Владимир Переседов

Точка опоры. Право ходить по земле

Пролог

Когда тяжело, трудно верить, что это пройдёт,

Что жизнь, отнимая, потом многократно вернёт.

Flëur — «Тёплая осень»

Наверное, тут будет много про горы. И про бег. И про бег в горах. И даже про путешествия немного.

Я не бегал с 1997 года. До этого бегом тоже не занимался — просто на вступительных экзаменах пробежал 3 км за 9 с чем-то минут. Давно это было.

В 2008-м я автостопом путешествовал по Ирану. Увидел гору Демавенд. Ничего не зная об альпинизме, просто взял в аренду трекинговые ботинки и пошёл. Поднялся. Спустился. И понял, что горы — это надолго.

Потом были сборы, альплагеря, маршруты. К 2016-му году я дорос до КМС по спортивному туризму, получил второй разряд по альпинизму, стал инструктором СТ. Водил группы по горам, ходил сам. В том году, весной был в альплагере с братом и Степаном, прошли хороший сложный маршрут 4Б. В июне руководил горным походом четвёртой категории в Сванетии. Грузия, горы, солнце, перевалы, ледники, трещины — всё как я люблю.

А в августе должен был быть поход на Алтае. Пятая категория. Самый сложный в моей практике на тот момент.Он и был. Я не знал, что этот поход станет последним. И первым одновременно.

Уже десять лет прошло с того дня. И уже шесть раз я планировал написать об этом книгу. Начинал, откладывал, снова начинал, структурировал, переделывал — но всё висело в ожидании «вдохновения» и мысли, как сделать идеально.

Потом я вспомнил одну фразу:

«Лучше плохо, но сейчас. Чем идеально, но никогда».

Поэтому я просто начинаю.

Меня зовут Владимир Переседов. Это не автобиография. Я не буду рассказывать всю жизнь подряд. Только то, что важно для этой истории. Выдержки из отчетов по походам, кратко из забегов. Только то, что (как мне кажется) имеет отношение к книге.

А история эта про то, как в одну секунду всё кончилось. И началось заново...

Часть 0. Глава 1. Демавенд, 2008

Я не собирался лезть именно в горы.

К тому моменту я путешествовал уже восемь или девять лет: Россия, страны СНГ, автостоп, электрички и поезда, случайные попутки. В 2008-м я решил, что хочу большего. Запланировал маршрут через десяток стран, набросал варианты на карте и поехал.

Поездом до Махачкалы. Немного Дагестана. Потом Азербайджан — там ещё хорошо знали русский, и это было легко. А потом — Иран. Первая по-настоящему новая, серьёзная страна. Страна с новым, непонятным языком.

Иран встречал запахом сушёных лимонов, чая с кардамоном и вечерней прохладой, которая падала на города сразу после заката, будто кто-то выключал невидимый обогреватель.

У меня было немного долларов, палатка, спальник и полная свобода.

Я путешествовал автостопом. Это значит: стоишь на обочине с рюкзаком, смотришь на пыльную дорогу и ждёшь. Рано или поздно кто-нибудь остановится. В Иране останавливались все. Подвозили, поили чаем, тащили в гости, кормили пловом и отказывались брать деньги. Я плохо помню трассы и километры, но помню лица. Помню, как старик в Исфагане тащил меня за руку к себе домой, потому что «улица не место для ужина».

***

Раннее утро, 26 апреля. Город Кашан.

Я проснулся в спальнике на траве в городском парке. Рюкзака не было. Палатки не было. Не было обуви, очков, всех вещей.

Остался только спальник, паспорт, немного местных денег, засунутых в паспорт, и фотоаппарат. Всё, что было внутри спальника, — уцелело. Всё, что снаружи, — исчезло.

Паники не было. Мысли в голову лезли разные, но главная — вернуться домой — даже не рассматривалась. Точнее, я глубоко её прятал, как только она проскальзывала. Герои Джека Лондона, Майн Рида преодолевали все препятствия, и у них не было опции «вернуться домой и отлежаться». Я для себя её тоже убрал.

Первым делом пошёл искать окулиста. С моим зрением путешествовать без очков — это как дома сидеть. Ничего не увидишь. А без знания языка объяснить, что тебе нужны линзы для зрения, а не солнечные очки, — отдельное приключение. Да и линзы в автостопном путешествии – не лучшая идея.

Нашёл оптику, купил готовые диоптрийные очки. Потом — дешёвый городской рюкзачок, чтобы убрать спальник. Потом — самую простую обувь, лишь бы не босиком. Китайские кроссовки. Кстати, на удивление долго прослужившие мне.

Вечером того же дня я вышел на трассу. Остановил машину и уехал в сторону священного места Чак-Чак.

Я не сдался. Просто поехал дальше.

***

Позже. Где-то между Тегераном и севером, по дороге из Кашана – куда не помню, я вдруг увидел её.

Гору.

Она возникла неожиданно, будто кто-то отдёрнул занавеску из пыльного воздуха. Огромный белый конус, стоящий отдельно от всего мира. Демавенд. 5671 метр.

Я остановился и смотрел на неё, наверное, минут десять. Машины сигналили, объезжая меня, водители что-то кричали по-персидски, махали руками, но я не слышал. Я смотрел на эту гору и чувствовал внутри какой-то толчок. Не мысль, а именно физическое ощущение: мне туда.

Про альпинизм я не знал ничего. Совсем. Я не знал, что на такие горы не ходят без акклиматизации. Не знал, что это вулкан. В моём представлении люди либо летают в космос, либо ходят в горы. И то и другое — для кого-то другого.

У меня были кроссовки, белая хлопковая футболка «Орифлейм» и ветровка, которая спасала только от вечернего ветра на равнине. И новый дешёвый китайский рюкзачок вместо украденного.

Но я всё равно пошёл.

***

Посёлок у подножия назывался Полур. Там пахло кизяком и бараньим жиром. Я нашёл какой-то сарай, где сдавали в аренду снаряжение. Хозяин — сухой старик с жёлтыми зубами и глазами-щелками — окинул меня взглядом и спросил на английском:

— Трекинг?

— Да, — почти соврал я.

Он выдал мне ботинки. Кожаные, жёсткие, с порванными шнурками. Сказал: «Хороший ботинка, старый ботинка». Я глянул на маркировку размера и кивнул. Я вообще их толком не проверял. Я просто хотел наверх.

Начало пути — это всегда обман. Сначала идёшь по зелени, по траве, по тропинкам, и думаешь: «Да это ж просто прогулка». Цветут маки, красота. Потом зелень кончается. Потом кончается тропа. Потом ты понимаешь, что воздух стал другим — тоньше, холоднее, будто его разбавили водой.

Я шёл один. Вокруг — чёрные камни, осыпи, и где-то далеко впереди — белая шапка. Я не знал, сколько идти, не знал, где ночевать, не знал, хватит ли воды. У меня была пластиковая бутылка, пара банок тунца и пачка печенья, купленная у старика.

К вечеру я понял, что замерзаю. Ветровка не грела, руки коченели, зубы выбивали дробь. Я нашёл большой камень, сел с подветренной стороны, накинул спальник на плечи, сел на рюкзак и достал печенье. Оно превратилось в крошку — высохло и раскрошилось в кармане.

Я сидел, жевал эту крошку и смотрел, как звёзды зажигаются одна за другой. Там, внизу, остались огни Полура. Там было тепло, пахло едой, люди говорили на непонятном языке и улыбались. А здесь была только гора и холод.

И вдруг я подумал: а ведь я могу просто встать и пойти вниз. Через три часа буду в тепле. Никто не узнает, никто не осудит. Я же не альпинист, я турист, случайный человек.

Но я не встал.

Почему — не знаю до сих пор. Наверное, потому что гора была надо мной. Она никуда не уходила, не исчезала, не становилась меньше. Она просто стояла и ждала.

Я просидел под камнем до рассвета. Не спал — просто сидел, трясся, дремал урывками и смотрел на звёзды. Когда начало светать, я завтракал тунцом, смешав его с крошками сладкого печенья, затем встал и пошёл дальше.

***

Вершина оказалась плоской, как блюдце. Кратер, засыпанный снегом, от которого шёл слабый запах серы. Гора дышала. Живая, тёплая внутри, холодная снаружи.

Раскалывалась от боли голова, сил не было. Я стоял на краю и смотрел вниз. Там, далеко-далеко, был город. То самое, к чему я ехал, — новые люди и новая культура. Получалось, я искал одно, а нашёл другое. Пришёл к своей судьбе другим путём.

На спуске я думал только об одном: как бы не сломать ногу. Ботинки стёрли пятки в кровь, ноги скользили на осыпи, каждый шаг отдавался болью. Я падал, вставал, снова падал. Но внутри было тепло. Не от солнца — от того, что я сделал это.

В Полур я вернулся затемно. Старик с жёлтыми зубами сидел на том же месте, пил чай и курил. Увидел меня, кивнул и сказал:

— Хороший ботинка? — и засмеялся беззубым ртом.

Я отдал ему ботинки, забрал залог и пошёл искать, где поесть. Ноги гудели, пятки горели, но я улыбался.

Я не знал тогда, что это начало. Не знал, что через восемь лет камни будут лететь на меня с перевала, как метеоры с неба, что я буду лежать на леднике и считать часы до рассвета, что врачи будут выкачивать из меня кровь и ставить дренажи.

Я просто шёл вниз, в тепло, к огням. И думал: надо будет повторить.

---

* Здесь диалоги со стариком — мой вольный перевод. На самом деле он говорил на английском, перемежая его парой персидских слов, которых я тогда не понимал. Но для книги пусть говорит по-русски. Так правильнее.

Часть 0. Глава 2. Годы до

Сцена 1. Возвращение (2008–2011)

После Демавенда я вернулся домой, но внутри что-то щёлкнуло. Горы не отпускали. Я и раньше искал любую возможность вырваться в путешествие — выходные, праздники, отпуск. Сначала просто начал читать про горы, учиться, смотреть на других.

А в 2011-м случилось то, что разделило жизнь на «до» и «после» ещё до камнепада. В Пакистане я принял ислам. Не на спор, не для галочки — внутри созрело. Вера не сделала меня святым. Но сделала спокойнее. Это важно, потому что в горах спокойствие — половина успеха.

Сцена 2. Первый альплагерь. Таганай. Зима 2014

Организовал Александр Айдаров. Тот самый, который потом, через два года, придёт ко мне в 22-ю больницу в Уфу, когда я буду лежать после операции. Тогда, в 2014-м, мы ещё не знали, что так сложится. Просто шли по снегу, учились работать в связках, мёрзли по ночам и радовались, как дети.

В день восхождения я попал с Женей в одну связку. Подъём был неторопливым — снег, мороз, обычная зимняя работа, — и мы успели достаточно поговорить, чтобы узнать друг о друге главное. Он оказался врачом, работал в спасотряде. Через два года это знание станет вопросом жизни и смерти. Но тогда мы просто шли, дышали морозным воздухом и изредка перебрасывались словами.

Сцена 3. Траверс Сайрам — Аютор. Май 2016

В мае 2016-го мы прошли траверс части Угамского хребта — от пика Сайрам до пика Аютор. Категория 4Б. Говорили, что последний раз такой маршрут ходили в 1987-м.

Я работал первым. В связке — брат Алексей и Степан, знакомый по лагерю. После этого маршрута Степан стал другом.

Была плохая погода: метель, ветер, «молоко» — когда ничего не видно, только белая стена. Вместо двух суток шли трое. Но ночёвки готовили заранее, высыпались, набирались сил.

Страха не было. Я вообще не думал о том, что может пойти не так. Просто шёл и делал своё дело.

Сцена 4. Перед Алтаем

Конец июля 2016. Сборы на Алтай. Пятая категория — самый сложный маршрут «пешки» в моей практике на тот момент.

Я собираю рюкзак. Проверяю снаряжение. Смотрю карты. Всё как обычно. Я не суеверен — никогда не был. Поэтому не ищу знаков, не жду предчувствий. Просто делаю своё дело.

Мама, наверное, волновалась. Но виду не показывала. Проводила, помахала рукой.

Я уезжал в обычный поход. Не зная, что вернусь другим.

Часть 0. Глава 3. Сванетия, июнь 2016

*Факты и детали этого похода восстановлены по дневнику участницы Натальи Суетной.*

В середине июня 2016-го мы ушли в Сванетию. Горный поход четвёртой категории сложности. Группа — пять человек. Я — руководитель.

Сванетия встретила так, как умеет только она: зелень, солнце, белые шапки над головой и ледяное дыхание рек, которые несутся с перевалов. Красиво — до слёз. Но красота красотой, а работать надо.

Мой рюкзак весил 32 килограмма. У остальных — чуть больше 20. Это нормально: руководитель тащит больше.

Мы шли по отчёту другой группы, которая ходила здесь двумя годами раньше. Я взял их маршрут, убрал лишние дни отдыха, убрал самые сложные элементы — мы не такие лоси, как те ребята, — но основу оставил.

Восстанавливать маршрут пришлось по крупицам: консультации с теми, кто ходил здесь раньше, старые отчёты, карты, навигатор. К выходу я должен был знать каждый поворот, каждую возможную ночёвку, каждый опасный участок. Даже если погода решит иначе.

***

Первый день — всегда обманка. Идёшь по зелени, по тропинкам, слушаешь, как звенят колокольчики на шеях коров, и думаешь: «Да это ж просто прогулка». Потом зелень кончается, начинается снег, и ты вспоминаешь, где находишься.

На четвёртый день мы попали в туман на леднике Квиш. Видимость — метров пять. Я иду первым, троплю, обхожу трещины, которые под снегом не видны. В какой-то момент проваливаюсь по пояс — рюкзак держит. Вылезаю, заглядываю: метров семь глубины. Потом натыкаемся на трещину длиной двадцать метров, глубиной не меньше пятнадцати. Идём по мостику между двумя разломами.

Говорю группе: «Смотрим под ноги и слушаем меня. Никакой самодеятельности».

На восьмой день встали перед выбором: идти напрямую под карнизом или обходить по скалам. Скалы мокрые, камнеопасные. Карниз — снежный навес, который может рухнуть в любой момент. Выбрал карниз: там хоть видно, откуда ждать опасности.

Первую участницу отправляю на спуск. Инструктирую: на коленях, лицом к склону, ледоруб наготове. Когда до края остаётся метр, карниз обламывается. Она летит вниз, переворачивается в воздухе, падает на спину, и в пятнадцати сантиметрах от лица втыкается её же ледоруб.

Я держу верёвку жёстко. Кричу: «Жива?» — «Да!» Выдыхаю.

Потом спускаются остальные.

Наверху, когда все в безопасности, говорю: «Запомните этот момент. И запомните, как вы к нему пришли. В следующий раз будете сами принимать решения. Я не всегда буду рядом».

***

На десятый день мы встали на ночёвку там, где ночевать невозможно. Узкая полка на склоне, вокруг — лавинные желоба. Площадку выравнивали сорок минут: передавали камни по цепочке сверху вниз, укладывали в основание, сверху — дёрн, потом кошки, потом рюкзаки. Палатку крепили на три крюка и две балды к скале.

Внутри — огромная яма по центру. Набились все впятером, кое-как устроились. Кто-то облил соседа кипятком — случайно. У меня палец раздроблен камнем. Я достаю аптечку, перевязываю, даю обезболивающее.

Палец распух. Ночью болит так, что не уснуть. Нож остался в кармане ходовых штанов, засунутых в яму под чьей-то попой, поэтому упаковку таблеток, заклеенную скотчем, разгрызаю зубами.

Утром смеёмся. Много. Нервно.

***

На тринадцатый день вышли на вершину. Не главную, так, среднюю — но вид открылся такой, что дышать забываешь. Эльбрус на горизонте, Ушба за спиной, зелёная долина Жабеши где-то далеко внизу.

Стою, смотрю, молчу.

Кто-то из группы подходит, спрашивает: «Страшно было?»

Думаю. Потом говорю: «Было. Но вы справились».

***

Мы спустились в Жабеши на четырнадцатый день. Прошли всё, что планировали. Даже больше.

У пограничников сдали пропуски. Сели на лавочку у магазина, достали остатки еды: шоколад с хлебными крошками, колбасу с панировочными сухарями. Ждали машину.

Кто-то сказал: «В эти места хочется вернуться».

Я кивнул. Мы ещё не знали, что кому-то из нас суждено вернуться сюда через много лет. А кому-то — никогда.

---

Этот поход я вёл как руководитель. Принимал решения, держал связку, тащил тяжёлый рюкзак и смотрел, чтобы никто не сорвался. Тогда мне казалось, что так будет всегда. Что я умею работать с группой, что горы — моё.

Через два месяца, на Алтае, я проверю это снова. Но уже по-другому.

Часть 1. Камнепад. Глава 4. Утро 7 августа

Началась эта трагическая история ранним утром 7 августа 2016 года на Алтае.

Мы тогда называли этот перевал Спартаковцем. Так он был обозначен на моей картах, так мы его планировали. Позже, уже после всего, выяснилось: официально это не Спартаковец, а просто пролом в скале. Но для меня он навсегда останется тем перевалом, где в одну секунду всё кончилось и началось заново. Поэтому в книге я оставлю его так, как мы его называли в тот день.

Завершение похода, день отдыха. Маршрут сокращен и поставили день отдыха. Отсиживаться в лагере никто не думал. Планы были намечены заранее. Мне в компании двух Маш предстояло пройти на разведку вверх по ущелью. На повестке дня было четыре перевала: 1Б, 2А и пара Спартаковцев 2Б. На одном из последних мы и предполагали провести занятия в зависимости от обстоятельств: либо скальные, либо ледово-снежные.

Если на перевалах категории 1А требуются средства простейшей индивидуальной страховки, то преодоление перевала категории 1Б требует взаимной страховки. Для прохождения перевалов 2А уже нужна командная техника. На перевалах 2Б требуются конкретные знания и навыки.

На тот момент я уже был КМС по спортивному туризму, достиг 2-го разряда по альпинизму и стал инструктором по спортивному туризму – горному, пешеходному и лыжному.

На троих берём пару рюкзачков, в них «джетбойл», куда запихиваем всё по мелочи: газ, аптечку, запасные перчатки, налобники, дождевики, чай, сахар, сублиматы, а также пару кружек и пару ложек. Нам хватит. Снаряжение на все случаи подъёмов – как молотки и крючья, так и кварки, буры, самовыверт – уже были разложены по рюкзакам. Мне оставалось докинуть пару веревок – 60 метров динамики и 65 метров статики.

Статические и динамические типы альпинистских веревок различаются по способности гасить рывок. Статика подобна тросу, динамика – резинке.

После быстрого и лёгкого завтрака вышли. Навигатор включен, трек пишется. Время выбытия – 9:00, контрольное время прибытия – 21:00. Двенадцать часов отвели себе на то, чтобы от души нагуляться, позаниматься, наделать кучу фотографий. На завтра уже был запланирована не такая уж долгая дорога до Джазатора. Дни похода подходили к концу.

***

Сначала двинулись по бурелому, по «каменной реке». Затем шли по мелкой и средней осыпи вдоль неглубокого ручья. Зелени там было уже меньше, что никак не сказывалось на окружившей нас красоте. Ещё чуть прошли по осыпи, и нам открылся вид на перевал категории 1Б, который, кажется, называют Дюковским. После «каменных ворот» взяли вправо, где пошел уже довольно крупный курумник.

Куру́мы – от древнетюркского qorum «каменные россыпи, обломки скал, валуны» – вид земной поверхности из скопления каменных остроугольных глыб. Курумы имеют способность перемещаться, они обладают собственным микроклиматом, гидрологией, растительным и животным миром.

С площадки нам открылся шикарный вид на Спартаковец. Неподалёку от ручья кинули рюкзаки, устроили привал. Из недр рюкзака достали провизию, стали кипятить чай. Девчонки достали остатки своих сухпайков: орехи, шоколад, курага. Поделились со мной. Я же смог поделиться только кипятком, потому как свой сухпай уничтожил ещё в первую половину похода: "движок старый – жрёт много". Погода славная. Мы пили чай, шутили, смеялись, фотографировались. Сегодня очень больно вспоминать ту безмятежность…

***

Запаковали рюкзачок и снова в путь. Мой навигатор в тот момент «докладывал», что по прямой оставалось идти полтора километра. Переход по крупному курумнику. Камни попадались огромные – от полутора метров до глыбищ, на которых можно было поставить пару палаток. Через пару «взлётов» нам открылся замечательный пейзаж – красивейшее горное озеро, где мы, конечно же, снова защёлкали фотоаппаратами.

Двинулись дальше. Воодушевлённые пройденным озером стали делать ставки на будущий подъём, вернее на то, что там увидим: грязную, коричневую лужу или изумрудное озеро первозданной красоты? Или просто снег? Оглядели подъём на Спартаковец – метров 120–150 разнокалиберной осыпи, а на седле узкая, как борода узбека, полоса снега. Мы поднялись к месту схождения двух перевалов и увидели... Да ничего там не было – ни лужи, ни озера, да и снега немного. Лишь курумник крупный и средний, под которым местами проглядывался лёд. В паре мест слышны тихие, журчащие ручьи.

Наконец стал хорошо виден подъём на Спартаковец Восточный. Там выше курума лежал кусок снежника и широкая чистая полоса льда высотой метров в 100–130. То есть до седла уложимся в две-три веревки.

Сне́жниками называют скопление снега и льда, которое сохраняется в течение части или всего тёплого времени года после стаивания основного снежного покрова. Снежники могут оставаться неподвижными или медленно сползать.

– Ну что, – спросил я девчат, – Спартаковец или Спартаковец Восточный?

– Мы не хотим дальше по камням, давайте уже лёд! – ответили Маши почти синхронно.

– Хорошо, тогда идите по снежнику ко льду. А я пройду с другой стороны – хочу перевал поснимать.

Разлучились мы ненадолго – уже через 10 минут собрались вместе. Сборы были быстрыми – надели обвязки, каски, кошки. Маше Суетиной выдали ледовый инструмент, мне и Маше Малкиной жумары – специальные зажимы для подъёма. Один рюкзак оставили внизу, во второй я положил вторую бухту веревки и надел на себя.

Маша Суетина работала первой. Угол льда ровный, не больше 30–35 градусов – идеально. Веревка 60-ка, через 15 метров размечены три промежуточные точки.

– Перила готовы! – сообщил наш «первопроходец», закрепив на базе страховочную верёвку, и Маша Малкина ушла следующей.

– Свободно! – услышал я сверху и начал подъём.

Поднялся на станцию (базу), встал на самостраховку и начал инструктировать Малкину:

– Следующую веревку будешь подниматься: собери промежуточные точки! А будем потом внизу работать, попробуй «делить» верёвку в середине. Может, чуть быстрее получится. Цели что-то обязательно покорить у нас нет? Нет. Значит, что? Работаем, работаем...

За это время выбрал первую верёвку, выпустил Суетину Марию выше. Первые 15 метров – начинает крутить «точку»... И тут начался ужас.

Часть 1. Глава 5. Удар

– Камни! Камни! – закричали мы втроём одновременно, пытаясь предупредить друг друга. Вот только грохот рушившихся камней заглушал все крики.

Я никогда о таком даже не слышал: камни летели плотным потоком по всей ширине подъёма. Огромные булыжники со свистом падали на нас! Бежать было некуда, оставалось лишь попытаться закрыться. Ближе ко мне была Малкина, мы находились на одной станции. Я подшагнул вправо, попытался развернуться к падающим камням рюкзаком… и даже успел заметить камень размером более с полметра, который летел мне в район груди. Удар! Вспышка! Темнота...

Я никогда не был суеверным. В горах это не помогает. Но в тот момент, когда камни полетели, я успел подумать только одно: коротко, без слов. Просто туда, наверх. Чтобы если что — приняли.

Из справки Единой геофизической службы Российской академии наук:

«Сообщаем Вам, что в указанный период времени по данным сейсмологической сети Алтае-Саянского филиала зафиксировано два слабых события:

1. 2016-08-07 06:08:16 UTC (13:08 по местному времени) Землетрясение с магнитудой 1.5; координаты 50,42 N; 88.22 Е (Курайский хребет);

2. 2016-08-07 06:10:58 UTC (13:10 по местному времени) Землетрясение с магнитудой 1.2; координаты 50.61N ; 87.52Е (Улаганское плато)…»

В голове замелькали разноцветные картинки, образы. Ничего не мог разобрать: Кто я? Где я? Медленно проползла минута... другая... Мозг работал со скрипом. Я оказался в водовороте какого-то дерьма из песка, льда и щебня. Вспоминаю, что вдруг ощутил, что слева кто-то есть. Это была Суетина Маша.

– Надо уходить! – говорит. – Сыпет сильно!

Я попытался оглядеть свою левую руку – с ней явно было что-то не так. И тут прорывает – отупляющая боль во всём теле, шок, вертолёт... Вновь попытался сфокусировать свой взгляд на чём-нибудь, но изображение будто улетало с характерным шумом «вертушки».

– Кажется, мне руку оторвало, – пробормотал я и сполз на заднице вниз.

И вдруг мозг взорвала мысль, которую я продублировал криком:

– Маша! Маша наверху!

Суетина Маша вроде была цела, лишь шаталась. И в грязи, как я и весь мир вокруг. Закричал ей:

– Проверь Машу!

Она ушла, а я медленно пополз ко второму рюкзаку, прикрыв глаза и навязчиво проворачивая в голове: «Джетбойл. В нём аптечка». И вдруг застрял – моя система запуталась в верёвке, а верёвка обмоталась вокруг ног кольцами. Медленно, одной рукой снял систему. Заметил, что перебит ус самостраховки, кусок шнура сантиметров в десять висит как брелок... Пополз дальше и снова застрял – затянулась верёвка вокруг ноги.

Вернулась Маша Суетина. Одна… Помогла освободиться от верёвки.

– Там всё… Крови много, глаза раскрыты… мутные. Пульса нет, дыхания нет. Надо идти...

***

… В этот момент мне в голову прилетел камень размером с половину каски. Но сознание я не потерял. Не заорал, не заматерился – тупо завыл в голос. Выл долго, пока не привык к новой боли. И снова пополз. Через несколько метров мы достигли рюкзака.

– Маша, наполни укол!

Сам пытался разобраться с застёжками и посмотреть, что с рукой. Трудно. Всё трудно! Трудно дышать. Трудно смотреть. Трудно оценить. Рука не была оторвана – она почернела и потеряла контроль. Значит, сломана. Закрытый перелом... Шприц зарядили. Вколол себе в плечо трамал. Второй укол – Маше.

– Зафиксируй мне руку, – попросил её. – Курткой… подверни. В рюкзак берём только «джетбойл», перчатки, фонарики…

Отошли. Маша тащила рюкзак. Моя куртка оказалась слишком свободной, и рука постоянно вываливалась наружу. Это мешало и раздражало, но я шёл. Шаг за шагом. Совсем медленно. Остановился: Всё, не могу! Сел на камень. Услышал Машу:

– Надо идти!

А меня мутило. Почти ничего не соображал. Дышал с трудом… Продвинулся на 2–3 метра и снова сел на камни. Минут 15 отдыха и ещё 2 метра. И ещё...

– Тебе надо попить. Хочешь, чай сделаю? – снова услышал Машу. – И надо идти…

Попытался пить. После второго глотка меня скрутил спазм в животе. Сжало так, что забыл, как дышать. Хотя и до того делал это с трудом. Попросил Машу:

– Давай ещё укол сделаем...

Вколол себе вторую ампулу трамала. Вдруг осознал, что у меня внутри уже четыре кубика опиоида, и что это должно меня просто чудовищно обезболить. Но ослабления боли я не чувствовал. Мозг отказывался это понимать, я тупел от боли.

– Я остаюсь здесь, – сказал я Маше. – Скидывай рюкзак.

Расстегнули нижний отсек рюкзака, и я натянул его на себя, как юбку. Каску не снимал, сел облокотившись головой на камень. Лежать было невозможно – сразу внутри что-то булькало и я начинал задыхаться. Маша набрала в Джет воды и поставила рядом, туда же положила газ, ещё что-то. На большой камень неподалёку положила включённый налобник, чтобы был ориентиром для того, кто, возможно, меня скоро найдёт. Маша ушла…

Глава 6. 70 часов

Сразу скажу – мои временные рамки тогда были сильно смещены. То, что для кого-то «полчаса» или «секунды», для меня могло тянуться часами и днями. Но и наоборот – иногда многие часы «смазывались» в небольшой промежуток.

Секунды времени летят как куски паутины в осеннем лесу. Медленно. Замедляясь при любой возможности... Почти физически ощущаю – вот секунда вечности медленно летит мимо меня и цепляется липким кончиком за лицо. И тянется... тянется. С легким щелчком отрывается и летит дальше... Летит следующая...

Я дышу. Всё ещё дышу. Чувствую, что тело уже пропитано холодом ледника. Но сохраняю заданный ритм микро-движений для кровообращения.

Пальцы правой ноги...

Пальцы левой ноги...

Пальцы правой руки...

Пальцы левой руки...

Вдох.

Пальцы правой ноги...

Пальцы левой ноги...

...руки

Выдох.

Сколько времени прошло с того момента как ушла Маша? Вечность. Прошла вечность. И накрыла меня темнотой, рваной как старое одеяло; укутала ночным холодом. «Шевелись!» – говорит. А я не могу.

Вдох-выдох.

Жду.

Где-то над головой путеводной звездой для ребят мерцает налобник. Я не тот клад, который стоит искать. Но кто-то придёт...

Я лежал и смотрел на звёзды. Где-то там, за ними, — то, во что я верю. Не просил, не торговался. Просто знал: если всё закончится здесь — я принял это. А если нет — значит, ещё не время.

Кончилась вода в ДжетБойле. Дышу открытым ртом – значит влаги выходит больше. Но даже если ребята придут через сутки – не успею высохнуть совсем. Очень медленно опускаю голову в сторону. Захватываю ртом кусок грязного снега. Голову – снова опереть о камень. Снег не глотаю.

Пальцы ног...

Пальцы рук...

Вдох.

Пальцы ног...

Пальцы рук...

Выдох.

Снег тает сам. Влага попадает внутрь. Во время очередного спазма сплевывается песок. Никаких лишних движений.

Немеет плечо. Зубами стаскиваю синюю рукавицу с правой руки – зубами же кладу в район плеча. Это поможет продержаться и не замёрзнуть ещё какое-то время. Руку – подмышку. Там тепло...

Пальцы ног...

Пальцы рук...

Вдох.

Пальцы ног...

Пальцы рук...

Выдох.

...И вдруг пространство разродилось чьим-то присутствием. Не знаю, что я услышал – шаги, разговоры... А может и почувствовал, а не услышал. Не знаю.

Время побежало быстрее! Ощутил буквально нутром – тук-тук-тук – бежит практически!

А потом услышал крик «Эй!», с радостью узнавая голос Виталика. Ещё где-то совсем далеко. И у меня изменился ритм...

Пальцы ног...

Пальцы рук...

Вдох.

Пальцы ног...

Пальцы рук...

На выдохе полушёпотом: «Эй!»

Идут ребята, кричат «Эй!».

Дышу, на выдохе «Эй!».

Всё ближе и ближе... Вот слышу как они разговаривают, увидели фонарь...

Я выдыхаю «Эй!», и слышу возглас Макса: «Вижу! Вижу его!»

Я дождался. Чек-пойнт...

---

Минута разговоров, и Дима с Виталием уходят до тела Маши. Проверить. Макс помогает мне вылезти из рюкзака. На место моей лежанки кладётся пенка, меня накрывает спальником. Комфорт не сравним. Хотя мне совсем не до него.

– Каску тебе снять?

– Нет. Я головой в камень упираюсь. Так удобнее.

– Хорошо.

Приходят Виталик и Дима. На Виталика тяжело смотреть. Очень видны сильнейшие переживания. Обсуждают что-то... Ищут себе место – под камнями, чтобы закрыться от дождя.

Я смотрю на Максима и вспоминаю другой поход. Август 2014-го. Фанские горы. Четвёртая категория сложности. Тот поход пошёл мне в зачёт инструкторской школы.

Вспоминаю, а у меня ритуал продолжается:

Пальцы ног...

Пальцы рук...

Вдох.

Пальцы ног...

Пальцы рук...

Выдох.

Это помогает ровно дышать, не перегружая единственно работающее лёгкое.

8 августа 2016 г.

Раннее утро. Я это понимаю, но для меня время склеилось в длинную, тягучую ленту. Не сплю. Не могу. Слушаю.

Ещё когда вернулась в базовый лагерь Маша – Алексей ушёл в сторону посёлка Джазатор, вызвать МЧС. Виталий планирует идти следом за ним. Дима – идёт в базовый лагерь за палаткой.

Мы с Максом остаёмся вдвоём. Я лежу на камнях и под камнем. Макс – передо мной. Сидит на камне, если нет дождя, и стоит, накрывшись ижевской пенкой, если льёт дождь. Пять из девяти часов, что Дмитрий ходил за палаткой, Макс стоял...

Я смотрел на него, и мне было его жалко. Но он молча терпел...

Лишь днём обратился:

– Вова, где у тебя часы?

Я приподнял правой рукой кисть левой:

– Снимай сам.

Дима пришёл – сразу же развернули палатку. Не выравнивая площадки. Только оттянули, чтобы в палатке не было сыро.

С большим трудом перебрался внутрь. Попросил Макса вытащить из кармана очки (на удивление они уцелели; Маша мне подала их сразу после падения), нож, зажигалку... и даже носовой платок. Всё мешало. Достали бинт – примотали руку к боку; не сильно – лишь бы не болталась. Перевязали (укоротив) станционную петлю – рука стала меньше мешать.

Попытался уснуть – никак. Лишь только засыпаю – движение во сне, бок разрывается от боли – выдёргивает из сна.

Дал указания Максу: как только кричу (на самом деле – шепчу) «Макс, поднимай!» – Максим за правое плечо приводит меня в вертикальное положение. Сижу, начинаю засыпать – кричу. Макс меня выравнивает, снова сижу...

9 августа 2016 г.

Как выдержал ночь – не знаю. Боль. Галлюцинации, которые осознаю. Понимаю, что это глюки. Каждые 30–40 минут ору: «Макс!!!»

Макс помогает. Как у него хватает терпения?

Сегодня понял, что хочу сходить в туалет. Обрезали бутылку. Опять Макс помогает.

Мочусь бордовой густой жидкостью. Кровь. Много крови.

Потом, уже через много месяцев, Максим напишет мне про эти дни:

"Вообще мне трудно что-то добавить, потому что ты и так почти всё написал. Помню, что камни сыпали частенько, как снег выпал ночью, придавив палатку. Помню, что ты ничего не мог есть, а под конец говорил, что у тебя, когда глаза закрываешь, глюки какие-то, и что в ушах шумит."

"Ночами не так уж и часто ты меня будил. Встану так, на твой зов, спать самому охота, а ты лежишь не смыкая глаз, прилагая усилия, как будто кросс бежишь. Смотрю, а помочь ничем не могу."

"Я постоянно боялся, что ты опять скажешь, что тебе неудобно. Не потому что мне лень или трудно, а потому что не могу, по большому счёту, ничем помочь. Как ни крути тебя – всё равно плохо"

И ещё, с улыбкой:

«Помню, как Дима тебя пинал во сне первую ночь))»

Я это помню. И спасибо ему, и Максу, и всем.

Глава 7. Эвакуация

Звук вертушки первым услышал Дима. Потом Макс. А потом уже и я признал – летит.

Дождались. Чек-пойнт...

– Макс! – кричу своим шепотом. – Набирай Трамал в шприц.

Спасателям будет не до выяснений мелких деталей. Сейчас меня будут двигать, поднимать, бросать, грузить как мебель – укол обезболит.

Вертолёт сделал два круга, прежде чем начал снижение. Ми-8.

Ну вот, завис над камнями метрах в трёхстах. Спасатели идут ко мне. Я сижу, ребята разобрали вокруг меня палатку. Только пенка подо мной да сама внутренняя палатка вокруг.

Подходят. С акьёй.

– Залазь, – говорят.

– Не могу)) – сижу с закрытыми глазами, мутит, крутит. Лишь бы не блевануть, пока паковать будут...

От звука вертушки ничего не слышно. Макс им что-то громко объясняет, при этом активно жестикулирует – меня поднимают на пенах и опускают в носилки. Фиксируют.

Впрягаются. Макс тоже. Несут.

Плохо мне, но укол действует, и я справляюсь и не кричу. Лишь чувствую, что лицо – один фиг – всё, что я чувствую, транслирует.

Перед самым вертолётом Макс роняет носилки – вишу вниз головой. Но нет, секунда – и меня забрасывают уже в вертолёт. Продвигают по проходу. Для меня – основное ВСЁ!!!

Забрасывают рюкзаки, вижу Макса, Диму. Начальник спасателей с ними. Слева от меня – медик. Нацепляют мне на палец какой-то прибор. Сразу же начинают прослушивать грудь.

– Пневмоторакс, – слышу. – Левое лёгкое не работает. Обезвоживания нет.

Вертолёт начинает набирать высоту. Я расслабляюсь. Акья для меня сейчас самое удобное ложе...

Иди в жопу ДиКаприо со своим драным медведем! Выживший – это я!!!

Максим потом рассказывал:

«Я боялся, что вертолёт упадёт. Когда он в первый раз завис над камнем, мы думали – садится. А он так шумел, такая мощь. Думаю: щас зацепит что-нибудь винтом – и капец».

Часть 2. Больницы. Глава 8. Горно-Алтайск, первая

Вертолёт прибыл в Горно-Алтайск. Я был в сознании, меня перегрузили в машину скорой помощи. Гнал водитель сильно, и я ощущал каждую кочку всем своим телом.

В больнице меня попросили встать и пройти на рентген. Было сложно, но я самостоятельно встал и дошёл. Сделали снимки. Дальше момент не помню.

Помню палату. Помню, что гипс наложили на руку, ключицу и часть шеи. Большая цельная конструкция. В нём нельзя было положить голову набок. Все две недели в больнице мне и не разрешали спать лёжа – только сидя. Была специальная кровать с подъёмной спинкой. Спал урывками, дремал.

Ел сам, правой рукой. Первое время никого не было рядом. Позже прилетела жена.

Я уже понимал, что Маши М. нет. Не мог этого осознать до конца и постоянно крутил в голове момент удара камнем. Снова и снова.

Пока я лежал в палате и пытался осознать, что произошло, Маша Суетина была там, внизу. Она не ушла, не закрыла глаза. Она делала то, что могла.

Потом, через много месяцев, она напишет мне эти строки. Я сохраню их так, как она написала.

«Мы перетащили вещи к их дому. Они нас накормили, мне перемотали руки. Порасспрашивали про твоё состояние. Сказали, если мужик крепкий, дождётся.

Сказали, что утром приезжали инспектора и сказали, что наверху два трупа.. Как ДВА?? Откуда такая информация?? Не может быть, не верю. Один, только один.

Вечером по спутнику связались с МЧС. Вертолёт весь день простоял, не было погоды. Как же так?

10-го утром хотим меня на машине отправить в Джазатор, Алёну оставить на поляне, а Виталик и Алексей пойдут наверх сменить парней. Вышли с Алёной, но не смогли найти мужика, который должен был ждать меня с машиной. Видимо, уехал. Вышла на дорогу. Ладно, пойду пешком. Не была уверена, что дойду, и была уверена, что не дойду засветло, но была надежда, что кто-то будет проезжать и подберёт. «Это будет моя молитва», — сказала я себе и пошла. «За Машу, за Вову, за своих и Машиных родных».

В 15:02 надо мной пролетел вертолёт. Сразу стало намного веселее. А в 16:20 подъехала машина вместе с Виталиком. Он рассказал, что наверх они не пошли, так как вода была высокая, и не смогли переправиться. Что дозвонились до МЧС, и те сказали, что вертолёт вылетел в 13. Что нас с ним сегодня машина довезёт до Кош-Агача.

Когда подъезжали к Кошу — пришла смс — Алексей звонил. Значит, их тоже забрали. Что там???

Через несколько минут Виталик дозвонился до Алёны.

— Алё, ага, понятно. А мы в Кош-Агаче...

— Вова что?? Про Вову спроси!!

— А Володя что?

— Угу, понял, давай, пока.

— ?????

— Володя стабилен, в тяжёлом состоянии.

Начинаю реветь

— Что с тобой? Маша, ты чего?

— Живой...

— Ты что, за Володю так переживаешь?

— Ну конечно.

Потом мы поели в какой-то кафешке и переночевали в какой-то гостинице. Ночью не спала. Переживала за маму Маши (наверное, ей уже сообщили), за своих (пора позвонить им и рассказать), за тебя (что значит стабилен в тяжёлом состоянии?)...

Вдвоём с Виталиком было тяжело. Конечно, мы общались спокойно и вежливо, но уж сильно не совпадаем характерами и духом, на меня его общество давило. К тому же, постоянно приходилось просить его о помощи. Конечно, помогал с готовностью, но такого, чтобы сам, видя мою беспомощность, проявил какую-то заботу, не было.

В 15 с чем-то приехали в город, встретились с ребятами. Позвонила домой. Как ни старалась говорить спокойно, голос сильно дрожал, напугала родителей. А потом пошли через магазин к тебе в больницу. И только когда своими глазами увидела тебя живым, поняла: всё хорошо, можно выдохнуть.»

Начиная с 10 августа, две недели врачи Республиканской больницы города Горно-Алтайска вытаскивали меня с того света. Основной проблемой поначалу были множественные пробои левого лёгкого – мне поставили дренаж по Бюлау, откачали воздух. На второй неделе мне ежедневно делали блокаду – от восьми уколов вдоль позвоночника. С той же частотой делали пункцию – откачивали шприцем жидкость из плевральной области, в среднем по 250 мл в день.

В это время мой друг Олег Чегодаев организовал сбор средств на моё лечение. Часть денег перевели мои друзья-туристы. Этих средств хватило на лечение в Горно-Алтайске и комбинированный перелёт в Уфу через Тюмень для двоих – меня сопровождала моя жена.

Почему именно в Уфу? Потому что меня там ждал мой друг – Евгений Ионис. С ним мы ходили в горы, в одной связке. Я знал, что он хирург, списался с ним из Горно-Алтайска, и выяснилось, что он именно торакальный хирург! То есть специализируется именно на лечении органов грудной клетки. Именно такой врач был нужен моим изрешечённым лёгким.

Глава 9. Диагноз

Я не помню, кто именно вошёл в палату. Врач или медсестра. Помню только белую простыню, которую она перебирала руками, и слова:

— У вас компрессионный перелом первого поясничного позвонка. Вторая степень.

Я кивнул. Она ждала реакции. А я не знал, какая реакция нужна. Кричать? Плакать? Спросить, что дальше?

Спросил:

— Ходить буду?

Она посмотрела на меня странно. Потом сказала:

— Придётся носить корсет. Месяца четыре. И никаких нагрузок.

Я снова кивнул. Уже легче. Ходить — буду. Остальное — решим.

Когда она вышла, я долго смотрел в потолок. Перелом позвоночника. Раньше я думал, что это приговор. Что после такого либо не встают, либо остаются навсегда привязанными к кровати. А теперь это был просто ещё один пункт в списке: сломанные рёбра, пробитое лёгкое, сломанная ключица, сломанная рука, сломанный позвонок. Обычный такой список.

Странно, но страха не было. Было только одно: я же вставал. После всего вставал. Значит, и теперь встану.

Корсет принесли на следующий день. Чёрный, пластиковый, с липучками. Медсестра помогла надеть, затянула ремни. Стало трудно дышать — но не из-за лёгкого, просто корсет сдавливал грудную клетку.

— Носить не снимая, — сказала она. — Четыре месяца.

Я посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала смотрел киборг. Человек в броне.

— Красавец, — сказал я вслух.

Медсестра не поняла, улыбнулась на всякий случай.

Глава 10. Женя

Перед перелётом мне сделали сильное обезболивающее. Очень боялся, что при длительной пересадке в Тюмени боль вернётся в полном объёме. Летел с женой. Не помню, делали ли повторный укол или пил таблетки. Сам перелёт тоже не помню.

Встретился с Женей в больнице. Жена какое-то время ещё жила у его семьи. К Евгению я летел как к профессиональному хирургу. Мы списывались ещё пока я лежал в первой больнице.

14 августа:

– Володя, мой номер... Мне необходимо знать: 1) степень деформации грудной клетки, 2) сколько рёбер и какие сломаны, есть ли двойные переломы, 3) расправилось ли лёгкое.

– Слева целы, наверное, только три ребра. Верхняя часть – дыра. От грудины все рёбра внутрь ямой. Такое чувство, что под мышкой можно кирпич просунуть.

– Грудина цела?

– Да.

– Ты в каком отделении?

– В травме.

16 августа:

– Температура есть? Самостоятельно передвигаешься?

– Температура была 38–39, сейчас 37–37,5. Встаю сам, хожу в туалет, на рентген сам сходил.

– Молодец. Для лёгких это самое важное. Кашлять надо, даже если больно.

18 августа:

– Откачали сегодня 180 мл. Врач сказал: к концу следующей недели можно подумать о дороге в сторону дома.

– Семь рёбер – фигня. Снимок бы...

20 августа:

– Выкачивали ещё 120. Говорят – лучше. Но стали делать уколы от кровотечений.

– История болезни хранится у сестёр. Сфотографирую описание.

26 августа:

– Сломан 3-й позвонок. Одели в корсет. Вчера на томограмме обнаружили.

– Ничего, разберёмся. Все в силе.

27 августа я поступил в 6-ю больницу Уфы. Сделали снимки, УЗИ. Сказали – будут снова ставить дренаж.

– В левом 650 сегодня. И в правом немного...

– Так это же больше чем в первый раз!

– Да. Это и плохо. Лечат и лечат, а результат – не очень.

Поставили дренаж. Слили 400. Силы сразу ушли.

О поправке лёгкого Женя сказал позже. Причём со словами, что до последнего надеялся на лучшее... но держал в голове мысль об операции по удалению лёгкого.

В Уфе после исследований сказали, что травма серьёзнее, и появился новый, более жёсткий корсет.

Глава 11. Операция

Следующим «номером программы» стала операция на плече. Евгений организовал мой перевод в 22-ю больницу. Между больницами образовался перерыв в три дня. На это время мой брат Алексей забрал меня в Абдулино, где жила бабушка и приехал отец.

Тем временем ещё один знакомый, с которым мы общались только в сети, провёл акцию по сбору средств. Мы никогда не встречались — ни до, ни после. Он просто увидел пост, написал: «Чем помочь?» и сделал то, что умел. Без просьб, без благодарности, просто по доброте душевной.

Операция на руке была сложной. Вместо запланированных 1,5 часов она длилась 4 часа. Множественные осколки не давали возможности установить штифт в кость, пришлось делать дополнительный прокол, обходить осколки.

До операции кости ходили свободно, цеплялись друг за друга, создавая неестественный изгиб. После операции рука стала ровной. Но за полтора месяца мышцы атрофировались, и рука потеряла подвижность. Лишь кисть почти полностью сохранила работоспособность.

Позже (уже дома) выяснилось, что произошло осевое смещение – рука не восстановится полностью.

Перед отъездом Женя зашёл попрощаться. Стоял в дверях, смотрел на меня, молчал.

— Спасибо, — сказал я.

Он кивнул. Потом вдруг улыбнулся:

— В связке с тобой надёжно было бы. Ты хоть не ныл.

Вышел и закрыл дверь.

Я долго смотрел в потолок. Потом тоже улыбнулся.

Позже, уже через несколько месяцев, Женя признался: когда он впервые увидел мои снимки, то подумал, что лёгкое не спасти. Но решил не говорить до последнего, чтобы я не паниковал раньше времени.

Глава 12. Абдулино. Дорога домой

23 сентября меня выписали. Забрали брат с отцом. Сначала в Абдулино – 4 часа дороги, перенёс хорошо. Потом домой, в Лесной – 15 часов.

Четыре часа до Абдулино я проспал. Провалился в чёрную пустоту без снов, как только машина тронулась. Очнулся уже на месте — брат тормошил за плечо, говорил: «Приехали, выходи».

Мы с Алексеем всегда были по-разному близки. В горах он молчалив, надёжен, как скала, на которую можно встать. В машине, по дороге из Абдулино домой, он тоже молчал. Только иногда смотрел на меня и качал головой. Я знал, о чём он думает: «Живой, дурак». И это было лучше любых слов.

Проснулся от того, что машина остановилась. Открыл глаза — брат смотрит на меня. Не на дорогу, не в зеркало — именно на меня. Лицо белое, руки на руле сжаты так, что костяшки побелели.

— Ты чего? — спросил я.

Он мотнул головой, отвернулся. Завёл мотор. И только через минуту, не глядя, сказал:

— Ничего. Едем дальше.

Я не спросил. Но вдруг понял: он всё это время, всю дорогу, боялся, что я не проснусь.

В доме бабушки пахло чем-то деревенским, тёплым. Отец хлопотал у стола, дядя суетился с чаем. А я сидел на табуретке, смотрел на свои руки и думал: я дома. Почти.

Ночью не спал. Вышел во двор, сел на крыльцо. Звёзды здесь были другими — не такими, как в горах. Ближе, что ли. Или просто небо ниже.

О чём думал? Не помню. Наверное, ни о чём. Просто сидел и смотрел.

Потом была дорога домой — 15 часов. Я перенёс её плохо. Точнее, плохо стало позже — саму дорогу более-менее терпел.

Нейрохирурги сказали: четыре месяца полного постельного режима. Вставать только в туалет и есть. Всё остальное время – горизонтально, корсет не снимать ни днём, ни ночью.

Вопрос с рёбрами просто закрыл. Для их исправления нужна операция, а так как она считается косметической – очень дорого. Получившаяся гармошка на ребрах жить мне не мешает.

Ключица за месяц в лангете срослась сама, ровно. Хирург подозревал перелом предплечья, но тот тоже сросся. Искривления костей руки заметны, если присматриваться. Но на функционал не влияют.

Часть 3. Глава 13. Четыре месяца дома

25 сентября 2016.

Машина. Брат за рулём. За окном — лес, потом поле, потом снова лес. Я смотрю и вижу. Уже не провал, не темнота — просто усталость. Огромная, на всю глубину тела.

— Приехали, — говорит брат.

Он вёз меня из Уфы до Абдулино. Дальше, от Абдулино до Лесного, — уже папа.

Я выхожу. Ноги держат. Значит, ещё жив.

Дом. Захожу сам. В комнате стоит кровать. Не моя — другая, с подъёмной спинкой. Маме её дали в больнице. Стоит и ждёт.

Я ложусь. Потолок белый, знакомый. Я смотрел на него тысячу раз до всего этого. Теперь смотрю снова.

Ощущение «наконец-то дома» было. Как его описать — не знаю. Просто было.

Мама волновалась. Помогла мне лечь.

А через пару дней (даты пока не уточнил, не помню) она пришла с медалью. Она пробежала в Москве 10 километров на Московском марафоне. И принесла медаль — мне.

— Это тебе, — сказала.

Я взял. Медаль была холодная и тяжёлая. И почему-то очень тёплая одновременно.

Как маме сообщили.

Позже я узнал, как маме сказали. Соседка встретила её на улице и выдала прямо, без подготовки:

— Как жаль вашего сыночка. По телевизору показали — засыпало его камнями совсем.

Мама не упала, не закричала. Она просто стояла посреди улицы и смотрела на неё. А соседка поняла, что сказала что-то не то, и ушла.

Потом мама звонила, искала, узнавала. До меня в тот момент ничего не доходило — я был в вертолёте, в больнице, в забытьи. Но она уже знала.

Звонок.

В те дни, когда я только попал в больницу, маме позвонили из Германии.

Голос в трубке сказал:

— Это Ольга? Мы вам денег переведём, вы не пугайтесь.

Мама ответила:

— Ничего не надо, я вас не знаю.

А голос сказал:

— Да, не знаете. А мы с Вовой были в горном походе. Деньги ему на лечение.

Это был Влад Соломович. Мы ходили с ним в горы. Я не помню, как он узнал, не помню, как нашёл номер мамы. Но он позвонил. Из Германии. И хотел помочь.

Мама тогда отказалась. Сказала, что справятся сами.

Но деньги всё равно переводили. От разных людей. И от фонда имени Ланцберга — барда, чьи песни мы слушали у костров. В Таджикистане, в походе пятой категории, мы прошли первопроход перевала. И назвали его в честь Ланцберга. А теперь его фонд помогал мне.

Я не знал об этом тогда. Узнал позже, от мамы, от других. Но эти люди — Влад, фонд, все, кто переводил деньги, — они были там. В тот момент, когда я лежал и не знал, выживу ли.

А я тем временем учился жить в том, что стало моей второй кожей.

Корсет.

Первое время я спал в корсете. Другого варианта не было. Корсет давил, мешал, врезался в тело. Засыпать было трудно. Полноценный сон приходил только тогда, когда усталость перевешивала боль.

Корсет был не тот, первый, чёрный и мягкий и пластиковый, в котором я приехал из Горно-Алтайска. Другой. Белый, жёсткий, как панцирь. Мне выдали его в Уфе, перед самой выпиской. Сказали: «Этот надёжнее. В нём спать можно. Четыре месяца. Не снимать».

Я запомнил: четыре месяца. Конец сентября, октябрь, ноябрь, декабрь. Где-то в последних числах декабря его можно будет снять.

Носил не снимая. Днём — за компьютером, ночью — во сне. Он стал частью тела, как кожа. Я просыпался — он был на мне. Засыпал — он был на мне. Иногда казалось, что если его снять, я просто развалюсь на части.

Работа.

Через несколько дней после приезда позвонил Олег Чегодаев.

Мы познакомились за три года до этого, в ноябре 2013-го, в экспедиции на Ямал. Там, в тундре, проверяются люди быстро. Олег оказался из тех, на кого можно положиться.

В той экспедиции мы много разговаривали. О туризме, о походах, о том, что он хочет начать своё дело. Просто сидели, пили чай, смотрели на бесконечный снег за окном и говорили. Ничего героического — обычные человеческие разговоры, из которых потом вырастает доверие.

И когда я оказался дома, прикованный к кровати, Олег не спрашивал, как я. Он просто написал 7 октября: «Можешь работать из дома? Интернет-магазин. Нужна помощь».

Я согласился сразу. Не только потому, что нужны были деньги. А потому что работа — это жизнь. Пока ты работаешь, ты не овощ. Ты не тот, за кем постоянно ухаживают, кого кормят с ложки, переворачивают, возят в туалет.

Компьютер сначала поставили на тумбочку рядом с кроватью. Я лежал, смотрел в монитор, отвечал на заказы, общался с клиентами, решал вопросы. Левая рука плохо слушалась, приходилось печатать в основном правой. Но это было терпимо.

Главное — я был занят. Я был нужен. Я существовал не только как пациент.

Работать я начал, кажется, ещё до дня рождения. А может, и после. Но точно знаю: столик, на котором стоял компьютер, мне подарил на день рождения Юра. И после этого работать стало удобнее.

Мячик.

В какой-то момент рядом с кроватью появился мяч. Большой, надувной, яркий — такие берут детям на море, в ванну, купаться. С синими полосками.

Я не помню, кто его принёс. Может, мама. Может, сам попросил. Но он появился.

Каждый день, несколько раз в день, я брал его в руки. Подносил ко рту. И начинал дуть.

Левое лёгкое не слушалось. То самое, которое пробили камни, в которое ставили дренаж, из которого выкачивали жидкость. Оно не хотело работать.

Я дул. Мяч слегка набухал. Я выдыхал — и он тут же сдувался обратно. Воздух уходил в никуда.

Резиновый шарик, обычный, детский, — я не мог надуть его совсем. Он даже не начинал раздуваться. Просто жалкая складка резины, которая не хотела становиться шаром.

А этот мяч — большой, упругий — поддавался. Чуть-чуть. С каждым разом чуть больше.

Я надувал его по полчаса. Потом спускал и начинал заново.

Никто не видел. Только я, мяч и тишина.

Рыжий.

В октябре появился котёнок.

Маленький рыжий комок. Его принесла Катя. Откуда взяла — не помню. Но он появился.

И сразу выбрал место. Мою грудь. То самое место, где рёбра ломаны, где грудина — всё это место. Он ложился именно туда. Будто знал, где больнее всего.

Мурлыкал. Я чувствовал это не ушами — всем телом. Вибрация шла сквозь белый корсет, сквозь кожу, сквозь кости. Тёплая, ровная, живая.

Днём я работал за компьютером — он сидел рядом, смотрел на экран, ловил курсор мыши лапой. Когда я надувал мяч — следил за процессом, склонял голову то в одну сторону, то в другую. Потом подходил, обнюхивал мяч, трогал его лапой. Мяч откатывался. Рыжий подпрыгивал, отбегал, снова подкрадывался.

Играл. С моим тренажёром. С моей тихой битвой за каждое лёгкое.

Ночью, когда я просыпался от крика (свой голос, камни, ледник), рыжий был тут как тут. Вскакивал, топорщил шерсть, шипел в темноту. Будто видел там то же, что и я. Будто защищал.

Потом дыхание выравнивалось. Я опускал голову на подушку. Рыжий подходил, обнюхивал лицо, тыкался мокрым носом в щёку. Убеждался, что я жив. И снова сворачивался на груди.

С ним было легче.

Осень.

За окном была осень. Я следил за ней по листьям. Сначала зелёные, потом жёлтые, потом их почти не осталось. Потом пошли дожди. Я слышал, как они стучат по стеклу, и думал: там, на леднике, тоже был дождь. Но там я мок. А здесь — сухой, в корсете, под крышей.

Хорошо.

Я работал. Каждый день. Олег платил, я делал. Не быстро, не идеально, но делал. Это было важно: я снова что-то делал.

Надувал мяч. Котёнок рос потихоньку, но всё так же залезал на грудь, хотя места ему там оставалось всё меньше.

Таблетки. Я пил их регулярно, уже не тыкая пальцем в блистер, а по расписанию. Утром, днём, вечером. Боль не ушла, но стала привычной. Фоном.

День рождения. Октябрь.

В октябре у меня был день рождения. Первый после всего.

Было мало людей. Мама, племянница Яна, сын. Друг Юра Шеламов — просто приехал, просто был рядом. Он подарил мне столик — тот самый, на который потом я ставил ноутбук. На фотографиях Юра ещё здоровый, весёлый, без палок и костылей. Тогда ничего ещё не случилось.

Был ещё Влад. Владислав Щербак, писатель. Он помогал мне собирать эту историю, когда она ещё только начиналась. Я тогда не знал, что он не увидит книгу. Он умер 18 сентября 2024 года. Не от травмы, не от болезни — просто так случилось. Сейчас февраль 2026-го, я пишу эти строки, а его нет.

Маленькая компания. Свои люди. И чувство, что жизнь потихоньку возвращается. И что тех, кто помогал, нужно помнить.

Обезболивающие.

В какой-то момент мама сказала, что опасается за моё будущее. Что мне требуется слишком много обезболивающих.

Я подумал. В больницах их было не так много. На леднике я как-то терпел. Колол только сразу после удара и перед погрузкой в вертолёт. Значит, можно попробовать.

Я решил отказаться.

Три дня.

Это не была ломка наркомана. Это была боль. Просто боль. Но в полный рост.

В рёбрах — при каждом вдохе и выдохе. В боку — при попытке пошевелиться. В спине — когда пытался выпрямиться. В руке — при любом движении, при любой попытке что-то сделать.

Важная деталь: я левша. А сломана была левая рука. Правой я могу делать почти всё, но хуже. Медленнее. Не так точно. И я всё равно делал левой — назло, чтобы восстановить нормальную жизнь. Чтобы она снова стала рабочей.

Через три дня я перестал пить обезболивающие совсем.

Боль осталась. Но теперь она была моя, а не лекарственная.

Ночные шаги.

Я живу отдельно. Мамы рядом не было. Только я, стул и тишина.

Я начал вставать по ночам.

Сначала просто садился на кровати. Потом, держась за стул, поднимался. Стул был рядом. Я переставлял его, делал шаг, снова переставлял. Когда силы кончались — садился на стул, отдыхал. Потом вставал и шёл дальше.

По комнате. Туда-обратно. Метр за метром.

Я вставал по ночам и шёл. Метр за метром. И в эти минуты, когда никто не видел, я не был один. Не знаю, как объяснить. Но те, кто верит, поймут.

Маме я рассказал позже. Когда уже начало получаться.

Ноябрь. Вопрос.

В середине ноября я спросил:

— Сколько я уже здесь?

Мама ответила:

— Два с половиной месяца.

Я кивнул. Посчитал: 25 сентября, октябрь, ноябрь. Значит, корсет сниму через полтора. Где-то в самом конце декабря.

— Понятно, — сказал я.

Рыжий дёрнул ухом, но глаз не открыл. Лежал себе, грел.

Декабрь. Первый выход.

В начале декабря я сказал маме:

— Хочу на улицу.

Она посмотрела на меня долго. Потом спросила:

— Уверен?

— Нет. Но попробовать надо.

Она принесла костыли. Старые, деревянные, с потёртыми подмышками. Я опёрся на них, встал. Белый корсет скрипнул, впился в рёбра. Пол качнулся, но устоял.

Мы вышли во двор.

Я шёл медленно. Шаг — пауза. Ещё шаг — пауза. Мама рядом, готовая подхватить в любую секунду.

До качелей было десять метров. Мы шли к ним минут десять.

Когда я сел на качели, мама долго смотрела на меня. Потом сказала:

— Ну ты даёшь.

— А кто спорит, — ответил я.

Мы сидели на качелях, смотрели на голые деревья и молчали. Солнце слепило глаза. Я щурился и улыбался. Как дурак.

Рыжий остался дома. Спал на моей кровати, на том самом месте, где обычно лежал я. Охранял территорию.

Конец декабря. Снятие корсета.

Четыре месяца истекли где-то перед Новым годом. Я не помню точную дату. Помню только, как мама помогла расстегнуть липучки, и я впервые за долгое время вдохнул полной грудью без этого панциря.

Спина болела. Мышцы отвыкли держать позвоночник сами. Было страшно — вдруг развалюсь? Но я стоял. Сам. Без корсета.

Рыжий смотрел на меня со стороны. Подошёл, обнюхал то место, где раньше был пластик, потёрся головой о бок. Будто проверял: всё в порядке?

— В порядке, — сказал я ему.

Декабрь. Ночной забег в Москве.

В том же декабре, ещё в корсете (?), мы с мамой съездили в Москву. На ночной забег.

Я не бежал — стоял сбоку, смотрел, как стартуют другие. Мама бежала. А я был просто зрителем. В корсете, но — на забеге. Первый раз после всего.

Там, на старте, я вдруг увидел знакомое лицо. Сергей Ковалёв. Альпинист. Мы с ним ходили на Эльбрус в 2012-м, за четыре года до камнепада.

Он подошёл. Спросил, как я. Я сказал — жив. Он кивнул. Больше ничего не спрашивал. Понимал.

Мы постояли рядом, посмотрели на бегунов. Потом он ушёл на старт. А я остался стоять и думать: вот оно, прошлое. Оно никуда не делось. Оно просто ждало, когда я вернусь.

Регистрация.

За две недели до Нового года — ещё в корсете — я сидел в интернете и листал афишу спортивных событий. Работу сделал, мяч надул, кот накормлен — можно и помечтать.

Сначала я нашёл **«Дорогу Жизни»**. Марафон на Ладоге, в январе. Название — как будто специально для меня. Я подумал: вот оно. Эпично будет — первые свои 5 километров после всего пробежать на забеге с таким названием.

Я сразу же нажал кнопку

А позже, на пару дней, я вдруг увидел: **«Вологда, 6 января, забег на 5 км. Регистрация открыта».**

Вологда — рядом. 5 км — в самый раз. А 6 января — почти на мамин день рождения)

Я закрыл ноутбук. Открыл снова. Посмотрел ещё раз. Потом нажал кнопку «Регистрация».

Маме сказал сразу. Она долго молчала. Потом спросила:

— Ты уверен?

— Нет, — ответил я честно. — Но к тому времени корсет уже сниму. Попробовать надо.

А потом мы поехали и на «Дорогу Жизни». Чуть позже. Туда я поехал бежать в свою новую жизнь. Но сначала — Вологда.

Четыре месяца. С 25 сентября по январь.

Я не помню их все. Какие-то дни стёрлись, какие-то слиплись в один. Мысли часто возвращались к тому дню. К камням, к Маше, к леднику. Это не отпускало. Но чем дальше, тем больше я начинал думать о будущем.

Главное я помню точно:

Я работал. Я дышал в мяч. Рыжий лежал на груди. По ночам я вставал и учился ходить заново — метр за метром, держась за стул. В начале декабря я вышел на улицу в корсете. В конце декабря я его снял.

А в начале января я вышел на старт.

Без корсета. Просто человек, который учится бегать заново.

P.S. Фотография.

Кто-то снял нас тогда, в те месяцы. Я не помню, кто. Не помню, как попросили или просто щёлкнули.

На фотографии: я лежу, белый корсет, поднятая спинка кровати. А на груди, ровно посередине, там, где перелом, — маленький рыжий комок. Крупно. Только я и кот.

Я нашёл это фото потом, долго смотрел. Всё было. Работа, мяч, кот, ночные шаги, качели во дворе, медаль мамы, звонок Влада Соломовича из Германии, фонд Ланцберга, встреча с Сергеем на ночном забеге, ожидание декабря, ожидание января. И это правда. Фотография не врёт.

P.P.S. То, что осталось.

На спине, с левой стороны, рёбра были оторваны от позвоночника. Оперировать никто не взялся — слишком сложно, слишком рискованно. Так и остались.

Рёбра не приросли обратно. Вместо этого сформировалось что-то вроде ложных суставов. Теперь мне нельзя делать массаж. Вообще нельзя. Любое неосторожное движение в том месте — и боль накрывает с головой.

Но я справляюсь.

Закачиваю спину. Учусь жить с тем, что не срослось. Хожу в горы. Бегаю ультрамарафоны.

Тело помнит. Но оно же и работает.

Глава 14. Вологда

Шестое января. Мороз минус пятнадцать. Мы с мамой стоим на площади среди людей в странных костюмах. Кто-то в Деда Мороза нарядился, кто-то в Снегурочку. Я в обычной беговой куртке.

Под курткой — рука, которая плохо слушается. Ноги, которые дрожат не от холода, а от волнения. И где-то внутри — страх, что не добегу.

Мама молчит. Только поправляет мне шапку, как маленькому.

— Мам, хватит, — говорю.

— Хватит, — соглашается она. И продолжает поправлять.

Старт.

Первые 500 метров – кайф. Ноги бегут сами. Воздух холодный, но я дышу. Левое лёгкое не подводит.

Потом становится тяжело. Сбавляю. Бегу трусцой. Меня обгоняют. Много.

На финише подходит девочка лет семи:

– Дяденька, а вы почему так медленно бежали?

– Я только учусь, – отвечаю.

Она кивает и убегает к маме.

Я стою и улыбаюсь. Потому что 5 километров. Потому что бежал. Потому что живой.

Мама подошла, когда девочка уже убежала. Стояла рядом, молчала.

— Ну что? — спросил я.

— Пойдём греться, — сказала она.

Но внутри было тепло. Я пил чай, смотрел в окно на заснеженную Вологду и думал: вот оно. Началось.

Глава 16. Ликийская тропа

Март 2017-го. Два месяца после Вологды.

Я сижу на кухне, пью чай, смотрю в окно. За окном — серое небо, мокрый снег, слякоть. А в голове — Турция. Ликийская тропа. 550 километров вдоль побережья. Горы, море, древности.

Достаю телефон, листаю фото. Там, на снимках, другие люди идут по камням, стоят на обрывах, купаются в бухтах. Обычные туристы. Никто не думает о камнях.

А я думаю.

Я не был в горах семь месяцев. С августа. С того дня.

Руку тянет, рёбра ноют к погоде, но это фигня. Главное — голова. Она помнит тот звук. Грохот. Крик. И темноту.

Надо проверить, остался ли страх. Если остался — надо с ним что-то делать. Если нет — можно жить дальше.

Билет я купил вечером, после того остался один. Сидел на кухне, смотрел на маршрут на экране и слушал, как тикают часы. Потом закрыл ноутбук и долго смотрел в одну точку.

На следующий день мама зашла на чашку кофе перед работой, я сказал:

— Я в Турцию лечу.

Мама замерла с чашкой в руке.

— В горы?

— Почти. Небольшие горы на побережье.

Она молчала так долго, что я успел допить чай и встать из-за стола. Потом сказала:

— Ты уверен?

Я не был уверен. Я вообще не знал, что меня там ждёт. Будет ли страшно? Узнает ли тело тот звук? Или всё уже забыто?

Но ответил:

— Надо проверить.

Рюкзак собирал два дня. Каждую вещь перебирал, крутил в руках, вспоминал, зачем она. Каску не взял. Сознательно. Сказал себе: здесь не надо, но перед этим стоял и думал...

Долмуш высаживает нас на окраине Олюдениза. Лазурное море, пальмы, яхты. Туристы в шортах пьют пиво в уличных кафе.

Мы — это я, Артём Кулаков и Марина Мерзлова. С Артёмом мы познакомились годом раньше в походе по Северному Уралу, встретились на выброске — там, где заканчивается маршрут и начинается дорога к людям. Марина — единственная, кто откликнулся на моё предложение в социальной сети. Написала: «Хочу». Я ответил: «Поехали». И она поехала. Так иногда бывает.

Я надеваю рюкзак. 12 килограммов. Против 40, которые таскал раньше, — ерунда. Но рёбра сразу отзываются тупой болью.

Тропа начинается почти сразу за посёлком. Знаменитая арка, откуда стартует Ликийская тропа. Каменные ступени, сосны, запах хвои и моря. Первые полчаса — кайф. Ноги сами несут, воздух тёплый, солнце.

Я иду и слушаю себя. Где ты, страх? Пока тихо.

Потом начинается подъём. Сердце колотится, дыхание сбивается. Левое лёгкое — то самое, которое пробивали камни, — работает, но с хрипотцой. Я останавливаюсь, сажусь на камень.

И тут приходит.

Мысль: а что, если сверху — камни?

Смотрю наверх. Обычный склон. Кусты, камни, тропа петляет. Ничего не падает. Тишина.

Но внутри — холодок.

Ладно. Идём дальше.

Вечер. Я ставлю палатку на площадке над морем. Рядом — развалины какой-то древней постройки. Ликийцы, римляне, фиг их разберёт. Камни, которым две тысячи лет, лежат спокойно. Никуда не летят.

Сижу, смотрю на закат. Море внизу оранжевое, небо розовое, красота. Достаю горелку, грею воду, завариваю чай. Сублимат — курица с рисом — кажется едой богов.

И вдруг ловлю себя: я всё время смотрю вверх. На склон. Там, где могут быть камни.

Смешно. Здесь, на тропе, где сотни туристов проходят каждый день. А я сижу и боюсь.

Ложусь спать. В палатке темно, слышно только море. И вдруг — шорох. Резко сажусь, сердце колотится. Прислушиваюсь. Мышь. Просто мышь возится в рюкзаке, где остались крошки от печенья.

— Кыш! — шиплю в темноту.

Мышь не кышкает. Шуршит дальше.

Уснуть получается только под утро.

Четвёртый день. Тропа идёт вдоль обрывов. С одной стороны — скала, с другой — море, метров двести внизу. Красиво до дрожи.

Я иду и разговариваю сам с собой. Вслух. Артём с Мариной ушли вперёд, и я остался один.

— Нормально идёшь, Володя?

— Нормально.

— Дышится как?

— Дышится.

— Страшно?

— Пока нет.

На спусках левая рука немела совсем. Я останавливался, тряс её, ждал, пока придёт в себя. И думал: если бы не тот камень, я бы сейчас даже не заметил этой боли. А теперь она — мой спутник.

Навстречу выходит группа немцев. С палками, в хорошей туристической одежде, с довольными лицами.

— Guten Tag!

— Tag, — отвечаю.

Они проходят, а я смотрю им вслед и думаю: они не знают. Идут себе и не знают, что здесь может упасть камень. Или что я семь месяцев назад лежал на леднике и считал пальцы.

А может, и не надо знать.

Шестой или седьмой день — я уже не помню точно. Тропа выходит на открытое место. Обрыв. Внизу — бухта с бирюзовой водой. Красиво так, что дух захватывает.

Я подхожу к краю. Стою. Смотрю вниз.

Жду страха. Сейчас должно прийти: отойди, упадёшь, разобьёшься, камни, смерть.

Но ничего.

Стою минуту, другую. Смотрю, как волны накатывают на скалы внизу. Слушаю себя. Пусто. Там, где жил страх, теперь просто тишина.

Сажусь прямо на край, свешиваю ноги. Достаю телефон, фоткаю. Потом долго сижу, смотрю на море.

Странное чувство. Как будто внутри отпустило что-то. Тот самый холодок, который пришёл в первый день, растворился.

Я не знаю, ушёл ли страх навсегда. Но здесь, сейчас, на этом обрыве, его нет.

Десятый день. Последние километры.

Ноги гудят, левая рука ноет — рюкзак давит на плечо, и она затекает. Ступни стёрты в кровь, мозоли прорвались, несмотря на пластыри. Но я иду и улыбаюсь.

Тропа выводит к посёлку. Маленькая деревня, несколько домиков, магазин, чайная. Последние два дня шли дожди, и мы решаем переехать на автобусе — мокрый финиш не в кайф.

Я сажусь на лавочку, снимаю рюкзак. Сразу становится легко, почти невесомо.

Подходит мужик, продавец из магазина. Жестами показывает: чай? Я киваю. Он приносит маленький стаканчик, яблочный чай, горячий, сладкий.

Сижу, пью чай, смотрю на горы, которые остались позади.

Достаю телефон. Связь ловит еле-еле, но сообщение уходит. Маме: «Всё нормально. Я прошёл».

Сижу, улыбаюсь. Чай остывает, солнце садится за горы.

Я вернулся.

Глава 17. Казань – Бородино. Часть 1. Казань. Первый марафон

Казань. Первый марафон

Я стою на старте и не верю, что это происходит. Семь месяцев назад я лежал на леднике и считал пальцы. Пять месяцев назад — в корсете, не мог спать лёжа. А сейчас стою в толпе бегунов.

На мне стартовый номер, шорты, футболка, беговой рюкзак. И левая рука, которая не хочет работать как надо.

37 лет. Первый марафон в жизни. Впереди — 42 километра.

Зачем? Хороший вопрос.

Наверное, затем же, зачем я вообще пошёл на Демавенд без подготовки. Затем же, зачем после камнепада начал вставать по ночам и ходить по комнате, держась за стул. Затем же, зачем отказался от обезболивающих.

Потому что если не бежать — можно остановиться навсегда.

Старт! Толпа плывёт вперёд. Я не гонюсь за временем, не пытаюсь никого обогнать. Просто бегу. Слушаю себя.

Первый километр — кайф. Ноги помнят, как это делается, даже если сознание забыло.

Пятый километр — дышится ровно. Левое лёгкое работает. То самое, которое пробивали ребра, в которое ставили дренаж, из которого выкачивали по 250 мл жидкости каждый день. Дышит. Не подводит.

Двенадцатый километр — начинает ныть левая рука. Привычное. Я левша, но эта рука теперь плохо слушается. Полного восстановления не будет. Но пока бежишь — это не так важно, и терпимо…

Двадцатый километр — чувствую, что с правой ногой что-то не так. Ахилл. Наверное, потянул. Стопа перестаёт слушаться, и боль при каждом шаге.

— Твою ж... — выдыхаю вслух.

Бегу дальше. Хромаю, но бегу.

На тридцатом километре останавливаюсь у пункта помощи. Прошу бинт. Медсестра смотрит удивлённо, но даёт. Сажусь прямо на асфальт, заматываю стопу так, чтобы её движение было минимальным. Туго. Теперь можно бежать —будет не так больно. Потом разберусь.

Тридцать пятый. Сороковой. Последние два километра.

Тут встречаю много участников с судорогами. Кто-то пытается идти, кто-то сидит на бордюре и разминает ногу. У меня все хорошо. Двигаюсь дальше.

В голове пусто. Только ритм: вдох-выдох, вдох-выдох. И мысли, которые приходят ниоткуда: там, на леднике, тоже был ритм. Пальцы ног — пальцы рук — вдох — выдох.

Финиш.

42,2 км.

Ведущий шутит в микрофон: «А сейчас финиширует монах, он бежит не останавливаясь от самого Тибета».

Я сажусь прямо на асфальт, на бордюр. Мимо пробегают другие, кто-то хлопает по плечу, кто-то кричит «молодец». Я сижу и смотрю на свои кроссовки. Мокрые, грязные, стопа замотана бинтом.

Подходит мама. Молча протягивает бутылку воды. Я пью, а она смотрит на мою замотанную ногу.

— Совсем с ума сошёл, — говорит тихо.

Я киваю. Не спорю.

— Я горжусь, — говорит она тихо.

Я киваю. Не потому, что нечего сказать. А потому что в горле комок.

Глава 17. Часть 2. Бородино. Первая ультра

Через неделю после Казани я регистрируюсь на 100 километров в Бородино.

Мама молчит. Но по глазам вижу: думает то же, что и всегда: «С ума сошёл».

Может быть. А может быть, это единственный способ не сойти с ума окончательно.

Бородинское поле. Июнь 2017.

Стою на старте и смотрю на таких же, как я. Кто-то в профессиональной беговой экипировке, кто-то в простых шортах. Все разные, но все здесь зачем-то.

Зачем я — знаю.

72 часа на леднике. 0 километров. Я просто лежал и ждал. Считал пальцы, дышал, шевелился, чтобы не замёрзнуть.

Здесь — 100 километров. И финиш есть. Там, на леднике, финиша не было. Только надежда, что кто-то придёт.

Теперь я могу бежать сам.

Первые километры — легко. Ноги сами несут. Поле, лес, грунтовка. Солнце, тень, снова солнце.

Я не гонюсь за временем, но отмечаю про себя: полтинник прохожу за 7 с небольшим. Нормально.

После пятидесяти начинается другое.

Ноги гудят. Левая рука немеет — висит плетью, приходится останавливаться, разминать. На 55-м километре натираю ногу. Сначала терплю, потом останавливаюсь, залепляю пластырем. Теперь я хромой. Но бегу.

А потом приходит ночь.

Темнота опускается на Бородинское поле резко, будто кто-то выключил свет. Фонарик на голове выхватывает кусок тропы метра на три вперёд. Остальное — чернота.

Холодно. Я в лёгкой беговой куртке, начинаю мёрзнуть. Вокруг — ни души. Только звук моих шагов и дыхание.

Здесь, в ночи, приходят воспоминания.

Я вспоминаю, как лежал на камнях. Как смотрел на снег под собой и на камень, в который упирался лбом, и ждал. Как считал минуты, часы, вечность.

Там было темно. Там было холодно. Там я тоже ждал.

Но там я не мог встать и пойти. А здесь — могу.

После восьмидесяти километров бежать уже невозможно.

Ноги отказываются. Стёртая мозоль саднит при каждом шаге. Ахилл ноет. Левая рука висит плетью и не слушается.

Я перехожу на шаг.

И тут происходит самое интересное.

Я не один. Вокруг, в темноте, шагают такие же. Те, кто тоже не добежал. Те, у кого кончились силы. Те, кто решил: лучше дойти пешком, чем сойти совсем.

Мы встречаемся на пунктах питания, киваем друг другу, перекидываемся парой фраз.

— Сколько осталось?

— Десять.

— Доползём.

Потом расходимся в темноту. Маршрут маятниковый, встречаемся часто и на трассе – раз и разошлись снова.

Кто-то идёт быстрее, кто-то медленнее. Но мы все движемся в одну сторону. К финишу.

На девяносто пятом километре догоняю мужика в старой выцветшей футболке. Он идёт, прихрамывая, опираясь на палки.

— Давай вместе, — говорю.

— Давай.

Идём молча. Потом он спрашивает:

— Первая соточка?

— Первая.

— А я уже перестал считать. И каждый раз последние километры пешком. Здоровье уже не позволяет бежать, а совесть — сойти.

Смеёмся.

Потом он рассказывает, что работает учителем физкультуры в подмосковной школе. Что бегает с сорока лет. Что в прошлом году на этом же забеге сошёл на девяносто втором — и до сих пор себя корит.

— А ты чего хромаешь? — спрашивает.

— Ахилл потянул ещё на марафоне неделю назад.

Он останавливается, смотрит на меня.

— Неделю назад марафон, а сейчас сотку прёшь? Ты дурак?

— Есть немного, — отвечаю.

Он качает головой, и мы идём дальше.

Последний километр.

Где-то впереди уже виден свет финиша. Слышны крики, музыка.

— Ну, бывай, — говорит учитель. — Я медленнее.

— Может, подождать?

— Не надо. Каждый доползает сам. Удачи.

Он отстаёт, и я иду один.

Финиш.

Стою и не верю. Смотрю на свои ноги. На кроссовки. На номер.

100 километров. Общее время — 22 часа 25 минут. Чистое беговое — 16:09. Остальные шесть часов — сон. Разрешенный, в отведенные на забег 24 часа. Я провалился в него где-то после полуночи, на пункте питания, завернувшись в спальник прямо на лавке. Проснулся от холода через пару часов и снова побрел в темноту догонять тех, кто не спал.

Подходят люди, поздравляют. Кто-то жмёт руку, кто-то хлопает по плечу.

Я сажусь прямо на землю. Снимаю кроссовки. Ноги — сплошная мозоль. Натёртое место - кровяное. Носки прилипли к коже.

Подходит тот учитель. Мы встретились на финише.

— Дошёл? — спрашиваю.

— Дошёл. А ты?

— Дошёл.

Он протягивает руку.

— Молодец. Для первого раза — отлично.

— Спасибо.

Он уходит в темноту, а я сижу и смотрю ему вслед.

Я сидел на траве и смотрел, как уходят другие. Кто-то обнимался с родными, кто-то пил чай из термоса, кто-то просто стоял и смотрел в небо. Никто никуда не спешил.

Рядом приземлился мужик в мятой футболке. Тот самый учитель физкультуры. Стянул кроссовки, вытряхнул камешки, долго рассматривал стопы.

— На следующий год опять? — спросил, не поднимая головы.

— Не знаю, — ответил я честно.

Он кивнул, будто именно этого ответа и ждал. Помолчал, потом встал, хлопнул меня по плечу и ушёл, прихрамывая.

А я всё сидел. Солнце поднималось выше, становилось тепло. Где-то вдалеке играла музыка, объявляли новых финишёров. Но я слышал только тишину в голове.

Ту самую, которая приходит, когда всё уже позади. Или только начинается.

Потом, уже дома, мама скажет:

— Ты хоть понимаешь, что это ненормально? 100 километров!

— Понимаю. Но лучше так, чем лежать и ждать, когда придёт вертолёт.

Она промолчит. Потому что знает: я прав.

А я вспомню того учителя. И других «пешеходов», с которыми мы шагали в ночи. Мы не были героями. Мы просто шли. Кто быстрее, кто медленнее. Кто бежал, кто хромал. Но все дошли.

Глава 18. Золотое кольцо

Часть 1. Решение

Ноябрь 2017-го.

Я сижу дома, листаю ленту и натыкаюсь на пост Дмитрия Ерохина. Он собирается бежать Золотое кольцо — 773 километра от Ярославля до Москвы. И приглашает всех желающих присоединиться в онлайн-режиме: бегать по 7 километров рядом с домом, пока он будет преодолевать настоящие сотни.

Смотрю на карту: Сергиев Посад, Переславль-Залесский, Ростов Великий, Ярославль, Кострома, Иваново, Суздаль, Владимир, Москва.

И вдруг понимаю: я не хочу бежать онлайн. Я хочу повторить его маршрут. По-настоящему.

Потому что только так я чувствую, что живу.

Часть 2. Дорога

10 ноября. Я выбегаю из Москвы в темноту.

Рюкзак — почти 10 килограммов. Холодно, мокро, грязно. Сначала бежится легко, потом тяжело, потом — просто бежится, потому что надо.

Дальше будет 12 дней. Снег, дождь, ледяная грязь на обочинах. Машины, которые окатывают с ног до головы. Ночи в дешёвых хостелах, где негде просушить кроссовки. Усталость, которая накапливается с каждым днём.

Где-то на пятый день, когда я стою на обочине и не могу согреться, ловлю себя на мысли: тогда, на леднике, было холоднее. Но там я лежал и ждал. А здесь я стою и могу идти. Это огромная разница.

Часть 3. Мысли и встречи

В эти дни в голове перебирается столько всего, сколько не перебиралось за всю жизнь. Воспоминания, планы, страхи, надежды. Я вспоминаю ледник. Вспоминаю, как лежал и считал пальцы. Думал: увижу ли ещё рассвет.

И вот я здесь. Бегу. Могу остановиться в любой момент — и не останавливаюсь.

На трассе встречаются люди. Один водитель останавливается, угощает яблоком. Другой — на пустой дороге прижимается вплотную к обочине, заставляя отпрыгивать в лужу. В Суздале владелец хостела звонит и говорит: «Вы где? Сейчас приеду, заберу». И приезжает.

В Москве я ночую у Артёма — того самого, с которым мы ходили Ликийскую тропу. Сидим, вспоминаем Турцию, смеёмся. Он не спрашивает, зачем я это делаю. Понимает.

Часть 4. Финал

12 дней. 555 километров бегом, остальное — автостопом и электричками.

Рюкзак похудел с 9.6 кг до 7.4. Я — с 78 до 74.

Стою на Красной площади. Мимо проходят туристы, кто-то фотографируется. Никто не знает, что я только что пробежал полстраны. И не надо.

Достаю телефон, пишу коротко: «Золотое Кольцо замкнул».

Вместо послесловия

Через два месяца после этого забега я поведу группу на Казбек. Потом на Эльбрус. Потом будут новые ультры, новые страны, новые вершины.

Но этот забег останется отдельно. Потому что именно тогда я понял одну простую вещь:

Бежать 500+ километров по грязной, заснеженной обочине, с тяжёлым рюкзаком, в одиночку — не сложнее, чем лежать на леднике и ждать. Просто по-другому.

Там я не мог встать. Здесь — могу. И это всё, что имеет значение.

Глава 19

Часть 1. Казбек. Первый раз после

Август 2017-го.

Я стою внизу, у подножия Казбека, и смотрю наверх. 5033 метра. До травмы я ходил и выше, и сложнее. Но сейчас всё по-другому.

Рядом — группа. Семь человек. Те, с кем мы через две недели пойдём на Эльбрус, но сначала — Казбек. Акклиматизация, проверка, первый серьёзный выход.

Они смотрят на меня и ждут. Ждут, что я скажу, куда пойдём, когда стартуем, что брать с собой.

Я — инструктор. Я здесь главный.

Странное чувство. Год назад я лежал на леднике и не мог пошевелиться. А сейчас стою с рюкзаком, проверяю снаряжение, раздаю указания, и от моих решений зависит, дойдут ли эти люди до вершины.

— Вован, а страшно там? — спрашивает девушка из группы. Молодая, первый раз в горах.

— Страшно, — отвечаю честно. — Но ты не одна. Я рядом.

Она улыбается. Не верит, наверное. Или верит — неважно. Главное, что идёт.

Подъём.

Первый день — зелёнка, тропа, траверсы. Легко, почти как прогулка. Но я знаю, что это обманка. Горы всегда так: сначала заманивают, потом показывают зубы.

На второй день выходим на ледник.

Здесь, на леднике, я вдруг ловлю себя на том, что всё время смотрю вверх. На склоны. Туда, откуда могут лететь камни.

Страх? Нет. Привычка. Память тела.

Группа идёт за мной в связке. Я — первый. Выбираю путь, обхожу трещины, проверяю снежные мосты. Сзади слышно дыхание, иногда чей-то смех. Кто-то шутит, кто-то жалуется на усталость.

Всё как всегда. Всё как до травмы.

Но внутри — другое.

Раньше я просто шёл. Не думал, не боялся, не сомневался. Двигался вперёд, потому что мог.

Теперь я иду и помню. Каждую секунду помню, как это — лежать и не мочь встать. Как это — смотреть на налобник в темноте и ждать. Как это — когда тело перестаёт слушаться.

И поэтому каждое движение сейчас — праздник. Каждый шаг наверх — подарок.

Вершина Казбека.

Группа заходит наверх, обнимается, фотографируется. Кто-то плачет, кто-то смеётся. Обычное дело.

Я стою чуть в стороне и смотрю на них. И думаю: это только начало. Через две недели мы пойдём выше. На Эльбрус. С этими же людьми.

— Вован, ты чего? — подходит Максим, молчаливый парень, который шёл без единой жалобы.

— Любуюсь, — отвечаю. — И думаю о том, что дальше.

Он кивает. Понимает.

Часть 2. Эльбрус. Одна группа, два восхождения

После Казбека мы снова собираемся у подножия горы. Те же лица, те же рюкзаки, те же шутки. Только гора выше.

5642 метра. Высшая точка Европы.

— Ну что, — говорю. — Казбек был разминкой. Теперь серьёзно.

Кто-то нервно смеётся, кто-то молча затягивает лямки.

Мы уже изучили друг друга. Я знаю, кто пойдёт быстро, кому нужна поддержка, кто будет молчать, а кто — шутить на каждом привале. Группа сложилась.

Акклиматизация, выход на скалы Пастухова, ночёвка на приюте. Всё идёт по плану.

На второй ночёвке, перед выходом на вершину, ко мне подходит та самая девушка, которая спрашивала про страх на Казбеке.

— Вован, а на Эльбрусе страшнее?

Я думаю.

— По-другому, — говорю. — Выше, холоднее, дольше. Но вы уже готовы. Я видел, как вы на Казбек шли. Справитесь.

Она кивает. Уходит.

Сижу на камне, запрокинув голову. Звёзды здесь — как блёстки по чёрному бархату. До выхода — три часа.

Выход на вершину — в два ночи.

Фонарики, тёмное небо, звёзды. Шаг за шагом, ритм, дыхание. Где-то слева, в темноте, угадываются очертания ледника.

Я иду первым. Сзади — цепочка огоньков. Те же люди, что шли за мной на Казбеке. Только теперь мы идём выше.

На рассвете выходим на седловину. Солнце встаёт, окрашивает снег в розовый. Красота нечеловеческая.

Останавливаюсь. Жду, пока подтянутся все.

— Передохнём пять минут, — говорю. — Пейте, ешьте, сил набирайтесь.

Кто-то садится прямо на снег, кто-то достаёт термос. Я стою и смотрю вниз.

Там, далеко внизу, ледник. Не тот, конечно. Другой. Но похожий.

Стою на вершине, смотрю вниз, на ледник. И думаю: три года назад я лежал на таком же. И тогда, и сейчас — одно и то же чувство. Не страх. Не гордость. Просто: я здесь. И это не случайно.

И вдруг приходит мысль: а ведь я мог здесь не стоять.

Год назад я лежал на камнях и не знал, доживу ли до утра. А сейчас стою на высоте 5000, надо мной — чистое небо, подо мной — снег, а вокруг — люди, которых я привёл. Сначала на Казбек, теперь сюда.

— Вован, ты чего застыл? — окликает Артём.

— Любуюсь, — отвечаю. — Идите сюда, смотрите.

Они подходят, встают рядом. Смотрят.

— Красиво, — говорит кто-то.

— Очень, — отвечаю.

Вершина.

Последние метры. Группа идёт ровно, никто не отстаёт. Я специально замедляю темп, чтобы все зашли вместе.

— Ещё чуть-чуть, — подбадриваю. — Сейчас будет пирожок.

Смеются. Кто-то говорит, что на Казбеке тоже пирожок обещали.

Выходим на вершину.

Обнимаемся, фоткаемся, кричим. Кто-то плачет, кто-то смеётся. Та же эйфория, что была две недели назад, но сильнее. Потому что выше.

Выхожу на вершину, сажусь на камень. Внизу — ледник. Рядом — люди, которых я привёл.

Когда все нафоткались и успокоились, подходит Женя.

— Вован, можно спросить?

— Давай.

— А ты чего в горы пошёл? Ну, вообще, первый раз?

Я смотрю на него, потом на ледник внизу.

— В Иране гору увидел. Демавенд. Просто пошёл и залез. Без подготовки, без опыта, в кроссовках.

Он улыбается.

— А теперь?

— А теперь — работа, — отвечаю. — И жизнь.

Он кивает.

— Спасибо, что довёл. Сначала на Казбек, теперь сюда.

— Ты сам дошёл, — говорю. — Я только страховал.

— Нет, — качает головой. — Ты вёл.

Часть 3. Возвращение

Спуск всегда тяжелее подъёма. Не физически — морально. Эйфория проходит, остаётся усталость.

Идём медленно, осторожно. Кто-то скользит, я подхватываю. Кто-то садится отдыхать, я жду.

На приюте, когда уже сняли кошки и разобрали рюкзаки, ко мне подходит та самая девушка.

— Вован, спасибо.

— За что?

— За то, что довёл. Два раза.

Я смотрю на неё и вижу в глазах то, что видел уже много раз: благодарность, гордость, немножко неверие, что она это сделала.

— Ты сама дошла. Я только страховал.

Она качает головой:

— Нет, ты вёл. И на Казбеке, и здесь.

Потом, уже внизу, в кафе, мы сидим и пьём чай. Кто-то заказывает пиво, кто-то просто молчит, уставившись в одну точку.

Артём поднимает кружку:

— За Вована. За то, что вытащил. Дважды.

Все чокаются.

Я смотрю на них и думаю: а ведь это и есть моё восстановление. Не километры, не медали, не рекорды. А это. Люди, которым ты помог подняться выше, чем они могли сами.

— За вас, — говорю. — За группу.

Мы пьём чай, смеёмся, обсуждаем планы. Кто-то хочет в Гималаи, кто-то — просто выспаться.

А я сижу и улыбаюсь.

Потому что год назад я лежал на камнях и не знал, увижу ли ещё рассвет. А сейчас сижу в кафе, пью чай, и вокруг — люди, которым я помог увидеть две вершины.

Потом будут ещё группы. Казбек, Эльбрус, другие маршруты. Будут новые лица, новые истории.

Но эта группа — первая после травмы, с которой я прошёл два восхождения подряд — останется отдельно. Потому что именно тогда я понял: горы не отпустили меня. Они просто дали мне время, чтобы я научился в них возвращаться. И не одному, а с теми, кому это нужно.

## Глава (?). Как я узнал о Туре

В конце марта 2018-го, за неделю до Бештаугорского Креста, мы с мамой приехали в Пятигорск. Павел Чернов проводил там тренировочный лагерь.

Я тогда уже бегал второй год. Успел намотать первые сотни километров, первый марафон, первые ультра. Но горы всё ещё были для меня отдельным миром. Миром, в который я возвращался после травмы осторожно, как в холодную воду.

В Пятигорске собралось человек пятнадцать знакомых. Кто-то готовился к Эльбрусу, кто-то — к сезону трейлов, кто-то просто приехал побегать в компании. Но наша маленькая компания — Анна Гарбар, Анна Бубнова, Маша и мы с мамой — занимались у Паши.

Павел тогда уже был для меня авторитетом. Не только как бегун, но и как человек, который горы знает не понаслышке. Мы переписывались раньше, обсуждали планы. Но вживую, на тропах Пятигорья, это звучало иначе.

— Слышал про Tor des Géants? — спросил он как-то вечером, когда мы сидели в кухне-столовой хостела после тренировки.

— Нет. А что это?

— 330 километров. 24 000 метров набора. Альпы. Лимит — 150 часов. Лотерея.

Я слушал и не верил. 330 километров — это как семь марафонов подряд, только в гору и с горы. 24 километра вертикали — это почти три Эвереста. И всё это — без права на ошибку, без команды поддержки.

— Там система, — продолжал Павел. — Два года подряд можешь не попадать, на третий — слот дают гарантированно.

Я кивнул. Тогда эта информация легла в копилку, как ложится всё, до чего пока не дотянуться. Просто факт. Просто знание.

Домой я уехал, но мысль осталась.

Февраль 2019-го. Через пару дней стартовать на Пулковском полумарафоне. Собираю рюкзак, проверяю кроссовки — и тут телефон. Письмо.

Открываю.

«Congratulations! You have been selected to participate in Tor des Géants 2019».

Я стою посреди комнаты, смотрю в экран и не верю. Перечитываю три раза. Потом четвёртый.

Звоню маме.

— Мам, я прошёл.

— Куда прошёл?

— На Тур. На Тур гигантов.

Пауза. Потом:

— Это который 300 километров?

— 330.

Она вздыхает в трубку:

— Ну давай. Готовься.

Первым, кому я написал после мамы, был Павел.

«Прошёл на Тур», — отправил коротко.

Он ответил сразу:

«Молодец! Теперь готовься. Это будет жёстко».

Я знал. Но именно тогда, в тот момент, я впервые по-настоящему поверил, что это реально.

---

Та маленькая группа в Пятигорске разлетелась кто куда.

Анна Гарбар бегает до сих пор. Много. Стала тренером. Мы не пересекаемся на стартах, но я иногда захожу в её соцсети — посмотреть, как у неё дела. Радуюсь, что тот лагерь не прошёл для неё даром.

Анна Бубнова ушла в путешествия. Бегает, рисует. В ноябре 2024-го мы встретились в Катманду. Я вёл группу на трек вокруг Аннапурны, она приехала снова побродить самостоятельно. Посидели в кафе, вспомнили Пятигорск, посмеялись. Слежу за её каналами в ТГ и Дзене.

Так и живём.

Эпилог. Три года после. Моя задокументированная рефлексия

2017

Январь. Вологда. 5 километров.

Я стою на финише, ко мне подходит 7-ми летняя девочка, которая меня обогнала и спрашивает: «Дяденька, а вы почему так медленно бежали?»

Я отвечаю: «Я только учусь».

Она убегает, а я стою и улыбаюсь. Потому что пять месяцев назад я не мог встать с кровати без корсета. А сейчас я бежал.

Март. Ликийская тропа. 350 километров за 10 дней.

Я иду один, разговариваю сам с собой, смотрю на море с обрыва и жду страха. Страх не приходит. Горы снова становятся моими.

Май. Казань. Первый марафон.

42,2 километра с потянутым ахиллом. Стопа замотана бинтом так, что не чувствую пальцев. На финише мама качает головой. Молча.

Июнь. Бородино. Первая сотка.

Ночь, холод, натёртая нога, последние километры пешком, разговоры с такими же «пешеходами» в темноте. Финиш через 22 часа. Я сажусь на землю, снимаю кроссовки и думаю: там, на леднике, я тоже бежал. Только на месте. 72 часа. Дистанция — ноль. А здесь — 100 км. И финиш есть.

Август. Казбек и Эльбрус с группой.

Выхожу на вершину, сажусь на камень. Внизу — ледник. Рядом — люди, которых я привёл. Кто-то спрашивает: «Страшно было?» Я думаю и отвечаю: «Было. Но я здесь». Они не понимают, о чём я. И хорошо.

Ноябрь. Золотое кольцо. 500 километров за 12 дней.

Снег, трассы, попутки, одиночество. Я бегу навстречу потоку машин, мокну под дождём, мёрзну, но не останавливаюсь. Потому что могу.

Итог первого года: 5400 километров.

Цифра, в которую я сам не верю. Но она есть.

2018

Март. Беларусь. 48-часовой забег.

Двое суток по кругу. Сон по 15 минут, еда на ходу, галлюцинации под утро. Я вспоминаю, как на леднике тоже были галлюцинации. Но там я боялся, что это навсегда. А здесь — просто усталость.

Май. Озеро Эльтон. 100 миль.

Соль, ветер, пустота. Бежишь и кажется, что мир кончился и дальше ничего нет. Только ты и горизонт.

Июнь. Алтай. 100+ км.

Я возвращаюсь туда, где всё случилось. Не на тот перевал, нет. Просто в те же горы. Чтобы убедиться: я не боюсь.

Июль. GRUT. Август. TRANSUral.

Горы, тайга, болота, ночи с фонариком, без сна. Я бегу и думаю: *как же хорошо, что я могу это делать.*

А потом в интернете выходит статья о гибели участника на Казбеке. И под ней — моя фотография. Ошибочно, конечно. Но я смотрю на неё и думаю: а ведь это мог быть я. Год назад. Два года назад. В любой момент.

Жизнь снова напоминает: ты не вечен. Но ты жив. Прямо сейчас.

2019

Январь. «Дорога Жизни». Марафон.

Мороз, Ладога, ветер. Я бегу и вспоминаю, как тогда, на леднике.

Март. Первый 72-часовой забег.

Ровно столько, сколько я пролежал на камнях. Только теперь я не лежу — я бегу. 72 часа без остановки. И на финише думаю: я переиграл тебя, ледник.

Июнь. Sport-Marathon. 108 км.

Июль. GRUT снова.

Август. Elbrus 54K и после него — три восхождения на Эльбрус с группами.

Я вожу людей на вершину. Снова и снова. Каждый раз стою наверху, смотрю вниз и думаю об одном и том же. Но никому не говорю. Это моё.

Сентябрь. Tor Des Geants.

330 километров. 24 000 метров набора высоты. 145 часов подряд, с рваным, беспощадным сном.

Я стою на старте в Курмайёре и смотрю на таких же, как я. Безумцы, которые решили, что могут пробежать этот сложный маршрут в Альпах.

Если бы кто-то спросил: «Ты зачем здесь?» Я бы промолчал. Потому что не знаю, как объяснить.

Затем, что три года назад я лежал на камнях и считал пальцы. Затем, что тогда я не знал, увижу ли ещё рассвет. Затем, что каждый километр этой гонки — подарок. Каждый подъём — праздник. Каждый спуск — доказательство: я жив.

Я не приду к финишу первым. Я вообще не знаю, приду ли. Но я сделаю первый шаг. И второй. И третий.

Потому что умею только так.

Вместо послесловия

Когда 7 августа 2016 года я остался один на леднике, я не думал о марафонах и ультрах. Я просто хотел дожить до утра.

Я не думал, что буду снова ходить в горы. Не думал, что буду водить группы. Не думал, что моё тело, собранное врачами по кускам, сможет бежать сутками.

Я просто хотел дожить до утра.

Три года спустя я стоял на старте Tor Des Geants.

Не потому, что я сильнее других. Не потому, что я особенный. А потому, что не умел сдаваться.

И если эта книга кому-то поможет — не сдаться, встать, сделать первый шаг, — значит, всё было не зря.

Я не знаю, почему одни уходят, а другие остаются. Не ищу знаков, не жду ответов. Просто верю: если ты здесь — значит, так надо. Значит, есть зачем.

И камни, и боль, и 70 часов на леднике, и годы после.

Всё было не зря.

Сейчас я сижу на камне. Не на леднике, не после спуска — просто сижу. Смотрю на горы, которые остались позади. Или впереди — неважно.

Рука ноет к погоде. Рёбра помнят каждый удар. Но я здесь.

Встаю и иду дальше. Потому что умею только так.

P.S. Мы с Максимом до сих пор иногда переписываемся. Живём далеко, совсем не видимся — так сложилось. В последнее время общение свелось к поздравлениям с праздниками. Короткие «С Новым годом», «С днём рождения», и всё.

Я не знаю, как это называется. Дружба, которая выдержала ледник, но не выдержала километров? Или просто жизнь.

Но каждый раз, когда я вижу его имя в телефоне, я вспоминаю свои семьдесят часов на леднике. Как Макс был рядом, поправлял меня и не давал упасть, и молчал. Это не забывается.

Спасибо, Макс.

Приложения

Приложение 1. Восхождения, упомянутые в книге

2008 Иран, Демавенд (5671 м) - Первое восхождение, без подготовки

2016 Кавказ, Альп.маршрут с братом и Степаном (4Б) - Руководитель

2016 Сванетия, горный поход 4 к.с. - Руководитель

2016 Алтай, пешеходный поход 5 к.с. - Трагедия

2017 Грузия, Казбек (5033 м) - руководитель, с группой

2017 Кавказ, Эльбрус (5642 м) - руководитель, с группой

2019 Кавказ, Эльбрус (трижды) 5642 м - После гонки Elbrus 54K |

Приложение 2. Забеги (до сентября 2019)

06.01.2017 Вологда, 5 км - Первый старт после травмы

Март 2017 Ликийская тропа, 350 км (10 дней) - Трекинг

21.05.2017 Казанский марафон (42,2 км) — С травмой ахилла

Июнь 2017 Бородино 100 км — Первая ультра

Ноябрь 2017 Золотое кольцо, 500 км (12 дней)

Март 2018 Беларусь, 48 часов

Май 2018 Эльтон, 100 миль

Июнь 2018 Алтай, 100+ км

Июль 2018 GRUT T100, 100 км

Август 2018 TRANSUral

Январь 2019 Дорога Жизни, марафон

Март 2019 Череповец, 72 часа — Первый 72-часовой

Июнь 2019 Sport-Marathon, 108 км

Июль 2019 GRUT T100, 100 км

Август 2019 Elbrus 54K (54 км) + три восхождения

Спасибо за чтение

Вернуться к книге