То, что древнее Тьмы и Света. Книга 1

Глава 1

— Беги!

Он с трудом усмехнулся. Запёкшаяся кровь делала ухмылку страшной, но сердце замерло не поэтому.

— Беги, — повторил он, отворачиваясь.

И она побежала. Так, как не бегала никогда в жизни. Быстрее мыслей, быстрее сожалений. Стремительно, чтобы волна отчаяния не догнала и не накрыла её в тёмном коридоре.

Не услышала, но почувствовала, как там, в темноте, оставшейся позади, он выдохнул:

— Прощай...

Пол содрогнулся, и она упала, больно ударившись плечом. Попыталась встать, но волна чудовищного грохота ударила в спину, не дав подняться. Отблески нестерпимого, яростного света заполнили воздух. Её вдавило в пол. Кожа на спине, казалось, покрылась волдырями от лютого жара.

Но он сказал бежать. Значит, надо.

Она приподняла голову, вцепилась в неровный камень стены и заставила себя выпрямиться.

Беги.

Выполни его последнее желание. Это всё, что ты можешь. Беги.

И она бежала.

Мысли метались в голове переполошённым роем. Он сделал это? Взял взаймы у Света столько силы, что не отдать? Сорвал последнюю печать и растворился вспышкой священного света?

Ты знаешь ответ. Всё так. Ему больше ничего не оставалось, чтобы спасти окрестные деревни и одну дуру, которая несётся, сбивая ноги и хрипло дыша, в сторону выхода.

Бестолковую ведьму, которой незачем больше бежать. Которой нужно повернуть обратно, найти то, что осталось от глупого паладина, и выть, биться головой об пол и хрипеть его имя.

Нет.

Беги.

Он сказал, что тебе нужно бежать.

И ты не станешь всё портить. Хватит. Если бы не ты, он бы не оказался здесь. Всё из-за тебя, неотвязно билось в голове. Всё из-за тебя. Всё из-за тебя.

Беги.

Коридор, казавшийся бесконечным, оборвался внезапно. Она чуть не врезалась в стену, чудом сообразив дёрнуться вправо, к выходу.

Не оглядывайся. Беги.

***

Зачем он спас её тогда, в лесу, она не знала. Помочь девчонке, окружённой четырьмя зловещего вида мужиками, паладину сам Свет велел. Обычной девчонке — да, но не ведьме.

Преследователи измотали её, и сил на сохранение человеческого облика не осталось. Она тогда без интереса мазнула взглядом по всаднику в белом плаще, показавшемуся со стороны дороги, и приготовилась дорого продавать свою жизнь. Хантеры, посмеиваясь, обсуждали её беспросветно чёрные глаза, тощее тело, синеватую кожу и бугрящийся наростами лоб. Мол, страшная, мелкая, но всё же девка, так что негоже будет сразу её убивать.

Паладин спешился, и ей на секунду стало противно от того, что этот светлый решил поглазеть на то, как её будут калечить. Впрочем какая разница?

— Оставьте её.

Хантеры озадаченно оглянулись. Точнее оглянулись трое. Четвёртый продолжал сверлить её взглядом. Когда на ведьму не смотрят, она многое может сотворить. Но для этого нужна хотя бы капля сил.

— Имеем право, — мрачно возразил один из хантеров. — Она преступница!

— Она ребёнок.

— Ведьма!

— Сколько тебе лет, дитя?

Она недоверчиво покосилась в сторону странного паладина, удивившись не меньше хантеров. Но отвечать не стала: мало ли, как захотел посмеяться над ней человек? Всё равно умирать уже скоро. Она скинула плащ, чтоб никто не схватился. Оскалилась, изготовилась драться, царапаться и кусать, грызть того, кто сунется первым.

— Это не ваше дело, сударь! — с плохо скрытой угрозой процедил самый рослый. — Мы ловим ведьму.

— Ей лет двенадцать. Она ребёнок, — покачал головой паладин. — Её нельзя ловить.

— Можно! — крикнул блондин. — Она убила Петера!

Его приятели зашикали, явно недовольные языкастым товарищем. Ну да, она убила Петера. Петер завалил за конюшней немого мальчишку из трактира, её единственного приятеля, придушил и пытался снасильничать. Как было не проклясть мерзавца? Она и не заметила нашивки хантера в виде ловчей петли на фоне мешка. Да если бы и заметила — всё равно.

Гнусный насильник, секунду назад полнившийся безнаказанной силой, скорчился, поедаемый страшной болезнью. Заразись он сам — болел бы долгие месяцы, а проклятье заставило злой недуг сожрать его за две минуты. Очень мучительные минуты. Она носила в себе проклятье неделями, с того самого дня, как её дед, редкий для здешних мест ведьмак, ушёл за грозовые тучи. Прятала проклятье за щекой, качала на кончиках пальцев, путала в волосах. А оно росло, зрело, просилось наружу. Вот и выпустила тогда.

— Не будем ссориться, — примирительно произнёс старый хантер. — Сейчас я покажу доказательства её вины, хоть вы, господин паладин, и не имеете права их требовать. Земли Ордена остались в трёх дня пути отсюда. Но нам проблемы не нужны. Тем более из-за дрянной ведьмы.

Хантер медленно пошёл к брошенным в кучу сумкам, обходя паладина. Двое остались таращиться на ведьму. Четвёртый сверлил глазами рослую фигуру чужака.

— Мы не хотим проблем, так ведь? — повторил старый хантер из-за спины настойчивого паладина.

В ту же секунду один из следивших за ведьмой развернулся всем телом, запуская в незваного гостя пригоршню мелких шипов-стрелочек. Одновременно старик прыгнул, выбросив руку со стилетом, вынутым из сумки.

Ведьма кинулась на метателя, нечеловеческим прыжком оседлав человека. Пронзительно взвизгнула — ведьмин крик у неё не отнять: поэтому хантеры при первой возможности вырезают ведьмам языки — и вцепилась человеку в глаза.

Белый плащ взметнулся дважды — два хантера улеглись в высокую траву. Третий оказался опытнее — его длинный кинжал и короткий меч паладина со звоном скрестились, высекая искры.

Дальше она не смотрела: несмотря на потерянный глаз, «её» хантер попытался стащить с себя ведьму. Ну уж нет. Она яростно вцепилась ему в лицо, раздирая кожу. Тебе не уйти от меня, человек! Никогда! Довольно я бегала от вас! Хватит!

— Эй, — мягко произнёс паладин у неё над головой: оказывается, она упала. Вернее человек под ней упал, а она вместе с ним. — Отпусти его. Всё кончено.

Ведьма подняла голову: паладин стоял против света, и видно было только, что у него короткие волосы и широкие плечи, а плащ на нём уже не такой белый. А ещё он протягивал ей руку.

Она от удивления зашипела. Отпрыгнула, оставив ещё живого хантера с разодранным лицом.

— Не бойся, — паладин поддёрнул плащ и опустился на корточки, видно не желая пугать. — Не бойся, я не причиню тебе вреда. У тебя нет сил, чтобы стать человеком, верно?

Она смотрела на него во все глаза: странный, очень странный. Зачем он помог ей? Сама бы она наверняка не справилась с четырьмя опытными хантерами, даже в полную силу. А уж после того, как они трое суток гнали её по лесу — тем более. Он что, убил людей, чтобы спасти ведьму? Страшную, мерзкую ведьму?

— Но ты ведь можешь говорить, — продолжал он. — Скажи, сколько тебе лет? И где ты живёшь?

Она всё смотрела на него, не решаясь отвести взгляд. Кто знает, чего ожидать от настолько странного человека? Видно, он и правда решил, что она совсем ребёнок. И что будет, когда он поймёт, что спас не дитя, а почти взрослую ведьму? Попытается сам её убить?

Она глядела и глядела на него, пытаясь понять, насколько он опасен. У него тёмные крапинки в зеленоватых глазах. Обветренная кожа путешественника. Тонкий шрам на правой скуле. Выгоревшие светлые волосы.

Но сколько ни смотрела, так и не поняла, что ему нужно. С хантерами хотя бы всё просто: дед говорил, они любую ведьму хотят обязательно искалечить, чтоб не навредила, и либо убить и обезглавить, либо доставить заказчику. Хантеров часто нанимали на отлов ведьм, а ещё им поручали добывать редкие ингредиенты для зелий и решать другие вопросы разной степени сомнительности. Дед говорил, что они беспринципны, изворотливы и опасны.

Паладины тоже ловили ведьм. Но только обвиняемых в страшных ритуальных злодеяниях. И всегда убивали, насколько ей было известно, сразу. По словам деда, эти были принципиальны, а потому ещё более опасны.

Чужак сунул руку в поясную сумку и достал одуряюще приятно пахнущий хлеб.

— Возьми.

Она не выдержала, схватила протянутый ломоть и принялась жадно поедать. Давилась, злилась на себя за торопливую жадность, снова давилась, но продолжала заталкивать в рот ароматные куски свежего хлеба, щедро присыпанного по корочке душистыми семечками.

— Не спеши так, — улыбнулся паладин. — Я тебе ещё дам. Вот, бери. Мясо, увы, кончилось. И вода, извини, только святая. Зато вот, что ещё есть — чуть не забыл!

Он пошарился в сумке и извлёк порядком вывалянную в хлебных крошках кособокую трубочку тёмно-красного цвета. Протянул ей.

— С малиной, брусникой и вишней, — так гордо произнёс паладин, будто сам и ягоду вырастил, и лакомство сделал.

Такие трубочки дед готовил. С каплями крови, правда, и с заговорёнными травками, но и с малиной тоже.

Она взяла трубочку и лизнула. Потом откусила ароматный кусочек. Тянется, хрустит. Вкусно.

Почему-то от хрусткой вкусности стало так грустно, что она не выдержала. Горячие солёные слёзы побежали по щекам, и она сама не заметила, как приняла человеческий облик.

— Вот и ладно. Ты поплачь — легче станет. И ешь. От сладкого тоже легчает.

Он снова улыбнулся. Легко поднялся и взялся осматривать хантера, поваленного ведьмой.

Она наконец успокоилась. Грызла трубочку, оправляла драное ветками платье, пыталась пригладить растрепавшиеся, грязные волосы. Замарашка.

Впрочем она всю жизнь такая. Ни она сама, ни дед за её платьями и косами особо не следили: лишь бы заклинания и чары вплетены были куда следует — и ладно. Подняла плащ, надела, накинула капюшон: день хоть и пасмурный, а всё лучше в тканевой полутьме.

Вдохнула. Выдохнула. Покосилась в сторону своего спасителя.

Сначала она решила, что ей показалось, но нет: странный паладин положил пальцы на глаза хантера, и из-под пальцев мерцал ужасно неприятный свет. Он лечит этого мерзавца?! Похоже паладин всё-таки сумасшедший.

Она попятилась, опасливо глядя на безумца. Остановилась у края поляны, посмотрела на тела других хантеров. Двое были мертвее некуда, а вот третий ещё дышал.

— Не надо, — остерёг паладин, хотя она ещё даже не подумала, что хорошо было бы выпить этого негодяя. Сил сразу прибавится.

— Тебе-то что? — хрипло сказала она, неприязненно покосившись на безумца.

— Они нарушили закон — значит, их должны судить. Не ты и не я, а Большой суд.

Она презрительно фыркнула, но спорить не стала — зачем? Тем более, за нападение на паладина хантеров и впрямь наверняка повесят. Это вам не трактирных дурачков да ведьм обижать.

Сладкая трубочка кончилась обидно быстро. Больше не на что было отвлечься, и она волей-неволей задумалась: а что дальше? Возвращаться в трактир, где она жила в тёмной глубине сарая, подкармливаемая немым мальчонкой, нельзя. К останкам избы, где умер дед, тем более. А больше она нигде никогда не жила.

Видно, придётся всё-таки идти в город. Туда, где дед велел отыскать своего должника. Мол, тот присмотрит за внучкой в счёт старого страшного обязательства. Ещё три дня назад, до встречи с хантерами, никуда она идти не хотела. Горевала по деду и думала отсидеться в сарае, пока не придёт в себя. А потом вернуться в лес... а что дальше — там видно будет.

Только вот большой мир оказался ещё страшнее, чем в дедовых историях. Побеждённые паладином хантеры чуть не убили её, а сколько их ещё шастает по окрестным лесам? Одной за пределами родной избы не выжить.

Дед говорил, что где-то за Небесной грядой живут ведьмы: там, мол, целый город таких, как она. Но поди дойди до Небесной гряды на границе королевства. А уж о том, чтобы взобраться на неё, она и думать не смела.

Брать заказы в деревнях? Варить яды, вываживать нежеланных детей, творить привороты? Такая работа не казалась ей чем-то плохим, но дедушка предупредил, что никто не доверит яд или приворот девчонке. Многоопытной старухе, мол, куда б ни шло, а пигалице вряд ли.

До многоопытной старухи ей ещё жить и жить, хотя пигалицей она давно быть перестала. Паладин ошибся: ей шестнадцать. Но она тощая, мелкая и смотрится тринадцатилеткой. А так — дурной возраст. Уже не ребёнок, чтобы рассчитывать на чью-то жалость, и ещё слишком юна, чтобы её как ведьму принимали всерьёз.

Можно всё-таки уйти в леса. Если ведьма проживёт в лесной чаще одна-одинёшенька тринадцать лет, ни разу не увидев человека, она станет очень сильной. Но часть себя навсегда потеряет. Такая ведьма, говорят, врастает в лес. Силы у неё столько, сколько лесному хозяину, лешаку, вовек не собрать. Правда, лес свой покинуть такая ведьма уже никогда не сможет.

Она не была уверена, что и правда хочет врасти в лес, но ещё одна такая встреча с хантерами — и лесное затворничество за радость покажется. Чтоб в чаще не вековать и от хантеров не шарахаться, одно остаётся — идти в город: там можно документ особый получить на ведьмовство или в лавку травника помощницей податься. Если сама не разберётся, дедушкин должник небось подскажет. Да и те, кто на ведьм охотятся, в городах с оглядкой живут: там, как никак, свои правила.

Да и в конце концов, не торчать же на этой поляне рядом с тронутым паладином! Она невольно посмотрела в его сторону. Паладин закончил лечить глаза хантера и взялся чистить белый плащ неприятными всполохами светлой магии.

Эх, если б не он, можно было бы набрать мёртвой крови, поживиться зубами покойников, мелкими косточками, которые бывают ой как нужны для иных ритуалов. Но этот, конечно, не позволит.

— Я ухожу, — всё ещё хрипловато сообщила она и направилась к ёлкам, темнеющим по левую руку.

— А куда? — поинтересовался паладин. — Давай я тебя провожу.

Она обернулась, с подозрением зыркнула на него, но он улыбался безмятежно и вроде как искренне.

— А как же Большой суд? Ты что, не повезёшь их туда?

— Нет, сдам в ближайшей деревне — отсюда верхом меньше часа. Пусть староста этим занимается, а мне вот надо тебя проводить.

— Зачем?

— Чтобы больше тебя никто не обидел. Ты же ещё совсем крошка, вроде одной из моих сестрёнок, — как такую одну отпустить? Как тебя, кстати, зовут?

Она помедлила и с трудом выдавила:

— Вителия.

Одно из её имён. Хоть и не сокровенное.

— Красивое имя, — он снова улыбнулся. — А коротко — Вита или Лия?

Тяжёлый взгляд его ничуть не смутил.

— Никак, — сердито отрезала ведьма.

— Что ж, Вителия, — церемонно поклонился паладин, шутливо и почти необидно улыбаясь,— позволь мне проводить тебя? Мой долг — помогать тем, кто попал в беду. А у тебя, сдаётся мне, сложные времена.

Ведьма задумалась. Надо новые вещи купить вместо потерянных: мешка с нехитрым скарбом она лишилась утром второго дня, когда вздумала устроиться на ночлег — хантеры едва не взяли её сонную, еле ушла. Мелкими деньгами неплохо бы разжиться. Дед оставил ей кое-какие ценности, но велел не показывать никому кроме городского должника: мол, тот их сбудет, а ей опасно — ограбят ещё или убьют. Огреть по голове что человека, что ведьму можно при некоторой сноровке.

С паладином добраться до города и дедова должника будет проще. Хотя, конечно, надо держать ухо востро и следить за этим типом. Вдруг он всё-таки сумасшедший? Но при нём её хотя бы не убьют.

К тому же он как-никак спас её. Дед её наставлял долгов неоплаченных не оставлять никогда. По пути, глядишь, и случай долг вернуть подвернётся.

...А ещё она совсем не привыкла быть одна. Но в этом ведьма не призналась бы даже под пытками.

— Ладно, пойдём вместе. До города: у меня там дела.

— Хорошо, давай сначала отвезём пленников, а потом в город двинемся.

Он принялся собирать вещи покойников в мешок одного из хантеров. Ничего не присвоил, а она видела в вещах деньги, пару тяжёлых золочёных браслетов, пузырьки тёмного стекла — наверняка чистые, неколдовские яды: вещь очень дорогая.

Потом паладин благословил мертвецов, чтоб не встали, и подозвал коня. Сильный серый жеребец недовольно фыркал, пока на него грузили раненых, но не пытался сбросить неприятную поклажу. Ведьма только тут заметила, что конь заметно выше и тяжелее обычных для этих краёв лошадок, а по серой шерсти у него шли тёмные узорчатые разводы как у чудного кота, которого она однажды мельком видела у путешествующих аристократов.

— Потерпи, Мар, — уговаривал паладин коня, устраивая пленных хантеров и их вещи. — Потом будем купаться и яблок тебе куплю — всё, как ты любишь.

Закончив, он погладил потянувшуюся к нему морду и, повернув голову, спросил у ведьмы:

— Готова? Сможешь дойти?

Она что, сахарная? Конечно, сможет. Но отвечать не стала. Вздёрнула подбородок и зашагала по мягкому летнему разнотравью к дороге.

Глава 2

Деревня ведьме не понравилась. Впрочем, место, где живёт столько людей, ей понравиться и не могло. Звуки, запахи, движения — всё сливалось в огромный пёстрый клубок, и она запуталась в этом клубке сразу же. Пахло дровами и скисшим молоком, навозом и кашей с маслом, потным телом и мёдом, свинарником и ранними яблоками. Тут и там ходили люди, важно вышагивали гуси, бегали чумазые дети, прытко взлетали на заборы коты, спасаясь от лохматых собак. А над всей этой суетой раздавались смех и плач, разговоры и ржание, мычание, лай, блеяние, гусиный гогот, скрип дверей...

Сильная рука ухватила её за плечо, и тут только она поняла, что падает. Видно, устала сильнее, чем хотела думать.

— Ты в порядке?

Больше всего ей хотелось обратиться ведьмой и завизжать так, чтобы на сто шагов вокруг стало пусто и тихо. Вместо этого она выпрямилась и сказала:

— Пусти. Сама справлюсь.

Паладин кивнул, улыбнулся и убрал руку. Она встряхнулась, прогоняя нахлынувшую дурноту, и порадовалась про себя, что из-под капюшона не очень-то видно, что справляется она не очень. Отчаяние недавней погони ещё не до конца оставило ведьму. Есть хотелось ужасно. Ещё и распогодилось, да так, что у ведьмы от солнечного света залившего улицу, заслезились глаза даже под капюшоном.

К ним неспешно подошёл пузатый староста с окладистой бородой, в которой по пальцам можно было пересчитать седые волоски. Паладин передал ему пленных хантеров, оставив на каждом след Благого пламени — ведьма отпрыгнула и еле сдержалась, чтоб не оскалиться. Хотя всплеск светлой магии был крошечным: лишь бы оставить метку, но неприятно стало ой-ёй как.

Вокруг, на почтительном расстоянии, собирались деревенские: дети, парни, женщины, мужчины, старики. Ведьма присмотрелась, щуря слезящиеся глаза, и заметила, что ни одной её ровесницы в толпе нет. Да и девчонок помладше или девиц постарше не видно, только совсем мелюзга да взрослые бабы.

— Господин, пленных мы сбережём до королевских вестников, но нам нужна ваша помощь… — просительно произнёс староста.

— Что случилось?

— Беда какая-то наших девонек косит. Видите: ни одной на ногах не осталось!

— Рассказывайте, что случилось, давно ли началось, и проводите меня к кому-то, кого можно осмотреть.

Ведьма по голосу услышала, как паладин нахмурился и подобрался. Любопытства ради зажмурилась, сосредоточилась и посмотрела вокруг вторым зрением: ох, надо же! Вся деревня опутана тонкими — в волос, не больше — нитями. Она такого никогда не встречала. Только собралась разглядеть повнимательнее, как кто-то незнакомый тронул её за плечо.

— Девочка, пойдём!

Ведьма отшатнулась и лишь после этого подняла глаза. Темноволосая пышнотелая селянка покачала головой:

— Ох бедная, натерпелась, поди? Давай-ка покормим тебя. Да и помыться не лишним будет.

Ведьма криво усмехнулась: по-другому бы заговорила эта женщина, если бы увидела её настоящее лицо. Точнее не заговорила бы, а заголосила и бежать бы кинулась.

Взглядом нашла паладина: тот, хмурый и строгий, как раз стоял на пороге ближайшей избы, слушая встревоженную женщину.

— Не надо. Я с ним, — бросила ведьма селянке и сделала шаг в сторону спутника.

— Но поесть-то как же! — всплеснула руками надоедливая женщина. — И господина паладина покормим, коли он не побрезгует, и тебя, моя хорошая.

От непрошеной ласки захотелось оскалиться и перекинуться в истинное обличье. Не чья-то она и не хорошая. Своя собственная. И плохая.

— Господин, изволите подкрепиться?

— Благодарю, уважаемая, но пока не могу. Нужно немедля провести обряд. А ты поешь, — он перевёл взгляд на ведьму и чуть улыбнулся.

Надо же, она-то думала, что улыбки у него уже кончились.

Паладин подошёл к Мару, с которого сняли уже хантеров и их мешки, вынул из седельной сумки неприятно сверкнувшие чётки и зашагал к видневшемуся в конце улице добротному дому.

Есть на самом деле хотелось до одури: от того, чем угостил её паладин, давно ничего не осталось, а до этого она толком ела четыре ночи назад. Во время погони удавалось лишь изредка перехватить недозрелых орехов да зажевать второпях съедобный корешок: стоило раз отвлечься на то, чтоб приманить кролика, как она едва сама не стала добычей. Вот и бежала, покуда ноги несли. А она-то думала: человек слабее ведьмы — что ж, впредь умнее будет.

Ведьма с трудом вернулась мыслями к человечице и буркнула:

— Потом. Подожду, пока закончит.

Женщина покачала головой, но отошла. В животе предательски заурчало, но ведьма стиснула зубы, стараясь не отвлекаться на заманчивые ароматы, доносящиеся из дома жалостливой селянки. И зачем отказалась? Ела бы себе спокойно, пока паладин делом занимается. А так осталась стоять возле здоровенного серого коня дура-дурой.

Неподалёку шушукались дети, и она прислушалась, чтобы отвлечься от дразнящих запахов печева и томлёной на масле каши. Человечья мелочь никак не могла решить, зачем она путешествует с паладином. Им казалось, что она недостаточно прекрасна и богата на вид, чтобы он её охранял, и слишком девчонка, чтобы он был её учителем.

— Небось он её спас из плена. Вишь, какая она потрёпанная, тощая.

— Да тихо ты!

Оказывается, ей не нравилось, когда её обсуждают. Но что делать — непонятно. И злиться, вроде бы, не на что, и молча стоять и слушать не хочется.

Она обошла коня, встала подальше от болтливых детей, зажмурилась, чтоб снова осмотреться вторым зрением. И тут же обожглась сиянием, исходившим со двора в конце улицы. Вот дура! Там же паладин молитвы читает. Она отвернулась, стараясь больше не смотреть туда, и принялась разглядывать нити, привлёкшие её внимание в прошлый раз.

Нитей было много. Они проникали в дома, стелились по улицам, тянулись по дворам. Где-то их было полным-полно, а где-то всего ничего. Нашлось два дома, где их вообще не было: вокруг вились, а внутрь не попадали. Интересно.

Такого колдовства она раньше не видала. Впрочем, она вообще мало чего видала. Но про такие нити она и от деда никогда не слышала, а он всё-всё на свете знал.

Понять бы, откуда идут эти нити! Но их было слишком много: не разберёшь, откуда и куда тянутся.

Надо их потрогать: на ощупь почти всегда больше понять можно, чем на вид.

Ведьма медленно открыла глаза и несколько секунд заново привыкала смотреть на мир как обычно. Во втором зрении люди казались пульсирующими размытыми силуэтами, животных почти не было видно, а здания сильно отличались от настоящих, ведь их вид зависел от того, мирно ли живут домочадцы, какие сны им снятся и какой смертью умерли те, кто жил в доме раньше. С той стороны мир был тихим и бесцветным. А тут слепяще сияло солнце, воздух звенел от разговоров, воробьиного чириканья и прочей суеты, наводимой людьми и животными. Бр-р-р.

Конь паладина косился на неё с явным неодобрением.

Ну и ладно.

Она подошла к старой яблоне, раскинувшейся у крайнего дома в двух шагах от них с Маром, протянула руку и стала искать по памяти нить, которая должна свисать вот с этого сука.

— Не трогай, Вителия, — невесть как оказавшийся рядом паладин, перехватил её руку. — Это опасно.

Она глянула на него сердито и недоумённо:

— Мне можно. И нечего меня хватать.

— Не думаю. Ты, конечно, не просто человек, но ещё ребёнок.

Он отпустил её руку, но не отошёл. Стоял и смотрел встревоженно своими зеленоватыми глазами. Тёмные крапинки в них казались крошечными застывшими угольками.

Ребёнок, тоже мне!

— Что намолил? — спросила она, делая шаг в сторону.

Всё-таки от стоящего так близко чужака ей было не по себе.

— Видел много тёмной силы. Что-то кормится от девушек, а что именно — не могу понять. Не видел такого ни живьём, ни в книгах.

Он покачал головой.

— Попробую исцелить их и поставить защиту на дома, но на это уйдёт много времени. Ты не торопишься?

Торопиться ей было некуда, но не признаваться же в этом чудаковатому паладину? Ещё решит, что можно тогда отвлекаться на всё и всех по пути.

Ведьма нахмурилась, будто он мешает её планам, и недовольно спросила:

— Сколько тебе нужно?

— До утра управлюсь. Если никто не помешает.

Ведьма огляделась: нигде ничего угрожающего не наблюдалось, но настоящую опасность далеко не всегда видно издалека.

Он принял её молчание за согласие и сказал:

— Давай поедим. Только я сначала проверю пищу и воду. Не похоже на проклятье, но лучше лишний раз убедиться.

Она пожала плечами: пусть так. Проклятий тут не водилось, уж это-то она бы разглядела. Но коли ему так спокойнее, то и ладно.

Они дошли до колодца: паладин некоторое время пристально смотрел в тёмную сырую глубину, сначала обычным зрением, затем особым. Потом кивнул.

Шагах в пяти от них сгрудилась ребятня и глядела на обладателя белого плаща с тем же вниманием, с которым он изучал их колодец.

— А где у вас поесть можно? — спросил паладин, повернувшись к детям.

Те радостно загомонили, указывая пальцами кто вправо, кто влево, кто вперёд, кто назад. Паладин как-то разобрался, кто и что хотел, и направился к дому в конце улицы, куда ведьму зазывала назойливая крестьянка. Ведьма пошла следом: есть хотелось неимоверно.

В доме хлопотливая хозяйка бросилась накрывать на стол, но сначала пришлось подождать, пока паладин осмотрится своим особым зрением и кивнёт. Хотя, с точки зрения ведьмы, будь тут какое зло, здешняя малышня не была бы такой шумной, а их мамаша — такой румяной.

Когда, наконец, есть стало можно, ведьма чудом не подавилась слюной: ароматная каша в золотистых потёках сливочного масла, румяные пироги с яблоками, хрустящие огурцы, густые сливки, пышный ноздреватый хлеб.

Паладин ел неторопливо, всё больше нахваливал радостно краснеющую хозяйку. Ведьма торопливо поглощала кашу, успевая заглатывать кругляши огурцов и кусать то хлеб, то пирожок.

Когда паладин спросил о приключившейся напасти, хозяйка заохала, но ничего нового не рассказала: с начала недели местные девушки начали чахнуть да хиреть. Все без разбора: и старостина дочка, и племянница местного выпивохи. И те, что едва в возраст вошли, и те, кому по осени замуж уже. Признанные красавицы и дурнушки, мастерицы и неумехи. Сначала сделались девчонки сонными, на ходу засыпали, а потом и вовсе вставать перестали.

У хозяйки взрослый женатый сын да две девчушки-пятилетки, так что её семью минула напасть, но беда соседская не чужая, каждого в деревне касается.

Паладин выслушал женщину, ещё раз поблагодарил за обед и пошёл лечить девчонок. Ведьме велел не спать на всякий случай.

— Баньку, может, истопить по-быстрому? — спросила хозяйка, когда мужчина ушёл.

Мыться ведьме не хотелось: без одежды в чужом доме она чувствовала себя беззащитной. Но надо, наверное: столько дней в лесу, а до того в сарае у трактира. Как есть чучело. Правда, это ещё не повод в чужую баню идти.

— Я у соседки платье тебе справлю, а то пообносилась ты. Что же не бережёт тебя твой брат?

Ведьма покачала головой.

— Я в речке искупаюсь.

Встала из-за стола назло дремотной сытости, велящей свернуться калачиком на лавке и поспать.

Хозяйка пробовала уговаривать, но поняла, что толку не будет, и махнула рукой.

— Ох, коли ты людей сторонишься, то ступай на пруд. От старостиного дома по тропинке подымись на пригорок с кривой берёзой, а там увидишь. Только на глубину не ныряй, там водяной живёт.

Ведьма про себя усмехнулась: водяного она видала однажды — такие создания заводятся либо там, где утопленников много, либо там, где им жертвы приносят. Огромная жуткая тварь, покрытая чешуёй и наростами, похожими на грибы. С рыбьим телом и почти человечьими ручищами. Разумная вроде пса или вон Мара. Вряд ли такая штука действительно живёт в деревенском пруду.

Вода была тёплая, мягкая, и ведьма разомлела. Плавала на мелководье, нежилась в прогретом пруду, радуясь тишине и покою. Жмурилась, давая отдых глазам.

Но расслабляться, конечно, не следовало.

Как давно чужачка появилась, ведьма и не поняла. Заметила краем глаза тёмное пятно на водной глади — и вот уже не до купаний.

Голова, опутанная тёмными волосами, была неподвижна. А вот большие глаза внимательно следили за ведьмой. Живому человеку голова не принадлежала: там, где она торчала, наполовину высунувшись из воды, глубины от силу в ладонь.

Ведьма медленно отодвинулась. Голова нырнула и застыла жутким чужим отражением, моргая из-под воды. А когда ведьма осторожно протянула руку, отражение подёрнулось рябью и растворилось.

Она вылезла из воды, натянула неприятно грязную одежку: исподнее, штаны, нижнюю рубашку, платье, пару минут постояла, всматриваясь в гладь пруда. Потом закрыла глаза и присмотрелась по-другому. Еле заметные, тающие на глазах, как облачка пара на морозе, нити подсказали, что к ней наведалась виновница здешних бед, но не дали ответа, где её искать и кто она.

Ведьма отжала волосы, заплела сложную косу, как дед учил: в каждую прядку по заклинанию, чтобы вши не велись, чтоб отрезать косу никто не сумел, чтоб дурной глаз отвадить. В волосы много чего вплести можно умеючи.

Перебирая прядки, она всё пыталась понять, на что же похожи эти нити? И не проклятье вроде, и не сглаз, и не следы от нежити. Не древнее колдовство. На всё понемногу похоже, но ни что всё вместе. Любопытно.

Летний жаркий день мягко щекотал щёки и шею, волосы вбирали принесённые ветром с окрестных полей ароматы луговых трав, в животе приятной сытостью томились пироги и прочая снедь, и жизнь впервые после того, как она ушла из развалин родного дома, показалась вполне сносной.

Что до местных девиц, то пусть паладин их лечит и защищает. Вроде как, такова его работа. Ей до человеческих девчонок дела нет. Но вот кто их так усыпил, это, конечно, интересно. Можно и поискать.

Ведьма закончила плести косу, подняла плащ и решительно зашагала обратно в деревню. Надо всё-таки потрогать нить, пока паладин занят. И ничего ей не будет: она же ведьма!

Деревенские косились на её грязное платье, но молчали — уже хорошо. Она издали увидела дом, вокруг которого столпились местные, с любопытством и опаской заглядывая в окна. Значит, паладин занят. Хорошо.

Ведьма подумала и решила пойти на край села, туда, где она видела густое скопище нитей. Заберётся на старую развесистую яблоню — и никто её не заметит.

Лазать по деревьям она любила с детства. Порой залезала на такую высоту, что страшно было вниз глядеть. Тогда она смотрела в небо на летящие облака или звёздную бездну. Дед не ругался, сказал только, что если упадёт, он лечить ведьмовством не станет, пусть, мол, тогда поправляется как человек. По-человечьи ждать, пока кости срастутся, надо было недели, а то и месяцы. Бр-р-р! Не желая себе такой ужасной судьбы, она была осторожна.

Старая яблоня покорилась ей безропотно. Приняла в зелёные объятья, протянула наливающиеся соком плоды с наметившимися алыми крапинками, но ведьма есть не стала — не до того.

Проверила тайным зрением: паладин далеко, нити близко. Протянула руку и ухватила темнеющую рядышком нить.

Сначала ничего не происходило: нить была невесомой и ощущалась лёгким не пёрышком даже, а дуновением ветерка. Но не успела ведьма одновременно обрадоваться и разочароваться, как нить мгновенно затвердела, ощетинилась десятками шипов и раскровила ладонь. Ведьма отшатнулась, отдёрнула руку, едва не упав с дерева.

Разве так бывает?!

Изумлённо и зло уставилась на ранки: царапины мелкие, но глубокие. Кровь попала на нить, и кто знает, чем это кончится...

Захотелось зализать раны, но она не посмела. Огляделась: вроде никого — и перекинулась в истинное обличие. Так заживёт намного быстрее. Только вот паладин заметит, но он занят, да и знает, что она ведьма, так что это, наверное, нестрашно.

Ладонь зарастала с неприятным зудом, ведьма зашипела, не давая себе расчесать ранки. Надо всего-то минут десять потерпеть.

Где-то рядом залаяла собака, ей тут же ответили другие. Псы ведьм не любили, хотя и чуяли редко. Самые сторожкие опасались, скалились на ведьм, а остальные лишь тревожились, не понимая, почему.

Десять минут, пока не зажила ладонь, она просидела, притаившись в листве и опасливо глядя оттуда на село. Но, к счастью для местных, проверять, что к чему, никто не пришёл. Пожурили собак да на том успокоились.

С высокого дерева было видно, как вышел из дома паладин, покрутил головой, глянул будто бы на эту самую яблоню и пошёл в другую избу.

Ведьма приняла человечье обличье и спустилась на землю. В прудах, озерцах да речках часто утопленницы селятся, если их или обидел кто, или дело какое на земле держит. Но обычные утопленницы никаких нитей не раскидывают и одной головой не плавают. Приличная утопленница выглядит как дева в длинном белом исподнем с неприбранными мокрыми волосами.

Спросить у местных, что ли? Вдруг утопленница есть, просто какая-то странная?

Ведьма окинула взглядом деревушку. Общаться с людьми ей совсем не хотелось. Но не торчать же тут, у дерева, пока паладин не закончит? Да и к тому же он, наверное, ругаться будет за то, что она взялась нити щупать. Наверное, и с людьми говорить не разрешит: всё сам, мол, сделаю, а ты же ребёнок — посиди поиграй.

Ведьма аж притопнула на месте от досады. Кто он такой, чтобы она его разрешения спрашивала?! Сама со всем разберётся. Ведьма вскинула голову и решительно зашагала к ближайшей избе. На скамейке у околицы сидела бабка с крошечным внуком и пушистой серой кошкой. Бабка глядела на приближающуюся девчонку хитро и с любопытством, словно только и ждала, что та вот-вот подойдёт с расспросами.

Глава 3

— Здрасьте, — ведьма раньше никогда не обращалась первой к обычным людям, потому голос её прозвучал тише и жальче, чем ей хотелось.

— День добрый, милая, — охотно отозвалась старушка.

Ребёнок на её коленях повернулся и протянул ручонку к ведьме. Та сделала шаг назад. Кошка смотрела безучастно, вытянув на полскамьи лапы и длиннющий хвост.

— Тихо-тихо, неслух малый, не пугай девочку, — бабка успокаивала ребёнка, а сама смотрела на ведьму лукаво: мол, что это за девчонка ляльки забоялась?

— Я не боюсь, — твёрже ответила ведьма. — Спросить хотела, не было ли у вас тут утопленниц недавно?

— Была, была, — закивала старуха, покачивая младенца. — Вон в начале лета Миленка утопилась. Ой мать-то её плакала! Ой, страдала!

Старуха покачала головой и добавила:

— Но и как ей не страдать, конечно. Сама же девку просватала за нелюбого... Да вы её мамку знаете: обедали ж у неё!

Ведьма только диву далась про себя: надо же, а ведь и словом та женщина не обмолвилась о том, что не так давно дочь потеряла. Но с другой стороны, они об том и не спрашивали. Нет, всё равно непроста это: ведь радостно потчевавшая их хозяйка совсем не выглядела грустной, скорбью от неё и не пахло. А бабка говорит, что мать плакала да страдала. Неужто с начала лета горе улеглось?

Она кивнула старухе, и та продолжила:

— Вот, говорю, просватала её мамка за соседа, а Миленка ни в какую! Нет, говорит, лучше утоплюсь! Оно и понятно: соседу-то тому, Агапу, лет больше, чем мамке Миленкиной. Вдовый дважды уже. Негоже такому молодку отдавать, да он богатый.

— А эта Миленка, она дружбу с кем водила? — перебила увлёкшуюся старуху ведьма.

Такая утопленница, как эта бабка рассказывает, жениху мстила бы, этому Агапу. Ну, может, матери. Девкам-то зачем? А вдруг не сама померла, а помог кто? Но и тогда бы мстила убийце, а не всем деревенским девчонкам…

Может, приятель её что знает или подружка?

— А вот не знаю, — опечалилась старуха. — Вроде, говорят, был у ней друг сердешный, но я вот не видала, чтоб Миленка с кем гуляла. Так-то я всё про всех знаю, а тут...

Внук на коленях бабки вдруг разревелся, и она принялась укачивать его. Кошка, встревоженная резким звуком, спрыгнула со скамейки и юркнула под забор.

— А подружки у ней были? — повысив голос, спросила ведьма.

— Да все подружки ейные по домам лежат нынче. На одного господина паладина надежда. А он, кстати, тебе кто, милая?

— Никто. Мы вместе едем... в город.

— Охраняет он тебя, стало быть?

Ведьма неопределённо пожала плечами: была охота объясняться.

— А вот и он сам идёт, — старуха посмотрела на дорогу за спиной собеседницы. — Здравствуйте, господин!

— Доброго дня, уважаемая! — отозвался паладин. — И тебе здравствуй, малыш.

Ребёнок замолчал, удивлённо глядя на высокого незнакомца в странной одежде. Паладин аккуратно потрепал его по волосам, и детёныш рассмеялся. Ведьме казалось, что такой большой и чужой человек должен пугать детей, но, видно, она плохо в них, детях, разбиралась.

— А о чём вы тут беседуете? Можно мне присоединиться? — паладин одарил одной из своих многочисленных улыбок старуху, и та заулыбалась в ответ.

— Можно, господин, почему нет? Хозяйка-то ваша спросила, не было ли у нас утопленниц, а я ей рассказала...

От слова “хозяйка” ведьма так опешила, что даже не перебила старуху. А паладин и виду не подал, кивнул, присел на нагретое кошкой место и слушал бабку, как ни в чём не бывало.

— ... вот я и говорю: Миленка-то утопилась, а мать её слезами изошла. То есть поначалу исходила, а потом успокоилась. Эт потому, что у ней ещё дети есть, поменьше. Хошь-не хошь, горе-не горе, а заботиться о них надобно! — важно покачала головой старуха.

Ребёнок перебрался на колени к паладину, и тот покачивал его так легко да ловко, словно обращаться с детьми его в Ордене учили заодно с мечным боем и светлыми молитвами. Хотя, кто знает, может и учили. Ведьма до недавнего времени вообще паладинов не видела, а то, что дед о них рассказывал, мало подходило этому парню.

Наговорившись со старухой, паладин вернул ей ребёнка, встал и кивнул ведьме: мол, пойдём.

По узкой улочке они вышли за деревню, как раз мимо дерева, на котором она хватала нить. Отойдя от крайней околицы шагов на двести, паладин встал на тропинке среди поля, поросшего тяжёлыми колосьями, повернулся и спросил:

— Ты колдовала?

Она молча смотрела на него, и паладин уточнил:

— Это твою ворожбу я заметил вон там, у дерева?

Ведьма помедлила и сказала:

— Я не колдовала, но почуять меня ты мог.

Он удивлённо приподнял брови, но она опередила его, спросив первой:

— А что ты увидел?

Паладин слегка прищурился и требовательно спросил:

— Так ты трогала нити?

Ведьма прищурилась в ответ, полагая, что у неё тяжёлый взгляд получается лучше.

Паладин мериться тяжестью взглядов не стал.

Спросил с тревогой:

— Ты цела? Всё хорошо?

— Цела.

Признаваться в том, что она поранилась, не хотелось, но надо было: мало ли, что неведомая врагиня может сделать с её кровью? Кровь ведьмовская большую силу имеет.

— Нить мне кровь пустила.

— Помощь нужна? — ещё больше встревожился паладин. — Или уже сама себя вылечила?

Она кивнула: мол, вылечила, не беспокойся.

— Так что ты видел?

— Твою ворожбу, тёмную, быструю. Вспышкой — как от молнии. И чужую, незнакомую. Тяжёлую, сильную и тоже быструю.

— Сильнее моей? — с непонятной обидой спросила ведьма.

— Пожалуй, — подумав, ответил её спутник. — Ты знаешь, кто это?

— Нет.

— А почему про утопленниц спросила? Я не просто так спрашиваю, Вителия. Мне очень нужно знать. Чтобы поставить правильную защиту, надо понимать, от кого ставишь. Чем больше знаешь, тем надёжнее будет.

Ведьма задумалась: говорить ему или нет? Защита деревенских девчонок её не очень волновала, но стоит ли портить отношения с паладином? Вроде бы не стоит. Ладно, небось ничего страшного не случится, если ему рассказать.

Она покосилась в сторону, чувствуя чужое внимание. У околицы задержались две женщины, встали, делая вид, что беседуют о своём, и всё поглядывали на них. Любопытные, неопасные. Неужто им заняться больше нечем?

Всё, хватит тянуть. Она посмотрела на паладина и сказала:

— Я в пруду видела... что-то странное. Кого-то.

Ведьма помотала головой, собираясь с мыслями, и продолжила коротко и по делу, как дед учил:

— Немёртвое существо. Голова без тела, с длинными волосами. Смотрела на меня. Зла не делала. Кто это, я не знаю.

Паладин задумчиво кивнул.

— Если в пруду и с длинными волосами, то и правда похоже на утопленницу, хоть и странную. Давай-ка ещё кое-что у местных спросим. Для начала надо узнать, куда девалась та утопленница, о которой бабушка рассказывала.

У околицы собирались и собирались люди. Встревоженные женщины, с надеждой взирающие на паладина. Мужчины, пытающиеся скрыть волнение. Видимо, родичи заснувших девиц. Ждут, когда паладин снова помогать пойдёт?

Так и есть: паладин кивнул толпе и торопливо сказал:

— Узнай, пожалуйста, что случилось с утопленницей, Вителия: мне нужно идти.

Она неохотно кивнула. С одной стороны, общаться с людьми ей по-прежнему не хотелось, да и получалось у неё явно хуже, чем у самого паладина. С другой, разузнать, что к чему, было любопытно. А ещё почему-то показалось приятным, что он доверил ей, ведьме, важные разговоры.

Ведьма проводила паладина взглядом и пошла обратно к словоохотливой бабке. Сначала надо будет расспросить её, а потом — подозрительную хозяйку, ни словом не обмолвившуюся о несчастье с дочерью.

Бабка дремала на скамейке. Вместо ребёнка на руках у неё сидела кошка, и пальцы старухи привычно чесали мягкую шерсть, хотя сама она сидела с закрытыми глазами.

Ведьма потопталась на месте, кашлянула. Старуха открыла глаза и безмятежно улыбнулась.

— Расскажите, что случилось с утопленницей, — то ли попросила, то ли велела ведьма, нависая над бабулей.

— Дык, упокоили её, что ж теперь-то вспоминать?

— Кто?

— Охотники, кто ж ещё? Как их? Хантеры!

Ведьма невольно поёжилась, вспоминая недавних знакомцев. Век бы таких не знать!

— Да ты садись, милая, я тебе всё расскажу! А то невестка-злыдня меня отдыхать отправила, а что мне тут делать? Только от скуки помереть! Вон, даже внучка забрала.

Старуха обижено засопела, но сочувствия не дождалась, и, видно, поняла, что не будет нужных разговоров – не будет и любопытствующей чужачки. А значит, надо рассказать что-то дельное.

— Так о чём бишь я? А, так вот, Миленка. Она через неделю опосля того, как утопилась, вернуться надумала. Видели её на речке: рубашка белая, по воде стелется, волоса тёмные мокрые, на голове венок из кувшинок. Ходила по реке, руки протягивала к подружкам да к соседушкам. Мать-то её на реку тогда не пошла. Забоялась, видать, что дочка утащит. А утопленница, она может, да... Вот лет пятнадцать назад, когда ещё батька нашего старосты живой был, утопилась в соседнем селе кузнецова жена, так она за свекровкой потом приходила! Ужас! В тот год ещё зимой медведя за рекой видали. А, нет, это до того было, когда старостина младшая внучка двух младенчиков родила. Справных, весёлых! Или после того?

Старуха ударилась в воспоминания, а ведьма не знала, что и делать. Перебить? Дослушать? Согласиться? Поспорить?

Ох, неужто все люди так болтливы? От старухиной болтовни голова шла кругом. То ли дело в лесу: шепчется листва, шелестит ветер, стрекочут сороки, шуршат в траве мыши и бурундуки, пыхтят, роя землю, кабаны, — десятки звуков сливаются в успокаивающий шум, в котором легче лёгкого уловить опасность или вторжение. А у людей? Шумно, суетно, важное так перемешано с неважным, что поди отличи одно от другого. Непонятно, как они свои беседы беседуют.

Ведьма вздохнула, и старуха спохватилась:

— Ох, так о чём я? А, Миленка! Так вот, на седьмой день встала она и давай добрых людей пугать!

— Утопила кого? — уточнила ведьма.

— Не, вздыхала только да на судьбу свою горькую жаловалась. К воде-то манила, да, а только под воду и не звала. Чудно!

Нет, не чудно. Утопленницы, они всегда тянут под воду: и знакомых своих, и просто прохожих. Но для начала любят поболтать да на жизнь и смерть пожаловаться. Сразу утопить норовят только тех, кого обидчиками считают. Но бабка же сказала, что мать покойной на реку не ходила.

— А богатый сосед к ней не совался? Который жених? — на всякий случай уточнила ведьма.

— Не! Не дурак же он в самом деле!

Где-то на другом конце улицы послышались голоса. Кто-то пронзительно и горячо благодарил паладина, а кто-то требовал, чтобы он сей же миг к другой девушке шёл. Что ответил паладин, она не разобрала. Уловила только уже знакомый голос.

— А недавно,— продолжила старуха, — хантеры пришли. Недели две назад вроде как. Не иначе как добрые духи-заступники их привели! А то б утопила Миленка мать-то, ох, утопила бы!

Ведьма кивала старухе и размышляла. Может, перед тем, как эта девчонка на себя руки наложила, с ней ещё что случилось, и потому она после смерти обратилась в странную голову, а не обычной утопленницей стала? Вот бы разузнать.

Матери она вряд ли сказала. Подружки все по домам лежат. Если был у неё друг сердечный, то ему могла при жизни довериться. У кого б узнать, с кем она любилась? Может, у парней соседских поспрашивать? Всяко же видели, с кем девчонка дружится. А может, и сами за ней ухаживали. Вдруг получится углядеть, кто тайну покойницы хранит? Ложь-то ведьмы чуют. И пугать умеют как следует. Ей бы только найти того, кто хоть что-то знает, а уж выспросить она сумеет.

Ведьма поймала себя на том, что ей страсть как любопытно узнать, что случилось с утопленницей и что за голова следила за ней на пруду. Странно. Она была уверена, что до чужих бед ей дела нет, что жизни людей не волнуют её совсем. И что будь её воля, вернулась бы в леса, построила бы себе избу, как дед, да там бы и осталась навеки, лишь бы ни с кем никогда не общаться.

А на деле выходит, что люди могут быть интересными и что влезать в их дела совсем не скучно и не страшно. Хотя не в людях ведь дело. Жизни деревенских ей безразличны, хоть все они усни беспробудно, а вот загадочная голова в пруду — это и правда увлекательно. Так и хочется разгадать. Будто неведомого злого зверя выслеживаешь, сторожкого, до человечьей жизни охочего. И коли не спугнёшь и сама не попадёшься, выследишь да поймаешь — то-то радости будет.

Бабка повздыхала о неслучившемся утоплении односельчанки и вернулась к хантерам:

— Так вот хантеры-то Миленку упокоили. На реке чисто стало, спокойно, благостно. Даже денег не взяли, поди ж ты! Поели только да припасы пополнили. Золотые мужики! И честные, и смелые, и добрые! А уж главный у них какой красавец: высокий, синеглазый, борода рыжая — чисто огонь! И работать умеет, и есть за троих, и шутками сыплет, ох хорош!

Старуха покачала головой, восхищаясь неземной красотой охотника на нежить и прекраснодушием его ребят. А ведьму обуяла подозрительность: хантеры, насколько она знала, — наёмники, они работают только за плату. Может, Миленина мать им тайком денег сунула? Но зачем скрывать, что платишь за работу, коли все эту работу всё равно увидят? Да и что постыдного в том, чтоб о посмертии дочери позаботиться?

Если только она им не деньгами заплатила, а чем иным.

— А останавливались они у кого?

— Да там же, где и вы, милая, у мамки Миленкиной.

Ведьма кивнула своим мыслям. Коль у неё жили, то и правда расплатиться могла по-тихому.

— А ещё что-то они в деревне делали? Может, помогли ещё кому? Или наоборот, поссорились с кем-то?

Ведьма сама не знала, зачем спрашивает, но ей почему-то казалось важным узнать как можно больше об этих хантерах. Кто знает, где разгадка прячется? Чем больше ниточек она соберёт, тем больше шансов нужную ухватить, ту, которая к разгадке тянется.

— Не ссорились ни с кем, — покачала головой старуха. — А Златке — Миленкиной мамке — дров нарубили, сарайку справили. Она ж вдовая. Сын ейный старший давно женат, а Златка с невесткой ещё по зиме полаялась, а Радка, злыдня такая, мужу запретила к матери ходить. А работы-то такой, где мужицкая рука нужна, во дворе полным-полно. Вот хантеры ей и помогли. Добрые люди, ой, добрые. Им бы только ожениться да остепениться. Мужики-то рукастые, справные: всем бы нашли невест! А то без дома — не дело это. Ты вот, милая, где живёшь?

После смерти деда их избушка развалилась-рассыпалась трухой в одночасье. Видно, на дедовой силе держалась, на его воле и разумении. А у внучки ни сил, ни сноровки избу поддержать не хватило.

Да и желания не было: дедушка был её миром — никого больше она не знала и знать не хотела. Собеседник, учитель, семья — всё дедушка. Потому, стоя над его телом, ведьма не думала об избе, о том, как дальше жить станет. Даже плакать не могла от горя. Еле-еле дышать получалось.

— Нигде... — с трудом выдохнула она в ответ на старухин вопрос.

— Ох, горюшко-то какое, — запричитала та.

Ведьма ощутила злость: как смеет эта бабка по ней стенать и охать? Ничего не знает, а вид делает, что ей не всё равно! Вот бы перекинуться и посмотреть, как она будет жалеть ведьму. Старуха продолжала качать головой, скорбно поджав губы, и, кажется, хотела на свою голову ещё о чём-то расспросить чужачку.

Однако бабке повезло. К ним подбежала растрёпанная и будто бы знакомая девчушка и, задыхаясь от быстрого бега и значимости послания, сказала:

— Мамка хочет тебе платье подарить, красивое! Иди скорее! Девочка развернулась на месте и помчалась обратно. Старуха проворчала:

— Неужто Миленкино приданое раздаривать надумала? Ох, не дело это. У ней ж ещё две дочки — пригодилось бы! Но тебе-то, милая, и правда платье нужно: ты, прости духи-заступники, на пугало похожа! И одёжа грязная, и сама худющая, и куда только...

Ведьма не дослушала: сама знает, что не красавица. Поднялась со скамьи и медленно зашагала в сторону дома, где они обедали. Разговор со старухой утомил её изрядно, больше всего ей хотелось забраться в укромный уголок и подремать.

Паладин вышел из дома через три двора от ведьмы и пошёл к следующему. Ведьму он не заметил: его облепили дети. Двоих он нёс на руках, и ещё штук пять бежали вокруг, о чём-то расспрашивая паладина на ходу. Шумные создания. То ли дело детёныши лосей, волчата или смешные маленькие косули.

Ведьма тряхнула головой: да впрочем, какое ей дело до человеческих детей? Ей нужно со Златой поговорить.

Глава 4

В доме её и правда ждали с подарками. Красивое, вышитое сложным узорочьем по вороту, подолу и рукавам платье тощей невысокой ведьме явно было велико, и примерять не надо. Да и не расхаживать же в таком по лесу! Приметное, маркое, длинное — сплошная неудобность.

К платью щедрая хозяйка приложила гребень с резными цветами, пару створчатых медных браслетов с выгравированными знаками солнца — не иначе, богатый сосед покойной подарил, плетённый поясок и целую связку пёстрых лент.

Младшие Миленкины сёстры смотрели на девичье богатство, притулившись в обнимку на краю скамейки подальше от гостьи. Глаза одной девочки блестели завистью, второй — восторгом от эдакой красоты.

Ведьма ощупала вещи. Надевать не стала: не по ней такое. От вещей ничем тёмным не веяло. И то хорошо.

Спросила:

— Дочки твоей, Милены? А ты о ней и не рассказывала.

Женщина принялась перекладывать с места на место браслеты, гребень и всё, что под руку попалось. Подняла глаза на дочек и шикнула:

— Ну-ка ступайте к бабке огород полоть! Расселись тут!

Девчонки, обиженно сопя, соскочили со скамейки и убежали, не оглядываясь.

— Да что ж рассказывать-то теперь... — вздохнула женщина, всё ещё не глядя на гостью.

— Чем ты хантерам заплатила?

Женщина вздрогнула, но не перестала перебирать дочкины вещи, разложенные на столе.

— Ничего они с меня не взяли... — через силу проговорила она. — По доброте душевной помогли...

В доброту хантеров ведьма верила не больше, чем в южный фрукт ананас среди леса в декабре.

Женщина не выдержала молчания ведьмы и заплакала:

— Она же... доченька моя... дочь... я ж не хотела... в речку...

Ведьма продолжала молчать, пристально глядя на рыдающую женщину. Та плакала и плакала и всё не могла остановиться. Ведьма испытывала раздражение, ей хотелось заставить эту Злату рассказать всё и побыстрее, но она чуяла, что если поторопить её, женщина разрыдается ещё сильнее, а то вообще убежит куда глаза глядят. Топиться, например.

Наконец хозяйка дома перестала судорожно всхлипывать, утёрла лицо и заговорила.

...Хантеры сходили к реке и, вернувшись, сказали, что Милена и правда стала нежитью. Потому её придётся упокоить. Самый верный способ — отрубить утопленнице голову и сжечь останки. Но они, понимая материнское горе, готовы пойти ей навстречу. Оставлять утопленницу им не с руки, так что головы она лишится. А вот сожгут они только тело. Голову вернут матери и научат, как не разлучаться больше со своим дитём. В ответ Злата должна хранить молчание и никому не рассказывать об этом разговоре.

Ведьма вся обратилась в слух. Хантеры, она знала, использовали амулеты, в том числе и ведьмовские, из числа тех, для которых не нужна сила. Но “оживить” голову утопленницы — это что-то новенькое. Невообразимое. Даже ей, ведьме, такое не под силу. Или не по уму. Поднять мертвеца она может, но ненадолго, и только целого — не кусок.

— Что они сделали с головой?

Женщина снова залилась слезами, и ведьма с трудом сдержалась. Хотелось принять истинный облик и рявкнуть как следует. Но пришлось ждать, пока собеседница успокоится.

— Ты… Вы возьмите её вещь, — проговорила Злата. — Она сама вам расскажет. Только господину паладину не показывайте, ради всего святого.

Ведьма фыркнула, но браслет взяла. Помедлила пару секунд — и защёлкнула тяжёлое обручье на запястье.

Воздух вокруг подёрнулся маревом, как в жаркий день. Потемнел. Стало тяжело дышать. Силуэт Златы расплылся, смазался и потерял краски, словно ведьма смотрела вторым зрением. А над левым плечом женщины проявилась висящая в воздухе голова. Длинные спутанные волосы свисали почти до пола, задевая мать. Бледная кожа покрылась пятнами. Мёртвые глаза глядели на ведьму с интересом.

— Здравствуй, ведьма! — пробулькала голова бесполым голосом.

Ведьма еле заметно кивнула в ответ.

— Что, не нравлюсь тебе? — голова улыбнулась, и её собеседницу слегка замутило. — Я и сама себе не люба. Потому и помощи твоей хочу.

— Что тебе нужно?

Голова облетела вокруг матери, потом придвинулась на три шага к гостье.

— Мне нужно новое тело! Да нет, не твоё, не бойся. А я за это подарю тебе то, чем хантеры меня оживили. Очень-очень сильная, колдовская вещь!

Ведьма слегка заинтересовалась, но постаралась не подать виду.

— Что за штука такая? — с ленивым любопытством спросила она.

— Сначала обещай помочь!

— С чего бы это? — прищурилась ведьма. — Знать-не знаю, что за вещь, да и есть ли она вообще. Может, ты меня обмануть вздумала?

Голова нахмурилась. Затем оскалилась, но ведьма почуяла, что нежить не грозится, скорее думает.

— Мамка же тебе рассказала, как дело было.

Ведьма пожала плечами:

— Может, сговор у вас? Ты скажи мне лучше, зачем девок в селе усыпила?

Голова снова завертелась, летая то над матерью, то над столом. Тусклые грязные волосы колыхались, и, когда пряди задевали женщину, та заметно вздрагивала.

— Давай я расскажу, а ты потом пообещаешь мне помочь.

Ведьма не успела возразить, как вдруг голова вскинулась, показав мерзкий срез, перекувыркнулась и торопливо зашептала:

— Ничего не говори своему паладину. Как одна останешься, надень браслет снова — я приду и всё расскажу.

И исчезла. Ведьме в виски будто по гвоздю забили — она вскинула руки, зажимая голову. Стиснула зубы. Перед глазами всё поплыло. Дневной свет обжёг и едва не заставил плакать.

Миг — и всё прошло.

Она обвела взглядом избу Златы, медленно стащила с запястья браслет, и тут же в дверь постучали.

— Можно к вам?

— Заходите, господин, — отозвалась Злата, а когда он вошёл, добавила:

— Мы вот наряды разглядываем. Я вашу подругу уговариваю приодеться, а она не хочет.

Паладин смотрел на ведьму. Тревожно смотрел, без улыбки.

— Что стряслось? — спросил он.

Ведьма помотала головой:

— Ничего.

— Я к Желане пришёл — она пятая по счёту, а она еле дышит. Родичи её говорят: ей вот только что хуже стало. Я по селу пробежался: все девушки, в чьих домах я защиту не ставил, не спят уже, а будто при смерти. Не знаешь, в чём дело? Я святое око использовал, но этот дом разглядеть не смог.

Паладин продолжать смотреть на ведьму, но обвинения или угрозы в его взоре она не увидела.

— Давай выйдем, — сказала ведьма.

На улице склонившееся к закату солнце окрасило дома, заборы и деревья в золото.

Они отошли от дома Златы, но, едва остановились поговорить, как к ним кинулась рыдающая женщина: мол, помогите, доченьке совсем-совсем плохо! Паладин устремился помогать, а ведьма задумалась.

Девкам хуже стало, ясное дело, из-за жуткой головы. То ли она занять паладина хочет, то ли напитаться силой собралась, то ли ещё что.

Злата сказала, что хантеры принесли голову ей. Возможно, голова и сейчас хранится где-то в доме или во дворе. Но если начать поиски, покойница убьёт всех девчонок, над которыми не сотворил пока защитные знаки паладин. Она ясно дала понять, что настроена серьёзно. Ведьме-то всё равно, а вот паладин наверняка расстроится. Расстраивать его почему-то не хотелось.

Так, что ещё можно сделать? Если Злату пугануть, чтоб призналась, утопленница опять же вмешается. Рассказать паладину? Но ему ещё девок лечить и защиту ставить. Он сказал, там работы много, так что некогда ему ещё и с головой разбираться. Да и не железный он: на всё сил не хватит.

Остаётся только поговорить с Миленой. Соглашаться ведьма не собиралась: не хватало только связать себя обещанием. Слово ведьмы крепко, просто так им не разбрасываются. Но вот расспросить прыткую голову точно не помешает.

Паладин тем временем выскочил из одного дома и быстро-быстро прошёлся до следующего. Оттуда вышел почти сразу и пошёл к ведьме.

— Боюсь, мне придётся защиту на всё село ставить. Временную, конечно: мои силы далеко не безграничны.

— А мне что делать надо будет?

— Тебе надо будет уйти пока. Моя магия будет тебе слишком неприятна. Ты сможешь пожить пару дней за пределами деревни? Дождёшься меня?

Ведьма кивнула.

— Дай только еды домашней у Златы возьму.

— Конечно. Я начну через десять минут. Дольше медлить нельзя: девочкам совсем плохо.

Ведьма юркнула в дом, схватила браслет и спрятала за пазуху. Велела принести ей еды — и Злата тут же поставила на стол хлеб, пироги и свежие овощи. Ведьма сказала, что возьмёт всё: и каравай, и четыре здоровенных румяных пирога, и огурцы — и побыстрее. Злата сноровисто завернула всё в большущее полотенце и на прощание сказала:

— Береги себя.

Ведьма усмехнулась, схватила узелок и была такова.

Сильные чары паладинов и правда были для ведьм почти невыносимы: выбивали оба зрения, полностью ослепляя, глушили слух, лишали речи и сил. А ещё дед говорил, что попасть под такие чары очень больно. Словно шкуру по-живому спускают. Внучка такой боли представить не могла и испытывать совсем не хотела.

Убежала на пригорок за старостиным домом, оглянулась на деревню и помчалась ещё дальше: слишком ярко разгорались над домишками отблески светлой магии. Достать не достанет, а смотреть боязно. И глаза болят, и по коже будто злые мураши бегают — вот-вот вопьются, вгрызутся и раздерут плоть до самых костей. А ведь паладин даже не против неё колдует, а так, защиту ставит. Что же чувствует ведьма, когда под боевое заклинание попадает? Она поёжилась и отвернулась.

Летние сумерки постепенно уступали место полумраку позднего вечера. Скоро сгустится ночь: небо покроется тысячами белых искр и искорок, темнота сделает деревья вокруг, дома вдалеке и даже блестящую гладь пруда — всё-всё — таинственным и красивым. Солнечный свет слишком ярок: не знаешь, куда смотреть. Кругом пестрота, движение, а ещё шум. Ночь куда загадочнее и правильнее. Она показывает самое важное, она обостряет запахи и оставляет только значимые шорохи. Ночь заставляет людей быть осторожными, прятаться по домам, бояться и надеяться на утро.

Ведьма, как и все ей подобные, темноты не страшилась. Прекрасно видела во тьме, любила бродить, созерцая, слушая и вдыхая особую красоту ночи. Ночью ей даже иногда хотелось петь. И там, в родном лесу, она сочиняла песни, глядя на звёздные реки и острова. Её песни жили и умирали среди деревьев, и никто не знал, прекрасны они были или неуклюжи. Да это и не важно: она пела не для других, для себя.

Выбрав удобное местечко между осиной и орешником — и то, и другое дерево нежити нелюбо, ведьма уселась, развернула полотенце и с аппетитом поужинала. Кто знает, не испортит ли приход мёртвой головы добрую пищу? Иная нежить одним своим появлением заставляла молоко скисать, а яйца тухнуть. На всякий случай ведьма наложила на полотенце отвращающие нежить чары и спрятала свёрток с остатками еды в дубовом дупле в паре сотен шагов от своей стоянки. Подумав, добавила чары, отпугивающие насекомых, мышей и другую мелкую живность. В лесу всегда найдётся немало охотников до чужих припасов.

Потом встряхнулась и вернулась к выбранному месту. Что ж, пора вызывать загадочную собеседницу. Посмотрим, что она теперь скажет.

Ведьма прошлась туда-сюда, размялась — вдруг придётся долго сидеть? — потом начертила пять защитных знаков вокруг осины и столько же вокруг орешника. Теперь можно быть уверенной, что голова не сможет её убить. Или, по крайней мере, не сможет сделать это быстро, а там уж посмотрим, кто кого.

Когда ночь окончательно воцарилась над лесом и селом вдалеке, ведьма опустилась на землю в облюбованном местечке и надела браслет.

Глава 5

На этот раз голова почти не болела, а дурнота прошла через пару ударов сердца. То ли пообвыклась с прошлого раза, то ли в своём доме покойница сильнее. Если так, то сомнений нет: мать хранит дочкину голову где-то внутри дома, в крайнем случае — во дворе.

Голова появилась из ниоткуда. Словно вынырнула из невидимой воды, оказавшись в воздухе выше сидящей ведьмы.

— Зря ты в этих деревьях прячешься и знаки чертишь, — сказала голова. — Я тебе не враг.

— Хорошо, если так, — отозвалась ведьма. — Но лучше всегда и со всеми быть настороже.

В ответ голова жутко оскалилась, беззвучно хохоча.

— Верно-верно! Вот только скажи мне, почему это ведьма странствует с паладином?

— Так вышло случайно. Нам пока по пути.

— Не боишься, что он тебя очистить решит? Или сдаст братьям-инквизиторам?

— Я правил не нарушаю, — пожала плечами ведьма.

— И не нарушала никогда? — мерзко прищурилась голова: мёртвая кожа натянулась, придавая нежити совершенно отталкивающий вид.

Ведьма махнула рукой:

— Не обо мне речь. Рассказывай, зачем девок в сон вогнала. И как сумела?

— Как? А при помощи той вещи, что я тебе за помощь обещала, — голова проплыла со своего места к осине, от неё до орешника, не касаясь листвы даже кончиками волос. — Говорю же: сильная вещь! А в руках ведьмы ещё сильнее и страшнее будет. Я-то только то, что утопленница может, могу, хоть и посильнее буду, чем обычная.

Ведьма слушала с интересом. Дед рассказывал, что в мире есть немало зачарованных вещей, которые, если с умом ими пользоваться, ого-го что могут. Вдруг эта одна из тех волшебных штук?

— А зачем... вот скажи, у тебя есть подруга? — голова замерла в воздухе над ведьмой, уставившись на неё мёртвыми глазами. — Нет? Повезло тебе. Никто так предать не умеет, как подруженька. Разве только мать родная. А мать у тебя есть?

Ведьма снова покачала головой. Дед говорил, что и мать, и бабушка умерли, когда она только родилась. Мать-то, видно, родами умерла — странно, правда: как-никак ведьма, покрепче человеческих женщин должна быть. А уж что с бабкой-ведьмой приключилось — и вовсе непонятно. Но дед в ответ на расспросы только хмурился да отмахивался: мол, пустое, выкинь из головы.

Утопленница оскалилась в новом приступе беззвучного хохота и принялась кувыркаться. Ведьме захотелось отвернуться: очень уж мерзко смотрелась отрубленная голова, но вместо этого она крепко сжала зубы и продолжила сверлить нежить взглядом.

Та, наконец, успокоилась. Зависла в воздухе неподвижно — только ветер чуть волосы колыхал — и проговорила:

— Ох, везучая ты, ведьма! Сама-то, может, думаешь, что не повезло тебе, ан нет. Те, кого любишь, как никто ранить могут. А коли нет любимых, то и не обидит никто! В спину не ударит! И в самое сердце... Спокойнее, когда одна, лучше!

Ведьме стало самую малость интересно: при жизни Милена такой обидчивой была или посмертие сделало из весёлой деревенской девчонки сварливую, злобную тётку?

— А у меня вот и подруженька была самая разлюбезная, и маменька. Ну, маменьку ты и сама видела. Старая Марта тебе наверняка рассказала, как дело было. Мамка меня соседу старому отдать надумала. Мол, богатый он — и тебя содержать будет, и сестрёнок устроим. Я ей говорю: сама тогда за него иди! Она вдова, ей можно. А она: мол, нет, я старая уже, а ему молодую надо. И такая злость меня взяла! Лютая! Знает ведь, что он жён своих первых бил смертным боем и из дому не пускал. Родне-то ихней и правда денег отсыпал, и помогал при надобности, было дело. Вот и шла бы сама!

Голова закружилась на месте, не в силах сдержать обуревающие её чувства.

— И ведь у меня суженный был! Я его нагадала на Любый день по прошлому лету. Смелён — он самый красивый на селе, самый статный, а глаза у него какие!

Нежить мечтательно улыбнулась, и ведьму едва не передёрнуло: настолько жутко выглядела эта улыбка.

— Ну, так мне при жизни казалось. Сейчас я бы эти глаза выела! — вот такой оскал утопленнице гораздо больше подходил. — Потому что Смелён на меня и не смотрел. А я всё думала: он вот-вот поймёт! Глядела на него при каждой встрече так, чтобы он догадался — вот его суженая! И венки ему плела да на частокол у его дома вешала. И всё-всё Майке рассказывала, подруге ненаглядной.

Голова медленно опустилась, чтобы заглянуть ведьме в глаза.

— А стоило мне утонуть, Майка к Смелёну полезла. Вот тут-то я и поднялась утопленницей. Так хотелось обнять и маменьку родную, и подруженьку милую, и Смелёна ненаглядного! Обнять да на дно речное утащить! Но нет, будто чуяли: никто из них так на реку и не пришёл. Бессердечные!

Ведьма неотрывно смотрела в мёртвые глаза, слушала исходившие злобой слова и мысленно обещала себе, что она никогда не будет такой. Что бы ни случилось, задыхаться от злости и брызгать слюной она не станет. Запомнить, если кто обидел, — да. Отомстить — обязательно. Да и выкинуть из памяти. А вот так исходить бессильной злобой, скалиться и бесноваться, она ни за что не будет.

Нежить продолжала:

— Чуяла я измену, слышала, как соседи у моей реки шептались. А сделать ничего не могла! Как привязана к проклятой речке! Так и сидела в речном тумане, злилась и злилась, а толку? А потом пришли хантеры.

Ведьма вся обратилась в слух, боясь вздохнуть лишний раз, чтобы не отвлечь разболтавшуюся утопленницу. Видно, ей давно хотелось поделиться с кем-нибудь, кто ещё не знал, как несправедлив мир к несчастной Милене.

— Призвали меня и давай расспрашивать обо всём. Я им всё и рассказала: про себя, про судьбу свою, горемычную, про мамку, Майку и Смелёна, — жаловалась покойница. — А один и говорит: верно, мол, видел кудрявую девку и парня синеглазого — обнимались они под дубом на другом конце села. Я от ярости выть готова была!

Голова взлетела выше деревьев, но тут же метнулась обратно.

— Вот тогда они мне и предложили вещь волшебную. Вернее сначала утешали долго, но сказали, что голову мне отрубить всё равно придётся. А я насовсем умирать не хотела. И сейчас не хочу! Слышишь, ведьма?! Не хочу! Не хочу! Не желаю! Тело мне нужно! Тело! — визжала нежить.

— Говори толком, — поморщилась ведьма, — как тебе не умереть удалось?

— В том-то всё и дело! В вещи волшебной!

— Хм, допустим, она и правда есть. Но что им, хантерам, с того? Зачем они тебе эту вещь отдали?

Голова опять жутко прищурилась:

— Всё-то тебе расскажи!

Ведьма кивнула, спокойно и будто бы даже снисходительно. Словно ей не очень-то и интересно, а она просто одолжение делает: рассказывай, мол, облегчи чёрную душу. Хотя на деле ведьме было жуть как любопытно, что там за вещь и как она устроена.

— С ними мать расплатилась — у ней и спроси, — раздражённо скривилась голова. — С меня они ничего не взяли. Велели только паладинов сторониться да не бояться ничего кроме них. И коли что захочу сделать, делать обязательно и всегда больше, чем захотелось.

— А с девками-то что? — сменила тему ведьма: пусть покойница думает, что её собеседнице и не любопытно вовсе, а так, поболтать о том о сём вздумалось. — Я об этом спрашивала, а ты всё о себе да о себе.

— А куда тебе торопиться? — хмыкнула покойница. — Паладин защиту поставил — тебе в деревню хода нет. Можем тут хоть до самого утра беседовать.

— Ну раз не хочешь на вопросы отвечать, то и лети прочь. Это тебе тело нужно. Мне от тебя ничего не надо. Возьму и изгоню тебя, коли с тобой скучно станет. А не выйдет, так сама утащусь подальше. Или костёр разведу, а то холодает.

На деле ведьме летней ночью совсем даже не было зябко. Но откуда деревенской девке об этом знать? Голова взволнованно заметалась вверх-вниз. Волосы колыхались, словно в воде, медленно и тяжело.

— Погоди! — наконец замерла нежить. — Девок я из-за Майки усыпила. Я её извести захотела, чтоб неповадно было со Смелёном миловаться. Так, как утопленницы умеют: заклясть-проклясть до смерти. А как вспомнила, что хантеры говорили, поняла: и верно ведь, надо делать больше, чем захотелось. Не одну Майку надо изводить, а всех девок. А не то Смелён себе другую найдёт! Мне для колдовства капля крови нужна была от каждой девки. Я мать отправила добыть мне кровушки. Она и достала. А потом вещь волшебная мне сама нашептала, что делать. И не по-нашему вроде шепчет, а всё ясно. Так я и усыпила этих гадин: каждая же, небось, мечтала Смелёна увести! А тело мне надобно, чтобы поговорить с суженным, рассказать ему о любви своей да и пожениться. С одной головой-то какая свадьба?

Ведьма кивнула: и правда — никакой.

— А вселиться в тело сумеешь?

— Да-да-да, мне волшебная вещь всё рассказала!

— Я подумаю. Пока всё равно в селе защита светлая стоит.

— Я и паладина смогу заклясть-усыпить. Ты только крови его добудь мне капельку!

Нежить просительно заглянула ведьме в глаза, придвинувшись нос к носу. Пахнуло мокрой гнилью, рыбной требухой и засохшей кровью.

— Мне он самой нужен, — холодно ответила ведьма, и голова отпрянула.

— Ну ладно... а что с защитой будешь делать?

— Это моё дело. Лучше расскажи, что тебе нужно, чтобы в тело вселиться? Что ещё приготовить нужно? — чем больше знаешь о чужом колдовстве, тем лучше. Дед учил: если правильно вопросы задашь и ответы получишь, то и про чуждую силу поймёшь многое, и защиту, если придётся, ставить проще будет.

Голова задумалась, забормотала себе под нос. Булькала, ухала. Потом неохотно призналась:

— Надо у волшебной вещи ещё раз спросить. Я не запомнила, а отсюда из-за паладина не слышу...

— Хм, так, может, не такая она и сильная, эта вещь? — подняла бровь ведьма.

— Сильная! — крикнула нежить. Могла бы — ногами бы затопала от возмущения. — Ты же видишь меня! Я есть! Её сила меня держит. Из-за неё я не одну Майку, а всех девок проклясть могу! И паладина могу! Когда он придёт, я тут буду главной!

Ведьма насторожилась: что за он? Кто придёт? И куда?

А голова вдруг застыла, словно в лёд вмёрзла. С трудом шевельнула губами:

— Н... нет...

И рухнула на землю. Кожа её мгновенно иссохла и рассыпалась, обнажив череп. Глаза съёжились и провалились в недра глазниц. Волосы разметались мёртвой травой.

Через несколько мгновений перед ведьмой валялся череп на подстилке из тёмных волос. А спустя два удара сердца только пыль осталась, даже волосы истлели.

Что случилось? Неужели вещь, о которой говорила утопленница, уничтожила голову из-за того, что та слишком разболталась? Или сила паладина стёрла в порошок артефакт — и голова без оберегающей тёмной силы прекратила своё неживое существование?

Нет ответа.

Ведьма, мысленно приготовившись, зажмурилась и открыла второе зрение. Со стороны села дохнуло жаром светлой магии — придётся потерпеть.

В пыли у ног ведьмы ни следа магии не было, только таяли тёмные нити, тянущиеся из села к тому месту, где ведьма говорила с головой. Значит, и правда нити эти от Милениных передвижений остаются. То-то их по улицам и вокруг домов столько было: летала, видать, по селу, заглядывала в окна, следила за живыми. Небось, всё за девками-«разлучницами» да за парнем любимым.

Надо бы сказать паладину, что всё, можно уезжать: раз нет нежити, девки скоро сами очнутся. Но в деревню она, конечно, не пойдёт. Заночует в лесу, а утром поймает кого-то из местных за околицей и велит передать паладину её слова. Если он, конечно, сам не поймёт, что дело кончено.

Ведьма открыла глаза, глубоко вдохнула свежий ночной воздух — смердеть нежитью перестало, едва голова начала рассыпаться. Сняла браслет, прикопала неглубоко, пошептала над ним, чтоб дольше не нашли, — и отправилась искать лежбище на ночь. Удобная лёжка в ветвях дуба нашлась совсем рядом: над тем местом, где она спрятала еду. Ведьма выудила из дупла свёрток, перекусила оставшимися пирогами, сунула обратно остатки хлеба и забралась на дерево.

Две ветки, растущие рядом, сплелись множеством мелких веточек, и получилась неплохая лежанка. Спать неподвижно, если приходится ночевать на дереве, она приучилась с раннего детства.

Ведьма накрылась плащом, устроилась удобно и начала считать звёзды, вглядываясь сквозь густую листву. На тридцать шестой небесной искорке её одолела зевота, а за ней и крепкий сон.

Ей снилось, что она снова бежит по лесу от хантеров. Она слышала их довольные голоса, полные азарта и предвкушения. Чувствовала их запахи: во сне они пахли кровью, тиной и железом. И как бы быстро она ни бежала, они настигали. Ведьма злилась и задыхалась от лютого бега, словно загнанный зверь. Часть её требовала развернуться навстречу хантерам и дать бой. Пусть последний, но страшный. Чтобы с ней полегла хотя бы половина преследователей. А другая её часть знала, что сталкиваться с ними нельзя. Никак нельзя. Лучше бежать. Прятаться. Что угодно лучше, чем встреча с ними.

Но они настигли её.

Непостижимым образом хантеры вдруг оказались перед ней. Шестеро самодовольно усмехающихся мужчин.

Сонная она испугалась: преследователи подходили всё ближе, обманчиво неторопливо, обещали страшные муки и неземное наслаждение, сжимая в руках неведомые ей пыточные орудия. Но не это напугало сонную её, а то что хантеры не были живыми. И мёртвыми не были.

Так не бывает! Так не должно быть!

Она проснулась резко, как от толчка. Успокоила заполошное дыхание. Протянула руку и ощупала шершавую ветку: это — настоящее. Звёзды на всё ещё тёмном небе. Ветер, щекочущий кожу. А то, что она видела во сне, не настоящее.

Ведьма прошептала слабенький наговор от дурных снов и закрыла глаза. Засыпать было страшно, но нужно. Нельзя поддаваться страху. Нельзя не делать того, что пугает.

На этот раз она заснула спокойно.

Первые петушиные крики ведьма проспала: измученное многодневной погоней и многолюдьем последнего дня тело взяло своё. Проснулась, когда солнце уже прошло половину небосвода, отдохнувшая, спокойная, сильная. Что ж, пора поесть и ловить деревенских за околицей. А может, паладин и сам уже вышел?

Она легко спустилась с дерева, потянулась, отошла к ручью и вскоре взялась за еду.

Теперь пора идти к деревне, туда, где страшно светится чужая магия. Хм, и откуда только в паладине столько силы берётся? Она задумалась о паладинских возможностях, но не успела придумать ничего толкового, заметив то, зачем пришла.

Первым человеком, встретившимся ей у околицы, на границе светлой защиты, оказалась давешняя болтливая старуха.

— Ой, доченька, ты что ж, в лесу ночевала что ли? — удивилась она.

Ведьма пожала плечами и сказала:

— Позови-ка паладина. Очень нужно.

Бабка оглядела ведьму с любопытством, отметив и не ставшее более чистым после ночёвки в лесу платье, и листочки, запутавшиеся в волосах, и полотенце, небрежно переброшенное через руку, потом вздохнула. Лицо у бабки сделалось встревоженное, и у ведьмы почему-то гулко и больно забилось сердце.

— В чём дело? — не выдержала она, повысив голос.

— Ох, ты ж и не знаешь!.. Ох, а он-то, он... — запричитала старуха, — ох, бедолага горемычный...

Ведьме захотелось заскочить за защитные знаки и как следует поколотить эту кликушу. Видимо, злые намерения отразились на её лице, поскольку бабка благоразумно сделала пару шагов назад.

— Ох, — продолжила она, не двигаясь с места, — пострадал защитник наш, спаситель доченек наших!

— Да что стряслось?! — прошипела ведьма. — Говори толком!

Бабка пожевала губами, недовольная тоном девчонки, но ответила:

— Да ничего и не стряслось, вроде как. Лежит сейчас у старостиного племянника. Того, который на косой Забаве женился о прошлом годе... Ой, всё-всё! Лежит паладин, значит, у племянника старостиного, еле дышит. Вчера как сотворил магию свою великую, светлую, так, говорят, и упал. Я сама не видала — врать не буду. Ложусь-то я раненько нынче. А вот соседи видали. Да и невестка моя видала, да только мне, негодная, не рассказывала!

Ведьма испытала непонятное ей самой желание бежать к этому племяннику и проверять, как там непутёвый паладин. Что он натворил? Что не так сделал? Почему лежит там и еле дышит?!

Надо ли порушить эти защитные знаки, чтобы суметь в село попасть? Ведь нежить упокоилась, так что вреда местным девкам уже не будет. Но, наверное, самому паладину лучше сил набираться внутри своей светлой защиты. Или нет? Или что-то испортило ритуал — и теперь его нужно от смерти спасать?

Глава 6

— Приведи того, кто видел! — человеческая речь далась с трудом.

— Приведу, приведу, не серчай, милая! — старушка поспешила подальше от странной девчонки, а из-за ближайшего забора опасливо выглянул совсем мелкий мальчишка.

— Я видел! Рассказать могу, если вы ругаться не станете...

— Не стану. Рассказывай!

— А дядька-паладин меня покатает? А то всех покатал, а меня не успел...

— Если встанет, покатает. Говори — не томи!

— А обещали не ругаться...

Ведьма стиснула зубы: не принимать истинное обличье, не кричать на этого бестолкового ребёнка ведьминым криком. Ждать. Надо ждать.

— Да ты расскажешь, конечно! Вы его не слушайте: он всё врёт!

Рядом с мальчишкой появился парнишка постарше.

— Сам ты врёшь!

Старший отвесил младшему подзатыльник, и малой с рёвом скрылся.

— Ты-то видел чего? — ведьма мрачно уставилась на парнишку.

— Ага!

— Иди сюда и расскажи.

— Иду! — он перемахнул через забор и подбежал к ведьме. — Господин паладин, он сказал, что злые силы шибко сильные стали и что надо спасать девчонок. Я ему век благодарен буду: он сестру мою, Желанку, спас! Она дурочка, конечно, но сестра же. Да и мамка вся на слёзы изошла, пока Желанка и другие девки колодами лежали.

Парнишка оглянулся на дом с зелёным крыльцом и продолжил рассказывать:

— Вот он говорит: надо знаки чертить и светлую силу вызывать. Ну, он по-другому сказал, но сделал так. Начертил знаки, вот, как этот, у вас под ногами, а потом встал вон там, посреди улицы, оберег снял с шеи. И давай молиться, а потом как грохнет оберег оземь! Как посыпались искры! И боязно, и красиво — глаз не оторвать!

Парнишка запрыгал на месте, замахал руками, изображая искры.

— А потом как все знаки светиться стали! Как благодать такая повсюду сделалась! Прям не передать! Вон в том конце улицы мёртвая яблоня листвой покрылась! Маленькими такими листиками! Вся как есть!

Ведьма смотрела на мальчишку, не мигая, каждое слово ловила.

— Кивнул так со значением, улыбнулся, сказал, что всё ладно. Два шага сделал — и упал! Ой, как все забегали! Суета такая поднялась, ого-го!

Местные потихоньку собирались вокруг, и вот уже шагах в пяти от ведьмы и парнишки столпилось с десяток человек. В основном женщины. Они кивали, слушая рассказ, вздыхали и переминались с ноги на ногу, но ведьма не обращала на них внимания.

— Сначала-то боялись к нему подходить: ну как злые силы такое учинили?

Ведьма оскалилась: а если паладину и правда нужна была помощь?! Эти людишки только и могут, что бояться!

— Вы чего? — сбился парнишка и попятился.

Кто-то из женщин вскрикнул или всхлипнул — резкий звук отрезвил ведьму: нельзя их проклинать. По крайней мере пока.

— Продолжай, — выдавила из себя ведьма, до боли стиснув кулаки.

Парнишка уставился на неё исподлобья, подумал и решил послушаться:

— Ну, а потом мамка моя к нему подбежала, да и другие мамки, и отцы тоже. Стали смотреть, что к чему, а он глаза открыл. Говорит: извините, мол, много сил ушло на защиту. Ну, тут его, конечно, приподняли, встать помогли и отвели в дом. Мамка к нам его хотела вести, но Ждан его к себе повёл: у них места-то побольше.

Парнишка крутанулся на месте и показал на большой дом с резными нарядными наличниками.

— Вон там он. Велел не будить да еду посытнее справить, как проснётся.

— Всё с ним хорошо. Ты не волнуйся, милая! — встряла в разговор незнакомая женщина с тёмными глазами.

Ведьма почувствовала, как запылали уши: и чего ей волноваться? Так, интересно было: чего это паладин аж упал? Не волнуется она вовсе. Вот ещё!

— И не думала, — мрачно сказала, пытаясь скрыть глупое смущение.

На её счастье, из дома с зелёным крыльцом вышла девушка. Красивая, хоть и замученная болезнью.

— Желанка! Тебе лежать надо! — бросился к ней брат.

— Ой, Славен, належалась я. И не встала бы, если б не господин паладин. Где он? Хочу его поблагодарить...

— У Ждана, — махнул рукой на нужный дом мальчишка.

Только тут ведьма заметила, что девушка оделась, как на праздник: нарядное платье, украшения, ленты пёстрые в косе. Ишь ты, вырядилась! Очень нужна паладину такая Желана со своими благодарностями!

Но внутренний голос возразил: а вдруг как раз такая и нужна?

Стало неприятно. И зябко, несмотря на погожее солнечное утро.

Но додумать мысль ведьма не успела. Резко распахнулась дверь знакомого ей дома у околицы — и на пороге появилась Злата. Простоволосая, неподпоясанная, словно только со сна, с безумными глазами и с ножом в руке.

Деревянно спустилась с крыльца и зашагала в сторону столпившихся возле ведьмы женщин.

— Злата, ты чего?

— Эй, Златка!

— Чего это она, а? Чего?

Не дойдя до напуганных женщин, Злата повернулась направо и двинулась к дому Ждана.

Ведьму обожгла догадка: Милена перестала являться матери, и та, обезумев от горя, решила отомстить тому, кого считала виновным, — паладину.

Откуда-то выскочили два мужика, кинулись к Злате. Та отмахнулась ножом, зверем зарычала и, неожиданно ловко увернувшись, кинулась к крыльцу Ждана. Бабы заголосили. Один из мужиков, ругаясь, зажимал окровавленную руку. Второй бросился прочь, крича, что помощь позовёт.

Наперерез обезумевшей Злате кинулась Желана.

— Стой! — крикнули в один голос ведьма, раненый мужик и кто-то из женщин, но поздно.

Девушка попыталась схватить соседку за руку с ножом. Та невнятно вскрикнула и ударила Желану.

Снова заголосили бабы.

Желана мгновенно побелела и рухнула на землю лицом вниз. Из-под тела в нарядном платье показался алый ручеёк. Злата же прижала нож к груди и побежала.

— Ждан, дверь запри! — закричал мужик с порезанной рукой, ринулся за Златой, но понятно было, что не успеет.

— Так ведь дома-то у Ждана только дед старый да дочка-крошка, — сказал кто-то, — и не слышат, поди.

Слова ещё звучали в утреннем воздухе, а ведьма уже начала действовать. Закусила губу, присела и начала стирать светлый знак левой рукой. Пальцы и ладонь словно в кипяток окунуло. Ведьме показалось, что от руки прозрачными жаркими волнами поднимается пар.

Значки стирались неохотно, изо всех сил сопротивляясь негодной злодейке. Рука скоро онемела от боли и лишь пульсировала, перестав гореть, но ведьма знала, что самое трудное впереди.

Наконец, значок поддался. Время шло медленно-медленно: чтобы стереть край светлого символа, ведьме понадобилось полминуты, не больше, но казалось, что прошёл час.

Вот. Сейчас!

Тонкий луч света, стремительно ширясь, вырвался из повреждённого знака. Ведьма отшатнулась, но руку отдёрнула не так быстро, как следовало бы. Луч в мгновенье разросся до столпа — лютое сияние оглушило, ослепило ведьму, бросило на колени. Руку словно вырвали из плеча. Она закричала от боли, не слыша собственного голоса.

Вставай! Ну же!

Полуслепая и оглоушенная, она рывком подняла себя и кинулась на деревенскую улочку за Златой. Левая рука висела плетью — потом придётся долго лечить, но жива осталась, а значит, надо дело делать. Слёзы и жалобы — всё после.

Из дома Ждана доносились шум и возня. То ли кто-то заскочил туда за сумасшедшей, то ли паладин очнулся от шума.

На дороге тряпичной куклой лежала девчонка. Рядом суетилась заплаканная женщина – видимо, мать. Крови натекло преизрядно. Ведьма перескочила через Желану, через припавшую к ней женщину и понеслась в дом, готовя проклятье на кончиках уцелевшей руки.

Безумица билась в закрытую дверь, за которой, видимо, и уложили паладина. Нож застрял в дверном полотне, и женщина не сумела его выдернуть. Теперь она пыталась разодрать дверь ногтями и колотила в неё коленями, локтями, лбом. Силы, как и всем безумцам, ей было не занимать: на двери виднелись свежие царапины и брызги крови.

Услышав, что кто-то пришёл, Злата перестала колотиться и хищным движением плавно повернулась к ведьме.

— Тварь! — прошипела она. — Уродина!

Ведьма усмехнулась: да уж, никто не считает красивой синюю кожу или наросты на лбу, чёрные глаза и зубы.

— Будь ты проклята, тварь!

Злата кинулась через комнату, растопырив руки со скрюченными пальцами. Жаждала выцарапать глаза проклятущей гадине. Да только эта гадина ей не по зубам.

Ведьма хрипло зашипела, вытягивая руку, — с пальцев соскользнуло невидимым сгустком проклятие. Врезалось несущейся женщине в грудь, швырнуло её на пол. Женщина забилась в судорогах, принялась раздирать на груди платье, кожу, плоть.

Дверь в комнату распахнулась. На пороге стоял паладин, помятый, ошалелый, с мечом в руке.

Дико глянул на ведьму, стоящую над хрипящей женщиной, и резко выдохнул:

— Вита?

За его спиной кто-то сдавленно охнул:

— Ведьма!

Ведьма встряхнулась, принимая человеческий облик. Мрачно процедила:

— Не Вита. Вителия.

Паладин убрал меч и в два больших шага подошёл к Злате.

— Отмени проклятье. Я сейчас не могу очистить её. Все силы потратил. Отмени. Ты можешь.

— Не буду. Она смерти хотела и мне, и тебе, между прочим.

— Вителия, прошу. Она дочь потеряла.

— Там, снаружи, она чужую дочь ножом ударила. Если не умерла та девчонка, я могу ей помочь. Так кого спасти? Девчонку или эту безумную? Обеих не смогу.

Ведьма смотрела на паладина, не мигая. Он смотрел на корчащуюся в муках женщину.

Из комнаты, где ночевал светлый, выскользнул дед с ребёнком на руках и по стенке, бочком, выскочил из дома.

— Девчонку, — шепнул паладин. — Спаси её.

Ведьма кивнула и вышла из избы.

Ей полагалось радоваться: надо же, сумела заставить паладина пожертвовать человеческой жизнью. Но радости не было. На душе было тяжко и гадостно. Хотя от чего, она и сама понять не могла.

Подошла к Желане. Жизнь ещё тлела в ней, но совсем слабеньким угольком. Вовремя пришла.

— Уйдите, — бросила она, садясь на колени у тела девчонки.

Люди подались в стороны. Кто-то оттащил рыдающую мать. За спиной слышалось: “Ведьма... ведьма...”

Пусть, лишь бы не мешали.

Кто-то о чём-то спрашивал, кто-то ругался. Люди вокруг говорили, переминались, шумно дышали, потели, боялись. Словом, суетились без толку, как всегда с ними бывает.

Ведьма положила правую ладонь на спину девушки. Закрыла глаза, прислушалась к угасающему биению сердца, поймала его и зашептала. Ведьмовской язык — не слова. Звуки, шорохи, шепотки, присвисты и вдохи-выдохи. Говорят, жутко звучит: кровь стынет в жилах, леденеют руки и ноги, замерзает в груди дыхание у тех, кто слышит, как ведьмы на своём языке колдуют.

Древний наговор шуршит мёртвой листвой, шелестит погребальным саваном, полнится отдалённым воем ветра на кладбище. Останавливает кровь, запирает раны, отдаёт немного жизненной силы ведьмы тому, кого она лечит. Поэтому ведьмы лечить не любят. Разве что себя, когда своё себе же и возвращается.

Будет Желана неделю-другую видеть тревожные сны, такие, что на рассвете и не упомнишь, а сердце после них колотится так неистово, что враз и не угомонишь. Будет неделю-другую слышать шорохи и шелест, которых нет. Будет маяться, сама не понимая, чем и от чего.

А потом всё пройдёт — и станет девчонка прежней.

Ведьма встала и, почти не пошатываясь, дошла до скамьи у ближней калитки. Лучше б, конечно, кто живой, но ладно. Положила руку на тёплое дерево и отдала ему неслучившуюся смерть Желаны. Скамья пошла гнилыми пятнами и с тихим треском развалилась.

— Сожгите, что осталось, — негромко велела ведьма.

Отошла на два шага в сторону и уселась прямо наземь у забора. Закрыла глаза, чувствуя, как накрывает морозящая слабость. Замёрзли ноги и правая рука, а левую она не ощущала, будто нет её. Заныли зубы. Тёмные точки мелькали перед закрытыми глазами. Хотелось заснуть и не просыпаться неделю.

Лежать на земле было неудобно, но она почти задремала. Кто-то подошёл и остановился прямо перед ней.

— Спасибо.

Она не пошевелилась: уйдите все, оставьте меня.

— Чем тебе помочь? — спросил настырный паладин.

Пришлось приоткрыть глаза.

— Младенца дашь? — хриплым шёпотом спросила она.

Он покачал головой.

— Тогда уйди. Спать хочу.

Паладин отошёл. Вот и славно. Она осторожно повернулась на бок: как жёстко! После изнурительного колдовства тело всегда становилось чувствительным и капризным: тёрла и давила любимая одежда, неудобно было и лежать, и сидеть, и стоять. Хотелось в мягкое уютное тепло и отоспаться.

Её накрыли чем-то вполне тёплым и мягким. Ведьма поёрзала, устраиваясь поудобнее, и заснула.

...Проснулась она нескоро: солнце уже прошло две трети дневного пути. Откинула мягкое белое незнакомо пахнущее полотно, в которое куталась во сне, и не сразу поняла, что это плащ паладина. Смущённо хмыкнула, свернула его, как могла, аккуратно, встала, потянулась.

— А Желанка ведьмой теперь не станет?

Резко развернулась и встретилась глазами с тем парнишкой, с которым говорила поутру. Братом этой самой Желаны. Караулил он её тут, что ли?

— Очень надо.

— А вы ведьма, да?

Она прищурилась и так посмотрела на парнишку, что он всё сразу понял.

— Мы вас благодарить должны, — то ли спросил, то ли сказал он.

Ведьма пожала плечами: благодарности людей её не волновали. Она девке помогла для того только, чтоб паладина проучить. Вот так.

— А Желанке точно плохо не станет от такого колдовства?

— А что паладин сказал?

Парнишка моргнул озадаченно, но ответил:

— Что Желанку лечили с его ведома. И что паладинский Орден претензий не имеет.

Ведьма снова пожала плечами: мол, что ещё тебе надо?

— Тогда... тогда спасибо!

Парнишка тут же скрылся за забором. Спрятался, видно, и от своей непрошенной благодарности, и от ведьминого ответа.

Ведьма пожалела только, что не спросила, где теперь паладина искать. Да и есть хотелось страшно. После смертной волшбы всегда зверски голодно.

Она размяла руки: левая ныла во всех суставах, но уже слушалась, — и то ладно. Вся остальная ведьма чувствовала себя совсем хорошо.

Скрипнула дверь, на пороге показалась Желана, а за ней и паладин, её мать и ещё какие-то люди. Всё-таки до чего же красивая девка: коса в руку толщиной, глаза голубые, большущие, ресницы густые, щёки румяные, даром что чуть не померла с утра.

Ведьма молча смотрела, как процессия приблизилась. Мать Желаны вышла вперёд. Ведьма ждала чего угодно: что женщина закричит, попытается её ударить, спросит, зачем она своей волшбой испортила ей дочку. Может, даже велит ведьме уйти: мол, они тут посоветовались и решили, что такой, как она, здесь не место.

Но женщина в пояс поклонилась и сказала:

— Благодарствую. Век не забуду.

Ведьма смутилась и невпопад ответила:

— Есть хочу.

Люди тут же засуетились: кто-то побежал в дом, кто-то в соседний — зачем, неведомо, кто-то юркнул в огороды. На месте остались лишь паладин и Желана.

— Как ты себя чувствуешь? — паладин смотрел участливо, и ведьма, вздёрнув подбородок, сунула ему свёрнутый плащ.

— Забирай. Я цела. Голодная только.

Паладин забрал плащ и хотел ответить, но вмешалась Желана:

— Я ещё сама тебе “спасибо” не сказала. Спасибо!

Сколько же можно повторять одно и то же? Заладили: “спасибо” да “спасибо”!

Ведьма неприязненно глянула на девку и буркнула, кивая на паладина:

— Его благодари.

Желана зарделась и опустила глаза.

Из дома выглянула хозяйка и сказала, что обед готов. Желана тут же взбежала на крыльцо и скрылась за дверью.

Паладин поблагодарил и сказал, что они скоро подойдут.

Едва женщина скрылась в доме, он шагнул ближе и снова спросил:

— Как ты себя чувствуешь? Я хотел тебя в постель отнести, но не знал, не обидишься ли ты. Да и не знаю, признаться, не нужно ли тебе на сырой земле после таких чар спать.

— Отдохнула. Выспалась, — она хотела на этом и закончить разговор, но в глазах паладина плескалась неподдельная тревога, и ведьма добавила:

— Плащ у тебя тёплый.

Он улыбнулся, хотел ответить, да не успел: дверь приоткрылась, выпуская двоих конопатых мальчишек.

— А поиграй с нами! — хором сказали дети, с двух сторон ухватив паладина за руки

— Ты, смотрю, детей любишь, — хмыкнула ведьма.

— У меня дома два братика и три сестрички остались, — отозвался паладин, ласково высвобождая руки, чтобы подхватить малышню.

В глазах паладина светилась такая нежность, что ведьме стало неловко. И чуть тоскливо.

— Есть хочу! — повторила она и проскользнула мимо занятого хохочущими малышами спутника в дом.

Накормили их от души. Ведьма, кажется, даже объелась, чего с ней никогда раньше не бывало. Паладин отошёл от стола гораздо раньше, а она всё ела и ела, и никак не могла остановиться. То ли от недавней усталости, то ли от злости непонятно на кого и почему.

Сытая дурнота вскоре выгнала её из дома. Шевелиться не хотелось, но в душном доме от людских запахов и неинтересных разговоров стало совсем тошно.

Она тихонько обошла дом, прислонилась плечом к бревенчатой стене дома и стала ждать, пока дурнота пройдёт.

Закатное солнце вызолотило окрестные дома и деревья, заборы, утоптанную дорогу посреди улицы. Ведьма дышала свежим воздухом с ароматами печного дыма, трав и навоза и думала, что если её не стошнит, то жизнь, в общем-то, не так уж и плоха.

Голоса она разобрала не сразу. Кто-то вполголоса переговаривался за высокими пышными кустами, скрывавшими и говоривших от ведьмы, и ведьму от людей.

— Я теперь только твоя! — горячо шептал женский голос. — Мне никто не нужен! Только ты! Я с тобой куда хочешь пойду, на край света!

— Желана, — отвечал знакомый голос, — тебе никак со мной нельзя. У тебя здесь дом, родные...

— Всех брошу! — пылко прошептала девушка. — Хочу твоей быть!

Послышались шорохи, какое-то движение, потом снова голос Желаны:

— Хоть поцелуй подари...

Ведьма невольно прислушалась, но, кажется, целоваться с ней паладин не стал. Вроде бы обнял, и какое-то время они стояли без движения.

Потом светлый заговорил. Убеждал Желану, что её благодарность пройдёт, что целоваться им не следует и что она совсем не обязана следовать за ним. Девка только всхлипывала в ответ.

Благодарная девица, между прочим, даже имени спасителя не спросила. Ведьма и сама знать не знала, как его зовут, но она ему и в спутницы не набивалась, позабыв о доме и родне. Очень ей надо, подумаешь! Паладин — паладин и есть.

Ведьма осторожно отошла от кустов и тихонько вернулась в дом. Светлый и Желана пришли вскоре после неё.

Интересно, часто ли благородных членов Ордена, то и дело спасающих девиц и прочий люд от нежити, благодарят восторженные жертвы? И все ли паладины отказываются?

Ведьма подошла к паладину и негромко сказала:

— Надо в дом Златы вернуться. Поискать кое-что.

Он кивнул, распрощался с хозяевами, потрепал детишек по вихрам — и пошли.

Сумерки наполнили село таинственным полумраком. Уже виднелись на небе первые звёзды и призрачный полукруг луны.

Идти было всего ничего, но ведьма не могла не спросить, потому на середине пути пошла медленнее, а потом и вовсе встала.

— Ты злишься на меня? Из-за Златы?

Паладин обернулся, остановился и с удивлением сказал:

— Нет. Почему я должен на тебя злиться?

Ведьма пожала плечами:

— Я тебя заставила выбирать.

— Ты вовремя вспомнила об умирающем человеке. И спасла Желану. Я, дурак, так и не сказал тебе: ты молодец, Вителия!

Паладин смотрел серьёзно, не улыбался в кои-то веки, и, наверное, поэтому ведьма чувствовала себя неловко.

— Пустое, — отмахнулась она.

— Нет, — мягко перебил паладин. — Не пустое — это жизнь человека. Хорошего человека. И ты её спасла.

— Потому что ты попросил, — буркнула ведьма.

Будет ещё её паладин хвалить! Да за спасение человека! Вот видел бы дедушка, он бы...

Действительно, а что бы сказал дедушка? Ругался бы за то, что умения ведьмовские показала на людях? Корил бы, что плату не взяла толковую за жизнь? Хвалил бы, что ловко управилась?

От воспоминаний о дедушке стало разом тепло на душе и горько.

— Я попросил, — между тем говорил паладин, — а ты не стала отказывать. Спасибо тебе.

Ведьма встряхнулась и сказала:

— Хватит болтать. Надо найти колдовскую вещь, которой “оживили” утопленницу.

Паладин кивнул и уточнил:

— А что ты обо всём этом знаешь?

Ведьма рассказала.

Паладина история Милены изрядно удивила. Он признался, что слыхом не слыхивал о таком колдовстве.

Чем же пользовались те хантеры, раз ни ведьма не знает, ни светлый. Какую магию сумели себе подчинить? И, главное, зачем?

Соседка Златы, будто нарочно ждавшая их у забора, охотно рассказала, что дочек бедной безумицы забрал старшой брат — будет теперь сестрёнок воспитывать. Так что дома у них нынче никого. Соседка всё косилась на ведьму, а когда они уже вошли во двор, не удержалась и спросила:

— А ты и правда ведьма, девочка?

Ведьма мрачно покосилась на неё, жалея, что не умеет смотреть так, чтобы глаза в сумерках казались красными. Вот дед умел. И всегда соглашался показать визжащей от восторга внучке алые глазищи злого волка-оборотня.

— Не твоё дело, — бросила она и зашагала за паладином.

Дом Златы встретил их тишиной и темнотой. Выветрились — будто и не было — запахи еды и людей. Казалось, в нём уже давным-давно никто не живёт. Ведьма пошла по комнате, прикрыв глаза, старательно ощупывая всё, что встретится на пути. Использовала второе зрение, но пульсирующего тёмной силой источника нигде не было видно.

Нужно найти место, где Злата хранила голову. Наверняка там и лежит та штука, чем бы она ни была. Вот только где?

Ведьма взялась заглядывать во все места, где могла бы уместиться голова с длинными густыми волосами. Сундук. Горшки. Вёдра. Кадушки. Туеса. Ещё один сундук. Неужели ещё и огород перекапывать придётся?

Паладин тоже искал. Он-то и нашёл место. В погребе. Конечно, могла бы догадаться: земля может многое скрыть. В накрытом цветастым полотенцем горшке лежали неаппетитного вида останки: кости, волосы, ссохшаяся кожа, какие-то ошмётки, гниль. Пахло всё это на удивление слабо, но совершенно отвратительно. Казалось, навязчивый запах проникает не только в ноздри, но даже в саму голову. Поначалу и не замечаешь его, а как почуешь — поздно, уже весь им пропитался.

Содержимое горшка они аккуратно вывалили на полотенце, над которым ведьма прочитала пару наговоров. Магия паладина могла разрушить и останки, и чужой артефакт, так что пришлось обходиться ведьмовскими чарами против неведомого зла, нежити и проклятий.

Среди омерзительной мешанины ведьма заметила тускло блеснувшую вещицу. Осторожно протянула руку и вынула из-под спутанных волос бывшей утопленницы небольшую непонятную штуковину. Внешне она напоминала сильно помятую грязную свечку в палец длиной с исцарапанной поверхностью, но сделана вроде как из металла и на ощупь была неприятно твёрдой и холодной как железо.

Ведьма осмотрела находку, обнюхала, даже тронула кончиком языка. Но никаких чар не обнаружила. Вещица была такой же мёртвой, как голова Милены. Царапины, правда, оказались мелкими значками, но ведьма их не признала. Протянула находку терпеливо дожидавшемуся паладину, но он тоже не смог сказать, что это и как оно сумело “оживить” голову. Спрятал штуковину в мешочек, защищённый вытканными молитвами: мол, отвезу своим — может, кто узнает.

Ведьма кивнула: пусть забирает. Ей спрашивать не у кого.

Глава 7

Утром, едва рассвело, ведьма и паладин вместе с бородатым соседом Желаны, вызвавшимся проводить путников в город да заодно доставить свату бочки, покинули деревню. Их щедро одарили в дорогу: пышный хлеб, сладкие и сытные пироги, сыр. Дали и молока, и овощей, каких успели собрать, и лепёшек, которые не поленилась ещё до света испечь Желана.

Добрая еда заманчиво пахла, обещая сытные стоянки, суетные людишки остались позади, казалось бы – шагай себе да радуйся. Ан нет. Ведьма хмурилась и совсем не любовалась летом вокруг.

Каяться ей не в чем. Ничего дурного она не сделала. Но на душе было неспокойно. То ли оттого, что деревенские прятали глаза, завидев её на улице, то ли оттого, что дочки Златы остались сиротами. Но ведь и ведьмовства стыдиться ей не к лицу, и ума несчастную тётку лишила вовсе не она. Ведьма помотала головой, отгоняя дурное чувство, но легче почему-то не стало.

Ведьма села было в телегу, но трясло в ней так немилосердно, что она решила идти пешком. Вот и шла себе и молчала. Паладин вёл в поводу своего здоровенного коня и тоже молчал.

Зато бородатый владелец телеги, назвавшийся Добраном, не умолкал ни на минутку. Про всё на свете ему хотелось высказаться: и про соседей, и про престарелую матушку, и про дивную рыбину, что на той неделе выловили из пруда его младшие сыновья. А ещё про женины пироги, про моровое поветрие, что пять лет назад окрест прошло, про погоду, про свою лошадку да про паладинова серого коня.

Ведьма едва удержалась, чтоб не заклясть его на немоту. И охота же языком трепать без продыху? Она скоро решила не слушать мужика, тем более что ответов он и не ждал. И что же с ними, с людьми, всегда так шумно да суетно? То ли дело в лесу...

В лесу, где пахнет и шумит знакомо, ведьме всегда было спокойно и хорошо. Не нужно вслушиваться в чужие слова и ждать неприятностей. Лес всегда и прокормит, и спрячет, и вылечит, коль нужда придёт. Может, и правда уйти в леса? Не на долгих тринадцать лет, нет, а года на два, на три, пока не станет выглядеть хоть чуть постарше.

Она покосилась на паладина. Нет, этот, пожалуй, прямо сейчас её не отпустит. Да и должна она ему опять же. Правда, если подумать, то чем ведьма такого, как он, отблагодарить может? Ведьмовскими заговорёнными вещами светлый пользоваться не станет. Лечить паладины и сами могут. А никакой другой пользы с неё вроде и быть не может.

Да и должна ли она ему? Паладинам же положено спасать кого-нибудь. Это их долг и работа. Каждый из них Ордену должен и этому своему Свету. А с другой стороны, она-то ведьма — её-то Свет не касается. Эх, непонятно.

Вот бы у дедушки спросить, он-то всё знает! Знал…

Она заставила себя отвлечься от горькой мысли и снова думать о своём спутнике и о дороге.

Ладно, доберутся до города, а там и разбегутся. Ей искать дедова должника надо, а ему небось нужно бороть зло во славу Ордена — или что там ещё паладины делают? В общем, совсем недолго им вместе идти. И пусть. Она сама о себе позаботится: не ребёнок же, не глупая деревенская девчонка — ведьма! Вот и надо о своём, о ведьмовском подумать.

У дедушки была карта, большая, старинная, изукрашенная по краям диковинными зверями и цветами. Дед доставал её раз-два в месяц и показывал ей, где столица, где север с домами изо льда и огромными белыми кошками с лося величиной, где юг с ядовитыми цветами и змеями, способными проглотить человека, где Чёрные пустоши с мёртвой землёй. Ведьма любила слушать рассказы деда и с любопытством смотрела на неровные очертания континентов и островов, заглядывалась на искусно нарисованных зверей и чудищ, чужие цветы и далёкие земли.

Теперь она легко представляла Небесную гряду: далеко-далеко, на северо-востоке от этих мест, тянулся горный хребет, похожий на гигантскую ящерицу. “Ящерица” лежала носом к морю. У одного её бока проходил торговый тракт, а за другим прятался, по словам деда, город, где жили ведьмы.

Идти до гряды долго: до ближайшего отсюда города пять дней пути, а до “ящерицы” пять раз по столько. Может, однажды она туда и доберётся... А что? Город ведьм, он ведь для ведьм, так? Она невольно вспомнила, как мечтала, когда была совсем несмышлёной, побывать с дедушкой в том городе, чтоб своими глазами увидеть, что другие ведьмы едят, во что играют, какие чары изучают.

Летний день полнился медовым теплом, мелькал светом и тенью от деревьев вдоль дороги — и кажется, не таил скрытого зла.

Ведьма всё ждала обмана, лютой беды: нечего, мол, спокойно бродить, не дома. Но ничего дурного так и не случилось. За полдень остановились у дороги и пообедали, а потом телега опять покатила по неширокой дороги меж приветливо шуршащих листвой деревьев.

Добран снова взялся рассказывать про что-то, одному ему интересное, а ведьма загадала: если до темноты никого не встретят, то тогда она без хлопот доберётся до города, а дедушкин должник окажется не так уж и плох. Глупости, сказал бы дед, обозвал бы пеньком. Мол, нельзя на будущее загадывать, тем более на своё.

Эх, много бы она отдала, чтоб ещё раз услышать, как дедушка ругается. Или как рассказывает о звёздах или тёмных чарах, о зверях лесных или о деревьях. Всё бы отдала, чтоб хоть что-нибудь от деда услыхать. Чтоб обнять его ещё хоть раз. Деда...

Ведьма и не заметила, как на глаза навернулись слёзы. Рассердилась на себя. Чего ещё не хватало! Рыдать тут вздумала. Дура дурой.

Нет уж, ты не слабая человечица. Не девчонка вроде глупых селянских дочек. Нечего себя жалеть и слёзы лить.

Дед умер. Ты жива. Вот и радуйся жизни.

Ведьма мрачно огляделась. Сочно и радостно зеленели деревья, будто и не бывает в мире осени. Размеренно шагал рядом с телегой серый конь паладина, а его всадник что-то говорил болтливому мужику.

Шуршал ветер в кронах. Щебетали лесные птахи. Плескалась невидная с дороги река. Вроде мирно всё, да только чему тут радоваться? Лес ей чужой, и она в этом лесу чужая.

Когда проходили мимо раскидистой ёлки, ведьму на миг будто в ледяную воду окунуло. Она встрепенулась и огляделась вокруг вторым зрением. Ничего.

— Слышишь? — тихо спросил паладин.

Тут только она различила далёкое утробное уханье, перемежаемое еле слышным на расстоянии воем.

— Добран, — окликнул паладин, — придержи-ка лошадку.

Та тревожно вскинула голову и сама встала, не желая идти дальше. Паладинов Мар казался скорее недовольным, чем испуганным, хотя ведьма не очень-то разбиралась в лошадях.

— Чего это, а? — беспокойно спросил лошадкин хозяин и покосился на паладина.

— Схожу проверю, а ты погоди здесь, ладно? И за Маром присмотри.

Светлый спешился, сотворил защитные знаки над конём, потом повернулся к телеге. Ведьма — ещё не хватало под светлые чары попасть — отошла на три шага, чутко прислушиваясь к непонятным звукам.

Её спутник скоро закончил создавать защиту и шагнул на обочину. Встревоженный жеребец, потянулся было за хозяином, но паладин велел коню оставаться на месте, и тот, переступив копытами, замер у телеги. Поводья вроде бы были переброшены через борт, а не завязаны, но Мар больше не пытался догнать хозяина.

Паладин прислушался, кивнул сам себе и спросил:

— Подождёшь? Я постараюсь скоро вернуться.

— Вот ещё! — дёрнула плечом ведьма. — Мне тоже интересно.

Она опасалась, что паладин начнёт её уговаривать, впустую тратя время, но он снова кивнул и зашагал в лес.

Через четверть часа неведомое создание стало ближе. Вой на три-четыре глотки стал отчётливым, сильным, с переливами. Ни на волчий, ни на собачий он совсем не походил.

— Погоди, — паладин, строгий и сосредоточенный, тронул её за плечо.

Она тут же замерла, хоть тело и рвалось дальше и дальше скользить между деревьев, чтоб поскорее узнать, что за существа так воют и ухают в глубине леса. Но светлый прав: нельзя кидаться навстречу жутким звукам, не разобравшись что к чему.

Её спутник закрыл глаза, став удивительным образом ещё более сосредоточенным. Смотрит, видать, вокруг своим святым оком. Ей тоже хотелось поглядеть вторым зрением, но она рассудила, что кто-то должен смотреть и по сторонам.

Вой неотвратимо приближался, становясь громче и жутче. В нём теперь слышались посторонние звуки: тихое причмокивание, негромкое ворчание и, кажется, чавканье. А ещё ведьма различала треск ломаемых кустов и веток и гомон разлетающихся во все стороны перепуганных птиц.

Светлый обошёл её, прикрывая от того, что ломилось через лес им навстречу. Ведьма тут же зажмурилась: раз паладин ходит, значит, смотрит как обычно.

Второе зрение показало ей тёмное пятно, плывущее между серыми деревьями. Пятно было большим, но разглядеть его почему-то никак не удавалось: оно словно расплывалось, стоило начать присматриваться к нему.

Хитро, одобрила ведьма. Отвести колдовской взор не всякий может. Тогда попробуем по-другому. Она отвела взгляд от пятна, нашла притаившуюся в ветвях дерева птичку и направила взор на неё. Теперь пятну доставалось совсем немного внимания, и оно стало чётче и заметнее.

Ведьма разглядела три... нет, четыре оттенка тьмы. Словно змеи сплелись в клубок, но не заснули, а продолжили ползать и шевелиться. Чёрная змея с багряным отливом оплетала чёрную змею с болотным отливом. Та вилась вокруг чёрной змеи с отливом неба в грозу, а между ними мелькала иссиня чёрная змея.

Пятно уже маячило в паре десятков шагов. Пора приготовиться к встрече.

Ведьма открыла глаза и тут же услышала вскрик.

— Уходите! Уходите, пожалуйста! — закричал тонкий голосок.

Удивлённая ведьма выглянула из-за плеча паладина и увидела сквозь деревья девчонку чуть помладше её самой.

А за спиной девчонки высилось нечто. Огромная двуногая туша с тремя уродливыми головами, отдалённо похожими на собачьи морды.

— Уходите! Скорее! — повторила человечица тише.

Вздохнула и добавила совсем тихонько:

— Поздно... братья вас увидели...

От жуткой туши веяло недоброй силой — здесь проклятье вряд ли поможет. Зато сила паладина в самый раз. Пусть разбирается. А она, если понадобится, займётся девчонкой: та выглядела совершенно обычной, но, как ни странно, была одета в красивое платье из светлой ткани, вышитое мелким жемчугом и золотыми нитками. Волосы собраны в замысловатую причёску, в ушах серёжки. Совершенно неуместно в лесной глуши. Очень подозрительно.

— Кто ты? — подал голос паладин.

Монстр утробно зарычал и, легко перескочив через спутницу, ринулся к паладину. Тот выхватил меч из ножен и прыгнул навстречу, пригибаясь, чтоб не попасть под удар мощной лапы.

Ведьма благоразумно юркнула в ближайший куст. На поляне полыхнуло светлой магией, и тут же яростно заревело чудище. Ух и жгут его небось паладинские заклятия. Сочувствия ведьма не испытала, скорее мимолётное злорадство: мол, и поделом, нечего нападать на кого попало.

Помощи с неё в этом бою никакой, но поглядеть одним глазком любопытно. Она осмотрелась. Так, если отползти чуть левее, можно будет забраться на дерево и посмотреть, кто же там побеждает.

Ведьма подобралась к дереву, подпрыгнула и уцепилась за крепкую ветку. Теперь вот на эту. Сюда. Вот так.

Смотреть, как сражается паладин оказалось занятно, хоть и неприятно: то и дело сверкала короткими вспышками светлая магия, обжигая глаза. Ведьма всё же невольно залюбовалась точными движениями своего непрошеного спутника. Каждый выпад, каждый поворот, каждый взмах выглядели чёткими, обдуманными и по-своему красивыми, хотя она в этом и не разбиралась. И даже белый плащ взвивался не так нелепо, как она представляла.

Монстр выглядел куда хуже, но двигался так же быстро и точно. Если бы не светлая магия, наверняка давно бы уже швырнул человека вместе с его оружием о ближайший ствол.

Как бы ни был хорош паладин, чудище вполне может оказаться выносливее человека. Нехорошо.

Ведьма поискала глазами девчонку. Та стояла там же, где остановилась перед дракой. Смотрела на сражающихся и в волнении теребила манжеты платья. Теперь-то видно было, что платье помялось и местами покрылось пятнами. Кое-где жемчуг оборвался, а по краям подола налипла грязь. В волосах у человечицы запутались мелкие листья и веточки. Если бы не тонкие черты лица, мудрёная причёска и удивительно прямая осанка её можно было бы принять за бродяжку, которая нашла дорогое платье и побрякушки среди леса.

Что ж, милочка, посмотрим, кто ты на самом деле.

Ведьма зажмурилась. Однако вторым зрением она видела лишь человека — неясный, размытый силуэт, подсвеченный волнением и страхом. Монстра разглядеть она не смогла. Не из-за хитрой защиты, а из-за паладина: отблески светлой магии слепили, превращая поляну в неприятно сияющую рябь.

Ведьма тряхнула головой, возвращаясь к обычному зрению. Очень медленно спустилась с дерева, стараясь двигаться бесшумно. Пригнувшись, побежала к девчонке. Вот она.

Ведьма бросилась к ней, в прыжке принимая истинное обличие. Девчонка поздно поняла, что происходит. Не успела отпрыгнуть, только испуганно вскрикнула, глядя на появившееся рядом жуткое черноглазое создание с синеватой кожей.

Зверь на поляне зарычал особенно страшно, и ведьма развернулась к дерущимся, швырнув добычу на колени. Одной рукой она цепко ухватила человечку за горло, второй за плечо.

Монстр застыл в нелепой позе, приняв в бок всю длину светлого меча. Две морды глядели на девчонку, дрожащую в ведьминых руках. Третья скалилась на паладина.

— Милые мои... — заплакала пленница. — Вам больно? Это из-за меня!

Слёзы катились и катились по нежным, но чумазым щекам. Монстр заскулил в две глотки и завыл третьей. Начал судорожно дёргаться.

— Добивай его! — рявкнула ведьма.

Паладин сотворил чары — вспыхнуло так, что ведьма зашипела от боли, потеряв зрение. Кожу на лице и руках словно окатило кипятком. Жжение и зуд мгновенно стали нестерпимыми. Даже волосы зачесались.

На время ослепшая ведьма крепче впилась в девчонку и крикнула:

— Я убью её, только дёрнись!

Девчонка замерла, а потом вдруг перестала дрожать.

— Так, наверное, всем будет лучше, — тихо сказала она. — Вы должны меня убить.

Ведьма посмотрела бы на человечицу ошалело, но зрение к ней ещё не вернулось.

— Сдурела? — буркнула она.

— Нет, так правда будет хорошо. И вам, и мне, и братикам...

Ложь любая ведьма почуять может. Но эта дурёха не то чтобы врала... недоговаривала. Эх, в глаза бы ей посмотреть!

— Ну же! — пленница перехватила ведьмину руку и попыталась порезать горло чужими когтями.

Ведьме это пришлось не по нраву. Она выдернула руку из тонких девчоночьих пальцев и крикнула:

— Ты там живой?

Паладин отозвался не сразу, и её сердце успело пропустить удар.

— Живой.

Терпеть лютое жжение, вызванное сиянием светлой магии, становилось невмоготу. Пришлось поменять облик — человеком терпеть свет было полегче.

Слезящиеся глаза начали понемногу различать светлое и тёмное.

Девчонка ойкнула и выпалила:

— Так вы человек? Но вы же всё равно можете меня убить!

Ведьме захотелось отлупить эту дурочку.

— Я не хочу убивать твоего стража, — вдруг подал голос паладин. — Успокой его, девочка. Или мне придётся.

Ведьма наконец-то сумела, прищурясь, вглядеться в то, что творится на поляне. Опутанный светлым сиянием монстр пытался вырваться на свободу, но мерцающая “сеть” держала крепко. Силён, с уважением подумала ведьма, бросив взгляд на паладина. Тот, хоть и был заметно вымотан битвой, крепко стоял на ногах и аккуратно очищал меч от тёмных сгустков, налипших на лезвие.

— Ну же! — закричала девчонка. — Давай! Убивай меня!

Монстр завыл, забился сильнее.

Ведьма отстранилась и посмотрела на человечицу, как на безумную.

— Ты рехнулась?

— Нет, вы не понимаете! — она разрыдалась.

Монстр успокоился, только левая голова негромко поскуливала, глядя на плачущую хозяйку.

— Так объясни, — бросила ведьма.

Странная девица подняла голову и сказала:

— Чтобы мои спутники освободились от проклятья, я должна принять смерть от чужой руки.

— На проклятье не похоже, — покачала головой ведьма. — Рассказывай, что к чему.

Девчонка поднялась и осторожно подошла к монстру.

— Всё хорошо, — она протянула руку, чтобы погладить чудище, но не решилась трогать сияющую преграду. — Всё будет хорошо. Я дам вам освобождение.

Монстр заворчал, заскулил, завыл. Беспокойно зашевелил носами и попытался разорвать светящуюся клетку-сеть.

— Вырваться не получится, — покачал головой паладин. — Ещё полчаса светлая сеть простоит, потом сама упадёт.

Ведьма опасливо подошла ближе: дивная ловушка сияла и искрилась, источая потоки светлой силы. И как сумел такое поставить? Надо будет спросить при случае.

Странная спутница монстра повернулась к ним и произнесла:

— Я прошу прощения за то, что мои... мой спутник напал на вас. Это потому, что я испугалась, заслышав ваши шаги.

— Кто ты такая? — поинтересовалась ведьма, с подозрением покосившись на заплаканную девчонку.

Та вздохнула:

— Я дочь лорда Садена, Далия.

— А это? — ведьма ткнула пальцем в сторону чудища.

Существо напряжённо таращилось на людей, будто силясь понять, о чём они говорят.

Дочь лорда посмотрела в ту сторону, и из её огромных голубых глаз снова полились слёзы.

Паладин закончил чистить меч, сунул его в ножны и подошёл к новой знакомой.

— Ты, наверное, голодна? — участливо спросил он и вынул из поясной сумки помятую, но аппетитную лепёшку. — Вот, возьми. Потом дойдём до Мара, это мой конь, там у нас ещё еда есть.

Отчего-то ведьме стало неприятно. Ему что, всё равно, кого угощать? Лишь бы доброе дело сделать, а уж кому — без разницы? Раздражение затопило ведьму мутной, колючей волной. Хотя она и сама не поняла, что именно её злит: ну, подумаешь, добр паладин с ревущей девчонкой? Ему положено.

— Спасибо...

Девчонка между тем взяла угощение и, еле сдерживаясь, принялась есть. Ей явно хотелось вцепиться зубами в пирог и сожрать его, но она старательно ела. Или даже кушала.

Ведьма раздражённо оскалилась и отвернулась к монстру. Тот по-прежнему настороженно глядел на свою спутницу и странных людей. Оказывается, его уродливые морды не одинаковые: левая — самая мелкая, средняя — самая уродливая, с жутким шрамом и клоками белой, будто седой, шерсти между рваных ушей, а правая — самая беспокойная.

Девчонка, судя по звукам, опустилась на траву. Паладин подошёл и сел рядом.

— Рассказывай, — негромко сказал он. — Поделись с нами своей бедой — вдруг немного легче станет?

Ведьма мысленно фыркнула: “поделись с нами бедой” — совсем ума нет о таком просить?! Она сотворила знак, отвращающий чужое зло, и, помедлив, решила после проверить и бестолкового паладина.

Глава 8

— Это всё из-за меня случилось... — тихо и безнадёжно проговорила девчонка. — Ну что мне стоило согласиться? Подумаешь, развлекла бы их. С кем не бывает, правда?

Ведьме стало не по себе от той горечи, что прозвучала в её голосе. Ведьма повернулась к собеседникам и медленно уселась на траву, чтоб не стоять над душой.

— Мы ехали домой. От дяди — мой кузен женился. Такой чудесный праздник был, — тень улыбки скользнула по её лицу и тут же пропала. — Отца вызывали по важным делам, и он уехал на три дня раньше. В окрестных лесах безопасно, так все говорили. Ни разбойников, ни чу... чудовищ...

Её голос дрогнул, и она замолчала, судорожно пытаясь не разреветься.

Потом продолжила:

— На нас напали... я не знаю, кто это был. Была ночь. И вдруг раздались крики, шум. Карета встала. Брат схватился за меч и вышел посмотреть, что там. Я слышала, как свистят стрелы, как звенят мечи. Слышала, как умирают те, кто должен был меня защищать...

Она снова замолчала. Её глаза потемнели, словно она смотрела в прошлое, в ту ночь, которая изменила всё.

— ... а потом... потом брат открыл карету и вытащил меня наружу. Там повсюду была кровь... мертвецы и умирающие. Мой брат держал меня за руку и говорил, что нужно бежать. Я искала Рикки, моего пса, и Бартона, нашего телохранителя. Никак не хотела уходить без них, а потом брат вскрикнул и схватился за грудь. Стрела, вся в крови, она торчала... он упал... а я... я даже кричать не могла...

Она обхватила себя за плечи и принялась медленно раскачиваться из стороны в сторону.

Монстр в светящейся клетке жалобно заворчал.

— А потом пришли они... охотники, хантеры. Они сказали, что убили тварей, напавших на наш кортеж. Я толком не слушала: пыталась остановить кровь, чтобы спасти брата. Понимала, что не спасу, но не могла перестать. Они смеялись надо мной, а потом... потом...

Она снова расплакалась. Слёзы катились и катились из серых глаз, но ведьма больше не думала, что лордова дочь — глупая плакса.

— Один из них подошёл ко мне. Наверное, главный. Он спросил, хочу ли я, чтобы мой брат ожил. Он сказал, что знает средство. Волшебное. И показал амулет. У меня нет магического дара, но даже я поняла, что эта вещь и правда волшебная. Он велел мне выбрать трёх мертвецов, которых я люблю больше всего. А остальные смеялись, не переставая. О, как они смеялись...

Ведьме захотелось найти этих хантеров и выцарапать им глаза. Она бросила взгляд на паладина: судя по его застывшему лицу, он тоже был не против найти этих мерзавцев.

Девчонка продолжала:

— Я выбрала брата, Бартона — он с детства меня защищает! И Рикки — он мой друг! Потом... потом тот хантер сказал, что если я буду хорошей девочкой, он оживит моих покойников правильно. А если не буду, то — как получится. Почему я отказала ему? Почему?

Монстр зарычал, завыл, заскулил, а девчонка, не сумев закричать толком, всхлипнула и продолжила шёпотом:

— Другие предлагали ему не спрашивать меня... но тот сказал, что так нужно. Сказал, что если я отдамся ему там, на глазах у его людей, то те, кого я выбрала, уже к утру будут живы. А если я ублажу каждого из его ребят, то мои покойники — так он их называл “твои покойники, детка” — будут здоровы и проживут до ста лет, не зная болезней. Но я не смогла... не смогла...

Она зашлась в слезах. Паладин поймал взгляд ведьмы и кивнул, указывая на девчонку. Чего он хочет? А, чтоб она обняла и утешила эту несчастную. Да разве тут утешишь?

Тем не менее ведьма поднялась с земли, неохотно приблизилась к заплаканной человечице и заставила себя обнять её. Та вцепилась в ведьму и зарыдала горько и отчаянно.

Ведьма неловко погладила девчонку по спине, и та заплакала ещё горше. Ведьма мрачно подумала, что некоторые люди заслуживают того, чтобы их скармливали монстрам. Медленно-медленно. До последнего вдоха не давая им впасть в беспамятство.

Девчонка вдруг отстранилась и, лихорадочно блестя глазами, прошептала:

— Потом, когда они уходили, этот главный сказал, что если я приму смерть за “своих покойников”, то они освободятся. Но только если меня убьёт кто-то другой, не я сама.

Она посмотрела на монстра и совсем тихо добавила:

— Я даже не знаю, понимают ли они меня... Они защищают меня, как и при жизни, но... вчера я вздрогнула, услышав шум в лесу, и они тут же кинулись туда, где шумело. Принесли мне разорванного на две части оленя. А сегодня они кинулись на вас и наверняка хотели так же растерзать.

— А ты не знаешь, как тот хантер сумел сделать такое? — паладин говорил негромко, чтобы не напугать девчонку, и явно хотел не столько услышать толковый ответ, сколько отвлечь её от мрачных мыслей.

— Он велел своим людям стащить брата, Бартона и Рикки в кучу. Кажется, сказал, что нужно смешать их кровь... — она судорожно вздохнула, но тут же взяла себя в руки. — А потом достал такой странный маленький предмет.

Девушка взмахнула рукой, развела пальцы, показывая размер, и добавила:

— Он как будто светился, хотя никакого света я не видела.

Ведьма кивнула: когда какая-то вещь полна силы, обычные люди вполне могут ощущать это как невидимый свет. Паладин извлёк из поясной сумки завёрнутую в тряпицу волшебную вещь, которую они нашли в горшке с головой Милены.

— Такой предмет?

— Очень похоже, — кивнула девушка. — Только этот как будто пустой, а тот был полный...

— И куда он его дел? — нетерпеливо перебила ведьма.

— Бросил на тела. Потом всё вздрогнуло, и сначала стало темно как зимней ночью, а потом светло, но очень страшно. Будто вместо дня настала белая неправильная ночь...

Она развела руками:

— Не знаю, как лучше объяснить... потом я лишилась чувств, а когда пришла в себя, они... были уже такими. А хантеры собирались уходить. Тогда-то их главный и сказал мне, как можно спасти моих друзей. Вы ведь поможете нам? Вы убьёте меня?

— Сеть сейчас погаснет, — вместо ответа сказал паладин. — Думаю, твои спутники уже поняли, что мы не хотим вам зла.

Ведьма на всякий случай изготовилась бежать: кто знает, что на уме у чудища, срощенного из людей и собаки? Паладин даже с земли не поднялся. Ещё и глаза закрыл: видимо, смотрел своим особым зрением.

Сумасшедший! Ему бы к бою готовиться, а он небось пытается понять, как существо устроено и можно ли его разделить.

Светлые чары вспыхнули напоследок нестерпимо ярко и погасли.

Монстр встряхнулся и выпрямился во весь немалый рост. Все три морды глядели на Далию.

Паладин медленно поднялся и неспешно пошёл навстречу монстру.

— Кто-то из вас понимает меня?

Две морды повернулись к человеку в белом плаще. Не кивнули, не рыкнули в ответ — никак не показали, что понимают. Просто смотрели.

Ведьма напряжённо ждала, что будет, даже не пытаясь угадать, что на уме у монстра, у паладина или у несчастной девчонки. Кажется, все они тут сумасшедшие.

— Леди, — сказал паладин, не спуская глаз с чудовища, — хантеры обманули вас. Ввели в заблуждение. Ваша смерть не сделает ваших спутников свободными. Возможно, часть чар спадёт, и они смогут снова стать тремя отдельными... существами. Но они не будут живыми и здоровыми. Та сила, которую использовал хантер, держит ваших спутников слитыми воедино и относительно живыми. Если она исчезнет — ваш брат, телохранитель и пёс вернутся в то состояние, из которого их вывели чары.

— Они... они умрут? — всхлипнула Далия.

— Да. Они ведь и были мертвы, верно? Увы, им нельзя помочь.

Паладин вытащил меч.

— Их нельзя освободить. А вас, леди, можно. Вы понимаете?

Последний вопрос, кажется, относился к монстру.

Ведьму вдруг обожгло понимание, и она ринулась к девчонке, готовая схватить её, если нужно.

— Зачем вам меч? Что вы задумали? Нет!

Ведьма бросилась на вскочившую девчонку и повалила её на землю. Меч в руке паладина сверкнул на солнце и взрезал грудную клетку монстра. Тот повалился на колени. Паладин одним резким движением погрузил меч в грудь монстра и, кажется, пронзил его сердце. Вспыхнула светлая магия.

Монстр рухнул.

Девчонка, бьющаяся под ведьмой, закричала.

Тело чудовища стремительно изменилось: съёжилось, разделилось, перестало полниться тьмой. Миг — и перед паладином лежали два иссохших трупа и тело пса.

Девчонка выла на одной ноте, и ведьма не выдержала: приняла истинный облик и закричала в ответ, собрав в ведьмином вопле тревогу за паладина, злость на хантеров и неспособность утешить.

Человечица тут же потеряла сознание. Ведьмин крик наводит ужас на людей, а уж доведённой до отчаяния и измученной телом и духом жертве ничего не оставалось, как лишиться чувств.

Ведьма с трудом приняла человеческий облик и посмотрела на своего спутника. Тот медленно осел на землю, продолжая сжимать меч, и тяжело мотал головой. Ведьма вскочила и бросилась к нему.

— Ты ранен?

Он поднял голову, бледный, с заострившимися чертами, и тускло улыбнулся:

— Нет.

Из носа у него вдруг хлынула струя крови. Он вскинул руку, останавливая поток, и запрокинул голову.

Невнятно сказал:

— Устал.

И лёг на траву.

Наверное, это из-за того, что она кричала! На паладина в обычное время этот крик не подействовал бы, но на свою магию светлый наверняка потратил немало сил.

Ведьма вспомнила, как он отлёживался в деревне: он тогда сказал, что не может творить свою магию. Видимо, у паладинов тоже есть свой предел. И он за свой вышел уже второй раз за недолгое время их знакомства. А тут ещё ведьмин крик. Ей почему-то стало совестно.

— Давай, кровь заговорю, — предложила она, стараясь скрыть стыд за безразличным тоном.

— Не надо, само пройдёт, — гнусаво отозвался паладин.

— Брезгуешь? — усмехнулась она.

— Нет, боюсь.

Ведьма вытаращила глаза:

— Меня?!

— Да нет, просто больно будет. А я сейчас не готов боль терпеть, — он усмехнулся и попытался сесть, но кровь тут же хлынула с новой силой, просочившись сквозь пальцы.

Ведьма обеспокоенно нахмурилась:

— И часто с тобой такое?

— Нет, только иногда.

Ведьме очень не понравилось то, что её глупый спутник стал ещё белее. И что кровь лилась, а не капала.

— Терпи! — заявила она, хватая его за руку. — Ложись.

Он послушался. Ведьма тронула кончиками пальцев свободной руки его испачканные красным пальцы, почувствовала кровь, сильную, светлую, горячую, — и зашептала заклинание.

Его рука напряглась — видно, и правда больно. Он до скрипа стиснул зубы.

Ведьма продолжала. Мучительная судорога выгнула тело светлого, но он молчал, хоть сдерживать крик ему явно удавалось с трудом.

Вот и всё. Последний шорох-шёпоток — и кровь замерла, перестала покидать тело.

Паладин обмяк и часто задышал. Вдох-выдох — и спросил:

— Как Далия?

Ведьма покосилась в сторону девчонки. Та лежала там, где её оставили. Дышала медленно и тяжело.

— Живая, — пожала плечами ведьма.

— Надо отвести её к отцу.

Никакого желания возиться с девчонкой, которая наверняка будет обвинять их в убийстве своих приятелей, у ведьмы не было.

— Мне не надо, — она тряхнула головой. — Если тебе надо, ты и вези.

Надо было радоваться, что от неё наконец отстанет паладин, одержимый желанием помогать всем подряд. Но вместо этого было тревожно: а вдруг вот сейчас он согласится? Скажет: да, я повезу эту леди, а ты, ведьма, ступай откуда пришла...

Она рассердилась на себя за эти мысли. Резко поднялась с колен и бросила:

— Но сначала сходи умойся, а то перепугается твоя леди, как очнётся.

Паладин не обиделся. Кивнул, встал, но пошёл не к звенящему неподалёку ручью, а к трупам.

— Надо их хотя бы в сторону оттащить: не стоит девочке видеть их снова. Потом похороню по-человечески.

Он перетащил тела за кусты, а потом пошёл умываться.

Ведьма увязалась следом: хотелось пить и ополоснуть руки и лицо. Нагнав спутника, она спросила:

— А я думала: у вас, паладинов, сила никогда не кончается.

— Своя кончается очень редко, — кивнул светлый, окуная руки в ручей. — А вот когда приходится заёмной пользоваться, то и чужая, и своя — вся до капли в мощное заклинание уходит.

Ведьме стало интересно:

— А у кого занимаете?

— Да как бы у самих себя. И у Света, само собой.

Паладин принялся оттирать следы крови.

— Расскажешь?

— Покажу даже, как закончу, — улыбнулся паладин.

Выглядел он всё ещё не ахти, но уже не собирался лечь и помереть. И то хорошо.

Ведьма оглянулась на поляну: как раз вовремя, чтобы заметить, как приходит в себя девчонка.

Что ж, придётся идти к ней.

В спину донеслось:

— Спасибо.

Она кивнула на ходу, не поняв толком, за что он её поблагодарил. То ли за то, что кровь заговорила, то ли за то, что сейчас пошла говорить с девчонкой. То ли за то, что лишних вопросов не стала задавать. А что тут спрашивать? Если паладин сказал, что монстра не разделить и не спасти, значит, так и есть.

Девчонка потерянно огляделась. Заметила ведьму и изменилась в лице.

— Скажите, что всё это мне приснилось... — прошептала она.

Ведьма покачала головой.

— Но зачем он... зачем он их убил? Надо было поискать способ их спасти.

— Способа нет, — отрезала ведьма.

Добавила зачем-то:

— Я и сама видела, что ничего... кхм... человеческого в твоих.. ммм... спутниках не осталось. Только злые чары.

— Тогда не надо было ничего делать! — девчонка подняла на ведьму голубые глаза, в которых сверкали слёзы. — Кто вас просил?!

— И чтобы ты делала с ними? — ведьма скрестила руки на груди, чтобы не схватить и не встряхнуть как следует эту дурочку. — Бродила бы по лесу, пока не замёрзла или не околела с голодухи? Или отважилась бы выйти к людям за куском хлеба? И скольких бы убил твой монстр?

— Он же не со зла... — прошептала девушка.

Ведьма пожала плечами: мол, это неважно.

Подошёл паладин. Девчонка вскинулась, но ничего не сказала. По её щекам потекли слёзы, и ведьма холодно подумала: сколько можно плакать? Пока дедушка умирал, она позволила себе тихонько поскулить над ним, пока он спал, но дед тут же проснулся и велел ей перестать. А уж после его смерти она не проронила ни слезинки.

Паладин уселся рядом с девчонкой, и ведьма отметила тёмные круги под его зеленоватыми в крапинку глазами и свежую царапину у виска. Вдруг захотелось спросить, откуда у него шрам на скуле. Вот глупости.

Ведьма сердито отвернулась, а паладин заговорил с девчонкой.

— Простите, леди, но по-другому было нельзя. Ваши спутники, они ведь страдали из-за того, кем их сделали. Немного человеческого оставалось и в вашем брате, и в телохранителе, и эта их часть мучилась, не умея быть монстром.

Девчонка опустила голову, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий.

Паладин продолжал:

— Все они сочли бы за честь пожертвовать жизнями ради вас, леди.

Далия кивнула, продолжая плакать.

Что ж, она хотя бы не попытается воткнуть в глотку паладину заколку, пока он спит. Ведьма бы на её месте попыталась. Ну, если бы кто-то взял и убил дедушку, пусть и обратившегося чудовищем. Хм, а если бы дедушка сам согласился? Ведь монстр не пытался сопротивляться: она прекрасно видела, что он слушал паладина, а потом дал себя убить. Хотя нет, дедушка бы не согласился. Ну так и она не леди, которой надо в замок, к папочке, слугам и шёлковым платьям.

Ведьма тряхнула головой, прогоняя досужие мысли. Пусть идут, куда хотят, а она отправится куда собиралась, к дедову должнику.

Пока она размышляла, паладин успокоил девчонку и выдал ей яблоко. Ведьма почувствовала, что голодна, и только собралась раздобыть себе пропитания, как паладин окликнул её:

— Можно с тобой поговорить?

Она кивнула, и они отошли от девушки, оставив её грустно глядеть на красное в крапинку яблоко в руке.

— Хочу попросить тебя составить мне и Далии компанию, — сказал светлый. — Давай вместе доберёмся до ближайшего города. Резиденции Ордена там нет, но могут быть знакомые лорда Садена, которым можно поручить заботу о Далии. А ты, как я понял, всё равно в этот город собиралась. Раз нам всё равно по пути, то пойдём втроём? У меня и корыстный интерес есть: не уверен, что смогу как следует присмотреть за юной девушкой. Ты мне поможешь, Вителия?

Надо же, паладин просит ведьму о помощи! Хотя, если вспомнить, как он себя ведёт, помощь ему и правда не помешает. А ну как ещё в какую-то заварушку влезет, а потом без чувств свалится. Как он вообще дожил-то до таких лет? Ведьма уставилась на него, пытаясь понять, сколько же ему, но так ничего и не решила. Старше неё и моложе деда.

Паладин ждал ответа. Надо признать, улыбка у него была добрая. Искренняя такая. Ведьма не знала, с чем её сравнить: дед улыбался нечасто, и его улыбка всегда отдавала уютной тьмой. Её трактирный приятель, немой мальчишка, улыбался чаще, но он всегда вызывал у ведьмы непонятную жалость, как брошенный птенец, беспомощный, мелкий, слабый.

Паладин совсем не такой. Он...

Ведьма вдруг поняла, что очень долго молчит и таращится на паладина. Почему-то стало жарко и стыдно.

— Помогу, — буркнула она, отворачиваясь. — Ты мне, кстати, ещё про свою магию не рассказал. И не показал, хоть и грозился.

— Спасибо. Непременно покажу, — заверил паладин. — Но лучше без свидетелей. Идём?

Ведьма кивнула.