Точка невозврата 1914

Глава 1

4256 год по старому земному календарю, конечно. Вот из какого далека нас занесло в эту дыру. Мы пришли сюда за одним человеком. И он уже успел начать менять прошлое раньше нас. Проблема в том, что этот человек уже знал, что мы придём. И он нас не боится.

И это значит, что мы опоздали. Остаётся вопрос: «насколько сильно?».

Сейчас расскажу, откуда мы взялись.

В нашем времени Землю так довели, что даже тараканы, похоже, решили: пора валить. Не сразу, конечно, – они терпеливые. Но в итоге ушли. Планету раз за разом превращали в одну большую свалку, пока она окончательно не перестала быть хоть сколько-нибудь пригодной для жизни.

Пришлось выкручиваться: космос стал единственным вариантом, где мы пока не превратили всё в помойку.

Мы освоили орбиту, Марс, пару спутников Юпитера и Сатурна и даже научились делать вид, что контролируем происходящее.

Наплодили Федераций, комитетов и прочей бюрократии, которая уверенно спасает человечество, пока тонет в собственных отчётах.

И вот в этом великолепии нам дали миссию.

«Почти всё необходимое», как обычно.

Я до сих пор помню это слово – почти. Оно у нас означает: «всё пойдёт не так».

Первыми нам вшили переводчик.

Прямо в голову.

Теперь любая речь звучит как родная, а я сам могу нести чушь на любом языке без акцента. Удобно, конечно. Если не считать того, что после процедуры у меня неделю чесалось за ухом так, будто там поселился очень инициативный паразит.

Железка сама ловит речь, подстраивает интонации, переключает регистр. Никаких настроек. Открыл рот – уже местный.

На лекциях нам рассказывали, что раньше люди учили языки вручную. Годами. Словари, зубрёжка, экзамены.

Я тогда думал: «Ну и дикие же были предки».

Хотя, честно говоря, они бы, наверное, сказали то же самое про нас – особенно когда узнали бы, что мы сжигали тонны топлива просто чтобы сдвинуться с места.

Инженеры у нас, конечно, отдельная каста.

Они умеют делать невозможное. Например – пробивать временной контур. И тут же не уметь сделать так, чтобы тебя не выкинуло туда голым.

Официальная версия звучала красиво: «Неорганика конфликтует с полем, сгорает».

Перевод на человеческий: «Хочешь прыгать во времени – раздевайся и не спорь».

Но был и другой вариант.

Один умник перед запуском втирал мне теорию. Если обшить объект органикой – кожей, тканью, хоть чем-то «живым», поле якобы перестаёт видеть металл.

Можно хоть корабль так протащить. Можно. Теоретически.

Практика выглядела иначе.

Мы стояли в точке перехода и обсуждали не космос и не время. А то, кто первым заметит, что мы голые.

Самое смешное – спорили они так, будто речь идёт о лабораторном эксперименте. У одного теория идеальная. У второго – формулы сходятся. У третьего – всё «должно работать».

А в реальности у нас была простая проверка: работает или ты стоишь без штанов в неизвестной эпохе.

Я тогда понял одну вещь. В нашей профессии слово «должно» означает ровно ничего.

И вот я в прошлом.

Я стоял на ногах и пытался понять, где я вообще нахожусь. Руки перед глазами казались чужими. Желудок сделал попытку вывернуться наизнанку и почти победил. Колени дрожали так, будто у них был отдельный план на побег. Несколько секунд я не понимал даже простого: где верх, а где низ. Если бы рядом оказался стул, я бы за него держался как за спасательный круг.

Тело ещё не собралось обратно. Ощущение было такое, будто меня протащили через что-то, что не должно существовать в природе, а потом попытались собрать обратно по памяти. Плохой памяти.

Голова гудела. В суставах жило что-то чужое и злое. Мир перед глазами плавал, как будто реальность не до конца загрузилась.

И самое неприятное – в какой-то момент я уже всерьёз прикидывал, сколько у нас времени, если мы застряли «между слоями».

Это была плохая мысль. Но она была логичной.

Через пару минут картинка начала собираться.

Сработал стабилизатор в чипе.

Шум ушёл. Дрожь отпустила. Тело вспомнило, как быть телом.

Я медленно выдохнул и наконец посмотрел на остальных.

Картина оказалась настолько идиотской, что мозг на секунду решил снова зависнуть. Четыре голых человека в пыльном помещении. Мы стояли так, будто это нормальный способ начинать миссию.

И самое мерзкое: ни оружия, ни связи, ни выхода. Значит, технари хотя бы в одном не соврали. Только пустота, в которой мы почему-то оказались «по плану».

Воздух ударил в нос сразу. Прелое сукно. Старая оружейная смазка. И что-то ещё – плотное, тяжёлое, как запах давно забытого места, где люди готовятся к войне, а не к разговорам. С улицы тянуло конским навозом и дешёвым табаком.

И только тогда я понял одну простую вещь: мы уже внутри истории. И она нас не ждала.

Мой взгляд зацепился за обрывок газеты на стене. Я подошёл ближе. И почувствовал, как внутри всё медленно начинает закипать. Не вспышкой. А тем самым холодным нарастанием, которое обычно заканчивается плохо.

Я уже понял, что это не просто «ошибка настройки».

– Твою же дивизию… – выдохнул я, едва сдерживая рык. – Идите сюда, полюбуйтесь.

Ребята подтянулись, поёживаясь от сырости и от осознания, в каком виде нас застала великая история. На передовице жирным шрифтом скалилась дата. 2 августа 1914 года.

– 2 августа? – я едва не проткнул пальцем пожелтевшую бумагу. – Чёрт бы побрал этих криворуких дегенератов из лаборатории! Нас закинуло на 4 года позже. Четыре года. Это не погрешность. Это провал калибровки уровня миссии. Они портал калибровали на глаз или просто решили, что нам в этой жизни слишком везёт и нам надо подкинуть проблем?

Я заставил себя ещё раз посмотреть на дату. Четыре года. Четыре чёртовых года. Мы готовились к одному миру, а попали в другой. Все маршруты, все контакты, все прогнозы строились на том, что объект только начинает свою игру. Теперь же у него было сорок восемь месяцев форы.

Четыре года – это срок, за который человек может сменить имя, страну, друзей, профессию и даже собственную историю. Или построит свою империю. Да много что может измениться.

Если он вообще ещё жив.

Впервые за всё время мне пришла в голову неприятная мысль: «А что если миссия уже провалена?»

В голове автоматически сложился набор вариантов. Первый: мы можем успеть выполнить задачу, если будем работать быстро и грязно. Второй: половину плана можно сразу выкинуть на помойку. Третий: тот, за кем мы сюда шли, получил 4 года форы и успел тут устроить свой маленький праздник. Все три варианта были дерьмовыми, просто в разной обёртке. Тьфу.

Гриша уже было открыл рот, чтобы вставить что-то, но я не дал ему этого сделать. Схватил газету и ткнул ему в лицо заголовком о вступлении Германии в войну и объявлении мобилизации.

– Российская империя, – произнёс я.

– Откуда такая уверенность?

– Кириллица сама по себе ничего не доказывает. Но здесь упоминается Государственная дума, мобилизация и германский ультиматум. Значит, Российская Империя.

– Ещё юлианский календарь. 13 дней разница. Учтите, – добавил Григорий, сделав умное лицо.

– Дела ещё хуже, чем могли быть. Мобилизация уже идёт. Сейчас кругом бардак, толпы резервистов, эшелоны и чиновники, которые сами не понимают, что происходит. С одной стороны – легче затеряться. С другой – любая ошибка быстро привлечёт внимание, – перебил я, так как тут и ежу понятно, что не григорианский календарь.

Я перебрал варианты. Солдаты – нет. Нас спросят документы. Гражданские – ещё хуже. Мы выглядим как ошибка природы. Бежать? Мы даже не знаем куда. Значит остаётся одно – стать теми, у кого меньше всего проверяют бумаги. Офицерами. Офицеры – самый опасный вариант. Значит, самый рабочий. Паршивый вариант. Но остальные ещё хуже.

Я посмотрел на парней, которые всё ещё пытались осознать масштаб катастрофы. Они видели многое, но не каждый день просыпались голыми в начале мировой войны. В подвале пахло сыростью и старым тряпьём, которое нам теперь предстояло нацепить на себя, чтобы не выходить голыми к людям.

Ничего. Надевали и не такое.

– Учёные, мать их… – прошипел я и сжал кулаки так, что хрустнули пальцы. – Я бы этим технарям руки по самый локоть оторвал и в одно место вставил за такую точность. Война уже началась, кругом шпиономания, а мы тут стоим и проветриваемся.

Я обвёл взглядом нашу компанию и гору какого‑то обмундирования в углу. Тряпья хватало, только мозгов у тех, кто нас сюда швырнул, не хватило.

– Ладно, отставить панику, – я выдохнул и заставил голос прозвучать ровно. – Раз уж мы здесь, будем играть по‑крупному. Нам нужно выглядеть так, чтобы ни одна тыловая крыса не посмела спросить у нас служебное предписание. Будем изображать проверяющих из центра. Наглее надо быть, товарищи «профессионалы». Тьфу. Добро пожаловать в 14‑й год. Пристегнитесь, сейчас тряханёт.

– Вот же гении проектирования, – подал голос Григорий, поправляя сползающую на глаза прядь.

Самый молодой из нас, а спокойный как удав. Стоит голышом в казённом складе начала XX века и рассуждает о мозгах инженеров. Я его вообще не знаю. Мелькнули друг перед другом у портала, и всё. Там же, у кольца, мне в спину бросили: «Лестер, ты старший. Командуй». Отличное назначение. Дали троих новичков, которых я в глаза не видел до портала, и крутись как хочешь.

Прайм – эта гора мышц с абсолютно гладкой блестящей головой, добродушно шмыгнул носом и потянулся к полкам. Потрогал пальцем какой‑то свёрток, словно проверяя, не укусит ли. Его, кажется, вообще ничего не парило, кроме того, что конечности на месте. Фирменный оптимизм, мать его.

– Слушай, ну главное же, что мы все здесь и ноги‑руки целы, – Прайм виновато улыбнулся и пожал плечами. – Это ведь не как тогда, когда парня частично закинуло в 2008 год, под Цхинвал. Прямо в разгар конфликта.

Скайлан на его фоне казалась злой фарфоровой статуэткой. Мелкая, едва до плеча здоровяку достаёт, но взгляд у неё, казалось, был злым всегда. Даже зелёные глаза не спасали от ощущения, что перед нами небольшой демон. Прикрываться она даже не подумала. Только поправила косу и презрительно хмыкнула, явно вспомнив ту же историю.

– Помню я ту историю, – с улыбкой поддержала разговор она, голосом как лёд по стеклу. – Половина тела, что появилась в Осетии, естественно, ничего сделать там не смогла, а бедолагу потом долго в пример приводили. Самая паршивая попытка миротворчества. Сдох ни за что.

Я уже вовсю потрошил полки, роясь в тюках и ящиках. Надо уходить отсюда, пока какой‑нибудь каптенармус не пришёл проверять закрома. Контрразведка тут не шутит, шлёпнут за шпионаж или дезертирство и фамилию не спросят.

– Разговоры в сторону, – я постарался выдать максимум командирского баса, хотя в горле пересохло от жажды.

Над правой бровью привычно дёрнулся шрам. Мой личный детектор того, что мы вляпались. Если начался тик, значит, вокруг уже не просто бардак, а полноценное дерьмо.

– Раз уж я тут по званию и по возрасту старший, командовать буду я, – я рубанул ладонью по воздуху. – Живо в тряпки. Надо переодеться, пока интенданты не припёрлись.

Возникла та самая дурацкая пауза. Мы с Григорием и Праймом невольно замерли. Взгляды сами собой скрестились на Скайлан. Она стояла голая, как в свой первый день рождения. Фигура – загляденье. Всё бы ничего, но в портал она заходила последней. Девчонка это моментально просекла, но вместо того чтобы смутиться, выдала такой ледяной взгляд, что мы разом начали изучать грязь на полу.

– На что вылупились, придурки? – прошипела она, первой хватая грубую рубаху с полки. – Шмотки ищите. Или хотите, чтоб нас тут расстреляли за шпионаж или дезертирство. За что тут вообще расстреливают?

Скайлан бросила на нас грозный взгляд и без тени стеснения начала активно шнырять по полкам, переворачивая тюки с сукном и коробки. Двигалась быстро, чётко, как на тренировке. Через пару минут возни она выудила из кучи тряпья приличный мундир и теперь оценивала его взглядом.

– Смотрите, что нашла, – бросила она, встряхивая находку так, будто собиралась огреть ей кого‑нибудь по голове.

Гриша подошёл ближе, провёл пальцами по просвету на погонах и двум маленьким золотистым звёздочкам.

– Это подпоручик, – коротко кивнул он. – Настоящий офицерский чин. То, что нужно.

Я взял форму, прикинул к плечам. Материал грубый, колючий, но по размеру сел почти идеально. Будто на меня шили или кого‑то очень похожего на меня уже списали.

– Я сама хочу быть офицером, – Скайлан фыркнула, не сводя глаз с мундира, вцепившись в него одной рукой. – Почему это сразу тебе?

– Не доросла ещё, – ответил я, не повышая голос. – Раз я тут главный по легенде, то и разговаривать с местными чинами мне. Или ты сама пойдёшь со штабными лаяться?

Гриша хмыкнул, вытаскивая из угла ещё несколько связок одежды.

– Скайлан быстрее новую войну начнёт, чем попытается урегулировать ситуацию словами, – заметил он. – Отдай мундир Лестеру, целее будем.

Девчонка со злостью фыркнула, дёрнула ткань на себя ещё раз, потом отцепилась от формы и толкнула её мне в грудь.

– Переодеваемся, живо, – скомандовал я. – Времени в обрез.

Гриша тем временем выложил на ящик ещё три комплекта и с видимым отвращением встряхнул один из них.

– Нашёл ещё три формы, – произнёс он, брезгливо отряхивая их от пыли. – Но они не офицерские. Простые, солдатские. Судя по тому, как были засунуты в самый угол, местный начальник склада хотел толкнуть их налево по дешёвке. Хотя у них тут есть подписи… – Григорий яростно начал стирать тыльной стороной ладони, но чернила не подавались. – Советую вам её никогда не снимать, чтобы никто не смог прочитать чья эта форма. А лучше перешить их, когда будет такая возможность. Без них вопросов будет больше, чем с ними.

– Бардак тут, а не армия, – буркнул я, натягивая жёсткий мундир. – Если у них так снабжение работает, то я удивляюсь, как они вообще до фронта доходят. Тьфу.

Я быстро переоделся в офицерскую форму. Непривычно. Колючая, грубая, воняет складом и чужим потом. Но ничего. Не голым же бегать.

«Ну, Лестер, добро пожаловать в ад. Посмотрим, на что способны твои новички».

Григорий в это время сражался с кальсонами. Вид у него был отличный: юное, почти детское лицо с таким выражением, будто ему вообще всё равно, где он. Ни паники, ни мандража. Только лёгкое раздражение от непривычных завязок.

– Что теперь? – спросил он, дёрнул один из шнурков не в ту сторону, запутавшись в них окончательно.

Я облизнул пересохшие губы. В горле пустыня, во рту вкус пыльного сукна. Запах залежалой шерсти, которая только что стала моей второй кожей, бил в нос так, что хотелось чихнуть и забыться.

– Цель сейчас одна – выжить, – произнёс я, воюя с пуговицами на гимнастёрке. Застегнул воротник, крючок больно впился в кадык. – Сначала выберемся из этих солдатских закромов, найдём нормальную воду и хоть какой‑то плацдарм. Остальное потом.

Я посмотрел на них. Оптимист Прайм, злая Скайлан и этот философ Гриша. Команда мечты, чтоб их.

– Сейчас мы просто кучка дезертиров без документов, – продолжил я. – В 14-м году это лучший способ быстро познакомиться с расстрельной командой. Так что это наша главная проблема.

Гриша кивнул, не поднимая глаз, всё ещё возясь с завязками.

– По хронологии сейчас идут проверки по линии штаба округа. Но светиться известными фамилиями глупо. Лучше просто выстроить легенду про внеочередную проверку по распоряжению штаба округа…

Он не договорил. Снаружи скрипнула дверь. Не просто звук – тяжёлый, сырой, металлический.

Мы замерли одновременно. Даже пыль в воздухе будто остановилась. У меня в голове щёлкнуло: поздно прятаться.

Дверь распахнулась.

В проёме появилась коренастая фигура в потёртом мундире. Фельдфебель. Седые усы шевелились при каждом вдохе, будто жили отдельно от хозяина. В руках – амбарная книга и карандаш. Он медленно осмотрел помещение.

– Это что ещё за чесотка в моём ведомстве… – протянул он. – Кто позволил тюки вскрывать без приказа, сучьи дети?

Я застегнул последнюю пуговицу. Слишком медленно. Стратегия сложилась мгновенно, без выбора. Прятаться – поздно. Бежать – глупо. Значит, остаётся одно.

Я шагнул вперёд. Спокойно. Даже слишком спокойно.

Выпрямился, поднял подбородок и включил то выражение лица, которое обычно появляется у людей, привыкших, что им не перечат.

– С кем ты так разговариваешь? — голос прозвучал ровно, с той самой интонацией, которую вбивали на тренировках. — И кто позволил тебе такие слова в присутствии офицера?

Старик на секунду сбился. Икнул. Но не отступил сразу.

– У тебя тут что, проходной двор или интендантская служба Его Императорского Величества? – добавил я, не давая ему времени прийти в себя.

Это сработало. Он перевёл взгляд. Сначала на меня. Потом – за плечо. На Прайма. И там задержался чуть дольше.

Фельдфебель привык, что он здесь главный.

Сейчас это ощущение начало трескаться.

– Виноват, ваше… – голос стал уже тише. Он заметил погоны и осёкся. – Виноват, ваше благородие… не признал в сумерках…

Он выпрямился. Но уже не уверенно.

– А позвольте поинтересоваться… на каком основании проверка? Мобилизация же только-только… - он спросил это спокойно. Слишком спокойно. Я заметил, что его правая рука опустилась ниже пояса. Там, под мундиром, мог быть нож или револьвер. Я не знал. И он знал, что я не знаю.

Я сделал шаг ближе. Не быстро. Достаточно, чтобы он это почувствовал.

– Вот поэтому мы и здесь, – сказал я спокойно. – В столице обеспокоены сохранностью имущества перед отправкой на фронт.

Пауза.

– По распоряжению штаба округа проводится внеочередная проверка. Генерал-майор Климов лично дал мне распоряжение провести выборочную проверку узлов связи и технического оснащения.

Слово «лично» всегда работает. Особенно на тех, кто привык бояться бумаги больше, чем людей.

– Ну так это…документы бы, ваше благородие… или хоть номер приказа назовите, что ли… – уже тише сказал он.

И вот тут он впервые не смотрел прямо. Глаза метнулись в сторону. На Скайлан. Я это заметил. Он тоже заметил, что я заметил. Пауза стала длиннее, чем нужно.

– Документы у конвоя, – резко сказал я, не давая ему закрепиться в мысли. – Сейчас оформляются у коменданта.

Я повернулся чуть в сторону.

– Петров. Продолжай осмотр ветоши.

Прайм вздрогнул, но включился мгновенно. В этот момент он как раз пытался незаметно выковырять из щели ящика котёнка. Мелкий уже обессилел, даже мяукнуть не мог.

Я заметил трещину на стенке ящика и всё сложилось. Котёнок забрёл на склад в поисках тепла или тишины, еды тут не нашёл. Даже грызунов. Повезло мелкому, что наш громила оказался сентиментальным и внимательным. Пётр, мать его, спаситель кошачьих душ.

– Если найдёшь хоть одну дыру от моли, фельдфебель у меня завтра в окопы пойдёт рядовым.

Вот теперь старик окончательно «поплыл». Но не от слов. От того, что рядом двигается такой же уверенный «второй».

Скайлан тем временем уже была у стойки с винтовками. Щёлк. Затвор. Скривилась.

– Мусор, – бросила она, не оборачиваясь. – У вас оружие песком забито. Вы чем солдат вооружаете, палками?

Это добило его сильнее, чем всё остальное. Он прижал книгу к груди, как щит. И впервые в голосе появилась не служебная злость, а усталость.

– Так мы это… стараемся… людей не хватает…

Я не дал ему развить мысль.

– А вы, стало быть, из самой столицы? – осторожно уточнил он.

Вот оно. Проверка. Я выдержал паузу ровно настолько, чтобы она стала ответом.

– Из самой, – сказал я. – И именно поэтому ты сейчас очень аккуратно организуешь нам воды. Свежей.

Я слегка кивнул на его флягу.

– А то у тебя тут пыль такая, что слова застревают.

Это был уже не приказ. Это было закрытие разговора. Фельдфебель дёрнулся. И впервые сделал правильный выбор – не спорить.

– Сейчас… сию минуту… всё сделаем… – затараторил он, пятясь к двери. – Вы только… вы в рапорте про моль не пишите… Христа ради… мне до пенсии полгода осталось…

Дверь закрылась. Я не двигался несколько секунд.

– Он не поверил, – сказал я. – Он просто решил, что мы важнее, чем его вопросы.

Я посмотрел на закрытую дверь.

– А это значит, что сюда сейчас придут люди, которые задают вопросы только один раз.

Глава 2

Как только дверь захлопнулась, Скайлан вскинула винтовку. Вложила приклад в плечо, целясь в стену, палец лёг вдоль спусковой скобы. В её руках тяжёлая «трёхлинейка» смотрелась чужеродно, но вскидка была безупречной, как на стрельбище.

– Лестер, ты чёртов актёр, – прошипела она, не отрываясь от прицела. – Но, если он вернётся не с водой, а с патрулём, я его первой пристрелю.

– Не вернётся, – подал голос Григорий.

Он стоял в тени, подворачивая слишком длинные рукава гимнастёрки. Ни капли суеты в движениях, лицо будто каменное. На фоне нашего общего нервного напряжения он выглядел даже не спокойным, а ненормально ровным.

– Он слишком напуган, – продолжил Гриша. – Но Лестер прав, надо уходить отсюда в ближайшие полчаса, пока местный комендант не сообразил, что никакого генерала-майора Климова в глаза никогда не видел и знать не знает.

Он замер, прислушиваясь к затихающим шагам усатого, потом повернулся к нам.

– У нас меньше пяти минут, пока старик не начал чесать языком с кем не следует, – сказал он уже тише. – Нам нужны имена, иначе на первой же проверке поплывём. Лестер, теперь ты подпоручик. Имя нужно весомое. Будешь Фёдором. Ивановым Фёдор Михайлович, для солидности.

Я повёл плечами. Жёсткий воротник немилосердно тёр шею, но имя легло как положено. «Фёдор Михайлович» – обращение действительно звучало солидно, так, будто человек с таким именем может сломать карьеру одним своим взглядом.

– Пётр, ты у нас ефрейтор, раз нацепил одну лычку, – Григорий перевёл взгляд на великана, который всё‑таки ухитрился запихнуть котёнка в карман. – Будешь Петром Петровичем. Мобилизованный из рабочих, специалист по механизмам.

Хорошая легенда: такие люди нужны, их ценят, а лишних вопросов они сами не задают.

Прайм, то есть теперь уже просто Пётр, довольно кивнул, поглаживая карман, где затаился комок шерсти. Тик над моей бровью наконец затих. Мы начали обрастать кожей в этом времени. До настоящих людей с понятными бумагами нам ещё далеко. Но хотя бы теперь у каждого было имя и место в строю.

– Теперь ты, Скайлан, – Гриша повернулся к девчонке.

В этой солдатской гимнастёрке она действительно походила на пацана‑переростка. Плечи узкие, рост маленький, но взгляд такой, что взрослый мужик отведёт глаза первым.

– Забудь, что ты Скайлан. Теперь ты рядовой Александр, Саша. Подойдёт легенда гимназиста, что сбежал на фронт, накинув себе год-другой. С твоим ростом это единственный правдоподобный вариант: в пехоту берут и таких, а вот женщину в строю сразу заметят. Только рот пореже открывай, «герой».

Она молча схватила со стеллажа какой‑то ржавый нож и одним резким движением отрезала свою косу. Длинные волосы упали в пыль, как отрезанный хвост. Я заметил, как дрогнули её пальцы, когда нож прошёл сквозь последнюю прядь. Всего на секунду. Потом лицо снова стало каменным.

– Чтобы больше никто не называл меня девчонкой, – прошипела она, глядя прямо на нас.

Саша злобно сверкнула глазами. Кожей чувствовал, как в ней крутится десяток колкостей, но она проглотила их. Видимо, успела сообразить, что в 1914‑м баба с винтовкой это или цирк, или прямой билет в кутузку.

– А я буду Григорием, – закончил парень, затягивая ремень. – Рядовой из писарей. Прикомандирован к вашему «особому отряду» для ведения бумаг. Документы я позже соображу, как только найдём бланки и чернила. Главное, из ролей не выходить. Фёдор раздаёт приказы, Пётр чинит железо и помалкивает, Александр изображает обиженного на весь мир юнца, а я прикрываю ваши задницы бумажной логикой.

Гриша нашёл очки и быстро надел их. Саша хмыкнула:

– Зачем тебе очки? У тебя же зрение идеальное. Да у всех у нас зрение идеальное, — прошипела она. — Уже тысячу лет как любую близорукость убирают за час.

– Для конспирации. Писарям положено выглядеть книжно. Очки — самый простой знак: человек с бумагами, не боец.

– Хитро, – оценила она.

Я, то есть теперь уже Фёдор Михайлович, подошёл к запылённому зеркалу в углу. Поправил фуражку, посмотрел на своё хмурое лицо со щетиной. Из отражения в зеркале на меня смотрел человек, который уже решил, кого сегодня будет обманывать.

– Хорошо, Гриша, – кивнул я. – По легенде мы особая техническая комиссия по проверке готовности тыла. А теперь, Александр, – я повернулся к Саше, – поставь «весло» на место. Официально винтовку получим позже — когда старик принесёт воду и, будем надеяться, хоть какой‑то паёк. Выходим строем, морды кирпичом. Будто так и надо. И запомните свои легенды. Никаких настоящих имён до конца миссии.

Прайм открыл рот, чтобы что-то сказать, и вдруг замер. Я видел, как слово «Скайлан» уже вертелось у него на языке. Он сглотнул, кивнул и закрыл рот. Фельдфебель этого не заметил. А я заметил.

Периферийным зрением заметил, как Скайлан уже успела стащить кобуру с наганом из незапертого шкафа. Кто в здравом уме оставляет столь дорогое оружие – вот так на складе и ещё не в запертом шкафу? Халатность – первый шаг к хаосу.

За дверями снова раздался скрип, а к шагам теперь добавился звон котелков. Фельдфебель возвращался. Тик над бровью дёрнулся в последний раз и затих. Шоу начинается.

Дверь склада с грохотом распахнулась, и на пороге возник офицер. Поручик. Лицо бледное, глаза, воспалённые от бессонницы. Вид у поручика был измождённый: под глазами тёмные круги, мундир мятый, будто он спал в нём не одну ночь подряд, как многие в эти дни, когда мобилизация гнала людей и бумаги без остановки. За его спиной подобострастно вжимал голову в плечи заведующего склада, указывая на нас дрожащим пальцем.

– Вот они, ваше благородие… Проверяющие из самого Петербурга, говорят, – пролепетал старик.

Поручик окинул нашу четвёрку быстрым, цепким взглядом. Рука машинально легла на кобуру нагана, но ствол он не тронул. Но пальцы расстегнули клапан кобуры. Я услышал этот сухой щелчок. Гриша тоже. Пётр, кажется, нет. Это было хуже, чем если бы он просто достал оружие. Он готовился. Слишком давно в строю, чтобы не заметить странности: лица слишком чистые, позы слишком уверенные, и этот нелепый «мальчишка» с глазами хищника.

– Из Петербурга, значит, – хриплый голос офицера был пропитан скепсисом. – В такое время.

Он замер в дверях, скрестив руки на груди. Взгляд тяжёлый, недоверчивый, ползёт от огромного лысого Петра к щуплому Саше, задерживается, возвращается ко мне. В воздухе повисла пауза, её пробивал только отдалённый гул мобилизующегося города.

– Прежде чем мы двинемся дальше, я хочу знать, с кем имею честь, – поручик прищурился. – Имена, звания и из какой части прибыли. Фельдфебель мой от страха только и запомнил, что вы из столицы. Мне нужны подробности.

Я мгновенно включил «Фёдора Михайловича». Выпрямился, кивнул в сторону своих, делая голос сухим, строевым.

– Подпоручик Фёдор Михайлович, – представился я, намеренно обрубив фамилию. – Это ефрейтор Пётр Петров, лучший специалист по сложным механизмам. Рядовой Григорий, прикомандирован из канцелярии для учёта. Александр, доброволец. Мы действуем по распоряжению штаба округа. Номер приказа вам ни к чему, господин поручик, но время терять нельзя.

Поручик перевёл взгляд на Гришу. Тот выглядел как обычный юноша, бледный и тихий, идеальный мелкий служащий. Ни одного лишнего движения, только сосредоточенность человека, который привык иметь дело с бумагами, а не бить в поле врага.

– Значит, Фёдор Михайлович, – поручик криво усмехнулся. Верил он нам ровно наполовину, но выбора у него не было совсем. – Слушайте внимательно. На узловой станции 3 платформы с новыми тяжёлыми полевыми орудиями стоят мёртвым грузом. Состав стоит мёртвым грузом: с паровозом беда. А сдвинуть его некому. Если вы такие мастера по технической части, как рассказываете, то сейчас же отправитесь со мной.

Он подошёл ко мне вплотную. Обдал смесью ароматов крепкого табака и дешёвого одеколона, от которой хотелось отступить на шаг, но я остался на месте.

– Даю вам час. Не справитесь – отправитесь под арест, – сказал он уже тише. – В военное время шпионаж – это кратчайший путь к стенке. Выбирайте.

Он не сказал «под арест до выяснения». Он сказал «под арест». В 1914 году это часто означало одно: расстрел без суда, если «проверяющие» не подтвердятся.

Варианты в моей голове вспыхнули и выстроились в шеренгу. В голове мгновенно щёлкнули варианты: отказ – арест; ремонт – кредит доверия; пустые слова – всё равно арест. Выбор очевиден.

– Вот так в лоб? – уточнил я, глядя ему прямо в глаза.

– У меня нет людей, которые починят ту махину, – поручик не отвёл взгляд. – А у тебя, если верить твоим словам, есть специалист. У меня сроки горят. Приходится идти на такие меры. К тому же документов у вас нет. Это мне очень не нравится. Но паровоз мне нужен больше.

Пётр едва заметно кивнул мне. Как только речь зашла о неисправном железе, в его голубых глазах вспыхнул знакомый профессиональный азарт – наконец‑то нашлось дело по его линии, разговоры пусть оставят себе.

– Нам понадобятся инструменты и полная свобода действий на платформе, – холодно ответил я, принимая условия. – И своим велите не лезть под руку моему ефрейтору.

Поручик коротко кивнул.

– По коням, – бросил он, разворачиваясь к выходу.

А я уже считал, сколько у нас есть времени не только на ремонт паровоза, но и на то, чтобы сохранить себе жизни и не превратиться в очень короткую заметку в военном рапорте.

Мы вышли из склада под конвоем двух солдат. Город кипел: ржали лошади, орали офицеры, железо лязгало, как цепи. В воздухе стоял густой запах пыли, пота и дешёвого табака, от которого горло хотелось выжечь спиртом.

Григорий шёл последним, подбирая слишком длинные рукава. Лицо у него было пустое, как у покойника, но глаза замечали всё вокруг. Он методично сканировал толпу, и в какой‑то момент его взгляд зацепился за что-то. Он увидел, как человек в штатском котелке задержал на нас свой взгляд дольше, чем положено, потом резко свернул в переулок и исчез.

– Фёдор, – шепнул Григорий, поравнявшись со мной. – За нами присматривают. И это не полиция.

– Знаю, – буркнул я, поправляя неудобную фуражку. Тик над бровью снова ожил, как собака на цепи. – Сначала поезд, потом разберёмся с хвостом.

Я скосил взгляд на Сашу. Та не удержалась, ладонь сама потянулась к затвору.

– Саша, не лапай затвор, на нас все смотрят. И какого чёрта ты забрала пистолет, – прошипел я.

Она посмотрела на меня, и я вдруг понял: она не просто «прихватила оружие». Она знала, что это риск. Она пошла на него осознанно.

– Потому что, Федя, – тихо сказала она, – если придётся кого-то убить, я хочу сделать это тихо. Без очереди из винтовки на всю станцию.

Я не нашёлся, что ответить. Потому что она была права.

Александра, успевшая приватизировать пистолет ещё на складе, только сильнее вжала его в ладонь. По лицу было видно: она прекрасно понимает, что на станции доказать право на жизнь придётся не только ремонтом паровоза. Для неё это не минус, а бонус.

Поручик свистнул, приложив два пальца ко рту. Свист получился такой, что в ушах зазвенело.

– Степан, – гаркнул он в сторону приземистого ангара. – Заводи свою ласточку, живо. Прокатим столичных гостей с ветерком.

Из‑под навеса вылез чумазый водила в замасленном картузе. Он посмотрел на нас с откровенным нежеланием, вытер руки о не менее грязные штаны и поплёлся к грузовику. Руссо‑Балт – тяжёлая махина с закрытой кабиной брезентом. Водитель навалился на ручку стартера, машина зачихала, поплевалась сизым дымом и, наконец, завелась, сотрясая воздух.

Мы запрыгнули в кузов. Пётр подхватил Сашу под локоть и закинул её наверх так легко, будто это был не боец, а котёнок, вытащенный из ящика.

Грузовик тронулся, подпрыгивая на каждой кочке. Колёса на литой резине прыгали и заставляли сидящих в нём так сильно трястись, что, казалось, их позвоночники не выдержат и сломаются. Уже на первом метре хотелось выскочить и пойти пешком.

На выезде с площади перед нами внезапно выскочила повозка с сеном. Водитель рванул руль в сторону, нас бросило на борт. Пётр приложился головой о деревянную раму, но даже не охнул. Поручик обернулся, посмотрел на нас и… ничего не сказал. Даже не выругался. Это было странно. Слишком спокойно.

Продолжая трястись, мы катили по улицам, а вокруг бурлило человеческое месиво. Мобилизация во всей красе. Толпы мужиков с вещмешками, плачущие бабы, ржание коней, бесконечные колонны пехоты. Пыль стояла такая, что солнце превратилось в мутное пятно, его было видно, как через грязное стекло.

Григорий, уцепившись за борт, подался вперёд, ближе к кабине, где сидел поручик.

– Господин поручик, – крикнул он, перекрывая рёв мотора. – А как дела на фронте? Что слышно?

Офицер обернулся. Посмотрел на Гришу, как на пустое место. В глазах читалось откровенное презрение: какой-то тыловой писарь смеет лезть с расспросами к боевому офицеру.

Я решил, что пора включить старшего и не дать разговору зайти в тупик. Подвинулся ближе, перекрыв Гришу плечом.

– Поручик, вопрос дельный, – мой голос прозвучал жёстко. – Мы из Питера ехали, там штабные в сводках давно заврались. Нам нужно понимать реальную обстановку на границе, прежде чем паровозы чинить. Что на фронте?

Поручик сплюнул за борт. Мой тон сработал, он немного сбросил спесь и вернул взгляд на дорогу.

– Дела хреновые, Фёдор Михайлович, – ответил он. – Если общими мазками, то затишье перед бурей. Австрияки в Сербию зубами вцепились после этого убийства в Сараеве. У нас на границах с Германией и Австро‑Венгрией пока формально мир, но войска уже стягиваются к Перемышлю и в сторону Восточной Пруссии. Немцы на той стороне железку вовсю гоняют. Все понимают, что через неделю, может через две, полыхнёт так, что мало не покажется. Пока только разведка лается да кавалерия в дозорах стычки устраивает. А мы тут, понимаешь, с нерабочим паровозом сидим.

Он замолчал, закуривая папиросу. Ветер тут же унёс дым назад, прямо нам в лица. Запах табака смешался с гарью мотора и человеческим потом.

Я метнул взгляд на Гришу. Он поймал его и еле заметно кивнул.

Варианты выстроились ровным рядом. Вариант условно «хороший»: мы чиним паровоз, становимся незаменимыми, закрепляемся возле техники и грузов. Вариант «плохой»: не успеваем, и нас списывают как вредителей. Вариант «смертельный»: здесь уже работают чужие люди, и мы влетаем в их игру вслепую.

– Значит, времени у нас совсем нет, – буркнул я, поправляя фуражку. – Ни у них, ни у нас.

Грузовик затормозил так, что нас едва не выкинуло через борт. Станция. Гул, свист, запах угля и вонь от тысячи потных тел в серых шинелях. Воздух дрожал, как над топкой.

Поручик спрыгнул на землю, махнул рукой в сторону локомотива и кивнул на приземистого мужика в замасленной робе.

– Машинист там. Сами с ним разговаривайте, – бросил офицер и отошёл в сторону, уже ища глазами, где бы прикурить.

Петя вылетел из кузова быстрее, чем я успел моргнуть. Рванул к паровозу, будто там его ждала родная мать, а не коптящий кусок железа. Машинист оказался крепким, коренастым, но ростом едва доставал Пете до груди.

Я проводил их взглядом и не удержался.

– Саня, глянь, – хмыкнул я. – Нашёл тебе идеального мужа. Сильный, работящий, в мазуте по локоть. Как ты любишь.

Скайлан зыркнула так, что у нормального человека кровь бы в жилах застыла.

– Могу сократить твою жизнь до пары секунд, Федя, – холодно сообщила она. – Хочешь проверить?

– Тише вы, – встрял Гриша, спрыгивая на перрон и протягивая руку Саше. – Тут солдат, как саранчи. Любое неверное движение, и нас на штыки поднимут раньше, чем мы пикнем.

Саша спрыгнула сама, игнорируя его руку, и брезгливо отряхнула ладони.

– Если я никого не пристрелю в ближайшие дни, значит, зря согласилась на эту «меру пресечения», – процедила она. – Лучше бы выбрала полёт в космос без скафандра. Там хотя бы тихо и не воняет так дерьмово.

Я двинулся к паровозу. Пётр и машинист уже вовсю орали друг на друга на своём инженерном наречии, но не ругаясь, а радостно.

– Что тут у вас, – спросил я, вклиниваясь в их перепалку.

– Федь, поручик наш либо идиот, либо специально нам мозги парил, – Пётр обернулся с сияющей физиономией. – Ни черта он не понял, что тут сломалось.

Машинист, заметив мои погоны, сдержанно кивнул, но в голосе звенело отчаяние.

– Полетели клапаны, господин подпоручик, – выдал он. – Шатунную группу заклинило намертво. Теперь либо цилиндр разносить, либо молиться. Головки болтов срезаны ещё с прошлого ремонта, зацепиться не за что.

Я посмотрел на Петра. Ответ прилетел сразу.

– Запасные клапаны у него есть, железо всё на месте, – отчеканил он. – Проблема в другом. Огнём работать нельзя: паропровод сифонит так, что при нагреве рвануть может в любой момент. С тем, что везём в вагонах, рисковать нельзя.

– А протереть цилиндр не судьба, – буркнул я.

Машинист хмуро сплюнул под колёса.

– Пробовали, – угрюмо сказал он. – Всё равно сифонит. С тем, что мы в вагонах везём, лучше не рисковать. Жахнет так, что вплоть до Берлина слышно будет.

Я кивнул и отвёл Петра в сторону, к тендеру, под шум угля, чтобы лишние уши не могли нас услышать.

– Петя, это примитивный паровой двигатель, – сказал я тихо. – Ты такие в учебниках для младших классов видел. Починишь с закрытыми глазами.

– В учебниках видел, – он перестал улыбаться. – Только в учебниках у меня был лазерный резак и гидравлический самозатягивающий ключ. Который, кстати, мог любую головку взять и открутить за полсекунды, не разрывая корпус. А тут только гаечные железки да разводная фигня. Сложно будет.

Я посмотрел на него в упор.

– Не верю, что мне подсунули бракованного инженера, – сказал я. – Ты сейчас издеваешься или разминку берёшь?

Пётр хмыкнул и снова растянул рот в своей фирменной улыбке.

– Сделаю, – уверенно ответил он. – За час управлюсь. Но придётся химичить. Нужна смазка с проникающим эффектом, чтобы эти мёртвые болты ожили.

Я посмотрел на паровоз. Потом на машиниста. Тот стоял бледный, как полотно.

– И из чего ты её здесь сваришь, – приподнял я бровь.

– Смешаем керосин, скипидар, немного машинного масла и касторки, – Пётр загнул пальцы. – У машиниста всё найдётся. Получится адская смесь, пролезет в любую щель. Назовём это «чудом прогресса».

– Касторка это слабительное из аптеки, – напомнил я. – Учти. А то твой шедевр назовут ещё каким‑нибудь обидным словом, не оценив гениальность. А болты как выкрутишь? Там же грани в ноль стёрты.

– Цепным хватом попробую. Если найдётся мотоциклетная цепь или хотя бы крепкая стальная, сделаем рычаг. Знаю, звучит дико, но в полевых условиях и не такое собирают. Способ варварский, но, если сначала пролить резьбу проникающей смесью, остатки головок провернуть получится. Болты, правда, после этого только на помойку. А у нашего приятеля их нет. Своровали, или пропили, чему я не удивлюсь.

Я оглянулся на поручика, который стоял неподалёку и затягивался папиросой, делая вид, что просто контролирует процесс.

Сразу появились варианты, как всегда. Вариант «рабочий»: Пётр делает своё дело, я выбиваю новые болты, и мы становимся героем дня. Вариант «провальный»: болтов не дадут, паровоз останется мёртвым, нас спишут со счетов, как болтунов. Вариант «смертельный»: полезем добывать крепёж не у того человека и нарвёмся на тех, кто тут уже играет свою игру.

– Иди к локомотиву, – сказал я. – Болты я выбью из этого офицера.

Я уже собирался идти к поручику. Тик над бровью снова дёрнулся. На противоположной стороне станции стоял человек в котелке. Тот самый, которого заметил Гриша.

На этот раз он не прятался. Несколько секунд он смотрел прямо на нас. Потом развернулся и быстро исчез в толпе.

– Фёдор, – тихо сказал подошедший Гриша.

– Вижу.

– Он следил за нами от самого города.

– Знаю.

Гриша поправил очки.

– Есть проблема хуже.

– Какая?

Он помолчал.

– Я его узнал.

– И?

– Его не должно существовать в 1914 году.

Глава 3

Петя кивнул и полез в самое пекло, к заклинившему механизму. Я услышал, как он выругался сквозь зубы. Тихо, но отчётливо.

– Что там? – спросил я, наклоняясь ближе.

– Пар из микротрещины шибанул, – не оборачиваясь, ответил он. – Если эта штука полыхнёт сейчас, мы с ней улетим. Все. Вместе со станцией.

Он замолчал на секунду.

– Но я её затыкну. Дайте мне просто немного времени и чтобы никто не дёргал.

Я обернулся. Солдаты облепили платформу, поглядывали настороженно: то ли мы спасители, то ли очередные штабные, которые всё только усложнят. Ждали, что сейчас из этого ремонта выйдет: движение или ещё большая заминка. Некоторые помогали, а то вдвоём тут можно до ночи провозиться, если не повезёт.

Ждали чуда. Чуда, которое могло сработать… или обернуться дымом и искрами. Тьфу. Лишь бы не рвануло.

Потом развернулся к поручику, тот стоял в стороне, нервно теребя темляк шашки, будто это был спасательный трос.

– Послушайте, – я остановился рядом. – Починить эту жестянку можно. Но на будущее, давайте яснее: что именно сломалось. Вы сказали одно, а тут всё заклинило напрочь.

Поручик дёрнул плечом. Посмотрел на свой «овечий» паровоз и сплюнул под ноги.

– Я в этом железе ни черта не смыслю, Фёдор Михайлович, – признал он. – Для меня оно всё на одно лицо: если едет – уже хорошо, а уж как там внутри крутится – пусть машинисты голову ломают.

– Понимаю вас, – я изобразил сочувствие. – Нам нужна короткая приводная цепь, какую‑то от механизмов станции. И новые болты под замену. Старые мы сейчас срежем, они полностью сорваны.

Офицер нахмурился, перевёл взгляд с меня на локомотив.

– Болты организую, – выдохнул он. – Цепь тоже поищем у интендантов. Нам главное сегодня уйти, иначе мне крепко достанется. Штаб ждёт эшелон, а мы тут застряли как гвоздь в сапоге. Успеете, в долгу не останусь.

Он развернулся и начал раздавать команды таким командирским басом, что даже у меня в ушах зазвенело. Я вернулся к своим. Гриша и Саша стояли у края платформы. Я подошёл к ним.

– Пока Петя этот самовар не подлатает, никуда мы не двинемся, – бросил я.

– Нам на фронт пора, – Саша раздражённо пихнула носком сапога камешек. – Время тикает.

– Успеешь ты на фронт, – осадил её Гриша. – Тут миссия важнее твоих чешущихся кулаков.

Мы посмотрели на Петра. Ему уже один из солдат принёс цепь. Здоровяк быстро соорудил цепной ключ и уже приставил его к одному из «закипевших» болтов и начал тянуть. Машинист суетился рядом, подавал ключи, но от него толку было как от свечки на бронепоезде. Он смотрел на Петра так, будто перед ним человек, который может заставить эту груду железа дышать снова.

– Петя мог бы просто пальцами эти болты выкрутить и не парить мозг, – буркнула Саша.

– Слишком палевно, – проговорил я.

– Это ещё почему? – Гриша непонимающе поднял бровь.

Саша глянула на него как на идиота.

– Ты дурак или прикидываешься, – отрезала она. – Хотя нет, не прикидываешься. Петя хоть и здоровый как космолёт, но в 14‑м году никто не мог выкрутить прикипевшие болты голыми руками. Даже такой силач, как Петя. У инженеров Федерации пальцы усилены на генетическом уровне. С ним в армрестлинг лучше вообще не играть, если рука дорога.

Гриша промолчал, явно успев осознать, какую глупость ляпнул.

– Ладно, – я поправил мундир. – Пойду создам видимость обеспокоенности. Постою над душой у Пети с умным видом.

Саша хмыкнула.

– У меня начальник в Федерации так делал, – сказала она. – Ни черта не умел, зато стоял с таким важным лицом, что даже мне страшно становилось. Иди, Федь, у тебя это отлично получается.

Я направился к поезду, стараясь шагать твёрдо, по‑хозяйски. Пыль лезла в горло, гарь оседала на языке, а крики офицеров били по вискам: всё сливалось в одну тяжёлую, душную волну. По пути перехватил солдатика, тащившего бидон.

– Стой, служивый. Налей‑ка воды, – сказал я.

Тот скользнул взглядом по погонам, вытянулся во фрунт и молча достал из‑за пазухи помятую кружку. Быстро набрал её до краёв и протянул. Вода была тёплой, с привкусом ржавчины, но я осушил её залпом.

– Ещё давай.

Солдат молча наполнил кружку снова. Только когда третий стакан ушёл внутрь, мозг перестал плавиться. Я двинулся к Петру. Тот по локоть залез в потроха, осторожно обходя застрявшие детали, каждую проверяя дважды.

– Ну, как успехи, инженер, – спросил я, заглядывая внутрь.

– Нормально, Федь, – Пётр даже не отвлёкся. – Крышку сняли, дышловый механизм, считай, чудом уцелел. А вот шатунную группу, поршни и гильзы пришлось вытаскивать с натугой, будто они срослись с корпусом за годы службы. Под замену два, и к счастью, нашли в кладовой пару старых, годных лишь для временного запуска. Если бы не война, этот паровоз стоял бы тут до зимы без запчастей. А сейчас хоть что-то нашлось.

Он вытер лоб замасленной рукой, оставив на нём чёрную полосу, и слишком весело подмигнул.

Я скользнул взглядом по разобранной паровой машине. Вся эта вязь тяг, шатунов и цилиндров, которая заставляла колёса крутиться, выглядела достойно. Для 1914 года.

– Слишком быстро ты работаешь, – тихо заметил я, оглядываясь. – Местный механик возился бы до осени.

– Привык к нормальным темпам, – осклабился Пётр. – Я уже половину клапанов прочистил. Как смесь дойдёт до болтов, пойдут по цепи один за другим. К тому же солдаты хорошо помогают. Эх, тут всё-таки дружные ребята. Не то что у нас…

– Давай, закругляйся с этим конструктором, – кивнул я. – У нас ещё хвост в городе и парочка чужих интересантов. Не хочется здесь задерживаться дольше, чем надо.

Я развернулся и пошёл к поручику. Тот метался вдоль состава, то дёргая фуражку, то заглядывая на платформу, где копались Петя и машинист. Увидев меня, он быстро подбежал ко мне, в его глазах была детская надежда вперемешку со страхом.

– Ну, что? – выдохнул он. – Что там, Фёдор Михайлович? Неужели всё, неужели не пойдёт? Мне же голову снимут, если мы до заката не тронемся, я уже не знаю, кому молиться!

– Успокойтесь, господин поручик, – сказал я спокойно. – Починили ваш мотор. Сейчас ребята его соберут, и можно давать свисток.

Поручик замер. Потом выдохнул с такой силой, что у него плечи опустились, как у сброшенного рюкзака.

– Слава Богу, – пробормотал он. – Благодарю вас. Мы из‑за этой чёртовой железки два дня потеряли. Я уже думал, всё, под трибунал пойду. Слушай…

Он схватил меня за рукав, глядя на Петра так, будто увидел святыню.

– Отдай мне этого парня, – выдохнул он. – Проси, что хочешь. Троих моих солдат дам на выбор, лучших. Такой рукастый человек, это же чудо, подарок небес для армии.

Я аккуратно высвободил рукав и чуть прищурился. Я посмотрел ему в глаза. И увидел там не только благодарность. Там было любопытство. Опасное. Он хотел не просто Петра. Он хотел понять, откуда взялись люди, способные за час сделать то, на что его интенданты тратили недели.

– Не смогу, – ответил я серьёзно. – Мне самому такой «подарок» позарез нужен. В наше время, сами знаете, без толкового человека рядом верная смерть. Тьфу. Такими кадрами не торгуют.

Спустя полчаса всё было кончено. Петя, перемазанный мазутом по самые уши, вместе с машинистом и тройкой солдат затянули последние болты. Я оценил фронт работы, и он оказался не так мал: цепью сорвали срезанные головки; залили «адскую смесь» в резьбу; выкрутили убитые болты и заменили их на новые, которые поручик всё‑таки выбил у снабженцев; переставили два запасных поршня с гильзами, прочистили и притёрли клапаны.

Пока Пётр затягивал последние болты, я отошёл к краю платформы. Достал помятую папиросу — местную, нашёл в кармане мундира. Закурить не успел.

Рядом бесшумно встал Гриша.

– Тот тип, – сказал он тихо. – В котелке. Я его больше не вижу.

– Может, отстал.

– Может, – Гриша поправил очки. – А может, он уже знает, куда мы едем. И просто не хочет мешать нам сейчас.

Я сунул папиросу обратно.

– Следи на станциях. Если увидишь ещё раз — сразу мне.

Машинист, мелко крестясь, открыл главный клапан. Паровоз дёрнулся, закряхтел… и только после второго рывка выдал гул, похожий на крик чудовища, окутался густым белым паром и выдал такой утробный гудок, что птицы с придорожных берёз разом взлетели в воздух. Чертяка ожил.

Поручик, который последние 10 минут от волнения чуть ногти до крови не сгрыз, просиял так, будто ему «Георгия» на грудь повесили. Он подлетел ко мне и сжал руку с такой силой, что я едва не поморщился.

– Работает, – почти выкрикнул он. – Фёдор Михайлович, голубчик, вы просто спасли меня. Я ваш должник до гроба.

Должники в этом времени нам пригодятся.

Он ещё раз крепко пожал мне руку, будто проверяя, не призрак ли перед ним.

– Прощайте, господин поручик. Удачи вам там… на фронте, – сказал я.

– И вам не хворать! – крикнул он уже на бегу.

Поручик сорвался с места, и над платформой разнёсся его зычный голос. Солдаты, ещё минуту назад лениво сидевшие на ящиках, вскочили как ошпаренные. Лязг затворов, топот сапог, мат, короткие команды. Эшелон оживал.

Я стоял и смотрел на этот хаос. Тьфу. Одна ложь больше, одна меньше – какая разница, какая разница, если вокруг нас всё равно закручивается эта мировая мясорубка

Пётр спрыгнул с подножки паровоза, вытирая руки обрывком замасленной ветоши. Светился так, будто его не мазутом залили, а осветили изнутри.

– Слушай, Федь, – он подошёл, на ходу оттирая пальцы, – я и забыл, какой кайф работать с чем‑то настолько примитивным. Никаких тебе силовых полей и антиматерии. Железо, пар и грубая сила. Жаль только, что под рукой нет хотя бы реактора холодного синтеза, я бы из этой «Овечки» межконтинентальную ракету собрал.

Саша, сидевшая на перевёрнутом ведре неподалёку и лениво ковырявшая щепкой подошву сапога, вскинула голову.

– На хрена тебе тут холодный синтез, Петечка, – протянула она. – Решил местным солнце подарить?

Здоровяк остановился и посмотрел на струйку пара, вырывающуюся из предохранительного клапана.

– Сначала собрать обычный ядерный, а потом дойти до холодного синтеза – мечта, Саня, – вздохнул он. – Но на моей станции в Федерации за такие фокусы по рукам били. Безопасность, протоколы… Скукотища. А тут твори – не хочу.

Гриша, который всё это время что‑то сосредоточенно чертил прутиком на пыльной земле, резко стёр рисунок подошвой и выпрямился, поправляя очки.

– В этот период времени лучше вообще ничего не «творить», – его голос прозвучал суше обычного. – Нам только ещё нарушения временного баланса не хватало. Один такой реактор, и история пойдёт по швам.

Саша тяжело, со свистом вздохнула, и отбросила щепку в сторону. Резко поднялась, привычно поправила ремень.

– То есть из плазмомёта пострелять не дадут, – уточнила она. – И ядерными зарядами побаловаться тоже. А я так надеялась хоть разок жахнуть по‑взрослому…

– Тут есть порох, Саня, – я окинул взглядом её мрачную физиономию. – Наслаждайся.

– Порох это для детей, – буркнула она, пнув камешек.

– Именно для детей, – отрезал я. – Поэтому он тебе так и нравится.

Гриша подошёл ближе, стряхивая пыль с брюк.

– Ладно, теоретики, – сказал он. – Что теперь, Фёдор?

– Нужно собрать сканер на биометрию, – я посмотрел на Петра, который разглядывал паровоз так, будто сам собрал его с нуля из металлолома. – Без него мы этого гада по всему континенту ловить будем до седых волос. Или до смерти, кому как повезёт.

Инженер перестал улыбаться. Взгляд стал серьёзным, рабочим. Он оглядел станцию: дрова, уголь, керосиновые фонари, кое‑где проводка.

– Тут технологии… сам видишь, – вздохнул он. – Каменный век с намёком на электричество. Собрать‑то я соберу, но материалы…

– Если ты его не соберёшь, – Саша подошла вплотную, заглядывая ему в глаза, – мы этого придурка будем искать веками. Он сдохнет от старости раньше, чем мы его опознаем.

– Нужна платина, – Гриша вытащил из кармана сложенную карту. – Я прикинул… Платина – это единственный материал, подходящий для сенсорной сетки, который можно достать в этих условиях. Плазма тоже не помешала бы, но хрен нам, а не плазма. Ещё много чего пригодилось бы, но строить целый завод под один сканер – перспектива так себе.

– Подтверждаю, – кивнул Пётр. – Золото и серебро я из местных побрякушек наплавлю, а вот платина дефицит. Основной объём в это время из Урала идёт.

Я кивнул, обводя их взглядом.

– Значит, определились. Ищем платину.

Саша вдруг замерла и подозрительно уставилась на раздувшийся карман Петиного мундира.

– Кстати, инженер, – протянула она. – А где котёнок, которого ты со склада умыкнул? Спрятал, чтобы на базе опыты проводить?

Пётр усмехнулся и кивнул в сторону кабины паровоза, где машинист как раз ставил на пол миску с остатками молока.

– Отдал машинисту, – сказал он. – Крыс на железке развелось тьма -тьмущая, так что боевой кот им очень кстати. Обещал поставить мелкого на лапы. Выросший охотник тут долго без работы не останется.

– Где этот склад с платиной? – я повернулся к Грише, обрубая сантименты.

Гриша развернул карту, ткнул пальцем в далёкий горный хребет.

– Только Урал, – коротко ответил он. – Месторождения, госхранилища, заводские кладовые. Охрана там такая, что мышь не проскочит, не то что «профессионалы» вроде нас.

– Откуда карта, – прищурился Пётр.

– Я же писарь, – усмехнулся Григорий.

– А я тогда пилот скоростного космолёта, – фыркнул Пётр.

– Своровал, – честно добавил Гриша, даже не пытаясь изображать невинность.

– Писарь, ха, – расхохоталась Александра.

Я смотрел на карту. Будь мы в своём времени, эти тысячи километров заняли бы минут 10. Из которых 3 на посадку и ещё 3 на высадку.

– Охрана, значит, серьёзная, – сказал я вслух.

Саша хищно оскалилась.

– Ну, наконец‑то. Хоть постреляю в охотку.

– Необязательно тащиться в такую даль, – Пётр предостерегающе поднял руку. – На дорогу до Урала и обратно угробим кучу времени. Наша цель за это время успеет полмира объехать.

– И что ты предлагаешь, умник? – Гриша прищурился.

Я сплюнул на рельсы, глядя, как медленно трогается соседний состав.

– Основные прииски на Урале, – сказал я, – но сейчас весь запас стекается в столицу: в кладовые Госбанка и на Монетный двор. Вся платина и золото империи тянутся туда, под корону и бумагу. Нам незачем лезть в горы, когда всё богатство скапливается в Питере. Грабить банки не будем. Во всяком случае, пока. Оставим это на самый крайний случай.

– И что же ты предлагаешь? – Саша уже явно развеселилась.

– Всего‑то выйти на скупщиков краденого из ювелирных рядов, – ответил я. – Урал далеко, а чёрный рынок всегда под боком, особенно когда пахнет большой войной.

– И как нам найти этих деятелей? – Гриша скептически хмыкнул.

Я поправил козырёк фуражки и двинулся в сторону пристанционного трактира.

– Есть один проверенный метод, – бросил я через плечо. – В такое время жадность всегда идёт под руку со страхом. Тьфу. Идём, покажу. Нам желательно бы попасть в Петербург. Там возможностей больше.

К нам подлетел запыхавшийся солдатик, едва не сбив Петра с ног.

– Господин подпоручик, – выдохнул он. – Поручик велел передать: эшелон идёт до самого Петербурга. Коли вам по пути, прыгайте в последний вагон, подбросим.

Я коротко кивнул. Гриша, Пётр и Саша переглянулись, пожали плечами и без лишних слов двинулись к составу. Отказываться от бесплатного проезда в столицу никто не собирался.

В паровозе нам выделили отдельное купе. В нём было тесно, пахло пылью и казённым сукном, но зато за окном уже плыли серые пейзажи. Колёса мерно били свой ритм, заглушая половину мыслей.

Гриша сразу запер дверь и обернулся к нам, нервно поправляя очки.

– Это безумие, – выдал он. – Ехать в военном эшелоне, набитом солдатами, без единой бумажки… Фёдор, нас любой патруль на первом же посту примет за шпионов. Расстреляют у ближайшего забора и фамилии не спросят.

– Война ещё не перешла границы, – я откинулся на жёсткую полку. – Пока мобилизация, бардака больше, чем бдительности. Нет смысла дёргаться раньше времени. Поручик нас уже легализовал перед комендантом станции. Пока мы в этом поезде, мы «свои». Проблемы начнутся, когда сойдём на перрон в Питере.

– Оптимистично, – Гриша присел на край сиденья. – Но документов у нас нет. А на военной базе стянуть бланки и печати было нереально, там часовых больше, чем крыс.

Саша хмыкнула, вытащила из-под гимнастёрки, куда перепрятала вопреки моему приказу.

– Вот мой документ, – сказала она. – С этой штукой со мной все будут вежливы.

– Нельзя всех убивать, Саня, – подал голос Пётр, глядя на неё с укором. – Эти люди не заслуживают смерти только за то, что делают свою работу.

– Люди – это просто смертники, – Саша зевнула, убирая оружие. – Просто они ещё не в курсе своего статуса.

– Ты, вообще‑то, тоже человек, – сухо подметил Гриша.

Я посмотрел в окно на мелькающие телеграфные столбы.

– Убивать сейчас никого не надо, – сказал я. – Лишний шум нам только помешает. Но документы нужны, это факт. И напомню, Саня: мы тут тоже смертные. Биополе в этой дыре не работает, и любая пуля сделает в тебе дырку, которую не залатает ни один наноробот.

– Федя прав, – поддакнул Пётр. – Беречь надо шкурки, они у нас в единственном экземпляре.

Саша замолчала, уставившись на ботинки, потом тихо спросила:

– А что будет, если мы не найдём этого придурка со шрамом?

– Останемся здесь до конца своих дней, – я безрадостно усмехнулся. – А учитывая наш стандартный срок в три сотни лет, нам светит ещё парочка мировых войн. Весёлая перспектива, правда.

– После третьей планета вообще станет временно непригодной, – мрачно добавил Пётр.

– Жить хорошо, – прошептала Саша, – но выживать в радиации без скафандра – так себе развлечение.

Гриша решительно кивнул.

– Значит, приложим все усилия, – сказал он. – Иначе застрянем в этом средневековье навсегда.

Пётр потёр подбородок.

– Слушай, Федь, – спросил он, – а кроме как использовать сканер, варианты его выцепить есть? Ну, как тут людей ищут?

Я начал загибать пальцы.

– Вариант «медленный»: полицейский сыск. Подача в розыск через жандармерию. Срок от месяца до полугода, это если повезёт, и он не сменит имя. Вариант «шумный»: газетные объявления. Заметка во все крупные издания. Ответы будут идти месяцами, половина от сумасшедших. Вариант «опасный»: сарафанное радио в кабаках. Опрос информаторов и обитателей самого дна. Неделя‑две на один город, но шанс, что тебя самого прирежут, выше пятидесяти процентов. Вариант «дорогой»: частные сыщики. Заплатишь как за небольшой завод, а хороший ищейка будет рыть землю месяца три, прежде чем принесёт хоть какой‑то след.

Пётр хмыкнул.

– Платина на первом месте, – резюмировал он. – Пока едем, подумаю, чем заменить источник антиматерии чем‑то местным.

– Никакого ядерного и холодного синтеза, – предупредил я. – Иначе нас из космоса засекут быстрее, чем мы сканер включим.

– Знаю, знаю, – вздохнул он. – Попробую выжать что‑то из гальваники и химии.

Саша резко встала и потянулась до хруста в костях.

– Пойду разомнусь. Ноги затекли в этой коробке.

– А я посплю, – Пётр завалился на полку. – Еды всё равно нет, поэтому лучше спать и не чувствовать голод, чем бодрствовать и хотеть жрать.

– Логично, – хмыкнул я.

– Я тоже пройдусь, – Гриша поднялся следом за Сашей. – Может, найду в поезде пустые бланки или штабные бумаги. Попробую состряпать документы хотя бы на Федю. Раз он у нас главный, ему и отдуваться перед начальством, если прижмут.

Глава 4

Я сидел у окна. За стеклом бесконечные телеграфные столбы втыкались в серое небо, как иголки в старую шинель. Вдруг дверь купе со скрежетом отъехала в сторону. На пороге возник поручик. Вид у него был такой, словно ему только что вручили орден Святого Владимира, а он не знал, куда приколоть ленту.

– Фёдор Михайлович, – его голос стал вкрадчивым настолько, насколько это было возможно под грохот эшелона. – Дорога до Петербурга длинная и скучная. А у меня к вам предложение имеется, от которого человеку вашего склада ума будет чертовски сложно отказаться.

Я даже головы не повернул. Только веко дёрнулось.

– И какое же? – спросил я, разглядывая своё мутное отражение в стекле.

– Знаете, господин подпоручик, – он хитро сощурился, – в нашем деле лучше один раз увидеть, чем сто раз от штабных услышать. Пройдёмте.

Я хотел отказаться. Внутри уже заскребло: это ловушка или проверка. Но если я откажусь — он заподозрит точно. Офицеры не отказываются от выпивки и разговоров в поезде. Это часть их мира.

Я со вздохом поднялся, поправил портупею и кивнул Пете. Тот уже занял горизонтальное положение на узкой лавке, подложив под голову замасленный сидор.

– Я ненадолго, – сказал я. – Гляну, что там за аттракцион.

Пётр лениво махнул рукой, даже не открывая глаз.

– Валяй, Федь. А я пока в анабиоз. Лучше спать и не чувствовать голод, чем бодрствовать и…

– …и хотеть жрать, – закончил я за него. – Слышал уже твою гениальную мудрость. Спи давай, философ мазутный.

Мы вышли в коридор. Грохот колёс бил по ушам, в тамбурах пахло дешёвым табаком и конским навозом, и в голове сразу возникла картинка загруженной в первый вагон кавалерийской лошади, чью голову я видел, когда садился в поезд. Поручик уверенно шагал впереди, придерживая шашку.

– Вы уж извините, Фёдор Михайлович, – бросил он через плечо, пока мы переходили в следующий вагон. – На станции не до церемоний было. Дмитрий Григорьевич я. Припахали меня артиллерию на будущий фронт доставлять. Спешка, неразбериха… Сами понимаете.

Я посмотрел на его прямую спину.

– Странное задание для поручика, Дмитрий Григорьевич, – сухо заметил я. – Обычно конвоировать железо ставят кого попроще. Но кто я такой, чтобы сомневаться в решениях вышестоящего начальства. Тьфу.

Поручик коротко хохотнул, открывая тяжёлую дверь в предпоследний вагон.

– А вы проницательны, – сказал он. – Не зря вас из столицы прислали. Всё верно понимаете: в наше время приказы иногда пахнут странно, зато выполняются быстро.

Мы вошли в вагон. Дальше по составу уже шли открытые платформы. Там, под серым брезентом, припорошённые дорожной пылью, скалились тупыми рылами тяжёлые орудия. Толстые стволы, массивные станины, заклёпки с кулак, колёса как у телеги великана. Настоящие монстры этого времени.

Я окинул одну из махин взглядом, прикидывая угол наведения, вес снаряда и то, что останется от позиции после залпа.

– Хорошая дура, – не удержался я. – Такой штукой легко укреплённую броню танков щёлкать в один приём.

Дмитрий Григорьевич замер. Повернулся ко мне медленно, с таким искренним недоумением, будто я заговорил на марсианском.

– Какую ещё броню танков? – прищурился он. – Словечки у вас в столице, Фёдор Михайлович… Будто с другого материка приехали.

Я видел, как дрогнули его пальцы на кобуре. Не чтобы достать оружие. Просто проверить — на месте. Этот жест я знал. Я сам так делал, когда не доверял собеседнику.

Я ощутил внутри неприятный толчок. Язык мой – враг мой, вечно забываю, в каком веке застрял.

– Укреплённые позиции, – быстро отрезал я, делая максимально скучающее лицо. – В Питере в штабах так выражаются. «Танками» прозвали бетонные коробки, что в землю зарыты по самую крышу. Жаргон, Дмитрий Григорьевич. Глупость, конечно.

Поручик облегчённо рассмеялся и хлопнул меня по плечу так, что я едва в тамбур не вылетел.

– А‑а, ну загнули, – хмыкнул он. – Шутка знатная. Но я вам так скажу: лучше эти ваши «танки» динамитом по старинке разбирать. Главное, чтоб пока разворачиваемся, картечью не накрыли.

Я ещё раз посмотрел на воронёную сталь. Дмитрий улыбался, не зная, что через пару недель пулемётные гнёзда превратят его тактику в красивую надпись на братской могиле.

Варианты, как всегда, выстроились передо мной ровным рядом. Вариант «сказать лишнее» мы только что отыграли и закрыли. Вариант «держать рот на замке» тоже рабочий, но вариант «сделать вид, что ты такой же, как они» был единственным правильным.

– Ладно, – перевёл я взгляд на поручика. – Что за предложение? Вы ведь не ради баллистики меня по вагонам таскали?

Мы зашли внутрь. После грохочущего тамбура здесь было почти уютно: пахло дорогим табаком, жареной колбасой и тем особым казарменным духом, который не выветривается даже в вагоне первого класса.

В центре купе за заставленным столом сидели три человека. Дмитрий Григорьевич кашлянул, привлекая их внимание, и широким жестом указал на меня.

– Господа, знакомьтесь, – объявил он. – Фёдор Михайлович, подпоручик из столичных. Тот самый, чей человек сегодня наш паровоз из мёртвых поднял. Если бы не они, мы бы до сих пор на станции пыль глотали.

Офицеры оживились, и их взгляды, любопытные, уже чуть затуманенные, но цепкие легли на меня.

– О‑о, спаситель наш, – прогудел первый, тяжело поднимаясь со своего места. – Просим к нашему шалашу, Фёдор Михайлович. Провизии у нас на целый полк, а толковой компании в этом эшелоне днём с огнём не сыщешь. Позвольте представиться: Павел Михайлович, командую здесь артиллерией.

Я сел и быстро его «просчитал». Невысокий, крепко сбитый, живот такой, что пуговицы держатся на честном слове. Усы лихо закручены и живут отдельной жизнью, а глаза под ними холодные, взгляд острый. Служака. Такие умеют бухать вёдрами и одновременно с этим без ошибок считать секунды до разрыва снаряда. Опасный тип, если решит проверить мои легенды.

– Никита Александрович, – тут же подхватил второй, энергично протягивая руку. – Помогаю Павлу Михайловичу не разнести этот поезд раньше времени. Его заместитель.

Молодой, плечистый, в глазах пляшет бесёнок, лицо открытое, по‑детски честное. Романтик. Для него война пока – это блестящие погоны, звон шпор и возможность вписать фамилию в историю. Такие первыми лезут под пули просто посмотреть, как это.

– Сергей Павлович, – лениво отозвался третий, сидевший в тени у окна. Он только чуть кивнул, не меняя позы. – Военный врач. Считайте, я тут за декорацию. Еду в увольнение, к службе сейчас отношусь строго теоретически.

Мундир расстёгнут, взгляд гуляет где‑то за окном. Философ. Или человек, который уже видел достаточно, чтобы ценить каждый спокойный час. Редкая удача, что его выдернули с линии и посадили в вагон.

Странная компания. Чтобы врач вот так вальяжно сидел с командиром батареи? Это значит, что этот Сергей Павлович знает о чьих-то скелетах, лежащих в шкафу. Или он просто незаменим.

Я окинул взглядом стол: нарезанный окорок, запотевшая бутылка, россыпь турецкого табака, засаленная колода карт. Тьфу. Мирная идиллия на пороге бойни. Я сел, чувствуя, как мелко дрожит пол под сапогами.

– Присаживайтесь, Фёдор Михайлович, – Никита Александрович уже схватил бутылку, ловко разливая её содержимое по стопкам. – Расскажите, где таких умельцев выдают, что за полчаса заклинившее железо оживляют? Мы уж думали, до ночи там придётся куковать.

«Не рассказывать. Давать ровно столько, сколько нужно, чтобы перестали спрашивать» - главное правило любого стратега.

Дмитрий Григорьевич устроился рядом и ловко перехватил инициативу. Он потянулся к колоде и, тасуя карты профессиональным движением, скосил на меня глаза.

– Это мы ещё обсудим, – сказал он. – А пока скажите‑ка мне, Фёдор Михайлович… в карты играте?

Он веером рассыпал колоду по столу, как приглашение на дуэль.

– В Петербурге нынче что в моде: «винт», «преферанс» или по старинке в «штосс» перекинемся, – прищурился он.

Я оценил этих трёх господ ещё раз и только после этого взял карту со стола.

– Играю, – сказал я. – Но предупреждаю сразу: люблю выигрывать.

Я мысленно отвесил поклон тем яйцеголовым из Конторы, которые додумались забить нам в чипы не только тактику и языки, но и тонны информации по бытовухе за 20 и 21 века. Без этой базы я бы уже раз десять спалился. Знать, чем люди дышали, во что верили и какими словами крыли друг друга, сейчас важнее, чем уметь стрелять из плазмомёта.

– Играю, – я коротко кивнул, глядя на засаленную колоду. – Но просто так пыль гонять не вижу смысла. А за душой у меня сейчас — мундир, сапоги да пара запасных подмёток. И ни гроша сверху.

Поручик Дмитрий Григорьевич скользнул взглядом к двери, за которой в соседнем купе дрых наш инженер, и хитро прищурился.

– может, поставите на кон услуги вашего умельца? Уж больно он мне приглянулся: с таким руки в хозяйстве не пропадёшь, – произнёс он почти небрежно.

Внутри что‑то холодно шевельнулось.

– Человек не товар, чтобы им в карты распоряжаться, – отрезал я. Голос прозвучал суше, чем паёк в учебке. – Даже в наше суровое время.

Павел Михайлович оторвался от созерцания закуски и вопросительно выгнул бровь, глядя на поручика.

– Послушайте, Дмитрий, – протянул он, – а на кой вам этот гигант сдался? Конюхом его пристроить хотите или вместо осадного орудия впрячь?

– Да вы что, Павел Михайлович, – горячо возразил Дмитрий. – Именно этот ефрейтор сегодня паровоз оживил. Пока машинист да его ребята ключи путают да на котёл крестятся, он за полтора часа всё железо перебрал.

Павел Михайлович уважительно крякнул и посмотрел на меня уже по‑другому.

– Вот оно как… Значит, это ему мы обязаны тем, что не торчим на той проклятой станции, – медленно произнёс он. – Благородное дело. А то ждите ближайшую ремонтную бригаду или мастеров с узловой станции. Недели две, не меньше. Сейчас у них на фронте работы выше крыши, до тыловых эшелонов руки не доходят.

Сергей Павлович вдруг оживился. Рука, привыкшая к быстрым движениям, мелькнула над столом, и по рюмкам весело зажурчала прозрачная жидкость. Одну он аккуратно пододвинул ко мне.

Я смотрел на стопку и вспоминал, как в академии нам показывали записи: пьяные пилоты, разбитые корабли, сорванные миссии. В моём времени за это увольняли без права восстановления. Но здесь – это часть ритуала. Отказ равноценен признанию: «я не свой». Я взял стопку.

– Раз так, – улыбнулся он, – предлагаю сыграть на штрафную. За знакомство и за чудеса техники.

Я посмотрел на стопку. Тьфу. Только этого не хватало.

В голове тут же всплыла воспоминание: «Водка – этиловый спирт, тяжёлый депрессант, системный яд». У нас спирт давно под запретом: один пьяный на станции — и авария на весь сектор. Говорили, только где-то на дальних колониях ещё варят всякую дрянь, но я туда не залетал.

– Давно не доводилось, – проговорил я вслух, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Тогда штрафная бесплатно, раз такое дело, – Сергей Павлович подмигнул, явно приняв мою паузу за офицерскую скромность.

Поручик Дмитрий Григорьевич пододвинул ко мне тарелку с нарезанной крупными кусками жирной колбасой, от которой тянуло чесноком так, что глаза щипало.

– Пейте, Фёдор Михайлович, – сказал он. – Водку без закуски пьют только горькие пропойцы да босяки беспамятные. У нас в армии порядок: выпил – заешь, иначе к вечеру из командира в обузу превратишься.

Я взял ледяное стекло пальцами. «Ну, за выживание человечества», – тотчас пришло мне на ум, и я опрокинул рюмку.

Жидкий огонь ударил по рецепторам так, будто я глотнул ракетного топлива. Тьфу. Как наши далёкие предки это пьют и при этом управляют империями?

Никита Александрович сноровисто перетасовал колоду. Карты в его руках порхали с сухим треском, как крылья напуганной птицы.

– Так, господа, правила простые, – он с ловкостью фокусника раздал каждому по 6 карт. – Резаться будем в подкидного. Кто в финале повесит соседу «погоны» из шестёрок, тот молодец и герой дня.

Я поднял карты, приподнял бровь.

– А тот, кому повесили, что делает, – уточнил я.

Павел Михайлович замер с куском колбасы у рта и посмотрел на меня так, будто я спросил, зачем пушке лафет.

– Фёдор Михайлович, – протянул он, – вы что, в столичных академиях совсем от жизни оторвались? Тот, кто остаётся в дураках с погонами, во‑первых, принимает двойную порцию беленькой без права на помилование, а во‑вторых, исполняет нам матросский танец. Прямо здесь, в проходе. Мы люди военные, скуку не терпим.

– Понял, – я выдавил улыбку. – Весёлые у вас развлечения. Ладно, я в деле.

Я глянул в свой расклад и едва не выругался. Полный мусор. Мелочь, ни одного козыря, сплошная шелуха. Но стоило чуть довернуть веер под свет керосиновой лампы, как усиленное чипом зрение зацепилось за едва заметные щербинки на рубашках.

Карты были краплёные.

Сидят, потягивают водку и технично пытаются «раздеть» заезжего подпоручика. Что ж, господа, вы забыли одну деталь: в моём времени стратегическое планирование – это не перекладка фигурок на карте, а вычислительный процесс. Память работала как квантовый хронометр: я уже знал, где лежит каждый туз и у кого на руках козырный валет. Теория вероятности, мать её, в действии.

И вдруг Никита сказал небрежно:

– Слышали, в Петербурге теперь мода – в шахматы играть вслепую? Говорят, один офицер из штаба так может.

Я чуть не ответил: «У нас этому учат с детства». Вовремя прикусил язык.

– Предпочитаю карты, – сказал я. – В них больше жизни. Заходите, Павел Михайлович, не томите, – спокойно улыбнулся я.

– Ну, держитесь, – «Служака» кинул на стол бубновую девятку. – Говорят, в Пруссии немцы вовсю аэропланы в небо поднимают. Разведка доносит, что аппараты уже летают, как галки.

– Летают‑то летают, – подхватил Никита, подкидывая мне ещё одну девятку, – да наши казачки их из винтовок приземлят, если низко пойдут. Бьём, Фёдор Михайлович.

Я спокойно покрыл обе карты десятками.

«Так. Никита, у тебя на руках две семёрки и дама. Павел, ты прижимаешь козырного короля и считаешь, что я его не вижу. Наивные».

– Казачки – это хорошо, – заметил я, подкидывая Никите в ответ шестёрку. – Но артиллерия надёжнее. Не зря же Дмитрий Григорьевич такие махины в хвосте везёт.

– Это верно, – кивнул поручик, забирая карту. – Главное, чтобы снаряды подвозить успевали. А то у нас в интендантстве, сами знаете, то густо, то пусто.

Игра пошла быстрее. Я сбрасывал мелочь, изображая неуверенность, выманивал крупные карты. Мозг уже просчитал все комбинации ходов на десять вперёд. Я видел не крап, а логику выхода каждой карты.

Когда колода опустела, в вагоне повисла тишина, нарушаемая только стуком колёс. Офицеры переглядывались с выражением крайнего недоумения. У них был опыт, численное превосходство и помеченные карты, но раз за разом они упирались в стену.

– Это как же так… – пробормотал поручик, когда я технично подкинул ему последнюю шестёрку.

Я аккуратно выложил свои карты на стол. Чисто.

– Стратегия, господа. На штабных учениях этому учат: видеть поле боя целиком, даже если перед тобой всего лишь карты, – сказал я.

Три кона подряд и вот результат: на плечах у Никиты красовались шестёрки, у Павла Михайловича – семёрки, а поручик Дмитрий Григорьевич щеголял восьмёрками. Я раздал «погоны» всем по очереди, заранее просчитав выход каждой карты.

– Стратегия, – я откинулся на спинку и посмотрел на притихших офицеров. – Ну что, господа профессионалы. Кто первый танцует. И не забудьте про двойную порцию. Уговор дороже денег.

Поручик Дмитрий Григорьевич первым вышел из ступора. Посмотрел на свои восьмёрки и вдруг расхохотался. Хлопая ладонью по столу так, что подпрыгнула пустая стопка, он смеялся так сильно, что из глаз потекли слёзы.

– Ну, господа, ну удружили, – выдавил он сквозь смех. – Хотели столичного гостя «раздеть», за дурачка подержать, а в итоге сами в погонах, как новобранцы на параде.

Павел Михайлович, внутренний «Служака» которого был глубоко уязвлён таким проигрышем, побагровел и резко повернулся к Сергею Павловичу, который всё это время меланхолично перетасовывал колоду.

– Сергей, ты как карты раздавал, чёрт тебя дери? – рявкнул он. – Хреново мешаешь, голубчик. Такого расклада в природе быть не может, чтобы подпоручик нас всех по очереди, как котят, приложил.

Никита Александрович не смеялся и не кричал. Романтик превратился в следователя. Он медленно перебирал сброшенные карты, выискивая подвох: замятости, лишние тузы, чужой крап. Пальцы подрагивали от злости. Он знал эту колоду как свои пять пальцев и не понимал, в какой момент я перехватил инициативу. Не найдя ничего, швырнул карты на стол и уставился на меня колючим взглядом.

А я… я плыл. Пять стопок. Пять зарядов жидкого пламени, которые мой чип честно пытался компенсировать, но даже его мощности не хватало на это количество яда местного розлива. В голове шумело, как в турбине космолёта перед прыжком.

– Всё, господа… – пробормотал я, пытаясь сфокусировать взгляд на двоившемся лице Павла Михайловича. – Мне на боковую. В Питере… завтра… надо быть огурцом. Зелёным. С пупырышками.

Я попытался встать, держась за край стола, который почему‑то решил накрениться вправо.

Дмитрий Григорьевич резко перестал смеяться. Уязвлённое самолюбие игрока, который минуту назад хвастался, что не проигрывал с самой Японской войны, вылезло наружу колючим ежом. Злость перевесила хмель.

– А ну‑ка погодите, Фёдор Михайлович, – голос поручика стал холодным и трезвым. – Коли вы у нас такой мастер стратегии, предъявите‑ка документы. А то едем вместе, пьём вместе, а я вашего предписания в глаза не видел. Порядок‑с должен быть, даже если вы из самой Ставки.

Внутри что‑то заполошно забилось. «Внимание. Критическая концентрация этанола. Когнитивные функции снижены на 70%», – услужливо подсказал чип. Отличный момент, мать его.

Документы. У нас их нет. Гриша только собирался их состряпать.

Я открыл рот, чтобы выдать складную ложь про секретность и личное распоряжение императора, но язык превратился в мокрую тряпку. Мысли путались, как нейроны после ЭМИ. Чип честно сигналил о нарушениях, но компенсировать уже было нечем.

– Я… это… – выдавил я, качнувшись, пытаясь нащупать опору. – Там всё… у Гриши… в сейфе…

Я сделал шаг от стола, рассчитывая хотя бы добраться до двери купе, но пол вагона внезапно решил изобразить мёртвую петлю. Мир опрокинулся. В поле зрения мелькнули начищенные сапоги поручика, засаленная колода и край тарелки с колбасой.

Глухой удар. Моё лицо встретилось с полом купе, и я окончательно провалился в благословенную темноту, пахнущую мазутом и старой шерстью. Последнее, что услышал, был тревожный окрик Никиты:

– Эй, господин подпоручик, живы?!

Глава 5

Саша шла по узкому коридору вагона, привычно поправляя ремень. После облегающих скафандров из умной ткани и лёгкости титановых пластин местная мешковатая форма казалась ей кучей грязного тряпья, надетой назло.

Возле тамбура, перегородив проход, стояли трое. Типичная пехота этого времени: шинели в скатках, сапоги в пыли, на лицах смесь скуки и первобытной агрессии. Курили махорку, дымом тянуло так густо, что глаза у Саши щипало хуже, чем при утечке аммиака на станции.

– Гляньте‑ка, – первый, скуластый, с глазами цвета застоялой воды, выпустил струю дыма прямо ей в лицо. – Малец потерялся. Ты чей будешь, герой? Детям тут в одиночку ходить не следует, под копыта или под колёса угодишь, и поминай как звали.

Саша остановилась, вскинув подбородок. В её времени за такой тон она бы уже выжгла ему сетчатку коротким импульсом, но здесь надо было играть «юнца» из свиты подпоручика.

– Где хочу, там и хожу, – фыркнула она, пытаясь пройти. – С дороги сгинь, служивый.

Второй, пониже, но шире в плечах, с короткими толстыми пальцами, шагнул и перекрыл путь плечом.

– Ишь, заговорил, – протянул он. – Кажись, малому не объяснили, что такое манеры. У нас в деревне за такое «сгинь» за сараем розгами так пропишут, что неделю сидеть не сможешь.

Третий, самый молодой и долговязый, склонил голову набок, разглядывая её со странным прищуром.

– А вы гляньте на него… – протянул он. – Личико белое, глазки шальные. Он больше на девчонку похож, чем на бойца. Юнкер, что ли, недоделанный?

– Да они все сейчас такие, – отозвался первый, сплёвывая на пол. – Все юнцы на баб похожи, пока усики не полезут да жизнь за загривок не возьмёт. А этот совсем изнеженный. Надо бы его в чувство привести, а то на фронте в первые пять минут обмочится.

Саша почувствовала, как внутри поднимается холодная волна. «Люди… просто смертники», – пронеслось у неё в голове. Она попробовала проскочить, но второй солдат резко, с профессиональной хваткой, перехватил её за правую руку.

– Куда погнал? Урок не окончен, – процедил солдат.

Он резко вывернул кисть, рассчитывая сломать «пацана» через боль. Саша коротко крякнула. Тело, натренированное в гравитационных залах спутников Юпитера, автоматически напряглось, но физика этого века была честной: приём сработал, сустав загорелся огнём.

Первый солдат, не теряя времени, врезал ей коротким тяжёлым ударом в живот.

Воздух из лёгких выбило мгновенно. Александра согнулась, чувствуя, как всё внутри протестует против такого примитивного, тупого насилия.

– Вот так‑то лучше, – наставительно произнёс третий, складывая руки на груди. – Меня отец воспитывал, старший брат в узде держал. Теперь я к старшим с уважением отношусь, голос не повышаю. Если тебе сейчас урок не преподать, ты завтра в первой подворотне на нож нарвёшься из‑за своей дерзости. Мы тебе жизнь спасаем, дурачок.

Саша хрипела, пытаясь левой рукой дотянуться до кобуры на противоположном боку. Пальцы нащупали рукоять пистолета, но второй солдат резко дёрнул её. Пистолет, не закреплённый в этой допотопной кобуре, выскользнул и с гулким лязгом ударился о железный пол.

Троица застыла. В глазах мелькнуло недоумение: «с чего это у мальчишки офицерское оружие?»

Третий быстро нагнулся, поднял пистолет. Взвесил на ладони, повертел, разглядывая воронёную сталь.

– Ого… Настоящий, – протянул он. – Оружие явно не игрушка для детей, малец. Откуда умыкнул? У папаши‑полковника стянул?

Второй, увидев, что «юнец» безоружен, врезал ещё раз в живот, а первый с размаху залепил по спине, вжимая её в стенку тамбура.

– Хватит… – прошипела Саша.

В сознании вспыхнули боевые протоколы. Чип, хоть и не мог управлять нанороботами, всё ещё честно подсвечивал идеальные точки поражения. Она вырвалась из захвата не силой, а точным инерционным движением, и, не дав первому опомниться, врезала коротко, как выстрел, в челюсть. Хруст кости. Солдат отлетел к двери, глупо хлопая глазами.

Оставшиеся двое мгновенно выпрямились и отступили на пару шагов. В их взглядах появилось то, что Саша любила больше всего: страх перед чем‑то, что они не понимают.

– Ах вы, недоумки примитивные, – Саша выпрямилась, стерев кровь с губы. Голос звенел от ярости. – Только и можете, что втроём на одного. Очкуны подзаборные. Трус на трусе сидит и трусом погоняет. По одному напасть, исподтишка – это вам не в окопах сидеть, да? Счастье ваше, что вы такие слизняки, а то я вас тут по стенкам бы ровным слоем размазал, костей бы не собрали. Герои липовые.

Она шагнула вперёд, готовая продолжать, но солдаты одновременно посмотрели ей за спину. Их лица вытянулись, а спесь испарилась, как спирт на солнце.

– Саш, у тебя всё нормально? – раздался за спиной спокойный басовитый голос.

Она обернулась. Позади, почти полностью заслоняя коридор, стоял Пётр. В мазуте, мундир помят, но выглядел он как ожившее божество войны: массивный, непоколебимый, с руками, которые вполне могли гнуть рельсы. Пётр просто стоял и вытирал ветошью пальцы, но от него шло такое давление, что солдаты, кажется, забыли, как дышать.

Саша наконец поняла, почему их морды так резко «остыли». Хмыкнула, подошла к третьему, всё ещё сжимавшему её пистолет, и, не говоря ни слова, врезала ему ногой в пах. Солдат охнул, сложился пополам, а девушка ловко выдернула своё оружие из его ослабевших пальцев.

– Теперь всё в порядке, – бросила она, убирая пистолет за пояс. – Обезврежены.

Пётр даже не взглянул на стонущих бойцов. Его желудок громко и сочно заурчал. Инженер с искренней тоской посмотрел на первого солдата, который всё ещё держался за сломанную челюсть.

– Слушай, служивый, – Пётр наклонился к нему, – где у вас тут покушать можно? А то мы с утра на одном святом духе держимся.

Солдат, шепелявя и отступая к двери, выдавил:

– Ужжин… через час будет. У комендантского вагона котёл поставят…

Петя тяжело вздохнул и посмотрел на Александру.

– Час, – протянул он. – Жрать охота просто жуть. Слышь, Саш, пойдём обратно к Феде. Может, он у этих офицериков кусок колбасы выгрыз, пока они там в карты режутся.

Саша окинула солдат последним презрительным взглядом.

– Пошли, – сказала она. – Действительно надо Федю проверить. У него от местной водки мозг поплывёт раньше, чем мы до Питера доедем.

Они развернулись и зашагали по вагону. Солдаты остались в тени тамбура, провожая их взглядами, полными суеверного ужаса.

***

Дверь купе с грохотом отъехала в сторону, едва не слетев с направляющих. На пороге стояли Пётр и Саша. Здоровяк, увидев распластанного на полу Фёдора, только вздохнул и покачал головой, а девушка хищно прищурилась, прикидывая, не пора ли уже зачистку помещения устраивать.

– Опять напился, – буркнул Пётр и, подхватив Фёдора под мышки так легко, будто это мешок с крупой, усадил его на лавку.

В этот момент в проёме возник Гриша. Выглядел он так, будто вышел не из загаженного тамбура эшелона, а из министерского кабинета. В руках он держал кожаный планшет, который явно «приватизировал» в штабном вагоне всего несколько минут назад.

– Господа, прошу прощения за задержку, – Гриша поправил очки, голос зазвенел сухим шелестом архивной бумаги. – Мой начальник, Фёдор Михайлович, иногда слишком близко к сердцу принимает гостеприимство боевых товарищей. Старая рана даёт о себе знать.

Поручик Дмитрий Григорьевич, всё ещё злой после проигрыша, хлопнул ладонью по столу.

– Рана – это хорошо, – процедил он. – Но документов я так и не увидел. Писарь ты или кто, а бумаги предъявить должен.

Гриша даже бровью не повёл. Извлёк из планшета плотный лист с гербовой печатью испещрённый каллиграфическим почерком.

– Пожалуйста, – сказал он. – Предписание особого уполномоченного. Подпоручик Иванов Фёдор Михайлович, ветеран Второго Сибирского армейского корпуса. Участвовал в обороне Порт‑Артура, ранен в боях на горе Высокой. Был представлен к награде, переведён в ведомство снабжения по состоянию здоровья.

Поручик выхватил лист, поднёс к самой лампе, щурясь и выискивая хоть какой‑то изъян в строчках. Палец недоверчиво скользнул по гербу, и он ядовито заметил, что бумага уж слишком белая для человека, ехавшего из самого Петербурга.

– Сибирский корпус звучит складно, – протянул Дмитрий. – Но почему лист такой белизны, будто его час назад из министерской пачки выудили? Нехорошо, господин писарь. Выходит, вы нас за идиотов держите?

Никита Александрович придвинулся ближе, рука легла на рукоять нагана. Воздух в купе моментально загустел.

– А ну‑ка, Дмитрий, уймись, – вдруг раздался густой бас Павла Михайловича.

Командир артиллерии не спеша дожевал кусок окорока и тяжело посмотрел на поручика.

– Ты что, за две недели мобилизации совсем нюх потерял? – тихо спросил он. – Посмотри на него.

Он кивнул на Фёдора, который как раз издал нечленораздельный стон.

– Человек в Порт‑Артуре на Высокой горе стоял. Ты хоть знаешь, что там японцы с нашими делали? Там земля от крови чёрная была.

– Да я же про бумагу, Павел Михайлович… – попытался возразить поручик.

– Да плевать мне на твою бумагу, – артиллерист хлопнул по столу так, что водка выплеснулась на скатерть. – Ты в штабах давно был? Там сейчас такой кавардак, что они старые бланки жгут, а новые на коленке пишут, лишь бы людей на фронт отправить. У него бумага свежая потому, что его, небось, из госпиталя выдернули и через два часа в эшелон запихнули, пока министерские чернила не высохли.

Павел Михайлович поднялся, заслоняя Григория своей массивной фигурой.

– Человек нам паровоз починил? Починил. Ветеран японской? Ветеран. А ты к нему с проверками только потому лезешь, что он тебя в «дурака» обставил? Позор, Дмитрий Григорьевич. Офицерская честь – это не только саблей махать, но и проигрывать достойно.

Поручик поджал губы, его лицо пошло пятнами. Он перевёл взгляд с ещё пахнущих сургучом документов на мрачного артиллериста. Спорить с командиром батареи, который явно принял столичных под своё крыло, было бессмысленно.

– Виноват, – процедил он, швырнув бумагу Грише. – Вспылил. Мобилизация, нервы…

Гриша аккуратно убрал лист обратно в планшет. Про себя отметил: «Психологический триггер сработал идеально. Коллективная солидарность ветеранов – мощная штука. Бумага, правда, ещё сырая. Надо будет над лампой подержать».

– Пётр, – сказал он вслух, кивая гиганту. – Отнеси Фёдора Михайловича в наше купе. Ему нужен покой.

Петя, который всё это время мечтательно разглядывал остатки колбасы, тяжело вздохнул, поднял Фёдора как пушинку на плечо и направился к выходу. Саша, напоследок окинув офицеров таким взглядом, что Никита невольно поёжился, вышла следом.

Гриша задержался в дверях, отвесил лёгкий, скорее формальный поклон.

– Благодарю за понимание, господа, – произнёс он. – Завтра в Петербурге у нас много дел. Надеюсь, инцидент исчерпан.

Когда дверь закрылась, в купе повисла тишина. Только Павел Михайлович снова потянулся к бутылке.

– Хорошие ребята, – пробасил он. – Крепкие. На таких Империя и держится. Не то что нынешние штабные… тьфу. Наливай, Дмитрий. Будем за Порт‑Артур пить.

***

Машинист, которого звали Степанычем, ввалился в купе как раз в тот момент, когда Пётр пытался поудобнее пристроить затёкшую ногу Фёдора. От него тянуло углём, потом и тем самым запахом, после которого обычно приходила медкомиссия с дезинфекцией. В руках он сжимал бутыль, заткнутую газетной пробкой.

– Слышь, мастер… – просипел машинист, с уважением глядя на Петины плечи. – Не побрезгуй. От всей души. Ты ж мне не просто машину оживил, ты мне жизнь спас. Поручик‑то наш, Дмитрий Григорьевич, мужик резкий, кабы не ушли со станции, сгнил бы я в околотке.

Пётр покосился на спящего Фёдора, от которого и так за версту разило офицерской водкой, и мягко отвёл протянутую посудину.

– Ты, Степаныч, это… сам приложись, а мне нельзя, – сказал он ровно. – У меня от этого дела вся тонкая чувствительность в пальцах пропадает, а в нашем ремесле голова должна быть ясной, как чистое небо. Да к тому же командир будет ругаться. Видел же его? Злой, как собака, – прошептал Петров, чтобы никто якобы не услышал. – Ему лучше повода не давать... Целее будешь.

– Понимаю тебя, – тяжело вздохнул Степаныч. – Мне повезло... Мой начальник где-то там, – он махнул рукой указывая на окно. – И, можно сказать, что я сам себе начальник. Представляешь? Вот она свобода...

– Но я всё равно пить не буду, – Пётр понимал к чему он клонит.

Машинист не обиделся. Притёрся на край скамьи, хлебнул из горлышка, крякнул и вытер рот замасленным рукавом.

– И всё ж таки, как ты её, Овечку мою, – не унимался он. – Я ж там каждый болт знаю, а ты раз‑два, и пар пошёл. Колдун ты, ефрейтор, право слово.

Пётр вздохнул. Объяснять человеку из 1914 года устройство квантового распределителя или хотя бы гидравлику его века смысла не было. Пришлось лепить из местного железа.

– Видишь ли, Степаныч, – он подался вперёд, в глазах вспыхнул привычный инженерный азарт. – Чисто теоретически, твой паровоз – это кастрюля с крышкой, где давление выход ищет. Ты клапаны ругаешь, а проблема была в… э‑э… усталости металла и неправильной векторизации расширения. Если, типа того, создать в цилиндре микровихревой поток, то даже со срезанными болтами система будет держать герметичность за счёт центробежной силы.

Машинист застыл с открытым ртом.

– Векто… чего, – выдавил он.

– Ну, чисто теоретически, это когда пар не просто давит, а как бы закручивается, – Пётр начал выводить пальцем круги на пыльном столике. – И, если ты мою смазку, ну ту адскую смесь, будешь в сальники забивать по чуть‑чуть, то износ вдвое упадёт. А вообще, Степаныч, ты не на один манометр смотри. Ты слушай. Железо – оно как живое, типа того. Как петь начинает – значит, резонанс поймал.

– Поёт… – благоговейно прошептал машинист. – Бывает такое, поёт… а я думал – блазнится.

– Не блазнится. Это гармоники, – Петя покровительственно хлопнул его по костлявому плечу. – Слушай, Степаныч, раз уж про инженерию заговорили… Мне в Питере, чисто теоретически, одну штуковину собрать надо. Для опытов. Где у вас, типа того, самые серьёзные депо или мастерские? Чтоб и медь была, и латунь, и… – Пётр понизил голос, – …инструмент точный.

Степаныч, уже порядком захмелевший, закивал так, что картуз сполз на нос.

– Дак на Балтийский завод тебе надо, ефрейтор, – выдохнул он. – Там такие станки – дух вон. Или в мастерские к Путилову. У меня там кум, Васька, он на токарных заправляет. Если надо, я сведу. Ты ж мировой мужик, хоть и ефрейтор. Отправлю телеграмму, как прибудем и о тебе уже будут знать. Вот Васька удивиться, что я, своими золотыми руками, не смог починить "Овцу", – хрипло рассмеялся. – Сам великий и ужасный не справился с паровозом... Представляешь какая это умора?

Пётр довольно осклабился. Чисто теоретически, база контактов начала формироваться.

– Ну, ты иди, Степаныч, иди, – сказал он. – Тебе ещё эшелон до столицы доволочь. А я за этим… ветераном присмотрю.

Машинист ушёл, покачиваясь и бормоча под нос про «векторизацию». Как только дверь закрылась, в купе проскользнул Гриша. Вид у него был такой, словно он только что препарировал лягушку и остался недоволен результатом.

– Поговорил? – сухо спросил «писарь».

– Поговорил, – буркнул Пётр. – Чисто теоретически, у нас теперь выход на Путиловские мастерские. А ты чего такой хмурый. Снова историю в уме переписываешь?

Гриша не ответил. Подошёл к окну, приложил ладонь к стеклу.

– На крыше кто‑то есть, – тихо сказал он. – И это не обходчики. Саша уже в тамбуре. Идём.

Глава 6

Пётр сразу подобрался. Добродушная маска инженера‑неудачника слетела, оголив каркас боевой единицы Федерации.

– Понял. Идём, – коротко сказал он и кивнул в сторону Феди. – В теории он проспит до самого Питера. Пошли ловить гостей.

Гриша застыл в дверях купе, не поворачивая головы. Палец едва заметно указал вверх, туда, где по потолку прошелестел почти неслышный звук, будто кто‑то осторожно перенёс вес по обшивке.

– Пятеро, – беззвучно шевельнулись его губы. – Двигаются от хвоста к голове состава, работают слаженно. Двое сейчас в тамбуре… будут подниматься наверх к своим.

Саша уже стояла в коридоре, прижавшись спиной к стенке. Она выудила пистолет и брезгливо покосилась на воронёный ствол.

– Если бахну в этом железном гробу, – прошептала она, – проснётся весь эшелон. Поручик вылетит с наганами, солдаты начнут палить во всё, что шевелится. Такой цирк нам не нужен.

Пётр уже вытащил из бездонного сидора медную трубку и обрывок кожаного ремня. Быстро присел, пальцы заходили с пугающей скоростью.

– Чисто теоретически, – зашептал он, – звук выстрела – это ударная волна расширяющихся газов. Если замедлить выход через расширительную камеру и обмотать всё замасленной ветошью…

Он выхватил у Саши пистолет, насадил трубку на ствол, стянул кожаным хомутом и плотно обмотал тряпкой, зафиксировав медной проволокой.

– На пять–шесть выстрелов хватит, – прошептал Пётр, возвращая оружие. – Звук будет глухим. На фоне грохота колёс это спишут на буфера или петарду обходчика. Главное, лови момент.

Гриша кивнул, и троица теневыми рывками быстро добралась до тамбура. Внешняя дверь была приоткрыта, через неё врывался холодный ночной воздух с угольной пылью. Поезд шёл не быстро, ощутимо трясло, но без резких рывков. Саша, не раздумывая, выскользнула на подножку и, уцепившись за поручень, рванула наверх.

На крыше ветер бил в лицо, выбивая из глаз слёзы. Состав шёл по прямому участку, колёса размеренно били стык в стык. Впереди, метрах в десяти, на фоне дымного неба темнели силуэты. Трое. Ещё двое как раз выбрались из межвагонного пространства, подтягиваясь на крышу. Теперь их пятеро. Александра улыбнулась.

– Эй, – негромко бросила Саша, не повышая голос.

Силуэты повернулись на оклик. В лунном свете блеснула сталь ножей. Никаких криков, никаких вопросов. Ликвидаторы.

Первый рванул к ней, пригибаясь к крыше. Саша вскинула руку, ведя пистолет чуть впереди цели, как учили стрелять по движущимся мишеням.

Глухой хлопок.

Пуля ушла немного правее запланированного, ударила не в центр колена, а в бок сустава, но этого хватило. Ногу ему вывернуло, и он, теряя равновесие, завалился на бок, скребя ладонью по крыше.

Второго она поймала уже на инерции. Когда тот проскальзывал мимо, пытаясь проскочить к ней сбоку, Саша выстрелила в корпус. Пуля попала в район груди, он дёрнулся, на мгновение зацепился пальцами за край крыши, а потом исчез под откосом.

– Минус два, – выдохнула она.

Оставшиеся пошли на неё. Один дёрнул револьвер. Саша чуть присела, давая поезду «подойти» вперёд. Она повела ствол с упреждением, нажала на спусковой крючок в момент, когда состав клюнул влево на стыке.

Хлоп.

На такой дистанции идеального выстрела не получилось: пуля зашла не в лоб, а в верхнюю часть груди, у ключицы. Но импульса хватило, он откинулся назад, револьвер вылетел в сторону, и третий уехал в темноту, ударившись о край крыши.

В этот момент за её спиной вырос Пётр. Один из поднявшихся с крыши соседнего вагона уже был почти рядом, его длинный кинжал блеснул, двигаясь к шее Саши. Времени на выстрел не было: пистолет ещё не вернулся в линию, а расстояние неумолимо сокращалось.

Петя увидел траекторию ножа и то, как Саша не успевает.

– Не надо, – тихо успел сказать он сам себе.

Но выбора не было.

Он шагнул вперёд и перехватил нападавшего за ворот шинели. Кости под пальцами хрустнули. Пётр развернул тело, используя его инерцию и своё ускорение, и, как мешок угля, метнул его в сторону телеграфного столба.

Глухой удар прозвучал даже сквозь грохот колёс. Тело исчезло в темноте.

На краю тендера метался последний. Он успел доползти до кучи угля, подняться на ноги и, держась за бортик, рвануть вперёд. Саша вскинула пистолет, но самодельный глушитель задымился: тряпка начала тлеть, закрывая прицел, отдача сбилась.

– Может прыгнуть к машинисту?! – крикнул Пётр.

Пятнадцать метров. Дикая вибрация. Дым из трубы съедает обзор. Саша на секунду зажмурила один глаз, ловя силуэт на фоне более светлого дыма. Она выровняла дыхание, дождалась ударов колёс о стык.

Глухой хлопок в унисон с железом.

Пуля ушла чуть ниже намеченной точки, вошла не в голову, а в верхнюю часть спины, но и этого оказалось достаточно. Последний замер на краю тендера, нож вывалился из его пальцев, и он медленно сполз вниз, в уголь.

Гриша, который до этого не видел схватку из тамбура, поднялся на крышу и быстро окинул взглядом пространство.

– Чисто, – сказал он. – Ушли тихо. Если кто и слышал хлопки, спишут на петарды или железо.

Саша стянула тлеющую тряпку со ствола и плюнула в летящий мимо мрак.

– Профессионалы, тоже мне, – фыркнула она. – Даже до рукопашной не довели.

Пётр медленно опустился на корточки, глядя туда, где в темноте скрывался столб. Пальцы ещё помнили хрупкий хрящ у воротника.

– Это были профессионалы, – Гриша поднял упавшую гильзу. – И это были живые люди, Пётр.

Тот провёл ладонью по лицу.

– Знаю, – тихо ответил он. – Думаешь, я хотел его так… просто… – он сжал кулак. – Если бы я его не бросил, он бы Саше горло вскрыл. Выбор так себе.

Саша, будто не услышав, спрятала оружие под мундир.

– Слышь, Саш… – Пётр попытался перевести дыхание. – Раз уж мы на свежем воздухе… Я там, в угольной куче, какой‑то свёрток видел. Вдруг сухари. Жрать‑то охота.

– Сам потом чертыхайся, что сухари сниться будут, – буркнула она. – Пошли в купе, инженер. Пока Федя не проснулся. Нас великие дела ждут, а мы тут в чехарду играем.

Григорий первым спустился обратно в тамбур и брезгливо отряхнул ладони от угольной копоти, которая за пару минут успела покрыть гимнастёрку серым слоем. Замер у двери, проводил взглядом уносящиеся во тьму телеграфные столбы, потом обернулся к товарищам.

– Это были не просто грабители, – тихо сказал он, и в голосе зазвенел холод аналитика. – По слаженности и по стали на клинках можно с уверенностью сказать, что это полноценная диверсионная группа. Их задачей вполне мог быть подрыв эшелона.

Пётр нахмурился и непроизвольно сжал кулаки, вспоминая тяжёлые платформы с осадными орудиями, которые они так старательно вытаскивали со станции.

– Если эти ребята хотели пустить нас под откос вместе с артиллерией, сейчас самое время бить в набат, – буркнул он, кивая в сторону офицерских купе. – Может, сходить к Павлу Михайловичу? Его же пушки под прицелом.

– Исключено, – Григорий покачал головой. – Командир артиллерии сейчас в такой алкогольной нирване, что родную мать не узнает. На рассказы про людей на крыше он только хмыкнет. Помощи не будет.

Александра, всё ещё сжимающая тёплый от выстрелов пистолет, презрительно хмыкнула и вышла из тени. Глаза сузились, в них читалось нетерпение.

– Артиллерию охраняют солдаты, – сказала она. – Посторонних к платформам не подпустят. Но они привыкли ждать угрозу с земли, а не сверху. Я пройду по крышам до орудий, и сама посмотрю лафеты. Пока наши друзья не решили закончить начатое.

Григорий посмотрел на неё с открытым сомнением.

– Если тебя поймают на прифронтовом эшелоне за ковырянием в казённых пушках, нас всех четверых расстреляют на ближайшем полустанке, – произнёс он ровно. – Сейчас мобилизация и начало войны, и доброволец на платформе с секретным грузом будет расценен, как лазутчик, а это прямой путь к стенке.

Пётр тяжело вздохнул, вслушиваясь в ритмичный стук поршней.

– Оно, конечно, верно, – медленно сказал он. – Но ещё поганее будет, если мы сейчас пожалеем шкуру, а потом взлетим на воздух вместе со всей этой имперской инженерией, только потому что проморгали шанс.

Саша ждать вердикта не стала, а шагнула к подножке и растворилась в ночном воздухе, а два её соратника остались в тамбуре наедине с логикой, угольной пылью и собственными мыслями.

Александра решив, что тратить время на споры бессмысленно, подтянулась на руках, забираясь на крышу. Оказавшись наверху вагона, она сразу прижалась к холодному металлу всем телом, уменьшая площадь сопротивления. Поезд шёл со скоростью километров сорок: не смертельный скоростной рекорд, но хватит, чтобы сильным порывом ветра человека сдуло с крыши. Дым из трубы стлался низко и окутывал крыши едкой пеленой, что давало отличную маскировку для бесшумного продвижения вперёд.

До первой платформы с орудием она добралась быстро, перепрыгнув через межвагонное пространство одним коротким, отработанным прыжком. Осмотревшись, Саша лишь презрительно прищурилась: вся охрана в лице трёх солдат спала прямо на посту, привалившись спинами к стальным лафетам. Ритмичный стук колёс и грохот паровоза превратились для них в колыбельную, искры из трубы сыпались рядом, но им было всё равно.

– Хоть бы сейчас машинист не дал гудок, – прошипела Саша. – Рефлекс сработает, по винтовкам потянутся.

Она хорошо понимала: ломать само орудие диверсантам смысла нет, при нормальном подрыве тяжёлая сталь и так пойдёт в лом. Взгляд сразу зацепился за штабель деревянных ящиков со снарядами, надёжно стянутых в центре платформы. Один выглядел чужеродно: крышка сидела неплотно, оставляя узкую щель.

Чтобы добраться до открытой платформы и не светить силуэтом, Саша ушла вниз. Зацепилась пальцами за выступающие заклёпки хребтовой балки, перенесла вес на боковую раму и поползла вдоль, держась за стальные поручни обходчиков. Под ногами, всего в каких‑то дюймах, мелькало полотно дороги. Зато тени от бортов полностью закрывали её от случайного взгляда снизу или из соседнего окна.

Она скользнула мимо спящего часового, чьё дыхание терялось в шуме состава, и добралась до нужного ящика. Осторожно приподняла крышку, не поднимая её выше минимума. Причина расхлябанности замка стала ясна сразу: вплотную к боевым снарядам была заложена массивная связка динамита.

Однако хитрый ход противника заключался в другом. Над шашками, закреплённая проволокой, висела небольшая стеклянная колба с тёмной кислотой. Её держала тонкая восковая перемычка. На нитроглицерин, даже в виде динамита, вибрация и температура действовали как дополнительный бросок костей: слишком чувствительное вещество. По расчёту диверсантов постоянная тряска и жар должны были постепенно размягчить воск. Как только стекло разбилось бы о капсюль или кислота дошла бы до тонкой оболочки детонатора, заряд бы сработал сам. Без таймеров, без проводов. Чистая случайность. По бумагам причиной будет дефект боеприпаса, а не чья‑то злая воля.

Саша замерла, когда эшелон подбросило на стыке, капля пота скатилась по её виску, повиснув где‑то между кожей и стеклом. Ещё миллиметр вниз – и она упадёт прямо на ампулу. Не смертельно для схемы, но лишних ударов и толчков здесь и так хватало.

Закалённая в многочисленных операциях, девушка знала: сейчас любая дурацкая дерготня может превратить состав в один длинный огненный всплеск. Поэтому заставила себя дышать медленно и начала шептать, цепляясь за собственный голос, как за якорь.

– Сначала фиксируем ампулу, – прошептала она, едва касаясь пальцами липкого воска. Тот уже начал таять от тепла. – Спокойно, Саша. Это просто химия. Просто цепочка реакций, которую надо разорвать. Не дыши резко, не дёргай ящик. Давления вокруг и так хватает.

Она вытащила тонкое шило из рукояти засапожного ножа и принялась ювелирно подрезать восковое крепление, не касаясь стекла. Поезд трясся, металл гудел, но её кисть работала как манипулятор: маленькая амплитуда, минимум усилия. Шёпот лился ровно, помогая мозгу не зацепиться за страх, а считать только углы, толщину и сопротивление материала.

– Вот так, край поддеваем… – продолжала она. – Теперь левой рукой берём сосуд. Наша задача, чтобы ни одной капли кислоты не попало на детонатор. Иначе вся эта инженерная мысль германской разведки сработает нам в лицо.

Солдаты, что лежали всего в двух метрах, даже не шевельнулись, только один из них тихо всхрапнул, поудобнее устраиваясь на лафете. Спят как младенцы прямо на куске химического апокалипсиса.

– Спят как убитые, – криво усмехнулась Саша, не останавливаясь. – Проснутся только если весь паровоз развернёт вместе с путями. Даже завидно. Такая безмятежность у края ямы.

Восковая перемычка наконец поддалась. Саша медленно вытянула ампулу из «гнезда» и зажала в кулаке, ощущая её холод. Самопроизвольный подрыв от перегрева и вибрации эта платформа теперь не поймает, но впереди было ещё четыре таких же. И каждая могла хранить в себе такой же сюрприз.

Саша аккуратно опустила крышку ящика, следя, чтобы не щёлкнуло дерево, и поползла обратно к краю, растворяясь в тени борта.

– Один есть, – прошептала она и спрятала обезвреженный «запал» в мягкий карман шинели. – Осталось четыре. Времени есть до рассвета или пока какой‑нибудь герой не решит проверить свои сухари.

Саша снова ушла вниз по хребтовой балке. Поезд нёсся в ночь, пар и дым маскировали каждое её движение. Платформа за платформой, орудие за орудием: те же спящие фигуры, тот же ящик, тот же ритуал. В кармане уже лежали три извлечённых узла, и каждый раз шёпот возвращал ей ледяную сосредоточенность, необходимую для работы с нестабильной взрывчаткой старого мира.

На последней платформе, в тени высокого лафета, она вскрыла очередной ящик. Её пальцы замерли в сантиметре от содержимого.

Внутри было уже не кустарное изобретение по типу «кислота плюс воск». Целая паутина тончайших медных проволок удерживала подпружиненный боёк во взведённом состоянии. Связка динамита была обёрнута тонкой фольгой, под которой прятался небольшой гальванический элемент – примитивная, но вполне рабочая батарейка.

– Ого… – Саша почувствовала, как по спине пробежал холодок. – Вот это уже серьёзно, не сельская самодеятельность.

Она видела, что схема работает «на размыкание»: пока проволочный контур цел, ток не идёт, боёк удержан. Стоит перерезать не ту нитку или сдёрнуть крышку рывком, как пружина сорвётся, боёк ударит по капсюлю, и всё, что есть вокруг, превратится в тротиловый эквивалент чьей‑то ошибки.

Саша присела ниже и всмотрелась в сплетение металла и воска. Непроизвольно отметила качество исполнения: человек, собиравший это в полевых условиях, знал, что делал. Шёпот стал быстрее, рванее – мозг искал варианты, пока поезд входил в вираж и от этого платформу ощутимо повело набок.

– Надо признать, эти германские друзья не такие уж и тупые, – пробормотала она. – Натяжной датчик плюс электрический мостик. Любой, кто сунется с кусачками, долго не проживёт.

Она достала тонкий пинцет и узкую медную пластинку.

– Но до настоящего Специалиста им далеко, – губы дёрнулись в короткой ухмылке. – Эта бомба рассчитана на обычного сапёра с пассатижами, а не на человека, который понимает, как обойти обратную связь, не трогая основной контур.

Она продолжала шептать, пока кончиками инструмента искала точку, где можно подложить пластинку и взять на себя часть нагрузки, не дав пружине сорваться.

Саша сразу поняла: по школьным базовым знаниям разминировать это точно нельзя. Проволока была под постоянным натяжением, боёк сидел на волоске. Если перерезать не тот кусок, то пружина сорвётся, капсюль сработает, и все их танцы с ампулами окажутся бессмысленны.

Нужен был иной подход.

Она осторожно подвела медную пластинку под боёк, вклинивая её между ним и капсюлем. Временный упор, грубый, но рабочий предохранитель: даже если пружина сорвётся, удар пойдёт по металлу, а не по детонатору.

– Стоишь, родной, – прошептала она. – Бейся сколько хочешь, только не туда.

Глава 7

После этого Саша переключилась на «мозг» схемы. Вместо того чтобы лезть в паутину проволок, она решила убить сам источник – гальванический элемент. Обычный маленький «бочонок» того времени, две пластины в электролите.

Она вытащила из лацкана короткий стальной обломок иглы и осторожно замкнула им контакты батарейки, закоротив цепь на саму себя. В нормальных условиях так делать нельзя: резкий ток, перегрев, возможный хлопок. Но здесь сила элемента была мала, а задача: не дать никакому внешнему импульсу включить схему.

На секунду в темноте мелькнула крошечная искра. Металл чуть дёрнулся в пальцах, и цепь «села» сама на себя, ток пошёл по кратчайшему пути, минуя чувствительный участок.

– Есть, – выдохнула Саша.

Пока проволока ещё держала боёк, она быстрым, но контролируемым движением выдернула весь блок целиком, сжимая пружину пальцами через корпус. Предохранитель из медной пластины не дал ударнику уйти вперёд.

– Вот и всё, господа инженеры, – прошептала она, чувствуя, как уходит спазм из плеч. – Ваша хитрость упёрлась в банальную закоротку.

Она аккуратно уложила «обезглавленный» узел в мешок.

– Умные вы, это правда, – продолжила Саша с лёгкой улыбкой на губах. – Но до моего уровня вам не хватило ещё пары десятков веков технологического прогресса и чуточки воображения.

Последний взгляд на спящих артиллеристов: они так и не узнали, что их жизни висели на медной нитке и тонкой восковой корке. Ничего. И не должны.

Она пошла обратно по крышам. Ночное небо с востока уже начинало медленно светлеть.

Девушка скользнула в тамбур, и её шинель, пропитанная сыростью и гарью, тяжело хлопнула по обшивке. Кивнула своим, уведомив, что всё чисто. Быстрым движением вытащила из карманов связки динамита – теперь это были просто бурые палочки, лишённые своих химических «зубов». Стеклянные ампулы и тонкие ловушки уже болтались где‑то в придорожном лесу под откосом и теперь, как максимум, лишь напугают лисиц.

Григорий и Пётр ждали в тени коридора, не заслоняя тусклый свет рожка. Фёдор на лавке всё так же хрипел, не подозревая, какая математика смерти только что крутилась над его головой. Они зашли в купе.

Саша разложила трофеи на расстеленной тряпке, её зелёные глаза хищно блеснули.

– Полюбуйтесь на подарочек от германских друзей, – прошептала она, вытирая смазку о штанину. – Тут динамита хватит, чтобы не состав под откос пустить, а весь перегон превратить в одну большую воронку. Эти умники решили подстраховаться: заложили шашки прямо в ящики со снарядами, чтобы детонация боекомплекта гарантированно сделала наш маршрут самым громким фейерверком этого лета.

Григорий опустился на корточки и тщательно пересчитал связки, его взгляд двигался по рядам динамита, как по строкам незнакомого текста. Лицо оставалось каменным, но пальцы, машинально поправляющие очки, выдавали работу перегруженного вычислительного блока у него в голове.

– Ты уверена, что вытащила абсолютно всё, Александра? – голос прозвучал сухо. Он изучал каждую трещинку, каждую подпалину на бумажной обмотке, будто выискивал почерк неизвестного мастера подрывного дела. – Мы не можем позволить себе пропустить даже одну шашку, если она лежит в критическом узле состава.

Саша устало привалилась плечом к стенке, чувствуя, как адреналин сгорает, оставляя только свинцовую тяжесть в ногах и угольный привкус во рту.

– Я прошла все платформы, каждый подозрительный ящик, до которого могла дотянуться, – она неопределённо махнула в сторону паровоза. – Но стопроцентной гарантии нет. Эти крысы могли засунуть свой сюрприз и в другое место. Например, в тендер, прямо в угольную кучу. Мы топливо не проверяли, а там сейчас Степаныч лопатой машет.

Григорий выпрямился и отрицательно качнул головой. Его уверенность опиралась на холодную физику процесса, а не на суеверный страх.

– В угольный ящик такой заряд не положишь, даже если очень хочется, – он поправил безупречный воротник и глянул в сторону кабины. – При той температуре и постоянном трении в тендере динамит ушёл бы в разгон гораздо раньше нужного момента. Нитроглицерин и так чересчур чувствителен, а тут ещё жара и ударные нагрузки. Наши противники профессионалы, а не самоубийцы. Рисковать операцией, надеясь на чудо, они не стали бы.

Пётр, всё это время, следивший за дверью офицерского купе, тяжело вздохнул и начал аккуратно заворачивать связки в плотный мешок, превращая концентрированную смерть в видимость обычной поклажи.

– Оно и к лучшему, что они не фанатики-самоубийцы, – пробасил он. – А то пришлось бы нам ещё и в топке ковыряться. Чисто теоретически, даже для моей шкуры это было бы весьма жарковато.

Александра вопросительно вскинула бровь и кивнула на мешок с бурыми палочками.

– И что мы собираемся делать с этим наследством, господа аналитики? – спросила она вполголоса, прислушиваясь к звукам за дверью. – Таскать с собой тридцать шашек в прифронтовом эшелоне? Так это тоже самое, что гулять с факелом по пороховому погребу.

Григорий потёр подбородок, на его лице мелькнула знакомая тень внутреннего спора: осторожность против прагматизма специалиста.

– Такое добро на дорогу не выбрасывают, – наконец произнёс он. – В наше время – это отличный аргумент при штурме чего‑нибудь особо укреплённого. Но если патруль или жандармы найдут у нас этот мешок… расстрельная команда приедет раньше, чем мы успеем показать свои мандаты.

Пётр Петрович, верный поклонник простых и безопасных решений, скептически хмыкнул и кивнул на открытую дверь тамбура, за которой тёмная ночь полосой уходила назад.

– Чисто теоретически, самый разумный выход – это отправить всю эту химию следом за запалами под откос, – пробасил он. – Нет улик, а значит и нет вопросов у трибунала. И спится крепче, когда под лавкой не лежит заряд, способный испарить вагон.

Григорий снова покачал головой и перевёл взгляд на Сашу. Его мучила одна техническая деталь.

– Скажи лучше вот что, Александра, – он прищурился. – Я видел, как ты выбросила ампулы и какие‑то огрызки проводов. Как они вообще собирались инициировать взрыв без нормального бикфордова шнура или хотя бы простого фитиля?

Саша посмотрела на него с откровенным презрением и тяжело вздохнула.

– Слушай, Гриша, если ты не шаришь в подрывных механизмах начала века, лучше просто помолчи и не задавай тупых вопросов, – отрезала она, перекладывая шашки в сидор Петра. – Чтобы не выглядеть идиотом.

Петрович поспешил вмешаться, мягко касаясь её плеча.

– Ты не серчай на него, Саш, – примирительно прогудел он. – Просто объясни нам, дремучим, на чём строился расчёт этих мастеров кинжала и динамита? Интересно ведь.

Александра хищно, даже без намёка на добродушие, улыбнулась.

– В качестве взрывателя они использовали нестабильный нитроглицерин в стеклянных ампулах, закреплённых над детонатором, – начала она. Пальцы машинально нарисовали в воздухе хрупкую подвесную конструкцию. – При вибрации и нагреве воск размягчался, ампула провисала, билась о капсюль или проливала кислоту на тонкую оболочку детонатора. Это вопрос времени и тряски, когда произойдёт якобы случайный взрыв боеприпаса. Провернуть такой фокус в трясущемся эшелоне и самому не взорваться – это уровень, Профессионалы, спору нет.

Григорий на миг застыл и посмотрел на Петра.

– Тогда почему мы не попросили тебя заняться этими штуками, Пётр? – искренне удивился он. – Ты же у нас главный по железкам.

Здоровяк виновато развёл руками и поправил фуражку, сидящую чуть набок.

– Я специалист по сложным механизмам, транспорту и даже стрелковому, – признался он. – Но по части взрывчатки у меня опыта ровно ноль. Лезть в ящик с текущим нитроглицерином – это самый короткий путь закончить жизнь досрочно.

Гриша перевёл взгляд на Сашу. В его голове не укладывалось, как эта грубая, вечно недовольная девчонка сделала то, от чего отказался их главный технарь.

– Она у нас не просто стрелок, Григорий, – довольно осклабился Петя, глядя на ошарашенного товарища. – Саша в своё время прошла абсолютно все симуляции и игры с дополненной реальностью по профилю сапёрного дела. Можно, сказать, она все возможные войны прошла. В этих древних игрушках она разбирается лучше любого министерского эксперта.

Григорий медленно выдохнул и опёрся спиной о стенку вагона, чувствуя, как внутри впервые за долгое время шевелится странное чувство признательности к этой колючей спутнице.

– Что ж… – произнёс он, поправляя очки. – Выходит, нам очень сильно повезло с тобой, Александра. Хотя вслух такое говорить мне до сих пор немного непривычно.

***

Я наконец-то разлепил веки, и мир вокруг качнулся, пытаясь удержать равновесие под тяжёлый, монотонный грохот вагонных колёс. В висках ещё пульсировало эхо вчерашней казёнки, а во рту поселился привкус вокзальной пыли и дешёвого табака. Протерев глаза, я увидел своих спутников, сгрудившихся в узком проходе тамбура, и по их напряжённым силуэтам понял, что ночь выдалась куда содержательнее моего сна.

– Так, господа хорошие, – прохрипел я, пытаясь нащупать на лавке фуражку, – что я пропустил, пока дегустировал местное снотворное?

Григорий мгновенно обернулся и поправил свои вечные очки, принимая вид холодного и исполнительного адъютанта. Его лицо было бледным, но взгляд оставался цепким и абсолютно ясным.

– Фёдор Михайлович, если кратко, то мы всё ещё живы исключительно благодаря своевременному подлогу, – произнёс он своим бесцветным голосом, – ночью был обход, и мне пришлось на ходу подделывать документы на ваше имя, чтобы убедить поручика в законности нашего нахождения в офицерском секторе. Времени хватило только на один бланк, так что вы теперь официально лицо с особыми полномочиями, а мы лишь ваша тень.

Я потёр затёкшую шею, и в памяти всплыло странное, почти забытое чувство полёта: будто я снова был молодым кадетом и меня подбрасывали в воздух на выпуске.

– Погоди, Гриш, я этот момент с поручиком помню, как сквозь вату, – я выставил ладонь вперёд, пытаясь собрать мысли в кучу, – помню только колючие глаза какого-то офицера и то, что я почему-то летал под потолком.

Пётр, стоявший рядом, довольно осклабился и хлопнул меня по плечу так, что я едва не ушёл в пол по колено.

– Это ты на моём плече летал, командир, – пробасил здоровяк, – пока Григорий там зубы заговаривал офицерам своим липовым мандатом, мне пришлось тебя, как ценный стратегический груз, в купе транспортировать. Если бы не Гришина бумага, мы бы сейчас уже у ближайшего оврага в ряд лежали под расстрельным протоколом.

Я перевёл взгляд на Сашу, которая молчаливо стояла в углу тамбура. Она была испачкана в мазуте и копоти, а её зелёные глаза светились той опасной усталостью, которая бывает только после настоящего боя.

– А с тобой что приключилось? – спросил я, глядя на её сбитые в кровь костяшки пальцев.

– Четверо на крыше, – коротко бросила она, не поднимая глаз, – германские диверсанты пытались заминировать эшелон прямо на ходу. Пятого Петя приложил, когда тот в тамбур попытался сунуться.

Саша кивнула на тяжёлый холщовый мешок, лежавший у её ног, и я почувствовал, как остатки хмеля мгновенно выветрились из головы.

– Пять зарядов динамита, Фёдор, – её голос прозвучал тихо, но отчётливо, – пять связок с кислотными запалами в ящиках со снарядами. Я их в одиночку сняла, пока наши часовые десятый сон видели. Если бы хоть один сработал, от этого состава только воронка бы и осталась.

Я смотрел на эту девчонку, на холодного аналитика Гришу и на добродушного гиганта Петю, понимая, что за одну эту ночь они втроём провернули работу целого разведотряда. Пока я пребывал в астрале, они не просто спасли эшелон, они вцепились зубами в историю и не дали ей сойти с рельсов раньше времени.

– Пять штук в одиночку, – повторил я, глядя на её тонкие пальцы. – Ну что ж, господа профессионалы, выходит, вы действительно стоите каждого потраченного на вас ресурса. До Петербурга доедем, а там уже поглядим, кто в этой империи настоящий хозяин.

Саша первой подала голос. Она сидела у окна, упираясь плечом в стенку, и крутила на коленях холщовую сумку, иногда толкая её носком сапога, будто проверяла, не зашипит ли она.

– Что будем делать с динамитом? – она приподняла бровь и задержала на мне взгляд.

Я посмотрел на сумку. В голове тут же сложилась картинка: ночной досмотр, усталый жандарм с фонарём, промасленная бумага, аккуратные жёлтые бруски, короткий крик, команда, затворы, стенка без длинных разговоров. Шрам над правой бровью отозвался привычным зудом.

– Если его найдут, нас даже спрашивать ни о чём не будут, – я медленно выдохнул и потёр пальцами переносицу. – В военное время за меньшее к стенке ставят, а мы везём с собой маленький склад диверсанта.

Выкидывать динамит было жалко. Хорошая взрывчатка решала массу задач быстрее любых переговоров. Но возить его по поездам и потом по городу означало играть в рулетку с заряженным барабаном.

– Но таскать этот ресурс по Санкт-Петербургу ещё глупее, – я откинулся на спинку и прикрыл глаза на секунду. – Август четырнадцатого, жандармы, контрразведка, мобилизация, один досмотр, и нас запишут в немецкие подрывники.

Григорий при слове «ресурс» сразу оживился. Он отложил карандаш, которым только что водил по клочку бумаги, и поднял голову. На лице появилась довольная улыбка, та самая, академическая.

– Ты сейчас выглядишь так, будто вечный двигатель изобрёл, – я покосился на него и скрестил руки на груди. – Знаю, ты уже мысленно расписал, как этот динамит нам пригодится, но вариантов, как он нас угробит, к сожалению, больше.

Гриша чуть пожал плечами, не убирая улыбку с лица.

– Ресурсы выбрасывать нерационально, – он постучал кончиком карандаша по листку, хотя писать на нём уже перестал. – Но признаю, риск высокий.

Я махнул в сторону Сашиной сумки.

– Избавляемся, – я кивнул, чувствуя, как шрам дёрнулся ещё раз. – По вагонам с таким барахлом не гуляют, а по городу тем более. Нас итак будут проверять вплоть до гостиницы.

Я перевёл взгляд на Александру.

– И пистолет свой выбрось заодно, – я сказал это спокойно, как констатацию. – Юный доброволец с самодельным стволом выглядит здесь как мишень, и вообще, оружие выдают по ведомостям, а не вытаскивают из-за пазухи по настроению.

Саша не закатила глаза и не устроила сцену, что для неё было почти подвигом. Она коротко фыркнула, поднялась и шагнула к окну.

– Там всё равно патронов не осталось. А бегать по городу и искать новые мне лень.

Она опустила раму и посмотрела в темноту. Достала пистолет из-под гимнастёрки, крутанула его в пальцах и без сожаления выбросила наружу. В темноте за стеклом металл мелькнул и исчез, где-то внизу что-то глухо брякнуло, но шум колёс всё заглушил. Саша вернула раму на место, хлопнула ею и снова плюхнулась на сиденье.

Сумку с динамитом она подтолкнула ко мне.

– Твоя очередь, командир, – она закинула ногу на ногу и чуть наклонила голову. – Ты у нас за стратегию отвечаешь.

Пару секунд я просто смотрел на холст. Потом поднялся, подошёл к окну и опустил раму. В лицо ударил сырой ветер, пахнущий дымом и болотом.

– Прощайте, мои маленькие радости, – пробормотал я себе под нос и поднял сумку обеими руками.

Нагруженный баул рванул плечи вниз. Я перекинул сумку через край, отпустил и вернул взгляд внутрь купе, не дожидаясь звука падения. Колёса и так делали всё, чтобы мы ничего не слышали, кроме их грохота. Закрыл окно, сел на место и только тогда понял, что шрам над бровью успокоился.

Григорий сложил свой листок пополам и аккуратно убрал в карман.

– Что дальше? – он поднял глаза, голос остался ровным. – С динамитом и пистолетом разобрались, какова следующая точка плана?

Пётр перестал созерцать коридор, прислонился плечом к стенке и машинально потёр ладонью свою лысую голову.

– Машинист подсказал одну вещь, – он перевёл взгляд с меня на остальных, его голос прозвучал чуть глуше обычного. – В городе есть мастер, к которому несут всё, что ломается: часы, электричество, машины. Так вот, по словам машиниста, если нужно собрать сложный прибор, то лучше места не найти

Я поморщился. Идея была полезной и неприятной одновременно.

– Петя, ты понимаешь, как это выглядит со стороны? – я переплёл пальцы и подался вперёд. – Война на пороге, любая странная железка сразу вызовет вопросы, любой непривычный прибор попадёт в поле зрения тех, кто живёт доносами.

Пётр чуть опустил плечи, улыбка исчезла с его лица.

– Я не подумал об этом, – он развёл руками, словно сдаваясь. – Увидел мастерскую, инструмент, детали и думал о механике, а не о конспирации. Привык, что у нас этим другие занимаются.

– Значит, вернём голову туда, где ей место, – я кивнул, на секунду прикрыв глаза. – Мастера будем использовать как склад: ты берёшь у него инструмент и такие детали, которые не выглядят странно, а всё сложное будем собирать сами, без лишних глаз.

Пётр поднял голову, в глазах снова появилась деловая серьёзность.

– Так тоже можно, – он кивнул медленно. – Инструмент я возьму у него, а собирать будем сами, если Гриша не поленится поделиться схемами.

Григорий коротко и беззвучно усмехнулся.

– Схемы будут, – он постучал костяшками пальцев по столу. – Главное, чтобы нам хватило того, что есть в этом времени, и чтобы твои железки никто не принял за немецкую шпионскую игрушку

Я оглядел своих людей.

– Тогда делимся, – я опёрся плечами о стенку и почувствовал, как вагон чуть качнуло. – Петя, ты идёшь по мастерским, пусть машинист выведет тебя на своего человека. Берёшь только то, что не вызывает вопросов. С тобой идёт Саша, она смотрит по сторонам и слушает, кто и что о вас говорит. Если кто-то начнёт проявлять лишний интерес, она заметит это первой.

Саша хищно улыбнулась, её зелёные глаза блеснули.

– Наконец-то, – она стукнула каблуком по ножке стола. – А то я уже решила, что меня записали в мебель. С инженером справлюсь, и если кто-то полезет слишком близко, я объясню ему, что этого делать не стоит.

Я сделал вид, что последнюю фразу не расслышал.

– Я и Гриша. Мы пойдём другим путём, – я кивнул в сторону писаря. – Нам нужны люди, которые таскают ценное мимо казённых складов, а это контрабандисты, дельцы, связные.Платина сама к нам в руки не прыгнет, а в банки нас с улицы не пустят, хоть я и весь в погонах.

Григорий чуть склонил голову, его глаза на секунду стали совсем холодными.

– Вокзалы, кабаки, харчевни, – он загибал пальцы, будто отмечал пункты. – Те, кто возит и держат заведения ближе к дороге, а также скупщики. Если мы будем слушать их всех, то найдём нужных людей

Поезд едва заметно повело, где-то впереди состав менял ход. Колёса продолжали греметь, разбавляя тишину ночи громкими звуками.

– Встретимся через три дня, – я поправил ворот гимнастёрки, который всё время норовил врезаться в шею. – В центре, в Европейской гостинице на Невском. Там достаточно людно, чтобы затеряться в толпе, и никто не удивится офицеру с небольшой свитой.

Гриша тихо хмыкнул.

– Европейская подходит, – он провёл пальцем по воображаемой карте на столе. – Оттуда недалеко и до банков, и до кабинетов, и до вокзалов, так что легенда с проверяющими там будет вполне уместна и естественна.

Глава 8

Мы с Гришей шли по чуть качающемуся коридору, ловя равновесие в такт рывкам состава. Сквозь щели в рамах просачивались полосы ночи, редкие огоньки станций тянулись размазанной цепочкой где‑то сбоку.

– Раз ты у нас великий историк, – первым не выдержал я, – скажи, где, по‑твоему, водятся контрабандисты? Нам же надо как‑то выйти на тех, кто вообще в состоянии продать платину.

Гриша фыркнул и привычно поправил очки.

– Найти их уже непросто, – отозвался он сухо. – А если даже найдёшь, ещё вопрос, получится ли договориться. Они людей без денег не любят. А у нас, напомню, совершенно не на что покупать стратегический металл.

– Сколько нам той платины вообще надо? – уточнил я, всё ещё надеясь, что речь идёт о незначительном количестве.

– Минимум два килограмма, – без паузы ответил он.

Я тихо присвистнул:

– Два кило… Это ж сколько стоить будет? Даже думать страшно.

Григорий остановился на секунду и посмотрел на меня поверх стёкол.

– Вот именно. Откуда мы возьмём такие деньги? У нас ни гроша. Даже на приличную взятку не наберётся, не то что на платину.

Я пожал плечами и двинулся дальше, не сдавая позиции:

– Значит, так. Сначала выходим на барыг, – упрямо сказал я. – А уже потом ломаем голову, где взять деньги. А то сейчас надорвёмся, достанем кучу наличности, а потом окажется, что её всё равно мало. И что мы тогда делать будем?

Гриша хмыкнул, но сразу возражать не стал.

– В этом есть определённая логика, – признал он спустя пару шагов. – Но тогда на что мы будем кушать, пока ищем этих барыг, а потом и нужную сумму? Здесь, напомню, всё крутится вокруг денег, а не вокруг героизма.

– Точно… – я почесал затылок. – Совсем вылетело из головы, что в это время всем правят деньги. Не идеи, не принципы, а именно эти бумажки.

– Деньги – зло, – спокойно согласился Григорий. – Но, увы, в эту эпоху это очень эффективный инструмент. Большинство войн начинались из‑за жадности элит. Им всё было мало. Даже когда у человека уже есть состояние на три поколения безбедной жизни, он всё равно хочет ещё больше.

– Тут я с тобой полностью согласен, – кивнул я. – Вопрос только в том, как нам воспользоваться этим злом так, чтобы оно не сожрало нас самих.

Мы с Гришей довольно быстро нашли то, что искали: невзрачный трактир возле станции, с прокуренными стёклами и вывеской, которая, когда‑то, возможно, была приличной. Сейчас это было просто место, где люди меняли деньги на напитки и неприятности.

– Знаешь, где взять деньги, раз уж всё тут крутится вокруг них? – спросил я, окидывая взглядом крыльцо. – В картах, например. Выиграть.

– Я не умею играть в карты, – тут же отрезал Гриша, поправляя очки так, будто они могли защитить его от самого факта карточных столов.

Я усмехнулся.

– Тебе и не надо. Играть буду я. А твоя задача – смотреть по сторонам. Вычислить мошенников и их приёмы, пока они думают, что только они режут здесь всех под ноль.

Григорий на секунду задумался, потом кивнул уже с интересом:

– Наблюдать, кто как сдаёт, кто куда смотрит, кто пальцами шевелит и когда… В этом я, пожалуй, действительно могу помочь.

Я невольно улыбнулся шире.

– Вот и отлично. А ещё мне сейчас дико хочется пить.

– Пьяным на улицах лучше вообще не показываться, – Гриша тут же начал напоминать об опасностях в своём любимом морализаторском тоне. – В такое время – это слишком заметно.

Я уставился на него.

– Я воды хочу, Григорий, – медленно пояснил я. – Воды. Не того, о чём ты там себе уже успел подумать.

Мы с Гришей протиснулись в трактир. Густой табачный дым, тяжёлый запах дешёвого спирта и жар от печки ударили в лицо стеной. Столы в небольшом помещении стояли тесно, люди говорили вполголоса, а в дальнем углу слышался сухой щёлк карт о стол.

Я сразу заметил нужный угол: там, за столом, над замусоленной колодой сидели четверо, а вокруг них держалась та самая вязкая пауза, когда деньги уже на кону и воздух как будто становится тяжелее.

– Разве азартные игры у них тут не под запретом? – шёпотом спросил Гриша, наклоняясь ко мне. – Ты же сам говорил про всякие указы и штрафы.

– Если есть крыша, – так же тихо ответил я, – то всё будет очень даже «официально». Бумаги – отдельно, жизнь – отдельно. А так нет полного запрета, что и развязывает им руки. Ты лучше осмотрись. Если заметишь, что‑то странное, сразу подавай сигнал жестами. Без лекций по истории.

Он кивнул и пошёл вдоль залы так, чтобы идти как бы параллельно карточному столу, не приближаясь, но имея хороший обзор.

Я направился к ближайшему половому – местному служке в засаленном жилете и с тряпкой через плечо. Тот как раз вытирал свободный стол.

– Скажи, дружище, – обратился я к нему добродушным тоном, – кто у вас там за игральным столиком сидит?

Половой метнул быстрый взгляд на мой китель и помрачнел.

– Военным там не место, – буркнул он. – Командование будет недовольно.

Я улыбнулся шире, делая вид, что всё понимаю.

– Так я ж в увольнении, – доверительно сказал я. – Хочу немного деньжат поднять, любовнице подарок купить. Нечего барышню без внимания оставлять.

Он посмотрел на меня косо, явно прикидывая, дурак я или просто смелый.

– Жене тоже уже купил, – поспешил добавить я. – Совсем без денег остался, понимаешь?

На удивление, это сработало. Половой ухмыльнулся краешком рта, словно узнал, что‑то родное, и едва заметным кивком указал на нужный стол.

– Там свои, постоянные, – негромко перечислил он. – Вон тот, с усами – это Кролик. Лысый рядом – Череп. Бледный, как покойник, – Смерть. Ну и Антоха – у него на шее буква «А» наколота. Чтобы не перепутали.

– Благодарю, – кивнул я. – Принеси мне стакан воды.

– Вода бесплатная, – сообщил он, разворачиваясь. – Но ты, солдат, если играть собрался, то играй внимательно. Они профессионалы.

Слово «профессионалы» я расценил как «профессиональные мошенники» и кивнул, будто понял намёк правильно.

Через минуту половой вернулся со стаканом. Стекло было мутное, а вода чуть тёплая, но я осушил её одним махом, чувствуя, как горло наконец перестаёт быть похожим на наждачную бумагу.

Я подошёл к столику, где сидели четверо парней. Молодые, но по ним сразу было видно, что это не фабричные и не фронтовики, а та самая порода бродяг, у которых весь капитал в кармане и в голове.

Первый – высокий, худой, бледный до синевы, с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами. Второй – коренастый лысый, с широкой челюстью и тяжёлым взглядом из‑под нависших бровей. Третий – щуплый, юркий, с цепкими глазками и злой усмешкой под жидкими усами. Четвёртый – покрепче остальных, с короткой стрижкой, на шее под воротом рубахи угадывалась наколка, чёрный уголок буквы выглядывал, когда он наклонялся над картами.

– Не будете против, если я к вам подсяду? – спросил я так, будто мы уже знакомы лет десять. – Хочу испытать удачу в приятной компании.

Не дожидаясь ответа, я спокойно занял свободный стул, чуть отодвинув его, чтобы видеть всех сразу.

– Чтобы с приличиями быть, – продолжил я, – предлагаю развлечение перед игрой. Попробую угадать ваши… кликухи.

Я на секунду мысленно споткнулся о слова «погоняло», «кличка», «прозвище», отметая слишком современные варианты и выбирая то, что здесь звучало естественно:

– Прозвища, то есть.

Щуплый с усами фыркнул:

– Ну давай, умник. Попробуй.

Он лениво достал из‑под стола складной нож и положил рядом с колодой, пальцами привычно щёлкнув по рукояти. Жест был не истеричным, а будничным, другие так, например, стучат пальцами по столу.

Я улыбнулся, не делая вид, что не заметил.

– Поножовщину оставим на крайний случай, ладно? – спокойно сказал я. – Я сюда играть пришёл и в лазарет отправляться намерений не имею.

Для начала я повернулся к самому бледному, худому.

– Ты, – сказал я, слегка кивнув. – Бледный, как полотно, щёки впали, под глазами синь. И взгляд… не пустой, а тяжёлый. Плюс руки.

Он машинально шевельнул пальцами, и я успел заметить утолщённые фаланги, шрамы на костяшках, прежде чем он тут же спрятал кисти под стол.

– Судя по фалангам, любишь руками работать. И явно не лопатой, – продолжил я. – Дерёшься часто. И, думаю, неплохо. Так что если здесь кто и заслужил прозвище «Смерть», то это ты.

По краю стола прокатилась короткая усмешка. Бледный прищурился:

– Угадал. Но это тебе просто повезло.

– С везением у меня обычно всё неплохо, – согласился я. – Но давай продолжим.

Я перевёл взгляд на парня с наколкой. Чёрный кончик буквы на шее мелькнул, когда он чуть повернул голову.

– Буква «А» на шее, – медленно проговорил я, делая вид, что размышляю вслух. – Либо первая буква твоего имени, либо имя той, кто тебе голову закрутила.

Я на секунду выдержал паузу, обдумывая, какие варианты отбросить.

– Но на подкаблучника ты не похож. Не тот прищур, не те плечи. Значит, всё‑таки твой собственный инициал.

Я начал перечислять имена на «А», словно просто перебираю в уме:

– Авдей… Август… Аким… Анатолий… Антон… Аркадий…

Услышав своё имя, он дёрнул скулой, а уголок его рта дёрнулся – едва уловимая реакция, но для меня вполне достаточная.

– Антон, – уже увереннее повторил я. – Значит, тебя здесь зовут Антоха.

Парень хмыкнул, уголки губ поползли вверх.

– Это было интересно, – сказал он, уже с откровенным интересом разглядывая меня. – Ладно, солдат, продолжай. Посмотрим, как у тебя с везением за столом.

Лысый наклонился вперёд, опершись локтями о стол, и вопросительно прищурился:

– А моё как, солдат? – в его голосе было больше любопытства, чем угрозы.

Я внимательно оглядел его: гладкая, начисто выбритая башка поблёскивает в дыму, черты лица грубые, лоб низкий, шея мощная.

– Я бы долго не мудрил, – пожал я плечами. – Или Лысый, или Череп. Уж очень форма подходящая.

На секунду повисла тишина, а потом остальные заржали так, что кто‑то за соседним столом недовольно оглянулся. Бледный Смерть едва не поперхнулся, а Антоха хлопнул ладонью по столу.

– Прям в точку, – выдохнул тот. – Череп, ну ты слышал?

Лысый – то есть Череп – только усмехнулся и явно не обиделся. Видно было, что к прозвищу давно привык и даже немного им гордился.

Щуплый с усами, до этого больше наблюдавший, чуть наклонил голову набок:

– Ну а я кто тогда, умник? – спросил он. – Раз уж начал, доводи до конца.

Я посмотрел на него внимательней и сознательно не торопился с ответом, перебирая варианты. В голове всплывали подходящие прозвища: «Усач», «Юркий», «Лис», «Заяц», но ни одно не цепляло. Нужно своему выбору придумать логическое объяснение.

Четвёртый сидел немного с краю, ближе всех к проходу. Фигура у него была жилистая, словно собранный на пружинах, а взгляд блуждающий и быстрый, всё время дёргается то на дверь, то на окно, то на руки игроков. Пальцы тонкие, нервные, когда он проигрывал взятку, первый их порыв был не стукнуть по столу, а как‑то «съёжиться», уйти в сторону, переждать.

«Не хищник, – отметил я про себя, – не Волк и не Медведь. Это тот, кто живёт за счёт скорости и реакций. Мелкий, но живучий. Заяц? Нет, звучит как-то обидно. Кролик – мягче, но с тем же смыслом. И ещё…»

Я вспомнил, как он рефлекторно передёрнул плечом, когда Антоха в разговоре бросил слово «зарежут». Драку он перенесёт, а вот до ножей, судя по реакции, дело доводить не любит. Из драки скорее выскочит, чем будет биться до конца.

– С тобой чуть сложнее, – проговорил я вслух, всё ещё глядя прямо ему в глаза. – Ты не похож на того, кто давит силой. Скорее тот, кто уворачивается и выскакивает из передряги в самый последний момент.

Он чуть скривился, но не перебил.

– Нервный, быстрый, к проходу поближе сел, – продолжил я. – Живёшь за счёт реакции, а не кулаков. Я бы тебя прозвал… нет… не Заяц, это слишком по‑деревенски. Скорее, Кролик.

Я не стал поднимать голос, просто бросил это слово между нами, как карту на стол.

Щуплый моргнул, потом уголки его рта поползли вверх, а Смерть прыснул смехом.

– Вот это да, – протянул Антоха. – Попал, Кролик, как в десятку.

– Случайность, – буркнул тот, но в голосе звучало скорее уважение, чем раздражение. – Ладно, солдат. С прозвищами ты управился. Посмотрим теперь, каков ты в карточных играх.

Ребята переглянулись, и на лицах у всех четверых появилось одинаковое выражение – смесь удивления и заинтересованности.

– Это просто невероятно, – первым пробормотал Череп. – С первого захода всех по именам да прозвищам разобрал.

– Бывает, – я пожал плечами. – Звать меня, кстати, Фёдор.

Кролик ловким движением собрал карты в аккуратную колоду и принялся их тасовать, пальцы бегали по засаленным рубашкам так, будто делали это с рождения.

– Во что у нас уважаемый Фёдор умеет играть? – протянул он, не поднимая глаз.

Я за секунду перебрал в голове с десяток игр, вовремя отметая лишнее. «Покер» звучал слишком чужеродно, «преферанс» потребует лишних объяснений, да и времени много, а нам нужно быстро.

– Предпочитаю подкидного, – ответил я. – Правила простые, игра идёт быстрее. Мне сейчас скорость важнее, чем тонкости.

– Значит, играем в подкидного, – хрипловато подтвердил Смерть. – Против простого солдата нечестно было бы в хитрые игры играть.

Кролик закончил тасовать, снял колоду через Антоху и начал раздавать, щёлкая картами по зелёному сукну.

Антон, глядя на меня поверх веера карт, прищурился:

– И откуда ж ты такой нарисовался, Фёдор? Сейчас, между прочим, мобилизация идёт полным ходом. Все военные на фронт едут, а ты тут в карты играть собираешься.

Я даже не дал себе времени задуматься, так как легенда уже была обкатана.

– Я в увольнении, – спокойно ответил я. – Решил купить подарок своей любовнице, да вот жалованья не хватило.

У всех четверых на лицах разом появилось узнающее выражение, а улыбки растянулись шире.

– Жене уже купил, – добавил я так же спокойно, как рассказывал половому, – так что теперь совсем пустой хожу. Надо чуть подзаработать. На разгрузку вагонов идти не хочется, ибо спину беречь надо. Кто знает, ещё пригодится.

– Это верное дело, – ухмыльнулся Череп. – Спина солдату нужнее, чем честь, особенно если он в карты хорошо играет.

– Посмотрим, – тихо заметил Кролик, заканчивая раздачу. – Сейчас и узнаем, сколько стоит твоя удача, Фёдор.

Кролик раздал карты уверенными движениями, не глядя ни на кого из нас. Колода шуршала по сукну, как будто ей самой не терпелось узнать, кого сегодня обдерут до нитки.

Я принял свои карты и, прежде чем посмотреть на значения, чуть задержал взгляд на рубашке. Рисунок был тем же, что я уже заметил издалека: темно‑синий узор, вроде бы обычный, но с какими‑то странными вертикальными линиями. Для неподготовленного глаза это были просто причуды типографии, но я таких чудес уже насмотрелся в офицерском вагоне.

Разница была лишь в деталях. В офицерской колоде крап был грубей, отметки виднелись с полудороги. Здесь же всё сделали аккуратно: линии были еле заметны, строго по краю, отличались толщиной всего на один штрих. Если не знать, что искать, пропустишь мимо.

Я перевёл взгляд на Кролика: тот делал вид, что полностью сосредоточен на своих картах. Уголки губ чуть подрагивали – это человек, который чувствует себя дома.

«Ладно, – отметил я про себя. – Крап есть. Вопрос только, как он у них раскодирован. Чем быстрее разберусь, тем легче будет жить».

– На что играем, господа? – голос Смерти прозвучал негромко, но в нём был металл. – Сразу в полную или сначала по малому?

– Для начала пробный раунд, – предложил я, не спешив брать карты веером. – Пальцы размять. Чтобы никто потом не жаловался, что с ходу не втянулся.

Кролик на мгновение посмотрел на меня, прикидывая, не тяну ли я время.

– Пробный так пробный, – согласился он. – Без ставок, чисто на интерес?

– Чисто на интерес, – подтвердил я. – Зато сразу видно, кто как играет.

Антон пожал плечами:

– Я не против. Всё равно ночь впереди длинная.

Мы сошлись на том, что первый круг идёт «вхолостую», те есть без денег. Я наконец посмотрел свои карты. Ничего выдающегося: пара середняков, из козырей – всего лишь восьмёрка да валет. Набор, с которым обычно не встают из‑за стола, если речь о серьёзной игре.

«Чудесно, – подумал я. – Идеальная рука, чтобы проиграть нарочно, не вызывая подозрений».

Я начал подкидывать осторожно, не слишком хитро, делая ходы так, чтобы каждый из них выглядел логичным, но не слишком умным. То подкину бестолковую карту, то спасу козырь там, где можно было бы его отдать. Я хотел, чтобы запомнили: солдат играет сносно, но не гениально.

Однако ситуация начала складываться так, будто самой удаче было плевать на мои планы. Каждый раз, когда я подставлял себя, один из них вдруг перебирал, другой не успевал добрать, третий пытался излишне красиво подкинуть и сам попадал в ловушку собственной жадности.

Козырная восьмёрка, которой я собирался пожертвовать, вдруг сыграла так, будто это был туз: Смерть уверенно добросил карту, не заметив, как оставил себя без защиты, Антоха недоглядел и не перебил, Кролик решил придержать старшую. В итоге взятка ушла ко мне. Валет, с тем же успехом, неожиданно закрыл два опасных хода подряд.

Я чувствовал, как игра начинает идти не по моему сценарию. Я намеренно выбирал не лучший вариант, а тот, что выглядел поделикатнее, но стол словно сам подталкивал карты ко мне. Играла не рука, а какое‑то упрямое стечение обстоятельств. По лицам ребят было видно: они пока ничего не заподозрили, им казалось, что это их собственные ошибки.

Первым «сел» Череп. Его карты закончились быстрее всех, и тому виной была неудачная комбинация нескольких ходов подряд, где он недооценил мои слабые козыри и пытался задавить силой.

– Ну и денёк, – пробурчал он, откидываясь на спинку стула. – Даже когда пробно играем, мне достаётся.

Я только развёл руками, изображая лёгкое смущение:

– Сам не ожидал. Честное слово, хотел просто руку размять.

На самом деле, пока шёл этот «размин», я успел заметить главное. На рубашках карт, которые использовали мои оппоненты, две тонкие синие вертикальные полоски по краю были чуть различимы по толщине. Совсем немного, но достаточно, чтобы тренированный глаз уловил разницу.

«Так, – холодно отметил я. – Если полоски еле видны, значит это младшие карты, а если чуть толще – это старшие. Не по всем, конечно, но закономерность уже просматривается. Очень тонкая – это шесть, семь, восемь. Чуточку жирнее – дама, король, туз».

Пока что это была лишь гипотеза. За один раунд невозможно выучить полный код, тем более масти оставались для меня загадкой. Я видел только распределение по старшинству, да и то ещё не до конца.

«Ладно, масти подождут, – решил я. – Главное, что этот крап на картах не просто так. Они ориентируются по рубашкам, а не только по выражениям лиц. Значит, придётся играть в две игры сразу: одну вести для них, а другую для себя».

Кролик собрал карты и взглянул на меня чуть внимательнее, чем в начале.

– Ну что, Фёдор, – сказал он с лёгкой насмешкой. – Размялись. Теперь, пожалуй, можно и по‑взрослому.