То,что было до: Книга 1 Дом без окон,без дверей

Дом без окон,без дверей:ознакомительный фрагмент

Я лежу. Темно. Страшно. Холодно. Одеяло забрали в наказание за «плотский интерес к телу». Дураки! Ноги болят! Перестали под одеяло помещаться… Они стали резко длинными за месяц! Плоский интерес… М-да.

Любопытно: зачем нам ночью нужно спать «без греховных мыслей» и славить Наставника своими мыслями? А я не хочу! Я спать хочу, без задних ног! Пусть он сам свои мысли славит, если ему не спится. Дохлый червяк… Да, дохлый червяк! Сам возится!

Сдерживаю смех, бью по губам. Нет, Ау, нет, нельзя… А внутри уже хи-хи-ха-ха! Тихо, тихо…

Блин, «дохлый червяк»… Хорошо придумала. Надо запомнить. Ма будет рада! Она оценит, посмеёмся.

Ма лежит рядом, на соседней койке, — спит? Наверное. Как все старые люди. Ма… Два звука, тысяча слов. Она выше других забитых женщин, всегда с прямой спиной. Она — потомок Понтийских греков (Ма говорит, что это гордо). А где эти Понты-греки? Ма говорила, что где тепло и какая-то соль ветром доносится в дома! Ещё, ещё старая гречанка очень много знает — больше всех, кажется! Сказки! Мифы! Легенды! И побольше всего! Она никогда не отчаивается. «Хандра — пуля в себя» — так говорит она, когда я прихожу жаловаться. Ма… Какая ты злая ворчунья и какая ты замечательная!

Я смотрю на Ма. Ничего не вижу в темноте. Знаю её, знаю каждую черточку, морщинку, трещинку. Так хорошо, что могу нарисовать! А как нарисовать? Закрываю глаза. Представляю: лист бумаги, цветные порошки и кисти. С чего начать?

Начну с разметки тела и соотношения частей. Ма очень высокая, на весь лист, но все детали узкие — голова, грудная клетка, бедра, руки, ноги… Как дерево. Да, похожа на старое дерево. А я?

Не открываю глаза, провожу по себе рукой. Странная я, комок чего-то — не полная, а всё округлое; не тощая, а ребра и кости торчат. И мышцы тоже некрасиво торчат. Ма говорит, такая фигура называется «атлетическая», в Греции это считали красивым. Ма — врунья, хочет, чтобы не расстраивалась.

Так… Голова. У Ма голова как вытянутое яйцо, но раскатанное скалкой, можно провести одним движением кисти. Лоб, нос, подбородок — всё с, как это называется, а, пропорцией одинаковой. Брови тёмные, тонкие, изогнутые, как рассерженные, кончик острый… Нужно вести кисть очень аккуратно, кисть должна смотреть в небо. Иначе не получится! Теперь глаза — маленькие, юркие, зеленые-зеленые. Водная глубина в них! Ресниц почти нет, они седые, короткие. Немного серым намечу. Под глазами и в уголках — морщинки, тонкие ниточки. Легко веду руку со светло-коричневым пигментом. Теперь нос. Нос у Ма тонкий, длинный, с кончиком вниз. Так у всех Понтийских Греков, говорит Ма. Нос важной птицы. Три точных взмаха кисти — вот и нос. Красиво.

Так, ямочка под носом, скулы, от носа идут две палочки-морщины. Вроде всё нарисовала, не забыла. Теперь губы — они пухлые, розово-оранжевые и ямочка! Чтобы верхняя губа — два холма и ямочка! Веду кисть осторожно, макаю в пигмент. Уши — уши у Ма всё слышат, они «на макушке», немного выпирают — хорошие уши. Рисую их. А теперь большой шпатель — у Ма кожа загорелая, зеленовато-желтоватая, как молодые листья из первых почек, согретые солнцем, и оливка. Да, оливка, которую мне Ма дала: «На, ешь и молчи, никому ни слова!». Любуюсь рисунком — прям лицо Ма.

Насчёт меня? Провожу ладонью по лицу. Нет, я страшная. Голова — закругленный квадрат (уродливо очень, нет даже в рисунке легкости)! Лоб какой-то широкий, нос слишком сильно выбивается… Дурацкие скулы, торчат и всё! Всё грубыми линиями, глупо, очень глупо. Брови никакущие, как палки, аж чёрные — мерзость. Даже рисовать неприятно, вести кисть на этом недоразумении.

Глаза? Ха, лучше их не было, чем такие. Какие-то округло-угловато-вытянутые! Цвета, с которого только вешаться нужно! Коричневые, с какими-то желто-красными отливами! И длинные, грубые, чёрные ресницы. Как у дохлой головы коровы. Фу. Рисую, и тошнит от этого.

Нос… Прямой, кошачий, на пол лица! Ещё и с заживающим ожогом — недавно на кухне дежурила. Крышку открыла, брызги… Ну всё. Розовое пятно кляксой. Таким носом только ворон пугать! Даже стараться не хочу на это уродство.

Да… Про пятна. Два шрама грязно-розового цвета. На левой брови и правой скуле, возле прямого, как в череп вдавленного, уха. Уши пойдёт, даже могу спокойно нарисовать. Шрамы… «Будешь язык распускать — будешь бита». Уже привычно. Что с меня взять, я по-другому не понимаю — остаётся только визгливым учителям колотить меня, чтоб до крови. Ау тупая. Худшая в классе. Бракованная. Ненавижу этих крыс помойных — дорвались до власти и колотят, за кого некому вступиться. Они же все знают, кто чей, а я ничейная, меня можно. Вот так, да. Если можно было стереть, как на рисунке, шрамы хлебным мякишем, я бы весь хлеб своровала, чтобы избавиться от этой дряни на мне. Я рисую шрамы, и меня передергивает — хочется всё разорвать. Рот. Тонкий, две тонкие полоски розоватые. Хоть что-то во мне есть. Рисую без отвращения, провожу точно пигментом по рисунку. Кожа… Не то глина, не то тёмный песок. Убогий цвет, все нормальные, у всех цвет как цвет, а у меня — грязь.

Малюю, всё равно чище я от этого не стану, и так дурная.

Лучше о Ма. Так легче. Лицо всё, как и контуры тела. Волосы! О, её волосы. Я обожаю рассматривать их на других — и у всех разные. Вот Ма седая, очень коротко стриженная (она единственная из взрослых женщин, кто обстриг волосы чуть выше плеч! Смелая!), и у неё волосы завиваются барашками, такими мягкими, как овечья шерсть! Могу трогать до бесконечности! И закалывает их в пучок, огромной такой шпилькой! Хочу такую же! И рисую, готова всегда рисовать её кудри в пучке!

Провожу по своим волосам рукой. Нет, это не барашки Ма. Коричневые, тёмные, почти в чёрные, жёсткие, пушистые, непослушные. По лопатки. Бесят. Не хочется прикасаться. Пусть сами собьются в воронье гнездо. Ма ругается, что не слежу. Плевать. Поживи с этим, потом что-то говори. Рисую, дёргаю себя за прядь — и вспоминаю: у Ма барашки, у меня пакля. Не расчесать, ни обрезать. Сама себе наказание.

Зато у нас есть общее — и я, и она носим белую, без рукавов, по колено сорочку под униформу. Как и все женщины в Доме, это мелочи. У Ма сорочка белая, как её зубы. Моя — ну, сняли с помойки, влом стирать и гладить. Там пятно, тут пятно — какая разница, если никому сорочку не видно?

Ма её стирает руками, каждый раз, когда Наставник мозги набекрень ставит и решает, что сегодня день мытья. Если есть грех непоследовательности, то Наставник за него будет гнить в земле. Ма сидит на корточках — уже сама помылась и сидит, ещё мокрая, стирает. Руки страшные — коричневые пятна, как крючки пальцы. Ма вся тёплая, руки тоже. Вот сижу рядом в сорочке, не раздеваюсь, а она погладит по плечу, как тёплым паром, скажет: «Сегодня только ради тебя затевалось, иди, а то знаю — опять сбежишь». И ждёт, ждёт, пока схожу и хотя бы сполоснусь. Выхожу, мурлычет: «Ну видишь, чертёнок, на человека похожа, почаще бы так!» Не люблю эту массовую возню «день битья», только ради похвалы Ма не убегаю далеко и на весь день.

Открываю глаза. Протираю своими руками. Смотрю на руки — тонкие, длинные и все в шрамах и пятнах: хорошо вчера порисовала. Оборачиваюсь. Ма лежит. Сажусь к ней у коленей. Одеяло колючее.

— Ма, пс, Ма, пс, Ма, ты спишь? — зову я.

Она поворачивается. Чертовка греческая, она не спала, пока я тупо лежала!

— Смотрю я, смотрю, думаю: когда чертёнок догадается? — ехидничает Ма, слышу, как улыбается. — Чего не спится?

Это она так издевается? Сама всё знает!

— Холодно спать без одеяла! Глупые вопросы, Ма!

Старческий выдох — горячий, обрывистый.

— И когда успела ты такой колючей стать? Когда ты была… Годика четыре всего, ой, что делается… Уже какая большая. Сбила ты меня. Значит, маленькая ты была очень любопытной и пугливой. Дикая — уже тогда ходила, а вот такая колючая… Ух, отодвинься, а то проткнёшь своими шипами!

Как мне не нравятся розовые сопли. Ну была и была — чего ныть? Хочет, пусть другому расскажет. Встаю, отдёргиваю сорочку.

— Воспитание мне не надо, Ма. Пора смириться, что я брак. Убери эти жевания прошлого — аж трясёт от тебя в такие моменты.

Хвать! И её рука тянет меня за мой подол обратно!

— Ая-ай, Ау, так нельзя. Не сорочка, а лохмоты. Ты девочка, не зверь. Где такое огромное пятно посадила?

Ма серьёзно? Сорочка?

— Как посадила, так и не помню. Никто не убьёт за это.

— Рано или поздно найдётся человек, который тебя постирает за такой вид — как я в прачечной: быстро, грубо и без жалости. Глаза мои б тебя и твою сорочку не видели!

Нашла чем пугать! Боюсь-боюсь! Бегу и ловлю все указания! Она меня не знает? Да ну её, это старческое помутнение. Тоже мне «надзиратель»!

— Ма, на куски и в мусорное ведро — кому я сдалась? Как хочу, так и хожу. Я, может, специально села на краску! Чтоб ярко было в этой дыре под названием «Дом»!

Молчу и поворачиваюсь. Пускай посмотрит лучше на пятно! Ей оно ж так нравится!

— Взяла и теперь бок весь синий! Зато красиво! Весело!

— Ничего нового, ничего, чертёнок. Не удивила, — вздыхает Ма и съедает глазами. Чувствую.

Она думает, одна она так умеет? Пх, старая! Я беру и начинаю её побивать по коленям. Ладонь чтоб по косточке. Несильно, скорее в игру.

— Умная сама нашлась! Я из тебя это выбью! Все глаза! Смешки и умности!

Ма ждала секунду, две, молчала. А потом как стукнула меня по затылку! Ой, как гулко и больно! Искры из всех щелей!

— Ещё раз на меня руку поднимешь, дуреха! Поняла? — шепотом проклинает Ма.

Вроде ругает, а слышу, как волнуется. Странно. Тру затылок. Боль уходит.

— Дуреха, запомни: не в том ты положении, чтобы свои дикие повадки показывать. Я тебя прощаю. Помни — не в том положении, так нельзя даже в шутку.

Молчим. Хочу уйти спать.

— Стой, дикая… Как я устала, устала от всего… Дай хоть расскажу что-то, надышусь перед смертью.

Я поворачиваюсь к ней лицом. Всегда так говорит, когда хочет что-то рассказать.

— Ну и?

— Сегодня я выбираю, не заслужила ты выбор сказки. Расскажу я «Про творцов и Глину».

Как обычно. Она очень часто её рассказывает. Это — идеал для Дома. Эталон, так сказать, а придумала её Ма, когда я была маленькой. Рассказывает её мне раз тридцать и всё равно слушаю с интересом. Я готова слушать… Стоп. А что, если?.. Оглядываюсь. Вокруг остальные шесть коек спят.

— Ма, мы же комендантский час нарушаем! Нас поймают и накажут! Нельзя же разговаривать с первой звезды до утреннего построения! Я боюсь!

Ма улыбается, как тёплая печка.

— А кому мы нужны в такой час? Сейчас мы — свободные люди, не трупы Наставника. Ложись ко мне на койку, под левую руку. Сейчас согрею и усыплю сказкой. Никто и не догадается, что лежим вдвоём.

Улыбаюсь в ответ. Обожаю Ма. Я быстро ложусь под её одеяло, голова на её левой руке. Она начинает перебирать мои волосы. Сказка начнётся сейчас.

— Слушайте и запоминайте — сказываю-сказываю, да недолго сказывается, — начинает умильно Ма. Я закрываю глаза.

— Не так давно, когда искусственный свет заменял жизнь и времена были беззаботны, ходили по земле Творцы.

Представляю фигуры из обожжённой глины — у кого-то улыбка, кто-то хмур. Все разные. Все похожи.

— Творцы — мастера лепки душ человеческих из самой тонкой глины. Хрупкая она, и нужно острое чутьё: не навредить ей, уберечь её от дождя и ветра.

Вижу: руки месят глину и создают маленькие сердца, какие бьются и льются кровью. Руки ловкие, то так вывернут, то сяк. Сердце слушается.

— Каждый Творец свой секрет имел, как сделать Глину прочной. И собрались они, далеко или близко, обсудить премудрости. Был старый-старый, мудрый-премудрый Творец и сказал он:

— Глину нельзя жалеть, она рождена из земли и возвращать её нужно в землю — иначе беда будет и мы погибнем.

Я даже знаю, кто это старый «мастер» — Наставник. Может, поприятнее, как человек выглядел раньше? Представлю его не таким мерзким и старым. В огромном капюшоне. Да, так.

— Посмеялись мастера над стариком: «Да не может такого быть — глина к Небу стремится, нужно ей тепло и раздолье!» И как давай хохотать — земля задрожала! Разошлись Творцы по своим домам, да не тут-то было — наползла тьма, туман проник в глаза, уши и головы людей — ещё оставался тот поддельный свет, но сердца из глины заныли — горе-горе горестное прийдёт.

Я представляю этот «туман» потоком пыли, налетевший на фигуры. Не знаю так, не так. Да и какое дело?

— А старый Мастер успел до тумана — собрал он всю свою Глину и возвращал в землю, лишал её ненужного и небесного. И стоял вой страшный, и глина смирялась и мертвела. А мёртвое — самое прочное. Вот в чем секрет Мастера.

Почему-то в этот момент, под звуки рёва и визга, я представила себя. Маленькую себя из глины на своих ладонях. Она стоит, смотрит за другими. Одна. Ничья. Затыкает уши. Я её аккуратно прячу между пальцев. Она тёплая, почти горячая и липкая. Никакая не мёртвая.

— Другие мастера растеряли свои умения и потерялись в тумане. Только Старый, мудрый Наставник сохранил своё ремесло и повёл нас, его детей, к постоянству — к умерщвлению себя и своих желаний! Может, это ложь, может, и нет, сама дай себе ответ.

Ма тянется, как струна, на простыне, зевает. Чувствую каждое маленькое движение от её зевка. Я вроде слышала кучу раз эту сказку… И знаю её… Вопрос. В моей голове вылупился вопрос. Как насекомое из кокона.

— Ма, а, Ма, — мурчу ей так сладко, от этого сахара умереть можно, — а я особенная? Из особенной глины? Я ни на кого не похожа. Кожа загорелая и волосы тёмные. Я отличаюсь, потому что из другой глины? Ма? Да? Ма?

Ма молчит. Секунда. Две. Она рассматривает меня: пакля, лицо, сорочка… И ногтем по стеклу:

— Никакая ты не особенная, такая же, как все, дурнушка. Чумазая, не загорелая. Какой загар, если солнце почти не видишь? Волосы тёмные — очень засаленные, вымыла и посветлела бы. Глядишь, с белым лицом симпатичнее стала бы. Ты как все, выбрось вопрос. Всё. Легла и уснула.

Что? Посветлеешь? Она смеётся? Я такая четырнадцать лет хожу! Как её язык повернулся! Лицемерка! Такая же, как все… Она такая же, как все! Да! Я дурная! Страшная! Но гордость мне не смеют отнять! Гордячка Ма! Попробуй тебе подобное скажи, завела: «Это соль и тень ветвей древнего Понта, мой загар, я горжусь, что я понтийская гречанка!». Лучше бы ничего не говорила. Стенка благодарнее помолчала! Замучала. Всё. Спать. Какой-то тебе ночи, Ма-лицемерка.

Отворачиваюсь от Ма, посильнее укрываюсь. Мне холодно, Ма пусть своей гордостью погреется. Слушаю звуки: скрип койки, дыхание, моё сердце. Проваливаюсь в дремоту. Светлые линии перед глазами. Я сейчас усну.

Вокруг меня место. Всегда одно и то же. Но я его не помню. В горизонт уходит огромная солёная лужа. Она ругается, успокаивается, щекочет ноги водой с брызгами. Шмяк — и ноги в белых каплях. Шмяк — теперь до колен долетело! Ха-ха! Это даже приятно! Где-то кричат белые птицы — похожи на глупых куриц. Такие доверчивые и наглые. На песчаном берегу бегают стайками забавные крылатые. Нос как веточка. Длинные тощие ноги и небольшое тело! Кажется, нашла, на кого похожа! На этих недоразумений! Шлёпаю по воде за ними. Эй, разойдись! Бегут прочь от моей тени и голоса. Всегда бы так «пасла» птиц. Спокойно, мирно. Кажется, эти секунды — это вся моя жизнь.

Порывы ветра в моих волосах. Ласковый, тёплый, знакомый. То одну щеку, то другую гладит, то волосы пригладит. Да… Как руки. Хочется дольше так стоять и не думать. Ой, и правда руки!

Я продираю один глаз — Ма сидит возле меня и гладит.

— Ты всё проспала, дурнушка. Вставай, — она звучит как когда рассказывала сказку.

Мотаю головой. Над дверями — старые часы. До подъёма ещё два часа.

— Зачем разбудила? Я могла спать! Сама знаешь! Лучше убить, чем разбудить! Оставь в кровати до обеда! — мне очень обидно, редко удаётся хорошо выспаться.

Ма качает головой, цокая языком.

— Ау, у тебя лень вперёд тебя родилась — не разбудила бы, ты бы спала до полудня и даже не дёрнулась. Большие проблемы нажила себе. Шею мыть тоже надо, я всё вижу!

Ма как обычно. Брыкаюсь через одеяло — пусть поймёт.

— Отстань, родилась с шеей, всё! Моя шея — что хочу, то ворочу!

Морщу нос — кто о чём, а Ма нужно меня воспитывать.

Ма поправляет одеяло, улыбается глазами.

— Опять снились белые курицы и большая лужа? Угадала?

Чертовка. Не рассказываю, а всё видит!

— Каким образом?

— Тебя насквозь вижу — особенно после того, как ты маленькая ходила и сахар клянчила (я помню, Ау, облапошила Ма, облапошила). Лицо у тебя другое после этих луж и птиц.

Думаю с секунду — Ма не глупый человек, может, подскажет?

— Ма, к чему мне снится большая лужа и курицы? Я, может, там была?

— Ни к чему, фантазёрка ты большая. Не была ты в похожих местах — ты родилась в нашем Доме, Ау. И не заговаривай мне зубы — ленишься ты за собой следить!

Ма, как так я стала Ау? Ау — так кричат, кто потерялся. Ау-ау, выйди, откликнись. К чему тогда лужа? А знаешь, всё может… Я потерялась когда-то?

Нет, наверное, Ма права, выдумываю непонятное, потом цепляюсь.

Ма опять мозг ест — не следишь, не следишь… Надоело!

— А чего ты меня за грязь ругаешь? У самой тело всё в грязных каракулях! — и опять пинаю её через одеяло.

Ма приподняла одну бровь. Знаю, она говорила — тату. Видела их, когда она стирала свою сорочку в «день битья». Рисунки всякие разные, синие-синие. В глаза бросаются — никто больше с такими не ходит. Наставник тату считает «грехом самолюбия», старуха об этом знает.

Резкий удар по губам. Визгиваю, не ожидала! Только проснулась, но поколотили уже.

Ма очень серьезна:

— Запомни, дикая, яйцо курицу не учит. Это моё наследие, моя память, связь с великим Понтом. Искусство, не грязная шея, как у тебя.

Тру губы. Противный урок от Ма. Можно полегче, м?

Ма отодвигает с плеча лямку сорочки. Голая ключица, плечо. На кости ключицы — синий рисунок. Как капля. Красивое существо. Ма снова улыбается.

— Смотри, дурнушка, это дельфин. Символ Понта.

Ма смотрит заговорщиком на меня.

— Смотри!

И она начинает двигаться рукой, дельфин двигается! Как живой!

— Ого! Как? Ты волшебница, ведьма, Ма?

— Нисколько, просто удачное место для тату. Ну и что, это, — она показывает на дельфина, — грязь?

Нет, конечно! Прикольно! Я бы хотела такого же!

— Не грязь, — беру воздух и выдавливаю из себя: — Извини, Ма. Я была не права.

Тошнит от этой фразы. Каждый день по тысяче раз говоришь. Ненавижу извиняться.

Ма одевается обратно, треплет мне волосы.

— Урок усвоен, молодец. Я пойду в прачечную, нужно корзины поразбирать. Иди, умойся. Приду — проверю.

Ма встала с койки, накинула какой-то старый платок на плечи и ушла. Теперь я одна. Остальные спят.

Дельфин… А он прям живой, когда рукой двигала. Интересно. Больно наносить рисунок? Или как шариковой ручкой по коже? Старуха всё равно ничего не расскажет. Зачем было по губам? Они горят, ай, думать не могу. Я дура глупая, зачем губы было трогать? Хорошо, что все спят. Ма бы по голове не погладили за такое. Ма считают «больным старым человеком», потому много на что глаза закрывают. Тату бы не простили — она противоречит Наставнику. Кто так делает, того ставят и привязывают на позорный столб. Если повезёт — то строгий выговор от Наставника. Уже не помню, кого на столб ставили в последний раз. Все боятся — будешь стоять неподвижно без воды и еды, пока Наставник не простит. Столбом маленьких пугают — будешь плакать, на столб пойдёшь. И затихают. У нас очень много малышни — кто-то с взрослыми пришёл и запретили видеться — все у нас «братья и сёстры-мертвецы», а значит все равны перед Смертью; кого-то подбрасывают к нам. Кого просто вырывают из рук «неправильных» или забирали обманом. Чаще, конечно, приходят с Взрослыми. Вот противный рыжий Ил (убила бы, как бесит) — пришёл со своей кучей-малой родни. Куда не ткнёшь, всё с Илом связан. Кто пришёл без брака, тут вступили в «узы смерти» и дети появились. Я с Илом в узы не бы вступила — мерзкий, девчонок обижает. Не должно быть больше одного Ила в Доме, ни за что. И имя ему не идёт — у Наставника фантазия закончилась! В моём классе учится и Ил, и Ли. Когда думаешь о Ли, сразу улыбаешься. Имя у неё можно произнести на улыбке. Она хорошая — отличница, взрослые хвалят, на коже — ни одного шрама, играет на скрипке (не каждому доверяют инструмент)! Больше всего мне нравятся её русые волосы — она их заплетает в косу из трёх кос, так ими гордится. А вот Ил… Я бы назвала Бр — вскрики, когда холодно. Да. Сам же липкий, ил в природе — Ил не липкий, просто дурной мальчишка. И не трогают его часто — знают, кто где работает. Ли же всё сама. Она не может «спрятать». У Ли только… Мма… Мама. Если меня сейчас услышали, то на позорном столбе была бы я. Нельзя. Слово — запрет. А зовут её Ня. Иногда мне хочется быть Ли, у неё нет забот. Получай похвалу, играй на скрипке, улыбайся, пока глаза в пол.

Ей легко, мне — не очень. Вот бы поменяться с ней, хоть на денёк — быть красивой, умной и быть чьей-то. Если нельзя быть ей, то быть с ней. Я так хочу дружить с Ли. Не просто сидеть рядом на занятиях, а как настоящие подруги. Чтобы секреты обсуждать, вместе делать уроки и гулять. Да, особенно гулять. Нет. Ли не захочет общаться со мной. Пятно на репутации. И скажут: «Водится с дикой»! Не хочу, если Ли будет плохо. Не нужна ей неряшливая заика в подругах. Мне нужно дорасти до неё, потом о чём-то мечтать.

Ли всегда одна. С ней хорошо, девочки почему-то и зовут с собой, но не дружат. Наверное, стесняются. Конечно так. Они что-то прыгают через резиночку. Ли косу поправляет, заплетает её. Как заплетёт, берёт скрипку и играет. Она говорит, это тренировка. Не знаю, что тренирует: пальцы или свои нервы? Скрипка всегда разная — как пила, как маленький котёнок, как пение женщины… Люблю, когда она играет. Когда играет так, что вот-вот котёнок появится из её скрипки. Я так не умею. А ещё я не умею уворачиваться от Ма. Увидит, что в кровати лежу, и все уши оторвёт. Ау, нельзя быть такой ленивой, как так можно. Ты мои седины стыдишь. Бла-бла-бла. Нужно вставать и хоть вид сделать, что выполнила. Смотри, Ма, как ты сказала, так и сделала. Послушная такая, аж тошнит.

Ну что… Нужно собраться к раковине, пока не заняли. Зубная щётка. Достаю из-под подушки. Смотрю на торчащие в разные стороны волоски. Не, лень, спрячу. Куда? Под матрас. Ма точно не найдёт. Швыряю её в кровать — так тебе и надо, скучная штука. Что там ещё? Снова поднимаю подушку. Мыло. Вонючее, бурое. Зачем оно нужно? Если только стирать, и то не факт. Больше смысла не вижу. Уверена, сам Наставник делает его из мёртвых собак. Это же в его духе. Недавно видела, пакеты привезли. Открыла, там морда такая, дворовая. Зубы наружу, глаза белые-белые. Такие подарки раз в три месяца привозят — и всем нормально. Кроме когда варят — запах хоть вешайся. Надо куда-нибудь это выбросить, мерзко возле себя держать! Точно! Форточка! Беру в сорочку мертвечину, вскакиваю на окно, открываю форточку — и лети-лети подальше от меня! Оно где-то шлёпнулось с глухим звуком. Плюх — и всё. Закрываю форточку и спрыгиваю с окна. Быстро к раковине, потом деловито покажусь Ма. На носках мимо кроватей иду в тёмный угол. Раковина. Ну, железная конструкция с «носом», который нужно дёргать, и таз на табурете. Касаюсь пальцами эмали таза. Чертова Ма. Она налила мне до краёв горячей воды (и в железяку тоже)! Придёт — проверит! Знает, что проверить! Солью в форточку. Да, Ма не догадается. Дёргаю железный нос. Вода неспешно льётся. Жду. Ещё жду. Вот сейчас… Всё! Снимаю посудину с табурета, поднимаю и тащу к окну. Открываю полностью. В комнату ворвался тёплый ветер. Щекотно. Наклоняю таз и сливаю по карнизу. Картина первая: водопад утренний обыкновенный. Восьмое чудо света родом из Дома Мёртвых. Довольная закрываю окно, возвращаю таз. Нет, Ма, я не трогала его, он так и стоял! Это тебя глаза подводят! Всё, устала. Лягу обратно на койку Ма. Сделала? Да, условие выполнила, не трогайте. А вот я когда-то стану… Взрослой? Как Ма приходить и «оторву уши, любопытный неслух» говорить при попытке тебя обмануть (что я и собираюсь сделать сегодня с водой)? Как она будет неплохо. Вся кожа в рисунках, говорю жёстко, и никто не указ! И обязательно буду рисовать, как Ма рассказывает о всяких картинках на холстах — часто и с полным наслаждением. Ма горит Ренессансами, Ван Гогами и Похищениями Европ! А как Наставник или Ня? А дяди Ила? Фу, вспомнишь дрянь, на языке горько. Старый дохлый труп, сидит «мя-мя-мя-мя» — никто его не понимает. Наставник, ваши речи нам заменяют свет! Предпочту ослепнуть, чем это слушать. Тоже мне свет! На «чудо говорения» посмотришь и всё, лежи прахом от смеха! Вообще как пыли с подошвы слово дали, как он стал Наставником? Сколько себя знаю, всё он. Неизменный. Я лучше справилась бы. Говори ерунду, палец в «балованное небо», кивай. Всё, люди с открытыми ртами и твои. Ничего не понимаю в выборе Наставника — как можно было вообще решить ЗА НЕГО? Никого больше не нашлось? Вот дяди Ила — огромные такие мужики, высоченные, сильные, а Наставнику в глаза смотреть не могут. И в чём их сила? «Да, Наставник, нет, Наставник, я был неправ!»? Ма рассказывала о такой картинке — женщина богатая, вся в чёрном, лицо как от утренней «каши» перекошено, а вокруг тела, тела, тела. Ма говорила, что эта королева убила своим словом этих людей, Ма как-то это назвала… Верфеломееская ночь? Варфоломеевская ночь? Чёрная королева не сильная, просто женщина в чёрном и убила всех. Но она красивая, хоть что-то. Наставник даже этим гордиться не может — страшен как чума, холера и гангрена в одном лице! Ма говорит по-другому: «Апофеоз Верещагина с ужасом Гойя» — она мне рисовала палочкой груду черепов с воронами, мол, эта картина очень страшная. Не знаю, что страшного, черепа интересные. Особенно там, где все кости сходятся на макушке и получается звёздочка — в «школе» посмотрела все скелеты, у всех звёздочка есть. В классе, где занимаюсь, стоит целая полка с разными черепами. Кошка, пёс, медведь, человек, крокодил. Но больше всего я люблю Храбреца — лисий череп, у него дыра в лбу. Я думаю, что это был смелый лис, у него была лисица и детки-лисята, приключения, он много-много дрался (поэтому он весь в травмах) и, когда он боролся с другим лисом, он погиб. Когда у нас контрольная или я прихожу пораньше, всегда беру Храбреца. Тогда я шепчу в его дыру самое большое желание, молчу и ставлю назад. Иногда работает. Храбрец появился давно, ещё лет пять назад. Это идеал смерти, черепа — ваше напоминание о вечном — постоянно повторяет учитель Хи, подёргивая бровью. Он врёт. Храбрец жил, а значит и так был вечным. Учитель Хи считает меня дикой — привязываться к лисьему черепу. Не согласна. Столько секретов, слёз и мечт было сказано в его дыру. И про научиться лучше всех читать, и про подарок от Ма, чтобы Ил отстал. Учитель просто дурак. Сколько осталось до подъёма? Пятнадцать минут? Пора залезть к себе, может, фенечку поплести? Не, в школе сделаю. Зачем ещё уроки? Будь моя воля, отменила школу. Всем. Глупое место. Все сидят, Учитель орёт, контрольные, домашки… Домашку не помню, когда делала. Бесполезное дело. На уроке можно порисовать, фенечку сделать, выйти и остаться на подоконнике. За окном воробьи. Они свободные. Они чирикают, им тепло. Хочется быть там, как воробушек. Чтобы никто не отвлекал. Главное не попасться. Попадёшься — или исхлестают в тряпки, в новые шрамы, или к Наставнику. Даже не знаю, что хуже. Хочу больше никогда и ничему не учиться. Ничего не получается. И буквы путаю, они странные. Садись, позор, два, к малышам отправлю. Хочу ответить и «ааа яяя ззннаю, уучччиттель». Смеются. Им смешно. Так всегда, и я постоянно буду влипать в слова, когда хочу что-то сказать. Легче промолчать, чем под их смех отвечать, звуки рвутся неправильно. Люди не говорят. Я говорю. Когда-то это закончится? За что я такая? Ма говорит «особенная», жалеет. Хорошее не будут называть «особенным», себе наврать и радоваться. Я тупая. Только тупые и могут «я не понимаю, что написано». Тупость, к сожалению, не лечится, на всю жизнь. Значит, надо работать руками. Так никто, никогда не услышит, как я говорю и читаю. Интересная мысль. Нужно сделать, когда выберусь из дыры «школа». Забудут, какая была, мне станет легче. Наверное. Что-то задумалась. А влететь может: «Нельзя спать на одной постели, это закон Наставника». Если холодно? «Нет, я не лягу с тобой, Ма, замерзну, умру как правильная сестра смерти!»? Кто вообще придумывает эти правила, в каком уме нужно быть? Их Наставник левой ногой пишет или что? Ладно, нужно слезать. Хотя тут тепло и под одеялом… Сбрасываю одеяло в ноги, встаю, иду к своей койке. Скучно. Пойти одеться? Раньше приду на дежурство у Ключницы в кладовке, раньше закончу, будет время посидеть на дереве. О, конечно, звучит неплохо. Где мои тряпки? Да, куда вчера кинула — комом под кровать. Что тут? Чулки, один в одном углу, второй обмотался на ножку. Они колючие, тёплые, бурого цвета. После них все ноги чешутся. Хватит себя мучать. Лежите дальше, я вас не надену. Вот рубище. Его нужно надеть, не в сорочке ходить весь день. Достаю. Грубое, из мешковины, неприятное. Рукава длинные, обрублено по колено. Стойка-воротник. Удавка. Ненавижу. Оно ещё и с дырой после талии — разрез, чтобы всем было видно чистоту сорочки. Почему-то это касается только женщин, мужчинам ничего не нужно показывать. А я, может, хочу, чтобы так было. Идёшь и смеёшься над сивым Илом — он не выдержит «чистоту разреза». Мне этот разрез никуда не сдался, зашила бы. Но закопают живьём за такое шитьё. Надеваю через ноги. Как шипы. Рукава, воротник. Тяну руку к спине. Там застёжки. Кто великий швея, кто придумал петли на спине? Правильно, Наставник. Кое-как застёгиваю несколько, этого хватит. Поправляю. Поскорей бы уже это снять. Что осталось? Тяжёлый пояс висит на кровати, снимаю. Держу в руках. Его ткань странно гладкая, холодная, буро-красно-коричнево-фиолетовый цвет. Как перегной. Как мёртвые мышцы. В центре — чёрный череп, рассыпающийся в прах. По бокам «Мы — тела, что просто болят» чёрными выжженными буквами. Все его носят. Хотя кошмар какой недобный — завязки на спине. Ай, не буду его завязывать — вдену в рубище и так пойдёт. Никто и не заметит.

Чего там ещё? Косынка? Такая же, как рубище, нужно повязывать её «треугольником», чтобы узел был под волосами и лоб с лицом были открыты. И так сойдёт, пылись дальше — мужчины же не носят, и я буду тогда как мужчина. Быстро обуваюсь. Чёрные ботинки со шнурками. Пыльные — я хорошо вчера набегалась. Шнурки не хочу завязывать, обмотаю вокруг ноги и завожу узлом. Нечего тут красоту делать. Кричит голосом, полным ужаса и мучения, птица из динамика — это подъём. Учитель Хи вспоминал — это крик подстреленной в крылья птицы. Хочет в небо, а упадёт в землю. Где и её место. Хи показывал недавно мёртвые крылья — так птицы летают. Как они летают, крылья обрублены и мёртвые? Хи меня поправил — легко летают. Ни за что. Учи только по мёртвым крыльям и никогда не будешь летать. Невозможно на мёртвом показать живое. Люди просыпаются.

Конец ознакомительного фрагмента.

Понедельник

Я лежу. Темно. Страшно. Холодно. Одеяло забрали в наказание за «плотский интерес к телу». Дураки! Ноги болят! Перестали под одеяло помещаться… Они стали резко длинными за месяц! Плоский интерес… М-да.

Любопытно: зачем нам ночью нужно спать «без греховных мыслей» и славить Наставника своими мыслями? А я не хочу! Я спать хочу, без задних ног! Пусть он сам свои мысли славит, если ему не спится. Дохлый червяк… Да, дохлый червяк! Сам возится!

Сдерживаю смех, бью по губам. Нет, Ау, нет, нельзя… А внутри уже хи-хи-ха-ха! Тихо, тихо…

Блин, «дохлый червяк»… Хорошо придумала. Надо запомнить. Ма будет рада! Она оценит, посмеёмся.

Ма лежит рядом, на соседней койке, — спит? Наверное. Как все старые люди. Ма… Два звука, тысяча слов. Она выше других забитых женщин, всегда с прямой спиной. Она — потомок Понтийских греков (Ма говорит, что это гордо). А где эти Понты-греки? Ма говорила, что где тепло и какая-то соль ветром доносится в дома! Ещё, ещё старая гречанка очень много знает — больше всех, кажется! Сказки! Мифы! Легенды! И побольше всего! Она никогда не отчаивается. «Хандра — пуля в себя» — так говорит она, когда я прихожу жаловаться. Ма… Какая ты злая ворчунья и какая ты замечательная!

Я смотрю на Ма. Ничего не вижу в темноте. Знаю её, знаю каждую черточку, морщинку, трещинку. Так хорошо, что могу нарисовать! А как нарисовать? Закрываю глаза. Представляю: лист бумаги, цветные порошки и кисти. С чего начать?

Начну с разметки тела и соотношения частей. Ма очень высокая, на весь лист, но все детали узкие — голова, грудная клетка, бедра, руки, ноги… Как дерево. Да, похожа на старое дерево. А я?

Не открываю глаза, провожу по себе рукой. Странная я, комок чего-то — не полная, а всё округлое; не тощая, а ребра и кости торчат. И мышцы тоже некрасиво торчат. Ма говорит, такая фигура называется «атлетическая», в Греции это считали красивым. Ма — врунья, хочет, чтобы не расстраивалась.

Так… Голова. У Ма голова как вытянутое яйцо, но раскатанное скалкой, можно провести одним движением кисти. Лоб, нос, подбородок — всё с, как это называется, а, пропорцией одинаковой. Брови тёмные, тонкие, изогнутые, как рассерженные, кончик острый… Нужно вести кисть очень аккуратно, кисть должна смотреть в небо. Иначе не получится! Теперь глаза — маленькие, юркие, зеленые-зеленые. Водная глубина в них! Ресниц почти нет, они седые, короткие. Немного серым намечу. Под глазами и в уголках — морщинки, тонкие ниточки. Легко веду руку со светло-коричневым пигментом. Теперь нос. Нос у Ма тонкий, длинный, с кончиком вниз. Так у всех Понтийских Греков, говорит Ма. Нос важной птицы. Три точных взмаха кисти — вот и нос. Красиво.

Так, ямочка под носом, скулы, от носа идут две палочки-морщины. Вроде всё нарисовала, не забыла. Теперь губы — они пухлые, розово-оранжевые и ямочка! Чтобы верхняя губа — два холма и ямочка! Веду кисть осторожно, макаю в пигмент. Уши — уши у Ма всё слышат, они «на макушке», немного выпирают — хорошие уши. Рисую их. А теперь большой шпатель — у Ма кожа загорелая, зеленовато-желтоватая, как молодые листья из первых почек, согретые солнцем, и оливка. Да, оливка, которую мне Ма дала: «На, ешь и молчи, никому ни слова!». Любуюсь рисунком — прям лицо Ма.

Насчёт меня? Провожу ладонью по лицу. Нет, я страшная. Голова — закругленный квадрат (уродливо очень, нет даже в рисунке легкости)! Лоб какой-то широкий, нос слишком сильно выбивается… Дурацкие скулы, торчат и всё! Всё грубыми линиями, глупо, очень глупо. Брови никакущие, как палки, аж чёрные — мерзость. Даже рисовать неприятно, вести кисть на этом недоразумении.

Глаза? Ха, лучше их не было, чем такие. Какие-то округло-угловато-вытянутые! Цвета, с которого только вешаться нужно! Коричневые, с какими-то желто-красными отливами! И длинные, грубые, чёрные ресницы. Как у дохлой головы коровы. Фу. Рисую, и тошнит от этого.

Нос… Прямой, кошачий, на пол лица! Ещё и с заживающим ожогом — недавно на кухне дежурила. Крышку открыла, брызги… Ну всё. Розовое пятно кляксой. Таким носом только ворон пугать! Даже стараться не хочу на это уродство.

Да… Про пятна. Два шрама грязно-розового цвета. На левой брови и правой скуле, возле прямого, как в череп вдавленного, уха. Уши пойдёт, даже могу спокойно нарисовать. Шрамы… «Будешь язык распускать — будешь бита». Уже привычно. Что с меня взять, я по-другому не понимаю — остаётся только визгливым учителям колотить меня, чтоб до крови. Ау тупая. Худшая в классе. Бракованная. Ненавижу этих крыс помойных — дорвались до власти и колотят, за кого некому вступиться. Они же все знают, кто чей, а я ничейная, меня можно. Вот так, да. Если можно было стереть, как на рисунке, шрамы хлебным мякишем, я бы весь хлеб своровала, чтобы избавиться от этой дряни на мне. Я рисую шрамы, и меня передергивает — хочется всё разорвать. Рот. Тонкий, две тонкие полоски розоватые. Хоть что-то во мне есть. Рисую без отвращения, провожу точно пигментом по рисунку. Кожа… Не то глина, не то тёмный песок. Убогий цвет, все нормальные, у всех цвет как цвет, а у меня — грязь.

Малюю, всё равно чище я от этого не стану, и так дурная.

Лучше о Ма. Так легче. Лицо всё, как и контуры тела. Волосы! О, её волосы. Я обожаю рассматривать их на других — и у всех разные. Вот Ма седая, очень коротко стриженная (она единственная из взрослых женщин, кто обстриг волосы чуть выше плеч! Смелая!), и у неё волосы завиваются барашками, такими мягкими, как овечья шерсть! Могу трогать до бесконечности! И закалывает их в пучок, огромной такой шпилькой! Хочу такую же! И рисую, готова всегда рисовать её кудри в пучке!

Провожу по своим волосам рукой. Нет, это не барашки Ма. Коричневые, тёмные, почти в чёрные, жёсткие, пушистые, непослушные. По лопатки. Бесят. Не хочется прикасаться. Пусть сами собьются в воронье гнездо. Ма ругается, что не слежу. Плевать. Поживи с этим, потом что-то говори. Рисую, дёргаю себя за прядь — и вспоминаю: у Ма барашки, у меня пакля. Не расчесать, ни обрезать. Сама себе наказание.

Зато у нас есть общее — и я, и она носим белую, без рукавов, по колено сорочку под униформу. Как и все женщины в Доме, это мелочи. У Ма сорочка белая, как её зубы. Моя — ну, сняли с помойки, влом стирать и гладить. Там пятно, тут пятно — какая разница, если никому сорочку не видно?

Ма её стирает руками, каждый раз, когда Наставник мозги набекрень ставит и решает, что сегодня день мытья. Если есть грех непоследовательности, то Наставник за него будет гнить в земле. Ма сидит на корточках — уже сама помылась и сидит, ещё мокрая, стирает. Руки страшные — коричневые пятна, как крючки пальцы. Ма вся тёплая, руки тоже. Вот сижу рядом в сорочке, не раздеваюсь, а она погладит по плечу, как тёплым паром, скажет: «Сегодня только ради тебя затевалось, иди, а то знаю — опять сбежишь». И ждёт, ждёт, пока схожу и хотя бы сполоснусь. Выхожу, мурлычет: «Ну видишь, чертёнок, на человека похожа, почаще бы так!» Не люблю эту массовую возню «день битья», только ради похвалы Ма не убегаю далеко и на весь день.

Открываю глаза. Протираю своими руками. Смотрю на руки — тонкие, длинные и все в шрамах и пятнах: хорошо вчера порисовала. Оборачиваюсь. Ма лежит. Сажусь к ней у коленей. Одеяло колючее.

— Ма, пс, Ма, пс, Ма, ты спишь? — зову я.

Она поворачивается. Чертовка греческая, она не спала, пока я тупо лежала!

— Смотрю я, смотрю, думаю: когда чертёнок догадается? — ехидничает Ма, слышу, как улыбается. — Чего не спится?

Это она так издевается? Сама всё знает!

— Холодно спать без одеяла! Глупые вопросы, Ма!

Старческий выдох — горячий, обрывистый.

— И когда успела ты такой колючей стать? Когда ты была… Годика четыре всего, ой, что делается… Уже какая большая. Сбила ты меня. Значит, маленькая ты была очень любопытной и пугливой. Дикая — уже тогда ходила, а вот такая колючая… Ух, отодвинься, а то проткнёшь своими шипами!

Как мне не нравятся розовые сопли. Ну была и была — чего ныть? Хочет, пусть другому расскажет. Встаю, отдёргиваю сорочку.

— Воспитание мне не надо, Ма. Пора смириться, что я брак. Убери эти жевания прошлого — аж трясёт от тебя в такие моменты.

Хвать! И её рука тянет меня за мой подол обратно!

— Ая-ай, Ау, так нельзя. Не сорочка, а лохмоты. Ты девочка, не зверь. Где такое огромное пятно посадила?

Ма серьёзно? Сорочка?

— Как посадила, так и не помню. Никто не убьёт за это.

— Рано или поздно найдётся человек, который тебя постирает за такой вид — как я в прачечной: быстро, грубо и без жалости. Глаза мои б тебя и твою сорочку не видели!

Нашла чем пугать! Боюсь-боюсь! Бегу и ловлю все указания! Она меня не знает? Да ну её, это старческое помутнение. Тоже мне «надзиратель»!

— Ма, на куски и в мусорное ведро — кому я сдалась? Как хочу, так и хожу. Я, может, специально села на краску! Чтоб ярко было в этой дыре под названием «Дом»!

Молчу и поворачиваюсь. Пускай посмотрит лучше на пятно! Ей оно ж так нравится!

— Взяла и теперь бок весь синий! Зато красиво! Весело!

— Ничего нового, ничего, чертёнок. Не удивила, — вздыхает Ма и съедает глазами. Чувствую.

Она думает, одна она так умеет? Пх, старая! Я беру и начинаю её побивать по коленям. Ладонь чтоб по косточке. Несильно, скорее в игру.

— Умная сама нашлась! Я из тебя это выбью! Все глаза! Смешки и умности!

Ма ждала секунду, две, молчала. А потом как стукнула меня по затылку! Ой, как гулко и больно! Искры из всех щелей!

— Ещё раз на меня руку поднимешь, дуреха! Поняла? — шепотом проклинает Ма.

Вроде ругает, а слышу, как волнуется. Странно. Тру затылок. Боль уходит.

— Дуреха, запомни: не в том ты положении, чтобы свои дикие повадки показывать. Я тебя прощаю. Помни — не в том положении, так нельзя даже в шутку.

Молчим. Хочу уйти спать.

— Стой, дикая… Как я устала, устала от всего… Дай хоть расскажу что-то, надышусь перед смертью.

Я поворачиваюсь к ней лицом. Всегда так говорит, когда хочет что-то рассказать.

— Ну и?

— Сегодня я выбираю, не заслужила ты выбор сказки. Расскажу я «Про творцов и Глину».

Как обычно. Она очень часто её рассказывает. Это — идеал для Дома. Эталон, так сказать, а придумала её Ма, когда я была маленькой. Рассказывает её мне раз тридцать и всё равно слушаю с интересом. Я готова слушать… Стоп. А что, если?.. Оглядываюсь. Вокруг остальные шесть коек спят.

— Ма, мы же комендантский час нарушаем! Нас поймают и накажут! Нельзя же разговаривать с первой звезды до утреннего построения! Я боюсь!

Ма улыбается, как тёплая печка.

— А кому мы нужны в такой час? Сейчас мы — свободные люди, не трупы Наставника. Ложись ко мне на койку, под левую руку. Сейчас согрею и усыплю сказкой. Никто и не догадается, что лежим вдвоём.

Улыбаюсь в ответ. Обожаю Ма. Я быстро ложусь под её одеяло, голова на её левой руке. Она начинает перебирать мои волосы. Сказка начнётся сейчас.

— Слушайте и запоминайте — сказываю-сказываю, да недолго сказывается, — начинает умильно Ма. Я закрываю глаза.

— Не так давно, когда искусственный свет заменял жизнь и времена были беззаботны, ходили по земле Творцы.

Представляю фигуры из обожжённой глины — у кого-то улыбка, кто-то хмур. Все разные. Все похожи.

— Творцы — мастера лепки душ человеческих из самой тонкой глины. Хрупкая она, и нужно острое чутьё: не навредить ей, уберечь её от дождя и ветра.

Вижу: руки месят глину и создают маленькие сердца, какие бьются и льются кровью. Руки ловкие, то так вывернут, то сяк. Сердце слушается.

— Каждый Творец свой секрет имел, как сделать Глину прочной. И собрались они, далеко или близко, обсудить премудрости. Был старый-старый, мудрый-премудрый Творец и сказал он:

— Глину нельзя жалеть, она рождена из земли и возвращать её нужно в землю — иначе беда будет и мы погибнем.

Я даже знаю, кто это старый «мастер» — Наставник. Может, поприятнее, как человек выглядел раньше? Представлю его не таким мерзким и старым. В огромном капюшоне. Да, так.

— Посмеялись мастера над стариком: «Да не может такого быть — глина к Небу стремится, нужно ей тепло и раздолье!» И как давай хохотать — земля задрожала! Разошлись Творцы по своим домам, да не тут-то было — наползла тьма, туман проник в глаза, уши и головы людей — ещё оставался тот поддельный свет, но сердца из глины заныли — горе-горе горестное прийдёт.

Я представляю этот «туман» потоком пыли, налетевший на фигуры. Не знаю так, не так. Да и какое дело?

— А старый Мастер успел до тумана — собрал он всю свою Глину и возвращал в землю, лишал её ненужного и небесного. И стоял вой страшный, и глина смирялась и мертвела. А мёртвое — самое прочное. Вот в чем секрет Мастера.

Почему-то в этот момент, под звуки рёва и визга, я представила себя. Маленькую себя из глины на своих ладонях. Она стоит, смотрит за другими. Одна. Ничья. Затыкает уши. Я её аккуратно прячу между пальцев. Она тёплая, почти горячая и липкая. Никакая не мёртвая.

— Другие мастера растеряли свои умения и потерялись в тумане. Только Старый, мудрый Наставник сохранил своё ремесло и повёл нас, его детей, к постоянству — к умерщвлению себя и своих желаний! Может, это ложь, может, и нет, сама дай себе ответ.

Ма тянется, как струна, на простыне, зевает. Чувствую каждое маленькое движение от её зевка. Я вроде слышала кучу раз эту сказку… И знаю её… Вопрос. В моей голове вылупился вопрос. Как насекомое из кокона.

— Ма, а, Ма, — мурчу ей так сладко, от этого сахара умереть можно, — а я особенная? Из особенной глины? Я ни на кого не похожа. Кожа загорелая и волосы тёмные. Я отличаюсь, потому что из другой глины? Ма? Да? Ма?

Ма молчит. Секунда. Две. Она рассматривает меня: пакля, лицо, сорочка… И ногтем по стеклу:

— Никакая ты не особенная, такая же, как все, дурнушка. Чумазая, не загорелая. Какой загар, если солнце почти не видишь? Волосы тёмные — очень засаленные, вымыла и посветлела бы. Глядишь, с белым лицом симпатичнее стала бы. Ты как все, выбрось вопрос. Всё. Легла и уснула.

Что? Посветлеешь? Она смеётся? Я такая четырнадцать лет хожу! Как её язык повернулся! Лицемерка! Такая же, как все… Она такая же, как все! Да! Я дурная! Страшная! Но гордость мне не смеют отнять! Гордячка Ма! Попробуй тебе подобное скажи, завела: «Это соль и тень ветвей древнего Понта, мой загар, я горжусь, что я понтийская гречанка!». Лучше бы ничего не говорила. Стенка благодарнее помолчала! Замучала. Всё. Спать. Какой-то тебе ночи, Ма-лицемерка.

Отворачиваюсь от Ма, посильнее укрываюсь. Мне холодно, Ма пусть своей гордостью погреется. Слушаю звуки: скрип койки, дыхание, моё сердце. Проваливаюсь в дремоту. Светлые линии перед глазами. Я сейчас усну.

Вокруг меня место. Всегда одно и то же. Но я его не помню. В горизонт уходит огромная солёная лужа. Она ругается, успокаивается, щекочет ноги водой с брызгами. Шмяк — и ноги в белых каплях. Шмяк — теперь до колен долетело! Ха-ха! Это даже приятно! Где-то кричат белые птицы — похожи на глупых куриц. Такие доверчивые и наглые. На песчаном берегу бегают стайками забавные крылатые. Нос как веточка. Длинные тощие ноги и небольшое тело! Кажется, нашла, на кого похожа! На этих недоразумений! Шлёпаю по воде за ними. Эй, разойдись! Бегут прочь от моей тени и голоса. Всегда бы так «пасла» птиц. Спокойно, мирно. Кажется, эти секунды — это вся моя жизнь.

Порывы ветра в моих волосах. Ласковый, тёплый, знакомый. То одну щеку, то другую гладит, то волосы пригладит. Да… Как руки. Хочется дольше так стоять и не думать. Ой, и правда руки!

Я продираю один глаз — Ма сидит возле меня и гладит.

— Ты всё проспала, дурнушка. Вставай, — она звучит как когда рассказывала сказку.

Мотаю головой. Над дверями — старые часы. До подъёма ещё два часа.

— Зачем разбудила? Я могла спать! Сама знаешь! Лучше убить, чем разбудить! Оставь в кровати до обеда! — мне очень обидно, редко удаётся хорошо выспаться.

Ма качает головой, цокая языком.

— Ау, у тебя лень вперёд тебя родилась — не разбудила бы, ты бы спала до полудня и даже не дёрнулась. Большие проблемы нажила себе. Шею мыть тоже надо, я всё вижу!

Ма как обычно. Брыкаюсь через одеяло — пусть поймёт.

— Отстань, родилась с шеей, всё! Моя шея — что хочу, то ворочу!

Морщу нос — кто о чём, а Ма нужно меня воспитывать.

Ма поправляет одеяло, улыбается глазами.

— Опять снились белые курицы и большая лужа? Угадала?

Чертовка. Не рассказываю, а всё видит!

— Каким образом?

— Тебя насквозь вижу — особенно после того, как ты маленькая ходила и сахар клянчила (я помню, Ау, облапошила Ма, облапошила). Лицо у тебя другое после этих луж и птиц.

Думаю с секунду — Ма не глупый человек, может, подскажет?

— Ма, к чему мне снится большая лужа и курицы? Я, может, там была?

— Ни к чему, фантазёрка ты большая. Не была ты в похожих местах — ты родилась в нашем Доме, Ау. И не заговаривай мне зубы — ленишься ты за собой следить!

Ма, как так я стала Ау? Ау — так кричат, кто потерялся. Ау-ау, выйди, откликнись. К чему тогда лужа? А знаешь, всё может… Я потерялась когда-то?

Нет, наверное, Ма права, выдумываю непонятное, потом цепляюсь.

Ма опять мозг ест — не следишь, не следишь… Надоело!

— А чего ты меня за грязь ругаешь? У самой тело всё в грязных каракулях! — и опять пинаю её через одеяло.

Ма приподняла одну бровь. Знаю, она говорила — тату. Видела их, когда она стирала свою сорочку в «день битья». Рисунки всякие разные, синие-синие. В глаза бросаются — никто больше с такими не ходит. Наставник тату считает «грехом самолюбия», старуха об этом знает.

Резкий удар по губам. Визгиваю, не ожидала! Только проснулась, но поколотили уже.

Ма очень серьезна:

— Запомни, дикая, яйцо курицу не учит. Это моё наследие, моя память, связь с великим Понтом. Искусство, не грязная шея, как у тебя.

Тру губы. Противный урок от Ма. Можно полегче, м?

Ма отодвигает с плеча лямку сорочки. Голая ключица, плечо. На кости ключицы — синий рисунок. Как капля. Красивое существо. Ма снова улыбается.

— Смотри, дурнушка, это дельфин. Символ Понта.

Ма смотрит заговорщиком на меня.

— Смотри!

И она начинает двигаться рукой, дельфин двигается! Как живой!

— Ого! Как? Ты волшебница, ведьма, Ма?

— Нисколько, просто удачное место для тату. Ну и что, это, — она показывает на дельфина, — грязь?

Нет, конечно! Прикольно! Я бы хотела такого же!

— Не грязь, — беру воздух и выдавливаю из себя: — Извини, Ма. Я была не права.

Тошнит от этой фразы. Каждый день по тысяче раз говоришь. Ненавижу извиняться.

Ма одевается обратно, треплет мне волосы.

— Урок усвоен, молодец. Я пойду в прачечную, нужно корзины поразбирать. Иди, умойся. Приду — проверю.

Ма встала с койки, накинула какой-то старый платок на плечи и ушла. Теперь я одна. Остальные спят.

Дельфин… А он прям живой, когда рукой двигала. Интересно. Больно наносить рисунок? Или как шариковой ручкой по коже? Старуха всё равно ничего не расскажет. Зачем было по губам? Они горят, ай, думать не могу. Я дура глупая, зачем губы было трогать? Хорошо, что все спят. Ма бы по голове не погладили за такое. Ма считают «больным старым человеком», потому много на что глаза закрывают. Тату бы не простили — она противоречит Наставнику. Кто так делает, того ставят и привязывают на позорный столб. Если повезёт — то строгий выговор от Наставника. Уже не помню, кого на столб ставили в последний раз. Все боятся — будешь стоять неподвижно без воды и еды, пока Наставник не простит. Столбом маленьких пугают — будешь плакать, на столб пойдёшь. И затихают. У нас очень много малышни — кто-то с взрослыми пришёл и запретили видеться — все у нас «братья и сёстры-мертвецы», а значит все равны перед Смертью; кого-то подбрасывают к нам. Кого просто вырывают из рук «неправильных» или забирали обманом. Чаще, конечно, приходят с Взрослыми. Вот противный рыжий Ил (убила бы, как бесит) — пришёл со своей кучей-малой родни. Куда не ткнёшь, всё с Илом связан. Кто пришёл без брака, тут вступили в «узы смерти» и дети появились. Я с Илом в узы не бы вступила — мерзкий, девчонок обижает. Не должно быть больше одного Ила в Доме, ни за что. И имя ему не идёт — у Наставника фантазия закончилась! В моём классе учится и Ил, и Ли. Когда думаешь о Ли, сразу улыбаешься. Имя у неё можно произнести на улыбке. Она хорошая — отличница, взрослые хвалят, на коже — ни одного шрама, играет на скрипке (не каждому доверяют инструмент)! Больше всего мне нравятся её русые волосы — она их заплетает в косу из трёх кос, так ими гордится. А вот Ил… Я бы назвала Бр — вскрики, когда холодно. Да. Сам же липкий, ил в природе — Ил не липкий, просто дурной мальчишка. И не трогают его часто — знают, кто где работает. Ли же всё сама. Она не может «спрятать». У Ли только… Мма… Мама. Если меня сейчас услышали, то на позорном столбе была бы я. Нельзя. Слово — запрет. А зовут её Ня. Иногда мне хочется быть Ли, у неё нет забот. Получай похвалу, играй на скрипке, улыбайся, пока глаза в пол.

Ей легко, мне — не очень. Вот бы поменяться с ней, хоть на денёк — быть красивой, умной и быть чьей-то. Если нельзя быть ей, то быть с ней. Я так хочу дружить с Ли. Не просто сидеть рядом на занятиях, а как настоящие подруги. Чтобы секреты обсуждать, вместе делать уроки и гулять. Да, особенно гулять. Нет. Ли не захочет общаться со мной. Пятно на репутации. И скажут: «Водится с дикой»! Не хочу, если Ли будет плохо. Не нужна ей неряшливая заика в подругах. Мне нужно дорасти до неё, потом о чём-то мечтать.

Ли всегда одна. С ней хорошо, девочки почему-то и зовут с собой, но не дружат. Наверное, стесняются. Конечно так. Они что-то прыгают через резиночку. Ли косу поправляет, заплетает её. Как заплетёт, берёт скрипку и играет. Она говорит, это тренировка. Не знаю, что тренирует: пальцы или свои нервы? Скрипка всегда разная — как пила, как маленький котёнок, как пение женщины… Люблю, когда она играет. Когда играет так, что вот-вот котёнок появится из её скрипки. Я так не умею. А ещё я не умею уворачиваться от Ма. Увидит, что в кровати лежу, и все уши оторвёт. Ау, нельзя быть такой ленивой, как так можно. Ты мои седины стыдишь. Бла-бла-бла. Нужно вставать и хоть вид сделать, что выполнила. Смотри, Ма, как ты сказала, так и сделала. Послушная такая, аж тошнит.

Ну что… Нужно собраться к раковине, пока не заняли. Зубная щётка. Достаю из-под подушки. Смотрю на торчащие в разные стороны волоски. Не, лень, спрячу. Куда? Под матрас. Ма точно не найдёт. Швыряю её в кровать — так тебе и надо, скучная штука. Что там ещё? Снова поднимаю подушку. Мыло. Вонючее, бурое. Зачем оно нужно? Если только стирать, и то не факт. Больше смысла не вижу. Уверена, сам Наставник делает его из мёртвых собак. Это же в его духе. Недавно видела, пакеты привезли. Открыла, там морда такая, дворовая. Зубы наружу, глаза белые-белые. Такие подарки раз в три месяца привозят — и всем нормально. Кроме когда варят — запах хоть вешайся. Надо куда-нибудь это выбросить, мерзко возле себя держать! Точно! Форточка! Беру в сорочку мертвечину, вскакиваю на окно, открываю форточку — и лети-лети подальше от меня! Оно где-то шлёпнулось с глухим звуком. Плюх — и всё. Закрываю форточку и спрыгиваю с окна. Быстро к раковине, потом деловито покажусь Ма. На носках мимо кроватей иду в тёмный угол. Раковина. Ну, железная конструкция с «носом», который нужно дёргать, и таз на табурете. Касаюсь пальцами эмали таза. Чертова Ма. Она налила мне до краёв горячей воды (и в железяку тоже)! Придёт — проверит! Знает, что проверить! Солью в форточку. Да, Ма не догадается. Дёргаю железный нос. Вода неспешно льётся. Жду. Ещё жду. Вот сейчас… Всё! Снимаю посудину с табурета, поднимаю и тащу к окну. Открываю полностью. В комнату ворвался тёплый ветер. Щекотно. Наклоняю таз и сливаю по карнизу. Картина первая: водопад утренний обыкновенный. Восьмое чудо света родом из Дома Мёртвых. Довольная закрываю окно, возвращаю таз. Нет, Ма, я не трогала его, он так и стоял! Это тебя глаза подводят! Всё, устала. Лягу обратно на койку Ма. Сделала? Да, условие выполнила, не трогайте. А вот я когда-то стану… Взрослой? Как Ма приходить и «оторву уши, любопытный неслух» говорить при попытке тебя обмануть (что я и собираюсь сделать сегодня с водой)? Как она будет неплохо. Вся кожа в рисунках, говорю жёстко, и никто не указ! И обязательно буду рисовать, как Ма рассказывает о всяких картинках на холстах — часто и с полным наслаждением. Ма горит Ренессансами, Ван Гогами и Похищениями Европ! А как Наставник или Ня? А дяди Ила? Фу, вспомнишь дрянь, на языке горько. Старый дохлый труп, сидит «мя-мя-мя-мя» — никто его не понимает. Наставник, ваши речи нам заменяют свет! Предпочту ослепнуть, чем это слушать. Тоже мне свет! На «чудо говорения» посмотришь и всё, лежи прахом от смеха! Вообще как пыли с подошвы слово дали, как он стал Наставником? Сколько себя знаю, всё он. Неизменный. Я лучше справилась бы. Говори ерунду, палец в «балованное небо», кивай. Всё, люди с открытыми ртами и твои. Ничего не понимаю в выборе Наставника — как можно было вообще решить ЗА НЕГО? Никого больше не нашлось? Вот дяди Ила — огромные такие мужики, высоченные, сильные, а Наставнику в глаза смотреть не могут. И в чём их сила? «Да, Наставник, нет, Наставник, я был неправ!»? Ма рассказывала о такой картинке — женщина богатая, вся в чёрном, лицо как от утренней «каши» перекошено, а вокруг тела, тела, тела. Ма говорила, что эта королева убила своим словом этих людей, Ма как-то это назвала… Верфеломееская ночь? Варфоломеевская ночь? Чёрная королева не сильная, просто женщина в чёрном и убила всех. Но она красивая, хоть что-то. Наставник даже этим гордиться не может — страшен как чума, холера и гангрена в одном лице! Ма говорит по-другому: «Апофеоз Верещагина с ужасом Гойя» — она мне рисовала палочкой груду черепов с воронами, мол, эта картина очень страшная. Не знаю, что страшного, черепа интересные. Особенно там, где все кости сходятся на макушке и получается звёздочка — в «школе» посмотрела все скелеты, у всех звёздочка есть. В классе, где занимаюсь, стоит целая полка с разными черепами. Кошка, пёс, медведь, человек, крокодил. Но больше всего я люблю Храбреца — лисий череп, у него дыра в лбу. Я думаю, что это был смелый лис, у него была лисица и детки-лисята, приключения, он много-много дрался (поэтому он весь в травмах) и, когда он боролся с другим лисом, он погиб. Когда у нас контрольная или я прихожу пораньше, всегда беру Храбреца. Тогда я шепчу в его дыру самое большое желание, молчу и ставлю назад. Иногда работает. Храбрец появился давно, ещё лет пять назад. Это идеал смерти, черепа — ваше напоминание о вечном — постоянно повторяет учитель Хи, подёргивая бровью. Он врёт. Храбрец жил, а значит и так был вечным. Учитель Хи считает меня дикой — привязываться к лисьему черепу. Не согласна. Столько секретов, слёз и мечт было сказано в его дыру. И про научиться лучше всех читать, и про подарок от Ма, чтобы Ил отстал. Учитель просто дурак. Сколько осталось до подъёма? Пятнадцать минут? Пора залезть к себе, может, фенечку поплести? Не, в школе сделаю. Зачем ещё уроки? Будь моя воля, отменила школу. Всем. Глупое место. Все сидят, Учитель орёт, контрольные, домашки… Домашку не помню, когда делала. Бесполезное дело. На уроке можно порисовать, фенечку сделать, выйти и остаться на подоконнике. За окном воробьи. Они свободные. Они чирикают, им тепло. Хочется быть там, как воробушек. Чтобы никто не отвлекал. Главное не попасться. Попадёшься — или исхлестают в тряпки, в новые шрамы, или к Наставнику. Даже не знаю, что хуже. Хочу больше никогда и ничему не учиться. Ничего не получается. И буквы путаю, они странные. Садись, позор, два, к малышам отправлю. Хочу ответить и «ааа яяя ззннаю, уучччиттель». Смеются. Им смешно. Так всегда, и я постоянно буду влипать в слова, когда хочу что-то сказать. Легче промолчать, чем под их смех отвечать, звуки рвутся неправильно. Люди не говорят. Я говорю. Когда-то это закончится? За что я такая? Ма говорит «особенная», жалеет. Хорошее не будут называть «особенным», себе наврать и радоваться. Я тупая. Только тупые и могут «я не понимаю, что написано». Тупость, к сожалению, не лечится, на всю жизнь. Значит, надо работать руками. Так никто, никогда не услышит, как я говорю и читаю. Интересная мысль. Нужно сделать, когда выберусь из дыры «школа». Забудут, какая была, мне станет легче. Наверное. Что-то задумалась. А влететь может: «Нельзя спать на одной постели, это закон Наставника». Если холодно? «Нет, я не лягу с тобой, Ма, замерзну, умру как правильная сестра смерти!»? Кто вообще придумывает эти правила, в каком уме нужно быть? Их Наставник левой ногой пишет или что? Ладно, нужно слезать. Хотя тут тепло и под одеялом… Сбрасываю одеяло в ноги, встаю, иду к своей койке. Скучно. Пойти одеться? Раньше приду на дежурство у Ключницы в кладовке, раньше закончу, будет время посидеть на дереве. О, конечно, звучит неплохо. Где мои тряпки? Да, куда вчера кинула — комом под кровать. Что тут? Чулки, один в одном углу, второй обмотался на ножку. Они колючие, тёплые, бурого цвета. После них все ноги чешутся. Хватит себя мучать. Лежите дальше, я вас не надену. Вот рубище. Его нужно надеть, не в сорочке ходить весь день. Достаю. Грубое, из мешковины, неприятное. Рукава длинные, обрублено по колено. Стойка-воротник. Удавка. Ненавижу. Оно ещё и с дырой после талии — разрез, чтобы всем было видно чистоту сорочки. Почему-то это касается только женщин, мужчинам ничего не нужно показывать. А я, может, хочу, чтобы так было. Идёшь и смеёшься над сивым Илом — он не выдержит «чистоту разреза». Мне этот разрез никуда не сдался, зашила бы. Но закопают живьём за такое шитьё. Надеваю через ноги. Как шипы. Рукава, воротник. Тяну руку к спине. Там застёжки. Кто великий швея, кто придумал петли на спине? Правильно, Наставник. Кое-как застёгиваю несколько, этого хватит. Поправляю. Поскорей бы уже это снять. Что осталось? Тяжёлый пояс висит на кровати, снимаю. Держу в руках. Его ткань странно гладкая, холодная, буро-красно-коричнево-фиолетовый цвет. Как перегной. Как мёртвые мышцы. В центре — чёрный череп, рассыпающийся в прах. По бокам «Мы — тела, что просто болят» чёрными выжженными буквами. Все его носят. Хотя кошмар какой недобный — завязки на спине. Ай, не буду его завязывать — вдену в рубище и так пойдёт. Никто и не заметит.

Чего там ещё? Косынка? Такая же, как рубище, нужно повязывать её «треугольником», чтобы узел был под волосами и лоб с лицом были открыты. И так сойдёт, пылись дальше — мужчины же не носят, и я буду тогда как мужчина. Быстро обуваюсь. Чёрные ботинки со шнурками. Пыльные — я хорошо вчера набегалась. Шнурки не хочу завязывать, обмотаю вокруг ноги и завожу узлом. Нечего тут красоту делать. Кричит голосом, полным ужаса и мучения, птица из динамика — это подъём. Учитель Хи вспоминал — это крик подстреленной в крылья птицы. Хочет в небо, а упадёт в землю. Где и её место. Хи показывал недавно мёртвые крылья — так птицы летают. Как они летают, крылья обрублены и мёртвые? Хи меня поправил — легко летают. Ни за что. Учи только по мёртвым крыльям и никогда не будешь летать. Невозможно на мёртвом показать живое. Люди просыпаются. Точнее женщины. Очень разные — высокие, низкие, молодые, пожилые, худые и не очень. Какие одинаковые. Шесть человек одновременно встают, ставят на пол левую ногу, правую, встают, поворачиваются. Застилают койки. Чтоб без складочки. Я не делаю. Пусть хоть стоит пиками, не заправлю. Одновременно берут вещи и строятся в очередь к «раковине». Пора бежать, ещё секунда таких видов — и сойду с ума. Резко пробегаю через столбы голых ног и в дверь — фух! На открытой двери висит картина — женщина мёртвая с огромными ранами. Она умерла. Я её называю «Дама в красном». Она лежит вся красная (наверное, кровь), на раны ложится снег, изо рта — пар. Она одета… В чем-то белом без причуд. Ма ругается: «Дегенеративное искусство». Что значит дегенеративное? Знаю, вот у растений есть генеративные органы — цветок и плод. Чудо двойного оплодотворения. Сама захотела попробовать. Помню, как-то пинцетом оплодотворяла цветки — Учитель сказал, что двудомным для этого всего нужно два дерева. Обегала весь Дом, еле нашла, больно шлёпнулась с мужского дерева. Правильно, от мужчин в Доме Мёртвых ничего хорошего. Так ещё и пинцет потеряла — а я его стащила из класса. Потом притворялась, что пинцет как-то сам оказался в балке. Если генеративное — это красиво и жизнь… То дегенеративное наоборот. Получается Дом Мёртвых — дегенеративное место. А в нем кто находится? Дегенераты? Надо ещё к Ма заглянуть. Прачечная прямо вниз по лестнице от нашего блока, удобно. А ещё через прачечную самый короткий маршрут от койки до двора. Там скоро построение. Бегу по ступенькам — пять шагов: один, два, три, четыре, пять — и дверь. Открываю. И на два шага сердце уходит. Утекает как вода. Прачечная огромная, белая, вся в плитке. Шумят огромные стиральные машины и рядом стоят стиральные доски (Наставник почему-то запрещает стирать свою одежду в машине. Старичок-дурачок. Удобнее же), тазы, корыта, табуретки. Верёвка с прищепками. Висят мокрые простыни — можно за них спрятаться. Или завернуться. Мне к Ма, я к ней. Знакомая спина в шерстяном платке сидит у таза.

— Ма! Ма! — кричу ей. Не слышит. Она берёт брусок того самого «дохлого» мыла и начинает что-то на руках замывать. Машины слишком громко гудят.

А вот и вторая спина в сорочке, старая, как Ма. Это Ня. Ня ну старая, чтобы быть м-м-мамой Ли. Но это правда. У Ня прямые волосы как рожь, всегда в «корзиночке». Чтобы не мешали. А в лицо не смотрю — зачем мне? Знать, какого цвета глаза у хозяйки прачечной Дома Мёртвых? Она сутулая, блёклая. Как мотылёк, обожжённый мотылёк. А Ма как молодая. Знаю, Ма на десять лет старше, так не подумаешь. Ма говорит громко, а эта чуть слышно. Жёсткая и холодная, как стиральная доска. Точно, вот и хозяйка всего этого. Ма седая, Ня русая — и всё равно я люблю «старую чертовку». А Ли в старости как Ня будет? Надеюсь, нет. Подбегаю, жмусь в плечо Ма. Пахнет дохлым мылом и паром. Как громкая машина. Хочется побыстрее отсюда уйти. Быстрее.

— Ма, я побежала! — убегаю к дверям, прощаюсь с ней и машу рукой. Мы пересечёмся только на построении и вечером. Ближе построение. Каждый понедельник, стоим, слушаем. Эээээ, братья и сёстры мертвецы, аааа. У него точно с головой нормально? Говорит в нос. Может, спилить? Две дырки не помешают мычать. Голос гнусавый. Как больной постоянно. Хоть Ли и Ма увижу, какая-то радость.

Мчусь по ступенькам во двор. Дверь в стену. Свобода! Двор огромный. Везде лавки, бочки (там кости, я проверяла). Сушатся глиняные черепа — черепушки на заборе. Посуда. Дело обычное. И в центре — такой прямоугольник на возвышении — сломанное пианино с усилением. Если нажать чёрную клавишу с правой руки — будет больно ушам. Низкий противный звук, чувствуешь боль в любом месте от него. Им и «зовут» на построение. Ты можешь не знать времени, чувствовать — пора. И всё будет как обычно там. Я привыкла. Опять Наставник сидит, а за него говорят. Музыканты «на смерть» играют. Все стоят и молчат.

Сегодня до построения я на дежурстве. Разбор крупы. Нудное занятие на воздухе. Сидишь на хромой табуретке и перебираешь. А за спиной — огромная Ключница. У неё на поясе много отмычек. Дзынь-дзынь-дзынь. Лицо туманное, глупое, нескладное. Когда рот откроет, вообще дура-дурой. Почему мужчинам дела поинтереснее, а женщины — стирай бельё, разбирай крупу и прочую нудятину? И «надзиратели» у них повеселее выглядят. А Ключницу вон, с печью перепутать и не заметить. Быстрее начну, быстрее закончу. Иду в стык двора и сарая — там уже всё готово. Мешки, крупа. Хорошо, что тепло. Сидеть будет не так неприятно. Вот на прошлой неделе дождь был, сидишь вокруг луж. Последняя лягушка в болотце. А Ил идёт с дружками и смеётся. Лягушка, поквакай, тебя на Родину вернули. Смотри, во морда, точно из болота! И дружки ему: «Да, да, точно»! Хотят стать как дяди Ила, палачами, вот и вьются.

Подхожу к мешкам. Они огромные, с серой крупой (самую дешёвую купят, а потом хоть подавись, но съешь в «каше»! Это не каша, это пытка желудка!). Вот вижу необъятную спину в сером жилете — у всех взрослых на рубище надевается серый жилет без рукавов, сверху — пояс. Стоит, перебирает ключи. Дзынь-дзынь-дзынь.

— Эй, ключница, я пришла работать! — кричу в спину, сама сажусь на табурет. Вот бы не шлёпнуться с него.

Она не смотрит и глупым голосом лепечет:

— Ау пришла, хорошо. Ау, работай, пойду. Ау молодец сегодня — пришла рано. Не опоздала. Молодец.

Ну и дура, конечно!

— Ключница, начинаю?

Молчит как корова.

— Да или нет?

— Да, да.

Я пододвигаю к себе два мешка. Больше меня. Открываю. Серая крупа с шелухой. М, я уже чувствую этот пустой вкус на языке. Под левой ногой — мешок под «чистую крупу». Всё руками, пока не разберёшь. Пальцев нет после «дежурства». Ладно, если можно было разговаривать. Нет. На дежурстве глаза в землю, разговаривать нельзя — побьют. А всё затекает на табурете сидеть и застревает на час точно. Бывает больше. Так можно прогулять занятия в «школе». Как безмозглая амёба разбираешься очень медленно. Всё орут. А ты ещё медленнее делаешь. Победа. Никакой учёбы.

Начинаю разбираться эту гадость. Выбрасываю шелуху на землю, протираю от пыли (её в меле что ли мажут?) и в мешок. Крупа, мешок. Крупа, мешок. Крупа, мешок. К черту рогатому! Мне лень! Смотрю по сторонам. Ключница ушла и никого рядом нет! Вскакиваю и ищу. Я где-то в траву прятала сито. Железная сеточка, мы её с Ма сделали неделю назад. Есть! Не украли! Руки дрожат. Я сейчас от радости прыгну. Беру сито, на мешок укладываю. Так, не дёргайся. И — быстро просыпаю первый мешок! Только шум крупы и слышен! Ха-ха! Обманула, одного мешка и нет. Второй остался и побегу. И оп-па! Второго тоже нет! Ха-ха-ха! Мчусь! Пока, дура! Пока, нудная работа! Пока, дрянные мешки! Я лечу, я взрываюсь смехом! Ха-ха-ха! Я успела. Бегу к огромному вишнёвому дереву — оно старое, плодов не несёт, но высокое! Весь дом видно! Я уже вижу его, машу сильнее руками! Ускоряю себя «крыльями»! Я уже у вишни. Никого во дворе нет — все на завтраке. Еда в доме… Лучше не есть или питаться энергией солнца. «Каша», «овощной суп» (огромные куски для скота и вода) — и всё. Ходи — гуляй. Все едят. А я не хочу. Я вчера украла вот такую морковку. Проходила мимо кухни и стащила. Сейчас поем и посмотрю на всех. Начинаю залезать на дерево. Руками обхватываю, держусь за ветви и вперёд. Ма говорит, что только обезьяны будут лезть на дерево в рубище и сорочке. Не знаю про обезьян, я с ними не знакома. Мне удобно. Сажусь на толстую ветвь. Дерево всё в розовых цветочках, вкусно пахнет. Люблю, когда весной всё распускается. Самое лучшее время года. Прижимаю нос в цветы — вот бы также пахнуть. Сладко, немного кисленько, приятно. Убираю лицо — нос весь в пыльце. Ау сейчас опылитель, пчела или бабочка? Наверное, пчела. Бабочки же красивые. Вот Ли — бабочка, мне до бабочки далеко. Где-то тут я себе сделала дырочку на коре… Нашла! Поддеваю ногтем и выходит тягучая капля, по запаху вишня-вишня. Беру каплю и укладываю на язык. Смола тянется. Кажется, у меня во рту распустился сад! Жую. Вот бы так сидеть всегда. Смотрю вниз — вот старый дом, похожий на гнилой пень. Вот место построения, там никого нет. Из окна столовой — стук ложек. Пустая бельевая верёвка. Сараи — там обычно дежурят мужчины, в некоторых занимаются музыканты. И всё маленькое, несущественное, а на дереве — жизнь. Всё, вкус пропал. Сплёвываю вниз смолу. Никто же не видит. Достаю из кармана рубища морковь. Сейчас наемся. Ярко-оранжевая, немного в жёлтый. Я как луч солнца схватила. Тру об себя — у меня же голова есть, не хватало болячку подцепить. Обтёрла — и хватит. Нечего тут церемонии устраивать. Каждая соринка — витаминка. Зато я редко болею. Сильно слабые у нас не протянут — лежать с соплями никто не позволит. Хотя есть, особенно кто чей — «Застегни форму и шапку надень, замерзнешь», «не сиди под окном», «не ешь быстро». Я могу всё, я ничейная и не нужна мне эта забота. За кем так бегают — слабаки. Всё выдержу и без этого кудахтания и шапки. Кусаю — хрустит хорошо. Задорно. Хоть что-то настоящее. А кто это идёт? Чья эта светлая, золотая голова в косынке? Наклоняюсь, держусь за ветви. Это Ли! Ли идёт из столовой! Она идёт — из-под грубой косынки видна длинная русая толстая коса. На солнце как золото, до пояса (другую девочку во всём Доме не найти), сплетённая особо — из трёх кос плетётся одна коса. Я очень люблю причёску Ли — это её сокровище, драгоценность, золотое Руно (Ма как-то рассказывала). У неё белое лицо с мягкими, неброскими чертами. Доброе, как у древней принцессы из сказок Ма. Не скуластое, как я, а нежное, лепесток яблони. Всё тоненькой ниточкой, маленькой кисточкой создано — правильные линии лица. Глаза-листочки, молоденькие и хорошенькие. Ли всегда идеальна. Встаёт с утра, помоется, наденет всё чистенькое, сядет и чешет гребнем косу. Даже форма её не портит, как под неё. И улыбка. Она улыбается не по-глупому. Королева, настоящая королева, знает цену. Вот уже она подходит к дереву (я вижу её зашнурованные и завязанные на двойной бант ботинки!) и хочется стать тише, послушнее. Чтобы не спугнуть красоту. Я вжимаюсь в дерево, подбираю ноги. Просто любуюсь ей.

— Ау, будь добра, спустись с дерева, это не по уставу, — она и спокойна, как взрослый, и великодушна (могла бы уже побежать жаловаться, как Ил делает). — Почему тебя не было на завтраке? Сегодня кто-то так хорошо перебрал крупу, каша даже съедобна была! Я поражена.

Это она ещё не знает о чудо-средстве — сито!

— Кконечно, Лли, я ссейчаас как ппплюхнусь вв ллужу у ддерева — ппосмееешься!

Всегда заикаюсь при Ли, она как взрослая. А на взрослых у меня болячка звуков — все звуки застревают.

Она морщит свой носик и вздыхает:

— Это опрометчивый поступок. Ты испачкаешь форму. Недопустимо для построени…

И я кааак спрыгиваю прямо в лужу! Ли успевает только чуть отойти! Нос ещё сильнее напрягла, отмахивается от меня и капель лужи:

— Ау, тебе необходимо тщательнее следить за собой. Внешний вид… — она подбирает слова, — разхлябанный и очень неуважительный по отношению к окружающим.

Смотрю на свои ноги — ноги и подол в луже. Пустяки.

— Ллли, ззаччем ттак ммучить ссебя ммытьтьем, ккогда ввокруг ттак ииинтересно? Яя ввот ввыбираю иинтерес, а не ммоччаллку.

Ли смотрит неодобрительно, качает головой.

— Ау, ты вся в скверне, а со скверной тела и духа нужно бороться. Тогда ты станешь истинным мертвецом.

Я глупо улыбаюсь и протягиваю ей остаток моркови. Это вкуснее любой «каши». Ли забирает двумя пальцами морковку и кладёт на землю.

— Не голодна, Ау, я поела по уставу.

— Ааа, ты зззнаешь, яя ссегодня рразбирала кррупу! Я ввволшебница!

Ли одобрительно кивает, как цветок наклоняет голову.

— Благодарю тебя за трудолюбие, сестра. Если ты всегда будешь так ответственно относиться к делу и перестанешь лениться, станешь лучшей ученицей. Как я. И будем вдвоём лучшими.

Почему-то мне грустно. И я не знаю почему. Я стою, смотрю на морковку. Наши уши поражает противный звук. Построение.

— Сестра, нам пора. Необходимо всегда быть вовремя, — и Ли показывает белой рукой в сторону площадки.

Мы идём. Ли впереди, коса как маячок, я бегу сзади. Успеем? Если бы не Ли, вообще не пошла бы. Огромная толпа, не протолкнуться. Мужчины, женщины, умирающие и малые. Ничего не видно, упираемся в мужчин (высоченные, только спина в рубище и такие же, как рубище, штаны и видны).

— Лли, а ддавай уууййдём? — несмело кричу я.

Ли ничего не говорит, резко берёт меня за рукав и протаскивает меня через всю толпу. Ведёт меня лучшая ученица!

— Ау, нужно видеть возможности в любой ситуации. А отговорки найдутся всегда.

Какая она большая — иногда кажется, что не я её старше на пару месяцев, а она меня на пол жизни!

Втискиваемся через толпу, Ли идёт напролом.

То зажмёт, то легче идти, зажмурюсь. Не хочу видеть мешанину мертвецов.

Останавливаемся. Ли дёргает за рукав. Я открываю глаза.

— Что и требовалось доказать. Мы стоим в первом ряду, Ау.

Я не верю — Ли меня протащила через всех, и это было не страшно?

— Лли, ттты мммашина. Чччеловекоуборочная.

Ли немного поднимает уголки губ вверх.

— Как скажешь. Однако у тебя богатая фантазия, Ау. Мне нужно брать у тебя уроки по сочинительству.

Я в ответ тяну улыбку как могу. У Ли она становится ещё шире.

— Ты сейчас похожа на забавную обезьянку с открытки, которую мне Ня показывала.

Ли немного берет паузу и начинает говорить исследователем.

— Посмотрите, ребята, Ау — умный шимпанзе, видите, как она напрягает мимические мышцы? Это говорит о большом эмоциональном интеллекте Ау — не все сородичи так умеют кривляться.

Резкий визг пилы. Закрываю уши, морщусь. Ли задирает лицо:

— Ау, сейчас начинается, — она говорит как через воду. Не отпускаю руки. Вот музыканты становятся по краям — у них скрипки и… большие скрипки, в рост человека. Смычок идёт, и скрипучий, режущий, развывающий звук. Как пилой пилят по ноге, чтобы отрезать. Бзр-бзр-бзр. Тоненькое от скрипок — бзырь-бзырь-бзырь. Всё слипается и страшные лезвия нависают над тобой. Их нет, а тебе плохо. Выходят женщины и кричат, воют плачи. Песни такие, поёшь — кажется, что плачешь. Ладно, пели б о… Не знаю, как мыло недавно варили (Дом чуть не умер окончательно), а они поют о том, как умирают, как ползут внутри них черви, как их тела разлагаются. Одна совсем горластая, падает на колени и воет, воет животным. Чувствую жар. Поставили у нашего края площадки чашу для огня. Молоденькие девушки без волос и косынок (почему?) разжигают огонь. Некрасивый, коптящий, с огромным дымом. А потом вкладывают прямо руками в огонь зеленоватые стебли. Я знаю, что это. Это конопля, её целое поле за Домом. Барьер и лабиринт между Домом и Миром. Слышала от взрослых, те, кто глубоко уходит или пытаются убежать, — сходят с ума. Сначала у них начинает идти кровь, потом слепота и разрыв сердца. А кто жив — навсегда остаётся там, он не сможет вернуться назад. Стебли хрустят, туман копоти нависает над нами. Еле вижу, заплаканная наседка с лицом утопленницы ведёт Наставника. Покойник с покойницей. Маленький, скрученный, сам даже идти не может. Дряблая кожа вся в пятнах, на голове — короткая щетина и сама голова… Вмятая? Еле воротит ноги, дрожат руки.

Наседка задыхается — то ли от дыма, то ли от запаха Наставника, то ли от обожания.

— Идёте, хорошо идёте, мудрый Наставник.

За парой — палачи. Дяди и отец Ила. Громадные, с колючей рыжей бородой, мелкими свиными глазками. Руки-лопаты. И у всех, кроме Ила (он маленький сопляк), нет куска указательного пальца на левой руке. Все знают — они сила и убивающие кулаки Наставника. Наставника усаживают на кресло из почерневшего дерева с раскидистой спинкой. Подтирают капающую слюну. Наседка встаёт слева от стула Наставника, полукругом сзади — клан Ила. Как вдруг из-за спинки выходит тощий, высоченный, угловатый, с нелепыми усиками… Хи. Учитель Хи. Мешок с костями забыли отдать собакам, вот и Хи. Наставник раньше сам придумывал нам «слово мертвеца». Потому что у мертвецов не бывает имён. Всегда две буквы. Иногда от какого-то слова. Вот я знаю, что Ли это от Лилия, цветок часто на кладбище приносят. Так вот Хи точно от Хилый. Лет восемь назад тут стояло не пианино, а огромный колокол. Построение. Он что-то рассказывал про дух мертвеца и… Бабах! Бух! Он лежит, прибитый колоколом — упало прямо на голову. Думали, помрёт. Ага, размечтались. Теперь он постоянно дёргает бровью и «хи-хи-хи» в самый неожиданный момент. Такой у меня учитель, лучше бы тогда убило.

Он дёргает бровью и визжит на плакальщиц:

— Молчаааааать! Наставник, хи-хи, смотрит на своих неразумных детей, хи-хи! Нужно сразу чувствовать нашего Наставника, когда он появляется, вы нарушаете субординацию своими орами!

Плакальщицы резко замолкают. Глаза в землю и отходят в толпу. Крепкие мужчины разворачивают огромные полотнища-знамёна. Череп, рассыпающийся в прах. Мертворождённая мумия. Глаз на блюде. Разломанные рёбра. И всё на ткани грязных, самых грязных цветов на свете. Цвет свежего перегноя (фиолетово-буро-серо-коричневый, как наши пояса), жёлтой глины, запёкшейся крови и старой гематомы. Только слепой оценит такую «колористику» (Ма рассказывала — очень важная наука для понимания картин).

Поворачиваю голову на Ли и тихо-тихо:

— Лли, ккакой ббы ссорвала? Яя ссорвала с ммуумией. Оонн ммаллыш.

Смотрю на Ли. Голова опущена, руки по швам. Так все стоят. Ли чуть кивнула. Думаю, она согласна.

Сквозь дым верещит Хи, размахивает руками:

— Братья и сёстры мертвецы! Мы стоим здесь, чтобы вспомнить, чему мы противостоим в неравном бою! С избалованным миром, идущим на поводу у скверны и соблазна! А таааакже…

Я перестаю его слушать. Ничего нового. Каждый понедельник одно и то же. Ноги затекли. Скучно. И Хи все уши звуком убивает. Поговорю с Ли громко — никто не заметит.

— Лли, а Лли, ппомнишь кклладбище?

Молчит.

— Ттам ггде ооградки ббыли? Нна «эк-эксурсии»?

Кивает чуть-чуть. Помнишь! Не сомневалась!

— И ззнаешь…

Она шепчет одними губами:

— Замолчи, пожалуйста. Опасно так.

Пх, опасно! Опасно угли руками из печки таскать, а это легко! Забава!

— Лли, ну ччего тты — яя ввот гговорю: ппосмотри. Ммы на ккладбище. Ввсе ммертвые ии гнгнилые. Ааажж ввонняют. Ккромме тттебя, Мма и Ння. Ии я.

Ли дёргает за рукав.

— Аай, яя жже ссказала, тты не ввоняешь. Тты чичистенькая и ххорошая. Ннаучи Ххи, а то он ззабывает — ппотеет он!

Ли сжимается — ей мешок с костями жалко?

И тут по ушам:

— Ау, выйдиии из строооояя, хи-хи!

Сглатываю слюну. Выхожу на середину, где Наставник, Хи и прочие нелюди.

Наставник смотрит тупым лицом и указывает в меня:

— Мя… Мя… Ск…

Хи с лицом обожания слушает несвязный бред, дёргает усами и начинает «быть голосом», срываясь в писк:

— Наставник изъяявляет вооолю. Оон ннедовволен Сестрой Аууу. Своим видом она позооорит идею умерщвлееениия тела и скверрны.

— Мя…

— Немытая и своим нутром показывает, нарушая онтогенез мертвеца — я существую и я в грязи. Осоообенно скверну вввидно на ссорочке. Повернись, чтобы все увидели твою скверну.

Когда ж это закончится? Поворачиваюсь к толпе. Они даже не смотрят. Глаза же в землю у всех! Хи, зачем тогда?

— Мя…

— Нечесанная и одета не по уставу! Пояс не завязан, нет косынки и чулок! Это говорит о необходимости усиления обучения и дежурств! Это возмутительно! Позооор!

Ори, ори. Я поворачиваюсь обратно и смотрю на Наставника в упор. Это запрещено, только взгляд в пол. Я чувствую — у меня появляется другой, опасный взгляд хищника. Ма мурашками покрывается: «дикий звериный взгляд». Перекошенное вздутое лицо, всё в пятнах. Щёки висят. Течёт слюна. Стеклянные серые глаза. Нет бровей. Как-то уууударят по голове, хребту. Падаю на колени. Во рту солоно. Закрываюсь руками. Глухой удар. Ещё удар. Ещё удар. Слышу писк в ухе и больше ничего. Ничего вокруг. Пустота. А в то ухо, которое не звенит, слышу шум большой лужи. И женщина поёт что-то ласковое. Мурчит кошкой, не могу разобрать слов. Я сейчас рассыплюсь на осколки и заполню собой пустоту.

— Ау, Ау, всё закончилось, вставай.

Жмурюсь. Открываю глаза. Ли стоит. Никого нет на площади, все ушли. Всматриваюсь, чуть подальше, в тени Ма. Она зажала рукой рот и смотрит на меня испуганными глазами. Чувствую, с носа капает и во рту сладко. Как облизать железяку зимой. Кап-кап-кап.

Я стою и не могу подняться. Набираюсь сил. Медленно встаю. Пошатывает. Ли тянет мне белый носовой платок. Её личный платок.

— Ззаччем, вввсё в порядке!

— Чтобы не капало. Хи будет зол, если зальёшь тетрадь кровью. Я больше не выдержу.

Я беру платок, и на ткани уродливо растекается грязный след моей руки.

— Ииизвини, яяя ппостираю…

— Оставь себе. Ничего не нужно говорить никому, поняла?

Киваю.

И несмело добавляю:

— Скажи: Наставник — дохлый жук.

Ли высматривает, нет ли никого, и тихо-тихо:

— Дохлый жук.

И Ли куда-то убегает прочь. Я стою с платком.

Платок. На него капает кровь. Но я не хочу им вытираться. Подношу к носу — он пахнет Ли. У всех людей есть свой запах, и я его умею чувствовать. Но от Ли пахнет хорошо. Не мылом, не крахмалом с сорочки, а ей. Тонко, чарующе, добро. Вбираю этот запах. Самый лучший запах на свете, кроме запаха оливок и волос Ма.

Убираю платочек в карман, теперь это моё сокровище. Во рту что-то жидко. Сплёвываю. Красное на серой земле. Натужно улыбаюсь. Ма стремительно идёт на меня, но лицо очень горестное:

— Какая ты страшная, зубы от крови красные и живого места нет. Ау. Ау, чертёнок…

Она набирает и пытается ругать, но не получается — голос не тот:

— Ау, ну почему опять? Сколько раз я тебе, дуре, объясняла: по понедельникам своё «не хочу» надо убирать и выглядеть подобающе. Они как звери в этот день. Неужели не запомнила?

Один взмах старой руки — из кармана жилета торчит сырая ветошь в мыле. Эта грубая тряпка из прачечной оттирает мне лицо. Ма очень жёстко трёт, лицо жжёт.

Морщусь. Я могла походить и так!

— Запомни: в понедельник ты — самая тихая, самая незаметная, самая чистая. Поняла?

Ещё сильнее морщусь. Ма, ты мне нос сотрёшь тряпкой!

— Да, поняла, — говорю просто, чтобы отстала. И с нотациями, и с тряпкой.

Ма вздыхает, рука на сердце сжимается в серый жилет. Ногти белеют от напряжения.

— Ничего ты не поняла. Иди.

Наконец-то, спасибо, отпустила! Я думала, прямо во время наказания лица лишусь!

— Очень добрая Ма, оставишь меня с двумя дырками вместо носа!

Ма смотрит на тряпку и на меня.

— Опять не мылась, чертёнок? Всё вижу на тряпке — аж серая! Ау, что за дела? Грязь не сало — потёр и отстало?

— Ма!

— Не «Ма», а в зеркало посмотрись. Вся в крови, вся в грязи, а туда же — «Ма»! Сама себя мыть должна, сама и думать. Не маленькая уже, могла бы и сама догадаться, что в понедельник лучше тихо сидеть. И помыться тоже большого ума не нужно. Или у тебя голова на плечах — чугунок? Только есть в него, а думать Ма будет?

Ма стучит кулаком несильно по лбу.

— Чугунок-чугунок, когда у Ау мозги проснутся?

Убираю её кулак.

— Ма, прекрати, есть у меня мозги.

— Докажи делом. Спорим. На мою шпильку — если ты тише воды, ниже травы будешь, ни разу ничего не учудишь за неделю, я дарю тебе шпильку. Настоящую. Понтийскую шпильку. Продержаться до следующего понедельника. По рукам?

У меня открывается рот. На шпильку? Шпилька Ма? Конечно да! Я очень хочу.

Жму ей руку.

— Конечно, старая чертовка. Я давно на шпильку глаз положила.

— Вот и иди учись, посмотрим, как поучишься сегодня.

— Вот и покажу! — убегаю на занятия, позади Ма, а в её руках серо-красная тряпка.

Шпилька. Я её получу, непременно. Даже Ли рот откроет и Ня расскажет. Бегу мимо горшков-черепушек, мимо «утреннего дежурства» и забегаю в настежь открытую дверь. Это Школа. Ма часто шутит: «Учение — свет, а неучёных — тьма». Хочет, чтобы училась. А я не хочу учиться, но нужно отсиживать уроки. У нас два класса: «младший» (малышня с шести до десяти лет) и «старший», мой класс, с одиннадцати до семнадцати. На некоторые уроки старшим можно не ходить. А нам нужно. Несправедливо. Ноги скользят по гнилому деревянному паркету, а рукой — по бетонной стене. Тут бы всё изрисовать, хотя бы углём, и веселее станет. Даже захочется учиться. Только зайчики из окон (много в коридоре — через каждые пятьдесят сантиметров) и провожают. Если бы они разговаривали, то посмеялись бы. Кто учится и читает книги, когда на улице такая погода? Шажок, шажок. Это почти танец. Танец от скуки отбывания «школы». Нужная дверь. Тяжёлая, металлическая. Если не рассчитать силу, можно кого-нибудь ударить. Например, я с удовольствием вмажу Хи или Илу. Особенно Хи. Хрясь — «ой, Учитель Хи, не увидела, мне тааак жаль. Вы похожи на кролика (ха-ха, теперь же спереди “дырка”) с перебитым носом. Ну ничего. До свадьбы заживёт. И зубы вырастут». Но если так сделаю, выгонят из школы. У меня уже осталось последнее из трёх предупреждений. И не получить тогда мне шпильку Ма. Надо постараться ради заколки. Ау, ты всё сможешь. Вот мой класс. Место, в котором одновременно можно повеситься, отравиться и исхнуть от очередной лекции Хи. Это огромное помещение с одним окном и парой крошечных лампочек. Висят как вишенки. Одинокие вишенки никогда не созреют у Хи. Круто! Надо запомнить.

По всем сторонам — шкафы с черепами, препаратами органов (они похожи на бисер на салфетке. Хи не оценил мой восторг), висят модели мужского и женского скелета. Костя и Костюшенька. Это я придумала, когда в первый раз пришла в старший класс. Теперь так ещё и Ли называет. Ау, а где таз кости? Надо собрать Костю, пока убираемся. Ходим, собираем Костю по всем столам — Ил его распотрошил. А в центре класса — сорок-пятьдесят столов. Я сижу у двери, второй ряд. Ли с другой стороны, у окна (на нём всё равно замки). Ил третий ряд, посередине, а вокруг него — дружочки. Пока никто не пришёл. Смотрю на часы — надежда всего класса. Десять минут до начала. Сажусь за свой стол. Он весь в чернилах, а внутри стола кто-то до меня написал: «Если хотите сдохнуть быстрее — подёргайте Хи за усы». Интересное замечание, но я его не проверяла. Поднимаю крышку стола — вот мои тетради и ручки. А ещё смола, нитки, проволока и фенечка. Красно-зелёная. Стащила нити из старых тряпок в прачечной. Я её доделала на середину. Значит, займусь сегодня этим. Ну не учиться по-настоящему мне? Тетрадь открою, что-то напишу, под партой фенечку плету. Пока жду, можно доделать браслетик. Ускорюсь и подарю его Ли. Беру фенечку. Булавкой к рубищу. Это чтобы не нужно было держать, и плету. Тут ряд через ряд, нить наискосок. Перекручиваю. Нити поблёскивают. Ма рассказывала — это было когда-то нарядной юбкой женщины, что пришла в Дом. А в доме все равны, и юбку со остальным унесли на «склад» — огромные горы вещей и предметов в подвале Дома. Там можно долго ползать. Старая гречанка ругает: «как змея на черепах». Но не слушаюсь — раз в месяц убегаю и ползаю, ищу новые нити для фенечек. Я там находила много интересного: плеер с музыкой и наушниками (сломанный, сама бы забрала себе), игрушки детей (там такой симпатичный мишка! Я ему гамачок сделала из старых брюк, лежит — отдыхает. Я иногда его качаю, забавно получается: туда-сюда), телефоны разных цветов и размеров (Ма называет их смартфоны и что в них есть — всё всё. Но перед изъятием их разбивают вдребезги. Жаль, могла бы) и книги с картинками — я бы такие книги и читала. Там кажется что-то про девочку, которая попадает в другой волшебный мир, приключения, все дела, белый кролик. Как если я, Ау, попала бы за пределы Дома! Вот бы тоже попасть в приключения! Ну, я думаю, что там так написано — легче картинки, чем читать. О, там ещё картинка — девочка с таким огромным улыбающимся котом — всегда прихожу и любуюсь ей! Находила фотоаппарат, но почему-то без плёнки (оказывается, цифровой! Вот что придумали! Как фото может быть нулём или единицей?) и огромное количество пуховиков с обувью. Играю тогда в «Угадай, кто носил» — смотрю на вещь и сочиняю. Это хорошо у меня получается. Не зря я фантазёрка. Ма качает головой на мои фантазии — я не сказка Кэррола (это кто?), чтобы постоянно сочинять. Ма, тут слишком скучно. Вот бы меня кто-то куда пригласил, где что-то… Такое! Перестану фантазировать, честное аушное!

Кто это шумит и громко топает? Дверь влетает в стену под хохот. Ил с дружками. Слышали термин «вырождение» на биологии? Ил пятнадцать лет доказывает своим видом и мозгами с первого крика. «Я жертва биологического регресса». Сразу видно, чей он. Огромный, но сильно рыхлый (Ил, на чём разъелся? На казённой «каше»?), руки-лопаты слабо висят на нём. Рыжий, как поросёнок сивый. Лицо почти добродушное, а глаза мелкие и злючие. Если бы люди умели плевать глазами, Ил бы делал. На меня. На кого ещё? Да и головой как луб. Определённо луб, на пробку он не тянет. Вообще знает, что это такое или нужно переводить?

— Лягушка получила и решила прискакать к любимому Учителю? — виляющий противный голос. Уже не высокий, но ещё не низкий. Учись у отца, он постоянно молчит. Может и тебе поможет. Слово — серебро, а молчание Ила — огромная золотая глыба.

Шёпот. Они обсуждают. Пятеро мальчишек. Чуть младше, чуть старше Ила. Подпевал не запоминаю.

Проходят мимо моей парты, пинают её.

— Ил, а ты возьмёшь Ау в жёны клана? Сейчас её Хи воспитает, а ты готовенькую возьмёшь! Бери, пока не разобрали!

Ржание от дружков. Для них это понарошку. Смешно, как меня избили.

У Ила дрожит верхняя губа под усиками.

— Чёрную в жёны не беру. Брак. Вот Ли… Блин… Ли достойна быть в клане. Ценная, пока малявка.

Как он смеет?

— Ззаткни сссвой рот, иИл. Лли слслишком умумная ддля ттакого ззародыша. ЛЛучшая уученица клкласса.

— Если я захочу, дура, она будет моей. Нужно, блин, брать жён соплячками и воспитывать под себя. Так и выйдет толк.

— Уу тттебя тттолько прпрыщи вывыйдут, а лЛи ене тртронь. ТТолько пппопробуй.

— А то что?

Смеются все вместе.

— А ито. Бе-бешенством заражу. ССами ддикой наназываете, а ддикие ввсе с бе-бешенством.

— Я тогда, блин, скручу хребет, собака, и выброшу во двор дома. Пусть все знают, что клан делает с дикими. И ты сдохнешь, и будешь мне ботинки целовать о пощаде.

— Нни за что, ллучше ссама, ччем надеяться. ЛЛюдоед тты. Ккости гглодать ллююбишь, ссслезы ппьёшь.

Глазки бегают по мне.

— Пока живи, лягушка, не хочется мне проблем в клане, блин. Жалко подставлять себя из-за такого ничтожества.

Он трус. Да и я трусиха. Не смогу по-настоящему умереть. Так, сказала, что сказать. А он трус больший, чем я. Просто боится. Все знают, упрёков ему нет. Толпа грузно усаживается сзади меня. Осталось пять минут до звонка.

Ложусь на парту, прикрываю глаза. Пока Хи не орёт, могу. Вообще хочется парт помягче. А то и парта жёсткая, и на рубище не приткнёшься — лицо будет в рубчик. Идеальные впечатанные квадраты вафельного полотенца. Всегда получается: спишь на руке в униформе — и лицо в квадрат. Люди за Домом также спят или им удобнее? Спать можно в любое время суток? До обеда тоже можно? Эх, не работать, не учиться, а вот дремать себе до того, как разбудят чем-то вкусным (правда, хотя бы съедобным, много не прошу). И «Ау, хорошо спала?». Вот бы так на денёк. Была бы отличницей и стирала бы сама! Главное, чтобы каждый день просыпалась так. Всё делать буду, лишь бы щека, на которой спишь, на утро в складку — самая большая проблема. Ух, заживу!

Приходят ученики, стучат дверьми, достают тетради, разговаривают. Их всегда слишком много. Зато могу за всех прятаться. Многие же высокие, я комком за спину — Ау уже нет. Щурюсь. Уже сидит передо мной плечистый парень. Сегодня хорошо будет плести фенечку!

Мелькает золотая полоса. Ли пришла! Она идёт мимо (меня же не видно), с поднятой головой. Нет, даже не идёт, плывёт! Плавно, чуть даже гордо и уверенно. Сразу видно: лучшая ученица и первая скрипка. Почти мраморная Ника, Ма рассказывала. Крылатая богиня победы. Определённо победа в Доме Мёртвых. Ли аккуратно заходит за стол, раскрывает тетрадь и берёт ручку — точно статуя. Вот остановить время. Любоваться ручкой в её руке, светом волос и уверенными глазами. Если в комнату вошёл запах лета и предрассветного часа, это Ли. Тот же запах платка. И мне становится спокойнее от него.

Не знаю, что это значит. Думаю, значит, буду долго жить. Тяжело быть беспокойным. Я вот… скорее да, чем нет. Мысли-птицы. Так Ма говорит. Непросто мне сидеть на месте и часами думать… О Хи, например. Мне нужно думать-думать обо всём, что постучится ко мне. Тук-тук. Новая мысль. Мысль, я открываю. И много-много раз. Открываю и закрываю. Даже когда сплю. Особенно когда сплю, мысли в голову лезут. Вот сейчас ко мне влетела мысль. Ау, давай сегодня поплетём фенечку. А шпилька не узнает и спор не проиграю. Один день свободы не повредит. Нет, я хочу шпильку. И выиграть. И Ли Ня расскажет про победу. Давай, Ау, немного сегодня попробуем поучиться. Бери тетрадь и ручку. Чуть-чуть — и шпилька Ма моя.

Убираю фенечку в карман. Тетрадь. На зелёной обложке — пятна и рисунок Цветка. Из земли-кляксы пробился. Ручка тогда потекла. Цветок смешной, хрупкий, но очень сильный. Попробуйте сами вырасти из лужи краски! А его нарисовала остатками чернил и спичкой. Тату для тетради. Не перепутать записи, есть же чернильный цветочек.

Открываю — разные записи по биологии, алгебре, геометрии, русскому языку, истории. Все мои предметы. Чаще всего я пишу на биологии, а математику терпеть ненавижу. Или прогуляю, или буду рисовать. Вот, начала рисовать Ма на полях. Мне нравятся её глаза. Как живые. Мерзкий вопль из динамика. Урок. Опять тот же самый крик, что и на подъёме. Будь я дурой, как Ключница, уже бы залезла к колонке и раскрыла её. Подумает же — живая птица кричит.

Она же не поймёт: звук — это волна, уловимая ушами. Тогда можно сказать — музыка и большая лужа одно и то же. И там, и там есть волны разной длины и высоты. Большую лужу можно нарисовать, а птицу — записать на что-то, тем самым передав волны. Если звук проходит на усиление, интересно, а можно тогда звук пропускать через кости? Ну, мы же все слышим, как говорим, а почему тогда точно также не сделать у глухих? Не, у нас глухих нет, но вот просто… Как его… Любопытно!

Крысиные перебежки по коридору. Тук-тук. Хи. Дохлый грызун с дёргающимися лапками. Даже мыши под полом (такие хорошенькие, маленькие, с мокрыми глазками — мыши-полёвки зовут) и те разбегаются от Хи. Входит почти на носочках, держит в руках папки. У нас что, контрольная? Почему, когда захотела учиться, какая-то работа? Под носом появляются две плотные морщины, усы дёргаются, брови со скрипом уходят вверх. Хи так улыбается и думает про себя, наверное: «Сегодня могу поиздеваться. Как обычно».

— Ююные мертвецы, готооовы постигать учения и законы мироустройства?

Не говорит, а гвозди забивает. Класс опускает глаза.

Я смотрю на часы. Опоздал на две минуты. Мог бы вообще не приходить. Ил что-то сопит. Хи поворачивает глаза и смотрит на него как на сахарного.

— Вы готовы постигать Учение, Ил? Законы систематики и логики? У такого отца и сын гений.

Сейчас, давай, его ещё расцелуй. Он же из клана.

Ил тупо смотрит на учителя.

— Молодец Ил, молчание — лучший признак мертвеца. Определённо, вы станете одним из лучших моих учеников.

Хи, кому ты врёшь? Ли — вот кто правда учится. Чуть высовываюсь из-за спины. Ли сидит и стыдливо прикрывает глаза рукой. Не растопырив пальцы, а сложив их чашечкой. Ей тоже неприятно от лжи?

— Госпожа Ли, ваша гордыня — главная ваша скверна. Определённо, вы заплатите за это. Хи-хи. Я с удовольствием на это посмотрю.

Ли сейчас побьют? В первый раз в жизни. Только не это! Я ему глаза выколю. Пальцем коснись — и покалечу.

— Но мы легко забудем этот проступок, если на этой неделе сыграете для Наставника. И напоминаю, хи-хи, в воскресенье большой праздник — день нашего Наставника. Не подведите с исполнением вашей партии. А то обидно будет, хи-хи, первой скрипке. Нарушите принцип целостности и субординации.

Ли незаметно кивает.

— Это отличный знак, Ли. А сейчас — тетради. У нас диктант.

Чтоб ты слюной подавился, Хи. Ненавижу. Сейчас начнёт диктовать… Пожалуйста, закончи побыстрее.

Хи чуть щурится, достаёт откуда-то мятый лист. Откуда? Карманов у него нет!

— Слово мертвеца, дата. Чумазая, мне напоомнить, что такое слоово мертвееца? В прошлый раз — ничего не подписано. Я должен метОдом дедукции, хи-хи, догадаться? Класс, что скажете? Каково общественное мнение?

Класс молчит. Бараны и то живее будут отвечать.

— Пррравильно, наша дикарка ничего не знает. Её слово мертвеца — Ау. Олигофрен, хи, запомнит. Вот, сегодня повоспитывали. Ещё так лет пять — и человек получится. По-другому не понимает. Хи-хи.

Сводит губы — колет ранка как-то изнутри солью во рту. Да-да, а ты Хи от Хилый. Мог тоже забыть, как Наставник зовёт.

— Название диктанта: «Истинный мертвец — Наш Наставник». Всё с больших букв.

Это что? Мы пишем любовное письмо размазне? Ему наседка прочитает?

Вывожу буквы. На «е» рука уходит в сторону. Как я. Или «ё»? Или «а»? Не могу понять. Надо бы исправить.

— Красная строка: Кто такой Наставник? Наставник — это наш общий отец, пример для учения и величайший человек.

Я не успеваю! Пишу первое предложение как получилось, а уже:

— И покуда наш отец будет с нами, он будет передавать опыт. Как Наставник стал таким? Дело в том…

Я не успеваю! На бумаге «передавать опыт» и «дело в том»! Я так не получу шпильку! Из-за тебя, Хи!

Пытаюсь вспомнить. А что он говорил до этого?

— Сдаём листы! Проверю в субботу. И тебя, дичка, тоже.

Слава Небу, Ма и всему живому! Всего-то суббота! А результаты только в понедельник следующий! Ма, держись, шпилька моя! Бегу с улыбкой сдавать лист. Кладу лист на стол. Мне повезло.

Хи дёргает бровью. Ест глазами мои испачканные пальцы.

— Дикая-дикая из дикого-дикого леса. Лучше бы такие не рождались. Или оставались на Родине, хи-хи.

Кто он такой? И что он вообще знает о Родине? Родина — это что-то родное, а у меня ничего нет.

— Кконечно, уучччиттель Ххи, ооопределено.

— Воспитание даёт своё. Как хорошо, педагогика работает.

Хи смотрит через ресницы так насмешливо — шутку услышал.

— Класс, смена деятельности на три минуты.

Грызун пятится куда-то в подсобку класса. Хоть отстал. Подрываюсь и бегу к парте Ли. Опять хохот от Ила. Плевать.

— Лли, ккак дидиктант?

Ли только повернула голову и приоткрыла розоватые маленькие губы… И тут…

— Заика, блин, не порти настроение болтовней. Нет, мычанием. Не испытывай мои нервы. Тебе не жить, блин.

— Я ннне ззаиика, Иил. Ххорошшее имя ттвоё — бболотная ггрязь.

— Чё ты, блин, сказала, заика?

Ил почти ревёт зверем. Задела. Уколола.

Неожиданно Ли спокойно и уверенно выдувает в воздух:

— Ил, дисциплинарное взыскание за ненормированное поведение гарантированно. Это связано с тем, что я собираюсь пожаловаться самому Наставнику на тебя. Не прекратишь, я пожалуюсь немедленно. Наставник ценит меня.

Тудум! Ил шлёпается на пол со стулом! А не надо было на нём качаться! Класс обернулся на нас.

Дружки кинулись поднимать тушу.

— Любимцы должны быть без когтей и клыков, блин. Я обещаю, я тебя подчиню, блин. Дом тебя подчинит, гордячка Ли!

Ли смотрит с отвращением на Ила, но пальцы мелко-мелко пульсируют.

— Не позволит Наставник, я лучшая, Ил.

Щелчок. Каморка открывается. Хи с огромной стопкой бумаг.

— Перерыв на дидактическое повторение окончен. Контрольная работа. Рассаживаемся.

Звериный оскал.

— Госпожа Ли, вы слишком верите в собственную исключительность, хи-хи.

Сжимаю кулак. Он не имеет права говорить о Ли.

Ли прикусывает губы. Кажется, ей не хочется тут быть.

Мне приходится уйти на своё место. Если бы могла кинуться к Ли, закричать… Послать Хи и сломать ему что-то. Хочется. Но шпилька. Шпилька нужна.

Усаживаюсь. Хи швыряет в лицо работу. Спасибо, что не избил. Новых шрамов не хочется.

— На работу у вас урок, исходя из принципа возрастных особенностей и восприятия информации в вашем возрасте. Сэнзетивный пиреод по Выготскому.

Смотрю на работу. Я ничего не понимаю. Буквы мешают цифрам. Я ничего не узнаю. Ни одну букву.

Моргаю. Я, может, устала? Подношу лист к лицу. Ничего. Я ничего. Пустота. С меня капает пот. Холодно. Быстро убираю лист. Смотрю по сторонам. За Ила решают другие. Кто-то косится на часы. Другой расписывает что-то в тетради. Высовываюсь — Ли как-то всматривается на ладонь чашечкой и быстро-быстро пишет. Зачем она это делает?

Обтираю лицо пыльным рукавом. Хотя бы сухо. Глаза падают на работу. Всё то же самое. Тупая. Цифры почему заменены буквами, а их я не понимаю. Читаю условие. Что я только что прочитала? А… Ничего не могу сказать о задании.

Черточки, палочки, кружочки. Всё. А что это? Русский язык? Алгебра? Геометрия? Я не знаю.

С носа стекает капля пота и падает на середину листа. Смотрю на лист. Чем сильнее всматриваюсь, тем больнее. Тук-тук. Мои виски стучат. Ау, остановись. Не могу — мне нужно написать работу. Морщусь. В ушах булькает. Это моя кровь уходит от мозга без извилин. Прикрываю ладонями. Разве нормальные люди так живут? И пишут работы?

Цветные круги. Жёлтый, красный, синий. Синий, жёлтый, красный. Кто-то подошёл.

— Время прошло. Ау, как обычно.

Хи забирает работу. Пустую. Я сижу. Все шумят. Слишком громко. Слишком ярко. Слишком мокро. Сколько прошло времени? Минута, две?

Рука на плече.

— Ау, Ау, ты в порядке?

Ли молчит.

— Ау, послушай. Я не совсем честно пишу работы, — одними губами намекает мне Ли.

Я в шоке! Ли! Списывает!

Вцепилась в неё взглядом. Она плывёт бензиновыми красками. В классе только я и Ли.

— Ау, я списываю. Быть лучшей — это карьерная лестница, поняла? Небольшая помощь хотя бы с работами Хи. Я нашла все контрольные за год — они в каморке. С ответами. Давай ты тоже… Нарушишь закон честности со мной? Нужно молчать, поняла?

Я не думаю.

— Кконечно, бббуду.

— Я всё объясню. И никому ни слова.

— Ккогда?

— Завтра, перед уроками. Ничего больше не могу сказать.

Ли спешно садится обратно. Вваливаются и остальные. Последний заходит Хи.

— Уучччиттель, ммохжно ввыйти? Жживот боболит.

Хи недоволен.

— Выходи.

Поднимаюсь. Неустойчиво иду. Шаг, пропустила, шаг, пропустила. Как старая кляча. Мне нужна тишина. В туалете точно никого не будет. Шаг, пропустила. Никакой живот не болит. Я часто отпрашиваюсь. В доме в туалет можно всего два раза в день. Я стараюсь поменьше пить и есть. Нельзя тратить возможность тишины. Глупые… Сфинксы? Сфинктры? Зачем вообще нужны они? Почему нельзя обойтись? Может, я не хочу. Бесполезная трата. Дохожу до двери — она в самом конце коридора. Где-то внутри глаз мне щипает. Почему? Что со мной происходит? Захожу. Три унитаза, одна раковина. Перегородок нет. И окно. Из-за него и пришла. Усаживаюсь на тот, который ближе к окну. День прошёл ужасно. Виски разбиваются. Я завалила две работы. И ещё опять избили. Ай! Холодно сидеть! Поправляю рубище. За окном — раскидистое дерево со старым гнездом. На нём ленты и мусор. А когда-то там были птенцы. Может, и тут не моё гнездо? С глаз извивается слеза. Как река. Пусть течёт. Никто не видит. Я устала. Мне плохо. Когда что-то изменится? Когда я изменюсь? И всё будет по-другому?

Солнце смеётся над всем — и над Домом, и надо мной. Оно на воле.

А я тут. В клетке. И Ил, и Хи… Дурацкий день. Всё плывёт от тёплой влаги в глазах. Пустое гнездо с лентами. Неудачница Ау. За стеной журчит вода.

Сердце всё тише и тише бьётся. Остаться так — и всё. Нужно вернуться обратно. Я слишком долго сижу. Нельзя выдавать. Поднимаюсь, спускаю воду, размазываю слёзы по щекам. Никто не должен видеть. Слёзы — скверна. Больно, так надо.

Иду чуть бодрее. В коридоре уже куча-мала: я просидела два урока в туалете. Плетусь в класс — нужно убрать вещи в парту. Меня ждёт Ли. Стоит и обеспокоенно смотрит на меня.

— Ау, тебя проводить до Ма? Мне нужно помочь Ня в стирке.

Дёргаются уголки губ. Она ждала меня. Если бы можно… Ли, пойдём погуляем… Нет, в другой жизни.

— Ссппасибо, Лли.

— Не желаешь пойти перед этим на обед?

Мотаю головой — воздух в ушах.

— Ннет, Лли, оодин рраз у мменя оостался.

— Тогда сама схожу. Посиди немного. Я за тобой вернусь.

Ли уверенно идёт к двери и исчезает.

Смотрю ей вслед. Я не одна. Я с Ли.

Может, и не всё так плохо?

Стой. Сиди тихо, Ау. Слышу шум из каморки.

— Многоуважаемый, прекрасный Уг, Ил очень умный и способный мальчик… Моя надежда, хи-хи, — это говорит Хи, слышно, он кланяется. Уг — наверное, отец Ила.

— Не нужно врать, Хи. Или напомнить, как клан накажет за враньё? Ножи всегда наточены для такого, — Уг очень низко и еле слышно говорит. У меня прячутся мурашки под кожей. Ножи наточены? Не дыши, Ау. Не выдавай себя.

— Уг, по субординации понимаю кодекс чести. Но могу ли я… Как учитель наследника… Рассчитывать на место в клане? Хи-хи.

Хи аж задыхается от волнения.

— Нисколько. Знай своё место. Учи детей. На большее не способен.

Хи пытается выдавить смех, но выходит хрип.

— Конечно, Уважаемый. Это честь — воспитывать наследника клана. Я должен благодарен быть вашему клану — я мог, как остальные мужчины, таскать брёвна и не разгибать спину в кочегарне. О, мой благодетель… — шум, кажется, упал на колени. — Чтобы вы продолжали править кланом, ваш сын был опорой.

Шуршание формы. Скрип пола. Дыхание Хи. Чмоканье. Думаю, Хи целует руки палачу.

— Приглядывай за Илом. Особенно, что он делает в классе. Правило клана — нельзя тратить силы на тех, кто не даст результата или подчинения. А он это правило забывает. Главное, чтобы дело с договором не сорвалось.

Не голос, хлыст бьёт по каморке. Сердце нанизывается на рёбра.

— Конечно-конечно, Уважаемый. Я всё проконтролирую. Я буду надеяться, что всё получится с завещанием.

— Да поможет нам земля и истинные мертвецы.

— Воистину, Уг, воистину.

Почему-то мне страшно за Хи. Унизился перед дубиной, обсуждали какой-то договор… Я знаю — точно клан хочет получить всю власть. Для этого нужен договор. Вжимаюсь в парту. Тяжёлые шаги из подсобки, Хи перебирает бумагу. Клан — вот кто главный. Не Наставник. Они. Вот расскажу — и не поверят. Ли точно.

— Ау, идём, — Ли зовёт из-за двери. Быстро швыряю вещи в парту.

— Ббегу! — лечу к ней.

Начинаем путь до прачечной. Я знаю: сначала по коридору, потом двор, потом лестница… Ли впереди. Ведёт. Я её рассматриваю. Немного выбились волосы из косынки, опустила плечи. Тоже устала от двух работ подряд. Внимательнее… По косе скольжу. Фигура Ли. Никогда не смотрела ниже головы. А Ли такая плавная, округлая. Проходим во двор — блики ложатся на её плечи, тонкий верх и тяжёлый низ. Ма говорила, что такой фигуре поклонялись. Идеал женщины. Она как худая груша. Да, именно груша. Если её рисовать, то не черточками. И не пигментом. Маслом. Ма рассказывала, что мастера писали маслом таких женщин. Мазки такие, как вода, должны быть. Но мне больше нравится Винсент — у него всё красочное и мазки чёткие-чёткие. Я бы также писала картины. Представляю — я назову портрет Ли «Портрет прекрасной знакомки Ли во дворе Дома, весна». Жёлтые, белые, розовые, коричневые и зелёные мазки. Для глаз нужен зелёный. Она будет в пол-оборота придерживать цветущую ветку вишни. В косу вплетены цветы. А она красивая и холодная. Холодная, живая тень вишни в полдень. Свет из-под ресниц. Губы чуть в спокойной улыбке. Да… Гениальная картина… Шедевр. А шедевры выставляют в музеях. Ма говорила. Там только лучшие. Ли же лучшая, портрет тоже тогда лучший!

— Ау, мы пришли, — хлопает по плечу моя знакомка. Я не заметила, мы уже пришли! Стоим у дверей прачечной.

— Спасибо за день, Ау. Будь аккуратнее, — отстранённо чеканит Ли и испаряется где-то в паре машин и стирки.

Выходит Ма к двери. На лямке жилета висит тряпка.

— Чертенок, Ли говорит, тебе стало плохо. Да? Всё тайное становится явным. Не думай врать.

Киваю. В ушах гудит.

— Голова болит. Хочу спать.

У Ма расширяются глаза.

— Спать? Но сейчас не время… Поймают…

Ма смотрит в потолок, на пол, на меня.

— Ложись спать под кровать. Никто не поймает. Комочком и дремай. Я приду позже.

Почти ласково, как редко бывает.

— Я пойду?

— Иди-иди, пока ноги молоды.

Иду не оборачиваясь. Пять медленных шагов. Дама в красном на двери. Восемь коек. Моя в середине. Сажусь у койки, поднимаю простынь. Вползаю под кровать. Тут пыльно. Косынка. Чулки. Укладываю косынку, ложусь. Поджимаю ноги. Приятное тепло разливается по телу. По вискам, по шее, по груди. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Глаза медленно опускаются, я чувствую свет за закрытыми веками. Легче, сама себя лечу. Ещё одна тёплая волна накрывает моё тело.

Большая лужа немного волнуется. Вода бьёт об берег. Шумит-ругается. К воде. Я хочу к воде. Бегу на носках. Мышцы натягиваются. За шагов десять до воды стоят люди. Молодой парень с длинными волосами в хвосте, в пёстрой рубахе и чёрной куртке из кожи. Старушка с сухими пальцами. Женщина в платье. Старик в жилетке держит мальчика и девочку на руках. Все похожи на меня. Лица размыты — я вроде вижу и не вижу. Снова тепло по вискам. Кричат белые курицы в небе. Парень улыбается. Манит рукой. Что-то говорит. Не понимаю. Мяуканье одно. Наверное: «Идём к нам». Шаг. Я не боюсь их, мне хочется к ним. Шаг. Я тяну руки. Совсем немного осталось. Ай! Мои ноги немного проваливаются в песок. Пытаюсь подняться и падаю на спину! Только шум белых куриц и тепло. Надо вставать и идти! Меня ждут! Бабах! Просыпаюсь от боли! Я со всей дури ударилась в дно койки! Шиплю от боли. Кто эти люди? Что за парень? Почему они меня манят? Ничего. В этот раз почти дошла. В следующий раз точно дойду.

Вторник

Просыпаюсь от боли! Я со всей дури ударилась в дно койки! Шиплю от боли. Кто эти люди? Что за парень? Почему они меня манят? Ничего. В этот раз почти дошла. В следующий раз точно дойду.

Ворочаюсь. Как же затекли ребра! Неудобно спать зверем! Ай, шея! На картинку смотришь — нора уютная, тепленькая. Там листочек, тут трава. Сама захотела. Ага, наивная. Ноги на голове, пыль, темно — это удобно? Может, совру, но нет. Пальцев не чувствую! Покалывает! Разминаю пальцы в обуви. Вверх-вниз. Вниз-вверх. Щелк-щелк. Тепло идёт по ноге до кончиков. Ау молодец. Нет, нужно перевернуться на другой бок. Ма говорит — спать на левом боку полезнее для сердца, почек и... забыла... Поджелудочная? Почему поджелудочная не маленькая? Если я под кроватью, значит, я меньше. А поджелудочная под желудком. Почему поджелудочная упрямая и не хочет быть поменьше? Боится, что не заметят? Как-то тихо, меня как не заметили. Это хорошо. Может, все так быстро уснули? Сейчас ночь? Не поймёшь — свет через простыню. И темно, и светло. Раз не разбудили, могу лежать. Значит, рано. А когда я получу шпильку? За хорошее поведение? Может, Ма её в воскресенье вручит? Это получается... 6 дней! И шпилька моя! Я буду носить её всегда! "Смотрите, какая заколка! Единственная и неповторимая!" Кто теперь дикий? М?

Трогаю пряди. Зачем сделала? Мерзость! Никто не просил делать! Всё какое-то жёсткое, сбитое, непонятное. Ещё и скользкие. У всех всё нормально, одна я не пойми что! Убираю руку подальше. Чтобы даже не попасть случайно в это, что у меня на голове. Шпилька меня не исправит. Может, даст немного "не-дикости". Хи перестанет бить. Ил отстанет. Ли начнёт со мной дружить. Мы будем гулять после уроков, ходить друг к другу в блок. У нас уже есть один секретик как у подружек — списывать работы. Только подруги могут быть с такой тайной! "Клянусь сердцем быть верной. Не буду — пусть моё сердце разорвется! Клянусь, клянусь, клянусь". Ли можно и не клясться — она и так самая лучшая. Просто Ли — клятва самим именем. Одна улыбка с ямочками — больше, чем все мои слова. Больше, чем весь Дом. Больше, чем время... Кстати, а сколько времени? Нужно выглянуть. Руку в сторону. Вот простыня — мятая, изрезанная треугольниками от движения. Беру — на ощупь как геометрия на ткани. Поднимаю. Ножки коек, солнце... Летят звездочки-пылинки на свету. Мерцают, переливаются. Почти звёздное небо внутри Дома. Ну, или у нас очень плохо убирают, как и во всех блоках. Где обычные мертвецы. Зачем время тратить? Лучше работать или уважать тупым взглядом Наставника. Это хотя бы заметят. Очень тихо — где-то внизу работает прачечная, гудят часы. Часы. Посмотри на часы. Для этого нужно выползти. На живот, перебираю руками. Ой, как тут серо от пыли — везде оседает! Ну всё. Я на полу. Колени упираются. Неудобно. Постой. А почему все койки заправлены? Поднимаюсь на колени — и моя тоже! Без единой складки! Койка есть, а меня на ней не было! Сбитая до пиков подушка, простыня. Одеяла нет. Так и не вернули. Конечно, его и не было — я ещё неделю наказана. Меня искали? Или даже не заметили? А может, это была Ма? Оборачиваюсь. Часы. Я проспала подъём на полчаса и дежурство на 10 минут. Влипла. Тупая привычка спать как убитая! Меня побьют! Я бегаю по комнате туда-сюда. Я не могу успокоиться. Может, в окно? Или спрятаться? Мокрые ладони, а всё хожу кругами. Где будет новый шрам? ....Лицо? Спина? Колено? Палка? Кнут с солью? Провод? Может, самой прийти: "Вот я, бейте, шрам небольшой.... Пожалуйста". Нет, тряпка, пускай убьют, чем приползу. У кого дежурю? Если вчера Ключница... Стирка, Ня! Выбегаю из блока — воздух в ушах, по лицу бьются волосы. Пронеслась дверь и Дама. Я скоро, я сейчас! Быстро бегу по ступенькам. Одна, две.... Нога подворачивается! Кувырком по лестнице! Спина, руки (пытаюсь тормозить), ноги бьются об пороги. Глухое падение — спина на полу, ноги на лестнице. Это было неожиданно. Обжигает ладони и колени. Смотрю — содрала кожу. Я не успею. Нет, я успею! Подъём и ковыляю — осталось немного. Запах пара и машинного масла. Из двери высовывается удивлённая Ма:

— Чертенок, ты? Легка на помине. Только о тебе думала... Что с руками? Ты упала?

Секунды три думает.

— У семи нянек дитя без глаза... Я Ня предупредила, что ты можешь опоздать. Она никому не скажет. Ты так крепко спала после вчерашнего — я постель застелила и тебя ждала.

Ма, такая Ма. Я бегу к ней и показываю руки.

— С лестницы. Немного руки и колени. Бывало и хуже.

Она берёт сухими пальцами и крутит руки.

— Не сильно, до свадьбы заживёт. Сегодня постираешь в перчатках. Надо пальцы поберечь. Взгляд как у щенка. Редко такое вижу.

— Самая-самая Ма. Чтобы я без тебя делала.

Она гладит по плечам.

— Умеешь ластиться, а говорят "дикая-дикая". Одичавшая, но ласковая.

— Ма, там отстирало. Помоги, — из глубин комнаты летит тихий, охрипший голос. Ня. Она тут.

— Иду, Ня, работа не волк — в лес не убежит!

Ма немного стучит кулаком в плечо:

— Лётчица по лестницам, пора работать. Сегодня у нас "аншлаг", как в театре!

Я не понимаю. Вроде ничего не происходит, а стирки много. Приподнимаю бровь.

— Наставнику стирают?

— Пх, не угадала. Пришёл Уг. Стирайте всё для клана. Даже тёмное! Мы им стирали всё недели две назад! Руки стёрли в мозоли, а только начали!

Внутри идут холодные волны. Это связано с разговором Хи?

— Чертенок, ты знаешь, почему так?

Тяжело дышать. Не могу смотреть Ма в глаза.

— Наверное... Я слышала... Он разговаривал с Хи...

Лицо Ма грубеет. Она подносит руку куда-то к потолку.

— Господь, послал нас в весёлый век... Клан что-то сделает... Они готовятся... Только одному Господу известно. Будь осторожна. Избегай Ила — хотя бы эту неделю. Ушки на макушке. Знаю, это только начали. Стирка... На стене висит мочало, начинаем всё сначала... Последний раз такое было лет восемь: Наставник ещё здоров, и он готовился к показательному умерщвлению заговорщиков среди музыкантов... Крови было много...

Смотрю на руки в садинах. Пятна крови растеклись по ладоням. Запеклись. Как у музыкантов. Которых я никогда не встречала.

Ма прижимает меня к своей груди. Все волны отступают, и становится тихо внутри.

— Я буду рядом, чертенок. Ничего не бойся, я с тобой.

Вжимаюсь в Ма. Молчим.

— Всё, отлипай, работы много. Пошли за перчатками. И зелёнкой.

Отхожу и захожу в прачечную. Тук-так. Сердца об рёбра. Не знаю почему всегда. Обычно бьётся чуть меньше в прачечной. Ня стоит за огромной кучей белья — сорочки, форма, простыни, пояса... Носков хватило бы на весь дом! Ком больше Ня в раза два, примерно как Ма по росту. И всё ещё нормальное. Стирка... Зачем им?

Ня быстро разбирает — в бок, вперёд, назад. Семь идеальных горок в зависимости от типа белья. Красиво разлетается в разные стороны. Вот почему она — хозяйка стирки. Я не знаю, как подойти к этому делу. Она без лишнего. Даже не смотрит, как разбирает. И всё идеально.

Смотрю, глазею. Тарабанит стиральная машина. Тёплый пар по коже. Ма загружает очередную корзину белья. Во рту пересохло.

Наклоняюсь, думаю взять рубище. Как парус у лодки. Тяну руку. Ладонь касается болезненно к ткани. Кожа останется на рубище — кожетёрка! Морщусь. Когда я стану нормальной? Отбрасываю. Что-то не то. Белое изнутри воротника! Подкладка! Нам нельзя так делать! Замираю. Заговорщик? Подставной?..

— Ма! Ма!

Ма лениво потягивается.

— Что дозволено Юпитеру, не позволено быку. Могут не мучиться, как мы, от формы. У всех них нашита хлопковая подкладка. Зимой теплее, летом — пот впитывает. У Наставника вообще... шёлк. Шёлк и мешковина — французское с нижегородским... Горе от ума.

Виснет челюсть с хрустом. Да почему????

— Клан — хлопок, Наставник... шиелк какой-то! Я себе раздираю руки и спину! За что???

Ня совсем тихо встревает:

— Ау дикая, потому "очищаем" мешковиной. Клан верный, им хлопок. А Наставник — духовный отец, без греха. Можно и тысячу шелкопрядов убить.

— Ма, кто такие шелкопряды?

Усмешка.

— Бабочки серебристые. Из их коконов делают шёлк. Убивают бабочек ради тоненькой ниточки!

Да как он смеет! Красивых бабочек ради дохлого жука убивать! Бабочек убивать!

Сжимаю кулаки. Длинные ногти впиваются в ладонь. Мне больно в сердце, а не в руках.

Ня качает головой:

— Все так. И я, и Ма, и Ли. Хи с другими тоже.

Ня, рот закрой — не все так! Не хочу как все! Это нечестно!

— Ня, иди ты, ничего не понимаешь. Мы — бабочки. Нас убивают! Ради Наставника! — кричу я, что аж уши закладывает.

Ня недовольно качает головой.

— 10 лет прошло, всё дикая.

У меня горят щёки.

— Что ты можешь, кроме стирки??? Где твой характер, Ня??

Ня кивает головой и показывает на огромный таз — я легко могу в него сесть.

— Посмотри и вспомни, — как-то холодно, но как лёгкий летний ветер, а не ледяная вода.

— И зачем показываешь??? — почти срываюсь в писк.

— И это, — показывает на стопку цветных лоскутов, — и это, — показывает на маленький прутик, сантиметров 20.

Я ничего не понимаю. Вещи и вещи. Ня от ответа уходит.

Ня забирает корзину с бельём, вздыхает и уходит. Тыр-тыр. Стирает машина.

Ма поднимает бровь и даже как-то по-ехидному спрашивает, выжимая бельё над корытом:

— В огороде бузина, в Киеве дядька, Ау?

— Да не то слово! Пришла, потыкала и ушла!

Ма качает головой. Точно так же, как Ня.

— А ты не спасибо, не пожалуйста... Наорала. Нехорошо, Ау.

Разжимаю руки.

— Ма, хватит! Бабка-гадалка! Говори чётко.

Ма отбрасывает бельё в воду.

— Слушай меня... Память — штука интересная. Ты не помнишь ничего о том тазу?

Хмурюсь.

— Вообще ничего.

— Будем вспоминать. Тебе 4 года. Только пару недель в Доме. Ничейная, чумазая, нечесанная, немая. Ни звука. Даже форму на тощие плечи не нашли. Ходила "вынь да положь" — в чём привели, так и ходила. Вся в пятнах. Никто и внимания не обращал. То к одним "приглядеть", то к другим. Нянькались? Обнять и плакать. Совсем одичала с нянек. А тут нам "пускай тихо посидит". Я, Ня стирает, Ли годика три играет в ногах. Сидишь на табурете. Руками кофту перебираешь. Вот думаю, шкоду натворишь! Руки от этого чешешь. Резко встаёшь, я даже крикнуть не успела — уселась у того таза. А там мы стираем парадный пояс Наставника! Всё, думаю, конец тебе и мне. А ты берёшь этикетки, подворачиваешь. Кораблики-лодочки вышли. Отпускаешь на воду и дуешь. Дуешь. — С глаз Ма текут слёзы. — Морячка маленькая...

Ма замолкает и с наслаждением всхлипывает. Грудь дрожит. Глаза светятся влагой. Лицо становится моложе.

— Чудо. Чудо ко мне пришло. Теперь моей будешь. Даже Ня всё бросила — и села с тобой, подавала этикетки. На руки без ужаса не взглянуть, а пальчики ловкие, быстро сгибаешь. И я тоже. нашла газету, сделала тебе кораблик: "Держи. Теперь у нас будешь. Буду твоей Ма. Ма, маленькая". Часа два с тобой корабли пускали.

Ма останавливается и ещё немного всхлипывает.

Прохожу к корыту, тулюсь к Ма.

— Ма, не плачь.

— Хорошие слёзы, чертенок. Ой, как давно было. Вместе тебя "очеловечивали". До сих пор пытаемся, — в глазах хитринка. — Не дуйся. Ня вот такая женщина. 13 лет работаем и ни разу... Хотя... "Как устала — куча стирки. Ау ни одну лужу не пропустит"! Яблоко в премию получит — делит обеим. И Ли, и тебе. Те лоскуты, — показывает лениво кистью, — "наклянчила" за хорошую работу. Вам игрушка, ленточка, заплатка для одной шебутной девочки, Ау.

Ма растекается в улыбке. Я тоже.

— Давай сюда 'ранения', лётчица.

Я встаю напротив, подставляю руки. Ма мажет. Запах спирта. Щиплет, даже колет! Иголки под ногтями — так больно! Сдерживаюсь. Дёргаюсь.

— Терпи, казак, атаманом будешь!

— Не хочу быть мамой!

— Тогда молчи, ещё колени.

Ма, ты чудовище. И колени, и руки за раз. Больнее, чем содрать. На ранах появляются медицинские листки-росточки. Я цвету?

Ма прикрывает веки, смотрит через ресницы:

— Чем не наивное искусство? "Картина Ма, 65 лет — Цветение в падении". Можно сказать, есть конструктивные подходы, современные темы... Пуантилизм.

— Конечно, Ма! Перчатки и пойду работать.

Шлепок резины об мои руки.

— Постирай на улице, кости погрей. А то Ня ещё долго холодиться будет.

Спасибо, Ма — у меня будет прогулка с обязательствами. То ли плохо, то ли хорошо. Жизнь после понедельника начала налаживаться. Пока что.

— Ма, балуешь ты. Могла наказать.

Пищит стиральная машина, она отстирала.

— Пока могу, балую. Короток бабий век, Ау. К сожалению, так. Перед Ня извинись: "Ня, погорячилась. Я вспомнила, как ты нам с Ли рыбалку сделала. Тряпочки-рыбки, прутик, таз... Ма говорит, я просила еще и еще."

Ма, рыбалка? Я ни черта не помню такое! Не врёшь, старая? Мои брови чуть подлетают вверх, на лбу — складка от напряжения мышц.

— Ау, лоб расслабь, а то раньше чем я будешь вся в морщинах! — посмеивается Ма, и волны смеха бегут по её подвешенным старческим впалостям щекам.

— Ма, мне удобно, — и сильнее морщу. Я обожаю твой смех, Ма. Вот бы чаще ты так.

Ма сильнее закатывается хохотом.

— Всё-всё, ещё носки для клана тебе стирать!

Расслабляюсь. Смотрю в упор. Зачем им... носки? Обулись и пошли! Неженки!

— Ма, а можно забить на эти... носки?

— Чертенок, мы люди простые, как простыня — как ни стирай, всё равно что-то получится. А эти... Как дорогой костюм мужской.

Быстрая переглядка. Я не поняла, что старая за мужской костюм говорит.

Усталый выдох Ма.

— А, ты же не знаешь... Смотри — там, в "миру", мужчины носят специальный костюм для важных дел. Пиджак (это такой жилет с рукавами) и брюки (запомни — всегда есть "стрелка" на штанине и никогда не на резинке!). Поэтому костюм деловой. Разгильдяи носят кое-как. Совет от старой Ма: Мужчины, которые хорошо носят костюм или даже просто одежду опрятно, этакие щёголи, за собой следят — вот на них смотри и влюбляйся. А то свяжешься с не пойми с кем... Молодость — беда... Вернёмся к нашим баранам. Клан как костюм. Костюм шьётся или "холодным" — из тонкой, плотной ткани, или "тёплым" — там чаще всего шерсть. И поэтому за ним нужно ой как тщательно: катышки убирай, затяжку не поставь, нужно отпарить — утюг испортит...

И тут Ма как-то тихо-тихо:

Сколько много костюмов было у Анатолия... Потом у Филарета... Ой, что было... отвлеклась.

Она поджала губы. Проморгалась.

Снова как обычно: И вот клан себя считает "костюмом" — стирай, парь, пришивай пуговицы, пылинки сдувай. А губозакаточная машина не нужна? Они — рубище обыкновенное. Нисколько, мешок с картошкой. Грубые, неотёсанные, жёсткие. Мешок мешком. Ил никогда не станет "мужчиной костюма" — он свинья. А им картошка приятнее будет, чем вытачки и запонки. Наденешь приличное — порвёт и изорвёт, пуговицы вырвет. Ау, это не про костюм, а про отношение к себе — поняла, чертенок?

Киваю, аж голова кружится.

— Ма, вот это интереснее, чем шею мыть.

Ма закатывает глаза.

— Ну-ну, ты ничего не поняла.

— Побежала, Ма. Сахарные заждутся. Сейчас же им нужны чистые носки.

Натягиваю перчатки на пальцы. Ребристо, звонко трещит и глухо шлёпается об кожу. Запах хлорки, когда тянешь на руку. Шлёп. Шлёп. Ма любуется.

— Руки не портить в перчатках. Рано пальцы морить. Так удобнее.

— А почему сама без них?

— Любопытная Варвара.

Ма, стареешь? Забыла моё слово мертвеца? Хмурюсь.

— Я Ау.

— Любопытной варваре на базаре нос оторвали.

Ма складывает указательный и средний палец "щипцами" и за мой кончик носа!

— Ай! Мой нос!

— Мой и твой нос, чертенок. Вся моя.

Ма растягивает широко улыбку.

Прикрываю глаза, губы немного прикусываю. Делай, гречанка. Нос твой.

Сухие руки нос в стороны дёргают. Не больно, даже щекотно. Интересно, а Ма кому-то так делала? Или я первая?

— Годы идут, ты всё такая же. Всё. Носки ждут. Иди подыши.

Эх, Ма, Ма. Как мне повезло дежурить сегодня. Утыкаюсь носом в её щёку.

— Хватит, хватит, будешь висеть на мне обезьяной. Спасибо, что ты одна. Матерью-опоссумом ещё не была!

Гречанка с какой-то заботой щурится.

— Кто такие поссумы? У кого посуда есть?

— Ау-Ау, иди стирай, зубы не заговаривай.

Играет в строгость, сама в улыбку.

Беру таз с подготовленными носками и стиральную доску. Как не расплескать!

— Почапала я, Ма. Увидимся!

— Не почапала, говори "пошла", как приличные люди. Давай.

Вздыхаю. Зачем придираться к словам?

— Я пошла.

— Вот же можешь, когда надо! Давай, пока.

Ма идёт к стиральной машине и начинает доставать простыни. Иду прочь, переваливаюсь. Нужно медленно. А то вместо носков лестницу помою. Наступаю на ступеньки, а вода в тазу как большая лужа. Тоже волнуется, как и я. Плещет по мне и возвращается. Интересно, а большая лужа с солью или без неё? Насколько глубоко? Кто в ней живёт?

Я на улице. Двор уже живой. Вот Ня развешивает бельё на верёвку. Висят рубашки флагами, с них стекает холод. Ня очень быстро делает — только успевай подставлять! Поворачиваю голову. Хрясь-хрясь. Тощий парень обливается потом. Кто его поставил колоть дрова?

Белый, тяжело дышит. Почти покойник.

Делаю шаг в его сторону — я умею колоть дрова.

— Отойди. Болен. Заразен, — неожиданно громко кличет Ня.

Сворачиваю голову.

— Чем?

— Туберкулёз. Умрёшь.

Я отхожу. Парень пялится в землю — привык.

— Ещё одну кровавую простынь не желаю видеть. Слишком много видела. Глупа смерть не наивная, а равнодушная. Не повторяй ошибку.

Ня быстро оборачивается. Опять развешивает вещи клана.

Ма говорила, что нужно извиниться.

— Ня... Спасибо... Извини. Я вспомнила.

— Помни. Не повторяй ошибку, — почти ветер, еле слышно звук. Как Ли на построении.

Ня обычно такая тихая. Не ожидала. Ма говорит "яблоко от яблони не далеко падает". Я только сейчас поняла, что это значит. Может, внимания не обращала. Может, Ня скрытнее, чем Ли. Не знаю. Только зачем стирать простыни, если они от больных? Сжечь и всё. Ня не зря же перепугалась. Значит, очень легко заразиться. По идее нужно так делать. Или Наставнику куска ткани жалко? Конечно, жалко, на шёлк тогда не хватит.

Посмотрю в другую сторону. Какие-то пожилые женщины перебирают крупу — сегодня их очередь из огромного списка. Одна, с чёрными косами, еле касается зёрен, брезгливо водит рукой в мешке. Зерно испорчено или начало гнить. Вторая, чуть младше, наверное, сестра, пока никто не видит, набирает карманы и щёки пропавшим пшеном. Голод. Кто мало работает и стар, того по остаткам кормят. "Мы помогаем им приблизиться к истинным мертвецам". Поэтому стариков в доме почти нет. Ма — почти чудо Дома. Говорят, она тут почти с самого начала. За это и не трогают. Закрывают глаза. Кого я помнила пожилых, они быстро "становились истинными мертвецами". Ими восхищаются, их приводят в пример. Смотрите и дрожите от счастья. "Привязка к телу — это избалованность общества. Мы должны радоваться отказу нашего брата/сестры-мертвеца от нежного мяса под названием тело". Никогда не хожу на такие "кружки почёта". Это ещё хуже, чем день битья. Мимо меня идут репетировать музыканты с инструментами в бараки, обсуждая что-то. Из железных, Ма считает, что это "загоны для скота". Ничего внутри нет. Но Ли никогда не жалуется. Им можно не дежурить. Главное — чтоб репетировали каждое утро. Ли пару раз в неделю играет утром, а остальное — дежурство в библиотеке Наставника. Ня попросила клан. Чисто, тепло — расставляй книги, тряпочкой протирай. Заодно Ли можно читать, сколько ей хочется после дежурства. Таз. Точно. Мне нужно стирать. К чему вообще стирка носков? Во вторник? Вторник — это середина начала недели. День отдыха.... А не дежурств. Вот бы больше не работать и дня. Никогда не стирать! И перебирать крупу тоже!

Ладно, хватит ныть, Ау. Нытьё не поможет. Где хромой табурет? А, вот, возле "шторы" Ня. Плетусь. Ставлю на табурет таз. Всю обрызгало! Считай, "умылась". Всё из-за этой деревянной калеки! Руки бы оторвать автору табуретки... Как раз идут мужчины — им к "деревяшкам", к дровам. Молча. За ними присматривает верзила из клана с парадной лестницы — морда вся в самодельных шрамах. Побьёт, если не сделают. Под кланом все мужчины ходят. На нас не обращают внимания. В чём разница между мной и мужчинами? Я могу плюнуть в бельё клана, а они нет. Ха-ха! Хоть какое-то утешение после вчерашнего битья на построении! Куча мужиков и я! Чуть хребет не перебили! Это не честно! Клан то клан, а вот остальные не разгибаются — для тела тяжёлое, опасное дело найдут. Всё им, всё мужикам. Боятся клан. Где их... Ну, что делает их мужчинами, смелость там? Я бы руки за табурет оторвала (могли бы и починить, это их работа), но лишу удовольствие клан помучить горемык. Их наказали возможностью быть человеком в Доме Мёртвых. Всем плохо — и им, и нам. Но сейчас хуже всего мне — сильно хочется плюнуть... Нельзя. Шпилька, Ау, шпилька. Сглатываю слюну. Отыграюсь в следующий раз, как шпильку получу. Возле табурета приставлена стиральная доска. Забираю доску в таз, вылавливаю бурое склизкое мыло из воды. Всё готово. Закатаю рукава и погнала! Тру-тру первый попавшийся носок об доску. Он белый, уверена, его не носили. Ни пятна, ни поношенности — и в стирке! Пх, как бы не испачкать руками идеальную вещь! Постирала — отложила на край таза. Беру другой. Такой же белый. Постирала — отложила. Постирала — отложила. Уже не считаю, сколько. Чёрный, белый, белый, чёрный... Я опять ищу очередной носок. На моей руке оказывается крошечный вязаный носок. Младенец в клане? Ищу второй — на моих пальцах два вязания. У меня только пальцы в них и помещаются. Розовые. Девочка? А где сейчас эта девочка? А как её зовут? Я думаю, у неё глаза голубые-голубые, как небо. Всматриваюсь в мыльную воду! Такие же, только голубые носочки! Ещё и мальчик! Интересно, они брат и сестра? Нежно на руках (без доски, боюсь испортить) застирываю девичью обувку и отдельно от взрослых, на другом бортике выкладываю. Кашель больного, жидкий кашель. Я не вижу его, чувствую — там кровь. Он спешно убегает в "лазарет", смотрю вслед. Там не лечат, там лежишь на матрасе, на полу и ждёшь, что с тобой будет. Я там была в 6 лет. Ужасное место. Лучше уж быть битой кланом, чем заболеть. Там у кого что лежат, никого не отделяют — ногу сломал или простудился. Ой! Что-то село тяжёлое на мою ногу! Поворачиваюсь обратно. Поворачиваю голову — на моём ботинке сидит годовалый малыш в сорочке с длинным рукавом, в обуви и рассматривает меня! Подставляет повыше своё круглое лицо с щёчками и маленьким носом, улыбается на меня!

— Я грязная, не нужно на меня так смотреть.

Говорю тихо, чтобы не напугать. Улыбается. Солнце подсвечивает бесцветные волосы. Малыш-одуванчик! Правда, одуванчик!

— Малыш, где твоя.... Твоя...

Я знаю это слово. Нельзя. Меня опять побьют.

Улыбается. Его взрослых я не вижу. Тяжело его держать, надо его усадить куда-то. Оборачиваюсь к верёвке Ня — висит серая наволочка. Точно не клана. Срываю и кидаю её так, чтобы ребёнок сидел передо мной. Наклоняюсь, беру ребёнка на руки (это точно мальчик, я увидела) и сажаю на наволочку. Ножки в стороны, руками себя поддерживает, кряхтит, крутится. То на шум повернётся, то на веточку посмотрит. Как бы не убежал! Расплачется, наругают меня — отлыниваю от работы... Развлечь его, а чем... Лезу в карман. Нахожу холодную трубку. Достаю. Это стеклянная трубка — стащила из школы. Чтобы баловаться пузырями во время стирки.

— Смотри, малыш!

Трубку в рот, опускаю в таз, вынимаю. Дую — пузыри! Большие, маленькие — переливаются на солнце всеми цветами! Зелёный, синий, розовый! Ветер их несёт — мимо таза, моих грязных рук, мимо мальчика. Пузыри летят во все стороны — мальчик тянет к ним руки и... Смех! Громкий, заливистый смех колокольчиком! Он раскачивается, открывает рот с редкими мелкими зубами, щурится!

Я улыбаюсь с его смеха. В Доме большая редкость.

— Дай ещё! Ещё!

Я надуваю ещё пузыри, пускаю ему — он их неуклюже лопает и хохочет! Пусть хоть один он смеётся среди Мёртвых! Маленький, светлый, хорошенький — ещё не тронутый Домом. И его смех на весь двор, честный, детский, летит как мыльный пузырь к каждому во дворе. Мне становится хорошо — плевать на табурет, стирку, на клан, лишь бы он смеялся!

— Дай! Дай!

Дую ещё. Он приподнимается и, неуклюже стоя на ножках, лопает пузыри. Смеётся. Я прикрываю глаза, щурюсь — так кошки на солнце, и я сейчас сделала. Резкий хлопок. Я быстро открываю глаза — мальчика грубо держит женщина с серым болезненным лицом за руку. Она только что приподняла ему сорочку и шлёпнула его по голому телу. Это его взрослый.

— Нельзя, нельзя, скверна! Смех без причины скверна!

Мальчик воет и извивается в её руках. Женщина всё не опускает ему сорочку — под сорочкой ничего нет. Быстро прячу трубку. Женщина недобро смотрит на меня:

— Ты сделала?

Мотаю головой.

— Сам смеялся, сестра. Я только присматривала. Он один бегал.

— Скверна непослушания лезет, — шипит она и ещё раз шлёпает сына. — Сбежал от меня и хохотал!

Мальчик краснеет и надрывается в оре.

— Ну смотри мне, только попробуй на глаза попасться, неряха, — шепчет женщина мне, грубо хватает мальчика за сорочку и тащит его за собой в Дом.

Мне колет в сердце. Не надо было дуть пузыри... Нет. Надо было. Он смеялся. Он был счастлив на несколько секунд. Не моя и его вина — правила Дома дурацкие.

Продолжаю стирать. Носок за носком, мыло воняет смертью, руки зудят.

Думаю не о стирке, о мальчике. У него смех живой. Как крылышки божьей коровки. Прозрачные, тонкие и живые. Такое не живёт в доме — слишком дорогое, слишком ценное.

Смех украли и продали. А кому? Наставнику. Положили в гроб Дома, в ладони мертвеца-Наставника. Он никогда больше не засмеётся. Смех не бывает у покойников. Но пока малыш хохотал, значит, он жил.

Вода мутнеет, серая пена сбивается на дно. А в ушах — его смех. Самый светлый смех. Ради этого можно было рискнуть.

Всё. Помыла. Кажется, я закончила рано. И зачем тогда так бежала на дежурство? Потому что дура. Как Ключница, чуть умнее её. Что бы поделать... Чтобы ничего не делать? Улизну гулять вокруг дома, я давно хотела! Подарок для себя от себя!

Ня не следит. Что-то рассматривает на рубашке. Верзила орёт на мужиков — они ему тихонько "да, вы правы, да, нужно лучше". Я безнадзорная! Беспризорник (Ма так раньше ругалась) — это, наверное, так: гуляй без чужих криков и охов! Сколько влезет!

Для приличия опускаю руку в таз — ничего не осталось. Я права. И пока никто не видит, пригибаюсь и на согнутых ногах ухожу за угол забора. У нас "забор" — это деревянные сколоченные палки. Раньше возле этого угла была щель, и я легко пролезала через неё. Залатали дыру, когда какой-то мужик сбежал и умер посреди конопли — то ли надышался, то ли перепугался до смерти. Так что у нас от забора только название, и то не факт.

Другую ограду для Дома представить сложно. Ма как-то мне сказала, что Дом мёртвых — это историческая раковая опухоль архитектуры. Я не знаю, что это всё значит, но, судя по тому, как Ма закатывает глаза, это правда. Дом похож на картинку, сложенную из множества вырезанных фотографий. Основная часть, она же старый Дом — это очень старый, широкий (Ма говорит, что он был построен в 19-20 веке, но я не запомнила) деревянный в два этажа. Он когда-то был красивый — Ма вспоминает резные окна, какие-то деревянные заслонки для окон (как они там называются?) и красивая лестница. Потом всё сняли и сделали "новый дом" — это много бетонных пристроек (прачечная и наш блок как раз новый дом) и подвал. Я стою на углу "нового дома" — точнее, на углу пристройки с прачечной. Трогаю ладонью. Сухой серый материал, неприятно шершавый. Кто-то есть? Никого. Бегу дальше, не опускаю руку со стены. Я редко дохожу до старого дома. Всё в новых кусках дома. Дерево! Стоп! Мои пальцы лежат на тёплых брёвнах. Тут одно из немногих "старых окон" — оно забито досками и закрашено серой краской. Но я вижу! Глаз Дома в трухлявых завитушках, пятна краски неравномерно лежат. Кто так красит?

Перекладываю руку на узоры и, прикрыв глаза, вожу сверху вниз. Тут, кажется, крыло птицы. А тут солнце. Ниже просто что-то. Что это? Ау, попробуй понять без глаз! Щупаю — тут линия вдавлена, тут ямка. Ай! Она осталась у меня в пальцах! Резко распахиваю веки — в моей левой руке овальный кусок. Серая краска лежит на чём-то красноватом. Надо быстро спрятать! "Уничтожаешь Дом" — скажут и поведут к позорному столбу. Нет, не хочу. Бросаю деревяшку в карман рубища и убегаю — вот так и закончилась мечта о прогулке. Нужно не попасться!

Воздух в лицо. Глаза слезятся — бешусь на угад. Краденое вот-вот разорвёт карман — горит мной и тяжёлое. И надо было мне трогать это! Дура, Ау, дура! Не лучше Ключницы! Под ногами то мягкая земля, то бетон — бегу-бегу! Кажется, вот верёвка Ня! Я сейчас сяду! Дзынь-дзынь — и я переворачиваю таз и табурет! Грязная пена течёт в траву, я быстро переворачиваю табурет, плюхаюсь и закрываю лицо руками. Глаза мокрые.

— Устала, Ау? — слышу Ня из-за спины.

— Очень, Ня.

— Надо было сказать, а не так переворачивать. Носки как раз вешала с твоего таза. Пришлось тогда перестирывать, — я слышу, она улыбается!

— Улыбаешься?

— Зла держать не умею, Ау. Что в 4, что в 14 — поругаю и сердце отпустит. Не на зло, а так получается у морячки.

— Морячка?

— Морячка.

Ня начинает звучать строго, без возражений:

— Найди Ключницу. Хотела что-то попросить насчёт белья.

Я через пальцы смотрю на Ня. Она знает, где я была.

— Не злишься?

— Совсем. Потом только Ли покажи — интересны все эти украшения лучшей скрипачке.

Гордость. Так звучит гордость.

— А почему?

— Ли любит красивое. Только тайна. Поняла?

— Да... Извини, я глупая.

— Не глупая. Учишься жизни.

И я смотрю на Ня, эту немолодую женщину, и вижу впервые её лицо. Раньше я не обращала внимания — какие там глаза у прачки? Зелёные, грустные глаза с морщинками. Густые русые брови. Нос с горбинкой. Веснушки. Поджатые губы с опущенными уголками рта. Морщины-кольца на шее. Мам... мам... Взрослая с грустными глазами, которая родила Ли. Не могу оторвать глаз от неё. Глаза Ли такие же, что у Ня.

— Ты будешь здесь, Ня?

— Поднимусь наверх. На обратном пути захвати Ли с дежурства в библиотеке Наставника, хорошо?

— Да, захвачу.

— Беги тогда. Ключница уже обыскалась. Наверное.

Я встаю, и странный стыд меня колет в горле — Ня ничего не просит взамен, просто выполняет, а я наорала и нахамила. Будь я на её месте — уже бы уши надрала за непослушание. Просто поговорила без крика. Дала напомнить, не обзывая. К чему я колючая, если мне пытаются помочь?

Наклоняю голову ниже. Не могу смотреть в её лицо. Я была неправа.

Шаркаю прочь. Не ищу Ключницу. Ой, ботинки скоро расклеятся. На правом носу щель. Может, не расклеилось, а я так обтёрлась? Надо вечером перед отбоем посмотреть.

— Ау пришла! Ау пришла! — слышу медвежьи возгласы. А вот и она. Даже не искала.

Поднимаю лицо. Белая, как печка, пухлая рука держит связку ключей — появился новый, квадратный и с гравировкой "Н". Не знаю, от чего он.

Ключница резко прижимает меня к своей огромной тёплой груди, отрывая от земли. От неё пахнет чем-то сладким и добрым. Неуклюже, но она очень рада меня видеть. Крепкие объятия, могла бы кости ломать! Ха-ха! Ключница гладит меня по голове, как котёнка.

— Ау умничка. Пришла. Нашла Ключницу.

Ключница подбешивает — особенно когда у неё дежуришь. Потому что тебе нужно бежать, а она стоит и думает. Как хорошо, что она не видит этого. Кажется, она всех так "любит" — с возгласами и объятиями. Да, она дура... Но, может, я была тоже дурой? Когда бесилась с неё? Такая есть, надо принять, что не все умеют быстро думать. А я не лучше Ила. М-да, надо хотя бы два дня попробовать быть не такой колючей с ней. Она ж как большой ребёнок.

— Ключница хорошая. Хорошая Ключница, — я говорю громко и таким тоном. Ну, сладеньким.

Ключница ещё сильнее стискивает меня (я аж хрущу) и натягивает улыбку, показывая зубы заборчиком.

— Надо пойти, Ау, — начинает лепетать она. Ставит меня на землю, как хрупкую. Любуется.

— Куда? — продолжаю я говорить также.

— Дяди хотят простыни. Ключ для дядей, ключ...

Она медленно перебирает и ищет в связке. Дяди — это Клан. Для неё они взрослые, а она маленькая.

Я не подгоняю. Дёргаю за рукав, терплю. Пускай найдёт ключ, как умеет. Большой ребёнок, Ау. Ня тоже тебя прощала. Поэтому и я должна научиться.

— Ключница, для дядей или для тёть простыни?

— Да, — она радостно кивает, протягивает увесистый свежий ключ. Его недавно повесили.

Беру ключ, он мне руку оторвёт.

— Для тёть, Ключница?

— Тёти-тёти, да.

Жёны клана. Очень много разговоров о них, но Ня с Ма их никогда не поддерживают. Этих женщин никто не видит, и они живут в новом Доме — бетонная пристройка, только на боку. Вся жизнь клана — там. Редко кто хоть что-то слышал или видел краем глаза.

— Я иду к тётям?

— Да, Ау. Это, — она показывает пальцем на стопку белья, идеально лежащего на табурете. Ня принесла — до этого постирала и поутюжила (так только Клану и Наставнику делают).

Беру стопку. Я сейчас разорвусь. Очень тяжёлая. Ключница что-то суёт мне в карман, где деревяшка.

— Ау грустная. Кушай хлеб. Кушай, Ау, кушай.

— Спасибо, Ключница.

Дёргается уголок губ. Я не ела со вчера, пропавшую кашу что-то не хочется. Всё же думает, только по-другому.

— Пока-пока!

— А куда идти?

— Туда, — пухлый палец показывает на огромную деревянную дверь.

— Спасибо, Ключница!

Я повторяю её махание руками, так же говоря:

— Пока-пока!

Так нелепо — я дурачусь с огромной тёткой. И меня не ругают. Другая не позволила так. Мне даже понравилось. Иду вперёд. К чему такая секретность? Почему я? Раз всё серьёзно, могли Ли отправить. Но нет. Ничё, судя по всему, огромная толпа вымерла Дома Мёртвых, и осталась только я для этой работы. Я у двери. Дёргаю. Она открыта. Зачем тогда ключ? Отвечает челюсть. Это не Дом Мёртвых. Длинный коридор в каких-то обоях (Ня приносила обрывки обоев, чтобы я рисовала раньше), простых, светло-серых. Деревянные двери по бокам. Где-то в глубине коридора поёт живая птица. Разговоры, хлопок поджигания газа на плите, шаги, двигают мебель. Пахнет... ничем. Как прохладный ветер весной.

Я не верю. Это не похоже совсем на обычный блок.

Какая дверь нужна? Пойду на пение птицы. Это необычное пение — как... дудочка, воробьи за окном так не умеют. Мои ноги странно пружинят — деревянная доска! В других новых частях дома не найдёшь! У меня отекает рот. Волнуюсь и хочу есть. Упираюсь в очередную дверь. Там птица. Мне туда. Одной рукой держу ключ и накрахмаленное бельё, второй — кручу ручку. Да! Тут птица! Жёлтая птица висит в клетке под потолком и поёт! Она закидывает голову вверх-вниз, развивает крыльями! Какая она красивая!

— Ты кто? — слышу чей-то недовольный голос.

Опускаю голову. Жёлтые обои. Большой деревянный стол. Стулья. На столе лежит ткань белая (зачем?). В центре стола — бумажные цветы в странной подставке (кажется, это Ма называла вазой). Посуда странная. Белая с цветами, не глиняная, как у нас. На неё волнами ложится свет. Какие-то маленькие плоские тарелки, чайник, чайник поменьше. Тарелка с сахаром (у нас это большая редкость!) и сухарями. Вокруг — три женщины, они в форме, но она сидит лучше, я знаю, там точно подкладка есть. Они все очень красивы — одна белая с чёрной косой, у неё губы вздёрнуты; вторая загорелая, с светлыми волосами и глазами-дырочками, а нос задирается к небу; а последняя — низенькая и хрупкая, страшно уставшая. Интересно, кто из них жена Уга?

Развиваются настоящие занавески от воздуха с улицы. Свет играет на предметах, перескакивая с одного на другой. Мне хочется расплакаться. Я с силой сжимаю бельё. Я тут лишняя.

Женщины лениво опять поворачиваются друг к другу и берут странные тарелочки в руки и пьют из них. Что-то горячее и коричневое, а в посуде лежит какой-то пакетик с верёвочкой и зелёной бумажкой.

— Видите, погода замечательная, мы успели занять стол, никто не дёргает — кто вышивает, кто вяжет. За нас, — еле двигает капризными губами женщина с чёрным жгутом, и все как-то соприкасаются блюдами. Дзынь-дзынь.

Все отпивают, загорелая опускает сахар в тарелку. Уставшая жуёт сухарь — там что-то овальное, сморщенное и чёрное в нём. Тараканы? Кто ест что-то с тараканами? Странные.

— Милочка То, могла бы и мужа попросить купить новые чашки, а не с блюдец пить. Её Ил поколотил посуду из-за отказа давать сахар, а нам пить как крестьянам!

Эти тарелки — блюдца? Блюдца — от слова бьются?

Уставшая тулится и краснеет. Это и есть жена Уга и взрослая Ила?

— Девочки, Ил только мужа и слушается. Плакать хочется. Извините ещё раз, мне очень стыдно.

— Надо было воспитывать, тогда бы не краснела! — ехидничает та, что с вздёрнутыми губами.

Светлая лишь цокает языком и продолжает пить из блюдца.

— Ме, у меня дел много — Уг что-то постоянно пишет и говорит о важной неделе, Ил капризничает, мои малыши плохо спят... Только уснули, два дня не спали. Может, будет новая "умелка" — перевернутся на живот?

Ещё дети? Присматриваюсь. Из-за стола видна маленькая плетёная колыбельная на двоих. Сонное сопение и кряхтение. Видны только четыре крошечных носочка — голубые и розовые. Я такие же стирала! Я стирала детям Уга!!!

Ме морщится.

— Конечно, Мученица То, больше всех страдаешь... И вообще, найди няньку и не ной мне больше... А так... ну, ничего, скоро мужья всё сделают, и заживём! Вы подумайте, что нам могут подарить, как только всё получится с бумагами? Я вот хочу себе туфли вишнёвые кожаные. Чтоб каблук был. Не ходить мне в этих "форменных" уродливых башмаках. Они ногу внешне в ласту делают! Жуть, а не женственность! И помаду в цвет туфлей!

Все переглядываются.

Включается загорелая, пожёвывая сахар:

— О, хочу себе или бисера с пайетками самого разного — чтоб броши вышивать! Я там сирень не могу доделать — материалы закончились. Или планшет! Да, планшет для чтения маленький! Девочки, у меня такой до Дома был, читать же хочется. Представляю, как по утрам буду читать свою любимую Тэффи!

То очень тихо добавляет, пока поправляет одеяло в колыбели:

— Носочки тёплые на зиму малышам. Плеер Илу.

Ме смеётся:

— А себе?

— Мне ничего не нужно.

Мне жалко жену Уга, и я никогда не хочу быть такой. Или чтобы Ли стала такой! Нет-нет-нет, ни за что! Она — почти тень своей семьи.

— А вы уверены, что получится? Не хочется крови, девочки, да и мне за Ила страшно — за отцом пойдёт...

— То, не наша проблема! Зато сахара будет больше!

— И нам разрешат посещать библиотеку уже бывшего Наставника. На данный момент она закрыта для посещения.

— Девочки, тут ребёнок стоит, ждёт, надо её отпустить, и разговаривайте о чём хотите.

— Где ты тут ребёнка видишь? Вот этот трубочист с нашим бельём — ребёнок? То, у тебя глаз замылился.

То поворачивается ко мне:

— Ты пришла с бельём? Спасибо тебе, отдай мне его и иди. Ты, наверняка, вся в работе.

Мне её жалко, и она не выглядит злыдней. Встаю к ней и отдаю стопку. Аромат коричневой жидкости от её рук. Забирая стопку, руки у неё дрожат, она смотрит — не оставила ли я пятно? Она мной брезгует.

— Спасибо вам, — выпаливаю я и пячусь прочь. Я не вижу, ком слёз закатывается в горло. Звери. Они звери в клетке. Я слышу птицу, но радости это не даёт. Они меня не считают за человека. У них есть сахар и птицы, но они не смогут, как Ключница, просто так обнять меня. Сахар. Я помню его вкус, я его ела раза три всего. В последний раз года три назад. Есть лучше сахара. Темно-коричневая плиточка с ёжиком на обёртке. Ма принесла её, когда я лежала в лазарете и отказывалась есть. Все думали, что умру. Она говорила, что это для крови полезно, мне ёжик сил принесёт. Самое вкусное, что я ела. Я помню, прятала её под подушку и два месяца по крошечному кусочку растягивала удовольствие. На вкус сладко, и как зимой облизать железяку. Я не знаю, как оказалась во дворе, на углу дома. Но возвращаться туда не хочу. А ключ так и остался у меня в руке. Пока оставлю ключ у себя. Потом отдам Ключнице. Она в тысячу раз лучше, чем все эти жёны клана. Особенно То. Её жаль, но отношение к людям не забыть. Ме хотя бы сказала, как думает. Хоть честная. Как-то холодно! Смотрю на свою обувь — правый ботинок совсем склеился, всё. Ладно. Сначала Ли, потом ботинок. Она сейчас в старом доме. Тут пара шагов и в дверь. Хромаю прочь. Дыра выпускает неприятный скрип. Главное, чтобы Ли была рядом. Только я подхожу... она выходит из дверей!! Я мчусь к ней!

— Лли! Доброе уутро!

— Доброе утро, Ау. Ты решила меня встретить после дежурства в библиотеке? Это очень мило с твоей стороны.

— Дда, Ли. А ччё делала?

— Во-первых, убирала пыль со стеллажей. Представляешь, сегодня нашла новые ноты! Наставник разрешил взять вечером после занятий их. Во-вторых, разговаривала с Наставником. Сейчас библиотека — это пара стеллажей в углу комнаты, прикрытые шторой. На мой взгляд, это мало для времяпрепровождения Наставника.

Меня распирает шок. Как она может хоть о чём-то говорить с этой рухлядью?

— Оон ччё разговаривать может?

Ли ухмыляется, поправляя косу.

— Наставник не всё может сказать, но понимает. И ведь остаётся соболезновать, три года назад инсульт... Но он всё понимает. Мы часто разговариваем обо всём.

Я не знаю, от чего у меня сильнее выкатываются глаза — от жён клана или от разговоров Ли с немощным Наставником?

— Он жже... Ддохлый жжук, — говорю я и чувствую, как лицо вытягивается.

— Наставник сейчас в положении, которое никому не пожелаешь... Предлагаю переменить тему. Тема зашла в тупик.

Ли бросает на меня такой холодный взгляд, что все кишки мёрзнут. Я отшатываюсь. Скрип-скрип. Ли ставит руки в боки.

Моргаю. Зачем защищать чудовище? Я не понимаю. Вспоминаю! Деревяшка! Ня просила показать.

— Лли, а я ннашла ддеревяшку. Ккрасивая.

Я быстро сую руку в карман, нащупываю тёплое дерево и рывком достаю. Перед Ли моя раскрытая чистая рука (она отмылась во время стирки носков) с красноватым куском. Золотоволосая оживает. Она наклоняется поближе, её губы расходятся в улыбке. Ямочки. Её прелестные ямочки на щеках.

— Очень интересно. Я видела похожие возле библиотеки, в передней части старого дома. Это похоже на лист папоротника. Только где его цветок?

Ли негромко смеётся.

— Лли, а ччто такое папапоротник?

— Древнее растение. У славян — синоним чудес, счастья и волшебства. Повезло тебе, Ау, у тебя есть своё счастье.

Я вспыхиваю изнутри. Улыбаюсь в ответ. Счастье на ладони... Оно мне очень нужно!

Мы стоим молча, смотрим друг другу в глаза и улыбаемся.

— Тты ккрасивая, ккак папапоротник!

— Спасибо, и ты тоже красивая.

— Лли, не-нет, я сстрашная. Ии ещё — ппрогуляй ззавтрак.

— Почему? Все обязаны завтракать.

— Лли... Сегодня сстарухи крупу разбирали. Оона вовоняет и пропропала. Стстарухи её ннабивали в щщёки с гоголодухи!

Ли приобретает лицо обеспокоенное.

— Это правда?

— Дда. У мменя есть ккусок хлеба. ППоделим ппополам.

— Как скажешь, Ау. Я верю тебе. Раз ты видела, значит, правда.

Я быстро убираю папоротник и достаю кусок хлеба, что дала Ключница. Разламываю. Протягиваю кусок Ли. Она берёт и начинает аккуратно жевать, почти незаметно. Я напихиваю рот слегка подсохшим хлебом. Вот и весь наш "завтрак". Как сёстры.

— Благодарю тебя, Ау, за компанию и пищу.

— Ввсегда ппожалуйста!

— У нас ещё немного времени до школы. Какие планы после занятий?

— Лли, я ххочу... Я ххочу... Ттебя ссводить в пподвал Ддома. Ттам книги есть. И ккрасивые ввещи.

— Звучит заманчиво. Я скажу да.

Я скачу от радости! Ли со мной пойдёт на склад! На склад!!! Папоротник и правда даёт чудеса!!!!

Ли улыбается с моей радости.

— А что там?

— Ввсе-ввсе!

— Хорошо-хорошо, всё-всё. Поправь волосы. Они в разные стороны из-за бега.

Быстро поправляю.

— Ттак?

— Да, всё так.

Ли растягивает ещё сильнее улыбку. Наверное, она довольна мной. Ей нравится, когда всё в порядке.

— Ау, нам пора. Пять минут до занятий.

Так быстро! А почему???

— Нну ввот. А яя ддумала еещё ппоболтаем.

— Распорядок дня, Ау, распорядок дня.

Ли тянет меня за рукав вперёд. Коса, блики солнца — и ты понимаешь, что ты в порядке. Как же интересно ложатся блики на пряди. Такие розовые тени получаются. Фактурные. Добрый запах бьёт в нос. Запах платка, который она мне отдала. Где-то по бокам летит двор, черепушки на заборе, это мелочи. Я с Ли, это главное. Входим в школу — уже шумно, где-то малышня гудит. Промелькнуло коричневое, пушистое у разбитого ботинка.

— ЛЛи, оосторожнее, ммне ккажется, я ввидела ппполевок.

Ли останавливается.

— Да нет никаких тут полевок. Показалось, Ау.

— Иил их бобоится ддо ввизга.

Ухмылка.

— Значит, услышим визг.

Железная дверь. В классе кичится Ил перед дружками, и другая куча-мала сидит за партами.

— А я, блин, стану важным, слышите? Папка вас тоже возьмёт в клан. Мои ж друзья, блин, — доносится до нас среди шума.

— Лли, зря он ттак? — шепотом смеюсь в ухо главной отличницы.

— Определённо. Мнимая важность... Это учитель Хи спит на парте?

Оборачиваюсь. Почему вечно опаздывающий Хи спит на своём столе? На голове — холодная повязка. Дёргает бровью даже во сне. Если бы не поза, не догадаешься.

— Сспал ппрям в кклассе?

— Судя по всему, да. Пора рассаживаться.

Ли медленно садится. Я плетусь к своей парте. Как тут... Резко....

Визг Ила! Он кричит, забрался на парту от страха!

— Аааа, блин, убейте её! Убейте заразную!!!

Хи просыпается, морщится, трёт голову и смотрит сквозь Ила.

— Не позорь отца. слезь, — говорит он через боль.

— Она огромная, блин!!!

— Психологическое придание незначительному значения. Внимание произвольное, хи-хи.

И за нервным смешком Хи класс сам начинает смеяться. Хи с напряжением опускает голову. Дружки пытаются поймать мышь, но не получается. Они бьются от парты, шипят друг на друга — а мышь цела и невредима!

Я вскакиваю, тихо пригнувшись к полу, иду к парте Ила. Мышь бежит рядом со мной... Быстро руки вперёд! И мышь у меня в руках. Это крошка! Он ещё маленький.

— Это ммышонок, Иил. Ппотерялся.

Ил не слезает с парты:

— Растопчи, блин! Тварь заразная.

Вскидываю бровь.

— Ппро мменя иили пополевку? Оона тетепленькая. Пепечка.

— Заткнись.

Хи лениво из-под своих рук бормочет:

— Слава мертвецам, хи-хи, я не нарушил субординацию... Уг бы меня...

Хи чуть приподнимается:

— Дети, потушите свет, слишком ярко. Посидите тихо, позанимайтесь своими делами, хорошо?

Я всё на корточках. Крошка дрожит, она сильней Ила испугалась.

— Ау, принеси водички Учителю.

Я слышу, как затихает класс. Хи никогда не пропускает уроки. Переваливаясь, со скрипом слезает Ил. Его придерживают дружки, что-то говорят успокаивающее. Если Ил всей своей тушей навернётся, то громче будет, чем визг из-за мыши. Я смотрю на Ли. Спокойна. Солнце украшает её лицо. Её взгляд ни на Хи, ни на Ила, ни на мышь... На меня. Она чуть кивает. Гордится мной? Мной гордится лучшая в классе!!!! Победа!! Шпилька считай уже моя!!

Я задираю нос и ухожу из класса за водой. Вода у нас в столовой и в бочке на улице (бочку наполняют из специального подземного источника). Вышагиваю. Сегодня я победитель, приблизила себя к шпильке. Конечно, это сложно, но я смогу. И коридор не давит, идётся легко. Малышня что-то тихо и внимательно пишет. Никого в коридоре. Шаг, припрыжка — и во двор. Во дворе никого — почти полдень, а в мае уже слишком жарко выходить работать в это время на улицу. Мышь тонко пищит, утыкается носом в мои пальцы. Щекотно. Вроде подходящее место — у забора. Лечу к забору, аж волосы назад. Наклоняюсь, выбираю, куда сажать, и легонько сажаю в дикие злаки путешественницу. Она встаёт на две лапки и начинает мыть мордочку.

— На сегодня хватит приключений. Пора домой. Тебя там ждут.

Мышь навостряет свои уши и сопит. Как понимает меня, прячась в траву. Умная, какая ж она заразная?

Улыбаюсь вслед. Всё же как хорошо, что жива. Ещё набрать воды Хи. Дело лёгкое, сделать нужно. Отхожу от забора, пара шагов. Вот бочка. Почти Ил — широкая, неподвижная. В свежей воде плавает выцветший красный ковш-миска с длинной ручкой. Поддеваю ногтем, черпаю воду. Пора обратно. Напоследок черпаю ладонью воду и пью. Холодная, приятная жизнь омывает меня насквозь. Хорошо живу! Ступаю медленно. Хи гад, но пить хочет. Наблюдаю за водой. То круги, то брызги, то звёздочки от лучей. Правду говорят — жизнь из воды. Как может быть по-другому, если такая красота? Захожу в школу. Совсем тихо, как на кладбище. Не помню, чтоб было безлюдно. Дохожу до двери. Уг!! Сам Уг стоит в дверях, преграда входу. Еле как не уронила ковш. Стою позади главы клана. Запах пота и злости.

— Причина отмена занятий, Хи? — голос тихий, им резать можно.

— Самочувствие. Вы ведь знаете — травма...

Голова...

Хи смеётся и не может остановиться. Смех вымученный, больной, душащий. Чувствую, как он дёргает и морщится в этом припадке.

— Не аргумент. Ты выпускаешь всех 15-летних в этом году. Включая Ила.

Уг покачивает головой. Хруст затекшей шеи.

— Прошу, господин, дайте, хи-хи, Аспирин или Нурафен. Это нарушение должностных обязанностей не повторится. Прошу, дайте один день отдыха.

— Больной? Иди, становись истинным мертвецом в Лазарет. Найдём, кем заменить.

— Я обещаю...

— Дело. Клан смотрит на поступки. Наш кодекс чести, понимаешь.

Хи опять забился смехом. Он им болеет. От его болезни нет лекарств в Доме. Класс затих, кто-то вот-вот заплачет, но я слышу Ила, противно поддакивающего:

— Конечно, Уг, блин, по кодексу!

Сквозь приступ, Хи поднимается к Угу. Его трясёт в напряжении.

— Я проведу урок, хи-хи-хи-хи. Моя должностная обязанность. Прямая форма педагогической деятельности — занятия фронтальные.

Уг усмехнулся и почесал бровь искалеченной рукой.

— Заслуженные учителя умеют изворачиваться. Ты своё получишь, Хи. Не заговоришь.

Уг резко повернулся и ушёл прочь — я вжалась в стену. Снесёт ещё! Он растворился в коридоре, как блики на воде. Хи слабо искал меня глазами, вываливаясь из дверей. Сил ему не хватало. Мне его почти жаль. Почему почти? Это Хи.

— Ау, Ау...

— Я ппришла.

Я встала напротив него, подняла ковш как можно выше ему. Он начал, пропуская глотки, пить. Придерживаю дно посуды. Болезнь — не повод убивать человека. Даже если это Хи. Опускаю ковш. Учитель как-то повеселел и оживился.

— Лучшее проявление временной трансформации из вертикальной в горизонтальную систему взаимодействия. Можно сказать... Дала второе дыхание, хи-хи.

Он смотрит на меня не со злобой, а устало, немного с брезгливостью, но больше всего в нём боли. Редко так.

Хи возвращается на своё место. Я тоже. Хи промакивает лоб повязкой и, глядя прямо на меня, начинает говорить безэмоционально:

— В связи с тщательным наблюдением клана, сегодня будет проведено занятие, которое не имеет больших затрат и наиболее мне импонирует. Тетради убираем. Сегодня будет устный урок. Тема: Моря России и ближайшего зарубежья.

Чего? Какая Россия? Ма про Понт говорила, а не про Россию. Класс радостно перешёптывается. Ли вытягивается в струну от интереса.

Хи берёт лист бумаги и рисует какой-то странный лист. Это осина? Липа?

— Мы живём в стране под названием Россия. На карте она выглядит примерно так. Обратите внимание — она как бы "растянута" по широте листа.

Р-о-с-с-и-я. Звуки зверька. Рычат и свистят. Как живое. Неизвестное и живое. Не похоже на Понт. Похоже на колонну с подставкой — Ма про такие рассказывала.

— Из-за данной специфики наша страна обладает разнообразием географических объектов. В том числе и море. Как вам проще объяснить... Солёный водоём, имеющие реки, впадающие в него. Основные моря нашей великой родины — это Чёрное, Азовское, Балтийское...

Он махал над листом, помечал крестиком моря. Там что, умирают все? Хи меняется в уроке — стал больше похож на человека. Даже усики не мёрзкие. Наверное. Интересно, а какое из морей — это Понт Ма? Я думаю, там, где тепло. У неё глаза жаркие, в них нет снега. А Хи дёргается, двигается.

— Важный вопрос современного Азовского моря — это обмеление...

Обмеление... Об-меление... Мел появляется?

Открывает и закрывает рот, тыкает в карту. Всё очень важно. Сколько он так открывает? Может, минуту, может, десять. Я, может, и хочу всё узнать, но он говорит сложно. Экосистема??? Климат???? Хи, скажи, покажи мне Понт. Я буду счастлива! Просто сделай это! Ты ж знаешь, я знаю!

— У кого есть вопросы по теме?

Я неожиданно поднимаю руку. Поднимаюсь. Все глаза на мне.

— А г-г-де П-понт?

Хи поглаживает усы.

— Хи-хи, вероятнее всего, вы имели в виду Чёрное море. Понт... Это ненаучно и безграмотно. Основано на чувстве ложного патриотизма. Передайте Ма, чтобы вспоминала географию (это улучшение когнитивных функций, как заслуженный учитель России заявляю).

Внутри что-то разбило. Как он смеет указывать Ма???

Я краснею, в шее и скулах становится горячо.

— М-ма с-старше, п-понт с-существует.

Хи закатывает глаза.

— Просторечие, хи-хи, не достойно образованного человека.

Хочется убежать. Пошёл шёпот по классу. Хи чувствует это и с небольшим наклоном головы продолжает:

— Раз, Ау, вы решили блеснуть знаниями вне моего урока... Каспий — это море или озеро?

Глаза в пол. Я вообще не помню, что это такое. Но звучит хорошо. Как волна.

Я упираюсь глазами в Хи "диким взглядом" и сквозь зубы шепчу:

— Б-большая л-у-жа. У-уверена.

Класс смеётся. Громче всех Ил. Ли как-то зажала плечи, ей стыдно за меня.

— Дикость, но верная дикость, хи-хи. Хоть Каспийское море и называется морем, но по существу вопроса это бессточный водоём. Солёное озеро.

Хи подписывает кресты на листе.

— Покажите, где Каспий находится. Выходим. Показываем одарённость, хи-хи.

Спотыкаюсь. Стою у листа. Вижу снизу листа щель и возле неё крест. Вот. Точно тут. Показываю. Хи дёргает бровью.

— Метод тыка, но верно. Прочитайте, что возле этого места подписано.

Я смотрю. Я не могу узнать буквы. Они как все и ничего. Это б? Д? У? Ю? О? В?

— Ю?

— Ю??

Класс ещё сильнее хохочет.

— Тут В — Волга, которая впадает в Каспий. Волга, Волга, Волга!!!

Он бьёт по столу под каждую Волгу.

Ноги уходят всё ниже и ниже и ниже, а стою на полу. Какой ты гад, Хи. Незаслуженно учитель России. Теперь понимаю, почему он у нас в доме. Хотя он чуть младше Ня — ему 49, Ма мне рассказала.

— Опустите взгляд. Звериные глаза. Сразу видно — каспийский тип.

Мотаю головой — пытаюсь сбросить подавленность. Не отпускаю глаза.

— И ч-что т-такое ка-каспийский тип?

Хи скользит по мне глазами.

— Есть расы... Хотя о чём я, хи-хи? Всё равно вам не надо. Одним словом — южане-азиатские лица. Никогда не умели жить нормально — вот, — он показывает на стёртый крестик, — было Аральское. Что сделали? Уничтожили. Верно, освоение территорий цивилизованным образом не доступно. Всё уничтожаете, к чему прикасаетесь. Уничтожили великую геополитическую страницу нашей страны, почти четверть всей планеты, и это всё были мы! Мы! Хи-хи!

Хи захлёбывается тем больным хохотом, что и при Уге. Пытается зажать рот, а надорванный звук вырывается, вибрирует. Остановиться не может, аж красный. Вот тебе и месть. Хи рукой показывает "сидите тихо". На этом урока географии не будет. Мне дважды повторять не надо. Открываю крышку парты — достаю фенечку, обрывок обоев и уголь. Наверстаю всё своё "послушание". Как раз закончу браслет для Ли. Смотрю — и другие что-то своё делают. Кто-то разговаривает, кто-то что-то делает в тетради, Ил опять хвастается перед дружками.

— И я, блин, возьму вас. С отцом поиграть. Завтра. Никому не говорить. Голову сверну, ясно, блин? — обрывочно улавливаю я. Пх, он никуда их не поведёт. Уга испугается и сразу же дружков бросит перед коридором клановского Дома.

Фенечка. Осталось немного. Закрепляю на булавку в рубище готовый конец. Так удобнее. Нити разные — тонкие, блестящие и настоящие мулине. Очень мягкие и щекотные. Приступаю. Мои руки быстро перекручивают нити, натягивают узелки. Ряд — закрепила. Наискосок нить — закрепила. В другую сторону — закрепила. Лилия — это самый красивый цветок на кладбище. Для Ли фенечка с цветами красно-оранжевой лилии очень хорошо подойдут. Я придумываю сама, как нужно перебрасывать нити. Плечи расслабляются, а голова становится совсем тихой — только плетение. Ой, а может, тут по-другому натянуть? Или вплести новую нить с золотыми блестяшками? Ли скорее золото, чем серебро. Потому что цветущие деревья, понтийские богини и весна — это точно золото. Узелочек, веду новый узор — стебли лилии. Зелёный блестящий, зелёный светлый, тёмный и золото... Это должно понравиться ей! Поддеваю плетение и делаю закрепку. После закрепки всегда плетение косичкой — завязки крепкие, не рассыпятся.

Ну и на руке лучше сидит. Один, два, три. Переложить, переложить, переложить и узел. Фенечка готова! Подарю Ли завтра. Ли, это тебе, на браслете лилии, потому что ты Ли... Глупо звучит. Шорох вокруг, а на руке фенечка горит. От стыда и красоты. Оранжевые лилии с зелёными стеблями на сером фоне качаются лёгким ветром. Свежий воздух в классе — маленький вор, как и фенечка с кладбищенскими цветами. Прячу в карман рубища фенечку. Главное — не забыть. Теперь рисование. лист обоев подлетает от воздуха, уголь... Что бы нарисовать? Прикусываю губу. Обычно я рисую то, что вижу, — Ма, Ли, какие-то вещи. Не то. Каспийский тип... Кто это вообще такие? Как я? Как люди из сна... Парень из сна! Точно, я попробую нарисовать парня в куртке. Он точно может сказать "я дикий и что?", и Хи возмутится.

Отламываю кусок угля. Твёрдый, деревянный, слоистый. Если чуть-чуть помну пальцами — остаётся серый след. Идеально для заливки. Оставляю отпечатки — получается серая крепкая шея с плечами и скуластое, оквадраченное лицо. Беру уголь как карандаш — и лоснящийся хвост чёрных волос лежит на правом плече. Ещё мазок — куртка кожаная с рефлексами (Ма объясняла, что такое рефлекс на картинах) и рябая рубашка. Как он красив, даже без черт лица. В нём есть что-то важное, гордое. Может быть, я бы хотела, чтобы он был Наставником. Нет, не в Доме, а в другом месте — он точно справится.

Какое у него лицо? Похож на меня? Может, вообще чужое, но знакомое мне лицо? А глаза? Добрые, сердитые, насмешливые?

Во сне он звучал не как обычно — в Доме все голос опускают в конце фразы, а он всё выше и выше и выше! Нет. Наверное, просто я фантазёрка, и никакого парня в кожаной куртке не существует. Большая лужа (оказывается, это Каспийское море) есть, но точно я его видела? Может, я и не "южанка-азиатское лицо"? Я непонятная, и никого нет на меня похожего. А я просто выдумала себе Большую лужу и этого красавца?..

В носу начинает щипать, к горлу подкатывается ком. Я не плачу. Тру лицо руками — не ной, всё правда, всё выдумка. Чувствую, как уголь с пальцев скатывается на моих щеках в серые шершавые метки. Слишком сильно мечтаю. Слишком сильно надеюсь.

— Уроки окончены, хи-хи, до завтра! — гремит Хи. Очень быстро время прошло! Тру щёку. Лишь бы выбить дурацкие мечты. Ишь, какая особенная. Ещё пойди, объяви себя дочерью какого-то богача или целого короля — а грязное рубище и сальные волосы так, случайность!

Поворачиваю голову. Все собираются, Ил с дружками ушёл. Ли сидит и сделала тот жест — повернула голову, но на меня. Это жест, когда хочешь что-то сказать, но не знаешь как.

— Не желаешь пойти со мной на обед?

Убираю руки. К чему она?

— Ччего тты?

— Мы обе ощущаем голод. Занятия на сегодня закончились. По расписанию — обед. Необходимы ещё аргументы?

Мои брови подлетают.

— Лли, ссерьёзно?

— Абсолютно. Вставай.

Я встаю. Не могу спрятать рисунок в стол — куда убрать? Куда спрятать? С секунду стою камнем. Ли замечает.

— Ау, ты что рисовала? Выглядела... счастливой. Обычно ты не такая.

Быстро прячу рисунок под рукой.

— Ккаракули. Ээто не вважно.

— Как скажешь. Собирайся.

Открываю крышку — бросаю уголь и рисунок. Руки об рубище. Неважные дела.

Ли вбирает носом воздух, как это делает мышь-полёвка.

— Не могу понять, чем пахнет...

— Ппоймёшь, ккогда еесть ббудешь! — ехидничаю я.

Ли качает головой, но не обижена.

— Колючка Ау.

Улыбаюсь, отбрасываю волосы с лба назад.

— Ккакая еесть.

Ли почувствовала запах растёртого угля в моих потных руках. Я-то привыкла, а у Ли нос чувствительный. Вот и дёрнулась. Потому что потею я сильнее остальных, ответов на это у меня нет.

Ли щурится.

— Мне кажется, ты вспотела.

— Дда нну, ээто нневозможно! Ммертвецы нне потеют! — хохочу я.

— Тебе нужно тщательнее следить за гигиеной, Ау.

— Тты еесть ххочешь или мменя ннюхать?

Ли закатывает глаза (я вижу, как двигаются мышцы у края глазницы).

— Тогда идём.

Ли идёт мимо моей парты и берёт меня за рукав. Мы покидаем класс Хи. В сером коридоре куча народу. Ли вытягивает меня вперёд, как упёртого осла.

— Иди первая, тебе необходимо поесть.

Быстро выворачиваю руку и с силой выкидываю Ли вперёд, упираясь ногами в пол. Ли легче меня, и рывок получился слишком сильным — она пошатывается, раскрывая подол рубища удивительной орбитой на поясе, цепляется за стену, переводит дыхание.

— Ннет, ттебе. Нне ссмей спорить! — прикрикиваю я через толпу.

Ли не злится — только точно так же закатывает глаза.

— Идём вместе. И без боданий, Ау!

Плечом к плечу. Запах мыла от её волос и тот тёплый, добрый запах. Где-то в груди становится спокойнее. Тук-тук-тук.

По коридору гуляет ветер, и холодок пота скользит потоками. М-да. Зачем мне так сильно потеть? Ли, кажется, вообще не потеет!

Выходим из школы. Нам нужно обойти весь дом спереди, завернуть за угол, найти пристройку на боку чёрного цвета и зайти.

Шагаем.

— Ау, прохладный ветер, нужно быстрее. Замёрзнешь.

Киваю. Почти бежим. По краю виден старый дом, двор (Ли ускорила шаг). Какая Ли благородная, как принцесса из сказок Ма. Могла бы и сказать "Вспотела? Твои проблемы". Но это была бы не Ли, а другая, и с такой... такой я язык бы показала!

— Ау, мы почти подошли. Ты ворон считаешь?

Правда, подошли?

— А, да?

— Не отвлекаться три раза на слово мертвеца — это сильно.

— Лли, я ппросто ззадумалась... Что тты как прпринцесса!

У скрипачки появляются ямочки от улыбки.

— Неужели принцесса?

— Ссамая настоящая! — и мы входим в пристройку.

Тёмное, смурное помещение с крошечными лампочками. Пол серый и разбитый. Длинные столы и возле них такие же лавки с двух сторон. Чтобы весь Дом мог поесть. Сколько тут? Тысяча? Две? Никогда не считала, но в столовой всегда тесно. Обязательно всю истолкают, пока сидишь. Не люблю это место.

Ли резко тянет меня за рукав в сторону и показывает. Ма пришла раньше нас и заняла места у края стола! Быстро садимся. Я села возле Ма, Ли сидит напротив меня. Одно место для Ня — она скоро подойдёт.

— Какие люди! Чертенок! Ли! — Ма подпирает по-женски кулаком дряхлую щёку. — Давненько мы вместе не ели. Поэтому... Кто рано встаёт, тому Бог подаёт.

Переглядываемся. Перед нами хлеб прямо на столе и низкие миски со сколами, прикрытые крышкой. У миски — погнутые ложки. Рассматриваю всё — давно я тут не была.

— Странно, обычно не подают с крышкой... Ведь так, Ма?

Ма качает головой и тоном заговорщика отвечает Ли:

— Это как-то связано с кланом, Ли. Клянусь больным сердцем, это клан.

Я решаю влипнуть в разговор.

— Гглавное, ччтоб ппоесть мможно и нне травануться. Ттуалетов в Доме ннемного. Нне хватит.

Ли опять закатывает глаза. Ма цокает языком.

— Очень добрая ты, Чертенок. И не травануться, а отравиться. Говори понятно и культурно.

— Поднятая тема неприлична за столом.

— Согласна с Ли, Чертенок.

— Дорогие ббратья и сёстры-мертвецы! — раздаётся противный голос Хи. Мы все сворачиваем головы.

Рядом с Хи стоит Уг, разминающий культю. Он выглядит довольным. Все глаза на них.

— Высокоуважаемый Уг решил проявить великую милость и щедрость по отношению к жителям дома, хи-хи! Сегодня обед — почти праздник среди серых будней! Громкие благодарности и аплодисменты за такой жест воли клана!

Все хлопают. Хлопает и Ли. Только я и Ма спрятали руки и ждём.

— Чертенок, скоро будут проблемы. Перед забоем скот кормят.

Киваю Ма.

— Ззаччем ттак?

— Может, узнаем.

— Снимайте, хи-хи, крышки и вкушайте с благоговением дар!

Стук глины. Перед нами стояла посуда — в ней плавали тёмно-коричневые, жёлто-прозрачные куски, утопленные в зеленоватую жижу.

— Ма, мясо!

Когда в последний раз нам так везло??? Не пустой суп!! Наемся!! Хватаю ложку и начинаю есть — выбираю так, чтобы с кусками было. Солёненько. Во рту хрустит, тянется, где-то склизко, но хорошо разжевать! Чувствую, как волокна падают в глотку.

Посматриваю на соседей. Ли по маленьким глоточкам ест, перед этим разделяя куски в миске ложкой. Ма морщится и пьёт только бульон.

Я ещё не дожевала ту тонкую прозрачную штуку (интересно ощущается на языке), но решаю спросить у Ма:

— Ма, не ешь? Это ж мясо!!

— Отбросы, поданные как изыск: хрящи, сухожилия, внутренности... Разве это достойно?

Облизываю ложку. Ли прикрывает рот — кажется, её тошнит.

— Ма, ну это же есть можно!

— Уважая себя, не станешь вылизывать объедки. С чужой милости. Тут даже не понятно, кто тут — весь скотный двор. Судная похлёбка.

— Чего? — и беру кусок пожирнее.

— Судная похлёбка. Перед большим судом нас откармливают. Не к добру.

Что-то мудрит старая гречанка.

— Ма, нос воротишь, отдай мне свою миску.

Она одним движением пододвигает мне. Я быстро доедаю своё и доедаю за Ма. Она как-то грустно на меня смотрит, положив голову ещё сильнее на кулак.

— Ешь, пока рот свеж...

Жую и не могу отвести глаза от Ма.

— Ма, ты точно не хотела?

— Нет-нет, ешь-ешь. Ты в блок, чертенок?

— Зачем в блок, ещё рано... А мы гулять пойдём, да, Ли?

Ли кивает, пытаясь побороть тошноту.

Подрываюсь и забераю Ли.

— Ма, ушли!

— Давайте, пока посижу, Ня подожду.

Ли мчится к выходу, а я иду медленно — на полный желудок сложно бежать. И когда Ли скрывается в дверях, я прислушиваюсь, шагая к выходу, — Хи и Уг спорят в тёмном углу столовой:

— Господин, хи-хи, зачем такие экономические траты? А как же надвижение "чего-то" и в миру, и у нас? ...Как же заповедь Наставника "Не нежь тело своё"?

— Хи не способен понять стратегию. Еда не ради еды, а ради подчинения. Сытые легче примут перемены. Не станут возникать.

— Как я не подумал, хи-хи, о выгоде клану... Вы абсолютно правы...

Дальше уже не слышу — я за дверями, рядом Ли пытается отдышаться.

— Лли, ппостой, отдышись. Пплохо сстанет.

Скрипачка делает вид, что я про какую-то другую Ли.

— В порядке. Просто... Там душно.

Врёт. Но ничего не скажу. Пытаюсь перевести тему, пока моя спина становится из просто мокрой в ледяную.

— Ттам ммного иинтересных вещей... Нанапример, книги. Тты же люлюбишь чичитать?

Глаза-листочки хитро щурятся.

— Очень. А кто есть?

— Нникого.

— Ау, писатели! — горит Ли немного с тоном "ну глупая".

Я словно знаю, кто такие писатели!

Я выбегаю чуть вперёд Ли — чтобы не думать ни о писателях, ни о странном разговоре Уга и Хи. Уверена, это о том завещании. Не шутили вчера. Да и нужно показывать путь — в старый дом, мимо лазарета вниз по коридору, упираемся в кочегарку. Стальная спрятанная дверь в стене. И в моём логове зверя, птичьем гнезде.

— Э-эй, зза мной! Ббыстрее! Ппока не заметили!

Я выкрадываюсь перебежками, только разбитый ботинок мешает. За моей спиной осторожно прячется Ли. Деревянные развалины дома с незакрывающейся дверью. Ныряем внутрь — я быстро пытаюсь провести мимо широкой серой комнаты без окон, с запахом гноя, гниения и разломанными койками с пружинами. Лазарет. Ли вжимается в мою грязную руку, утыкается лицом в спину. По моим костям — её дрожь. Чистая любимица не может смотреть спокойно. Не к этому её готовят Ня, Хи и прочие её. А тут... такое.

— Титише-тише, яя с ттобой. Нне брошу.

Она молчит. Только тихое поддакивание в мои рёбра. Горячее дыхание в моё полное рубище.

Она никогда не видела лазарет. Дом оскалился перед лучшей гнилым чёрным оскалом. Запомнит? Скорее отгонит как страшный сон и будет ещё усерднее играть на скрипке. А мне нечего бояться — я уже там была. Жуткий мужик со мной лежал — у него была сломана челюсть. Отмучился быстро. ...Было дело. Наши ноги коротенькими отрезками идут по склону. Лазарет где-то там. Ли выпрямилась.

— Мы скоро?

Сбегаю вниз, где летучий дым и жарко до костей. Двери кочегарни. Ли медленно, задрав голову, покачивая бёдрами, спускается ко мне.

— Сскоро, ппоторопись!

Стучу ногтями по закопчённой стене. Не то, не то. Вот! Звонкий звук!!!!

Выламываю с ноги дверь! Бух! Темнота, огромные кучи и запах старого всякого добра! Мы на складе!

Скрипачка наконец-то со мной. Я думала, она полжизни спускаться будет!

— Ау, шутка глупая. Тут ничего нет.

Я молча захожу в место и выхватываю чудной светильник (он похож на гриб с красной шляпкой и точками на нём), включаю... Резко моё лицо и лицо Ли расчерчивается грубыми тенями от желтоватого света.

— Ввот и ссвет! РРадуйся, ээто ккруче спичек! Оон долго работает!

Ли наклоняет голову, волосы светятся золотом. Укладывает белые пальцы на шляпку — они светятся красным, всю кровь Ли видно.

— Ау-ау... В своём духе. Это твой... Гриб?

— Дда, ттут ввсе момоё. Нникому же в Доме нне надо.

У Ли дёргается уголок губ.

— Хорошо, гриб твой... Он мне понравился. Можешь оказать честь стать моим экскурсоводом?

— Ччего? — морщусь я как с кислого. Уверена, выгляжу как бабка старая сейчас. Сердце пропускает один удар.

— Покажи мне свои богатства.

Улыбаюсь самой глупой улыбкой, аж в скулах больно.

— Кконечно, ттут много есть всего. Идём, не оотставай. Держись за гриб.

Я веду Ли в темноту. Зайчики-волны вскакивают по кучам вещей, по стенам, по нам. Моим рукам жарко — может, от лампы, может, от гордости от себя. Подвожу её к первому сокровищу. Плюшевый мишка в гамачке.

Поднимаю гриб повыше — и по старому полосатому полотенцу (я сама из него сделала лежанку) тает свет. Мишка лежит под одеяльцем. Бурый, кудрявый, с заплаткой синей на ноге, но с добрыми чёрными глазами и пластиковым таким же чёрным носом.

— Ээто Мишка. Нне знаю, чечей он был раньше, но он хороший. Я его попочинила и нанарядила. Ттеперь у него есть ббабочка и жжилет. Нанастоящий медведь костюма, — хихикаю я, утыкая одеяло потеплее.

Ли покачивает гамак.

— Очень хороший. Ты бы хотела себе такого, когда мы были маленькими?

Я ни секунды не выдерживаю паузы.

— Очень. Бьыла ссамой ссчастливой и попослушной ддевочкой в Доме.

— Он раньше принадлежал ребёнку? — тихо спрашивает Ли, её голос отражается от стен.

— Да, ккак и ввсе тут. Иизъяли. А я ммогу ззаботиться о этом ввсем, как хохозяйка. Как деделали люлюди до ээтого.

Скрипачка быстро переводит тему.

— Пойдём дальше?

Недалеко от мишки лежит огромная куча сломанных смартфонов и прочей техники. Я подсвечиваю, ставя гриб на пол.

— А это что?

— Лли, ты нне поверишь, ээто техника мира за пределами Дома. Ма ссказала, это ссмартфоны. И онни могут всё — и звонить, и фотографировать, и всё-всё... ППредставляешь?

Ли кривится.

— Нет, это просто пластинки со стеклом, они не умеют. Может, это какие глупые люди принесли?

Я возражаю, отбрасывая волосы с мокрого лба.

— Ннет! Они могли всё это! Ллучше смотри. Это пплеер. И нна него (мне объяснили) моможно скскачать ммузыку! Сесечас он ттак не моможет... Я бы тебе его поподарила.

— Верю-верю, — а её голос такой же насмешливый. Она не верит в плеер. Зря. Так, что ей ещё показать?... Горы одежды? Нет, она не поймёт. Точно! Украшения возле старого дивана!

Я забераю гриб и веду Ли через всю комнату — тут огромные кучи одежды, обуви (я тут даже находила то, что Ма называет лифчиком. Зачем женщинам вся эта раздельная штука — одно снизу, другое сверху, если можно носить просто сорочку?), каких-то карточек (Ма их называет банковские) и прочих мелочей. Усаживаю Ли на старый диван, ставлю на пыльный жёлтый подлокотник гриб.

— Тут так грязно! — ругается Ли.

— Мямягко! И нне устанешь!

Я быстро отбегаю от дивана, нахожу шкатулку в куче тряпья (в один из разов я ходила по всему складу и собирала вот сюда все украшения), спешно возвращаюсь обратно, ставлю коробку на колени Ли, а сама плюхаюсь рядом.

— Отткрывай, ссмотри.

Ли открывает — её лицо обретает те самые ямочки улыбки. Она сначала трогает содержимое, потом начинает примерять кольца, прикладывать к ушам серьги с камнями и спрашивать:

— Мне идёт?

— Да.

— А эти?

— Да.

— А эти?

— Да!

Я любуюсь ей. Красавица. А потом на дне шкатулки находит длинные нити жемчуга — розовый, чёрный, белый, круглый и похожий на грушу. Перебирает сначала пальцами каждую луну, подносит к щекам и немного сжимается:

— Ау, он холодный!

— Оон всегда ттакой.

Потом начинает примерять — на голову, как диадему; на шею; на плечи, как удивительную накидку. Я словно не на складе, а в другом месте, и смотрю на Ли со стороны. Она делает всё почти без слов, но с улыбкой. Красавица.

— Ау, украшения — достаточно интересное времяпрепровождение, а... Книги? Ты говорила про книги!

— Дда, ссейчаас!

Я вскакиваю — мчусь в другой угол. Тут книг двести-триста (мне как-то скучно было, и я всё посчитала). Пыльные. Беру первую стопку и любимую, про девочку в волшебной стране.

Лягушачьими шагами доношу стопку. Ставлю в ногах Ли (обмахиваю рукавом пыль — чтобы Ли не пачкалась). Ли деловито берёт верхнюю книгу (мою любимую) и начинает про себя читать. Я сажусь рядом, укладываю голову на спинку дивана, рядом с её косой. Движения глаз, переворот пальцев, а я смотрю картинки. Вот девочка падает. А уже тут она с котом. А тут она с какой-то страшной женщиной (у неё что-то нехорошо со внешностью, мне нравится).

Ли очень быстро читает.

— Ккак тебе, Лли? Ээто ммоя ллюбимая ккнига.

Ли немного ведёт плечами вверх-вниз.

— Книга хорошая, но я привыкла к более серьёзному. Как ты, кстати, её прочитала? Тебе же тяжело.

— Ссмотрю на ккартинки и ссочиняю ссама.

Ли смеётся.

— Какова вероятность, что я общаюсь с будущим писателем?

Щурюсь, поворачивая ближе к Ли гриб.

— Лли, ммне ннравится ккогда... Ппроисходит, а нне сидеть и ччитать! Скучно!

Ли быстро убирает книгу. Теперь в руках — красная, в шершавой коже. Тут очень мелкий текст. Не разобрать. Ли вихрем переворачивает страницы, читая, и одними губами шепчет.

— Неточка... А какое полное, уважительное имя?

Меня распирает, а щёки горят от придуманной глупости:

— Ннет точка! Мменьше тточки! Ззакорючка! Нничего!

Ли откладывает книгу и хмурится на меня.

— Великая классика не терпит хамства. Это Достоевский. Серьёзный автор. Здесь нет места хохоту — описание истинных страданий, отказ от изнеженной жизни и скверны в прошлом... Таких испытаний сейчас нет, мы живём хорошо. Но не настолько, чтобы окаменеть сердцем, Ау!

Я хватаюсь угольной рукой, где сердце свисает на одну сторону. Окаменеть? Будь я камнем, то бы не повела сюда! Вот нос задрала! Думает, умнее меня??? Может, этот самый, как его... Достоевский сам так думал! Неточка — нет точки, почти ничего! Конечно, Мученица. Я ничего не понимаю! Воротничок наглаженный!

Смотрю через Ли — как я на неё зла.

Ли отводит глаза и закрывает ладонью лицо. Не хочет на меня смотреть, а сама всё читает и читает дурацкую книгу про Точку. Сидим молча. Как-то неловко, роняет в меня:

— Данного автора очень любит Наставник. Говорит, что этот писатель разделяет мысли Дома. От земли к земле. Превращение в истинного мертвеца. Людская скверна. Только жаль... Он слишком сильно мечтает и... На мой взгляд, слишком сильно верит. Истинный мертвец ни в кого не верит.

Гнев угасает, но трещит головешкой в груди.

— И ччто?

— Просто так. Наставник говорил, что много раньше читал. И обещал подарить мне все тома Достоевского. Когда-нибудь.

— Нну ббуду рада. Ппрочитала?

Ли убирает книгу, шуршит корешками у дивана.

— Да, я закончила. Хочется что-то ещё. Знаешь... Для себя.

Я слушаю Ли, и под рёбрами тухнет. Не могу больше держать зло. На неё. Кладу руку с сердца на диван, рядом со скрипачкой.

— Лли, ччто ззначит ддля себя?

Глаза встречаются. Лицо спокойно, ушла куда-то с белых щёк вся заносчивость.

— Когда можешь... Немного потакать себе. Немного баловать. Для меня это Гумилёв. Тс, тайна. Никто не знает. Теперь я, ты и Ня в одном секрете. Молчать могилой, поняла?

Киваю. Имя странное, главное, чтоб ей нравилось.

Ли убирает подальше Нетту и замирает, вспоминая что-то. Она выпрямляется струной и начинает тянуть строчки, я внимательно вникаю:

— Послушай, далеко-далеко на озере...

И я представляю:

Жираф. Он шагает на рассвете, и солнце раскрашивает на рассвете, оставляя тени-пятна, подсвечивая шею, шкуру и ноги. Летают маленькие птички. Они садятся на голову и спину гиганта. Он бежит за ними, шумит трава... Пытаюсь устроиться поудобнее, раскладываюсь на спинке... Шмяк! Огромная постройка из вещей разваливается с огромным грохотом. Переглядываемся с Ли. У моих ног пищат часы с будильником. Их вынесла волна вещей. Серая полоска с кровавыми цифрами. Всматриваюсь... У нас час до отбоя! Опаздываем!!!

Я вскакиваю (на диване остаётся след моей чёрной руки и рубища), Ли с непониманием поднимает глаза.

— Что случилось? Я не всё рассказала...

— Лли, ччас осстался!!!!

Она подхватывается, быстро отодвигает книги (у неё дрожь по позвонкам), пытается снять жемчуг... Нить рвётся, и бусины весёлыми шариками прыгают прочь!

— Ау, я хочу попросить прощения, ненарочно...

Падаю на колени и подбираю упавшее в карман. Тут их целая жменя!

Ли в то же время швыряет целые нити на диване, те с глухим звуком растекаются по ткани.

Встаю, выхватываю светильник (ай, какой горячий!!!! Аж в пальцах пульсирует!), и мы бежим прочь — я впереди со светом, Ли за мной, гораздо медленнее, чем я думала. Да, Ли не хватает движения в жизни. Бежит и держит подол, постоянно спотыкаясь и останавливаясь отдышаться. Когда я уже у двери, она еле плетётся, уже выдохшись бежать.

— Ддавай, ддавай, Лли!

Дойдя до дверей, она почти готова рухнуть на меня. Перекидываю её руку через мою шею, отбрасываю светильник и с ноги открываю двери! Всё, путь наверх открыт!!

И мы идём по горке — где-то болтается Ли, еле переставляя ноги. Сцепляю зубы и ещё крепче иду — хоть и лёгкая, но тащить на себе тяжело, особенно в горку.

— Лли, ты как? — мычу я через сжатые челюсти.

— Я устала, пить хочу, сесть хочу... — ноет Ли. Не привыкла к нагрузкам.

С меня бежит пот, как со старой трубы.

— Ппотерпи, ссядешь на пол ввозле ллазарета — поддышишь.

Не знаю, сколько шагов я сделала, но мы возле лазарета. Теперь весь коридор в мешках. Снимаю с себя висящую Ли и усаживаю на мешок. Она закрывает глаза и пытается надышаться ртом по-собачьи. Стою над ней.

— Ллучше?

— Да, спасибо... Ты спасительница.

Она всё дышит и дышит, прикрыв глаза. Смотрю по сторонам. Мешки — из них торчат грязные, кровавые простыни и наволочки. Смотрю в двери — а там на полу лежат тела в белых простынях. Ногами вперёд лежит еле дышащий парень-туберкулёзник. Рядом — пара. Пожелтели и иссохлись, точно злак. Они мертвы. Вот что значит "узы смерти" — быть вместе при становлении истинными мертвецами. Но в лазарете есть ещё и живые... Зачем их пакуют, как мертвецов? От них избавятся? Это связано с Кланом? Зачистка перед переменами?

— Ау, чем пахнет? — спрашивает Ли, не открывая глаз.

— Дда в ллазарете ттуалет прорвало, — вру я. Там нет туалета. Там дыра в полу. Это запах разложения и запёкшейся крови на простынях. Последний пот умершего.

Она даже не знает, что сидит на грязных простынях. Пусть не знает. Ей нужен отдых.

— Так мягко, Ау...

Нельзя, чтобы Ли заразилась. Поднимаю её за шиворот, аккуратно.

— Ппора иидти, Ння волнуется.

— Да, права.

Закидываю руку обратно и быстро ухожу из старого дома во двор. Не надо ей смотреть на это. Напугается.

Ветер развивает косу Ли и холодит мою спину. Ещё светло, постепенно темнеет. В воздухе запах обеденной похлёбки. Я не смотрю по сторонам — одно на языке: как Ли донести? Она чуть живее идёт, но всё равно медленно. Доведи, доведи, доведи.

Я и не заметила, как мы стояли в прачечной. Наверное, я слишком много думала.

Ли бежит сразу к кувшину с водой (Ма и Ня для себя наливают), находит чашку и жадно пьёт. Ня наносит какое-то средство на пятно, стоя у стиральной машины, и поглядывает на Ли с какой-то светлой грустью.

Ма вынимает постиранные вещи, оборачивается...

— Чертенок! Сколько лет, сколько зим! Думала, что когда рак на горе свистнет, нагуляетесь с Ли! — звучит строго, но на уровне гортани чувствуешь — она не злится. Ня ей одобрительно кивает, доливая Ли ещё кружку воды.

Подхожу к ней и прижимаюсь. Столько всего было, а теперь покой. Ма трогает моё рубище.

— Опять вся одежда грязная и потная. Я тебе говорила, не носись по всему Дому... Лицо чумазое, руки цвета ночи... Ай-яй-яй, Ау...

Я не смотрю на Ма, а встречаюсь взглядом с Ня. Она внимательно своими печальными глазами смотрит на меня и тихо спрашивает:

— Ау, что в школе?

Ма с недоумением поворачивается на подругу.

— Ня, ты к чему? Она испачкалась, ходит как черти-что!

Я вжимаюсь сильнее в Ма, пытаюсь спрятать голову в её рубище.

— Говори правду, — Ня тихо, но настойчиво.

По мне идёт дрожь, я сжимаюсь в комок.

— Ххи ссказал, что я ка-каспийский ттип, ммы рразвалили сстрану, ммы не умеем жить по-человечески...

Сухие руки Ма вцепились в меня, поворачивая к свету. Из её пор идёт ледяная ярость.

— Это сказал Хи????! Хи тебе такое сказал???

— Дда, — я вот-вот расплачусь.

— Ня, сделай мне тряпку в соде и соли. Пойдём воспитывать такого "воспитателя".

Ня с каким-то странным, несвойственным ей рвением находит раствор и обильно окунает самую грязную тряпку. Ма растекается в насмешке.

— Сильнее, Ня, сильнее, чтоб потом не отстиралось!

— Конечно, будет сделано.

И ещё активнее натирает тряпицу. Выжимает от лишнего и подаёт Ма, склонив голову и вытянув руки.

— Заслужил.

— Ты, Ня, добрая душа, но сегодня я с тобой соглашусь! Чтоб его черти в аду драли!

Моя Ма выхватывает ткань и сурово смотрит мне, кивая на дверь.

— Добро должно быть с кулаками. Пошли. Успеем.

И я бегу в двери. В груди сжимается. И страшно, и радостно. Ма сейчас отомстит за меня.

Старая гречанка идёт медленно, степенно, не сгибая спины, убрав руки за спину.

Шагаем по ступеням. Почему-то я останавливаюсь, стою. Сердце в горло, глаза в потолок. Хочется вернуться в прачечную... Ау, слабаки трусят, а тут... Справедливость! Честность!

Теперь я иду позади, а Ма... Всё так же, не прибавляя скорости, она покачивает головой в стороны. Движение хищной птицы.

Я рассматриваю её морщинистую обувь, пучок седых кудрявых волос из-под косынки (где-то там заколота шпилька), важные плечи... Как же она... Красива. Я не слежу за дорогой.

— В мужской блок, без визга, услышала? Ушки на макушке, рот на замок.

— В мужской????? Нельзя!!

— Старожилу Дома можно. Нас, стариков, мало тут... Пусть бабушку утешат.

— Ты Ма! Не какая-то бабушка! — возмущаюсь я.

Ма горько вздыхает. Она прикусывает на секунду-две губу.

— Ма, Ма... Будь по-твоему, чертенок.

И мы заходим в одну из пристроек, где один из кучи мужских блоков. Только лестница. Ноги аж горят. Ма взбирается легко, совершенно не глядя под ноги.

— Ма?

— Да?

— Он... Ещё говорил, что у тебя ложный патриотизм, что Понт — это ненаучно, и никто так не говорит.

Сухой кулак сильнее сжимает тряпку.

— Мы и за это накажем.

Узкая открытая дверь. Гречанка вихрем скрывается за ней, я следом. Тут как у нас — кровати (тут их гораздо больше, чем у нас в блоке), раковина с краном... На кроватях уже сидят мужчины — кто вернулся после дневных работ. На нас начали глазеть, но пока рта не открывают. И Хи у самого окна. Вальяжно полулежит на постели, уже сняв с себя форму (она висит на спинке кровати), оставшись только в сорочке — такая же, как у нас, только ещё с рукавами. Сорочка несвежая, но сойдёт. На одеяле — какие-то бумажки, тетрадки, вырезки — видимо, читает... Он и не заметил Ма.

— Хи, добрый вечер, — старая гречанка опирается на его кровать.

Учитель лениво сворачивает голову. Зевает, показывая вылеченные когда-то зубы после удара.

— Старая-старая Ма... Вы, хи-хи, пришли консультироваться со мной насчёт вашей географической неграмотности? Или решили воспитывать вашу дикую южанку? Похвально, так значит, вот мои рекомендации...

— Встал. Кому говорю — встал! — приказывает Ма, ещё пряча тряпку. — Прояви остатки уважения и разговаривай со мной стоя, как мужчина, а не немощь какая-то!

Хи становится почти пугливым — он быстро встаёт у кровати, прижимая руки к груди.

— К чему со мной, заслуженным учителем, такой тон? Вообще-то...

— Слово не воробей, вылетишь — не поймаешь. Сегодня ты сказал моей Ау... Лженауку, из-за которой людей сжигали! Каспийский тип??? Серьёзно??? А ты, смотрю, истинный ариец????

Мужчины начали шуметь позади нас. Вжимаюсь в Ма.

— Это не лженаука, хи-хи, — пытается, как мальчишка, оправдываться Хи, — это география. И вообще, она объективная...

Ма, почти как змея, наносит первый удар со свистом тряпки — на сорочке появляется солёный развод, будто Хи сильно вспотел.

— Что это такое??? Вы немедленно возместите ущерб.

— Хи трусливый. Смотри, вспотел от страха. Вот на груди.

Живая толпа начинает переговариваться, кто-то присвистывает. Видимо, и тут Хи не особо любят.

— Ты говоришь... Южане дикие? Не умеют жить?? А кто перед тобой? Тоже южанка. И пока твои "великие предки" ходили в лаптях, на Понте была своя цивилизация! Поэзия, искусство!

И на последней фразе два раза хлещет по сорочке в районе плеч — словно и на плечах вспотел. Сорочка становится мокрой. Хи сжимается от холода, но не может и сдвинуться.

— Ма, давай!

— Ма, восстанови справедливость!

Орут на разные голоса жители блока. Они тоже устали от Хи. Над кем-то он потешался за грязную работу, кто-то ещё недавно сидел за партой, и учитель мучал на занятиях.

Я чувствую — внутри Ма начинается то, что она сама зовёт "черти лезут". Ма вошла во вкус.

Она быстро заходит за спину (я отцепляюсь от неё и немного падаю на постель Хи) и чётким движением проводит под руками Хи. Серые разводы растекаются.

— Трус, трус Хи! Где твоя смелость? Ах да... Великое прошлое! Ты историк? Кандидат наук? А чего ты тогда орёшь о том, что застал полностью??? Ты определись. За двумя погонишься — ни одного не поймаешь.

Толпа уже одобрительно гудит.

— Мажь его сильнее!

— Спина, спину забыла!

Я поджимаю к себе ноги. Хочется стать меньше.

Удар-удар-удар. Теперь вся сорочка покрыта тёмно-серыми грязными солевыми разводами. Толпа хохочет. Я прижимаю голову к коленям.

— Посмотрите на него — трусость и яд выходят! Мужчины, скверна выходит! И это не отстирается, легче сжечь! — ехидно, почти в злобе, вытягивает Ма.

Толпа одобрительно шумит, слышно, хохочут над Хи. Он стоит и не может пошевелиться.

— Мужчины, мы с вами квиты? Раз да, пожалейте бабушку. Это наш секрет... Да и кто поверит, что это не он запустил себя?

Толпа кивает. А у меня ком в горле.

— Ау, пора обратно. Мужчины, спасибо за участие.

Ма приподнимает за рукав, я встаю. Мы уходим быстро. Как будто ничего не произошло. Но внутри неспокойно. Не выдохнуть. Раньше Ма, когда я мыться не хотела, толчком сажала сонную в корыто и запирала двери. Или сама мыла. Я на неё злилась, но знала — она хочет как лучше... Она тут хочет как лучше или нет?

— Ау, мы пришли, — стучит по плечу Ма. Я так сильно ушла в себя, что не заметила, как мы уже в своём блоке. Возле наших кроватей.

— Дда, Ма... ССпасибо... — неожиданно заикаюсь я.

— Замёрзла, что ли? Давай, тогда снимай форму, ложись на мою постель, — удивляется Ма. Я не успеваю что-то сказать — Ма быстро расстёгивает моё рубище и снимает через голову. Я остаюсь в сорочке. Если Ма сказала, она будет настаивать. Сил нет, потому сажусь на свою кровать, снимаю обувь (Ма уже аккуратно повесила мою форму и начала расстёгивать свои застёжки). По мне идёт дрожь, тру босые ноги.

Ма очень легко, быстро остаётся в сорочке, с распущенными волосами. Садится рядом со скрипом кровати и набрасывает мне на плечи своё одеяло. Её руки ласково придерживают меня.

— Устал мой чертенок... Ау, ты в голову не бери Хи. Нет у него ничего — ни здоровья, ни власти, ни прошлого. Вот и злится. Вот, смотри — ему такое и не снилось!

Ма приспускает лямки, так, чтобы только я увидела. Сначала я вижу дельфина... А на другой ключице — корабль с глазами! Какой интересный! А для чего ему глаза? Чтоб пугать?

— Это ладья. На ней плавали мои предки, — тихо шепчет. — И это правда. Запомни: никогда, никогда не отказывайся от правды ради чужого мнения. Я могла и не идти к Хи. Но разве это была бы я?

Мотаю головой.

— Вот и славно, чертенок.

Ма укутывает меня и укладывает рядом с собой.

— Так быстрее согреешься. Губы аж синие, — старая гречанка как-то задумчиво смотрит в сторону окна. Лёгкая полуулыбка. — Ау, знаешь, Хи не человек костюма. Зато у нас есть заступник там.

— Ттам?

Тепло идёт от сердца и неожиданной радости — целый заступник!

— В миру. Настоящий мужчина. Он пишет о Доме Мёртвых статьи.

Я оживляюсь. Заступник? А что такое статьи?

— Ма, а чего-чего он пишет?

Ма выдаёт едкую усмешку. Она поправляет одеяло на мне. Её горячее дыхание гладит по моим щекам.

— Статьи... Это такие научные тексты. Их публикуют в журналах. Так вот, "Писака", — тут Ма выдерживает паузу, словно наслаждается, и прижимает меня к себе, — как он подписывается, пишет про нас. Всем скопом! Про Дом, про клан, про Наставника... Ой, как он не любит этого старика!

Ма тихо смеётся, почти как маленькая девочка.

— Да?

— Не то слово, Ау!

Гречанка что-то быстро достаёт из-под подушки и комом бросает в руки.

— Открывай тихо, чтоб не увидели, — советует она, и я чувствую мягкие седые кудри на своём лбу.

Разворачиваю потеплевшими пальцами. Там текст.

— Когда был бунт музыкантов, принесли огромные стопки его статей. Они кричали про клевету, что это ложь... А мы сидели, слушали статьи, должны были осуждать. Я думаю: "Хороший человек такое пишет". Спасла из кочегарки это. "Механизмы формирования суицидальных действий и эпизодов в деструктивной секте "Дом Мёртвых""... Ещё пару раз показывали новые его статьи, а года два как перестали...

— Ма, — прислоняюсь я к её уху, — может, он не человек костюма? Может, он... хуже меня? Враг нам? Враг Наставника и нам ничего хорошего не хочет?

Гордячка сильнее сжала мои руки.

— Даже если оборванец, сердце у него человека костюма. Не про тряпки, а про стержень, услышала? Смелый и честный человек нам друг. Я бы ему по-мужски руку пожала. Каждый раз новых "публичных чтений" ждала. Буду счастлива, чертенок, если ты найдёшь такого...

— Найду? — мои брови взлетают вверх, лоб морщится.

— Обязательно, чертенок. Обязательно.

Орёт подбитая насмерть птица из динамика. Резко гаснет свет. Отбой.

Ма укладывает, а сама скрутилась вокруг меня (я лежу в коконе одеяла на ЕЁ КРОВАТИ!), чувствую, что расслабляюсь, медленно смыкаются веки, из рук в одеяло падает статья.

— Спи крепко, чертенок, ты сегодня набегалась... — последнее, что я слышу от Ма, пока моё тело тяжелеет и больше не может двигаться...

Сердце стучит медленнее.

Я стою на краю Большой лужи. Пищат птицы. Под ногами крупицы песка. Тепло. Поднимаются лёгкие волны, и ветер треплет меня за макушку.

— Каспий. Тебя зовут Каспий. Наверное, — кричу я вдаль, словно у моря есть уши.

Сзади меня стоит огромная стопка статей. Только я хочу подойти — ветер подхватывает бумажные лепестки и крутит в небе.

— Эй, куда полетели!!! Это важное! Не просто бумажки!!!

Пытаюсь поймать — а не могу! Они всё выше и выше, и выше! Ветер застилает мне глаза моими же волосами! Проказник!

Пытаюсь убрать волосы, а всё застилает и застилает. Плюх. Кажется, они упали. Всматриваюсь в даль. Листы плавают на воде и парят в воздухе. А в ушах я слышу два года — совсем молодой, мужской и женский. Как на построении, она пела мне. Они разговаривают! Смеются!! Бросаюсь в воду спасать статьи, борясь с налипшей сорочкой и волосами. Вот бы сбросить всё, было бы легче! Только подойду к листу (легко хожу по дну), а его от меня прочь!

— Я помочь хочу!

Я бегу по дну, почти добежала до места, где много листов качаются на глади... Волна накрывает меня с головой! Ай! Заливает уши! Ай, мои глаза щипит! Нужно беречь глаза! Зажмуриваюсь изо всех сил... Просыпаюсь в коконе. Рядом Ма. От неё пахнет мылом. Тишина. Светит солнце. Огонь ушёл. Вода ушла. Я в безопасности.