Точка доступа

Глава 1. Нейроадаптация

Сегодня я опять не выспался. Не стоит ложиться в три часа ночи, когда тебе идти на работу к восьми. Но эти онлайн-игрушки… Да уж, чересчур я на них подсел, пора бы уже и немного сбавить обороты.

Таких, как я, окружающие обычно называют «задротами». Это люди, которые большую часть времени проводят за различными играми. Я даже не возьмусь сказать, почему в моей жизни это происходит именно так — возможно, потому что реальный мир довольно-таки скучный. А возможно, и потому, что именно в онлайн-играх гораздо проще добиться успеха и признания… Я не знаю.

Знаю я только то, что такой образ жизни неслабо в себя утягивает. Особенно когда ты играешь уже не один, а близко общаешься с десятком-другим игроков. А когда ты один из топ-игроков — и подавно. Правда, в этот момент игра уже превращается в некое подобие работы. Вроде бы и поднадоело, вроде бы уже всё и достигнуто, но остановиться невозможно. Слишком много знакомых тебе людей исчезнет из жизни, если ты закроешь игру навсегда. Да и жалко вложенного труда и затраченного на игру времени. Ты крепко «вживаешься» в жизнь своего героя. Его достижения, по сути, становятся твоими личными.

Возможно, врачи говорят правду, и это зависимость, которую необходимо лечить. А возможно, они не правы, и это нормально для этого скучного мира. Главное — мне это нравится…

Впрочем, хватит лирики. Пора собираться на свою «горячо» любимую — чёрт бы её подрал — работу.

Нашарив на прикроватной тумбочке очки, я сел на диване. Вокруг всё было, как обычно: первые лучики солнца падали на пыльный паркет, на котором были хаотично разбросаны различные полуразобранные электронные девайсы. Да, к слову — работал я системным администратором в небольшой частной конторке. Протягивал сетки, настраивал компудахтеры и принтеры, вкручивал лампочки, чинил тостеры, мобильные телефоны, в особо сложных ситуациях устраивал ритуалы с бубном — в общем, типичный тыжпрограммист.

Сладко потянувшись, я окончательно сполз с дивана и поплёлся бриться в ванную. Директор попросил всех сегодня выглядеть представительно — важный клиент должен будет посетить наш офис. И вчера сам лично подошёл ко мне и предупредил, что если я по своему обыкновению приду небритым и помятым — хрен мне, а не запланированный через три недели отпуск. И плевать ему, что я сисадмин — имидж для директора иногда важнее функциональности.

Густо запенив щёки и подбородок, заглянул в зеркало. Оттуда на меня смотрел довольно худой, весьма небритый парнишка лет двадцати. И пофиг, что на самом деле мне было почти двадцать пять лет — выглядел я даже небритым достаточно молодо.

Внезапно перед глазами возникло красное пятно, как будто я только что смотрел на солнце или очень яркий свет. А затем ещё одно. И ещё… Пока я пытался проморгаться, они постепенно сформировали полупрозрачную, постоянно перетекающую вслед за моим фокусом зрения надпись:

Чуть ниже этой надписи было только одно слово: «Земля».

Я попробовал перевести взгляд на стену. Ничего не изменилось. Разве что буквы стали чуть более расплывчаты. Упс, приплыли. Кажется, доигрался.

Следующие пять минут я усиленно моргал, промывал глаза водой — ничего не помогало, эта чёртова надпись никуда не исчезала. Кажется, так и придётся идти на работу. Надпись надписью, но даже если предположить, что я прямо сейчас пойду к психиатру, то что меня ждёт? Комната с мягкими стенами? У меня даже родственников нет: если я там окажусь, там и останусь до конца своей жизни.

Хорошо, решено: иду на работу. Другие варианты развития событий рассмотрим позже.

Быстренько выпив две чашки крепкого кофе, я оделся и вышел на улицу. Неудобно было, конечно, передвигаться с довольно-таки большими буквами, постоянно маячившими перед глазами… Хм. А ведь стоило мне только подумать об этом, как надпись стала более прозрачной и теперь вообще была едва уловима на общем фоне пёстрого летнего города. Хм, значит, этим глюком можно ещё и управлять. А ну-ка…

Сосредоточившись, я пристально посмотрел на строчку «Земля» (ну или, по крайней мере, постарался). Вуаля — надпись мигнула и пропала. И тут же появилась другая:

Надпись повисела в воздухе ещё несколько секунд и пропала.

Уровень? Уровень моих галлюцинаций, что ли? К чему этот обратный отсчёт? Впрочем, ладно. Хорошо хотя бы, что глюки пропали. Надеюсь, навсегда. Хоть на этом спасибо моему нездоровому воображению.

Задумавшись над происходящим, я на полном ходу врезался в спешащую куда-то девушку, заодно выбив у неё папку с бумагами из рук. Бумаги разлетелись веером вокруг нас.

— Чёрт возьми, да ты что, совсем слепой?

Ну, так-то да, минус шесть. Можно и так сказать.

— Извини.

Девушка, сердито сопя, начала запихивать разлетевшиеся бумаги обратно в папку. Я наклонился и начал подбирать листы, чтобы ей помочь, но она возразила злым тоном:

— Беги, куда спешил, я без тебя справлюсь.

— Серьёзно, извини, я не хотел. Утро совсем не задалось.

Она подняла на меня глаза. Хм, а они у неё красивые. Карие, живые, умные. Но подозрительно блестящие. Кажется, она совсем недавно плакала.

— Ладно.

Мы молча собрали все бумаги и выпрямились.

— Спасибо.

Она развернулась и пошла дальше, в противоположном направлении. Чёрт. Какое тут уж знакомство в такой-то ситуации. Впрочем, что это валяется на земле?

Я наклонился, увидев прямоугольник картона, валявшийся в сторонке, в траве на обочине тротуара. На нём были выгравированы «Кирова А. С.» и какой-то необычный номер телефона с не встречавшимся мне до этого момента кодом оператора. Воровато оглянувшись вслед уходящей по дороге девушке, я убрал визитку в нагрудной карман рубашки и уже неспешно пошёл дальше в офис.

На работе было безумно скучно. Сегодня никто не забыл нажать кнопку включения на компьютере, не задавал вопросов а-ля «я тут что-то нажала, и вдруг всё пропало». Да, коллектив у меня на работе, к сожалению, в подавляющем большинстве женский. Но это ещё полбеды.

Наш директор, хоть и мужского пола, — настоящая ходячая катастрофа. Строго говоря, его вообще нельзя подпускать к любому техническому (да и не только) оборудованию — финита ля комедия, с гарантией. Начальнику подошла бы работа бета-тестером — он бы сломал то, что даже в теории сломать нельзя. Вчера он, например, просто позвонил по моему телефону — тот вырубился прямо во время разговора и с тех пор более не подавал признаков жизни. Позавчера, если мне не изменяет память, он спалил наш электрочайник, просто включив его без воды — а предохранители почему-то в нём не сработали. В итоге чайник живописно стёк со стола, активировав между делом противопожарную сигнализацию, всеобщую суматоху, две пожарные бригады, эвакуацию всего рабочего коллектива и повышенный кортизол в крови оного.

Впрочем, что-то я отвлёкся. Вот и мой начальник.

— Сергей, а почему ты без дела сидишь?

— Всё работает, Николай Иванович.

— А чайник?

Очень хочется сказать, что, твою мать, я системный администратор, а не электрик. Новому чайнику всего два дня. Как, кто, зачем? Но всё же деньги он платит мне очень даже неплохие для нашего захолустья, поэтому эти вопросы остались при мне.

— Сейчас попробую посмотреть, что с ним.

Тяжело вздохнув и прихватив пару бутербродов, которые взял с собой из дома, я поплёлся в столовую. Ну а что, не на голодный же желудок работой заниматься. А кофе Ленку попрошу сделать, секретаршу директора. Его приёмная как раз по пути в столовую.

Но до приёмной я не дошёл. Стоило только подойти к двери в кабинет, как перед глазами опять замельтешили яркие зайчики и возникла новая надпись:

И два предсказуемых варианта выбора — «принять», «отменить».

Я почесал затылок. В принципе, это всё равно мой глюк. Какая тогда разница? И выбрал «принять».

И на окружающий мир в этот момент наложили плохо настроенный фотофильтр. Краски стали неимоверно яркими и тёплыми. Спустя мгновение возникли быстро бегущие строки:

Кажется, в этот момент я заорал от боли. «Отмена передачи» оказалась невероятно болезненной: у меня возникло стойкое ощущение, что в моей голове поселилась стайка гномов, планомерно проламывающих мою черепную коробку в поисках шахты с золотом.

Да мать его, у меня и без дополнительных проблем всё не очень-то хорошо!

В этот момент перед глазами у меня потемнело, и я потерял сознание.

* * *

Тихо. Нет, не так: тихо, душно и жарко. На чём-то лежу. Странно, дома у меня должен работать кондиционер. Стоп. А как я оказался дома? Последнее, что я помню, — удивлённо раскрытые глаза Лены где-то сверху, надо мной, и то, как я проваливаюсь во мрак. Неужели на такси домой довезли? Чёрт… надо встать, покормить Дианку: я ей кормушку сегодня утром забыл зарядить… Да, Диана — это хомяк мой. Умильная до невозможности. А я — раздолбай.

Попробовал спустить ногу с кровати — нога не спускается. Кровать какая-то широкая, нога не достаёт до края. Значит, не у себя я дома: у меня достаточно маленький диванчик. Что ж, посмотрим, где я.

Открыв глаза, я увидел… Да ничего я не увидел. Кромешная тьма за бортом. Протянул руку — пусто. Другую — тоже пусто, ничего не нащупал. Ладно, попробуем встать.

Посреди небольшого кубического помещения, в интерьер которого входили только мягкие белые стены, потолок и пол, зашевелился и попробовал встать объект, однозначно классифицируемый Системой как человек разумный. Она зарегистрировала это движение и начала отслеживать всевозможные параметры объекта, попутно задействуя протоколы внутренней безопасности. Как-никак это был первый объект, который оказался тут за всю вечность её существования. С чем это было связано, Системе было неинтересно, да и не могла она думать. У неё был строгий набор протоколов, инструкций и логических операций. Да, конечно, технически Система была частью весьма продвинутого искусственного интеллекта, созданного ещё до зарождения миров реальности, но её ресурсы были строго ограничены, а сама она запрограммирована только на одно…

— Добро пожаловать! — в мёртвой тишине раздался незнакомый, но однозначно приятный женский голос.

Хм. Кто это? И где всё-таки я нахожусь?

— Ты находишься в интерфейсе управления точкой доступа. Меня же тебе удобнее всего будет называть системой управления.

В смысле… Она мои мысли слышит?

— Ответ положительный. При слиянии с точкой доступа нейронные связи объектов полностью сопрягаются с интерфейсом и происходит прямая передача данных в сознание.

А, ну тогда мне всё понятно. Понятно, что совершенно ничего мне не понятно.

И тут я вспомнил, с чего началось моё утро, и мне стало немножечко грустно. Кажется, всё куда хуже, чем я подумал с самого начала. Тихо шифером шурша…

— Ответ отрицательный. Базовый психофизиологический анализ структуры твоего интеллекта не показал отклонений, превышающих допустимые параметры для вашего вида. Хочешь дополнительно провести детальный анализ параметров?

— Нет уж, пожалуй, откажусь, — хрипло возразил я вслух, с трудом ворочая языком. И так до сих пор мутит от моего прошлого согласия с каверзными предложениями моих глюков.

— Тебе ничего не угрожает. Задействован протокол прямого обмена данными. В этой реальности существует лишь твоё сознание, — прозвенел мелодичный голос.

Я призадумался над смыслом сказанного.

— Круто. Выходит, на самом деле сейчас я, вполне вероятно, валяюсь в психбольнице, накачанный с ног до головы психотропами?

— Ответ отрицательный. В данный момент твоя физическая оболочка находится в том же положении и временном диапазоне, что и при входе в интерфейс управления. В целости и невредимости.

Конечно, на поводу у собственных сбоев сознания идти глупо, но, если подумать, понимая причину их возникновения, можно представить грядущие последствия и, возможно, их избежать.

— Итак. Зачем я здесь?

— В доступе отказано, — категорично заявила моя глюк… глюка… Тьфу. Моя воображаемая подруга. Ого, так держать, собственное сознание меня незамысловато отшило.

— Какова причина отказа в доступе?

Женский голос приобрёл металлический оттенок:

— Текущий уровень недостаточен.

Ладно, зайдём с другой стороны:

— Какие у меня привилегии?

— Твой текущий уровень: один. Текущий пропускной канал: базовый.

Немного мне это дало, однако, информации. Но попытка — не пытка:

— Каков максимальный уровень?

— Безграничен, — кажется, голос произнёс это с ехидной усмешкой.

Да уж, тоже негусто. Сформируем запрос чуть более оригинально.

— Какой уровень требуется для получения ответа на мой вопрос?

— Вариативно.

Она действительно смеётся надо мной. Вопросов возникает куда как больше, чем внятных ответов. Кстати…

— Глюк, ты сказала, что моё тело находится в том же временном диапазоне. Что это означает?

— Наиболее близкое понятие в твоём языке — стазис. Пока ты находишься тут, на тебя не воздействует временной диапазон мира «Земля».

Так-так-так… Попробуем выяснить всё по очереди:

— Как мне поднять мой уровень? И что за пропускной канал?

— Вариативно. В доступе отказано.

М-да. Тут либо я действительно дурак, либо лыжи не едут.

Позадавав различные наводящие вопросы ещё пару часов по внутренним ощущениям, я так и не смог выудить из моего сбоя сознания никакой дополнительной информации. Почти на все вопросы следовал один из ответов: «В доступе отказано», «Недостаточно информации», «Вариативно». Но одно я всё-таки успел узнать:

— Как мне отсюда выбраться?

— По завершении полной синхронизации соединение будет разорвано. Точка доступа перейдёт в твоё пользование.

— И когда твоя синхронизация закончится?

— До завершения синхронизации осталось 17 а. е.

— Твою мать, каких а. е.? Астрономических единиц?

— Абсолютных единиц времени.

— А в моих часах это сколько?

— Недостаточно информации.

— …

Значит, ждём-с. Более мне ничего не остаётся.

Я устроился поудобнее, насколько это вообще возможно, когда не видишь ни себя, ни того, на чём сидишь, и попробовал считать вдохи. На сороковом сбился. В темноте зудело собственное дыхание, под ладонью пружинил тёплый пол, а в висках всё ещё неприятно ворочалась тупая боль. Спрашивать, сколько осталось, не хотелось. Была у меня нехорошая уверенность, что в ответ услышу восемнадцать.

— Синхронизация завершена, — произнесла моя невидимая собеседница. — Доступ игрока сформирован. Связь с системой управления доступна только в пределах точки доступа. Соединение будет разорвано.

— Подожди, а как мне потом…

В нос ударил запах кофе.

Я судорожно вдохнул, закашлялся и попытался приподнять голову. Вместо податливой поверхности под затылком оказался твёрдый линолеум, а прямо надо мной — Лена, с теми самыми округлившимися глазами. Она ещё только опускалась на корточки. Одна рука зависла возле моего плеча, другой она придерживала юбку.

— Серёж! Ты чего?

Где-то справа скрипнула дверь. У плинтуса лежал один из выпавших бутербродов, маслом вниз. Второй развалился возле моего локтя.

— Уже ничего, — сказал я и сам удивился, насколько жалко это прозвучало.

Попробовал сесть. Коридор немедленно покосился, и Лена всё-таки ухватила меня за плечо.

— Не дёргайся. Ты головой ударился?

— Вроде нет.

— Вроде? Ты только что упал!

Я посмотрел на её руку, на дверную ручку за её спиной, на бутерброд у плинтуса. Для меня с момента падения прошла целая вечность. Лена даже испугаться толком не успела.

Хотелось ухватиться за это как за доказательство. Но доказательство пока получалось так себе: провалился в обморок, увидел сон, очнулся. Ничуть не хуже версии с говорящей точкой доступа. И гораздо привычнее.

Вот только на сне всё почему-то не закончилось.

Надпись легла поперёк Лениного лица. Я машинально попытался посмотреть сквозь неё, и буквы послушно побледнели.

— Сейчас скорую вызову.

— Подожди. Воды сначала дай, пожалуйста.

— Сергей…

— Лен, я до трёх ночи не спал. Потом кофе. Потом ещё кофе. А поесть забыл.

Последнее было почти правдой. Поесть я как раз собирался, но судьба моего обеда лежала у плинтуса и выглядела неважно.

Лена посмотрела туда же, потом снова на меня.

— Сидишь здесь. Не встаёшь. И если ещё раз поведёт — я звоню. Без обсуждений.

— Договорились.

Она ушла за водой, а я осторожно подвинулся к стене и прислонился к ней спиной. Холодная штукатурка чувствовалась даже через рубашку. В приёмной звякнула чашка, загудела кофемашина; кто-то в дальнем кабинете громко рассмеялся. Офис продолжал жить, совершенно не интересуясь тем, что у его системного администратора только что обновилось что-то гораздо серьёзнее драйверов.

Надпись исчезла. На этот раз я проводил её с сожалением.

«Точка доступа», — подумал я.

Ничего.

«Управление точкой доступа».

Перед глазами проступили две чёткие строчки. Без рамки, без кнопочек, даже без крестика в углу: «Игрок» и «Развитие». Ниже тянулось ещё несколько бледных полосок. В каждой угадывались какие-то буквы, но стоило сосредоточиться на одной, как очертания расползались, уступая место другим. Будто я пытался прочитать мелкий шрифт через воду.

Я моргнул, потом ещё раз. Две верхние строчки оставались резкими, нижние — нет. Даже посчитать их толком не получалось: на краю внимания всё время маячило что-то ещё.

Ладно. Значит, это воспроизводится.

— На, — Лена сунула мне стакан. — Медленно.

Я отпил и чуть не ткнул пальцем в висящее перед ней слово «Развитие».

— Что?

— Ничего. Спасибо.

Она проследила за моим взглядом.

— У меня тушь потекла?

— Нет, всё нормально.

— Тогда не смотри так. И без этого страшно.

С этим я спорить не стал.

* * *

Через полчаса я сидел за своим столом, доедал выданное Леной печенье и составлял в блокноте список. Самом обычном, бумажном. Вносить пока непонятно что в рабочую документацию казалось преждевременным даже по нашим меркам.

Первым пунктом записал: «Появляется по желанию». Подумал и зачеркнул. Не по желанию. Стоило отвлечься и начать размышлять, например, о том, насколько всё это ненормально, — меню не реагировало. А вот когда я действительно пытался открыть конкретный раздел, он открывался. Примерно как отличить мысль о том, что пора бы включить компьютер, от нажатия кнопки. Только кнопка теперь находилась где-то у меня между ушами.

Вторым пунктом стало: «Другие не видят?» С вопросительным знаком. На мониторе и на поверхности стола буквы выглядели одинаково отчётливо; когда я снял очки, стол поплыл, а две читаемые строчки меню — нет. Этим открытием я увлёкся настолько, что едва не опрокинул стакан.

Самое обидное — обычное зрение лучше не стало. Очки пришлось надеть обратно.

Чтобы открыть раздел «Игрок», я задержал взгляд на названии и мысленно выбрал его — примерно так же, как раньше строчку «Земля». Под названием развернулись сведения: уровень первый, свободных очков нет. Ни имени, ни фотографии, ни ласкового предложения придумать ник.

Затем вернулся к двум строчкам и выбрал «Развитие». Здесь нашлись сила и скорость. При выборе каждой список сменялся её названием, строкой улучшения и маленькой надписью «Описание». Я сосредоточился на ней и сделал такое же мысленное нажатие; ниже развернулся короткий текст. Сила относилась к физическому усилию, скорость — к движениям. Насколько, каким образом и что будет чувствовать при этом моя тушка, объяснять никто не торопился.

На силе я задержался. Под столом стоял бесперебойник, который всякий раз приходилось вытаскивать обеими руками. Интересно, после улучшения можно будет поднять его одной? Не нарисованным персонажем, а вот этой рукой, с заусенцем на большом пальце. Я сжал кулак, разжал и снова посмотрел на ноль свободных очков.

В списке улучшений третьей строкой шёл «Канал связи».

Я вернулся к списку, выбрал Канал и попробовал повторить всё по порядку. Название, базовый уровень, строка улучшения. А слова «Описание» под ней не было. Я задержал взгляд на пустом месте, мысленно нажал, потом выбрал само название. Ничего. Даже привычного отказа — только возможность вложить очки, если они когда-нибудь появятся.

Хорошо устроились. Две понятные покупки и одна коробка с надписью «Не трясти».

— Глюк? — негромко позвал я, покосившись на открытую дверь.

В коридоре кто-то кашлянул. В голове никто не ответил. Я повторил имя мысленно и только тогда вспомнил последние слова перед возвращением: связь — в пределах точки доступа. До двери приёмной отсюда было всего ничего, но здесь у меня открывалось лишь меню. В блокноте появился ещё один вопросительный знак.

Я отодвинул его и открыл браузер. В конце концов, не я первый сижу перед компьютером с проблемой, которую не понимаю. Вбил в Гугл «появляются надписи перед глазами».

Через несколько минут вкладки уже не помещались на панели. На одной странице обсуждали мушки и вспышки, на другой — чей-то сон, на третьей объясняли, как убрать игровой интерфейс из видеозаписи. Я вернулся к поиску, добавил «реальные», потом «двигаются за взглядом». Стало не лучше. Одни жаловались на мерцание, другие уверяли, что видят ауру. Полупрозрачных меню с выбором мира не было ни у тех, ни у других.

Тогда я набрал точную фразу: «Выберите мир для входа в игру». В кавычках, без кавычек, вместе со словами «галлюцинация» и «нейроинтерфейс». Получил игровые обсуждения и статьи, в которых люди только обещали когда-нибудь сделать то, что мне уже мешало смотреть на монитор. Попробовал по-английски. Несколько раз открывал страницы, где начало выглядело подходящим, и закрывал, добравшись до рассказа о шлеме виртуальной реальности или очередной игре.

Ничего. Ни одного внятного сообщения от человека, у которого среди обычного рабочего дня возникло бы такое же меню.

Я прокрутил выдачу ещё немного, остановил курсор над полем ввода и вдруг обнаружил, что больше не знаю, как переформулировать вопрос. Над браузером безмятежно висело моё собственное меню. Закрыл сначала его, потом лишние вкладки.

— Сергей, ты как?

Я захлопнул блокнот с такой скоростью, что Николай Иванович невольно остановился в дверях.

— Нормально.

— Лена сказала, тебе плохо стало.

— Уже прошло. Не выспался.

Директор помолчал, разглядывая меня поверх очков. Потом кивнул:

— Если надо, отпросись. Только скажи, что с чайником.

Вот это я понимал. Человеческое сочувствие, грамотно совмещённое с производственной необходимостью.

С новым чайником, купленным взамен расплавленного, всё оказалось довольно просто. Подставка была подключена к удлинителю, на котором кто-то выключил питание. Я щёлкнул красной клавишей, нажал кнопку на самом чайнике и некоторое время стоял, прислушиваясь к нарастающему шороху нагревающейся воды. Здесь причина хотя бы находилась снаружи моей головы.

Затем приехал важный клиент.

Обычный плотный мужчина с вспотевшей шеей: первым делом попросил открыть окно, а вторым — подключить его ноутбук к проектору. Ноутбук упорно не желал показывать презентацию. Пока я разбирался с кабелем, Николай Иванович рассказывал, какие у нас надёжные специалисты, и смотрел на меня с таким выражением, будто от моего следующего движения зависела вся эта надёжность.

Потянувшись к настройкам экрана, я на мгновение перепутал, чем пытаюсь управлять: мысленно выбрал «Развитие», вместо того чтобы щёлкнуть мышью. Полупрозрачные строчки наложились на окно с разрешением экрана.

Я мысленно его убрал. Переключил вывод изображения. На стене появилась первая страница презентации, клиент удовлетворённо хмыкнул, а я вернул ему ноутбук и ушёл.

За дверью остановился.

До этого момента я занимался происходящим как отдельной проблемой: включить, выключить, посмотреть, записать. А сейчас одновременно держал в голове проектор, директора, чужой компьютер и ещё один интерфейс, которого окружающие, по всему судя, не замечали. И справлялся. Криво, с постоянным желанием проверить, не едет ли крыша, но справлялся.

Почему-то именно это испугало сильнее всего.

К обеду страх немного притупился. Голова всё ещё ныла, зато руки перестали дрожать. Я доел печенье, выпил воды и снова развернул главное меню. Попробовал выбрать одну из мутных строчек под «Развитием».

Она расплылась ещё сильнее.

Ни названия, ни содержимого. Я убрал меню и встал. Пора было посмотреть на то место, с которого всё началось.

Возле двери приёмной проступило обозначение моей точки. Оно оставалось на месте, когда я двигался, — в отличие от самого меню. Я отошёл, вернулся и убедился, что не померещилось. Задержал взгляд на метке; под ней появилось «Подключиться». Из приёмной донёсся Ленин голос. Я сразу убрал надпись. Ещё раз оказаться у неё под ногами сегодня не хотелось.

Уровень и улучшения я мог смотреть даже за своим столом. А предложение подключиться появлялось только здесь, у двери. Записал оба наблюдения отдельно: меню меню, а к моей разговорчивой знакомой, похоже, требовалось приходить лично.

За окном тихо шумели тополя. На разогретом подоконнике лежал мёртвый комар, и тонкая тень от его ножки медленно сдвигалась по белой краске. Я постоял, глядя на неё, потом убрал блокнот в карман. Смотреть в четыре стены до вечера можно и без всякой Системы.

На улицу я вышел под вполне законным предлогом — купить нормальной еды взамен пострадавших бутербродов. Заодно проверить, останется ли меню со мной за пределами офиса.

Осталось.

А на обратном пути, возле заросшего проезда за нашим зданием, перед глазами вдруг проступила новая надпись. Меню я в этот момент вообще не открывал.

Я остановился так резко, что пакет качнулся и ударил по колену.

Проезд был тупиковый: с одной стороны глухая стена нашего здания, с другой — кирпичный забор, над которым торчали ветки старой яблони. Дальше, у ржавых ворот, росла крапива. Посреди растрескавшегося асфальта лежал канализационный люк. Самый обычный, с забитыми землёй прорезями и кривой буквой, которую я раньше принимал за цифру.

Теперь по его окружности тянулась тонкая светлая линия.

Я отступил. Линия осталась на люке. Посмотрел в сторону — пропала; вернул взгляд — появилась снова. Над соседней водосточной решёткой ничего не было.

Хм. Избирательный у меня глюк.

Я задержал взгляд на названии над люком и мысленно выбрал его. Возникло предложение войти. Немедленно отказался — раньше, чем успел толком прочитать подтверждение. Светлая линия побледнела, люк остался где был. Асфальт тоже. Я осторожно ткнул чугун носком ботинка.

Твёрдый.

Из-за ворот донёсся грохот, и я едва не выронил пакет. Спустя секунду там же загудел двигатель: кто-то просто закрывал кузов грузовика.

Нет. Не сейчас.

После утреннего подключения залезать в следующую неизвестную штуковину без подготовки было бы совсем уж глупо. Я не знал, что произойдёт с телом, кто заметит очередное падение и смогу ли вернуться, когда захочу. Да и перспектива разбираться с этим посреди рабочего дня, в хороших туфлях и с контейнером котлет, выглядела сомнительно.

Я запомнил место и пошёл обратно.

Оставшуюся половину дня работалось плохо. Сеть вела себя прилично, принтеры не капризничали, зато каждая мелкая задача раздражала совершенно незаслуженно. Я ловил себя на том, что поглядываю в окно, хотя люка оттуда не было видно. В голове уже успело устроиться всё знакомое: инстанс, первый уровень, начальная локация. Будто одно удачно подобранное слово что-то объясняло.

Поймал себя на этом и дописал в блокноте: «Требование входа — не описание того, что внутри».

Посмотрел на запись. Убедительная. Разумная.

Любопытства она не убавила ни капли.

В игровом чате мигнуло сообщение от одного из наших: вечером собирали группу. Я несколько секунд держал пальцы над клавиатурой, потом написал, что сегодня без меня. В ответ прилетело недоверчивое «Ты заболел?».

Сложный вопрос.

— Домой? — спросила Лена, когда я появился в приёмной с рюкзаком.

— Ага.

Она оторвалась от бумаг и внимательно посмотрела на меня.

— Выспись сегодня.

— Постараюсь.

— Не постарайся. Поспи.

Я обещал. От этого почему-то стало неловко.

* * *

К вечеру жара начала отпускать. Над крышами тянулись длинные серые облака, ещё светлые по краям; ветер переворачивал листья тополей, и кроны шуршали сразу всей своей серебристой изнанкой. Город пах пылью, нагретым железом и чужим ужином. Я шёл домой, сунув руки в карманы, и никак не мог перестать думать о люке.

Не открывал меню — просто перебирал в голове всё, что успел проверить. Надпись оставалась привязана к крышке. Вход требовал первого уровня. В разделе развития были сила и скорость. Настоящие или такие же нарисованные, как сами строчки? До сих пор я даже не добрался до проверки, которая могла бы окончательно решить этот вопрос. От одной мысли об этом хотелось прибавить шагу.

— Серый! Ты куда летишь?

У магазина, возле низкой ограды, стояли Шташ и Пашка Рыжий. Пашка давно уже подстригся почти под ноль, но прозвище пережило причёску. Мы выросли в соседних подъездах: один двор, одни качели, потом одна школа. Только дружбой это почему-то никогда не становилось.

Шташ осклабился, показав знакомую щербину. Верхнего переднего зуба ему не хватало ещё со школьной драки; с тех пор он шепелявил, и даже собственное имя у него выходило через «ш». Во дворе подхватили сразу. Но только за глаза: за случайно вырвавшегося «Шташа» он однажды при мне гонял мальчишку между гаражами, а догнав, ткнул лицом в забор. При нём все быстро вспоминали, что зовут его Стас.

Обычно я замечал их заранее. Мог свернуть между домами, сделать вид, что спешу по делу, или хотя бы подготовить лицо: улыбнуться, поздороваться, не сказать ничего лишнего. Сегодня поднял голову, когда Шташ уже шагнул мне навстречу.

— Домой. Здорово.

— Здорово, — передразнил Пашка. — Ты чего такой довольный? Премию дали?

— Да нет.

Я всё ещё улыбался. Не им — собственным мыслям. Шташ упёрся бедром в ограду, оставив мне половину тротуара, и кивнул на мой нагрудный карман:

— Слушай, ты мне ноут посмотришь? Опять тормозит, зараза. Ты ж в этом понимаешь.

Я уже смотрел. Дважды. В первый раз мне обещали денег, во второй — хотя бы забрать его вовремя. Тогда ноутбук простоял у меня почти месяц, а Шташ потом ещё обиделся, что я не поставил ему какую-то игру. Про деньги я так и не напомнил. Зато снова открыл крышку и спросил, как называется игра.

Сейчас следовало сказать, что занят. Или хотя бы привычное «потом». Но в голове ещё шуршели чужие меню, а передо мной стояли знакомые с детства лица. На секунду всё это показалось безопасным, почти как болтовня в игровом чате.

— Может, дело не в ноутбуке?

Шташ перестал улыбаться.

Я понял, как прозвучало, раньше, чем он успел ответить. Только слова уже были сказаны.

— В смысле?

— Да я про… Ну, что ты с ним делаешь. Программы там, всякое.

— А что я с ним делаю?

Пашка отлип от ограды. За его спиной женщина с пакетом из магазина поправила на плече сумку, собираясь пройти между нами. Я отступил к краю тротуара, освобождая ей дорогу, и попытался улыбнуться ещё раз.

— Стас, я не то имел в виду. Просто устал сегодня.

— А выглядел-то весёлым.

Он взял меня за правое плечо. Не ударил даже — сжал через рубашку и подтянул поближе, так что ворот упёрся в шею. Я почему-то первым делом подумал, что ткань порвётся. Рубашка хорошая, и как раз сегодня нормально оделся.

— Слушай, мне домой надо, — сказал я уже тише.

— Так иди. Кто тебя держит?

Он держал.

Я попробовал осторожно убрать его руку. Не выкрутить, не отбить — просто снять с плеча, как снимают чужую ладонь, когда не хотят обидеть человека. Шташ дёрнул меня на себя, а Пашка коротко ткнул кулаком в бок, справа, под рёбрами.

Воздух вышел с каким-то нелепым звуком. Я согнулся, прижав локоть к животу. Пакет женщины тихо прошуршал рядом; она обошла нас по самому краю и пошла быстрее.

— Ты руками-то не маши, — сказал Пашка.

Я не махал. И драться не собирался. Вообще не понимал, что сейчас нужно делать с руками: закрыть лицо, оттолкнуть Шташа, держаться за бок? Они у меня так и остались перед грудью, открытыми ладонями наружу.

— Да хватит, я же…

Шташ ударил ладонью по лицу. Голова дёрнулась, зубы рассекли губу изнутри. Очки слетели, на мгновение зацепились за ухо и упали под ограду. Я дёрнулся вслед за ними, получил толчок в плечо и неловко наступил на бордюр. Левая коленка ударилась об асфальт; через ткань брюк сразу стало горячо.

С тротуара кто-то посмотрел. Я различал только расплывчатые ноги, край синего платья и белый пакет, но этого вполне хватало. Очень хотелось встать. Ещё больше — чтобы никто не заметил, как долго я не могу этого сделать.

— Чего расселся? — Пашка стоял рядом, носки кроссовок почти у моего колена. — Ты нормально с людьми разговаривать научись.

— Я нормально…

— Что?

Я сглотнул. Во рту было солоно, губа быстро наливалась чем-то чужим и тяжёлым.

— Извини. Не так сказал.

Он наклонил голову, будто не расслышал. За спиной прошли ещё двое. Один замедлил шаг, другой что-то негромко ему сказал, и шаги снова зазвучали вместе.

— Извини, — повторил я громче.

Шташ отпустил мою рубашку.

— Вот. А то шутник нашёлся.

Они отошли к магазину не сразу: постояли ещё немного, досмеиваясь уже над чем-то своим. Я нашёл очки, протёр линзы краем рубашки и кое-как поднялся, опираясь на ограду. Стёкла, кажется, уцелели. На колене темнело пятно; ткань была целая, а кожа под ней — не очень.

— По ноуту напишу, — бросил Шташ.

Я кивнул.

До дома оставалось два квартала. Я прошёл их, глядя перед собой и стараясь не хромать. Каждый раз, когда навстречу попадались люди, чудилось, что они были у магазина и всё видели. Разумеется, это было глупо. Разумеется, от понимания легче не становилось.

Хорошие ответы нашлись за поворотом. Короткие, спокойные, такие, после которых я якобы разворачивался и уходил. В голове я вообще отлично умел разговаривать со Шташем. В голове у меня никогда не пересыхало во рту.

Перед подъездом я остановился, вытер губу чистым краем платка и проверил, не идёт ли кто-нибудь следом. Никто не шёл. Ветер шевелил тополя, на детской площадке скрипели качели. Всё было обыкновенным, и от этого хотелось поскорее захлопнуть за собой дверь.

Сначала — Диана.

Хомяк вылез из домика, постоял над пустой миской и посмотрел на меня так выразительно, что я сразу засыпал корм. Проверил воду, послушал, как Диана деловито захрустела, и только после этого пошёл в ванную.

На правом плече остались красные следы от пальцев. Губа распухла, на колене ссадина прилипла к брюкам; пришлось сначала намочить ткань, а уже потом стягивать её с ноги. Я отмыл кожу, закрыл колено пластырем и переоделся. Правый бок неприятно тянул, когда наклонялся, но ходить я мог. В зеркало больше смотреть не хотелось.

Про люк я вспомнил, только когда сел на кухне. Он никуда не делся — лежал за нашим офисом, в обычном тупиковом проезде. Сегодня возвращаться туда я не собирался. Мне и без подземелий досталось. Завтра выходной; за ночь хотя бы высплюсь, а потом решу.

Вещи на всякий случай собрал с вечера. Отложил старые плотные джинсы, рабочую куртку и ботинки, в которых обычно лазил по складам. Из ящика достал перчатки, налобный фонарь и маленький запасной фонарик с потёртым металлическим корпусом. Проверил батарейки. Запасной сунул в наружный карман куртки, чтобы не пришлось рыться в рюкзаке.

У кухонного ящика я задержался.

Кухонный нож я подержал в руке, посмотрел на рюкзак и положил обратно. Ножен у меня не было, а распороть себе бок собственной поклажей можно и без всяких подземелий. Что там вообще понадобится, я не знал. Взял большой разводной ключ: таким я хотя бы пользовался, им можно было что-нибудь отвернуть или поддеть. Убрал его в рюкзак рядом с водой и свёртком чистой ткани; туда же отправились бинт из домашней аптечки и рулон пластыря.

Потом вспомнил, как шарил под оградой, и нашёл старый шнурок для очков, которым когда-то пользовался на велосипеде. Приладил его к дужкам. Выглядело так себе. Зато перспектива остаться без очков в тёмной дыре выглядела ещё хуже.

Мой основной телефон всё ещё изображал труп. Я вытащил из него симку и переставил в старый кнопочный аппарат, давно лежавший в ящике на случай очередного ремонта. Тот включился не сразу, зато потом радостно пискнул и нашёл сеть. Оставил его на зарядке до утра.

Ел я осторожно: горячее щипало губу, и приходилось ждать, пока остынет. Потом по привычке подошёл к компьютеру, потянулся к кнопке и остановился. Наши сейчас собирались в группу. Можно было зайти, поздороваться, послушать, как спорят из-за состава, сказать что-нибудь про завтрашний заход. Я постоял, держа пальцы на холодном корпусе, и убрал руку. Наушники так и остались на спинке стула.

Дома было тихо. Кондиционер ровно гнал прохладный воздух, за стеной приглушённо работал телевизор. Я поставил собранный рюкзак возле двери и лёг.

Сон не приходил. Стоило закрыть глаза, снова возникал носок Пашкиного кроссовка возле моего колена. Потом — вода на линзах, когда я отмывал очки. Потом собственный кивок. В какой-то момент я разозлился и перевернулся на другой бок; ушиб тут же напомнил о себе, и пришлось лечь на спину.

Позже за стеной выключили телевизор. В комнате стало слышно, как Диана возится в подстилке. Я прислушивался к этому мелкому, деловому шороху, пока мысли наконец не начали путаться.

Будильник я не ставил.

Глава 2. Коллектор

Утром солнце лежало поперёк пола широкой светлой полосой. В ней медленно кружилась пыль, с улицы доносились редкие машины и скрежет мусорного контейнера. Я несколько секунд смотрел на часы, пытаясь понять, куда опаздываю, и только потом вспомнил: выходной.

Встал не сразу. Губа мешала, правый бок отзывался при повороте, а пластырь на левом колене стягивал кожу. Ничего за ночь не исчезло, но голова хотя бы перестала гудеть от недосыпа.

Меню открылось с первой попытки.

Значит, и это осталось.

За завтраком я ещё раз посмотрел на собранный рюкзак. Мысль о силе теперь цепляла сильнее, чем вчера в офисе, и мне не очень нравилось, почему. Смешно было бы решить, что неизвестная надпись научит меня хотя бы говорить «нет». Впрочем, рядом с ней никто не требовал извиняться за неудачную шутку. Уже что-то.

Я собирался только посмотреть вход. Понять, что находится по ту сторону, проверить, можно ли вернуться. Не проходить всё подряд и уж точно не лезть куда-нибудь из злости. Проговорил это вслух, услышал, как убедительно получилось, и пошёл одеваться.

Перед выходом проверил корм и воду у Дианы, снял заряженный телефон с провода и убрал в передний карман джинсов. Ключи от квартиры положил в другой. Рюкзак был не особенно тяжёлым, но лямку на правом плече пришлось немного ослабить: под ней тянуло вчерашний ушиб.

На лестнице я придерживался перил. Улица встретила уже прогретым воздухом и запахом свежего хлеба из магазина на углу. К офису пошёл другой дорогой.

Офис в выходной был закрыт. Я обогнул здание и свернул в проезд за глухой стеной. Здесь ещё держалась ночная прохлада; у забора темнела влажная земля, а выше, на кирпичах, дрожали освещённые солнцем листья яблони. У дальних ворот было тихо. Я постоял у поворота, дождался, пока мимо по тротуару пройдёт женщина с собакой, и только потом подошёл к люку.

Надпись появилась почти сразу.

Тот же коллектор. Тот же первый уровень.

Я достал из рюкзака разводной ключ, натянул перчатки и включил налобный фонарь, пока почти незаметный в утреннем свете. Подумал, что со стороны выгляжу человеком, который собирается воровать канализационные крышки. Огляделся ещё раз.

Никого.

— Ладно, — сказал я. — Посмотрим.

При согласии светлая линия расползлась по чугуну, заполняя бороздки и налипшую землю. Люк не открылся. Вместо этого у меня странно перехватило дыхание, словно на мгновение забылось, как именно нужно вдохнуть, а стена офиса дёрнулась вбок.

Под подошвой хлюпнуло.

Холод обхватил щиколотки и полез под куртку. Я отшатнулся, ударился рюкзаком о кирпич и едва не поскользнулся. Луч фонаря выхватил мокрый свод, низкие трубы, тёмную воду у края каменной площадки. Вода текла где-то внизу и отзывалась гулом на каждый мой шаг. Вместо летней пыли пахло ржавчиной, мокрой землёй и чем-то тяжёлым, сладковатым.

Я долго стоял, вцепившись в ключ.

Потом медленно оглянулся.

На стене за спиной светился бледный овал. Над ним висело одно слово: «Выход». Я протянул руку; воздух перед кирпичами дрогнул, и возникло предложение подтвердить возвращение. Можно было проверить прямо сейчас. Вместо этого я отменил запрос и оглянулся на проход. Сначала посмотрю совсем немного. Овал-то вот он, за спиной.

Площадка заканчивалась тремя ступенями. Ниже вдоль стены тянулся узкий проход, а справа от него чернела вода в канале. Фонарь доставал до поворота, дальше свет вяз в сыром тумане. С потолка редко и тяжело падали капли. Каждая оставляла в канале отдельный дрожащий круг, и круги уходили под свод раньше, чем успевали расправиться.

Не выпуская ключа из правой руки, левой вытащил телефон. Сети не было. Экран честно показывал время, но больше ничего полезного сообщить не мог. Убрал аппарат поглубже, размял пальцы и осторожно спустился на первую ступень.

Здесь всё было слишком подробным. Шов под ладонью, скользкая плёнка на камне, тяжесть рюкзака, волос, прилипший ко лбу под ремнём фонаря. Будь это какой-нибудь новый способ играть, за одно такое погружение можно было бы продать квартиру. Желательно чужую.

Шорох послышался у поворота.

Я замер.

Вода дрогнула раньше, чем из-за кирпичного выступа показалась мокрая серая морда. Следом выползла крыса. Не такая, как в телевизоре. Тяжёлая, низкая, со слипшейся шерстью и толстыми лапами, она остановилась у канала и повела носом. Потом посмотрела прямо в свет фонаря.

Над спиной проступило короткое обозначение: «Крыса».

Спасибо. Очень помогли.

Я попятился на ступень. Крыса дёрнула головой, припала к камню и вдруг побежала — быстро, почти не шевеля спиной. Расстояние до меня исчезло раньше, чем я успел толком замахнуться.

Ключ с треском ударил по краю ступени. В кисть отдало так, что пальцы едва не разжались. Крыса проскользнула под рукой, вцепилась в левую штанину, и я почувствовал короткую, острую боль.

— Ах ты ж…

Я рванул ногой, отступая к стене. Зубы выдрали лоскут джинсов, крыса сорвалась на ступень, и я наступил на неё, больше боясь нового прыжка, чем понимая, что делаю. Ударил коротко, сверху. Под ключом что-то хрустнуло. Крыса забилась под подошвой, а я, зажмурившись, ударил снова.

Когда открыл глаза, она больше не двигалась.

Я стоял, тяжело дыша, и никак не мог отвести взгляд от мокрой шерсти у своей ноги. В свете фонаря на ней поблёскивала вода. Из открытой пасти торчал жёлтый зуб, возле него медленно собиралась красная капля.

Надпись повисела и исчезла.

Меня чуть не вывернуло.

Я поднялся обратно на площадку, снял рюкзак, сел спиной к стене и положил ключ рядом. Правая кисть ныла от неудачного удара. Подняв левую штанину, обнаружил над ботинком две маленькие дырки, вокруг которых быстро наливалась краснота. Выше тянуло вчерашнюю ссадину на колене. Удобно устроился, ничего не скажешь.

Совсем маленькие. От этого легче не становилось.

В играх крысы, как правило, удобно умирали, распластав лапки. Эта умирала долго, громко и у меня на ботинке. Я до сих пор чувствовал, как она дёргалась.

Бледный овал выхода находился совсем рядом. Достаточно встать, протянуть руку, согласиться — и можно будет разбираться со всем этим на улице. Я даже поднялся на колено, но взгляд снова упал на место, где только что висела надпись.

Опыт.

Не галочка за просмотр инструкции. Не приветственный подарок. Результат того, что я сделал.

Я выругался на себя вполголоса, достал воду и чистую ткань, смыл кровь и кое-как закрыл укус пластырем. Убрал всё обратно и посидел ещё. Ладонь перестала дрожать. Боль никуда не делась, но уже не была неожиданной. Я снова прокрутил в голове короткую схватку: замахнулся, как идиот, попал по ступени, пропустил крысу к ноге. Если следующую хотя бы не подпускать так близко…

На этой мысли я остановился.

Собирался только посмотреть вход, да?

Выход светился на стене. Крыса лежала внизу. Никакого внешнего давления не было; Система даже не предлагала мне что-нибудь за полную зачистку. Я надел рюкзак, поднял ключ и сам решил заглянуть за поворот. Не ради подземного пейзажа. Хотел увидеть, что произойдёт, когда этот самый опыт во что-нибудь превратится.

Дальше я шёл, придерживаясь стены. Ступал сначала на носок, проверяя, не поедет ли нога по слизи. Смотрел себе под ноги, направляя свет налобного фонаря на камни, а не куда-то в туман. После каждого поворота оглядывался, запоминая обратную дорогу. Она пока получалась короткой: площадка, ступени, изгиб канала.

Вторая крыса сидела в нише возле лопнувшей трубы. Я заметил её по дрожанию отражения в воде и вовремя остановился. Свободной рукой поднял кусок кирпича и бросил чуть в сторону от ниши, на край дорожки перед собой. Крыса метнулась на стук. Я дождался, пока она окажется рядом, и опустил ключ, не поднимая его до плеча.

Вышло быстрее.

Не легче.

Ещё одно уведомление я убрал, толком не прочитав. За поворотом обнаружилась поднятая решётка. Её тяжёлая нижняя перекладина висела чуть выше моей головы; толстые прутья уходили в щель под сводом. Вдоль каменных направляющих налипли водоросли и тёмная грязь. Справа, в тесной служебной нише с этой стороны прохода, стоял барабан. Цепь от него поднималась к блоку под потолком и уже оттуда шла к решётке. На зубчатом колесе лежал тяжёлый стопор с коротким рычагом. Всё было покрыто ржавчиной, кроме узкой полоски металла возле зуба.

Я посветил туда, потом на решётку. Похоже, стопор не давал барабану раскручиваться под её весом. Уберёшь его — вся эта тяжесть уйдёт вниз. Проверять догадку, стоя под прутьями, совсем не хотелось.

Пригнулся под перекладиной. Сразу за порогом поперёк дорожки лежал ржавый железный лист, прикрывавший узкую промоину. Под ботинком он негромко щёлкнул; у стены, где край отогнулся, виднелась чернота. Я переступил на камень и пошёл дальше.

За решёткой коллектор расширялся в большой зал. Посередине шёл канал; вода уходила в чёрное горло под дальней стеной, оставляя по обе стороны узкие каменные дорожки. На каждой стояло по толстой кирпичной опоре: левая дальше в глубине, правая — ближе ко входу. Сразу за решёткой через канал был переброшен мостик. Я стоял на левом берегу, а в дальнем конце правого зиял ещё один проход, широкий и низкий. Оттуда тянуло мокрой шерстью.

Капли здесь звучали иначе. Под коридорным сводом они были рядом, почти у уха, а в зале рассыпались эхом, будто воду роняли сразу из нескольких мест. Фонарь выхватывал то округлую спину трубы, то белёсый нарост на кирпиче, а за лучом всё снова слипалось в темноту. Я повернул голову и на секунду потерял из виду собственный вход.

От этого внутри неприятно похолодело.

Нашёл решётку, запомнил выступ возле неё и только потом двинулся вдоль левой стены.

Третью крысу я едва не пропустил. Она прижалась к обросшему трухой ящику, и пока не шевельнулась, выглядела частью мусора. Я успел поставить ботинок между ней и собой, но другая, сидевшая за ящиком, вылетела почти одновременно.

Пришлось отступать.

Одна скользнула возле воды, вторая прыгнула на руку. Правая перчатка защитила ладонь, но задравшийся рукав открыл запястье, и зубы полоснули по коже. Я врезался спиной в стену, сбросил крысу на камень и ударил, пока она не успела развернуться. Вторая отскочила, пискнула и опять пошла на меня.

Я поймал себя на том, что жду её.

Не потому, что успел чему-то научиться: просто отступать было уже некуда. Я прижал спину к стене и смотрел на серую морду, боясь моргнуть. Крыса дёрнулась; я выставил ботинок и ткнул ключом вниз почти одновременно. На этот раз попал.

Потом ещё некоторое время стоял, ожидая, что из-за ящика выскочит следующая.

Никого.

Я прислонился к стене и прочитал сообщение дважды.

Вот теперь стало по-настоящему интересно.

Сначала, правда, пришлось положить ключ на камень, снять рюкзак и стащить правую перчатку. По запястью тянулись две неглубокие царапины, но кровь пачкала ладонь и мешала держать рукоять. Я прижал их чистой тканью, подождал, затем кое-как закрепил полоской пластыря. Делать это левой рукой оказалось куда сложнее, чем представлялось дома. Натянул перчатку обратно, одёрнул рукав, убрал остаток ткани и пластырь в рюкзак. Только потом снова взял ключ.

Боль в ноге не уменьшилась. Усталость тоже. Губа по-прежнему мешала, вчерашний ушиб в боку тянул при каждом повороте. Вопреки моим смутным надеждам второй уровень не починил меня автоматически.

Раздел развития открылся поверх залитого водой пола.

Сила. Скорость. Канал связи.

На экране не появилось ни новой подсказки, ни объяснения, как правильно распорядиться первой наградой. У силы и скорости первая ступень стоила по одному очку. У Канала связи — два, и подтверждение оставалось недоступным. Описание по-прежнему отсутствовало. После вчерашних сбоев имело смысл хотя бы присмотреться к связи, но на эту проверку ещё предстояло накопить. Одно очко, которое у меня было, я мог потратить на что-нибудь с понятным названием.

Скорость выглядела заманчиво. Не дать себя догнать — это я понимал. Но правая рука уже гудела от тяжести ключа, и мысль ещё раз не дотянуть удар из-за усталости оказалась убедительнее.

Выбрал силу.

Появилось подтверждение с предупреждением: после покупки свободных очков не останется.

Я ещё раз посмотрел на пустое место под названием Канала, вернулся к усилению силы и подтвердил покупку.

Ничего не произошло.

Я даже успел подумать, что меня обманули. Потом где-то под лопатками разлилось сухое тепло, медленно спустилось по рукам и стянуло мышцы так, будто я неожиданно напряг их все разом. Пальцы сами собой сжались. Ключ хрустнул по кирпичу, потому что я слишком резко поднял руку.

— Тихо, тихо…

Я выдохнул и попробовал ещё раз. Медленно.

Ключ весил столько же. Металл давил на ладонь, рукоять оставалась мокрой и неудобной. Только держать его стало заметно легче. Я несколько раз согнул руку, следя за тем, как двигается инструмент. Тяжесть была знакомой, а усилие, которого она требовала, — уже нет.

Это оказалось страннее любой надписи.

Положил ключ рядом с рюкзаком, поднял тот за одну лямку, опустил. Повторил другой рукой. Дышал всё ещё тяжело, в запястье щипало, нога ныла. Но поднимать рюкзак стало легче. Я снова надел его, осторожно устроил лямку на ушибленном плече и забрал ключ.

Хотелось смеяться. Рассказать кому-нибудь. Поставить рядом двух человек и попросить посмотреть: вот я был один, а вот стал… Нет, не другим. Я и сейчас оставался собой. Только что-то действительно изменилось, и это изменение можно было потрогать.

Новая крыса вылезла из щели возле мостика, пока я стоял посреди зала с дурацкой улыбкой. Я успел заметить её, отступил к опоре и ударил короче, чем раньше. Слишком сильно. Ключ проскочил вниз, ударился о камень, и меня дёрнуло вперёд следом за ним.

Пришлось хвататься за кирпич, чтобы не свалиться в канал.

Значит, дополнительную силу мне выдали. Умение ею пользоваться — нет.

Я перевёл дух. За опорой виднелось ещё несколько серых спин. Теперь я не торопился: отходил к стене, не давал обойти себя с двух сторон, отдыхал между короткими рывками. Получалось всё увереннее, хотя каждый раз, когда крыса прыгала, внутри по-прежнему что-то неприятно сжималось. Одна убежала к дальней стене; я не стал за ней гоняться.

Через некоторое время зал затих.

Я отпил воды, проверил запястье и посмотрел на тёмный проход в дальнем углу. Оттуда не доносилось ни писка, ни шороха. Возможно, подземелье продолжалось. Возможно, там находилось что-нибудь гораздо интереснее крыс.

Мне хватило.

Самым разумным сейчас было вернуться, посмотреть, сохранится ли усиление на улице, и решить, что делать с укусами. Желательно при нормальном освещении. Я подтянул лямку рюкзака, развернулся к решётке и сделал несколько шагов вдоль канала.

Вода вдруг пошла мелкой рябью.

Я остановился. Капля упала с потолка, всплеснула в стороне; рябь двигалась ей навстречу, против течения, расходясь от тёмного прохода за правой опорой. Потом по камню прокатился глухой удар. Ещё один.

Сердце неприятно толкнулось в грудь.

— Не надо, — сказал я совершенно искренне.

В темноте что-то скребнуло по кирпичу. На воду посыпалась пыль.

Сначала в луч попал рог — толстый, грязно-жёлтый, с обломанным кончиком. Потом второй. Между ними поднялся широкий лоб, покрытый свалявшейся тёмной шерстью. Существо протискивалось под низким сводом, повернув голову набок; плечо тёрлось о кладку, и от каждого движения сыпалась сухая крошка.

Оно выпрямилось.

Я машинально отступил к стене.

Человеческим в этой туше было слишком многое. Руки, громадная грудная клетка, то, как она сжимала длинную рукоять топора. И слишком мало. Тяжёлая бычья морда влажно блестела в свете фонаря, из ноздрей тянулись белёсые струйки пара. Копыто со стуком легло на камень. Топор задел край канала и выбил из него кусок размером с мой кулак.

Над бычьей головой проступила надпись: «Минотавр».

Название не подсказало, куда деваться.

Нужно было сразу бежать.

Пока я стоял и смотрел на рога, он прошёл вдоль противоположного берега, обогнул правую опору и ступил на мостик. Ещё несколько тяжёлых шагов — и оказался на моей стороне, между мной и решёткой. Я сам отдал ему дорогу, не успев даже решить, бежать или прятаться. Ни предупреждающего рёва, ни паузы. Рукоять топора медленно повернулась в громадной ладони.

Я шагнул назад.

Минотавр шагнул следом.

С одной стороны — вода, с другой — стена. До опоры за спиной несколько шагов. В голове почему-то всплыла совершенно ненужная мысль, что в игре это называлось бы плохим позиционированием.

Топор пошёл вбок.

Я даже не увидел начало удара. Только тёмную полосу перед лицом и вспышку на мокром лезвии. Рванулся назад, поскользнулся и упал на колено. Железо врезалось в кирпич там, где только что была моя голова. Крошка брызнула за воротник.

Я вскочил и побежал к опоре.

Минотавр выдернул топор почти без задержки. Я успел обогнуть кирпичный столб, услышал за спиной свист и сам не понял, как оказался на четвереньках. Удар прошёл выше. Опора вздрогнула; с потолка посыпалась труха, вода в канале плеснула на камень.

Я отползал, давясь воздухом. Налобный фонарь мотался вместе с головой, выхватывая то мои руки, то копыта по другую сторону столба. Нужно было встать. Нужно было перестать светить ему прямо в лицо, выдавая каждое движение. Нужно было сделать ещё много полезных вещей, но ноги слушались плохо.

Он не бросился вокруг опоры следом.

Остановился.

Я тоже замер, прижимаясь плечом к кирпичу. По ту сторону тяжело, влажно дышали. От каждого выдоха до меня долетал тёплый звериный запах. Минотавр медленно переступил, и я заметил кончик топора у самого пола.

Ждал.

Чёрт. Он ждал, куда я побегу.

Свободной рукой поднял с камня отколовшийся кусок кирпича и швырнул к опоре на другом берегу. Тот несколько раз стукнул, упал в воду. Минотавр повернул голову на звук — я увидел движение тени, — но с места не сошёл.

Понятно. На бесплатный цирк он не подписывался.

Между опорой и стеной оставалась щель, наполовину занятая трубой. Я мог туда протиснуться, если снять рюкзак. Он — нет. Я сбросил одну лямку, подтянул рюкзак перед собой и осторожно сунулся в проход.

Топор ударил в опору с другой стороны. Совсем рядом.

Я дёрнулся. Куртка зацепилась за выступ, рюкзак застрял под трубой, и на мгновение я оказался зажат собственными вещами. Потянул сильнее. Ткань затрещала.

Я выдернул рюкзак из-под трубы и закинул его за спину на одной лямке. Когда вывалился с другой стороны, Минотавр уже обходил столб со стороны канала.

Я бросился к решётке.

Успел сделать три шага. Лезвие зацепило край рюкзака; меня развернуло и швырнуло левым боком на выступ той же опоры. В груди хрустнуло или только показалось; воздух вылетел весь разом. Я сполз на камень, не в силах вдохнуть. Очки сорвались с носа и повисли на шнурке. Мир размазался, а фонарь, стукнувшись о кирпич, погас.

Топор со звоном ударил в камень совсем рядом.

Системное обозначение оставалось резким даже без очков. Оно не освещало ни пола, ни топора — только висело над спиной зверя, выдавая, насколько близко тот подошёл. Я кое-как вернул очки на нос.

Высоко. Слишком близко.

Я покатился к воде, ударился коленом о край канала и провалился одной ногой в холод. Над затылком просвистело. Топор высек искры из камня; на короткое мгновение в них проявилась бычья морда, перекошенная от усилия.

Мне удалось вдохнуть.

Боль полоснула под левыми рёбрами, такая резкая, что я закашлялся. Минотавр потянул топор на себя, а я соскользнул в канал целиком. Ноги нащупали дно; вода доходила до колен, но течение сразу потянуло в сторону. Я добрался до противоположного края, навалился на него грудью и вытащил себя на правую дорожку, скребя ботинками по кладке. Левое плечо едва слушалось. В правой руке всё ещё был зажат ключ; я опирался прямо на кулак, не сообразив разжать пальцы. До правой опоры добрался почти на четвереньках и прижался к её мокрому боку.

Рюкзак всё ещё висел на одной лямке. Свободная была перерублена, из распоротого бока торчала бутылка. Я сбросил его, чтобы не цеплялся, и судорожно полез в карман куртки.

Запасной фонарь.

Пальцы соскальзывали с кнопки. Я нажал её со второго раза. Узкий луч лёг поперёк пола, на воду, на чужую ногу по другую сторону канала. Пока я выбирался из воды, Минотавр вернулся к мостику по левому берегу. Теперь он стоял у того его конца, за которым была решётка. Голова чуть опущена, топор внизу. Через мостик мне было не пройти.

В груди каждый вдох цеплялся за что-то острое. Левая рука онемела от плеча до локтя. Я смотрел на решётку у входа, на нишу возле неё, на бледную нитку цепи, уходящую вверх, и никак не мог собрать всё это во что-нибудь полезное.

Потом собрал.

Он не пройдёт под решёткой в полный рост.

Ему придётся наклониться. А сбоку — рычаг. Я его видел. Сам отошёл от него подальше, потому что не хотелось оказаться под этой тяжестью.

До ниши ещё нужно было добраться.

Я попытался вызвать выход прямо здесь. Не стал ничего формулировать — стиснул ключ и изо всех сил потянулся к знакомому выбору, как прежде открывал меню. Ничего не изменилось. Бледный овал оставался за поворотом, на площадке, куда ещё предстояло добраться.

Минотавр переступил. Копыто скользнуло по краю канала, сшибая налипшую грязь. Я смотрел на него из-за правой опоры. Если бы он ушёл от мостика… Но куда? Пока я сидел здесь, ему вообще незачем было двигаться.

За спиной оставалась дорожка к дальнему проходу — тому, из которого он появился. Я туда не хотел. Мне нужно было только заставить его в это поверить.

Ключ положил возле колена. Обеими руками кое-как сунул запасной фонарь под тугую резинку налобника сбоку, у виска, направив луч вперёд. Проверил, не выскользнет ли. Забрал ключ и поднялся, придерживаясь кирпича. Встать удалось только со второй попытки.

Я пошёл к дальней стене.

Минотавр проводил меня взглядом, шагнул вдоль своего берега и вдруг спустился в воду. Канал он пересёк за два тяжёлых шага, подняв мутную волну. Теперь мы опять были на одной стороне, а мостик остался у него за спиной.

Ещё шаг. Я держался за трубу, потому что без неё наверняка бы упал. Ещё один. Минотавр ускорился, поднял топор, и я, вместо того чтобы отступить, нырнул обратно за опору.

Удар разнёс край трубы.

Я не стал ждать следующего. Обогнул опору с другой стороны и рванул к мостику, едва удерживаясь на мокром камне. Справа взревели. Грохнуло — то ли топор, то ли сама туша врезалась в опору. Пока я перебегал по мостику на левую сторону, за спиной тяжело захлюпала вода: Минотавр срезал путь через канал.

До решётки оставалось совсем немного.

Я уже видел рычаг. Видел тесную нишу за ним и торчащий из стены кусок крепежа, за который можно было ухватиться. Нужно было только добежать. Ещё несколько шагов, и…

Минотавр настиг меня у самого прохода.

Не топором. Он ударил головой, наклонившись почти к полу, и я почувствовал, как снаружи правого бедра что-то рвётся. Рог скользнул вдоль ноги, подхватил край куртки. Меня бросило вперёд; я ударился ладонями о камень по другую сторону решётки. В левом запястье резко кольнуло. Перчатки прошуршали по шершавому полу, и я заорал.

Боль была горячей.

Первую секунду я чувствовал только её. Потом — как быстро намокают джинсы. Попытался подняться, правая нога подломилась. До выхода оставался коридор с поворотом, но даже эти несколько метров я теперь не мог пробежать.

Сзади заскрежетало. Минотавр пробовал протиснуться в проход. Широкие плечи и рога мешали, топор пришлось опустить. Он втиснул морду под решётку и шумно втянул воздух.

Я пополз к нише.

Рычаг находился чуть выше пояса. Я ухватился за него правой рукой, дёрнул. Ничего. Стопор был нагружен цепью и не хотел двигаться.

Ещё рывок.

Металл сдвинулся совсем немного. Нога скользнула по собственной крови, я потерял упор и ударился подбородком о край барабана. На языке стало солоно.

Копыто стукнуло по камню уже под решёткой.

Я разжал губки ключа, кое-как посадил их на плоский конец рычага и затянул. Пальцы не попадали на колёсико. Всё, что ещё недавно делалось не глядя, теперь требовало чудовищного усилия. Минотавр повернул голову боком, проталкивая рог под нижней перекладиной.

Только бы не сейчас.

Я упёрся левой ногой в стену ниши, взялся за удлинённую рукоять обеими руками и потянул всем телом. Плечо отозвалось такой болью, что потемнело перед глазами. Ключ провернулся, царапнув металл, но не сорвался. Что-то сухо щёлкнуло.

Стопор вышел из зуба.

Барабан рванулся, цепь загремела на верхнем блоке, и я отшатнулся в нишу, закрывая лицо.

Решётка рухнула.

Я видел только, как дёрнулась бычья голова. Потом грохот заполнил всё — камень, воду, собственную грудь. Нижняя перекладина ударила Минотавра у основания шеи и прижала к порогу. Зверь рухнул на колени, топор вылетел из пальцев и загремел по полу.

Но он не умер.

Громадная рука просунулась под прутьями, схватила меня за штанину и потянула из ниши.

Я вцепился в крепёж на стене. Пальцы сорвались. Острый край драл ладонь сквозь порванную перчатку; я ухватился снова, уже за сам край кирпича. Минотавр тащил меня за раненую правую ногу. Левой я упёрся пяткой в барабан. Под рёбрами ломило, воздуха не хватало; всё ближе оказывалась морда, из которой вместе с хрипом вырывались густые розовые пузыри.

Удерживаясь руками за кладку, я сорвал левую ногу с барабана и стал бить пяткой по чужим пальцам. Кажется, что-то кричал, но за железным звоном ничего не слышал.

Один прут медленно согнулся.

Минотавр подтянул под себя ногу и начал подниматься. Нижняя перекладина поползла вверх по направляющим; он приподнимал её плечами, продолжая тащить меня из ниши. Я бил по его руке, но пальцы даже не разжимались.

За прутьями сухо треснуло.

Ржавый лист под копытом лопнул у самого края. Нога ушла в промоину, туша завалилась набок, вывернув зажатую голову. На одно мгновение между плечом и перекладиной появился просвет — и тяжёлое железо ударило снова, уже поперёк шеи. Хруст я услышал даже сквозь грохот цепи.

Пальцы на моей ноге разжались.

Я дёрнулся ещё раз, штанина выскользнула из громадной ладони, и меня отбросило спиной в нишу. Минотавр сделал короткий, рваный вдох. Из провала торчало копыто, рядом ещё покачивался отломленный край листа. Рука скребнула по камню, но уже не потянулась ко мне.

Я ждал.

Вода стекала с решётки ему на затылок. Одна капля, другая. Под боком у зверя расширялась тёмная лужа, медленно доходя до канала. Пальцы больше не шевелились. Дрогнул последний раз обломанный рог.

Я прочитал только первое слово. Дальше внимание соскользнуло: буквы оставались чёткими, а связать их в смысл никак не получалось. Фонарь съехал под резинкой и теперь светил в стену. Я машинально поправил его.

Никто больше не двигался.

Ключ остался на рычаге. Я потянулся к нему, но рука не поднялась. Подумал, что он тяжёлый. Хороший. Дорогой, вообще-то. Потом посмотрел на расползающееся мокрое пятно на джинсах и оставил его там.

Нужно было уйти.

Не посмотреть награду. Не проверить, точно ли засчиталась победа. Просто добраться до той стены, где было написано «Выход».

Куртку удалось снять не сразу: из левого рукава пришлось буквально выдираться, стискивая зубы. Я скомкал её, прижал к бедру и кое-как связал рукава вокруг ноги, чтобы ткань не сползала. Рюкзак остался в зале, на другом берегу, за мёртвым Минотавром и опущенной решёткой. В нём была вода, чистая ткань, бинт. Я посмотрел назад и отвернулся.

Теперь руки были свободны. Можно было ползти.

До поворота добрался на руках и левом колене. Вчерашняя ссадина жгла при каждом движении, но правая нога не держала совсем: волочилась, иногда цепляясь ботинком за неровности. От каждого такого рывка перед глазами вспыхивало белое. Я останавливался, ждал, пока снова смогу различать кирпичи, и двигался ещё немного.

Ступени показались неожиданно высокими.

На первой я едва не потерял сознание. На вторую вытащил себя, ухватившись за трубу. На третьей уже не мог вспомнить, зачем решил, что сюда вообще стоило приходить. Ни одного убедительного объяснения не осталось.

Овал светился на стене.

Я дотянулся до него, оставив на кирпиче мокрый след.

Да.

* * *

Ветер ударил в лицо, пахнул листвой и тёплым асфальтом. Под ладонью вместо скользкого камня оказался шершавый чугун. Я лежал поперёк люка, нелепо вывернув ногу, и слышал, как где-то неподалёку человек разговаривает по телефону.

— Да я уже еду, — говорил он. — Ну сейчас выезжаю.

Обычное утро. У ворот работал двигатель, в проезде шуршала бумага, над забором качалась яблоневая ветка. Всё было на месте.

Я тоже был на месте.

Вместе с раной.

Кровь стекала по бедру и собиралась в бороздках крышки. Один носок промок насквозь. Я попытался вдохнуть поглубже, и левый бок тут же отозвался знакомой болью. На правой линзе тянулась белая трещина. Разбитый налобник висел набок; запасной фонарь всё ещё держался под резинкой у виска, но на солнце его свет почти исчез.

Ничего не исчезло.

Я смотрел на кровь в чугунных прорезях и никак не мог связать её с тем человеком, который ещё вчера утром собирался бриться ради важного клиента. Он ведь почти ни о чём не беспокоился. Даже недосып был привычным.

Тот мужчина за воротами снова что-то сказал. Хлопнула дверца.

— Помогите, — выдохнул я.

Получилось слишком тихо. Двигатель взревел, и голос пропал за его гулом.

Я нащупал телефон в кармане. Аппарат выскользнул, стукнулся о люк, но не погас. На маленьком экране нашлась сеть. Я поднял его со второй попытки и набрал скорую.

Когда ответили, некоторое время не мог нормально заговорить. Слова выходили отдельно, между короткими вдохами. Назвал себя, улицу и номер здания, объяснил, что нахожусь сзади, возле проезда. Что сильное кровотечение. Что не получается встать.

Про Минотавра не сказал.

Женщина на другом конце задала ещё несколько вопросов. Я отвечал, прижимая куртку к ноге, и старался не смотреть на то, как быстро темнеет ткань. Она велела оставаться на линии.

Перед глазами снова проступило сообщение о награде.

Я убрал его.

— Вы один? — спросила женщина.

Я посмотрел на глухую стену офиса. На поворот, за которым ходили люди. На светящийся экран в руке.

— Один.

Ветер тронул ветку над забором. Листья зашевелились, пропуская между собой полоску утреннего неба, и по асфальту прошла мягкая, рваная тень. Я следил за ней, пока она не добралась до моей руки. Потом посмотрел на поворот снова.

— Сергей, вы меня слышите?

— Слышу.

Я прижал телефон крепче. В этот раз чужой голос был нужен мне гораздо больше любых ответов.

Глава 3. Канал связи

Сначала я услышал колёса. Они прогремели по неровному асфальту за поворотом, потом кто-то коротко позвал меня по имени, и над люком появилась женщина в синей форме. За её плечом качнулась раскрытая медицинская сумка.

— Сергей? Руку пока не убирайте.

Я хотел сказать, что и не собирался. Вместо этого кивнул и потянул к ней телефон. Она перехватила его, сообщила кому-то, что бригада на месте, и передала аппарат своему напарнику.

Дальше всё происходило довольно быстро, но отдельными кусками. Ножницы подцепили штанину. Я успел подумать, что джинсы ещё можно зашить, и тут же увидел, что именно собирался зашивать. Отвернулся. Женщина придержала намокшую куртку, мужчина опустился рядом, и мне предложили смотреть не на ногу, а на него.

Это было нетрудно. Очень хотелось смотреть куда-нибудь ещё.

— Что случилось?

— Упал.

— Откуда?

Я посмотрел на глухую стену офиса. Ни окна, ни балкона. Над нами висела только яблоневая ветка, слишком тонкая даже для моего скромного веса.

— Там, за гаражами. С лестницы.

Гаражи действительно были неподалёку. И бетонная лестница, по которой когда-то ходили к старой котельной, тоже существовала. Дальше я пока ничего не придумал.

— Сколько ступеней пролетели? На что упали?

— Не считал. Бетон… железо какое-то.

— Головой ударялись? Сознание теряли?

На последний вопрос я ответил не сразу. Вчерашний офис, чёрная комната, решётка — всё на секунду встало рядом, и пришлось разбирать по одному.

— Сейчас нет. Кажется. Головой задел.

Женщина подняла взгляд от повязки.

— Хорошо. Расскажете подробнее в машине. Самостоятельно не встаём.

Напарник снял с меня оба фонаря вместе с резинкой, потом очки. Я машинально потянулся за ними левой рукой и едва не выругался: боль прошла от запястья до самого локтя. До этого кисть терялась где-то между бедром, рёбрами и прочим хозяйством. Теперь заявила о себе отдельно.

— Здесь тоже?

— Угу.

Порванные перчатки пришлось снимать по частям. Мужчина осторожно придержал руку, попросил пошевелить пальцами, несколько раз дотронулся до них. Всё, к чему он прикасался, немедленно становилось важным и болезненным.

— Похоже на перелом у запястья. Не опирайтесь. Сейчас зафиксируем.

— Но я на ней…

Я замолчал. Полз. Тянул рычаг. Держался за кирпич. Очень убедительные возражения, особенно если произнести их вслух человеку, который сейчас разглядывает мою распухшую руку.

Когда меня перекладывали на носилки, белое утреннее небо качнулось и ненадолго стало серым. Я зажмурился, вцепился правой рукой в край простыни и услышал совсем рядом:

— Всё, лежите. Уже всё.

Не всё, конечно. Но на носилках было сухо.

* * *

В машине пахло пластиком, лекарствами и нагретой обивкой. За закрывшимися дверями исчезли ветер и шелест яблони; остался низкий гул двигателя, на который накладывалось позвякивание чего-то в шкафчике. Меня укрыли. Левую руку уложили на временную шину, на правой закрепили катетер, к пальцу прицепили маленькую прищепку. Очки, телефон, фонари и ключи сложили в пакет и убрали так, чтобы ничего не свалилось на повороте.

Женщина прослушала грудь, осторожно потрогала бок. Я дёрнулся ещё до того, как она нажала.

— Здесь?

— Да. И плечо.

— Рёбра тоже могли пострадать. Пока подозреваем закрытые переломы, руку и грудную клетку нужно посмотреть на снимках. Дышать сейчас легче или так же?

— Если не двигаться, легче.

Она кивнула и продолжила осмотр. Никакого «ерунда, до свадьбы заживёт» я не услышал, хотя с удовольствием бы услышал именно это. Про ногу сказали, что кровотечение удалось остановить, но рану нужно тщательно обработать в больнице. Про многочисленные ссадины уже ничего особенного не говорили.

На укусе выше левого ботинка женщина задержалась.

— А это откуда?

— Крыса.

Слово выскочило раньше, чем я успел придумать что-нибудь другое.

— Когда?

— Сегодня. Там, внизу. И руку тоже задела, правую.

Она записала. Спросила о прививках, об аллергии, о том, что я принимал. На прививках я беспомощно пожал плечом и сразу пожалел об этом. Про лекарства ответил, что ничего. Про алкоголь — тоже ничего, и тут хотя бы врать не пришлось.

Машина тронулась. На первом же повороте под левыми рёбрами потянуло, но прежнего острого края у боли уже не было. Я лежал, глядя на потолок. Без очков плафон расплывался светлым пятном, дверца шкафчика — тёмным прямоугольником. Можно было не пытаться угадать, что прячется за ним.

Теперь нужно было разобраться с лестницей.

История с окном не годилась уже потому, что пришлось бы объяснять, в чьё окно я полез в выходной с двумя фонариками. Лестница была лучше. Старая котельная, мокрые ступени в тени, ржавые перила. Я действительно проходил там раньше и знал, как зарастает крапивой нижняя площадка. Можно было не выдумывать цвет стен и количество пролётов. Достаточно было не договорить главное.

— Где именно эта лестница? — спросила женщина, оторвавшись от записей.

— За гаражами, к старой котельной. Хотел срезать. Там проход был. Раньше.

— А упали как?

Я закрыл глаза. Сказал про скользкую ступень, про то, что схватился за перила и не удержался. Про бетонный край, на который пришёлся левый бок. Ногу зацепил о торчащий металл. Внизу вода, мусор, крысы. Выбрался и дошёл сюда, к офису, а потом уже не смог встать.

На последнем месте запнулся. После решётки я не ходил. Но женщина спрашивала не о том, насколько хорошо сочинён рассказ.

— Давно упали? Минут двадцать? Больше?

— Не знаю. Пока выбрался, пока позвонил…

Она посмотрела на меня, затем уточнила время вызова у напарника и больше лестницу не обсуждала. Я приготовил ещё пару объяснений и обнаружил, что они никому не понадобились. По крайней мере пока.

За стеклом мелькнула солнечная полоса. Машина на секунду вышла из тени, и потолок стал желтоватым, почти домашним. Мне захотелось пить. Я сглотнул и вместо этого вызвал меню.

Оно открылось сразу.

Я прочитал ещё раз. Потом вернулся к последним уведомлениям.

Три уровня за Минотавра. Не три очка опыта, не какой-нибудь процент до следующей ступени. Со второго сразу на пятый. Ниже по-прежнему значилось, что награда за победу подготовлена. Открывать её здесь я не стал. Вдруг она не ограничится строчкой перед глазами.

Три очка я пересчитал ещё раз, совершенно по-дурацки: одно, два, три. На нижнем краю одеяла проступило крохотное тёмное пятнышко. Я смотрел на него, пока не понял, что это засохшая кровь у меня на пальце, а не повязка опять протекла.

Сила уже была. Сломанная рука от неё целой не стала. Скорость, надо полагать, тоже не помогла бы мне аккуратно добежать до рентгена. Я открыл Канал.

Название. Базовый уровень. Стоимость улучшения — два очка. Под ним всё ещё ничего.

Я задержал взгляд на названии и мысленно выбрал его ещё раз. Потом вернулся к силе: там надпись «Описание» была на месте и по нажатию разворачивала пояснение. Вновь открыл Канал. Провёл вниманием ниже цены, туда, где ожидал увидеть такую же надпись. Ни слова, ни возможности что-нибудь развернуть.

Пусто.

Вчера при подключении Система проверяла канал связи. Через него, судя по тем сообщениям, что-то передавалось, а при несовместимости едва не раскололо мне голову. Значит, это была не просто строчка для красоты. Возможно, от неё зависело, что мне вообще разрешено открыть. А возможно, я сейчас потрачу две трети всего, что едва не стоило мне жизни, на более чёткие буквы.

Я убрал меню.

Женщина поправляла крепление возле моей руки. Часы с тёмным ремешком соскользнули у неё к перчатке; она поправила их, мельком проверила время. Помощь уже пришла. Можно было лежать и ничего не трогать.

Я полежал.

Потом открыл Канал снова.

Само слово ничего не обещало. Но про силу и скорость мне хотя бы сообщили, что они меняют, а все остальные двери пока оставались закрытыми. Я выбрал улучшение и задержался на подтверждении. Два очка. Одно останется. Неизвестно на что.

— Хуже? — спросила женщина.

— Нет. Просто думаю.

— Думайте лёжа.

С этим у меня как раз не было вариантов.

Я подтвердил.

На мгновение заложило уши. Звяканье в шкафчике отступило, словно между мной и салоном натянули тонкую плёнку. У основания черепа возникло тепло, неторопливо поднялось к вискам. Я успел стиснуть зубы, ожидая знакомой боли, но боль не пришла. Плёнка лопнула без звука, и гул двигателя вернулся — тот же самый, только я почему-то различал в нём отдельную дрожащую ноту.

Слово «базовый» исчезло.

Я вернулся в главное меню. Одна из мутных строчек под «Развитием» перестала расползаться, и я наконец разобрал название.

Я выбрал её тем же мысленным нажатием. Открылся ещё один список, большей частью всё такой же размытый. Чёткой в нём оказалась только одна строка.

Я выбрал светлую магию.

Под названием направления проступило «Исцеление».

Остальные строки не прояснились, сколько я ни пытался удержать на них взгляд.

Я открыл «Исцеление».

Некоторое время я просто смотрел на слово «исцеление».

В играх оно обычно означало, что можно перестать отступать и вернуться к тому, чем занимался до этого. Здесь под одеялом лежала моя нога, а на левом запястье поблёскивало крепление шины. Возвращаться мне пока никуда не хотелось.

Ниже цены нашлась маленькая надпись «Описание» — такая же, как у силы. Я задержал на ней взгляд и мысленно нажал. Появились всего две фразы: «Ускоряет восстановление повреждённых тканей. Эффект ограничен уровнем навыка». Ни перечня повреждений, ни ответа, что считается слабым. Царапина? Укус? Перелом?

Я посмотрел на оставшееся очко и выбрал изучение.

Никакой волны здоровья по телу не прошло. Под рёбрами по-прежнему ныло; стоило пошевелиться, боль становилась острее. Я и не рассчитывал, что покупка сразу всё починит. Почти не рассчитывал.

Под названием навыка появилась возможность применения. Рядом нашлась новая строчка: «Мана: 1/1».

Я сосредоточился на надписи «Мана: 1/1» и выбрал уже эту строку. Вместо списка навыков открылись сведения о резерве; внизу снова было «Описание». Развернул его и прочитал короткую справку. Ёмкость резерва определялась уровнем Канала связи. При моём первом уровне в него помещалась ровно одна единица. Полное восстановление после расхода занимало двадцать четыре часа.

И исцеление съедало всю эту единицу целиком.

Один раз в сутки. Не одно удачное лечение, а одна попытка применить слабое заклинание, о котором я знал всего несколько строчек. На вторую, если промахнусь или сделаю что-нибудь не так, денег — то есть маны — уже не останется.

Машина притормозила. Я поймал себя на том, что подбираю слово для того, чем именно можно промахнуться, леча самого себя, и убрал описание. Ещё вчера у меня был совершенно нормальный набор вопросов. Почему не печатает принтер, например.

Обновлённый профиль выглядел неожиданно обстоятельно.

Вчера имени здесь вообще не было. Теперь нашлось и моё, и предложение выбрать другое. Я задержался на слове «Представиться» и прочитал пояснение: «Укажите имя, которое будут видеть другие Игроки».

Другие.

Я вернулся к началу фразы. Она не сообщала, сколько этих других, где они находятся и есть ли уже хоть кто-нибудь поблизости. Только оставляла место для имени, которым меня можно будет назвать. Никакого списка, никакого чата. Я на всякий случай посмотрел на сидящую рядом женщину. Над ней ничего не появилось.

Выбирать имя сейчас казалось нелепым. Сергей лежит в скорой, но зато какой-нибудь Несокрушимый уже готов выйти на связь. Я закрыл предложение, так ничего и не вписав.

Потом вернулся к «Силе: 1». Цифра означала купленную ступень, а не то, что до утра у меня совсем не было силы. С нулевой скоростью, как выяснилось, тоже можно очень стараться убежать. Лучше бы, конечно, получилось.

— Сейчас приедем, — сказала женщина.

Я убрал профиль. Возможность исцеления осталась где-то рядом с вниманием, и к ней хотелось потянуться немедленно. Но стоило вспомнить первое подключение, как я снова увидел Ленины испуганные глаза. Что произойдёт на этот раз, я не знал. Пока лежал тихо.

* * *

Больница начиналась с высокого порога, на котором носилки ощутимо тряхнуло. Дальше поплыли потолочные плиты, лампы, дверной доводчик; где-то сбоку мужчина настойчиво объяснял, что у него машина на аварийке и он буквально на минуту. Ему отвечали, что здесь нельзя стоять. Обычный разговор, который шёл независимо от моей ноги и расплывчатого раздела магии.

Меня передали другим людям. Спросили имя, дату рождения, снова — что случилось. Я повторил про лестницу. На этот раз она вышла короче: поскользнулся, упал, зацепился за железо. На вопрос, где документы, пришлось сказать, что дома. Телефон и ключи лежали в пакете; пакет всё время ездил вместе со мной, и я следил за ним почти так же внимательно, как за врачами.

Я попросил вернуть очки. Медсестра достала их, протёрла салфеткой и помогла надеть. Через левое стекло больница снова обрела края. Правое пересекала трещина; я старался не смотреть на неё.

Потом были осмотр, холодный гель на животе и просьба не двигаться. Я не двигался. Когда приходилось перекладываться для снимков, помогали, но некоторые движения всё равно отдавались болью так резко, что я забывал дышать. Заклинание я не вызывал. Очень хотелось сначала узнать, что именно успело во мне сломаться.

Врач оказался худым, с коротко остриженными седыми висками и негромким голосом. Он не торопился пугать меня словами, которых я не понимал. Посмотрел снимки, подошёл к кушетке, уточнил, где болит, и показал на собственное запястье.

— Здесь небольшой перелом лучевой кости. Без смещения. И одно ребро слева — тоже без смещения. Оба закрытые. Лёгкое не пострадало, по осмотру живота пока без признаков внутреннего повреждения. За состоянием всё равно понаблюдаем.

Я ухватился за «небольшой».

— То есть ничего серьёзного?

— То есть отломки стоят нормально. А перелом остаётся переломом. Руку зафиксируем лонгетой. Сначала закончим с раной на бедре.

Спорить с этим было трудно. На ногу я старался вообще не смотреть, хотя после обезболивания она сделалась далёкой, тяжёлой и уже не такой горячей. Джинсы разрезали ещё выше. Медсестра накрыла всё лишнее простынёй, оставив врачу то, что требовало внимания. Я уставился на окно над шкафом.

В прозрачной полоске над матовым стеклом виднелись верхушки деревьев. Листья время от времени вспыхивали на солнце, и тогда по стеклу проходила едва заметная зелень, настоящая, уличная. Где-то за шкафом тихо журчала вода. В металлическом лотке звякнул инструмент.

Про укусы я сказал сам, прежде чем успел решить, стоит ли. Врач попросил показать оба места, задал ещё несколько вопросов о времени и прививках, что-то дописал в назначениях. У него всё это складывалось в раны, ушибы и возможные осложнения. Мне пока нравился такой способ описывать произошедшее.

Бедро отмывали долго. Из раны убрали грязь и обрывки ткани; врач сказал, что крупные сосуды, к счастью, целы. Я слышал «к счастью» уже не первый раз и каждый раз соглашался про себя. Потом наложили швы и свежую повязку. Где-то в процессе я окончательно перестал следить за временем.

Осталась рука.

Временную шину сняли, предплечье осторожно уложили на подкладку. Медсестра принесла материалы, врач проверил пальцы. Я смотрел, как он берёт мою кисть, и заранее напрягался, хотя он двигал её бережнее, чем я сам в коллекторе.

— Не помогайте, — сказал он. — Я держу.

Из коридора его позвали. Не криком — просунули голову в дверь, назвали по имени-отчеству и попросили посмотреть заключение. Он уложил мою руку обратно, напомнил не двигаться и отошёл к порогу. Медсестра у раковины разворачивала упаковку. В дверях тихо обсуждали чужие снимки. Мне пока никто ничего не говорил.

Я посмотрел на свою левую кисть.

Кожа возле запястья натянулась от отёка. Выше синел ушиб, которого я раньше не замечал. На правой ладони, которой я собирался помочь, тоже были ссадины, и от этого всё выглядело особенно глупо: одна испорченная рука сейчас будет чинить другую. Может быть.

Я вызвал навык.

Ни заклинания, которое нужно произнести, ни подсказки, куда складывать пальцы. Только знакомое ожидание выбора. Я осторожно подвёл правую ладонь к левой, не касаясь припухлости. Остановился.

За дверью шуршала бумага. Медсестра пустила воду, и её шум напомнил мне коллектор. Я посмотрел на чистую подкладку под рукой и очень отчётливо вспомнил, как пытался подтянуться по мокрой трубе, когда до выхода оставалось три ступени.

Да. На себя.

Сначала под пальцами появилось тепло.

Не на коже — чуть глубже, там, куда невозможно было дотронуться. Оно собралось в ладони, наполнило её до самых кончиков пальцев, и вдоль линии, пересекающей середину, проступила тонкая зелёная черта. Я перестал дышать. Черта дрогнула, распалась на несколько светлых крупинок; между ними протянулись едва различимые нити.

Потом они вспыхнули.

Тихо, совсем близко. Зелёный отсвет лёг на сгиб простыни, скользнул по краю металлического лотка. Над ладонью поднялась прозрачная, неровная волна — не выше нескольких сантиметров. В ней перекатывался свет, густой возле пальцев и почти бесцветный по краям, как солнце в молодой листве, если смотреть снизу, прищурившись. Я видел сквозь него свою руку. Каждую царапину. Тёмную полоску под ногтем, которую так и не отмыли до конца.

От волны отделилась тонкая зелёная дуга, коснулась левого запястья и ушла под кожу.

Я вздрогнул.

Боль не исчезла. Она изменилась: вместо тупого распирания возникло частое горячее покалывание, будто в глубине руки оттаивало что-то долго лежавшее на морозе. Свет шёл короткими всплесками. Один, пауза, другой. При каждом пальцы сами собой пытались сжаться, но я удерживал их неподвижно и смотрел, как под кожей гаснет очередная слабая искра.

Тепло поднялось к локтю, прошло выше. Под левыми рёбрами на миг стало тесно, я втянул воздух, ожидая привычного острого укола, — и не дождался. Осталась ломота, но вдох получился глубже. Потом жар отозвался в бедре, под свежей повязкой, и на разбитой губе. Там неприятно защипало.

Мне захотелось держать это ещё. Совсем немного. Пока уйдёт боль, пока перестанет тянуть ногу, пока можно будет нормально подняться с кушетки.

Я потянулся к теплу — и наткнулся на пустоту.

Зелёная волна истончилась. Последняя искра удержалась между пальцами, дрогнула и погасла. Вместе с ней как будто выключили что-то, до сих пор поддерживавшее меня изнутри. Ладонь стала неподъёмной. Я попробовал опустить её на простыню, промахнулся и задел пальцами край кушетки.

Строка оставалась чёткой, а шкаф за ней поплыл. Я услышал собственный короткий вдох и понял, что следующий никак не получается сделать достаточно большим. Не от боли — сил не хватало даже на это. Пот проступил над губой. Очень захотелось сказать медсестре, что мне нехорошо, но изо рта вышло только:

— Я…

Кушетка ушла куда-то вниз.

* * *

— Сергей. Глаза откройте.

Я открыл.

Врач стоял уже возле головы. Медсестра держала меня за правую руку; на плече стягивалась манжета, и её давление почему-то раздражало сильнее всего остального. Я попытался отодвинуть руку. Не получилось.

— Лежите, — сказал врач. — Слышите меня?

Я кивнул. На большее пока не хватало.

Он снял с меня очки, снова посветил в глаза, задал несколько вопросов. Я отвечал с задержкой, собирая слова по одному. Где нахожусь — знал. Как зовут — тоже. Когда спросили, что почувствовал, сказал:

— Сил не стало.

Я не соврал. Только о том, что перед этим пытался лечить себя магией, говорить не стал.

— Тошнило? Сердце колотилось?

Я попытался вспомнить. Потом спросил, долго ли лежал без сознания.

— Несколько секунд. Не поднимайтесь.

На столике всё ещё лежала приготовленная для руки лонгета. Вода в раковине была выключена. Значит, действительно недолго.

Губа больше не щипала.

Я осторожно провёл по ней языком. Там, где зубы цеплялись за разрыв, оказалась гладкая, чувствительная полоска. Припухлость ещё оставалась, но заметно меньше. Захотелось потрогать пальцем; рука приподнялась на сантиметр и бессильно легла обратно.

Под рёбрами всё ещё ныло, но резкого укола на вдохе больше не было. Стоило повернуться, как отзывались ушибленные бок и плечо; под повязкой на бедре тянуло кожу. Я лежал, пробуя дышать глубже, и никак не мог заставить себя приподнять голову. Боли стало меньше, а сил не осталось совсем.

Врач снова осмотрел руку, проверил повязку на ноге и переглянулся с медсестрой. О зелёном свете никто не спросил. Я тоже не стал спрашивать, видели ли они что-нибудь.

— С рукой сейчас закончим. Потом останетесь под наблюдением, — сказал он.

Я хотел уточнить, можно ли домой. Вспомнил, что до дома нужно хотя бы дойти от машины, и промолчал. У Дианы была вода, корм я насыпал утром. На сегодня хватит.

Когда врач взял моё запястье, я заранее стиснул зубы. Напрасно: прежней глубокой боли не было, только саднило ушибленное место под его пальцами. Я смотрел, как он укладывает кисть, и не мог отделаться от мысли, что перелом, похоже, почти зажил. Нового снимка у меня не было, а проверять прочность собственной кости совсем не хотелось. Руку уложили как нужно и начали накладывать лонгету; тёплая влажная повязка постепенно скрыла место, через которое прошёл свет.

Меню я вызвал только на мгновение. Ноль из единицы. Восстановление началось, но до следующего применения были ещё сутки, без малого.

Я закрыл его.

Медсестра подоткнула край простыни и вернула очки. Трещина на правом стекле никуда не делась. Через левое я разглядел окно над шкафом: на матовой полосе дрожала тень ветки. Потом веки начали опускаться сами.

— Пакет мой…

— Здесь, у кушетки. Никуда не денется.

Я нашёл его взглядом. Телефон лежал поверх фонарей, между ними темнела связка ключей. Всё было рядом. Можно было наконец отпустить край простыни.

* * *

Когда я проснулся, за окном уже шумел дождь. Вода шла по стеклу длинными косыми полосами, слипалась внизу в дрожащую бахрому; за ней расплывались зелёные верхушки деревьев и кусок чужого кирпичного корпуса. Пахло остывшей едой. На соседней койке пожилой мужчина сосредоточенно очищал мандарин, складывая кожуру в пустой стаканчик.

Я попробовал повернуться. Ушибленный бок отозвался сразу, следом заныли плечо и мышцы бедра. Зато в запястье больше не простреливало, даже когда рука неловко сдвинулась вместе с лонгетой. Я приподнялся на правом локте, посидел немного и снова сполз на подушку. Нескольких часов сна явно не хватило.

— Воды? — спросил сосед.

Бутылка стояла у меня на тумбочке. Я дотянулся правой рукой, зажал её между коленями и попробовал свернуть крышку. Пальцы скользнули по пластику, а напрягшийся ушибленный бок немедленно заныл.

— Давайте сюда.

Он забрал бутылку, открыл, поставил обратно. Потом вернулся к мандарину. Я пил маленькими глотками, глядя на белую нитку, которую он никак не мог снять с дольки.

Меню открылось без задержки. Пятый уровень, свободных очков нет. Мана — ноль из единицы. До следующего применения ещё далеко. Я убрал строчки и посмотрел на часы над дверью: почти шесть.

К вечеру меня осмотрели ещё раз. Расспросили о головокружении, проверили повязку, попросили немного пройтись. Первые шаги я сделал, держась за спинку койки, потом отпустил её. Нога держала. Под повязкой потягивало, но до двери я дошёл сам, не подтаскивая её за собой. На обратном пути врач придержал меня за локоть и оглядел с головы до ног.

— Вы же утром встать не могли. Уже почти не хромаете.

— Сам не ожидал.

Он нахмурился, посмотрел в бумаги, ещё раз спросил, где болит. Я показал на ушибленный бок и плечо. Пока отвечал, стоять надоело до дрожи в коленях; пришлось сесть на край койки. Врач дождался, пока я отдышусь, и только потом заговорил о выписке. Вручил бумаги и отдельно ткнул пальцем в назначения.

— Руку не нагружать. С перевязками не затягивать. Завтра отдыхаете, в понедельник — на контроль. Если станет хуже, не ждёте понедельника.

Я кивал. Про лестницы больше не спрашивали.

Пакет с вещами нашёлся у тумбочки. Телефон работал, запасной фонарик тоже; налобник так и не включился. Разрезанную штанину кое-как прихватили полосками медицинского скотча. Я посмотрел на себя, потом на дождь за окном. По крайней мере, по улице можно будет пройти без ощущения, что вокруг слишком светло.

Такси вызвал по номеру со стенда у выхода. Водитель помог убрать пакет на сиденье, спросил, не нужно ли заехать куда-нибудь ещё. У дежурной аптеки он подождал. От прилавка я вернулся с ещё одним пакетом и долго устраивал их так, чтобы ничего не давило на ногу.

— Неудачно выходные начались, — заметил он, трогаясь.

— Ага.

Щётки ходили по стеклу с сухим скрипом. В жёлтом свете светофора дождь на секунду становился похожим на мелкую медную стружку, потом машина проезжала перекрёсток, и он опять был просто водой. Я следил за движением щёток и старался не уснуть до своего дома.

До квартиры добирался медленно. На площадке пришлось поставить оба пакета, прежде чем искать ключи. Когда дверь наконец открылась, из комнаты донёсся знакомый шорох подстилки.

— Сейчас, — сказал я в темноту.

Диана высунула нос из домика, обнюхала воздух и выбралась к миске. Корм ещё оставался. Я досыпал немного, проверил поилку, подставив палец под металлический шарик. На коже собралась холодная капля. Хомяк оттеснил мой палец и принялся пить.

Я стоял рядом, пока не затекла спина. Потом переставил пакеты к столу.

Куртку, которой прижимал рану, обратно мне не вернули. Джинсы отправились в мусорное ведро; прежде чем выкинуть, я ещё раз проверил карманы. Ботинки поставил сушиться на старую газету. От них пахло коллектором, и даже с открытой форточкой запах некоторое время оставался в кухне.

Переодевался долго. В свободные домашние штаны удалось забраться без особенной ругани, а с футболкой пришлось повозиться: лонгета цеплялась за рукав, при каждом движении ныло плечо. В конце концов я сел прямо на диван, просунул сначала левую руку и только потом стал разбираться с остальным.

На левой голени отстал край повязки, закрывавшей укус. Я приподнял его и задержался: дырок от зубов не было. Только две розовые точки на целой коже. Осторожно провёл рядом пальцем — не болело. Под повязкой на правом запястье тоже обнаружились уже затянувшиеся светлые полоски. Синяк выше них никуда не делся; стоило случайно задеть его, как я поморщился.

В холодильнике нашлись вчерашние котлеты, половина батона и банка с чем-то, что стоило выбросить ещё до появления Системы. Котлеты я разогрел. Съел одну стоя, вторую уже за столом. Во рту ничего не щипало. Это обнаружилось неожиданно — после нескольких осторожных укусов, когда я перестал ждать боли в губе.

О награде вспомнил, собираясь убрать тарелку.

В последний раз сообщение висело перед глазами, когда я лежал на люке. Потом — в скорой. Тогда открывать его не хотелось. Здесь вокруг были моя кухня, мокрые ботинки на газете и недоеденный хлеб.

Я отодвинул тарелку и сел поудобнее. Левую руку устроил на коленях, чтобы лонгета не цеплялась за край стола.

В разделе «Игрок» выбрал последние уведомления. Нашёл строку о Минотавре, задержал на ней внимание. Под сообщением развернулось короткое «Получить награду». Я мысленно выбрал его и подтвердил.

Несколько секунд ничего не происходило. Я уже открыл профиль, проверяя, не прибавилось ли там чего-нибудь, когда передо мной, чуть выше глаз, сгустился воздух. Край кухонного шкафа за ним дрогнул, точно я смотрел через нагретое стекло. В центре этой дрожи возникла тёмная точка и начала медленно разрастаться; вокруг неё стягивались тонкие, едва различимые складки.

Я подался вправо, потом влево. Пятнышко оставалось на месте, а сквозь него каждый раз по-разному перекашивало кухню. Убрал меню. Ничего не изменилось. Это что, награда такая? Отдельный глюк, уже не привязанный к глазам?

Осторожно привстал, придерживаясь за стол, и заглянул сбоку. С этой стороны сгусток выглядел почти прозрачным, только в глубине что-то красновато блеснуло. Я снова опустился на стул, наклонился вперёд и попробовал рассмотреть его снизу. Ушибленный бок тут же заныл. Ничего толком не разглядев, я опустил подбородок, собираясь отодвинуться, — и над головой тихо щёлкнуло.

По макушке ощутимо стукнуло. Что-то твёрдое отскочило от головы, брякнуло по столу и ткнулось в край тарелки.

— Ай! Да чтоб тебя…

Я схватился правой рукой за голову. Возле хлебных крошек лежал небольшой тёмный камень. Воздух над ним был совершенно обычным; дверца шкафа тоже выпрямилась.

Я потёр макушку и посмотрел на камень. Ньютону в той байке хотя бы яблоко досталось.

Под пальцами неприятно ныло, но крови не было. Я посидел немного, потом снял со спинки соседнего стула полотенце и расстелил на столе. Только теперь взял награду в руку.

Размером с крупный грецкий орех, неровное, тёмное — почти чёрное, пока не подставишь под лампу. Внутри проходили густые красные жилки. Они не светились; просто ловили свет иначе, чем остальная поверхность, и при повороте казалось, что одна из них уходит куда-то глубже, чем вообще позволял размер камня. Грани стыковались под разными углами. Там, где я ожидал острый край, палец находил гладкий изгиб.

Я выбрал название. Появилась единственная дополнительная строка: «Сведения недоступны».

Вот и познакомились.

Ядро было прохладным и ощутимо тяжёлым для своего размера. Я перевернул его, провёл ногтем по красной жилке, посветил запасным фонариком. Свет отразился на полотенце маленьким багровым пятном. Следа на ногте не осталось.

Магнит на длинной ножке, которым я доставал винты из корпусов, к ядру не прилип. К винту, лежавшему рядом, прилип сразу. Я повторил опыт и положил магнит подальше: ещё решу, что он тоже теперь выбирает, с чем работать.

Ударить по находке чем-нибудь хотелось, но молоток остался в ящике. Понятия не имея, что держу, устраивать испытание на прочность в собственной кухне я пока не собирался.

Вместо этого принёс из комнаты старую веб-камеру. Длины провода до кухни не хватило, пришлось переносить полотенце с ядром к компьютеру. На мониторе появилась тёмная рябь, затем стол, моя рука и лежащий рядом с клавиатурой камень. Красные прожилки различались хуже, но сам предмет был виден отлично.

Я вывел рядом с ним меню.

На экране ничего не добавилось.

Убрал руку. Ядро осталось и на столе, и в маленьком окне камеры.

Снимок сохранил в новую папку. Некоторое время смотрел на файл, будто он мог куда-нибудь деться, потом закрыл окно. Камень убрал в пустую коробочку из-под сетевого адаптера, подложив внутрь свёрнутое полотенце. Крышку оставил открытой. С полки Диана ничего достать не могла, да и мне случайно смахнуть находку локтем было бы трудно.

Раз уж компьютер работал, я открыл Excel.

Первый лист назвал «Игрок». Вписал уровень, силу, скорость, Канал. Рядом — купленные ступени и цену, которую за них заплатил. Получилось коротко. Единственная единица маны смотрелась особенно скромно в отдельной широкой ячейке.

На втором листе записал, что произошло после исцеления. Губа и укусы затянулись. Дышать легче. Прежней боли в запястье почти нет. Написал «перелом зажил», посмотрел на лонгету и дописал вопросительный знак. Ушибы по-прежнему болят. Слабость не прошла. Потерял сознание на несколько секунд. Последнюю запись выделил, потом снял выделение: от красного фона пользы было немного.

О том, как именно заклинание выбирает повреждения, я ничего не знал. Ладонь держал над запястьем, а тепло дошло и до ноги. Записал это отдельно, без вывода.

Третий лист назвал «Вопросы». Он сразу стал длиннее первых двух.

Можно ли вернуться в Коллектор? Есть ли другие подземелья? Что с оставленными вещами? Где взять описание ядра? Крысы там появляются снова или я зачистил всё, что мог? Про Минотавра написал только: «Может появиться ещё раз?» И надолго остановился.

В комнате тихо гудел компьютер. Из кухни доносилось редкое капанье: с поставленных на газету ботинок всё ещё стекала вода. Я представил поднятую решётку. Ключ на рычаге. Чёрный проход за правой опорой.

Закрыл лист.

Перед тем как открыть браузер, поставил греться последнюю котлету. В Гугле теперь искал другими словами. Вбил «реальный игровой интерфейс уровни», потом добавил «исцеление». Снова игры, чьи-то рассказы и страницы, на которых обещали чудеса за деньги. Точное «Ядро Минотавра» тоже ничего не дало: чужие предметы, чужие правила, обсуждения того, как часто кому-то что-то выпадает. Никто не спрашивал, куда положить находку, чтобы она случайно не прожгла кухонный стол.

Я попробовал ещё пару запросов. Открыл несколько свежих сообщений, добрался до середины, закрыл. Внятного совпадения по-прежнему не было.

Добавил название своего города. В выдаче появился местный новостной сайт, и я перешёл на него, уже толком не помня, какое сочетание слов показалось подходящим.

В ленте шли короткие сводки: ограбили магазин, драка у автостоянки, ещё одно нападение возле склада. Потом задержание, потом снова драка. Обычно между таким попадались отключения воды и фотографии благоустроенных дворов. Сегодня я пролистал почти целый экран и увидел только одну новость про ремонт дороги.

Что-то народ разошёлся.

Из кухни пискнула микроволновка. Я поднялся за едой, зацепил висящий на спинке стула аптечный пакет и несколько минут собирал рассыпавшиеся коробочки. Когда вернулся, вместо браузера развернул таблицу.

В строку про ядро добавил: «Камера видит». В строку про Коллектор — адрес входа.

Дальше следовало бы выключить компьютер и лечь. Я даже положил правую руку на мышь, чтобы закрыть файл, но снова открыл «Развитие». Свободных очков не было. Сила уже помогала держать вещи, хотя левую руку я пока берёг: лонгета и слова врача действовали убедительнее моих догадок. Для следующего улучшения требовалось ещё одно повышение уровня. Для него — опыт.

За стеной кто-то передвинул стул. От короткого скрежета я резко посмотрел на дверь.

Потом убрал меню и сохранил таблицу.

Вода, бинт и хороший разводной ключ остались там. Возвращаться только ради них было бы глупо. Я не стал вписывать их стоимость в отдельную колонку, хотя уже прикинул её про себя.

Перед сном поставил телефон на зарядку, проверил Дианину поилку и ещё раз подошёл к полке. Ядро лежало на полотенце. Красная жилка на верхней грани побледнела, когда я выключил настольную лампу.

В темноте ничего не светилось.

Глава 4. Повторный вход

Диана скреблась в подстилке с таким усердием, будто за ночь получила собственное подземелье. Я открыл один глаз, нашёл часы и некоторое время пытался вспомнить, зачем мне вставать. Воскресенье. Работы нет. До миски хомяк доберётся без моей помощи.

Повернулся на спину — и окончательно проснулся.

Я сел и по привычке подождал, пока перестанет кружиться голова. Кружиться она не собиралась. Нашёл очки на тумбочке, надел. Опустил ноги, встал, дошёл до окна — вчера для такой прогулки пришлось бы сначала собраться с силами. Теперь ватной тяжести в теле не было. Лонгета всё ещё мешала, под повязкой тянули швы; когда потянулся к створке, слегка заныл ушибленный бок. Я опустил локоть, подошёл ближе и открыл окно, не вытягивая руку.

За окном было свежо. Ночной дождь вымыл пыль с тополей, и листья блестели на солнце так ярко, что трещина в правой линзе всё время ловила лишний отблеск. На подоконнике лежал мокрый пух. Я вдохнул прохладный воздух и вызвал навык.

Ночью я уже успел несколько раз подумать, что слово «сутки» можно понимать по-разному. Например, до полуночи. Система такой трактовкой не заинтересовалась. Вчера я применил заклинание в больнице, ближе к полудню. Теперь предстояло дождаться примерно того же времени.

Холодильник открылся куда охотнее меню и не предложил почти ничего. Батон, два яйца, горчица. Котлеты я доел накануне. Можно было заказать еду, но от одной мысли снова провести весь день между диваном и компьютером захотелось хотя бы дойти до магазина.

Я съел яйца с хлебом, принял назначенное, проверил повязку и стал одеваться. Выбрал свободные брюки, чтобы ткань не тёрла бедро, и рубашку с широким рукавом. Левую руку оставил на перевязи. Мокрые рабочие ботинки ещё не высохли; пришлось надеть кроссовки и повозиться со шнурками, зажимая один конец подошвой.

В карман положил кнопочный телефон, ключи и бумажку со списком продуктов. Ручку прихватил заодно — список вышел слишком коротким, наверняка что-нибудь забыл.

На улице ещё не успело стать жарко. Из водостока капало на жестяной козырёк, по краю тротуара тянулась влажная тень, пахло хлебом и мокрой липой. Я пошёл медленно, выбирая ровные плиты. Через квартал обнаружил, что смотрю не на витрины, а на люки.

Первый оказался просто люком. Второй тоже. Над третьим пришлось задержаться, потому что солнце отражалось в воде и на секунду почудилась знакомая светлая линия.

Ничего.

Я поднял голову и увидел надпись на двери кирпичной будки за оградой.

Остановился возле лужи.

Будка стояла здесь всегда. Низкая, с плоской крышей и двумя выцветшими табличками на серой двери. Летом вокруг неё вырастали лопухи; зимой сюда сваливали грязный снег с тротуара. Сейчас возле стены валялась мокрая пачка сигарет, а из щели под дверью тянуло прохладой.

Надпись оставалась резкой и совершенно не зависела от треснувших очков.

Я отошёл на несколько шагов. Вернулся. Посмотрел на соседнюю створку, потом опять на дверь. Всё повторялось, как у Коллектора. Подземелье было не одно.

Рука сама потянулась к телефону. Я достал его, увидел маленький экран и убрал обратно. Ни удобной карты, ни возможности поставить на ней точку у этого старичка не было. Зато нашлась бумажка с яйцами, молоком и хлебом.

Положил её на плоский столбик ограды и дописал с обратной стороны: «Тепловой узел — 12. Будка напротив булочной». Посмотрел на запись. Плоховатый адрес. Оглядел угол ближайшего дома, переписал номер и зарисовал положение двери.

Я задержал внимание на названии и мысленно выбрал его. Вместо подтверждения появилось: «Вход недоступен. Недостаточный уровень». Посмотрел на свои пять, потом на двенадцать над дверью. Даже заглянуть не дали. Я потоптался у лужи, ещё раз оглядел серую створку и убрал надпись.

Пока убирал ручку, из-за поворота вышла женщина с собакой. Пёс остановился у той же двери, обнюхал нижний край и потянул хозяйку дальше. Она даже не посмотрела на будку.

Я пошёл в магазин.

У входа взял большую тележку, хотя покупок собирался набрать на один пакет. Корзину пришлось бы всё время носить правой рукой. Тележку можно было толкать, а при необходимости — немного на неё опереться. Получилось не особенно героически, зато удобно.

Пока выбирал хлеб, почувствовал, как сильно проголодался после завтрака. В тележке оказались готовая еда, молоко, бананы, ещё яйца и две бутылки воды. У холодильника долго смотрел на упаковки, которые можно открыть без борьбы с тугой крышкой. Одну вернул на полку именно поэтому.

— Пакет нужен? — спросила кассирша.

— Да. Только большой.

Она посмотрела на мою руку и, не уточняя ничего, сама сложила покупки. Я попытался придержать пакет локтем, чуть не опрокинул молоко и убрал локоть.

— Я завяжу, — сказала она.

— Спасибо.

На выходе сел на скамейку под навесом, поставил пакет рядом и поправил перевязь. От ручек ныло правое плечо, но ноги держали нормально, и до дома я собирался дойти пешком. Люди катили тележки, ругались на мокрую ручку входной двери, передавали друг другу ключи от машин. Я закрыл меню с прежним нулём маны и дал плечу несколько минут отдыха.

Домой решил идти мимо задней стены магазина. Там было чуть короче. У разгрузочной площадки пахло мокрым картоном; на бетоне лежали расплющенные коробки, выше лениво гудел вентилятор. За площадкой начинался ряд старых мастерских, почти весь закрытый роллетами.

Одна из дверей получила ещё одну надпись.

Я остановился у края навеса, не заходя на площадку. Дверь была узкая, тёмно-зелёная, с заваренным окошком. Соседние роллеты никак не выделялись. Четырнадцать — ещё дальше, чем у будки. Я записал адрес рядом с первым, уже без прежней торопливости.

До своего дома добирался дворами. Возле подвала пятиэтажки проступила третья метка — «Нижний этаж», требуемый уровень семнадцать. Я прочитал число, потом оглядел тесный спуск. Три бетонные ступени, железная дверь, вода на нижней площадке. Рядом сушилось чьё-то бельё.

Три новых входа за одну прогулку. И у каждого оставалось только записать адрес. Я посмотрел на мокрые ступени: спуститься на три шага, дорасти на двенадцать уровней. Отлично прогулялся.

Поставил пакет на верхнюю ступеньку, разложил поверх него бумажку и неровно дописал название. Потом забрал покупки и пошёл дальше.

За пятиэтажкой тропинка выводила в узкий переулок, от которого до моего подъезда оставался один двор. У поворота стоял старый двухэтажный дом. Окна внизу были забиты досками, наверху из пустой рамы торчал клочок занавески. Ветер то прижимал его к стене, то отпускал, и тогда ткань медленно разворачивалась, показывая серую изнанку. С водосточной трубы на крыльцо стекала тонкая струйка.

Я уже проходил мимо, когда над покосившейся дверью проступило название.

На этот раз я вернулся. Поставил пакет у крыльца, задержал взгляд на надписи и выбрал вход. Отказ оказался тем же, но я всё равно ещё несколько секунд смотрел на шестёрку. Не двенадцать. Не семнадцать. Всего на один больше моего.

Между дверью и косяком виднелись край облупленной стены и полоска пола. Дальше чернел коридор. Я наклонил голову, пытаясь заглянуть под другим углом, потом выпрямился и достал бумажку. Переписал номер с облупленной таблички возле двери, название подземелья и требуемый уровень. Шестёрку обвёл.

Молоко уже нагрелось, а правая рука устала от ручек сильнее, чем ожидалось после покупки силы. Я подхватил пакет и наконец пошёл домой.

Дома первым делом убрал продукты. Выпил воды, посидел и лишь потом включил компьютер.

На вчерашнем листе «Вопросы» нашлась строка о других подземельях. Я её не удалил, только добавил рядом число: пять. Вместе с Коллектором.

Потом создал новый лист и назвал его «Входы». Вписал названия, уровни, адреса. Открыл в браузере карту своего района, увеличил нужный участок и сохранил изображение. В простом редакторе поставил пять меток, возле каждой — цифру. Сначала разместил «Мастерскую» не с той стороны магазина; пришлось сверяться с бумажкой и двигать кружок за здание.

Интерфейс Системы ничего на эту карту не добавлял. Всё, что на ней появилось, я принёс домой в кармане.

От будки до мастерских было совсем недалеко. До подвала тоже, а заброшенный дом оказался ближе всех к моему. На обычной карте эти двери вообще не имели никакого значения: маленькие серые прямоугольники, подписи домов, линия проезда. Я приблизил изображение ещё, пока улицы не упёрлись в края монитора.

Потом посмотрел на свою руку.

Лонгета не изменилась.

До полудня оставалось время. Я дополнил записи: где удобно остановиться, видно ли вход с тротуара, с какой стороны подойти. У будки, мастерской и подвала написал «позже». У заброшенного дома выделил клетку с шестёркой и написал «не хватает уровня». У Коллектора оставил вопрос про Минотавра.

Его хотелось убрать больше всего.

Я открыл коробочку с ядром. Камень лежал там же, тяжёлый и бесполезный. Покрутил его в правой ладони, закрыл коробочку и убрал обратно. За награду наверняка следовало радоваться. Но у меня была целая полка деталей, назначение которых я хотя бы понимал, и ни одной, способной выдать следующее очко развития.

Из ящика достал молоток. Не огромный, обычный, с короткой деревянной рукоятью. Подержал, осторожно приподнял. Правой рукой я мог с ним управляться. Левую для этого трогать не требовалось.

Ключ остался в Коллекторе. Рюкзак тоже. Я нашёл старую сумку для инструмента с плечевым ремнём, положил в неё воду, бинт, салфетки и то, что осталось после вчерашней аптеки. Отдельно — немного еды. Больших сборов вроде бы не получалось. Просто перекладывал вещи из ящика в сумку, пока возле двери не собралось всё необходимое для возвращения.

С фонарём пришлось повозиться. У налобника треснула часть корпуса возле контакта. Я вынул батарейки, отложил сам корпус и закрепил уцелевший запасной фонарик на его ремне, уже ровно, без вчерашнего перекоса. Повернул голову перед зеркалом. Луч шёл туда, куда я смотрел, крепление не съезжало. На всякий случай добавил в сумку ещё один маленький фонарь из ящика с инструментами.

Меню я вызывал каждые несколько минут. Оно исправно сообщало, что восстановление продолжается.

В больнице говорили отдыхать. После прогулки и пакетов ушибы напомнили о себе, и сейчас разумнее всего было не придумывать им новых испытаний. Я устроил ногу на соседнем стуле и открыл на компьютере старую игру.

Персонаж стоял там, где я его оставил. Вокруг него бегали люди, над головами вспыхивали имена. Кто-то торговал, кто-то собирал группу. Я посмотрел на полную полоску здоровья, на аккуратные значки способностей и свернул окно, не сдвинув персонажа с места.

На карте за ним осталось пять отметок.

Я перевёл взгляд с заброшенного дома на метку за офисом. В Коллектор меня уже пускало. Если крысы там появляются снова, на них можно добрать шестой и вернуться к той двери уже без отказа. Что ждало внутри, я не знал, но сначала требовалось хотя бы получить возможность войти.

Решил проверить знакомый люк. Если снова услышу копыта — выйду, не дожидаясь, пока увидится голова. С молотком против Минотавра у меня не стало больше шансов, чем вчера с ключом. От этой мысли я на всякий случай ещё раз проверил, где лежит телефон.

Сначала поел. Затем поднялся, убрал посуду и снова вызвал навык.

Я задержал взгляд на последней строке.

Применить сейчас, на себя, было очень заманчиво. Но после этого резерв опять станет пустым. Я не знал, хватит ли заклинания на то, что уже болело, и не окажусь ли снова на несколько секунд беспомощным. Входить следом без запаса не хотелось.

Я оставил единицу нетронутой.

Вышел почти сразу, только сменил лёгкую обувь на старые высокие ботинки из шкафа. Левую руку устроил на перевязи под свободной рабочей рубашкой, ремень сумки положил на правое плечо. Молоток лежал внутри, под свёрнутой тканью. На улице с ним разгуливать было незачем.

До офиса поехал на такси. Номер уже остался в списке вызовов. За поездку через несколько кварталов было жалко платить, но лишний раз тащить сумку на ушибленном плече после утренних пакетов я не хотел.

* * *

В проезде за офисом пахло прелой травой. Дождь размыл засохшие следы на асфальте, у чугунных прорезей осталась только тёмная грязь. Я присел не сразу: некоторое время стоял у поворота и смотрел на место, где вчера лежал.

За воротами было тихо. Над стеной шевелилась яблоня, редкие капли с листьев падали на кирпич.

Надпись появилась, стоило приблизиться.

Не исчез. Не закрылся.

Я надел перчатку на правую руку, включил фонарь и проверил шнурок на дужках очков. Перчатка была из другой пары, найденной дома; левая так и осталась в сумке. Молоток лёг в ладонь непривычно легко. Я перехватил его ближе к середине рукояти.

Потом выбрал вход.

Холод пришёл сразу, ещё до того, как нос успел различить запах. Под ботинками оказался знакомый камень, за спиной — стена с бледным овалом. Три ступени. Канал. Свет уходил к повороту и там снова вяз в сырой темноте.

Я не двинулся с площадки.

Слушал.

Капли, вода, слабое посвистывание в трубе. Сердце стучало достаточно громко, чтобы мешать различать остальное. Я дождался, пока оно немного успокоится, положил молоток на ступень и поднёс правую ладонь к выходу. Предложение вернуться появилось сразу. Отменил, но руку убрал не сразу. Потом забрал молоток.

Только после этого посмотрел вниз.

У первой ступени было пусто. Ни убитой крысы, ни крови, ни клочка моей штанины. Мокрый камень блестел, как до вчерашней драки.

Из-за поворота донёсся шорох.

Я поднял молоток, удерживая локоть ближе к боку. Серая морда появилась на том же месте. Крыса остановилась, повела носом и посмотрела в луч. На ней не было ни следа от ключа.

Узнать именно ту, вчерашнюю, я бы не смог. Но живая крыса стояла там, где уже лежала мёртвая.

Она побежала.

Я остался на верхней ступени. Дождался, пока морда поднимется над краем нижней, и ударил коротко, почти без замаха. Попал не так чисто, как рассчитывал. Крыса метнулась вдоль ступеньки, я переставил ботинок, перекрывая ей путь, и ударил ещё. Пришлось сделать это третий раз, прежде чем она затихла.

Я выдохнул. На раненую ногу не прыгал, левой рукой ни за что не хватался. И всё равно под рёбрами тянуло, а перчатка взмокла изнутри.

В разделе «Игрок» выбрал строку уровня. Раньше мне хватало самой цифры. Теперь под ней нашлась ещё одна — «Прогресс уровня: 4%».

Четыре.

Вчера после нескольких крыс я уже выбирал силу. Сегодня до следующего очка было почти столько же, сколько до начала этого похода. Я посмотрел на тело у ступени и убрал меню.

Дальше пошёл медленно. Сумка висела сбоку и не цеплялась за трубы, но на узких местах всё равно приходилось придерживать её локтем. Из ниши возле лопнувшей трубы вылезла вторая крыса. Я отступил обратно к ступеням, дождался её там. Место хотя бы было знакомым.

Возле решётки остановился.

Она опять была поднята.

Ни Минотавра под перекладиной, ни топора на полу. Нижний прут был прямым. На рычаге стопора не осталось моего ключа, а железный лист за порогом снова прикрывал промоину. Я посветил на край, не наступая: тот же ржавый загиб у стены, та же чернота под ним.

Внутри неприятно опустело. Ещё минуту назад я представлял, как заберу инструмент хотя бы с рычага. Теперь передо мной стоял весь механизм, каким я увидел его впервые, и от моего вчерашнего присутствия здесь не осталось даже царапины, которую можно было бы уверенно признать своей.

На другом берегу не было рюкзака.

Я долго светил туда. Потом в дальний проход. Копыт не слышал.

Крысы были на местах. У ящика, возле мостика, за опорой. Я не пытался забраться между ними: подходил ровно настолько, чтобы одна заметила свет или движение, и отступал по уже проверенной дорожке. Иногда следом бежали две. Тогда приходилось уходить до ступеней и ждать, пока они начнут мешать друг другу.

Выход оставался за спиной. Я оглядывался на него гораздо чаще, чем смотрел уведомления.

Сила помогала: короткого удара теперь хватало там, где вчера приходилось вкладываться всем телом. Сама рука от этого не становилась точнее. Дважды я попал по камню, и каждый раз от резкого движения ныли ушибленные мышцы сбоку. Острого укола на вдохе больше не было.

Последняя крыса забилась возле основания опоры. Я не полез за ней. Подождал у мостика, постукал рукоятью о камень, снова подождал. Когда она вышла, я уже начал думать, что разумнее оставить её там.

На восьмой крысе стало тихо.

Я постоял у решётки, не уходя дальше. Освещал проход, из которого вчера показались рога, слушал воду. Никакого нового сообщения не возникло. Ни тяжёлых шагов, ни дрожи в канале. Только за сводом время от времени срывались крупные капли.

Минотавр не появился.

Пятый уровень остался пятым. Прогресс — тридцать три процента.

Я выбрался наружу.

* * *

На асфальте было тепло. Воздух после подземелья казался слишком сухим, а зелень яблони — почти ненастоящей. Я убрал молоток в сумку, сел на низкий бетонный выступ возле забора и достал воду.

Пил правой рукой, поставив бутылку между ботинками, чтобы открутить крышку. На этот раз без помощи обошлось.

Бедро тянуло. Повязка оставалась сухой. На лонгете темнело небольшое влажное пятно там, где я задел стену, но сама рука всё время была прижата к телу. Я поправил перевязь, посидел ещё и съел банан.

Восемь крыс — треть уровня. Опыт шёл, но по сравнению с первым посещением его приходилось буквально собирать по крошкам. Три уровня за Минотавра теперь выглядели ещё подозрительнее. Я вспомнил хруст листа под его копытом и отломленный край железа, покачивавшийся над провалом.

На бумажке написал: «Крысы снова. Вещей нет. Минотавра не видел». Последние два слова оставил именно так. Это было всё, что я проверил.

Можно было уехать. Мана оставалась целой, новых дырок во мне не появилось. Хороший результат.

Я отнёс кожуру в урну за поворотом, вернулся и снова посмотрел на люк.

Если крысы появляются при каждом входе, ещё двух таких заходов может хватить на шестой. Я посмотрел на обведённую цифру возле адреса дома. Потом достал телефон, нашёл сохранённый номер такси и убрал аппарат обратно, так и не нажав кнопку.

Я дождался, пока перестанет ныть плечо под ремнём, и выбрал вход снова.

Площадка встретила тем же холодом. У нижней ступени ничего не лежало.

Потом появилась крыса.

Значит, ждать до следующего дня им не требовалось.

Во второй заход я работал медленнее. Не потому, что стало страшнее: просто стоило поспешить на повороте, как тянуло ногу. Приходилось держаться одного короткого маршрута, возвращаясь к ступеням после каждого неудобного столкновения. Я считал крыс и после четвёртой перестал удивляться уведомлениям.

Сырость пропитала ворот рубашки. В какой-то момент я услышал сквозь плеск, что сам негромко считаю вслух.

— Шесть.

Крыса высунула морду из-за кладки и сразу спряталась. Я переступил ближе к каналу. С другой стороны мелькнул хвост.

Постучал рукоятью по камню. Подождал.

Из темноты показался нос.

— Ну иди сюда.

Нос исчез.

Я отступил к проходу, освобождая ей дорогу, но крыса выходить не торопилась. Только скреблась где-то за кирпичами. Плечо уже ныло, под ремнём фонаря чесался лоб.

— Вылезай, не бойся. Я тебя не…

Я посмотрел на молоток.

Из-за кладки донёсся короткий писк.

— Ладно. Это я не подумал.

Я пошёл обратно к ступеням. За спиной заскребли когти.

Обернулся. Крыса уже бежала по дорожке, и молоток пришлось перехватить покрепче.

Я отступил к стене, дождался, пока она окажется у ботинка, и ударил. Крыса попыталась развернуться; пришлось ударить ещё раз. Только когда она перестала двигаться, я перевёл дыхание.

За восьмой крысой я не пошёл в зал. Дождался, пока она сама приблизится к проходу. Убил, вернулся на площадку, открыл профиль.

Шестьдесят семь процентов.

Ни рогов, ни редкого противника. Те же крысы, тот же мокрый кирпич, тот же слабый прирост. Я поднял руку к выходу и поморщился: ремень сумки надавил на ушибленное плечо. Поправил его и подтвердил возвращение.

Снаружи солнце уже сдвинулось за угол здания. По проезду протянулась тень, зато верхние листья яблони ещё горели прозрачной зеленью. Я сел на прежнее место, положил сумку на землю и несколько минут вообще ни о чём не думал.

Телефон нашёл сеть. Вызов такси оставался в журнале, всего в нескольких нажатиях.

Я допил воду из первой бутылки и достал вторую, маленькую. Её купил утром вместе с продуктами. Хотелось поехать домой, вымыться, вытянуть ногу. Хотелось получить шестой уровень. На бумажке уже стояли две отметки, и под ними оставалось пустое место ровно для третьей.

Я посидел ещё.

Потом написал цифру «3» заранее.

* * *

В третьем заходе всё случилось у ящика.

До него я добрался не сразу. Опять прошёл коридор, выманил крысу из ниши, проверил решётку. В зал глубоко не заходил; тех, что сидели поодаль, выводил к проходу на звук. Седьмую добил у порога. Осталась одна — под ящиком возле левой стены, в той самой темноте, из которой вчера вылетели сразу две.

Я её видел.

Не пропустил серую спину, не отвлёкся на меню. Крыса вылезла из-под трухлявого края, остановилась, припала к камню. Я держал молоток низко, готовый ударить, и даже успел подумать, что сейчас она побежит.

Она прыгнула.

Рука начала двигаться, когда серая морда уже оказалась у моего ботинка. Я попытался отставить правую ногу, но и это движение вышло слишком поздним; молоток прошёл позади крысы и стукнул по полу. Зубы сомкнулись на икре, чуть выше голенища.

Я вскрикнул.

Боль быстро разошлась под тканью, горячая и глубокая. Крыса висела на ноге и дёргала головой, а я никак не мог поставить молоток под нужным углом. Левую руку вытащить из перевязи даже не попытался. Прижался плечом к стене, удерживая равновесие, опустил рукоять ниже и ударил сбоку.

На первый удар она только сильнее сжалась.

На второй сорвалась. Вместе с полоской ткани.

Я отступил на полшага, дождался, пока она повернётся, и опустил молоток ещё раз. На камне осталось мокрое серое тело. Правая нога заметно дрожала.

Я прислонился к стене, положил молоток у ботинка и прижал правую ладонь к прокушенной штанине. Пока смотрел на сообщение, ткань теплела под пальцами. Хотелось выругаться, но вместо этого почему-то вышел короткий, злой смешок.

Добил.

Я убрал сообщение, забрал молоток и пошёл к выходу. От ящика до решётки было недалеко, от решётки до площадки — тоже. За это время успел несколько раз посмотреть назад. Шага не ускорил: нога не позволяла, да и уронить молоток сейчас было бы последней глупостью.

На верхней площадке поставил сумку, положил рядом молоток и стянул правую перчатку. Достал салфетки и прижал к икре. Старую рану на бедре тянуло отдельно; новая боль была ниже и злее. Между краем ботинка и задранной штаниной быстро выступила кровь.

Резерв оставался полным.

Я сел, прислонился к стене и устроил правую ладонь поверх ткани. Рядом лежал молоток. Выход светился на расстоянии вытянутой руки. Сначала выбрал навык, дождался предложения применить, потом подтвердил.

Знакомое тепло собралось под пальцами не сразу. Вода в канале всё так же шуршала, плечо упиралось в холодный кирпич, а вдоль ладони уже тянулась тонкая зелёная линия. От неё отделились несколько светлых крупинок. Они дрогнули над салфеткой, подсветили складки и ушли под ткань короткими, неровными всплесками.

Я видел, как зелёный отблеск лёг на мокрый край ступени. Рядом с чёрной водой он казался хрупким, почти прозрачным. На этот раз я не пытался удержать его дольше.

В икре защипало. Горячее покалывание поднялось к бедру, отозвалось под повязкой и постепенно дошло до руки. Я выдохнул, обнаружив, что всё это время сидел с напряжёнными плечами. Боль от укуса стала глуше. Кровь перестала расползаться по салфетке.

Последний всплеск погас возле большого пальца.

Я заранее опустил голову на кирпич. Слабость всё равно накатила резко: ладонь соскользнула с ноги, веки отяжелели. Захотелось лечь, и я кое-как сполз ниже, подложив сумку под спину и затылок. Молоток оставил возле правой руки.

Сознание не провалилось. Я слышал капли и чувствовал холод через рубашку, только отвечать на что-либо сейчас не захотелось бы даже самой Глюк. Лежал, пока пальцы снова не стали слушаться без отдельного усилия.

Потом понемногу сел.

Под салфеткой остались тёмные следы крови. Я осторожно промокнул кожу чистым краем: там, где были прокусы, теперь розовели сомкнувшиеся полоски. Кровь больше не выступала, рвущая боль ушла. Только глубже, в сдавленной зубами мышце, ещё ныло. Я прикрыл это место чистой повязкой, убрал использованное в отдельный пакет и посидел, не трогая меню.

Исцеление опять достало до других повреждений. Под бедренной повязкой тянуло меньше. В запястье было тихо; о руке напоминали скорее тесная лонгета и ушиб возле локтя. Я не стал проверять, что будет, если опереться на неё. До дома хватит и правой.

Я снял очки, чтобы вытереть натёкший под оправу пот, и на секунду задержался, глядя на кладку рядом с выходом. Края светлого шва вроде бы расплывались меньше обычного. Моргнул, посмотрел ещё. Всё равно мутно. Может, свет фонаря падал удачнее, а может, я просто сидел ближе, чем думал. Надел очки обратно: с ними было несравнимо лучше.

Свободное очко никуда не делось.

В «Развитии» я сначала открыл силу. Вторая ступень — два очка. Вернулся к списку, выбрал Канал связи. Восемь. Я перечитал цену и вышел в главное меню. Через «Магию» добрался до исцеления: за второй уровень просили четыре. Моего единственного очка не хватало ни на одно из этих улучшений.

Я вернулся в «Развитие» и выбрал скорость. Задержал внимание на надписи «Описание», мысленно нажал. Улучшение реакции и скорости движений. Первая ступень — одно очко.

Крыса была перед глазами. Я видел, как она собирается прыгнуть. Поднял молоток заранее. А рука всё равно пришла туда, где уже никого не было.

Можно было приберечь очко и накопить хотя бы на силу. Но я вспомнил покосившуюся дверь заброшенного дома. До шестёрки на ней только-только дорос, и рассчитывать, что внутри окажется проще, чем здесь, не стоило. Что бы там ни ждало, мне ещё понадобится и ударить, и вовремя отскочить, и подлечиться. Сила уже была, исцеление тоже. Я посмотрел на ноль возле скорости, потом на повязку на икре. Копить на более сильный удар, который опять придётся по пустому месту, расхотелось.

Выбрал покупку. Подтвердил.

Под кожей коротко прошла дрожь, будто я отсидел всё тело сразу и оно начало возвращаться. Я поднял правую руку, собираясь поправить очки, и задел оправу раньше, чем ожидал. Попробовал ещё раз, медленнее. Движение выходило чуть резче привычного, и его приходилось придерживать.

Вода не замедлилась. Капля сорвалась со свода и упала как обычно. Я следил за ней, потом перевёл взгляд на рукоять молотка. Потянулся, взял, положил обратно. Между тем, как я решал пошевелиться, и самим движением как будто стало теснее.

Насколько этого хватит против следующего прыжка, я ещё не знал. Проверять сегодня не собирался.

Встал осторожно. Новая скорость не убрала ломоту в икре и не сделала меня бодрее после заклинания. Я сложил вещи, проверил крепление фонаря, выбрал выход и вернулся к яблоне.

* * *

Домой снова поехал на такси. На этот раз молчал всю дорогу. Водитель тоже молчал, только убавил музыку, когда я устраивался на сиденье.

У себя долго отмывал правую руку и протирал молоток. Сумку оставил раскрытой возле двери. Диане долил воды, затем разогрел купленную утром еду и сел за компьютер, вытянув ногу на второй стул.

В таблице появились три строки. Восемь, восемь, восемь. Три захода ради одного уровня. В последней строке пришлось дописать укус и расход маны; без них результат выглядел подозрительно хорошим.

Силу оставил единицей. Скорость изменил с нуля на единицу. Канал не трогал. Исцеление тоже осталось первым, только пользоваться им снова можно будет уже завтра.

У Коллектора на карте поставил маленькую пометку: «Повторяется». Про отсутствие Минотавра записал отдельно — три сегодняшних захода, ни одной встречи. Обещания на четвёртый из этого не получалось.

Возле заброшенного дома убрал «не хватает уровня». Шестой теперь был. Я открыл меню, посмотрел на пустой резерв и дописал в таблицу: «После восстановления маны». На сегодня подземелий хватило.

Я сохранил файл, закрыл карту и потянулся за чашкой. Локтем задел ручку, лежавшую на краю стола. Она покатилась; правая ладонь накрыла её прежде, чем я успел проводить взглядом до края.

Некоторое время я держал руку на столе.

Потом убрал ручку в стакан с отвёртками и придвинул еду. Она опять успела остыть.

Глава 5. Это не на экране

Доев, я некоторое время сидел перед монитором. Вечерний свет ещё держался на верхнем крае окна, но в комнате уже синело; мелкие винты в стакане отбрасывали на стол одну общую тень. С улицы тянуло остывающим асфальтом и чужой жареной картошкой. В соседней квартире работал телевизор, за стеной кто-то лениво спорил с ведущим.

Вставать не хотелось. Икра ныла, когда я менял положение ноги, а плечо за день успело запомнить ремень сумки. Мышь, в отличие от молотка, ничего от меня не требовала. Я подтянул её поближе и открыл браузер.

В истории нашлись вчерашние поиски. «Реальный игровой интерфейс». «Надписи перед глазами». Я пролистал несколько строк, остановился на точной фразе про выбор мира и повторил запрос.

Большую часть ссылок уже видел. Игры, рассказы, обсуждение какой-то старой гарнитуры. Ниже обнаружилась тема на игровом форуме, заголовок которой почти целиком состоял из моего запроса. В конце стояло: «Это не на экране».

Я открыл её без особенной надежды.

Первое сообщение было коротким. Автор уверял, что утром видел перед собой предложение выбрать мир, хотя компьютер ещё не включал. Земля оказалась единственным вариантом. Он пытался снять надпись телефоном, на записи получилась обычная комната. На всякий случай добавил, что вчера лёг рано.

В ответ ему посоветовали сегодня лечь ещё раньше.

Следующий спросил, когда закончится реклама и дадут название игры. Третий приложил картинку с очень довольным человеком в шлеме виртуальной реальности. Я прокрутил страницу ниже, уже собираясь закрывать вкладку, и остановился.

«А у вас она тоже бледнеет, когда мешает? Я шёл по улице, подумал, что из-за этих букв не вижу дорогу, и они стали почти прозрачными. Ничего вслух не говорил».

Курсор остался посреди строки.

Я прочитал её снова, затем вернулся к первому сообщению и посмотрел на время. Тему создали сегодня, уже после полудня. Вчера искать её было ещё негде.

Ниже тот же человек пояснял, что сумел выбрать Землю, сосредоточившись на слове. Надпись исчезла. Что делать дальше, он не знал.

Я откинулся на спинку стула. Та скрипнула, и я вдруг услышал, как давно в комнате шумит вентилятор. Правая ладонь лежала на мыши; под основанием большого пальца выступил пот.

Всё ещё могло оказаться выдумкой. Один написал, другой подхватил, третий решил добавить правдоподобную мелочь. Я сам читал такие обсуждения, иногда даже участвовал. Но про прозрачность в первом сообщении не было ни слова.

На следующей странице разговор успел разделиться надвое. Одни продолжали требовать название игры. Другие спрашивали, что делать с надписями на дверях.

«У меня возле гаражей слово “подземелье”. И число шестнадцать. Я вчера там проходил, ничего не было».

Кто-то предложил проверить номер гаража.

«Номер двадцать восемь. Я не про табличку».

Дальше спорили уже о том, можно ли считать это дополненной реальностью, если человек не носит никаких очков. Один участник подробно описал, как выкрутил яркость телефона, пытаясь увидеть надпись через камеру. Ему ответили, что яркость здесь вообще ни при чём. Он согласился, но фотографию двери всё равно приложил.

На фотографии было темно, зато палец в углу получился замечательно.

Я увеличил снимок, не нашёл ничего, кроме облупленной краски и навесного замка, и вернулся к сообщениям. Человек отдельно уточнил: внутрь он не заходил. Дёрнул ручку и ушёл, потому что рядом появились люди.

Внизу страницы обнаружилась ссылка. Один из участников написал, что сделал отдельный форум — пока простой, лишь бы не собирать всё по разным темам. Просил переносить туда наблюдения, а споры о том, кому сколько надо спать, оставить здесь.

Ссылка вела на бледно-серую страницу с синей полосой наверху. «Земля. Наблюдения». Под названием теснились три раздела, счётчик показывал девять зарегистрированных. В «Общем» ещё лежала тема «Проверка», состоявшая из одного сообщения администратора: «Работает».

Хоть у кого-то.

Я открыл раздел про надписи. Большую часть сообщений перенесли с того же игрового форума; знакомые фразы повторялись под новыми заголовками, иногда целыми абзацами. Людей от этого казалось больше, чем было на самом деле. Когда я разобрался, читать осталось совсем немного.

Один всё ещё не решался выбирать мир. Другой выбрал, надпись убрал и теперь пытался вызвать её обратно. Третий видел светлую полоску вокруг двери в подвал, но при попытке выбрать название получал отказ: не хватало уровня. Своего уровня он найти не мог.

Прошедших дальше не было.

Я просмотрел все темы, даже «Вопросы по форуму», где жаловались на слишком мелкий шрифт. Никто не описывал ни подключения, ни разговора, ни двух читаемых пунктов меню. Слов «Точка доступа» не встретилось вообще. Я набрал их во внутреннем поиске, потом сократил запрос до одного слова. Пусто. Вернулся к списку.

Несколько человек видели обозначения подземелий. Что находится за ними, гадали вместе со всеми. Из тех, кто оставил сообщения, внутрь не попал ни один.

Заголовок «Что там может быть?» собрал больше всего ответов. Правда, ответами они назывались только в устройстве форума.

«По идее, задания. Возможно, сначала надо найти того, кто их выдаёт».

«А почему именно подземелье? У меня надпись на двери бывшей парикмахерской».

«Под ней подвал есть?»

«Я там только стригся».

Я усмехнулся и поправил сползшие очки. Вспомнилась крыса за кладкой, которая соглашалась на всё, кроме удобного выхода под молоток. На форуме обсуждали, можно ли внутри получить задание, не вступая в бой.

Спросить мне было нечего. Вернее, вопросов хватало, но читать в ответ ещё одну догадку про квестодателя не хотелось. Я свернул браузер, поднялся и отнёс посуду на кухню.

На дне чашки остался холодный чай. Я вылил его, сполоснул чашку, поставил в раковину тарелку. Край лонгеты задел смеситель. Пришлось остановиться и устроить левую руку ближе к животу, прежде чем правой потянуться за губкой. Ещё утром я возился с той же рукой у холодильника. За прошедший день она не стала заметно удобнее.

Диана шуршала в подстилке. Я заглянул в клетку: она тащила кусок бумажной салфетки в домик, но бумага зацепилась за край входа. Хомяк отступил, попробовал ещё раз и в конце концов протащил всё внутрь боком. На этом мои домашние новости закончились.

Я вернулся за стол, решив сохранить адрес форума и выключить компьютер. На экране снова появилась незакрытая тема. Колёсико мыши под пальцем сдвинуло страницу, и внизу я заметил сообщение, которое до этого не дочитал.

«Думаю, сначала дадут обучение. Иначе зачем вообще что-то предлагать? Если там опасно, должно быть предупреждение».

Сообщение отправили почти час назад.

Я подвинул под себя стул. Правая икра отозвалась тягучей ломотой, и ногу пришлось снова вытянуть.

Кнопка создания темы была недоступна без регистрации. Я нажал на неё, попал в форму и начал заполнять поля, прежде чем толком решил, что собираюсь написать.

В строку имени по привычке легли первые буквы старого игрового ника. Я стёр их. Вписал «Мимоходом», указал отдельную почту и придумал пароль. Поля с настоящим именем и местом жительства оставил пустыми. Когда пришло письмо, подтвердил регистрацию и вернулся на форум. Рядом с новым ником появилась надпись «Новичок».

Спорить было трудно.

Я создал отдельную тему, не цитируя никого из прочитанных. В заголовке написал: «Коллектор. Был внутри». Несколько секунд смотрел на пустое поле, затем поставил правую руку на клавиатуру.

«Попал в подземелье под названием “Коллектор”. У входа был указан первый уровень. Внутри каменные проходы, вода и крупные крысы. Это не картинка поверх обычного помещения: по камню ходишь, воду чувствуешь, запах тоже настоящий. Темно. Без своего света я бы туда не шёл.

Крысы нападают. Укусы остаются и после выхода, вместе с болью и испорченной одеждой. Повышение уровня само по себе ничего не лечит. После убийства приходит опыт; его можно смотреть в профиле.

Выход нашёл на площадке, где появился. Получалось вернуться туда и выбрать его. Способа выйти прямо из любого места я не нашёл.

Заходил повторно. Крысы снова были живыми, обстановка восстановилась. Оставленные вещи не нашёл. На повторных заходах опыт шёл медленно. То, что уже видел проход и знаешь, где сидит крыса, не гарантирует, что успеешь увернуться.

Я осмотрел только часть одного подземелья. Как устроены другие, не знаю. Не рассчитывайте, что низкий уровень на входе означает безопасное обучение».

Последнюю точку поставил с такой силой, что клавиша щёлкнула громче остальных. Убрал руку, перечитал текст.

Про место, где нашёл вход, не написал. Ни адреса, ни города, ни того, чем занимаюсь, в сообщении не было. Прикладывать что-либо тоже не стал.

Я потянулся к мыши. Можно было закрыть форму: ни у кого бы не прибавилось ещё одной истории, которую нечем проверить. Вместо этого нажал «Опубликовать».

Страница обновилась. Под заголовком стоял мой новый ник, ниже — только что набранный текст. Внизу виднелось пустое поле ответа. Я даже успел заметить, что забыл разбить длинную строчку, но исправлять не полез. Убрал галочку уведомлений, сохранил страницу в закладки и закрыл браузер.

Потом выключил компьютер.

Вентилятор затих не сразу. Пока он сбавлял обороты, я разглядывал пыльные отверстия сбоку корпуса, словно давно собирался ими заняться и вот наконец нашёл время. Поднялся только тогда, когда погас последний огонёк.

На завтра оставался контрольный осмотр. Я достал больничные бумаги, разгладил замятый угол и положил их в чистый пакет вместе с документами. Утром нужно будет ещё позвонить Николаю Ивановичу. Телефон поставил на зарядку возле дивана, проверил будильник и оставил пакет так, чтобы увидеть его, когда встану.

Вода в поилке была. Свет на кухне погашен. Я добрался до дивана, положил под левую руку сложенный край одеяла и долго устраивал правую ногу, пока икра не перестала тянуть. За окном хлопнула автомобильная дверь, голоса во дворе стали тише. Я закрыл глаза, не дожидаясь, пока договорят.

* * *

Будильник я выключил с первого раза, хотя обычно успевал с ним немного поторговаться. За окном уже гудели машины. Солнце ещё не добралось до дивана, и в прохладной полосе у стены хотелось полежать, но пакет с документами белел прямо возле тапок.

Я сел, нашёл очки. Под лонгетой чесалась кожа; вчерашней ватной слабости не было, только икра напомнила о себе, когда я поставил ногу на пол. До ванной дошёл нормально. Пока умывался, поймал себя на том, что слишком резко закрываю кран. Пальцы ещё давили на рычаг, а вода уже перестала течь.

На кухне поставил чайник и открыл холодильник. Со вчерашними покупками завтрак выглядел убедительнее. Разогрел еду, достал хлеб, придвинул стул. Телефон коротко пискнул, когда я уже собрался есть.

На маленьком экране высветилось «Стас».

«Ну что, свои дела закончил? С ноутом давай решай. Или опять лично напоминать?»

Я положил вилку. Под столом обнаружилось, что ноги стоят слишком близко друг к другу; отодвинул правую, чтобы не давило на икру, и нажал «Ответить».

«Извини, я в выходные в больницу попал. После врача напишу, когда занести. Посмотрю».

На кнопках это набиралось долго. Дважды пришлось возвращаться и исправлять букву. Перед отправкой дописал: «Постараюсь побыстрее».

Чайник щёлкнул. Я дождался, пока исчезнет надпись об отправке, и положил телефон рядом с тарелкой. Потом сходил в комнату, убрал со свободного края стола плату, пакет с винтами и старую клавиатуру. Для ноутбука места должно было хватить. Плату пристроил на полку; клавиатуру некуда было деть, и она отправилась под стол.

Вернулся доедать.

Без пяти восемь вынул из пакета выписку, положил возле тарелки и набрал Николая Ивановича. Он ответил не сразу; в трубке что-то стукнуло, зашуршала бумага.

— Сергей, ты где? Я как раз хотел звонить.

— Дома пока. Мне сегодня на осмотр. В субботу неудачно упал, в больнице был.

— Как упал?

— С лестницы. Руку сломал. И ребро.

На том конце перестали перебирать бумаги.

— Ты чего молчал?

— Я… в выходные не хотел беспокоить.

— А сейчас как?

— Лучше. Но велели сегодня показаться.

— Ну да, иди, конечно. С рукой не шути. — Он помолчал. — Серёж, а после врача сможешь заглянуть? У бухгалтерии принтер с утра не печатает. Им документы нужны, я уже туда ходил.

Последнее прозвучало гораздо тревожнее, чем первая часть сообщения.

— Что с ним?

— Вот это я и хотел у тебя спросить. Бумага есть. Лампочки горят. Мы его выключили, включили — всё равно ничего. Ты к десяти освободишься?

Я посмотрел на часы над плитой. В восемь начинался приём. До больницы ещё надо было доехать, найти кабинет, занять очередь; сколько это займёт, я понятия не имел. Но уже подбирал, как сказать, что постараюсь успеть. Может, пораньше выйти. Может, там быстро. Может, вообще сначала заехать в офис, а потом…

На столе лежала выписка. Я придавил пальцем загнувшийся угол. Из-за него не было видно половины строчки с назначениями.

— После осмотра скажу, — ответил я.

В трубке секунду молчали.

— Ладно. Как выйдешь, набери.

— Хорошо.

Палец остался на углу бумаги. Я ещё держал телефон у уха, хотя разговор закончился, и собирался добавить, что, если совсем срочно, можно попробовать раньше. Потом опустил руку.

Доел, выпил остывший чай. Собрал документы в пакет, принял назначенное и стал одеваться. Чистая рубашка нашлась на спинке стула, лёгкие брюки — на полке. С рукавом опять пришлось повозиться, зато пуговицы я застегнул быстрее вчерашнего. Последнюю расстегнул: промахнулся петлёй.

Выходя, задержался у полки над компьютером.

Коробочка с ядром стояла между старым роутером и банкой с кабельными стяжками. Я снял крышку. Красная жилка на камне поймала утренний свет и сразу погасла, стоило заслонить её рукой. Название открылось. Под ним по-прежнему было только «Сведения недоступны».

Если после врача всё-таки заеду в офис, можно попробовать спросить там. Не «зачем я здесь» и не всё сразу. Один предмет. Один вопрос, на который кто-нибудь должен знать ответ.

Нашёл небольшую тканевую сумку, положил вниз коробочку, плотно обёрнутую полотенцем, сверху — документы и бутылку воды. Молоток остался дома. Я проверил, не качается ли крышка, застегнул сумку и пошёл к клетке. Диана набивала щёку кормом. На меня посмотрела, но работу не прервала.

До двери добрался без новых сообщений. Телефон убрал в карман, ключ повернул правой рукой и спустился, придерживаясь за перила.

* * *

В коридоре пахло вымытым полом и мокрой одеждой. У входа кто-то поливал клумбу, и люди приносили воду на подошвах; по серым плиткам тянулись следы, которые постепенно светлели к середине коридора. Вентилятор у регистратуры поворачивался из стороны в сторону, то приподнимая край объявления, то оставляя его в покое.

Перед нужным кабинетом сидели уже трое. Я выяснил, кто последний, поставил сумку между ботинками и устроился с краю. Пластиковое сиденье было холодным. Через несколько минут пришлось пересесть: прижатый к твёрдой спинке ушиб начал ныть.

Женщина напротив придерживала ладонью бинт на пальце. Мужчина у окна разглядывал потолок. Из кабинета доносились короткие вопросы, потом скрип стула; каждый раз, когда за дверью становилось тихо, мы смотрели на ручку.

Я вызвал меню. Мана оставалась нулевой. После вчерашнего лечения в Коллекторе ещё не прошло суток. Убрал строки и достал выписку. На этот раз прочитал её до конца, не перескакивая через длинные слова.

Врач оказался другой — широкий в плечах, в очках на чёрном шнурке. Он забрал бумаги, спросил о самочувствии и некоторое время читал, водя пальцем вдоль строчек. Под открытым окном шуршало дерево. Ветер лениво шевелил жалюзи, и на столе то появлялись, то исчезали тонкие солнечные полосы.

— Это в субботу?

— Да.

— Позавчера?

— Да.

Он посмотрел поверх очков.

— Головокружение было? После того случая, когда сознание потеряли.

— Сегодня нет.

— Вчера?

— Слабость была.

Я рассказал про то, что мог рассказать: спал, ел, ходил в магазин. На этом выходные в моей версии закончились. Врач ещё несколько раз уточнил, как дышится и где болит, затем попросил показать руку.

Когда бинт размотали, я не сразу узнал собственное запястье. Припухлость почти ушла, кожа под краем лонгеты побледнела; выше оставался желтеющий синяк. Я положил предплечье на подкладку. Врач осторожно прощупал то место, где в субботу было больно даже думать о прикосновении.

— Здесь?

— Почти нет.

— А здесь?

— Тут ушиб.

Он ещё раз посмотрел в выписку и вернул руку на опору.

— Берегли?

Я опустил взгляд на левую кисть.

— Левую — да.

Он кивнул, не заметив ничего лишнего, и попросил показать ногу. Я расстегнул ремень, спустил брюки и с помощью медсестры устроился на кушетке так, чтобы было удобно снять повязку с бедра. Швы ещё держались, но вокруг них кожа уже не выглядела сердито-красной. Врач наклонился ближе, потом выпрямился и посмотрел на меня с новым вниманием.

— А укусы где были?

Я показал левую голень, затем правое запястье. Он провёл пальцем возле светлых следов. На икре другой ноги, там, куда вчера вцепилась последняя крыса, под снятой повязкой тоже была целая кожа. Только глубже всё ещё тянуло, когда я упирался пяткой в кушетку.

— Тут тоже ушибли?

Я кивнул.

Врач ничего не сказал. Осмотрел ещё раз, послушал грудь и вернулся к компьютеру. На экране открывались окна; он закрыл одно, приблизил изображение в другом. Я натянул брюки, чувствуя, как холодит свежая повязка, и никак не мог решить, куда смотреть. Врач повернулся ко мне:

— Запястье снимем ещё раз. Нужно сравнить.

Пока медсестра закрепляла лонгету для перехода в другой кабинет, я послушно сидел. Хотелось сказать, что мне уже лучше и, наверное, хватит. Но именно за этим я сюда и пришёл — узнать, что с рукой, а не ещё раз решить на глаз, что всё обойдётся.

У рентгеновского кабинета пришлось подождать. Мужчина передо мной долго искал направление, перекладывая бумажки из одного кармана в другой. Я помог поднять упавший лист и вернулся на место. Каждые несколько минут хотелось позвонить на работу и объяснить, почему так долго. Телефон оставался в кармане.

Когда вернулся, врач вывел на монитор два изображения. Я различал кости, тёмные промежутки и стрелку курсора. Стрелка останавливалась возле края одной кости, потом переходила на другой снимок. Он проверил подписи, даты, вновь приблизил первое изображение.

— Имя, дата рождения? — спросил, не оборачиваясь.

Я назвал.

Он сверился с экраном и откинулся в кресле. Несколько секунд слышно было только дерево за окном: листья тёрлись о пластиковый откос.

— Что-то не так? — не выдержал я.

— На субботнем снимке линия есть. Здесь я её уверенно не вижу. Надо, чтобы рентгенолог посмотрел оба рядом.

— Значит, зажило?

Врач повернулся ко мне.

— Значит, пока не торопимся с выводами. На осмотре у вас всё гораздо спокойнее, чем я ожидал по выписке. Это хорошо. Но субботний перелом я сейчас одним щелчком не отменю.

Я кивнул. Под правой ладонью шуршал край кушетки; когда я его отпустил, на бумаге осталась влажная складка.

— Швы тоже пока не трогаем, — добавил он. — Руку продолжаете беречь. Снимки сравним, покажетесь ещё раз. Облегчение — не повод сегодня же всё наверстать.

Последняя фраза попала удачно. Я даже посмотрел на сумку, где вместо молотка лежали коробочка и бутылка воды.

Больничный оформили. Следующий осмотр врач отметил в бумагах и ещё раз напомнил о назначениях. Когда я поднялся, он проводил взглядом мои шаги до двери, затем снова развернулся к экрану.

На улице было теплее, чем утром. Вода у клумбы уже высохла, на бордюре осталась только полоска прилипшей земли. Я отошёл в тень, достал телефон. Время давно перевалило за десять. Ни одной катастрофы в списке пропущенных не было.

Николай Иванович ответил сразу.

— Ну что?

— Сегодня дома оставили. И ещё на контроль потом. С рукой стало лучше, но пока её не трогать.

— Понял.

— А принтер?

— Лена часть распечатала у себя. Остальное ждёт. Ты из дома можешь посмотреть?

Я посмотрел на остановку. Отсюда можно было доехать и до квартиры, и до офиса. Сумка тянула вниз; коробочка с ядром упиралась углом в бутылку.

— Я ненадолго зайду. Посмотрю очередь и оставлю, как на соседний отправлять. Железо сегодня таскать не буду.

— Да какое таскать. Нам бы только бумаги.

Когда разговор закончился, я убрал телефон и пошёл к остановке. Автобус показался почти сразу. Бежать не пришлось.

* * *

За выходные в офисе ничего не переменилось. У входа всё так же пахло пылью с коврика, в коридоре — кофе и нагретым пластиком. На подоконнике лежали чужие папки. Из бухгалтерии донёсся знакомый голос, сердито произносивший цифры.

Я задержался у двери приёмной. На прежнем месте проступила метка. Выбрал её — под названием появилось «Подключиться».

Сразу убрал.

Лена подняла голову от монитора. Посмотрела на лонгету, потом на меня, затем встала.

— Серёж, ты всё-таки до врача дошёл?

— Дошёл.

— Это ты тогда?.. — Она показала на руку.

— Нет. Это потом.

Лена остановилась возле стола.

— В смысле потом?

— В субботу с лестницы упал. Не здесь. За гаражами, со старой бетонной.

Она несколько секунд смотрела на меня. Потом убрала с соседнего стула две папки, отодвинула его от стола и кивнула:

— Садись.

— Мне только принтер…

— Он не убежит.

Я сел. От коридора до стула ничего сложного не было, но под её взглядом вдруг захотелось идти особенно ровно. Получилось деревянно. Лена заметила, ничего не сказала, только поставила передо мной воду так, чтобы не пришлось тянуться левой рукой.

— Очки тоже об лестницу?

Я поправил дужку.

— Угу.

Трещина поймала свет. Лена подвинула стакан ещё немного, хотя ближе было уже некуда.

Николай Иванович вышел из кабинета с листом в руках. Остановился в дверях, оглядел меня.

— Ну, хорош. Сергей, я же сказал — из дома можно.

— Я рядом был.

Он посмотрел на Лену, словно проверяя, есть ли ещё новости, которых ему не сообщили. Она молча покачала головой. Николай Иванович протянул лист мне:

— Вот это последний, который удалось распечатать. Остальное висит. Я уже и отменял.

— Где отменяли?

— Там, где очередь.

Вопросов пока больше не было.

Я допил воду и перешёл в бухгалтерию. Дверь придержала Лена. За столом меня сразу стали спрашивать, как рука, одновременно показывая на монитор и объясняя, какие документы нужны первыми. Я попросил стул, сел и подтянул мышь правой рукой.

Окно очереди печати было открыто. В списке стояли несколько одинаковых документов; рядом у всех — ожидание. Сам принтер тихо гудел в углу, совершенно не выглядя больным.

Открыл меню. Возле «Приостановить печать» стояла галочка.

— Николай Иванович?

— Что?

Я повернул монитор чуть к нему.

— Это зачем?

— Так он лишний лист печатал. Я остановил.

— Остановили.

— Ну вот. А потом не пошёл.

Я снял галочку. В принтере загудел мотор, щёлкнул ролик. Первый лист медленно пополз в лоток. Все посмотрели на него.

— И что было? — спросил Николай Иванович.

— Печать была приостановлена.

— Я понял. А почему?

Я всё-таки не сразу ответил.

Удалил лишние копии из очереди, пока они не успели превратиться в стопку, проверил ещё один документ. На листке рядом с клавиатурой написал, как выбрать соседний принтер, и показал, где смотреть, ушло ли задание. Не переносил аппараты, не лез под стол. Когда всё заработало, поднялся.

— Заодно бы ещё… — начала бухгалтер и посмотрела на лонгету. — Нет, потом. Я запишу.

— Запишите, пожалуйста.

Николай Иванович собирал тёплые листы. Увидев, что я стою, махнул ими в сторону коридора:

— Всё, иди домой. Остальное подождёт. Что срочное, Лене оставь, она тебе потом одним списком.

Я вернулся в приёмную за сумкой. Лена разговаривала по телефону и одновременно искала что-то среди папок. Стакан ещё стоял на столе, стул был отодвинут. Я подхватил сумку, но сразу не ушёл.

У двери снова проступило название Точки. Я посмотрел на стул, затем на метку. Отсюда предложение подключиться не появлялось. Переставил стул к стене, ближе к косяку, проверил ещё раз. Теперь появилось.

Лена закончила разговор и подняла на меня глаза.

— Ты чего?

— Посижу минуту. Тут прохладнее.

Она посмотрела на открытое окно в конце коридора.

— Конечно. Только не вздумай опять падать. Я отнесу это и вернусь.

Она забрала папку и пошла в бухгалтерию. Я проводил её взглядом, поставил сумку между ногами и сел. Спинка упёрлась в стену. Проверил, что обе подошвы стоят на полу, а левая рука ни за что не цепляется. В прошлый раз я ничего этого не успел.

Было страшно нажимать. Не так, как перед люком: там хотя бы стоял на ногах и понимал, в какую сторону отступать. Здесь за безобидной надписью помнились боль в голове, темнота и Ленин голос уже после возвращения. Я убрал меню, потом вызвал снова.

В коридоре хлопнула дверь. По жалюзи скользнул свет, за стеклом качнулась ветка. Я дождался тишины, задержал внимание на «Подключиться» и подтвердил.

* * *

Запах кофе исчез посреди вдоха.

Твёрдая спинка перестала ощущаться. Под правой ладонью оказалась тёплая, чуть пружинящая поверхность; я шевельнул пальцами, узнавая её раньше, чем успел понять, что вокруг опять темно. Ничего не взрывалось в висках. Только на мгновение заложило уши, и вместе с последним отзвуком коридора пропала привычная глубина пространства.

— Добро пожаловать, — произнёс знакомый женский голос.

Я замер. Потом осторожно выдохнул.

— Глюк?

— Соединение установлено.

— В этот раз без синхронизации на неизвестно сколько?

— Первичная синхронизация завершена.

Голос звучал ровно, близко и сразу со всех сторон. Я невольно повернул голову, хотя искать было некого. Тишина упиралась в уши; в ней собственное дыхание казалось слишком подробным.

— Я сейчас могу выйти?

— Ответ положительный.

— Пока не надо. Я спрошу сначала.

Ответа не последовало. И это неожиданно устроило.

Я потянулся к тому месту, где должна была стоять сумка, и остановился. Вспомнил: здесь только сознание. Коробочка оставалась возле моих ботинок в офисе, никакого полотенца на ощупь я сейчас не найду.

— У меня есть Ядро Минотавра, — сказал я. — Получил за победу. Для чего оно нужно?

— Материал для модернизации артефактов.

Я помолчал.

Повторил про себя: «Для модернизации артефактов». В темноте было не на чём записать, и я зачем-то провёл пальцем по поверхности рядом с коленом, словно мог оставить там эти слова.

— Для модернизации каких артефактов?

— В доступе отказано.

А вот теперь узнаю.

— Как его использовать?

— В доступе отказано.

— Что требуется, чтобы получить подробную информацию?

— Текущий уровень недостаточен.

Я провёл пальцами по тёплой поверхности. Ни шва, ни неровности. Можно было снова провести здесь два воображаемых часа, переставляя одни и те же слова, пока от собственного голоса не начнёт болеть голова.

— Хорошо, — сказал я. — Хотя бы назначение теперь знаю.

Никто не предложил показать список артефактов или открыть мастерскую. Ничего не появилось перед глазами. Я представил коробочку, тяжёлый камень внутри, красную жилку, которая не светилась сама. Вспомнился обычный молоток в прихожей. Хотелось спросить и про него, но я пока даже не знал, что здесь считается артефактом.

— Мой текущий уровень?

— Шесть. Канал связи — первый уровень.

Всё то же, что я видел в меню. Я поднял руку, собираясь поправить очки, и остановился на полпути. В темноте это движение было совершенно бесполезным.

— Заверши соединение.

— Подтвердить завершение?

— Да.

Под спиной снова оказался стул. Снова пахло кофе, из бухгалтерии донёсся смех. Ветка за окном качнулась дальше. Я ещё держал воздух в груди и теперь выдохнул уже в коридор.

Посмотрел на ноги. Сумка стояла между ботинками, молния была закрыта. Расстегнул, отодвинул документы и нащупал коробочку. Открыл крышку ровно настолько, чтобы увидеть камень. На полотенце темнела знакомая грань.

Всё на месте.

Я закрыл коробочку, убрал её обратно и встал. Голова не кружилась. Под ножкой стула хрустнула песчинка; я придвинул его к прежнему месту, не поднимая, и зашёл к себе.

На столе лежал пятничный блокнот. Раскрыл там, где записывал вопросы, нашёл свободное место и вывел: «Ядро — для модернизации артефактов». Подчеркнул последнее слово. Ниже добавил два коротких вопроса: «Каких?» и «Как?». Ответов под ними не было.

В дверях появилась Лена.

— Ты ещё здесь? Николай Иванович сказал — домой.

— Уже ухожу.

Она посмотрела на блокнот, потом на сумку. Я закрыл его, убрал к документам и проверил карман с ключами. Стул у своего стола оставил задвинутым. Компьютер включать не стал.

* * *

Домой я вернулся с тем же камнем, теми же швами и на одну строчку умнее. Коробочку убрал на полку, бумаги — в ящик стола. Ответ Глюкессы перенёс в таблицу, постоял над открытым холодильником и только потом заметил, что всё ещё держу в правой руке блокнот.

После еды пришлось лечь. Собирался всего на несколько минут, но очнулся, когда солнечный прямоугольник на полу уже добрался до ножки дивана. Во дворе глухо ударяли по ковру, между ударами кто-то разговаривал; слов я не разбирал, только длинные паузы, в которые вползал шелест тополя. Под лонгетой было жарко. Я высвободил руку из складки одеяла и полежал ещё, не торгуясь с собой.

К сумке подошёл ближе к вечеру.

На дне остались серая пыль, смятые обёртки и левая перчатка, которой я так и не воспользовался. Вытащил всё на газету. Чистые упаковки отложил отдельно, мусор сгрёб к краю; из бокового кармана выкатился колпачок ручки. Самой ручки там не было. Нашлась под бутылкой, и почему-то именно это немного меня обрадовало.

Молоток лежал рядом с сумкой. На одной стороне головки темнела выбоина от камня. Я провёл по ней ногтем, проверил рукоять, поднял инструмент и медленно отвёл руку назад. Плечо заныло раньше, чем замах показался достаточным.

Значит, вот до этого места. Дальше не надо.

Из шкафа достал длинную монтировку. Подержал её, осторожно повернул кисть и задел носком железа дверцу. Убрал обратно. Молотком я хотя бы уже пользовался, а вес сам по себе ничего не обещал.

Свет проверял дольше.

Фонарик на ремне налобника держался, но одна полоска изоленты начала отходить. Я срезал её, заново закрепил корпус и сменил батарейки. Корпус зажал между двумя книгами на столе; маленький винт крышки ловил кончиком отвёртки. В прошлый раз я делал всё в спешке. Теперь я не торопился: остаться без света посреди подземелья из-за плохо затянутого винта совсем не хотелось.

Когда закончил, надел ремень, повернулся перед зеркалом, нагнулся. Луч скользнул с двери на коврик, затем вернулся. Фонарь остался на месте.

Запасной я сперва положил в сумку.

Посмотрел на неё. Потом вытащил обратно.

Рюкзак тоже был застёгнут, когда я оставлял его у стены. Застёжка не помешала потерять всё сразу.

На вешалке нашлась другая куртка — старая рабочая, с капюшоном и несколькими глубокими карманами. Ту, в которой ходил в первый раз, мне из больницы не вернули. У этой был нагрудный карман справа. Туда маленький фонарик входил целиком, но его приходилось выковыривать двумя пальцами. Я опустил на дно сложенную полоску ткани — теперь край корпуса выступал ровно настолько, чтобы за него можно было ухватиться.

В ванной выключил свет, закрыл дверь и попробовал достать его на ощупь. Руку вниз, пальцы в карман, кнопка. Узкое пятно упёрлось в раковину.

Потом повторил, с молотком в руке.

Света не получилось. Инструмент мешал согнуть пальцы, фонарик провалился обратно, а когда я попробовал перехватить оба, головка молотка глухо стукнула по краю ванны.

Я замер в темноте. За дверью продолжал жить мой совершенно безопасный коридор.

Положил молоток на стиральную машину. Достал фонарь. Включил.

Вот так хотя бы работало.

Заодно выяснилось, что сквозь трещину в линзе он светит мне прямо в глаз, стоит неудачно повернуть кисть. Я снял очки, протёр их и долго разглядывал оправу под лампой. Винтики подтянул. Шнурок на дужках оставил.

Старая пара отыскалась в коробке с проводами, под инструкцией от давно выброшенного модема. Один заушник был погнут. Через эти стёкла дальний угол кухни становился мягче, зато ручку шкафа я видел и без прищура. Попробовал надеть поверх ремня фонаря, снял, завернул в салфетку и убрал в жёсткий футляр. Футляр положил в сумку сверху.

За новыми всё равно придётся сходить. Но не сейчас: от одной мысли ещё час куда-то ехать снова захотелось лечь.

Я занял половину дивана бутылками, упаковками, запасными батарейками и вещами из шкафа. Потом вспомнил, что в комплект должен входить ещё и я.

Сменную футболку убрал. Большую отвёртку тоже; маленькую оставил рядом с батарейками. Моток верёвки я сунул в сумку почти не раздумывая. В играх такая вещь всегда пригождалась: где-то спуститься, куда-то забраться. Потом посмотрел на левую руку в перевязи и попробовал представить, как полезу сам. Правой ухватился, подтянулся. А дальше? Чтобы перехватиться выше, надо хотя бы на мгновение отпустить верёвку. Я покосился на лонгету, вытащил моток и вернул на полку.

Вместо большой бутылки взял две маленькие. Одну положил в сумку, вторую втиснул в глубокий правый карман куртки: с ней ткань оттопыривалась, зато вода оставалась при мне. Еду завернул так, чтобы не пришлось разрывать тугую упаковку зубами. Чистые салфетки и бинт разложил в два пакета: один — в сумку, второй — во внутренний карман куртки. Подышал, сел удобнее и попробовал достать маленький пакет, не помогая левой рукой. Край упаковки зацепился за шов кармана. Перевернул пакет гладкой стороной наружу, повторил.

Это уже начинало походить не на сборы, а на проверку того, сколько обычных вещей мне теперь неудобно делать.

Мел нашёлся в жестяной коробке возле рулетки. Короткий обломок, которым я когда-то отмечал отверстия под кабель-канал. Провёл им по картонке: белая линия осталась. Завернул в бумагу и положил отдельно от фонаря. Бумажку с адресом дома вложил в пятничный блокнот. На пустой странице написал: «Вход. Выход. Ближайшие комнаты».

Дальше ручка остановилась.

В Коллектор я тоже шёл посмотреть. Потом оказалось, что до следующего уровня не так далеко, а крысы уже знакомые.

Под строкой о комнатах добавил: «Не лезть за тем, что не вижу».

Получилось разумно. В пустой квартире вообще хорошо получалось быть разумным.

Я закрыл блокнот, уложил его в сумку и переоделся в то, в чём собирался идти. Левую руку устроил на перевязи под свободной курткой. Ремень сумки положил на правое плечо, подтянул покороче, чтобы она не била по бедру. Прошёлся по комнате, развернулся у шкафа. Сумка задела ручку дверцы.

Отступил. Повторил поворот медленнее.

Снял сумку и вытряхнул из бокового кармана горсть кабельных стяжек, которые прихватил вместе с отвёртками. Оставил несколько. После этого заново уложил футляр с очками, чтобы не выпирал острым углом, и застегнул молнию. Плечо ещё ныло; сел отдохнуть, положив сумку возле ботинок.

Я оставил всё возле двери и вызвал навык.

Мана: 1/1. Слабое исцеление. Доступно применение.

Сутки всё-таки прошли. Хотелось нажать: икра ещё помнила вчерашние зубы, плечо ныло от сборов, а избавиться от этого прямо сейчас казалось прекрасной идеей. Я задержался на строчке, потом убрал меню.

До дома шестого уровня было несколько минут пешком. Достаточно надеть ботинки.

Я посмотрел на часы. За окном солнце уже уходило за крышу соседней пятиэтажки; в комнате темнели углы, и собранная сумка возле двери выглядела почти чёрной. На этот раз я не стал проверять, насколько далеко можно дойти на остатках дня. Выбрал в холодильнике еду на завтра, долил Диане воды и поставил телефон на зарядку.

Ужин разогрел как следует. Поел не возле компьютера, а на кухне, глядя, как по подоконнику медленно ползёт тень оконной ручки. Больничные бумаги лежали в ящике; с работой на ближайшие дни было решено. Хотя бы один вечер можно было ничего не успевать.

Перед сном всё-таки снова открыл сумку. Проверил бутылки, положил молоток вдоль стенки, чтобы рукоять не пряталась под вещами. Куртку повесил рядом, потом подвинул ближе к дивану. Правой рукой нашёл в кармане запасной фонарь. Кнопка щёлкнула сразу.

Я выключил его и больше ничего не перекладывал.

Глава 6. Кто здесь живёт

Во вторник к дому я пришёл без четверти девять.

На соседней улице сдавал назад грузовик. Его редкий писк долетал сюда поверх забора, смешиваясь со звоном бутылок: у мусорных баков мужчина вытряхивал в контейнер большой пакет. На верхнем этаже пятиэтажки распахнули окно и выбросили наружу угол коврика. Коврик повис, немного покачался и исчез обратно. День уже шёл, всем что-то требовалось, а передо мной по-прежнему стояла покосившаяся дверь.

За ночь подсохло крыльцо. Водосточная труба больше не текла; на ступенях остались широкие бурые разводы. Клочок занавески наверху висел неподвижно. Я остановился под стеной, положил сумку на кирпичный выступ и проверил резерв.

Мана: 1/1.

Единица была на месте ещё дома. Я убрал надпись, включил фонарь и поправил ремень на лбу. Правую ладонь втиснул в перчатку. Молоток пока оставил в сумке: мужчина у баков как раз оглянулся в мою сторону.

Ничего не случилось. Он смял пустой пакет, сунул в карман и пошёл к своему подъезду.

Я подхватил сумку. В правом кармане куртки плеснула вода; маленький фонарик упёрся в грудь. Левую руку перевязь держала близко к животу. Под шнурком на дужке очков защемился волос, я высвободил его и только потом посмотрел на дверь.

Заброшенный дом. Требуемый уровень: 6.

В этот раз отказа не было.

Я выбрал вход. Прочитал подтверждение, зачем-то ещё раз посмотрел на соседнюю пятиэтажку и согласился.

Писк грузовика оборвался.

Под подошвами оказались доски. Я качнулся, ожидая ступень, которой здесь уже не было, и выставил правую руку. Пальцы легли на косяк; сухая краска хрустнула под перчаткой. Передо мной оставался тот же коридор — облупленная стена, полоска пола, тёмная дверь в конце, — только дверь медленно отдалялась. Я стоял неподвижно, а расстояние до неё росло.

Свет фонаря растянулся вдоль плинтуса. Стена слева раздвинулась, открывая лестницу, которой с улицы не было видно. Над головой со скрипом ушло вверх перекрытие, и там проступили перила второго этажа. Между стойками темнели двери. Трещина в потолке стала длиннее, разветвилась над лестничной площадкой и замерла.

Я отнял ладонь от косяка. Осыпавшиеся чешуйки краски упали на ботинок. Теперь всё стояло на месте.

Прихожая превратилась в просторный холл. До дальней стены было шагов двадцать, если не больше. На таком расстоянии у настоящего дома уже должен был закончиться двор. Лестница начиналась слева, всего в нескольких шагах от входа, уходила вдоль стены, поворачивала на площадке и поднималась к галерее над моей головой. Галерея огибала холл с трёх сторон. Выше неё был потолок.

Два этажа. На каждый теперь поместилось бы по тому дому, возле которого я только что стоял.

Обстановка при этом оставалась упрямо жилой. На стене висела полка с крючками, под ней лежала одна туфля. Дальше стояла узкая скамья с потемневшим плетёным сиденьем. Возле лестницы — деревянная тумба и овальное зеркало, чёрное по краям. Их никто не увеличил. Из-за этого холл казался ещё просторнее: обычная туфля на огромном пустом полу, крючки на стене, до которой не хотелось отходить от двери.

В воздухе пахло старой одеждой и сырой бумагой. Ещё чем-то сухим, пыльным, как из давно не открывавшегося мешка. Луч фонаря держал перед лицом светлую взвесь; мелкие крупинки опускались так медленно, что я успевал проследить несколько до самого пола.

Сначала назад.

Я развернулся. За спиной была закрытая дверь, ровнее и шире той, что осталась снаружи. На ней проступил знакомый бледный контур. Я задержал внимание, получил предложение выйти и отменил его. Не убирая взгляда с надписи, попробовал ручку. Дверь не открылась. Для выхода требовалось выбрать, а не дёргать.

Выбор работал. Этого пока хватало.

Я поставил сумку возле стены. Достал молоток, потом мел. Вторая вещь опять потребовала освободить руку; пришлось уложить инструмент на скамью. Нарисовал стрелку к выходу на тёмном косяке, вернул мел в карман, забрал молоток. Хотелось делать всё быстрее, но в прихожей пока никто меня не торопил.

Я посмотрел вверх. Перила второго этажа были целыми. За ними тянулся такой же пыльный пол, и свет из окна на лестничном повороте ложился на него длинным серым пятном. Ни движения, ни скрипа. Откуда шёл этот свет, понять было трудно: сквозь мутное стекло не различались ни двор, ни соседние дома. Снаружи утро было золотистым. Здесь стоял тусклый, бесцветный день.

Я надел сумку, придержал локтем, чтобы не качнулась, и прошёл вдоль правой стены. Ближайшая дверь открывалась в большую комнату с двумя кроватями. От порога до окон было не меньше, чем от моего дивана до входной двери квартиры. Кровати стояли у противоположных стен, между ними темнел длинный голый пол. На одной сохранилась продавленная сетка, на другой лежал серый матрас. Под обеими было пусто.

Я осветил дальний угол, пространство за открытой дверью, затем порог. Заходить не стал. Ни людей, ни движения.

Следующий проём был шире, двустворчатый. Одна створка стояла распахнутой внутрь, вторая не доходила до косяка на ладонь. Сквозь щель виднелись край стола и светлое пятно на стене. До входной двери отсюда оставалось примерно десять шагов. Лестница была на другой стороне холла, ближе к выходу.

Я провёл короткую меловую черту на косяке, убрал мел и заглянул внутрь.

Эта комната оказалась ещё больше первой.

Посреди неё тянулся стол, широкий и длинный, с рядами стульев по обе стороны. Потемневшая скатерть свисала рваными лоскутами, местами прилипнув к дереву. У левой стены стоял комод; на его верхней полке осталось несколько тарелок, в которых лежала ровная серая пыль. Справа от стола был проход. Он вёл к трём высоким окнам, хотя на этой стороне фасада я помнил только два.

Возле дальнего торца сидел человек.

Я не сразу его увидел. Спинка кресла сливалась со стеной, а плечи под выцветшей тканью казались сложенным одеялом. Потом луч скользнул по руке на подлокотнике, по коленям, по склонённой голове. Ступни стояли на полу. Одна — носком наружу, как у человека, который задремал в неудобном положении.

Молоток я опустил вдоль ноги. Человек не шевелился. Со стороны окна на его голову падал тусклый свет, и в пыли блестели редкие волосы. Или нитки. С порога я не мог разобрать. Осторожно сделал несколько шагов по проходу справа от стола. Сумка задела спинку стула, тот негромко скрипнул.

Я остановился.

До кресла оставалось ещё несколько шагов. Теперь была видна узкая полоска щеки, серая шея над воротником. Грудь не поднималась. Я смотрел на неё, ждал, потом поймал себя на том, что сам задержал дыхание.

— Эй… Вам плохо?

В горле пересохло, и получилось тише, чем я хотел. Человек повернул голову.

Щеки не было.

Под её обломанным краем чернела полость, пересечённая несколькими тугими волокнами. Они сдвинулись, натянулись, и нижняя часть лица последовала за верхней. Из воротника посыпалась пыль.

Пустотелый.

Я прочитал название и отступил. Существо поднялось сразу всем телом, не опираясь на подлокотники. Кресло отъехало назад. Колени распрямились с тихим сухим треском, ладонь соскользнула с дерева, и я увидел пальцы — длинные, с толстыми неровными суставами. На кончиках чернели ногти.

— Нет, — сказал я.

Просто вырвалось. Я повернулся к двери и успел сделать два шага. За спиной тяжело ударили по полу босые ступни. Не медленные шаркающие шаги, которых я почему-то ожидал. Два быстрых удара, третий — уже рядом.

Я рванулся в сторону, раньше, чем успел толком рассмотреть движение. Пальцы прошли возле уха, царапнули воротник. Без купленной скорости я бы, наверное, остался там, где стоял. Сейчас у меня получилось уклониться — и плечом врезаться в край распахнутой створки.

Удар вышиб воздух. Лонгета ткнулась в живот. Я ещё пытался выпрямиться, когда другая рука ухватила куртку над правым локтем.

Меня дёрнуло назад.

Подошвы проехали по пыли. Дверной проём ушёл в сторону, вместо него перед глазами оказалась стена. Я ударил молотком почти наугад и попал по предплечью, которое меня держало. Что-то хрустнуло; на перчатку осыпалась серая крошка. Захват не ослаб.

Я ударил ещё раз. Теперь по кисти. Один палец отломился, остался висеть на чёрной нити. Остальные сжались сильнее. Под тканью сразу заболела кожа, потом глубже, и я услышал собственное короткое мычание. Попытался вывернуться, но меня притянуло к серой груди. От неё пахло мокрой мешковиной и старой известью.

Свободная ладонь поднялась к моему лицу. Я сунул между нами рукоять. Попал под подбородок, толкнул, удерживая молоток возле самой головки. Голова запрокинулась. На шее лопнула тонкая корка, открыв ещё одну тёмную щель. Существо подалось вперёд, и дерево скользнуло по её краю.

Оно было сильнее.

Не так, как Минотавр, перед которым мне вообще не за что было зацепиться. Здесь я мог сопротивляться. Мог удержать его лицо на расстоянии, мог упереться ногами. Только локоть уже дрожал, а пальцы на плече продолжали сдавливать мышцу. Ещё немного, и руку придётся опустить.

Я толкнулся от стены, вывернул корпус и потянул захваченное плечо вниз. Куртка затрещала. Сам удивился, сколько силы получилось вложить в это движение: существо качнулось, но вместе с ним дёрнулась и моя рука. Внутри плеча больно кольнуло. Я не освободился — только отвёл вторую ладонь от своего лица.

Её пальцы с силой прошлись по стене. Посыпалась штукатурка.

Я выдернул молоток, насколько позволял захват, и ударил коротко, сбоку, по суставам держащей кисти. С первого раза скользнул. Со второго между костяшками провалилась головка. Раздался треск, и я рванулся ещё раз.

Ткань выскользнула из разжавшихся пальцев.

Я отскочил к столу. Правое плечо горело. От двери меня теперь отделял Пустотелый; я видел проём за его спиной и светлый прямоугольник холла. До свободы было несколько шагов. Обойти бы — только обойти.

Повреждённая кисть висела под странным углом. Существо посмотрело на неё, подняло другую руку и пошло прямо на меня.

Я замахнулся в голову. Молоток попал выше виска. Удар отдался в запястье, серая оболочка разлетелась крупными чешуйками. Голова дёрнулась набок. Я уже отступал, ожидая, что оно упадёт, когда уцелевшая ладонь шлёпнула меня по правому предплечью.

Ногти прорезали рукав. Под ним обожгло, от локтя к перчатке потекло горячее.

Молоток я удержал. Сам не понял как. Только пальцы сжались так, что рукоять врезалась в ладонь, а ноги продолжали отступать. Бедром ударился о стул. Тот повалился, зацепил соседний, и по комнате прокатился грохот.

Существо споткнулось о спинку. Я увидел это и вместо следующего взмаха потянулся к проходу. Не успел. Пустотелый переступил через стул, развернулся и оказался между мной и дверью ещё до того, как я обогнул край стола. Длинная рука раскрылась перед лицом. Пришлось отступить обратно, пригнув голову.

Осколок щеки повис на воротнике. Через дыру в черепе я видел, как натягиваются тёмные тяжи. Голова держалась не на той тонкой оболочке, которую я расколотил. Под ней оставалось что-то ещё.

Я дышал ртом. Каждая попытка набрать побольше воздуха тянула ушибленный бок. За спиной был стол; далеко за ним — окна. Я мог продолжать обходить мебель, пока хватит места, но рука уже не поднимала молоток так же быстро, как минуту назад.

Пустотелый навалился грудью.

Я оттолкнулся ногами и проскочил вдоль края стола, не выставляя левую руку. Уцелевшие пальцы мазнули по куртке, зацепили ремень сумки и сорвались. На правой икре напряглась больная мышца, я чуть не припал на колено. Выпрямился, упираясь бедром в столешницу.

Тварь снова шла. Повреждённая кисть стукала по её ноге. Один из перевёрнутых стульев лежал у меня под боком, ножками к проходу.

Я пнул его навстречу. Стул заскользил по доскам. Пустотелый поднял ногу, чтобы переступить, и тогда я ударил по колену — со стороны, куда оно не должно было сгибаться.

Попал не точно. Головка соскользнула по твёрдому краю, но нога качнулась. Существо всем весом опустилось на неё, и колено подломилось. Оно упало боком на стол, тарелки в комоде тонко звякнули. Столешница прогнулась под тяжестью; я почувствовал это бедром раньше, чем успел отойти.

Я ударил туда же второй раз. Снаружи сустава выломился кусок оболочки. Под ним натянулись волокна, некоторые лопнули с сухим щелчком. Пустотелый потянулся ко мне, продолжая лежать поперёк стола. Уцелевшие пальцы раскрылись возле рукава.

Я отшатнулся. Молоток едва не выпал: пальцы больше не хотели разжиматься и сжиматься как нужно. Перехватил рукоять ниже, провёл тяжёлой головкой по краю столешницы, поднимая её, и ударил по открывшемуся основанию шеи.

Шея провалилась. Голова стукнулась о доски, но рука всё равно потянулась за мной.

Я ударил снова.

На третий удар существо дёрнулось всем телом, сломанная нога заскребла по полу. Ладонь задела мою перчатку. Я отступил на полшага и опустил молоток ещё раз, уже почти без замаха, вкладывая в движение остаток дыхания.

Чёрные тяжи разошлись.

Плечи обмякли. Тело медленно сползло со стола, увлекая за собой кусок скатерти, и тяжело легло на бок. Голова осталась повёрнутой ко мне. Один глаз был на месте, мутный и неподвижный; я ещё несколько секунд смотрел только на него.

Получен опыт.

Я поднял молоток. Продержал так недолго. Рука опустилась сама, и головка упёрлась в край стола. Пришлось поставить инструмент, иначе выронил бы. Несколько вдохов я просто стоял рядом, боясь согнуть колени. Во рту было сухо; на зубах скрипела пыль. От прорезанного рукава к перчатке ползла тёмная полоса.

Где-то наверху скрипнуло.

Я поднял голову. Фонарь высветил потолок над столом. Сначала ничего больше не было, потом оттуда донёсся ещё один скрип, чуть ближе к двери. Кто-то прошёл по комнате второго этажа. Медленно, тяжело, с паузой между шагами.

Я забрал молоток и двинулся к выходу.

Не к окнам, не к следующей двери. Обошёл лежащее тело с другой стороны, подальше от рук. Старался не цеплять стулья, но один задел подошвой. Дерево стукнуло о доску. Шаги сверху остановились.

В холле ещё было пусто. Я прислонился спиной к простенку возле дверей спальни. Поставил молоток у ботинка, стянул перчатку, зажав кончики между подошвой и полом, и сунул её в карман. Рукав разошёлся длинной неровной щелью. Под ним шли две царапины, одна неглубокая, другая ниже локтя раскрылась сильнее. Кровь не била, но продолжала течь. Я согнул правую руку и прижал пораненное предплечье к груди через ткань куртки. Сверху снова донеслось движение, теперь уже возле галереи.

Исцеление было. Одно.

Я даже открыл навык, прежде чем посмотрел на лестницу. Если сейчас навалится та слабость, до двери придётся ползти. В прошлый раз на ступенях Коллектора я мог сидеть и ждать. Здесь надо мной ходили.

Меню исчезло. Я сильнее прижал руку к куртке, потом осторожно отвёл. На груди остался тёмный отпечаток. До улицы десять шагов. Там вытащу салфетки, там можно будет лечиться. Надо только дойти.

Уменьшать боль никто не собирался. Плечо ныло при каждом движении, под лонгетой вспотела кожа. Я поднял молоток, взялся ближе к головке и посмотрел в сторону входа.

На лестнице появилась нога. За ней вторая. Из-за перил вышел ещё один Пустотелый. Шире первого, в длинной тёмной одежде, облепившей бёдра. Голова была почти целой, только трещина проходила от переносицы до подбородка. Он спускался, ставя ступни плоско на каждую доску.

Он спускался между мной и выходом. Между основанием лестницы и выходом оставалось несколько шагов. Между мной и лестницей — примерно столько же, но Пустотелому требовалось только шагнуть поперёк холла. Я видел маршрут целиком и никак не мог найти в нём место, где успею пройти раньше.

Наверху шевельнулась ещё одна тень. Я не стал всматриваться.

Я отступил к спальне, но в дверях замер. Там не было второго выхода. Только кровати и три больших окна, за которыми я вообще не знал что. Втолкнуть себя туда было просто; выбраться потом — совсем другое дело.

Второй дошёл до нижней ступени. Я пошёл вправо, держась ближе к стене, и он сразу повернулся. Голова опустилась к моей руке, потом поднялась. Расстояние между нами сокращалось. Я попытался ускориться к скамье у входа, вынуждая его обойти её, — и тогда он рванулся.

Двигался он так же, как первый: шаг, ещё шаг, потом внезапно всё тело оказалось гораздо ближе.

Я успел убрать голову. Рука ударила по косяку спальни, с неё слетела пыль. Молотком я целил в колено, но от удара отозвалась только собственная ладонь. На суставе осталась светлая вмятина. Нога не подогнулась.

Пустотелый схватил меня за рукав. Я дёрнулся сразу, не позволяя притянуть себя к груди. Разрезанная ткань порвалась дальше, и захват соскользнул к запястью. Пальцы сомкнулись на голой коже. Молоток оказался внизу, вдоль ноги; поднять его мешала чужая ладонь, поворачивавшая мою руку наружу.

Я упёрся плечом в стену. Запястье не шевелилось. Ещё немного — и что-нибудь хрустнет уже у меня.

Свободная рука существа пошла к горлу. Я присел. Пальцы прошлись по волосам, дёрнули их у виска и сбили ремень фонаря на правую бровь. Луч опрокинулся к ногам. Я видел босые ступни на пыльных досках, край своей куртки и всё ту же руку, которую никак не мог вытащить.

Я повернулся всем телом вслед за выкрученной рукой. Не пытался её разогнуть, только шагнул боком, пока ещё получалось двигать ногами. Захват потянул меня за собой; Пустотелый сделал полшага, и я оказался возле его плеча. Поднял молоток на ту высоту, которую позволяли стиснутые пальцы, и ударил металлической головкой по краю кисти.

Не в сустав. Куда дотянулся.

В правом запястье вспыхнуло, рукоять повернулась в ладони. Но на чужой кисти треснула толстая серая складка. Я повторил движение, почти прижав молоток к руке.

Кисть разжалась настолько, что я сумел выдернуть запястье. Рукоять поехала в мокрой ладони; я подхватил её у самого конца, едва не выронив молоток.

Пустотелый повернулся. Я уже шёл к двери. Не бежал: в правой икре свело мышцу, и широкий шаг пришлось оборвать. Ноги сделали два коротких вместо одного. До стрелки на косяке оставалось совсем немного.

Позади дёрнуло ремень сумки.

Меня развернуло так резко, что бутылка в кармане ударила по бедру. Сумка натянулась за спиной, плечо перестало слушаться. Я вскинул молоток, но сразу опустил: если начну оборачиваться и бить, опять окажусь лицом к нему, а дверь останется сзади.

Я опустил правое плечо, прижал локоть и подался назад ровно настолько, чтобы ремень соскользнул с рукава. Потом рванулся вбок.

Сумка осталась у него.

Пустотелый дёрнул её к себе. Молния разошлась, о пол стукнулась бутылка. По доскам покатился футляр с запасными очками. Я увидел его боковым зрением, когда уже огибал тумбу у лестницы. Пальцы почему-то попытались потянуться туда.

Я втиснул молоток в ладонь покрепче и продолжил идти.

Тумба оставалась между нами всего секунду. Существо налетело на неё, сдвинуло с грохотом, и зеркало над ней ударило рамой о стену. Нельзя было оглядываться. Я оглянулся — и едва не врезался в скамью.

Я обогнул скамью у самого края и левым ботинком толкнул её за собой, поперёк дороги. Ножки заскребли по доскам. Пришлось на мгновение перенести весь вес на правую ногу, в бедре потянуло швы. Я не стал смотреть, достаточно ли далеко отодвинул скамью. До двери уже доставала рука.

Меловая стрелка белела прямо перед лицом.

Я дотронулся пальцами до двери, не выпуская молотка. Выбор. Возврат. Подтвердить.

За спиной треснуло дерево.

* * *

В уши ударил шум улицы.

Я стоял на крыльце, носком правого ботинка за самым краем ступени. Отдёрнул ногу и схватился за наружную стену. Молоток стукнул по кирпичу. Горло сжалось, но вместо воздуха сначала вырвался кашель — сухой, надсадный, с привкусом известки.

На соседней улице всё ещё работал двигатель. Мужчины у баков уже не было. Под верхним окном пятиэтажки колыхался коврик, теперь оставленный сушиться. Я смотрел на него, пока не получилось вдохнуть чуть глубже.

Дверь за спиной не двигалась.

Я спустился с крыльца и отошёл в заросший промежуток между стеной и забором. Отсюда улицу закрывала сирень; со стороны двора виднелись старые пустые рамы. Сел на кирпичный выступ, сначала опустив молоток, потом себя. Нога подогнулась не сразу, пришлось помогать правой рукой и оставлять на штанине кровь.

Я снял с головы перекосившийся ремень, выключил фонарь и положил рядом с молотком. Корпус держался на изоленте. Только на ободке остался серый след, а из-под ленты торчали несколько моих волос.

Сумки не было. Я знал это. Сам снял. Всё равно ощупал бок, прежде чем расстегнул карман куртки. Бутылка нашлась сразу. Маленькая, с тёплой водой; под ней лежал завёрнутый мел. Телефон был в кармане брюк. На груди жёстко упирался запасной фонарь.

Я вытащил бутылку, зажал между ботинками. Крышку удалось отвернуть не с первого раза. Правое запястье ныло даже от этого движения. После нескольких глотков в горле всё ещё шершавило; хотелось выпить всё сразу. Я остановился, оставил немного для руки.

Пакет с перевязочным лежал там, куда я его положил дома. От этого простого обстоятельства пришлось зачем-то зажмуриться.

Я разложил чистую салфетку на колене и прижал к ней пораненное предплечье. Глубоко дышать мешал бок, плечо не поднималось выше определённого места. Ногти оставили на коже следы. Под ними уже наливались тёмные полосы, и, когда я сжал пальцы, из предплечья отозвалась тупая боль.

Больше никуда идти сейчас не требовалось. Можно было сесть так, чтобы не упасть.

Я сполз спиной по стене, подложив под затылок сложенный край капюшона, и оставил молоток у правого бедра. Проверил, что со стороны калитки меня закрывает куст. Вызвал исцеление. Пальцы правой руки коснулись груди; я выбрал применение на себя и подтвердил.

Тепло отозвалось под ладонью, потом ушло в правое плечо. Через прорезанный рукав мелькнуло зелёное. Несколько неровных всплесков осветили салфетку, коротко пробежали по красным дорожкам на коже. В запястье защипало. Я выдохнул, отпуская пальцы, которые всё ещё пытались сжимать отсутствующую рукоять.

Свет погас быстро.

Мана: 0/1.

Я больше не пытался подняться. Сидел, упираясь затылком в мягкую ткань, и смотрел на светлую изнанку листьев перед лицом. Ветер переворачивал их один за другим. Иногда между ветками показывалось голубое небо; тогда приходилось закрывать глаза. Пот холодел на спине, а в животе было пусто и мутно.

Рядом, за забором, прошли двое. Один рассказывал, что опять не завёлся с утра. Второй спросил про аккумулятор. Я слушал, пока голоса не ушли, и продолжал сидеть.

Рука понемногу перестала так сильно болеть. На предплечье остались розовые сомкнувшиеся полосы, но вращать запястье было неприятно. Плечо ныло. От каждого лишнего движения сводило пальцы, и я оставил их в покое. Сила никуда не исчезла из меню; поднять молоток снова всё равно не хотелось.

До квартиры было недалеко. Сначала надо было встать.

Я собрал обёртки, убрал бутылку. Фонарь вместе с ремнём сунул во внутренний карман, откуда вынул пакет с салфетками. Потом долго устраивал молоток за ремнём под курткой, чтобы снаружи не видели железа и чтобы он не давил на больную ногу. Дважды пришлось начинать заново. Когда получилось, поднялся, придерживаясь стены.

Возле крыльца я остановился.

В сумке остались запасные очки, вода, еда и блокнот. Пятничные вопросы, адреса, две строки про ядро. Я посмотрел на дверную щель. Там, за обычным узким коридором, ничего не двигалось. Сколько вещей удастся найти при новом входе, я уже примерно представлял.

Я достал телефон, открыл новое сообщение. Набрал: «Дом. Два этажа. После шума пришёл второй». На маленьких кнопках палец промахивался. Я стёр лишнюю букву, дописал: «Один убит. Второй остался» — и сохранил в черновиках, никому не отправляя.

Потом убрал телефон и пошёл домой, держась той стороны переулка, где ещё лежала тень.

* * *

У своей двери я не сразу попал ключом в замок. Попробовал ещё раз, медленнее, повернул и толкнул дверь бедром. В прихожей было прохладно. Откуда-то из комнаты доносилось тихое поскрипывание колеса; Диана занималась физкультурой, пока её хозяин стоял на пороге и пытался вспомнить, с чего удобнее начать раздеваться.

Сначала вытащил молоток из-за ремня. Положил на старую газету возле обуви, туда же выгрузил фонари и бутылку. Из кармана выпала смятая обёртка от салфетки. Я посмотрел на неё и пока оставил лежать.

Куртку снимал сидя, медленно высвобождая больное плечо. Стоило ткани натянуться на предплечье, как я останавливался. Кожа уже сомкнулась, но от давления всё равно ныло. Когда одежда наконец сползла на колени, на полу возле тапок появилась серая пыль. Я хотел стряхнуть её, поднял край куртки и передумал. Свернул грязным внутрь, оставил у порога.

В ванной отмывал лицо и шею, стараясь не задеть лонгетой раковину. С волос возле виска слипшаяся пыль сходила крупинками. В зеркале остался красный след от ремня фонаря, чуть ниже — дужка очков с налипшей на неё ниткой. Я снял нитку и долго смотрел на неё в пальцах. Потом пустил под струю.

Переодевшись, добрался до кухни. Налил воды, сел и сделал несколько больших глотков. На столе лежала вчерашняя упаковка от батареек. Её я тоже пока не трогал.

Сверху передвинули стул.

Я перестал пить.

Ножки протащили по полу ещё немного. Потом что-то упало, и знакомый соседский голос негромко выругался. Я поставил стакан. Ладонь оставила на нём мутный влажный отпечаток.

До компьютера было несколько шагов. Нужно было перенести запись из телефона, пока помню расположение комнат, — только сейчас даже эти несколько шагов казались лишними. Я положил телефон на тумбочку у дивана, устроил обе руки так, чтобы ни на одну не ложиться, и прикрыл глаза.

Когда открыл, солнечная полоса уже перебралась с паркета на ножку стола. Во дворе переговаривались дети. Говорили о велосипеде, спорили, кто после кого поедет; один голос всё время обиженно перебивал остальные. Я полежал, слушая, затем осторожно сел. Плечо по-прежнему не любило движения, но хотя бы встать теперь получилось без долгих приготовлений.

Разогрел оставленную с вечера еду. Сначала съел немного, потом вернулся за остальным. Корм у Дианы был, воду я поменял. Она высунулась из домика, обнюхала опущенную к клетке руку и забралась обратно. Осмотр на этом закончился. Порадовало хотя бы отсутствие нового направления.

Я включил телевизор негромко, чтобы не сидеть в тишине. Там двое бодрых людей выбирали напольное покрытие. Один обещал, что оно прослужит много лет; второй ходил по нему в обуви и одобрительно кивал. Я досмотрел до рекламы, потом убавил звук. От комнаты к кухне пахло горячей едой, с улицы — нагретой пылью. После сырого дома этот запах казался почти чистым.

За новую сумку браться не хотелось. Даже список потерь составлять не хотелось: стоило вспомнить футляр, катившийся по доскам, как пальцы сами сжимались, и в запястье начинало тянуть. Я отодвинул упаковку от батареек, протёр стол и принялся собирать грязную одежду. Не всю квартиру приводить в порядок. Хотя бы запустить стирку. Для этого, по идее, не требовалось ни с кем сражаться.

Пятничная рубашка нашлась под остальными вещами у корзины в ванной. Та самая, которую я гладил ради важного клиента. На воротнике осталось тёмное пятнышко, у плеча вытянулся шов. Я расправил её на крышке машинки и сунул пальцы в нагрудный карман, проверяя, не забыл ли там ручку.

Вместо ручки на белую эмаль легла визитка.

Один угол чуть загнулся. Я осторожно распрямил его подушечкой большого пальца и поднёс карточку поближе к глазам. «Кирова А. С.». Ниже — всё тот же непривычный номер.

Я вспомнил разлетевшиеся листы. Карие глаза, сердитое «совсем слепой?» и уже совсем другое «спасибо», когда мы поднялись с собранными бумагами. Тогда я ещё подумал, что познакомиться не получилось. Потом были офис, больница и всё остальное, и рубашка так и пролежала здесь.

Несколько секунд я просто рассматривал буквы. На этот раз за фамилией не вспоминались ни название подземелья, ни требуемый уровень. Я пытался вспомнить её улыбку — и сообразил, что улыбки как раз не видел. Она только перестала сердиться. А вот как выглядела бы, если бы всё-таки улыбнулась?

Я отнёс карточку на кухню, затем забрал с тумбочки телефон и положил рядом.

Вернулся к машинке. Проверил карманы брюк, вытащил старый чек, бросил одежду в барабан. Постоял перед открытым лотком для порошка и снова пошёл на кухню.

Можно позвонить. Сказать, что нашёл визитку. Вернуть.

С последним возникала небольшая трудность: я довольно хорошо представлял, зачем вообще печатают визитки. Но фраза «хочу вернуть вашу вещь» звучала куда приличнее, чем «вы мне понравились, а я зачем-то четыре дня хранил ваш номер в грязной рубашке». Держаться следовало первой версии.

Я взял телефон, набрал первые цифры и остановился. Поставил локоть на стол, чтобы не тянуло плечо. В комнате всё ещё негромко работал телевизор. Теперь там смеялись; кто-то что-то сказал, и остальные сразу подхватили. Мне тоже хотелось поговорить. Не про то, где болит, и не про то, почему опять ничего не печатает. Я посмотрел на карточку, вспомнил её глаза и дописал номер.

Дальше всё представлялось несложным. Поздороваться. Напомнить про пятницу. Извиниться. А потом — предложить кофе. Где-нибудь, куда люди приходят через обычную дверь и потом через неё же уходят.

От этой мысли я даже усмехнулся.

Вызов пока не нажал.

Если она занята — скажет. Если не захочет — тоже. Можно положить трубку, и никто не станет тащить меня обратно за рукав. Я провёл пальцем по краю карточки. Вроде бы разумно. Сердце, однако, отнеслось к этим доводам без особого интереса.

Положил телефон. Выпил воды. Собрался ещё раз отрепетировать первую фразу, но вслух «здравствуйте, мы с вами столкнулись» получилось так, будто я собирался предъявлять счёт за ремонт. Попробовал начать с имени. Это уже звучало как звонок в техподдержку, только специалистом на этот раз был явно не я.

Да что ж такое.

Телевизор выключил. Провёл ладонью по волосам, приглаживая то место, где их примял ремень, и сразу опустил руку. По телефону меня всё равно не видно. Хорошо, кстати, что не видно.

Сел, устроил левую руку на столе, проверил цифры по визитке и нажал вызов, прежде чем успел найти ещё какое-нибудь полезное занятие.

Первый гудок показался слишком громким. Я отодвинул аппарат от уха, вернул. После третьего начал готовиться к тому, что никто не ответит. Это было бы даже удобно: попытка состоялась, вина моя отсутствует, дальше можно спокойно жить ещё четыре дня.

— Майор Кирова. Слушаю.

Я сел ровнее. Под правой лопаткой потянуло, и ровнее сидеть сразу перестало получаться.

Посмотрел на визитку. Перевернул её. На обороте ничего не было.

Вот это стоило напечатать. Крупно.

— Здравствуйте, — сказал я. — Это Сергей.

— Слушаю вас, Сергей.

Имя само по себе не помогло. Подготовленная фраза куда-то делась; я видел только перевёрнутый картонный прямоугольник и зачем-то продолжал на него смотреть.

— Мы с вами в пятницу столкнулись. На улице. У вас ещё бумаги рассыпались.

В трубке чуть зашуршало.

— А, помню. Вы что-то нашли?

— Да. Вашу визитку.

— Ещё какие-то бумаги?

— Нет, только её.

Я повернул карточку надписью вверх, как будто требовалось подтвердить это осмотром. Голос был её. Без пятничной сердитости, спокойный, немного глуховатый в динамике. И теперь я совершенно не представлял, как перейти от него к кофе.

— И по какому вопросу вы звоните? — спросила она.

— Хотел вернуть.

— Визитку?

— Угу. То есть да.

Небольшая пауза оказалась очень вместительной. Я успел представить, как объясняю человеку необходимость вернуть карточку, которую он специально напечатал со своим телефоном.

— Не нужно, — сказала Кирова. — У меня есть другие.

Разумное возражение. В моей подготовке оно почему-то не учитывалось.

— И извиниться хотел, — добавил я.

— Вы уже извинялись.

— Да. Это я помню.

На плите отражалось окно. Я смотрел на белый прямоугольник и двигал карточку по столу ногтем, пока она не упёрлась в солонку.

— Все бумаги нашлись, — сказала она. — Ничего страшного.

Можно было наконец сказать правду. Не всю правду о своей жизни, а хотя бы ту маленькую часть, ради которой я вообще набрал номер. Что дело не в карточке. Что хотел познакомиться. Она ведь не ругалась, не требовала объяснить, почему я ещё не сдал найденное под расписку. Просто ждала, а я продолжал усердно спасать кусок картона.

— Я тогда…

На том конце её позвали по фамилии. Она ответила кому-то в стороне: «Сейчас», — и вернулась к разговору.

— Извините, я занята. Спасибо, что позвонили.

— Да, конечно. Не буду мешать.

— До свидания, Сергей.

— Всего доброго.

Я дождался, когда на экране появится время звонка, и положил телефон. Оказалось, всё заняло совсем немного. Ощущалось почему-то дольше.

Карточка лежала возле солонки. На ней по-прежнему были только фамилия, инициалы и номер — никаких указаний, что знакомиться придётся со старшим по званию. Я взял её, ещё раз прочитал и положил обратно.

Про кофе так и не сказал. Зато теперь совершенно точно знал, что визитка ей не нужна. В этом вопросе неопределённости не осталось.

Я откинулся на спинку стула и некоторое время смотрел на выключенный телевизор. Потом тихо выдохнул, почти со смешком. За весь разговор майор не сказала ничего обидного. Большую часть неприятных реплик я прекрасно обеспечил себе сам — причём уже после того, как она повесила трубку.

В журнале вызовов оставался её номер. Я открыл «Сохранить», вбил «Кирова А. С.». Прежде чем подтвердить, задержался на имени. Так и не спросил, как её зовут. Ладно. Хотя бы с фамилией не ошибся.

Телефон оставил на столе, а карточку убрал в ящик. Не в карман. Второе спасение визитки из стирки в качестве повода для звонка выглядело бы уже совсем сомнительно.

В ванной машинка всё ещё молчала. Я дошёл до неё, посмотрел на открытый лоток, на загруженные вещи. Порошок стоял рядом, ещё в пачке.

Насыпал сколько нужно, закрыл лоток и нажал «Пуск». Щёлкнул замок, за дверцей зашумела вода. Я постоял, прислушиваясь, потом вернулся на кухню. На этот раз сел поудобнее, подложив полотенце под больной локоть.

К вечеру из ванной потянуло тёплым порошком. Машинка перешла на полоскание, за стеной ровно гудела вода, и я поймал себя на том, что слушаю уже не каждый отдельный стук, а весь этот домашний шум сразу. За окном то хлопали автомобильные двери, то звякали бутылки у контейнеров. На кухне стало темнее. Я включил свет и убрал со стола пустую чашку.

Телефон коротко пискнул.

«Серый, ты куда делся? С пятницы тебя нет. Мы вечером собираемся, заходи хоть в голос. Игорь».

Подпись я прочитал дважды и усмехнулся. Номер давно был сохранён, но Игорь подписывал сообщения даже тогда, когда отвечал на мои. В игре он так же старательно проверял, все ли на месте, хотя пять портретов группы висели у него перед глазами.

Я посмотрел в сторону комнаты. Компьютер стоял выключенный. Наушники висели на спинке стула, провод цеплялся за подлокотник. До пятницы я надевал их почти каждый вечер; теперь казалось, что они провисели там гораздо дольше четырёх дней.

«Сейчас зайду», — набрал я.

Тут хотя бы не требовалось придумывать повод. Меня сами звали. И совершенно точно не майор.

Я перенёс полотенце к компьютеру, положил на стол под правый локоть и подтянул мышь поближе. Левую руку оставил на коленях, в перевязи. Кнопку включения пришлось искать на ощупь: наклоняться к корпусу не хотелось. Внутри загудел вентилятор, монитор осветил стену. Пока загружался рабочий стол, я распутал провод и надел наушники, по очереди оттягивая чашки правой рукой. Дужка зацепилась за шнурок очков. Поправил её, устроился наконец и открыл голосовой чат.

— О, явился! — Игорь даже не дал мне поздороваться. — Мы уж думали, ты пароль забыл.

— Или нашёл другую игру, — добавил Витька.

— Всем привет, — сказал я. — Дела были.

— Четыре дня?

Вопрос прозвучал с искренним недоумением. Я сам неделю назад спросил бы примерно так же.

— В больницу угодил. С лестницы навернулся. Сейчас уже дома.

В наушниках стало тише. Кто-то закончил жевать, звякнула поставленная на стол ложка.

— Серьёзно? Что сломал?

— Левую руку. В лонгете пока.

— Ты чего не написал-то? — спросил Игорь.

— Не до того было.

— Ну ты даёшь. Как сейчас?

— Лучше.

Я подвинул локоть на полотенце. Лучше — слово удобное: смотря с чем сравнивать.

— Тогда просто посиди с нами, — сказал Игорь. — Мы в старый монастырь собирались, Витьке браслет всё не падает. Одного найдём.

— Я попробую. На один заход.

— Точно?

— Если не смогу, скажу.

Клиент игры открылся на знакомой картинке. Высокие башни над рекой, тонкие мосты, огни на дальнем берегу. В нижнем углу медленно вращался значок загрузки. Я разглядывал его и ждал, когда от этого простого ожидания станет по-прежнему хорошо.

Персонаж появился возле склада. В тяжёлых доспехах, с широкими наплечниками, мечом за спиной и плащом, за который я когда-то несколько вечеров подряд спорил с половиной нашей группы. По стали пробегали синие отблески. У ног кружилось слабое свечение, оставшееся от последнего усиления.

Я повернул его боком. Потом обратно. Всё было на месте: дорогие камни в снаряжении, выверенные значки на панелях, забитая всяким полезным хламом сумка. Ничего не потерялось, пока меня не было.

В чате гильдии начали здороваться. Я ответил правой рукой, медленно переставляя пальцы по клавишам. Один спросил, где пропадал, другой сразу предложил купить у него ненужную вещь. Третий напомнил про обещанный совместный поход. Я написал, что сегодня ненадолго, и вернулся к управлению.

Привычно потянулся левой рукой к клавиатуре. Лонгета упёрлась в край стола.

Ладно. Без геройства.

В настройках нашёл движение к указанной мышью точке. Несколько основных умений перетащил ближе к середине экрана, чтобы не гонять курсор через весь монитор; остальные пока оставил. Провёл персонажа вокруг фонтана, попробовал ударить тренировочную мишень. Получалось медленно и непривычно, но для старого подземелья должно было хватить.

— Я сегодня только мышкой, — предупредил я. — На рекорды не рассчитывайте.

— Да мы туда уже заходим на запах, — ответил Витька. — Главное, чтобы браслет опять не почуял и не спрятался.

Я улыбнулся. В наушниках говорили одновременно, кто-то просил минуту на чай, кто-то уверял, что это займёт не минуту, а до завтра. Игорь проверял состав. Всё это было до того знакомым, что я устроился чуть удобнее и перестал следить за тем, как держу плечи.

Вот сейчас и поиграем.

Нас собралось пятеро. У монастырских ворот моросил нарисованный дождь; на плитах блестели лужи, из разбитых окон тянулись серые полотнища. Я пробежал вслед за остальными под арку. Внутри зазвучала музыка — низкая, тревожная, с глухими ударами где-то на заднем плане. Раньше я специально прибавлял здесь звук.

Первая группа стражников стояла на прежнем месте. Трое возле лестницы, четвёртый чуть дальше. Я ещё до команды знал, кого выберут первым, где появится огонь и сколько времени останется, чтобы убрать персонажа из светящегося круга.

Игорь повёл своего воина вперёд. Полетели стрелы, между фигурами протянулась белая полоса заклинания. Я выбрал цель и щёлкнул по нужному умению. Мой герой выхватил меч, повернулся всем корпусом и ударил. По экрану разлетелись цифры.

Один из стражников размахнулся почти вдвое более длинным клинком. Я отвёл персонажа за его спину, дождался окончания чужого движения и нажал следующую иконку. Стражник опустился на колено. Из него высыпались несколько монет и предмет, который никто не стал даже обсуждать.

Мы пошли дальше.

Я ждал, когда втянусь. Сначала казалось, что мешает управление: слишком часто приходилось переводить курсор с пола на панель, потом искать цель заново. У стены персонаж застрял за колонной, и я раздражённо щёлкнул правее. Он выбежал, догнал остальных. Следующая схватка прошла ровнее. Ещё одна — почти без заминок.

Азарт так и не появился.

Я слышал удары мечей, видел вспышки, успевал отвечать, если обращались ко мне. Но сквозь монастырскую музыку почему-то всё время различал, как в ванной сливается вода. Замечал пылинку на краю экрана. Следил, чтобы полотенце не сползало под локтем. Обычно все эти вещи переставали существовать уже на первой минуте боя.

На лестнице из бокового прохода выскочили ещё двое стражников. Я не успел уйти от замаха: курсор остался на панели умений, а персонажа прижало к перилам. Полоска его здоровья разом укоротилась, по краям экрана выступило красное.

— Серый, отойди! — крикнул кто-то. — Сейчас подниму.

Я щёлкнул на свободный участок пола. Герой отступил, получил ещё один удар. Полоска стала совсем тонкой.

Я смотрел на неё. Раньше в такие секунды подбирался к столу, переставал слышать половину голосов и ждал, успеет ли лечение раньше следующего удара. Сейчас только убрал из-под локтя загнувшийся край полотенца.

Вокруг моего воина вспыхнул свет. Здоровье вернулось почти целиком. Я снова выбрал стражника, нажал умение и довёл бой до конца.

— Живой? — спросил Игорь.

— Да.

— Не лезь близко, мы подержим.

Он говорил совершенно серьёзно. Я кивнул, хотя меня никто не видел, и отвёл персонажа за его щит. За помощь хотелось поблагодарить. За спасение — почему-то нет: я ни на секунду не почувствовал, что меня спасали.

Перед последним залом остановились, чтобы целитель восстановил ману. На полу появились светящиеся круги, над героями вспыхнули короткие значки. Я положил правую ладонь на стол, разогнул пальцы. Запястье тянуло, но терпимо. До конца оставалось совсем немного.

— Там опять речь будет, — предупредил Витька.

— Не перебивай человека, — ответил Игорь.

Человек возвышался над нами метра на четыре, носил шлем с железным гребнем и держал по оружию в каждой руке. Пока он рассказывал, кому принадлежит монастырь и что здесь сделают с незваными гостями, мы расходились по привычным местам. Угрожал он обстоятельно. За время этой речи можно было успеть проверить почту, но я только поправил громкость.

Бой оказался длиннее, чем хотелось. Я несколько раз ошибся с выбором умения, запоздал с отходом от колонны, потом приноровился и перестал отставать так сильно. Видел, когда противник набирает силу для удара, слышал отсчёт Игоря, уходил в сторону. На последней части боя пол почти целиком залило красным. Голоса стали громче, кто-то выругался, кто-то потребовал не двигаться, чтобы успеть долечить группу.

Я выполнил команду. Нажал удар, дождался, пока значок снова станет доступным. Нажал ещё раз.

Здоровье противника закончилось. Великан выронил оружие, тяжело рухнул и замер, закрыв половину прохода. Музыка сменилась победной. Витька громко выдохнул, а потом начал смеяться: браслет всё-таки выпал.

Я открыл награды, выбрал отказ от вещи, которая ему требовалась, и передвинул окно, заслонявшее моего персонажа. Воин стоял среди обломков, совершенно целый. Только полоска ресурса была почти пустой. Через несколько минут и это пройдёт.

— Ну наконец-то! — Витька уже сравнивал характеристики. — Погоди, сейчас надену. У меня тут камень есть…

Он рассказывал про прибавку к урону, перебивал сам себя, снимал вещь и надевал обратно. Я улыбался его голосу. Смотреть на браслет почему-то не хотелось.

В комнате постепенно потемнело. Свет от монитора лежал на руке, делая розовые полоски на предплечье почти бесцветными. Я чуть повернул кисть и тут же вернул её обратно. На экране мой воин терпеливо переносил вес с ноги на ногу. Ему ничего не мешало. Мне было достаточно щёлкнуть, чтобы он снова побежал.

Не хотелось.

Не потому, что мы плохо прошли. Не потому, что добыча не досталась мне или кто-то испортил вечер. Я и раньше уставал от одинаковых маршрутов, ругался на игру, обещал себе сделать перерыв. Потом появлялась возможность ещё одного захода, и всё начиналось заново.

Я бы списал это на усталость. Только на Витькины шутки отзывался сразу, а во время боя всё ждал, когда он наконец закончится. Даже красный край экрана ничего во мне не сдвинул. Мне впервые по-настоящему было скучно играть.

Я посмотрел на свою руку. Утренний захват вспоминался без всяких усилий: стоило неловко повести плечом, и тело само подсказывало, где именно чужие пальцы не хотели разжиматься. Возвращаться к этому сегодня я не собирался. Очень хотелось, чтобы хватило вот этого вечера — знакомых голосов, удобного стула, чужого меча, который ничего не весил у меня в руке.

— Ещё один? — спросил Игорь. — Или на сегодня хватит?

— Я закончу, — сказал я.

— Рука?

Я немного помолчал.

— И рука тоже. Не идёт сегодня.

— Тогда отдыхай. Спасибо, что вытащили, — отозвался Витька. — Я уже думал, этот браслет только на картинках существует.

— Носи.

На экране он заставил своего персонажа поклониться. Плащ прошёл сквозь каменный обломок, и голова на мгновение исчезла в моей броне. Я усмехнулся и вывел воина из подземелья.

Мы ещё немного поговорили у городского склада. Оказалось, за выходные у одного сгорел блок питания, другой собрался в отпуск и теперь пытался объяснить, почему его нельзя ставить в расписание. На этом месте разговор пошёл по кругу. Я слушал и даже вставил пару слов. Уходить от людей не хотелось.

Но значки умений уже не привлекали взгляд. Я открыл меню, выбрал выход и подтвердил. На рабочем столе остались папки и окно голосового чата.

— Я пока здесь, — сказал я, когда Игорь спросил, куда я пропал. — Только без игры.

В наушниках коротко щёлкнул чей-то микрофон, разговор продолжился. Я снял правую руку с мыши, устроил её на полотенце ладонью вверх и откинулся на спинку стула. В ванной закончился слив. Сквозь знакомые голоса я услышал, как щёлкнул замок стиральной машины.

Глава 7. Работа над ошибками

В среду я никуда не пошёл.

С утра это выглядело не столько решением, сколько необходимостью. Встал за водой, заодно попробовал достать чашку с верхней полки — и передумал. Внизу стояла другая. Тоже чашка, без особых недостатков. Я налил в неё, устроился у окна и некоторое время наблюдал, как дворник собирает в совок прошлогодние листья, забившиеся под ограду. Совок скрёб по асфальту, метла шуршала. Обычная работа, которую я сейчас вряд ли сделал бы лучше него, несмотря на приобретённую силу.

Телефон лежал рядом. В черновиках сохранились вчерашние две строки про дом; я перенёс их в файл и закрыл компьютер. Перечитывать всё остальное не стал.

К одиннадцати резерв восстановился. Я открыл исцеление и задержался на подтверждении. Пустая сумка больше не мешала собираться — сумки вообще не было. Зато молоток оставался, фонари тоже. До дома идти недалеко.

Я поднял чашку, но в плече сразу потянуло, и пришлось поставить её обратно, даже не допив. После этого пошёл к дивану, подложил под руки полотенце, лёг и только тогда выбрал применение на себя.

Зелёный свет проступил сквозь пальцы, на мгновение окрасил потолок и погас под ладонью, оставив внутри неторопливое тепло. Оно потянулось к плечу, разлилось вокруг локтя, едва заметно защипало под лонгетой. Я перестал удерживать руку в удобном положении: она сама легла свободнее. Потом на глаза словно положили тёплую ткань. Хотелось потереть веки, но кисть уже отяжелела, и я оставил её на груди.

Следом пришла знакомая слабость. Полоса света на потолке медленно побледнела — облако закрыло солнце. Я смотрел, как она появляется снова, и не пытался встать.

Сегодняшняя единица была потрачена. В подземелье я уже не собирался.

Когда через несколько часов поднялся за едой, чашку с верхней полки всё-таки достал. Осторожно, ожидая боли. Она отозвалась глухо и поздно, уже когда я опускал руку. Чашку поставил возле чайника, рядом с утренней. Зачем мне теперь две, было не очень понятно, но убирать обратно не хотелось.

Вечером написал Шташ.

«Дома? Ноут занесу».

Я прочитал сообщение, затем посмотрел на расчищенный край компьютерного стола. Старую клавиатуру, которую в понедельник запихнул вниз, теперь было видно из кухни. Она лежала возле ноги стула, провод уходил под тумбу.

Начал набирать: «Да, только я пока…»

Стёр. Снял очки, протёр их краем футболки, снова надел. От стёкол почему-то сильнее тянуло в висках. Телефон я отложил, но так и не смог вернуться к еде.

«Не приноси пока. На этой неделе не возьмусь».

Отправил и перевернул аппарат экраном вниз.

Он пискнул почти сразу.

«Ты же обещал».

Я помнил. Даже место освободил.

В поле ответа появились несколько слов про врачей, повязки и то, что я обязательно посмотрю, как только станет полегче. Из этого получалось ещё одно обещание, только длиннее первого. Я стёр всё до начала.

«Обещал. Сейчас не могу».

После отправки прислушался к подъезду. За дверью поднимались по лестнице, кто-то тяжело поставил сумку на площадку. Шаги прошли выше. Я всё ещё держал телефон, ожидая, что он зазвонит.

Не зазвонил.

Еда остыла. Я разогрел её, вернулся и отодвинул аппарат к стене. Доставать клавиатуру из-под стола пока не стал: наклоняться было неудобно. Только перестал проверять, хватит ли на столе места для ноутбука.

* * *

На следующее утро я прочитал время на часах прежде, чем нашёл очки.

Смысл дошёл не сразу. Я увидел цифры, отметил время и уже потянулся рукой к тумбочке. Рука остановилась на полпути.

Часы стояли на другом конце комнаты.

Много лет утро начиналось одинаково: сначала нащупать оправу, потом уже смотреть на мир. Без неё дальняя стена была стеной только по памяти, часы — светлым пятном с намёком на цифры. Сейчас цифры немного расплывались, но я видел именно цифры.

Очки лежали у локтя. Я надел их — и мир неприятно стянулся, будто всё отодвинули дальше, оставив слишком резкими края. Почти сразу потянуло в висках. Я снял оправу и ещё несколько секунд сидел, держа её в руке.

Потом дошёл до окна.

Двор больше не собирался из больших цветных пятен. На припаркованной машине темнели отдельные капли ночного дождя; на верёвке напротив висела прищепка, одна створка которой выгорела, а другая ещё оставалась синей. Номер машины разобрал не сразу, пришлось прищуриться. Но разобрал.

Я прочитал его ещё раз. Закрыл правый глаз, потом левый. Номер никуда не делся. Прищепка тоже. Узкая полоска облупившейся краски на раме оставалась узкой полоской, а не случайным контрастом.

Воскресную кладку у выхода я тогда списал на удачный свет. Сейчас света для объяснения уже не хватало.

Я прислонился ладонью к холодному стеклу и некоторое время просто смотрел во двор.

Перелом, укусы, швы — это ещё укладывалось в слово «исцеление». Близорукость была другой. Она не появилась вчера, не болела и давно перестала ощущаться отдельной проблемой; очки были такой же частью утра, как найти тапки или включить чайник. Навык почему-то добрался и до неё.

Из этого вылезал вопрос гораздо неприятнее прежних: что именно Система считает повреждением?

Я нашёл блокнот и записал его.

Потом ещё раз прошёлся по квартире без очков. На улице дальние лица всё ещё расплывались, зато за кружкой больше не приходилось тянуться почти на ощупь, а экран телефона можно было отодвинуть от носа. К одиннадцати я повторил эти проверки столько раз, что это уже начинало напоминать отдельный вид спорта.

Когда с момента вчерашнего применения прошли сутки, я снова лёг и вызвал исцеление. Свет скользнул по краю подушки, зелёная прожилка на несколько мгновений обозначилась под кожей запястья. В этот раз тепло почти не задержалось в плече. Под веками защипало — теперь я уже ждал именно этого. Я закрыл глаза и лежал, слушая, как на кухне остывает чайник.

Потом опять спал. У магии имелся прекрасный способ не давать мне немедленно проверить результат.

К назначенному осмотру поехал после обеда. В автобусе очки оставил в кармане; улица ещё не стала безупречно чёткой, но через старые стёкла было откровенно хуже. На остановке я задержался перед схемой маршрутов. Раньше пришлось бы наклониться к ней вплотную. Теперь хватило подойти на шаг.

Врач долго смотрел снимки, потом проверял руку. Я двигал кистью, ожидая знакомого укола, — его не было. Оставалось небольшое неудобство после повязки, словно рука ещё не поняла, что от неё снова чего-то хотят.

— Лонгету снимем, — сказал он наконец. — Но нагрузки пока постепенно. Не надо за сегодняшний вечер наверстывать всё, чего не делали.

Я кивнул раньше, чем он договорил.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Это не вежливая фраза, Сергей.

— Понял.

Снимки со стола не убрал. Попросил ещё раз назвать, что я принимал и чем пользовался. Я перечислил назначения. Про зелёные всплески ничего подходящего в его вопросе не нашлось.

Сняли и швы: под ними оставался узкий розовый след, а не та рана, с которой меня привезли в субботу. Врач провёл пальцем по краю бумаги, что-то дописал и отдал документы. Дату следующего контроля подчеркнул дважды.

На улице я машинально прижал левую руку к животу. Подержал так, потом опустил. Она свободно качнулась при шаге. От этого простого движения стало как-то пусто под рубашкой, где несколько дней мешали бинты и перевязь.

По дороге зашёл за телефоном.

Продавец сначала попытался заинтересовать меня игровым процессором. Я почти машинально спросил, насколько тот быстрее соседнего, потом посмотрел на ценник и перевёл разговор на батарею. Мне теперь гораздо важнее было, чтобы аппарат не умер к вечеру и чтобы на карте можно было различить улицы, не доставая компьютер.

Выбрал обычный смартфон, без желания доказать витрине свою состоятельность. К нему взял чехол. Когда продавец положил коробку передо мной, я вдруг понял, что распаковать её могу обеими руками. Открыл, вытащил аппарат, придерживая вкладыш левой. Никакого события для магазина не произошло.

Номер оставил прежний. Дома перенёс контакты и нужные записи, проверил, что сообщения сохранились. «Стас» оказался между другими именами. Я пролистал дальше. «Кирова А. С.» тоже никуда не делась.

Новый экран был большим, светлым и очень охотно предлагал занять остаток моей жизни. Первым делом я выключил лишние уведомления.

К вечеру зашил прорезанный рукав рабочей куртки. Шов получился неровный, зато ткань больше не цеплялась за пальцы. Левой рукой я уже мог придерживать край, не прижимая его всем предплечьем к столу.

* * *

В пятницу я проснулся раньше будильника.

Встал, прошёл до окна и только там сообразил, что снова не надел очки. На кухне оставалась лёгкая нечёткость у дальних предметов, но сама квартира больше не требовала от меня носить стекло перед глазами с первой секунды пробуждения. Я включил чайник и открыл окно. Утро пахло влажной землёй; с козырька подъезда срывались редкие капли, под деревом воробей тянул из лужи мокрую нитку.

Плечо позволило поднять руку выше головы. Я сделал это ещё раз, медленнее, затем попробовал свести лопатки. Непривычные мышцы натянулись. Система молчала.

В комнате по-прежнему не было ни одной вещи, за которой я следил так плохо, как за собственным телом. Даже компьютеру доставалась чистка от пыли. Себе — кофе, четыре часа сна и редкая прогулка от автобуса до офиса. А потом я почему-то удивлялся, что после нескольких минут с молотком пальцы перестают разжиматься.

Прибавка силы помогала поднять тяжёлое и заодно показывала, насколько важно правильно поставить ноги, когда тяжёлое вдруг решало поднять тебя.

Я убрал стул, освободил немного места и начал с того, что помнил ещё со школы. Повороты, осторожные наклоны, несколько приседаний. Первые движения вышли деревянными, потом тело как будто вспомнило, что у него есть суставы не только для сидения за компьютером. На десятом приседании я остановился скорее из осторожности, чем потому, что закончились силы.

С отжиманиями получилось ещё страннее. Я сначала упёрся ладонями в край стола, сделал несколько раз и понял, что почти ничего не чувствую. Перешёл на пол, осторожно поставил недавно освобождённую кисть и попробовал обычные. Первый. Второй. Пятый. На восьмом плечи наконец начали наливаться тяжестью, на одиннадцатом пришлось выдохнуть сквозь зубы. Двенадцатый я всё-таки дожал и лёг животом на пол, удивлённо глядя на пыль под диваном.

До спортсмена было примерно столько же, сколько до уборки под этим диваном. Но ещё неделю назад я бы после первых трёх начал искать уважительную причину закончить.

До турников дошёл после завтрака, без беготни и обещаний начать новую жизнь. Во дворе школы уже занимался мужчина в выцветшей майке. Он делал что-то со своей спиной, молча и без видимого конфликта с перекладиной. Я выбрал низкую, обхватил её и немного потянулся, оставив ноги на земле. Потом попробовал подтянуться на высокой.

Первое подтягивание получилось почти чистым. Я сам не ожидал увидеть перекладину так близко, задержался наверху на лишнюю секунду и опустился. Второе далось хуже, но подбородок всё-таки прошёл выше железа. На третьем руки начали дрожать, я поднялся только наполовину и спрыгнул, пока дело не перешло в спор с собственной техникой.

Первую ступень силы мне продали. Управление комплектацией не предусматривалось.

Мужчина даже не посмотрел. Я постоял, отдышался и сделал ещё одну короткую попытку на низкой перекладине, уже без рывка. Потом ушёл. Добивать руки перед днём, в котором они ещё понадобятся, было бы вполне в моём духе. Значит, хотя бы сегодня стоило попробовать иначе.

Дома добавил в утренние дела разминку. Одной строкой. Ничего во мне за эти несколько движений не выросло, но хотя бы появилась работа, за которую не нужно было платить очками.

За компьютером собирался только посмотреть, когда открывается оптика. Пока искал адрес, заметил в закладках «Земля. Наблюдения». С воскресенья туда не заходил, поэтому заодно открыл форум.

Сперва решил, что попал не на ту страницу. Под названием форума тянулись новые разделы, возле почти каждой темы горел значок непрочитанного. Внизу было написано: «Зарегистрировано пользователей: 193». В воскресенье я видел девять.

Возле личных сообщений стояло сорок семь.

Я проверил, точно ли вошёл под своим ником. «Мимоходом». Всё правильно. Оказалось, мимоходом здесь успели основательно задержаться на моей персоне.

Тема «Коллектор. Был внутри» растянулась на несколько страниц. Меня искали, цитировали, обвиняли в выдумке, просили снять видео и спрашивали, почему я молчу. Кто-то уже сделал вывод, что второе посещение закончилось плохо. Другой возражал: автор же написал, что ходил несколько раз. Ни одному не приходило в голову, что я просто не открывал сайт.

В личке было то же самое, только без свидетелей.

«Как зайти? У меня только название появляется».

«Где конкретно люк? Можно адрес?»

«Ты уверен, что это крысы, а не проекция?»

«Почему не выложил скрин характеристик?»

Последний человек отправил вопрос трижды, меняя только количество вопросительных знаков. Ещё один предлагал купить у меня информацию. В следующем сообщении он уточнял, что сейчас денег нет.

Я пролистал общий раздел. Там выясняли, зависит ли цвет надписей от группы крови, спорили, какой мир добавят следующим, и обсуждали способы открыть запертую дверь: кто-то предлагал лом, кто-то — правильно сформулировать желание. До результатов обсуждение не дошло. Подробных рассказов изнутри других подземелий я не нашёл. Названия, уровни, мутные фотографии обычных дверей. Самый содержательный текст по-прежнему оказался моим воскресным сообщением, которое я отправил, даже не перечитав как следует.

Некоторое время я сидел, не трогая мышь, потом всё-таки открыл поле ответа.

Написал, что жив. Что раны после выхода оставались и повышение уровня само по себе их не убирало. Потом начал объяснять, почему уверен в настоящих крысах, и остановился: из ответа получалось, будто я точно знаю, как устроено всё внутри. Последнюю фразу стёр.

Оставил проще: «Крысы кусаются. Боль и повреждения настоящие».

Про пропавшие вещи ответил отдельно: при повторном входе оставленное не нашёл. Не «всё всегда уничтожается», а именно не нашёл. На вопрос о времени написал, что точных замеров не делал. Город и адрес пропустил. Про то, откуда у меня открылось меню, отвечать не стал.

После нескольких сообщений обнаружил, что уже сочиняю длинное пояснение человеку, который требует доказать, почему подземелье называется Коллектором, если снаружи на люке ничего не написано. Прочитал начало собственного ответа и посмотрел на часы.

На это утро у меня были и другие планы.

Пока я отвечаю — враг качается.

Знакомая игровая мудрость обрела удивительно канцелярский оттенок. Спать я уже перестал, теперь следовало ещё перестать работать справочной.

Отправил короткое сообщение, что пока отвечаю только о том, что видел сам, и закрыл вкладку. Сорок семь вопросов не превратились в сорок семь обязанностей, как бы убедительно ни выглядела красная цифра.

* * *

В оптике мне дважды меняли линзы в пробной оправе. Я называл буквы, сначала по привычке щурясь, потом перестал. Самые мелкие ещё сливались. До них, однако, я раньше без очков даже не добирался.

Женщина проверила старую пару, ещё раз посмотрела на результат и нахмурилась.

— Вы в этих ходили?

— До недавнего времени.

— Сейчас они вам слишком сильные.

Это я уже заметил. Особенно убедительно об этом сообщали собственные виски.

— А сейчас сколько?

Она назвала цифры.

Я не сразу ответил.

— Повторите, пожалуйста.

Женщина повторила, уже глядя на меня чуть внимательнее. Минус два. От привычных почти минус шести осталось минус два. Не хороший свет. Не усталость глаз. Не удачный день, когда почему-то видишь чуть лучше. Измерение.

Я машинально поднял руку поправить очки и только у переносицы вспомнил, что оправы на мне нет.

Вот теперь гипотеза закончилась. Навык, которым я несколько дней назад закрывал укусы и перелом, действительно исправлял зрение — то самое, с которым я жил столько лет, что давно перестал воспринимать его как что-то подлежащее ремонту.

— Всё в порядке? — спросила женщина.

— Да. Просто рецепт немного изменился.

Прозвучало настолько спокойно, что я сам себе не поверил.

Новые стёкла требовались совсем слабые. Я выбрал недорогую оправу и самые простые линзы из тех, что могли поставить сегодня. На вопрос про дополнительные покрытия отказался: перспектива купить очки, которые через несколько исцелений снова окажутся лишними, плохо сочеталась с желанием вкладываться в них основательно.

Пока заказ собирали, я прошёлся до магазина неподалёку и вернулся за готовой парой. Через неё дальняя вывеска стала чётче. Я надел очки, снял, посмотрел на тротуар — по нему уже можно было спокойно идти и так.

Футляр убрал в карман не сразу. Несколько секунд просто держал его в руке, ощущая непривычно маленький вес.

Впервые очки были полезной вещью на случай необходимости, а не обязательной частью головы.

Следующая покупка далась сложнее.

Про меч я вспомнил ещё утром, когда освобождал место для разминки. Не про красивый клинок из фильма — про собственный, из игры. Там мой воин держал противника на расстоянии, а я с молотком всё время оказывался ровно там, куда до меня доставали чужие руки. И ещё эти чёрные волокна. Их приходилось рвать ударами по крошившейся оболочке, стоя почти вплотную.

Хотелось чего-то длиннее. Того, чем можно не только проломить, но и разрезать.

В голове это сразу выглядело как меч. Очень естественно выглядело. Я успел представить его у себя в руке раньше, чем вспомнил, сколько раз во вторник промахнулся гораздо более привычным молотком.

С этим возражением идея не умерла. Только немного потеряла блеск.

На сайте антикварного магазина нашёлся подходящий предмет. Не музейная драгоценность с ценой квартиры, а прямой стальной меч из частного собрания, принятый на комиссию. По фотографии я не мог понять почти ничего, кроме того, что он заметно скромнее моего игрового. Поехал смотреть.

Внутри пахло старым деревом, полиролью и плотной бумагой. Часы на стенах показывали разное время; одни шли, другие, видимо, уже имели право не работать. Хозяин вынул из витрины длинный предмет в потёртых ножнах, положил на сукно и только потом посмотрел на меня.

— Этот?

— Да. Можно?

Он кивнул, но придержал ножны, когда я взялся за рукоять.

— Здесь без размахивания.

Я вообще-то пока собирался просто посмотреть. Однако предупреждение всё равно показалось своевременным.

Клинок вышел с тихим сухим шорохом. Никаких письмен, камней и радостной надписи перед глазами. Две кромки, тёмные пятнышки ближе к основанию, простая перекладина и рукоять, которой едва хватало под вторую ладонь. Не игрушка. От одной близости открытой стали я стал двигаться аккуратнее.

— Старинный? — спросил я.

— Поздняя работа по старому образцу. Вещь настоящая, но за средневековье здесь не платите. Есть заключение, посмотрите.

Он положил рядом бумаги. Я просмотрел их, уточнил, откуда предмет, и снова поднял меч, на этот раз чуть оторвав остриё от сукна. Вес не был огромным. Неудобство оказалось другим: длинная сталь тянула кисть вперёд, и удерживать её неподвижно быстро надоедало. Руку хотелось переставить. Плечо помнило, что ещё недавно ему такое не нравилось, но прежнего укола не было.

Хозяин наблюдал без восторга.

— Для коллекции?

— Для себя.

— Это я уже понял.

Объяснять подробнее я не стал. Спросил про ножны, чехол и общую цену.

После телефона и очков цифра выглядела особенно неприятной. Пришлось открыть приложение банка. Деньги на отпуск ещё оставались, но сам отпуск понемногу превращался в набор вещей, с которыми я почему-то всё дальше уходил от отдыха.

Я оплатил покупку. Хозяин оформил бумаги, убрал меч в ножны, затем в плотный длинный чехол. На улице я держал его так, как обычно носят что-нибудь неловкое и совершенно бытовое, — всё время проверяя, не задеваю ли прохожих.

До дома доехал на такси. В квартире сначала поставил покупку возле стены и поел. Потом освободил середину комнаты, убрал Диану подальше от края стола, хотя клетка и так стояла вне досягаемости, и осторожно вынул клинок.

Оказалось, в моей квартире длинные вещи всё время хотят встретиться с мебелью. Я сделал несколько медленных движений, остановился возле дверцы шкафа и опустил руку. На экране меч проходил сквозь стены. Здесь стене было всё равно, сколько за него заплачено.

Я попробовал удержать его обеими руками. Стало удобнее, зато двигаться пришлось всем корпусом. Ни одной красивой связки из игры не получилось. Получился человек с длинной железкой, который старался не испортить себе квартиру.

Этого знакомства для мастерства было мало. Для понимания, что мастерства нет, — вполне.

Перед выходом проверил ману. После вчерашнего применения прошло больше суток, единица вернулась. Сегодня оставлю её до возвращения: утром старые повреждения уже не мешали ходить, а пережидать слабость после заклинания посреди чужого дома я не собирался.

Молоток оставил на газете. Сумку заменили глубокие карманы чистой рабочей куртки и небольшой поясной чехол. Разложил по ним две небольшие бутылки воды, свёрток с едой, перевязочное и запасной свет. Пару рабочих перчаток сунул в карман. Новые очки надел, закрепил шнурком. Меч понёс закрытым. Копаться с его чехлом у входа всё равно придётся, зато по улице я не выглядел человеком, у которого окончательно закончились аргументы.

* * *

Дом встретил меня мокрым крыльцом и запахом сирени. К вечеру обещался дождь; тучи ещё держались за крышами, но свет уже стал плоским, и в окнах соседней пятиэтажки отражалось одно общее серое небо.

Я постоял у стены, прислушиваясь не к дому, а к себе. Ничего не ныло само по себе. Обе руки были свободны, ноги держали ровно. Повернул голову, проверяя крепление фонаря, и только потом выбрал вход.

Улица исчезла.

Стены разошлись знакомым движением. Лестница поднялась к галерее, дальняя часть холла отодвинулась, и на мгновение показалось, что я снова не успею выбраться, хотя ещё никуда не пошёл. Я дождался, пока всё замрёт. Пыль висела в воздухе так же неторопливо, как во вторник.

Скамья стояла вдоль стены. Тумба у лестницы была целой, зеркало висело ровно. Ни обломков, ни меловой стрелки. Сумки на полу не было.

Я не стал искать её по углам. Натянул перчатки, снял чехол, вынул меч и оставил ножны с упаковкой возле входа, там, где они не попадали под ноги. Проверил выход. Дождался предложения вернуться, отменил. Дверь оставалась за спиной, настоящая возможность уйти — вместе с ней.

Из столовой ничего не доносилось.

Я дошёл до её порога. Пустотелый снова сидел в кресле, склонив голову. Во вторник я расколотил ему половину тела. Сейчас целая щека бледнела в тусклом свете, и мне пришлось сильнее сжать рукоять, чтобы не начать сразу делать какую-нибудь глупость.

К столику я больше не пошёл. Окликнул с порога, отступил в холл и подождал.

Кресло заскребло по полу.

Я отходил к двери, считая не шаги, а расстояние до лестницы. В этот раз её основание оставалось впереди и левее, а не между мной и выходом. Существо показалось в дверях. Повернулось. Я поднял меч, неловко устраивая вторую ладонь под первой.

Помнил, как оно двигалось. Два обычных шага — и рывок.

От воспоминания не стало спокойнее.

Пустотелый шагнул, приблизился ещё немного, потом серое лицо вдруг оказалось совсем рядом. Я дёрнулся назад сильнее, чем собирался. Подошва зацепила край скамьи. Нога не успела освободиться, корпус уже уходил назад, и потолок на мгновение качнулся у меня перед глазами.

Левая ладонь отпустила меч и легла на стену. Я толкнулся, переставил ногу и почти боком вывалился из чужого движения. Пальцы Пустотелого прошли там, где только что была моя шея, и с треском содрали со стены полосу обоев.

Я ударил.

Широко, неудобно, как бил бы палкой. Клинок пришёлся почти плашмя по плечу; в руках загудело железо, а существо только качнулось. Пока возвращал меч, оно опять потянулось ко мне. Я отступил, втиснул вторую ладонь на рукоять и ткнул остриём куда-то перед собой.

Сталь остановилась в серой складке одежды. Пустотелый продолжал двигаться. Руки поползли вдоль клинка, и я отдёрнул его, раньше чем пальцы добрались до моих.

Из груди высыпалась крошка. Дыра получилась. Пользы пока не было.

Я попятился к другому краю скамьи, стараясь не смотреть на неё дольше мгновения. Существо обогнуло край, но для этого ему пришлось повернуться. Я снова размахнулся, уже удерживая меч обеими руками. На этот раз лезвие встало ровнее. Под воротником хрустнуло, и голова дёрнулась в сторону; в открывшейся щели мелькнули натянутые чёрные волокна.

Это я уже видел.

Второй удар вышел ниже. Третий едва не ушёл в скамью. Мне пришлось остановить меч всем корпусом, отвести его и снова отступить. На несколько мгновений между нами оставалась только длина клинка, которую я ещё не умел правильно использовать.

Пустотелый потянулся через неё.

Я ударил по уже раскрытой щели. Сталь провалилась, зацепилась, затем вышла с сухим треском. Существо качнулось и всё равно сделало ещё шаг. Я едва не замер в ожидании, что оно сейчас упадёт, но успел уйти в сторону. Длинные пальцы сжались на пустом воздухе.

Следующий удар я нанёс почти с отчаянием, неловко, не в то место, куда целился. Клинок рассёк оставшиеся тяжи под плечом. Рука повисла. Пустотелый опустился на колено, я отскочил, переводя дыхание, и добил его только после того, как вновь сумел удержать остриё перед собой.

Тело легло на доски.

Получен опыт.

Я не смотрел на надпись. Проверял рукава, пальцы, ноги. Всё было цело. На куртке осела серая пыль, под воротом потекло горячее. Несколько мгновений я дышал так, будто половина холла пробежала через меня, а не я через неё.

Меч опустил не сразу. Сначала убедился, что ничего больше не шевелится. Потом всё-таки позволил острию лечь на пол.

Сверху скрипнула доска.

Я поднял голову.

Знакомый широкий Пустотелый появился на галерее и пошёл к лестнице. Трещина на лице была прежней. Он спускался медленно, но я больше не принимал эту медлительность за обещание. Встал ближе к двери, оставив скамью сбоку. В прошлый раз он перекрыл мне выход. Теперь, чтобы сделать это, ему пришлось бы пройти через меня.

Можно было уйти сразу. Я даже посмотрел на бледный контур.

Руки ещё слушались. Первый бой вышел дурным, зато я стоял целый. Я сделал несколько глубоких вдохов и дождался, пока существо сойдёт с нижней ступени.

Второго оказалось труднее остановить. Первым же ударом я опять попал не кромкой, а боком клинка; от металлического хлопка заболели зубы. Пустотелый даже не отступил. Пришлось обойти скамью, выставляя меч между нами, и ещё раз вспомнить, что у железа есть не только длина, но и плоскость, которая совсем не помогает резать.

Я не удерживал его силой. Каждый раз, когда серая ладонь наваливалась на клинок, отходил, пока ещё было куда. Один раз потерял удобное положение и позволил существу зайти слишком близко. Увидел пальцы возле лица, пригнулся и отступил к самой двери. По дереву за моей головой прошёлся сухой скребущий звук.

Открыть меню было бы быстрее, чем поднимать оружие снова.

Я поднял.

Не оттого, что стало не страшно. Оттого, что его плечо в этот момент развернулось, а у меня снова появилось пространство перед руками. Ударил двумя руками, снизу и сбоку, некрасиво вывернув корпус. Под серой оболочкой лопнуло несколько тяжей. Пустотелый осел на одну ногу; я не полез следом за ним, выждал, пока пройдёт хватательное движение уцелевшей руки, и только тогда ударил ещё.

Когда он перестал двигаться, я всё-таки сел на край скамьи.

Посидел недолго. Встал, обошёл оба тела, прислушался к галерее. Наверху было тихо. Из дальних помещений доносилось редкое капанье, где-то шевелилась ткань. Я отпил воды и долго держал горлышко возле губ, прежде чем закрутил крышку.

Оба противника обошлись без крови. Моей. Но рубашка прилипла к спине, а под пальцами рукоять уже стала скользкой. Купить меч оказалось проще, чем перестать обращаться с ним как с увеличенным молотком.

* * *

Сначала я осмотрел нижний этаж.

Не все двери выходили прямо в холл. За левой, дальше лестницы, оказался проход к кухне: длинной, с холодной плитой, медными пятнами на стенах и столом, за которым могли одновременно чистить картошку человек десять. Над мойкой висела тряпка, твёрдая от высохшей воды. Капля собиралась у края крана, отрывалась и звенела в пустой миске.

Третий Пустотелый стоял возле дальнего окна. Спиной. Увидев его, я сначала захотел подойти ближе — вдруг удастся закончить всё одним ударом, не доводя до погони. Затем оглядел проход между столом и плитой. Разойтись там можно было только боком.

Я остался у двери.

Пришлось позвать дважды. Существо повернулось на второй оклик, медленно отделившись от серого света. До него было достаточно далеко, чтобы вернуться к холлу раньше, чем оно приблизится. Я отходил, не позволяя расстоянию исчезнуть, и только возле лестницы поднял меч.

Этот всё время пытался обойти клинок, а не навалиться на него. Я разворачивался следом, путался в собственных шагах, несколько раз бил слишком далеко. Он оказывался рядом именно тогда, когда меч ещё уходил в сторону. Спасала возможность отступить. Я оставил себе её заранее и теперь расходовал почти после каждого промаха.

В какой-то момент пришлось отказаться от замаха вообще: сил на него хватало, времени — нет. Короткий удар получился слабее, но открыл серую оболочку над грудью. Следующий прошёл по ней вскользь. Я начал задыхаться раньше, чем сумел разорвать тяжи под ней, и к концу боя меч опять больше ломал, чем резал.

Зато на кухню вернулся сам, а не пятясь от чужих рук.

Четвёртого нашёл за ней, в глубокой кладовой. Дверь пришлось открыть шире, прежде чем я увидел фигуру между пустыми полками. Я тут же отошёл. Оставлять позади себя неосмотренное помещение было неприятно, но заходить внутрь вместе с этим существом хотелось ещё меньше.

Из кладовой он выбирался долго. Одну полку задел плечом, другую сдвинул; дерево стонало, но не складывалось. Я дождался его у дальнего конца кухни, затем снова ушёл к холлу. На середине пути остриё зацепило ножку стола. На мгновение я остановился вместе с мечом — и увидел, как быстро сокращается расстояние.

Выдернул клинок и отступил, уже без красивого плана, только не позволяя ему приблизиться вплотную. В холле впервые удалось встретить удар не одной правой рукой: левая удержала рукоять и помогла вернуть остриё, прежде чем существо шагнуло снова. Во вторник её просто не было в моём распоряжении.

С этим я справился быстрее. Всё равно после последнего удара пришлось долго дышать ртом.

Повышение уровня. Уровень: 7. Свободные очки развития: 1.

Я прочитал сообщение, оглядел неподвижное тело и ушёл к входу. Открыл силу уже там. До второй ступени по-прежнему не хватало одного очка. Ничего покупать не стал.

Ноги ещё не болели, но хотелось стоять неподвижно. Я сел, отложил меч остриём от себя и поел. Хлеб крошился на ладонь. В холле пахло известкой, старой одеждой и водой из открытой бутылки; её обычный запах неожиданно пробивался сквозь всё остальное. Я пил понемногу, прислушиваясь между глотками.

Пока жевал, заново вспомнил, почему второй смог поймать меня во вторник. Не из-за внезапно исчезнувшей двери. Я сам ушёл так, что лестница осталась поперёк дороги назад. Сегодня каждый возвращённый к входу противник стоил лишних шагов, зато я ни разу не оказался в том тупике.

От этого можно было оттолкнуться. Не от уверенности, что теперь всё умею.

Пятый сидел в комнате за дальней частью холла, среди сдвинутых к стенам шкафов. Я заметил его по светлой кисти на тёмной ткани. Там тоже хватало места, но к выходу пришлось бы обегать мебель. Я снова отошёл и дождался его на свободном участке.

Это ожидание оказалось едва ли не самым неприятным. Ударить хотелось раньше, чем он подходил достаточно близко; отступить — раньше, чем становилось нужно. Дважды я зря потратил движение. На третий раз клинок всё-таки попал кромкой. Руку существа развело в сторону, и я успел продолжить, прежде чем оно вновь ухватилось за воздух перед моей грудью.

После пятого я уже не мог вспомнить, сколько раз за сегодня начинал замах не той стороной лезвия. Результат объяснялся очень просто: когда попадал правильно, сталь рассекала чёрные связи между осколками. Стоило ошибиться с углом — клинок с глухим ударом врезался в твёрдую скорлупу, а отдача всё сильнее забивала руки. Знать разницу было легче, чем каждый раз её учитывать.

Нижние комнаты осмотрел ещё раз. Спальня оказалась пустой, кладовая тоже. За плитой нашлась ниша, но не проход. Последняя дверь в глубине открылась в тесное помещение без окон; я постоял с фонарём у порога, проверил углы и отступил. Дальше оставалась лестница.

Я убрал пустую бутылку возле чехла, переложил вторую удобнее и поднялся на несколько ступеней. Оттуда входная дверь ещё просматривалась целиком. Я задержался, слушая собственное дыхание, потом продолжил.

* * *

Наверху пыли было меньше. Она лежала неровно, полосами вдоль стен, а середина галереи местами темнела голым деревом. Двери здесь оказались выше, чем виделись снизу. Между ними висели прямоугольники обоев другого цвета — следы снятых картин. В одном ещё торчал крючок, и на него кто-то когда-то повесил нитку, давно потерявшую всё, что держала.

Галерея огибала пустоту холла. Я пошёл вдоль стены, оставляя лестницу за плечом, и заглянул в ближайшую комнату. Широкие столы, свернутые рулоны серой ткани, деревянная стойка у окна. Между столами стоял шестой.

Он не ждал, пока я позову.

Я отступил к лестничной площадке. Пустотелый вышел, сразу повернулся следом, и длинный рукав шуршал по перилам. Драться на краю мне совершенно не хотелось. Я спустился, не отрывая от него глаз надолго, дождался внизу. Последние ступени он преодолел рывком; я уже отходил, и ладонь прошла перед самым кончиком клинка.

У него не хватало части лица. Сквозь щель было видно чёрное движение, но попасть туда я не смог. Ударил выше, потом ниже, услышал, как сталь задела край лестничного столба, и отдёрнул руки. Существо навалилось. Я сместился за тумбу, выиграв немного места, но зеркало сразу закачалось, когда оно толкнуло дерево.

Пришлось снова уходить.

После шестого очень хотелось пить. Я остановился, почувствовал дрожь в бёдрах и прислонил меч к стене. Снял очки, протёр их чистым краем футболки. Без них холл всё равно оставался различимым. Во вторник я бы уже пытался найти оправу, прежде чем смотреть по сторонам. Надел обратно, поправил шнурок и забрал меч.

Седьмой попался в следующей комнате, за длинными пустыми рамами, прислонёнными к стене. Я увидел движение между ними и отошёл. Он задел одну раму, та опрокинулась на соседнюю, прокатив по комнате целую цепочку деревянных ударов.

Из дальней части этажа ответили шаги.

Я начал спускаться, не дожидаясь, пока первый доберётся до дверей. Седьмой догнал у поворота лестницы. Серая кисть показалась возле перил; я успел уйти ниже и ударить, не поднимая клинок высоко. Сталь скользнула по руке. Пустотелый не отпустил перила, но задержался, и этого хватило, чтобы я оказался в холле раньше него.

Внизу ждал возле скамьи. Не за ней, не вплотную к ней — я уже достаточно хорошо познакомился с её ножками.

Этот бой вышел коротким только в сравнении с остальными. К концу я перестал пытаться закончить каждый удар всей силой. От этого легче было вернуть меч, а не проваливаться вперёд вместе с ним. Точности всё равно не прибавилось: один раз попал по одежде, другой — по уцелевшему краю оболочки. Когда чёрные тяжи наконец разошлись, остриё дрожало так, что я не сразу смог опустить его мимо собственной ноги.

Наверху продолжали ходить.

Восьмой вышел к перилам и посмотрел вниз. За его плечом появилась ещё одна голова.

Я не успел ни попить, ни сесть. Только переставил рукоять в ладонях и отошёл ближе к двери.

Первый из двоих был узким, высоким, с длинными руками. Второй двигался медленнее, но всё время оставался у него за спиной. На лестнице они мешали друг другу. Я смотрел на них и очень хотел, чтобы так продолжалось до самого конца.

Не продолжилось.

Внизу высокий сразу свернул к скамье, а второй обошёл тумбу с другой стороны. Между ними раскрылся проход, который вёл как раз ко мне. Я начал пятиться, увидел краем глаза дверь и остановился. Если отдам им ещё несколько шагов, двигаться останется только через выход.

Мог выйти. Достаточно было протянуть руку.

Но высокий уже тянулся сам, и выбирать в меню пришлось бы, одновременно уходя от него. Я шагнул в сторону, ударил наотмашь и попал удачно: под серым воротником разошлась длинная щель. Голова повисла, плечо опустилось. Существо качнулось, открыв мне чёрные волокна, которые до этого прятались под оболочкой.

Один удар — и, возможно, останется только второй.

Я поднял меч.

Второй сделал шаг за спиной у первого. Я видел его руку. Видел, как близко она уже находится, но всё равно на долю секунды продолжал поднимать оружие, будто удачную возможность обязательно следовало использовать до конца.

Опустил, не ударив.

Отошёл вдоль стены к спальне, оставляя обоих с одной стороны. Высокий потянулся следом, наклонённая голова мотнулась у плеча. Второй развернулся раньше, чем я рассчитывал, и серая ладонь закрыла почти весь проход перед лицом.

Я не успел ни замахнуться, ни отступить прямо.

Ушёл боком в проём спальни, почти прижавшись к косяку, и вытянул меч перед собой. Чужая рука ударила в дерево. Щепка пролетела у очков. Я услышал её сухой щелчок и понял, что следующий удар придётся уже не туда.

За спиной были кровати и окна. Дальше отступать некуда.

Второй навалился на клинок, не чувствуя того, что сталь вошла в него. Я удерживал рукоять двумя руками, а она всё равно шла к моей груди. Остриё застряло в оболочке. Существо наклонилось ближе, пальцы поползли по перекладине. Я видел под ногтем тёмную крошку и никак не мог придумать, почему занимаюсь именно этим, вместо того чтобы уже быть у выхода.

Снова толкнул. Не помогло.

Воздуха почти не осталось. В плечах горело, запястья дрожали; ещё немного — и удерживать меч перед собой я не смогу. За чужой спиной высокий тоже входил в спальню, задевая головой дверной косяк.

Я перестал толкать прямо. Подался в сторону свободного края проёма, отводя зажатую рукоять вместе с собой. Пришлось подпустить серую грудь ближе. Лезвие повернулось в трещине, что-то внутри натянулось, и я уже не понимал, держится ли мой меч или сейчас лопнет.

Пустотелый потянулся за мной. На один короткий шаг его ноги остались по другую сторону порога, а корпус навалился дальше. Я дёрнул рукоять вниз и на себя. Сталь вышла не вся сразу: сначала со скрежетом освободился край, потом лопнули удерживавшие его волокна. Я пошатнулся, но остался на ногах.

В проёме опять появилось немного места.

Я протиснулся через него, не пытаясь ни ударить, ни забрать красивую победу. Чужая ладонь скользнула по стене возле моего плеча. Сзади стукнули друг о друга два тела: высокий тоже пытался повернуть, но я уже вышел в холл и успел отступить от дверей.

Мне дали не передышку — несколько шагов.

Я потратил их на то, чтобы снова оказаться у свободного пространства возле входа. Там ещё можно было развести противников, не упираясь спиной в кровать. Высокий выбрался первым. Я отступал от него вдоль скамьи и дождался, когда второй задержится у края створки. Ненадолго. Мне хватило на одно движение.

Удар по уже раскрытой оболочке наконец прошёл куда нужно. Высокий рухнул, и я отошёл, даже не убедившись сразу, что он окончательно замер. Второй переступил через его руку. Я встретил его не ударом, а отходом, заставив повернуться; потом ещё раз, пока снова не увидел перед собой собственное лезвие целиком.

Дальше всё вышло медленно и отвратительно. Я мазал по одежде, попадал не той частью меча, злился, сбивался с дыхания. Но больше не полез в спальню. Каждый раз оставлял себе шаг, даже когда казалось, что ещё немного — и можно закончить.

Когда второй упал, я не сразу поверил надписи об опыте.

Отступил к двери. Коснулся её плечом. Только потом опустился на скамью и положил меч поперёк колен, удерживая за рукоять. Пальцы разжались не сразу.

Я был цел.

Провёл ладонью по горлу. Кожа оставалась сухой, без крови. Это почему-то не помогло отдышаться.

Девять.

В подземелье требовался шестой уровень. У меня уже был седьмой. На той стороне порога спальни это знание не помогало удерживать руки.

Я закрыл глаза всего на секунду и снова открыл. Наверху было тихо, но теперь тишина не выглядела пустой. Допил воду маленькими глотками, потом ещё долго сидел, оставляя перед собой весь холл. Выйти по-прежнему можно было. Я дотронулся пальцами до двери, вызвал предложение, посмотрел на него и убрал.

Не сразу пошёл дальше. Сначала дождался, когда перестанут дрожать колени. Проверил руки, поднял меч, опустил. Ещё посидел.

Если наверху снова окажутся двое рядом, вернусь сюда. Не полезу между ними ради ещё одного удара. В этот раз я уже довольно хорошо знал, как выглядит конец такого предложения.

* * *

Верхний этаж оказался больше нижнего не по площади, а по тому, сколько времени требовал каждый его кусок. Здесь я перестал подходить к двери, пока не понимал, куда от неё отступать. Возле перил пришлось несколько раз обойти тёмные пятна на полу; это была просто вода, но я больше не хотел узнавать подошвой, насколько она скользкая.

Десятого увидел через две комнаты от лестницы. Между ними был широкий проход, а в первой стоял длинный шкаф с отсутствующими створками. Сквозь него, через пустые места между полками, просматривалось следующее помещение. Пустотелый находился возле окна, один. По крайней мере, других я не видел.

Я задержался на пороге, посветил вдоль стен, прислушался. Отсюда до галереи оставалось всего несколько шагов. Ничего специально не ломал. Позвал и пошёл назад, услышав шорох.

Он догонял быстро. Я вёл его к лестнице, несколько раз останавливаясь, чтобы не потерять из виду, и уже у поворота заметил, что второй руки у него как будто нет. Она была прижата к боку под тканью. Решил было, что повреждена, но вовремя вспомнил, сколько пользы мне принесли прежние догадки о беспомощности этих существ.

В холле он пустил её в ход сразу.

Я успел поднять меч. Ладонь прошла мимо, клинок задел серую кисть, но не остановил её. Пришлось уходить ещё раз, неловко переступая возле лежащего тела. Ноги начинали двигаться позже, чем хотелось. Приобретённая скорость никуда не исчезла — просто управлять ею усталым телом оказалось труднее.

С этим я возился дольше, чем с пятым. Не потому, что он был заметно сильнее: у меня становилось меньше удачных попыток подряд. Я перестал поднимать меч высоко. Бил коротко, чаще отходил, иногда пропускал возможность, лишь бы вернуть ровное дыхание. Тварь оставалась опасной до последнего движения, даже когда её плечо уже висело на нескольких чёрных нитях.

После удара, который оборвал их, я отошёл за скамью и чуть не сел мимо неё.

Повышение уровня. Уровень: 8. Свободные очки развития: 2.

Я перечитал дважды.

Поставил меч к стене, подождал, пока уляжется дрожь в пальцах, и вызвал «Развитие». Выбрал силу. Вторая ступень — два очка. Теперь надпись не требовала ничего откладывать.

Я посмотрел на рукоять. В плечах ещё гудело от того, как я пытался удержать Пустотелого в дверях. На Канал требовалось восемь очков, на исцеление — четыре. Можно было продолжать копить. Я снова посмотрел на рукоять и оставил открытой силу.

Выбрал улучшение. Подтвердил.

Усиление силы. Вторая ступень. Свободных очков развития: 0.

Жар пошёл от груди к плечам, опустился вдоль рук и вдруг отозвался в спине, как будто под кожей расправилось то, что всё это время удерживали согнутым. Я выпрямился. Ступни сильнее прижались к полу; доска под одной коротко скрипнула. Воздух остался прежним, пыль никуда не исчезла, но держать собственный вес стало неожиданно проще.

Я потянулся за мечом.

Остриё поднялось выше, чем собирался. Пришлось остановить руку, не дав клинку стукнуть по стене. Я замер, затем повторил медленнее. Прежде длинная сталь тянула кисть вниз, стоило задержать её перед собой. Теперь это усилие словно отступило куда-то на задний план. Вес я чувствовал. Только бороться с ним каждую секунду уже не требовалось.

Сжал рукоять и сразу ослабил пальцы. Под перчаткой отчётливо ощущался каждый неровный участок обмотки. Я попробовал ещё раз, уже не стискивая ладонь так сильно.

Я ещё сидел, дышал часто и хотел пить. Новая ступень не вернула воду в бутылку и не выспалась за меня. Зато когда я встал, поднять меч и удержать его перед собой оказалось проще, чем в начале сегодняшнего входа.

Это уже было не ощущением, которое приходится вылавливать между сомнениями.

* * *

Одиннадцатый стоял в конце галереи, возле двери, мимо которой я ещё не проходил. Я заметил его снизу, когда снова посмотрел вверх. Он медленно повернул голову на скрип доски под моей ногой и пошёл вдоль перил.

Я остался в холле.

Спустившись, он рванулся так же резко, как остальные. Я отступил, но меч в этот раз вернулся передо мной раньше, чем я успел испугаться пустого пространства между нами. Удар вышел слишком сильным: клинок прошёл глубже, дёрнув меня следом. Пришлось удержаться ногами, а не позволить телу полететь за руками.

Пустотелый качнулся.

Я выдернул меч. Раньше это движение потребовало бы перехвата и ещё одного отступления. Теперь получилось сразу. Серая оболочка разошлась до самой груди, чёрные волокна натянулись по обе стороны лезвия.

Я ударил снова и опять промахнулся по тому месту, куда целился.

Но даже этот дурной удар продавил то, от чего раньше сталь отскакивала. Существо опустилось на колено. Я не подался за ним вплотную, дождался движения руки и закончил бой, оставаясь дальше, чем оно могло достать.

Потом стоял над телом и слышал собственное дыхание.

Проще.

Легко всё ещё не было.

Впервые за сегодня я потратил на противника меньше сил, чем на страх перед его приближением. Хотелось немедленно проверить, получится ли так же со следующим. Я поднял голову к галерее, уже собираясь идти, и остановился возле нижней ступени. Проверил, не осталось ли наверху движения. Подождал.

Двенадцатый оказался не у лестницы.

Я нашёл его в последней большой комнате, за дверью в дальнем углу галереи. У стены стояли две тяжёлые кровати, на полу лежал свернутый ковёр, а возле окна — высокое кресло, повёрнутое к стене. Из-за спинки виднелась голова. Пустотелый поднялся раньше, чем я успел остановить луч.

Он был широкий, почти как тот, что отнял у меня сумку. Оболочка на груди лежала толстыми складками. Я попятился к галерее, и свёрнутый ковёр остался между нами. Существо переступило через него, даже не опустив головы.

Лестница была далеко. До неё ещё нужно было дойти.

Я отходил, держась к стене ближе, чем к перилам. Пустотелый шагнул следом, потом сделал короткий рывок. Я успел поднять меч — и ударил слишком рано. Клинок прошёл перед его грудью, ударился краем о стойку галереи и отозвался таким звоном, что на мгновение перестало быть слышно шаги.

Руки удержали меч. Ноги — меня.

Серая ладонь прошла над плечом. Я наклонился в сторону стены, дёрнул клинок обратно и вдруг увидел, что между мной и существом совсем мало места. Новая сила позволяла держать оружие. Она не убрала моей ошибки.

Я мог попытаться выжать удар прямо отсюда. Кромка уже стояла возле его шеи, и хотелось только навалиться сильнее.

За спиной оставался свободный участок галереи.

Я выбрал его.

Отступил, почти скользнув плечом по обоям, восстановил расстояние и пошёл к лестнице. Не стал дожимать движение, в котором меч упирался не туда, а руки уже мешали друг другу. Пустотелый шагал следом. Пока отводил его к повороту, я чувствовал, как неприятно легко можно перепутать прибавку силы с правом больше не думать.

Внизу повернулся к нему на знакомом месте.

Последний бой не был самым долгим. Вторая ступень действительно работала: лезвие лучше проходило оболочку, а вернуть его после удара удавалось даже тогда, когда я делал всё неловко. Существо ещё несколько раз пыталось приблизиться, и один раз я позволил ему подойти настолько, что пальцы мазнули по перекладине меча. Но уже мог отвести оружие, не повисая всем телом на собственных руках.

Я снова рубил больше, чем фехтовал. Слишком крепко сжимал рукоять, ставил ноги шире, чем было удобно, забывал выдохнуть. Только теперь за ошибкой оставалось немного места для следующего решения.

Когда оболочка под головой раскололась, я не полез к ней вплотную. Отступил от хватательного движения, дождался, пока рука пройдёт, и ударил в открывшиеся тяжи. Некрасиво. Двумя руками, с коротким злым выдохом.

Пустотелый опустился на пол.

Я поднял меч ещё раз, но удара не потребовалось. Тело осталось неподвижным. Из рукава медленно высыпалась пыль, и этот тихий звук вдруг стал слышен во всём холле.

Получен опыт.

Подземелье «Заброшенный дом» пройдено.

Я стоял, пока вторая строчка не побледнела. Потом посмотрел наверх.

Никто не шёл.

Только тогда меч в руках начал мелко дрожать. Я решил, что забились пальцы, перехватил рукоять удобнее — и клинок задрожал ещё заметнее. Дрожь уже шла не от кистей: она поднималась по предплечьям к плечам, отдавалась в спине и почему-то добралась до колен, которые минуту назад вполне нормально держали меня на ногах.

Я понял не сразу.

Трясло меня.

Во рту пересохло. Сердце било слишком часто для человека, который уже закончил драться, каждый удар отдавался где-то под горлом. Я попробовал глубоко вдохнуть, но первый вдох оборвался на середине. Второй получился лучше.

Поставил меч остриём к полу, не опираясь на него, и прислонился плечом к стене. Пальцы ходили ходуном, перекладина тихо постукивала по перчатке. Перед глазами почему-то начали всплывать не последние удары, а отдельные куски всего захода: ботинок, зацепившийся за скамью; вторая фигура на лестнице; клинок, застрявший в оболочке; серая ладонь возле горла.

Пока всё это происходило, вспоминать было некогда.

Теперь времени оказалось слишком много.

На несколько секунд стало почти смешно — не весело, а тем дурным смехом, который приходит рядом с тошнотой. Я сжал зубы, переждал и снова заставил себя медленно выдохнуть. Дом молчал. Никто не спускался. Никого больше не нужно было оттаскивать от выхода, рубить или обходить.

Дрожь отпускала не сразу. Сначала перестали ходить колени, потом стало проще удерживать рукоять, и только после этого я смог разжать пальцы без ощущения, что они забыли, как это делается.

Я ещё немного постоял у стены, прежде чем снова посмотреть на лестницу.

На галерее оставались следы снятых картин, пустые дверные проёмы и тусклый прямоугольник окна. Дом не превратился в светлое уютное место. В нём по-прежнему пахло сырой тканью и старой известью. Просто сейчас некому было спуститься по лестнице.

Двенадцать. Я пересчитал встречи, прежде чем поверил сам себе. Два уровня, восемь вместо шести. Сила — два. Остальные улучшения прежние, свободных очков нет.

Новую награду никто не предложил получить. Мне хватило и надписи о завершении.

Я сел на скамью, рядом с которой едва не упал в начале, и ещё немного посидел. Не искал, что можно унести. Положил меч остриём от себя и по очереди разогнул пальцы. Ладони горели, но кожа осталась целой. Ни одной новой раны. От этой мысли почти захотелось смеяться, только сил на смех пока не нашлось.

В какой-то момент опустил голову на ладонь и закрыл глаза. Сразу открыл: на всякий случай. Посмотрел на неподвижную лестницу ещё раз и начал собираться.

Чехол и ножны лежали там, где я их оставил. Убрал клинок осторожно, дважды поправив угол: усталые руки теперь сильнее толкали сталь, но не лучше попадали в узкое отверстие. Забрал пустую бутылку, проверил телефон, коснулся входной двери.

Выбор. Возврат. Подтвердить.

На улице шёл дождь.

Он шуршал в сирени, дробно стучал по подоконнику и стекал с козырька на ступень, оставляя в луже расходящиеся круги. Я остановился под крышей крыльца. После пыльного воздуха хотелось просто дышать, не выбирая, сколько ещё позволено стоять на месте.

Снял очки. Стёкла запотели у носа. Протёр, но обратно сразу не надел: дорогу я видел и так.

Дом остался за спиной. Я нёс закрытый меч, слушал, как вода плескает под подошвами, и шёл медленно. Не потому, что приходилось беречь очередной укус или удерживать рану. Ноги просто устали.

* * *

Дома первым делом поел. Клинок пришлось вытереть от сырой пыли; на кромке обнаружились две небольшие зазубрины. Я повернул его под лампой, посмотрел на отметины и убрал в ножны. Поставил закрытый меч возле входной двери, выложил мокрые вещи и лёг.

Сегодняшняя мана всё ещё оставалась при мне. Я с утра не потратил её на мелкую ломоту, а в доме ни разу не нажал применение. Теперь торопиться было некуда.

Вызвал исцеление, заранее устроив руки на одеяле. Тепло прошло по плечам, едва заметно отозвалось в старом следе на бедре. Зелёный отблеск задержался на стене и угас. Под веками снова защипало. Я не стал вставать и проверять, изменилась ли дальняя вывеска: за окном всё равно уже темнело.

Следом навалилась слабость. Я лежал, слушая дождь, и постепенно переставал удерживать в голове расположение дверей.

Перед сном поднялся только к Диане. Она выглянула из домика, взяла корм и занялась им с такой деловитостью, что я немного постоял возле клетки. Потом проверил воду, выключил свет и вернулся к дивану.

У двери стоял меч. На столе лежали новые очки, которые больше не требовалось искать перед каждым шагом. Я потянулся поправить одеяло левой рукой и только уже укрывшись вспомнил, что ещё вчера на ней была лонгета.

Будильник на утро оставил включённым. Разминка сама себя не сделает.

Если история заходит — прожимайте лайк. Для меня это самый понятный фидбек: один клик, а я уже знаю, что не зря опять полез в этот дом.

Глава 8. Контрольная сумма

Утром я проснулся раньше будильника и несколько секунд лежал, прислушиваясь к тому, как вчерашний дом отзывается в теле: предплечья тянуло, ладони горели при попытке сжать пальцы, бёдра напоминали о лестнице. Двенадцать раз кто-то пытался до меня добраться, а я объяснял ему обратное куском стали; сегодня руки, видимо, хотели обсудить условия труда.

Будильник выключил заранее и сел. Дальний край шкафа ещё расплывался, мелкие буквы на коробке с проводами читались только если прищуриться, но часы на стене я разобрал сразу. Новую оправу всё-таки надел: после вечернего исцеления она уже казалась чуть сильнее, чем вчера в оптике. Возможно, я слишком внимательно к этому прислушивался. На кухне поставил чайник и вызвал меню.

Мана: 0/1. Восстановление продолжается.

Лечение откладывалось до вечера. Я сделал несколько медленных наклонов, приседаний, осторожно повёл плечами; вчерашние двенадцать отжиманий и турники решил пока оставить в списке достижений. Зато меч у двери пришлось поднять.

На кухонный стол легла старая газета. Я вынул клинок и повернул его под лампой: обе зазубрины были на месте, одна ближе к середине кромки, вторая — примерно у трети от острия. В играх с этим шли к кузнецу и нажимали «починить». Я провёл пальцем рядом с повреждённым краем, не касаясь его, протёр сталь сухой тканью и убрал обратно. Что делать с зазубринами, ещё предстояло выяснить.

Пока заваривался кофе, насыпал Диане корм и проверил воду. Она взяла кусочек, устроилась возле миски и занялась завтраком; я включил компьютер, поставив кружку подальше от мыши.

За ночь число зарегистрированных на форуме перевалило за две сотни. Кто-то выкладывал фотографии люков с подписями «у меня тут что-то есть?», кто-то спорил, зависит ли уровень входа от района, а один особенно деятельный человек уже собрал таблицу чужих наблюдений и требовал заполнять её по стандарту. В моей теме прибавилось две страницы. Большей частью спрашивали адрес Коллектора, просили видео и объясняли друг другу, почему всё описанное невозможно.

Я пролистал до конца и заметил новую личку.

Скоба. Публичных сообщений — ноль.

«Ты писал, что опыт можно смотреть в профиле. Голос у тебя тоже отвечает только там, где было первое подключение?»

Я вернулся к началу собственной темы. Про опыт там действительно было; ни голоса, ни подключения, ни Точки доступа я не упоминал. Некоторое время водил курсором по знакомым строкам, словно между ними могло обнаружиться случайно выданное объяснение, потом открыл форумный профиль собеседника. Регистрация — сегодня в три с чем-то ночи. Ни города, ни возраста, аватар стандартный.

В личке всё ещё висел вопрос.

«Что ты называешь голосом?»

Пока ждал, успел сделать несколько глотков. Кружку держал за ручку двумя пальцами, чтобы не сжимать ладонь сильнее, чем нужно.

«Систему управления. Женский голос. Меню у меня открывается где угодно, она отвечает только возле первого подключения».

Я придвинул клавиатуру.

«Что в разделе развития третьим пунктом?»

На этот раз ответ пришёл быстро:

«Ты меня экзаменуешь?»

Пальцы остановились над клавишами. Можно было придумать более вежливое название.

«Да».

«Тогда по очереди. Что у тебя в профиле про имя?»

Я вызвал свой профиль.

Имя в Системе: не задано. Представиться.

«Строка “Имя в Системе”. Рядом “Представиться”. У себя не заполнял».

«У меня тоже пусто. Третьим — Канал связи. Описания нет».

Под окном браузера медленно ползла полоска какого-то обновления. Я посмотрел на неё, затем снова на сообщение. Женский голос ещё можно было угадать. Третий пункт, у которого нет описания, — уже заметно труднее.

«Теперь про голос ответишь?» — написал Скоба.

«Да. Отвечает у Точки. Снаружи только меню».

«Вот это и хотел узнать. А то хожу с ним, как с телефоном без сети».

Я усмехнулся и собрался спросить, где именно находится его Точка, но стёр начало вопроса. Он уже выдал несколько деталей, по которым можно было продолжать разговор; адрес ни одну из них надёжнее не делал.

«Почему мне написал?»

«Ты хотя бы про собственные укусы рассказываешь. В общей теме сейчас спрошу про голос — ещё десять человек его вспомнят».

«И ты решил проверить меня».

«А ты уже начал проверять меня. Давай считать, что познакомились».

Я поставил кружку. Внизу экрана появилось ещё сообщение:

«Только без города и настоящего имени».

«Согласен. Адресов тоже не спрашиваю».

Дальше разговор пошёл проще. Время при подключении Скоба описал без слова «стазис»: внутри ему показалось долго, снаружи почти ничего не прошло. Точных замеров он не делал и предупредил об этом раньше, чем я успел спросить. Меню и профиль, как и у меня, открывались вдали от Точки.

В подземелье он был один раз. На вопрос о ранах ответил, что после выхода они остались, и сразу добавил:

«Что там было, пока рассказывать не буду».

Я убрал руку с клавиатуры. Уже собирался спрашивать именно это.

«После первого повышения что взял?»

Скоба ответил не сразу.

«Скорость».

«Почему?»

«Если сейчас начнёшь объяснять, что надо было брать силу, не надо».

Я перечитал свой вопрос. В нём было всего одно слово, но человек по ту сторону, похоже, успел найти больше.

«Не собирался. Хочу понять, как выбирал».

Ответ появился, когда я уже потянулся за кружкой:

«Мне тогда важнее было быстрее добраться до выхода. Со скоростью понятно, что покупаешь. Канал без описания».

Я посмотрел на свои характеристики. Первым я взял силу; чем закончилась более поздняя покупка канала, знал пока только сам.

«Ты его не трогал?»

«Нет. Ты?»

«Про Канал пока не скажу».

Три точки под его ником погасли. Некоторое время ничего не приходило, и я успел пожалеть о собственном вопросе: получил ответ, а взамен закрылся.

«Ясно. Тогда и мой отказ принимается без обид».

«Принимается».

На этом Скоба тему оставил. Я допил холодный кофе и открыл новый файл, записав ник, локальность голоса, третий пункт без описания и то, как он описывал время. Отдельно добавил со слов собеседника: другое подземелье, первый выбор — Скорость. Над списком поставил «Игрок?» и задержался на вопросительном знаке.

Ответить на чужой вопрос словами «у меня тоже» было легко. Назвать то, о чём я ещё не писал, — заметно труднее. Я дописал себе: «Не подсказывать ответ в вопросе» — и сохранил файл под именем Скобы.

В дверь позвонили.

Я не сразу встал. Звонок повторился — короткий, уверенный; тот, кто стоял снаружи, явно никуда не спешил. Через глазок было видно Стаса с чёрной сумкой для ноутбука. Он пришёл один и теперь листал что-то в телефоне, повернувшись к лестнице боком.

Ладонь остановилась на замке. Я уже написал, что не возьмусь, и мог просто остаться за дверью. Стас убрал телефон, поднял голову и снова потянулся к кнопке звонка. Я повернул ключ.

— О. Живой.

— Привет.

Он оглядел меня, задержавшись на левой руке, потом приподнял сумку.

— Нормально выглядишь. А писал, будто при смерти.

— Я так не писал.

— Ну, почти. Держи, там опять тормозит. И звук какой-то пропал. Мне к вечеру желательно.

Ремни сумки качнулись в проёме. Я держал дверь и смотрел, как один из них медленно сползает по его пальцам, пока Стас не перехватил удобнее.

— Я же написал, что не возьмусь.

— Серый, там делов на полчаса. Ты глянешь быстрее, чем я объяснять буду.

— Нет.

Он опустил сумку.

— Ты же обещал.

— Обещал. В среду предупредил, что на этой неделе не могу.

— А сейчас ты дома.

Я почувствовал, что уже набираю воздух для объяснения. В комнате работал компьютер, больничного на лбу не было, рука держала дверь вполне убедительно. Можно было рассказать про усталость, про дела, придумать занятие, которое Стас согласился бы признать достаточно важным.

— Дома, — сказал я. — Но ноут не возьму.

С лестничной клетки тянуло пылью и тёплым бетоном. Этажом выше хлопнула дверь; пока шаги приближались к лестнице, Стас смотрел на меня, словно ждал, когда я наконец закончу эту странную шутку.

— Да не ломайся. Я поставлю, вечером заберу.

Он шагнул ближе и толкнул дверь плечом. Я удержал её, левой ладонью упираясь в край, правой — в ручку. Внутри всё подобралось в ожидании толчка, от которого придётся отступить, но дверь только чуть качнулась.

Стас перестал давить и посмотрел на мою руку.

— Ты чё упёрся?

— Не надо заходить.

Он коротко хмыкнул и потянулся через проём, взяв меня за левое предплечье. Кожа под его пальцами нагрелась, как тогда у магазина; я перехватил его запястье правой рукой, отпустив дверную ручку. Левой продолжал удерживать створку.

Стас дёрнул руку на себя. Пальцы у меня сомкнулись крепче, и на его лице мелькнуло недоумение. Я собирался только снять чужую ладонь, а теперь держал его так, что он не мог отдёрнуться.

Я ослабил хватку и отпустил.

— Руки убери, — сказал Стас.

— Убрал.

Он потёр запястье. Я опустил правую руку вдоль тела, оставшись за дверью, и услышал, как наверху снова зашаркали тапки. Стас тоже покосился на лестницу.

— Борзый стал? — спросил тише.

Я сглотнул. Во рту было сухо; хорошего ответа, который заставил бы его спокойно развернуться и уйти, так и не появилось.

— Просто ноут не возьму.

— После больницы герой, что ли?

Он стоял совсем близко. Хотелось отодвинуть его хотя бы на шаг, освободить проём и закрыть дверь; правая ладонь сама развернулась к его плечу. Я прижал её к собственному бедру. Насколько сильно получится толкнуть, сейчас я не знал.

— Стас, забери ноут.

Он ещё несколько секунд смотрел на меня, затем перекинул сумку в другую руку.

— Ладно. Потом не ной, когда тебе что-нибудь понадобится.

Я кивнул.

— И Пашке расскажу, какой ты теперь занятой.

На лестнице показались чьи-то домашние брюки и рука с мусорным пакетом. Стас отступил, пропуская соседа, и снова повернулся ко мне, но сумку больше не поднимал.

— Чё-то ты реально странный стал, Серый.

Я уже не нашёл, что ответить. Подождал, пока он дойдёт до ступенек, и закрыл дверь.

Ключ с первого раза не попал в замочную скважину. Пришлось перехватить его, придержать второй рукой и только тогда повернуть. Щелчок получился слишком громким в прихожей; я остался стоять, пока за дверью не затихли шаги.

На кухне налил воды и выпил почти весь стакан, не садясь. В комнате тихо гудел компьютер. Хотелось посмотреть, не пришло ли сообщение от Стаса, но телефон лежал возле монитора, и я сначала поставил стакан в раковину, вытер мокрую ладонь о полотенце и достал еду.

К обеду небо несколько раз темнело, однако дождь так и не начался. Я открыл окно: со двора потянуло влажной землёй и бензином, под балконом дети гоняли мяч между машинами. Кто-то спорил, был ли гол, за стеной негромко включили телевизор.

Когда разогревалась еда, я услышал шаги в подъезде и снова посмотрел на дверь. Шаги прошли дальше. Я дождался сигнала микроволновки, достал тарелку обеими руками и сел у окна.

Телефон проверил уже после обеда. Стас не писал.

* * *

Скоба успел прислать два сообщения. Сначала короткое «Пропал?», потом, минут через десять:

«Ладно, мне тоже надо отойти. Вернёшься — напиши».

Я придвинул клавиатуру.

«Здесь. В дверь звонили».

Отправил и убрал пустую кружку с компьютерного стола. Когда вернулся, возле ника снова горела зелёная точка.

«Всё нормально?»

Я посмотрел на дверь.

«Да. Уже проводил».

Скоба не стал выяснять, кто приходил, и прислал вопрос про мысленный разговор при подключении. У меня он работал; у Скобы тоже. Я подтвердил это, затем открыл рядом свои заметки о первом подключении. В одной из строк стояла несовместимая метрика.

«А как у тебя всё началось? Само подключение».

«Больно».

Несколько секунд больше ничего не появлялось.

«До боли надпись была?»

«Была. Предложение активировать. Я согласился, меня накрыло. Потом уже голос и это место, где ни за что глазом зацепиться».

Я вспомнил белую офисную стену, которая вдруг стала слишком яркой, и некоторое время смотрел на собственную ладонь возле клавиатуры.

«Текст ошибки видел?»

«Какой ошибки?»

Слова «несовместимая метрика» я уже набрал, но отправлять не стал. Стёр их и написал:

«Про сбой. Во время подключения».

«Нет. Если ты про боль — её помню хорошо. Строки про сбой не видел».

Я вернулся к заметкам. У меня перед болью успело пройти несколько сообщений; Скоба мог что-то пропустить, мог не запомнить, однако придумывать за него нужную строчку не получалось.

«У тебя была?» — спросил он.

Я задержал пальцы над клавиатурой, потом ответил:

«Да».

«И всё равно подключился?»

«Согласился раньше. Потом уже пошло».

Скоба помолчал.

«Понял. Только моё “нет” — это “не заметил”. Я там не протокол вёл».

Я перечитал последнюю фразу и исправил заметку. Рядом добавил вопрос для Глюк: обязательно ли первичное подключение проходит одинаково. В понедельник нужно будет снова подойти к Точке; до этого оставались собственная память и человек, который хотя бы не обещал помнить каждую букву.

Начальные параметры мы сверили уже без длинных пауз. У обоих после подключения был первый уровень и ноль свободных очков, за второй дали одно. Скоба подтвердил, что его подземелье требовало первый, и уточнил:

«Название пока оставлю при себе».

Я не спросил. Вместо этого вернулся к тому, что никак не удавалось проверить самому.

«При первом подходе была принадлежность?»

На экране долго ничего не менялось. Я успел услышать, как на кухне капнула вода из неплотно закрытого крана, и только поднялся, чтобы его поправить, когда пришёл ответ:

«Была. Ты сейчас спрашиваешь, что там написано?»

«Да. Только сам слово пока не называю».

«Сообразил».

Следующее сообщение появилось чуть позже:

«Нейтральная».

Я сел обратно. Именно так было написано над дверью приёмной, ещё до того, как я решил нажать «Принять».

«Совпадает».

«Потом у тебя поменялось?»

«Да».

«У меня тоже. Что стоит теперь, пока не буду писать».

Я посмотрел на экран. Хотелось спросить, что, по его мнению, вообще означает принадлежность, но толкового ответа у меня самого не было. Право пользоваться Точкой? Что-то ещё? Из одного изменившегося слова ответ не получался.

В заметках возле принадлежности появились два вопроса: «Какие права?» и «Другой Игрок может подключиться?» Отправлять их Скобе я пока не стал.

Снаружи хлопнула автомобильная дверь. Я повернулся к окну, потом всё-таки сходил закрыть кран. Вода оставила в раковине несколько светлых точек; вытер их краем полотенца и по возвращении обнаружил новый вопрос.

«А имя почему не задал?»

Я вызвал профиль и задержал взгляд на строке «Представиться». До сих пор она отлично обходилась без моего участия.

«Не решил, что писать. И кто потом это увидит».

«Я не знаю, можно ли его сменить. Напишешь сдуру что-нибудь — потом ходи».

Это было достаточно близко к моим собственным соображениям.

«Ты других лично видел?» — спросил я.

«Нет. Поэтому у тебя и спрашиваю. На форуме вон уже все друг друга узнавать умеют».

Я открыл соседнюю вкладку. За утро появился раздел «Точки и входы»; модератор собрал туда однотипные темы и оставил сверху просьбу больше не создавать их в общем. Кто-то утверждал, что нашёл «Архив» девятого уровня, кто-то — «Старую котельную» третьего. Под фотографией обычного подъезда стояло: «Не пускает. Пишет 11».

Я увеличил снимок. Панель домофона, облупившаяся краска, реклама доставки — никакой надписи. За таким сообщением вполне мог сидеть человек вроде Скобы, но с тем же успехом там мог быть любитель фотографировать двери.

В личке появилось продолжение:

«Один советует поставить настоящее имя. Чтобы Система не перепутала».

Я невольно усмехнулся.

«Ты ему ответил?»

«Нет. Пусть сначала проверит на себе».

«Это хоть не публичная инструкция».

«Вот именно».

Я пролистал тему про имена, не найдя ни одного наблюдения, которое мог бы проверить. Потом вернулся к файлу: голоса и пункта развития уже хватало для осторожного разговора, нейтральная принадлежность добавляла ещё одно совпадение, но выкладывать такую анкету на форум значило раздать ответы следующему желающему.

«Давай эту переписку наружу не выносить», — написал я.

Скоба ответил не сразу.

«Без отдельного согласия. Если что-то захочу вынести — сначала спрошу. От тебя того же жду».

«Договорились».

Я записал условие и сохранил файл под новым названием: «Контрольная сумма». Там оставались совпадения, различия и несколько вопросов, на которые пока никто из нас не мог ответить. Перед следующим разговором стоило хотя бы перечитать собственные записи, чтобы не подсказывать человеку то, чем собираешься его проверять.

Скоба тем временем прислал:

«Ты ведь тоже искал эту фразу в интернете? С первого экрана».

«Да».

«Я твою тему так нашёл. Сначала на старом форуме, потом по ссылке сюда».

Мне вспомнилось, как я менял слова в поисковой строке, надеясь получить хоть что-нибудь полезнее предложения проверить зрение.

«Долго искал?»

«Достаточно. Потом ещё читал, что у меня массовая галлюцинация».

Я начал улыбаться.

«И как?»

«Если бы она сама проходила, я бы сюда не писал».

Некоторое время я смотрел на эту строку. Кофе кончился, за открытым окном уже давно спорили о чём-то другом, а мне впервые за утро не хотелось сразу придумывать следующий проверочный вопрос.

Я написал:

«На всё отвечать не обещаю. Но если смогу что-то сверить — пиши».

«И ты. Только если не сразу отвечаю — я отошёл. И так сегодня полдня возле компьютера».

Я посмотрел на часы. У меня получилось не меньше.

«Понял».

Я откинулся на спинку стула и потёр переносицу. На столе возле монитора стояла коробочка с Ядром Минотавра; когда отодвигал кружку, я снова задел её локтем. Пришлось убрать на полку, прежде чем она окажется на полу. Камень можно было взвесить, сфотографировать, потрогать. О Скобе у меня пока были только сообщения.

Закрывать переписку всё равно не хотелось.

«Пока не ушёл, один ещё, — написал я. — У тебя вокруг Точки есть другие входы?»

«Есть. Количество и уровни пока оставлю себе».

«Ладно».

Я уже собрался убрать руки с клавиатуры, когда пришло продолжение:

«У тебя ведь тоже не один».

«Почему решил?»

«У меня несколько. Было бы странно, если твой город специально хуже».

Я усмехнулся.

«Тоже несколько».

Больше он не спрашивал. Зелёная точка возле ника погасла, и я наконец закрыл браузер. Когда встал, стул откатился к стене, оставив посреди комнаты меня с пустой кружкой и затёкшей спиной.

До следующего входа мне требовался хотя бы рюкзак. Первый остался в Коллекторе, инструментальная сумка — в доме; вчера я раскладывал вещи по карманам, а потом вспоминал, в каком из них вода и куда сунул запасной фонарь. Смотреть на фотографии сумок в интернете можно было ещё полдня. Я сполоснул кружку, достал куртку и проверил, до которого часа открыт магазин.

* * *

За подъездной дверью пришлось остановиться, пропуская женщину с коляской. Пока она разворачивала передние колёса через порог, я придерживал створку и смотрел во двор поверх капюшона. У скамьи стояли двое, один смеялся, откинув голову. Стаса среди них не было. Я всё равно подождал, пока женщина отъедет, и пошёл вдоль дома, хотя к остановке было короче через двор.

На улице стало теплее. В лужах у бордюра лежали жёлтые комочки пыльцы; ветер шевелил их по воде, сбивая в узкие полосы возле колёс припаркованных машин. За два квартала я несколько раз оглянулся. На проспекте пришлось искать переход, обходить очередь у киоска и сверяться с картой; до самого магазина я больше не проверял, кто идёт сзади.

В магазине пахло резиной и новой тканью. Рюкзаки висели высоко, почти под потолком; нижний ряд занимали сумки, которые выглядели вместительными до тех пор, пока не пытался представить в них две бутылки и фонарь.

Продавец снял со стены серый рюкзак и расстегнул молнию.

— Для поездок?

— По городу ходить. Воду, инструменты носить.

Он показал ещё один, поменьше, с широкими лямками и отдельным передним карманом. Я провёл пальцами по шву, несколько раз открыл молнию, затем машинально спросил, сколько выдерживает верхняя ручка.

— Вы его на спине собираетесь носить или в руке?

— На спине.

— Тогда примерьте сначала.

Я надел одну лямку, подержал вторую и просунул в неё левую руку. Плечо потянуло, когда завёл локоть назад; пришлось ослабить ремень и повторить движение спокойнее. Продавец уже отошёл к другому покупателю. В узком зеркале между полками я видел человека, который никак не мог надеть пустой рюкзак без предварительной настройки.

Подтянул ремни. Повернулся боком, снял его и попробовал открыть передний карман левой рукой. Бегунок был маленький, пальцы ещё плохо сгибались после вчерашнего; я подцепил его ногтем, выругался про себя и вернул рюкзак на прилавок.

— У этого молния такая же? — спросил, показав на первый.

Продавец подал серый. На бегунках у него были короткие шнурки. Я открыл карман с первого раза, потом закрыл и проверил основное отделение. Сбоку нашёлся глубокий карман: бутылку можно было достать, не вываливая на землю всё остальное.

Выбрал его. Пока пробивали покупку, придерживал рюкзак на прилавке, не позволяя длинной лямке попасть под чужую коробку. Продавец предложил пакет; я отказался, попросил срезать ценник и надел покупку.

Обратно шёл пешком. Пустой рюкзак почти не чувствовался, и несколько раз я ловил себя на желании проверить, на месте ли он. Возле своего подъезда всё-таки оглядел двор ещё раз. Скамья уже опустела, на асфальте возле неё сохла раздавленная бумажная кружка.

Дома поставил рюкзак на свободный край компьютерного стола. Снял куртку, налил воды и только потом включил монитор. Переписку со Скобой открыл в узком окне сбоку.

Я открыл карту района: пять знакомых меток стояли всё там же — Коллектор, Тепловой узел, Мастерская, Нижний этаж, Заброшенный дом. Два подземелья я уже видел изнутри, три пока не пускали по уровню. За пределами этих улиц карта оставалась пустой.

Колёсико мыши уменьшило масштаб. Сначала показались соседние кварталы, потом железная дорога и район по другую её сторону, где я бывал всего пару раз. Если у Скобы тоже было несколько входов, ограничиваться привычным кругом от дома до работы становилось странно.

Я передвинул карту за железную дорогу и открыл маршруты транспорта. До одного из кварталов шёл трамвай; от остановки можно было пройти вдоль старых корпусов и вернуться другой улицей.

Вопрос Скобы всё ещё был виден в узком окне поверх карты. Я свернул переписку, чтобы она не закрывала дорогу, и сохранил маршрут.

Глава 9. За железной дорогой

Воскресенье прошло без подземелий. Утром я отодвинул стул, размял кисти и снова опустился на пол. Хотел повторить пятничные двенадцать отжиманий, только на этот раз не заканчивать лицом в пыли. До десяти дошёл без особого труда, на двенадцатом задержался на прямых руках, прислушиваясь к плечам, и продолжил.

На пятнадцатом пришлось следить, чтобы не проваливался живот. К двадцатому дыхание сбилось, но вверх я всё ещё шёл без того мучительного зависания, которое запомнилось с прошлой попытки. Опустился на колени и некоторое время сидел, разглядывая ладони. Левая кисть выдержала; разница после второй Силы чувствовалась даже здесь, между ножкой стула и диваном.

Очень захотелось проверить, сколько получится до полного отказа. Вместо этого я поднялся, записал в телефоне «20, без рывков» и пошёл на кухню. Налил себе воды и, пока пил, ещё раз посмотрел на короткую запись.

Я сходил за продуктами, постирал рабочую куртку, дважды открывал карту города и оба раза закрывал её раньше, чем успевал придумать достаточно убедительную причину куда-нибудь ехать; Скоба тоже ничего важного не писал — несколько коротких сообщений, что жив, на месте и новых проверок пока нет. К вечеру я начал подозревать, что нормальный выходной действительно может состоять из еды, душа и попытки хотя бы сутки не чинить окружающую реальность.

В понедельник будильник снова стал иметь смысл. На работу я пришёл раньше обычного, пока воздух после ночного дождя ещё держал прохладу и возле офиса пахло мокрым асфальтом, тополиной корой и водой из забитого стока. Стекло входной двери отражало меня почти целиком: чистая рубашка, обе руки свободны, новые очки в тонкой оправе. Если не знать, куда смотреть, человек как человек.

Лена знала.

Она подняла голову от монитора, когда я вошёл, и взгляд сразу опустился к левой руке.

— Сняли?

— В четверг.

— И вы молчали?

— Я не знал, что надо рассылку делать.

— Мне можно было персональную.

Я усмехнулся, поправил лямку рюкзака и уже собирался пройти к себе, но Лена задержала взгляд на лице.

— Очки новые?

— Временно.

— Это как?

— Длинная история.

— У вас все истории в последнее время почему-то длинные.

С этим спорить было трудно.

Николай Иванович появился минут через десять и немедленно вернул утру привычную форму.

— Сергей, в переговорной пульт не работает.

— От телевизора?

— От кондиционера.

— А телевизор?

— Телевизор тоже.

В переговорной рядом лежали два совершенно разных пульта: в одном батарейки стояли задом наперёд, второй вообще принадлежал старому проектору, который убрали ещё зимой, а настоящий телевизионный нашёлся под папкой с договорами. Я разложил всё по местам, перевернул батарейки и некоторое время смотрел на открытый отсек, слушая, как Николай Иванович проверяет обе техники по очереди.

Вот за это хотя бы опыт не давали.

Когда утренние мелочи закончились, я взял блокнот и пошёл к приёмной. Лена разговаривала по телефону, поэтому я только кивнул в сторону двери, дождался ответного движения головы и остановился возле знакомого места. Точка отозвалась сразу знакомым предложением:

Подключиться.

Я подтвердил, и офис исчез без боли. Тёмная мягкая среда приняла меня уже почти привычно; именно это и беспокоило сильнее всего. За последние дни я успел привыкнуть к подземельям, монстрам и зелёному свету под собственной кожей, но место, где тело оставалось где-то снаружи времени, хотелось всё-таки воспринимать как что-то странное.

— Добро пожаловать, — сказала Глюка... Глюкесса... Тьфу.

— Доброе утро.

— Понятие времени суток неприменимо к текущей среде.

— Я тоже рад тебя слышать.

Ответа, как и положено, не последовало.

В блокноте вопросы были записаны заранее. Сам блокнот внутрь не попал, зато порядок я успел запомнить, поэтому начал с того, ради чего вообще подключался.

— Существуют другие Игроки?

— Ответ положительный.

После всей переписки со Скобой эти два слова должны были прозвучать почти формальностью. Я всё равно несколько секунд молчал, слушая собственное дыхание в темноте, прежде чем продолжить.

— Сколько?

— В доступе отказано.

— В мире «Земля» прямо сейчас?

— Ответ положительный.

Это было уже хоть что-то.

— Может ли другой Игрок подключиться к моей Точке доступа?

— Вариативно.

— От чего зависит?

— В доступе отказано.

Я поморщился и попробовал зайти с другой стороны.

— Что означает принадлежность Точки?

— Принадлежность определяет права доступа и управления.

— Какие права у меня?

— Базовые права владельца.

Слово «владельца» неприятно зацепилось в голове. Пока я считал Точку чем-то вроде интерфейса, которым случайно научился пользоваться, всё выглядело достаточно безопасно; владение уже подразумевало вещи, о которых хотелось спросить до того, как они станут практической проблемой.

На вопросы о потере, передаче и захвате прав Глюк выдала один и тот же отказ. После третьего раза стало ясно, что перестановкой слов здесь ничего не добьюсь.

— Имя в Системе видно другим Игрокам?

— Ответ положительный.

Вот зачем строка «Представиться».

— Только имя?

— Недостаточно информации.

— Игроки могут находиться в одной Точке?

— Вариативно.

— В одном подземелье?

— В доступе отказано.

— Очень содержательно.

— Запрос не распознан.

— Это не запрос.

— Недостаточно информации.

Я рассмеялся, и в окружающей тишине собственный голос получился громче, чем ожидалось.

Оставался вопрос, появившийся после разговора со Скобой. Здесь шутить расхотелось ещё до того, как я его задал.

— Первичное подключение у разных Игроков может проходить по-разному?

— Ответ положительный.

— Ошибка «несовместимая метрика» обязательна?

— Ответ отрицательный.

Я замер. Скоба уже говорил, что никакого текста про сбой не видел, однако услышать то же самое от Системы оказалось неприятнее, чем получить ещё одно совпадение.

— Что именно было несовместимо у меня?

— В доступе отказано.

Конечно.

— Это опасно?

— Вариативно.

Я провёл ладонью по лицу. Если когда-нибудь Система решит выдавать достижения за терпение, первое место мне, кажется, уже обеспечено.

Ещё несколько попыток узнать через Систему что-нибудь о других Игроках и понять, растёт ли их число, закончились тем же отказом. Полезной информации больше не прибавлялось.

— Выход.

Мягкая поверхность исчезла, под подошвами снова оказался офисный пол, а за дверью приёмной Лена всё ещё заканчивала ту же фразу по телефону. Секундная стрелка на часах успела сдвинуться едва заметно; второй раз проверять, насколько точно работает стазис, желания не возникло.

За своим столом я открыл личку со Скобой и написал:

«Система подтверждает, что другие Игроки существуют. Количество не сказала».

Про принадлежность, совместные Точки и различия первичного подключения я пока промолчал: отдавать всё одним пакетом только потому, что один ответ совпал, не хотелось. Скоба был не в сети, поэтому я свернул форум и занялся работой.

Он ответил ближе к одиннадцати.

«У моей то же самое. Другие есть, сколько — не скажет».

Я перечитал и отправил короткое:

«Совпадает».

Три точки возле его ника появились, погасли и возникли снова.

«Остальное спрашивал?»

«Да».

«Расскажешь?»

Пальцы задержались над клавиатурой.

«Не сейчас».

Ответ пришёл почти сразу:

«Ладно. Будет что сверить — пиши».

Я уже начал объяснять, что сам ещё не во всём разобрался, но стёр набранное. Скоба ничего не требовал, а принтер за стеной как раз издал звук, после которого обычно звали меня.

До обеда работа шла своим чередом: принтер зажевал бумагу, бухгалтерия потеряла сетевую папку, которая всё время лежала там же, Николай Иванович дважды уточнил, почему в переговорной теперь работают оба пульта, если ему нужен только один. Я отвечал, возвращался за стол и время от времени поглядывал на вкладку форума. Другие Игроки существовали — теперь это подтверждала сама Система, хотя говорить, сколько их, не собиралась. Про Скобу она ничего не сообщила; здесь я по-прежнему мог опираться только на совпавшие подробности.

* * *

После обеда я всё-таки открыл форум и почти сразу увидел новую тему, висевшую возле самого верха списка: «Первый уровень. Это не тренировка». Автор — «БитыйСектор». Ник я уже встречал под своим постом: кажется, он дважды спрашивал, сколько опыта дают крысы, и один раз спорил с кем-то, что в подземелье первого уровня не может быть ничего по-настоящему опасного. Теперь формулировки у него стали заметно короче.

«Нашёл вход. Название писать пока не буду. Требуемый уровень 1. Зашёл один. Внутри не крысы. До выхода было недалеко, поэтому успел вернуться. Четыре шва на предплечье, врач сказал повезло, сухожилия целы.

Мимоходом писал, что раны остаются. Подтверждаю.

Если видите единицу, это не значит “обучение”».

Под сообщением лежала фотография руки на белой больничной простыне: предплечье забинтовано почти до локтя, у края кадра виден пластиковый браслет. Само по себе это доказывало немного — при желании такую фотографию можно было сделать вообще без участия Системы, — но я всё равно задержался на ней дольше, чем собирался.

Комментарии уже набежали:

«Что было внутри?»

«Город?»

«Скинь вход».

«Сколько опыта успел взять?»

«Чем тебя так?»

«Фото сегодняшнее?»

На последнее «БитыйСектор» ответил: «Сегодняшнее. Остальное потом», — и больше пока ничего не объяснял.

Я вернулся к собственной теме. Первый пост был знаком почти до запятых: первый уровень, камень, вода, крупные крысы, укусы после выхода, опыт за убийства, восстановившиеся при повторном входе противники и более медленный прирост. В самом конце по-прежнему стояло: «Низкий уровень не делает это безопасной тренировкой». Фраза никуда не исчезла; человек всё равно вошёл.

Несколько своих старых ответов я перечитал уже внимательнее. Где-то объяснял, что крысы настоящие, где-то писал про пропавшие вещи, нигде не предлагал «идите и качайтесь», только рядом с предупреждениями всё равно оставались слова «опыт», «уровень» и «повторный заход». Для человека, который всю жизнь играл, иногда и этого достаточно, чтобы остальную часть сообщения прочитать как описание механики.

Я открыл редактирование первого поста. Курсор несколько минут мигал в самом начале, пока я пытался сформулировать текст так, чтобы не превратить его в инструкцию ещё и по технике безопасности, затем написал:

«Дополнение.

Требуемый уровень — это условие входа, а не оценка безопасности. Уровень 1 не означает учебную локацию.

Повреждения внутри остаются после выхода. Возможность вернуться к выходу важнее любого опыта.

Мой рассказ — наблюдения о конкретном подземелье, не маршрут и не рекомендация повторять мои действия».

Последняя фраза отдавала пользовательским соглашением, но смысл был именно тот, который мне нужен, поэтому я оставил её, добавил дату изменения и сохранил. Через минуту под темой уже появился новый ответ:

«Теперь испугался ответственности?»

Я посмотрел на него, закрыл вкладку и не стал придумывать объяснение для человека, который всё равно пришёл не за ним.

Совсем уйти с форума, однако, не получилось: возле личных сообщений появилась единица. Я почти ожидал очередного запроса адреса, но написал сам «БитыйСектор».

«Мимоходом, без темы. Ты после первого захода через сколько вернулся? Меня завтра, скорее всего, отпустят. Я теперь знаю, откуда эта дрянь вылезла. Хочу зайти ещё раз нормально».

Ладонь осталась на мыши. Первым ответом получилось простое «На следующий день», и технически оно даже было правдой, только рядом с этими тремя словами почему-то не помещались швы на бедре, лонгета, пустая мана и то, насколько убедительно я тогда объяснял себе, что иду всего лишь проверить знакомое место. Я стёр строку и написал другое:

«Я вернулся слишком рано. И получил ещё один укус».

Ответ появился почти сразу.

«Но уровень поднял?».

Я невольно посмотрел туда, где при желании мог вызвать собственный профиль. Логика была слишком знакомой: пластырь не отменяет награду, а награда очень быстро помогает перестать думать о пластыре.

«Поднял».

«Тогда смысл был».

Я начал отвечать про Коллектор — крысы восстанавливались, повторный опыт шёл медленнее, Минотавр больше не появлялся, — и остановился на третьей строке. Человек по ту сторону уже решил возвращаться; сейчас любая подробность легко превращалась из моего наблюдения в его план. Всё набранное исчезло.

«Я твоё подземелье не видел. Не знаю, что там восстановится и будет ли противник ждать там же. Из того, что знаю точно: повреждения остаются после выхода, повторный вход их не убирает. Если врач сказал рукой не работать — он хотя бы видел твою руку».

Сообщение долго оставалось прочитанным без ответа. Потом пришло:

«Ты сам чем лечился? Только больница?»

Я набрал «нет» и не отправил. Перед глазами сразу вспыхнула зелёная линия вдоль ладони, за ней — больничный потолок, уехавший куда-то вниз после первого применения исцеления. Советовать такую вещь человеку, о котором я знал ник, четыре шва и сильное желание вернуться внутрь, было бы слишком смелым способом проверить универсальность механики.

Слово я стёр.

«Часть — больница. Остальное пока не готов обсуждать. И советовать тоже».

«Это какая-то способность?»

Я ещё раз перечитал вопрос и ответил только:

«Я написал всё, что готов написать».

Три точки возле его ника появились и погасли.

«Ладно. Без обид. Просто хочется обратно».

Вот это я понимал без дополнительных пояснений.

«Понимаю».

На этом разговор закончился. Я закрыл личку и отодвинул мышь, но к работе сразу не вернулся: достал телефон, открыл контакты и нашёл «Кирова А. С.».

Палец задержался над строкой. Звонить с работы не хотелось: приглашение майора на кофе под размеренный шум бухгалтерского принтера казалось каким-то отдельным жанром служебной переписки. Телефон я убрал, однако к концу рабочего дня мысль никуда не делась.

* * *

Домой я зашёл только переодеться. Снял рубашку, повесил её на спинку стула и умылся; в зеркале над раковиной отражался человек, который за последние десять дней успел получить несколько уровней, сломать руку, почти вылечить эту же руку, купить меч и впервые не пустить Стаса через собственную дверь. Почему-то именно звонок женщине всё равно требовал отдельной подготовки.

Я вытер лицо и остался перед зеркалом, пытаясь придумать первую фразу.

— Здравствуйте, это Сергей…

Нет. Она уже знала, кто такой Сергей.

— Добрый вечер. Мы с вами…

Тоже замечательно: мы уже разговаривали, и сообщать об этом ещё раз никакой необходимости не было. После третьей попытки получилось хотя бы честнее:

— Я хотел спросить…

Дальше находилось ровно то, что я действительно хотел спросить.

Кофе.

Всё.

Никаких бумаг, найденных вещей и спасения визитки от стирки; если ей интересно — согласится, если нет, разговор закончится примерно за полминуты и я каким-то образом это переживу. Я посмотрел на собственное отражение и тихо спросил:

— И зачем я это репетирую?

Отражение, к счастью, ответа не потребовало.

Телефон лежал на кухне. Я набрал номер сразу, пока голова не успела предложить улучшенную версию плана, и уже на втором гудке услышал знакомое:

— Майор Кирова. Слушаю.

На этот раз голос не выбил из головы подготовленную речь, главным образом потому, что речи там больше не было.

— Здравствуйте. Это Сергей.

Небольшая пауза.

— С визиткой?

Я улыбнулся.

— Да. Хотя визитка, как выяснилось, обратно вам не нужна.

— Не нужна.

— Тогда у меня другой вопрос.

Сердце всё-таки решило поучаствовать и ударило чуть быстрее; я продолжил раньше, чем успел придумать причину отложить ещё на день.

— Вы бы выпили со мной кофе? Когда будете не на работе.

На том конце кто-то прошёл рядом с ней, послышались шаги и голос, слов я не разобрал. Кирова ответила не сразу:

— На этой неделе?

— Да.

— Сегодня точно нет.

— Я и не рассчитывал на сегодня.

— Завтра тоже вряд ли.

— Уже звучит как расписание.

Кажется, она тихо усмехнулась.

— В среду после семи могу освободиться. Но работа умеет портить планы.

— Тогда я напишу после шести?

— Напишите.

Я кивнул, хотя она этого не видела.

— Хорошо.

— И Сергей?

— Да?

— Визитку можете не приносить.

— Она уже пережила достаточно.

Теперь усмешку я услышал точно.

— До среды.

— До среды.

Разговор закончился через пятьдесят восемь секунд. Я посмотрел на цифры на экране, потом через открытую дверь — на зеркало в ванной; в прошлый раз подготовка к звонку заняла раз в десять больше, а ни одна из отрепетированных фраз всё равно не пригодилась. Это даже немного раздражало.

Телефон отправился в карман. Я надел рабочую куртку, взял новый рюкзак и на мгновение задержался у двери, проверяя, всё ли нужное внутри.

Кофе был назначен.

Теперь можно было заняться чем-нибудь действительно нервным — например, поискать ещё подземелья.

* * *

Маршрут я выбрал заранее: не по знакомым дворам, где карта уже была испещрена пятью моими точками и шестую можно было искать неделю просто потому, что хотелось её найти, а в район за железной дорогой, где раньше бывал всего пару раз. Новый телефон без возражений построил путь до нужной остановки; в рюкзак я положил воду, небольшой перевязочный пакет и запасной фонарик, а меч с молотком оставил дома. Сегодня я всё-таки собирался искать двери, а не проверять, насколько быстро умею превращать прогулку в госпитализацию.

Трамвай был почти пустой. За окном тянулись мокрые заборы, шиномонтажи, старые двухэтажные дома, затем пошли склады и длинные серые корпуса с воротами, и я отмечал на карте всё, что выглядело подходяще: технические пристройки, подвалы, закрытые проходы между зданиями. Получалось довольно глупо — Система вполне могла спрятать вход в дверь парикмахерской, а я заранее решил, что ей почему-то нравятся ржавчина и бетон.

Первые полчаса теория именно так и выглядела. Я прошёл вдоль старого хлебозавода, обошёл котельную, заглянул во двор с трансформаторной будкой; у закрытого клуба культуры обнаружились две подвальные двери, за автосервисом — люк с новым замком, свежей краской и предупреждением о высоком напряжении, который очень старательно притворялся подозрительным. Ни одна из этих вещей Систему не заинтересовала, и к концу второго километра поиски уже напоминали прогулку человека с нездоровой любовью к хозяйственным постройкам.

У маленького магазина я купил воду, постоял под козырьком, разглядывая карту, и почти решил, что на сегодня хватит. Возвращаться уже можно было без всякого позора: два километра, куча проверенных дверей, ни одной находки. Вместо остановки я почему-то сдвинул маршрут на квартал севернее, туда, где вдоль старой промышленной зоны шла узкая улица с несколькими закрытыми складами.

Надпись появилась возле кирпичной пристройки без окон, настолько невзрачной, что я успел пройти её на несколько шагов.

Подземелье обнаружено. Насосная станция. Требуемый уровень: 13.

Тринадцать.

Я вернулся, записал адрес и поставил на карте шестую метку. Уже собирался убрать телефон, когда заметил, что название всё ещё висит над дверью, хотя от пристройки я отошёл почти к противоположному краю проезда. Раньше я на такое не обращал внимания: увидел вход, записал, пошёл дальше; теперь сделал ещё несколько шагов, посмотрел обратно и по-прежнему увидел «Насосную станцию».

Хорошо. Хоть что-то можно проверить без риска быть съеденным.

Телефон определял моё положение с привычной городской точностью плюс-минус куда захочется, поэтому считать метры по карте я не стал и выбрал ориентиры попроще: фонарный столб, ворота склада, край длинной лужи возле бордюра. У столба название появлялось сразу, стоило задержать взгляд на двери; у ворот тоже. За лужей пристройка оставалась видна, но светлая строка исчезла. Я отошёл ещё немного, ничего не дождался и вернулся к воротам — над дверью снова проступило название.

Второй проход дал примерно тот же результат, только граница гуляла на несколько шагов: один раз надпись пропала раньше, другой раз держалась почти до лужи. Возможно, я сам по-разному цеплялся взглядом за нужное место; возможно, Система тоже не подписывалась работать дальномером. В заметках появилось: «Обнаружение — с расстояния. Точную границу не понял», а следом — «Проверить на другом входе».

Я обошёл пристройку сбоку. За ней тянулся узкий служебный проезд, заставленный палетами; отсюда самой двери не было видно, хотя по карте расстояние получалось примерно тем же, что от ворот, и никакой надписи не появилось. Доказательством это не было — смотреть на вход сквозь стену я пока не научился, — но рядом с предыдущими строками всё-таки возникло короткое «Видимость?».

Когда я пошёл обратно, из ворот склада вышел мужчина в оранжевом жилете поверх тёмной футболки. В одной руке он держал пачку накладных, второй придерживал створку.

— Молодой человек. Вы кого-то ищете?

— Адрес.

Он посмотрел на телефон в моей руке, потом на пристройку.

— Какой?

На языке уже почти лежало «насосную станцию», но я вовремя вспомнил, что для него это могло быть вполне реальное помещение, куда постороннему человеку лучше не искать дорогу.

— Этот корпус, — я показал экран с картой. — Номер хотел сверить.

Мужчина подошёл на шаг ближе, щурясь на дисплей.

— Номер с фасада. Здесь служебный проезд.

— Понял. Спасибо.

Он, однако, не ушёл и ещё раз посмотрел туда, где я только что гулял между воротами и лужей.

— Вы уже третий раз туда-сюда ходите.

— Навигатор тоже старается.

Несколько секунд мужчина решал, достаточно ли этого объяснения, затем кивнул в сторону перекрёстка.

— С фасада обойдите. Там всё написано.

— Хорошо.

В третий раз проверять границу обнаружения я не стал. Уже за углом дописал в заметках: «Не топтаться возле одного входа» — полезный результат, потому что при таком подходе раньше подземелья меня действительно обнаружит местная охрана.

Заодно пришлось пересмотреть сам маршрут. До этого я выбирал места глазами — будки, подвалы, люки, ржавые двери, — но если название входа замечается хотя бы через часть проезда, смысла трогать каждую подозрительную ручку становилось меньше. Следующий участок я проложил по обычным улицам между корпусами, не залезая во все дворы подряд, и следующие несколько кварталов прошёл уже так: смотрел по сторонам, задерживался возле технических зданий, но не пытался лично познакомиться с каждым замком.

Больше Система не отозвалась ни разу. Нагрузка последних дней давала о себе знать: бёдра тянуло на подъёмах, правая ладонь ныла там, где рукоять меча успела натереть кожу даже через перчатку. Сила и скорость никуда не исчезли, просто два купленных улучшения не отменяли того факта, что город по-прежнему приходится обходить собственными ногами.

К тому времени на карте была одна новая точка и длинная кривая моего маршрута. Этого хватало хотя бы для рабочего вывода: знакомый район не был особенным, подземелья встречались и по другую сторону железной дороги, только подходящая с виду дверь сама по себе ничего не значила. Я свернул к ближайшей остановке и минут через десять упёрся в заброшенный торговый корпус.

Новым здание выглядело только на фоне соседних складов. Стеклянный фасад давно потемнел изнутри, половину окон закрывали листы фанеры, снятая вывеска оставила на стене светлые прямоугольники и отверстия от креплений. Сбоку под ржавым навесом уходила вниз широкая автомобильная рампа; по жёлобу ещё стекала после дождя вода, на стене сохранилась синяя табличка с белой буквой «P» и стрелкой вниз. Карта утверждала, что через этот проезд до остановки будет немного короче.

У въезда висела цепь, которую пешком можно было спокойно перешагнуть. Я уже собирался пройти мимо, когда над нижней частью рампы проступила светлая строка.

Подземелье обнаружено. Затопленный паркинг. Требуемый уровень: 8.

Восемь.

На этот раз число не относилось к какому-то будущему Сергею, который когда-нибудь дорастёт и потом решит, что делать. Я вызвал профиль и сразу проверил резерв:

Игрок. Уровень: 8. Свободных очков: 0.

Мана: 1/1.

Снизу пахло мокрым бетоном. Я перешагнул цепь и прошёл несколько метров по рампе, где под навесом сразу стало прохладнее; свет улицы ещё доставал сюда, выхватывая старые следы шин и тёмные разводы на стенах. Ниже поперёк проезда лежала широкая лужа, уходившая под закрытые металлические ворота, а у самого края плавал смятый стаканчик.

Название подземелья висело прямо над воротами. Я задержал на нём внимание.

Войти в подземелье «Затопленный паркинг»?

Подтвердить.

Никакого отказа. Я смотрел на подтверждение достаточно долго, чтобы затёк палец на ремне рюкзака, и за это время успел провести очень короткую инвентаризацию: в кармане один маленький фонарик, на ногах обычные кроссовки, меч стоит дома возле двери, налобника вообще нет. Мысль «только посмотреть» появилась почти автоматически, уже знакомым голосом. Я задержался на строчке с требуемым уровнем, и тут вспомнился вопрос БитогоСектора: «Но уровень поднял?»

Я отменил вход.

Надпись вернулась к названию, но уходить я не стал. Поднялся на несколько шагов к цепи, достал телефон и проверил связь: здесь значок сети оставался почти полным, возле ворот проседал на одно деление, но сообщения всё ещё уходили. Внутри Коллектора телефон сеть потерял, а Заброшенный дом вообще имел собственное мнение о геометрии, так что особой ценности в этом не было; всё же в заметках появилось «снаружи связь есть».

По правой стене рампы тянулась белая полоса старой разметки, возле ворот уходившая под воду. У края сквозь лужу просматривались бетон и налипший песок, дальше поверхность темнела, отражая потолок под навесом. Я присел, не касаясь воды, посветил маленьким фонариком и увидел, как луч доходит до ворот, цепляется за нижний край и теряется в чёрной щели. Название обещало затопление; насколько именно, договор почему-то не прилагался.

Слева от ворот висел застеклённый щит. Половину пластика кто-то разбил, под оставшейся частью сохранился выцветший план парковки, и я протёр пыль у края, сфотографировал схему целиком, затем отдельно участок возле рампы. На ней были въезд, ряды парковочных мест, две лестничные клетки и служебная дверь в дальнем углу — ничего таинственного, обычный паркинг, если не считать надписи, которую камера всё равно не увидит. Заброшенный дом когда-то тоже выглядел с улицы гораздо скромнее своего внутреннего пространства, поэтому план я записал в подсказки, а не в факты.

Обойдя корпус снаружи, я нашёл боковую металлическую дверь примерно там, где на схеме начиналась ближайшая лестница. Замок ржавый, ручка вся в потёках, Система на неё никак не реагировала; за углом стоял контейнер, дальше начинался забор соседней территории, и второго удобного входа я не увидел. Вернувшись к рампе, ещё раз посмотрел вниз и попробовал представить бой среди машин и колонн. В тесных проходах мечу могло не хватить места для замаха, а вода скрывала бы то, обо что легко споткнуться.

Я сделал ещё одну фотографию рампы, поставил точную метку и собрал заметки в один список: «Затопленный паркинг — 8. Вход доступен. Вода у ворот, внутри может быть глубже. Обувь. Гермопакет для телефона. Налобник + запасной свет. Верёвка». Возле меча оставил вопросительный знак.

Снизу продолжала капать вода; где-то над рампой проехала машина, и звук ненадолго прокатился по бетонному уклону. Я перешагнул цепь обратно и пошёл к остановке.

* * *

Домой я вернулся уже в сумерках. На кроссовке у двери остался чёрный след от рампы; я заметил его, когда снял обувь, но оттирать не стал — сначала хотелось перенести с телефона всё, что успел насобирать за день, пока адреса, повороты и собственные сомнения не превратились в одну длинную прогулку по промзоне.

Диана встретила меня возле миски. Корма там ещё хватало, вода в поилке подходила к концу, поэтому я долил её, проверил шарик пальцем и только потом снял куртку, оставив рюкзак на стуле. На кухне включил свет, достал блокнот и положил рядом телефон с фотографией рампы и выцветшего плана подземного этажа: на экране всё выглядело успокаивающе просто — въезд, прямоугольники парковочных мест, две лестничные клетки, несколько служебных помещений. Я перенёс в блокнот рампу, ворота, лужу, боковую дверь и щит с планом. Лестничные клетки наметил по фотографии; возле ближайшей поставил вопросительный знак, второй — у дальнего края парковки, которого с улицы вообще не было видно.

Меч стоял у стены в прихожей. Я взял его вместе с чехлом и прошёл в узкий коридор между шкафом и дверью ванной, где длина оружия сразу перестала быть абстрактным преимуществом: стоило нормально взяться за рукоять, и конец чехла уже норовил встретиться то с косяком, то со стеной. Повернувшись боком, я получил немного больше места и попробовал представить вместо шкафа бетонную колонну, вместо стены — машину, а под ногами воду. Представлять получалось убедительно ровно до той точки, где начиналось настоящее подземелье.

Чехол я снял, но клинок из ножен вынимать не стал; несколько раз поднял его, попробовал развернуться на месте и вернул к стене. Молоток лежал в ящике — короткий, знакомый, удобный в тесноте, только против Пустотелых с ним приходилось подходить ровно туда, куда доставали их руки. В блокноте рядом со словом «меч» остался вопросительный знак, а следом появился ещё один: «молоток — тоже».

Остальное уже было записано в телефоне, и переписывать тот же список в блокнот я не стал. Когда идти, я пока не решил: сначала нужно было проверить вещи и докупить недостающее.

Телефон завибрировал на столе. Писал Скоба.

«Ты здесь? Я кое-что видел».

Зелёная точка возле его ника горела, так что я ответил сразу:

«Да».

Сообщение пришло почти без паузы.

«Кажется, я только что встретил другого Игрока».

Я сел ровнее и несколько секунд смотрел на эту строчку, прежде чем написать:

«Почему решил?»

Три точки возле его ника появились, исчезли и снова появились.

«Над ним появилось имя».

Глава 10. После семи

Я придвинул телефон к себе, отодвинув блокнот со схемой паркинга, и перечитал сообщение, прежде чем ответить:

«Что именно ты видел?»

«Человека».

«Это я понял. Что с именем?»

Скоба некоторое время печатал.

«Сначала над ним был ник».

«Как в играх?»

«Да. Только не всегда».

Я перечитал последнее сообщение. В играх имя обычно висело над головой, пока человек не уходил достаточно далеко, не прятался или не отключал то, что можно отключить в настройках. Здесь ни настроек, ни человека, на котором можно было бы их проверить, у меня не было.

«Расскажи по порядку».

Ответ пришёл несколькими сообщениями. Скоба шёл по улице, заметил мужчину возле здания. Тот остановился, и почти сразу над ним появились буквы. Скоба сперва посмотрел мимо, решив, что надпись относится к чему-нибудь за его спиной, но мужчина сдвинулся, а слово осталось над ним.

«Какое слово?»

«Клевер».

Я почему-то посмотрел на собственное отражение в тёмном кухонном окне. Над отражением ничего не было, зато в стекле отлично просматривались лампа, приоткрытый шкаф и мой палец на телефоне.

«Потом он ушёл?»

«Потом ник исчез».

«А человек?»

«Ещё стоял. Потом пошёл».

Я перевернул страницу блокнота и записал ник, оставив под ним свободное место.

«Ты продолжал на него смотреть?»

«Не всё время. Люди вокруг ходили. Когда посмотрел снова, уже не было».

Я набрал вопрос про продолжительность, но стёр половину: точного времени Скоба явно не засекал.

«Долго висел?»

«Успел прочитать. Потом посмотреть в сторону и обратно. Сколько секунд, не скажу».

Из комнаты донёсся стук: Диана опять взялась за колесо, которое я всё собирался поправить. На каждом обороте что-то негромко задевало пластик, и через несколько секунд я уже ловил себя на том, что жду следующего щелчка между сообщениями.

«Далеко от тебя?»

«Через тротуар. Несколько метров. На глаз».

«Пока надпись была, расстояние менялось?»

«Он немного отошёл. Я тоже шёл. Я же не знал, что надо запоминать».

На это возразить было нечего. Я сам собирался измерить дальность обнаружения двери и даже с телефоном в руках сумел получить только три ориентира и подозрение местного работника склада. У Скобы вместо двери был человек, который мог в любой момент заметить, как старательно его разглядывают.

«Это возле твоей Точки?»

«Нет».

«Другая рядом могла быть?»

«Не знаю».

Я задержался над клавиатурой. Если мужчина стоял возле Точки и в этот момент подключался, это хотя бы объясняло бы, почему надпись возникла ненадолго. Только у меня при подключении исчезала улица целиком, и выяснить, как я выгляжу снаружи, пока получалось исключительно по Лениному испугу.

«Он всё время двигался? Или стоял совсем неподвижно?»

«Сначала стоял. Потом повернулся».

«Мог быть подключён?»

«Не знаю. По человеку это как понять?»

Я посмотрел на вопрос и убрал палец с экрана. Хороший вопрос. Очень удачно мешал следующему.

«Сам я никуда не подключался, если ты об этом», — добавил Скоба.

«Понял».

Буквы исчезли, мужчина остался, оба в какой-то момент двигались. Возле известной Скобе Точки дело не происходило. Из всего этого можно было придумать сразу несколько объяснений, но проверить сейчас не получалось ни одного.

Я встал за водой и, проходя мимо дверного проёма, задел плечом висящую куртку. Из кармана глухо стукнулся о косяк фонарик. Пришлось остановиться, вынуть его и положить на полку: с меня хватит проверок прочности вещей, которые потом должны светить.

Телефон отозвался, когда я уже наливал воду.

«Ты свою про имя спрашивал? Другие его видят?»

«Спросил сегодня. Сказала, что да».

«Моя тоже. Но я не думал, что прямо над человеком».

Я вернулся за стол.

Утром фраза Глюкессы почти затерялась между отказами. Имя видно другим Игрокам — хорошо, для чего-то же нужно было поле с предложением представиться. Теперь один из этих других прошёл по чужому тротуару под словом «Клевер», а второй сидел дома и пытался объяснить мне, сколько времени оно продержалось.

Самого мужчину это могло вообще не беспокоить. Он мог не знать, что над ним что-то появилось.

«Он тебя заметил?»

«Посмотрел в мою сторону».

«И?»

«И всё. Там ещё люди были. Может, вообще не на меня смотрел».

«На тебе мог что-нибудь увидеть?»

Ответ задержался.

«Имя я не задавал».

«Я тоже».

На этот раз мы оба помолчали дольше обычного. Незаданный ник до сих пор оставался отложенной настройкой: когда-нибудь разберусь, тогда и выберу, как хочу называться. Что Система показывает вместо пустого поля и показывает ли вообще, я не спрашивал. Ей вполне могло хватать моего обычного имени, которое она уже знала без помощи клавиатуры.

Я потёр переносицу и напечатал:

«Если имя не задано, это ещё не значит, что ничего не видно».

«Да. Вот и хотелось бы узнать, что у нас вместо пустой строки».

«Подошёл к нему?»

«Нет».

Через несколько секунд Скоба добавил:

«Он потом ушёл. Я не стал догонять. Что я ему скажу? Здравствуйте, я над вами буквы видел?»

Я представил, как на улице ко мне подходит незнакомый человек и начинает спрашивать про имя. Сам бы я для начала отошёл туда, где побольше людей, а уже потом решал, чего он хочет.

«Ты хоть уверен, что это было над ним?» — спросил я.

Ответ пришёл быстро:

«Над ним — да. Он сдвинулся, надпись тоже. Почему появилась — не знаю».

Я вернулся к началу переписки. Про движение надписи он действительно уже объяснял.

Мы ещё попытались восстановить, не заслонил ли кто-нибудь надпись и не побледнела ли она постепенно. На последнее Скоба ответить не смог: он заметил уже её отсутствие. Когда я снова спросил, насколько далеко успел отойти мужчина, пришло:

«Мы третий раз про расстояние. Оно от этого точнее не станет».

Я посмотрел на свои сообщения, одно за другим уходившие вверх экрана, и отложил ручку.

Воды в стакане осталось на дне. На телефоне было без двадцати час.

«Давай пока оставим, — написал я. — Если вспомнишь ещё что-нибудь, пришлёшь».

«Напишу. Только я уже спать. Утром на работу».

«У меня тоже».

Я открыл заметки и записал со слов Скобы: вероятный Игрок; видел ник; условия появления и исчезновения неизвестны. Сам ник добавил рядом, чтобы потом не восстанавливать его по памяти. Список паркинга остался ниже, возле обуви всё ещё стоял вопросительный знак.

До дивана добрался, уже зевая. Телефон поставил заряжаться, проверил будильник и выключил лампу; исправлять колесо Дианы решил завтра. Несколько раз оно ещё стукнуло в темноте. Следующего оборота я уже не услышал.

* * *

Во вторник мне почти до обеда было некогда смотреть на чужие ники.

В одном из кабинетов сеть пропадала каждый раз, когда человек отодвигал стул от стола. Пока я пришёл, связь, разумеется, работала прекрасно; стоило собраться уходить, как из-за спины донеслось привычное «опять». Пришлось убрать коробку с бумагой, лечь боком возле тумбы и обнаружить кабель, заботливо зажатый между колёсиком и порогом.

Разъём я заменил, сам провод провёл вдоль стены и закрепил так, чтобы до него нельзя было добраться стулом без предварительного сноса мебели. Когда закончил, проверил несколько раз и ещё подождал. Сеть держалась. Это был вполне достойный результат работы, хотя никаких торжественных уведомлений перед глазами не появилось.

Сообщение Скобы пришло, пока я собирал обрезки:

«Пока больше ничего похожего не встречал».

Я прочитал его уже за своим столом, отложил телефон и занялся письмом от поставщика.

В обед вернулся к списку подготовки. Вчерашние названия вещей на большом экране выглядели слишком общими: за словом «обувь» прятался выбор между мокрыми ногами и покупкой того, в чём ещё предстоит научиться нормально ходить, а «гермопакет» ничем не помогал телефону, пока я не проверю, действительно ли он держит воду.

Я добавил к пакету короткое напоминание испытать его с бумажной салфеткой. Возле верёвки задержался дольше. В прошлый раз выложил её из сумки, потому что с одной рукой толком ничего не мог сделать; теперь обе работали, однако знание, что верёвка полезна, не сообщало, за что я собираюсь её крепить и как потом возвращать себе. Оставил строку и дописал: «Разобраться до входа».

С мечом яснее не стало. Фотография рампы показывала ворота, воду и несколько метров бетона. Я приблизил снимок, обнаружил на стене чей-то криво нарисованный глаз и вернул прежний масштаб. Для выбора оружия глаз оказался бесполезен.

До конца дня список так и остался открытым в соседней вкладке. Я несколько раз возвращался к нему, но к вечеру сохранил всего три новых пометки; рабочие письма почему-то не желали заканчиваться без моего участия.

Дома сначала поел. Потом всё-таки поправил колесо: снял его, вычистил налипшую подстилку и установил ровнее. Диана дождалась, пока я уберу руку, забралась внутрь и пробежала несколько оборотов. Щелчка не было. Она продолжила проверку уже без меня.

Телевизор включил на кухне, пока собирал посуду. Он рассказывал о ремонте дороги, о чужих планах на выходные, затем перешёл к погоде; я слушал воду из крана и пытался отмыть тарелку, которую вчера зачем-то оставил до лучших времён.

Слово «пропавших» дошло до меня, когда тарелка уже была чистой.

Я повернул голову. На экране женщина стояла возле обклеенного объявлениями щита и придерживала лист за верхние углы. Ветер загибал бумагу к микрофону, мешая разглядеть фотографию.

— …обычно звонит, если задерживается, — говорила она. — Даже когда телефон садится, с чужого может. В тот вечер вообще ничего.

Я убавил воду, потом закрыл кран. Корреспондент за кадром объяснял, когда мужчину видели в последний раз; показали фотографию крупнее, тёмный свитер, чуть прищуренные глаза. Следом — двор, ограду и закрытые ворота какого-то хозяйственного корпуса. Я не узнал место.

Титр внизу сообщал, что родственники продолжают поиски.

Речь шла о нескольких исчезновениях за последнее время. Одного человека видели возле пустующего здания, о другом последние сведения получили из района закрытой территории. Затем на экране появилась женщина в форме и сказала, что обстоятельства проверяются, общей связи между случаями пока не установлено. Я потянулся за пультом и немного прибавил звук.

Корреспондент уже перечислял, куда обращаться тем, кто располагает сведениями. На экране сменяли друг друга лица. Кто-то улыбался в камеру, кто-то был снят сбоку за праздничным столом; на одном снимке оставалась чужая рука на плече, обрезанная краем кадра.

Я смотрел, пока снова не показали ворота.

Любое закрытое здание теперь легко получало в моей голове второе назначение. Пустующий корпус, подвал, старый гараж — подходило почти всё, что мелькало в сюжете. Вчера я с тем же успехом полчаса обходил промзону и не находил ничего.

Совпадение выглядело слишком удобным.

За этими воротами могли быть обычные склады. Люди могли пропасть совсем в другом месте, уже после того, как их кто-то видел рядом. Надписи через телевизор я не различал; даже узнай я точный адрес, из этого пока получилась бы только ещё одна точка на обычной карте.

Женщина с листовкой снова начала говорить, но сюжет уже заканчивался. Диктор попросил не оставаться равнодушными, затем в студии бодрым голосом объявили следующий материал. Я заметил, что продолжаю держать пульт на весу, и выключил телевизор.

В раковине оставалась вилка. Я сполоснул её, поставил к остальным приборам и вытер воду вокруг крана.

* * *

В среду я обнаружил, что умею следить за часами даже тогда, когда совершенно не собираюсь этого делать.

До обеда стрелки двигались вполне прилично. Потом пришло несколько писем, понадобилось перезагрузить зависший компьютер в переговорной, Лена попросила помочь с большим вложением, которое почта упрямо не принимала, — и рабочий день закончился прежде, чем я успел решить, хорошо это или плохо.

Домой пошёл обычной дорогой. У магазина разговаривали двое мужчин; на секунду я задержал на них взгляд, узнавая чужие куртки, затем прошёл мимо. Ни Стаса, ни Пашки там не было. Привычка проверять это с покупкой второй ступени силы никуда не делась.

В квартире снял рабочую рубашку и повесил рядом с чистой. Обе некоторое время выглядели одинаково подходящими, пока я не нашёл на первой полоску пыли у манжеты. Выбор заметно упростился.

Без пяти шесть уже сидел на кухне с телефоном. Положил его экраном вниз, сходил проверить воду у Дианы и по возвращении обнаружил, что прошло целых две минуты. Тогда разогрел немного еды. Идти голодным на кофе казалось плохой идеей: я вполне мог весь вечер думать о бутерброде и потом дома обнаружить, что даже не спросил, как её зовут.

После шести написал:

«Добрый вечер. Это Сергей. Наш кофе на сегодня ещё в силе?»

Ответа не было минут двадцать. За это время я успел доесть, убрать тарелку и понять, что смотрю на телефон каждый раз, проходя мимо стола, хотя тот лежит со звуком и прекрасно умеет сообщать о себе сам.

«Добрый. Да. Только к половине восьмого. Сможете?»

Я подтвердил. Она предложила кафе на углу возле сквера; место я знал, хотя внутрь до этого не заходил. В витрине там постоянно меняли выпечку, но зайти по дороге на работу я обычно не успевал.

Оставалось больше часа. Я застегнул рубашку, убрал ключи и телефон в карманы, надел новые очки и только у двери заметил, что взялся за лямку рабочего рюкзака. Поставил его обратно. Запасной фонарь на полке тоже остался дома.

До кафе можно было дойти пешком. Ветер подсушивал последние пятна на тротуаре; у перекрёстка поливали цветы, и мелкая водяная пыль долетала до ограды, оставляя на тёмном железе светлые капли. Я шёл медленнее, чем обычно, но всё равно пришёл рано.

У витрины остановился, делая вид, что читаю меню. В отражении за моей спиной проходили люди, на соседнем стекле покачивалась тень ветки. Можно было уже зайти и занять стол. Можно ещё постоять снаружи, чтобы не заставлять её искать меня среди посетителей. На третьем круге этих соображений я посмотрел на часы и решил, что стол всё-таки справится со своей задачей лучше тротуара.

Внутри было негромко. За стойкой шипело молоко, пахло кофе, горячей корицей и влажной тканью, которой только что протёрли столик у входа. Возле окна сидели две женщины с бумажным пакетом между ними; дальше мужчина читал с планшета, придерживая вилкой кусочек пирога. Я выбрал место у приоткрытой створки, откуда была видна дверь, и отказался пока заказывать.

На стене напротив висели часы. Их расположение я оценил не сразу, а когда поймал себя на третьем взгляде за минуту. Пришлось пересесть на соседний стул.

В половине восьмого дверь открылась, впустив вместе с уличным шумом женщину в светлой блузке и тонкой тёмной куртке, перекинутой через руку. Я узнал её раньше, чем она повернулась к окну. Волосы были собраны, у виска выбилась короткая прядь; свободной ладонью она убрала её за ухо и нашла меня взглядом.

Я встал. Ножка стула зацепилась за шов между плитками и неприятно скрипнула.

— Здравствуйте.

— Добрый вечер. Давно ждёте?

— Нет.

Она посмотрела на пустой стол.

— Даже кофе не заказали?

— Решил дождаться.

— Напрасно. Вдруг бы я опять не освободилась.

— Тогда пришлось бы выпить два.

Она улыбнулась, и я на секунду забыл, что нужно хотя бы отодвинуть стул. Возле глаз появлялись тонкие складки, а губы чуть перекашивались, будто она ещё решала, стоит ли смеяться сильнее.

Я взялся за спинку стула, но она уже поставила рядом сумку и села.

— Александра, — сказала, протягивая руку через угол стола.

— Сергей.

— Это я запомнила.

Я осторожно пожал её ладонь и отпустил.

— А я всё собирался спросить. По телефону как-то…

— С визиткой было много работы.

— Очень ответственное имущество.

Она положила куртку на спинку, поправила сумку у ноги и только потом посмотрела на меня снова.

— Вы правда хотели её вернуть?

— Первые секунд десять я очень старался в это верить.

Александра тихо рассмеялась. Я тоже улыбнулся, уже не разглядывая за её плечом меню как единственную вещь в помещении, с которой умею обращаться.

К нам подошла девушка с маленьким блокнотом. Александра попросила капучино, потом открыла меню на странице с едой, пробежала глазами несколько строк и уточнила, остался ли сэндвич с курицей. Оказалось, с курицей закончились.

— А с индейкой?

— Есть.

— Тогда его, пожалуйста. Целиком, не половину.

Девушка кивнула и повернулась ко мне.

— Американо. И… — Я посмотрел на страницу, которую Александра уже закрывала. — Такой же сэндвич.

— Вы тоже без обеда? — спросила она, когда заказ унесли.

— Я поел. Но теперь захотелось ещё.

— Хорошо. А то я собираюсь съесть весь и делиться мне будет жалко.

Она посмотрела вслед девушке с блокнотом.

— Надо было воды попросить. Сейчас.

Александра подняла руку, поймала её взгляд и попросила принести два стакана. Я кивнул, когда она повернулась ко мне уточнить, буду ли я.

Она устроилась удобнее, отодвинув меню к краю. От окна тянуло воздухом, в котором смешивались запах мокрой клумбы и нагретой улицы; тонкий угол салфетки несколько раз приподнялся возле её руки.

— Здесь не дует? — спросил я.

— Хорошо как раз. Я сегодня почти всё время в помещении.

Я оставил створку в покое. На стол принесли воду, и некоторое время мы занимались совершенно понятными вещами: передвигали стаканы, освобождали место для чашек, помогали девушке поставить тарелки так, чтобы ничего не оказалось на краю. Александра поблагодарила её, сразу придвинула сэндвич и подняла на меня глаза.

— Я сначала немного поем, ладно?

— Конечно.

Она откусила, придерживая хлеб салфеткой, и на несколько секунд совершенно перестала быть человеком, которого по телефону называли майором. Я тоже взял свой. Верхняя корочка хрустнула слишком громко, из-под неё выскользнул ломтик помидора и лёг на тарелку.

— У меня тоже пытался, — сказала Александра.

Я подхватил помидор вилкой.

После нескольких глотков кофе стало проще сидеть. В первые минуты я всё время следил, куда деть руки и не мешает ли мой стакан; теперь обнаружил, что могу просто опереться локтем на стол и слушать, как она рассказывает про дорогу сюда. На перекрёстке перекрыли одну полосу, все честно пытались перестроиться в оставшуюся, а какой-то особенно настойчивый водитель упорно сигналил автобусу, который физически не мог стать уже.

— Вы за рулём? — спросил я.

— Сегодня нет. Как раз в автобусе ехала. Поэтому рассказ получился такой подробный.

— Я думал, вы в пятницу к машине шли.

— К машине и шла. Но это не значит, что мне каждый день хочется её искать на стоянке.

Она повернула чашку ручкой к себе и посмотрела на мои очки.

— Кстати. Оправа другая?

— Другая.

— Я думала, вы тогда просто на дорогу не смотрели.

— Одно другому не мешало.

— То есть к очкам претензий нет?

— К тем были. Эти пока работают.

Александра задержала взгляд на тонкой дужке, затем вернулась к кофе.

— У меня с линзами так было. Надела и полчаса пыталась понять, почему одним глазом всё расплывается. Уже собиралась звонить врачу, потом обнаружила, что вторую линзу вообще не вынула из контейнера.

Я усмехнулся.

— Хорошо, что вспомнили до звонка. Мне обычно сначала звонят.

— А вы чем занимаетесь?

— Я системный администратор. Иногда самая трудная часть ремонта — выяснить, что именно человек успел сделать до того, как всё перестало работать.

— И все говорят, что ничего?

— Почти все. Некоторые добавляют «я только».

Она повторила эти два слова вполголоса и улыбнулась в чашку.

— Удобное начало.

Я спросил, часто ли она носит линзы. Оказалось, не всегда; иногда ей удобнее очки, только она всё время забывает переложить футляр в другую сумку. Мне это тоже было знакомо, хотя в последнее время запасные очки я терял способом, который совершенно не подходил для разговора за столом.

— Сейчас хоть видишь нормально? — спросила Александра и на мгновение остановилась. — Давай на ты?

— Давай.

— Так видишь?

— Сейчас гораздо лучше.

— Хорошо. А то бумаги я тебе второй раз собирать не дам.

Я посмотрел на неё поверх чашки, но она уже улыбалась. Сердиться за пятницу, похоже, больше не собиралась.

Сэндвич оказался больше, чем выглядел на тарелке. Я доел половину и отложил салфетку, а Александра неторопливо закончила весь, собрала вилкой несколько листьев салата и только после этого отодвинула тарелку. За окном прошла женщина с маленьким мальчиком; он прижал к стеклу ладонь, пытаясь заглянуть на витрину сбоку. Мать потянула его дальше, и пальцы оставили на стекле пять тусклых пятнышек.

— Ты здесь работаешь неподалёку? — спросила Александра.

Я назвал улицу и объяснил, где офис. Она представила место не сразу; пришлось вспомнить булочную на углу.

— А, поняла. Я иногда там кофе беру. У вас большая организация?

— Небольшая. Поэтому я там человек широкий.

— Это как?

— Если у вещи есть провод, её обычно приносят ко мне.

— Даже если к компьютеру отношения не имеет?

— Провод считается достаточным основанием.

Она покачала головой, разглядывая меня с таким выражением, будто примеряла это условие к чему-то своему, и спросила:

— Нравится?

Я не сразу ответил. Жаловаться на Николая Ивановича было легко, особенно человеку, который не знал, сколько раз директор отпускал меня по своим делам и сколько раз я сам без особенной необходимости засиживался возле чужого компьютера.

— Когда получается понять, почему не работает, — нравится. Особенно если до этого долго не мог. А когда третий раз объясняешь одно и то же…

Я пожал плечами.

— Мне иногда тоже нужно три раза, — сказала Александра. — Особенно если название программы я впервые слышу.

— Это можно сразу сказать. Хуже, когда до самого конца кивают.

— Скажу. Ты только не обижайся, если на самом интересном месте.

Я усмехнулся и допил кофе. Половину заготовленного рассказа про нашу сеть можно было спокойно оставить при себе. Александра подождала, пока я поставлю чашку, и спросила, чем я занимаюсь, когда никто ничего не приносит.

— Дома?

— Например.

Про игры я начал отвечать сразу, без подготовки. Рассказал про людей, с которыми общаюсь уже несколько лет, про наши вечерние сборы, про Игоря, который умудряется организовывать пятерых взрослых так, будто у всех завтра обязательно контрольная. Пока говорил, поймал себя на том, что наконец перестал выбирать каждое следующее слово.

Александра слушала, время от времени уточняя. Название игры ничего ей не сказало; я попытался объяснить, что именно мы там делаем, запутался между подземельями и общими заданиями и закончил самым понятным:

— В основном договариваемся, кто сегодня опоздает.

— Я бы злилась, — сказала Александра. — Сидишь готовая, а человек ещё неизвестно когда придёт.

— Игорь злится за всех. Я раньше обычно ждал остальных.

Я провёл пальцем по ручке чашки.

— В последнее время меньше захожу. Дел прибавилось. И как-то… не тянет надолго.

— А с ними общаешься?

— Да. Мы уже столько лет знакомы.

— Вживую тоже?

С кем-то знакомы, с большинством — нет. Я рассказал, как Витька однажды прислал фотографию нового стола, и половина разговора ушла на то, что у него, оказывается, совсем другие обои, чем все почему-то представляли.

— Ты тоже представлял?

— Конечно.

— Какие?

— Светлые. Не знаю почему.

— А были?

— В цветочек.

Она рассмеялась, на этот раз заметно громче, и прикрыла рот ладонью, прежде чем договорить:

— Человек годами разговаривал с вами из комнаты с цветочками. А вы не знали.

— Некоторые после этого потребовали фотографии от всех.

— Ты отправил?

— Нет. У меня на полу обычно слишком много деталей.

— Теперь я тоже буду представлять обои.

Я оглянулся на стену кафе, где по серой штукатурке шёл тонкий след от снятой полки.

— Только, пожалуйста, поприличнее.

Александра улыбнулась и откинулась на спинку. Куртка за её плечом начала соскальзывать; она поймала её, перекинула через спинку заново и на несколько секунд задумалась, глядя в окно. Я уже собирался спросить о её вечерах, когда она сама сказала:

— Я иногда включаю что-нибудь послушать, пока занимаюсь домашними делами. Задумаюсь о своём — и не замечу, как запись закончится.

— С аудиокнигами так?

— Однажды пошла ванну мыть, вернулась — а там героя уже убили. Пришлось отматывать назад.

Я усмехнулся, но дальше она заговорила вполне серьёзно: о том, как любит выйти пешком, если остаётся время, пройти несколько остановок и не спускаться сразу под землю, о сквере за кафе, через который давно собиралась пройти и всё время сворачивала раньше. Ничего особенно необычного в этих планах не было. Я слушал и пытался вспомнить, когда в последний раз сам выбирал дорогу ради деревьев, а не потому, что за ними могла оказаться подходящая дверь.

По приоткрытой створке постучала тонкая ветка. Александра повернула голову, посмотрела на неё и улыбнулась уже чему-то своему.

— Здесь хорошо, — сказала она. — Я обычно только мимо прохожу.

Я тоже посмотрел за окно. В сквере между стволами ещё держался вечерний свет; по дорожке тянулись длинные полосы, и люди, проходя через них, то светлели, то снова уходили в тень. За нашими спинами негромко передвигали посуду. Кофемашина зашипела, на мгновение заглушив музыку.

Мне было хорошо сидеть здесь.

От этой простой мысли захотелось сказать что-нибудь, но всё, что приходило в голову, звучало заметно торжественнее самого ощущения. Я только придвинул к ней стакан воды, когда она потянулась мимо чашки, и спросил, не хочет ли ещё кофе.

Александра посмотрела на пустое дно.

— Наверное, уже хватит. А вот чай бы выпила.

Мы выбрали чайник на двоих. Я дочитал меню до пирогов и задержался на одном названии; она заметила.

— Я яблочного хочу, — сказала Александра. — Давай один на двоих? Целый кусок уже не осилю.

— Давай.

Я закрыл меню и поймал взгляд девушки за стойкой.

Когда принесли чай, я взялся левой рукой за ручку чайника, но горячая крышка качнулась, и пришлось придержать её через салфетку. Я уже собрался разлить чай, когда по старой привычке перехватил ручку правой рукой, оставив левую придерживать крышку.

— Рука болит?

— Нет. Недавно повредил, до сих пор берегу.

— Дай я налью.

Александра взялась за ручку, когда я поставил чайник, а я передал ей салфетку.

— Сильно повредил?

— Неудачно упал. На больничном посидел. Сейчас уже нормально, на работу вышел.

Я успел приготовить ответ про лестницу, но она только кивнула, разлила чай и подвинула ко мне пирог.

Пирог оказался тёплым у середины и уже прохладным по краям. Александра разделила его вилкой и пододвинула тарелку между нами; я отломил от своей половины уголок, подхватив выпавший кусочек яблока.

Несколько минут разговор шёл лениво. О еде, которую умеешь готовить, когда дома есть всё необходимое, и о том, что получается, когда из необходимого остаётся горчица. Я признался, что на прошлой неделе покупал готовое, потому что с одной рукой даже некоторые упаковки открывать неудобно. Александра рассказала, как недавно принесла домой продукты и всё равно заказала ужин: сил хватило только убрать покупки в холодильник.

— Зато у меня хомяк питается по расписанию, — сказал я.

— Есть хомяк?

— Диана.

Она подняла глаза от тарелки.

— Девочка?

— По крайней мере, мне так объяснили, когда брал.

— И как она относится к твоим вечерним играм?

— Работает параллельно. Вчера вот оборудование починил, должна быть довольна.

— Что за оборудование?

Я рассказал, как поправил колесо. Александра попросила показать Диану, и я нашёл снимок, где из домика торчали нос и половина морды.

— Тут почти ничего не видно.

— Она уходит, пока я навожу телефон.

Александра увеличила снимок, подержала перед собой и вернула мне.

— Когда поймаешь целиком, пришли.

Я пообещал. Она ещё спросила, не мешает ли колесо спать; пришлось признать, что чаще мешаю себе сам. Раньше засиживался за игрой, теперь и без неё получалось, как в последнюю ночь со Скобой.

За окном стало темнее. Женщины у соседнего столика ушли, забрав бумажный пакет; на их месте осталась пустая сахарница и круглый след от чашки. Девушка за стойкой включила ещё один светильник, и стекло напротив меня начало отражать зал сильнее, чем улицу.

Александра достала телефон, посмотрела на экран и убрала обратно в сумку.

— Всё нормально? — спросил я.

— Да. Я просто звук выключила, когда пришла.

— Могут вызвать?

Она ненадолго задержала руку на застёжке.

— Могут позвонить. Но пока никто не разыскивает.

Я хотел спросить, часто ли это бывает, затем вспомнил, как сам дома отвечаю на рабочие сообщения, и вместо этого сказал:

— У меня скоро отпуск. Очень надеюсь, что получится хотя бы не брать трубку на каждое «ты же всё равно дома».

— Уезжаешь?

— Пока не решил.

Это было правдой. Деньги уже успели распределиться между телефоном, очками и мечом, однако делиться последним пунктом расходов я не собирался.

— Иногда лучше уехать, — сказала Александра. — Если остаёшься рядом, всегда находится что-нибудь срочное.

— У тебя давно был?

— Нормальный? Давно. В этом году пока всё сдвигается.

Она взяла чашку обеими руками, подержала, но пить не стала. Я подождал, глядя на тонкую дорожку пара между её пальцами.

— Работы много?

— Последние недели особенно. Сначала одни драки, нападения, теперь ещё люди пропадают чаще.

Я поднял глаза.

Александра заметила движение и поставила чашку.

— Что?

— Вчера в новостях был сюжет. Несколько человек ищут.

— Видела.

— Это про них?

— Про них тоже.

Я подвинул тарелку, освобождая место для локтя, хотя тарелка не мешала. Перед глазами стояла женщина у щита, которой ветер загибал листовку к микрофону.

— Там сказали, связи нет.

— Пока не установили.

Александра произнесла это без нажима и сделала глоток. Я дождался, пока она поставит чашку, прежде чем спросить:

— А похоже, что есть?

Она посмотрела в окно. В отражении её лицо на мгновение наложилось на тёмный ствол за стеклом.

— Похоже, что несколько историй не складываются. Но так бывает и без общей причины.

Я кивнул, готовясь услышать обычное продолжение про то, что люди иногда уезжают и никого не предупреждают. Александра взяла чашку, но почти сразу поставила обратно.

— Хуже всего, когда приходится снова спрашивать то же, что вчера. Человек уже рассказал, он ждёт, что ты ему что-нибудь скажешь. А сказать пока нечего.

— Злятся?

— Конечно. Я бы тоже злилась.

Она провела большим пальцем по краю чашки и убрала руку. На ногте возле самого кончика был маленький скол светлого лака.

— Нескольких видели у пустующих зданий, — продолжила она. — Где-то рядом с закрытым объектом, где-то во дворах за ним. Для нашего города вообще не редкое место. Но начинаешь проверять и не можешь собрать дорогу дальше.

Я постарался поставить собственную чашку тихо.

— Камеры?

— И камеры. От одной получаешь кусок маршрута. До следующей он уже не дошёл или прошёл там, куда она не смотрит. Входы, дворы, арки — всего не видно.

— То есть человек был, а потом…

Я остановился. Слишком легко было закончить предложение тем словом, которое уже крутилось в голове.

— Потом мы не знаем, где он, — отрезала Александра. Она помолчала и уже тише добавила: — Прости. Я не на тебя. Просто пока не можем собрать даже маршрут.

За стойкой упала ложка. Девушка нагнулась поднять её, кто-то у двери спросил, можно ли взять кофе с собой. Я слышал всё слишком отчётливо, словно музыка вдруг стала тише, хотя она продолжала играть с той же громкостью.

Между чугунной крышкой и площадкой Коллектора у меня не было ни лестницы, ни открытого люка. Я просто выбрал вход. Снаружи в этот момент мог остаться пустой проезд. Могло произойти что-нибудь ещё — посмотреть на себя со стороны мне тогда было некому.

— А вещи находят? — спросил я.

Александра чуть наклонила голову.

— Находят.

Я ждал.

— Иногда то, что человек мог оставить сам. Иногда непонятно зачем. Но по одной вещи тоже далеко не уйдёшь. Она могла лежать там раньше, её могли переложить. Каждый раз приходится проверять заново.

— Возле тех зданий?

— В том числе.

Я вспомнил ножны и чехол, оставленные у входа в Заброшенный дом. Потом рампу паркинга: подняться туда, куда не достаёт вода, оставить рюкзак, чтобы не мешал, и спуститься только посмотреть.

Александра смотрела на меня поверх стола. Я опустил взгляд к чашке и обнаружил, что всё ещё держу пальцы на ручке, хотя пить не собирался.

— Сергей?

— Да.

— Ты кого-нибудь из пропавших знаешь?

Вопрос заставил наконец отпустить чашку.

— Нет. По крайней мере, на фотографиях никого не узнал.

— Ты просто так внимательно спрашиваешь.

Я посмотрел на неё.

— Вчера услышал. А сегодня ты говоришь, что это не только в сюжете.

Это тоже было правдой, хоть и не всей.

Александра немного помолчала, потом кивнула.

— Не только. Но подробности я обсуждать не буду. Мы ещё сами разбираемся.

— Понимаю.

Она отодвинула пустую тарелку и посмотрела на оставшийся в чайнике чай.

Я уже знал, какие адреса хотел бы спросить. Можно было запомнить название улицы, пройти мимо, посмотреть, появится ли надпись. Несколько минут — и у меня прибавилось бы ещё одно наблюдение, которого нет у людей, продолжающих искать обычную дверь.

Я поднял глаза на Александру. Она пришла сюда после длинного рабочего дня, успела поесть и впервые за вечер заговорила тише. Адрес я не спросил.

— Я тебя сам про работу разговорил, — сказал вместо этого.

— Я начала. Но на сегодня хватит.

Александра допила чай и повернулась к окну. В сквере зажглись фонари; под ближайшим кружилось несколько мошек, то исчезая в темноте, то снова попадая в жёлтый свет.

— Пойдёшь со мной до остановки? Только через сквер, я там ещё не была.

Я посмотрел на дорожку между деревьями. После рассказанного хотелось рассматривать каждого прохожего, искать в обычном движении что-нибудь знакомое; Александра уже взяла куртку со спинки и ждала ответа.

— Пойду.

Я назвал свой район, и оказалось, что дорога до её остановки почти совпадает с моей. Пока она укладывала телефон в сумку, я допил остывший чай.

Я попросил счёт. Александра потянулась к сумке, но, когда я сказал, что приглашал, оставила её на коленях.

— Хорошо. Тогда следующий раз с меня.

На секунду я замер с телефоном над терминалом. Девушка за стойкой терпеливо подождала, пока я всё-таки приложу его куда нужно.

На улице оказалось прохладнее, чем я ожидал. Александра надела куртку, расправила воротник и пошла рядом со мной к переходу. До зелёного оставалось несколько секунд; напротив нас стоял мужчина с собакой, которая всеми четырьмя лапами упиралась в землю, явно предпочитая другой маршрут. Когда загорелся свет, хозяину пришлось взять её на руки.

— Вот кому действительно не хочется домой, — сказала Александра.

— Может, там тоже надо что-нибудь починить.

Она посмотрела на меня и рассмеялась, а я вдруг понял, что сам сказал это почти бездумно, не успев заранее оценить, насколько глупо прозвучит.

Через сквер шли медленно. Под фонарями блестели листья, в тёмных промежутках между кронами ещё просматривалось синеватое небо; после тёплого зала воздух пах землёй и травой. У дорожки поливали клумбу, шланг лежал поперёк асфальта, и пришлось отойти к бордюру, пропуская садовника с полной лейкой.

Она спросила про отпуск: когда начинается, надолго ли, почему я до сих пор ничего не придумал. Я рассказал про деньги, которые обычно находят себе занятие раньше, чем я успеваю их отложить, и про новый телефон. Старый, если не вдаваться в обстоятельства его гибели, тоже прекрасно подходил для этого разговора.

Александра показала тонкую трещину у края своего экрана.

— Вот. Второй месяц собираюсь заменить стекло.

Я взял телефон, повернул к фонарю и вернул, едва удержавшись от совета, где дешевле заменить стекло.

— Что? — спросила она.

— Сейчас чуть не предложил чинить.

— Не надо. Я ещё хочу через сквер пройти.

Мы свернули на дорожку подальше от проезжей части. Она рассказывала, как пыталась приучить себя выходить из дома на десять минут раньше и однажды действительно вышла — без ключей. Я вспомнил, как после больницы пришлось поставить пакеты на площадку, чтобы достать ключи, но вслух рассказал, как однажды вернулся за телефоном, разговаривая по нему с Игорем.

У остановки пришлось прибавить шаг: из-за поворота уже показался автобус. Александра посмотрела на номер и остановилась возле края тротуара.

— Мой.

— Тогда доедешь — напиши?

Она кивнула, поправляя ремень сумки.

— Напишу. Спасибо за вечер.

— Тебе тоже.

За её спиной раскрылись двери. Я отступил, пропуская вышедшую женщину, и Александра успела коснуться моей руки, прежде чем повернулась к автобусу. Внутри она прошла чуть дальше от входа; через стекло я увидел, как подняла ладонь.

Домой пошёл пешком. Телефон отозвался, когда до моего двора оставался один квартал.

«Я дома. Ты добрался?»

«Почти».

Я стёр дописанное зачем-то объяснение, где именно нахожусь, и отправил следом:

«Хорошо посидели. Давай повторим».

Ответ пришёл уже у подъезда.

«Давай».

* * *

В квартире было тихо. Диана сидела возле колеса, перебирая что-то в передних лапах; я проверил воду, переоделся и включил настольную лампу. Блокнот со схемой паркинга по-прежнему лежал на столе. Я раскрыл его на заложенной ручкой странице.

Я открыл на телефоне список подготовки. Возле гермопакета стояла пометка про салфетку, возле верёвки — обещание разобраться до входа. За два дня вопросительных знаков почти не убавилось; налобник и подходящую обувь тоже ещё предстояло купить.

Поставил рядом с этими двумя строками пометку на завтра и потянулся к блокноту. После разговора с Александрой очень хотелось ещё раз рассмотреть схему, хотя новых дверей на ней от этого появиться не могло.

Вверху экрана всплыло сообщение Скобы.

«Сегодня снова прошёл там, где видел того человека».

Я открыл переписку. Пока читал, пришло следующее:

«Я думаю, понял, почему увидел имя».

«Почему?»

«Он был рядом с входом».

Глава 11. Ниже уровня воды

В четверг вечером я стоял в ванной и смотрел, как под водой плавает мой будущий телефон.

Пока его изображала бумажная салфетка. Продавец гермопакета уверял, что с этой штукой можно хоть нырять, но после покупки нового смартфона мне хотелось получить подтверждение от кого-нибудь менее заинтересованного. Я придавил пакет кружкой, засёк время и ушёл примерять сапоги. Через полчаса салфетка оставалась сухой, а в сапогах выяснилось, что лестничный пролёт и прогулка вокруг дома — несколько разные испытания для пяток.

Вернувшись, я наклеил пластырь на натёртое место и вычеркнул из списка слово «удобные». «Высокие» и «не протекают» пока выдерживали проверку.

Утром, в семь, я ещё раз применил исцеление. Сел заранее, положил телефон рядом и дождался, пока после тёплых зелёных линий отпустит слабость. В руке почти ничего не отозвалось, зато за глазами снова потянуло, и мелкие цифры на экране стали заметно резче. После проверки в оптике я знал, что это мне не кажется. Оставлять зрение недолеченным при полном резерве уже не хотелось; на следующие два утра поставил напоминания, каждый раз немного позже предыдущего применения.

В паркинг решил идти в воскресенье. В пятницу предстояло закончить перенос общей папки на новый диск, субботу я оставил на вещи и нормальный сон. После понедельничной прогулки туда очень хотелось сунуться немедленно; теперь перед глазами всё чаще возникала чёрная щель под воротами, куда проваливался свет фонарика. Соваться в неё после работы, уставшим и с одним комплектом батареек, уже не тянуло.

За два вечера на столе выросла небольшая выставка: налобник, запасной фонарь, батарейки, аптечка, перчатки, моток верёвки, зажигалка, сухие носки и бельё в отдельном пакете. Туда же отправились две тонкие серебристые упаковки, которые в магазине назывались спасательными одеялами. На картинке довольный человек сидел в таком одеяле возле горы. Я положил их к аптечке, не рассчитывая выглядеть столь же довольным.

Верёвку взял двадцатиметровую. Дома несколько раз связал и развязал петлю, затянул её на ножке стола, потянул, потом переделал. Спускаться по ней куда-нибудь, изображая альпиниста, я не собирался. Достать упавшую вещь или оставить себе понятный путь в темноте — уже достаточно.

Меч после долгих примерок всё-таки остался. Для тесного прохода он был неудобен, зато позволял держаться подальше от чужих зубов; молоток тоже поехал со мной, заняв боковой карман. Пробовать заточить зазубрины на клинке я не стал: испортить вещь напильником можно было и после подземелья. Протёр сталь, проверил, как выходит из ножен, и приладил чехол так, чтобы он не болтался поперёк коленей.

В пятницу исцелился в семь десять. На работу пошёл с очками в кармане и за весь день надел их только один раз: хотел рассмотреть номер автобуса. Через несколько секунд снял — без них оказалось легче.

В субботу, в семь двадцать, потратил восстановившуюся единицу ещё раз. Полежал после исцеления, позавтракал, потом подошёл к окну. На доме напротив можно было разобрать мелкую надпись под вывеской, которую раньше я вообще не пытался читать из квартиры. Я несколько раз прикрыл по очереди глаза. Буквы оставались на месте, чёткие до последнего штриха.

После завтрака зашёл в ту же оптику. Женщина посмотрела предыдущую запись, потом на меня и молча усадила перед таблицей. Проверяли каждый глаз отдельно. Я называл буквы без подобранных линз, несколько раз ошибся от спешки, попросил не торопить и дочитал строчку.

— Ещё раз проверим, — сказала она.

Проверили. Она поменяла таблицу, я снова прочитал буквы. Затем она отодвинула прибор.

— На каждом глазу единица. Коррекция не нужна.

Я посмотрел на очки, которые всё это время держал в руке. Купил чуть больше недели назад, выбирал подешевле, рассчитывал хотя бы какое-то время походить. Теперь захотелось убрать их в футляр как можно скорее.

На улице задержался у перекрёстка. На другой стороне женщина распутывала поводок возле скамьи, ветер шевелил мелкие листья в кроне, а я различал отдельные веточки там, где без очков раньше видел только зелёное пятно. Машины прошли, загорелся зелёный. Я всё ещё стоял, пока человек за спиной не попросил дать пройти.

Уже на переходе машинально поднял руку поправить оправу и ткнул пальцем в переносицу. Очки я всё ещё держал в другой руке. Пришлось рассмеяться, убрать их в футляр и ещё раз оглядеться, будто после этого что-нибудь могло исчезнуть. Ничего не исчезло: номер подходившего автобуса читался издалека, солнечный блик дробился на спицах велосипеда, на верхнем этаже дома шевелилась тонкая занавеска.

Я шёл и вертел головой, наслаждаясь даже тем, что можно посмотреть вбок, не упираясь взглядом в край линзы. Ничего не сползало по носу, не давило за ушами; тёплый ветер касался лица, и между мной и улицей больше не было стёкол, которые вечно хотелось протереть. Вот же кайф. Я несколько раз ловил себя на совершенно дурацкой улыбке и даже не пытался её убрать.

Дома положил футляр на полку. В рюкзак очки уже не вернулись. Следующую единицу маны ждал к воскресному утру, ещё до поездки в паркинг.

После обеда прошёл с собранным рюкзаком до магазина и обратно. По дороге вода в бутылках неприятно тянула плечи, а рукоять несколько раз цепляла куртку. Дома переложил тяжёлое ближе к спине, переставил крепление чехла и убрал запасную толстовку. Через минуту вернул: под землёй летом почему-то никто не интересовался.

Прежде чем убрать рюкзак, я открыл «Развитие». Сила — вторая ступень, Скорость — первая. Я уже привык к тому, что могу удержать меч после неудачного удара и быстрее отскочить в сторону. Пока этого хватало. Новых очков у меня всё равно не было, но следующие захотелось придержать для Канала.

Первое улучшение открыло исцеление. Я посмотрел на футляр с очками на полке и снова зашёл в «Магию». За знакомой светлой веткой тянулись размытые строки. Что ещё там спрятано? Если второй Канал откроет хотя бы часть, можно будет попробовать что-нибудь новое. Я снова попытался разобрать ближайшую строчку. Ничего не вышло.

Восемь очков придётся собирать за несколько вылазок. Я ещё раз посмотрел на цену, закрыл меню и убрал рюкзак к двери. Для начала стоило хотя бы разобраться, что внутри паркинга.

Александре наконец отправил обещанную фотографию Дианы. Ради неё пришлось подождать, пока хомяк перестанет демонстрировать объективу заднюю часть тела. Получилось почти торжественно: передние лапы на краю миски, полные щёки, взгляд человека, которого оторвали от важного совещания.

«Вот. Здесь хотя бы понятно, с какой стороны лицо».

Она ответила не сразу.

«По-моему, ей сейчас совсем не до тебя».

«Взаимопонимание полное. Я тоже занят ужином».

Я уже собирался положить телефон, когда пришло ещё одно сообщение:

«Во вторник после работы получится встретиться?»

Получалось. Я написал, что да, и предложил то же кафе, если она не против. Она согласилась, время решили уточнить в понедельник. На этом разговор закончился; я ещё немного подержал телефон в руке и пошёл ставить чайник.

Воскресный будильник прозвонил в семь. Сон после него сначала казался гораздо более разумным занятием, но на стуле лежала собранная одежда, у двери стоял рюкзак, и начинать утро с нового переноса я не захотел. Позавтракал, налил пол-литра чая в термос, добавил к трём литрам воды бутерброды, орехи и несколько батончиков. На один день выходило много. После Коллектора это меня устраивало.

Диане насыпал свежий корм, наполнил поилку и проверил, идёт ли вода. Такси уже подъезжало, когда я в третий раз прошёл по квартире, пытаясь вспомнить забытое. Наконец выключил свет и закрыл дверь.

* * *

Город ещё не успел нагреться. В затенённых дворах держалась ночная прохлада, на солнечной стороне улицы дворник медленно вёл метлой вдоль бордюра, собирая пыль и сухие тополиные серёжки. Возле булочной уже стояла очередь, и запах свежего теста добрался даже до машины, когда водитель опустил стекло.

— На рыбалку? — спросил он, глянув на рюкзак.

— Погулять.

Он посмотрел на мои сапоги, но уточнять не стал. По радио негромко обсуждали ремонт какой-то развязки. Я устроил чехол с мечом между сиденьем и дверью, придержал его коленом и открыл на телефоне фотографию плана.

На красном свете машина остановилась у пешеходного перехода. До железной дороги было ещё далеко; справа тянулись обычные магазины, аптека, стеклянная дверь салона связи. Я поднял голову, чтобы проверить улицу, и увидел над человеком слово.

Кварц.

Мужчина стоял у киоска, держа под мышкой бумажный пакет. Лет сорок, клетчатая рубашка с короткими рукавами, тёмные брюки. Ничего такого, на что я посмотрел бы второй раз. Он чуть повернулся, и надпись сместилась вместе с ним, оставшись на одинаковой высоте над головой.

Я выпрямился так резко, что ремень впился в плечо.

Мужчина шагнул к переходу. Буквы ещё висели над ним, чёткие на фоне рекламного щита; я успел прочитать их снова и заметить, что его правая рука пуста. Через секунду надпись исчезла. Сам он никуда не делся: поправил пакет, посмотрел на светофор и остановился возле женщины с коляской.

— Здесь высадить? — спросил водитель.

— Нет. Едем дальше.

Ответил я с опозданием. Уже загорелся зелёный, и мужчина пошёл через дорогу перед нашей машиной. Я проводил его взглядом, повернулся к заднему стеклу, но букв больше не увидел. Когда такси тронулось, он стоял на противоположном тротуаре и что-то искал в кармане.

До этого момента рассказ Скобы оставался рассказом Скобы. Сейчас я мог вспомнить, как складка на чужой рубашке шла от плеча к локтю, как из пакета торчал край батона и как имя сдвинулось вместе с человеком. От этого стало почему-то гораздо неспокойнее, чем от самой надписи.

Рядом с киоском я не заметил входа. Впрочем, из машины успел рассмотреть далеко не всё. Останавливаться, бежать следом и начинать знакомство с вопроса о висящих над головой буквах тоже не стал. Отметил перекрёсток на карте, записал ник и приблизительное время; про причину появления имени записывать пока было нечего.

За железной дорогой водитель убавил скорость. Дома отступили от улицы, между ними пошли длинные заборы, пустые въезды и кусты, выбравшиеся из щелей в бетоне. Я попросил остановиться возле поворота, расплатился и вытащил рюкзак. Машина уехала, оставив за собой запах тёплой пыли.

У паркинга ничего не изменилось. Цепь висела между столбиками, над разбитым щитом дремала муха; вода под воротами казалась неподвижной, пока в неё не упала очередная капля. Я снял чехол, пристегнул ножны, проверил налобник. Телефон показал девять двенадцать. Включил режим полёта и убрал аппарат в гермопакет.

Затопленный паркинг. Требуемый уровень: 8. Вход доступен.

Восемь у меня было. Мана — одна из одной. Рюкзак собран, вода взята, обратная дорога знакома. Я некоторое время смотрел на лужу под воротами, потом подошёл ближе и подтвердил вход.

* * *

Под подошвами оказался сухой бетон.

Я стоял на широкой площадке возле стены. За спиной светился бледный овал выхода, передо мной уходила вниз рампа; по краям её были прикручены полосы ржавого железа, а посредине лежала толстая чёрная кишка кабеля. Никаких ворот, сквозь которые я смотрел с улицы, отсюда не было видно.

Я повернулся к овалу, вызвал подтверждение выхода и отменил. Затем положил у стены маленький камень, который прихватил снаружи, и только после этого подошёл к краю площадки.

Внизу стояли машины.

Некоторые погрузились до колёс, другие — до окон, а за дальними колоннами из воды выступали одни крыши. Свет под потолком жил отдельными тусклыми полосами. Между ними тянулась темнота, в которой паркинг терял размеры: ряд колонн мог кончиться через двадцать метров, а мог уходить ещё на сотню. По поверхности дрожали отражения, длинные и тонкие, словно лампы разрезали на неровные куски и пустили плавать.

Пахло мокрой пылью, железом и застоявшейся водой. Где-то справа с одинаковым промежутком звякала капля, попадая в пустую жестянку. Других звуков пока не было.

Я достал сложенный лист с перерисованным планом. Лестница слева действительно нашлась. Только между мной и дверью стоял фургон, которого, разумеется, на плане не было, а за ним начинался второй уклон, о котором схема тоже молчала. В глубине, над водой, тянулся узкий металлический настил вдоль стены. Он соединял нижний конец рампы с приподнятой служебной площадкой в дальнем углу.

До первой машины вода едва закрывала подошвы. Дальше доходила до щиколотки. Я спустился, подцепляя носком всё, чего не видел, обошёл кабель и остановился у колонны с белой цифрой семь. На бетоне вровень с поверхностью темнела старая полоса. Сделал мелом отметку над ней: пригодится, если вода начнёт прибывать.

Слева что-то скребнуло.

Из-под фургона выдвинулась плоская бурая голова, потом длинная передняя лапа с суставом, выгнутым в неправильную сторону. Существо было примерно с большую собаку, но приземистое, с широкими пластинами на спине и мягкими складками у шеи. Глаз я не увидел. На месте морды разошлись две вертикальные щели.

Я уже вытащил меч, когда заметил пол.

Возле лап воды не было. Она отступала вокруг существа неровным кругом, оставляя влажный бетон; по краю этого круга стояла низкая прозрачная стенка, и в ней боком колыхался размокший билет. Существо шагнуло, билет скользнул вдоль невидимой границы. За задними лапами вода сразу возвращалась.

Рассмотреть подробнее мне не дали. Тварь приподняла переднюю часть тела и бросилась к колонне. Я отскочил, поскользнулся на мокрой разметке и удержался только потому, что ударился плечом о бетон. Передняя лапа прошла по сапогу, сорвав полоску резины, но внутрь не достала. Я ткнул мечом, задел пластину, и по рукам прошёл неприятный металлический звон.

Тварь развернулась на удивление быстро. Я отступил за колонну, выставив клинок вдоль её края. Вторая попытка достать меня вышла у неё слишком широкой: голова обогнула бетон раньше корпуса, и острие попало в складку под нижней челюстью. Пришлось навалиться всем весом, удерживая рукоять обеими руками, пока лапы скребли у самых ног.

Существо осело. В тот же момент вода ударила мне в щиколотки.

Ничего страшного: несколько вёдер, плеснувших со всех сторон. Я всё равно дёрнулся, выдернул меч и отступил к рампе, тяжело дыша. По воде расходились круги. Под бурой спиной медленно расползалось тёмное облачко.

Получен опыт.

Я прочитал уведомление и посмотрел на тело. Сухого места вокруг него больше не было.

— Вот это уже интересно, — сказал я негромко.

Из-под фургона донёсся второй скрежет.

Мне сразу стало чуть менее интересно. Я отступил на пару шагов вверх по рампе и подождал, пока следующая тварь выберется на открытое место. Она была мельче первой; вода перед ней тоже расходилась. На этот раз я успел увидеть, как граница огибает колесо, оставляя под машиной сухую полосу.

Вторую я подпустил к уклону. Выше на рампу она полезла неохотно, несколько раз повернула голову, но от меня не отстала. Когда передние лапы поднялись, под ними открылась светлая складка; я ударил туда, промахнулся с первого раза и попал со второго. Она успела зацепить край ножен, дёрнула меня вниз, но я отступил, вырвал клинок и уже у самой сухой площадки ударил снова.

После её смерти вода сомкнулась ниже меня. Я сел на бетон, не убирая меча.

Уровень повышен. Текущий уровень: 9. Свободные очки развития: 1.

На девятом уровне сердце колотилось совершенно так же, как на восьмом. Я расстегнул куртку, дождался, пока дыхание успокоится, и посмотрел вниз. Две туши лежали в воде, между ними снова плавал билет.

* * *

За следующий час я продвинулся метров на сорок.

Большую часть времени занимался вещами, которые в игре постарался бы пропустить: проверял пол перед собой, заглядывал за колёса, отходил, когда не понимал, что вижу. Сверил отметку на колонне — вода оставалась на прежнем уровне. Разница в глубине получалась из-за уклонов самого паркинга.

Возле лестничной клетки удалось рассмотреть ещё одну панцирную тварь. Она шла вдоль стены, и сухой круг двигался вместе с ней, выпуская из воды белую стрелку на полу, потом снова её пряча. Я бросил гайку перед существом. Оно остановилось, поводило головой и пошло к месту удара. Вторая гайка привлекла его с меньшего расстояния, третью оно проигнорировало, потому что к тому времени заметило меня.

Пришлось отойти. Оно преследовало недолго и вернулось под фургон. Я понаблюдал из-за колонны, затем обошёл машину с другой стороны, туда, где оставалась мелкая вода. Сверху было видно больше, чем у самых колёс; на багажнике старого седана я впервые позволил себе убрать меч и записать несколько слов.

Сухая область держалась только возле живой твари. Оставить её за собой, как дорожку, не получалось. Глубже вода стояла по её краям уже мне до колена, и от этого зрелище становилось неприятнее: внутри круга лежал обычный мусор, а рядом, на высоте нескольких ладоней над ним, плавала пластиковая бутылка.

Дверь первой лестницы открылась сантиметров на десять и упёрлась. Я посветил в щель. Сверху по ступеням лежала бетонная плита, под ней застряли перила; до ближайшей площадки всё было забито обломками. Просунуться мог бы разве что кто-нибудь гораздо тоньше меня, и желательно без костей.

Вернувшись к машине, я застал на её крыше новых жильцов.

Они были длинные, чёрные, с блестящими спинами и множеством коротких лап. Первая тварь перебралась через стекло почти бесшумно; когда я направил на неё фонарь, приподняла головной щиток, показывая снизу две изогнутые клешни. Вторая вылезала из щели между дверью и кузовом.

Я шагнул назад и наступил на третью.

Сапог выдержал. Я едва выдержал сам: короткий хруст под подошвой сменился рывком, что-то обвило голенище, и я начал топать ногой, одновременно пытаясь не подпустить к себе ту, что падала с капота. Меч здесь мешал. Я сунул его в ножны, выдернул молоток и отступил к стене, где хотя бы не могли оказаться за спиной.

Пятерых пришлось добивать между колесом и бетоном. Они бросались к ногам, забивались под выступы, одна полезла вверх по колонне и едва не свалилась мне за воротник. Когда всё закончилось, я ещё несколько минут освещал себе плечи и рюкзак, ожидая увидеть шевелящийся чёрный хвост.

Уровень повышен. Текущий уровень: 10. Свободные очки развития: 2.

Воды эти твари не раздвигали. Последняя лежала на боку в луже, мелко подрагивая лапами. Я подцепил её молотком и столкнул подальше, после чего снял сапог: хотелось убедиться, что ступня цела, даже если она и без того настойчиво об этом сообщала.

Через десять минут я сидел на сухой рампе, ел первый бутерброд и разглядывал испачканную резину. На обоих сапогах появились царапины. Новые вещи вообще довольно быстро переставали выглядеть новыми, если носить их туда, куда я начал носить вещи.

До выхода было рукой подать. Можно вернуться, помыться, записать результаты и продолжить в другой день. Два уровня за утро — гораздо лучше, чем крысы в Коллекторе. Я открыл Канал, посмотрел на цену второй ступени и убрал меню. Восемь очков. Пока у меня было два.

Дальнюю служебную площадку отсюда было видно. Над водой белела дверь, рядом уходили вверх ступени второй лестницы. К ней вёл тот самый настил; дальше, за его поворотом, темнела широкая щель под поперечным бетонным перекрытием. По плану там должны были находиться подсобки. Из-под перекрытия медленно двигался сухой провал, и над его краем показалась бурая спина.

Я доел, затянул крышку бутылки и поднялся. Хотелось хотя бы добраться до второй лестницы. Возвращаться собирался по настилу, и сначала намеревался проверить именно его.

* * *

У начала настила пришлось сразиться с ещё одной панцирной тварью.

Она стояла поперёк прохода между фургоном и стеной. Я попробовал обойти по воде, но палка, которую подобрал возле въезда, провалилась почти на всю длину; рядом с машиной пол резко уходил вниз. Тварь сама избавила меня от дальнейших сомнений: вытянула голову, поднялась на передних лапах и пошла ко мне.

Я отступил к уже знакомому мелководью. Теперь знал, куда бить, но знание не избавляло от необходимости попасть. Первый выпад ушёл вбок. Второй застрял между пластинами, и, когда она дёрнулась, меня повело следом. Пришлось отпустить одну руку, упереться в колонну и выдернуть клинок, пока существо пыталось развернуться на месте.

Закончилось всё у бордюра. Я поднялся на него, дождался, когда тварь потянется выше, и ударил под голову. Вода вернулась к её лапам с низким хлопком. На колонне остался тёмный след от моей ладони.

Уровень повышен. Текущий уровень: 11. Свободные очки развития: 3.

Я долго стоял, опираясь плечом о бетон. До Теплового узла теперь оставался один уровень, но прямо сейчас гораздо больше радовало, что пальцы ещё слушаются. Левая кисть ныла. Я несколько раз сжал её, дождался, пока боль притупится, и убрал меч.

Настил состоял из решётчатых секций на кронштейнах. Шириной он был чуть больше моих плеч; перила шли только со стороны воды. Ржавчина местами вздулась хлопьями, но первая секция выдержала и мой вес, и несколько осторожных толчков ногой. Следующая тоже. Я двигался боком, держась ближе к стене, и отмечал колонны мелом.

Подо мной медленно проплыла крыша машины. Вернее, проплыла она только поначалу: когда я остановился, оказалось, что это отражение скользнуло по неподвижному металлу. Вода доходила почти до потолка автомобиля. Через разбитое заднее стекло виднелось тёмное нутро салона.

В середине пути настил нырял под широкую поперечную балку. Пришлось пригнуться. Здесь над поверхностью оставалось совсем мало места; ниже, под настилом, уходил затопленный проезд метров на пятнадцать длиной. Я посветил туда и увидел вдали сухой бетон, обнажавшийся вслед за движением твари. Она шла в мою сторону по дну, спокойно проходя там, где без неё вода смыкалась до самого перекрытия.

Сверху были видны её широкие плечи. Эта оказалась больше предыдущих. Сухое пространство возле неё захватывало весь низкий проезд от пола до потолка, и на секунду я разглядел под водой бок стены, номер ряда, кусок свисающего провода. Затем она продвинулась, и всё снова затопило.

Я перешёл на следующую секцию, добрался до служебной площадки и распрямился. Здесь бетон поднимался над водой примерно на метр; вдоль стены стояли шкафы, рядом начиналась лестница. Возвращаться по настилу выглядело неприятно, но возможно. Я оглянулся на меловые полосы, затем снял рюкзак.

Телефон показал без четверти три. От дневного света меня отделяло уже почти шесть часов. Я выключил режим полёта, подождал — ни одного деления. Убрал аппарат, попил и подошёл к лестнице.

Верхняя дверь была закрыта. За её стеклом виднелась кирпичная кладка.

Я посветил сбоку, потом с другой стороны. Между дверью и кирпичом оставалось сантиметров двадцать. Ни щели наверху, ни прохода в сторону. На стекле ещё держалась половина наклейки с бегущим зелёным человечком. Судя по его направлению, бежать предлагалось головой в стену.

От служебного коридора тянуло сухой пылью. Я открыл ближайшую дверь, увидел стол, железные шкафчики и несколько пустых вешалок. Дальше уходил ещё один проход. На сегодня мне хватало: я прикрыл дверь, чтобы оттуда никто не подошёл незаметно, и вернулся за рюкзаком.

Тварь стояла у нижних ступеней площадки.

Пока я возился с лестницей, она вышла из проезда и поднялась ближе. Теперь я видел, что сзади у неё тянется короткий плоский хвост, а панцирь на плечах покрыт светлыми рубцами. Между нами оставалось шагов пять. Она повернула голову на звук моей подошвы.

Рюкзак лежал справа от меня, у стены. Настил начинался слева, за перилами. Я успел подхватить рюкзак одной рукой и шагнуть к нему, когда существо бросилось вперёд.

На площадку оно не вскочило целиком. Передние лапы ударили в нижнюю решётчатую секцию, соединявшую настил с бетоном, задние остались на ступенях. Металл прогнулся. Я отпрыгнул на служебную площадку, прижимая рюкзак к животу, и услышал треск в стене.

Кронштейн вырвался вместе с куском бетона.

Две секции настила наклонились к воде. Перила удержали их на мгновение, потом согнулись, и железо с грохотом ушло вниз. Волна ударилась о ступени, облила мне сапоги. Из-под воды торчал рваный конец трубы. Между площадкой и уцелевшей частью настила теперь зиял провал — слишком широкий для прыжка.

Я даже не успел толком его рассмотреть. Тварь, потерявшая опору, сорвалась следом, но сухой круг под ней не исчез. Она ударилась о дно, вывернула голову и снова полезла по ступеням.

Меч я выдернул уже на бегу к служебной двери. Хотел втиснуться внутрь, прикрыть её, выиграть хотя бы минуту. У порога пришлось повернуться: передняя лапа зацепила ножны, и меня дёрнуло назад. Я ударил сверху, попал по пластине и получил в ответ такой рывок, что плечо хрустнуло. Клинок отскочил в косяк.

Здесь она была слишком близко. Морда оказалась у пояса, из щелей тянулся сырой запах, а передние лапы уже ощупывали бетон по обе стороны моих ног. Я толкнул дверь плечом, забросил рюкзак внутрь и отступил следом, зажав между полотном и косяком её правую лапу.

Дверь не закрылась. Существо навалилось снаружи, и металл медленно пошёл обратно. Я упёрся спиной в шкафчик, поджал левую ногу и держал дверь коленом, пока свободная лапа скребла по порогу. Первый удар пришёлся по голенищу. Следующий достал выше, и штанина не выдержала. Я вскрикнул, едва не выпустив рукоять.

Голова просунулась в щель. Я ткнул клинком вниз, попал в край челюсти. Она дёрнулась, дверь ударила меня в колено, но острие уже вошло под пластину. Пришлось толкать обеими руками, совершенно неудобно, с рукоятью у груди, пока спина елозила по железному шкафу.

Когда сопротивление ослабло, я ещё несколько секунд держал меч. Потом снаружи хлынула вода.

Она поднялась по нижним ступеням, ударила в торчащее железо и остановилась ниже площадки. Я смотрел на неё через щель в двери, не сразу сообразив, что до меня она не доберётся.

Уровень повышен. Текущий уровень: 12. Свободные очки развития: 4.

Дверь придавливала мёртвую лапу. Я с трудом вытащил меч, оттолкнул тушу и закрылся. На полу у левого сапога появилось несколько тёмных капель.

* * *

Рана оказалась длинной, но не такой глубокой, как успело показаться. От вида собственной крови я всё равно сел ещё до того, как достал аптечку.

Штанину разрезал по шву. Промыл, прижал салфеткой, переждал, пока кровь перестанет сочиться. Потом расстелил спасательное одеяло, подложил рюкзак под плечи и посмотрел на телефон. Пятнадцать десять. Воскресенье.

Я запомнил время и вызвал исцеление.

Зелёное свечение оказалось почти домашним в комнате, где всё остальное было серым и ржавым. Тепло потянулось от ладони к голени, разошлось выше; в левом запястье заныло, в плече отпустило немного раньше, чем я ожидал. Потом пришла знакомая слабость. Я уже лежал, поэтому только закрыл глаза и удерживал ладонь на ноге, пока линии не погасли.

Некоторое время слушал воду за дверью. Когда смог сесть, рана стянулась, но колено и бок болели, а плечо не хотело подниматься до конца. Я наложил чистую повязку, убрал ножницы и посмотрел на резерв.

Мана: 0/1.

До следующего раза — сутки. Я убрал меню и допил остывший чай.

Первым делом проверил служебный коридор. За комнатой со шкафчиками находились санузел без воды, тесная кладовая и ещё несколько дверей. Одна выводила на затопленную лестницу вниз. Другая была заперта; из-под неё тянуло сыростью. В конце прохода белела аварийная схема с облезшими стрелками. Прямого пути к въезду на ней не было.

Я вернулся на площадку, подвязал фонарь к перилам и осмотрел обвалившийся настил. До уцелевшего края оставалось метра четыре. Ни зацепить его мечом, ни дотянуться снятой решёткой не получалось. Поднять упавшие секции тоже: они ушли под перекрытие и лежали там под углом, перекрывая часть проезда. Верёвка с молотком на конце несколько раз застревала в железе, но ничего тяжёлого вытащить я не смог.

Затем привязал верёвку к перилам площадки, снял рюкзак и спустился по ступеням.

Вода поднялась выше сапог сразу, ледяной тяжестью обхватила ноги. Я сделал ещё шаг, держась за перила, и почувствовал, как под подошвой начинается уклон. Луч запасного фонаря упёрся в муть. До нижнего края поперечного перекрытия оставалось меньше ладони; дальше вода уходила под него сплошным чёрным слоем.

Я просунул палку под перекрытие. Она прошла меньше чем на метр и упёрлась в решётку. Попробовал правее, левее, наклонил — везде звякало железо. Упавшие секции развернуло поперёк узкого проезда; одна встала почти вертикально, зацепившись перилами за балку. Сухая дорожка твари тоже больше не помогла бы. Надо было сначала убрать несколько сотен килограммов металла из затопленной щели.

Потянул верёвку, проверяя узел. Ещё раз подцепил край решётки молотком, навалился всем весом и добился только скрежета под водой. Дальше спускаться не стал.

С мокрых сапог на площадку вылилось удивительно много воды. Я сел, снял носки и долго выжимал их над ступенями. Надпись выхода не появлялась ни здесь, ни у кирпичной двери, сколько я ни пробовал. Овал остался на той стороне, где я вошёл.

Телефон я включал ещё два раза. В комнате, на верхней ступени, возле самого потолка. Он добросовестно искал сеть и ничего не находил. На экране оставалось воскресенье, вечер, семьдесят процентов заряда. Я перевёл его обратно в режим полёта и убрал так, чтобы можно было достать, не выворачивая весь рюкзак.

К девяти стало понятно, что ещё одну дверь сегодня я не открою. Нога болела, подмышками знобило, пальцы не хотели завязывать шнурок на сухом носке. Я затащил из раздевалки две широкие дверцы от шкафчиков, положил на них одежду, накрылся одеялом. Вторым прикрыл рюкзак и вещи: с трубы над столом время от времени срывались капли.

На ужин остались последний бутерброд и горсть орехов. Воды было чуть больше двух литров. Я разложил бутылки перед собой, посмотрел на них, затем убрал одну в дальний угол рюкзака.

Завтра в восемь надо было быть на работе. В общей папке лежала моя записка, как вернуть старый диск, если с новым что-нибудь случится; я даже помнил, как назвал файл. Хотелось сейчас просто отправить Лене сообщение. Любое, из двух слов, чтобы утром она не звонила подряд мне и Николаю Ивановичу.

Я достал телефон, хотя уже знал, что увижу. Посмотрел на пустой значок сети и погасил экран.

За дверью плеснула вода.

Я сел, нащупал меч и прислушался. Через минуту плеснуло снова, дальше от ступеней. Осторожно открыл дверь и посветил вниз.

Справа от площадки, со стороны нижнего этажа, вышел сухой круг. В нём двигалась ещё одна бурая спина, совершенно целая; тварь неторопливо обошла колонну и повернула обратно. На несколько секунд за ней открылись широкая рампа и жёлтая стрелка на стене. Стрелка указывала вниз.

Я смотрел туда, пока отражение фонаря не перестало дрожать. В глубине, под полом знакомого мне этажа, одна за другой проступали слабые полосы света. За ними были ещё колонны, ещё машины. Я принял за дальнюю стену начало следующего ряда.

Вернулся в комнату, положил меч возле постели и оставил дверь приоткрытой. Утром придётся идти туда. Другой дороги с площадки я так и не нашёл.

Вот и погуляли: носки мокрые, последний бутерброд съеден, а дорога домой ведёт ещё глубже под землю.

Буду рад лайку под главой. Хочется знать, что кто-то тоже задержался у этой приоткрытой двери, прислушиваясь к воде.

Глава 12. Пока горит свет

Мне снилось, что звонит телефон. Я никак не мог найти его под одеждой, хотя он лежал где-то совсем рядом; звонок становился громче, превращался в дребезжание, и в конце концов я проснулся, уже протягивая руку.

Телефон был в кармане рюкзака. Дребезжала дверь.

Я сел слишком быстро. В левом боку потянуло, серебристое одеяло громко зашуршало, а за дверью сразу затихли. Несколько секунд я слушал собственное дыхание, затем нащупал налобник и направил свет в щель.

На пороге шевелились чёрные лапы.

Существо было длиннее вчерашних. Оно просунуло головной щиток между дверью и косяком, зацепилось клешнями за край и тянуло на себя. Я встал, придерживая меч, и навалился на дверь плечом. Снаружи что-то затрещало. Тварь дёрнулась, отступила, но я уже не отпускал: ещё раз толкнул полотно, дождался, пока щель освободится, и задвинул под ручку ножку стула.

Потом долго стоял посреди комнаты, освещая пол вокруг постели.

Без десяти шесть. Понедельник.

Я поспал часа четыре, если сложить все промежутки. Ночью несколько раз вставал проверить площадку, один раз долго слушал плеск внизу, ещё один — пытался устроить под головой рюкзак так, чтобы бутылка не давила на ухо. Сейчас от одежды пахло сыростью, ступни зудели, а во рту стоял неприятный вкус. Больше всего хотелось в собственную ванную, где всё, что может пошевелиться, по крайней мере помещается под тапком.

На завтрак съел батончик и немного орехов. Запил несколькими глотками воды. Затем аккуратно снял повязку, осмотрел ногу и вернул на место. Края раны сомкнулись, вокруг оставались багровые полосы; колено сгибалось, хотя вставать на него не хотелось. До следующего исцеления было ещё девять часов.

Проверив потолок и углы, я собрал постель. Хотел оставить здесь часть вещей, потом передумал. Если найду обход, возвращаться за запасными носками через полпаркинга будет как-то глупо.

За дверью лежала мёртвая чёрная тварь. Я отодвинул её молотком, посмотрел вниз и увидел широкую рампу, по которой ночью прошёл панцирный. Сейчас её закрывала вода. На дальнем краю, за колоннами, тускло светилась табличка со стрелкой.

В служебном коридоре нашёлся второй план.

Он был больше того, что висел снаружи, и нарисован гораздо подробнее. Бумага пузырилась под мутным пластиком, часть подписей съела плесень; я протёр её рукавом, поднял фонарь и некоторое время молча рассматривал знакомый прямоугольник въезда. Он занимал левый верхний угол схемы. Дальше тянулись ещё три секции, широкие рампы, технические галереи и проходы, которые на моей фотографии вообще отсутствовали.

Я повёл лучом по мелким подписям и вдруг опять порадовался, что обхожусь без очков. После ночи на рюкзаке и всей этой воды мне хотя бы не приходилось искать их, вытирать стёкла, поправлять съехавшую оправу. Уцелевшие цифры, до которых добирался свет, были чёткими; я пару секунд просто смотрел на них, а потом вернулся к маршруту.

Указатель «Вы находитесь здесь» прилип к самому неудобному месту. От служебной площадки можно было уйти по коридору в западную секцию, спуститься в нижнюю часть паркинга, обогнуть длинную разделительную стену и подняться с восточной стороны. Верхний переход к въезду на плане занимал совсем короткую линию. Именно там я сейчас оставил обвалившийся настил.

Я проследил пальцем обход. Потом ещё раз, надеясь найти поперечную дверь, которую пропустил. Короткая линия от выхода до вчерашней комнаты превращалась в петлю через почти всю схему.

Внизу был указан масштаб. Если он не врал, до дальнего конца выходило больше двухсот метров, а мне предстояло сначала туда, потом обратно по соседним секциям. С улицы здесь и близко не помещалось столько пространства. После Заброшенного дома удивляться следовало осторожнее, но я всё равно поднял глаза на стену, за которой, по идее, давно должен был начаться соседний участок.

Сфотографировал план и перенёс на бумагу повороты. У короткого пути поставил жирный крест. Никакой другой пометки он уже не заслуживал.

* * *

Первую запертую дверь удалось открыть молотком и плоской железной полосой, снятой со шкафчика. Я возился минут двадцать, успел содрать кожу на костяшке и дважды решить, что проще выбить стекло. Стекла в двери не было, поэтому пришлось продолжать.

За ней начиналась техническая галерея.

Слева шла стена с трубами, справа — перила, за которыми открывался нижний зал. Потолок там был выше, колонны толще, а вода скрывала почти все машины; длинные крыши фургонов образовывали тёмные островки. На одной из них лежала перевёрнутая тележка. Я несколько раз возвращал к ней луч, прежде чем понял, что она не двигается: по металлу просто ползло отражение.

Галерея оставалась сухой. Это было настолько хорошей новостью, что я пошёл медленнее.

Через несколько шагов обнаружил на трубах чёрные блестящие полосы. Одну поначалу принял за изоляцию, пока она не свернулась вокруг кронштейна. Над моей головой висело сразу несколько тех же длинных тварей, которых я вчера бил у машины. Они прятались в тёплой, на вид совершенно неживой путанице труб.

Я вернулся за дверь и стукнул молотком по перилам.

Первой упала ближайшая. Приземлилась на спину, перевернулась и быстро побежала на звук. За ней сорвались ещё две. Я прикрыл дверь, оставив узкую щель, и дождался, пока в неё сунется головной щиток.

На этот раз меч остался в ножнах. Молотком можно было ударить сверху и сразу закрыться; после третьей твари пришлось остановиться, потому что от отдачи занемела кисть. Я сидел на корточках по другую сторону двери и слушал, как снаружи скребут по железу. Одно существо попыталось пролезть снизу. Другое забралось на раму, и я заметил его в последний момент, когда чёрная спина уже свесилась над плечом.

Час спустя перед дверью лежала куча неподвижных тел. Остальных я выманивал по одной, проходя вдоль стены и ударяя по очередному кронштейну с расстояния. Это выходило медленно, зато позволяло не выяснять, сколько таких тварей поместится у меня под курткой.

Уровень повышен. Текущий уровень: 13. Свободные очки развития: 5.

Пятое очко я получил, выковыривая последнюю из щели за вентилем. Пока наклонялся, из рюкзака выпала бутылка, гулко стукнула об пол и покатилась к перилам. Я схватил её у самого края, выпрямился и услышал движение впереди.

Из-за поворота разворачивалось что-то гораздо крупнее.

Та же чёрная спина, те же короткие лапы, но туловище толщиной с моё бедро. Оно медленно стягивалось с трубы, на которой висело, охватывая её всем телом. Хвост ещё цеплялся за кронштейн, а голова уже опустилась на галерею. Две длинные клешни разошлись, упёрлись в бетон и потянули остальное следом.

Я попятился к двери. До неё было шагов пятнадцать. За спиной лежали тела, на которых очень не хотелось поскользнуться, справа вода, слева стена. Существо двигалось быстрее, чем выглядело способным, и меч я вытащил уже с неприятным пониманием, что отступить спокойно не успею.

Первый удар пришёлся поперёк спины. Клинок скользнул по выпуклому щитку, сорвал тёмную чешуйку. Тварь дёрнулась ко мне, и пришлось отпрыгнуть, прижимаясь к трубам. Одна клешня ударила по перилам. Раздался сухой щелчок, из ржавого соединения посыпалась труха.

Я ударил ещё раз, ниже. Попал по лапам. Существо изогнулось, подставляя край головного щитка, и на мгновение открыло светлую нижнюю сторону. Я ткнул туда остриём, но оно тут же навалилось всем телом; рукоять ударила меня в живот, прижала к стене. Воздух вышел коротким хрипом.

До двери я добрался, почти не помня последние шаги. Перевалился через порог, подхватил полотно плечом и закрыл его на толстом чёрном теле. Тварь застряла поперёк проёма, головой у меня под ногами. Клешни продолжали бить по бетону, одна зацепила штанину, но теперь я мог удерживать дверь ногой и работать мечом сверху.

После третьего удара движения стали слабее. После следующего я смог убрать ногу. Сел у стены и долго ждал, пока перестанет тошнить.

Уровень повышен. Текущий уровень: 14. Свободные очки развития: 6.

Я отодвинул уведомление. Шесть очков выглядели заманчиво, особенно рядом с доступными усилениями. Купи что-нибудь сейчас — и, возможно, следующая дверь обойдётся дешевле для рёбер. Я даже открыл Силу, подержал перед глазами кнопку улучшения, но вернулся назад.

До Канала оставалось два очка. Дома я рассчитывал накопить за несколько вылазок и спокойно разобраться с новой магией, если она откроется. Теперь хотелось получить хоть что-нибудь, с чем не придётся подпускать тварь вплотную. Обещаний Система не давала: закрытые строки в «Магии» оставались размытыми. Я смотрел на них, пока не понял, что сидеть с открытым меню у мёртвой многоножки — не самая разумная разновидность мечтательности.

Закрыл всё и поднялся.

* * *

К полудню я сменил батарейки в налобнике, дважды вернулся по собственным меловым отметкам и перестал доверять зелёным человечкам на стенах.

Один привёл к двери, за которой оказалась кладовая. Второй указывал на лестницу, уходившую под воду. Третий висел над исправным проходом, но проход заканчивался у глухой бетонной стены с отпечатками досок. Я проверил её молотком, хотя прекрасно понимал, что тайная дверь в таком месте была бы уже личной услугой со стороны подземелья.

На схеме всё выглядело лучше. Отдельные куски совпадали: длинная галерея, пара вентилей возле поворота, ниша под лестницей. Между ними появлялись лишние ряды, а одну перемычку я так и не нашёл. Пришлось рисовать свою карту поверх чужой, оставляя план только там, где уже прошёл ногами.

Ниже технической галереи вода была глубокой. Поверхность доходила до верхней части перил, за ней стоял целый лес колонн, и свет терялся среди них раньше, чем я успевал увидеть противоположную стену. До восточной секции можно было добраться по верхним мосткам, но одна площадка между ними отсутствовала. Вместо неё из воды выступали два коротких пенька стоек.

Я посидел на ступенях, рассматривая это место. От одной лестницы до другой было метров семь, пол между ними уходил вниз и снова поднимался. Можно попытаться переплыть, оставив вещи; можно перетянуть рюкзак верёвкой. В темноте под перилами время от времени мелькали чёрные спины, и испытывать свою скорость плавания я пока не захотел.

На дальнем краю зала медленно двигалась сухая впадина.

Панцирное существо обходило колонны по одному и тому же большому кругу. Я подождал, пока оно приблизится, и посветил прямо на голову. Никакой реакции. Сдвинул ногой пустую банку — морда сразу повернулась.

Банку я подобрал и бросил к подножию дальней лестницы. Тварь остановилась, затем пошла туда, вытягивая передние лапы. Сухое пространство ползло за ней. Внутри показались пол, колёсный упор, обрывок цепи; с моей стороны вода стояла отвесной стенкой высотой почти в человеческий рост.

До этого я видел такие места сверху. Сейчас сидел напротив, на последней сухой ступени, и мог рассмотреть, как мелкая взвесь висит в прозрачной толще, отделённая от пустоты какой-то совершенно невозможной границей. Оттуда пахло сырым бетоном. Воздух был. Существо им дышало — складки под головой слабо ходили.

Банка перестала катиться. Тварь остановилась.

Я бросил рядом маленький обломок плитки. Она повернулась, ударила лапой по полу, и мне пришлось убрать ногу с нижней ступени: край воды качнулся ближе. В самом центре сухой области мне делать было нечего. Возле её края можно было стоять, если сохранять расстояние до головы.

Я снял рюкзак, перепаковал телефон и сухую одежду, проверил застёжки и снова надел его. Верёвку одним концом закрепил за нижнюю стойку. Другой взял в руку; привязывать себя к нему не стал. Меч держал сбоку, направив острие вперёд и в сторону от ног.

Спустился, когда тварь подошла ближе.

Вода коснулась куртки и отступила. Ноги оказались на бетоне, вокруг было темно-зелёное стекло с дрожащими отражениями; над ним торчал край лестницы, которая секунду назад была рядом. Я шагнул вперёд, догоняя сухое место, и сразу понял, что ходить здесь придётся почти вплотную к чужому хвосту.

Существо услышало. Развернулось, слишком быстро для моего тщательно подготовленного перехода. Я выставил меч, попятился к дальней лестнице, и вода ударила сзади под колени. Ещё полшага — поднялась к поясу. Я подался обратно, едва не наткнувшись на лапу.

Пришлось идти перед ним.

Я пятился, нащупывая пол каблуками. Под подошвой хрустнул мусор, и голова метнулась ко мне; я встретил её остриём, но клинок со скрежетом соскользнул по пластине. Тварь отпрянула и тут же бросилась снова. Пришлось отступить к самой воде. Дальше я почти не отрывал от неё глаз: она разворачивалась на шорох моих шагов, пыталась обогнуть меч и достать меня лапой. Дважды пластина ударила по клинку; после звона существо лезло ещё напористее. Один раз я отшатнулся слишком резко и получил холодную воду за воротник.

До лестницы добрался с таким чувством, будто пересёк весь зал. На нижней ступени поскользнулся, схватился за перила, выронил верёвку. Тварь поднялась следом, и теперь отступать можно было только вверх, по ступеням, где она не помещалась целиком.

Я забрался выше, развернулся и ударил, когда её голова оказалась между стойками. Добивать пришлось долго. После смерти вода ринулась в освободившееся место, поднялась почти до моих коленей и с тяжёлым всхлипом закрыла нижние ступени.

Верёвка осталась на той стороне.

Я сидел, держась за перила, и смотрел на пустую лестницу в семи метрах от себя. Никакой новой ступени за эту тварь не дали, только опыт. Мне было всё равно. Подняться сразу всё равно не получилось бы.

* * *

Восточная галерея выводила в широкий технический зал с очень высоким потолком. Здесь сходились трубы, вдоль стены стояли насосы, а над ними тянулась площадка обслуживания. За площадкой была дверь, которую я отметил на схеме: через неё можно было попасть в секцию, примыкавшую к въезду с другой стороны.

Уровень воды оставался прежним, но пол под насосами лежал гораздо ниже. В неподвижной поверхности отражались поручни, лампы и огромный тёмный горб посередине помещения.

Я сначала принял его за перевёрнутую машину.

Потом горб медленно приподнялся, открывая между пластинами складку кожи. Вокруг него стояло сухое пространство шириной почти во весь центральный проход. На обнажившемся полу валялись чёрные обломки панцирей, и среди них тянулись передние лапы — длинные, толстые, с тусклыми крючьями на концах.

Существо не бродило. Оно лежало между насосными станинами, распластавшись так, что задняя часть тела уходила под трубы. Шея медленно вытягивалась, голова ощупывала бетон впереди. Там, куда она доставала, не оставалось даже пыли.

До лестницы на площадку обслуживания надо было пройти вдоль его правого бока.

Я остановился и посмотрел на часы. Без пяти три. Через пятнадцать минут должен был восстановиться резерв. Можно подождать, вылечить ушибы, потом искать путь дальше. Можно вернуться и ещё раз осмотреть галерею, если забыть, что за спиной теперь семь метров воды и мёртвая тварь на дне.

На стене справа висела старая ручная таль. Цепь уходила вверх, через колесо, а крюк лежал на площадке рядом с разобранным электродвигателем. Я посмотрел на него, затем на существо и сразу отбросил первое пришедшее в голову. Сбросить на панцирь двигатель было бы прекрасно, если бы тот висел над нужным местом. Он лежал в стороне, тяжёлый, как половина моей квартиры, и подвеска над проходом не двигалась.

Зато вдоль стены стоял снятый защитный кожух. Толстый лист на раме, выше меня ростом. Им можно было прикрыться от головы, если подтащить ближе к лестнице.

Я проверил верхний край галереи, снял рюкзак и полез к тали.

Цепь шла туго. Пришлось сначала снять с крюка перекрученную петлю, потом освобождать звено, забившееся в грязь. Существо повернуло голову на звон, но до меня не доставало. Оно несколько раз ударило по станине, сдвинулось, и вода вдоль края его сухой области поднялась волной. Я остановился, пока оно не затихло.

Резерв восстановился, когда я возился с крюком. Я увидел единицу и не стал сразу её тратить. Колено сгибалось, рана не кровила. После исцеления пришлось бы лежать, а здесь мне ещё предстояло таскать железо.

Кожух оказался легче двигателя, но радоваться этому было рано. Я продвинул его на полметра, отдышался, переставил крюк, снова потянул. Рама скребла по бетону. Тварь вытягивала голову всё дальше, стараясь добраться до источника звука. В какой-то момент я увидел мягкую полоску за нижней пластиной шеи — там, где у мелких попадал клинком.

Прикрытие дотащил почти до начала лестницы. Упёр его краем в станину, с другой стороны оставил себе узкий проход. Пока существо лежало, пройти было возможно. Когда оно двигалось, голова доставала до стены.

Вернулся за рюкзаком, надел его и подтянул лямки. Потом попробовал проскользнуть.

Успел сделать три шага, прежде чем крюк лапы ударил в раму. Кожух наклонился, цепь натянулась со звоном; меня прижало плечом к стене. Голова полезла в оставленный проход, раздвигая щели на морде, и я ударил туда, куда уже несколько минут старался не смотреть.

Клинок вошёл неглубоко. Тварь отпрянула, рама ударилась о бетон, и я выскочил обратно на свободную площадку. Из складки под пластиной сочилась густая тёмная жидкость. Существо вытянулось следом, передние лапы упёрлись в кожух.

Теперь оно было занято мной.

Я обошёл раму с другой стороны, дёрнул цепь, натягивая её поперёк прохода. Кожух подался, но упёрся в станину; тварь полезла поверх, открывая шею. Я ударил сбоку, обеими руками, потом ещё раз. Руки дрожали так сильно, что острие задело металлическую раму, и звон ударил под самый потолок.

Существо сорвало кожух с упора.

Я отскочил. Лист рухнул на пол, цепь пошла за ним рывками, сыпля ржавчиной. Голова оказалась там, где я только что стоял, и захлопнувшиеся складки на морде оставили борозды на бетоне. Я забрался на край насосной станины, ударился коленом, едва не упал в воду с другой стороны.

Оно поднималось следом. Медленно, всем корпусом. Задняя часть вылезла из-под труб, и только теперь я увидел, насколько оно большое. Панцирь потёрся о железо, раздался протяжный скрежет. Голова тянулась вверх; повреждённая складка расползалась при каждом движении, показывая бледную глубину.

Я ударил туда сверху.

Клинок застрял. Тварь навалилась на станину, и мне пришлось отпустить рукоять, чтобы удержаться за поручень. Меч остался торчать у неё под головой. Несколько секунд я висел над водой, вцепившись в холодную трубу, пока существо моталось внизу, цепляя сталью за металлический край.

Потом оно осело.

Вода пошла к центру зала сразу со всех сторон. Я подтянул ноги, забрался выше на станину и прижался к поручню. Тёмная поверхность поднялась над кожухом, проглотила цепь, облепила панцирь; воздух со свистом вырвался из щели под насосом. Мёртвая голова исчезла вместе с рукоятью меча.

Я смотрел на это, не двигаясь. На площадке стало холоднее. Где-то звенело железо, которое ещё не успело улечься на дне.

Получено уровней: 2. Текущий уровень: 16. Свободные очки развития: 8.

Восемь.

Я перечитал строку, затем убрал её и посмотрел на лестницу. От станины до её верхних ступеней оставалось меньше вытянутой руки. Можно было перебраться, если нога выдержит. Я попробовал, едва не соскользнул и всё-таки оказался на площадке, уже не над водой.

Меч остался внизу. Я посветил туда: рядом с поручнем из воды выступала часть спины, ниже лежала голова. До рукояти можно было дотянуться с нижней ступени, если лечь на живот. Я лёг, зацепился сапогом за стойку, просунул руку по плечо и нашёл её со второй попытки. Клинок пришлось раскачивать. Когда он наконец вышел, я едва не ударил себя навершием в лицо.

Отполз от края, положил мокрый меч на бетон рядом с собой и закрыл глаза.

* * *

Канал я улучшал, сидя за запертой дверью следующего служебного помещения. Сначала проверил углы, нашёл сухое место у стены, поел и только потом открыл меню.

Телефон показывал шестнадцать двадцать. Снаружи заканчивался рабочий день. Я старался не думать, сколько раз за него мне успели позвонить.

Канал связи. Текущий уровень: 1. Стоимость улучшения: 8 очков развития.

Теперь подтверждение было доступно. Никакого нового описания рядом не появилось. Я вспомнил, как лежал в скорой с тремя очками и пытался решить, что вообще означает эта строчка. Тогда выбирал между понятной прибавкой и совершенно неизвестной вещью. Сейчас хотя бы знал, что первая покупка мне дала.

Восемь очков всё равно было жалко. В них помещались вчерашняя рана, чёрные твари под потолком, потерянная верёвка и несколько секунд, когда я висел над насосами без меча.

Я подтвердил.

Звук воды отступил, как тогда отступало звяканье шкафчика в машине. В висках стало тесно, словно на голову медленно натягивали слишком узкую шапку; я зажмурился, упёр ладони в пол и подождал, пока давление ослабнет. На этот раз вместе со звуком вернулся резкий металлический привкус. Он прошёл, когда я сделал несколько глотков воды.

Канал связи улучшен. Уровень: 2. Уровень точки доступа повышен. Доступ расширен. Свободные очки развития: 0.

Внутри «Магии» прояснилось сразу несколько строк. Кроме знакомой светлой ветки появились огонь, лёд, воздух, земля и защита. Я начал открывать их по очереди и на несколько секунд забыл о мокрой одежде.

Малый огненный пульсар. Уровень навыка: 0. Изучить первый уровень — 1 очко развития. Затраты на применение: 1 единица маны.

Описание обещало небольшой огненный снаряд: летит в заданном направлении, при столкновении рассеивается, обжигая цель. В ледяной ветке была стрела, которая наносила проникающее повреждение и охлаждала место попадания. За изучение и применение просили столько же.

Щит разворачивался перед рукой и выдерживал ограниченный удар с одной стороны. Воздушный толчок должен был отбрасывать лёгкие предметы и сбивать равновесие; судя по оговорке о массе, с большой панцирной тварью ему делать было нечего. Земля предлагала поднять из твёрдой поверхности короткий каменный шип. Мощность и размер у всех пяти заклинаний ограничивались первым уровнем. Следующие строки оставались мутными.

Больше всего обещали огонь и лёд. Щит мог выручить в тесноте, но за него пришлось бы отдать ту же единственную ману, которой я лечился. Я вернулся к пульсару, затем к ледяной стреле. Потом посмотрел на ноль свободных очков и тихо выругался.

На заклинания я не накопил. Восемь ушло в сам Канал.

Резерв зато изменился.

Мана: 1/4.

Я открыл справку. Предельный запас вырос до четырёх; пустые места после покупки не заполнились. Скорость восстановления теперь составляла одну единицу за шесть часов, полный резерв с нуля — те же сутки. Это я перечитал дважды. Мана по-прежнему не возвращалась по желанию, но теперь хотя бы можно было применить что-то чаще одного раза в день.

Следующий уровень Канала стоил восемнадцать очков.

Я перепроверил цену. За первую ступень отдал два очка, за вторую — восемь; почему-то ожидал, что дальше потребуют тридцать два. Но в строке по-прежнему стояло восемнадцать. Достал блокнот, записал все три числа и рядом вывел разницу: сначала прибавилось шесть, потом десять. Одинаково умножить или прибавить не получалось.

Ручка оставила на влажной бумаге широкую кляксу. Я промокнул её краем рукава, отложил блокнот на колени и вернулся в «Развитие»: надо было хотя бы понять, сколько теперь стоили остальные улучшения.

Сила. Текущий уровень: 2. Стоимость улучшения: 3 очка развития.

Скорость. Текущий уровень: 1. Стоимость улучшения: 2 очка развития.

За первую ступень Силы я заплатил одно очко, за вторую — два; теперь третья стоила три. Здесь всё выглядело проще: новый уровень — ещё одно очко к цене. Скорость пока укладывалась в тот же ряд: одно за первую, два за вторую. Я перешёл в «Магию» и открыл знакомую светлую ветку.

Слабое исцеление. Уровень навыка: 1. Стоимость улучшения: 2 очка развития.

Вторая ступень исцеления пока стоила столько же, сколько вторая Скорость. Про цену третьей я ничего не знал: одного совпадения было мало, чтобы приписывать магии тот же порядок. Я невольно пошевелил коленом и снова посмотрел на ноль свободных очков. Проверить, насколько лучше станет лечить новый уровень, сейчас всё равно не получилось бы: купить его было не на что.

Канал начинался с двух, тогда как остальные — с единицы. Я вернулся к трём записанным ценам, поделил каждую пополам и вывел ниже: один, четыре, девять. Посмотрел на них, затем надписал номера ступеней. Один на один, два на два, три на три… Кажется, вот оно.

На полях появилась формула «2 × n²», но обводить её я не стал: поставил рядом вопросительный знак. Три цены ещё не обещали, что четвёртая подчинится тому же правилу. Пока можно было хотя бы прикинуть будущие расходы; восемнадцать очков за следующий Канал от найденной закономерности доступнее не стали.

Оставалась нынешняя единица маны и пять начальных заклинаний, одно из которых можно было купить после следующего повышения. Я провёл пальцем по повязке на ноге, осторожно согнул колено. Лечение пока подождёт.

* * *

За насосным залом паркинг снова расширялся.

Здесь машины стояли рядами, плотно, почти без промежутков. Вода доходила до середины колёс, и между капотами плавали тёмные клочки обивки. Над ближайшим рядом висела выцветшая буква «В». До въезда по моей новой схеме оставались эта секция, поперечный проезд и подъём на противоположную сторону первого зала.

Я выбрал сухую полосу вдоль стены. Она была узкой, местами заставленной ящиками, зато не приходилось каждый раз проверять глубину. Впереди обнаружилось ещё одно скопление чёрных тварей. Они облепили открытый багажник фургона, забились под потолок кузова, свешивались с края дверей. Под машиной валялись светлые пустые оболочки; внутри они слиплись в рыхлые комья, пронизанные сухими желтоватыми нитями.

Я постоял, обдумывая обход. Справа уходила вода, слева оставалось сорок сантиметров между кузовом и стеной. Через этот зазор я не пролез бы даже без рюкзака. Пришлось вернуться за тяжёлой крышкой металлического ящика, выставить её перед собой и выманивать тварей из багажника.

После насосного зала руки дрожали, поэтому я чаще отступал и делал паузы. Одну упустил под крышку, получил удар по сапогу, другую заметил уже на стене над собой. Две оставались в глубине багажника, где я не мог до них достать. Приходилось бы сунуть туда голову и плечи.

Я отломил от ящика длинную щепку, намотал на конец кусочек желтоватой подстилки и достал зажигалку. Хотел выманить их хотя бы дымом. Нити вспыхнули раньше, чем я успел толком поднести пламя; пришлось отдёрнуть руку, чтобы не обжечь пальцы. Внутри фургона загорелся небольшой клочок, и ближайшая тварь вывалилась из укрытия прямо под мой молоток. Вторая полезла по стенке кузова. Её я встретил у края.

Огонь погас сам, дойдя до сырой обивки. Вонь осталась. Я проверил кузов фонарём, затем сел на ящик, не снимая рюкзака, и некоторое время смотрел, как из рукава капает вода.

Уровень повышен. Текущий уровень: 17. Свободные очки развития: 1.

Я открыл «Магию» раньше, чем успел выпрямиться.

Сначала снова посмотрел на щит. После того как лапы несколько раз доставали до меня раньше меча, он выглядел очень привлекательно. Но следующая тварь могла оказаться на потолке или за машиной, и там щит только позволил бы ещё немного подождать. Воздух и каменный шип оставил на потом: сбитый с ног противник всё ещё оставался рядом, а ножки у здешних обитателей были многочисленные и цепкие.

Между льдом и огнём задержался. Ледяная стрела обещала пробить цель; маленькому огненному снаряду толстая пластина могла вообще не понравиться.

Я посмотрел на фургон. Под потолком до сих пор тлел край желтоватой подстилки. Огонь уже выманил двух тварей из щели, куда я не решался сунуться с мечом. Пульсар позволил бы поджечь такую подстилку издалека, не подставляя руку с зажигалкой под клешни.

Я вернулся к огню и подтвердил покупку.

Малый огненный пульсар изучен. Уровень навыка: 1. Свободные очки развития: 0.

В ладони появилось странное ощущение тепла — словно держал кружку, которую недавно наполнили. Когда выбрал навык, стало понятно, что нужно вытянуть руку и задать направление. Никакой рамки вокруг цели, никакой обещанной поправки на мою кривую руку не возникло.

Я хотел попробовать на пустой машине. Поднял ладонь, посмотрел на борт фургона и опустил. После выстрела маны не останется, а до новой единицы — часы. Бить по железу просто ради того, чтобы посмотреть, было жалко.

Пришлось идти дальше с неизрасходованным любопытством.

За следующим рядом я нашёл крупную чёрную тварь. Она свисала с нижней стороны поперечной балки, среди прилипших к бетону оболочек и желтоватых нитей. Заметил её благодаря каплям: вода падала на капот слишком часто и каждый раз с другого места. Поднял фонарь, увидел блестящую спину и остановился.

До неё было метров пять. Подойти снизу значило дать ей упасть мне на голову. Обход уходил под ту же балку, а дальний конец тела уже начинал от неё отлипать.

Я поднял руку.

Тепло медленно прошло от локтя к пальцам и задержалось в раскрытой ладони. Над кожей дрогнула рыжая искра, вытянулась в тонкую нить, свернулась вокруг самой себя; к ней притянулись ещё несколько, и в воздухе начал собираться огненный шарик, чуть меньше моего кулака. Внутри него билось белое ядро. С каждым толчком по поверхности пробегали багровые прожилки, края вспыхивали золотом, и крошечные языки пламени загибались внутрь, не успев оторваться.

Тёплый свет лёг на пальцы, на мокрый рукав, выхватил из темноты ближайший капот. В воде под машиной зажглось дрожащее отражение, а на колонне зашевелилась огромная тень моей руки. Я чувствовал жар у лица, видел каждую складку на освещённой ладони и никак не мог отвести взгляд. Столько раз смотрел, как нарисованный маг делает это на экране. Сейчас огонь висел над моей собственной рукой.

Я всё-таки поднял глаза к балке. Пульсар сжался, налился ослепительным белым светом и сорвался с ладони; красный отсвет скользнул по машинам, прыгнул на потолок. Я ещё доводил кисть и слишком поздно понял, что уже выстрелил.

Он прошёл выше головы твари. Я дёрнул рукой вниз, словно это могло помочь, но шарик продолжил лететь прямо и ударил в подстилку у самой балки.

Вспышка вышла небольшой. Несколько клочьев вспыхнули следом, огонь прошёл по тонким нитям у лап, и тварь отцепилась от бетона. Упала на капот, прогнув его под собой. Я почувствовал, как подгибаются ноги.

Мана: 0/4.

Опёрся плечом о колонну, стиснул рукоять. Существо шевелилось, сбрасывая с себя горящие обрывки. Несколько лап подвернулось при падении; пока оно разворачивалось на помятом капоте, я успел зайти сбоку. Первый удар попал в пластину. Второй — ниже, в складку, открывшуюся, когда тварь приподняла голову.

От пульсара на бетоне осталось небольшое чёрное пятно. Почти весь огонь дала подстилка, и теперь она быстро догорала; дальше было мокрое железо. По самой твари я даже не попал. Если бы вместо горючего мусора за ней оказалась чистая стена, пришлось бы выяснять, сколько пользы от красивой вспышки в стороне от цели.

После уведомления об опыте я сел возле колеса. На телефоне было семнадцать сорок. Записал время расхода маны, хотя пальцы плохо попадали по клавишам.

У меня было одно боевое заклинание, пустой резерв и очень сильное желание прилечь. Я провёл большим пальцем по ладони, где ещё помнилось тепло, затем заставил себя встать. Ночевать под балкой, с которой только что упала эта штука, не хотелось.

Не конец главы. Автору пора поспать, завтра продолжим. :)

Глава 13. Город снаружи

— Там обвалился настил, — сказал я. — Пришлось искать другую дорогу.

В трубах за стеной коротко загудело: кто-то из соседей открыл воду. Я смотрел на мокрый след от рюкзака, расползавшийся по плитке, и ждал следующего вопроса.

— Где — там?

— В старом паркинге за железной дорогой. Под торговым комплексом.

— Ты был там всё это время?

— С воскресенья.

Она помолчала. На её стороне хлопнула дверь, кто-то спросил, можно ли войти, и Александра ответила уже чуть в сторону:

— Через минуту, пожалуйста.

Я успел прикинуть, как прозвучит объяснение про затопленные секции. Вода была настоящей, настил действительно рухнул, обе лестницы оказались перекрыты. Всё можно было рассказать совершенно честно до первого же вопроса о размерах здания. Или о том, почему я не утонул в проходе, заполненном водой до потолка.

— Ты один туда пошёл?

— Один.

— И никто не знал, где ты?

— Нет. Собирался к вечеру вернуться.

Сказал и зацепился взглядом за пустую бутылку у стены. К вечеру я, кажется, собирался ещё помыть пол.

— Почему не вызвал помощь?

— Телефон не ловил. Я проверял. Там вода внизу, проходы… В общем, обратно пришлось идти совсем не там, где вошёл.

— Сергей, я пока не понимаю, что с тобой произошло.

— Да. Я понимаю, что плохо объясняю.

За следующую фразу я взялся слишком поспешно:

— Сейчас уже всё. Я дома, выбрался. Внутри больше никого не видел.

— Ты можешь нормально говорить?

— Могу. Просто не знаю, с чего начать.

Несколько секунд мы слушали друг друга. Я провёл пальцем по краю ванны, стёр каплю и зачем-то вытер руку о мокрые брюки.

— Мне сейчас нужно идти, — сказала Александра. — Скажи хотя бы адрес. Где этот паркинг.

Я назвал комплекс и объяснил, с какой стороны к нему съезд. Она переспросила про железнодорожный переезд; я уточнил, что ехал через путепровод.

— Поняла. Ближе к вечеру свяжемся.

— Давай. И… извини, что не ответил вчера.

— Хорошо, что сегодня ответил.

Разговор закончился, а телефон я ещё некоторое время держал возле уха. Потом подключил его к зарядке на кухне и поставил рядом стакан воды, который почти сразу пришлось наполнять заново.

* * *

Еда нашлась в шкафу: макароны, банка тушёнки и пакет сушек, купленный, по-моему, ещё до Заброшенного дома. Пока закипала вода, я съел несколько сушек над раковиной, стараясь не глядеть на часы. На работе меня уже ждали; это обстоятельство никак не помогало воде закипеть быстрее.

От банки пришлось отмыть пальцы. Под ногтем осталась тёмная полоска, и я долго водил по ней щёткой, пока не понял, что стою с открытым краном и всё ещё держу жестяную крышку в другой руке. Выбросил, выключил воду, вернулся к кастрюле.

Макароны переварились. Я ел их прямо из глубокой миски, обжигался, дул на вилку и всё равно торопился, хотя отбирать еду было совершенно некому. Только на половине порции сумел откинуться на спинку стула. За окном подрезали кусты: короткий треск электромотора, пауза, шорох веток по асфальту. Рабочий в оранжевой жилетке время от времени поднимал триммер, а его напарник сгребал срезанное в большую зелёную кучу, из которой торчал потерянный кем-то мяч.

Я доел, налил себе ещё воды и пошёл в ванную.

Грязную одежду пришлось сначала разобрать по карманам. На ладонь выкатился камень с площадки выхода, следом выпали обёртка от батончика и короткий обломок мела. Камень я положил на полку у зеркала. Обёртку выбросил, мел тоже хотел выбросить, но в конце концов оставил рядом.

Под душем стало очень хорошо и довольно быстро — неудобно. Тёплая вода щипала сбитую кожу, левое колено не хотело долго держать вес, а стоило закрыть глаза, как начинало клонить в сторону. Я убавил напор и сел на край ванны, выставив под струю сначала одну ногу, потом другую. Внизу медленно уходила серая вода с мелкими песчинками. Чистая тут же смывала следующий слой.

Оставшуюся с утра единицу маны я потратил уже после душа, сидя на табурете с полотенцем на плечах. Зелёные нити на мгновение проступили под кожей запястья; тёплая волна прошла по боку, отозвалась в колене и ушла вниз, к голени. Я осторожно согнул ногу. Тянуло заметно меньше, а ободранные костяшки больше не саднило при каждом движении.

В резерве остался ноль. Желание лечь никуда не делось.

Я высушил меч и ножны, оставил их проветриваться в комнате, развесил самые мокрые вещи над ванной. Рюкзак пока пришлось отложить: когда взялся за порванный низ, из складки посыпалась новая порция бетонной крошки. Обещать себе заняться им вечером показалось слишком смелым, поэтому я просто поставил его на поддон.

На телефоне было одиннадцать с небольшим. Игорь успел прислать ещё одно сообщение: «Уже освободился. Если надо, могу сейчас поговорить. Игорь». Я ответил, что сначала немного посплю, а вечером наберу сам, и написал Лене, что приеду после часа. Поставил два будильника и лёг поверх покрывала, решив хотя бы полчаса не двигаться. Перед тем как закрыть глаза, проверил, подключён ли телефон к зарядке. Провод шёл от розетки к тумбочке; я потрогал разъём и только тогда убрал руку.

Первого будильника не помнил. Второй застал меня в той же позе, с одной ногой поверх края кровати. За окном всё ещё работали, но теперь сгребали последние ветки, и под кустами открылся чёрный, удивительно голый низ. Я несколько секунд смотрел на него, возвращая себе день недели, потом сел.

Чтобы окончательно проснуться, я потянулся, осторожно повёл плечами и опустился на пол. За последнюю неделю несколько раз удавалось начать день с отжиманий; сейчас хотелось хотя бы почувствовать знакомое движение. Первые два сделал медленно, на третьем потянуло бок, и я сразу подтянул ноги, садясь на пол. Начинать четвёртый не стал.

Снова перебрался на край кровати и дождался, пока отпустит. Те двадцать, которые недавно записывал с таким удовольствием, сегодня лучше было оставить в телефоне.

Чистая футболка пахла шкафом. Обычные кроссовки после сапог казались слишком лёгкими; я прошёлся по прихожей, проверяя ногу, сунул в карман телефон и ключи. Рюкзак остался в ванной. Нести с собой сегодня совершенно ничего не хотелось.

* * *

До остановки пошёл через школьный двор. Возле знакомых турников к сетке прислонили два велосипеда; парень в серой футболке медленно подтягивался, а его приятель сидел на лавке и считал. На одиннадцатом парень закачался всем телом, замер, попробовал ещё раз и спрыгнул, подняв облачко сухой пыли.

Я сбавил шаг, глядя на перекладину. В первый раз у меня здесь получились два подтягивания, третье застряло на полпути. Хотелось узнать, сколько сделаю теперь, со второй Силой, но бок ещё ныл после домашней попытки. Я прошёл мимо калитки, пообещав себе вернуться после нормального сна.

На остановке над расписанием висел лист, прихваченный скотчем только сверху. Нижний край заворачивался от ветра, пряча как раз ту строчку, ради которой люди и подходили ближе. Я придержал бумагу и прочитал про ремонт теплотрассы: мой автобус до конца недели шёл через Старый рынок, без двух обычных остановок.

Рядом женщина пыталась одной рукой поправить съезжавшую с тележки коробку. Из прорези в картоне выглядывали листья рассады.

— Через рынок идёт? — спросила она.

— Да. Отсюда объезжает.

— Ну, хоть раз мне удобно.

Она подвязала коробку за ручку и вернулась к скамье. Я остался возле листа ещё на секунду: на месте, где сообщали дату окончания ремонта, дождь распустил чернила в синий потёк.

Автобус пришёл почти пустой. Я приложил телефон к считывателю, дождался короткого сигнала и сел у окна, вытянув левую ногу под соседнее кресло. Воздух внутри был тёплый, пах нагретой обивкой и резиной; из люка дуло только тогда, когда машина набирала скорость. Водитель по привычке объявил следующую остановку, спохватился и сказал уже своим голосом, что до поликлиники сегодня не доезжает.

У поворота стояли двое рабочих и смотрели в разрытую канаву. Один держал лист бумаги над головой второго, заслоняя солнце; из ямы поднимался влажный пар, хотя на улице и без того было жарко. Мы проехали вдоль временного ограждения, мимо аккуратной дорожки из снятых бордюрных камней и свернули туда, куда я обычно попадал только по ошибке.

За углом улица вдруг стала теснее. Между высокими домами сохранился низкий кирпичный ряд с железными навесами; под одним чинили велосипеды, под другим продавали мясо, а третий был забран свежей фанерой. На кирпичах над фанерой белели кривые буквы старой вывески. Я успел разобрать «ремонт», остальное заслонила крона.

Старого рынка на остановке «Старый рынок» давно не было. Его перенесли к объездной ещё тогда, когда я ходил в школу, а здесь остались крытые ряды, несколько складов и огромная асфальтовая площадка, на которой теперь сдавали экзамены по вождению. Между оранжевыми конусами медленно ползла учебная машина. Инструктор шёл рядом, держась за верх открытой двери, и показывал ученику на переднее колесо, уже оказавшееся совсем не там, где хотелось обоим.

Автобус задержался у остановки. Женщина с рассадой подняла тележку на ступеньку, но коробка упёрлась в поручень. Я привстал, подхватил её снизу и помог развернуть.

— Вот сюда, сынок. Только не за листья.

У бордюра она перехватила ручку и сразу потащила тележку к проходу между павильонами. По асфальту осталась мокрая пунктирная дорожка.

Двери закрылись. Я вернулся на своё место, а парень впереди вдруг спросил водителя, где теперь переход на другую сторону.

— За рядами.

— Там забор.

— Тогда до следующего светофора.

Парень посмотрел в окно и тихо выругался. До следующего светофора было хорошо видно: метров четыреста вдоль сплошного ограждения. На нашей стороне из-за него торчала старая остановочная крыша, отрезанная от дороги новым въездом. Под крышей кто-то всё равно поставил стул.

Я часто проезжал по соседней улице и был уверен, что знаю этот кусок города. Оказывается, между аптекой, в которой покупал обезболивающее, и перекрёстком с вечно длинным красным светом помещались ещё и эти ряды, и ученик, упорно давивший конус задним колесом, и обход на полкилометра из-за чужого забора. На карте всё это выглядело короткой серой перемычкой между двумя знакомыми местами.

Дальше автобус прошёл мимо бывшего трамвайного депо. На въезде сохранились рельсы, блестевшие только у самой улицы, где по ним ездили машины; за воротами они расходились в траве к трём кирпичным аркам. Над средней натянули баннер с кухонными гарнитурами. К боковой как раз подгоняли грузовик, и мужчина в запылённой майке махал водителю обеими руками, заставляя брать левее.

В последний раз я был здесь, когда одной маленькой конторе в бывшей диспетчерской понадобилось развести сеть. За фальшпотолком обнаружились старые провода, сухая голубиная грязь и велосипедное колесо, происхождение которого никто так и не смог объяснить. Тогда я полдня ругался, стоя на стремянке, а сейчас поймал себя на том, что узнаю окно второго этажа и смотрю, горит ли там свет.

Окно было открыто. На подоконнике стоял электрический чайник, из комнаты тянулся шланг переносного кондиционера. Видимо, работали.

Впереди снова появились высокие дома. Автобус остановился у светофора, за стеклом почти вплотную оказался трамвай, полный людей. Девочка в нём прижимала ко лбу холодную бутылку, мужчина в наушниках спал, удерживая пакет между коленей; в проходе двое пытались разойтись с длинной упаковкой карниза и уже перестали извиняться. На секунду мне захотелось остаться на своём сиденье до конечной, лишь бы не вставать и не объяснять никому, где я был вчера.

Телефон завибрировал.

«Ты едешь?»

Лена.

«Да. Автобус в объезд. Скоро буду».

Я убрал телефон и подтянул к себе ногу. Через две остановки предстояло выходить.

* * *

В приёмной пахло кофе и нагретым пластиком. На стойке лежала чужая отвёртка с прозрачной ручкой, рядом — снятая крышка от кабельного короба. Лена подняла голову раньше, чем я успел поздороваться, посмотрела на меня, потом на часы.

— Добрался.

— Да. Прости.

Она поджала губы и отодвинула клавиатуру.

— Я вчера в больницу звонила. В ту, где ты лежал.

Я остановился возле стойки.

— Лен…

— Они, конечно, ничего толком не сказали. Я тебе вообще кто? Просто спрашивала, не привозили ли опять.

Она вернула клавиатуру на место, хотя печатать не начала.

— Спасибо.

— Лучше бы написал.

Возразить было нечего. Я посмотрел на отвёртку и спросил про мастера, понимая уже по ходу фразы, насколько плохо выбрал момент.

— Вчера вызывали. Сначала папка отвалилась, потом накладные не печатались. Николай Иванович полдня ходил и спрашивал, где ты. Как будто я тебя куда-то отправила.

— Я ему скажу.

— Он и сам знает.

Она взяла трубку внутреннего телефона, но ещё не набирала номер.

— У тебя что-то случилось?

— Да. Застрял в одном месте. Не за городом, я тебе утром неправду сказал. Не знал, как объяснить.

Лена посмотрела на меня внимательнее. Я потёр большим пальцем край стойки, потом убрал руку.

— Это не из-за тебя. И отвечать за меня ему ты не должна. Я сейчас сам поговорю.

— Поговори, — сказала она. — Он у себя.

У двери приёмной я на мгновение задержался. Точка была здесь, в нескольких шагах; достаточно было вызвать подключение, и обычный офис замер бы со всеми своими звонками, объяснительными и людьми, которым пришлось меня искать. Я взялся за ручку директорского кабинета.

Николай Иванович сидел за столом без пиджака. Перед ним лежали две стопки бумаг и открытый ежедневник; увидев меня, он перевернул одну страницу обратно и указал на стул.

— Садись. Где был?

Я рассказал про паркинг. Про обвалившийся настил, воду и отсутствие связи; назвал воскресенье и сегодняшнее утро. Пока говорил, старался не смотреть на часы за его плечом. Стрелка двигалась нормально.

— Ты туда по работе ездил?

— Нет.

— С кем?

— Один.

— И что ты там делал?

— Хотел посмотреть здание.

Он откинулся в кресле. Несколько секунд я слышал только вентилятор компьютера под столом.

— Недавно из больницы вышел. Теперь полез в какую-то дыру. Тебе дома не сидится?

Я опустил глаза и провёл ладонями по коленям, расправляя брюки.

— Это не должно было так закончиться.

— Конечно, не должно. У тебя вообще что-нибудь должно было закончиться тем, что ты два дня на работу не приходишь?

— Нет.

Николай Иванович сдвинул ко мне лист.

— Пиши. Что произошло, когда, почему не вышел на связь. И чтобы я не угадывал по трём строчкам, что ты хотел сказать.

Я взял ручку из стакана. Он некоторое время смотрел, как я вывожу дату, потом продолжил уже тише:

— Мне вчера пришлось чужого человека в серверную пускать. Я ему объясняю, что у нас не работает, он у меня пароли спрашивает. Я откуда знаю? Ты один всё настраиваешь, у тебя всё в голове. Завтра под машину попадёшь — мы что делать будем?

— Доступы есть в конверте. У вас в сейфе.

— Нашёл я конверт. А дальше? Какая коробка за что отвечает?

Я перестал писать.

На большей части коробок были наклейки. На нескольких — мои сокращения, понятные мне даже спросонья. По крайней мере, так я считал до сегодняшнего утра.

— Сделаю схему и порядок действий. Для основных неисправностей.

— Сделаешь. И человек, который тебя в отпуске подменяет, в четверг придёт. Сядете вдвоём, всё ему покажешь.

— Антон?

— Он. С фирмой договор оставим и после твоего отпуска. Чтобы было кому звонить, если ты опять недоступен.

Я уже открыл рот, но Николай Иванович поднял ладонь.

— Серёж, я не сомневаюсь, что ты это умеешь. Только вчера тебя здесь не было.

Ручка оставила на листе точку. Я убрал её с бумаги.

— Хорошо. Доступы ему отдельно заведу.

Я поднял голову.

— То есть отпуск…

— С пятницы, как договаривались. Я его переносить не собираюсь. До четверга сдаёшь дела. Нормально сдаёшь, чтобы потом тебя по лесам не искать из-за принтера.

Я кивнул и вернулся к объяснительной. Слово «непредвиденные» вышло длинным и довольно жалким; я зачеркнул его, написал про обрушение настила и в конце указал, во сколько сегодня восстановилась связь. Про воду получилось две строки. Про остальное — ни одной.

Николай Иванович прочитал, положил лист поверх другой стопки и потер переносицу.

— К четвергу жду инструкции. Сейчас посмотри, что он там вчера сделал. Сказал, временно подключил.

Я встал.

— И Серёж.

— Да?

— Если опять полезешь куда-нибудь, хоть адрес кому-нибудь оставь. Лена уже не знала, кому звонить.

Я ответил, что оставлю, и вышел, тихо прикрыв дверь.

В приёмной Лена разговаривала по телефону. Я дождался, пока она закончит, и сказал, что отпуск начинается в пятницу, как планировали. Она кивнула. Потом я убрал со стойки отвёртку и крышку короба, чтобы не мешали, и пошёл смотреть временное подключение.

* * *

Катастрофы в серверной не обнаружилось. Вышел из строя небольшой коммутатор, питавший часть рабочих мест; его заменили запасным, который лежал у меня на полке, но один кабель протянули прямо через проход. Я сел на корточки, прочитал бирки и некоторое время просто держал в руках конец провода.

Запасной был здесь всё время. Я знал, на какой полке он лежит, с какими блоками питания его можно перепутать и какой порт у него ещё зимой начал капризничать. Чужой мастер нашёл всё это сам, только потратил на поиски почти час. Лена за это время сходила в соседний офис распечатать документы, бухгалтер ругалась с поставщиком, а Николай Иванович звонил на мой выключенный телефон.

Я поднялся, сходил за новым кабелем и проложил его по стене.

Работа помогала тем, что требовала вполне определённых вещей. Проверить соединение, открыть общую папку, напечатать страницу, спросить у человека за соседним столом, действительно ли у него теперь всё работает. На каждый вопрос существовал ответ, который можно было получить без допуска к протоколам.

В какой-то момент из бухгалтерии вышли с моим любимым «раз уж ты здесь» и попросили посмотреть домашний ноутбук. Я уже почти согласился, потом вспомнил лист в директорском кабинете.

— После отпуска. Сегодня не успею.

На меня посмотрели с лёгким удивлением, сказали «ладно» и унесли ноутбук обратно. Я ещё секунду ждал продолжения, прежде чем вернулся к своему столу.

Инструкцию для подмены начал с фотографии шкафа. Поверх неё подписал устройства полными словами, затем открыл список контактов и проверил, не сменился ли номер поддержки провайдера. Пришлось исправить две цифры: в старой записи до сих пор стоял прямой телефон человека, который уже полгода работал в другом месте.

Между делом написал Игорю, что к вечеру не пропаду, но в игру сегодня не зайду. Он ответил:

«Да никто тебя в рейд не тащит. Позвони, когда доберёшься».

Я пообещал и открыл следующий файл.

За окнами постепенно менялся свет. Сначала солнце лежало прямо на подоконнике, потом ушло за соседний дом и оставило на стене отражение от чьего-то окна напротив. Люди начали собираться. Дважды хлопнула входная дверь, принтер выдал последнюю пачку, в коридоре затих разговор про завтрашнюю доставку.

Лена заглянула ко мне уже с сумкой на плече.

— Ты надолго?

— Минут на двадцать.

Она посмотрела на открытый документ.

— Это на отпуск?

— Угу. Чтобы без меня всё находилось.

— Номер мастера мне тоже оставь. Вчера через Николая Ивановича искали.

Я записал его на отдельном листке, оставив место для контакта подмены.

— Второй в четверг уточню.

Лена взяла лист и сложила пополам.

— До завтра тогда.

— До завтра. Лен, правда, спасибо.

Она задержалась в дверях.

— Ты поешь сегодня нормально. А то у тебя с обеда один чай.

— Поем.

Я проводил её до приёмной, вернулся за стол и обнаружил сообщение от Александры.

«С кафе сегодня, похоже, не получится. Меня задерживают. Ты как?»

Я посмотрел на время. До половины восьмого оставалось чуть больше часа; при мысли о том, что нужно ещё куда-то ехать, захотелось положить голову на стол, хотя несколько часов назад я вполне всерьёз собирался выдержать весь вечер.

«Уже на работе. Скоро домой. Отпуск оставили».

«Хорошо. Тогда созвонимся позже».

Через минуту пришло ещё одно сообщение, со ссылкой.

«Посмотри, пожалуйста, фотографии. Это открытые объявления о пропавших. Ты ездил в тот район — вдруг кого-то видел по дороге или возле комплекса».

Я открыл страницу на телефоне. Первым появился мужчина в тёмной куртке, снятый у какого-то забора, ниже — длинный текст с приметами. Следующая фотография никак не загружалась. Я провёл пальцем по экрану, подождал и в этот момент услышал стук: уборщица, у которой обе руки были заняты, пыталась достучаться до меня ручкой швабры.

Пришлось выйти и помочь. Она вошла с ведром, спросила, скоро ли я закончу, и я наконец выключил компьютер. Фотографии решил досмотреть в дороге.

* * *

До остановки было два квартала. Я зашёл в маленькую пекарню у перекрёстка, взял пирожок с мясом и бутылку воды; женщина за прилавком предложила второй пирожок со скидкой, потому что к вечеру осталось всего четыре. Я взял ещё один и попросил завернуть отдельно.

На улице ели все, кто успел освободиться от работы чуть раньше меня. Двое курьеров сидели на низком подоконнике, прижав коленями большие сумки; парень у светофора держал шаурму в обеих руках и сердито смотрел на телефон, который никак не мог достать. За открытой дверью парикмахерской подметали волосы. Через дорогу выгружали из фургона пустые ящики, и каждый удар о кузов отдавался между домами коротким металлическим грохотом.

Пирожок оказался таким горячим, что есть его пришлось возле остановки, отщипывая тесто по краю. Я стоял в тени рекламного щита и смотрел на людей, выходивших из подземного перехода. Тёмный прямоугольник лестницы на секунду притянул взгляд сильнее остального; из него поднялась женщина с самокатом, следом двое подростков вынесли велосипед. Я доел и выбросил салфетку.

Домой можно было уехать привычным маршрутом, но из-за перекрытия от конечной объезда пришлось бы идти обратно. На табло подошёл другой автобус, через Старое депо и Литейную. Получалось на несколько остановок дольше, зато с выходом у самого дома. Я поднялся внутрь, нашёл место в задней половине салона и поставил пакет со вторым пирожком на колени.

У окна было жарко. Я отодвинул занавеску, до середины прилипшую к стеклу, и снова открыл присланную страницу.

Здесь были люди разного возраста. Молодая женщина на лестнице возле ресторана, мужчина в форме охранника, парень с короткой стрижкой. На одной фотографии кто-то торопливо обвёл лицо красным овалом, а от стоявшего рядом человека оставил только руку на плече. Я смотрел на даты, переходил к следующей записи, возвращался, если казалось, что не разглядел лицо. У каждого были имя, приметы и несколько последних известных обстоятельств, за которыми текст обрывался одинаковой просьбой позвонить.

Автобус тронулся. Через улицу тянулась длинная тень от дома, и салон на секунду потемнел, убрав блик с экрана.

Я задержал палец на фотографии мужчины у стола.

Он стоял вполоборота, в светлой футболке, и держал тарелку с чем-то недоеденным. На заднем плане виднелись кухонные шкафчики, край вытяжки, чужой локоть. Улыбка получилась немного неловкой, как бывает, когда человека просят замереть посреди обычного дела.

Я увеличил снимок.

Одежда была другая. На улице он вообще не улыбался. Я посмотрел на линию носа, на складки возле рта, потом уменьшил изображение и нашёл второй снимок в той же записи. Здесь мужчина сидел в машине, повернувшись к открытой двери; лицо оказалось примерно под тем углом, под которым я видел его в воскресенье.

Пакет под мышкой. Короткий рукав в клетку. Пустая правая рука.

Автобус качнуло на повороте. Я подхватил пакет с колен, прижал его локтем и снова посмотрел на экран.

Кварц.

Над фотографией никаких букв, конечно, не было. Под ней стояло другое имя: Андрей Лавров, сорок два года.

Я открыл заметки. Воскресную запись нашёл почти сразу — последнюю перед тем, как убрал телефон в гермопакет. Ник, примерное время и прикреплённая точка на карте.

«Кварц. Около 8:40–8:45. Литейная / Механизаторов. Киоск у перехода. Перешёл перед машиной».

Карту пришлось приблизить. С одной стороны перекрёстка шёл длинный дом с магазинами, с другой начинался ряд деревьев вдоль трамвайной линии. Я помнил аптеку, стеклянную дверь салона связи и мужчину, который поправил бумажный пакет, прежде чем шагнуть на зелёный. Тогда мне казалось важным не потерять место, где на несколько секунд появилась надпись. Про самого человека я записал только ник.

Вернулся к объявлению.

Андрей Лавров ушёл из дома в четверг и с тех пор не выходил на связь. Был одет в светлую клетчатую рубашку с коротким рукавом и тёмные брюки. Рост, цвет глаз, ещё несколько примет; ниже два номера для связи и просьба сообщить любую информацию о местонахождении.

Я перечитал день недели.

В четверг я ещё лечил глаза и проверял снаряжение. В пятницу ходил на работу. В субботу был в оптике, а в воскресенье утром проехал мимо этого человека по дороге к паркингу.

Объявление висело под фотографиями с прошлой пятницы.

Я проверил, не открыл ли старый перепост. Перешёл к исходной записи: та же дата, те же фотографии. Под ней уже успели написать, где можно взять листовки и кому отнести их для расклейки. Один короткий комментарий сообщал, что проверили ещё два адреса. Ниже автор объявления снова просил не оставлять сведения в обсуждении, а звонить по указанным телефонам.

Его искали уже тогда, когда он стоял у киоска с хлебом.

Я откинулся к спинке и посмотрел в окно. Мы медленно ползли вдоль трамвайных путей. В промежутках между домами мелькали дворы: бельё на верёвке у балкона первого этажа, машина без переднего колеса, детская горка, которую красили сразу в два цвета. Возле арки сидел мужчина с костылями, а рядом девочка терпеливо ждала, пока он завяжет ей шнурок. Автобус ушёл вперёд раньше, чем он закончил.

Лавров мог вернуться домой в воскресенье днём. Мог позвонить, а объявление просто не успели убрать. Мог не хотеть, чтобы его нашли. Я видел его несколько секунд через стекло и ничего не знал о том, куда и зачем он шёл.

Зато батон почему-то помнил хорошо: светлую косую полосу надреза, прижатый локтем бумажный край. Мужчина пропустил коляску на узком месте и поискал что-то в кармане уже на другой стороне. Ни торопливости, ни попытки спрятать лицо я тогда не заметил. Дальше начинались догадки.

Я открыл переписку с Александрой и набрал:

«По Лаврову объявление ещё актуально?»

Отправил. Пока ждал, проверил историю поездок в приложении такси. Воскресная поездка была на месте, с тем же пунктом назначения и маршрутом через этот перекрёсток. Я увеличил линию, но точнее записанных пяти минут она мне ничего не дала.

Телефон завибрировал раньше, чем автобус доехал до следующего светофора.

«Да. Что-то вспомнил?»

Я положил телефон экраном вниз на пакет.

С воскресенья прошло два дня. За это время я успел дважды поспать под землёй, сжечь почти все запасы, убить тварей, названий которых даже не знал, и выбраться наружу с семнадцатым уровнем. Лавров в это время мог находиться где угодно. Надпись над головой подтверждала только то, что я встретил ещё одного Игрока. Почему он не связался с теми, кто его искал, из неё не следовало.

Можно было ответить, что человек похож. Отправить адрес перекрёстка, сослаться на плохую память и постараться закончить на этом. Я даже перевернул телефон обратно, собираясь написать что-нибудь осторожное, но на экране оставался её вопрос.

Меня тоже вчера искали. Лена звонила в больницу, Игорь пытался дозвониться, Александра ждала ответа. Если бы кто-нибудь видел меня на улице с этим дурацким чехлом, мне бы сейчас очень хотелось, чтобы он не поленился об этом сказать.

Я снова открыл фотографию. Андрей Лавров держал тарелку чуть на весу; у края снимка лежал хлебный нож и виднелась чья-то рука. Я не мог знать, кто его фотографировал. Зато место и утро, когда видел его сам, у меня были записаны.

Через окно в салон ударило солнце. Водитель объявил Литейную; я машинально поднял голову. Впереди знакомый ряд магазинов уже выходил к перекрёстку. Наш автобус шёл вдоль улицы, а в воскресенье такси поворачивало здесь к путепроводу.

Киоск был открыт. У окошка стояли двое, мужчина в рабочей куртке отсчитывал мелочь на металлическом лотке. Женщина с коляской ждала зелёного на том же месте, только коляска была другой. Я попытался представить здесь Лаврова ещё раз и понял, что всё это время жду над кем-нибудь букв.

Никаких надписей я не увидел.

Я нажал вызов.

Александра ответила не сразу. За время гудков автобус успел проехать перекрёсток, и киоск скрылся за деревьями.

— Да, Сергей.

— Я видел Лаврова. В воскресенье утром, примерно без двадцати девять. На пересечении Литейной и Механизаторов.

На её стороне стало тише. Она, кажется, куда-то отошла.

— Подожди. В это воскресенье?

— Да. Позавчера. Я ехал на такси, мы стояли у перехода.

— Ты его раньше знал?

— Нет.

— Насколько уверен, что это он?

Я посмотрел на фотографию, оставшуюся под окном звонка.

— Узнал по лицу. И одежда совпадает. Он прошёл прямо перед машиной.

— С кем-нибудь был?

— Один. С бумажным пакетом, из него хлеб торчал. Перешёл на сторону аптеки, потом остановился, что-то искал в кармане. Мы уже уехали.

— Место точно помнишь?

— Я его тогда отметил.

Последние слова прозвучали громче, чем я собирался. Сидевшая через проход женщина повернула голову; я наклонился к окну.

— Хорошо, — сказала Александра после короткой паузы. — Сможешь сейчас подъехать и рассказать подробнее? Я объясню, куда.

Я посмотрел на названия ближайших остановок над дверью. Автобус уже повернул к моему району. Скоро можно было выйти у дома и наконец закрыть за собой дверь, не дожидаясь ничьего звонка.

— Это уже официально?

— Ты, возможно, видел пропавшего человека. Это нужно проверить. Я не обещаю, что хватит одного разговора со мной.

В салоне зазвенел телефон. Кто-то ответил, что купит молока, если магазин ещё открыт, и попросил не запирать верхний замок.

— Подъеду, — сказал я.

Александра объяснила, на какой остановке удобнее выйти и где повернуть, пообещала встретить у входа. Я повторил адрес, затем спросил, есть ли у меня минут пять купить кофе по дороге.

— Есть. Только позвони, когда будешь подходить.

Она отключилась. Я убрал телефон и поднялся, придерживая пакет со вторым пирожком. Водитель заметил меня в зеркале, дождался, пока подойду к двери, и только тогда затормозил у остановки.

До дома оставались две остановки по прямой. Я сошёл раньше и повернул к переходу.

Глава 14. Старые знакомые

В кофейном окошке заканчивали мыть рожок. Девушка в чёрном фартуке посмотрела на меня, потом на часы над моей головой и спросила, что буду; по тому, как она снова взялась за полотенце, я понял, что на изучение меню времени уже не осталось.

— Американо и капучино. С собой.

Она кивнула, поставила под носики два стакана, и через несколько секунд уличные звуки заглушило шипение. Я переложил бутылку воды в пакет к пирожку и достал телефон. На карте до нужного здания оставалось двести метров, но дорога проходила сквозь серый прямоугольник дома. Пришлось приблизить: в прямоугольнике обнаружилась арка.

Картонный держатель девушка выдала так, словно лично меня спасала от дальнейших затруднений. Я поблагодарил и пошёл вдоль витрин, стараясь не наклонять кофе. В бывшей обувной мастерской теперь делали ключи и чинили телефоны; старый жестяной сапог над дверью остался, только к каблуку привязали выцветшую ленту с надписью «Замена стёкол». За аркой пахло нагретой штукатуркой и чьим-то ужином. Мужчина поливал из шланга узкую клумбу, не выключая воду, когда отвечал на звонок, и струя несколько секунд усердно мыла кирпичную стену.

Возле служебного входа я остановился и набрал Александру. Она сказала, что сейчас спустится. Пока ждал, успел переложить пакет из одной руки в другую, проверить, не протекла ли крышка, и подумать, что в кафе всё-таки было бы удобнее.

Дверь открылась изнутри.

— Привет.

Она придержала створку локтем и посмотрела на стаканы. Тёмные волосы были собраны небрежнее, чем в прошлый раз; несколько прядей выбились у шеи, и Саша убрала их свободной рукой прежде, чем потянуться за кофе.

— Который мой?

— Капучино. Надеюсь, угадал.

— Угадал. Спасибо.

Я отдал ей держатель и вытащил из пакета свёрток.

— Тут ещё пирожок. С мясом. Брал себе, но один уже съел.

— Ты второй точно не хочешь?

— У меня дома есть еда.

Она посмотрела на бумагу, расправила загнувшийся угол и улыбнулась.

— Тогда заберу. У меня обед где-то потерялся.

Внутри было прохладнее. Из-за открытой двери доносился разговор по телефону, в конце коридора негромко постукивал принтер. На скамье возле стены сидел пожилой мужчина, прижимая к коленям сложенный зонтик, хотя дождя не было уже несколько дней. Рядом стояла девочка лет четырнадцати и объясняла ему что-то, показывая экран; мужчина упрямо смотрел поверх телефона. Мы прошли мимо, и я успел услышать только: «Дед, там же написано, что нельзя им код говорить».

Александра провела меня в небольшой кабинет с двумя столами. За дальним никого не было; на спинке стула висела ветровка, под столом стояла коробка бумаги с оторванной крышкой. У окна шумел старый вентилятор. Его решётка дрожала при каждом повороте, и я автоматически поискал взглядом, где там можно подтянуть крепление, прежде чем вспомнить, зачем пришёл.

— Садись. Сейчас коллега освободится, вы ещё с ним поговорите. Лавровым он занимается.

— А с тобой нельзя?

Вопрос вышел жалобнее, чем хотелось. Александра поставила кофе на край стола и повернула ко мне свободный стул.

— Со мной можно. Только пересказывать твои слова за тебя я не буду.

Я сел. Стул оказался низким, а вставать обратно и крутить рычаг уже не хотелось. Пока Саша освобождала место для пирожка, я взял свой стакан из держателя и сделал глоток. Кофе ещё обжигал, зато на несколько секунд появилось занятие для рта.

Александра задержала на мне взгляд.

— А очки где?

— На линзы перешёл, — сказал я после короткой паузы. — С очками неудобно. То сползают, то запотевают.

— Уже привык?

— Вроде да.

Она кивнула.

— Как ты вообще? — спросила она.

— Уже лучше. Дома был, на работе тоже. Даже немного поспал.

— А выглядишь так, будто ещё немного не помешает.

Я потёр ладонью щёку.

— Мне сегодня об этом почти все говорят.

— Значит, я последняя.

Она развернула бумагу и отломила край пирожка. Он уже остыл; Саша попробовала начинку, кивнула и откусила побольше. Я снова собирался сказать что-нибудь про наш несостоявшийся вечер. Получалось либо обиженно, либо так, словно мы уже месяц не могли выбраться из общего быта. В итоге спросил, надолго ли она ещё здесь.

— Пока не знаю. Хотела закончить раньше, потом ещё одно дело добавилось.

— Я?

— Ты удачно приехал. Я хоть поем.

Она сказала это с полным ртом, прикрыв губы салфеткой, и я наконец улыбнулся. Потом в дверь постучали, Александра обернулась, и разговор закончился сам.

Её коллега оказался широкоплечим мужчиной с усталым лицом и пятном от ручки на указательном пальце. Он поздоровался, назвал имя, которое я тут же упустил, и спросил, я ли звонил насчёт Лаврова. Я кивнул. Мужчина сел за дальний стол, подвинул клавиатуру, а Александра убрала пирожок в бумагу и пересела так, чтобы экран был виден и ей.

Фотография на мониторе была та же, с тарелкой. Только теперь я смотрел на неё из чужого кабинета, а рядом с ней было открыто окно с текстом.

— Вот этого человека видели?

— Да.

— Раньше были знакомы?

— Нет.

Он уточнил мои имя и телефон, спросил, где живу, затем предложил рассказать всё с самого начала. Я начал с такси. Когда дошёл до воскресенья, полез в приложение, нашёл поездку и положил телефон на стол.

На маленькой карте линия маршрута шла через Литейную к путепроводу. Мужчина приблизил её двумя пальцами, попросил показать перекрёсток и повернул экран к Александре. Та посмотрела, затем подвинула аппарат обратно мне.

— Машина здесь стояла?

Я ткнул пальцем чуть ниже перехода.

— Примерно. Мы были первыми перед зеброй, он прошёл прямо перед капотом.

— С какой стороны подошёл?

— От киоска. Сначала стоял рядом с ним, потом пошёл сюда, к аптеке.

Я попытался провести пальцем по экрану, но карта сдвинулась. Пришлось вернуть её на место и объяснять заново. Мужчина достал чистый лист, нарисовал две пересекающиеся линии и развернул ко мне. На бумаге всё наконец стало просто: киоск, машина, переход, аптека. Я поставил маленькую стрелку там, где запомнил Лаврова в последний раз.

— Дальше куда?

— Не видел. Мы поехали.

— В аптеку заходил?

— Я не видел, чтобы заходил. Он остановился на тротуаре и полез в карман.

— Что достал?

— Не знаю.

Мужчина кивнул и повернулся к клавиатуре. Несколько секунд слышались только её щелчки и дребезжание вентилятора; я успел снова потянуться к кофе и обжечь то же самое место на языке.

Оказалось, что рассказать одно короткое воспоминание гораздо труднее, чем просто помнить. Меня спросили, была ли на мужчине та самая рубашка, какие брюки, что он нёс, с кем разговаривал и не стояла ли рядом машина. На первые вопросы я ответил, на остальных начал запинаться. У киоска наверняка были люди, но в памяти остались только он сам и женщина с коляской возле перехода. Цвет чужих машин я даже не пытался вспомнить.

— Не нужно подбирать, — сказал мужчина, когда я в очередной раз замолчал. — Не запомнили — так и говорите.

Я выдохнул и перестал разглядывать нарисованный перекрёсток так, словно на нём сейчас должны были появиться недостающие прохожие.

— Ты сказал, что записал место, — напомнила Александра. — Поэтому время так точно помнишь?

Телефон лежал передо мной. До заметки было несколько нажатий, и на секунду я почти сделал их, желая показать, что ничего не путаю. Потом вспомнил первое слово.

Кварц.

— Время примерное, — сказал я. — Между восемью сорока и восемью сорока пятью. Записал тогда же, в машине.

— А почему именно его записал? — спросил мужчина.

Я провёл пальцем по краю картонного стакана. Объяснение, с которым ехал сюда, почему-то никак не хотело становиться обычной человеческой фразой.

— Он странно себя вёл. То есть… мне показался странным. Я на него засмотрелся.

Александра ждала продолжения. Её коллега убрал руки с клавиатуры.

— Что именно делал?

В памяти мужчина поправил пакет, посмотрел на светофор и пропустил коляску. Спокойный человек с хлебом. Я только что сам им об этом рассказал.

— Ничего такого, — произнёс я и услышал, как это звучит. — Не кричал, не шатался. Просто сначала я не понял, всё ли с ним нормально. Потом он пошёл, и вроде всё обычно. Я отметил, где это было. Иногда записываю, чтобы потом не пытаться вспомнить половину.

Последняя фраза хотя бы была правдой. В телефоне у меня хватало заметок, которые спустя неделю сам же разбирал с трудом.

— Лицо видел хорошо? — спросила Александра.

— Да. Когда поворачивался. Потом ещё через лобовое, совсем рядом.

— Время на всякий случай отдельно проверьте, — сказал её коллега. — Это точно запись с того утра? Не сейчас по поездке восстановили?

— С того утра. Поездку я уже сегодня проверил, когда фотографии увидел.

Он снова начал печатать. Я убрал телефон ближе к себе и повернул экран вниз, хотя там по-прежнему была только карта. Александра посмотрела на движение моей руки, затем перевела взгляд на монитор. Она не спросила, что я прячу; от этого легче почему-то не стало.

Чуть позже пришлось объяснить, куда ехал сам. Я назвал старый торговый комплекс за железной дорогой и сказал, что хотел посмотреть заброшенный паркинг. Мужчина поднял голову.

— Один?

— Один.

— Часто так ходите?

— Нет.

Рядом с ответом неприятно зашевелились Коллектор, заброшенный дом и маршрут, который я уже не первый раз прокладывал через полгорода. Я поправился:

— Несколько раз было. В разные места.

— С Лавровым это никак не связано? Может, собирались там встретиться?

— Нет. Я его до воскресенья вообще не видел.

Это я сказал сразу. Мужчина задержался на мне взглядом и вернулся к тексту. Александра уточнила, не попадался ли Лавров ещё раз возле комплекса, и я ответил, что нет.

Дверь открылась. Заглянувшая женщина попросила Александру выйти на минуту, и та, извинившись, поднялась. Её кофе остался возле свёрнутой бумаги; я смотрел на белый ободок крышки, пока мужчина проверял что-то у себя на экране. Из коридора донеслось: «Нет, это другой адрес», потом шаги ушли дальше.

— Его с четверга ищут? — спросил я.

— Сведения в объявлении верные.

— Но я видел в воскресенье.

— Вы об этом и рассказываете.

Мужчина сказал без раздражения, как о вещи, которую не требовалось снова подтверждать. Я помолчал.

— Я просто подумал… Если он спокойно шёл, может, с ним всё нормально.

Тот перестал листать документ.

— Хорошо бы. Пока нам важно проверить, что он там был.

Он повернул монитор так, чтобы я мог прочитать написанное. В коротком тексте не было ни Кварца, ни воздуха над его головой, ни моего резкого движения в такси. Мужчина в клетчатой рубашке пересекал дорогу в воскресенье утром. Я узнал его на фотографии и сообщил, где видел.

Возле времени я остановился.

— Тут восемь сорок. Лучше примерно. Я до минуты не знаю.

Он добавил слово, затем дал дочитать. Я нашёл ещё одно место, где «у аптеки» легко превращалось в «пришёл в аптеку», и попросил уточнить, что видел его только на тротуаре. Мужчина поправил и это. Когда лист наконец выехал из принтера, я прочитал его ещё раз, уже придерживая за тёплый угол, и расписался внизу.

Александра вернулась, когда я надевал колпачок на чужую ручку. Коллега попросил меня оставаться на связи: возможно, нужно будет уточнить маршрут или ещё раз поговорить о том, что видел. Я согласился. Хотелось спросить, насколько возможно, но после подписи вопрос выглядел запоздалым.

В коридоре девочка с дедушкой уже ушли. На скамье сидела женщина с большим пакетом из продуктового; сквозь прозрачный пластик торчала зелень, и один мокрый стебель прилип к её рукаву. Она поправляла его, не глядя, пока говорила кому-то по телефону, что ещё не освободилась.

Саша проводила меня к выходу. Стакан она взяла с собой и теперь пила на ходу.

— Совсем остыл? — спросил я.

— Уже можно не торопиться.

На ступенях она остановилась. С улицы снова потянуло тёплым воздухом; после коридора даже запах машин показался летним.

— Спасибо, что приехал, — сказала Александра. — Хорошо, что ты тогда записал место и время встречи.

Я посмотрел на окно над входом, за которым только что сидел. Жалюзи были опущены наполовину, между пластинами висела полоска солнца.

— Если что-то выяснится… Ты скажешь?

Она немного помедлила.

— Если его найдут, постараюсь сообщить. Остальное обещать не буду.

— Я не про остальное.

По её взгляду стало ясно, что не совсем убедил. Впрочем, допрашивать меня на ступеньках Александра тоже не стала.

— А в паркинг ты зачем пошёл? — спросила она. — Ты так и не объяснил.

— Я диггер. Ну, начинающий.

Когда-то я наткнулся в гугле на статью о них, прочитал вполглаза и ушёл по следующей ссылке. Теперь из неё вспоминались фотографии кирпичных тоннелей и люди с фонарями.

— Подземные ходы исследуют, — продолжил я. — Старые коллекторы, коммуникации. В заброшенные здания тоже ходят. Мне стало интересно, что там внутри.

Александра немного помолчала.

— Ты воду видел, когда спускался?

— Видел. Думал, где глубоко, просто не пойду. А потом настил обвалился.

Я провёл пальцем по размокшему краю стакана. Всё это было правдой, но о двух сутках внизу я по-прежнему говорил так, будто задержался на час.

— В следующий раз хотя бы оставь кому-нибудь место и время, когда вернёшься, — сказала она. — Чтобы было понятно, где тебя искать.

— Да. Оставлю.

Она допила кофе и на секунду прикрыла глаза, прислонившись плечом к косяку.

— Сейчас хотя бы доберись домой. Я сама уже плохо соображаю.

— А пирожок?

— Вернусь и доем. Хорошо, что завернула, а то бумаги уже положили сверху.

Она улыбнулась и потянулась к двери. Я шагнул вниз, потом обернулся.

— Кафе перенесём?

— Давай. Я пока не знаю, в какие дни смогу уйти вовремя. Завтра напишу, договоримся.

— Хорошо.

Мы попрощались. Я дошёл до урны у арки, выбросил стакан и пустой пакет, допил остаток воды. Бутылка мягко хрустнула под пальцами, занимая наконец меньше места. Её я тоже выбросил и только тогда обнаружил, как удобно идти с пустыми руками.

* * *

До дома выходило минут двадцать пешком. Автобус из-за ремонта делал петлю, а ждать его на жаркой остановке хотелось ещё меньше, чем идти. Я свернул к скверу, где дорожка срезала угол между двумя улицами, и убрал телефон в карман.

За день город успел нагреться и теперь понемногу остывал. Под деревьями лежали длинные лужи тени, пахло пылью, листвой и водой из шланга: возле детской площадки поливали недавно посаженные кусты. На скамье женщина распутывала поводок, обмотанный вокруг колеса коляски. Маленькая собака терпеливо стояла рядом, совершенно довольная остановкой. Чуть дальше два мальчишки катили большую автомобильную шину; один всё время подталкивал её слишком сильно, и второму приходилось бежать, чтобы не пустить в кусты.

Я шёл медленнее остальных. Пока сидел, ноги будто успели забыть, как много им сегодня уже досталось, а теперь снова напоминали об этом на каждом бордюре. Хотелось домой, в чистую постель, где можно было вытянуться и ничего не держать наготове. Еда имелась. Диана была накормлена. Игорю я обещал позвонить, но для этого хотя бы не требовалось никуда ехать.

Впереди по рельсам прогремел трамвай. Сквозь открытые окна были видны головы пассажиров; последняя дверь закрывалась не до конца и на стыках звенела отдельно от остального вагона. Я пропустил его, перешёл пути и вышел на знакомую улицу.

Здесь я когда-то ездил в школу на одну остановку, если удавалось вскочить в трамвай до того, как водитель закрывал двери. Пешком получалось почти столько же, но поездка почему-то считалась удачным началом дня. Теперь от остановки убрали киоск, где торговали дисками и батарейками, а на его месте поставили щит с рекламой квартир. За щитом оставался тот же тополь с раздвоенным стволом; в нижней развилке белел застрявший пакет.

Возле пекарни разбирали столики. Девушка несла сразу два стула, придерживая один подбородком; я посторонился, она коротко поблагодарила и протиснулась в дверь. Туда же тянуло запахом кофе. На секунду вспомнилось, как Саша подбирала салфеткой крошки с края стола, пока ждала возвращения коллеги.

Я достал телефон, чтобы посмотреть время. Было без четверти девять. Отчасти день уже перестал казаться тем самым днём, в котором я утром ещё стоял по колено в воде, пытаясь разглядеть выход при гаснущем фонаре. Между этими событиями поместилось слишком много людей, вопросов, транспорта и кофе. Часы при этом исправно показывали всё тот же вторник.

В истории звонков наверху оставалась Александра. Ниже — Лена, Николай Иванович, Игорь. Я убрал аппарат, решив больше сегодня никому ничего не обещать, кроме уже обещанного, и прошёл под строительными лесами.

Магазин у нашего дома перекрашивали. Нижнюю часть стены уже сделали серой, выше ещё держался старый жёлтый цвет, а над запасным выходом остался прямоугольник от снятой вывески. Кисти сохли в ведре под лестницей. Я свернул за угол, где дорожка проходила между стеной магазина и низким бетонным ограждением газона.

— О, Серый.

Стас стоял возле закрытого запасного выхода. Я увидел его и поначалу даже не сообразил, что нужно остановиться; сделал ещё шаг, уже собираясь обойти, когда сбоку от ограждения поднялся Пашка Рыжий.

— Дошёл всё-таки.

Я остановился. Пашка был в расстёгнутой олимпийке, под которой темнела футболка; коротко стриженная голова блестела на висках. Он вышел на дорожку впереди меня, а Стас отлепился от двери. Лица у обоих были такие, будто наш разговор давно начался и я пропустил самую важную часть.

Про ноутбук я вспомнил только тогда, когда Шташ сказал:

— Ну чё, отдохнул? Теперь можно с тобой поговорить?

У меня неприятно свело живот.

— В смысле?

— В прямом. Второй вечер тебя поймать не можем.

Я посмотрел от одного к другому. До угла магазина оставалось несколько шагов, за ним проезжали машины, и совсем близко кто-то смеялся. Рыжий заметил мой взгляд и переступил так, чтобы идти обратно пришлось мимо него.

— Стас говорит, ты ему руки тут выкручиваешь.

— Ничего я не выкручивал.

Слова вышли быстро, почти внахлёст. Стас усмехнулся; в верхнем ряду зубов мелькнул знакомый пробел.

— Ага. Я сам себе. Пришёл нормально, а ты за руку хвать. Герой, ёпт.

— Ты в квартиру лез. Я сказал, что не буду чинить.

— Слышал? — Стас повернул голову к Пашке. — Я ещё и лез.

Они стояли слишком близко. Я чувствовал от Шташа запах сигарет, видел тёмную полоску грязи под ногтем большого пальца. Пашка смотрел на мой рот, пока я говорил, и от этого хотелось либо замолчать, либо объяснить всё сразу, подробно, чтобы он наконец понял, как было на самом деле.

— Слушайте, я сегодня вообще никакой. Давайте потом.

— Нам потом не надо, — сказал Пашка.

Я шагнул в сторону, но Стас ухватил меня за футболку возле плеча и подтянул обратно. Ткань натянулась поперёк горла. Я взялся за его руку, больше чтобы освободить ворот, чем оттолкнуть, и успел сказать:

— Да подожди…

Рыжий ударил в живот.

Кулака я не увидел. Только стиснулась середина тела, и воздух выдавило изо рта коротким беспомощным звуком. Я согнулся, потянув за собой Стасову руку, а он толкнул меня вниз и вбок. Нога зацепилась за бетонный край. Ладонь проехала по асфальту, колено ударилось следом, и я оказался на боку, пытаясь вдохнуть.

Не получалось.

Стас что-то говорил сверху. Я видел его кроссовок, выцветшую полосу на подошве и раздавленный окурок возле собственной руки. Пашка пнул меня по бедру. Ногу дёрнуло, живот сжался ещё сильнее; я подтянул колени, закрывая голову предплечьем, и наконец втянул немного воздуха.

— Ты с кем разговариваешь так, а?

Голос Шташа был совсем близко. Я качнул головой, хотя никто не спрашивал ничего такого, на что можно было ответить кивком.

— Ладно… Я понял.

Он присел, снова ухватился за футболку и дёрнул вверх, не давая закрыться. Пальцы сдавили ткань у самой шеи. Я хотел сказать, что извиняюсь. Что больше не буду. Что пусть уже оставят меня, я починю этот чёртов ноутбук, только не надо сейчас, пожалуйста, не надо.

…Мокрый кирпич под пальцами. Ржавое железо грохочет над головой, бычья морда всё ближе, изо рта лезут розовые пузыри…

Рыжий переступил. Я увидел движение его ноги и поджал локоть к рёбрам. Удар пришёлся вскользь, по руке, но отдался в боку так, что я согнулся ещё сильнее.

…Холодная труба в ладонях. Под ногами вода. Меч звякает о железо…

— Чё ты там мычишь? Говори нормально.

Стас тряхнул меня за ворот. Его большой палец упёрся в ключицу; я смотрел на этот палец, покрытый короткими тёмными волосками, и никак не мог собрать в одно место дыхание, боль и собственные руки.

…Серая оболочка рассыпается под молотком. Пыль на зубах, чёрные нити в проломе. Голова ударяется о стол, а пальцы всё ещё тянутся к рукаву…

Я сжал запястье Шташа.

Он не сразу заметил. Продолжал что-то говорить, удерживая меня почти сидя, и только когда я потянул его руку от горла, лицо изменилось. Пальцы на футболке раскрылись. Я упёрся свободной ладонью в асфальт, подставил под себя ногу.

…Острый край кирпича. Ладонь срывается, цепляется снова. Только бы не отпустить…

— Пусти, сука!

Стас дёрнулся назад, помогая мне подняться на одно колено. Я не отпустил. Потянул его на себя, затем отпустил запястье и со всей силы толкнул в грудь свободной ладонью. Он отшатнулся поперёк дорожки и задел Пашку; тот выругался и оттолкнул его в сторону.

Этого хватило, чтобы встать.

Я дышал часто, с открытым ртом. Под кожей живота всё ещё стояла тугая боль, ладонь жгло от содранной кожи. Стас посмотрел на свою руку и рванулся ко мне раньше Рыжего.

Я успел поднять предплечье, но плохо: кулак скользнул по нему и задел щёку возле глаза. Перед лицом на мгновение посветлело. Я ударил в ответ, торопясь, почти не видя куда, и попал по скуле краем кулака.

Костяшки обожгло. Шташ отступил к стене, прижав ладонь к лицу, а я остался стоять с вытянутой рукой и только по движению справа понял, что Пашка уже рядом.

Первый его удар пришёлся по плечу. От второго я отшатнулся, зацепился пяткой за тот же бетонный край и едва снова не сел. Пашка схватил меня за грудь, собираясь потянуть обратно, но я уже махнул правой рукой снизу, коротко, куда мог достать.

Кулак вошёл ему под рёбра. Рыжий шумно выдохнул мне в лицо и согнулся; его свободная рука всё-таки задела меня сбоку по голове, уже без прежнего размаха. Я зажмурился, прижал локти и толкнулся вперёд, только бы не оказаться внизу ещё раз.

Стас вцепился в мою правую руку сзади.

Он тянул её на себя, разворачивая меня к Пашке, который всё ещё держал футболку. Ткань затрещала возле ворота. Я рванул плечо обратно, почувствовал, как чужие пальцы соскальзывают к локтю, и повернулся вслед за ними всем телом. Бок отозвался болью, но рука освободилась. Шташ оказался прямо передо мной; я упёрся ему в грудь ладонями и толкнул.

Он ударился спиной о стену возле двери и задел ногой ведро под лесами. По асфальту рассыпались кисти. Стас опустился на корточки, кашляя и пытаясь одновременно набрать воздух и сказать что-то; я услышал только короткое ругательство.

Пашка ещё не отпустил меня. От рывка его протащило полшага, теперь он развернулся и снова пошёл вперёд, пригнув голову. Я выставил руки между нами. Он навалился плечом, у меня подломилось больное колено, и несколько мгновений мы оба топтались на узкой дорожке, цепляясь друг за друга.

Силы в нём было много. Я чувствовал её через мокрую футболку, через пальцы на вороте, через его тяжесть, которую никак не удавалось сдвинуть. Потом он перенёс ногу, выправляя нас обоих, и я толкнул ещё раз, всем телом, распрямляя колено.

На этот раз он отступил. Сделал один широкий шаг, второй — слишком короткий. Пятка упёрлась в ограждение газона. Рыжий выпустил футболку, взмахнул руками и рухнул на задницу, ударившись локтем о бетон.

Я шагнул за ним.

Он поднял руку перед лицом. Обычная ладонь, грязная у основания большого пальца; второй он держался за локоть. Рот был открыт, глаза смотрели снизу вверх.

Я уже поднимал кулак. Рука остановилась возле плеча, и какое-то время я никак не мог её опустить.

— Всё, — сказал я.

Пашка дышал с хрипом. Стас за моей спиной перестал кашлять, и я резко обернулся: он всё ещё сидел у стены, прижимая к щеке ладонь. Когда я повернулся, вторая рука у него поднялась чуть выше.

— Не подходи.

Я даже не понял, кому сказал. Отступил так, чтобы видеть обоих, и ударился бедром о край ограждения. Ноги пришлось переставлять осторожно. Сбоку на асфальте валялась широкая кисть, щетина отпечаталась серым прямоугольником на пыли.

— Псих, — выговорил Стас.

Я смотрел на его руки. Он не вставал.

За углом громко рассмеялись, проехала машина с музыкой. Звук вернулся вдруг, целиком: шорох шин, хлопок магазинной двери, чьё-то далёкое «подожди меня». Пашка перевернулся на колени и опёрся на бетон. Я сделал ещё шаг назад, ожидая, что он сейчас поднимется и снова пойдёт, но он только сплюнул под себя и остался стоять на четвереньках.

У меня дрожала правая рука. Я прижал её к животу, тут же убрал, потому что стало больно, и повернулся боком к выходу на улицу. До угла было всего несколько шагов. Я прошёл их, всё время глядя назад.

Никто не пошёл следом.

* * *

На тротуаре пришлось остановиться. Люди обходили меня, торопясь к светофору, и я отступил к стене, чтобы не стоять у них на пути. Под губой было солоно. Я провёл по ней языком и только тогда почувствовал саднящую полоску внутри щеки.

Нужно было дойти до подъезда. Обогнуть магазин по освещённой стороне, пересечь проезд, подняться на свой этаж. Всё это я знал столько лет, что обычно вообще не замечал по дороге ничего, кроме закрытого магазина или чужой машины у бордюра. Сейчас пришлось посмотреть, где заканчивается газон, чтобы снова не споткнуться.

Телефон был в кармане. Я вытащил его, увидел целый экран и убрал обратно. Позвонить кому-нибудь хотелось, но я пока не понимал, что именно скажу, и боялся, что голос опять станет таким, как там, возле их ног.

У подъезда женщина с сумкой придержала дверь. Я поблагодарил, стараясь не повернуть к ней разбитую щёку, но она уже смотрела дальше, на шедшего за ней ребёнка.

— Ты самокат занесёшь или опять я?

Мальчик молча взял самокат обеими руками. Колесо стукнуло о ступень, потом ещё раз. Я поднялся впереди них, держась ближе к перилам, хотя опираться на ладонь было неприятно.

В замочную скважину попал со второго раза. Закрыл дверь, провернул замок и остался стоять, пока на площадке не затихли шаги. Только после этого скинул кроссовки и пошёл в ванную.

Из зеркала смотрел человек с красной полосой возле глаза, припухшей щекой и растянутым воротом футболки. На правых костяшках выступила кровь. Левую ладонь ободрало, в коже застряли мелкие чёрные крупинки; когда я подставил её под воду, пальцы сами согнулись от боли.

Я промыл руку, выбирая соринки краем салфетки. Потом прополоскал рот. В раковину упала розовая вода.

Шташ сидел у стены и держался за лицо. Рыжий поднимался на колени. Я снова видел это, пока смотрел в слив, и никак не мог вспомнить, в какой момент собирался ударить ещё раз. Помнил уже поднятую руку.

Вода продолжала течь. Я закрыл кран здоровым краем ладони и вытер лицо, оставив полотенце прижатым к щеке.

В комнате негромко скреблась Диана. Я вернулся, проверил поилку, хотя утром уже делал это, и поправил перекосившуюся миску. Хомяк вылез из домика, постоял возле еды и принялся выбирать что-то из корма. Я сел на край кровати.

Меч лежал там, где оставил его сушиться после душа. У ножен виднелась тёмная полоса, которую я утром пропустил, вытирая грязь. Я посмотрел на рукоять, затем на собственные руки и отвернулся к окну.

Внизу кто-то закрывал багажник. Через распахнутую форточку долетал разговор двух женщин; одна предлагала зайти завтра, другая объясняла, что завтра работает до восьми. В соседней квартире двигали стул, долго, с несколькими остановками.

Я достал телефон и снял лицо. Пришлось повторить: на первом снимке половину щеки закрывал большой палец. Потом сфотографировал ладонь, костяшки и красное пятно на бедре. Зачем-то хотелось сначала убедить себя, что это всего лишь несколько синяков; я убрал камеру и записал время и место. Стас. Пашка Рыжий. Запасной выход магазина. Они ждали меня.

Некоторое время сидел с открытой заметкой, прежде чем сохранить.

Меню вызвал уже потом. В резерве была одна единица из четырёх; за часы после утреннего лечения она успела вернуться. Я прочитал цифры дважды, потёр большим пальцем край телефона и выбрал Слабое исцеление.

Зелёные линии проступили под кожей рук. От кончиков пальцев потянуло теплом, будто я сунул их в тёплую воду; саднящие костяшки отпустило не сразу, а несколькими медленными волнами. Я осторожно расправил плечи и смог вдохнуть глубже. Под рёбрами ещё тянуло, бедро болело, но тугая хватка в животе понемногу ослабевала.

Мана: 0/4.

Я убрал интерфейс. В голове появилась знакомая тяжесть, и кровать подо мной стала особенно убедительной. Хотелось просто завалиться на бок, прямо в одежде. Вместо этого я стянул испорченную футболку, осторожно, чтобы не задеть лицо, бросил её в корзину и достал чистую.

Позвонить Игорю. Поесть. Поставить будильник.

В холодильнике оставалась кастрюля с макаронами и тушёнкой. Я переложил немного в тарелку, поставил греться и нажал вызов. Игорь ответил после нескольких гудков; где-то рядом с ним щёлкнула клавиатура.

— Добрался?

— Да. Я дома.

— Ну наконец-то. Я уже думал, опять пропал.

Я прислонился к холодильнику. На боку было ещё больно лежать весом, пришлось выпрямиться.

— Ты сейчас занят?

— Нет. В игру зашёл, но ещё никуда не собирались. Что у тебя?

Микроволновка загудела ровнее, поворачивая тарелку; на одном и том же месте что-то тихо постукивало. Я посмотрел на свою руку. Кожа на костяшках уже стянулась, только красные пятна оставались заметными.

— Меня возле дома встретили.

Игорь перестал щёлкать клавишами.

— Кто?

— Двое знакомых. Давно знаю. Со школы ещё.

— В смысле встретили?

Я закрыл глаза.

— Избить хотели.

На той стороне стало тихо. Потом Игорь спросил, не надо ли вызвать кого-нибудь, и я ответил, что уже дома, всё закончилось. Сказал это дважды: первый раз он, кажется, не поверил.

— Ты целый?

— Вроде. Ударили. Я тоже.

— Что ты тоже?

— Ударил.

Микроволновка пискнула. Я открыл дверцу и достал тарелку, взявшись за край полотенцем. Горячий пар поднялся к лицу; внезапно оказалось, что есть всё-таки очень хочется.

— Подожди, я телефон положу. Одной рукой неудобно.

Включил громкую связь, устроил аппарат возле кружки и сел. Игорь не отключился. Пока я ел, пришлось ещё раз рассказать, кто эти люди, откуда взялся ноутбук и почему мы вообще оказались у магазина. Без Коллектора, без силы, без руки, которая тянулась ко мне из-за разбитой щеки. Об этом я не мог рассказать даже сейчас. Зато про то, что сначала лежал на земле и просил оставить меня в покое, сказал.

Игорь выругался. Несколько секунд я смотрел в тарелку, ожидая вопроса, почему раньше молчал, но он только уточнил:

— Они знают, где ты живёшь?

— Да. Давно.

— Дверь закрыл?

— Закрыл.

— Ладно. Если опять придут, не открывай. И звони сразу, слышишь?

— Угу.

— Не мне одному. Полицию вызывай.

Я провёл вилкой по краю тарелки, собирая остатки. На экране шло время разговора, и почему-то именно эти меняющиеся цифры понемногу успокаивали: звонок продолжался, за него можно было держаться, пока ничего больше не требовалось.

— Я сфотографировал всё, — сказал я. — Лицо, руки. Время записал.

— Правильно.

На какое-то время мы замолчали. Игорь отпил что-то, поставил кружку; звук получился близким, будто он сидел с другой стороны кухонного стола.

Я отнёс тарелку в раковину и вернулся за телефоном. На завтра надо было выставить будильник пораньше. Приехать до остальных, спокойно сесть возле двери приёмной и наконец выяснить, что изменил второй Канал. Сейчас, дома, уговаривать себя на ещё одну поездку уже не получалось даже мысленно.

Я поставил два будильника, как перед дневным сном. Игорь что-то печатал, потом спросил, собираюсь ли сегодня заходить.

— Нет. Я лягу.

— Давай. Отсыпайся тогда.

Он уже собирался отключиться, а я вдруг сказал:

— Подожди. У тебя вчера-то как всё закончилось?

— Да нормально. Обошлось.

— В смысле? Рейд прошли?

— А, ты про рейд. Нет. Там в конце такая хрень получилась…

Я забрал телефон в комнату и лёг, подложив подушку повыше. Игорь рассказывал, как они спорили перед последней попыткой, кто-то на заднем плане перебивал его, и он один раз попросил меня подождать, чтобы ответить. Я ждал. За окном шумели машины, в клетке шуршал наполнитель; живот ещё ныл, и пришлось подтянуть ногу, пока не нашлось положение, в котором можно было лежать.

— Серый, ты тут?

— Тут. Рассказывай.

Глава 15. Знакомый голос

Утром я проснулся раньше первого будильника и некоторое время лежал, прислушиваясь к квартире. В клетке шуршала Диана, за окном проехала машина; телефон грел край ладони. Вчера я так и уснул с ним, не дождавшись конца рассказа. Последним в памяти осталось возмущённое Игорево «ну я же сказал — после третьего!», но кого именно он в тот момент воспитывал, уже не помнил.

Щека припухла меньше. Под рёбрами ещё тянуло, особенно когда садился, зато левая ладонь позволяла держать кружку. Я проверил резерв: одна единица успела восстановиться. Потратил её на исцеление, сидя за кухонным столом, и подождал, пока вместе с теплом уйдёт знакомая тяжесть в голове. Завтракать пришлось медленно — прикус на внутренней стороне щеки пока никуда не делся.

В офис приехал без четверти восемь. На улице уже раскладывали товар перед цветочным киоском: женщина в расстёгнутом пуховом жилете доставала из ведра мокрые розы, встряхивала каждую и передавала девушке за прилавком. Та принимала их, не выпуская из другой руки телефон. Из открытого окошка пекарни пахло тестом; я остановился за кофе и впервые за несколько дней смог выпить его на ходу, не обжигаясь и не торопясь куда-нибудь, где меня собирались есть.

Коридор встретил гулом ламп и запахом влажной тряпки. Уборщица оставила у лестницы жёлтое ведро. Я отнёс стакан к себе, проверил, не появился ли кто-нибудь в приёмной, и вернулся к двери.

Подключиться.

— Да.

Пол ушёл из-под ног. В мягкой темноте не было ни ноющего бока, ни необходимости стоять прямо; я только сейчас понял, сколько усилий с утра уходило на обычную ходьбу.

— Добро пожаловать, — сказала Глюк.

— Привет. Я расширил Канал.

— Изменение учтено.

— Я хотел про подземелья спросить. Они только уровнем отличаются или ещё на какие-то виды делятся?

— Инстансы различаются условиями доступа, задачами, составом участников и условиями выхода.

— Вот с задачами непонятно. В Коллекторе я убил Минотавра и получил награду. В доме перебил всех — только надпись, что пройдено. Так и должно быть?

— Условия завершения и вознаграждения определяются инстансом.

— И где их посмотреть?

— Объём доступной информации зависит от инстанса.

Я не знал, как спросить точнее, и вернулся к её первому ответу.

— А состав участников? Можно войти вдвоём в одно и то же место?

— Ответ положительный. Предусмотрены индивидуальное и совместное прохождение.

— И как попасть вместе?

— Согласовать вход. Все участники должны находиться у входа и подтвердить участие.

— А выйти можно в любой момент?

— Условия выхода определяются инстансом.

— Они хотя бы будут известны заранее?

— Вариативно.

Вот теперь всё снова встало на место.

— А посмотреть, кто уже внутри?

— В доступе отказано.

Я помолчал. Перед глазами на мгновение возник мужчина с пакетом хлеба. Вчера в кабинете меня несколько раз просили вспомнить его точнее: походку, одежду, куда повернул. Здесь я даже не знал, какой вопрос позволит узнать, жив ли он.

— Люди могут оставаться там долго?

— Уточните запрос.

— Не по своей воле. Не находить выход.

— Ответ положительный.

Это я и без неё знал.

На выходе приёмная оказалась такой же пустой. Возле окна на подоконнике стояла банка с черенками; один новый корешок упирался в стекло. Я посмотрел на часы, допил почти горячий кофе и записал всё, что удалось узнать. Рядом с последней строкой поставил вопросительный знак, хотя вопроса там не было: «Условия выхода определяются инстансом».

До приезда Лены оставалось минут десять. Я открыл форум и перечитал последнюю переписку со Скобой. Мы знали друг друга меньше двух недель. Я не знал ни его настоящего имени, ни города, ни того, чем он занимается, когда закрывает форум. Мы оба обходили такие вопросы.

На телефоне оставался вчерашний звонок Игорю. Сорок семь минут.

Я убрал телефон и занялся рабочими письмами.

* * *

К середине дня у меня получилось почти не думать о подземельях. В отделе продаж одновременно перестали открываться две папки, у бухгалтера исчезло окно программы — на самом деле уехало на выключенный второй монитор, — а Николай Иванович принёс список того, что, по его мнению, непременно должно было сломаться за время моего отпуска.

Список начинался с сервера и заканчивался чайником.

— По чайнику я не очень понимаю, что передавать, — сказал я.

— Контакт куда-нибудь запиши.

— В магазин?

Николай Иванович посмотрел на меня поверх листа.

— Сергей, мне нужен человек, которому можно позвонить, когда что-то не работает.

Здесь с ним трудно было спорить. Я вписал рядом с сервером номер фирмы, которая обслуживала нам железо, возле офисных программ — договор поддержки, а чайник оставил на потом.

Он уже собрался уходить, но задержался у стола.

— Со щекой что?

— Вчера неприятность была. Возле дома.

Николай Иванович дождался продолжения. Я покрутил ручку между пальцами.

— Двое знакомых. Подрались.

— Сами?

— Они начали.

Он ещё несколько секунд смотрел на меня, потом опустил лист на стол.

— Разберись с этим. И завтра всё передай нормально. С пятницы я тебя дёргать не собираюсь, если сам ничего не забудешь.

После обеда я сходил подать заявление. До двери дежурной части дошёл с уже открытой заметкой в телефоне; внутри всё равно пришлось некоторое время сидеть и ждать. На стене висел выцветший плакат, мужчина через два стула от меня держал в пакете снятое автомобильное зеркало. Мы оба смотрели на закрытую дверь, будто за ней могли починить то, с чем пришли.

Рассказ о вчерашнем занял меньше времени, чем ожидание. Я показал фотографии, назвал обоих, записал то, что просили, и вышел с бумажкой, которую убрал в чехол телефона. Стас и Пашка от этого не исчезли. Возле магазина по дороге домой я всё равно пошёл по другой стороне улицы.

Дома первым делом поел. Потом вымыл посуду, поправил сползший с сушилки рукав и минут десять смотрел на выключенный компьютер, придумывая, с какой фразы начать разговор.

В конце концов позвонил без всякой фразы.

— Серый, — отозвался Игорь. — Ты как? Я вчера рассказывал-рассказывал, потом смотрю — тишина.

— Уснул. Извини.

— Да я понял. Ты сегодня дома?

— Дома. Слушай, мне надо тебе кое-что рассказать. Только не перебивай сразу.

На том конце что-то звякнуло. Игорь сказал кому-то или чему-то негромкое «да стой ты»; потом звук стал тише.

— Всё, давай.

Я провёл пальцем по краю стола. В дереве была узкая щербинка, за которую цеплялся ноготь.

— Это началось три недели назад. Утром, дома. Перед глазами появился текст, можно было выбирать ответы. А потом на работе я увидел надпись над дверью. Прямо в воздухе.

— «Точка доступа»?

Я замолчал.

— Ты откуда знаешь?

Игорь не ответил сразу. В трубке что-то стукнуло.

— Серый. У меня такая же.

— Где?

— В мастерской. Над дверью в подсобку.

Я перестал водить пальцем по краю стола. Игорь сам назвал надпись, о которой я ещё не успел сказать.

— Ты тоже Игрок?

— Да. Погоди, ты сейчас серьёзно?

— Серьёзно.

Он шумно выдохнул.

— Да ну нахрен.

Я поднялся из-за стола, дошёл до окна и остановился. Других Игроков я искал на форумах, просеивал чужие шутки и выдумки. А теперь это оказалось у Игоря, с которым мы столько лет сидели по вечерам в одном чате.

— Как так-то? — сказал я.

— Не знаю. Я тебя самого хотел спросить.

Некоторое время мы молчали. За окном проехал мотоцикл; я подождал, пока стихнет, и спросил:

— Давно у тебя?

— С воскресенья. Вернулся за баллоном, полез в подсобку — над дверью эта дрянь. Я решил, кто-то проектор повесил. Полстены руками облазил.

— Подключался?

— Ага. А ты?

— Тоже.

— Ты кому-нибудь рассказывал?

— Одного человека на форуме нашёл. У него то же самое. А ты?

— Никому. Тебе хотел. Не знал, как начать.

Я вернулся к столу и сел.

— Я бы не поверил, — сказал Игорь. — Вот позвони ты мне неделю назад — я бы решил, что ты прикалываешься.

Он помолчал, потом заговорил быстрее:

— Серый, а больница у тебя… Ты правда с лестницы упал?

— Нет.

— Там?

— Там.

— Чёрт. Рассказывай.

Следующие полчаса мы говорили одновременно, перебивали друг друга, возвращались к уже сказанному. Он успел взять десятый уровень; я назвал свой семнадцатый. Его первое подключение обошлось без моей ошибки. Первым подземельем оказался какой-то склад, где из-за штабелей выскакивали длинные безглазые твари; он описывал их, раздвигая слова паузами, словно показывал размер руками, а я никак не мог поймать точный образ. Потом рассказал про лестницу, которая снаружи уходила всего на один этаж вниз, а внутри продолжалась ещё и ещё.

Когда очередь дошла до паркинга, Игорь замолчал надолго.

— То есть ты там всё это время был?

— Почти двое суток.

— А я тебе звонил.

— Знаю. Потом увидел.

Он вдохнул в трубку и несколько секунд не выдыхал.

— Я думал, ты после больницы опять свалился. Уже собирался ехать. Адрес только у тебя старый в переписке нашёл, не понимал, тот или нет.

Я открыл переписку и отправил ему адрес с номером квартиры. Игорь дождался сообщения.

— Сохранил.

— Ты один сейчас? — спросил он.

— Да.

— Камеру включи. Я твою щёку посмотрю.

— При чём здесь щека?

— При том, что вчера тебя били. Включай.

На экране появилось его лицо, слишком близко: светлые брови, приплюснутый подушкой или ладонью хохолок, один глаз чуть прищурен. Потом он отодвинул телефон, и я увидел за ним кухонный шкаф с наполовину открытой дверцей. Игорь был в серой футболке, на левом запястье темнел широкий фиксатор.

— Вот это откуда? — спросил я.

— После расскажу. Повернись к свету.

Он разглядел щёку, велел не трогать её пальцами и наконец вернулся к тому, что занимало нас обоих.

— А со способностями у тебя что?

Я положил телефон на стол, прислонил к кружке и открыл меню. После утреннего лечения восстановилась одна единица. Тратить её на доказательство вдруг показалось глупым: Игорь уже назвал слишком много знакомых вещей, чтобы я мог считать этот разговор розыгрышем.

— Лечить себя. И огонь. Маленький. Только показывать его здесь я не буду, у меня кухня.

— Огонь? — Он подался к камере. — Прямо настоящий?

— Угу. Куртку им можно спалить совершенно по-настоящему.

— А как ты это открыл?

Когда я объяснил про Канал, Игорь посмотрел куда-то мимо телефона. Несколько секунд он двигал глазами, и я впервые наблюдал со стороны, как человек читает то, чего для меня не существовало.

— Видел этот пункт. Я в Силу всё сунул. Потом ещё в Скорость. Думал, с железками сначала разберусь.

— Сколько?

— Сила три. Скорость два.

Я быстро прикинул расходы. Девять очков, всё сходилось.

— А свободные?

— Ноль. Серый, ты приезжай.

Он сказал это так просто, будто мы обсуждали, где в выходные пожарить мясо.

— К тебе?

— Ну да. У тебя отпуск же. Я в пятницу встречу. Покажешь, как ты это делаешь, сядем нормально, разберёмся. Я тут ещё вход нашёл, там вообще ерунда написана.

— Какая ерунда?

— Совместное прохождение. И войти не даёт. Пишет, что мало участников. Я стоял как дурак, вокруг ходил. Уровень даже не указан.

Я потянул к себе блокнот.

— Подожди. Давай дословно.

* * *

В четверг я передавал работу человеку из обслуживающей фирмы, которого до этого видел только дважды. Его звали Антон. Он внимательно слушал про сервер, равнодушно — про переговорную и впервые достал ручку, когда я предупредил, что Николай Иванович считает любое устройство с проводом частью компьютерной сети.

— Чайник тоже? — уточнил Антон.

Я молча показал список.

К обеду схема и инструкции оказались в общей папке, Антон проверил вход под своей учётной записью. Потом ещё раз прошёл со мной от серверного шкафа до бухгалтерии и нашёл на схеме два порта, которые я подписал по старым местам. Я поправил подписи, он сверил их с наклейками. Копию инструкции оставили у Лены вместе с его номером.

Николай Иванович поймал нас у приёмной.

— После отпуска как? Тоже к вам обращаться?

— Сначала к Сергею, — ответил Антон. — Если не отвечает, звоните мне. Я уже буду знать, где что.

— Вот и договорились.

Я стоял рядом с папкой под мышкой и зачем-то продолжал держать палец между страницами. Хотелось сказать, что больше такого не будет. Во вторник я уже сказал почти то же самое; нового обещания Николай Иванович не ждал.

Антон ушёл проверять печать со склада, и минут через десять бухгалтер вышла вслед за ним с вопросом про общую папку. Я поднялся было со стула, но она махнула рукой:

— Сиди, мы сами. Пусть сразу посмотрит.

До этого я мечтал хотя бы час спокойно поработать, чтобы никто не дёргал. Теперь сел обратно и прислушивался к голосам в коридоре. Антон уточнил, на каком компьютере возникает ошибка, потом попросил показать. Всё совершенно правильно; вмешиваться было незачем.

Я закончил проверку резервного копирования и отправил ему результат вместе с оставшимися замечаниями. На возвращение из отпуска поставил себе напоминание сверить изменения: теперь за эти дни здесь могли что-то сделать без меня. Потом закрыл общую папку. До конца рабочего дня оставалось несколько часов.

Лена нашла мне дело сама.

— Вы же уезжаете? — спросила она, когда я пришёл вернуть ключ от шкафа.

— Завтра. К другу, в Верхореченск.

— Надолго?

— Пока на несколько дней. Дальше посмотрим.

— Тогда рассказывайте, чем кормить вашу Диану. Вы вчера написали, я потом дома вспомнила, что вообще ничего про хомяков не знаю.

Я достал телефон с фотографией клетки и начал показывать поилку, корм и колесо. На словах всё выглядело чрезвычайно просто; когда дошло до количества корма, я сам понял, что объясняю это так, будто передаю второй сервер.

Лена терпеливо дослушала.

— Лучше подпишите пакетики. И привезите вечером. Сестра как раз ко мне придёт, поможет занести.

Клетку я отвёз после работы, придерживая на коленях в такси. Диана большую часть дороги спала в домике; я переживал за неё заметно сильнее, чем она за себя. Лена поставила клетку на широкий комод, подальше от окна, выслушала последние указания и отняла у меня пакет с кормом, когда я в третий раз полез проверять застёжку.

— Сергей. Мы справимся.

— Она по ночам бегает.

— Я тоже иногда.

На улице уже начинало темнеть. У входа в магазин парень складывал пустые ящики, из окна на втором этаже доносилась гамма: кто-то раз за разом запинался в одном месте и начинал сначала. Я прошёл два дома, прежде чем заметил, что улыбаюсь.

С Александрой мы увиделись у остановки возле сквера. В среду она сама написала, предложила четверг и сразу предупредила, что надолго не получится. Я к тому времени уже купил билет; объяснил, что в пятницу уезжаю к старому другу, и получил короткое: «Тогда хотя бы поужинаем. У тебя теперь отпуск, а у меня всё по расписанию».

Она пришла с пакетом из продуктового, в расстёгнутом пальто. Волосы были распущены, ветер перебрасывал их на лицо, и первые несколько секунд она пыталась одновременно поздороваться, убрать прядь и удержать пакет, у которого начала расходиться ручка.

Я взял пакет снизу.

— Не за ручки, — успела сказать она. — Они уже всё.

— Вижу.

На щёку Александра посмотрела почти сразу. Я успел рассказать ей по телефону про нападение и заявление, поэтому новых вопросов не было; только короткое:

— Сегодня лучше?

— Намного.

— Хорошо. Я здесь столик знаю, где можно поставить эту картошку и хотя бы двадцать минут о ней не думать.

Кафе оказалось маленьким, с двумя столами у окна и очень горячим супом. Хозяйка приняла у Александры порванный пакет, принесла другой и спросила, вернула ли та контейнер за прошлый раз. Александра посмотрела на неё с выражением, которое я уже видел возле треснутого телефона.

— Он у меня дома. Чистый.

— Они у всех дома чистые.

Пока мы ели, я рассказал про Игоря. Как познакомились в игре, сколько вечеров провели в голосовом чате, как он каждый раз пересчитывал людей, даже когда всех можно было увидеть одним взглядом. Про его работу знал меньше: холодильное оборудование, разъезды, то магазин, то небольшая пекарня. Остальное обычно оставалось за пределами наушников.

— Вы раньше встречались? — спросила Александра.

— Нет. Всё собирались.

Она подняла глаза от тарелки.

— И сколько лет собирались?

Я посчитал и сам удивился ответу.

— Достаточно, чтобы уже было неудобно.

— Тогда хорошо, что едешь.

— Он тоже по заброшенным местам ходит?

— Да. Недавно выяснилось.

— Про паркинг ему рассказал?

— Рассказал. Он мне ведь тоже звонил, пока я там сидел.

Она отломила хлеб, подумала о чём-то своём и спросила, далеко ли ехать. Я открыл билет в телефоне, показал время. Александра придвинулась ближе, чтобы прочитать мелкий шрифт; я заметил светлую крошку у неё на рукаве и смахнул её, прежде чем успел решить, уместно ли это.

— Рано, — сказала она. — Хоть поспишь в дороге.

— Попробую.

— Пришли что-нибудь оттуда. Я там ни разу не была.

Когда вышли, за сквером уже горели окна. Мы прошли вместе до следующего перекрёстка, я донёс новый пакет и отдал его, придерживая дно, хотя теперь ручки выглядели вполне надёжно.

— Хорошо съездить, — сказала Александра.

— Спасибо. Я напишу.

— Пиши.

Она ушла к своему двору, а я постоял у перехода, дожидаясь зелёного. Впервые за последнее время предстоящая поездка помещалась в обычные слова: билет, друг, другой город. Я держался за эту простоту, пока шёл домой.

* * *

Рюкзак пришлось заменить. У старого после паркинга расходился шов возле лямки, и я слишком хорошо помнил, сколько раз хватался за неё в воде, чтобы доверять двум слоям ниток из домашнего набора. Новый был чуть больше, с широким поясом; купил его без особого удовольствия, вместе с батарейками, запасными бинтами и тем, что закончилось в аптечке.

Меч ехал в длинном закрытом чехле. Я обмотал ножны полотенцем, чтобы не гремели о молоток, потом переложил молоток в рюкзак. Чистая одежда заняла отдельную сумку. Перед самым сном проверил квартиру, выключил лишнее, поставил пустую теперь поилку рядом с раковиной и некоторое время смотрел на место, где обычно стояла клетка.

В шесть утра комната показалась непривычно тихой.

На автовокзале уже ели. Мужчина у автомата балансировал стаканом кофе на чемодане, женщина разворачивала фольгу с бутербродами, за стеклом киоска продавщица раскладывала горячие пирожки и дула на пальцы. Я взял один, с картошкой, обжёг нёбо и пошёл искать свою платформу.

Автобус на Верхореченск стоял в самом конце. Водитель принимал багаж с видом человека, которому каждый чемодан был лично неприятен. Длинный чехол он оглядел, спросил, крепко ли закрыт, и велел уложить вдоль стенки отсека, чтобы сверху ничего не навалили. Я дождался, пока он закроет люк, и только потом поднялся в салон.

Моё место было у окна. Рядом устроилась женщина с большой мягкой сумкой; из расстёгнутого кармана торчали листья какого-то комнатного растения. Она долго поправляла их, освобождала один загнутый стебель, потом достала телефон и сообщила кому-то, что села.

Игорь прислал сообщение ещё до отправления: «Номер автобуса скинь. Встречу. Игорь».

Я отправил фотографию билета, не удержался и добавил: «Ты можешь не подписываться. Я тебя сохранил».

Ответ пришёл, когда автобус уже начал выбираться с платформы.

«Привычка. На работе без подписи потом ищут, кто написал. Игорь».

Я убрал телефон и откинулся на спинку.

Город отпускал медленно. Сначала шли знакомые магазины и дома, потом названия на вывесках стали чужими. Мы встали возле рынка, где через проезд тянули тележки с коробками; за длинным бетонным забором показался кран, ещё один, пустые этажи строящегося дома. Солнце попадало в них насквозь. На последнем светофоре к стеклу прижалась тень грузовика, закрыла весь вид и отступила, когда обе машины тронулись в разные стороны.

Потом дома закончились.

Дорога пошла между полями, пока ещё бледными после ночной сырости. В низинах лежал туман, тонкий, просвечивающий; над ним торчали столбы, верхушки кустов и редкие деревья, у которых было видно крону, но не ствол. Автобус поднялся на пологий склон, и я на несколько секунд увидел всё поле сразу: тёмные колеи, маленький трактор возле лесополосы, стаю птиц над свежей землёй.

Без очков даль не распадалась на пятна. Я уже привык читать надписи через комнату, замечать царапины на собственном мониторе, но здесь взгляд всё время цеплялся за новое. Можно было рассмотреть отдельные сучья у дерева посреди поля, белую спину птицы, которая села на столб, ржавый край дорожного щита ещё до того, как мы с ним поравнялись. Я провёл пальцем по переносице и опустил руку.

Соседка предложила яблоко. Я поблагодарил, отказался; через десять минут она предложила снова, уже надрезав кожуру коротким ножом.

— Домашнее. Мягкое. Вам со щекой как раз.

Пришлось взять половинку.

Она везла дочери растение, которое та когда-то оставила «на две недели», а теперь наконец нашла ему место. Дочь жила в Верхореченске, на той стороне реки, где раньше была ткацкая фабрика. Я представления не имел, где это, но слушал; женщина рассказывала про новую дорогу, старый мост, который ремонтировали всю её молодость, и остановку, до сих пор называвшуюся «Ткачи», хотя фабрику давно разделили между складами и мебельщиками.

Иногда она замолкала, и мы смотрели в окно. Мне нравилось, что разговор не требовал продолжения каждую минуту.

На первой остановке водитель дал двадцать минут. Люди вышли из автобуса осторожными, затёкшими шагами, сразу вытянулись, потянулись к карманам. Возле кафе пахло мокрой древесиной и жареным луком. Под навесом лежала большая рыжая собака; проходящих она провожала глазами, не поднимая головы.

Я купил чай и вышел с ним за угол, где можно было не стоять в табачном дыму. Отсюда открывался вид на старую дорогу. Она уходила под железнодорожную насыпь, под низкий кирпичный свод; на обочине росли лопухи, в одной из глубоких ям блестела вода. Кто-то всё ещё пользовался этим путём: возле воды свежо отпечатались узкие велосипедные шины.

Рядом остановился парень из нашего автобуса. Он разговаривал по телефону, уверяя, что почти приехал, хотя нам оставалось ещё больше двух часов. Я допил чай, выбросил стакан и пошёл обратно, подумав, что в чужом «почти» иногда помещается довольно большой кусок жизни.

После остановки дорога изменилась. Поля стали меньше, лес подходил ближе, между деревьями всё чаще блестели ручьи. Мы проехали посёлок с одноэтажными домами, у которых наличники были выкрашены разными оттенками синего; возле магазина двое мужчин поднимали на прицеп старый холодильник. Один держал, другой говорил, куда повернуть. Когда автобус заслонил их, они так и стояли, не договорившись.

Я достал телефон, чтобы написать Игорю, и увидел сообщение от Лены. На фотографии Диана выглядывала из домика. К клетке снаружи прислонили листок: «Не будить. Отпуск».

Александре я отправил снимок дороги через стекло, дождался, пока уйдёт сообщение, и убрал телефон. Сети на следующем участке почти не было.

Мы въехали в Верхореченск со стороны новых кварталов. Сначала я увидел обычные высокие дома, парковки, огромный строительный магазин и решил, что зря ждал от названия чего-то особенного. Потом автобус повернул, между двумя корпусами открылась река, и город сразу получил глубину.

Ветла лежала внизу широким серым изгибом. По ближнему берегу тянулись склады с потемневшими крышами; дальше вода уходила под новый мост, за которым на высоком склоне теснились старые дома. Один, жёлтый, стоял почти над обрывом, окружённый деревьями и подпорной стеной. Возле стены сушилось бельё. Над крышами возвышалась кирпичная труба с белым кольцом наверху; ветер относил от неё тонкий дым к противоположному берегу.

Моя соседка приподнялась.

— Вот там раньше ткацкая была. Видите трубу?

Я кивнул.

— А мы сейчас по новому объедем. Раньше прямо через центр ездили, красота была. Только трясло ужасно.

На вокзале она не сразу смогла вытащить свою сумку. Я помог, передал ей растение уже на улице и несколько секунд держал его за горшок, пока она освобождала ручку чемодана. Листья оказались пыльными, жёсткими; один влажно прошёлся мне по щеке.

— Серый!

Голос я узнал сразу, ещё до того, как повернулся.

Игорь шёл между такси, держа в одной руке два картонных стакана. В жизни он оказался шире, чем на камере, с тяжёлыми плечами и чуть сутулой шеей; волосы с одной стороны примяло так, будто он только что снял шапку. Светлая щетина делала лицо старше. На нём была рабочая куртка с выцветшей нашивкой, молния застёгнута криво, через один зубец в начале.

Он протянул мне стакан, спросил женщину, куда ей, и уже через минуту выяснилось, что подвезти её нам совсем по дороге. Я всё ещё держал растение, а Игорь уже шагал к старому универсалу и открывал багажник.

— Ты хоть поздоровайся, — сказал я ему в спину.

Он оглянулся, посмотрел на занятые руки и засмеялся.

— А, да. Приехал же.

Мы поставили стаканы на крышу машины и наконец пожали руки. Правая ладонь у него была широкая и тёплая, с шершавой полосой возле большого пальца; левую он по-прежнему берёг.

Я столько раз слышал этот смех в наушниках, что теперь всё никак не мог привыкнуть: Игорь стоял рядом, и я видел, как он улыбается. Стоило ему отвернуться к машине, как часть слов терялась в шуме вокзала. Он взял чужую сумку, поморщился, и я невольно потянулся помочь.

— Давай я, — сказал я.

— Нормально. Садись. Есть хочешь?

— Хочу.

— Отлично. Сначала поедим. Потом покажу.

Он захлопнул багажник, но вместо того, чтобы сесть за руль, достал телефон.

— Стой. Нашим отправим.

Игорь встал рядом, вытянул руку и нажал на экран, пока я пытался убрать от лица длинный лист.

— Погоди…

— Уже.

На снимке я выглядывал из зелени, а Игорю обрезало половину головы. Зато горшок, который я прижимал к животу, поместился целиком.

— Давай ещё раз.

— Да нормально получилось.

Он уже отправлял фотографию в общий чат. Женщина тем временем устроилась на заднем сиденье и потянулась за своим растением. Я передал ей горшок, помог отвести лист от дверцы и услышал, как у Игоря звякнул телефон.

— Витька, — сказал он и повернул ко мне экран.

«Серый, ты к Игорю приехал или за цветком?»

Игорь засмеялся.

— Вот. Узнал же.

— Дай сюда.

Он ещё раз посмотрел на фотографию, хмыкнул и отдал телефон. Я повернул его горизонтально, попросил Игоря придвинуться и дождался, пока он перестанет смеяться. Во втором кадре мы поместились оба; я отправил снимок следом за первым.

— Этот получше.

— На том ты с цветком, — сказал Игорь и забрал телефон, прежде чем я успел что-нибудь удалить.

Я взял с крыши свой стакан. Кофе ещё был тёплым.

Игорь убрал телефон, забрал свой кофе и пошёл к водительской двери. Я устроился рядом с ним, поставил стакан в подстаканник и отодвинул от ног коробку с медными трубками. На панели лежали отвёртка, квитанция из шиномонтажа и маленький пластмассовый воин со щитом, приклеенный к основанию лобового стекла.

Игорь заметил мой взгляд.

— Витька прислал. Сказал, вылитый я.

— Сам красил?

— Ага. Тебе тоже делает. Только с плащом…

— Синий.

— Да помню я. Все помнят.

Я засмеялся и откинулся на спинку сиденья.

Он повернул ключ. Печка дохнула тёплой пылью, воин мелко затрясся на своей подставке, и мы выехали с вокзальной площади в незнакомый мне город.

Глава 16. Под чужими крыльями

Женщину с растением мы отвезли к длинному кирпичному дому за рекой. Под аркой висела старая табличка с номером корпуса; ворота сняли, но в камне остались широкие петли. Игорь притормозил перед въездом, высунулся из окна, обменялся парой слов с мужчиной, который красил скамейку, и проехал во двор.

— Знакомый? — спросил я.

— Не. Краска свежая, он предупреждает.

Он уже вышел и доставал сумку. Я забрал горшок, дошёл вместе с ними до подъезда. Из открытой двери тянуло прохладой, варёной капустой и чем-то ещё, старым, как мокрый картон; за лестницей стояла детская коляска без переднего колеса. Женщина поблагодарила нас, позвонила дочери и стала ждать внизу, решительно отказавшись отдавать чемодан.

По дороге обратно Игорь показал на заложенные кирпичом окна первого этажа.

— Здесь общага была. Фабричная. Потом людям квартиры сделали. У нас мужик с работы тут вырос, всё рассказывал, как они через прачечную на реку бегали.

На углу открылась пекарня. Стеклянная дверь была новой, ступени под ней — старыми, с выбитой серединой. Игорь сунул голову внутрь, спросил, не осталось ли пирогов, и через минуту мы уже стояли возле машины с тёплым бумажным пакетом.

Он не показывал мне город в каком-то определённом порядке. Просто ехал, иногда сворачивал раньше, потому что впереди опять перекопали, иногда замедлялся, чтобы назвать место, и за каждым названием обнаруживался человек. Здесь хозяин кафе держал в холодильнике наживку, пока жена не нашла. В той аптеке заведующая однажды не отпускала Игоря домой, пока он не померил давление: ей показалось, что слишком красный. Под старым мостом весной вытащили из воды автомобиль; на высоком берегу возле жёлтого дома жил его школьный учитель, который до сих пор считал, что Игорь должен был пойти в инженеры.

— А ты кто? — спросил я.

— Я тот, кому инженер звонит, когда у него всё потекло.

Он сказал это без особой гордости, скорее с привычным раздражением, и тут же полез менять маршрут: телефон на держателе показывал красную полосу у следующего перекрёстка.

На объезде мы застряли у ворот склада. Маленький грузовик сдавал назад, встречные пытались протиснуться мимо, и человек в оранжевом жилете по очереди махал обеим сторонам. Игорь заглушил двигатель.

— Ты про паркинг рассказал. А до него где ходил?

Я начал с Коллектора. Про крыс получилось быстро; когда дошёл до решётки, пришлось объяснять, где был рычаг и почему я не мог просто бросить всё и бежать.

— Погоди. Она его прижала, а он тебя всё равно достал?

— За ногу схватил. Я за кирпич держался, пяткой по пальцам бил.

Игорь посмотрел на меня, потом на мои руки.

— Это после него ты в больницу попал?

— Да.

Он тихо выругался. Я рассказал про ржавый лист, который проломился под копытом, и несколько секунд мы смотрели, как грузовик наконец встаёт вдоль стены.

— Я туда ещё раз собирался. Дальше того зала.

— Когда?

— В прошлое воскресенье. Уже после дома. Меч взял, всё собрал.

Игорь ждал, не перебивая. Пришлось договорить:

— Со ступеней не сошёл. Вспомнил, как он меня держал, и всё. До этого три раза возвращался, крыс бил нормально, а тут даже до поворота не добрался.

— Так и вернулся?

— Ага.

Грузовик освободил дорогу. Игорь завёл двигатель, пропустил встречную машину и только потом спросил:

— Ещё туда хочешь?

— Хочу. Только когда поеду, не знаю.

Он кивнул и тронулся. Мы проехали мимо открытых ворот; я смотрел на белую пыль, которую колёса грузовика вынесли со двора.

Про дом заговорил уже я. Рассказал про тварь, которая продолжала тянуться ко мне через стол с разбитой головой, и про шаги наверху, услышав которые забрал молоток и пошёл к выходу.

— А потом всё-таки вернулся?

— С мечом. Молотком приходилось слишком близко подпускать.

— Я не про молоток.

Я поправил на коленях пакет с пирогами. На бумаге медленно расползалось тёмное пятно.

— Хотел понять, смогу ли пройти дальше.

Игорь включил поворотник и некоторое время следил за встречными машинами.

— Ладно. Завтра сначала посмотрим, где выход.

— Вот с этого и начнём.

Обедали у него дома. Квартира была на третьем этаже пятиэтажки, окна выходили на заросший двор и торец школы. В прихожей стояли два ящика с инструментами, на обувной полке лежали автомобильные перчатки и один наколенник. Игорь убрал всё это ногой, пропустил меня и сразу отправился ставить чайник.

— Душ там. Полотенце на машинке чистое. Ты переодевайся, я пока разогрею.

— Помочь?

— Сядь уже, ты шесть часов ехал.

Через полминуты он вернулся, забрал у меня сумку, отнёс в комнату и только тогда заметил, что я всё ещё стою в куртке.

— А, вешалка за дверью.

За едой я вспомнил, что так и не спросил про Лёхино собеседование.

— Взяли, — сказал Игорь. — В понедельник выходит.

— Всё-таки туда, куда хотел?

— Ага. Наше резюме сработало.

Резюме мы правили всей компанией вместо очередного похода. Лёха всё порывался убрать из него половину навыков — считал, что такое и указывать стыдно, это же каждый умеет. Маринка возвращала строчки на место, Витька вспоминал, что тот ещё забыл, а я третий раз приводил в порядок расползающийся файл. Закончили далеко за полночь; на следующий день Лёха ворчал, что проще было никуда не устраиваться.

— Надо поздравить, — сказал я.

— Он вечером будет. Покажем ему, что ты всё-таки доехал.

— А Маринка?

— Тоже обещала. На полчаса.

— Значит, до двух.

Игорь кивнул, будто мы действительно уточнили время, и подвинул ко мне тарелку с оставшимся пирогом. Мы ещё немного поговорили о наших. Одного в игре не было с зимы, но в голосовой он по-прежнему заходил почти каждый вечер; другой наконец переехал и теперь присылал фотографии недоделанной кухни. Я знал этих людей годами, помнил, у кого ночные смены, кто по воскресеньям ездит к родителям и кому можно позвонить, когда совсем паршиво. С некоторыми мы так ни разу и не увиделись.

Игорь потянулся к хлебу, и я подвинул тарелку, не прерывая рассказа. Потом пришлось ещё раз объяснить, как Лена отобрала у меня корм для Дианы; он смеялся, представляя, как я передаю хомяка по инструкции. Я уже и сам смеялся, хотя в четверг всё делал совершенно серьёзно.

Когда доели, я отнёс тарелки к раковине. Игорь дождался, пока я сяду, опёрся правым локтем на стол и посмотрел на меня с таким выражением, будто только теперь вспомнил, зачем я приехал.

— Ну?

— Что ну?

— Показывай.

Я кивнул на его левую руку.

— Сначала это. Что случилось?

Он повертел кистью, поморщился.

— Во вторник. Там на складе плита от стены отвалилась. Я назад отскочил, рукой упёрся неудачно. Думал, пройдёт. Съездил потом, снимок сделали, кости целые. Сказали, растяжение.

— Ты с утра ходил?

— Ага. Я тебе ещё до входа ответил. Хотел до вечера посидеть, ещё один спуск проверить, а руку подвернул почти сразу. Рано освободился, помнишь, писал.

Я помнил. Сообщение пришло, когда я собирался спать, с той же привычной подписью, и тогда мне даже в голову не пришло спросить, что именно у него отменилось.

— Я на других ещё не пробовал, — сказал я. — Только на себе.

Игорь немедленно расстегнул фиксатор.

— Сейчас попробуешь.

— Подожди. Я же говорю, не знаю, сработает ли.

— Так как узнаем?

С этим было трудно спорить. Я попросил его сесть удобнее и положить предплечье на стол. Сам придвинул стул, проверил резерв — четыре из четырёх — и открыл описание исцеления. Там по-прежнему ничего не говорилось о том, кого именно можно лечить.

Прикоснувшись к его запястью, я несколько секунд не понимал, что делать дальше. На себе всё давно стало привычным: выбрать навык, согласиться, дождаться тепла. Сейчас то же движение мысли словно упиралось в границу чужой кожи. Я попробовал удержать внимание на месте, которое он показывал, подтвердил применение — и почувствовал, как под ладонью дрогнули тонкие тёплые нити.

Зелёный свет проступил у основания большого пальца. Он прошёл через мои пальцы к Игоревой руке, собрался под кожей запястья и начал медленно расползаться по предплечью. Игорь перестал улыбаться. Смотрел на собственную руку, слегка приоткрыв рот, потом поднял глаза на меня и снова опустил их к столу.

В резерве осталось три единицы.

— Тёплое, — сказал он негромко.

— Угу.

Он осторожно пошевелил пальцами. Потом согнул кисть.

— Подожди, не дёргай.

Игорь замер, но лишь на пару секунд; затем всё-таки повторил движение, медленнее.

— Почти не болит.

Я убрал ладонь. В голове слегка поплыло, пришлось прислониться к спинке стула. Игорь уже тянулся за стоявшим у стены ящиком с инструментами, и я поймал его за рукав.

— Не надо сейчас проверять на весе. Просто посиди.

Он посмотрел на ящик, словно тот сам оказался у него под рукой, и отпустил ручку.

— Ладно. Чай будешь?

— Буду.

Чайник он всё-таки поднял левой. Я ничего не сказал.

Потом мы сравнивали меню. Игорь открыл своё, начал читать пункты вслух, а я вдруг увидел над его плечом короткую надпись.

Игорь

Она держалась в воздухе, не касаясь ни головы, ни шкафа за ней. Буквы были совершенно чёткими и при этом не отбрасывали на стену никакого света.

— Не двигайся, — сказал я.

Игорь немедленно повернулся.

Надпись исчезла.

— Что?

Я смотрел на пустое место над его плечом. До ближайшего входа было, по его словам, несколько километров. Никакой Точки в квартире он не видел.

— Открой обратно.

— Меню?

— Да. Как было.

Он нахмурился, перевёл взгляд чуть выше стола, и имя появилось снова.

Мы повторили это ещё три раза. Встал — имя осталось. Отошёл к окну — осталось. Закрыл именно окно с уровнем и улучшениями — пропало. Просто вызвал начальный список — ничего. Вернулся в профиль — буквы опять оказались над плечом.

— Ты имя сам вводил? — спросил я.

— Да. Там предложили представиться. Я и представился.

Мне даже добавить было нечего.

Мы поменялись местами. Я вызвал свой профиль, а Игорь долго смотрел сначала на меня, потом почему-то на люстру.

— Пусто.

В строке имени по-прежнему стояло «Представиться». Я задержал на ней взгляд и закрыл профиль. Пока без подписи всё работало; заполнять поле только ради проверки не хотелось.

— Не будешь? — спросил Игорь.

— Потом. Я ещё не знаю, можно ли будет поменять.

У Игоря всё сходилось: профиль открыт — имя видно; закрыт — исчезает. У входов такая закономерность вполне могла попадаться чаще, если люди перед заходом проверяли уровень или резерв. Скоба видел следствие и прицепился к месту. Я прицепился вместе с ним.

В памяти ненадолго возник мужчина с пакетом хлеба. Возможно, в то утро он просто читал собственные цифры, пока ждал зелёного. От этого обычного объяснения его лицо на фотографии пропавших не стало менее неприятным воспоминанием.

Игорь поднялся за водой и уже из коридора спросил:

— А другим-то людям это видно?

— Не знаю.

Я посмотрел на закрытую дверь кухни. Вопрос следовало задать раньше.

Проверять на случайном соседе мы не стали. Меню закрыли, а наблюдение я записал в телефон и коротко сообщил Скобе: «Проверили вдвоём. Ник появляется, когда человек открывает профиль. Закрывает — исчезает. До входа далеко».

Он ответил не сразу, уже когда мы собирали вещи на завтра.

«Сколько раз?»

«Несколько. На нём. У меня имя пока не задано — надо мной пусто».

«Значит, про вход я зря решил. А кто второй?»

Я посмотрел на Игоря. Тот пытался засунуть в боковой карман рюкзака пачку сухарей и явно собирался победить её силой.

«Старый друг. Оказалось, тоже Игрок».

«Повезло».

Больше Скоба ничего не написал.

* * *

К входу съездили ещё засветло. Он находился на нижней улице, за бывшими портовыми мастерскими. Пока Верхореченск рос вверх и дальше от воды, здесь оставались низкие склады, ржавые рельсы в асфальте и ворота, на которых поверх старых номеров писали новые телефоны. Между зданиями пахло рекой и нагретым железом. Над одним двором кричали чайки, хотя самой воды отсюда не было видно.

Игорь остановился возле шиномонтажа, забрал из машины два пустых корпуса от каких-то приборов и занёс их в соседнее помещение. Я дождался у ворот. Через минуту он вышел с маленькой коробкой.

— Коллеге оставил. Он завтра эти платы заберёт. Пойдём.

— Ты сюда так и попал?

— Ага. Холодильную камеру делали, за стеной в проход вышел. Там дверь.

Дверь была в торце длинного кирпичного корпуса, под навесом с проломанным шифером. Раньше к ней, наверное, вела площадка для разгрузки; теперь у стены росла крапива, на бетоне лежали куски чёрной резины. Замок кто-то срезал давно, рыжий круг на металле уже потемнел.

Над дверью проступил текст.

Расколотый город.

Режим входа: совместный.

Я подождал, пока появится остальное. Ничего не появилось.

Ни требования к уровню, ни знакомого сравнения с моим собственным. Я приблизился, отступил, попробовал вызвать подробности. В ответ получил предложение начать согласование входа.

Игорь смотрел на меня.

— У тебя что?

Я прочитал.

— А у меня только «недостаточно участников». Было.

Мы стояли перед дверью вдвоём. Само по себе это ничего не изменило.

— Сегодня не будем, — сказал я.

— Да я просто спросил.

Его рука уже лежала на ручке. Он заметил мой взгляд и убрал её, потёр большим пальцем ладонь.

Мы договорились вернуться утром. Сначала проверить вход и выход, не отходя от места. Потом посмотреть ближайший участок. На связь выйти не позже полудня; если задержимся, наши телефоны снаружи никому ничего не сообщат, и помнить об этом должны были мы сами.

В машине я достал телефон и открыл переписку с Александрой. Вспомнил её сообщения и пропущенный звонок, которые увидел только у ворот паркинга. Завтра за дверью могло оказаться что угодно; снова заставлять её гадать, куда я делся, не хотелось.

Написал, что завтра утром мы с Игорем собираемся посмотреть старые портовые мастерские. Приложил точку на карте, предупредил, что внутри может не быть связи, и обещал написать до полудня. Перед отправкой ещё раз проверил метку: она стояла у того самого корпуса, за которым мы только что были. Игорь в это время сообщил своему напарнику, что завтра до обеда недоступен и срочные заявки пусть забирает тот.

План выглядел куда основательнее, чем две головы, собравшиеся сунуться в дверь с непонятной надписью.

Вечером мы долго собирали рюкзаки. У Игоря нашлись плотные рабочие перчатки, фонарь, старый туристический коврик и моток крепкой ленты. Я разложил аптечку, батарейки, воду, еду. Он достал из кладовки самодельный щит — круглый, из нескольких слоёв фанеры, обитый по краю металлической полосой. Крепление для руки было переделано из ремней; на лицевой стороне темнели три глубокие борозды.

— Это после твоих тварей?

— Ага. Первую версию они вообще раскусили.

Я провёл пальцем возле борозды, не касаясь заноз.

— А в другой руке что?

Игорь показал короткий тяжёлый молоток. Я покрутил его и вернул. К мечу у него было отношение сдержанное: места занимает много, цепляется за всё подряд. Я не стал спорить. После паркинга у меня накопилось достаточно аргументов и за, и против.

Рядом с молотком Игорь выложил четыре щитка с мягкой подкладкой. Два были длинными, два заметно короче; на пластике белели царапины, к одному из ремешков прилипла нитка. Он снял её, приложил короткий щиток к предплечью и застегнул липучку.

— Футбольные? — спросил я.

— Ага. Эти поменьше взял, на руки. Большие на ноги.

Он согнул руку, подвигал кистью и передвинул накладку чуть ниже. Потом снял и взялся за следующий ремешок, у которого разошёлся шов.

Я поднял свободный щиток и примерил поверх рукава. Пластик закрывал предплечье почти от запястья до локтя. Я повернул руку, разжал пальцы.

— Где брал?

— В спортивном, возле рынка.

— Мне тоже надо.

Игорь посмотрел на часы.

— Поехали. Ещё успеем.

Мы вернулись с двумя парами щитков и мотком широкой липучки. В магазине я несколько раз менял размер: первые давили на сгиб руки, вторые болтались на голени. Дома Игорь достал коробку с нитками и большую иглу, показал, где переставил крепления на своих, а потом занялся разошедшимся швом. Я устроился напротив.

С ремешками провозились дольше, чем с покупкой. Когда закончили, я надел весь комплект, присел, прошёлся по комнате и взялся за рукоять меча. Нижний край одного щитка мешал кисти; пришлось ещё раз снять его и поправить крепление. Убирать иглу Игорь не торопился.

Спать легли рано. Мне постелили на раскладном диване в большой комнате. Некоторое время Игорь ещё ходил за стеной, что-то искал, открывал шкаф, потом заглянул.

— Серый. А если войдём, а обратно не выпустит?

Я приподнялся на локте.

— Не знаю. Глюк сказала, что у каждого подземелья свои правила.

— Ты же говорил, проверим.

— Уже внутри. Не отходя от двери: сначала по одному, потом оба. Только после этого посмотрим, что дальше.

Игорь помолчал.

— То есть заранее не узнаем?

— Не узнаем. Можем пока отложить.

Он ещё постоял в дверях, потом кивнул.

— Давай всё-таки посмотрим. Спи.

* * *

В субботу мы вернулись к мастерским в девять утра. За шиномонтажом уже шумел компрессор, по двору прошёл мужчина с кружкой, у боковой стены стояла кошка и ждала, когда он поставит миску. В глухом проходе, где нас закрывали кирпичные стены, мы надели щитки поверх рукавов и штанин. Игорь затянул ремешки, натянул рабочие перчатки и взял свой щит. Я ещё раз присел, проверяя, не съехали ли накладки на голенях, затем снял с меча внешний чехол, проверил крепление ножен и подтянул пояс рюкзака.

Мана восстановилась полностью. Я ещё раз взглянул на четыре единицы, убрал профиль и подошёл к двери.

Начать согласование совместного входа?

Я подтвердил. Появился пункт «Добавить участника», но выбрать его не получилось.

Имя в Системе: не задано.

Для отправки и принятия приглашений в группу необходимо представиться.

— Не даёт? — спросил Игорь.

— Имя нужно задать. Без него даже приглашение не отправить.

— Арден и пиши.

Я посмотрел на него.

— В игре нормально было. Здесь как-то странно.

— Мне привычно. Я тебя Арденом раньше знал, чем Сергеем.

Он поправил лямку рюкзака и стал ждать. Я снова открыл профиль. Можно ли потом сменить имя, так и не выяснил. Зато на «Арден» отзывался уже несколько лет: так меня звали в наушниках, когда нужно было предупредить, попросить помощи или просто узнать, здесь ли я ещё.

— Ладно. Пусть Арден.

Выбрал «Представиться», ввёл имя и ещё секунду смотрел на подтверждение, прежде чем согласиться.

Игорь поднял взгляд чуть выше моего лба.

— Появилось.

Я закрыл профиль.

— А теперь?

— Нет.

Я вернулся к согласованию и выбрал «Добавить участника». На этот раз пункт открылся; стоило задержать внимание на Игоре, как у него изменилось выражение лица.

— Есть, — сказал он. — Войти вместе с Арденом. Подтверждать?

— Да.

Группа создана. Лидер: Арден.

Участников: 2.

Совместный вход согласован.

Дверь открылась в темноту. За порогом не было ни складского пола, ни ожидаемого коридора; я уже знал, как выглядит такое расхождение, но шаг всё равно дался с усилием.

Игорь пропустил меня вперёд. Я обернулся в последний момент и успел увидеть, как он снимает с лица улыбку, будто она была ещё одной ненужной здесь вещью.

Под ногами оказались каменные плиты. Воздух пах холодной золой.

Мы стояли в небольшой сводчатой комнате. За спиной чернел прямоугольник прохода, впереди, за аркой, виднелись ступени и полоска серого неба. Стены были сложены из тёмного камня, швы между блоками тянулись ровно и глубоко. Ни кабеля, ни трубы, ни знакомого бетона. Я посветил вверх, нашёл в своде маленькую трещину и повёл луч вдоль неё.

— Серый.

Игорь стоял рядом.

От облегчения захотелось сказать какую-нибудь глупость. Я вместо этого коснулся его плеча, убедился, что куртка обычная, тёплая, и кивнул на проход.

— Назад. По одному.

Сначала вышел он. Я остался возле трещины, сосчитал до двадцати и увидел, как Игорь возвращается. Затем мы поменялись. Снаружи всё ещё шумел компрессор; мужчина успел поставить кошке миску. Когда я вошёл обратно, Игорь сидел на корточках и царапал мелом на плите короткую белую черту.

— Та же? — спросил я.

— Ага. И я тот же.

Отметка пережила и выход обоих. Мы проверили часы, записали время и только после этого поднялись по ступеням.

Арка вывела нас на каменную галерею.

Сначала я увидел мост — высокий, с разбитыми парапетами и рядами узких окон в опорах. Он пересекал глубокий провал, на дне которого клубился белый туман. На дальнем конце моста стояла башня; за ней, одна выше другой, поднимались крыши, шпили и стены такого огромного города, что взгляд не сразу мог найти, где он заканчивается.

Потом над крышами поднялось крыло.

Оно развернулось медленно, заслонив целый кусок неба. Между длинными костяными пальцами натянулась тёмная перепонка, и вдоль её рваного края пробежал оранжевый свет. Из-за башни вышла чёрная шея, гребень шипов, тяжёлая голова с двумя загнутыми назад рогами.

Дракон поднялся на потоке горячего воздуха, потянув за собой дым и искры. Между бронзово-чёрными чешуями тлели узкие трещины. Он был так велик, что мой взгляд продолжал ошибаться в расстоянии: казалось, голову можно рассмотреть во всех подробностях, а потом рядом с ней падала башня, и становилось ясно, что она находится за несколькими кварталами от нас.

Из серой мглы напротив вынырнул второй.

Серебряное тело прошло над обломанной колокольней, не задев её, хотя я невольно втянул голову в плечи. С крыльев сыпалась белая пыль. Шипы на хребте светились холодно, как края льдин против низкого солнца; по длинной шее катилось бледно-голубое мерцание. Он повернул голову, раскрыл пасть, и воздух между драконами побелел.

Чёрный ударил огнём навстречу.

Свет заполнил половину неба. Я отшатнулся к стене, ещё не услышав звука; потом камень под ногами дрогнул, с карниза посыпалась пыль, и грохот вошёл в грудь так глубоко, что собственный выдох потерялся в нём. Где-то впереди зазвенело падающее стекло. По мосту прокатился горячий ветер, почти сразу сменившийся сухим морозным порывом.

Игорь стоял рядом, открыв рот. Его щит висел у колена.

— Мы… — начал он и не договорил.

Я смотрел на руку чёрного дракона — переднюю лапу, чудовищно большую, — которой тот вцепился в край дальней стены. Под когтями рассыпалась кладка. Серебряный заходил выше, не подпуская его к себе; когда чёрный попытался подняться следом, из тумана вытянулись три длинные светлые линии.

Цепи.

Одна уходила от основания его левого крыла к приземистой башне на другой стороне ближайшего моста. Ещё две терялись среди крыш. Натянувшись, цепи вспыхнули белым, и дракон дёрнулся, заваливаясь на бок.

Я не заметил, как перестал дышать.

Перед нами появился текст.

Выберите сторону.

Пламя.

Иней.

Внизу, чуть мельче:

Выбор един для вошедшей группы.

Игорь медленно поднял щит.

— Это нам их бить предлагают?

Я посмотрел на собственный меч. Потом ещё раз на дальнюю стену, по которой осыпалась каменная крошка.

— Очень надеюсь, что нет.

Серебряный пролетел за башнями. Холодный след за ним некоторое время висел над крышами, потом начал оседать; на мосту перед нами проступили белые полосы. Они бежали по трещинам кладки, соединялись, затягивали промежутки между плитами тонким стеклянным слоем. Ветер пригнал к галерее несколько колючих снежинок.

Слева город догорал. Под чёрным небом краснели оконные проёмы, из провалов в крышах тянулся дым. Справа с карнизов свисали ледяные пласты, соединяя разные этажи; на одной из лестниц замёрз целый поток воды, волнистый, мутно-голубой. На границе жара и холода поднимался пар. Он медленно закрывал улицу, по которой только что можно было проследить путь до дальней площади.

Игорь присел возле парапета.

— Смотри. Ходят.

На другом конце моста стояли две фигуры. Пока драконы двигались, я их не замечал. Теперь одна повернулась и прошла несколько шагов вдоль стены; в руке блеснуло длинное оружие с широким боковым лезвием. Доспех закрывал её целиком, от узкого шлема до тяжёлых сапог.

— Люди? — спросил Игорь.

— Отсюда не поймёшь.

Мы вернулись на лестницу. Оба одновременно посмотрели на тёмный проход внизу, и Игорь первым произнёс:

— Можно сегодня просто посмотреть.

Я кивнул. На камне между нами лежал нанесённый им белый штрих. Домой было несколько шагов; от этого думать становилось легче.

— Выбор, наверное, меняет, кто на нас нападёт, — сказал я. — А что им нужно, пока непонятно.

— Спросим после выбора?

— Сначала выберем, проверим выход ещё раз. И никуда не бежим.

Игорь посмотрел на верх лестницы.

— За чёрного?

Я снова посмотрел на натянутую цепь у его крыла.

— Его и так держат, — сказал Игорь. — А этот сверху бьёт.

В игре мы с Игорем всегда выбирали сторону, за которую записалось меньше народу. Бывало, весь вечер проводили у одних ворот, отбиваясь от целой толпы, хотя могли бы спокойно пристроиться к ней. Здесь я тоже следил за чёрным и злился каждый раз, когда цепь обрывала его движение.

— Попробуем освободить, — сказал я.

Я проследил ближайшую цепь до башни. Победить существо размером с дом не мог даже в воображении, а вот сделать что-нибудь с креплением было задачей, у которой хотя бы угадывался человеческий масштаб.

Я выбрал Пламя. Игорь подтвердил.

Сторона принята: Пламя.

Сложность подземелья скорректирована с учётом состава группы.

Западные узы. Разомкнуть крепление.

На несколько секунд сквозь стену проступил бледный контур башни. Он погас, когда я перевёл на него взгляд; никакой постоянной стрелки над головой не осталось.

Проход наружу продолжал работать. На этот раз Игорь вышел и вернулся сам, пока я стоял на нижней ступени. Ни щит, ни ремни рюкзака, ни он сам не застряли между мирами. Я убрал ещё одну строчку неопределённости и поднялся обратно.

У дальнего парапета вспыхнули глаза.

Холодный свет горел глубоко под шлемами. Фигуры повернулись к нам одновременно. Одна ударила древком о плиту, затем обе пошли по мосту — тяжело, ровно, не ускоряясь. Под ногами у них потрескивал лёд.

— Назад к арке, — сказал я.

Мы отступили в галерею. Здесь двое не могли обойти нас с боков, зато можно было уйти вниз, если всё сразу пойдёт плохо. Игорь встал чуть впереди, поднял щит, я вытащил меч. На фоне увиденного в небе клинок казался почти домашней вещью.

Первый страж вошёл под арку и без размаха ударил сверху. Игорь принял древко краем щита; металл скрежетнул по окантовке, и широкое лезвие пошло в сторону, высекло из стены крошку. Я рубанул по открывшемуся колену. Меч встретил жёсткое сопротивление, съехал по пластине, застрял между двумя деталями доспеха.

Страж дёрнул ногой.

Я едва удержал рукоять. Игорь шагнул вплотную, ударил молотком в бок шлема; звук получился густой, словно раскололи толстую бутылку. Из щели возле воротника высыпались белые крупинки. Страж качнулся, и я наконец выдернул меч.

За его плечом показалось второе лезвие.

— Назад!

Игорь отступил вместе со мной. Удар прошёл между нами, врезался в плиту у самого носка; я увидел на металле узкую голубую полосу, развернулся и ударил по древку, пока оно лежало почти поперёк пола. Дерево треснуло, но не сломалось. Первый страж продолжал идти, хотя левую ногу уже волочил.

Теперь мы знали, куда бить.

В тесной арке его напарник мешал ему больше, чем помогал. Игорь несколько раз ловил удары щитом, давая мне добраться до повреждённого колена; когда страж наконец просел, он сам шагнул навстречу и вогнал молоток в расколотый край шлема. Голова разошлась по белой трещине. Внутри не было ни лица, ни крови — только мутный лёд, раскрошившийся на плечи и пол.

Доспех упал тяжело, звеня отдельными частями.

Получен опыт.

Второй перешагнул через него. К этому моменту я уже дышал ртом, а у Игоря на щите появилась новая борозда. Мы пятились до нижнего поворота лестницы, где длинное древко упёрлось в стену. Страж попробовал перехватить его короче; я ударил по кисти, Игорь навалился щитом, и несколько мучительно длинных секунд мы удерживали его между собой и камнем, пока он пытался высвободить оружие.

Когда всё закончилось, в ухе у меня звенело. На ступенях лежали куски льда, пластина наплечника и сломанное древко. Я прислонил меч к стене, сел рядом с ним и некоторое время смотрел на собственное колено, испачканное белой пылью.

Игорь поднял половину древка. Провёл ногтем по срезу.

— Не дерево, — сказал он.

На изломе блестели тонкие волокна, похожие на замёрзшие жилы. Я посмотрел и отвернулся: для одного утра новых материалов пока хватало.

— У тебя опыт был? — спросил я.

— Два раза. У тебя?

— Тоже.

Как он делился и что считалось участием, мы не понимали. Одинаковых цифр Система не показывала; сравнить было нечего. Зато можно было честно записать, что награда досталась обоим.

Мы посидели ещё несколько минут, проверили руки, ремни, щит. Пальцы Игоря держались нормально. У меня ныло предплечье; на щитке, куда прилетел камень, белела свежая выбоина. Я осторожно согнул руку, поправил съехавшую накладку и застегнул ремешок потуже. Ни бинт, ни исцеление пока не требовались.

Наверху драконы продолжали бой.

Чёрный упирался в стену передними лапами и тянул цепи всем телом. Серебряный держался выше, бил короткими холодными струями, не позволяя ему расправить левое крыло. Каждый раз, когда огонь уходил мимо, по ближним крышам катился жар; иней на мосту темнел, начинал течь, а затем серебряный возвращался и вода снова схватывалась коркой.

Игорь первым заметил, что после горячей волны на мосту можно пройти почти до середины по сухому камню.

— Пока растаяло, — сказал он и поднялся.

Я поймал его за край куртки.

— Подожди. Посмотрим, сколько держится.

Он уже открыл рот, чтобы возразить, но глянул вниз, на туман под разрушенным парапетом, и сел обратно.

Мы дождались ещё двух обменов. Ровного таймера не было. Один раз драконы сошлись за дальней башней, и до нас дошёл только снег; в другой чёрный ударил поперёк площади, нагрев мост раньше, чем я приготовился смотреть на часы. Пользоваться жаром можно было. Рассчитывать, что он придёт через одинаковый промежуток, — уже нет.

На третьей тёплой волне мы двинулись.

Мост оказался длиннее, чем выглядел из арки. Под ногами шипела вода, из трещин поднимался пар. Разбитый парапет слева обрывался возле вывороченной плиты; я смотрел под ноги и старался не поворачивать голову туда, где между камнями виднелась бездонная белизна. Над нами хлопал остаток тёмного полотнища. На нём ещё различалось бледное колесо с расходящимися лучами, перечёркнутое длинным разрывом.

До башни добрались, когда на плечах снова начал оседать снег.

Внутри стояло огромное колесо. Толстые спицы сходились к оси, уходившей в противоположную стену; рядом лежал бронзовый барабан, вокруг которого в несколько рядов тянулась цепь. Звенья были широкими, почти с мою ладонь, но через пролом в своде наружу уходила уже светлая, полупрозрачная полоса. Где кончался металл и начиналось что-то другое, я не мог разглядеть.

При каждом рывке дракона барабан гудел. По стенам проходила мелкая дрожь. Вода капала с потолка, собиралась возле основания колеса и замерзала в канавках.

Устройство не прятало, что делает. Я увидел зубчатый обод, фиксирующий рычаг и тяжёлую скобу, которая не давала рычагу подняться. На каменной плите возле него были вырезаны три изображения: закрытая скоба, поднятый рычаг, свободно вращающееся колесо. Кто-то когда-то должен был этим пользоваться.

— Лебёдка, — сказал Игорь. — Только здоровенная.

Он подошёл, взялся за рычаг и потянул. Металл даже не шелохнулся.

— Не надо сразу, — начал я.

— Я смотрю.

Посмотрел он ещё раз, уже двумя руками. Из-под рычага хрустнул лёд, но механизм не сдался. Игорь отступил, посветил вниз фонарём и присел.

Лёд заполнял гнездо скобы сплошным голубоватым массивом. Когда сверху приходил жар, его поверхность мокла; внутри он оставался таким же плотным. Я постучал молотком у края, отколол кусочек и увидел, как на свежем сколе почти сразу проступает белая корка.

Из заднего прохода донёсся металлический стук.

Мы замерли. Через несколько секунд звук повторился, ближе.

— Я посмотрю, — сказал Игорь и пошёл к проходу.

Я успел только попросить его не спускаться. Сам обошёл колесо, поднялся по трём ступеням к узкому окну и выглянул наружу. С другой стороны башни шла короткая крытая галерея. За её дальним концом тянулась лестница; на ней двигались ещё две фигуры.

Игорь вернулся почти сразу.

— Двое. Снизу. Тут проход узкий, можно держать.

Он говорил быстро, уже пристёгивая щит плотнее. Я посмотрел на неподвижную скобу, потом на цепь, уходящую в небо. Далёкий дракон рванулся, по барабану прошла дрожь.

До нашего выхода оставался мост. Мы могли уйти сейчас. Могли попробовать освободить крепление и уйти сразу после этого. Я прикинул расстояние до задней лестницы, вспомнил двух стражей в арке и сказал:

— Я расплавлю лёд. Ты только не выходи им навстречу. Здесь держим.

Игорь кивнул.

Я отошёл от колеса, выбрал место для удара и поднял руку. Огонь собрался над ладонью, тесный, горячий; в тёмном помещении его свет сразу выделил мокрые спицы и побелевший металл. За стеной бесновалось пламя, способное выжечь квартал. Моё помещалось в кулаке, но сейчас нужен был именно этот кулак, направленный в узкое гнездо под рычагом.

Пульсар сорвался с ладони и ударил в лёд.

Вспышка осветила свод снизу. Треск пошёл через весь массив, из-под скобы вырвался пар; я отшатнулся, закрывая лицо рукавом. Когда снова смог посмотреть, лёд у крепления осел в чёрную мокрую яму. Игорь подбежал, поддел скобу обломком древка и поднял её.

Бронза коротко звякнула.

Мана: 3/4.

— Держи так, — сказал я. — Я рычаг.

Рычаг пошёл тяжело, с хриплым скрежетом. Колесо повернулось на ползуба, потом ещё. Цепь натянулась сильнее; я почувствовал это всей спиной, хотя держался только за холодную рукоять. Нужно было поднять её до верхнего упора, освобождая стопор. Одной рукой не получалось.

На лестнице за башней ударило железо.

Игорь оглянулся. Скоба тут же опустилась, ударила по древку; мой рычаг дёрнуло вниз. Я едва успел убрать пальцы из-под края.

— Двое нужны, — сказал он.

Я посмотрел на подходящий к нам тёмный проход.

— Уже понял.

Мы бросили механизм и встретили стражей у дверей.

На этот раз они не полезли один за другим. Первый остановился под аркой, выставил оружие вперёд; второй остался на полшага сзади, ударил поверх его плеча. Лезвие зацепило окантовку щита, потянуло его вниз. Игорь рванул руку обратно, и я увидел, как у него скривилось лицо.

Пришлось отступать к колесу.

Здесь было больше места, чем на лестнице у входа, и всё оно работало против нас. Стражи расходились, вынуждая смотреть в разные стороны. Я держал одного мечом, пока Игорь теснил второго щитом, но каждый шаг назад приближал нас к спицам. Под подошвами скользила вода. Я ударил по руке стража, попал в край пластины, и клинок отскочил так сильно, что заболело запястье.

— Ко мне! — крикнул Игорь.

Я отступил за него. Длинное лезвие проскользнуло вдоль моего бока, прорезало верхний карман рюкзака. Игорь принял следующий удар, присел под ним и молотком достал колено. Страж просел, но второй уже заходил справа.

Пульсар я направил ему в грудь с трёх шагов.

Огонь разбился о нагрудник, потёк по щелям. Из шлема вырвался пар. Страж поднял обе руки, словно пытался удержать голову, и на мгновение остановился; я успел шагнуть ближе и ударить мечом по шее. Сталь вошла в размягчённую белую сердцевину. Доспех рухнул, задев меня наплечником.

Получен опыт.

Мана: 2/4.

Игорь добил второго. Мы стояли между осколками, тяжело дыша, и слушали, не идёт ли кто-нибудь ещё. Со стороны лестницы было тихо. Только наверху продолжал гудеть барабан.

— Всё, делаем и назад, — сказал я.

Игорь поднял голову. У него побелели губы, на щите висела длинная щепа.

— Давай.

Мы вернулись к креплению. Лёд уже начал затягивать гнездо, но обломок древка ещё проходил под скобой. Игорь нажал, поднял её, а я взялся за рычаг обеими руками и потянул.

На этот раз он дошёл до верхнего упора. Стопор выскочил из зубчатого обода; колесо повернулось, набирая скорость, и цепь побежала по барабану. Через пролом в своде сыпался белый свет, отдельные звенья гремели так, что я перестал слышать собственное дыхание.

Снаружи всё побелело. Серебряный дракон прошёл над самой башней, оставив за собой вихрь снега; через пролом в своде ударил ветер, подхватил пепел, облепил мне лицо ледяной крупой. Где-то внизу, у задней лестницы, хрустнуло и посыпалось. Я увидел, как по стене побежала белая полоска, достигла порога и остановилась.

— К выходу! — крикнул я.

Игорь смотрел мне за спину.

Потом выпустил древко и шагнул ко мне.

Я начал поворачиваться. Освободившийся рычаг ударил по ограничителю, качнулся обратно, и я отшатнулся от него прямо к стене. Игорь толкнул меня плечом, закрывая щитом.

За щитом возникло узкое остриё.

Оно прошло сбоку от металлической полосы, пробило фанеру и ударило Игоря под рёбра. Я увидел, как куртка втянулась внутрь, как он выдохнул и попытался отступить; древко не отпускало его. За ним стоял третий страж, ниже остальных, с длинным копьём и расколотой поперёк лица маской. Из пролома за лестницей тянуло морозом.

Я ударил мечом по копью. Клинок соскользнул вдоль древка; страж отдёрнул оружие, вырывая из щита кусок фанеры. Игорь упал на колени, и я остался перед стражем один.

Тот перехватил копьё короче.

— Серый, — сказал Игорь у меня за спиной.

В этом голосе не было ничего от человека, который час назад считал, что мы быстро посмотрим и вернёмся.

До конца первой книги осталась одна глава. Мы начинали у обычной офисной двери, а теперь над головой бьются драконы, под ногами крошится камень, и больше всего хочется, чтобы из этой башни вышли двое. Я уже приступил к продолжению цикла — «В тени драконьего крыла». Спасибо, что добрались со мной так далеко и по-прежнему переживаете за тех, кто пока не нашёл дорогу домой.