Только об этом не пишите!
Вступление
- Вам нужно, чтобы я взял на работу стажера? - изумленно переспросил в телефонную трубку главный редактор газеты «Реальный Кротков» Игорь Данилов.
- Обязательно, - отрубил учредитель. – Дай ему место, будет учиться у ваших лучших кадров, - и оборвал разговор без лишних прощаний.
Изумление Данилова можно понять, спокойно думал стоящий перед ним молодой парень. Учредитель газеты, строительный магнат, не чуждый политики, уже не раз заявлял, что народу в редакции слишком много, зарплатный фонд надо бы сокращать, кадры тоже, и журналистов отправлять работать из дома, чтобы сэкономить и на аренде помещений, и на коммуналке. А теперь требует, чтобы все сотрудники вернулись в кабинеты, да еще и сам прислал новенького.
- Что же… - редактор исподлобья посмотрел на незваного гостя, но пересилил себя. – Будем знакомы. Игорь Алексеевич.
- Станислав, можно Стас, - стажер пожал протянутую руку. - Извините, что так получилось. Я думал, вам звонили насчет меня.
- Да уж, - Данилов от доброжелательного и извиняющегося тона расслабился и улыбнулся. – Сам понимаешь, странно вышло. Приходит ко мне незнакомый человек и говорит: «Я буду у вас работать, куда мне сесть?» А я и не в курсе. Ты где учился журналистике?
- Я еще учусь, заочно, - стажер будто случайно пропустил суть вопроса. – Поэтому оформлять меня официально не надо, на испытательном сроке я готов просто поучиться у ваших мастеров.
- Без зарплаты? Без гонораров?
- Да, пару месяцев смогу продержаться, - Стас еще раз улыбнулся. – На зарплату меня ваш учредитель взять был не готов, а мне очень хотелось именно в «Реальный Кротков». После журфака планирую работать в столице, но там меня никто бесплатно ничему учить не будет. К тому же теория - не практика. А в Кроткове у меня родственники живут. Вы мне найдите стол и стул, а ноутбук у меня свой.
- Всегда бы такие стажеры были! - расхохотался редактор. – И техника своя, и зарплаты не надо!
Ни ему, ни учредителю не положено было знать, зачем здесь нужен стажер. Вежливые парни в идеально сидящих костюмах вчера попросили учредителя не мешать их сотруднику работать в стенах редакции и не болтать о том, что это не студентик-недоучка, а молодой офицер. Вспотевший и побледневший магнат обещал сделать все возможное и вообще не лезть в эти дела. По закону, говорит, учредитель не имеет права вмешиваться в деятельность издания, вот и я не вмешиваюсь. До сих пор владельцы СМИ про закон даже не вспоминали, но однажды – кто бы мог подумать! – и он пригодился. На радостях, что его встретили в тех неприятных, тревожащих обывателей стенах не с претензиями, а с просьбой, магнат вечером напился и утром проспал. А должен был предупредить редактора, что с сегодняшнего дня в коллективе новенький...
Стас рассчитывал, что двух месяцев испытательного срока ему хватит за глаза. Может, он уложится и раньше. Ведь объектов пока всего три – блондинка, брюнетка и рыжая.
Строительный воротила свою газету не баловал. Новенькие офисные здания сдавал за большие деньги, а сам за небольшие арендовал одно крыло в старом. Редакция располагалась в кабинетах по обе стороны узкого коридора – журналисты, дизайнеры, редактор, рекламная служба, технические сотрудники… «Проходной двор», - оценил обстановку Стас. Здесь не было ни пропускной системы, ни хотя бы отдельного входа, как не было и камер. То есть кто угодно мог зайти к кому угодно в любой момент.
В кабинете, рассчитанном на четверых человек, куда привел Стаса Данилов, мебель была обшарпанная, явно доставшаяся от какого-нибудь «Промлесчермет», который занимал помещения до редакции. Журналисты создавали себе комфорт самостоятельно: кто-то приделал собственную полку под мелочи, кто-то поставил на тумбочку красивый чайный набор, а над одним из столов висела мишень дартс, и рядом стояло кресло из ротанга. В этом хаосе, где не просматривался ни корпоративный стиль, ни хоть какой-то порядок, явно работали творческие люди. Один стол был пуст. Его Данилов и предложил Стасу.
Новенький удивленно оглянулся: десятый час, а народу в редакции нет.
- Рабочий день с девяти? А где все журналисты?
- Скоро придут, - отмахнулся Игорь Алексеевич. – Они с утра обычно не торопятся, зато вечерами засиживаются допоздна. Ты пока поищи себе тему, которую хотел бы разработать. В десять планерка в моем кабинете – как раз всё обсудим. Если сам найти тему не сможешь – обратись к моему заму, вот его стол напротив.
Стас покладисто кивнул. Повесил пиджак на спинку стула, закатал рукава рубашки и сначала начисто вытер стол принесенными с собой влажными салфетками, а потом уже расположился с ноутбуком. Итак…
Трое мужчин, заходивших в редакцию за последние полгода, покинули этот мир при вообще не подозрительных обстоятельствах: один погиб в ДТП, врезавшись в столб, у другого случился сердечный приступ дома в ванне, третий повесился на фоне обострения психического заболевания. Но было у этих незнакомых между собой людей одно важное сходство: круглое красное пятно на шее, похожее на ожог. А это значит, что смерти им пожелала ведьма.
Когда коллеги Стаса под видом обычных участковых расспрашивали родственников погибших об их последних неделях жизни, все упоминали газету «Реальный Кротков». Первым погибшим стал водитель, таксист. Он прошлой осенью приходил скандалить по поводу вышедшей публикации о грабительских расценках вокзальных бомбил. Тогда журналистка долго ездила с ним по городу и расспрашивала о житье-бытье под видом обычной пассажирки. Статья имела большой успех. Городской сумасшедший требовал, чтобы написали статью о его царских корнях. Ходил с этим в редакцию каждую неделю еще с прошлого года, а в петлю полез в феврале. Последним в серии стал сердечник, успешный бизнесмен. Он был членом жюри журналистского конкурса с денежными призами, причем результаты конкурса еще не объявляли, раз главный спонсор приказал долго жить. Две журналистки редакции борются за награды «Лучший репортер» и «Лучший социальный очерк». Но кого из них он навещал в редакции и зачем, вдова сказать затруднилась. Теперь все эти бедолаги похоронены, а Стас должен узнать, кто из сотрудниц редакции так лихо и без законных оснований колдует.
Что мы знаем о ведьмах? Немного, потому что это не секта и не кружок по интересам. Просто необычные женщины, которые пытаются жить обычной жизнью в городских коробках. Но у ведьм, которые Стасову подразделению, ответственному за изучение и использование паранормальных способностей, удалось вычислить, общие черты все-таки были.
Ведьма не замужем. Если у нее есть ребенок, то это обычно девочка. У ведьмы красивые волосы, даже если она за ними вообще не ухаживает. Ведьма любит добавить в одежду необычный элемент или украшение, даже если носит униформу или соблюдает дресс-код. Равнодушна к кофе и обычно пьет травяной чай. Умеет снимать боль. Может угадывать опасность, поэтому никогда не сядет в транспорт, который попадет в аварию, и не пойдет под крышей, с которой упадет кирпич. Слежку она тоже может почувствовать, поэтому лучше общаться с ней напрямую и открыто, так получится усыпить бдительность.
Если ведьма хочет кого-то извести, она не будет шептать заклинания или проводить киношные ритуалы. Ей достаточно собрать негативную энергию и прицельно запустить ею в противника. Крайне редко это приводит к гибели человека, скорее просто к неприятностям – сломал ногу, ошпарился кипятком, потерял деньги. Вот на этом Стас и планировал поймать злоумышленницу: человек, который пожелал смерти тем троим и исполнил свой замысел, должен быть на них очень зол. В спокойном состоянии и хорошем настроении ведьма наколдовать беду не может, а сильную смертельную злость скрыть невозможно. Этому обязательно есть свидетели. Значит, нужно выяснить, кого разозлили покойники до того, как упокоились. Ведьмы, которые стараются жить обычной жизнью, пачками на тот свет не отправляют: и сил недостаточно, и слишком много негативной энергии быстро истощает. Серийная колдунья-убийца ничего другого не может держать в голове, только желание навредить. А такие патологические личности, слава мировому порядку, очень редки и быстро себя выдают. Возможно, здешняя просто сама не знает о своих способностях? Тогда она натворит бед.
Главное, не разозлить ведьму самому. Казаться милым и безобидным наивным болтуном.
Без четверти десять в кабинет стремительно вошел объект номер один. Стас с интересом посмотрел на женщину, которая не должна была узнать, почему у нее сегодня выдалось такое тяжелое утро. Это она писала статью о таксистах и претендовала на звание лучшего репортера. Стас предположил, что главной подозреваемой, неприветливой невыспавшейся брюнетке в черной косухе, принадлежит стол под мишенью, но она села к чайному набору, даже не заметив новичка.
Он поднялся с места и широко улыбнулся:
- Доброе утро! Я Стас, с сегодняшнего дня я здесь стажер.
Глава 1
Тех, кто жмет дверной звонок долго-долго, журналист Лава Кирьянова била бы палкой до тех пор, пока не устанет палка. От первого дребезжания она проснулась с лихорадочным сердцебиением, но затаилась: вдруг кто-то разок несмешно пошутил и теперь уйдет? Проверила время на мобильнике: шесть утра и шесть пропущенных с неизвестных номеров. За первым трезвоном пришел второй, третий, четвертый… Значит, визитер, кем бы он ни был, не отвяжется.
Она неловко спросонья побрела к дверям. По пути захватила босой ногой только одну тапочку, а по второй промахнулась.
- Кто там? – гаркнула так сурово, чтобы человек безоружный сразу ответил «извините, ошибся». Но ответ был другим:
- Полиция. Откройте, пожалуйста, Лава Аркадьевна. У вас в квартире на Чкалова ЧП. Нужно проехать туда.
Да за что… Какого лешего… Неужели богатенькая студенточка, девочка-припевочка, что-то натворила? Или натворили с ней? Ведь чувствовала, что неправильно выбрала квартиросъемщицу… Как только увидела ее розового медвежонка с красным сердцем – сразу кольнуло неприязнью.
- Одеваюсь! – злобно рыкнула хозяйка.
Хотя она и работала криминальным репортером уже несколько лет, самой попадать в сводки совсем не хотелось. Но в голову, как отголоски ночных кошмаров, так и лезли всевозможные версии. Хуже всего – если это убийство, особенно ножом. Тогда мало того, что квартиру придется долго отмывать, так еще и опечатать могут, пока все улики не соберут… Вот спасибо за такую перспективу.
Лава натянула джинсы и первую попавшуюся футболку, но спросонья не угадала сторону, и получилось задом наперед.
- Я на правую руку надела перчатку с левой руки, - бормотала раздраженно, наскоро переворачивая со спины на грудь вышивку с натуралистичным изображением сердца, согласно замыслу дизайнера и матушки-природы.
В ванной из зеркала на нее мельком глянула бледная фурия с хищным носом и недовольным изгибом рта. Лава яростно выплюнула остаток зубной пасты в раковину и пригладила торчащие во все стороны волнистые пряди волос, которым сегодня не светит укладка. Теперь весь день ходить как чучело… Черные кеды, черная косуха, черная объемная сумка… Все, готова к выходу.
Она распахнула дверь. Действительно, полицейский в форме. И тут же в голове завертелось, как повторяющаяся мелодия шарманки: он же страж порядка, он же силовик, он же сотрудник органов внутренних дел... Словом, все синонимы, которые когда-либо использовались в газете. Страж, силовик и сотрудник махнул удостоверением и тихой скороговоркой невнятно представился. Они же нормально разговаривают обычно, почему называются всегда так, чтобы слова невозможно было различить? Наверное, неприятно постоянно трепать свою фамилию перед каждым встречным. Журналист может хотя бы псевдоним взять.
- Что случилось? – строго спросила Лава.
- С девушкой проблемы, - сказал страж и сотрудник все так же тихо, но уже с нормальной дикцией. - У вас есть ключи от той квартиры?
- Конечно. Я готова ехать.
Уже в полицейской машине, прикрываясь ладонью от яркого майского солнца, Лава спросила:
- А что случилось? Ее убили?
- Пять минут назад была жива. Пока новых сведений не поступало, - туманно пояснил собеседник, при свете оказавшийся молодым и симпатичным мужиком с волевым подбородком. Он аккуратно выехал из заставленного машинами двора, а дальше перехватил инициативу в разговоре. – Расскажите о вашей квартиросъемщице, Лава Аркадьевна.
- Студентка, платит в срок, соседи не жаловались.
- Проживала в квартире одна?
- Говорила, что одна… Въехала в конце августа. Простите, я не расслышала ваше имя-отчество…
- Денис Валерьевич.
- Денис Валерьевич, а вы можете сказать, что конкретно случилось?
- Статью будете писать? – вдруг хитро прищурился он. – Я читал у вас про брошенного ребенка. Очень интересно, мне понравилось!
Лава криво улыбнулась. Вот уж чего точно никогда не будет, так это статьи про нее саму. Что бы там ни произошло в ее квартире. Вернее, в квартире Германа. При мысли, что кто-то может испачкать, сломать, испортить вещи, которые он сам выбирал, ей хотелось рычать. Надо было самой там поселиться. Но это такой пафосный дом, там даже маленькие собачки смотрят на прохожих как на челядь… Она бы не смогла там жить.
- И все-таки, - Лава постаралась сделать улыбку менее кривой и более располагающей, а голос – вкрадчивым и мелодичным. - Денис, не могли бы вы перестать меня пугать? У меня уже тысячи жутких версий в голове!
- Ничего страшного пока не случилось, - ответил он рассудительно. – Просто она, видимо, перебрала с веществами или алкоголем, стоит на окне и кричит, что спрыгнет. Спасатели уже там, хотят проникнуть в квартиру, но без ключей не решаются – вдруг она услышит звук вскрытия и запаникует? Полицейский психолог тоже прибыл, но вести беседу тяжело – все-таки шестой этаж… И на контакт она не идет. У вас дверь, кстати, изнутри на защелку закрывается?
- Закрывается, - угрюмо подтвердила Лава. Не понос, так золотуха! Пусть без крови на бежевом ламинате, зато теперь появился риск испортить отличную железную дверь! Она представила разговор с соседями и скривилась, как от зубной боли. Понятно, почему вокруг одной слетевшей с катушек завертелась такая карусель из всевозможных погон и специалистов. Даже психолога притащили. Дом-то непростой, люди живут состоятельные, привыкшие к тишине и покою. Им психолог теперь точно понадобится. Есть, конечно, и хорошая новость. Значит, девушка просто слетела с катушек, никакого преступления, опечатывания и сбора улик не будет. Живую выселить легче, чем покойницу.
Лава знала, что ход ее рассуждений показался бы отвратительным и циничным большинству людей, и понять ее мог бы только Герман. Но он далеко. Она вдруг так нестерпимо захотела ощутить его запах и услышать голос, что зажмурилась и яростно смахнула слезы. Полицейский принял это за расстройство от своего рассказа и поспешил приободрить:
- Не переживайте так сильно. Обычно людей удается убедить не прыгать. Кто по-настоящему хочет – летит молча, не устраивая сцен. А сейчас там все соседи собрались.
«Конечно, собрались, - подумала Лава. – Парковка же под окном. Кому хочется, чтобы на его машину прилетел такой подарок? Спасатели наверняка никого не пропускают, чтобы не нервировать психическую».
А вслух спросила:
- Можно на секунду остановиться у того магазина?
- Он же еще не работает!
- Да, но у него сбоку кофе-автомат.
- Конечно, какой же журналист без кофе и сигаретки поутру! – снова развеселился Денис Валерьевич. Но у автомата припарковался.
Лава улыбнулась: о да, мы такие... Кофе она не любила, всегда выбирала чай. В автомате он наверняка плохой, но все же лучше, чем ничего. Хоть немножко взбодриться. Но чай из автомата оказался еще хуже, чем она думала.
К дому, где устроила фестиваль незабываемых впечатлений скромная студентка, подъехали не без труда. На аккуратной ухоженной территории с фигурными цветочными клумбами и ровными рядами дорогих машин аудитория собралась самая разнообразная: жильцы, переживавшие за главную героиню и свой покой, зеваки, смотревшие увлекательное кино, полиция, спасатели… У половины зрителей в руках были телефоны.
- Я спрыгну! Я сейчас спрыгну! – визжала сверху девушка в ярко-желтом платье. – Все сволочи! Все надоели!
- Ваша? – кивнул на нее Денис Валерьевич.
- Моя, - мрачно подтвердила Лава.
- Давайте ключи, я отдам спасателям.
- А мне с ними можно?
- Нет, оставайтесь здесь. Потом свой репортаж будете писать.
«Чтоб тебя!» - мысленно выругалась Лава. Какие, к лешему, репортажи. Просто удостовериться, что спасатели аккуратно откроют ту мудреную дверь. Но вдалеке от основной гущи переживающих она увидела знакомого молодого парня в модной спортивной куртке и дорогих кедах. Он смотрел на девушку в желтом так, будто не верил своим глазам. К Лаве подошел сам.
- Здравствуйте, Лава Аркадьевна. Вас полиция привезла?
- Здравствуйте, Саша. Что у вас случилось?
- Мы с Кристиной ночью были в клубе, где-то в четыре утра я привез ее на такси. Она была в порядке, даже не пьяная, - Саша говорил торопливо, будто оправдываясь. – Сам решил пойти домой пешком: а что, тепло, красиво, и тренировку в зале я вчера пропустил… А час назад, когда я уже почти дошел до дома, она прислала мне смс «прощай, я больше не хочу так жить». И не отвечала на мои звонки! Я снова вызвал такси, вернулся – а тут уже картина маслом. Я пытался снизу ей кричать, но она или не слышала, или внимания не обратила. Честное слово, даже предположить не могу, с чего она полезла на окно! И я точно знаю, что она не употребляет. Пьет только просекко и коктейли. С чего ей крышу снесло?
«Ты прав, - думала Лава. – Не с чего благополучной девочке без вредных привычек так чудить. И кричит как-то странно, однообразно… Ей нечего сказать в этот торжественный момент, когда собралась такая заинтересованная аудитория. Будто экзамен на актерский факультет сдает».
- Не волнуйтесь. Видите, она хоть и кричит, но за окно держится крепко и на самый край не наступает, - сказала Лава, задумчиво, задрав голову вверх, откуда перестали доноситься крики. Теперь девушка просто стояла на подоконнике открытого окна.
- Я тоже так думаю, - с облегчением подтвердил Саша. – Сначала очень испугался, но чем больше смотрю – тем больше не понимаю, что ей надо на самом деле.
- Саша, а вы из клуба ушли с пустыми руками? – спросила Лава вкрадчиво.
- Да что вы, я тоже не употребляю, меня отец сразу сгноит! – встрепенулся юноша, но Лава махнула рукой – да я не о том! – и уточнила свой журналистский запрос:
- У вас с собой ничего выпить нет?
Он оглянулся и достал из-за пазухи маленькую плоскую бутылку коньяка.
- Только он не очень хороший, - сказал, оправдываясь. – Я из клуба ничего не захватил, а этот купил у таксиста на нервяке…
Лава с облегчением выплеснула чай вместе с пакетиком (до приличий ли, когда такое горе) и подставила картонный стаканчик. Вот после пары глотков крепкого действительно полегчало. Но все же какая-то очень странная история. Кристина и Саша были из благополучных состоятельных семей. Девушка жила с родителями, а прошлым летом решила попробовать самостоятельную жизнь. Так что ей снимали красивую, со вкусом оформленную квартиру в престижном жилом комплексе, а к окончанию университета она должна была переехать в собственное жилье и даже показывала Лаве дизайн-проект. Саша был сыном крупного бизнесмена. Однажды Лава увидела его за рулем: в свои двадцать лет парень ездил на машине, на которую Лаве нужно было бы работать примерно двадцать лет. Чертовы дети, что с вами не так?
- Лава, привет!
Этого не хватало. Телевизионщики. Полный комплект. И камера на плече у Паши, и микрофон в руках у Тани. Успевают в утренний выпуск новостей.
- Ты тоже здесь? Одна?
- Да так… - неопределенно ответила Лава. – А вы как узнали?
- А я чай пью утром, уже собралась ребенка в садик будить, смотрю группу «Подслушано» - а там видео выложено! Вот и прилетела… Говорят, тут есть хозяйка квартиры, ты не знаешь, кто? Хочу ее записать.
- Не знаю, - отрезала Лава. – Я еще вообще не сориентировалась.
- Ну, пей свой кофе, мы пошли потолкаемся с народом…
Саша тихо засмеялся и допил остаток прямо из бутылки.
- А вы не любите своих коллег!
- Я всех люблю, - вздохнула Лава. – Но издали. Что, больше ничего нет в бутылке?
- Извините… Что-то я переволновался, даже не берет меня… Смотрите! – встрепенулся парень. – Ее уводят. Слава богу, мне кажется, я тут уже трое суток стою.
Желтое платье еще немного помаячило и исчезло из окна. Через минуту из стоящей у подъезда скорой помощи вышли врач и медсестра и направились в дом. Лава решительно устремилась следом, пока не захлопнулась дверь.
***
- Доброе утро! Я Стас, с сегодняшнего дня я здесь стажер.
Лава даже вздрогнула от неожиданности. Слишком много мыслей носилось в голове. Из-за пустовавшего прежде стола поднялся молодой парень в голубой рубашке с закатанными рукавами, стройный, ладный, с приятным лицом и аккуратной стрижкой. Что ж… Марго будет в восторге.
- Здравствуйте, - механически ответила она.
Заварить чай, пока не началась планерка у редактора, Лава уже не успевала. Как же хочется есть! Она устало села за стол, но тут стажер выступил снова.
- А я вас только что видел в интернете! – радостно сказал он. – Из вашей квартиры девушка хотела выпрыгнуть!
- С интересом посмотрю, что же со мной произошло, - не без иронии заметила Лава и открыла «Новости Кроткова».
Но первые же кадры сюжета разметали весь ее насмешливый настрой: хотя она просила замазать ей лицо или хотя бы в титрах написать просто «хозяйка квартиры» без имен и подробностей, телевизионщики выдали крупный план и подписали «Лава Кирьянова, официальный представитель хозяина квартиры». Какой к бесу официальный представитель?! И зачем ее так крупно показывать – лохматую, ненакрашенную? Лава с экрана говорила спокойно и с умеренным сочувствием в голосе: «К девушке у меня никогда не было претензий, она тихая, скромная, соседи не жаловались. Надеюсь, она придет в себя и у нее будет все хорошо».
А на самом деле Лава лично оттаскала бы эту студентку за волосы и заставила ремонтировать спальню, где на светлой чистой стене была нарисована огромная кривая ромашка. Сердцевина цветка имела глаза, нос и рот, который скалил клыки в глумливой ухмылке. Под рисунком на полу лежало и орудие преступления – тюбик китайской несмываемой помады ядовито-малинового цвета со смятым от сильного нажима стержнем. А она еще переживала из-за крови на ламинате!
Родители Кристины примчались в тот момент, когда девушке делали успокаивающий укол. Они вежливо извинились перед Лавой за неудобства, заверили, что оплатят ремонт, и забрали дочь домой. Хватит, нажилась самостоятельно. Момент эвакуации героини дня Лава пропустила, осматривая квартиру, и сейчас мрачно наблюдала, как на экране девушку ведут к машине, закутав в покрывало. Покрывало, кстати, позаимствовали без спроса, но сейчас это было даже хорошо: есть повод связаться снова, потому что накопились вопросы…
- Народ, вам особое приглашение надо?! – в кабинет заглянула секретарша редакции Тамара. – Данилов ждет!
Стажер, который до этого с интересом наблюдал, как Лава смотрит сюжет про себя саму, и, видимо, очень хотел об этом поговорить, сразу вскочил.
- Моя первая планерка! Там обычно интересно?
Лава пожала плечами.
- В сравнении с посадкой картошки – очень.
В кабинете редактора мебель была лишь немного новее, чем у остальных сотрудников, а вдоль сразу двух стен тянулся потертый серый угловой диван. Журналисты хаотично рассаживались на нем, а те, кому места не хватило, несли свои стулья.
- Лава, я заняла на тебя! – крикнула с дивана высокая рыжая валькирия в изумрудном балахоне и многочисленных браслетах – культурный обозреватель Маргарита Баранова, она же Марго Баранская. Лава втиснулась между нею и фотографом и тихо сказала:
- Дай конфету, умираю с голода.
- Бедняжка, такие шоу с утра, - низким голосом прогудела Марго ей в ухо. У нее всегда были с собой мятные леденцы, и она сунула Лаве в руку парочку. – А это что за красавчик?
- Стажер.
- У нас? – не поверила Марго. – Учредитель только месяц назад говорил, что будут увольнения.
Рядом с небрежно одетыми мужчинами редакции Стас, и правда, выглядел особенно привлекательным: стильные синие джинсы, коричневые броги, отглаженная рубашка. Бросалась в глаза не только его молодость, но и ухоженность – хорошая стрижка, гладкая свежая кожа. Лава невольно задалась вопросом: а зачем такому пижону работа журналистом? Суеты много, денег мало, постоянные дедлайны, на обед сосиска в тесте из ларька, а воду для чая надо покупать самим – учредитель жадноват на такие расходы.
- Расселись, наконец? – нетерпеливо гаркнул Игорь Данилов. Лава знала его сто лет и не боялась ни этих сдвинутых бровей, ни этого командного голоса, и единственная в коллективе говорила ему «ты». Но гул голосов сразу стих.– Кого еще нет?
- Ой, извините, я нечаянно опоздала, - в кабинете повеяло цветами и мятой, а мужчины невольно подтянулись: вошла хрупкая блондинка с роскошными локонами - ответственная за освещение социальных проблем Ева Лебедева. Кто-то сразу вскочил, уступая ей стул, она поблагодарила нежной улыбкой.
- Всё, поехали, - редактор сурово осмотрел свой разношерстный коллектив. – Во-первых, представляю Станислава, нашего стажера…
Стас приподнялся со стула и слегка поклонился. Марго зааплодировала было, но под взглядом Данилова подняла руки: молчу, молчу.
- Во-вторых, с сегодняшнего дня никакого свободного посещения, все возвращаются в кабинеты. Распоряжение учредителя.
- Зачем нас тогда месяц назад по домам распускали?
- Я только вещи упаковал и перевез…
- Каждую неделю будем туда-сюда челночить?
- Тихо! – Данилов прервал начавшийся шум. – Не жили красиво, нечего начинать. Далее… Маргарита, на тебя опять пришла жалоба. Грозят в суд подать, если не напишем опровержение. Возьмешь у Тамары распечатку, потом подойдешь ко мне, обсудим.
Марго скептически хмыкнула. Культура была в «Реальном Кроткове» одной из самых скандальных рубрик, потому что рыжая валькирия не трепетала перед авторитетами и прохаживалась острым пером по любым событиям. Во всех театрах и концертных залах ее знали в лицо и порой даже пытались не пустить. До сих пор ни одна жалоба на ее статьи не дошла до суда, но все знали: если в кабинете редактора кто-то истерически кричит – это не из-за разоблачительных статей о казнокрадстве или маньяках. Это из-за рубрики «Культура».
Тем временем редактор перешел к обсуждению планов на ближайший номер.
- Лава, ты будешь писать про свое сегодняшнее происшествие?
- Нет, - коротко ответила она. – Там ничего интересного. И телевидение уже все рассказало.
- Что, и причины уже известны?
- Да какие причины, - отмахнулась Лава. – Хорошая девочка впервые в жизни напилась. Большое событие. Родители ее уже забрали домой. А телевидению нашему я микрофон засуну туда, откуда будет очень плохой звук… Просила же лицо мне заблюрить и имя не писать…
- Как знаешь. Какие у тебя еще темы?
Лава задумалась. За утро произошло столько событий, что производственные вопросы как-то подзабылись.
- Что там с маньяком, который на девушек нападает? – подсказал Данилов.
- Он не маньяк. Поэтому очень скучный, - нехотя ответила Лава. – Просто дядька с психическими проблемами, подбегает к девушкам на улицах, кричит, толкает их или бьет и убегает. Поймали, но побои статья не тяжкая, хулиганство тоже, справка у него уже есть… Неинтересно.
- Ну, знаешь! – возмутилась вдруг Ева со своего места. – Очень неприятно даже просто встретить такого! Я бы всех, кто самоутверждается за счет слабых, сажала в тюрьму! Нельзя же только про трупы писать.
- Тебе подарили перцовый баллончик на восьмое марта, - заметила Марго. Еву она недолюбливала. – Пользуйся на здоровье!
Ева хотела что-то ответить и уже возмущенно захлопала пушистыми ресницами, но Данилов перебил:
- Лава, дальше!
- Судебные приставы зовут в четверг в рейд по алиментщикам. Если будет время – схожу. Но мне нужен будет фотограф.
- У меня в четверг командировка с Евой на весь день, - тут же отозвался фотограф Гриша.
- Разумеется, - буркнула Лава. Ездить с Евой Гриша любил куда больше, чем ходить в рейды с Лавой. Ева писала статьи о многодетных семьях, победительницах конкурсов красоты, экологически чистых фермерских продуктах, выставках кошек и конных клубах. Красиво, чистенько, уютно. А с Лавой Грише постоянно приходилось рисковать и лезть в неприятные места, куда ни один нормальный человек добровольно не пошел бы, где можно либо камеру разбить, либо лицо. Его уже не раз порывались бить то наркоманы за попытку фотографировать в притоне, то полицейские – за то, что натоптал на месте преступления. Так что Гришу, конечно, легко понять, но Ева со своими подопечными точно справилась бы сама – у нее в соцсетях полно красивых фото, сделанных просто на телефон.
- Лава, можно я пойду с вами? – спросил вдруг стажер. – Я умею фотографировать.
Не хотелось соглашаться, но, кажется, вариантов не было. Лава кивнула. Пока экономический обозреватель долго и нудно рассказывал, почему данные областного правительства по росту цен на продукты расходятся с Росстатом, и как преодолеть это несоответствие, она гоняла одну и ту же мысль: нелогично, всё нелогично. Если малышке Еве, которую так домогался покойный спонсор журналистского конкурса Тихомиров, подарили на Восьмое марта баллончик для самозащиты, то ей, Лаве, – шуточный набор юного детектива. И там среди всякой ерунды были дактилоскопический порошок, перчатки и кисточка. Они так и лежали в бездонной Лавиной сумке.
В квартире Германа она осторожно, салфеткой, подняла с пола тюбик губной помады, которым была нарисована неприятная картинка и, когда посторонние покинули помещение, осторожно провела по нему кисточкой с порошком. Никаких следов не было. Абсурдность происходящего заставила ее зарычать. Допустим, Кристина стала вести себя неадекватно и намалевала на стене рожу с клыками. Допустим. Но зачем с тюбика стирать отпечатки? Все равно других подозреваемых в порче имущества быть не может! И раз она стерла эти отпечатки – значит, не так уж неадекватна была? Если это и чертовщина, то какая-то убогая. У девушки из состоятельной семьи такой косметики просто быть не может! На прикроватном столике лежала ее косметичка, и там все было как раз логично: «диоры», «шанели» и прочие бутиковые радости. И вдруг кривой тюбик за девяносто восемь рублей. Да его даже в руки взять неприятно! Нет, либо эти дети просто безумны с колыбели, либо она чего-то не понимает…
«Наконец-то, наконец-то, - думала Лава с облегчением, когда журналисты доложили о текущих планах и неторопливо расходились из кабинета редактора. - Хоть поем уже…» Но если час назад ей казалось, что чашки чаю с печеньем будет достаточно для выживания, то теперь аппетит был просто зверский. Придется идти в кафе. Общепиты она ненавидела за умение испортить самые простые продукты, но не падать же в голодный обморок, раз день настолько не задался. А в кафе она спокойно посмотрит в приложении «Домашний страж» видео с камер, которые пишут вход в подъезд, лифт и этажи. Сначала ей это в голову не пришло, но сейчас вдруг подумалось: а если мальчик Саша соврал, и они с Кристиной вместе немного развлеклись? Жаль, что в квартире камер нет... Впервые в жизни преимущества дома для богатых оказались полезны и ей.
- Лава, можно я пойду с вами? – снова сказал стажер, пока она надевала куртку в своем кабинете.
- Да, я же уже согласилась, - рассеянно ответила она. – В четверг вместе по алиментщикам.
- Я не про это, - возразил настойчивый парень. – Вы же сейчас куда-нибудь поесть пойдете? Можно мне с вами? Считайте, что я вас приглашаю.
- Но зачем? – искренне удивилась она. Марго могла считать любое мужское внимание неоспоримым доказательством своей привлекательности, но Лава до этого уровня самосознания еще не доросла. Она была лет на десять старше красавца Стаса. Он тут же подтвердил, что ход ее мыслей верный:
- Вы сказали на планерке, что родители забрали девушку. Значит, ваша квартира свободна? Можно я ее у вас сниму?
Глава 2
«Горячо, очень горячо!» - думал Стас азартно. Если сейчас было не колдовство – что тогда? Он бы поклялся: когда официант упал, Лава очень внимательно смотрела ему в спину.
В кафе она заказала зеленый салат и стейк прожарки medium rare. Вполне ведьминский выбор: трава и мясо с кровью. Стас взял плотный обед – солянку, тунца под картофельной корочкой и двойной американо. Да, Лава проснулась в шесть, а он, Стас, в шесть утра уже, можно сказать, отдыхал, потому что на посту был с часу ночи. Но оба не завтракали – он от нервного напряжения, а ей было просто некогда. Теперь он убедился, что все идет по плану, можно выдохнуть и перекусить в компании главной подозреваемой. Когда официант спросил о напитках, Лава сказала:
- У вас в меню маленькие чайники чая и большие. Мне нужен маленький, но заварки возьмите как для большого и пробейте тоже как большой.
Официант на минутку завис, а потом признался:
- Я не понял.
Лава терпеливо объяснила:
- В большом чайнике больше заварки, так? Берёте это количество, сыплете в маленький. Чтобы было покрепче.
- А, чифирь! - засмеялся официант.
Лава слегка улыбнулась и как-то очень прицельно взглянула на шутника. Он пошел вбить заказ в компьютер, когда вдруг на ровном месте споткнулся и распластался на ближайшем столике. Загремела посуда, вскрикнули женщины, другие официанты бросились помогать устранять разрушения… Лава отвела глаза и невозмутимо сказала Стасу:
- Это не у меня чифирь, а они слабо заваривают. Двойная крепость – как одна нормальная.
«Расслабься», - велел себе Стас, но возбуждение не отпускало. Неужели с первого раза попал в точку? Он украдкой рассматривал Лаву. Непослушная грива наспех расчесанных волос и недовольное выражение бледного лица придавали ей инфернальный вид, а куртка-косуха и футболка с натуралистично вышитым сердцем добавляли образу агрессии. Ей бы на ноги берцы вместо «конверсов» – и можно на рок-концерт, причем сразу на сцену. Положительные героини такими точно не бывают. Но когда зал кафе осветил особенно яркий солнечный луч, Стас вдруг заметил, что глаза у Лавы чистого зеленого цвета, а черты не тронутого косметикой лица тонкие и интеллигентные. И всё же, если не брать во внимание эти мелкие детали, то не надо даже гадать, кто из журналисток «Реального Кроткова» больше всего похож на ведьму.
Внешность, конечно, для ведьмы не главное. Она может быть и нежной блондинкой, как Ева, и пышной женщиной-вамп, как Маргарита. А может быть даже серой мышью. Но детали, детали...
Стас вернулся к разговору, который начался еще в редакции.
- Почему вы не хотите мне сдать вашу квартиру? Я платежеспособен и гарантирую порядок.
По документам квартира принадлежит брату-близнецу Лавы, Герману Кирьянову, который постоянно живет за границей, но Стас специально подчеркнул слово «вашу»: вы хозяйка, вы рулите ситуацией.
В справке об этой подозреваемой значилось: когда близнецы закончили вуз (Лава – филфак, а Герман – факультет информационных технологий), родители подарили им по одинаковой однокомнатной квартире, даже в одном доме. Лава до сих пор там живет на скромную зарплату журналиста, а вот Герман, как представитель более престижной профессии, быстро улучшил имущественное положение: уже через три года однушку продал и взял ипотеку на большую двушку в доме, где селились только люди при деньгах и не любящие шум. Пожить в ней успел недолго, нашел еще более высокооплачиваемую работу в Москве. А два года назад уехал за границу за совсем большими деньгами, оставив сестре доверенность на распоряжение своим жильем. Сейчас близнецам по 34 года, они оба одиноки и бездетны.
- Я бы сдала, все равно теперь нужно искать новых жильцов, - Лава пожала плечами. – Но мне студентка оставила художества на стене в спальне. Теперь придется делать косметический ремонт. Вот, сами полюбуйтесь, - и она показала фото на экране.
Стас картинку видел раньше, чем Лава, поэтому с гораздо большим интересом рассмотрел руку: маленькая, изящная, ногти короткие, аккуратные, покрытые светлым лаком. На среднем пальце широкое серебряное кольцо с растительным орнаментом. А говорят, ведьмы любят длинные острые коготки. У Маргариты, кстати, как раз такие…
Вдруг экран засветился от входящего звонка: «Надежда Ивановна». Мама Кристины. Лава скороговоркой извинилась и быстро вышла из-за стола на улицу – значит, разговор важный и не для чужих ушей. Стасу очень хотелось бы знать, о чем беседуют эти две женщины. В доме есть камеры, и у жильцов установлено специальное приложение, где они отслеживают, когда приходят домой из школы дети, кто поцарапал машину на парковке и кто уронил фантик в лифте. Так что рано или поздно Лава увидит, что после ухода Саши у Кристины был гость…
- А почему вы сказали на планерке, что ничего необычного у вас не случилось? – с неподдельным интересом спросил Стас, когда Лава вернулась. – По-моему, это очень впечатляющий рисунок. Хорошо представляю его даже на первой полосе: «Девушка нарисовала ЭТО и пыталась покончить с собой».
- Дешевый трюк! – отмахнулась Лава. – Вы же понимаете, что мы такое не пишем? Кстати, о необычном, - оживилась она. Возможно, ее радость посвящалась официанту, который сменил фартук и рубашку и принёс еду, но она, кажется, впервые посмотрела на Стаса не вскользь, а прямо в лицо, и задержала взгляд. – Зачем вам бесплатно стажироваться в нашей газете? Вы хоть и студент, но уже при деньгах, как я вижу. А у нас из доходов только вода в кулере, а из перспектив – дергающийся глаз. Газета маленькая, непрестижная.
- Я ведь не скрываю, - тоже совершенно искренне улыбнулся еде Стас. Еще проверить нужно, кто из них с Лавой сильнее проголодался. Удивительно, но готовили в провинциальном кафе очень прилично! В большом городе такая солянка с такой сметаной была бы гораздо дороже. – Учусь в Питере заочно, больше года работал в строительной фирме отца – писал пресс-релизы, вел сайт. После окончания журфака меня готовы взять в известное издание с серьезными перспективами, но им нужен человек уже с практическим опытом в разных сферах и разных жанрах. По-хорошему, я сам должен буду вашей газете доплачивать за науку. Здесь у меня родственники, и я пока вещи у них оставил, но хочу найти квартиру. Ваша, вдобавок, недалеко от работы.
Лава задумчиво кивала – то ли аргументация собеседника казалась ей убедительной, то ли слишком была занята собственными проблемами, поэтому слушать внимательно ей было нелегко. А может, так проголодалась, что сочное мясо ей было интереснее собеседника.
- Меня эта ромашка на стене не смущает, правда, - продолжал Стас, пытаясь поймать рассеянный взгляд зеленых глаз. – Я ее воспринимаю, как смесь примитивизма и дарк-арта. Я вообще большой поклонник мистических историй. И дом такой приличный, с камерами. Явно тихий, спокойный. Может быть, вы все-таки согласитесь? Все варианты, которые я вчера смотрел, - полный отстой. А хорошие сдают только посуточно. Нелогично, правда? Сутки можно где угодно переночевать, а жить постоянно надо в хороших условиях.
- Мою квартиру вы тоже еще не видели, - заметила она.
- Конечно, нужно всё посмотреть, - согласился Стас. – Но я уже по фото спальни вижу, что там дорогой ремонт и мебель не «бабушка-стайл». Это же не кровавая надпись, в конце концов, а просто рисунок каким-то маркером. Отправлю фото друзьям, скажу, что попал в странное и загадочное место. Они еще завидовать будут!
Лава усмехнулась, неопределенно хмыкнула, но ничего не ответила, увлеченная стейком. Из-под ножа выходили ровные розовые пласты мяса, которые она энергично солила и перчила. Да, такую барышню салатик с креветками и апельсиновым дрессингом не соблазнит. Когда Стас только вскрыл хрустящую картофельную корочку над тунцом, она уже расправилась с мясом и зеленью и неожиданно сказала:
- Дайте мне пару дней утрясти кое-какие дела: дать родителям девушки вывезти ее вещи, вызвать клининг… А потом, если не передумаете, можете заезжать. Сегодня вторник, значит, встретимся в квартире в четверг.
Есть!
- Хорошо, тогда нарисуйте на карте города, в каком парке безопаснее поставить палатку, - изображая покорность судьбе, вздохнул Стас. – У родственников тесновато.
- Я уверена, вы не пропадете, - Лава, наконец, улыбнулась широко, с озорством, и лицо её от этого будто на мгновение осветилось изнутри.
Он развел руками:
- Не имею права пропасть! Можно я заплачу за нас обоих?
- Можно, но не нужно, - вежливо ответила она.
Самым интересным в справочной информации о Лаве был период, когда она только-только закончила вуз. Хоть это и было двенадцать лет назад, зато тогда юная предполагаемая ведьма не умела так хорошо заметать следы.
Оказывается, целый год после окончания учебы близнецы активно проводили время вместе в дачном доме родителей, где собирались большие компании. Доказательство тому – три протокола, составленных местным участковым на Германа Кирьянова по жалобам соседей. Они сигнализировали, что молодежь собирается почти каждые выходные и иногда ведет себя весьма разнузданно. Герман Аркадьевич, будучи опрошенным, не отрицал, что пригласил гостей и, возможно, превысил допустимый уровень шума 31 октября и 30 апреля, о чем сожалеет. Очень любопытно. Что там делали все собравшиеся, в протоколе не отражено, фигурируют только со слов соседей «громкие голоса» и «музыка». Жаль, что нет полного списка гостей, с которыми веселились близнецы. Там мог найтись хороший свидетель.
А еще интереснее чуть более поздняя жалоба от того же соседа, который был недоволен Вальпургиевой ночью в семье Кирьяновых. Пятого мая Прохоренко С.П. обратился к участковому с заявлением, что был заколдован соседкой Лавой, потому что видел, как 30 апреля она голая купается в реке, пока он мирно выпивал на берегу. В результате ее последующих противоправных действий у него на голове начали расти рога, что причинило ему физические страдания и социальное неудобство. Какие именно действия она предприняла, он не знает, но третьего мая почувствовал сильную головную боль и нащупал две шишки надо лбом, а четвертого проснулся с наростами длиной по десять сантиметров каждый. Иную причину этих изменений, кроме недоброго взгляда соседки, недовольной его бдительностью, он отрицает. Опасаясь, что его личностная деформация может продолжиться и в других местах, он просил защиты.
Но здесь Прохоренко С.П. не встретил понимания, потому что визуальный осмотр никаких посторонних объектов на голове заявителя не зафиксировал. И все же с Лавы Аркадьевны было взято объяснение. Она сообщила, что легко простужается и не имеет привычки купаться голой при температуре наружного воздуха ноль градусов (и возразить ей было нечего!), а берег реки находится далековато от дачного дома, и она никогда не гуляет там ночью и в одиночестве, во избежание нежелательных встреч с алкозависимыми соседями и другими посторонними лицами. Прохоренко С.П. было рекомендовано пройти лечение в наркологическом отделении психиатрической больницы.
Сейчас дом, где проводились подозрительные вечеринки, перестроен родителями близнецов для постоянного проживания. Новый участковый по поручению коллег Стаса опросил соседей об обстановке в дачном поселке и выяснил, что Герман Кирьянов не был здесь давно, а Лава приезжает редко. Прохоренко С.П. уехал из поселка несколько лет назад, когда жена развелась с ним из-за пьянства, и сейчас находится в местах лишения свободы за то, что в состоянии алкогольного опьянения умышленно причинил тяжкий вред здоровью собутыльника. Значит, личностная деформация все-таки произошла. Соседи-старожилы со смехом вспомнили, что когда-то он жаловался на растущие рога, но постепенно прекратил. По времени это совпало с его недолгой кодировкой от пьянства.
***
Когда Стас и Лава вернулись в редакцию, посреди кабинета застали Маргариту, монументальную и величественную в своем струящемся одеянии. Она с выражением читала жалобу, о которой на планерке говорил редактор. Журналисты, расположившиеся кто на стульях, кто на столах, посмеивались.
- «…и причинила непередаваемые нравственные страдания работнику гардероба Герасимовой Инне Семёновне, когда ушла со спектакля после первого акта, выразив таким образом грубое неуважение к труду театрального коллектива…» Подождите, не смейтесь ещё! «…и без таких демонстративных поступков давно не желающего пускать на свои постановки эту злобную, неудовлетворенную жизнью женщину, безвкусные наряды которой отвлекают артистов от вхождения в драматические роли, требующие предельной концентрации!» Ох, какое длинное предложение, дайте вдохнуть воздуха… Сейчас концовка: «Просим вас, уважаемый редактор, принять самые серьезные меры к разнузданному поведению вашей сотрудницы, которая не первый год шумно и обильно испражняется на всю кротковскую культуру!»
Дружный хохот перекрыл её слова.
- За что, за что на меня такие гонения?! - Маргарита трагически взмахнула бумагой, отчего браслеты на руке затрепетали и блеснули длинные гелевые коготки. – Я пришла на спектакль – им не нравится. Ушла со спектакля – опять не нравится. Что же мне делать?!
- Почему в нашей редакции жалуются только на женщин? – выглянул из-за ее плеча, отсмеявшись, немолодой грузный мужчина в пиджаке поверх водолазки. Стас знал, что это заместитель редактора Андрей Андреевич. – Марго уже может составить сборник лучших жалоб на свои статьи. До этого еле отбились от Лавиного таксиста. Ева сама так кричала на покойного Тихомирова, что не удивлюсь, если у него сердце именно тогда закоротило…
- Что вы говорите, Андрей Андреевич, - нахмурилась Ева, слезла со стола и выпрямилась во весь свой небольшой рост. Даже белокурые локоны ее затрепетали от обиды. – Я просто не сдержалась. Он же провоцировал, приставал, хватал меня за… И не стеснялся даже при Тамаре. Он намекал, что премию даст только через постель. Я потом от этой наглости два дня не могла успокоиться! Вас бы так схватили! Мерзость…
- Меня бы так схватили, - низко, мелодично прогудела Марго. – Я бы тоже его схватила в качестве ответной ласки… И два раза повернула до щелчка. Ты права, нежная фиалка на залитом солнцем склоне. Пошел этот спонсор подальше. «У меня, говорит, очередь стоит за этой премией». Да очередь стоит не за премией, а тебе по морде дать! Еле сдерживались, прости меня Господи, - и она размашисто перекрестилась.
- Может, я черствый и плохой человек, но мне его не жалко, - закончила Ева и с вызовом посмотрела на окружающих.
- Может, я черствый и плохой человек, но я не понимаю, почему ты черствый и плохой человек, - с готовностью отозвался фотограф Гриша. На белокурую журналистку он смотрел с нежностью и обожанием. Ева одарила его мимолетной благодарной улыбкой, и Стас посочувствовал: парень, тебе тут ничего не светит.
«Если с Лавой будет мимо цели, то Ева тоже подходит», - отметил он про себя и повернул разговор в интересное ему на данный момент русло.
- А какой таксист приходил покричать? – спросил у Лавы с уже натренированным простодушием, но она не успела ответить.
- О, это была целая эпопея! Вы, стажер наш, насмотритесь здесь ещё всякого, – воскликнула Марго, разгоряченная собственным предыдущим выступлением. – Лава писала статью о вокзальных бомбилах, которые обманывают бедных деревенских и иногородних на автовокзале. Приехал человек на рейсовом автобусе в областной центр – в больницу, например. Бомбила подлетает: «Машинку недорого!» Вежливо ведет к машине, помогает сесть, заботливый такой… Старичок садится, едут пять-десять минут, а ему потом: «С вас восемьсот рублей!» В редакцию приходил совсем старый дедушка, с палочкой, жаловался, что тарифы у такси очень дорогие, он отдал три тысячи за пустяковую поездку, всё выгреб, даже на пирожок не осталось. А таксист еще говорил, что это со скидкой по пенсионному – мол, город обложил таксистов данью, не дают спокойно работать, а то бы они возили вдвое дешевле! И ведь не стесняются, мерзавцы, самых беззащитных обирать. В качестве эксперимента Лава пришла на вокзал с чемоданом – типа, не местная, расценок не знает, но денег у нее куча. Села к такому бомбиле, назвала адрес на другом конце города, и пока ехали, разговорила его и скрытно записала на телефон все его похвальбы: мол, зарабатывает он отлично, все кругом лохи, он меньше, чем за пятьсот рублей, даже на сто метров не повезет… А Лава еще так глазами хлопает: «А если старичок с палочкой, бедный, одинокий?» А таксист разливается соловьем: «Да мне по барабану, я себя ценю, они мне своей старостью всю машину провоняют…» А Лава еще более удивленно: «Зачем вы тогда стариков приглашаете ехать с вами?» Он: «А без лоха и жизнь плоха!» Отличный вышел репортаж, даже попал в обзоры на федеральные каналы! Потом гаишники с налоговой целый месяц шерстили этих бизнесменов бараночных.
- И таксист приходил ругаться? – уточнил Стас.
- Да, и орал он долго! Угрожал, что Лаву теперь в городе ни один таксист не повезет, что он её подкараулит и изобьёт… Надеюсь, больше не придет, - возбужденно докладывала Марго, а Лава, наконец, включилась в беседу:
- Не придет. Я же написала заявление в полицию на его угрозы, недавно пришел ответ: проверка прекращена в связи со смертью.
Замредактора охнул и замахал руками всех сразу:
- Так, давайте-ка все по кабинетам! Видите, как опасно обижать наших женщин? – это он уже почти жалобно сказал Стасу. Тот уважительно наклонил голову: трепещу и благоговею. Но прежде, чем его новые коллеги начали покидать кабинет, воскликнул:
- Минутку! Сегодня вечером я бы хотел проставиться за свою будущую стажировку. Приглашаю всех на пиво и роллы!
Уходя, Маргарита бросила на стажера такой взгляд, что сомнений быть не могло: скоро начнется атака. Возможно, даже этим вечером… Согласно досье, ей сорок три. Стасу по легенде двадцать два. На самом деле он немного старше, но для этого задания подбирали наиболее молодо выглядящего сотрудника, чтобы легко сошел за студента. Пока интерес скандальной культурной обозревательницы не стал проблемой, надо выбрать тактику, которая помогала бы держать ее на расстоянии, не обижая. Если Лава и Ева отпадут и наступит черед Марго, можно будет использовать и постель, где ведьминская сущность отлично проявляется, но пока рано, рано… Нельзя бросаться сразу во все версии, обязательно что-нибудь упустишь. И если уж рассуждать о необходимости сближения, то из трех подозреваемых он предпочел бы Еву, и не только потому, что ей двадцать семь, и она самая хорошенькая. Она даже под подозрением в ведьмовстве выглядит милой и безопасной. Голову в постели не откусит, чувствовал Стас. Не то что Лава, за которой даже во время обеда хочется внимательно следить – вдруг решит воспользоваться ножом не по назначению? Офицер, конечно, не должен бояться трудностей, но в некоторых жизненных ситуациях лучше обойтись без них.
В кабинете остались только Стас, Андрей Андреевич, Лава и фотограф Гриша (это над его столом висела мишень дартс). Гриша надел наушники и начал скачивать файлы с карты памяти фотоаппарата, а Лава что-то смотрела в своем телефоне, нахмурившись. Скорей всего, подъездные камеры в приложении. Что же… Эти риски тоже были учтены. А замредактора подсел к столу стажера, чтобы проинструктировать в его первом журналистском задании. Стас тщательно записывал в блокнот.
- Вы человек приезжий… Можно на ты? Ага… Так вот. Есть у нас Соловьиный парк. Не в центре города, но в густонаселенном районе. А в парке пруд, довольно большой. И стали местные, кто там часто гуляет, жаловаться, что пруд этот очень опасный – туда дети могут упасть, сомнительные личности по берегу ошиваются… От группы горожан поступила нашему мэру петиция: просят пруд засыпать, а на его месте поставить детскую площадку. Завтра сторонники и противники встретятся в мэрии, и тебе тоже нужно туда сходить. Записать аргументы «за» и «против». Может, кто-то расскажет историю, как в этом пруду чуть ребенок не утонул, или как там гулял злоумышленник. В сводках ничего такого не было, но вдруг? Попроси секретаря Тамару, чтобы она заказала тебе пропуск в администрацию, а Гриша тебя сфотографирует на временное удостоверение. Телефоны пресс-службы мэра возьмешь у коллег.
- Понял, - кивнул Стас и спохватился: очень уж по-военному получилось.
- Аргументы «против», кстати, можешь записать у Лавы, - хитро улыбнулся Андрей Андреевич. – Она – ярая защитница пруда.
- Это противники пруда «ярые», - ворчливо отозвалась Лава со своего места. – А я просто против того, чтобы всё вокруг, что может кому-то случайно повредить, было засыпано землей и обнесено колючей проволокой. Стоял пруд сто лет – и вдруг стал опасным. Бред. Посреди города течет река Кроткая. Давайте и её тогда засыплем, в ней каждый год тонут дети – то зимой в полынью провалятся, то летом нырнут головой в камень, то ногу кому-то сведет. Я могу поднять сводки – сколько несовершеннолетних и на каком городском объекте больше всего гибнет и калечится. Но всем именно пруд помешал! А там даже не утонул никто! А ещё только в прошлом году в городе было построено… подождите, сейчас найду… - она молниеносно отстучала по клавишам. - …сорок шесть новых детских площадок и сто семнадцать капитально отремонтировано. Этим мамам гулять негде? Оставьте хоть что-то взрослым людям!
- Вы любите гулять у пруда? – спросил Стас, стараясь, чтобы вопрос звучал как можно более простодушно.
- Раньше любила, - хмуро ответила она. – Пока на меня дважды не наехал детский велосипед… Гриша, ты меня слышишь? – окликнула вдруг фотографа. Стас уже заметил, как быстро она меняет тему разговора. Гриша вопросительно приподнял наушники. – Я тебе сейчас скину пару фоток. Ты сможешь высветлить?
Он кивнул.
- Скинула.
- Получил.
«Фото с камер наблюдения скидывает, надеется рассмотреть гостя Кристины», - понял Стас. Он наклонился и тихо спросил у своего нового начальника:
- А почему у вас в кабинете такой странный состав: фотограф, журналист, замредактора? Я думал, начальство отдельно сидит, а журналисты все вместе.
- Два года назад здесь вместо Гриши сидела Ева, - так же тихо ответил Андрей Андреевич. – Она тогда только пришла, и я ее обучал практической журналистике. Но посетители Евы все время ругались с посетителями Лавы. Совпадало постоянно – хоть ты тресни! К Лаве ходили бизнесмены, которые рассказывали, как их прессуют проверками по пустяковым поводам, а к Еве – работники этих бизнесменов, которые жаловались на трудовые нарушения. Стоит к Лаве прийти кому-то, кого покусала собака, в тот же час к Еве идут защитники животных. Вот они-то в последний раз и подрались прямо тут, в кабинете…
- К ближнему бою я как-то не готов, - шепнул Стас. Андрей Андреевич засмеялся и махнул рукой: мол, не переживай, сами разберутся. – Но вообще у вас очень интересно.
- Работа такая, - философски заметил замредактора и ушел за свой стол.
Стас придвинул ноутбук, чтобы почитать о Соловьином парке и о том, как пишутся журналистские статьи. Поднял крышку и похолодел: на клавиатуре лежала высушенная ромашка.
Глава 3
Поразительные все-таки бывают душегубы, думала Лава рассеянно, дописывая статью. Сидели вшестером, выпивали, и вдруг гражданину ударила в голову не только водка, но и другая известная жидкость. И он сначала вывел в огород и до смерти избил одну собутыльницу, спрятав тело в теплице, а затем решил прикончить и остальных, чтобы не проболтались… Двоим из пятерых удалось выжить. При этом спроси подонка, по какой причине он взбесился, – выяснится, что ему либо на ногу наступили, либо посмотрели косо. Чем меньше интеллект – тем легче оскорбить эти тонкие чувства… Восприимчивые звероподобные натуры. Описывать их жизнедеятельность – будто ждать, пока стоматолог досверлит тебе зуб. Вроде бы ты и обезболен, а ощущения так себе.
Обезболивающее журналиста – цинизм. Понимание, что всё страшное и болезненное – прежде всего, хороший сюжет. Да, читатели любят уверять, что преступления и проблемы давят им на психику и разочаровывают в человечестве, а они хотят читать о порядочных людях и благородных поступках. Просто им кажется, что так они выглядят более респектабельными, этичными и высокоморальными. Но где они видели столько благородных поступков, чтобы хватало восхищаться ими раз в неделю? Когда перед Восьмым марта вышел номер, целиком посвященный добрым и светлым историям о женщинах, его охотно покупали только родственницы героинь, а остальные читатели реагировали очень вяло. Зато эксклюзивное интервью с начальником следствия об интернет-педофиле перепечатали все региональные СМИ.
Лава всегда чувствовала, что в неё этого обезболивания впрыснуто больше, чем в других. Даже когда поехала на своё первое задание – в деревню, где по недосмотру матери погибло трое детей – испытала лишь лёгкую грусть. Но в мире должно быть равновесие, и если где-то убыло, в другом месте прибудет… За обезболивание в стоматологии берут деньги. Вот и Лаве Небесный Стоматолог выписал особый счёт: вместо сопереживания она получила иной вечный зуд.
Иногда другие люди казались ей невыносимыми. Даже если они не преступники. Люди чавкали, громко слушали музыку, жевали жвачку, мусорили, поливались духами, шумели в своих квартирах так, будто живут на острове, и криво парковались. Только привыкнешь к одной их привычке, как к ней добавляется другая… Огромная пестрая толпа, надвигающаяся на тебя везде, где бы ты ни оказалась. И объяснять что-то бесполезно, и бороться с этим невозможно. Хорошо, наверное, когда у тебя есть способ не терпеть.
Почему лучше не привыкать, а сбегать, или гнать от себя всех, кому кажется, что это твои проблемы, ей еще в университете рассказал Герман: «Это ловушка, - сказал он. – Сначала тебе велят не осуждать других людей за то, что они плохо воспитаны и создают другим беспокойство. Потом тебе говорят, что это твои проблемы, потому что эти люди больше никому не мешает. А потом тебя начнут осуждать за то, что тебе что-то не нравится. Они сделают из тебя ненормальную, а себя – грубых, невоспитанных, неотесанных – представят как нормальных. И потребуют, чтобы ты их любила или даже постаралась заслужить их любовь. И заявят, что если тебе не нравится шум или чавканье – ты должна сама уйти и не мешать».
«Если вина 39-летнего мужчины будет доказана, его могут приговорить к пожизненному лишению свободы», - дописала Лава последнее предложение. Всё, теперь чай!
Такой редкий бесценный момент: в кабинете никого. Андрей Андреевич совещается с редактором, стажер ушел на свое первое задание в городскую администрацию, где решается судьба Соловьевского пруда, Гриша уехал с экономическим обозревателем Борей обозревать какой-то завод.
Гришка в целом был нормальный фотограф, только ужасно не любил ездить с Лавой на задания. Особенно после того, как они бежали через поле в лес по грязи от трактора, которым управлял бухой агрессивный мужик. Возмутился, что Лава пишет, как он мешает жить соседям. Гриша говорил, что в тех неприятных местах, где она добывает информацию, его обувь едва может вынести один сезон и мечтает не дожить до следующего. Как будто Лаве нравится пережидать в лесу, пока тракторист устанет и уедет. Зато какой прекрасный получился материал! И фотки просто огонь – как из хоррора. Гришка же сам потом за них получил награду, как лучший репортажный фотограф! И вообще, в резиновых сапогах надо в деревню ездить, а не в матерчатых кедах.
Вчера, говорят, в редакции было на редкость весело: Стас устроил настоящую вечеринку и не пожалел угощения. Даже Данилов пришел потусоваться с коллективом. Рано ушли только Лава – из-за встречи с мамой Кристины – и Ева, которой нужно было забирать дочку из садика.
«Умеет эта молодежь отрываться, поэтому я в жизни не замучу с ровесником», - сказала сегодня утром Марго и мечтательно улыбнулась. Видимо, ухаживания за стажером продвинулись.
Лава заметила, что малышка Ева тоже смотрит на этого мажора, как мультяшная принцесса – нежно и доверчиво. Типа, «а уж не рыцарь ли ты, добрый молодец?». Интересно, чья возьмет в итоге. Может, с кем-нибудь из коллег ставки сделать? Выбор непростой. Ева, конечно, юна и прелестна, зато Маргарита умеет добиваться своего. Сама Лава на работе хотела только одного: чтобы ее не доставали сверх меры. Марго всегда говорила, что она неспособна жить в удовольствие…
В маленький синий чайник Лава высыпала травяную смесь, добавила горсть шиповника и красной рябины. Покупной шиповник был продолговатый, глянцевый, красивый и мягонький. А тот, что рос на родительской даче, получался маленький, круглый, а после сушки сморщенный и жесткий. Для заваривания такой только дробить. Бабушка в детстве повторяла: «Дерево латинское, лапы богатырские, когти дьявольские». Лава его любила. По осени брала газету «Реальный Кротков» и заваливала всех убийц и мошенников круглыми оранжево-красными плодами. Придавленные, они сдавались и исчезали. Когда родители вырубили колючие заросли возле дома, чтобы посадить кусты, которые будут добрее к людям, Лава почти перестала к ним ездить. Без шиповниковой невысокой, но густой и колючей стены дом стал голым. Лишился защиты. Теперь это чужое место.
К ней шиповник всегда был добр, и когти его её как-то обходили. Уезжая в город в сезон цветения, она находила розовые лепестки то в ботинке, то в кармане куртки, то в сумке. Лава и сейчас, закрыв глаза, могла вспомнить те ароматы – сначала дурманящий от цветов, затем успокаивающий от сушеных плодов. Еще был запах ночной реки и зов Германа: «Лава, без тебя мы не можем замкнуть круг!» Смех, прохладные ладони, успокаивающая темнота…
Из последних плодов родительского шиповника Лава смогла вырастить новые кустики у себя в квартире на балконе. Они цвели, но больше не плодоносили. Им было нужно гораздо больше земли.
А теперь, когда покончено с работой, снова к нашим проблемам...
Итак, вещи Кристины вывезены с похвальной быстротой. Когда она вчера помогала Надежде Ивановне их собрать, сначала разговор не клеился. Мама Кристины упомянула, что девочка проходит лечение от пережитого стресса, а любые попытки задать уточняющие вопросы возмущенно пресекла: какая разница бывшей арендодательнице, что случилось, если теперь их деловые отношения закончены, а личные даже не начинались?! И тогда Лава показала ей видео.
Вот Кристина и Саша поднимаются на лифте в квартиру, Саша вскоре уходит. Как только он открывает двери подъезда, с улицы заходит некий человек в низко надвинутом на глаза капюшоне. Лица не видно, непонятно даже, мужчина это или женщина. Фигура невысокая, плотная. Человек поднимается на шестой этаж и подходит к квартире Лавы. Звонит. Кристина открывает не сразу. Видно, как человек что-то ей говорит через дверь. Наконец, она впускает его.
- Кристина ничего вам не говорила? Кто этот гость?
- Нет, - Надежда Ивановна с таким страхом и изумлением смотрела видео, что Лава сама испугалась: вдруг и этой потребуется помощь медиков? Еще не хватало…
- Обратите внимание на время, - продолжала она решительно, не давая женщине опомниться. – Незнакомец выходит из квартиры в пять двадцать. А Кристина отправила Саше прощальное смс в пять ноль восемь – он мне сам показал. То есть она писала это сообщение – если это вообще была она сама! – когда гость был еще в квартире. Он сделал всё возможное, чтобы мы не видели его лица. Хорошо бы расспросить Сашу, вдруг он запомнил хоть какую-то примету, всё-таки они столкнулись в дверях.
- И как это понимать?! – воскликнула Надежда Ивановна. – Кристина сказала: она не знает, что на неё нашло, не помнит, что делала после ухода Саши. Вот она закрыла за ним дверь – а потом уже стоит на окне, кричит, ей холодно, она же была в одном платье, ей страшно, но она почему-то не может перестать кричать.
- Вы на наркотики её проверяли?
- Наркотиков она не принимала, врачи смотрели анализы, - уверенно сказала женщина без малейшей паузы. – Было немного алкоголя в крови… Вы можете мне это видео скинуть? Я покажу Кристине, возможно, она что-то вспомнит... Вы думаете, этот человек опасен?
- Думаю, что очень, - задумчиво сказала Лава.
- Может, тогда лучше ничего ей не говорить? Забыла его – и хорошо…
- Дело ваше, конечно, а если он её не забыл?
- Мне что, надо обратиться в полицию?
- Если бы у меня была дочь, которую неизвестное лицо за час смогло почти что довести до самоубийства, я бы обратилась, - кивнула Лава. – Больше всего этот человек похож на наркодилера, но если у Кристины чистые анализы – то я не знаю, что предположить. Какая-то секта? Или какая-то игра, где молодые люди выполняют задания?
Надежда Ивановна некоторое время складывала свитера Кристины, пытаясь взять себя в руки, а потом посмотрела очень подозрительно.
- Скажите… А вы собираетесь об этом статью писать?
- Нет, конечно, - буркнула Лава. – Мне это и в голову не приходило. Меня соседи со свету сживут. Решат, что я привела в этот дом сатану и наркоманов.
Надежда Ивановна от радости даже не обиделась.
- Я к вам отправлю свою уборщицу, - сказала она с облегчением. – Не надо вызывать клининг – сразу начнутся вопросы после сюжета по телевидению, нас и так уже замучили расспросами. Ещё в интернет просочится рисунок этот ужасный и наша фамилия… А уборщица будет молчать, она в нашей семье давно работает, Кристину хорошо знает.
Лава достала из сумки китайскую помаду.
- Рисунок был сделан вот этим. Покажите Кристине – может быть, она вспомнит что-нибудь.
- Вы думаете, это она рисовала?
- Нет, - твердо сказала Лава. – Думаю, это была не она.
Надежда Ивановна вдруг аж просветлела лицом.
- Это же прекрасно! – воскликнула она. – Значит, мне не надо компенсировать вам ущерб!
Черт, как же так! Прокололась. Хорошо эти блондиночки умеют устраиваться, обалдеть просто! Лава чуть не зарычала.
И вот, когда редакция веселилась, а Лава, добравшись, наконец, до своей квартиры, делала успокаивающую ванну с травами, мама Кристины позвонила и ничем не обрадовала: Саша вообще не помнит человека, с которым столкнулся рано утром у подъезда. Не обратил внимания. Сначала уверенно сказал, что это был мужчина, но потом усомнился. Человек был невысокий, плотный, в темной одежде, в капюшоне – вот и все приметы. Гриша тоже не смог обработать изображение настолько, чтобы видно было хоть какие-то внятные черты. Таинственный гость хорошо подготовился, чтобы его было невозможно опознать.
И Лава поклялась себе, что непременно его разыщет. Хотя бы для того, чтобы он заплатил за ремонт. Бесшовные флизелиновые обои премиального качества это не гусь натоптал. У нее самой на такие никогда денег не хватит. И пусть она, Лава, сама по себе не премиального качества, но это никого касаться не должно.
Вчерашний сумасшедший день к вечеру свалил её с ног, но она всё равно спала плохо. Мерещились странные люди в капюшонах, которые пытаются проникнуть в ее квартиру. Ночью проснулась со пугающей и нелепой мыслью: тот человек, который приходил к Кристине, нацелился на Кристину или… на неё? Вдруг он оставил в квартире, кроме рисунка, что-то очень плохое? Надо еще раз всё проверить… Ругая себя за паранойю, в два часа ночи Лава снова и снова смотрела камеры подъезда, но к квартире Германа никто не подкрадывался, и у входа подозрительные личности не топтались, тайные знаки не рисовали…
***
Стас вернулся из администрации будто бы оглушенный с непривычки.
- Не думал, что какой-то пруд может вызвать такую реакцию в людях, - сказал с нескрываемым удивлением. – Все так кричали и перебивали друг друга, что мэр даже стукнул кулаком по столу.
- Представляю, - кивнула Лава. – А что решили в итоге?
- Мэр сказал: не могут пруд засыпать, в нем есть редкие растения, - с готовностью доложил стажер. – Но пообещал поставить ограждение.
- Забор вокруг пруда в парке? – фыркнула Лава. – Идиоты… Кстати, звонили приставы. Они перенесли свой рейд на сегодня, а Гриши все равно нет. Поедете со мной? Или надо хотя бы первые впечатления переварить?
- Поеду, - согласился стажер без раздумий. – Никогда не был в рейде и вряд ли когда-то еще буду.
- Вам временное удостоверение уже сделали?
- Да, - Стас показал красные корочки с надписью «пресса».
- Прекрасно. Если у вас спросят, на каком основании находитесь и еще и фотографируете, скажете коротко: «Оперативное сопровождение» и махнёте корочками так, чтобы слово «пресса» было не видно. Постарайтесь выглядеть старше и строже. Будто вы не журналист, а… допустим, сотрудник госбезопасности. В конце концов, материнство и детство – вопрос государственный, - объяснила Лава и улыбнулась.
- Но мне же не надо будет представляться… сотрудником?
- Нет, конечно! – заверила она. – Врать словами через рот не стоит. Но придать себе солидности, чтобы никто не пытался помешать, - это обязательно. Я бы съездила и одна, но тяжело одновременно разговаривать с людьми, которые не хотят с тобой общаться, и снимать людей, которые не хотят, чтобы ты их снимала. У приставов будет человек, который должен следить, чтобы никого не побили, но его зона ответственности – другие приставы, а за нас у него голова не болит, нас ему не жалко. Поэтому снимайте лучше на телефон. Оперативному сотруднику фотоаппарат вообще ни к чему. Да его и нет, его Марго забрала, у нее интервью с артистом.
- А вас когда-нибудь били на заданиях? – полюбопытствовал Стас и, кажется, смутился от бестактности своего вопроса.
- Пока нет. Тот неадекватный таксист был максимально близок к этому, но уголовку получить пока никто не хочет, - ответила Лава сдержанно. Вспоминать таксиста было неприятно.
Она наблюдала, как Стас аккуратно развешивает на спинке кресла свой красивый песочного цвета льняной пиджак. Сегодня мажор… то есть стажер пришел в какой-то замысловатой темно-синей футболке-поло с вышитым бежевым логотипом. Подходящая одежда для визита в администрацию (пусть знают, что в редакции не одни босяки работают!), но не в притон к алкоголикам. Сама она была всё в тех же чёрных джинсах и косухе, но уже не в футболке, а в свободной серой рубашке, и ботинки выбрала грубые, на толстой подошве. Зато с утра успела немного укротить непослушные волосы и накраситься.
- А фотографии, которые я сделаю, пойдут в газету? – спросил стажер.
- Обязательно, - подтвердила Лава. – Только все лица замажем. Не имеем права показывать.
- Зачем тогда их фотографировать?
- Чтобы были иллюстрации к материалу. Всегда в них есть какие-то интересные детали – майка растянутая или бутылка пива в руке, или жест какой-нибудь угрожающий… Ну, и приставы добавляют колорита. Без картинки с места событий статья теряет половину интереса. Даже если фото не очень, оно лучше, чем портрет пристава хорошего качества, - пожала плечами Лава. – Но по закону мы не имеем права публиковать лица людей и домашнюю обстановку без их согласия.
- Но у того таксиста, который умер, вы лицо не замазывали на фото?
- Мы собирались, но потом решили оставить. В конце концов, он на камеру признавался, что специально обманывает стариков, а при наличии такого видео можно было доказать, что журналист действовал в общественных интересах, - Лава вздохнула. – Только все равно никакого толку. Этот умер, так другие остались. А людей как ни предупреждай, чтобы не садились к бомбилам на вокзале, – все равно будут садиться… Вы сейчас отдохните часок – и будем к приставам собираться.
- Так рано? Всего пять часов. Я думал, рейды поздно вечером проходят, когда все дома.
- А мы и пробудем допоздна, - подтвердила Лава.
- Может быть, тогда сходим с вами во вчерашнюю кафешку, перекусим перед долгой работой? – предложил стажер. – Мне там очень понравилось. В Питере кофе лучше, но так вкусно не готовят.
- Вы сходите, а мне еще кое-что нужно доделать, - уклонилась Лава. А мысленно добавила: «Я не дочь Рокфеллера, чтобы каждый день ходить в недешевое кафе».
- Жаль, - огорчился Стас. – Я не могу в общепитах есть один, обязательно нужна компания. Думаете, Ева согласится?
- Сходите к ней в кабинет и узнайте, - улыбнулась Лава. Кажется, Марго ждет разочарование.
Через полчаса после ухода стажера, когда она вдоволь отдохнула с музыкой в наушниках, наслаждаясь одиночеством и тишиной, в кабинет влетел редактор Игорь Данилов, огляделся и запер дверь на ключ.
- Есть разговор! – объявил он.
- Ладно, - Лава даже не сильно удивилась. Данилов любил обставлять такие вещи драматически, будто происходит что-то из ряда вон выходящее. - Чай будешь? Остыл, зато шиповник настоялся.
Он махнул рукой: наливай. Лава взяла маленькую синюю чашку из своего набора и не без удовольствия налила ее почти доверху. Данилов подсел к ее столу и отхлебнул предложенный напиток с таким лицом, будто это не лучший плодово-травяной чай, который он когда-либо пил, а рядовое пойло из пакетика.
- Что случилось? – поторопила его Лава.
- Угомони свою подругу, - сказал Данилов недовольно. – Я не хочу скандалов и склок. А она вчера на бедного стажера чуть ли не верхом залезала. Мессалина завелась какая-то, а у нас не эротическое издание. Не баба, а ведьма натуральная. Даже неудобно перед посторонним человеком!
- Мешать Марго ухаживать за мальчиком? Нетушки, - возмутилась Лава. – Они оба люди взрослые, разберутся.
- Он не знал, куда от нее деваться! – возмутился редактор. - Ей уже за сорок, ему двадцать с небольшим! Где это видано?
- А меня-то ты почему отчитываешь?! Он, конечно, молоденький, но все же совершеннолетний! И судя по тому, как свободно общается, явно не тихоня, которого легко ущемить. Захочет – купит себе железные штаны с сейфовым замком. Захочет – трахнет старушку. Или отошьет ее без лишних телодвижений. Или обратно в Питер сбежит.
- Не поможет ему бегство, - усмехнулся Данилов. – У Марго в Питере дочка учится, она там тоже все ходы и выходы знает.
Лава засмеялась.
- Игорь, я тебе сочувствую, конечно, но не от всего сердца. Когда Боря с Леной встречались, а потом расстались, никто ведь не бегал вокруг них с воплями: что творится, взрослые люди вступают в отношения!
- Так это Боря с Леной, - развел руками редактор. – Он адекватный, она адекватная. Правда, она потом уволилась, когда их отношения закончились, но тихо же, спокойно, без нервов. А Марго… ты меня прости, конечно, но она в чем-то весьма патологическая личность. Ей прямо удовольствие доставляет, когда она мутит воду и кого-то нервирует. А я не хочу, чтобы в коллективе начались распри. И ты можешь на это повлиять!
Лава вскочила и забегала по кабинету.
- И слушать не хочу! Игорь, ну ты совсем, что ли? Ты хочешь, чтобы я уговаривала Марго не приставать к мальчику?!
- Лава, ты пойми… Там уже драма начинается! Надо ее как-то потушить!
- Какая еще драма? – раздраженно спросила Лава. Лучше бы сама вторую чашку чая выпила, чем тратить её на редактора и слушать этот бред. Весь мир детсад, а я в нем воспитатель…
- Ну, слушай, - Данилов понизил голос и покосился на дверь. – Андрей Андреич сказал, что вчера, пока вы со стажером ходили в кафе, а Маргарита здесь зачитывала письмо, он видел, как Ева подошла к столу стажера и что-то положила ему в ноутбук, а Марго потом это достала и положила что-то свое! Если наши девицы сцепятся из-за этого Стаса, то даже после его отъезда работать им вместе будет невозможно. А я не хочу терять ни одну, ни другую. У нас и так дефицит кадров, что бы ни говорил учредитель. Стажер этот покрутится здесь месяц-другой и уедет. Но если Марго уведет у Евы кавалера, Ева расстроится и уволится. И её возьмут в любое другое издание.
- Это еще почему? – осведомилась Лава. – Когда наша малышка стала нарасхват?
- Не хотел тебе пока говорить… - Данилов помялся и взглянул на свою сотрудницу даже как-то немного испуганно. Будто боялся ее реакции. - Через неделю ей вручат премию за лучший социальный очерк.
- Так уже и результаты конкурса известны? Что там завещал покойный Тихомиров? Я пролетела?
- Ты - пролетела. Репортаж из такси был отличный, ты сама знаешь, но жюри…
- И кому же дадут «лучшего репортера»? – перебила Лава.
- Сотникову из «Кротковского вестника». За статью из детского дома.
Лава с деланным равнодушием вернулась за компьютер и пожала плечами.
- Конечно, как не дать премию за текст с фразами типа «детские глаза, наполненные слезами»… Жюри обмочилось, наверное, от умиления. Брр, даже не верится, что мужик может писать такие сентиментальные тексты. Отличная работа - съездить к сиротам, всех пожалеть, ничего нового не сказать - но ты лучший репортер, потому что дети бедные, а ты высокоморальный! Ладно, обойдусь, - она сама удивилась, как холодно и тяжело стало в груди. Уже в который раз ее обходят и премией, и званием. Данилов кивал в знак согласия, но явно не хотел продолжать этот неприятный разговор. - Слушай, Игорь, давай ты больше не будешь мне говорить про этот треугольник, ладно? И Марго, и Ева неподходящая пара этому Стасу, и они это тоже понимают. Ева, конечно, милая, но она… как бы тебе объяснить… совсем не в стиле таких вот мажоров. Это и в сериалах выглядит ненатурально, а в жизни и тем более. И она хоть и самая молодая из нас, но его все-таки старше, и у нее дочке пять лет. Зачем ему девушка с таким приданым? Ему надо такую же беззаботную и модную. И они обе, и Ева, и Марго, понимают, что он здесь не останется, так что рассчитывать на него как на спутника жизни ни одна не будет. Марго это в принципе не надо, а Ева хоть иногда и кажется глупышкой, но она достаточно практичная, и понимает, что не увезет он ее в Питер с дочкой в светлое будущее. Максимум сводит в кафешку разок-другой, переспит и отчалит. Поэтому не будут они ссориться с Марго. Не из-за чего.
- Вот ты, вроде, женщина, а я будто с роботом разговариваю, - Данилов с досадой отодвинул пустую чашку. – У нас барышни могут поцапаться из-за того, что одна другой бусики раскритиковала. А тут целый мужик. Лава, я же не прошу тебя им там свечку держать! Просто поговори с Марго осторожно… Пусть делят стажера, как хотят, но чтобы она девочку не заклевала потом. Нам Ева самим нужна.
- Ладно, - нехотя буркнула Лава. – Как-нибудь поговорю.
Снаружи кто-то дернул ручку двери, а потом деликатно постучал. Данилов отпер кабинет и широко улыбнулся Стасу:
- А у нас тут совещание!
- Я готов к рейду! – объявил стажер.
Из-за его спины в свой кабинет прошла улыбающаяся белокурая Ева.
Глава 4
- Она не дает мне видеться с сыном! Я сейчас ей дам деньги – а она потратит все на себя! Я буду судиться, чтобы забрать ребенка! Еще и журналюг привели!
Да, для таких кадров выдержка нужна железная, признал Стас. Но он видел, как глаза Лавы азартно блеснули.
- Расскажите, пожалуйста, поподробнее, какие веские причины побуждают вас ограничивать бывшую супругу в алиментах, - почти ласково и подчеркнуто вежливо предложила она, как будто ничего агрессивного не было сказано. – Что с ней не так?
...«На дело» поехали в машине судебных приставов. Были уже у нескольких должников, но там ничего интересного не происходило: кто-то по месту регистрации не проживает, где-то не открыли двери, некоторых не было дома, и пристав Светлана вручала родственникам должника извещения о необходимости явиться в отдел. Один оказался дома, но в настолько нетрезвом виде, что к какому-либо общению сделался непригоден. С ним была и дама – как выяснилось, тоже злостная алиментщица, но ее дело находилось у другого пристава. Везде их компанию встречали без радости, но никто не возмущался, не кричал, не ругался. Стас скрыто, без вспышки, фотографировал, как было велено. «Да, прошли времена, когда должники прятались в шкафу», - прокомментировала Лава.
И вот приехали на предпоследний адрес. Стас уже думал, что весь вечер будет заниматься скучной рутиной, из которой непонятно как Лава должна сделать интересную статью, но тут судебный пристав рассказала, что с большим удовольствием посадила бы следующего должника, настолько он вымотал все нервы. У этого неплательщика долг был небольшой, не в пример прочим, но каждую выплату его бывшая жена получает со скандалом и унижениями. Официально мужчина не работает, и добился, чтобы ему разрешили платить алименты наличными, напрямую жене под расписку, так как пластиковых карт он, видите ли, не признает и ими не пользуется. Жена не раз уже пыталась обязать его через суд выплачивать алименты на счет, но он протестует и доказывает, что права ребенка не нарушаются.
- Он за три года добровольно ни разу не заплатил! – возмущалась Светлана. - Жена напоминает ему про алименты два-три месяца подряд, а он требует, чтобы она приходила к нему домой. Она приходит и уже стоит под дверью – а он присылает смс, что сейчас не дома, сильно занят, пусть зайдет позднее, часа через два…
На третий раз уставшая от этих выпрашиваний бывшая жена идет к приставам, они вызывают должника на прием – он не является. Приходится им самим идти к нему…
- А что он? – с интересом спросил Стас. Кажется, становится повеселее.
- Он открывает и начинает орать, что деньги давно приготовил, а жена специально их не берет, чтобы его опорочить и устроить лишнюю головную боль уважаемым судебным приставам… - с кривой усмешкой рассказала Светлана. - Сейчас мы, скорей всего, снова получим всю сумму наличными, но наслушаемся… Как он только бывшую жену не оскорбляет. А она женщина тихая, робкая, и до смерти боится, что этот негодяй и правда отберет у нее ребенка. Кажется, уж лучше не связываться с таким, как он – и вонять не будет, но без алиментов ей очень тяжело – зарплата маленькая, а на руках еще и лежачая мать, и бабушка с деменцией.
- А за оскорбления его никак не привлечь? – спросил Стас, невольно сопереживая женщине, которой не посчастливилось оказаться в такой ситуации.
- Он же не нас оскорбляет, - ответила Светлана с явным отвращением к должнику. – Но каждый раз у него жена и шлюха, и бомжиха, и воровка, и истеричка. Однажды она на взыскание поехала с нами – так убежала в слезах…
- А уклонения тут точно нет? – спросила Лава. – И злостность просматривается, мне кажется.
- Нет, не думаю, - покачала головой пристав. - Понятно, что он хочет жену помучить, но формально с ним ничего сделать нельзя: есть смс, подтверждающие, что он звал взыскательницу за деньгами, но они просто как бы разминулись… Если и попробовать привлечь – он будет обжаловать. Соседи не идут в свидетели, что он на самом деле дома и нарочно жену не пускает: он мужик скандальный, может ночью и колеса у машин проколоть. Никто не хочет связываться. Вот мы и катаемся сюда по четыре раза в год. Имущества на нем никакого не записано, чтобы можно было подкопить долг, а потом арестовать. Все имущество на его родителях. Придраться не к чему – родители у него небедные, им есть на что купить и машину, и квартиру…
- А сейчас он точно дома?
- Думаю, да. Такое ощущение, что он всегда дома, - кивнула пристав. – И нам, в отличие от жены, двери всегда открывает.
- Скорей всего, он зарабатывает ставками на спорт, а деньги выводит на подставных лиц, - предположила Лава.
Светлана только развела руками:
- А что тут можно сделать? Работать должник не обязан, обязан только платить по судебному решению.
- Какой это по счету выезд к должнику? – деловито начала расспросы Лава и быстро застрочила в блокноте. – А сумма долга какая? А когда поступил исполнительный лист?... А ограничительные меры какие-то накладывались?
До этого был адрес, где живут явно люди небогатые, а говоря прямо – и неблагополучные, с окурками и бутылками под балконами, с покосившимися скамейками и такими заржавевшими детскими качелями, что оставалось лишь надеяться на благоразумие родителей, которые детей сюда не приведут. А следующий дом оказался новый, красивый, с ухоженными газонами.
Когда вся большая компания – судебный пристав, пристав по соблюдению законности и порядка, Стас и Лава – поднялась в квартиру должника, на лице журналистки будто бы не было того отвращения, которое Стас только что видел, когда Светлана рассказывала, как должник мучает жену. Главная подозреваемая демонстрировала удивительные перемены облика: разгладилась морщинка между бровями, угрюмо опущенные уголки губ приподнялись, а глаза стали как будто даже больше и наивнее. И вот уже все видят не раздраженную недовольную девицу, а милую и доброжелательную.
Должник, круглолицый неприятный мужик в дорогих спортивных штанах, но с голым торсом, поначалу заявил, что журналистов в квартиру не пустит. Но когда Лава мягко и даже приветливо попросила рассказать, чем плоха его жена, вдруг посторонился. Лава тут же проскользнула внутрь вслед за приставами. Алиментщик достал заранее приготовленные деньги и начал рассказывать:
- Я всегда был человек добрый, отзывчивый… Парень, не ходи дальше, у меня и так столпотворение, - это Стасу, который остался стоять в прихожей, но видел, как пристав села за кухонный стол заполнять бумаги, а Лава скромно встала в уголке. - Вот деньги, можете пересчитать, всё до копейки, - это уже Светлане. – Встретил эту курицу… Забитая, тупая, из какой-то деревни, и мне ее жалко стало… Думал, пусть у меня поживет немного – будет кому еду готовить и в квартире прибираться. А она хитрая оказалась, взяла и забеременела…
- А почему вы не выбрали более достойную девушку? – невозмутимо интересовалась Лава. Поразительно, но на ее лице явственно читалась симпатия к собеседнику! Словно они беседуют о поэзии Серебряного века и читают друг другу любимые стихи.
- Достойные только кажутся такими, - охотно ответил мужик. – А на деле у всех запросы… Все феминистки стали – по дому помогай, с ребенком помогай… Я решил: пусть будет бесприданница, но без запросов. Если что не по мне – голая пришла, голая уйдет.
- То есть она вообще не вкладывалась в совместное хозяйство?
- Нет, конечно! Что ей было вкладывать? Работа копеечная.
- И по дому она ничего не делала?
- Делала, конечно, - удивился должник. – Всю женскую работу, как положено. Я сразу сказал: чтобы было чисто, наготовлено, поглажено, постирано. Увижу на унитазе хоть пылинку – носом натычу… А в койке чтоб…
- Павел Сергеевич, можно без пошлостей? – перебила пристав Светлана. У нее, в отличие от Лавы, никакой симпатии на лице не читалось.
- Может, журналистам интересно! – возмутился он. – Я в своем доме могу говорить что хочу!
- Мы в газетных публикациях темы половых отношений обычно не затрагиваем, чтобы нас не оштрафовали, - мягко сказала Лава. – Сейчас с таким контентом очень строго.
- Так вы про это писать собрались, что ли?! – вскочил хозяин.
- А вы для чего это рассказываете? Я же представилась…
- Да просто для понимания! Идите-ка отсюда!
- Павел Сергеевич, я напоминаю вам об ответственности за уклонение от уплаты алиментов на несовершеннолетнего ребенка, - мрачно сказала пристав. – Вот здесь подпишите, что вы предупреждены.
- Предупрежден, не волнуйтесь, - огрызнулся должник и двинулся к Лаве. – Эй, лохматая, а ну-ка диктофон отдай…
Было интересно, сможет ли Лава провернуть фокус, как в кафе, и на этот раз, но пристав по обеспечению порядка не шелохнулся, чтобы защитить журналистку, а Лава вдруг оглянулась и так пронзительно посмотрела своими зелеными глазищами, что Стас, не успев себя остановить, шагнул вперед и преградил хозяину квартиры путь.
- Руки от девушки уберите, - сказал он тем особым холодным непререкаемым тоном, каким говорят только представители власти, а никак не студенты-стажеры. Мужик встретился с ним взглядом и, видимо, прочел там что-то, что его обеспокоило.
- Проваливайте из моей квартиры, - велел он, наконец. – Будете писать про меня – в суд подам.
Стас был рад, когда они все оказались на улице. Светлана бормотала, с каким удовольствием она бы отправила этого Павла Сергеевича мести улицы за злостное уклонение от уплаты алиментов или хотя бы наложила арест на имущество, чтобы он сам побегал на прием к приставам, а не они за ним.
- Спасибо за поддержку, - сказала Лава Стасу и с наслаждением вдохнула свежий воздух. Светлана вынула из сумки пачку сигарет.
- Опасная у вас работа, - подал голос пристав по обеспечению порядка – мощный мужчина с дубинкой. – А если бы он отобрал диктофон?
- Я бы расстроилась, - сухо ответила Лава. Необязательно было родиться колдуном или экстрасенсом, чтобы понять: она тоже считала, что вооруженный человек в форме должен был за нее вступиться хотя бы потому, что статья в газете будет про работу приставов. – Но вообще это обычная история. Сначала журналисту выкладывают всё, как есть, а потом спохватываются: «Только об этом не пишите!» Как будто журналисту эти откровения нужны для расширения кругозора.
Пристав поспешно сделала несколько затяжек и, затушив сигарету, бодро скомандовала:
- Давайте поскорее закончим с последним адресом! Может, ты не поедешь, Лава? Там барак нехороший.
Видимо, они были давно знакомы и не первый раз работали вместе. Стас бы тоже уже прекратил это нудное шныряние из дома в дом, где их не ждут.
- Нет, пока мало информации, - заупрямилась Лава. – Ты же говорила, что в бараке будешь описывать имущество у охотника – чучела, рога лося, шкуры. Хоть что-то для репортажа.
- А, точно, ты хотела посмотреть, - согласилась Светлана. – Ладно, едем. Я должника уведомляла, обещал быть дома. Но тогда вы с коллегой и понятыми при описи будете. Мы других там не найдем.
Последний адрес был на самом краю города – двухэтажный длинный деревянный дом не меньше, чем столетней давности. Окрестные деревяшки выглядели нежилыми, а старый киоск на углу двух улиц уже начали разбирать какие-то хозяйственные люди: это и стройматериалы, и металл.
Когда-то, должно быть, этот дом казался величественным и прекрасным и мог поразить гармонией линий, необычными арочными окнами и резными украшениями, но сейчас остатки этой красоты еле виднелись на облезлом покосившемся фасаде, изрисованном разноцветной краской почти до самой крыши. Даже интересно, как любители малевать на стенах забрались на такую верхотуру. Впрочем, второй этаж – не такой уж и риск, особенно если вылезать через окна. Поражала скорее густота покрытия – как будто целая толпа уличных художников с баллончиками поставила своей целью не оставить на обшарпанном доме ни куска неизрисованным. Картинок не было – только буквы, иероглифы, надписи нечитаемым шрифтом... Целых стекол в доме осталось немного, часть окон пялилась на улицу пустыми темными дырами, другие кто-то затянул пленкой и заколотил фанерой.
- Какой же это барак, это дворец, - заметила Лава.
- Если для тебя это дворец, то в телефонную будку даже не заходи, - нервно засмеялась Светлана.
- В телефонной будке я уже была, - задумчиво сказала Лава. - А здесь еще нет.
Светлана не пошла к входной двери, а сначала достала телефон и набрала номер.
- Гектор Арнольдович, вы дома? Откройте, мы подъехали, - скомандовала она, а другим пояснила: - Он живет один, поэтому запирается.
- В таком большом доме живет один человек? – уточнил Стас. Он не удивился, что у последнего должника нет соседей. Удивительным, скорее, было то, что этот последний все еще здесь живет.
- Да, остальных давно переселили, а ему почему-то всё никак не могут выделить жилье от города, - шепотом ответила Светлана. Она явно волновалась.
Тяжелая входная дверь загремела и открылась. На пороге стоял седой старик с пронзительными черными глазами. Тут Стас очень хорошо понял фотографа Гришу. Кто бы ни был этот человек, заходить в его логово не хотелось.
***
- Я тебя помню, - проговорил хозяин дома низким голосом, растягивая слова, которые под собственной тяжестью будто бы проваливались глубоко в землю. Он смотрел на Лаву.
- А мы встречались? – Стас почувствовал, как насторожилась Лава.
- Моя фамилия Черепанов, - сказал старик все так же неторопливо и веско.
- Вспомнила, - подтвердила Лава уже более спокойным голосом. – Сколько лет прошло? Десять?
- Я не считал. Что же… заходите, раз пришли, - старик развернулся и исчез в темноте.
За порогом дома света не было совсем. Где-то слышались шаги хозяина, но Светлана растерянно покрутила головой: куда идти?
- Идите за мной, - раздалось из мрака. – Свет отключили на прошлой неделе. Сказали: опасный режим работы, оставлять нельзя.
Лава достала из своей бездонной сумки фонарик, Светлана и Стас подсвечивали дорогу телефонами. Пристав по обеспечению безопасности просто взял дубинку наперевес. Они шли по длинному коридору, вдоль которого виднелись полуоткрытые и явно сломанные входные двери бывших квартир. Доски пола кое-где отсутствовали, и Светлана чертыхалась, попадая каблуком в дыры. Гектор Арнольдович (ну и имечко!) шел впереди, и фонарик иногда ловил кусочек его покачивающейся тени. А Лава тем временем тихо поясняла Стасу:
- Это очень грустная история. Его сын погиб больше десяти лет назад, а он все еще выплачивает долг по алиментам бывшей жене…
- Такая большая сумма?
- Космическая…
Они долго шли по этому коридору прямо, никуда не сворачивая, но тут шаги впереди затихли, а старик подождал, пока гости приблизятся, и резко дернул тяжелую двустворчатую дверь перед собой. Стало гораздо светлее от мягкого вечернего света за окнами.
В комнате Гектора Арнольдовича все окна были целыми. Сумерки еще не сгустились, и можно было разглядеть обстановку: тяжелые темные шкафы, на одном из которых лежали друг на друге два старых, еще с советских времен, чемодана, сервант с треснувшим стеклом, в нем сложенная стопкой посуда, рядом кастрюля и несколько магазинных упаковок – сахар, соль, макароны, гречка, овсянка, бутылка подсолнечного масла. Рядом с сервантом на отдельной тумбочке стояла электрическая плитка, а возле нее – неожиданно красивая новая турка для кофе, покрытая затейливым орнаментом.
В углу Стас заметил старинную ширму с сильно потемневшей репродукцией фрески «Сотворение человека», а за ширмой – высокую кровать с металлической спинкой и луковичными украшениями на углах. Лоскутное покрывало на кровати было новым, разноцветным, сшитым какой-то искусной рукодельницей. Но больше ничего нового в этой большой комнате зоркий взгляд Стаса не разглядел. И стулья с гнутыми спинками, и массивный стол, хаотично заполненный книгами, газетами и бумагами, и пара разношерстных кресел давно потеряли свой изначальный цвет.
- Если вам отключили свет, как же вы готовите? – спросила Лава. – Ведь газ, наверное, еще раньше отключили?
- У меня генератор, - усмехнулся старик. – Готовлю на плитке, когда есть что готовить.
- Имущество для описи здесь? – спросила Светлана неуверенно.
- Оглянитесь, - засмеялся хозяин.
Светлана оглянулась – и вскрикнула. Вслед за ней быстро обернулись и Стас с приставом. Возле входа, скрытый вешалкой, стоял на задних лапах настоящий медведь – выше человеческого роста, с длинными страшными когтями. Чучело скалило зубы в своей последней угрозе этому миру.
- А над дверью – рога лося, - указал старик. – Тоже можете забрать.
Дверь была высоченная – не меньше двух с половиной метров, а потолки здесь, наверное, больше трех, оценил Стас.
- Стремянка нужна, - со знанием дела сказал пристав по обеспечению порядка.
- Так приносите, снимайте, вывозите, - кивнул старик равнодушно. – Была бы у меня стремянка, я бы на этих рогах повесился давно.
- Тааак… - Светлана прошлась по комнате, но, как и Стас, не увидела ничего, что можно было бы описать в счет долга. – Я пока наложу арест, и оставлю вам имущество на ответственное хранение. А шкуры где? Вы говорили, есть еще шкуры – лиса, песец, рысь.
- В чемодане, - кивнул старик в сторону шкафа. – Забирайте и их.
- Стас, вы не могли бы мне помочь? – к Светлане вернулся деловой настрой. – Нужно встать на стул и дотянуться. Я сама не смогу, не хватит роста.
Стас с сомнением посмотрел на пыльный шкаф и на свой светлый пиджак.
- А этот, бронированный, что же? Не сможет? – еще более ядовито усмехнулся старик.
- Не положено, - буркнул пристав.
- Ну как знаете, - старик сел на самый большой стул, сложил руки на груди и вытянул ноги, словно собирался посмотреть интересное представление. А Лава вдруг подошла к нему и села рядышком. Они переглянулись как сообщники и даже улыбнулись друг другу.
Поняв, что другого варианта не будет, Стас подставил к шкафу стул, показавшийся самым крепким и осторожно поднялся. Как он и предполагал, чемоданы были пыльными и шершавыми.
- Верхний, - уточнил старик.
Стас привстал на цыпочки, чтобы удобно ухватиться за края чемодана, и вдруг отпрянул: на него в упор смотрели чьи-то глаза. Когда сердце перестало колотиться, как сумасшедшее, он понял, что это не глаза: на шкафу стоял круглый черный поднос, украшенный металлическими листьями и ягодами. И две ягоды не успели сильно потемнеть от времени…
- Готово, - Стас спрыгнул и тяжело бухнул на пол чемодан.
- Несите сюда, осмотрим, - распорядилась Светлана. – Ставьте на этот стул.
Со старым замком пришлось повозиться (все равно руки уже пыльные), но дерматиновый чемодан со щелчком открылся, и в комнате запахло сухими травами.
- Лаванда и розмарин? – спросила Лава. – От моли?
- Умная девочка, - засмеялся старик. Кажется, происходящее забавляло его даже сильнее, чем предыдущего должника.
Светлана вынула из чемодана шкуру, которая лежала сверху. Лава протянула руку и погладила мех, а потом перевернула его и потрогала изнанку. Стас вытирал руки влажными салфетками.
- Какая роскошная была лиса, - задумчиво сказала Лава. – Видимо, здесь ей и оставаться.
- Почему? – насторожилась Светлана. – Шкуры мы можем забрать, это не пугало медведя.
- Чучело, - поправила Лава. – А шкуры уже довольно старые, сухие. Не купят.
- А где ваше ружье, Гектор Арнольдович? – строго спросила пристав.
- Давно потерял, - старик прижал руку к сердцу – мол, простите, не сберёг для вас. – Я уже и штраф за него заплатил. Пятьсот рублей.
Тут уже засмеялась и Лава.
- Что, снова писать про меня будешь? – спросил хозяин и подмигнул.
Она покачала головой.
- Жалеешь меня? – нахмурился он.
- И да, и нет, - с какой-то ранее не замеченной Стасом легкостью ответила она.
- Лава, а ты раньше писала про Гектора Арнольдовича? – спросила Светлана. – Я, признаться, знаю только, что ему присужден большой долг по алиментам – и больше ничего. Взыскательница раз в год приходит, требует активизировать взыскание, а мы можем только из пенсии вычитать до прожиточного минимума. Еще имущество поискать хоть какое-нибудь.
- Так ты расскажи, не стесняйся. Статья у тебя хорошая была, а я про себя еще раз послушаю, - предложил старик. – У меня и вырезка где-то сохранилась, я ее берёг. Садитесь, гости дорогие.
Светлана бросила лисью шкуру в чемодан и села с явным облегчением, что больше не придется выискивать в пыльных закромах должника ценности на продажу. Стас выбрал стул почище и тоже сел. Он поначалу даже забыл, что нужно сделать хотя бы несколько фото, но теперь, когда Лава сказала, что этот эпизод в статью не войдет, спрятал телефон в карман. Пристав по обеспечению порядка остался стоять в сторонке. И Лава тоже садиться не стала. Она бережно поправила шкуру в чемодане и, опершись на спинку стула, начала свой рассказ.
- С первой женой у Гектора Арнольдовича детей не было. Они прожили вместе тридцать лет, потом он овдовел. А когда стал пенсионером, встретил молодую женщину, у которой был сын от первого брака. Несмотря на разницу в возрасте, решил жениться и усыновить ребенка. Так сильно влюбились?
Старик печально кивнул:
- Бес в ребро.
- Мальчик был проблемный, с ранних лет хулиганил, учиться не желал, воровал, а когда ему было четырнадцать, подсел на наркотики. Однажды парень напал на своего приемного отца с ножом, чтобы отнять его пенсию, и сильно его порезал. После этого Гектор Арнольдович поставил жене ультиматум: либо они отправляют сына на принудительное лечение, либо разводятся. Лечить его она не стала. Развелись. Но поскольку усыновитель обязан платить алименты, Гектор Арнольдович решил так: подарит жене квартиру, в которой они жили, сам переедет сюда – это жилье ему от матери осталось – а она напишет расписку, что получила с него алименты до совершеннолетия сына…
- Она написала? – удивилась Светлана.
- Как же, - снова кивнул старик. – Я расписку не прятал, хранил в ящике стола. А года через два она пришла ко мне сюда в гости, плакала, говорила, как хорошо нам было вместе… Осталась ночевать. Утром просыпаюсь: ни ее, ни расписки. И на следующий день она мне выкатывает иск по алиментам: и такой я, и сякой, сыном не занимаюсь, поэтому он и вырос наркоманом, прошу взыскать алименты и половину средств на лечение… А она его и не лечила. Но у ее матери знакомства были в столичном здравоохранении, и она в суд принесла документы, что платила очень много денег за его лечение и реабилитацию. Только я-то знаю, что она никогда его не лечила, а бегала по знахаркам, которые воду заговаривают – думала, колдовством его спасти от наркомании. Туда много денег отдала, это правда…
- А вы в суде не требовали проверить подлинность документов, отследить денежные потоки? – спросил Стас.
- Требовал, - кивнул старик. – Да только суд мне в ходатайстве отказал. Не любят там алиментщиков. Сказали: документ из клиники есть, печать настоящая, даже чек есть. А деньги она, может, наличностью отдавала, поэтому через банк не проследить. Откуда она его взяла, чей это был чек на самом деле – кто теперь скажет? Десять лет прошло. Меня в суде тогда так позорили и попрекали, что я даже обжаловать не стал. Думал: пусть их, что с меня взять? Кто бы знал, что жизнь так подорожает… Я даже курить бросил ради экономии.
- А восемь лет назад парень погиб от передоза, - закончила Лава. – Успел до этого много всего натворить… Но долг остался.
- Я только не пойму – ты-то откуда это всё знаешь? – спросил ее старик. – Другие журналисты писали, что в регионе появился новый крупный должник по алиментам, который окрутил молодую женщину и бросил в трудной ситуации, а ты – что дело темное, непонятное. И про квартиру, и про пропавшую расписку… Мы с тобой не встречались раньше никогда, я первый раз вчера утром тебя по телевизору увидел, а имя все эти годы помнил – «Лава Кирьянова». А ты знаешь про меня. Это как?
- Вы были известный охотник, многие в городе знали вас… - начала Лава, но ее перебила Светлана.
- У вас есть телевизор? – заинтересовалась она и хищно огляделась.
- У меня нет. Я к другу-охотнику хожу, на соседнюю улицу. Какие у вас, гости дорогие, будут ко мне еще вопросы?
- А почему у вас стулья такие странные? – спросила Лава. – Один удобный, остальные гнутые.
- А чтобы гости не засиживались!
Старик так смеялся, что даже закашлялся.
- Ну что, поехали по домам? – подытожила Светлана.
- Вы поезжайте, а я, пожалуй, останусь, - вдруг сказала Лава. – Я бы хотела, Гектор Арнольдович, если вы не против, немного походить по дому, пофотографировать, пока не стемнело.
- Тебе можно, - согласился старик. – Походи, посмотри, а захочешь – возвращайся, я тебе кофе сварю. Еды у меня никакой особой нет, одни макароны, а кофе хороший. Он мне вместо сигарет теперь.
- Лава, я тогда с вами, - сказал Стас. Ему не нравилось это место, но он должен был поближе познакомиться с главной подозреваемой. А еще надеялся получить ключи от квартиры Германа Кирьянова сегодня.
Он думал, она станет возражать, но она даже не удивилась его желанию и только кивнула. Когда приставы уехали, оставив бумаги об аресте чучела медведя и лосиных рогов, Лава включила фонарик и тихими, неслышными шагами вышла в коридор. Стас двинулся за ней. Они прошли несколько открытых комнат, пока Лава не свернула в одну из них. Там окна были заколочены, так что свет исходил только от ее фонарика. Лава подождала, когда Стас войдет, и попробовала закрыть тяжелую дверь. Не вышло.
- Дерево так сильно рассохлось, вы не поможете? – спросила буднично.
- Могу попробовать, - ответил Стас и, поднапрягшись, заставил толстую деревянную створку плотно встать в дверной проем. – Но здесь же ничего не видно. Как вы будете снимать?
- За это не беспокойтесь, - изменившимся до неузнаваемости тоном ответила Лава. В её голосе зазвучал раскаленный металл. – Кто вы такой на самом деле? – и она направила свет фонарика прямо ему в лицо.
Стас услышал, как в двери снаружи повернулся ключ.
Глава 5
Стас не видел выражения лица Лавы в темноте, но чувствовал, как сильно она злится. Фонарик держала твердо, рука не дрожала – значит, это не порыв, а холодный расчет. Память подкинула отрывок инструкции: ведьмы в закрытых помещениях без источника света не колдуют – велика вероятность, что разрушающая энергия обратится против них же. Но всё же бесить барышню не стоит.
- Когда вы с дедом успели договориться? – спросил он мирным тоном. – Пока я лазил за чемоданом? Это очень ловко, я поражён!
Лава, не отвечая, подошла к двери, постучала и громко позвала:
- Гектор Арнольдович, у вас все в порядке?
Из-за двери раздалось полушипение-полурычание:
- Тише! Я выпущу потом. Пока не до вас… - и шаги хозяина дома удалились.
- Интересно… - задумчиво протянула Лава. Она еще некоторое время прислушивалась, приникнув к двери вплотную, но затем отошла от Стаса еще дальше, чем прежде, почти к самому заколоченному снаружи окну. Из небольших щелей между листами фанеры в комнату тянулись тонкие ленты света.
- Хотите сказать, что для вас это тоже неожиданность? – уточнил Стас с искренним удивлением. Сразу два сюжетных поворота – это немного чересчур.
- Конечно, - она тряхнула волосами. – И пока мы не поняли, что это значит, давайте не будем отвлекаться. Расскажите, стажер вы наш загадочный, кто вы такой на самом деле и зачем за мной шпионите.
- Что вам такое пришло в голову? – Стас очень старался выглядеть слегка обиженным. – Я же вам про себя всё честно рассказал! Но сейчас не время ссориться, я не хочу здесь сидеть, не понимая, что происходит. Других дверей здесь нет?
Свет фонарика быстро обшарил стены и снова уперся ему в лицо. Стас заслонился рукой.
- Перестаньте, что за допрос с пристрастием! Я хотел вам помочь, а вы меня еще и обвиняете! Нет, вам правда всё равно, почему нас заперли?
Ответом на его вопрос был топот ног по коридору. Чужие мужские голоса переговаривались:
- А где дед?
- Он тут точно один?
Совсем молодые парни, около двадцати лет, определил Стас. Человека два или три.
- Не видно ни хрена, посвети телефоном!
- У меня и так батареи мало осталось!
- А как мы искать будем тогда?
- У деда точно есть генератор, свет же отрезали…
Лава посмотрела в щель окна на улицу.
- Что там? – нервно спросил Стас, понизив голос.
- Ничего не вижу, окна выходят во двор, а эти незваные гости, скорей всего, подошли или подъехали с улицы. Старик двери не запер за приставами, он еще нас собирался выпустить, - ответила она все тем же задумчивым тоном. Стасу он был знаком. Это значило, что думает она не о том, о чем сейчас говорит, – как и обычно, впрочем. У него были основания считать себя самым скрытным в этой редакции, но сейчас он бы усомнился.
Вчерашняя вечеринка и сегодняшний ужин с Евой дали ему много ценной информации обо всех – кроме Лавы. Фотограф Гриша с большим удовольствием рассказывал, сколько он натерпелся, пока ездил с ней на разные задания, но о каких-то необычных способностях криминальной журналистки или ее связи с покойными посетителями редакции ничего конкретного сказано не было. Спонсор конкурса, склеивший ласты в ванне, приставал к Еве, и она этого не скрывала, негодуя до ярко-розового румянца на нежных щеках. Журналисты сплетничали, что благотворитель всегда западал на юных блондинок. Значит, Лава вообще не в его вкусе. Сумасшедший, который ни с того, ни с сего полез в петлю, как минимум два раза был у Марго, и она без лишнего шума, но очень недовольно его выпроваживала. Таксист скандалил с Лавой, но сама Лава при этом оставалась очень спокойной и отвечала ему кратко, без лишних эмоций. Это уже Андрей Андреевич рассказал. «Мне показалось, что я больше нее испугался, - признался он с явным неодобрением ее неженственности. – Он же ее мог ударить! Только когда я пригрозил вызвать полицию, он ушел». Поведение Лавы здесь самое подозрительное, потому что если женщина хранит невозмутимость рядом с агрессором, то либо у нее стальные нервы, либо она точно знает, что скоро с ним расквитается… Судя по тому, что Лава довольно легко впадает в раздражение, нервы у нее все-таки не стальные.
Очень помогло бы, если бы можно было узнать, кто положил ему сушеную ромашку на клавиатуру и зачем: просто странный знак внимания или намек на историю с ромашкой в квартире Германа Кирьянова? Стас даже спросил у секретарши Тамары, не сушит ли кто-то в редакции цветы и травы. Когда она удивилась вопросу, стажер дал вполне правдоподобный ответ: хочет попробовать экологически чистые травяные сборы вместо покупного чая и кофе. Но Тамара только посмеялась: «У нас в провинции, - сказала она, - с травами та же история, что и в больших городах: мы заказываем всю экологию по интернету!» «Лава вроде бы пьет травяные чаи», - невзначай отметил Стас. «Она их в чайной лавке покупает, - охотно объяснила Тамара. – А разные плоды-ягоды заказывает в интернете. Так дешевле, а качество можно выбрать отличное. Если отзывы читать, конечно».
И вот сейчас снова опасная ситуация, а Лава будто бы просто недовольна, что ей мешают допрашивать стажера. Может, у нее какие-то проблемы с головой? Не в состоянии отделить главное от второстепенного? Или она просто ведьма на своей волне? Это самое правдоподобное объяснение. Если сейчас ее арестовать, то косвенных доказательств по таксисту хватит, чтобы хотя бы как следует ее допросить. Но с остальными связи нет. И вот вопрос: выдавать ли свои намерения, раз она все равно ему уже не доверяет, или постараться быть милым, туповатым и лишь слегка обиженным?
- Я надеялась, что вы доверите мне свой секрет, - с наигранным разочарованием усмехнулась Лава. – Если бы вы прямо сказали, что вам нужно – может быть, не пришлось бы столько всего изобретать? Кристинка вообще невинно пострадала, получается.
- Вас вообще не беспокоит, что мы заперты, а снаружи явно недружелюбно настроенные люди? – мрачно спросил Стас. – А если они захотят поджечь дом – что вы будете делать?
- Выбьем стекло и фанеру, - Лава указала на окно.
Стас осторожно (мало ли что у нее на уме!) подошел и при свете фонарика увидел, что стекло в трещинах, но держится крепко.
- А как выбивать собираетесь? – он чувствовал, что с трудом сдерживает раздражение. – Вас может сильно ранить осколками – если не при выбивании, то когда попытаетесь вылезть. Допустим, я сам разобью стекло. Не буду смотреть, как действует сильная и независимая женщина. Но я не вижу ничего, на что можно встать, чтобы как следует всё это сделать. С пола можно разбить стекло палкой, но фанеру лучше вышибать ногами. Лично мне не допрыгнуть, а никакого целого стула или стола здесь нет. Посветите вон в тот угол… Точно нет. А чтобы выбраться, вам придется подтягиваться, опираясь на этот ветхий подоконник, и вы наверняка сильно травмируетесь при попытке спастись.
- Да, скорей всего, так и будет, - согласилась она без всяких эмоций.
Нет, это ненормальное поведение. Нужно все-таки попытаться ее спровоцировать.
- Послушайте, Лава… - начал он и сделал вид, что хочет взять ее за плечи. Только протянул руки – она резко остановила его своей ладонью и вскрикнула:
- Назад!
Ох! Стас даже согнулся. Ему показалось, что на месте прикосновения ее ладони появился ожог… Это уже потянет на доказательство, если не сойдет к моменту, когда он покажется врачу. Нет, придется предупредить, что за ней приглядывает не только он, Стас, поэтому колдовать не стоит, а лучше сотрудничать… А то метнет зелеными глазами недоброе пожелание, как только они выйдут отсюда – и не видать внеочередного звания. Ему непроизвольно захотелось потереть шею.
Из коридора раздались крики, а потом – тут уже и Стас, и Лава дернулись – звук выстрела. А затем топот и матерные ругательства. Этого еще не хватало. Появляться на месте преступления ему бы не стоило. Фальшивый паспорт ему сделали очень хороший, но зачем лишний раз его светить?
- В старика стреляли? – тревожно предположил Стас.
- Скорее, это он стрелял, - отозвалась Лава. Она устремилась к двери и распласталась на ней, чтобы лучше слышать происходящее.
- Он же ружье потерял, - напомнил Стас и тоже подошел.
- Ага, вместе с собакой, - пробормотала она, прислушиваясь. – Выронил из кармана. Опытный охотник никогда оружие не потеряет. Хранит где-нибудь под полом на такой вот случай. Одинокий старик в доме на отшибе… Специально в полицию заявление написал, чтобы не арестовали в счет долга. Хорошее ружье дорого стоит. Да и жалко – это не рога лося…
Стас прислушался к звукам из коридора: вдалеке, похоже, уже с улицы, слышались ругательства, но в доме вновь воцарилась тишина. Судя по шагам, убегало столько же людей, сколько пришло. Нет, пора прекращать это.
- Гектор Арнольдович! – позвал он решительно. Ответа не было. Он достал мобильник, включил фонарик и посветил на замок. Цилиндровый. Если в этом хламе найдется хорошая металлическая проволока или хотя бы длинный гвоздь, открыть не так сложно. Древесина, может быть, и прочная, но замок явно так себе. Он попытался толкать дверь, но безуспешно, она не двигалась ни на миллиметр. Действительно, умели раньше строить. Может быть, вызвать коллег с подкреплением? Сеть здесь ловит.
Лава вдруг рассмеялась.
- Как видите, нам все равно придется немного поговорить!
- Хорошо, - устало сказал Стас. – Я ваших обвинений не понимаю, но вы хотели высказаться – говорите.
- Кто вы такой?
- Меня зовут Стас, я студент из Санкт-Петербурга.
- Насчет имени не знаю – может, вы и Стас, но явно не студент. Вам под тридцать, вы офицер спецслужбы.
- Да с чего вы это взяли?! У вас паранойя, Лава! Вы пересмотрели кино! Зачем вы можете быть нужны офицеру спецслужбы?! Вы шпионка?
Лава прошлась по комнате. Под ее тяжелыми ботинками похрустывал мусор. Стас не видел ее в темноте, только свет фонарика, но чувствовал, как вокруг нее будто бы закручивается воронка наэлектризованного воздуха, того и гляди полетят искры. Из-за двери по-прежнему не доносилось ни звука.
- Это вы шпион, - с яростью сказала Лава и пнула какой-то предмет в темноте. – Я это видела своими глазами.
- Где же, интересно? – холодно спросил Стас.
- Да в квартире у алиментщика! – выкрикнула она и фонарик описал дугу. – Вы что, совсем не понимаете?! Вы же разоблачили сами себя, когда тот мужик хотел отобрать у меня диктофон. Жесты, голос, выражение лица – я даже увидела погоны у вас на плечах! Черный китель, черт вас подери! Какой из вас журналист, какой из вас студент?! У вас на лице написано: не влезай, убьет. И это, скажу я вам, было простенькое упражнение – как заставить человека показать свое истинное лицо. Ни разу не подводило.
А он еще надеялся, что защита расположит ее к нему!
- Мне звонили родители – к ним в поселок приходил участковый! – гневно продолжала обвинять Лава, будто это было главное доказательство против Стаса. – Якобы беспокоился о безопасности! Конечно, соседи обсудили этот визит - участковый пришел впервые за десять лет, такое событие! И что выяснилось? Почти всех он спрашивал про нас с Германом! Причем у родителей он пробыл почти час, хотя у остальных – минут по десять-пятнадцать. Зачем надо о нас расспрашивать, если мы там почти не бываем теперь?! И тут меня осенило: кто-то под нас копает. Девочку нарочно выселили, чтобы квартирку занять? Не выйдет, молодой человек. Признавайтесь, зачем нужны были все эти сложности, у меня уже терпение заканчивается…
- Я бы дал вам воды, но у меня ничего нет, - парировал Стас и забарабанил кулаком в дверь. – Гектор Арнольдович, откройте! Человеку плохо! – он пнул дверь ногой несколько раз, чтобы звук был громче, и стучал до тех пор, пока не услышал тихие шаги в коридоре. Видимо, поняв, что ответов не будет, Лава замолчала и опустила фонарик.
На этот раз ключ скребся гораздо дольше, будто старик не мог попасть в личинку замка. Наконец, Стас услышал два поворота и вытолкнул дверь плечом, помня, как туго она входила в проем.
Гектор Арнольдович стоял в коридоре без фонарика, но с короткой толстой свечой. Старинный белый фарфоровый подсвечник в виде ангела с отбитым крылом, видимо, хранился в этом доме с момента его постройки. Почему-то рубашка старика была засыпана какими-то белыми крошками.
- Не хотите объяснить, что происходит, пока я не вызвал полицию? – строго спросил Стас.
Старик вдруг смутился и как-то заискивающе развел руками:
- Да просто приходили знакомые… Поругались с ними немного, и они ушли…
- А кто стрелял?
- Да что вы, никто не стрелял! Просто шкаф упал где-то на втором этаже… - замахал руками дед. – Можете хоть весь дом обыскать – у меня ничего нет.
- А зачем вы нас заперли?
- Эти знакомые… - старик помолчал. Да, тяжело сочинять на ходу, признал Стас. – Они люди некомпанейские, грубые, могли вас обидеть. А объяснять времени не было, уж простите меня!
Стас оглянулся на Лаву. Она опять лукаво улыбалась, глядя на Гектора Арнольдовича, будто не было этой гневной вспышки в запертой комнате. Но щеки ее розовели сильнее обычного.
- Вы предлагали кофе, Гектор Арнольдович, - вдруг сказала она, и хозяин дома удивленно вскинул брови. – Я бы не отказалась. А Стас, наверное, домой поедет, у него и так был очень длинный второй рабочий день.
- Что вы, Лава, я не могу вас оставить одну в этом неспокойном месте, - ответил Стас машинально. Он уже понимал, что пытаться ей понравиться бесполезно, но нужно было еще немного прояснить ситуацию. И до утра это подождать не могло.
- Я вызову такси, не беспокойтесь, - так же вежливо, но с холодком парировала она.
Стас помолчал немного. Что же. Так тому и быть. Надо действовать решительно, режим скрытности с этой женщиной провалился.
- Хорошо. Тогда до свидания, - широко улыбнулся он, чувствуя, как растягивается кожа на щеках.
Они со стариком обменялись рукопожатиями, и Стас направился к выходу. Хозяин запер за ним дверь на два замка.
Стас отошел от дома в сторону особенно густых кустов и там достал из сумки небольшой бинокль. Хорошо, что окна старика выходят не на улицу, а во двор – не будет лишних глаз. Жаль, что не послушать, о чем говорят… Старик хлопотал над туркой и что-то оживленно рассказывал Лаве. Она со своим обычным рассеянным видом прохаживалась по комнате. Там был учинен настоящий разгром, а чучело медведя стояло с распоротым брюхом. Из него вылезало что-то белое. Так вот какие крошки осыпались на рубаху Гектора Арнольдовича!
Что же… Нужно запросить консультацию у начальства и получить добро на первый допрос. Нельзя ждать, пока главная кандидатка в ведьмы расскажет всем в редакции о своих подозрениях.
Лава вышла через час, застегнула куртку, перекинула сумку через плечо и стремительно направилась в сторону более благополучного района. Поздновато заканчивают работу журналисты. За время ожидания Стас насчитал на этой стороне улицы не более десятка прохожих, но через пару кварталов начиналась цивилизованная застройка. Он быстро пошел вслед за главной подозреваемой. На первом же перекрестке безлюдных улиц перед Лавой резко затормозил микроавтобус с тонированными стеклами, оттуда выскочили люди в балаклавах и очень быстро затащили ее внутрь. Стас впрыгнул следом.
- Согласен, давайте поговорим, - сказал он, когда Лава, не издавшая при захвате ни единого звука, медленно расположилась на одном из сидений и растерла предплечье, которое, видимо, ей слишком сильно сжали. Люди в масках сели по обе стороны от нее. Стас протянул руку – и ему отдали сумку Лавы.
- Вот теперь я вижу, что вы обычный стажер, - ответила она и лицо ее исказилось такой неприязнью, что Стас быстро проговорил самое важное:
- Если вы попытаетесь колдовать, вам это только повредит. На всех у вас не хватит силы, а мы можем арестовать не только вас, но и ваших родственников. Даже вашего брата, который сейчас находится за границей. А если погибнет кто-то из сотрудников, ни вы, ни ваши близкие никогда не выйдете из тюрьмы. Или из психушки. Но есть и другой вариант. Вы честно рассказываете все, что мне нужно, и вас ждет почет и уважение. Никто не будет предъявлять вам никаких претензий.
- За что же мне полагается почет и уважение? – хмуро спросила она.
- За ваши способности! – провозгласил Стас. – Вы ведь ведьма, не так ли?
Лава огляделась.
- Я понимаю, что вы серьезный офицер при исполнении, - сказала она сухо. – И обстановка тоже к шуткам не располагает. Но лучше вам объяснить, что вы имеете в виду.
- У нас есть основания считать, что вы стали причиной гибели трех человек – бизнесмена Тихомирова, таксиста Огурцова и еще гражданина Иванищева. Это тот, который приходил в редакцию с рассказами, что является потомком царской семьи.
- Неувязочка, гражданин начальник, - огрызнулась она. – Я ни разу не встречалась с этим потомком, мне о нём только рассказывали коллеги. Как я, по-вашему, могла их всех убить?
- А Тихомирова вы знали?
- Только в лицо. Мы никогда не общались.
- И у вас к нему не было личной неприязни?
- Конечно, была, - усмехнулась она. – Типичный наглый богач, который считал, что за деньги любые бабы должны ему давать, а всех, у кого нет бизнеса и власти, за людей не считал.
- Но если вы не общались, так ли это важно? Я слышу в вашем голосе ненависть.
- А я в вашем – радость, что вы меня поймали на слове, - парировала она. – Как будто мне, женщине, которая всю жизнь честно вкалывает за копейки, приятно видеть коррупционера, мошенника, казнокрада и шовиниста. Мне несколько раз запрещали писать статьи о его грязных делишках, потому что он такой ценный спонсор и поддерживает журналистов.
- Значит, Тихомирова и Огурцова можно записать на ваш счет?
- Кеннеди еще запишите. И бабу евонную, Монро.
- Лава Аркадьевна, это очень неконструктивно, - покачал головой Стас. – Зачем вы злитесь? Хотя я и отвечаю за выявление людей с паранормальными способностями, всем понятно, что с юридической точки зрения вам ничто не грозит. Наоборот, я буду очень счастлив, если вы согласитесь немного рассказать о своем… даре. Вы, к примеру, сами признались, что можете увидеть истинную сущность человека. Вы необычайно умны. У вас наверняка есть версия, почему ваша квартиросъемщица вдруг стала вести себя странно.
- И думать нечего, - буркнула Лава. – Вы подослали к ней гипнотизера, который сначала через дверь заговорил ей зубы, а потом велел ей сделать то, что она сделала. Конечно, она не может теперь понять, что случилось, гостя своего не помнит, помнит только, что на подоконнике было страшно и она не хотела кричать то, что кричала. Он же отправил ее парню сообщение, он же нарисовал ромашку.
- Почему вы думаете, что это он, а не она сама? – полюбопытствовал Стас.
- На помаде не было отпечатков пальцев. Если она это делала в невменяемом состоянии, зачем ей их стирать? Глупая предосторожность, как будто кто-то стал бы искать эти отпечатки – ведь возбуждения уголовного дела не было, никому эта помада нафиг бы не сдалась. А если бы я своим допотопным набором юного детектива нашла эти отпечатки – как бы я могла понять, кому они принадлежат? И я просто сложила два и два: какой человек или организация могут подключить к своим делам полицию, гипнотизеров и заставить нашего скупого учредителя взять на работу стажера, а всех прочих выгнать с удаленки обратно в офис, невзирая на затраты? И вот мы здесь, и эти милые люди с закрытыми лицами подтверждают мои предположения.
- Потрясающе, - признал Стас. – Вы исключительно способная. А про ромашку можете что-то пояснить? Кто мне ее подложил?
- Куда? Какую ромашку? Нарисованную?
Реакция вполне искренняя. Неужели и не она?
- Откуда в вашей редакции могла взяться сушеная ромашка? Вы, например, сушите цветы? - терпеливо повторил Стас.
- Нет, - раздраженно сказала Лава. – Только шиповник раньше. Больше ничего не сушу.
- Шиповник защищает от вредоносной магии, устрашает от врагов и оберегает своего хозяина, - ввернул Стас.
- Так, может, вам отсыпать тогда? – саркастически осведомилась Лава. – Если вы боитесь, что я вас всех заколдую.
- …и вы очень разозлились на родителей, когда они вырубили кусты шиповника у себя на даче, - продолжил Стас, будто бы не слыша. – Ваша мама сказала участковому, что вы с тех пор перестали ездить. Почему вы так разозлились? Шиповник был нужен для ваших ритуалов, которые вы там проводили?
- Какие ритуалы? – устало огрызнулась Лава. – Я не понимаю, в чем вы меня подозреваете. Я не подходила к людям, которые якобы из-за меня скончались. Я не владею никакими способностями. А вы уже который день портите мне жизнь и следите за каждым шагом. Отвезите меня, пожалуйста, домой. Могу дать подписку о неразглашении.
Нет, отпускать её домой никак нельзя, это было понятно с самого начала. Хотя на мгновение, когда она промолвила это «отвезите, пожалуйста» каким-то удивительно кротким тоном, чуть тише, чем всё остальное сказанное, Стас даже вдруг подумал, что можно так и сделать. Но жжение на том месте, которого коснулась ее ладонь, остановило этот безумный и не согласованный с начальством порыв.
Тяжело выявлять ведьм, очень тяжело. Вот сидит перед ним женщина и явно приколдовывает, но за руку её схватить невозможно. И доказательств колдовства может не быть. Не у всех ведьм дома есть какие-то магические артефакты. Квартиру Лавы, конечно, обыщут, как и квартиру её брата, исследуют на всяческие тёмные вибрации, но если она из тех, кто имеет тайное место для колдовства? Или – такое в практике Стаса тоже встречалось – если она колдует инстинктивно, без какой-то базы? Как раз сейчас его коллеги изучают способности женщины, которая до встречи с сотрудниками госбезопасности даже не подозревала о своей силе. Думала, что в её жизни всё удачно складывается просто потому, что ей везёт. Что муж-ловелас перестал ходить на сторону, сосед-дебошир вдруг слёг в параличе, лотерейный билет оказался выигрышным, а сын, попавший в ДТП, не получил ни царапины там, где другим была бы верная смерть, – это подарок судьбы.
Стас мог бы предположить, что Лава тоже из тех, кто не в курсе своих возможностей, но эта женщина ведет себя слишком странно. Может мгновенно располагать к себе людей, а может отталкивать одним видом. Официанты у неё падают, полиция тайно сливает конфиденциальные сведения для публикаций, сосед ходит рогатый. И даже если эти рога только в его воображении, сути дела не меняет: от такой соседки он теперь будет держаться подальше. Она то спокойная и невозмутимая там, где другие психуют и паникуют, то злая и раздражительная там, где вроде бы на этот нет особых причин. И в микроавтобусе едет без страха, хотя на ее месте даже сильные наглые мужики могут обмочиться или слечь с сердечным приступом. А её просто злит, что силой затолкали, вещи отобрали… Надо её отвлечь немного.
- Вы очень долго беседовали со стариком. Он рассказал о себе что-то интересное? – светским тоном сменил тему Стас.
- Просто бедный старик, которого не отпускает прошлое, - неохотно начала рассказывать Лава. – Эти парни были закладчики, старые знакомые его пасынка. Давно уже хотят сделать дом Гектора Арнольдовича своей базой, а он держит оборону, не пускает их к себе. Тоже боится, что дом могут подпалить, но пока обходится.
- А медведя ему зачем вспороли? – невзначай поинтересовался Стас. – Будто искали что-то.
- Из хулиганских побуждений, - процедила Лава. – Никто не будет пихать закладку в чучело.
И здесь даже непосвященный понял бы, что она врет. Очень скрытная барышня, ничего не скажешь. Но черт с ними, делами старика. Выход один – к психиатру её на диагностику. Гипнозу ведьмы не поддаются, но, по счастью, есть и другие методы. Стас проверил сумку Лавы: два комплекта ключей, очень хорошо. Значит, можно негласно обыскать жилище Лавы и заселяться в квартиру Германа Кирьянова, а для очистки совести присмотреться к остальным женщинам редакции. Всё-таки с Иванищевым негладко получается. А если вдруг Лава окажется не ведьмой, такую сообразительную барышню все равно лучше держать подальше до конца расследования.
Глава 6
- Мама, я уронила цветочек! – Уля вынула из материнской руки свою крошечную ладошку и побежала назад.
Они уже немного опаздывали на завтрак в садике, но Ева знала, что отговаривать это дитя бесполезно, и просто поспешила за дочерью. Пятилетняя Уля, мотая хвостиками из кудряшек, быстро обследовала всю тропинку, которой они только что шли, и с ликованием подняла с земли засушенный цветок. Сегодня была очередь мать-и-мачехи идти в детский сад.
Увлечение гербарием появилось у ребенка недавно, и Ева догадывалась, откуда оно пошло. Улина бабушка постаралась. И совершенно непонятно, что с этим делать.
В первый раз Ева услышала, что она своим родителям не родная, в восемь лет от злобной пожилой соседки. Как она испугалась! Как плакала! Пока мама не пришла домой и не спросила, что случилось. Тогда Ева и узнала, что её родила другая женщина, но папа и мама её взяли к себе. «Понимаешь, той женщине по ошибке достался наш с папой ребёночек, так бывает», - объясняла мама.
Поскольку сохранить тайну в крошечном городке не получилось, родители решили увезти дочь в Кротков – всё-таки областной город, там их никто не знает. Еву же волновало только одно: а ненастоящая мама не придёт за ней, не заберёт? В ответ настоящие мама и папа крепко прижимали ее к себе и твёрдо обещали: «Мы тебя не отдадим!»
Когда Ева училась в старших классах, её начали мучить странные сны: будто бы биологическая мать приходит к ней и зовёт, тянет руки… Ева отшатывалась, говорила «нет, нет, нет», но где-то в глубине души, под пластом отрицания, начинал тлеть огонёк ненужного вопроса: а вдруг та женщина просто ошиблась, вдруг у неё были веские причины так сделать? И хотелось найти ответы…
Ева как-то после уроков подошла к учительнице обществоведения, которая рассказывала о семейном праве, и тихонько спросила: не может ли отказавшийся от ребенка биологический родитель как-то заявить свои права?
Учительница объяснила: такой человек не считается родителем и не имеет никаких прав. Он не растил ребенка, не воспитывал, не заботился, он добровольно отказался от родительства – а значит, он теперь в глазах общества и закона чужой человек.
От настоящей мамы она, позврослев, узнала историю своего рождения более подробно. Ее родила семнадцатилетняя девушка-сирота и решила не забирать, но соседка по палате, у которой ребенок умер в родах, смогла убедить врачей отдать ей малышку. Даже в документах она значилась как биологическая мать… А та девушка очень скоро куда-то уехала из города, следы ее затерялись.
Спокойная счастливая жизнь закончилась, когда Ева была на третьем курсе университета: сначала у мамы обнаружили неоперабельную опухоль, а через два года ушел и отец – нестарый мужчина, который просто не мог смириться с тем, что остался один. Он просто пришел с работы, лег на диван, пока Ева разогревала ему ужин, сказал «что-то сердце давит» - и больше не сказал ничего. У этой двойной могилы Ева покачивалась в полном изнеможении, слепая от жгучих слёз, с округлившимся животиком, крепко вцепившись в руку Романа, который обещал никогда её не бросить. Новенькое помолвочное кольцо, подаренное неделю назад, почему-то сильно давило на палец. Наверное, руки опухли из-за беременности.
В стороне от похоронной процессии стояла женщина неопределенного возраста и смотрела на Еву странным неподвижным взглядом. Из-за этого пристального внимания Ева вдруг на секунду очнулась, будто вынырнула из горячей воды своего горя и с необычайной чёткостью рассмотрела незнакомку, на которую никто не обращал внимания – мало ли на кладбищах странных людей… Она была в неприметном сером пальто и туфлях старомодного фасона, с гладко зачесанными седеющими волосами и каким-то старушечьим платком на плечах. «Ей же нет еще сорока», - подумала вдруг Ева удивленно. Незнакомая женщина выглядела так, будто снимается в каком-то старом фильме про войну или послевоенные годы. Ничего современного в ее облике не было. Потом глаза вновь застелили слёзы, а когда Ева проморгалась, уже никого на том месте не увидела.
Сразу же после похорон Рома переехал к невесте, а первый раз поднял на неё руку через неделю. Тогда Ева не могла найти кольцо, которое с большим трудом сумела снять. Она полезла в мамину шкатулку и увидела, что там нет и половины украшений. Особенно ей было жалко кулон-медальон, в котором какой-то знакомый художник отца нарисовал мамин крошечный портрет. Кулон был серебряный, не золотой, но этот рисунок по нынешним временам считался очень дорогостоящей работой… На её вопросительный взгляд жених раскричался, что она его оскорбила до глубины души. «Но если нас ограбили – надо вызвать полицию», - проговорила Ева, чуть не плача. «Ах, ты…» - он замахнулся, и Ева от испуга отшатнулась и больно упала на спинку кресла.
А потом он и скрывать перестал: да, играет в онлайн-казино. Ему нужны деньги. Много денег. Каждый день. Зная, что от родителей Еве осталась немаленькая сумма, он требовал, чтобы Ева сняла её со счета и отдала ему отыграться. «Нет, это мне, это ребенку», - лепетала Ева, пятясь от него и прикрывая руками живот. Но в живот он её не бил. Отвешивал пощёчины и после каждой спрашивал: «Не передумала? Не передумала?» А потом приседал на корточки рядом с рыдающей невестой и умолял дать ему хотя бы тысяч сто, а он утром отдаст сто двадцать… Ева уже не хотела за него замуж, но понимала, что добровольно он не уйдёт. И у неё никогда не хватит сил его выставить. Но она смогла убедить Романа, что после маминой смерти её сбережения положили на книжку отца, а срок вступления в наследство за отцом ещё не наступил, нужно ждать шесть месяцев. «Ладно, подождём», - ответил жених и сделал в телефоне напоминалку: какого числа деньги родителей Евы станут доступны.
Однажды, когда он начал бить посуду и крушить мебель, пытаясь найти в квартире хоть что-то ценное, вдруг раздался звонок в дверь. В надежде, что соседи вызвали полицию и хотя бы на один вечер она может избавиться от жениха, Ева бросилась открывать. На пороге стояла та самая незнакомка с кладбища.
- На вас поступают жалобы от соседей, - сказала она сухо. – Не зарегистрированному на данной жилплощади молодому человеку придётся покинуть квартиру.
- Да пошла ты! – заорал Роман. – Вон пошла, дура!
В глазах у Евы потемнело, и она помнила только, что стена вовсе не такая твердая, если не ударяться о неё после толчков и тычков, а медленно сползать в глубокий обморок.
Очнулась на диване. Незнакомка сидела рядом на стуле и смотрела на неё так, будто надеялась взглядом улучшить её состояние.
- Я вызвала скорую, - сказала она. – Врачи вот-вот будут. Потерпи немножко.
- А как я оказалась на диване? – спросила Ева удивленно. Незваная гостья выглядела хрупкой и явно неспособной к поднятию тяжестей.
- Твой бывший жених помог мне тебя перенести, - ответила женщина спокойно. – А потом он ушёл и больше не вернётся.
- Он вернётся, - Ева заплакала.
Запиликал домофон – это подъехали врачи. Женщина встала, чтобы их впустить, но в дверях комнаты задержалась и твердо повторила:
- Он не вернётся.
Пока медики измеряли Еве давление, незнакомка очень быстро обошла квартиру и вернулась с сумкой вещей. Спросила:
- Доктор, ей что-то ещё нужно с собой для госпитализации?
Мельком глянув в собранное, медсестра кивнула:
- Всё хорошо. А если что-то понадобится – вы дочке принесёте.
- Что-то у вас пульс зачастил, - с тревогой сказал доктор. – Вам воздуха не хватает? Нужно открыть окно пошире.
«Дочке»… Нет, не может быть! Ева вгляделась в лицо той женщины с ещё большим страхом, чем в лицо разъяренного Романа, и поймала ответный взгляд – внимательный, напряженный. Ей показалось, или незнакомка едва заметно кивнула?..
Когда Еву увезли в больницу, та женщина пришла её навестить. И удивительное дело: соседки по палате, которые целыми днями болтали по телефонам, валялись на кроватях, обсуждая телевизионные ток-шоу, как ни пытались ругающиеся медсестры заставить их пойти погулять в больничный двор, вдруг встали и организованно вышли. Впервые за два дня Ева осталась одна и в тишине. Она ждала звонка от Ромы. Уже понятно было, что нельзя с таким человеком растить ребенка, он вынесет из дома всё до последней мелочи, однако чтобы он вот так пропал и не попытался извиниться и вновь ворваться в её жизнь и её квартиру?.. Не попросил хотя бы положить ему денег на телефон? Мог хотя бы побеспокоиться, как она себя чувствует… Но он не звонил и не писал. Ева чувствовала себя такой одинокой и несчастной, что даже враньё, как он любит и скучает, могло бы порадовать. А когда она позвонила его родителям, чтобы узнать, где он, они огорошили: парень одним днём завербовался куда-то на вахту на Крайний Север. И вот теперь к ней пришла посетительница, разговора с которой Ева так боялась.
- Здравствуй, - тихо сказала женщина. – Да, это я.
- Зачем вы пришли? – хмуро спросила Ева. – Как вы меня нашли?
- С трудом, - кивнула женщина. – Я была бы худшая мать в мире. Я рада, что у тебя оказалась хорошая семья. Мне жаль, что ты осталась одна.
- Если вы даже не раскаиваетесь, - Ева задохнулась от возмущения, - что вам от меня надо? Я лучше буду одна, чем… с вами.
- Тебе без меня всегда будет лучше, - снова кивнула женщина. – Но если что-то понадобится – позвони мне, я рядом. Вот мой номер, - она положила бумажку на тумбочку. - Я помогу. В магазин схожу. С дочкой твоей посижу, чтобы ты могла поспать.
- Вы уже и в медкарту мою залезли? – набычилась Ева. – Знаете пол будущего ребенка?
Женщина покачала головой.
- Нет. Просто у тебя может родиться только девочка.
А потом она просто встала и вышла. Даже ничего не принесла, с обидой подумала Ева. В больнице кормили хорошо, но так хотелось домашнюю котлету, зелёное яблоко, какой-нибудь вкусный чай с добавками вместо надоевших пакетиков… «На словах ты Анна Ахматова, а на деле баба-яга лохматая», - подумала Ева, вспомнив смешное школьное обзывательство. Она видела из палаты, как та женщина остановилась у ворот больницы, закурила, вдруг обернулась и посмотрела прямо в нужное окно. Ева спряталась за занавеску.
Когда она вернулась домой дохаживать последний месяц до родов, обнаружила, что квартира чисто прибрана, сломанные стулья вынесены на помойку, а на кухонном столе лежит серебряный мамин медальон.
***
За эти годы Ева ни разу не назвала её мамой. Только по имени. Или никак. Зато Уля, только научившись говорить длинные слова, кричала на всю улицу «бабушка!» и бежала обниматься, завидев знакомое серое пальто. Один раз Ева строго сказала дочке:
- Это не бабушка. Твоя бабушка и моя мама умерла.
Глаза малышки сразу же наполнились огромными, с горошину, слезами, и она спросила дрожащим голосом:
- А можно мне одну живую бабушку?
Пока Ева мешкала с ответом, Уля разразилась безутешным плачем. Не громким, как в магазине, когда она требовала купить мороженое, а тихим, словно ребенок пытается сдержать боль. Терпеть этот скулёж было невыносимо, и Ева сдалась.
За пять лет она почти ничего не узнала о своей биологической матери. Даже где та живет, кем работала до их встречи, какое у нее образование. Спрашивать не хотела – еще решит, что дочь пытается наладить душевную близость! – а сама та женщина ничего не рассказывала. Приходила по звонку. Денег у неё явно было немного: она носила одну и ту же одежду годами и ничего не покупала для Евы. Зато внучке приносила и игрушки, и конфеты, и сделанные своими руками красивые лоскутные одеяльца и подушечки. Уля обожала бабушкины подарки и могла часами рассматривать рисунок на лоскутках. Один раз Ева попросила ту женщину сводить Улю в развлекательный центр, посидеть там с ней, пока она работает в выходной, и протянула деньги. Та женщина покачала головой:
- У меня есть деньги, не беспокойся. Хватит на всё, что она захочет.
Ева не смогла сдержать удивления: пока она была в декрете, и та женщина помогала ей покупать продукты и приготовить обед, деньги ей нужно было возмещать до копеечки. Нет, Ева не считала себя нуждающейся, но для… для… матери (ей было трудно даже подумать это слово) женщина все же вела себя странно. «Она не успела меня полюбить, зато любит Улю», - решила Ева и запретила себе дальше думать об этом. Хорошо, что у неё есть преданная помощница, а большего нечего и ждать.
Родители оставили ей в наследство не только квартиру, но и счет в банке, и на эти деньги она жила, тратя умеренно, экономно, чтобы хватило на подольше. Можно было шикануть и поехать на море или хотя бы купить дорогой телефон, но Ева понимала: небольшая зарплата журналиста в газете не поможет ей держаться на плаву, если потребуется дорогое лечение или что-то ещё. Только один раз Ева дала слабину с тратами – когда устроилась работать в редакцию. Её так поразили дивные одеяния и украшения Маргариты и лаконичный, неженственный, но явно дорогой гардероб Лавы, что она пошла в магазин хорошей брендовой одежды и купила себе пару юбок, блузок и плащ из новой коллекции. Умом понимала, что и без всяких сложных фасонов она очень привлекательная девушка – натуральная блондинка, с хорошей фигурой, здоровой кожей – но вид этих стильных журналисток заставил ее остро переживать свою ущербность. Будто бедная сиротка пришла к ярким хищницам. Когда первая неуверенность прошла, Ева успокоилась и вернулась к любимым льняным сарафанам и юбкам и старым, но удобным туфлям без каблуков. Косметикой она никогда не пользовалась. Поначалу удивлялась, откуда у женщин редакции деньги на дорогие вещи, но ларчик открылся просто: Марго писала едкие статьи на тему упадка в культуре для нескольких крупных федеральных изданий, а у Лавы брат работал за границей и, наверное, помогал.
Не считая того случая с развлекательным центром, сначала бабушка и внучка виделись только в её присутствии, а если Ева в это время хлопотала на кухне, там всегда работала радионяня. Ни разу она не подловила ту женщину на чём-то неправильном. Она читала сказки, пела колыбельные, всегда спрашивала разрешения дать Уле сладкое или новую незнакомую еду, виртуозно готовила для малышки. Постепенно стало ясно, что девочку можно доверить бабушке, и она будет сыта, довольна, здорова и весела, но с каждым днём Еве становилось всё тревожнее. Она видела, что её ребёнок растёт слишком… просто слишком.
Уля с её бойкими кудряшками и бездонными голубыми глазами везде становилась всеобщей любимицей. Если она в супермаркете просила у мамы слишком дорогое лакомство, а Ева отвечала «у нас нет на это денег», обязательно находился кто-то, кто предлагал покупку оплатить. Ева, конечно, отказывалась, но зачастую ей не хватало твёрдости возражать: казалось, все люди в магазине смотрят на неё обвинительно, а Уля покорно вздыхала и говорила «купи хотя бы хлебушка, чтобы я не голодала». Сколько раз Ева пыталась объяснить под осуждающими взглядами, что дома хватает еды, но ощущение несмываемого позора проходило не скоро… А Уля шла домой с шоколадным яйцом стоимостью как зимние ботиночки, и ей вслед махали спонсоры этой покупки. Ева мечтала провалиться сквозь землю.
Как-то раз Уля, играя с другими детьми на площадке, кинула камень, который попал в припаркованную полицейскую машину. Ева ахнула, поспешно поднялась со скамейки, но деваться было некуда: водитель уже выскочил на улицу с самым свирепым видом.
- Это ваше потомство, женщина? – заорал он. – Я сейчас протокол на вас составлю и платить будете по полной программе!
Ева даже задрожала. А крошечная Уля подошла к злому дяде и серьёзно ему сказала:
- Потомство – это кто будет потом. А я – сейчашество, - и с ее растрепавшихся кудряшек упала красивая резиночка, украшенная котиком.
И вот уже неприятный хам извиняется за резкость, успокаивает находящуюся в полуобмороке Еву, а в ответ на ее лепетание, что она заплатит за царапину, клянется, что это ерунда, никто не заметит, и ей не надо так волноваться. Он бережно пожимает Уле малюсенькую ручку и уезжает, радостно улыбаясь, пока Уля машет ему лопаткой для песка.
Однажды Ева пришла забирать дочку из садика и застала настоящий детский скандал. Мальчик из очень обеспеченной семьи дразнил Улю:
- У моего папы есть машина, а твоя мама нищая!
Уля набрала побольше воздуха в грудь и выкрикнула:
- У твоего папы некрасивая машина! Да, некрасивая!
На следующий день отец мальчика сильно повредил свой сверкающий джип, когда приехал забирать сына. Уля гордо продефилировала мимо помятой машины на маленьком розовом самокате.
А бабушка потом её тихо, ласково поучала, обнимая:
- Не говори людям злые слова, а то головка болеть будет. Скажи про себя: «Я в домике». А если кто-то тебя обидит, я за тебя заступлюсь.
- И за маму? – спросила Уля, вынырнув у нее из подмышки.
- И за маму заступлюсь, - кивала бабушка монотонно. – Когда ты станешь постарше, я тебя научу словам, которые защищают от злых людей.
Вроде бы всё было правильно, но Еве почему-то становилось не по себе.
Вот и последнее увлечение бабушки и внучки – гербарии – было таким безобидным, что не придерёшься. Они вместе находили красивые дикорастущие цветы, засушивали в книге сказок, и Уля стала брать с собой в садик то ромашку, то василёк, то иван-чай. По дороге она рассказывала сказки про каждый цветок. Лютик был заколдованным принцем, который позавидовал младшему брату, и его превратили, чтобы он научился доброте у полевых мышек и птиц. Клевер был старым дедушкой с густой бородой и добрым нравом. А про сегодняшнюю мать-и-мачеху Уля сказала такое, что Ева похолодела:
- Жила на свете одна злая мать в маленькой лесной избушке. И однажды у неё родилась дочка. И она отдала свою дочку доброй мачехе в город. А потом мачеха заболела и умерла, а злая мать поняла, что у неё ребёнок пропадает. И стала свою дочку искать… А когда она её найдёт – тут и сказочке конец…
***
Первыми в редакцию приходили те сотрудники, которые по утрам провожали детей в школу или в садик. В половине девятого на работе уже сидел и экономический обозреватель Боря, который возил сына в гимназию, и Андрей Андреевич, который водил в садик двоих внуков-погодков. А несемейные и бездетные не торопились. Лава, например, редко приходила раньше десяти. Говорила, что вечерами у неё то рейд, то встреча с информатором. Фотограф Гриша тоже признавался, что он любитель поспать подольше. А Марго, две дочери которой были уже взрослые, вообще подходила ближе к одиннадцати. Редактор Данилов постоянно с ней по этому поводу скандалил и даже уменьшал ей гонорары, но Марго была просто непробиваемая. Лениво покачивая какими-нибудь длинными бусами на пышной груди, отвечала, что журналиста нельзя ставить к станку по звонку, иначе вместо творчества получится шаблон.
Ева украдкой заглянула в кабинет Андрея Андреевича: вот он сам сидит, но ни Гриши, ни Лавы, ни Стаса. Она даже поёжилась, так отчетливо прозвучал в ушах смех Марго: «Девочка, успокойся»… На той вечеринке она откровенно клеилась к стажёру, и ведь не стыдно нисколько! Скрыв разочарование от отсутствия новенького, Ева вежливо поздоровалась с замредактора и пошла к себе в кабинет. Он был маленький, с два шкафа, зато отдельный. Большинство других журналистов сидели по двое и по трое, а ей выделили этот закуток. Лава тогда раскричалась, что молодым дают лучшие условия, но Данилов и Тамара как-то сумели её урезонить. А Ева и сама не знала, почему так вышло. Просто повезло, наверное. И если та женщина вдруг зайдёт сказать что-то насчёт Ули, никто не увидит и ничего не поймёт.
Вчера они так здорово посидели со Стасом в кафе. Её уже сто лет никто никуда не звал. Разве что Гриша… Но у него нет денег на такие места, он вечно занимает у всех подряд. Неудобно было спрашивать у Стаса, сколько ему лет, но понятно же, что он моложе Евы, раз еще учится. Такой красивый, внимательный, галантный… Даже плакать хотелось, как подумаешь, что где-то есть женщины, которые всё время так живут, среди этих дорогих кафе и безупречных манер, ухаживаний и беззаботности. И деньги тут ни при чём. Вон, покойный Тихомиров ей обещал даже ежемесячное содержание такое, что не надо работать, но разве можно соглашаться на что-то настолько мерзкое, словно ты вещь или животное? Зачем большие деньги, если с ними будешь чувствовать себя неживой?
Ева понимала, что в чём-то скандальная Марго права: Стас никогда не возьмёт в свою красивую беспроблемную жизнь провинциальную девушку с ребёнком. И ей стало стыдно за свои поношенные туфли, будто она пришла на бал в галошах… И юбка помялась… И ногти надо бы подпилить получше… И пахнет от неё не дорогими духами, а мятным маслом и лимонной вербеной - та женщина принесла для внучки, а Ева тихонько брала себе вместо парфюма, уж очень приятный был запах… Однако и с простушкой столичный франт был очень внимателен и смотрел с нескрываемым интересом.
Не могла она, не могла скрыть удовольствия, когда он расспрашивал её о жизни здесь. Выражал сочувствие по поводу смерти родителей. Слушал истории про дочку и одобрительно смеялся. Когда Ева упомянула, что дочка сушит цветы, долго расспрашивал об этом и даже лукаво спрашивал, кому девочка обычно дарит сушеные ромашки, кроме воспитательницы в детском саду. Какой милый! Говорил, как жалеет, что его не было в редакции в тот момент, когда Ева подвергалась домогательствам спонсора. Если это не симпатия – тогда что? Зачем ему иначе её куда-то приглашать? Ева вдыхала аромат его туалетной воды так трепетно, будто для неё уже шелестят райские кущи…
- Ева! – Данилов всегда так врывался в кабинеты, будто планировал застать журналистов в компрометирующих ситуациях. Вроде бы Ева привыкла к этой манере за три года работы в газете, но всё равно вздрогнула.
- Что случилось?
- Ты сможешь сегодня вместо Лавы пойти на пресс-конференцию в полицию? Вопросы у Лавы на столе распечатаны.
Ева очень удивилась.
- Зачем, Игорь Алексеевич? А Лава не будет возражать?
- Не могу дозвониться до неё, - с досадой сказал редактор. – Она утром прислала смс, что плохо себя чувствует и останется дома, возможно, возьмет больничный. Я не против, пусть выздоравливает, но телефон-то зачем выключать?! Она же и из дома может написать про вчерашний рейд! И подтвердить участие в пресс-конференции из УВД Тамаре в приемную уже два раза звонили… И ещё к Лаве участковый пришёл по поводу того инцидента с девушкой, показания записать. Говорит, договаривались о встрече, мать девушки заявление написала. А номер недоступен…
В кабинет заглянул стажер Стас.
- Всем доброе утро! – радостно сказал он. Ева аж зарделась. – А Лавы Аркадьевны здесь нет? Я хотел записать её комментарий насчёт пруда.
- Заболела она, - сказала Ева и смутилась, как неуместно радостно прозвучал её голос.
Глава 7
Отец Алексий дернул удочкой — опять пескарь! Речушка была мелкая, от этого тёплая, а крохотные рыбёшки суетились своей многочисленной стаей у самого берега, почти у ног удильщика, отталкивая друг друга от корма. А отец Алексий любовался прозрачной водой и песчаным дном с россыпью камешков — помельче, покрупнее... Он был в мирской рубашке с закатанными рукавами и обычных рабочих штанах, в каких помогал волонтерам восстанавливать старый храм.
Если за ним увязывалась кошка Бася, приходилось делиться уловом, а без её строгого нетерпеливого взгляда отец Алексий возвращался домой пустым. Все пескари уплывали обратно на своё мелководье, должно быть, ругая человека последними рыбьими словами: не мог, что ли, просто кинуть еду в воду, обязательно хватать и тащить…
С тех пор, как восемь лет назад был рукоположен и получил два сельских прихода, он старался не соблазняться рыбалкой на крупную добычу, считая, что не подобает Божьему человеку собственноручно умерщвлять живых созданий, пока Господь и без этого даёт пропитание всей его большой семье, но иногда позволял себе маленькую радость порыбачить на пескаря. Он даже снасти больше дома не хранил — мастерил удилище прямо на месте из прутика, тоненькой лески и самодельного крючка-проволочки. В кармане рабочих штанов всегда было самодельное свинцовое грузило, а старая пробка от кагора отлично выполняла роль поплавка.
Чудо, что он сегодня смог выбраться на часок. Утренних служб у него по будням нет, слишком маленькие приходы, но он был зван с утра к протоиерею, поэтому отменил и прочие дела. Но в шесть получил сообщение, что встреча переносится. Какое счастье-то, Господи! Он так быстро собрался и выскочил из дома, воровато нашарив в холодильнике пластиковую коробку с опарышами (матушка один раз на неё наткнулась - крику было...), что даже не сразу сообразил взять велосипед.
Больше всего отец Алексий любил ранее майское утро. Солнце ещё невысоко, насекомых нет, кругом тихо, славно, птицы голосистые, а воздух такой чистый, что хоть пей его, забирая полную грудь и света, и тепла, и этого чуть слышного плеска и свежих зелёных листочков. Сидишь на бревнышке у самой воды, смотришь, как суетятся крошечные рыбешки и неспешно приветствуют друг друга шелестящие под ветром рябины, березки, дубки… Уже скоро начнутся заботы, хлопоты, а пока можно насладиться началом доброго дня...
- Здравствуй, Лёша!
Он вздрогнул, обернулся и отложил самодельную удочку, хотя за неё недовольно дергала маленькая рыбёшка. В двух шагах стояла Лава. Отец Алексий поспешно поднялся и машинально осенил себя крестным знамением. Говорят же, что нельзя в соцсетях рассказывать, где ты живёшь и работаешь… Слова молитвы сами пришли на ум: «...избавь меня от всех покушений вражеских, от всякого зла, колдовства, волшебства, чародейства и от дурных людей, да не смогут они причинить мне никакого вреда. Господи, светом Твоего сияния сохрани меня утром, и днем, и вечером, и перед сном, и силой благодати Твоей скрой и удали все беззакония, происходящие по наущению дьявола...»
Лава выглядела куда старше, чем когда они расстались двенадцать лет назад. Может быть, она чем-то больна? Грязные джинсы, мятая рубашка, нечёсаные волосы... И только огромные глаза смотрели знакомо — сурово, пронзительно, неумолимо проникая куда глубже, чем доступно обычному человеку. Отец Алексий поёжился.
- Здравствуй, Лава! Я теперь отец Алексий, - ответил он сдержанно.
- А я верховная ведьма двенадцатого дома ехидны Теоны, - буркнула Лава, и ее сарказм тоже был такой знакомый, но голос звучал устало, будто она бежала всю ночь и у нее совсем нет сил. Заметив, что рука отца Алексия вновь взметнулась ко лбу, она быстро, с нажимом добавила: - Это шутка. Лёша, я попала в беду. Мне нужна помощь.
- Покреститься хочешь? – спросил он, показывая, что тоже умеет шутить.
Она усмехнулась, покачала головой и убрала волосы от лица. Только сейчас отец Алексий заметил, что руки у нее грязные. Не как после работы в земле, но тоже очень заметно. А ведь Лава ненавидела пачкаться, всегда бежала менять одежду от малейшего пятнышка и антисептики носила с собой задолго до эпидемии ковида.
- Что случилось?
Лава бросила куртку на траву и села по-турецки. Отец Алексий помедлил, но тоже присел рядом.
- Проблемы у меня, - просто сказала она. – Какая-то охота на ведьм началась. Обвиняют на ровном месте… В психушку вот посадили вчера, обследовать хотели.
- В чем тебя обвиняют? – осторожно спросил отец Алексий.
- В тройном убийстве, Лёша. Да не крестись ты! Я не имею к этому отношения, клянусь! Я не подходила к тем мужикам даже близко, ничего про них не замышляла! Но люди за мной гоняются такие, что хрен им это объяснишь…
Господи, за что?! Неужели эта женщина снова хочет перевернуть всю его жизнь? Отец Алексий непроизвольно огляделся по сторонам.
- Нет, сюда не прибегут, - сказала Лава не ему самому, а его мыслям, словно выражать их вслух было уже не нужно. – Дня два-три точно. Я же без телефона, без всего, в тех местах, где садилась в машины, камер нет, не отследить. Из города выехала сначала с одной женщиной, а потом пересела к дальнобойщикам.
Отец Алексий с сомнением оглядел ее помятую рубашку и грязные джинсы.
- Они тебя… не обидели?
- Нет, - коротко ответила она.
- А ты их?
- Немного, - неохотно призналась Лава. – Но, если бы на моем месте была твоя жена или дочь, ты был бы рад, что так получилось.
«Спаси и сохрани», - отец Алексий мысленно перекрестил трех дочерей и супругу. Только вчера в роддоме райцентра по милости Божией матушка родила их первого сына, здорового мальчика, и помогать с девочками приехала теща из соседнего села.
- Ты бы исповедалась, - тоскливо пробормотал он. – Может, тебе и полегчало бы.
- А ты исповедался? – повернула голову Лава.
- Я покаялся, - он склонил голову, отгоняя внезапно возникшие видения, которые перестали его мучить с тех пор, как он оказался здесь, в этом маленьком приходе. – И каюсь снова и снова.
- А мне вот всё некогда, - с ожесточением сказала Лава. – То работы невпроворот, то провокации и погони. Так ты поможешь мне?
Он не имел права отказать, и она это знала.
- Что тебе нужно, чтобы я сделал?
- Помыться, переодеться, что-нибудь поесть, телефон с интернетом, - быстро перечислила она.
- Ко мне нельзя, - отшатнулся он. – Люди увидят, невесть что подумают! У нас не город, маленькое село. Матушка в роддоме, а я привожу незнакомую женщину, пока дети в садике и в школе! У меня сейчас теща гостит, помогает. Что я ей скажу?
- Лёша, посмотри на меня, - приказала Лава. – В глаза мне посмотри.
Он, перебарывая внутреннее сопротивление, посмотрел на её лицо так близко, как смотрел только в юности. И вспомнил эту белую-белую кожу, влажный блеск зелёных-зелёных глаз, изгиб губ и узкий подбородок, непослушные темные волосы, которые змеились вокруг лица, затеняя его, будто пряча. «Она страдала, - понял отец Алексий. – Плакала, злилась… Её чем-то обидели».
- Лёша, меня схватили на улице и насильно отвезли в психушку, для изучения, - сказала она жёстко, не отводя взгляда. – Вещи отобрали, ключи от обеих квартир. Сейчас там всё перерыли, наверное. Ищут улики. А ночью ко мне пришел какой-то мужик, вроде бы санитар, принёс одежду и сказал, чтобы я тихо шла за ним. Открыл мне двери, я выскочила наружу и побежала куда глаза глядят… Дождь, темно, у меня ни копейки денег и идти некуда. Я даже не знаю, как вернусь обратно, будто всю мою жизнь вывернули наизнанку, сфотографировали и отправили на изучение! – по щекам её потекли настоящие слёзы, но голос не дрожал и выражение лица оставалось холодным, недобрым.
Отец Алексий впервые в жизни знал, о чём она сейчас думает: что двенадцать лет назад плакал он, потерянный, перепуганный, и она гладила его по волосам, утешая и подбадривая. И даже блестящий насмешливый Герман, которого они все, должно быть, побаивались, не сказал ни слова под предостерегающим взглядом сестры.
- Не приводи меня тайно, - велела Лава. – Приводи явно, чтобы все видели, что ты не крадешься, не скрываешься, не стыдишься. Не бойся. Скажешь – одна из прихожанок попала в беду, просит помощи. Только сначала принеси мне другую одежду – платье и платок на голову. Я тебя здесь подожду, чтобы никто меня в этом не видел.
- Я скажу, что ты волонтёр, - решился отец Алексий. – Сейчас добрые люди помогают старую церковь Илии Пророка восстанавливать, много разных ездит. Они обычно приезжают в выходные с утра, группой, но бывают одиночки и в будни, сами по себе. Много кто хочет поработать во славу Божию.
- Волонтёр так волонтёр, - кивнула Лава равнодушно, встала, медленно дошла до самой воды и села на то же бревно, где до этого рыбачил отец Алексий. – Я пока тут посижу, на воду посмотрю. Успокаивает. И от твоего села довольно далеко, прохожих нет.
- Лава, - отец Алексий произнёс это так торжественно, что она обернулась. – Скажи мне честно, открыто, как на исповеди, что ты те души невинные не губила, не злоумышляла и не волхвовала против них. А если на тебе вина – скажи как есть. Я тебе помогу, но не имею права быть в неведении.
- Лёша, я тебе клянусь: никого из них не губила, не помышляла, не думала даже, - сказала она спокойно и строго. – Одного я и вовсе никогда не видела. Другой мне угрожал, но он был трус и ничего бы не смог сделать, меня он не волновал. Третий был порядочная скотина, но если каждого такого сживать со свету – опустеет земля-то, Лёша.
- Почему ты сбежала тогда? Неужто не было способа доказать, что ты невиновна?
Лава вздохнула и как несмышлёнышу стала растолковывать:
- Если они в мою квартиру уже проникли – что-нибудь найдут. Я ведь не готовилась к обыску. Доказать, что злодейка не я, невозможно – это же не убийство, где есть отпечатки пальцев или следы ДНК. Суть обвинения – что я… скажем так, материализовала злую мысль. За это в суд меня не поведут, обвинение не предъявят, в тюрьму не посадят. Но и убедить, что я этого не делала, невозможно. Отрицательный факт доказыванию не подлежит. Тем более, когда есть доказательства, что я на это способна. Поэтому сейчас мне нужно отдохнуть, отоспаться, подумать дня два-три, а потом уже дальше действовать, так что надолго я не останусь.
- Но если тебя судить не будут – зачем убегать, Лава? – удивился отец Алексий.
- Потому что я не хочу, чтобы меня изучали и использовали в своих целях. Я не знаю, какие у них есть возможности меня проверить, квартиру мою проверить, телефон мой проверить. Но я не хочу, чтобы теперь око это всевидящее постоянно было на меня обращено! – закричала Лава вроде бы не очень громко, но мороз пробежал по коже отца Алексия от этих рычащих интонаций. - Я не хочу иметь ничего общего ни с какими организациями и спецслужбами, понимаешь ты? Не хочу, чтобы меня использовали как оружие. Когда меня привезли в психушку, мне стало очень страшно, Лёша. Как никогда в жизни. Если ты хоть немного знаешь, что такое настоящий страх, ты меня поймёшь. Я не знаю, есть ли у меня какой-то выход. Может, его нет. Тогда я его придумаю. И мне надо всего несколько дней тишины и покоя, а дальше я сама.
Отец Алексий молча наклонился за велосипедом, но, поднимая его с земли, вновь остановился и задал последний вопрос:
- А тот санитар, который тебя вывел, - он кто? Сообщник? Знакомый твой?
- Его я видела первый раз в жизни и ни о чем не просила и не подговаривала, - сказала Лава и лицо её вновь стало холодным, непроницаемым.
***
Алексей познакомился с Лавой, когда однокурсник Герман Кирьянов пригласил его к себе на дачу. Большая полутемная комната почти без мебели, только старые диваны и кресла по стенам, а у окна столик, возле которого Герман и его сестра разливали по стаканам рубиновый глинтвейн со звездочками бадьяна и гвоздики. Закуску каждый приносил свою, так что по тарелкам были разложены горсти орешков, сухариков, галет и сыра косичкой.
Гостей он насчитал не так много – человек десять, поровну девушек и парней. Алексей обратил внимание, что все они какие-то… слишком красивые. Будто собранные исключительно за внешний вид и модные прикиды.
Сам Герман выделялся даже в этом обществе – высокий темноволосый спортсмен с улыбкой кинозвезды. Никто из этих двадцатилетних больше не держался так уверенно и свободно. Он включал какую хотел музыку – отечественную и иностранную, попсу, рок, джаз или классику – и отвергал все попытки «заказать песню». Он танцевал со всеми девушками подряд – галантно, легко, – а его рассказы о самых обычных вещах почему-то слушали, затаив дыхание. Потом Алексей вспоминал, про что же такое Герман говорил, от чего все хохотали? Что-то очень простое – то ли про соседа, то ли про то, как опоздал на лекцию…
А вот его сестра-близнец Лава выглядела совсем по-другому. Алексей ждал яркую девушку модельной внешности, которая тоже любит быть в центре внимания, но она держалась в стороне, танцевала мало и на фоне красавца-брата и других девушек казалась не такой впечатляющей. Сначала Алексей даже немного разочаровался: да, подтянутая фигура с хорошими формами, но лицо такое задумчивое, что кажется угрюмым, без всякой милоты, простая черная футболка и неприкаянный вид, будто она оказалась здесь случайно. «Лава – бука некомпанейская!» - «Ага, целка-несмеяна», - услышал он перешептывание девушек.
Только когда их с Лавой отношения стали близкими, Алексей заметил, что у брата и сестры гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд: спокойная уверенность, несуетливая расчетливость движений и проницательный взгляд. Как у хищников, высматривающих добычу. Герман в глазах Алексея был похож на птицу с мощными крыльями, заметную в небе издалека, а Лава – на скрытную пантеру, которая не покажется до того момента, когда бежать будет уже поздно.
Получая от неё стакан горячего глинтвейна, Алексей спросил (лишь для того, чтобы хоть что-то сказать, кроме короткого «спасибо»):
- А почему у вас стеклянные стаканы, а не бумажные? Они ведь удобнее.
Лава подняла стакан к освещенному фонарём окну, чтобы жидкость с золотисто-алой искрой была заметнее. Огненный отблеск лег на её бледное лицо.
- В стекле красивее, - сказала она и вдруг так улыбнулась, что Алексей на секунду замер, будто вместо неё увидел другого человека.
- А как твоё полное имя? – спросил он вновь, чтобы сразу не отходить.
- Лава, - ответила она.
- А я думал – Лавина или Лаванда…
- Лава, - повторила она. – Как кровь земли.
Потом они гуляли вокруг дома, а в беседке Алексей рассказывал ей что-то про программирование, чувствуя себя полным болваном, потому что она даже не делала вид, что слушает. Улыбалась своим мыслям. Но он не мог остановиться, как заевшая пластинка. И вдруг на ровном месте, с разгоном в несколько секунд, начался ливень: несколько капель обозначили начало непогоды, как ударник отстукивает ритм в начале песни, а затем почти сразу хлынуло сплошным потоком. Алексей, как джентльмен, начал стаскивать с себя ветровку, чтобы укрыть девушку, пока они добегут до дома, но она вдруг повернулась к нему и совершенно спокойно, не повышая голоса, словно они разговаривали в солнечный безветренный день, хотя струи дождя шумели не хуже загруженной автострады, сказала:
- Беги скорее в дом, а мне нужно еще погулять, - и вежливо улыбнулась. Мол, обычное дело, с кем не бывает.
Алексей хотел воспротивиться, что не бросит даму, но особенно холодная капля долбанула его по носу и отскочила брызгами, за воротник текло уже непрестанно, и прямо над их головами сверкнуло и раздался грохот. Нет, пора в дом. Нафиг такие прогулки.
В большой комнате две красотки виртуозно извивались в танце живота, пока остальные пялились на них во все глаза. Одна из них смотрела только на Германа. Потом она предложила сыграть в «правду или желание», но Герман со смехом отказался: «Правду я тебе не скажу, а желания и так знаю!» Как все веселились…
Лава вернулась лишь через час и где-то сумела переодеться в мягкий белый бархатный костюм. Только мокрые тёмные волосы напоминали, что она гуляла в непогоду. Алексей пытался поймать её взгляд, но безуспешно. Герман тут же протянул сестре новую порцию горячего глинтвейна, и гость увидел на его лице вместо обычной непринуждённой улыбки легкое беспокойство.
Как долго он за ней ухаживал! Неделя шла за неделей, но казалось, что их отношения никуда не продвигаются. Пару раз были в кафе, один раз на концерте, три раза гуляли по парку, а когда он впервые попытался ее поцеловать, Лава вдруг смутилась, отвернулась и сказала, что ей нужно домой. Потом началась какая-то мучительная неизвестность: то Лава не отвечала на звонки, то Герман говорил, что в эти выходные никого на даче не собирал. Алексей к этому моменту был убеждён: если он упустит эту девушку, то будет жалеть до конца своих дней. Он уже готов был и гулять в грозу, и хоть пешком добираться до этой дачи, лишь бы снова взглянуть в бездонные зелёные глаза. Когда они, наконец, снова встретились в той же компании, Лава бросила на Германа сердитый взгляд, но брат только подмигнул. Медлить было нельзя, и Алексей позвал её в беседку для серьёзного разговора.
- Я понимаю… Мы еще мало знакомы… Но мне кажется… Ты такая девушка… - мямлил он. – Очень нравишься… Честно…
А Лава, слушая его сбивчивые признания, грустно отвечала:
- Нет, нет… Тебе нельзя со мной. Ты хороший, добрый… Такой красивый… Герман зря тебя привёл… - и провела рукой по его волосам. Её лицо было совсем близко, и Алексей уже не слушал, он понимал только одно: он ей тоже нравится! Они целовались, и её волосы пахли цветами и травами. Никогда от прикосновения к губам девушки его так не бросало в лихорадочную дрожь. Поднимаясь на второй этаж дачного дома (оказалось, что в мансарде под самой крышей две маленькие комнаты – одна Германа, другая Лавы), он шатался…
Внизу играла музыка и слышались весёлые голоса, а у них наверху, под скошенной крышей, в единственное узкое окно заглядывала полная луна, открывая в темноте обнаженное тело, мерцающее, прохладное, будто сотканное из этого света. Он не чувствовал самого себя, не понимал ни дня, ни часа, ни времени суток, только знал, что всё делает правильно, что его ладонь не имеет права не лечь на ее узкую гибкую спину, а его губам подвластна вся она, Лава, целиком, и не нужно думать, можно ли прикоснуться, можно ли слиться с ней сейчас. Они даже что-то шептали друг другу, но он не слышал ни слова от шумящей в голове крови, хотя – удивительное дело! – всё понимал и без этого.
А потом это тело вдруг стало таким горячим, что он вскрикнул от прикосновения её ладоней к своей груди, глаза её сверкнули странной золотистой искрой и по комнате закружились непонятно откуда взявшиеся пятна света – как блуждающие огни на болотах…
…Отец Алексий перекрестился, отгоняя воспоминания. «Боже Вседержитель, всю тварь премудростью Своей создавший, меня, падшего многими согрешеньями, Твоею воздвигни рукою: подай мне Твою помощь, и сподоби меня от мирских освободиться искушений, от дьявольских сетей и от плотских похотей»…
Лава ждала на том же месте. Увидев отца Алексия уже не в мирской одежде, а в рясе и без велосипеда, не удивилась, зато он никак не ожидал, что она наловит почти два десятка пескарей – и не маленьких, как у него, а покрупнее.
- Хорошо, что ты с пакетом, - обрадовалась она. – Есть куда сложить улов. Я нажарю.
- На что же ты ловила? Наживку ведь я унес.
- Здесь, где земля помягче, червей нарыла вот этой палкой.
Брать матушкино платье он побоялся – вдруг тёща узнает одежду, поэтому пришлось пошарить в пакете, который привезли волонтёры из города – с одеждой для малоимущих. Как раз сегодня отец Алексий собирался нести всё к храму, чтобы нуждающиеся могли забрать. Кое-как вытащил что-то длинное, синее. Подойдёт… Хорошо, что теща занята посадками в теплице и даже не заметила, как он возвращался и снова уходил.
Лава надела платье прямо на джинсы и футболку, сверху повязала на талии свою мятую серую рубашку, волосы спрятала под платок, а куртку взяла в руки. Осмотрела себя и штанины джинсов закатала повыше, чтобы не выглядывали из-под подола.
- Дойти до дома хватит, - сделала вывод. Сложила свой улов в пакет и объявила: - Я готова. А телефон ты мне добудешь?
- Телефон запасной лежит дома, но он старый кнопочный.
Она приподняла подол и полезла в карман джинсов. Достала пухлую пачку денег.
- Вот, здесь хватит на хороший аппарат. Купи мне срочно, пожалуйста.
Отец Алексий попятился.
- Откуда у тебя деньги?
- У дальнобойщиков взяла, - прямо сказала Лава. – Они хотели мной позабавиться, Лёша. Теперь подумают о своём поведении. В этом телефоне – моё спасение. Если ты не можешь помочь, забирай свои тряпки и уходи. Больше не побеспокою.
Отец Алексий долго молчал. Он почувствовал, как та давняя холодная вода тянет его на дно, заполняя целиком, не давая дышать… Никогда он не думал, что вода может такой тяжелой и беспощадной. Гораздо тяжелее земли. И вспомнил тот смертный ужас, когда понимаешь: всё кончено, и нет возможности даже сделать последний вздох, и остается только ждать в отчаянии, когда тело перестанет корчиться и наступит тьма, ещё более страшная, чем эта мука. И где-то далеко – голос Германа: «Ты что задумал?!»
Он взял деньги. Отмолить бы все сегодняшние грехи хоть когда-нибудь.
- Нарекаю тебя Валентиной, - сказал отец Алексий. – У тебя должно быть христианское имя.
- Приятно познакомиться, - буркнула она. – Пока идем, растолкуй мне, как правильно себя вести – вдруг на людях придется общаться с тобой или с какими-нибудь волонтерами. Насчёт тещи не переживай, как-нибудь с ней договорюсь. Расскажу правдоподобную историю, почему я такая грязная, без вещей, документов, в платье поверх штанов и с пачкой денег на новый телефон.
Он даже спорить не стал. Просто покорился судьбе. Но был обязан спросить со всей строгостью:
- Нет ли при тебе каких предметов, талисманов и другой бесовщины, которую в мой дом заносить грех великий?
Лава подняла руки вверх, будто сдаётся:
- Ничего, хоть обыщи. Кулон и кольцо забрали в сейф главврача, а может, и на проверку какую-нибудь, да я и не ношу ничего особенного…
Когда вышли от речки на дорогу, отец Алексий неловко спросил:
- А как дела у Германа?
- Работает в Европе. Деньги, женщины, веселая жизнь – всё как он любит, - коротко ответила Лава. И представить себе такое положение дел было гораздо проще, чем если бы она упомянула что-то иное.
- Значит, не женился?
- Нет.
Проезжающие машины поднимали пыль, и Лава закрывалась от неё ладонью. Одна остановилась и знакомый голос окликнул отца Алексия:
- Здравствуйте, батюшка! Подвезти?
Односельчанин. Хороший человек. Не шибко верующий, но по праздникам приходит и с разбором завалов старой часовни помогает иногда.
- Спасибо, не откажемся, - степенно ответил он. И вправду, сколько ж можно сегодня ходить туда-сюда. Он и так припозднился уже. Сам сел вперед, Лава с пакетиком пескарей скромно пристроилась сзади. Глаза держала опущенными.
- А вы слышали новость? – продолжал водитель. – Ночью недалеко отсюда фура с гофрокартоном съехала в кювет и перевернулась. Двоих увезли в больницу. Говорят, жить будут.
Отец Алексий покачал головой.
- Нет, я ничего не слышал пока, никаких новостей. Вот, еще одного волонтера встречал. Знакомьтесь: Валентина. Поживет у нас какое-то время. Будет помогать.
- Встречали? – озадаченно спросил односельчанин. – А вроде рейсовых автобусов не было с утра.
- Меня брат на машине подвёз, а сам дальше поехал, в сторону Погорелова, - тихим робким голосом, совсем непохожим на обычный, ответила Лава. – Мы и фуру видели. Зелёный тент. Только людей там уже не было. Спаслись, слава Богу.
Глава 8
После того, как задержанную сдали врачам, Стас поехал в квартиру Германа Кирьянова – заселяться и изучать обстановку. В квартиру Лавы ему запретили заходить до тех пор, пока не приедут спецы с оборудованием, вычисляющим тёмные вибрации. Так точно, будет сделано, попрощались до следующего созвона… Но вот наступило утро, и вместо того, чтобы спокойно собирать доказательства и обрабатывать Лаву на тему сотрудничества, надо гнаться за ней туда, не знаю куда, и быстро искать, где произошла утечка информации.
Как она это сделала – вот что нужно выяснить в первую очередь. Технически всё понятно: вошёл санитар, открыл палату, отдал ей пакет с одеждой, дальше провел через служебную лестницу, которая тоже запирается, а внизу, где мимо охраны никак не проскочить, открыл ей окно и отпер решётку. Она улизнула, выпрыгнув с первого этажа. Какой дебил только делает эти решётки открывающимися… И зачем размещать в здании столько камер, если охранник внизу их даже не просматривает в режиме онлайн, а полный доступ к ним есть только у главного врача? Бред!
Но когда Лава успела обработать санитара?
Этот мутный товарищ пришел на работу в восемь вечера. Решение о задержании Лавы ещё не было принято. По свидетельству очевидцев, занимался своими прямыми обязанностями в совершенно другом отделении. Он не был всё время на виду и мог вступить с кем-то в сговор, но одно точно: до момента, когда пришёл в палату Лавы в два часа ночи, он её даже не видел! И никто ему не звонил. Значит, сообщник прячется сразу в стенах больницы, потому что Лава никому не успела бы сообщить, что её взяли. Может быть, у ведьм есть свой способ связи? Спецслужбы о подобном пока не слышали...
«Ничего не помню, ничего не делал», – талдычил санитар. Видео с камер смотрел так, будто подозревал, что его разыгрывают. «Кто эта женщина? Из какого отделения?» - спрашивал с видом крайнего изумления. Его ещё долго будут опрашивать, но непохоже, чтобы притворялся. Стасу были знакомы эти пустые испуганные глаза… Такой же взгляд был у Кристины, когда её привезли сюда.
Связь между санитаром и Лавой, конечно, ищут, но навскидку – они вряд ли были знакомы. Главврач больницы поклялся доходами от вип-отделения для прокапывания важных чиновников, что Лава Кирьянова ничего и никогда не писала про его заведение. Сейчас аккуратно проверяются все адреса, с которыми она может быть связана. Затребована распечатка с номеров её родителей и российского номера брата. Телефон Лавы отдан специалистам для разблокировки.
Но вот итог: отследить подозреваемую номер один не смогли. Оставалась надежда, что без денег и связи она где-то себя выдаст. Всё-таки сотовый телефон сильно облегчает работу… А без него – как без глаз. Не в розыск же её объявлять! Пока есть надежда уладить всё тихо. Найти, поговорить, обсудить перспективы… Может быть, даже извиниться за больницу, но в конечном счёте с ней ведь там ничего не сделали, все разговоры решили отложить на утро. Стас уже получил предупреждение, что действовал грубо и неосмотрительно и не просчитал все возможные риски. Но он же запрашивал санкцию на задержание, чёрт дери! Если бы больница лучше охранялась, никто бы его не тыкал сейчас носом в недоработки, все решили бы, что операция прошла успешно.
«Думай!» – велел себе Стас, но думать было тяжело. Кофе бы, да покрепче... Может, попросить у секретарши редактора? Вроде бы она не грымза и к новенькому отнеслась приветливо. Надев маску уже привычной обаятельной робости, он заглянул в приёмную.
- Тамара, доброе утро! – широко и просительно улыбнулся ей, зная, что на женщин средних лет это действует безотказно. – Извините, пожалуйста, но нельзя ли мне маленькую чашечку кофе из вашей замечательной кофемашины? Что-то никак не могу взбодриться.
- Почему нет, конечно, можно, – улыбнулась в ответ и Тамара. Встала, поправила серый кардиган, привычным жестом поставила чашку в аппарат, нажала несколько кнопок. – Вам с сахаром?
- Да, пару кусочков, если можно...
Вошёл редактор Данилов, все такой же хмурый.
- Тамара, у нас Лава куда-то запропастилась, – сказал он. – Прислала смс, что заболела, но трубку не берёт. Непохоже на неё. Её участковый спрашивал, так я его прямо к ней домой отправил. Ты её понабирай в течение дня, вдруг дозвонишься.
- Хорошо, Игорь Алексеевич, - кивнула Тамара. - А если дозвонюсь, что сказать?
- Соедини со мной или пусть она мне перезвонит сама.
- А если Лава заболела, мне в графике учёта рабочего времени ставить отсутствие, или она отлежится пару дней и придёт?
- Да откуда я знаю! – раздражился редактор ещё сильнее. – Когда дозвонишься – сама и спроси, – он зашёл в свой кабинет и хлопнул дверью.
Тамара покачала головой, явно осуждая такую вспыльчивость, но никак не прокомментировала. Осторожно достала чашку из кофемашины, поставила на блюдце и рядом пристроила два кусочка сахара, да не простого, а тростникового.
- Ого! – восхитился Стас.
- Это из моих запасов, – шепнула она доверительно. – На мою зарплату не сильно разгуляешься, но тростниковый сахар для кофе куда лучше белого.
Стас галантно поклонился.
- Вы меня сегодня просто спасли, огромное вам спасибо!
Тамара польщённо улыбнулась. Что же, теперь к себе в кабинет. Кофе, кажется, хороший.
Сегодня нужно сдавать текст про тот несчастный пруд, который помешал молодым мамам. Всю информацию и диктофонные записи Стас уже отправил в своё ведомство, и скоро ему должны прислать текст. Может быть, пресс-служба напишет, может, используют нейросеть. Главное – сделать вид, что трудишься в поте лица, и тем временем систематизировать полученную за ночь информацию в ожидании новой…
В кабинет тихо, деликатно вошла Ева. Покосилась на Андрея Андреевича, который шевелил губами над чьим-то материалом (он не любил читать с экрана и просил журналистов распечатывать ему черновые варианты статей для внесения правок), поправила локон и чуть слышно сказала:
- Я хотела сказать, что если понадобится помощь в написании статьи, ты всегда можешь у меня спросить. Буду рада помочь…
- Конечно, - улыбнулся Стас. – Огромное тебе спасибо!
- Я тоже буду рад помочь, - отозвался Андрей Андреевич рассеянно, не отрываясь от чтения. – Или вы не мне, а друг с другом?
Ева смутилась и упорхнула. Милая девушка и полная противоположность Лавы. На подозреваемую не тянет, хотя рассказ, как её дочка сушит цветы, поначалу вызвал его подозрения. Но либо они напрасны, потому что тогда Ева не стала бы про это рассказывать, либо она всё же положила ему ромашку на ноутбук, но сделала это из романтических побуждений. «Если это была Ева, то ромашка ерунда, - решил Стас. – Но если тот, кто это сделал, хотел показать мне, что знает о моей миссии в редакции, что это было? Вызов? Предостережение? Игра?»
Сделав последний глоток кофе, Стас вдруг ощутил, насколько легче стало думать. Начальство считает, что при наличии такой крепкой подозреваемой нужно добиваться её согласия на сотрудничество, а ромашкой можно пренебречь, но Стас чувствовал, что это важно. По сути, ромашка – это такое же действие на опережение, как и побег Лавы из больницы. Стажёр ещё не начал работу, а ему уже намекают, что его раскрыли. Лаву только привезли, а кто-то уже готовит план по её спасению. Никто из работников больницы не мог положить ромашку в ноутбук стажёра, но никто из редакции не мог помочь Лаве сбежать. Значит, придётся искать сразу двух сообщников. Это как минимум… У них тут сеть, что ли?
Кто сразу в то утро знал, что в квартире нарисована ромашка? Стас, его начальство, Лава и тот, кто рисовал, – опытный гипнотизёр, по специальности врач-психиатр. Во всей редакции только Лава не подходила к ноутбуку, потому что в то время, пока кто-то оставлял послание, они вместе были в кафе. И Лава не могла организовать свой побег, потому что с момента задержания всё время была под присмотром. Где же утечка? После инцидента с Кристиной из квартиры брата Лава поехала на планерку в редакцию, потом они обедали… Значит, где-то по дороге она с кем-то разговаривала… Осталось получить доступ к её телефону, чтобы понять, кому она могла рассказать о ромашке. Теперь по второму вопросу. Кто знал, что Лаву везут в больницу под конвоем, и она не простая пациентка? Главврач. И заведующий отделением. Тааак…
А вот и сообщение с работы. Наконец-то… Стас даже огорчился, увидев, что это не распечатки звонков, а история конфликта вокруг старого пруда по версии копирайтеров органов госбезопасности. Что же, рискнём представить её на суд дотошного Андрея Андреевича.
- Я закончил статью! – объявил Стас. – Мне ее распечатать, Андрей Андреевич? Только у меня принтер не подключен.
- Значит, через Тамару, - сказал замредактора. - Приноси, и я помогу тебе доделать.
- Огромное вам спасибо!
В коридоре Стас столкнулся с Маргаритой, которая неспешно шествовала в редакцию в половине одиннадцатого. Блестящие рыжие волосы тщательно уложены вокруг лица, брючный костюм цвета шоколада струится свободно, выгодно подчеркивая высокую полную грудь и деликатно скрывая объемные бока, каблуки отстукивают каждый шаг, ухоженные крупные руки с длинными хищными ногтями поглаживают сумочку из оранжевой замши. Да, эта женщина, кажется, никогда не выходит из образа. В обшарпанных стенах «Реального Кроткова» и Лава, и Ева смотрятся вполне гармонично, но только не Марго. Питерские дворцы ей подошли бы больше.
- А вот и наш Парис, - объявила скандальная журналистка своим звучным голосом и сделала такой жест, будто пыталась его схватить. – Не проходи мимо! Я тоже буду участвовать в конкурсе на самую прекрасную!
- О чем вы? – изумился Стас.
- В первый день ты обедал с Лавой, вчера ужинал с Евой. Позавтракать мы уже не успели, но прошу вписать и меня в график приёма пищи, - засмеялась она. – И мы уже перешли на «ты» аж с позавчерашнего дня, кстати говоря.
Точно. Вечеринка, организованная новеньким. Он тогда со всеми коллегами перезнакомился. На «ты» не переходил только с редактором и его замом. И Лавой, потому что её не было. Что же. Можно попробовать. С такими женщинами больше робости, но чтобы объект понимал: стажеру неловко, но приятно.
- Я не знаю, - пробормотал Стас, чувствуя, как она веселится. – Как-то даже не думал…
- Не бойся, - ласково улыбнулась Марго. – Просто поболтаем. Если еда в кафе будет приличная, я тебя точно не съем.
Стас засмеялся, демонстрируя смущение.
- Меня раньше женщины никогда не приглашали…
- И никогда не пригласят! – подхватила она. – Потому что все боятся, что о них подумают. А мне всё равно. Если нам не понравится вместе перекусить, я напишу обиженную стервозную колонку на тему «почему студенты напрасно боятся взрослых женщин», а ты потом расскажешь питерским друзьям про местную маньячку.
Теперь Стас смеялся искренне. Все-таки откровенность расслабляет.
- Договорились! – он почтительно склонил голову.
- Я через пару часов, скорей всего, буду не в редакции, так что ты мне лучше позвони, - распорядилась Марго. – Мой телефон у тебя есть.
- Откуда? – не понял он.
- Я тебе его в ноутбук положила в первый день, - снисходительно напомнила она. – Ты не находил?
Стас покачал головой. Маргарита внимательно посмотрела на него и уже вполне серьёзно сказала:
- Малышка Ева положила тебе листочек из блокнотика с каким-то приветствием типа «добро пожаловать». Видимо, на неё материнство так действует – тянет рисовать открытки. Я листочек убрала и положила свою визитку. Но ты, говоришь, её не находил?
- Я нашёл кое-что другое, - тихо сказал Стас.
- Ого! – удивилась Марго. – Значит, кто-то пытался пролезть без очереди. Но мы такого позволить не можем.
***
- Ну что ж… - удовлетворенно сказал Андрей Андреевич. – В целом неплохо. Ты передал и прямую речь, и позицию всех сторон конфликта. Внятно описал, в чем заключается этот конфликт. Для первого раза, я бы сказал, даже хорошо. Только знаешь что, Стас? Тебе немного не хватает индивидуальности изложения. Как-то все очень гладенько, безэмоционально. Журналист должен быть объективным, но не отстраненным, не равнодушным. Подумай, как можно усилить это в твоем тексте.
- Конечно, - с готовностью кивнул Стас. И только он собрался отправить на работу сообщение «нужно добавить в текст эмоций от автора», как замредактора добавил:
- Вот прямо сейчас сядь и давай вместе подумаем, как это можно сделать.
Да блин.
- Допустим, вот у тебя упоминается Татьяна Труничева. Тебе она понравилась? Тебе показалось, что она говорит здравые вещи? – не спеша, рассудительно, начал тренировать стажера Андрей Андреевич.
Кто ещё такая эта Татьяна Труничева? Стас пытался подглядеть в тексте, но замредактора держал листок у себя. У него была профессиональная память на имена и лица, но вот точки зрения, которые ему были совершенно неинтересны, он вспомнить никак не мог. Просто записал всех на диктофон и отправил ответственным за прикрытие, чтобы сами составляли текст. Хоть бы сказал Андрей Андреевич, эта Татьяна возмущенная мать или она какое-то должностное лицо…
- Они все в целом со своей стороны правы, - попытался выкрутиться Стас. – Матери беспокоятся за детей – и это правильно. Администрация тоже не может менять ландшафт по первому требованию и зарывать столетний пруд...
- Погоди-ка, - замредактора сверился с текстом. – Вот у тебя Татьяна Труничева говорит, что её дети пяти и семи лет гуляют в этом парке самостоятельно, потому что живут недалеко…
Стас вспомнил. Да, эта громче всех кричала, что пруд надо засыпать. Молодая женщина, которой интереснее записывать видеоролики, чем водиться с детьми. Ей даже пригрозили проверкой от органов опеки, если она и дальше будет во всеуслышание объявлять, что оставляет малолетних детей одних…
- Она неправа, конечно, - исправился Стас. – За детьми должны следить родители.
- Вооот! А ты так передаешь ее слова, будто это естественно – бросать детей без присмотра и ждать, что кто-то другой обеспечит им безопасность… Понимаешь, Стас, журналист не должен выдавать свое мнение за объективно правильное, но расставлять акценты – это его прямая обязанность. Если они не расставлены – значит, он не разобрался в теме…
- Андрей Андреевич, я понял свою недоработку. Можно я самостоятельно посижу, подумаю? Мне так легче.
Замредактора покладисто кивнул. Стас сел за свой ноутбук с самым сосредоточенным видом, быстро отправил сообщение о добавлении эмоциональной вовлеченности в текст и вернулся к прежним размышлениям. Скоро у него будет целая пачка распечаток телефонных звонков, можно будет найти закономерности. А пока…
В кабинет вошла Ева, а следом за ней – неожиданно! – Гектор Арнольдович, вчерашний знакомый Стаса.
- Андрей Андреевич, тут спрашивают Лаву, - сказала Ева. – Она не приходила?
Старик неуверенно, запинаясь, поздоровался. При дневном свете он выглядел куда более пожилым и растерянным, чем вчера, в полумраке старого дома. В длинном порыжевшем от времени пальто с осыпающейся бахромой на рукавах и с обмотанным вокруг шеи тонким богемным светлым шарфом, украшенным бледными фигурами несущихся на скачках коней, он выглядел как какой-то безумный художник, не хватало только берета. Стас поднялся с места.
- Добрый день! Помните меня?
- Конечно, - Гектор Арнольдович улыбнулся в ответ на приветствие, показав хорошие крепкие зубы. – Я пока не в маразме. Мне бы Лаву Кирьянову, мы договаривались сегодня встретиться, но она не пришла.
- Она собиралась навестить вас по месту жительства? – уточнил Стас и одернул себя: надо лучше выбирать слова.
- Да, да, - закивал старик. – Я ждал, а номер ее не отвечает.
- К сожалению, помочь не можем, - развел руками Андрей Андреевич. – Она заболела, сообщила, что не придет сегодня.
- Что ж… - старик помедлил. – Тогда в другой раз.
Он уже повернулся, чтобы уйти, но Стас его остановил:
- Может быть, я вам могу помочь? Вы же по вчерашнему делу пришли? Насчет рейда?
Гектор Арнольдович смерил его внимательным взглядом с головы до ног, кивнул так неловко, что ложь стала очевидной, и медленно направился к выходу.
Стас озадаченно смотрел ему вслед. Впервые он подумал: может быть, вчера Лава, которая на тот момент уже выдала свои подозрения, оставалась у него в доме, чтобы сказать или сделать что-то важное для неё? Может быть, она предвидела, что её не оставят на свободе, и к этому подготовилась? Не могла же она думать, что наутро они будут вместе работать как ни в чем не бывало! Вопросы, вопросы без ответа. В этой задаче появилось слишком много неизвестных.
Ева тоже заинтересовалась визитёром.
- Ты его знаешь? – спросила у Стаса, когда шаги старика затихли в коридоре.
- Вчера мы в рейде с приставами были у него, - объяснил Стас. – Он живёт на окраине в очень старом доме и до сих пор платит миллионный долг по алиментам, хотя его сын давно умер, представляешь коллизию?
- Да, Лаве всегда такие интересные истории попадаются, - завистливо вздохнула Ева. – А дом у него какой? Лачуга?
- Как деревянный дворец, который скоро развалится, - охотно описал Стас. – Весь исписан граффити, и у старика, единственного, там сохранилась квартира. В ней чучело медведя и паутина свисает по углам. И зовут его так необычно – Гектор Арнольдович.
- Это же дом с привидениями, правда, Андрей Андреевич? – ахнула Ева.
- Похож, - подтвердил замредактора и необычайно оживился, даже встал с места и отложил все свои бумаги. – Ох, если бы я знал, что это тот самый Гектор Черепанов, я бы ему чаю налил, поговорил бы с ним… Ева, выгляни, посмотри, далеко ли ушел. Может, еще догонишь.
Ева выскочила за дверь, а Стас спросил:
- А что в нём такого необыкновенного?
- О, это легендарная личность! Лава тебе про него лучше расскажет, когда выйдет.
Вернулась Ева.
- Не догнала. Шустро ушел дедушка, - сказала разочарованно. – А казался таким медлительным... Ладно, пойду собираться на пресс-конференцию вместо Лавы. Кому-то приключения и привидения, а мне скучища.
- Спроси там, как движется дело с киселёвским маньяком! – крикнул вслед Андрей Андреевич и побрел обратно за свой стол. – Что-то у нас совсем не стало порядка… Журналисты то пропадают, то появляются, график сдачи текстов не соблюдают…
В кабинет заглянула Маргарита.
- Уфф, еле дождалась, пока наша малышка уйдёт. У меня встреча отменилась, так что я готова пораньше пойти обедать. Ты готов?
- Он не готов! – Андрей Андреевич даже руки раскинул, будто пытался закрыть Стаса от скандальной журналистки. – Мы работаем над текстом!
- Ой, да помогу я ему работать над текстом, - засмеялась Марго. – Тоже мне проблема. Не брошу стажёра в беде. Не нуди, Андрей Андреич, может быть у человека обеденный перерыв?
Стас вопросительно посмотрел на начальника. Тот, смирившись с судьбой, махнул рукой:
- Иди куда хочешь. Вот ведь ловелас какой… А я пока Борю потороплю, он обещал к обеду подорожание бензина сдать. Совсем не стало порядка, совсем...
***
На удивление, Маргарита предложила пойти не в светлое дорогое кафе, где Стас уже дважды был, а в чайхану – полуподвальное заведение пониже классом и подальше от редакции.
- Ты не смотри, что выглядит подозрительно, - сказала она уверенно. – Там чисто и отлично готовят. Люблю восточную кухню. А владелец мой большой поклонник, так что обещаю обслуживание по высшему разряду.
- А он меня не зарэжет? – спросил Стас, имитируя акцент. – Скажет: «Эта жэншына ни для тибя!»
- Только если тебе не понравится лагман! – рассмеялась Марго. Она взяла стажера под руку, и он ощутил запах дорогих пряных духов.
Прошлись по улице, не спеша. Сели за столик в тени. Круглая лампа, составленная из множества цветных стеклышек, освещала его мягко, неярко. Веселый круглолицый бородач в белом фартуке сразу же принёс металлический тяжелый чайник, маленькие пиалки и сухофрукты.
- Для дорогой гостьи! Скоро будет свежая лепёшка из тандыра с мёдом, - объявил он и покосился на Стаса: не будет ли тот возражать против такого обращения с дамой.
- Спасибо, Мамед, - величественно кивнула Марго. – Порекомендуешь что-нибудь нашему гостю из Питера? Я уже сказала, что в этом городе ты лучший.
- В городе? – возмутился бородач, но видно было, что аттестация ему приятна. – Я везде лучший! Не обижай меня, королева Марго!
- Прости, дорогой, я исправлюсь, - она приложила руку к пышной груди. Только сейчас, проследив взгляд Мамеда, Стас увидел, что в манящем декольте Маргариты колышется маленькое золотое яблоко на цепочке.
- Лепёшки вам принесу бесплатно, чай бесплатно, - с достоинством сказал хозяин заведения. – А посоветую… Лагман, плов, шурпа, манты – выбирай, всё вкусно, сам делаю!
- Я возьму лагман, - решился Стас. – И манты с телятиной.
- Три штуки, шесть штук? – деловито спросил Мамед.
- Трех хватит.
- А я буду плов, - объявила Марго.
- Скоро сделаю, - хозяин бросил это почти на ходу, будто гости его внезапно очень утомили.
- Показывает, как торопится исполнить заказ, - прокомментировала это Маргарита. – Ты не пожалеешь, здесь очень вкусно. Пока выпьем по чашечке зеленого чаю.
Тут же подоспел официант с лепёшками. Как-то слишком быстро, наверняка их просто разогрели, подумал Стас рассеянно, но ошибся. Таким хрустящим и пышным тесто бывает только когда оно сразу из печи. Как же они так ухитрились? Дедукция пришла на помощь: вон в углу сидит еще одна парочка, проводившая официанта взглядом. Видимо, лепёшки предназначались этим двоим, но Марго получила их вне очереди.
Осторожно разрывая горячую лепёшку холёными пальцами, Маргарита как бы невзначай проговорила:
- Расскажи о себе. Мне это будет очень интересно. Зачем тебе на самом деле наша редакция? Ты же не собираешься работать журналистом. Блогером каким-нибудь – возможно. Руководителем проектов. Но вот именно журналистом с диктофоном и блокнотом я тебя не представляю. Зачем тебе учиться тому, что точно не пригодится?
- Считай, что я просто такой экстремал, - доверительно улыбнулся он. – У вас в редакции интересно. Я здесь только третий день, а уже столько историй узнал. Люди, судьбы… Перед тем, как заняться скучной, но высокооплачиваемой работой, решил немного поэкспериментировать. Пока есть возможность. И да, блогерство меня всегда привлекало. Наберу опыта, историй - и попробую.
- Не понимаю, как работа может быть скучной, - сказала Марго и с наслаждением окунула горячую лепешку в янтарный мёд. – Боже, как это вкусно… Я не могла дождаться, когда повзрослеют мои дочери, потому что они мешали мне работать в свое удовольствие. Невозможно было ни задержаться вечером, ни в театр сходить, ни в кино. Интервью все ближе к ночи, после спектаклей, и мне с таким трудом удавалось вырваться. Не знаю, как я это пережила. Ты не подумай, я люблю своих детей. Но не хотела всю себя отдавать материнству, мне хотелось оставить себя для себя, понимаешь? Вот, например, привезли нам нашумевшую постановку. Я собираюсь на встречу с артистом, по которому женщины сходят с ума. У меня отличные вопросы и не из серии «изменяете ли вы жене с поклонницами», а о сути искусства, о восприятии себя на сцене. О поклонницах я, конечно, потом все равно спросила бы, но только когда он поймет, что мы с ним говорим на одном языке, когда появится интерес разговаривать со мной… А у младшей дочери температура – в садике ноги промочила. И я бросаю свои красивые наряды и плачу, делая ей горячий морс.
Стас поймал себя на том, как приятно слушать глубокий низкий голос Маргариты - словно она сама известная актриса, которая играет роль скандальной журналистки свободных нравов. Интересно смотреть, как неторопливо двигаются ее руки, как колышутся шелковые рукава. Вот золотой браслет на запястье. Кольцо с крупным рыжеватым камнем, цвет которого гармонирует с шоколадно-коричневым костюмом и оранжевой сумкой. Будто смотришь спектакль.
- А отец детей не помогал? – подкинул он реплику в продолжение темы.
- У девочек разные отцы, - спокойно объяснила она. – Мы с ними всегда жили раздельно. Они оба меня звали замуж, но я не хотела, честно. Так что они побились-побились, каждый в свое время, и отступились. Алименты платили очень хорошие, сейчас помогают девочкам учиться – одна в Питере, другая в Москве. Я не могу быть… привязанной. Мне неинтересно. А общаться с разными людьми, выбирать мужчин по своему вкусу – это мне интересно.
- И мужчины всегда делают всё, что ты хочешь? – улыбнулся Стас. Видимо, нужно вести разговор в русло флирта.
Она пожала плечами, облитыми шелковистой тканью.
- Не всегда. Но не жалуюсь. Если что – можно поколдовать, - и засмеялась приятным грудным смехом.
- Здесь где-то спрятано приворотное зелье? – с деланным легкомыслием спросил он. Неспроста она поднимает тему колдовства, неспроста. Либо шутит, либо в теме.
- У меня другой способ. Смотри, - Маргарита оживилась и положила себе на одну ладонь светлую курагу, на другую – темный чернослив. – Мы в жизни хотим хорошего, но иногда и плохого, когда нам мешают и отравляют существование. Вот хорошее, светлое. Это любовь, достаток, спокойствие, уверенность. Чтобы его достичь, нужно восхищаться собой и знать, что ты достойна всего самого лучшего. Вот темное, страшное. Это борьба с нашими врагами и с разными неприятностями. Чтобы победить, нужно представить себе, что твой неприятель вот так же сморщивается, превращается из пышущего силой и здоровьем плода в сухофрукт и скукоживается. Вот и всё! Моя философия как на ладони.
- И многие скукожились? - Стас с небольшой запинкой произнес слово, которое раньше слышал, но в речи никогда не использовал.
- Один точно, - она пожала плечами. – Долго ходил в редакцию и портил мне настроение. И вот стал черносливом.
Интересное кино. Конечно, она рисуется, но, судя по всему, говорит про покойного Иванищева, лже-потомка царской семьи.
- Как это – черносливом?
- Никто не знает, а я тебе скажу, - Марго наклонилась поближе к Стасу и заговорила тише. – Все просто радуются, что тот псих перестал к нам ходить и скандалить. А я знаю, что он покончил с собой. Ко мне участковый приходил, брал объяснение. Его родственники знали, что он ко мне таскается. И я чувствовала, что нас разлучит только смерть. Просто, понимаешь, достал. Невозможно уже было терпеть. Слов не понимал, ходил, ходил, кричал, нудел, жалобы писал… Все видят, что человек в неадеквате, а сделать ничего не могут. Хоть увольняйся!
- И что ты сделала?
- Пожелала ему больше не приходить. Мысленно превратила в шарик и отправила в стратосферу. И он улетел, - Марго курагу запустила в рот, а чернослив вернула в вазочку и тут же её отставила в сторону: официант принес заказ.
Так. Можно ли считать это признанием?
- Лихо! – восхитился Стас. – Надеюсь, ничем тебя не разозлю, я только жить начинаю.
- Да ну что ты, - отмахнулась Марго. – С нормальными людьми всегда можно договориться по-нормальному.
- А если стану блогером, можно будет у тебя взять интервью? Женщина, которая колдует!
- Так ты сначала изучи объект как следует, - она откровенно улыбнулась. – Как журналист журналисту скажу тебе: от слов лучше переходить к делу. Материала будет больше. Если я тебе, конечно, нравлюсь. Если нет - без обид.
Четверть часа назад, отходя помыть руки, он отправлял начальству короткое сообщение: «№3 хочет S». И ему почти сразу пришёл короткий ответ «+». Что ж, инструкция предельно ясная. Его готовили к тому, что такое может произойти.
- А я не против, - ответил он спокойно. – Я как раз вчера вечером переехал в квартиру, которую сдает Лава, и там отличная спальня. Ты мне нравишься своей откровенностью, и я не монах.
- Так поехали. Только доешь лагман свой, а то Мамед тебя точно зарежет. И чаевые не помогут. И хочу предупредить, - она вновь наклонилась к нему ближе, и её горячие карие глаза заискрились. – Если увидишь какие-нибудь летающие огни в своей спальне – не обращай внимания. Это просто такая моя особенность.
Глава 9
Волонтёры приехали к полудню. Разбирать завалы в старом храме Илии Пророка обычно начинали рано утром, но это в выходные, когда потрудиться готовы много людей. Приезжают на нескольких машинах, разбивают лагерь, и так у них здорово получается… Отец Алексий и сам любил встать в ряды простых работников: надевал старые брюки и рубашку, рабочий фартук, толстые рукавицы. Нагружал битым кирпичом полную тачку, таскал мешки со строительным мусором. Женщины готовили на всех еду… Храм Илии Пророка находился немного в стороне от деревни, на отшибе, он был прикрыт небольшим лесочком. Такая отцу Алексию выпала забота – заняться его восстановлением. Сначала привести в порядок территорию, очистить, а потом уже епархия обещала начать искать деньги на проект реставрации.
Но сегодня больших трудов не предполагалось. Просто Юра и Никита привезли мебель для второго храма, Покрова Пресвятой Богородицы, действующего, где служил отец Алексий. Как он говорил про себя с улыбкой, «сам читаю, сам пою, сам кадило подаю».
Глядя, как мужчины выходят из машины поздороваться, батюшка невольно улыбнулся. Знал, что эти делают на совесть, и еле сдерживался, чтобы вести себя степенно, а не подняться на цыпочки и не заглянуть в кузов пикапа. Хотелось поскорее полюбоваться работой.
Владелец небольшой мебельной мастерской, Никита Колесников появился среди волонтеров в прошлом году. Высоченный, светловолосый, бородатый не хуже самого отца Алексия. Из-за бороды и вечной сосредоточенности Никита издалека выглядел мужчиной под сорок, но вблизи становилось понятно, что ему вряд ли есть и тридцать. Неразговорчивый, несуетливый, не воцерковленный, отмечал про себя священник. За благословением никогда не подходит, крестное знамение не творит, но работает много. Видно, человек решает свои внутренние вопросы, не надо лезть к нему... Иногда ему помогал младший брат Юра, студент. Они необычно смотрелись вместе: плечистый Никита в рабочем комбинезоне поверх клетчатой фланелевой рубашки и худощавый Юра в модной толстовке с капюшоном.
Скамью и аналой отец Алексий осторожно попросил у Никиты полгода назад. Скамью – для пожилых прихожанок, которые уже еле ходят даже с палочкой, но всё равно добираются до храма и сидят на шатких кривых стульях, то и дело порываясь подняться: непорядок это, службу надо слушать стоя… А прежний аналой просто был очень старый, с облупленной краской. И неловко обременять того, кто и так много помогает, но уж очень хотелось заменить старую утварь на новую, пусть даже самую простую, но ладную. Никита полистал картинки в телефоне (видно, не знал, что такое аналой), что-то прикинул в уме – и согласился. Быстро сделать не обещал, но обнадёжил. И вот как раз вчера позвонил, что привезёт.
Утреннее появление Лавы так ошеломило отца Алексия, что он даже позабыл о назначенной встрече, но получил смс «будем через 15 мин.» и поспешил к храму, стараясь сохранять пристойную чинность и здороваясь на ходу с односельчанами. Хотя храм Покрова и располагался в том же посёлке, пришлось ускорить шаг. Если бы не переоделся в рясу, чтобы своим видом вразумить и укротить Лаву, можно было ехать на велосипеде. А заводить ради поездки на другой конец села свой старый автомобиль отец Алексий постеснялся. Какой пример прихожанам, если священник двух шагов пешком пройти не может, барствует. Прогулки и для здоровья полезны.
Поначалу он беспокоился, разумно ли оставить опасную гостью в доме без своего пригляда, но быстро убедился, что она хорошо вошла в роль. Тёща Анна Валерьяновна удивленно распрямилась, забыв поставить на землю лейку, когда увидела, что отец Алексий привёл незнакомку странного диковатого вида. Но тихий рассказ про мужа, избивающего и отобравшего все вещи, очень впечатлил добрую женщину. За ночь Лава, видимо, где-то не раз падала и ударялась, поэтому как бы невзначай оставила на виду пару свежих синяков и ссадин. После такого не поверить ей было просто невозможно. Когда тёща гостеприимно пригласила бедняжку за стол, та, скромно опустив глаза, покачала головой.
- Мне бы помыться, - шепнула она. – Не могу за стол сесть в таком виде… - и словно смутилась ещё сильнее, чем привела Анну Валерьяновну в умиление.
В доме отца Алексия был водонагреватель и душ, но Лава, а ныне Валентина, попросилась в баню, стоящую отдельно от дома.
- Вчера как раз топила, - обрадовала её Анна Валерьяновна. – И девочек намыла, и сама напарилась! На огороде так угваздаешься… Сегодня в баньке тепло, хорошо, не жарко. Иди, милая, смой с себя всё плохое…
Лава благодарно улыбнулась и, кажется, даже слезинка блеснула во взгляде.
- Я тогда сначала у вас в огороде рыбу почищу, - сказала скромно. – Ее пожарить можно. Если разрешите, я после бани займусь. Мне немного муки, соли и масла капельку.
Глядя, как она возле бочки с водой для полива споро чистит маленьких рыбёшек, Анна Валерьяновна сказала отцу Алексию:
- Видно, что настрадалась женщина. Ей даже рыба эта за счастье. А поселить её где думаешь?
- Не знаю, - признался отец Алексий. – У меня места нет, да и нехорошо. В выходные она хотела с волонтерами потрудиться, я их попрошу ее взять к себе в лагерь. А на одну-две ночи… может, к вам в дом, раз вы у нас? Я за неё ручаюсь, она проблем не создаст.
- Знакомая твоя? – удивленно спросила тёща.
- Не сказал бы, - сухо ответил он. – Но я лицо духовное, людей вижу.
- Надо – пусть остается на ночь, у меня брать нечего, - согласилась Анна Валерьяновна.
- Она вас надолго не побеспокоит, - заверил отец Алексий. Карман жгли деньги, которые отдала ему Лава у реки.
Когда она внесла в дом блюдо с почищенной рыбой, опалила хозяина загадочным взглядом и ушла в баню с выданным полотенцем, он поспешно удалился в спальню, чтобы хоть немного собраться с мыслями. Хотя тёща, казалось, отнеслась к гостье без особого подозрения, ему казалось, все видят, что Лава – иная. Не такая, как обычные люди. Он содрогался так, будто ее волосы могут зашевелиться, как змеи, а глаза исторгнут губительное зеленое пламя. В таком состоянии, как сейчас, она может совершить что-нибудь жуткое, непоправимое, привлечет к себе внимание и… В ушах зазвучал голос двадцатилетней Лавы – прямиком из того дня, когда они простились навсегда: «Надеюсь, Лёша, когда все пойдут на меня с вилами и факелами, тебя среди них не будет». Он зашептал молитву Богородице о заступничестве и укреплении веры:
- Госпоже Всемилостивая! Умилосердися на ны, обуреваемыя грехи многими, простри ко Христу Господу Богоприимныя руце Твоя и предстательствуй за нас пред благостию Его, просящи нам прощения прегрешений наших, благочестнаго мирнаго жития, благия христианския кончины и добраго ответа на страшнем Суде его…
…Когда отец Алексий, немного запыхавшись, подошёл к храму, то увидел, что кузов пикапа братьев Колесниковых отрадно полон. Оба вышли из машины и почтительно дождались, пока священник первым протянет руку для рукопожатия. С прихожанами отец Алексий подобным манером не здоровался, но эти ребята так много делали для храма, что он был готов их обнять и расцеловать. Он отпер дверь, ведущую в подсобные помещения. Братья выгрузили затянутую плёнкой мебель и внесли куда указал священник.
- Это сосна, это берёза, - коротко кивнул Никита на свою работу.
- Спаси Бог, - с искренним восхищением отозвался отец Алексий. Он не мог удержаться, чтобы любовно не погладить и аналой, и скамью. Выглядели они просто, лаконично, но так добротно, что даже сквозь плёнку он чувствовал тепло тщательно отшлифованной древесины. Никита привез еще несколько тяжелых прочных табуретов и разобранный книжный шкаф, такой большой, что его крепили в кузове специальными приспособлениями. Даже со стеклянными дверцами! Они лежали в деревянной обрешётке. Шкаф отец Алексий не просил, но упомянул как-то, что в мебельных магазинах не может найти ничего подходящего под книги, коих у него дома их очень много. А Никита, значит, запомнил.
- У меня лежал на складе без дела. Никому под книги не надо. Вот, привез, - так же лаконично сообщил он. – Могу сейчас собрать.
- Ох, как хорошо, - вырвалось у отца Алексия. Никита закрыл борт пикапа и кивнул, чтобы брат садился на заднее сидение – там было гораздо меньше места, чем впереди. Священник, осторожно подобрав полы рясы, забрался вперёд. Сам он ездил на пятидверной «Ниве» и уже раздумывал, что его увеличившейся семье нужен более вместительный транспорт. Да где взять деньги? Тут и велосипед новый за счастье.
Тёща видела братьев Колесниковых не в первый раз и сразу же захлопотала возле стола. Лавы нигде не было видно, но по дому разносился аромат жареной рыбы.
- А где… Валентина? – спросил отец Алексий. Как непривычно и неприятно лгать, особенно близким людям.
- В летней кухне рыбу жарит, - сообщила Анна Валерьяновна. А гостям пояснила: - У нас сегодня молодая женщина попросила убежища от мужа. Избитая, без документов... Ужас, что творится… Надо бы помочь, да чем тут поможешь? Тут только адвокат хороший.
- Она сбежала? – спросил с интересом Юра.
- Да, прямо ночью, без вещей, без документов, - понизив голос, охотно доложила Анна Валерьяновна и оглянулась на летнюю кухню. Вообще она была не сплетницей, но история Лавы, видимо, сильно её поразила. Младший Колесников сочувственно покачал головой. - Садитесь чай пить.
- Сначала соберу шкаф, - решительно сказал Никита. – Куда ставить будете?
Отец Алексий стеснительно указал в угол, где книги громоздились на шаткой древней этажерке. Пока они с тёщей наспех освобождали место, братья всё так же организованно внесли разобранный шкаф, Юра начал снимать упаковочную плёнку, а Никита открыл чемодан с инструментом. Вскоре зашумел электрический шуруповерт, а отец Алексий с нескрываемой радостью смотрел, какой этот шкаф вместительный, надежный… Дорогая вещь, сделанная добрым человеком.
Когда сборка была закончена, в комнату вошла Лава с блюдом золотистой жареной рыбы. Попятилась при виде незнакомцев, но Анна Валерьяновна, страшно довольная подарком от мебельщика, удержала ее за рукав.
- Не бойся, это наши волонтеры, очень хорошие ребята! – сказала громко. – Это Никита, это Юра. А это Валя, наша сегодняшняя гостья. Какая у тебя рыба получилась – глаз не оторвать!
Отец Алексий чуть по-бабьи не охнул. Он не понимал, как Лава это делает, но после бани (надо же, сколько всего успела!) она выглядела совсем не так, как у реки, хотя и платье было то же самое, и рубашка. Но платок она повязала как бандану, и густые темные пряди выбивались на волю, струились волнами по груди и спине, её кожа вновь стала чистой, белой, и на этом фоне светлые зеленые глаза в черных ресницах смотрели особенно пронзительно. Закатанные из-за кухонной работы рукава открывали изящные руки. Нет, не красавица. Но невозможно было перестать смотреть на неё. Даже в нелепом старомодном платье это была никакая не забитая Валентина, несчастная и отчаявшаяся, а самая настоящая Лава – смелая, независимая, решительная. И очень одинокая.
Юра уставился с на неё с интересом, а вот Никита смотрел без всякого выражения. Но так долго, что отец Алексий вдруг понял, какая сейчас может приключиться беда. Лава не стала бы колдовать в его доме, но что-то тревожное и опасное происходило прямо сейчас.
***
Он не помнит, чтобы еще был так счастлив, как в те несколько месяцев, что они встречались с Лавой. Нежная, сияющая, весёлая – вот какая она была тогда. И ничто её не раздражало, не задевало. Они встречались после лекций. Если были деньги – ходили в кафе. Если нет – брали по пирожку в киоске и бродили в Соловьином парке. В рюкзаке у Лавы всегда был маленький термос с чаем. Они отпивали по очереди из крышки. Потом учебный год закончился, и они пропадали из дома на целый день. Иногда даже не разговаривали, а просто сидели в каком-нибудь красивом месте, прижавшись друг к другу, и думали каждый о своём. Но стоило одному бросить пару фраз - другой сразу же знал, что ответить, словно они и не замолкали.
Даже Настя, дочь маминой подруги, не могла им ничего испортить. Родители почему-то были убеждены, что Алексей и она могут когда-нибудь стать идеальной парой. Умная девушка, занимается танцами и фитнесом, учится на факультете иностранных языков, год прожила по обмену в Европе, красотка, Лёша ей нравится – что ещё нужно? Семьи давно дружили, обе были хорошо обеспечены, и этот брак выглядел желанным и естественным. Напрасно Алексей убеждал, что его сердце отдано другой девушке. Он был уверен, что и Настя не испытывает к нему никаких чувств, но сам факт, что парень, на которого она обратила внимание, предпочел ей какую-то нелюдимую мышь с филфака, её больно ранил. И она ринулась в бой.
Алексей боялся, что когда-нибудь Лава взорвётся. Кто бы на ее месте удержался? Гуляют они по набережной, вдруг навстречу – Настя, пахнущая духами, на высоких каблуках, роскошная от гладких длинных волос до кончиков пальцев с идеальным маникюром. Ноги от ушей, одежда явно не из кротковского универмага и не из интернет-магазина.
- Лёша, как я рада! – кричит ещё издалека, подходит и обвивает руками его шею. – Твоя мама звала к вам в гости в выходные, но ты, наверное, будешь занят (тут пренебрежительный взгляд на Лаву), поэтому давай лучше в пятницу вечером! Я принесу французское вино.
И он, дурак, видел ее лицо близко-близко, смотрел прямо в соблазнительно шевелящиеся алые губы и не понимал, как поступить в таких ситуациях, чтобы не выглядеть грубым. Что-то мямлил невразумительное, хотя не считал себя нерешительным. Он же сильный, уверенный. Он мужчина. Но пока пытался найти ответ, Настя делала вид, что получила согласие, и гордо удалялась походкой модели. Прохожие смотрели ей вслед.
- Лава, ты только не подумай… - бормотал он, но Лава спокойно отвечала:
- Я всё вижу. Это пустяки. Поехали вечером в пятницу на дачу, - и её тонкая рука снова доверчиво ложилась в его большую ладонь.
Насте хотелось быть нездешней – слишком красивой, слишком глянцевой, повидавшей иную жизнь и имеющей куда больше шансов на счастье, чем все прочие. Но в глазах Алексея нездешней была Лава в обычных джинсах и футбоках.
Конечно, сразу было понятно, что она немного сумасшедшая. Это ее ночное купание в реке! Она входила в воду, обнаженная, и уверяла, что ей совсем не холодно. Ее кожа была горячей после ледяной воды… В грозу и ветер исчезала – говорила, что идёт гулять. Всегда просила его уйти в укрытие, а сама будто растворялась в ливне или вихре сорванной с деревьев листвы. Однажды, бесцельно бродя в окрестностях дачного поселка, они потревожили гадюку. Алексей невольно дернулся в сторону, а Лава ласково сказала ей: «Прости, мы тебя не заметили», - и змея уползла.
Единственное, что его по-настоящему беспокоило, - светящиеся пятна, которые появлялись каждый раз, когда они любили друг друга под потолком мансарды… «Лава, что это?» - «Лёша, просто у меня такая особенность, я не могу тебе объяснить… Тебе страшно?» - «Нет, конечно», - отвечал он. И врал. Мерцающие шары, как полдюжины маленьких лун, быстро растворялись в воздухе, но ему казалось, что он сходит с ума. Такого же не может случаться в реальности?
Настя появилась на вечеринке у Германа в начале августа.
- Зачем она здесь? – тихо спросил Алексей у Лавы, которая с обычным отстраненным видом разливала глинтвейн – на этот раз из белого вина с апельсинами и лимонами.
- Герман где-то ее откопал. Сказал, что практикуется с ней в английском. Он же хочет работать за границей, - ответила неохотно.
- Ты не сказала ему, что знаешь ее?
Она покачала головой.
- Может, нам лучше уехать тогда? Вызовем такси, - предложил Алексей.
- Это дом моих родителей, - холодно сказала Лава. – Если она будет плохо себя вести, очень об этом пожалеет.
Алексей в ту минуту понятия не имел, о чем она говорит, но он никогда раньше не слышал в ее голосе таких опасных интонаций. Опять была музыка, танцы, веселая болтовня, Лава даже смеялась над чем-то… Он почти забыл про Настю, которая будто бы старалась не попадаться на глаза. Видимо, переключилась на Германа… А около полуночи двери распахнулись от пинка. На пороге стояли двое мужчин с пистолетами. С черными бородами. В камуфляже. Кто-то из девушек взвизгнул. Настя тут же подбежала и спряталась за спину одного из них.
- Кто? – спросил этот незваный гость.
- Он, - Настя указала на Алексея.
- А что происходит… - начал Герман, который выключил музыку и поставил свой стакан, но прибывший грубо оборвал его:
- Заткнись, до тебя очередь дойдет, - он подошел к Алексею и ткнул ему в грудь пистолетом. – Тебя научить обращаться с женщинами?
Чувствуя, как на спине выступает ледяной пот, а руки охватывает мерзкая мелкая дрожь, он ответил, стараясь сохранять достоинство:
- Вы меня с кем-то спутали.
- Я тебе сейчас прострелю кишки и будешь всю жизнь с пакетом на боку ходить, - сказал незнакомец, скаля зубы. У него были очень страшные глаза. Алексей видел в них наслаждение властью и какую-то животную жажду жестокости. – Так что вставай на колени и проси прощения у девушки. Если хорошенько раскаешься, мы уйдем и никто не пострадает.
- За что? – Алексей нашел глазами Настю, и она ему гаденько улыбнулась. Вот в чем дело… Она нашла этих головорезов, чтобы они унизили его у всех на глазах. И ему отомстить, и Лаве. Замершие от ужаса участники вечеринки будто выстроились вдоль стен комнаты. Алексей и Лава оказались – у правой, остальные – у левой. Герман остался в центре, у столика с напитками. Путь на улицу преграждал второй человек с оружием.
- За хамство, - ответил незнакомец. – Давай, выходи сюда на середину и говори: «Настя, я был последним дерьмом…»
Алексей стоял, окаменев. Он чувствовал, как дуло пистолета смещается к его животу, и вдруг горячая ладонь стоящей рядом Лавы сжала его холодные пальцы. Вокруг наступила мертвая тишина.
- Подождите, парни! – громко окликнул Герман и сделал вперед два шага со стеклянным кувшином в руке. – Зачем сразу угрожать? Может, выпьете и поговорим?
- А ты не понял нормальных слов, - второй незнакомец, заслонявший собой выход, подошел к нему и замахнулся пистолетом. В этот момент в освободившийся дверной проем рванулись те участники вечеринки, которые стояли слева, незнакомец дернулся в сторону, пытаясь не допустить бегства, и Герман ударил его кувшином по голове. Они оба упали на пол. Завязалась борьба.
Дернулся и тот, кто держал Алексея на мушке. Увидев, что товарищ повержен, а остальные намерены ему накостылять, он почему-то не попытался выстрелить хотя бы в воздух, а тоже бросился к выходу.
- Это муляж! – крикнул один из гостей, подобравший отлетевший в сторону пистолет. – Тьфу, напугали, уроды! С игрушечным оружием пришли! Туда, где десять человек. Мы вас сейчас сами отпинаем!
Герман, тяжело дыша, удерживал на полу сопротивляющегося противника. А Лава черной стрелой (на ней были черная футболка и черные джинсы) метнулась следом за Настей, которая с растерянным видом несколько секунд наблюдала за происходящим, а потом тоже поспешила к выходу.
Алексей бросился в погоню за вторым, мечтая бить, бить и бить… От мысли, как чудовищно над ним хотели поиздеваться на глазах у всех (и за что – за уязвленное Настино самолюбие!), он испытал такую ненависть, что плохо помнил дальнейшее. Вот настиг подонка, набросился, чувствовал, как по лицу течет кровь, почему-то холодная, хотя в книжках писали, что она должна быть горячей… Противник был сильнее и смог вырваться, но Алексей бросался на него снова и снова, не давая уйти. Их, кажется, растаскивали. Наконец, Герман встряхнул его как следует и крикнул:
- Лёха, пусть уходят! Я камеры поставил, они всё пишут! Весь первый этаж и улицу. В полицию отдам. Да и свидетелей полно. Успокойся, у тебя кровь на голове.
Только сейчас Алексей понял, что Герман уже давно пытался ему что-то втолковать, но он не слышал, пока тот не закричал. Он сидел на земле, кто-то прикладывал платок к его голове, кто-то принес воды и помог ему подняться. Неподалеку зарычало и взвизгнуло – это поспешно уезжали незваные гости. Герман тем временем успокаивал девушек:
- Все в порядке, опасности нет. Мелкий инцидент с участием двух дебилов. Лёшу перевяжем – и будет как новый. Он просто лоб разбил, голова целая, клянусь… Кому помочь вызвать такси? Тут не все операторы ловят. Как говорится, приношу извинения за доставленные неудобства! - его голос звучал со знакомыми шутливыми интонациями, но Алексей понимал: что-то не так. Прямо сейчас что-то происходит, и Герман не хочет, чтобы это видели.
- Герман, почему такой шум? – закричал женский голос с противоположной стороны улицы. – Ночь на дворе, хватит гулять! Я ведь полицию вызову!
- Извините, тетя Галя! – крикнул Герман в ответ. – Мы уже расходимся! – а Алексею тихо посоветовал: - Ты посиди пока в беседке, чтобы тебя никто не видел, а то ведь и правда вызовут полицию. А я родителям обещал, что жалоб не будет.
Когда два такси увезли трех девушек и четырех парней, Герман быстро побежал в глубь сада. Алексей поспешил за ним, чувствуя легкое головокружение. Только сейчас он вдруг вспомнил: Лава! Где она?
А она сидела на земле под яблоней, покачиваясь, как в трансе. Перед ней на спине лежала Настя и хрипела, а Лава прижимала к ней ладони и тихой скороговоркой бормотала:
- Будет гнев мой чернее ночи, глубже колодца, тяжелее камня, горячее солнца… Будет жизнь твоя лес дремучий, непроглядный… Заблудись, удавись, в болоте утони, в пасти звериной пропади…
Под её руками раздавалось шипение и от одежды Насти поднимался дым. Алексей видел, что лицо у неё красное, будто обожженное, и её корчит безмолвная мука. Он хотел окликнуть Лаву, но Герман зажал ему рот рукой. И только когда бормотание Лавы затихло, а ее жертва перестала дергаться, они вышли из тени.
- Лава, что… Что ты делаешь?! – еле смог выговорить Алексей.
Она поднялась с земли, отряхнула джинсы и обычным своим спокойным голосом ответила:
- Я её догнала.
Герман присел рядом с Настей и приподнял ее голову.
- Дышит, - сказал с облегчением.
- Конечно, - равнодушно подтвердила Лава. Машинально, как неживая, уткнулась в плечо брата, он обнял ее бережно, как тяжелобольную, гладил по голове и шептал что-то успокаивающее.
Алексей чувствовал, как его трясет. Красивое лицо Германа было печальным и строгим. Они немного постояли в тишине, а потом брат и сестра, будто забыв про третьего среди них, взяли Настю за руки и за ноги и понесли в дом. Над ними разливался свет полной луны.
…- Отец Алексий, я не смею вас обременять… У вас и времени нет на каждого… Но подскажите, как бы мне купить телефон? Я ведь совсем без связи, ни на работу не позвонить, ни родственникам, - сказала Лава вроде бы тихо и почтительно, но священник поёжился под её настойчивым взглядом.
Никогда он не мог предвидеть даже погоду на день, но теперь даже не сомневался, какой будет следующая реплика за столом, где все с таким аппетитом поглощали жареную рыбу, и только Лава к ней не прикасалась, да и ему кусок в горло не шёл.
- Я могу вас отвезти, - сказал Никита.
Глава 10
Только не это. Не смотри. С меня достаточно хороших парней. Лава задумалась: то ли так и строить из себя несчастную брошенку и обиженку, то ли, наоборот, показать уже плохой характер? Лёша все равно поможет, никуда не денется, но этот большой добрый Никита отправится своей дорогой. С другой стороны, съездить в райцентр за телефоном лучше с ним, чем со священником, который будет слишком бросаться в глаза.
- А можно я с вами не поеду? Доберусь домой на маршрутке, - подал голос младший из братьев.
- До маршрутки еще долго, минут сорок, - сказала Анна Валерьяновна.
- А интернет на остановке ловит?
- Конечно, - удивилась она. – Здесь везде ловит, недалеко же от города.
- Тогда нет проблем, - парень пожал плечами. – Тебе потом все равно еще к Тартарову заезжать, - повернулся он к брату.
- Ладно, - кивнул Никита и опять посмотрел так странно, будто всё видел и всё про неё понимал. – Вы со мной поедете… Валентина?
- Буду очень благодарна, - Лава ответила, даже не глядя на него. Со стороны могло показаться, что от смущения. На Лёшу тоже не смотрела. Его дело сейчас – вернуть ей деньги, а уж помолиться или нет о её заблудшей душе – как сам решит. – На телефон у меня деньги есть, но мне к нему еще сим-карту нужно, а у меня никаких документов…
- Понял. Не проблема, - снова кивнул Никита.
Когда садились в машину, сам открыл ей дверцу (Лава уже давно отвыкла от ухаживаний) и протянул руку, чтобы помочь взобраться в высокую кабину. Лава инстинктивно отшатнулась, чтобы не допустить прикосновения, но сделала над собой усилие: пока цель не достигнута, ничем не обижай того, кто тебе помогает. Поэтому осторожно коснулась теплой шершавой руки. На секунду представила, как он делает мебель в своей мастерской, запах стружки и клея… Нет, нельзя такого ни на миллиметр подпускать. Когда поставила ногу на ступеньку, поймала направление его взгляда: из-под полы дешевого синего платья – может, даже из секонд-хэнда! – выглянул дорогой кожаный ботинок на высокой подошве, неподходящий для скромной забитой скиталицы. А ещё говорят, что мужчины таких мелочей не замечают! Зачем только она помыла обувь… Была бы грязная, как рано утром, – никто и внимания бы не обратил…
Лёша, то есть отец Алексий, проводил машину взглядом. Лава знала, что он сейчас у них одно воспоминание на двоих.
…Девицу ту положили на диван, хотя Лава просто бросила бы ее на пол, туда, где валялись разбитые стаканы, кувшин, апельсиновые корки, и ковер впитывал остатки глинтвейна, грязь и кровь…
Какой тогда Лёша был перепуганный! Вроде бы только что ему угрожали оружием, а по-настоящему потрясенным он сделался, когда она просто наказала виновницу испорченной вечеринки. Наверное, уже тогда это была христианская мораль в действии: можно понять и простить убийцу, насильника, грабителя, но колдовство, даже для защиты, - это самое страшное, козни дьявола и гарантированная геенна.
Когда мерзкая девица пришла в себя, она что-то лепетала, шарахалась от Лавы, осматривала себя в поисках ожогов и ничего не могла понять. Как же её звали?.. Вылетело из головы.
- Что ты со мной сделала? – бормотала она.
Лава только усмехнулась. Это ты сейчас думаешь, что с тобой что-то случилось… Подожди пару дней – вот тогда случится. А всё это наложение рук, невидимые ожоги – так, выпустить гнев.
- Я вызову тебе такси, - холодно сказал гостье Герман и начал набирать номер. – А друзьям передай, что в доме работают камеры. Если вдруг они решат, что нехорошие люди их напрасно обидели.
- Лёша, поехали, пожалуйста, со мной, – жалобно спросила девица. – Мне страшно. Голова болит. Меня что, били? Всё болит! – и заплакала.
А Лава, не обращая внимания на этот скулёж, неотрывно смотрела на него. Такой красивый, бледный, мужественный… Она чувствовала, что он бы не сломался под угрозой оружия, но сама мысль о том, что кто-то хотел унизить его, вызывала в ней вихрь таких сильных эмоций, каких не бывало раньше. Хотелось растерзать на мелкие кусочки всех причастных. Да, и эту дуру в первую очередь.
Герман всегда приглашал на свои вечеринки только самых красивых парней, чтобы Лава могла кого-то выбрать. Он считал, что ей нужно больше общаться, с кем-то встречаться, а не сидеть в своем углу с книжками и непонятными рисунками в тетради… Он был уверен, что ей нужен поклонник, и даже мысли не допускал, что влюбленность сестры может быть не взаимной.
- Герман, я не хочу, - говорила она. – Меня никто никогда не полюбит по-настоящему. Меня всегда будут бояться, даже не зная, кто я есть на самом деле.
- Тебя будут обожать и носить на руках, - уверял он. – Просто нужно вылезть из скорлупы хотя бы немножко.
Наивный. Он считал, что раз сестра может колдовать, то можно привести ей любого мужчину – и он влюбится без памяти. И она будет счастлива! Он так упорно приводил их, что не хотелось его совсем уж сильно разочаровывать…
И вот стоял в разгромленной комнате Лёша, такой родной, такой любимый, с запекшейся кровью на голове – а у него в глазах шевелился неприкрытый ужас. Она больше никогда не сможет обмануть его, он видел её настоящую. Для него это слишком.
- Такси подъехало, - сухо сказал Герман, когда окошко осветили фары. До города было недалеко, и машины ездили сюда охотно.
- Лёша… - снова позвала та, другая. – Умоляю тебя, не бросай меня одну.
Он посмотрел на Лаву. Она ничего не сказала.
- Я просто провожу её, вдруг у неё травма, - попытался он оправдаться.
Лава опять ничего не ответила. Если бы она сейчас заплакала, он бы остался, потому что чувствовал бы себя сильным, защитником. Но она стояла безучастная к чужим переживаниям, мстительная, пугающая – и не хотела быть другой в этот момент. И он её такую боялся.
Так что он уехал. Не потому, что жалел эту подругу детства, или кто она ему. Просто не мог оставаться. Он всё равно нашёл бы причину, чтобы сбежать. В таких случаях принято оправдывать взятую дистанцию словами «Мне надо о многом подумать». Но когда так говорят – значит, уже обо всем подумали.
Герман смотрел на нее с тревогой и сочувствием.
- Ты не ранен? – спросила она брата, чтобы хоть что-то сказать в эту минуту. Она чувствовала, что с ним все в порядке, иначе и у неё что-нибудь заболело бы в ответ.
- Нет, ничего особенного, - отозвался он. – Ты знала, что оружие ненастоящее?
- Да, у него не было вибраций смерти.
- А почему сразу не сказала?
- Ты бы мне поверил, а остальные с какой стати? Ничего бы не изменилось.
- Я понял по твоему лицу, что оно не настоящее.
- Ты молодец…
- А что теперь будет с ней?
- Герман, я не хочу о ней говорить.
Она хотела добавить «с ней покончено», но остановила себя. Герман и так всё время боялся, что она может кого-то убить, нечаянно или нарочно. А она не умеет и не хочет этому учиться. И ведь как-то жила, до тридцати лет ее никто не беспокоил, но вдруг пришла женщина, которая сказала, что ей нельзя оставаться одиночкой. Потом пришел мужчина. А потом ей показали, что бывает, когда ты одна и некому за тебя заступиться.
И всё же если сравнивать, какой вечер в её жизни был самым горьким – вчерашний в психбольнице или тот, далёкий, на даче, то в юности, пожалуй, было хуже. Она до сих пор помнит, как машинально, равнодушно собирала с ковра крупные осколки в коробку из-под печенья. Подметала мелкие вместе со звездочками бадьяна и палочками ненастоящей дешевой корицы. И почти до рассвета они с братом чистили ковёр, чтобы отец с матерью ничего не узнали. Родители не стали бы сильно ругаться, но близнецы никогда не любили посвящать их в свои дела, поэтому заметали следы очень тщательно. Герман искал в интернете, как подручными средствами уничтожить следы крови, и с надеждой спрашивал сестру:
- А ты не можешь… как-нибудь… эээ? Мановением руки?
Она отворачивалась, чтобы он не увидел, что она плачет.
«Холодная вода, сода или крахмал», - читал Герман в телефоне и шёл искать, есть ли на даче что-то из этого. Сода нашлась.
Когда ковер стал влажный и чистый, и они устало забрались на диван, чтобы не мешать ему сохнуть, брат вдруг спросил:
- А с ним ты что-нибудь… сделаешь? Если хочешь, я сам с ним что-нибудь сделаю.
- Не надо, - сказала Лава твёрдо. Они поднялись на второй этаж и разошлись по своим маленьким комнатам. Всю ночь она лежала с открытыми глазами.
Лёша начал звонить с раннего утра. В этом больше не было смысла, и она не брала трубку. Всю следующую неделю он пытался караулить её в городе у дома, но она никуда не выходила, а Герман, увидев его в окно, однажды спустился и коротко велел отстать от сестры.
Вечеринка с кровопролитием никого из компании не отпугнула, всем хотелось встречаться на даче у Кирьяновых вновь, но Лава сразу сказала, что больше не будет участвовать ни в каком веселье. У Германа из-за её уныния тоже не было настроения. И только когда закапали последние дожди августа, Лава сказала, что хочет проводить лето.
- Могу оповестить всех, - с готовностью согласился Герман.
- Мне никто там не нужен, даже ты можешь не приезжать, - покачала она головой.
Он спорить не стал. На отцовской машине сам привез Лаву на дачу вечером, взяв слово, что она запрет дверь и не будет ни с кем общаться.
Убедившись, что брат уехал, она развязала свой рюкзак и начала приготовления: достала маленькую глиняную миску, насыпала туда хвою можжевельника, поставила в центр свечу, и когда воск стал капать, обошла дом, окуривая его ароматом. Затем открыла шторы так, чтобы в окно смотрел узкий серп убывающей луны, села на ковер, поставила по обе руки от себя две свечи в маленьких металлических подсвечниках, между ними - чашу с водой, высыпала туда несколько ребристых кружочков сушеного бергамота и пару лавровых листов, положила перед собой тетрадь с нарисованным специально для этого дня портретом Лёши и закрыла глаза. Сидела так, пока не почувствовала, что свечи тают. Взяла их в руки и поочередно капала воск то в миску, то на портрет.
Можжевельник очищает дом от чужих недобрых влияний.
Бергамот укрепляет душевные силы и помогает прогнать того, с кем не можешь расстаться.
Лавровый лист устраняет препятствия.
Она вновь закрыла глаза, повторяя «уходи, уходи», пока в дверь не заколотили и знакомый голос не позвал её. Что за чертовщина? Он должен был не прийти, а уйти! Она вскочила, погасила свечи и закрыла дверь в комнату, чтобы он даже случайно не увидел ничего лишнего.
Наконец, открыла, и Лёша привалился к дверному косяку.
- Откуда ты? Что с тобой? – спросила она встревоженно. Что-то плохое начиналось.
Он смотрел куда-то в сторону, и кроме страха она увидела в его глазах безумие.
- Я ходил вокруг поселка, надеялся, что ты здесь, - сказал он, но разговаривал будто бы не с ней. – Я даже до Каргина дошел пешком…
- Зачем?
- В доме было темно, тебя не было, а я ходил, ходил…
Нет, не пьяный. Зрачки огромные, речь бессвязная. Заходить в дом всё равно сейчас было нельзя, и Лава вышла сама, потянув его за рукав в беседку. Он шёл за ней, не разбирая дороги, повторял «я ходил, ходил» и вдруг выкрикнул:
- А потом увидел свет! Два света! Свечки!
- Ты с кем-то еще общался, Лёша?
- Да! Нет! Просто налили мне чаю.
- В Каргино? – нахмурилась Лава.
- Я не знаю! Лава, я люблю тебя! Ты мое солнце! Ты моя луна!
Лава всмотрелась в его лицо. Всё понятно. Каргино было почти нежилой деревней в часе пешего хода, а ее единственный житель собирал галлюциногенные грибы. При этом наркоманов не привечал, зато любил угостить случайного человека. Говорил: скучно одному, даже телевизора нет. В полицию на него заявляли уже не раз, но никто до сих пор не нашёл, где он хранит свои запасы. Бедный Лёша… Попробовал эту дрянь… Конечно, пока он шел обратно, грибы успели подействовать. Зачем он шатался по окрестностям так поздно? На чем приехал?
- Лёша, пойдём умоем тебя холодной водой! – начала уговаривать она, но он вдруг уставился на неё и закричал:
- Не подходи!
Отшатнулся и замахал руками, потом начал закрывать голову.
- Не трогайте меня, не трогайте меня! Как темно, как страшно… Откуда эти птицы?! Крылья, крылья, больно бьют…
Он бросился бежать и угодил в кусты шиповника, с криком ужаса забился в них, пытаясь выбраться, но вместо этого забираясь еще глубже.
- Не трогайте меня, не трогайте меня! Аааа! Не кусайте, не рвите! Я не хочу умереть вот так! – он не удержался на ногах и рухнул на спину, пытаясь выползти, рыдая во власти своих страшных видений, а она ничего не могла сделать.
Может быть, холодная вода? Бросилась к бочке, где мама держала воду для полива, схватила стоящее рядом ведро, зачерпнула и потащила к Лёше, который барахтался под кустом. Сначала плеснула несмело ему на спину, а он вдруг радостно закричал:
- Да, да, хорошо!
И тогда она окатила его с головой. Он перестал дергаться и замолчал. Потом начал потихоньку выползать уже в правильном направлении. Прохладный воздух последнего дня лета и вода из бочки сделали свое дело: он начал дрожать.
- Лёша, - осторожно позвала она. Он повернулся на зов и снова заскулил, как безумный:
- Почему у тебя глаза так горят? И когти, и когти… Ты была не такая… Не трогай меня, я тебя боюсь… Отпусти меня, отпусти…
- Я отпускаю тебя, - торжественно сказала Лава.
И тут он вскочил на ноги и с криком побежал прочь. Лава кинулась за ним. Лёша пронёсся мимо соседских заборов, поскальзываясь, но каким-то чудом сохраняя равновесие, обогнул большой пруд, откуда брали воду для полива те дачники, у которых не было скважин, а на развилке дорог остановился. Правая вела к трассе, левая к реке. Он кинулся к реке. Лава едва успевала следом.
- Лёша, остановись! Постой, пожалуйста! – уговаривала она и пыталась схватить его за руку, но он вырывался, и она, собрав последние силы от этой выматывающей погони, прыгнула ему на спину, чтобы повалить на траву. Тяжелый, негибкий, он придавил ее собой и попытался задушить. Вот сейчас нужно было как-то удержать его, применить её силу… Но она не могла и беспомощно барахталась под ним, как обычная женщина.
Их осветили фары с пригорка, дальше которого машины к реке не спускались, хлопнула дверца и голос Германа закричал:
- Лава! Лёха, ты очумел?!
Сильные руки оторвали от неё безумца. Пока она пыталась откашляться, Герман и Лёша катались по траве. Наконец, Герман поборол противника, положил лицом вниз, выкрутил ему руку и скомандовал Лаве:
- Помоги у него ремень достать, руки ему свяжем… А моим – ноги.
Опутанный двумя ремнями, Лёша сначала пытался вырваться, но потом затих. Брат с сестрой сидели рядом, тяжело дыша. Герман принес из машины шерстяной плед, пропахший женскими духами, и закутал её: она выскочила из дома в одном платье-футболке и шлёпанцах на босу ногу.
- Как ты здесь очутился? – спросила Лава хрипло и закашлялась.
- Я уже почти до дома доехал, - начал рассказывать Герман, все еще возбужденный потасовкой. - Но подумал: ты что-то затеяла, надо бы присмотреть. Звонил тебе – не берешь. Но я же знаю, что ты не спать поехала. Постоял у дома и вернулся. Съезжаю с трассы в поселок – вижу, как кто-то вроде бы к реке бежит. Но было далеко, я подумал: показалось. Доехал до дома. Дверь нараспашку, калитка открыта, кусты все поломаны и ведро валяется. Понял, что надо к реке… Что с ним? Вроде не пьяный?
- Его, кажется, мужик из Каргина грибами угостил, - Лава потёрла горло ладонью.
- Подонок! - в сердцах сказал Герман. - Лёшка тебя всерьёз душил, ты это поняла?
Вместо ответа Лава снова закашлялась.
- А почему ты его… не утихомирила по-своему?
- Не смогла навредить, - коротко ответила она.
- Что теперь с ним делать? – Герман кивнул на связанного.
- Надо ждать, пока пройдет дурман. Думаю, уже недолго…
Просто удивительно, что полиция приходила к ним только дважды, да и то спустя пару лет, в период, когда всё давно уже закончилось, и их развлечения перестали быть хоть сколько-нибудь опасными...
*** Лава ошиблась: Лёша пришёл в себя лишь к рассвету. Они с Германом задремали, сидя спиной к спине. Герман предлагал пойти в машину, но на Лаву напало какое-то отупение: невозможно пошевелить ни рукой, ни ногой… Из дрёмы её вывел голос, жалобно звавший:
- Лава, Герман!
- Наконец-то, - пробормотал Герман, неохотно поднялся и подошел к нему. – Ты хоть помнишь, что творил?
- Я видел… всякое, - сказал Лёша тихо, глядя на него снизу вверх. – А что творил – не знаю. Что со мной было?
- Галлюцинации от грибов, - жестко объяснила Лава, не поворачиваясь к нему лицом.
- Всё затекло, - в каком-то оцепенении прислушался к себе Лёша, пока Герман, с недоверием глядя на него, распутывал ему ноги и руки. – Лава, почему у тебя голос хриплый?
- Ты меня душил.
- Что?! – Лёша сел, потирая руки и морщась оттого, как плохо слушается тело. – Ты серьёзно? Разве не ты меня… ввела в транс?
- Заткнись, - устало сказал Герман. – Ещё раз увижу возле Лавы – пожалеешь, - он бросил рядом с Лёшей его ремень и забрал свой.
- Лава, - снова позвал Лёша.
Она встала, кутаясь в плед, и пошла, так и не посмотрев на него напоследок. Как тяжело и пусто стало в мире. Лёша попытался вскочить, но пошатнулся и снова сел.
Побрела на пригорок, где стояла машина. Он вслед ей сказал:
- А ты знаешь, что Настя забыла все языки? Это ты сделала?
Обернулась. Равнодушно подтвердила:
- Да. Это я сделала.
Забралась в машину и стала ждать брата. Герман нашёл на земле выпавшие из кармана во время драки ключи, легко взбежал на пригорок, сел за руль и завел мотор.
В дачный дом она зашла одна. Свечи, тетрадь, чашу уложила в рюкзак. Вот и всё.
Когда отъехали от дома, Лава сказала:
- Давай опять свернём к реке. Я чувствую, что Лёша ещё не ушёл. Он весь грязный, замученный после такой ночи, может, и денег на автобус нет. Да и не посадят его такого. Довезём до города хотя бы.
- Как скажешь, - раздражённо отозвался Герман. – Но как-то ты не очень хорошо представляешь себе, что значит «расстаться». Если тебе его жалко – может, простишь? Он успокоится и привыкнет, я думаю. Ты же раньше ни в кого… тебе никто так не нравился до него.
- Мне не надо, чтобы ко мне привыкали, - сказала Лава, понимая, что нет сил даже сердиться. – Я не хочу думать, что кто-то со мной из страха. И если я настолько страшная, что мой парень выбирает мою жертву и сбегает – такого мне точно не надо. Думаешь, не бывает мужчин, которых я не пугала бы?
- Не знаю, - честно признался брат. – Может, маньяки-психопаты? Извини, я шучу… А таких, как ты… только мужчин – не бывает?
- Не знаю, - повторила она его слова. – Я не знаю никого такого, как я, с тех пор, как бабушка умерла. И где их искать – тоже. Может, это просто какая-то аномалия, душевная болезнь…
У реки Лёши не было.
- Ушёл, пусто, - объявил Герман. – Можно ехать домой, наконец. Как-то не так я представлял прощание с летом. Ты не забыла, что сегодня первое сентября? У тебя во сколько первая лек...
Но Лава, перебив его, крикнула:
- Он здесь! – чуть ли не кубарем выкатилась из не успевшей затормозить машины и кинулась с пригорка прямиком к воде. Там, где начиналась глубина, она увидела пузыри. Сердце колотилось быстро-быстро. Ринулась в холодную реку прямо в обуви, но посторонилась, когда следом за ней нырнул Герман, скинувший ботинки и куртку. На пару секунд он показался на поверхности, вдохнул побольше воздуха и нырнул снова. Когда вынырнул опять, тащил за плечи полубесчувственное тело. Нащупал ногами дно и дотолкал утопленника к берегу, держа за подбородок.
- Как… ты мне… сегодня… надоел… - пропыхтел он, бросая спасённого на песок у воды. Лава тут же подскочила к ним. Вместе брат и сестра перевернули Лёшу на живот, перекинули через колено Германа, и Лава уже знала, что делать. Стоило ей только приложить руки к животу и груди Лёши, как он начал извергать воду. Трясся, судорожно вдыхал воздух и давился, кашлял, пока не повис обессиленно. На шее спасённого болтался его собственный ремень. Лава с отвращением распутала эту удавку и отбросила, как змею. Положили его набок, подсунув под голову подушку из куртки Германа.
- Знаешь, что он придумал? – возмутился Герман. – В свои ботинки напихал камней, повесил их на ремень, ремень на шею – хорошая конструкция! Вроде бы не очень глубоко, но я пока их срывал, сам чуть не нахлебался!
Лёша был в сознании, и она села рядом, гладя его по голове. От этих прикосновений он вдруг разрыдался ей в колени. Она дотянулась до своего брошенного на землю рюкзака, достала маленький пузырек с маслом лаванды и нанесла по капле ему на виски. Продолжая гладить мокрые волосы, шептала ему ласковые успокаивающие слова. О том, что далеко-далеко кто-то уже отпирает сундук с его счастьем, скоро-скоро счастье прилетит и обнимет его, и он успокоится, и будет крепко спать и видеть хорошие сны…
- Ты можешь что-нибудь сделать, чтобы его отпустило? – хмуро спросил Герман.
- Нужно вызвать психиатрическую «скорую». Грибы, попытка суицида… Пусть везут его в больницу, ставят капельницы, - ответила Лава печально, а увидев изумленное лицо брата, который явно не это хотел услышать, пояснила: - Он обычный, нормальный человек. Ему поможет обычная, нормальная медицина. Только отсюда его вывезем, а то нас не найдут.
Они осторожно помогли Лёше подняться, довели до машины и усадили на заднее сиденье. Лава села рядом, чтобы он мог положить голову ей на плечо.
…- У вас точно хватит денег на телефон? – спросил Никита, выезжая из поселка на большую дорогу.
- Хватит, - подтвердила Лава. – Я украла большую пачку, - и показала купюры в целлофановом пакете, который дала Анна Валерьяновна. Больше положить было некуда.
- Украли? – Никита даже развернулся к ней в изумлении.
- Да, - подтвердила Лава спокойно. – Забрала из дома все сбережения, потому что оставаться там было опасно. Убежала в чем была, но с деньгами.
Он молчал, видимо, переваривая информацию.
- А где вы теперь будете жить?
- Не знаю. Попросила батюшку приютить, а там как получится. Я могу и в бане пожить, чтобы его семью не смущать, сейчас тепло… А потом что-нибудь придумаю… Когда смогу позвонить родным.
- Я подумаю, куда вас можно пристроить, - пообещал Никита.
Лава искоса посмотрела на него, чтобы составить портрет. Прикрыла глаза, настроилась на этого человека. Итак, этот богатырь, или, правильнее сказать, викинг, любит помогать делом. Скорее всего, потому, что когда-то помогли ему, и он теперь возвращает этот долг всем подряд. Расточительно, но это его личное дело. Не эмоциональный, но чувствительный, иначе не помогал бы. Неженат и… (Лава вдохнула его запах, стараясь не привлекать к себе внимание) женщины у него не было давно. Неверующий и не из тех, кто ищет веру. Одиночка. Приятная мягкая энергетика, как у всех, кто работает с деревом. Но в глубине кроется тревожная нотка… Так… Похоже, в юности он имел какие-то проблемы с законом…
- Вам только телефон будет нужен и сим-карта? – перебил он ее мысли.
- Нет, еще кое-какие личные вещи, - стыдливо сказала Лава. Точно ли стыдливо? Вдруг плохо получилось? Как тяжело притворяться.
- Тогда я после покупки телефона отъеду кое-куда ненадолго, - сказал Никита. – Торговый центр тут один, такому маленькому городку больше и не надо. Отделы там разные – и одежда, и обувь, и аптека… Вы за час ведь управитесь? Я встречусь с кузнецом и вас заберу, отвезу обратно.
Стоп. Лава впервые за эти несколько дней, когда её постоянно нервировало чужое враждебное внимание, ощутила, что жизнь ещё может наладиться. Так, только не спугнуть и не удивить… Правильно подобрать слова…
- Никита, - сказала так проникновенно, что он опять удивленно на нее посмотрел. – А можно мне с вами к кузнецу? Мой покойный дедушка был кузнецом, и я уже много лет мечтаю хоть одним глазком взглянуть на настоящую кузню…
- Так вы из ремесленной семьи? – обрадовался он. – Хорошо, но тогда в торговом центре делайте все очень быстро.
- Я вас не задержу, клянусь, - Лава приложила руку к груди. – Пока вы оформляете телефон и карту, я всё-всё успею.
Дедушка был профессор филологии. И это, как ни странно, сейчас имело самое прямое отношение к её спасению. Если только кузнец окажется настоящий.
Глава 11
Какой странный и ужасный день... Она-то думала, съездит за город к фермерам, которые выращивают каких-то особенных длинноухих коз, при этом жена фермера - победительница конкурса красоты. Интересная жизнь, классный сюжет! Вместо этого ломай свои планы и делай чужую работу...
Ева устало колупала дверной замок, уже чувствуя, что из квартиры пахнет едой. Значит, Уля сытая. Половина девятого! Давно она так не задерживалась в редакции. Это из-за Лавы. Редактор Данилов даже отправлял секретаря к ней домой, но двери никто не открыл... Не в больницу же ее увезли, в конце концов?
Теперь нужно не только свои тексты отписать, но и дурацкую пресс-конференцию, этого проклятого маньяка, который тихо орудует уже несколько лет, и хотя каждый год полиция клянется, что найдены новые улики и составлен более определенный фоторобот, никаких арестов не происходит. Обычно в редакции между собой называли маньяками буквально всех подряд, кто совершал преступления неоднократно (вот Лава опять на планерке про какого-то эксгибициониста говорила), но этот был самый настоящий. Подкидывает на обочины дорог задушенных девочек одиннадцати-тринадцати лет. Считалось, что маньяк живет где-то в пригороде, а его работа связана с постоянными разъездами. В этом году - две новые жертвы, а о новых уликах ничего не сказано, и фоторобот полиция больше не просит распространять. "Значит, это был ложный след", - сказал редактор. И велел писать об этом тоже.
Но как писать на такие темы, Ева себе не представляла. Указать, что никого не могут найти, и дети не в безопасности? Нельзя, полиция начнет звонить и возмущаться. Не писать, что никого не нашли, - нечестно. Вообще обойти вопрос поимки и подробно рассказывать, что маньяк охотится на девочек-подростков и что с ними делает? Нет уж, спасибо за такую работенку, как-нибудь без этого... И Игорь Алексеевич прекрасно понимает, что не Евина это работа, но больше некому поручить. Когда Ева вернулась, оказалось, что редакция вообще опустела.
Марго и Стас ушли вместе обедать и на работу больше не вернулись. А потом экономический обозреватель Боря и спортивный репортер Семен, видя пустые кабинеты, решили, что народ потихоньку разбредается обратно на удаленку, и тоже исчезли... В итоге к вечеру на своих местах сидели только Ева и Андрей Андреевич. Еще фотограф Гриша, конечно, но Гришу она почему-то всегда забывала посчитать.
Она даже поплакала, пока никто не видит. Не от обиды, конечно, это глупости. Если Стас уехал на полдня с Марго, значит, Ева ему совсем не интересна, так зачем слезы лить? Так что здесь никакой ревности, никакой зависти. Просто надоело, что жизнь ее складывается так неказисто и нелепо, и так сильно зависит от каких-то посторонних людей, которым на нее совсем наплевать.
И вот к вопросу о людях, которым на неё наплевать. Ева уже знала, что обнаружит за дверями своей квартиры: та женщина забрала Улю из садика, приготовила ужин, а Еве оставила ровно одну порцию, ни больше, ни меньше. Если же она купила что-то по Улиной просьбе - фрукты или сладости - то возьмет с Евы ровно половину чека. Какая мелочная гадость...
Крошка Уля встретила маму радостно и, пока её бабушка встала к плите разогревать ужин, с удовольствием принялась рассказывать свои сенсационные новости:
- Мы были в гостях у дедушки... Пили чай с конфетами. У него очень красивый дом: весь старый, весь деревянный и там много интересного! На чердаке привидение, в комнате живет настоящий медведь! А где-то под полом зарыт клад!
- У какого еще дедушки? - нахмурилась Ева и потерла виски. Голова просто раскалывалась. - Куда ты водила мою дочь?
- Просто к знакомому, нужно было кое-что обсудить, - спокойно ответила та женщина. - Ребенку это не повредило, ей было интересно. Мы немного посидели...
- ...и он нам показал привидение! - радостно закончила Уля.
- С этого места поподробнее, - поторопила ее мать.
- Место очень подробное! - восторженно стрекотала малышка. - Привидение живет за шкафом и иногда выходит. Оно садится на спину к медведю, и скачет на нем по дому! Я с ними играла, пока бабушка и дедушка разговаривали! Дедушка очень красивый, с белой бородой, и у него на ботинке дырка! Он сказал: это злой зверь чуть не откусил! А еще у него такое же одеяльце, как у меня!
На лице той женщины было странное выражение - вроде бы она и любуется внучкой, и в то же время сильно обеспокоена. Значит, Уля может лишнее сболтнуть?
- А о чем бабушка с тем дедушкой разговаривали? Не обо мне? - с плохо скрытой надеждой спросила Ева.
- Нет, - Уля махнула крошечной ручкой, испачканной фломастерами. - Про другую тетю.
- Мы говорили про общих знакомых, - сухо объяснила та женщина. - Уля, теперь дай маме поужинать, поиграй в своей комнате.
- Бабушка, подожди, я же самое интересное не рассказала! - Уля даже схватила маму за руку. - Мы с медведем побегали, а потом бабушка подожгла дедушке стол!
- Как - подожгла? - оторопела Ева.
- Уля, ты можешь напугать маму...
- Мама, не пугайся, было не страшно! - Уля успокаивающе погладила маму по руке. - Бабушка сказала дедушке: "Ты сделал неправильный выбор!" - и вдруг стол загорелся! Дым пошел! Дедушка его потушил водой! И сказал бабушке: "Я сам разберусь!" Очень интересно! Но мы ушли... Я так и не видела, может, стол еще немножко сгорел...
- Уля, иди в комнату, - сказала и Ева. Глядя, как дочь неохотно уходит, разочарованная маминой реакцией, она подумала, что этот день ее доконает. Та женщина тем временем поставила перед ней тарелку.
- Поешь, ты устала. И плакала, - сказала она. Тоже мне, ясновидящая. Ева знала, что у нее красные глаза остаются после слёз надолго. - Что у тебя случилось?
- Ничего, - огрызнулась Ева. - Просто беспокоюсь, что не хватит денег расплатиться с тобой за ужин.
- Это бесплатно, - спокойно ответила та женщина. - Я сегодня ничего не покупала из продуктов, только Уле печенье.
- Уле, значит, бесплатно, она любимая внучка. А с меня до копейки трясешь, - Ева чувствовала, что сейчас закричит, и боролась с собой, чтобы не бросить тарелку об пол. Останавливало то, что в соседней комнате играла дочь. Хотя, яростно подумала Ева, растравляя себя еще больше, если дочь не испугалась, что бабушка устроила пожар, то материнские слезы ее и вовсе не напрягут.
- Ты устала, - повторила ее врагиня все с тем же раздражающим спокойствием и смирением. - Прими ванну и ложись спать. Я Улю уложу, а потом уйду и дверь закрою.
Вместо ответа Ева, не успев себя остановить, оттолкнула тарелку так, что она перевернулась на краю стола, и закрыла лицо руками, беззвучно плача. Как же давит виски, отдает в затылок... И плачет она просто от головной боли, а все прочее не имеет к ее жизни никакого отношения. Не имеет же?
Она почувствовала, как на голову легла прохладная рука, и попыталась сбросить ее, вывернуться, но рука оказалась настойчивой. Она гладила волосы так приятно, успокаивающе, но это растравило душу еще больше: значит, родная дочь имеет право на материнскую заботу только в самую горькую минуту, а другого ей не положено... Нет уж, спасибо за крошки с вашего стола, обойдусь... Горячие слезы закапали еще сильнее. Но тут рядом с первой легла и вторая рука, и обе они вдруг как-то ловко взяли Евину голову в захват и начали маленькие поглаживания, а голос - будто бы совсем незнакомый, принадлежащий не той женщине, а доброй, любящей и заботливой, - начал приговаривать:
- Уходите, беды, уходите, печали, в воду глубокую, в песок зыбучий, в болото непролазное... Утонут, пропадут, не вернутся... Утекут твои слезы под корни деревьев, вырастут те деревья большие, сильные... Дадут те деревья плоды сладкие, тебе на радость, на забаву...
Когда боль куда-то растворилась, будто ее и не было, эти же незнакомые заботливые руки подняли Еву с места и отвели в комнату, уложили на диван, подсунули подушку под голову и укрыли покрывалом. Ева ничего вокруг не видела от жгучих слез и еще недолго всхлипывала, а потом провалилась в сон. Ее дочь скакала на белом медведе вдоль берега какой-то большой реки или озера, и эхо носило над водой ее смех... А потом медведь поднялся на задние лапы и превратился в дедушку с белой бородой... "Ева, догони его!" - сказал вдруг голос Андрея Андреевича.
Проснулась, широко распахнув глаза, словно ее и правда окликнули, без всякого плавного перехода ото сна к бодрствованию, и скорее почувствовала, чем услышала, как тихо и осторожно повернулась ручка входной двери. Значит, та женщина уходит? Сколько времени она так проспала? Час, больше? Ева вскочила и побежала в прихожую.
- Подожди!
Та женщина приложила палец к губам и показала на комнату Ули. Значит, дочка спит. Ева глянула на электронные часы в прихожей: половина двенадцатого. Ого!
- Зачем ты встала?
- Я все равно одетая легла, - объяснила Ева. - Пришлось бы вставать. И мне нужно с тобой поговорить.
- Может, не сегодня?
- Нет, давай сегодня. Мне очень надо.
Ева украдкой взглянула на видимую из прихожей часть кухни. Все чисто, та женщина убрала рассыпанные макароны по-флотски, помыла посуду и, кажется, даже протерла пол. Удивительно, что она всего этого не слышала - так крепко заснула после своих рыданий.
Та женщина сняла свой вечный серый плащ, разулась и прошла в комнату, где только что спала Ева. Села на диван. Ева закрыла дверь на тот случай, если снова раскричится, чтобы не разбудить ребенка. Она хотела сесть с другой стороны дивана, но вместо этого забегала по комнате, будто вопросы, как осы, гоняли ее, не давая оставаться на месте.
- Скажи... почему ты меня не любишь? Ульяну любишь, а меня нет. Что я тебе сделала? Вы с Улей не разлей вода, ты ей такие дорогие игрушки покупаешь, водишь в кафе, а с меня спрашиваешь деньги даже за буханку хлеба. Мне не жалко с тобой рассчитываться, но это так... обделяет... Будто я тебе настолько чужая.
Та женщина вздохнула, но голос ее звучал как обычно - глухо и спокойно:
- Я беру с тебя деньги, потому что мне нельзя ничего дать тебе бесплатно. Если я тебе бесплатно дам кусок хлеба - ты им отравишься. Не в буквальном смысле, но... Будет плохо.
- Но ты же мне вернула мамин медальон!
- Он был не мой. Я его просто отдала обратно законной владелице.
- Ты прогнала моего жениха!
- Здесь я помогла не тебе, а своей внучке. С таким отцом ее ждало бы горе.
- Точно, - зло согласилась Ева. - Меня-то с ним горе не ждало.
- Я не хочу навлечь на тебя беду.
Ева замерла.
- Какую беду? Ты еще скажи, что в роддоме меня оставила, чтобы беду не навлечь!
- Что я могу поделать, если это правда, - та женщина даже не смутилась. - Ева, сядь, пожалуйста. Я же вижу, что ты не об этом хотела поговорить. Я просто тебе под руку попалась, а расстроилась ты из-за другого.
Вот об этом ей знать вообще не надо... Ева упрямо гнула свое, возвышаясь, как грозный судья:
- А почему тогда ты за Улю денег не спрашиваешь?
- Уля такая же, как я. Ей я должна дать все, что могу.
"Какая - такая же?" - хотела крикнуть Ева, но остановилась. Она просто не могла сейчас услышать ответ на этот вопрос. Уж лучше продолжать думать, что ее дочь просто очаровашка, которая умеет располагать к себе людей и добиваться своего.
- Хорошо, я поняла, - сказала она сердито. - Вы с Улей особенные, у вас необычные способности, а я обычная и не заслуживаю... ничего.
- Ева, сядь, - непривычно строго сказала та женщина, и Ева от неожиданности послушалась. - Я уже говорила: да, тебе не повезло. Ты родилась не у нормальной матери, а у ехидны Теоны. Это плохо, но в итоге у тебя были прекрасные приемные родители. Ты выросла красивой, доброй, трудолюбивой. Ты не пропала и не пропадешь. И я тебе всегда желала только самого хорошего. Но я ничего тебе не могла дать из того, что тебе подходило бы, понимаешь? Что одному лекарство, другому - яд.
Ева опустила голову, чтобы не было видно, как ее глаза вновь наполняются слезами. Невыносимо слушать постоянно "не могу", "не повезло", "ничего не дам".
- Значит, - продолжала она спрашивать, - если бы я попросила тебя... например, приворожить ко мне мужчину... Ты бы отказалась?
- Сто процентов.
Вот и ответ, получите - распишитесь.
- Ладно, - сказала, кусая губы, чтобы снова не заплакать. - Ты можешь мне хотя бы про этого деда объяснить? Он сегодня в редакцию приходил. С белой бородой. Ста... Коллеги рассказывали, что у него дома чучело медведя, но я по Улиному рассказу не сопоставила, они даже имя называли, но я не запомнила. Странное имя, типа твоего... Ты Теона, он... то ли Герасим, то ли Гавриил... Я вообще забыла про него, честно говоря. А сейчас поспала на диване - и он мне приснился. И я вспомнила. Ты к нему ходила сегодня? Зачем ты подожгла стол? Это же не фантазии Ули, я по твоему лицу это поняла! Что происходит?
Та женщина поднялась с дивана.
- Ева, я тебе скажу это один раз, но ты должна запомнить как следует. Не упоминай этого человека нигде и ни с кем. А если еще раз увидишь в редакции - старайся как можно скорее скрыться и не разговаривать с ним. Если я для тебя опасна, то он - втройне.
- Ты же опять врешь! - шепотом выкрикнула Ева. - Если он такой страшный человек, зачем ты к нему внучку повела?
Когда молчание затянулось, Ева вдруг всмотрелась в лицо той женщины - строгое, сосредоточенное, и ощутила смесь страха с надеждой. Неужели...
- Он мой отец?! - воскликнула так громко, что Уля из своей комнаты позвала ее во сне.
***
По дороге в садик Уля снова рассказывала сказку. На этот раз - про одуванчик.
- Жил-был молодой крепкий мужчина. Все умел. Все его хвалили. Говорили: какой молодец! Только стала у него жизнь разваливаться. Сначала жена умерла. Потом любимая собака умерла. Он завел другую жену, у нее даже сын уже был готовый, но сын умер, а жена на него озлобилась. И пошла к страшной ведьме, чтобы наложить на него проклятье. Самое жуткое - болезни и бедность. А этот мужчина пошел к другой ведьме и попросил снять проклятье. Но та ведьма сказала: все снять не могу, выбери, без чего тебе легче будет жить - без здоровья или без денег. Мужчина сказал: "Без денег". И ведьма засмеялась и дала ему зелье. А когда мужчина вышел от нее, увидел, что его волосы стали совсем белые... Белые-белые... И борода. И стал он ходить по свету и думать: как бы ему вернуть немного своей радости? Только времени у него остается совсем мало, потому что скоро подует ветер и облетит одуванчик, стебелек засохнет... И он даже не увидит - вырастут новые одуванчики от его семян или нет...
В редакции, как ни странно, уже был Стас, хотя рабочий день начинался через полчаса. Он сам зашел к Еве поздороваться, и она ответила подчеркнуто вежливо, но без обычной радости в голосе:
- Доброе утро.
Что еще страннее - Стас выглядел не таким свежим и цветущим, как обычно. Будто бы он всю ночь не спал или у него случилось что-то плохое. Видимо, Марго, дорвавшись до молодого тела, не дала ему ни минуты покоя, ожесточилась Ева. Вот уж у кого огромный опыт общения с мужчинами, куда Еве до этой серийной маньячки, с ее-то одними серьезными отношениями и несколькими неудачными свиданиями, из которых только два закончились сексом...
- Ева, думаешь, Игорь Алексеевич сильно рассердился, что я вчера рано ушел? - доверительно спросил Стас. - Не выгонит меня за нарушение дисциплины?
- Марго же не выгоняет, - с напускным равнодушием ответила Ева. - А у нее с дисциплиной совсем плохо.
- Ладно, успокоила, - улыбнулся Стас.
Все-таки может он... обезоружить.
- А если и выгонит, - продолжила Ева все с тем же отсутствующим видом, - тебе же не нужно бороться за зарплату. Главное - что ты хорошо провел время.
- Честно? Не очень хорошо, - Стас сконфуженно опустил глаза. - Вдобавок мне редактор с замом выдадут сейчас два наряда вне очереди, какую-нибудь совсем тухлую тему...
- У меня самой висит тема про маньяка, - Ева против воли втянулась в разговор. А как можно было устоять, если у Стаса "не очень хорошо"?! - И я даже не знаю, как к ней подступиться. Как Лава постоянно про такое пишет? Только и слышно от нее: "Убийство будет завтра, а выпавший из окна - не раньше среды". Или Андрей Андреич спрашивает: "Лава, не могу найти наркотики, где они?" А она отвечает: "Я их положила в другую папку".
Стас засмеялся и присел к ней за стол. Какая у него сегодня красивая светло-синяя рубашка в белую полоску! Очень выразительно оттеняет его карие глаза и русые волосы. И белые джинсы с синей отстрочкой! Ева никогда не видела, чтобы молодые люди так продуманно одевались. Видимо, питерские студенты из богатых семей имеют какой-то особенный гардероб. Впрочем, Ева и сама сегодня решила показать всем этим модникам, что она не бедная брошенка, а молодая и красивая девушка: надела лучшее платье с кружевной отделкой цвета мяты, в котором обычно ходила на не парадные, но важные мероприятия, вместо растоптанных балеток - бежевые туфли на каблуках, немного накрасилась (ресницы выделила тушью погуще, а губы только чуть-чуть розовым блеском) и голову помыла с утра специальным средством для локонов, чтобы лежали красивыми волнами. Судя по всему, Стас это оценил.
- Ева, позволь сказать, ты прекрасно выглядишь! Собираешься на свидание вечером?
И тут... Нет, это не могло быть совпадение! Повинуясь внезапному порыву, Ева ответила:
- Я действительно хочу кое-куда тайно сходить, но не знаю точного адреса.
- Как это?
- Помнишь, вчера в редакцию приходил дедушка такой с белой бородой?
- Гектор Арнольдович, - кивнул Стас. - Конечно, такого фактурного деда невозможно забыть.
Ева интимно понизила голос:
- И я вчера вечером узнала, что у него в гостях была моя дочь! Причем привела ее моя мать.
- Подожди, - Стас посмотрел удивленно. - Ты мне сама рассказывала, что твои родители умерли.
- Это приемные. А моя биологическая мать, как выяснилось, жива, и она меня нашла. Теперь помогает водиться с Улей. Но я должна узнать, зачем она водила мою дочь в такое странное место к такому странному человеку. Я хочу его расспросить, но не знаю ни адреса, ни телефона. Может быть, ты поможешь?
- Я тоже не знаю ни адреса, ни телефона... - озадаченно потер лоб Стас. - Но место, где он живет, показать могу. Это единственный целый деревянный дом на окраине, а на соседней улице - супермаркет с таким большим переливающимся сердцем на вращающейся платформе. Безвкусица, конечно, но как особая примета и ориентир - очень даже хорошо!
- Ой, сердце я знаю, - обрадовалась Ева. - Вечером схожу, поищу.
- Одна? А можно мне с тобой? - вдруг спросил Стас. - Там место не очень безопасное. На старика при нас с Лавой пытались напасть, представляешь? Наркоманы какие-то или вроде того. Не стоит тебе одной туда соваться.
- Ой, - повторила Ева и похолодела при мысли, что та женщина спокойно повела ее ребенка в такое место. - Да, одной, наверное, страшно будет...
- Готов сопроводить, - слегка поклонился искуситель.
- Спасибо, - тут уже Ева покраснела по-настоящему. Нет, нет и нет, не будет она ни на что надеяться! Но если он сам предлагает быть ее телохранителем - пускай. Увидит, что она независимая и не так уж в нем заинтересованная.
- А можно нескромный вопрос? - Стас наклонился к ней поближе.
Ой. Ой. Ева растерянно замерла, еще не зная, что это за вопрос, но уже боясь, что ляпнет в ответ что-то неподходящее.
- Если тебя биологическая мать бросила в роддоме, зачем ты с ней сейчас общаешься?
Уфф, напугал даже. Ева расслабилась и искренне ответила:
- У меня родители умерли, других близких родственников нет. Я совсем одна, Стас. Одной с маленьким ребенком тяжело. А она почему-то привязалась к внучке, ходит, помогает. Мне ведь выбирать не приходится, очередь за забором не стоит, чтобы облегчить мне быт и дать немного свободного времени. Поэтому я с ней душевно не сближаюсь, но общаюсь. По необходимости.
- А почему ты не вышла замуж за отца ребенка? Извини, это совсем нескромный вопрос, да?
- Он оказался игроманом и бил меня, - выпалила Ева, забыв, что хотела придумать что-нибудь более... загадочное. Вспоминать было неприятно, но на лице Стаса она увидела сочувствие и какое-то особое внимание.
- Какой подонок, - прокомментировал он. - Я бы убил того, кто поднял на тебя руку.
Ева опять зарделась. Чтобы сменить тему, спросила:
- Во сколько мы идем к старику?
- Давай сразу после работы. Я посмотрю на картах этот супермаркет и этот дом и поедем на моей машине.
Стас поднялся (Еву слегка опахнуло уже знакомым ароматом его туалетной воды) и открыл дверь кабинета. По коридору шла Маргарита, для которой было вообще несвойственно заявляться на работу ни свет, ни заря. При виде Стаса она сухо кивнула и даже не остановилась. Нет, этот день определенно должен стать лучше, чем вчерашний!
Ева попыталась сосредоточиться на маньяке, но безумное воображение уже подсказывало, что завтра суббота, а это самое время для свидания. Парк, кино, кафе, прогулка на теплоходе... "Успокойся, - велела себе Ева. - Ты ведешь себя очень глупо". Но остановиться не могла. Если еще окажется, что этот старик ей не посторонний человек... Какой интересной и непривычно счастливой может стать жизнь!
Глава 12
Лава старательно мыла пол в старой церкви вместе с двумя какими-то женщинами средних лет. После ночевки в остывающей бане, в чистой собственной одежде, с надежным средством связи, она чувствовала себя максимально хорошо, учитывая обстоятельства, и даже могла бы что-то напевать, если бы вокруг никого не было. Анна Валерьяновна за ужином предложила ей для ночевки свой домик, но Лава почтительно попросила оставить ее в бане: ночи уже не холодные, ей ничего не нужно, кроме подушки и одеяла, а стеснять кого-то в собственном доме ей стыдно. И она готова помогать во всем, что скажут.
- Тогда завтра разбужу в шесть часов, - предупредил отец Алексий. - Я был зван к протоиерею, но он отменил встречу и приедет сам - посмотреть, как у Илии Пророка на прошлой неделе волонтеры расчистили территорию. Нужно и в Покровском храме навести чистоту, вдруг зайдет.
- Как скажете, батюшка, - скромно наклонила голову Лава.
Сильно же Леша был разочарован, когда оказалось, что она не задымилась на пороге церкви и не забилась в падучей. Смотрел внимательно, даже со страхом, будто ждал в ней каких-то серьезных перемен. По примеру других добровольных помощниц батюшки Лава перед входом перекрестилась, поклонилась и переступила порог, глядя Леше прямо в глаза. С трудом удержалась, чтобы не подмигнуть ему. Она же еще вчера сказала, что ни Лава, ни Валентина не возражают помогать в церкви, раз батюшке это нужно.
Отец Алексий...
Она ведь тогда навестила его один раз в больнице. Просто поговорить, без можжевельника и бергамота, без свечей и ритуалов.
Как он был красив в убогих обшарпанных стенах палаты... За одну эту удивительную красоту, а еще больше - за то, что он сам ее не сознавал, - Лава была готова простить ему половину того, за что других бы просто растерзала. Вот Герман всегда знал, что он красавчик, и нес свою привлекательность свободно и небрежно. А Леша никогда не понимал, насколько он хорош: высокий, белокурый, худощавый, гармонично сложенный, с пушистыми золотистыми ресницами вокруг темно-серых глаз. Здесь, в больнице, измученный и потерянный вид добавлял ему беззащитности и какого-то трогательного очарования, а заношенная казенная серая пижама была недостойна этих поникших плеч. Хотелось прикасаться к нему, гладить эти волосы, эти впалые щеки с едва заметной щетиной, проводить пальцем по тревожным бровям, напряженным, как крылья ласточки в полете. Все в ней рвалось обнять его, утешить...
- Леша, как ты себя чувствуешь? - спросила она самым светским тоном, на какой была способна, чтобы хоть с чего-то начать. Они сидели в коридоре на длинном ряду скрепленных друг с другом стульев, и ей очень хотелось взять его руки в свои, но он не делал попытки к ней потянуться. Как чужой. Что ж... Разве она не сама все для этого сделала?
- Мне лучше, - ответил он без всякого выражения. - Я был на краю и чуть не умер. И за спасение так и не сказал тебе и Герману "спасибо"...
- Не надо, - остановила она. - Ты был не в себе, не понимал что делаешь. Просто забудь, как страшный сон.
- Я не могу, - он перешел на шепот и поежился, будто ему было холодно. - Когда я вспоминаю, что видел тогда в саду...
- Это были галлюцинации, - перебила она.
- Нет, раньше! Это не были галлюцинации, - Леша помотал головой. - В ту ночь... Ты что-то делала с Настей... Она страшно кричала... От твоих рук шел дым...
- Это тебя испугало?
- Сначала нет, - признался он. - Я ничего не понял. Но потом ты обернулась, и я увидел твои глаза и выражение лица... Ты была не ты...
- Леша, - Лава глубоко вздохнула. - Это была я.
- Лава, но это значит, что ты... колдовала?
Она молча кивнула.
- Ты не хотела меня видеть, я почти не спал... А потом пришел к тебе снова и увидел тебя обнаженную, с черными крыльями, с красными искрами из глаз, с твоих губ на грудь и на живот текла кровь, и у тебя были клыки... - скороговоркой перечислял он. - Ты будто бы приподнималась над землей и готова была впиться мне в горло зубами...
- Леша, не надо! Ты заволнуешься, тебе станет хуже...
- Не станет, - он опять покачал головой. - Я ничего с собой не сделаю больше. Мне того ужаса хватило, когда чувствуешь, что жизнь тебя покидает, воздуха нет, вода тяжелая, страшная, и тело так боится умирать, бьется в агонии, а сделать ничего не может... Лава, я ведь здесь все переосмыслил. Как жил, во что верил... Я не буду программистом. Я пойду в духовную семинарию. Вы тогда с братом на реке не тело мое спасли, а душу. Поэтому если есть молитва, которая может тебя исцелить, я найду ее и тоже спасу тебя.
- Спасибо, - устало сказала она. Ему двадцать, а говорит так, будто прожил целую жизнь! А всего лишь один раз увидел ее настоящую и не смог вынести... - Но я просто пришла сказать, что нам больше не нужно встречаться. Я не изменюсь, Леша. Я такая родилась и ничего не делала, чтобы такой стать. Бывают разные странные люди: кто-то альбинос, кто-то шестипалый, у кого-то фотографическая память... Вот и все...
Лава встала со стула, сожалея только о том, что нельзя в последний раз погладить Лешу по щеке - отшатнется. А он вдруг сам ее позвал:
- Лава... Можно я спрошу...
Она выжидательно застыла на месте.
- То, что я в тебя... Что мы с тобой... - он даже не мог выговорить и не смотрел ей в глаза, но набрался решимости и поднял голову. - Лава, скажи честно: наши... отношения - это ты меня приворожила?
Что-то неприятное и болезненное шевельнулось в душе. Злость, ненависть, страх, отчаяние?
- Лава, не молчи, пожалуйста! Скажи правду!
- Да, - сказала она коротко. - Приворожила. А теперь отворожила.
Сказать "прощай" было бы слишком драматично, как в плохом кино, про которое потом пишут, что оно хорошее. Поэтому ушла молча.
Правильно она ничего ему не принесла - ни фруктов, ни сладкого. Еще решил бы, что в плитке шоколада спрятаны чары, а яблоко - как в сказке про злую мачеху... Бедный Леша. Нет, никогда больше нельзя позволять себе влюбляться в таких хороших, добрых, честных - они не смогут ни понять, ни принять ее натуру. А главное - ни за что не поверят, что все их чувства к ней искренни, если она может колдовать. Может быть, она неосознанно что-то такое делает, когда ей кто-то нравится, а на по-настоящему ее невозможно полюбить, колючую, неулыбчивую, недоверчивую?.. Может быть, она даже некрасивая? Ведь сам себя не видишь таким, какой ты есть на самом деле...
...Лава выжала тряпку в ведро, расправила на швабре заново и принялась насухо затирать пол.
Хорошо, что сейчас те мучительные вопросы юности отпали, и Никиту она встретила в такой стрессовой ситуации, когда вообще не до личных глупостей. В другое время просто не могла бы не соблазниться на это светлое мужественное лицо, на сильную спину, руки плотника и эту редкую доброту, которая толкает совершать лишние телодвижения ради совершенно посторонних людей... Сероглазый блондин, викинг... Но сейчас он только средство передвижения по этой сильно усложнившейся жизни. К тому же, он моложе на несколько лет и, кажется, не использует попавших в беду валентин для удовлетворения чувства собственной значимости... Теперь надо делать хмурое неприветливое лицо, которое ни одного здравого мужчину не привлечет и заодно настроит ее саму на нужный лад.
Так что, намывая полы в храме Покрова Пресвятой Богородицы, Лава мысленно отодвинула подальше Никиту. Сейчас ей нужен только кузнец.
Вчера в торговом центре она очень быстро, без примерки, купила себе пару дешевых футболок и смену белья, нейлоновый рюкзак и несколько пакетиков с сушеной растительностью в аптечном и чайном киосках. Ассортимент был скудный, но кое-что нужное нашлось. К моменту, когда викинг оформил покупку в салоне мобильной связи, Лава была полностью готова и старалась не показать, как сильно жаждет ехать дальше.
- Спасибо вам большое, - сказала про телефон и сим-карту.
- Не за что, это же не мои деньги, - пожал он плечами. - А как вы дальше думаете быть? Есть родственники, к которым можно обратиться за помощью?
- Да, я немного отдохну от всего... - Лава неопределенно помахала рукой в воздухе: мол, столько пережила, столько пережила, надо дух перевести... - А потом свяжусь с родными.
- А они вас не хватятся?
- Хватятся, - мрачно подтвердила она. - Но я пока не готова сказать им, где я.
- Так муж напугал? - сочувственно спросил Никита.
Лава рассеянно покивала. Он наступил на больную мозоль. Если с родителями она созванивалась максимум раз в неделю, то с Германом они общались гораздо чаще. Не получив от нее ответа, он сразу забеспокоится. Но как ему позвонить или написать, если спецслужбы ее ищут? Все родные наверняка на прицеле. И они с братом никогда не обсуждали секретные каналы связи... Если Стас увидит, что Герману пришло сообщение с неизвестного номера, выяснить ее местонахождение труда не составит. Значит, Герман уже в напряжении и не понимает, что происходит. Еще через сутки начнет звонить родителям, в редакцию, все поднимутся на уши... Она же ничего ему пока не рассказывала ни про Кристину, ни про Стаса - не хотела впутывать в неприятную историю. А история становится все более неприятной.
Как бы узнать - обыск в ее квартире уже был? Этот шпион наверняка сразу же кинулся всё осматривать своими чистыми руками... Никаких темных губительных артефактов не найдет, пусть даже не надеется повесить на нее три трупа. Ни одного из них Лава за собой не числила. Но у нее в квартире много других свидетельств. Хотя бы десяток тетрадей с записями, с подробными описаниями действия трав и напитков, с рисунками... Для нормального человека это ерунда - подумаешь, кто-то любит природу и знает о ней больше прочих. Но для этих незваных гостей каждая страница станет уликой. После них очищать жилище - никаких можжевеловых свечей не хватит. Доведется ли вообще вернуться? О чем там ее предупреждала проклятая Теона? "В наше время лучше играть с властью на своих условиях, чем прятаться от неё"...
К кузнецу ехали в молчании. Попетляли проселочными дорогами и попали на территорию какого-то старого предприятия с большой вывеской "Аренда". Проехали почти до конца длинный ангар с большими раздвижными воротами, похожий на гараж для разной техники, а замыкала его кирпичная коробка с железной дверью - видимо, здесь раньше стояла машина председателя или директора. Никита, не церемонясь, постучал в дверь кулаком, и вскоре она открылась.
Из полутемного помещения вышел худой жилистый мужчина средних лет с длинными черными волосами, забранными в хвост, в черной же бандане, брезентовых штанах и в фартуке из толстой кожи на старую футболку. Из кармана фартука торчали большие защитные рукавицы.
С Никитой кузнец поздоровался за руку, принял от него свернутую небольшую пачку денег, и они споро, дружно, начали грузить в кузов пикапа пластиковые поддоны с какими-то железками. Лава скромно стояла в стороне, а сама неотрывно смотрела на кузнеца, пытаясь понять, подходящий ли это человек. Закончив передачу товара, кузнец спросил у Никиты с усмешкой:
- Откуда дама? Почему так смотрит на меня?
- Это Валентина, - объяснил Никита. - Она очень хочет кузницу посмотреть, если ты не против. А это Артем, владелец кузницы.
Кузнец окинул ее более внимательным взглядом с ног до головы.
- Ладно, пусть смотрит, сегодня бесплатно, - сказал все с той же усмешкой. - Заходите, как вас... Валентина! Тебе тоже провести экскурсию, Никитос?
- Нет, я на воздухе подожду. Жарко у тебя.
Лава вошла в кузницу и замерла, настраиваясь на это место. Горн, наковальня, молоты, клещи... Даже пневмомолот есть, надо же... Что же, прошли времена, когда кузнецы должны были иметь богатырское телосложение, достаточно просто хорошей физической формы и техники в помощь. Вдохнула: топят здесь коксом. Это хорошо. Значит, можно сделать очень жарко...
А кузнец прикрыл дверь и тихо, чтобы Никита не услышал, спросил уже иным тоном - настороженным, серьезным:
- Кто такая? Зачем пришла?
Понимает. Хорошо. Всё именно так, как надо - тепло, темно, тихо. И он здесь один. Лава улыбнулась и сказала веско:
- Кто я такая - реши сам. Мне нужно, чтобы ты мне сделал Предмет, - и посмотрела ему в лицо смело, откровенно. Она знала, что кузнец увидит сейчас в ее глазах своё перевернутое отражение.
***
Вышла из кузницы не скоро, Никита уже, наверное, устал ждать. Артем провожал её до машины. Лава кивком поблагодарила его и забралась в кабину.
- Интересно было? - спросил Никита.
- Да, очень.
- Дедушку-кузнеца вспомнили? - улыбнулся он. Сентиментальный, оказывается.
- Вспомнила, - кивнула Лава.
...Дедушка, профессор филологии, был большим специалистом по образам кузнеца в русской литературе. Кузнец считался первым помощником ведьмы в самых трудных делах, потому что тоже мог управлять стихией, другим неподвластной. Но если ведьмы всегда были по ту сторону от прочего общества, проклинаемы и гонимы, то кузнец оставался посередине между миром потусторонним и человеческим. Никакой нормальный человек, не желающий себе зла, не стал бы ссориться ни с кузнецом, ни с ведьмой.
Ведьма брала обычную траву, обычную воду - и с помощью огня и своей силы делала из них колдовское зелье. Кузнец брал бесформенный кусок болотной руды и с помощью огня и своей силы превращал его в твердый прочный предмет - меч, плуг, ворота. К ведьме ходили за снадобьями, чтобы излечиться, забеременеть или, наоборот, вытравить плод. Кузнеца просили "заковать" болезнь, "сковать" вечными узами брак и защитить от нечистой силы. Ведьминские травы не помогут несведущему. Кузнечный огонь не годится для обычной жизни. Зато для ведьмы кузнечный огонь и кузнечная вода - верные товарищи в любом деле.
Иной кузнец всю жизнь работает на самом приземленном житейском промысле - оградки кладбищенские делает, ладные крепкие заборы, какие-нибудь подставки под цветы, кует для ярмарок сувенирные розы из стали или алюминия и ни о каком колдовстве знать не хочет. Плати деньги - бери хороший товар. Но придет к нему женщина с нездешними глазами, молодая или старая, красивая или отталкивающая, в деловом костюме или потрепанном платье, - и почувствует он, что отказать ей никак нельзя, и не столько даже работа сейчас предстоит, сколько проверка - настоящий ты кузнец, повелитель огня и железа, или так, недотепа с молотом.
Кузнец не может спросить с ведьмы плату, но и даром ведьма принять от него ничего не может. Значит - только обмен, услуга за услугу. Твое мастерство против моего дара.
С Артемом договорились на удивление легко.
- Что возьмешь за труды? - спросила Лава.
Он долго молчал. Потом сказал тихо, осторожно:
- У меня сын болеет. Врачи отказываются.
- Сколько ему?
- Семнадцать лет.
- Что с ним?
- Бабка моя говорит - сглазили. Был крепкий парень, хоккеист, отличник, а сейчас похудел, спать не может, есть не может, кошмары мучают, из дома перестал выходить. Возил и по врачам, и по знахаркам - толку нет.
- Точно не онкология?
- Точно, могу тебе медицинские бумаги показать. Во всех аппаратах его уже насквозь просвечивали - нет ничего внутри.
- Ладно, посмотрю, - согласилась Лава. - Если порча или дурной глаз - помогу. Если другая болезнь - сам понимаешь, я не врач, и медицинские бумаги мне без надобности.
Он серьезно кивнул.
- Договор! Кровью надо подписывать?
- Надо. Но потом, - сказала она с улыбкой. - Пока рано. Ты найди материал, сделай заготовку, а ковать при мне будешь. Ты мой номер записал, я твой, звони. А я немножко подумаю и тебе сообщение отправлю - что приготовить для сына. Сам видишь: у меня сейчас ни машины, ни места, ни травинки собственной. Придется тебе самому все разыскать. Мне пора, Никита уже заждался, наверное.
- Подожди! - Артем потянулся, будто хотел придержать ее за рукав, но вовремя остановился. - Ты... по правде? Вот так пришла и... предложила обмен? Не шутишь?
- Мне шутить некогда, инквизиция уже такси вызвала, - усмехнулась Лава и открыла двери. В кузницу хлынул дневной свет.
...На обратном пути Никита всё посматривал на неё искоса и вдруг сказал:
- У вас лицо стало другое. Было напряженное, печальное, а сейчас вы будто светитесь. Так приятно было про дедушку вспомнить?
Черт. Надо следить за собой. Лава не без труда вернула себе прежний угрюмый вид и ответила что первое в голову пришло:
- Я просто телефону рада. Без него сейчас - как без рук. Вечером ещё каких-нибудь ресторанных критиков почитаю - очень успокаивает. Сидишь со своей пустой овсянкой и переживаешь, что блогеру в казаречче арабьята положили слишком много пекорино романо. Или тунца пообещали блюфин, а подали еллоуфин. Возмущаешься у себя на кухне, какой беспредел в этих итальянских ресторанах.
- Из того, что вы сказали, я только слово "беспредел" понял, - признался Никита, но, явно позабавленный, улыбнулся.
Черт, черт. Отвернись, не надо тут маячить своим простым домашним теплом. Ты всем помогаешь, как сорока-ворона - этому дала, этому дала, этому дала, - так что не вводи в искушение. Не заставляй думать, что я для тебя не галочка в списке добрых дел, а какой-то отдельный персонаж.
- Валентина, а вы откуда? Где живете?
- Сейчас - у отца Алексия в бане. А так - в Кроткове, - неохотно призналась Лава.
- Если хотите, я поспрашиваю знакомых, нет ли для вас в Кроткове какого-нибудь жилья. Может, кто-нибудь сдаст подешевле или бесплатно пустит.
- Спасибо, не нужно.
- Мне не трудно, правда!
- Нет, Никита, не стоит этого делать, - Лава лихорадочно соображала, как бы переменить тему. - А можно я у вас спрошу?
- Спрашивайте.
- Вот вы волонтёрите, и меня уже полдня возите по моим делам, видя, что мне не к кому обратиться. А ведь вы занятой человек, у вас бизнес. Откуда в вас столько желания помогать?
- Долгая история, - ответил он и замолчал.
Ну ладно, хотя бы больше не хочет везти её в Кротков, где ей появляться никак не надо... И когда она решила, что беседа закончена, он вдруг вновь заговорил:
- Я был пропащим человеком. Правда. Совершал плохие поступки. И однажды попал в беду. Думал, что никто мне не поможет. Но нашлась одна женщина и буквально спасла. А потом сказала: "Когда-нибудь я приду к тебе, и ты вернешь мне долг". Но это было несколько лет назад... Я сначала правда ждал, что она придет и скажет: а помоги огород вспахать... Или, может, защитить ее нужно от бандитов каких-нибудь. Но её не было. И я понял: речь шла о том, что я сам, не дожидаясь напоминания, должен помогать другим людям. И я стал помогать. Особенно женщинам, похожим на неё.
- А я похожа? - удивилась Лава.
- Внешне нет. И она явно постарше была. Но по ощущению - что-то общее, - уверенно ответил Никита. - Не могу точнее сказать. То ли взгляд, то ли манера говорить... У неё была такая особенность интересная: в глазах отражение переворачивалось...
- А знак она вам оставила? - осторожно спросила Лава.
- Откуда вы знаете? - изумился Никита. - Да, есть шрам такой... особенный. Правда, не знаю, как он появился... Но я был в плохом состоянии, мог не запомнить...
"Поздравляю, - мрачно подумала Лава. - Ты встретил ведьму. И можешь мне поверить: сколько бы ты добрых дел ни сделал, дурачок, она с тебя своё всё равно когда-нибудь возьмёт. И не добрым делом. Так что сейчас зря стараешься..." А вслух сказала:
- Это удивительно интересный рассказ. Как бы я хотела узнать подробнее... Если, конечно, вы можете поделиться.
Обычно после таких слов она доставала диктофон. Никита почесал бороду и неожиданно спросил:
- Если я скажу, что сидел в тюрьме, вы сильно удивитесь? И сможете угадать, за что?
- За что в кино сидят благородные герои? - пожала плечами Лава. - Защищал девушку и нечаянно прибил негодяя. Или подставили. Или нелепая трагическая случайность.
- Нет, - он махнул рукой. - У меня статья была самая не героическая. Я закладки делал.
- Да ладно?!
Вот сейчас удивил, викинг. Ошарашил прямо. Чтоб такой мощный белокурый добряк - и мелкий дилер?
- Честно. Наши с братом родители - люди не богатые, но и не бедные, нас не баловали, много денег в руки не давали. Мне было лет шестнадцать-семнадцать, и захотелось богатство в руках подержать... Вот и нашел себе... подработку. Дурак был. Идиот. Меня скоро взяли, но тайники нашли не все, поэтому и дали не очень много. Родители сразу от меня отреклись. Сказали, чтобы дорогу домой забыл. Я на них не обижаюсь, всё правильно сделали. До девятнадцати лет сидел в воспитательной колонии для малолеток, потом во взрослую перевели, еще три года досиживать... Там я научился мебель делать. Когда вышел, долго мыкался без угла. Взяли грузчиком на рынок. А скоро меня старые "товарищи" нашли и спросили: где остальное? Так строго спросили, что я думал - помру. Избили сильно, да... А та женщина помогла встать на ноги. Как я калекой не стал? Чудо, не иначе. Все от меня отвернулись, всем дела не было... Родители только года три назад общаться начали, когда узнали, что я мастерскую открыл, живу честно, спокойно. Разрешили с братом увидеться. Общаемся теперь. Волонтёрим. Я вот церкви помогаю, думал, может, к вере меня повернет...
- Знаете, Никита... - Лава посмотрела на него очень внимательно. Нет, непохоже, чтобы он врал. По каждому так запросто не определишь, но ему, пожалуй, можно поверить. - У меня тоже есть правило: если мне кто-то помог, и я потом в долгу не останусь. Так что если та женщина с вами свяжется и предложит вам что-то... необычное... непонятное... странное... В общем, позвоните мне на номер, который вы для меня сегодня оформили. Вдруг мы больше не увидимся, но я его всё равно сохраню. И вам помогу.
- Спасибо, - улыбнулся он. - Думаю, справлюсь и сам.
Дурак ты. Лава готова была поставить свою квартиру против ржавого ведра: на груди у этого мужчины шрам в виде четвертинки от ромашки - сердцевина и три лепестка.
- Вот странность, - сказал Никита, будто проснулся, и очень удивленно посмотрел на неё. - Я почему сегодня такой разговорчивый?..
"Потому что я сорвала у кузницы веточку свежей крапивы, - подумала Лава. Листья крапивы она незаметно растерла в руках, не отрывая от стебелька, чтобы появился одной ей ощутимый аромат, а потом положила стебелек в машину. - Но я-то её взяла как оберег от соблазнов. Забыла, что она еще и выводит на суровую откровенность".
...Она терла пол церкви старой шваброй и слушала, как товарки обсуждают батюшку. Добрый, душевный, а уж как славно отпевал в феврале какую-то Мелентьевну... Что ж. Молодец, Леша, нашел дело по призванию.
Вчера вечером, когда Анна Валерьяновна привела младшую внучку из садика, а две старших приехали на школьном автобусе с учебы, Леша подошел к бане, где обустроилась Лава. Деликатно постучал, и она вышла, чтобы люди видели: батюшка разговаривает с прихожанкой, не более того. Перед тем, как позвать её ужинать, Леша торжественно поведал:
- Лава, я долго думал. И понял, что тебе нужно покреститься. Подготовься, а я тебе помогу: выучи молитвы "Отче наш", "Символ веры", "Богородице", три дня постись, возьми крестильную одежду...
- Леша, - перебила его Лава яростным шепотом. - Перестань! Я могла бы это сделать чисто для твоего успокоения, но ты же сам будешь знать, что это ничего не решает. Ничего, понимаешь? Я останусь прежняя!
- Ты прибежала ко мне в час нужды, чтобы спасти свое тело, - грустно сказал он. - А я хочу спасти твою душу... Если бы ты только знала, каким очистительным светом наполняется душа, когда становится видима для Господа...
- Леша, дай мне еще пару дней, и я навсегда исчезну из твоей жизни! - снова перебила она. - Ты просто сейчас забудь про меня, у тебя своих дел по горло. С утра протоиерей приедет, потом ты жену из роддома будешь забирать, а я пока свои дела сделаю.
- Какие дела? Никиту соблазняешь? - нахмурился он.
- Целый день думаю, как бы посильнее нагрешить! - съязвила Лава. - У меня же с утра список составлен: убий, укради, прелюбодействуй, сотвори себе кумира, не почитай отца и мать...
- Не кощунствуй, - сурово остановил ее священник. - А Никиту не тронь. Он хороший человек.
- Привораживать не стану, - сухо пообещала она.
Отец Алексий перекрестился, и по его взгляду Лава поняла: не верит. Как врагу человеческому.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге