Точка невозврата:Исповедь моей одержимости

Глава 1 ОНА ПАХЛА ДОЖДЕМ И ЧИСТОТОЙ

Запись в дневнике. 3:47 утра.

Я ненавижу дождь.

Нет, это неправда. Я ненавижу то, что дождь делает со мной. Он заставляет вспоминать. А воспоминания — это единственная вещь, с которой я так и не научился драться. Кулаками память не выбьешь, как ни старайся.

Сейчас три часа сорок семь минут ночи. Лондон спит за моим окном, а я сижу на холодном полу своей пустой квартиры и смотрю, как капли стекают по стеклу. У меня в руке ручка, передо мной — пустой блокнот. Тот самый, который ты купила мне на день рождения. Помнишь? Черная обложка, плотные страницы, которые пахнут типографской краской и чем-то бесконечно правильным. Ты сказала: «Записывай сюда всё. Иногда нужно выпустить монстров наружу, чтобы они не сожрали тебя изнутри».

Ты всегда говорила правильные вещи. Даже когда я этого не заслуживал.

Я обещал себе, что напишу эту книгу. Напишу нашу историю. Не для того, чтобы оправдаться. Не для того, чтобы тебя вернуть. А просто чтобы однажды, через много лет, кто-нибудь прочитал эти страницы и понял: любовь не бывает красивой. Любовь бывает рваной, грязной, несправедливой. Любовь бывает такой, что выть хочется. Но именно такая любовь и стоит того, чтобы за неё умереть.

Или убить. Смотря какой день недели.

Но прежде чем я расскажу, как мы разбились вдребезги, я должен рассказать, как мы встретились. Потому что без этого не понять ничего. Потому что в тот день, когда я впервые увидел Тессу Янг, я еще не знал, что моя жизнь кончилась.

Она только начиналась.

Но я, как всегда, все перепутал.

Сентябрь. Вашингтонский университет. Три года назад.

Я ненавидел этот колледж еще до того, как переступил его порог.

Мать рыдала в трубку, когда звонила сообщить, что «нашла для меня идеальное место». Она всегда так делала — находила для меня идеальные места, куда можно сбагрить неподходящего сына. Школы, интернаты, летние лагеря для трудных подростков. Теперь колледж. Вашингтонский университет звучало прилично. Достаточно далеко от Лондона, чтобы я не позорил её перед новым мужем. Достаточно близко к деньгам отца, чтобы она могла делать вид, что мы всё еще семья.

— Там хорошая литературная программа, — сказала она. — Ты же любишь читать, Хардин.

Я люблю читать. Это правда. Но я ненавижу, когда мне указывают, что любить.

В то утро я стоял на ступенях главного корпуса и курил, хотя это было запрещено. Таблички «No Smoking» висели ровно через каждые десять метров, и я получал извращенное удовольствие, пуская дым прямо под них. Мелочь, а приятно. Способ сказать этому грёбаному миру: вы мне не указ.

Рядом со мной курил Зед. Мы знали друг друга неделю, но уже успели стать корешами в той странной манере, в какой сходятся люди, которым плевать на всё вокруг. Зед был высоким, темнокожим, с вечной ухмылкой на лице и коллекцией дурацких историй про девушек. Он рассказывал очередную, а я делал вид, что слушаю, на самом деле сканируя взглядом толпу.

Я всегда сканировал толпу. Привычка, выработанная годами. Знать, где выход. Знать, кто опасен. Знать, на ком можно сорвать злость, если внутри накопится.

— ...и тогда она говорит: «Но ты же сказал, что любишь меня!», а я такой: «Детка, я люблю всех, просто тебя — дольше всех», — Зед заржал собственной шутке. — Работает безотказно, чувак. Записывай.

— Обязательно вытатуирую на лбу, — буркнул я, не отрывая взгляда от входа.

И тут я увидел её.

Сначала я не понял, что именно привлекло моё внимание. Просто какое-то движение на периферии. Девушка вышла из старого «Фольксвагена» — такой убитой колымаги, что я удивился, как она вообще доехала. Но не машина была важна.

Важна была она.

Она была... неправильной.

В этом месте все старались выглядеть определенным образом. Дорогие сумки, идеальные укладки, уверенные позы людей, чьи папочки уже оплатили им место под солнцем. А эта девушка была из другого теста. Простые джинсы, растянутый свитер явно не по погоде, волосы собраны в небрежный хвост, из которого выбивались пряди. На плече — рюкзак, забитый книгами так, что молнии трещали. Она что-то искала в телефоне, хмуря лоб, и выглядела при этом такой... живой, что это почти резало глаз.

Зед проследил за моим взглядом.

— О, «Святоша», — сказал он с такой интонацией, будно речь шла о местной достопримечательности.

Я повернулся к нему.

— Кто?

— Тесса Янг. С первого курса. Ты её еще не видел? Она местная легенда. Девственница, верит в Бога, встречается с каким-то лошком из родного города уже сто лет. Никогда не пьет, не курит, не ругается. Ходячая скука. Дружит с Лэндоном — помнишь того странного типа, который всё время молчит?

Я кивнул, хотя Лэндона не помнил. Я вообще никого не помнил. Мне было плевать.

— И что? — спросил я, хотя внутри что-то шевельнулось.

— А то, что трогать её бесполезно, — Зед усмехнулся. — Пробовали уже. Не подпускает никого. Говорят, у них с этим Ноем любовь до гроба. Представляешь? В наше время?

Я не представлял. В наше время, как выразился Зед, любовь до гроба существовала разве что в книгах, которые я читал. Или в головах наивных дурочек, которые еще не сталкивались с реальностью.

Я снова посмотрел на неё. Она тем временем нашла то, что искала в телефоне, улыбнулась экрану и что-то быстро напечатала в ответ. Я видел это выражение лица — так улыбаются, когда пишут любимому человеку. Мягко, доверчиво, по-дурацки счастливо.

И меня это почему-то взбесило.

Не потому что я завидовал. Мне было плевать на её парня. Меня взбесила эта фальшь. Этот идеальный фасад. Эта картинка правильной девочки, которая всё делает как надо. Я ненавидел таких людей. Они смотрят на тебя сверху вниз, даже не подозревая об этом. Они живут в своем розовом мире, где есть любовь, верность и воскресные обеды с семьей. Они не знают, что такое засыпать голодным, потому что мать забыла купить еду, увлекшись очередным ухажером. Они не знают, что такое прятать синяки под длинными рукавами. Они не знают.

И я решил, что она такая же.

Я ошибался. Господи, как же я ошибался.

Но тогда я ещё не знал этого. Тогда я просто докурил сигарету, растоптал её каблуком начищенного ботинка и сказал Зеду:

— Пошли. Надо отметить наше прибытие в этот райский Зет заржал, и мы пошли в «Здание».

«Зданием» мы называли старый кирпичный дом на окраине кампуса, который кто-то когда-то снял для вечеринок, и с тех пор он передавался по наследству от поколения к поколению студентов. Там всегда было грязно, шумно и весело. Там можно было забыть, кто ты есть на самом деле. Или вспомнить — смотря сколько выпить.

Мы пили. Зед травил байки. Подходили какие-то девчонки, я отпускал пару дежурных комплиментов, они смеялись, и всё шло по накатанной. Я умел быть обаятельным, когда хотел. Это было моё оружие, главное и самое опасное. Я смотрел на девушку так, будто она — центр вселенной, говорил то, что она хочет услышать, и через час она уже готова была идти за мной на край света.

Проблема была в том, что на краю света я всегда оказывался один.

Мне это быстро надоедало.

Но в тот вечер я почему-то не мог забыть ту девушку со странными глазами. Тессу. Святошу. Которая верит в любовь до гроба.

— Зед, — перебил я его очередную историю. — А что за тип этот её парень? Ной,

Зет удивленно поднял бровь.

— С каких пор тебя интересуют чужие девушки? Тем более такие скучные?

— С тех пор, как я понял, что скучные иногда самые интересные, — я пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Просто любопытно.

— Ну, Ной, говорят, козел. Учится в другом городе, но постоянно названивает, контролирует каждый её шаг. Типичный абьюзер в маске примерного мальчика. Она его слушается, как дрессированная собачка.

Я усмехнулся. Идеально. Правильная девочка с правильным парнем, который держит её на коротком поводке. Классика. Она даже не понимает, в какой клетке сидит.

— А ты откуда знаешь? — спросил я.

— Лэндон рассказывал. Они же дружат. Лэндон её жалеет, говорит, что она заслуживает лучшего. Но ты же знаешь Лэндона — он всех жалеет.

Я кивнул, хотя понятия не имел, кто такой Лэндон.

В голове начало что-то складываться. Пока смутно, пока только на уровне инстинкта. Я не планировал ничего конкретного. Просто чувствовал, что эта девушка — вызов. А вызовы я всегда любил.

На следующий день была пара по литературе.

Я опоздал, конечно. Вошел, когда профессор уже начал лекцию, и демонстративно протопал к последней парте, гремя стулом. Профессор Смит — сухой старикан с вечно недовольным лицом — бросил на меня уничтожающий взгляд, но промолчал. На первом курсе меня уже успели пометить как проблемного. Меня это устраивало.

Я сел, вытащил телефон, сделал вид, что проверяю сообщения. На самом деле я просто рассматривал аудиторию. Кто есть кто. Кто с кем сидит. Кто на что учится.

И тут я увидел её.

Тесса сидела в третьем ряду у окна. Солнце падало на её волосы, делая их золотистыми. Она что-то записывала в тетрадь, и делала это так сосредоточенно, будто от этих записей зависела судьба человечества. Ручка двигалась быстро, аккуратно, ни одной помарки. Рядом с ней сидел парень — худой, светловолосый, с добрыми глазами. Лэндон, наверное. Он тоже писал, но периодически поглядывал на неё с каким-то странным выражением. Не влюбленным. Скорее, защитническим.

Я смотрел на неё, и внутри поднималось раздражение. Такая правильная. Такая... нетронутая. Сидит, слушает этого старого маразматика про викторианскую литературу, и даже не зевает.

Профессор Смит как раз вещал о Диккенсе. О том, как важно понимать контекст эпохи, как социальные условия влияют на творчество, бла-бла-бла. Я зевнул — специально, громко, чтобы все обернулись. Несколько человек действительно посмотрели на меня. Кроме неё. Она даже головы не повернула.

— Мистер Скотт, — профессор оторвался от конспекта. — Вас что-то не устраивает?

— Всё устраивает, — я улыбнулся своей самой невинной улыбкой. — Просто мало сна. Вечеринки.

Пара человек хихикнули. Профессор побагровел.

— Возможно, если бы вы тратили меньше времени на вечеринки и больше на чтение, ваши эссе не были бы такими... посредственными.

— Возможно, — согласился я. — Но тогда бы я не знал столько интересных историй. А они, знаете, тоже развивают кругозор.

Кто-то засмеялся громче. Профессор сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном. Он явно хотел ответить, но в этот момент произошло неожиданное.

Она обернулась.

Тесса Янг повернула голову и посмотрела на меня. Впервые за всё время.

И я забыл, как дышать.

Потому что её глаза были не такими, как я ожидал. Я ожидал увидеть пустой взгляд куклы, какой-то стереотипный взгляд «святоши». А увидел... глубину. Серо-голубые, почти прозрачные, они смотрели на меня без осуждения, без страха, без того приторного сочувствия, которое я так ненавидел. Они смотрели изучающе. Будто она пыталась понять, кто я на самом деле за всей этой бравадой.

Это длилось секунду. Может, две. Потом она отвернулась обратно к тетради, и магия разрушилась.

Но семя было посеяно.

После пары я вышел в коридор и прислонился к стене. Ждал. Сам не зная, чего. Просто ждал.

Она вышла через несколько минут в паре с Лэндоном. Они о чем-то говорили, и она улыбалась. Та самая мягкая улыбка, которую я видел вчера, когда она писала своему Ною. Легкая, доверчивая, открытая.

— Тесса! — окликнул я.

Она остановилась и обернулась. Лэндон рядом с ней напрягся — я заметил, как его плечи слегка приподнялись, готовые к защите. Интересно.

— Мы знакомы? — спросила она. Голос у неё был именно такой, как я представлял: чистый, мелодичный, без тени грубости.

— Нет, — я отлепился от стены и сделал пару шагов к ней. — Но я подумал, что стоит познакомиться. Хардин.

Я протянул руку. Она посмотрела на неё, потом на меня. Колебалась секунду, но всё же пожала. Ладонь у неё была маленькая, теплая и почему-то чуть влажная — то ли от волнения, то ли просто вспотела после лекции. Но рукопожатие оказалось крепким. Не вялая рыба, как у большинства девчонок.

— Тесса, — сказала она. — А это Лэндон.

— Знаю, — я кивнул Лэндону. Тот ответил настороженным взглядом. — Слушай, я по поводу литературы. Ты, кажется, хорошо разбираешься. Профессор сказал, мои эссе посредственные. Может, поможешь?

Это было наглое вранье. Мои эссе были лучшими на курсе, просто профессор меня ненавидел за мой язык. Но она не могла этого знать.

Тесса удивленно моргнула.

— Я? Помочь тебе?

— А что такого? Ты же отличница, я слышал. А мне нужна хорошая оценка, чтобы отец не срезал финансирование. — Я развел руками, изображая беспомощность. — Сделай доброе дело.

Лэндон фыркнул. Я перевел взгляд на него.

— Что-то не так?

— Ты даже не знаешь, какая у неё специализация, — сказал он. — И вдруг хочешь, чтобы она тебе помогала?

— Лэндон, — Тесса тронула его за руку. — Всё в порядке.

Она снова посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то — недоверие? Интерес? Сложно сказать.

— Я занимаюсь викторианской литературой, — сказала она. — Если тебе нужно именно по ней, могу помочь. Но вообще у нас есть тьюторы...

— Викторианская — это прекрасно, — перебил я. — Диккенс, сестры Бронте... «Грозовой перевал» — моя любимая книга.

Это была правда. «Грозовой перевал» я читал раз десять. Хитклифф был мне близок — такой же злой, такой же одержимый, такой же готовый разрушить всё вокруг ради любви.

Глаза Тессы чуть расширились.

— Правда? — в её голосе проскользнуло удивление. — Обычно парни не читают такое.

— Обычные парни — нет. — Я позволил себе легкую улыбку. — А я не обычный.

Она смотрела на меня ещё несколько секунд, и я видел, как в ней борется любопытство с осторожностью. В итоге любопытство победило.

— Хорошо, — сказала она. — Давай попробуем. Можем встретиться в библиотеке завтра после пар.

— Договорились.

Я назвал ей время, кивнул Лэндону и ушел, чувствуя спиной их взгляды.

Зет ждал меня у входа.

— Ну что, охотник, выследил добычу? — усмехнулся он.

— Заткнись, — бросил я, но без злости. — Просто разговор.

— Ага, конечно. Я видел, как ты на неё смотрел на паре. Глаза горели, как у волка на овцу.

Я промолчал. Потому что он был прав. Но не совсем. Во мне действительно горело что-то, но я пока не понимал, что именно. Желание разрушить её идеальный мирок? Доказать, что она ничем не лучше других? Или... что-то другое?

Вечером я лежал в своей комнате в общежитии и листал ленту в телефоне. Потом набрал в поиске «Тесса Янг Вашингтонский университет».

Выпало несколько ссылок. Её профиль в инстаграме — закрытый, только фото профиля, где она смеется в обнимку с каким-то парнем (Ной, наверное). Потом ссылка на блог.

Я перешел.

Это был её личный блог о книгах. Она вела его уже три года. Рецензии на прочитанное, списки рекомендаций, личные заметки. Я начал читать и не заметил, как пролетело три часа.

Она писала не так, как пишут все эти книжные блогеры — пафосно и напыщенно. Она писала так, будто разговаривала с лучшим другом. О книгах она говорила как о живых людях. Она плакала над смертью персонажей, злилась на несправедливые концовки, влюблялась в героев. В одном посте она признавалась, что в четырнадцать лет хотела выйти замуж за мистера Дарси. В другом — что «Джейн Эйр» спасла её в трудный период жизни.

Я читал и чувствовал, как внутри что-то меняется.

Это была не та пустая кукла, которую я себе нарисовал. Это была живая, чувствующая, настоящая девушка. Которая любит книги так же, как я. Которая ищет в них то же, что и я — правду. Которая верит в любовь не потому, что наивная, а потому что иначе жить не может.

Я закрыл блог в четвертом часу ночи и долго смотрел в потолок.

— Черт, — сказал я вслух пустой комнате. — Черт, черт, черт.

Потому что я понял, что влип.

Еще не в неё. А в историю. В идею. В этот образ, который сам себе придумал.

Я решил, что узнаю её. Не для того, чтобы соблазнить или разрушить. Просто чтобы понять. Чтобы увидеть, совпадает ли настоящая Тесса с той, что пишет в блоге.

Завтра в библиотеке я получу ответ.

Библиотека Вашингтонского университета пахла пылью, старыми книгами и тишиной. Я ненавидел тишину. В тишине слишком хорошо слышны мысли.

Тесса уже сидела за дальним столом у окна. Перед ней стопка книг, открытый ноутбук, чашка кофе. Она что-то печатала, когда я подошел, и не сразу заметила меня.

— Привет, — сказал я, усаживаясь напротив.

Она подняла голову, и на секунду в её глазах мелькнула растерянность — будто она уже забыла, что назначила встречу. Потом улыбнулась.

— Привет. Ты пришел.

— А ты сомневалась?

— Честно? Да. — Она отхлебнула кофе. — Ты не похож на человека, который нуждается в помощи с учебой.

— А на кого я похож?

Она задумалась, разглядывая меня. Вблизи она была еще красивее. Не той кукольной красотой, к которой я привык, а какой-то... настоящей. Веснушки на носу, легкая асимметрия губ, родинка над бровью. Живая.

— На человека, который привык получать всё сам, — сказала она наконец. — И который не любит просить.

Я усмехнулся.

— Ты психолог?

— Нет. Просто внимательная.

— Это редкость.

— Знаю.

Мы смотрели друг на друга, и в воздухе повисло что-то неуловимое. Не напряжение — скорее, изучение. Она рассматривала меня, я — её. И я вдруг поймал себя на том, что мне не хочется играть. Не хочется надевать маску циника. Хочется просто сидеть и говорить с ней о книгах.

— Ладно, — я откинулся на спинку стула. — Давай о деле. Мне нужно написать эссе о «Грозовом перевале». Сравнительный анализ Хитклиффа и Эдгара.

Её глаза загорелись.

— Серьезно? Это же отличная тема. Хитклифф — такой сложный персонаж. Его можно рассматривать с точки зрения травмы, классового неравенства...

— Или с точки зрения любви, — перебил я. — Любви как болезни. Как одержимости, которая разрушает всё вокруг.

Она замерла.

— Ты так считаешь?

— А ты нет?

— Я считаю, что Хитклифф любил по-настоящему. Да, его любовь была разрушительной. Но разве настоящая любовь бывает другой? Разве можно любить аккуратно, по правилам, как Эдгар? Это не любовь. Это договор.

Я смотрел на неё и не верил своим ушам.

— Ты серьезно? — спросил я. — Ты — та самая Тесса Янг, которая встречается с примерным мальчиком, не пьет, не курит и ходит в церковь — и ты считаешь, что любовь должна быть разрушительной?

Она вспыхнула. Щеки залил румянец, но глаза смотрели твердо.

— Во-первых, мои отношения с Ноем тебя не касаются. Во-вторых, можно быть хорошим человеком и при этом понимать, что страсть — это нечто большее, чем уютные вечера у камина. Ты удивлен?

— Я потрясен.

— Приятно?

— Пока не решил.

Она улыбнулась — чуть озорно, чуть вызывающе. И в этот момент я понял, что пропал. Окончательно и бесповоротно.

Мы проговорили три часа. О книгах, о жизни, о любви. Она спорила, я возражал. Она приводила аргументы, я контраргументы. Мы забыли про эссе, про время, про всё на свете. Когда библиотекарь подошла сказать, что библиотека закрывается, мы оба вздрогнули, будто очнулись от сна.

— Нам пора, — сказала Тесса, начиная собирать книги.

— Давай встретимся завтра, — вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать. — Продолжим спор. Я еще не доказал тебе, что Эдгар был прав.

Она рассмеялась — легко, звонко.

— Эдгар не был прав. И никогда не будет. Но если хочешь попытаться доказать обратное — давай. В том же месте, в то же время?

— Договорились.

Я смотрел, как она уходит, и чувствовал в груди что-то странное. Теплое, тягучее, опасное. То, от чего давно отвык.

Надежду.

В ту ночь я снова не спал. Лежал, смотрел в потолок и думал о ней. О её глазах, когда она спорила. О её улыбке, когда она поймала меня на противоречии. О её руках, которые так изящно перелистывали страницы.

Я достал телефон и написал сообщение:

«Кстати, я всё утро читал твой блог. Ты правда хотела выйти замуж за мистера Дарси? Он же был жутким снобом».

Ответ пришел через минуту.

«Он был жутким снобом, который умел признавать ошибки и меняться ради любви. Это дорогого стоит».

Я усмехнулся. И написал снова:

«А за Хитклиффа вышла бы?»

Пауза. Дольше. Я уже начал думать, что не ответит.

«За Хитклиффа выходят только сумасшедшие. Наверное, я достаточно сумасшедшая, чтобы рискнуть».

Я смотрел на эти слова и чувствовал, как сердце пропускает удары.

«Спокойной ночи, Тесса».

«Спокойной ночи, Хардин».

Я заснул с улыбкой. Впервые за много лет.

Я еще не знал, что эта улыбка — начало конца. Что каждый шаг к ней будет приближать меня к пропасти. Что я разрушу её так же неизбежно, как Хитклифф разрушил всё вокруг.

Но в ту ночь я был счастлив.

Впервые в жизни я был по-настоящему счастлив.

И этого у меня никто не отнимет.

Я откладываю ручку и смотрю на исписанные страницы. За окном всё еще дождь. В Лондоне всегда дождь, когда мне плохо.

Я написал первую главу. Тысячи слов о том, как всё начиналось. О том, какой я был дурак. О том, как я влюбился в тебя раньше, чем успел это осознать.

Тесса, если ты когда-нибудь будешь это читать...

Нет. Не буду писать этого. Ты не прочитаешь. Наверное, никогда.

Но если вдруг — знай: я ни о чем не жалею. Даже о той ночи, когда всё разрушил. Потому что любить тебя, даже неправильно, даже больно — это единственное, что имело смысл в моей никчемной жизни.

Продолжение следует.

Глава 2 Игра в Бога

Запись в дневнике. 2:15 ночи.

Знаешь, что самое страшное в воспоминаниях? Они не линейны.

Ты не можешь просто взять и прокрутить пленку своей жизни от начала до конца, как фильм. Они приходят обрывками. Запахами. Звуками. Мелькнувшей за окном машиной, похожей на ту, на которой она ездила. Песней, которая играла, когда мы впервые поцеловались. Дождем. Дождь всегда возвращает меня к ней.

Сегодня я снова пишу ночью. Потому что днем я притворяюсь человеком. Днем я хожу на работу, отвечаю на звонки, пью кофе в переполненных кафе и делаю вид, что я такой же, как все. Ночью маска падает. Ночью я снова становлюсь собой — тем парнем, который любил её так сильно, что чуть не убил эту любовь собственными руками.

В прошлой главе я остановился на том, как мы начали встречаться в библиотеке. Как я впервые за много лет заснул с улыбкой. Если бы я знал тогда, к чему это приведет... Хотя нет. Если бы я знал, я бы сделал то же самое. Снова и снова.

Потому что она стоила каждой секунды боли.

Но прежде чем рассказать о том, как мы стали ближе, я должен рассказать о себе. О том, кем я был до неё. О том, какие демоны жили у меня внутри и только ждали момента, чтобы вырваться наружу.

Я не сразу стал монстром. Меня воспитали.

За две недели до встречи с Тессой

Лондон. Квартира матери. Последняя ночь перед отъездом в Штаты.

Я стоял в коридоре с сумкой в руках и смотрел на дверь, за которой спала женщина, родившая меня на свет. Мы не разговаривали три дня. С тех пор, как я заявил, что не поеду на её гребаный ужин со знакомством с новым мужем.

— Он хочет узнать тебя, Хардин, — сказала она тогда, и в её глазах стояли слезы. Она всегда умела плакать по заказу. — Мы строим новую семью. Неужели тебе плевать?

— А тебе не плевать? — спросил я. — Ты строишь семью уже в четвертый раз. Сколько можно?

Она залепила мне пощечину. Первую за много лет. Раньше она била чаще, но потом я вырос и стал выше её, и она испугалась, что я дам сдачи. Зря боялась. Я никогда не трогал женщин. Я просто ненавидел их.

Я вышел из квартиры, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась.

Всю ночь я бродил по городу. Пил дешевый виски в парке. Смотрел на Темзу. Думал о том, как же я устал. Не физически — внутри. Устал быть сыном своей матери. Устал доказывать, что я не такой, как она. Устал от вечного голода по любви, которую никто не мог мне дать.

Отец звонил утром. Коротко, сухо, по делу.

— Деньги перевел. Билеты на почте. Не облажайся.

— Спасибо, пап. Ты как всегда — само очарование.

— Хардин, — в его голосе мелькнуло что-то похожее на усталость. — Я пытаюсь.

— Не пытайся. У тебя плохо получается.

Я бросил трубку.

Вот такой я был. Колючий, злой, обиженный на весь мир. Я носил свою боль как щит — смотрите, какой я плохой, не подходите, укушу. И все отходили. Все, кроме неё.

Но до неё было еще две недели.

В самолете я сидел у окна и смотрел, как Лондон исчезает в облаках. Хорошо. Пусть исчезает. Пусть всё исчезнет. Я начну новую жизнь. Стану новым человеком.

Я врал себе, конечно. Люди не меняются. Они просто учатся лучше прятаться.

Библиотека. День второй.

Я пришел на полчаса раньше.

Не потому что хотел казаться пунктуальным. Просто не мог сидеть в общежитии и ждать. Мысль о том, что я снова увижу её, гнала меня вперед, как наркотик. Я купил два кофе в автомате — просто чтобы занять руки — и сел за тот же стол, где мы сидели вчера.

Она появилась ровно в три. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Тесса Янг была пунктуальна до смешного — я потом узнаю, что это тоже часть её брони. Способ контролировать мир, который пытался её перекроить.

Сегодня на ней было легкое платье в цветочек — слишком легкое для сентября, но ей, кажется, было всё равно. Волосы распущены, и они падали на плечи золотистой волной. Я смотрел, как она идет между стеллажами, и внутри что-то сжималось.

— Ты рано, — сказала она, заметив меня.

— Ты тоже.

— Я всегда прихожу рано. — Она села напротив, поставила на стол свою сумку. Из сумки торчали книги — целая стопка, как всегда. — Это привычка.

— Хорошая привычка.

— Некоторые говорят, что это невроз.

— Некоторые — идиоты.

Она улыбнулась, принимая кофе.

— Спасибо. Откуда ты знаешь, как я пью?

— Не знаю. Но если ты скажешь, что с сахаром и сливками, я пойду выкину этот в урну.

— Без сахара. Черный. — Она отхлебнула и одобрительно кивнула. — Идеально.

Я выдохнул, хотя не замечал, что задерживал дыхание.

— Итак, — она открыла ноутбук. — Продолжим наш спор? Ты принес аргументы в пользу Эдгара?

— Я принес кое-что получше.

Я достал из рюкзака потрепанную книгу. Старое издание «Грозового перевала» с пожелтевшими страницами и загнутыми углами. Моя любимая. Та, которую я читал раз десять, пока не выучил почти наизусть.

Тесса взяла её в руки так бережно, будто это было что-то живое. Провела пальцами по корешку.

— Первое издание? — спросила она с благоговением.

— Второе. Но тоже старое. Мне подарила бабушка, когда я был маленьким. Единственный человек в моей семье, который умел читать.

— Твоя бабушка?

— Умерла. Давно.

Тесса подняла на меня глаза, и в них было столько тепла, что мне стало почти физически больно. Никто не смотрел на меня так. Никогда.

— Прости, — сказала она тихо.

— За что? Ты же не убивала её.

— За то, что ты это пережил.

Я усмехнулся, чтобы скрыть, как сильно меня задели её слова.

— Пережил. Все переживают что-то. Это не делает меня особенным.

— Делает. — Она всё еще держала книгу в руках, но смотрела на меня. — Каждая потеря делает человека особенным. Вопрос только в том, что он с этим делает.

— И что же я делаю?

— Пока не знаю. Но надеюсь узнать.

Мы снова замолчали. Тишина в библиотеке была особенной — густой, тягучей, полной смысла. Я слышал, как бьется мое сердце. Глупо, правда? Двадцать два года, а сердце колотится как у подростка на первом свидании.

— Ладно, — сказала Тесса, открывая книгу. — Давай работать. Покажи, что ты написал.

Я протянул ей распечатку. Она читала, а я смотрел на её лицо. Как хмурится, когда что-то не нравится. Как прикусывает губу, когда задумывается. Как расширяются зрачки, когда она доходит до особенно сильного места.

— Это хорошо, — сказала она наконец. — Очень хорошо.

— Правда?

— Правда. Ты пишешь... по-настоящему. Не как студент, который хочет получить оценку. Как человек, который чувствует.

Я пожал плечами, хотя внутри разлилось тепло.

— Я просто написал то, что думаю.

— Это и редкость. Большинство пишут то, что, по их мнению, хочет услышать профессор. А ты... — Она запнулась. — Ты очень злой, Хардин.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент. Это наблюдение. Твоя злость сочится из каждой строчки. Ты ненавидишь Эдгара не потому, что он плохой персонаж. Ты ненавидишь его, потому что он напоминает тебе кого-то.

Я замер.

— Кого?

— Не знаю. Может, твоего отца. Может, тебя самого. Того, кем ты боишься стать.

Я смотрел на неё и не верил своим ушам. Как она это делала? Как она за два часа разговора увидела то, что психотерапевты не видели годами?

— Ты ошиблась, — сказал я жестче, чем хотел. — Я ничего не боюсь.

— Все боятся, Хардин. — Она закрыла мою распечатку и положила поверх книги. — Вопрос только в том, чего именно. Я, например, боюсь разочаровать родителей. Боюсь, что Ной... — она запнулась. — Неважно.

— Ной что?

— Ничего. Забудь.

Я не стал настаивать. Но запомнил. Ной. Её идеальный парень, который, судя по всему, не такой уж идеальный, если при одном упоминании у неё дергается уголок глаза.

— Ладно, — я решил сменить тему. — Поможешь мне доработать эссе?

— Конечно. Но только если пообещаешь кое-что.

— Что?

— Прочитать мою любимую книгу.

Я усмехнулся.

— Это шантаж?

— Это сделка. Ты хочешь мою помощь — я хочу поделиться тем, что люблю. Справедливо?

— Зависит от книги.

— «Гордость и предубеждение».

Я застонал.

— О нет. Только не это. Сопливая история про то, как высокомерный мудак влюбляется в девушку, которая его ненавидит, а потом они женятся и живут долго и счастливо?

Тесса рассмеялась. Смех у неё был такой же, как всё остальное — чистый, звонкий, настоящий.

— Во-первых, это не сопливая история. Это гениальный психологический роман о преодолении гордыни. Во-вторых, мистер Дарси не мудак. Он просто социально неловкий.

— Он богатый сноб, который смотрит на всех свысока.

— Он человек, которого неправильно поняли. Как и многие здесь.

Она посмотрела на меня с многозначительным прищуром.

— Ты намекаешь, что я — мистер Дарси?

— Я намекаю, что ты слишком быстро судишь о людях. И о книгах, которых не читал.

Я хотел возразить, но понял, что она права. Я не читал «Гордость и предубеждение». Считал это ниже своего достоинства. Снобизм чистой воды.

— Хорошо, — сдался я. — Я прочитаю. Но если мне не понравится, ты будешь должна мне ужин.

— Договорились.

Она протянула руку, и мы скрепили сделку рукопожатием. Её ладонь снова была теплой. И на этот раз я не хотел её отпускать.

Здание. Вечер.

Зед организовал вечеринку. Как всегда, шумно, пьяно и бестолково. Я сидел в углу с бутылкой пива и смотрел на танцующих, но видел перед собой только её лицо.

— Ты какой-то вареный, — Зед плюхнулся рядом. — Что случилось? Тесса Янг тебя загипнотизировала?

— Отвали.

— Ага, значит, попал. — Он довольно ухмыльнулся. — Я же говорил. Святоши — они самые опасные. С виду тихие, а внутри такой ураган...

— Она не святоша, — перебил я резче, чем стоило. — Она просто... другая.

— Другая, — протянул Зед. — Слышали. И что, будешь её уводить у этого Ноя?

Я промолчал. Потому что не знал ответа. Да, я хотел её. Но не так, как хотел других девушек. Не просто в постель. Я хотел... Я сам не знал, чего хотел.

В этот момент в дверях появилась она.

Я протер глаза, думая, что мне показалось. Но нет. Тесса Янг собственной персоной стояла на пороге «Здания» — места, которое она должна была обходить за километр. На ней было то же платье, что днем, только теперь поверх него наброшена легкая куртка. Она озиралась по сторонам с выражением затравленного зверька.

— Какого черта? — выдохнул я.

— А вот это интересно, — Зед подался вперед. — Кажется, наша принцесса решила попробовать запретный плод.

Я вскочил и пошел к ней, расталкивая танцующих.

— Тесса?

Она вздрогнула, обернулась. Увидела меня, и на лице мелькнуло облегчение.

— Хардин. Привет.

— Что ты здесь делаешь?

— Решила... проветриться. — Она говорила неуверенно, явно врала. — Лэндон сказал, здесь весело.

— Лэндон здесь? — Я огляделся. Лэндона не было видно.

— Он... он должен был прийти, но задерживается. — Она теребила край куртки, и я видел, как ей неуютно. Музыка грохотала, кругом пили, кто-то уже целовался в углу. Она была здесь как цветок на поле боя.

— Пойдем, — я взял её за руку. — Найдем место потише.

— Я не...

— Пойдем. Серьезно.

Я вывел её на крыльцо. Здесь было прохладно и почти тихо — звуки вечеринки доносились приглушенно, сквозь стены. Она выдохнула, будто всё это время не дышала.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Там было... шумно.

— Зачем ты пришла?

Она пожала плечами, не глядя на меня.

— Захотелось.

— Врешь.

— С чего ты взял?

— Я вижу, когда ты врешь, Тесса. У тебя глаза становятся чуть темнее.

Она подняла на меня взгляд, удивленная.

— Ты... замечаешь такие вещи?

— Я замечаю всё, что касается тебя.

Повисла тишина. Тяжелая, напряженная. Я сказал слишком много. Слишком откровенно. Но слово не воробей.

— Я поссорилась с Ноем, — выпалила она вдруг. — Он сказал, что я слишком много времени провожу в библиотеке. Что у меня, видимо, появился кто-то другой. Устроил сцену по скайпу. Кричал. А я просто... я просто устала, Хардин. Я устала оправдываться за то, что живу свою жизнь.

Она говорила и говорила, а я слушал. И внутри меня росло что-то темное, тяжелое. Злость на этого Ноя, которого я никогда не видел. Злость на него за то, что он делает с ней. И злость на себя — за то, что мне это небезразлично.

— Он не имеет права, — сказал я.

— Он мой парень.

— Это не дает ему права быть мудаком.

Она горько усмехнулась.

— Ты даже не знаешь его.

— Я знаю таких, как он. Контролеры. Им нужно, чтобы ты была удобной. Сидела дома, ждала, не дышала без разрешения. А если вдруг поступаешь не по сценарию — сразу виновата ты.

Тесса молчала. Потом тихо сказала:

— Откуда ты знаешь?

— Потому что моя мать была такой же. Только она контролировала по-другому — своей слабостью. Вечно несчастная, вечно нуждающаяся. «Ты должен, Хардин, ты мой сын». А я должен был просто жить свою жизнь, а не быть её костылем.

Я сам не заметил, как начал говорить. Как рассказал ей то, о чем не рассказывал никому. Стоя на крыльце проклятого «Здания», под звуки дешевой музыки, я выворачивал перед ней душу.

Тесса слушала. Не перебивала. Не жалела. Просто слушала.

А потом сделала то, чего я никак не ожидал.

Она подошла ближе и обняла меня.

Просто обняла. Положила голову мне на грудь и обхватила руками за талию. И стояла так, молча.

Я замер. Я не знал, что делать. Меня никто не обнимал просто так. Без причины. Без условия. Просто потому что я человек и мне больно.

Медленно, боясь спугнуть, я поднял руки и обнял её в ответ.

Мы стояли так, наверное, целую вечность. А может, несколько секунд. Я потерял счет времени.

— Спасибо, — прошептал я в её волосы. Они пахли яблоками и чем-то свежим. Чистотой. Тем, чего в моей жизни никогда не было.

— За что?

— За то, что не сбежала.

Она подняла голову и посмотрела мне в глаза. Мы были так близко, что я видел каждую веснушку на её носу. Видел, как расширяются её зрачки. Видел отражение себя в её глазах.

И в этот момент я понял, что пропал окончательно.

Я хотел поцеловать её. Боже, как я хотел её поцеловать. Но что-то остановило меня. Не страх. Не совесть. Понимание, что если я сделаю это сейчас — всё изменится. И я не знал, готов ли к этим переменам.

Поэтому я просто стоял и держал её в объятиях. И этого было достаточно.

— Мне пора, — сказала она шепотом. — Лэндон, наверное, ищет меня.

— Лэндона здесь нет, — усмехнулся я. — Ты пришла одна, да?

— Да. — Она отстранилась, и я почувствовал холод там, где только что было тепло. — Я просто... я хотела увидеть тебя.

Эти слова ударили под дых.

— Зачем?

— Не знаю. Просто хотела.

Она улыбнулась — робко, неуверенно — и пошла к своей машине. Я смотрел, как старая колымага заводится с третьего раза и уезжает в ночь.

И стоял на крыльце еще долго после того, как она скрылась из виду.

Та ночь стала переломной.

Я вернулся в общежитие, но не мог заснуть. Лежал, смотрел в потолок и прокручивал в голове каждую секунду. Её голос. Её объятия. Её запах.

К черту. Я достал телефон.

«Ты доехала?»

Ответ пришел через минуту.

«Да. Уже в кровати. Спасибо, что был там сегодня».

«Я всегда буду там, если понадоблюсь».

Пауза.

«Хардин...»

«Что?»

«Ты странный. Знаешь это?»

Я усмехнулся.

«Знаю. Ты тоже».

«Спокойной ночи».

«Спокойной ночи, Тесса».

Я перечитал переписку раз пять. Потом открыл её блог и начал читать с самого начала. Все посты. Все рецензии. Все мысли, которыми она делилась с миром.

Она писала о книгах так, как другие пишут о любви. О «Джейн Эйр» — что это история о праве быть собой, даже если ты никто. О «Анне Карениной» — что иногда любовь разрушает, но жить без неё еще страшнее. О «Великом Гэтсби» — что огонь на другом берегу всегда кажется зеленее, пока не подплывешь ближе.

Я читал и узнавал её. Нет, я узнавал себя в её словах. Мы думали одинаково. Чувствовали одинаково. Боялись одинаково.

А потом я наткнулся на пост, написанный год назад.

«Иногда я думаю, что любовь — это иллюзия. Мы придумываем человека, в которого влюбляемся, а потом удивляемся, что он не соответствует нашим ожиданиям. Но есть и другой вариант — полюбить настоящего. Увидеть человека таким, какой он есть, со всей его грязью и болью — и не отвернуться. Я хочу такую любовь. Ту, которая не боится правды».

Я перечитал эти строки раз десять.

Она хотела настоящей любви. Любви без масок. Любви, которая видит всё — и остается.

Я смотрел на себя в темном стекле телефона. На свои глаза — слишком светлые, почти прозрачные. На шрам над бровью, оставшийся после драки в школе. На линию губ, привыкшую кривиться в усмешке.

Я носил маску так долго, что забыл, какое у меня лицо на самом деле.

Но с ней я хотел её снять.

На следующий день я пришел в библиотеку с книгой.

— Что это? — спросила Тесса, увидев потрепанный томик.

— «Гордость и предубеждение». Начал читать сегодня ночью.

Она удивленно подняла брови.

— И как?

— Дарси реально мудак.

Она рассмеялась.

—Но?

— Но... я понимаю его. Он не умеет быть другим. Его так воспитали. Ему кажется, что весь мир должен играть по его правилам. А она — эта Элизабет — она ломает его правила.

Тесса смотрела на меня с таким выражением, будто я только что сделал что-то невероятное.

— Ты правда это понял?

— А что тут понимать? Это же очевидно. Вся книга о том, как гордость мешает видеть правду. И предубеждение — тоже. Они оба судят друг друга по первому впечатлению и чуть не теряют шанс на счастье.

— Боже, Хардин. — Она покачала головой. — Ты первый парень, который понял эту книгу без скидок на "женский роман"

— Я много чего понимаю, Тесса. Просто не говорю.

— Почему?

— Потому что люди не любят правду. Они любят удобную ложь. Я устал подстраиваться.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Со мной можешь не подстраиваться.

— Обещаешь?

— Обещаю.

И в этот момент я поверил ей. Полностью. Безоговорочно. Впервые в жизни я поверил человеку.

Дни превратились в недели.

Мы встречались почти каждый день. В библиотеке, в кафе, просто гуляли по кампусу. Говорили о книгах, о жизни, о детстве. Я рассказал ей об отце — о том, как он ушел, когда мне было пять, и появлялся только тогда, когда нужно было подписать чеки. О матери — о её бесконечных мужчинах, её истериках, её любви, которую она путала с собственничеством. О бабушке — единственном человеке, который читал мне сказки на ночь.

Тесса слушала. Не перебивала. Иногда брала за руку — просто так, не думая. И каждый раз, когда её пальцы касались моих, я чувствовал, как внутри тает лед.

Она тоже рассказывала. О родителях, которые хотели для неё лучшей жизни и поэтому контролировали каждый шаг. О Ноя — осторожно, с оглядкой. О том, как они встретились в школе, как он был первым, кто обратил на неё внимание. Как ей казалось, что это любовь, а теперь... она замолкала.

— А теперь? — спрашивал я.

— А теперь я не знаю, — отвечала она. — Иногда мне кажется, что я люблю его. Иногда — что люблю идею, которую придумала. А иногда... иногда я смотрю на него и вижу чужого человека.

Я молчал. Потому что не имел права лезть в их отношения. Потому что сам хотел быть тем, на кого она смотрит иначе.

Однажды вечером мы сидели на скамейке у озера. Солнце садилось, раскрашивая небо в оранжевый и розовый. Тесса читала вслух — у неё была привычка читать вслух, когда мы оставались вдвоем. Голос у неё был мягкий, убаюкивающий.

— "...и хотя я не знаю, как долго продлится моя жизнь и что случится со мной после смерти, я знаю одно: стоя здесь, глядя на этот закат, я люблю тебя. И если моя любовь — единственное, что останется от меня в этом мире, пусть так и будет".

Она закрыла книгу и посмотрела на меня.

— Красиво, правда?

— О чем это?

— О вечности. О том, что любовь сильнее смерти.

Я усмехнулся.

— Ты веришь в это?

— А ты нет?

— Я не знаю, во что я верю. — Я смотрел на воду, на отражение заката. — Моя мать говорит, что любит меня, но предает при каждом удобном случае. Отец говорит, что заботится, но его забота — это деньги. Я не знаю, что такое любовь, Тесса. Правда. Я читал о ней в книгах. Снимал про неё фильмы в голове. Но чтобы вот так... по-настоящему... я не уверен, что способен.

Она молчала долго. Так долго, что я начал жалеть о сказанном. Слишком откровенно. Слишком уязвимо.

— Знаешь, — сказала она наконец. — Я думаю, что способность любить не зависит от того, как любили тебя. Это выбор. Каждый день. Ты выбираешь открыться или закрыться. Выбрать страх или надежду. Ты можешь научиться, Хардин.

— Научиться? — я усмехнулся. — Это не математика.

— Это сложнее математики. Но возможно.

Она повернулась ко мне и взяла моё лицо в ладони. Её пальцы были прохладными, нежными. Она смотрела мне в глаза, и я не мог отвести взгляд.

— Ты способен любить, — сказала она твердо. — Я вижу это. В том, как ты говоришь о книгах. В том, как ты смотришь на закат. В том, как ты заботишься о людях, даже когда притворяешься, что тебе плевать. Ты способен.

Я сглотнул ком в горле.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я вижу тебя, Хардин. Настоящего. И он мне нравится.

Она поцеловала меня.

Не в губы — в щеку. Легко, невесомо. Как бабочка крылом.

Но я запомнил этот поцелуй на всю жизнь.

Потому что это был первый раз, когда меня целовали не за то, что я делал, а за то, кто я есть.

Я вернулся в общежитие поздно ночью. В голове был туман, в груди — тепло. Я не знал, что делать с этим чувством. Оно не было похоже ни на что, что я испытывал раньше.

Зед сидел на кухне с ноутбуком.

— О, явился. А я уж думал, ты там утоп.

— Заткнись.

— Ого, какие мы нежные. — Он присмотрелся. — Слушай, у тебя лицо странное. Ты чего, влюбился?

— Отвали.

— Влюбился! — Зед вскочил. — Боже, Хардин Скотт влюбился! Это исторический момент!

Я запустил в него подушкой, но он увернулся.

— В Тессу Янг? — спросил он, отсмеявшись. — Я угадал?

Я промолчал. Этого было достаточно.

— Чувак, — Зед посерьезнел. — У неё парень. Она не из наших. Ты уверен, что хочешь в это ввязываться?

— Я ничего не хочу, — соврал я. — Мы просто друзья.

— Ага. А я принц Уэльский.

Я ушел в свою комнату, хлопнув дверью. Но слова Зеда засели в голове.

У неё есть парень. Она не из наших.

И что?

С каких пор меня останавливали такие мелочи?

Я достал телефон. Написал:

«Спасибо за сегодня. За то, что сказала».

Ответ:

«Я сказала правду. Ты заслуживаешь её слышать».

Я смотрел на экран и улыбался. Как дурак. Как подросток. Как человек, который впервые в жизни почувствовал, что его видят.

«Спокойной ночи, Тесса».

«Спокойной ночи, Хардин».

Я заснул с мыслью о ней.

И впервые за много лет мне не снились кошмары.

Я откладываю ручку. Рука устала, глаза слипаются. За окном всё тот же дождь. В Лондоне всегда дождь, когда я вспоминаю её.

Вторая глава написана. О том, как я учился быть уязвимым. О том, как она учила меня верить.

Знаешь, что самое смешное, Тесса? Я тогда думал, что я охотник. Что я веду игру, в которой ты — добыча. А на самом деле это ты поймала меня. С первого взгляда. С первого слова. С первой улыбки.

Я был твоим задолго до того, как понял это.

И останусь им навсегда.

Продолжение следует.

Глава 3 СПОР, КОТОРЫЙ СТОИЛ МНЕ ВСЕГО

Запись в дневнике. 4:23 утра.

Я никогда не верил в судьбу.

Вся эта ерунда про то, что где-то там, наверху, кто-то пишет сценарий нашей жизни — для слабаков, которым нужно оправдание собственных ошибок. Я всегда считал, что мы сами кузнецы своего несчастья. И счастья тоже. Всё, что с нами происходит — результат нашего выбора. Наших решений. Наших ошибок.

Но есть один день в моей жизни, который заставляет меня сомневаться.

Тот день, когда я решил поспорить с ней о литературе.

Если бы я знал тогда, чем это кончится, я бы, наверное, всё равно сделал то же самое. Потому что этот спор стал началом нас. Настоящих нас. Без масок, без игр, без этой дурацкой войны, которую мы вели друг с другом.

Хотя нет. Вру.

Если бы я знал, чем это кончится, я бы, наверное, промолчал. Улыбнулся, кивнул и прошел мимо. Сделал вид, что мне плевать. Как я делал всегда.

Но я не промолчал.

И это стоило мне всего.

Три года назад. Кампус Вашингтонского университета. Среда, полдень.

Я ненавидел среду.

В среду у меня была пара по викторианской литературе, которую вел профессор Смит. Тот самый старикан, который терпеть меня не мог и не скрывал этого. Каждую его лекцию я сидел и мысленно придумывал способы его убийства, чтобы хоть как-то скоротать время.

Но в ту среду всё было иначе.

Потому что в ту среду Тесса должна была выступать с докладом.

Она готовилась к этому две недели. Я знал, потому что мы виделись почти каждый день, и каждый раз она была с книгой или распечатками. Она волновалась так, будто от этого доклада зависела её жизнь. Переписывала текст раз сто, репетировала перед зеркалом, спрашивала моё мнение.

— Всё будет хорошо, — говорил я. — Ты лучшая.

— Ты обязан это говорить. Ты мой друг.

— Я обязан говорить это, потому что это правда. — Я смотрел на неё и улыбался. — Ты заколебала уже с этим докладом. Иди и убей их.

Она смеялась. А я думал о том, как мне нравится этот смех. Как мне нравится всё, что с ней связано.

Даже её дурацкий доклад.

В тот день я пришел на лекцию раньше всех. Просто чтобы занять место, откуда хорошо видно. Сидел на галерке и смотрел, как аудитория постепенно заполняется людьми. Зед подсел ко мне, что-то говорил про вечеринку в пятницу, но я не слушал.

Я ждал её.

Она вошла за пять минут до начала. С огромной сумкой, из которой торчали книги, с раскрасневшимися от быстрой ходьбы щеками. На ней была простая белая блузка и темные джинсы — ничего особенного. Но для меня она была единственным источником света в этой серой аудитории.

— Волнуется? — спросил Зед, проследив за моим взглядом.

— Не твое дело.

— Ох уж эти влюбленные, — протянул он. — Смотреть тошно.

— Заткнись.

Тесса села в первом ряду, рядом с Лэндоном. Тот что-то шепнул ей, она кивнула, но я видел, как дрожат её руки, когда она раскладывала материалы. Бедная. Я хотел подойти, сказать что-то ободряющее, но профессор Смит уже вошел, и было поздно.

— Сегодня у нас доклады студентов, — объявил он своим скрипучим голосом. — Первая — мисс Янг. Тема: «Эволюция женских образов в викторианском романе».

Тесса встала, глубоко вздохнула и вышла к кафедре.

И начала говорить.

Я слушал и забывал дышать.

Она говорила о Джейн Эйр — не как о персонаже, а как о живой женщине, которая отказалась быть чьей-то тенью. О Кэтрин Эрншо из «Грозового перевала» — о том, как её страсть разрушила всех вокруг, но без этой страсти она была бы пустотой. О Доре из «Дэвида Копперфильда» — о том, что даже глупенькие куколки имеют право на любовь.

Она говорила, и я видел, как завороженно слушают её даже те, кто обычно спал на лекциях. Даже профессор Смит, мой заклятый враг, смотрел на неё с уважением.

А я смотрел и думал: как? Как в этой хрупкой девушке помещается столько ума, столько чувства, столько жизни?

Когда она закончила, аудитория взорвалась аплодисментами. Настоящими, не дежурными. Тесса покраснела, улыбнулась и быстро пошла на своё место.

Я поймал её взгляд. Она посмотрела на меня — ищуще, вопросительно. Я поднял большой палец. Она улыбнулась шире и отвернулась.

В этот момент я готов был убить любого, кто посмел бы её обидеть.

И судьба, как назло, подкинула мне такую возможность.

После лекции мы вышли в коридор. Я хотел подойти к Тессе, поздравить, но вокруг неё уже собралась толпа. Все что-то говорили, хвалили, спрашивали. Она сияла.

Я стоял в стороне, пил кофе из автомата и просто смотрел на неё. Этого было достаточно.

— Отличный доклад, правда?

Я обернулся. Рядом стоял парень — высокий, светловолосый, с нагловатой улыбкой и дорогими часами на руке. Я видел его раньше. Кажется, его звали Майк. Он учился на старшем курсе и считал себя главным умником факультета.

— Да, — коротко ответил я, не желая продолжать разговор.

— Но есть один нюанс, — продолжил Майк, понижая голос. — Она совсем упустила из виду классовую составляющую. Викторианский роман — это прежде всего о деньгах и статусе, а она всё свела к каким-то женским переживаниям. Типично бабский подход.

Я медленно повернулся к нему.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что доклад поверхностный. Милый, но поверхностный. Профессор просто постеснялся указывать ей на ошибки при всех.

Я поставил стаканчик с кофе на подоконник.

— Слушай, ты, — начал я, стараясь держать голос ровным. — Ты хоть одну книгу из тех, о которых она говорила, читал?

— Конечно.

— И какую?

— Ну... «Джейн Эйр», например

— И что ты понял?

— Что она вышла замуж за богатого и слепого. О чем тут думать?

Я усмехнулся. Холодно, зло.

— Ты идиот.

— Что?

— Ты. Идиот. — Я шагнул к нему. — Ты не понял в этой книге ровным счетом ничего. Джейн Эйр ушла от Рочестера, потому что он предлагал ей стать любовницей, а не женой. Она ушла, хотя любила его, хотя умирала без него. Потому что для неё важнее было сохранить себя, чем получить мужчину. Она вернулась только тогда, когда они стали равны. Когда он потерял всё, а она обрела себя. Это книга о том, что женщина — не придаток. Она личность. Но тебе этого не понять, потому что ты привык видеть в женщинах только дырочки для своего члена.

Майк побелел.

— Ты... как ты смеешь...

— Я смею всё, что хочу. — Я подошел еще ближе. — Если ты еще раз скажешь что-то подобное о ней или о её работе, я лично выбью из тебя всю дурь. Понял?

— Ты псих.

— Ага. И горжусь этим.

Майк ретировался, бормоча что-то про жалобу декану. Я смотрел ему вслед и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Злость кипела внутри, требуя выхода. Хотелось бежать за ним и... нет. Не бить. Просто заставить его понять. Заставить увидеть, какую чушь он несет.

— Хардин?

Я обернулся.

Тесса стояла в двух шагах от меня. Смотрела широко раскрытыми глазами. Я не знал, сколько она слышала. Наверное, всё.

— Ты... — начала она.

— Не бери в голову. — Я махнул рукой. — Просто придурок один.

— Я слышала.

— И что?

— Ты защищал меня.

— Ну да. А что мне было делать? Слушать эту чушь?

Она подошла ближе. В её глазах было что-то странное. Не благодарность — что-то другое. Более глубокое.

— Никто никогда... — она запнулась. — Никто никогда не защищал меня. Ной говорит, что я сама должна разбираться со своими проблемами. Что я взрослая.

— Ной — идиот.

— Ты многих называешь идиотами.

— Потому что большинство людей — идиоты.

Она улыбнулась. Чуть робко, чуть растерянно.

— Спасибо, Хардин.

— На здоровье.

Мы стояли в коридоре, а мимо текла толпа студентов. Кто-то толкнул меня, извинился, я не обратил внимания. Я смотрел только на неё.

— Знаешь, — сказала она вдруг. — Я должна тебе кое-что сказать.

— Что?

— Ной приезжает на выходные.

Мир вокруг будто замер.

— А, — сказал я. Голос прозвучал на удивление ровно. — Хорошо. Наверное, соскучился.

— Наверное. — Она отвела взгляд. — Он хочет познакомиться с моими друзьями. Говорит, что слишком долго был в стороне. Хочет исправиться.

— Звучит... мило.

— Да.

Мы молчали. Я чувствовал, как внутри разрастается что-то тяжелое. Ревность? Нет, ревность — это когда ты имеешь права на человека. У меня не было никаких прав.

— Ты придешь? — спросила она. — Мы собираемся в пятницу в том кафе, где ты любишь брать латте.

— Не знаю. Посмотрим.

— Хардин...

— Что?

— Ты мой друг. Мне важно, чтобы вы познакомились.

Я посмотрел на неё. Она выглядела искренней. Она действительно хотела, чтобы я пришел. И от этого становилось только хуже.

— Я приду, — сказал я. — Обещаю.

Она улыбнулась — светло, открыто — и ушла.

А я стоял и думал, зачем я это сделал. Зачем согласился смотреть, как она будет с другим.

Машина для причинения себе боли — вот кто я такой.

Четыре дня до приезда Ноя

Мы не виделись два дня.

Я специально избегал её. Не брал трубку, не отвечал на сообщения. Сидел в своей комнате, пил виски и ненавидел себя. Зед пытался вытащить меня наружу, но я посылал его куда подальше.

На третий день она пришла сама.

Ворвалась в мою комнату без стука (Лэндон сказал, где я живу) и застыла на пороге, глядя на меня, на пустые бутылки, на горы окурков в пепельнице.

— Какого черта, Хардин?

— Рад тебя видеть.

— Ты не отвечал два дня. Я думала, ты умер.

— Как видишь, жив.

Она подошла блико, села на край кровати. Запах виски ударил ей в нос, она поморщилась, но ничего не сказала.

— Что случилось?

— Ничего.

— Не ври мне.

Я посмотрел на неё. На её серьезное лицо, на морщинку между бровями, которая появлялась, когда она волновалась. На её руки, которые она сжимала в кулаки.

— Почему ты здесь, Тесса?

— Потому что ты мой друг. Потому что я волнуюсь. Потому что... — она запнулась. — Потому что без тебя эти два дня были серыми. Доволен?

Я усмехнулся.

— Доволен. Очень.

— Тогда объясни мне. Пожалуйста.

Я молчал. Как я мог объяснить ей, что не могу смотреть, как она будет счастлива с другим? Что каждый раз, когда она говорит о Ноя, у меня внутри всё переворачивается? Что я схожу с ума от мысли, что её губы, которые улыбаются мне, целуют по ночам кого-то другого?

— Хардин, — тихо позвала она. — Я боюсь.

Я поднял голову.

— Чего?

— Того, что происходит. Между нами.

Сердце пропустило удар.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, что я имею в виду. — Она не смотрела на меня. Смотрела в пол. — Я не должна чувствовать то, что чувствую. У меня есть парень. Я люблю его. Но когда я с тобой... я забываю, что он существует. И это неправильно.

Я молчал. Потому что если бы я заговорил, я бы сказал слишком много.

— Я не знаю, что делать, — прошептала она. — Я молюсь каждую ночь. Прошу Бога дать мне ответ. Но ответа нет. Есть только ты в моей голове.

Она подняла глаза. В них блестели слезы.

— Скажи что-нибудь.

Я протянул руку и вытер слезу с её щеки. Кожа была горячей, влажной.

— Я не могу сказать тебе, что делать, — сказал я. — Потому что я ненавижу ваши отношения. Потому что я считаю, что он тебя не заслуживает. Потому что каждый раз, когда ты говоришь о нем, мне хочется разбить что-нибудь. Но это мои проблемы. Не твои. Ты должна решить сама.

— А если я не могу?

— Значит, не время.

Она смотрела на меня. Секунду. Две. Вечность.

А потом произошло то, чего я никак не ожидал.

Она поцеловала меня.

В губы. По-настоящему.

Её губы были мягкими, солеными от слез, и такими желанными, что у меня потемнело в глазах. Я ответил на поцелуй, притянул её к себе, забыв про всё на свете. Виски, Ной, правильное и неправильное — всё исчезло. Осталась только она.

Но длилось это всего секунду.

Она отпрянула, как ошпаренная.

— Прости, — выдохнула она. — Прости, я не должна была.

— Тесса...

— Нет. — Она вскочила. — Это была ошибка. Я не знаю, что на меня нашло. Прости.

И выбежала из комнаты.

Я остался сидеть. Чувствуя на губах её вкус. Чувствуя, как сердце разрывается на части.

Я не знал тогда, что этот поцелуй — начало конца.

Или начала. Смотря с какой стороны посмотреть.

Пятница. Кафе «Кофе и Книги».

Я пришел за час до назначенного времени.

Просто чтобы занять столик у окна, откуда видно всё кафе. Просто чтобы успеть выпить три чашки кофе до того, как начнется этот фарс. Просто чтобы успокоиться.

Я не успокоился.

Они пришли ровно в семь.

Тесса была в том самом платье, которое мне так нравилось — легком, цветочном. Волосы распущены, легкий макияж. Она выглядела прекрасно. И она улыбалась ему.

Ной оказался именно таким, как я представлял. Высокий, симпатичный, с правильными чертами лица и правильной улыбкой. Одёт с иголочки — дорогие часы, модная стрижка, ботинки, начищенные до блеска. Типичный мальчик из хорошей семьи, который привык получать всё, что захочет.

Он обнимал её за талию. Собственническим жестом. Всем своим видом показывая: это моё.

Я сжал кружку так, что побелели костяшки.

— Хардин! — Тесса заметила меня и помахала рукой. — Ты пришел!

— Обещал же.

Они подошли. Ной протянул руку.

— Ной. Приятно познакомиться. Тесса много о тебе рассказывала.

— Хардин. — Я пожал его руку чуть дольше, чем следовало. Рукопожатие у него было вялым, как у рыбы. — Взаимно.

Мы сели. Я напротив них. Как на допросе.

— Так чем ты занимаешься, Хардин? — спросил Ной, беря Тессу за руку. Она не отняла, но я заметил, как чуть напряглись её плечи.

— Учусь. Читаю. Иногда дышу.

Ной усмехнулся, будто я пошутил.

— Тесса говорила, вы вместе по литературе занимаетесь. Она у нас умница, правда?

— Правда.

— Я так рад, что у неё есть друзья здесь. — Он посмотрел на неё с умилением. — Она так переживала перед переездом, боялась, что ни с кем не поладит. А тут ты. И Лэндон. Прямо компания.

— Ага.

Ной явно пытался быть дружелюбным, но я чувствовал фальшь. Его улыбка не доходила до глаз. Он сканировал меня, оценивал, решал — угроза или нет.

Я решил подыграть.

— Расскажи о себе, Ной. Чем занимаешься?

— Я в бизнес-школе. Семейный бизнес, знаешь ли. Отец хочет, чтобы я перенял управление.

— Звучит... скучно.

— Хардин! — укоризненно сказала Тесса.

— Что? Я честно. Сидеть в офисе, считать деньги — это же тоска смертная.

Ной напрягся.

— А ты, видимо, предпочитаешь более... творческий подход?

— Я предпочитаю делать то, что люблю. И не делать того, что ненавижу. — Я откинулся на спинку стула. — Вот, например, книги. Я люблю книги. А считать чужие деньги — нет.

— Книги — это прекрасное хобби. Но на жизнь надо зарабатывать.

— Моя жизнь и так у меня есть. Деньги — не главное.

— Легко говорить, когда они есть, — усмехнулся Ной.

Я замер.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, папа Тессы рассказывал, что твоя семья... как бы это сказать... обеспеченная. Фамилия Скотт известна в определенных кругах.

Я перевел взгляд на Тессу. Она покраснела.

— Ты рассказывала ему обо мне?

— Я просто упомянула...

— Что именно ты упомянула?

— Хардин, не злись. Я не думала, что это секрет...

— Мой отец — мудак, который бросил нас, когда я был ребенком. Его деньги — не мои. И я не люблю, когда меня измеряют толщиной кошелька.

Наступила тишина. Ной смотрел на меня с легкой усмешкой, Тесса — с ужасом.

— Прости, — сказала она тихо. — Я не хотела.

Я встал.

— Мне надо покурить.

Вышел на улицу, вдохнул холодный воздух. Внутри всё кипело. Не из-за денег — плевать я хотел на эти деньги. Из-за неё. Из-за того, что она обсуждала меня с ним. Из-за того, что они — пара. Из-за того, что я здесь чужой.

— Хардин.

Я обернулся. Ной стоял в дверях.

— Что тебе?

— Вышел поговорить. — Он подошел ближе. — Слушай, я не хочу вражды. Тесса дорожит вашей дружбой, и я готов принять это. Но давай сразу расставим точки над i.

— Какие точки?

— Она моя девушка. Мы вместе уже три года. И я не позволю никому встать между нами.

Я посмотрел на него. Вблизи он был еще более правильным. И еще более фальшивым.

— Ты мне угрожаешь?

— Предупреждаю. — Он улыбнулся. — Я знаю таких, как ты. Думаете, что вы особенные, что можете брать всё, что захотите. Но не всё дается так просто.

— Ты даже не представляешь, как я беру то, что хочу.

Мы смотрели друг на друга. Воздух между нами искрил.

— Держись подальше от неё, — сказал Ной тихо. — Если не хочешь проблем.

— Каких проблем?

— Узнаешь.

Он развернулся и ушел внутрь.

Я остался на улице. Курил одну за одной и думал.

Я должен был отступить. Должен был послушаться. Должен был уйти и забыть её.

Но я никогда не умел делать то, что должен.

Три дня спустя

Тесса не выходила на связь.

Я писал — она не отвечала. Звонил — сбрасывала. Я сходил с ума.

Зед сказал, что видел их в кампусе. Ной держал её за руку, она улыбалась. Всё выглядело идеально.

Я слушал и чувствовал, как внутри что-то умирает.

— Забей, чувак, — посоветовал Зед. — Она сделала выбор. У неё своя жизнь. А у тебя — своя.

— Я не могу.

— Можешь. Просто не хочешь.

Он был прав. Я не хотел.

На четвертый день я пошел к ней.

Она жила в общежитии для девушек, и попасть туда было сложно. Но у меня были свои методы — улыбнуться вахтерше, сказать пару комплиментов, и вот я уже на третьем этаже, стучу в дверь 314.

Открыл Ной.

— Чего тебе?

— Поговорить с Тессой.

— Её нет.

— Врешь.

— А если и вру?

Я отодвинул его плечом и вошел. Тесса сидела на кровати с книгой. Увидев меня, она вздрогнула.

— Хардин? Что ты здесь делаешь?

— Ты не отвечала

— Я была занята.

— Врешь.

Ной подошел и встал между нами.

— Ты слышал, она занята. Вали отсюда.

— Тесса, — я смотрел только на неё. — Поговори со мной. Пожалуйста.

На секунду в её глазах мелькнуло что-то знакомое. Та теплота, которую я так любил.

— Тесса, — Ной взял её за руку. — Скажи ему.

Она отвела взгляд.

— Уходи, Хардин. Пожалуйста.

— Тесса...

— Уходи!

Я смотрел на неё. На её лицо, на котором боролись боль и решимость. На её руку в его руке. На книгу, которую она сжимала — «Грозовой перевал».

Я развернулся и вышел.

В коридоре я прислонился к стене и закрыл глаза. Внутри было пусто. Так пусто, как не было никогда.

Я думал, что терял всё. Оказывается, я просто не знал, что такое настоящая потеря.

В ту ночь я напился.

Впервые за долгое время по-настоящему. До беспамятства. До черных кругов перед глазами. Зед пытался меня остановить, но я послал его.

Я сидел в «Здании» и пил виски прямо из горла. Мимо проходили люди, кто-то пытался заговорить, но я никого не видел.

В голове крутилась только одна мысль: она выбрала его.

Конечно, она выбрала его. Он правильный. Он нормальный. У него есть будущее, семья, перспективы. А у меня — только книги, злость и пустота внутри.

Кто я такой, чтобы она выбрала меня?

— Хардин?

Я поднял голову. Передо мной стояла девушка. Симпатичная, темноволосая, с наглыми глазами. Я где-то её видел. Кажется, её звали Молли.

— Чего?

— Ты выглядишь так, будто тебя бросили.

— Не твое дело.

— А если я хочу сделать его своим? — Она улыбнулась и села рядом. — Слышала, ты специалист по разбитым сердцам.

— Я специалист по тому, чтобы всё разрушать.

— Это даже лучше.

Она положила руку мне на колено. Я смотрел на эту руку и чувствовал... ничего. Пустоту.

Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: если она увидит... если Тесса увидит меня с другой... ей будет больно? Или плевать?

Мне хотелось сделать ей больно. За то, что выбрала не меня. За то, что заставила поверить, а потом вышвырнула. За то, что посмела быть той единственной, кого я не могу забыть.

Я наклонился к Молли и поцеловал её.

Губы были чужими. Вкус — чужим. Всё было чужим.

Но я продолжал.

Потому что это было лучше, чем чувствовать.

На следующее утро я проснулся с дикой головной болью и чувством, что сделал что-то ужасное. Рядом никого не было. Слава богу.

Я посмотрел в телефон.

Семнадцать пропущенных от Тессы.

И сообщение:

«Я всё видела. Ты даже не представляешь, какую боль мне причинил. Не пиши мне больше. Никогда».

Я смотрел на эти слова и не понимал.

Что она видела? Где?

Потом вспомнил. «Здание». Вечеринка. Молли. Все эти люди с телефонами, которые снимают всё подряд.

Кто-то снял нас. И видео дошло до неё

Я набрал её номер. Сбросила.

Ещё раз. Сбросила.

Ещё. Абонент недоступен.

Я закрыл глаза.

Вот она — цена одного вечера. Цена моей глупости. Цена моей злости.

Я потерял её. Не потому что она выбрала Ноя. А потому что я сам разрушил всё, что между нами было.

И не было в мире силы, способной это исправить.

Я откладываю ручку и смотрю на исписанные страницы. Руки дрожат.

Я ненавижу писать эту главу. Потому что в ней я — монстр. В ней я делаю то, что делал всегда — разрушаю всё хорошее, что попадает в мои руки.

Но я обещал себе писать правду. Всю правду. Без прикрас.

Так что вот она. Глава о том, как я потерял тебя в первый раз. О том, как я собственными руками сжег тот маленький рай, который ты мне подарила.

Если ты когда-нибудь будешь это читать, Тесса...

Нет. Не буду.

Просто продолжу писать.

Потому что это всё, что у меня осталось.

Глава 4 ТИШИНА,КОТОРАЯ КРИЧИТ

Запись в дневнике. 5:47 утра.

Знаешь, что самое страшное в тишине?

Она не бывает пустой.

В тишине оживают все голоса, которые ты пытался заглушить. Все твои страхи, все твои сожаления, все твои ошибки — они выползают из темноты и садятся рядом, шепчут в ухо, не дают дышать.

После той ночи в моей жизни наступила тишина.

Она не отвечала на звонки. Не читала сообщения. Не смотрела в мою сторону, когда мы случайно пересекались в коридорах. Для неё я перестал существовать.

И в этой тишине я впервые услышал себя настоящего.

Господи, какой же жалкой тварью я оказался.

Я думал, что я сильный. Что моя злость — это броня. Что цинизм защищает от боли. А оказалось, что я просто трус, который боится любить, потому что любовь — это риск. Это возможность проиграть. Это шанс, что тебя снова бросят, как бросали всю жизнь.

И когда мне дали этот шанс — когда она вошла в мою жизнь и сказала: «Я вижу тебя настоящего», — я не выдержал. Я сделал то, что умею лучше всего. Разрушил.

Сейчас, когда я пишу эти строки, за окном снова дождь. В Лондоне всегда дождь, когда я вспоминаю тот месяц после разрыва. Самый длинный месяц в моей жизни. Тридцать дней ада, из которых я вышел седым.

Хотя нет. Я не вышел. Я просто научился жить в этом аду.

День первый. Воскресенье.

Я проснулся в полдень.

Голова раскалывалась, во рту был вкус пепла, и всё тело ломило, будто меня переехал грузовик. Я лежал на полу в «Здании», укрытый чьей-то курткой, и понятия не имел, как здесь оказался.

Рядом сидел Зед и пил кофе.

— Очухался? — спросил он, не глядя на меня.

— Где я?

— В аду. Но местные называют это «Здание».

Я сел, держась за голову. Воспоминания возвращались обрывками. Вечеринка. Виски. Молли. Её руки на моей шее. И потом — лицо Тессы в дверях. Её глаза. Такие огромные, такие полные боли...

Я застонал.

— Молли? — спросил Зед.

— Что?

— Ты спрашиваешь, была ли она? Была. И её подруги были. И телефоны у всех были. Короче, чувак, ты теперь звезда интернета.

Я похолодел.

— Что?

— Видео гуляет по всем чатам. «Хардин Скотт изменяет Тессе Янг, даже не будучи её парнем». Классный заголовок, да? Сама Тесса его уже видела. Лэндон сказал, она всю ночь проплакала.

Меня вырвало.

Прямо на пол, рядом с пустыми бутылками. Зед даже не пошевелился.

— Легче? — спросил он.

— Нет.

— Я так и думал.

Я вытер рот рукавом и посмотрел на него.

— Что мне делать?

— А что тут можно сделать? Ты облажался по полной. Она тебя ненавидит. И правильно делает.

— Спасибо за поддержку.

— Я не обязан тебя поддерживать, когда ты ведешь себя как последний мудак. — Зед наконец повернулся ко мне. В его глазах была злость. — Ты хоть понимаешь, что она чувствует? Она доверяла тебе. Она рассказывала тебе такое, о чем даже мне не рассказывала. А ты... ты просто взял и переспал с первой попавшейся шлюхой, потому что тебе было обидно.

— Я не спал с ней.

— А, ну тогда всё в порядке. Ты просто целовался с ней как ненормальный, а это, конечно, совсем другое дело.

Я закрыл глаза.

— Я был пьян. Я не соображал.

— Ага. И это оправдывает всё, да? Знаешь, Хардин, у меня тоже была тяжелая жизнь. У меня тоже отец — алкаш, который меня бил. Но я почему-то не веду себя как скотина. Знаешь почему? Потому что я не позволяю своей боли становиться оправданием для того, чтобы делать больно другим.

Я молчал. Потому что он был прав.

Зед встал.

— Иди домой. Проспись. И подумай о том, что ты натворил. А когда придумаешь, как это исправить — приходи. Но не раньше.

Он ушел. Я остался сидеть на полу среди бутылок и мусора.

И впервые в жизни мне стало страшно.

Не за себя. За неё.

День третий. Среда.

Я не выходил из комнаты три дня.

Телефон разрядился. Я не заряжал его. Всё равно звонить было некому. Мать оставила пару сообщений — что-то про деньги, про то, что я должен приехать на праздники. Я удалил, не слушая.

Я лежал и смотрел в потолок. Ел только когда Зед приносил еду и пихал мне в руки. Он больше не говорил со мной. Просто ставил тарелку на тумбочку и уходил.

На третий день я встал, принял душ и побрился. Посмотрел в зеркало. Из него на меня смотрел незнакомец — с темными кругами под глазами, впалыми щеками, диким взглядом.

— Кто ты? — спросил я у отражения.

Оно молчало.

Я зарядил телефон. Сообщения посыпались одно за другим. От Зеда — "Ты живой?", от Лэндона — "Не пиши ей", от матери — игнор, и от неё.

Одно сообщение. То самое, которое я уже видел в ту ночь, сквозь пелену алкоголя.

«Я всё видела. Ты даже не представляешь, какую боль мне причинил. Не пиши мне больше. Никогда».

Я перечитал его раз сто. Вглядывался в каждую букву, пытаясь найти между строк надежду. Её не было.

Она поставила точку. Жирную, окончательную.

Я набрал её номер.

Сбросила.

Ещё раз.

Сбросила.

Ещё.

Абонент недоступен.

Она заблокировала меня.

Я отложил телефон и закрыл глаза. Внутри было пусто. Так пусто, что даже боль ушла. Осталась только какая-то ватная тишина.

— Что же я наделал, — прошептал я в пустоту комнаты.

Никто не ответил.

День пятый. Пятница.

Я вышел на улицу впервые за пять дней.

Воздух был холодным, колючим, но после затхлой комнаты он казался нектаром. Я шел по кампусу, опустив голову, и чувствовал на себе взгляды. Шепот за спиной. Смешки.

— Это он? Тот парень с видео?

— Да, который целовался с Молли.

— А говорят, он был влюблен в ту Янг.

— Был? Ха. Теперь уже нет.

Я сжимал кулаки и шел дальше. Что я мог сделать? Наброситься на них? Доказать, что я именно такой, каким они меня считают?

В библиотеку я зашел почти бессознательно. Ноги сами принесли. Наш стол у окна был пуст. Её сумки не было. Ноутбука не было. Кофе не было.

Я сел и просто сидел. Смотрел на пустой стул напротив и вспоминал, как она сидела здесь. Как поправляла волосы, когда задумывалась. Как прикусывала губу, читая мои тексты. Как смеялась — легко, звонко, заливисто.

— Хардин.

Я поднял голову. Лэндон стоял рядом. В руках у него была стопка книг.

— Привет, — сказал я.

— Не ждал тебя здесь увидеть.

— Я сам не ждал.

Он помялся, потом сел напротив.

— Ты как?

— Жив.

— Это уже хорошо.

Мы молчали. Я смотрел на Лэндона и пытался понять, зачем он здесь. Мы никогда не были друзьями. Просто знакомые. Он всегда был рядом с ней — тихий, незаметный, преданный.

— Она не придет, — сказал он. — Она перестала ходить в библиотеку. Боится встретить тебя.

— Понятно.

— Ты разбил ей сердце, Хардин. Ты это понимаешь?

Я поднял на него глаза.

— Думаешь, я не знаю? Думаешь, мне самому не больно?

— Не знаю. Больно ли тебе? Ты вообще что-нибудь чувствуешь, кроме своей злости?

Я хотел ответить грубо. Послать его куда подальше. Но почему-то не смог.

— Я чувствую, — сказал я тихо. — Я чувствую так, что жить не хочется. Доволен?

Лэндон посмотрел на меня долгим взглядом.

— Если бы не хотелось жить, ты бы не сидел здесь. Ты бы не ждал её. Ты бы просто исчез.

— Может, я трус.

— Может. — Он встал. — Но если ты действительно что-то чувствуешь, докажи это. Не словами — делом. Она заслуживает хотя бы этого.

Он ушел. Я остался сидеть.

Делом. Каким делом? Что я могу сделать? Я даже подойти к ней не могу — она меня заблокировала.

Я смотрел на пустой стул и вдруг понял.

Я напишу ей.

Не сообщение. Не смс. Настоящее письмо. На бумаге. Как в старые времена.

Я вырвал лист из тетради и начал писать.

«Тесса,

Я не знаю, прочитаешь ли ты это. Наверное, нет. Наверное, выбросишь, даже не открыв. И будешь права.

Я сделал тебе больно. Я знаю это. Я видел твои глаза в ту ночь, и это будет преследовать меня до конца жизни.

Я не буду оправдываться. Я был пьян. Я был зол. Я был обижен. Всё это — не оправдание. Только объяснение. Плохое объяснение.

Я хочу, чтобы ты знала одно: между мной и Молли ничего не было. Совсем. Я целовал её, да. Но даже целуя, я думал о тебе. Я всегда думаю о тебе. Ты — единственная, кто есть в моей голове.

Это не делает меня лучше. Я знаю. Я предал твое доверие. Я предал то, что между нами было. Я предал тебя.

Но если есть хоть один шанс, хоть одна миллионная шанса, что ты сможешь простить меня... я сделаю всё. Всё, что скажешь. Уйду, если захочешь. Исчезну навсегда. Или останусь и буду ждать столько, сколько нужно.

Я люблю тебя, Тесса.

Я понял это только тогда, когда потерял. Когда увидел твое лицо в дверях. Когда понял, что больше никогда не услышу твой смех. Когда осознал, что жить без тебя — это не жить вообще.

Ты не обязана отвечать. Не обязана прощать. Но я обязан был сказать это.

Прости меня.

Хардин»

Я сложил лист вчетверо и написал на нём её имя. Потом пошел к её общежитию.

Вахтерша та же — пожилая женщина с добрыми глазами. Я улыбнулся ей, сказал пару комплиментов, и она пропустила.

Третий этаж. Дверь 314.

Я приложил письмо к двери скотчем — так, чтобы она увидела сразу, как выйдет. Постоял минуту, прислушиваясь. За дверью было тихо.

— Я люблю тебя, — прошептал я. И ушел.

День седьмой. Воскресенье.

Ответа не было.

Я ждал весь день субботы. Всю ночь. Воскресенье. Ничего.

Может, она не нашла письмо? Может, кто-то снял? Может, она выбросила, не читая?

Я сходил с ума от неизвестности.

В понедельник я пошел на пару. Не потому что хотел учиться — просто чтобы увидеть её. Мельком. Издалека. Хоть одним глазом.

Она пришла.

Села в первом ряду, рядом с Лэндоном. Не оборачивалась. Не смотрела по сторонам. Вся сжалась в комок, будто пыталась стать невидимой.

Я смотрел на её затылок. На то, как падают волосы на плечи. Как она что-то записывает в тетрадь. И внутри всё переворачивалось.

После пары я хотел подойти. Но она выскользнула так быстро, что я не успел. Лэндон заслонил её собой, бросив на меня предупреждающий взгляд.

Я остался стоять в коридоре.

— Бесполезно, — раздался голос сбоку.

Я обернулся. Молли. Стоит, облокотившись на стену, и смотрит на меня с насмешкой.

— Чего тебе?

— Хочу посмотреть на великую любовь. — Она усмехнулась. — Ты правда думаешь, что она простит тебя после того видео?

— Не твое дело.

— Мое. Потому что я тоже там была. И знаешь, что самое смешное? Ты даже не смотрел на меня. Ты целовал меня, а смотрел сквозь. На дверь. Всё ждал, что она появится.

Я замер.

— Что?

— То. Ты был с ней, Хардин. Даже когда твои губы были на моих, ты был с ней. Я для тебя ничего не значила. Просто инструмент, чтобы сделать ей больно.

Она говорила это спокойно, без злости. Просто констатировала факт.

— Так что не строй из себя страдальца. Ты знаешь, кого любишь. Вопрос только в том, готов ли ты бороться за это.

Она ушла, цокая каблуками. А я стоял и смотрел ей вслед.

Готов ли я бороться?

А что значит бороться?

День десятый. Среда.

Я написал второе письмо.

И третье.

И четвертое.

Каждый день я приходил к её двери и оставлял новое послание. Я писал о книгах, которые мы обсуждали. О цитатах, которые она любила. О том, как прошёл мой день без неё. О том, что я читаю её блог — каждый пост, каждый комментарий — просто чтобы быть ближе.

Я писал не для того, чтобы она простила. Я писал, потому что не мог не писать. Потому что слова были единственным, что у меня осталось.

Она не отвечала.

Но письма не возвращала.

Я проверял каждый день — они исчезали. Значит, она их забирала. Значит, читала.

Это давало мне силы жить дальше.

День пятнадцать. Понедельник.

Я сидел в библиотеке — за нашим столом — и писал очередное письмо, когда рядом кто-то сел.

Я поднял голову.

Лэндон.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Я пришел поговорить.

Я отложил ручку.

— О чем?

— О ней. — Он помолчал. — Она читает твои письма.

— Я знаю.

— Она плачет над ними.

У меня сжалось сердце.

— Прости.

— Ты не меня должен просить о прощении. — Лэндон вздохнул. — Слушай, я не знаю, зачем я это делаю. Наверное, потому что вижу, что ты не притворяешься. Ты действительно страдаешь. И она... она тоже страдает. И это неправильно.

— Что мне делать?

— Не знаю. Я не эксперт по любви. — Он усмехнулся. — Но если хочешь моего совета — не сдавайся. Она сильная, но она не железная. Рано или поздно стены рухнут. Вопрос только в том, будешь ли ты рядом, когда это случится.

Он ушел. А я снова остался один.

Но впервые за две недели в моей груди затеплилась надежда.

День двадцать первый. Воскресенье.

Три недели одиночества.

Я почти привык. Просыпался, шел на пары (иногда), писал письма, оставлял у двери, возвращался в комнату, читал её блог, засыпал. Цикл повторялся день за днем.

Зед перестал злиться на меня. Иногда мы пили пиво и молчали. Иногда он рассказывал о своих девушках, я слушал вполуха.

— Ты как зомби, чувак, — сказал он однажды. — Ходишь, ешь, дышишь, но внутри тебя нет.

— Может, так и есть.

— Долго ты собираешься так жить?

— Столько, сколько понадобится.

— А если она никогда не простит?

Я посмотрел на него.

— Значит, буду жить так всегда.

Зед покачал головой, но ничего не сказал.

В тот вечер я написал двадцать первое письмо.

«Тесса,

Сегодня три недели. Двадцать один день без тебя. Двадцать одно письмо. Двадцать одна ночь, когда я не сплю и думаю о тебе.

Я перечитал все твои посты в блоге. Все до одного. Даже те, что ты писала в школе. Я знаю, что в четырнадцать ты мечтала стать писательницей. Что в пятнадцать ты впервые прочитала "Джейн Эйр" и поняла, что хочешь быть такой же сильной. Что в шестнадцать ты влюбилась в Ноя, потому что он был первым, кто обратил на тебя внимание.

Я знаю, что ты боишься темноты. Что ты любишь дождь, но ненавидишь грозу. Что ты не переносишь запаха рыбы. Что у те есть родинка на левом плече в виде сердечка.

Я знаю о тебе всё. И люблю тебя за всё. За твою силу и твою уязвимость. За твой ум и твою наивность. За то, как ты смеешься и как плачешь.

Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы ты знала: ты — единственная. Другой такой нет и не будет.

Я буду ждать. Сколько нужно. Всю жизнь, если понадобится.

Хардин»

Я отнес письмо, как обычно. Приклеил скотчем. Постоял минуту.

И вдруг дверь открылась.

Я замер.

Тесса стояла на пороге. В старой футболке, растрепанная, с красными глазами. Она смотрела на меня, и в этом взгляде было всё: боль, злость, обида — и что-то еще. Что-то, чему я боялся поверить.

— Хватит, — сказала она.

Я молчал.

— Хватит писать эти письма. Хватит стоять под дверью. Хватит ломать мне жизнь.

— Я...

— Ты что? — В её глазах блестели слезы. — Ты думаешь, что письмами можно всё исправить? Думаешь, я прочитаю и растаю? Думаешь, любовь — это как в книгах, достаточно признаться, и всё будет хорошо?

— Я не думаю...

— Ты не думал вообще, когда целовал её! Ты не думал, что я буду чувствовать! Ты не думал! — Голос сорвался на крик. — А теперь ты стоишь здесь, с этими дурацкими письмами, и ждешь, что я скажу "прощаю"?

Я шагнул к ней.

— Нет. Я не жду прощения. Я жду тебя.

Она замерла.

— Что?

— Я жду тебя, Тесса. Не твоего прощения. Не твоей любви. Не твоих объятий. Просто тебя. Живой. Здесь. Дышащей. Если ты никогда меня не простишь — я приму это. Если ты будешь ненавидеть меня всю жизнь — я приму и это. Но я не могу принять, что ты исчезла из моей жизни. Потому что без тебя я не живу. Я просто существую.

Она смотрела на меня, и слезы текли по щекам.

— Ты идиот, Хардин.

— Знаю.

— Самый большой идиот, которого я встречала.

— Знаю.

— Ты разбил мне сердце.

— Знаю.

— Я ненавижу тебя.

— Знаю.

— И люблю.

Тишина.

Я смотрел на неё и не верил своим ушам.

— Что?

— Я сказала, что люблю тебя, идиот. — Она вытерла слезы рукавом. — И ненавижу себя за это. И ненавижу тебя за то, что заставил меня это чувствовать. И ненавижу всё на свете.

Я шагнул ближе. Осторожно, будто к дикому зверю.

— Тесса...

— Не подходи.

Я остановился.

— Я еще не готова. Я не знаю, буду ли когда-нибудь готова. Но я не могу больше жить в этой пустоте. Я не могу притворяться, что мне всё равно. Я читаю твои письма каждую ночь. Я плачу над ними. Я злюсь. Я ненавижу. Но я не могу выкинуть их. Понимаешь? Не могу.

— Я понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. — Она всхлипнула. — Ты не понимаешь, каково это — любить человека, который причинил тебе боль. Ты не понимаешь, каково это — хотеть его и ненавидеть одновременно. Ты не понимаешь...

Я не выдержал.

Я подошел и обнял её.

Она замерла на секунду. А потом разрыдалась у меня на груди. Громко, навзрыд, как ребенок. Я прижимал её к себе и чувствовал, как моя рубашка намокает от её слез.

— Прости меня, — шептал я. — Прости. Прости. Прости.

— Заткнись, — всхлипывала она. — Заткнись, пожалуйста.

— Никогда больше. Обещаю. Никогда.

— Не обещай. Ты не умеешь держать обещания.

— Научусь.

Она отстранилась и посмотрела на меня. Глаза опухшие, нос красный, лицо мокрое — и прекраснее ничего не было в моей жизни.

— Ты правда будешь ждать? — спросила она.

— Сколько скажешь.

— А если я скажу — год?

— Буду ждать год.

— А если десять лет?

— Десять лет.

— А если всю жизнь?

— Всю жизнь.

Она смотрела на меня долго-долго. А потом сделала то, чего я не ожидал.

Улыбнулась.

Сквозь слезы, сквозь боль, сквозь всё — она улыбнулась.

— Ты идиот, — сказала она.

— Я знаю.

— Самый большой идиот

— Знаю.

— Но ты мой идиот.

Я притянул её к себе и поцеловал.

Не так, как в прошлый раз — не от отчаяния, не от боли. А по-настоящему. Осторожно, бережно, будто она была сделана из хрусталя. Она отвечала на поцелуй, и я чувствовал соленый вкус её слез.

Это был лучший поцелуй в моей жизни.

Мы стояли в коридоре общежития, прижавшись друг к другу, и весь мир вокруг перестал существовать. Были только мы. Только она. Только этот момент.

Когда мы оторвались друг от друга, она посмотрела на меня и сказала:

— Я еще не простила тебя.

— Я знаю.

— И не знаю, прощу ли когда-нибудь.

— Я буду ждать.

— И никаких писем больше. Хорошо?

Я улыбнулся.

— Хорошо.

— И никакой Молли.

— Никогда.

— И никакой лжи.

— Никогда.

Она вздохнула и положила голову мне на грудь.

— Я так устала, Хардин.

— Я знаю. Прости.

— Хватит извиняться.

— Хорошо.

Мы стояли так долго. А потом она взяла меня за руку и повела в свою комнату.

Мы говорили всю ночь. Сидели на её кровати, пили чай, говорили. О том, что случилось. О том, что чувствовали. О том, как пережили эти три недели.

Она призналась, что хотела ненавидеть меня. Что молилась каждую ночь, чтобы Бог вырвал меня из её сердца. Что пыталась убедить себя, что ей лучше с Ноем. Что пыталась забыть.

— Но ты был везде, — сказала она. — В каждой книге, которую я открывала. В каждой песне, которая играла по радио. В каждом закате. Ты был везде, Хардин. От тебя невозможно спрятаться.

— Я и не хочу, чтобы ты пряталась. Я хочу, чтобы ты была рядом.

— Это так страшно.

— Что?

— Любить тебя. Это как прыгнуть с обрыва. Не знаешь, разобьешься или полетишь.

— Я поймаю тебя. Обещаю.

Она посмотрела на меня. Доверчиво. Открыто. Так, как никто никогда не смотрел.

— Я верю тебе, — сказала она. — Глупо, да?

— Нет. Не глупо.

— Глупо. Но я верю.

Я обнял её и поцеловал в макушку.

— Спасибо, — прошептал я.

— За что?

— За то, что дала мне шанс.

— Не за что. — Она зевнула. — Я устала. Можно я посплю?

— Спи.

— Ты останешься?

— Если хочешь.

— Хочу.

Она устроилась у меня на груди и закрыла глаза. Через минуту её дыхание стало ровным.

Я смотрел на неё спящую и чувствовал, как внутри разливается тепло. Такое знакомое и такое забытое.

Я думал о том, что произошло. О том, как близко был к тому, чтобы потерять её навсегда. О том, какой я идиот. О том, как мне повезло.

За окном светало. Новый день начинался.

Новая жизнь.

Я закрыл глаза и впервые за три недели заснул спокойно.

День двадцать второй. Понедельник.

Я проснулся от того, что солнце светило в глаза.

Тесса всё еще спала, свернувшись калачиком у меня под боком. Волосы разметались по подушке, губы чуть приоткрыты, на лице — умиротворение.

Я смотрел на неё и не мог насмотреться.

— Если будешь так пялиться, я застесняюсь, — пробормотала она, не открывая глаз.

— Ты не спишь?

— Уже нет. Ты очень громко думаешь.

Я усмехнулся.

— Извини.

— Не извиняйся. — Она открыла глаза и посмотрела на меня. — Доброе утро.

— Доброе.

Мы лежали и смотрели друг на друга. В этом было что-то такое интимное, такое правильное, что у меня перехватывало дыхание.

— Я должна кое-что сказать, — начала она.

— Что?

— Я рассталась с Ноем.

Я замер.

— Когда?

— Три дня назад. До того, как ты пришел с очередным письмом. Я поняла, что не могу больше притворяться. Что я люблю тебя. Что с ним — это прошлое. А ты — это настоящее.

Я сглотнул ком в горле.

— Тесса...

— Я не говорю, что мы сразу будем вместе. Не говорю, что всё будет легко. Но я хочу попробовать. Если ты хочешь.

— Хочу. — Мой голос прозвучал хрипло. — Больше всего на свете хочу.

Она улыбнулась.

— Тогда давай попробуем.

Я поцеловал её. Нежно, осторожно, обещая.

Всё будет по-другому.

Я сделаю всё, чтобы она была счастлива.

Даже если для этого придется убить ту часть себя, которая умеет только разрушать

Я откладываю ручку и смотрю на исписанные страницы. Руки дрожат, но по-другому. Не от страха — от воспоминаний.

Эта глава — о надежде. О том, что даже после самого страшного падения можно подняться. О том, что любовь сильнее боли, если дать ей шанс.

Ты дала мне этот шанс, Тесса. И я обещал себе, что не подведу.

Я не сдержал обещание.

Но тогда, в то утро, я верил, что смогу.

Мы оба верили.

Глава 5 ОЗЕРО, ГДЕ ОЖИВАЮТ МЕРТВЫЕ

Запись в дневнике. 3:12 ночи.

Есть места, которые становятся священными не потому, что на них сошел огонь с небес, а потому что там случилось что-то, изменившее тебя навсегда.

Для меня таким местом стало озеро.

Я не помню, как называлось то озеро. Какая-то запруда в часе езды от кампуса, окруженная лесом и тишиной. Там был старый заброшенный дом — наполовину сгнивший, с выбитыми окнами и покосившимся крыльцом. Местные говорили, что там жила сумасшедшая старуха, которая утопилась в озере после смерти мужа. Дети боялись туда ходить. Взрослые просто не ходили.

Я любил это место.

Потому что оно понимало меня. Такое же заброшенное, забытое, никому не нужное. Я приезжал туда, когда хотел побыть один. Сидел на крыльце, курил, смотрел на воду и думал о том, как было бы хорошо просто раствориться в этой тишине. Исчезнуть. Стать никем.

Но в тот день я приехал туда не один.

Я привез её.

И заброшенный дом ожил.

Три года назад. Две недели после примирения.

Мы учились быть вместе.

Это звучит странно, правда? Обычно люди просто встречаются — и всё. Но с нами всё было иначе. Мы не могли просто встречаться. Нам приходилось учиться доверять, учиться говорить, учиться не убегать при первой же трудности.

Первые две недели были... странными.

Мы виделись каждый день. Гуляли, говорили, сидели в библиотеке. Она читала, я писал. Иногда я ловил на себе её взгляд — изучающий, вопросительный. Она всё еще не доверяла мне до конца. И я не мог её за это винить.

Я сам себе не доверял.

Каждый раз, когда я видел её улыбку, я боялся, что сделаю что-то не так. Каждое слово взвешивал, прежде чем сказать. Каждый жест контролировал. Я пытался быть идеальным. А от этого становилось только хуже.

— Ты какой-то напряженный, — сказала она однажды вечером. Мы сидели на скамейке у озера (городского, не того, настоящего). — Со мной всё в порядке?

— Да. Всё хорошо.

— Ты врешь.

Я вздохнул.

— Я не вру. Просто... я боюсь.

— Чего?

— Тебя. Себя. Нас. — Я посмотрел на воду. — Я не знаю, как это делать, Тесса. Я никогда не был в нормальных отношениях. Я не знаю, как быть хорошим парнем.

— А ты и не должен быть хорошим парнем. — Она взяла меня за руку. — Ты должен быть просто Хардином. Тем, кто писал мне те письма. Тем, кто ждал три недели под дверью. Тем, кто любит меня.

— А если тот Хардин — монстр?

— Тогда я буду любить монстра.

Я посмотрел на неё. В её глазах не было страха. Только тепло.

— Ты сумасшедшая, — сказал я.

— Знаю. Но ты тоже.

Она улыбнулась, и я понял, что всё будет хорошо.

Или нет.

Но я готов был рискнуть.

Суббота. Утро.

Я проснулся от того, что телефон разрывался от сообщений.

Тесса: «Просыпайся, соня. Сегодня прекрасный день».

Тесса: «Я уже час не сплю».

Тесса: «Хардин!!!»

Тесса: «Ладно, спи дальше. Я поеду одна».

Я набрал её номер.

— Ты куда собралась?

— А, проснулся? — В её голосе слышалась улыбка. — Доброе утро.

— Доброе. Куда ты собралась?

— Хочу приключений. Ты со мной?

Я сел на кровати.

— Каких приключений?

— Не знаю. Просто хочу уехать из города. Подальше от людей, от учебы, от всего. Хочу, чтобы был только ты, я и природа.

Я улыбнулся.

— Я знаю одно место.

— Правда?

— Правда. Собирайся. Теплые вещи возьми. И книгу какую-нибудь.

— Книгу? Зачем?

— Увидишь.

Я положил трубку и посмотрел в окно. Солнце только вставало, раскрашивая небо в розовый. Хороший день. Самый хороший за последнее время.

Я чувствовал, что сегодня случится что-то важное.

Мы ехали два часа.

Сначала по трассе, потом по проселочным дорогам, потом по такой грунтовке, что старая Тессина колымага жалобно скрипела на каждой кочке.

— Ты уверен, что мы не заблудимся? — спросила она в сотый раз.

— Уверен.

— Здесь уже полчаса нет ни одного указателя.

— Значит, мы близко.

Она посмотрела на меня с сомнением, но промолчала.

Наконец лес расступился, и мы выехали к озеру.

Она ахнула.

— Боже...

Озеро было прекрасным. Спокойная гладь отражала небо, по краям росли старые ивы, склонявшие ветви к воде. Ни души. Тишина. Только птицы где-то вдалеке.

— Хардин... — прошептала она. — Это невероятно.

— Погоди. Это еще не всё.

Я вывел её из машины и повел вдоль берега. Через пять минут мы вышли к дому.

Он стоял на пригорке, окруженный высокой травой. Двухэтажный, с когда-то белыми, а теперь серыми от времени стенами. Окна были выбиты, крыша местами провалилась, но в этом была своя красота. Заброшенная, печальная, но настоящая.

— Что это? — спросила Тесса.

— Дом.

— Я вижу. Чей?

— Ничей. Заброшенный уже лет двадцать. Говорят, здесь жила старуха, которая сошла с ума после смерти мужа и утопилась в озере.

Она посмотрела на меня с ужасом.

— И ты привез меня сюда?

— Ага. — Я улыбнулся. — Не бойся, привидений не бывает.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я здесь часто бываю. И ни разу никого не видел. Кроме себя, конечно.

Я пошел к дому. Она за мной.

Крыльцо жалобно скрипнуло под ногами. Дверь была приоткрыта — я сам её так оставил в прошлый раз. Мы вошли внутрь.

Внутри пахло сыростью, деревом и временем. Пустые комнаты, обои, свисающие лохмотьями, старая печь, заросшая паутиной. На полу — листья, принесенные ветром.

— Здесь грустно, — тихо сказала Тесса.

— Да. Но в этом есть что-то... настоящее. Понимаешь? Никакой фальши. Никаких масок. Просто дом, который когда-то любили, а потом бросили.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты говоришь о себе?

Я усмехнулся.

— Может быть.

Мы поднялись на второй этаж. Там была комната с уцелевшим окном, выходившим прямо на озеро. Вид открывался невероятный.

— Здесь я обычно сижу, — сказал я. — Смотрю на воду и думаю.

— О чем?

— О разном. О жизни. О том, как всё ломается. О том, можно ли починить.

Она подошла к окну, провела пальцем по стеклу.

— Можно, — сказала она тихо. — Если очень захотеть.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

Она повернулась ко мне. Солнце падало на её лицо, делая кожу золотистой. Глаза блестели.

— Я здесь, Хардин. Я с тобой. Разве это не доказательство, что даже разбитое можно склеить?

Я подошел к ней. Близко. Очень близко.

— Ты — чудо, — сказал я. — Ты знаешь это?

— Я просто девушка, которая любит тебя.

— Это и есть чудо.

Я поцеловал её.

Не так, как в прошлый раз — не осторожно, не боязливо. А по-настоящему. Вкладывая в этот поцелуй всё, что чувствовал. Всю благодарность. Всю нежность. Всю любовь.

Она отвечала. Её руки скользнули мне под футболку, пальцы коснулись кожи. Я вздрогнул.

— Ты холодный, — прошептала она.

— Ты согреешь.

Она улыбнулась.

Мы опустились на пол. На старые доски, на пыль, на листья, принесенные ветром. И это было правильно. Не в кровати, не в уюте. Здесь, в этом заброшенном доме, где никто не мог нас найти. Где были только мы.

Я боялся. Боже, как я боялся. Не самого момента — себя. Того, что не смогу быть нежным. Того, что моя темнота вырвется наружу. Того, что сделаю ей больно.

Но она смотрела на меня так доверчиво, так открыто, что страх отступил.

— Я люблю тебя, — сказал я. — Ты же знаешь?

— Знаю. — Она коснулась моего лица. — Я тоже тебя люблю.

И всё исчезло. Весь мир. Все проблемы. Все страхи. Осталась только она.

Потом мы лежали на полу, укрытые моей курткой, и смотрели в потолок. Солнце переместилось, теперь светило прямо в глаза.

— Я никогда... — начала она и замолчала.

— Что?

— Никогда не чувствовала ничего подобного. С Ноем было... не так.

— А как?

— Правильно. Аккуратно. По плану. А с тобой... — Она повернула голову и посмотрела на меня. — С тобой я чувствую, что горю. И не могу потушить.

Я притянул её к себе.

— И не надо. Пусть горим вместе.

Мы лежали молча. Я слушал её дыхание, биение её сердца. И думал о том, что это — счастье. Настоящее. То, о котором читал в книгах, но никогда не верил, что оно бывает в реальности.

— Хардин? — позвала она.

—Ммм?

— Ты не пожалеешь?

— О чем?

— О нас. О сегодняшнем дне. Обо мне.

Я приподнялся на локте и посмотрел ей в глаза.

— Слушай меня внимательно. Я никогда ни о чем не жалел в своей жизни. Потому что мне было плевать. Но если я когда-нибудь пожалею о том, что люблю тебя — значит, я перестал быть собой. А я не хочу быть никем другим. Только тем, кто любит тебя.

У неё на глазах выступили слезы.

— Ты такой... — прошептала она.

— Какой?

— Настоящий.

Я поцеловал её слезы. Соленые, теплые, такие живые.

— Пойдем, — сказал я. — Покажу тебе кое-что.

Мы оделись и вышли на крыльцо. Солнце клонилось к закату, раскрашивая озеро в золото и багрянец. Было прохладно, но чисто.

— Смотри, — я показал на воду. — Видишь?

— Что?

— Отражение дома. Он смотрит на себя в озере и не узнает. Думает, что это другой дом. А это он сам.

— Красивая метафора.

— Я вообще полон метафор.

Она рассмеялась. Легко, звонко, счастливо

— Знаешь, что я хочу? — спросила она.

— Что?

— Я хочу, чтобы у нас был такой дом. Настоящий. Не заброшенный. Чтобы мы приезжали сюда, когда захотим спрятаться от мира.

Я посмотрел на неё. На её глаза, горящие мечтой. На её улыбку, такую открытую.

— Мы купим его, — сказал я.

— Что?

— Этот дом. Мы купим его и восстановим. Сделаем его нашим.

— Хардин, ты серьезно?

— Абсолютно. — Я обвел рукой окрестности. — Представь: мы починим крышу, вставим окна, покрасим стены. Поставим большую кровать у окна, чтобы просыпаться и видеть озеро. Разведем сад. Будем приезжать сюда на выходные. Будем старыми и счастливыми.

— Мы будем старыми? — улыбнулась она.

— Обязательно. Я буду ворчливым дедом, ты — красивой бабушкой. И будем сидеть на этом крыльце и вспоминать, как всё начиналось.

Она обняла меня крепко-крепко.

— Я люблю тебя, Хардин Скотт.

— Я люблю тебя, Тесса Янг.

Мы стояли на крыльце заброшенного дома и смотрели, как солнце садится в озеро. Ветер шевелил её волосы. Где-то пели птицы. И мир был идеальным.

Вечер. Костер.

Я развел костер на берегу. Мы сидели на бревне, укрывшись одним пледом, и смотрели на огонь. Я достал бутерброды и термос с чаем — предусмотрительно захватил.

— Ты всё продумал, — удивилась она.

— Я много чего продумал. Например, то, что ты замерзнешь. И что проголодаешься. И что захочешь спать.

— А спать мы где будем?

— В машине. Я задние сиденья сложил.

— А если придет привидение той старухи?

— Я ее пошлю.

Она рассмеялась.

— Ты ничего не боишься?

— Боюсь. — Я посмотрел на неё. — Тебя потерять.

Она прижалась ко мне.

— Не потеряешь. Я никуда не денусь.

Мы сидели молча. Огонь трещал, искры улетали в темное небо. Где-то далеко ухнула сова.

— Расскажи мне о себе, — попросила она. — Всё. С самого начала.

— Это долгая история.

— У нас вся ночь.

Я вздохнул.

— Ладно. Только не жалуйся.

И я рассказал.

О детстве, которое я старался забыть. О матери, которая любила меня, но всегда ставила мужчин выше. Об отце, который ушел, когда мне было пять, и появлялся только с чеками. О бабушке — единственном человеке, который давал мне тепло. О её смерти, когда мне было двенадцать. О том, как я остался один.

О школе, где меня травили за то, что я читал книги. О драках, в которых я учился защищаться. О первой девушке, которая разбила мне сердце, потому что я был "слишком странным". О второй, третьей, десятой — которых я сам разбивал, потому что боялся привязаться.

О Лондоне, одиночестве, виски и сигаретах. О том, как я ненавидел себя и весь мир.

— А потом я встретил тебя, — закончил я. — И всё изменилось.

Она молчала. Я боялся посмотреть на неё.

— Хардин... — Голос у неё дрожал. — Посмотри на меня.

Я поднял глаза. Она плакала. Но не от жалости. От чего-то другого.

— Ты такой сильный, — прошептала она. — Ты столько пережил и остался человеком.

— Я не человек. Я монстр.

— Ты не монстр. — Она взяла моё лицо в ладони. — Ты человек, которому было больно. И который боялся, что будет больно снова. Но ты рискнул. Ради меня. Это делает тебя самым храбрым человеком, которого я знаю.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри тает лед. Тот самый, который я носил годами.

— Я люблю тебя, — сказал я. — Так сильно, что мне страшно.

— Не бойся. Я здесь.

Она поцеловала меня. И в этом поцелуе было обещание. Обещание, что она не уйдет. Не предаст. Не бросит.

Я поверил.

Ночь. Машина.

Мы лежали на сложенных сиденьях, укрытые пледом. Луна светила в окна, заливая салон серебряным светом. Тесса дремала у меня на груди.

Я не спал. Смотрел в потолок и думал.

О том, как странно устроена жизнь. Еще месяц назад я был один, злой, разбитый. А теперь... теперь у меня есть она. Теперь у меня есть надежда.

— Ты не спишь? — сонно спросила она.

— Нет.

— О чем думаешь

— О тебе.

— Хватит думать. Спи.

— Не могу. Боюсь, что это сон.

Она приподнялась и посмотрела на меня. В лунном свете её глаза казались почти прозрачными.

— Это не сон. Я здесь. Я настоящая.

— Докажи.

Она улыбнулась и поцеловала меня.

— Достаточно?

— Еще.

— Жадный.

— Очень.

Она рассмеялась и уткнулась носом мне в шею.

— Спи, Хардин. Я никуда не уйду.

Я закрыл глаза.

И впервые за много лет заснул спокойно.

Утро.

Я проснулся от того, что солнце светило в глаза. Тессы рядом не было.

Сердце на секунду остановилось. Я сел, огляделся. Машина была пуста.

Я выскочил наружу.

Она сидела на крыльце дома. В моей толстовке, с книгой в руках. Читала.

Я выдохнул.

— Доброе утро, — сказал я, подходя.

Она подняла глаза и улыбнулась.

— Доброе. Выспался?

— Без тебя — нет.

— Я просто не хотела будить. Ты так сладко спал...

Я сел рядом. Взял её за руку.

— Что читаешь?

— Ту книгу, что ты дал. «Грозовой перевал».

— И как?

— Ты был прав. Хитклифф — монстр. Но его монструозность — от боли. Он не знал любви, поэтому не умел любить.

— Звучит знакомо.

Она посмотрела на меня.

— Ты не Хитклифф.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что Хитклифф мстил всему миру. А ты... ты просто боялся. Это разные вещи.

Я молчал. Потому что она снова видела меня насквозь.

— Знаешь, что я поняла за эту ночь? — спросила она.

— Что?

— Что счастье — это не когда всё идеально. Счастье — это когда есть кто-то, с кем можно быть собой. Даже если ты — монстр.

— Я не монстр, — улыбнулся я. — Ты сама сказала.

— Ага. Значит, я тебя вылечила?

— Частично.

— Что ж, будем лечить дальше.

Она поцеловала меня в щеку и вернулась к книге.

Я смотрел на озеро, на дом, на неё. И думал о том, что это утро я запомню навсегда.

Так и случилось.

Мы вернулись в город к вечеру.

Всю дорогу она держала меня за руку. Иногда мы молчали, иногда говорили о всякой ерунде. О том, что посадим в саду у дома. О том, как назовем кота, если заведем. О том, куда поедем путешествовать, когда закончим учебу.

—Ты правда хочешь путешествовать? — спросила она.

— Я хочу всё, что ты хочешь.

— А что ты хочешь сам?

Я задумался.

— Я хочу писать. Книги. Нашу историю.

— Ты пишешь?

— Начинаю. — Я посмотрел на неё. — Если ты не против.

— Я? Против? — Она улыбнулась. — Хардин, это прекрасно. Ты должен писать.

— Даже если это будет грустно?

— Даже если будет очень грустно. Главное — честно.

Я сжал её руку.

— Ты удивительная.

— Знаю.

— И скромная.

— Этому я у тебя научилась.

Мы рассмеялись.

В тот момент я верил, что так будет всегда.

Я откладываю ручку и смотрю на исписанные страницы. За окном всё тот же дождь. В Лондоне всегда дождь, когда я пишу о счастье.

Эта глава — о самом счастливом дне в моей жизни. О дне, когда я поверил, что могу быть нормальным. Что могу любить и быть любимым. Что у меня есть будущее.

Я тогда не знал, что счастье — это хрупкая вещь. Что один неверный шаг — и всё разбивается вдребезги.

Но даже сейчас, зная, чем всё кончилось, я не жалею об этом дне. Об этой ночи. Об этом утре.

Потому что это был рай.

Мой личный рай.

И никто не отнимет его у меня.

Даже я сам.

Продолжение следует.

Глава 6 ЛОНДОН . МАТЬ . ПРОШЛОЕ , КОТОРОЕ НЕ ОТПУСКАЕТ

Запись в дневнике. 2:47 ночи.

Есть люди, которые рождают в тебе жизнь.

А есть те, кто высасывает её до дна.

Моя мать относилась ко второй категории. Я люблю её — наверное, потому что дети всегда любят родителей, даже когда те этого не заслуживают. Но рядом с ней я всегда чувствовал, как меня накрывает темнота. Та самая, от которой я так долго лечился. Та, которую Тесса помогла мне прогнать.

Звонок раздался через неделю после нашей поездки к озеру.

Я сидел в комнате, читал, когда телефон завибрировал. Мать. Я сбросил. Она перезвонила. Снова сбросил. На третий раз я понял, что она не отстанет.

— Да.

— Хардин, сынок! — Голос у неё был приторно-сладким, как всегда, когда ей что-то нужно. — Как ты? Я так соскучилась!

— Чего тебе?

— Ну зачем ты так? Я твоя мать. Я имею право знать, как у тебя дела.

— У меня всё хорошо. Пока.

— Хардин! — В голосе появились истеричные нотки. — Я звоню с хорошими новостями. Мы с Майклом решили пожениться. Официально. Церемония будет через две недели. И я хочу, чтобы ты приехал.

Я замер.

— Что?

— Свадьба, Хардин. Твоя мать выходит замуж. Ты же приедешь? Пожалуйста. Для меня это так важно.

Я молчал. В голове проносились картинки прошлого. Её предыдущие свадьбы. Мои предыдущие надежды. Итог всегда был один.

— Я подумаю, — сказал я.

— Обещай, что приедешь. Пожалуйста. И... привези свою девушку. Мне так хочется познакомиться с той, кто смог тебя приручить.

— Она меня не приручала.

— Ну конечно. Просто привези. Я хочу её увидеть.

Я положил трубку и долго сидел, глядя в одну точку.

Тесса.

Как я покажу её им? Как я покажу ей их?

Две недели спустя. Аэропорт.

Тесса волновалась.

Я видел это по тому, как она теребила край своей сумки, как кусала губы, как слишком часто поправляла волосы. В самолете она молчала, только держала меня за руку так крепко, будто боялась, что я исчезну.

— Всё будет хорошо, — сказал я, хотя сам в это не верил.

— Я знаю. — Она улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. — Просто... твоя мама. Это важно.

— Моя мама — это важно только в плохом смысле.

— Хардин.

— Что? Я предупреждаю тебя заранее. Она не такая, как ты. Она не добрая. Не искренняя. Она играет. Всю жизнь играет.

— Может, ты просто не давал ей шанса?

Я посмотрел на неё. Такая наивная. Такая чистая. Она верила, что в каждом человеке есть свет. Даже в моей матери.

— Посмотрим, — сказал я.

Лондон встретил нас дождем.

Конечно. Лондон всегда встречает меня дождем.

Мы взяли такси и поехали в квартиру матери. По пути я смотрел в окно на знакомые улицы и чувствовал, как внутри поднимается тяжесть. Здесь каждый угол напоминал о прошлом. О школе, где меня били. О парке, где я напивался в одиночестве. О доме, который никогда не был домом.

Тесса чувствовала моё состояние. Она молчала, только гладила мою руку.

— Расскажи мне о ней, — попросила она. — Чтобы я знала, чего ждать.

Я вздохнул.

— Её зовут Триш. Ей сорок семь, но выглядит на все пятьдесят пять — пластические хирурги не успевают за её образом жизни. Она была замужем четыре раза. Мой отец — третий. Самый богатый, поэтому она держалась за него дольше всех. Когда он ушел, она год пролежала в депрессии, а потом нашла нового.

— Ты злишься на неё?

— Я не злюсь. Я просто... устал. От её спектаклей. От её слёз по заказу. От её "я тебя люблю", которое ничего не значит.

Тесса посмотрела на меня с той своей пронзительной нежностью.

— Ты боишься, что она не понравится мне.

— Я боюсь, что она сделает тебе больно.

— Она не сможет. — Тесса улыбнулась. — Потому что я знаю тебя. А она — нет. И ты — не она.

Я сжал её руку.

— Ты слишком хороша для этого мира.

— А ты слишком пессимистичен.

— Мы идеальная пара.

Она рассмеялась, и на минуту мне стало легче.

Квартира матери находилась в престижном районе. Дорогой ремонт, дизайнерская мебель, картины на стенах — всё кричало о деньгах и статусе. И ничего — о тепле.

Двери открыла мать.

Она выглядела... как всегда. Идеальный макияж, идеальная прическа, идеальная улыбка. Платье от кутюр, туфли на каблуках — дома, в будний день. Потому что Триш Скотт никогда не позволяла себе выглядеть обычно

— Хардин! — Она бросилась мне на шею, и я почувствовал знакомый запах её духов. Слишком сладкий, слишком навязчивый. — Мальчик мой! Как же я соскучилась!

Я похлопал её по спине, надеясь, что это сойдет за объятие.

— Привет, мам.

Она отстранилась и перевела взгляд на Тессу. Я увидел, как её глаза пробежали по ней — оценивающе, быстро, профессионально. Одежда, обувь, сумка, прическа. Явно не дорого. Явно не статусно.

— А это, наверное, Тесса? — Голос стал еще слаще. — Какая прелесть! Хардин мне столько о тебе рассказывал!

— Здравствуйте, миссис Скотт. — Тесса протянула руку. — Спасибо, что пригласили.

— О, зови меня Триш! — Мать взяла её руку в обе ладони. — Мы же теперь почти семья. Проходите, проходите!

Мы вошли. Квартира встретила нас стерильной чистотой и тишиной. Никаких следов жизни — ни разбросанных книг, ни чашек на столе, ни фотографий на стенах. Только идеальный порядок.

— Майкл на работе, — щебетала мать, ведя нас в гостиную. — Он так хотел познакомиться с тобой, Хардин. Но работа, сама понимаешь. Он так много работает ради нас...

Я понимал. Он работает, чтобы содержать её привычный образ жизни. А она будет "радовать" его своей благодарностью ровно до тех пор, пока не встретит кого-то побогаче.

— Садитесь, садитесь! Я заказала ужин из ресторана. Не подумай, я не готовлю, но выбор сделала сама, лично!

Мы сели на белоснежный диван. Тесса рядом со мной, мать — напротив. Она рассматривала Тессу, как диковинную зверушку.

— Хардин говорил, вы учитесь вместе? На литературе? Это так мило. А твои родители, Тесса? Чем занимаются?

Тесса вежливо ответила. Мать слушала, кивала, но я видел, как она мысленно раскладывает всё по полочкам: отец — инженер, мать — домохозяйка, живут в пригороде, небогато, незнаменито. Не тот круг.

— А вы с Ноем расстались? — вдруг спросила мать. — Хардин говорил, у тебя был парень.

Я напрягся.

— Мам, это не твое дело.

— Что ты, Хардин, я просто интересуюсь. Мы же будущие родственники, нам надо узнать друг друга получше.

Тесса посмотрела на меня успокаивающе и повернулась к матери.

— Да, мы расстались. Это было правильное решение.

— И из-за Хардина? — Глаза матери блеснули любопытством.

— Нет. Из-за нас. Из-за того, что мы стали чужими.

— Понимаю, понимаю. — Мать откинулась на спинку кресла. — Молодость, любовь... Всё так быстро меняется. Главное — не ошибиться с выбором. Я вот, например, только с четвертого раза нашла своё счастье.

Я сжал кулаки.

— Мам, может, сменим тему?

— Конечно, дорогой. — Она улыбнулась мне своей "материнской" улыбкой. — Расскажи лучше о себе. Как учёба? Ты всё так же много читаешь?

— Читаю. И пишу.

— Пишешь? — Она удивилась. — Что именно?

— Книгу

— О чём?

Я посмотрел на Тессу. Она чуть заметно кивнула.

— О любви.

Мать рассмеялась. Звонко, театрально.

— О любви? Хардин, ты? Ты, который всегда говорил, что любовь — это для слабаков? Ты пишешь книгу о любви?

— Люди меняются, мам.

— Ну да, ну да. — Она перевела взгляд на Тессу. — Это ты на него так повлияла? Молодец. Я уж думала, он так и останется вечно злым мальчиком.

— В нём нет зла, — тихо сказала Тесса. — В нём много боли. Это разные вещи.

Мать замерла на секунду. В её глазах мелькнуло что-то — обида? Узнавание? — но быстро исчезло.

— Какая ты умная, — сказала она с приторной улыбкой. — Хардину повезло.

— Да, — ответил я. — Повезло.

Ужин прошел в том же духе. Мать говорила о себе, о свадьбе, о Майкле, о своих планах. Тесса вежливо слушала, задавала вопросы, улыбалась. Я молчал и ненавидел каждую минуту.

После ужина мать объявила:

— Я приготовила вам комнату. Надеюсь, вам будет удобно.

Она провела нас в конец коридора. Комната оказалась маленькой, но уютной. Двуспальная кровать, шкаф, окно во двор.

— Располагайтесь. Завтра примерка платья, Тесса, ты должна пойти со мной. Я хочу твоего совета.

— Конечно, — кивнула Тесса.

Мать ушла. Я закрыл дверь и прислонился к ней лбом.

— Прости, — прошептал я.

— За что?

— За это. За неё. За весь этот фарс.

Тесса подошла и обняла меня со спины.

— Всё хорошо. Она твоя мать. Она старается.

— Она не старается. Она играет.

— Может быть. Но для меня это неважно. Я здесь с тобой. Только это имеет значение.

Я повернулся и прижал её к себе.

— Ты даже не представляешь, как я тебя люблю.

— Представляю. — Она подняла голову и посмотрела на меня. — Потому что я люблю тебя так же.

Мы стояли обнявшись в этой чужой комнате, и на минуту я почувствовал себя в безопасности.

Утро. Примерка платья.

Я проснулся один. Тесса уже ушла с матерью.

Я лежал и смотрел в потолок. В голове крутились мысли. Плохие мысли. Те, от которых я так старательно убегал последние недели.

Что она здесь делает? Зачем я привез её в этот ад? Что, если мать заразит её своим цинизмом? Что, если она увидит меня глазами моей матери — никчемного, злого, сломанного?

Я встал, принял душ, оделся. Вышел на кухню. Майкл сидел за столом с газетой.

Он был именно таким, как я представлял. Лет пятидесяти, солидный, в дорогом костюме даже дома. При виде меня он отложил газету и улыбнулся.

— Хардин! Рад наконец познакомиться. Твоя мать столько о тебе рассказывала.

— Взаимно, — соврал я.

Мы пожали руки. Его ладонь была сухой и крепкой. Рукопожатие делового человека.

— Кофе?

— Да, спасибо.

Я сел напротив. Он налил мне кофе из кофемашины — дорогой, итальянский.

— Как долетели

— Нормально.

— Учёба как?

— Тоже нормально.

— Твоя девушка очень милая. Триш в восторге.

Я усмехнулся.

— Правда?

— А ты сомневаешься?

— С моей матерью никогда не знаешь, что правда, а что нет.

Майкл посмотрел на меня с любопытством.

— Ты не доверяешь ей?

— А вы?

Он помолчал.

— Я люблю её. А доверие... доверие приходит со временем.

— Или не приходит никогда.

Он улыбнулся, но как-то грустно.

— Ты очень похож на неё, знаешь?

Я замер.

— В смысле

— Такой же колючий. Такой же защищающийся. Она тоже всегда ждала удара. Даже когда его не было.

Я смотрел на него и не знал, что сказать. Никто никогда не говорил о моей матери так. С пониманием.

— Она не всегда была такой, — продолжил Майкл. — Я видел её фото в молодости. Другая женщина. Живая. Смеющаяся. Жизнь её сломала.

— И вы решили её починить?

— Я решил быть рядом. А починить... никто никого не может починить, Хардин. Можно только любить. И надеяться, что любви будет достаточно.

Я смотрел на этого чужого человека и чувствовал, как стена внутри начинает трещать.

— Откуда вы знаете

— Что?

— Всё это.

— Потому что меня тоже когда-то сломали. И я знаю, как это — жить с осколками внутри.

Мы сидели молча. Пили кофе. И впервые за долгое время я подумал, что, может быть, у моей матери есть шанс.

Тесса вернулась через три часа. Сияющая, счастливая.

— Как всё прошло? — спросил я.

— Замечательно! Твоя мама такая... — она запнулась. — Такая разная.

— В смысле?

— Когда мы были вдвоём, она стала другой. Без масок. Рассказывала о тебе. Показывала твои детские фото. Плакала даже.

Я опешил.

— Плакала?

— Да. Говорила, что жалеет о многом. Что хотела бы всё исправить. — Тесса подошла и обняла меня. — Она любит тебя, Хардин. По-своему. Криво. Но любит.

Я молчал. Потому что не знал, что чувствовать.

— Пойдём, — сказала Тесса. — Она ждёт нас на ужин. Вся семья будет.

— Вся семья?

— Ну, Майкл, его дети от первого брака, твоя мама, мы. Настоящий семейный ужин.

Я сглотнул.

— Звучит как пытка.

— Звучит как шанс. — Она взяла меня за руку. — Ты не обязан любить их. Но ты можешь попробовать понять.

Я посмотрел на неё. На её глаза, полные надежды. На её улыбку, такую верящую в лучшее.

— Ладно, — сдался я. — Ради тебя.

— Не ради меня. Ради себя.

Вечер. Семейный ужин.

В доме матери собралось человек десять.

Майкл, его двое детей — парень лет двадцати и девушка чуть младше Тессы. Какая-то тетя матери, её муж, двое кузенов. И все смотрели на меня с любопытством.

— А это мой сын, Хардин, — представляла меня мать. — Учится в Америке, на литературном. Пишет книгу.

— Книгу? — переспросила тетя. — О чём?

— О любви, — ответил я, глядя на Тессу.

Кто-то улыбнулся, кто-то хмыкнул. Начались расспросы. Откуда я? Кто мой отец? Чем занимаюсь? Планирую ли возвращаться в Лондон?

Я отвечал коротко, вежливо, но чувствовал, как напряжение растёт. Слишком много людей. Слишком много вопросов. Слишком много фальши.

Тесса чувствовала моё состояние. Она держала меня за руку под столом и иногда сжимала пальцы — "я здесь, я рядом".

После ужина мы вышли на балкон. Я закурил — впервые за долгое время.

— Ты молодец, — сказала Тесса. — Держишься.

— Я ненавижу это.

— Знаю. Но ты справляешься.

— Справляться — не значит быть счастливым.

Она встала рядом, облокотилась на перила.

— А что делает тебя счастливым?

Я посмотрел на неё.

— Ты.

Она улыбнулась.

— Кроме меня.

— Ничего. Только ты.

— Хардин...

— Что? Это правда. До тебя у меня не было ничего, что стоило бы называть счастьем. Были книги. Было одиночество. Была злость. А теперь есть ты. И всё остальное — просто фон.

Она прижалась ко мне.

— Иногда мне кажется, что я недостаточно хороша для тебя.

— Что за чушь?

— Ну, посмотри на себя. Ты умный, талантливый, пишешь книгу. А я просто девочка из пригорода, которая любит читать.

Я повернул её к себе.

— Слушай меня. Ты — самое лучшее, что было в моей жизни. Ты — единственная, кто увидел меня настоящего и не сбежал. Ты — причина, по которой я просыпаюсь по утрам. И если ты ещё раз скажешь, что недостаточно хороша, я... я не знаю, что сделаю. Но тебе не понравится.

Она рассмеялась.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю.

Мы поцеловались. На балконе, под лондонским дождём, на фоне этого фальшивого праздника. И это было самое настоящее, что случилось в тот вечер.

Поздно ночью. Наша комната.

Мы лежали в кровати. Тесса дремала, уткнувшись мне в плечо. Я смотрел в потолок и думал.

О том, что сказал Майкл утром. О том, что мать плакала с Тессой. О том, что, может быть, люди действительно могут меняться. Может быть, не всё потеряно.

— Не спишь? — сонно спросила Тесса.

— Нет.

— О чём думаешь?

— О тебе. О нас. О том, что завтра свадьба.

— Ты волнуешься?

— Нет. Просто... странно всё.

— Что именно?

— Моя мать. Она никогда не была такой. С тобой она другая.

— Может, она просто боится тебя?

— Боится?

— Ну да. Боится, что ты осудишь. Боится, что ты уйдёшь и не вернёшься. Боится потерять тебя окончательно.

Я молчал. Потому что никогда не думал об этом так.

— Ты слишком добра к ней, — сказал я.

— Я просто пытаюсь понять. Как и тебя.

— И как? Понимаешь?

— Потихоньку. — Она поцеловала меня в плечо. — Ты сложный. Но я люблю сложные задачи.

— Я не задача. Я человек.

— Самый лучший человек.

Я улыбнулся в темноте.

— Спи.

— Только если ты тоже.

— Хорошо.

Я закрыл глаза. И впервые за долгое время мне не снились кошмары.

Свадьба. День.

Церемония проходила в небольшой церкви. Белые цветы, гости в дорогих нарядах, органная музыка. Всё чинно, благородно, по правилам.

Мать была в белом платье — глупо, конечно, для четвёртого брака, но ей шло. Она сияла. Майкл рядом с ней выглядел счастливым.

Я сидел на скамье рядом с Тессой и смотрел на это действо. И чувствовал... ничего. Ни радости, ни грусти, ни злости. Просто наблюдал.

— Ты как? — шепнула Тесса.

— Нормально.

— Не ври.

—Правда. Я просто... смотрю.

Она взяла меня за руку и больше не отпускала.

Когда священник спросил, есть ли возражения, я на секунду задумался. А что, если бы я встал и сказал: "Я против"? Что бы изменилось?

Но я молчал. Потому что это не моя жизнь. И не моё право решать.

После церемонии был приём. Шампанское, тосты, танцы. Мать подошла ко мне, когда я стоял у стены с бокалом.

— Спасибо, что пришёл, — сказала она тихо. — Для меня это много значит.

— Пожалуйста.

— Твоя девушка... она чудесная. Береги её.

— Берегу.

— Я знаю, что была плохой матерью, Хардин. Я знаю. И не прошу прощения, потому что это ничего не изменит. Но я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя. По-своему. Криво. Но люблю.

Я смотрел на неё. На её глаза, в которых стояли слёзы. Настоящие, не наигранные.

— Я знаю, мам.

— Правда?

—Правда.

Она обняла меня. Крепко, по-настоящему. Впервые за много лет.

— Я так рада, что ты нашёл её, — прошептала она. — Ты заслуживаешь счастья.

— Ты тоже.

Она отстранилась и улыбнулась сквозь слёзы.

— Иди танцуй со своей девушкой. А то она уже заждалась.

Я оглянулся. Тесса стояла в стороне и смотрела на нас с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание.

Я подошёл к ней и протянул руку.

— Потанцуешь со мной?

— С удовольствием.

Мы танцевали под какую-то старую песню. Медленно, близко, не обращая внимания на окружающих.

— Ты плакал? — спросила она, глядя на мои глаза.

— Нет.

— Врёшь.

— Ладно, немного.

— Это хорошо. Значит, ты живой.

— Благодаря тебе.

Она улыбнулась и поцеловала меня.

И в этот момент, посреди этой фальшивой свадьбы, среди чужих людей, я был по-настоящему счастлив.

Ночь перед отъездом.

Мы сидели на той же кухне, где я пил кофе с Майклом два дня назад. Мать приготовила чай — сама, что было удивительно.

— Вы завтра уезжаете? — спросила она.

— Да, утром, — ответила Тесса.

— Жалко. Так мало времени.

— Мы ещё приедем, — сказал я. И сам удивился своим словам.

Мать посмотрела на меня с надеждой.

—Правда?

— Правда. Не скоро, но приедем.

— Я буду ждать.

Мы пили чай и говорили ни о чем. О погоде, о книгах, об учёбе. Обычный разговор обычной семьи. То, чего у меня никогда не было.

Перед сном мать подошла к нашей комнате. В руках у неё была старая фотография.

— Возьми, — сказала она. — Это твоя бабушка. Та, что растила тебя. Я думаю, ей бы понравилась Тесса.

Я взял фото. Бабушка смотрела с него молодой, счастливой. Такой, какой я её не помнил.

— Спасибо, мам.

— Не за что. — Она помялась. — Хардин... я правда постараюсь измениться. Не обещаю, что получится, но постараюсь.

— Я знаю.

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Она ушла. Я стоял с фотографией в руках и чувствовал, как внутри что-то тает. Та стена, которую я строил годами.

— Всё хорошо? — спросила Тесса из комнаты.

— Да. — Я вошёл и сел на кровать. — Знаешь, ты была права.

— О чём?

— О ней. О том, что она просто боится. О том, что её можно понять.

Тесса улыбнулась.

— Я рада, что ты это увидел.

— Я бы не увидел без тебя. Ты открываешь мне глаза на вещи, которые я сам не замечаю.

— Это и есть любовь, наверное. — Она прижалась ко мне. — Видеть то, чего не видит другой. И показывать ему.

— Ты слишком мудрая для своих лет.

— А ты слишком циничный. Мы идеальная пара.

Я рассмеялся.

— Идеальная.

В ту ночь я спал спокойно. Без кошмаров, без страхов. Рядом с ней.

Я откладываю ручку и смотрю в окно. Дождь кончился. Впервые за много дней.

Эта глава была трудной. Писать о матери всегда трудно. Писать о её слабостях, о её попытках, о её любви — которую я так долго не замечал.

Но Тесса увидела. И показала мне.

Я до сих пор не знаю, изменилась ли мать после той свадьбы. Мы виделись ещё несколько раз. Иногда всё было по-старому, иногда — лучше. Но тот вечер, тот разговор, та фотография — они остались со мной.

Как и обещание, которое я дал себе тогда: не повторять её ошибок. Не бояться любить. Не убегать.

Я не сдержал обещание.

Но тогда, в тот момент, я верил, что смогу.

Спасибо тебе за эту веру, Тесса.

Глава 7 ВОЗВРАЩЕНИЕ. ТЕНИ ПРОШЛОГО. БОРЬБА ЗА СЕБЯ

Запись в дневнике. 3:33 ночи.

Говорят, нельзя войти в одну реку дважды.

Я думаю, нельзя вернуться в одну и ту же жизнь дважды. Потому что ты уже другой. Даже если место то же, люди те же, обстоятельства те же — ты изменился. И мир вокруг выглядит иначе.

Когда мы вернулись из Лондона, я думал, что всё будет по-другому. Что я наконец победил своих демонов. Что мать, прошлое, боль — всё осталось там, за океаном. А здесь — новая жизнь. Чистый лист.

Я был идиотом.

Демоны не побеждаются одной поездкой. Они не исчезают от того, что ты поговорил с матерью и поплакал у неё на плече. Они затаиваются. Ждут. Они знают, что рано или поздно ты ослабнешь. И тогда они вернутся.

Они всегда возвращаются

Первый день после Лондона. Кампус.

Самолёт приземлился в семь утра. Мы были мокрые, уставшие, но счастливые. Тесса всю дорогу держала меня за руку и улыбалась во сне.

Я смотрел на неё и думал: вот она. Моя надежда. Моё спасение. Мой свет.

— Мы дома, — прошептал я, когда такси остановилось у её общежития.

Она открыла глаза, потянулась.

— Уже?

— Уже.

— Жалко. Я хотела ещё немного побыть в самолёте. С тобой.

— Мы ещё налетаемся. Всю жизнь впереди.

Она улыбнулась той своей улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мы поцеловались на прощание, и она ушла. Я смотрел, как она поднимается по ступенькам, как оборачивается и машет рукой, и чувствовал, что готов свернуть горы.

Зед ждал меня в комнате.

— О, явился! — Он вскочил с кровати и хлопнул меня по плечу. — Ну как Лондон? Как мамаша? Как свадьба?

— По порядку. Лондон — дождливо. Мамаша — сюрприз. Свадьба — состоялась.

— Это всё?

— А что ты хочешь? Драмы? Интриг?

— От тебя? Всегда.

Я усмехнулся и бросил сумку на пол.

— Всё нормально, Зед. Правда. Даже лучше, чем нормально.

— Ого! — Он присвистнул. — Хардин Скотт говорит, что всё нормально? Мир перевернулся?

— Заткнись

— Не заткнусь. Рассказывай.

Я рассказал. О матери, о Майкле, о разговорах, о фотографии. Зед слушал молча, и впервые я видел его серьёзным.

— Знаешь, чувак, — сказал он, когда я закончил. — Я за тебя рад. Правда. Ты заслужил этот... прорыв.

— Прорыв?

— Ну да. Ты же всю жизнь бежал от них. А тут встретился лицом к лицу. И не сломался. Это прорыв.

Я задумался. Может, он прав.

— А теперь, — Зед ухмыльнулся, — рассказывай про Тессу. Как она там, в Лондоне? Понравилось?

— Ей всё понравилось. Она даже с матерью подружилась.

— Подружилась? С твоей матерью? — Зед выпучил глаза. — Чувак, на ней жениться надо. Таких женщин не бывает.

— Знаю.

— Так женись

— Рано.

— Когда будет не рано?

Я посмотрел на него.

— Когда я буду уверен, что не сломаю её.

Зед посерьёзнел.

— Ты не сломаешь. Ты любишь её.

— Любовь не защищает от ошибок.

— Нет. Но она заставляет пытаться.

Я молчал. Потому что он был прав.

Вторая неделя. Первая тень.

Всё было хорошо.

Слишком хорошо.

Мы встречались каждый день. Ходили на пары, сидели в библиотеке, гуляли по кампусу. Иногда я ночевал у неё, иногда она у меня. Мы говорили о книгах, о будущем, о доме у озера. Строили планы. Мечтали.

И чем лучше было, тем сильнее я ждал подвоха.

Это было как навязчивая мысль. Я ловил себя на том, что ищу признаки надвигающейся катастрофы. В каждом её взгляде, брошенном на другого парня. В каждом сообщении, которое она получала. В каждом "я устала, позвоню позже".

Я не говорил ей об этом. Стыдно было. Но мысль сидела в голове и грызла изнутри.

— Ты какой-то напряжённый в последнее время, — сказала она однажды вечером. Мы сидели у неё в комнате, она читала, я делал вид, что пишу.

— Всё нормально.

— Не ври.

—Я не вру. Просто... много дел.

— Хардин. — Она отложила книгу и посмотрела на меня. — Я же вижу. Что-то не так.

Я молчал. Как я мог объяснить ей, что внутри меня живёт страх? Что каждую минуту я жду, когда она поймёт, что ошиблась? Что я недостоин её любви?

— Ничего, — сказал я. — Правда.

Она не поверила. Но не стала давить.

— Ладно. Если захочешь поговорить — я рядом.

— Знаю.

Я поцеловал её и ушёл под предлогом срочной работы.

В ту ночь я не спал. Сидел на крыше общежития, курил и смотрел на звёзды. И думал о том, как же я боюсь.

Не её. Не потери. Себя.

Третья неделя. Звонок.

Я сидел на паре, когда телефон завибрировал. Мать.

Я вышел в коридор.

— Алло?

— Хардин! — Голос у неё был странный. Не приторный, не истеричный. Просто... усталый. — Ты можешь говорить?

— Да. Что случилось?

— Ничего страшного. Я просто... я хотела сказать тебе кое-что.

Я напрягся.

— Что?

— Майкл сделал мне предложение. Настоящее. Не то, которое было, а... он хочет, чтобы мы расписались официально. В церкви. Чтобы всё было по-настоящему.

— Вы уже поженились, мам.

— Я знаю. Но это было... для галочки. А сейчас он говорит о любви. О том, что хочет состариться со мной. Что я — та, кого он искал всю жизнь.

Я молчал.

— И я подумала... — Она запнулась. — Я подумала, что, может быть, у меня получится. В этот раз. Быть хорошей женой. И матерью. Для тебя.

У меня перехватило дыхание.

— Мам...

— Я знаю, что много раз обещала. И не выполняла. Но сейчас... сейчас я чувствую, что могу. Что хочу. Спасибо тебе за это.

— За что?

— За Тессу. За то, что привёз её. Она показала мне, каково это — быть любимой просто так. Без условий. Я забыла это чувство.

Я прислонился к стене.

— Ты заслуживаешь этого, мам.

— И ты. Ты тоже заслуживаешь.

Мы помолчали.

— Приезжайте ещё, — сказала она. — Когда сможете.

— Приедем.

Я положил трубку и долго стоял в коридоре. Студенты проходили мимо, кто-то толкнул, извинился. Я не замечал.

Я думал о том, что чудеса всё-таки случаются. Что даже самые сломанные люди могут исцелиться. Что надежда есть у всех.

Кроме меня?

Нет. У меня тоже есть. Она есть у меня.

Её зовут Тесса.

Четвёртая неделя. Срыв.

Это случилось внезапно.

Мы были в кафе. Обычное дело — сидели, пили кофе, разговаривали. И вдруг я увидел, как на неё смотрит парень за соседним столиком.

Просто смотрит. Ничего особенного. Она красивая, на неё часто смотрят.

Но в тот момент внутри меня что-то щёлкнуло.

Ревность. Чёрная, липкая, удушающая. Она поднялась откуда-то из живота и застряла в горле.

— Что ты на него смотришь? — спросил я. Голос прозвучал резче, чем я хотел.

— Что? — Она удивлённо посмотрела на меня. — На кого?

— На того парня. В синей футболке.

— Хардин, я даже не видела его.

— Врёшь.

Она замерла.

— Что с тобой?

— Со мной? Со мной всё нормально. Это ты на него смотрела.

— Я не смотрела. Я вообще не заметила, что там кто-то есть.

— Ага.

— Хардин. — Она положила руку на мою. — Посмотри на меня.

Я посмотрел. В её глазах было непонимание. И боль.

— Ты ревнуешь? — спросила она тихо.

— Нет.

— Ревнуешь. К парню, на которого я даже не взглянула.

Я молчал.

— Милый, — она сжала мою руку. — Я люблю тебя. Только тебя. Никто другой мне не нужен.

— Пока.

— Что?

— Пока не нужен. А потом?

Она убрала руку.

— Ты серьёзно?

Я не ответил.

Она встала.

— Я пойду. Когда захочешь поговорить нормально — приходи.

И ушла.

Я остался сидеть. Смотреть на её остывший кофе. И ненавидеть себя.

Что я наделал?

Ночь. Её комната.

Я пришёл в три часа ночи.

Стоял под дверью и не решался постучать. Просто стоял, как идиот, и смотрел на полоску света под дверью. Она не спала.

Наконец дверь открылась.

— Долго ты будешь там стоять? — спросила она. Глаза красные, но голос спокойный.

— Прости.

— Заходи.

Я вошёл. В комнате было тепло, пахло её духами и книгами. Всё знакомое, родное. И я чуть всё не разрушил.

— Садись, — сказала она, указывая на кровать.

Я сел. Она села напротив.

— Говори.

— Я... я не знаю, что сказать.

— А ты попробуй. Объясни мне, что это было.

Я молчал. Потому что как объяснить то, чего сам не понимаешь?

— Я боюсь, — наконец выдавил я.

— Чего?

— Тебя потерять.

— Хардин, я никуда не ухожу.

— Пока.

— Опять "пока". — Она вздохнула. — Сколько можно? Я выбрала тебя. Я рассталась с Ноем. Я поехала с тобой в Лондон. Я познакомилась с твоей матерью. Я люблю тебя. Что ещё я должна сделать, чтобы ты поверил?

— Ничего. Это не в тебе дело.

— А в ком?

— Во мне. — Я посмотрел на неё. — Я не умею верить, Тесса. Меня не учили. Меня учили, что любовь — это ложь. Что все уходят. Что я недостаточно хорош.

— Кто тебя этому научил?

— Жизнь.

Она подсела ближе. Взяла моё лицо в ладони.

— Смотри на меня.

Я посмотрел.

— Я здесь. Я не уйду. Я не предам. Я люблю тебя. Ты слышишь?

— Слышу.

— Ты веришь мне?

Я молчал. Потому что хотел верить. Очень хотел. Но страх сидел глубоко.

— Я научусь, — сказал я. — Обещаю. Я научусь верить.

— Не обещай. Просто пробуй. Каждый день. Просыпайся и пробуй.

— А если не получится?

— Значит, будем пробовать снова.

Я притянул её к себе и обнял

— Я люблю тебя, — прошептал я в её волосы. — Так сильно, что иногда мне становится страшно.

— Я знаю. Я тоже боюсь.

— Ты? Чего?

— Что однажды ты перестанешь бороться. И уйдёшь.

Я отстранился и посмотрел на неё.

— Никогда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мы сидели обнявшись до утра. Говорили. Молчали. Снова говорили. О страхах, о надеждах, о будущем. О том, как трудно быть сломанными и пытаться стать целыми.

— Знаешь, — сказала она под утро. — Мне кажется, что любовь — это не когда всё легко. А когда трудно, но вы всё равно вместе.

— Похоже на правду.

— Это и есть правда.

Я поцеловал её.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не сдаёшься.

Она улыбнулась.

— Не за что. Я люблю тебя. Это не работа — это подарок.

В то утро я впервые за долгое время почувствовал, что, может быть, у меня действительно есть шанс.

Пятая неделя. Испытание.

Оно пришло оттуда, откуда я не ждал.

Зед пришёл ко мне с обеспокоенным лицом.

— Чувак, у нас проблема.

— Что случилось?

— Тот парень. Ной. Он здесь.

Я замер.

— Что?

— Он приехал. В кампусе. Ходит, ищет Тессу. Говорит, что хочет поговорить.

У меня потемнело в глазах.

— Где она?

— Не знаю. Я не видел её сегодня.

Я схватил куртку и выбежал.

Я искал её везде. В библиотеке, в кафе, в аудиториях. Нигде.

Телефон молчал.

Я сходил с ума.

Наконец я нашёл их у озера. Она сидела на скамейке, он стоял напротив и что-то говорил. Она слушала, опустив голову.

Я подбежал.

— Тесса!

Она подняла глаза. В них была... усталость. И какая-то обречённость.

— Хардин, — сказала она тихо. — Подожди.

— Что он тебе говорит?

— Мы разговариваем.

— Я вижу. О чём?

Ной повернулся ко мне. На его лице была та же фальшивая улыбка, что и при первой встрече.

— Хардин. Рад тебя видеть.

— А я тебя — нет.

— Хардин, — Тесса встала и подошла ко мне. — Пожалуйста, не надо. Дай мне поговорить с ним.

— О чём? О том, что вы расстались? Это уже было.

— Он приехал просить прощения.

Я рассмеялся. Зло, горько.

— Прощения? За что? За то, что контролировал тебя? За то, что делал несчастной?

— Хардин...

— Ты не понимаешь, — вмешался Ной. — У нас с Тессой история. Три года. Это не вычеркнуть.

— А ты пытаешься?

— Я пытаюсь исправить.

— Поздно.

— Это ей решать.

Я посмотрел на Тессу. Она смотрела на меня. В её глазах было столько всего: любовь, страх, надежда, усталость.

— Я не уйду, — сказал я. — Если ты хочешь поговорить с ним — говори. Но я буду рядом.

— Хорошо, — кивнула она. — Подожди здесь.

Она отошла с Ноем на несколько шагов. Они говорили. Я не слышал слов, только видел их жесты. Ной что-то доказывал, она качала головой. Он протянул руку, она отшатнулась.

Я сжал кулаки.

— Спокойно, чувак, — раздался голос Зеда. Он появился откуда-то сбоку. — Не лезь.

— Я вижу, ей больно.

— Она справится. Доверься ей.

Я кусал губы, но стоял на месте.

Наконец Ной развернулся и ушёл. Тесса постояла минуту, глядя ему вслед, потом повернулась и пошла ко мне.

— Всё кончено, — сказала она. Голос дрожал. — Окончательно.

— Ты как?

— Не знаю. Странно. Грустно. И... свободно.

Я обнял её.

— Я здесь.

— Знаю.

Мы стояли обнявшись у озера, и я чувствовал, как она дрожит.

— Пойдём домой, — сказал я.

— Пойдём.

Вечер. Её комната.

Она плакала.

Не взахлёб, не истерично. Тихо, сдержанно, уткнувшись мне в плечо. Слезы текли сами, без звука.

— Ты жалеешь? — спросил я.

— О чём?

— О том, что выбрала меня.

Она подняла голову и посмотрела на меня покрасневшими глазами.

— Ты идиот?

— Просто спросил.

— Нет, Хардин. Я не жалею. Я жалею, что вообще была с ним. Что тратила время. Что позволяла ему делать меня несчастной. Но тебя... тебя я не жалею никогда.

— Даже когда я устраиваю сцены ревности?

—Даже тогда.

— Даже когда я боюсь?

— Особенно тогда. Потому что это значит, что ты живой.

Я поцеловал её мокрые глаза.

— Я исправлюсь. Обещаю.

— Не надо исправляться. Просто будь со мной.

— Всегда.

Мы лежали в темноте, и я слушал, как её дыхание становится ровным. Она заснула. А я смотрел в потолок и думал.

О том, что любовь — это не только счастье. Это ещё и боль. И страх. И борьба. Но если рядом есть кто-то, кто не сдаётся, — это стоит всего.

Я поклялся себе, что буду бороться. За неё. За нас. За себя.

Каждый день.

Пока дышу.

Я откладываю ручку. Рука устала, глаза слипаются. За окном снова дождь. В Лондоне всегда дождь, когда я пишу о борьбе.

Эта глава была о том, как трудно быть сломанным и пытаться стать целым. О том, как легко сорваться и как трудно удержаться. О том, что любовь — это не награда, а работа.

Я не всегда справлялся с этой работой. Я ошибался. Падал. Разрушал.

Но я пытался.

И надеюсь, она знает это.

Глава 8 РУКОПИСЬ.ИСПОВЕДЬ НА БУМАГЕ

Запись в дневнике. 4:47 утра.

Знаешь, что самое странное в писательстве?

Ты думаешь, что контролируешь слова. Что ты — хозяин истории. А потом садишься писать, и слова начинают течь сами. Они ведут тебя туда, куда ты не собирался идти. Они открывают двери, которые ты держал запертыми годами.

Я начал писать эту книгу не для того, чтобы её кто-то прочитал. Я начал писать, потому что не мог больше держать всё в себе. Потому что мысли о ней, о нас, о том, что я натворил, — они душили меня по ночам. Потому что бумага — единственное место, где я мог быть честным до конца.

Тесса знала, что я пишу. Я рассказал ей ещё в Лондоне, когда мы сидели на балконе под дождём.

— Это прекрасно, — сказала она тогда. — Ты должен писать.

— Даже если это будет грустно?

— Даже если очень грустно. Главное — честно.

Я не знал тогда, что честность будет стоить мне так дорого.

Начало ноября. Моя комната.

В ту ночь я не мог спать.

Мы поссорились днём. Из-за ерунды, из-за глупости — я уже не помню из-за чего. Но помню, как она смотрела на меня перед уходом. Устало. Разочарованно.

— Ты опять закрываешься, Хардин. Опять уходишь в свою раковину.

— Я не закрываюсь.

— Закрываешься. Я чувствую. Ты где-то далеко, даже когда сидишь рядом.

— Тебе кажется.

— Мне не кажется. — Она вздохнула. — Позвони, когда захочешь поговорить по-настоящему.

И ушла.

Я остался один. Злость, обида, чувство вины — всё смешалось в один комок, который застрял в горле.

Я сел за стол. Достал тетрадь — ту самую, чёрную, которую она подарила. Открыл чистую страницу.

И начал писать.

Сначала просто слова. Потом предложения. Потом абзацы. Я писал о том, что случилось днём. О том, что чувствовал. О том, почему закрылся. О том, как страшно мне было признаться, что я снова боюсь.

Страх. Я писал о страхе.

О том, как он живёт во мне с детства. Как просыпается по утрам и засыпает по ночам. Как шепчет: "Она уйдет. Все уходят. Ты недостаточно хорош".

Я писал о матери, об отце, о бабушке. О школе, где меня травили. О девушках, которые разбивали мне сердце. О том, как я научился не верить. О том, как трудно разучиваться.

Я писал пять часов.

Когда закончил, за окном светало. Рука болела, глаза слипались, но внутри было... легко. Впервые за долгое время легко.

Я перечитал написанное. Это было несовершенно, коряво, местами слишком эмоционально. Но это было честно.

Очень честно.

Я взял телефон и написал ей:

"Прости за вчерашнее. Я был мудаком. Можно прийти?"

Ответ пришёл через минуту.

"Можно. Но с условием"

"С каким?"

"Расскажешь мне, что с тобой происходит. По-настоящему".

Я улыбнулся.

"Договорились".

Утро. Её комната.

Я пришёл с тетрадью.

Она открыла дверь заспанная, в своей старой футболке, с взлохмаченными волосами — самая красивая на свете.

— Ты чего так рано? — зевнула она.

— Я не спал.

— Совсем?

— Совсем.

Она впустила меня, и мы забрались под одеяло. Там было тепло и пахло ей.

— Рассказывай, — сказала она, устраиваясь у меня на груди.

— Я лучше покажу.

— Что покажешь?

Я протянул ей тетрадь.

— Что это?

— То, что я писал всю ночь. Про нас. Про меня. Про страхи.

Она села и посмотрела на меня.

— Ты уверен?

— Нет. Но если не сейчас, то никогда.

Она открыла тетрадь и начала читать.

Я смотрел на её лицо. Как хмурится, когда доходит до тяжёлых мест. Как прикусывает губу. Как глаза становятся влажными.

— Хардин... — прошептала она, не отрываясь от страниц.

— Читай.

Она читала долго. Я сидел рядом и ждал. Сердце колотилось где-то в горле.

Наконец она закрыла тетрадь и посмотрела на меня.

— Это... это невероятно.

— Правда?

— Правда. — Она придвинулась ближе. — Ты пишешь так, что я чувствую каждое слово. Я будто внутри твоей головы побывала.

— Страшно?

— Немного. Но хорошо. Правильно. — Она коснулась моего лица. — Ты столько всего носишь в себе. Как ты вообще живёшь с этим?

— Привык.

— К такому нельзя привыкнуть. Это можно только вытащить наружу. Как ты сделал сейчас.

Я молчал. Потому что не знал, что сказать.

— Знаешь, что я поняла? — спросила она.

— Что?

— Ты не монстр. Ты просто человек, которому было очень больно. И который очень боится, что боль повторится.

— Я знаю. Но легче от этого не становится.

— Станет. — Она взяла мою руку. — Если будешь писать. И если будешь говорить со мной. Вместе мы справимся.

Я притянул её к себе.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что читаешь. За то, что не убегаешь. За то, что есть.

Она улыбнулась.

— Не за что. Я люблю тебя

— Я тоже тебя люблю

Мы лежали обнявшись, и я чувствовал, как внутри разливается тепло. То самое, которое бывает только рядом с ней.

— Хардин? — позвала она.

— Ммм?

— Ты должен продолжать писать.

— Думаешь?

— Знаю. У тебя талант. Настоящий.

— А если не получится?

— Получится. Я буду рядом

Я поцеловал её в макушку.

— Хорошо.

Две недели спустя. Процесс.

Я писал каждую ночь.

Днём я был обычным Хардином — ходил на пары, встречался с Тессой, тусовался с Зедом. Но как только наступала ночь, я садился за стол и открывал тетрадь.

Слова лились рекой.

Я писал о нашем знакомстве, о спорах, о поцелуе на спор. О том, как она читала стихи у озера. О Лондоне, о матери, о Ноя. О каждой ссоре и каждом примирении.

Я не планировал сюжет. Просто писал то, что помнил. То, что чувствовал.

Иногда я плакал. Иногда смеялся. Иногда просто сидел и смотрел в стену, переживая заново моменты, которые изменили мою жизнь.

Тесса не видела, что я пишу дальше. Она прочитала только ту первую ночь. А потом я сказал:

— Дай мне закончить. Потом прочитаешь всё сразу.

— Хорошо, — согласилась она. — Но я буду ждать.

— Долго ждать?

— Сколько надо.

Я целовал её в благодарность за это терпение.

Зед тоже знал. Однажды он застал меня за писательством в три часа ночи.

— Ты чего не спишь? — спросил он, входя на кухню за водой.

— Пишу.

— В три ночи?

— Лучшее время.

Он подошёл и заглянул в тетрадь.

— О чём?

— О жизни.

— О ней?

— И о ней тоже.

Зед помолчал.

— Знаешь, чувак, я всегда думал, что ты просто злой псих. А ты, оказывается, романтик.

— Я не романтик.

— Ещё какой. — Он усмехнулся. — Нормальные люди не пишут книг о своих девушках. Только романтики.

— Иди спать.

— Иду. — Он похлопал меня по плечу. — Пиши дальше. Это круто.

Я остался один и снова уткнулся в тетрадь.

Он был прав. Это было круто. Не потому что я хорошо писал. А потому что это было важно.

Конец ноября. Первая часть.

Я закончил первую часть.

В ней было то, что я уже написал в дневнике — первые главы этой книги. Наше знакомство, споры, поцелуй, разрыв, примирение. Лондон. Озеро.

Я перечитал всё от начала до конца. Тридцать тысяч слов. Моя жизнь на бумаге.

Страшно было даже дышать.

— Готова? — спросил я Тессу вечером, протягивая ей распечатку.

— Давно.

— Это длинно. Очень.

— Я никуда не спешу.

Она взяла стопку листов и улыбнулась.

— Ты молодец, Хардин.

— Ещё не знаешь.

— Узнаю.

Она ушла к себе. А я остался ждать.

Это было самое долгое ожидание в моей жизни.

Ночь. Моя комната.

Я не мог сидеть на месте.

Ходил по комнате, курил в окно, снова ходил. Телефон лежал на столе и молчал.

Что она думает? Что чувствует? Может, ей не понравилось? Может, слишком откровенно? Может, я показал себя монстром, и она испугалась?

Зед пришёл в два часа.

— Ты чего марафонишь?

— Жду.

— Чего?

— Она читает.

Зед присвистнул.

— Дал ей книгу?

— Да.

— И теперь ждёшь приговора?

— Типа того.

Он сел на кровать.

— Чувак, расслабься. Она тебя любит. Что бы там ни было написано, она не убежит.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что видел, как она на тебя смотрит. Такие взгляды просто так не появляются.

Я хотел ответить, но в этот момент телефон завибрировал.

Сообщение от Тессы:

"Я прочитала. Приходи".

Я выбежал, даже не попрощавшись с Зедом.

Её комната. Три часа ночи.

Дверь была открыта.

Она сидела на кровати, сжимая в руках распечатку. Глаза красные, на щеках следы слёз.

Я замер на пороге.

— Тесса...

— Иди сюда.

Я подошёл. Она встала и обняла меня. Крепко, до хруста

— Ты... — голос у неё дрожал. — Ты не представляешь, что я сейчас чувствую.

— Что?

— Я будто прожила всю твою жизнь за одну ночь. Будто побывала у тебя в голове. Увидела всё, что ты прячешь.

— И как? Страшно?

— Нет. — Она отстранилась и посмотрела на меня. — Это самое прекрасное, что я читала в жизни. Потому что это правда. Твоя правда.

Я молчал. Потому что не знал, что сказать.

— Ты пишешь гениально, Хардин. Ты чувствуешь каждое слово. Ты заставляешь плакать, смеяться, злиться, надеяться. Это... это дар.

— Ты правда так думаешь?

— Правда. — Она взяла моё лицо в ладони. — И знаешь, что я поняла?

— Что?

— Что я люблю тебя ещё сильнее. Потому что теперь я знаю тебя всего. Со всей болью, со всеми страхами. И мне не страшно. Мне хочется быть рядом и помогать.

У меня защипало в глазах.

— Ты чудо, — прошептал я.

— Нет. Я просто та, кто тебя любит.

Мы стояли обнявшись, и я чувствовал, как рушатся последние стены.

— Ты должен продолжать, — сказала она. — Дописать до конца.

— А если конец будет грустным?

— Значит, грустным. Но это будет честно.

— А если мы будем вместе

— Тогда это будет самая счастливая книга на свете.

Я улыбнулся.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. — Я посмотрел ей в глаза. — Я люблю тебя так, как не думал, что вообще способен любить. Ты — моя жизнь. Моя надежда. Моё всё.

Она поцеловала меня.

— И ты — моё.

Декабрь. Новый этап.

Я писал дальше.

Теперь каждую новую главу я давал ей читать. Она стала моим первым читателем, моим редактором, моим критиком.

— Здесь слишком много злости, — говорила она. — Сделай чуть мягче.

— Но я правда злился.

— Знаю. Но читателю важно не только чувствовать твою злость, но и понимать, откуда она.

— А ты понимаешь?

— Я — да. Но я знаю тебя. А другие — нет.

Я спорил, но в итоге соглашался. Потому что она была права.

Иногда она плакала над страницами.

— Здесь про бабушку... — всхлипывала она. — Это так трогательно.

— Я не хотел, чтобы ты плакала.

— Хорошо, когда плачешь над книгой. Значит, она живая.

Я вытирал её слёзы и обещал, что дальше будет веселее.

— Не смей, — говорила она. — Пиши правду. Я выдержу.

И я писал.

Середина декабря. Неожиданность.

Мы сидели в кафе, когда она сказала:

— Хардин, я должна тебе кое-что сказать.

Я напрягся.

— Что?

— Не бойся, ничего плохого. — Она улыбнулась. — Мне предложили стажировку.

— Какую?

— В издательстве. В Нью-Йорке. На лето.

Я замер.

— Нью-Йорк?

— Да. Это большая возможность. Очень большая.

— Надолго?

— На три месяца.

Я молчал. Внутри поднималась знакомая тяжесть.

— Ты расстроен? — спросила она тихо.

— Нет. Я рад за тебя.

— Врёшь.

— Немного. — Я взял себя в руки. — Я правда рад. Это круто. Нью-Йорк, издательство... Ты этого заслуживаешь.

— Но?

— Но я буду скучать.

— Я тоже. — Она взяла меня за руку. — Но это всего три месяца. Мы справимся.

— Справимся.

Я улыбнулся, хотя внутри всё сжималось.

Три месяца. Девяносто дней без неё. Сможет ли она? Сможет ли я?

Я не знал. Но знал, что должен попробовать.

Ради неё.

Ночь перед Новым годом. Её комната.

Мы встречали Новый год вдвоём.

Зед уехал к родителям. Лэндон тоже. Весь кампус опустел. Остались только мы.

Тесса приготовила ужин — пасту с каким-то хитрым соусом. Я купил шампанское и мандарины. Мы сидели на полу в её комнате, закутавшись в плед, и смотрели телевизор.

— Странно, — сказала она. — Обычно я встречала Новый год с семьёй. С Ноем. А сейчас... только ты.

— Жалеешь?

— Нет. — Она повернулась ко мне. — Это лучший Новый год в моей жизни.

— Правда?

— Правда. Потому что я с тобой.

Я поцеловал её.

За окном начался салют. Разноцветные огни взрывались в небе, освещая комнату.

— С Новым годом, Хардин, — прошептала она.

— С Новым годом, Тесса.

— Какое у тебя желание?

— Чтобы ты всегда была рядом. А у тебя?

— Чтобы ты перестал бояться.

Я посмотрел на неё.

— Я работаю над этим.

— Знаю. — Она улыбнулась. — И у тебя получается.

Мы смотрели салют и молчали. И это молчание было лучше любых слов.

Я откладываю ручку и смотрю на исписанные страницы. За окном дождь — в Лондоне всегда дождь, когда я вспоминаю счастливые моменты.

Эта глава была о том, как я учился быть честным. Не только с ней — с самим собой. О том, как слова лечат. О том, как любовь становится не только чувством, но и работой.

Я дописал уже восемь глав. Восемь глав нашей истории. Иногда мне кажется, что, когда я закончу, я освобожусь от прошлого. Но потом я понимаю: прошлое — это часть меня. И единственный способ жить с ним — это принять его.

Спасибо тебе, Тесса, за то, что научила меня этому.

Спасибо за то, что читала.

Спасибо за то, что верила.

Глава 9 ПОСЛЕДНИЕ НЕДЕЛИ. ТИШИНА ПЕРЕД БУРЕЙ

Запись в дневнике. 3:27 утра.

Знаешь, что самое страшное в счастье?

Ты никогда не знаешь, когда оно кончится. Оно просто есть. А потом его нет. И ты даже не успеваешь попрощаться.

Я всегда знал, что хорошее не длится вечно. Меня жизнь научила. Но с ней я позволил себе забыть об этом. Позволил поверить, что мы — исключение. Что наша любовь сильнее обстоятельств.

Я был идиотом.

Конечно, она сильнее. Любовь сильнее всего. Но расстояние... расстояние — это не обстоятельство. Это испытание. А я никогда не умел проходить испытания.

Я всегда их проваливал.

Январь. Первая неделя после Нового года.

Кампус ожил.

Студенты вернулись с каникул, коридоры снова заполнились людьми, в библиотеке не было свободных мест. Жизнь вошла в своё обычное русло.

Но для нас всё изменилось.

Тесса готовилась к отъезду. Заявления, документы, собеседования — она носилась как угорелая, пытаясь всё успеть. Я видел её реже. Гораздо реже.

— Прости, — говорила она, когда отменяла наши встречи. — Я должна закончить это сегодня.

Ничего, — отвечал я. — Понимаю.

Я понимал. Правда. Но внутри росла тревога.

Она уезжает. Скоро. На три месяца.

Три месяца без неё.

Я пытался не думать об этом. Забивал голову учёбой, писательством, встречами с Зедом. Но по ночам, когда я оставался один, мысли возвращались.

Что она будет делать в Нью-Йорке? С кем будет общаться? Вспомнит ли обо мне? Не встретит ли там кого-то... лучше?

Я гнал эти мысли. Называл себя параноиком. Но они возвращались.

— Ты сам не свой в последнее время, — заметил Зед однажды вечером.

— Всё нормально.

— Ты врёшь. И врёшь плохо.

Я вздохнул.

— Она уезжает.

— Знаю. Через две недели.

— Две недели, Зед. А потом три месяца. Три гребаных месяца.

— И что?

— В смысле — и что?

— В смысле — что изменится? Она вернётся.

— А если нет?

— Куда она денется?

— Не знаю. Вдруг встретит кого-то?

Зед посмотрел на меня с сочувствием.

— Чувак, ты серьёзно?

— Я просто... я боюсь.

— Слушай. — Он сел напротив. — Я знаю тебя не так долго, но достаточно, чтобы понять одну вещь: ты не умеешь верить. Тебя научили, что все уходят. Но она не все. Она — Тесса. Она не уйдёт.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я видел, как она на тебя смотрит. Такими глазами не смотрят на того, кого собираются бросить.

Я молчал. Мне хотелось верить ему.

— И ещё, — добавил Зед. — Если ты сейчас начнёшь её душить своей ревностью, ты её точно потеряешь. Не потому что она встретит кого-то, а потому что устанет доказывать.

— Я не душу.

— Пока нет. Но ты на грани. Я вижу.

Я отвёл взгляд. Потому что он был прав.

Десять дней до отъезда.

Мы сидели в её комнате. Она собирала вещи — разбирала шкаф, откладывала, что взять с собой, что оставить.

— Это ты берёшь? — спросил я, показывая на её любимый свитер.

— Да. Он тёплый. В Нью-Йорке холодно.

— А это? — я взял в руки маленького плюшевого мишку.

— О, это с детства. Не могу без него спать.

Я улыбнулся.

— Ты как ребёнок.

— А ты как старик.

— Самый молодой старик на свете.

Она рассмеялась и подошла ко мне.

— Ты будешь скучать?

— Очень.

— Я тоже. — Она обняла меня. — Но это всего три месяца. Мы будем созваниваться каждый день. Писать. Видеозвонить.

— Знаю.

— И ты будешь писать книгу. А когда я вернусь — прочитаю всё сразу.

— Договорились.

Я поцеловал её. И в этот момент внутри что-то сжалось. Предчувствие? Страх? Я не знал.

Но я отогнал это чувство.

Всё будет хорошо. Должно быть хорошо.

Неделя до отъезда. Ссора.

Она случилась неожиданно.

Мы обсуждали детали — билеты, встречу в аэропорту, расписание звонков. Обычные разговоры. И вдруг она сказала

— Там будет один парень. Тоже стажёр. Из моего университета.

Я замер.

— Кто?

— Его зовут Марк. Он учится на курс старше. Мы пересекались пару раз на конференциях.

— И он тоже едет?

— Да. Мы будем жить в одном общежитии.

— В одном?

— В одном здании. Разные комнаты, конечно.

Я молчал. Внутри поднималась знакомая волна.

— Хардин? — Она посмотрела на меня с тревогой. — Что с тобой?

— Ничего.

— Ты побледнел.

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке. Я же вижу.

— Я сказал — в порядке!

Она отшатнулась.

— Не кричи на меня.

— Я не кричу.

— Кричишь. — Она встала. — Хардин, что происходит? Мы говорим о стажировке, о моей работе, а ты реагируешь так, будто я собираюсь на свидание.

— А разве нет?

— Что?

— Этот Марк. Вы будете жить рядом. Работать вместе. Видеться каждый день.

— И что?

— И ничего. Ты не понимаешь?

— Чего я не понимаю?

— Как это выглядит со стороны.

— Со стороны чего? Твоей ревности? — Голос у неё задрожал. — Хардин, мы это уже проходили. Я люблю тебя. Только тебя. Никакой Марк ничего не изменит.

— Легко говорить.

— Легко? — Она посмотрела на меня с болью. — Ты думаешь, мне легко? Я уезжаю на три месяца. Я буду скучать по тебе каждую секунду. А вместо поддержки я получаю подозрения.

— Я не подозреваю.

— Подозреваешь. Ты всегда подозреваешь. Тебе кажется, что я только и жду, чтобы тебя предать.

— Потому что так было всегда!

Тишина.

Она смотрела на меня, и в её глазах было столько боли, что мне стало физически плохо.

— Кто тебя предал? — спросила она тихо. — Твоя мать? Отец? Те девушки, которые были до меня?

Я молчал.

— Это не я, Хардин. — Голос у неё дрожал. — Я не они. И никогда ими не буду. Но если ты не можешь этого увидеть... если тебе нужна не я, а образ, который я должна соответствовать... то, может быть, нам стоит подумать.

— Что ты сказала?

— Я сказала то, что думаю. Я устала доказывать, что я не враг. Я устала оправдываться за то, чего не делала. Я люблю тебя. Очень. Но если ты продолжишь так себя вести... я не знаю, сколько выдержу.

Она вышла из комнаты.

Я остался один. Стоял посреди её вещей, среди коробок и чемоданов, и чувствовал, как мир рушится.

Что я наделал?

Ночь. Одиночество.

Я не пошёл за ней.

Просто не мог. Слишком много всего навалилось. Слишком больно было видеть её боль.

Я вернулся в свою комнату, лёг на кровать и уставился в потолок. Мысли крутились в голове, как белки в колесе.

Она права. Она абсолютно права. Я веду себя как параноик. Я проецирую на неё страхи из прошлого. Я требую, чтобы она доказывала то, что и так очевидно.

Но почему я не могу остановиться?

Почему внутри сидит этот голос, который шепчет: "Она уйдет. Все уходят. Ты недостаточно хорош"?

Зед пришёл через час.

—Ты чего не отвечаешь? Я звонил.

— Телефон не слышал.

— Случилось что?

— Мы поссорились.

— Из-за чего?

— Из-за меня. Из-за моей тупой головы.

Я рассказал ему всё. Про Марка, про ревность, про её слова. Зед слушал молча.

— Знаешь, что я тебе скажу? — произнёс он наконец. — Ты идиот.

— Я знаю.

— Но ты идиот, который любит. И который боится. Это лечится.

— Чем?

— Разговором. Честным. Без масок. — Он посмотрел на меня. — Иди к ней. Сейчас. Скажи всё, что сказал мне. Только ей.

— А если не примет?

— Примет. Если любит.

Я смотрел на него.

— Откуда ты такой умный?

— Жизнь научила. — Он усмехнулся. — Иди давай. Не тяни.

Я встал и пошёл.

Её комната. Полночь.

Дверь была заперта.

Я постучал. Тишина.

Постучал ещё раз.

— Тесса, открой. Пожалуйста.

Тишина.

Я прислонился лбом к двери.

— Я знаю, что ты там. Я знаю, что слышишь. И я знаю, что был мудаком. Самым большим мудаком на свете.

Тишина.

— Ты была права. Во всём. Я проецирую на тебя свои страхи. Я боюсь потерять тебя так сильно, что начинаю тебя отталкивать. Это глупо. Я знаю. Но я не знаю, как по-другому. Меня не учили доверять. Меня учили ждать удара.

Я перевёл дыхание.

— Но я хочу научиться. Ради тебя. Я хочу быть лучше. Я хочу верить тебе. Я хочу... я хочу просто быть с тобой. Без этой войны в голове.

Дверь открылась.

Она стояла на пороге. Глаза красные, щеки мокрые.

— Ты правда хочешь? — спросила она тихо.

— Правда.

— И будешь стараться?

— Каждый день. Каждую минуту.

— И не будешь устраивать сцены из-за каждого парня, который посмотрит в мою сторону?

— Буду. — Она напряглась. — Но буду стараться не показывать.

Она не выдержала и улыбнулась.

— Ты невыносим.

— Знаю.

— Самый невыносимый человек на свете.

— Знаю.

— Но я тебя люблю.

— Я тебя тоже. Очень.

Она шагнула ко мне и обняла.

— Прости меня, — прошептал я в её волосы. — Я идиот.

— Прощаю. — Она отстранилась и посмотрела на меня. — Но если ещё раз...

— Не будет. Обещаю.

— Обещания ты уже давал.

— Это другое.

— Чем?

— Тем, что я сам в него верю.

Она смотрела на меня долго-долго. А потом кивнула.

— Хорошо. Я тебе верю.

Мы вошли в комнату. Среди коробок и чемоданов мы сидели на кровати и говорили до утра. О страхах, о надеждах, о будущем. О том, как будем жить эти три месяца. О том, что будем писать каждый день. О том, что она вернётся.

— Знаешь, — сказала она под утро. — Я, кажется, поняла кое-что важное.

— Что?

— Любовь — это не когда всё легко. Любовь — это когда трудно, но вы всё равно выбираете друг друга. Снова и снова.

— Это ты у кого-то прочитала?

— Нет. — Она улыбнулась. — Это я поняла, глядя на нас.

Я притянул её к себе.

— Ты — лучшее, что было в моей жизни.

— Знаю.

— И скромная.

— Этому я научилась у тебя.

Мы рассмеялись. И в этом смехе была надежда.

Три дня до отъезда.

Мы старались проводить каждую минуту вместе.

Гуляли по кампусу, даже если было холодно. Сидели в библиотеке, даже если не читали. Просто смотрели друг на друга и молчали.

— Я приготовила тебе кое-что, — сказала она однажды вечером.

Она протянула мне маленькую коробочку.

— Что это?

— Открой.

Я открыл. Внутри лежал блокнот. Такой же чёрный, как тот, в котором я писал книгу. Но тоньше.

— Это на каждый день, — объяснила она. — Будешь писать мне. По чуть-чуть. А когда вернусь — прочитаю.

— Каждый день?

— Каждый. Даже если просто "скучаю".

— А ты?

— Я тоже буду писать. В свой.

Я смотрел на блокнот и чувствовал, как разливается тепло.

— Ты невероятная.

— Знаю.

Я поцеловал её.

— Я буду писать. Обещаю.

Последний день.

Мы сидели в аэропорту.

Её рейс через два часа. Чемоданы уже сдали. Оставалось только ждать.

— Страшно? — спросил я.

— Немного. — Она сжала мою руку. — Но и радостно. Новая жизнь. Новые люди. Новые возможности.

— Только не увлекайся слишком.

— Не буду. Я буду скучать.

— Я тоже.

Мы молчали. Я смотрел на неё и пытался запомнить каждую черточку. Как падают волосы на плечи. Как она покусывает губу, когда волнуется. Как улыбаются её глаза.

— Хардин, — позвала она.

— Что?

— Всё будет хорошо.

— Знаю.

— Правда. Мы справимся.

— Знаю.

— Я вернусь.

— Знаю.

— Ты будешь писать?

— Каждый день.

— И книгу?

— И книгу.

— И не будешь ревновать

— Буду. — Она нахмурилась. — Но молча.

Она рассмеялась.

— Договорились.

Объявили посадку.

Мы встали. Она смотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы.

— Не плачь, — сказал я. — А то я тоже заплачу.

— Ты? Плачешь?

— Могу.

— Докажи.

Я притянул её к себе и поцеловал. Долго, крепко, отчаянно. Вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами.

Когда мы оторвались друг от друга, по моим щекам действительно текли слёзы.

— Ого, — прошептала она. — Ты правда умеешь.

— Только из-за тебя.

— Я люблю тебя, Хардин Скотт.

— Я люблю тебя, Тесса Янг.

Она развернулась и пошла к выходу на посадку. У самого входа обернулась и помахала.

Я махнул в ответ.

И она исчезла.

Я стоял в пустом аэропорту и чувствовал, как внутри образуется пустота. Та самая, которую она заполняла.

— Три месяца, — прошептал я. — Всего три месяца.

Но сердце сжималось от предчувствия.

Первая ночь без неё.

Я вернулся в общежитие поздно.

Комната казалась пустой. Хотя Зед был на месте, храпел на своей кровати. Но без неё всё было пустым.

Я сел за стол, достал блокнот, который она подарила. Открыл первую страницу.

И замер.

На первой странице её почерком было написано:

"Хардин,

Я знаю, что ты будешь скучать. Я тоже. Но помни: расстояние — это не конец. Это проверка. Мы её пройдем.

Я люблю тебя. Всегда.

Твоя Тесса"

Я смотрел на эти строки и чувствовал, как слёзы снова подступают к глазам.

Потом взял ручку и начал писать.

"День первый.

Ты уехала. Аэропорт пустой без тебя. Город пустой без тебя. Я пустой без тебя.

Но я обещал писать. И буду.

Сегодня я скучал. Очень. Сосчитал все твои фотографии в телефоне — двести тринадцать штук. Пересмотрел все.

Зед говорит, я схожу с ума. Наверное, он прав.

Но это нормально. Потому что ты — моё безумие.

Спокойной ночи, любимая. Завтра напишу снова

Я закрыл блокнот и лёг спать.

Впервые за долгое время — один.

Неделя первая.

Мы писали каждый день.

Утром я просыпался и первым делом проверял телефон. Её сообщения ждали меня.

"Доброе утро, соня! Нью-Йорк встретил меня дождём. Как Лондон, только выше. Уже скучаю по тебе"

"Доброе утро! Я тоже скучаю. Как стажировка?"

"Сложно. Но интересно. Марк помогает разобраться"

Марк. Я сжал зубы, но ничего не написал. Обещал же.

"Это хорошо, что помогает. Ты молодец

"Спасибо. А ты как? Пишешь?"

"Пишу. Книгу и тебе"

"Пришли кусочек"

"Нет. Прочитаешь, когда вернёшься"

"Злюка"

"Твоя злюка"

"Ладно. Жду. Целую"

"И я"

Я откладывал телефон и шёл на пары. Днём учился, вечером писал. Ночью думал о ней.

Так прошла неделя.

Неделя вторая. Первый видеозвонок.

Я ждал этого звонка три дня.

Она сказала, что будет время в субботу вечером. Я убрал комнату, приготовил чай, сел и стал ждать.

Звонок раздался ровно в восемь.

— Привет! — Она светилась на экране. — Как ты?

— Скучаю. Очень.

— Я тоже. — Она показала свою комнату. — Смотри, где я живу.

Маленькая комната, кровать, стол, окно на кирпичную стену.

— Тесно, — сказал я.

— Но уютно. И соседи хорошие.

— Марк?

— И он тоже. — Она улыбнулась. — Не ревнуй. Он просто друг.

— Я не ревную.

— Врёшь.

— Немного.

Она рассмеялась.

— Ты неисправим.

— Знаю. Но я стараюсь.

— Я вижу. И ценю.

Мы говорили час. Обо всём и ни о чём. О её работе, о моей книге, о погоде, о еде. Обычные разговоры. Но они согревали.

— Мне пора, — сказала она наконец. — Завтра рано вставать.

— Хорошо. Я позвоню завтра.

— Я буду ждать.

— Спокойной ночи, любимая.

— Спокойной ночи, Хардин.

Экран погас.

Я сидел и смотрел на чёрный телефон. Чувствуя, как пустота внутри немного отступила.

Она есть. Она помнит. Она ждёт.

Всё будет хорошо

Неделя третья. Тень.

Я не знаю, когда это началось.

Может, с того момента, как она упомянула Марка в третьем звонке. Может, когда её сообщения стали короче. Может, когда я заметил, что она перестала писать "скучаю" первой.

Червячок сомнения заполз в душу и начал грызть.

Я гнал его. Напоминал себе о своих обещаниях. О том, что я идиот. О том, что она любит меня.

Но он не уходил.

— Ты опять сам не свой, — заметил Зед.

— Всё нормально.

— Ты врёшь. И врёшь всё хуже.

Я молчал.

— Что случилось?

— Ничего. Просто... она реже пишет.

— Работа. Она же на стажировке.

— Знаю.

— Тогда в чём дело?

— В том, что я параноик.

Зед вздохнул.

— Чувак, ты сам себя накручиваешь. Она тебя любит. Прекрати искать проблемы там, где их нет.

— Легко сказать.

— Легко сделать. Просто поверь.

Я хотел поверить. Очень хотел.

Но червяк продолжал грызть.

Неделя четвёртая. Середина февраля.

Мы созванивались реже.

Она говорила, что много работы. Что устаёт. Что времени почти нет. Я понимал. Правда понимал.

Но с каждым днём внутри росла тревога.

Однажды ночью я не выдержал и написал ей длинное сообщение. О том, как скучаю. О том, как боюсь. О том, как хочу, чтобы она вернулась.

Она прочитала. Но ответила только через три часа.

"Хардин, я люблю тебя. Но я не могу каждую минуту доказывать это. Пожалуйста, потерпи. Осталось два месяца".

Я смотрел на эти слова и чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Она устала от меня.

Я знал, что это случится. Знал.

"Прости. Я справлюсь"

"Спасибо. Я люблю тебя"

"Я тоже"

Я отложил телефон и закрыл глаза.

Два месяца.

Я выдержу.

Наверное

Я откладываю ручку и смотрю на исписанные страницы. За окном дождь. В Лондоне всегда дождь, когда я пишу о страхе.

Эта глава была о разлуке. О том, как расстояние проверяет любовь. О том, как страхи возвращаются, даже когда ты думаешь, что победил их.

Я не знаю, что будет дальше. Я пишу эту книгу в реальном времени, и моя рука дрожит.

Потому что следующая глава будет о том, как всё рухнуло. Но пока... пока я держусь.

Ради неё.

Ради нас.

Глава 10 ТОЧКА НЕВОЗВРАТА

Запись в дневнике. 6:12 утра.

Я не спал третьи сутки.

Глаза горят, руки дрожат, в голове туман. Но я не могу спать. Потому что когда я закрываю глаза, я вижу её. Вижу их. И это хуже любого кошмара.

Сегодня я напишу эту главу. Самую страшную. Самую честную. Ту, после которой уже ничего не будет как раньше.

Если ты это читаешь, Тесса... прости меня. Прости за всё. За то, что я сделал. За то, кем ястал. За то, что не справился.

Я обещал тебе, что буду бороться. Я обещал, что побежду своих демонов. Я обещал, что поверю.

Я врал.

Я не умею бороться. Я умею только разрушать.

И я разрушил нас.

Месяц второй. Середина февраля.

Всё началось с фотографии.

Я сидел в своей комнате, листал ленту в соцсетях. Просто так, от нечего делать. И вдруг увидел её.

Тесса. Стоит на фоне какого-то нью-йоркского небоскреба. Улыбается. Рядом с ней парень — высокий, симпатичный, с идеальной улыбкой. Марк. Он обнимает её за плечи. Она смеётся.

Фотографию выложил кто-то из стажёров. Подпись: "Наша команда после работы. Лучшие люди!"

Я смотрел на эту фотографию и чувствовал, как внутри закипает чёрная жижа. Та самая, которую я так долго пытался заткнуть. Она поднималась откуда-то из живота, заливала грудь, подступала к горлу.

Он обнимает её. Он прикасается к ней. Она смеётся рядом с ним.

Я увеличил фото. Рассмотрел её лицо. Она выглядела счастливой. Счастливой без меня.

Рациональная часть мозга кричала: "Это просто фото! Он просто друг! Она имеет право веселиться!"

Но другая часть — та, что жила во мне с детства, та, что шептала "все уходят, все предают" — эта часть уже взяла управление на себя.

Я схватил телефон и написал ей: "Классное фото. Давно вы так близко?"

Она прочитала. Ответила не сразу.

"Это просто фото, Хардин. Мы отмечали сдачу проекта".

"Вижу, как вы отмечаете. Он тебя обнимает".

"Он всех обнимает. Он такой человек".

"Ага. Конечно".

"Хардин, пожалуйста, не начинай".

"Что не начинать? Видеть то, что вижу?"

"Видеть то, чего нет".

Я отбросил телефон. Встал. Прошёлся по комнате. Сердце колотилось, как бешеное.

Зед заглянул в комнату.

— Ты чего такой?

— Ничего.

— По лицу не скажешь.

— Заткнись.

— Ого. — Он поднял брови. — Случилось что?

— Она. Там. С ним.

— С Марком?

— С ним.

— И что?

— Фото. Он её обнимает.

Зед вздохнул.

— Чувак, ты серьёзно? Это просто фото.

— Ты не понимаешь.

— Понимаю. Ты параноик. Ты сам себе придумываешь проблемы.

— Я не придумываю!

— Придумываешь. — Он сел рядом. — Слушай, я тебя люблю как брата, но ты реально с ума сходишь. Она там, за тысячи километров, работает, учится, живёт своей жизнью. А ты сидишь здесь и грызёшь себя из-за какой-то фотки.

— Это не просто фотка.

— Фотка. Обычная фотка. На которой она улыбается. Потому что она имеет право улыбаться, даже если тебя нет рядом.

Я молчал. Потому что он был прав. Но это не помогало.

— Знаешь, что будет, если ты продолжишь? — спросил Зед. — Ты её потеряешь. Не из-за Марка. Из-за себя.

— Я стараюсь.

— Мало стараться. Надо делать.

Он ушёл. Я остался один.

И в ту ночь я не написал ей. Впервые за всё время.

День без сообщения.

Утро. Я проснулся и первым делом посмотрел в телефон.

Ни одного сообщения от неё.

Обычно к этому времени уже было хотя бы "доброе утро". Но сегодня — тишина.

Я ждал. Час. Два. Три.

Ничего.

Я начал писать сам. Потом стирал. Писал снова. Стирал.

В итоге отправил просто: "Как дела?"

Ответ пришёл через четыре часа.

"Нормально. Много работы. Прости, что не писала. Устала очень".

Понимаю".

"Ты как?"

"Нормально".

"Скучаешь?"

"Очень".

"Я тоже. Целую".

"И я".

Коротко. Сухо. Не так, как раньше.

Я смотрел на эти сообщения и чувствовал, как тревога растёт.

Что-то изменилось. Я не знал, что именно. Но чувствовал

Неделя спустя. Конец февраля.

Она звонила всё реже.

Раньше мы говорили каждый вечер. Теперь — раз в два-три дня. Раньше её сообщения были длинными, подробными. Теперь — короткими, дежурными.

Я сходил с ума.

Каждую ночь я перечитывал нашу переписку. Искал признаки. Смотрел, когда она последний раз написала "люблю". Считал, сколько времени проходит между ответами.

Это была болезнь. Я знал. Но не мог остановиться.

— Ты похудел, — заметил Зед однажды.

— Не замечал.

— Посмотри на себя. Кожа да кости. Ты ешь вообще?

— Иногда.

— Хардин, так нельзя. Она вернётся через месяц, а ты уже труп.

— А если не вернётся?

— Куда она денется?

— Не знаю. К нему.

Зед закатил глаза.

— Мы опять про Марка? Сколько можно?

— Я чувствую.

— Ты ничего не чувствуешь, кроме своей паранойи. Она тебя любит. Она ждёт встречи. А ты тут сам себя уничтожаешь.

— Я не могу иначе.

— Можешь. Просто не хочешь.

Я отвернулся. Потому что спорить было бесполезно.

В ту ночь я не выдержал и написал ей: "Ты ещё любишь меня?"

Ответ пришёл через час.

"Что за глупый вопрос?"

"Ответь".

"Конечно люблю. С чего ты взял, что нет?"

"Ты реже пишешь. Реже звонишь".

"Хардин, я работаю. У меня стажировка. Я устаю. Это не значит, что я разлюбила".

"А он?"

"Кто?"

"Марк".

Долгая пауза. Очень долгая.

"Ты серьёзно?"

"Ответь".

"Марк — мой коллега. Друг. Ничего больше. Сколько можно это обсуждать?"

"Пока не поверю".

"Когда ты поверишь? Что я должна сделать? Приехать? Бросить стажировку? Доказать?"

"Не надо ничего доказывать".

"А что надо? Что тебе надо, Хардин?"

Я не знал, что ответить.

"Не знаю".

"Вот и я не знаю. Я люблю тебя. Очень. Но я устала. Правда устала".

"Прости".

"Не извиняйся. Просто... постарайся доверять мне. Пожалуйста".

"Постараюсь".

"Спокойной ночи".

"Спокойной ночи".

Я смотрел на экран и чувствовал, как земля уходит из-под ног

Она устала. Она сказала это вслух.

Я теряю её.

Первая неделя марта. Точка кипения.

Я решил действовать.

Билеты. Я купил билеты в Нью-Йорк. На следующие выходные. Хотел сделать сюрприз. Приехать, обнять, сказать, как сильно люблю. Всё исправить.

Я не сказал ей. Решил, что сюрприз будет лучше.

Всю неделю я готовился. Собрал вещи, купил цветы, придумал речь. Я верну её. Я докажу, что люблю. Я всё исправлю.

В пятницу утром я сидел в аэропорту и ждал посадки.

И тут я увидел это.

Новое фото в инстаграме. От одного из стажёров. Подпись: "Наш выходной. Музей современного искусства".

На фото — Тесса и Марк. Стоят близко. Улыбаются. Она смотрит на него. Он на неё.

Что-то в этом взгляде... я не знаю. Может, мне показалось. Может, паранойя. Но в тот момент я увидел то, чего боялся больше всего.

Я увидел, как она смотрит на него.

Не так, как на друга. Не так, как на коллегу.

Или мне показалось?

Я не знаю. Не знаю до сих пор.

Но в тот момент внутри меня что-то оборвалось.

Я встал. Вышел из аэропорта. Выбросил билеты в мусорку.

И написал ей: "Наслаждаешься?"

Она ответила не сразу. Через час. Или два. Я не помню.

"Что?"

"Музей. С ним. Наслаждаешься?"

"Хардин, это просто поход в музей. Вся группа пошла".

"На фото только вы двое".

"Потому что другие фоткали. Ты специально ищешь проблемы?"

"Не ищу. Вижу".

"Чего ты видишь? Скажи мне. Чего ты боишься?"

"Тебя с ним".

"Его нет. Есть только ты. В моей голове, в моём сердце, в моей жизни. Только ты. Но если ты продолжишь..."

"Что? Что ты сделаешь?"

Пауза.

"Я не знаю. Но так больше нельзя".

Я смотрел на эти слова и чувствовал, как мир рушится.

Она уходит. Она правда уходит.

И в этот момент я сделал то, что делал всегда в минуты отчаяния.

Я пошёл в бар.

Та ночь. Бар.

Я пил

Виск, текилу, пиво — всё подряд. Я хотел забыться. Хотел, чтобы перестало болеть.

Зед звонил — я сбрасывал. Она писала — я не отвечал.

В баре было шумно, темно, дымно. Идеальное место, чтобы спрятаться от себя.

Ко мне подсела девушка. Симпатичная, тёмные волосы, яркая помада. Я где-то её видел. Кажется, она училась на курсе младше.

— Привет, — сказала она. — Ты Хардин, да?

— А ты кто?

— Лили. Мы виделись на вечеринке у Зеда.

— Не помню.

— Неудивительно. Ты был пьян тогда. Как и сейчас.

Она улыбнулась. Я отвернулся.

— Что случилось? — спросила она. — У тебя лицо такое... разбитое.

— Ничего.

— Девушка?

Я промолчал.

— Понятно. — Она пододвинулась ближе. — Знаешь, что помогает от любовных проблем?

— Что?

— Забыть.

— Не помогает.

— Помогает. На время.

Она положила руку мне на колено.

Я смотрел на её руку и думал о Тессе. О том, как она смотрит на Марка. О том, как она устала от меня. О том, как я всё разрушил.

И во мне поднялась злость.

На неё. На Марка. На себя. На весь мир.

— Пошли, — сказал я Лили.

— Куда?

— Ко мне.

Она улыбнулась. Мы вышли из бара.

Я знал, что делаю. Знал, что это ошибка. Знал, что потом будет больно.

Но в тот момент мне было всё равно.

Я хотел сделать ей больно. Так же, как она сделала мне. Хотя она не делала ничего. Но мне казалось — сделала

Паранойя, ревность, злость — всё смешалось в один чёрный комок, который толкал меня в пропасть.

Мы пришли ко мне. Зеда не было. Комната пустая.

Лили разделась первой. Я даже не смотрел на неё.

Я закрыл глаза и представил, что это Тесса.

Потом открыл и увидел чужое лицо.

— Всё нормально? — спросила Лили

— Да.

Я лгал.

Всё было ненормально. Всё было кончено.

Но я продолжал.

Потому что остановиться было страшнее.

Утро.

Я проснулся от головной боли.

Рядом никого. Слава богу.

Я сел на кровати и попытался вспомнить, что было ночью. Воспоминания возвращались обрывками. Бар. Лили. Моя комната. Её тело. Мои руки.

Меня вырвало.

Прямо на пол, рядом с кроватью. Я сидел и смотрел на это и чувствовал, как внутри всё умирает.

Я сделал это. Я сделал то, чего боялся больше всего.

Я предал её.

Настоящий. Осознанный. Выбор.

Я взял телефон. Сорок семь пропущенных от Тессы. И сообщения.

"Хардин, где ты?"

"Я волнуюсь. Ответь".

"Пожалуйста. Скажи, что с тобой всё хорошо".

"Я люблю тебя. Что бы ни случилось, я люблю тебя".

"Позвони. Умоляю".

Последнее сообщение было отправлено в пять утра.

"Я больше не могу так. Если ты не веришь мне, если ты не хочешь бороться — скажи. Но не исчезай. Пожалуйста".

Я смотрел на эти слова и чувствовал, как слёзы текут по щекам.

Что я наделал?

Что я наделал?

Я набрал её номер. Гудок. Ещё гудок. Ещё.

— Алло? — Голос у неё был заспанный, встревоженный. — Хардин? Где ты был? Я с ума сошла!

— Тесса...

— Что случилось? Ты плачешь?

— Я... я должен тебе сказать.

— Что сказать? Ты напугал меня до смерти!

— Я был с другой.

Тишина.

Долгая, тягучая, бесконечная тишина.

— Что? — переспросила она. Голос стал чужим.

— Я был с другой. Прошлой ночью.

— Ты... — она запнулась. — Ты шутишь?

— Нет.

— Это неправда. Ты не мог. Ты же... ты же любишь меня.

— Люблю. Очень.

— Тогда зачем?

— Я не знаю. Я испугался. Я увидел фото. Ты с ним. И мне показалось...

— Тебе показалось? — В её голосе появились слёзы. — Из-за того, что тебе показалось, ты пошёл и переспал с кем-то?

— Я не спал. Я просто... мы целовались. И...

— И достаточно! — закричала она. — Ты целовал другую! Ты прикасался к другой! Ты предал меня!

— Я знаю. Прости.

— Прости? — Она горько рассмеялась. — Ты говоришь "прости"? После всего, что мы прошли? После всех твоих обещаний? После того, как я ждала тебя, верила тебе, любила тебя?

— Я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори. — Голос у неё дрожал. — Ты разрушил всё, Хардин. Всё, что мы строили. Из-за своей глупой ревности. Из-за своих страхов. Ты разрушил нас.

— Тесса, пожалуйста...

— Нет. Не надо. Я не могу. Я не могу сейчас с тобой говорить.

— Когда?

— Никогда. — Она всхлипнула. — Не звони мне больше. Не пиши. Не ищи.

— Тесса!

— Я любила тебя. Очень. Но это... это слишком. Я не могу простить это.

— Дай мне шанс. Я всё исправлю.

— Как? — крикнула она. — Как ты это исправишь? Времени не отмотать назад. Ту ночь не стереть. Ты сделал выбор. Ты выбрал предательство.

— Я не выбирал. Я просто...

— Просто что? Испугался? Захотел сделать мне больно? Доказать себе, что я такая же, как все?

Я молчал. Потому что она попала в точку.

— Знаешь, что самое страшное? — сказала она тихо. — Я понимаю тебя. Я понимаю, почему ты это сделал. Но понимание не лечит боль. Она есть. И она огромная.

— Прости меня.

— Простить? Я не знаю, смогу ли. Но сейчас... сейчас я не хочу даже пробовать. Мне больно, Хардин. Очень больно. И я хочу, чтобы эта боль прошла. А с тобой она не пройдёт.

— Что это значит?

— Это значит, что всё кончено.

Слова упали как камни.

— Ты не серьёзно.

— Серьёзно. Я не могу больше. Я устала бороться за нас одна. Я устала доказывать, что я не враг. Я устала от твоих страхов, которые разрушают всё вокруг.

— Я изменюсь.

— Ты уже обещал. Много раз. И я верила. А теперь... теперь я не могу.

— Тесса, пожалуйста...

— Прощай, Хардин.

— Не клади трубку!

— Прощай.

Гудки.

Я смотрел на телефон и не верил.

Она бросила трубку. Она бросила меня.

Я набрал снова. Сбросила. Ещё раз. Сбросила. Ещё. Абонент недоступен.

Она заблокировала меня.

Всё.

Конец.

Три дня после.

Я не выходил из комнаты.

Зед приносил еду, ставил на стол и уходил. Он ничего не говорил. Просто смотрел с сочувствием и молчал.

Я лежал и смотрел в потолок.

В голове крутились её слова. "Я устала". "Всё кончено". "Прощай".

Она ушла. Правда ушла.

И я заслужил это.

Я вспоминал нашу первую встречу. Библиотеку. Споры. Поцелуй на спор. Озеро. Заброшенный дом. Лондон. Её глаза, когда она сказала "я люблю тебя".

Всё кончено.

Из-за одной ночи. Из-за одной глупой ночи.

Я ненавидел себя. Так сильно, как никогда никого не ненавидел.

На третью ночь я взял тетрадь. Ту самую, чёрную, которую она подарила. Открыл чистую страницу.

И начал писать ей письмо.

Самое длинное письмо в моей жизни.

"Тесса,

Я знаю, что ты не прочитаешь это. Знаю, что заблокировала меня и, наверное, выкинула все мои вещи. Но я должен написать. Должен сказать то, что не сказал тогда.

Я не ищу оправданий. Их нет. Я поступил как последний мудак. Я предал тебя. Я разрушил то прекрасное, что у нас было. И нет слов, которые могли бы это исправить.

Но я хочу, чтобы ты знала одну вещь.

Я люблю тебя.

Я всегда любил тебя. С того самого первого дня, когда ты вошла в аудиторию со своими книгами и наивными глазами. Я полюбил тебя, когда ты спорила со мной о литературе. Когда читала стихи у озера. Когда плакала у меня на плече в Лондоне. Когда сказала "я верю тебе".

Ты была единственным светом в моей тёмной жизни. Единственным человеком, который увидел меня настоящего и не сбежал. Единственной, кто заставил меня поверить, что я могу быть лучше.

И я всё разрушил.

Потому что я трус. Потому что я испугался, что ты уйдёшь первой. И решил уйти сам. Потому что так больно не будет.

Но больно. Очень.

Я не прошу прощения. Я не имею права. Я просто хочу, чтобы ты знала: ты была лучшим, что случилось в моей жизни. И если когда-нибудь, через много лет, ты вспомнишь обо мне — вспомни не эту ночь, а озеро. Дом. Наши мечты.

Я буду любить тебя всегда. Даже если ты ненавидишь меня. Даже если никогда не простишь. Даже если мы больше не увидимся.

Ты — моя единственная.

Прощай, любимая.

Хардин"

Я сложил письмо и спрятал в тетрадь.

Вместе с остальными главами нашей истории.

Месяц спустя. Апрель.

Я уехал из кампуса.

Не мог там оставаться. Слишком много воспоминаний. Библиотека. Скамейка у озера. Её комната.

Зед провожал меня.

— Куда теперь? — спросил он.

— В Лондон. К матери.

— Надолго?

— Не знаю. Может, навсегда.

— Будешь писать?

— Буду.

— Книгу?

— Её.

Он кивнул.

— Ты справишься, чувак.

— Справлюсь.

Мы обнялись на прощание.

Я сел в такси и уехал.

В Лондоне шёл дождь. Как всегда.

Мать встретила меня молча. Просто обняла и впустила в дом.

— Ты как? — спросила она вечером.

— Жив.

— Это уже хорошо.

Мы пили чай на кухне. Молчали. Смотрели в окно.

— Она звонила? — спросила мать.

— Нет.

— А ты?

— Не могу. Заблокировала.

— Будет время — разблокирует.

— Не будет

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Мать вздохнула.

— Любовь — странная штука, Хардин. Иногда она возвращается. Даже когда кажется, что всё кончено.

— А иногда нет.

— Иногда нет.

Мы замолчали.

Я смотрел на дождь и думал о ней.

О том, как она сейчас. Счастлива ли? Вспоминает ли? Ненавидит ли?

Я не знал.

И никогда не узнаю.

Я откладываю ручку. Руки дрожат, глаза опухли от слёз. За окном дождь. В Лондоне всегда дождь, когда я пишу о самом страшном.

Эта глава была самой трудной. Писать о своём падении, о своей слабости, о своём предательстве — это как заново переживать ад.

Но я обещал быть честным. До конца.

Я разрушил нас. Своими руками. Своими страхами. Своей глупостью.

И теперь я пишу эту книгу. Для неё. Для себя. Для тех, кто когда-нибудь прочитает и поймёт: любовь не прощает ошибок. Особенно таких.

Если ты это читаешь, Тесса...

Нет. Не буду.

Просто точка

Глава 11 ЛОНДОН. ПЕПЕЛ. МЕДЛЕННОЕ УМИРАНИЕ

Запись в дневнике. 2:17 ночи.

Знаешь, что самое страшное в потере?

Не сама потеря. Не момент, когда тебе говорят "всё кончено". Не боль, которая разрывает грудь в ту секунду.

Самое страшное — это потом.

Дни, которые тянутся бесконечно. Ночи, когда ты не можешь спать. Утра, когда ты просыпаешься и на секунду забываешь, что её нет. А потом вспоминаешь — и проваливаешься в чёрную яму заново.

Месяц после разрыва я жил как в тумане.

Лондон. Квартира матери. Дождь за окном. Бесконечные сигареты и холодный кофе.

Я не выходил почти никуда. Лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал, как тикают часы. Тик-так. Тик-так. Время идёт. А я стою на месте.

Мать пыталась помочь.

— Хардин, поешь.

— Не хочу.

— Хардин, выйди на улицу.

— Не хочу.

— Хардин, поговори со мной.

— Не о чем.

Она вздыхала и уходила. Иногда я слышал, как она плачет на кухне. Мне было всё равно.

Я не чувствовал ничего.

Кроме боли.

Она была везде. В каждой клетке тела. В каждом вдохе. В каждом воспоминании.

Я включал музыку — и слышал песни, которые мы слушали вместе. Открывал книгу — и видел цитаты, которые она любила. Смотрел в окно — и вспоминал, как мы гуляли под дождём в Лондоне.

От себя не убежать.

Особенно когда ты — единственный, кого винишь.

Неделя пятая. Первая попытка писать.

Я сидел за столом. Передо мной лежала чёрная тетрадь. Та самая, в которой я писал нашу историю.

Я не открывал её с того самого утра.

Боялся.

Боялся увидеть написанное. Боялся вспомнить, каким я был счастливым. Боялся, что слова на страницах убьют меня окончательно.

Но сегодня я решил попробовать.

Открыл на том месте, где остановился. Десятая глава. Последние слова: "Просто точка".

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается тошнота.

Дальше. Надо писать дальше.

Я взял ручку. Она дрожала в пальцах.

"Глава одиннадцатая. Лондон. Пепел.

Я не знаю, зачем продолжаю писать. Наверное, потому что это единственное, что у меня осталось. Единственное, что связывает меня с жизнью.

Тесса ушла.

Я всё разрушил.

И теперь я сижу в квартире матери, пью виски по утрам и смотрю на дождь. Дождь в Лондоне идёт всегда. Как будто город плачет вместе со мной.

Иногда я думаю о том, что она сейчас делает. С кем разговаривает. Улыбается ли. Вспоминает ли меня.

Наверное, нет. Зачем вспоминать того, кто предал?

Я бы не вспоминал.

Но я вспоминаю. Каждую секунду. Каждую минуту. Каждый день.

Её глаза. Её голос. Её смех. То, как она засыпала у меня на груди. То, как шептала "я люблю тебя".

Всё это было. Было моим. А теперь нет.

И никогда не будет.

Потому что я идиот. Потому что я испугался. Потому что я разрушил единственное хорошее, что было в моей жизни.

Я ненавижу себя.

Так сильно, что иногда мне кажется — проще не просыпаться утром.

Но я просыпаюсь. Каждый чёртов день.

И пишу.

Потому что обещал ей. Потому что это единственное обещание, которое я ещё могу сдержать.

Х.

Я отложил ручку и закрыл тетрадь.

Слёзы текли по щекам. Я даже не замечал их.

Неделя шестая. Звонок от Зеда.

Телефон зазвонил неожиданно. Я смотрел на экран и не узнавал номер. Потом вспомнил — Зед.

— Алло?

— Чувак! — Его голос был таким родным, что у меня перехватило горло. — Ты живой?

— Вроде.

— Твою мать, Хардин! Я звонил тебе сто раз! Ты не отвечал!

— Телефон сломался.

— Врёшь.

— Немного.

Он вздохнул.

— Как ты?

— Нормально.

— Врёшь.

— Сильно.

— Рассказывай.

Я рассказал. Про Лондон, про дождь, про тетрадь, про бесконечные дни. Зед слушал молча.

— Знаешь, что я тебе скажу? — произнёс он наконец. — Ты идиот.

— Знаю.

— Но ты мой идиот. И я по тебе скучаю.

— Я тоже.

— Возвращайся.

— Не могу.

— Почему?

— Там слишком много воспоминаний.

— Здесь тоже. Но здесь есть я. И Лэндон. И твоя книга. Ты должен её закончить.

— Зачем?

— Затем, что она этого заслуживает. Вы этого заслуживаете.

Я молчал.

— Подумай, — сказал Зед. — Ладно?

— Ладно.

— Я люблю тебя, брат.

— Я тоже.

Мы попрощались. Я положил трубку и долго смотрел в стену.

Вернуться?

Зачем?

Там пусто. Там всё напоминает о ней. Там я сойду с ума окончательно.

Но здесь я уже схожу.

Неделя седьмая. Мать.

Она вошла в мою комнату без стука. Села на край кровати.

— Хардин, нам нужно поговорить.

— О чём?

— О тебе. О том, что ты делаешь с собой.

— Ничего я не делаю.

— Ты умираешь. Медленно. Каждый день.

Я молчал.

— Я знаю, что ты чувствуешь. — Она взяла мою руку. — Я тоже теряла любовь. Много раз.

— Это другое.

— Да, другое. Но боль — она одинаковая. И я знаю, что помогает.

— Что?

— Время. И дело.

— Какое дело?

— Твоя книга. Ты должен её закончить.

— Не могу.

— Можешь. Просто сядь и пиши. Не для неё. Для себя.

Я смотрел на неё. Впервые за долгое время я видел в её глазах не жалость, а силу.

— Ты справишься, — сказала она. — Ты мой сын. А Скотты не сдаются.

— Ты всегда сдавалась

— Да. И жалею об этом каждый день. Не повторяй моих ошибок.

Она встала и ушла.

Я остался один.

И впервые за много недель я почувствовал что-то кроме боли.

Злость.

На себя. На свою слабость. На то, что я позволяю себе тонуть.

Я сел за стол. Открыл тетрадь.

И начал писать.

Неделя восьмая. Прогресс.

Я писал каждый день.

Утром, днём, ночью — неважно. Слова лились рекой. Я описывал всё — наше знакомство, споры, поцелуи, ссоры, примирения. Лондон, озеро, отъезд, предательство.

Я не щадил себя. Я писал правду. Всю правду.

Как я боялся. Как ревновал. Как ненавидел себя. Как любил её.

Иногда я плакал над страницами. Иногда смеялся. Иногда просто сидел и смотрел в одну точку, переживая заново моменты, которые изменили мою жизнь.

Мать приносила еду и уносила нетронутую. Но хотя бы выходил из комнаты.

— Ты похудел ещё сильнее, — заметила она однажды.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке. Но хотя бы живой.

Я кивнул.

Она была права. Я снова чувствовал. Даже если это была боль — это было лучше, чем пустота.

Неделя девятая. Сообщение.

Я сидел за столом и писал, когда телефон завибрировал.

Сообщение от неизвестного номера.

Я открыл.

"Хардин, это Лэндон. Тесса просила не писать тебе. Но я думаю, ты должен знать. Она вернулась в кампус. Выглядит ужасно. Не ест, не спит, плачет всё время. Я никогда не видел её такой. Она пытается делать вид, что всё хорошо, но у неё не получается. Я не знаю, зачем говорю тебе это. Наверное, потому что вы оба страдаете. И это неправильно. Просто знай".

Я смотрел на экран и не верил.

Она страдает. Она плачет. Она не ест и не спит.

Из-за меня.

Я причинил ей боль. Снова.

Но если она страдает... значит, она ещё любит?

Или просто переживает предательство?

Я не знал. И не имел права надеяться.

Но надежда — она как сорняк. Вырастает даже на пепле.

Я написал Лэндону: "Спасибо, что сказал. Как она?"

Ответ пришёл через минуту: "Плохо. Очень. Ты правда хочешь знать?"

"Хочу".

"Тогда приезжай и посмотри сам. Если хватит смелости".

Я смотрел на эти слова и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.

Приехать?

Увидеть её?

После всего, что я сделал?

Я не знал, смогу ли. Но знал, что должен попробовать.

Неделя десятая. Решение.

Я собрал вещи за час.

Мать смотрела на меня с удивлением.

— Ты куда?

— В Штаты.

— Зачем?

— Закончить книгу.

Она улыбнулась.

— Врёшь.

— Немного.

— Ты едешь к ней?

— Попытаться.

— Она примет?

— Не знаю.

— А если нет?

— Тогда хотя бы попробую.

Мать подошла и обняла меня.

— Я горжусь тобой, сын.

— За что?

— За то, что не сдаёшься. За то, что борешься. За то, что едешь.

— Я ещё ничего не сделал.

— Уже сделал. Решил.

Я сжал её в объятиях.

— Спасибо, мам.

— За что?

— За то, что была здесь.

— Всегда.

Я вышел на улицу. Лондон провожал меня дождём. Как всегда.

Но в этот раз дождь казался не трауром, а очищением.

Я ехал в аэропорт и думал о ней.

Что я скажу? Как посмотрю в глаза?

Я не знал.

Но знал, что должен попробовать.

Даже если надежды нет.

Перелёт. Мысли.

Восемь часов в небе.

Я сидел у окна и смотрел на облака. В голове крутились тысячи мыслей.

Что, если она не захочет видеть меня? Что, если выгонит? Что, если ненавидит?

Я имею право. Я заслужил.

Но где-то глубоко внутри теплилась надежда. Маленькая, хрупкая, почти незаметная.

Лэндон сказал, она страдает. Значит, не всё потеряно?

Или я просто ищу оправдания своей надежде?

Я достал тетрадь. Открыл на чистой странице.

"Глава двенадцатая (ещё не написанная).

Я лечу к ней.

Не знаю, зачем. Не знаю, что скажу. Не знаю, простит ли.

Но я должен попробовать.

Потому что любовь — это не только счастье. Это ещё и борьба. За себя. За неё. За нас.

Я проиграл много битв. Но война ещё не кончена.

Если ты читаешь это, Тесса... я еду.

Я еду к тебе.

И буду ждать столько, сколько нужно.

Даже если ты никогда не простишь.

Х.

Я закрыл тетрадь и посмотрел в иллюминатор.

Скоро я увижу её.

Что скажу — не знаю.

Но скажу.

Кампус. Вечер.

Я приехал затемно.

Кампус был таким же, как всегда. Освещённые окна общежитий, редкие студенты, спешащие по делам, шум ветра в деревьях.

Всё знакомое. Всё родное.

И всё чужое без неё.

Я пошёл к её общежитию. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за километр.

Третий этаж. Дверь 314.

Я постучал.

Тишина.

Постучал ещё раз.

Дверь открылась.

Но это была не она.

— Хардин? — Лэндон смотрел на меня с удивлением. — Ты приехал?

— Где она?

— В библиотеке. Говорит, что готовится к экзаменам.

— Она...

— Плохо выглядит. Предупреждаю.

— Я всё равно пойду.

— Иди. — Он посторонился. — Только будь осторожен. Она очень ранимая сейчас.

Я кивнул и пошёл.

Библиотека.

Она сидела за нашим столом.

Тем самым, у окна, где мы проводили столько времени.

Сгорбленная, маленькая, с книгой в руках. Но она не читала. Просто смотрела в одну точку.

Я стоял у входа и не мог двинуться с места.

Сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Наконец я сделал шаг. Потом другой. Потом третий.

Я подошёл к столу.

— Тесса.

Она подняла голову.

Её глаза... Боже, её глаза.

Они были пустыми. Красными. С кругами от бессонницы. Она похудела так, что скулы выпирали.

Она смотрела на меня, и я не знал, что в этом взгляде. Удивление? Боль? Ненависть?

— Ты... — голос у неё сорвался. — Ты что здесь делаешь?

— Я приехал.

— Зачем?

— Поговорить.

— Нам не о чем говорить.

— Есть. Много о чем.

— Хардин... — Она отвернулась. — Уходи. Пожалуйста.

— Не уйду.

— Уйди.

— Нет. — Я сел напротив. — Я не уйду, пока ты не выслушаешь.

— Я не хочу слушать.

— Знаю. Но ты выслушаешь.

Она молчала. Смотрела в окно.

— Я был идиотом, — начал я. — Самым большим идиотом на свете. Я предал тебя. Я разрушил всё. Я не ищу оправданий — их нет. Я просто хочу, чтобы ты знала...

— Что? — перебила она резко. — Что ты хочешь, чтобы я знала? Что ты любишь меня? Я знаю. Что ты сожалеешь? Я знаю. Что ты готов всё исправить? Я знаю.

— Тогда почему...

— Потому что знать и чувствовать — разные вещи, Хардин! — В её глазах блестели слёзы. — Я знаю, что ты любишь меня. Я знаю, что ты не хотел сделать больно. Я знаю, что ты болен своими страхами. Но это не отменяет того, что ты сделал!

— Я знаю.

— Ты прикоснулся к другой! Ты целовал другую! Ты был с ней!

— Я был пьян. Я был зол. Я был...

— Мне всё равно, каким ты был! — закричала она. — Ты сделал это! Ты выбрал это! А я... я ждала тебя. Верила тебе. Любила тебя.

Она разрыдалась.

Я сидел и смотрел, как она плачет. И чувствовал, как моё сердце разрывается на части.

— Прости, — прошептал я. — Прости меня.

— Ты уже говорил.

— Я буду говорить тысячу раз. Миллион. Сколько надо.

— Не надо. Ничего не надо.

— Тесса...

— Уйди. — Она вытерла слёзы. — Пожалуйста. Мне больно смотреть на тебя.

— Я не уйду.

— Тогда я уйду.

Она встала и пошла к выходу.

Я смотрел ей вслед и не знал, что делать.

Но в последний момент она остановилась. Обернулась.

— Зачем ты приехал?

— Потому что не могу без тебя.

— Ты мог не предавать меня.

— Мог. Но не смог. Я слабый. Я трус. Я идиот. Но я люблю тебя. И буду любить всегда. Даже если ты выгонишь меня. Даже если никогда не простишь.

Она смотрела на меня долго-долго.

— Я не знаю, смогу ли простить, — сказала она тихо. — Не знаю.

— Я подожду.

— Сколько?

— Сколько скажешь.

— А если год?

— Год.

— А если десять лет?

— Десять.

— А если никогда?

— Значит, буду ждать всю жизнь. И даже после.

Она покачала головой.

— Ты сумасшедший.

— Знаю.

— Самый большой сумасшедший.

— Знаю.

Она вздохнула.

— Я не готова. Не сегодня.

— Я подожду.

— Иди. Я позвоню. Когда буду готова.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я кивнул. Встал. Пошёл к выходу.

У двери обернулся.

— Я люблю тебя, Тесса.

Она не ответила.

Но в её глазах я увидел то, что дало мне надежду.

Я откладываю ручку. За окном светает. Я снова в кампусе, в своей старой комнате. Зед спит, не зная, что я вернулся.

Я написал одиннадцатую главу. О падении. О боли. О медленном возвращении к жизни.

Завтра новый день.

Я не знаю, позвонит ли она. Не знаю, простит ли. Не знаю, будет ли у нас будущее.

Но я знаю одно: я буду ждать.

Сколько нужно.

Глава 12 ОЖИДАНИЕ. НАДЕЖДА. ПЕРВЫЙ ШАГ

Запись в дневнике. 3:47 ночи.

Знаешь, что самое трудное в ожидании?

Не неизвестность. Не страх. Не надежда, которая то разгорается, то гаснет.

Самое трудное — это продолжать жить. Вставать по утрам, есть, дышать, разговаривать с людьми — когда всё, чего ты хочешь, это сидеть и ждать звонка.

Я вернулся в кампус три дня назад.

Зед встретил меня так, будто я воскрес из мёртвых. Обнимал, хлопал по спине, говорил, что я идиот и что он рад меня видеть.

— Ты как? — спросил он, когда мы остались одни.

— Жду.

— Чего?

— Звонка.

— От неё?

— От неё.

— Долго?

— Не знаю. Обещала позвонить, когда будет готова.

— И ты просто сидишь и ждёшь?

— А что мне ещё делать?

Зед посмотрел на меня с сочувствием.

— Жить, чувак. Жить.

Лёгко сказать.

День первый. Кампус.

Я проснулся в семь утра. Телефон лежал на тумбочке. Ни одного сообщения.

Я смотрел на экран минуту. Две. Пять.

Ничего.

Может, она передумала? Может, решила, что не стоит? Может, встретила кого-то?

Я гнал эти мысли. Обещал себе не накручивать. Но они возвращались.

Встал, принял душ, оделся. Вышел на кухню. Зед уже пил кофе.

— Ну что? — спросил он.

— Ничего.

— Не переживай. Ей нужно время.

— Знаю.

— Иди, займись чем-нибудь. Отвлекись.

— Чем?

— Ну, не знаю. В библиотеку сходи. Книгу пиши. Ты же писатель.

Я усмехнулся.

— Писатель без вдохновения.

— Вдохновение придёт. А пока просто пиши. О чём угодно.

Я кивнул, взял кофе и ушёл в свою комнату.

Тетрадь лежала на столе. Чёрная, с потрёпанными краями. Я открыл её на последней исписанной странице.

"Глава одиннадцатая. Лондон. Пепел".

Дальше чистота.

Я взял ручку.

"Глава двенадцатая. Ожидание.

Первый день. Тишина.

Я сижу в своей комнате и смотрю на телефон. Он молчит. Уже восемь часов. Она обещала позвонить, когда будет готова. Но когда это будет? Через день? Через неделю? Через месяц?

Я схожу с ума.

Зед говорит — живи. Но как жить, когда каждая клетка тела настроена на один-единственный звук? Как есть, когда кусок в горло не лезет? Как дышать, когда воздух без неё кажется пустым?

Я не знаю.

Но я пытаюсь.

Ради неё. Ради нас. Ради надежды.

Х."

Я отложил ручку и посмотрел в окно.

За окном был кампус. Такой знакомый и такой чужой без неё.

Интересно, она сейчас тоже смотрит в окно? Думает обо мне? Или старается забыть?

Я не знал.

И это было самое страшное.

День второй. Библиотека.

Я пошёл в библиотеку.

Не знаю зачем. Просто ноги принесли сами.

Тот самый стол у окна. Пустой.

Я сел. Положил руки на столешницу. Закрыл глаза.

Воспоминания нахлынули волной.

Вот она сидит напротив и читает мои тексты. Вот спорит со мной о литературе. Вот смеётся над моей шуткой. Вот плачет над страницами моей книги.

Я открыл глаза.

Пусто.

Только запах книг и тишина.

Я достал тетрадь и начал писать.

Не главу. Просто мысли.

"Она здесь. Каждый угол здесь пахнет ею. Каждая страница каждой книги напоминает о ней. Я схожу с ума. Но это безумие — моё единственное спасение. Потому что если я перестану чувствовать эту боль, я перестану чувствовать вообще. А без боли нет любви. Без любви нет меня".

— Хардин?

Я поднял голову. Лэндон.

— Привет.

— Можно присесть?

— Садись.

Он сел напротив. Посмотрел на меня внимательно.

— Ты как?

— Жду.

— Знаю. — Он вздохнул. — Я говорил с ней вчера.

Сердце пропустило удар.

— И что?

— Она не готова. Но она думает о тебе.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она только о тебе и говорит. О том, как ей больно. О том, как она злится. О том, как скучает.

— Скучает?

— Да. Но это не значит, что простила.

— Я знаю.

— Просто дай ей время.

— Сколько?

— Сколько нужно.

Я кивнул.

— Спасибо, Лэндон.

— За что?

— За то, что говоришь со мной. За то, что не ненавидишь.

— Я никогда тебя не ненавидел. — Он встал. — Ты мудак, но хороший мудак. Она это знает. Просто ей нужно пережить боль.

Он ушёл.

Я остался сидеть.

Скучает. Она скучает.

Значит, не всё потеряно.

День третий. Вечер.

Я сидел в комнате и писал, когда телефон завибрировал.

Я схватил его так быстро, что чуть не уронил.

Сообщение.

От неё.

"Привет. Я обещала позвонить. Но пока не готова говорить. Можно просто написать?"

Я смотрел на экран и не верил.

Она написала.

Она написала!

Дрожащими пальцами я набрал ответ:

"Конечно. Что угодно".

"Как ты?"

"Живу. Жду. Схожу с ума. А ты?"

"То же самое".

"Прости".

"Хватит извиняться".

"Не могу".

"Знаю".

Пауза.

"Хардин"

"Да?"

"Мне страшно".

"Чего?"

"Тебя. Себя. Нас. Если мы попробуем снова — вдруг опять будет больно?"

"Я сделаю всё, чтобы не было".

"Ты уже обещал".

"Знаю. И нарушил. Но теперь я другой".

"Откуда ты знаешь?"

"Потому что я потерял тебя. И это был ад. Я не хочу в ад снова".

Долгая пауза

"Я тоже не хочу".

"Тогда дай мне шанс".

"Дай мне время".

"Сколько скажешь".

"Я позвоню завтра. Хорошо?"

"Хорошо".

"Спокойной ночи, Хардин".

"Спокойной ночи, Тесса".

Я отложил телефон и выдохнул.

Впервые за много дней.

Она написала. Она не забыла. Она думает.

Надежда.

Маленькая, хрупкая, но она есть.

День четвёртый. Утро.

Я проснулся в шесть. Телефон молчал.

Я ждал. Час. Два. Три.

Ничего.

Может, передумала? Может, решила, что не стоит?

В полдень пришло сообщение.

"Прости, что долго. Много думала. Можно увидеться?"

Сердце ушло в пятки.

"Когда?"

"Сегодня. В пять. На нашем месте".

Наше место. Озеро.

"Буду".

Я смотрел на экран и не верил.

Она хочет увидеться.

Что это значит? Шанс? Прощание? Я не знал.

Но я должен был идти.

Озеро. Пять часов вечера.

Я приехал за полчаса.

Стоял у воды и смотрел на закат. Точно такой же, как в тот день, когда мы были здесь впервые.

Воспоминания душили.

Её смех. Её глаза. Её губы, шепчущие "я люблю тебя".

Где-то внутри меня жила надежда. И страх. И любовь. И боль. Всё вместе.

Я услышал шаги за спиной.

Обернулся.

Она шла по тропинке. В том самом свитере, который я так любил. Волосы распущены, глаза грустные.

Она остановилась в двух шагах.

Мы смотрели друг на друга. Молча. Долго.

— Привет, — сказала она наконец.

— Привет.

— Ты похудел.

— Ты тоже.

— Мы оба идиоты.

— Я больше.

Она улыбнулась. Чуть-чуть, одними уголками губ.

— Можно присесть?

— Конечно.

Мы сели на траву. Рядом, но не касаясь друг друга.

— Я думала о нас, — начала она. — Всю эту неделю. О том, что было. О том, что могло бы быть. О том, что случилось.

— И к чему пришла?

— Ни к чему. — Она посмотрела на воду. — Я не знаю, что делать, Хардин. Я люблю тебя. Очень. Но мне больно. Очень.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. Ты не знаешь, каково это — доверять человеку, а потом увидеть его с другой.

— Знаю. Я видел тебя с Ноем.

— Это другое. Я не целовала его.

— Я знаю. Прости.

— Хватит извиняться.

— Не могу.

Она вздохнула.

— Знаешь, что самое страшное?

— Что?

— Я хочу тебя простить. Очень хочу. Но часть меня боится.

— Чего?

— Что ты снова сделаешь больно. Что я не выдержу второго раза.

Я молчал. Потому что не знал, что сказать.

— Я не обещаю, что не сделаю больно, — произнёс я наконец. — Никто не может этого обещать. Но я обещаю, что буду бороться. Каждый день. Каждую минуту. Я обещаю, что буду говорить с тобой, а не закрываться. Я обещаю, что буду верить.

— А если не получится?

— Значит, буду пробовать снова.

Она смотрела на меня. Долго, изучающе.

— Ты правда изменился?

— Я пытаюсь.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет. Я не знаю, изменюсь ли я до конца. Может, во мне всегда будет этот страх. Эта ревность. Эта тьма. Но я знаю, что не хочу, чтобы она управляла мной. И я знаю, что без тебя мне с ней не справиться.

— То есть я тебе нужна как лекарство?

— Нет. Ты мне нужна как жизнь.

Она отвернулась. Я видел, как дрожат её плечи.

— Тесса...

— Я боюсь, — прошептала она. — Очень боюсь.

— Чего?

— Что если я дам тебе ещё один шанс, а ты снова всё разрушишь — я не переживу.

Я протянул руку и осторожно коснулся её пальцев.

— Я не разрушу. Клянусь.

— Ты уже клялся.

— В этот раз по-настоящему.

— Чем?

— Своей жизнью.

Она посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы.

— Ты идиот, Хардин Скотт.

— Знаю.

— Самый большой идиот на свете.

— Знаю.

— Но я тебя люблю.

Сердце пропустило удар.

— Что?

— Я сказала, что люблю тебя. И, наверное, всегда буду. Даже после всего.

— Тесса...

— Но это не значит, что я готова. Это не значит, что мы можем просто вернуться к тому, что было. Это не значит, что я простила.

— Я понимаю.

— Что ты понимаешь?

— Что нужно время. Что нужно заслужить. Что нужно доказать.

— Ты готов?

— К чему угодно.

Она кивнула.

— Тогда давай попробуем.

— Попробуем?

— Медленно. Очень медленно. Без давления. Без ожиданий. Просто... будем рядом. Узнавать друг друга заново.

— Я согласен.

— И никакой ревности. Никаких сцен. Если тебе страшно — ты говоришь мне. Если мне страшно — я говорю тебе. Договорились?

— Договорились.

— И ты будешь писать. Книгу. До конца.

— Буду.

— И дашь мне прочитать, когда закончишь.

— Обещаю.

Она улыбнулась. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё.

— Ты правда хочешь этого?

— Больше всего на свете.

— Даже если будет трудно?

— Особенно если трудно.

Она протянула руку и взяла меня за ладонь.

— Тогда поехали домой.

— Куда?

— Ко мне. Посидим. Поговорим. Как в старые добрые времена.

Я сжал её руку.

— Поехали.

Вечер. Её комната.

Мы сидели на кровати. Чай, печенье, книги на полках — всё как раньше.

Но по-другому.

Осторожно. Боязливо. Как будто учились заново.

— Расскажи, что ты писал, — попросила она.

— Всё. Про нас. Про Лондон. Про разрыв. Про то, как я сходил с ума.

— Можно почитать?

— Не сейчас. Когда закончу.

— А когда закончишь?

— Скоро. Осталось несколько глав.

— О чём они будут?

— О нас. О будущем. О том, будет ли оно.

Она посмотрела на меня.

— А ты знаешь?

— Нет. Я пишу в реальном времени.

— Страшно?

— Очень.

Она улыбнулась.

— Ты смелый.

— Нет. Я просто не умею по-другому.

Мы помолчали.

— Хардин?

— Ммм?

— Можно тебя обнять?

Я кивнул.

Она придвинулась и обняла меня. Крепко, как в тот первый раз на крыльце «Здания».

Я прижал её к себе и закрыл глаза.

— Я скучала, — прошептала она.

— Я тоже. Очень.

— Не делай так больше.

— Не буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мы сидели обнявшись, и я чувствовал, как внутри разливается тепло.

Она здесь. Она рядом. Она дала шанс.

Я не подведу.

В этот раз — не подведу.

Ночь. Возвращение.

Я вернулся в общежитие поздно.

Зед не спал, ждал.

— Ну? — спросил он, как только я вошёл.

— Дал шанс.

— Ого! — Он вскочил. — Поздравляю, чувак!

— Рано поздравлять. Это только начало.

— Всё равно. Она тебя любит. Я же говорил.

— Говорил.

— И что теперь?

— Теперь буду доказывать. Каждый день.

— Получится?

— Должно.

Зед улыбнулся.

— Ты молодец, Хардин. Правда.

— Спасибо.

Я ушёл в свою комнату, сел за стол и открыл тетрадь.

"Глава двенадцатая. Ожидание. Надежда. Первый шаг.

Она дала мне шанс.

Маленький, хрупкий, как стекло. Но шанс.

Я не знаю, получится ли у нас. Не знаю, смогу ли я победить своих демонов. Не знаю, хватит ли у неё сил простить до конца.

Но я знаю одно: я буду бороться.

Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду.

Потому что она стоит этого.

Потому что мы стоим этого.

Спасибо тебе, Тесса. За то, что не отвернулась. За то, что дала шанс. За то, что есть.

Я люблю тебя.

Всегда.

Х."

Я закрыл тетрадь и посмотрел в окно.

Ночь. Звёзды. Тишина.

И надежда.

Впервые за долгое время — надежда.

Я откладываю ручку. Рука устала, но сердце бьётся ровно.

Эта глава была о возвращении. О первом шаге. О надежде.

Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, смогу ли я быть тем, кем она хочет меня видеть. Не знаю, хватит ли у нас сил.

Но я знаю, что попробую.

Потому что она — моя жизнь.

Без неё я пустота.

С ней — я жив.

Продолжение следует.

Глава 13 МЕДЛЕННЫЙ ТАНЕЦ. УЧИМСЯ ЗАНОВО

Запись в дневнике. 2:37 ночи.

Знаешь, что самое сложное, когда пытаешься начать всё заново?

Не забыть прошлое. Не простить ошибки. Не надеяться, что в этот раз будет по-другому.

Самое сложное — это смотреть на человека, которого ты любишь больше жизни, и знать, что ты сделал ему больно. Видеть эту боль в его глазах каждый день. И понимать, что никакими словами её не стереть. Только делами. Только временем. Только любовью.

Мы начали сначала.

Медленно. Осторожно. Как будто учились ходить заново.

Первые дни были странными. Мы встречались, но между нами стояла невидимая стена. Та самая, которую я построил своей глупостью. И теперь мне нужно было разобрать её по кирпичику.

Каждый день. Каждым словом. Каждым жестом.

Неделя первая. Осторожность.

Мы сидели в кафе. Обычном, студенческом, с дешёвым кофе и липкими столиками.

Раньше мы болтали не умолкая. Смеялись, спорили, перебивали друг друга.

Теперь мы говорили вежливо. Осторожно. Будто боялись спугнуть тишину.

— Как книга? — спросила она.

— Продвигается.

— О чём пишешь сейчас?

— О нас. О том, как учимся заново.

— Это сложно?

— Очень. — Я посмотрел на неё. — Как будто идешь по тонкому льду.

— Я тоже так чувствую.

— Прости.

— Хватит. — Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Мы договорились не извиняться постоянно.

— Знаю. Но это сильнее меня.

— Тогда давай договоримся по-другому. Когда хочешь извиниться — лучше скажи что-то хорошее.

— Например?

— Например... скажи, что тебе нравится во мне.

Я задумался.

— Всё.

— Так нечестно. Конкретно.

— Твои глаза. Когда ты смотришь на меня, я чувствую, что меня видят. По-настоящему.

Она покраснела.

— Ещё.

— Твой смех. Он как музыка. Я готов слушать его бесконечно.

— Ещё.

— Твои руки. Они такие тёплые. Когда ты касаешься меня, мне кажется, что всё будет хорошо.

— Ещё.

— Твоя упрямость. То, как ты споришь со мной. Как не сдаёшься. Как веришь в лучшее, даже когда я уже всё похоронил.

— Ещё.

— Твоя любовь. То, что ты здесь, со мной, после всего. Это самое большое чудо в моей жизни.

Она смотрела на меня, и в её глазах блестели слёзы.

— Ты правда так думаешь?

— Каждое слово.

— Тогда, может быть... может быть, у нас получится?

— Обязательно получится.

Я протянул руку через стол. Она взяла её.

И в этот момент стена чуть-чуть треснула.

Неделя вторая. Прогулка.

Мы гуляли по кампусу.

Раньше мы ходили быстро, я вечно куда-то спешил, она еле поспевала. Теперь мы шли медленно. Останавливались у каждого дерева. Смотрели на облака.

— Помнишь, как мы впервые гуляли здесь? — спросила она.

— Помню. Ты рассказывала о «Грозовом перевале». Говорила, что Хитклифф не монстр, а жертва.

— А ты спорил. Говорил, что монстр есть монстр.

— Я был глупый.

— Ты был раненый. Это разные вещи.

— Теперь я тоже раненый. Но по-другому.

— Как?

— Я ранен тобой. Твоим уходом. Твоей болью. Тем, что я сделал.

— Ты исцеляешься?

— С тобой — да.

Она остановилась и посмотрела на меня.

— Хардин, я хочу, чтобы ты знал. Я не идеальна. Я тоже буду ошибаться. Я тоже могу сделать больно. Не специально, но могу.

— Я знаю.

— И когда это случится... ты не имеешь права убегать в свою раковину. Ты должен говорить со мной.

— Обещаю.

— И ещё. — Она помялась. — Я не готова к физической близости. Пока. Мне нужно время.

— Сколько угодно.

— Ты не злишься?

— Нет. Я всё понимаю.

— Правда?

— Правда. — Я взял её лицо в ладони. — Ты — не тело. Ты — человек. Я люблю тебя любую. И буду ждать столько, сколько нужно.

Она улыбнулась. По-настоящему, впервые за долгое время.

— Ты правда изменился.

— Я пытаюсь.

— У тебя получается.

Мы пошли дальше. И в этот момент я почувствовал, что, может быть, действительно смогу стать тем, кого она заслуживает.

Неделя третья. Первый кризис.

Я сидел в библиотеке и писал, когда увидел их.

Тесса и Марк.

Они стояли у входа и разговаривали. Он улыбался. Она смеялась.

Внутри меня что-то ёкнуло. Старая знакомая боль. Ревность. Страх.

Я сжал ручку так, что она чуть не сломалась.

Спокойно. Спокойно. Она имеет право общаться с кем угодно. Он просто друг. Ты обещал доверять.

Но голос в голове шептал: "А вдруг? Вдруг она поняла, что с ним лучше? Вдруг она только и ждала, чтобы ты дал повод?"

Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

Потом встал и подошёл к ним.

— Привет, — сказал я как можно спокойнее.

Тесса обернулась. Увидела меня и улыбнулась. Той самой улыбкой, которую я так любил.

— Хардин! Познакомься, это Марк. Марк, это Хардин.

Марк протянул руку.

— Приятно познакомиться. Тесса много о тебе рассказывала.

— Взаимно. — Я пожал его руку. Рукопожатие было крепким, дружеским. Никакой фальши.

— Мы как раз обсуждали стажировку, — сказала Тесса. — Марк помогает мне с отчётом.

— Ясно.

— Ты не против, если мы ещё немного пообщаемся?

Я посмотрел на неё. В её глазах не было ничего, кроме тепла и заботы.

— Конечно. Я подожду в библиотеке.

— Спасибо.

Я кивнул Марку и ушёл.

Сел за стол и попытался писать. Но руки дрожали.

Через полчаса она пришла. Села напротив.

— Ты в порядке? — спросила она тихо.

— Да.

— Врёшь.

— Немного.

— Рассказывай.

Я молчал.

— Хардин, мы договаривались. Если страшно — говори.

— Мне страшно, — выдохнул я. — Видеть тебя с ним. Даже зная, что это ничего не значит. Мне страшно.

— Я понимаю.

— Это глупо. Я знаю. Он просто друг. Ты имеешь право...

— Хардин. — Она взяла меня за руку. — Спасибо, что сказал.

— За что?

— За честность. За то, что не ушёл в себя. За то, что доверяешь мне свои страхи.

— Я стараюсь.

— Получается.

Она улыбнулась.

— Знаешь, что помогает от страха?

— Что?

— Обниматься.

— Правда?

— Правда. Проверим?

Я кивнул.

Она встала, обошла стол и обняла меня прямо в библиотеке, под удивлёнными взглядами других студентов.

— Всё хорошо, — шепнула она. — Я здесь. Я с тобой. Никуда не уйду.

Я прижал её к себе и закрыл глаза.

Страх отступил.

Неделя четвёртая. Прогресс.

Мы учились быть вместе заново.

Каждый день приносил что-то новое. Иногда хорошее. Иногда трудное. Но мы говорили. Обо всём.

Однажды вечером она спросила:

— Хардин, а ты простил себя?

Я замер.

— Что?

— Ты простил себя за то, что сделал?

— Я... я не знаю.

— Подумай.

Я думал долго.

— Наверное, нет. Я до сих пор ненавижу себя за ту ночь.

— Знаешь, что я поняла? — Она посмотрела на меня. — Ты не сможешь любить меня по-настоящему, пока не научишься прощать себя.

— Почему?

— Потому что твоя ненависть к себе будет всегда стоять между нами. Ты будешь думать, что не достоин любви. И будешь искать подтверждение этому в каждом моём слове.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тоже через это проходила. С Ноем. Я винила себя за то, что разлюбила его. Думала, что я плохая. Что не заслуживаю счастья. Пока не поняла одну вещь.

— Какую?

— Что ошибки — это не приговор. Это опыт. Ты сделал плохо — ты постарался исправить. Ты страдал — ты стал сильнее. Ты упал — ты поднялся. Это и есть жизнь.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри тает ещё один кусочек льда.

— Я попробую, — сказал я.

— Не пробуй. Делай.

— Буду делать.

Она улыбнулась.

— Я люблю тебя, Хардин.

— Я люблю тебя, Тесса.

Впервые за долгое время эти слова не были просто словами.

Они были правдой. Очищенной. Настоящей.

Неделя пятая. Книга.

Я писал каждый день.

Тесса стала моим первым читателем. Я давал ей главы по мере написания. Она читала, плакала, смеялась, злилась — и говорила правду.

— Здесь слишком много самобичевания, — сказала она, прочитав очередную главу. — Ты как будто наказываешь себя на каждой странице.

— Я заслужил.

— Ты заслужил прощение. И от меня, и от себя. Но если ты сам себя не простишь, моё прощение ничего не даст.

Я молчал.

— Напиши главу о прощении, — предложила она. — О том, как ты учишься прощать себя.

— Не знаю как.

— Представь, что это пишет не Хардин, а кто-то другой. Кого бы ты посоветовал этому другому?

Я задумался.

— Наверное... перестать оглядываться назад. Смотреть вперёд.

— Вот. Пиши это.

Я взял ручку.

"Глава о прощении.

Я долго думал, как простить себя. И понял одну вещь: прощение — это не забывание. Это принятие. Принятие того, что ты сделал. Принятие того, что это часть тебя. И решение идти дальше, не тащить этот груз.

Я сделал больно человеку, которого люблю больше жизни. Это факт. Это не изменить. Но я могу сделать так, чтобы это никогда не повторилось. Могу каждый день доказывать, что достоин её любви. Могу строить будущее, а не жить прошлым.

Это и есть прощение".

Я отложил ручку и посмотрел на Тессу.

— Так?

— Идеально.

Она поцеловала меня в щёку.

— Я горжусь тобой.

— За что?

— За то, что растешь.

Я улыбнулся.

Впервые за долгое время — искренне.

Неделя шестая. Озеро.

Мы поехали на наше озеро.

Впервые после всего.

Дом стоял такой же — заброшенный, грустный, но красивый. Мы сидели на крыльце и смотрели на воду.

— Помнишь, что я сказала в первый раз? — спросила она.

— Что хочешь, чтобы у нас был такой дом.

— Да. Я всё ещё хочу.

— Я помню.

— Ты всё ещё хочешь?

— Больше всего на свете.

Она повернулась ко мне.

— Хардин, я хочу кое-что сказать.

— Что?

— Я простила тебя.

Сердце пропустило удар.

— Что?

— Я простила. Полностью. Не потому что ты заслужил. А потому что я устала носить эту боль. Потому что люблю тебя. Потому что хочу быть с тобой, а не с твоей ошибкой.

— Тесса...

— Я не говорю, что всё забыла. Не говорю, что не будет больно иногда. Но я выбираю тебя. Снова. Осознанно.

Я смотрел на неё и не верил.

— Ты правда...

— Правда.

Я притянул её к себе и поцеловал.

Впервые за долгое время — по-настоящему. Без страха. Без вины. Без оглядки.

Просто любовь.

Чистая. Настоящая. Живая.

Вечер. Костер.

Мы развели костёр на берегу. Сидели, укрывшись одним пледом, и смотрели на огонь.

— Знаешь, что я поняла за это время? — спросила она.

— Что?

— Что любовь — это не про то, чтобы никогда не ошибаться. Это про то, чтобы уметь прощать.

— И просить прощения.

— И это тоже.

— Я больше никогда...

— Тш-ш-ш. — Она приложила палец к моим губам. — Не обещай. Просто будь.

— Буду.

Мы сидели молча. Огонь трещал, искры улетали в небо.

— Хардин?

— Ммм?

— Я хочу, чтобы ты кое-что понял.

— Что?

— Ты не монстр. Ты человек. Который ошибся. Который страдал. Который пытается стать лучше. Этого достаточно.

— Достаточно для чего?

— Для меня. Для нас. Для счастья.

Я посмотрел на неё. На её глаза, в которых отражался огонь. На её улыбку, такую родную.

— Я люблю тебя, — сказал я. — Так сильно, что словами не передать.

— Я знаю.

— Ты — моё всё.

— И ты — моё.

Мы поцеловались. И в этом поцелуе было обещание. Обещание, что мы справимся. Что будем вместе. Что любовь сильнее страха.

Ночь. Машина.

Как в тот первый раз, мы лежали в машине, укрытые пледом.

Она дремала у меня на груди. Я смотрел в потолок и думал.

О том, как много мы прошли. О том, сколько ошибок сделали. О том, как чудом оказались снова вместе.

— Ты не спишь? — сонно спросила она.

— Нет.

— О чём думаешь?

— О нас. О том, как нам повезло.

— Повезло?

— Что мы нашли друг друга. Что не сдались. Что дали второй шанс.

— Это не везение. Это выбор.

— Твой выбор.

— Наш.

Я поцеловал её в макушку.

— Спи.

— Только если ты тоже.

— Хорошо.

Я закрыл глаза.

И впервые за долгое время заснул спокойно.

Зная, что она рядом.

Зная, что всё будет хорошо.

Утро. Рассвет.

Я проснулся от того, что солнце светило в глаза.

Тессы рядом не было.

Сердце на секунду остановилось. Я сел, огляделся.

Она сидела на крыльце дома. В моей толстовке, с книгой в руках. Читала.

Я выдохнул.

Вышел из машины, подошёл к ней.

— Доброе утро.

— Доброе. — Она улыбнулась. — Выспался?

— Без тебя — нет.

— Я не хотела будить. Ты так сладко спал...

Я сел рядом.

— Что читаешь?

— Твою книгу. Последние главы.

— И как?

— Ты гениален.

— Правда?

— Правда. — Она посмотрела на меня. — Знаешь, что я поняла, читая это?

— Что?

— Что ты — самый честный человек, которого я знаю. Даже когда честность делает больно.

— Я просто пишу правду.

— В этом и есть гениальность.

Я улыбнулся.

— Спасибо.

— Не за что. — Она закрыла тетрадь и посмотрела на озеро. — Хардин?

— Ммм?

— Я хочу, чтобы мы купили этот дом.

— Правда?

— Правда. Когда-нибудь. Когда закончим учёбу. Начнём работать. Накопим денег.

— И что мы будем с ним делать?

— Восстановим. Сделаем нашим убежищем. Местом, куда можно сбегать от мира.

— Звучит как план.

— Это план.

Она повернулась ко мне.

— Ты со мной?

— Навсегда.

Я поцеловал её.

И в этот момент я понял, что действительно готов к будущему.

К нашему будущему.

Я откладываю ручку. За окном светает. Я сижу в своей комнате, но сердце моё — там, у озера, с ней.

Эта глава была о медленном исцелении. О том, как любовь лечит раны. О том, как важно прощать — и себя, и другого.

Мы сделали это. Мы справились. Мы снова вместе.

Я не знаю, что ждёт нас впереди. Не знаю, какие испытания приготовила жизнь. Но я знаю одно: с ней я справлюсь с чем угодно.

Спасибо тебе, Тесса.

За второй шанс.

За веру.

За любовь.

Я люблю тебя.

Всегда.

Х.

Глава 14 ИСПЫТАНИЕ РЕАЛЬНОСТЬЮ. ПОВСЕДНЕВНОСТЬ

Запись в дневнике. 1:27 ночи.

Знаешь, что самое сложное в отношениях после кризиса?

Не грандиозные примирения. Не романтические жесты. Не поездки на озеро и разговоры под звёздами.

Самое сложное — это обычные дни.

Утро понедельника, когда нужно вставать на пары. Вечер вторника, когда ты устал и зол на весь мир. Среда, когда ничего не хочется. Четверг, когда она приходит с работы и жалуется на дурацкого профессора. Пятница, когда вы оба валитесь с ног и просто молча смотрите телевизор.

Именно в такие дни проверяется любовь. Не тогда, когда всё хорошо, а когда всё обычно. Когда нет места для подвигов, а есть только быт.

Мы вернулись с озера и погрузились в реальность.

И это было сложнее, чем я думал.

Неделя первая после озера. Понедельник.

Прозвенел будильник в семь утра.

Я ненавижу будильники. Ненавижу просыпаться рано. Ненавижу, когда меня вырывают из сна.

Но сегодня я проснулся с улыбкой.

Потому что вчера она сказала, что простила меня. Потому что мы снова вместе. Потому что есть будущее.

Я потянулся за телефоном. Сообщение от неё:

"Доброе утро, соня! Уже встала. Сделала кофе. Скучаю".

Я улыбнулся.

"Доброе. Тоже скучаю. Увидимся на паре?"

"Конечно. Я займу нам места".

"Люблю тебя".

"И я тебя".

Я встал, принял душ, оделся. Вышел на кухню. Зед уже пил кофе и читал что-то в телефоне.

— О, проснулся, — сказал он. — С добрым утром.

— Ага.

— Как дела с Тессой?

— Хорошо. Очень.

— Рад за вас. — Он посмотрел на меня с хитрецой. — Только смотри, не расслабляйся. Отношения — это работа.

— Знаю.

— Знать и делать — разные вещи.

Я вздохнул.

— Ты сегодня философ?

— Я сегодня зануда. Но полезный.

— Спасибо, Зед.

— Не за что. Иди уже, а то опоздаешь.

Я вышел.

Кампус встретил меня суетой. Студенты спешили на пары, кто-то пил кофе на ходу, кто-то громко разговаривал по телефону. Обычное утро.

Я вошёл в аудиторию. Она уже сидела на нашем месте — третий ряд, у окна. Рядом лежала её сумка, на столе — два стаканчика кофе.

— Привет, — прошептала она, когда я сел.

— Привет.

— Это тебе. — Она пододвинула кофе. — Американский чёрный, без сахара.

— Ты помнишь.

— Я всё помню.

Я взял её руку под столом. Она сжала мои пальцы.

Профессор начал лекцию. Я смотрел на доску, но не слышал ни слова. Только чувствовал тепло её ладони.

Обычное утро. Обычный день. Но с ней — необычный.

Вторник. Вечер.

Она пришла ко мне готовиться к экзаменам.

Мы сидели за моим столом, заваленные книгами и конспектами. Она что-то писала, я читал. Тишина была уютной.

— Хардин? — позвала она.

— Ммм?

— Помоги мне с этим абзацем. Ничего не понимаю.

Я пересел ближе, заглянул в её тетрадь.

— Смотри. Здесь речь о символике воды в викторианской литературе. Вода — это и жизнь, и смерть, и очищение, и хаос. Всё зависит от контекста.

— А в «Джейн Эйр»?

— В «Джейн Эйр» вода — это испытание. Помнишь сцену с дождём? Джейн промокает до нитки, когда убегает от Рочестера. Это символ её очищения от иллюзий.

— А в «Грозовом перевале»?

— Там вода — это граница. Между поместьями, между мирами, между жизнью и смертью. Хитклифф всё время смотрит на воду, отделяющую его от Кэтрин.

Она смотрела на меня с восхищением.

— Ты столько знаешь.

— Я просто много читаю.

— Ты гений.

— Я просто практикуюсь. Для книги.

— Когда я смогу прочитать всю

— Когда закончу. Осталось немного.

— Я жду.

Она уткнулась в тетрадь. Я смотрел на неё и думал о том, как мне повезло.

— Что? — спросила она, заметив мой взгляд.

— Ничего. Просто любуюсь.

— Прекрати. Я работаю.

— Я тихо.

— Не получается.

— Почему?

— Потому что когда ты на меня так смотришь, я забываю, о чём читала.

Я улыбнулся.

— Прости.

— Не прощу. — Она шутливо толкнула меня в плечо. — Лучше помоги с экзаменом.

— Хорошо.

Мы занимались до полуночи. Уставшие, но довольные.

— Останься, — попросил я, когда она начала собираться.

— Не могу. Завтра рано вставать.

— Пожалуйста.

Она посмотрела на меня. В её глазах была борьба.

— Хардин...

— Просто поспать. Обещаю.

— Ты уверен?

— Уверен.

Она вздохнула.

— Ладно. Только если пообещаешь вести себя хорошо.

— Обещаю.

Мы легли. Я обнял её со спины, прижался к ней.

— Спокойной ночи, — прошептал я.

— Спокойной ночи.

Через пять минут она уже спала. Я слушал её дыхание и чувствовал, как внутри разливается покой.

Обычный вечер. Обычная ночь.

Но с ней — бесценная.

Среда. Ссора.

Она случилась неожиданно.

Мы обсуждали планы на лето. Она хотела поехать к родителям. Я хотел остаться в кампусе и работать над книгой.

— Ты мог бы поехать со мной, — предложила она.

— Не могу. Мне нужно писать.

— Ты можешь писать и там.

— Нет. Мне нужна тишина. Моя комната. Мой стол.

— То есть твоя книга важнее, чем знакомство с моими родителями?

— Я не это сказал.

— Именно это.

— Тесса, не начинай.

— Что не начинать? Говорить правду?

— Ты передёргиваешь мои слова.

— А ты не слышишь меня.

Голоса повышались. Я чувствовал, как внутри закипает злость.

— Я просто хочу закончить книгу! Это так сложно понять?

— А я просто хочу, чтобы ты был частью моей жизни! Не только здесь, в кампусе, а везде!

— Ты есть в моей жизни.

— Недостаточно.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы ты захотел быть с моей семьёй. Чтобы тебе было не всё равно.

— Мне не всё равно.

— Тогда докажи.

— Я устал доказывать.

Она замерла.

— Что?

— Я устал. Каждый день доказывать, что я достоин. Каждый день бояться сделать не так. Каждый день оправдываться за прошлое.

— То есть ты хочешь сказать, что я тебя мучаю?

— Я хочу сказать, что я устал.

Она встала.

— Знаешь что, Хардин? Я тоже устала. Устала бояться, что ты снова сорвёшься. Устала проверять каждое своё слово. Устала жить в страхе.

— Я не просил тебя бояться.

— А ты не просил, но я боюсь. Потому что ты уже однажды сделал мне больно. И шрамы остались.

— Я стараюсь.

— Мало стараться. Надо быть.

— Я и есть.

— Нет. Ты то стараешься, то срываешься. То любишь, то закрываешься. Я не знаю, какой ты на самом деле.

Она вышла, хлопнув дверью.

Я остался один.

Сердце колотилось, в голове шумело.

Я снова всё испортил.

Ночь. Одиночество.

Я не пошёл за ней.

Просто сидел и смотрел в стену.

Мысли крутились в голове как бешеные.

Она права. Она во всём права.

Я то приближаюсь, то отдаляюсь. То люблю, то боюсь. То открываюсь, то закрываюсь.

Как она может доверять мне, если я сам себе не доверяю?

Зед заглянул в комнату.

— Слышал крики. Всё нормально?

— Нет.

— Рассказывай.

Я рассказал.

Он выслушал молча, потом сказал:

— Знаешь, в чём твоя проблема?

— В тысяче вещей.

— В одной главной. Ты не веришь, что достоин любви. Поэтому когда становится слишком хорошо, ты начинаешь всё разрушать.

— Я не специально.

— Тем хуже. Значит, это у тебя в подсознании.

— И что делать?

— Лечить.

— Как?

— Идти к ней. Извиняться. Говорить. Не закрываться.

— А если не примет?

— Примет. Если любит.

Я смотрел на него.

— Откуда ты такой умный?

— Книжки читаю. — Он усмехнулся. — Иди давай. Не тяни.

Я встал и пошёл.

Её комната. Полночь.

Дверь была заперта.

Я постучал. Тишина.

— Тесса, открой. Пожалуйста.

Тишина.

— Я знаю, что ты там. Я знаю, что слышишь. И я знаю, что был мудаком. Опять.

Тишина.

— Ты была права. Во всём. Я не умею быть стабильным. Я то взлетаю, то падаю. Я боюсь. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что сделаю тебе больно снова. Боюсь, что ты уйдёшь.

Я перевёл дыхание.

— Но я не хочу бояться. Я хочу быть с тобой. По-настоящему. Не только когда легко, а всегда. И в трудные дни тоже. Я хочу научиться быть тем, кто тебе нужен.

Дверь открылась.

Она стояла на пороге. Глаза красные, щеки мокрые.

— Ты правда хочешь?

— Правда.

— И будешь работать над этим?

— Каждый день.

— И поедешь со мной к родителям?

— Поеду.

— И будешь терпеть мою маму, которая любит задавать неудобные вопросы?

— Буду.

— И не сбежишь, когда станет трудно?

— Никогда.

Она смотрела на меня долго-долго.

— Ты идиот, Хардин Скотт.

— Знаю.

— Самый большой идиот.

— Знаю.

— Но я тебя люблю.

Она шагнула ко мне и обняла.

— Прости меня, — прошептал я. — Я не хотел.

— Знаю. Я тоже не хотела.

— Я буду лучше.

— Я знаю.

Мы стояли обнявшись в коридоре, и я чувствовал, как напряжение уходит.

— Зайдёшь? — спросила она.

— Можно?

— Можно.

Мы вошли. Села на кровать. Я рядом.

— Хардин?

— Что?

— Я тоже боюсь. Всё время. Что ты снова закроешься. Что я не справлюсь. Что мы не справимся.

— Мы справимся.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мы любим друг друга. А любовь сильнее страха.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

Она улыбнулась. Устало, но искренне.

— Давай договоримся.

— О чём?

— Когда страшно — говорим. Когда больно — говорим. Когда злимся — говорим. Не молчим. Не убегаем. Не закрываемся.

— Договорились.

— И ещё.

— Что?

— Я люблю тебя. Даже когда злюсь. Даже когда больно. Даже когда кажется, что всё кончено. Помни об этом.

— Я запомню.

— И я запомню, что ты любишь меня. Даже когда срываешься. Даже когда боишься. Даже когда уходишь в себя.

— Договорились.

Мы сидели молча. Держались за руки. Смотрели друг на друга.

И в этой тишине было больше любви, чем в тысяче слов.

Четверг. Утро.

Я проснулся от того, что солнце светило в глаза.

Тесса спала рядом, свернувшись калачиком. Волосы разметались по подушке, губы чуть приоткрыты.

Я смотрел на неё и думал о том, как мне повезло.

Она есть. Она здесь. Она моя.

Я осторожно поцеловал её в лоб. Она пошевелилась, открыла глаза.

— Доброе утро, — прошептала она.

— Доброе.

— Ты не спал?

— Спал. Но проснулся раньше.

— И долго смотрел на меня?

— Достаточно.

— Креп.

— Знаю.

Она улыбнулась.

— Хардин?

— Что?

— Спасибо, что пришёл вчера.

— Спасибо, что открыла.

— Мы справимся?

— Обязательно.

Она придвинулась ближе и поцеловала меня.

— Я люблю тебя.

— Я люблю тебя.

Мы лежали обнявшись, и я думал о том, что обычные дни — это и есть счастье.

Не подвиги. Не грандиозные жесты. А вот это — просыпаться вместе, пить кофе, ссориться и мириться, планировать будущее.

Обычная жизнь.

С ней.

Пятница. Вечер. Сюрприз.

Я готовился к этому весь день.

Попросил Зеда свалить куда-нибудь на пару часов. Купил свечи, вино, её любимые цветы. Приготовил ужин — пасту с соусом, как она учила.

Когда она пришла, я открыл дверь с видом заговорщика.

— Что происходит? — спросила она, подозрительно оглядываясь.

— Заходи.

Она вошла. Увидела свечи, цветы, накрытый стол.

— Хардин... — выдохнула она. — Ты это сделал?

— Я.

— Зачем?

— Затем, что люблю тебя. Затем, что хочу, чтобы ты знала — я ценю каждый день с тобой. Даже трудные.

Она смотрела на меня, и в её глазах блестели слёзы.

— Ты...

— Что?

— Самый лучший.

— Я просто стараюсь.

— У тебя получается.

Она подошла и обняла меня.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы сели за стол. Ели, пили вино, разговаривали. Обо всём и ни о чём. Обычный вечер. Но для нас — особенный.

— Хардин? — сказала она, когда мы закончили ужин.

— Да?

— Я тоже кое-что приготовила.

— Что?

Она достала из сумки толстую папку.

— Что это?

— Мои записи. По твоей книге. Заметки, мысли, идеи. Я всё записывала, пока читала.

Я смотрел на папку и не верил.

— Ты... ты делала это?

— Всё это время. Хочу помочь тебе закончить.

— Тесса...

— Что?

— Ты невероятная.

— Я просто люблю тебя.

Я взял папку в руки. Тяжёлая. Много страниц.

— Можно посмотреть?

— Конечно. Это для тебя.

Я открыл. Её аккуратным почерком были исписаны страницы. Заметки на полях, идеи, вопросы, мысли.

— Здесь столько всего, — прошептал я.

— Я старалась.

— Ты гений.

— Нет. Просто твой самый преданный читатель.

Я посмотрел на неё.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. — Я взял её лицо в ладони. — Я люблю тебя так, как не думал, что вообще способен любить. Ты — моя муза. Мой редактор. Моя совесть. Моя жизнь.

— Хардин...

— Спасибо тебе. За всё.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Не за что.

Мы сидели обнявшись, и я держал в руках папку с её заметками.

Наша книга.

Наша любовь.

Наша жизнь.

Я откладываю ручку. За окном глубокая ночь. Зед храпит в соседней комнате. А я пишу эти строки и чувствую, как сердце переполняет благодарность.

Эта глава была об обычных днях. О том, как трудно быть вместе, когда нет места для подвигов. О том, как важно не сдаваться, даже когда хочется.

Мы ссорились и мирились. Мы говорили и молчали. Мы учились быть рядом — не только в праздники, но и в будни.

И я понял одну важную вещь.

Любовь — это не только "я люблю тебя" под луной. Любовь — это "я с тобой" в дождливый вторник, когда ничего не хочется. Любовь — это "давай поговорим", когда хочется хлопнуть дверью. Любовь — это "я вернусь", когда проще уйти.

Мы учимся.

Каждый день.

И я благодарен судьбе за каждый из этих дней.

Спасибо тебе, Тесса.

За обычные дни.

За трудные разговоры.

За твои заметки на полях моей книги.

За то, что ты есть.

Я люблю тебя,

Всегда.

Х.

Глава 15 СЕМЬЯ. ПРОШЛОЕ. НОВЫЕ ГОРИЗОНТЫ

Запись в дневнике. 2:17 ночи.

Знаешь, что самое страшное, когда любишь человека?

Не потерять его. Не предать. Не разочаровать.

Самое страшное — это встретиться с его прошлым. С теми, кто сделал его таким, какой он есть. С семьёй.

Потому что семья — это зеркало. В ней видно всё: и то, от чего человек бежал, и то, к чему он вернётся, и то, кем он станет через двадцать лет.

Я боялся этой поездки.

Боялся, что её родители увидят во мне то, что я сам в себе ненавижу. Боялся, что не понравлюсь им. Боялся, что они запретят ей быть со мной.

Глупо, правда? Мы взрослые люди. Никто не может нам запретить.

Но страх не слушает голос разума. Он живёт в животе и шевелится при одной мысли о встрече.

— Всё будет хорошо, — сказала Тесса, когда мы садились в поезд. — Мои родители хорошие люди.

— Они не знают обо мне.

— Знают. Я рассказывала.

— Всё?

— Достаточно.

— И что они сказали?

— Что хотят познакомиться.

— Это может быть ловушка.

— Хардин. — Она взяла меня за руку. — Расслабься. Это просто ужин.

Просто ужин.

С людьми, от которых зависит её мнение обо мне.

Просто ужин.

Я сглотнул и посмотрел в окно.

Поезд набирал скорость.

В пути. Три часа.

Она читала книгу. Я смотрел в окно и нервничал.

— Хардин?

— Ммм?

— О чём думаешь?

— О твоих родителях.

— И что именно?

— Что они подумают, когда увидят меня.

— Они подумают: "Какой красивый парень у нашей дочери".

— Я серьёзно.

— Я тоже. — Она отложила книгу. — Слушай, мои родители не монстры. Да, они любят задавать вопросы. Да, они будут присматриваться. Но они хотят моего счастья. А ты — моё счастье.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я так чувствую.

— А если они увидят во мне то, чего ты не видишь?

— Что именно?

— Не знаю. Мудака. Предателя. Того, кто сделал тебе больно.

— Хардин. — Она повернулась ко мне. — Ты был мудаком. Ты сделал мне больно. Это правда. Но это не вся правда. Ты ещё и любящий, и заботливый, и талантливый, и честный. Ты тот, кто писал мне письма три недели под дверью. Тот, кто ждал меня, пока я была в Нью-Йорке. Тот, кто борется за нас каждый день.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

— А если твои родители увидят только плохое?

— Значит, я расскажу им остальное.

Я сжал её руку.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что веришь в меня.

— Это легко. Я люблю тебя.

Я поцеловал её.

Поезд мчался вперёд.

Город N. Вокзал.

Мы вышли на перрон. Небольшой городок, тихий, провинциальный. Дома в два этажа, старые деревья, редкие прохожие.

— Красиво здесь, — сказал я.

— Да. Я выросла здесь.

— Скучаешь?

— Иногда. Но сейчас моя жизнь там, с тобой.

Она улыбнулась и взяла меня за руку.

— Пошли. Они ждут.

Мы сели в такси. Ехали недолго — минут десять. Остановились у небольшого дома с палисадником.

— Вот, — сказала Тесса. — Мой дом.

Я смотрел на него и пытался представить её маленькой, бегающей по этому двору. Почему-то это умиляло.

— Идём?

— Идём.

Дверь открылась, едва мы подошли к крыльцу.

Женщина лет пятидесяти, с такими же глазами, как у Тессы, стояла на пороге и улыбалась.

— Дочка! — Она бросилась обнимать Тессу.

— Мама.

Они обнимались долго, и я чувствовал себя лишним. Потом женщина повернулась ко мне.

— А это, наверное, Хардин?

— Да, миссис Янг. Здравствуйте.

— Зови меня Кэрол. — Она протянула руку. — Рада познакомиться.

Я пожал её руку. Тёплая, сухая, уверенная.

— Взаимно. Спасибо, что пригласили.

— Проходите, проходите! Ужин почти готов.

Мы вошли.

Дом пах чем-то домашним — пирогами, деревом, уютом. На стенах фотографии. Тесса в детстве, Тесса с родителями, Тесса с собакой.

— Это ты? — спросил я, показывая на фото, где она стояла с двумя косичками и без переднего зуба.

— Не смотри! — Она попыталась закрыть фото. — Это позор.

— Это мило.

— Это ужасно.

— Прекрасно.

— Хардин!

— Что? Я серьёзно.

Из кухни вышел мужчина. Высокий, с сединой в волосах и добрыми глазами.

— Тесса!

— Папа!

Они обнялись. Потом он посмотрел на меня.

— Хардин. — Он протянул руку. — Майк. Рад познакомиться.

— Взаимно, сэр.

— Сэр? — Он усмехнулся. — Я не настолько стар. Просто Майк.

— Хорошо. Майк.

Мы пожали руки. Его рукопожатие было крепким, но не агрессивным. Оценивающим.

— Проходите к столу, — сказала Кэрол. — Всё готово.

Ужин. Первые полчаса.

Мы сидели за большим столом. Тесса рядом со мной, напротив — её родители.

— Рассказывай, Хардин, — начала Кэрол, накладывая мне салат. — Тесса говорила, ты писатель?

— Пытаюсь.

— Что пишешь?

— Книгу. О любви.

— О любви? — Майк поднял бровь. — Серьёзная тема.

— Для меня — да.

— И о ком, если не секрет?

— О нас. — Я посмотрел на Тессу. — О том, как мы встретились, как были вместе, как теряли друг друга и как нашли снова.

— Звучит... романтично.

— Звучит честно. Я стараюсь писать правду.

— Это редкое качество, — сказала Кэрол. — Честность.

— Не всегда. Иногда честность причиняет боль.

— Но без неё нет настоящей близости, — добавила Тесса.

Родители переглянулись.

— Она права, — сказал Майк. — Мы с Кэрол тридцать лет вместе. И единственное, что нас держит — это честность. Даже когда больно.

— Особенно когда больно, — поправила Кэрол.

Я кивнул. Они мне нравились.

— А чем ты занимаешься, Хардин, кроме писательства? — спросил Майк.

— Учусь. На литературном. Вместе с Тессой.

— И какие планы после учёбы?

— Не знаю пока. Писать. Путешествовать. Может, преподавать.

— Звучит разумно.

— А вы чем занимаетесь?

— Я инженер. Кэрол — учительница в школе.

— Учительница? — Я посмотрел на неё с уважением. — Это тяжёлый труд.

— Тяжёлый, но благодарный. Дети — они такие живые. С ними не соскучишься.

— Тесса говорила, вы ей привили любовь к книгам?

— Да. — Кэрол улыбнулась. — Я читала ей с детства. Сначала сказки, потом приключения, потом классику. Она в пять лет уже знала всех героев Диккенса.

— В пять лет? — удивился я.

— Ну, не всех. Но пыталась. — Тесса покраснела.

— Это прекрасно, — сказал я. — Я тоже с детства люблю книги. Бабушка читала мне.

— А родители? — спросил Майк.

Я замер.

— Папа ушёл, когда мне было пять. Мама... она была занята своей жизнью.

Тишина.

— Прости, — сказал Майк. — Я не хотел...

— Всё нормально. — Я взял себя в руки. — Это часть меня. Я научился с этим жить.

Кэрол посмотрела на меня с теплотой.

— Ты сильный, Хардин.

— Нет. Просто другого выбора не было.

— Выбор есть всегда. Ты выбрал не озлобиться.

Я подумал о том, сколько раз я озлоблялся. Сколько раз ненавидел весь мир. Но сейчас, глядя на этих людей, я понимал, что она права.

Я выбрал не озлобиться до конца.

Я выбрал любовь.

После ужина. Прогулка.

Мы вышли во двор. Тесса показала мне старые качели, на которых качалась в детстве, яблоню, под которой читала книги, маленький сарай, где жила её собака.

— Тут так... уютно, — сказал я.

— Да. Я скучаю по этому месту.

— Почему ты уехала?

— Потому что хотела жить своей жизнью. Не бояться. Не прятаться.

— Ты боялась?

— Всего. Осуждения, ошибок, одиночества. Но потом поняла: лучше ошибаться и жить, чем не ошибаться и не жить.

— Это ты от кого-то услышала?

— Нет. Сама придумала. — Она улыбнулась. — Но ты можешь использовать в книге.

— Украду.

— Пожалуйста.

Мы сели на качели. Я обнял её, и мы медленно раскачивались.

— Твои родители замечательные, — сказал я.

— Да. Мне повезло.

— Они меня приняли.

— А ты сомневался?

— Боялся.

— Чего?

— Что они увидят во мне того, кто сделал тебе больно.

— Они видели.

— И?

— И они видят, как ты на меня смотришь. Как ты заботишься. Как ты стараешься. Этого достаточно.

Я поцеловал её в висок.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. Я люблю тебя так, что готов терпеть любые ужины с любыми родителями.

Она рассмеялась.

— Это серьёзное заявление.

— Самое серьёзное в моей жизни.

— Хардин?

— Что?

— Я тоже тебя люблю.

Мы сидели на качелях, качались и смотрели на звёзды.

И в этот момент я понял, что становлюсь частью чего-то большего.

Её мира. Её семьи. Её жизни.

Ночь. Комната Тессы.

Мы лежали в её старой кровати. Узкой, с пружинами, которые скрипели при каждом движении.

— Тут тесно, — сказал я.

— Зато уютно.

— Это точно.

Она прижалась ко мне.

— Хардин?

— Ммм?

— Спасибо, что приехал.

— Спасибо, что позвала.

— Ты им понравился.

— Правда?

— Правда. Мама уже строит планы на нашу свадьбу.

— Что? — Я приподнялся на локте.

— Шучу. — Она улыбнулась. — Почти.

— Тесса!

— Расслабься. Она просто рада, что я счастлива.

— Я тоже рад.

— Чему?

— Что ты счастлива. Что я могу тебе это дать.

— Ты даёшь мне больше, чем счастье. Ты даёшь мне надежду.

— На что?

— На то, что любовь бывает настоящей. Не идеальной, не сказочной, а настоящей — с ошибками, с болью, с прощением. И что она стоит того.

Я смотрел на неё в полумраке.

— Ты невероятная.

— Я просто честная.

— Это одно и то же.

Она поцеловала меня.

— Спокойной ночи, Хардин.

— Спокойной ночи, Тесса.

Я закрыл глаза.

И впервые за долгое время мне не снились кошмары.

Утро. Завтрак.

Кэрол напекла блинов. Целая гора.

— Ешьте, ешьте! — командовала она. — Вы оба худые как щепки.

— Мама, мы нормальные.

— Для вас нормальные, для меня — худые. Ешь!

Мы ели. Было вкусно. По-домашнему.

— Хардин, — сказал Майк, откладывая газету. — Я хотел спросить.

— Да?

— Ты любишь мою дочь?

— Папа! — возмутилась Тесса.

— Что? Я имею право знать.

Я посмотрел ему в глаза.

— Больше жизни.

— И что ты готов ради неё сделать?

— Всё.

— А если "всё" — это отказаться от чего-то важного для тебя?

— Тогда найду способ совместить.

— А если не получится?

— Значит, выберу её.

Майк смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Хороший ответ.

— Пап, ты как допрос устраиваешь.

— Я отец. Это моя работа.

— Ты прошел, — шепнула мне Тесса.

Я выдохнул.

Кэрол улыбалась.

— Ешьте, а то остынет.

День. Город.

Мы гуляли по городу. Она показывала мне места своего детства.

— Здесь была школа. — Она показала на старое здание. — Я ненавидела её.

— Почему?

— Учителя, одноклассники, правила. Всё было какое-то... душное.

— А здесь? — Я показал на парк.

— Здесь я встречалась с Ноем. Впервые.

Я замер.

— Расслабься. — Она улыбнулась. — Это просто воспоминания.

— Я знаю. Просто...

— Просто что?

— Странно думать, что у тебя была жизнь до меня.

— У всех есть жизнь до. Важно то, что после.

— Ты философ.

— Я практик.

Мы пошли дальше.

— А здесь я мечтала, — сказала она, останавливаясь у старого моста.

— О чём?

— О любви. О том, что однажды встречу кого-то, кто поймёт меня без слов. Кто будет читать те же книги. Кто будет смотреть на меня так, будто я — чудо.

— И как, встретила?

Она посмотрела на меня.

— Встретила.

Я обнял её.

Мы стояли на мосту, и я думал о том, как странно устроена жизнь.

Если бы я не ошибся, не уехал, не вернулся — я бы никогда не стоял здесь. С ней. В её прошлом. В её настоящем.

Всё, что было — было не зря.

Вечер. Прощание.

Мы уезжали завтра утром.

Кэрол собрала нам еды в дорогу — бутерброды, яблоки, домашнее печенье.

— Это лишнее, — пыталась возражать Тесса.

— Не лишнее. В дороге пригодится.

— Спасибо, Кэрол, — сказал я. — За всё.

— Не за что, Хардин. — Она обняла меня. — Ты хороший человек.

— Я стараюсь.

— Этого достаточно.

Майк пожал мне руку.

— Береги её.

— Буду.

— И себя береги. Она тебя любит.

— Знаю.

— И мы теперь тоже.

Я сглотнул ком в горле.

— Спасибо.

Мы сели в такси. Тесса махала родителям в окно.

— Ну как? — спросила она, когда город скрылся из виду.

— Что?

— Впечатления?

— Твои родители — чудо.

— Знаю.

— Я хочу таких же отношений. Через тридцать лет.

— Каких?

— Как у них. Тёплых. Честных. Настоящих.

— У нас будут.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мы тоже честные. Тоже настоящие. И мы любим друг друга.

Я взял её руку.

— Ты права.

— Я всегда права.

— И скромная.

— Этому я научилась у тебя.

Мы рассмеялись.

Поезд мчался назад, в нашу жизнь.

Но что-то изменилось.

Я стал частью её мира.

А она — частью моего.

По-настоящему.

Я откладываю ручку. За окном ночь. Тесса спит рядом, уткнувшись мне в плечо.

Эта глава была о семье. О том, как важно быть принятым. О том, как любовь становится больше, когда в неё впускаешь других.

Я боялся этой поездки. Боялся, что не справлюсь. Боялся, что они увидят во мне монстра.

А они увидели человека. Который любит их дочь. Который старается. Который растёт.

И приняли.

Спасибо вам, Кэрол и Майк. За тёплый ужин. За честные вопросы. За то, что доверили мне самое дорогое.

Я не подведу.

Обещаю.

Х.

Глава 16 ВОЗВРАЩЕНИЕ. ФИНАЛ. НОВЫЙ ПУТЬ

Запись в дневнике. 3:47 ночи.

Знаешь, что самое странное в окончаниях?

Они всегда наступают неожиданно. Даже когда ты готовишься, даже когда знаешь дату, даже когда считаешь дни — последний день всё равно приходит внезапно.

Мы вернулись от родителей Тессы, и кампус встретил нас привычной суетой. Но что-то изменилось. В воздухе висело ощущение конца.

Последний семестр. Последние экзамены. Последние ночи в общежитии. Последние прогулки по знакомым аллеям.

Мы заканчивали учёбу.

И должны были решить, что делать дальше.

Неделя первая после поездки. Осознание.

Я сидел в библиотеке за нашим столом и смотрел на Тессу. Она читала, делала пометки, хмурилась — и была прекрасна.

— Ты на меня смотришь, — сказала она, не отрываясь от книги.

— Да.

— Зачем?

— Запоминаю.

— Что?

— Этот момент. Тебя. Нас.

Она подняла голову.

— Всё хорошо?

— Да. Просто думаю о том, что скоро всё закончится.

— Что именно?

— Это. — Я обвёл рукой библиотеку. — Кампус. Наша студенческая жизнь.

— Это не конец. Это начало.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мы не закончимся. А всё остальное — просто декорации.

Я улыбнулся.

— Ты права.

— Я всегда права.

— И скромная.

— Ага.

Она вернулась к книге, но через минуту снова подняла голову.

— Хардин?

— Ммм?

— А ты что будешь делать после?

— В смысле?

— Ну, работа, планы, мечты. Что ты хочешь?

Я задумался.

— Закончить книгу. Издать. Написать следующую.

— А где?

— Не знаю. Где-то, где будешь ты.

— А если я уеду?

— Поеду с тобой.

— А если я захочу остаться здесь?

— Останусь.

— А если...

— Тесса. — Я взял её руку. — Где ты, там и я. Это уже не обсуждается.

Она смотрела на меня с той своей нежностью, от которой у меня внутри всё таяло.

— Ты правда готов?

— К чему угодно.

— Даже к жизни в пригороде с двумя детьми и собакой?

— Особенно к этому.

— Даже к тому, что я буду готовить и ждать тебя с работы?

— Я сам буду готовить. И ждать тебя.

Она рассмеялась.

— Ты невозможный.

— Знаю. Но ты меня любишь.

— Да. Люблю.

Мы сидели в библиотеке, держась за руки, и строили планы на будущее.

А вокруг кипела жизнь. Студенты сдавали книги, профессора спешили на лекции, кто-то громко шептался в углу.

Скоро это всё останется в прошлом.

Но мы — останемся.

Неделя вторая. Экзамены.

Ад.

Настоящий ад.

Экзамены сыпались один за другим. Мы почти не виделись — только мельком в коридорах и по ночам, когда валились с ног.

— Я больше не могу, — простонала она, входя в мою комнату в час ночи. — Если я прочитаю ещё одну книгу, мои глаза вытекут.

— Держись. Осталось немного.

— Ты сам как?

— Жив. Еле.

— Иди сюда.

Мы забрались на кровать и просто лежали, обнявшись.

— Знаешь, что я поняла? — спросила она.

— Что?

— Что учиться вместе с тобой — это лучшее, что было в университете.

— Правда?

— Правда. Помнишь, как мы спорили о литературе? Как ты злился, когда я была не согласна? Как потом мирились?

— Помню.

— Это было прекрасно.

— Даже ссоры?

— Особенно ссоры. Потому что после них мы становились ближе.

— Ты романтик.

— Нет. Я реалист. Просто умею видеть хорошее в плохом.

Я поцеловал её в макушку.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. Я люблю тебя так, что готов сдавать экзамены вечно, только бы ты была рядом.

— Даже вечность?

— Даже две.

Она засмеялась.

— Спи, Хардин. Завтра последний экзамен.

— А послезавтра?

— Послезавтра начнётся жизнь.

Последний экзамен.

Я вышел из аудитории и выдохнул.

Всё.

Четыре года. Тысячи страниц. Сотни лекций. Десятки бессонных ночей.

Всё позади.

Тесса ждала меня на скамейке у входа. В руках — два стаканчика кофе.

— Ну? — спросила она.

— Сдал. Кажется.

— Отлично. Я тоже.

— Правда?

— Правда. Мы свободны.

Я сел рядом. Мы молча пили кофе и смотрели на студентов, которые всё ещё спешили на экзамены.

— Странное чувство, — сказал я.

— Какое?

— Пустоты. И свободы. Одновременно.

— Я знаю. Как будто закрывается одна дверь и открывается другая. Но не знаешь, что за ней.

— Страшно?

— Немного. А ты боишься?

— Раньше боялся. Сейчас — нет.

— Почему?

— Потому что ты рядом.

Она улыбнулась.

— Хардин?

— Что?

— Я хочу кое-что тебе сказать.

— Говори.

— Я приняла предложение.

— Какое?

— Издательство в Нью-Йорке. Меня берут на постоянную работу.

Сердце пропустило удар.

— В Нью-Йорк?

— Да.

— Надолго?

— Навсегда.

Я молчал. Слишком много информации. Слишком быстро.

— Хардин? — Она с тревогой смотрела на меня. — Ты чего?

— Я... я просто перевариваю.

— Ты злишься?

— Нет. Нет, конечно. Я рад за тебя. Правда.

— Но?

— Но Нью-Йорк далеко.

— Не так уж далеко. Три часа на самолёте.

— Это не расстояние. Это жизнь.

— Наша жизнь, Хардин. Мы справимся.

Я смотрел на неё. На её глаза, полные надежды. На её улыбку, такую уверенную.

— Ты правда хочешь этого?

— Очень.

— Тогда поехали.

— Что?

— Я поеду с тобой.

— Хардин...

— Я серьёзно. Я могу писать где угодно. Моя книга почти готова. Найду работу, сниму квартиру. Буду рядом.

— Ты бросишь всё?

— Всё, что можно бросить. Кроме тебя.

Она смотрела на меня, и в её глазах блестели слёзы.

— Ты правда готов?

— Я уже собрался.

Она бросилась мне на шею.

— Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя!

— Я тоже тебя люблю.

Мы сидели обнявшись на скамейке, а вокруг кипела жизнь.

Начиналась новая глава.

Неделя после экзаменов. Сборы.

Мы packing.

Вещи, книги, воспоминания. Четыре года жизни уместились в несколько коробок.

— Смотри, — сказала Тесса, показывая старую фотографию. — Наша первая совместная.

На фото мы стояли у озера. Мрачные, напряжённые, но счастливые.

— Какие мы были молодые, — усмехнулся я.

— Два года назад.

— Целая жизнь.

— Да.

Она убрала фото в коробку с надписью "Самое важное".

— Что там ещё? — спросил я.

— Твои письма. Все, что ты писал мне после разрыва.

— Ты их сохранила?

— Конечно. Это часть нашей истории.

— Дай посмотреть.

Она протянула мне стопку писем. Я взял верхнее.

"Тесса,

Я знаю, что ты не прочитаешь это. Но я должен написать. Я сделал тебе больно. Я знаю. И нет слов, которые могли бы это исправить..."

— Боже, — выдохнул я. — Какая чушь.

— Не чушь. — Она забрала письмо. — Это было честно. И это помогло мне простить тебя.

— Правда?

— Правда. Я читала их каждую ночь. Плакала. Злилась. Но чувствовала, что ты рядом.

— Я и был рядом. В каждой букве.

— Я знаю.

Мы обнялись.

— Спасибо, что писал.

— Спасибо, что читала.

Прощание с Зедом.

Зед уезжал первым.

Мы сидели на кухне в последний раз. Пили пиво, молчали.

— Ну что, брат, — сказал он. — Разбегаемся.

— Похоже на то.

— Ты как?

— Нормально. А ты?

— Тоже. Страшно немного.

— Чего?

— Не знаю. Нового. Одиночества. Того, что друзья останутся в прошлом.

— Мы не останемся.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я буду писать. Звонить. Приезжать.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Тогда договорились.

Мы чокнулись бутылками.

— Знаешь, что я понял за эти годы? — спросил Зед.

— Что?

— Ты был мудаком. Но хорошим мудаком.

— Спасибо.

— Я серьёзно. Ты вырос. Правда. Когда я встретил тебя, ты был злым щенком, который кусал всех подряд. А теперь... теперь ты человек.

— Спасибо, Зед.

— Не за что. — Он встал. — Я пойду. А то расплачусь.

— Обниматься будем?

— Обязательно.

Мы обнялись. Крепко, по-мужски.

— Береги её, — сказал он.

— Буду.

— И себя.

— Постараюсь.

— Пиши.

— Обязательно.

Он ушёл.

Я остался один.

В комнате, где мы прожили четыре года. Где смеялись, ссорились, мирились, пили, говорили по ночам.

Пусто.

Но скоро здесь будут жить другие. Другие истории. Другая жизнь.

А наша продолжается.

Последний день в кампусе.

Мы стояли у главного входа.

Тесса держала меня за руку. Мы смотрели на здание, которое стало нам домом.

— Странно, — сказала она. — Я мечтала уехать отсюда. А сейчас грустно.

— Это нормально. Тут часть нас.

— Да.

— Но впереди новое.

— Ты не боишься?

— Нет. С тобой — нет.

— Хардин?

— Что?

— Я хочу, чтобы ты кое-что знал.

— Говори.

— Если бы не ты, я бы не справилась. Со всем этим. С учебой, с Ноем, с собой. Ты дал мне крылья.

— Ты сама умеешь летать. Я просто был рядом.

— Ты был больше, чем рядом. Ты был моим домом.

Я обнял её.

— И ты моим.

Мы стояли обнявшись у входа в кампус, и я чувствовал, как внутри разливается благодарность.

За всё.

За встречу. За боль. За прощение. За любовь.

— Пошли? — спросила она.

— Пошли.

Мы развернулись и пошли к машине.

Не оглядываясь.

Новая квартира. Нью-Йорк.

Мы сняли маленькую квартиру в Бруклине.

Две комнаты, крошечная кухня, вид на кирпичную стену. Но это было наше.

— Здесь будет твой письменный стол, — показывала Тесса. — Тут мои книги. А здесь мы поставим диван, на котором будем смотреть фильмы.

— Звучит идеально.

— Тесно только.

— Зато уютно.

— Правда?

— Правда.

Я обнял её со спины.

— Мы сделали это.

— Сделали.

— Я люблю тебя.

— Я люблю тебя.

Мы стояли у окна и смотрели на город.

Огромный, шумный, чужой.

Но теперь — наш.

Первая ночь в новой квартире.

Мы лежали на матрасе на полу. Мебель ещё не привезли, но нам было всё равно.

— Хардин?

— Ммм?

— Страшно?

— Немного.

— Чего?

— Всего. Нового города, новой жизни, ответственности.

— Мы справимся.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мы вместе. А вместе мы справлялись и не с таким.

— Это правда.

— И ещё.

— Что?

— Я верю в тебя. В нас.

Я повернулся к ней.

— Ты — лучшее, что было в моей жизни.

— А ты — в моей.

Мы поцеловались.

— Спокойной ночи, Хардин.

— Спокойной ночи, Тесса.

Я закрыл глаза.

И впервые за долгое время заснул с мыслью, что всё будет хорошо.

Я откладываю ручку. За окном Нью-Йорк не спит. Огни, шум, жизнь.

А я сижу на полу в нашей новой квартире и пишу эти строки.

Тесса спит рядом. Её дыхание ровное, спокойное.

Мы сделали это. Мы закончили учёбу. Мы переехали. Мы начинаем новую жизнь.

Я не знаю, что ждёт нас впереди. Не знаю, какие испытания приготовила судьба. Не знаю, справимся ли мы.

Но я знаю одно.

Я люблю её.

И буду любить всегда.

Что бы ни случилось.

Спасибо тебе, Тесса. За всё.

За то, что была. За то, что есть. За то, что будешь.

Я готов.

К новой главе.

К новой жизни.

К нам.

Х.

Глава 17 НЬЮ-ЙОРК. ПЕРВЫЕ МЕСЯЦЫ. ИСПЫТАНИЕ БУДНЯМИ

Запись в дневнике. 2:17 ночи.

Знаешь, что самое удивительное в совместной жизни?

Не романтика. Не страсть. Не бесконечные разговоры до утра.

Самое удивительное — это тишина. Когда ты можешь просто сидеть рядом, каждый заниматься своим делом, и при этом чувствовать невероятную близость.

Первые месяцы в Нью-Йорке были именно такими.

Мы учились быть вместе двадцать четыре часа в сутки. Учились делить пространство, время, быт. Учились не бесить друг друга мелочами.

Это было сложнее, чем я думал.

Но это было прекрасно.

Месяц первый. Адаптация.

Наша квартира постепенно наполнялась жизнью.

Сначала появился диван — огромный, мягкий, на котором мы могли лежать вдвоём и смотреть фильмы. Потом — книжные полки, которые мы собирали вместе и чуть не разругались из-за неправильно вкрученного шурупа. Потом — кухонный стол, за которым мы завтракали по утрам.

Каждая вещь была частью нашей истории.

— Смотри, — сказала Тесса однажды, показывая на пустую стену в гостиной. — Здесь мы повесим фотографии.

— Какие?

— Наши. С озера. Из Лондона. Из кампуса. Все, что мы накопили.

— У нас мало.

— Значит, будем делать новые.

Я улыбнулся.

— Договорились.

Первая неделя была хаотичной. Мы unpacking коробки, искали вещи, спотыкались о коробки. Я писал по ночам, она уходила рано утром в издательство.

— Как прошёл день? — спрашивал я, когда она возвращалась.

— Сумасшествие. Столько работы! — Она падала на диван. — А ты?

— Писал. Медленно, но продвигаюсь.

— Дай почитать?

— Когда закончу главу.

— Жду.

Мы заказывали еду, потому что готовить было некогда. Сидели на полу, потому что стол ещё не привезли. Смеялись над глупостями.

Это была не идеальная жизнь.

Но это была наша жизнь.

Месяц второй. Работа.

Тесса вжилась в издательство.

Она вставала в семь, пила кофе, красилась, собиралась — и вылетала за дверь с поцелуем на прощание.

— Удачи! — кричал я вслед.

— Спасибо! Люблю тебя!

Дверь хлопала. Я оставался один.

И писал.

Часами. Днями. Ночами.

Книга росла. Главы складывались одна за другой. Я переписывал, правил, вычеркивал, добавлял. Это был адский труд.

Но я чувствовал, что делаю что-то важное.

Однажды вечером она пришла с работы и застала меня спящим за столом.

— Хардин? — Она осторожно тронула меня за плечо.

Я вздрогнул, открыл глаза.

— Ты чего? Сколько времени?

— Десять вечера. Ты спал?

— Кажется.

— Иди в кровать. Я принесла ужин.

— Ты ангел.

— Я голодный редактор, который хочет есть. Пошли.

Мы сидели на кухне, ели китайскую еду из коробочек.

— Как книга? — спросила она.

— Продвигается. Ещё пара глав.

— Дай почитать то, что есть.

— Завтра. Сегодня я хочу просто быть с тобой.

Она улыбнулась.

— Хорошо.

Мы сидели, болтали ногами под столом, как дети. Говорили о её работе, о моей книге, о планах на выходные.

Обычный вечер.

Но для меня — бесценный.

Месяц третий. Кризис.

Он пришёл неожиданно.

Я застрял на главе. Сидел часами перед пустым листом и не мог написать ни слова.

— Что случилось? — спросила Тесса, застав меня в этом состоянии.

— Не знаю. Пустота.

— Творческий кризис?

— Наверное.

— Это нормально. У всех бывает.

— У меня впервые.

— И что чувствуешь?

— Страх. Что не смогу закончить. Что книга выйдет плохой. Что зря потратил время.

— Хардин. — Она села рядом. — Ты не зря потратил время. Ты писал правду. Это всегда ценно, даже если никто не прочитает.

— Но я хочу, чтобы прочитали.

— Прочитают. Я прочитаю. Это уже много.

— Ты не считаешься.

— Почему?

— Потому что ты любишь меня. Ты необъективна.

— Я объективна. Я твой первый редактор. И я говорю: у тебя талант.

— Спасибо.

— Не за что. — Она взяла меня за руку. — Знаешь, что помогает при кризисе?

— Что?

— Отвлечься. Пойти гулять. Подышать воздухом. Посмотреть на мир.

— Ты предлагаешь прогулку?

— Я предлагаю выходные. Вдвоём. Без книг, без работы, без телефонов. Просто мы и город.

— Это возможно?

— Всё возможно, если захотеть.

Я смотрел на неё и чувствовал, как напряжение уходит.

— Ты чудо.

— Знаю.

— Поехали.

Выходные. Центральный парк.

Мы гуляли по парку.

Осень раскрасила деревья в золото и багрянец. Воздух был прозрачным, холодным, вкусным.

— Красиво, — сказала она.

— Да.

— Ты расслабился?

— Немного.

— Это хорошо.

— Тесса?

— Ммм?

— Спасибо, что вытащила меня.

— Не за что. Я люблю тебя. Мне важно, чтобы ты был в порядке.

— Я буду в порядке, если ты рядом.

— Я всегда рядом.

Мы сели на скамейку. Я обнял её. Мимо проходили люди, бегали собаки, кричали дети.

Обычная жизнь.

Но с ней — особенная.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она.

— О чём?

— О том, что мы сможем рассказать нашим детям.

— О чём именно?

— Об этом дне. О парке. О том, как мы сидели и мечтали.

— О чём мы мечтаем?

— О будущем. О доме у озера. О книгах, которые напишем. О жизни, которую проживём.

— Это хорошие мечты.

— Да.

Я поцеловал её.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

Возвращение. Вдохновение.

Я сел за стол на следующее утро.

И слова потекли.

Я писал о парке, о выходных, о её глазах, о том, как она смотрела на осенние листья. Я писал о любви, которая становится только сильнее с каждым днём.

Тесса ушла на работу, а я писал.

Когда она вернулась, я протянул ей новую главу.

— Это тебе.

— Что это?

— Глава семнадцатая. О нас. О Нью-Йорке. О парке.

Она читала. Я смотрел на её лицо.

— Хардин... — выдохнула она, закончив.

— Что?

— Это прекрасно.

— Правда?

— Правда. Ты поймал момент. Наше чувство. Всё.

— Это ты вдохновила.

— Нет. Это ты — писатель.

Мы обнялись.

— Я закончу, — сказал я. — Обещаю.

— Я знаю.

Месяц четвёртый. Быт.

Мы привыкли друг к другу.

Я знал, что она не выносит, когда я оставляю носки на полу. Она знала, что я ненавижу, когда она перекладывает мои книги.

Я знал, что она любит пить кофе молча по утрам. Она знала, что я люблю слушать музыку, когда пишу.

Мы научились уступать. Договариваться. Прощать мелочи.

— Знаешь, что я поняла? — спросила она однажды вечером.

— Что?

— Что любовь — это не только цветы и признания. Это ещё и умение выносить друг друга в замкнутом пространстве.

— Романтично.

— Реалистично. — Она улыбнулась. — Но я рада, что мы это проходим.

— Я тоже.

— Потому что если мы выдержали Нью-Йорк, быт и твои носки, мы выдержим всё.

Я рассмеялся.

— Ты права.

— Я всегда права.

— И скромная.

— Ага.

Мы сидели на диване, смотрели телевизор и были счастливы.

Месяц пятый. Рождество.

Мы решили не ехать никуда.

Впервые в жизни я встречал Рождество не с матерью, не в одиночестве, а с ней.

Мы купили маленькую ёлку — она еле влезла в угол гостиной. Украсили её самодельными игрушками из бумаги.

— Помнишь, как в детстве? — спросила она.

— У меня не было такого детства.

— А теперь?

— Теперь есть.

Она обняла меня.

— Я подарю тебе всё, чего ты был лишён.

— Ты уже подарила.

— Что?

— Себя.

— Этого мало.

— Этого больше, чем весь мир.

В Рождество мы проснулись поздно. Обменялись подарками.

Я подарил ей рукопись. Почти готовую. С обложкой, которую нарисовал сам.

— Хардин... — прошептала она. — Это...

— Это тебе. Первый экземпляр.

— Я не могу...

— Можешь. Ты заслужила.

Она открыла первую страницу. Там было написано:

"Тессе. Которая научила меня любить".

Она заплакала.

— Это слишком.

— Это в самый раз.

Мы сидели обнявшись под ёлкой и слушали, как за окном шумит Нью-Йорк.

Лучшее Рождество в моей жизни.

Месяц шестой. Весна.

Город оживал.

Мы гуляли по набережной, пили кофе в маленьких кафешках, заходили в книжные магазины.

— Хардин?

— Ммм?

— Я хочу кое-что тебе сказать.

— Говори.

— Я беременна.

Мир остановился.

— Что?

— Я беременна. Два месяца.

Я смотрел на неё и не верил.

— Ты...

— Да.

— Мы...

— Да.

— Это...

— Сюрприз.

Я стоял и не знал, что сказать.

— Ты рад? — спросила она с тревогой.

Рад?

Я был в шоке. В панике. В эйфории. Во всём сразу.

— Я... я не знаю. — Я взял себя в руки. — Я счастлив. Просто... неожиданно.

— Очень.

— Ты как?

— Тоже в шоке. Но счастлива.

— Мы справимся?

— Обязательно.

Я обнял её. Прижал к себе так крепко, как только мог.

— Мы будем родителями, — прошептал я.

— Будем.

— Это безумие.

— Наше безумие.

Я смотрел на неё и видел будущее.

Нашу семью. Нашего ребёнка. Нашу жизнь.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я люблю тебя.

Мы стояли на набережной, и весенний ветер трепал её волосы.

Начиналась новая глава.

Самая главная.

Я откладываю ручку. За окном весенний Нью-Йорк. Тесса спит в соседней комнате — теперь она быстро устаёт.

Я написал семнадцатую главу. О наших первых месяцах совместной жизни. О быте, кризисах, радостях. О любви, которая становится только сильнее.

И о новости, которая изменила всё.

Мы будем родителями.

Я стану отцом.

Страшно. Очень. Но рядом с ней — не страшно.

Спасибо тебе, Тесса. За нашу жизнь. За нашу любовь. За нашего ребёнка.

Я сделаю всё, чтобы вы были счастливы.

Всё.

Х.

Глава 18 НОВАЯ ЖИЗНЬ. СТРАХИ И НАДЕЖДЫ

Запись в дневнике. 3:37 ночи.

Знаешь, что самое страшное в новости о том, что станешь отцом?

Не ответственность. Не страх не справиться. Не мысли о деньгах, жилье, будущем.

Самое страшное — это посмотреть на себя и спросить: "А смогу ли я дать этому ребенку то, чего не было у меня? Смогу ли не повторить ошибки своих родителей? Смогу ли быть хорошим отцом?"

Я никогда не боялся так сильно.

Но никогда и не надеялся так сильно.

Неделя первая после новости. Осознание.

Мы сидели на кухне. Тесса пила чай — теперь без кофеина. Я смотрел на неё и пытался поверить.

— Ты как? — спросила она.

— Не знаю. В шоке.

— Я тоже.

— Мы правда... у нас правда будет ребенок?

— Правда.

— Это не сон?

— Не сон. — Она взяла мою руку и приложила к своему животу. — Здесь. Наш малыш.

Я сидел и ждал, что почувствую что-то особенное. Но живот был просто животом. Тёплым, живым, но обычным.

— Он ещё слишком маленький, — сказала Тесса, будто прочитав мои мысли. — Ничего не чувствуется.

— А ты чувствуешь?

— Себя. Усталость. Иногда тошноту. Но его — нет. Пока.

— Страшно?

— Очень. А тебе?

— Очень.

Мы сидели молча. Держались за руки.

— Хардин?

— Что?

— Мы справимся?

Я посмотрел на неё. На её глаза, в которых плескался страх. На её губы, которые пытались улыбаться.

— Обязательно.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мы вместе. А вместе мы справлялись и не с таким.

— Это правда.

— И ещё. — Я взял её лицо в ладони. — Я люблю тебя. И буду любить этого ребёнка. Всем сердцем. Всей душой. Всем, что во мне есть.

— Ты будешь хорошим отцом.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты хороший человек. Который вырос в плохих условиях и стал лучше. Это дорогого стоит.

Я поцеловал её.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

Неделя вторая. Первый поход к врачу.

Мы сидели в очереди в женской консультации.

Вокруг были женщины с животами — маленькими, большими, огромными. Некоторые с мужьями, некоторые одни. Кто-то улыбался, кто-то хмурился.

— Странно, — сказала Тесса. — Я никогда не думала, что окажусь здесь.

— А где ты думала оказаться?

— Не знаю. В издательстве. На презентации твоей книги. В путешествиях.

— Мы ещё будем путешествовать.

— С ребёнком?

— С ребёнком тоже можно.

— Ты правда так думаешь?

— Правда. Всё можно, если захотеть.

— Ты оптимист.

— Я реалист, который любит тебя.

Она улыбнулась.

Нас позвали.

Врач оказалась приятной женщиной лет пятидесяти. Она задавала вопросы, заполняла бумаги, смотрела анализы.

— Всё хорошо, — сказала она. — Беременность развивается нормально. Приходите через месяц на УЗИ.

— УЗИ? — переспросил я.

— Да. Увидите своего малыша.

Я смотрел на Тессу. Она смотрела на меня.

— Мы увидим его? — спросила она.

— Его или её. Через месяц.

Мы вышли из кабинета ошарашенные.

— Через месяц, — повторила Тесса.

— Через месяц.

— Хардин?

— Что?

— Мы станем родителями.

— Станем.

Мы стояли в коридоре женской консультации, среди беременных женщин и их мужей, и улыбались как идиоты.

Неделя третья. Разговор с матерью.

Я позвонил матери.

Она ответила после второго гудка.

— Хардин! — Голос у неё был радостный. — Как ты? Как Нью-Йорк? Как Тесса?

— Всё хорошо, мам. Я звоню кое-что сказать.

— Что случилось?

— Ничего плохого. Хорошее.

— Какое?

— Тесса беременна.

Тишина.

— Мам?

— Я здесь. — Голос у неё дрожал. — Ты... вы... у вас будет ребёнок?

— Да.

— Хардин... — Она всхлипнула. — Это же... это же чудо!

— Ты рада?

— Рада? Я счастлива! Я стану бабушкой!

— Да.

— О боже. — Она засмеялась сквозь слёзы. — Я стану бабушкой. Я... я не знаю, что сказать. Поздравляю! Поздравляю вас!

— Спасибо, мам.

— Как Тесса? Как она себя чувствует?

— Устаёт. Тошнит по утрам. Но в целом хорошо.

— Передай ей, что я люблю её. И что если ей что-то нужно — я прилечу хоть завтра.

— Передам.

— Хардин?

— Что?

— Ты будешь замечательным отцом.

Я сглотнул ком в горле.

— Правда?

— Правда. Ты не похож на меня. Ты умеешь любить. По-настоящему. Этому я тебя не научила, но ты сам научился. С ней.

— Спасибо, мам.

— Не за что. Я горжусь тобой.

Мы попрощались.

Я положил трубку и долго смотрел в стену.

Мать сказала, что гордится мной.

Впервые в жизни.

Неделя четвёртая. Страхи.

Ночью я не мог спать.

Лежал и смотрел в потолок. Мысли крутились в голове, как бешеные.

А что, если я не справлюсь? Что, если буду таким же отцом, как мой? Что, если передам ребёнку свои страхи, свою тьму, свою боль?

— Хардин? — Тесса повернулась ко мне. — Ты не спишь?

— Нет.

— О чём думаешь?

— О ребёнке.

— Что именно?

— Боюсь.

— Чего?

— Что не справлюсь. Что буду плохим отцом.

Она села на кровати.

— Иди сюда.

Я сел рядом. Она обняла меня.

— Слушай меня внимательно, — сказала она. — Ты не будешь плохим отцом. Потому что ты знаешь, каково это — иметь плохих родителей. Ты не захочешь, чтобы твой ребёнок прошёл через то же.

— А если не смогу?

— Сможешь. Потому что ты любишь. А любовь — это главное.

— Этого достаточно?

— Этого более чем достаточно. Остальному научишься.

— А если я наврежу ему своими страхами?

— Ты будешь работать над собой. Как работал всё это время. И я буду рядом. Мы справимся вместе.

Я смотрел на неё и чувствовал, как страх отступает.

— Ты веришь в меня?

— Больше, чем в кого-либо.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

Мы лежали обнявшись до утра.

Месяц второй. УЗИ.

Мы пришли на УЗИ как на казнь.

Тесса легла на кушетку. Врач намазала ей живот гелем и приложила датчик.

На экране появилось что-то серое, неразборчивое.

— Вот, — сказала врач, указывая на маленькую точку. — Видите?

— Это... это он? — спросил я.

— Это ваш малыш. Смотрите, вот головка, вот ручки, вот ножки.

Я смотрел на экран и не верил.

Там, внутри неё, была жизнь. Наша жизнь. Маленькая, крошечная, но уже живая.

— Сердцебиение слышите? — Врач включила звук.

Тук-тук-тук-тук.

Быстрое, ритмичное, живое.

Я смотрел на Тессу. По её щекам текли слёзы.

— Это... это чудо, — прошептала она.

— Да.

Врач дала нам распечатку снимка. Маленькое размытое пятно.

Но для нас — целый мир.

Мы вышли из кабинета, держась за руки.

— Хардин?

— Что?

— Мы видели нашего ребёнка.

— Видели.

— Он настоящий.

— Настоящий.

Мы стояли в коридоре и улыбались как сумасшедшие.

Месяц третий. Перемены.

Тесса менялась.

Её живот округлился. Она стала медленнее, осторожнее. Чаще отдыхала, больше спала.

— Ты как? — спрашивал я каждое утро.

— Устала. Но счастлива.

— Может, не пойдёшь сегодня на работу?

— Надо. У меня проект.

— Ты герой.

— Я будущая мать. Это почти одно и то же.

Я провожал её до двери, целовал и смотрел вслед.

А сам садился за книгу.

Я писал как безумный. Хотел закончить до рождения ребёнка. Хотел, чтобы наша история была готова, когда он появится на свет.

— Как успехи? — спрашивала она вечерами.

— Продвигаюсь.

— Дай почитать?

— Когда закончу.

— Я жду.

— Я знаю.

Месяц четвёртый. Первый толчок.

Мы лежали на диване, смотрели телевизор. Тесса читала, я писал.

Вдруг она замерла.

— Хардин.

— Что?

— Он толкнулся.

— Что?

— Он толкнулся! Я почувствовала!

Я уронил ручку и подскочил к ней.

— Где? Как?

— Вот. — Она взяла мою руку и приложила к животу. — Жди.

Я ждал. Секунду. Две. Минуту.

И вдруг — слабый толчок. Еле заметный. Но я почувствовал.

— Это... это он?

— Он.

— Толкается?

— Привет тебе передаёт.

Я смотрел на её живот и чувствовал, как глаза наполняются слезами.

— Привет, малыш, — прошептал я. — Я твой папа.

Ещё один толчок. Будто в ответ.

— Он слышит? — спросил я.

— Говорят, да.

— Малыш, — я говорил, приложив губы к животу. — Я люблю тебя. Ещё не знаю тебя, но уже люблю. Больше всего на свете. Кроме мамы. Её я тоже очень люблю.

Тесса засмеялась сквозь слёзы.

— Ты сумасшедший.

— Твой сумасшедший.

Мы сидели обнявшись и ждали новых толчков.

Их было много.

Целая жизнь впереди.

Месяц пятый. Книга.

Я закончил.

Последняя глава. Последняя точка. Последняя страница.

Я сидел за столом и смотрел на стопку бумаги. Триста страниц. Год работы. Вся наша история.

— Ты закончил? — Тесса стояла в дверях.

— Закончил.

— Можно почитать?

— Всё сразу?

— Всё сразу.

— Ты уверена? Там много всего.

— Хардин. Я ждала этого год. Давай сюда.

Я протянул ей рукопись.

Она взяла её, села на диван и начала читать.

Я смотрел на неё. Как хмурится, когда доходит до тяжёлых мест. Как улыбается, когда читает о счастливых. Как плачет, когда вспоминает боль.

Она читала всю ночь.

Я не спал. Сидел рядом и ждал.

Под утро она закрыла последнюю страницу и посмотрела на меня.

— Хардин...

— Что?

— Это... это гениально.

— Правда?

— Правда. Ты написал не просто книгу. Ты написал нашу душу.

— Я старался.

— Получилось.

Она подошла и обняла меня.

— Я горжусь тобой.

— Спасибо.

— Теперь ты должен издать это.

— Должен?

— Мир должен это прочитать.

— А если не понравится?

— Понравится. Потому что это честно. А честность всегда находит отклик.

Я смотрел на неё и верил.

Месяц шестой. Поиски издателя.

Я разослал рукопись в двадцать издательств.

И ждал.

Дни тянулись бесконечно. Я проверял почту каждые пять минут. Тесса успокаивала меня.

— Не переживай. Всё будет хорошо.

— А если откажут?

— Значит, найдёшь другое издательство.

— А если все откажут?

— Значит, издадим сами.

— Ты правда так думаешь?

— Правда. Я верю в тебя.

Через три недели пришёл первый ответ.

Отказ.

Потом второй. Третий. Четвёртый.

Я впал в отчаяние.

— Хардин, — сказала Тесса однажды вечером. — Хватит.

— Что?

— Хватит себя мучить. Ты написал книгу. Это уже победа. Остальное придёт.

— А если не придёт?

— Придёт. Я чувствую.

Я смотрел на неё. На её круглый живот. На её уверенное лицо.

— Ты веришь в меня?

— Больше, чем в кого-либо.

Я обнял её.

— Спасибо.

— Не за что.

На следующее утро пришло письмо.

Пятое издательство. Они хотели встретиться.

Встреча.

Я надел лучший костюм. Тесса погладила рубашку. Я волновался так, что руки дрожали.

— Всё будет хорошо, — сказала она на прощание.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я поехал на встречу.

Редактор оказалась женщиной лет сорока, с умными глазами и спокойным голосом.

— Мистер Скотт, я прочитала вашу рукопись.

— И?

— Я плакала.

— Правда?

— Правда. Давно я не читала ничего настолько честного. Ваша история... она живая. Она настоящая.

— Спасибо.

— Мы хотим издать эту книгу.

У меня перехватило дыхание.

— Что?

— Мы хотим издать вашу книгу. Если вы согласны, конечно.

— Я... да. Конечно. Да.

— Отлично. Тогда подпишем договор.

Я подписал. Руки дрожали.

Вышел из офиса и набрал Тессу.

— Алло?

— Они берут.

— Что?

— Они берут книгу! Издательство! Они хотят издать!

— Хардин! — Она закричала в трубку. — Я знала! Я знала!

— Я люблю тебя!

— Я тоже тебя люблю!

Я стоял посреди Нью-Йорка и улыбался как идиот.

Мою книгу издадут.

Нашу историю прочитают.

Я откладываю ручку. За окном ночь. Тесса спит в соседней комнате — наш малыш иногда не даёт ей спать по ночам.

Я написал восемнадцатую главу. О страхах и надеждах. О первых толчках. О книге, которую наконец издадут.

Я никогда не думал, что буду так счастлив.

Скоро я стану отцом. Скоро мою книгу прочитают люди. Скоро начнётся новая жизнь.

И я не боюсь.

Потому что рядом она.

Моя Тесса.

Моя любовь.

Моя семья.

Спасибо тебе за всё.

Х.

Глава 19 ПОСЛЕДНИЕ МЕСЯЦЫ. ОЖИДАНИЕ. ПРЕЗЕНТАЦИЯ

Запись в дневнике. 2:57 ночи.

Знаешь, что самое странное в ожидании чуда?

Оно одновременно тянется бесконечно и пролетает мгновенно.

Каждый день мы просыпались и думали: "Скоро". Каждую ночь я засыпал с рукой на её животе, чувствуя толчки нашего ребёнка. Каждую минуту я боялся и надеялся одновременно.

Последние месяцы беременности были самыми трудными и самыми прекрасными в моей жизни.

Месяц седьмой. Подготовка.

Мы готовились как сумасшедшие.

Купили кроватку, собрали её сами и чуть не разругались в процессе. Тесса утверждала, что я неправильно читаю инструкцию. Я утверждал, что она просто не умеет держать отвёртку.

— Давай сюда, — сказал я, пытаясь забрать у неё инструмент.

— Не дам. Я сама.

— Ты всё сломаешь.

— Это ты всё сломаешь!

— Я просто пытаюсь помочь.

— Тогда помоги правильно!

Мы смотрели друг на друга, злые, уставшие, счастливые.

— Мы ссоримся из-за кроватки, — сказала она и вдруг рассмеялась.

— Да.

— Это глупо.

— Очень.

— Мы любим друг друга?

— Очень.

— Тогда поцелуй меня.

Я поцеловал. Отвёртка упала на пол. Кроватка осталась недостроенной.

Мы дособирали её на следующий день.

Идеально ровно.

Месяц седьмой. Имя.

Мы сидели на диване и листали список имён.

— Амелия, — предложила она.

— Слишком старомодно.

— Оливия?

— Слишком популярно.

— Сама предлагай.

— Элизабет?

— Слишком длинно.

— Хардин-младший?

— Ни за что.

— Почему?

— Потому что один Хардин в семье — уже испытание.

Я сделал обиженное лицо.

— Ты меня оскорбляешь.

— Я тебя люблю. Но второго такого не выдержу.

— Ладно. А если мальчик?

— Джеймс. В честь моего деда.

— Красиво.

— А если девочка?

— Тесса-младшая?

— Тоже нет. Одной меня достаточно.

— Тогда, может, Эмма?

— Эмма... — Она задумалась. — Эмма Скотт. Звучит.

— Эмма Скотт, — повторил я. — Наша дочь.

— А если мальчик?

— Джеймс Скотт.

— Джеймс Скотт. Наш сын.

Мы посмотрели друг на друга.

— Договорились, — сказала она.

— Договорились.

Мы поцеловались. Имена выбраны. Ребёнок стал ближе.

Месяц восьмой. Курсы для родителей.

Мы ходили на курсы для будущих родителей.

Вокруг были такие же пары — взволнованные, счастливые, напуганные.

— Дышите, — учила инструктор. — Когда начнутся схватки, главное — правильное дыхание.

Тесса дышала. Я дышал с ней.

— А вы, папа, должны поддерживать. Говорить, что всё хорошо. Держать за руку.

— Я буду, — сказал я.

— А если я буду кричать? — спросила Тесса.

— Будешь кричать.

— А если я буду ругаться?

— Будешь ругаться.

— А если я скажу, что ненавижу тебя?

— Я скажу, что люблю тебя.

Она улыбнулась.

— Ты готов?

— К чему угодно.

— Даже к этому?

— Даже к этому.

Инструктор посмотрела на нас с умилением.

— У вас всё получится.

Мы верили.

Месяц восьмой. Презентация книги.

Мою книгу издали.

Я держал в руках настоящий экземпляр. Твёрдая обложка, моё имя, название: "Точка невозврата: Исповедь моей одержимости".

— Это... это невероятно, — прошептал я.

— Открой, — сказала Тесса.

Я открыл. Первая страница.

"Посвящается Тессе. Которая научила меня любить".

— Хардин... — у неё на глазах выступили слёзы.

— Что?

— Это так красиво.

— Это правда.

Она обняла меня.

— Я горжусь тобой.

— Я горжусь нами.

Презентация проходила в небольшом книжном магазине в Бруклине.

Пришло человек тридцать. Друзья, знакомые, просто читатели.

Тесса сидела в первом ряду, держа руки на животе.

Я читал отрывки. Отвечал на вопросы. Подписывал книги.

— Мистер Скотт, это автобиография? — спросила девушка из зала.

— Да. Почти.

— А та девушка, про которую вы пишете... она здесь?

Я посмотрел на Тессу.

— Она здесь. И она носит нашего ребёнка.

Зал ахнул. Потом зааплодировал.

Тесса покраснела, но улыбалась.

После презентации ко мне подошли несколько человек. Говорили, что книга тронула их до слёз. Что они верят в любовь снова. Что хотят найти такую же.

— Это всё она, — сказал я, показывая на Тессу. — Это она вдохновила меня.

— Вы счастливчик, — сказала пожилая женщина.

— Я знаю.

Мы ехали домой уставшие, но счастливые.

— Ты видел, сколько людей пришло? — спросила она.

— Видел.

— Ты теперь знаменитость.

— Нет. Я просто парень, который написал книгу о своей девушке.

— Которая носит его ребёнка.

— Которая носит моего ребёнка.

— Хардин?

— Что?

— Я так тебя люблю.

— Я тебя больше.

— Неправда.

— Правда.

— Докажи.

Я остановил машину. Повернулся к ней. Взял её лицо в ладони.

— Я люблю тебя так, что написал об этом книгу. Я люблю тебя так, что готов умереть за тебя. Я люблю тебя так, что боюсь дышать, потому что вдруг этот сон закончится.

— Он не закончится.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тоже так люблю.

Мы поцеловались.

Посреди ночного Нью-Йорка.

Посреди нашей жизни.

Месяц девятый. Страхи возвращаются.

Ночью я проснулся от того, что Тесса тяжело дышала.

— Что случилось? — Я сел на кровати.

— Ничего. Просто малыш толкается.

— Больно?

— Немного. Но нормально.

Я погладил её живот.

— Эй, малыш, — прошептал я. — Не мучай маму.

Толчок. Будто в ответ.

— Он тебя слышит, — улыбнулась она.

— Конечно. Я его папа.

Мы лежали в темноте. Я чувствовал её дыхание, толчки ребёнка, биение собственного сердца.

— Хардин?

— Ммм?

— Ты боишься?

— Очень.

— Чего?

— Что не справлюсь. Что сделаю что-то не так. Что буду плохим отцом.

— Ты не будешь плохим.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что плохие отцы не боятся быть плохими. А ты боишься. Значит, ты будешь хорошим.

Я смотрел на неё в темноте.

— Ты веришь в меня?

— Больше, чем в кого-либо.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

Мы уснули под утро, обнявшись.

Последняя неделя.

Мы были готовы.

Сумка в роддом собрана. Кроватка стоит. Подгузники куплены. Имя выбрано.

Оставалось только ждать.

— Хардин? — позвала она.

— Да?

— Спой мне что-нибудь.

— Я не умею петь.

— Спой.

— Что?

— Что хочешь.

Я задумался. И запел.

Плохо, фальшиво, но от души.

Старую песню, которую когда-то пела мне бабушка.

Тесса слушала, закрыв глаза.

— Это было ужасно, — сказала она, когда я закончил.

— Я знаю.

— Но прекрасно.

— Правда?

— Правда. Ты пел для меня. Для нас.

— Я всегда буду петь для вас.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Ночь перед.

Мы не могли спать.

Лежали, смотрели друг на друга, говорили.

— Завтра, — сказала она.

— Завтра.

— Страшно?

— Очень.

— Я тоже боюсь.

— Но мы справимся.

— Обязательно.

— Тесса?

— Что?

— Спасибо тебе.

— За что?

— За всё. За то, что не ушла. За то, что дала шанс. За то, что поверила. За то, что носишь моего ребёнка.

— Это я тебя благодарю. За то, что боролся. За то, что не сдался. За то, что любишь.

— Я всегда буду любить.

— Я знаю.

Мы замолчали.

За окном шумел Нью-Йорк. Миллионы людей жили своей жизнью. А мы ждали нашу.

Самое главное утро в жизни.

Утро.

Она проснулась и сказала:

— Кажется, началось.

Я сел на кровати.

— Что началось?

— Схватки.

— Ты уверена?

— Уверена.

Я смотрел на неё. Спокойную, собранную, красивую.

— Мы едем в роддом

— Едем.

Я помог ей встать. Взял сумку. Вызвал такси.

— Хардин?

— Что?

— Я люблю тебя.

— Я люблю тебя.

— Мы справимся?

— Обязательно.

Мы вышли из дома.

Новый день. Новая жизнь. Новый я.

По дороге.

В такси она держала меня за руку. Крепко, до боли.

— Дыши, — напоминал я.

— Дышу.

— Всё будет хорошо.

— Знаю.

— Ты сильная.

— Знаю.

— Я рядом.

— Знаю.

— Я люблю тебя.

— Знаю.

Она улыбнулась сквозь боль.

— Хардин?

— Что?

— Заткнись.

Я засмеялся.

— Хорошо.

Мы ехали в роддом.

Навстречу нашему ребёнку.

Я откладываю ручку. За окном светает. Тесса спит рядом — последняя ночь перед тем, как мы станем родителями.

Я написал девятнадцатую главу. О подготовке, о презентации, о страхах, о последних днях.

Завтра всё изменится.

Завтра я стану отцом.

Я не знаю, что ждёт нас. Не знаю, как пройдут роды. Не знаю, кем будет наш ребёнок.

Но я знаю одно.

Я люблю её.

Я люблю их.

И буду любить всегда.

Спасибо тебе, Тесса. За этот год. За эту жизнь. За этого ребёнка.

Я готов.

К самому главному.

Х.

Глава 20 РОЖДЕНИЕ. ВСТРЕЧА. НАЧАЛО

Запись в дневнике. День? Ночь? Я потерял счёт времени.

Знаешь, что самое удивительное в рождении ребёнка?

Ты готовишься девять месяцев. Читаешь книги, ходишь на курсы, собираешь вещи. Думаешь, что знаешь всё. А потом это происходит — и ты понимаешь, что не знал ничего.

Всё, что ты читал, все чужие рассказы, все фильмы — они не готовят тебя к реальности.

К тому моменту, когда ты видишь маленькое тельце, впервые слышишь крик, впервые держишь в руках эту хрупкую жизнь.

И мир останавливается.

Роддом. Приёмный покой.

Мы вошли в стеклянные двери, и время словно замедлилось.

Тесса держалась за мою руку, дышала тяжело, но старалась улыбаться.

— Сюда, — сказала медсестра, катя кресло-каталку. — Садитесь.

— Я могу идти, — возразила Тесса.

— Садитесь. Так положено.

Она села. Я шёл рядом, держа её за руку.

Коридоры. Лифты. Ещё коридоры. Белые стены, запах стерильности, чужие звуки.

— Хардин? — позвала она.

— Я здесь.

— Не отпускай руку.

— Ни за что.

— Мне страшно.

— Я рядом.

— Я люблю тебя.

— Я люблю тебя.

Нас привезли в палату. Тессу переодели, подключили к каким-то приборам. Врач задавал вопросы, она отвечала.

Я стоял в углу и чувствовал себя бесполезным.

— Всё хорошо, — сказал врач, закончив осмотр. — Роды начнутся скоро. Пока отдыхайте.

Врач ушёл. Мы остались вдвоём.

— Иди сюда, — позвала она.

Я подошёл. Сел на край кровати.

— Трясёт? — спросила она.

— Да.

— Меня тоже.

— Мы справимся.

— Справимся.

Я поцеловал её.

Началось.

Схватки.

Я никогда не видел ничего страшнее и прекраснее одновременно.

Она кричала. Дышала. Сжимала мою руку так, что кости трещали. Потом отдыхала минуту — и всё заново.

— Дыши, — повторял я как заведённый. — Дыши, любимая. Всё хорошо.

— Заткнись, — шипела она между схватками. — Просто держи руку.

Я держал.

Часы тянулись бесконечно. Я потерял счёт времени. Были только её крики, её дыхание, её рука в моей.

— Я не могу больше, — прошептала она в какой-то момент.

— Можешь. Ты сильная.

— Я устала.

— Я знаю. Но ты справишься.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Я люблю тебя.

— Я люблю тебя.

Очередная схватка. Крик. Слёзы. И снова тишина.

Роды.

Врач сказал: "Пора".

Меня попросили выйти. На минуту. Чтобы подготовиться.

— Нет, — сказала Тесса, вцепившись в мою руку. — Пусть останется.

— Это не положено.

— Мне всё равно. Пусть останется.

Врач посмотрел на меня.

— Вы готовы?

— Да.

— Тогда оставайтесь. И держите её за руку.

Я встал у изголовья. Держал её за руку. Смотрел, как она делает невозможное.

— Тужься! — командовал врач.

Она тужилась. Кричала. Плакала. Сжимала мою руку.

— Я вижу головку! — сказала акушерка. — Ещё немного!

— Ты сможешь! — кричал я. — Ты сможешь! Я люблю тебя!

— А-а-а-а!

Крик.

И вдруг — другой крик. Тоненький, писклявый, самый прекрасный звук на свете.

— Молодец! — засмеялась акушерка. — Девочка! У вас девочка!

Я смотрел, как маленькое тельце поднимают, кладут Тессе на живот. Красное, сморщенное, покрытое слизью — и самое красивое, что я видел в жизни.

— Эмма, — прошептала Тесса сквозь слёзы. — Наша Эмма.

Я смотрел на них двоих и не мог дышать.

Моя девочка. Мои девочки.

Первые минуты.

Эмму забрали, обработали, запеленали. Через несколько минут принесли обратно — маленький свёрток в руках медсестры.

— Кто будет держать? — спросила она.

— Ты, — сказала Тесса. — Ты первый.

— Я?

— Ты.

Я взял свёрток в руки. Она была лёгкой. Пушинка. Невесомость. И одновременно — целая вселенная.

Я смотрел на неё. На крошечное личико, на закрытые глазки, на носик-пуговку, на пальчики, сжатые в кулачки.

— Привет, Эмма, — прошептал я. — Я твой папа.

Она открыла глаза.

Серые. Как у меня. И в них — целая жизнь.

Я заплакал.

Впервые за много лет — навзрыд, не стесняясь.

— Хардин? — Тесса с тревогой смотрела на меня.

— Я... я просто... — я не мог говорить. — Она... она такая...

— Красивая?

— Совершенная.

Я сел на край кровати и прижал Эмму к груди. Она сопела, шевелила губками, искала грудь.

— Она хочет есть, — улыбнулась медсестра. — Передавайте маме.

Я отдал Эмму Тессе. Та приложила её к груди. Эмма начала сосать, смешно причмокивая.

— Боже, — прошептала Тесса. — Она настоящая.

— Настоящая.

— Наша.

— Наша.

Мы смотрели на неё и не могли насмотреться.

Первая ночь.

Эмма спала в пластиковой кроватке рядом с Тессой.

Я сидел на стуле и не мог отвести взгляд.

— Хардин, иди поспи, — сказала Тесса.

— Не могу.

— Почему?

— Боюсь, что если закрою глаза, она исчезнет.

— Не исчезнет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она наша. А мы никуда не исчезаем.

— Ты права.

— Иди сюда. Ложись рядом.

— Тут тесно.

— Всё равно.

Я лёг рядом с ней на узкой больничной кровати. Обнял её. Смотрел на Эмму.

— Хардин?

— Ммм?

— Мы родители.

— Да.

— У нас есть дочь.

— Да.

— Это не сон?

— Нет.

— Ты счастлив?

Я посмотрел на неё. На её уставшее, прекрасное лицо. На крошечную Эмму, сопящую в кроватке.

— Я счастлив так, как никогда не думал, что возможно.

— Я тоже.

— Я люблю вас. Обеих. Больше жизни.

— Мы знаем.

Я поцеловал её.

— Спи, любимая. Я посторожу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она закрыла глаза. Через минуту её дыхание стало ровным.

Я смотрел на них всю ночь.

Не спал. Не мог.

Просто смотрел и благодарил вселенную за это чудо.

Утро.

Проснулась Эмма. Заплакала.

Тесса сразу открыла глаза.

— Я здесь, малышка, я здесь. — Она взяла её на руки.

— Я могу помочь? — спросил я.

— Смени подгузник?

— Научи.

Она показала. Я менял первый подгузник в своей жизни. Руки дрожали, Эмма возмущённо кричала.

— Ты справляешься, — смеялась Тесса.

— Она меня ненавидит.

— Она тебя любит. Просто не умеет пока говорить.

Я закончил. Эмма перестала плакать и уставилась на меня своими серыми глазами.

— Привет, — сказал я. — Снова.

Она моргнула.

— Кажется, она улыбнулась, — сказал я.

— Новорождённые не улыбаются. Это газы.

— Нет, точно улыбнулась.

— Тебе показалось.

— Нет. Она улыбнулась мне. Я её папа.

Тесса засмеялась.

— Ты такой счастливый.

— Потому что я счастлив.

— Я люблю тебя.

— Я люблю тебя.

Мы сидели втроём на больничной кровати и были самой счастливой семьёй на свете.

Возвращение домой.

Через три дня нас выписали.

Я нёс Эмму в переноске, прижимая к груди. Тесса шла рядом, всё ещё слабая, но счастливая.

— Домой, — сказала она, когда мы вышли из такси.

— Домой.

Мы поднялись в нашу маленькую квартиру. Всё было по-прежнему — и всё изменилось.

Тесса положила Эмму в кроватку. Та спала, посапывая.

Мы стояли рядом и смотрели на неё.

— Что теперь? — спросил я.

— Теперь — жизнь.

— Какая?

— Обычная. С кормлениями, подгузниками, бессонными ночами.

— И?

— И счастьем. Огромным, обычным, настоящим счастьем.

Я обнял её.

— Я готов.

— Я знаю.

Мы стояли в нашей маленькой квартире, смотрели на нашу спящую дочь и чувствовали, как начинается новая жизнь.

Первые недели.

Мы не спали.

Эмма просыпалась каждые три часа. Тесса кормила, я менял подгузники, укачивал, носил на руках.

— Я никогда не думал, что можно так уставать, — сказал я однажды в три часа ночи.

— Я тоже.

— Но это того стоит.

— Да.

— Ты как?

— Уставшая. Счастливая.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

Мы сидели на кухне, пили чай, пока Эмма спала. Говорили о будущем. О том, как она вырастет. О том, какой мы будем семьёй.

— Хардин?

— Что?

— Спасибо, что ты есть.

— Это я тебе должен сказать спасибо.

— За что?

— За всё. За встречу. За терпение. За прощение. За Эмму.

— Не за что.

— Нет, серьёзно. Ты спасла меня.

— Ты спас себя сам. Я просто была рядом.

— Этого было достаточно.

Она улыбнулась.

Мы сидели обнявшись, слушали тишину и чувствовали, как любовь заполняет всё пространство.

Первая улыбка.

Эмме было полтора месяца.

Мы сидели на диване, она лежала у меня на руках и смотрела в потолок. Вдруг она посмотрела на меня.

И улыбнулась.

Настоящей, осознанной улыбкой.

— Тесса! — закричал я. — Иди сюда!

— Что случилось?

— Она улыбнулась! По-настоящему!

— Правда?

— Да!

Тесса подбежала. Эмма посмотрела на неё и улыбнулась снова.

— Боже, — прошептала Тесса. — Она улыбается.

— Я же говорил, что она улыбнулась мне в роддоме!

— То были газы. Это — улыбка.

— Наша дочь улыбается.

— Наша.

Мы обнимали её, целовали, смеялись.

Первая улыбка. Первое "я вас люблю" без слов.

Книга.

Моя книга вышла.

Я держал в руках настоящий экземпляр. Твёрдая обложка, моё имя, название.

Тесса сидела рядом с Эммой на руках.

— Почитай нам, — сказала она.

— Сейчас?

— Да. С самого начала.

Я открыл первую страницу.

"Моей Тессе. Которая научила меня любить".

— Это нам, — прошептала она.

— Вам.

Я начал читать.

О нашем знакомстве. О спорах. О поцелуе на спор. О разрыве. О письмах. О Лондоне. Об озере.

Эмма слушала, открыв рот. Тесса плакала.

Я читал всю первую часть. Голос охрип, но я не мог остановиться.

— Хватит, — сказала она наконец. — Я не выдержу столько слёз.

— Это хорошие слёзы.

— Самые лучшие.

Она подошла и села рядом, прижимая Эмму к груди.

— Ты написал нашу историю.

— Нашу.

— Её прочитают тысячи людей.

— Надеюсь.

— И они поверят в любовь.

— Как мы?

— Как мы.

Мы сидели втроём и смотрели, как за окном садится солнце.

Начиналась новая жизнь.

Озеро. Снова.

Через год мы вернулись на наше озеро.

Эмме уже было восемь месяцев. Она сидела у меня на руках и таращилась на воду огромными серыми глазами.

— Смотри, малышка, — говорил я. — Это наше место. Здесь папа и мама полюбили друг друга.

— Она не понимает, — смеялась Тесса.

— Понимает. Она умная.

— Вся в меня.

— В нас.

Дом стоял на том же месте. Заброшенный, грустный, красивый.

— Помнишь, что я сказала в первый раз? — спросила Тесса.

— Что хочешь, чтобы у нас был такой дом.

— Я до сих пор хочу.

— Я тоже.

— Когда-нибудь.

— Обязательно.

Мы сидели на крыльце. Эмма ползала по доскам, пыталась поймать травинку. Солнце садилось в озеро, раскрашивая небо в розовый.

— Хардин?

— Что?

— Ты счастлив?

— Очень.

— Правда?

— Правда. — Я посмотрел на неё. — Я никогда не думал, что буду так счастлив. У меня есть ты. У нас есть Эмма. У меня есть книга. У нас есть будущее.

— И дом у озера.

— Скоро будет.

— Когда-нибудь.

— Обязательно.

Эмма подползла ко мне и встала, держась за мою ногу.

— Па-па, — сказала она.

Я замер.

— Что?

— Па-па! — Она улыбнулась беззубым ртом.

— Тесса! — закричал я. — Ты слышала?

— Слышала! — Она плакала и смеялась одновременно. — Она сказала "папа"!

— Моя дочь сказала "папа"!

Я схватил Эмму на руки и закружил. Она визжала от восторга.

— Я люблю тебя! — кричал я. — Я люблю тебя, моя маленькая!

— Па-па-па-па! — вторила она.

Тесса обняла нас обоих.

— Мои любимые, — прошептала она.

Мы стояли втроём на крыльце заброшенного дома, у озера, где всё началось.

И это было только начало.

Я откладываю ручку. За окном ночь. Тесса и Эмма спят в соседней комнате.

Я написал последнюю главу.

Двадцать глав. Год работы. Вся наша история.

Я не знаю, прочитает ли это кто-то ещё. Не знаю, останется ли эта книга в веках. Не знаю, что ждёт нас впереди.

Но я знаю одно.

Я люблю их.

Больше жизни. Больше слов. Больше всего.

Спасибо тебе, Тесса. За то, что вошла в мою жизнь. За то, что не ушла. За то, что поверила. За то, что подарила мне Эмму.

Спасибо тебе, Эмма. За то, что выбрала нас. За то, что улыбаешься по утрам. За то, что зовёшь "папа".

Я ваш. Навсегда.

Книга закончена.

Но наша история — нет.

Она только начинается.

КОНЕЦ.

От Автора

Знаете, что самое странное в написании книги?

Ты начинаешь с идеи. С маленькой искры. С мысли: "А что, если рассказать историю любви так, как она происходит на самом деле — не приглаженную, не идеализированную, а настоящую? Со всей болью, со всеми ошибками, со всей грязью?"

А заканчиваешь тем, что эти персонажи становятся тебе родными. Ты переживаешь их жизнь, их боль, их радость. Ты плачешь над их ошибками и улыбаешься их победам.

И когда ставишь последнюю точку, чувствуешь странную пустоту. Как будто закрываешь дверь в комнату, где жил целый год.

Я начал писать эту книгу не как автор. Я начал её как читатель, которому не хватило честности в историях о любви. Слишком часто нам показывают красивые картинки: идеальные парни, идеальные девушки, идеальные отношения без единой трещинки.

Но жизнь — не идеальная картинка.

Жизнь — это Хардин. Который любит так сильно, что боится. Который разрушает то, что дороже всего, потому что не умеет иначе. Который падает и поднимается, снова падает и снова поднимается.

Жизнь — это Тесса. Которая верит, даже когда верить больно. Которая прощает, даже когда прощать невозможно. Которая остаётся, даже когда легче уйти.

Я хотел показать любовь во всех её красках. Не только розовой — а ещё серой, чёрной, золотой, багряной. Любовь, которая ранит и исцеляет. Которая разрушает и создаёт заново. Которая заставляет терять себя и находить снова.

Хардин и Тесса прошли через ад. Через предательство, недоверие, разлуку, боль. Но они прошли. Потому что любовь — это не про то, чтобы никогда не ошибаться. Это про то, чтобы уметь просить прощения и уметь прощать.

Это про выбор. Каждый день. Каждую минуту.

Я вложил в эту книгу всё, что знаю о любви. Всё, что пережил сам. Всё, что видел в других. И надеюсь, что те, кто прочитают, найдут в ней что-то своё.

Кусочек надежды. Кусочек веры. Кусочек понимания, что даже самые сломанные из нас достойны любви.

Что даже после самой тёмной ночи наступает рассвет.

Что точка невозврата — это не всегда конец. Иногда это начало.

Спасибо, что прошли этот путь вместе со мной. Спасибо, что плакали и смеялись вместе с Хардином и Тессой. Спасибо, что дали этой истории шанс.

Если она заставила вас хоть на минуту поверить в любовь — значит, я писал не зря.

А теперь я отпускаю их.

Хардин, Тесса и маленькая Эмма останутся жить в своей вселенной. У озера. В доме, который они когда-нибудь купят. В любви, которая никогда не кончится.

А мы с вами встретимся на страницах других книг.

С любовью и благодарностью,

Автор: Lucky_in_February