Точка Лагранжа

Пролог

20 июля 1969 года

Ослепительно белая, усыпанная кратерами, словно оспинами, Луна молчаливо проплывала под кораблём, притягивая к себе внимание экипажа. Прошло сто два часа и двенадцать минут с момента, когда под исполином «Сатурна-5» взревел огненный вихрь, отрывая почти три тысячи тонн от стартового стола.

— Хьюстон, «Колумбия». Как слышите?

— Слышим вас отлично, Майк.

Коллинз ещё раз пробежался взглядом по приборам командного модуля.

— Понял.

В его голосе не было волнения. Минуту назад тяжёлый люк закрылся за Нилом и Эдвином, оставляя его одного. Нил и Базз уже в «Орле», и пройдёт ещё минута или две, когда лунный модуль начнёт свой спуск к ослепительной поверхности спутника Земли, а он останется здесь, в командном модуле, наблюдая и каждый виток теряя связь и с Хьюстоном, и с лунным модулем. Но не это его волновало, а то, что, случись что там, внизу, он ничем не сможет помочь им.

— Наблюдатель. Я всего лишь наблюдатель.

А на борту «Орла» Нилу Армстронгу и Эдвину Олдрину было не до размышлений. Шла привычная, отработанная многодневными тренировками на Земле работа. Они проверяли системы, сверяли показания и готовились к величайшему событию в истории. Где-то там, позади, в трёхстах восьмидесяти четырёх тысячах километров, осталась Земля и всё человечество. А впереди — только несколько километров пустоты до поверхности Луны.

— Системы в норме, — бросил Олдрин.

Армстронг коротко ответил:

— Хорошо.

— «Орел», Хьюстон. Вы готовы к отделению?

Армстронг:

— Готовы.

— «Колумбия», подтвердите.

— «Колумбия» готова.

Секунду в эфире был слышен только треск помех, затем прозвучало:

— «Аполлон-11», это Хьюстон. У вас есть разрешение на расстыковку.

Ещё с минуту Чарльз Дьюк передавал полётные инструкции и массивы навигационных данных, торопясь успеть до ухода корабля в тень Луны. Наконец параметры орбиты переданы, частоты связи подтверждены и время синхронизировано.

— Увидимся на той стороне, — произнёс Дьюк за секунду до разрыва связи.

Треск и молчаливое шипение радиоэфира прервала короткая фраза Коллинза:

— Окей, я готов выдать импульс на расстыковку. Три, два, один... Есть расстыковка!

Лунный модуль медленно, словно не поверив в свою свободу, отплывал от командного. Нил проверил работу всех маневровых микродвигателей и доложил на «Колумбию»:

— У «Орла» есть крылья!

— Отлично! Я начинаю манёвр удаления. Отойду чуть ниже тебя, чтобы не мешать траектории спуска.

— Принято, Майк, — ответил Олдрин. — Мы фиксируем радар на тебе. Данные считываются чётко.

Армстронг медленно начал вращать лунный модуль, поворачивая его на триста шестьдесят градусов и давая возможность Коллинзу осмотреть спускаемый аппарат.

— Нил, вижу тебя отлично. Все четыре лапы вышли и зафиксированы. Выглядишь здорово.

— Прекрасно, Майк. Спасибо. Твой корабль тоже чистый, никаких повреждений не вижу. Готов к спуску.

— «Аполлон-11», это Хьюстон, — раздалось в наушниках, как только оба аппарата вышли из тени Луны.

— Хьюстон, «Колумбия». «Орел» отстыковался.

— Вас понял, мы это видим по телеметрии. Как он выглядит?

— Он выглядит отлично, только висит кверху ногами! — ответил Майк.

— Кто-то из нас точно перевёрнут, Майк, — улыбнувшись, заметил Нил.

— «Орел», вы получили разрешение на начало снижения орбиты, — раздался голос Чарльза Дьюка.

— Принято, Хьюстон! Начинаем снижение.

— Ну ладно, ребята. Удачи вам там. Внимательнее с этим кратером, — передал последнее напутствие Майк Коллинз.

— Спасибо, Майк. Увидимся на этой стороне. Жди нас, — ответил Нил и включил тормозной двигатель.

Лунный модуль слегка качнуло, и он начал медленно опускаться к поверхности.

— 10 000 футов. Скорость спуска 100 футов в секунду. Выглядит хорошо, — отрапортовал Олдрин.

— «Орел», говорит Хьюстон. Мы теряем вашу телеметрию. Поверните корабль по рысканью на 10 градусов.

— Не пойму, в чём дело, — поморщился Нил, выполняя команду Хьюстона.

Связь восстановилась, но напряжение не исчезло. Луна медленно росла в окне, поначалу показавшись просто серым краем, но с каждой минутой становясь всё больше. На панели вспыхнул индикатор.

— У нас захват радара, — произнёс Олдрин.

— Понял, — ответил Нил. — Хьюстон, высота подтверждается.

В ЦУПе установилась тишина. Все следили за мониторами, затаив дыхание и ловя любой шорох, любой звук, раздававшийся в эфире. И вдруг:

— Программа даёт ошибку 1202. Дайте нам оценку по ошибке 1202! — голос Армстронга звучал спокойно, но чувствовалось неимоверное напряжение.

Руководитель полёта Джин Кранц обернулся к инженеру Стиву Бэйлсу:

— Мы летим? Стив, мы летим?

— Ошибка означает перегрузку, но система работает, — с секундной задержкой ответил Бэйлс.

— Продолжаем! — скомандовал Джин.

— Роджер. Вас понял. Мы даём добро по этой ошибке, «Орел». Продолжайте, — передал команду Чарльз Дьюк.

Ещё несколько минут напряжения, и вновь:

— Теперь 1201! — Нил уже явно волновался.

— Мы даём добро и по 1201. Всё в порядке.

— Снижение тяги двигателя ожидается в 6 плюс 25, — последовала команда Дьюка.

— Две тысячи футов. Две тысячи футов. Угол 47, — прорвался сквозь помехи голос Олдрина.

— Семьсот пятьдесят футов. Спускаемся со скоростью 23. Угол 35.

— Семьсот футов, скорость спуска 21, угол 33.

— Шестьсот футов, спуск 19.

Нил посмотрел в окно, и доли секунды хватило, чтобы понять, что автоматика ведёт к посадке в Западный кратер, заваленный камнями и без единого ровного места. Решение ещё не успело сформироваться в голове, когда руки начали действовать. Он перевёл компьютер в полуавтоматический режим, наклонил модуль вперёд и взял управление вектором скорости на себя, чтобы перелететь кратер. В лунном модуле были слышны только слова Базза:

— Пятьсот сорок футов, спуск... Угол 30. Скорость спуска 15.

— Четыреста футов, спуск 9. Скорость движения вперёд 58.

— Триста пятьдесят футов, скорость спуска 4.

— Триста тридцать футов, скорость спуска 3,5.

— Триста футов, спуск 3,5. Скорость вперёд 47. Притормози.

— Двести десять футов. Спуск 4. Движемся вперёд. Скорость вперёд около 40.

— Сто шестьдесят футов. Спуск 6,5. Скорость вперёд...

— Девяносто футов. Порядок. Спуск 0,5. Скорость вперёд 10. Отлично.

— Осталось 60 секунд! — вмешался из Хьюстона Дьюк, сообщая о минутном запасе топлива на посадку.

— Семьдесят пять футов. Выглядит хорошо. Спуск 2,5. Вперёд, — продолжает Олдрин.

— Осталось 30 секунд! — напряжённо произносит Дьюк, следя за показателями остатков топлива.

— Фиксируем подъём пыли... — доносится голос Олдрина.

— Четыре фута вперёд. Чуть-чуть сносит вправо. Отлично.

— Индикатор касания!

— Двигатель стоп! — устало произнёс Нил, оборачиваясь к напарнику.

В ЦУПе несколько секунд стояла напряжённая тишина, которая оборвалась голосом Нила Армстронга:

— «Орел» сел!

А в кабине лунного модуля Нил тихо произнёс:

— Ну что, парень, мы сделали это.

— Это было здорово. Слава богу, мы на месте, — ответил Базз.

Двадцать секунд после посадки, пока астронавты проверяли положение корабля и готовили на всякий случай экстренный взлёт, казались вечностью на Земле. Только беспристрастные автоматические системы фиксации телеметрии аккуратно записывали на самописце показания состояния систем. Но никто — ни в ЦУПе, ни тем более Нил и Эдвин — не заметил кратковременного, в доли секунды, скачка одного из параметров. Наконец в наушниках затрещало и зашуршало, и голос Армстронга произнёс:

— Хьюстон, База Спокойствия. Мы завершаем послепосадочный чек-лист. Выглядит так, будто мы пролетели чуть дальше нашей цели... Земля здесь относительно ровная, много крупных и мелких кратеров, валуны...

— «Орел», это Хьюстон. Мы зафиксировали вашу посадку. У вас есть добро на пребывание на две минуты.

— Вас понял, Хьюстон. Есть добро на две минуты, — подтвердил Олдрин. — Говорит пилот лунного модуля. Я бы хотел попросить каждого человека, кто меня слышит, кем бы он ни был и где бы ни находился, на минуту задуматься о событиях последних часов и воздать благодарность тем способом, который он сочтёт нужным.

Спустя несколько минут Хьюстон дал добро на пребывание на поверхности в течение нескольких часов.

109 часов и 24 минуты полётного времени. Небольшая телевизионная камера, закреплённая на борту лунного модуля, вела трансляцию на весь мир. Нил Армстронг ступил левой ногой на лунную пыль и произнёс:

— Это один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества.

Глава 1

Огромная тридцатидвухметровая антенна современнейшего радиотелескопа ТНА-400 устремила фермы излучателя в тёмное крымское небо. Её ажурная конструкция уже больше десятка лет была украшением симферопольских степей и главной достопримечательностью посёлка Школьное. Этого посёлка не было на советских картах, и почта сюда приходила с адресом «Симферополь-28». Это был один из многочисленных закрытых городов и посёлков СССР. У массивного бетонного основания антенны стоял человек и курил, прикрыв папиросу согнутой кистью, чтобы со стороны не было видно огонька. Когда-то давно его отец, подполковник военной разведки Алексей Воронцов, научил его этой военной хитрости. Только тогда, на фронте, он использовал это для того, чтобы не обнаружить себя для фашистского снайпера, а теперь уже он, его сын, инженер-майор Сергей Алексеевич Воронцов, использует этот фронтовой приём для того, чтобы покурить спокойно на режимном объекте перед началом смены. Благо, жил он совсем близко от КИКа (контрольно-измерительный комплекс) и всегда приходил на службу заранее, а не ездил на дежурке, как остальной расчёт дежурной смены. В темноте крымской ночи за бетонным основанием радиотелескопа раздался негромкий звук мотора и скрип тормозов дежурного автомобиля.

«Вот и смена прибыла», — подумал Сергей, делая длительную затяжку и выпуская дым вверх, в звёздное небо с огромным диском Луны. Где-то там, за сотни тысяч километров от Земли, сейчас крутятся вокруг серебристо-пятнистого диска Луны три представителя вероятного противника, как принято называть США в военных кругах.

— М-да! Вероятный противник, — почти шёпотом произнёс Сергей. — Но ведь они — единственные представители человечества сейчас там, в бездонной пустоте…

Он посмотрел на тлеющий огонёк папиросы и, притушив его о подошву, щелчком отправил окурок в полёт в сторону диска Луны.

— Хьюстон, пять минут, полёт нормальный! — улыбнулся Сергей и вышел в освещённый участок перед входной дверью внутреннего КПП.

Почти в тот же момент из-за угла основания антенны появилась группа людей, спешащих в сторону КПП.

— Сергей, приветствую! — протянул руку человек в форме подполковника с широким открытым лицом и явно среднерусскими чертами. — Ты, как всегда, раньше всех!

— Здравия желаю, Георгий Сергеевич! Да, хотел успеть покурить перед сменой.

Это был инженер-подполковник Русаков — руководитель боевого расчёта на КИКе.

— Успел? Покурил? — вопросительно посмотрел на Сергея подполковник.

Сергей молча кивнул.

— Ну тогда идём, время не ждёт. Нам выпала самая интересная смена. По данным разведки, сегодня они попытаются сесть.

Сергей пропустил вперёд Русакова и остальных семь человек дежурного расчёта. Они уже несколько месяцев работали вместе, регистрируя и перехватывая телеметрию с американских «Аполлонов». Для него, Сергея Воронцова, инженер-майора в одном из закрытых московских НИИ, год назад стало совершенно неожиданным предложение поработать в Крыму. Поначалу он чуть было не отказался, ведь Наташка, его Наташка, вот-вот должна была родить, но именно она тогда сказала:

— Серёжа! Ты должен ехать. Мы с Андрюшкой справимся, он ведь у нас уже большой. Правда, Андрюшка? — жена нежно потрепала сына по русым волосам.

— Да! — твёрдо, по-мужски ответил четырёхлетний карапуз. — А ты на море меня возьмёшь?

— Возьму, возьму! — подхватил он сына на руки…

А потом были полгода проверок и согласований, бесконечные беседы в первом отделе, и, наконец, он, получив предписание, приехал сюда. Правда, до моря здесь было далековато, хотя говорили, что из Симферополя летают аэротакси — вертолёты Ми-4, и билет стоил около трёх рублей, но с самого приезда он понял, что не только сына с женой он вряд ли привезёт сюда, но и самому не придётся, видимо, искупаться. Секретность была беспрецедентной. Программа «Поиск» умела хранить свои секреты. И вот теперь, 20 июля, он идёт во главе своего расчёта телеметристов на смену, чтобы принять эстафету слежения за американским «Аполлоном», который уже совсем скоро должен был приземлиться… точнее, прилуниться на спутнике Земли. Было обидно, что не Советский Союз первым высадился, но Сергей, как никто, знал, почему это произошло. И, наверное, именно поэтому его и прикомандировали сюда, дав возможность из первоисточников получить ценнейшую информацию.

Внутри привычно пахло изоляцией и разогретыми радиоэлементами. В его ведении была группа регистрации данных и контроля телеметрии, в которую, кроме него, входили ещё три человека. Инженер-капитан Гаврилов Владимир — оператор телеметрических систем регистрации. Он контролировал декодирование цифровых потоков и вывод параметров на осциллографы. Инженер-капитан Фёдоров Николай — специалист службы космической связи, отвечал за синхронизацию и разделение комплексного сигнала на аудиоканалы и телеметрические кадры. И, наконец, старший лейтенант-инженер Кузнецов Юра — оператор многоканальных магнитофонов. Именно он вёл непрерывную запись аудиопереговоров Армстронга и Олдрина с Хьюстоном. Обязанности остальных он знал только поверхностно, но точно знал, что этажом ниже сидят ребята, которые будут фиксировать телесигналы с поверхности Луны, а на верхнем этаже сидят спецы, от которых, по сути, зависит вся работа КИКа — технари, вручную управляющие положением антенны. Ошибись они на долю градуса — и связи не будет, и тогда ни телеметрии, ни переговоров и тем более никакой телетрансляции.

«Колумбия» и «Орёл» сейчас были на другой стороне Луны, и поэтому все сосредоточенно ждали появления первого потока телеметрии.

— Всем внимание! — раздался голос Русакова. — «Аполлон» выходит из тени. Приготовились.

В следующую минуту аппаратура ожила, на экранах осциллографов появились первые всплески сигналов телеметрии, а в громкоговорителях, сквозь треск помех, послышались слова астронавтов. Сергей посмотрел на часы, висящие на стене. Одни показывали время московское, вторые — время по Гринвичу. Двадцать часов две минуты по Гринвичу и двадцать три ноль две по Москве. Английский Сергей знал, но не настолько хорошо, чтобы переводить на лету. Он узнавал знакомые технические термины, но вот иногда путался в аббревиатуре. Именно поэтому Юра Кузнецов комментировал всё по переговорам астронавтов.

— Запущен тормозной двигатель. Высота пятнадцать тысяч метров. Время двадцать три ноль пять.

— Высота двенадцать тысяч метров. Время двадцать три десять. Сбой, ошибка один-два-ноль-два. Запрашивают решение.

— Получено разрешение на продолжение миссии.

— Что-то у них происходит. Время двадцать три четырнадцать. Они уходят с траектории посадки.

В помещении установилась напряжённая тишина, нарушаемая только англоязычной речью Олдрина, ведущего отсчёт и комментарии происходящего. Сергей посмотрел на застывшего Кузнецова. Минуты тянулись, как патока.

— 60 seconds, — раздалось из динамика трансляции.

— Что там? — напряжённо спросил Сергей, но Юрий только поднял руку в жесте «подождать».

— Время двадцать три восемнадцать — посадка! — Кузнецов повернулся с улыбкой на всё лицо. — Они сели!

— Чего лыбишься, как будто это мы сели? Что-то подозрительно вы себя ведёте, товарищ старший лейтенант, — улыбнулся в ответ Сергей.

— Да брось ты, Сергей! — улыбку с лица Юрия как ветром сдуло.

— Следи давай за переговорами, — Сергей показал на пульт МАГ-59.

Все остальные сосредоточенно смотрели на приборы.

— Что за ерунда, — тихо произнёс Гаврилов.

— Что там, Володя?

— Какой-то всплеск в телеметрии, причём непонятно откуда. Мы этого канала не знаем и не декодируем.

Сергей подошёл к нему. На экране осциллографа ещё осталось послесвечение от довольно сильного сигнала. Но в этом месте не должно быть никаких сигналов, тем более таких всплесков.

— Как думаешь, командир, что это?

— Может, какой сигнал? У нас ведь посадок ещё не было, — пожал плечами Сергей.

— Да не могло быть. Мы их протоколы прошерстили с особой тщательностью. Не могло в той зоне ничего быть.

— Слушай, а может, это просто какая-то помеха? Сколько у нас задержка сигнала от Луны — одна или полторы секунды? За это время на весь пакет может чёрти что подействовать.

— Скорее всего. Эх, посмотреть бы сырую запись всего потока. Может, это с какого-нибудь другого канала наводка?

— Да нет, Володь, никто этого нам не даст. Записи сейчас опечатают и отправят в Москву. Ладно! Давай не будем забивать себе головы лишним. В конце концов, если что случится, то это не с нашим аппаратом.

— Согласен, Серёг, но всё же интересно!

Глава 2

21 июля 1969 года. Москва, Старая площадь

Полумрак кабинета разрывал только свет настольной лампы, который, отражаясь от сукна обивки стола, отбрасывал на дубовые панели стен изумрудно-зелёный оттенок и терялся в высоте потолка. На столе привычно лежали чертежи с утреннего совещания, логарифмическая линейка и большой счётный калькулятор с газоразрядными лампами индикатора. Ночную тишину взорвал звонок «вертушки». Человек в двубортном сером костюме-двойке, на груди которого поблескивали две золотые медали «Серп и Молот», и в строгом однотонном галстуке устало поднял трубку, поправив строгие очки в роговой оправе. В это время мог звонить только «Первый».

— Уже слышал? — раздался в трубке знакомый замедленно-монотонный голос с характерными паузами.

— Не только слышал, но и видел, Леонид Ильич. Только что вернулся с трансляции.

— И что теперь будем делать, Дима? — в голосе Брежнева улавливалось плохо скрываемое раздражение. — Просрали Луну!

— Просрали, Лёня! Просрали, но это было понятно ещё весной. Но не всё ещё потеряно. У нас «Луна-15» уже на орбите. На завтра запланирована посадка.

— Понятно-то понятно… И Луна твоя тоже хорошо, но… — генеральный секретарь замолчал на несколько секунд. — Что дальше, Дмитрий Фёдорович? Думаю, созвать Политбюро и решать.

— Давай не будем рубить сгоряча, Лёня. Я уже на завтра собрал совещание главных конструкторов. Устрою им разнос для начала, а потом прикажу дать свою оценку и видение будущего. Нужна комплексная программа развития космоса, и так, чтобы учесть всё и не обидеть никого.

— Ну… ты в принципе… прав… Андрей свои проекты не упустит… — Брежнев вновь промолчал и, причмокнув, продолжил: — Ты у нас главный по космосу, давай, действуй. И с Сусловым посоветуйся!

Дмитрий Устинов, секретарь ЦК КПСС и кандидат в члены Политбюро, не успел ответить, услышав в трубке короткие гудки. Он положил трубку и откинулся на спинку кресла. В голове роились мысли, а в душе поднималась странная смесь обиды за поражение и знакомой ещё с войны уверенности в своей правоте — чувства, закалённого ещё в бытность наркомом вооружения в сталинскую эпоху. Он автоматически взял со стола один из лежащих здесь цветных карандашей и бесцельно покрутил его между пальцами.

«Да, проиграли одно из сражений, потеряли Луну… хотя кто сказал, что потеряли? Если завтра «Луна-15» сядет на Луну и, взяв пробу грунта, стартует назад, то грунт с Луны мы получим раньше американцев». — Дмитрий Фёдорович повернулся к стоящему слева КД-6 и нажал на кнопку селекторного вызова своего помощника Игоря Илларионова. Но аппарат молчал, и неоновая контролька не загоралась. Устинов взглянул на часы — время: половина второго ночи. Видимо, помощник куда-то вышел. Он привык, что Игорь, человек исполнительный и крайне аккуратный, иногда отсутствует на своём месте, постоянно перемещаясь по зданию ЦК, выполняя его поручения. Спать, несмотря на усталость от тяжёлого дня, совершенно не хотелось. Он посмотрел на зажатый между пальцами карандаш и положил его на стол.

21 июля 1969 года. Москва, Старая площадь. Спецбюро ЦК

«Орёл сел», — Игорь Илларионов читал ленту телетайпа в закрытом спецбюро ЦК на Старой площади. — «Наши политики ослеплены эйфорией от успеха. Считаю, что завтра будут требовать увеличения финансирования, а Пентагон уже потирает руки и мысленно готов затребовать программу милитаризации не только орбиты, но и Луны. Постараюсь задушить НАСА через бюджетный комитет Конгресса. «Аполлоны» будут закрыты в течение трёх лет. Как дела у вас?»

Игорь Вячеславович Илларионов, помощник секретаря ЦК, выдающийся специалист по ракетной технике и системам ПВО и ПРО, сидел в спецбюро за телетайпом и читал сообщения по каналу «Квант» напрямую из Лэнгли, и на связи у него был не кто иной, как Роберт Гейтс. Нет, он не был агентом КГБ или ГРУ. Он был обычным аналитиком в штате ЦРУ, но его истинную сущность мало кто знал. Илларионов быстро застучал по клавишам аппарата, набивая ответное сообщение:

«У нас все в трауре. Хотя на трансляции Совет главных и наши космонавты искренне болели за Нила и Базза. Но Устинов на завтра уже назначил разнос Совету главных. Будут искать стрелочника. Не знаю как, но нам нужно постараться сблизить наши страны, пока не поздно. Я уже положил Устинову в папку предложение устроить космическую встречу на Эльбе. Представляешь? Стыковка наших кораблей в космосе».

«Встреча на орбите? Стыковка в космосе? — телетайпная лента начала двигаться с задержкой в несколько десятков секунд, видимо, во время которых Гейтс пытался осознать его предложение. — Игорь, ты бредишь. Ваши ястребы в Политбюро никогда не откроют секреты стыковочных узлов. Белый дом не пойдёт на это. Радикалы, и Байрд в том числе, спят и видят, как объявить космос американской собственностью».

Илларионов ухмыльнулся, прочитав ответ, и его пальцы быстро застучали по клавиатуре телетайпа:

«Они согласятся, Роберт. Политиков нужно просто правильно направлять. Помнишь прошлую неделю? Кто, по-твоему, заставил академика Келдыша поднять прямую засекреченную линию с НАСА и передать вам точные параметры орбиты нашей «Луны-15»? Устинов был против. Он кричал, что это выдача гостайны. Но я нашёл нужные слова. Мы создали прецедент, Роберт. Первое совместное координационное действие в космосе. И теперь нужно закрепить успех, Ты ведь понимаешь, почему мы вообще этим занимаемся?»

«Понимаю».

«Тогда помни главное: мы не имеем права позволить им узнать раньше времени».

«Даже если ради этого придётся остановить их?»

Илларионов некоторое время молчал.

«Иногда архитектор должен разрушить здание, чтобы оно не рухнуло само».

Аппарат молчал почти минуту, прежде чем застрекотать вновь:

«Принято, Игорь. Я начну продвигать проект стыковки через лояльных инженеров в Хьюстоне. Если только радикалы с обеих сторон не смешают нам карты. Наш сенатор Байрд в бешенстве от того, что «Луна-15» всё ещё там. Он считает, что русские готовят электронный перехват «Аполлона». Будь осторожен. Сербин у вас тоже не из тех, кто верит в мирное сосуществование».

Телетайп отстучал последние символы и затих. Игорь Илларионов произвёл ещё несколько известных только ему манипуляций, отключая секретный канал «Квант», и выключил телетайп. Сеанс закончен, теперь осталось только сдать комнату спецбюро связи дежурному шифровальщику и подняться к себе в кабинет на третий этаж. Шеф ещё здесь, он был уверен.

— Дмитрий Фёдорович, вызывали? — раздался голос Илларионова из динамика КД-6.

— Игорь, подготовь мне на завтра краткую справку о состоянии дел по проекту «Алмаз». Да, и вызови на завтра ещё Челомея.

— Сделаю, Дмитрий Фёдорович. Справку по «Алмазу» я могу занести прямо сейчас — уже готова.

— Неси. Посмотрю, — коротко бросил Устинов и нажал кнопку отбоя.

Уже через минуту дверь в темноте кабинета почти бесшумно открылась, и вошёл Илларионов. Он подошёл к столу и аккуратно положил на стол чёрную кожаную папку с золотым тиснёным гербом СССР.

— Вот, здесь справка по «Алмазу», Дмитрий Фёдорович… — Игорь сделал небольшую паузу, как будто набираясь решимости.

— Ну что ты там опять придумал? — Устинов пристально посмотрел на помощника сквозь стёкла очков, открывая папку. — Говори, не томи. Надеюсь, не передачу секретных данных противнику, опять?

— Нет, Дмитрий Фёдорович. В этот раз наоборот. Я предлагаю устроить встречу на орбите между космонавтами на «Союзе» и астронавтами НАСА на «Аполлоне».

Илларионов замолчал, внимательно наблюдая за реакцией начальника. Но тот, открыв папку, внимательно читал, иногда слегка улыбаясь.

— Присаживайся! — Устинов указал жестом на стул. — И как, по-твоему, это должно произойти? У нас даже системы стыковки не совпадают. Ты представляешь, какую работу нужно проделать, чтобы осуществить это?

— Прекрасно представляю, Дмитрий Фёдорович. Но и резонанс, и престиж СССР будут гораздо выше, если именно мы предложим эту программу. Тем более что сейчас ведётся работа по подготовке договора об ограничении стратегических вооружений, и этот полёт будет отличным подтверждением нашей решимости к разрядке. Да и сам процесс подготовки даст нам доступ к их технологиям.

— Давай так! Пока отложим этот вопрос. Сейчас главное — понять, куда мы будем двигаться дальше. Всё! Иди домой. И не забудь вызвать Челомея на завтра.

— Уже!

— Хорошо, тогда на сегодня всё! — секретарь ЦК взял отчёт по программе «Алмаз» и углубился в чтение.

Игорь Илларионов развернулся и вышел из кабинета. Ехать домой уже не было смысла. На завтра назначено совещание, и доехать до дома, поспать час или полтора и потом возвращаться назад не хотелось. Хотя шеф и назначал обычно совещания на вечернее время, прибыть на место он должен был вовремя. Можно остаться на работе и постараться выспаться у себя в комнате отдыха на кожаном диване.

«Так и сделаем», — подумал он, посмотрел на ручные часы и направился в свой кабинет.

К вечеру двадцать первого июля в приёмной секретаря ЦК на третьем этаже здания на Старой площади стали собираться все приглашённые участники. Одним из первых приехал Василий Мишин, главный конструктор бывшего ОКБ-1, ныне ЦКБЭМ, и преемник Королёва. Пройдя через контроль на входе подъезда № 1, он поднялся в приёмную, прижимая к себе объёмный портфель с документами по ракете Н-1 и телеметрией неудавшегося пуска третьего июля. Вид у него был подавленный, он нервно ёрзал на одном из кожаных диванов, что стояли в приёмной. Периодически посматривая то на плафон над дверью в кабинет Устинова, который горел зелёным, сообщая, что хозяин кабинета сейчас там и свободен, то на сидевшего на своём месте Игоря Илларионова. Примерно в 20:00 в дверь приёмной вошёл министр общего машиностроения Сергей Афанасьев и почти следом за ним Валентин Глушко, главный конструктор ОКБ-456. Взглянув на Мишина, он холодно поздоровался, присаживаясь на диван, демонстративно отдаляясь от него. Ещё через несколько минут, и так же почти одновременно, прибыли Владимир Челомей — генеральный конструктор ЦКБМ — и Николай Пилюгин, главный конструктор НИИ-944. Поздоровавшись со всеми, они также заняли места на диванах в приёмной. В приёмной повисла напряжённая тишина, словно перед бурей. Хотя то, что предстояло вскоре пережить всем, а особенно Мишину, можно было спокойно отнести к этому природному явлению. За две минуты до назначенного срока дверь приёмной распахнулась, и в сопровождении двух охранников из «девятки» вошёл Михаил Андреевич Суслов в своём неизменном сером строгом костюме, застёгнутом на все пуговицы, и знаменитых галошах. Все присутствующие незамедлительно встали при появлении члена Политбюро и «серого кардинала» партии. Он окинул всех присутствующих взглядом и сухо, едва заметным кивком головы, поздоровался.

Игорь Илларионов открыл дверь в кабинет Устинова, пропуская Суслова вперёд, проводил его до стола, где уже ожидал Устинов. Поздоровавшись с Сусловым, Устинов усадил того по правую руку от себя и подал знак Илларионову запускать остальных. По уже устоявшейся традиции все участники совещания усаживались в ряд по одну сторону стола, оставляя вторую свободной.

— Товарищи! — Устинов обвёл взглядом присутствующих. — Как вам известно, вчера Нил Армстронг ступил на поверхность Луны. Американцы свою задачу выполнили. А вот мы свою пилотируемую — сорвали. Три недели назад на Байконуре у нас на воздух взлетел стартовый стол вместе с ракетой Н-1. Леонид Ильич сегодня утром спрашивал меня: «Дмитрий Фёдорович, как так вышло, что советский человек теперь смотрит на Луну через американский телескоп?» Что мне ему отвечать?

Главные конструкторы молчали, тупо уставившись в стол. Тишину нарушил негромкий, холодный голос Суслова:

— Товарищи. Посадка американцев на Луну — это тяжёлый удар по престижу советской науки и социалистического строя. Центральный Комитет партии спрашивает: как случилось, что миллиарды народных рублей потрачены, а наша ракета взорвалась на старте в начале июля? Кто ответит за то, что мы проиграли Луну? Василий Павлович, не подскажете?

Мишин заметно побледнел:

— Авария 3 июля — это трагическое стечение обстоятельств. За миллисекунды до отрыва загорелся насос окислителя двигателя № 8. Система КОРД отключила почти все двигатели, и ракета упала на старт. Нам нужно время. Американцы вбухали в «Сатурн-5» в три раза больше денег и гоняли движки на наземных стендах, которых у нас просто нет! Нам нужно учиться на лету…

— Василий Павлович, не крутите мне телеметрию! — жёстко прервал его Устинов, постукивая карандашом по столу. — Вы обещали королёвский задел по Н-1 довести до ума! Почему американцы смогли зажечь пять огромных двигателей F-1, а вы не можете синхронизировать тридцать наших?!

— Учиться на лету? — иронично переспросил Глушко. — Уничтожая миллиарды народных рублей, Василий Павлович? Я сразу говорил — тридцать двигателей на первой ступени работать синхронно не будут! Это не ракета, это связка карандашей. Пока вы не перейдёте на нормальное топливо, Н-1 летать не будет. Вчерашний триумф Штатов — это закономерный итог нашего упрямства.

— Валентин Петрович! — Мишин багровеет и привстаёт из-за стола. — Ваши компоненты — это гептил! Ядовитая грязь! И где были ваши кислородные движки, когда Сергей Павлович просил их в шестьдесят втором? Вы же сами отказались их делать!

Суслов холодно посмотрел на разгорающийся спор и еле заметно покачал головой.

— Товарищи, — положил руку на стол Челомей и, добавляя ядовитого тона в голос, продолжил. — Криками мы Луну не вернём. Дмитрий Фёдорович, если бы ЦК в своё время поддержал мой проект УР-700, мы бы обогнали фон Брауна ещё в прошлом году. Мой «Протон» летает. А УР-700 строился по модульному принципу — нам не нужны были гигантские стенды. Но вы ставку сделали на Н-1. Теперь имеем то, что имеем.

Пилюгин покачал головой:

— Володя, прекрати. Сейчас не время делить старые обиды. Дмитрий Фёдорович, автоматика подводит, потому что электроника отстаёт. Американцы на «Аполлоне» использовали интегральные схемы. Нам нужно коренное перестроение работы с Минэлектронпромом.

Суслов вновь едва заметно качает головой и отчётливо стучит карандашом по столу. В кабинете тут же наступает гробовая тишина. Михаил Андреевич продолжает в своей манере:

— Товарищи главные конструкторы. Ваша межведомственная грызня сейчас меньше всего интересует Политбюро. Вы спорите о железе, а мы на Старой площади думаем о том, как спасать престиж социалистической системы. Завтра мировые газеты выйдут с заголовками о «крахе коммунистической космической программы». Нам нужен мощный идеологический противовес. Дмитрий Фёдорович, что у нас с автоматами Бабакина?

— «Луна-15» сегодня успешно совершила посадку и завтра к утру должна стартовать назад.

— Прекрасно! Так в чём же дело? Где триумфальные сообщения ТАСС? — в глазах Суслова появляется блеск.

— Но её ещё нужно вернуть, — резонно замечает Мишин.

Суслов холодно посмотрел на него и перевёл взгляд на Устинова.

— Согласен! Торопиться не стоит, но вот с программой Н-1 нужно что-то делать и как-то идеологически отработать наше отставание, — кивнул Дмитрий Фёдорович.

— Значит, так. Для советского народа и международной общественности мы разворачиваем тезис: «СССР изначально исповедует принципиально иной, гуманный и научно обоснованный подход. Жизнь советских космонавтов слишком ценна, чтобы рисковать ею ради дешёвых эффектов в престижной гонке. Наш приоритет — автоматическое освоение космоса».

— Логично, — кивнул Устинов. — Это сгладит углы. Но бесконечно кормить прессу автоматами мы не сможем. Нам нужен реальный реванш. Мишин, сколько времени нужно на восстановление старта и подготовку третьего пуска Н-1?

— Не менее года, Дмитрий Фёдорович. Нужно перестроить разрушенный левый старт и перебрать логику КОРДа. Но мы доведём Н-1 Л3 до ума. Наш Л3 готов, Леонов и Макаров тренируются до изнеможения. Мы высадимся, пусть вторыми...

— Вторые на Луне партии не нужны, Василий Павлович, — Суслов вновь вернул свой неизменный холодный тон. — Второго Гагарина не бывает. Нам нужен качественный сдвиг, который американцы не смогут повторить в ближайшие годы.

— Значит, решение следующее, — Устинов встал, давая понять всем, что подводит черту. — Лунную программу Н-1 продолжаем, но без спешки и штурмовщины — нам больше нельзя взрывать стартовые столы. Георгий Николаевич готовит следующую миссию на Луну. А главный удар мы переносим. Раз уж мы упустили Луну, мы должны навсегда закрепиться на ближней орбите Земли. Начинаем форсированную работу по долговременным орбитальным станциям. Михаил Андреевич, как мы это назовём для прессы?

— «Салют», — спокойно отвечает Суслов, делая пометки карандашом в блокноте. — Советский «Салют» в ознаменование новой эпохи космических исследований. Земная орбита станет нашим плацдармом, который американцы со своим «Аполлоном» просто проскочили.

— Ладно, с прессой Михаил Андреевич вопрос закроет, — Устинов поворачивается к Челомею. — Но нам нужен реальный, осязаемый реванш. На ближней орбите. Владимир Николаевич, что у тебя с военной орбитальной станцией? Помнится, ты обещал мне, что твой «Алмаз» станет хозяином космоса. Докладывай, как есть, без прикрас. В каком состоянии комплекс?

— Дмитрий Фёдорович, проект продвигается, но нам катастрофически не хватает мощностей для финиша. — Челомей выпрямился, произнося всё уверенным голосом. — Корпуса двух первых станций ОПС (орбитальная пилотируемая станция) на заводе Хруничева уже сварены. Главная проблема — смежники. Пилюгин задерживает систему управления, а по линии Минавиапрома до сих пор не готовы оптические приборы высокого разрешения. Кроме того, мой Транспортный корабль снабжения (ТКС) застрял на этапе проектирования капсулы возвращения. Если министерства продолжат нас футболить, «Алмаз» выйдет на орбиту не раньше семьдесят третьего года. Но потенциал у комплекса огромный — это и разведка, и перехват, и мощный задел для мирного космоса.

— Семьдесят третий — это поздно, Владимир Николаевич. Слишком поздно. У нас нет этих четырёх лет. Американцы уже проектируют свою станцию «Скайлэб» на базе «Сатурна». Нам нужно быть первыми на орбите любой ценой, причём в ближайшие год-два. Значит, так. Разворачиваем манёвр. Ждать твой ТКС и сложные оборонные приборы мы не можем. Василий Павлович! — Устинов переводит тяжёлый взгляд на Мишина. — Оставляешь на Н-1 минимум людей, только для исправления КОРДа. Всех остальных инженеров ОКБ-1 перебрасываешь на орбитальную тематику.

— Дмитрий Фёдорович, но как же... — вскинулся Мишин.

— Не перебивать! Слушай приказ. Мы объединяем ваши усилия. Владимир Николаевич, ты отдаёшь Мишину готовые корпуса «Алмаза». Снимаем с них всю секретную военную начинку. Василий Павлович, твоя задача — в кратчайшие сроки поставить в эти корпуса проверенные системы жизнеобеспечения, телеметрию и стыковочные узлы от твоего корабля «Союз». Двигатели возьмём у Исаева. Сделаем гибрид. Простой, надёжный, гражданский долговременный форпост.

Устинов встаёт, опираясь ладонями о стол:

— Мы обязаны запустить эту станцию к концу семидесятого или в начале семьдесят первого года. А когда обкатаем гибрид, Владимир Николаевич, вернёшься к своему чисто военному «Алмазу». Завтра к двенадцати часам жду от Челомея и Мишина совместный график передачи корпусов и график доработок. Не поделите чертежи — партбилеты положите на этот стол оба. И ещё, для всех. Подготовьте в течение трёх дней своё видение по перспективным проектам. Есть что интересное — пишите. А вольницу вашу и грызню мы прикроем раз и навсегда! Ступайте работать, товарищи.

22 июля 1969 года. Крым, ЦДКС НИП-16

В аппаратной слышен только шум работающего оборудования, но внезапно интерком оживает, заполняя всё пространство последовательностью команд.

— Внимание всем службам! Готовность к сеансу 402-Л, приём сигнала взлёта. Посадочная платформа Е-8-5 выполнила программу бурения. Грунт в капсуле возвратной ракеты. Дальность до Луны — 380 тысяч километров. Расчётное время прохождения радиосигнала — 1,28 секунды.

— «Азимут», «Зенит», доложить готовность приёмных каналов!

— Комплекс «АДУ-1000» в режиме автоматического сопровождения. Шумы в норме. Сигнал с Луны устойчивый. Готовы фиксировать подрыв пироболтов взлётной ступени.

— Телеметрия посадочной платформы идёт по первому каналу. Давление в приборном отсеке стабильное, температура в норме. Готовы к приёму телеметрии взлётного модуля.

— Внимание, по расчёту — 30 секунд до старта. Баллистики, как готовность ЭВМ?

— Главный вычислительный центр в Москве на связи, телетайп исправен. Ждём маркер отрыва.

0 секунд. Старт с Луны.

— Есть подрыв пироболтов! Фиксирую скачок частоты! Взлётный модуль оторвался от посадочной платформы.

— Пошёл сигнал взлётной ступени! Несущая стабильная. Подключаю дешифратор «Малыш». Пошла телеметрия взлёта!

— Докладывать параметры по секундам!

— Пятая секунда. Двигатель пошёл на режим. Давление в камере сгорания — сто процентов от номинала. Система стабилизации компенсирует угловые отклонения. Борт-счётчик работает.

— Видим рост радиальной скорости по доплеровскому сдвигу. Идёт строго по траектории выведения.

— Десятая секунда. Программный разворот по тангажу. Автомат стабилизации работает без замечаний. Напряжение на бортовой батарее — 28 вольт. Температура двигателя в допуске.

— Отлично. Связь с Москвой, передайте в МОМ: старт успешный, полёт нормальный.

— Пятнадцатая секунда. Внимание... Резкий бросок угловых скоростей по оси вращения! Падает давление в магистрали питания наддува баков...

— Амплитуда сигнала падает! Срыв синхронизации...

— Давление в камере — ноль! Напряжение упало... Нет сигнала! Телеметрии нет!

— «Азимут», перестроить приёмники! Найти несущую!

— Кручу частоту... Нет несущей. Белый шум на всех каналах «АДУ-1000». Сигнал полностью отсутствует.

— Баллистики, что по доплеру? Корабль сопровождения на траектории?

— Доплеровский сдвиг замер на пятнадцатой секунде. Скорость больше не растёт. Похоже, движение прекратилось. Если был взрыв — обломки падают обратно на Луну.

В аппаратной вновь установилась тишина, слышен только шум из контрольных динамиков.

— На пятнадцатой секунде... Телеметрия оборвалась мгновенно. Давление в баках ушло в ноль за долю секунды. Бортовое питание отключилось одновременно. Это не сбой передатчика, товарищ полковник. Это разрушение аппарата. Взрыв топливных баков.

— Всем оставаться на местах. Зафиксировать точное время пропадания сигнала на магнитных лентах. Запечатать телеметрию пятнадцати секунд взлёта. Немедленно передать баллистикам координаты точки предполагаемого падения остатков модуля. Я докладываю Бабакину и Афанасьеву в Москву.

21 июля 1969 года. Москва, Старая площадь. Спецбюро ЦК

Илларионов уже давно подключил канал «Квант» и ждал, но ответа Роберта не было. Наконец телетайп весело застрекотал, и лента медленно стала выходить из аппарата.

«Игорь, прими мои глубочайшие извинения. Мне жаль вашу «Луну-15». Это не был технический сбой».

Игорь молча смотрел на пляшущие символы на ленте. Он уже знал об аварии «Луны-15» по утренним сообщениям, но то, что сейчас писал Роберт, не укладывалось в голове.

Он быстро набрал:

«Что произошло, Роберт? Говори прямо».

«Люди сенатора Байрда из закрытого сектора ВВС. Пока Келдыш и НАСА обменивались траекториями, наши радикалы использовали мощный радар военного базирования на атолле Кваджалейн. Они использовали фазированную антенную решётку секретного радарного комплекса ВВС США «ALTAIR», — быстро выстукивал литерный механизм телетайпа Лэнгли. — Мои люди из технологического отдела Пентагона подтвердили параметры перехвата. Это была хирургическая работа, Игорь».

Илларионов вглядывался в строчки, чувствуя, как внутри закипает гнев. Он набрал ответ:

«Как они пробили экранирование? На взлётной ступени Е-8-5 стоит дублированный контур командной радиолинии «Заря».

«Они и не пытались взломать ваш шифр, — ответил Гейтс. — Радикалы Байрда сыграли тоньше. Когда «Луна-15» включила основной жидкостный двигатель Исаева для разгона к Земле, температура в хвостовом отсеке поднялась, снизив диэлектрическую прочность изоляции коаксиальных кабелей бортовой антенны. В этот секундный зазор они выдали с Кваджалейна направленный узкополосный СВЧ-импульс мегаваттной мощности в мегагерцовом диапазоне — прямо на частоте вашей промежуточной гармоники».

«Наведённый потенциал... — отстукал он на клавишах. — Они вызвали лавинный пробой в кремниевых диодах дешифратора».

«Именно, — подтвердил телетайп из США. — Мощная наведённая наводка внутри неэкранированного жгута проводки создала паразитный потенциал на шине управления. Бортовой аналогово-дискретный автомат воспринял этот электрический всплеск как штатную команду на экстренную отсечку топлива. Клапаны подачи гелия в баки наддува захлопнулись раньше времени. Двигатель заглох на середине импульса, а избыточное давление азотнокислого окислителя мгновенно разорвало трубопровод низкого давления. Вашу станцию разнесло гидроударом, Игорь. В логах вашего ЦУПа это будет выглядеть как банальный прогар камеры сгорания или взрыв ТНА (турбонасосного агрегата). Ни одна гражданская экспертиза в СССР не найдёт здесь американский след».

«Зачем, Роберт?! Мы же договаривались!» — набрал Илларионов.

«Они боятся нашего сближения, Игорь. Байрд и его генералы считают, что, если СССР привезёт грунт, ваше Политбюро откажется от разрядки. Но есть и худшее. Сербин сегодня встречался с министром обороны Гречко. Наши люди в Москве докладывают: Сербин взбешён гибелью «Луны-15» и считает это ударом США. Он требует от Устинова свернуть все мирные космические проекты и начать разработку орбитальных платформ с ядерными боеголовками. Радикалы с обеих сторон бьют в барабаны войны. Нам будет очень тяжело удержать этот мир в ближайшие годы».

Игорь Илларионов выключил аппаратуру, и впервые за долгие годы ему, не курившему с самого окончания войны, захотелось закурить.

Глава 15

Морозным октябрьским утром 1975 года в Раменском, на заиндевевшей бетонке самой большой взлётно-посадочной полосы в Европе, стоял странный самолёт. Он был удивительно похож на мясищевского стратега М3, но имел, в отличие от оригинала, широкое, разнесённое по обе стороны борта двухкилевое оперение. И на борту красовалась надпись ВМ-Т «Атлант». Огромные колёса велосипедного шасси были обжаты почти до предела под весом футуристического вида установки, закреплённой на его верхних консолях. Это был первый экземпляр пилотируемого орбитального комплекса воздушного базирования «Спираль», жёстко сопряжённый с массивной двухступенчатой ракетной ступенью — разгонным блоком «Бриз-С», разработанным КБ Исаева специально под концепцию воздушного старта. Двигатели блока работали на высококипящих компонентах топлива, гарантируя мгновенный запуск в условиях разрежённого воздуха. Махина самолёта поблёскивала в первых лучах восходящего солнца искорками изморози, что контрастировало с матовым, глубоко-чёрным цветом плиток термозащиты, которым было обклеено всё днище космолёта. В тесной, одноместной кабине спасательной капсулы «Спирали», облачённый в тяжёлый скафандр «Сокол», сидел Игорь Волк. Задача миссии была предельно ясна и утверждена лично Устиновым: взлёт с Раменского, набор высоты до тринадцати тысяч метров, отцепка, включение исаевского разгонного блока, выход на опорную орбиту, три витка вокруг Земли и управляемый спуск на аэродром Юбилейный на Байконуре. Для лёгкой, планирующей «Спирали» существующей там полосы хватало с избытком, модернизировать её не требовалось. Возвращать из первого полёта космолёт в густонаселённый район СССР, практически в столицу — не решились.

Подполковник-инженер Сергей Воронцов стоял в группе создателей системы, зябко кутаясь в суконное пальто. Чуть впереди, заложив руки за спину, замер Глеб Евгеньевич Лозино-Лозинский. На его лице не отражалось ни единой эмоции, но побелевшие костяшки пальцев выдавали предельное напряжение. Рядом негромко переговаривались мясищевские инженеры и представители КБ Химавтоматики имени Исаева. Сергей смотрел на величественное сооружение и не верил своим глазам. Два года — каких-то два года отделяло его от того момента, когда он перешёл в КБ-155 и начал работу в коллективе Глеба Евгеньевича. За это время столько всего произошло…

В голове Сергея всплывали картинки прошлого. После вынужденного отпуска он вернулся уже в другое КБ. Расформированная ранее группа космонавтов теперь была набрана заново, и в неё вошли лётчики-испытатели ЛИИ: Волк, Станкявичус, Левченко, Щукин. И лётчики-испытатели ГНИКИ ВВС: Бачурин и Бородай. Боль от потери друга всё ещё временами нет-нет да резала сердце, когда он проходил мимо БТК-40, но навалившаяся масса работы всегда отвлекала от смерти Бориса. Тогда же начались почти регулярные запуски «БОРов». Космолёты стартовали с космодрома Плесецк, и первое время отрабатывалась только теплозащита и элементы автоматики. Теперь, имея на борту его генератор «антиплазмы», космолёты беспрерывно выдавали массу параметров телеметрии, которые давали возможность видеть то, к чему не было раньше доступа. Это позволяло с каждым полётом делать огромные улучшения в конструкции. И вновь накатили воспоминания и его первая морская командировка. Тогда «БОРы» приводнялись в Индийском океане, и до той командировки несколько запусков были неудачны. Один ракетоплан сгорел из-за прогара в области шарнира крыла. Второй разбился о воду и затонул из-за отказа автоматики. Но в тот раз, в феврале семьдесят четвёртого, всё прошло как по маслу. «Лапоть» успешно прошёл плотные слои, засыпая следящие корабли телеметрией, прошёл все стадии слежения и приземлился, точнее, плюхнулся в воду, надув спасательный конус. Но запомнился, наверное, больше не сам процесс спасения. А контур американского фрегата на горизонте, да чрезмерно любопытные пилоты морского разведчика «Orion», кружившего над спасательным судном. В то же время лётчики-испытатели облетывали настоящий, уже полноразмерный ЭПОС. Так теперь называли космолёт. Сначала его просто сбрасывали с высоты в несколько километров, чтобы проверить дозвуковые характеристики управляемости, потом стали включать ракетный двигатель, разгоняя космолёт до сверхзвука. Были даже подлёты на аэродроме. Пилоты учили корабль летать и учились летать на нём сами.

— Сергей Алексеевич, — тихо, не оборачиваясь, произнёс Лозино-Лозинский. — Твой генератор на «БОРах» мы проверили в автомате. Но сегодня в контуре человек. Если на спуске связь оборвётся хотя бы на секунду, ЦК нам этого не простит.

— Всё проверено, Глеб Евгеньевич, — Воронцов поправил наушник полевой радиостанции. — Телеметрия и речевой канал продублированы через корабли слежения и наземные пункты. Мы будем слышать Волка даже внутри огненного кокона.

Четыре мощных турбореактивных двигателя Мясищевского носителя взвыли, выплёвывая сизый керосиновый дым. Исполинская сцепка медленно, грузно покатилась по бетонной рулёжке, выезжая на бесконечную полосу Раменского, замерла на секунду и, взревев двигателями, побежала вперёд, медленно набирая скорость. Разбег казался вечным. На исходе четвёртого километра «Атлант» тяжело оторвал переднюю стойку шасси и медленно, словно не желая отдаляться от земли, начал свой полёт над ещё спящим Подмосковьем. Сергей смотрел на исчезающего в утренней дымке великана, а в голове вновь всплывали воспоминания…

О смерти Бориса он узнал, вернувшись в тот день с опытного производства. Войдя в КБ, он сразу же увидел массу незнакомых людей в штатском и в форме с синими петлицами и полосами на пагонах, которые сновали тут и там, что-то записывали, кого-то, видимо, допрашивали. Вокруг царила какая-то суета и напряжение, охватившее всех вокруг, реально ощущалось. Оно словно наэлектризовало воздух, и он готов был в любой момент разразиться снопами искр или вспыхнуть, как факел. Возле входа в экспериментальный цех стояла пара солдат с автоматами, а в самом цеху Сергей увидел начальника смены дежурных техников, которая должна была сегодня проводить регламентные работы на ТБК-40. Он быстро поднялся к себе в сектор и тут же столкнулся с плотным, небольшого роста капитаном КГБ, с ярко выраженной, намечающейся лысиной на голове. От капитана исходил холод и надменность. Колючий, холодный взгляд заставил поёжиться, словно Сергей вышел раздетый на мороз.

— Воронцов Сергей Алексеевич? — монотонно-скрипучим голосом спросил капитан.

Его голос звучал, как старый, проржавевший и давно не смазываемый механизм, с трудом прокручивающий шестерёнки на одной и той же унылой скорости.

— Да, а с кем имею честь… — начал было Сергей, но капитан его перебил.

— Зачем к вам сегодня приехал майор Ратников? Какова была цель встречи? — проскрипел капитан.

— Ратников? — Сергей недоуменно уставился на капитана. — У меня не было с ним встречи, и на сегодня Борис… Васильевич, никаких встреч не назначал… а что вообще происходит?

— Товарищ Воронцов! Давайте пройдём к вам в кабинет и там уже побеседуем.

Странное, какое-то нереальное, почти потустороннее чувство возникло в груди. Стало как-то неуютно.

— Пройдёмте… — Сергей жестом пригласил скрипучего капитана к себе в кабинет.

Проходя по своему сектору, он ловил встревоженные взгляды сотрудников, отчего становилось ещё неуютнее. Что-то произошло, и это что-то — не рядовое происшествие. Они вошли в кабинет, Сергей сел в своё кресло, жестом предлагая капитану присесть на стул у стола.

— Что произошло? — начал Сергей, но капитан, словно не слыша его, продолжил свои вопросы.

— Когда вы видели в последний раз майора Ратникова? — колючий взгляд упёрся Сергею прямо в глаза.

— Послушайте! Я не понимаю, что здесь происходит. Я не знаю, кто вы и какое отношение вы имеете к Борису Васильевичу…

— Хватит! — капитан хлопнул ладошкой по столу и, вскочив со стула, заорал, срываясь на визг. — Ратников погиб. Сгорел сегодня в вашей барокамере! Так что отвечайте, когда вам задают вопросы!

Кресло под Сергеем качнулось, сердце замерло в одном продолжительном толчке, и обдало холодом, могильным холодом. Он уже не слышал, что там скрипит капитан, и не мог собрать свои чувства и мысли вместе. Борис погиб… Сгорел… Сгорел в барокамере… Весь мир вокруг сузился до размеров этой страшной, звенящей фразы. Мысли хватались за какую-то истину, но срывались и постоянно тонули в нахлынувшей боли.

— Товарищ Воронцов! Сергей Алексеевич! — скрипуче-визгливый голос капитана вернул его в реальность.

— Простите… — еле выдавил из себя Сергей. — Простите! Как это произошло?

Капитан, видимо, отчаявшись получить ответы на свои вопросы, вздохнул и присел на стул:

— Мы пока выясняем, — голос его вернулся к монотонной скрипучести. — Идёт следствие, и мне нужно понять, зачем майор Ратников приехал к вам сегодня!

— Я не знаю… — выдохнул горем Сергей. — Возможно…

Он вспомнил, что они договаривались встретиться после окончания «спектакля» с немцем. Наверное, Борис и приехал из-за этого… Мысли вновь перемешало горем и нахлынувшим чувством вины.

— Что, возможно? — оживился капитан.

— Да, нет… Это так, мои мысли… Я правда не знаю, зачем Боря… Борис Васильевич сегодня приехал сюда… Извините…

Только вечером, когда он оказался в кругу семьи, он позволил чувствам выплеснуться. В голове уже выстроилась логическая цепочка, которая, тем не менее, не давала ответа на главные вопросы.

«Сначала Юра замечает сигнал в телеметрии «Луны-21». И практически тут же погибает… случайно. Теперь Борис — заинтересовался этим сигналом… И вот! Почему? Почему погибают те, кто как-то связан с этим чёртовым сигналом. Погибают случайно… А случайно ли?»

Внезапный вопрос, возникший в голове, гвоздём засел в темечке…

А через два дня, утром, к ним в квартиру громко и настойчиво постучали…

— Полста первый, я «Носитель»! Высота тринадцать тысяч. Готовность к отделению — десять секунд!

— Я Полста первый — принял! — ответил Волк, ещё раз оглядев приборную панель космолёта.

Земля, ещё видневшаяся по курсу, вдруг начала уплывать вниз, скрываясь из вида и открывая бескрайнее утреннее небо.

— …Четыре… три… — звучало в наушниках скафандра. — …два… один… Отделение!

На доли секунды, когда огромный ВМ-Т, совершив манёвр горка, устремился к земле, отцепив со спины свой груз, Игорь Волк почувствовал невесомость, но в тот же момент сработала автоматика, и вырвавшееся из сопел пламя ракетных двигателей разгонного блока вжало его в ложемент кресла, унося к звёздам. Исаевский разгонный блок «Бриз-С» работал с тектоническим, глухим рёвом, который Игорь Волк ощутил всем телом.

— Я Полста первый. Отделение прошло. Разгонный блок в норме. Высота двадцать тысяч, — докладывал Волк по радио.

Земля коротко ответила о подтверждении. Сейчас там, на планете, стоят и переживают за полёт куча людей, которые разрабатывали, строили, готовили к полёту его птичку… И ещё госкомиссия — количество генеральских погон превышало в тот момент все видимые пределы.

— Полста первый, я «База». Высота? Параметры? — в наушниках раздался запрос с земли.

— Я Полста первый, высота двадцать девять, полёт нормальный, тряска в норме. Вижу звёзды.

Небо быстро темнело, и на тёмно-синем, почти чёрном фоне стали вспыхивать крупные, яркие, как бриллианты, звёзды. В иллюминаторе горизонт уже имел заметную кривизну. Ещё тридцать секунд отработала первая ступень «Бриз-С», и корпус космолёта содрогнулся от сработавших пиропатронов системы разделения ступеней. Тут же произошёл запуск второй ступени. Снова вжало в кресло. Ещё через минуту в наушниках центра управления прозвучало:

— База, я Полста первый. Птичка на опорной орбите. Параметры жизнеобеспечения в норме. Приступаю к выполнению программы.

Мощный, громкий возглас — Ура! — взорвал тишину центра управления.

— Полста первый, я «База». Поздравляем! Телеметрия в норме. Через двадцать минут переходите в зону контроля морских сил.

— Я Полста первый. Понял.

Сергей получал поздравления в числе многих, хотя его часть ещё впереди. Вот когда «Полста первый» заговорит через облако плазмы… Мысли вновь метнулись в прошлое.

Семьдесят пятый начался под знаменем совместного полёта «Союз — Аполлон». Вся страна жила в ожидании исторического полёта и стыковки. С чьей-то лёгкой руки полёт стали называть «встреча на Эльбе в космосе». А в КБ-155 были свои изменения. В один из дней начала марта Глеб Евгеньевич, вернувшись из ЦК от Устинова, вызвал начальников секторов к себе. На столе, поверх чертежей «ЭПОСа», лежали странные чертежи, на которых был явно космический самолёт, но гораздо больше их «ЭПОСа». Все собравшиеся внимательно рассматривали странные бумаги, отмечая, что все они на английском языке.

— Попрошу тишины! — сказал Глеб Евгеньевич. Его глаза блестели задором.

В кабинете моментально всё стихло. Сотрудники внимательно смотрели на Главного. Лозино-Лозинский окинул всех взглядом, улыбаясь уголками губ.

— Итак. У нас, товарищи, очередное задание от партии и правительства. — Глеб Евгеньевич коснулся пальцами правой руки кипы чертежей. — Нам поручена задача разработки новой многоразовой системы — аналога американской «Спейс Шаттл», часть чертежей которой вы видите здесь.

— А наша «Спираль» как же? — раздался чей-то голос.

— Наш проект остаётся и не просто остаётся, но и получает новое развитие. Мы должны создать не просто многоразовый космический самолёт. Мы должны разработать транспортную систему, способную быстро и безопасно выполнить любую задачу на орбите… и не только.

А потом была стыковка «Союз — Аполлон», рукопожатие Леонова и Стаффорда в прямом эфире и ликование всей страны. Полёт, который готовился несколько лет усилиями инженеров двух стран, обещал стать началом новой эпохи в освоении космоса. Это была первая попытка соединить разные инженерные школы, разные подходы… Казалось — сотрудничество и взаимопомощь начались. По крайней мере, в космосе. Все газеты пестрели заголовками о триумфе советской линии на разрядку напряжённости…

Но пока Леонов улыбался американцам, далеко в степях Казахстана, на Семипалатинском полигоне, земля содрогалась от совершенно иных энергий. Там, в глубоких подземных штольнях, КБ Химавтоматики проводило решающие огневые испытания ЯРД РД-0410 — первого в мире ядерного ракетного двигателя. Воронежские инженеры заставили атомный реактор работать в экстремальном режиме, нагревая жидкий водород до фантастических трёх тысяч градусов. Двигатель ревел часами, выдавая колоссальный удельный импульс.

Советский Союз получил «сердце» для будущих межпланетных буксиров. Именно эти успешные тесты вдохнули новую жизнь в проект академика Бармина. На Луну, в новый, неразведанный район Моря Ясности, готовились отправиться первые тяжёлые автоматы, которые должны были развернуть добывающе-перерабатывающий комплекс — предвестник будущей постоянной атомной цитадели СССР.

Первые три витка прошли строго по программе. Волк летел над планетой, методично проверяя реактивные двигатели ориентации. «Спираль» обладала тем, чего до этого не было ни у одного космического корабля, — колоссальной манёвренностью и запасом топлива для газодинамических рулей. И Волк не удержался. Почувствовав, как послушно и чутко ракетоплан отзывается на малейшее движение ручки управления, он принял решение, которое не было согласовано ни с одним полётным планом.

— «База», я Полста первый, — в голосе Волка на четвёртом витке прорезалась характерная, лукавая усмешка. — Бортовой компьютер выдаёт лёгкое отклонение по вектору. Задерживаюсь на орбите ещё на три витка. Хочу обкатать маневровые движки в динамике. Не теряйте.

— Полста первый, отставить! — рявкнул в микрофон Лозино-Лозинский, нарушая все инструкции радиообмена. — Какой компьютер?! Возвращайся по графику!

Но Волк уже заложил крутой орбитальный вираж. На пятом витке, аккуратно подрабатывая импульсными двигателями ориентации, он начал сближение со станцией «Салют-4». Станция в этот момент летала абсолютно пустой, в беспилотном режиме, дожидаясь ноябрьского пуска автоматического «Союза-20».

Огромный 18-тонный научный гигант медленно плыл на фоне чёрного космоса, раскинув огромные крылья солнечных батарей. Игорь Волк подошёл к спящему «Салюту» почти вплотную — на расстояние каких-то пятидесяти метров. Ракетоплан изящно обошёл пустую станцию по кругу, а Волк через остекление фонаря методично щёлкал затвором бортовой фотокамеры, фиксируя стыковочные узлы и элементы обшивки.

На Земле генералы в ЦУПе пили валидол, а Сергей с трудом сдерживал восхищённую улыбку. Волк на практике доказал Кремлю: «Спираль» способна скрытно подойти и проинспектировать любой чужой объект на орбите.

Выдав тормозной импульс над Атлантикой, Волк направил нос «лаптя» вниз. Вход в атмосферу на скорости в 23 Маха превратил пространство за остеклением в бушующий ад. Корабль окутало плотное, ослепительно-белое плазменное облако. Температура на носовом обтекателе подскочила до полутора тысяч градусов.

В ЦУПе Байконура без единого разрыва звучал спокойный доклад Волка сквозь ионный кокон. И спустя несколько минут космолёт ювелирно выпустил лыжное шасси и замер на бетонной полосе Юбилейного. Эра многоразовой пилотируемой космонавтики СССР была открыта триумфом.