Только правда и ничего кроме правды. Клянусь своей треуголкой. часть первая

Глава 1

Ну, здравствуй мытая Россия!

Где-то на просторах Великой Российской империи, в лесах, не доезжая древнего города Изборска, в конце декабря 1737 года замерзал молодой немецкий дворянин. В первый день своего путешествия, санный обоз из нескольких саней и пары всадников, выехал из славного города Риги в сторону старинного города Изборска. Ничто не предвещало, что буквально через пару дней ударит лютый мороз. От этого мороза на лету замерзали птицы, звери попрятались по норам и берлогам, а деревья в лесу трещали как сломанные деревянные заборы. Голодные волки, в свою очередь устроили такой хоровой концерт, что даже бывалые охотники крестились и поминали всех святых, понимая, что при первой же атаки серых хищников на маленький обоз, вряд ли кто выживет.

Бедный немецкий дворянин Карл, несмотря на то, что он был заботливо укутан в какой-то странный тулуп, купленный им в Риге по совету попутчиков из числа местных жителей, не мог более сидеть в седле. Его руки в шерстяных перчатках уже давно замерзли, пальцы скрючились как куриные лапы и не разжимались, намертво держась за поводья. Про ноги вообще речи не шло, добротные кожаные ботфорты уже давно превратились в колодки для ног. Всё, Карл ждал своей смерти от холода, а дворянская гордость и честь, вбитые ему в голову с детства, не давали ему возможности обратиться за помощью к старшему их небольшой кавалькады.

— Барин, а барин, ты там как, жив ещё? – услышал Карл голос одного из возниц. Произнесено всё было на русском языке, который Карл вообще не знал, за исключением нескольких слов и парочки ругательств, подслушанных им в одном постоялом дворе.

— Verdammt, ich friere ein. – И это всё что мог сказать молодой человек, одетый в кургузый тулуп, надвинутую на уши треуголку, из-под полей которой, торчал белый длинный нос, покрытый инеем.

— Братцы, помогите барина с седла снять, а то замерзнет насмерть, — раздался тот же голос, что и интересовался состоянием Карла.

Обоз остановился посередине лесной дороги, крепкие мужские руки, выдернули ноги из стремян и в считанные секунды Карл оказался на руках крепкого русского мужика, держащего молодого человека, как мать дитя во время кормления. Еще через некоторое время, Карл был уложен в сани с провиантом, накрыт очередными тулупами и войлочными рогожами. Принявшие дельное участие в судьбе попутчика возницы, сняли с его ног щегольские ботфорты, ступни ног размяли как тесто и растерли меховыми варежками, после чего обули в безразмерные валенки. Меховыми варежками растерли за одно лицо и баронский нос, после чего из фляги влили в рот отвратного пойла, крепостью как Кёнигсбергская крепость, от которого у молодого дворянина обожгло губы и горло. Воздуха в лёгких не хватало, но Карл прокашлялся и впервые почувствовал, как его глаза вылезли из орбит, а когда он непроизвольно открыл рот вдохнуть воздуха, то тут же получил вторую порцию пойла, которую организм заглотил машинально, обжигая весь пищевод и нутро живота. Однако после второго глотка последовал третий глоток, и горло обожгло ещё раз, но уже не так сильно, а по телу разлилось лёгкое тепло пробираясь в конечности, задубевшими от непривычного мороза. Карл разомлел от выпитого, а крепкие мужские руки уложили Карла на пахнущую лошадином потом попону, сверху навалили тулупов и дерюг. Молодой человек впал в благостное забытьё, плавно перешедшее в здоровый сон, на холодке. Так верста за верстой, в относительной теплоте, Карл двигался в сторону постоялого двора в Изборске, где обозу надо было поменять лошадей, отогреться, выспаться и в дальнейшем выдвинуться в сторону Пскова, а там и в Санкт Петербург.

Сопроводительные документы на Карла и рекомендательные письма от его герцога Карла первого Бранушвейгского, лежали запечатанные в его дорожной сумке, намертво прикрепленной к его кожаному поясу. У молодого Карла Мюнхгаузена начиналась новая жизнь, возможно при дворе. Возможно, он сделает хорошую военную карьеру и вернётся в свой родной город Боденвердер богатым и знаменитым. Вполне возможно, женится на богатой дворянке с солидным приданным, и у него будет много детей и внуков, которым он будет по вечерам сидя у камина, рассказывать о своих военных подвигах. Обыкновенные планы на жизнь, как у всех молодых, не познавших жизнь небогатых дворян.

Под такие приятные размышления Карл потихоньку, под скрип снега, под волчий вой и ласковое укачивание в санях, потихоньку дремал, отдав свою душу и тело на волю Божью.

В этот морозный день, убаюканный и отогретый, слегка покрытый, непонятными ему русскими словами и теплыми тулупами, насильно напоенный страшным лекарством под названием «Первач», пересек старую границу России, молодой Ганноверский дворянин Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен, направленный на службу в Российскому Империю.

Его неблизкий путь лежал прямо в Санкт Петербург, в свиту герцога Антона Ульриха, которого он знал ещё с детства. Хоть герцог и был немного старше Карла, но повзрослев, они стали хорошими приятелями и вот теперь Антону потребовалась помощь именно Карла. Антон Ульрих, написал своему брату Карлу первому, заменившего почившего отца — герцога Фердинанда на герцогском престоле письмо, где указал, что нуждается в паже, желательно старым знакомым, которого юный герцог хорошо бы знал. Так как других кандидатур с такими требованиями при дворе Карла первого не было, то вскоре молодой паж, возрастом давно за восемнадцать лет, был незамедлительно снабжён соответствующими грамотами, средствами на дорогу и отправлен в Российскую империю в свиту герцога Антона Ульриха.

Так посапывая и греясь под слоем рогож и тулупов, уже более или менее отогретый, Карл въехал в старинный город Изборск в санях небольшого обоза, а его лошадь бодро перебирала копытами свежевыпавший снег, гарцуя за своим седоком. Первое что увидел Карл в Изборске, были снежные горы, высившиеся вдоль дороги. В этих снежных горах имелись прорехи, выкопанные жителями города к своим калиткам, за которыми виднелись деревянные дома, занесенные снегом аж, почти под самую крышу. Глядя снизу, лежа в санях, у Карла складывалось впечатление, что жизнь в домах определяется наличием дыма из трубы, что говорило о том, что в доме кто-то ещё жив и этот кто-то борется как со снегом, так и с холодом. Мороз немного спал, но Карлу всё равно было очень холодно. Хотя его руки немного отогрелись, а ноги, так и вообще чувствовали себя более или менее комфортно, время от времени его пробирала холодная дрожь по всему телу.

Единственное место в городе, где снег расчистили по оконные проёмы, был как раз постоялый двор, куда обоз и завернул после долгой дороги. Ворота постоялого двора, были гостеприимно раскрыты настежь, а снежный покров внутри двора, был усыпан опилками и соломой и, эта дорога вела как раз к коновязи и далее в конюшню. Свирепая псина, размером с зайца, проворно вылезла из какой-то снежной пещеры, вероятно собачей будки, полностью засыпанной снегом, официально облаяла вновь прибывший обоз и так же проворно спряталась от греха подальше в свой сугроб.

Заботливые руки здоровенного мужика, с черною бородой, росшей прямо от хитроватых глаз, бережно извлекли Карла из теплых объятий дерюг и тулупов на холодок, приняли его на руки и, перенесли в теплое помещение постоялого двора. Сопровождался перенос тела криками этого самого мужика, – Посторонись, барин замерзает, готовьте баню ироды, да шевелитесь вы, бестолочи.

— Что орешь, горластый. Баня давно готова, и парок наведен, и венички пропарены, знай, ложись на полок и молись всем святым, — произнёс из чрева постоялого двора грубый женский голос. — Давай горластый, тащи его в баню на задки, а я вам пока стол соберу и девку с отваром и мёдом пришлю, — пробасил тот же голос.

Так, на руках рослого мужика, Карл оказался в теплом помещении предбанника. Этим же мужиком, он был полностью раздет и разут, вытряхнут из мундира и лосин, полностью лишен нижнего белья и водворен в соседнее помещение. Вот где был самый настоящий, горячий ад, только без чертей со сковородками, но с одним окошком на стене и большим чаном с кипящей водой, обложенный камнями, стоявший посередине помещения, от которых и исходил этот адовый жар.

Что происходило с Карлом потом, он вспоминал всю оставшуюся жизнь. «Я прошел через все муки ада. Меня хлестали ветками с листьями, поливали водой, чем то обмазывали, а потом поливали водой. А затем повторяли всё то же самое во второй раз. Третий раз я помню плохо, пот заливал мне лицо, крепкие руки русских мужиков, меня мяли как тесто, возвращая мою немецкую кровь и плоть к жизни, не только в конечностях. Наверное, когда я молился Всевышнему о прекращении адовых мук, он меня слышал. Меня бесцеремонно, под руки, совсем голого, мужики перенесли в прохладную комнату и усадили на прохладную скамью, сидя на которой я почувствовал себя как в раю. Сами же возчики, с криками и гиканьем, никого не стесняясь, полностью голые, с раскрасневшимися от адова жара телами, выскакивали на улицу, на самый мороз, и с разбега прыгали в высокие сугробы. Мало того, при этом они ещё и обтирались снегом, нисколько не страдая от этого, а я в очередной раз падал в обморок от этого веселого зрелища».

Однако, когда уже слабо сопротивлявшегося Карла ввергли в очередной раз в парилку, то его больше никто не бил ветками, не обливал водой, его просто положили на средний полок и оставили в покое и неге, которые он впитывал в себя как морская губка. Карл расслабился, вдыхая ароматы хвои и лиственницы, которые затем сменили запахи каких-то трав и он, отогретый и расслабленный, немного вздремнул.

— Барин, а барин, пора вылезать. Хорошего то понемножку, мы и так тут немного запарились лишку, — пробасил здоровенный мужик, поднимая Карла и ведя его в предбанник, где уже висела его форма, вычищенная и опрятная, а его нижнее бельё было отстирано и сохло на веревке под низким потолком. — Да они тут помешаны на чистоте, постоянно моются в бане, вон и сидят все лица красные и довольные, бороды черные и пышные. Сами мужики здоровые и жилистые, потные, с отметинами на спинах и боках, то ли от порки, то ли от сабель. С такими бывалыми мужиками и волков в лесу не страшно, да вообще можно никого не бояться – рассуждал разомлетый Карл.

— Угощайся любезный, — с этими словами, Иван поднес Карлу глиняную кружку с горячим отваром и, как маленькому мальчику вложили в рот ложку с ароматным луговым мёдом.

После чаепития, почувствовав себя заново рожденным, Карл оделся в свою форму, сунул ноги в валенки, накинул на плечи овчинный тулуп, надвинул на лоб свою треуголку и как малое дитя, был за ручку отведен на постоялый двор к столу, ломившегося от обильной русской еды.

Карл, сам себе честно признался, что такого обилия еды он не видел никогда. Скупая немецкая щедрость, к которой он привык с детства, казалась ему просто стороной жизни в германских землях. Но здесь в России, он впервые был накормлен как породистый жеребец, добрым хозяином. После первой плошки капустного супа с мясом и сметаной, с коротким названием – Щи, которые он смолотил, ловко махая деревянной ложкой, он по традиции немного отпрянул от стола, ибо почувствовал, что первый голод был утолён. Один из сопровождающих обоз Рижских купцов по имени Альберт, на немецком языке объяснил ему, что это только начало трапезы, так, для затравки желудка. Основная же трапеза ещё впереди и ему надо быть готовым по возможности съесть, всё то, что перед ним поставят. А если он не съест, то это будет кровная обида хозяевам дома. — Привыкайте господин барон вкушать простые и вкусные блюда, тут вам не Германия. Тут еда дает силы бороться с теми же морозами, от коих вы чуть не отдали Богу душу – поучал Карла Рижский купец Альберт.

Карл перекрестился по лютерански на православные образа в углу трапезной, про себя прочитал молитву, и с Божьей помощью принялся поглощать куриную ногу, с хрустящей корочкой, запечённую с луком, чесноком и сметаной в большой русской печи. Расправившись с ножкой, Карл элегантно поддев кусок жареной баранины из общего блюда своим кинжалом, положил его себе на деревянную тарелку и, делая вид, что не особо то и голоден, не торопясь принялся его по кусочкам резать и класть себе в рот. Надо отметить, что кроме ложек и ножей никаких приборов на столе не было. Душистый каравай серого хлеба, его попутчики отрезали крупными ломтями, прижимая каравай рукой к груди. Приготовленное мясо, мужики брали прямо с блюда, кто-то управлялся ножом, а кто-то и голыми руками. Пили гости в основном пиво или «Первач» громко чокаясь глиняными кружками. Карлу как самому молодому налили изумительного вишневого компота, который он еле-еле вливал в себя из-за забитого под завязку жующего рта. Рижский купец, поняв страдания Карла, лично налил ему кружку пива, к которому Карл уже успел привыкнуть на родине. Пиво было неплохим, но в сравнении с пивом в пивной его родного города или пива с Рижского рынка, местное пиво явно проигрывало своей слабостью и немного горчило.

Стол был уставлен простыми блюдами с простой крестьянской едой. Прикинув в уме приблизительную стоимость всех этих яств у себя в Германии, Карл пришёл к выводу, что это будет не так уж и дорого, а учитывая, что он находился на окраине империи, то и вообще сущие пустяки или пфенниги. И экономное начало его сущности отступило на второй план, предоставив место чревоугодию. В середине стола дымились только что вынутые из печи с румяными боками, вкусно пахнущие белым хлебом пироги с мясом и расстегаи с рыбой. Мясо дикого кабана, молодого барашка на ребрах с запечённым жирком, а так же печёная в печи курица, были распределены крупными нарубленными кусками по всей площади стола в деревянных или глиняных плошках, чтобы все присутствующие не тянулись через весь стол за понравившимся куском. С хорошо приготовленного мяса, стекал жир на дно этих плошек, и опытные чревоугодники макали в этот жир толстые куски пахучего серого хлеба с ароматной корочкой, и с причмокиванием отправляя этот немудрённый деликатес себе в рот. Но больше его поразило разнообразие различных солений выставленных на столе в высоких мисках. Огурцы и капуста, чеснок и какая-то душистая трава, торчали из глиняных мисок, иногда перевешиваясь через край и, уже из них, мужчины извлекали соленья просто пальцами и, либо сразу отправлялись по назначению в рот, либо аккуратно укладывались в тарелки к остальной еде. Наверное, это был такой небольшой пир местного значения, но тот же купец ему разъяснил, что сегодня суббота, банный день, а после бани в России как следует выпить и закусить – святое дело. Наверное, из экономии, но бутыли и кувшины с алкоголем на столе не стояли, просто две подавальщицы смотрели, у кого из мужиков заканчивался напиток, тому и подливали по самые края, иногда разбрызгивая на стол или на руки пьющего. Это не вызывало какой либо неприязни к девицам, а даже наоборот, мужики как дети радовались и что-то там говорили про «полную чашу в доме». Две девицы старались, как могли угодить гостям, подмигивали, улыбались и смеялись скабрезным шуточкам, получали шлепки по округлым задницам, спрятанным под кучей юбок, и от этого ещё больше громко хихикали. Ничего нового, в Германии, в славном городе Ганновере в пивных и трактирах всё то же самое, к чему Карл успел привыкнуть на службе у герцога.

Карл был юношей наблюдательным и запоминал, как русские мужики пили «Первач», смачно вливая его в себя одним махом, а потом закусывали солеными огурцами или квашеной капустой. Странно, но за столом он провёл уже довольно длительное время, при этом он поглощал еду, особо и не отставая от товарищей по дальней дороге, а чувства насыщения он как-то и не замечал, оно просто не приходило. – Наверное, это и есть русский дух и русская традиция, которые в него вбили в бане ветками с листьями. Отпишу родным письмо, они и не поверят. Чтобы стать в России своим человеком и не пропасть на её просторах, надо быть избитым ветками, пропариться в бане, а потом сесть за стол с теми, кто тебя нещадно колошматил, выпить с ними «Первача» и петь песни после трёх кружек. Чудеса, да и только, — рассуждал Карл, запивая пивом очередной кусок мяса, вставший поперек горла.

Конечно у себя на родине, он ни в жизнь никогда бы не сел за один стол с кучерами, возчиками, приказчиками и купцами. Потребовал бы себе отдельный чистый стол и попивал бы себе пиво со свиной рулькой и тушёной капустой. Но сейчас другой случай. Эти бородатые мужики, спасли его от неминуемой смерти от холода, согрели и довезли до города Изборска, отогрели в бане, как он потом узнал, топившейся «по-чёрному». А теперь его обильно кормят, и никто не требует с него платы за еду, которую он поглощает с ними с одного стола.

Рижский купец Альберт, пока Карл допивал своё пиво, договорился с хозяйкой постоялого двора о ночлеге молодого господина. Немного погодя, сидя на лавке, Карл стал клевать носом, а две дородные белокурые девицы с выдающимися формами, просто кровь с молоком, взяли его под белы рученьки, и подняли полусонного Карла из-за стола и, практически отнесли его на второй этаж в комнату, где в углу уже было сложено походное имущество Карла, его оружие и дорожные сумки.

В этот раз, под шутки и смешки двух девиц, он во второй раз за день, был бережно извлечён из своей формы, вынут из валенок и так же бережно уложен на топчан с матрасом, пуховой подушкой и постельным бельём. Пуховое одеяло приняло молодого дворянина в свои мягкие объятия, Карл почмокав во сне губами, повернулся на бок и блаженно засопел. Одна из девиц, самая боевая, выпроводила свою подружку за дверь. Закрыла дверь на засов и, потушив свечу, скинула с себя ночную рубашку, быстро запрыгнула под одеяло, крепко прижимаясь к теплому телу Карла. Старый проверенный способ и замечательный повод. Что бы окончательно отогреть человека к нему необходимо прижаться нагой женщине, и тогда он точно не заболеет, а холод покинет самые глубокие закоулки тела мужчины.

Карл проснулся утром, прижатый к бревенчатой стене своего номера тёплой спиной спящей белокурой девицы. Бывало, что он просыпался после бурной ноченьки, тогда девицы либо лежали на его плече, либо закинув ногу на ноги Карла, но вот чтобы его впечатали в бревенчатую стену, такое могло быть только в этой стране. Наверное это очередная русская традиция.

В этот предрассветный ночной час, где-то в сарае дико закукарекал петух, и ему сразу ответили его собратья по перу и кукареканью из соседних домов. Утро то оно и есть утро, только вот на дворе ночь непроглядная, а обоз раньше, чем засветло, в дорогу не соберётся. Девица, разменяв третий десяток своей жизни, и будучи опытной работницей придорожного заведения, обнаружив шевеление молодого человека, повернувшись к Карлу своими очень даже приличными формами, обхватила несчастного барона руками за плечи, запечатала его рот сочным и жарким поцелуем. Крепкими руками притянула к себе Карла, который и не думал сопротивляться, при этом жарко шептала ему на ухо такое знакомое ему родное слово – «komm schnell, mein lieber».

Через некоторое время, уставшие они отвалились друг от друга. Девушка, даже не отдохнув, натянула на себя свою ночную рубашку, сочно чмокнула Карла в губы и одев короткие валенки, испарилась за дверью, оставив Карла одного в блаженной неге и мыслях которые роились у него в голове.

А мыслей у него накопилось немало, и пока есть время, он решил немного подумать, вспомнить недавно прошедшие дни, сделать выводы и построить планы на ближайшее время.

Примерно месяц назад, судьба решила, что его вольготная жизнь у престола герцога Карла (1) слишком уж расслабляет молодого барона, которому на роду написано проявлять героизм и плодить подвиги во славу отечества. Судьба, в виде письма из России резко изменила свое благодушное направление, и в приказном порядке отправила его в страну, где находился его старый друг детства Антон Ульрих, в Россию. Антон находился в России в качестве супруга одной важной особы, и правящий дом имел на него свои грандиозные планы.

Замок Мюнхгаузенов и замок герцога Фердинанда, находились недалеко друг от друга в окрестностях Ганновера, и когда отец Карла умер, герцог учредил опеку над мальчиком и как добрый сосед взялся за его воспитание, а за одно и за воспитание своего сына Антона, который был старше Карла на пять лет. Поначалу мальчишки сторонились друг друга, но как-то набедокурив, разбив горшки с цветами, они оба оказались на скамье с голыми задницами и каждый получил по пять ударов розгами в качестве наказания и нравоучения. Вот с этих пор они ещё крепче сдружились, и до самого отъезда Антона в Россию. Юноши были — не разлей вода приятели. Несмотря на то, что Карл был младше, он уже к тринадцати годам был практически на голову выше Антона, шире в плечах и сообразительнее. Антон же был немного флегматичен и интересовался больше науками и книгами. А вот Карл больше уделял времени обучению воинским наукам, фехтованию, стрельбой, верховой ездой и всем тем необходимым, что должен знать будущий офицер. Карл и Антон получили домашнее образование, одно из лучших, ибо их учителями были преподаватели Ганноверского университета. Герцог не жалел средств на мальчуганов, по той простой причине, что на самом деле род герцога и род Мюнхгаузенов были дальней роднёй где то в восьмом колене по восходящей линии, а следовательно помогать родне, святой долг каждого немецкого дворянина.

После отъезда Антона в Россию, чтобы Карл не скучал, новый герцог Карл 1, после смерти своего отца герцога Фердинанда, определил его в свою свиту пажом, чтобы этот подрастающий сорванец был при деле и на глазах. Даже десяток розог по баронской заднице, иногда не могли отбить у него охоту пошалить. А так при деле, всегда на глазах, ну и воспитание в духе немецкого рыцарства продолжалось с удвоенным натиском.

В один из вечеров, отдыхающий с друзьями и подружками в пивной «Старая Дева» в самом центре Ганновера, барон стал свидетелем, как младший офицер свиты герцога пытался пробиться к его столику сквозь толпу веселящихся жителей и туман табачного дыма. Веселые девицы потискали молоденького офицера, ухажёры девиц подтолкнули его в бока и силою законов физики, он наконец-то вылетел из толпы прямо к столу барона.

— Господин барон, вас срочно вызывает к себе его светлость, — быстро протараторил посланец Пауль и проглотил слюну, рассматривая расставленные по столу кружки и закуски.

— Пауль, дружище, переведите дух, выпейте с нами немного пива, закусите, чем Бог послал, расскажите по поподробнее, что за переполох, к чему такая спешка?

Посланец Пауль присел на край скамьи, получил из рук барона пивную кружку, сделал несколько больших глотков, удовлетворенно крякнул в кулак и начал свой короткий рассказ. – Карл, сегодня пришло письмо от его светлости Антона Ульриха, из России. Когда наш любимый герцог прочитал его, то тут же вызывал меня и срочно отправил искать тебя и срочно доставить тебя во дворец. Больше мне ничего не известно.

— Скажи Пауль, а сколько ты знаешь пивных в городе? – Поинтересовался Карл у Пауля, который присосался к кружке.

— Ну Карл, примерно с десяток точно знаю.

— А почему ты пошел в «Деву», а не в другие пивные?

— А где тебя ещё искать? Весь город знает, что ты тут любишь после занятий пить пиво и не только… — Пауль благоразумно отвернулся от девиц, сидящих за столом.

Карл ухмыльнулся отводу глаз Пауля от трех девушек, скрашивающих их вечер, и в полголоса произнес – Пауль, а начни меня искать с самой дальней пивной в городе, а потом через час, полтора, найди меня тут, за этим столом, скромно попивающим пиво в одиночестве, и за чтением «Истории Рима»? Как тебе такое предложение?

— Но Карл? Меня же их светлость на гауптвахту отправит.

— Не отправит, дружище, не отправит. Наш герцог, добрейшей души человек, как и его отец, так немного побурчит и всё. И да, присаживайся с нами, пей что хочешь, ешь не стесняйся, а ровно через час мы покинем это Богоугодное заведение.

Ровно через час, барон в сопровождении Пауля выдвинулся из пивной в сторону дворца герцога неся на плече бедного Пауля, который не сдержался на дармовщинку и только благостно пускал слюни, облокотившись на крепкое плечо Карла.

— Долго же ты шел к своему сюзерену, мой мальчик, — начал отчитывать добрейший герцог Карл 1, стоявшего перед ним навытяжку, Карла. – Где тебя носит, я уже два часа тебя ищу с собаками по всему Ганноверу и окрестностям.

— Ваша светлость, как только Пауль нашел меня, я сразу же предпринял меры к скорейшему прибытию во дворец. Я отказался от скромной кружки пива, быстренько доел вяленый свиной хвостик и вот я тут. Раз вы меня ищите, значит что-то срочное. – При этом Карл покосился на свору охотничьих собак, спокойно лежащих недалеко от камина и судя по сытым мордам, не покидавшим дворец и не искавших Карла по всей Германии.

— Молодец мой мальчик, я всегда знал, что на тебя можно положится, но сейчас у меня к тебе задание, очень секретное и конфиденциальное. Антон прислал письмо из России, суть его в следующем. У него при дворе не осталось своих людей, а два его пажа Дитрих и Симон были убиты на войне с турками. Всё очень странно Карл. Они не должны были участвовать в боевых действиях, они свита Карл! Но в первой же атаке их срубили турецкие стрелки. Тебе это не кажется странным, мой мальчик? Но в войне сейчас перерыв, армии разошлись на зимние квартиры и боевых действий не ведется. Я хочу направить тебя к Антону, в качестве пажа, как самого молодого дворянина. Пусть все думают, что ты не рыба не мясо, просто очередной прихлебатель во дворце. Но твоя задача охранять Антона и его супругу. А появятся и дети, ты и их должен охранять. Короче для всех ты шут, а для Антона ты щит. Вот такое поведения я от тебя и жду. Остальное он тебе расскажет по твоему приезду в Санкт Петербург. В письме прямо не указано, кто должен заменить несчастных мальчиков, но я понял, что он желает видеть только тебя. Вот такие дела мой мальчик. Ты сам-то, как на это смотришь? Не побоишься один зимой, без охраны ехать в даль далекую?

— Ну что вы, Ваша светлость. Вы же мне как старший брат, а Антон, так и вообще мой брат названный, и тоже старший, он же меня, можно сказать, и воспитывал, вместе с Вами и с вашим отцом, храни Господи его душу.

— Да мой мальчик, в твоё воспитание герцоги Брауншвейгские много вложил сил, — и герцог покосился в угол зала, где раньше стояла бадья с водой, для розог.

Да, дела обстояли именно так, Герцог Фердинанд, а затем и его старший сын, нынешний герцог Карл 1 считали, что воспитание молодых людей должно пройти через порку за различные хулиганства, которые Антон и Карл постоянно совершали, от чего дворец ходил ходуном. И отец его так считал, и дед и прадед. И выросли же воспитанные дворяне, и обучение у них шло как по маслу, и умные же выросли, слава Всевышнему. Так что этот метод воспитания герцог считал правильным и полезным. Честно говоря, вся Германия считала также.

— Мальчик мой, тебе на сборы два дня. На дорогу я тебе дам, грамоты секретарь напишет, лошадь купи в Риге, там они дешевле и с обозом из Риги выдвигайся в Санкт Петербург. А уж там проще простого, найдешь дворец, а там и Антона найдёшь.

— Всё будет сделано в лучшем виде, но есть одна проблема! Я не знаю русского языка! Я сносно говорю на латыни, немного французского, немного шведского, немного польский. Но русского то я не знаю.

— Мальчик мой. Половина Санкт Петербурга говорит на хохдойч, и к тому же русский похож на польский язык. А ты мальчик умный, ты и по дороге выучишь пару слов.

И Карл, конечно запомнил слова, которыми извозчики и мужики крыли своих тощих лошадок на тракте из Риги в Псков. Очень удобных слов, применяемых ко всем неприятностям в жизни.

Уже готовый к новым испытаниям, с набитым животом за завтраком и с набитыми остатками вчерашнего ужина, уложенного в седельную суму, молодой барон Мюнхгаузен, был готов к дальней дороге до города Пскова. Как он и предполагал, за постой с него взяли сущие копейки, или пфенниги, на немецкий манер, мало того, его и на дорогу снабдили провиантом, правда, вчерашним. Передававшая ему на крыльце сумку с провиантом девица, улыбнулась Карлу одними глазами, а он в свою очередь, незаметно вложил в её пухлую и горячую ладошку два талера серебром, как бы за провиант. Надо быть щедрым к девицам, снабжающих тебя перед выездом провиантом. Долгов за собой барон не имел и иметь в будущем не хотел.

Набравшись опыта за предыдущие дни, Карл загрузил свои пожитки на уже оседланную лошадь, привязал её к саням, а сам уселся вместе с возницей в сани и закопал свои ноги в сено, накрыв их войлочной попоной. Одет он был соответственно обстоятельствам. Ноги обуты в валенки, сам он красовался в необъятный тулуп, практически до пят, а вот на голове красовалась его любимая треуголка, надвинутая на самые уши. Вожак обоза, тот самый мужик с черной бородой, попросил Карла зарядить оружие, ежели таковое у него имелось. Барон показал ему два рейтарских пистолета, заряженных дробью, приготовил их к дороге, засунув за пояс, а сверху закинул полами тулупа, чтобы механизм не замерз на морозе. Свою шпагу и кинжал, он пристроил себе под бок, поближе к рукам, а то мало ли. И на кого стал похож представитель древнего рода? Издалека мужик мужиком, а вблизи видно только аристократический нос и нахально умный взгляд. Только треуголка с серебряным кантом выдавала в нём… Да никого не выдавала, мало ли кто натянет на себя элемент армейского обмундирования. А вот манеры никуда не спрячешь, и старинную фамильную шпагу не спрячешь, правда если её откопать из сена.

Ожидался дневной переход, к вечеру обоз должен был добраться до Пскова, где имелась даже гостиница, для чистой публики, но без бани и без обильного стола, про девушек Рижский купец ничего не рассказал перед отъездом. – Ну и ладно, — подумал Карл, и стал потихоньку убаюкиваться под скрип полозьев по снегу и заунывной песни извозчика.

Как специально, сани подпрыгнули на какой-то снежной кочке, и Карл открыл глаза. Морозный день, но не такой как вчера, он ещё не успел и подмерзнуть, только его нос стал немного белее.

Солнце стояло в зените, освещая розовым светом, необъятные снежные просторы полей, мимо которых проезжал обоз. Стаявший вдалеке лес, с покрытыми снегом хвойными лапами, время от времени приближался к дороге, закрывая её и обоз от поднимающегося в полях морозного ветерка. Этот ветерок поднимал снежную поземку в столбы, гонял эти столбы по полям, а потом разбивал и укладывал только в одном ему известном месте. Через пару верст сомкнутый строем лес, опять расходился в стороны, открывая взору путешественника необъятные просторы России. Тут и там, на снегу петляли следы зайцев, сопровождающихся следами лисиц и волков. Карл с детства ходил на охоту в свите его сиятельства, и мог спокойно читать звериные следы, не только на земле, но и на снегу, где они были более выразительные. Вот и хищные птицы появились над полями, совершая свои охотничьи круги в поисках мелкой живности. Природа жила своей жизнью, ветер поднимал снег, зайцы носились по полям, за зайцами гонялись голодные волки, а сверху на этот спектакль взирали соколы. Карл отметил, что когда лес стоял вдоль дороги, из него часто выпархивали сороки и галдя носились над санями, что было точным доказательством, что из леса за ними наблюдают звери, а может и не звери, но наблюдают. Да, такого раздолья Карл никогда не видел. На родине всё поделено и размечено, каждый кусочек земли был обработан, а зимой отмечен и распахан на снегоудержание. А тут? Кто хозяин земли, где крестьяне, даже деревень не видать, и съездов в леса и поля тоже нет, диво дивное.

— Иван, а Иван, давай говори – сложил в предложение Карл знакомые слова, обращаясь к извозчику.

— Что говорить то барин, объясни? – ответил возчик. – И я не Иван, я Пётр, — уточнил возчик.

— Учить говорить русский, меня Петр. – дополнил Карл

— Ааа, так бы и сказали барин, это я зараз. Не ты первый, и не ты последний. Вот, например это «Лес», — Пётр кивнул головой в сторону леса. – А вот это «поле», показал он рукой. – А вот это «лошадь», ткнул в лошадиный круп кнутом Пётр.

Так и учил Пётр Карла русскому языку, пока они ехали до днёвки на знакомой поляне. Пётр хвалил своего сообразительного ученика, тот быстро улавливал смысл и довольно сносно повторял за Петром. Учитывая, что Карл немного знал польский язык, и он довольно быстро стал складывать осмысленные предложения, что радовало Петра и смешило его, когда Карл коверкал вроде простые для русского уха слова.

К моменту стоянки они проехали верст, наверное пятнадцать. Под грубые матерки извозчиков, сани стали съезжать на поляну возле дороги, где даже под толстым слоем снега виднелись пеньки и сучки, вбитые в землю для приготовления еды над костром.

Пока распрягали лошадей, проверяли их, а так же осматривали сани с грузом на предмет возможных повреждений, Карл снял со своей лошади седельные сумки и поставил их возле котла, в котором собирались что-то варить.

— Иван, это еда всем. – Снова по русски произнёс Карл.

— Я не Иван, я Николай, барин. Иван наш главный, — и Николай ткнул рукой в здоровенного бородатого мужика, ставшего невольным нянькой для Карла.

— О, Николай благодарю тебя, но еда всем, – уточнил Карл.

— Господин барон, вы скоро будете сносно говорить на русском языке, — обратился к нему Рижский купец Альберт.

— У меня хороший учитель, не то, что в университете, — пошутил улыбнувшись Карл.

— Разница всё-таки есть, — думал Карл, уплетая из миски кашу с мясом. Вчерашним мясом, остатки которого ему собрали в дорогу девицы из постоялого двора. А ведь он даже и не узнал второпях, как их зовут, особенно тут, что разбудила его вместе с петухами. — Жаль, может когда и выясню, — облизывая ложку, подумал юноша.

Обоз отдыхал не долго, возницы проверили сани, сбрую на лошадях, кашевары вытерли снегом котёл и забросили его в сани Карла, осталось только допить чай и можно помолясь продолжить путь в Псков.

В этот момент по дороге из Пскова в сторону стоянки, раздался звон бубенцов, и к стойбищу подкатила карета на полозьях с заиндевевшими окнами на дверях. Этакий зимний вариант кареты. Гербов на карете не было, но саму карету сопровождали двое верховых, добротно одетых по погоде мужчин. Кучер, сидящий на козлах, ловко отработал вожжами и карета въехала на место стоянки, подняв снежную пыль, карета остановилась рядом с готовившимися съехать на тракт санями. Все мужики тут же поклонились в пояс, сами не зная кому. Так положено, коли барин осчастливил их своим появлением, то и мужичьё, должно осчастливить его своим земным поклоном. Русская традиция. Вот только Альберт в пояс не кланялся, он из другого сословия, он просто склонил голову. А нашего барона это вообще не касалось, он как стоял прямо с кружкой чая в руках, так и продолжал стоять, разглядывая этот архаичный в его краях способ встречи барина, или кого там, кому положено кланяться.

— Ааасваабаади, дорогу, мать твою раз этак, да через коромысло, — громко прокричал один из верховых, показывая плеткой, что карету надо поставить на дальнем краю большой поляны, поближе к подлеску.

Второй же верховой с наглой бородатой рожей, лоснящейся от переедания и редкой бородой, дал лошадке шенкелей и поскакал вдоль обоза лупя плёткой по спинам мужиков из обоза. Увидев юношу, который и не думал кланяться, он улыбнулся щербатым ртом, и замахнулся на Карла своей плёткой. Карл сперва даже опешил, он что не видит, что перед ним дворянин, офицер в треуголке и в мундире. Мужик же видел перед собой деревенский тулуп, валенки и наглый взгляд, который по его скудоумию надо наказать плёткой да по спине, а лучше по наглой морде. Пётр попытался осадить наглого гайдука, крикнув ему, — не тронь его, это ж иноземец, он укладу не ведает. Но гайдук уж вошёл в раж и стеганул плетью по плечу Петра, чтобы не мешался, а потом второй раз замахнулся на Карла, немного свисая вбок для удобства удара.

Карл не зря почти десять лет занимался во дворце со старым Фрицем воинским наукам, реакции у него отменные, вот и сейчас, он ловко, несмотря на надетый тулуп, увернулся от удара. Карл быстро выдернул из ножен шпагу, лежащую в санях и, с разворота очертил круг вокруг себя и полоснул шпагой по ноге зарвавшегося гайдука. Тот вскрикнул, забыл про плетку, схватился за ногу и выдал отборные польские ругательства. Карл, в свою очередь, схватил его коня за узду, быстро переместился под головой коня на другую сторону и приложил холодный клинок шпаги к шее седока.

— Слезай с лошади рванина, или я тебя проткну насквозь и ты не попадешь к своей панночке, курва! – Высказал свое предложение на польском языке Карл.

Услышав родную ругательную речь, гайдук спустился с коня, придерживая раненую ногу и сплёвывая на снег, попытался обругать барона. Он, наверное ещё до конца не понял, что в этот момент его жизнь не стоит и копейки, или грошика, ну или пфеннига. В общем дешевле кружки пива в Саксонии.

Инцидент выдался неприятным, для Карла, но для всех остальных свидетелей это был конец света с последствиями.

Из кареты, тут же вылез расфуфыренный по моде десятилетней давности мужчина возрастом под сорок лет и попытался что-то крикнуть Карлу, но наш молодой герой уже стоял рядом, без тулупа, в форме гвардейцев герцогства Брауншвейгского, его сиятельства герцога Карла 1, личный паж с эполетами корнета, но в русских валенках.

Мужчина аж подавился словами, выпучил глаза и неподвижно посмотрел на клинок у его лица, а потом медленно повернул голову и посмотрел в чрево кареты.

— Браво корнет, браво, — из чрева кареты послышался приятный женский голос на знакомом Карлу польском языке. – И кто же стоит передо мной? Такой бравый и кровожадный? – Задал вопрос тот же голос. А через мгновение из кареты вышла молодая женщина, укутанная в песцовую шубу и в соболиной шапке.

— Разрешите представиться фроляйн, Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгайзен, личный посланник герцога Карла 1 Брауншвейгского Вольфенбюттельского, следую к его светлости брату Антону Ульриху Брауншвейгскому Вольфенбюттельскому. – отчеканил Карл и как мог расшаркнулся по снегу валенком.

Перед графиней стоял довольно высокий молодой человек, в бело-зеленой форме и в валенках. Молоденький офицер, с красивым открытым лицом, с умными голубыми глазами, которые излучали и мудрость, и лукавство, веселость и строгость одновременно. Всё зависит от того как он наклонит своё лицо, как улыбнётся своими губами, как дернет своим аристократическим, породистым подбородком с небольшой ямочкой. Немного скуластый, щеки уже не юноши, немного впалые и раскрасневшиеся на морозе с легким пушком, слегка покрытым тонким инеем. Завершал образ созданный природой на радость женщинам красивый слегка длинный нос с лёгкой горбинкой, от которого женщины будут без ума, это точно.

— Графиня Наталья Лещинская, следую домой в Варшаву, — ответствовала графиня и протянула Карлу руку, наблюдая, как барон среагирует на её титулы. – Да он далеко пойдёт при дворе, этот юноша с такими-то данными, — подумала про себя, улыбнувшись Карлу Наталья.

Ну, тут уж Карл не оплошал, дворцовый этикет ему вбивали розгами, и он галантно принял руку графини имитируя поцелуй ручки. Он попытался что-то сказать, но графиня опередила его: — Я всё видела барон, вы в своём праве, можете просить от меня любую компенсацию, за столь неприятный инцидент, а своего человека я накажу своими силами, и думаю, мы будем в расчете.

— Всё, что я могу попросить у вас, ваша сиятельство, так это ещё раз приложиться к вашей очаровательной ручке, — выдал на одном дыхании Карл.

— А вы льстец Карл, далеко пойдёте, особенно при дворе, — улыбнулась графиня, а подумала, — что и немного нахал, и протянула свою ручку для поцелуя ещё раз.

— Я просто поражен в самое сердце вашей добротой графиня, — и Карл нежно взял ручку графини и как заправский ловелас легонько коснулся их своими холодными губами. Вызвав у самой графини внутренний восторг чувств, от того, что где-то на окраине империи, в лесу, а не на балу, её ручку лобзает молодой корнет. Да все подружки умрут от зависти, от такого романтизма. Да ещё и с пролитием крови, шпагами и прочим, что она сама ещё придумает по дороге домой. Наверное, полгода, вся Варшава и Краков будут обсуждать её маленький romanсe, на лесной дороге под Псковом.

— Мой дорогой Карл, я не могу просто так отпустить вас без подарка. Как в старые добрые времена, я дарю вам коня вот этого дуболома, в честь вашей победы и нашей встречи.

Карл хотел отказаться от такого щедрого подарка, но внутренняя прирожденная экономность взяла вверх. К тому же он же не выпросил себе коня, он попросил всего лишь поцелуй ручки графини, а уже она сама решили преподнести ему подарок. И он с благодарной улыбкой как бы щелкнул каблуками валенок, и сделал короткий уставной поклон, чем и посмешил графиню.

Обоз освободил дорогу карете, выехал на тракт и покатил в сторону Пскова, намереваясь до вечера добраться до города, где их путь с бароном и закончиться. А там он найдёт новый обоз ил пристроиться кому в компанию и доберется до Санкт Петербурга.

Но одна проблема не давала ему покоя, что делать с этим конём, на котором он сейчас восседал.

— Думаете, как быть со столь драгоценным подарком, господин барон? – Поинтересовался Альберт

— Да вот так и думаю, куда мне две лошади, получается, что я зря деньги тратил в Риге.

— Всё идёт, как положено, мой друг. Вы посланник герцога, едите в столицу и невместно столь ответственному человеку как вы ехать на одной лошади. Меняйте их время от времени, пусть вторая будет заводная лошадь. Это очень престижно как для вас, так и для вашего герцога. Здесь в России в основном встречают по одежке, а провожают по уму. А уж вам сам Бог велел иметь вторую лошадь. Вы лучше придумайте им имена. И не забывайте, что это подарок графини, и я смею заметить очень дорогой подарок. И ещё одна русская мудрость – Дареному коню в зубы не смотрят.

Карл посмотрел на семенящую сзади кобылку из Риги и назвал её просто Графиня. Своего коня, на котором он ехал, он так же без затей назвал Графом. Решив этот вопрос, он пришпорил Графа и прогнал его вдоль обоза, вперед назад пару раз чтобы конь не замерз медленно следуя за санями, после чего опять водрузился в сани. Графиня умная лошадка, проделала такой же путь, но один раз, она берегла свои силы и шла за санями разглядывая Карла своими умными и большими глазами.

До ушей Карла долетел звон церковных колоколов, собирающий прихожан на вечернюю службу, лошадки поддали скорости, а мужики перекрестились, впереди был Псков.

Глава 2

2. Вишнёвая настойка

Ближе к вечеру, над занесёнными снегом полями и лесами, полился мелодичный малиновый звон, уходящий в самую глубокую чащу темной стены многовекового леса и растворяясь среди буреломов, вырываясь на редкие полянки, пугая мелкую живность и настораживая крупных животных. Этот не останавливаемый несколько веков перезвон древних колоколов на церквях и на колокольнях монастыря возвещал о начале вечерней службы, разнося свой малиновый звон на несколько вёрст в округе. Но для Карла это был праздничный перезвон, возвещавший всех жителей города, о том, что им выпала великая честь лицезреть, как только что, через ворота Крепостной стены, по Рижскому тракту, в город въехал не кто ни будь, а сам, молодой барон Карл Мюнхгаузен. Правда, Карл ехал не на белом коне, а в санях, закопанный в сене, но зато с двумя лошадками, весело бегущими бок о бок за его розвальнями. На самом деле это был Рождественский перезвон. Буквально два дня назад в Российской Империи отметили Рождество Христово, и Карл подъезжал к Пскову, как раз на Рождественские святки и под всемирный колокольный звон.

Не было никаких молодых девушек, организованно встречавших кортеж посланника герцога, не было весёлых девиц, кидавших свои чепчики в небо, не было цветов, поднесённых молодому воину, а было много снега, холод, полосатый шлагбаум за воротами с полосатой же будкой, сколоченной из досок, рядом с которой стоял солдат с ружьём. Вот он как раз и удостоился чести первым лицезреть, въезжающего на санях Карла. То, что это солдат можно было догадаться только по ружью, стоявшему у правой ноги. В остальном, этот солдат был похож на самого барона, закутанный в овчинный тулуп, с высоким воротником, полностью закрыв служивого от пронизывающего мороза и колючего ветра. Из под тулупа солдата, торчали носки необъемных серых валенок. Завершал образ бравого воина надвинутая на самые брови солдатская треуголка и мясистый красный нос с щербинками, и усталыми глазами, смотревшие на Карла с изучающим прищуром.

В момент созерцания бравого воина, незаметно, не скрепя снегом со спины к саням барона подошёл офицер поста, немного покашлял для приличия, и прямо смотря в спину привставшего в санях Карла произнес: — Попрошу Вас представиться и предъявить подорожную грамоту. – Карл обернулся на немного простуженный тихий голос, развёл руки в стороны, показывая, что не понимает о чём речь.

— Предъявите бумаги на проезд по территории Российской империи, пожалуйста. – Повторил офицер, немного более строгим голосом.

Будучи сообразительным молодым человеком, и догадавшись, что с него требует офицер, Карл слез с саней, запутавшись в полах необъятного тулупа, и чуть не упал обратно в сено и выругавшись на немецком языке, полез в кожаную сумку, висевшую на поясе.

— Мой папирен, гер офицер, — и Карл протянул офицеру сложенную в несколько раз потертую бумагу.

— Пройдёмте со мной с караулку, там и разберемся, битте, — с этими словами, офицер взял у Карла бумагу, и развернувшись махнул ему рукой показывая, что ему необходимо следовать за ним.

В теплом караульном помещении, разделенным на две части тонкой перегородкой, топилась обыкновенная голландская печь, над которой сушились портянки, перчатки и ещё какие-то предметы солдатского обмундирования. Запахи стояли, кислые, казарменные, включающие в себя перемешанные благовония сырых портянок, крепкого табака, жира, кожи сапог и ещё какой-то кислятины, которые длинный нос Карла не смог определить. В общем, как во всех казармах, всех армий мира. Вдоль стены стояли пирамиды с оружием, ружьями и тесаками нижних чинов, а сами нижние чины, расположившись на полатях в составе трёх лиц подремывали, привалившись к стене. И что самое интересное, когда вошёл офицер, никто даже не проснулся и не попытался встать и поприветствовать своего начальника воинским приветствием или коротким докладом.

Но офицер никакого внимания на это злостное нарушение дисциплины и устава не обратил и, пройдя вперед, пригласил Карла в другой отсек, где стоял колченогий стул, топчан с суконным одеялом и стол с подсвечником на две свечи, освещавших, только небольшой пятачок вокруг подсвечника.

— Поручик Псковского гренадёрского полка, Поддубный Сергий Всеславович, начальник пограничного поста в городе Пскове, — представился поручик и, сняв треуголку, повесил её на гвоздь в стене.

— Барон Карл Мюнхгаузен, — представился Карл и козырнул двумя пальцами к правому полю своей треуголки.

— Располагайтесь ваше благородие, присаживайтесь, а я пока изучу ваши бумаги, занесу в книгу и вы свободны.

— Да, да, гер поручик, орднунг прежде всего.

— Снимайте свой тулупчик, ваше благородие, а то упаритесь, — и поручик Поддубный кивнул на гвоздь в стене.

Тулупчик отправился висеть на гвоздь, треуголка туда же, и перед поручиком оказался офицер в немецкой форме, правда немного помятой, но свежей и выстиранной.

— Так, так, так, — забубнил, читая бумагу поручик, — значит вы барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен?

— Да гер поручик.

— Вы следуете в Санкт-Петербург?

— Да, гер поручик.

Вот в принципе и всё, весь опрос не занял и более пловины минуты, но порядок надо соблюдать. Получив ответы, поручик обмакнул перо в чернильницу и стал в толстой, наполовину заполненной книге писать то, что было указано в подорожной грамоте, выданной Карлу в Риге на русском языке, ибо его грамота на немецком языке согласно законам Российской империи на территории той же империи не действовали.

— Где вы будете ночевать господин барон?

— Я не знаю, может в гостинице или на постоялом дворе, — с удовольствием вспомнил Изборский постоялый двор Карл. – А может кто примет на постой, я заплачу.

— Постоялые дворы сейчас все заняты из-за метели и мороза, да и мало их осталось после пожара, гостиниц тут никогда и не было, а в монастырь, в паломнические покои, как еретика, вас и на порог не пустят, уж больно у них отец настоятель строг. Можно конечно на постой определить, но я боюсь как бы наши блохи и клопы не бросились бы на Вас, попробовать немецкой кровушки. В городе много приезжих, у нас сейчас Рождественские гуляния, и пока они не окончатся, никто не поедет в столицу, да и путь надо новый проложить, всё замело, даже вешек не видать.

— Но что же мне делать, не ночевать же на улице в такой холод.

— Вот, барон, я как дворянин дворянину, вам и предлагаю погостить у меня в доме, пока мороз не спадёт и не про тропят новый санный путь на север. Как вам такое предложение?

— Мне как-то неудобно, гер поручик, вы же меня видите в первый раз в жизни. Ну, только если из дворянского гостеприимства.

— Вот именно господин барон, а то вы чуть не замёрзли в лесах под Псковом, этак у всех Германцев войдёт в привычку замерзать в России в декабре.

— Ну конечно я согласен погостить у Вас гер поручик.

— Сергий Всеславович меня зовут, и давайте без чинов. Хорошо?

— А я Карл, просто Карл, камрад Сергий. – В свою очередь представился Карл, пожимая крепкую мозолистую руку Сергия, при этом прекрасно понимая, что второе имя Всеславович, он не выговорит никогда, хоть пытай.

Сергий выглянул за дверь, и крикнул уже ставшему замерзать вознице – Петруха, вези вещи барона ко мне домой, скажи Сильвестру, что бы разгрузил багаж и лошадок обиходил, у меня сегодня гость дорогой. А потом свободен.

— Будь спокоен, ваш благородь, всё сделаем в лучшем виде.

— Ну, Карл, как приедем домой, по старой русской традиции, необходимо нам принять по рюмашке, за знакомство.

— «Первач»? — уточнил Карл и вздрогнул, от воспоминаний.

— Нет Карл, настоечка, вишнёвая на водочке, моя супруга Наталья делала, просто божественная настоечка, а вишенку я сам собирал в своём саду. – Немного откинув голову назад и слегка закатив глаза от удовольствия, смаковал ещё не принятую на широкую грудь настойку, Сергий. После чего похлопал Карла по плечу, надвинул ему на голову его треуголку, тулуп и вывел на мороз.

Так, в этот вечер, в книге прибывших в город Псков, в строке номер 2146 появилась запись – «Карл Мюнххаусен, дворянин из Ганновера, при двух конях, следует в С. Петербурх на службу. 27 декабря 1737 года от Р.Х. Росту оный Карл Мюнххаусен высокого, возраста 18 лет, оружие по статусу оного имеется»

Дом Сергия стоял в паре кварталов от места службы, недалеко от берега реки Великой, что протекала вдоль города, но ходить пешком, поручику Поддубному невместно, а уж тем более и с дорогим гостем, земляком Его высочества герцога Антона Ульриха. А по сему, поручик бесцеремонно уселся на одни из саней обоза, посадил рядом с собой Карла и двинул кулаком в спину возницы, — подкинь до дома, мил человек.

Мил человек и подкинул, аж до ворот усадьбы.

Скинув свою епанчу на руки старому слуге Сильвестру, облачившись в тёплые домашние тапочки, Сергий проследил, чтобы Сильвестр принял у Карла тулуп и теплый плащ, который грел только в Германии. А после того как и Карл обулся в теплые тапочки, и стал похож не на офицера свиты герцога, а на простого доброго бюргера в теплой домашней обстановке. Хозяин дома одобрительно крякнул и предложил Карлу следовать за собой, ведя гостя из прихожей в гостиную, где гудела печка обложенная белыми изразцовыми плитками, с голубым рисунком изображающего стоящего оленя. Посередине большой круглый стол, накрытый белой кружевной скатертью, с уже разложенными столовыми приборами и расставленными тарелками, ровно на три персоны. Всё это освещалось нескольким десятком свечей в канделябрах, расставленным тут и там на мебелях комнаты. В общем, света хватало.

— Натали, душа моя, встречай мужа со службы и гостя дорого, — прокричал в комнаты Сергий.

Через некоторое время, по лестнице, что вела на второй этаж, мягко ступая по слегка скрипящим ступенькам, и слегка, одними пальцами, держась ручкой за лакированные перила, в гостиную спустилась хозяйка этого скромного офицерского дома в два этажа и шесть окон по фасаду.

Подойдя к супругу, Наталья чмокнула Сергия в обе щёчки и, улыбнувшись своей очаровательной улыбкой, протянула свою изящную ручку Карлу.

Перед Карлом стояла пара сердечно любящих, друг друга человека. Сергий нежно обнимал тонкую талию своей супруги, а Наталья прижалась к супругу правым плечом и внимательно разглядывала Карла.

Поручик Поддубный, был обладателем кряжистой фигурой, чуть выше среднего роста, но на пол головы ниже Карла. Зеленый офицерский камзол, был обтянут вокруг тела Сергия, подчеркивая его широкую грудь, крепкие, совсем не дворянские руки, с выпирающими из-под сукна мышцами, привыкшими к тяжёлой ратной работе. Лицо Сергия, простое, слегка округлое, с чуть припухлыми губами, прямым носом и с очень умными глубоко посаженными глазами. Весь его вид говорил, что он сам привык принимать сложные решения, отвечать за свои поступки и отстаивать свою точку зрения. Его военная форма не была новой, он же не тёрся на паркетах дворцов или в гвардии, он служил не за страх, а за совесть, начав свою военную карьеру ещё во времена Петра первого.

А вот Наталья, была полной противоположность мужу. Невысокая, стройная женщина среднего возраста, с красивым, типично славянским открытым лицом, но несущего на себе печать благородства, многих предков бояр и дворян. Об этом, говорил её высокий лоб и слегка изогнутые дугой брови, из-под которых, на мир взирали миндалевидные глаза с лёгкой грустинкой, и небольшими морщинками по углам глаз. Красивый прямой носик и пухлые губки, пленили когда-то молодого Сергия и не отпускали его всю оставшуюся жизнь.

Они были разные, он крепкий как молодой дуб офицер, а она как стройная березка прижималась к своему природному защитнику. И эта противоположность и была их единением, и ничто не могло их оторвать друг от друга. Такова природа бытия счастливых людей, полюбивших однажды друг друга, да и на всю жизнь.

— Ну что же мы стоим, — произнесла Наталья, — Серж, покажи Карлу комнату, пусть он разберет свои вещи, приведёт себя в порядок с дальней дороги и, через полчаса мы ждём вас к столу, Карл. – Уже обратилась к Карлу хозяйка дома.

Карлу досталась теплая комната с окном, на первом этаже дома. В комнате стояла скромная кровать и темный шкаф для одежды, возле которого были сложены пожитки Карла. Справа от входа, напротив кровати стояло письменное бюро, над которым висела полка с книгами на разных языках. А напротив входа стояла скромная тахта, покрытая цветастым покрывалом, с парочкой небольших подушек с кисточками по углам. Составлял компанию тахте, небольшой круглый столик на кривых резных ножках, на столе возвышался подсвечник на серебряном подносе. Всё убранство комнаты было скромным, но обставлено со вкусом, явно женским.

— Вот Карл, это комната моего сына Николая, она в твоём распоряжении, живи, сколько хочешь, ты нас нисколько не стеснишь.

— Сергий, мне же в Санкт-Петербург надо и как можно быстрее.

— Карл, ты в России, у нас сейчас праздники, а потом будет Новый год, и как завещал Император Пётр первый, отмечать мы его будем весело и с размахом, так что никто никуда не поедет, раньше первой декады января. Вот так-то Карл, отдыхай, отогревайся и отъедайся. Наталья у меня женщина строгая, так что давай, приводи себя в порядок и к столу, Сильвестр тебя проводит в столовую, а завтра я покажу тебе и дом и город, точнее то, что от него осталось после пожара.

Карл, уже видевший русский хлебосольный стол, на этот раз немного удивился, обнаружив на столе только столовую посуду, приборы и лёгкие закуски, разложенные по фарфоровым тарелочкам, не много, но очень аппетитно, от вида которых Карл сразу вспомнил экономный стол во дворце герцога. Стол был накрыт на трёх человек, всё скромно и патриархально. Сергий занял своё место во главе стола, Наталья справа от мужа, ну а Карлу досталось место по левую руку от хозяина дома. Как только хозяева и гость расселись на мягких стульях, Сильвестр разлил по рюмкам светло рубиновый напиток, от которого шел аромат спелой вишни, будоражащий своим летним ароматом, чувствительный к запахам нос барона и вызывающий у него непреодолимую тягу употребить сей напиток, даже не закусывая.

— А вот и наша настоечка на вишне Карл, — уточнил Сергий, беря рюмку на тонкой ножке. – Я её называю «Моя вишнёвочка», я сам её собирал в саду, ягодка к ягодке, сам её перебирал и мыл. Сам заливал водочкой, но не простой, а нашей, местной, из монастыря. Наталья строго следила, чтобы я раньше времени её не пробовал. Ровно полгода она стояла в погребе, набираясь с силами к Рождеству. И вот в Рождество мы её и попробовали на разговенье. Просто изумительная настоечка, Карл. Угощайся Христа ради.

Карл, взял в руки свою рюмку и выслушал короткий тост Сергия.

— Ну, за знакомство Карл, — произнёс короткий мужской тост хозяин, чокнулся с супругой, потом с Карлом и, не торопясь короткими глотками, смакуя каждую каплю, осушил свою рюмочку.

Отсутствие горячего, на столе компенсировалось расторопностью Сильвестра, который подкладывал в тарелки сотрапезников картошечку, нежнейшую телятину в соусе и подливал морс в фужеры каждому едоку. А вот свою настойку, хозяин разливал сам, никому не доверяя хрустальный графин с драгоценной жидкостью.

Надо отметить, что Сергий неплохо говорил на немецком языке, Наталья же в свою очередь, общаясь с Карлом, вообще казалась ему жительницей Берлина, так отменно она владела родным для Карла языком. Некоторые слова, и Сергий и Наталья говорили на русском языке, объясняя Карлу их сущность и перевод, так что Карл в очередной раз постигал Великий и могучий, под великолепный ужин.

После ужина, Сергий предложил Карлу выкурить по трубке, но карл честно ему признался, что он не курит, но компанию составит, ибо запах хорошего табака ему не претит. Наталья же, как понятливая жена, сославшись на свои некие женские обязанности, покинула маленький мужской клуб и ушла в свои покои.

Карл в уютной обстановке совсем расслабился и находясь в прекрасном состоянии рассказывал Сергию о своей жизни в Германии, о том, что совсем не помнит своего отца, рано покинувший этот мир, о своей многочисленной семье, о своём старинном роде, ведущий своё начало со времен крестовых походов. Потом он поведал, что герцог взял его к себе на воспитание и воспитывал вместе со своими сыновьями Карлом и Антоном в строгости и справедливости.

— Так вы что Карл и розгами по седалищу получали? – Задал вопрос Сергий.

— И неоднократно Сергий, неоднократно. – Ответствовал Карл.

— И я получал от отца вожжами по спине и по заднице, — в свою очередь откровенничал Сергий, — и ничего, вон в люди вышли, — ухмыльнулся Сергий, машинально почесав спину, отведывавшая в своё врем отцовского воспитания.

Тут Карл задал вопрос, который вероятно и не стоило бы задавать, но слово не воробей.

— Сергий, а ваш сын Николай, наверное, тоже служит в армии, как и вы?

— Карл, мой сын Николай Поддубный, подпоручик Новгородского гренадёрского полка, погиб летом этого года под Очаковым, сражённый турецкой пулей, когда он повел в атаку свой плутонг.

— Извините Сергий, я не знал, примите мои соболезнования.

— Не извиняйтесь Карл, это война, а на ней бывает, что и убивают. – Сергий протёр платком предательски навернувшуюся слезу и тихо продолжил, — всякий русский солдат, Карл, как и всякий другой, знает, что его могут убить на войне, но надеется, что его минует чаша сия. Вот не минула эта учесть моего Коленьку и ничего тут не поделаешь, он присягал трону и не нарушил присяги, погиб в бою, сразу, не мучившись. И похоронили его там же, лето же было. Мне, конечно, однополчане отписали где место захоронения, будет время выберусь, поклонюсь его могилке. Вот такие, дорогой Карл дела. А теперь ступай отдыхать, ты с дороги устал наверняка, а я ещё посижу, покурю, подумаю.

С тяжелыми думами, Карл направился в свою комнату, а точнее в бывшую комнату Николая, которая волей судьбы, стала его временным пристанищем в Пскове. Лёжа на кровати, он предался любимому занятию, а именно думать разные думы, что, как известно не вредно.

Ещё примерно месяц назад, он жил как у Христа за пазухой под крылом самого герцога Карла. И были у него свои планы на жизнь – немного погулять, поднакопить денежек. Непременно, удачно жениться, на богатой невесте, с приличным приданным, быть рядом с герцогом в его немногочисленной свите. Живи себе и радуйся. Как-то он попытался отпроситься у герцога на очередную войну в Австрийскую армию, которая вела боевые действия с турками, но Карл Карла не отпустил. Вот интересный каламбур, Карл Карла не отпустил на войну, а вот в Россию выгнал сразу же. А что тут думать, разберусь на месте, может Антон меня отпустит в армию, на войну с турками. Точно, так и надо будет сделать. Могут, конечно, и убить, вон как сына Сергия, хороший был человек, плутонгом командовал, повел свой отряд в атаку, наплевав на вражеский огонь. Что он чувствовал стоя впереди строя, подняв над головой свою шпагу? Да, Николай точно был геройский парнем, а дальше уже судьба решит. Вот и решила эта судьба, что Николай сейчас в чертогах райских в окружении святых взирает на нас. Так чего я думаю то, всё в руках Господа, надо будет погибнуть на войне, погибну обязательно. А если не погибну, значит на то воля Божья, думаю, что у Господа на меня имеются свои важные планы, которые мне не известны. Вон на войну в Европу меня не отпустили, а в Россию отправили, как будто мной из пушки выстрелили, и полетел я, полетел, прямо в Россию. И вот я тут, чуть не околел в дороге, но меня отогрели, чуть с голода в лесу не помер, так откормили, ночевать было негде, так и тут Сергий приютил. Всё, решено, не буду противиться судьбе, пусть всё идёт, как идёт, и пусть получиться всё то, что получиться, ну с Божьей помощью конечно. — Вот с такими мыслями он и заснул в доме поручика Поддубного.

Следующие дни, пролетели для Карла как калейдоскоп, с каждым вздохом он принимал в себя энергию России. И надо отметить, что Русская земля отнеслась к Карлу доброжелательно. С утра он с Сергием на лошадях объехали Псков, посетили Псковский монастырь, где Сергий поставил свечки, пообщался с монахами, и помог Карлу так же поставить свечки за своё здоровье и здоровье своих родных и близких. Карл придя к выводу, что он идёт по Божьему указанию, не замедлил воспользоваться возможностью и поставил свечки ко всем иконам, где это было возможно. Монахи смотрели на это действие с улыбкой, не каждый день увидишь лютеранина, ставившего свечки перед православными иконами и крестившимся на свой лютеранский манер. Раз Господь допустил, значит так и надо, зачем лезть в его планы.

Сам город Псков, представлял из себя, печальное зрелище, с видами города погорельца. После пожара, произошедшего чуть ли не много лет назад, кое-что конечно восстановили, но Карл видел и целый квартал пожарища, занесённого снегом, и только печные трубы свидетельствовали, что в этом месте, когда то кипела жизнь. Но несмотря ни на что, народ потихоньку восстанавливался, не только в строительстве, но и в духовном плане. Рыночная площадь Пскова свидетельствовала, что народ на святки будет гулять на широкую ногу, или во всю широту русской души, загадкой для всех иноземцев, всех времен и народов.

И вот, наступил Новый 1738 год, за день до этого дня, в столовой появилась ёлка, которую украшали всей семьёй Поддубных и приютившимся к ним Карлом. Звездочки из бумаги, разноцветные гирлянды из стекла, шарики похожие на снежки из папье-маше, заняли свои места на лапах зеленой красавицы, которую привёз из леса Сильвестр. А к вечеру во дворе раздался шум и гам и, на крыльцо дома поднялась девушка, разодетая в меха и припорошенная снегом, державшая под ручку молодого человека. Это к маме и папе приехала доченька Елизавета, со своим молодым мужем отмечать Новый год. Карл присматривался к юной женщине, и пришёл к выводу, что она полная копия своей мамы, Натальи, только моложе. Судя по всему, Елизавета, как раз и была папина дочка, которую Сергий баловал с детства, при этом воспитывая сына, как и положено в эти времена в строгости, готовя его к воинской службе. Ну и соответственно праздник прошёл на широкую ногу, с весельем, песнями и играми, в коих Карл знал толк с детства. После полуночи празднование переместилось на улицу, где Сильвестр с Сергием запускали шутихи, которые искрились на морозе и, падали шипя в снег.

— Так вот как сгорел Псков, — подумал про себя Карл, — и всё по указу Императора, всё по закону. Ну и порядочки.

Там же на улице, выпили и полюбившейся Карлу вишнёвой настойки, которая была такая приятная на вкус, что закусывать её и не требовалось. А в самый разгар веселья, в ворота усадьбы стали стучать и что-то кричать, гудеть и свистеть, что-то требуя от хозяев.

— Слава тебе Господи, колядки пожаловали, — перекрестивший произнёс Сергий. – Наталья, неси угощение, будем вкусностями делиться.

Наталья с Елизаветой бросились в дом, под завывания и песни из-за забора и вскоре вернулись с подносом полным пирогов, пирожных и ещё какой-то закуски со стола. В свою очередь, Сильвестр открыл калитку и впустил во двор группу молодёжи в одетых на изнанку тулупах, со смешными масками на лице, которые гудели в какие-то свистелки и дуделки, пели какие-то песни и выделывали лихие коленца в диком танце так, что Карл подумал, что это буйные помешанные со всего города собрались вместе. Однако, Сергий и Наталья, стали складывать в подставленные мешки еду и что-то там шутить с молодежью. Получив желаемое, группа скоморохов вдруг опять загудела с удвоенной силой, заорала громкими голосами какие-то непонятные звуки и, подпрыгивая и гикая, дружно вывалились за ворота и поскакали дальше по улице, оглашая всю округу, о своём приближении.

— Вот Карл, колядкам обязательно надо что-то дать со стола, чтобы следующий год был удачный и зажиточный, а у вас есть такой обычай? – Поинтересовался Сергий у Карла.

— Может и есть такой обычай, но честно говоря, я не видел, что бы перед замком герцога кто-то плясал и гудел в дудки. Охрана бы давно их дубинками бы отходила по спинам и отправила восвояси, а может, и вообще посадили бы в башню под замок за нарушение морали и нравственности.

— Скучно вы живёте там у себя в Германии, Карл.

— Да, скучновато, зато по закону, — улыбнулся Карл.

А на следующий день, Елизавета с супругом уехали обратно в дом супруга на другой конец Пскова, А Сергий предложил Карлу посмотреть русскую народную забаву, что будет разворачиваться на льду реки Великой.

На льду реки, стояли две группы мужчин, одетых в рубашки и с меховыми варежками на руках, они что-то кричали, махали руками, кто-то отходил, кто-то приходил, всё было в каком-то непонятном хаотичном движении. А вокруг этой группы стояли жители города, активно что-то крича и так же размахивая руками. Вдоль толпы бегали продавцы лоточники и что-то продавали зрителям, скорее всего какие-то вкусности.

— Вот Карл, смотри, — сидя в седле и показывая рукой на толпу заговорил Сергий. – Это русская народная забава, именуемая Кулачный бой, это когда стенка на стенку мужчин бьются по правилам, кто остался на ногах тот и победил. Пойдём, посмотрим, что там и как.

По мере приближения к толпе, мужики снимали шапки и кланялись Сергию и Карлу, а Сергий некоторым отвечал кивком головы, а некоторых то и вообще игнорировал.

— Ваше благородие, Сергий Всеславович, не выдержали, приехали на потеху или как, поучаствовать желаете? – Спросил у Сергия солидный мужчина с бородой, одетый в волчью шубу.

— А, Борис Матвеевич, рад видеть тебя, — ответил Сергий, — нет уж, стар я уже стал, для таких развлечений, я вот гостя дорогого привез на потеху посмотреть, а он из Германии, у них там такого раздолья не имеется. А что это вы не начинаете?

— Дык, у середняков нет одного человека и найти не могут, вот и носятся, ищут.

— Карл, не хочешь поучаствовать в русской потехе? – обратился к барону Сергий.

— Можно и поучаствовать, а что нужно делать-то? – Заинтересовался предложением Карл.

— Да особо и ничего-то делать и не надо, стой себе на краю строя во втором ряду, да и руками помахивай, а наши мужики сильные, тебя и прикроют, а там и победушка уже наша будет. – Объяснил Борис Матвеевич.

— Просто великолепно, поучаствую я в потехе, — дал согласие Карл.

Дрался же он раньше в пивнушках города со студентами, как раз стенка на стенку, но по своим правилам, немного отличавшихся от русских правил. Почему бы не помахать кулаками, да и герцога тут нет, никто не будет выговаривать, что пажу герцога не пристало драться с какими-то затрапезными студентами.

Карла быстро раздели до рубашки, одели на руки меховые варежки и, поставили во второй ряд, на правый фланг городских мужиков, против заречных мужиков. Правила ему объяснил Сергий, они были простые и понятные. Больше конечно Карл переживал за свой нос. Но драться то он умел с детства, старый Фриц в замке учил его не только махать шпагой, но и руками бить в нужные места, только без варежек.

Бой начался с мелких пацанов, зачинщиков, потом обе стенки всколыхнулись и пошли на сближение, а потом всё завертелось и закружилось. Странно, но мороз уже не чувствовался, кровь ударила жаром по всему телу, сердце застучало, предвещая хорошую потеху. Карл, стоя во втором ряду, пытался кого-то ударить, кто-то его пытался сбить с ног, где свои, где чужие? Он запомнил только парней стоявших с ним рядом, а остальное все перемешалось в один большой клубок. Кто-то падал, получив удар в лоб, кто-то сам вставал на одно колено, показывая, что он не боец. Так энергетика бой проникла в Карла, закрутила его, отбросила все сомненья, а он то бросался в бой, отвешивая точные удары, то уворачивался от несущихся в его аристократический нос кулаков, несколько раз зазевавшись, получил увесистые плюхи по уху. Карл был на голову выше некоторых бойцов и иногда видел картину боя, из которой он делал вывод, что городские мужики жмут, и скоро будет победа.

Карлу казалось, что он стоит на берегу моря и ему в лицо светит солнце, а брызги воды приятно охлаждают его загорелое лицо. Он проморгался от воды, очнувшись от созерцания морского пейзажа, а как оказалось, от того, что ему в лицо Сергий кидает снег и что-то ему говорит, но что говорит Сергий, Карл не слышит. Лицо Сергия улыбалось, солнце за его плечом светило Карлу прямо в глаза, голова его немного гудела, но в основном ничего не пострадало, не считая того, что тут и там по телу где-то, что-то болело.

— Карл вы победили! — Как сквозь вату услышал он Сергия, — ты молодец Карл, знатно дрался, правда тебя с ног сшибли, но ничего Карл, до свадьбы всё заживёт как на собаке.

— Какая свадьба, какие собаки, он что, не в себе, что ли от радости, — перекатывал в голове слова Сергия, Карл.

Наконец Карла усадили на рогожку, укутали очередным в его жизни тулупом, и поднесли флягу к губам, вливая в него жидкость. Карл от этой жидкости поперхнулся, потом закашлялся, потом его глаза привычно вылезли из орбит, и он вскочил на ноги, отмахиваясь от добродетелей, пытавшихся его напоить знакомой ему отравой.

— Шайзе, — вырвалось у Карла, это же опять «Первач», они что, меня уморить хотят?

— Ну, слава тебе Господи, очухался парень, — услышал Карл голос Бориса Матвеевича, стоявшего рядом с Сергием, с флягой наполненной «Первачом».

Горожане ликовали и радовались победе своих бойцов, девушки бросались на добро молодцев, целовали их и уводили к торговым рядам, где поили теплым сбитнем. Но на Карла никто не бросался, только какая-то собака обнюхала его ботфорты и побежала к торговым рядам, где ей, скорее всего, обломиться какая ни будь косточка.

— Скажи Сергий, а может это невместно для дворянской чести драться с мужиками стенка на стенку?

— Ну Карл, во первых, как у нас говорят, после драки кулаками не машут, а во вторых сам Царь Петр любил иной раз кулачищами помахать, и некоторые приближённые его, то же любили кулаками помахать на льду. Да и я, честно сказать, тоже тут на льду кровушку проливал в юности, и свою и чужую, так что не переживай, это настоящая русская традиция.

— Да, но я же не русский, я немец, я из Саксонии.

— А какая тебе разница, может ты тут приживёшься, женишься на русской красавице, а там глядишь и русским духом пропитаешься, да и осядешь в России, где-нибудь в поместье под Москвой. Вон кстати, Борис Матвеевич, товарищ городничего, из старого дворянского рода, тоже со мной в стенке стоял в юности. Так что дорогой Карл, ты только опыта набрался, и хорошего опыта, поверь мне.

Наталья только ахнула, прикрыв рот ладошкой, — Серж, ты что, Карла в стенку поставил? Он же ещё молодой. – Рассматривая опухшее ухо барона и синяки на скулах и шишку на лбу Карла, возмутилась хозяйка дома.

— Молодой то молодой, видела бы ты, как он кулачищами махал, как мельница крыльями, если бы стоял в первом ряду, брешь бы пробил в строю у заречных, а так фланг сдержал, правда, в лоб схватил плюху и поплыл малость.

— Как же ты мог, Серж, у него всё лицо скоро посинеет. Карл, мальчик мой идём со мной, я тебе примочки поставлю, а то будешь похож на глобус, тут зеленое, там синее, да и голова круглая, опухшая. – С этими словами, Наталья, как мать, взяла Карла за руку и отвела его в комнату, где через некоторое время образовались тазик с водой, склянки и банки с мазями и примочками, которые Сергий и Сильвестр таскали со скоростью самого быстрого оленя, не смея перечить хозяйке. А лицо Карла покрывалось наклейками, липкими мазями и менялось в цвете, как тот самый глобус, о котором говорила Наталья.

В одно прекрасное зимнее утро, под присмотром поднимающегося солнца, Карл был разбужен уханием и аханием, которые доносились со двора дома. Не в силах совладать со своим любопытством, он выглянул в окно своей комнаты и заметил на улице какое-то движение сопровождавшееся не членораздельными звуками. Накинув на себя полушубок, он в одних кальсонах и валенках выбежал на крыльцо, немало удивившись картине, которую увидел во дворе.

Сергий и Сильвестр стоя по пояс голые в середине двора, хватали руками свежевыпавший снег и обтирались им с самым довольным видом, растирая снежные комки по груди, животу и шее быстрыми хаотичными движениями. От этих самоубийственных действий, по мнению Карла, Сергий и Сильвестр то ли от удовольствия, то ли от холода кричали – Уххх бля, эххх едрить, аххх твою в коромысло, — и так по кругу с новыми порциями снега.

— Да они чокнулись, — пронеслась мысль в голове Карла, а сам крикнул мужчинам, — вы что, головой ударились, вы же заболеете.

— Ааа, Карл проснулся, смотри ка Сева, Карл решил к нам присоединиться, — Сергий быстро подскочил к Карлу, скинул с него полушубок и пригласил попробовать, — давай Карл снимай рубаху и будем тебя закаливать, по нашему, по Псковски.

Карл решил, раз уж эти пожилые вроде как мужики обтираются снегом, то и с него, то и него не убудет.

Снявши рубаху, он схватил рукой жменю снега и стал им обтираться, начиная с живота. Его тело обожгло холодом и он закричал, что-то своё родное немецкое, которое со стороны звучало как, — аааа, донер ветер…., аааа твою…, аааа лять, но лучше он стал переносить обжигающий холод, только тогда, когда ухнул, ахнул, да и крикнул как мужики в обозе, — эх, едрить твою в коромысло, ух, едрить тебя в качель…

Но тут, его словно ошпарило кипятком, в тот момент, когда Сергий, незаметно подкрался к Карлу со спины и, стал натирать ему спину снегом, от чего Карл не смог даже выговорить ни одного слова, дыхание совсем спёрло, и в очередной раз его глаза полезли из орбит. Но тут же закричал и сам Сергий, ибо в отместку за мучения Карла, Сильвестр стал втирать снег в спину Сергия. Но вероятно Сергий привык к таким забавам, и голос у него не сперло, и он заорал благим матом, обновив знания Карла новыми русскими словами.

Натешившись во дворе со снегом, Сергий двинул кулаком в плечо Карла и со смехом произнёс, — молодец Карл, выдержал закалку, а теперь в баню греться, здоровье поправлять.

Баня у Поддубного была не чета, бане в Изборске, просторная, духовитая, парилка с каменкой, стоявшей у стены, полки в парилке были укрыты покрывалами, куда и уселись раздетые мужчины, оберегая свои седалища от горячих досок. Так получилось, что Карл сидел в парилке в своей треуголке, забыв её снять, так как Сергий с Сильвестром надели войлочные колпаки, а теперь сидели и потели телом в жаркой парилке.

— Сергий, а зачем вы снегом обтирались, это же страшно противно и, наверное вредно для организма.

— Ничего подобного Карл, обтирание снегом, есть суть закаливания русского солдата с древних времён. Тело закаляется и солдат становиться крепок телом и духом.

— Но так же можно замёрзнуть, Сергий, умереть от переохлаждения.

— А вот и нет, если всё делать правильно, то сам увидишь, что вскоре ты не будешь чувствовать холода, твоё тело укрепиться, а все хвори, будут обходить тебя стороной, и ты будешь здоровый и крепкий как дуб. Вот и мы Поддубные, всегда закаливались, укрепляя тело и дух, и потомки наши будут крепкими и здоровыми. Вот такие дела. А сейчас, друг мой Карл, мы пойдём опять в снег нырять, продолжать нашу закалку.

Отвалившись на теплую стену раздевалки, обшитую сосновой доской, и попивая чай, Карл, прибывая в какой-то возвышенной расслабленности, пришёл к выводу, что в Германии народ строгий и чопорный, от того, что не ходит по субботам в баню, не париться в парилке дубовым веником и не прыгает задницей, прямо в глубокий в сугроб. Теперь он полностью был на стороне возниц, которые в Изборской бане утоптали своими телами снег вокруг бани постоялого двора.

— Ну как тебе Карл, по душе ли правильное закаливание. – Поинтересовался Сергий.

— Это просто праздник души и тела какой-то Сергий, вон посмотри на Сильвестра, он уже посапывает от удовольствия.

— А я не сплю, — поморгал глазами Сильвестр, — если ваше благородие хотя бы полгода так попарятся, то через год будете сосульки зимой грызть с удовольствием.

— Но летом то снега нет, или в России он есть, — поинтересовался Карл.

— В некоторых местах на Северах, лето всего три месяца в году. Но если ты заметил, то бани стоят в основном вдоль рек и ручьев, чтобы летом из бани, да голышом, да и в ручей. Моя же банька, далековато от реки, но у меня есть небольшая купальня, вот там мы и охлаждаемся летом.

— Умом русских не понять. Сергий. Всё-то у вас как-то не так, в Европе так не живут.

— Так в Европе и места мало для бань. Вот тебе скоро в столицу ехать, а расстояние от Пскова до Санкт Петербурга знаешь сколько? Триста вёрст. Это, тебе неделю ехать, как почти половину Германии проехать поперёк. Вот как то вот. А теперь други мои, пока мой генерал фельдмаршал не видит, давайте по рюмочке вишнёвой настоечки. Не выпить русскому солдату после бани – великий грех!

— Ну что мальчики, попарились? – Поинтересовалась Наталья у Карла и Сергия, когда они расселись за обеденным столом. – Я надеюсь, Сергий, ты нашего гостя не заморил холодом и жаром?

— Нет душа моя, наш Карл, крепкий парень и очень перспективный, всё выдержал, и лёд и пламень, так что будет из него толк в армии, если придворные интриги не выбьют его из колеи.

— Что такое колея, Сергий? – Поинтересовался Карл, подцепив вилкой небольшой груздь.

— Лето придёт, дорогой Карл и узнаешь, — ответствовал Сергий.

Собирали Карла в дорогу, как говориться всем миром. Накануне, расстроенным голосом, придя со службы, Сергий сообщил, что приехали первые сани по тракту, путь открыли, и пора тебе Карл, выдвигаться по месту будущей службы.

— Так друг мой, а скидывай ка ты свою форму на рыбьем меху, а то несмотря на закалку в бане, ты в дороге околеешь. Мы тебя оденем, как положено русскому дворянину, путешествующего зимой. А ну ка Сева, обратился он к Сильвестру, принеси ка нам сюда зимние вещи из чулана.

Через час, благодаря опытному глазу Натальи, перед её светлыми очами предстал Карл, одетый в суконные широкие шаровары, на ногах красовались белые валенки, подшитые кожаными стельками, а на плечах висела светлая бекеша на овчине, с пуговицами на правую сторону, запахивающуюся почти до самого бока. Вот так семейство Поддубных собрало в дорогу случайного гостя, волею судеб, оказавшегося на просторах России и ставшего им не только дорогим гостем, но практически родным человеком.

— Завтра рано утром, от городской управы поедет почтовый возок в Санкт Петербург, кроме почты и двух человек пассажиров никого не будет, я тебе конечно заказал место, но мой тебе совет Карл, езжай часть пути верхом, часть в возке, дай лошадкам размяться, а то они почти две недели простояли. Да Карл, проверь оружие вечером, перезаряди, смажь свою шпагу маслом и повесь перед выездом на бок. Вещи свои уложи в возке, там есть место, вот так то. – Грустно закончил Сергий.

Поднявшись с петухами вместе со всем семейством, Карл был хорошо накормлен, одет в новые одежды и со всем семейством вышел на крыльцо, где стояли Граф и Графиня, откормленные, вычищенные и осёдланные. Ехать предстояло на Графе, ибо Графиня была загружена баулами Карла и сидором с едой в дорогу. Объемно, но не тяжело, так что основная работа будет у Графа.

— Ну что Карл, давай прощаться что ли, — произнёс Сергий и крепко, по мужски, обнял Карла и расцеловал его трижды. Передав Карла по очереди Наталье, которая, на оборот, скромно, по женский чмокнула Карла в лоб.

— Ну, спасибо вам за всё, не поминайте лихом, может ещё и увидимся, — произнёс Карл и пошёл по утреннему скрипучему снегу к перебиравшему ногами Графу.

Карл в один взмах ноги, вскочил в седло. Граф с непривычки присел на задние ноги, всхрапнул, но под твёрдой рукой выполнил команду и стал разворачиваться в сторону открытых Сильвестром ворот, предчувствуя дальнюю дорогу, всхрапнул и заржал, призывая за собой Графиню.

Сильвестр стоя у ворот, перекрестил Карла в удаляющуюся по улице спину, ставшего его лучшим учеником в русском фольклоре, пробормотав себе под нос, — Храни тебя Господь, Карл.

Сергий и Наталья смотрели на уезжавшего со двора Карла, у обоих в уголках глаз сверкнули слёзы, так же как и Сильвестр они каждый по своему перекрестили спину Карла, Сергий пробормотал, — Спаси Христос, раба божьего Карла. А Наталья в свою очередь, тихонько шмыгнула носом, вытерла платочком глаза и мысленно попросила Святого Николая присмотреть за Карлушей.

Только что, они проводили молодого немецкого дворянина, очень похожего на их Коленьку, только Карл был худее, выше и немного с длинным носом, но такой же весёлый, боевитый и бесстрашный

Глава 3

3. Молоко волчицы.

Ехать в столицу предстояло по большому почтовому тракту, проложенного ещё по указу Петра первого, через несколько старинных городов, немного удлиняя путь и время в дороге. Это обстоятельство барона порадовало, однако и выполнить приказ герцога Карла, надо было как можно быстрее, необходимо быстрее предстать перед собственной персоной друга детства, Антоном Ульрихом.

Устроившись как бы в почтовую кибитку, на самом деле Карл, следуя за с зади, исполнял роль охранника, ибо был он вооружен до зубов, а верхом на коне, так и вообще очень опасен.

— Какая интересная страна, от города до города день пути по лесу, который неизвестно где начинается и неизвестно где кончается. Холод такой, что по лесу стоит треск деревьев, разрываемых от мороза. Даже мой нос и тот мёрзнет, хотя я замотал голову шарфом, хорошо, что такие замечательные люди, как семейство поручика Поддубного, попались мне на пути. Но у каждой медали есть и вторая сторона, более приятная. Раз тут такие дремучие леса, то и охота тут должна быть великолепной, с хорошими трофеями, будет, о чём в Германии рассказать, ведь никто не поверит что тут такие расстояния и дремучие леса. У нас в Германии, например, выехал из города, а через час стоит уже другой город. Живности мало, загоняют для герцогской охоты заранее, а медведи, так вообще практически перевелись. В лес, даже за дровами, не сунешься без разрешения барона или графа, а тут, хоть живи в лесу, и тебя никто никогда не найдёт. – Думал Карл, рассматривая окрестности, которые преодолевал их маленький караван.

Немного привыкнув к непредсказуемой и неизведанной Российской природе, с её холодами и просторами, совсем как «Терра инкогнито», Карл уже не боялся холодов, глубокого снега, диких животных, пристально следящих за почтовой кибиткой из леса, а самое главное, он перестал испытывать отчуждённость к русским людям. Проведя в голове некую параллель, он пришёл к выводу, что чем холоднее климат в стране, тем добрее люди, которых он встретил в России. – Надо будет подкинуть идею, какому ни будь умнику, пусть подумает над такой удивительной метаморфозой. – Подумал Карл, обозревая окрестности.

Как сказал ямщик, когда они выезжали из Пскова, первая остановка будет вечером, в городке Гдов, где на почтовой станции они отдохнут, сменять лошадей, поедят, что Бог послал, а с утра опять в путь. Отъехав примерно несколько вёрст от Пскова, барон расслышал сквозь ветер в ушах, перезвон колокольчика и стук копыт, как хрипловатый голос ямщике затянул какую-то заунывную песню.

— Как звать то тебе певец? – Поинтересовался Карл, подскакав к передку кибитки и перебив заунывные мелодии, немолодого ямщика.

— Дык Иваном родители крестили, ваше благородь.

— О чём твоя песня Иван?

— Да ни о чём, барин, о жизни нашей ямщитской в основном, о морозе, о любви, о смертушке моей пою.

— А скажи ка мне Иван, пистоль какой или фузея у тебя имеется? Чем ты будешь отбиваться, от волков, например?

— А мне это, как его, мушкетон выдали в дорогу, вон в ящике под сидением лежит. Ежели волк, какой нападёт, я картечью то и пальну. Грохоту будет изрядно, а вот толку нет. Они же стаей могут напасть, один отвлекает, самый вертлявый, а другие могут и на лошадь напасть. Тут мне и конец настанет, пассажиры и почта то внутри кибитки, они могут и отбиться или помощь дождаться, а я если успею, то на крышу могу залезть. Перезаряжать то мушкетон целая морока, но с ним как-то спокойнее. А так я в основном всем святым молюсь, авось и пронесёт. Вот и пою я о своей жизнюшки.

— Не переживай Иван, я тоже вооружён, отобьёмся в случае чего, от волков.

— Волки это что, собака лесная, злая и голодная, а есть зверь по опаснее. Лихие люди могут на нас напасть, засаду на дороге устроить, вот от них не отобьёшься, всех порешат и свидетелей не оставят.

От философских мыслей ямщика, у Карла, аж мурашки по спине пробежали, но он не показав вида своего лёгкого замешательства, произнёс – Ничего Иван, у меня ещё шпага имеется, пистоли рейтарские и кулаками я могу помахать от души.

— Вот то-то я и смотрю, ваше благородие, лик то мне ваш знаком. Уж не вы ли за Псковских на льду кулачищами махали? Здорово вы свою стенку держали, ух и носов вы по сворачивали и ушей отбили у заречных, любо дорого было видеть как искры из глаз сыпались, чуть сено не подпалили. Эх ма. Хорошо, меня моя старуха удержала, не усидел бы я, точно полез бы в свалку за тумаками.

— Ох, Иван, да ты ещё заводной дядька, тебе дай волю…

— Это точно, барин, мы же Пскопские, заводные, — и Иван улыбнулся своим мыслям в свою седую бороду.

Так, ведя светские разговоры с Иваном, они подъехали к какой-то деревеньке, где на самой кромке дороги стоял крестьянин в каком-то драном зипуне, и приветливо махал ямщику рукой.

— Что случилось Савелий? – Обратился Иван к мужику, стоявшему на обочине санного тракта, — остановив кибитку, как раз напротив мужика.

— Пособи Ваня, — ответил мужик, — хряка вот намедни зарезали, с кумом. Сало у меня свежее, мясистое, с чесночком, а мы вот и сидим с кумом в шинке, отмечаем сие событие, да и праздники отгуливаем, а деньги, сам понимаешь, кончились, вот незадача. Ну так, мы и решили шматок свежего сала продать, мобыть кому нужно? – И мужик с интересом посмотрел на Карла, как на вероятного покупателя.

— А что барин, купи у него сальца то немного. – Предложил Иван.

Поняв с пятое на десятое, о том, что тут на обочине образовался торг, Карл подъехал к мужику и, свесившись с седла, произнёс, — покажи что есть.

Савелий раскопал снег рядом с собой и вытащил на свет Божий мешок, от которого на всю округу запахло чесноком. После чего явил к взору Карла, свежий шмоток сала, длиной с локоть и шириной с ладонь, с тонкими прожилками розового мяса сверху и толстыми полосами мяса у самой кожуры, густо посыпанный солью и с вкраплением ноготков чеснока. От запаха и вида сала, которое Карл знал как шпик, у него потекли слюнки во рту, и появился знакомый с детства вкус, будораживший немного проголодавшегося Карла. Конечно, во дворце герцога подавали к столу шпик, но тонко нарезанный и не такой духовитый, да и то не часто.

— Всего за два гривенника отдам, — назвал свою цену Савелий.

Сколько Карл не ломал голову, а правильно перевести деньги в России на Германские номиналы так и не смог, потом плюнул на эти потуги и, найдя в своём кошеле десяток пфеннигов и пару крейцеров, отсыпал их в руку Савелия.

Савелий, рассмотрев монеты на своей ладони, тут же засунул их себе за пазуху своего чудо зипуна, и вручил мешок с салом Карлу. Придорожный торг был завершён и высокие стороны разошлись по своим делам. Савелий, смешно поднимая ноги, пошёл в свою деревню, увязая опорками в глубоком снегу, а Карл поднёс сало к носу, ещё раз под ухмыляющийся взгляд Ивана, понюхал его и, достав кинжал отрезал два, совсем не немецкого стандарта куска, один себе, другой Ивану.

— Поешь Иван, поешь, это очень хороший шпик, — и Карл передал кусок Ивану, и сам положил ароматный и холодный продукт себе в рот, блаженно закатив глаза, — гут, зер гут.

— Чавось, барин?

Двое пассажиров, утомлённо и мирно спали в почтовой кибитке и запах сала до них не долетел.

— Ну вот, ещё одно подтверждение моей теории. Мужик вырастил хрюшку, с кумом заколол его, приготовил сала и пошёл в шинок отмечать сие великое событие, а деньги кончились. И что нужно сделать? Правильно, продать плоды своего труда. Главное чтобы они всё сало не пропили, а то жена его самого на сало пустит, хотя нет, он худой, этот Савелий, скорее на холодец. – И Карл сам себе улыбнулся, своим вроде и логическим выводам, да уж больно мрачным.

Иван опять затянул песню, про замерзающего ямщика, пощелкивая кнутом, а Карл пересел на Графиню, пусть разомнётся лошадка. Граф же в свою очередь, радуясь, что можно часть своих обязанностей переложить на смиренную лошадку, встал на дыбы, радостно заржал и, проскакав вперед, резво развернулся и пристроился к гарцующему на Графине Карлу.

Когда над лесом стало темнеть и солнце стало закатываться за кромку леса, впереди из-за поворота показались очертания старой крепости, с гостеприимно раскрытыми воротами, куда прямиком и вёл санный путь, прямо в темное чрево крепости города Гдова, где им предстояло переночевать на постоялом дворе при почтовой станции. Опять постоялый двор, опять ночь приближается, что ждёт Карла? Повторение Изборска или что-то другое, ибо на воротах никакого воинского поста он не обнаружил. Только сторож, мужчина небольшого роста, очищал снег по следу закрытия ворот, нанесенного санями и ногами жителей города за целый день.

Двумя пассажирами и невольными попутчиками Карла, так и проспавшими остановку на покупку сала, оказались коллежский секретарь Артемий Пыжиков и коллежский регистратор Алексей Чижиков, бывшие в Пскове по делам своей Камер коллегии в городе Пскове. Оба чиновника не отличались друг от друга, разве что только возрастом и выражением лица, несущего на себе печать ответственности за порученное дело. Если Пыжиков, олицетворял своим видом, всю глубину государственной ответственности, своего небольшого, но важного поста в коллегии, то Чижиков, будучи, как и Пыжиков облачён в казённый форменный сюртук, имел вид весёлый и наплевательский на порученное задание и глубину его ответственности. Его ранг в табеле о рангах был так мал, а денежное довольствие такое скудное, что он не видел в себе творческих сил, как Пыжиков, показывать свою значимость на посторонних людях.

Судя по всему, командировочное содержание двух чиновников подходило к концу, а может и совсем практически иссякло. В силу таких обстоятельств, оба чиновника довольствовались гречневой кашей и чаем с куском хлеба, в трактире при почтовой станции.

Заняв одну из гостевых комнат трактира, Карл уложив свой багаж в углу комнаты, внимательно рассмотрел узелок, собранный в дорогу, рачительной хозяйкой дома Поддубных, в котором обнаружил и пироги и вареную картошку, и жареную курицу, скукожившуюся на холоде. Не скукожилось только сало, ибо известно, что холодок салу только на пользу. Видя скудный ужин своих попутчиков, Карл имея доброе сердце, решил угостить своих попутчиков имеющеюся у него снедью.

Покончив с поклажей, барон вышел в общий зал и сел, с разрешения сотрапезников, за длинный стол, где ужинали служители коллегии.

— Господа не будут против если я, присяду к вашей компании и угощу русской едой, доставшейся мне по случаю, — поинтересовался Карл у служащих.

Такой наивный вроде бы вопрос, поставил Пыжикова в затруднительное положение, ведь в основном кому-то что-то надо именно от него, начиная от начальства, с которым, как известно не спорят, кончая Чижикова, который вечно что-то клянчит у него. А тут, молодой улыбающийся офицер, предлагает ему угоститься его же едой. Проглотив очередную ложку гречки с луком, он непроизвольно кивнул головой, в знак согласия.

Карл выложил из мешка еду и по старой Ганноверской привычке, щелкнул пальцами, подняв правую руку вверх, подзывая подавальщика.

Вероятно, этот жест был знаком служке из трактира, и тот материализовался в ту же секунду, скороговоркой произнеся. — Что господам угодно?

— Разогреть и подать нам, и пиво на троих, — дал распоряжение Карл.

Пиво было так себе, кислило немного, но пить можно. Пыжиков, конечно же, себя сдерживал, но было видно что он был отменно голоден. Он, как самый старший за столом, соблюдая этикет, не торопясь поедал курицу и картофель, запивая всю еду пивом. Чижиков же наплевав на всякий этикет, в две руки запихивал себе в рот еду, бестолково пытаясь её прожевать и запить пивом. Так бывает, иногда и государственным служащим фартит в дороге.

Карл же в свою очередь не торопясь кушал еду, наблюдая за тем, как насыщались попутчики. Ибо известно с давних времён, что Бог велел делиться, о чём каждое воскресенье напоминал падре в кирхе Ганновера, посматривая на ящик для пожертвований.

Когда Пыжиков более или менее насытился, он поинтересовался, кому он обязан столь щедрым угощением.

— Карл Мюнхгаузен, Саксонский дворянин, следую в столицу по делам службы. – Представился Карл.

Попутчики тоже представились, первым Пыжиков представил себя, и он же, как старший по чину представил и Чижикова. Вот так за кружкой пива и псковским пирожком они и познакомились.

Неплохо отужинав, Пыжиков закурил трубку, естественно сперва, предложив составить компанию Карлу, который отказался курить, да и не курил он вовсе, после чего они завели светские разговоры о делах службы и жизни в столице. Из этих разговоров Карл многое подчерпнул для себя лично, так как ему предстояло жить в России, неизвестно сколько. Поспрашивал Карл и про двор царицы, узнав, что нравы там свободные, очень много его земляков подъедаются у престола, да и в армии их тоже не мало. Конкретно же про двор, Пыжиков рассказать не мог, ибо это не его ранг шляться по дворцовым паркетам, — «Да и рылом не вышел», — лаконично объяснил Пыжиков. Чижиков же, раскрасневшись от обильной еды, только поддакивал и кивал, ибо ему вообще не по чину, даже думать о дворцовых делах. Но вот по части городских сплетен, он был в курсе всех событий. Так же выяснилось, что они родственники, Пыжиков родной дядя Чижикова, и живут они в одной квартире, что намного дешевле, если бы снимали квартиры, отдельно друг от друга. Это сестра Пыжикова, упросила Артемия, приютить своего сыночка Алексея, недоросля, еле-еле, окончившего уездную гимназию. Однако Чижиков, будучи весёлого характера, скрашивал служебные серые будни Пыжикова, выполняя мелкие поручения дяди, освобождая его от мелких обязанностей. Так они жили практически душа в душу и вот так они и служили в Камер-коллегии, проверяя время от времени на выезде таможенные сборы и пошлины в пограничных районах империи.

Уже перед отходом ко сну, Пыжиков посетовал, что негоже такому бравому барону ехать верхом, когда в почтовой кибитке и троим места будет много, да и собеседник Карл отменный, а до окончания путешествия ещё несколько дней, и умным людям есть о чём поговорить в дороге.

Практически весь следующий день, до самой Нарвы, Карл проехал, греясь под медвежьими шкурами, ведя разговоры с Артемием, который, не смотря на свой не высокий статус в коллегии, оказался довольно живым собеседником, поведывавший Карлу о делах в империи на поприще финансов и податей, устройства государственного аппарата и прочего, что должен знать уважающий себя дворянин. Карл же тренировался с ним в знании русского языка, иногда доводя его до животных коликов от смеха, в связи с произношением некоторых слов Карлом. После посещения Нарвы, они уже были практически приятелями, которые беспечно беседовали о том, о сём, при этом Артемий по мере возможности поправлял Карла в русских словестных оборотах. А вот некоторым оборотам, которых не печатают в газетах, Карл научился сам, Артемий же в свою очередь отметил, что в некоторых случаях, барона вовсе и не отличить от русского человека, так смачно он иногда переплетал кружева народного фольклора.

Проведя целый день в разговорах с Артемием и Алексеем, развалившись на мешках с государственной почтой, Карл получил общее представление о делах в империи. Получалось, что он практически ехал к своим землякам, которые занимали важные посты при императрице Анне Иоанновне, так что его карьера могла быть удачной, а ему грезились солидные денежные вознаграждения, почет и чины при дворе. Правда с одним условием, если он останется жив, а то колесовать или посадить на кол, кого ни будь из вельмож, могут за проступок против короны, есть такая старинная русская традиция, как уверил Артемий, чём ввёл Карла в некоторый ступор о возможном начале или конце своей карьеры. От услышанного, будущий придворный, перекрестился и мысленно попросил Всевышнего уберечь его от напастей.

Перед отъездом из Нарвы, когда Карл собирался опять составить компанию чиновникам, ямщик Иван, сообщил, что местные мужики ему по секрету сообщили, что в лесу, примерно в десяти верстах от города, завелись волки. И не просто волки, а волки которые пришли из северных лесов, большие, голодные и бесстрашные. И как говориться от греха подальше, надо бы вооружиться, а Карлу лучше пересесть на коня и приготовить свои рейтарские пистолеты, во избежание так сказать. Как оказалось у запасливого Артемия тоже были пистолеты, обыкновенные, офицерские, которые он с помощью Алексея зарядил и сделал такое выражение лица, ну просто героическое, что если бы его увидели волки, то они бы даже не решились бы напасть на них в зимнем лесу. Самое главное, не допустить, чтобы серые хищники поранили ямщицких казённых лошадей, иначе их уже ничего не спасёт, а так есть шанс, что лошадки вывезут до ближайшей деревни.

Конечно, Карл частенько ходил на охоту, и волков видел, так что он и не особо и испугался, но то что волки сами по себе большие, это вводило его в сомнения в возможности отбиться. Он прекрасно помнил своё участие в охоте на волков в лесах герцога. Так собаки серые с драной шкурой и поджатыми хвостами. Но то Германия, а тут Россия, здесь и волки наверное другие. Ну, чему быть, того не миновать, и Карл возглавил маленький отряд на своём Графе, а замыкала этот отряд естественно Графиня, привязанная к возку и бодро шествующая за ним.

Приближался полдень, солнце уже стояло в зените, немного согревая своими лучами спину седока, но морозный воздух всё равно холодил тело Карла, проникая под одежду через маленькие щели. Граф шел, рысью уминая снег перед парой, запряжённой в возок, показывая казённым безымянным лошадкам, что он тут главный, он предводитель их лошадиного отряда, и от этой само значимости, он иногда прибавлял ход, заставляя Ивана подстёгивать кнутом по крупу своих лошадок, дабы не отставали «скотинки окаянные». Карл восседая в седле, уже привычно двигался в такт лошади, осматривая окрестности. Но что было осматривать? Кругом лежал снег, искрившийся на солнце, посылая миллион отраженных лучиков солнца в глаза созерцателя природы, заставляя его щуриться и утирать выступающие слёзы, так что он иногда опускал голову и смотрел только впереди ушей своего коня, где была тень, от него самого, и снег не отражал морозное солнце. Проще говоря, время от времени он вообще ничего не видел дальше лошадиных ушей, полагаясь на чутьё лошади на диких зверей. Внезапно, Граф запрял ушами, несколько раз всхрапнул, ему ответила Графиня таким же храпом перешедший в боязливое ржание, что могло обозначать только одно, где-то неподалёку находился дикий зверь, которого лошади и учуяли. Карл натянул поводья и поднял левую руку вверх, показывая Ивану, что где-то впереди опасность. Караван немедленно остановился, колокольчик на дуге одиноко звякнул и умолк. Иван привстал со своего сиденья, пытаясь рассмотреть причину остановки впереди скачущего Карла. Примерно в пятидесяти саженях перед Карлом, который удерживал нервничающего Графа, стояла причина их внезапной остановки. Точнее три причины. Посередине накатанной полозьями и утоптанными копытами дороги стояли, низко опустив головы три огромных серых волка. Даже издалека, они казались как молодые телята. Серые, с белыми подпалинами с рваными ушами и серыми в шрамах мордами, все трое скалились, рыча и показывая желтые клыки с которых медленно капала слюна, замерзая, и стекая, практически заледеневшей на холоде, но всё ещё тягучей, прямо на снежный наст перед опущенными мордами. Жёлтые глаза были сужены до маленьких щелок, ибо солнце светило им прямо в глаза. Было ощущение, что это монголы вернулись зимой на Русь грабить караваны и убивать всё живое.

Иван медленно перекрестился, уткнув свои персты в запотевший лоб и медленно осеняя себя крестным знамением. Левой рукой ямщик нашарил под сидением свой мушкетон, и слегка подрагивающими руками извлёк оружие на свет Божий, понимая, что если он промахнётся, то не умрёт в степи от мороза, как в своей песне, а падёт под клыками, серых разбойников.

Карл, быстро придя в себя от столь не ласковой встречи на лесной дороге, так же медленно вытащил из седельной кобуры пистолет и взвёл курок. Стрелять с такого расстояния конечно можно, но совершенно нет гарантии, что попадёшь точно в цель, хоть целей всего три, а у Карла только два пистолета и шпага. Что в принципе уравнивало его шансы на победу, но он не знал, сколько волков вышло на разбой и не сидят ли они в лесу и ждут своего часа, что бы расправиться с караванам и нажраться баронской плоти.

— Что встали волки позорные? – Крикнул волкам на немецком языке Карл. – Нападайте, псы трусливые. Едрить вас в коромысло, через колено, мои будущие шубы и шапки, — уже на русском языке, выдал тираду прямо в морды волкам Карл.

Волки, услышав человеческий голос, удивлённо подняли головы, никогда ещё человек не угрожал им, кричали да, бывало, правда, перед смертью, но чтобы так в наглую, обложить их, это было впервые. Конечно, они ничего не поняли, но вот интонация человека говорила, что сегодняшний их бой будет трудным, может даже и последним, но и куш на кону стоял очень большой, можно долгое время сидеть в лесу и всей стаей глодать кости. Одновременно, все трое, они бросились в атаку на всадника, приближаясь к своей законной добыче, первый волк, бежал посередине, пригнув голову вырвался вперёд, намереваясь вцепиться лошади в горло снизу и вырвать кусок тёплой плоти, два его подельника по разбою должны были напасть на человека с двух сторон, свалить его и загрызть, а потом была очередь двух лошадей и возницы, остальным волкам надо было напасть на привязанную к возку лошадку. Прекрасный план для стаи северных волков, закалённых в тайге и тундре, прошедших длинный путь в поисках еды. И эта еда, приближалась к ним, гарцуя на коне.

Карл, разгадал незамысловатый план представителей псовых, ведь перед ним не войска Ганнибала при Каннах, но и у него был свой план, и он должен был сработать, главное чтобы оружие не подвело, да и конь не испугался бы выстрелов, а на всё остальное Воля Божья.

Карл резко наклонился вправо и нагнулся немного вперед под шею Графа, и произвел выстрел в открывшийся бок, левого от него волка. Пуля была немаленького калибра и попала волку точно в левый бок, точно в середину тела, и серого, просто выбросило на обочину в сугроб, где он через некоторое время и сдох. Бросив поводья, вставшего как вкопанного Графа, Карл левой рукой, вытащил второй пистолет и провернул такой же трюк с волком, нападавшим по центру, перегнувшись влево, Карл произвёл второй выстрел, и выпущенная им пуля попала в мощную грудину самого большого зверя. Ударная сила пули, слегка приподняла его над землёй, а потом мощная инерция тела и скорости, бросила матерого, мордой в снег недалеко от Графа. Третий волк, изменил траекторию, уходя влево запрыгивая на сугроб, и уже с небольшой высоты, бросился на человека справа, намереваясь своими клыками разорвать ногу седока, ведь не смотря на смерть подельников, атаку то никто не отменял.

Холодная сталь обожгла язык хищника, не успевая даже прилипнуть к горячему языку, он от боли зажмурил глаза, судорожно захрипел, сталь попала ему в гортань, разрубила стенки пищевода, захрустела по позвоночнику и разрубив кости, вышла кровавой молнией из холки зверя, попортив густой мех и окрасив его бело-серый цвет в ярко рубиновый до самого хвоста. Смерть от удара шпагой удачно попавшей в пасть хищника была мгновенной. Мастера и Золингена умели ковать свои клинки с давних времён.

Именно в этот момент, бабахнул выстрел мушкетона Ивана, грохот был такой, как будто выстрелили из пушки. Это ямщик разрядил своё оружие сразу в двух зверюг, но размерами и статью поменьше, которые намеревались напасть на него, выскочив из леса с левой стороны дороги. Картечь, выпущенная с близкого расстояния просто разорвала одного зверюгу, чуть ли не пополам, а второго смертельно ранила в бок, от чего он завалился на правый бок, истекая кровью и дёргаясь в конвульсиях. В следующий миг, ямщик, мастерски щёлкнув своим кнутом, ударил полуживого волка по морде и вероятнее всего оглушил мощным ударом, от чего подранок перестал дёргаться и затих. Но праздновать победу ещё было рано.

Краем глаза, Карл заметил движение позади кибитки, и тут же раздалось ржание Графини, привязанной к кибитке. Немедленно развернув Графа, он пришпорил коня, стараясь успеть к лошадке, и уберечь её не только от зверей, но и от нервного шока.

Со стороны леса, раскрыв красные пасти и скаля клыки бежали в атаку ещё три волка, намереваясь напасть на Графиню. В этот момент в окно кибитки высунулись две руки с пистолетами, держащий их за стволы.

— Держи Карл! – Прокричал Артемий.

Карл, схватил пистолеты с уже взведёнными курками, сжал бока Графа ногами и слегка дал шенкелей. Не придумывая ничего лучше, он так же выстрелил сначала в правого, потом в левого молодого волка. Молодые волки, получив по пуле в грудь, растянулись на санном следе, хрипя и орошая свежей кровью снег вокруг себя. После выстрелов, он откинул пистолеты и вытащив шпагу попытался проткнуть волка насквозь в серый бок. Но волк как-то крутанулся в полёте, и лезвие шпаги только слега оцарапало шкуру, вспоров вставшую дыбом шерсть на спине у волка. Лесной хищник, пролетев небольшое расстояние, выпустив длинные кривые когти, вцепился лапами в круп Графини, от чего та дико заржала, дёрнула задней ногой и попыталась встать на дыбы от боли, но у неё не получилось, так как она была привязана к кибитке. Эти телодвижения не позволили волку вцепиться зубами в лошадиную плоть, чертя кровавые борозды на лошадиной ноге, серый хищник, щёлкая зубами, падал вниз. И тут Графиня инстинктивно лягнула правой ногой, поставив точку в борьбе за свою жизнь. Волк получил мощнейший удар в голову подкованным копытом, и с визгом отлетел на несколько саженей, упав спиной в снег и умолкнув, раскинув мощные лапы в стороны. Изо рта тяжело дышащего зверя вытекала кровь, морда волка, была разбита ударом копыта лошадки так, как будто кузнечный молот ударил в переносицу, разбив лоб и повредив глазницы животного. Лежа в лужи крови, волк как-то странно, из последних сил заскулил и заплакал. Да, Карл увидел слёзы в глазах волка, они каплями стекали вместе с кровью из разбитых глаз образуя темные дорожки на морде, обесцвечивая капли красной крови, стекая на снег уже розовыми волчьими слезами, растекаясь возле разбитой головы, небольшими пятнами на снегу. Спрыгнув с коня, юноша, расстегнул ворот одежды, и пошёл смотреть на дело рук своих.

Волки оказались мощные, с большими головами, размерами они были действительно большими, немного не дотягивали до телят. Мощные грудные клетки, клыки в оскаленных пастях были размером с мизинец, морды и уши порванные, лапы широкие и сильные, а когти как ятаганы. От волчьих тел шёл пар, но постепенно холод брал своё, пар исчезал, а может это были волчьи души, отлетавшие в свои волчьи небеса на судилище для волков. Кровь покрылась ледяной коркой, и постепенно засыпалась снегом.

Карл не видел никогда такого зрелища, но что его больше всего поразило, так это то, что это был не волк! Это была молодая волчица, лежащая на снегу, с нелепо раскинутыми в стороны лапами и набухшими розовыми сосками, на которых замерзали на холоде капли молока, в виде маленьких бусинок, блестящих на солнце. Волчица несколько раз дёрнулась и затихла, выдавив из лёгких, полу-стон, полу-плачь.

— А сука то, кормящая. Вона как вышло-то. Голод то не тётка, в бой вона пошла за волчат то своих, — услышал Карл за спиной, голос ямщика.

— Отбились, слава тебе Господи, — это уже произнёс Артемий, вылезая из кибитки вместе с бледным как мел Алексеем.

— Да, жестокая было охота, — медленно проговорил Карл, опускаясь на колено перед волчицей. – Что теперь делать то Иван? – Поинтересовался Карл у ямщика.

— Дык, как что, ваше благородие, добьём подранков, довезём трофеи до деревни, а там мужики, знают что делать, всё в прибытке останемся. Вот вам на шубу или волчью подкладку на плащ, или господину Пыжикову на шапку, все столичные господа обзавидуются. — Закончил нравоучения Иван.

— Надо посмотреть, где их логово, там же щенки остались, помрут же на холоде то. Я пойду в лес, посмотрю по следам, — нашёл себе работу Карл.

В этот раз человек в очередной раз победил природу, это была не охота человека на зверя, это была отчаянная, из последних сил охота волка на человека и на его лошадей. Карл осмотрел место битвы, где ямщик добивал подранков ударом ножа в грудину зверя. Артемий и Алексей ходили и смотрели на трупы убитых зверей, о чём то серьёзно между собой переговариваясь, где-то нагибаясь перед волчьим телом, а где-то просто носком валенка толкая тела в бок. В этот момент Карл обратил внимание на храпящую Графиню.

— Ну что девочка моя, и тебе досталось, — Карл посмотрел на кровавые полосы на ноге Графини. Взяв комок снега в руку, он протёр ей ногу и обнаружил три неглубоких шрама спускающихся от крупа к колену. Они немного кровили, но судя по всему, не были критичны для лошади. Взяв лошадку под уздцы, и повернув лошадиную морду к себе, он увидел уже лошадиные слезы, так же дорожками, спускающимися на скулу лошади.

— Ну что ты девочка, всё закончилось, — поглаживая по морде и похлопывая по шее, заговорил с Графиней Карл. – Тебе наверное больно, майне кляйне, потерпи немножко, сейчас Иван поможет тебе, — продолжил Карл обтирая своей варежкой, лошадиную морду. – А ты молодец, — похлопывая по шее, продолжил юноша, — одним ударом зверюгу на тот свет отправила. – Продолжил успокаивать Графиню Карл. А потом он заговорил на ухо, уже успокоившейся лошади. – Вы с Графом вообще-то хорошая пара. Как считаешь? И вообще, ты у меня красавица и умница, приедем в столицу, тебе все лошадки позавидуют, это я тебе обещаю.

В этот момент, юный лошадиный сводник, получил тычок в спину от Графа, который лбом ткнул Карла, мол, и про меня не забывай. Карл обернулся, похлопал коня по шее и с ухмылкой сказал прямо в лицо, — И тебе тоже позавидуют дружище. Клянусь своей треуголкой!

Иван оказался сообразительным и хозяйственным мужчиной, пока барон, общался с лошадьми, обещая им кущи райские на этом свете, он быстро упаковал волчьи трупы в мешки, завязал им горловины и закинул на крышу кибитки, привязав их веревкой к крыше, чтобы не попадали от тряски в дороге. После чего, ямщик обиходил, раненую ножку Графини, при этом философски заявив, что до свадьбы заживёт. Чем ввёл мыслительный процесс Карла в ступор. До чьей свадьбы? Моей? Лошадиной? Или моей и лошадиной одновременно? Ох уж эти русские поговорки, любого немца в могилу отправят от несварения мозгов.

Однако у Карла было одно маленькое дело, надо было найти щенков волчицы, и постараться их спасти. Дав шенкелей Графу, он поехал по волчьим следам, и уже через некоторое время услышал со стороны подлеска писк, сбиваемый ветром. Но следы и направление он определил, а с высоты седока, обнаружил лёжку, где на вытоптанном лапами снегу, жались друг к другу четыре меховых комочка, которые уже покрылись лёгким снежным покровом. Волчата, прижавшиеся друг к другу, были размером с маленьких собачьих щенят, но с толстым и лапами и почти круглыми щенячьими глазами, с удивлением смотрящих на Карла. Собрав щенков в охапку и засунув их себе за пазуху, своего овчинного полушубка, Карл вернулся к кибитке, где уже всё было готово к продолжению пути.

Заботу о щенках взял на себя Алексей, кормя их молоком из загашников Ивана, обмакивая кусочки хлеба в молоко и скармливая эти кусочки тянущимся к его рукам волчат. Делал он это опытной рукой с детской улыбкой на лице. Просто у себя в небольшом поместье, он с деревенскими мальчишками, таким же образом кормил щенков, собаки охранявшей двор усадьбы. Кличка у этой собаки была простой и не совсем понятной для крестьян и дворовых людей, — Пальма. Что такое пальма, кроме Сашеньки не знал никто, и от этого ему было смешно.

Сидя в кибитке, и зарядив на всякий случай свои и Артемия пистолеты, а так же мушкетон Ивана, Карл, укрытый шкурами думал о том, что такое превратности судьбы. Например, Алексей выкармливает щенят волчицы, которая час назад, пыталась сожрать этого самого кормильца. Волчата, которые волей судьбы, должны были замерзнуть в кустах, но теперь едут в теплой кибитке, а их мать и вероятнее всего и отец, пытавшиеся организовать обед из лошадей и людей, теперь едут на крыше кибитки в мешке, и вероятнее всего будут согревать людей своим хорошим зимним мехом.

— Вот куда меня мой герцог заслал? Всё тут не по правилам. Волки должны сидеть в лесу и охотиться на зайцев, люди собираются и охотятся на волков. Но тут в России, волки нападают на вооружённый обоз, волчица кормящая мать, возглавляет охоту на людей. Люди убивают врагов рода человеческого и тут же сидят и кормят волчат. Да, твою же мать, куда я еду? Бедный, бедный, Антон. Бедный, бедный, я. Бедная, бедная Саксония, как же я без тебя? Одна надежда у бедного, бедного Карла, — на, привычный сердцу орднунг. Какой же я кретин! Идиот, донер ветер, у меня же есть чем снять усталость, — вдруг прервал свои философствования Карл.

— Господа, а не отметить ли нам нашу маленькую победу? – Спросил Карл у попутчиков.

— Карл, а у вас ещё есть чем? – Живо переспросил Артемий.

— Вишнёвая наливка, поручика Поддубного, дареная мне в дорогу от чистого сердца. – Уточнил Карл.

Так, коротая вишнёвой наливкой время в пути, Карл и Артемий по стопочке, а Алексей по пол стопочки, не торопясь отмечали успешный бой, закусывая нескончаемым куском баронского сала с хлебом. Опять завели разговоры, но уже не просто как попутчики, а как солдаты, оставшиеся в живых, после кровавого боя. Конечно же, сунули в окошко и Ивану стопочку, соратник всё же, двоих застрелил одним выстрелом. После того как была осушена фляга, разговоры потихоньку свернулись. Артемий закурил свою трубку, а Карл с Алексеем занялись своими делами, Карл прикорнул, укутавшись в меха, а Алексей опять занялся кормёжкой, вечно голодных щенят. Иван завёл свою песню, про мороз и ямщика, при этом уже сомневаясь, что смерть от мороза, это просто один из вариантов конца, его буйной жизнюшки.

Посапывая под шкурами, Карл проспал до самой почтовой станции, в конце концов ему составил компанию и Артемий, выкуривший трубку ароматного табака. Алексей же обернув щенят в свою епанчу, пригрел их своим телом, а те мирно посапывали, и не подозревая, что жизнь их изменилась коренным образом, благодаря доброму сердцу одного немецкого барона, сопящего всего в метре от них.

На почтовой станции, Иван рассказал о нападении волчьей стаи, а после того как он скинул на снег двора мешки с телами волков, убедив, что он не брешет как сивый мерин, станционного смотрителя и редких пассажиров с ямщиками, его акции резко поползли вверх, в глазах начальства и коллег по ремеслу. Его пассажиры уже заняли места за столом в трактире, намереваясь повечерять, чем им Бог послал. Хозяин трактира, принявший самое живое участие в толпе слушателей, узнав, что имеются волчьи щенки, тут же предложил маленькой команде продать ему этих щенков за приличные деньги.

— Эээ, нет, так дело не пойдёт, ты представляешь, сколько мы перетерпели, когда отбивались от стаи, — ответствовал Артемий. – Господин барон стрелял и шпагой махал, я с Сашкой пистолеты заряжал, ты не представляешь, мы уже с жизнью прощались, а ты рупь с полтиной, да рупь с полтиной.

— Да, сколько же вы хотите батюшка? – Поинтересовался трактирщик.

— Десять рублёв! Не меньше. – Предложил Артемий.

— Пять рублёв! – Крикнул трактирщик.

— Шесть серебром и ужин от пуза, да в дорогу собрать завтра. – Выторговал Артемий.

— По рукам! – Протянул руку трактирщик.

— По рукам! – Артемий и трактирщик ударили по рукам, щенята переместились в уже готовую корзинку и исчезли в глубине трактира.

— Вот так-то Карл, сейчас мы поужинаем от пуза, — похлопал себя по животу Артемий, — а завтра, мы будем целый день кушать, что нам соберут с собой. Так что благодаря нашей смелости и твоей удачи Карл, мы будем сыты, довольны и нос в табаке. После чего отсыпал Карлу по справедливости три серебряные монеты, себе оставил две, а Алексею достался один рубль. С него и этого хватит, субординацию надо соблюдать.

На глазах у Карла, стол был немедленно застелен скатертью, и… повторился Изборск, но немного в экономном виде. Бани и подавальщиц тоже не было, зато Карл впервые попробовал борща со сметаной и мясом. Отведал белорыбицу, и о чудо, оказалось, что в трактире было немного вина, всего пару кувшинов, но Карлу и Артемию это вполне хватило, Алексей довольствовался пивом, а вино он не уважал, уж очень оно на его вкус кислое. Вино было Бессарабским, как убеждал трактирщик, проезжие купцы продали ему бочонок, но вот его тут никто не пьёт, в основном казенную водку, да пиво, а то и всё вместе в одной кружке. В общем, ценителей, кроме Карла и Артемия в трактире не водилось. Но и Карл не злоупотреблял, предложив наполнить его флягу вином в дорогу, взамен вишневой наливки, выпитой в кибитке «За победу».

Прямо перед отходом ко сну, к ним подсел Иван, которому то же плеснули вина, и предложил оставить волчьи трупы местному скорняку, который выделает прекрасные меха из шкуры волков, но правда либо за деньги, либо за одну шкуру, уж больно они хорошие ворсистые и чистые. И если господа хорошие согласятся, то через недели две, он очередным рейсом привезёт их в Санкт Петербург на квартиру к Артемию, а уж господин барон, сам за ними явится, если ему будет надобно. Господа соратники согласились, ведь у них мехов то и не было никогда, а теперь будут, на зависть сослуживцам. А дамы так и вообще любят, когда у мужчины или плащ или шинель подбиты волчьим мехом, да воротник серебрится. Значит мужчина зажиточный, дела его в порядке, денежки водятся, может и ей какая лиса перепадёт на воротник, а то и может и шубейка с муфточкой. Так что мех они во дворце мех, везде глаз радует.

Утром следующего дня, компанию истребителей волков, составил пехотный прапорщик, возвращающийся в столицу после праздников проведённых в родном поместье. Молодой человек, среднего роста, с румянцем на простом конопатом лице и чуть курносым носом, с выбивающимися из-под треуголки светло русыми вихрами, стоял рядом с кибиткой, загружая в неё свои пожитки. Прапорщик был вооружён пехотной шпагой и пистолетом за офицерским шарфом, опоясывающего его талию, поверх зеленого кафтана. Укутан он был в офицерскую епанчу, а поверх был наброшен тулуп, чтобы не замерзнуть в кибитке.

Видя перед собой Карла, одетого не по форме, но в форменной треуголке, прапорщик приложил два пальца к своей треуголке и представился строго по уставному, — прапорщик Ершов.

— Корнет Мюнхгаузен, — ответил Карл и отдал честь прапорщику.

Прапорщик не верил своим глазам, перед ним стоял молодой парень, в полушубке, в суконных шароварах, в валеных бурках, но с треуголкой на голове. Опоясанный широким кожаным поясом с боевой длинной шпагой и тонким кинжалом за спиной.

— А вы точно состоите на службе, корнет? – Засомневался прапорщик Ершов.

— Корнет гвардии, герцога Бранушвейгского, Карла первого, барон Карл Мюнхгаузен, к вашим услугам прапорщик Ершов.

— Это правда? — Ещё раз не веря, поинтересовался прапорщик Ершов.

— Клянусь своей треуголкой, господин прапорщик, — и Карл подмигнул Ершову, развернулся и пошёл к Графу, продолжать свой путь.

Глава 4

4. Кибитка мертвецов.

В этот день погода стояла просто чудесная, судя по всему мороз отступил, на небесах шалил лёгкий ветерок, надувая облака, иногда пряча за их бесформенные контуры зимнее солнце. Снег перестал сверкать как на морозе, становясь плотнее и влажнее, налипая на полозьях кибитки, и отваливаясь на кочках длинными пластами, от чего кибитка шла плавно и быстрее, а не дёргалась на дороге, заставляя Ивана регулировать ход всей упряжки, с помощью кнута и какой-то матери.

Карлу не было известно, чем в кибитке занимались Пыжиков с Чижиковым. Скорее всего, оба государственных служащих досыпали утренние сны, развалившись на лавках и государевой почте. В свою очередь, новые попутчики, Карл с Ершовым, бодрствуя не свежем воздухе, гарцевали на лошадях позади кибитки, замыкая маленькую процессию.

Не меняя традиции, выработанной во время путешествия по бескрайним просторам России, а больше конечно из-за жалости к женскому роду лошадиных, Карл оседлал своего Графа. Видя немного грустный взгляд попутчика, он тут же любезно предложил Павлу, так представился прапорщик Ершов, естественно Графиню, так как по стати Павел Ершов был поменьше нового приятеля, да и по легче, что Графиню вполне устраивало, не смотря на лёгкое ранение.

Попутчики, созерцая заднюю стенку кибитки, и вынужденно слушая репертуар Ивана, перемежавшегося с руганью и щелчками кнута, вели свои мужские разговоры.

— Пауль, — так на немецкий манер именовал Павла, Карл. – А тебе приходилось участвовать в баталиях?

— А как же бывало Карл. Однажды, я даже командовал, правда, только в одной баталии. В Бессарабии наш полк прикрывал форсирование реки, и мой плутонг постреливал по противоположному берегу, не давая туркам скинуть наш авангард в воду. Благодаря поддержке, наш полк переправился на другой берег, и даже какую-то деревню взяли. Правда потом всё застопорилось, оказалось, что на турецком берегу чума свирепствовала, еле ноги оттуда унесли. Вот после этого, полк отвели на зимние квартиры, а меня отправили в отпуск, как бы на излечение. Правда, я и сам не знаю от чего, но думаю что от греха подальше, вдруг я какую лихоманку в той деревне подхватил. Но Бог миловал, кроме мозолей на пятках ничего не заработал. Да и яблок зеленых объелся, так, что при отступлении все кусты были моими. Вот командование меня и отправило в поместье. Здоровье поправлять.

— А страшно тебе было?

— Было, Карл, было. Но и врагам тоже страшно было. Но со мной мои ребята, с ними сам чёрт не брат. Так этот мой страх испарился сразу же, как только мы грянули «Урааа», а у турок полное смятение, вот страху мы на них нагнали. Побежали басурмане, а мы их догнали и в штыки. После этого, у меня никакого страху то и нет. Вот такие дела Карл.

Так ведя около светские беседы, коротая время в пути, Карл и Павел, много поведали друг другу о себе и о своей службе. Карл обогатил себя знаниями о Русской армии, а Павел с интересом внимал, повествования о тёплой и непринуждённой жизни в свите герцога.

Ближе к полудню, со стороны Балтийского моря, потянул западный ветерок, своими порывами полностью закрывший солнце на небе и высыпав на путешественников заряды мокрого и колючего снега. Иван, не слезая с козел своей кибитки, предложил молодым офицерам спрятаться в чреве своего транспортного средства, переждав там непогоду, чем и воспользовались офицеры, во время короткой остановки на совершение древнего мужского обряда – оправиться в дальней дороге, прямо на обочину и в подветренную сторону.

— Эх, в такой замечательной компании мы едем господа, — обратился ко всем Артемий, — сейчас бы в картишки перекинуться, да вот жаль, что и карт у нас нет, и денег в обрез.

— Карты это хорошо, — ответил ему Карл, — да вот только и старый герцог и молодой выбил у меня охоту к карточным играм, и не просто выбили, а розгами по седалищу, на всю жизнь я запомнил. Дабы эти нравоучения мне и Антону хорошо запомнились, герцог Фердинанд преподал нам один урок. Однажды, к нам в замок был доставлен из герцогской темницы, один карточный шулер, который два дня мне и Антону, показывал способы жульничества в карточных играх. После этого я и не играю вовсе, мне нет интереса, я же в теории могу любого обыграть, даже карточного шулера. Вот такой талант у меня в картах. С тех пор я и не играю. Вот в шахматы играть мне нравиться, я конечно не сильный игрок, но в ничью с хорошим игроком партию могу свести.

Треск сломанного дерева и разбойничий свист, оборвали светскую беседу попутчиков, послышались мужские грубые голоса на дороге, после чего Иван крикнул в переднее окошко. – Грабят ироды, — и тут же его же голос ойкнул и оборвался, послышался грубый мужской матерок и шлепок по телу. К нему присоединились другие голоса и радостные мужские грубые крики, и залихватский свист вновь повторился, дикий, резкий и совсем рядом. Лошади заржали, привязанные к кибитке, нервно и громко, призывая к помощи своего хозяина.

— Кажется, сейчас нас будут немножечко грабить и бить, — сделал вывод Алексей, прижимаясь от страха к Артемию.

— Да что же такое творится, то волки нас сожрать хотят, то тати ограбить. А вот хрен им на подносе, это уже ни в какие ворота не лезет. – Пробормотал Артемий, вытаскивая из саквояжа пару своих пистолетов, уже заряженных и готовых к бою.

— К бою господа, — приказал Ершов, взводя курок у своего офицерского пистолета и вынимая шпагу из ножен. У Карла было два пистолета, ещё пара у Артемия, да и две шпаги у офицеров. Итого пять пистолетов и две шпаги, были тут же приготовлены к бою.

— Как откроют дверь, первый выстрел, твой Пауль, пистолет скинь, Артемий приготовь свои, а Алекс заряжать будет. Второй и третий выстрел мой, и я скидываю свои пистолеты, и в рукопашную, покажем этой деревенщине, как наши шпаги кровь пьют. Артемий и Алексей будете со своим оружием в резерве. – Быстро отдал распоряжение Карл.

Дверь резко распахнулась. В дверном проёме, практически полностью закрывая его своим телом, стоял высокий бородатый мужик, одетый в какой-то рваный полушубок с ржавым тесаком в руке. Павел, недолго думая, практический в упор выстрелил в разбойника, выпущенная пуля попала мужику точно в грудь, вмяв в месте попадания полушубок так, что полетели ошметки одежды, и вышла из спины, разворотив тому позвоночник и вырвав куски овчины, осколки костей и плоти в брызнувшем фонтане крови. Дым от сгоревшего пороха заполнил внутренности кибитки, вызывая слезы и кашель. Выпрыгнув на улицу, на свежий воздух, опустившись своими бурками на тело поверженного разбойника, Карл увидел стоявших наготове разбойников, с тесаками в руках. Сколько их было, он не считал но, как и договаривались, он выстрелил в ближайших мужиков, ничем не отличавшихся от посмевшего открыть дверцу разбойника. Ещё двое романтиков с большой дороги, увидев фиаско своего промысла на этой самой большой дороге, повалились в снег от метких выстрелов Карла, окрашивая снег вокруг себя в красную кашу. Выхватив шпагу, Карл и пристроившийся к нему по левую руку, Павел, бросились к оставшимся бандитам, готовясь заколоть супостатов. Однако дальнейшие действия разбойников, заставили Карла и Павла немного умерить свой пыл. Оставшиеся два мужика, упали на колени и, сорвав с головы шапки, заголосили грубыми голосами, срываясь чуть ли не на скулёж. – Пощади барин, не душегубы мы, бес попутал на разбой идти. – заголосил рябой мужик.

— Это всё Васька, кузнец наш, — тыкая рукой с зажатой в пальцах руке, на труп самого первого убитого указал второй мужик. – Это он нас подбил, говорил, змей, что запугаем ямщика, мешки государевы выпотрошим, деньги возьмём, да и отпустим его с миром.

— Ну что ироды рода человеческого, — приложив к горлу рябого мужику шпагу, прошипел Павел, — три грешника на вашей совести. Сами себе приговор подписали, дурни.

— Не погуби барин, жрать то, совсем нечего в деревне, неурожай у нас, управляющий скотина, всё выгреб из подпола, а на отхожий промысел не отпускает, пока недоимки не отдадим, вот и пошли мы на дорогу. Мы же никого и пальцем не тронули, так ямщику оплеуху отвесили. – Заныл о своей жизни рябой.

— Ага, и с тесаком на православных полез, тоже от недоимок, — перебил мужика Павел.

— Это всё Васька кузнец, а нас так, только ножички, хлебушек порезать, да по хозяйству, — простонал второй мужик.

— А ну ка, душегубы убирайте ель с дороги, ишь чего выдумали, — раздавая пинков пленным, Артемий повёл их под прицелом убирать поваленное дерево.

— Надо становому приставу сообщить, про разбой, — авторитетно заявил Артемий, после того как мужики освободили путь, — пусть разбирается с этими головорезами.

— Да, надо властям сообщить, про смертоубийство, — подтвердил Павел.

— Далеко ли до города нам осталось? – Поинтересовался Карл. Однако, закончить свой вопрос, он не смог, почувствовав тошноту. К горлу, подкатил из нутра организма ком, а потом из него, прямо на снег, возле тел убелённых им же разбойников, вылетел его завтрак и лёгкий перекус, съеденный в дороге. – Шайзе, — отплевался Карл и утёрся снегом. Убил человека он в первый раз в жизни, одно утешение для его совести, что он защищался от нападения.

— Такое бывает с непривычки, на вот хлебни маленько, — и Артемий, протянул Карлу флягу с вином.

— Верст пятнадцать, ваше благородие, — раздался из сугроба с противоположной стороны обочины, голос Ивана.

— А ты каналья, почто не стрелял, у тебя же мушкет есть? – Задал вопрос ямщику Артемий, убирая ополовиненную Карлом флягу.

— Дык, ваше благородие, мне энтот супостат, как мне по уху треснул, так я и слетел с козел-то, даже вякнуть не успел, только вас успел предупредить, — потирая ставшую синеть щёку проговорил ямщик.

— Предупредил, предупредил, — передразнил его Павел, пряча шпагу в ножны.

— Ну и куда их теперь девать, душегубов? – Спросил Карл, тоже пряча свою шпагу в ножны.

— На съезжую их надо отвезти, — выдал умную мысль Иван.

— Да где тут твоя съезжая? – Сплюнул в сердцах Артемий.

— Да как где, в городе конечно, в Ямбурге, мы туда как раз и должны приехать, — уточнил Иван.

Вечером этого же дня, городовой, стоявший у въезда в город, в прямом смысле остолбенел от увиденной апокалиптической картины, представившейся его бдительному взору. К городской заставе, медленно из темноты, подъезжала Почтовая кибитка, к крыше которой привязаны три замёрзших трупа, чьи одеревеневшие конечности, били по стенкам в такт хода лошадей. За ней медленно ехали два всадника, почти как мертвецы с всклоченными бородами, припорошенные снегом. Молчаливые всадники, сидевшие в седлах, были привязанные к седлам своих лошадей. А лошади в свою очередь плелись привязанные за кибиткой. Прямо экипаж нечистого на полозьях, а не государева почтовая кибитка.

— Свят, свят, свят, изыди нечистая, — перекрестился караульный у шлагбаума, выпучив глаза на пришествие темных сил.

— Что уставился служивый, давай старшего сюда зови и пристава высвистывай, вам душегубов с большой дороги привезли, — раздался из открытой дверцы суровый командирский голос Павла.

Спать Карл отправился только после полуночи, когда, нижние полицейские чины, составили опросные листы, по прошедшим событиям.

— Что с мужиками то будет? — Поинтересовался барон у пристава.

— Да ничего особенного, сначала в крепость их на хлеб и воду, а через неделю суд определит их на каторгу лет на десять, делов-то. – Ответствовал пристав. – А что у вас в Германии, за такие дела, как наказывают? – Поинтересовался полицейский.

— Да, в общем-то, и ничего особенного. Вешают, без суда и дознания, прямо на месте нападения на ближайшем суку.

— Сурово там у вас.

— Так уже, наверное, лет сто никто не нападает. Всех ещё дедушка нашего герцога перевешал, а больше охотников и нет с тех пор. Орднунг! – Произнёс Карл с поднятым вверх указательным пальцем.

— Ааа, тогда понятно. – Понятливо кивнул головой, полицейский пристав города Ямбурга.

— Ну что господа, пора прощаться, до дома нам с Алексеем тут совсем ничего, а вам господин барон, я предлагаю переночевать у нас, а поутру, вы займётесь своими делами. – Обратился Артемий к попутчикам.

— Честь имею господа, — отдал воинское приветствие своим, уже друзьям, Павел. — Я ведь служу в лейб-гвардии Семеновском полку, так что в случае чего, всегда меня можете меня найти в трактире «У Капеллана», что в Семенцах.

Раскланявшись и обнявшись на прощание, бывшие попутчики, а ныне друзья, которые пережили два нападения, и удачно отбившись, к своему прибытку, разъехались по своим квартирам. Кроме Карла, который был приглашен в гости к Пыжикову с Чижиковым на ночлег.

Жили дядя с племянником на окраине города, на Преображенской улице, где недалеко от их дома располагались казармы Преображенского полка. До службы идти полчаса нормальным шагом, так что их квартира в доходном доме, была удобна во всех отношениях. Две комнаты на третьем этаже, в сером здании, парадная лестница с отшлифованными перилами, что, по мнению Карла вполне себе походила на черную лестницу замка не только герцога, но и его собственного. Но как говориться, дарёному коню в зубы не смотрят. Вот своих лошадок, одна из которых подарок, барон определил в конюшню, пристроенную на задках дома, всего то за десять копеек за ночь.

Надо отметить, что квартира имела ещё и кухню с голландской печкой, на которой можно было готовить, если уж совсем, местные трактиры надоедят. На кухне кроме стола и трёх стульев стоял небольшой диванчик, на котором можно было бы прекрасно переночевать. Но Артемий сразу определил, так как Карл парень не маленький, спать он будет на кровати Алексея, а Алексей, как радушный хозяин, может и на диванчике поспать. Ему не впервой принимать гостей, благо завтра на службу в коллегию и не надо, воскресенье всё же. А вот другу Карлу, надо будет поспешать во дворец, ибо дело его важное и государственное.

Перекусив на ночь, чаем и тем, что Бог послал, Карл за многие дни пути уснул, с чувством практически выполненного долга, однако осталась одна маленькая деталь, которую он на свежую голову и решит. А сейчас, отбой корнету гвардии герцога Карла. Утро вечера мудренее.

— Артемий, дружище, подскажи, пожалуйста, где я могу в баню сходить, — поинтересовался утром воскресного дня Карл уплетая, яичницу с салом.

Надо отметить, что яйца были куплены Алексеем утром, сразу дюжину. Сало же было баронским, нарезанное на сковородку и отдельно на хлеб к чаю. Скромно, сытно и вкусно, и всё на одной сковородке, стоявшей посередине стола. Двое государственных людей и гость столицы, уплетали яичницу, махая вилками и наплевав на этикет, уничтожили кулинарное творение Алексея, а потом все вместе долизали сковородку кусочками хлеба. Всё чинно и благородно, как и положено в лучших домах Санкт Петербурга.

— В баню дорогой Карл, в России матушке, издревле ходят по субботам. Но я так думаю, что для тебя будет сделано исключение. Всё равно, сейчас весь город на утренней службе. Так что попробуем договориться. А то действительно негоже во дворец немытым заявляться, и не дай Боже с блохами какими под мышками. – Поучал специалист по налогами и сборам молодого корнета.

В соседнем дворе, такого же доходного дома, но для унтеров Преображенского полка, быстро пошли на встречу молоденькому, но всё же офицеру, и через час Карл парился в бане со своими друзьями, получая удовольствие от веников и ушатов холодной воды на голову, остужая свое молодое и крепкое тело.

Ближе к обеду, на который он не стал оставаться, ибо рассчитывал трапезничать при дворе и не салом с чаем. Корнет вывел своих лошадок, вскочил в седло отдохнувшего Графа и не торопясь потрусил в сторону набережной Невы, где по утверждению друзей и была его цель столь длинного и опасного путешествия.

Ехать ему предстояло, по уверению Артемия не долго, по Гороховой улице, аж до самого конца, а там справа и будет Зимний дворец, конец его пути.

— Карл, прошу тебя, не иди во дворец со стороны набережной, там только для очень высоких господ, ты лучше со стороны Гороховой на пост подъезжай, там тебя и пропустят, — наставлял Артемий.

Под колокольный перезвон, возвещающий об окончании воскресной службы, под изредка проклюнувшиеся солнечные лучи, сквозь свинцовые балтийские тучи, к месту службы ехал, гордо восседая на Графе, барон Мюнхгаузен. Его рыжая Графиня, как и положено даме, на полкорпуса ехала позади Графа, как всегда флегматично посматривая по сторонам.

На высоком статном гнедом жеребце, с белой проточиной на морде, Карл гордо восседал и рассматривал город и жителей, которые в свою очередь с интересом глазели на него и его лошадок. Взор молодого офицера был немного суров, но в уголках губ не скрывалась ухмылка. Высокие ботфорты плотно обжимали бока Графа, белые лосины были прикрыты офицерским чёрным плащом на «рыбьем меху». Плащи спускаясь как водопад с широких плеч Карла, спускался вниз, частично прикрывая круп коня. Свой бело зеленый мундир, он полностью укрыл этим плащом, ибо на улице был далека не май месяц, а начало февраля. Ну никак барон не мог упустить возможность пощеголять своей треуголкой, с тонким золотым галуном и красным плюмажем, специально им прикрепленным перед самым выездом с конюшни. Молодые девушки, в сопровождении мамаш и сестёр, скромно улыбались молодому человеку, а Карл, в свою очередь подмигивал им, но так, что бы старшие члены семьи этого не заметили. Шаловливая молодость в форме, всегда интересовала молодых девушек, да и не только молодых, особенно из проезжавших мимо карет. Город жил своей жизнью не до конца разговевшись после поста и праздников. Снег лежал на мостовой тонким слоем, иногда на углах переулков виднелись сугробы, накиданные от дверей лавок и трактиров, которые ещё не успели вывезти. Уже во всю работали лавки и трактиры, возле которых уже собирались жители, в основном мужского пола, полицейские чины деловито осматривали свои участки, здороваясь с подопечными жителями. Некоторые счастливчики из полицейских, с хороших чистых кварталов, не стесняясь, получали воскресный рубль от зажиточных жителей в знак уважения, столь трудной службы, ну и праздника естественно. Мальчишки, приодетые по случаю воскресной службы, в праздничные одежды, уставшие стоять на церковной службе, носились с весёлыми криками по улице, шныряя между прохожими. И тут же получая вдогонку, лёгкие подзатыльники, от которых у некоторых слетали шапки, а вдогонку, им сыпались ещё и кары небесные, от богобоязненных старушек, только что вышедших из храма. Всё как в Германии, только размах действия более широкий, как всё в России.

На улице было много военных, как рядовых чинов, так и офицеров, так же вышедших с воскресной службы. Если рядовые и унтеры отдавали честь Карлу, то офицеры только кивали, но у Карла рука бы не отсохла отдавать честь офицерскому сословию, вполне вероятно кто-то мог быть в будущем его командиром или сослуживцем. Это в Ганновере, его знала вся герцогская гвардия как облупленного, но тут, в Санкт Петербурге, его знал только Антон, проживающий со своей невестой Анной в Зимнем дворце, на правах жениха.

Так рассматривая маленькую часть города, Карл прибыл к окончанию своего путешествия, повернув вправо к тыловой части дворца, который он сразу же узнал по описанию Артемия. На заднем дворе дворца, обнесённого невысокой чугунной оградой стояли несколько строений и ворота с полосатой караульной будкой, возле которой дежурили два солдата и судя по всему фельдфебель, пожилой солдат с бакенбардами и лихо закрученными усами. Этот караул открывал и закрывал ворота, экипажам и каретам, время от времени, проезжавших во дворец или выезжавших из него. Некоторым каретам, караульные отдавали воинское приветствие, вытягиваясь по стойке смирно.

Вот к этому фельдфебелю и направил своего Графа Карл.

— Позови ка любезный своего офицера – обратился Карл к караульному.

Караульный солдат, достал из-под епанчи свисток и три раза свистнул в него. Буквально через минуту из теплой караулки вышел высокий офицер в зеленом камзоле, не смотря на холодок.

— Помощник Начальника дворцового караула, подпоручик Герст. Что вам угодно сударь, — представился офицер.

— Барон Карл Мюнхгаузен, посланник герцога Карла Брауншвейгского прибыл по приглашению его светлости герцога Антона Ульриха Брауншвейгского. Вот моя подорожная, прошу, — Карл передал в руки подпоручика документ и отдал честь, не слезая с коня.

Подпоручик Герст, не стал изучать документы на улице, а взяв их у Карла, вернулся в караульное помещение, откуда уже через две минуты выбежал солдатик вестовой, и побежал в сторону ближайшей двери дворца.

Ещё через пять минут, запыхавшийся солдатик вернулся в караулку.

— Дружище! Карл! Как же я ждал тебя, — Антон крепко обнял Карла, постучал его по спине, расцеловал в обе щёки, слегка прослезился, а потом легонько приложил кулаком в грудь барона. – Как же ты вырос дружище, уже выше меня. А поживешь тут и выше замковой башни будешь. Как мне тебя не хватало. Ты же помнишь Дитриха и Симона, которые уехали со мной, так вот погибли они в прошлогоднюю компанию, — Антон перекрестился на лютеранский манер и быстро прошептал молитву, — У меня теперь нет ни одного пажа из Германии. Как ты во время дружище. Теперь с твоим приездом у меня хоть будет с кем поговорить, кому довериться. Я же тут практически один. Ладно, Карл, об этом мы с тобой потом поговорим. А пока, пойдём, перекусим с дорожки.

Да, практически за пять лет, что они не виделись, оба изменились, и оба в лучшую сторону. Карл стал выше Антона практически на целую голову, хоть и был младше Антона на пять лет. А вот Антон, не только подрос, но и стал стройнее. Когда он приехал в Санкт Петербург, он был немного полноватым, с добрым юношеским лицом, с пухлыми губами. Но за время жизни при дворе, он вытянулся, стал шире в кости, и вид имел, если не атлетический, но очень близко к тому. Крепкие мускулы, широкая спина, это были плоды его занятия атлетикой и воинскими упражнениями. Постоянное посещение манежа, фехтование и стрельба не только изменили его тело, но и дух. И эти изменения отразились на его лице, пропала припухлость в щеках, черты лица заострились, взгляд стал строже, но вот припухлость в губах никуда не исчезла, что делало его лицо привлекательным особенно для женщин, искушенных в различных амурах. А ещё он будучи при дворе, увлёкся охотой, что несомненно повлияло на его мировоззрение. Но что бы быть настоящим охотником, надо крепко сидеть в седле, иметь крепкие нервы и руки, а ещё знать повадки зверей. Благо при дворе было много специалистов в этом деле, так он ещё и сам постигал теоретическую часть в библиотеке дворца, а практическую в полях и лесах губернии. Его невеста Анна Леопольдовна, увидев Антона впервые и фыркнув, сообщила своим фрейлинам, что этот мальчик увалень, и ничего интересного в нём нет. А этот увалень за несколько лет превратил сам себя во вполне интересного мужчину, да к тому же ещё и очень умного, так как по его просьбе, императрица Анна Иоанновна выделила ему учителей по наукам, которые отмечали его острый ум и проницательность.

Карл с Антоном проходили через анфиладу комнат и залом дворца, украшенных гобеленами, картинами, статуэтками античных героев, но в основном, конечно же, героинь, соблазнительно бесстыжих, представлявшие на обозрение свои округлые женские прелести. По этим залам и коридорам Карл был приведён в покои Антона, а точнее в его кабинет. — Придётся изучать эти лабиринты, иначе тут можно и заблудиться, — подумал Карл, пока когда шёл в кабинет Антона. А теперь он в этом ещё раз убедился, представляя как просто можно заплутать, тут, во дворце.

— Тут есть комната для адъютантов и посыльных, тебе надлежит находиться там. Это по правилам дворца. Но так получилось Карл, что ты мне нужен всегда. Поэтому по утрам ты будешь приходить во дворец и ждать меня возле кабинета, но я попробую организовать тебе небольшую комнатку недалеко от моих покоев. Чтобы ты мог переночевать во дворце, мало ли ты мне понадобишься среди ночи.

— Среди ночи?

— Карл, я тут никому не доверяю, все следят за всеми, пишут доносы и рапорта, все пытаются сместить друг друга, ради места в свите или места при дворе. Сторонников у меня тут практически нет, но кое-то входит в мою партию, и ты теперь тоже Карл.

— Антон, какая партия? Ты же мне как брат старший, я тут и нахожусь, что бы ты жил как в семье.

— Я знал Карл, всегда знал, что ты хоть и младший брат, но всегда прикроешь мне спину.

— Антон, это даже не обсуждается.

— А вот и моя гостиная Карл, сейчас ты узнаешь, что такое русское хлебосольное гостеприимство.

Карл только ухмыльнулся словам Антона, что такое русское гостеприимство он ощутил на себе в полном объёме ещё по дороге в столицу.

Стол уже был накрыт, но удивился Карл только, разнообразию еды выставленной на широком и длинном столе. К её обилию он уже привык, пока ехал в столицу. Обед проходил скромно и со вкусом. Карл не стесняясь, попытался наложить себе мяса и дичи, но был очень корректно предупреждён лакеем, стоявшим за его спиной, лёгким покашливанием.

— Что изволите ваше благородие? Вы только вилочкой покажите, ежели вам будет трудно назвать блюдо. – Раздался за спиной голос лакея в ливрее, мужчины среднего возраста.

— Да всего по немножко, пожалуй, начиная с кабанчика и уточки, — сделал заказ глотая слюнки Карл. – И немного вина красного.

— Сухого или сладкого? – Уточнил лакей.

— Сухого вина налейте уважаемый, но только один бокал, будь любезен, — уточнил Карл.

Разговор двух друзей продолжился в кабинете Антона.

— Я тебе привез письмо от брата и матушки, Антон. Вот оно. – И Карл вытащил из-за пазухи мундира, толстый помятый конверт, опечатанный печатью его светлости герцога Карла. Как и приказал твой брат, передаю его тебе из рук в руки.

Антон, сидя за письменным столом, красного дерева, размерами не меньше чем столовый стол в гостиной, долго читал письмо из дома, потом снова его перечитал, сделал какие-то пометки пером прямо на письме, потом немного посидел молча глядя в окно, после чего встал, подошёл к камину и бросил письмо в огонь. Дождался, когда огонь полностью поглотит бумагу, пошуровал кочергой пепел бумаги в углях, убедившись, что письмо окончательно исчезло и, повернувшись к удивлённому Карлу, печально произнёс, — Вот так-то Карл, тут никому нельзя доверять. Если бы я его не сжег, вполне вероятно, завтра бы его читал бы начальник Тайной канцелярии.

— Что, Антон, так всё плохо?

— Ну не так всё и плохо, у меня тоже есть сторонники, но их мало. После прошлогодней компании с Турками, у меня появилось много знакомых из числа офицеров гвардейских полков, с которыми мы турка били. Ты с ними ещё познакомишься, но пока самый близкий для меня это ты, Карл. Кстати, вот тебе немного денег на житьё в столице, — Антон достал из письменного стола кошель с серебром и золотом, и перекинул его Карлу, который тот ловко поймал одной рукой и взвесил на ладони.

— Ого, да тут немало будет, Антон.

— Так и расходы тебе предстоят тоже немаленькие, тебе надо новую форму пошить, квартиру снять, недалеко от дворца. Конечно, трапезничать будешь только со мной, здесь во дворце. Ещё со временем, запишем тебя, в какой ни будь полк, что бы ты мог получать жалование из казны как офицер. Ах да, тебе надо будет присвоить воинское звание, а то корнет, это даже для России слишком мало. А для двора, так и вообще, что-то на вроде принеси, подай, пошёл вон. На сегодня у меня ещё дела Карл, а завтра к десяти утра приезжай во дворец, пропуск у тебя будет постоянный, а сегодня найди квартиру и обустраивайся в городе. Дворецкий проводит тебя, а завтра мы с тобой обо всём поговорим.

— Как скажешь Антон, всё сделаю, но хотелось бы и на ужин попасть, уж больно вкусно во дворце готовят.

— Не сегодня Карл, вот представлю тебя двору и свите её величества, так и будешь со мной трапезничать с утра до вечера, хоть на кухне живи. Мой маленький обжора.

Вечером того же воскресного дня, начальник тайной канцелярии граф Андрей Иванович Ушаков, слушал доклад своего агента, о том, что к Антону Ульриху, прибыл посланник от герцога Карла, барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен. Как удалось установить, сей молодой человек, прибыл в свиту Антона Ульриха в качестве пажа, взамен двух погибших в летней компании, 1837 года. Они вместе, пообедали, после чего уединились в кабинете, где вели беседу на немецком языке, при этом, Мюнхгаузен передал письмо принцу Антону, а тот по прочтении оного письма, уничтожил письмо в камине, после чего отпустил его из дворца на устройство личных дел.

— Да уж, надо будет присмотреться к этому барону, уж больно они близки между собой. Это может помешать подвести к Антону своего человека, или сразу двух. – Думал очередную думу, после доклада Андрей Иванович. Взяв письменный доклад своего агента, он положил его в папку с тесёмками и не стал убирать в шкаф, а положил в стол. Чтобы всегда, новая папка была под рукой, а то мало ли.

Тем временем, года граф Ушаков интересовался Карлом, сам новый житель города Санкт Петербурга, обустраивал себе свое новое жилище.

После разговора с Антоном, он был проведён лакеем коридорами дворца на крыльцо, что было в левом крыле дворца. Выйдя на улицу, он обратил внимание, что его лошадки прижавшись, друг к другу, мирно жевали овёс из подвешенных к их мордам торб. Один из караульных стряхивал веником с их спин снег и лопатой убирал свежие яблоки его лошадок. Поблагодарив за заботу караульного, Карл запрыгнул в седло и пшагом поехал к воротам, где подпоручик Герст, сделал запись в журнале посетителей дворца; «Корнет Мюнххаусен, посланник герцога Карла, прибыл в час по полудни, отбыл в три часа, при двух конях». Подпоручику Герсту Андрею, не сложно было писать на русском языке, ибо он был из второго поколения служивых воинских людей, пришедших в русскую армию, ещё во времена императора Петра первого из Пруссии. Но с Карлом он говорил всё же на русском языке, хоть и прекрасно знал родной хохдойч. Однако на службе, положено говорить на русском языке, а на родном немецком, они ещё поговорят, постоянный пропуск на Карла Мюнхгаузена лежал перед ним, и его следовало занести в особую книгу посетителей – постоянных.

Выбрать квартиру Карлу следовало недалеко от дворца, но не дорого, хоть он и снабжён очень приличными деньгами. Природная внутренняя экономность, не давала Карлу обратиться к любому человеку, его могли бы и обмануть, обсчитать, а он в городе никого не знает, кроме Пыжикова. Может вернуться к нему, вдруг он поможет, чай теперь они не чужие люди. Пустив коня рысью, по уже знакомой улице Гороховой, Карл поехал в то место города, откуда и приехал, но уже просто за помощью.

— Карл! Тебя не приняли во дворце, — удивился Артемий, увидев Карла на пороге своего дома.

— Да нет Артемий, всё в порядке, приняли, накормили, даже кабинет выделили, на службу к десяти утра теперь ходить буду, прямо как и ты с Алексеем. – И Карл рассказал ему о том, что ему надо снять себе квартирку или дом, недалеко от дворца и желательно не дорого.

Вот хорошо иметь друзей, как говорит Артемий – «Не имей сто рублей, а имей сто рублей», — мысленно рассуждал Карл обустраиваясь в новом доме на набережной Фонтанке в доме под номером два.

Выслушав о нуждах молодого немецкого друга, многоопытный Артемий предложил посмотреть дом его коллеги по департаменту, переведенному в Москву. Вопросами с домом решал управляющий, живущий в соседнем доме, куда и направились товарищи, восседая на лошадках.

Управляющий обрадовался новому жильцу с рекомендациями, и недолго думая, снял с себя бремя заботы о доме, всего за пять рублей в месяц, в придачу с конюхом и кухаркой, всего за три рубля в месяц. Посчитав наличные деньги, с помощью Артемия, он был приятно удивлён тем фактом, что в кошеле находились средства, почти на год жизни в этом доме. Если так дальше и пойдут дела, то он со временем сможет прикупить себе и домик по больше и нанять служанку по моложе.

Домик ему достался, конечно же не по чину, вот майору в самый раз, а молодому корнету, не по средствам, но репутацию Карла спасло наличие начальства в виде принца Антона и солидные денежные средства. Дом был о двух этажах, с конюшней и сараем, а главное со своим колодцем и небольшой банькой. Комнаты Карла как хозяина, были на втором этаже, а на первом жила прислуга, располагалась небольшая кухня со столовой и с прихожей. Второй этаж, спальня, с окнами в тихий дворик и видами на церковь и беседку во дворе. Небольшой кабинет, и гостиная комната со столом на шесть персон с комодом, парой кресел и зеркала в половину роста человека. Окна выходили на набережную и с видом на Летний дворец. Очень хорошее место, до места службы рукой подать.

Как оказалось, кухарка и конюх, пожилые муж и жена, служившие ещё при старом хозяине с момента постройки дома после пожара, когда выгорело половина города. Вот теперь они обрели нового хозяина, хоть временно, но зато молодого, и к тому же при дворе. Вот будет-то пересудов на рынке с торговками.

Разгрузив свои пожитки и баулы, Карл с Артемием решили поужинать в новом доме и «Обмыть углы», как пояснил Артемий, что это русская традиция. Выдав конюху Федору рубль на покупки, его отправили в ближайшую лавку за закусками и вином. Кухарка Авдотья же, пошла ставить самовар, и готовить небольшой ужин из покупок Федора. Рассевшись за столом в гостиной, Карл и Артемий выпили по бокалу вина и закусили его свежей бужениной. После чего, вместе принялись более детально осматривать дом, где на первом этаже обнаружили в кладовке много полезных для хозяйства предметов в том числе и две удочки с леской из конского волоса.

Потом они проведали Графа и Графиню, уже обихоженных, и ужинающих свежим овсом.

— А жизнь то удалась, Карл. Вон как тебе фартит. И в дороге от волков отбился, и от бандитов. Чуть не замерз в лесу, а вот теперь ты живешь в доме с прислугой, с жалованием от двора и будешь каждый день видеть императрицу.

— Всё это конечно замечательно Артемий, но думается мне, что недругов я заведу быстрее, чем друзей. Кто я в их глазах? Просто пришлый выскочка, тут надо держать ухо в остро.

— Да Карл ты прав. Ну, давай ещё по бокалу, а то завтра на службу и тебе и мне.

Вторую ночь в Санкт-Петербурге, Карл провёл в собственной постели, под пуховым одеялом с надеждами на светлое будущее. Заснул он немного поворочавшись, привыкая в соломенному матрасу. Но вот проснулся он не от петухов как в Изборске, а от колокольного звона, призывавшего прихожан на утреннюю службу ровно в семь утра. Спрыгнув в одних кальсонах на холодный пол, молодой барон запрыгнул в валенки и побежал до ветру. Сделав свои дела, он, взяв уже в привычку, обтирание утренним снегом, схватив руками снег, и вскрикнув от холода, так громко, что окрестные вороны закаркали, ругая нарушителя патриархальной тишины. Лошадки, тоже поприветствовали его ржанием и захрумкали сеном. Город отходил от сна и готовился к новому дню.

— Что вы делаете? Ваше благородие, вы же замерзните. – Упрекнул Карла Федор, увидев его утреннее обтирание снегом, а по его мнению самоистязание.

— Эх, Фёдор, Фёдор, в жизни должно быть место подвигу. Вот я каждый раз пересиливаю себя и таким образом закаляю организм.

— Это по утрам-то, подвиг, барин?

— Утром самое время для подвига, Фёдор. Совершил что-то героическое утром и весь день свободен, занимайся делами насущными. А сейчас переодеваться и завтракать, а ты кобылку приготовь, надо Графиню выгулять.

Поднявшись в свою комнату, Карл переоделся в отглаженную с вечера форму, после чего прошёл в кабинет и, усевшись за стол, взял перо, что осталось от прежнего хозяина и обмакнув его в чернильницу сделал запись в своём дневнике, который он не вёл с тех пор как только въехал в Россию. Этот дневник посоветовал ему вести герцог, объясняя это тем, что потом, он в старости сможет перечитывать свои воспоминания, да и для истории герцогства это полезное занятие. Всё-таки он будущий военный и иногда надо обращаться к своим записям. Ведь, как известно, что повторение это мать учения. Вот с некоторых пор барон вёл дневник, куда записывал интересные события из своей жизни.

«Вот я наконец доехал до Санкт-Петербурга, испытав по дороге все мыслимые и немыслимые радости и невзгоды. Россия, это страна, которая не имеет начала и конца, за то время пока я ехал от Риги до столицы, я бы, наверное проехал два раза всю Германию. Вся страна засыпана снегом по самую макушку, им можно торговать с жаркими странами. Ведут войну с Турками, которым, наверное, в стране снега не хватает.

Я чуть было не замерз на лесной дороге, меня чуть не съели огромные волки, меня хотели ограбить разбойники. Я получил в подарок отличного коня. В Изборске я познал радости жизни, и не только в бане. В Пскове я прожил почти две недели у незнакомого мне поручика Поддубного, который принял меня как родного. Судьба посылает мне испытания, а потом компенсирует все невзгоды знакомством с душевными людьми, которые плечом к плечу помогают отбиться от разбойников, а впоследствии, мы едим из одного котла и делимся салом и хлебом, как солдаты в походе.

Вчера я убедился, что я действительно нужен Антону, он тут практически один и скучает по родине.

Сегодня я иду на службу во дворец в первый раз. Что день грядущий мне готовит? Надеюсь, всё будет хорошо. Итак, я приехал покорять Санкт-Петербург, как Д’Артаньян Париж. И всё у меня будет просто замечательно. Клянусь своей треуголкой»

Не торопясь, позавтракав, Карл придирчиво осмотрел себя в зеркале, поправил свою треуголку и вышел во двор. Графиня ожидала его, помахивая хвостом и переминаясь с ноги на ногу в нетерпении перед поездкой. Ей самой хотелось размяться по утренней дорожке. В кои то веке, ей достался молодой и добрый хозяин, не охаживающий её круп плеткой.

Оседлав лошадку, Карл поскакал в сторону Зимнего дворца. К месту своей новой службы, до которой он добирался практически полтора месяца.

Глава 5

5. Взгляд императрицы.

Сидя на роскошном диване, у кабинета Антона, в правом крыле дворца, в ожидании его появления, или хотя бы каких либо распоряжений на свой счёт, молодой паж, с интересом рассматривал окружающую обстановку, и пришел к выводу, что в замке герцога, всё-таки немного аскетичнее. Тут же во дворце, куда ни кинь взгляд, везде стояла мягкая мебель, тяжелые бардовые портьеры с кистями, прикрывали большие окна, на стенах висели картины в дорогих золочёных рамах, одноногие столики, стоявшие по углам, составляли дорогой интерьер дворца. Но особо он отметил паркет, блестящий в лучах солнца пробивающихся между портьер и отражающихся от паркета зайчиками на стене.

«Ну, конечно же, в России столько леса, что паркетом можно не только дворец устелить, но и все улицы в Санкт-Петербурге» — Думал экономный Карл, шаркая по полу носком ботфорта, выясняя, на сколько, этот паркет скользкий. Сегодня, лакей вёл его по дворцу к месту службы, к кабинету Антона, аккуратно ступая своими туфлями по натёртому до блеска паркету. Карл, в свою очередь, следуя за ним, пару раз чуть не поскользнулся на поворотах, что вызывала только ухмылку у провожатого.

— Ваше благородие, будьте осторожны, а то со стороны кажется, что вы как корова на льду. – Посетовал Карлу лакей.

— Ничего страшного, лучше так, как корова, чем как слон в посудной лавке, я же не придворный шаркун по паркету, — не полез за словом в карман Карл.

Кроме Карла, перед кабинетом, вертелось ещё несколько человек, которые не стремились знакомиться с молодым человеком, собираясь небольшими группками. Часть из них были в форме, а часть в гражданском платье, но из дорогих тканей, в которых могли щеголять в Германии только очень состоятельные дворяне. Практически у всех на голове были одеты парики, густо посыпанные пудрой. Мысленно Карл усмехнулся, что молодые вроде бы люди, носят парики. Но что они могут скрывать под париками? Лысины, так ещё вроде бы рановато. Вероятнее всего, сей модный аксессуар не даёт умным мыслям и идеям из головы, вырываться наружу и тревожить высокие особы. А может и наоборот, служит щитом от чужих умных мыслей, чтобы они не тревожили умную головушку. А так в одно ухо влетело, в другое вылетело, не задержалось в голове, ну и замечательно. Вот такая вот придворная стратегия мышления. Сам же Карл парика не носил, ибо имел волосы густые, вьющиеся, почти до плеч, притягивая женские взгляды.

Ровно в десять утра, двери кабинета открылись, и важный лакей, вышедший в коридор, важно провозгласил, — Карла Мюнхгаузена просят пройти к его сиятельству. – Тут же образовалась тишина, и все присутствующие перестали что-то обсуждать и обратили свои взгляды на вставшего и готового войти в кабинет Карла. Обычно этот лакей приглашал всех сразу пройти к принцу, и они галдящей толпой, стараясь пролезть первыми, втискивались в дверной проём. Где в покоях Антона уже стоял накрытый небольшой стол с закусками и вином, специально для свиты, которая, могла перекусить с его сиятельством.

— Проходи Карл, если хочешь, можешь немного перекусить, — Показал на отдельный столик Антон.

— Спасибо, но меня сегодня утром моя кухарка кашей накормила и яичницей, так что я пока воздержусь.

— Сегодня у меня по плану до обеда, посещение манежа и фехтование, и ты составишь мне компанию.

— А кто это в коридоре, твоя свита?

— Это не, сколько свита, сколько присмотр за мной, надеюсь, я хоть сегодня от них отдохну.

Антон позвонил в колокольчик и передал указание своему дворецкому, который материализовался в течении нескольких мгновений. – Передай господам, что я их жду после обеда, а пока они могут заниматься своими делами, и ещё, как только я уеду, пусть перекусят, чем бог послал, — кивнул на столик Антон.

В манеже, который находился недалеко от дворца, они с Антоном сделали несколько кругов, погоняли лошадок через невысокие препятствия, после чего спешились и приготовились к учебному фехтованию, выбрав себе из стойки по затупленной шпаге. В этот момент к ним подошёл, офицер и, отсалютовав им своей шпагой, поприветствовал Антона и Карла.

— А кто этот молодой юноша, ваша светлость, — поинтересовался офицер.

— Знакомьтесь господин поручик, это мой новый паж барон Карл Мюнхгаузен, — представил Карла Антон.

— Поручик лейб-гвардии Семеновского полка, Андрей Владимирович Павленков, с этого момента, Карл, я и ваш учитель фехтования. Отриньте то, чему вас учили раньше, я преподаю боевое применение шпаги, без всяких финтифлюшек и танцевальных придворных вывертов. А сейчас, прошу встать в стойку…

После первого занятия, продолжавшегося более двух часов, у молодого фехтовальщика болели руки и ноги. Предплечья посинели от ударов учебным оружием, которые он пропустил, просто не успевая отбивать удары, наносимые поручиком. После занятия, еле передвигая ноги, он плёлся за Антоном, выглядевшим бодрячком. Взбираясь на Графа, Карл подумал, что он попал в гладиаторскую школу в древнем Риме, так гонял его и Антона по манежу поручик Павленков, постоянно приговаривая, — тяжело в учении, будет легче в бою. Турок ждать не будет. Запомните молодые люди, на войне главное скорость, манёвр и умение. Крути головой во все стороны, ищи врага, маневрируй, бей, когда он не ждет. Вот чему я вас учу с помощью фехтования.

При этом Антон уже проявил себя при взятии Очакова, имел высокие награды и по званию был выше поручика Павленкова, в том же кстати полку. Да и вообще Антон выглядел бодрячком, нисколько не устал, да и по рукам и телу получил во много раз меньше чем Карл, и при этом получил несколько скромных похвал за умение владеть шпагой. В отличии от Карла, прошедшего школу фехтования у старого Фрица в замке герцога, Антон занимается с поручиком уже долгое время и имеет право на похвалу. Для себя барон сделал вывод, что то, чему он учился у Фрица, хорошо для придворного в Европе, но сегодня для него открылись умения выживать в бою с очень умелыми бойцами, цель которых убить его. — Ну уж нет, я ещё молодой, у меня много дел в жизни, надо учиться у поручика, будет что внукам рассказать, кстати.

Ну что же, всё ещё впереди и у него, благо рост и длина рук, плюс молодость, могут сделать из него неплохого рубаку. Впереди ещё тренировки на конях с саблями, развивать умение драться верхом. Корнет он или не корнет, в самом деле?

Так проходили дни за днями, ничего не происходило, Карл с Антоном ездили на манеж, где тренировались с поручиком. Кстати поручик отметил прогресс у Карл, а Карл отметил, что он меньше стал использовать мазь для облегчения боли, которую ему принесла Авдотья. День Карла как пажа, проходил своим чередом, он утром приезжал к Антону, после чего они вдвоем ехали на манеж, а после тренировок, ставших более интенсивными, они возвращались во дворец, где в комнате Карла, уже стоял кувшин и вычурный белый тазик с Амурами, для обмывания. После чего, если не было никаких распоряжений от Антона, он был свободен на все четыре стороны до завтрашнего дня. Но иногда, он получал небольшие распоряжения, что-то куда-то отнести, в основном записки, получить ответ, доставить Антону и опять ждать распоряжений. Но вот обедать он всегда оставался с Антоном. Сразу после манежа и лёгких водных процедур, они с Антоном трапезничали в его столовой, расположенной за одной из дверей его кабинета. Но куда же деваться от свиты, которые только и ждали, что бы пообедать с его светлостью. Вот во время обеда, Карл и пришёл к выводу, что свита при принце Антоне, существует для того, что бы передавать различные дворцовые сплетни, под бокал вина. Новости подносились под свиную отбивную, а столичные слухи под десерт. Больше ни для чего свита и не нужна, но без свиты здесь в России, принцу невместно. Русская традиция. Поняв эту самую русскую традицию, Карл тоже решил не отставать от общества и за обедом налегал на еду, благо после тренировок он был голоден как тот волк, что его чуть не загрыз на дороге. За одно, на ужин у себя дома Карл пил только чай из самовара, по старой русской традиции из глубокого блюдечка, слегка подувая на горячий чай и держа блюдце тремя пальцами двух рук. Если чай остывал, или была нужда взять сушку из вазочки, то он держал блюдце уже пятью пальцами одной руки. Вторую руку он использовал для того, чтобы брать сушки из вазочки и макать их в блюдечко и, посасывая запечённый глянцевый бочок, запивая ароматным чаем и потихоньку грызть их, как его Граф с Графиней, которые тоже полюбили сушки и получали их в качестве вкусняшек.

— Хорошая у меня служба, Авдотья, ничего не делаю, обедать изволю во дворце с принцем и свитой, ужинаю вот чаем с сушками или пирожками, — поведал Авдотье свои впечатления от жизни в столице Карл.

— Слава тебе Господи, Карлуша, — так величала Карла, Авдотья. – Только что-то, много мази ты на себя извёл, не все ещё синяки и ссадины то, сошли от твоих тренировок. Да и бросай ты эти снежные процедуры. Вон меня соседи уже спрашивают, не тронулся ли ты головой, когда каждый день снегом обтираешься. Хорошо, что уже не орешь, а только по матушке кроешь сам себя. Я то, всем говорю, что это у вас в Германии традиция такая, что бы в России не замерзнуть.

— Молодец Авдотья, своего сюзерена надо всегда представлять в лучшем виде.

— Какого ещё «сратюзлена», ты Карлуша, тут умными иноземными словами не выражайся, я женщина тёмная и иноземных языков не ведаю. Фирштейн?

— С такими темными навыками, ты скоро на немецком заговоришь. Вот дед Федор то, уже – «доннер ветер» ляпнул, когда дрова для печки рассыпал на пороге. – Ухмыльнулся Карл знаниям прислуги немецкого языка.

— С кем поведёшься, от того и наберёшься, Карлуша. Доедай пирожок и марш спать, завтра тебе опять с утра снегом обтираться.

«Хороший мне барин достался, молодой красивый, а главное умный. По-русски говорит, правда как немец со слободы, но вот ругается он по-русски, как наши.» — Думала Авдотья, засыпая под боком у храпящего Федора.

Её Императорское величество, императрица Анна Иоанновна, слушала доклад графа Ушакова о делах в империи и в столице. Заговоров против неё и её фаворита Эрнста, не было, или не нашли пока, в губерниях же, относительно спокойно. Так, иногда мужики с голодухи, выходят на большую дорогу, но их быстро находят и в кандалы. Но это дела их господ, а не её величества.

— Повтори Андрей Иванович, что-то я задумалась, про разбой на почтовом тракте в столицу.

— Имеется факт разбоя и душегубства, Ваше величество. Примерно месяц назад, в полицейский участок Ямбурга, были доставлены два разбойника из местных крепостных. При дознании было выяснено, что они занимались разбоем на тракте несколько раз, имелись даже и факты смертоубийства. Всё тщательно проверили и нашли тела убиенных. Нашли так же и казну шайки. Есть подозрения, что их помещик и отправлял их вместо отхожего промысла, на промысел на большой дороге, от того и денег в казне шайки то и не было совсем.

— А как же главарь молчит, что ли?

— Молчит матушка, молчит и ничего не говорит. Его уже убитым доставили в город, только двое выжили, вот они и говорят всё как есть на духу.

— Молодцы Ямбуржские, шайку выловили и под суд, наградить бы по твоей линии, как считаешь Андрей Иванович.

— Так это и не они выловили, матушка, они только дознание провели со всей строгостью.

— А кто же их шайку то разгромил и доставил в участок?

— Вы не поверите матушка, это новый паж принца Антона, Семёновский поручик отпускник и два чиновника из Санкт-Петербурга.

— Ладно, гвардеец, он присягу давал, но паж, и два чиновника живота не жалея шайку разгромили, да двоих в полон взяли? Это надо отметить, как считаешь, Андрей Иванович.

— В основном это гвардеец Ершов и паж принца — барон Мюнхгаузен, из пистолей стреляли и шпагами махали, а чиновники на подхвате были.

— Вот и наградить их надо, за сей подвиг. Чиновникам на ранг выше с премией в пять рублей, а вот офицеру и пажу, по табакерке с моим портретом и по двадцать рублей премии. Кстати, а как там этот паж службу несёт, что тебе известно.

— Да матушка, приходит сей отрок с утра, позавтракает, чем бог послал в гостиной у принца, как и все, а после с Антоном на манеж фехтовать и на лошадках барьеры брать. Ни с кем не общается, после обеда домой на Фонтанку, где читает книги, чай пьёт с баранками, да и ругается по-русски. Иногда на прогулки ездит в немецкую слободу, в кирху там ходит по воскресеньям. Иногда в пивной там кружку выпьет и дальше гулять. Пока вот даже слухов о нём в Свете нет. Хотя вот интересная информация имеется. Он матушка по утрам снегом обтирается, раньше кричал на всю улицу, а теперь тихо материться.

— А зачем ему снегом обтираться?

— Говорит, что он утром подвиг совершает, а потом весь день свободен.

— Сколько ему лет то? Звание, имеет какое?

— Скоро восемнадцать будет, матушка. И звания он небольшого, всего лишь корнет гвардии герцога Карла.

— Посмотри, может его, такого буйного пристроить, куда в полк? Пусть в Русской армии служит, раз у него подвиги по утрам, — улыбнулась Анна Иоанновна, своей свежей идее.

— Обязательно пристроим матушка, пусть только восемнадцать лет стукнет, сразу в армию и определим.

Вся Россия была на посту, но только на Великом и строгом посту, в ожидании разговения на Пасху в светлую седмицу. По этому поводу, завтраки и обеды у Антона были постными и без мяса, но вот рыбка присутствовала в любом виде. Вот где Карл и приноровился поедать различные рыбные блюда. Закуски из копчёной рыбы, рыба жареная, рыба варёная, кусками выложенная отдельно от рыбного супа, рыба фаршированная с гречкой и жареным луком, рыба заливная и прочая, прочая, прочая… Морс, наверное, и тот был рыбный, хотя нет, из ягод. Такой рыбы Карл никогда не пробовал. В замке, герцогу подавали рыбу речную и иногда морскую из Балтики. Но здесь, он впервые увидел Белугу и Осетра, куски, которых были размером с хороший свиной окорок. А ещё он полюбил икру этих рыб, чёрную как жемчужинки, но только очень маленькие. Как ему объяснил Антон, это вроде очень вкусно, но сперва, конечно непривычно. Стадию непривычно, Карл минул после второй ложки, намазанной на кусочек хлеба. И с этого момента, всю оставшуюся жизнь, по мере возможности, отдавал предпочтение чёрной икре, а не хамону из Испании.

Во время поста, тренировки не прекращались, наоборот, специально для Карла был введен элемент рубки лозы на скаку и фехтование на саблях, на польский манер, как пояснял поручик Павленков. — Раз уж ты корнет, вот и рубись саблей на коне, а не со шпагой. Тут тебе братец не Европа, сабелькой махать тут приходится чаще чем из пистолетов стрелять, так что дорогой Карл, твои учения только начинаются.

— Антон, ты тоже сабелькой научился рубиться, — спросил Карл у Антона.

— Карл, ты даже не представляешь сколько. Спасибо поручику, натаскал он меня этому ремеслу. Под Очаковым, приходилось турок гонять, а там без сабельки не победишь.

— Ну и ладно, буду учиться, учиться и ещё раз учиться. Правильно ваша светлость?

— Хорошо сказал Карл. Учиться, учиться и ещё раз учиться, как велел поручик Павленков.

— По коням, господа, и по три круга на лозу, учиться, учиться, и ещё раз учиться, как я вам повелеваю, — с улыбкой дал команду, поручик Павленков.

Андрей Иванович Ушаков, сидел в своём кабинете и размышлял о том, что за фрукт этот барон. Ни в какие партии не лезет, молодец. Занимается воинскими науками, тоже молодец. Никаких поручений не выполняет, тоже вдвойне молодец. Водки совсем не пьёт, втройне молодец, хотя и подозрительно. Ни с кем разговоров не ведёт и ни с кем не встречается. Даже с посланником Саксонским в кирхе только поручкался. Надо форсировать события, надо его с офицерами знакомить, а то скоро летняя компания. Вот пусть и заводит себе друзей, по балам пусть походит, в свете себя покажет, может и за девицей какой ухлестнёт, дело то молодое, житейское. Хм, а вот это идея. Он у нас числится как награждённый, личным Указом матушки императрицы. Вот на Пасху и Указ то и подпишем и вручим награды. А уж обмыть царскую награду, сам Бог велел. Вот сколько поводов. Ай да Я, ай, да сукин сын. Так тому и быть.

Постепенно, Карл вникал в дела, происходящие вокруг Антона, и в его дела собственные. Накануне Православной Пасхи, в Страстную Субботу, Антон посоветовал своему пажу прийти на следующий день в парадной форме гвардейца герцога Карла, ибо они поедут на приём к Её Величеству, императрице Анне Иоанновне, по случаю светлого Христова Воскресения, которая та устраивает у себя во дворце.

Такая форма у Карла была и висела в шкафу в его комнате, но вот её надо было приготовить, почистить и отгладить. В общем, навести лоск, и быть готовым к торжественному приёму. Полночи, Карл с Авдотьей и Фёдором, чистили утюжили парадный камзол и кафтан, Федор начищал пуговицы на форме и чистил сапоги до зеркального блеска. Однако то что он сделал потом, ввергло Карла в шок.

— Я тебе ваше благородие, сейчас такой блеск наведу, что вся гвардия обзавидуются.

— Ты что удумал Фёдор? – Поинтересовался Карл.

— Я ваши сапоги гладить буду утюгом, стрелки на них наведу, будете первым щёголем на приёме. Меня этому один датчанин научил, он у нас в полку унтером был, контракт отрабатывал.

Конечно, Карлу было жалко сапоги, ведь они были пошиты на заказ, точно на его большую ступню. И денег он отвалил за пошив, почти три рубля. Фасонистые были сапоги, высокие, почти до колен, хорошо обтягивали икры ног, с небольшим отворотом сверху и небольшим разрезом сзади голенища. Эти сапоги были точной копией сапог герцога Фердинанда, упокой Господи его душу. И вот теперь, какой-то русский мужик предлагает их отутюжить, как какой-то рукав. Но и щегольнуть при дворе очень даже хотелось, покрасоваться перед дамами, а уж перед её Величеством тем более.

— Чёрт с тобой старый хрыч, утюжь сапоги, но если что, оставлю без зарплаты. – И не желая смотреть, как Фёдор будет портить его имущество, ушел к себе в кабинет читать очередную философскую книгу, купленную им два дня назад в книжной лавке.

Сидя в кресле за письменным столом, Карл читал сочинение Декарта «Страсти Души», переваривая в себе философские мысли столь великого и известного философа современности.

— Готово ваше благородь, вот извольте примерить, — появился на пороге Фёдор, держа в вытянутой руке отглаженные сапоги Карла.

Карл встал с кресла, с намерением высказать Фёдору всё, что он думает о последней датской моде и о её русском последователе. Но взяв сапоги в руки, он придирчиво рассмотрел их и пришёл к выводу, что действительно, сапоги то, как раз стали намного интереснее по форме. Стрелка спереди голенища сапог, шла ровной линией, раздваиваясь у самой ступни, как змеиный язык, а с обратной стороны голенища от середины, так же вниз, шли пот три стрелки вдоль шва, на каждую из сторон, как ёлочка. Карлу очень понравилось произведение Фёдора, и он недолго думая, одарил своего ценителя обувной моды серебряным полтинником.

Ожидая своего принца и у ворот дворца, и ощущая на себе взгляды, как нижних чинов, так и офицеров караула, Карл немного задрал нос от гордости за свои сапоги. Свита Антона в основном была в туфлях, а военные в сапогах, но сапоги у кого были гармошкой, у кого просто натянуты на икра, но ни у кого не было таких модных стрелок, как у него. Не зря он полтинник не пожалел Фёдору, за такую работу, можно было бы и рублём одарить. — Хотя нет, рубль это слишком много, за мои нервы. – Сэкономил в душе Карл.

— Карл, вы где такие сапоги нашли в городе, дайте адресок мастера, пожалуйста, — обратился шёпотом к нему караульный офицер Герст.

— Андрей, такие сапоги нигде не продаются, и мастеров нет, стрелки наводить, но ради нашей дружбы я сведу тебя со знатоком датской обувной моды. Всего за рубль, у тебя будут замечательные стрелки и молнии, какие захочешь.

— Карл я буду признателен, шепни адресок.

— Опосля, Андрей, опосля.

Во дворце императрицы, до которого, идти-то было минут десять, кавалькада из трёх карет, доехала за то же время, вся челядь уставилась на сапоги Карла, ещё через пять минут, пока они шествовали в тронный зал, о сапогах Карла знали практически все присутствующие на приёме. Войдя в зал, с большими окнами на Неву, через которых было освещено всё помещение, Антон со свитой был помещён, гофмейстером Адрианом Елагиным, недалеко от трона императрицы с левой стороны, что означало приближённость к её величеству. Трон, стоял на золотом постаменте с красной бархатной подушечкой, и представлял собой, резное венское кресло с золотой отделкой подлокотников и ножек, сидение было из красного бархата, спинка трона немного выпуклая, тоже красного бархата, но с российским двуглавым крылом. Венчало трон, изображение золотой императорской короны из золота и серебряных тонких линий.

Карл был впервые во дворце и рассматривал всех, стоящих напротив, так невзначай, посматривая на хорошеньких дам и их кавалеров. Дамы же в свою очередь рассматривали молодого и высокого красавца, с темно каштановыми волосами, вьющимися до плеч, в военной форме, но не русской армии, зато в шикарных сапогах со стрелками. Так продолжалось минут двадцать, после чего, граф Елагин объявил – «Её Величество, Императрица и Самодержица Всероссийская — Анна Иоанновна Романова» и заиграли под потолком трубы, исполняя гимн Глюка, написанного по случаю коронации императрицы, который разносился сверху вниз по всему тронному залу. В этот момент двери позади трона открылись и в сопровождении фрейлин, вышла сама императрица Анна Иоанновна. Мужчины наклонили головы, а женщины сделали книксен и стояли в полупоклоне, пока её величество не села на трон, а гофмейстер не показал рукой, что можно выпрямится и лицезреть свою императрицу.

Карл был поражен царственной статью и красотой императрицы. Величественная и грациозная, с подчёркивающей её царственную стать незаметной полнотой, Анна Иоанновна, двигалась к трону, как будто сама природа благословила её на это. Её наряд, украшенный драгоценностями, подчеркивали не только статус, но и женственность, делая её центром внимания на этом приёме. Каждый её шаг был наполнен уверенностью. Это была женщина, чья красота была столь же яркой, как и её судьба. В её глазах, глубоких и выразительных, отражалась загадка, которую не могли разгадать даже самые мудрые из придворных. Её лицо, обрамлённое роскошными локонами, словно излучало свет, а улыбка могла растопить сердца даже самых холодных людей. Когда она села на трон, Карл рассматривал её с восхищением, подмечая, что императрица, само произведение искусства, созданное самой природой. Её кожа, нежная и светлая, словно фарфор, отражала мягкий свет, придавая ей аристократическое обаяние. Её губы, полные и чувственные, украшала лёгкая улыбка, которая могла мгновенно осветить атмосферу вокруг, несмотря на солнечные лучи, падавшие на её обворожительное лицо.

Анна обвела зал и гостей приёма своим взглядом, чувствуя своим женским началом, что кто-то её рассматривает, но не как императрицу, а просто как женщину. Её немного пробила дрожь. Анна искала этот взор, она стремилась к нему, она ощущала его всеми фибрами своей души. Многие смотрели на неё, многих она знала, многие глаза ей улыбались, но эти то, понятно, что-то от неё хотят, завидуют, или ненавидят, и такие взгляды она видела. Но вдруг, её как молния поразила, на неё смотрели изучающий взгляд серых глаз высокого молодого человека, в этом взгляде она увидела интерес не её подданного, а взгляд восхищения её красотой, граничащий с взглядом возлюбленного. Когда их взгляды встретились, молодой высокий офицер немного смутился и опустил глаза. – Влюбился что ли шельмец, кто он, этот красавчик? В свите Антона стоит, затертый широкими спинами свитских лизоблюдов к стеночке. Уж не тот ли это юноша, что разбойничью шайку изничтожил? – Улыбаясь стеснительности Карла, хозяйка земли русской и матушка для всех своих подданных. – Ну, красавчик, я тебе устрою смотрины переглядки. Где же ты был лет двадцать назад, я бы тебя не отпустила. – Под сердцем императрицы приятно кольнуло, и её опять пробрала лёгкая дрожь. — Ну шельмец, ох и смелый шельмец?

Карл рассматривал лицо Анны Иоанновны, как влюблённый юноша, с чистым сердцем, по юношески не стесняясь, и не обращая внимание на соседей и взгляды завистливых женщин. Глаза Анны были её самым ярким украшением — глубокие, как бездонные озёра, они излучали ум и страсть. Их цвет варьировался от светло-зелёного, до глубокого изумрудного, в зависимости от освещения. Взгляд Анны мог быть как строгим, так и полным нежности, что делало её непредсказуемой и притягательной. Всё это вместе взятое, создавало для Карла образ женщины императрицы, которая не только была правительницей, но и воплощением красоты, способной вдохновлять и завораживать.

Приём был праздничный, фрейлины императрицы стояли в окружении карликов и карлиц, пышно разодетых, не хуже чем дамы присутствующие на приёме. Анна и Якобина Мегден, две сестры фрейлины о чём то шептались с карлицами и услышав ответы прикрывали свои улыбки веерами. Ещё одна фрейлина Анна Салтыкова, тяжело вздыхала и смотрела в окно дворца, не обращая внимания на ужимки карлиц, одна из которых постоянно дёргала её за подол дорогого платья, пытаясь своим веером что-то ей показать. Сегодня по случаю праздничного приёма, всяких придворных шутов и карликов в свите императрицы было очень мало, всё-таки послы иноземные прибыли, гости из-за границы, непривычное для них такое зрелище, так что шутих сегодня день разговения, пусть поедят вдали от приёма.

Постепенно, присутствующие пришли в движение, послов вызывали к трону, где они, преклонив колено, клялись в вечной дружбе с Россией, Анна Иоанновна в свою очередь, что-то с улыбкой отвечала им, все были довольны благосклонностью императрицы. Но никто не заметил, что Анна всё-таки время от времени поглядывала в сторону свиты Антона, пытаясь поймать взгляд молодого барона, невольно улыбаясь не, сколько иноземным гостям, сколько надеясь накоротке одарить взгляд юноши своей улыбкой. Никто не замечал этих коротких взглядов, всего на миг, кроме одной карлицы, усевшейся на полу недалеко от трона. Авдотья Буженинова, любимая карлица императрицы хоть и маленького роста, но ума большого, заметила взгляды хозяйки, и уже через несколько минут уже точно вычислила Карла и его стеснительность, делая для себя кое какие выводы на будущее.

Гости на приёме смешались по группам, пока императрица была окружена своей свитой и важными вельможами, Антон, а за ним и Карл, как его паж, потихоничку продвинулись к небольшой группе девушек.

— Ваша светлость, Анна, как вы себя чувствуете? – Обратился к одной девушке, стоявшей в окружении подружек Антон.

— Спасибо Антон, всё прекрасно, вот только вы меня совсем забыли, даже на чай не приходите, — тихо ответила, прикрываясь веером Анна.

— Хотел вот познакомить тебя со своим пажом, Анна. Барон Карл Мюнхгаузен, он мой земляк из Ганновера, не смотря на то, что он ещё молод, он мой хороший друг с детства, — представил Карла своей невесте Антон.

Анна протянула Карлу руку для поцелуя, которую он галантно принял и, нагнувшись, сделал вид что целует, обдав пахнущую лавандой ручку Анны своим дыханием. Анна Леопольдовна, была девушкой среднего роста, чуть ниже Антона, возрастом она была, практически ровесницей Карла. Юная девушка, дочка герцога Макленбургского, обладала нежной, и в то же время строгой немецкой красотой, которая заворожила Карла. Её черные как смоль волосы, уложены в сложную прическу, обрамляли её лицо, подчеркивая выразительные черты лица и глаз. Глаза же Анны, большие и карие, как два глубоких озера, отражали ум и чувствительность, На её губах, при взгляде на Карла, заиграла лёгкая улыбка, придавшая ей загадочный вид, которую Антон даже не заметил, будучи обращен лицом к своему пажу. Карл быстро в уме прикинул родословную Антона, и к своему удовлетворению, пришёл к выводу, что они не родственники, и дети этой пары будут красивые и жизнеспособные. Почему в этот момент он подумал именно о детях Антона и Анны, Карл так и не понял. Почему его мысль ушла так далеко, возможных последствий брака, этой пары, он поймёт через много лет, поняв, что путь его в жизни указуем не только герцогом, но и перстом Божьим.

— А сейчас дамы и господа, дорогие гости её величества, — обратился гофмейстер к присутствующим, — по случаю праздника, Её императорское величество произведёт награждение лиц достойных за радение государственных интересов.

— Вызывается….., — начал читать список Гофмейстер. Награждаемые подходили к трону, где из рук императрицы получали, кто ордена, кто ценные подарки, целовали руку её величества и с поклон отходили спиной вперед и в сторону.

— Лейб-гвардии Семеновского полка прапорщик Павел Ершов, — услышал Карл, голос гофмейстера. После чего к трону подошел его друг Павел, одетый в парадный гвардейский камзол, и преклонив колено, получил от императрицы драгоценную коробочку, после чего приложился к ручке императрицы, и так же как и все награждённые, ретировался спиной вперед.

— Барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен, — услышал Карл своё полное имя, которое он и забыл то, как звучит полностью, а за одно и толчок локтём в бок от Антона.

— Давай Карл иди, получай свою награду, — тихо проговорил ему Антон.

Взяв себя в руки, Карл гордо подняв подбородок, став ещё чуть-чуть выше ростом, чинно подошёл к трону, и встал на одно колено. Голос гофмейстера доложил, что Карл награждается за ликвидацию шайки разбойников, взятия в плен членов шайки, благодаря чему, были выявлены и другие душегубства, а пленные преданы справедливому суду.

Императрица, протянула ему золотую табакерку, которую он принял с поклоном, и подала ручку приложиться. Так как Карл всё-таки большую часть своей жизни провёл во дворце герцога, то в грязь лицом он не ударил, и облобызал ручку императрицы по всем канона двора, то есть никак. Просто подышал на мягкую ручку, поддерживая её снизу своей лапищей и медленно отпустил, и ужу собирался отойти, как услышал голос её величества, — Не страшно-то было зимой, против волков в одиночку, а барон?

Как известно, Карл за словом в карман не лез и тут, на эмоциях честно признался императрице, — Мне, ваше императорское величество, после русской бани, ничего не страшно. – Сказал Карл и подумал, — может это лишнее. Но было поздно…

— После бани? После русской бани? Ха, барон, ха-ха-ха, — залилась смехом императрица, и все присутствующие заулыбались, не понимая о чём идёт разговор, и чем таким этот барон рассмешил Анну Иоанновну.

— Карл да ты первый немец в России, кого после русской бани на подвиги тянет, ха-ха-ха, ой, уморил. Иди уже, отмечай с Ершовым свои подвиги. Сегодня, наверное, вся гвардия гуляет. Составь им компанию, обмой награду, благо средств на это хватит. Это мой императорский наказ тебе. Ой, уморил. – И Анна Иоанновна махнула ему ладонью, показывая, что он может удалиться. Что он и сделал, как и все – спиной вперёд и в сторону, прямо в крепкие руки Павла Ершова.

— Карл, чем так её величество рассмешил, — обнимая Карла, спросил Павел.

— Сказал, что после бани мне ничего не страшно, а она засмеялась, наверное, ей тоже русская баня нравится.

— Всем русским женщинам баня нравиться, Карл. Это я тебе как знаток говорю.

В этот момент к ним подошел Антон и поздравил обоих с дорогими подарками, а потом, обратившись к Карлу, дал ценный наказ, — Карл, тут в основном теперь нам делать абсолютно нечего, не того полёта мы птицы. Давай езжай с другом отмечать награды, а то других не будет, а завтра, если сможешь, приезжай к обеду. У нас ещё будут дела.

Чуть более года назад, Анна Леопольдовна, была разлучена со своим сердечным другом, Саксонским посланником графом Линаром. Немного погоревав, на происки Бирона, разлучившего её с другом, она пока официально не помолвлена с Антоном, который хоть немного и похорошел, решила подобрать графу замену. У всех есть фавориты, а у неё нет, и что ей теперь сохнуть во дворце без мужского плеча. А сегодня, она увидела его, Карла Мюнхгаузена, высокого, молодого и красивого, и самое интересное тоже Саксонца, а самое весёлое, что тоже Карла. Обдумав такую ценную идею, Анна Леопольдовна, приняла участие в дальнейшем празднике.

Гостей сегодня ждал фейерверк в саду, где уже были расставлены столы с закусками, за кустами готовились к выступлениям акробаты и артисты, специально содержащихся, при дворе, для таких развлечений, с участием её Величества.

Её величество, оглядывая с высоты своего трона гостей, не смотря на то, что постоянно отвлекалась то на одного вельможу, то на посла какого, шутя и смеясь их придворным шуткам, краем глаза всё-таки заметила живой интерес своей племянницы Анны к молодому барону. В голове опытной правительницы, тоже созрел план, свой план, правда ещё в зародыше, только в виде ростков и идей, но очень такого перспективного, правда, в будущем.

В свою очередь, Авдотья, так же не спуская глаза с обеих женщин, так же заметила интерес принцессы и императрице к новому человеку. Этому высокому немецкому барону из свиты Антона. Очередную задачку ставит перед ней жизнь. Ей, опытной дворцовой интриганке, пока ещё не до конца понятны взгляды женщин на этого молодого человека. Не смотря на то, что роста она была невысокого, лицо отталкивающего, но вот ума у неё было предостаточно. Жизнь научила Авдотью думать быстро, решения принимать медленно. – Надо будет собрать все слухи об этом бароне. Надо будет послушать, что шепчут в покоях принцессы, послушать, о чём говорят в покоях императрицы. Да и у Эрнста Бирона, то же надо у прислуги поинтересоваться. Теперь все дела по боку, надо думать, думать и думать.

— О чем думаешь, Авдотья, — поинтересовалась у задумчивой карлицы, Анна Иоанновна.

— Да вот думаю, что разрешила ты прапорщику с бароном отметить награды, а вдруг они упьются и пропьют их. Вещь то дорогая, ценная.

— Ну, подружка моя, у мужчин и такое может быть. Да только в каждой табакерке по двадцать рублей золотом, долго они пропивать будут. А если будучи в нетрезвости и потеряют, то я этим молодцам ещё подарю. С казны не убудет.

Анна Иоанновна, когда решала, как вручить денежную премию, вместе с табакеркой, убедилась, что двадцать рублей серебром в табакерку не влезут. Будучи женщиной, широкой русской души, и абсолютно не жадной, она тут же решила заполнить их золотом и серебряными монетами, но на-те же, двадцать рублей. И того в табакерке лежали десять рублей серебром и один червонец 1730 года с её профилем.

Получив увольнительную от Антона, Карл с Павлом на карете из дворца, поехали в сторону Семёновской слободы, где квартировал полк Павла, обмывать табакерки, в трактире, где всегда гулеванили офицеры лейб-гвардии Семёновского полка. В трактире «У Капеллана», что в Семенцах, уже собрались офицеры полка и отмечали Пасху. Разговевшись куличами и яйцами, в табачном дыму, офицеры пили вино, и кричали здравицы императрице. Столы были сдвинуты посередине зала, прямо под тележным колесом с толстыми свечами, освещавшими стол. Кто курил трубку, кто о чём-то спорил, кто-то просто поедал разнообразную дичь или жаренные свиные ребра и ножки. В углу трактира был камин с жаровней, на которой готовились очередные порции бараньего мяса. Запах в трактире стоял соответствующий – винно-водочно-табачно мясной. Обыкновенный запах трактира стоявшего впритык, к казармам полка. Вот если бы такой трактир стоял недалеко от причалов флота, то там стоял такой же запах, но с примесью аромата рома и пива. Семёновцы не пили ром или пиво. Невместно лейб-гвардейцам употреблять эти напитки. Вот хорошую казённую водочку или вино испанское из бочек, это же другое дело.

Хозяин сего заведения, сам принимал деньги от офицеров и сам им наливал страждущим за стойкой в кружки вино, водку в стаканы зелёного стекла. Был он крепкого телосложения, роста высокого, с крепкими плечами и пудовыми кулаками. В левом ухе у него висело толстое золотое кольцо, как у донского казака. Но казаком он никогда не был, вся его жизнь прошла на море, сначала на галерах Петра, а потом на паруснике в должности боцмана. Когда срок службы вышел полностью, на заработанные деньги он … женился на состоятельной вдове, получив от неё в наследство этот трактир и солидные средства, завещанные ему почившим супругом его новой жены. Так став трактирщиком, он быстро навёл флотский порядок у себя в заведении, сделав его местом посещения Лейб-гвардейцами, расквартированными на соседних улицах. И дела пошли в гору. Выпить хотели все, каждый день утром днём и вечером. Звали его Дионисий Капеллан, или просто — дядька Денис. Капелланом его прозвали за то, что после тяжелого боя со шведами у балтийских островов, на его корабле был убит корабельный батюшка. А так как он имел образование в духовном училище, он занялся отпеванием погибших матросиков и самого батюшки. Держа в руке его служебный крест, Денис шёл вдоль лежащих на палубе погибших и прочтя молитвы, пел «Вечная память». По приходу в Кронштадт, он отдал этот крест новому корабельному священнику и стал его помощником в его служебных делах. Правда, от обязанностей боцмана грот мачты, его никто не освобождал. Отслужив срок, он списался на берег и решил проявить себя на гражданской ниве.

Даже самые буйные пьяницы, побаивались его пудовых кулаков, по сей причине у него не работали вышибалы, только племянник супруги – Никита, в задачи которого входило быстрое перемещение выпивки от стойки к столу заказчика, уборка помещения и мытьё посуды, да присмотр за мясом. А так же всего остального, до чего не доходили руки дядьки Дениса.

И вот в этот уголок невоздержания, вошли двое молодых людей, одного из которых сразу же узнали и поприветствовали, а вот второй вызвал неподдельный интерес, и некоторые офицеры посмотрели оценивающим взглядом на молодого офицера, в немецкой форме, и в сапогах со щегольскими стрелками на голенищах.

— Кого это ты привёл, Павел, кто твой приятель? – Раздалось из одного из углов трактира.

— Господа, это мой друг Карл, мы сегодня с ним получили из рук императрицы по табакерке с её портретом и небольшой денежной премией. Сама Анна Иоанновна повелела нам обмыть награду, и сейчас мы будем исполнять её поручение.

— Вот это ты пострел, Павел. И награду получил, и деньги на обмывку, и друга привёл. Сразу видно настоящий Семёновец. – Вступил в разговор ещё один голос.

Павел и Карл подошли к стойке и Дионисий принял у них заказ: — три кувшина вина, жареных каплунов, печёную утку и бараньих ребрышек. Всё остальное как всегда.

Пристроившись к офицерам роты Павла, за длинный стол у стенки, друзья сняли с себя оружие, расстегнули пуговица своих камзолов и в ожидании горячего и овощей с хлебом, пригубили по кружке отличного испанского вина. После того, как они утолили первый голод, они продемонстрировали свои награды, которые офицеры рассматривали при свете свечей. Удовлетворив любопытство, был предложен простой армейский тост, — «Дай Бог, не последняя», далее последовали тосты за императрицу, за будущую победу над турками, за талант Миниха, за здоровье всех присутствующих, как всех вместе, так и по отдельности. Тут же велись разговоры, «а как у вас, а вот у нас» и вот так потихоньку разговоры перешли на женский пол, о том, кто, где и сколько раз. Курящие закурили трубки, выпуская в потолок клубы голландского пахучего табака, кто-то рассказывал о своих подвигах.

— Карл, дружище, расскажи, а у тебя были интересные случаи в жизни, — спросил один из офицеров.

— Как не быть, были, только я половину забыл, — слегка пьяным голосом ответил Карл.

— Ну вспомни что ни будь, просим тебя, — потребовали голоса.

— Уговорили искусители. Слушайте. Ехал я в обозе из Риги в Изборск, если помните, мороз стоял лютый. Дорога шла через дремучий лес, деревья трещат, волки воют за каждым кустом, мне холодно, я замерз как собака, ну думаю, сейчас я тут и помру. Один из возниц увидев моё печальное положение, сжалился надо мной и предложил мне выпить из его фляги. Будучи практически в полуживом виде, я взял у него флягу и сделал большой глоток, думая, что это или чай или кофе. И тут господа офицеры, вы не поверите, я подумал, что я выпил огня из преисподней. Мне так обожгло горло, что у меня глаза вылетели из орбит, и я увидел вдалеке Изборск, куда держал путь наш обоз. Потом конечно они вернулись обратно, вот с тех пор я стал видеть то, что находится вдалеке.

Присутствующие офицеры, засмеялись, услышав простую шутку Карла. А он продолжил. – Добравшись до Изборска, меня сняли с лошади и всего покрытого снегом и льдом отнесли в баню и посадили прямо на раскалённые камни, от чего в парилке образовался пар, в котором мои попутчики и парились, пока я согревался. Когда последняя сосулька растаяла на моём носу, меня сняли с камней, раздели и стали избивать березовыми стволами с ветками, для того, что бы выбить холод у меня изнутри. Вот так меня привели в чувства, а когда я попарился, и сидел в раздевалке, то местные мужики опять налили мне из фляги, и опять мои глаза вылетели из орбит, но далеко не полетели, а только до кухни, где я увидел, что нам накрывают стол.

— А как же шайка, за которую вы с Павлом получили награды, — спросил один из присутствующих.

— А там всё просто было. Павел зарядил пистолет и не пожалел пороха. Когда он выстрелил, то пуля, пробив одного из разбойников, прошла на вылет и убила второго, пробила ему голову на сквозь. Далее пуля от рикошетила от дерева и в попав в спину, застрелила третьего разбойника. А остальных я взял на шпагу. Можете сами у Павла спросить.

— Да так и было, ух, он шпагой то махал, скажу я вам. Прямо как башибузук ятаганом. – Подтвердил Павел.

— А не врёте ли господа? – Спросил кто-то.

— Всё так и было, клянусь своей треуголкой, — весело ответил на упрек Карл.

— Подтверждаю господа, клянусь его треуголкой. – Подтвердил пьяным и тоже веселым голосом Павел.

Глава 6

6. «Святая Якобина».

Карлу снилось бушующее море, он стоял на качающейся палубе парусного корабля, стоя за штурвалом, крепко взявшись за него холодными руками, крутя его вправо и влево. Корабль, под ударами волн переваливался с борта на борт, меняя галсы, повинуясь воле капитана Карла. За бортом бушевало пенистое море и холодные волны, разбиваясь о борт его корабля, обливали рулевого холодной водой с головы до ног. За его спиной раздавался громкий грубый голос, ругающий на все лады морских чертей, русалок и ещё всякую морскую нечисть, поминая какую-то матерь, якоря и сухопутных идиотов. С каждым ударом волны о борт, она становилась холоднее и холоднее, пока наконец-то, большая волна не попала ему точно в лицо, и он вздохнув воздуха, захлебнулся, у него произошёл спазм и он закашлялся. Отплевывая холодную воду, которая, почему-то была пресной, Карл, схватился руками за горло, откашлялся в последний раз и….. открыл глаза.

— Ну, слава тебе Господи, очнулся сердешный, — услышал оно голос дядьки Дениса, за спиной.

— Что? Где я? А где море, а где корабль? – прокашлявшись от воды, пробормотал Карл, пытаясь подняться с земли.

— Значит, не очнулся сердешный. А ну-ка Никитка, ещё ведро, — услышал он командный голос дядьки Дионисия.

Очередное ведро с холодной водой обрушилось на голову Карла, и в его гудящей и звенящей голове, начал пробиваться свет разума, а морской туман и колокольный звон уходили на окраины сознания. Осязая твердь земную под руками, и даже разглядев маленькие зеленые побеги травы, Карл, в конце концов, к своему удовлетворению понял, что он не на палубе корабля, а стоит на четвереньках во дворе трактира. А ещё он ощутил настоящий холод, но этот холод его только взбодрил, зря что-ли он обтирался снегом и обливался водой, закаливая своё тело. А ещё он обнаружил, что одежды на нём не было. Он был одет в одни льняные и мокрые кальсоны. Ни формы, ни сапог, ни треуголки. — «Сперли сволочи» — мелькнула в буйной головушке мысль. Не было даже оружия. Зато рядом с ним лежали ещё три тела в таком же, как и он виде. В одном он узнал Павла, который развалился на траве, раскинув руки в стороны с детской улыбкой на лице. Рядом с ним лежал Андрей Герст, в позе эмбриона, дрожащего мелкой дрожью, и что-то цедившего сквозь стучащие барабанной дробью зубы. А вот третьего молодого человека он помнил смутно. Лицо знакомое, а вот где он его видел, сознание тайны пока не открывало. Каком-то тумане прояснилось лицо офицера, лежавшего сейчас недалеко от него на полянке, и храпевшего как рота гренадёр.

— Ого, Карл, да ты самый крепкий из этого общества трезвенников, первый очнулся. Самый последний упал под стол, и самый первый очнулся. Силён. – Опять пробасил над ухом Дионисий Капеллан.

— Как тут не очнуться, ежели море прям волной в лицо бьёт.

— Карл, а ты не думал служить на флоте? Уж больно ты хорошо держишься после, моря выпитого.

— Дядька Денис, благодарю, конечно, тебя за лестное предложение, но я не умею так ругаться, как ты — морской волк. Я — то с волками по-другому разговариваю.

— О, да. Я сегодня слышал, как ты всех волков на изнанку вывернул. На шубу или на шапку их пустил?

— Зря ты так дядька Денис, я тебе докажу что ты не прав. Не мог я такого говорить, я всегда правду говорю.

В этот момент заворочался Павел, а Андрей перестал дрожать, пригреваясь на солнышке, кроме третьего фигуранта, повернувшегося на бок и храпевшего уже намного тише.

— Так, пора заканчивать этот балаган с конями, — произнёс Дионисий Капеллан, и взял в руки ведро с водой….

Четыре молодых человека, более или менее приведённые в чувства, одетые в свою помятую форму, сидели за столом и под присмотром трактирщика приводили себя в состояние, дающее возможность им без последствий предстать перед, светлые очи начальства. Но пока, сидя за столом, они были похожи на каторжан, сбежавших с царской каторги. Лица помятые, волосы всклокоченные, руки в царапинах, как будто они дрались с дикими кошками.

Как оказалось, третьим фигурантом был подпоручик Алексей Бакулин, помещик из Астрахани, поступивший в полк ещё пять лет назад, и успевший нюхнуть пороха, пережить своего командира роты на Турецкой войне, но оставшегося таким же весёлым малым, что пришлось Карлу по душе. Алексей был чуть ниже Карла на пол головы. Умный, высокий лоб, немного вздёрнутый нос, как у всех славян, и самое веселое лицо с конопушками на щеках. Карл, вспомнил, что он с Алексеем, устроил поэтичный, литературный конкурс, на лучший стих о том, что он видит в этот момент. Кто победил, в этом конкурсе, никто уже и не помнил. А вот гостям заведения, понравились вирши обоих офицеров. Сами-то поэты уже и не помнили, что сочиняли. У молодых поэтов с перепоя, и не такое бывает.

— Дядька Денис, а что тут хотя-бы было? А то я тут помню, а тут не помню. – Обратился Карл, к трактирщику, активно работая ложкой, поедая жирный и горячий борщ с мясом.

— Ну что тут сказать господа офицеры, пить надо меньше- задумчиво начал Дионисий Капеллан. – Вроде как бы сначала, всё шло чинно и благородно, выпили, закусили, друзей угостили, поговорили о том, о сём. Потом как водится, перешли на женский пол, после чего чуть не подрались, хорошо, что пришли к выводу, что бабы в основном дуры. За них, за красивых дур и выпили, а потом конкурсы какие-то устроили, а самое весёлое, вы стали петь песни. И это тоже нормально, но вот голосить на весь околоток, – Ах майн либер Августин, — а потом танцевать под эту песню на столах, вот это уже перебор господа. Я всякое видел, но чтобы у меня в трактире танцевали на столах, это господа впервые.

— Как будто это плохая песня, — возмутился Карл, не донеся ложку до рта.

— Да нет, не плохая песня, даже я её знаю наизусть, благодаря вашей, а капелле, Карл. Но и это ещё не всё, я отправил вас прогуляться, а вы пели эту песню всю ночь на всех улицах околотка.

— Ну и что тут такого, праздник у нас или не праздник.

— А то, что вы сначала начали учить этой песне всех встречных граждан, которые от греха подальше разбежались от вас, а когда те кончились, переключились на местных собак.

— На собак, ик? – Проикался Карл, посмотрев на своих помятых товарищей.

— Да что там собаки, они животинки умные, тоже разбежались от вас. А вот то, что вы стали учить петь лошадей!!! Сперва, проезжавшие мимо телеги останавливали, требовали от лошади петь с вами, да и возниц подключали, а потом на кареты переключились. Слава тебе Господи, без пассажиров, а то неизвестны последствия, даже мне Карл.

— Ну, раз мы живы, значит, всё обошлось, — робко поинтересовался Андрей.

— Скажите мне спасибо, я вас в два захода на плече в трактир уже невменяемых отнёс, проспались у меня в гостевой комнате. Но вам же на службу с утра, вот я вас в чувства то и привёл. А то вы уже хотели в Луну стрелять, лунатикам приветы передать.

— Это ты хорошо сделал, дядька Денис, но про лунатиков что-то не помним, — подали голоса в унисон, Алексей и Павел.

— А мне на службу к обеду, — как-то грустновато произнёс Карл. – Эх, мог бы ещё поспать. — И тут все засмеялись, аж стёкла задрожали в трактире. У Дионисия Капеллана, от смеха пробились слезы в глазах, друзья, чуть борщом не поперхнулись от смеха.

— Ну, ваше благородие, ну рассмешил. Завтрак за мой счёт, а вот выпить кроме вишнёвого морса и кваса, я вам господа хорошие, ничего не дам.

Карл ехал в пролётке, напевая Майн либер Августин, будучи уже в приподнятом настроении, прижимая к груди драгоценную табакерку, которую сохранил от греха подальше дядька Денис, заранее предполагая, что молодежь в угаре может и потерять награды. Как оказалось, на обмывку награды ушло не так уж и много, всего по три рубля с носа. Его и Павла. Всё-таки, люди все культурные и с чувством такта, так что экономный Карл посчитал, что всё прошло просто замечательно и под присмотром взрослых. Он нашёл себе нового хорошего приятеля, — Алексея Бакулина, обещавшего при случае снабдить Карла бочонком черной икры из Астрахани, где этого добра у него навалом. Да и вишнёвый морс привёл его в чувства окончательно. Кучер, постёгивая лошадку, косо поглядывал на своего пассажира напевавшего песенку на иноземном языке, которую он слышал прошлой ночью. Лошадка тоже пряла ушами, под припев, выводимый пассажиром. К чему бы это?

Сегодня, Карл пришёл во дворец к обеду, как и было ему приказано. Он не заметил многих глаз, лакеев и других служителей дворца, смотревших на него искоса. Многие смотрели на него с восхищением, другие с укоризной, а некоторые с одобрительным прищуром. — Мол, наш человек, что Россия матушка с немцами делает.

Карл стоял перед Антоном, опустив покаянно голову, в основном, что бы, не дышать на него возможным вчерашним перегаром, хоть и пили то одно вино. А одно ли? Опустив голову и держа руки за спиной, Карл по новой дворцовой привычке смотрел в начищенный до блеска паркет, легонько пошаркивая правой ногой немного перед собой. Вроде как пятнышко какое-то пробует стереть носком сапога, того самого, со стрелками. Антон долго его рассматривал, подойдя поближе, пытаясь унюхать перегар. Но перегара не было, а если бы и был, то только небольшой, спасибо Денису Капеллану и Авдотье, которая увидев состояние Карла, сообразила на стол похлёбку из мяса и кринку простокваши. Так что, придя к обеду во дворец, Карл есть не хотел, а точнее не мог. Но вид у него был покаянным, высокий юноша стоял в позе кающегося шкодника, правда, немного расслаблено, но всё равно Антон понял, что Карлу всё-таки немного стыдно. А может, сделал вид, что проникся раскаянием своего молодого пажа. Но всё-таки, для порядка, он его решил отчитать на виду у остальной свиты, всё равно доложат куда следует, и приплетут, чего и не было вовсе, а так, у всех на виду, лишнего не приплетешь. Но Антон и Карл, оба играли в игру – «Я ругаю, а ты каешься, для всех. Но в душе я не ругаю, а восхищаюсь твоей вольности, а ты в душе не каешься, но знаешь, что я восхищаюсь». Все довольны, да и повод серьёзный.

— Да Карл, я теперь горжусь тобой. – С сарказмом выговаривал Антон, Карлу перед обедом, у себя в кабинете, в окружении немногочисленной свиты. — Не опозорил ты чести Саксонского гвардейца. По городу ходят слухи, что ты с друзьями, вчетвером, Карл, вчетвером!!! Весь Преображенский полк, чуть в ружьё не подняли, для наведения порядка в дружественном Семёновском полку. Ходит также слух о том, что ты с Ершовым споил весь полк, нетрезвыми взяли на шпагу весь квартал, даже полиция побоялась вмешиваться. Вот это я понимаю размах! По нашему, по Российски!

— По-немецки, ваша светлость.

— Да нет мой юный друг, это уже русский размах. Немцы, так не напиваются на свои деньги, Карл. И, не спорь дружище, мне доложили, кто был первый матершинник и затейник непотребностей, на этой попойке. А потом, надо же было до такого додуматься, учить петь лошадей, Карл. Бедный Августин, он, наверное, в гробу перевернулся, под лошадиное ржание. Ну и кто тебе приказал так напиваться, дружище?

— Её величество, кто же ещё. Она мне повелела, обмыть награду, вот эту, — и Карл предъявил Антону табакерку с портретом императрицы и её личным вензелем. – Вот я и обмыл, всего-то на три рубля.

— Карл, я этого не слышал, а ты мне этого не говорил. Понял?

— Да, понял я, понял, ваша светлость.

— Три рубля, три рубля, — передразнил Карла, Антон. Вот тебе задание, мой дорогой Карл. Я тебя отсылаю от греха подальше в Ригу с заданием, пока тут не уляжется волна от твоих хоровых пений. Там, в Риге, ты встретишь Алекса, он едет ко мне вторым пажом свиты, а то от тебя толку мало, ну кроме как на манеже с тобой рубиться и на лошадях кататься. Да и ревнивые мужья уже в твою сторону косо смотрят. Вот съездишь, проветришься, ума наберешься, а за одно и волна тут уляжется, а когда вернёшься, никто и не вспомнит, что ты тут учудил. Понятно Карл.

— Так точно, ваша светлость, — и Карл, встал по стойке смирно.

— Вот тебе подорожная, и деньги на двоих, и что бы в дороге, ни в чём себе не отказывали, вы же всё-таки свита моя, а не всякие там хухры-мухры. Один кошель тебе, другой Алексу. Он парень экономный и мудрый не по годам, но наивный в некоторых вопросах, а ты уже почти русский, да и проныра ещё та.

— Разрешите вопрос ваша светлость? А кто такие «Хухры-Мухры»?

— А вот приедешь из поездки и расскажешь мне, месяц тебе сроку. А теперь кругом, шагом марш!

Давно господин барон не слушал такие команды от Антона, а честно говоря, он и не помнит, может в детстве, когда они играли в солдатиков. Это же надо было так его довести, до командного голоса, хорошего и доброго человека.

Вернувшись к себе на квартиру, в совсем не расстроенном виде, Карл получил из рук Фёдора записку от Артемия, с приглашением посетить их скромную квартирку, для получения презента. Давненько Карл не видел своих попутчиков, — заработались, наверное у себя в коллегии, всё чужие деньги считают и бюджет государства верстают. Серьёзные люди, надо обязательно навестить перед отъездом. – Подумал молодой барон и принялся собираться в гости.

Оседлав откормленного и лоснящегося Графа, он направил копыта коня в знакомую сторону, следую чинно и благородно по Гороховой улице. Возле одной из лавок, торгующей иноземным вином, остановив коня, он по старой русской традиции приобрёл гостинец для друзей, бутылку Испанского вина. — «Ну, в самом деле, не ехать же с пустыми руками. Сам, наверное, воздержусь, а то как бы чего не вышло» — Подумал Карл.

— Спасибо что заехал дружище, не пренебрёг так сказать, не побрезговал.- Обнимая Карла, произнёс Артемий. – Я ведь теперь, благодаря тебе, в чине повышен, премией от двора вознаграждён, да и департамент подкинул деньжат, так что мы с Алексеем в хорошем плюсе.

— Вот Артемий, я тебе тут гостинец привёз, — и Карл презентовал хозяину квартиры бутылку вина.

— Карл, дружище, да ты теперь совсем русским стал, с гостинцами приехал, вот мы её сейчас и присовокупим, — с этими словами он провёл Карла на кухню, где уже на столе стоял самовар, были расставлены чашки и рюмки, и ещё дымилось запечёное мясо, доставленное из ближайшего трактира.

— Артемий, я чуть-чуть только, а то я себя что-то не очень..

— Ну да, ну да, весь город в курсе, как в Семенцах гвардейцы погуляли с каким –то немцем, высоким и ругающимся на русском не хуже наших. Не переживай Карл, мы всё понимаем, но чайку ты обязательно попей. Очень помогает.

Друзья расселись за столом, поели мяса, закусок, попили чайку, раз гость не может вина пить, то и хозяевам не след. Завели разговоры про житьё бытьё, про службу, про цены, про политику, ну и про дам, как без этого. В конце концов, Артемий сообщил Карлу интересную новость, оказывается намедни, к нему приезжал ямщик Иван и привёз для Карла свёрток из деревни.

— Вот это да! – Восхитился Карл увиденному, после того как развернул свёрток доставленный Иваном. Перед ним лежал черный кавалерийский, кожаный плащ, подбитый волчьим мехом до самого пояса. И меховая шапка из того же волчьего меха, как тут говорят – папаха.

— Вот это из шкур тех волков, что ты пострелял, твоя доля. Иван сказал скорняку, что ты его ещё и от душегубов спас, вот тебе не просто шкуры прислали, а хороший такой гостинец, в благодарность за спасение, видать.

Карл впервые примерил на себя плащ на меху. Такого даже у герцога не было, да и вообще во всей Саксонии, наверно только у короля или епископа. Серый с белым мех, блестел на солнце, играя и переливаясь серебряными оттенками, был приторочен к хорошо выделанной коже плаща, и в мороз будет согревать не хуже епанчи. А вот если, ему так проехаться по Ганноверу, то сразу он будет выглядеть просто безумно богатым бароном. Да все обзавидуются. Надеть плащ, с мехом волка, которых самолично пристрелил, это же высший шик, по Ганноверской моде. Правда в России, тут каждый второй зимой ходит в мехах. Даже мужики деревенские время от времени появлялись на его глазах в заячьих шапках и меховых рукавицах. Ну, так тут и зимой околеть можно, что он сам, чуть не испытал на себе, так что здесь, мехом, никого не удивишь. Разве что..

— Артемий, а кто такие «Хухры — Мухры», задал напоследок вопрос хозяевам, Карл.

— Карл, как тебе сказать, дружище, — чуть задумался Артемий, — это как вроде ничего абсолютно, а в то же время и всё вместе. Как-то так.

— Да уж, велик и могуч русский язык, Артемий, Вроде всё и вроде ничего. — Сделал философский вывод Карл.

Раскланявшись с друзьями и плотно пообедав в их хлебосольном доме, Карл направился в уже ставшие, ему родными Семенцы. В трактир «У Капеллана», к дядьке Денису, как его называла молодежь, но Дионисий на них не обижался, зато коротко и ясно, как команда на борту. Но Карл направил своего коня в ту сторону, не для того, чтобы выпить, а подтвердить кое-кому, что волков он всё-таки победил в честном бою.

Поездка до трактира, вышла, скажем, так, особенная. Новый плащ сидел на Карле как влитой, нигде не мялся и не поджимал. Он ехал и гордился своей обновкой. Вот только городские собаки этого не оценили. Как только Карл, гордо восседая на коне выехал на улицу, его тут же облаяли все шавки подзаборные, а когда в порыве совей собачьей наглости, подбегали к Графу, то унюхав запах волка, тут же отскакивали от коня и, поджимая хвосты, с дикими визгом, исчезали во дворах или под заборами. Всё-таки волк это зверь страшный и опасный, даже если он едет в виде шкуры на плечах человека.

— Признаю, дорогой Карл, я был не прав, вижу, что хорошая работа, твоему плащу сноса не будет, — оценил меховые подарки Дионисий.

— Я же тебе говорил, что я никогда не вру, — уточнил барон. – Клянусь своей треуголкой.

— Молодец Карл, ужин за мной, давай садись за стол, я тебя сейчас рыбкой накормлю, сам готовил на углях. А утром она ещё по заливу плавала.

— Вот за это спасибо дядька Денис.

Карл быстро насытился печёными, на углях рыбинами, как мелкой местной рыбёшкой, так и сочной с жирком форелью, обильно обложенных по краям блюда овощами и нарезанным пахучим ржаным хлебом. После чего запил всё пивом, специально доставленного для столь уважаемого юноши из портового кабака, аж целый кувшин.

— Какие планы на будущее Карл? – Поинтересовался просто для порядка Дионисий.

— Готовлюсь к отъезду в Ригу, по делам. Надо лошадок подготовить, запасец в дорогу собрать и вперед, покорять Российские просторы.

— Послушай Карл, а ведь я могу тебе помочь с твоими путешествиями. Я же моряк, Карл, есть у меня знакомцы в порту. Зима прошла, лёд давно сошёл в море, ветродует правда, помаленьку, но зато времени у тебя будет навалом, в городе отдохнёшь, язык свой немецкий вспомнишь. Как тебе такое предложение.

— Ну, мне кажется просто замечательное предложение, надо только Антону доложить, а то, как бы чего не вышло.

— Конечно доложи, генерал за всегда должен знать где его солдаты находятся.

На следующий день в манеже, во время учебных боёв с Антоном и Павленковым, Карл рассказал принцу об интересном предложении, полученным им от Дионисия.

— Молодец Карл, хоть какая-то польза от твоих гулянок. Запомни, всегда лучше ехать коротким путём, правда только не в России, тут можно и заблудиться в трёх соснах. Одобряю. Но ты же тогда меньше денег потратишь, чем, если бы верхом. А, что скажешь?

— А может, ещё и свои доложу, кто его знает, вдруг шторм и нас унесет в другую сторону, вдруг пираты нападут, так я вообще без копейки останусь.

— Ладно, ладно, это я просто так, к слову сказал.

— Господа, разговорчики, не стойте, рубитесь, двигайтесь господа, двигайтесь, — раздался голос поручика Павленкова.

Уладив дела в столице, дав ценные указания Федору и Авдотье, и определив своих лошадок в конюшни дворцового манежа, чтобы не застаивались. Карл собрал свои пожитки в большой кожаный баул, повесил на себя оружие, кроме пистолетов спрятанных в этом бауле, и на коляске, нанятой Федором, выдвинулся в сторону торговой пристани, где его должен был ожидать Дионисий, для определения на судно в сторону Риги.

Раньше Карл никогда не ходил на кораблях, видеть то он их видел, когда приезжал в Данциг, но не более. Но море его завораживало своей огромностью. Без дальних берегов, часто капризное на Балтике, ветреное и так же часто дождливое. Но тянуло оно его, всё равно тянуло. Ведь на корабле можно было уехать куда угодно, хоть в Америку к индейцам. Главное пережить качку, вот чего опасался Карл. Он слышал от знакомых, что качка просто выворачивает на изнанку. Вот, сидел бы дома, и не было бы у него таких терзаний. Но когда-то надо начинать и с морем знакомиться. Вдруг он предпримет путешествие по Средиземному морю, а оно теплое, с солнышком, а он уже и бравый бывалый путешественник.

На пристани стоял Дионисий рядом с крепким мужчиной, широким в плечах и невысокого роста, с солидным животом, перевешивающимся через кожаный пояс, вооруженный коротким кортиком на левом боку. Шляпа надвинутая чуть ли не на глаза, скрывала хмурый взгляд старого моряка, но не скрывала толстых щёк, покрытых черной смолистой бородой, с редкими седыми перьями и волосками. Солидная борода росла практически до самых глаз, плавно переходя в густую гриву волос, кое, где выбивавшихся из-под шляпы.

— Твой земляк, Карл. Старина Фридрих, капитан и владелец на паях вот этого прекрасного корабля. – Представил капитана Дионисий.

Ну раз земляк, то Карл заговорил с ним на немецком языке. Два немца всегда поймут друг друга, если не перепьют пива.

— Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен, барон из Саксонии, поданный его сиятельства герцога Карла. Отчеканил по-военному Карл.

— Да не кричите вы мне в ухо ваше благородие, я прекрасно слышу. Как уже сказал Дионисий, я Фридрих Борг из Гамбурга, судовладелец и капитан, этого прекрасного и скоростного флейта под именем «Святая Якобина», да за одно и купец в одном мешке, с салом, хе-хе-хе.

Оказалось, что Фридрих не такой суровый, как выглядел на первый взгляд. Этот покоритель морей, был большим весельчаком и душкой, но правда, только на суше. На своём корабле он становился самим дьяволом, держащим дисциплину на корабле в железных руках и ежовых рукавицах одновременно.

Поднявшись на борт, и расплатившись с капитаном Фридрихом, тремя рублями, карл был определен в маленькую каюту на корме судна. Всё в России по три рубля, магическая цифра, Карл даже не удивился. Оказалось, что кроме него, на корабле, есть ещё пассажиры. Мужчина, судя по одежде из приказчиков со своей женой, как понял Карл, едут по делам службы. Идти по морю они должны были трое — четверо суток, в зависимости от силы ветра и каприза погоды, с остановкой в Ревеле, для выгрузки и погрузки попутных грузов.

Что такое морская болезнь, Карл прочувствовал, на себе в прямом смысле слова. Выйдя утром на палубу, слегка покачивающегося, на волнах судна, и греясь на солнышке, как мартовский кот, прищурив глаза от удовольствия, Карл принимал солнечные ванны. Давно он так не грелся на солнышке, и эту баронскую идиллию единения человека с морем и солнцем нарушили звуки, соответствующие звукам, реакции организма, после крепкой попойки. Второй пассажир стоял у борта и кормил рыб своим завтраком, его лицо было зеленое и очень страдальческое. Вот таким образом Карл узнал, что существует морская болезнь. Немного продышавшись и успокоившись от увиденной картины, он проверил свой организм на возможные проявления этой самой болезни. Но ничего не почувствовав, посочувствовал попутчику и продолжил наслаждаться видами Балтийской природы, скупой и серой в будни и яркой и разноцветной на солнце. Ветер трепетал его длинные волосы, а запах моря проникал в легкие, разнося по организму полезные свойства местного воздуха, наполненного йодом и хвоей.

В Ревеле, пассажиры сошли на берег, и он остался один на один с командой и кораблём. Чтобы не тратить время зря, Карлу, по его просьбе был выделен боцман, который в меру своих сил, пытался объяснить Карлу предназначение такелажа, и при этом, не наговорить бранных слов. Он объяснил, что за снасти на судне, какие паруса используются, как идут по ветру, как придерживаются курса, как работает штурвал и как рулевой смотрит на компас. Не великая мудрость, но любознательному барону всё было интересно.

— Скажи любезный, а водятся ли в здешних водах пираты? – Поинтересовался Карл у боцмана.

— Как не водятся, водятся, да только немного, в мою бытность их ещё царь Петр, половину разогнал, а вторую половину повесил, да и флот сейчас присматривает за порядком. Но бывает, что и нападают. Ограбят купцов вроде нас и брысь, по шхерам, или за островами спрячутся. Обычно, пираты в открытом море встречают, якобы они тоже купцы вроде нас, или рыбаки, а сами нападут, да ещё и из пушки будут палить, для острастки.

— А у вас есть чем отбиваться?

— А то, есть, конечно, у капитана сундук стоит с оружием, на всех хватит, да только на вооружённых пираты не нападают. Все жить хотят, ваше благородие.

На следующий день, Карл немного проспал, так его укачало в кроватке, подвешенной к подволоку, что ему и вставать не хотелось. Как в люльке в детстве, но под шелест волны. Весь вечер и половину ночи, он стоял на вахте вместе с капитаном, и пытал его на тему хождения по звёздам. Фридриху очень понравилось, что навигацией интересуется молодой человек, и по этой причине он рассказал ему всё, что знал про звёзды, астролябии, хронометры и прочая, прочая. Но суровый вроде на вид капитан, расчувствовавшись, о тяги к морским наукам Карла, даже дал ему порулить штурвалом, показывая вместе с рулевым как надо правильно рулить. Стоя за штурвалом на корме флейта, Карл, вспомнил свой сон, и посчитал его вещим, так как он стоял и рулил, правда, не было шторма, и никто не ругался за спиной, а может он и не слышал.

— Скажите Фридрих, а вы смотрели на Луну когда она большая?

— А что на неё смотреть, Луна и Луна, светит и не греет, только приливы и отливы создаёт.

— А может там есть жизнь на Луне, а мы просто не видим, Фридрих?

— Дорогой Карл, жизни на луне нет, абсолютно никакой. Со времен Галилея, люди смотрят в телескопы и подзорные трубы, и никто там ничего не видел. Умные головы рассмотрели всю эту Луну, да там есть горы и кратеры размером с океан, но жизни там нет, это точно. Правда, рассмотрели только с одной стороны. Другую сторону Луны, не видать.

— Вот видишь, не видать другой стороны, а вдруг они как раз там и живут, прячутся от нас и рассматривают осторожно, когда у нас ночь. Эх, дорогой Фридрих, слетать бы на эту Луну посмотреть, что там и как.

— Как ты на неё полетишь, ваше благородие, это невозможно.

— А если из пушки стрельнуть человеком и он долетит до луны.

— Долетит конечно, Карл, только в виде фарша, да и только на пятьсот ярдов от пушки вверх.

— Жаль, конечно, но я думаю, что когда ни будь, люди всё-таки смогут слетать на Луну и узнать правду. – Подвёл итог научному диспуту Карл.

Проглотив холодный завтрак, и к удивлению команды и капитана, Карл потребовал облить себя морской, забортной водой, стоя по пояс раздетым на палубе.

— Зачем это вам господин барон? – Поинтересовался боцман.

— Это я так закаляюсь, мне один поручик посоветовал, чтобы не мерзнуть зимой.

Конечно, барона облили водой, и не один раз. Никогда ещё команда Фридриха не видела такого зрелища. Молодой аристократ обливался водой из ведра, выливая забортную воду себе на голову и при этом, громко приговаривая – «Маловато, маловато будет!! Чёрт вас всех подери»

— Первый раз вижу, чтобы человек сам себя оморячил, да Фридрих? – тихо произнёс, чтобы другие члены экипажа не слышали, старый боцман, своему капитану.

— Хороший парень, из него бы получился бы хороший моряк, — посетовал капитан.

Судно проходило в проливе мимо острова Хийумаа в сторону острова Саарема, держась подальше от берега материка и прижимаясь к островам, дабы уменьшить силу встречного течения вдоль берега материка, благо ветер задувал хороший – мореходный.

— Капитан, справа по борту у острова в нашу сторону движется судно, без флагов, идёт на-перерез, — подал голос, вперед смотрящий с мачты.

— Что за чертовщина, на палубе, на вскидку, человек тридцать и все вооружены, не уж-то это островные пираты на разбой вышли. Давно я о них не слышал. Нет, я не дам никому свою ласточку на разграбление. Экипаж к бою, боцман со мной за оружием, барон спрячьтесь в каюте, вас они по любому не тронут.

— Ещё чего, я может всю жизнь мечтал в абордаже поучаствовать, а вы мне спрячьтесь, — Ни – Ко- Гда! Я тоже вооружен и очень опасен, я шайку душегубов, зимой под Изборском брал, а тут какие-то пираты. Мюнхгаузены никогда не отступают, капитан.

— Тьфу, — сплюнул капитан, то ли на пиратов, то ли в адрес непоседливого барона, -принесла же нелёгкая.

Карл быстро зарядил свои пистолеты дробью, обнажил шпагу и кинжал, скинул кафтан и камзол, оставшись в одной рубахе, прилипшей к ещё не просохшему от купания телу и треуголке надвинутой на брови, из под которой торчали мокрые волосы. После чего, он поднялся на палубу, где команда судна, уступающая по численности команде пиратов, вооружилась саблями и пистолетами, и была готова к отражению атаки. Капитан стоял на мостике у штурвала, боцман руководил на палубе, готовясь к обороне.

— Парни! Как только они подойдут, по команде капитана, быстро встаём из-за борта, и делаем залп из всего, что стреляет, а дальше как Господь Бог на душу положит. Вас барон это тоже касается, тут один за всех и все за одного.

Карл почувствовал, как молоточки застучали у него в голове, сердце забилось быстрее, но дрожи в руках не было. Он только прикидывал расстояние до приближающегося корабля и ждал момента, когда можно выстрелить. В воздухе взвились абордажные крюки-кошки на цепях, и с тупыми ударами о дерево вцепились своими когтями в борта. Рубить их было бесполезно. На пиратском корабле толпа пиратов, уже стояла у борта и улюлюкала, постреливала из оружия, и кричала не пойми чего, ругаясь на разных языках, подбадривая себя перед схваткой. Пираты считали, что одинокий флейт, у берегов островов лёгкая добыча, но они не знали, что на борту находится барон Мюнхгаузен, потомок воинов и рыцарей, ходивших в крестовые походы, и он жаждал битвы, а ещё, ему было бы жаль, если бы эти оборванцы, захватили его плащ с волками и глаженные в стрелку сапоги.

Раздался дружный залп с пиратского корабля, пули ударили в фальшборт, пронеслись с визгом над головами, побили мачты и задели канаты, может, кого и достали, так как послышались стоны и проклятия, но явного преимущества выстрелы, пиратам не принесли. Корабли ударились бортами, заскрипели доски и снасти от мощного толчка.

Уже слышен был топот каблуков на пиратском корабле, когда над палубой судна Фридриха разнеслась команда – «Огонь, сукины дети, огонь». Карл вскочил из-за борта и вскинув два своих немаленьких пистолета, выстрелил в группу пиратов готовившихся к абордажу. Из стволов пистолетов, вырвались, жужжа, как дикие осы, свинцовые дробины, сопровождающие свой полёт огнём и грохотом,. Понеслись к перекошенным лицам пиратов и впились в их лица, тела и конечности, что попались им по пути, нанося смертельные раны или кровавые ранения. Другие матросы Фридриха, так же произвели по выстрелу в кучу нападавших бандитов и схватились за сабли, пока пороховой дым не рассеялся.

Эх, молодость, молодость, не дожидаясь, когда весь дым будет снесен ветром, Карл перепрыгнул через борта и воткнул свою боевую шпагу в чье-то брюхо в грязной рубахе. Левой рукой, он наотмашь, как саблей полоснул острой дагой по чьей-то руке, оставив на одежде кровавый след. Кровь ему ударила в голову, как снаружи, так и изнутри. Он колол, рычал, ругался на русском языке, переходя на немецкий, отбивался от ударов сабель пиратов, уклонялся и крутился как волчок, пока его шпага не застряла, в ребрах поверженного им разбойника. Он просто не смог её вытащить, даже уперевшись сапогом, в мягкий живот поверженного пирата. Бросив это занятие, Карл вырвал, из пока ещё не окостеневшей руки пирата, абордажную саблю и пустил её в дело, мысленно благодаря, поручика Павленкова за его уроки сабельного боя. Постепенно, моряки Фридриха перерубили основную массу пиратов и стали теснить оставшихся на корму, где осталась небольшая кучка нападавших во главе со своим капитаном.

— Сдавайтесь сучье племя, или мы вас пустим потрошеными, на корм рыбам. – Раздался голос Фридриха, перебравшегося на борт пиратского корабля и выглядевшего как и сами пираты, с саблей в руках и со зверской физиономией.

— Чёрт с вами, ваша взяла, ребята бросайте оружие, мы сдаёмся. Не повело братцы нам сегодня, не повезло, — и капитан первым бросил свою шпагу на палубу. После него это сделали и оставшиеся несколько человек команды. Когда оружие было сброшено на палубу, раздался дружный гром голосов победителей. И в этот момент прозвучал приглушенный выстрел, прозвучавший из группы сдавшихся пиратов. Удивлённые пираты расступились и все узрели, что на палубе распласталось тело капитана разбойников с окровавленной раной в груди. Рядом валялся дымившийся пистолет. Он не хотел суда над собой. Он прекрасно понимал, что его или четвертуют, припомнив все грехи, или повесят на городской площади.

Всех пленников спустили в трюм флейта, связав им руки и ноги и выставив стражу у корабельного люка. Сидеть в темном трюме, предстояло им не долго, на горизонте уже выплывала Рига, а по Рижскому заливу рыбаки разносили весть о том, что пираты напали на торговый корабль.

«Святая Якобина» не торопясь, как настоящая победительница, шла под всеми парусами, держа на привязи как побитую собачонку, пиратский корабль, оказавшийся балтийской двухмачтовой шнявой, с грозным именем «Громобой». На «Громобой» перешла часть команды, поддерживать ход и управляться минимумом парусов, а остальная часть команды зализывала раны. Как оказалось и барону тоже досталось, на что он в ходе сражения не обратил внимания, так как весь был в крови, и он считал, что в чужой.

Сняв с себя рубаху, и бросив её на палубу, Карл потребовал, опять облить его забортной водой, чтобы помыться после свалки.

— Давайте парни, прополоскайте меня как следует, а то я уже весь чешусь от пиратской крови. – Потребовал от матросов барон.

— Это мы мигом ваше благородие, весело ответили матросы — и ведро холодной воды вылилось на Карла, смывая розовыми ручейками, уже засыхающие пятна крови.

После второго ведра, уже медленно вылитого, кто-то из матросов присвистнул от увиденного. — Ваше благородие, так вы того, ранены.

— Пустяки, царапины, — весело произнёс Карл, стряхивая воду, ладонью с лица.

— Да нет Карл, это не пустяки, я у тебя насчитал три резаных раны на спине, правда не глубоких, а мелкие порезы и щепки под кожей не в счёт. – С этими словами, Фридрих,выдернул длинную занозу из под правой лопатки Карла, которая тут же закровила.

— Аааааа, бл…ь, донер ветер, б…ь, твою мать, едрить через коромысло, шайзе, чёрт рукастый, ты меня сейчас сам прикончишь. – Закричал на весь Рижский залив, а там и на всё Балтийское море, барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен, Ганноверский гвардеец, личный посланник и паж, при принце Антоне Ульрихе.

— Да уж, насобачился барон по нашему, — проворчал себе в бороду, матрос, явно русский по происхождению.

— Братцы, он так дрался, так рубился, сам видел, ей Богу, как он пятерых порубил, — внёс свою лепту в славу барона, ещё один голос.

И ещё многие голоса подтвердили, что барон прекрасно владеет шпагой и саблей, но в горячке боя, мог и не заметить, как его полоснули. Такое часто бывает.

— Что уставились черти, окатите ему спину, чтобы кровь смыть, да кладите его на палубу. Будем лечить. – Авторитетно приказал капитан.

Очередное ведро, выплеснулось на многострадальную спину Карла, смывая сукровицу из мелких ран и потёки из глубоких.

— Аааа, чтоб вас всех разорвало канальи, щиплет же. – Уже не так громко и выразительно, выругался Карл. Его спину щипало от морской воды, и он всеми участками своей кожи уже знал где находятся раны, которые щипали от морской воды.

— Прошу на кроватку, ваше благородие, будем вас лечить, — похлопав по мокрой палубе своей лапищей, предложил боцман.

Несмотря на то, что лапы боцмана были грубы и в мозолях, он быстро и крепко перебинтовал Карла чистыми отрезами ткани, перед этим помазав раны, какой-то вонючей мазью, после чего повелел матросам тащить его в каюту капитана и положить на кровать спиной вверх. Скоро будет порт, а там и лекарь и аптекарь, так что жить долго и счастливо, Карл будет, если раньше времени не прибьют, на какой ни будь войне.

Разбудили раненого барона голоса, в каюте капитана, что-то нудно и долго говорившие на русском языке.

— Ну что герой. Очухался? Сейчас мы с тебя показания возьмём, всё запишем, всё чин по чину, на бумажечку, а потом после дознания, в суд передадим. Лиходеев пиратов повесим на торговой площади, и все будут довольны. Так как, говорите ваше имя, ваше благородие.

— А вы кто любезный, что смеешь тревожить больного человека, кровь пролившего в борьбе с мировым пиратством, — шутя высказался Карл.

— Ах, да, забыл представится, Серж Гаврилов, начальник портовой полиции славного города Риги, к вашим услугам.

За столом капитана, сидел, средних лет мужчина, широкий в плечах. В его крепких руках перо, смотрелось как зубочистка, перед ним были разложены бумаги и стояла чернильница, куда он время от времени, макал своё перо. Он улыбался Карлу своей доброй улыбкой, расплывшейся на типично русском лице. Мощная шея, была обвита белым шейным платком, а на плечах кургузился, видно немного маловатый, синий кафтан полицейского.

— Карл Мюнхгаузен я, господин полицейский, паж принца Антона Ульриха, следую в Ригу по делам службы.

— Что-то имя мне ваше знакомо, дорогой Карл, читал я в бюллетене зимой. Вроде бы вы шайку выловили на почтовом тракте.

— Ну не один я её выловил, ещё люди были, а так да, руку приложил к сему важному событию.

Карл дал очередные объяснения, очередному полицейскому, и уже хотел было встать с кровати, переведи себя в сидячее положение, как от Гаврилова последовал ещё один вопрос.

— Скажите Карл, а вот тут недавно я опять читал, о том, что кто-то в столице, вроде как и имя у него Карл было, устроил непотребство с обучением лошадей немецким песням, вы случайно не в курсе.

— Брехня господин Гаврилов, полная брехня.

— Можно просто Серж, Карл, мы же с вами дворяне, хоть я и старше.

— Честно признаться, я такого не помню, Серж. Помню, пели и плясали на столах, помню, хотели по Луне стрелять, кабанчика жареного помню. Помню утро судного дня, когда меня и моих товарищей трактирщик дядька Денис водой обливал, ещё суп помню горячий, а вод лошадей не помню, честное слово, Серж. Клянусь своей треуголкой.

— Наш человек, хоть и немец. Да к тому же и молодой, ещё. – Подумал про себя Гаврилов, а вслух сказал, — А где жить будете в Риге, Карл. А то у нас судья не любит, чтобы свидетели пропадали и на суд не ходили.

— В постоялом дворе, где же ещё. Может быть, посоветуете какую поближе к центру и не дорогую.

— Есть один такой на примете – «Вдова и Луна», очень приличный постоялый двор, лучший на всём побережье.

Через два часа, в сопровождении двух матросов, один из которых помогал Карлу вылезти из кареты, а второй шустро тащил баул и мешок Карла, господин барон вошёл на постоялый двор в предвкушении приличного ужина и хорошего сна.

— Есть только комната под крышей, господин барон, как раз для одного путешественника, — предложил хозяин двора.

— А Луну видно из окна?

— Всякий раз, как наступает ночь, господин барон.

— А вдовы тоже, как наступает ночь, появляются, — пошутил Карл.

— Вдовы на соседней улице, господин барон, круглосуточно, — без тени юмора ответил хозяин.

Глава 7

7. Кресло судьи.

После вкусного обеда, сидя в своем кабинете, у раскрытого окна, через которое в комнату как светлые дорожки проникал солнечный свет, судья раскуривал свою любимую трубку с душистым табаком, пуская клубы дыма через открытое окно на улицу, а точнее на площадь перед зданием суда. Немного отвалившись назад, на мягкую спинку кресла, он получал удовольствие от хорошего табака, от обеда, приготовленного не какой-то кухаркой, а самым настоящим поваром, принятым им на службу к себе в дом, всего-то около года назад. Получая послеобеденное блаженство, и настраиваясь на работу, судья поёрзал на сидении своего судейского кресла. Это было особенное кресло, переделанное из обыкновенного казенного кресла судьи, которое он привез с собой с прежнего места службы. Кресло переделано и перешито по его собственному чертежу местными умельцами. На первый взгляд, это обыкновенное кресло, но с небольшими переделками, необходимыми для длительного сидения. Спинка была мягкой, обшитая синим бархатом, с возможностью придавать ему два положения, прямое и слегка откинутое назад, а вот сидение, было жёстким, но тоже обшито синим бархатом. Под сидением находился скрытый от глаз людских выдвижной ящичек, в котором лежал небольшой пистолет, готовый к бою. Имелись, так скажем прецеденты, но не судебные, а скорее после судебные, когда судье приходилось защищаться от возмущённых приговором родственников осужденного. А вот сидение было жестким не просто так. За всю свою карьеру, судья пришел к выводу, что на жестком сидении лучше думается, активизируется память и повышается работоспособность. А на мягком сидении не охота много думать и тем более работать. Был ещё один момент. Его предшественник в этом кресле, пожаловался, что от сидения в этом кресле он заработал болезнь, которую сам не посмотришь, да и другим не покажешь. И вот во избежание этой болезни, и было убрано мягкое сидение, и заменено на жесткое. Ведь известно с древних времен, — «Если болит голова, то седалищу легче, а вот ежели, болит седалище, то голове легче». Достигнув, таким необычным образом, гармонии головы и седалища, судья работал не покладая рук на ниве борьбы с преступностью. Сегодня он получил рекомендации от главы города и представителя Лифляндского губернатора, по простому вроде бы делу. Нет, никто не рекомендовал ему отпустить супостатов, все прекрасно знали характер судьи, просто попросили ускорить судебное следствие и вынесение правосудного приговора, на его усмотрение. Ну как не уважить уважаемых людей города, надо посмотреть, что получиться.

Судья городского суда Георг фон Дунтен, рассматривая материалы дела к судебному заседанию, по обвинению в пиратстве, жителей острова Саарема, а так же одного беглого галерника, несказанно удивился, когда прочитал протокол опроса Карла Мюнхгаузена. Нет, там всё было по делу, увидел, вооружился, истребил половину пиратов, получил ранение и всё. Но что-то задело сознание старого юриста, какой-то маленький факт. Будучи педантичным человеком, а особенно когда дело касалось его службы, судья Дунтен, ещё раз перечитал протокол. Вроде всё нормально, всё то же самое, однако…. Первый лист! Анкета свидетеля! Так, так, так, место рождения – не то, дата рождения, 11 мая 1720 года. Так он по законам Российской империи ещё не дееспособный!! Вот это да, да ему семнадцать лет только, а он уже успел на шпагу пиратскую шняву взять. Ну, правда не один, а с командой старого Фридриха, известного на всю Балтику купца.

«И что мне прикажете делать, вызывать ему адвоката, за счёт казны Риги, как мне его допрашивать? А может провести суд после 11 мая, тогда ему исполниться 18 лет и всё, вопросы решены. Есть одно „НО“ сверху требуют скорейшего и справедливого суда над пиратами и естественно справедливого суда. Надо подумать, как выкрутиться из этой щекотливой ситуации. Сразу после суда бургомистр на ратушной площади решил вместе с городским советом, провести праздник весны. Они что решили два зрелища совместить? Сначала суд, а потом праздник, нельзя что-ли их провести с разницей дня в два?» Дальнейшее ознакомление с протоколами допросов обвиняемых приятно порадовало судью. Все без исключения пираты признали свою вину, раскаялись и просят их пощадить. Вот оно решение, молодцы пиратики. Сейчас я попрошу начальника тюрьмы передать им, что если они и в суде подтвердят свои показания, и не будут настаивать на допросах свидетелей, то всем вместо виселицы, добрый судья фон Дунтен, определит десять лет каторги или на галеры на тот же срок.

Пока судья фон Дунтен, решал вопросы скорейшего правосудия, его несовершеннолетний свидетель, а может и потерпевший, лежал на кровати в своём номере. Барон всё это время лечился в своей комнате, на постоялом дворе, раны его не болели, а только чесались под повязками, но самое лучшее лекарство в Риге, от ран и особенно от ран постоянно чешущихся, — местный Рижский бальзам. Маленькими глотками, бальзам проливался на его неуёмную душу, всего двумя ложечками утром и двумя ложечками вечером. Его комната напоминала проходной аптечный двор, все кому не лень приходили справиться о его здоровье, начиная с капитана, которого задержали в порту до разбирательства, оканчивая полицейским Гавриловым, который ему сообщил, что скоро будет суд над пиратами, и может ли Карл прийти на суд и дать показания.

— Я конечно готов подтвердить свои показания, но мне что-то не здоровиться, — принялся увиливать от своих обязанностей Карл.

— А что мне, сказать судье?

— Так скажи, что барону не здоровиться, он весь в бинтах, ничего не ест и ничего не пьёт, кроме Рижского бальзама.

— Карл, я конечно доложу, но всё на усмотрении судьи.

— Ну, упроси судью, как-нибудь, ты же его давно знаешь.

— Уговорил, поговорю с судьей, но с тебя в праздник весны хорошая кружка пива, идёт?

— Отлично Серж, отлично. У меня к тебе маленькая просьба, я чуть не забыл, поможешь?

— Выкладывай, уж чего уж там, семь бед один ответ.

— Скоро в Ригу прибудет посланник герцога Карла, Александер Гофман, он же должен в полиции отметить подорожную, вот и сообщите ему, где я нахожусь, я должен его сопроводить в столицу.

— Непременно сделаем Карл.

Вечером того же дня, судья выслушал Гаврилова и решил, что свидетель Мюнхгаузен действительно болен после схватки с пиратами, и вообще доказательств и без него хватает. — А Гаврилов молодец, подстраховал меня, надо будет что-то к именинам ему подарить. Ведь такое дело сделал, уговорил свидетеля сказаться больным и не ходить в суд. Молодец, полицейский Гаврилов, далеко пойдёт. – Обдумал судья хорошо сложенную им в уме комбинацию.

Суд прошёл, как и планировал судья. Разбойники прилюдно покаялись, и во всём признались, свалив на капитана грехи явные и неявные, который как-то вовремя застрелился. Свидетели, из числа команды «Святой Якобины», полностью подтвердили свои показания, так что в показаниях больного Мюнхгаузена, не было никакой нужды, так строчка в протоколе, о том, что показания барона Мюнхгаузена, оглашены секретарём заседания, ну а прокурор только за. Что время тянуть, вечером праздник в городе, с пивом плясками и весельем.

Приговор, как и ожидалось, был суров, но справедлив. Все пираты, вместо того, чтобы быть повешенными, получили немаленькие срока каторжных работ, заменённые службой на тот же срок гребцами на галерах императорского флота.

— А теперь домой, переодеться, взять детей и отмечать праздник весны. – Сам себе дал указание городской судья Густав фон Дунтен, счастливый отец семейства, владелец прекрасного дома на улице Паласта.

— Папа, папочка, а правда ты нас возьмёшь с собой на праздник? – Спросила девочка, заглядывая с надеждой в глаза, к вернувшемуся со службы отцу.

— Конечно возьму, моё солнышко, — ответил Якобине, судья фон Дунтен, поднимая своё сокровище и целуя её в лобик.

— Густав, мальчик мой, ты готов к празднику? – Спросил Георг фон Дунтен, своего повзрослевшего сына.

— Папа, я ещё с утра жду тебя, и давно готов создать общность семьи. Па, а ты в курсе, что весь город говорит о твоём сегодняшнем деле, в народе говорят, что ты справедливый судья, — ответил сын.

— Прекрасно дети мои, собирайтесь, и через полчаса выходим на праздник. – Дал указание детям счастливый отец.

— Папа, а как так получилось, что суд сегодня, ведь могли бы отложить дело на потом. – Поинтересовался будущий юрист практик, у действующего юриста практика.

— Мне и самому удивительно сын мой, сначала планировали праздник, а уж потом, должен был пройти суд, но сверху решили, — городу провести праздник и суд одновременно. Чтобы народ гордился своими властями. Как бы дополнительный плюс к веселью.

Густав пожал плечами, ему студенту юридического факультета Рижского университета, было понятно желание властей не усугублять ситуацию с пиратами. Половина этих пиратов были местными, имели родственников в городе и на островах, так что, получив смешной срок, власти усмирили возможные последствия негодования, а тут ещё и праздник, так что через неделю никто и не вспомнит, что был суд над разбойниками. Хотя, сущность начинающего юриста была против такого Соломонова решения, пираты должны были получить по заслугам.

На городской Ратушной площади, народ веселился во всю широту своей латышской души, а с учётом того, что город был частью Российской империи, к латышской душе присоединилась и не менее широкая русская душа. Девушки, в цветастый народных платьях, водили хороводы, пели прелестными голосами, латышские народные песни, постреливая глазками на молодых парней. Парни, кому позволяли родители, попивали свеже сваренное пиво, в специально отведённых местах. Но никто не напивался, главное показать себя, познакомиться с девушками, а там как сладится. Густав со своей компанией студентов, пили пиво, рассматривая красавиц в хороводах, оценивая их стать и возможность познакомиться. Рядом с их компанией не торопясь попивал пиво и молодой корнет, судя по форме из Германии, правда в одиночестве.

— Эй, приятель, а ты что один, где твои друзья? – Задал вопрос Густав, обращаясь к корнету, в глаженых сапогах, со стрелками.

— Мои приятели, дружище, кто в Санкт-Петербурге, а кто, только едут в Санкт -Петербург, — ответил корнет, оторвавшись от кружки и улыбнувшись студентам.

— Так давай к нам в компанию, присоединяйся барон, — предложил Густав, — чего одному маяться.

— Да господин барон, присоединяйся к нам, всё веселее будет, — поддержали Густава друзья.

Карл, с кружкой подошёл к компании молодых людей и представился, — Карл фон Мюнхгаузен, паж его светлости Антона Ульриха.

— Густав фон Дунтен, студент, и не паж, — в свою очередь, весело представился, Густав.

В этот вечер, студенты Рижского университета, были обогащены знаниями о том, как выжить в русском лесу, в лютый холод, как париться в бане и пить «первач». В прошлый раз, Карл был в Риге проездом, только купил лошадь, да переночевал в трактире на рынке, так он торопился на свою службу. Пять месяцев назад, он даже не рассмотрел город, только дым из труб и утренний туман над городом. А сегодня он обрёл нового друга Густава и познакомился с несколькими студентами.

— Парни, Карл, пойдём к девушкам танцевать, сейчас будет хоровод с парнями, — бросил клич Густав.

Все приняли предложение на ура, и студенты с примкнувшим к ним Карлом, присоединились к танцующим девушкам. Танцевали парни в хороводе, державшись, за руки с девушками, через одного, оттеснив опоздавших городских парней. Музыканты старались во всю своих могучих лёгких, выдувая народную музыку на трубах. К удивлению Карла музыканты играли не только латышские мелодии, но и пару раз знакомые ему по Германии песенки. После нескольких кругов музыка стихла на перерыв, а точнее на добрую кружку пива за счёт казны города, для старавшихся весь вечер музыкантов.

— Карл, в вон мой отец стоит, скучает вместе с городским советом, пойдём, я тебя с ним познакомлю, он отличный родитель, и совсем не строгий. – Густав взял Карла под локоток, и отвёл к группе почётных граждан города, выделявшихся не только дорогими тканями в одежде по последней моде, но и по пивным животам, говоривших об их достатке. Но Густав подвёл Карла к мужчине лет под пятьдесят, одетого во всё черное, с очень умным лицом, и с полным отсутствием, даже намёка, на пивной животик. В руках он держал бокал красного вина, наполовину отпитого за весь вечер, и с живым интересом рассматривал гуляющих горожан.

— Папа, позволь тебе представить моё нового знакомого, это гость нашего города, барон Карл фон Мюнхгаузен. – Представил отцу Карла, Густав.

— Приятно с вами познакомиться молодой человек, надеюсь вам нравиться в Риге? Как вам местные девушки, наверное, уже познакомились с кем? – С улыбкой поинтересовался отец Густава.

— Нет, ваше благородие, ни с кем, кроме студентов, я не познакомился, но девушки в Риге очень красивые. Надеюсь, познакомлюсь со временем. – Ответил Карл.

— Ребята, вы молодцы, но держите себя в руках, много не пейте, ведите себя пристойно, чтобы ваши отцы не огорчались. И не лезьте ни в какие ссоры, дети мои. Карл, а ваш батюшка знает, чем вы занимаетесь в Риге? – Поинтересовался Георг фон Дунтен.

— Я безотцовщина, ваше благородие, меня воспитывал герцог Фердинанд, а потом его сын Карл, у себя в замке.

— Не знал Карл, извините, пожалуйста, а сейчас, дети мои, будут парные танцы, это я вам по секрету говорю, так что выбирайте девушек и идите к ним первыми, не стесняйтесь, веселитесь, — закончил отец нравоученья своего сына с другом.

Так вот значит, как ты выглядишь, господин барон Мюнхгаузен, неудивительно, что половину пиратов порубал и заколол, вон какой детинушка вымахал, пусть дружат парни, я не против. Тоже мне, больной несовершеннолетний свидетель. – Ухмыльнулся в душе, Георг фон Дунтен, городской судья и любящий отец.

А праздник продолжался, напоминая, что зима отступила, пришла весна, солнце согревает котов на крышах, девушки как цветы расцвели после зимних холодов, скинув с себя тёплые одежды, кружились в танцах на Ратушной площади Риги, держа дистанции в танцах со своими кавалерами. Мамаши высматривали себе будущих зятьёв, подталкивая своих дочек, засидевшихся в девках, и указывая взглядами на претендентов. Один из этих претендентов был прямо таки нарасхват, кружился в танцах с уже третьей девушкой, пытаясь сократить установленную правилами дистанцию. И только благодаря тесноте, когда пары сталкивались, девчонки прижимались на миг к телу кавалера, а потом под взглядами родителей смущаясь, отодвигали от себя своего партнера. Но и этого мига хватало молодым, почувствовать искру страсти, взаимно проникающую между молодыми людьми. Часы на башне пробили полночь, и праздник закончился, но искры страсти и любви уже сделали своё дело, не давая молодым людям уснуть до рассвета.

Буквально через два дня после праздника, в томный приморский вечер, не предвещавшего никаких новостей, ни хороших, ни плохих, когда с залива тянул лёгкий приятный ветерок, в комнату, занимаемую, бароном Мюнхгаузеном, без всякого стука, ввалился его старый друг Алекс Гофман. Внук, по материнской линии, состоятельного барона фон Хоима. Это был его старый приятель по жизни во дворце герцога, с которым он вместе с Антоном пуд соли съел.

— Карл, дружище!!! Я тебя всё равно нашел, от меня не спрячешься, я тебя нюхом чую за три мили.

— Алекс, ах ты плут, дружище, нашёл меня всё-таки, — обнимая и похлопывая по спине старого друга, радостно проговорил Карл. – Как добрался, здоров ли, голоден ли, остановился где? И запомни, в России вёрсты, а не мили, — уточнил Карл.

— Всё в порядке дружище, через Гданьск на корабле добрался, только с порта, а там полицейский мне сказал, где тебя искать, так что принимай гостей Карл.

— Ты что, не один что ли?

— Я со своим шурином приехал, он внизу сидит, ждёт твоего разрешения подняться в номер, он у меня скромный парень и очень ответственный.

— Так зови его скорее, Алекс. Твой шурин, мой шурин, рад новым родственникам, ха-ха-ха. – Весело рассмеялся Карл.

Шурином Алекса, оказался бывший военный Андреас Таутфест. В комнату вошёл, чуть пригибаясь в дверном проёме, и стараясь зайти немного боком, высокого роста молодой человек под 30 лет. Практически с Карла ростом, даже чуть выше, очень широкий в плечах, и с мускулистыми руками. На его мощной и необъятной шее, как не положено в армии, болтался черный солдатский шейный платок. На бритой наголо голове, еле умещалась треуголка, сдвинутая на правый бок. Одет он был в форму сержанта тяжелой кавалерии, Баварского герцогства, его слегка помятая треуголка, пропахла порохом и конским потом. В отличии от Алекса и Карла, Андреас был скромный и неразговорчивый, скрывающий свои эмоции, но тут он позволил себе улыбнуться и пожать руку Карлу, от чего рука Карла, чуть не отсохла. – Хорошо, что не обнимались и не хлопали друг друга по спине, он бы своими лапищами мне бы все ребра сломал бы, — подумал про себя Карл, подивившись силе рукопожатия.

В отличии от Андреаса, Алекс на оборот был чуть ниже Карла, но старше возрастом Карла, года на два. Он был обыкновенным Саксонцем, сыном дворянина фон Гофмана, из маленького городка Оснабрюк. Его отец, служивший в гвардии ещё при герцоге Фердинанде, вышел на пенсион и поселился в своём доме. Никогда не бедствовал, благодаря наследству дедушки Алекса, фон Хоима. Когда Алекс подрос, и как только смог сидеть в седле, был тут же определен любящим отцом, на службу в свиту герцога, где и взял негласное шефство над Карлом. У Алекса было приятное лицо, прямой и чуть вздернутый нос и умный взгляд, всегда укоризненно смотревшего на потуги юного Карла в тренировках со стариной Фрицем, или когда Карл имел слабость увильнуть от обучения. Как только Карл попал в пажи, благодаря своему росту, Алексу оставалось только смотреть и вздыхать. Но однажды, Антон, предложил Алексу, стать пажом в его свите. Дав согласие и вступив в должность, Алекс по-другому взглянул на Карла, и тот понял, что он не отвертится. Но как-то так получилось, само по себе, совсем юный Карл, стал другом Антона, а Алекс только присоединился к этой парочке дворцовых возмутителей спокойствия.

В возрасте восемнадцать лет, он женился на Марианне, дочке зажиточного бюргера, у которой была старшая сестра Регина, бывшая замужем как раз за Андреасом и проживавшая в месте дислокации его полка в Мюнхене. Большое расстояние, между городами, не помешало дойти весточки из Ганновера в Мюнхен. Весть была кстати. В России набирают солдат и офицеров в кирасирский Брауншвейгский полк, что очень кстати, ибо контракт с Баварским герцогом закончился для Андраса, ранением при делёжке королевских прав на престолы, то ли в Австрии, то ли в Венгрии, то ли вообще с турецким султаном. Воспользовавшись предложением Алекса, он и составил ему компанию, как ближайший родственник, в путешествии в Санкт-Петербург.

Отмечая, встречу старого приятеля и его родственника, в трактире при постоялом дворе, молодые люди решили двигаться в столицу морем, так быстрее и надёжнее, как уверял Карл. Кроме того, после первой кружки пива, Алекс предложил выпить за здоровье своего родственника, ибо он родился второго мая, то есть вчера, у Андреаса не было возможности отметить свой день рождения, который прошел на палубе купеческого судна, так что надо компенсировать и отметить сие событие как следует.

Как назло, никто из капитанов не имел намерения в ближайшее время брать курс на Санкт-Петербург, а узнав в Карле того самого юношу, который принял не последнее участие в захвате пиратского корабля, вообще это время откладывали на неопределенное время. Приятели уже почти отчаялись, пока Серж Гаврилов не намекнул им, что вечером сего дня, в порт войдёт фрегат Российского флота, ровно на сутки, а потом он пойдёт в Санкт-Петербург, а точнее в Кронштадт. Вот на нём и нужно им идти, главное договориться с капитаном. Такое деликатное дело, Серж берет на себя.

— Ррравняйсь, смииирна. Слушай мою команду…. Так началось утро на Российском фрегате Балтийского флота «Россия», матросы занимались своими морскими делами, а подпоручик морской пехоты Павел фон Шумлянский, гонял своих пехотинцев, повторяя приёмы оружейной стрельбы и фехтования тесаками и абордажными саблями. Вот на эти тренировки и вышли посмотреть из своей каюты морские путешественники, принятые на борт ворчливым капитаном фрегата, ирландцем на русской службе Уильямом Вильстером. Им повезло, что они все из Германии, а один так и вообще из Баварии, а то капитан нашёл бы десять отговорок отказать англичанам, французам и прочим датчанам. Но немцы его вполне устроили, орднунг унд дисциплинен, да ещё и три шпаги к плутонгу морских пехотинцев. Серж Гаврилов быстро договорился с капитаном, намекнув, что двое пассажиров из зимнего дворца не вылезают, а один просто при них охранник. Существенные доводы были подкреплены небольшой денежкой на прокорм путешественников, которые на ура поедали матросскую еду и хвалили кока.

Никто на корабле не может находиться без дела, и подпоручик привлёк троих путешественников к обучению фехтованию своих солдат. Плутонг был разбит на четыре десятка, и каждому досталось в обучение по пять человек, вместе с капралами. Очень захватывающе проводились уроки фехтования, ведь у каждого своя школа.

Андреас учил рубиться в строю, прикрывая товарища, как в древнем Риме, Алекс больше уделял внимание индивидуальной дуэли, а вот Карл рассказывал, как он махал своей шпагой, а потом саблей при абордаже. Свои уроки он комментировал, рассказывая о недавнем абордаже, и демонстрировал абордажную саблю, страшную и грозную на вид, с широким лезвием.

Эта сабля была подарком капитана Фридриха, доставленная сразу после праздника в комнату Карла самим Фридрихом. Пиратская шнява, как законный приз, была выставлена на продажу городским советом. И естественно, этот приз ушёл к самому Фридриху, по праву первой ночи. Но дело в том, что пока трофей шёл в Ригу, Фридрих нашёл заначки капитана и на эти деньги, он и выкупил шняву. Как капитан, захвативший пиратский корабль, Фридрих получил часть призовых денег от продажи шнявы, самому себе, а часть забрал городской совет.

— Карл, по морским обычаям, тебе причитается, часть денег от приза и часть денег от заначки капитана как трофеи. – Фридрих с этими словами передал Карлу увесистый кошель с серебряными талерами. — Тут тебе на безбедную жизнь в столице на год хватит. А вот и от меня подарочек, — с этими словами капитан положил на стол сверток из мешковины, раскрыв который, Карл узрел ту самую абордажную саблю, которой он махал на палубе, а так же просто саблю в красивых ножнах и английский морской кортик, больше похожий на тесак.

— Мальчик мой, пусть это будет начало твоей коллекции трофеев. Повесишь у себя дома на стане на ковре и будешь внукам рассказывать, как ты сражался с пиратами, правда, если ты доживешь до этих благословенных дней, со своим то буйным нравом. Хе-хе. Хотя ты парень фартовый, приезжай почаще в Ригу, Карл. Я тебя со многими людьми познакомлю, женим тут тебя, и станешь ты настоящим графом. Что-то я размечтался. Ну ладно, мне пора Карл, можешь не провожать, — Фридрих встал со стула, подмигнул Карлу и ушёл.

Разобравшись с трофеями и пересчитав деньги, Карл пришёл к тому же выводу, что денег хватит не на год конечно, но до безбедной старости их точно не хватит. Больше всего, его порадовало, конечно, оружие, которым он похвалился, перед своими друзьями.

— Ты что участвовал в абордаже Карл? — Сначала не поверил рассказу барона Алекс, а затем и Андреас.

— Так об этом весь город знает, и уже суд был над пиратами, но меня по болезни туда не пустили. — Немного опечалился Карл. — Клянусь своей треуголкой.

Корабль шёл в Санкт-Петербург, подпоручик Шумлянский, ставший между друзьями, просто Паулем, не мог нарадоваться, тому факту, что у него тренирует солдатиков целый Баварский сержант, прошедший через три войны. В тайне он пытался склонить Андреаса подписать контракт на службу во флоте, жалко было упускать такого опытного бойца. Но Андреас, лаконично, по Баварски ему ответил, что он уже подписался на службу, а корабль лучше иметь свой и быть там капитаном. Иди куда хочешь, никто тебе и слова не скажет. Вероятно, это была его голубая мечта.

Впереди, в тумане рассвета, зазолотился в лучах утреннего солнца, шпиль Петропавловской крепости. Вот и конец задания Антона, хоть и провел барон в путешествиях и приключениях от силы недели две, он соскучился по русской бане, чаепитию с сушками, да и вообще хотелось отдохнуть у себя в кабинете и сделать очередную запись в своём дневнике. Посмотрев на сапоги, он обнаружил, что стрелки, наведённые на сапогах Фёдором, практически разгладились, — ничто не вечно в сапогах, — подумал Карл, рассматривая свои уже немного потертые сапоги. – Наверное, больше утюжить сапоги не буду, да и денег жалко.

— Держи Алекс, это деньги тебе на дорогу до Санкт-Петербурга, Антон передал, но как видишь, мы с кораблём не прогадали. И рубли сэкономили, и добрались быстро, так что ты теперь состоятельный человек, по местным меркам.

— Вот отлично Карл, а где мне предстоит жить? Во дворце или квартиру снимать?

— Я, например, снял дом, хочешь, живи у меня, а можешь и во дворце, тут как Антон решит, он тебе сразу определит твои задачи. Я уже привык, что в основном у меня – принеси – подай – сходи туда не знамо куда, принеси то, не знамо что. Может у тебя будет что другое. – Объяснил Алексу своё положение при дворе Карл, а сам подумал, что его задачи не у всех на виду.

Сердечно распрощавшись с экипажем фрегата, особенно с подпоручиком фон Шумлянским, троица почти родственников наняв экипаж, поехала в сторону дворца Антона Ульриха, докладывать о прибытии.

— В первый раз еду по городу в экипаже, — поделился своим мнением немногословный Андреас, рассматривая утренний город. — Всё верхом и верхом, во все города, которые мы брали.

— Вот и пользуйся случаем, дружище, получай блага цивилизации, наслаждайся видами красивого города. – Поучал Карл, Андреаса.

— Отпишу письмо Регине, что я как граф, еду в экипаже во дворец, а лучше пусть приезжает побыстрее, тоже покатается. – Сообщил Андреас.

— А долго ещё, Карл? – Поинтересовался Алекс.

— Да нет, дружище, пару мостов и мы на месте, тут всё недалеко. – Ответил Карл.

— Могли бы и пешком пройтись, посмотреть всё в округе. – Продолжил Алекс.

— Нет, друзья мои, это нам невместно, раз уж мы едем во дворец, то только либо конным, либо как сейчас в экипаже или в карете. Это вам не «Хухры Мухры» – Блеснул знаниями языка, поставив точку в разговоре Карл.

Далее они проехали молча до самых ворот дворца, где стоял караульный капрал, неся свою нелёгкую службу и мечтая поскорее смениться и пойти поспать немного, до следующего заступления на пост.

Как и ожидалось, пришлось немного ждать появления принца на диванчике, у покоев принца, пока Антон со свитой не явился на завтрак или ранний обед, в зависимости от ситуации и настроения хозяина.

— Алекс, Карл, как хорошо, что вы вернулись так быстро, вот сюрприз так сюрприз. Вы что на крыльях домчались так быстро?

— На парусах ваша светлость, на попутном фрегате, всё-таки это ваше задание, а его надо выполнять со всем прилежанием и ответственностью, и да мы не одни, с нами шурин Алекса, он желает служить в Российской армии, но под вашим началом, мы же земляки всё таки. — Ответил Карл.

— Как прекрасно мой друг, я сейчас как раз формирую новый Брауншвейгский кирасирский полк, где я буду шефом полка, так что мне нужны хорошие офицеры.

— Кем вы были в армии короля мой друг, — обратился Антон к Андреасу.

— Я десять лет служил сержантом в Баварском кирасирском полку, ваша светлость. – Ответил по военному Андре. В первый раз в жизни, венценосная особа, назвала его «Мой друг»

— Подготовьте приказ о зачислении сего бравого баварца в кирасирский полк, на должность помощника командира первого эскадрона, с присвоением ему звания вахмистра кирасиров, для начала. – Приказал Антон своему секретарю, стоявшего у него за спиной, и тут же принявшего карябать на бумаге заметки о распоряжениях Антона.

— А сейчас господа, я приглашаю вас на свой скромный завтрак, вы как раз с дороги, так что подкрепитесь и потом мы займёмся делами. – Пригласил всех на завтрак хлебосольный хозяин.

— Давай вахмистр, иди не стесняйся, здесь все свои, — Карл подтолкнул под локоть Андреаса, опешившего от такой резкой перемене в его военной карьере. — Тут в России всё быстро делается и в вахмистры патент выписывают и на кол сажают тоже быстро. И спрашивают строго, если ты не при правителе состоишь. Учись, тут тебе не там в Баварии. – Пояснил сразу про всё Карл.

— Точно Регину выпишу сюда, здесь она будет женой вахмистра, а потом и дай Бог офицера, а не сержанта. – Тихо, чтобы никто не услышал, произнёс Андреас.

— Тогда и я Марианну выпишу, а то не поверит, что я во дворце живу. – Поддержал шурина Алекс.

После завтрака, от которого Андреас и Алекс были в полном восторге, Антон распорядился родственникам обустраивать свои дела, а вечером Алексу быть у него. Карл, который тоже хотел потихоньку заняться своими делами, был остановлен практически на пороге, когда он уже переступил одной ногой за порог.

— Карл, а ты не торопись, задержись, у меня к тебе есть дело.

— Слушаю вас мой принц.

— Карл, пока тебя не было, страсти по твоему бесчинству понемногу улеглись, можешь, составить мне компанию при дворе её величества, но предупреждаю тебя, не реагируй, если кто тебе невзначай напомнит о твоём поведении. Это, во-первых. А во вторых, Карл пора бы тебе заняться одним делом. Сейчас я попробую тебе всё объяснить.

— Весь во внимании, Антон.

— Понимаешь какая ситуация Карл. Моя невеста, ко мне холодна, демонстративно меня игнорирует, хотя мне известно, что императрица прилагает много усилий, для того, чтобы мы обвенчались как можно быстрее. Благодаря некоторым сведениям и доказательствам, я выяснил с графом Ушаковым, что у Анны Леопольдовны был милый друг, посланник короля Саксонии, но с ним мы вопрос решили, он уже давно на родине. А вот кто вставляет палки в колеса сейчас, мне неизвестно. Анна по-прежнему ко мне равнодушна. У меня есть мысль, что кто-то её отговаривает от брака со мной, да так тонко, что я не могу найти кто. Соглядатаи графа, пытаются выяснить, но всё бестолку. Вот я и прошу тебя Карл, найти этого или этих некто, представить мне доказательства, а там мы и порешим, что или с кем, как разобраться.

— Так что мне делать то Антон? Я могу тебя охранять, могу под пулю за тебя пойти или на клинок нарваться, но вот так, кого-то вычислить, я никогда не пробовал.

— Правильный вопрос Карл, вот поэтому, я тебя и хочу свести с Ушаковым, он очень умный придворный, всё про всех знает, но и он пока не может решить этот вопрос.

— Что-то мне не хочется с ним встречаться, о его заведении ходят такие слухи по городу, что у меня волосы дыбом становятся.

— Преувеличивают Карл, вот познакомишься с ним, может, чего вдвоём и придумаете.

— Антон, где я и где он, я ему во внуки гожусь.

— Открою тебе тайну, Карл. При нашей последней встрече, он сам предложил твою кандидатуру, пояснив, что ты тут зарекомендовал себя как простак и дебошир, к тому же ты тут человек новый, и принадлежишь к моей свите, а к другим партиям отношения не имеешь.

— И как я с ним встречусь? Не в Петропавловскую же крепость к нему идти.

— Молодец Карл, мне всё больше нравятся твои вопросы. Поэтому мы завтра просто приглашены к нему на обед. Там все вопросы и решим.

— Куда? В крепость? На обед?

— Домой Карл, домой. Я еду официально, а ты как мой паж со мной.

— А как же Алекс?

— Алекс пусть пока обустраивается на новом месте. Кстати ты ему кошель с дорожными деньгами отдал?

— Конечно, отдал, прямо тут в городе, на дорогу ни копейки не потрачено.

— Молодец Карл, вот тебе деньги на жизнь, — И Антон достал из ящика стола очередной кошель, и перекинул его Карлу, который поймал этот кошель, как кошка мышку. — А Алексу на обустройство я сегодня вечером отдам. Если тебе будут необходимы деньги, не стесняйся Карл, тут не Германия, тут запросы намного больше и траты намного весомее. А сейчас, свободен, до завтрашнего утра. Жду как всегда. И ещё, напомни-ка мне мой друг, сколько тебе досталось с пиратской шняги?

— Два резаных на спине, два резаных на боку, пару проколов, а царапины я не считал, и почти сто талеров.

— Карл, да ты молодец дружище. Вот как в тебе гармонично сплелись немецкая расчетливость и русская хватка. Так держать.

— Абордаж, мой принц, это вам не «Хухры-Мухры».

— Однако Карл, растёшь в моих глазах, растёшь.

На выходе из дворца, Карла встречал Андреас, прислонившись к кованой решетке дворца и попыхивая трубкой. Рядом с ним стоял Андрей Герст и что-то рассказывал, сопровождая свой монолог, активной жестикуляцией. Увидев спускающегося по лестнице Карла, он растянулся в улыбке и громко произнёс, — я же говорил, что ему как с гуся вода, вон идет и радуется.

— Карл, тут такое дело, — немного замявшись, начал Андреас, — Я бумаги все подписал, патент оформят дня через три, казармы ещё не подготовлены, да и вообще говорят, что нас отправят в Ригу. Можно я у тебя поживу немного, пока не получу патент и не сошью новую форму?

— Какие разговоры Андреас, конечно, живи, сколько хочешь, у меня и комната есть, и кушать будешь у меня, мы же теперь практически родня, ха-ха-ха.

— Карл я заплачу за постой, мне выдали подъёмные.

— Андреас, когда дело касается экономии в семье, вопрос о деньгах между роднёй не уместен. Выдвигаемся ко мне, вдвоём нам будет веселее.

— Карл, зови своего родственника Андрей на русский манер, как меня. – Предложил обрусевший немец Герст.

— Андреас, ты как на это смотришь? Стать Андреем, например.

— Так меня писарь так и записал в контракт, ну буду я в России Андреем, а в Германии, я то всё равно Андреас.

Авдотья, Фёдор, встречайте пропащего Карла, прокричал Карл через забор, молотя кулаком в калитку. Прохожие, шедшие по улице, постарались побыстрей, проскочить место возможного конфликта. Ещё бы, два высоких и крепких солдата стоят у ворот дома, и один из них стучит кулаком в стонущую под его ударами калитку, как молот по наковальне.

— Батюшки святы, Карл вернулся, вот радость то, — раздался голос Федора из-за забора. – Сию минуту господин барон, сию минуту.

Заскрипел засов, калитка отворилась, и на Карла обрушился вал обниманий и причитаний, присоединившейся к Федору, Авдотьи.

— Вот старче. Принимай гостя, он у нас поживёт, сколько ему необходимо, это мой земляк и практически родня, Андреем кличут.

— Проходи гость дорогой, у нас и обед готов и баньку мы сейчас затопим, будешь как огурчик.

После бани, пара и веников, Андреас сидел на лавке и блаженно, не торопясь пил клюквенный морс, получая блаженство от перепада температур как внутри организма, так и снаружи.

— Участвовал я как-то в компании на греческой границе, мы там турок пытались вытеснить, так вот там тоже были бани, они их хамамом называют, мылись мы там всем полком. Скажу тебе Карл, что их хамам, не чета русской бани. Тут как-то душевно что-ли, да и веникам приятно так по бокам.

— А у меня первое впечатление было, что я попал в ад, в самую его середину, меня этими вениками так отхлестали, что я всю хворь из себя с потом выплеснул. А теперь ничего привык, вот только пика охота после бани, но русские не советуют. Либо морс ягодный, либо водки стопочку, а пиво они не жалуют в бане.

— А я бы сейчас шнапса бы стопочку выпил, — мечтательно проговорил Андреас. – В самый раз бы пошла.

— Да, Андреас, скоро ты совсем, русским станешь, с такими-то желаниями, вон уже и в Андрея окрестили. Но ничего, сходим в воскресенье в кирху, там с земляками пообщаешься, они тебе не дадут Баварию забыть.

Вечером, распаковав свои вещи, Карл с Андреасом, примеряли, как развесить трофейное оружие на стене кабинета Карла. Оружие было наточено и смазано, всё как положено у воина.

— Ну, вот теперь порядок, да Андреас?

— Конечно порядок, как в замке у короля. Теперь, если ты собираешься идти в море, то берешь с собой абордажную саблю, если конным, то вот эту замечательную кавалерийскую саблю, а если грабить кого на большой дороге, то тесак в самый раз, ха-ха-ха.

Разобравшись с вещами, друзья, разбрелись по своим комнатам. Андреас просто завалился спать, давая организму отдохнуть от дел праведных, а Карл, взял томик, оставленный им на столе перед отъездом, сел на диванчик в кабинете у свечи и продолжил чтение философского труда.

Перед тем как заснуть, Андреас раздумывал, что надо было раньше вербоваться в русскую армию, хотя кто его отпустит. Но тут однозначно он получил одних подъёмных больше чем сержантское жалование за год. – Вот обустроюсь тут и обязательно Регину выпишу сюда, будет у меня в мехах ходить. Весь Мюнхен обзавидуется.

В покоях императрицы:

— Расскажи ка мне подруга моя, что у нас нового в городе творится, что новенького у Анны и Антона? Что при дворе говорят, — задала вопрос Анна Иоанновна, своей карлице Авдотье Бужениновой.

Сидя с Авдотьей в своей опочивальне, императрица сидела перед зеркалом и расчёсывала свои роскошные волосы костяным гребнем. Авдотья в свою очередь примостилась у её ног на пуфике императрицы, посасывала свой любимый леденец в виде петушка.

— Матушка, так вроде ничего и не произошло, вот только в столицу вернулся возмутитель спокойствия, Карл Мюнхгаузен, что табакерку от тебя получил.

— А где он был душа моя, мне что-то неизвестно.

— Так он в Риге был, матушка, а по дороге опять геройствовал во славу империи.

— Что он в этот раз учудил, душа моя?

— Да ничего особенного матушка, пиратов на абордаж взял, половину пиратской команды порешил, сам ранен был, но ничего выкарабкался.

— Вот ведь шельмец, ай, да шельмец, — любя отчитала Анна молодого барона, — опять отличился, да у меня столько табакерок не будет, чем я его награждать то буду.

— А зачем его награждать то, он на немецком купеческом корабле был, не на нашем фрегате.

— Да тут ты права душа моя, вот если бы он на флоте служил, то тогда действительно достоин воин награды, а так не наше это дело. Но отметить его стоит, как считаешь?

— Обязательно отметь матушка, он парень боевой, такие как он, нам нужны. Вот и пригласи его на охоту, например, на свою, на царскую.

— А ты при случае расспроси его, как он так на шпагу корабль взял. Может у него нужда, какая имеется, я помогу парню, — и Анна Иоанновна томно вздохнула, вспоминая взгляд Карла на приёме.

— Ой, матушка, не вздыхай ты так, не почину он тебе.

— Я императрица Всероссийская, я сама определяю, что кому по чину, а что нет. – Гордо произнесла Анна и подбоченившись посмотрела на себя в зеркало. – Вот простая я баба, баба и есть, хоть и императрица, — подумала Анна, глядя на своё отражение.