Точка невозврата 1914 том 2

Глава 1

Дата: 4 августа 1914 года (по юлианскому календарю).

Место: Граница Сувалкской губернии, оборонительный рубеж близ Шталлупенена. Позиции 5-й батареи 27-й артиллерийской бригады.

Окраина Филиппова тонула в грохоте. Вся низина у большака была изрыта линиями окопов 106-го Уфимского полка, а позади них, на холмах, развернулся в боевой порядок целый артиллерийский дивизион. Воздух закипал от зноя, гари и едкого тротилового дыма. Возле орудийных капониров суетились сотни людей: подносчики снарядов лихорадочно таскали тяжёлые ящики, ездовые удерживали хрипящих от страха лошадей в тыловых складках местности, а сигнальщики яростно махали флажками, передавая команды по цепочке батарей.

– Сними! Сними меня, Колька, матушке в Самару отправлю! – старший фейерверкер Степан Воронов на секунду прижался спиной к бревенчатому накату орудийного окопа, оскалив в улыбке белые зубы. На его потном и чёрном от копоти лице рельефно проступали светлые полосы. Он лихорадочно орудовал прибойником, загоняя очередной стальной снаряд в затвор трёхдюймовки.

– Не вертись, Стёпка, кадр смажешь! – гаркнул в ответ Николай Кравцов, специальный корреспондент газеты «Новое время».

Прячась за земляным бруствером, репортёр отчаянно возился с громоздким деревянным фотоаппаратом «Goerz». Его руки дрожали, когда он задвигал очередную стеклянную фотопластину, но репортёрский азарт полностью глушил страх перед свистящими немецкими пулями.

– Навёл! Готово! – доложил наводчик соседнего орудия.

– Отставить разговоры! Батарея, прицел двенадцать, трубка тридцать! По наступающим цепям... Беглым... Пали! – над позицией громом разнёсся уверенный и сорванный от постоянно отдаваемых громких команд голос командира батареи, капитана Фёдора Михайловича Козловского.

Он стоял на вершине холма, укрывшись за щитом головного орудия, и хладнокровно всматривался в поле сквозь цейссовский бинокль. Степан Воронов тут же посерьёзнел. Они выросли с Федей Козловским в одном уезде, вместе когда-то бегали на речку, и хоть жизнь развела их по разным сословиям – один стал потомственным офицером-артиллеристом, а второй простым унтером – здесь, на передовой, их связывало нечто большее, чем устав.

Позади них, одна за другой, рявкнули ещё восемь пушек дивизиона. Воздух содрогнулся от синхронного залпа. Сто метров сухого поля перед окопами уфимцев моментально заволокло сплошной стеной чёрного дыма. Немецкая пехота в серых мундирах-фельдграу и пикельхельмах, только что уверенно шедшая ровными цепями, смешалась. Точный шрапнельный огонь целого дивизиона в упор буквально выкашивал целые полки кайзеровских солдат. Земля вздыбилась тысячами фонтанов, кавалерийские кони сбрасывали всадников, германские передовые отряды в панике бросились назад, укрываясь в густой опушке леса.

– Ура-а-а! Погнали германца! Батарея, слава-а! – взревели сотни глоток артиллеристов и пехотинцев в траншеях, вскидывая фуражки на штыках.

Кравцов поймал этот момент в объектив: Степан, широко улыбаясь, махал рукой, а позади него, по всему горизонту, победно дымились пушки русской артиллерии. Это был триумф великой армии.

Радость оборвалась мгновенно.

Сначала земля под колёсами орудий мелко и противно завибрировала. Вибрация нарастала с каждой секундой, превращаясь в тяжёлый, утробный гул, который глушил даже отзвуки недалёкой канонады. По лужам на дне капониров пошла круглая рябь. Артиллерийские снаряды, аккуратно сложенные на деревянных настилах, начали со звоном кататься и биться друг о друга. Кони в тылу бешено заржали, ломая коновязи.

Из леса донёсся яростный, оглушительный рёв мощных машин, совершенно не похожий на стрёкот хлипких бензиновых моторов или привычный свист паровозов.

– Ваше благородие, гляньте... Что это у них на большаке? – Степан Воронов первым перестал улыбаться, указывая рукой на приграничную дорогу.

Капитан Козловский поднял бинокль. Его лицо за секунду стало бледнее мела. Глаза офицера расширились от абсолютного непонимания.

Из лесной просеки, ломая вековые сосны, легко, словно сухие спички, медленно выполз огромный стальной массив. У него не было труб, из него не шёл пар, и никакие лошади не тащили его за собой. Огромные чёрные гусеничные ленты с лязгом и хрустом вгрызались в землю, выворачивая дёрн. Его бронированная рубка была высокой и угловатой, а на сером, лишённом заклёпок борту красовался тусклый тевтонский крест.

Следом за этим великаном из чащи бесшумно выкатился второй силуэт. Этот был совсем другим – низкий, приземистый, невероятно широкий и хищный, словно прижавшийся к самой земле. Его гладкая броня отливала тусклым графитовым цветом и была вся покрыта аккуратными рядами странных прямоугольных коробок. Длинное, неестественно тонкое орудие с массивным утолщением посреди ствола лениво качнулось, выискивая цель.

– Господи, царица небесная... Безлошадные форты... Они сами идут! – пронеслось по орудийным расчётам. Солдаты на всей линии батареи начали судорожно креститься.

– Кравцов, снимай... Снимай, твою мать! – выкрикнул Степан и отступил на шаг, вжимаясь в бревенчатую стенку.

Николай Кравцов, оцепенев от ужаса, чисто на инстинктах вскинул камеру. Пальцы едва слушались, но он успел навести фокус на приземистого серого монстра и запечатлеть его грозные очертания сквозь сизый выхлоп неизвестного горючего.

– Отставить панику! – Козловский силой переломил собственный шок. Его голос сорвался на крик и перекрыл гул машин. – Весь дивизион! Слушай мою команду! По головной машине... Гранатой, трубка на удар... Беглым... Огонь!

Весь тяжёлый дивизион сработал безупречно. Десятки пушек грохнули одновременно, отчего содрогнулись холмы, и целый шквал стальных снарядов на бешеной скорости полетел прямиком в плоский лоб наступающей широкой махины. На секунду цель полностью скрылась в огромном облаке из земли и дыма от прямых попаданий. Солдаты затаили дыхание.

Дым рассеялся через секунду. Неизвестное чудовище даже не покачнулось. На его лобовой броне лишь с сухим треском лопнуло несколько навесных коробок, обнажив абсолютно целую, девственно чистую стальную плиту под ними. Железный дьявол даже не замедлил ход, он продолжал ровно и неотвратимо надвигаться на позиции батареи со скоростью, которая казалась немыслимой для такой массы.

– Их пушки не берут! Снаряды отскакивают, как горох! – в ужасе закричали офицеры на соседних батареях. Весь отлаженный порядок дивизиона в секунду затрещал по швам.

– Назад! Ложись! – рявкнул Козловский, но было поздно.

Длинный ствол угловатого стального гиганта коротко выплюнул ослепительную искру. Ответный выстрел невиданного калибра разорвал пространство. Первую батарею дивизиона вместе с брустверами, лафетами, десятками людей и ящиками снарядов мгновенно разнесло в щепки. Огромный столб огня взлетел к небу, сдетонировал склад боеприпасов, и по позициям покатилась взрывная волна, переворачивая тяжёлые пушки как игрушечные.

В ту же секунду приземистый монстр открыл огонь на ходу. Огненные трассы пулемётов с нечеловеческой скорострельностью начали косить пехотные заслоны уфимцев внизу, в траншеях. Это была не битва – это был методичный, механический расстрел. Стоны сотен раненых, крики ужаса и грохот рвущейся брони смешались в сплошной ад. Дивизион погибал за считанные минуты.

– Степан! – Козловский упал на дно траншеи, выплёвывая землю. На его висках вздулись вены. Вокруг него горела земля, а от его собственной батареи осталось всего пара пушек и горстка оглушённых бойцов. Командир понял всё за долю секунды: пушки бессильны, дивизион уничтожен, а эти бронированные чудища сейчас просто сомнут остатки армии. – Степан, зажигательные заряды из ящиков! Ломы, топоры под траки! Ломайте гусеницы!

Это было безумием, решением, принятым в отчаянии, но другого выбора у командира батареи не оставалось. Капитан Козловский сам схватил тяжёлую связку гранат, его пальцы до белизны сжали металл.

– За мной! За веру и Отечество! – Козловский первым поднялся из разбитого окопа и бросился по перепаханному полю навстречу наползающей приземистой машине. За ним с криками отчаяния поднялись последние уцелевшие артиллеристы батареи.

– Федя, стой! – изо всех сил закричал Степан, выпрыгивая следом и пытаясь прикрыть друга детства своим телом среди летящих осколков.

Кравцов, оставшийся в полуразрушенном капонире, дрожащими пальцами вогнал в пазы последнюю кассету, рванул задвижку шибера и до упора нажал на спусковой рычаг, делая последний снимок: сквозь серый пороховой дым пылающих позиций уничтоженного дивизиона капитан Козловский со связкой гранат бежит наперерез многотонной серой махине.

Стальная тварь ответила безжалостно. Пулемёт на её башне выдал длинную, непрерывную очередь.

Свинец срезал капитана Козловского и идущих за ним солдат в пяти шагах от цели. Пули крупного калибра буквально разорвали офицерский китель. Командир упал навзничь, связка гранат бесполезно взорвалась в грязи, даже не достав до траков. Капитан Козловский погиб на месте. Он разделил участь своего дивизиона, павшего под ударом оружия, аналогов которому в этом мире ещё не существовало.

В следующую секунду приземистый монстр намотал на свои черные ленты остатки бруствера и пополз прямо по телам и разбитым лафетам, заживо погребая под собой последних защитников холма.

– Стёпка... Уходи... – Кравцов лежал в земляной щели, оглушённый взрывом, его уши исходили кровью. Вокруг него простиралось гигантское кладбище из развороченной земли, горящих орудий и сотен убитых солдат. Камера «Goerz» была намертво прижата к его груди.

Степан Воронов, чудом уцелевший под пулемётным шквалом, скатился обратно. Его глаза были дикими от горя и ярости. Он схватил репортёра за шкирку, волоча его за собой по узкому, засыпанному ходу сообщения в сторону леса.

– Бежим, Колька... Бежим! Нет больше дивизиона! Никого не осталось!

Обернувшись в последний раз из лесной чащи, Степан увидел страшную панораму: все холмы, где ещё полчаса назад гордо стояла русская артиллерия, были выжжены и усеяны трупами. А две стальные громады, окутанные сизым дымом, без единой царапины преодолели рубеж. Они вышли на оперативный простор, открывая кайзеровским войскам беспрепятственный путь вглубь Империи.

А в сумке репортёра Кравцова, среди разбитых осколков стекла, лежали три уцелевшие фотопластины.

***

Шум за длинным столом заседаний Высшей следственной комиссии не утихал. Высокие чины, жандармские полковники, штабные генералы в суконных мундирах с золотыми погонами – все они сейчас напоминали растревоженный улей. Хрупкие стеклянные фотопластины, бережно проявленные в подвальной лаборатории Охранного отделения, продолжали кочевать из рук в руки. Офицеры разглядывали их на просвет, поднося к зеленоватым абажурам настольных ламп, хмурились, протирали пенсне и недоуменно качали головами.

Я стоял чуть поодаль, изо всех сил стараясь держать лицо. «Леопард-2» и «Королевский тигр». Две машины из абсолютно разных эпох, разделённые более тридцати годами конструкторской мысли там, в нашем будущем, здесь шли в одном строю, поднимая гусеницами грязь приграничного тракта. Это был не просто сбой хронологии. Это была чья-то выверенная, глубоко эшелонированная индустриальная диверсия.

Гриша рядом со мной шумно, со свистом выдохнул сквозь зубы. Я едва заметно повёл плечом, давая ему знак: молчи. Ни единого лишнего движения. В Охранном отделении у стен есть не только уши, но и глаза.

– Господа, я прошу тишины, – Потоцкий негромко, но веско стукнул ладонью по зелёному сукну стола.

Шум мгновенно стих. Генералы поспешно опустились на свои места, лишь крахмальные воротнички заскрипели в унисон. Председатель комиссии медленно обвёл взглядом присутствующих. Его суровое, иссечённое морщинами лицо в неверном свете ламп казалось вырезанным из камня.

– То, что вы видите перед собой – не плод фантазии репортёра Кравцова, которого мы, к слову, сейчас усиленно лечим от тяжелейшей контузии в госпитале, – глухо произнёс Потоцкий, опёршись ладонями о стол. – Это официальное свидетельство катастрофы на Неманском рубеже. Пятая батарея двадцать седьмой бригады погибла полностью. Капитан Козловский убит. Из всего дивизиона прорвались лишь единицы. И все они утверждают одно и то же: германец бросил в бой железные чудовища, которые не берёт ни один наш снаряд.

Потоцкий сделал паузу, давая присутствующим прочувствовать всю тяжесть момента.

– Ставка в растерянности. Государь император требует от нас не просто отчёта, а немедленного решения. Никто в Главном артиллерийском управлении никогда не видел ничего подобного. Поэтому я спрашиваю вас, господа: что это за чертовщина ползёт по нашей земле и, главное – как нам с этим бороться?

Первым, как и следовало ожидать, высказался генерал-майор осадной артиллерии, грузный старик с пышными седыми усами и орденом Святой Анны на шее. Он сердито пододвинул к себе одну из стеклянных пластин, вглядываясь в угловатый силуэт «Королевского тигра».

– Позвольте, Александр Дмитриевич! – прогудел он, активно жестикулируя пухлой рукой. – Чудес на свете не бывает. Всякая броня имеет свой предел. Если наши славные трёхдюймовки образца 1902 года отскакивают от этих бортов, значит, германцы применили экстраординарную толщину стального листа. Полагаю, там не менее четырёх или пяти дюймов катанной хромоникелевой брони, как на новейших дредноутах!

– И каков ваш вывод, Вячеслав Антонович? – прищурился Потоцкий.

– Вывод очевиден! – генерал победоносно выпрямился. – Лёгкая полевая артиллерия здесь бессильна. Нам нужно немедленно, по телеграфу, требовать от Ставки переброски к Шталлупенену тяжёлых осадных дивизионов. Шестидюймовые крепостные гаубицы! А ещё лучше доставить туда наши новые шнейдеровские пушки. Масса снаряда там такова, что даже если они не пробьют эту сталь, то просто разворотят внутренности этой машине кинетическим ударом. Свернут броневой купол с основания! Смять, раздавить весом чугуна – вот решение!

Среди штабных офицеров пронёсся одобрительный шёпот. Идея забросать врага тяжёлыми снарядами всегда казалась генералам самой надёжной.

Я едва сдержал кривую ухмылку. Шестидюймовки против Леопарда с комбинированной многослойной бронёй и динамической защитой? Да его лобовая проекция выдерживает попадания подкалиберных снарядов, которые этой эпохе даже не снились. Навесной огонь старых гаубиц в лучшем случае собьёт ему навесное оборудование или поцарапает краску. Но сказать об этом сейчас означало вызвать подозрения, поэтому я продолжал слушать.

– Ваше превосходительство, позвольте не согласиться, – подал голос сухопарый полковник Генштаба, сидевший напротив осадника, и нервно побарабанил пальцами по столу. – Пока мы будем снимать с крепостных позиций тяжёлую артиллерию, пока подвезём снаряды по железной дороге – эти... форты на гусеницах дойдут до Вильно. Посмотрите на донесение выжившего унтер-офицера Воронова! Он указывает, что эти машины двигались со скоростью манёвренного автомобиля. Они развивали до сорока вёрст в час по пересечённой местности! Какая осадная артиллерия успеет за ними развернуться?

– И что вы предлагаете, полковник? – Потоцкий повернулся к нему.

– Минная война и заграждения, – твёрдо ответил генштабист. – Если пушки их не берут, надо лишить их манёвра. Перекопать все тракты и большаки противотранспортными рвами. На направлениях их движения закладывать фугасы огромной мощности и подрывать пороховые погреба прямо под дорожным полотном. Горное ведомство должно немедленно выдать нам запасы динамита. Без гусениц этот стальной массив превратится в неподвижную мишень, которую мы потом сможем расстреливать неделями.

– Фугасы? На дорогах? – подал голос пожилой жандармский генерал, до этого хранивший молчание. – Милостивый государь, германцы не глупее нас с вами. Если они выкатили такие машины, у них наверняка есть передовые дозоры. Они просто обойдут ваши рвы по полям и лесам. Вы видели фотографии? Этот широкий чугунный дьявол ломает вековые деревья, словно сухие спички! Ему не нужны дороги.

В зале снова поднялся гул. Офицеры начали спорить друг с другом, переходя на повышенные тона. Кто-то предлагал использовать сибирские стрелковые полки для ночных налётов с керосиновыми факелами, чтобы выжигать двигатели. Кто-то кричал, что нужно сбрасывать с "Ньюпоров" и "Фарманов" ручные бомбы-стрелы. Каждый цеплялся за те военные доктрины, которые были ему знакомы, но ни одна из них не приближалась к реальности даже на йоту. Все их предложения были попыткой убить медведя зубочисткой.

– У меня есть план, Александр Дмитриевич, – произнёс я, шагнув к столу.

Потоцкий поднял на меня свой тяжёлый, усталый взгляд:

– План? Наша полевая артиллерия бессильна, вы сами слышали генералов. Тяжёлые осадные орудия мы будем везти и разворачивать неделями, а германец к тому времени займёт Вильно. Минная война динамитом, которую предлагал Генштаб? Обычные пороховые фугасы лишь поцарапают им днище. Что ты предлагаешь, Фёдор?

Глава 2

– Мы используем то, что уже есть на складах, но так, как никто в штабах до этого момента и не думал использовать, – я опёрся ладонями о карту Восточной Пруссии. – Лобовая броня этих машин неуязвима для наших трёхдюймовок. Но законы физики для всех одни, и исходя из этого мы и будем действовать. Раз эти махины весят десятки тонн, значит вся их сила опирается на гусеницы. Чтобы повредить их, нам нужны не пушки и не динамит. Нам нужны флотские якорные мины образца 1908 года.

Гриша рядом со мной удивлённо вытаращил глаза, а Потоцкий нахмурился:

– Морские мины? На суше? Но это же безумие...

– Это единственный действенный вариант, Александр Дмитриевич, – отрезал я. – Сапёрный шурфовый заряд даёт резкий местный удар, а литой тротил в герметичном корпусе флотской мины, в свою очередь, даст колоссальную, сокрушительную взрывную волну. Сто килограммов тола под брюхом. Мы тайно заберём запасы Кронштадта, перебросим их через Ковно к линии фронта и заложим под дорожное полотно на узких гатях. Сто килограммов флотской взрывчатки под брюхом не просто разорвут гусеницу. Этот тектонический удар снизу сомнёт любое днище, вывернет сталь наизнанку и превратит все внутренности машины в бесформенный, разорванный в клочья хлам. От машин вообще ничего не останется.

Я выпрямился, глядя председателю комиссии прямо в глаза:

– Это быстрее, чем везти крепостную артиллерию, и надёжнее, чем копать рвы, которые они легко обойдут. Мы встретим их там, где они не ждут.

Потоцкий несколько секунд молчал, вглядываясь в моё лицо. Затем на его суровом лице впервые за вечер проступила хищная ухмылка старого жандарма.

– Морские мины против сухопутных чудовищ... Чертовски логично, Фёдор, – он размашисто подписал бланки секретных предписаний с литером «Особая важность» и с тяжёлым стуком припечатал. – Времени у нас до рассвета, господа.

Председатель комиссии перевёл взгляд на сидевшего чуть поодаль штабс-капитана.

– Дмитрий Николаевич, толковые у вас в контрразведке кадры, с настоящим аналитическим умом. Но сейчас у нас здесь начнётся сухая и долгая канцелярская волокита с министерскими чинушами и распределением бюджетов ГАУ. Тема скучная, сугубо военного характера, вашей контрразведке здесь делать больше нечего. Забирайте ребят и можете быть свободны. Все соображения мы внесём в итоговый протокол.

Дмитрий Николаевич без лишних вопросов поднялся с места. Безупречная выправка, строгий взгляд. Он коротко кивнул председателю:

– Рад служить, ваше превосходительство. Господа.

Мы с Гришей слаженно поднялись следом. Под молчаливыми, тяжёлыми взглядами генералов мы пересекли огромный кабинет и вышли в коридор. Тяжёлые дубовые двери за нашими спинами глухо закрылись, отсекая чиновный гул комиссии.

Спустя пять минут мы втроём уже спускались по широкой гранитной лестнице Охранного отделения. На улице Питер встретил нас сырой, предгрозовой прохладой. Накрапывал мелкий дождь, весело дробясь о булыжную мостовую, а у ворот уже ждал запряжённый экипаж контрразведывательного ведомства.

Дмитрий Николаевич остановился у подножия лестницы, поправил фуражку и повернулся к нам. На нём больше не было той официальной личины, которую он носил перед генералами из ГАУ.

– Так, господа, вы пока свободны, – негромко, но быстро заговорил штабс-капитан. – Сейчас садитесь в мою карету, она доставит вас прямиком до гостиницы, там сможете хоть немного передохнуть после этой министерской духоты. Побудьте пока в Петербурге. Мне нужно утрясти всю эту историю в ГУГШ, подготовить предписания и требования на кронштадтские склады. Думаю, за пару дней я все документы для вас сделаю. А сейчас мне нужно бежать, ещё остались срочные дела по приграничным сводкам.

Я искренне улыбнулся, поправляя портупею:

– Спасибо, Дмитрий Николаевич. Рад был помочь на заседании. Надеюсь, мои выкладки пригодятся Ставке.

Дмитрий Николаевич мягко перебил меня, и в его глазах промелькнула настоящая, глубокая благодарность:

– Это я рад, Фёдор, что вы мне помогли. Нам всем помогли. А уж за то, что супругу мою на ноги подняли, вылечили... за это тебе от меня до гроба земной поклон, друг. Вы даже не представляете, что вы для нашей семьи сделали.

Мы крепко, по-мужски пожали друг другу руки. Штабс-капитан развернулся и направился в сторону Шпалерной, мгновенно растворяясь в вечерней питерской мороси.

Мы с Гришей сели в просторную, пахнущую кожей карету. Кучер взмахнул кнутом, колёса застучали по мостовой, унося нас к гостинице.

Карета контрразведывательного ведомства мягко покачивалась на рессорах и в конце концов остановилась у парадного входа знаменитой «Европейской» гостиницы. Портье в ливрейном фраке услужливо распахнул перед нами двери, обдав ароматом дорогого табака, изысканного парфюма и начищенного паркета.

На выигранные рубли, а также на денежное вознаграждение от Дмитрия Николаевича, которое он дал мне после излечения супруги, мы без труда сняли просторный двухкомнатный номер на третьем этаже. Коридорный в безупречно чистом фартуке принял нас у дверей, проверил, всё ли готово в комнатах, и тут же, поклонившись, принёс стопку накрахмаленного до хруста постельного белья и пушистые, пахнущие лавандовым мылом полотенца. Сервис в «Европе» держали по первому разряду.

Едва за слугой закрылась дверь, я подошёл к круглому столику, схватил тяжёлый хрустальный графин и в несколько глотков осушил его до самого дна. Вода была ледяной, от неё сводило зубы, но я всё равно с жадностью пил её, потому что в горле пересохло так, словно я только что пешком пересёк пустыню.

Вытерев губы тыльной стороной ладони, я посмотрел на присевшего на кожаный диван напарника:

– Фух... Гриш, если бы я сейчас не выпил этот графин, я бы точно умер от жажды. На этой комиссии из меня всю душу вытрясли.

Гриша лишь безмятежно улыбнулся и поправил воротник гимнастёрки:

– Да ладно тебе, Федь. Я вот вовсе пить не хотел, всё нормально. Ты просто слишком близко к сердцу принял этих тыловых сухарей.

– Ладно, – я покачал головой, чувствуя, как гудят натруженные мышцы. – Я приму ванну, хочу смыть с себя эту министерскую духоту. А ты посиди тут, подожди Петю с Сашкой. Они вот-вот должны подойти.

– Договорились. А я как раз вниз спущусь, в буфет, – Гриша поднялся, поправляя ремень. – Сушек к чаю куплю, да и свежие вечерние газеты надо бы глянуть, что там на фронтах пишут.

Когда за напарником закрылась дверь, я остался в комнате один.

Ванная комната в «Европейской» была верхом технического прогресса для 1914 года. Никаких дровяных титанов и охапок поленьев, которые слугам пришлось бы тащить на третий этаж. Огромная чугунная купель на массивных львиных лапах, тяжёлые медные краны, покрытые лёгкой патиной, и ровный, мощный напор горячей воды. Отель питал собственный паровой узел в подвале, который круглосуточно сжигал тонны угля ради комфорта постояльцев.

Я разделся и опустился в обжигающую воду. Лежал, смотрел в высокий потолок с лепниной и невольно думал о громоздкости этой эпохи. Никаких тебе сенсорных смесителей, умных термостатов или моментальной ультразвуковой очистки. Всё аналоговое, массивное. Огромный пласт тяжёлого ручного труда кочегаров и инженеров в подвальных котельных ради того, чтобы здесь, вверху, барин просто повернул медный вентиль. Романтика девятнадцатого века, застрявшая в теле двадцатого.

Полежав минут двадцать, я вытерся жёстким накрахмаленным полотенцем, оделся и вернулся в жилую комнату. Расслабляться было рано. Профессиональная паранойя оперативника взяла верх. Знания, заложенные в моей базе данных, чётко подсказывали мне, что жандармское ведомство Потоцкого никогда не оставляет без присмотра номера, где селятся подозрительные офицеры, пришедшие с улицы с готовыми планами стратегических засад.

Я начал методичный осмотр. Не имея под рукой никаких приборов, я рассчитывал только на собственную наблюдательность и знание инструкций царской спецслужбы начала века.

Первым я решил проверить тяжёлое дубовое зеркало у стены. Именно за ними чаще всего скрывали слуховые ниши. Я аккуратно потянул массивную раму на себя. Так и есть. Обои за зеркалом были ювелирно подрезаны и посажены на тканевую основу. Я осторожно поддел край. В стене чернело круглое конусное углубление, затянутое тончайшей шёлковой мембраной под цвет штукатурки. За ней угадывался раструб физического звуковода – свинцовая слуховая трубка уходила сквозь кирпичную кладку прямо в соседний служебный номер, где дежурил филёр-стенографист. Стопроцентная акустика без всякого электричества.

Я аккуратно вернул зеркало на место. Второе устройство обнаружилось у окна (под подоконником располагалась чугунная решётка вентиляции), и здесь работа была тоньше. Я присел на корточки, достал складной ножик и осторожно открутил крепёжный болт. Внутри вентиляционной отдушины была вмурована латунная слуховая трубка, направленная точно на центр комнаты. Если говорить у окна, то через этот раструб за стеной можно было расслышать даже шёпот.

Я закрутил решётку обратно. Две точки съёма звука на одну комнату – для людей Потоцкого это был стандартный протокол.

Сначала внутри вспыхнуло инстинктивное желание оперативника будущего: найти плотную ткань, вырезать заглушки и наглухо перекрыть оба раструба. Но я вовремя одёрнул себя. Стоп. Настоящий стратег не ломает чужие капканы, он учится использовать их в своей игре. Если я сейчас затку эти трубки, то филёры за стеной моментально поймут, что их раскрыли. Звуковой фон номера – шум дождя за стеклом, скрип половиц, моё дыхание – мгновенно исчезнет, сменившись мёртвой тишиной. Для опытного жандарма это прямой сигнал: объект обнаружил слежку и конспирируется. В номер тут же нагрянет проверка, а нас возьмут на такой карандаш, из-под которого не выбраться.

Я выпрямился и удовлетворённо улыбнулся. Теперь я точно знал геометрию звуковых потоков в этом номере и чётко видел «слепые зоны»: они были у самого входа и в углу возле платяного шкафа, где звуковые волны гасились тяжёлыми портьерами и не попадали в раструбы. Именно там мы будем шёпотом обсуждать чертежи биосканера с ребятами. А если понадобится сказать что-то важное посреди комнаты, то я просто открою кран в ванной и создам непреодолимый для аналоговой акустики шумовой барьер.

«Бережёного Бог бережёт». Так любили говорить в этом веке. Пусть слушают на здоровье. Главное – кормить их правильной информацией.

***

Поздний вечер укутал Питер плотным саваном тумана. В комнате было прохладно, а за окном монотонно шуршал дождь. Ближе к девяти часам замок на входной двери тихо щёлкнул, и в апартаменты один за другим вошли мои ребята: Гриша, увязавшийся за ним великан Пётр и хмурая, как туча, Саша.

– Рад вас видеть, – искренне улыбнулся я, поднимаясь навстречу. – И чертовски рад, что вы все ещё живы.

Сашка, на ходу стягивая мокрое кепи и подставляя под свет лампы свою короткую, мальчишескую причёску, привычно фыркнула:

– Федь, ты сегодня прямо изливаешь оптимизм. С чего такие нежности? Нас вроде ещё на расстрел не ведут.

– Я просто наконец-то принял нормальную ванну, – усмехнулся я и поправил чистый воротничок. – Теперь бы ещё поесть, и вообще будет абсолютное счастье.

Гриша, сияя как начищенный самовар, аккуратно выставил на круглый стол увесистый, завёрнутый в крафтовую бумагу свёрток, от которого одуряюще пахло свежим ржаным хлебом и подкопчённым окороком.

– О, об этом я уже позаботился! Правда, Федь, каюсь: мне пришлось без спроса взять три рубля из нашей кассы, чтобы купить эти продукты. Ты же знаешь, Петра не так-то просто прокормить, у него один обед, как у хорошего коня.

Я строго посмотрел на Гришу:

– Дело не в рублях, Гриш. Касса миссии – это неприкосновенный ресурс. Сегодня ты взял без спроса на колбасу, завтра Петя решит купить инструмент, а в критический момент мы останемся с пустым карманом перед Охранкой. Любые траты отныне только через меня. Больше так не делай.

Гриша мгновенно посерьёзнел и виновато кивнул:

– Понял, Фёдор Михайлович. Учту. Больше не повторится.

Я перевёл взгляд на замерший у стола свёрток с едой, а затем выразительно посмотрел на Сашку:

– Ну что, раз продукты есть, Саш, организуешь нам ужин? Нарежешь там всё, разложишь?

Сашка тут же вскинулась, её глаза возмущённо блеснули:

– Это ещё с какой стати?! Опять началось? Из-за того, что я женщина, я должна перед вами с ножом порхать и бутерброды нарезать, пока вы тут судьбы империи обсуждаете?

Я смерил её ироничным взглядом с головы до ног. В своём просторном, намокшем суконном костюме свободного кроя и с пацанячьей стрижкой она действительно меньше всего походила на светскую даму.

– Ну, если честно, ты сейчас больше на мальчишку-газетчика или вольноопределяющегося похожа, чем на барышню. Но в основном – да. Давай без бунта, Саш, мы все с ног валимся. Сделай милость, нарежь.

Сашка уже набрала в грудь воздуха, готовая выдать мне всё, что она думает о мужском шовинизме начала двадцатого века, но Пётр, быстро оценив масштаб надвигающейся бури и понимая, что сейчас вспыхнет грандиозный конфликт, поспешно шагнул между нами и заслонил Сашку своими могучими плечами.

– Так, спокойно, – басом прогудел великан, примирительно поднимая огромные ладони. – Давайте без ссор. Я сам всё приготовлю. Мне не трудно, да и понадёжнее будет, а то останемся голодными.

– И я помогу! – тут же вызвался Гриша, хватая свёрток. – Я умею хлеб ровно резать.

Обиженная Сашка шумно выдохнула, демонстративно надулась и, круто повернувшись на каблуках, по-детски плюхнулась в глубокое кожаное кресло у окна и скрестила руки на груди.

Я с улыбкой посмотрел на неё и уселся напротив:

– И надо же... Как легко, оказывается, вывести из себя того, кто по нашему плану должен тевтонскую армию пачками крошить. Один разговор про ужин, и гроза фронта капитулировала.

Дело двигалось со скоростью раненой улитки. Готовить в номерах «Европейской» строжайше запрещалось, и запах жареного мгновенно выдал бы нас коридорному, поэтому ребятам приходилось действовать заговорщически. Пётр, согнувшись в три погибели над низким журнальным столиком, с суровым и сосредоточенным видом пытался совладать с крошечным перочинным ножиком, который в его огромной ручище казался зубочисткой.

Гриша в это время с завидным упорством, чихая от дыма, безуспешно пытался зажечь капризную медную спиртовку, которую Пётр притащил в своём техническом бауле. Запах гари от неудачных попыток уже начинал заполнять комнату, а Сашка из своего кресла лишь ехидно наблюдала за этим кулинарным фиаско.

– Господа, – не выдержал я, глядя, как Гриша в очередной раз сломал спичку о чёрную головку фитиля. – С вашими темпами и тактическими манёврами мы этот ужин только к революции семнадцатого года увидим.

Я решительно поднялся с дивана, закатал рукава чистой рубахи и подошёл к их импровизированному камбузу.

– Так, расступись, тяжёлая артиллерия, – я мягко отодвинул плечом запыхавшегося Гришу и отобрал у него коробок. – Смотри и учись, пока я жив. Тут к фитилю надо с умом подходить, а не давить на него, словно на курок… то есть на спусковой крючок.

Одна точная вспышка, лёгкое движение руки, и спиртовка наконец отозвалась ровным синеватым пламенем. Гриша восхищённо выдохнул и вытер лоб рукавом, а я уже подхватил небольшую походную сковородку из Петиных запасов. Откуда у него сковорода? Лучше не спрашивать. Через секунду на раскалённый металл полетел увесистый сочный шматок вологодского топлёного масла, который Гриша прихватил из лавки. Оно мгновенно зашипело, запенилось и пустило по комнате такой одуряюще сытный дух, что у всех присутствующих разом заурчало в живота.

– Пётр, давай сюда яйца, пока масло не перегорело, – скомандовал я.

Великан Пётр бережно, словно хрустальные бусины, выудил из бумажного пакета крупные выборные яйца. Вот только с координацией в деликатных делах у нашего громилы всегда были проблемы. Первое же яйцо он сжал так, что скорлупа с хрустом лопнула прямо в его кулаке, и желток лениво потёк по его могучим пальцам.

– Ой, – пробасил Пётр, искренне расстроившись. – Прости, Федь. Рука сорвалась.

– Нам нужна яичница-глазунья, Петя, а не омлет с кальцием и твоей дактилоскопией! – расхохотался я, перехватывая у него следующее яйцо. – Давай я сам. А ты лучше займись нарезкой. Вон, бери хлеб и окорок и нарезай так, чтобы куски были толщиной в палец, нам калории нужны.

Я ловко, один за другим, расколол оставшиеся яйца ножом над сковородой. Белок моментально схватился кружевной белой пеной, а ярко-жёлтые круглые желтки остались идеально целыми, подрагивая в кипящем масле, словно маленькие солнца. Сами того не замечая, мы поймали общий ритм.

Рядом, на второй походной спиртовке, уже закипало в кастрюльке молоко, разбавленное водой из графина. Я бухнул туда щедрую горсть пшена из Гришиных запасов, бросил щепотку соли и сахара. Молочная каша тут же лениво забулькала, подымаясь густой белой шапкой. Её нужно было непрерывно помешивать, чтобы не пригорела к донышку, и этот ответственный пост я доверил Грише, вручив ему большую деревянную ложку.

– Мешай аккуратно, снизу-вверх, – наставлял я парня. – Если каша сбежит, будешь сам отмывать полированный стол, а Охранка нам за порчу имущества спасибо не скажет.

– Мешаю, Фёдор Михайлович, мешаю! Насмерть стою, ни одной капли врагу не отдам! – весело рапортовал Гриша, сдувая со лба отросший вихор.

Тем временем Пётр подошёл к делу с истинно богатырским размахом. Ситный белый хлеб под его длинным ножом пластался на огромные ломти, каждый размером с хорошую подошву. Следом он принялся густо, от души мазать на них сливочное масло, так что жёлтый слой едва ли не превышал толщину самого мякиша.

Сашка, всё это время сидевшая в кресле и демонстративно листавшая какую-то старую газету, не выдержала, опустила листы и ехидно хмыкнула:

– Ну надо же, какая идиллия. Сами ещё пять минут назад кричали, что «женщина должна готовить, потому что это её долг», а у самих сейчас на столе форменное Бородинское сражение. Куски летят, масло брызжет, дым коромыслом. И кто из вас тут штабс-капитан, а кто специалист поварского дела, и не разберёшь.

– Это не просто готовка, Сашенька, это тактическое развёртывание сил на кулинарном театре военных действий, – отозвался я, весело отзванивая чайными ложками по фарфоровым чашкам.

Я как раз засыпал в большой пузатый заварник крупнолистовой байховый чай с настоящим, терпким ароматом далёкого Китая. Кипяток с шумом пролился в недра фарфора, и над столом поднялся плотный пар с густым и глубоким ароматом чистого чайного листа.

– В военное время, – продолжал я, раскладывая шкварчащую глазунью по тарелкам, – сытый солдат – это половина победы. А если бы мы доверили это тебе, то наверняка получили бы на ужин три листика салата и лекцию о правах женщин в Российской Империи. Так что сиди и завидуй молча.

Сашка насупилась, но по тому, как расширились её зрачки при взгляде на румяную яичницу и исходящую паром молочную кашу, было понятно: её идеологическая стойкость стремительно тает под напором голода.

– Ладно, бунтовщики, – я прикрутил фитили обеих спиртовок, погасив пламя, и победно обвёл взглядом нашу команду. – Всё готово. Садись за стол, критик. Русская армия в нашем лице готова к полной и безоговорочной капитуляции перед углеводами!

Глава 3

Мы уселись за круглый стол. Стук вилок о фарфор и сытое сопение Петра на пару минут вытеснили из головы все мысли о тевтонах, заговорах и ГАУ. Но расслабляться было нельзя. Я помнил о свинцовых трубках за зеркалом и у окна. Филёры за стеной ждали нашей беседы.

Я дождался, пока первый голодный кураж утихнет, сделал глоток крепкого чая и громко, отчётливо произнёс для невидимых слушателей:

– Ну что, господа… Теперь можно и о делах насущных подумать. Гриш, как там наши... интендантские ведомости?

Одновременно с этим я выразительно посмотрел на Сашу, прижал палец к губам и указал рукой в сторону угла у платяного шкафа – нашей «слепой зоны». Саша намёк поняла мгновенно. Она умудрилась набить рот глазуньей так, что едва ворочала языком, но, прожевав, тихо, едва слышным шёпотом выдала:

– Сканер не готов. И чертежа элементной базы до сих пор нет.

Я со вздохом отставил чашку и так же тихо, едва шевеля губами, ответил:

– Саш, я, конечно, всё понимаю, но давай ты сначала прожуёшь. На пустой рот как-то авторитетнее звучит. В общем, со сканером придётся чуть подождать.

– Это ещё почему? – басом, но послушно понизив голос до глухого рокота, поинтересовался Пётр. Он как раз ловко очистил от скорлупы уже пятое по счету яйцо, целиком отправил его в рот, а следом за ним туда же отправилась и половина бутерброда с маслом размером с хорошую ладонь. Жевать свой собственный кулинарный экспромт его количество Петру совершенно не мешало.

– Платину мы пока не добыли, – пояснил я, поморщившись. – Возникла, скажем так, деликатная заминка. Бандиты нас просто подставили. Мы из-за этой платины сегодня в Охранку загремели. Едва выбрались.

Пётр замер, так и не донеся до рта очередной кусок хлеба. Его добродушное лицо мгновенно посерьёзнело, а взгляд стал тяжёлым:

– По тонкому льду ходите, ребята, – глухо выдохнул великан, косясь на стену с зеркалом. – Очень по тонкому. Если Охранное отделение всерьёз за нас зацепится, считай, конец настал нашей миссии.

– Спокойно, Петь. Потоцкий пока считает нас верными офицерами контрразведки, – шёпотом осадил его я. – Вопросов к нам нет. Но факт остаётся фактом: платины на руках нет.

Сашка снова прыснула с полным каши ртом, и заговорила сквозь ехидный смех:

– Ха! Я же говорила! Надо было мне идти разговаривать с этими вашими бандитами. Парочка ласковых слов, правильный прицел, и металл уже был бы здесь, прямо на этом столе. А вы всё: «Опасно, Сашенька, сиди в кресле»...

Я спокойно допил чай, промокнул салфеткой губы и смерил её ледяным взглядом:

– Такого не было. Но я обязательно дам тебе этот шанс, Саш. Прямо в следующий раз. Как только ты подрастёшь и перестанешь показывать язык старшим по званию.

Сашка вспыхнула. Её рука мгновенно метнулась к столу и сжала тяжёлую стальную вилку так, словно это был боевой стилет, готовый вонзиться мне в плечо.

– Так, давайте без агрессии, – пророкотал Пётр.

Его огромная ладонь мягко, но крайне убедительно опустилась сверху на Сашкино запястье, намертво припечатав вилку к скатерти. Сашка дёрнулась, но куда там, ведь сдвинуть руку Пети было все равно что двигать стену «Европейской».

– Платина нам прямо сейчас всё равно без надобности, – рассудительно продолжил великан, когда Сашка обмякла. – Прибор без элементной базы не готов даже на пять процентов. Баловство одно. Григорий, вся задержка сейчас в тебе. Нам нужен чёткий, подробный чертёж. Без него нет никакого смысла рисковать шеей и искать металл. Мы просто не будем знать, куда его плавить.

Гриша согласно и часто закивал, сразу растеряв весь свой залихватский вид:

– Да-да, Пётр, ты прав. К завтрашнему дню я подготовлю схемы и передам вам чертёж. Всё сделаю в лучшем виде, обещаю.

– А какая вторая повестка? – спросила Саша, аккуратно высвобождая руку из-под медвежьей ладони Петра и потянувшись к чашке.

Я максимально придвинулся к ребятам над столом и перешёл на едва различимый шелест, который не смогла бы разобрать ни одна латунная трубка в мире:

– Вторая повестка дня – это наш беглец в Германии. Я приблизительно знаю, где он сейчас находится.

Пётр от такой новости даже жевать перестал. На его широком лице расплылась радостная улыбка, а в глазах зажглись победные огоньки.

– Ну, Федь, это же просто круто! – глухо пробасил великан, едва не стукнув кулаком по столу, но вовремя поймал мой предостерегающий взгляд и замер. Чашки лишь испуганно звякнули от вибрации. – Значит, нам не придётся собирать этот проклятый биосканер из говна и палок! Раз платины всё равно пока нет, поймаем его по старинке, по горячим следам.

Я лишь криво ухмыльнулся, остужая его пыл, и наклонился ближе к центру стола:

– Рано радуешься, Петя. Ключевое слово здесь – «приблизительно». Искать одного-единственного человека по всей Европе, в которой прямо сейчас разгорается мировая война – это так себе идея, поверь мне на слово. Так что сканер нам построить всё-таки придётся. Без вариантов.

Лицо Петра мгновенно вытянулось, он заметно погрустнел и уныло уставился в свою пустую тарелку.

– И где же этот придурок прячется? –шёпотом спросила Саша, скрестив руки на груди и переводя взгляд с меня на Гришу.

– В Германии, – так же тихо ответил за меня помрачневший Гриша.

Сашка хмыкнула и с явной издёвкой посмотрела на нас двоих:

– В Германии? Серьёзно? И откуда вы это взяли? Неужели опять свои гениальные выводы с потолка сняли, и этот потолок в итоге оказался слишком низким?

– Ну, в данном конкретном случае потолок оказался точь-в-точь с твой рост, Сашенька, – едва слышно парировал я, даже не моргнув глазом.

Она вспыхнула и снова потянулась к вилке, но Пётр сработал на опережение и сжал её ладонь, удерживая на месте. Сашка сердито посмотрела на великана, наткнулась на его укоризненный, но спокойный взгляд и... промолчала, только лишь шумно выдохнула сквозь зубы.

– Вот как раз третья повестка напрямую объясняет, какого чёрта он забыл у немцев и почему он именно там, – грозным шёпотом оборвал я назревавшую перепалку. – Гриш, покажи им.

Гриша молча кивнул. Он быстро потянулся к своей кожаной папке, выудил оттуда чистый лист плотной бумаги и огрызок карандаша. Его пальцы замелькали над столом, и буквально за пару минут быстрыми и сочными мазками на бумаге проступили контуры двух стальных монстров. Один – угловатый, тяжеловесный, с характерной наклонённой броней и массивным орудием. Второй – более приземистый, хищный, с длинной пушкой и сложной формой башни.

Гриша развернул лист и пододвинул его вплотную к Саше и Пете. Названия моделей – «Королевский тигр» и «Леопард-2А» – он вывел мелким почерком на полях, чтобы ни в коем случае не произносить их вслух под жучками Охранки.

– Вот. Посмотрите внимательно. Наш беглец строит их для кайзера.

Пётр внимательно вгляделся в рисунок, нахмурил густые брови и недоумённо почесал затылок:

– Федь, я чего-то не понимаю. Это же две машины вообще из разных эпох. Зачем Гриша их вместе нарисовал?

Я тяжело вздохнул, потёр уставшие глаза и накрыл ладонью рисунок:

– А затем, Петя, что эти два красавца уже отметились на Гумбинненском направлении, под Шталлупененом. Они там вдвоём смяли передовой отряд, расстреляли штаб полка и обратили в бегство целую дивизию. У русской армии там не было ни единого шанса, понимаешь? Трёхдюймовки их брони даже не заметили.

Пётр помрачнел, отодвинул тарелку и скрестил свои огромные руки на груди, переходя на низкий, едва различимый гул:

– Такие машины тяжело уничтожить нынешним оружием. Лобовая броня там – монолит. Тут только шестидюймовки крепостные подойдут, да и то, если повезёт прямой наводкой влупить. Но немцы ведь не тупые, они не будут подставляться под тяжёлую артиллерию. Явно у них вокруг этих чудищ развёрнута разведрота, пехотное прикрытие и куча других информаторов, чтобы попросту не позволить подобраться к ним на пушечный выстрел.

Саша перевела взгляд с рисунка на меня, и в её глазах впервые за вечер промелькнуло серьёзное, взрослое беспокойство:

– И как их тогда уничтожать, умник? Если пушки их не берут, а близко нас не подпустят?

– Пока на ум пришли только морские мины, – отрезал я. – Больше у меня для вас других вариантов нет. К тому же, нам нужно уничтожать эти машины быстро и под ноль. Нам нельзя оставлять обломки. Стоит штабным генералам с любой стороны увидеть останки этих машин, как все – и наши, и союзники, и враги – сразу захотят себе такие же игрушки. Начнётся неконтролируемая гонка технологий. Взрыв стокилограммового флотского фугаса решит эту проблему, так как он просто превратит их в груду бесформенного, разорванного на мелкие части лома.

Сашка задумчиво побарабанила пальцами по столу, стараясь говорить, как можно тише:

– Ну, вообще идея здравая... Взрыв снизу никакая броня не сдержит. Вот только, Федь, эти мины весят под сотку каждая. Таскать такую дуру с собой на горбу к месту засады мне кажется не очень хорошей идеей. Мы на первой же просёлочной дороге спины сорвём.

– Дело даже не в весе, – хмуро добавил Пётр и, подавшись вперёд, чуть не коснулся меня своей головой. – Раз у немцев уже есть эти технологии будущего, то где гарантия, что они не распространят их между своими союзниками? Австро-Венгрия, Турция... Если они успели передать чертежи, то одной засадой на дороге мы историю не исправим.

Я замолчал, глядя на то, как за окном капли дождя разбиваются о стекло. Атмосфера в комнате сгустилась до предела.

– Я думаю над этим, Петя... – едва слышно, одним дыханием сказал я. – Ох, как бы нам в итоге не пришлось стереть саму Германию с лица Земли, чтобы купировать эту заразу в зародыше.

Сашка при этих словах аж подпрыгнула на стуле, её глаза хищно блеснули, а лицо озарилось самой искренней и радостной улыбкой. Забывшись, она подалась вперёд, готовая завопить на весь номер, но я вовремя зажал ей рот ладонью. Сашка сердито зыркнула, покорно затихла, и как только я убрал руку, зашипела мне в самое ухо восторженной змеёй:

– О-о-о! Ну наконец-то! Наконец-то нормальные задачи пошли! Значит, я всё-таки буду стрелять ядерными боеголовками?! Федя, скажи, что да! Я устрою им второе пришествие!

Я устало посмотрел на эту кровожадную девчонку, покачал головой и шёпотом осадил её:

– Угомонись, Саш. Тише ты. Не надо всех подряд убивать, мы не мясники. И забудь про боеголовки, нас Охранка из этого номера живыми не выпустит за такие слова. Нам нужно будет действовать точечно: уничтожить конкретные заводы, ведущих немецких учёных, инженеров и некоторых ключевых чиновников, которые курируют проект. Ликвидируем мозги и производство, так и закроем вопрос.

Сашка ничуть не расстроилась и продолжила кровожадно улыбаться и качать под столом ногой:

– Ой, да ладно тебе ворчать. Всё равно мне чертовски нравится эта идея. Заводы так заводы, инженеры так инженеры. Главное, что полыхнёт красиво!

Я перевёл дух, решив сменить тему, пока Сашка мысленно не сожгла половину Европы, и посмотрел на притихшего аналитика. Чтобы заглушить наши голоса для латунных трубок, я демонстративно громко звякнул ложкой по чашке и спросил нормальным тоном:

– Ладно, с Германией ясно. Гриш, теперь вернёмся к нашему прибытию. Кто был тот тип на перроне вокзала? Ты тогда заикнулся, что этот человек не из нашего времени.

Сашка и Пётр тут же переглянулись, мгновенно растеряв весь свой весёлый настрой.

– Слушай, Федь, а ведь верно, – Пётр нахмурился, подпёр подбородок кулаком и тоже заговорил в полный голос, поддерживая маскировку. – Мы с Сашкой его тоже заметили в толпе. И у меня такое чувство, что мы его где-то уже видели. Физиономия очень уж знакомая.

– Вот и я о том же! – подхватила Саша, подавшись вперёд. – Я точно его видела, память на лица у меня идеальная. Но, хоть убей, не могу вспомнить, где именно. Может, просто человек внешне похож на кого-то из нашей базы?

Гриша обвёл нас троих очень серьёзным, даже каким-то затравленным взглядом. Он шумно сглотнул и тихо, едва ли не шёпотом, произнёс:

– Нет, Саш, не похож. Это Апостол. И он из сорок первого века.

Я на секунду замер с чашкой в руке, а потом посмотрел на Гришу как на сумасшедшего. Подавшись вперёд, чтобы мой голос не долетел до вентиляционной решётки, я ответил таким же яростным, но приглушенным шёпотом:

– Гриш, ты сейчас серьёзно? – я скептически выгнул бровь. – Две сотни лет наши продвинутые медики, конечно, могут позволить человеку прожить, технологии долголетия у нас есть. Но, насколько я помню учебники истории, Апостол – это глубокий старик. А тот парень на перроне выглядит едва ли на тридцать лет. Он слишком молод для легенды прошлого.

– Скорее всего, он киборг, – так же тихо, но веско вставил Пётр, рассудительно покачав головой и почти утыкаясь носом в стол. – Чему ты удивляешься, Федь? В сорок первом веке у них точно есть технологии, способные поддерживать искусственную кожу и органические мышцы молодыми сколько угодно. Заменил изношенные органы, натянул свежий эпидермис – вот тебе и вечная молодость с начинкой из хрома и процессоров.

От слов Петра в комнате воцарилась гнетущая тишина. Я резко помрачнел, чувствуя, как внутри неприятно ёкнуло. Одно дело – воевать с немецкими танками, пусть даже опережающими своё время на сотню лет. И совсем другое – осознавать, что в этом же сыром, пропахшем нафталином и углём Петербурга 1914 года разгуливает чудовище из сорок первого века. Существо, способное в одиночку переписать историю планеты.

На фоне моего внезапного оцепенения Сашка вдруг просияла. На её лице расплылась та самая шальная, победная улыбка, которая обычно появлялась у неё, когда она находила безупречную и недосягаемую для врага стрелковую позицию. Она беззвучно щёлкнула пальцами под столом и торжествующе посмотрела на нас, переходя на еле слышный шелест:

– Точно! Ну конечно! Наконец-то вспомнила! Мальчики, я вспомнила, где я видела эту физиономию!

Она отодвинула пустую тарелку, опёрлась локтями о стол и подалась вперёд, едва не задев носом Гришин рисунок с немецкими танками:

– Помните, на последнем курсе Академии нам открыли доступ к архивным тактическим базам? Я тогда проходила одну закрытую военную симуляцию – это была историческая реконструкция, миссия на Марсе, сектор «Кси-3». Зачистка подземных лабиринтов от первого поколения биогенных мутантов. Так вот, этот Апостол в той симуляции шёл у нас как легендарный союзный юнит, образец для подражания.

Сашка заправила за ухо прядь своих коротких волос и посерьёзнела, её взгляд стал профессиональным, холодным:

– Вы же помните, какая тогда была эпоха? Это были самые первые, тёмные времена тотальной киборгизации. В сорок первом веке далеко не все киборги становились машинами в чистом виде, как сейчас. Это была переходная, страшная стадия. Помимо громоздкого экзоскелета, встроенных подкожных бронепластин и прочих механических примочек, военным инженерам обязательно требовалось глубокое биологическое вмешательство в живой организм. А именно – направленная искусственная мутация и генетическая адаптация органов под критические перегрузки. Сердце должно было качать синтетическую кровь, лёгкие же должны фильтровать хлор и тяжёлые газы. Это только спустя полсотни лет учёные вывели устойчивую формулу безопасного симбиоза металла и плоти. А в то время, когда создавали Апостола… Господи, да это же была просто жесть! Настоящий вивисекторский кошмар. Девяносто процентов кандидатов сходили с ума от синаптического шока или заживо гнили в лабораториях из-за отторжения тканей. А он выжил. И стал тем, кем стал.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает раздражение. Слушать дифирамбы консервным банкам – последнее, чего мне хотелось после тяжёлого дня.

– Саш, избавь меня от лекций, – сухо перебил я её, нервно постукивая пальцами по краю стола и удерживая шёпот на грани различимости. – Все мы прекрасно знаем историю киборгизации. В Академии этот курс читали всем, от тактиков до интендантов. Жестокое, бесчеловечное время, породившее монстров без души и сострадания.

Сашка ничуть не обиделась на мой резкий тон. Наоборот, она хитро прищурилась и покачала головой:

– Да, Федь, историю знают все. Вот только Апостол – это совсем не тот бездушный робот, которых ты так яростно ненавидишь по своим личным соображениям. Он был другим.

Пётр, до этого молча переводивший взгляд с меня на Сашку, тяжело вздохнул. Его огромная фигура словно заполнила собой весь угол у шкафа, а бас прозвучал предупреждающе мягко, почти интимно:

– Федь, ну правда. В Академии все знали, что наш великий и непогрешимый стратег Лестер питает к киборгам глубокую, едва ли не патологическую ненависть. Вот только из-за чего именно? Версии у всех разнятся, причём кардинально. На курсе ходили слухи, что у тебя на каком-то задании киборг-ликвидатор целое подразделение перебил, а другие болтали, что ты просто считаешь их тупым аутсорсингом, ломающим любую чистую стратегию. Так в чём истинная причина?

Я почувствовал, как внутри закипает глухой гнев. Воспоминания, которые я пытался похоронить на самом дне своей памяти, на мгновение промелькнули перед глазами: вспышки плазмы, холодный блеск хромированных манипуляторов и полное отсутствие страха или жалости в механических глазах тех, кого когда-то звали людьми.

– Так, господа, – ледяным шёпотом оборвал я Петра, взглянув на него так, что великан поспешно отвёл глаза. – Давайте-ка ближе к теме. Мои личные симпатии и антипатии к истории нашего будущего не имеют никакого отношения к делу, которое мы ведём здесь и сейчас. Нам нужно понять, кто этот человек на перроне.

Сашка поняла, что перегнула палку, и поспешно вернулась к сути, перейдя на еле слышный шёпот:

– Ладно-ладно, не кипятись. Короче, в той марсианской симуляции этот Апостол был просто живым богом войны. Его буквально невозможно было убить стандартными средствами. Помимо его фантастической, запредельной живучести, когда он мог продолжать бой со сквозной раной в груди или оторванной конечностью, у него на вооружении было столько видов встроенного оружия, сколько не на всяком штурмовом шаттле поместится. Но самое главное – его технологическое ядро. В его костный мозг была интегрирована колония автономных медицинских и строительных нанороботов. Эти микроскопические твари могли по первому мысленному приказу формировать из окружающей материи или прямо из его собственного тела почти всё, что он захочет: от подкожного силового щита до плазменного лезвия или дублирующих систем жизнеобеспечения.

Сашка сделала драматическую паузу, посмотрела на всех нас круглыми глазами, и добавила едва различимым шёпотом:

– И самое удивительное, ребята… Самое невероятное то, что он эти нанороботы как-то умудрялся самостоятельно восстанавливать прямо внутри своего организма. Более того, он мог их накапливать, увеличивая критическую массу роя. Как именно происходил этот синтез – никто в сорок первом веке не понял. Военные лаборатории бились над этой загадкой десятилетиями, но воспроизвести его успех так и не смогли. Апостол был уникален. Единственный в своём роде удачный прототип.

Я скептически хмыкнул, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Мы всё ещё сидели в безопасном углу, и я позволял себе говорить чуть свободнее, но всё же не повышая голоса. Рассказы Сашки звучали красиво, но мой прагматичный аналитический ум отказывался верить в сказки для курсантов.

– Красивая легенда, Саш. Прямо сказка на ночь для младших офицеров, чтобы они не боялись идти в бой под прикрытием тяжёлой техники. Вот только эту версию, скорее всего, специально сами киборги и распространили в своё время через информационные каналы. Им нужно было во что бы то ни стало доказать свою полезность и незаменимость перед Высшей военной академией, когда финансирование проекта хотели урезать. Создали миф о непобедимом герое, боге войны с нанитами в крови, и кормили им доверчивых кадетов.

Я сделал глоток уже остывшего чая и посмотрел на Гришу, который всё ещё сидел бледный и растерянный:

– К тому же, если мне не изменяет память, и я хорошо помню курс общей истории, этот ваш великий Апостол бесславно подох на кольцах Сатурна. Это была совершенно нелепая, глупая авария при патрулировании – неудачная посадка на один из ледяных астероидов. Его разведывательный корабль на полной скорости врезался в обломок скалы и разбился вдребезги. А там, на орбите Сатурна, в открытом космосе, ты будь хоть трижды киборгом, хоть богом войны с миллионом нанороботов под кожей, но без кислорода и герметичной капсулы долго не проживёшь. Физику и биологию не обманешь. Задохнулся и замёрз, превратившись в кусок космического мусора.

Я перевёл взгляд на Гришу и мягко похлопал его по плечу:

– Так что, Гриш, при всём моем уважении к твоей феноменальной памяти, скорее всего, ты просто ошибся. На вокзале был обычный человек. Ну, может, внешне похожий на архивные голограммы Апостола. Мало ли в Питере статных, подтянутых мужчин с волевыми лицами? В конце концов, у нас тут стресс, адаптация к эпохе, нам в каждом прохожем может почудиться оперативник будущего или призрак из учебника.

Гриша неуверенно кивнул, хотя в его глазах все ещё читалось глубокое сомнение. Он аккуратно свернул свой рисунок и спрятал его обратно в папку.

– Возможно, ты прав, Фёдор Михайлович… – тихо произнёс он, потирая виски. – Может, это действительно просто совпадение и игра воображения на фоне нервного истощения.

Пока ребята поднимались из-за стола, я подошёл к окну и молча уставился на улицу. За стеклом, в неверном, размытом туманом сиянии электрических фонарей, Петербург казался декорацией к какому-то мрачному спектаклю. Настоящий промышленный нуар. Я повернулся спиной к подоконнику, вернулся в «слепую зону» к шкафу и негромко подытожил, подмигнув команде:

– Ладно, господа, гадать на кофейной гуще мы не будем. План на ближайшие дни у нас есть: Гриша делает чертежи интендантских ведомостей, Пётр готовит инструмент для ремонта, Сашка... Сашка отдыхает перед выездом. А что касается этого подозрительного типа с перрона... Запомните одну вещь. Если в следующий раз мы снова увидим его где-то поблизости – на вокзале, у гостиницы или на набережной – мы не будем паниковать и хвататься за оружие. Мы просто аккуратно подойдём и вежливо поговорим с ним. Выясним, кто он такой, чьих будет и что ему нужно в четырнадцатом году. А пока нам надо всем поспать. Нам нужны свежие головы, ведь впереди у нас большая кампания.

Глава 4

Гриша, который до этого сидел тише воды ниже травы, резко поднял голову. На его бледном лице отразился неподдельный, почти первобытный страх. Подавшись к самому центру стола, он заговорил лихорадочным, сдавленным шёпотом:

– Фёдор Михайлович, ты не понимаешь. Если тот человек на перроне – это всё-таки Апостол, то это не просто плохо. Это катастрофа. В архивных хрониках его не зря звали «Испепелителем». Он же славился тем, что буквально выжигал всё на своём пути, вообще не считаясь с попутными жертвами. Для него мирные люди – это просто сопутствующий ущерб, погрешность в расчётах. Он обожал взрывать всё подряд ради одной цели! Если Апостолу нужно было ликвидировать всего одного мятежного генерала, он не устранял именно его, а просто взрывал к чертям весь трёхэтажный ресторан, в котором этот генерал изволил обедать, хороня под обломками сотню непричастных. А если нужно было уничтожить состав ради одного-единственного человека...

– Гриш, хорош, – так же тихо, но ледяным тоном перебил я парня, заметив, как у него начинают дрожать пальцы. – Все мы прекрасно поняли, как он действует. Одного примера с рестораном было более чем достаточно, не надо нагнетать панику. Будет день – будет пища.

Саша, до этого внимательно слушавшая нас и крутившая в руках пустую чашку, вдруг оживилась и загнула четвёртый палец на руке, стараясь удерживать шёпот:

– Ну, значит, у нас уже четыре повестки дня. Прямо полноценный военный совет.

– Именно, – кивнул я, серьёзно посмотрел на команду и едва шевеля губами в нашей «слепой зоне», продолжил. – И нам придётся чётко поделить эти миссии на каждого, чтобы успеть везде и сразу. Работы выше крыши.

Сашка тут же победно вскинула подбородок и упрямо зашептала:

– Чур, я еду с тобой в действующую армию! Сразу говорю: сидеть в тылу на этом вашем громоздком и пыльном Путиловском заводе я не нанималась. Моё место на передовой, на огневой позиции.

Пётр, сидевший рядом с ней, искренне удивился и даже обиженно прогудел едва слышным басом:

– Саш, ну вот чем тебе завод-то не угодил? Отличное, очень даже милое место. Станки, запах машинного масла, металл, пар... Красота же! Там созидать можно, технику в порядок приводить.

Я перевёл тяжёлый взгляд с упрямой Сашки на добродушного великана:

– Так, прекратить дискуссии. Наш инженерный проект должен быть готов как можно быстрее. Время играет против нас, поэтому Гриша и Пётр остаются в Петербурге и будут работать вдвоём на заводе над технической частью ведомостей. Всё-таки одна голова хорошо, а...

– ...а две головы – это уже уродство и мутация, – задорно перебила меня Александра и белозубо улыбнулась, прикрыв рот ладонью.

Я на секунду осёкся, уставившись на эту несносную девчонку, а потом хмуро буркнул:

– Не знал, что ты у нас теперь дипломированный юморист, Сашенька.

– А юмор, Федь, это вообще лучшее лекарство от скуки в этой застрявшей в прошлом Империи, – ничуть не смутившись, парировала она, откидываясь на спинку кресла и слегка повышая голос до нормального, «бытового» тона, чтобы выдать порцию безопасного ворчания для жандармских ушей за стеной. Она возмущённо всплеснула руками, оглядывая унылые обои гостиничного номера и тяжёлые портьеры: – Да ладно! Тут же тоска смертная! Вы вообще заметили, что в этих краях даже нормальных вечерних развлечений не придумали? Никаких тебе синематографических трансляций на дому! Вечерами заняться решительно нечем, кроме как ваши унылые рожи разглядывать!

Пётр добродушно хмыкнул, подыгрывая маскировке, доел последний кусок хлеба с маслом и подмигнул ей:

– Ну, Сашок, если дело только в домашних трансляциях, я бы при желании мог тебе собрать приёмник с экраном. Из местных ламп и кинескопа, делов-то на пару дней. Вот только один вопрос: а смотреть-то ты на нём что будешь? В этой эпохе радиовещание-то едва ползает, а уж передающих вышек точно никто ещё не построил. Будешь весь вечер на белый шум и помехи любоваться?

Я постучал костяшками пальцев по столу, призывая команду к порядку и заставляя их понизить голос:

– Так, господа, кончайте обсуждать всякую ерунду. Хватит пустых разговоров. Разделяем обязанности. Задачу с платиной и бандитами я беру на себя, а Сашка будет мне помогать.

Гриша от неожиданности даже ложку выронил. Насупившись, он тихо, но горячо возмутился:

– Фёдор Михайлович, а почему она? Почему не я? Я же уже знаю этих контрабандистов, я с ними общался!

Я перевёл на него строгий взгляд:

– Потому, Гриш, что Пётр хоть и гениальный инженер, но без твоих чертежей и точной технической документации ему работать – это как ехать на карете без колёс. Ты ведь мозг этого проекта, и твоё место у чертёжной доски.

Гриша на секунду задумался, но быстро остыл и понимающе кивнул:

– Ладно, логично...

Он придвинулся ближе, почти касаясь грудью края стола, и зашептал:

– Но у меня есть идея, как прямо сейчас достать нужные нам документы и пропуска для работы.

Я удивлённо выгнул бровь, удерживая шёпот на грани различимости:

– Зачем? Дмитрий Николаевич же чётко сказал, что сам всё сделает через пару дней и доставит нам в лучшем виде.

– Федь, нам нет никакого смысла ждать контрразведку сорок восемь часов, так мы потеряем уйму времени, – покачал головой Гриша. – К тому же, на Путиловский завод мне по его официальным бумагам всё равно никак не попасть.

Пётр веско подтвердил этот факт, вытирая руки полотенцем и буквально калеча слова губами, чтобы звук не шёл к стенам:

– Тут Гришка прав, Федь. Документы только на меня и на Сашку есть. Гриши нет в списке.

Я ненадолго задумался, взвешивая риски.

– Ладно. Раз такое дело, пусть тогда Гриша займётся этим сегодня же. Время действительно поджимает.

– Мне нужна помощь, – сразу поднял руку Гриша. – В одиночку я в архив управления не сунусь.

– Я с тобой, – тут же басом отозвался Пётр. – Всё равно до утра нас на завод никто не пустит, а сейчас на дворе поздний вечер. Самое время для... неофициальных визитов.

Гриша выразительно посмотрел на сидящую в кресле Сашку. Та моментально уловила этот взгляд и тут же возмутилась, замахав руками, и сознательно возвратилась к своему обычному капризному тону:

– Ой, даже не смотрите на меня! Я сейчас точно никуда не хочу идти! Я устала, у меня ноги гудят, и вообще, мне нужно принять ванну!

– Саш, нам в команде нужен тот, кто сможет бесшумно пролезть в узкую форточку окна на втором этаже и открыть нам входную дверь изнутри, – мягко начал уговаривать её Гриша, снова начав говорить шёпотом.

– Ага, нашли форточницу! – фыркнула она. – Зачем вам я, если вон Пётр может просто плечом эту дверь аккуратно выставить? И никаких окон не надо!

– Пётр-то выставит, – усмехнулся Гриша, а затем хитро прищурился. – Только грохоту будет на весь Литейный. Но знаешь, что, Саш... Если ты пойдёшь со мной и поможешь, я завтра же выдам чертёж облегчённой брони лично для тебя. Сделаем её под твой размер.

Сашка замерла. Серые глаза девушки хищно блеснули, скука и усталость мгновенно испарились. Она подалась вперёд:

– Это... та самая броня? Из углепластиковых композитов, про которую я подумала?

– Принцип распределения кинетического удара тот же, – улыбнулся Гриша, поняв, что нащупал верную струну. – Её вполне можно создать здесь, на мощностях Путиловского, из местных легированных сплавов и закалённых пластин. Она, конечно, будет сильно уступать по характеристикам системам из нашего времени – выйдет тяжелее и толще – но трёхлинейную винтовочную пулю калибра 7,62 мм в упор выдержит стопроцентно. Я уже всё просчитал.

Сашка демонстративно вздохнула, поднялась с кресла, потянулась и, словно делая нам огромное одолжение, сказала:

– Ох, ладно... Так и быть, пошли. Но учтите – это только потому, что я сегодня очень добрая и сытая. И за чертежи ты мне ответишь головой, Гришка.

Все быстро доели остатки ужина. Атмосфера весёлого застолья мгновенно сменилась деловой собранностью оперативников.

– Давайте, ребята, аккуратнее, – напутствовал я их, проверяя карманные часы и лично осматривая скрытые карманы на их пальто. – Чертежи и документы для завода сейчас важнее всего. Без них мы не сдвинемся с места.

Саша, Гриша и Пётр слаженно, один за другим, вышли из комнаты и растворились в тёмном коридоре гостиницы.

Я остался в номере один, прислушиваясь к шороху дождя за окном и мысленно просчитывая, как завтра буду выбивать платину из питерского криминалитета.

***

Дождь за окном припустил с новой силой. Тяжёлые, крупные капли с глухим костяным стуком разбивались о подоконник, словно кто-то снаружи настойчиво отсчитывал секунды.

После ухода Сашки, Петра и Гриши в просторном номере «Европейской» воцарилась звенящая, почти осязаемая тишина. Пространство, ещё полчаса назад пахнущее жареным маслом, свежим хлебом и байховым чаем, стремительно остывало.

Я сидел у стола и лениво помешивал ложкой оставшийся на самом дне фарфоровой чашки чай.

Короткий и негромкий стук в дверь заставил меня поднять глаза от чашки. Мягкий голос из-за дубовой створки приглушённо произнёс:

– Ваше благородие, от штабс-капитана пакет велено передать...

Я едва успел нахмуриться, как замок снаружи со щелчком провернулся (видимо, у них был дубликат ключа или сообщник среди прислуги) и дверь резко, наотмашь толкнули внутрь. Она глухо ударилась о внутренний ограничитель, и в комнату стремительно, без лишнего шума ворвались трое.

Не было с их стороны никаких театральных криков «руки вверх» или пьяного гомона. Эти люди работали слаженно, как часовой механизм, явно зная планировку дорогих номеров. Старший – сухой, поджарый, в добротном, но грязном суконном пальто и глубоко надвинутой на самые глаза кепке – сразу сделал шаг в сторону, перекрывая свет от единственной лампы. Из-под козырька его кепки хищно поблёскивали абсолютно трезвые, холодные глаза зверя. Двое других – плотные, скуластые громилы с низкими лбами и глухими лицами исполнителей – мгновенно разделились, заходя с флангов.

Один из них, с дегтярными усиками, коршуном прыгнул ко мне. В его руке тускло блеснула свинцовая наливка – тяжёлая гирька на толстом кожаном ремешке. Второй, помельче, но с невероятно широкими плечами, держал короткий стальной лом-фомку, концы которого были предусмотрительно обмотаны тряпками, чтобы не звенели.

Я рванулся было в сторону, пытаясь достать нож из оставленного висеть на спинке соседнего стула френча, но усатый громила оказался быстрее.

Коротким натренированным движением он наотмашь ударил меня свинчаткой по вытянутому предплечью. Руку мгновенно прошило дикой болью, а пальцы онемели, так и не добравшись до сукна. Вторым ударом – уже свободной левой рукой – он жёстко ткнул мне под дых, заставив меня согнуться и хватать ртом воздух.

Глухо, почти беззвучно он выдохнул мне в самое ухо:

– Куда потянулся, барин? Сиди ровно.

Удар был страшным. Свинец встретился с костью предплечья с отчётливым сухим хрустом. Дыхание перехватило мгновенно от второго удара под дых, словно из лёгких одним махом выкачали весь воздух.

Острая боль огненной вспышкой прошила правую руку, в глазах на секунду потемнело, и я мешком упал на колени, судорожно глотая ртом пустоту. Кожаный ремешок свистнул снова, и теперь наливка опустилась на спину, заставив меня ткнуться лицом в накрахмаленный гостиничный ковёр. К горлу моментально подкатила тошнота.

– Тихо ты, Мишка, не убей сразу, – негромко, с лёгким сиплым придыханием осадил усатого старший.

Он неторопливо подошёл ближе, наступил подбитым гвоздями сапогом на мою раскрытую здоровую ладонь, и слегка надавил, заставляя меня глухо зарычать от боли.

– Ну что, мил человек? Давай знакомиться, раз уж мы в гости пожаловали. Меня люди Седым кличут. А ты, значит, у нас Фёдор? Тот самый щёголь, что с Аркашкой-покойником дела крутил?

Я молчал, уткнувшись щекой в жёсткий ворс ковра. Мысли текли тяжело, сквозь густой туман боли, но паранойя оперативника будущего сработала чётко, как часы.

Они говорят об Аркадии. Они знают, кто я. Но самое главное – комната. За этой чёртовой стеной, в вентиляции или в подвале, прямо сейчас филёры Охранного отделения прижимают к ушам латунные раструбы слуховых трубок. Они проверяют меня.

Если я сейчас выдам хоть одно слово из будущего, если покажу, что умею драться как ликвидатор ведомства Системы, или если подтвержу, что мы якобы с Аркадием вели подрывную деятельность против короны, то всей моей команде конец. Нас просто расстреляют в подвалах без суда и следствия. Это капкан. Нужно играть обычного тылового штабного, попавшего в оборот к уркаганам.

– Чего молчишь, барин? – Седой убрал сапог с моей руки и брезгливо пнул меня носком в бок, под рёбра. – Мишка, подними-ка эту птицу. Пусть на мир посмотрит.

Усатый Мишка рывком, за шиворот чистой рубахи, вздёрнул меня на ноги и швырнул в глубокое кожаное кресло – то самое, где ещё недавно сидела и качала ногой Сашка. Моя сломанная рука отозвалась такой болью, что я не выдержал и хрипло застонал, сплёвывая на ковёр вязкую, смешанную с кровью слюну.

Седой вальяжно присел на край стола, взял мою остывшую чашку чая, покрутил её в руках, понюхал и с глумливой улыбкой вылил остатки прямо на меня, на форменное сукно шаровар.

– Аркашка ваш, гнида казематная, перед тем как ноги протянуть с властью связался, – тихим слащавым голосом заговорил Седой и наклонился ко мне. От него разило дешёвой махоркой, кислыми щами и чесноком. – Решил, сука, перед самой войной весь фарт питерский жандармам сдать? Под амнистию захотел, чистеньким из воды выйти? Ты мне тут зубы не заговаривай, Феденька. Нам доподлинно известно, что он тебе свёрток передал. Под мостом передал, с рук на руки. Куда посылка ушла? Что в ней было?

Я с трудом поднял голову. Левый глаз уже стремительно заплывал от близкого удара, превращаясь в узкую щёлку, сквозь которую мир казался мутным и перекошенным.

– Я не знаю... никакого... Аркадия, – хрипло, едва ворочая распухшим языком, выдавил я, старательно изображая напуганного покалеченного чинушу. – Вы ошиблись... любезные. Я офицер... прикомандированный к артиллерийскому управлению. Ищите своего вора... в другом месте.

Громила с ломом, который до этого молча стоял у двери, вдруг утробно хмыкнул и шагнул вперёд.

– Седой, слышь, он нас за дураков держит, – пробасил он, покручивая в руке стальное орудие. – Офицерик, вишь ты. Дворянская кость. Давай я ему пальцы на руке переломаю? По одному. Хрустеть будут знатно, они у него нежные, пером писать привыкшие. Сразу вспомнит и Аркашку, и маму родную.

Мишка-усач довольно оскалился и перехватил ремешок наливки:

– Не, с пальцами возиться долго, пока каждый отсчитаешь... Давай лучше сразу коленную чашечку фомкой расколем? Он тогда до конца дней своих офицерских хромать будет, зато говорить начнёт быстро, как на духу. Я у одного пристава в Выборге так колено принимал – чудно поёт, заслушаешься.

Седой неторопливо достал из кармана пальто большой складной нож, с сухим щелчком выкидной пружины обнажил узкое лезвие и принялся лениво ковырять им в ногтях. Он внимательно, словно анатом, разглядывал мою фигуру.

– Колено – это хорошо, Колька, – задумчиво протянул Седой, обращаясь к парню с ломом. – Колено – дело верное. Но торопиться не надо. Нам ведь не просто калеку из него сделать нужно, нам узнать надо, куда этот святоша Распутин уволок сургучные печати. Феденька, ты ведь не дурак, верно? Твои подельники – Гришка шустрый да великан этот, Пётр – они ведь тебя тут одного бросили. Думаешь, придут? Спасут? Да они сейчас небось в кабаке каком-нибудь твои денежки пропивают. А ты за них отдуваешься. Ну? Григорий Ефимыч Распутин что забрал у тебя? Что в свёртке было? Списки агентуры? Счета? Кого вы сдать решили, падлы?!

Каждое его слово звенело в тишине номера, как погребальный колокол. Атмосфера была накалена до предела.

Я буквально кожей ощущал, как за стеной, затаив дыхание, сидит филёр Охранки и судорожно записывает карандашом каждое слово. «Распутин», «Аркадий», «списки агентуры». Бандиты сами, своими длинными языками, сдавали Охранке всю фабулу дела. И теперь моя единственная тактическая задача – держать линию обороны до конца. Если я расколюсь, то Охранка поймёт, что я слаб, и зачистит нас как свидетелей, а если промолчу, то у меня останется шанс.

– Распутин... – я через силу криво усмехнулся, хотя эта улыбка отозвалась острой болью в разбитом лице. – Григорий Ефимович... Ему... до вашего криминального болота... дела нет. А Аркадия вашего... я в глаза не видел. Можете ломать... что хотите. Но от этого... у меня информации не прибавится.

Седой резко изменился в лице. Добродушная бандитская вальяжность слетела с него в один миг, обнажив нутро безжалостного убийцы. Он с треском захлопнул нож, убрал его в карман и рявкнул:

– Ах ты, тварь господская! Ломайте его! Колька, держи плечи! Мишка, бей паскуду по ногам, пока кости в муку не превратятся!

Глава 5

Громилы двинулись на меня одновременно, слаженно и жутко.

Широкоплечий Колька мёртвой хваткой вцепился в мои плечи со спины, намертво прижал меня к кожаной спинке кресла и рванул назад сломанную правую руку. Боль от этого движения ослепила меня, и перед глазами поплыли кровавые круги, а чип в голове зашёлся беззвучным писком, фиксируя критическое смещение обломков лучевой кости и запредельный уровень болевого синдрома.

Усатый Мишка встал напротив меня. В его глазах не было ни капли жалости, только тупой звериный азарт мясника. Он примерился, выбирая точку пониже.

– Погоди, Мих, – оскалился удерживающий меня Колька. – Давай сначала голень. Её принимать сподручнее. Барин, ты ори погромче, тут в «Европейской» стены толстые, но коридорным понравится.

– Заткнись, Коль, – Седой стоял чуть в стороне и внимательно наблюдал за моим лицом, пытаясь уловить хоть малейший признак скорой капитуляции. – Бей, Мишка. Только аккуратно, кость в щепки не разнеси. Нам надо, чтобы он ходить мог. Хотя бы до ломбарда.

Мишка ухмыльнулся, перехватил наливку в левую руку, а тяжёлым, подбитым железом носком сапога ударил наотмашь по моей левой голени, сминая надкостницу.

Мир вокруг меня просто перестал существовать. Из моего горла вырвался дикий хриплый крик, который тут же захлебнулся кашлем. Нога мгновенно онемела, а затем вспыхнула таким адским, невыносимым огнём, словно её сунули в плавильную печь. На лбу выступил крупный холодный пот. Я судорожно забился в руках Кольки, но тот держал меня как стальные тиски, продолжая выкручивать повреждённую руку.

– Ну что, Феденька? – Седой снова наклонился к моему лицу, его глаза были совсем близко. – Чуешь, как жизнь из тебя уходит? Это только начало. У нас ночь длинная, а у Мишки нога лёгкая, он тебе всю нижнюю половину по кусочкам разберёт. Говори, сука! Что Аркашка тебе шепнул перед смертью? Какие документы были в коробке? Кого из наших он заложил Охранке?!

Я хрипел, ловя ртом воздух, как вытащенная на берег рыба. В голове стучала только одна мысль: «Держись, тактик. Держись, Лестер. Если ты сейчас назовёшь хоть одну фамилию, Охранка за стеной поймёт, что ты часть их агентурной сети или вражеский шпион. Тебя добьют прямо здесь».

– Что вы от меня хотите услышать? Правду? Так я ничего... не знаю... – выдавил я сквозь плотно сжатые окровавленные зубы. – Я... честный офицер... Или вы хотите, чтобы я сказал, то что вам приятно услышать? Да идите вы на три буквы…

– На три буквы? – почесал затылок Михаил. – Это куда?

– Сука! – прошипел сквозь зубы. Ругательства перепутал на век. – Иди к дьяволу. Так понятно?

Седой разочарованно и зло сплюнул прямо мне на сапог. Его лицо перекосилось от ярости. Он понял, что натолкнулся на глухую стену. Бывают люди, которых можно забить до смерти, но они не скажут ни слова просто потому, что говорить им действительно нечего, либо их внутренний стержень крепче стального лома.

– Тьфу на тебя, кремень недоделанный, – Седой резко выпрямился и махнул рукой Кольке. – Отпусти его. Хватит. Из мёртвого мы точно ничего не вытрясем, а если жандармы его труп тут найдут, то нам всем петля на площади гарантирована.

Колька нехотя разжал пальцы, и я без сил повалился боком на подлокотник кресла, едва удержавшись, чтобы не рухнуть на пол. Каждый вдох давался мне с трудом, рука висела плетью, а левая нога превратилась в сплошной очаг пульсирующей невыносимой муки.

Седой подошёл к зеркалу, поправил свою глубокую кепку, оглядел комнату и снова повернулся ко мне. В его взгляде дикая злость сменилась холодным расчётом питерского налётчика.

– Ладно, ваше благородие, – заговорил он тихим зловещим голосом, вбивая каждое слово, словно гвоздь в гроб. – Допустим, мы тебе поверили. Допустим, ты действительно чистый офицерик, которого этот покойный хлыщ Аркашка использовал втёмную, как дурака. Но из-за твоих мутных дел с Распутиным и этой посылкой наши люди два дня на шухере стояли. Мы товар проверенный скинули, огромные убытки понесли, связи потеряли. Весь фарт из-за тебя прахом пошёл. А за беспокойство в нашем мире принято платить.

Он неторопливо подошёл к приоткрытой двери, взялся за ручку и обернулся, смерив меня ледяным, обещающим взглядом:

– Даю тебе три дня, барин. Ровно три дня, чтобы покрыл наш страховочный взнос. Назовём это платой за твоё упрямство и наши убытки. Три тысячи рублей отступных. Сумма круглая, как раз за твою дворянскую шкуру. Адрес, куда положить деньги, мы тебе завтра принесём. И учти, Феденька... Если через три дня трёх тысяч на месте не будет, то мы вернёмся. Только разговаривать больше не будем. Найдём и тебя, и твою девку короткостриженую, и великана твоего тупоголового. Из-под земли достанем, животы вспорем и в Неве притопим. Время пошло, барин. Считай минуты.

Они ушли так же стремительно и бесшумно, как и появились, прикрыв за собой истерзанную створку. В коридоре не раздалось ни звука – коридорные и постояльцы «Европейской» прекрасно знали, когда нужно оглохнуть и ослепнуть, если работают люди Седого.

Я остался лежать в кресле, тяжело, со свистом дыша. Лицо горело, левый глаз окончательно заплыл, а сломанная правая рука и разбитая голень отзывались адской мукой при каждом движении. Помощи ждать было не от кого, ведь Сашка, Пётр и Гриша вернутся с вылазки только под утро.

Надеяться на Охранку тоже приходилось с огромной оговоркой. Филёр за стеной зафиксировал, что я не выдал бандитам ничего лишнего и перед законом чист, но жандармы никогда не упустят такой шанс. Три тысячи рублей – это неподъёмная сумма для тылового офицера, и Охранка обязательно разыграет эту карту, предложит закрыть долг перед уголовниками в обмен на мою полную лояльность. Жандармы полезут в эту петлю, думая, что поймали меня на крючок.

Я медленно, преодолевая страшную боль, потянулся левой рукой к столу, нащупал салфетку и прижал её к разбитым губам. Сквозь пелену боли и слабости я ухмыльнулся окровавленным ртом.

***

Прошло не более пяти минут. В душной тишине номера я слышал только собственное рваное дыхание и глухие удары дождевых капель о стекло. Системный чип в затылке методично отсчитывал секунды, глуша острую боль в разбитой голени и предплечье и переводя её в фоновый, терпимый режим. Избитое тело требовало покоя, но тактический процессор внутри меня уже лихорадочно строил новые маркеры на ментальной карте.

Шаги за дверью раздались внезапно. Точнее, это были даже не шаги, а едва заметный шорох дорогой кожи по паркету коридора. Израненная дубовая створка, которую бандиты Седого оставили вызывающе приоткрытой, плавно и абсолютно бесшумно двинулась внутрь.

В комнату вошёл человек.

В отличие от налётчиков, от него не веяло дегтярным мылом, махоркой или сырыми подвалами Лиговки. Плотный запах английского одеколона с нотами табака и сандала мгновенно перебил стойкий аромат криминального Питера. На визитёре было безупречно скроенное по фигуре партикулярное платье (дорогое тёмное пальто из кашемира, из-под которого угадывалась выправка кавалерийского офицера) и лакированные туфли, на которых странным образом не осталось ни единой капли уличной грязи. В руках он держал элегантную трость с набалдашником из тёмного серебра.

Он закрыл за собой дверь, аккуратно повернул уцелевшую задвижку и, не торопясь, снял котелок, обнажив гладко зачёсанные назад волосы с благородной проседью на висках. Его лицо – холёное, с тонкими, породистыми чертами и аккуратными, по-военному подстриженными усиками – выражало полное умиротворение, будто он пришёл не в разгромленный номер к окровавленному человеку, а в ложу Мариинского театра.

– М-да... Экспрессивно, – негромко произнёс он приятным бархатистым баритоном. Голос, явно привыкший отдавать приказы, которые не обсуждаются. – Уголовный элемент в нашей столице, Фёдор Михайлович, к великому сожалению, совершенно лишён хороших манер. Вся эта порча мебели, рукоприкладство... Дикари-с.

Он неторопливо подошёл к столу, брезгливо отодвинул перевёрнутую бандитами чашку и, выудив из кармана чистейший шёлковый платок, аккуратно протёр сиденье уцелевшего стула. Присев напротив меня, он поставил трость между колен и оперся на неё ладонями. В его карих, абсолютно спокойных глазах читался только лишь профессиональный интерес.

– Разрешите представиться: ротмистр Отдельного корпуса жандармов Полянский Валериан Аристархович. Особый отдел Охранного отделения. – Он едва заметно наклонил голову, и на его пальце тускло блеснул перстень с печаткой. – Простите, что не вмешались раньше. Но согласитесь, Фёдор Михайлович, во всей этой скверной истории был один неоспоримый плюс. Теперь и я, и господин полковник Потоцкий доподлинно знаем: вы умеете держать удар. И сургучных печатей покойного Аркашки у вас действительно нет, иначе вы бы раскололись уже на третьей минуте. Признаться, вы меня удивили. Подобное самообладание – это великая редкость для тылового инженера артиллерийского ведомства.

Я молчал, осторожно прижимая салфетку к разбитой губе. Каждый вдох отзывался тупой болью под рёбрами, но тактический процессор уже раскладывал интонации жандарма на составляющие. Пришёл торговаться.

Валериан Аристархович между тем закинул ногу на ногу и сочувственно покачал головой, разглядывая мою повреждённую конечность.

– Положение ваше, Фёдор Михайлович, прямо скажем, незавидное, – мягко, почти по-отечески продолжил он. – Седой шутить не любит. Три тысячи рублей к исходу третьего дня – это приговор. Вы ведь умный человек, считать умеете. Жалованье классного чина по артиллерийскому ведомству – дай бог, восемьдесят-девяносто рублей в месяц со всеми столовыми и квартирными. Ну, пусть вы гений, как говорит Дмитрий Николаевич, и за ремонт казённого паровоза вам выпишут экстраординарную премию. Ну, триста рублей, ну, четыреста в самом пиковом случае. И даже в этом случае инстанциям недели две потребуется, чтобы бумаги по канцеляриям провести. А у вас всего три дня.

Жандарм сделал короткую паузу, давая мне возможность глубже прочувствовать всю безвыходность ситуации, и аккуратно поправил свой безупречный манжет.

– Можно, конечно, попробовать заложить ценности. Но, судя по вашему скромному багажу, фамильных бриллиантов у вас нет. Кредит в банке под залог жалованья? Больше пятисот рублей без солидных поручителей вам никто не даст, да и казначейство ГАУ не станет связываться с долговыми расписками накануне большой войны. Так что, как ни крути, почтенный Седой через семьдесят два часа придёт резать вам живот. И вашей очаровательной стриженой барышне тоже не избежать этой участи, и даже ваш крепыш не сможет ничего сделать. Увы, но мастерства у таких людей, как Седой, много, и на каждого из вас у них найдётся управа.

Полянский наклонился чуть вперёд, и прищурил свои карие глаза, отчего они превратились в две холодные щели. Маска благодушного барина окончательно сползла и обнажила циничного вербовщика Охранного отделения.

– Но выход есть. Охранное отделение готово проявить христианское милосердие к ценному кадру. Мы закроем этот досадный долг. Прямо завтра утром нужная сумма из секретных фондов департамента ляжет на стол Седого через наших людей, и уголовный мир Петербурга забудет ваше имя навсегда. Ваша Сашка и великан Пётр будут в полной безопасности под нашим негласным крылом.

Он выпрямился и едва заметно улыбнулся.

– Взамен от вас потребуется сущая безделица. Вы официально переходите в распоряжение Особого технического отдела Охранного отделения. Нам очень, знаете ли, понравились ваши аналитические выкладки по поводу немецких бронированных машин. Вы будете сидеть в тихой, прекрасно оборудованной лаборатории на Мойке, пить байховый чай и изобретать для блага Империи методы борьбы с этими стальными чудовищами. А все ваши финансовые затруднения... считайте, что их больше нет. Ну что, по рукам, Фёдор Михайлович?

Я медленно отнял салфетку от губ и бросил её на край стола. Кровавый след на накрахмаленном хлопке выглядел вызывающе ярким. Каждое движение отзывалось пульсирующей болью в отбитой голени, но мозг в голове уже работал на полную мощность, просчитывая варианты.

Опыт выдал три основных сценария, и все они были паршивыми.

Сценарий первый: «Гордый отказ». Я посылаю Полянского к чёрту. Через три дня Седой возвращается, и мы принимаем бой. С одной сломанной рукой и разбитой ногой я буду лишь балластом для команды. Сашка, Пётр и Гриша ввяжутся в кровавую партизанскую войну в центре Питера 1914 года. Мы перебьём банду, но поднимем на уши всю полицию и Охранку столицы. Нас вычислят, легенда рухнет, миссия будет сорвана.

Сценарий второй: «Кабала». Я беру три тысячи рублей из секретных фондов Охранки. Седой уходит, но я официально становлюсь ведомственным рабом. Номера купюр переписаны, каждый наш шаг фиксируется филёрами, а я сижу в закрытой лаборатории на Мойке под круглосуточным конвоем. Команда заблокирована. Вместо оперативного манёвра по исправлению истории я буду чертить жандармам чертежи противотанковых ежей до конца дней.

Сценарий третий: «Побег». Бросить всё, забрать ребят и попытаться скрыться в провинции. Но без денег, с фальшивыми документами ГАУ, которые Охранка аннулирует по щелчку пальцев, мы превратимся в беглых преступников ещё до того, как доедем до Бологого. Нас схватит первый же жандармский патруль на вокзале.

Оставался только один путь – сломать саму структуру их сделки. Заставить Охранку играть по моим правилам, перехватив инициативу в тот момент, когда они уверены в своей абсолютной победе. Мне нужен был технологический ресурс для Системы, и жандармы сами принесут его мне.

Я через силу выпрямился в кресле, стараясь, чтобы лицо не перекосило от боли и посмотрел на Полянского оценивающим взглядом.

– Красиво поёте, Валериан Аристархович, – хрипло, но твёрдо произнёс я. – Только ваши три тысячи из секретных фондов слишком сильно пахнут кандалами. Вы ведь перепишете номера банкнот, а через месяц обвините меня в растрате казённых средств или работе на немецкую разведку, чтобы я из вашей лаборатории даже пикнуть не смел. Седому я отдам долг сам. Своими силами.

Ротмистр слегка приподнял брови, его пальцы на серебряном набалдашнике трости едва заметно напряглись.

– Вот как? И где же вы их возьмёте, позвольте полюбопытствовать? Неужели Григорий Ефимович одолжит?

– Оставьте Распутина в покое, он тут ни при чём, – я жёстко перебил жандарма, выдерживая его тяжёлый взгляд. – Давайте говорить, как профессионалы. Вам нужен мой мозг? Вам нужны тактические решения, броневые сплавы и методы борьбы со стальными машинами кайзера? Я готов работать на Особый технический отдел. Но я не верю вашим бумажкам, званиям и обещаниям защитить мою команду. Мне нужны твёрдые гарантии, которые не обесценятся, когда начнётся мировая война.

Я сделал короткую паузу, давая Полянскому возможность впитать мои слова, и озвучил ультиматум:

– Мне, как конструктору, для создания высокотемпературных катализаторов и защитных элементов необходим редкий металл. Специфический расходный материал. Завтра к полудню ваши люди доставят в этот номер два килограмма чистой платины в слитках. Со складов Монетного двора или из запасов казначейства – на это мне абсолютно плевать. Это мой личный неприкосновенный запас и аванс за мою голову. Будет металл – послезавтра вы получите первые эскизы противотанковых заграждений. Если не будет, то можете везти мой труп в анатомический театр прямо сейчас, Седому я не скажу ни слова. Что скажете, ротмистр?