Тьма разума

Глава 1: Убийство и его последствия

Господи, наконец-то! Какое счастье! Волнение и радость разрывают изнутри! Хочется прыгать и улыбаться, и обнимать всех прохожих! Столько сил, столько энергии! Охота обежать полсвета, попробовать все дела, полететь на ракете в космос! Наконец-то я съехала от них!

**************

Лариса съехала от родителей. Она уже не была маленькой девочкой, года в педагогическом не ушли без остатка, однако сейчас она радовалась так сильно, будто бы ей только пять, а завтра – её день рожденья.

Купаясь в предзакатном живом свете солнца, она в поезде летит навстречу новой самостоятельной жизни. Соседи по купе мирно галдят, стучат колёса, гремит ложка в стеклянном советском стакане. И всё хорошо.

****************

Лариса заходит в учительскую, всё ещё с лёгкой улыбкой. Даже за месяц после переезда она не слезла с её губ. Сейчас конец августа, через неделю начало учебного года, и девушка пришла забрать некоторые документы. Среди всех загоревших коллег она единственная мертвенно-бледная. «Сколько под солнцем не сижу, подрумяниться не выходит».

Пока она забирает у завуча нужные документы, получает сведенья о том, что она будет скитаться по кабинетам и забирает расписания этих самых «скитаний», никто не обращает на неё внимание. Все общаются друг с другом. Вообще, в последнее время Лариса находится в вынужденном одиночестве. И это неприятно.

В институте она выжимала из себя все соки, работая и учась одновременно, и времени на дружбу не было. А до этого…даже и говорить не стоит.

С удручённым видом она смотрит куда-то между слоёв пространства, опустив голову. Её тонкие чёрные волосы блестят на совсем ещё летнем солнце.

-Чего приуныла?

Лариса поднимает голову и видит – высокую, крепкую, с длинной толстой косой – женщину.

-Я говорю, чего случилось-то? Ты какая-то грустная, - она обеспокоенно посмотрела на бледненькую худышку.

Надо что-то ответить.

-А нет, простите, ничего. Просто задумалась.

-А мы на «вы»? – она вскинула бровь.

-Да, наверное?

-Да зачем! Все же- люди, все же – учим. Давай на ты! - она с размаху хлопнула её по спине, что Лариса аж чуть не упала.

-Ладно.

-Ура! -она зажмурилась и улыбнулась во все зубки.

«Клыки».

Лариса уставилась на женщину, чуть обеспокоенно.

Та присела рядом и посмотрела сначала удивлённо, а затем со смешком.

-Что тебя напрягло? Мои клычки? Да, на деле я вампир, такие дела. И я выпью твою кровь, ха-ха-ха!

Лариса отстранилась.

-Да ладно тебе, я ж шуткую. Просто вот такие у меня зубы.

-Понятно, - всё ещё с недоверием проговорила девушка.

-Так как зовут? – играя голосом спросила женщина.

-Лариса. Ковальчук.

-А я Георгина Охматова. Хотя по отчеству Петровна.

-Твои родители из-за рубежа? Ой, - недовольно выдала Лариса

Георгина это заметила, и приветливо улыбнулась:

-Это не такой бестактный вопрос, как ты думаешь.

«Она меня совсем не знает» - подумала Ковальчук.

-Да, об имени, - продолжала светлая коса, - оно не иностранное. Я знаю, есть такое имя – Джеорджина, но оно не моё. Я названа в честь цветов.

-Цветов? – скривилась она.

-Да! Я когда родилась, они у нас в огороде распустились. Ну родители долго думать не стали, так и назвали. Думали я так красивой вырасту.

-И сработало? – подперев голову рукой поинтересовалась девушка.

-Как видишь, - провела пальцами по контуру лица Охматова.

«Лицо как лицо».

-Ладно! – женщина ударила руками по столу, вскакивая, - дело у меня! Важное! Пойду в общем.

Лариса от резкого звука отскочила в сторону, но всё же промямлила Георгине вслед:

-Пока…

-Ещё свидимся! – крикнула та напоследок.

И ушла.

На их маленький разговор никто не обратил внимания. Жизнь текла так же как всегда. Девушка поднялась и отправилась домой.

«Странная женщина» - усмехнулась она про себя. Впрочем, без ненависти.

Лариса пришла к своему дому и взглянула на это всё как бы в общем виде. Серая пятиэтажка без единого яркого пятнышка. Впрочем, вокруг всё пестрило. Листья - жёлтые, оранжевые, блекло-зелёные. Всё это взрывало красными брызгами. Кусочки цвета летели под ветром почти прямо, будто бы наворачиваясь и падая в конце. Кучи на сине-сером тротуаре; разрывающие его трещины. И эти вывороченные поребрики, и эти фанерные безвкусные балконы, убогие балки подъездов… Девушка невольно улыбнулась.

Поднялась по бетонной лестнице с тянущимися вдоль мертвенно-бирюзовыми стенами, которые прерывались белыми дырами. Вот она – квартира. Серые обойки, узкий тёмный коридор. Солнце уж садилось, разливая на край окна свои лучи. Лариса поставила чайник, напивая под нос песенку. Под звуки нарастающего бурления она открыла окно и посмотрела в далёкое небо.

-Надеюсь, ты скучаешь без меня, мама. Надеюсь, заливаешься слезами. Было бы просто замечательно, - безмятежно проговорила она.

Через неделю начинается работа.

***********

Вот он! Первый урок! Не практиканткой, не ассистенткой – первый сольный урок. Дебют, так сказать.

Седьмой класс значит. Она входит в кабинет, шум и всеобщее беснование прекращаются. Любопытная тишина и эти глаза, глаза! Все смотрят на неё. Хочется плакать от счастья, но Лариса позволяет себе лишь приветственную улыбку.

-Здравствуйте дети!

Встают со стульев - краткий гул. Всё ещё косятся. Некоторые чуть не падают, стараясь рассмотреть эту новую молодую учительницу.

-Меня зовут Лариса Васильевна, и с этого дня я буду вам преподавать русский и литературу.

Дети сели.

-Так, девочка, тебя как зовут? – обратилась она к низенькой девочке за первой партой.

-Аня, - покачнула хвостиками на макушке девочка.

-Учебник ваш дашь?

-Берите, - Аня протянула русский Ларисе.

«Боже ты мой, забыла взять учебник в библиотеке. Первый же урок начала как дура!»

Первый урок не был чем-то особенным в плане материала. Обыкновенное введение. Речь бывает устная и письменная, где какая применяется и т.д. Зато отвечали хорошо. И хоть и стояла в комнате какая-то возня, шёпот и стук (что Васильевна слышала очень хорошо), но всё же не критично. Она ещё пыталась рассказать про историю языка, из какой группы он вышел, но мальчики быстро завалили её вопросами про институт, место жительства и не желает ли она послушать анекдот, поэтому в итоге девушка так про историю ничего и не выдала.

Самой интересной в этом классе Ларисе показалась Аня. Чуть рыжеватые, но всё же русые волосы в двух коротеньких хвостах, шорты и длинные полосатые носки. Была как-то осознанно- невинна, не улыбалась вовсе. Ответы все знала прекрасно.

-Что ты можешь сказать об Ане Курок?

Ковальчук с Охматовой пили чай в учительской, раз уж длинная перемена.

-О, об Анечке? Очень милая девочка. Постоянно со мной беседует.

-Она в твоём классе?

-Нет. Просто она мне помогала как-то развешивать украшения в холле школы, на Новый год кажется, вот мы и сдружились. Она ко мне в кабинет часто прибегает.

-Понятно, - с почти незаметной завистью высказалась Лариса.

-А и ещё! Она вроде лучшая по русскому-литературе на параллели в прошлом году была. А с биологией говорит, тяжело очень.

-При чём здесь биология?

-Как при чём? Я её веду.

-Тц. Прости, - с раздражением выдала девушка.

«Надеюсь она не обидится из-за такой мелочи. Надо слова подбирать аккуратнее, а то совсем никто с нами общаться не будет».

Аня оказалась почти образцовой ученицей. «Почти» - это потому что всегда была одна. А в целом училась она великолепно. Также Ларисе наконец удалось лицезреть её улыбку. Вернее, улыбки. Каждый раз когда девочка получала пятёрку или даже просто похвалу, она начинала сиять и искриться улыбкой, как маленькое солнышко. Ковальчук и сама не заметила, как стала про себя называть её Анечкой, как Георгина. Очень уж она была прелестная девочка.

**************

Две недели пролетели легко и беззаботно. Был обычный сентябрьский день - с приветливым солнышком, лазурно-голубым небом и тёплым ветром. Лариса уже пообвыклась в школе. Даже пообщалась с несколькими своими коллегами. Хотя её социальное положение оставалось прежним – никто кроме Георгины не обращал на неё внимания.

Прошла первая муторная смена и учительница отдыхала около школы, на лавочке близ входа в здание. Кругом опадали липы, подувал ветерок, а она между тем попивала кофе.

Метров через пять от неё находилась калитка, отделяющая школьный двор от внешнего мира. Через неё проходило множество общающихся и шумящих детей. Среди толпы Лариса увидела эти ставшие уже знакомыми хвостики. Но Аня её не заметила. Ну и ладно. Девушка улыбнулась и взглянула на шумящие и шуршащие, колебаемые ветром ветви осин. Отпила кофе. Спокойствие…

Почти все ученики уже вышли за калитку и перешли дорогу, только Анечка отчего-то задержалась. Тёмные высокие кусты около неё зашумели под неприятным порывом ветра. Она дрогнула.

Высокий мужчина во всём чёрном выскочил из зелени. На солнце что-то сверкнуло, он рванулся к Ане. Он потянулся к её спине, но она извилась, оказалась под его рукой и ударила его ножом в живот. Отбежала на несколько метров, пока он, пошатываясь, ещё держался на ногах. Когда он упал, разбрызгивая по воздуху кровь, подошла обратно, и прогнув спинку, стала заинтересованно его разглядывать.

«Что», - стакан выпал из рук.

Аня это заметила, повернула в её сторону голову. Помахала окровавленной ладошкой и мило улыбнулась.

«Что?»

Из школы весело вышла Георгина, размахивая своей кожаной сумкой.

«Что?..»

Она заметила Анечку, стукая каблуками сапог быстро до неё добежала, и они стали громко болтать.

«ЧТО?»

Георгину видимо совсем не беспокоило лежащее на земле дырявое тело. И Анины руки, с которых капает его кровь.

И Анины руки, с которых капает его кровь.

И Анины руки, с которых капает его кровь.

И АНИНЫ РУКИ С КОТОРЫХ КАПАЕТ ЕГО КРОВЬ.

Ларису забила крепкая дрожь. До неё дошло.

Выход оккупирован. Её заметили. Она со свои слабым телом и высокими каблуками далеко не убежит. Не от спортивной тринадцатилетки. Не от крепкой женщины.

«Дерево».

Лариса рванулась, попутно путаясь в собственных ногах и сдёргивая туфли. На большой дуб.

Быстрее! Быстрее!

Быстрее!

Лариса никогда так быстро не взбиралась куда-либо. На руках осталось множество заноз и царапин, но сейчас это не имело значения. Аня, протирая нож влажной салфеткой, медленно подходила к дереву. За ней шла Георгина и что-то кричала. Когда они подошли почти вплотную, стало ясно, что.

-Слезай! Упадёшь ещё, а тут метра два с половиной, можно и сломать что-нибудь!

Ковальчук испытывала в тот момент всё и сразу: разочарование, растерянность, страх, но самое главное – лютую ненависть. Как она могла довериться таким тварям? Как так могло получиться, что они оказались такими?

-Попробуйте подойти ко мне хоть на метр ближе, и я этими каблуками, - девушка потрясла туфлями, - вам глаза выколю!

-Что ты, что ты! Успокойся, мы ничего тебе не сделаем!

-Я сказала, - все её мышцы будто разом напряглись, а лицо исказилось в оскале, - что выколю вам глаза. Не подходите. Я звоню в полицию.

-Да, да, конечно, как скажешь, - пролепетала Георгина, - ты только не упади!

Аня пропала с поля зрения. Лариса уже было начала дрожать от страха и чуть не плакать, но она вернулась. В ужасе.

-Он…мёртв.

-Кто он, Анечка?

-Мужчина, которого я ударила. Я пришла вызвать ему скорую, но он… - девочка совсем скривилась, -Уже не дышал!

Последнюю фразу она вскрикнула.

Они побежали к нему, что-то крича про массаж сердца, и Лариса выдохнула. Но возможности сбежать совсем не было.

Она позвонила в полицию.

Солнышко спряталось за гадкими, непонятного цвета облаками, неровной массой устилавшими небосвод. Подул холодный, шумный ветер. Всех троих усадили в полицейские машины. Ковальчук – в одну, Курок с Охматовой – в другую.

Аня вся изогнулась на сиденье, сделавшись ещё более маленькой, чем она была. Она обхватила своё тельце руками, вся напряглась, и в бесчеловечной тишине, которая роилась равномерными звуками, иногда раздавалось какое-то сдавленное, внутреннее всхлипывание.

Георгина смотрела на неё и корила себя за то, что ничем не могла помочь. Всё лицо этой девочки… обычно такое светлое и чуть радостное…оно было искажено. Она немного покачивалась на сиденье взад-вперёд, и вместе с тем менялось её выражение. От очередного осознания и шока до отвращения почти до рвотного рефлекса и порыва боли. Выглядела она так, будто её чудовищно пытают, но каждый раз когда она хочет вскрикнуть, она проглатывает всё это внутрь себя, и так по кругу. И не плачет, совсем не плачет, хотя любой бы заплакал.

Женщина отвернулась к окну. Ведь ещё чуть-чуть и она бы закричала. От такого зрелища совсем недолго до истерики.

А в другой машине сидела Лариса. Всё ещё в полнейшем ужасе. С отсутствующим видом существовала в пространстве. Наверное. По крайней мере где-то находилась. И её куда-то везли. А за окном двигалась дорога. И что-то неразборчивое выдавало радио.

На самом деле в радио играла вполне понятная музыка на чисто русском языке. Но девушка сейчас не могла воспринять никакой информации. Ни того что произошло, ни того что происходит в данный момент. Она находилась в нигде и где-то одновременно. И мыслей никаких не было. Совсем.

Ехали долго. В городе было всего два полицейских участка, и самый близкий находился где-то в сорока минутах езды. Минут за десять до места назначения Лариса стала приходить сама в себя. И теперь она чувствовала одно.

Возмущение.

«Эта…Эта маленькая тварь! Всё это время она притворялась милой овечкой, хотя на деле вовсе не такая! На сколько нужно вознести себя над всеми, раз считаешь, что можешь жить среди нормальных людей, если внутри тебя только гниль? Это просто невыносимо! Если б я в определённый момент поняла, что я абсолютно неадыкватна, я бы просто скинулась в реку и дело с концом! А она! А она! Надо же, ходит так, будто ничего не бывало, будто бы убивать людей – это нормально! Будто бы человеческое общество предназначено для неё тоже, а точнее – для неё в особенности! Это насколько нужно разбить себе голову, чтобы так думать? Мелкая скотина, эгоистичная безмозглая гадина, поганая лицемерка! Пусть её посадят в колонию лет так на десять, чтоб мозги на место встали, а потом она и осознает! Поймёт наконец, что единственное благо, которое она может совершить для всех людей – это вскрыть себе вены и сдохнуть!»

Они приехали.

Всех троих допросили и попросили подождать в коридоре. Мол решать будут, что с Аней делать.

Белые лампы прерывисто светили, издавая инородное жужжание. Коридор полнился железными дырчатыми стульями, на которых однако сидело всего трое: Анечка, Георгина, и через ряд от них, Лариса. В воздухе поселилось напряжение, а серые тучи за окном стали ещё темнее.

Девочка после допроса совсем уже занемогла и наконец расплакалась. Её скривлённое личико лежало на коленях у Охматовой, которая с печально-отсутствующим видом гладила её по голове. Ковальчук глядела на эту сцену с нескрываемым отвращением.

Клацанье и грохот двери. Сейчас вынесут вердикт!

Аня вскакивает, вся в розоватых пятнах и со слипшимися ресницами, смотрит на офицера. Беспокойно, но будто бы с надеждой. Мужчина смотрит на неё сурово.

-Домашний арест на месяц и штраф в размере 25 тысяч.

Бровки ползут вверх. Род открывается в изумлении. Глаза начинают сиять. Девочка вскакивеет и начинает подпрыгивать и махать руками в воздухе.

-Господи, спасибо вам большое. Спасибо, спасибо огромное!

Георгина тоже встаёт, улыбаясь и чуть не светясь от радости за Анечку.

-Аня! – она берёт её за руки и они начинают водить импровизированный хоровод.

Но есть одно но.

Аня УБИЛА человека. Изничтожила его, окончила его существование, оборвала судьбу. Совершила самый страшный грех.

И это чудовище так легко отпускают?

-Что за бред?! Офицер, может у вас совсем крыша поехала? Я-я-я просто не понимаю! – Лариса решила вмешать голос разума в эту безумную ситуацию. -К-как? Как можно!..- её голос становился всё более и более жалким с каждой секундой. - Вы…Вы всё тут сумасшедшие! ..Все-все!.. – они смотрели на неё так, будто это ей нужна помощь. - Я…я уже ничего не понимаю!.. Это… Это... какой-то бред…

Девушка упала на колени и стала рыдать. Подошёл могучим шагом офицер, положил ей руку на плечо. Заговорил низким, совсем серьёзным голосом:

-Лариса Ковальчук, тот мужчина напал на Аню. У него было оружие. Мы всё досмотрели, можете сами убедиться. Подобное в нашем городе происходит достаточно часто.

Она подняла на него голову. Полный ужаса и непонимания взгляд.

-Вы не знаете? У нас промышляет преступная группировка, и они здесь давно. Наркоторговля, грабежи, убийства – для них обычное дело. Но такое тяжело спрятать. Поэтому они совершают ещё больше преступлений, чтобы всё сокрыть. Самих себя, своих поставщиков. Своих лидеров. Это всё не может не отражаться на населении. Большинство стараются избегать их, но есть такие как Аня. Которые выбирают действие.

Застывшее в искажённой гримасе лицо.

-Нынешнее поколение выросло во времена этой группировки. Они не боятся. Однако убийство - это достаточно тяжко, даже если убили преступника.

Он убрал руку с сидящей на корточках и обхватившей голову руками Васильевны и повернулся к Ане.

-Сегодня мы тебе даём поблажку, но в следующий раз наказание будет куда суровее. Ты же это понимаешь?

-Да, конечно, офицер. Этого больше не повторится.

**************

Это был просто феерический провал. Вместо маленького, серого и обыкновенного городка Лариса поселилась в самом настоящем дурдоме.

И похоже, скоро она станет его пациенткой.

Глава 2: Новоселье

Квартира была безнадёжно захламлена. Книги, ранее бережно и аккуратно расставленные по полкам, валялись раскрытыми по полу. Кровать была совсем разворошена, куски разорванной бумаги обрамляли всё это зрелище. Девушка, глаза которой не удавалась разлепить из-за всех прошлых слёз, несла мусорный мешок на выброс.

В нём стукались и звенели бутылки.

Эту девушку звали Лариса.

***********

Шаг. Шорк. Звука нет. Шаг. Шорк. Птиц нет. Шаг. Шорк. Фонарный свет. Шаг. Шорк. Солнца едва цвет. Шаг. Шорк. Напрягающе тихо. Шаг. Шорк. Не буди лихо. Шаг, шорк. Что-то сзади стоит. Шаг, Шорк. Бесшумно бежит. Шаг, Шорк. Оно ближе и ближе. Шарк-Шорк. Почти уж не дышит. Шарк- Шорк. Чувствует взгляд. Шаг- Шорк. Побежит наугад!

Лариса бежала что есть сил, удирая от чего-то, но почувствовала на своём плече руку.

-Лариса Васильевна! – раздался шёпот, - вы слишком много шумите! В такое время - это опасно!

«Фух…» - она почувствовала облегчение. Всего на секунду.

«Ну да, конечно. Кто же это мог ещё быть кроме этой эгоистичной поганицы», - подумала с раздражением Ковальчук.

Она оглядела это недоразумение. Как обычно, шорты(только теперь уже на полосатые колготки), кеды и эти дурацкие хвостики. Выглядит обеспокоенно. С чего это вдруг?

Лариса сбросила со своего плеча руку девочки, будто это была отвратительная гусеница и решительно пошла вперёд.

-Но Лариса Васильевна! Эта улица слишком опасна, давайте я покажу другой путь! – всё ещё шепча, неслышно двигалась за ней Аня.

Лариса предпочла не отвечать.

-Пожалуйста! – девочка пыталась заглянуть в лицо учительнице, но та лишь рассержено смотрела куда-то вперёд.

-Хорошо. Как скажете.

Девушка думала, что теперь-то эта гадость от неё отстанет, но не тут-то было. Анечка стала идти позади неё, полностью утонув в окружении. Каждый шорох она слышала, а её распахнутые глаза ловили резкими зрачками любое движение. Казалось, Лариса перестала иметь для неё какое-либо значение, однако это было не так.

До школы они дошли, не проронив не слова.

************

Это воспоминание снова и снова пронзало её вялые мысли. Оно было самым ярким, кристально-чистым среди блекло-туманного потока, и оно было ужасно. Маленькая тоненькая девочка стоит около тела. Упавшего тела. Смотрит с интересом и удивлением. А с её рук, этих детских рук, капает кровь.

И снова.

И снова.

И снова.

Всё одно.

Новая квартира? Новая жизнь? Надежда? Всё это снова и снова пронзал этот резкий кол. Всё рассыпалось и разваливалось, и внутри раздавался истошный крик. Но не сейчас. Сейчас не время. Разум должен взять вверх, пусть даже сейчас всё в нём было изничтожено.

Может это не был разум? Скорее, некое ощущение правильности, некий внутренний строитель, который хотел восстановить величественное здание рассудка. Хотя всё его камушки потерялись в туманной реке несущественных мыслей, а куски фундамента сгорели в пожаре ужаса и гнева. Дfже земля на месте, где оно должно было стоять, была испорчена кристальным пронзателем.

Но ничего, строитель всё отстроит! Ведь если нет, то где ему останется жить?..

«Да, новоселье! Начнём, пожалуй, с этого» - подумала Лариса.

***************

-Георгина, не хочешь?.. – с фальшью в голосе начала девушка. - Да нет, бред.

-Слушайте, а не хотите прийти… Нет, не то. Мы же с ней вроде на «ты?» Или может это просто мечта, исказившаяся под воспоминание? Я не помню…

-Георгина, короче… Что? Нет-нет-нет! Так точно не пойдёт! Мы же взрослые люди, надо общаться разумно.

-Георгина Петровна, не хотите ли посетить…Господи, что это такое?! Выглядит будто я фамильярничаю, а мы ведь едва знакомы!

-Знаете, тут у меня намечается новоселье…Чепуха! Она подумает, что у меня там событие, с кучей людей, а на деле?! Только она и будет! Что же скажет тогда?

-Или может…или нет… А если так? Георгина, я хотела сказать…а-а-а! - Лариса расплылась в своём бессилии. - Почему это так тяжело?! Почему я такая…жалкая?..

Прозвенел звонок. Учительница пошла на урок.

Спустя время, так и не уверенная в своей речи, Лариса прибежала на четвёртый этаж. Там Петровна дежурила.

-Георгина, я… Мхм, хотела…ммм… – бессвязно и трудно начала она.

-Да?

-У меня, это… Ново…селье?..

-Хорошо, наверно? - не понимая, что бледнота от неё хочет, проговорила женщина.

-Я имею ввиду…что, может…Ты придёшь?.. На него…- Ковальчук отвела глаза в сторону.

-Да конечно, - не о чём не задумываясь, ответила Георгина.

******************

Что же, на новоселье она была одна. Не сказать, что для Охматовой это было удивительно: с Ларисой помимо неё по-дружески никто не заговаривал. Квартира была…тоскливой. Вся какая-то мертвенно-синяя, бледная и унылая. Вся какая-то узкая и нескладная. Единственным вольным местом был зал - белые стены, серый пол и натяжные потолки – сердце жилища. Здесь было окно с цветами(чуть подвявшими, как приметила Георгина), и диван, и журнальный столик… Даже были цветные маленькие картинки на стенах. Хоть что-то живое и тёплое в этом доме! Спальню Лариса Охматовой не показывала.

Девушка принесла в комнату вина и стала спрашивать:

-Белое или красное? Бокал или стакан? Что хочешь?

Женщину это немного напрягло, но она лишь отмахнулась:

-Я не пью. Можно чаю?

-Ладно, хорошо… Я имею ввиду, конечно!.. – Лариса держалась так, будто одно неверное движение – и всё посыпется.

Она налила Петровной чаю, а себе бокал красного, дешевенького вина.

Первые несколько минут обе сидели как на иголках, но затем Георгина взяла своё и они начали разговаривать.

Конечно в ход пошли точки соприкосновения. Обе жаловались на учеников.

-И я ему говорю: какие бывают зубы? А весь класс шепчет, шепчет, а ловит он слова криво, и отвечает: «Клыки, резцы и …. Параллельные?..» И весь класс сразу ржать: ну а что, смешно же!

-Да, они иногда такой бред выдают на самых простых вопросах! Представляешь, за лето забыли падежи – материал пятого класса! И сидят, главное тихо, даже не пытаются!.. – её лицо отражало всё её удивление и негодование. - Совсем немощные… - сказала она уже со злыми нотками в голосе.

-Да всё хорошо! Тебе ещё повезло! В твои классы не попали эти дьяволята…Таня и Настя. Так что я уверена, справляешься ты там на ура.

-Чего?

-А?- Георгина не ожидала такой грубой реакции, и не могла понять, что творится с её собеседницей. -В смысле я понимаю твои жалобы, и я не то чтобы против, просто…

-Что ты мне заливаешь? – по слогам произнесла девушка. -Ты с учениками сходишься лучше всех! – она взяла более высокий тон. -Я уже полтора месяца за тобой наблюдаю: общаются, шутки шутят, совета спрашивают, уроки твои заданные делают! – Лариса вся сморщилась в негодовании и презрении. - Конечно блин! Тяжело бедняжечке! Ей две маленькие пакостницы жить не дают! Нашла повод! Душа компании поганая! – теперь её лицо подёрнуло скорее обидой, чем злостью. -Да если бы я!.. Да если бы у меня такое было! Я…Я бы была так счастлива!

-Да ладно, Ларис…

-Да ладно? Ларис? Мы что знакомы тысячу лет? Мы что – подружки?! Ты меня совсем не знаешь! Совсем не знаешь!

-Мхм…

-Да если б ты знала, через что я сейчас прохожу! Но ты ничего не знаешь, ты блин даже не представляешь, что это такое! – она продолжала ставить акценты на некоторых слогах. -Конечно, как бы ты могла представить, у тебя же в жизни всё просто ОТЛИЧНО!

Георгина была спокойным человеком, но даже её терпение не было безграничным.

-Если я ничего не знаю, то тогда ты на уровне только что родившегося младенца. Да и по поведению тоже, - она встала с дивана, бросила тёмный взгляд на Ларису через плечо, - Прощай.

И пошла к выходу из квартиры.

Девушка хотела бросится за ней, но гордость защемила сердце, и она осталась на месте.

Георгина ушла.

***********

У Ларисы когда-то была сестра. Она была весёлой, жизнерадостной, приветливой, и очень доброй. Несмотря на то, что всю жизнь она была прикована к койке, у неё было море друзей, которых она заводила в те короткие периоды, когда её отпускали, и они приходили в палату, и болтали, и играли в настольные игры, и они приносили ей фрукты и конфеты… И Лариса, пожалуй, завидовала ей. Да, у неё тоже были друзья, но она всегда знала, что не будет такой же светлой и открытой, почти богоподобной в своей сути персоной. Хоть внешне это признать не выходило, глубоко внутри она догадывалась о том, что она злой, мелкий и неприятный человек.

Но Лариса всё же пыталась. Она спрашивала у сестры, как несмотря на её плачевное положение она всё же умудряется быть такой. Счастливой. И она отвечала, что именно люди вокруг неё радуют её своей неожиданной добротой, сочувствием и неравнодушием. «Они всегда куда более хорошие, чем ты думаешь. И они повсюду. Как в такой реальности можно не быть счастливой?»

А потом она умерла.

Единственное, что Васильевна узнала от неё так это то, что нужны люди. Что они - ключ ко всему. Но, кажется, Лариса стоит на пороге у дома, где она живёт одна. Без возможности попасть внутрь.

Она потеряла ключ.

******************

В школе Георгина совсем не разговаривала с Ковальчук. Даже не здоровалась. И когда проходила мимо неё, не смотрела на неё своими весёлыми глазками. Взгляд Петровны стал…безразличным.

Каждый раз, когда Васильевна видела её, девушку одолевала горькая досада, она хотела что-нибудь сказать, но…не могла выдавить из себя не слова. Георгина покидала её. Так происходило снова, и снова, и снова.

А Ларисе между тем становилось хуже и хуже. Она не могла спать, мучаясь мыслями о своём ужасном положении, она не могла пить, так как деньги на вино закончились, на уроках она уходила в себя, совершенно не понимая, что пытаются ей сказать дети, она делала вещи на автомате, не отдавая себе об этом отчёта. Порой она просыпалась, так резко и неожиданно, и была сконфужена своим положением в пространстве и времени, но на деле она и не засыпала. Она спала наяву, была в забытьи, страдая от мыслей, она не понимала, бодрствует или дремлет, потерялась в самих понятиях реальности и вымысла. Кричала и ругалась на всех, кто попадался под руку, пока шла куда-то, громко и со злостью высказывала всё и обо всём. Ведь весь мир потерял свою значимость в её искажённом разуме.

В один момент девушка просто плюнула на всё и пошла к этой женщине.

-Георгина, слушай, - начала она, - прости меня, пожалуйста? Просто всё вот это, - она произвольно помахала руками в воздухе, - выбило меня из колеи. Понимаю, ты обижена, я всё-таки принизила твои старания…- лицо её выражало досаду. - Но я как бы…не хотела этого? -брови её все скривились в выражении запутанности и раскаяния, –я-я не то чтобы могла…я, то есть, - она вжала голову в плечи. -…Я извиняюсь! Прости!

Георгина посмотрела на неё, чуть не плачущую и жалкую Ларису, внимательно и долго. И улыбнулась. Тепло так.

-Да ладно уж. Я давно тебя простила. Просто хотелось, чтобы ты поняла свою вину, и это не повторилось. Иди сюда.

Георгина стала совсем как яркое солнце, распахнув свои руки и воссияя улыбкой. Хоть девушке и было неловко, она обняла её. И хоть на секунду, смогла обо всём забыть.

*************

-Знаешь, тебе действительно стоит остерегаться этих девочек, - продолжала Петровна мысль недельной давности.

-Каких девочек?

-Таня и Настя. Таня выбросила мальчика из окна, и он сломал обе ноги. Насколько я помню, она даже под прессом классного руководителя не раскаялась. А Настя…у неё есть своя компания, и о них столько слухов ходит, что ежели ко всему прислушиваться, можно и с ума сойти.

-Слухи? Мало ли что дети придумают, всему что ли верить? – скривилась Васильевна.

-Ничего на пустом месте не возникает. Они…жуткие девочки. У них неправильное, искажённое мировоззрение, - она смотрела в свои мысли в смятении. - Такие люди не понимают, что творят, а ведь они ещё дети!.. Это…меня пугает.

Обычно уверенная Георгина, рядом с которой чувствуешь себя комфортно и расслабленно, была серьёзна и обеспокоена. Вся как-то ссутулилась, сжалась и не смотрела уже так бойко с хитрым прищуром прямо в глаза. Глядела в тёмную черноту мыслей.

Ларисе стало страшно.

Глава 3: Падение в пропасть

Девочка, ужасно уставшая, сидела за партой. Она была ухоженной и хорошо одетой, но выглядела ужасно. Да и аура от неё исходила какая-то...неживая.

Её одноклассница, подошла к ней.

Обеспокоенно начала:

-Ульяна, вы не очень выглядите. Вам нужна помощь? Может сходить за булочкой или попить дать?

-Галя, — каким-то больным голосом отвечала она, — мне ничего от тебя не нужно. Просто дай мне поспать...

-Хорошо... — сказала Галя, вопреки тому, что совсем так не считала.

***************

Ульяна завалилась домой, едва держась на ногах. Однако спать она совсем не собиралась. Её брат Серёжа выскочил из коридора:

-Аккуратнее, там оса! На кухне.

Девочка посмотрела: и правда, по окну ползала толстая отвратительная оса.

-А чего ты её не выкинул? — даже не взглянув на него, сказала девочка.

Парень удивился её спокойствию, но сказал:

-Побоялся.

-Ладно, дай газету или что-то похожее, — Ульяна раскрыла ладонь; лицо её было безразлично.

-А?

-Сама возьму... — она с выдохом забрала из другой комнаты свой атлас, пока Сергей стоял и смотрел на неё с непониманием.

Открыла окно, выгнала насекомое, пошла в свою комнату.

«...Но ведь ей всегда становилось безумно страшно при виде осы, и она кричала на весь дом чтобы её убрали!.. Разве нет?..»

«Может, я сделал что-то не так?»

************

По улице шло двое: маленькая девочка в смешной панамочке, в кофте с длинным вопреки жаре рукавом и её черновласая высокая мама. У девочки был альбинизм — снежная-белая кожа и кучерявые «облачные» волосы. «Облачные» — потому что невероятно светлые, а их крупные кольца очень мягкие и пушистые.

Стоял летний горячий день, небо устилало всю высь своей насыщенной голубизной. Эти двое шли по солнечной аллее, с кустами ранеток по правую руку, и им было хорошо, и они смеялись.

Хотя...нет.

Ещё по улице шёл черноволосый мальчик восьми лет. Старше девочки на два с половиной года. И он тоже был в этой семье.

Он шёл и про себя возмущался:

«Почему всё этой глупой малолетке? Этой „Ульяночке“. И мать у неё есть, и отец. Конечно вы её любите больше, она же ничего из себя не представляет и перечить не будет. А я буду. Вообще все дети должны не соглашаться со своими родителями. Это нормально. Это она у нас „особенная“. Раздражает.

И тот раз, когда мы сидели в комнате, и она ни с того ни с сего спросила: „А почему ты не ладишь с мамой?“, и я сказал: „С какой мамой?“, а она „С нашей“. И лицо ещё такое, будто сильно за меня волнуется. Не верю! Нет „нашей“ мамы. Она твоя мама, дура ты безмозглая! Моя мама ушла давно. Да и папа теперь исключительно твой. Ты вымораживаешь меня своей жалостью. Просто оставьте меня в покое. Просто свалите в туман. Все».

Мальчик шёл и продолжал свой внутренний монолог, где он мог хорошенько позлиться без последствий, до тех пор, пока не понял, что «его семьи» впереди не видно. Он позвал их, и пробежался, разглядывая все повороты и места, где они могли бы перейти дорогу, но ничего не нашёл. Совсем ничего.

Мальчик с именем Серёжа Лаптев запаниковал. Он совсем маленький, хоть и выше сверстников, а рядом не одного знакомого лица. И уже всё равно, чья мама и чей папа, главное — попасть домой.

«Так, ладно. Успокоились. Мы тут были тысячу раз, найдёмся».

И правда, когда он как следует пригляделся к окружению, то стал замечать знакомые черты. Те самые, которые никогда не вспомнишь, пока не окажешься на этом самом конкретном месте. Серёжа пошёл на поводу у воспоминаний, о существований которых даже не подозревал, и шёл, и шёл...пока не наткнулся на собаку.

Он безумно боялся собак.

Она залаяла так громко и ужасно, что мальчику ничего не оставалось, как побежать, сломя голову. Настолько бездумно, что через несколько минут он оказался в абсолютно неизвестном месте. И теперь даже самые глубинные залежи информации не помогали ему. Неясные, похожие на многие дома. Ничем не примечательные деревья. Скучные одинаковые магазины.

Не одного вывернутого по-особому поребрика, никаких знакомых окон или бетонных блоков стройки, ничего. Серёжа совсем потерялся как в своих мыслях, так и на местности.

Он совсем ничего не соображал и только спустя час скитаний понял, что можно попросить позвонить в полицию прохожего. Ещё несколько десятков минут ушло на собирание воли в кулак. Наконец он подошёл и попросил. Позвонили в полицию, он назвал номер дома и его повезли.

*****************

Мать детей поняла, что Серёжа пропал почти сразу. Он ведь всегда на прогулках плёлся сзади и что-то неразборчиво бубнел, но никогда далеко не отходил. А сегодня — глянь, и нет его.

Конечно женщина ужаснулась. Как можно было потерять сына своего дорогого мужа! Они с Ульяной на всех порах побежали домой — что-что, а белую кожу девочки нужно было беречь от долгого напора солнца. Кроме того, одну домой не отправишь — маленькая ещё, да и к тому же отец-депутат, мало ли что!

Дома мать сказала ей смотреть мультики, а сама помчалась за мальчиком. Пришла на тоже место, прошла все соседние аллеи, поспрашивала людей — ничего. Звонила знакомым — может Серёжа у них? Даже у родителей его одноклассников спрашивала, хоть паренёк там не с кем близок не был...Совсем она отчаялась. Села на лавку и удручённо вздохнула, собралась уже было звонить в милицию... Но тут ей самой позвонили:

-Мама, Серёжа нашёлся! Его дяденьки из полиции привезли!

Женщина выдохнула и пошла домой.

В квартире, вопреки тому, что стояли летние шесть часов, а значит улица яркая и солнце блистает, мать легла на кровать и прямо в одежде отключилась. Её совсем вымотали эти похождения и стресс. Ульяна аккуратно задёрнула шторы, накрыла маму пледом и закрыла дверь. Сёрежа тем временем недобро смотрел на заваренной сестрой чай.

-Ты куда потерялся? —тихо, стараясь не разбудить женщину, спросила младшая.

-Не твое дело,- так же тихо ответил мальчик.

-Вот зачем ты так, она же волновалась! — лицо её было упрекающим и выразительным.

-Ей плевать на меня, — он отвернулся к стене, чай в кружке зашёлся рябью.

-Что? Прости, я не расслышала.

-Я говорю, мама же сначала тебя до дома довела? — повысил он голос.

-Да... — не понимая, в чём дело, отвечала девочка.

-А знаешь почему это произошло? — с неким равнодушием спросил он.

-Почему?

Серёжу переполняла горечь и обида из-за наплевательского отношения его пусть и не родной, но матери, зависть к сестре, и чувство страха, оставленное его недавним безысходным положением. В его юном мозгу всё перекрутилось, создав самую ужасную мысль за всю его жизнь. Ему захотелось, чтобы Ульяна почувствовала все те чувства, что одолевали его так давно.

-Потому что мама понимала, что я справлюсь со всем сам, — сказал он с напыщенной интонацией человека, который говорит с глупцом. -А ты совсем ничего не можешь. Не-мощ-на-я!

-Неправда, — её голос чуть треснул. — Ты говоришь неправду!

-А какая по-твоему причина? — внешне он казался спокойным, но в глазах полыхала злоба.

-Ммм...Не знаю! Но точно не то, что ты сказал.

-Я — старше. Это значит, как бы тяжело это не было признавать, — он состроил «жалостную» гримасу, — Я — умнее тебя.

-Ну... — она никак не могла подобрать подходящих слов.

-А значит я лучше знаю! И вообще, ты замечала, что тебя постоянно беспричинно хвалят? За замок в песочке, за рисунок, за то, что ты нашла упавшую ветку сирени? А знаешь, за что хвалят меня? — он выгнул бровь, смотря ей прямо в глаза.

-Нет... — девочка немного сжалась.

-За победу в олимпиаде, за отличные оценки, за идеальный порядок в комнате... Ну, знаешь, за настоящие достижения.

-Но... Я же не хожу ещё в школу! — её губы подрагивали, а голос стал жалким.

-Это не важно. Ты могла бы уже преуспевать в рисовании, быть гимнасткой или читать умные книги, а что в итоге? Смотришь глупые мультики и бегаешь за голубями как умалишённая.

-Ммх...- чуть прохрипела она, совсем скривив лобик.

-Мне кажется, они хвалят тебя только потому что им тебя жалко.

Эти слова эхом пронеслись в её голове и тяжёлым грузом свалились на самое дно сердца.

Несколько мгновений Ульяна сидела, скривив спину и смотря на свои колени, и совсем не шевелилась. Её личико вовсе не менялось, показывая лишь отсутствующую пустоту, но в глазах стояли слёзы.

Тут она очнулась, и, рассыпая слёзы, схватила чашку со стола и рванула её рукой к стене:

-Это не правда!

Чашка оголила свой смертоносный раскол аккурат головы её брата, а затем упала и разлетелась частями остатков.

Серёжа закричал от боли.

*************

Острый осколок чашки порезал его лицо, практически попав в глаз. Несколько мелких стекляшек также оказались в шее.

*********

Серёжа теперь лежал в больнице.

Ульяну одолевала, разъедала изнутри, как жгучая кислота, злоба. Она не знала что с этим делать, и не знала, на кого злилась. На брата, который вопреки её огромной любви, сказал столь ужасные слова, или на себя, которая как буйная, бешеная, попросту двинутая, сделала это с ним.

Может это была злоба на мир, который всё так устроил? Ульяна не могла понять.

Серёжа же не чувствовал всего того, что чувствуют провинившиеся мальчишки из детских рассказов: ничего смешанного, противоречивого... Ничего. Ему было глубоко плевать на сестру, он считал её во всём виноватой, и не думал о своих словах, как о чём-то неправильном. Он знал, что очень задел её, но сделал это намеренно, и извиняться не собирался. Всё было так, как и должно было быть. Его даже не волновали раны, некоторые из которых пришлось зашивать, и те возможные ужасы, которые, по мнению перепугавшихся взрослых, могли с ним случиться, разбившись кружка всего на пару сантиметров правее. Он только холодно думал о судьбе Ульяны, и о том, что она получила заслуженное.

Время пролетало как пьяная птица — вяло и неясно. Серёжа вышел из больницы, однако ничего не стало как прежде. Всё стало хуже.

Мальчик принижал словами все действия, все труды Ульяны, унижал само её существо, а она злилась:

«Неправда. Бред. Идиот. У него проблемы с головой. Неправда»

Но проходили дни, и мысли видоизменялись:

«Неправда! Он врёт! Идиот! У него едет крыша! Неправда!..»

Она противилась из-за всех сил нагнетающему чувству, удушающей хватки этих слов, сказанных самым близким человеком. Девочка даже не думала рассказывать о своих сомнениях взрослым. Просто помутнённое сознание не заметило такой возможности.

«Неправда! Нет-нет-нет! Он идиот! Ведь...ведь правда?..»

Когда тебе не с кем поделиться, ты начинаешь сомневаться в собственных суждениях. Ведь если она была права, то почему всё вокруг говорило об обратном?

«А может?.. А может...Ведь мама с папой... Они... А может».

Ульяна уже потеряла всякие силы сражаться с этими гадкими мыслями, и теперь её упирания были совсем пустыми, искусственными даже для неё самой.

Вскоре дошло до:

«А может всё-таки правда?»

И было оно таким вялым, туманным и бессмысленным. Всякие силы сражаться с самоуничижительными мыслями иссякли, теперь осталось только тупое, ничем не подкреплённое утверждение.

Скоро и его пожрали демоны разума. Смертельно тяжёлая мысль уничтожила собой всё:

«Правда»

Она была совсем ещё глупа, по-детскому глупа. Считала Серёжу за брата, а стоило — за врага. Прислушиваясь день за днём к его речам, она медленно тонула, её затягивало в болото. Ей казалось, что она хуже, чем должна быть, что родителям, и брату, и всему миру вокруг стыдно за неё, но они не говорят об этом из жалости. Той жалости, что испытывают люди, когда давят собаку, которую никогда не знали. Поверхностной.

Время шло и шло, и её разум искажался пагубными мыслями всё сильнее.

Девочка пыталась исправится, не щадя своё собственное время, разрезая детство на куски и раздавая их различным кружкам, школам, действиям, которые не приносили ей ничего — чтению, анализу великой русской литературы, завязыванию идеальных узлов, шитью всего на свете, волонтёрству безо всякого на то желания.

Ульяна старалась не думать, ведь это приносило ей только боль и неудовольствие.

Но внутренние слова продолжали сыпаться.

С каждым словом она всё падала и падала, ударяясь попутно о скалистые края бездны.

В какой-то момент она начала сама себя есть. Смакуя каждый кусочек своей прежде счастливой сущности. Теперь она занималась всеми этими «полезными» делами не из желания реабилитироваться в глазах общества, а чтобы хоть на немного сбежать от собственного громкого и беспощадного внутреннего голоса.

Серёже тем временем стала безразлична и её судьба, и его разрушительное на неё влияние.

Так Ульяне исполнилось двенадцать. За шесть лет от прежней милой девочки не осталось и следа. Её действия стали уже опасными — она начала заглядываться на собственный сон.

«Семь часов вместо восьми — это нормально»

Говорила шестиклассница несколько недель.

«Шесть часов — это совсем не плохо».

Убеждала она себя ещё пару месяцев.

«Пять часов — это роскошь».

Голос разума перестал работать. Нисколечки не жаль. Полгода в таком режиме.

«Четыре часа спал Наполеон. Он великий человек, он многого достиг(не то, что я)».

Месяц дивного императорского сна.

«Три часа сна — это сносно».

По какой-то причине ей это казалось нормальным. Ещё месяц-другой так.

«После двух часов сна организм функционирует»

Голова отказала окончательно. Всё разваливается. Ульяне исполнилось тринадцать.

«Один час — это достаточно».

Она уже ничего не понимала.

«Мне не нужен сон, мне нужен прогресс»

Третий день она живёт так.

Всё вокруг — не настоящее, ничего не имеет смысла, любые общественные нормы потеряли своё значение. На любую возможную поверхность непроизвольно прикладывается и тут же отключается. Эмоций больше нет, на них нет сил, только редкое раздражение. Ничего не работает, ничего и не может работать.

Ничего не важно.

Ничего не нужно.

Себе уже не помочь.

Этому извращённому, разорванному и отвратительному трупу на дне бездны уже не поможешь. Он больше не видит ничего. Он больше не видит света.

Это конец.

Ульяна падает в обморок.

Глава 4: Те, кто тащат тебя вверх

Галочка звонит в скорую, так как первая оказывается поблизости в этом пустом бетонном школьном коридоре. Вскоре набежали взрослые, да и дети, вопреки тому, что шёл урок. Все галдели, и глядели на Ульяну, которую увозили. То ещё событие! Однако девочка не могла этого увидеть...

В больнице к Ульяне приходили родители, волновались и спрашивали, что произошло. Она рассказывала им всё как было, мол шла- шла да и упала, а они не понимали, почему. Дочь им не говорила.

Приходил Серёжа, уже совсем не маленький. Высокий, широкоплечий, однако чуть бледноватый... Спрашивал, почему? Что с ней такое внезапно случилось? Она не сказала ему, что ничего внезапного в этом событии нет.

Пришла Галя. Вот это уже было неожиданно. Они никогда не дружили, и Ульяна входила в тот круг людей, к которым Галя обращалась на "вы". Не из уважения, а от сильной удалённости.

-Вот отчего вы, Ульяна, так делаете? - начала она. Вопреки обыкновению, на её губах не покоилась улыбка.

-Как? - чуть раздражённо отвечала девочка.

-Не спите совсем. Мучаете себя. Не намеренно ли? - скривив часть лица, вопрошала особа.

-О чём ты? - кинула она. - Сплю я, сплю, - взгляд в окно.

-А вот это, - она сделала акцент, - уже враньё. Я за вами наблюдаю с две недели, совсем вам тяжко. Зачем?

-Что "зачем"?

-Зачем себя убиваешь? Мне ты можешь рассказать, я не осужу.

"Смотри-ка, на "ты" перешла".

-Не буду ничего рассказывать, - дрогнула складка у носа.

-Почему?

-Тебе меня просто жалко! - крикнула Ульяна ей в лицо. - Как и всем здесь! - она распахнула руки, изображая мир.

-Нет, - с серьёзно-островатой интонацией сказала она.

-Да! - выпад руками.

-Мне тебя не жалко. Мне просто не всё равно, - взгляд резко брошен в её серые глаза. - Позвони как будешь готова к разговору.

Галя вышла из палаты, не смотря на девочку. Та застыла в непонимании и недоумении. Почему? Для чего Гале ей помогать? Она же "такой" человек. Пусть не лучшая в учёбе, ударница, но всё же "такая". Активная, вечно весёлая, шутит прекрасно, её любят все. Зачем ей тратить своё драгоценное время, которое она может потратить на великие свершения(она-то может, Ульяна уверена), на неё? Такую жалкую и мрачную, грустную и бессмысленно влачащую своё существования, не способную ни на что хоть близко полезное? Почему?

Может, поиздеваться хочет?

***************

Теперь Ульяна сидела перед психологом. Если честно, она совсем не понимала зачем.

-Что произошло? Отвечай честно. Я знаю, что у тебя нет никаких физических проблем, чтобы вот так упасть в обморок.

-Ничего не случилось. Со мной всё отлично. Можно я пойду? - девочка почти уже встала, но её остановили.

-Мне ты можешь рассказать, - психолог посмотрела своими глубокими тёмными глазами. - Расскажи, что с тобой случилось.

В данный момент Ульяна поняла, что из двух зол, требующих от неё ответов, она бы скорее рассказала Гале. По крайней мере она не взрослая. С взрослым незнакомым человеком ничем не хочется делиться, тем более своими проблемами.

-Судя потому, что мне рассказали твои родители, последние несколько дней ты совсем не спала. Почему? - она опять посмотрела прямо на неё, будто надеясь таким маневром заполучить доверие девочки.

"Почему да почему. Ты сама хоть что-нибудь скажешь? Я впустую трачу время".

-У меня были дела, - она провела рукой по кожаной ручке дивана, царапая.

-Какие дела? - опять смотрит.

-Важные.

-Настолько важные, что ты пренебрегла здоровьем? - будто бы в сочувствии чуть вздрогнули её брови.

-Здоровье - это не важно, - твёрдо и ровно постановила Ульяна.

-Почему?

-Можно я пойду?

-Нет. Почему здоровье - это не важно?

-А почему - важно?

-Потому что если о нём не заботиться - можно умереть. Ты хотела умереть? - настойчивое сочувствие.

-Нет.

-А чего ты хотела?

-Не думать, - держа голос пустым и крепким, сказала девочка.

-Не думать о чём? - прищур тёмных, словно омуты, глаз.

"О своей никчёмности" - шептал голос, но так она, конечно, не скажет.

-Просто не думать. Я ненавижу думать, - всплеск кистью в сторону неба.

-Из-за того что он говорит? - простое и чистое, но всё же печальное лицо.

-Кто?

-Голос в твоей голове. Та постоянно к нему прислушивалась, пока мы говорили. Давно он у тебя?

-Всю жизнь. Это мой голос.

Повисло гробовое молчание. Психолог что-то записывала.

-И что ты себе говоришь?

Здесь промолчать уже не выйдет. Всё равно выдала себя с потрохами.

-Что нужно больше стараться.

-Ты поэтому не спала? Занималась? - опять глядит в глаза.

-Да.

-Хорошо, на сегодня наш приём закончен. Придёшь ещё потом.

"Дурацкая женщина".

*********

Ульяна таскалась по разным мозгоправам всего пару недель, но для неё это была самая ужасная и долгая пытка. Приходилось ходить в школу, общаться с прилипшей как банный лист Галей, времени на важные дела и учёбу не оставалось, а по ночам за ней теперь следил брат, так что она не могла встать и что-нибудь поделать. В тёмное время суток девочка ворочалась в гадкой синеве мутного ночного света, не могла уснуть, раздумывая о том, что ничего не делает, еле как засыпала, но примерно в момент перед рассветом, когда ещё темно и мир вокруг какой-то неправильный и плывучий, снова просыпалась и просто сидела в кровати, выдавливая едва заметную мокрость, которая резала глаза. Настроение было отвратительным круглые сутки, и Ульяна постоянно непроизвольно цокала языком, морщила нос и скалилась, бубнела что-то злое себе под нос.

Как-то в очередную поганую ночь девочка почувствовала стук в дверь. Такой аккуратный и тихий, так что почти и не слышно. Но она услышала. Раздражение вперемешку со страхом плескались в ней, но первое всё же победило. Ей очень хотелось распахнуть дверь и надавать по шее тому, кто там окажется за то, что бесит её в и без того безрадостное время.

Она открыла дверь. Там стояла Галочка Машкович.

-Ты дура? - спросила, скривившись, Ульяна. - На кой чёрт посреди ночи приходить? Доканать меня хочешь?

-Вовсе нет, - ответила с неизменной улыбкой Галя, лукаво глядя на девочку. - Гулять позвать!

-Ночью?

-Конечно!

-А ты разве спать не должна? - выгнув бровь, спросила она. - Ты же у нас "примерная девочка".

Словами не передать, с каким презрением она выдавила последнюю фразу.

-Иногда можно и не спать, - одноклассница чуть склонила голову. - Так пойдёшь?

Галочка протянула оторопевшей Ульяне руку от самого сердца. Лаптева не нашлась с ответом, просто вложила свою ладонь в её.

-Ладно, - промолвила она в тиши.

Галя ходила кругами по лестничной клетке, пока девочка собиралась. Был октябрь, так что ночь веяла совсем уже не летним холодом. Пришлось как следует приодеться.

Ульяна закрыла дверь с аккуратностью человека, несущего чистейший хрусталь. Она зашла в лифт и поманила Галю.

-Серьёзно, что ты делаешь на улице в такое время? - сказала школьница устало в стену.

-Мне не хотелось спать, - разглядывая объявления на стене лифта, как бы невзначай, отвечала Машкович.

-А как же там, режим? Здоровье? - скорее с недовольством, чем с интересом пробурчала она.

-Я не хочу пытаться часами заснуть ради щепотки отдыха. Вот и не сплю, - девочка повернула на неё голову и глянула своими глазами цвета зерен кофе.

-Так не спала бы дома! - всплеск руками. - А не припиралась ко мне! - хватаясь взглядом за рекламки, сморщилась она. -С чего ты вообще взяла, что я не сплю?

-Во-первых, обычно я и сижу дома. Пью чай с киселём и читаю. Просто захотелось пройтись сегодня. Погода же отличная! - она как следует улыбнулась. -Во-вторых, в последнее время ты не выглядишь человеком, который много спит.

-Погода? Отличная? У тебя голова в порядке? Нормальным людям вообще даже мысль в голову не приходит ночью "пройтись"! - она кричала на неё уже скорее в отчаянье достучаться, нежели в гневе.

-Эх, Ульяна, Ульяна, - смотря на неё так, будто бы смеялась своим мыслям, сказала она, - Какое же у тебя узкое понятие жизни...Ну это ничего!

Галочка растянулась в улыбке и они вышли из лифта.

На улице и вправду было хорошо. Луна освещала сиреневатое небо, лишь иногда путаясь в рваных тонких облаках. Было достаточно светло, даже в местах, куда не доставал свет фонарей. Кроме того, резкая свежесть и лёгкий морозец ударили Ульяне в голову, окончательно прогнав обрывки неясных наваждений, вгрызающихся в голову.

Они пришли на детскую площадку, над которой раскинулось высокое небо. Никого. Подошли к лазилке, и Галя взобралась на верхний мосток. Ульяна встала спиной к одной из балок, в чёрной тени.

-Ты не боишься, что нас убьют? - обратилась она к девочке.

-Волков бояться - в лес не ходить. Смерть давно меня не пугает, - сказала она, вглядываясь в лик луны. - Какая мне будет разница после того, как всё закончится? Вот если кто-нибудь близкий умрёт, тогда уже нехорошо, а так…

-Понятно, - юная особа поёжилась при мысли о своей кончине.

Может её жизнь и была бессмысленной и пустой, но смерть казалось такой...нереальной, далёкой. Как будто её не существовало и существовать не могло. И конечно, когда Ульяне о ней напомнили, она испугалась. Всё-таки она не хотела умирать. Только сейчас поняла.

-Знаешь, - начала Лаптева диалог, что совсем ей не свойственно, - я попробую. Я сделаю то, о чём они говорят.

-А о чём они говорят? - решила не сбивать девочку с мысли Галя.

-Жить по-новому. В новом режиме.

Пауза. Машкович смотрела сверху на Ульяну, всё ещё стоящую в тени конструкции. Пыталась уловить её мысли. А та глядела сосредоточенно куда-то внутрь себя.

-Мне ведь диагноз поставили, - сказала она, всё ещё буравя глазами пустоту, - трудоголизм.

Живая тишина. Какая-то ясная и свежая, будто бы напился воды после долгой изнурительной прогулки.

-Хорошо, - стоя на вершине лазилки, обвиваемая ветрами, сказала Галя.

*****************

-Что надо делать? - заходя к психологу, решительно спросила Ульяна.

-Ты о чём? - искренне недоумевали эти глубокие глаза.

-Новый режим! Вы говорили.

-А-а-а, ты наконец поняла, что твою проблему нужно решать? Ой, - психолог чуть смутилась некоей наглости своей фразы.

-Ну знаете, я не хочу сдохнуть!

-Ладно, для начала нужно составить план дня, а то и план недели, запланировав при этом отдых, а не только "дела". Кроме того, тебе стоит вовлекаться в процессы, которые тебе ИНТЕРЕСНЫ, а не только "полезны", - эти глаза смотрели на неё теперь серьёзно, хоть и с волнением. -Также старайся проводить больше времени на свежем воздухе, так у тебя будет меньше искушения сесть работать. Да и здоровье подтянешь...

-Я абсолютно здорова! - Ульяна дёрнулась всем корпусом. - И вообще, сейчас октябрь, можно хотя бы зимой гулять? Я не хочу видеть солнце... - чуть обиженный взгляд в окно.

-Почему?

-Ну блин, вы если вдруг забыли, я альбинос как-бы! - она вскочила с дивана и стала ходить по кабинету, размахивая руками. - Оно меня быстрее недосыпа доведёт! И тогда вы мне уже ничем не поможете!

-Ладно-ладно, не кричи. Хотя бы под вечер минут пятнадцать гуляй, это общая рекомендация по здоровью...- как-то даже расстроенно вымолвила психолог.

-Хорошо, - собрала свои конечности и приготовилась слушать девочка.

-Так, а теперь о графике...

************

Вскоре Ульяна начала жить по "новому режиму". По утру она делала растяжку, а не читала очередную книгу, хотя ей было больно морально и физически; готовила завтрак вместо очередного поедания хлопьев (хоть здесь ей удавалось почитать); в школе на переменах (хотя бы половине перемен) она заставляла себя пройтись по школе, а не заучивать до бесконечности правила или параграфы; иногда на этих же переменах Галя приволакивала её на свои выступления(удивительно, но она рассказывала в Малом зале шутки!); только уже дома ей удавалось наконец засесть за углублённый английский или рисование, но и здесь её отрывал брат, зазывая играть в настольные игры, и приходилось идти(ей не было весело, но она чуть увлекалась процессом); позже - уроки, но по совету врача она каждые двадцать минут отдыхала, делая зарядку для глаз, разглядывая пейзаж за окном, или просто лежа на кровати(в такие моменты ей хотелось вскочить и уничтожить весь свет, лишь бы ей дали заняться тем, чем нужно, но она проявляла недюжинную силу воли, чтобы этого не делать); а по вечерам к ней приходила Галя, и они шли на "пятнадцать минут прогулки" (хотя иногда загуливались до целого часу), и, вопреки всякому разумному умозаключению Ульяну почти не раздражала её невозмутимость, вечный блеск в глазах и комментарии в отношении каждой прекрасной детали мира вокруг; ночью девочка засыпала посредством каких-то особых медитативных техник, которым её обучила психолог, и внутренний голос уже не мог достать её покоя. Вся эта новая жизнь вызывала трудности, часто хотелось закрыть голову руками и начать кричать, любое действие вызвало желание лечь на пол и как следует побить его ногами, истеря. Ульяна совсем не ощущала горящего желания и делала всё посредством только силы воли. Поднимала своё тяжёлое тело по утрам, поднималась на шумных переменах, звуки которых дробили и без того еле живые ниточки спокойствия, держалась в моменты адского месива смехов людей, которым она хотела отгрызть лица и размолоть черепа, держалась на силе упорства и гнева, потому что если бы сорвалась, то расколола бы свои кости о стену в порыве ярости и обиды на собственную слабость.

Да, она делала всё это только из злости. Только из желания доказать самой себе, что на что-то способна.

Но, по крайней мере, теперь у неё были силы.

Силы на то, чтобы подняться со дна пропасти.

Глава 5: Одна, две

Иссиняя чернота небес. Солнце и не собирается вставать, рань начала ноября. Аня идёт по улице, пустой и таящей что-то. В штанах, а не любимых шортах. Слишком холодно стало для них. Окошки горят чем-то таким уютным, но спокойнее на сердце не становится.

"Нужно собрать мысли в кучу. Срочно", - думалось Анечке.

Прошлым вечером в мягкой постели, при свете самой согревающей душу лампы в мире она читала книжку. Бабушка что-то смотрела на выпуклом телевизоре в соседней комнате, и в сердце разливалось теплотой умиротворение. Всё отлично.

И вдруг! Главный герой книги теряет родителей.

Весь мир будто зазвенел в тряске, пытаясь вернуть свои части на привычные места. Всё резко потеряло какую-либо уютность, комната стала чужой и враждебной. Аня вдохнула резко воздуха, пытаясь и себя вернуть в порядок, задышала глубоко, но так отрывисто и неистово, что это совсем не помогало. Затем просто уставилась в мелкую дрожь бела света, который возвращал свою чёткость и истинность. Просидела так в кровати несколько минут, выпила в кухне стакан воды(всё в том же выпавшем виде) и просто легла спать.

Проснулась всё еще в нарушенном состоянии, с выражением непонимания и беспокойства. Так быть не должно!

Вот и сейчас идёт, сбитая. Нужно глядеть по сторонам, видеть мир кристально ясно, как небо после речной воды, иначе может произойти очередной инцидент. Она должна сосредоточиться, но не может. Со дна собственного сознания кто-то скребется, отвлекая внимание.

Поднимается по бетонной школьной лестнице с цветными неровными стенами, смотря на место перед собой, не видя всей картины. Вот и класс. Плачет Ася. Одноклассница.

Куча людей воркует над ней, успокаивая.

-Что случилось? - вламывается Аня в этот тесный круг тел.

-Моя собачка...У-у-у... - Ася ничего сказать не может.

-У Аси собака умерла, - подсказывает кто-то из круга.

-Когда? - важный для Анечки вопрос.

-В пятницу...вечером!..

-А сегодня какой день? - с некоторой укоризной выдаёт девочка.

-Понедельник...- в некотором замешательстве отвечает Ася.

-А чего тогда плачешь? Это же уже давно было, - Аня разводит руками.

-Всмысле...у-у-у...- сама завыла, как собака одноклассница.

-Ты совсем бесчувственная? Как так можно? - говорит кто-то.

-Просто уже не стоит. Всё уже прошло. Нужно идти дальше, - нисколько не меняясь в лице, проговорила Курок.

-Да как ты?.. Неужели тебе совсем всё равно?

-Нет, - понизила голос девочка, - просто она уже скислась.

Когда она отошла от этой парты, никто не взглянул в её сторону. Вот оно, место у окна, вот он, прекрасный тёмный вид. Чернильное синее небо, чёрные ветви и неосвещённая дорога внизу.

Аня не злая, нет. И вовсе не бесчувственная. Просто скиснуть по её мнению- худший вариант в любой ситуации. Она просто была в этом состоянии.

Ты ничего не можешь, ты ничего не хочешь, и по состоянию ты становишься похожим на неживой кефир. Тяжёлый, густой, неподатливый и отвратно-кислый. Ходишь опущенный, всё что не делаешь - делаешь плохо и без желания. Постоянно жалеешь себя.

Это было ещё давно. Не год и не два назад. Просто в один вечер Аня обнаружила, что её родители пропали.

"Где они? Где?" - спрашивала она у бабушки. Но она не давала чётких ответов. Не давала правды. Всё что стало понятно, так это то, что они не вернутся.

Вот это был удар.

Слёзы, слёзы, слёзы. Больше слёз. В школу не пойдёт. Не хочет! Не может! Не ест. Не пьёт. Ничего не делает! Лежит в кровати и всё. Истерики. Подушку можно выжимать, она истекает слезами, истекает болью.

Вытекли все соки из Ани. Сидит днями и смотрит в стену.

Пошла всё-таки в школу. Мрачная, тёмная, резкая, крикливая девочка. Это что? Они не такую Аню знали! Друзей больше не будет, они ушли.

В школе лежит на парте. Все знают, что если потревожить, изругается, а одноклассников ударит о парту или оцарапает.

Дома лежит в кровати. Еле как еду пожуёт и с отсутствующим видом ложится. Глаза открыты, видит всё, понимает, но ничего не делает. Этот пустой вид - не её жизнь. На улицу не ходит, уроков не делает, оценки резко сеганули с обрыва.

Если начинает думать, чего делает нечасто, то посылает мысленные письма оскорблённого человека родителям. Думает, они её бросили. Жалеет себя.

Не знает, что они погибли.

И так много-много-много дней. Каждый момент как пытка без боли, пытка временем и бессилием. Пытка давит на голову, давит на мозги. Будто бы есть такой крепкий рычаг, но каждый день - капля, падающая на него. Капает, капает, капает... Заливает дно комнаты тяжкой жижей. Выше рябящая гладь, выше блестящие волны. Рычаг слабеет, ржавеет, проседает... Скоро будет, скоро будет... И вот, последняя капля, она падает, и комната, залитая по пояс, подлетает в воздух!

-Я БОЛЬШЕ ТАК НЕ МОГУ!

Аня перестаёт быть кислой гадостью, и становится человеком. Наплакалась, нажалелась. Просто уже надоело. Стало противно от такой себя. Вернулась к самой себе.

Конечно избавиться от этого полностью не представляется возможным, но она не даёт этому одолеть себя, взять под контроль.

Другим тоже не даёт.

Вот и сидит одна.

************

Лариса откровенно говоря не справляется. Постоянная нервозность, груз ответственности за детей перед лицом собственной взрывной натуры. Хаос повсюду: в вещах, в шкафах, в нелепости и несовместимости деталей мира вокруг, в мыслях, в чувствах, в собственных словах. Делает что-то здесь, там что-то падает и с треском рассыпается. Поправляет там, здесь рушиться.

А Георгина - гадина! Понять ситуации не может, с расспросами лезет:

-Лариса, что случилось? Ты вся какая-то бледная, - прикладывает руку к её лбу, - не заболела?

-Я всегда бледная! И нет, не заболела, не трогай меня, - она скидывает её руку.

-Ладно...- в сомнении и чуть расстроенно отвечает Георгина.

Тревожно ей как-то. Чувствует, что плохо девушке.

И вновь:

-Что с тобой, Лариса? Какая-то ты уставшая... - отводя взгляд в сторону, проговаривает она.

-Да Господи Боже! Отстань от меня, пожалуйста! - акцентируя внимание на раздельности слов выдаёт Ковальчук.

-Но тебе же совсем плохо!..- также отделяя слова друг от друга, отвечает Петровна.

-У-хо-ди, - она корчит лицо, уподобляясь злой собаке.

А Лариса совсем уже вымоталась. Совсем она одна, поговорить даже не с кем...

-Лариса! Скажи мне пожалуйста, что с тобой! - женщина берёт её за плечи.

-Ты достала! Всё отлично! - она выворачивается резко из рук.

-Неправда! - взмах руками в стороны. - Да почему ты такая?..

-Тот же вопрос! Что надо тебе?! - глаза сверкают, лицо будто стало ещё острее и белее.

-Узнать, что с тобой творится! Помочь хочу! – в лице её отчаяние.

-Не надо мне помогать!- Лариса отходит спиной к женщине.

-Надо! - она плещет руками.

-Не надо! - девушка закрывает голову руками.

-Надо!

-ТЫ КАК МОЯ МАТЬ!

Лариса вышла рывком двери из учительской, и от шока Петровна даже не подумала пойти следом. До самого конца дня они не пересекались. Только уже вечером Георгина углядела из окна её чуть сгорбленную фигуру, уходящую в тоскливо-серой метели, и женщина могла поклясться, Лариса взглянула исподлобья злобно, а потом растворилась в белом тумане косых полос снежного пуха.

************

И снова они в ссоре. Анечка не знает куда идти и что делать, ведь обычно, несмотря на нервозность Ларисы, которую, казалось бы, любая мелочь может вывести из себя, они с Георгиной отлично ладят. Курок даже помнит пару случаев, когда Ковальчук искренне и громко смеялась со слов Охматовой, и девочке казалось, что теперь-то они точно не поссорятся.

Но нет.

Вся школа знает, что они в разладе, хотя им никто не говорил. Это просто...чувствуется. Когда Лариса видит Георгину, она вся морщится так, что не одного гладкого места на лице не остаётся, и если она в этот момент с кем-то говорит, то прерывается, чтобы пожрать Петровну взглядом, и, когда та удаляется, взгляд девушки неотрывно и пристально следует за ней.

И на удивление, Георгина не отстаёт! Когда она видит в коридоре Ларису, она быстро одёргивает взгляд, и брови сходятся над её переносицей в такой муке, а глаза наполняются такой невыразимой тоской, что любому, кто привык видеть эту женщину солнечной, хочется плакать.

Но конечно, никто у них ничего не спросит. В конце концов это же не их дело. Никто не хочет влазить в чужую перепалку.

Аня тоже поначалу не хотела. "Взрослые же личности, сами разберутся". А потом как-то неприятно на душе стало. Потому что, видимо, разбираться никто не собирается. Лариса так и продолжает глядеть своими резкими, как у змеи, глазами, а Георгина просто боится к ней прикоснуться.

Очередное ноябрьское утро. Зимняя мгла покрывает весь город, лишь иногда уступая свету фонарных столбов, выхватывающего из океана тьмы островки искристого, сверкающего, как сугробы пайеток, снега. Аня в который раз нагоняет своими бесшумными шагами Ларису. Она почти каждый день идёт за ней, внемля всем шорохом улицы, и охраняет её от опасных личностей. Иногда учительница даже об этом не подозревает.

-Аня, Господи! Зачем так внезапно появляешься?!

-Я не появляюсь, Лариса Васильевна. Я же не дух какой-нибудь. Я просто девочка.

-А...Ладно.

"Бессмысленно говорить что-либо".

Ковальчук уже было приготовилась как обычно игнорировать ученицу, блуждая по своим мыслям, но не тут-то было.

-А вы почему с Георгиной Петровной в ссоре?

-Не твоё дело.

Не очень педагогично, но с тех пор как Лариса здесь очутилась, у неё вообще всё из рук вон плохо выходит.

-Может и не моё, но точно ваше. А вы как будто о нём забыли, - смотря ей в лицо, с открытым укором проговорила девочка.

-Ничего не забыла. Я...просто не буду, - она отвернулась, скрестив руки на груди.

-Что не будете? - показалось Анечке странной внезапная тишь девушки.

-Мириться с этой поганью! - Васильевна гневно пнула сугроб, который плавно и торжественно стал опадать на асфальт своими кусочками.

-А...Почему?.. - хотела узнать Курок, но не вышло.

-Не буду! Не буду! Не буду! - Лариса стала яростно раскидывать сугроб, как если бы это было что-то дорогое Георгине. - Нет! Не с этой! Не с этой!.. - она стала краснеть неровными пятнами, Аня не знала, что делать. - Нет! Не буду!- её глаза горестно заблестели, переносицу испещрили складки. - Только не снова-а-а!..

Девушка стала проливать глаза горючими слезами на ужасно красном лице. Упала на колени, и больно вцепившись горящими от острого снега руками в голову, взвыла, обращаясь к самому небу.

...Да уж, долго потом пришлось Ане её успокаивать, поднимая с земли и уговаривая пойти в школу. Отряхивать от снега, пока она обливалась крупными солёными каплями, отдавать свою шоладку из рюкзака, брать крепко её руку в свою, чтобы придать сил(давайте честно, по большей части себе)...

Когда Лариса уже пришла в себя, она так и не отпустила руку девочки, губы её всё также дрожали, а в горле было горько. По крайней мере, она уже не плакала, да и цвет лица почти вернулся в привычную бледность.

-Вы просто попробуйте с ней поговорить. Пожалуйста, - смотря с тёмную серость небес, проговорила девочка. - Я уверена, она ничего из того, что вас так ранило, не имела в виду.

Говорила она каким-то подсевшим голосом, да и лицо не сверкало обыкновенной наивной чистотой. В школу так и дошли, ничего больше не говоря и рука об руку. Опоздали.

**********

Вся шипящая агрессивность Ларисы улетучилась. Теперь, кода она вспоминала о Георгине, она будто силилась что-то сказать самой себе, что-то важное, но не справлялась с задачей. И так раз за разом: утрами перед неестественно-реальным зеркалом в ванной; на уроках, не ощущая никого из сидящих перед ней настоящими; в рыжей учительской с белыми от зимнего света окнами; по дороге домой, навевающей чувство усталости и безразличия; дома, сидя в одиночестве перед остеклённым столиком и смотря в просто существующий, но никак не вовлекающийся в её проблемы кухонный гарнитур; снова у зеркала, которое чуть подплывало, как во сне; наконец в кровати, в тёмно-сером мире переломанных теней, которых замечаешь даже несмотря на нехватку света. Везде пыталась донести до себя что-то важное.

Ведь она вовсе не хочет оставаться одна в этом буйном, несуразном и враждебном мире.

...Может, оправдать Георгину?

**********

Вот и Петровна наконец плюнула на собственную слабую, жалкую часть и пошла к Васильевне.

Всё начало ноября. Дни переваливаются невероятно тяжко. Весь город покрывает иссиня-чёрное небо. В бетонных, покрашенных неровно, бугристо, стенах четырёхэтажной школы горят с монотонным треском белые панельные лампы. Решительно идёт Охматова широким шагом встретиться лицом к лицу с человеком, которого трусливо и безвольно избегала последние несколько дней. С Ларисой.

Застаёт её в кабинете, за учительским столом. Она в замешательстве и испуге, вскакивает со стула.

-Ты мне расскажешь? - Георгина выглядит решительной, даже чуть надменной.

-Что?.. - девушка будто голубка, зажатая в руках.

-Ты знаешь, что, - женщину откровенно вымораживало бесконечное её убегание.

-Урок же скоро! Перемена почти уже закончилась! - Лариса бросилась к двери, и стала около неё, выжидающе. - Тебе уже пора. Потом, потом.

-Я тебя у школы после уроков караулить буду.

-Зачем? У тебя же сегодня на два урока раньше заканчивается... - она бегала глазами.

-Ничего, я ходить люблю. Домой дойду, поем и за тобой вернусь, - Георгина была спокойна, как трава под гигантским тополем, все листья которого рябятся и колыхаются с таким треском, что кажется, скоро случится апокалипсис.

-Ладно... Васильевна взглянула вслед удаляющийся женщине и проговорила почти про себя:

-Наверное...

***********

На удивление чистый вечер. Небо кристально-тёмное, в воздухе ничего не вьётся, ветер не гоняет по дороге грязное подобие снежинок. Ясно и серьёзно.

-Начинай, - говорит Георгина с такой простой ноткой, которая бывает у человека, который даже не подумает ставить под сомнение свое более высокое положение, как только встречает Ларису на подсвеченном белым крыльце.

-Ладно-ладно! Ты только меня...не прерывай, -её глаза впивались в серую дорогу.

-Хорошо, - настроилась на рассказ женщина.

-В общем... всё началось с моей сестры, Марины, старшей...Хоть все и думали, что она она младшая...ну да, неважно. Она слабенькая была очень, вечно на койке в больнице, но мама с папой любили её сильно...Да и я тоже...А потом...не стало её, в общем.

Лариса будто укуталась в саму себя, обхватившись руками. Взгляд падал на тёмные деревья, но мысли были вовсе не о них. Губы дрожали, лицо всё поджалось. Однако слезливого блеска глаз в далёком свете, на счастье, было не видно.

Она продолжила после горькой паузы:

-И мама моя...как с цепи сорвалась!.. Стала много правил в доме устанавливать, не пускать никуда одну, много чего мне делать не давала...Ну а я маленькая была, да и папа ей вторил, я и думала, мол правильно делает...

-У меня и подружки были, и всё что надо, но я со временем понимать стала, что их всё меньше и меньше...Видимо потому, что когда они у меня гостевали, родители постоянно в двери подглядывали, слушали, что мы говорили...Да и задавали много вопросов...странных, если честно, будто эти девочки виновны были в чём-то, допрашивали буквально: чем они занимаются, где гуляют, с кем гуляют, есть ли у них друзья постарше, пьют ли их родители...Господи, я когда сейчас об этом думаю, аж дрожь берёт... От собственных родителей!

Девушка говорила негромко, будто бы скрывая что-то в отдалённом звуке машин, но трещина в её голосе с каждым предложением расходилась, надламывая его ещё сильнее.

-И начала я в целом...Ну, сомневаться...в них. Но своим родителям же верить надо, да?..И я поэтому старалась об этом не думать.

-Как-то даже поссорилась жестоко остатками друзей...Ну тех, которых я побоялась домой приводить...

-Эта моя подруга позвала меня(вместе ещё с другими девочками) в торговый центр...Ну это не тут было, там, в Тюмени, он там действительно зрелищный был...Или мне так тогда казалось?..Не знаю ...Дальше, в общем. Она меня зовёт, а я говорю, мне мол без родителей нельзя. Нам тогда по тринадцать было, что ли... Она мне стала тогда говорить всё то нехорошее, что я и сама о родне подумывала...Я и вышла из себя...Сказала много плохого, в том числе что её родителям просто на неё...плевать. Вот так я осталась совсем одна.

Ковальчук совсем уж раскраснелась, складка близ носа заострилась в попытке сдержать слёзы, говорить стало тяжело.

-Я тогда уже постарше стала, пришло время о взрослости задуматься, и я...учителем стать захотела. А они!.. "Нет-нет, не надо, не стоит! Дети тебе все нервы растреплют! От стресса загнёшся..."

-Я выпала из мира просто-напросто... Я и подумать не могла, что родители(мои родители!) запретят мне что-то. Такое для меня...важное. Я говорю мол: всё равно, буду кем хочу, а они...говорят денег на обучения не дадут! Меня тогда обида ужасная захватила, и я остервенело учиться стала...Плакала постоянно, горько было, но как...решительно я это делала!

Лариса говорила севшим, иногда ломающимся голосом, из-за этого некоторые слова приходилось из себя выталкивать под давлением горечи и треснутых связок, но она совершенно не обращала на это внимания, смотря на кого-то, кого нет и делая выпады интонацией.

-Поступила на бюджет в итоге...была радостная целые три дня! Но потом пришлось в этом гадюшнике с родителями жить несколько лет учёбы...Несколько ужасно долгих лет...Они меня душили, они меня жрали...Вроде бы и с добротой, но настолько навязчивой и тяжелой, что она становилась приторным ядом...Мне порой хотелось от недостатка воздуха просто умереть, но я всё же отпинывалась и шла дальше... Да уж...

-И уехала! Уехала! Уехала!

-А тут...это всё. И..ты, - она посмотрела вправо.

Ковальчук повернулась к Георгине, взглянула в её свежие и живые, словно деревенская река, глаза, и осознала, что та всё это время...слушала. Васильевна настолько погрузилась в себя, что не осознавала её присутствия, вопреки гигантской косе, которая билась о её ноги в такт движению, вопреки колыханию длинного пуховика на холодном ветру, вопреки проседанию серого снега под сапогами и струйке едва тёплого пара над головой...Девушка видела всё это, но не осознавала. Охматова шла рядом и ВСЁ слышала. Полностью перенесла каждый кусочек её воспоминаний в глубину своего разума...Слушала настолько внимательно, что не проронила не слова, что почти не дышала...

Лариса испугалась.

********

Георгина ушла, не проронив и слова в тот день, что, казалось бы, противоречило самому её существу. Но девушку захлестнуло облегчение. Она совсем не знала, что ей теперь говорить и делать. Учительница пришла домой, легла на кровать, схватившись за складки толстого одеяла, и уснула, в беспокойстве буравя абсолютно пустую стену.

***********

На следующий день, Лариса, призадумавшись, глядела в уже светлое окно, прорезающее толстую бетонную стену школы. Она совсем не заметила крепкого и твёрдого стука некрупных каблуков Георгины поблизости.

-Погнали после работы ко мне, - совсем без улыбки, но как-то слишком обыденно сказала она.

-Ага, - только и смогла вымолвить Васильевна, осев всей спиной на стул.

Вообще Георгина была достаточно заметной личностью, но для Ковальчук только сейчас это стало важным фактом. То, как она ходила, широким уверенным шагом; то как она говорила - это всегда оставляло осадок в душе; то как она одевалась - уже не молодая, но шикарные юбки юбки всех мастей и воздушные блузы никогда не слазили с неё; то как она в принципе существовала - эффектно и ярко, врываясь в воспоминание о любом событии, хоть как-то связанном с ней. Да уж, Ларису пугал предстоящий диалог. Она хотела уйти, но понимала, что такая личность как Георгина из холодной могилы её в случае вырыть может и усадить за стол, чай пить.

Да, она может.

Петровна улыбалась той самой улыбкой, что потеряла в последнюю неделю. Такой чуть насмешливой, но совсем не издевательской, и, когда она так улыбалась, её глаза тоже щурились, будто она глядит на само солнце.

-Что, Лариса, чай будешь? - она сверкнула яркостью улыбки. - Я мёду вчера купила, и рулет с вишней есть…Будем пировать!

"Да уж, с тобой и хлеб с маслом - пир".

Вот они дошли до двухэтажного краснокирпичного домика, находящегося на тенистой алее гигантских елей и завернули во двор, в котором лампочки над подъездами освещали танцующие вихри снежных хлопьев. Зашли в тёмный проход.

-Ты не боишься, что в такой черноте нас убьют? - спросила девушка.

-А ты боишься? - Лариса не могла понять, с каким тоном Охматова это сказала.

Ответа не было.

Поднялись на второй этаж, там уже благо висела какая-то лампочка. Ключ покряхтел в замке и Георгина распахнула тёмное зияние двери. Вошла во внутрь, Васильевна, бегая глазами по едва освещённым стенам, тоже.

Включился свет. Крупная кухня-столовая, посреди всего овальный стол в скатерти, стены празднично-жёлтые, все в волнистых рыжих полосах, занавески на окне, перевязанные шнурами...

Георгина порхала воодушевлённая по кухне, задавая море вопросов, касающихся чая и сладостей, бурлел чайник, было очень светло и как-то по домашнему шумно. Однако у Ларисы внутри всё леденело: ждала, когда женщина что-нибудь спросит.

-Знаешь, - начала Георгина, из-за спины глянув на девушку.

У той внутри всё сжалось.

-Меня тоже в юности не устраивали родители. Вот твой чай, - она поставила полосатую дымящуюся кружку на стол. -Вот мёд, вот ложка. Тут в вазочке ещё конфеты вишнёвые, с коньяком. Так вот. Я ж деревенская, - да уж, это-то Ковальчук точно поняла. - И мы жили в таком обычном бревенчатом домике. Участок там, ягодник, роща рядом, речка разливная...Ну ты знаешь. Мне всё нравилось, но летами к нам городских привозили. Вот тогда не до смеху было. Мне хотелось их побить, вот искренне хотелось, но я однако же вовсе не зла желала. Просто зависть брала лютая, - она треснула ложкой по стенке кружки. -Всегда с иголки одетые, обувки шикарные, прям несло от них какой-то роскошью, недостижимостью...Казалось по утрам они не молоко пьют, а звёздный свет, а комнаты у них с пол замка... Конечно, я понимала, что это несерьёзно, но меня всё равно бесило конкретно. Там, в деревне, мы с сестрой спали в одной маленькой комнате, и если она вскакивала, то будила меня! Всё скрипело, весь дом, любая половица, КАЖДАЯ! Книжки не покупались совсем, приходилось днями ждать нужные в библиотеке, чтобы потом прибежать и понять, что уже кто-то забрал! Бесконечная картошка, Боже упаси; конфеты у нас бывали только в Новый год, про что-то другое думать вообще бесполезно. Одежда вообще невесть откуда бралась, в магазин ездили раз в тысячелетие, вечно что-то отдавали нам, да и мы сами шили. Я не жалуюсь, но думая о городских мне становилось настолько плохо, что я делать не могла ничего, не стайки драить, не сорняки полоть, не в школе сосредоточиться! Ужас, короче.

Лариса погрузилась в историю также, как люди впадают в дрёму в машине: засыпают, отключая голову, но вздрагивают от любого толчка, бегая по салону широко распахнутыми глазами. Она заслушивалась, смотря на возмущающаяся, краснеющее лицо Георгины, которая махала руками и то успокаивалась, то вновь взрывалась недовольством, но от стука ложки о стакан, шуршания конфеты или скрипа чего-нибудь в квартире подскакивала и оглядывалась, будто боялась чьего-то осуждения.

В кухне стоял какой-то едва ощутимый уют, будто запах маленьких полевых цветочков; всё казалось светлым и далёким.

Петровна тем временем продолжала свою ночную речь.

-И как-то я не выдержала и убежала из этой предгорной деревни. До города было далеко. Я просто встала рано утром, часа в четыре, исключительно по импульсу, и разбуженная уже пустотой в голове, пошла по дороге. Примятой землистой дороге. Сверкало солнце, выпадала роса; ярче светило, небо голубилось, трава становилась в свету салатовой; встало окончательно это гигантище, стало глаза слепить, по дороге уже даже машины иногда проезжали. Я шла, и любая мысль в голове казалась такой понятной, но бессмысленной. Я даже не задумывалась о возвращении, мне резко стало побоку. К обеду я добралась до города, и даже не устала! Там всё было такое...странное. Но и красиво тоже! Я пялилась как дурочка на эти многоэтажки, и на меня косо смотрели. Щас конечно выше строят...но тогда это было просто крышесносно! Я просто ходила по этим улицам и аллеям, разглядывала серенький мышиный асфальт и фонарные столбы! Но спустя пару часов ходьбы я устала. Хотелось есть, пить и домой. В деревне все всех знают, к кому угодно подбежишь, тебя приютят и покормят. А тут...все чужие. Мне аж страшно стало. Я не помнила, в каком месте зашла в город, а найти его не могла. Села на лавочку и стала реветь.

Лариса так живо представляла эту картину: ещё совсем девчонка Георгина, вся свернувшись, упершись ногами в землю, заливается слезами на лавочке. А все проходят мимо...Ярче и детальнее действительности.

-Ну я сижу-реву, а тут! Из-под упавшей чёлки вижу: тёмно-зелёный УАЗ! Наш! Я глаза тру: думаю, крыша уже едет, а нет! Наш! Из него сестра моя мелкая и брат старший вываливаются, папа с рулевого места глядит. Я к ним, вся в слезах, мол: как нашли? А они:

"Так мы же тебя знаем"

Я аж выпадаю на секунду. Вспоминаю все мои жалобы, как я ночами сестрёнке шептала о всех тайных желаниях, все мои злые взгляды на приезжих...Ну и увезли меня домой короче. Больше не сбегала: зачем? На город посмотрела, от страха чуть не померла, больше не надо.

Георгина посмотрела прямо на Ларису и покивала, мол именно так.

Девушку аж скривило от непонимания.

-И в чём смысл?

-Чего? - свежие живые глаза женщины с искренним удивлением глядели ей в душу.

-Вот этого всего, - она помахала кистью руки в вопросе.

-А это! Я к тому вела, что люди, которые могут тебе помочь, не обязательно будут брать над тобой власть. Им не нужно быть твоими родителями, чтобы облегчить твою муку.

Петровна так и смотрела на девушку, не смущаясь своего взгляда. Потом встала, и со спины кинула:

-Ой, чай давно остыл и выпит. Давай по новой чашке?

-Нет. Я, пожалуй пойду. Спасибо...за всё.

Лариса в каком-то отсутствие самой себя взяла из шкафа свою тёмную длинную куртку и вышла из квартиры. Дальше всё прошло как во сне: и светлые в тёмном пурпуре острова снега под столбами, и серые в чёрноте теней стены домов, и хрустящий снег под ботинками...Всё это Ковальчук не трогало. Пришла в чёрно-серую бесцветную квартиру, выпила воды, посмотрела в свои чёткие, резкие глаза у ванного зеркала, почистила бездумно зубы и легла.

Тут её уже захлестнуло. Время потеряло значение, мысли роились в голове и мучали усталую особу. Всех их она послушала, то ли во сне, то ли в жизни. Отрубилась невесть когда и как.

Пожалуй, она сделала выводы.

Лариса просто пришла утром в школу и в спокойной, обыкновенно-повседневной манере стала проводить время с Георгиной. Просто пила с ней чай в учительской, разговаривала в коридоре крыла, ела вместе с ней в столовой булочки с макаронами. Петровна помогала чем могла, подкидывала идеи и всегда обнимала, когда видела, что бледноте плохо. И Лариса даже не брыкалась, беззвучно принимая всё.

Многие даже удивлялись этому, но спустя время общение этих двух влилось в неспешную и малопримечательную вязь школьных дней и стало привычным. Ковальчук вела себя как будто равнодушно, совсем не вспоминая о былом. Охматова была также простой и весёлой. Однако теперь при взгляде женщины на Ларису в её глазах плескалась куда более звучная, густая теплота и блеск речных волн.

Ведь она же старается.