Тьма солнца, свет ночи

И твой друг, и твой враг считают, что ты никогда не умрешь

В библиотеке поместья звенела тишина. Полночный час совсем не располагал к посетителям, редким в любое время суток, но безмятежный покой дубовых стеллажей и темноту ночи третьего месяца сезона Духа нарушала одинокая свеча, зажженная одиноким же чтецом.

Она сидела на низкой кушетке, обшитой истертым от времени винного цвета бархатом, забравшись на нее прямо с ногами, потому что в отсутствие свидетелей за этим не следовало никакого наказания. На коленях у нее лежал пухлый фолиант, который было неудобно читать и одновременно облокачиваться на высокую спинку, но спина у Фейам болела больше, чем могли заболеть глаза. Она поэтому так развалилась на этом жестком и низком диванчике, наполучав за утро и день, полные тренировок, упражнений и испытаний на силу, ловкость и сноровку, около десятка ударов по плечам, хребту и ногам. Менторы не щадили ни себя, ни господского ребенка, исполняя приказ о лепке из наследницы главы Дома Меча настоящего воина, и добивались некоторых успехов с каждым годом, ведь теперь ее мог побить только наставник или старший ученик. Уже лучше, чем уступать каждому тренировочному механизму или послушнику.

Но как же болели ноги! Особенно ныли синяки на голенях, по которым бил мастер Блайдд, стоило ему заметить малейшую ошибку в стойке. «Техника для любого ученика должна быть святее матери. Вы ничего не добились и ничего не доказали, чтобы отходить от надежности приемов, способных спасти ваши жизни. Вы не мастера меча!..», буйствовал он, стоило только попытаться объяснить, что как-то иначе стоять было не в пример удобнее.

Отец, стоило только Фейам однажды посметь рассказать ему о тренировках, оказался непреклонно согласен со своим мечником. Тогда ее отчитали за недобросовестность, лень и малодушие. Отчитывали долго и в три голоса: отцовский, братский и еще одного учителя, преподающего ей тактику и стратегию, ментора Угле. Плакать юной Фейам пришлось в кафтан Блайдда, якобы случайно нашедшего ее в кустах барбариса.

Тень улыбки скользнула по ее губам, воспоминания отвлекли от книги, посвященной искусству интендантской службе. Теперь она была на шесть лет старше той всхлипывающей от любой солдатской шутки девчонки, ей шестнадцать. Или. Фейам взглянула на огромные напольные часы. Два часа ночи, час звезд. Значит, уже семнадцать. Почти взрослая, и совсем скоро она поступит на службу императору и стране, вырвется из каменной могилы Абеллона, в которую превратился отчий дом после смерти матери. Отец превратил крытые сады и библиотеку, когда-то построенные специально для юной невесты, непривычной к северу, в памятники погибшей жены, а все остальное стало склепом.

Фейам обвела взглядом темные стеллажи с дорогими фолиантами, очень старыми и дорогими, в южной традиции разбросанные по паркету ковры и украшенный фресками потолок. Она не должна была попадать сюда с такой частотой, с какой в итоге попадала, но отец был по-своему привязан к единственной дочери. А, возможно, был привязан к материнскому лицу в окрашенных в фамильные цвета Дома Меча чертах, поэтому позволял больше положенного по его суровому трауру. Библиотеку будет жаль оставить, но, пожалуй, столица не должна быть обделена книгами. Больше ничего жаль не было. С отцом они чужие, брата она почти не знает. Когда умерла мать, Фейам была слишком мала для поездок и воспоминаний, а вот Даин мать сопровождал и выжил то ли с благоволения богов, то ли с их насмешки. Выжил ослепленным и лишенным руки по плечо, обрекая себя на вечное неприятие в доме, ценящим физическую силу и ловкость в бою. С калекой-братом Фейам не общалась, даже если бы захотела, то не смогла бы. Он был заперт в отдаленном крыле, пребывая в добровольном изгнании, подальше от сочувствия добрых и насмешек злых. Это было правильно, потому что если бы лорд Меча видел каждодневно живое напоминание о дне смерти горячо любимой супруги… Иногда она пребывала в твердой уверенности, что Десмонд без тягостных раздумий отдал бы жизни обоих детей в обмен на жизнь покойной леди Нэсрин.

Мысли об отце заставляли ежиться в самый теплый месяц года, не то что в прохладный сезон Духа. Чего только он в голову пришел? Видела Фейам лорда недели две назад, не разговаривала и того дольше. Могила, какая же здесь могила. Она попыталась вернуться к временами интересному труду какого-то малоизвестного мэтра, но прочитанные строки забывались уже через абзац, а голова неумолимо тяжелела. Стоило отложить книгу и пойти к себе в комнаты, хотя путешествие по всем лестницам еще более темной и тихой ночной крепости не прельщало. Возможно, она могла бы лечь здесь… Слуги встают позже гарнизона, Фейам может встать раньше них без труда, особенно в таком непротопленном помещении. И заснет она на оттоманке с легкостью даже без покрывала. Она кивнула сама себе, положила фолиант на на пол и потянулась задуть свечу, когда далеко на замковой стене запел приглушенный расстоянием рог. Больше всего звучание было похоже на охотничий рог, и Фейам пожала плечами, с улыбкой подумывая о том, как какого-нибудь зеленого оруженосца могли обвести ветераны шутки ради. Угрозы Абеллону не было и быть не могло никакой. Более совершенного и крепкого строения мир не видел, а слава сектора Силы бежала впереди коней разъездов северной провинции.

Уверенность оставалась уверенностью, но учение было вбито в нее намертво, поэтому Фейам почти инстинктивно повернулась спиной с спинке оттоманки, а лицом — к единственному проходу в эту часть библиотеки.

Она заснула быстро, но сон не был крепким, больше походя на зыбкое забытье после изнурительной тренировки, конец которой ученики празднуют лежанием в мертвецких позах прямо на песке тренировочных площадок. Звук с силой открытой двери библиотеки, превышающей рост любого мужчины едва ли не втрое, сквозь эту дрему прорвался оглушительно громко. Фейам открыла глаза, но избранное ей место было довольно далеко от входа, и в коридоре пока никто не стоял. Способная мыслить ясно только за десяток лет тренировок и натаскиваний, она крепкой рукой вцепилась в резную спинку, напряглась, группируясь, и легко соскочила на пол за оттоманкой, пригнулась и прислушалась.

Приближающиеся шаги раздались уже очень скоро, и девушка узнала поступь мастера меча, известного на весь Абеллон.

— Девочка, ты здесь? — она не отозвалась, как и учили. Нужны слова, чтобы она отреагировала, выдав себя. Зачем Блайдд бродит по крепости в ночи, да еще в ее поисках? Для подобного мертвая луна должна снова ожить, или начать умирать отец. Продолжения фразы не последовало, и Фейам осторожно размяла запястье. А если рог в ночи и впрямь был тревожным? Взрослого и опытного наемника она на кулаках не одолеет, даже если задастся целью, но пара нужных ударов могут лишить ориентации и дать ей фору. Время — самый ценный ресурс воина. Оно решает все, всегда, ибо бессмысленна сила, если ты медлителен в своем распоряжении ею. — Ну да?

— Да ну, — мгновенно отозвалась Фейам, приподнимаясь и оглядывая наставника, чью фигуру было очень трудно различить в темноте библиотеки, обеспеченной старательно задернутыми прислугой портьерами на стрельчатых окнах. Это была старая шутка с подтаявшим к ней солдатом, впоследствие ставшая очень полезной условностью, одним из многих приемов и сигналов, которым ее научил бывший наемник реабилитированный за заслуги в Десятилетней войне. Блайдд зажег оставленную ей канделябре свечку, и Фейам в глаза бросилась небрежная растрепанность его вида. Ментор словно только встал, но уже успел залить серую солдатскую рубаху кровью.

— Твоя? — единственный вопрос, потому что все важное Блайдд сам расскажет, но о себе как всегда умолчит, а за ним вместо ответа — тяжелый, испытующий взгляд чуждых северу грязно-карих глаз, подобные которому Фейам учили выдерживать. Блайдд едва уловимо покачал головой и сказал главное:

— На Абеллон напали, — она не почувствовала ничего, кроме отстраненного недоумения и раздражения. Ей не нравился дом, но это был дом. — Императорские воины, элита.

— Сландаиры?

— Да, — Блайдд бросил на кушетку мешок и отрешенно приказал одеваться. Фейам исполнила, найдя в мешке дорожное платье и заплечную сумку, одевалась по-солдатски быстро. Вопросов не задавала. — Не воины, а звери, один стоит пяти этих гарнизонных увальней.

Блайдд помог с заплечной сумкой, словно в мгновение вспомнив, что она не только подкинутый ученик, но еще и леди, и крепко взял за плечи. Они были почти одного роста, Блайдду было легко смотреть ей прямо в глаза.

— Фейам, я не знаю, что натворил твой отец, и я знаю, что ты в это не втянута, но пришли по ваши души. Даина куда-то уволокли, твоя комната в погроме. Ищут лорда и наследницу, и рьяно. Слушай меня. Сейчас мы выходим и идем в подвалы, в винном погребе есть лаз, он ведет прямо в охотничьи угодья. Будет ждать лошадь. Оседлана она или нет, но ты садишься и скачешь на запад, к знаменосцам сектора. Через лес, потому что от смотровых позиций никакого толку до рассвета.

— Одна.

— Я угомоню гарнизон, чтобы перестал лезть на рожон императорской воле и не полег, разберусь… Со всем. А ты отсидись.

Хотя Фейам спокойно кивнула, ее забила легкая дрожь, неизвестно откуда взявшаяся. Наставник кивнул в ответ и коротко добавил.

— Все будет хорошо.

Этим словам стоило верить. Она кивнула увереннее и подобралась, напрягая все тело, чтобы угомонить возникший страх.

А потом они побежали бешеным темпом по путям прислуги и лакеев, вниз и вниз, до сырых погребов. До центральной части замка сландаиры дойти не успели, и Блайдд обнажал клинок лишь дважды — оба раза в спину незадачливым разведчикам, явно не из ужасного ордена, закрывающего свои лица. Это было бесчестно, но еще более бесчестно было нападать на спящий замок. В предательстве не действуют законы войны и чести. Фейам действовала по зазубренным схемам, помнить которые мешала странная дрожь, колотившая ее в самой середине груди и подрывая работу всего тела.

Открывшийся ей выход на улицу Фейам почти не осознала, в чувство привел хлесткий удар по лопаткам от Блайдда.

Она споткнулась на сгнившем дереве пола, но на твердую, каменистую землю ступила уверенно и оглянулась на громаду замка. Блайдд ее одернул.

— Не смотри. Садись.

Лошадь оказалась не той, к которой Фейам привыкла. Вместо холеной кобылки перед ней стоял соловый мерин из отцовских конюшен. Она молча забралась в седло и протянула руку, чтобы взять поводья, за которые Блайдд держал для нее коня.

Мерин захрапел, когда Блайдд слишком сильно натянул повод, оступившись, и Фейам настойчиво потянула его из крепких пальцев.

Но Блайдд не оступился. Он с хрипом вздохнул, пошатнулся, попытавшись удержаться за поводья, но устоял, и лунном свете на смуглом лице отразился страх. Фейам была верхом и видела его спину. Под лопаткой бывшего наемника торчала стрела.

— Беги, — Блайдд отпустил поводья и рухнул на колени, заваливаясь вперед, прямо под копыта. В шее у него трепетала пестрым оперением еще одна стрела. Фейам вгляделась в открытый лаз, но лица не разглядела. Лук поднимал единственный сландаир в медной маске, хорошо подсвеченной полной живой луной, и она разглядела, что медную маску украшала резьба из роз.

Целились явно не в нее — в лошадь.

Ум и выучку мерина подстегнул запах крови и смерти: тот заплясал, и сландаир помедлил. Фейам припала к шее его круто развернулся и с раздраженным ржанием помчался прочь от крепостной стены. Стрелы больше не свистели, но она все равно не отнималась от лошадиного крупа.

Конь влетел в лес и перешел на рысь, петляя между деревьев и спокойно перепрыгивая валуны, овраги и бревна, пока она только и делала, что дрожала, хватая ртом воздух, и вжималась в черную гриву. Где же выучка, где же вся подготовка? Чем она хуже хорошего, обученного, но животного, которое отлично себя держит. Она оглянулась назад, понимая, что неизвестной клички конь лучше знает путь, и увидела сквозь деревья сперва дым, а потом яркие языки пламени, охватившие обшитые для тепла деревом северную и западную башни.

«Беги, беги, беги», в ушах отзвуком за слышался предпоследний приказ Блайдда, и она с усилием отвернулась, уперев взгляд в траурную темноту елей и сосен.