Тогто'х. Век железа / век полыни.
Глава 32. Другая порода
Тайду
Десятый месяц года Огня-Коровы
/ноябрь 1337 года/
- Святые угодники! Как в материнской утробе! – Коста вынырнул, фыркая как конь, и с наслаждением погрузился обратно по самую маковку.
- Не сварись! – пнул его под водой Илай.
Вода, нагретая печью под каменным полом, едва не кипела. А слуги все таскали бадьями раскаленные камни, поддавая жару. Крепко несло серой, железом и травами, вода на ощупь была не то жирная, не то мылкая и оставляла белесый налет на коже.
- Ох, ты ж, мати моя Богородица! – вынырнул Коста снова. Рожа его была красной как у вареного, белые волосы, брови и щетина топорщились во все сторны. – Как заново родился!..
Еще трое голых, потных, еле видных в пару мужчин с хохотом, руганью и брызгами загрузились в бурлящую каменную чашу, вода плеснула на плиты пола и на раскаленные камни в горке. Зашипел пар, и купальню заволокло горячим туманом. Остро пахнуло дурманной травой.
Как зверь библейский по плечам и груди заросший курчавой шерстью, Муглай прыгал по дну купальни, хватая горячий воздух ртом. Илай бережно сгреб ладонью железный крест, окунаясь, словно святил воду перед купанием.
Последним молча погрузился Джудао, без плеска, одним движением, как в озеро сходит гора. Вода поднялась на ладонь, и опять зашипели камни.
- До костей пробирает! – Илай осел на самое дно, задрав над водой только мокрую бороду. – А вонь – так до кишок!..
- То не вонь, - откидываясь на край каменной чаши, возразил Муглай, - это целебные воды! Канцлеру возят бочками с самого Шэньяна.
- Воду, которая воняет тухлыми яйцами?.. – не поверил Илай. – Меня неделю на бобах держать, как тогда, в Дали, я вам такой воды наварганю хоть целый пруд!
- Дурак, - встрял в разговор Коста. – Это ж из-под земли вода! Чуешь, железом пахнет? Все старые болячки лечит. Костям от нее легче. Отлежишься – и как младенец!
- То-то Канцлер наш в чести у вдовой хатуни! – хлопая по воде ладонью, заржал Негулай. – Отпарит хозяйство – и опять жеребец!
- Язык, Негулай, - сказал Джудао, закрыл глаза и погрузился в блаженную немоту.
- А я – чего?… Просто говорю! Считай, восхищаюсь!
Подняв тучу брызг, Негулай вылез из каменной чаши и перебрался за спину к Тогтоху. Тот сел на ступени, в воде по пояс, поврежденную ногу положил над водой на каменный выступ. Лекарь запретил ему долго сидеть в горячем, приходилось исхитряться, чтобы не мочить голень.
Нухуры избегали смотреть на черно-бурые бугристые пятна.
Негулай отбросил со спины господина тяжелый намокший хвост и как клешнями впился ему в плечи, проминая забитые мышцы.
- Девки у Канцлера хороши! – заговорил Негулай, давя пальцами прямо в загривок Тогтоху. Тот только стискивал зубы и жмурился.
- Даже и кухонные – как на подбор! – подхватил Муглай. - Сочные как ягнята!
- Кухонных не трогать, - предупредил Тогтох и зашипел, потому что Негулай вдавил ему в мясо костяшками кулака. – Вторая госпожа под нож пустит, кто влезет в ее хозяйство. У всех на ночлег будет тунфан ятоу[1].
Нухуры загомонили в воодушевлении.
- Угодит – забирай с собой, дам бумагу и на обзаведение.
- Не, - засмеялся Муглай, - с собой не потащу – твоя же сестрица меня с потрохами съест!.. Банчи, вон, шустрый! На побывке женился, огулял и там же, у родни оставил. А здесь – вольный! Хоть каждый день тебе новая тунфан! У Канцлера-то не дом, а целый уезд в прислугах.
- Высоко забрался, - отвечал Тогтох, прогибаясь под ладонями Негулая, - женился бы на своей, как Банчи, тоже бы вольный считался.
- То ж заслужил! – Муглай мокрым кулаком ударил себя в толстый шрам поперек груди. – Я за наше родство столько крови пролил, что меня потом все лето волчьей кровью поили! Думал, встану – завою!
- Не, только шерстью зарос, - фыркнул Коста. Муглай на него цыкнул.
- Ты вообще соломой оброс! Солома из тебя как из тюфяка лезет! Надо было тебя в ущелье скинуть – жарче б горело!
Коста с хохотом лягнул его под водой.
Илай высунулся из воды повыше, почесал набухший свежий шрам на боку.
- Ого, - уважительно кивнул на шрам Коста, - это когда тебя? Ты ж наверху был? Как до требухи не достали!..
- Это уже в Дунхуане, харачу гоняли, - отмахнулся Илай. – Скирды когда жгли. Слышу, орет кто-то. Я ж не знал, что там в сено зарылись.
- Ну?..
- Раскидал. Живые ж души. Брови себе сжег.
- Ну?
Илай снова почесал шрам и погрузился в воду по шею.
- Пока вытаскивал, мужик серпом и хватанул по боку. За это жену не дают, - закончил он, подмигнув Муглаю. – Всех наград у меня – меч да кобыла!
- Тебя тоже женить? – сквозь зубы спросил Тогтох, которого Негулай месил безжалостно словно тесто.
- Спаси Бог! - Илай отмотнул бородой так, что брызги полетели. - Ваши девки мне не особо, а наших тут нету. Разве что купить. Так ведь не поймешь, сколько ее по дороге мяли – родит ли еще кого, и не помрет ли через неделю. Я уж как-нибудь с тунфан…
Слуги втащили еще бадью раскаленных камней, обдали с ковша, купальню заволокло паром, и все замолчали, боясь дохнуть.
- Господин, спина у тебя как камень, - заговорил Негулай, пихнув Тогтоха вперед и начав проминать от лопаток вниз, к пояснице. – Почаще, что ли, сиди в тухлой воде, раз она такая целебная… Уж мы все, считай, на ногах, один ты тянешь.
Тогтох не ответил. Негулай месил его с такой силой, что он едва не хрипел.
- Дождешься, останешься колченогим как дед Негулая! – вставил заботливый родич Муглай.
- Мой дед и с одной ногой до седых мудей девок чехвостил, - отрезал Негулай. – Но тебе, господин, хотя бы до свадьбы дойти на обеих ногах!
Он снова с силой прошелся костяшками кулака – слева и справа от позвоночника.
- Все! Спина – как у тигра! Осталось копыто вылечить …
Коста вылез за кувшином воды, скользя по каменным плитам мокрыми босыми ногами, обошел купальню, раздал чашки. В пару вода казалась ледяной – себе плеснул в ладони, на грудь, на лицо. Слуги тут же внесли и расставили каждому по кувшину кислого ягодного питья. Вкатили бадью свежей воды со льдом – окатиться.
- А это что за красота у тебя? – вдруг краем глаза ухватив шрам по спине Косты, спросил Илай. Шрам был длинный, ровный, от левого плеча к пояснице.
Коста потрогал поясницу, словно проверяя, на месте ли рубец.
- Да все оттуда, с Ганьсу.
- Хорошо как прошел, - удивился Муглай. – Только кожа лопнула.
- И ровный, - поддержал Илай.
- Зашить легко, - сказал Тогтох.
- Везунчик, - похвалил Негулай.
Помолчали. Всех разморило. Джудао, похоже, спал. Негулай выпустил из клешней Тогтоха и сполз рядом в воду. Пар оседал на разгоряченной коже, мышцы у всех размякли, лица осоловели.
- Ну что, - спросил нухуров Тогтох. – Кто остается со мной в столице?
Вода колыхнулась.
- Господин, - начал Илай, - ты говорил, дашь русский минган? Я бы – со своими. Раз ты пока воевать не будешь, мы бы побыт наладили… Никифор хороших кузнецов собрал. Видал его ковку, вот бы и занялись у нас в ставке.
- Хорошо.
Негулай поскреб густую шерсть на груди.
- Ты меня знаешь, господин, я тут загнусь, - сказал он, пожав могучими заросшими плечами. – Может, к корейцам пошлешь? Там вроде тихо не бывает? На юг бы, да у меня прошлый раз от жары мозги в шлеме в шурпу сварились…
Тогтох кивнул:
- С Дорже и Лю Чжо на побережье встанешь. Каждому – по своей крепости.
И Негулай тут же довольно раскинулся на каменном краю чаши.
- Я с тобой, - просто сказал Коста.
Тогтох взглянул на Муглая.
- Чэхуд, тесть твой, хочет дать тебе пастбищ и коней на разведение. Едешь к нему? Числиться тогда - при его тумэне.
Муглай почесал затылок. Жить в самой короткой близости от жены и от тестя – не мечта, понятно, но коней он любил, да и навоевался уже. Не считая Джудао, он был старшим среди нухуров. Кони – это всегда хорошо. Муглай кивнул.
- Чжудай чего молчит? – спросил Коста.
Джудао разлепил глаза и пожал плечами.
- Чжудай – при мне, - заключил Тогтох. Он поднялся, выждал, пока стечет мылкая плотная вода, выбрался из купальни и один за другим опрокинул на себя несколько ковшей ледяной воды. Слуга быстро накинул на господина бамбуковое мягкое банное полотно.
Джудао двинулся было за ним, но господин отмахнулся:
- Сидите. Я – спать.
Он устал и чувствовал себя вконец сонным. И всегда уходил раньше, давая нухурам расслабиться – без господина, каким оставался, не смотря на общие битвы и выпитое вместе вино.
- А тунфан?.. – крикнул вслед Муглай.
- В комнатах. Хотите сюда, скажете слугам.
В купальне стало тихо. Потом Негулай сказал:
- Он не хромает.
- Хромает, - сказал Муглай.
- Не хромает, - повторил Негулай упрямо. – Он просто ходит – медленно.
- Ходит медленно, потому что хромает, - сказал Коста.
- Нет, - сказал Илай, - он идет медленно, потому что не хочет, чтобы мы видели, как он хромает.
Все замолчали.
- Отвоевались с этим господином? – спросил Илай.
- Плохо ты его знаешь, - фыркнул Муглай.
- Ладно, - это разверз уста Джудао. – Давайте пить. И зовите уже тунфан.
*
После купальни тело было мягким, вареным, чужим – без привычной боли и натяжения мышц. Почти легким.
Тогтох вернулся к себе, в маленькую пустую комнату слева от кабинета. Здесь было холодно, как он любил. В углу мерцала остывающая жаровня и от нее пахло травами – на решетке разложены пучки лекарственных трав для сна.
Он не спал толком уже несколько суток и был уже где-то на грани яви и сна. То до него доносился хохот его нухуров, хотя купальня была в другом конце усадьбы, то оглушала тишина, в какую погружались ночью архив и библиотека. У него были свои покои в доме, но туда пришла бы наложница, туда совались бы слуги, а он уже не хотел ни говорить, ни приказывать. Комната слева от кабинета, для короткого сна, тишины - полной, как в толще воды, для холода и покоя.
Посреди комнаты был афшан. Его привезли с утра. Разложили без его указаний, задвинув в угол циновку для сна. И это было правильно. Где еще разместить здесь афшан. Огромный, светлый, как слоновая кость или как свежие сливки, мерцающий в лунном свете как настоящий весенний сад. В темноте казалось, его линии жили, вились, расплетались и упруго сплетались снова.
Тогтох сбросил халат, оставшись в нижних штанах простого мягкого полотна. Босым встал перед афшаном на гладкий пол, чувствуя как бегут по спине дорожки холодной воды с волос, как остывает на воздухе разгоряченная баней кожа.
Сидеть – не получится. Он знал еще до того, как попробовал, и попробовал все равно – сел на край ковра, подогнул здоровую ногу, и только попробовал уложить больную поверх, боль дернула, отдала в бедро.
Он дал ей утихнуть, вытянув ногу. Провел по ковру ладонью. Даже в неверном свете луны ковер менял свои краски. Собственная ладонь была жёсткой, шершавой и почти скребла по ласковому шёлку. Под такой ладонью не распустится сад, не оживут белые олени и золотые гепарды.
Но он немало сделал за эти дни. Пусть и не сад. Но основа заложена. У него будет своя сеть влияния и осведомителей. Не отцовская и не Канцлера. Ибо ни на одного из них теперь нельзя положиться полностью. И свои планы уже нельзя раскрывать ни одному отцу, ни другому. Все они уже на той высоте, где узы крови становятся бременем, а не поддержкой. Ограничением, а не возможностью. Теперь у него под ногами опора. Он расставил своих людей. Наметил тех, кого хочет видеть своими. Он сделал немало и мог дать себе отдых.
Острая боль отпустила.
Тогтох лег. Вытянулся на ковре, бросив свободно руки, закрыл глаза. Когда тело больше не служит, надо дать ему передышку.
Плечи, спина, где промял его Негулай, горели, шелк ковра приятно холодил кожу. Поясницу тянуло, он выгнулся и лег снова, стараясь ее расслабить. Выдержал дыхание.
Представил рисунок ковра под собой – гибкий упругий Эркек – настырную силу жизни, напор, повторяющийся от края до края, бесконечный, упрямый и одинаковый – рождение-смерть, рождение-смерть.
Мысленно выделил из узора Диши – прихотливую и живую, то дается в руки, то ускользает, распускается и умирает, каждый раз новая, в листьях, в цветах, цепляется за Эркек как хмель за опору.
Сознанием ушел в узор полностью.
Тихо скользнула дверная панель, и воздух будто сдвинулся – это заглянул и исчез громадный Джудао. Тогтох уже не был здесь, чтобы чей-то приход изменил его ощущения.
Узор жил и дышал под ним. Один за другим растворялись дальние звуки дома – скрип половиц, хлопок ставни, тяжелые шаги стражи. Растеклась и исчезла в ноге тупая привычная боль. Тело становилось бесплотным и невесомым. Он еще знал, что лежит, но уже не знал, где и на чем. Шелковый ворс ковра серебрился под ним, как заросли веерника на теплом ветру. Он был – ветер?..
И касался мерцающего песка. Песок был шелковым и шуршал, шелестел, осыпаясь - как скользит и шелестит ласковый шелк. И по песку ступали босые ноги.
Осторожные, легкие.
И там, где они ступали, песок распускался цветами.
И белый цветок обращался в оленя, а золотой догонял его, обращаясь в гепарда.
И ветер играл ими, обращая то в цветы, то в животных, то в узоры из шелка…
Тогтох проснулся с первым лучом, не сразу вспомнив, где он.
Воздух был холодным и чистым, как бывает лишь ранним утром. Афшан под ним сиял свежими красками. Тогтох сел и провел по нему ладонями. Голова была ясной, тело ощущалось литым, легким и сильным, кровь гуляла толчками, а боль в ноге походила на старого пса, что виновато поглядывает из-за угла.
Он был новым как после… Он не знал, с чем сравнить.
Но сейчас ему точно не помешает тунфан!
*
День давался легко. Даже удивляло – дела сегодня ладились сами, или несколько недель усилий – до того – приносили свои плоды?
Звездная Палата наконец назначила дату Небесного Жертвоприношения, Император как-то легко и почти без споров подписал лист чиновников на повышение, 6 министров из 8 поддержали снижение земельного налога на двадцатую часть.
Оставалось добиться амнистии для крестьян, кто этот налог не осилил за прошлый год.
Еще недавно все это Тогтоха никак не касалось – кроме Жертвоприношения Небу, поскольку император 2 года назад по своей прихоти настоял сделать его Высшим в делах Ведомства Ритуалов. Но теперь через него шли все дела, какие направляли ведомства Канцлеру.
Настал час Овцы[2] и деловая суета сникла. На галерее послышались и удалились голоса наставников – Уян Сюая и Бо Яня, почтенные мужи рассуждали о пищеварении как условии долголетия.
Тогтох решил заглянуть в архив – проверить успехи «императрицы». Он всегда откладывал это до вечера, но сегодня ничто не могло испортить ему настроения. В архив можно было пройти прямо из библиотеки, смежной с его кабинетом – не нужно даже выходить в галерею.
Почти прежним размашистым шагом он прошел насквозь ряды полок и пустых рабочих столов. В архиве никого не было – время обеда, даже секретари в этот час исчезают бесследно.
Рабочий стол Хэлан был чисто убран – книги разложены в стопки, кисти в подставке на своих местах, тушечница прикрыта от высыхания резной каменной крышкой. Но – у стола открытый обеденный короб, в каких из кухни приносят еду, в верхнем поддоне на блюдце – огрызок, крошево сыра, четверть лепешки…
Тогтох оглянулся по сторонам и поймал взгляд – она сидела на полу, за полкой, и следила за ним из своего убежища. К себе она прижимала раскрытую книгу.
- Руки мыла? – вопрос вырвался сам собой. Тогтох не терпел, чтобы возле книг появлялась пища, следы или запахи. Себе он позволял за работой разве что немного вина или чаю.
Он злился, и ему стало смешно. Конечно, человек, у которого на столе полный порядок, не станет жирными руками браться за книги.
Хэлан выбралась из укрытия, продолжая прижимать к себе книгу, по очереди показала ладони. Потом быстро захлопнула короб, ногой двинула его под стол. Все молча. Книга как щит закрывала ее, Тогтох успел увидеть лишь тусклое тиснение заглавия, угол деревянной доски-обложки, с которого от старости слезла кожа.
Приглядевшись, он понял только, что книга с полок, где хранились редкости с запада – случайные, попавшие в архив с чьим-то имуществом, отданные в залог как ценность или выкупленные в расчете на золотые и серебряные оклады. Та часть архивов, до которых при хозяине, каким был Канцлер Баэн, никогда не доходят руки секретарей.
- На каком языке это написано?
- Это язык эллинов. Ромейский раб отца научил меня, - четко, как вестовой, отвечала она. - У себя дома он был хранителем печати[3].
- Какие еще языки вы знаете?
- Арабский. Латинский…Немного.
- За исключением дари, все эти наречия здесь вряд ли вам пригодятся, - сказал он так, словно отбросил лишнее, и Хэлан тут же закрыла книгу.
- О чем эта книга?
- Поэма о временах, когда боги вмешивались в дела людей и посылали своих сыновей сражаться в земных войнах. - Хэлан говорила кратко, как отвечала бы на вопросы уроков. - Очень почитаема в тех краях. Считается одним из лучших образцов ромейской поэзии.
Тогтох молчал. Хэлан взглянула на него и, ей показалось, уловила тень недовольства, пробежавшую по лицу старшего брата.
- Еще одна из книг, что совершенно бесполезны для вас, сестра, - наконец сказал он.
Хэлан наклонила голову ниже, подавляя глухое ожесточение, которое все чаще и все быстрее охватывало ее в последние недели. Сняв с полки большой плоский короб, в котором хранилась книга, она расправила внутри шелковую подкладку и уложила туда драгоценный том.
- Эта книга написана соразмерным и совершенным стихом. О предмете, настолько далеком от здешней жизни, что я надеялась отвлечься в свои свободные минуты, - стараясь говорить ровно, отвечала она. И - не удержалась: - Простите, что снова разочаровала вас, брат.
- Не в этом дело. - Тогтох качнул головой, с досадой наблюдая, как бережно, будто на прощанье, провела она пальцами по лакированному футляру книжного списка. - А в том, что эти знания, которые так возвышают вас в моих глазах, ничем не помогут там, куда вы отправитесь. И где речь пойдет о вашей безопасности и даже жизни.
Хэлан смотрела перед собой, по-прежнему, держась за книгу, словно в ней искала себе опору. Этот жест напомнил Тогтоху собственный - как сам он, вместо отдыха и вместо лекарства, держал ноющую левую руку на драгоценном списке, отложенном для свободного часа, который все никак не наступал.
- Я знаю, чего вы ждете от меня, - наконец отозвалась она тихо, - вы и дядя. Я только сомневаюсь, в моей ли это природе.
- Захотите жить, эгче, придется вам изменить свою природу, - кратко ответил он ей.
Он сожалел, что тон его звучал резко, но несовпадение Хэлан и замысла Канцлера и раздражало, и внушало все больше тревоги. Пусть даже замысел этот он собирался разрушить еще до всякого воплощения. Хэлан, при всей наружной покорности, отнюдь не была глиной, чтобы лепить из нее все, что задумывал дядя.
Он забрал у нее короб, закрыл и задвинул на верхнюю полку.
- Ты пила конскую кровь в пустыне? - вдруг спросил он ее.
Мгновенный взгляд искоса – и сестра тут же спрятала взгляд.
- В пустыне, - вместо ответа эхом повторила она.
- Кто резал коня?
Хэлан вернулась к столу, начала укладывать книги в стопки, скользя ладонями по обрезам, ровнять корешки, распрямлять истрепанные временем уголки. Словно пыталась удержаться, не провалиться в то время, куда трудно вернуться даже в мыслях.
- Это был мой конь, - наконец сказала она.
Одну за другой складывая книгу поверх книги, она все ровняла и гладила их, и в какой-то миг стало слышно только два звука – тяжелый шаг пересменки стражей на галерее и шорох ладоней, скользящей по плотным бумажным обложкам.
- Я не давала имена своим коням, - наконец заговорила она снова. - Они ломали ноги, издыхали в пути. Их меняли на новых. Каждому новому коню я делала подношение, как положено. Чтобы в этой жизни он меня не подвел. Я заботилась о каждом, пока был жив и нес службу.
Тогтох ждал.
- Этот обезножел по пути к Дунхуану. В последнем колодце вода была со дна - впритык перед нами прошел караван, вычерпали источник до капли. Коням еще ничего, людям - хуже. У одних открылся понос кровью, у других началась лихорадка. Мы привязывали себя к седлам, чтобы не упасть. Чтобы сделать отвар от живота, тоже нужна вода. Мне нечем было лечить людей. На камне я перетерла в порошок свои травы…
Вдруг что-то изменилось - внезапно она замерла, положив обе ладони на книгу. Собрала себя. И повернулась к нему уже спокойной. Сейчас она не отводила взгляд и не держала шею склоненной, она снова была собой, как в дни, когда Тогтох встретил в пустыне ее изможденный отряд. «Это не просто девочка, господин, - сказал ему старший из ее нухуров. – Она была – хан. Она вела нас как хан». Тогда он решил, что нухуры хотят набить цену – ей или даже больше себе.
Ровно до ее слов у костра - когда она призналась ему, что солгала об остатках своего серебра. «Шесть сундуков громче зовут на помощь».
Он вернет ей эти шесть сундуков. Сделает из одного, который она довезла, шесть. Когда план дяди будет расстроен, она не останется полукровкой без гроша за душой. Хоть это он для нее сделает.
От косо падавшего в окна солнца глаза Хэлан казались рыжими как пески Ганьсу. Глаза, которыми с гребня холма смотрит лисица, за миг до того, как исчезнуть.
- Мы начали резать коней, какие не могли идти, - договорила она, не отводя взгляда. - Мой пал. Пока сердце билось и кровь была живая, я вскрыла ему жилу.
Тогтох встал и в два шага оказался с ней рядом.
- Что с твоими руками? - вдруг резко спросил он и перехватил ее руку ладонью вверх: подушечки пальцев были красными, кожа едва не лопалась от натяжения, на безымянном пальце вздулся волдырь ожога. - Бабушка?..
Не сумев выдернуть руку, Хэлан сжала ладонь в кулак.
- Бабушка заставила держать горячую чашку, - заговорил Тогтох, глядя на сестру в упор. - Пока она делала вид, что забыла о чае, ты держала чашку с кипятком в руках. Старый прием. Таким способом воспитывают строптивых наложниц, никак не внучек.
Закусив губу, Хэлан вырвала у него руку.
- Ты могла бы вернуть чашку на поднос и отругать служанку. Уронить чашку на пол. Сделать вид, что тебе плохо и упасть в обморок. Хотя бы так …
Не дождавшись ответа, Тогтох выпрямился. Ведь эта девушка не глупа, почему она не ищет решений!
- Я предпочел бы, чтобы ты осознала свое положение и перестала безропотно сносить бабушкины придирки.
Хэлан вскинула глаза.
- Я знаю свое место, - сказала она. – Не в моем положении перечить старшей женщине рода.
И жест ее, и взгляд противоречили смирению этих слов. Она быстро опустила голову и сомкнула пальцы в замок.
Тогтох шагнул назад, восстановив между ними положенное расстояние, но не спускал с нее глаз. Какая, должно быть, ирония, что мир, которого ты достиг ценою таких потерь, не только не оценил твоей силы, но отвел тебе место низшее из возможных. И решение Канцлера возвысить ее, не помогало ей защищаться.
Молчание не прерывалось, и Хэлан, не утерпев, глянула вновь на брата.
С годами правильное лицо Тогтоха стало почти неподвижным. Выдержка столько раз спасала ему шкуру при Баэне, что стала второй натурой. Но Хэлан чутко уловила оттенок досады, пробежавшую вокруг рта неодобрительную тень. То, как в одном разговоре он переходил с языка на язык, с «ты» на «вы» и обратно, она отмечала давно, но теперь знала, что, когда старший брат застывает, другие сжимаются в ожидании. В ней самой внутри что-то холодело в такие мгновения.
- Именно это, правильное со всех точек зрения, поведение, - заговорил он снова, - делает тебя непригодной к роли императрицы. Ты не чувствуешь, когда правилами нужно пренебречь.
Он помолчал.
- Этому можно научиться. Но у тебя, боюсь, не хватит на это времени.
Хэлан стояла, сцепив руки в глубине широких шелковых рукавов, как ее учили, снова глядя в пол и даже склонив голову. И все же правильная поза не делала ее похожей на покорную девушку-цветок. Тогтох видел: она просто ждет, когда можно будет уйти. Это было противостояние внутреннее. Он же хотел видеть его проявление во вне.
- Я не говорил тебе, - продолжал он, чувствуя досаду и непонятную тревогу, - чтобы не обескуражить с самого начала и не помешать твоему обучению. И теперь вижу, напрасно. Чем дольше ты учишься, тем меньше подходишь для выбранной роли. Ты так мало годишься для Дворца, чтобы должна прилагать вдвое, втрое больше усилий, все твои способности, иначе не проживешь там и нескольких месяцев. И погубишь всех, кто тебя поддерживает.
Тогтох умолк. Хэлан глянула исподлобья, злым и горьким взглядом похожая на загнанную лисицу. На нижней губе ее проступила кровь.
- Эгче, я говорю это от тревоги за тебя, - внезапно добавил он. - Не потому, что разочарован или недоволен тобой.
В глазах ее читалось ясно, что она не доверяет ни единому его слову: и сам он, и дядя-Канцлер для нее - одна и та же чужая воля, которую нужно терпеть. Пока Хэлан не разделяет их целей, все усилия будут напрасны.
Но как убедить ее, если и сам он уверен, что весь этот план - одна большая ошибка?.. Родись она в царствующей семье, характер и ум, умение обобщать и выделять главное, интуиция и способность вызывать преданность, сделали бы ее выдающейся соправительницей. Но в нынешнем положении натура играет против нее и погубит быстрее, чем она научится защищаться.
Успеет ли он научить ее?
Нужно ли ему учить ее, если он - уже выбрал сторону?
Он машинально поднес руку к своим губам - туда, где сочилась кровь у Хэлан, и напоследок сказал:
- Прикажи принести сян дань[4], иначе рана не затянется долго. Прямо сейчас.
Хэлан вышла из архива озадаченной. Она привыкла чувствовать скрытое недовольство старшего брата, но только сегодня ей очевидно стало, что она – вовсе не главная его причина.
Держа в руках свой пустой обеденный короб, она развернулась и посмотрела на двери архива, за которыми оставила старшего брата.
Хэлан не давала себе заблуждаться: здесь нет ни друзей, ни семьи, и меньше всего можно ожидать расположения от самого холодного и рассудочного из ее представителей. Если кто и не друг ей, то - старший брат. У него нет причин быть на ее стороне. Он не одобряет планы дяди и недоволен его выбором. Все ее ошибки, слабости и просчеты - им учтены и однажды будут использованы.
Да, он добросовестно занимается ее обучением, вмешивается из-за нее в дела женской половины и даже проявляет нечто вроде братского расположения. Порой можно почти поверить, что он заботится о ней как о сестре.
Стоит быть вдвойне осторожной с Тогтохом. Пока она говорит с ним о стихах и книгах, он изучает ее вблизи, потому что она сама позволяет ему читать себя как открытую книгу.
Примечание
[1] Тунфан ятоу – служанки личных покоев, «греющие постель», рангом ниже наложниц.
[2] Час Овцы, Ми-ши – с 13.00 до 15.00.
[3] Хранитель печати – в Византии и на Ближнем Востоке должность, аналогичная премьер-министру, главному визирю или канцлеру.
[4] 象胆 (Xiàngdǎn) — «Слоновья жёлчь»: народное название, данное за чрезвычайно горький вкус лекарства, «горький, как жёлчь». Загущенный сок листьев алоэ, иногда с добавлением мирры и растительных смол. Кровоостанавливающее средство.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
