Доминион Рейн

Точка невозврата 1914 том 4

Глава 1

Пароход «Полтава» пришвартовался в порту Гельсингфорса ранним утром. Город только просыпался: в порту пахло рыбой, смолой и дымом пароходных труб, грузчики лениво перекатывали бочки, где-то кричали чайки. Мы сошли на берег в числе первых – четверо пассажиров без багажа, с одним саквояжем на всех и папкой документов, которая стоила больше, чем всё золото Российской империи.

– Мне нужно разменять деньги, – сказал Гриша, оглядывая портовые постройки. – Здесь должны быть меняльные конторы. Курс рубля к финской марке сейчас около тридцати семи копеек за марку, но в военное время всё нестабильно. Если повезёт, возьмут бумажные рубли. Если нет, то придётся менять золото.

– Я с тобой, – тут же вызвался Петя. – Чтобы у тебя деньги не отжали. Ты человек умный, но вот драться не умеешь.

– Я умею драться, – возразил Гриша.

– Ты умеешь считать, – поправил Петя. – Это другое.

Саша, стоявшая рядом, скрестила руки на груди и одарила Петю долгим выразительным взглядом.

– Предатель, – прошептала она ему в спину, когда великан уже шагал к меняльной конторе.

Петя обернулся, изобразил на лице искреннее недоумение и развёл руками – мол, бизнес есть бизнес. Гриша, не останавливаясь, поправил очки и прибавил шагу. Через минуту они оба скрылись в дверях конторы с вывеской на трёх языках.

Я остался с Сашей на причале. Она проводила их взглядом и тяжело вздохнула.

– Кажется, теперь мы снова вдвоём, – сказал я, глядя, как чайки кружат над рыбным рынком.

– Похоже на то, – она сунула руки в карманы пальто. – И что теперь?

– Нужно достать транспорт. Без него мы далеко не уедем. До Германии путь неблизкий, ехать придётся через Швецию, через Данию, а там и до Пруссии рукой подать.

– Можно угнать, – предложила Саша с той же интонацией, с какой обычные люди предлагают зайти в булочную за хлебом.

– Можно, – согласился я. – Но не в городе. Здесь порт, полиция, таможня. Если нас заметят, то вся операция накроется. Угонять нужно за городом, где меньше глаз.

– Ладно, – она не стала спорить. – Тогда что? Будем ждать Петю с деньгами?

– Будем думать, что именно угонять.

– Автомобиль, – мгновенно ответила она. – Быстрый, мощный, чтобы от погони уходить. «Мерседес» или «Опель». Я видела такие у офицеров в Петербурге.

– Слишком заметно, – возразил я. – Слишком шумный транспорт и слишком приметный. Нас ищут, и если мы поедем через пол-Европы на автомобиле, нас остановят на первом же посту. Нам нужно что-то незаметное. Что-то, что не вызывает вопросов.

– Лошади? – она скривилась. – Федь, я ненавижу лошадей. Они кусаются.

– На лошадях мы будем двигаться медленно. Я думал о другом.

– О чём?

– Грузовик, – сказал я. – Небольшой, потрёпанный, с фальшивыми документами на груз. Такие ездят по всей Европе, и никто не обращает на них внимания. Ищем старый «Форд» или «Рено». Грузовой, с тентом. В кузове можно спрятать всё, что угодно. И спать там же.

Саша задумалась. Я видел, как в её голове крутятся шестерёнки: она прикидывала плюсы и минусы, как опытный тактик.

– Грузовик, конечно, скучно, – наконец изрекла она. – Но логично. Особенно если он с тентом. Можно устроить там лежанку. Петя всё равно не поместится в легковую машину, потому что крышу пробьёт.

– Вот именно. И ещё одно: грузовик легче угнать. У них замки проще.

– Ты говоришь как профессионал, – она усмехнулась. – Когда ты успел научиться угонять грузовики?

– Я стратег, – ответил я. – Я планирую всё заранее. Включая угоны.

Саша покачала головой и впервые за долгое время улыбнулась.

– Ладно, – сказала она. – Грузовик так грузовик. Но если я найду «Мерседес», я за себя не отвечаю.

– Если ты найдёшь «Мерседес» в финской деревне, я разрешу тебе его угнать.

– По рукам.

***

Гриша толкнул дверь меняльной конторы и вошёл внутрь. Петя протиснулся следом, едва не задев плечом дверной косяк. Внутри пахло старой бумагой, табаком и медью. За стойкой сидел пожилой финн в очках с толстыми стёклами и методично пересчитывал стопку купюр.

– Добрый день, – произнёс Гриша по-русски, но тут же перешёл на шведский, так как знал, что в Гельсингфорсе этот язык поймут лучше. – Нам нужно разменять русские рубли на финские марки.

Финн поднял голову, оглядел его поверх очков, потом перевёл взгляд на Петю, который возвышался за спиной аналитика, как скала.

– Бумажные или золотом? – спросил он на шведском.

– И то, и другое. Бумажные разменяйте по текущему курсу, а золотые – по весу.

Финн кивнул и принялся за работу. Гриша достал из саквояжа пачку ассигнаций и несколько золотых монет. Это были остатки тех десяти тысяч, что они взяли у Учёного. Меняла считал быстро, профессионально, не задавая лишних вопросов. Видно было, что в военное время к странным клиентам здесь привыкли.

И в этот момент в контору вошли трое.

Гриша, стоявший спиной к двери, не обернулся, но Петя, который всегда держал периферийное зрение включённым, заметил их сразу. Три молодых парня в рабочих куртках, с грубыми, обветренными лицами. Один высокий, с рыжими волосами и сломанным носом. Второй коренастый, с руками-кувалдами, а третий моложе двух других, с бегающими глазами и нервной усмешкой. Они вошли не как клиенты, а как хозяева.

– Русские? – спросил рыжий на ломаном шведском, глядя в спину Грише. – Вы русские?

Гриша медленно повернулся. Его лицо было абсолютно спокойным.

– Добрый день, господа, – произнёс он на чистом финском. – Мы путешественники. Чем обязаны?

– Не притворяйся, – рыжий шагнул вперёд. – Я слышал, как вы говорили. Вы русские. Язык царя. Язык угнетателей.

Петя напрягся, но решил не вмешиваться. Гриша, напротив, оставался совершенно невозмутимым.

– Вы ошибаетесь, – сказал он. – Мы не русские. Мы из Выборга. Финляндские подданные. Едем в Швецию по делам.

Рыжий опешил. Он явно не ожидал, что «русский» заговорит на его родном языке, да ещё и с таким чистым, почти абоским выговором.

– Из Выборга? – переспросил коренастый.

– Именно так. Мой отец держит там лесопилку. Война нарушила поставки, и теперь нам нужно найти новых покупателей в Стокгольме. Если вы местные, может быть, подскажете, где здесь можно нанять повозку?

Троица переглянулась. В сценарии, который они себе нарисовали, были русские шпионы, царские прихвостни и законная добыча, рассыпался на глазах. Гриша говорил, как свой, он не боялся, и это сбивало с толку больше всего.

– Ты врёшь, – неуверенно произнёс рыжий. – Я слышал, как вы говорили по-русски.

– Конечно, слышали, – Гриша позволил себе лёгкую улыбку. – Мы живём рядом с границей. В Выборге все говорят на двух языках. Это удобно. Особенно когда имеешь дело с русскими купцами. Они платят больше, если говоришь с ними на их языке. Вы же понимаете? Бизнес есть бизнес.

Он произнёс последнюю фразу с той особой доверительной интонацией, какой говорят между собой люди, понимающие друг друга с полуслова. Рыжий замялся. Его кулаки, только что сжатые для драки, медленно разжались.

– Выборг, значит, – повторил он. – А что за лесопилка?

– «Каккола и сыновья», – не моргнув глазом, ответил Гриша. – Моего отца зовут Матти Каккола. Может, слышали? У нас триста гектаров леса к северу от города.

Он блефовал с той же уверенностью, с какой когда-то предъявлял фальшивый мандат Джунковского на Путиловском заводе. И это работало.

– Не слышал, – буркнул рыжий. – Но звучит складно.

– Рад, что мы поняли друг друга, – Гриша повернулся к меняле, который всё это время сидел ни жив, ни мёртв за своей стойкой. – Продолжайте, пожалуйста. Мы торопимся.

Финн, дрожащими пальцами, досчитал купюры и подвинул стопку финских марок через стойку. Гриша взял деньги, пересчитал и убрал в саквояж.

– Удачи вам, господа, – сказал он троице. – И будьте осторожны. Война безжалостна, поэтому заставляет всех быть подозрительными. Но не все русские являются врагами. Некоторые из них просто хотят заработать.

Он кивнул Пете, и они вышли из конторы, а три парня остались стоять, переглядываясь и явно не понимая, что сейчас произошло.

– Гриш, – тихо спросил Петя, когда они отошли на безопасное расстояние, – что это было? Ты им так складно про лесопилку заливал, что я чуть сам не поверил.

– Финские националисты, – ответил Гриша. – Хотят воевать на стороне немцев против России. Увидели русских и решили показать патриотизм. Пришлось их разочаровать.

Петя покачал головой и улыбнулся.

– Ты страшный человек, Гриш.

– Я аналитик, – поправил он. – Пойдём. Федя и Саша, наверное, уже заждались.

***

Мы шли по улицам Гельсингфорса. Город был непохож на Петербург, так как был ниже, приземистее и аккуратнее. Каменные дома с черепичными крышами, вывески на трёх языках, булыжные мостовые. Пахло морем и свежей выпечкой, а где-то вдалеке звонили колокола лютеранской церкви. Мы петляли по улицам уже полчаса, высматривая подходящий транспорт.

– Слушай, – Саша шагала рядом, засунув руки в карманы пальто, – а когда мы доберёмся до этого завода, как мы будем его уничтожать? У нас из оружия всего-то одна винтовка, два револьвера и кастет. Против завода, который делает танки. Ты вообще думал об этом?

– Думал, – ответил я.

– И?

– Нужно связаться с военными.

Она остановилась и посмотрела на меня как на сумасшедшего.

– С военными? Федь, мы в розыске. Нас ищет Охранка, полиция, жандармы и, наверное, уже половина армии. Ты предлагаешь прийти в штаб и сказать: «Здравствуйте, мы оперативники из будущего, у нас есть информация о секретном заводе в Германии, дайте нам взрывчатку»?

– Нет, – я покачал головой. – Я предлагаю связаться не с русскими военными, а с союзниками. Через нейтральную страну. Швеция нейтральна, и у неё есть контакты с британской разведкой. Если мы сможем передать информацию через них, британцы могут организовать авианалёт на завод. Или, как минимум, предоставить нам ресурсы для диверсии.

– Ага, – она скептически хмыкнула. – Значит, нам нужно сначала угнать грузовик, потом добраться до Швеции, потом найти британского шпиона, потом убедить его, что мы не сумасшедшие, потом организовать авианалёт на секретный завод, который производит танки из будущего. И всё это за сколько? За неделю?

– Примерно.

– Идеально, – она закатила глаза. – Мне нравится. Особенно часть про «убедить, что мы не сумасшедшие». У тебя есть план, как это сделать?

– План будет, когда у нас будет грузовик.

– То есть, плана пока нет.

– План есть всегда, – возразил я. – Просто он гибкий.

– Гибкий план – это не план, Федь. Это импровизация.

– Импровизация – это тоже стратегия. Просто очень быстрая.

Саша фыркнула и покачала головой, но спорить не стала. Мы свернули на узкую улочку, застроенную складами и мастерскими, и я начал присматриваться к машинам, припаркованным у обочины.

– Кстати, – сказала она, – а этот завод, который мы ищем, он вообще существует? Ну, в реальности? Или Николя его сам построил?

– Судя по письму, он сам построил. В Восточной Пруссии. Это далеко от нас. Проехать через Швецию, потом через Данию, а потом и до границы. Но если завод делает танки, значит он должен быть большим и, скорее всего, замаскирован он под что-то другое. Например, под металлургический комбинат или машиностроительный цех.

– И как мы его найдём?

– В папке, которую передал Распутин, есть список заводов. Среди них один помечен особо. Гриша расшифровывает подсказку, так как Николя оставил там намёк.

– Намёк, – повторила она. – Он даже после смерти с нами играет.

– Он не играет, – я покачал головой. – Он ведёт нас. Он хочет, чтобы мы нашли его настоящее тело. И уничтожили заводы. И всё это является частью его последнего плана.

Саша помолчала, переваривая услышанное.

– Значит, мы всё ещё пешки?

– Нет, – ответил я. – Пешки не знают, что они пешки. Мы знаем. А это уже совсем другая игра.

***

Саша вернулась через полчаса. Я стоял на углу, делая вид, что читаю газету, и уже начинал беспокоиться, ведь она должна была просто разведать обстановку, а не исчезать. Но когда из-за поворота с рычанием вывернул тёмно-серый «Мерседес» с открытым верхом, за рулём которого сидела Саша с выражением абсолютного, ничем не замутнённого счастья на лице, я всё понял.

– Ты с ума сошла, – сказал я, когда она затормозила рядом.

– Это «Мерседес», Федь, – ответила она таким тоном, будто одно это слово всё объясняло. – Двадцать восемь лошадиных сил, четыре цилиндра, максимальная скорость – восемьдесят километров в час. Я таких в Петербурге всего два раза видела.

– Я же сказал, что нам нужен грузовик. Незаметный. С тентом.

– Грузовик слишком скучный. А это – произведение искусства. И он быстрый. Если за нами будет погоня, то мы непременно от неё уйдём.

– Если за нами будет погоня, нас заметят ещё до того, как мы заведём мотор, – я обошёл машину, оглядывая блестящие борта. – На такой машине ездят только богатые люди. Богатых людей запоминают. А нам нужно, чтобы нас не запоминали.

– Зато у него бак полный, – Саша похлопала по рулю. – И запасная канистра в багажнике. Я проверила.

– Ты и канистру угнала?

– Я не угоняла. Я реквизировала. В военное время, знаешь ли, есть разница. Кроме того, принадлежит этот красавец какому-то шведскому коммерсанту, который всё равно не выезжает из дома. У него там вилла, прислуга и, кажется, подагра. Он даже не заметит пропажу до вечера.

Я вздохнул и сел на пассажирское сиденье. Саша была права, и спорить с ней было бесполезно. Да и, признаться честно, я был рад, что нам не придётся трястись в грузовике с тентом. В конце концов, мы пересекли пол-Петербурга на броневике, и что нам какой-то «Мерседес»?

– Ладно, – сказал я. – Поехали. Гриша с Петей должны быть где-то у меняльной конторы. Я примерно знаю, где это.

Мы нашли их через десять минут. Гриша стоял у входа в контору, прижимая к груди саквояж с деньгами, и что-то вполголоса объяснял Пете. Увидев нас, а точнее, увидев машину, он замолчал на полуслове. Петя присвистнул.

– Это что? – спросил Гриша, хотя по его тону было ясно, что он уже всё понял.

– Это наш транспорт, – ответила Саша.

– Грузовик был бы логичнее и незаметнее.

– Грузовика не было. Зато был «Мерседес».

Гриша поправил очки и посмотрел на меня. Я пожал плечами. Он вздохнул и, не говоря больше ни слова, забрался на заднее сиденье. Петя, кое-как втиснувшись рядом с ним, захлопнул дверцу. Саша нажала на газ, и «Мерседес» рванул с места.

Мы выехали из города и остановились на просёлочной дороге, в тени старого вяза. Вокруг расстилались финские поля, серые, унылые, под цвет августовского неба. Вдалеке виднелся шпиль кирхи. Саша заглушила мотор и откинулась на спинку сиденья, явно довольная собой. Я достал карту, которую купил в портовой лавке, и расстелил на капоте. Гриша склонился над ней, изучая маршрут. Петя стоял чуть поодаль и жевал кусок хлеба, который прихватил из меняльной конторы.

– Значит, так, – я провёл пальцем по карте. – Мы здесь, в Гельсингфорсе. Наша цель – это Восточная Пруссия, секретный завод, где делают танки. Но чтобы туда попасть, нам нужно пересечь Швецию и Данию. Прямого пути нет, так как мы в розыске, документы у нас русские, а Россия воюет с Германией. Нас не пропустят через официальные границы.

– Через Швецию можно паромом, – заметил Гриша. – Из Турку в Стокгольм ходит регулярный рейс. Но там проверяют документы. Если нас остановят, то мы не сможем объяснить, почему четверо русских с фальшивыми паспортами направляются в нейтральную страну.

– А если не паромом? – спросила Саша. – Морем, но нелегально? Рыбаки, контрабандисты… ведь кто-то же возит людей через залив?

– Возят, – подтвердил Гриша. – От побережья до Аландских островов, а оттуда уже до шведского берега. Это около ста километров по воде. Рыбацкая лодка может пройти за ночь, если погода позволит. Но есть проблема: Финский залив патрулируют русские корабли. Они ищут немецкие подлодки и проверяют все суда. Если нас заметят, тогда нам придётся объяснять, что мы делаем на рыбацкой лодке в территориальных водах.

– Значит, нужен тот, кто знает маршрут и не задаёт вопросов, – подытожил я. – Местный контрабандист. У Седого должны быть такие связи, к тому же он обещал помочь.

– Седой далеко, – напомнил Гриша. – А мы здесь. Но можно попробовать найти кого-то в порту. Контрабандисты же народ общительный. Если предложить хорошую цену, они отвезут куда угодно.

– А дальше? – Петя посмотрел на птицу. – Допустим, мы переплыли в Швецию. Что там?

– Швеция нейтральна, – ответил я. – Но к русским там относятся настороженно. Многие симпатизируют Германии. Нам нужно будет притворяться не русскими, а финнами. Благо, Гриша выглядит как швед. Мы с Петей будем изображать его помощников, а Саша...

– А Саша будет моей женой, – перебила она и посмотрела на Гришу с вызовом. – Только попробуй сказать что-нибудь про это.

– Я ничего не говорю, – Гриша поднял руки.

– Вот и молодец. Едем дальше.

– Из Швеции мы отправимся в Данию, – продолжил я. – Это тоже нейтральная страна, но к русским там относятся лучше. В Копенгагене можно попытаться выйти на британскую разведку. У них там есть резидентура. Если передать им информацию о заводах, то они могут помочь со взрывчаткой, с транспортом и с прикрытием.

– А если не помогут? – спросил Петя.

– Тогда мы сделаем всё сами. У нас есть адреса, имена и папка с документами. Даже без поддержки мы сможем устроить диверсию. Просто это будет сложнее.

– И опаснее, – добавила Саша.

– Это всегда опасно, – ответил я. – Но другого пути нет.

Гриша оторвался от карты и посмотрел на меня.

– Ты понимаешь, что мы собираемся пересечь три страны, не имея настоящих документов, на угнанной машине, с фальшивыми деньгами и с папкой, которая стоит больше, чем весь этот город? И всё это для того, чтобы найти завод, который, возможно, даже не существует?

– Понимаю.

– Хорошо. Просто хотел убедиться.

Он свернул карту и убрал в саквояж. Саша завела мотор. Петя, кряхтя, устроился поудобнее на заднем сиденье. Я сел рядом с Сашей и захлопнул дверцу.

– В порт, – скомандовал я. – Будем искать контрабандистов.

Глава 2

В порт мы вернулись, когда солнце уже начало клониться к закату. «Мерседес» оставили в переулке, подальше от любопытных глаз, и двинулись пешком вдоль причалов. Здесь, в дальней части гавани, где швартовались не пароходы, а рыбацкие баркасы и небольшие каботажные суда, пахло рыбой, солью и дешёвым табаком. У деревянного пирса покачивались разнообразные лодки: от утлых плоскодонок до добротных парусных шхун. Мы шли мимо них, и я внимательно разглядывал капитанов.

– Вон тот, – тихо сказал я, указывая на коренастого мужчину лет пятидесяти, который сидел на перевёрнутой бочке и чинил сеть. У него было обветренное, дублёное морем лицо, седая щетина и руки, покрытые шрамами от рыболовных крючков. Рядом с ним стояла лодка. Она была не новая, но крепкая, с дизельным двигателем и каютой на носу. Именно то, что нам нужно.

– Почему он? – спросила Саша.

– Потому что он чинит сеть в порту, а не в море. Значит, у него нет улова. А если нет улова, значит нет и денег. А если нет денег, значит он будет сговорчивее.

Я подошёл к рыбаку. Гриша, Петя и Саша встали чуть позади, чтобы не пугать клиента нашим количеством.

– Добрый вечер, – произнёс я. Чип в моей голове мгновенно адаптировал речь, и слова сами собой полились на шведском языке.

Рыбак поднял голову, оглядел меня с ног до головы и буркнул что-то в ответ. Чип перевёл мгновенно: «Сегодня не ловится. Чего надо?»

– Нам нужно переплыть на ту сторону залива, – сказал я. – До шведского берега. Сегодня ночью.

Рыбак замер. Его пальцы, перебиравшие сеть, остановились. Он поднял на меня свои светло-голубые, выцветшие, как старое небо над Балтикой, глаза и долго смотрел, не мигая. Потом медленно покачал головой.

– Это опасно. В заливе русские патрули. Проверяют все лодки. Если найдут посторонних, то расстреляют на месте. Я не хочу рисковать.

– Мы заплатим. Хорошо заплатим.

Он хмыкнул.

– Сколько?

– Двести финских марок. Вперёд. И ещё сто, когда доберёмся до места.

Рыбак на секунду задумался, потом покачал головой.

– За такой риск я хочу пятьсот. И деньги вперёд.

– Триста сейчас, – я покачал головой, – и двести на том берегу. Это моё последнее предложение.

Рыбак посмотрел на меня, потом на Петю и Сашу, стоявших у пирса. Его взгляд задержался на Саше, которая как раз поправила пальто, под которым угадывался кастет.

– Кто вы такие? – спросил он. – Я не хочу связываться с русскими шпионами.

– Мы не шпионы. Мы коммерсанты. У нас товар, который нужно доставить в Швецию до конца недели. Если мы опоздаем, то мы потеряем деньги. Поможете нам и получите больше, чем зарабатываете за месяц.

Рыбак задумался. Я видел, как сейчас в нём жадность боролась с осторожностью, и жадность побеждала.

– Что за товар? – спросил он.

– Это вас не касается. Чем меньше вы знаете, тем безопаснее для вас же.

Рыбак усмехнулся, видимо, этот аргумент ему понравился. Он отложил сеть, встал и отряхнул руки.

– Я выйду в море через час. Будьте готовы. Задаток давайте сейчас.

Я отсчитал триста марок и протянул ему. Он взял их, пересчитал, спрятал в карман и кивнул.

– Как вас зовут? – спросил я.

– Ларс. И я надеюсь, что вы не немецкие шпионы. Немцев я не люблю ещё больше, чем русских.

– Мы тоже не любим немцев. Значит, поладим.

Ларс хмыкнул и направился к своей лодке. Я повернулся к группе.

– Через час выходим. Саша, проверь оружие. Петя, поможешь Ларсу с погрузкой. И сделай вид, что мы везём какой-то груз. Гриша, пересчитай деньги, нужно понять, сколько у нас осталось.

– А ты? – спросила Саша.

– А я пойду куплю карту шведских шхер. Если нас прижмут патрули, будем уходить через острова. Лучше подготовиться.

Мы разошлись.

***

Через час мы снова стояли на пирсе. Ларс уже запустил двигатель. Старый дизель чихал и плевался дымом, но работал ровно. Мы забрались на борт. Саша села на носу, пристроив винтовку под пальто. Петя, кряхтя, устроился у борта. Гриша примостился на ящике с канатами. Я встал рядом с Ларсом у румпеля. Рыбак отдал швартовы, и лодка, качнувшись, отошла от пирса в темноту. Огни Гельсингфорса таяли за кормой, растворяясь в августовской ночи. Впереди было чёрное бескрайнее море, подёрнутое лёгкой рябью. Ветер дул с запада, и Ларс, прищурившись, поднял парус в помощь двигателю.

– Идём к Аландам, – произнёс он, не оборачиваясь. – Там передохнём, заправимся, а потом направимся к шведскому берегу. Если погода не испортится, к утру будем на месте.

Гриша, сидевший на ящике с канатами, поправил очки и посмотрел на рыбака.

– Ларс, – окликнул он, – какая сегодня дата? А то мы в дороге счёт дням потеряли.

Рыбак хмыкнул, не оборачиваясь.

– Седьмое августа. По крайней мере, у нас тут так считают. А у вас, русских, наверное, двадцатое? Вы же по своему календарю живёте, старому. Обгоняете нас на тринадцать дней.

– Мы уже привыкли к вашему, – спокойно ответил Гриша. – Так что пусть будет седьмое. Что слышно на фронтах?

Ларс сплюнул за борт.

– А что слышно? Немцы прут. В Восточной Пруссии ваша армия отступает. Говорят, у них появились какие-то бронированные машины, которые ни одна пушка не берёт. Я сам не видел, но люди рассказывают. Врут, наверное? Или нет?

– Не врут, – коротко ответил я.

Ларс покосился на меня, но ничего не сказал, а я понял его взгляд без всяких слов. Он хотел спросить, откуда я знаю, но вовремя осёкся. Меньше знаешь – крепче спишь. Особенно когда везёшь через залив четверых подозрительных незнакомцев.

– А на море что? – спросил Гриша. – Патрули, говорите?

– Патрули, – подтвердил Ларс. – Русские корабли у входа в Финский залив стоят. Эсминцы, крейсеры. Проверяют всех. Но я знаю маршрут. Мы пойдём через шхеры, так как там мелко, и большие корабли не ходят. Если повезёт, проскочим.

– А если не повезёт? – спросила Саша.

– Тогда будем надеяться, что вы хорошо платите, – Ларс усмехнулся. – Потому что штраф за перевозку нелегалов мне светит такой, что я до конца жизни буду сеть чинить.

Я смотрел на тёмную воду и думал о том, что прошло почти три недели с нашего прибытия. Три недели, за которые мы прошли через всё: от разгромленного склада под Петербургом до взорванного вокзала; от встречи с Седым до выстрела в горло мальчику, который оказался вовсе не мальчиком. И где-то там, в Восточной Пруссии, работает завод, который делает танки. Завод, который нужно уничтожить. И человек, который ждёт нас, мёртвый и одновременно живой, в теле, которое мы ещё не нашли.

– Ларс, – спросил я, – а вы сами-то откуда? Давно рыбачите?

– Всю жизнь, – ответил он. – Отец рыбачил, дед рыбачил. У меня дом на Аландах, жена, две дочери. Младшая замуж собиралась, да жениха на фронт забрали, и он у вас, у русских, служит. Теперь вот ждём вестей.

Он замолчал, глядя в темноту. Потом добавил:

– Война всех касается. Даже тех, кто в море уходит. Не спрячешься.

Я ничего не ответил. Да и что тут скажешь? Война действительно касалась всех.

Ночь опустилась на залив быстро, как это бывает на Балтике в августе, и без долгих сумерек, сразу перешла от серого к чёрному. Лодка Ларса шла малым ходом, пробираясь через лабиринт шхер. Где-то справа темнели скалистые островки, поросшие соснами, слева мерцали далёкие огни маяка. Дизель работал ровно и почти бесшумно. Ларс стоял у румпеля, он напряжённо вглядывался в темноту.

– Здесь обычно чисто, – прошептал рыбак, хотя мы все сидели рядом и могли расслышать его без труда. – Русские патрули ходят мористее, где глубоко. А здесь, в шхерах, только рыбаки да контрабандисты. Если повезёт, то проскочим.

– А если не повезёт? – спросила Саша, которая сидела на носу, прижимая к груди винтовку, завёрнутую в мешковину.

– Если не повезёт, молитесь, чтобы патрульный офицер оказался сонным и не заметил, что вас четверо, а не двое, как записано в моих бумагах.

– А что в твоих бумагах? – спросил Гриша.

– Рыболовный промысел. Якобы я везу на Аланды двух помощников – родственников жены. Но вас четверо, и на рыбаков вы похожи примерно так же, как я похож на шведского короля.

– И что ты предлагаешь? – я посмотрел на него.

– Я предлагаю вам сидеть тихо и не высовываться. Здоровяк, ты ляжешь на дно, под брезент. Девчонка спустится в каюту, и чтобы ни звука. А вы оба останетесь на палубе, и будете изображать моих помощников. Если патруль спросит, скажете, что вы финны из Выборга, нанялись на сезон. По-русски ни слова. Поняли?

– Поняли, – ответил я.

– Тогда тихо.

Петя, кряхтя, забрался под брезент и затих. Саша скользнула в крошечную каюту на носу и прикрыла за собой дверь. Мы с Гришей остались на палубе. Ларс прибавил ходу, и лодка, разрезая чёрную воду, двинулась дальше.

Прошло около получаса. Я уже начал думать, что мы проскочим, когда Ларс вдруг замер и поднял руку.

– Слышите? – прошептал он.

Я прислушался. Сначала ничего, кроме плеска воды о борт и мерного стука дизеля слышно не было, но потом я услышал далёкий низкий гул, который нарастал с каждой секундой. Так гудит не рыбацкая лодка и не пассажирский пароход. Так гудит военный корабль.

– Патруль, – прошептал Ларс. – Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

– Далеко? – спросил я.

– Близко. Очень близко. Идёт с севера, перекрывает проход. Если мы продолжим идти, он нас обязательно заметит. Если развернёмся, тогда тоже заметит. У них есть прожекторы, так что они видят на полмили.

– Что будем делать?

Иногда нужно дать профессионалам выполнять свою работу. Я мог спокойно составить стратегию и уйти от корабля, хоть на лодке без вёсел. Но тут нужно было показать Ларсу, что мы простые коммерсанты и никогда не сталкивались с военными.

– Уходить в шхеры. Там есть узкий пролив между двумя островами – «Игольное ушко». Я знаю это место. Там мелко, патруль туда не сунется, а мы пройдём.

– Риск?

– Риск есть. Если сядем на мель, то нам конец. Но конец наступит быстрее, если мы останемся здесь.

– Идём в «Игольное ушко».

Ларс резко повернул румпель. Лодка качнулась и изменила курс, уходя вправо, к тёмным силуэтам скалистых островов. Гул патрульного корабля становился громче. Я уже видел его длинный и низкий силуэт, едва различимый на фоне звёздного неба. Эсминец. На палубе горели огни, и луч прожектора медленно скользил по воде, выхватывая из темноты то рыбацкий баркас, то буй, то пену на гребне волны. До нас оставалось метров триста, не больше.

– Гаси двигатель, – скомандовал я. – Идём на вёслах.

– Там течение, – возразил Ларс. – На вёслах мы не выгребем.

– Зато нас не услышат. Глуши.

Ларс выругался, но двигатель заглушил. Наступила тишина, в которой был слышен только тихий плеск воды и далёкий гул эсминца. Мы с Гришей взялись за вёсла. Ларс стоял на носу и показывал направление, и мы погребли туда, где между двумя чёрными скалами темнела узкая полоска воды. «Игольное ушко». Пролив был настолько узким, что, казалось, лодка не пройдёт. Но выбора не было.

Мы гребли молча, изо всех сил. Эсминец приближался. Луч прожектора скользнул по воде в сотне метров от нас, задержался на скалах и ушёл в сторону. Нас пока не видели.

– Быстрее, – прошептал Ларс. – Быстрее, быстрее, быстрее...

Мы буквально влетели в пролив, и чёрные, влажные, покрытые водорослями Скалы сомкнулись вокруг нас. Вёсла почти касались камней. Лодка скользила вперёд, и я чувствовал, как днище иногда чиркает по подводным валунам. Сядем на мель, и отсюда нас не вытащит никто.

– Проходим, – прошептал Ларс. – Проходим, проходим...

И вдруг свет.

Луч прожектора ударил сверху, ослепив нас. Он был такой яркий, что я на секунду зажмурился. Где-то наверху, на скалах, стоял человек. Его лица я не видел, только силуэт, выхваченный светом, да блеск офицерских погон.

– Стоять! – раздался голос. – Сушите вёсла! Приготовиться к досмотру!

Ларс выругался сквозь зубы. Я опустил весло. Гриша замер. Саша в каюте, судя по звуку, передёрнула затвор. Петя под брезентом затаил дыхание.

– Спокойно, – прошептал я. – Всем спокойно. Ларс, что это?

– Береговой пост, – ответил он одними губами. – Я не знал. Его здесь раньше не было. Должно быть, поставили недавно.

– Что будем делать?

– Договариваться. Или прорываться. Но прорываться – это плохая идея. У них наверху пулемёт.

Я поднял голову. Действительно, на скале, рядом с офицером, темнел силуэт станкового пулемёта, а два солдата уже занимали места за щитком. Офицер поднял руку, и я услышал, как лязгнул затвор.

– Предупреждаю, – крикнул он. – Если попытаетесь уйти, я открываю огонь. Сушить вёсла и оставаться на месте.

– Мы не пытаемся уйти, – крикнул я в ответ. – Мы рыбаки. Идём на Аланды. Сбились с курса в тумане.

– Рыбаки? – офицер хмыкнул. – Ночью, без огней, через «Игольное ушко»? Не смешите меня. Сейчас спустимся и проверим.

Я понял, что легенда с рыбаками не пройдёт. Этот офицер вовсе не дурак. Нужно было играть по-крупному.

Он отдал короткий приказ, и три солдата начали спускаться по скале к воде. Ларс побледнел.

– Всё, – прошептал он. – Конец. Если они найдут вас, то меня расстреляют. У меня дочери. Жена. Я не могу...

– Тихо, – оборвал я его. – Никто никого не расстреляет. Мы договоримся.

– Как? Они уже идут!

Я посмотрел на Гришу. Он едва заметно кивнул, так как тоже понимал, что ситуация критическая. Солдаты уже были на берегу, всего в двадцати метрах от нас. Офицер остался наверху, у пулемёта. Его рука лежала на гашетке.

– Ларс, – тихо сказал я. – Заводи двигатель.

– Что?

– Заводи. И будь готов дать полный газ.

– Ты с ума сошёл? Он же нас расстреляет!

– Не расстреляет. Я выйду и поговорю с ним.

– Ты? Один?

– Один. Заводи.

Я поднялся и шагнул к борту. Солдаты с винтовками наперевес уже подходили к нам. Я поднял руки, показывая, что безоружен.

– Господин офицер! – крикнул я. – Разрешите подняться для разговора! Я один, без оружия!

Наверху, на скале, офицер помолчал. Потом кивнул.

– Поднимайтесь. Медленно. Руки держите на виду.

Я обернулся к Ларсу.

– Ждите здесь. Если через пять минут я не вернусь, тогда прорывайтесь.

– Ты сумасшедший, – прошептал он.

– Знаю, – ответил я и начал карабкаться по скале навстречу пулемёту.

Я карабкался по скале, цепляясь за мокрые выступы. Три солдата встретили меня у вершины, и один из них – унтер-офицер с седыми усами – обыскал меня быстро и профессионально, выудив из-под пальто револьвер.

– Однако, – произнёс он, разглядывая оружие. – Рыбаки, значит? С наганом? Интересная у вас рыбалка.

– Трофейный, – спокойно ответил я. – С германского фронта. Везу в Швецию как сувенир.

– Сувенир, – унтер хмыкнул. – Ладно, пусть господин офицер решает.

Офицер ждал меня у пулемёта. Это был молодой, лет двадцати пяти, с тонкими усиками и усталыми глазами мужчина. Его китель был расстёгнут на верхнюю пуговицу, фуражка сдвинута на затылок. Он явно не ожидал сегодня ночью никаких происшествий и теперь был раздражён тем, что его покой нарушили.

– Подпоручик Новиков, – представился он. – Третья отдельная рота береговой охраны. Кто вы такой и что делаете в запретной зоне?

Я вытянулся и отдал честь. Привычка, въевшаяся в кровь.

– Подпоручик Иванов Фёдор Михайлович, – произнёс я. – Главное артиллерийское управление. Выполняю специальное поручение командования.

Новиков прищурился. Он явно не ожидал услышать офицерское звание от человека, которого только что вытащили из рыбацкой лодки.

– Документы, – потребовал он.

– Документы остались в Петербурге. Срочная командировка, не успели оформить бумаги.

– Вот как? – он скрестил руки на груди. – И куда же направляется офицер ГАУ без документов, на рыбацкой лодке, через финские шхеры, глубокой ночью?

Я на секунду задумался, подбирая слова. Врать ему не хотелось, так как этот парень явно не был дураком и не был врагом. Но и правду сказать я не мог.

– В Швецию, – ответил я. – У меня там встреча с британскими представителями. Мы обсуждаем поставки нового вооружения. Детали я раскрыть не могу – это секретная информация.

– Секретная, – повторил он. – Британцы. Швеция. А доказательства у вас есть?

– В лодке. Папка с чертежами и спецификациями.

Новиков помолчал, разглядывая меня. Потом кивнул унтеру:

– Приведите остальных. Всех, кто в лодке. И папку сюда неси. Пусть заглушит двигатель…

Я мысленно выругался. Если он увидит Петю и Сашу, тогда легенда рассыплется. Рыбаки с помощниками-финнами – это одно, а вот четыре человека, один из которых размером с платяной шкаф, а другая и вовсе коротко стриженая женщина с кастетом в кармане – это уже совсем другое. Но отступать было поздно.

Через десять минут вся наша группа стояла на скале под прицелом пулемёта. Петя, выбравшись из-под брезента, хмуро озирался. Саша держала руки в карманах и сверлила Новикова взглядом. Гриша прижимал к груди саквояж с папкой, а Ларс, бледный как полотно, стоял в стороне под конвоем.

Новиков открыл папку, пролистал несколько страниц и нахмурился. Все эти чертежи, формулы и списки явно были выше его понимания, но зато выглядели внушительно.

– Ладно, – сказал он. – Допустим, вы те, за кого себя выдаёте. Но вы нарушили приказ о комендантском часе, проникли в запретную зону и пытались пересечь границу без документов. Я обязан вас задержать до выяснения обстоятельств.

– Если вы нас задержите, – тихо произнёс я, – вы сорвёте операцию, от которой зависят жизни тысяч солдат. У немцев появились танки – бронированные машины, которые наши пушки не берут. Вы слышали об этом? Мы знаем, как их остановить. Но для этого нам нужно попасть в Швецию. Сейчас. Сегодня. Если вы нас задержите, то завтра может быть поздно.

Новиков долго смотрел на меня. Его лицо было непроницаемым, но я видел, как в его глазах борются долг и сомнение. Наконец он медленно произнёс:

– Танки? Те самые, про которые говорят в штабах?

– Те самые.

Он помолчал, потом вдруг спросил:

– Вы знаете полковника Павла Михайловича? Из ГАУ?

Я на секунду замер. Павел Михайлович – тот самый командир артиллерии, с которым мы ехали в поезде. Тот, кто защищал нас перед поручиком. Тот, кто считал меня ценным аналитиком.

– Знаю, – ответил я. – Мы вместе ехали в Петербург в начале августа. Он командовал артиллерийским эшелоном.

Новиков медленно кивнул:

– Я служил под его командованием в Порт-Артуре. Если вы действительно тот, за кого себя выдаёте, вы должны знать, на каком участке стояла его батарея?

– На Высокой горе, – не задумываясь, ответил я. – Третья батарея. Он держал оборону до последнего снаряда.

Новиков выдохнул. Его плечи, только что напряжённые, чуть опустились.

– Хорошо, – сказал он. – Я вам верю. Не потому, что вы меня убедили. А потому, что Павел Михайлович никогда бы не стал помогать шпиону. Уходите. И да поможет вам Бог.

Глава 3

Лодка Ларса шла на запад уже больше часа. После встречи с патрулём никто не разговаривал, каждый переваривал случившееся. Я сидел на носу, глядя на тёмную воду, и прокручивал в голове разговор с Новиковым. Он рисковал не меньше нашего, когда отпустил нас. Если его начальство узнает, ему светит трибунал. Но он поверил. Или сделал вид, что поверил. Теперь это уже не имело значения.

Ларс стоял у румпеля и молчал. Его лицо, обычно непроницаемое, как у всех рыбаков, сейчас было бледным. Он то и дело оглядывался через плечо, словно ожидал, что русский эсминец вот-вот вынырнет из темноты и откроет огонь.

– Я думал, нас расстреляют, – произнёс он, наконец. – Когда тот офицер приказал подниматься, я уже попрощался с жизнью. С женой. С дочерями.

– Нужно просто уметь разговаривать с людьми, – ответил я, не оборачиваясь.

– Разговаривать? – Ларс хмыкнул. – Ты назвал ему имя, которое он знал. Это не разговор. Это удача. Если бы ты не знал того полковника, мы бы все уже висели на реях.

– Может быть. А может, и нет. Главное, не терять голову.

Ларс покачал головой и снова уставился в темноту. Через полчаса он сверился с компасом, потом с картой и объявил:

– Нужно дозаправиться. Здесь есть один островок, и я хорошо знаю это место. Там у меня спрятана канистра с топливом. Остановимся буквально на двадцать минут, а оттуда уже без перерыва попрём до самого шведского берега.

– Надёжное место? – спросил я.

– Тихое. Там никто не бывает.

Лодка свернула в узкий пролив между двумя лесистыми островами и через несколько минут причалила к деревянному пирсу. На берегу темнела приземистая каменная хижина с крышей из дранки. Рядом стояли пустые бочки и перевёрнутая рыбацкая лодка. В окне горел свет.

– Я быстро, – сказал Ларс, спрыгивая на пирс. – Канистра в сарае за домом. Ждите здесь.

Он исчез в темноте. Я остался в лодке, глядя ему вслед. Саша сидела на носу, пристроив винтовку на коленях. Петя дремал у борта. Гриша стоял, прислонившись к мачте, и вдруг замер.

– Федя, – тихо произнёс он. – Мы здесь не одни.

– Знаю, – ответил я. – Уже понял. Насчитал минимум десять человек. Трое у хижины, двое у деревьев слева, ещё пятеро рассредоточены по периметру. И, судя по звукам, у них есть тяжёлое оружие. Пулемёт, скорее всего. Возможно, не один.

– Что будем делать? – спросила Саша, не меняя позы и не повышая голоса.

– Сохранять спокойствие. Если бы они хотели нас убить, они бы уже открыли огонь. Значит, им что-то нужно. Будем договариваться.

– А если не получится?

– Тогда будем прорываться. Но это крайний случай. Сначала необходим разговор.

Я не успел договорить, как из темноты, от деревьев, окружавших хижину, бесшумно выступили фигуры. Через несколько секунд мы были окружены со всех сторон, от берега и от леса на нас смотрели стволы. Два ручных пулемёта «Мадсен», один из которых был на крыше хижины, второй у кромки леса. С десяток винтовок. Несколько револьверов. Люди были одеты во что-то тёмное и без знаков различия, но двигались слаженно, как военные.

– Не двигаться! – раздался голос на финском, усиленный рупором. – Попытаетесь уплыть, и мы взорвём вас вместе с лодкой! Оружие на землю! Руки за голову!

Саша замерла, глядя на меня. Я едва заметно кивнул. Она медленно, очень медленно положила винтовку на доски пирса. Петя вытащил из кармана гранату и опустил рядом. Гриша поставил саквояж. Я отстегнул кобуру с наганом и бросил к остальному оружию.

Из темноты вышел человек. Высокий, худощавый, с длинным лицом и глубоко посаженными глазами. Ему было лет сорок, может, чуть больше. Одет он был в тёмный плащ, под которым угадывалась военная выправка. Он неспешно подошёл к пирсу и остановился в нескольких шагах от лодки. Его глаза, холодные и цепкие, скользнули по каждому из нас, оценивая, взвешивая, классифицируя.

– Всем выйти из лодки, – произнёс он на финском. – Медленно. Руки держите на виду.

Мы вышли из лодки и встали на пирсе. Хейкки – так, судя по всему, звали главного – стоял в нескольких шагах от нас, поигрывая револьвером. Двое его бойцов немедленно принялись нас обыскивать. Работали они быстро и без церемоний: выгребли всё из карманов, ощупали подкладки пальто, проверили сапоги. На доски пирса легли два револьвера, кастет Саши, запасной нож Пети, пачка финских марок, которую Гриша не успел спрятать, и папка с документами.

Хейкки взял папку в руки. Открыл. Пролистал несколько страниц, нахмурился, перевернул ещё одну. Его лицо оставалось бесстрастным, но я видел, как он напрягся: текст был на русском, и он явно ничего не понимал.

– Что здесь написано? – спросил он, поднимая на меня глаза.

– Мы не знаем, – ответил я. – Эта папка попала к нам случайно. Мы нашли её в порту, в Гельсингфорсе. Думали, может, там что-то ценное. Но мы не знаем русского. Никто из нас. Мы финны.

– Финны? – Хейкки прищурился. – Ларс сказал, что вы коммерсанты из России. И что вы как-то умудрились договориться с русским патрульным кораблём. Русские не отпускают финских коммерсантов просто так. Особенно ночью. Особенно в шхерах. Вы лжёте.

– Ларс ошибся, – спокойно ответил я. – Мы из Выборга. Финские подданные. Русский патруль нас остановил, да, но мы объяснили, что везём рыбу. Они проверили трюм, ничего не нашли и отпустили. Никакого секрета.

Хейкки смотрел на меня долго, не мигая. Потом перевёл взгляд на Ларса, который стоял у края пирса, опустив голову.

– Ларс, – произнёс он. – Ты сказал, что они русские. Ты сказал, что у них оружие. Ты сказал, что у них папка с секретными документами. Так русские они или финны?

Ларс поднял голову. Его лицо было серым от страха.

– Они... – он запнулся. – Они говорили по-русски. Я слышал. На лодке. Они говорили по-русски между собой.

– Мы говорили на финском, – перебил я. – Ты, наверное, перепутал. У тебя у самого акцент может, ты плохо слышал.

Хейкки хмыкнул и протянул папку Ларсу.

– Ты читаешь по-русски. Ты же работал на русских в порту. Читай. Вслух. Что здесь написано?

Ларс взял папку дрожащими руками. Открыл. Пробежал глазами по первой странице. Потом по второй. Его лицо менялось: сначала было растерянным, потом удивлённым, потом испуганным. Он поднял глаза на меня, и я увидел в них одновременно и вопрос, и понимание. Он не читал вслух. Он просто смотрел на меня и молчал.

– Читай! – рявкнул Хейкки.

Ларс вздрогнул. Он открыл рот, но не произнёс ни звука. Его взгляд метался между мной и Хейкки. Я понял, что он уже прочитал достаточно, чтобы понять, что эта папка совсем не рыбацкие счета и не коммерческие накладные. И он не знал, что с этим делать.

– Я... – начал он и осёкся. – Здесь... здесь что-то про машины. Про какие-то... бронированные машины. И про заводы. И про... про человека. Какого-то Хофмана.

Хейкки вырвал папку у него из рук.

– Бронированные машины? Заводы? Хофман? Что это значит?

– Мы не знаем, – повторил я. – Мы нашли эту папку. Мы не знаем, что в ней.

– Вы лжёте, – процедил Хейкки. – Вы знаете, что в ней. И вы скажете мне. Или я прикажу своим людям обыскать вашу лодку ещё раз. И если я найду что-то ещё, то вы сильно пожалеете, что вообще появились на этом острове.

Хейкки смотрел на нас, поигрывая револьвером, а его люди держали нас на прицеле. Ларс стоял у края пирса, всё ещё сжимая в руках папку. Тишина была такой плотной, что я слышал, как потрескивает фитиль керосиновой лампы в хижине.

Я незаметно скосил глаза на Сашу. Она стояла чуть позади меня, опустив голову, однако я точно знал, что опытная воительница уже всё просчитала. Её пальцы едва заметно подрагивали, но не от страха, а от готовности. Она ждала сигнала.

Пулемётчик на крыше хижины отвлёкся. Он возился с магазином, и я видел, как его руки возятся с приёмником «Мадсена». Второй пулемётчик, что стоял у кромки леса, закуривал, прикрывая огонёк спички ладонью. Три секунды. У нас было три секунды, пока оба пулемёта молчали.

Я встретился взглядом с Сашей, и она едва заметно кивнула. Петя, стоявший рядом, напрягся, как медведь перед броском.

– Хейкки, – произнёс я, делая шаг вперёд и отвлекая внимание на себя. – Ты хочешь знать, что в этой папке?

Он повернулся ко мне. Его люди тоже перевели взгляды на меня, но всего лишь на секунду.

– Давай, – сказал я.

Саша взорвалась.

Она метнулась вперёд с той скоростью, которую невозможно развить без гравитационных тренировок на спутниках Юпитера. Её локоть врезался в горло ближайшего бойца, и раздался хруст, потом булькающий вскрик, и он рухнул на доски пирса, зажимая разорванную трахею. Вторым движением она выхватила у убитого из-за пояса нож и, не останавливаясь, швырнула его в пулемётчика на крыше. Лезвие вошло точно в глазницу. Пулемётчик дёрнулся и завалился назад, увлекая за собой «Мадсен».

Петя действовал одновременно с ней. Он схватил ближайшего бойца за грудки и швырнул его в группу людей у леса, как швыряют мешок с мукой. Трое покатились по земле. Ещё один попытался вскинуть винтовку, но Петя вырвал её у него из рук и одним ударом приклада размозжил ему лицо. Кровь брызнула на траву, на доски пирса, на одежду.

Я бросился к Хейкки. Он успел вскинуть револьвер, но я перехватил его руку и вывернул запястье. Раздался хруст, револьвер упал на доски. Хейкки вскрикнул, но я уже приставил его собственный нож к его горлу.

– Прикажи своим людям опустить оружие, – процедил я. – Быстро.

Но он не успел. Потому что из темноты, со стороны моря, раздался гул мотора.

Все замерли. Даже Саша, которая уже заносила нож над очередным бойцом, остановилась и обернулась. Гул нарастал. К острову приближалась большая лодка с мощным двигателем без огней и опознавательных знаков. Она влетела в пролив на полном ходу и затормозила у пирса, подняв волну.

– Кто это? – прошипел Хейкки, забыв о ноже у своего горла.

– Не твои? – спросил я.

– Нет...

С борта лодки ударил пулемёт. Очередь прошла по пирсу, разнося доски в щепки. Два бойца Хейкки упали, срезанные пулями. Ещё один, раненный в живот, пополз к лесу, оставляя за собой кровавый след. Крики, мат и выстрелы смешались в один оглушительный хаос.

– Это люди Вуори, – прохрипел Хейкки. – Конкуренты. Они уже полгода охотятся за моими островами.

– Значит, у нас общий враг, – я убрал нож от его горла. – Сейчас мы уходим. Если твои люди попытаются нас остановить, то мы закончим то, что начали.

Хейкки посмотрел на меня. В его глазах была ярость, но он понимал: сейчас совсем не время сводить счёты.

– Убирайтесь, – процедил он. – Но папку я вам не отдам.

Я обернулся. Ларс всё ещё стоял у края пирса, прижимая папку к груди. Вокруг него свистели пули, доски трещали под ногами. Он был бледен как смерть, но папку не отпускал.

– Ларс! – крикнул я. – В лодку! Быстро!

Он побежал к нам, и в этот момент пулемётная очередь с лодки Вуори прошла по пирсу. Пули ударили в доски у самых ног Ларса, взметнув фонтаны щепок. Одна из пуль попала в папку. Я видел, как она разорвала картон и как листы бумаги разлетелись в разные стороны. Белые, исписанные аккуратным почерком, они кружились в воздухе, словно снег. Часть из них упала на доски пирса, часть попала в воду.

– Нет! – крикнул Гриша и бросился вперёд.

Он упал на колени и начал собирать уцелевшие листы. Вокруг него свистели пули, но он, казалось, не замечал их. Его пальцы хватали бумагу, прижимали к груди, сгребали в стопку. Петя прикрывал его, заслоняя своим телом от огня.

– Уходим! – рявкнул я.

Саша уже тащила Ларса к лодке одной рукой, а второй держала свою винтовку. Как она нашла её в такой суматохе? Лучше не спрашивать. Хейкки со своими людьми отстреливался от людей Вуори. Пулемёт на крыше хижины ожил – это кто-то из бойцов Хейкки занял место убитого и открыл ответный огонь. Ночной остров превратился в ад: вспышки выстрелов, крики раненых, грохот пулемётов.

Гриша сгрёб последние листы – все мокрые, порванные, в крови – и бросился к лодке. Петя закинул его на борт, как ребёнка, и запрыгнул следом. Саша заводила двигатель, Ларс схватился за румпель. Я был последним.

– Ларс! – крикнул я. – Гони!

Лодка рванула с места. Я оглянулся. Пирс был усеян телами. Хижина горела, подожжённая то ли пулемётным огнём, то ли случайной искрой. Люди Вуори высаживались на берег, добивая раненых. Я видел, как Хейкки, раненный в плечо, отступает к лесу, отстреливаясь из револьвера.

А потом пулемётная очередь ударила по воде у самого борта. Я пригнулся. Саша вывернула руль, уходя в темноту. Огни острова таяли за кормой, превращаясь в далёкие, дрожащие точки.

Я перевёл дыхание и посмотрел на Гришу. Он сидел на дне лодки, прижимая к груди остатки папки. Листы были порваны, залиты кровью и морской водой. От некогда пухлой папки осталась едва ли треть.

– Что уцелело? – спросил я.

Гриша поднял на меня глаза. Его лицо было перепачкано копотью и кровью, не своей, чужой, но от этого было не менее жутко.

– Не знаю, – ответил он. – Нужно сушить. Расшифровывать. Часть страниц ушла в воду, а часть разорвана пулями. Но что-то осталось. Что-то важное. Я надеюсь.

– А если нет? – спросила Саша.

– Тогда мы летим вслепую, – ответил я. – Но это лучше, чем не лететь вообще.

Лодка стремительно уходила в даль, Ларс выжимал из дизеля всё, что мог. Мы неслись сквозь ночь, петляя между островами, пока огни горящего острова не растаяли за кормой. Только тогда Ларс передал румпель Саше и обессиленно опустился на корму. Петя, тяжело дыша, перевязывал себе плечо, так как его снова зацепило, на этот раз осколком доски. Гриша, сидя на дне лодки, бережно раскладывал на коленях уцелевшие листы папки, которые были мокрые, порванные и в пятнах крови. Саша стояла у румпеля, удерживая курс, и молча смотрела в темноту. Ларс сидел на корме, вжавшись в борт, и дрожащими руками пытался закурить. Спички ломались одна за другой.

– Ларса нужно убить, – произнесла Саша.

Она сказала это прямо и громко, не оборачиваясь. Ларс замер. Спичка выпала из его пальцев и упала на дно лодки.

– Что? – прошептал он.

Саша развернулась, и её лицо было спокойным, почти безмятежным. Таким оно всегда становилось, когда она принимала решение. Она шагнула к Ларсу. Её рука скользнула к поясу, где обычно висел кастет, но кастета там уже не было, ведь его забрали люди Хейкки при обыске. Но это её не остановило. Она подходила медленно, как кошка к мыши.

– Саша, стой! – Петя вскочил, забыв о раненом плече. – Нельзя! У него жена. Дочери. Он не враг, он просто испугался. Он...

– Он нас продал, – перебил Гриша, не поднимая головы от бумаг. – Он сдал нас людям Хейкки. Если бы не нападение Вуори, мы бы сейчас лежали на том пирсе с пулями в затылках. Это первая причина.

Он поднял глаза и посмотрел на Ларса. Взгляд у него был холодный, оценивающий, так смотрят на уравнение, которое нужно решить.

– Вторая причина: он прочитал папку. Он знает про танки. Про заводы. Про Хофмана. Он знает достаточно, чтобы погубить всю миссию, если попадёт в руки к кому-то, кто умеет задавать правильные вопросы. А теперь, после того, что случилось, он обязательно попадёт либо к Хейкки, либо к Вуори, либо к русским. И он расскажет. Не со зла, а просто из-за страха. Он уже доказал, что ломается под давлением.

Ларс побледнел. Его губы задрожали.

– Я никому не скажу, – прошептал он. – Клянусь. Я ничего не прочитал. Я только взглянул на первую страницу. Я не понял, что там. Я не знаю, кто такой Хофман. Я...

– Ты знаешь достаточно, – спокойно ответил Гриша. – И ты уже доказал, что тебе нельзя доверять.

– У меня дочери! – голос Ларса сорвался на крик. – Две дочери! Младшей восемь лет! Жена больна, она не может работать! Если я не вернусь, они умрут с голоду! Вы понимаете это? Вы, русские, со своими секретами и папками! Вы понимаете, что для нас, простых рыбаков, каждый выход в море – это риск? Что мы живём на грани голода? Что мы хватаемся за любую возможность заработать, потому что иначе наступит смерть? Я не предатель! Я отец! Я просто хотел спасти свою семью!

Саша остановилась в шаге от него. Её рука замерла, не дотянувшись до ворота его куртки. Она посмотрела на меня.

Я молчал. В голове крутились варианты. Оставить Ларса в живых было риском. Он знает про папку. Он знает про наши документы. Он знает про танки. Если его возьмут, а его возьмут, он слаб, он сломается, он расскажет всё. И тогда вся миссия пойдёт прахом. Но он нам не враг и действительно просто рыбак, который заботится о семье. Он действительно оказался между молотом и наковальней и сделал то, что сделал бы любой на его месте. Но «любой на его месте» – это не оправдание. На войне нет невинных. Есть только те, кто выжил, и те, кто нет. Ларс уже сделал свой выбор, когда нажал на рычажок передатчика. Он выбрал свою семью и продал нас. Теперь я должен выбрать свою миссию и сделать то, что нужно.

Я кивнул Саше.

Она не колебалась ни секунды. Её рука метнулась к поясу Ларса, выхватила его собственный нож – тот самый, которым он чинил сети – и одним точно выверенным движением полоснула по горлу. Лезвие вошло под кадык и прошло слева направо, рассекая кожу, мышцы, трахею. Кровь хлынула на его куртку, на доски лодки, на руки Саши. Ларс захрипел, схватился за горло, попытался что-то сказать и не смог. Его глаза, полные ужаса и непонимания, встретились с моими. Я не отвёл взгляда.

Через несколько секунд он обмяк. Саша вытерла нож о его куртку и убрала в свои ножны. Потом, не говоря ни слова, взяла тело за плечи и перевалила через борт. Вода сомкнулась над ним с тихим всплеском.

В лодке стало тихо. Петя стоял, прижав руку к раненому плечу, и смотрел на то место, где только что сидел Ларс. Его лицо было бледным, но он ничего не сказал. Что тут скажешь? Он понимал. Мы все понимали.

– Ты в порядке? – спросил я у Саши.

Она посмотрела на меня. Её руки были в крови, но лицо оставалось спокойным.

– В порядке, – ответила она. – Он предатель. Предателей убивают. Это закон войны.

– Это не война, – тихо сказал Петя. – Он был просто рыбаком.

– На войне нет просто рыбаков, – ответил я. – Есть только те, кто выжил, и те, кто нет. Мы выжили. Он не смог.

Я взялся за румпель и развернул лодку по курсу. Впереди, в сером предрассветном небе, уже угадывался шведский берег. Мы плыли дальше.

Глава 4

Я взял старый, потрёпанный, с мутноватыми линзами бинокль, который нашёлся в ящике под румпелем. Ларс, видимо, использовал его, чтобы высматривать рыбацкие сети или патрули. Сейчас он пригодился для другого. До шведского берега оставалось меньше мили, уже была видна тёмная полоса прибоя и редкие огни домов. Но между нами и берегом, у входа в узкий пролив, ведущий к рыбацкой гавани, горели факелы. Много факелов.

– Что там? – спросила Саша, не оборачиваясь. Она всё ещё стояла у румпеля, хотя мы давно сбавили ход.

Я подкрутил фокусировку и вгляделся в темноту. Факелы освещали пирс, у которого покачивались две лодки, но не рыбацкие, а военные, с пулемётами на носу. На берегу у костров грелись люди в форме. Шведские солдаты. С десяток, может, больше. Винтовки составлены в козлы, но часовые не спят. Один из них как раз поднял голову и посмотрел в нашу сторону.

– Солдаты, – коротко ответил я. – Шведский патруль. Ждут кого-то. Или просто перекрыли гавань. В военное время – это обычная практика, так как нейтралы усиливают охрану границ, чтобы не пропустить дезертиров и контрабандистов.

– Нас? – спросил Петя.

– Вряд ли. Они не знают, кто мы. Но если увидят лодку без опознавательных знаков с четырьмя вооружёнными людьми на борту, точно задержат до выяснения. А выяснение может занять недели. У нас нет недель.

– Что предлагаешь? – спросил Гриша.

Я опустил бинокль и оглядел береговую линию. Справа от гавани темнела полоса скал, за которыми начинался густой лес. Там не было огней, как и не было патрулей. Там был только тёмный неприветливый берег, о который разбивались волны.

– Обходим справа, – сказал я. – Через скалы. Там нас не ждут.

– Там рифы, – заметил Гриша. – Можно пропороть дно.

– У нас нет выбора. Саша, глуши двигатель. Дальше идём на вёслах. Внимание нам сейчас не нужно.

Саша кивнула и повернула ключ. Дизель чихнул и заглох. Я взялся за тяжёлые деревянные вёсла, отполированные ладонями Ларса за годы работы, которые легли в руки непривычно, но я быстро приноровился. Грести приходилось плавно, без всплесков, потому что каждое неосторожное движение могло выдать нас.

Я грёб по правой стороне, огибая гавань по широкой дуге. Лодка двигалась медленно и почти бесшумно. Огни на пирсе постепенно смещались влево. Я видел, как часовой у костра поднялся, прошёлся вдоль кромки воды и снова сел. Нас не заметили.

– Если бы Ларс был жив, он бы сейчас что-нибудь сказал, – тихо произнёс Петя.

– Он бы сказал, что мы сумасшедшие, – ответил я, не переставая грести. – И был бы прав.

– Он был бы прав, – согласился Гриша. – Но он мёртв в отличие от нас.

Саша ничего не сказала. Она сидела на носу, вглядываясь в темноту, и держала винтовку наготове. Её профиль чётко вырисовывался на фоне звёздного неба. Я грёб и думал о том, что мы снова ушли. Снова выжили. Снова оставили за спиной трупы и горящие дома. И снова двигались вперёд, потому что другого пути не было.

Через полчаса мы обогнули скалы и вошли в тихую бухту, скрытую от посторонних глаз. Здесь не было ни патрулей, ни факелов, ни пирсов. Только тёмный лес, спускающийся к самой воде, и узкая полоска песчаного пляжа. Я направил лодку к берегу. Днище зашуршало по песку. Мы прибыли.

Лодка уткнулась носом в песок. Я спрыгнул на берег первым, увязая сапогами в мокром песке. Саша последовала за мной, держа винтовку наготове. Гриша выбрался на берег, прижимая к груди остатки папки. Петя вылез последним. Он двигался медленнее обычного, и когда спрыгнул на песок, его лицо исказилось от боли.

– Осмотреть лодку, – скомандовал я. – Взять всё, что может понадобиться на двое суток пути. Еда, вода, верёвки, инструменты. Оружие берём в первую очередь. Всё, что может пригодиться.

Саша кивнула и направилась к лодке. Но, проходя мимо Пети, она заметила, как тот неловко придерживает раненое плечо, пытаясь второй рукой поднять ящик с инструментами. Она остановилась. Её глаза сузились.

– Стоять, – произнесла она тоном, не терпящим возражений. – Сначала плечо. Потом ящики.

– Да ничего страшного, – отмахнулся Петя. – Щепка задела. Уже почти не болит. Я только...

– Ты только сядешь и покажешь мне рану, – перебила она. – Пока заражение не пошло. В этом времени антибиотиков ещё не изобрели, забыл?

Петя вздохнул и сел на перевёрнутую корзину, которую Гриша уже успел вытащить из лодки. Саша отложила винтовку и принялась осторожно снимать с него куртку. Под ней, на правом плече, темнела глубокая рана. Она была длинная, рваная, забитая грязью и мелкими щепками. Кровь уже запеклась, но края раны были воспалены.

– Это его зацепило осколком доски, – произнёс Гриша, подходя ближе. – На пирсе, когда началась стрельба. Я видел, как он дёрнулся, но потом мы побежали, и я подумал, что просто ушиб.

– Я тоже подумал, что ушиб, – тихо сказал я. – А потом, уже в лодке, заметил, что плечо неестественно двигается. Но когда мы уходили от погони, было не до осмотра. А потом... – я замолчал. – Потом я просто забыл. Прости, Петь.

– Забыл, – повторила Саша, и в её голосе прозвучал ледяной упрёк. – Стратег, чтоб тебя. Твой лучший инженер ходит с дырой в плече, а ты «забыл».

– Я не хотел отвлекать, – пробормотал Петя. – Там стреляли, горело, мы еле ушли. А оно почти не болело. Адреналин, наверное.

– Адреналин прошёл, – констатировала Саша. – Теперь будет болеть. И если я сейчас это не обработаю, через два дня ты получишь сепсис. А через три часа мы получим труп. Гриша, принеси всё, что есть в лодке для обработки ран.

Гриша уже рылся в ящиках. Через минуту он выложил на расстеленную куртку скудный набор: бутылку с остатками пресной воды, флягу со спиртом, моток чистого бинта, найденный в аптечке Ларса, и кривой рыбацкий нож, который Саша забрала у покойного рыбака.

– Спирта мало, – заметил Гриша. – Но на одну обработку хватит.

– Хватит, – кивнула Саша. Она плеснула спирт на лезвие ножа и поднесла его к ране. – Петя, будет больно. Постарайся не кричать. Мы не знаем, есть ли здесь ещё патрули.

– Я не буду, – пообещал он.

Саша работала быстро и точно. Она извлекла из раны две крупные щепки и с десяток мелких, промыла края спиртом, затем смочила чистый бинт и наложила тугую повязку. Петя терпел. Его лицо побледнело, на лбу выступила испарина, но он не издал ни звука. Только когда Саша затянула последний узел, он шумно выдохнул и откинулся назад.

– Готово, – сказала Саша, вытирая руки о штаны. – Жить будешь. Но если в следующий раз скроешь ранение, я лично буду обрабатывать её солью. Понял?

– Понял, – прошептал Петя.

Саша посмотрела на него, потом вдруг коротко, без замаха, ударила его кулаком в живот, но легко, почти дружески.

– Это за то, что молчал.

Петя охнул и схватился за живот.

– За что?! Я же уже всё понял!

– Это аванс. За следующий раз.

Гриша, наблюдавший за этой сценой, чуть заметно улыбнулся. Я покачал головой и повернулся к лодке.

– Ладно. Теперь за дело. Грузим всё, что нашли.

Гриша и Петя выгружали содержимое лодки на песок. Петя работал одной рукой, так как вторая была на перевязи, но всё равно ворочал ящики так, будто они ничего не весили. Гриша сортировал находки, раскладывая их на расстеленной куртке.

– Так, – произнёс он, подводя итог. – Что мы имеем. Три фляги с пресной водой. Две банки рыбных консервов. Сухарей примерно на день, если экономить. Моток верёвки. Рыбацкий нож, что Саша забрала. Топорик. Компас. Старая карта шведского побережья. Аптечка, а в ней бинты, остатки спирта и йод. Два весла. Одна винтовка с четырьмя патронами. Один револьвер с тремя патронами. Граната. Деньги – финские марки, шведские кроны, немного русских рублей. Вот, собственно, и всё.

– Не густо, – заметила Саша. – Но на пару дней хватит.

– Если не ввязываться в перестрелки, – уточнил Гриша. – А мы, судя по опыту, ввязываемся в них регулярно.

Я не слушал их перепалку. Я сидел на перевёрнутой корзине, разложив на коленях карту шведского побережья, и водил пальцем по линиям дорог, обозначенных тонким пунктиром. До ближайшего города, которым, кажется, был Евле, было около тридцати миль. Через лес, без дорог, без транспорта, с раненым Петей. День пути, может, полтора. Если повезёт.

Саша подошла ко мне и заглянула через плечо.

– Почему не выйти здесь? – она ткнула пальцем в точку на карте, где береговая линия подходила близко к городу, а рядом был обозначен военный пост. – Тут солдаты. Шведские. Они же нейтральные. Может, помогут?

Гриша оторвался от сортировки и посмотрел на неё поверх очков.

– Саша, ты прошла столько симуляций военных действий, что я уже сбился со счёта. Неужели азы не знаешь?

– Какие азы? – она нахмурилась.

– Нейтралитет – это не дружба. Это вооружённый нейтралитет. Шведы охраняют свои границы от всех: и от русских, и от немцев, и от кого угодно. У нас есть документы, да. Мы являемся купцами второй гильдии, согласно этим бумагам. Но купцы не высаживаются на необитаемом берегу на рассвете, не имея при себе ничего, кроме оружия и папки с секретными чертежами. И купцы не выглядят так, как мы. Особенно Петя. Особенно ты.

– А что я? – возмутилась Саша.

– Ты у нас коротко стриженая женщина с военной выправкой, которая двигается как обученный ликвидатор, а не как купеческая дочка. Шведские солдаты вовсе не идиоты. Они увидят нас и зададут вопросы. Много вопросов. Кто мы, откуда, почему высадились здесь, а не в порту, почему у нас оружие, почему один из нас ранен. И даже если мы предъявим документы, это вызовет ещё больше подозрений. Потому что нормальные купцы не ходят через линию фронта с винтовками и гранатами.

– И что? – Саша скрестила руки на груди. – Мы можем соврать.

– Можем. И соврём. Но каждое враньё – это дополнительный риск. А риск нам сейчас не нужен. Мы только что потеряли половину папки, угробили рыбака, который нас вёз, и чудом ушли от двух банд, которые теперь, скорее всего, охотятся за нами. Добавлять к этому шведскую армию – это плохая идея.

Саша хотела возразить, но я поднял руку, останавливая её.

– Гриша прав, – сказал я, не отрываясь от карты. – Стрелять в противников много ума не надо. Ты это умеешь лучше всех. Но стратегия заключается не только в стрельбе. Необходимо уметь видеть картину целиком. Когда идти в атаку, а когда лучше обойти стороной. Когда говорить правду, а когда необходимо молчать. И иногда хороший анализ даёт больше, чем боевой опыт. Поэтому я – стратег. А он – аналитик. И мы работаем вместе.

Саша перевела взгляд с меня на Гришу, потом на Петю, который всё это время молча перебирал верёвки. Потом вздохнула.

– Ладно. Убедили. Идём через лес.

– Через лес, – подтвердил я, сворачивая карту. – Выходим через час. Петя, как плечо?

– Нормально, – ответил он. – Саша хорошо перевязала. Идти смогу.

– Тогда вперёд. До темноты нужно пройти как можно дальше. К утру будем в Евле, а дальше посмотрим.

***

Мы шли через лес уже сутки. Шведская глубинка встретила нас тишиной, нарушаемой лишь шорохом сосновых крон да редкими криками птиц. Здесь не было войны, не было патрулей, не было бандитских пулемётов. Здесь был только бесконечный лес, сырой мох под ногами и узкие тропы, протоптанные то ли зверями, то ли местными жителями.

Петя шагал впереди, раздвигая ветки здоровой рукой. Раненое плечо он держал на перевязи, но двигался бодро, и по его виду было понятно, что идти ему легче, чем сидеть без дела. Гриша шёл вторым, сверяясь с компасом и время от времени поглядывая на карту. Я замыкал цепочку. Саша двигалась где-то сбоку, она то исчезала в подлеске, разведывая путь, то появлялась снова, бесшумная, как тень.

Останавливались редко и на ходу ели сухари, размоченные в воде из фляг, и холодные рыбные консервы, которые Петя вскрывал штыком. Спали по очереди, привалившись спиной к сосновым стволам. Один караулил, трое отдыхали. Разговоров почти не вели, так как берегли силы.

К исходу первого дня я понял, что мы сбились с маршрута. Гриша сверился с картой ещё раз и молча покачал головой.

– Мы южнее, чем должны быть, – сказал он. – Дорога на Евле ушла левее, а мы не заметили развилку. Теперь до города ещё день пути, если не больше.

– Продолжаем, – ответил я. – Всё равно выбора нет.

Утром второго дня лес начал редеть. Сначала исчез густой подлесок, потом сосны уступили место берёзам, а ещё через час мы вышли на край поля. За полем, в низине у небольшого озера раскинулась деревушка: десятка два деревянных домов с красными черепичными крышами, церковь с острым шпилем, пара амбаров и длинное здание, похожее на постоялый двор. Из труб вился дымок. На околице паслась корова. Возле колодца женщина в тёмном платке набирала воду. Обычная шведская деревня. Тихая, мирная, словно и нет никакой войны.

Мы остановились на опушке, укрывшись за деревьями. Я опустил бинокль, который Гриша успел прихватить из лодки, и задумался.

– Это не Евле, – произнесла Саша, выглядывая из-за моего плеча.

– Я вижу.

– Но там люди. Цивилизация. Может, зайдём?

– И что, скажем? – спросил Гриша. – «Здравствуйте, мы иностранцы, заблудились в лесу, у нас оружие, фальшивые документы и папка с секретными чертежами. Не подскажете, где здесь ближайшая железнодорожная станция?»

– Можно без сарказма, – буркнула Саша.

– Я не саркастичен. Я реалистичен.

– Он прав, – сказал я, убирая бинокль. – В таком виде нас в любую деревню не пустят, а если пустят, то сразу вызовут полицию. Но нам нужна еда, вода и информация. Поэтому идём тихо, смотрим, выясняем обстановку. Возможно, удастся купить что-то у местных, не привлекая внимания. Или найти транспорт.

– В такой глуши? – усомнился Петя.

– В такой глуши люди живут своей жизнью. Им плевать на войну, на политику, на шпионов. Им важно, чтобы корова доилась, и хлеб не подорожал. Если мы предложим деньги, то они продадут нам еду и не зададут лишних вопросов. Но для этого нужно выглядеть как обычные путники, а не как отряд диверсантов.

– И что же надо сделать, чтобы выглядеть как обычные путники? – спросила Саша.

– Спрячем оружие под одеждой, винтовку завернём в мешковину. Петя, ты сойдёшь за крестьянина, потому что у тебя вид подходящий, особенно с перевязью. Саша, будет моей женой, а Гриша представится братом. Мы – финские переселенцы, ищем работу. Документы показываем только в крайнем случае.

– Я снова твоя жена? – Саша приподняла бровь.

– Ты похожа на мою жену больше, чем на чью-либо ещё.

– Это комплимент?

– Это констатация факта. Пошли.

Мы вышли из леса и двинулись к деревне по пыльной дороге, стараясь держаться непринуждённо. У околицы нас встретил старик, чинивший изгородь. Он поднял голову, оглядел четверых незнакомцев в потрёпанной одежде и что-то произнёс на шведском. Чип перевёл мгновенно:

– Добрый день. Вы издалека?

– Из Выборга, – ответил я. – Финские переселенцы. Ищем работу. Не подскажете, у кого здесь можно остановиться на ночь?

Старик помолчал, разглядывая нас. Потом кивнул:

– У пастора. Дом на холме, рядом с церковью. Он принимает путников. Скажите, что Ханс из Сёдерхамна прислал.

– Спасибо, Ханс.

Он махнул рукой и вернулся к своей изгороди, а наша «семья» отправилась к дому на холме.

Мы дошли до небольшого деревянного здания церкви с острым шпилем, выкрашенным в белый цвет. Рядом с церковью стоял дом пастора, и он был такой же деревянный, но побольше, с крыльцом и садом. Во дворе у поленницы работал человек. Он был без рясы, в простой холщовой рубахе с закатанными рукавами, и колол дрова. Топор в его руках ходил ровно и уверенно, и видно было, что он привык к физическому труду.

Услышав шаги, пастор поднял голову. Ему было лет пятьдесят, может, чуть больше. Седая борода, выцветшие голубые глаза, обветренное лицо. Он больше походил на крестьянина, чем на священника. Пастор воткнул топор в колоду и выпрямился, оглядывая нас.

– Добрый день, – произнёс я. – Нас прислал Ханс из Сёдерхамна. Сказал, что вы принимаете путников.

Пастор вытер пот со лба и усмехнулся.

– Ханс всем говорит, что я принимаю путников. Сам он принимает только тех, кто может заплатить. А я принимаю всех. Проходите.

Он жестом пригласил нас во двор.

– Мы можем заплатить, – сказал я.

– Денег не нужно, – он покачал головой. – Война и так всех обобрала. Если я начну брать плату за крышу над головой, чем я буду отличаться от трактирщика? Располагайтесь. Вода в колодце, дрова в поленнице, сено в сарае. Горячего не обещаю, живём скромно, но хлеб и молоко найдутся.

– Спасибо, – ответил я. – Мы не задержимся. Нам нужно набраться сил и идти дальше.

– Куда путь держите?

– В Евле. А там видно будет.

Пастор кивнул, словно услышал то, что ожидал услышать.

– До Евле день пути по старой дороге. Но сейчас там патрули, потому что шведы усилили границу. Если у вас нет документов, вам лучше обойти через лес. Я покажу тропу.

– У нас есть документы, – сказал Гриша.

– Документы – это хорошо, – пастор снова взялся за топор. – Но осторожность важнее. Отдыхайте. Я закончу с дровами и принесу еду.

Глава 5

Пастор вернулся через полчаса, неся кувшин с молоком, буханку хлеба и глиняную миску с остатками вчерашней похлёбки. Он поставил всё это на грубо сколоченный стол и жестом пригласил нас садиться.

– Больше ничего нет, – сказал он извиняющимся тоном. – Война. Даже в нашу глушь она дотянулась. Цены выросли, муки не хватает, а то, что есть, забирают для армии. Хотя мы-то не воюем.

– Но готовитесь, – заметил я, кивая на поленницу, которую он как раз закончил колоть. – Дрова на зиму?

– Дрова заготовил для себя. Но вы правы в том, что мы готовимся. Все готовятся. Война же как зараза. Даже если не входишь в неё, она всё равно проникает в дом. Через цены, через слухи, через страх. Вы, я вижу, тоже готовились.

Он посмотрел на мои сбитые костяшки, на синяк на скуле Пети, на перевязанное плечо.

– Мы путешествуем, – сказал я. – В военное время это небезопасно.

– Путешествуете, – повторил пастор и сел на лавку напротив. – В военное время люди не путешествуют. Они бегут. Или воюют. Или умирают. Вы не похожи на беженцев. И на солдат не похожи, уж слишком вы разные. Кто вы?

Я промолчал, обдумывая ответ. Пастор не был врагом. Он не был шпионом. Он был просто человеком, который задал прямой вопрос и ждал прямого ответа. И я решил, что заслуживаю этого.

– Мы – те, кто пытается остановить эту войну, – ответил я. – Или хотя бы не дать ей стать ещё страшнее. У нас есть информация. Очень важная информация. Если мы доставим её туда, куда нужно, это может спасти тысячи жизней. Если не сможем, то будет хуже. Гораздо хуже.

Пастор долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на остальных.

– Вы верите в это? – спросил он.

– Мы знаем это, – ответил Гриша.

Пастор кивнул, словно принял какое-то решение.

– Я не спрашиваю, что это за информация. Мне не нужно знать. Но я вижу, что вы не лжёте. И я помогу вам, чем смогу. Потому что я против этой войны. Не как политик, а как человек. Как священник. Я видел, что война делает с людьми. Я хоронил слишком многих. И я не хочу хоронить ещё больше.

– Вы против войны? – переспросила Саша. – Но церковь обычно...

– Церковь обычно молится за победу, – перебил он. – Я тоже молюсь. Но не за победу. За мир. За то, чтобы всё это закончилось. Чтобы люди перестали убивать друг друга из-за клочка земли или гордости императоров. Я знаю, что это наивно. Но это всё, что у меня есть. Наивность и вера.

Он встал и подошёл к окну.

– Я покажу вам тропу через лес. Она выведет вас к Евле в обход патрулей. Идите утром, на рассвете, а сейчас отдохните. И помните: что бы вы ни везли с собой, обязательно доставьте это. Если то, что вы сказали, правда, вы нужны живыми.

Ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату, пастор отложил топор, вытер руки о фартук и подошёл ко мне. Петя и Гриша укладывали припасы в самодельные заплечные мешки, которые соорудили из парусины, найденной в сарае. Саша сидела на крыльце и проверяла винтовку, она разобрала затвор, протёрла и собрала заново.

– Можно тебя на пару слов? – негромко произнёс пастор.

Я кивнул и отошёл с ним к поленнице.

– Ты сказал, что у вас важная миссия. Я не спрашиваю, какая. Но я должен предупредить, что в округе неспокойно. Уже были случаи, когда местные выдавали чужаков властям. Не из злобы, но из страха. По деревням ходят слухи о немецких шпионах, которые якобы пробираются через Швецию в Норвегию. Люди напуганы. Они видят незнакомцев и сразу зовут полицию. Я не хочу, чтобы это случилось с вами.

– Мы уйдём, как только стемнеет, – ответил я. – Не хочу подставлять вас и деревню.

– Я не о себе беспокоюсь, – он покачал головой. – Я старик, мне терять нечего. Но вас ищут. Не знаю, кто именно, но ищут. Слишком много совпадений: вы приходите с моря, у вас оружие, вы явно не крестьяне. Рано или поздно кто-то сопоставит факты. Поэтому я покажу вам тропу. Старую охотничью тропу, о которой знают только лесники. Она уходит в лес за церковью и выходит к просёлочной дороге в десяти милях отсюда. Патрулей там нет, так как слишком уж там глухо. По ней вы сможете добраться до Евле без лишних вопросов.

– Спасибо, – искренне сказал я. – Вы нам очень помогли.

– Я сделал то, что должен был. – Он протянул мне сложенный листок. – Здесь схема тропы. Держитесь левой стороны, там меньше болот. И ещё одно. В Евле, на рыночной площади, есть лавка старьёвщика по имени Густав. Скажете ему, что вы от пастора Ларссона. Он поможет с транспортом.

– Вы уверены?

– Густав – это мой брат. Он не задаёт вопросов.

Я убрал листок в карман и повернулся к группе.

– Собираемся, – скомандовал я. – Уже закат. Выходим, как только стемнеет.

Саша закинула винтовку на плечо. Петя, кряхтя, поднялся с крыльца. Гриша убрал остатки папки в саквояж. Мы попрощались с пастором у калитки. Он по-крестьянски крепко пожал каждому из нас руку.

– Да поможет вам Бог, – сказал он. – Или, если вы в него не верите, пусть вам поможет удача.

– Нам пригодится и то, и другое, – ответил я.

Мы двинулись в лес прямо в сгущающиеся сумерки, оставляя позади деревню, пастора и короткую передышку, которая была нам так нужна.

***

Парня звали Эрик. Ему было шестнадцать, и он жил на окраине деревни с матерью и младшей сестрой. Отец ушёл добровольцем в армию ещё в начале августа. Он записался в ландштурм, хотя мог бы остаться, потому что был кузнецом и имел бронь. Но отец сказал: «Если все останутся, кто будет защищать Швецию?» И ушёл. С тех пор от него пришло только одно короткое письмо, написанное карандашом на обрывке обёрточной бумаги: «Жив. Служу. Береги мать и Астрид.»

Эрик берёг. Он вставал затемно, колол дрова, носил воду, чинил крышу, помогал соседям. Но этого было мало. Ему хотелось сделать что-то настоящее. Что-то, что доказало бы всем – и отцу, и старосте, и самому себе, – что он не просто мальчишка, а мужчина. Защитник. Патриот.

Когда он увидел четверых чужаков, идущих через поле к дому пастора, он сначала не придал этому значения. Мало ли кто заходит в деревню? Но потом он заметил, как один из них – здоровенный, с перевязанным плечом – придерживает под одеждой что-то тяжёлое. И что коротко стриженая женщина двигается слишком плавно и слишком хищно для крестьянки. И как тот, что в очках, всё время прижимает к груди саквояж, словно там не просто бумаги, а что-то ценное. И как четвёртый, скорее всего их старший, постоянно оглядывается, но не как путник, а как солдат в тылу врага.

Эрик не был глупым. Он читал газеты, которые привозил староста из Евле. Он знал, что немецкие шпионы проникают через границу под видом беженцев. Он знал, что на побережье высаживаются диверсанты. Он знал, что долг каждого честного шведа – сообщить властям о подозрительных лицах.

И он решил действовать.

Он дождался темноты, накинул старую отцовскую куртку и выскользнул из дома. Мать спала, сестра тоже. Он не стал их будить, а зачем волновать? Он взял велосипед, старый, ещё довоенный, с погнутой рамой, и покатил по просёлочной дороге в сторону Евле. До города было пятнадцать миль, но он знал, что на полпути, у развилки, стоит пост ландштурма – те самые солдаты, которые охраняли побережье.

Через час он был на месте. Пост представлял собой небольшую будку у дороги, рядом с которой горел костёр. Двое солдат сидели у огня, и пили кофе из жестяных кружек. Ещё один, сержант, стоял поодаль и курил трубку. Все трое были в серых шинелях и касках, с винтовками за плечами.

– Стой! – окликнул его сержант, когда велосипед выкатился из темноты. – Кто идёт?

– Свои! – Эрик спрыгнул с велосипеда и поднял руки. – Я из Хаммарбю! У меня важное сообщение!

Сержант подошёл ближе, оглядел парня с ног до головы. Увидел его возраст, его взволнованное лицо, его старую куртку и чуть расслабился.

– Ты чего в такую темень по дороге катаешься? – спросил он уже мягче. – Комендантский час знаешь?

– Знаю, господин сержант, – Эрик вытянулся, стараясь выглядеть по-военному. – Но у меня дело государственной важности. В нашей деревне чужаки. Четверо. Они пришли с моря. У них оружие. Они остановились у пастора.

Сержант переглянулся с солдатами. Те отставили кружки, и подошли ближе.

– Чужаки? – переспросил сержант. – Что за чужаки?

– Не знаю. Они говорят по-шведски, без акцента. Один из них ранен, и он здоровенный, как медведь. Женщина коротко стриженая и двигается как солдат. А ещё один, в очках, всё время таскает с собой саквояж. С ним ещё четвёртый. Больше похож на командира. Пастор их пустил. Сказал, что они финские переселенцы, но я не верю. Финны так не выглядят. И у них оружие.

– Оружие? – сержант нахмурился. – Ты уверен?

– Я видел винтовку. И револьвер. И что-то ещё, тяжёлое в кармане у здоровяка. Они опасны, господин сержант. Я думаю, что это немецкие шпионы.

Сержант помолчал, обдумывая услышанное. Потом кивнул одному из солдат:

– Карлссон, карту.

Солдат достал из планшета свёрнутую карту и расстелил на капоте стоявшего рядом грузовика. Сержант склонился над ней.

– Показывай, где твоя деревня, – сказал он Эрику.

Эрик подошёл и ткнул пальцем в точку.

– Вот здесь. Хаммарбю. А пастор живёт у церкви, на холме. Они должны были уйти на закате. Пастор покажет им тропу через лес. Я слышал, как он говорил про это. Старая охотничья тропа, которая выходит к дороге в десяти милях отсюда.

Сержант провёл пальцем по карте и кивнул.

– Перехватим их здесь, у старого моста. Если они пойдут тропой, то выйдут как раз туда.

Он повернулся к Эрику.

– Ты хорошо сделал, что пришёл. Это по-мужски. Твой отец гордился бы тобой.

– Он на фронте, – сказал Эрик. – Я хочу быть похожим на него.

– Будешь, – сержант коротко улыбнулся. – А теперь отправляйся домой. Дальше мы сами.

– Я могу помочь! – Эрик шагнул вперёд. – Я знаю лес. Я знаю тропу. Я могу провести вас.

– Нет, – твёрдо ответил сержант. – Ты сделал свою часть. Теперь тебе необходимо вернуться домой и беречь мать. Это приказ. Понял?

Эрик хотел возразить, но что-то в голосе сержанта заставило его промолчать. Он кивнул.

– Так точно.

– Вот и славно. Давай, гони домой. И никому ни слова.

Эрик сел на велосипед и покатил обратно. Он чувствовал себя странно: гордость от того, что он сделал правильное дело, смешивалась с тревогой. Он не знал, что произойдёт дальше. Он не знал, кто эти чужаки на самом деле – шпионы, беженцы или кто-то ещё. Но он знал, что выполнил свой долг.

Сержант проводил Эрика взглядом, пока велосипед мальчишки не скрылся за поворотом. Потом повернулся к своим людям. Их было четверо, считая его самого: Карлссон – рыжий, веснушчатый, с вечно хмурым лицом, лучший стрелок в отделении; Линдквист – молодой, необстрелянный, всего месяц как из учебки; и Берг – водитель, механик и радист в одном лице – коренастый мужик с руками, вечно перепачканными машинным маслом. Все трое смотрели на сержанта и ждали.

– Сворачиваем пост. Выдвигаемся к старому мосту. Берём с собой пулемёт. И без глупостей! Если это действительно диверсанты, они могут оказать сопротивление.

– А если нет? – спросил один из солдат.

– Тогда выясним, кто они такие, и доставим в участок. В любом случае, это наша работа. Вперёд. Выдвигаемся к старому мосту. Берг, заводи грузовик. Карлссон, проверь пулемёт. Линдквист, собери всё, что может пригодиться: фонари, верёвки, аптечку. И собак возьми, они в вольере за будкой. Если чужаки ушли в лес, без собак мы их не найдём.

– Собак? – переспросил Линдквист. – Это же ищейки, они обучены на дичь. На людей они...

– Они возьмут след, – перебил сержант. – Я видел, как они работают. Если эти люди прошли через лес, собаки их найдут. Выполняй.

Через пятнадцать минут пост был свёрнут. Берг завёл старенький грузовик «Скания-Вабис» с брезентовым верхом, который служил ещё с довоенных учений. Мотор чихнул, кашлянул и заурчал ровным басом, а Карлссон закрепил пулемёт в кузове. Ручной «Кг м/10» был шведской версией «Браунинга», с сошками и коробчатым магазином. Линдквист вывел из вольера двух крупных, поджарых, с жёсткой серой шерстью собак. Это были эльгхунды – норвежские лосиные собаки, обученные выслеживать дичь по следу. Они настороженно принюхивались к ночному воздуху и тихо поскуливали.

– В кузов, – скомандовал сержант. – Поехали.

Грузовик тронулся и покатил по просёлочной дороге в сторону старого моста. Ехали без фар, так как свет мог выдать их. Сержант сидел в кабине рядом с Бергом и вглядывался в темноту. Карта лежала у него на коленях, но он уже не смотрел в неё. Он знал этот лес. Он вырос здесь, в этих местах, ещё до войны, до армии, до всего. Он знал каждую тропу, каждый ручей, каждую прогалину. И он знал, что старый мост – это идеальное место для засады. Если чужаки пойдут тропой, которую показал пастор, то они выйдут прямо туда.

– Сколько у нас времени? – спросил Берг, не отрываясь от руля.

– Если они вышли на закате, то будут у моста через три-четыре часа. Мы успеем раньше.

– А если они свернули?

– Не свернули. Пастор Ларссон хоть и упрямый старик, но не дурак. Он знает, что по дорогам ходить опасно и поведёт их тропой. А тропа упирается в мост. Другого пути там нет.

– А если они вооружены?

– Тогда мы будем осторожны.

Через полчаса грузовик остановился у кромки леса. Дальше дороги не было, виднелась лишь узкая тропа, уходящая в темноту. Сержант выпрыгнул из кабины и подошёл к кузову.

– Берг, остаёшься с грузовиком. Держи мотор на холостых, если услышишь стрельбу, гони в Евле за подкреплением. Карлссон, пулемёт берёшь с собой. Линдквист, бери собак. Идём пешком. Тихо. Без разговоров. Без фонарей. Если заметим их первыми, то вступаем в переговоры. Если они откроют огонь, тогда отвечаем. Вопросы?

Вопросов не было.

Они углубились в лес. Собаки шли впереди, они уже взяли след, поэтому натягивали поводки и тихо поскуливали. След был свежий. Здесь прошли четыре человека около двух часов назад. Первые следы были чересчур ровные, будто человек шёл по линии, а второй шёл тяжело и грузно – это был крупный мужчина. Третий был лёгкий и почти бесшумный, но собаки учуяли и его. У четвёртого уверенный, ровный шаг. Командир.

Сержант шёл последним, прислушиваясь к звукам леса. Где-то ухала сова. Где-то шуршали ветки. Он знал, что где-то там, впереди, четверо чужаков пробираются через чащу, не подозревая, что за ними уже идут. Он не знал, кто они: шпионы, диверсанты, беженцы или кто-то ещё. Но он знал, что его долг – остановить их. Выяснить. Передать властям.

Лес становился гуще. Ветки хлестали по лицу, под ногами чавкала грязь. Собаки уже не скулили и теперь шли молча, сосредоточенно уткнувшись носами в землю. След был горячим.

– Скоро мост, – прошептал Карлссон. – Метров триста.

– Ускоряемся, – ответил сержант. – Мы должны быть там раньше них.

Они прибавили шаг, продираясь сквозь подлесок. Собаки рвались с поводков, а где-то впереди, за деревьями, уже виднелся просвет. Там, у реки, стоял старый каменный мост.

***

Мы вышли к старому мосту, когда луна уже поднялась над верхушками сосен. Мост был каменный, старинный, с потрескавшимися перилами и мхом, вросшим между плитами. Под ним, в глубоком овраге, шумела неширокая, но быстрая река с ледяной даже в августе водой. На том берегу темнел лес, и где-то там, в нескольких милях, начиналась дорога на Евле.

– Привал, – сказал я. – Десять минут. Дальше идём без остановок.

Петя рухнул на замшелый валун у обочины и вытянул ноги. Его лицо было серым от усталости, повязка на плече потемнела от проступившей крови, но он держался. Саша опустилась рядом с ним на корточки и быстрым движением проверила повязку, чтобы проверить, не сбилась ли, не промокла ли насквозь.

– Жить будешь, – констатировала она. – Но если ты ещё раз скроешь, что тебе плохо, я тебя сама пристрелю. Быстрее и милосерднее, чем сепсис.

– Я не скрываю, – слабо запротестовал Петя. – Я просто терплю.

– Терпи поменьше. Твоё терпение меня нервирует.

Гриша, сидевший на краю моста, свесил ноги над водой и задумчиво смотрел на тёмный поток. Он молчал, но я знал, что он просчитывает маршрут. Его пальцы едва заметно шевелились, словно он перебирал невидимые нити вероятностей, вариантов и рисков. Я подошёл и сел рядом.

– Что думаешь? – спросил я.

– Думаю, что пастор был прав, – ответил он. – Слишком тихо. Слишком спокойно. Мы прошли через лес, и никто нас не остановил. Это хорошо. Но это не значит, что за нами не следят.

– Думаешь, тот парень? Ну, который крутился у дома пастора, когда мы уходили?

– Он смотрел на нас, как на врагов. Не как на чужаков, а именно как на врагов. Я видел такие взгляды на архивных записях. Так смотрят люди, которые верят, что защищают свою страну. Они опаснее солдат, потому что ими движет не приказ, а убеждение. Я почти уверен, что он пошёл за помощью.

– Если он пошёл за помощью, то помощь уже в пути.

– Именно. Поэтому я предлагаю не задерживаться. Через десять минут уходим.

– Десять минут, – подтвердил я. – Петя, как ты?

– Нормально, – ответил он. – Идти смогу.

– Тогда небольшая передышка и вперёд. Переходим мост и углубляемся в лес. До рассвета нужно уйти как можно дальше.

Мы двинулись через мост. Каменные плиты глухо отзывались под ногами, а река шумела внизу, заглушая все остальные звуки. Я шёл последним и вдруг остановился. Мне показалось, что я услышал что-то. Лай вдалеке. Совсем далёкий, на грани слышимости. Но я не был уверен.

– Что? – Саша обернулась.

– Ничего, – ответил я. – Показалось. Уходим.

Глава 6

Мы перешли мост и уже собирались углубляться в лес, и все услышали этом лай.

Едва различимый, на грани слышимости, но это был именно он. Собачий лай. Не одиночный, а слаженный и ритмичный. Так лают гончие, когда берут след.

Все замерли.

– Собаки, – произнёс я. – Ищейки. Нас выследили.

– Тот парень, – сказал Гриша. – Который крутился у дома пастора. Он всё-таки пошёл за помощью. Я же говорил.

– Сколько у нас времени? – спросила Саша.

– Минут пятнадцать, может, двадцать, – ответил Гриша, прислушиваясь. – Собаки уже на тропе. Они идут быстро. С ними, судя по звуку, трое или четверо солдат.

– Ого, у тебя слух, – пробормотал Петя. – Я только собачий лай слышу. Что будем делать?

Я огляделся: мост, который мы только что перешли; река, шумящая в овраге; лес, тёмный и бесконечный. Если мы побежим, то собаки догонят нас раньше, чем мы успеем уйти достаточно далеко, так как у нас раненый и мы идём медленно. Если примем бой, то шансы вчетвером выступить против обученных солдат с собаками есть, но они невелики. Попытаться договориться? Но мы не знаем, кто эти солдаты и как они отреагируют.

– Вариантов немного, – сказал я. – Бежать смысла нет, так как всё равно догонят. Драться тоже рискованно, ведь мы не знаем, сколько их и чем они вооружены.

– У нас есть граната, – напомнила Саша. – Светошумовая. Петя ещё на Путиловском делал.

– Она не боевая, – возразил я. – Мост не обрушит, солдат не убьёт. Только ослепит и оглушит.

– Вот именно, – Гриша поднял голову. – Ослепит и оглушит. Из-за вспышки и они ничего не будут видеть, а из-за грохота ничего не услышат. Собаки особенно чувствительны к резким звукам, и, если мы подорвём гранату прямо перед ними, это их дезориентирует, они потеряют след, а солдаты растеряются. Мы выиграем время.

– Сколько? – спросил я.

– Минуту. Может, две. Собаки придут в себя быстрее людей, но им потребуется время, чтобы снова взять след. Если мы за это время успеем уйти в лес, они нас уже не нагонят.

– Воду предлагать не буду, – сказала Саша. – Петя с раненым плечом ледяную реку не выдержит.

– Значит, не в воду, – согласился я. – Установим гранату на тропе перед мостом и уйдём в лес. Пока они будут приходить в себя, мы уже скроемся.

– Кто подрывает? – спросила Саша.

– Я, – ответил я. – У меня револьвер. Нужен один выстрел, чтобы граната сработала. Вы в это время уже будете в лесу. Как только произойдёт вспышка, я сразу бегу к вам. Они ничего не увидят и ничего не услышат. Мы уходим.

– Рискованно, – сказал Гриша. – Но лучше, чем бой.

– Тогда действуем. Петя, гранату. Саша, займи позицию здесь, у моста. Прикроешь нас, если они появятся раньше времени. Гриша, помоги мне установить гранату на тропе. Я хочу, чтобы она оказалась прямо у них перед носом.

Петя уже полез в карман за гранатой, когда Гриша поднял руку.

– Подожди. Есть идея получше.

– Какая?

– Растяжка. Нам не нужно ждать их здесь и рисковать. Мы ставим гранату на тропе, натягиваем бечёвку поперёк прохода на высоте колена, крепим её к чеке. Солдат или собака задевает бечёвку, чека выдёргивается и граната срабатывает, а мы в это время уже на том берегу. Не нужно ждать, не нужно стрелять. Они сами себя подорвут.

Я помолчал, прокручивая в голове его предложение. Потом медленно кивнул.

– Растяжка. Да. Это лучше. Гораздо лучше. Но лучше сделать двойную растяжку, так как за три секунды можно уйти от эпицентра взрыва. Будет печально, что они не заметят такое шоу.

– Логично, но признайся, ты не подумал об этом, – сказал Гриша. Это был не упрёк, а просто констатация факта.

– Не подумал, – согласился я. – И это мне урок. Я привык, что в моём распоряжении всегда есть люди, оружие, время. А здесь нет ничего. Только вы. И те решения, которые мы принимаем вместе. Спасибо, что поправил. Командир тоже имеет право на ошибку. Главное – это вовремя её признать и выбрать лучший вариант. Твой вариант оказался лучшим.

Гриша чуть заметно кивнул, а Саша, сидевшая на перилах, хмыкнула.

– Надо же. Великий стратег признал, что кто-то придумал лучше. Запишем в историю.

– Запиши, – ответил я. – Если выживем, тогда обязательно запишем. А теперь за работу.

Мы вернулись на ту сторону моста, в то место, где начиналась тропа. Гриша уже держал в руках моток бечёвки, который предусмотрительно прихватил из рыбацкой лодки. Петя протянул мне гранату. Я туго, с усилием вытащил чеку и передал гранату Грише.

– Ставь, – сказал я. – Твоё хладнокровие тут пригодится.

Гриша кивнул и присел на корточки. Его пальцы двигались быстро и точно. Он установил гранату у основания валуна, замаскировал её листьями, а чеку привязал к бечёвке. Затем натянул бечёвку поперёк тропы на высоте колена, в десяти шагах от гранаты, и закрепил второй конец на стволе молодой сосны. Потом установил вторую бечёвку, которая была в связке с первой. Гриша закончил и отряхнул руки. Петя смотрел на это и только улыбнулся результату.

– Готово, – сказал Гриша, выпрямляясь. – Кто-то задевает бечёвку, чека выходит, а через три секунды вспышка.

– Это много, – заметила Саша. – Если они заметят бечёвку, то могут успеть отпрыгнуть.

– Не заметят, – ответил Гриша. – Они идут по следу. Собаки тянут вперёд, солдаты смотрят под ноги, чтобы не споткнуться. Никто не ждёт растяжки в шведском лесу.

– Уходим, – скомандовал я. – Быстро.

Мы перешли мост во второй раз за эту ночь и углубились в лес. Я шёл последним, то и дело оглядываясь. Мост остался позади и растворился в темноте, а впереди был густой, тёмный, полный теней и звуков, лес. Но луна, висевшая над верхушками сосен, давала достаточно света, чтобы различать тропу. Серебристые лучи пробивались сквозь кроны, высвечивая корни деревьев, замшелые валуны и папоротники, влажные от ночной росы.

– Хорошо, что луна, – сказал Петя, перешагивая через поваленный ствол. – Без неё мы бы уже десять раз ноги переломали.

– У нас зрение не хуже, чем у кошек, – отозвалась Саша, не оборачиваясь. – Забыл? Мы из сорок третьего века. Наши глаза адаптированы к темноте лучше, чем у местных.

– Я не жалуюсь, – ответил Петя. – Просто констатирую.

– Констатируй тише. Мы не знаем, есть ли здесь ещё патрули.

Мы шли быстро, но осторожно. Гриша прокладывал маршрут, сверяясь с компасом и схемой пастора. Я замыкал цепочку, прислушиваясь к звукам. Лес молчал. Только ветер шумел в кронах, да где-то далеко ухала сова.

Мы отошли примерно на полмили, когда за спиной, со стороны моста, раздался хлопок. Глухой, но отчётливый, как удар грома вдалеке, а за ним и короткий собачий визг и крики, а затем снова тишина.

– Сработало, – сказал Гриша.

– Отлично, – ответил я. – Теперь у нас есть фора. Не останавливаемся.

Мы шли ещё около часа, пока лес не начал редеть, а тропа не вывела нас на просёлочную дорогу. Где-то впереди, в сером предрассветном небе, уже угадывались огни Евле. Мы были почти на месте.

***

Наш небольшой отряд вышел к окраине Евле, когда первые лучи солнца уже позолотили шпиль городской церкви. Город только просыпался: в домах зажигались огни, где-то хлопали ставни, пахло свежим хлебом и дымом из печных труб. На улицах было ещё пустынно, и только редкие прохожие спешили по своим делам, да телега молочника громыхала по булыжной мостовой.

Мы остановились в тени старого дуба на окраинной улочке, чтобы перевести дух и оценить обстановку. Вид у нас был тот ещё: потрёпанная, грязная одежда, у Пети висела окровавленная повязка на плече, у меня было слишком бледное лицо, а Гриша с такой силой прижимал свой саквояж к груди, будто в нём было всё золото мира. Саша выглядела лучше всех, но её короткая стрижка и военная выправка всё равно бросались в глаза.

– Нам нужно переодеться, – сказал я, оглядывая улицу. – И поесть. В таком виде мы далеко не уйдём. Первый же патруль остановит.

– И где ты предлагаешь переодеться? – спросила Саша. – Магазины ещё закрыты. Рынок откроется через час, не раньше.

– Нам и не нужен рынок, – ответил я. – Пастор говорил про своего брата. Густав, старьёвщик. Лавка на рыночной площади. Если он действительно не задаёт вопросов, то поможет и с одеждой, и с едой.

– Если он нас не сдаст, – добавил Гриша.

– Пастор сказал, что он не задаёт вопросов. Будем надеяться, что это правда.

Мы двинулись через просыпающийся город. Улочки становились оживлённее: появились первые извозчики, дворники подметали мостовые, булочник выставлял на витрину свежий хлеб. Мы старались держаться в тени и не привлекать к себе внимания, но прохожие всё равно косились на нас. Впрочем, без особого интереса: в военное время в портовом городе к потрёпанным путникам привыкли.

Рыночная площадь нашлась быстро, по запаху рыбы и навоза. Лавка старьёвщика стояла на углу – приземистое здание с облупившейся вывеской «Густав Ларссон. Покупка и продажа». Я толкнул дверь. Внутри пахло старой кожей, нафталином и пылью. За прилавком, заваленным грудами одежды, стоял пожилой мужчина. Вылитый пастор, только без рясы и с более хитрым прищуром. Он поднял голову и оглядел нас.

– Мы от пастора Ларссона, – сказал я.

Густав помолчал, потом кивнул.

– Закрывайте дверь. И говорите тихо. Чем могу помочь?

Он пропустил нас внутрь. Густав запер дверь на засов и повернулся к нам. Он был похож на брата – та же седая борода, те же выцветшие голубые глаза, но взгляд у него был другой: не пасторский, мягкий и всепрощающий, а цепкий, оценивающий. Так смотрят люди, которые привыкли иметь дело с самыми разными посетителями и знают, что доверять можно далеко не всем.

– Итак, – произнёс он, опираясь на прилавок, – значит, мой брат прислал вас. Четверо незнакомцев. С оружием. С раненным. С саквояжем, который вы прижимаете к груди так, будто там корона. Что вам нужно?

– Одежда, – ответил я. – Еда. И транспорт. Всё, что может понадобиться для дальней дороги. Мы заплатим.

Я достал из кармана пачку шведских крон и положил на прилавок. Густав даже не взглянул на деньги.

– Мой брат – пастор. Он верит людям. Я – старьёвщик. Я людям не верю. Вы говорите, что вы от него. Докажите. Что он сказал вам, когда вы уходили?

– Он сказал: «Да поможет вам Бог. Или, если вы в него не верите, пусть вам поможет удача». А потом добавил, что вы не задаёте вопросов.

Густав помолчал, разглядывая меня. Потом уголки его губ дрогнули в усмешке.

– Это похоже на моего брата. Вечно он пытается всех спасти. Ладно. Деньги уберите. Мой брат помог вам, а значит и я помогу. Ждите здесь. Я принесу всё, что нужно.

Он вышел через заднюю дверь, и мы остались одни в лавке. Вокруг нас громоздились горы одежды, которая хоть и была старой, но чистой и аккуратно сложенной. Пахло нафталином и сушёными травами.

Саша опустилась на деревянный стул у стены и мечтательно вздохнула.

– Знаете, о чём я сейчас мечтаю? О бане. Настоящей русской бане. С паром, с вениками, с ледяной водой после парилки. Чтобы смыть с себя всё это. Кровь, грязь, усталость.

– У шведов бани есть, – отозвался Гриша, поправляя очки. – Они называют их «басту». Но это не то же самое. Сухой жар, никакого пара. И веников у них нет. Так что твоя мечта о русской бане здесь неосуществима. Разве что мы найдём финскую сауну, но это уже ближе к границе, а не в центре Швеции.

– Ты даже тут умудряешься всё испортить, – проворчала Саша.

– Я не порчу. Я информирую.

– Вот именно. Информируешь. А я хотела просто помечтать.

Петя, сидевший на перевёрнутом ящике, вдруг мечтательно вздохнул и уставился в потолок.

– А я бы не отказался от картофельного пюре, – произнёс он. – С котлетками. Желательно в тройной порции. Чтобы пюре было с маслом, а котлеты с хрустящей корочкой. И чтобы сверху ещё подливка. Грибная. Или мясная. Я не привередливый.

Саша фыркнула и покачала головой.

– Тебя, Петь, можно спокойно похитить. Никаких засад, никаких пулемётов. Просто выставляешь кастрюлю с едой и чашку компота, и великан сам идёт в руки. Никакого сопротивления. Только ложку не забудьте.

– Я не настолько предсказуем, – возразил Петя.

– Ты в прошлый раз согласился на засаду Седого ради пирожных. Так что ещё как предсказуем.

– Там были не просто пирожные. Там были эклеры.

– О, ну тогда конечно. Эклеры – это серьёзный аргумент.

Гриша, слушавший эту перепалку с лёгкой улыбкой, вдруг подал голос.

– Если уж говорить о похищениях, – произнёс он, – то с Сашей это тоже работает. Только вместо еды нужно кое-что другое. Например, винтовку Гарадина. Положи такую на видное место, и наш снайпер пойдёт за тобой куда угодно. Даже не оглянется.

Саша резко повернулась к нему. Её глаза загорелись тем самым огнём, который появлялся у неё только при виде хорошего оружия.

– Винтовка Гарадина? – переспросила она. – Та самая? Которая стреляет ядерными патронами? Которая накапливает радиацию, тепло, свет, да вообще всю энергию вокруг, и превращает её в один выстрел? Один выстрел, и бетонная многоэтажка складывается, как карточный домик?

– Она самая, – подтвердил Гриша. – Модель «Гарадин-7». Шестьсот мегаджоулей в импульсе. Эффективный радиус поражения – двести метров. Прицельная дальность – до пяти километров. Создана в сорок втором веке. Единственный экземпляр, который я видел, хранился в музее Академии. Под сигнализацией. С тремя уровнями доступа.

– Я читала про неё всё, – произнесла Саша почти благоговейно. – Все спецификации, все отзывы, все боевые испытания. Но никогда не видела вживую. А всегда хотела. Знаешь, Гриш, если бы мне предложили выбор: провести ночь со звездой Марса или Титана, или подержать в руках «Гарадин», я бы даже не задумалась. Винтовка. Однозначно.

– Я это и имел в виду, – сказал Гриша. – Так что тебя похитить тоже несложно. Просто нужна правильная приманка.

– Зато я не продаюсь за еду, – парировала Саша.

– Нет. Ты продаёшься за оружие массового поражения. Что, в общем-то, ещё хуже.

Я слушал их перепалку и улыбался. Даже сейчас, после всего, что мы пережили – после погони, перестрелок и смертей, – они оставались собой. Петя мечтал о еде, Саша, как всегда, об оружии, а Гриша о точных формулировках. И это было хорошо. Это значило, что мы ещё не сломались. Что мы ещё можем шутить. Что мы ещё живы.

Густав вернулся через четверть часа, нагруженный охапкой одежды. Он свалил всё это на прилавок и принялся сортировать: две мужские рубахи, тёплый свитер, рабочие штаны, куртка на меху, ботинки на толстой подошве.

– Это для мужчин, – сказал он. – Размеры подбирал на глаз. Здоровяку, – он кивнул на Петю, – должно подойти. Для вашей дамы есть отдельное помещение за той дверью. Там зеркало и занавеска. Можете переодеться спокойно, никто не войдёт.

Саша взяла из стопки простое серое платье с белым воротничком и критически его оглядела.

– Отдельное помещение? – переспросила она. – Зачем? Я не собираюсь стесняться. Тут все свои.

И, не дожидаясь ответа, она стянула с себя грязную куртку и принялась расстёгивать рубашку. Густав на секунду замер, потом его лицо залилось краской, и он, пробормотав что-то неразборчивое про «современные нравы», торопливо вышел из комнаты, едва не зацепив плечом дверной косяк.

Гриша, наблюдавший эту сцену, улыбнулся одними уголками губ.

– Швед какой-то стеснительный, – заметил он.

– Это не швед стеснительный, – ответила Саша, не прерывая своего занятия. – Это вы, мужики из будущего, слишком раскрепощённые. А он из 1914 года. У них тут другие порядки.

– Не скажи, – возразил Гриша. – У нас, в будущем, тоже не все такие. Просто ты – это особый случай.

– Это комплимент?

– Это констатация факта, – ответил он.

Петя, который как раз натягивал на себя свитер, наконец справился с воротом, вынырнул из шерстяного плена и посмотрел на Сашу.

– А тебе идёт, – сказал он. – Серый цвет. Под цвет глаз.

– Спасибо, Петь, – она поправила воротничок и повернулась к зеркалу. – Ну вот, теперь я похожа на гувернантку. Опять.

– Гувернантка с винтовкой, – уточнил я. – Звучит как название книги.

– Когда-нибудь я её напишу, – пообещала Саша. – Если выживу.

Глава 7

Гриша молча расстегнул саквояж и достал папку, точнее, то, что от неё осталось. Листы, которые он собирал под огнём на пирсе, были в плачевном состоянии: края обгорели, бумага пошла волнами от морской воды, чернила местами расплылись, а кое-где зияли дыры. Это были следы пуль, которые пробили папку насквозь. Он разложил листы на прилавке и начал медленно и методично сортировать их, впрочем, как делал и всё остальное.

Саша, сидевшая на стуле у стены, наблюдала за ним, скрестив руки на груди. Её лицо выражало сложную смесь скепсиса и нетерпения. Когда Гриша в очередной раз поправил очки и переложил один и тот же лист с места на место, она не выдержала.

– Гриш, можно вопрос?

– Задавай, – ответил он, не поднимая головы.

– Ты аналитик с нейрочипом, в который залили террабайты данных. Аналитик из сорок третьего века с вычислительными способностями, которые могут обсчитать траекторию падения бутерброда маслом вниз с учётом влажности воздуха и настроения повара. Ты помнишь наизусть спецификации всех видов вооружения от каменного топора до плазмомёта. Ты знаешь биографии людей, которые ещё не родились. И ты хочешь сказать, что не изучил папку на пароходе?

Гриша поднял голову и посмотрел на неё поверх очков.

– Я изучил.

В лавке повисла тишина. Петя, который до этого молча сидел на перевёрнутом ящике у окна, медленно повернулся. Саша перестала раскачиваться на стуле. Я оторвался от созерцания карты и перевёл взгляд на Гришу.

– Что значит «изучил»? – переспросила Саша. – Я думала, ты просто бумаги перебираешь, а не читаешь всё подряд. Ты прочитал папку на пароходе и ничего нам не сказал?

– Я прочитал папку на пароходе, – повторил Гриша ровным голосом. – Пока вы спали. Пока Петя перевязывал плечо. Пока Федя смотрел на воду и думал о вечном. Я прочитал её от первой страницы до последней. Дважды. И запомнил всё.

– И ты молчал? – Саша встала со стула. – Трое суток. Мы пробирались через лес, нас чуть не убили контрабандисты, мы потеряли рыбака, нас выследили собаками, мы ушли от патруля только чудом, а ты молчал? Здорово, Гриш. Просто здорово. Я думала, мы одна команда.

– Мы одна команда, – спокойно ответил Гриша.

– Тогда какого чёрта?!

– Потому что информация – это оружие. А оружие нельзя раздавать всем подряд, не убедившись, что оно не выстрелит в тебя самого.

– Это ты сейчас про нас? – Саша шагнула к прилавку. – Про меня? Про Петю? Про Федю? Мы, по-твоему, недостаточно надёжны?

– Вы самая надёжная команда, которая у меня когда-либо была, – ответил Гриша. – Но есть разница между надёжностью и необходимостью знать. На пароходе я ещё не был уверен, что все данные корректны. Папка могла быть дезинформацией. Ловушкой. Я должен был проверить каждую строчку, прежде чем докладывать.

– Трое суток проверял?

– У нас не было безопасного места. Только сейчас, в этой лавке, я могу разложить уцелевшие листы и сопоставить их с тем, что запомнил. Да и это сложно сделать, ведь часть страниц утеряна безвозвратно. Моя память не идеальна, Саша. Я помню общую картину, но детали... детали могли пострадать.

Саша открыла рот, чтобы ответить, но я поднял руку. Она замолчала, хотя её глаза продолжали метать молнии.

– Саш, – сказал я. – Давай на секунду представим, что было бы, если бы он нам всё рассказал на пароходе. Мы бы знали про заводы. Знали бы про Хофмана. Знали бы подсказку Николя. И что бы мы делали?

– Мы бы действовали быстрее, – ответила она. – Мы бы не теряли время. Мы бы...

– Мы бы сидели в этой же самой лавке, – перебил я. – В тех же самых обносках. С тем же раненым Петей. С теми же проблемами. Потому что знание не меняет того факта, что мы четверо в чужой стране, без транспорта, без связи, без поддержки. Информация – это не решение проблемы. Это просто информация. А решение – это действия. И действовать мы начали ровно так, как и должны были: сначала выжить, потом добраться до безопасного места, а потом уже анализировать. Так что остынь. Если бы мы всё знали, мы бы всё равно сидели здесь.

Саша посмотрела на меня долгим взглядом, потом выдохнула и опустилась обратно на стул.

– Ладно, – сказала она. – Допустим. Но в следующий раз, Гриш, если ты что-то скроешь, я тебя ударю. Не кастетом или ножом, а просто кулаком. В живот. Чтобы ты помнил, что мы – это команда.

– Запомню, – ответил Гриша. – Хотя, если честно, я ожидал худшего.

– Это не худшее, – мрачно пообещала Саша. – Это только начало. Рассказывай, что ты запомнил.

Гриша кивнул и склонился над листами. Его пальцы пробежались по краям бумаги, сортируя уцелевшее и сопоставляя с памятью.

– Итак, – начал он. – В папке было три раздела. Первый – сопроводительная записка. Краткое резюме: в Восточной Пруссии, в районе Алленштайна, построен завод по производству бронированных машин. Указаны три модели: лёгкий танк поддержки пехоты, средний танк прорыва и тяжёлый танк. «Королевский тигр» – это тяжёлый. Средний – «Леопард 2А», основная боевая машина конца двадцатого века. Это я помню почти дословно.

– Дальше, – сказал я.

– Второй раздел включал в себя список заводов. Их было семь. Я помню все семь. Алленштайн – основной сборочный цех. Кёнигсберг – броневые плиты. Эльбинг – двигатели и трансмиссии. Данциг – боеприпасы. Мариенбург – химическое производство, предположительно отравляющие вещества. Тильзит – склады готовой продукции. Инстербург – испытательный полигон. Но подтвердить я могу только четыре – уцелевшие листы. Остальные три – Мариенбург, Тильзит и Инстербург – только по памяти. И если я ошибаюсь хоть в одном названии, мы можем потерять время, проверяя несуществующий завод.

– То есть мы не знаем наверняка, где производят отраву? – уточнил Петя.

– Именно. Без уцелевших страниц мы не можем подтвердить Мариенбург. Только моя память. А память, как я уже сказал, не идеальна.

– А третий раздел? – спросила Саша. – Что в третьем?

Гриша взял самый повреждённый лист, который был пробит пулей и залит водой.

– Третий раздел – это подсказка Николя. Он писал: «Настоящее тело находится там, где сталь встречается с...» – и дальше обрыв. Конец фразы я помню, но...

– Но что? – я подался вперёд.

– Но я помню два варианта. Либо «с водой», либо «с огнём». Когда я читал папку на пароходе, я отметил эту фразу как ключевую. Но я не перепроверил её. Я думал, что у меня будет время. А потом папка упала в воду, и теперь я не могу восстановить точную формулировку. Я помню оба варианта, но не знаю, какой из них правильный.

– «Где сталь встречается с водой», – медленно произнёс Петя. – Это может быть порт. Или канал. Или река.

– «Где сталь встречается с огнём», – добавила Саша. – Это металлургический завод. Доменная печь. Литьё.

– И оба варианта подходят к Алленштайну и Кёнигсбергу, – подытожил я. – В Алленштайне есть озеро и сборочный цех. В Кёнигсберге имеется порт и броневое производство. Так что мы не знаем наверняка, какой из этих заводов является главным.

– Именно, – подтвердил Гриша. – Настоящее тело Николя может быть в любом из четырёх подтверждённых заводов. Или даже в одном из трёх неподтверждённых, если он решил спрятаться там.

В лавке повисла тишина. Петя вздохнул и погладил раненое плечо, Саша барабанила пальцами по колену, а Гриша смотрел на разложенные листы так, будто надеялся, что они сами собой восстановятся.

– Значит, проверяем все, – сказал я. – Другого варианта нет. Начинаем с Алленштайна, так как он ближе всего к границе. Потом Кёнигсберг, Эльбинг, Данциг. Если не найдём там, значит вернёмся к трём неподтверждённым.

– План не идеален, – заметил Гриша.

– Другого всё равно нет.

Я взял карту шведского побережья, которую Густав оставил на прилавке, и развернул её. Евле был портовым городом, и отсюда вело несколько дорог на юг. Но после того, что случилось в лесу, дороги были опасны.

– Ладно, – сказал я. – Цель определена. Но чтобы добраться до нужных нам заводов, нам необходимо пересечь Швецию, потом Данию, а потом уже Германию. Как мы это сделаем?

Гриша оторвался от папки.

– Есть два пути. Первый пролегает по суше через Уппсалу, Стокгольм, потом вдоль побережья до Мальмё, оттуда паромом в Копенгаген. Это быстро, но опасно, так как везде патрули, проверки документов и жандармы. Второй путь по воде: вдоль побережья Ботнического залива, потом через систему озёр и каналов к югу. Это дольше, но безопаснее. Водный транспорт в Швеции не так строго контролируется, и у Густава, судя по всему, есть связи среди лодочников.

– Водой, – сказал я. – Однозначно водой. После того, что было в лесу, дороги для нас закрыты. Если тот сержант добрался до города и доложил, нас обязательно будут искать. Лучше не рисковать.

– Поддерживаю, – кивнула Саша. – Мне надоело бегать от собак.

– Водой так водой, – согласился Петя. – Лишь бы кормили.

Я хотел ответить, что с кормёжкой пока неясно, но тут Гриша закончил укладывать листы обратно в саквояж и подвёл итог:

– Значит, план такой. Мы добираемся до Мальмё по воде через озёра и каналы. Густав, надеюсь, поможет с транспортом. В Мальмё садимся на паром до Копенгагена. В Копенгагене ищем британскую резидентуру или, если не получится, договариваемся с контрабандистами о переходе в Германию. А дальше уже Восточная Пруссия, Алленштайн. И начинаем искать.

– И уничтожать, – добавила Саша.

– И уничтожать, – подтвердил я.

Дверь распахнулась. Густав влетел в лавку так стремительно, будто за ним гналась вся шведская армия. Его лицо было бледным, глаза широко раскрыты, а дыхание сбито. Он захлопнул дверь, задвинул засов и на секунду прижался спиной к косяку, пытаясь отдышаться. В лавке резко запахло уличной пылью и страхом.

– Солдаты, – выдохнул он. – В городе. Прочёсывают порт, постоялые дворы, лавки. Спрашивают о четверых чужаках. У одного перевязанное плечо. У другого саквояж. Женщина коротко стрижена. Описание совпадает. Они идут сюда.

Мы переглянулись. Саша мгновенно оказалась на ногах. Петя, кряхтя, поднялся с перевёрнутого ящика. Гриша уже убирал папку в саквояж – быстро, но без суеты, словно выполнял рутинную операцию.

– Откуда знаешь? – спросил я.

– Сосед, булочник, забежал через кухню. Солдаты уже на рыночной площади, идут от лавки к лавке. У вас минут пять, не больше. Нужно уходить.

– Куда?

– Через чёрный ход. Переулок выводит к реке. Там, у старого причала, мой знакомый держит лодку. Он ждёт. Я предупредил его сразу, как только булочник ушёл.

– Ты знал, что за нами придут?

– Я знал, что мой брат не стал бы помогать простым беженцам, – ответил Густав. – И я знал, что за такими, как вы, рано или поздно приходят. Поэтому я подготовился. А теперь идите. Быстро.

Я не стал тратить время на благодарности. Мы схватили вещи и двинулись к чёрному ходу. Густав отодвинул засов и распахнул дверь. Мы нырнули в переулок.

Переулок был узкий, заваленный пустыми бочками, ящиками из-под рыбы и какими-то ржавыми обручами. Пахло тухлой водой и отсыревшим деревом. В конце переулка, в просвете между домами, виднелась серая полоска реки.

Мы побежали. Петя, превозмогая боль в плече, двигался быстро для человека его габаритов. Гриша прижимал саквояж к груди, как младенца. Саша же бежала первой, бесшумно и хищно.

У выхода из переулка она резко остановилась и вскинула руку. Мы замерли.

– Тихо, – прошептала она. – Слышите?

Я прислушался. Сначала ничего не было слышно, кроме капель, падающих с крыши и далёких криков чаек, но потом я услышал размеренный тяжёлый шаг. Солдатские сапоги. И цоканье когтей по булыжнику.

– Собака, – прошептал Гриша. – Одна. И двое солдат. Идут параллельным переулком.

Я осторожно выглянул из-за угла. Метрах в тридцати, в соседнем проулке, двигался патруль: два солдата с винтовками за плечами и эльгхунд на поводке. Собака нервничала и дело принюхивалась к земле, но следа пока не брала. Ветер дул в нашу сторону, и это давало нам небольшую фору.

– Назад, – прошептал я. – Уходим к реке.

– Я могу их снять, – предложила Саша. – А собаку прирежу ножом. Тридцать секунд, и никаких свидетелей.

– И патруль тут же хватится, когда они не вернутся, – возразил я. – Нет. Уходим тихо.

– Федя, это же идеальная позиция. Они нас не видят, а мы их видим. Два выстрела, и дело с концом.

– А потом по выстрелам сюда сбежится весь гарнизон. Ты этого хочешь?

– Я хочу, чтобы нас не преследовали.

– Нас не преследуют, пока мы не делаем глупостей. Уходим. Это приказ.

Саша посмотрела на меня долгим взглядом. Её пальцы, сжимавшие рукоять винтовки, медленно разжались. Она выдохнула сквозь зубы и кивнула.

– Ладно. Но если собака возьмёт след, я стреляю без предупреждения.

– Если собака возьмёт след, я сам тебе его придержу, – пообещал я.

Мы двинулись дальше. Переулок вывел нас к небольшому дворику между двумя каменными домами. Здесь было тихо, только ветер гулял по карнизам, да где-то хлопала незакреплённая ставня. Посередине дворика стояла телега, гружённая пустыми мешками, слева была поленница, а справа расположились пузатые бочки с дождевой водой. Из одного дома доносился запах варёной капусты, а из другого звук ткацкого станка. Обычный утренний двор. Ни души.

– Через двор пройдём и будем у реки, – сказал я, сверяясь со схемой, которую мне дал Густав. – Там причал. Лодка ждёт.

И в этот момент из-за угла, со стороны рынка, вышли ещё два солдата. Они появились внезапно, так как, видимо, обходили квартал с другой стороны. Увидев нас, они замерли. Мы замерли тоже. Несколько секунд все пятеро стояли неподвижно, разглядывая друг друга. Солдаты были молодые. Одному лет двадцать, а второму и того меньше. У одного винтовка была на плече, у другого же висела на ремне, стволом вниз. Они явно не ожидали здесь кого-то встретить.

– Стоять! – крикнул тот, что постарше, и начал сдёргивать винтовку с плеча.

Саша мгновенно оказалась рядом со мной. Её рука снова скользнула к поясу.

– Всего двое, – прошептала она. – Я справлюсь за десять секунд. Даже собаки нет.

– Нет, – процедил я.

– Федя, они сейчас поднимут тревогу!

– А если ты их убьёшь, тревогу поднимут ещё быстрее. В городе полно солдат. Они услышат выстрелы и окружат квартал.

– Тогда что? Стоять и ждать, пока они нас арестуют?

– Смотри по сторонам, – сказал я.

Она бросила быстрый взгляд через плечо. Солдаты уже вскинули винтовки. Старший что-то кричал, он кажется, требовал, чтобы мы подняли руки, а младший нервно озирался, явно не понимая, что происходит. До них было метров двадцать. Двадцать метров открытого пространства, залитого утренним солнцем.

Я оглядел дворик: справа – бочки с водой; слева – поленница, а за спиной – телега с мешками. Впереди же, за солдатами, был узкий проулок, ведущий к реке, но если мы побежим, то они откроют огонь. А если останемся, тогда однозначно арестуют. Нужно было что-то, что отвлечёт их внимание.

– Петя, – тихо произнёс я. – Ты сможешь сдвинуть эту телегу?

– Куда?

– Вон туда, – я кивнул в сторону бочек. – Чтобы она перегородила проход.

Петя оценил расстояние, потом перевёл взгляд на своё раненое плечо и снова на телегу.

– Смогу.

– Тогда давай. По моей команде. Саша, ты прикрываешь. Без стрельбы.

– Федя...

– Без стрельбы. Я сказал.

Петя упёрся здоровым плечом в телегу. Мышцы на его спине вздулись, лицо покраснело от напряжения. Телега, гружённая мешками, заскрипела и медленно покатилась. Солдаты, увидев это, на секунду замешкались. Огромный человек, толкающий телегу – это зрелище, которое приковывает внимание независимо от военной подготовки.

– Стоять! – снова крикнул старший, но в его голосе уже не было уверенности. – Я стреляю!

Он не выстрелил. То ли не успел, то ли не решился, а телега тем временем набрала скорость. Петя толкнул её изо всех сил, и она покатилась по двору, громыхая колёсами по булыжнику, и врезалась в ряд бочек. Бочки покачнулись. Бочка, что стояла с краю, опрокинулась, и вода хлынула на мостовую, растекаясь широкой лужей. Вторая бочка тоже потеряла равновесие и с грохотом рухнула, подняв фонтан брызг. Поток воды устремился в сторону солдат, заливая булыжник пенным грязным потоком. Тот, что был моложе, инстинктивно отскочил, поскользнулся на мокрых камнях и едва не упал, а старший на секунду опустил винтовку, пытаясь понять, что происходит.

– Бегом! – скомандовал я.

Мы рванули в проулок. Сзади что-то кричали, но выстрелов не было. Мы пробежали метров тридцать, лавируя между бочками и мешками, и выскочили на набережную. Перед нами была река – широкая, серая, спокойная. У причала покачивалась лодка. Тот самый парень, про которого говорил Густав, стоял на корме и курил трубку. Увидев нас, он вынул трубку изо рта и кивнул:

– Запрыгивайте.

Саша прыгнула первой, легко перемахнув через борт. Петя следом за ней, и лодка опасно накренилась под его весом. Затем аккуратно и быстро запрыгнул Гриша, и я, заскочив последним, оттолкнул лодку от причала. Парень дёрнул шнур стартера. Двигатель чихнул раз, другой и завёлся, работая негромко, но ровно.

– Отходим, – сказал я.

Лодка развернулась и двинулась вниз по течению. Я оглянулся. На набережной, у выхода из проулка, появились те самые два солдата. Они стояли мокрые, злые и растерянные. Старший вскинул винтовку, но младший что-то сказал ему и положил руку на ствол. Я не слышал слов, но понял смысл: стрелять по гражданским без приказа – это трибунал. А мы, в нашей новой одежде, выглядели как гражданские. Солдаты ещё несколько секунд смотрели нам вслед, потом развернулись и пошли обратно. Докладывать. Через полчаса описание лодки будет у всех патрулей. Но через полчаса мы будем уже далеко.

Я перевёл дыхание и сел на банку у борта. Саша сидела напротив, положив винтовку на колени. Она смотрела на меня с выражением, которое я не сразу смог расшифровать. Это была не злость, а, скорее, смесь уважения и раздражения.

– Ты понимаешь, – произнесла она, – что телега и бочка с водой – это, возможно, самый позорный способ избежать перестрелки за всю историю военных операций?

– Зато эффективный, – ответил я. – И бескровный.

– Вот именно. Бескровный. Это скучно.

– Саш, ты же помнишь, что мы в нейтральной стране? Убийство шведского солдата будет международным скандалом, и нас будут искать уже не местные жандармы, а военная разведка. И тогда до Дании мы точно не доберёмся.

– Я всё понимаю, – ответила она. – Но это не значит, что мне должно это нравиться.

– А тебе и не должно. Ты боец, и твоя работа – убивать. Моя же работа – думать, когда убивать не нужно.

Она хмыкнула и отвернулась к воде. Я знал, что этот разговор ещё не закончен. Саша была как сжатая пружина, и рано или поздно эта пружина должна была разжаться. Но не сейчас. Сейчас нам нужно было уходить.

Лодка шла вниз по реке. Евле таял в утренней дымке за кормой. Его шпили и крыши сливались в серую полоску на горизонте, а впереди было море – Ботнический залив, холодный и бескрайний. А за морем – Дания. А за Данией – Германия. И где-то там, в лабиринте заводских цехов, ждал человек, который сменил тело ребёнка на тело промышленника. Который построил танки. Который знал, что мы идём.

– Куда теперь? – спросил парень с трубкой, перекрикивая шум мотора.

– На юг, – ответил я. – К Мальмё. Долго?

– Если по воде идти, то дня три, может, четыре. С остановками на ночь. Ботнический залив – это вам не пруд, там волна бывает серьёзная. А у меня лодка не для открытого моря. Но я знаю маршрут через шхеры. Там тише.

– Нам подходит. Только без остановок в портах. Мы не хотим никого видеть.

– Понял, – он кивнул. – Тогда идём через Веттерн. Озеро. Там есть пара безлюдных островков, где мы переночуем, заправимся, а потом двинем дальше. Если погода не испортится, к среде будем в Мальмё.

Он прибавил газу, и лодка, разрезая серую воду, двинулась к устью реки. Я сидел на носу, смотрел на горизонт и думал о том, что шведский этап закончен. Мы снова ушли. Снова выжили. Снова не убили никого, кого можно было не убивать. Я не знал, сколько ещё таких этапов нас ждёт, но я знал, что каждый из них делает нас сильнее. Или, по крайней мере, осторожнее.

Петя уже спал, растянувшись на корме и подложив под голову мешок. Гриша снова открыл саквояж и что-то перебирал в уцелевших листах, наверное, он опять пытался восстановить по памяти недостающие фрагменты. Саша сидела на носу рядом со мной и молча смотрела вперёд. Её винтовка лежала на коленях, и она рассеянно поглаживала цевьё, как гладят кошку.

– Федь, – произнесла она, не поворачиваясь. – А вот этот парень с трубкой. Как думаешь, ему можно доверять?

– Густав доверяет. Мне этого достаточно.

– А мне недостаточно. Ларс нам тоже поначалу показался надёжным.

– Ларс был слаб. Этот же другой.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что он не спросил, кто мы. Не спросил, откуда мы. Не спросил, почему за нами гонятся солдаты. Он просто завёл мотор и повёз. Человек, который не задаёт вопросов, либо дурак, либо профессионал. Он не похож на дурака.

– Профессиональный контрабандист, – кивнула Саша. – Ладно. Пусть живёт.

– Спасибо за разрешение.

– Обращайся.

Она улыбнулась, что делала крайне редко, и снова отвернулась к горизонту. Лодка шла к морю, и солнце поднималось над водой, заливая всё золотом. Где-то впереди были Дания, Германия и заводы, которые мы должны были уничтожить, но сейчас, в это короткое мгновение покоя, можно было просто сидеть на носу лодки и смотреть, как волны разбиваются о борт.

Я закрыл глаза и позволил себе несколько минут отдыха.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге