной в палец держалась всего на одной нижней перемычке.

Длинная. Узкая на конце, со скошенным под сорок пять градусов острым изломом. Четыре килограмма калёного проката.

— Какой к чёрту мост, мы где вообще?! — парень в худи схватился голыми, посиневшими от мороза пальцами за железный поручень и тут же с шипением одёрнул руку, оставив на инее полоску содранной кожи. — Я в общаге на Кораблях спать лёг! У меня завтра зачёт по сопромату в восемь утра! Почему тут минус сорок?!

— Рот закрой, студент, — глухо огрызнулся мужик в куртке портовой охраны, тяжело переводя дыхание. На его груди болтался пластиковый бейдж с фамилией: Быков И. В., начальник смены. — Не видишь, что в башке написали? Сдохнешь тут — дома из тебя такая же падаль вылезет, как у меня на проходной из сменщика вылезла.

Из тумана впереди донёсся звук.

Не рычание зверя — резкий, дребезжащий лязг, словно кто-то двумя руками ударил друг о друга зубьями медвежьих капканов.

Клац-клац.

Следом из серой взвеси выплыл низкий, прижатый к решётке настила силуэт.

Тварь походила на помесь гигантской борзой и ободранного до костей волка, но весила не меньше центнера. Шкуры на ней не было вовсе — вдоль выгнутого дугой позвоночника и на плоском черепе наросли широкие, заходящие друг на друга щитки грязно-белой кости, в которые прямо по живому мясу вросли обломки ржавых мостовых цепей и стальных пластин. Глазницы были затянуты сплошным костяным наплывом, зато длинная узкая пасть состояла из четырёх челюстей: две внешние расходились вбок, как клещи кузнечного захвата, открывая внутренние ряды трёхгранных, загнутых внутрь металлических зубьев.

С каждого когтя её передних лап на решётку моста капала густая чёрная сукровица, прожигавшая иней до шипящего пара.

— Стоять! Назад! — лейтенант ДПС в лимонном жилете попятился, зацепился каблуком сапога за торчащую из настила костяную заклёпку и тяжело рухнул на задницу. — Полиция! Не подходить! Эй, мужики, дайте хоть палку какую-нибудь, у меня двое детей в Купчино!

Алекс уже висел обеими руками на полуоторванном стальном раскосе у боковой фермы.

Голыми руками пятимиллиметровый стальной перешеек было не взять — металл на таком морозе звенел, но не гнулся. Пальцы правой руки мгновенно обожгло ледяным железом, мозоли на ладони лопнули до крови.

— Охранник! — крикнул Алекс через плечо. — Цепь под ногами видишь? Конец с крюком сюда кинь! Быстро!

Быков среагировал без лишних вопросов — сказывалась старая выучка. Он в один прыжок подхватил с решётки двухметровый обрывок ржавой такелажной цепи, свисавший с разбитого кнехта, и швырнул тяжёлый концевой гак Алексу.

Алекс поймал цепь на лету, в два оборота захлестнул её вокруг верхнего конца стального раскоса, перекинул свободный хвост через чугунную тумбу кнехта как через блок и упёрся правым ботинком со стальным носком в ферму.

— Студент! В цепь вцепись! — скомандовал Алекс. — На счёт три — всем весом назад, вразнос! Раз, два… три!

Тимур и Быков навалились на цепь сзади. Алекс рванул на себя и вниз, одновременно нанося каблуком второго ботинка короткий, жёсткий удар точно по точке усталости металла у нижней перемычки.

В замёрзшей тишине моста сухо, как винтовочный выстрел, лопнула кристаллическая решётка перемерзшей стали.

Дзинь!

Девяностосантиметровый трёхгранный раскос со скошенным, острым как долото концом остался в руках Алекса. Четыре килограмма живого, угловатого веса легли в ладонь не как сбалансированный меч — центр тяжести был сдвинут вперёд к широкой косынке, грани резали пальцы сквозь кожаную митенку, — но это была настоящая сталь.

А позади них, посреди моста, лейтенант в лимонном жилете вдруг вскочил на ноги и бросился бежать.

Не вперёд, к ним, а назад и наискось — к левому краю переправы, где в пепельном тумане виднелась полуразрушенная будка мостового смотрителя.

— Куда, дурак?! — заорал Быков. — Там же пролёт битый!

— Идите вы все к чёрту! — задыхаясь, выкрикнул лейтенант на бегу. — Сами с ней деритесь, я в будке пересижу, пока не проснусь!

Он не добежал до будки пяти шагов.

Тварь посреди моста — та, что медленно шла по центру настила, — даже не ускорилась. Она просто коротко, дважды щёлкнула внешними челюстями.

Клац. Клац.

И в ответ на этот сигнал прямо из-под ног бегущего лейтенанта, сквозь выломанную секцию решётчатого настила снизу, со стороны подмостовых балок, вертикально вверх вылетела вторая такая же гончая.

Она шла снизу без единого звука, перебирая когтями по изнанке ферм, как гигантский паук.

Челюсти-клещи сомкнулись на груди лейтенанта поверх лимонного жилета со звуком захлопнувшейся сейфовой двери. Хрустнули рёбра. Рывок вниз был такой силы, что ноги человека на мгновение взлетели вертикально в воздух, мелькнули подбитые снегом каблуки форменных сапог — и в следующую долю секунды и тварь, и гаишник исчезли в чёрной дыре пролома под мостом.

Снизу, из двухсотметровой пропасти, донёсся только один короткий, быстро угасший в вое ветра крик, а потом глухой всплеск густой мазутной воды.

Тимур у кнехта согнулся пополам и сухо, одними спазмами пустого желудка, закашлялся на ржавую решётку.

— Его же… его сейчас там, в Питере, в машине вывернет, — прошептал студент, вытирая рукавом худи губы и глядя в чёрную дыру настила побелевшими глазами. — Если он там в патрульке спал рядом с напарником…

— Назад к обрыву отходите оба, — тихо сказал Алекс, перехватывая трёхгранный стальной раскос двумя руками, как двуручный лом при рубке мёрзлого бетона, а левой рукой наматывая на своё раненое предплечье свободный конец двухметровой цепи. — К самой балке встаньте, спиной в туман не лезьте. Под ноги смотрите — через решётку бьют.

— Ты чего удумал, парень? — Быков поднял с настила кусок отколотой чугунной плиты весом килограммов в пять, прижимая его к груди. — Она же железная вся, мы её этим хламом не возьмём! Надо по балке на ту сторону перебежать, слышишь — там колокол бьёт!

Впереди, за шестиметровым провалом, где вся средняя часть моста рухнула в бездну и через пропасть оставались перекинуты только две узкие, шириной в ступню взрослого мужика, двутавровые балки, действительно снова ударил колокол.

Бом-м-м.

Звук прошёл по металлу моста тяжёлой дрожью, стряхивая с ферм серый пепел.

— Побежишь сейчас по балке спиной к ней — она тебя на середине снимет, как куропатку с жёрдочки, — отрезал Алекс, не спуская глаз с первой гончей. — Стой за кнехтом и кидай свой чугун по моей команде, когда она в прыжке будет. Понял меня?

— Понял, — хрипло выдохнул Быков, переступая с ноги на ногу, чтобы не примёрзнуть подошвами к настилу. — Как звать-то тебя, слесарь?

— Саня.

— А я Игорь. Держись, Саня. Если мы тут сдохнем, мне жена и на том свете плешь проест, я ей обещал к субботе балкон застеклить. У меня там две рамы лиственницы на лоджии некрашеные стоят, поведёт ведь от сырости…

Он запнулся, глядя, как ветер треплет синюю капроновую нитку на месте оторванного шеврона его куртки. Шутка вышла кривой, задушенной морозом, но у стоявшего рядом Тимура перестали стучать зубы — парень торопливо сгрёб с решётки два увесистых обломка ржавых болтов с костяными шляпками, зажимая их в окровавленных кулаках.

Лязгающая Гончая в пятнадцати метрах впереди низко опустила слепую костяную башку.

Внешние челюсти-клещи разошлись в стороны до хруста сухожилий, обнажая багровое нутро глотки. Когти задних лап с визгом впились в стальные перемычки настила, взводя бугристые, перевитые ржавой проволокой мышцы крупа, как рессору тяжёлого грузовика.

Она пошла с места без разбега — тремя длинными, стелющимися над самым железом скачками.

Десять метров. Пять.

Алекс стоял на самом краю целого полотна, прямо перед шестиметровым провалом, широко расставив ноги и чуть согнув колени. Когда гончая оторвалась от настила в последнем четырёхметровом прыжке, целясь раскрытыми жвалами прямо ему в лицо, он не отпрыгнул вбок.

Он шагнул на полступни вперёд и со всего размаха плеч обрушил четырёхкилограммовый стальной раскос сверху вниз — точно по гребню её плоского черепа.

Удар вышел чистым, в полную силу судоремонтника.

Раздался оглушительный колокольный лязг. Из костяного налобного щитка твари брызнул сноп белых и рыжих искр, пахнуло жжёным рогом и окалиной, но стальной раскос не пробил череп — он лишь выщербил верхнюю пластину на полпальца и со скрежетом соскользнул вправо, выкручивая Алексу запястье.

А девяностокилограммовая туша по инерции продолжала лететь вперёд.

— Кидай! — рявкнул Алекс.

Быков из-за кнехта с кряхтением швырнул пятикилограммовый кусок чугунной плиты прямо в бок летящей твари, а Тимур следом запустил оба костяных болта.

Чугунный обломок врезался гончей в правую лопатку в высшей точке прыжка. Это не ранило чудовище, но сбило вектор его полёта ровно на двадцать сантиметров в сторону — вместо того чтобы сбить Алекса грудью в пропасть, тварь чиркнула костяным плечом по его правому бедру, пропахала когтями край настила и сорвалась вниз, в шестиметровый провал между балками.

— Есть! — вскрикнул Тимур, подаваясь вперёд. — Ушла вниз!

— Назад! — Алекс схватил студента за воротник худи и одним рывком отшвырнул от края провала.

Потому что звука падения в воду снизу не последовало.

Вместо него из-под края обломанного настила, прямо под их ногами, раздался бешеный скрежет когтей о вертикальную полку двутавра. Гончая не упала в бездну — в падении она зацепилась передними серповидными когтями за нижнюю связку мостовой фермы, качнулась над пропастью и теперь по изнанке тридцатисантиметровой балки неслась обратно наверх.

Она поняла, что человек сверху вооружён длинным тяжёлым железом, и больше не собиралась прыгать в лоб под замах.

Секунду спустя когтистая лапа выметнулась снизу сквозь квадратную ячейку решётки прямо у носка правого ботинка Алекса, целясь перерезать ахиллово сухожилие.

Алекс успел одёрнуть ногу на долю секунды раньше — три кривых когтя со звоном срезали стальной прут настила, как кусачки медную проволоку, и тут же ушли обратно под мост. Следом тварь ударила снизу головой в соседнюю секцию решётки, вышибая проржавевший квадрат настила в воздух и отрезая Алекса от кнехта, где стояли Быков и Тимур.

Теперь Алекс стоял на узком, шириной меньше полуметра, обледенелом огрызке крайней двутавровой балки прямо над двухсотметровой пропастью.

Слева — пустота. Справа — выбитая дыра в настиле.

А снизу, из-под самой полки его двутавра, с двух сторон показались когти передних лап: гончая подтянулась на брюхе под балкой и сейчас собиралась одним рывком снизу вверх стащить его за ноги в бездну.

Бить сверху вниз длинным раскосом по балке под собственными ступнями было бесполезно — мешала широкая стальная полка двутавра, а стоит наклониться, и челюсти-клещи снимут голову с плеч.

На висках Алекса выступил пот и тут же замёрз ледяной коркой. Пальцы правой руки на трёхгранном железе уже почти не разгибались от мороза; перед глазами плыли серые круги.

Череп сверху крыт бронёй. Хребет крыт бронёй. Брюхо снизу под балкой не достать.

Но когда она раскрывает внешние клещи, чтобы вцепиться в мясо, — под нижней челюстью, между двумя костяными дугами, натягивается голая, пульсирующая багровым светом гортань.

Чтобы пробить эту точку коротким девяностосантиметровым раскосом снизу вверх, тварь должна сама высунуть башку над уровнем балки и замереть хотя бы на одну секунду. А замереть хищник может только в одном случае — если в его зубах уже зажата добыча.

Алекс посмотрел на свою левую руку, поверх распоротого рукава кожанки обмотанную в три витка ржавой такелажной цепью.

Под цепью на запястье глухо звякнул корпус остановившихся отцовских часов. Отец тридцать лет отходил вторым механиком на сухогрузах Балтийского пароходства и всегда говорил одну и ту же фразу, когда заклинивало лебёдку: железо дураков не любит, Саня, но если дал ему правильный упор — оно само всю работу сделает.

Алекс не стал отпрыгивать назад к кнехту.

Он опустился на правое колено прямо на тридцатисантиметровой обледенелой полке двутавра, перехватил стальной раскос в правой руке обратным хватом — острым трёхгранным сколом вверх, уперев тупой задник полосы прямо в сгиб своего колена и ребро балки, — а левую руку в цепи и толстой коже куртки свесил на десять сантиметров за край двутавра над пропастью.

Прямо перед слепой мордой затаившейся под балкой твари.

— Ну давай, шавка, — хрипло выдохнул он в пепельный туман. — Жри.

На запах свежей крови, сочившейся из разреза на предплечье, из-под балки с пушечной скоростью выметнулась плоская костяная башка. Внешние жвалы-клещи с лязгом захлопнулись на левой руке Алекса чуть выше запястья, а внутренние трёхгранные зубы со всей чудовищной силой сомкнулись на стальных звеньях цепи.

Рывок вниз был таким, что левое плечо Алекса едва не вышло из суставной сумки.

Звенья цепи с визгом вмялись в рукав куртки и живое мясо; два крайних зуба твари, соскользнув по металлу, пробили кожу и вошли в мышцу предплечья до самой лучевой кости. В глазах побелело — сука, до кости, прямо в кость! — колено на обледенелой полке двутавра поехало к краю, ещё пять сантиметров, и он улетит в двухсотметровую бездну вместе с повисшей на руке девяностокилограммовой тушей.

Но челюсти твари были намертво заклинены в цепи на его предплечье. Она висела на его левой руке, вытянув шею вверх над краем балки, и её разведённые в стороны внешние клещи открывали мягкое, горячее подбрюшье глотки прямо перед его грудью.

— Саня, держись! — сзади Быков и Тимур в четыре руки вцепились в ремень его брюк и подол кожаной куртки, упираясь каблуками в решётку настила и не давая гончей стащить его с балки.

Алекс всхлипнул сквозь стиснутые зубы, подался грудью вперёд прямо на вонючее, пахнущее горелой медью и тухлым жиром дыхание пасти и правой рукой, используя собственное колено на балке как жёсткий упор, снизу вверх по диагонали вогнал острый трёхгранный скол стального раскоса точно в мягкую впадину между её раздвоенными челюстями.

Острый излом старого проката вошёл в бугристую плоть гортани туго, с хрустом рвущихся хрящей — на десять сантиметров, на двадцать, на тридцать, — пока под самым основанием черепа не упёрся во что-то твёрдое, круглое и раскалённое, как кусок угля из кузнечного горна.

Гончая дико дёрнулась всем телом, бия задними лапами по воздуху над пропастью и раздирая когтями стальную обшивку балки. Её зубы на левой руке Алекса сжались ещё сильнее, ломая звенья цепи.

— Не слезешь, тварь… Хрен ты у меня слезешь! — сквозь кровавую пену на губах выплюнул Алекс и, навалившись правым плечом на рукоять раскоса, провернул трёхгранную сталь внутри её глотки на четверть оборота.

Внутри черепа гончей что-то звонко, как перекалённое стекло на морозе, треснуло.

Багровое свечение в глубине её пасти разом погасло. Челюсти-клещи мгновенно потеряли тонус и разжались; тяжёлая туша сползла со стального раскоса и, кувыркаясь в воздухе, беззвучно полетела вниз, в клубящуюся мазутную мглу под мостом.

Но прежде чем она исчезла в пропасти, из расколотого основания её черепа по жёлобу стального раскоса прямо к правой ладони Алекса скользнула яркая, величиной с крупную винтовочную пулю, гранёная искра цвета тёмного янтаря.

Она не упала на железо моста.

Коснувшись обожжённых и сбитых в кровь костяшек пальцев Алекса, искра без всякого сопротивления вошла прямо под кожу, пролетела по венам предплечья к плечу и с глухим, тяжёлым ударом вплавилась в центр его грудины.

Алекс задохнулся, выгибаясь на коленях посреди балки.

Ощущение было таким, будто в промёрзшую до ледяного звона топку плеснули кружку чистого авиационного керосина. Сухой, густой кузнечный жар толчком разошёлся от груди по сонным артериям, ударил в затылок, пробил онемевшие плечи и дошёл до самых кончиков обмороженных пальцев.

Кровь из прокушенного левого предплечья под цепью перестала хлестать — края глубоких рваных дыр от зубов твари прямо на глазах стянулись плотной, горячей тёмной коркой. Судорога в мышцах спины отступила, а четырёхкилограммовый стальной раскос в правой руке вдруг показался на полкилограмма легче — и вдоль его ржавого трёхгранного ребра, там, где в металл впиталась кровь из расколотого ядра, проступила тонкая матово-чёрная полоса закалки.

В голове снова — чётко, как клеймо по металлу, — выбило две строки:

[Вы рассекли Сонное Ядро: Лязгающая Гончая (Приграничье, I ранг).] [Поглощено: Зерно Сна (1/100). Статус: Дремлющий.]

— Живой… Твою мать, Саня, ты её проткнул! — Быков сзади с силой рванул Алекса за ремень и куртку назад, вытаскивая его с узкой балки обратно на целую секцию решётчатого настила у кнехта. — Рука цела?!

Алекс тяжело поднялся на ноги, опираясь на почерневший от инея и крови стальной раскос. Он сгрёб с настила возле пробоины обломившийся при ударе о цепь десятисантиметровый трёхгранный клык гончей — тяжёлый, холодный, похожий на резец токарного станка — и сунул его в глубокий карман куртки.

— Кость цела, — сказал Алекс, сгибая и разгибая пальцы левой руки. Под цепью и рваной кожей рукава всё ещё горело огнём, но хват держался. — А вот если бы ты чугуняку вовремя не кинул, я бы сейчас вместе с ней мазут внизу хлебал. И ты, Тимур, молодцом. Не побежал.

Студент сидел на корточках у чугунного кнехта, прижимая к груди ободранные о цепь ладони, и смотрел на Алекса снизу вверх так, будто видел его впервые.

— От неё искра в тебя ушла, — быстро, срывающимся шёпотом проговорил Тимур. — Я видел, дядь Сань! Прямо по железяке в кулак! И у тебя пар от куртки пошёл, как от печки! Значит, то, что в голове написано про сто зёрен, — это правда?! Если мы их убиваем, мы не замерзаем?!

— Значит, правда, — Алекс наклонился, поднял с решётки второй, более короткий обломок ржавого прута, который выбила гончая, и протянул его Быкову. — Держи, Игорь. Против панциря дрянь, но если снизу в глотку или в глазницу сунуть — лучше, чем голым кулаком.

Быков взвесил прут в ладони, коротко кивнул и посмотрел вперёд, через шестиметровый провал с двумя узкими двутавровыми балками.

Там, за провалом, пепельный туман над мостом начинал редеть, разрываемый порывами ледяного ветра со стороны невидимого моря.

В трёхстах метрах впереди мост упирался в циклопический, сложенный из почерневшего гранита и корабельной брони остров-бастион. Над бастионом на высоту двадцатиэтажного дома поднималась восьмигранная башня замёрзшего маяка.

На самом верху башни, под открытым железным куполом, медленно раскачивался огромный треснутый колокол.

Бом-м-м.

Четвёртый удар прокатился над чёрной пропастью.

И в ту же секунду наверху, за чугунной балюстрадой смотровой площадки маяка, в густой пепельной мгле отчётливо вспыхнул и описал полукруг живой жёлтый огонёк — кто-то наверху размахивал горящим факелом или сигнальным фонарём, подавая знак тем, кто шёл по мосту.

— Там люди! — Тимур вскочил на ноги, указывая окровавленным пальцем на вершину башни. — Смотрите, на маяке живые! Там, наверное, выход отсюда!

Алекс не ответил. Он смотрел не на вершину башни, где метался одинокий огонёк факела, а гораздо ниже — на массивные якорные цепи толщиной в бревно, которые поднимались из чёрной мазутной воды к подножию гранитного бастиона.

С каждым ударом колокола эти цепи мелко, натянуто вздрагивали. И снизу из тумана по ним, перебирая костяными лапами и клещами, к основанию маяка уже ползли десятки тёмных, угловатых теней.

— Переходим по балке по одному, — жёстко сказал Алекс, перехватывая потяжелевший стальной раскос наперевес. — Игорь, ты первый. Студент в середине, я замыкаю. И к нижней двери башни не подходить на пушечный выстрел — кто бы нам оттуда ни махал.

Глава 3. Палата четыре тысячи первого

Семьдесят два удара в минуту — норма для девятнадцатилетнего парня в покое. Восемьдесят четыре — когда он врёт старшей сестре, что спал перед экзаменом по строительной механике.

Сейчас под средним и указательным пальцами Тэй сонная артерия на шее Линь Хао билась с частотой сорок шесть ударов в минуту. С каждым третьим вдохом пауза между толчками крови удлинялась на две десятых секунды.

— Не закрывай глаза, Хао, — сказала Тэй, левой рукой удерживая руль служебного седана на скользком от инея асфальте переулка Дунсы, а правой отвинчивая крышку узкого стального термоса, зажатого между коленями. — Пей. Два глотка.

— Сестра, он же горький, как полынь… — пробормотал Хао, пытаясь сфокусировать взгляд на лобовом стекле. Его голова в серой вязаной шапке клонилась к боковому окну, оставляя на запотевшем стекле мутные пятна дыхания. — Что ты туда опять накрошила? Сушёную шкурку мандарина и старый имбирь? У нас на факультете все нормальные люди пьют эспрессо из банок.

— В баночном кофе тридцать два грамма сахара и синтетический таурин, от которого через полчаса падает тонус капилляров и дрожат пальцы на рукояти, — ровно ответила Тэй, прижимая горячее горлышко термоса к его побелевшим губам. — Пей, я сказала. И назови мне три признака потери устойчивости сжатого стержня по Эйлеру.

— Ты криминалист в районном управлении или декан моего потока? — Хао криво усмехнулся, но сделал два глотка обжигающего пряного отвара и закашлялся от резкого запаха цедры и перца. — Первое… критическая сила обратно пропорциональна квадрату приведённой длины. Второе — зависит от закрепления концов… Слушай, Тэй, почему на улице так темно? Сейчас же почти пять утра.

Тэй посмотрела сквозь лобовое стекло вверх, поверх серых черепичных крыш старого пекинского хутуна.

На часах приборной панели горели цифры 04:39.

Обычно в середине ноября в этот час небо над восточным районом Дунчэн висело рыхло-жёлтым от угольной дымки и подсветки Второго транспортного кольца. Сегодня смога не было. На неестественно близкой высоте висел огромный, цвета окислившейся меди диск полной луны, и от его света тени столбов на асфальте раздваивались — одна серая, от натриевых фонарей, а вторая угольно-чёрная, будто вырезанная бритвой.

На частоте дежурной части Бюро общественной безопасности Дунчэна без пауз трещала цифровая рация:

— …всем экипажам третьего и четвёртого секторов! Директива Городского штаба по чрезвычайным ситуациям номер ноль-четыре: массовая потеря сознания водителей на эстакаде Дунчжимэнь и проспекте Пинъаньли! При остановке дыхания у пострадавших фиксируется необратимая деформация костной ткани в течение десяти секунд! Сотрудникам полиции категорически запрещается помещать потерявших сознание граждан в закрытые спецмашины и камеры! Всех спящих — на открытые продуваемые площадки под прицельный контроль!

Пальцы Тэй на руле сжались плотнее.

Сорок минут назад, когда ей позвонил сосед Хао по общежитию Политехнического университета и сказал, что половина этажа уснула прямо за чертёжными досками и не реагирует на пощёчины, Тэй только что вернулась со смены и ещё не переоделась после вечерней тренировки в зале ушу управления. Она бросила на заднее сиденье криминалистический кофр и длинный деревянный футляр с дедовским мечом цзянь — и за двенадцать минут по встречной полосе под маячком долетела до кампуса.

Она вытащила брата с третьего этажа за три минуты до того, как в соседнем крыле раздался первый нечеловеческий визг и треск ломаемых перегородок.

— Тэй, тормози! — Хао подался вперёд, упираясь ладонью в приборную панель.

Седан выскочил из узкого переулка на шестиполосный проспект Пинъаньли — в трёхстах метрах от главных ворот Государственного клинического госпиталя Дунчэна.

Тэй ударила по педали. Шины с сухим шелестом прочертили по замёрзшей крошке и встали в двух метрах от полосатого бетонного блока.

Проспект был перекрыт — но совсем не так, как при обычном карантине или аварии.

Поперёк всех шести полос уже стояли в шахматном порядке зелёные грузовики Народной вооружённой полиции и инженерные тягачи с опущенными бульдозерными отвалами, которые сдвигали заглохшие машины со спящими водителями к обочинам, расчищая коридор для санитарного транспорта. На разделительной полосе гудели четыре армейских дизель-генератора, питающих мачты белого галогенового света, а вдоль тротуаров солдаты в зимних бушлатах и стальных шлемах бегом раскатывали оранжевые палатки полевого триажа.

Над перекрёстком гремел усиленный мегафонами отчеканенный голос диктора Гражданской обороны:

— Граждане столицы! Сохраняйте порядок и дистанцию три метра! В связи с биологической аномалией одиночный сон в жилых помещениях временно запрещён! Семьям с пожилыми людьми и детьми немедленно выйти во дворы к расчётам квартальных комитетов! Лицам с падением температуры тела следовать в приёмный сектор по жёлтой разметке!

— Ничего себе… — выдохнул Хао, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Они за полчаса подняли весь гарнизон второго кольца? Смотри, у солдат у заграждений даже не автоматы в руках…

У крайнего пропускного коридора перед воротами госпиталя стояла шеренга бойцов специального штурмового батальона Уцзин. Автоматы Тип-95 висели у них за спинами, а в руках каждый второй держал двухметровую стальную рогатину с полукруглым электрошоковым захватом или тяжёлый двуручный тесак чжаньмадао в матово-чёрных ножнах.

Аналитический центр Министерства общественной безопасности уже получил первые сводки с камер и за двадцать минут сделал точный вывод: пули против того, что рождается из спящих, не работают.

В ту же секунду в тридцати метрах слева, у остановки, стоявший на аварийке двухсекционный автобус сто седьмого маршрута тяжело качнулся на рессорах.

Внутри освещённого салона сидели и лежали в проходе человек двадцать пассажиров, которых сон застал по дороге с ночной смены. Один из них — рослый мужчина в оранжевой куртке дорожного рабочего у средней двери — вдруг под прямым углом запрокинул голову назад.

Даже сквозь закрытое стекло машины донёсся сухой, пулемётный треск лопающихся позвонков.

Куртка на спине рабочего вздулась и лопнула по шву. Из-под окровавленных лопаток с влажным щелчком развернулись две полутораметровые хитиновые конечности, зазубренные по внутреннему краю, как серпы для резки тростника, а шея вытянулась вперёд на полметра, увенчанная плоской треугольной головой слепого богомола с челюстями из серой слоистой кости.

Тварь взмахнула правым серпом — и закалённое стекло автобуса вылетело наружу вместе с поручнем.

— Сектор четыре, контакт в автобусе сто семь! — рявкнул в рацию на плече командир штурмового расчёта Уцзин, старший лейтенант со шрамом на подбородке. — Первая двойка — выбить задние окна и вытащить спящих! Вторая и третья — рогатины в проём, на открытое место не выпускать!

Никто из солдат не попятился. Четверо бойцов со стальными рогатинами с двух сторон блокировали среднюю дверь автобуса, принимая первый удар костяных серпов на перекрещенные древки. От чудовищной инерции крайнего бойца протащило каблуками по льду и ударило спиной о капот фургона; его рогатина согнулась дугой, и хитиновый серп твари уже занёсся над его открытой шеей.

Тэй не стала ждать резервную группу.

— Сиди в машине, заблокируй двери и считай вдохи до ста! — бросила она брату, одним движением откидывая крышку футляра на заднем сиденье, перехватывая дедовский меч цзянь в ножнах из грушевого дерева и выскакивая на морозный воздух.

Тридцать два шага по диагонали через полосу встречного движения.

На бегу большой палец её правой руки сдвинул бронзовое устье ножен.

Старый цзянь её деда Линь Чжэнъюаня — семьдесят шесть сантиметров упругой кованой стали с продольным ребром жёсткости и узким, как игла, остриём — вышел из дерева с чистым гулом натянутой тетивы. На навершии рукояти позади её запястья метнулась багровая шёлковая кисть, затянутая на три тугих узла.

Тварь на подножке автобуса весила за центнер. Отразив удар второй рогатины левым серпом, костяной богомол перенёс всю массу на правую заднюю лапу, вывернутую суставом назад, и подал треугольную башку вниз, чтобы перекусить ключицу упавшего солдата.

Бить тонким прямым мечом по панцирю значило сломать клинок в первой же точке контакта.

Тэй не стала рубить.

На тридцать втором шаге она скользнула на низкой подсечке под занесённую конечность твари, держа ножны в левой руке параллельно предплечью, и снизу вверх — строго под углом сорок пять градусов к оси коленного шарнира — коротким импульсом бедра и распрямлённого локтя вогнала остриё цзяня на три цуня в сизую сумку сухожилия под чашечкой опорной лапы чудовища.

Сталь вошла как в плотный сырой каучук, перерезая главный тяговый жгут, и с поворотом кисти вышла обратно.

Чёрная жижа брызнула на рукав куртки Тэй. Опорная лапа богомола подломилась с сухим треском; тварь рухнула грудью на ступеньку автобуса, открывая затылочное сочленение между треугольным черепом и грудным щитком.

— В сочленение затылка! — крикнула Тэй подскочившему слева старшему лейтенанту. — Между первым и вторым щитком, вертикально!

Лейтенант в прыжке с капота обрушил двуручный армейский тесак обеими руками точно в указанную щель, вгоняя широкое лезвие по гарду в хрустнувшее под панцирем ядро.

Тварь судорожно вытянулась, проскребла серпами по асфальту и затихла.

— Чисто! — выдохнул лейтенант, выдёргивая почерневший клинок и поворачиваясь к Тэй. — Какого подразделения, товарищ?!

— Криминалистический отдел Дунчэн, младший инспектор Линь Тэй! — она коротко стряхнула капли сукровицы с лезвия и отступила к своей машине. — У меня на гражданской полосе младший брат с падением пульса до сорока четырёх, нужен коридор в приёмный покой!

— Пропустить серый седан в первый сектор триажа бегом, — скомандовал негромкий голос из-за спины лейтенанта.

От командного фургона с антеннами правительственной связи к ним шагал худощавый мужчина лет сорока восьми в застёгнутом на все пуговицы тёмно-сером френче без погон. На его переносице сидели очки в титановой оправе, а в левой руке он держал защищённый планшет с кабелем тепловизора.

Куратор Чэнь Вэй из Четвёртого управления Министерства государственной безопасности — три дня назад его прикомандировали к городскому штабу по расследованию сонных аномалий.

Взгляд Чэнь Вэя скользнул по узкому стальному полотну в руке Тэй, задержался на срезанном сухожилии твари и поднялся к её лицу, обрамлённому выбившимися из тугого узла пепельно-белыми прядями — следом той старой бангкокской ночи, после которой в семнадцать лет её волосы полностью выцвели до снежной белизны.

— Угол входа сорок пять градусов в подколенный меридиан без застревания в кости, — произнёс Чэнь Вэй, будто диктовал запись в протокол. — Школа Уданского прямого меча?

— Семейная ветвь Южного Хубэя, товарищ куратор, — быстро ответила Тэй, разворачиваясь к машине. — Разрешите доставить брата на каталку!

— Вы не успеете довезти его на машине, инспектор Линь. Посмотрите на приборы.

На экране планшета багровая кривая магнитного резонанса вертикально уходила за предел шкалы, а по всему проспекту Пинъаньли — в кабинах грузовиков, у палаток и на носилках — одновременно запищали сотни кардиомониторов.

Тэй обернулась к своему седану.

Пассажирская дверь была распахнута. Линь Хао выбрался наружу, держась обеими руками за крышу; его шапка упала в снег, губы посинели, колени подгибались.

— Тэй… — позвал он тихо, словно со дна глубокого колодца. — Тэй, там в луже… там лестница вниз…

— Хао!

Она преодолела разделявшие их двадцать метров в четыре прыжка.

В голове уже звенел высокий медный гул, от которого зубы сводило оскоминой, а поверх огней пекинского проспекта проступали контуры перевёрнутых каменных крыш. И почему-то прямо сквозь этот гул всплыла совсем детская, ненужная сейчас картинка: душный вечер в Бангкоке, ливень колотит по жестяному навесу ночного рынка, а двенадцатилетний Хао сидит на пластиковом табурете с высунутым от усердия языком и заматывает синей изолентой треснувший деревянный меч, чтобы старшую сестру не ругал тренер.

В семнадцать лет, когда ночной паводок сломал стену первого этажа, она послушалась диспетчера спасателей, осталась ждать на крыше и отпустила руку отца, спустившегося за соседями. Катер опоздал на десять минут.

Второй раз она руку не отпустит.

Падая на колени рядом с оседающим на асфальт братом, Тэй левой рукой рванула с навершия дедовского меча длинный, сплетённый из восьми нитей сырого шёлка багровый шнур-темляк, в два мёртвых оборота захлестнула его вокруг правого запястья Хао, а второй конец затянула узлом на своей левой кисти.

— Слушай мой счёт, Хао! — крикнула она ему в самое ухо, прижимая его лоб к своему плечу и намертво сжимая правой рукой рукоять цзяня. — Шестнадцать вдохов в минуту! Считай со мной и не разжимай пальцы: один, два, три…

Медная луна над Барабанной башней Пекина раскололась пополам.

Асфальт под коленями перестал быть твёрдым — и они оба провалились сквозь собственное отражение.

Пахло холодным речным илом, старой тушью для каллиграфии и сладковатым куреньем сандала, каким окуривают залы перед выносом покойника.

Тэй резко выдохнула и открыла глаза, не разжимая пальцев ни на рукояти меча, ни на шнуре.

Она стояла на одном колене на круглой террасе из отполированного до зеркального блеска чёрного нефрита. Но стоило ей поднять взгляд вверх, чтобы оценить расположение выходов, как к горлу подкатила дурнота.

Над головой не было неба.

Прямо над ними, свисая из свинцовой пустоты острым шпилем вниз, висела гигантская восьмигранная пагода в девять ярусов. Её изогнутые черепичные карнизы, балконы из красного лакового дерева и тысячи бронзовых колокольчиков на углах крыш смотрели вертикально в бездну — и ни один колокольчик не качался.

А внизу, вокруг нефритовой террасы, до самого горизонта расстилалось неподвижное озеро густой, тяжёлой, как расплавленное олово, серебряной ртути. По её поверхности против ветра плыли сотни белых бумажных фонарей без свечей, отбрасывая в глубину тусклые холодные пятна.

— Тэй… — Хао рядом с ней судорожно вздохнул, опёрся свободной ладонью о чёрный нефрит и тут же одёрнул руку. — Что это за место?! Почему пагода висит вверх ногами?! Мы умерли на проспекте?!

— Мы не умерли, — голос Тэй прозвучал сухо и почти официально, как на утреннем инструктаже в управлении; только пальцы левой руки сильнее сжали деревянные ножны. — Твой пульс сто двенадцать, дыхание поверхностное. У мёртвых не бывает тахикардии. Вставай, Хао. Вес держи на пятках, к краю плиты не подходи.

Она быстро проверила пояс.

Табельной кобуры с пистолетом Тип-92 на ремне не было. Запасной обоймы, криминалистического фонаря, наручников и удостоверения — тоже.

Зато в правой руке по-прежнему лежал дедовский меч Игла Осенней Воды. Более того — вековые царапины на его узком семидесятишестисантиметровом лезвии в полумраке слабо светились бледно-голубым матовым холодком, а багровый шёлковый шнур темляка всё так же намертво связывал её левое запястье с правой рукой брата.

Современное штампованное железо и порох не прошли через границу. Старая кованая сталь, которую три поколения мастеров семьи Линь точили вручную, прошла вместе с хозяйкой.

Перед внутренним взором с резкостью гравировки по стеклу выступили три строки:

[Вы вошли в Пространство Сна. Сектор Архетипа: Зеркальный Дворец / Тысяча Ступеней.][Ранг: Дремлющий (0/100 Зёрен Сна).][Условие возврата: пройти Мост Девяти Изгибов до девятого удара гонга. Помните: вода повторяет ваш шаг через три такта.]

И сразу за последней строкой высоко вверху, внутри перевёрнутого купола пагоды, глухо ударил гигантский бронзовый гонг.

Дон-н-н…

По ртутной глади озера побежали концентрические кольца.

От их террасы через ртутный канал уходил длинный зигзагообразный мост без единого поручня и перил — садовый Мост Девяти Изгибов, сложенный из плит полированного чёрного нефрита шириной ровно в метр двадцать. Каждые двенадцать шагов дорожка поворачивала под прямым углом, девять раз меняя направление над серебряной топью.

Там, где заканчивалось девятое колено моста, на каменном острове стояли двухстворчатые бронзовые врата с вправленным в них круглым зеркалом. Зеркало было расколото сверху донизу. В вертикальной трещине шириной в плечи клубился тёплый белый свет — и сквозь него доносился далёкий писк кардиомониторов на пекинском проспекте.

Но с первым ударом гонга бронзовые края расколотого зеркала со скрежетом сдвинулись навстречу друг другу ровно на одну девятую часть проёма.

Через двадцать секунд прозвучит второй удар. На девятом ударе щель сомкнётся насовсем.

— Семьдесят два метра по ломаной линии, девять отрезков по двенадцать шагов, — перевела пространство в цифры Тэй. — Хао, слушай меня. Не смотри в воду и не смотри на крышу наверху. Смотри только на середину моей спины. Шагаешь след в след за моей левой ногой.

— Понял, — Хао сглотнул, вцепившись пальцами в багровый шнур. — Пошли, Тэй! Пока створки не закрылись!

Они вышли на первое колено Моста Девяти Изгибов.

Один шаг. Два. Три. Четыре…

Чёрный нефрит под подошвами не скользил, но на шестом шаге вдоль позвоночника Тэй прошёл ледяной ток.

В густой серебряной ртути по обе стороны моста их отражения не шли рядом с ними. Отражения запаздывали ровно на три шага. Там, где Тэй уже повернула корпус под девяносто градусов на втором изгибе, её серебряный силуэт в воде внизу ещё только подходил к углу — и голова этого отражения была повёрнута вертикально вверх, глядя снизу прямо в её подошвы.

Дон-н-н!

Второй удар гонга качнулся над пагодой. Щель в бронзовом зеркале сузилась ещё на ладонь.

И на середине третьего колена моста ртуть в канале вздулась тяжёлым гладким пузырём. Из серебряной глади без единого всплеска на нефритовый настил поднялась фигура.

Ростом она была в точности с Тэй. Её гибкое, узкое в талии и плечах тело обтягивало подобие мокрого чёрного шёлка из темнеющей амальгамы, а вместо лица под капюшоном белела овальная бронзовая полумаска без глаз и рта — только две вертикальные прорези под скулами, из которых стекали капли ртути. Пальцы её правой руки вытянулись, сливаясь в восьмидесятисантиметровое плоское лезвие прямого меча.

Ртутная Плакальщица.

Она преградила узкую дорожку третьего изгиба. Ни обойти её, ни перепрыгнуть с привязанным к руке братом было нельзя.

— Стой за моим левым плечом, Хао, — тихо скомандовала Тэй, останавливаясь за два шага до поворота. — Не дёргай шнур, когда я пойду в выпад.

Сделав короткий скользящий шаг правой ногой, Тэй выбросила меч в классическом прямом уколе цзяньшу точно в центр грудины Плакальщицы, в меридианную точку таньчжун.

Кончик дедовской стали вошёл в чёрный шёлк груди на полную глубину — и не встретил сопротивления. Ни кости, ни хряща, ни мышцы. Лезвие прошло сквозь вязкую холодную пустоту, лишь выбив из спины твари россыпь серебряных капель.

В ушах Тэй отстучал её собственный пульс: раз, два, три.

Через три такта безликая маска Плакальщицы наклонилась вперёд под тем же углом, и тварь с удвоенной скоростью в точности повторила собственный выпад Тэй — в ту же точку по центральной линии груди!

Тэй спасло только то, что она никогда не оставляла корпус на линии укола. Она крутанула бёдра влево и подставила под встречное ртутное лезвие плоскость деревянных ножен в левой руке.

Хрясь!

Удар пришёлся с плотностью стального лома. Верхняя треть грушевых ножен раскололась вдоль волокон, острая капля сорвавшейся с клинка твари амальгамы полоснула Тэй по правой скуле, оставляя горящую алую черту, а левую пятку снесло на самый край плиты над ртутью.

— Тэй! — Хао сзади обеими руками схватил её за ремень куртки на пояснице, возвращая на мост. — Она повторяет твои удары! Смотри на её плечо — она делает ровно то, что ты сделала секунду назад!

Дон-н-н!

Третий удар гонга. Осталось шесть ударов.

Когда звуковая волна на мгновение сжала серебряную оболочку твари, под изгибом левой ключицы Плакальщицы — там, где в зеркальном преломлении отражалось вооружённое мечом правое плечо самой Тэй, — на долю секунды проступил восьмигранный кристалл тёмной ртути величиной с абрикосовую косточку.

Узел преломления. Сонное Ядро.

Оно смещено влево. Пока я бью правильными симметричными связками школы — тварь перекрывает левую ключицу моим же отражённым блоком через три такта.

А позади первой Плакальщицы, на пятом изгибе моста, из канала уже поднимались ещё две фигуры в бронзовых полумасках. И их прорези были повёрнуты мимо Тэй — прямо на стоящего за её спиной безоружного Хао.

Дон-н-н!

Четвёртый удар гонга.

— Хао, присядь на одно колено и закрой голову! — скомандовала Тэй. Её голос стал совсем тихим и звенящим, как хирургическая струна.

Она больше не вставала в уставную стойку. Вместо этого Тэй сделала широкий, намеренно неуклюжий замах мечом справа налево на уровне пояса — грубое движение новичка, открывающее всю левую сторону, — но в последний момент не довела клинок до тела твари на полвершка.

Ложный импульс ушёл в зеркальную память воды.

Раз. Два.

Плакальщица начала воспроизводить этот размашистый боковой удар в зеркальной проекции — отводя свою левую руку далеко в сторону и полностью раскрывая впадину под левой ключицей.

Тэй не стала ждать третьего такта.

На счёте два с половиной она сломала собственный ритм: правая ступня коротко притопнула по нефриту, сбрасывая инерцию, а кисть с дедовским цзянем без замаха плеча, одним взрывным разгибанием пальцев пустила узкое лезвие по восходящей дуге прямо в раскрытую левую ключицу твари!

Кончик старого клинка со звонким щелчком вошёл в твёрдый восьмигранный узел. Тэй провернула рукоять на тридцать градусов и дёрнула меч вниз.

Внутри бронзовой маски раздался сухой звон лопнувшего зеркала. Фигура рассыпалась дождём серой окалины в канал, а из расколотого узла по долу меча в правую ладонь Тэй скользнула холодная, острая, как серебряная игла, искра. Она вошла под кожу у основания большого пальца и прочертила ледяную, кристально ясную линию от запястья к затылку.

[Вы рассекли Сонное Ядро: Ртутная Плакальщица (Приграничье, I ранг).][Поглощено: Зерно Сна (1/100). Статус: Дремлющий.]

Мутная пелена сонного оглушения исчезла; угол наклона каждой плиты, частота колебаний ртути и упругость напитанного первой эссенцией клинка стали предельно отчётливыми.

— Вперёд, Хао! Бегом! Четвёртый поворот, пятый!

Они рванули по зигзагу моста.

Дон-н-н! — пятый удар гонга.

Дон-н-н! — шестой удар.

На седьмом колене обе оставшиеся Плакальщицы выметнулись по пояс с двух боковых граней нефритовой дорожки одновременно — целясь перерезать шёлковый шнур и сдёрнуть бегущего сзади Хао за ноги в серебряную топь!

— Сестра! — вскрикнул Хао, когда суставчатые пальцы левой твари впились в его джинсы у щиколотки, сдирая кожу и стаскивая ступню с края плиты.

Тэй развернулась на бегу, не гася скорости. Левой рукой она рванула багровый шнур на себя, выдёргивая ногу брата из захвата первой твари, обломком деревянных ножен ударила по её бронзовой полумаске, а правой рукой в прыжке через пригнувшегося Хао сверху вниз — вне всякого зеркального такта — прошила насквозь левую ключицу второй Плакальщицы!

Дзинь!

Второе Сонное Ядро лопнуло под остриём. Вторая серебряная искра влетела по клинку в предплечье Тэй, смывая усталость из мышц ног, а обезглавленная тень рухнула в канал.

[Поглощено: Зерно Сна (2/100).]

Дон-н-н!

Седьмой удар гонга.

До Врат Расколотого Зеркала оставалось двадцать четыре шага. Золотистая вертикальная щель Выхода впереди сжалась до сорока сантиметров — пройти в неё можно было только боком, по одному.

— Пятнадцать шагов, Хао! — Тэй бежала спиной вперёд, отбивая короткими восьмёрками клинка наседающую сзади подраненную тварь и втаскивая брата на предпоследний поворот. — Десять шагов! Прыгаешь в белую щель первым, не оглядывайся!

— Мы вместе прыгнем! — задыхаясь, выкрикнул Хао; по его подбородку текла кровь из прикушенной губы, но он бежал за ней, не отпуская шнура. — Давай, Тэй, четыре шага!

Они выскочили на последнее, девятое колено моста прямо перед каменным островом Врат.

Дон-н-н!

Восьмой удар гонга обрушился сверху с такой тяжестью, что с перевёрнутой крыши пагоды сорвалась и пролетела в бездну гроздь бронзовых колокольчиков.

И в ту же долю секунды, когда нога Линь Хао ступила на предпоследнюю плиту в трёх шагах от светящейся щели Выхода, серебряное дно канала под мостом провалилось вниз.

Прямо под девятым коленом разверзлась чёрная вертикальная шахта десятиметрового диаметра, уходящая сквозь толщу зеркал на второй, глубинный ярус дворца — туда, где в темноте белели бесконечные марши каменных лестниц.

Из этой шахты снизу, пробивая треснувшую нефритовую плиту, как бумагу, выметнулась рука.

Это была не тонкая конечность приграничной Плакальщицы — огромная, закованная в пластины чешуйчатого серебра и тёмно-зелёной парчи длань с пятью длинными когтями из воронёной бронзы. Когти сомкнулись вокруг правой лодыжки Линь Хао и одним чудовищным рывком сдёрнули парня с моста вниз — по грудь в открывшийся колодец нижнего яруса!

— Хао!

Тэй упала грудью на острый край разбитой плиты, упёрлась правым коленом в каменный порог Врат и всем весом повисла на натянувшемся багровом шнуре, удерживая брата над шахтой.

Восьмижильный сырой шёлк, пропитанный эссенцией двух поглощённых Зёрен Сна, не порвался — он со свистом впился в левую ладонь и запястье Тэй, прорезая кожу и фасции до самых сухожилий. Горячая кровь хлынула по её предплечью, капая на лицо висящего внизу брата.

— Держись за шнур обеими руками! — сорвавшимся голосом закричала Тэй, перегибаясь через край пролома и правой рукой во всю длину меча нанося яростный колющий удар вниз, по парчовому запястью исполинской руки.

Остриё дедовского цзяня высекло сноп зелёных искр из серебряной чешуи наруча, пробило две пластины и вошло в ледяную плоть глубинной твари — но та даже не разжала когтей. Из глубины шахты второго яруса снизу вверх на Тэй взглянули два огромных, разделённых вертикальными зрачками золотых глаза под высокой короной древнего мандарина.

От одного этого взгляда снизу у Тэй из носа брызнула кровь, а стальной клинок выгнулся дугой. Масса того, что держало брата снизу, была в десятки раз больше её собственной.

Тогда Тэй начала перекидывать правую ногу через край пролома, чтобы спрыгнуть в чёрную шахту второго яруса вместе с Хао.

— Не смей! — заорал снизу Линь Хао.

Он смотрел вверх, на залитую кровью левую ладонь сестры, в которой шёлковый шнур уже резал белые сухожилия, и на золотистую щель Выхода за её спиной, которой оставалось жить меньше трёх секунд.

— Тэй, не прыгай сюда! Если мы оба тут останемся — кто меня отсюда вытащит?!

— Замолчи и дай мне левую руку! Сто двадцать восемь, сто двадцать девять — нет, какой там был шаг, я сбилась, почему я сбилась со счёта, дай руку, я сейчас спущусь на карниз! — её выверенный голос впервые за шесть лет сломался, срываясь в захлёбывающийся крик девчонки на крыше бангкокского дома. — Я тебя не брошу внизу!

— А ты меня и не бросаешь! — Хао извернулся всем корпусом в когтях утягивающей его тени, свободной левой рукой сорвал с пояса Тэй ремешок её стального термоса с выгравированным домашним адресом и что было сил — снизу вверх — ударил кулаком в упор по её правому плечу, отталкивая сестру от края шахты прямо назад, в закрывающуюся световую щель Врат! — Найди меня потом, сестра! Я буду считать вдохи!

ДОН-Н-Н!

Девятый удар храмового гонга расколол пространство Зеркального Дворца.

Бронзовые створки сомкнулись, как лезвия гильотины. Край закрывающегося разлома подхватил отброшенную толчком брата Тэй за спину, втягивая в ослепительный белый свет пробуждения, а сомкнувшиеся грани зеркала с сухим звоном перерубили натянутый между её окровавленной левой рукой и запястьем Хао багровый шёлковый шнур ровно посередине.

— …пульс сто сорок! Сатурация девяносто шесть! На каталке четыре тысячи ноль-два возврат сознания без признаков костной мутации! Опустить шокеры!

Тэй с хриплым вдохом села на жёсткой каталке, едва не столкнувшись лбом с фельдшером в прозрачном защитном щитке, и тыльной стороной запястья отвела со лба прилипшие от холодного пота белые пряди.

Белый бестеневой свет светодиодных прожекторов ударил по глазам после полумрака опрокинутой пагоды.

Она находилась в огромном стеклянном атриуме приёмного корпуса Государственного госпиталя Дунчэна — но за те тридцать пять минут, что прошли на пекинских часах с момента их падения у ворот, атриум изменился до неузнаваемости.

Вся мебель зоны ожидания и стойки регистрации были вынесены наружу. Пол был расчерчен жёлтым и красным армированным скотчем на ровные квадраты по два с половиной метра. В каждом квадрате стояла армейская койка или каталка, на которой лежал неподвижный человек, пристёгнутый поперёк груди и бёдер брезентовыми ремнями. Над каждым изголовьем мигал портативный кардиомонитор, а вдоль проходов — ровно через четыре койки — стояли по двое бойцов Народной вооружённой полиции с обнажёнными тесаками и рогатинами.

В двадцати метрах от Тэй, в соседнем ряду, один из мониторов залился непрерывным красным писком остановки сердца. Лежавший под ним грузный мужчина в костюме банковского клерка выгнулся дугой, с треском рвя грудную клетку изнутри.

Никто в зале не закричал и не бросился к выходу.

— Ряд Б, ячейка тридцать восемь — инверсия! — скомандовал дежурный офицер сектора.

Четверо бойцов в стальных нагрудниках за две секунды сомкнули вокруг каталки переносные кевларовые щиты, изолируя соседних спящих от костяных шипов, две электрошоковые рогатины вдавили выворачивающуюся тварь обратно в раму койки, а старший мечник расчёта одним вертикальным ударом тяжёлого палаша пробил формирующийся под гортанью узел.

Пять секунд от сигнала монитора до полной ликвидации угрозы.

Тэй даже не повернула головы в ту сторону. Она рванула с груди датчик пульсоксиметра, сбросила ремень и скатилась с каталки на кафельный пол.

Рядом на инструментальном столике из нержавейки лежал её дедовский меч цзянь в треснувших грушевых ножнах. У самой бронзовой гарды в сталь клинка, словно две капли застывшей ртути, намертво вплавились два крошечных серебряных шестигранника. А её собственная левая ладонь была залита свежей горячей кровью: поперёк ладони шёл глубокий порез до сухожилий, в котором оставалась зажата половина оборванного багрового шёлкового шнура.

Тэй шагнула к соседней каталке — в квадрате с наклеенным на пол номером 4001.

На ней лежал Линь Хао.

Его грудная клетка под расстёгнутой курткой мерно поднималась и опускалась. На экране монитора над его головой ровно мигали зелёные цифры:

ЧСС: 52 уд/мин. Дыхание: 16/мин. Температура: 34.8 °C.

— Хао! — Тэй упала на колени у изголовья, здоровой правой рукой обхватывая его холодную щеку. — Хао, очнись! Я здесь, слышишь?! Считай со мной!

Брат не ответил. Его веки были приоткрыты на три миллиметра, но под ними не было видно тёмно-карих радужек — оба зрачка затянула гладкая, зеркально-серебряная плёнка, в которой отражались белые лампы больничного потолка.

— Не трясите его за плечи, инспектор Линь. Его сознание сейчас не в коре головного мозга.

К каталке подошёл куратор Чэнь Вэй. На левой манжете его серого френча темнело пятно чужой чёрной сукровицы, но лицо за титановыми очками оставалось собранным. За его спиной стоял военный врач с металлическим лотком, в котором лежали массивные пластиковые браслеты с электронными табло.

— Почему он не проснулся вместе со мной?! — Тэй резко поднялась с колен; её правая рука легла на рукоять меча на столике, а раненая левая сжалась в кулак так, что по пальцам на кафель закапала кровь. — Мы были в одном секторе! Я довела его до самого зеркала Выхода! Он жив, вы видите монитор — у него чистый синусовый ритм!

— Я вижу монитор, — спокойно сказал Чэнь Вэй, поднимая планшет. — Более того, вы первая в Дунчэне, кто вернулся из аномалии в полном сознании, с раной, полученной по ту сторону, и с изменённой структурой клинка. Но ваш брат не прошёл через точку возврата до закрытия цикла.

Куратор повернул экран планшета к Тэй. На электронной карте Пекина поверх двенадцати городских районов горели тысячи жёлтых точек, сгруппированных вокруг госпиталей, крытых стадионов и казарм.

— На пять часов двадцать минут утра по всему Пекину зафиксировано четыре тысячи сто двенадцать человек в таком же состоянии, как ваш брат, — негромко произнёс Чэнь Вэй. — Их физические тела живы. Они не погибли в том пространстве, куда вас утянуло, а значит — не обратились в монстров наяву. В сводках штаба для них введена категория невозвращенцев — Застрявшие.

— Если они живы там внутри… — медленно, выговаривая каждое слово ледяными губами, сказала Тэй, — значит, его можно вытащить во время следующего прилива. Его держат на втором ярусе, под Мостом Девяти Изгибов. Я видела шахту. Я знаю точные координаты!

— Именно поэтому через четыре часа при Городском комитете обороны создаётся закрытый Институт Картографии Кошмара и сеть городских Станций Бдения, — кивнул Чэнь Вэй. — Государство не бросит ни одного гражданина, пока есть шанс на возврат. И нам понадобятся такие мечники, как вы, инспектор Линь, чтобы составить карту лабиринта и защитить спящие кварталы.

Он сделал короткий знак военному врачу.

Врач шагнул к каталке Линь Хао, поднял его левое предплечье и с металлическим щелчком замкнул поверх рукава магнитный браслет с бронированным дисплеем.

На дисплее зажглись жёлтые цифры обратного отсчёта:

71:59:59… 71:59:58…

Взгляд Тэй переметнулся с тикающего таймера на запястье брата к глазам Чэнь Вэя.

— Что это за таймер, товарищ куратор? — предельно вежливо спросила она.

Чэнь Вэй поправил очки на переносице и ответил, не отводя взгляда:

— Директива Комитета обороны номер девять. Каждый Застрявший, чьё сознание продолжает сражаться или блуждать по ту сторону, может погибнуть там в любую секунду — и тогда его тело здесь, посреди госпиталя, за десять секунд превратится в хищника. Город с населением в двадцать два миллиона человек не может держать в открытых палатах тысячи часовых бомб бесконечно. Срок наблюдения в общем секторе — семьдесят два часа. Если за трое суток сновидец не находит выход самостоятельно, его переводят в подземный спецблок особого режима.

— А что происходит в спецблоке после истечения контрольного срока? — ещё тише спросила Тэй.

Чэнь Вэй промолчал две секунды.

— Запишитесь в мою оперативную группу в восемь утра, инспектор Линь, — сказал он вместо ответа. — Сначала наложите швы на ладонь и сдайте показания по геометрии вашего сектора. Чем быстрее мы построим карту Зеркального Дворца, тем больше у пациента четыре тысячи первого шансов остаться в списке живых.

Куратор развернулся и пошёл вдоль размеченных жёлтым скотчем рядов к следующему сектору, куда санитары вкатывали новые десятки каталок со спящими пекинцами.

Тэй осталась стоять у каталки № 4001.

За высокими окнами госпиталя медленно рассветало — серое ноябрьское небо Пекина опускалось на крыши, гася медно-красный диск полной луны.

Тэй опустила взгляд на правую руку брата, лежавшую поверх простыни.

Кулак Линь Хао был намертво сжат. Когда она осторожно коснулась его костяшек, то увидела, что вокруг его запястья — здесь, в реальном мире, куда не должно было перенестись ни одно волокно из чужого сна, — всё так же туго в два оборота затянута вторая половина оборванного багрового шёлкового шнура от её дедовского меча.

А на самом кончике ровного, будто срезанного гильотиной шёлкового обрыва дрожала и не испарялась под тёплым больничным воздухом одна-единственная тяжёлая капля живой серебряной ртути.

И раз в три секунды — ровно в такт его шестнадцати вдохам в минуту — эта капля едва заметно тянулась в сторону севера, указывая туда, где за гранью яви лежал колодец Тысячи Ступеней.

Глава 4. Семь ударов звонаря

Зачем мёртвому маяку посреди замёрзшего моря подавать сигнал тем, у кого нет кораблей?

Этот вопрос крутился в голове Алекса все четыре минуты, пока они втроём — шаг за шагом, боком по обледенелой тридцатисантиметровой полке двутавра — переходили шестиметровый провал в настиле моста.

Внизу, в двухстах метрах под подошвами ботинок, клубилась густая мазутная мгла. Каждый раз, когда ветер срывал с балки комья серого инея, из чёрной воды внизу поднимались тусклые, размером с суповую тарелку, бесцветные пятна — то ли пузыри болотного газа, то ли глаза чего-то, что плыло вдоль мостовых опор.

Первым на уцелевшую сторону пролёта перешагнул Игорь Быков, тут же развернувшись с коротким обломком стального прута наготове. Вторым, цепляясь замёрзшими пальцами за его куртку, соскочил студент Тимур.

Алекс шагнул на решётку последним.

Толчок первого поглощённого Зерна Сна всё ещё грел грудину изнутри, как зажатый под телогрейкой кусок горячего кирпича из печи. Пальцы правой руки больше не деревенели на морозе, а четырёхкилограммовый трёхгранный раскос с почерневшей от крови гончей кромкой сидел в кулаке плотно, будто его выточили специально под ладонь Алекса. Но стоило ему ступить с моста на массивную, сложенную из циклопических глыб базальта и старых корабельных бронеплит дамбу острова, как в нос ударил знакомый до тошноты запах.

Пахло прогорклым тавотом, ржавым тросом и почему-то дешёвым химическим мандариновым освежителем воздуха — точь-в-точь как в железной бытовке четвёртого сухого дока в Кронштадте за минуту до того, как четыре года назад там лопнул грузовой канат башенного крана.

Алекс моргнул, сбрасывая наваждение, и поднял голову.

Над гранитным бастионом на высоту двадцатиэтажного дома уходила в пепельное небо восьмигранная башня маяка.

Каменная кладка её нижних ярусов была стянута накладными листами клепаной судовой брони толщиной в два пальца. Из швов между листами вместо пакли торчали пучки мёрзлых водорослей и человеческих волос. Вдоль правого ребра башни, от третьего яруса и до самого верхнего купола, где на чугунных балках висел огромный треснутый колокол, лепились старые наружные ремонтные леса и ржавая стрела поворотной кран-балки с перекинутым через блок стальным тросом.

А прямо перед ними, в гранитном цоколе у самого подножия маяка, чернела массивная двухстворчатая железная дверь. Над её низкой притолокой покачивался на крюке закопчённый керосиновый фонарь с жёлтым пламенем, а снаружи поперёк створок лежал пудовый кованый засов.

— Эй! Сюда! Быстрее наверх, пока эти твари по цепям не вылезли!

Крик раздался с высоты третьего этажа башни.

Там, перегнувшись через чугунную балюстраду наружной переходной галереи, которой заканчивалась первая лестница с дамбы, махал горящим промасленным факелом парень лет двадцати двух в ярко-жёлтой болоньевой куртке курьера доставки еды. Рядом с ним стоял представительный грузный мужчина лет сорока пяти в расстёгнутом тёмно-синем кашемировом пальто поверх белой рубашки без галстука.

— Бегом по трапу! — крикнул Быков, подталкивая Тимура в спину к боковой чугунной лестнице, ведшей на галерею третьего яруса. — Снизу по якорным цепям уже скребутся!

Они взбежали по крутым, забитым прессованным снегом чугунным ступеням на площадку третьего яруса. Алекс на ходу захлопнул за собой узкую решётчатую калитку трапа и прижал её обрывком цепи.

На площадке было тесно. От факела в руке курьера валил густой чёрный чад, пахнущий жжёной резиной.

— Вы из Питера?! — курьер в жёлтой куртке судорожно переводил дыхание; его кроссовки на тонкой подошве насквозь промокли и обмерзли льдом. — Я Денис! Я на Петроградке заказ на пятый этаж нёс, прямо в лифте вырубило! А это Вадим Сергеевич…

— Костров Вадим Сергеевич, замглавы администрации района, — быстро и властно перебил мужчина в кашемировом пальто, окидывая взглядом драный рукав кожанки Алекса и окровавленную цепь на его левом предплечье. Его холёное лицо с аккуратно подстриженной седой бородкой осунулось, под глазами набухли серые мешки, но голос всё ещё по привычке брал начальственную ноту: — У вас оружие откуда? Вы с охраной моста шли? Почему здесь нет связи?

— Какая тебе тут связь, начальник, — хмыкнул Быков, приваливаясь спиной к бронеплите стены и переводя дух. — Ты вверх посмотри, где мы висим. Давно вы тут кукуете?

— Минут сорок уже! — выпалил курьер Денис, прежде чем Костров успел открыть рот. — Нас сначала пятеро было, когда мы у подножия очнулись. Двое мужиков сразу побежали по мосту в туман, откуда вы пришли, — там только похрустело что-то, и всё. А мы с Вадимом Сергеевичем и ещё одной женщиной кинулись сюда, наверх, потому что в голове написали: ищите разлом в башне маяка!

— И где женщина? — тихо спросил Алекс.

Он не смотрел на Кострова — он осматривал полукруглую арку входа, которая вела с наружной площадки третьего яруса внутрь самой башни. За аркой в полумраке виднелись широкие каменные ступени внутренней винтовой лестницы, уходящей вверх.

— Она… она сорвалась, когда мы во второй раз спускались, — Костров отвёл глаза и нервно дёрнул воротник кашемирового пальто. — Послушайте меня внимательно, товарищи. Нас трое здоровых мужчин, у вас в руках железо. Наверх по этой винтовой лестнице идти нельзя! Она проклятая!

— В каком смысле проклятая? — нахмурился Тимур, дуя на сбитые в кровь кулаки.

— В прямом! — заорал Денис, и пламя факела в его дрожащей руке метнулось от ветра. — Мы по ней три раза подряд наверх бежали! Считали этажи — пятый, восьмой, десятый! Думаешь, сейчас до колокола добежим, а потом бац — колокол над башкой как даст двенадцатый раз, уши закладывает, в глазах рябит на секунду, открываешь глаза — а ты опять стоишь вон в этой самой арке на третьем этаже! Лицом вверх! Мы три круга так намотали!

Алекс медленно повернул голову к внутренней лестнице.

Бом-м-м.

Сверху, из-под открытого купола маяка, как раз катился очередной тяжёлый удар треснутого колокола. По броневым листам обшивки прошла мелкая, противная дрожь.

— Это был десятый удар с тех пор, как мы к быку моста подошли, — вслух сосчитал Алекс. — По пятнадцать секунд между ударами.

Он поднял левую руку, сдвинул звено ржавой такелажной цепи и посмотрел на циферблат отцовских часов под треснутым стеклом.

Часовая и минутная стрелки по-прежнему стояли мёртво на двадцати трёх сорока четырёх — времени, когда в окне четвёртого этажа на Васильевском острове вспыхнула пепельная луна.

Но тонкая красная секундная стрелка не стояла.

Она мелко, с сухим металлическим тиканьем дёргалась на месте — и с каждым ударом колокола наверху отскакивала ровно на пять секундных делений назад, против часовой стрелки.

Алекс вынул из кармана куртки десятисантиметровый трёхгранный клык убитой на мосту Лязгающей Гончей. Подошёл к порогу арки, отделявшей наружный чугунный балкон от внутренней каменной лестницы башни, и с нажимом прочертил острым, как токарный резец, кончиком клыка две глубокие белые царапины: одну — на наружной чугунной плите балкона, вторую, встык к ней, — на внутреннем гранитном ступеньке винтовой лестницы.

— Ты чего рисуешь, слесарь?! — раздражённо повысил голос Костров. — Я тебе русским языком объясняю: наверху выхода нет! Зато внизу, когда мы мимо той железной двери в цоколе пробегали, мы слышали гул! Настоящий гул поезда и тёплый воздух из щели! Это технический выход в питерский метрополитен, на станцию Спортивная или Приморская! Просто там засов пудовый заржавел, мы его вдвоём с мальчишкой сдвинуть не смогли, а потом снизу по цепям твари полезли!

— Погоди ты со своим метро, — оборвал его Быков, присматриваясь к тому, что делает Алекс. — Саня, ты чего нашёл?

— Смотри на черту и слушай счёт, — коротко сказал Алекс.

Бом-м-м.

Одиннадцатый удар колокола. Секундная стрелка на отцовских часах прыгнула ещё на пять делений назад, почти дойдя до исходной отметки двенадцати.

Их разделяло пятнадцать секунд тишины, в которой было слышно только, как внизу, у самого подножия гранитного бастиона, по якорным цепям скрежещут десятки костяных когтей.

Бом-м-м!

Двенадцатый удар.

Воздух внутри полукруглой арки маяка не вспыхнул и не загудел — он просто на десятую долю секунды пошёл мутной маслянистой рябью, как нагретый воздух над раскалённым дизельным коллектором.

Алекс опустил палец на порог арки.

На наружной чугунной плите балкона белая царапина от клыка гончей осталась на месте. А на внутренней каменной ступени в двух сантиметрах от неё — исчезла без следа. Камень снова был девственно-серым, покрытым вековой угольной пылью.

— Внутренний стакан башни на двенадцатом ударе сбрасывает время на три минуты назад, — произнёс Алекс, поднимаясь с корточек и убирая клык в карман. — Всех, кто в этот момент находится внутри каменной шахты лестницы, возвращает в начало цикла. Поэтому вы три раза на этот балкон и выходили.

— Ну! И я о чём говорю! — торжествующе воскликнул Костров, поворачиваясь к Быкову и Тимуру. — Наверх хода нет! Единственная дверь — внизу, в цоколе! Спускаемся все пятеро, выбиваем вашим железным ломом этот засов и выходим в тёплый вестибюль метро, пока твари с воды не залезли на дамбу!

— Ни в какое метро эта дверь не ведёт, — спокойно сказал Алекс.

Он подошёл к краю балюстрады третьего яруса и посмотрел вертикально вниз, на освещённую жёлтым фонарём двухстворчатую железную дверь в цоколе башни.

— Ты на косяк этой двери смотрел, начальник? — спросил Алекс, не оборачиваясь. — На направление вмятин на железе?

— Какая разница, какие там вмятины?! — сорвался на визгливый фальцет Костров. — Оттуда теплом тянет! Там поезд гудит!

— Там не поезд гудит. Там в закрытой топке тяга ревёт, — отрезал Алекс. — И пахнет оттуда не креозотом со шпал, а горелой медью и тухлым нутряным салом — точно так же, как из пасти той твари, которой я пять минут назад на мосту глотку вскрыл. А главное — пятисантиметровые стальные листы на этой двери выгнуты горбом изнутри наружу. И засов на неё повесили снаружи не для того, чтобы мы туда не вошли. А чтобы то, что сидит там внутри, раньше времени на мост не вышло.

Тимур отшатнулся от перил, прижимая ладонь ко рту. Быков мрачно сплюнул через балюстраду вниз и крепче перехватил свой обломок прута.

— А где же тогда выход, дядь Сань? — быстро спросил Тимур. — Если внутри лестница крутится по кругу, а внизу в будке босс сидит?

Алекс перевёл взгляд наверх — на наружные клёпаные строительные леса и балки грузовой лебёдки, которые шли по внешней броневой обшивке маяка снаружи каменного стакана.

Бом-м-м. — первый удар нового цикла.

Бом-м-м. — второй удар.

Алекс не отрывал глаз от треснутого стекла отцовских часов на левом запястье и одновременно смотрел сквозь них вверх, на каменную кладку восемнадцатого яруса прямо под раскачивающимся колоколом.

Третий удар. Четвёртый. Пятый. Шестой.

На каждом из этих шести ударов секундная стрелка «Командирских» отскакивала назад.

И вдруг на седьмом ударе колокола тонкая красная стрелка под треснутым стеклом не пошла назад.

Она с отчётливым звонким щелчком анкерного механизма рванулась вперёд — на одну секунду, на две, на три, четыре, пять…

И ровно в эти пятнадцать секунд между седьмым и восьмым ударом наверху, на высоте восемнадцатого яруса, прямо позади раскачивающейся чугунной балки треснутого колокола, глухая броневая стена башни разошлась вертикальной золотисто-белой трещиной высотой в два человеческих роста!

Даже с высоты третьего этажа было видно, как в этой трещине клубится живой сизый пар ноябрьского питерского воздуха — и как с восьмым ударом колокола тяжёлая ржавая цепь звонаря дёрнулась вниз, захлопывая световую щель обратно в глухую броню.

— Между седьмым и восьмым ударом, — тихо сказал Алекс. — Разлом открывается наверху под самым колоколом ровно на пятнадцать секунд в середине цикла. А когда бьёт восьмой раз — цепь курантов стягивает его обратно.

— Значит, надо залезть на колокольню снаружи по этим железным лесам, где петля времени не действует, и на седьмом ударе перерубить цепь колокола! — глаза Тимура загорелись. — Тогда окно Выхода не закроется!

— По наружным лесам?! На высоту двадцатого этажа по голому льду под таким ветром?! — Костров попятился от края галереи, его лицо пошло багровыми пятнами. — Вы спятили! Этот сварщик вам голову морочит, чтобы вы ему спину прикрывали, пока он по своим железякам ползать будет! Я замглавы района, я знаю технические нормативы подземных выходов! Внизу нормальная дверь и тёплый коллектор! Денис, дай сюда факел!

Прежде чем Быков успел перехватить его за руку, Костров одним рывком выдернул горящий факел из онемевших пальцев курьера и бросился обратно по наружному чугунному трапу вниз, на гранитную дамбу к Нижней двери маяка.

— Вадим Сергеевич, подождите меня! — курьер Денис секунду метался взглядом между уходящим вниз начальником и мрачным лицом Алекса, а потом махнул рукой и кинулся вниз по ступеням вслед за пальто Кострова. — Я тоже в высоту не полезу, у меня кроссовки скользкие!

— Стой, идиоты! — заорал сверху Быков, перегибаясь через балюстраду. — Не трогайте засов!

Было поздно.

Внизу, у подножия башни, Костров подбежал к двухстворчатым железным вратам, сунул факел в кольцо у стены, схватил обеими руками лежавший на каменной кладке кусок чугунной трубы и вместе с подскочившим Денисом со всего маху начал выбивать клин из пудового наружного засова.

Один удар. Второй.

Ржавый клин со звоном вылетел на гранит. Поперечная стальная балка засова с грохотом рухнула к их ногам.

— Открыл! — победно крикнул снизу Костров, хватаясь за массивную скобу левой створки. — Я же говорил — открывается! Сейчас мы…

Он не договорил.

Потому что ему не пришлось тянуть створку на себя.

Освобождённые от наружного засова стокилограммовые железные двери в цоколе маяка с оглушительным пушечным грохотом распахнулись наружу сами — от чудовищного пинка изнутри, — снося курьера Дениса вместе с каменным парапетом прямо в мазутную пропасть.

Из квадратного чёрного зева цоколя не пахнуло никаким метро.

Оттуда вырвалось облако раскалённого бурого пара, смешанного с угольной гарью и запахом палёного мяса, и на гранитный порог дамбы тяжёлым, сотрясающим камень шагом вышло то, что было заперто внутри башни.

Оно было ростом под три метра и шириной в плечах как шахтная вагонетка.

На раздутом, сшитом из дюжин сросшихся человеческих торсов туловище сидел проржавевший трёхболтовый водолазный скафандр из клёпаной корабельной стали и медных наплечников. Круглый медный шлем без единого смотрового стекла был намертво приварен к грудному щитку, а вместо живота и рёбер в броне зияла чугунная колосниковая решётка паровозной топки, за которой внутри живой плоти гудело багровое пламя и перекатывались раскалённые добела человеческие черепа.

Левая рука исполина заканчивалась трёхпалой клешнёй кузнечного манипулятора. А вместо правой руки прямо из плечевого шарнира росла десятиметровая якорная цепь, на конце которой волочился по граниту двухметровый зазубренный стальной тесак с крюком на обухе — помесь китобойного гарпуна и гильотинного ножа.

Часовой Переправы.

Костров на дамбе внизу даже не успел повернуться, чтобы побежать.

Он просто сел на обледенелый камень перед трёхметровой грудой ревущего железа, нелепо выставив вперёд пустые ладони в дорогих кожаных перчатках, и тонко, по-заячьи взвизгнул.

Часовой не сделал ни шага. Он коротко качнул правым плечом — и двухметровый зазубренный тесак на цепи со свистом ушёл вперёд, пробивая кашемировое пальто и грудную клетку Кострова насквозь, а обратным рывком цепи в секунду вдернул обмякшее тело внутрь раскрытой топки на своём животе.

Багровое пламя за чугунной решёткой взревело ярче, выбрасывая из медных клапанов на горбе скафандра две струи чёрного пара.

И следом глухой, безглазый медный шлем Часового медленно повернулся снизу вверх — точно на галерею третьего яруса, где стояли Алекс, Быков и Тимур.

— Мать честная… — прошептал побелевшими губами Быков.

— На леса! — скомандовал Алекс, ударом ботинка вышибая боковую секцию чугунной балюстрады, за которой прямо к броневой стене башни крепились вертикальные фермы наружных строительных лесов. — На внутреннюю лестницу нельзя — на двенадцатом ударе сбросит прямо к нему в лапы! Лезем снаружи до самой колокольни! Тимур первый, Игорь за ним, я замыкаю! Пошли!

Бом-м-м!

Сверху ударил колокол — первый удар нового цикла из двенадцати.

У них было ровно три минуты, чтобы подняться по отвесной обледенелой стене на пятнадцать этажей вверх.

Тимур не подвёл: девятнадцатилетний парень вцепился ободранными пальцами в замёрзшие стальные уголки вертикальной фермы и с отчаянной цепкостью полез вверх по узким деревянным щитам ремонтного настила. Быков, засунув свой стальной прут за ремень брюк, грузно, но споро пошёл следом, страхуя студента снизу плечом.

Алекс закинул свой четырёхкилограммовый стальной раскос в петлю такелажной цепи на спине и ухватился за первый кронштейн лесов ровно в ту секунду, когда снизу донёсся грохот.

Часовой Переправы не полез по узкому чугунному трапу.

Трёхметровый исполин подошёл вплотную к стене маяка, с размаху вогнал трёхпалую кузнечную клешню левой руки прямо в броневой лист обшивки первого яруса, сминая сталь как консервную жесть, и начал с пугающей скоростью подниматься вертикально вверх по накладным швам башни, вырывая заклёпки под собственным весом!

А на его трубный паровой выдох сверху — из-под карнизов десятого и двенадцатого ярусов маяка — по отвесной стене вниз, перебирая шестью костяными серповидными лапами, побежали три плоских, шириной в метр, паукообразных силуэта.

Костяные Клещи.

Их панцири состояли из сросшихся веером человеческих лопаток и ржавых кровельных листов, а из круглых ротовых воронок на брюхе капала шипящая смоляная кислота, прожигавшая деревянные доски лесов насквозь.

— Наверху на обшивке клещи! — крикнул Алекс сквозь вой ветра, поднимаясь на пятый ярус. — К самой броне башни не жмитесь — идите по внешнему краю фермы!

Бом-м-м! — третий удар колокола.

Седьмой этаж высоты. Под ногами — сто метров чёрной пустоты и ревущее внизу багровое жерло поднимающегося за ними Часового.

Первый Костяной Клещ скользнул по диагонали с броневого листа прямо на марш лесов перед Быковым, растопырив передние серповидные клешни и целясь перекусить охраннику горло.

Быков успел выставить вперёд правое плечо и ударить тварь обломком прута в лобный щиток, но один из боковых костяных крючьев Клеща с треском пропорол тёмно-синюю куртку и глубоко вошёл Быкову в дельтовидную мышцу правого плеча. Быков охнул, его правая рука разжалась, и он едва не полетел спиной назад через низкое ограждение лесов.

Алекс в один рывок подтянулся снизу на уровень Быкова, левым локтем прижал охранника за пояс к вертикальной стойке фермы, а правой рукой выхватил из-за плеча свой девяностосантиметровый стальной раскос и нанёс короткий рубящий удар сбоку по панцирю Клеща.

Дзинь!

Остриё высекло искру из костяного щитка, но на отвесной стене без твёрдой опоры под ногами сама отдача четырёхкилограммового раскоса качнула Алекса назад — подошва его правого ботинка соскользнула с обледенелого уголка, и он на секунду повис над стометровой пропастью на одной левой руке!

Клещ тут же подался вперёд, раскрывая круглую кислотную воронку под брюхом прямо перед лицом Алекса.

Широким замахом на весу не взять — оторвёт от стены вместе с железом. Нужен короткий расклинивающий удар в шов.

Алекс не стал замахиваться раскосом. Он пропустил рукоять раскоса в петлю цепи на запястье, левой рукой намертво захлестнул хвост своей такелажной цепи вокруг вертикального стального стояка лесов как монтажным поясом, выхватил из кармана десятисантиметровый трёхгранный клык Лязгающей Гончей и коротким тычком снизу вогнал этот костяной резец ровно в узкую щель между двумя спинными щитками Клеща!

Клык вошёл на треть длины, расклинивая панцирь. А в следующую долю секунды Алекс подтянул к груди правое колено и со всей силы каблуком рабочего ботинка со стальным стаканом ударил по торчащему основанию клыка, как кувалдой по зубилу!

Хрусть!

Трёхгранный клык гончей пробил внутреннюю костяную перегородку и расколол Сонное Ядро твари.

Клещ беззвучно обмяк и сорвался со стены вниз, а вторая горячая янтарная искра прямо через подошву и кожу пальцев влетела в грудину Алекса.

[Вы рассекли Сонное Ядро: Костяной Клещ (Приграничье, I ранг).] [Поглощено: Зерно Сна (2/100).]

Жар в груди стал вдвое плотнее; в мышцах плеч и спины прорезалась такая злая, литая тяга, что Алекс одной левой рукой вздёрнул восьмидесятикилограммового раненого Быкова на следующую площадку лесов, как мешок с цементом.

— Лезь вверх, Игорь! Здоровой левой рукой за скобы берись, не останавливайся!

Бом-м-м! — шестой удар колокола.

Они были уже на двенадцатом ярусе из восемнадцати.

Но снизу, сквозь свист ледяного ветра, раздался тяжёлый металлический лязг раскручиваемой якорной цепи.

Часовой Переправы на восьмом ярусе понял, что люди уходят от него по фермам быстрее, чем он успевает ломать броню скафандром. Исполин упёрся ногами в карниз башни, раскрутил над медным шлемом свой двухметровый зазубренный тесак на десятиметровой цепи — и метнул его снизу вверх!

Не в самих людей — а прямо в чугунный угловой кронштейн двенадцатого яруса лесов!

БАМ-М-М!

Крюк двухметрового тесака намертво зацепил несущую чугунную укосину прямо под ногами Тимура и Быкова. Часовой снизу всей своей трёхтонной массой рванул якорную цепь на себя.

Чугунный кронштейн лопнул с грохотом пушечного выстрела. Вся правая секция ремонтных лесов с двенадцатого по пятнадцатый ярус оторвалась от броневой стены маяка и начала заваливаться в пропасть вместе с висящими на ней Быковым и Тимуром, а сверху по оставшейся левой стойке прямо на них неслись ещё два Костяных Клеща!

— Саня-а-а! — крикнул Быков, когда деревянный настил под его ногами ушёл вертикально вниз.

Алекс стоял на полметра выше линии отрыва, у стального блока старой грузовой кран-балки, трос которой шёл с самого верха колокольни и держал чугунный противовес у стены.

На размышление не было даже полсекунды.

Алекс ударом трёхгранного раскоса выбил стопорный клин тормозного барабана лебёдки.

Двухсот килограммовый чугунный противовес кран-балки с визгом сорвался сверху вниз вдоль стены — и на полном ходу, как падающий копер, снёс обоих ползущих сверху Костяных Клещей, размазывая одного из них о броневой лист башни прямо перед лицом Алекса!

Алекс на лету коротким выпадом раскоса добил треснувшее Ядро придавленного противовесом Клеща, ловя третью искру в грудь (), а второй рукой схватил крюк взлетающего вверх грузового троса лебёдки и защелкнул его за верхнюю перекладину падающей секции лесов, на которой висели Быков и Тимур!

Трос натянулся со звоном гитарной струны.

Но вес двух взрослых мужиков и железной фермы оказался тяжелее противовеса на тридцать килограммов — стальной канат диаметром в палец со свистом пополз обратно через блок вниз, утягивая секцию в бездну.

И тогда Алекс бросил раскос в петлю на ремне, перехватил бегущий ледяной стальной трос обеими руками поверх ржавой цепи на предплечьях, упёрся обоими ботинками со стальными носками в чугунную станину блока и зажал трос собственным корпусом, как живой колодочный тормоз!

Волокна промёрзшего стального троса с визгом прорезали рукавицы, кожу ладоней и остатки рукавов куртки.

От чудовищного трения ледяного металла по живому мясу от рук Алекса повалил густой белый пар, смешанный с запахом палёной кожи. Поясницу и плечевые суставы свело такой судорогой, что перед глазами поплыли красные круги — держи, сука, три метра осталось, два с половиной, не пускай трос, на локоть намотай, хоть зубами грызи, только до карниза дотяни!

— Тимур, за решётку хватайся! — сквозь кровавую слюну на губах прохрипел Алекс, шаг за шагом, рывками всей спины и ног выбирая трос на себя и подтягивая покорёженную ферму вплотную к верхнему, восемнадцатому ярусу башни — прямо к широкой каменной нише под куполом колокольни.

Тимур первым перевалился с висящей фермы на каменный пол технической галереи восемнадцатого яруса, развернулся и обеими руками за воротник и здоровое плечо втащил туда окровавленного, хрипящего Быкова.

Алекс перемахнул через каменный парапет на широкую круглую площадку колокольни в ту секунду, когда перетёртый трос кран-балки с оглушительным щелчком лопнул и искореженные леса улетели вниз, в пепельную мглу.

Бом-м-м!

Десятый удар колокола.

Над их головами, под восьмигранным железным куполом башни, медленно качался четырехтонный бронзовый колокол с глубокой вертикальной трещиной в боку. От его языка вниз, сквозь отверстие в центре каменной площадки, уходила в шахту башни толстая ржавая цепь курантов, которая сама собой натягивалась каждые пятнадцать секунд от работы скрытого внизу механизма.

А в четырёх метрах позади колокола, в глубине узкой технической галереи, отгороженной от основной площадки массивной чугунной решёткой с калиткой, на глухой броневой стене башни уже начинал проступать бледный контур вертикального шва — того самого Якоря Возврата, который через полторы минуты, на седьмом ударе следующего цикла, откроется на пятнадцать секунд.

— Сюда, Саня! — крикнул из-за решётки галереи Тимур, поддерживая оседающего на пол Быкова, чья правая рука висела плетью в насквозь промокшей от крови куртке. — Иди сюда, в нишу! Сейчас двенадцатый пробьёт, потом отсчитаем семь ударов, перерубим цепь и прыгнем в щель все втроём!

Алекс посмотрел на свои ладони.

Кожа на обеих ладонях и внутренних сгибах запястий была содрана стальным тросом до багрового, дымящегося на морозе мяса, но три поглощённых Зерна Сна внутри груди уже гнали по венам густой сухой жар, не давая пальцам разжаться на рукояти трёхгранного стального раскоса.

Потом он посмотрел на цепь колокола — она висела в пяти метрах снаружи от чугунной решётки технической галереи, посреди открытой круглой площадки.

А сразу за этим снизу, за каменным парапетом колокольни, раздался оглушительный грохот ломаемой брони и рёв паровой топки.

Из метели над краем парапета показалась трёхпалая стальная клешня кузнечного манипулятора, следом на каменные плиты площадки со звоном лёг двухметровый зазубренный тесак на якорной цепи — и на площадку под колоколом поднялся трёхметровый Часовой Переправы.

Он встал ровно между чугунной решёткой технической галереи, где у будущего шва Выхода сидели раненый Быков и Тимур, и центральной цепью треснутого колокола.

Пока эта трёхтонная тварь стоит на площадке — никто не сможет ни подойти к цепи курантов на седьмом ударе, ни добежать от цепи обратно до щели Выхода за пятнадцать секунд.

А если пустить Часового в узкую галерею за решётку — он одним ударом тесака разрубит надвое и безоружного мальчишку, и истекающего кровью Быкова.

— Саня, назад за решётку! — заорал Быков, пытаясь подняться на ноги здоровым левым плечом. — Забегай к нам и закрывай калитку, мы её вдвоём с пацаном подопрём!

Алекс сделал шаг к чугунной решётке галереи.

Но не вошёл внутрь.

Вместо этого он снаружи с грохотом захлопнул массивную чугунную калитку решётки перед самым лицом Тимура, поднял с пола выбитый минуту назад из тормозного барабана лебёдки толстый кованый стальной палец и двумя ударами обуха своего раскоса намертво вогнал этот клин в проушину засова с внешней стороны!

Теперь чугунную решётку нельзя было открыть изнутри ни руками, ни плечом — но и двухметровый тесак Часового не мог достать людей в глубокой каменной нише у стены Выхода.

— Дядь Сань, ты чего делаешь?! — Тимур изнутри обеими руками вцепился в ледяные чугунные прутья решётки, тряся заклиненную калитку. — Открой! Ты же сам снаружи с ним остался! Как ты в разлом попадёшь, если калитку заклинило?!

— Никак не попадёшь, если эта падаль вам обоим спины разрубит, пока вы в щель лезть будете! — спокойно и жёстко сказал Алекс через решётку, даже не поворачивая к ним головы.

Его глаза смотрели только вперёд — на багровое пламя за колосниковой решёткой в животе трёхметрового исполина, который уже начинал раскручивать свой цепной тесак под куполом колокольни.

— Слушай мою команду, Быков! — отчеканил Алекс, перехватывая почерневший четырёхкилограммовый стальной раскос двумя обожжёнными ладонями и выставляя вперёд обмотанное цепью левое предплечье. — Сейчас пробьёт двенадцатый. После него считаешь ровно семь ударов колокола. На седьмом ударе, когда я перерублю цепь, а стена за вашей спиной разойдётся, — хватаешь студента за шкирку и выкидываешь в белый свет без разговоров! Кто останется ждать меня у решётки — тому сам ноги переломаю, когда в Питер вернусь!

Бом-м-м!

Двенадцатый удар колокола потряс башню маяка, срывая с купола тучи пепла и ржавой окалины.

Цикл обнулился.

Алекс широко расставил ноги на обледенелом камне и шагнул навстречу летящему в него двухметровому тесаку Часового.

Глава 5. Интервал в полвдоха

У плохо закалённой стали высокий, суетливый звон — так дребезжит дешёвая жестяная банка из-под холодного кофе, когда ветер с Токийского залива гонит её по пустому асфальту в пять утра.

Хороший клинок не звенит.

Если провести по его грани подушечкой большого пальца, смазанной гвоздичным маслом, внутри металла просыпается низкий, ровный гул — будто глубоко под деревянным полом мастерской на сорокаметровой глубине проходит первый утренний состав линии Яманотэ.

Но в пять часов двенадцать минут утра пятнадцатого ноября старый меч на дубовой подставке в мастерской Синдзи Такахаси гудел сам по себе. Никто к нему не прикасался.

Кай замер на пороге, придерживая плечом раздвижную решётчатую дверь сёдзи, чтобы с его мокрого чёрного дождевика не натекло на чистые циновки, и прислушался.

В узком ремесленном переулке старого токийского квартала Янака было тихо. Мелкий предрассветный дождь шуршал по почерневшей черепице низких деревянных домов и вековым кедрам у соседнего храма Тэннодзи. На улице за спиной Кая остывал двигатель его курьерского мотоцикла — тихо потрескивали раскалённые патрубки глушителя, да на руле монотонно мигал зелёный индикатор экстренного медицинского заказа, который нужно было доставить на перекрёсток Сибуя до шести ноль-ноль.

А внутри мастерской, в полумраке над квадратным деревянным корытом с водой и рядами разноцветных точильных камней, стоял тонкий, непрерывный металлический зуд. Частота была такой низкой, что её слышали не столько уши, сколько кости запястий и корни зубов.

— Ты опоздал на четыре минуты, Кай, — не оборачиваясь от верстака, произнёс отец.

Синдзи Такахаси сидел на пятках в выцветшем рабочем кимоно с подвязанными белым шнуром рукавами. Перед ним под низкой бестеневой лампой лежала обнажённая полоса старинной утикатаны шестнадцатого века, выкованной мастерами провинции Бидзэн, — длиной ровно в два сяку и три суна, с мягким, похожим на утренний туман над рекой узором закалки хамон.

Кай стянул с головы чёрный мотоциклетный шлем с тонированным визором и тряхнул головой.

На воротник прорезиненной курьерской куртки тут же рассыпались длинные, закрывающие шею и доходящие до плеч многослойные рваные пряди в духе современных аниме — уличный wolf-cut, который Кай год назад назло всем правилам старого додзё выкрасил в вызывающий двухцветный красновато-зелёный: густой багровый тон на макушке и висках резко переходил в ядовитые изумрудно-зелёные нижние пряди у скул и ключиц.

Отец скосил глаза на эту красно-зелёную гриву, но ничего не сказал. За три года после того, как Кай ушёл из школы Кагэ-рю, старик уже перестал спорить о его волосах. Он смотрел на правую руку сына — на то, как Кай, даже стоя у дверей с термосумкой на ремне, машинально гладит плоской, твердой как рог мозолью большого пальца маленький брусок серо-фиолетового камня утигумори в кармане куртки.

Привычка полировщика мечей въедается в кожу глубже любой краски.

— Полиция перекрыла проспект Мэйдзи у Синдзюку, — тихо ответил Кай, ставя шлем на деревянную ступеньку прихожей и делая короткий, учтивый поклон. — Водитель почтового фургона и двое регулировщиков потеряли сознание прямо на светофоре. Пришлось объезжать через переулки Сэндаги. Заказчик из Сибуи прислал курьера за клинком?

— Нет, — Синдзи Такахаси осторожно протёр лезвие сухой рисовой бумагой, вложил клинок в простые чёрные лакированные ножны из магнолии и повернулся к сыну. В свете низкой лампы морщины вокруг его глаз казались прорезанными резцом по сухому самшиту. — Никакого коллекционера сегодня не будет. Полчаса назад сюда заходил старший старейшина квартального совета вместе с человеком от учителя Кэндзи Мори.

Пальцы Кая в кармане куртки замерли на гладком боку точильного камня.

— Я больше не числюсь в списках Кагэ-рю, отец. Три года как вычеркнут. Если учителю Мори понадобился полировщик — в мастерской сидишь ты, а мне через двадцать минут нужно сдать контейнер с ампулами дежурному врачу у станции Хатико.

— Сегодня ночью старые списки и обиды никого не волнуют, — ровно сказал старик, поднимаясь с колен и протягивая сыну чёрные ножны, обмотанные у устья плетёным тёмно-синим шнуром сагэо. — С двух часов ночи по всему Токио — от Акихабары до портовых складов Синагавы — люди падают в глубокий сон прямо на ходу. Врачи скорой помощи не могут привести их в чувство ни нашатырём, ни адреналином. Совет нашего квартала уже поднял дежурную дружину, а учитель Мори распорядился вскрыть оружейную кладовую храма и раздать старшим ученикам все настоящие боевые клинки.

— Боевые клинки? — Кай чуть склонил голову набок; изумрудно-зелёная прядь скользнула по его щеке. — Против сонного обморока и лихорадки? Ты сам слышишь, как это звучит, отец? На дворе ноябрь двадцать шестого года, у полиции есть спецмашины и щиты, у врачей — реанимация…

— У врачей нет ответа, почему у половины уснувших температура тела падает до тридцати двух градусов, а сталь в радиусе ста шагов от них начинает петь, — перебил отец, не повышая голоса. — Подойди к верстаку и приложи большой палец к бронзовой муфте. Сам всё услышишь.

Кай шагнул к верстаку, опустился на одно колено и коснулся подушечкой большого пальца медного воротничка хабаки у самого входа клинка в ножны.

По коже мгновенно побежали мелкие ледяные мурашки.

Металл внутри деревянных ножен не был холодным — он вибрировал с сухим, хищным нетерпением, будто запертая в узком ящике змея, почуявшая приближение лесного пожара. За все двадцать четыре года жизни, проведённые среди сотен мечей в отцовской мастерской, Кай ни разу не слышал от мёртвой углеродистой стали такого звука.

— Все тринадцать клинков в моём шкафу запели одновременно в четыре сорок утра, когда полная луна пошла к западному краю неба, — негромко сказал Синдзи Такахаси. — Современные штампованные ножи на кухне молчат, как куски свинца. Гудят только старые кованые полосы, в которые кузнецы вкладывали живое дыхание горна. А этот клинок из Бидзэна звучит чище остальных. Я закончил его финальную доводку на камне утигумори десять минут назад. Возьми его с собой под дождевик, Кай. Отвези свои ампулы в клинику на Сибуе — и сразу возвращайся в Янаку, к воротам нашего квартала.

Кай смотрел на чёрные лакированные ножны в руках отца, и перед его глазами непрошено всплыл светлый сосновый пол тренировочного зала три года назад. Короткий сухой треск сломанной лучевой кости старшего ученика, крик упавшего на татами парня — и спокойный, лишённый всякого гнева голос одноглазого мастера Кэндзи Мори:

В твоём мече нет защиты людей, Кай. В нём живёт только голод по разрезу.

— Ты ведь помнишь, почему я ушёл из зала и выкрасил голову в эти цвета, отец, — тихо произнёс Кай, не поднимая взгляда от тусклой бронзы гарды. — Если я возьму настоящий боевой клинок за пояс, и там, в городе, мне придётся сдвинуть гарду с устья ножен… я не смогу ударить обухом, как на экзамене кэндо. Моя рука режет раньше, чем я успеваю подумать. Я боюсь не того, что промахнусь, — я боюсь того, как легко сталь идёт в живую кость.

Синдзи Такахаси секунду молча смотрел на двухцветную красно-зелёную макушку сына, а потом положил тяжёлую, пропахшую железной пудрой и маслом ладонь ему на плечо.

— Меч не виноват в том, что его выковали острым, мальчик мой, — сказал старый полировщик. — А человек, который знает свой голод и держит большой палец на гарде, куда надёжнее того, кто ни разу не заглядывал себе в темноту. Бери меч. Сегодня ночью Токио понадобятся те, кто не закрывает глаза перед ударом.

В пять часов тридцать восемь минут утра Кай вывел мотоцикл из южного туннеля проспекта Аояма прямо к диагональному перекрёстку Сибуя перед станцией Хатико.

И сразу сбросил газ, прижимая тормозной рычаг двумя пальцами.

Он вырос в этом городе и сотни раз проезжал Сибую на рассвете, когда из ночных клубов и караоке-баров высыпала шумная молодёжь, а тридцать шесть гигантских светодиодных экранов на фасадах торговых центров заливали мокрый асфальт ослепительным неоновым сиянием.

Сейчас все тридцать шесть гигантских экранов Сибуи были абсолютно черны.

По команде городского штаба гражданской обороны Токио энергетические компании за три минуты провели полное веерное отключение наружной рекламы во всех двадцати трёх специальных районах столицы, чтобы блики на мокром стекле не слепили расчёты полиции и наблюдателей Сил самообороны на крышах. Вместо хаотичной мишуры рекламы над перекрёстком горели только ровные белые конусы аварийных прожекторов на выдвижных мачтах пожарных машин да в такт отражались в лужах синие маячки патрульных автомобилей.

Но больше всего поражала тишина.

На перекрёстке находилось не меньше двух тысяч человек — однако здесь не было ни единого крика, ни гудков застрявших машин, ни звона разбитых витрин.

Когда на приборной панели мотоцикла Кая и одновременно в карманах тысяч людей коротко и тревожно пропел двухуровневый аккорд государственной системы экстренного оповещения J-Alert, никто на площади не побежал, расталкивая соседей.

Токио сработал так, как его учили десятилетиями подземных толчков и тайфунов, — как один безупречно отлаженный, спаянный многовековой дисциплиной механизм.

Вдоль всех пяти пешеходных переходов Сибуи плечом к плечу стояли квартальные дружинники тёнайкай — владельцы маленьких лапшичных, пожилые клерки, студенты спортивных секций и железнодорожные служащие в одинаковых прозрачных дождевиках с белыми светоотражающими повязками на левом рукаве. За четыре минуты они вынесли со складов подземного метрополитена сотни жёлтых прорезиненных эвакуационных матов и разложили их ровными квадратами прямо на тротуарах под навесами зданий, оставив посередине свободную четырёхметровую полосу для проезда санитарных машин.

Каждый раз, когда кто-нибудь из прохожих в толпе начинал покачиваться на ногах, роняя зонтик или портфель, к нему раньше, чем человек успевал упасть лицом на асфальт, с двух сторон подхватывали под локти ближайшие соседи. Спящего бережно укладывали на жёлтый мат строго в восстановительное положение на правый бок, подкладывали под щеку свёрнутую куртку, а девушки-волонтёры в белых касках Красного Креста тут же клеили на воротник водостойкий пластырь с маркером: точное время потери сознания и пульс.

Никто не трогал выпавшие из рук спящих бумажники, дорогие часы или телефоны — их аккуратно складывали в прозрачные пластиковые пакеты и привязывали к ремню владельца.

Кай закатил мотоцикл на боковую подножку у мобильного медицинского поста возле бронзовой статуи Хатико, отстегнул с багажника белый изотермический кофр с препаратами и бегом передал его в руки дежурного фельдшера.

Под расстёгнутым чёрным дождевиком, притянутая к левому боку плотным ремнём через плечо, лежала отцовская катана в чёрных лакированных ножнах.

— Спасибо, курьер-сан! — фельдшер коротко поклонился, принимая кофр, и тут же указал рукой на жёлтую разметку за полицейским кордоном. — Пожалуйста, немедленно пройдите в сектор отдыха у стены универмага и сядьте на мат! По радиосвязи передали: если волна сна застанет вас стоя, вы можете разбить голову при падении!

— Сколько уже лежат по району Сибуя? — спросил Кай, не двигаясь с места и вслушиваясь в неровное дыхание рядов на матах.

— Только на этом перекрёстке триста сорок человек за последние пятнадцать минут, — ответил стоявший рядом немолодой полицейский инспектор Хаяси, поправляя белую каску и переводя внимательный взгляд с красно-зелёных волос парня на чёрные лакированные ножны у его бедра. — А по сводке префектуры — уже больше двадцати тысяч. Вы из какой школы фехтования, молодой человек? Из Янаки?

— Мастерская полировки Такахаси, инспектор-сан, — коротко ответил Кай. — Отец велел не снимать клинок с пояса до рассвета. Послушайте мужчину в сером костюме вон на том крайнем мате у входа в метро.

— Что с ним? — молодой патрульный Сато, державший в руках длинную стальную рогатину для задержания буйных, шагнул ближе. — Мы уложили его двадцать минут назад, пульс был ровный…

— Уже не ровный, — тихо сказал Кай.

Потому что ветер над перекрёстком внезапно переменился.

Запах озона, мокрого асфальта и горячего кофе из уличных автоматов в одну секунду вытеснила сухая, удушливая горечь — будто где-то на верхушке башни Shibuya Scramble Square опрокинули жаровню с пережжёнными в прах костями и старым храмовым ладаном.

Плотная пелена предрассветных туч над высотками разошлась.

И в образовавшуюся прореху на перекрёсток Сибуя хлынул густой, вязкий, пепельно-багровый свет огромной заходящей Луны.

В ту же секунду Кай услышал звук, от которого волоски на его затылке под красно-зелёными прядями встали дыбом.

В двадцати метрах от него, в первом ряду жёлтых эвакуационных матов у самого входа на станцию метро, лежал на боку крупный мужчина лет сорока в сером деловом костюме. Судя по пластырю на его лацкане, он уснул ровно двадцать минут назад, ещё в первой волне у Синдзюку.

И вдруг пульс в его сонной артерии не просто оборвался — он взлетел в бешеный, нечеловеческий стук, который уши Кая отчётливо выделили сквозь шум дождя.

Тук-тук-тук-хрусть!

Мужчина в сером костюме не открыл глаз. Его тело на жёлтом мате резко выгнулось дугой назад, так что шёлковый галстук лопнул, а под белой сорочкой с сухим звуком ломаемых сучьев разошлись в стороны обе ключицы и грудина.

Волонтёр в каске Красного Креста, сидевший рядом на коленях, инстинктивно потянулся удержать пациента за плечи:

— Врача сюда! У тридцать четвёртого судороги!..

— Назад от мата! — не своим голосом крикнул Кай, срываясь с места и на бегу сбрасывая с плеч длинный курьерский дождевик.

Он не знал, что происходит с телом человека на мате, — но его уши полировщика мечей услышали за долю секунды до прорыва тот самый низкий, голодный железный гул, которым полчаса назад в мастерской отца звенели тринадцать старинных клинков.

Пиджак на спине бьющегося в конвульсиях клерка лопнул от воротника до пояса.

Из разорванной плоти вдоль позвоночника со свистом выщелкнулись наружу четыре длинных, мокрых от багровой слизи костяных лезвия, похожих на лапки гигантского богомола, человеческая челюсть разделилась надвое до самого кадыка, и вывернувшаяся тварь прямо с четверенек прыгнула на застывшую перед ней девушку-волонтёра!

Она не долетела до девушки полметра.

Стоявший в оцеплении немолодой полицейский инспектор Хаяси и двадцатидвухлетний патрульный Сато не побежали и не потянулись за бесполезными револьверами. С выкриком строевой команды оба офицера шагнули навстречу чудовищу и в два синхронных удара поймали его грудную клетку в стальное полукольцо длинной двурогой рогатины для задержания буйных — сасуматы, — всей массой своих тел вдавливая визжащую, брызжущую кислотной слюной тварь обратно в асфальт!

Справа и слева к ним тут же бросились четверо мужчин из квартальной дружины Янаки и Сибуи с тяжёлыми деревянными шестами и пожарными баграми, заклинивая суставчатые лапы монстра, пока остальные дружинники живой стеной закрывали лежащих на матах школьников.

— Держать шест! Не пускать к детям! — хрипел инспектор Хаяси; костяной серп твари уже пропорол рукав его форменного кителя, заливая стальное древко рогатины горячей кровью, а стальная дуга сасуматы гнулась под нечеловеческим напором чудовища. — Сато, упри торец в бордюр!

Кай в три широких прыжка оказался у края сцепившейся свалки.

Его левая рука уже сжимала чёрные лакированные ножны у пояса, а большой палец с каменной мозолью полировщика лёг на край бронзовой гарды.

Но ударить на перекрёстке Сибуя он не успел.

Потому что пепельно-багровый свет полной луны над небоскрёбами Токио ударил вертикально вниз, как колотушка храмового колокола.

Половина людей, державших оцепление вокруг матов — включая молодого патрульного Сато, диспетчера станции в жёлтом жилете и пожилого таксиста за спиной Кая, — без звука оседала на мокрый асфальт.

В ушах Кая оборвался шум дождя.

Асфальтовая разметка пешеходного перехода Сибуи под его ботинками треснула, осыпалась сухой серой золой, и Кай провалился сквозь неё в бездонную багровую тишину.

Первым вернулся звук.

Не гул автомобильных моторов и не стук дождевых капель по куртке — а высокий, чистый, бесконечный металлический шелест, словно ветер дул сквозь бамбуковую рощу, где каждый стебель был выкован из закалённой стали.

Кай стоял на ногах.

Его колени были чуть согнуты, центр тяжести опущен вниз к животу, а левая ладонь по-прежнему сжимала устье чёрных лакированных ножен отцовской катаны у пояса. Курьерский шлем остался там, на асфальте у статуи Хатико, и удлинённые красно-зелёные пряди волос свободно падали ему на скулы, шевелясь от сухого, горячего ветра.

Он медленно выдохнул через нос и посмотрел по сторонам.

Над его головой в неподвижном небе цвета запёкшейся киновари висела циклопическая, занимавшая треть небосвода Красная Луна, пересечённая по диагонали чёрной трещиной, из которой медленно осыпался серый пепел.

Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась холмистая равнина из чёрного вулканического шлака и серой золы.

И из этой золы, от самых подошв его мотоциклетных ботинок до теряющегося в багровом тумане горизонта, под разными углами торчали вбитые в землю клинки.

Десятки, сотни тысяч мечей.

Длинные всаднические тати с проржавевшими позолоченными оправами, обломанные посередине пехотные утикатаны, зазубренные лезвия древковых нагинат, трёхгранные наконечники копий яри с истлевшими древками и короткие клинки вакидзаси, чьи рукояти давно сгнили до голого стального хвостовика. Каждый порыв ветра пробегал по этому железному полю, заставляя тысячи старых полос вибрировать на разных частотах — от тонкого комариного писка до тяжёлого погребального гуда.

В тот же миг прямо перед зрачками Кая в багровом воздухе проступили три резкие, точно вырезанные резцом гравёра по тёмному дереву строки:

[Вы вошли в Пространство Сна. Домен Архетипа: Пепельное Святилище (Поле Сломанных Клинков — Приграничье).] [Ваш статус: Дремлющий (0/100 Зёрен Сна).] [Закон Возврата: Займите Плиту Последнего Часового перед расколотыми тории и рассеките стража дороги, не отступив за порог святилища ни на полшага. Погибшие здесь обратятся Кошмаром наяву.]

— Что… что это за место?! — раздался за спиной Кая прерывистый женский голос. — Где станция Сибуя?!

Кай вполоборота повернул голову, не убирая большого пальца с гарды меча.

Они находились на вершине пологого каменного кургана, к которому снизу, из густого багрового тумана Поля Сломанных Клинков, поднималась прямая лестница из двадцати четырёх широких базальтовых ступеней.

В трёх шагах позади Кая, на верхней площадке кургана, возвышались обугленные, почерневшие от древнего пожара деревянные ворота синтоистского святилища — тории, — чья верхняя перекладина была расколота пополам ударом какого-то исполинского оружия. Под перекладиной на витой бронзовой цепи покачивался круглый храмовый колокол-погремушка судзу и висел квадратный железный фонарь, внутри которого догорала последняя треть белого воскового фитиля.

А прямо между двумя толстыми кедровыми столбами ворот воздух был распорот сверху донизу ровной серебристо-белой трещиной. Сквозь эту трещину — тонкую, как разрез бритвы, — отчётливо доносился шум токийского дождя и вой сирен скорой помощи на перекрёстке Сибуя.

Внутри круга за воротами тории, прямо перед серебристой трещиной Выхода, стояли на коленях в пепле трое людей, которых лунный удар накрыл рядом с Каем: молодой патрульный полицейский Сато в тёмно-синей форме с пустой кобурой на ремне, девушка-диспетчер станции метро Маюми в жёлтом сигнальном жилете и сухонький седой водитель такси в белых нитяных перчатках.

Патрульный Сато уже вскочил на ноги и обеими руками пытался раздвинуть края серебристо-белой трещины между столбами ворот, но его ладони упирались в невидимую упругую преграду, расходившуюся под пальцами холодными кругами, как замёрзшая вода.

— Не пускает! — Сато обернулся к Каю; его круглое мальчишеское лицо под сбитой фуражкой побелело, но в голосе не было истерики — только жёсткая выучка курсанта полицейской академии. — Я вижу сквозь щель наш перекрёсток, слышу сирены и машину инспектора Хаяси, но пройти насквозь нельзя! Словно толстое стекло держит!

— У меня дома дочка шестилетняя одна осталась, муж в ночную смену на линии Токайдо ушёл! — диспетчер Маюми обеими ладонями вцепилась в жёлтый сигнальный жилет на груди, глядя на океан ржавых мечей внизу. — Почему мой свисток и фонарь исчезли, когда мы упали, а у этого парня за поясом настоящий меч?!

— Потому что казённая штамповка сюда не проходит, — тихо сказал Кай, подходя к каменному порогу ворот. — Только сталь, которую ковали и точили вручную. Посмотрите вниз под ноги, офицер Сато.

Прямо перед столбами тории, на самом верхнем уступе двадцатичетырёхступенчатой базальтовой лестницы, в камень была вделана квадратная плита из чёрного полированного базальта размером полтора на полтора метра.

По краям этой плиты шла глубокая канавка, заполненная запёкшейся бурой солью, а в центре были высечены два отпечатка человеческих стоп, обращённых лицом вниз, к лестнице и Полю Сломанных Клинков. От пят этих отпечатков назад, к серебристому шву Выхода между столбами ворот, тянулась тонкая борозда, заполненная расплавленной медью.

— Плита Последнего Часового, — прочитал старый таксист, прищурившись сквозь очки на выбитые вдоль порога древние иероглифы. — Тут старым храмовым письмом выбито: Ворота отступающего войска открываются для безоружных лишь тогда, когда арьергард принимает бой на пороге. Если стопа часового пересечёт черту ворот назад — проход обратится в камень до скончания ночи.

Сато шагнул было вперёд, занося ногу над чёрной плитой:

— Я офицер столичной полиции Токио! Гражданские остаются за воротами, на плиту перед лестницей встану я! Такахаси-сан, вы прикроете женщин сбоку!

Он похлопал ладонью по пустой кожаной кобуре на ремне и по креплению для дубинки — ни табельного револьвера New Nambu, ни телескопической дубинки с ним в Сон не перенеслось. В руках у парня не было ничего, кроме пустых кулаков и сломанного пластикового свистка на шнурке.

— С пустыми руками ты простоишь на этой плите ровно один вдох, Сато-сан, — спокойно произнёс Кай. — А когда упадёшь, твоё тело там, на перекрёстке Сибуя, превратится в такую же тварь, какую вы минуту назад держали рогатинами у входа в метро. Ты хочешь разорвать собственных товарищей?

— Нет! — Сато стиснул зубы так, что желваки на скулах побелели. — Но я не имею права прятаться за спиной гражданского курьера!

— Сейчас здесь нет курьеров и полицейских, — ответил Кай, делая шаг вперёд и мягко, но непреклонно отстраняя плечом молодого офицера назад за линию кедровых столбов тории. — Есть тот, у кого на поясе три сяку полированной стали из Бидзэна, и те, у кого их нет. Встаньте за мою спину и держите девушку со стариком у самого шва.

Кай ступил обеими подошвами в высеченные в чёрном базальте следы на Плите Последнего Часового.

Едва его стопы заняли позицию — левая на полшага позади, правая чуть развёрнута к лестнице, — как медная борозда в камне под его каблуками тускло засветилась тёплым красноватым светом.

Упругая стеклянная преграда в серебристой трещине между столбами ворот дрогнула и начала медленно истончаться, пропуская в лицо стоящим сзади людям свежий, пахнущий дождём воздух реального Токио.

Но пройти сквозь неё пока было нельзя: шов расширился всего на ширину ладони и замер, ожидая выполнения второй половины древнего контракта.

…и рассеките стража дороги.

Дзинь-нь.

Храмовый колокол судзу под расколотой балкой ворот сам собой качнулся без ветра, отбивая первый из девяти тактов, пока пламя в железном фонаре рядом просело на одно деление вниз.

А снизу, из густого багрового тумана у подножия двадцатичетырёхступенчатой базальтовой лестницы, донёсся звук шагов.

Кай чуть опустил подбородок, прикрывая глаза на треть, и полностью переключил восприятие на слух.

Шагали двое.

Первый шёл впереди — мелким, рваным, судорожным бегом низкорослого пехотинца, волоча по каменным ступеням обломанное древко копья яри и пощёлкивая по базальту раздвоенными костяными когтями вместо сандалий.

А второй шёл за ним на три ступени ниже.

Тяжёлый, размеренный шаг стальных подошв вараджи. Сухой деревянный стук пластинчатых набедренников кусадзури, сшитых выцветшим гнилым шёлком. И ни малейшего звука дыхания — ни вдоха, ни выдоха, ни стука сердца, — только глухой шорох пепла, осыпающегося из открытого разрубленного горла.

Из багровой мглы на восьмую ступень лестницы вышли двое стражей Пепельного Святилища.

Впереди, пригнувшись к самому камню, двигался Пепельный Асигару — высохший, обтянутый серой пергаментной кожей мертвец в ржавом железном нагруднике и плоском коническом шлеме дзингаса, закрывавшем верхнюю половину безглазого черепа. Оба его предплечья срослись с обломком длинного пехотного копья, увенчанного тридцатисантиметровым обоюдоострым пером в чёрной зазубренной окалине.

А за его спиной по ступеням поднимался Безголовый Ронин.

Он был выше двух метров ростом, в тяжёлом пластинчатом доспехе о-ёрой времён древних междоусобных войн, чьи чёрные лакированные пластины были сплошь усеяны обломками чужих стрел и следами сотен сабельных ударов. Выше стального горлового воротника нодова у него не было ничего — только ровный, гладкий срез обугленных шейных позвонков, над которым в воздухе висело маленькое облачко горячего серого пепла.

В обеих руках, закованных в латные рукавицы котэ, Безголовый Ронин держал на уровне пустого горла длинный, в три с половиной сяку, сильно изогнутый старинный меч тати с тусклым серо-свинцовым лезвием.

— Замрите за столбами и не подавайте голоса, — тихо, одними губами велел Кай стоящим позади него троим людям. — Если я сделаю хотя бы полшага назад за черту этой плиты — трещина Выхода закроется. Как только второй упадёт и шов разойдётся на ширину плеч — прыгайте в свет по очереди: сначала Маюми-сан, потом таксист, последним офицер Сато.

— А ты сам, парень?! — крикнул старый таксист, прижимая дрожащую девушку к кедровому столбу. — У этого чудовища меч длиннее тебя!

— У него мёртвые руки, а у меня живые, — тихо сказал Кай. — Я выйду сразу за вами.

Под его ботинками был квадрат чёрного базальта полтора на полтора метра. Справа и слева от плиты из шлака кургана густой щёткой торчали обломки чужих ржавых клинков, остриями вверх — ни уйти в широкий боковой перекат, ни разорвать дистанцию шагом назад.

Только полтора метра камня и линия жизни и смерти — маай.

Первым с шестнадцатой ступени сорвался Пепельный Асигару.

Тварь не закричала — она оттолкнулась задними когтистыми стопами от базальта, выстреливая своим телом снизу вверх по диагонали, и направила трёхгранное перо сросшегося с её руками копья точно в низ живота Кая!

Кай не стал обнажать клинок против пехотинца.

Вытащить меч сейчас — значило раскрыть угол и длину своей стали перед идущим следом Безголовым Ронином, который только этого и ждал на двадцатой ступени.

Поэтому Кай остался внутри классического канона школы Кагэ-рю: на последней трети подлёта копья он плавно, на два суна, повернул бедра вполоборота влево, пропуская ржавое остриё яри в миллиметре от пряжки своего ремня, а левой рукой — прямо тыльной стороной крепких магнолиевых ножен — нанёс короткий, жёсткий секущий удар сверху вниз по локтевому сгибу пролетающей мимо твари!

Хрясь!

Деревянные ножны со свинцовой оковкой на конце перебили сухую кость предплечья Асигару. Тварь потеряла линию укола, прочертила остриём копья борозду по базальту у правого края плиты и кувырком откатилась к основанию левого столба ворот, заскрежетав когтями по шлаку.

И в ту же десятую долю секунды, когда Кай ещё только возвращал ножны к поясу, двадцать четвёртую ступень перед Плитой Часового перешагнул Безголовый Ронин.

Дистанция между ними сократилась до двух метров — прямой зоны поражения длинного тати.

В голове Кая тут же, как удар бамбукового меча по темени, прозвучал голос учителя Кэндзи Мори:

Не смей бросаться в атаку на встречном голоде, Кай! Сначала прими чужую сталь в каноне Третьей воды, погаси ярость врага на обухе и только потом отвечай!

Кай подчинился старому рефлексу.

Вместо того чтобы рвануть клинок на опережение в слепую брешь под горловым щитком мертвеца, он зажал в себе вспыхнувший охотничий инстинкт и начал выводить катану из ножен по строгому, правильному, оборонительному полукругу третьей ката Кагэ-рю — Вода, отражающая утёс, — ориентируясь, как учили в додзё, на поворот плечевого пояса и смещение центра тяжести противника.

Это едва не стоило ему жизни.

Потому что Безголовый Ронин не был живым человеком.

Ему не нужно было делать вдох перед замахом. Ему не нужно было беречь связки плечевого сустава. Прямо посреди шага оба плеча мёртвого самурая под пластинами о-ёрой с сухим костяным вывихом провернулись в суставных сумках на сто восемьдесят градусов назад — и длинный свинцовый тати пошёл не сверху вниз, куда Кай уже выставил защитный скос своего обуха, а снизу по невозможной, вывернутой дуге из мёртвой зоны прямо под локоть Кая!

Причём лезвие Ронина рассекало пепельный воздух в абсолютной, противоестественной тишине — не издавая ни свиста, ни гула!

Кай понял обман за сотую долю секунды до удара — не глазами, а тем, как внезапно исчез акустический фон позади клинка врага.

Он не мог отпрыгнуть назад за черту Плиты Часового — там, в полутора метрах за его спиной, стоял безоружный Сато, а шаг за порог мгновенно превратил бы серебристую трещину Выхода в глухой камень.

Кай рванул корпус вправо на месте, подставляя под восходящее лезвие свинцового тати верхнюю треть своих деревянных ножен и левое плечо!

Кр-рах!

Тяжёлый клинок Безголового Ронина наискось рассёк чёрное лакированное дерево ножен в трёх пальцах ниже медного устья, пропорол прорезиненную ткань курьерской куртки и до самой кости полоснул Кая по левой дельтовидной мышце!

Горячая кровь брызнула на красно-зелёные пряди его волос и на чёрный базальт Плиты Часового. От чудовищного давления снизу вверх Кая приподняло на носках, подошва его левого ботинка со скрежетом проехала по каменному отпечатку стопы и остановилась за полсантиметра до медной черты порога ворот!

— Кай-сан! — отчаянно крикнул за спиной патрульный Сато, видя, как из рассечённого плеча парня хлещет алая струя.

А Безголовый Ронин даже не стал отводить клинок для нового замаха.

Почувствовав, что мечник на плите не может отступить назад, двухметровый мертвец навалился всей массой своего доспеха вперёд, перекладывая длинный тати в короткий продольный рез к шее Кая, — и одновременно слева, от столба ворот, оправившийся от удара Пепельный Асигару с шипением бросился в ноги Кая, целясь обломком копья ему под коленную чашечку!

Две атаки одновременно. С двух уровней. В квадрате полтора на полтора метра, с рассечённым левым плечом и треснувшими ножнами.

Ни одна из восемнадцати правильных, благородных защитных стоек школы Кагэ-рю не имела решения для этой позиции. По канону додзё мечник здесь был уже мёртв.

В твоём мече нет защиты людей, Кай. В нём живёт только голод по разрезу.

Кай почувствовал на губах солёный вкус собственной крови, смешанной с сухим вулканическим пеплом.

Значит, учитель Мори был прав, — с ледяным, звенящим спокойствием подумал он. — Чистый ритуальный меч здесь умрёт первым. А голодный — накормит их обоих.

Внутри его черепной коробки будто щёлкнул тумблер, отключающий все тридцать шесть гигантских экранов Сибуи разом.

Кай перестал сдерживать дыхание по счёту школы. Он сделал один короткий, глубокий вдох низом живота — и выпустил из клетки на волю тот самый хищный рефлекс, который три года держал под замком из страха перед самим собой.

Мир вокруг мгновенно выцвел.

Багровое небо, чёрный шлак, лица людей за воротами — всё потеряло цвет, превратившись в матовый свинцовый чертёж.

А поверх этого серого чертежа в абсолютной внутренней тишине с тонким, высоким пением натянутой тетивы вспыхнули две ослепительно яркие Багровые Нити.

Первая нить тянулась от свинцового острия тати Безголового Ронина к сонной артерии самого Кая — показывая траекторию, по которой клинок мертвеца пройдёт через три десятых доли секунды. Вторая нить шла снизу, от зазубренного пера копья Асигару к сухожилию его правого колена.

Но между ними — прямо от большого пальца Кая на гарде отцовской катаны сквозь крошечную трёхмиллиметровую щель под стальным горловым воротником Безголового Ронина, где глубоко в грудной клетке мертвеца за сгнившими рёбрами пульсировал багровый сгусток Сонного Ядра, и дальше по дуге к шее ползущего внизу Асигару — горела третья, самая яркая алая линия.

Линия единственного невозможного разреза.

Интервал в полвдоха.

Кай не стал убирать левую руку с треснувших деревянных ножен.

Наоборот — когда свинцовое лезвие тати Безголового Ронина пошло вперёд к его горлу, Кай коротким движением кровоточащего левого плеча сам подал расколотую верхнюю треть магнолиевых ножен навстречу вражескому клинку, ловя режущую кромку тати прямо в продольный деревянный расщеп и намертво сжимая треснувшие ножны пальцами левой руки поверх вошедшей в дерево чужой стали!

Острая кромка свинцового меча прорезала лакированную древесину насквозь и на полсантиметра впилась в мякоть левой ладони Кая.

Но тати Ронина на долю секунды завяз в зажатом кровью и деревом клине!

В это же мгновение Кай чуть сместил правое колено внутрь и сверху вниз, как кузнечным молотом, обрушил каблук своего мотоциклетного ботинка прямо на древко копья Пепельного Асигару в двух вершках позади стального наконечника, впечатывая копьё в чёрный базальт Плиты Часового!

Оба противника на полвдоха замерли в мёртвой точке, связанные собственным оружием.

И правая рука Кая сделала то, ради чего отец всю ночь доводил старую сталь из Бидзэна на камне утигумори.

Нукицукэ — выхватывание и разрез в одно движение.

Сталь вышла из нижней, уцелевшей половины ножен с коротким, ослепительным серебряным росчерком — прямо вдоль горящей в воздухе Багровой Нити.

Клинок шёл снизу вверх под углом в сорок пять градусов: мягкий туманный хамон отцовской катаны без малейшего сопротивления вошёл в трёхмиллиметровую щель под горловым воротником Безголового Ронина, рассёк насквозь скреплявшие панцирь медные заклёпки, ключичную кость и багровое Сонное Ядро внутри грудной клетки мертвеца — и вышел через правое плечо доспеха о-ёрой, поднимая в воздух фонтан раскалённой багровой искры!

И, не останавливая инерции кисти в верхней точке, Кай на том же самом полувдохе развернул запястье в обратный горизонтальный мах стряхивания крови — тибури — и опустил поющую полосу стали сверху вниз по второй Багровой Нити, чисто отделяя безглазую голову прижатого к плите Пепельного Асигару вместе с его шейным Ядром!

Тишина сомкнулась обратно.

Кай плавно, не глядя на устье, провёл обухом меча по сгибу своего окровавленного большого пальца и со звонким, сухим щелчком бронзовой муфты хабаки дослал катану обратно в треснувшие ножны.

Только после этого щелчка верхняя половина доспеха Безголового Ронина медленно сползла с нижней по идеально ровной диагонали и рассыпалась на базальтовых ступенях грудой ржавого железа и сухой золы, а рядом осел в пепел обезглавленный остов пехотинца.

Из обоих поверженных стражей вырвались два плотных, тёмно-багровых шестигранных кристалла величиной с фалангу пальца.

Рассекая воздух с тонким камертонным звоном, оба кристалла влетели в грудь Кая, проходя сквозь куртку и расходясь по венам обжигающей, чистой прохладой — точно глоток родниковой воды из горного ручья после многочасового бега, — а две тонкие алые прожилки спустились по его правой руке и намертво вплавились в бронзовую муфту хабаки отцовского меча.

[Вы рассекли Сонное Ядро: Безголовый Ронин (Страж тропы, I ранг).] [Вы рассекли Сонное Ядро: Пепельный Асигару (Приграничье, I ранг).] [Поглощено: Зерно Сна (2/100).] [Закон Пути Одного Вдоха признал ваш разрез: пробуждено восприятие «Зрение Багровой Нити» (чтение линии натяжения и смерти за полвдоха до удара).]

Разрез на левой ладони и глубокая рана на левом плече Кая мгновенно перестали кровоточить, стянувшись сухой тёмной коркой, хотя под кожей всё ещё пульсировала тупая, тяжёлая боль.

А позади него, между расколотыми кедровыми столбами ворот тории, серебристо-белая трещина с мелодичным звоном храмового колокола судзу распахнулась во весь рост — широким сияющим окном в утренний Токио!

— Проход открыт! — выдохнул патрульный Сато, глядя на стоящего в центре чёрной плиты парня с красно-зелёными волосами и дымящимися от крови ножнами так, словно перед ним из древней гравюры шагнул живой бог меча. — Такахаси-сан, вы разрубили их обоих за один вздох! Я даже не увидел, когда клинок вышел из дерева!

— Не смотрите на меч, смотрите на порог и уходите! — коротко скомандовал Кай, не сходя с отпечатков стоп на Плите Последнего Часового, потому что внизу, из багрового тумана на Поле Сломанных Клинков, на звук упавшего доспеха уже поднимались десятки новых теней с копьями. — Внизу поднимается вторая шеренга копейщиков! По порядку, не толкать друг друга у шва — сначала Маюми-сан, за ней водитель, последним вы, офицер Сато! Быстро!

— Слушаюсь! — Первой в белый свет шагнула девушка-диспетчер Маюми, за ней — старый водитель такси. Патрульный Сато на самом краю сияющего разлома обернулся, вытянулся по стойке смирно, отдал Каю чёткую воинскую честь и шагнул следом.

Оставшись на кургане один, Кай в последний раз окинул взглядом уходящее к горизонту поле из тысяч поющих на ветру сломанных мечей, коснулся большим пальцем тёплой бронзовой муфты на устье ножен — и спиной вперёд шагнул с Плиты Часового прямо в закрывающийся серебристый шов.

Шум токийского дождя обрушился на уши сразу со всех сторон.

Кай открыл глаза, стоя на одном колене посреди мокрого от предрассветного ливня пешеходного перехода Сибуи.

Отцовская катана в треснувших и перевязанных наскоро шнуром сагэо чёрных ножнах была с ним — настоящая, тяжёлая, с двумя новыми тёмно-багровыми шестигранными росчерками, вплавленными прямо в бронзу муфты хабаки.

Левый рукав его курьерской куртки был насквозь пропитан свежей горячей кровью из рассечённого во Сне плеча, а разрезанная левая ладонь саднила на холодном воздухе — раны из Пепельного Святилища перенеслись в явь миллиметр в миллиметр.

Вокруг него на перекрёстке Сибуя уже всё было кончено.

Тварь, вывернувшуюся пять минут назад из клерка в сером костюме, люди удержали: она лежала в десяти шагах на асфальте, намертво пригвождённая к водосточной решётке четырьмя стальными рогатинами сасумата и пробитая в грудь старым фамильным копьём яри, которое принёс из антикварной лавки седой председатель квартального совета Сибуи.

Рядом на жёлтых эвакуационных матах открывали глаза и садились патрульный Сато, диспетчер Маюми и старый таксист.

— Офицер Сато жив! Смотрите, все трое очнулись! — пронеслось по шеренгам дружинников в прозрачных дождевиках, и десятки людей вокруг одновременно склонили головы в безмолвном благодарном поклоне.

— Инспектор Хаяси! — патрульный Сато, шатаясь, поднялся с мата и указал рукой на стоящего на одном колене Кая. — Там, по ту сторону, было поле из ста тысяч мечей и мёртвые воины в древней броне! Наше табельное оружие туда не переносится — проходит только старая кованая сталь! Если бы Такахаси-сан не встал на плиту часового перед воротами святилища и не принял удар на собственное плечо, мы бы все четверо обратились в таких же чудовищ прямо посреди Сибуи!

К Каю быстро подошёл пожилой инспектор полиции Хаяси. Левый рукав его форменного кителя был туго перетянут белым бинтом поверх прокушенного предплечья, но старый офицер держал спину идеально прямо.

— Сато уже всё сказал, юноша, — с глубоким уважением произнёс инспектор Хаяси, низко кланяясь парню с красно-зелёными волосами и протягивая ему здоровую правую руку, чтобы помочь подняться с мокрого асфальта. — Полиция префектуры Токио и квартальный совет Сибуи в неоплатном долгу перед вами и вашей семьёй. Я сейчас же передам по рации во все округа столицы: собирать из музеев, храмов и семейных мастерских каждый настоящий клинок нихонто. А вас я прошу пройти к санитарной палатке — у вас рассечено плечо.

Кай поднял голову, собираясь принять протянутую руку старого полицейского.

И замер, не разжимая пальцев на рукояти меча.

Потому что его глаза всё ещё видели то, что пробудилось на пороге расколотых ворот в Пепельном Святилище.

Только теперь вокруг не было мёртвых ронинов. Вокруг стоял живой, умытый утренним дождём, дисциплинированный Токио.

А прямо над грудью живого, тепло улыбающегося инспектора Хаяси — от его прокушенного тварью левого локтя к самому сердцу — и дальше, над головами ещё тридцати восьми неподвижно спящих на жёлтых матах горожан в третьем ряду перекрёстка Сибуя, в сыром утреннем воздухе дрожали, гудели и медленно натягивались тонкие, как паутина, багровые нити скорой смерти.

Глава 6. Живая искра

Двухметровый зазубренный тесак шёл по пологой дуге на высоте груди, рассекая метель со свистом падающей крановой стрелы.

Алекс не пытался отбить тридцатикилограммовую полосу кованого железа своим четырёхкилограммовым стальным раскосом: встречать такую массу в лоб на скользком камне значило улететь за разбитый парапет вместе с собственными руками. Он с силой оттолкнулся правым каблуком от обледенелой плиты и бросил тело вперёд и вниз, в короткий настильный перекат под самым брюхом летящего клинка.

Волнообразное лезвие фламберга прошло в двух вершках над его короткими жёсткими тёмными волосами, срезав с воротника куртки слой намёрзшего инея.

БАМ-М-М!

Тяжёлый тесак со всего маху врезался в гранитный парапет колокольни справа от чугунной решётки. Каменная кладка вековой толщины лопнула, как пересохший кирпич: три зубчатых блока сорвались с восемнадцатого яруса в чёрную стодвадцатиметровую пропасть, открывая за спиной Алекса зияющую брешь прямо над мазутным морем.

— Первый пошёл! Саня, он цепь обратно выбирает! — сказал из-за заклиненной чугунной решётки Игорь Быков, здоровой левой рукой прижимаясь к прутьям, пока Тимур за его спиной перетягивал ремнём его рассечённое правое плечо. — Береги ноги, сейчас подсечёт!

— Вижу! — ответил Алекс.

Часовой Переправы стоял в пяти шагах, по ту сторону центрального колодца курантов. Трёхметровый исполин в клепаном медном водолазном колоколе и панцире из сросшихся судовых шпангоутов резко дёрнул правым плечом. Десятиметровая якорная цепь, прикованная к его наручу, натянулась над каменным настилом, как стальной трал, возвращая зазубренный тесак в руку хозяина и норовя подсечь Алекса под колени.

Алекс на выходе из переката вогнал скошенное остриё своего раскоса в щель между каменными плитами, опёрся на него обеими обожжёнными ладонями как на шест и перепрыгнул через хлестнувшую по льду якорную цепь.

Три поглощённых Зерна Сна внутри грудины гнали по сосудам сухой, плотный жар. Ноги в тяжёлых ботинках со стальными носками больше не деревенели от сорокаградусного мороза: каждое сухожилие под кожей натянулось с упругостью стальной рессоры.

До первого удара курантов десять секунд, — отсчитал про себя Алекс, не сводя взгляда с чугунной колосниковой решётки в животе трёхметрового стража, за которой бушевало багровое угольное пламя. Медлительный на возврате. Пока он перехватывает свой двуручный колун за рукоять, у него открыта середина корпуса.

— Дядь Сань, не лезь к нему вплотную! — Тимур обеими руками вцепился в чугунные прутья калитки. — У него левая клешня свободная, он же тебя просто раздавит—

— Если ждать на дистанции, он нас всех этим тесаком вместе с решёткой срубит! — сказал Алекс, не оборачиваясь. — Мне нужно его Ядро, пока он правую руку не перезарядил!

Алекс не стал ждать, пока Часовой снова раскрутит тесак на полную длину цепи.

Пригнувшись к самому льду, он в три широких прыжка сократил дистанцию вокруг центрального колодца, куда от языка висящего под куполом четырёхтонного колокола уходила толстая несущая цепь, и нырнул прямо в мёртвую зону под правый локоть исполина.

Часовой Переправы взревел гудком продуваемого парового котла и попытался встретить человека коротким тычком гарды, но Алекс уже был внутри его замаха.

Левой рукой, обмотанной двухметровым обрывком ржавой такелажной цепи, Алекс схватился за нижний медный обод нагрудника твари, упёрся правой стопой в выступ коленного щитка стража и со всей силы, вкладывая в движение разгибающуюся спину и правое плечо, снизу вверх вогнал угольно-чёрное трёхгранное остриё своего раскоса ровно между толстыми чугунными прутьями горящей топки в животе Часового!

В голове билась простая и ясная слесарная логика: где горит главный огонь, там и должно сидеть Сонное Ядро.

Стальной раскос со скрежетом раздвинул раскалённые докрасна колосники и на полметра ушёл внутрь пылающего чрева.

Но никакого упругого кристаллического сопротивления остриё не встретило.

Внутри за чугунной решёткой не было ни плоти, ни сердца, ни Ядра: там гудела пустая чугунная шлаковая камера, до половины забитая раскалённой добела угольной золой и кипящим конденсатом!

— Пусто?! — сказал Алекс, дёргая раскос на себя. — Да там же одна зола—

В ту же долю секунды круглые бронзовые заслонки по бокам топки с лязгом захлопнулись, а из пробитой раскосом щели между колосниками прямо в грудь и лицо Алекса под давлением в десятки атмосфер ударила ослепительная струя перегретого пара пополам с мелкой калёной жужелицей!

Ш-Ш-ШАХ!

Алекс успел в последний миг повернуть голову вправо и закрыть глаза левым предплечьем в кожаной куртке, но край раскалённого парового облака хлестнул его по левой скуле, уху и шее, мгновенно вздувая кожу багровыми волдырями. В ноздри забился удушливый запах серы, мокрой сажи и палёной шерсти.

А сверху, из дымного марева, безглазый медный колокол шлема Часового наклонился вперёд, и трёхпалая стальная клешня левой руки исполина, которой тот минуту назад как жесть рвал броневую обшивку маяка, с коротким гидравлическим шипением ударила Алекса сбоку в левый бок!

Даже сквозь подставленный локоть и намотанную на предплечье цепь удар трёхтонной машины был таким, будто человека на полном ходу зацепило буфером маневрового тепловоза.

В левом боку под шестым ребром сухо и звонко хрустнуло.

Алекса оторвало от каменных плит, проволокло спиной по мёрзлому граниту через всю площадку и с грохотом ударило поясницей о последний уцелевший зубец каменного парапета на самом краю стодвадцатиметрового обрыва.

Половина его спины повисла над чёрной пустотой. Из-под каблука вниз, в ревущую метель, посыпалось мелкое крошево битого камня.

Бом-м-м!

Прямо над головой сотряс воздух первый удар колокола.

Звуковая волна четырёхтонной бронзы вдавила Алекса в край парапета. Из рассечённой губы на подбородок потекла горячая солёная струйка, а при попытке сделать глубокий вдох левую половину грудной клетки прострелило такой острой, колющей спицей, что в глазах на миг потемнело.

Трещина в шестом ребре. Не сквозной перелом со смещением, в лёгкое кость не вошла, на губах не было розовой пены, но каждый резкий поворот корпуса теперь отдавался под лопаткой раскалённым гвоздём.

— Саня, вставай! — Тимур колотил кулаками по заклиненной снаружи калитке. — Он сейчас вторым махом тебя со стены сметёт! Быков, да сделай же что-нибудь, выбей этот палец из засова!

— Не выбить его изнутри, пацан, Саня его обухом намертво расклинил! — ответил Быков, наваливаясь здоровым плечом на решётку. — Саня, вправо перекатывайся! Вправо, мать твою, тесак летит!

Алекс, не тратя дыхания на крик, перекатился через здоровое правое плечо внутрь площадки и вскочил на ноги ровно за полсекунды до того, как двухметровый зазубренный тесак Часового с визгом вгрызся в то самое место, где только что лежала его голова.

Гранитный зубец парапета разлетелся в щебень.

Алекс разорвал дистанцию, отступив спиной к чугунной решётке технической галереи, и сплюнул на камень сгусток крови. Левая скула и шея горели от парового ожога, содранные тросом ладони дымились на морозе, но пальцы по-прежнему мёртвой хваткой держали четырёхкилограммовый стальной раскос, чей конец от удара в топку до сих пор светился тускло-вишнёвым калением.

— Живой? — спросил Быков через прутья. — Бок цел?

— Ребро треснуло, дышать можно, — ответил Алекс, пока Часовой Переправы с тяжёлым грохотом кованых сапог разворачивался к нему через центральный колодец. — В животе у него пустая топка, обманка с углём и паром. У каждой такой твари должен быть настоящий узел сцепки. Смотрите оба сбоку из галереи: когда он замахивается, где у него броня расходится?!

— В шлеме нет, шлем литой из меди в три пальца! — быстро ответил Быков, прищурив привыкшие к портовым сумеркам глаза и неотрывно следя за каждым шагом трёхметрового гиганта. — На груди и на спине накладные броневые листы внахлёст на заклёпках… Погоди! Саня, смотри под правое плечо!

Часовой Переправы в этот миг отвёл правую руку с тесаком далеко назад и вверх, готовясь к косому рубящему удару через центр площадки.

При этом широком замахе толстая наспинная пластина его панциря сдвинулась к позвоночнику, а под правой подмышкой, там, где плечевой шарнир соединялся с корпусом, на две секунды растянулся промасленный кожаный мех парового компенсатора. И сквозь прорехи в этой старой, потрескавшейся от мороза коже, глубоко между рёберными дугами под самым основанием водолазного колокола, сверкнул ослепительный, величиной с кулак взрослого кузнеца, багрово-золотой многогранник, от которого во все стороны по медным трубкам расходились тонкие огненные жилы.

Живая искра.

Само сердце замёрзшего маяка, запертое внутри тела его стража.

Бом-м-м!

Ударил второй удар колокола.

До открытия шва Выхода на седьмом ударе оставалось ровно пять ударов: одна минута и пятнадцать секунд.

— Под правой подмышкой, за кожаным мехом! — сказал Тимур, указывая пальцем сквозь чугунные прутья. — Дядь Сань, оно открывается только тогда, когда он правую руку с тесаком до отказа вверх задирает! Когда рука опущена, там медный наплечник в два слоя перекрывает!

— Высоко сидит, — сказал Быков, мрачно сжимая зубы. — Два с половиной метра от пола. С земли раскосом не достать, даже если прыгнешь, он тебя раньше клешнёй в воздухе перехватит—

— Значит, надо заставить его самого руку задрать и подержать, — ответил Алекс, мгновенно оценивая геометрию задачи.

А в следующую секунду ситуация стала ещё хуже.

Потому что Часовой Переправы не был безмозглой гончей с моста.

Услышав голоса людей из-за решётки и отследив направление взгляда человека со стальным раскосом, трёхметровый страж резко оборвал верхний замах. Он прижал правый локоть вплотную к медному боку, наглухо закрывая подмышку литым наплечником, и двумя тяжёлыми шагами отступил назад, встав прямо над круглой дырой центрального колодца башни, сквозь которую проходила главная несущая цепь колокола!

Часовой закрыл цепь курантов собственным трёхтонным телом.

Мало того: из двух латунных клапанов на его плечах с оглушительным шипением вырвались густые клубы чёрного угольного пара, затягивая середину площадки плотной вонючей пеленой, а двухметровый зазубренный тесак на коротком провисе якорной цепи пошёл ходить вокруг колодца низкими горизонтальными кругами, как чудовищная коса, отсекая любую попытку подойти к центру на расстояние трёх метров!

Бом-м-м! — третий удар колокола.

На броневой стене позади Быкова и Тимура бледная вертикальная полоса будущего Выхода налилась тусклым молочным светом: через минуту, на седьмом ударе, она должна была раскрыться.

Но только в том случае, если цепь под колоколом лопнет.

А снизу, из-за разбитого каменного парапета восемнадцатого яруса, сквозь вой ветра и звон бронзы уже донёсся знакомый, сухой, дробный звук: клац-клац-клац.

По отвесной броневой обшивке башни, цепляясь когтями за ряды заклёпок и обломки рухнувших лесов, к вершине колокольни со всех сторон поднималась стая Лязгающих Гончих.

— Саня, снизу по стене тварей десяток ползёт! — сказал Быков, здоровой левой рукой вытаскивая из-за пояса свой обломок арматурного прута. — Через минуту они тут на площадке будут! А этот железный чёрт от цепи не отойдёт, он время до восьмого удара тянет!

— Что делать будем, дядь Сань?! — спросил Тимур, оглядываясь на светящуюся полосу на стене. — До седьмого удара меньше минуты, если цепь не перерубить, нас снова на двенадцатый круг сбросит!

Алекс стоял на границе чёрного парового облака, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы, чтобы не бередить треснувшее шестое ребро.

В лоб через круговой мах тридцатикилограммового фламберга не пройти: срежет ноги по колено. Снизу подмышку не достать: он локоть к корпусу прижал. И руками его правую лапу кверху не заломить: в ней три тонны паровой тяги.

Алекс поднял взгляд вверх, сквозь клубы пара, туда, где под восьмигранным железным куполом башни на толстом дубово-чугунном коромысле раскачивался четырёхтонный треснутый бронзовый колокол.

Каждые пятнадцать секунд колокол уходил в широкий мах слева направо, его двухсоткилограммовое чугунное било ударяло в бронзовый край, а затем вся четырёхтонная махина по инерции возвращалась обратно, натягивая центральную цепь с усилием портового крана.

Если не можешь поднять груз руками, ищи механизм, который тяжелее твоего груза.

Внутри грудной клетки Алекса три Зерна Сна вдруг отозвались коротким, горячим толчком, словно подтверждая расчёт: перед его внутренним взором на миг проступили невидимые линии натяжения — дуга качания четырёхтонного колокола наверху и радиус десятиметровой якорной цепи, прикованной одним концом к правому запястью Часового, а другим к летящему по кругу двухметровому тесаку.

Бом-м-м! — четвёртый удар колокола.

Через сорок пять секунд седьмой удар.

— Игорь, Тимур, прижмитесь в самый дальний угол ниши! — сказал Алекс. — Сейчас мы эту консервную банку к потолку подвесим!

— Как подвесим?! Чем?! — спросил Быков. — Лебёдка же снаружи оборвалась—

— У нас над головой четыре тонны бронзы качается, Игорь! — ответил Алекс, проверяя свободный хвост такелажной цепи на левом предплечье. — Лучшего крана в порту не найдёшь! Головы пригните!

Чтобы план сработал, нужно было заставить Часового Переправы перестать крутить тесак на коротком поводке у колодца и выбросить клинок на всю десятиметровую длину цепи по прямой линии, причём точно через центральную ось качания колокола!

А для этого у хищника должна появиться мишень, которая не может увернуться.

Алекс развернулся и побежал не к центру площадки, а к самому краю развороченного каменного парапета, прямо напротив центрального колодца и стоящего за ним Часового.

Добежав до кромки стодвадцатиметрового обрыва, Алекс намеренно оступился левой ногой на скользком щебне, тяжело упал на одно колено у самого пролома и, схватившись левой ладонью за треснувший бок, замер спиной к пропасти, словно сломанное ребро окончательно скрутило его дыхание и лишило хода.

Снизу, в пятнадцати метрах под его каблуками, по вертикальному шву башни уже карабкалась первая Лязгающая Гончая, скаля двойные костяные жвалы.

Медный купол шлема Часового Переправы в центре парового облака повернулся к краю обрыва, где человек встал на колено и открыл грудь.

Соблазн покончить с врагом одним прямым броском и сбросить его в бездну раньше седьмого удара оказался сильнее осторожности стража.

Бом-м-м! — пятый удар колокола.

До седьмого удара тридцать секунд.

Трёхметровый исполин издал торжествующий паровой свист, шагнул через край центрального колодца вперёд, отвёл правую руку до отказа назад и, вложив всю мощь своего плечевого привода, швырнул двухметровый зазубренный тесак по прямой, как гарпун, точно в грудь стоящего на колене у обрыва Алекса!

Десятиметровая якорная цепь со звоном вытянулась в воздухе в струну, проходя прямо под качающимся коромыслом главного колокола.

Иди сюда, родной.

Алекс не прыгнул в сторону.

В последнюю десятую долю секунды, когда волнообразное остриё двухметрового фламберга было уже в метре от его лица, Алекс резко опрокинулся спиной назад на каменные плиты, пропуская летящую тридцатикилограммовую полосу стали в ладони над собственной грудью и носом!

Тесак со свистом ушёл за край парапета в пустоту и потянул за собой натянутую якорную цепь.

И в этот миг Алекс рывком подбросил вверх обе руки: он перехватил гремящую над ним якорную цепь врага петлёй своей двухметровой такелажной цепи, намотанной на левое предплечье, защелкнул звено в звено с помощью торчащего у рукояти своего раскоса стального зуба и, используя собственную скорость скольжения по льду, кубарем влетел в центр площадки прямо под нависающий купол колокола!

Часовой Переправы разгадал манёвр слишком поздно: он рванул правую руку на себя, пытаясь вернуть цепь, но тяжесть улетевшего за парапет двухметрового тесака на другом конце на две секунды дала слабину посередине.

Этих двух секунд слесарю-монтажнику четвёртого разряда хватило с головой.

Алекс оттолкнулся обеими ногами от каменного бортика центрального колодца, взлетел вверх, ухватился левой рукой за нижнее кольцо раскачивающегося двухсоткилограммового чугунного била колокола, в два витка захлестнул соединённую якорную цепь Часового вокруг массивной верхней серьги языка и намертво расклинил узел, вогнав туда чугунный осколок парапета!

— Выкуси! — сказал Алекс, разжимая пальцы и падая с трёхметровой высоты обратно на каменный настил у колодца.

Часовой Переправы дёрнул правой рукой раз, другой — и вдруг обнаружил, что его собственный правый наруч намертво привязан якорной цепью к четырёхтонному маятнику над головой!

Трёхметровый страж попытался левой трёхпалой клешнёй перекусить натянувшуюся цепь у своего запястья.

Но время вышло.

Наверху под железным куполом четырёхтонный бронзовый колокол дошёл до крайней точки размаха и со всей своей чудовищной, неостановимой массой пошёл в обратный ход!

БОМ-М-М!

Шестой удар колокола!

Четырёхтонная бронзовая громада качнулась в противоположную сторону, выбирая слабину якорной цепи со скоростью падающего копра.

Раздался оглушительный, визжащий скрежет рвущегося металла: натянувшаяся как струна якорная цепь рывком в четыре тонны вздёрнула правую руку Часового Переправы вертикально вверх, вывернула его плечевой сустав с сухим треском лопнувших медных заклёпок и оторвала трёхметрового исполина на полметра от каменного пола, подвесив его посреди колокольни под самым куполом!

Кожаный паровой мех под вздёрнутой правой подмышкой стража лопнул от натяжения сверху донизу.

И в открывшейся полуметровой бреши между разошедшимися броневыми листами, прямо перед лицом Алекса, во всей своей слепящей ярости обнажилось бьющееся багрово-золотое Сонное Ядро!

У Алекса было ровно три секунды, пока колокол находился в верхней мёртвой точке маятника, прежде чем он качнётся обратно и ослабит цепь.

Алекс не стал подпрыгивать с места.

Он с разбега поставил правую ногу на натянутую под углом в сорок пять градусов нижнюю ветвь якорной цепи, в два коротких шага взбежал по ней вверх, как по стальному ванту, оттолкнулся от колена висящего исполина и в прыжке — двумя руками, вложив в удар всю массу своего восьмидесятипятикилограммового тела, инерцию разбега и кипящий в груди жар трёх Зёрен, — по самую рукоять вогнал свой трёхгранный стальной раскос прямо в центр багрово-золотого многогранника под правой подмышкой Часового!

КР-РАХ!

Угольно-чёрное остриё раскоса пробило внешнюю кристаллическую рубашку Ядра на три пальца вглубь и застряло в его ослепительно твёрдой сердцевине.

Висящий на цепи Часовой Переправы дико взревел паровым свистком и развернул левую руку с трёхпалой стальной клешнёй поперёк собственной груди, целясь сомкнуть стальные пальцы на позвоночнике висящего у него под мышкой человека.

До стальных челюстей клешни оставалось меньше двадцати сантиметров.

Не вытаскивать железо: дожимать на излом!

Алекс не разжал обожжённых ладоней на торчащем из подмышки исполина хвосте стального раскоса. Вместо этого он поджал обе ноги к животу, упёрся подошвами ботинок в медный край нагрудника Часового и со всего маху, рывком всей поясницы, спины и плеч, невзирая на пронзившую левый бок адскую боль от треснувшего ребра, повис на свободном конце девяностосантиметрового раскоса вниз, выламывая застрявшее в Ядре остриё как слесарным ломом!

Стальной раскос согнулся дугой.

А внутри груди Часового раздался высокий, чистый, оглушительный звук, словно под ударом кувалды раскололась пополам наковальня.

Багрово-золотой многогранник Сонного Ядра треснул насквозь от вершины до основания и взорвался изнутри ослепительным снопом живого кузнечного огня!

Трёхпалая клешня Часового замерла в двух пальцах от рёбер Алекса, бессильно разжалась и со звоном рухнула вниз. Огонь за чугунной колосниковой решёткой в животе стража мгновенно погас, превратившись в серую мёртвую золу, а сам трёхметровый панцирь с глухим грохотом обрушился на каменные плиты площадки грудой пустого, остывающего лома.

Из расколотой сердцевины поверженного стража вырвались сразу пять крупных, плотных багрово-золотых Зёрен Сна.

С густым гулом горнового поддувала все пять искр одна за другой вошли прямо в грудину упавшего на колено Алекса!

[Вы рассекли Сонное Ядро: Часовой Переправы (Страж Узла Приграничья, I ранг).] [Поглощено: 5 Зёрен Сна (итого: 8/100).] [Закон Пути Тяжёлой Грани признал ваш удар: открыто основание Чувство Рычага и Веса (чтение точки конструктивного излома и вложение полной массы тела в пробивной удар).]

Удар пяти Зёрен сразу не был похож ни на первую искру Гончей, ни на мелкие осколки Клещей.

Алекса выгнуло на каменных плитах так, что он едва не прокусил язык: по его венам, костям и сухожилиям от грудины до кончиков пальцев прокатилась волна жидкого, тяжёлого, раскалённого металла. Трещина в шестом левом ребре схватилась плотной костной спайкой: тупая боль при глубоком вдохе осталась, но ребро больше не гуляло под кожей; волдыри парового ожога на скуле и шее и рваные борозды от троса на ладонях стянулись грубой тёмной коркой, а мышцы предплечий, спины и бёдер налились такой литой, чугунной плотностью, словно его собственную плоть проковали под паровым молотом.

А рядом с его коленом, вывалившись из осыпающихся медных рёбер Часового, со звоном ударился о гранит шестой предмет, который не растворился в воздухе.

Это был тяжёлый, величиной с грецкий орех, неправильный шестигранный кристалл чёрно-янтарного цвета, свободный материальный осколок Ядра Узла. Внутри его полупрозрачной толщи, переплетаясь друг с другом и тихо пульсируя на одной частоте, горели три тонкие светящиеся нити: одна цвета раскалённой кузнечной окалины, вторая зеркально-серебряная, как лезвие узкой иглы, и третья ярко-багровая, тонкая, как натянутая в тишине струна.

Алекс машинально накрыл кристалл левой ладонью и сунул его в глубокий внутренний карман куртки на груди, застегнув молнию.

Потому что прямо над куполом башни воздух снова сгустился до звона.

БОМ-М-М!

Седьмой удар колокола!

Бледный контур вертикального шва на броневой стене позади Быкова и Тимура вспыхнул от пола до потолка технической галереи, но ещё не разошёлся в стороны: его удерживала натянутая посреди площадки главная несущая цепь курантов!

До восьмого удара, который снова сбросит цикл и запечатает Выход, оставалось ровно пятнадцать секунд.

— Саня, цепь! — сказал из-за решётки Быков. — Седьмой пробил! Руби главную цепь!

— Раскос погнуло! — сказал Алекс, рванув свой трёхгранный стальной костыль из медных останков Часового: девяностосантиметровая полоса металла, выдержавшая излом Ядра босса, согнулась под прямым углом и пошла глубокими поперечными трещинами.

Перерубить таким железом раскалённое от натяжения звено главной цепи курантов толщиной в три мужских пальца за пятнадцать секунд было невозможно.

— Возьми его тесак! — крикнул Тимур, указывая к пролому парапета. — На краю у обрыва лежит!

А через разбитый парапет площадки на восемнадцатый ярус, скрежеща когтями по камню и роняя на лёд капли тягучей слюны, уже переваливались первые две Лязгающие Гончие!

Алекс посмотрел вниз, к краю обрыва, где среди обломков парапета лежал прикованный к лопнувшей цепи двухметровый зазубренный тесак-фламберг самого Часового Переправы.

Вес за тридцать килограммов. Длина волнообразного клинка из тёмной, пропитанной пеплом и гарью стали почти полтора метра, плюс длинная двуручная рукоять, обмотанная медной проволокой. Обычный человек не смог бы даже оторвать это орудие палача от земли для прицельного замаха.

Но у Алекса в груди уже горели восемь Зёрен Сна и пробуждённое Чувство Рычага и Веса.

Алекс в два прыжка оказался у края парапета, обеими руками взялся за толстую ребристую рукоять двуручного тесака Часового, упёрся ногами в камень и рывком становой тяги оторвал тридцатикилограммовый клинок от льда!

Мышцы спины и плеч загудели от натуги, но выдержали.

Стоило Алексу поймать точку равновесия в трёх вершках выше перекрестья и пустить тесак по широкому круговому маху через разворот бёдер, как чудовищная инерция тридцатикилограммовой полосы сама понесла клинок вперёд!

Первая Лязгающая Гончая, прыгнувшая на него с разбитого парапета, попала прямо под разгон этого маховика.

Волнообразное зазубренное лезвие тесака Часового не встретило преграды в костяном лобном щитке твари: оно с мясницким хрустом прошло сквозь череп, позвоночник и грудную клетку Гончей пополам, отшвыривая обе половины туши обратно в пропасть, даже не потеряв скорости вращения!

Восемь секунд до восьмого удара!

Алекс на втором круговом шаге вынес разогнанный двуручный тесак к самому центру площадки, где из колодца башни к языку колокола уходила натянутая до звона главная цепь курантов.

Перед его глазами на звене цепи на высоте пояса сама собой вспыхнула тонкая тускло-рыжая риска: старая усталостная трещина в кованом чугуне, точка максимального конструктивного напряжения.

Алекс с коротким гортанным выдохом довернул правое бедро и со всей накопленной инерцией тридцатикилограммового маха обрушил лезвие фламберга точно в эту риску!

ДЗИНЬ-КРАХ!

Ослепительный сноп белых и багровых искр ударил до самого купола колокольни.

Главное несущее звено цепи курантов лопнуло пополам!

Нижний конец многометровой цепи со змеиным свистом улетел в бездонную шахту башни, круша внутри чугунные шестерни часового механизма, а наверху под куполом четырёхтонный треснутый бронзовый колокол, потерявший центральную тягу, с оглушительным скрежетом сорвался с лопнувшего коромысла!

Четыре тонны бронзы рухнули вертикально вниз, прямо в центральный колодец площадки в двух метрах от Алекса, пробивая каменные своды восемнадцатого, семнадцатого и шестнадцатого ярусов и разнося в щепки зацикленную винтовую лестницу внутри маяка!

Вся башня замёрзшего маяка содрогнулась от основания до вершины, оседая в чёрное море.

И в ту же секунду произошли две вещи.

Сначала высоко над головой Алекса треснул сам железный купол колокольни, и вместе с ним на три удара сердца раскололась серая пепельная пелена неба над сектором «Железный Мороз».

Сквозь гигантскую кристаллическую расщелину в самой ткани Пространства Сна перед глазами Алекса открылась бездна, от которой перехватило дыхание: ледяной мост и мёртвое море вокруг маяка не были всем миром. Они были лишь одним сектором внутри необозримого свода. Высоко и далеко слева за полупрозрачной гранью разлома висели вверх тормашками изогнутые крыши дворцовых пагод над чёрным ртутным каналом, где в безмолвной вспышке мелькнул узкий серебряный росчерк прямого клинка; а справа, под огромной багровой луной, до самого горизонта расстилалась равнина из сотен тысяч воткнутых в пепел сломанных мечей, и на вершине чёрного кургана у расколотых красных ворот стоял одинокий человек с длинным изогнутым клинком в руке.

Шестигранный кристалл во внутреннем кармане куртки Алекса коротко, горячо кольнул грудь, словно отозвавшись на два далёких удара по ту сторону стены.

А прямо позади Алекса, в глубине технической галереи за чугунной решёткой, броневая стена маяка с треском лопнувшего весеннего льда разошлась на полтора метра в стороны, открывая сияющий, тёплый, пахнущий мокрым ноябрьским снегом и питерской гарью проём Якоря Возврата!

[Цепь курантов разрушена на седьмом ударе.] [Якорь Возврата открыт. До обрушения башни и закрытия шва: 10 секунд.]

— Открылось! Саня, там улица, я крыши вижу! — сказал Тимур, хватая за здоровое левое плечо поднявшегося на ноги Быкова. — Давай к нам, выбивай засов!

— В свет шагайте оба, живо! — ответил Алекс, разворачиваясь к чугунной решётке с зажатым в руках тяжёлым тесаком Часового, потому что каменные плиты площадки под его ботинками уже вставали дыбом, а из пролома парапета на колокольню карабкались ещё четыре Лязгающие Гончие. — Не ждать меня!

— А ты как же—

— За вами следом прыгну! — оборвал его Алекс. — Пошёл, Быков!

— Саня, морской пассажирский терминал, четвёртый причал! — сказал Быков, уже стоя одной ногой в ослепительном белом сиянии разлома. — У меня там в диспетчерской рация на коротких волнах и склад! Живы будем, ищи нас там! Тимур, шаг вперёд!

Быков здоровым плечом втолкнул девятнадцатилетнего студента в белый свет и шагнул следом.

Оба мгновенно исчезли.

Сияющий вертикальный шов в глубине галереи начал медленно, с гудением смыкаться: ширина проёма сократилась с полутора метров до метра.

Семь секунд.

Алекс бросился к запертой чугунной решётке технической галереи.

От удара упавшего колокола массивную чугунную раму перекосило в каменном своде: стальной палец из тормозного барабана лебёдки, которым Алекс сам заклинил засов снаружи три минуты назад, намертво зажало между чугунными проушинами! Руками его было не выдернуть.

А сзади, в четырёх метрах, две Лязгающие Гончие уже оттолкнулись задними лапами от наклонившегося настила, летя прямо в спину Алекса!

Алекс не стал возиться с засовом пальцами.

Он с разворота обеими руками обрушил тридцатикилограммовый двуручный тесак Часового сверху вниз, прямо по чугунной петле и заклиненному засову калитки!

БАМ-М-М!

От чудовищного удара по перекалённому морозом чугуну сам двухметровый тесак Часового треснул пополам у рукояти, рассыпаясь в воздухе тучей сухой чёрной окалины, но и чугунная проушина засова разлетелась вдребезги!

Калитка решётки распахнулась внутрь под собственным весом.

Алекс отбросил бесполезный обломок чужой рукояти, левым локтем наотмашь отшвырнул вбок морду первой долетевшей до решётки Гончей, рванул с пояса свой погнутый трёхгранный стальной раскос и, оттолкнувшись от осыпающегося в бездну каменного порога, головой вперёд нырнул прямо в сузившуюся до ширины плеч белую щель Якоря Возврата!

Челюсти второй Гончей клацнули в пустоте за подошвами его ботинок.

Белый свет ударил по глазам, сдирая с кожи ледяную корку Сна. Зажатый в правой руке погнутый мостовой раскос, кусок мёртвого железа Изнанки без кованой основы из реального мира, прямо в полёте сквозь пограничный разлом истлел и рассыпался между пальцами сухой ржавой пылью, въедаясь угольной чернотой под кожу ладоней.

Зато на груди, во внутреннем кармане куртки, тяжёлым горячим камнем остался лежать шестигранный кристалл босса, а внутри грудной клетки горели восемь плотных, неразрушимых Зёрен Сна.

И секунду спустя спина и затылок Алекса со всего маху врезались во что-то твёрдое, пыльное и пахнущее резиновым ковриком.

Алекс судорожно, во всю грудь втянул воздух и закашлялся от густого запаха горелой проводки, пороховой гари и старой побелки.

Он лежал на спине в полной темноте.

Не на каменной площадке четвёртого этажа, где упал в момент удара Луны, а внутри собственной узкой прихожей квартиры номер двадцать восемь, прямо на резиновом коврике у обувной полки. Тяжёлая стальная дверь квартиры была закрыта изнутри и заперта на оба замка и сваренный из стального уголка нижний засов.

Алекс рывком сел на полу, по привычке выставляя вперёд руки.

В темноте прихожей он различал каждую деталь удивительно отчётливо: после восьми поглощённых Зёрен Сна его зрачки чётко выхватывали контуры мебели в слабом сером отсвете, пробивавшемся из комнаты через узкую щель под дверью.

Его левое предплечье, рассечённое костяным гребнем соседа Борзова ещё до падения в Сон, было поверх разорванного рукава куртки туго, неумело, но старательно перемотано чистым вафельным кухонным полотенцем и стянуто выше локтя узким кожаным брючным ремнём. Под полотенцем кожа уже не кровоточила: и старый разрез от когтя Борзова, и прокус от зубов Гончей, и тросовые борозды на обеих ладонях, и свежий паровой ожог на левой скуле перенеслись из Пространства Сна в реальное тело один в один, но были намертво схвачены сухим тёмным струпом от восьми Зёрен Сна. При резком вдохе шестое ребро слева отозвалось знакомым тупым уколом: кость срослась первичным швом, но требовала беречь левый бок от прямых ударов.

Алекс поднял левое запястье к глазам.

Под треснутым стеклом залитых засохшей кровью отцовских «Командирских» тонкая секундная стрелка снова шла, ровно и звонко отсекая такт за тактом.

На циферблате было 01:12.

Пятнадцатое ноября. Ночь Первого Полнолуния продолжалась. С того момента, как пепельный луч из лестничного окна вырвал его сознание на Мост из мёртвых заклёпок, в реальном Санкт-Петербурге прошло ровно полтора часа.

Алекс сунул правую руку во внутренний карман куртки.

Пальцы сомкнулись на твёрдых, тёплых гранях чёрно-янтарного шестигранного кристалла величиной с грецкий орех. Осколок Перекрёстка не исчез при возвращении в явь: он лежал в кармане настоящим, весомым куском застывшей эссенции.

Рядом с правым бедром Алекса на линолеуме лежал его собственный восьмидесятисантиметровый шестигранный монтажный лом-гвоздодёр с побуревшими следами крови на загнутой лапе, а чуть поодаль белели две помятые картонные коробки инсулина.

Но самого шестнадцатилетнего Ильи в прихожей не было.

— Гвоздь? — негромко спросил Алекс, поднимаясь с пола и беря шестигранный лом в правую руку. — Илья, ты в комнате?

Ответа из тёмной комнаты не последовало.

Алекс взвесил четырёхкилограммовый стальной лом на ладони и на секунду замер от неожиданности.

Лом, который полтора часа назад оттягивал плечо привычной слесарной тяжестью, теперь лежал в его прокованной восемью Зёрнами кисти лёгким, как сосновая рейка. Пальцы сами находили центр тяжести калёного шестигранника, а мышцы предплечья просили чего-то втрое более тяжёлого и широкого.

Алекс шагнул к дверному зеркалу в прихожей: по пыльному стеклу шла крупная, размашистая надпись, выведенная обмылком хозяйственного мыла:

Саня, я очнулся в двенадцать, ты за дверью на камне не дышал и весь ледяной был, твари ушли вниз. Я тебя и лом втащил. На 2 этаже в 21-й мелкая Анька за дверью ревёт, а мать не отвечает. Я с твоим кухонным топором на минуту вниз, засов не закрывай, я стукну три раза!

Внизу под зеркалом стояла пустая деревянная колодка от старого советского мясницкого топорика для рубки костей, который Алекс держал на кухне.

При этом нижний стальной засов двери был задвинут изнутри: Илья перед выходом всё-таки не рискнул оставить бесчувственного Алекса с незапертой дверью и просто захлопнул верхний английский замок на защёлку. А засов из стального уголка на расшатанной петле закрылся сам, упав сверху в паз от глухого сотрясения стены!

Пацан сам отрезал себе путь обратно в двадцать восьмую квартиру.

И ровно в эту секунду в тишине тёмной квартиры раздался резкий, звонкий металлический звук.

Он шёл не от входной двери, а из угла прихожей, от чугунного стояка парового отопления, который проходил сквозь все пять этажей старого дома с чердака до подвала.

Дзинь-дзинь-дзинь… Дзинь-дзинь-дзинь!

Три коротких удара металлом по трубе. Пауза. И ещё три коротких, отчаянных удара снизу, со второго этажа.

Алекс приложил ладонь к ледяной, давно остывшей чугунной трубе стояка и прижался ухом к металлу. По полой чугунной трубе снизу, сквозь перекрытия третьего и второго этажа, как по переговорной трубе на старом сухогрузе, донёсся сдавленный, срывающийся мальчишеский голос Ильи:

— Саня! Саня, если ты очнулся, не ходи по лестнице без света! Они обе тут, на площадке второго, петли у двадцать первой квартиры выворачивают! У меня топор в косяке застрял, дверь сейчас рухнет!

Снизу, из колодца парадной между вторым и третьим этажом, доносился глухой, утробный скрежет костяных когтей по камню и тяжёлые, ритмичные таранные удары двух массивных тел в тонкую листовую сталь соседской двери, под которыми со звоном сыпалась штукатурка и визжали вырываемые из кирпича анкерные болты.

Две твари. Вывернувшийся отставной прапорщик Борзов из двадцать шестой и бывшая тётя Вера из двадцать пятой, выломавшая наконец свой советский замок. Они зажали шестнадцатилетнего пацана с маленькой соседской девчонкой на площадке второго этажа и сейчас вскрывали дверь, за которой те укрылись.

А с улицы, со стороны Среднего проспекта и Четырнадцатой линии, сквозь треснувшее стекло комнатного окна доносился сухой, захлёбывающийся треск длинных очередей из автоматов Калашникова, вой заклинившей сирены догорающего полицейского грузовика и далёкие, тяжёлые хлопки гранатомётных разрывов у набережной Невы.

Алекс переложил шестигранный стальной лом в левую руку, прошёл на кухню и снял со стены у газовой колонки второй инструмент, с которым ходил на разборку старых барж в эллинге: тяжёлую полуторакилограммовую слесарную кувалду на коротком ясеневом топорище, у которой одна сторона бойка была сточена на наждаке в острый колунный клин.

Он попробовал вес кувалды на коротком кистевом махе.

Маловато для настоящей работы, но на два костяных черепа в узком лестничном пролёте хватит.

Алекс вернулся в прихожую, подошёл к чугунному стояку отопления и обухом кувалды дважды, коротко и твёрдо, так что загудела вся труба до первого этажа, ударил в ответ:

— Отойди от двери в глубь коридора, Гвоздь! — крикнул Алекс прямо в чугунный стояк. — Держи мелкую! Я спускаюсь!

Затем левой рукой он со щелчком откинул вверх стальной засов, повернул барашек замка и беззвучно распахнул дверь на залитую лунным пеплом лестничную клетку четвёртого этажа.

Глава 7. Разведённые пролёты

Лестничная площадка четвёртого этажа была той же самой, по которой Алекс ходил двенадцать лет подряд, и одновременно совершенно чужой.

Дело было не в выбитой двери двадцать шестой квартиры и не в бурых мазках на путиловском известняке. Изменились его собственные глаза и то, как подошвы ботинок считывали камень под ногами.

Восемь Зёрен Сна, сплетённых под грудиной в тугой узел, и основание Пути Тяжёлой Грани превратили полутьму парадной в чёткий чертёж нагрузок. В пепельном свете дворового окна Алекс без фонаря различал каждую выбоину на ступенях, видел, под каким углом чугунные косоуры уходят в несущую стену, и подошвами ощущал частую дрожь, бегущую со второго этажа.

Бам. Бам. Скр-р-режет.

Две твари внизу били в листовую сталь соседской двери вразнобой с воем сирен на Четырнадцатой линии.

По глухому дребезжащему тону ударов верхнюю петлю уже вырвало из штукатурки вместе с анкерами, а нижняя держалась на последнем сантиметре расщеплённого косяка. Запас прочности старой коробки составлял от силы три таранных толчка.

Меньше сорока секунд.

Алекс не побежал по ступеням вслепую.

Перехватив в правой руке полуторакилограммовую кувалду со сточенным клиновидным бойком, а в левой шестигранный лом, он в два бесшумных шага пересёк площадку. Восемьдесят пять килограммов живого веса слушались малейшего смещения плеч без прежней инерции, словно изношенные подшипники в суставах заменили на калёную сталь. Только под левой лопаткой, где сошлась костная спайка шестого ребра, при вдохе колола горячая спица.

На бегу мимо двадцать седьмой квартиры, где жил шестнадцатилетний Илья Корнев с матерью, Алекс бросил взгляд в распахнутую прихожую.

Внутри гулял сквозняк. Платяной шкаф из ДСП, которым Илья полтора часа назад подпирал дверь спальни, лежал в коридоре расколотым пополам, а в глубине зиял проём вынесенного вместе с рамой окна во двор-колодец. На подоконнике белел клок домашнего халата и три следа когтей, уходящих к карнизу водосточной трубы.

Мать пацана не пережила первых минут Сна и уже ушла на улицу.

Этажом ниже, на третьем, дверь двадцать пятой квартиры тоже стояла вывернутой наружу: советский ригель вырвало с куском дерева. Под ботинком хрустнуло зелёное стекло. В луже схватившейся студнем крови валялись осколки пол-литровой банки, которую бывшая крановщица тётя Вера берегла для Алекса под шурупы.

Во внутреннем кармане куртки, рядом с горячим Осколком Перекрёстка, шуршали две спасённые пачки инсулина.

Они больше никому здесь не были нужны.

Алекс выскочил на полуплощадку над вторым этажом и заглянул в пролёт лестничного колодца.

Внизу вполнакала горел жёлтый плафон с разбитым колпаком. В предбаннике у двадцать первой квартиры, прижавшись спиной к кирпичному углу, стоял шестнадцатилетний Илья.

На тощем пацане поверх футболки был надет старый ватник Алекса с прожжённым рукавом, а на босых ногах — запасные рабочие ботинки сорок третьего размера. Илья носками упирался в нижний край перекошенной, обитой дерматином створки, а в побелевших пальцах сжимал длинный красный разводной ключ. Мясницкий топорик Алекса торчал выше, намертво застряв лезвием в сосновой стойке косяка.

Из-за удерживаемой цепочкой створки надрывно кричала шестилетняя Анька:

— Мама! Мамочка, встань! Дядя Илья, они лезут, они сейчас—

— Отойди от щели, Анька, закройся в ванной, я держу! — сказал Илья сорванным голосом и со всего маху ударил губками трубного ключа по трёхпалой костяной лапе, просунувшейся в зазор.

Перед ним на пятачке лестницы, перекрывая оба марша, орудовали две твари.

Первой, самой крупной, был бывший прапорщик Борзов из двадцать шестой. Его стодвадцатикилограммовая туша в лохмотьях тельняшки за полтора часа окончательно затвердела: шесть костяных гребней вдоль позвоночника потемнели до цвета чугуна, а левый задний коленный сустав, выломанный ломом на четвёртом этаже, оброс снаружи толстой костяной муфтой. Вывернутая нога больше не сгибалась и торчала вбок распоркой, но тварь использовала её как упор для тарана, раз за разом вгоняя правое плечо в нижнюю треть двери.

Вторая тварь была на голову ниже и вдвое уже в кости.

На её сросшихся ключицах и длинных передних лапах ещё болтались фланелевые лохмотья в мелкий цветочек: остатки байкового халата, в котором тётя Вера выходила кормить дворового кота. Лица у старухи не осталось: череп вытянулся слепым костяным клювом с раздвоенной нижней челюстью, грудина выгнулась птичьим килем, а длинные трёхпалые лапы с серповидными когтями цеплялись за наличник, пытаясь достать голову Ильи поверх застрявшего топорика.

— Сдохни, падаль, отвали отсюда! — крикнул Илья, когда коготь второй твари чиркнул по козырьку ватника в двух сантиметрах от переносицы, и снова ударил ключом по костяному запястью.

Удар инструмента лишь выбил сухую искру из панциря, а туша Борзова внизу присела для последнего толчка.

Нижний анкер коробки с визгом вышел из кирпича. Ещё удар — и сорванная створка расплющит пацана о стену.

Сбегать по ступеням марша в обход перил было поздно: Борзов стоял вполоборота к лестнице и встретил бы человека разворотом гребней в узком проходе.

Алекс не стал спускаться по ступеням.

Он вскочил обеими ногами на чугунный поручень полуплощадки, примерил трёхсполовинойметровую высоту до хребта нижней твари и оттолкнулся вниз через пролёт колодца!

В полёте его взгляд, направляемый Чувством Рычага и Веса, отсёк лишнее: щитки на плечах Борзова были толщиной в два пальца, но посередине спины, между третьим и четвёртым гребнем, где туша полтора часа назад ударилась о каменный марш при падении, по панцирю шла косая трещина.

Точка конструктивного излома.

За долю секунды до падения длиннорукая тварь в обрывках халата уловила свист воздуха, отдёрнула когти от наличника и задрала слепой череп вверх.

Но восемьдесят пять килограммов прокованной массы уже обрушились сверху!

Алекс приземлился ботинками со стальными носками на широкие лопатки Борзова, вдавливая тушу в кафель, и с полным вложением плеча и восьми горящих Зёрен Сна вогнал клиновидный боёк полуторакилограммовой кувалды вертикально вниз — точно в трещину между спинными гребнями!

КР-РАХ!

Это не было похоже на их первую схватку, когда лом отскочил от ключицы прапорщика, как от танкового трака.

Усиленный восемью Зёрнами и попаданием в шов панциря, стальной клин кувалды со звоном расколол позвоночный щиток пополам, раздвинул мёртвые рёбра и на ладонь ушёл в грудную клетку твари, достав до пульсирующего тёмно-багрового Сонного Ядра!

Тварь под ногами даже не успела взвыть: её выгнуло судорогой, а внутри грудины глухо лопнул кристалл.

Но в ту же долю секунды, когда из пробитого Ядра навстречу металлу вырвался импульс концентрированной сонной эссенции, случилось то, чего Алекс не учёл.

Во Сне его мостовой раскос был куском материи самого Кошмара, впитавшим искру Гончей. А слесарная кувалда в правой руке была обычной штамповкой из инструментальной стали марки У7 из строймага на Уральской — без кузнечной проковки и со скрытой шлаковой раковиной внутри.

Заводское железо не выдержало соприкосновения с взорвавшимся Сонным Ядром и мощью восьми Зёрен!

Раздался сухой выстрел лопнувшего чугуна: стальной боёк кувалды раскололся пополам прямо в хребте твари, проушина лопнула, и кусок раскалённого металла отлетел в кирпичную стену, оставив в руке Алекса только расщеплённое ясеневое топорище!

Багровая искра девятого Зерна Сна ударила из оседающей туши Борзова прямо в грудину Алекса, обжигая лёгкие кузнечным жаром.

[Вы рассекли Сонное Ядро: Вывернутый Таран (I ранг).] [Поглощено: 1 Зерно Сна (итого: 9/100).]

— Саня, сверху! — крикнул Илья от порога. — Она на сетке!

Алекс ещё до крика уловил скрежет когтей над затылком.

Вторая тварь, бывшая тётя Вера, не полезла в лоб. Когда Алекс рухнул на спину Борзова, паукообразная тварь взлетела на два метра вверх по вертикальной кованой решётке лифтовой шахты и теперь, отпружинив от прутьев под потолком, камнем падала на левое плечо и шею Алекса!

Три серповидных когтя шли в сонную артерию, а расколотые жвалы целились в висок.

Правая рука сжимала обломок рукояти, а размахнуться восьмидесятисантиметровым ломом в каменном мешке у шахты лифта было негде.

Алекс резко скрутил корпус вправо, отбрасывая щепки топорища, и выставил навстречу падающей твари согнутое левое предплечье, перемотанное полотенцем и ремнём, одновременно поднимая лом вдоль плеча как стальную шину!

Восьмидесятикилограммовая туша со всего маху врезалась в левую руку.

Под рёбрами полыхнуло так, будто по костной спайке полоснули автогеном; полотенце лопнуло под когтями, но подложенный шестигранник принял рубящий удар на себя, не пустив когти к горлу!

И пока тварь висела на предплечье, пытаясь достать жвалами до лица, Алекс прижал её лапу локтем к боку, фиксируя клинч, развернулся к соседской двери и правой рукой с такой силой рванул застрявший в дереве мясницкий топорик, что тот вылетел из стойки с веером щепок!

Рубить лёгким секачом из пищевой нержавейки по костяному килю было бессмысленно.

Но Чувство Рычага и Веса уже подсветило уязвимую точку: под основанием шеи твари, где две сросшиеся пластины ключиц сходились острым углом и из хитина торчал обрывок латунной цепочки от старых очков тёти Веры, оставался трёхмиллиметровый хрящевой зазор.

Алекс коротким тычком приставил остриё кухонного секача прямо в этот V-образный зазор между ключицами прижатой к стене твари, как ставят зубило на заклёпку, перехватил левой рукой шестигранный лом и со всего плеча ударил гранью лома по обуху топорика!

ДЗИНЬ-ХРЯСЬ!

Мягкая нержавейка не выдержала импульса девяти Зёрен Сна: войдя по рукоять в грудь твари, лезвие сплющилось и разлетелось внутри на три осколка, а сам калёный шестигранник лома от удара о киль и обух согнулся дугой градусов на двадцать пять!

Но стальной клин выполнил работу: один из осколков секача прошил перегородку за грудиной и насквозь рассёк второе Сонное Ядро!

Длиннорукая тварь судорожно дёрнулась, когти разжались, и туша сползла по стене на плиты рядом с Борзовым.

Вторая горячая искра вошла под рёбра Алекса, замыкая полный десяток.

[Вы рассекли Сонное Ядро: Костяная Гончая Выворота (I ранг).] [Поглощено: 1 Зерно Сна (итого: 10/100).]

Волна тепла от десятого Зерна мгновенно погасила резь в шестом ребре.

В лестничном колодце наступила звонкая тишина, в которой было слышно только, как сыплется побелка да за квартал отсюда одиночными бьёт карабин.

Илья стоял в углу предбанника, прижимая к груди трубный ключ, и во все глаза смотрел то на две туши у ног, то на погнутый лом в руке Алекса.

— Ты... ты их за десять секунд уложил, Сань, — хрипло сказал Илья, с трудом разжимая пальцы на ключе. — Спрыгнул сверху, как с крана, и кувалдой хребет навылет... Я его топором три раза по башке бил, даже царапины не осталось, а ты одним ударом—

— Инструменту конец, Гвоздь, — коротко ответил Алекс, разглядывая выгнутый дугой лом со сплющенной лапой.

Он носком ботинка подвинул половинку лопнувшего бойка кувалды: на сером изломе чернела пористая заводская каверна в багровой копоти от расколотого Ядра.

Магазинным железом тут не навоюешь. Заводская сталь без ручной ковки и закалки Зерном от сонной искры крошится, как перекалённый чугун. Ещё две такие твари, и я останусь с голыми руками.

Алекс опустил взгляд на вторую тушу. Из разорванного кармана выцветшего халата на кафель выпала заламинированная розовая карточка диабетика из поликлиники № 3 на имя Веры Николаевны Корсаковой.

Алекс молча поднял карточку, вытер о рукав и положил на подоконник, коснувшись через куртку двух ненужных пачек инсулина.

— В двадцать седьмой пусто, Илья, — негромко сказал Алекс. — Я окно в спальне видел, когда спускался.

Илья вздрогнул всем худым телом под широким ватником, быстро мазнул ладонью в саже по щеке и уставился в пол.

— Она ещё в десять легла, Сань, давление скакало, — глухо сказал Илья; голос его сорвался, но пацан прикусил губу и выровнял тон. — Когда я к тебе выбежал, она уже не мама была. А когда в двенадцать тебя с площадки затащил и к себе заглянул... Шкаф пополам, окно во двор выбито. Лучше так, Сань. Лучше пусть я не видел, как она—

Он оборвал себя и повернулся к перекошенной створке двадцать первой квартиры, за которой всхлипывала маленькая Анька.

— Давай откроем, — сказал Илья. — Там у Аньки мать на диване лежит. Не кусается, не хрипит, просто холодная вся, как ты на лестнице был.

— Цепочку сними, Анька, это дядя Саня и Илья! — позвал Алекс, берясь за край сорванного полотна. — Мы их убрали.

За дверью послышалось шлёпанье босых ног. Цепочка выскользнула из паза, Алекс приподнял просевшую створку и отставил к стене.

На пороге в розовой пижаме стояла шестилетняя Анька, прижимая к животу одноухого плюшевого зайца. Увидев их, девочка молча уткнулась лбом в колено ватника Ильи и мелко затряслась.

— Тихо, мелкая, не реви, — сказал Илья, неуклюже погладив её по макушке и поднимая на руки. — Дядя Саня пришёл, я же говорил, он их ломом разберёт.

Алекс прошёл в комнату. На диване под пледом лежала тридцатидвухлетняя Марина, кассирша из булочной на Среднем.

Алекс приложил пальцы к её сонной артерии и приподнял веко. Кожа была ледяной, мышцы сведены спазмом, один плоский вдох раз в десять секунд, а под веками быстро метались зрачки. Костяных наростов под ключицами не было.

Марина не умерла во Сне: она выжила в своём секторе лабиринта, но не успела найти Выход до конца первого прилива и осталась Застрявшей.

В этот миг на площадке второго этажа тихо щёлкнули два замка.

Из двадцать третьей квартиры высунулся седоусый коренастый мужчина пятидесяти восьми лет в байковой рубашке и монтажном поясе — бывший судовой трубопроводчик с Балтийского завода Николай Петрович, державший чугунный вороток для вентилей. Из двадцать второй выглянула седая учительница математики Анна Сергеевна в пуховом платке.

— Саша... — хрипло сказал Николай Петрович, глядя на разрубленные туши. — Господи боже, уложил? Мы как услышали, что прапорщик дверь вынес, я шкаф к прихожей придвинул... Хотел к Илюшке выйти, да ногу после шунтирования свело... А вторая кто ж? Верка из двадцать пятой?

— Была тётя Вера, дядь Коль, — ответил Алекс, выходя в прихожую. — Больше нет. Слушайте внимательно, времени в обрез. Марина на диване живая. Тех, кто уснул под этой Луной, утянуло в другое место. Кто там погиб — за десять секунд выворачивается вот в такую костяную тварь. А кто жив, но не нашёл дорогу обратно, лежит здесь ледяным бревном. Марина пока держится.

— И что же с ней делать, Сашенька? — тихо спросила Анна Сергеевна. — Скорая не отвечает, телефоны молчат, в телевизоре пустая таблица... А если она там не выдержит?

— Если не выдержит, у неё ключицы и спина трещать начнут, будет секунд восемь в запасе, — ответил Алекс. — Анна Сергеевна, забирайте Аньку к себе в двадцать вторую, напоите чаем и запритесь. Комнату с Мариной закроем на ключ и снаружи подопрём чугунной батареей: очнётся человеком — постучит, вывернется тварью — косяк сразу не вышибет. Дядя Коля, кто ещё в подъезде живой?

— На первом посуточная пустая стояла, — быстро ответил трубопроводчик. — На третьем студенты с вечера уехали, а на пятом, в тридцатой и тридцать первой, старики Самойловы и семья крановщика Егорова: не спали, я с ними через вентиляцию перестукивался, сидят за железными дверями.

— Значит, подъезд чистый, — кивнул Алекс. — Спускаемся втроём на первый этаж и подпираем дубовую парадную дверь стальной трубой под замок. Нам с Гвоздём нужно на час выйти до отдела полиции на Двенадцатой и к Благовещенскому мосту — проверить переправы и связь.

— Я с тобой, Сань, — тут же сказал Илья, передавая Аньку учительнице. — Я дворы до набережной через чердаки и теплотрассы наизусть знаю. Если на проспекте стреляют, низами проведу.

— Возьми у дяди Коли фомку потяжелее и надень шерстяные носки, — распорядился Алекс. — Через пять минут выходим.

* * *

На улице было пять утра, но рассвет над Васильевским островом даже не думал начинаться.

Низкое небо над крышами висело шапкой мокрого пепла, подсвеченной снизу багровыми отсветами пожаров со стороны Большого проспекта и Гавани. С залива тянуло сырым ветром, перемешанным с запахом жжёной резины, порохового нагара и горелого мяса.

Выйдя через калитку чёрного хода во двор-колодец, Алекс и его шестнадцатилетний напарник миновали проходную арку и выглянули за угол Четырнадцатой линии и Среднего проспекта.

В правой руке Алекс нёс погнутый шестигранный лом, а за пояс куртки заткнул чугунный разводной ключ. Илья шёл в полшага сзади, сжимая кованую монтировку дяди Коли и вертя головой по сторонам с чуткостью уличного волчонка.

Средний проспект было не узнать.

Перекрёсток у Восьмой и Двенадцатой линий, где шесть часов назад стояли с мигалками кордоны ОМОНа и Росгвардии, превратился в кладбище битого металла. Бронированный автозак Урал посередине трамвайных путей выгорел до каркаса: задние створки валялись на тротуаре, а вокруг колёс на кровавом льду лежали тела в чёрных бронежилетах и расколотых шлемах. Асфальт вокруг патрульного внедорожника был жёлтым от стреляных гильз калибра 5,45 и 9 миллиметров, но среди убитых силовиков не было ни одного трупа костяной твари: расстреляв боекомплект в панцири рождённых в автозаке монстров, наряд погиб за две минуты, а твари ушли дальше на звук живых голосов.

Чуть ближе, на углу Двенадцатой линии, зияла разбитая витрина супермаркета и отделения банка с зелёной вывеской.

Оба банкомата в тамбуре были слепыми и чёрными: энергосеть держалась на последнем фидере, а сотовые вышки молчали. Прямо в снежной каше у входа валялись веером десятки розовых пятитысячных и синих двухтысячных купюр, втоптанных каблуками в слякоть вместе с банковскими картами.

Никто из редких теней, перебегавших улицу вдоль стен с рюкзаками, даже не наклонялся за деньгами.

Зато внутри разбитого зала двое мужиков в зимних куртках с остервенением дрались у стеллажа за последнюю спайку говяжьей тушёнки и пятилитровые баклажки воды.

А напротив, на водосточной трубе доходного дома, пожилая женщина в пуховике поверх ночной рубашки дрожащими пальцами приклеивала на малярный скотч тетрадный листок. Алекс скользнул взглядом по прыгающим буквам:

Семья Савельевых, кв. 14. Не спим с вечера. Есть две упаковки инсулина и золотые кольца, нужен уголь для буржуйки или сухие дрова.

Поверх соседнего объявления о пропавшей собаке кто-то прибил сотым гвоздём кусок серой картонки, исписанный строительным маркером:

МОСТЫ ЗАКРЫТЫ. К НАБЕРЕЖНОЙ С СЕМЬЯМИ НЕ ХОДИТЬ — СТРЕЛЯЮТ БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ.

— Сань, глянь на деньги под ногами, — вполголоса сказал Илья, перешагивая через пачку пятитысячных купюр, примёрзших к рельсу. — Вчера за одну такую бумажку надо было две смены в автосервисе гайки в мазуте крутить, а сегодня ими даже печку не растопишь...

— Деньги работают, пока за ними стоит тот, кто держит порядок и хлеб, Гвоздь, — ответил Алекс, сворачивая в переулок к трёхэтажному зданию тридцать седьмого отдела полиции из красного кирпича. — Когда порядок кончается, остаётся только то, чем согреться, что съесть и чем отбиться. Держись ближе к стене.

Они вышли к чугунной ограде районного отдела МВД, и Алекс остановился за углом трансформаторной будки.

Никаких эвакуационных автобусов МЧС или дежурных нарядов у ворот не было.

Внутренний двор за решётчатыми воротами был залит чёрной пеной из огнетушителей: у входа в изолятор временного содержания догорали два служебных бобика, а железная дверь изолятора была выгнута изнутри точно так же, как кузов автозака на Среднем. Задержанные, которых вечерние патрули свезли в камеры до полуночи, обратились внутри и устроили в дежурной части бойню.

Но само трёхэтажное здание отдела не было мёртвым. Оно превратилось в наглухо запечатанный бункер.

Все окна первого этажа и парадное крыльцо под вывеской МВД были изнутри, поверх кованых решёток, зашиты пятимиллиметровыми листами рифлёной стали, снятыми с гаражного настила. В щелях на втором этаже ещё вспыхивали сине-белые зайчики электросварки и тянуло дымом горелой краски: уцелевшие оперативники и постовые доваривали листы изнутри, отгораживаясь от собственного района.

Перед крыльцом на морозе топталась толпа человек в двадцать пять из окрестных дворов. На верхней ступеньке стоял седой ветеран в морской шинели, поддерживая молодую женщину с замотанным окровавленной простынёй плечом, а рядом мужчина в куртке Водоканала колотил кулаком в глухой стальной лист на месте двери:

— Мужики, да вы что там, оглохли?! — кричал водопроводчик в щель под козырьком, где за сеткой висел раструб громкоговорителя. — У нас на Тринадцатой линии в коммуналке две такие твари за дверью бесятся, там трое детей заперты! У вас же в оружейке автоматы, гранаты! Дайте хоть два наряда или оружие мужикам выдайте, нас же как котят передушат!

— Откройте хотя бы медпункт, у дочери артерия задета, она кровью истечёт! — добавил старик в морской шинели, поднимая лицо к камере. — Вы же присягу давали, сынки!

В динамике под козырьком щёлкнуло реле.

— Граждане, повторяю последний раз: от крыльца на пять метров назад! — раздался из рупора сорванный голос дежурного офицера, перекрывая гул сварочного трансформатора. — В отделе введён режим автономной обороны особого объекта! На вызовы не выезжаем, посторонних внутрь не допускаем! Все вопросы — на горячую линию штаба!

— Какая, к матери, горячая линия, когда телефоны мёртвые?! — взревел водопроводчик и пнул приваренный к раме стальной лист. — Выходите к людям, трусы позорные!

В ту же секунду в стальном листе на уровне груди с лязгом отодвинулась заслонка смотровой бойницы. Из щели наружу высунулся ствол автомата Калашникова с пламегасителем.

Алекс по одному движению ствола понял всё. Он схватил Илью за шиворот ватника и рывком втянул пацана за угол кирпичной будки:

— Ложись!

ТА-ТА-ТА-ТА-ТА!

Оглушительная очередь ударила из бойницы поверх голов и веером прошла по каменному крошеву тротуара в полуметре от сапог водопроводчика и старого моряка! Осколки гранита и брызги рикошета со свистом выбили стекло в припаркованной легковушке.

Толпа у крыльца с криком шарахнулась врассыпную, сбивая друг друга на гололёде.

— Следующая очередь пойдёт по ногам! — взвизгнул динамик, и заслонка бойницы захлопнулась. — Очистить территорию! Каждый за себя отвечает!

Старый моряк, прикрывая раненую дочь за чугунной тумбой ограды, выпрямился, посмотрел на дымящуюся бойницу и молча, с ледяной ненавистью плюнул на казённое крыльцо.

— Пошли отсюда, Сань, — тихо сказал Илья из-за спины Алекса, сжимая монтировку побелевшими пальцами. — Они там от страха рехнулись. Заварились в коробке со своими автоматами и по своим же палят...

— Полиция кончилась ещё ночью в автозаках, — ровно ответил Алекс, уводя Илью через проходной двор к Большому проспекту и Университетской набережной. — Те, кто уцелел, теперь сидят на ящиках с патронами и берегут свою шкуру. Пошли к Благовещенскому мосту. Если в городе остался штаб, они должны держать переправы через Большую Неву.

* * *

Однако уже на пересечении Двенадцатой линии и Большого проспекта стало ясно, что никакой эвакуации через реку не будет.

Сквозь морозную мглу в створе улицы в серое небо торчали два гигантских, разведённых почти вертикально крыла Благовещенского моста.

Оба пролёта зияли над свинцовой водой Большой Невы сорокаметровым обрывом, намертво отрезая Васильевский остров от Адмиралтейского берега.

По мёрзлому газону сквера Румянцева Алекс с Ильёй пробрались к парапетам Университетской набережной, укрывшись за углом ограды Академии художеств. Дальше по течению, в предрассветной дымке на востоке, точно так же вертикально торчали разведённые крылья Дворцового моста, а слева за ростральными колоннами чернел разорванный силуэт Биржевого.

Остров с полумиллионом жителей был отрезан от материка со всех сторон.

На въезде на Благовещенский мост поперёк шести полос лежали бетонные блоки, опутанные спиралями колючей ленты. А за блоками, на чугунных фермах берегового устоя и крышках гидравлических колодцев, Алекс намётанным слесарным глазом сразу узнал притянутые проволокой круглые ребристые блины болотно-зелёного цвета и жёлтые нитки детонирующего шнура, уходящие по быкам к тому берегу.

Противотанковые мины ТМ-62 и заряды пластита. Мост подготовили к направленному подрыву на случай, если кто-то на острове попытается свести пролёты вручную.

В тридцати шагах от блоков, уткнувшись пробитым колесом в гранитный поребрик у спуска к воде, стояла патрульная Шкода спецбатальона ДПС ГИБДД с гербами сопровождения на дверях. Лобовое стекло было прошито пулями, правое крыло смято и забрызгано бурой сукровицей.

У открытого багажника стояли двое сотрудников ДПС в порванных светоотражающих куртках поверх бушлатов. Молодой сержант сидел на пороге кузова, зажимая ладонью перевязанную голову, а плечистый небритый старший лейтенант лет тридцати пяти с седыми висками и коротким АКС-74У на ремне пытался штатным баллонным ключом поддеть заклинивший от удара замок ящика с аварийным ЗИПом.

Услышав шаги, старший лейтенант развернулся, но автомат вскидывать не стал — только воспалёнными от гари глазами смерил фигуру Алекса с погнутым ломом.

— К мосту не суйтесь, мужики, — простуженным басом сказал старший лейтенант, кивнув на блоки. — Там за первым быком на верхотуре пулемётная точка сидит. Нам полчаса назад с того берега по багажнику полоснули, когда мы к машине подошли.

— Мы не на мост, командир, — спокойно ответил Алекс, опуская лом остриём к граниту. — Мы с Четырнадцатой линии. Хотели узнать, где точки эвакуации и почему переправы развели. Давай замок открою, ты этой трубочкой только шлицы сорвёшь.

Старший лейтенант секунду помедлил, глядя на спокойное лицо Алекса, на его перетянутое ремнём предплечье и на то, как легко этот широкоплечий парень с короткими жёсткими тёмными волосами держит четырёхкилограммовый стальной шестигранник, согнутый дугой. Затем офицер шагнул в сторону:

— Давай, если сил хватит. Там в нижнем ящике спирт и бинты чистые остались, а крышку при ударе повело.

Алекс подошёл к корме машины, вогнал затупленную лапу лома под стальную петлю, опёрся коленом в бампер и одним выверенным движением плеча вверх — со звоном лопнувшего язычка — сорвал заклинившую крышку вместе с заклёпками.

Сержант даже присвистнул сквозь зубы, а старший лейтенант уважительно крякнул, достал алюминиевую флягу, плеснул спирта на бинт напарнику и прикурил последнюю мятую сигарету.

— Савин, — представился старший лейтенант, выпуская дым над Невой. — Второй спецбатальон ДПС на спецтрассе. От трёх рот к утру вот мы с Лёхой на одной машине остались да два экипажа у Московских ворот, если живы.

— Воронов, — ответил Алекс. — Сварщик с четвёртого эллинга на Кожевенной. А это Илья. Вы откуда прорвались, лейтенант?

Савин криво усмехнулся потрескавшимися губами и махнул сигаретой на юг:

— Из Пулково-три, из правительственного и делового терминала. Нас в одиннадцать тридцать вечера, когда на Невском уже первые твари из машин полезли, по тревоге со всех постов сняли: особый режим, сопровождение первых лиц и федерального штаба. Мы, дураки, верили, что сейчас генералы и министры в командный пункт переберутся, связь развернут, армию из-под Луги введут...

Пальцы лейтенанта на цевье автомата сжались так, что хрустнул пластик.

— Мы им три часа Пулковское шоссе и взлётку VIP-терминала своими спинами держали, Саня, — глухо продолжил Савин. — В главном терминале Пулково-один в полночь свет погас: там тысячи три пассажиров в залах спали, и половина во сне не выжила. Вывернулись внутри и пошли через стеклянные галереи на перрон, на запах керосина и живых людей. А нам из штаба по закрытому каналу орут: держать периметр спецстоянки, ни одну тварь к полосе номер два не подпускать, идёт взлёт правительственного авиаотряда и спецрейсов особого списка!

— И кто же там взлетал? — спросил Илья.

— Все, кто тридцать лет по телевизору про родину и единство рассказывал, пацан, — ответил Савин, сплёвывая на лёд. — Сначала три широкофюзеляжных борта спецотряда и четыре вертолёта ФСО ушли: президентская челядь, руководство города, генералитет округа с семьями, собачками и чемоданами. А следом, крыло к крылу, без бортовых огней пошла взлетать частная бизнес-авиация: тридцать четыре Гольфстрима, Фалькона и Бомбардье. Олигархи, главы госбанков, владельцы корпораций, депутаты. У трапов такая драка шла, что они друг у друга места под стволами личной охраны отбивали: какой-то замминистра в кашемировом пальто лично из наградного пистолета застрелил авиатехника, уцепившегося за стойку шасси, а из бронированного Майбаха прямо в люк опечатанные кейсы с золотом грузили, выкидывая на бетон аптечки и бортпроводниц...

Алекс слушал молча: только погнутый лом в ладони стал как будто тяжелее.

— Куда они полетели? — спросил Алекс. — За границу?

— За границей этой ночью такая же Луна висела, мы по короткой волне Европу и Азию слышали: везде одно и то же, — качнул головой Савин. — Нет, я маршрут у штурмана последнего борта видел, когда мы им полосу тараном расчистили. Все пошли на восток и юго-восток: часть на военный аэродром под Бологое и в подземный спецкомплекс «Валдай-4», а тяжёлые борта прямо на Урал, под гору Ямантау, в правительственные бункеры глубокого залегания. Зарылись под четыреста метров гранита и свинца с охраной ФСО, запасами жратвы на десять лет и золотыми слитками. Решили пересидеть конец света под землёй, пока мы тут наверху друг друга и тварей доедаем.

— А вас на взлётке бросили? — спросил Алекс.

— Ровно в два сорок пять, как только шасси последнего джета оторвалось, частота штаба замолчала, — сказал Савин, и на его скуле дёрнулся желвак. — Патроны кончились: макаровская пуля и автоматная пятёрка этот костяной панцирь не берут. Твари смяли две роты у прожекторных мачт. Мы с Лёхой чудом через КАД выскочили, хотели сюда, на Васильевский, к семьям проскочить: у Лёхи мать на Десятой, у меня жена с пацаном на Наличной... Пролетели по Благовещенскому мосту в два пятьдесят восемь, через минуту гидравлика загудела, пролёты задрали в небо, а на том берегу и на быках вместо полиции встали бойцы в чёрных бушлатах из частной военной компании Егора Светлова — ЧВК «Северный Бастион».

Алекс слегка прищурился:

— ЧВК Светлова? Те, что портовые терминалы у залива под крышей ведомственной охраны держали?

— Они самые, — кивнул лейтенант. — Пока мы в Пулково телами взлётку закрывали, Светлов со своим батальоном наёмников и примкнувшими остатками спецроты ни одной твари на улицах не тронул: за три часа взяли под контроль топливные склады в порту, быки мостов и оружейные комнаты отделов. У них подряд от тех, кто в бункеры на Валдай улетел: держать мосты разведёнными и заминированными, не выпускать миллион человек с островов к вертолётным площадкам и спецсвязи, а внутри города фильтровать выживших. Город списали в карантинный расход, Саня. Государства наверху больше нет.

Савин отбросил окурок, снял с шеи ремешок армейского бинокля Б8х30 в кожаном кофре и протянул Алексу:

— Возьми, сварщик. Нам с Лёхой до Наличной пробираться, а тебе с такой рукой и таким ломом смотреть за рекой нужнее будет. Ещё увидимся, если на острове живы останемся.

— Спасибо, лейтенант, — сказал Алекс, вешая бинокль на шею. — По Большому проспекту не езжайте: у Восьмой линии автозаки вскрылись, стая ушла к Гавани. Идите по Малому до Шестнадцатой, там дворы сквозные.

— Понял. Бывай, мужик.

Раненый сержант перебрался в салон, Савин сел за руль и, скрежеща диском спущенного колеса, увёл машину в глубь Десятой линии.

В эту минуту с серой воды Большой Невы донёсся глухой хлопок и надсадный вой лодочного мотора.

Алекс поднёс к глазам окуляры бинокля. Восьмикратная оптика с дальномерной сеткой приблизила картину с безжалостной отчётливостью.

Посреди свинцового русла Невы, прямо между задранными в тучи крыльями Благовещенского моста, среди битого льда медленно кружился и оседал на левый борт катер береговой охраны. Его рубка была разворочена взрывом: из пробоины валил чёрный дым солярки, а на обледенелой корме неподвижно лежали два человека в спасательных жилетах.

А ниже по течению, от каменного спуска на стороне Васильевского острова, наперерез волне шла надувная моторная лодка.

В лодке сидели пятеро гражданских: мужчина в строительной каске налегал на румпель, на носу прижались друг к другу две женщины и мальчишка лет двенадцати, а стоявший посередине седой человек размахивал над головой привязанной к веслу белой простынёй, показывая, что они безоружные беженцы и просто хотят переправиться на Адмиралтейский берег.

Алекс сдвинул бинокль на гранитный бык разведённого моста.

Там, за мешками с песком и стальным щитком с белым трафаретным шевроном Северного Бастиона, стоял на сошках пулемёт ПКМ. Два бойца в чёрных бушлатах и балаклавах спокойно смотрели сверху на лодку с белым флагом.

Никто не взял мегафон. Никто не дал предупредительного выстрела в воздух.

Стрелок за щитком просто дослал ленту и нажал на спуск.

Из-под крыла моста вырвалось багровое пламя, и над Невой прокатился грохот пулемётной очереди:

ТАК-ТАК-ТАК-ТАК!

Белая дорожка бурунов перечеркнула гладь реки, прошла по левому баллону лодки и разнесла в щепки поднятое весло с белой простынёй. Пробитый в пяти местах борт схлопнулся со свистом воздуха; мотор взвыл вхолостую, и полузатопленную посудину с кричащими людьми закрутило обратным течением, прибивая назад к обледенелым ступеням Васильевского острова.

Илья рядом с Алексом судорожно втянул воздух сквозь зубы:

— Сволочи... Там же пацан мелкий с бабами на носу сидел, у них только тряпка белая в руках была... За что они их так, Сань?!

Алекс медленно опустил бинокль.

Поверх парапета дымил посреди Невы подбитый катер, чернели столбы гари за задранными пролётами мостов и темнело пулемётное гнездо тех, кто нанялся сторожить запертую клетку для трусов, сбежавших на четыреста метров под землю.

Алекс перевёл взгляд на погнутый и затупленный о панцири лом в левой руке, а правой ладонью сквозь куртку нащупал на груди пульсирующие кузнечным жаром грани Осколка Перекрёстка. Десять Зёрен Сна внутри грудной клетки гудели ровно и тяжело, как раскалённый горн перед началом ковки.

— За то, Гвоздь, что старый мир сегодня ночью кончился, — твёрдо сказал Алекс, разворачиваясь спиной к разведённому мосту. — И никто за нас больше не заступится: ни полиция за заваренными окнами, ни те, кто улетел в бункеры на Валдай. Хочешь, чтобы по нашему двору так же из пулемётов не стреляли и чтобы тварей было чем рубить наверняка — пошли обратно на Кожевенную, к старому Обводному ковшу.

— А что там у ковша, Сань? — спросил Илья, шагая следом и перехватывая монтировку. — На четвёртом эллинге свет же вырубило.

— Нам не эллинг нужен, — ответил Алекс, глядя вперёд, в серый дым над промзоной острова. — Там за старой литейкой в кирпичном каземате реставрационная кузница деда Матвея стоит. У него одного на всём острове есть настоящий кованый металл и горн на каменном угле. Пора ковать настоящее оружие.

Глава 8. Периметр Бдения

В олимпийском легкоатлетическом манеже Дунчэна этой ночью спали четыре тысячи сто двадцать человек в третью смену, и над каждым изголовьем в полумраке мигал зелёный диод кардиомонитора — пока кто-нибудь из них не проигрывал свой бой по ту сторону сна.

Тэй стояла на металлическом наблюдательном помосте у первой беговой дорожки, заложив левую руку за пояс тёмно-синего кителя, и считала интервалы.

От края судейской трибуны до противоположного борта прыжковой ямы — восемьдесят четыре метра. По зелёному прорезиненному тартану с точностью до сантиметра, строго по линиям белой легкоатлетической разметки, тянулись двадцать восемь рядов армейских раскладушек. Между соседними койками — сто двадцать сантиметров бокового зазора; между рядами — двухметровый коридор для прохода щитовых групп.

Шестьдесят ударов метронома в минуту.

Четыре тысячи сто двадцать зелёных огоньков, отражающихся в высоком куполе из стальных ферм и затемнённого стекла.

За сорок восемь часов, прошедших с рассвета Первого Полнолуния, Городской комитет обороны Пекина перестроил жизнь двадцатидвухмиллионного мегаполиса по расписанию военного карантина. Директива номер четыре запретила одиночный сон в закрытых квартирах и частных домах под угрозой трибунала. Весь город разделили на три восьмичасовых потока: пока две трети пекинцев расчищали улицы, дежурили у заводских печей и восстанавливали кабельные линии, третья смена сдавала телефоны на входе в районные Станции Бдения, ложилась под датчики пульса и пристёгивалась брезентовыми ремнями поперёк груди и коленей.

Никаких заваренных изнутри полицейских участков. Никаких брошенных на перекрёстках машин и горящих магазинов.

Внизу, у входа в первый сектор, вполголоса переговаривались дежурные медсёстры в белых халатах поверх ватных курток, разливая из тридцатилитровых армейских термосов горячий пшённый отвар с солью для тех, кто готовился к пробуждению в четыре утра. На табло под потолком ровно светились сводные показатели района: энергоснабжение — сто процентов, водопровод — сто процентов, продовольственный паёк по карточкам — выдача с шести ноль-ноль.

Система работала с точностью часового механизма.

И только на электронных часах на правом запястье Тэй шёл совсем другой обратный отсчёт.

Сорок шесть часов восемнадцать минут с того мгновения, как в приёмном атриуме госпиталя Дунчэна на холодную руку её девятнадцатилетнего брата Линь Хао защёлкнули магнитный браслет категории Застрявших.

До истечения семидесятидвухчасового карантинного порога оставалось двадцать пять часов сорок две минуты.

Тэй машинально сжала левую кисть в полуперчатке из тонкой оленьей кожи. Поперёк ладони, там, где двое суток назад багровый шёлковый шнур удержал брата над шахтой Зеркального Дворца, сухожилия стягивали четырнадцать титановых хирургических скоб. При каждом сгибании пальцев металл врезался в воспалённую плоть, отдаваясь коротким, чистым уколом боли от запястья до локтя, и эта боль помогала не сбиваться со счёта.

— Старший инспектор Линь, — негромко обратился к ней снизу молодой боец её дозорной пятёрки Сунь Бо, поднимаясь по ступенькам помоста в мягких войлочных чешках, надетых поверх уставных ботинок, чтобы не стучать каблуками по железу. — Обход третьего ряда в секторе В завершён. У двоих железнодорожников на сто четырнадцатой и сто девятнадцатой койках фаза быстрого сна затянулась дольше сорока минут, зрачки под веками бегают, температура тела упала до тридцати пяти и двух.

— Их утянуло в осколочный карман, — сказала Тэй, не оборачиваясь и продолжая следить за геометрией рядов. — Хотя пик полнолуния прошёл позавчера, ущербная луна всё ещё держит открытыми мелкие приграничные воронки для тех, кто не спал двое суток подряд. Передвиньте расчёт сержанта Чжао на четыре шага ближе к сто четырнадцатой койке. И дай сюда флягу, Сунь Бо.

Молодой мечник виновато опустил взгляд и отстегнул от пояса плоский фляжный термос из матовой нержавейки, который Тэй купила вчера на вещевом складе взамен старого, оставшегося у брата по ту сторону зеркала.

Тэй отвинтила крышку и понюхала горлышко.

Вместо густого, обжигающего гортань пара старой сушёной мандариновой корки и корня имбиря из фляги пахло приторной аптечной мятой и синтетическим лимонным сиропом.

— Ты вылил отвар в раковину умывальника и залил внутрь казённый глюкозный гель из медицинского пайка, — ровно сказала Тэй, поворачивая голову к подчинённому.

Под куполом манежа её длинные, густые пепельно-белые волосы, туго собранные на затылке в высокий боевой узел и пронзённые гранёной стальной шпилькой, отливали холодным инеем. Сунь Бо невольно вытянулся по стойке смирно:

— Так точно, старший инспектор Линь! Военврач второго сектора сказал, что наш самодельный отвар не прошёл лабораторную сертификацию штаба, а в казённом геле содержится кофеин и таурин для ускорения синаптической реакции—

— В казённом геле содержится тридцать граммов быстрого сахара, от которого через двадцать минут у тебя начнётся мелкий тремор указательного пальца и большой палец правой руки потеряет чувствительность на гарде меча, — перебила его Тэй тихим, отчётливым голосом. — В бою против твари из Зеркального Дворца ошибка угла в полградуса означает, что твоё остриё соскользнёт с ключичного шва и ты умрёшь раньше, чем твой таурин дойдёт до печени. Отдай ему свою флягу, Чжоу Линь.

Стоявшая у левого края помоста девушка-дозорная с коротким парным клинком у бедра молча сняла с ремня второй термос и протянула напарнику.

— Пей, — велела Тэй. — До дна. Чтобы я видела, как двигается кадык. До пересменки в четыре утра осталось сорок шесть минут, а именно перед самым пробуждением во сне гибнет больше всего людей, потому что они видят ложный выход и теряют осторожность.

— Слушаюсь, старший инспектор! — Сунь Бо сглотнул обжигающий горло горький имбирный настой, закашлялся в кулак, но тут же расправил плечи и вытер губы. — Пальцы сразу согрелись... Простите за глупость, сестра Линь. Я больше не буду слушать тыловых аптекарей.

— На нижнюю ступень помоста, интервал два шага, ладонь на устье ножен, — ответила Тэй, возвращая взгляд к сектору В у северной трибуны, где раньше располагалась зона прыжков с шестом.

Её собственные пальцы правой руки легко, почти невесомо покоились на перевитой чёрным шнуром рукояти дедовского меча Игла Осенней Воды.

Треснувшие в первую ночь грушевые ножны были в трёх местах туго стянуты кольцами отожжённой медной проволокой, чтобы не давать щепиться дереву, а прямо над бронзовой гардой в тёмную сталь старого клинка были вплавлены два крошечных серебряных шестигранника — два Зерна Сна, добытых на Мосту Девяти Изгибов. От них по ладони шёл ровный, сухой холод, благодаря которому Тэй даже с сорока метров слышала тончайший металлический дребезг двух тысяч пружинных сеток на стадионе.

Она посмотрела на ряд В, считая койки слева направо.

Сто двенадцатая. Сто тринадцатая.

Сто четырнадцатая — грузный пятидесятилетний сцепщик с товарной станции Фэнтай, сто десять килограммов веса, широкая грудная клетка, ремень натянут до последнего отверстия. В четырёх метрах от его изголовья в центральном проходе стоит старший сержант вооружённой полиции Чжао Гао и трое бойцов с полупрозрачными кевларовыми щитами и двухметровыми электрошоковыми рогатинами.

Дальше по ряду: сто пятнадцатая, сто шестнадцатая, сто семнадцатая, сто восемнадцатая.

Сто девятнадцатая — молодой электромонтёр двадцати шести лет в серой фланелевой рубашке.

А в ста двадцати сантиметрах правее него, на сдвинутых вплотную раскладушках сто двадцать и сто двадцать один, под одним стёганым армейским одеялом спали его молодая жена и пятилетняя дочка с двумя торчащими в стороны тонкими косичками, перевязанными красными резинками. Девочка во сне высвободила правую ручку из-под одеяла, и её маленькие пальцы свешивались с края брезента ровно в шестидесяти сантиметрах от локтя отца.

Часы на запястье Тэй перещёлкнули цифру: 03:15:00.

В ту же секунду зелёный диод над койкой В-114 погас.

Пи-и-и-и-и!

Пронзительный, высокий зуммер остановки сердца на частоте четыре килогерца ударил по ушам, и почти одновременно с ним — с разницей в две десятых доли секунды, как парный удар гонга в опрокинутой пагоде, — точно таким же красным огнём вспыхнул и завыл второй монитор в глубине ряда: над койкой В-119!

Двойной синхронный Выворот! Оба рабочих были в одном осколочном кармане Сна и погибли там от одного удара!

— Сектор В, ячейки сто четырнадцать и сто девятнадцать — красная фаза! — крикнул в ларингофон сержант Чжао Гао, и его четвёрка щитовиков по инструкции бросилась к ближайшей от прохода койке В-114, смыкая дугой поликарбонатные щиты. — Первый расчёт на сто четырнадцатую, второй расчёт—

Сержант не успел договорить.

Синхронный прорыв двух тел, погибших в одном узле приграничья, дал резонансный выброс эссенции.

Стодесятикилограммовый сцепщик вагонов на койке В-114 не стал медленно выгибаться, как одиночные жертвы первой ночи: его грудная клетка взорвалась изнутри сухим градом заострённых костяных игл! Двадцать ребристых шипов длиной с веретено насквозь пробили брезентовый ремень, как шрапнель в упор раскололи верхнюю секцию кевларового щита крайнего бойца, сбили с ног самого сержанта Чжао, а две ушедшие вертикально вверх костяные спицы со звоном разнесли вдребезги подвесной светодиодный прожектор под куполом сектора В!

Сноп синих электрических искр осыпался на тартановую дорожку, и весь правый угол манежа погрузился в густую, рваную полутьму, подсвеченную только багровым миганием аварийных мониторов!

На соседних раскладушках в темноте закричали проснувшиеся люди, пытаясь расстегнуть удерживающие их ремни, а опрокинутые в центральном проходе щитовики Уцзин вповалку барахтались среди битого стекла и вырванных капельниц, перекрыв прямой коридор к глубине ряда.

А там, в восемнадцати метрах от помоста, на койке В-119 в полумраке с сухим треском лопнул брезентовый ремень.

Молодой электромонтёр уже перестал быть человеком: за четыре секунды его лучевые и локтевые кости срослись и вывернулись наружу двумя длинными, узкими серповидными лезвиями с холодным зеркально-серебряным отливом.

Зеркальный Богомол Выворота.

Слепая треугольная голова твари повернулась на частый, испуганный стук маленького сердца в полуметре справа — туда, где на койке В-120 проснувшаяся от сирены пятилетняя девочка с косичками села на матрасе и в ужасе смотрела на поднимающийся над её лицом метровый костяной серп бывшего отца!

До удара оставалось меньше трёх секунд.

По забитому упавшими щитовиками проходу не успел бы добежать ни один человек в мире.

Тэй не побежала по проходу.

Ещё в тот миг, когда лопнул верхний прожектор, два Зерна Сна у гарды её меча ледяным импульсом прочертили в сетчатке глаз точную пространственную сетку сектора.

Восемнадцать метров по прямой. Пять промежуточных опор по шестьдесят сантиметров над полом.

— Сунь Бо, Чжоу Линь — держите сто четырнадцатую со спины сержанта, ко мне не лезть! — бросила Тэй и без разбега, одним взрывным толчком икроножных мышц прыгнула с метрового помоста прямо на узкую стальную перекладину в ногах крайней раскладушки В-110!

Мягкая войлочная подошва чешки коснулась двухсантиметровой стальной трубки без единого звука и тут же отпружинила дальше — над спящими телами, с перекладины на перекладину, как по сваям над ртутной водой!

Раз. Два. Три.

На третьем прыжке, за восемь метров до койки В-119, Зеркальный Богомол уже занёс правый костяной серп в верхней мёртвой точке, начиная рубящее движение вниз по шее оцепеневшей девочки.

Долететь клинком Тэй не успевала на полтакта.

Тогда прямо в воздухе, между третьей и четвёртой опорой, её правая кисть с шелестом обнажила семьдесят шесть сантиметров Иглы Осенней Воды, а левая рука — наплевав на четырнадцать титановых скоб в ладони — сорвала с поясного кольца тяжёлые грушевые ножны, окованные медью, и коротким хлёстким броском от локтя метнула их как копьё по пологой хорде прямо в локтевой сгиб занесённой лапы монстра!

Под кожаной полуперчаткой с влажным хрустом лопнули четыре хирургических шва, заливая ладонь горячей кровью, но расчёт угла оказался абсолютным.

ЩЁЛК!

Окованное бронзой устье ножен на излёте врезалось точно во внутренний сухожильный узел правой лапы Богомола за десятую долю секунды до касания цели!

Вектор рубящего удара твари сбился на три цуня вправо: зеркально-костяной серп со свистом рассёк воздух в сантиметре от красной резинки на косичке девочки и по самую рукоять вспорол ватный матрас, подняв облако серой хлопковой ваты!

И в это же мгновение Тэй приземлилась носком правой ноги на узкую стальную дугу изголовья койки В-119, прямо над грудью твари!

Пространства для широкого рубящего маха не существовало: слева и справа на расстоянии вытянутой руки лежали пристёгнутые ремнями живые люди, а под самим правым серпом монстра мать девочки на койке В-120 отчаянно пыталась закрыть ребёнка собственным телом. Если бы Тэй ударила тварь силовой рубкой в корпус или отбросила её пинком, восемьдесят килограммов утыканной костяными гранями туши раздавили бы женщину и ребёнка вместе с раскладушкой.

Зеркальный Богомол мгновенно почувствовал тесноту арены.

Не выдергивая застрявший в матрасе правый серп, хищник скрестил перед грудью левое зеркальное лезвие, прикрывая ключичную впадину, и снизу вверх нанёс молниеносный вспарывающий удар в живот стоящей на дуге изголовья Тэй, одновременно с шипением выплёвывая из раздвоенной гортани три острые костяные иглы ей в лицо!

Тэй даже не отшатнулась назад.

Короткий поворот таза на пятнадцать градусов против часовой стрелки увёл её корпус с линии нижнего серпа: костяная кромка лишь чиркнула по её левому предплечью, распарывая тёмно-синий рукав кителя и оставляя на коже тонкую алую полосу, а три выпущенные из пасти иглы со звоном срикошетили от подставленной под углом бронзовой гарды Иглы Осенней Воды в пол.

Вместо того чтобы отбивать левую лапу твари силой на силу, Тэй применила базовый закон внутреннего дома цзяньшу — принцип скользящего шёлка (нянь-сы).

Она мягко положила плоскую грань своего клинка в двух цунях от гарды прямо на поднимающийся серп Богомола, прилипла сталью к его зеркальному костяному гребню и, используя собственную восходящую тягу монстра как направляющий рельс, без всякого замаха плеча перевела вес своего тела в один короткий, вертикальный укол сверху вниз!

Остриё дедовского меча, подсвеченное серебряным сиянием двух Зёрен Сна, скользнуло по костяной щеке твари и вошло точно в четырёхмиллиметровый хрящевой зазор атлантозатылочного сустава у основания черепа — туда, где у скоростных тварей Зеркального Дворца прятался узел инверсии!

Дзинь!

Тэй не просто пробила Сонное Ядро — она в ту же долю секунды провернула кисть на четверть оборота, гася внутренний взрыв кристалла на лезвии меча, а левым коленом и перехваченным за спиной монстра багровым темляком рукояти жёстко зафиксировала его шею к стальной спинке койки В-119!

Туша Зеркального Богомола забилась в беззвучной судороге, но не сдвинулась в сторону ребёнка ни на сантиметр — и плавно осела обратно на собственные разорванные ремни.

Холодная серебряная искра третьего Зерна Сна метнулась по долу меча под кожу правой ладони Тэй, смывая боль в надорванной левой кисти.

[Вы рассекли Сонное Ядро: Зеркальный Богомол Выворота (I ранг).] [Поглощено: 1 Зерно Сна (итого: 3/100).]

— Не вставать с койки, прижмите голову дочери к груди! — скомандовала Тэй женщине на В-120 и, даже не глядя на оседающий труп первой твари, развернулась на каблуке к центральному проходу.

Там, у койки В-114, ситуация висела на волоске.

Огромный Иглокожий Прорывник, утыканный по позвоночнику и плечам десятками двадцатисантиметровых костяных спиц, уже подмял под себя треснувший кевларовый щит сержанта Чжао Гао. Сунь Бо и Чжоу Линь с боков отчаянно кололи тварь в поясницу и бёдра, но их казённые армейские палаши из обычной рессорной стали лишь со скрежетом высекали искры из покатого спинного панциря, а тварь уже раскрыла костяные жвалы над незащищённым горлом прижатого к тартану сержанта!

Пять метров дистанции. Одна секунда до смыкания челюстей.

Прямой укол цзянем со стороны спины или плеча был перекрыт густым частоколом костяных игл, а единственная открытая точка — треугольная выемка под нижней челюстью монстра — была прижата вплотную к нагруднику сержанта Чжао.

Чтобы пробить Ядро, нужно было заставить стодесятикилограммовую тварь саму поднять голову на два цуня вверх.

Левая рука Тэй, залитая собственной кровью из сорванных швов, взлетела к затылку.

Двумя пальцами она выдернула из своего тугого узла стальную шестигранную шпильку-шило фэнхуан-цзань, тяжёлая волна пепельно-белых волос рассыпалась по её плечам до самого пояса, и одновременно с длинным выпадом с правой ноги Тэй метнула шпильку с трёх шагов точно под скуловой щиток Иглокожего Прорывника — в левую глазницу!

Стальная игла вошла в глазной нерв твари по самую серебряную головку.

От внезапной вспышки боли в черепе Прорывник рефлекторно дёрнул морду вверх и вправо, на полсекунды отрывая подбородок от груди сержанта Чжао и обнажая пульсирующий под гортанью багровый узел!

И в это открывшееся на полвдоха окно шириной в три пальца вошёл горизонтальный, вытянутый в одну струну с корпусом и плечом укол Иглы Осенней Воды!

Три серебряных шестигранника у гарды вспыхнули холодным ртутным светом; узкое обоюдоострое лезвие дедовского меча без малейшего сопротивления прошло сквозь костяное кольцо трахеи, насквозь пронзило второе Сонное Ядро и вышло на ладонь из загривка монстра между двумя спинными иглами!

Хрясь!

Второе Ядро лопнуло внутри грудины. Стодесятикилограммовая туша обмякла, и Тэй, использовав упругий прогиб своего клинка как рычаг, свалила мёртвую тварь вбок, в пустой проход между рядами, освобождая придавленного щитом сержанта Чжао.

Четвёртая серебряная искра вошла по клинку прямо в меридиан перикарда и поднялась к зрачкам Тэй.

На долю секунды мир вокруг неё изменился: все вертикали и диагонали манежа, углы наклона сотен раскладушек, центры тяжести бегущих по проходу санитаров и точки напряжения в суставах людей проступили перед её внутренним взором как идеальная, прозрачная чертёжная сетка из тончайших шёлковых нитей.

[Вы рассекли Сонное Ядро: Иглокожий Прорывник (I ранг).] [Поглощено: 1 Зерно Сна (итого: 4/100).] [Четыре Зерна Сна вошли в резонанс с геометрией вашего тела. Вы нащупали основание Пути Шёлковой Геометрии: Чувство Оси и Угла (пассивное восприятие векторов атаки, углов рикошета и анатомических зазоров в радиусе трёх шагов).]

Тэй плавно вытянула клинок из шеи мёртвого Прорывника, коротким взмахом вдоль бедра стряхнула с лезвия тёмную сукровицу, двумя пальцами выдернула из глазницы твари свою стальную шпильку и вытерла её о край рукава.

У самой бронзовой гарды Иглы Осенней Воды в сталь теперь были намертво вплавлены четыре серебряных шестигранника, выстроенных ровным ромбом.

На электронных часах манежа горели цифры: 03:15:08.

Восемь секунд с момента первого писка кардиомонитора до полной тишины в секторе В.

Включилось резервное аварийное освещение. Ни один из четырёх тысяч ста восемнадцати спящих вокруг горожан не получил даже царапины; маленькая девочка с косичками на койке В-120 уткнулась лицом в плечо плачущей матери, а Сунь Бо уже поднимал с пола треснувшие грушевые ножны своего командира, держа их обеими руками, как реликвию.

Старший сержант вооружённой полиции Чжао Гао, тяжело дыша и держась за рассечённую осколком щита бровь, поднялся с тартановой дорожки, посмотрел на разрубленное горло твари в двух цунях от своего лица, затем перевёл взгляд на двадцатитрёхлетнюю девушку с распущенными до пояса пепельно-белыми волосами, с левой ладони которой на зелёный пол манежа мерно капала алая кровь, и молча, по-уставному глубоко поклонился ей:

— Сектор В чист, старший инспектор Линь! Потерь среди гражданского населения и личного состава нет! Я обязан вам жизнью!

— Проверьте пульс и целостность ремней с сотой по сто пятидесятую ячейку, сержант Чжао, — ровным, спокойным голосом ответила Тэй, принимая у Сунь Бо ножны и одним безошибочным движением вкладывая меч на место. — От испуга и выброса адреналина соседние спящие в осколочных снах могут потерять ориентацию. Чжоу Линь, позови санитарную бригаду для уборки биоматериала.

Она подняла глаза к застеклённой галерее командного балкона под самым куполом манежа.

Там, за бронированным стеклом центрального пульта управления Станцией Бдения № 4, стоял человек в сером полувоенном френче и титановых очках без оправы, внимательно смотревший вниз, на неё.

Куратор Чэнь Вэй.

И прямо за его спиной два дежурных оператора в наушниках синхронно поднялись со своих кресел.

* * *

— Четыре сорванные скобы из четырнадцати, инспектор Линь. Если вы продолжите метать предметы левой рукой, мне придётся наложить вам гипсовую лангету до локтя и отстранить от караульной службы по медицинским показаниям.

Пожилой военный хирург в передвижном перевязочном пункте за трибуной сектора В сердито защелкнул четвёртую новую титановую скобу на левой ладони Тэй, обработал свежий порез на её предплечье антисептическим спреем и туго перебинтовал кисть чистым марлевым бинтом.

Тэй даже не поморщилась, пока стальные зубцы сшивателя прокалывали живую кожу. Свободной правой рукой она уже снова собрала свои длинные пепельно-белые волосы на затылке в тугой узел и закрепила их отмытой в спирте стальной шпилькой.

— Амплитуда сгибания пальцев сохранена на девяносто два процента, товарищ майор медицинской службы, — вежливо ответила она, сжимая и разжимая перевязанную левую ладонь. — Оснований для отстранения от дежурства нет.

Хирург только покачал головой, собирая инструменты в стальной лоток, когда брезентовый полог перевязочной палатки откинулся и внутрь вошёл куратор Чэнь Вэй в сопровождении двух офицеров внутренней безопасности.

По знаку куратора врач и санитар немедленно вышли наружу, оставив их вдвоём под гул вентиляционных тепловых пушек манежа.

Чэнь Вэй остановился в двух шагах от инструментального столика, на котором сидела Тэй, и посмотрел на бронзовую гарду её меча, где тускло светились четыре серебряных шестигранника.

— Семь целых и шесть десятых секунды по камерам объективного контроля, — негромко произнёс Чэнь Вэй, вынимая из нагрудного кармана френча плоский воронёный жетон с серебряной эмблемой перекрещённого меча и циркуля. — Две особи первого ранга, ликвидированные в жилом ряду при погасшем основном освещении без единого повреждения соседних коек. В сводке по Пекину за сегодняшнюю ночь это лучший показатель среди всех тридцати шести Станций Бдения. Поздравляю, товарищ Линь. С четырех часов утра вы официально назначаетесь командиром Первой разведывательной пятёрки Института Картографии Кошмара с правом ношения именного холодного оружия в особых правительственных зонах.

Он положил воронёный жетон на стальной край столика рядом с её рукой.

Тэй не спешила брать металл.

С момента её возвращения из Первого Сна прошло сорок шесть часов тридцать четыре минуты, и всё это время она без сна и отдыха — сначала на четырёхчасовом допросе у картографов, затем на тренировочном полигоне спецназа, а потом здесь, в ночном карауле манежа, — работала ради одной-единственной минуты: когда её собственная ценность для системы перевесит параграф инструкции, подписанной на её брата.

Тэй встала со столика, застегнула верхнюю пуговицу кителя поверх бинта и посмотрела прямо в титановые очки куратора:

— Благодарю за доверие, товарищ куратор Чэнь. В качестве первого запроса командира Первой пятёрки я прошу подписать приказ о переводе пациента четыре тысячи первого — моего брата Линь Хао — из общего карантинного накопителя в отдельный бокс первой очереди под мою личную материальную и воинскую ответственность, а также о продлении его семидесятидвухчасового лимита наблюдения. До конца его таймера осталось двадцать пять часов.

За линзами очков Чэнь Вэя не дрогнул ни один мускул.

— Ваш брат больше не числится в общем карантинном накопителе госпиталя Дунчэна, Тэй, — спокойно сказал он, впервые назвав её по домашнему имени без звания. — Идёмте со мной. То, о чём вы просите, решается не на стадионе.

В груди Тэй под рёбрами будто разом замёрзли все четыре серебряных Зерна.

Она взяла со столика воронёный жетон и молча шагнула за куратором через служебный выход манежа — в закрытый подземный переход, соединяющий спортивный комплекс с главным стационарным корпусом Государственного госпиталя Дунчэна.

Два офицера охраны остались у верхних дверей.

Бетонная лестница, ведущая в туннель глубокого заложения, уходила вниз под углом тридцать градусов. По старой привычке, въевшейся в подкорку после Зеркального Дворца, Тэй с первого же шага начала считать ступени про себя, сверяя их с выбитой на стене строительной маркировкой типового бомбоубежища первой категории (Пролёт Б-4: 35 ступеней):

Один. Два. Три... Двадцать восемь... Тридцать четыре. Тридцать пять.

И когда по всем законам инженерии её подошва уже должна была встать на ровную бетонную площадку нижнего коридора, под ногой неожиданно оказалась ещё одна — тридцать шестая — ступенька, словно бетонный марш за последние сутки вытянулся вглубь земли на шестнадцать лишних сантиметров.

Тэй на долю секунды замерла на нижней площадке, ощутив своим новым Чувством Оси и Угла едва заметное, ледяное искажение перспективы в углу коридора, но Чэнь Вэй уже прикладывал свою магнитную карту к бронированному шлюзу с красной полосой и надписью:

СПЕЦБЛОК Б-04 — КАТЕГОРИЯ РИСКА АЛЬФА ВХОД ТОЛЬКО ПО СПЕЦДОПУСКУ КОМИТЕТА ОБОРОНЫ

Тяжёлая стальная дверь весом в полтонны отъехала в сторону с тихим шипением пневматики.

Тэй перешагнула порог и остановилась перед широким, во всю стену смотровым окном из трёхслойного бронестекла.

По ту сторону стекла, в круглом зале, выложенном белым антистатическим кафелем и разделённом на двадцать девять изолированных прозрачных боксов, было холодно: термометр на стене показывал плюс двенадцать градусов Цельсия, чтобы замедлять метаболизм тел.

В первом же боксе, прямо напротив смотрового окна, под номером 4001 стояла каталка Линь Хао.

Тэй шагнула вплотную к бронестеклу, и её перевязанная левая ладонь сама легла на холодную прозрачную преграду.

Брат лежал на спине в больничной рубашке. Его правая кисть по-прежнему была сжата в кулак поверх простыни, и вокруг запястья всё так же алели два витка оборванного шёлкового шнура с застывшей на кончике каплей живой серебряной ртути. На электронном табло магнитного браслета на его левой руке неумолимо бежали вниз жёлтые цифры:

25:14:09... 25:14:08...

Но не браслет заставил дыхание Тэй остановиться.

Вокруг шеи девятнадцатилетнего Линь Хао — прямо поверх сонной артерии и третьего шейного позвонка — был намертво замкнут массивный, шириной в четыре пальца полукруглый ошейник из матовой воронёной стали, соединённый бронированным кабелем с тем самым таймером на запястье. На передней панели ошейника мигал крошечный красный светодиод взведённого пиропатрона.

А к вискам и затылку брата были приклеены двенадцать серебряных электродов глубокой энцефалографии, и на мониторе над боксом вместо обычной кривой сна билась невероятно плотная, острая, как зубья пилы, сине-серебряная синусоида.

— Когда вы перевели его сюда? — спросила Тэй.

Её голос прозвучал идеально ровно, вежливо и тихо, без единой сорванной ноты — точно так же, как звучал на крыше затопленного дома в Бангкоке шесть лет назад за минуту до того, как рухнуло перекрытие. Только пальцы её правой руки побелели, перебирая узелки багровой шёлковой кисти на навершии меча с такой силой, что нить врезалась в подушечки.

— В час ночи, пока вы принимали дежурство в манеже, — ответил Чэнь Вэй, вставая рядом с ней у стекла и не пряча взгляда. — И это не обычный карантинный бокс, Тэй. Это изолятор глубинного резонанса. Посмотрите на энцефалограмму вашего брата и остальных двадцати восьми человек в этом зале.

Куратор вывел на боковой проекционный экран сводную таблицу Института Картографии.

— За двое суток наши нейрофизиологи и аналитики опросили триста сорок выживших сновидцев и сняли показатели со всех четырёх тысяч Застрявших в Пекине, — сказал Чэнь Вэй. — У девяноста девяти процентов коматозников частота мозговых волн колеблется в пределах от восьми до двенадцати герц: их сознание заблудилось в верхнем, приграничном ярусе лабиринта. Если такой человек погибает там, его тело наяву обращается в рядовую тварь первого ранга, которую штатный расчёт щитовиков и один мечник ликвидируют за восемь секунд, как вы только что доказали в манеже.

Он переключил слайд на график бокса № 4001.

— Но у вашего брата и ещё двадцати восьми пациентов в этом зале частота резонанса коры составляет сорок четыре герца, а температура крови падает на полградуса каждые двенадцать часов, — тихо продолжил Чэнь Вэй. — Вы сами сказали в первом рапорте, что под Мостом Девяти Изгибов его утащила рука существа со второго, нижнего яруса — из Павильона Тысячи Ступеней. Сегодня в одиннадцать вечера в военном госпитале Хайдяня погиб во сне один из таких глубинных пациентов, пролежавший в коме сорок два часа.

Чэнь Вэй сделал короткую паузу.

— Из его тела наяву вывернулась не рядовая гончая, Тэй. Родилась тварь второго ранга. Она порвала стальные тросы каталки, пробила кирпичную перегородку палаты и за четыре минуты убила одиннадцать вооружённых бойцов охраны и двух врачей, прежде чем её смогли расстрелять из крупнокалиберного пулемёта и добить тремя мечами одновременно. Именно поэтому в полночь Комитет обороны ввёл закрытое приложение к Директиве номер девять: на всех Застрявших второго яруса надеты пояса превентивного купирования. Ровно на отметке ноль часов ноль минут кумулятивный кольцевой заряд разрушает шейный отдел позвоночника за две миллисекунды — до того, как начнётся мутация Сонного Ядра.

В стерильной тишине подземного смотрового зала было слышно только, как гудит холодильный компрессор за бронестеклом.

Тэй медленно повернула голову от стекла к куратору.

Четыре серебряных Зерна Сна у гарды Иглы Осенней Воды отозвались на её пульс тонким, едва различимым звоном натянутой струны, а новое Чувство Оси и Угла мгновенно высветило перед её глазами незащищённый треугольник сонной артерии над серым воротником френча Чэнь Вэя.

Полтора шага. Четыре десятых секунды на извлечение клинка.

Чэнь Вэй видел её глаза, видел положение её правого плеча и большой палец, уже сдвинувший бронзовую гарду меча на миллиметр из устья ножен, — но даже не поднял руки, чтобы подать сигнал охране за дверью.

— Если вы убьёте меня здесь, Тэй, автоматика шлюза заблокирует коридор, а дежурный оператор на верхнем пульте приведёт ошейник бокса четыре тысячи один в действие вручную через три секунды, — спокойно произнёс Чэнь Вэй. — Я привёл вас сюда в три часа сорок минут утра без конвоя не для того, чтобы смотреть, как вы погибнете в перестрелке со взводом охраны, и не для того, чтобы казнить вашего брата.

Тэй не убрала большого пальца с гарды.

— Назовите условие, куратор Чэнь, — ледяным, звенящим голосом сказала она. — В каждом закрытом протоколе вашего ведомства есть пункт исключения. Если бы его не было, вы бы просто прислали мне утром извещение о кремации. Что вам нужно от меня в обмен на снятие этого ошейника?

Чэнь Вэй чуть заметно кивнул — с тем холодным уважением, с каким старый шахматист смотрит на игрока, увидевшего единственную верную клетку на доске.

— Ошейник с него не снимут до тех пор, пока он не откроет глаза сам, — прямо ответил куратор, доставая из папки защищённый биометрический планшет с гербом Института Картографии Кошмара. — Ни я, ни даже начальник гарнизона Пекина не имеем права держать в центре столицы незафиксированного носителя прорыва второго ранга. Но в приложении Б к уставу Института есть пункт о сохранении нейронных маяков.

Он включил экран планшета и развернул его к Тэй.

— Мы ничего не знаем о геометрии второго яруса Зеркального Дворца, Тэй. Те трое бойцов спецназа, кто случайно провалился туда в первую ночь, погибли в первые десять минут. Единственный человек в Пекине, чьё сознание прямо сейчас уже двое суток остаётся живым на втором ярусе и чья энцефалограмма передаёт нам частоту колебаний того сектора, — это ваш девятнадцатилетний брат Линь Хао. Он считает там вдохи, как вы его учили, и каким-то образом удерживает рассудок. А единственный мечник в городе, связанный с ним прямым кровным и сонным резонансом через этот шёлковый шнур, — это вы.

Тэй смотрела на строчки закрытого приказа на экране.

— Параграф седьмой, — сказал Чэнь Вэй. — Таймер превентивного купирования для Застрявшего первой категории риска может быть переведён в режим консервации сроком на четырнадцать суток — ровно до следующего цикла Луны — только в том случае, если его прямой родственник первой линии подписывает спецконтракт ведущего разведчика-картографа Группы Глубокого Погружения.

— В чём заключается контракт? — спросила Тэй.

— Каждые сорок восемь часов, начиная с завтрашней ночи, вы со своей Первой пятёркой будете входить в принудительные локальные разломы и малые осколочные сны по координатам, которые укажет Институт, — отчеканил Чэнь Вэй. — Вы будете составлять для государства точную тригонометрическую карту всех переходов Зеркального Дворца, выводить из приграничья застрявших там ключевых специалистов и сдавать в арсенал Института половину добытых Зёрен Сна для вооружения полков Станций Бдения. До тех пор, пока вы приносите результат и соблюдаете дисциплину маршрутов, каждые сутки успешного выхода добавляют вашему брату сутки жизни под куполом спецблока. Четырнадцать дней до следующей большой Луны, когда у вас появится шанс дойти до второго яруса.

— А если я отклонюсь от предписанного маршрута во Сне или опоздаю с отчётом? — тихо уточнила Тэй.

— За вами на поверхности закрепляется группа круглосуточного оперативного сопровождения, а ваш личный допуск привязывается к телеметрии бокса четыре тысячи один, — без тени улыбки ответил Чэнь Вэй. — Мы с вами люди государства, старший инспектор Линь. Государство держит двадцать два миллиона человек живыми на стадионах, кормит их горячим рисом и даёт вашему брату лучший медицинский уход в Азии. От вас требуется лишь одно — стать самым острым и дисциплинированным скальпелем в руках этого государства. Вы согласны?

Тэй посмотрела сквозь толстое бронестекло на бледное лицо Линь Хао, на стальной воротник с мигающим красным огоньком у его кадыка и на жёлтые цифры таймера: 25:09:41.

«Если я просчитаю каждую переменную, стану безупречной деталью государственной машины наяву и самым точным клинком в Зеркальном Дворце, я вытащу его оттуда».

Правая рука Тэй отпустила рукоять Иглы Осенней Воды.

Она подняла свою забинтованную левую кисть, на которой сквозь белую марлю уже снова проступило свежее алое пятно от разорванных в манеже швов, и без колебаний прижала окровавленный большой палец к оптическому сканеру биометрического планшета в руке куратора.

Планшет коротко пискнул, считывая отпечаток и капиллярный рисунок крови:

[КОНТРАКТ РАЗВЕДЧИКА-КАРТОГРАФА I КАТЕГОРИИ ПОДТВЕРЖДЁН: ЛИНЬ ТЭЙ, ЛИЧНЫЙ НОМЕР ДЧ-04-01.] [СТАТУС ОБЪЕКТА № 4001 (ЛИНЬ ХАО): ПЕРЕВОД ТАЙМЕРА В РЕЖИМ КОНСЕРВАЦИИ — 14 СУТОК.]

По ту сторону бронестекла, на запястье спящего Линь Хао, жёлтые бегущие цифры мигнули и сменились ровным холодным синим свечением:

336:00:00

— Триста тридцать шесть часов, старший инспектор Линь, — сказал Чэнь Вэй, убирая планшет во внутренний карман френча. — Отоспитесь четыре часа в офицерском секторе манежа под присмотром вашей пятёрки. В двенадцать ноль-ноль я жду вас в главном зале Института Картографии на разборе показаний трёхсот выживших из Зеркального Дворца. У вас ровно две минуты на прощание перед постановкой зала на ночную сигнализацию.

Куратор повернулся и вышел за бронированную дверь шлюза, оставив её одну перед стеклом.

Тэй знала, что две купольные видеокамеры под потолком смотрового коридора сейчас пишут каждое движение её плеч и губ.

Она не стала говорить с братом вслух. Она просто прижалась лбом к ледяному бронестеклу прямо напротив изголовья каталки № 4001 и мысленно, одними губами, отсчитала его шестнадцать вдохов в минуту.

Один. Два. Три. Четыре...

И ровно на восьмом вдохе взгляд Тэй упал на правое запястье брата, обмотанное второй половиной багрового шёлкового шнура.

Тяжёлая капля живой серебряной ртути на кончике обрезанного шёлка больше не лежала неподвижно.

Как только Тэй коснулась стекла рукой, на поясе которой висел меч с четырьмя Зёрнами Зеркального Дворца, ртутная капля на запястье коматозного юноши вытянулась тонкой, острой, как кончик иглы, серебряной нитью — не на север, как позавчера утром, а прямо вверх, к внутренней стороне прозрачной крышки герметичного бокса!

Тэй чуть изменила угол зрения, используя своё новое Чувство Оси и Угла, чтобы поймать преломление тусклого синего света таймера на запотевшем изнутри от редкого дыхания брата стекле бокса.

И у неё перехватило горло.

Там, на тончайшем слое ледяного конденсата с внутренней стороны закрытого наглухо плексигласового колпака — на высоте полуметра над грудью неподвижного, прикованного ремнями и стальным ошейником Линь Хао, куда физически не могла дотянуться ни одна человеческая рука, — тонким следом прокатившейся капли ртути были выведены в зеркальном отражении три торопливых, угловатых иероглифа с характерным наклоном влево, каким с детства писал только её брат:

НЕ ВЕРЬ ЧЭНЮ.

А прежде чем верхняя камера наблюдения успела повернуть объектив на тридцать градусов в сторону первого бокса, струя сухого холодного воздуха из клапана вентиляции скользнула по внутренней стенке колпака — и зеркальная надпись из конденсата бесследно растаяла, оставив за бронестеклом лишь неподвижное лицо спящего брата и синие цифры обратного отсчёта: 335:58:12.