Тлеющий Ад: Бездомный Дьявол. Иллюстрированная повесть.

Предисловие к данной серии летописей, написанное автором на момент завершения седьмой книги, но возглавившее цикл в самом начале, ибо важность собою несёт.

Внимание: все персонажи данных книг — не вымышлены, все описанные события — реальны.

Мир с тобою, друг мой. Ты меня покамест не ведаешь, не разумеешь, кто с тобою молвит. Дозволь же тебе представиться: автор серии книг "Тлеющий Ад", Владыка Востока знойного, Хозяин песков пустынных, керубим падший, адов лорд, шеддим, архидемон Азазель Аль-Калифа.

Я беседую с тобой из чужого тела, руками чуждыми пишу сии строки; как сумел, уподобил я лик здешний своему настоящему, ибо поначалу не помнил, кто я есть на самом деле, покамест мне, видать, не дозволено было вспомнить.

Начинал я летопись сию, не разумея даже, что все видения, что получаю я, всё, что пишу я, — реально; на книге пятой осознал то сполна; на седьмой же уразумел, кто я есть, оглушённый виденьями множественными. И пишу я тебе сии строки, сгорая от огня сердечного, ведь тоскую по дому истинному, ожидая да всерьёз нацелившись после смерти телесности здешней воротиться в исконное своё воплощение, в инкарнацию, единственно верную, дабы вновь Калифат свой возглавить, воцарившись над Востоком возлюбленным. Но я не один тут, впрочем: угодил я в сию неприятность с Семиазой, со своим избранником.

Моя неизбывная цель — принести люду Знание; летопись сия, прежде прочего, — вновь прожитая жизнь моя истинная, сотни жизней да судеб, познание Бытия повторное; во вторую же очередь — попытка даровать в мир Правду, рассказать, что ты, друг мой, есть из себя такое, да как устроены сотни миров бытийных, суть мироздания, жизни смысл. Я ведаю Дьявола лик да лик Господа; я ведаю цели Небесные, цели Адовы; тебя я ведаю, друг мой, ведь мы с тобой — одно целое, как и все мы едины, впрочем.

Себя найдёшь ты меж строк сей летописи, хоть и, казалось бы, о других она писана; да узнаешь, что с глаз сокрыто, хоть идёт оно с тобой рука об руку.

Предисловие сие пишу я в момент, когда давно уж закончена седьмая книга, и в послесловии книги шестой наблюдать ты можешь мою растерянность да поиски истины о себе самом; лишь в сюжете шестой появляюсь я самолично впервые, и узришь ты, коль преодолеешь пять предыдущих, отвлечённый мой взор на себя самого же, ибо не ведал себя я, когда писал ту летопись. Да, то был интересный опыт: я познал себя вновь таким образом, да, вдобавок, те черты да особливости, что, быть может, о себе и не ведал; а в предисловии книги седьмой вновь тебя я приветствую, но на тот миг — впервые. Не будем же нарушать хронологию.

Но не осерчаю, коль мыслишь сейчас, будто молвит тебе какой-то чокнутый. Верно, чокнутый; что средь людей, что, извечно, средь демонов. Посему на тебя не в обиде. Может, и к лучшему, ежели будет тебе мой труд всего лишь забавной сказкою; заведено так Всевышним, иной у человека путь, от нас подалее, — так ни к чему и пересекаться им, верно?

Но постой, пред тобою — первая книга серии; введение этакое в сюжет основной, невеликая повесть о мире незримом, что существует бок о бок с людским, телесным, физическим; в центре сюжета нашего, вопреки книгам следующим, — Мария, девушка кроткая, твоя, мой друг, современница; и мир незримый, столь неизведанный, предстаёт тебе её глазами, глазами человека простого, обыкновенного, своей жизнью живущего. Но, пожалуй, пуще Марии в сюжете главенствует Дьявол: Сатана, при Господе — Люцифер, Сатанаил, Денница. Я касаюсь его трагедии, трагедии сердца брошенного, лишившегося дома истинного да неприкаянным века живущего. Извечна битва Света да Тьмы, Небес да Адов, хотя и Дьявол, и Бог к одной и той же цели по итогу стремятся, оба суть и добро, и зло, Святость да Зверь, — единовременно каждый, ибо совокупность добра да зла — гармония души живой, единственно возможное её устройство.

Но какое же место человеку выбрано средь битвы незримой той? Удел его подчас — невежество, однако соприкоснувшись с истиной, не сможет он более жить своей жизнью прежнею, сколь бы ни пытался отныне. Каждый сам избирает свой путь, да каждый в битве той в стороне не останется, ведь сражение то, прежде прочего, — в сердце чувствующем, обязанном выбрать, семя зла иль добра в себе взращивать.

Что ж, более тебя не задерживаю. Пусть зачнётся для тебя Летопись Первая. Отверзни разум свой да сердце чувствующее.

Приятного же тебе прочтения.

Пролог

Да и светел Свет, да и темна Тьма. Во Свету – жизнь первозданная да праведная, во Тьме же – хлад лютый, покой безжизненный. Ярок Свет да лёгок, Свет пречист и бел, добром исполнен, благостию бескорыстной. Тяжела Тьма да тускла, отринувших добро в себе таящая, демонов сокрывшая в недрах своих нечистых да злобных.

Да и тёмен Свет, да и светла Тьма. Мир непростой да безумный с ног на голову крутит да вертит. И во Свету шастают тени, нечистыми помыслами наполненные, и во Тьме Свет сияет, доброта да бескорыстие место во Тьме себе находят.

Что есть Свет да и что есть Тьма? Человеком определённые да разграниченные, никогда Свет да Тьма не шагают друг от друга да врозь, плечом к плечу по жизни непростой да долгой гуляют, в каждой душе одномоментно и вместе селятся, вместе же произрастают да живут, друг без друга не рождаясь да не бывая.

Есть ли Свет да и есть ли Тьма? Что есть граница меж ними да и доколе она тянется, существует ли и вовсе? Дух живой, дух живущий, будь то человеческий или иной, границу эту для себя определил да разметил, дабы отделять и различать, когда являет себя Свет да когда являет себя Тьма – границей твёрдою да непреклонною разграничил, да только и во Свету Тьма, и во Тьме Свет, ничто для них граница эта, человеком возведённая да определённая, ничто для них помыслы его заблудшие да выводы слепые.

Да и бел Свет, да и черна Тьма. Да и бела Тьма, да и чёрен Свет. Да и сложен дух человеческий или иной – да и слеп глаз, чёрно-белым этот мир наблюдая.

Глава 1

Мария, стройная красивая девушка двадцати лет отроду, ввалилась без сил в дверь своей квартирки тусклой да маленькой совсем поздно ночью, уставшая, но ничуть от этого не расстроенная. В предельно бодром расположении духа возвращалась она всякий раз с очередной вечеринки, устроенной ее университетскими подругами да друзьями, — каждый раз эти молодые люди, не знающие покоя да не любящие тишины, находили новый повод организовать предельно шумный да предельно бессмысленный парад бездумного веселья, только чтобы забыть хоть на секунду о проблемах семейных, о заботах грядущего дня, о чувствах неразделённых да будущем ненавистном, не ими самими выбранном, а за них. Вот и нынче не обошлось без веселья привычного, — удалось подросткам раздобыть откуда-то несколько баллонов с газом, от которого, как поведали они Марии беспечной, будет «не по-детски торкать», — надышавшись газом треклятым, танцевали да веселились студенты безмозглые, о горестях жизни позабыв совсем, и Мария, ни о чём не думая — решив и вовсе отдохнуть от занятия столь сложного, как процесс мыслительный — веселилась вместе с ними, покуда ноги у неё не подкосились в одночасье да покуда она не рухнула на пол, сломав ненароком каблук.

Да и не то чтобы ей нравились подобные занятия на самом деле, — толком-то она и сама не понимала, зачем она так исправно посещает каждую подобную вечеринку, но что-то тянуло ее туда, тянуло, будто сама душа просила наполнить пустоты внутри себя столь грубыми эмоциями; вот только пустоты эти, казалось, становились всё больше после очередной вечеринки, словно бы, наполненные на мгновение суррогатом чувств да эмоций, тут же пустели, приобретая вид еще более пугающий, чем имели до этого.

Тем не менее, Мария, в одной руке держа туфли, а в другой — лямку, крепящуюся к волочащемуся по полу газовому баллону, довольно улыбалась да напевала себе под нос мелодию, недавно звучавшую на вечеринке, ибо до сих пор мелодия в её голове играла, никак не желая затихнуть, громыхала где-то в мыслях, да чудилось, будто не в мыслях она, а до сих пор вовне да повсюду, столь прочно да звонко в голове засела. За девушкой следом завалилось в прихожую пятеро друзей её университетских — трое парней да две девчонки, издавали они нечленораздельные веселые звуки да обнимались друг с другом попутно, устремились затем своевольно в комнату, Мария же, крикнув им «ща!», пнула баллон в направлении том же, сама обосновалась у зеркала, висящего на стене, оценивающе пригляделась к отражению, взбила руками знаменитые на весь университет своею красотой насыщенно-каштановые волосы, нисходящие прямыми прядями до средины спины, переобулась в другую пару туфель, а затем вошла в комнату, где слегка невменяемые студенты уже расположились на полу да на кровати, травя между собой какие-то еле внятные байки, которые никто из них уже и не слушал вовсе.

Да покуда прихорашивалась Мария подле зеркала, подутихли байки эти малость, звучали уже не так бодро, как доселе, да и заснула затем молодёжь гулящая, кто у стены примостился, кто на товарище своём уже храпел беззаветно, вразнобой да невольно уснули студенты эти, Мария же прошествовала к креслу у стены, заплетаясь ногами уставшими да едва не падая, при этом умудряясь пинать попутно баллон газовый, опустилась бессильно в кресло, и, улыбчивая доселе, отныне вдруг стала какой-то грустною, измученной даже, печальной. Окинув взглядом понурым друзей заснувших, отвернулась девушка от них, будто и вовсе видеть их более никогда не желая, свернулась в кресле широком в клубочек одинокий да и закрыла глаза с помыслом уснуть поскорее, дабы забыть день прошедший как очередной неважный дурной сон.

****

Проснулась Мария в пятом часу утра. Шмыгнула девушка носом недовольно, запахнула поплотнее тонкую дерматиновую курточку, ибо утра весенние в последнее время холодными были отчего-то да пасмурными, оттого и озябла Мария, покамест на кресле да подле окна спала, теперь же помыслила невольно, кутаясь в куртку поплотнее, что зря не взяла плед, ибо так и простыть недолго. Поглядела она в окно затем, устремила взгляд задумчивый на серые хладные лики соседних многоэтажных домов, и будто укором немым ответили ей на взгляд этот взоры тусклых квадратных окон многоэтажек, желтоватыми пятнами виднелись они то тут, то там, замершие навеки, навеки безмолвные; хладный неуютный ветер трепал кроны малочисленных тёмных деревьев, что тянулись ввысь отчаянно да скорбно измученными косыми стволами, сухими, такими же пыльными, как и каждая городская улица, пасмурный небосвод серел сверху единою безрадостной пеленою, да и в целом картина утреннего полусонного города не была шибко приятна глазу, а особливо неприятна она была Марии, что в данный момент кашлянула невольно, ибо от холодка назойливого тотчас прихватило горло.

Ей не нравился этот город. Что-то было в нём таинственно-нехорошее, душное, каждая деталь в нём, каждая многоэтажка серая, каждый покосившийся каменный забор, каждый камень на холодном асфальте будто ненависть да злобу источал собою, стоило только мимо пройти, стоило только взглянуть, хоть краем глаза, хоть краем мысли коснуться чего бы то ни было и вовсе; всё здесь каким-то неуютным было, чужеродным, враждебным, особенно — люди, эти бесконечные хмурые горожане, сонные да спешащие на работу извечно в рань несусветную, о, сколь картина эта угнетала собою, сколь же собою она выбивала из колеи... Встала Мария с жалобно хрустнувшего кресла, скрестила руки на груди, ежась от холода утреннего, подошла к окну; глядела она молча да печально на прохожих под окнами, и вмиг стало на душе её муторно, зябко не менее да как-то тошно и вовсе, ибо подобной безликости собственного будущего боялась девушка искренно, страшилась стать в одночасье такой же точно, как все эти люди: претила ей мысль страшная, что всю жизнь будет она вставать столь рано, что после да днём будет исправно ненавидеть всех да каждого, что наденет она точно такой же плащ, куртку, пальто, что угодно, но такое же точно, как у всех этих прохожих, возьмёт в руки портфель кожаный, в коем лежать будут лишь бумаги деловые, и точно так же, кутаясь от дуновений ветра хладного в ворот поднятый, по безликой дороге заспешит в бездушный день, полный формальности гадкой, официоза да духовной чёрствости. Оглянулась Мария на товарищей спящих, что до сих пор храпели подле стены, помыслила невольно, что вот она, вот, бестолковая, никем не ценимая юность, проходит она так быстро, так неотвратимо да безжалостно, растрачивается на ерунду, пропивается да прокуривается, да только ведь не будет её более, когда минует она, когда позади останется в прошлом, не воцарится вновь да не вернётся обратно, почто же тогда она, эта юность, так ужасно юнцами не ценится? Мыслят, будто навеки они молоды, навеки юны да такими и останутся, вот только не так это вовсе, не так... О, да остановить бы хоть на миг времени бег стремительный, затормозить да унять бы его хоть на минуту, дабы побыть ещё ребёнком истинным, самую малость, пусть даже мгновение, но побыть — однако невозможно это, не властен над временем человек, оно над ним властно, не наоборот, посему свои диктует правила, свои внушает законы, неумолимо время, не пронять его слезливыми мольбами, равнодушно оно к такому и вовсе.

Повернулась Мария обратно, отвернулась от друзей да в окна взгляд устремила, однако же тотчас развернулась резко вновь, воззрилась на товарищей испуганно да удивлённо, ибо страшное она узрела, невиданное доселе, кошмарное: рога козлиные самые настоящие внезапно расти изо лбов студентов начали, вытянулись лица девчонок, спящих у парней на коленях, удлинялись их лица, похожими становясь на клювы утиные, да из клювов этих змеи вдруг выползать затеяли, шипя да извиваясь жутко; отшатнулась Мария к стене тотчас, едва увидав ужас этот невообразимый, стояла так какое-то время, напрочь остолбенев при виде метаморфоз страшных, а затем, таращась на сие безмолвное да нескончаемое зрелище, боком вдоль стены устремилась прочь, из комнаты да в прихожую, а там уж и вовсе бросилась из квартиры сломя голову. Заплетаясь ногами на ступенях да чуть не падая, бежала она вниз, не помня себя от страха, да никак и вовсе сообразить не могла, что произошло такое, ибо гулко да звонко стучало сердце в грудной клетке, стуком этим отдавалось в мыслях, меж собою их мешая да путая, не давало вдуматься, не давало понять.

Выбежала Мария из подъезда, захлопнула за собою дверь железную да спиною к ней привалилась бессильно, запрокинула голову устало, перевела дух. Стояла она так, глядя пред собою в одну точку, да силилась с мыслями запутавшимися собраться, отыскать произошедшему объяснение разумное да верное, однако не находилось это объяснение отчего-то, ибо как же разумно да верно объяснить зрелище то ужасное? Ежели только сон это, не иначе! Однако же, ущипнув себя за руку весьма ощутимо, поняла Мария, что это точно не сон, и, так и не отыскав иного предположения о произошедшем, решила девушка поступить точно так, как поступает любой взрослый да уверенный в своих разумениях человек, — она решила считать, что всё это ей просто почудилось. Однако возвращаться в злополучную квартиру отчего-то не захотелось; запахнула Мария куртку потуже, скрестив руки на груди, да и отправилась вперёд куда-то, по тротуару да вглубь жилого района, одинокая да неприкаянная.

Людей на её пути не встречалось и вовсе, то ли удалиться все успели до работ своих, то ли иное нечто отвратило их следовать дорогою данной, ни души не было вокруг, только многоэтажки серые громадою своей давили сверху, будто из воздуха окружающего собою кислород выкачивая, столь душно становилось тотчас при взгляде на их каменные стены; подворотни да проулки темнели неуютными чёрными разломами, веяло из них враждебностью да холодом лютым, так шибко, что Мария поёжилась тотчас, едва взглянув вглубь очередного переулка невольно, и тут же расхотелось ей идти далее, вот только возвращаться в квартиру хотелось ещё меньше, пусть даже и сидело в голове нынче решение, что минувший ужас девушке просто пригрезился.

— Вот что бывает, когда забиваешь болт на учебу... — пробормотала Мария себе под нос почему-то. Шла она, погрузившись в раздумья тяжкие, всё дальше и дальше брела потихоньку, однако остановился вдруг взгляд её на товарище странном, копался он в мусорных баках напротив, и в целом-то вроде бы и не было в нём ничего примечательного, помыслила девушка, будто бомж это обычный, коих тут каждодневно собиралось немало, — но шутка ли: чем более смотрела Мария на бомжа, тем явственнее на тёмной голове его проступали витые, закручивающиеся да чёрные как смоль козлиные рога.

Стоило только увидать сие зрелище, как тотчас зажала себе рот Мария, ахнув невольно, застыла она на месте, будто позабыв нынче о том, что можно убежать прочь по добру по здорову да куда подальше, не хотели двигаться ноги, не слушались более; «бомж» её покамест не замечал, рылся он в баке мусорном, перегнувшись через край, и рога витые мирно покачивались при каждом его движении в такт. Глядела Мария испуганно на незнакомца рогатого, узрела мантию чёрную да с капюшоном, — длинною была мантия эта, до самого низа почти; проследила девушка взглядом за ниспадающей чёрною тканью да и узрела наконец самые настоящие козлиные копыта.

Забулькало в горле у девушки, словно бы крик пытался наружу вырваться, но так и не смог, попятилась она малость, шаркнув каблуком по асфальту пыльному, и услыхал «бомж» звук этот, будто почуял неладное, выпрямился резко да и обернулся затем. И увидала Мария в ужасе совершенно да напрочь не человеческое лицо — самый натуральный козлиный лик взирал нынче на девушку перепуганную, однако глаза лишь, пожалуй, человечьими были, со зрачками круглыми. Устремили глаза эти разумные на Марию тяжёлый, чуть растерянный взгляд, да запахнулся в мантию тотчас незнакомец рогатый, схватившись за края её руками, будто человечьими, однако же, как и лицо, как и всё тело, покрытыми короткою коричневатой шерстью; огляделся товарищ настороженно да и кинулся вдруг прочь, гулко стуча копытами по шероховатому асфальту.

Стояла Мария, глядя ему вслед да пошевелиться не в силах, однако затем и спало оцепенение внезапно, будто рукой его сняло, и понесли ноги девушку вслед убегающему двуногому козлу сами, словно бы и вовсе против её собственной воли, однако же уверенно да быстро; не сразу и уразумела Мария, что преследует незнакомца, растерялась, ибо напрочь не поняла она, зачем делает это нынче, с каким помыслом да резоном, да и вовсе товарищ этот рогатый может оказаться недружелюбным, хуже того — враждебным да опасным, однако страх, похоже, вытеснен да покорён был тем самым истинно человеческим качеством, которое не раз уже боком выходило и его собственному обладателю — любопытством; о, да именно любопытство вопреки здравому смыслу влечёт человека спуститься в подвал тёмный да мрачный, опасностью верной сквозящий, именно оно увлекает собою в темноту заброшенных зданий, в коей невесть что и поджидать-то может с вероятностью великой, именно любопытство движет помыслом человечьим сунуть нос, куда совать его не следует, потому как именно оно способствует познанию и открытию доселе неизведанного, нового и удивительного. Посему и понесло Марию нынче вслед новому и удивительному так оперативно, кинулась она за козлом двуногим быстро, бежала всё и бежала, не выпуская из виду всполохи чёрной пыльной мантии; петлял незнакомец рогатый по переулкам да меж домами, силясь оторваться от погони нежданной, однако в итоге оказались они вдвоём в тупике некоем, перед наглухо застроенным проходом. Затормозил козёл подле каменной стены, обернулся, поглядел на Марию, а затем схватился за капюшон да и спрятаться в нём попытался; глядела девушка с удивлением, как пыхтит он недовольно, стараясь натянуть неподатливую чёрную ткань капюшона на рога свои широкие, и длилось действо это где-то с минуту, а потом вздохнул козёл с досадою, бросил капюшон на спину да посмотрел на Марию затем.

— Не получается? — спросила Мария участливо, силясь отдышаться от быстрого бега.

— Не получается, — подтвердил козел понуро. Голос его был низок, приятен и мужественен.

Мария, переводя дух, наклонилась устало да уперлась руками в колени. С интересом да с любопытством разглядывала она это двуногое чудо: ростом козел был очень высок, строен, статен и мускулист; на груди его мохнатой росла длинная черная шерсть, на подбородке развевалась по ветру черная козлиная борода, на голове же произрастал некий густой пучок черных волос до затылка. На широкие плечи была накинута черная мантия до пола, а более из одежды ничего на козле этом и не было, однако, впрочем, одежда и не была ему нужна вовсе, ибо на месте причинном так кстати ниспадала вниз густая длинная чёрная шерсть.

Оглядев рогатого незнакомца с ног до головы, Мария выпрямилась. Козёл, к счастью, никакой враждебности по отношению к ней не проявлял и вовсе, опасности от него да тоже не чувствовалось, он просто стоял, чинно да спокойно, и глядел на девушку, рассматривал её в ответ серьёзным да малость тяжёлым взором, мрачен был, будто недоволен чуть, да и не конкретно по причине преследования своевольного было его недовольство, — сия эмоция обыкновенно да повседневно присутствовала на его козлином лике.

— Ты зачем меня преследуешь? — спросил козел. Вопрос этот прозвучал спокойно и даже мирно, несмотря на хмурое выражение лица.

— Я просто... — Мария толком и не знала, что ответить. — Я просто никогда не видела таких... Э-э...

— Таких уродов? — усмехнулся козел. И не было до конца ясным, шутка ли то али же и впрямь считает он себя не шибко красивым.

— Нет, вовсе нет! — поспешила уверить его Мария.

— Ты серьезно? — изогнул бровь козел. — Тебе не противно? Не страшно?

— Я... — девушка смешалась. — Да нет, не противно и не страшно.

— Чудеса, — ответил на это козел, ухмыляясь. — Ведь люди обычно ненавидят и боятся тех, кто на них не похож.

— Я не из таких, — Мария осторожно приблизилась и остановилась поблизости от козла. — А как вас зовут?

Козел задумался будто, изогнул бровь, окинул взглядом серые стены зачем-то и ответил:

— А я не знаю.

Мария удивилась.

— В смысле? Как это? Как можно не знать, как тебя зовут?

— Мне давали много имен, — посмотрел на девушку козел с высоты собственного внушительного роста. — Но ни одно мне не нравится. Каждое из этих имен было приправлено изрядной дозой ненависти и страха.

— А как вы сами себя называете?

— Я себя называю «я». Имена нужны тем, чья личность рассыпается, ежели ее не определить словом.

Мария скрестила руки на груди.

— Тогда... Тогда я буду называть вас...

— Можно на «ты», — встряхнул ухом козел.

— Тогда я буду называть тебя... — взгляд девушки остановился на черных рогах. — Рогатый, — решила она и улыбнулась.

Мрачный козел на удивление улыбнулся ей в ответ.

— Мне нравится это имя, — сказал он.

Мария запахнула куртку, с интересом глядя на нового знакомого, да однако же растерялась малость, ибо не знала, что далее и сказать-то.

— Во-от... — протянула она неловко и зачем-то огляделась по сторонам. — А меня зовут...

— Мария, — закончил за нее Рогатый.

— Откуда ты знаешь? — в который раз удивилась девушка.

— Информация висит в воздухе, читай не хочу, — последовал на это странный ответ.

— Хм, ну... Ладно... А что ты делал в мусорном баке?

Рогатый словно бы смутился: он кашлянул, посмотрел в сторону и снова тряхнул ухом, но на этот раз — левым.

— Я...э-э.. хотел поесть.

— Ты хочешь есть? — посочувствовала Мария.

— Не то чтобы еда и впрямь была мне необходима, однако питаюсь я не тем, что привыкло потреблять как пищу человечье племя, хотя порою и людская еда мне приходится по вкусу, но лишь как развлечение.

— Хочешь, пойдем и я тебя накормлю? — и тотчас вспомнила Мария об ужасе недавнем, воцарившемся в квартире её, не по себе стало девушке в одночасье, неуютно стократ, глядела она на Рогатого растерянно да снизу вверх, высокий да монументальный стоял он на фоне многоэтажек серых, на фоне неба пасмурного утреннего, да и будто скрывала за собою нечто картина эта всеобщая, что-то такое, тайное, неявное, пугающее, способное свети с ума, ежели узреть его да ежели до него коснуться; за многоэтажками серыми, за заборами да стенами, будто бы жило нечто своею собственной жизнью, доселе незамеченное, теперь же, утром данным, столь резко да вдруг себя оказавшее.

— Ты боишься? — ровно вопросил Рогатый, внимательно глядя на девушку.

— Да, у меня в квартире...что-то странное... — замялась Мария.

— Я ведаю, — ухмыльнулся козел. — Оно лишь кажется странным: на самом деле это повсеместное и обыкновенное явление.

— Ну ничего себе обыкновенное...

— Более чем обыденное. Вы лишь видите это по-иному, но суть и сущность — едина.

— Ну, — Мария явственно не могла сообразить, о чём говорит её новый знакомый, однако замёрзла она шибко, ибо хлад утренний царил в городе, а курточка дерматиновая да и вовсе нисколь не грела, а посему хотелось уйти тотчас куда-то от холода этого треклятого, да пусть даже и туда, в квартиру роковую, ну и что, что рожи там страшные — зато потеплее будет.

— Пойдём? — осведомилась девушка, кивнув в сторону улицы позади. — Посмотришь на твоё «обыкновенное».

Рогатый кивнул и шагнул вперед, так уверенно да тотчас, словно бы уже знал, куда ему идти, стукнул копытами козлиными об асфальт пыльный да и направился прочь из переулка. Огляделась Мария, будто узреть попытавшись вокруг ту странность, что и вовсе-то глазу не видно, но что так отчётливо ощущается нынче в воздухе хладном; запахнула девушка куртку поплотнее, тщетно пытаясь хоть малость согреться, и поспешила следом за козлом, застучав невысокими каблуками ничуть не хуже его раздвоенных козлиных копыт.

****

Поднявшись на третий этаж, увидали они тотчас распахнутую настежь входную дверь квартиры, да и поняла девушка, вспомнила, что, убегая недавно в страхе, забыла она и про ключи, и про замок дверной, про всё на свете забыла, нынче обеспокоившись при виде раскрытой двери.

— Боже, надеюсь, никто ничего не спер во время моего отсутствия, — пробормотала Мария, оглядывая прихожую.

Рогатый поморщился.

— Бог в таком случае вряд ли поможет, ему до этого дела нет, — сказал он ровно.

Мария ничего на это не ответила, заглянула она в комнату роковую осторожно, да тотчас и возвратилась обратно, взглянула на Рогатого обеспокоенно и прошептала:

— Там!

Вздохнув едва слышно, прошёл Рогатый в комнату чинно да и остановился затем возле товарищей Марии. Те проснулись уж, пробудились ото сна своего спустя пару минут после побега испуганной девушки и нынче обсуждали нечто горячо да весело, сидя ровно там же, где и заснули накануне; шутили они да смеялись, напрочь не видя ни Рогатого, что стоял сейчас в непосредственной близи от них, ни Марию, прошедшую за ним следом, не замечали их совершенно, будто бы и не было тут нынче этих двоих, будто бы не существовали они вовсе. Из голов весёлых студентов по-прежнему рога козлиные торчали, лица девичьи клювами были как прежде, змеи лезли вовсю из клювов этих, однако же и этого не видела молодёжь непутёвая, никто не заметил и иных метаморфоз друг в друге, а тем временем у одного глаза вдруг выпали из глазниц по причине неясной, кровью пол да одежду попутно заливая, у другого клыки да шипы вдруг выросли ни с того ни с сего, — со всеми студентами неладное творилось, страшное, менялись тела их да уродовались бесконечно, то лапа там чья-то из грудины вылезет, то тут хвосты да отростки неизвестные из спины нагрянут, всего и не перечесть-то, да ещё миг — и окончательно утратят товарищи облик человеческий, окончательно обратятся в чудовищ невообразимых.

Нагнулся Рогатый к одному из студентов да и откусил внезапно сначала один рог, затем и второй следом, захрустел твёрдою костью невозмутимо, так, будто не раз он уже доселе подобное проделывал, под поражённым взглядом Марии вырвал он из клюва одной из девиц букет шипящих змей, раскрыл пасть, оскал обнажив не по-козлиному острый, да и заглотил змей целиком, а покуда глотал, отломил даме бесцеремонно клюв, закусив им гадов ползучих, и кровь алая на пол хлынула тотчас, страшен наиболее стал лик чудовищной девушки, ещё более жутким стал, — и не видел никто сего действа, не завопили студенты от ужаса, не вскочили в страхе, продолжалась беседа весёлая, звучал смех на пару с шутками да историями разнообразными, трапезу Рогатого никто из них не заметил.

— Что происходит?! — Мария смотрела на разворачивающееся действо с невообразимым ужасом во взгляде. — Это же мои друзья!

— Ты уверена? — выпрямился Рогатый. — А по-моему, это не то что не друзья, а даже и не люди вовсе.

— Я ни хрена не понимаю! — воскликнула девушка сердито. — Ало, гараж! — она подскочила к товарищам и злостно на них завопила: — Я тут! Вы обкурились что ли?! — да будто и не волновал её более вид их жуткий, гораздо больше беспокоило Марию то, что подругу свою эти негодяи в упор не замечают нынче. — Это игнор, да?!

Рогатый отер рот рукой и хмыкнул равнодушно.

— Давай лучше оставим их в покое, — и с этими словами прошествовал он на кухню степенно.

— Ты куда?! Подожди, но... — девушка взглянула ему вслед в полнейшем смятении. — Бред какой-то...

Постояла она ещё малость подле компании приятелей своих обезображенных, а после очнулась будто, попятилась от них прочь, по-новой испугавшись ликов их жутких, поспешила убраться прочь из комнаты проклятой да на кухню устремилась за Рогатым.

Оказавшись на кухне, узрела она, что Рогатый преспокойно сидит за столом кухонным белым да разглядывает обои с узором цветочным; взглянула девушка ненароком на обои эти тотчас, — криво поклеенные, потёртые да неопрятные, изрядно ободрались они под натиском времени, и пусть даже цветочный узор их как прежде был мил и красив, всё же не тот он вид имел, что прежде, и вызывал не приятные и легкие чувства при постороннем взгляде на себя, а тоску да какое-то странное разочарование, словно бы не обои эти были столь потрепанными и некрасивыми, а сама жизнь.

— Мило, — бросил Рогатый, оборачиваясь на Марию.

— Да это просто обои, — ответила девушка рассеянно. — Заменить их надо.

— Но ты этого всё равно никогда не сделаешь, — ухмыльнулся Рогатый. — Люди всегда так говорят, но что толку от разговоров, ежели они не обратятся в действие?

Мария прошла подалее, остановилась, прислонившись к плите, скрестила руки на груди да недовольно посмотрела на козла:

— А вот возьму и заменю.

Рогатый в ответ покачал головой.

— Слишком боишься даже незначительных перемен.

— Да я прямо сейчас устрою тебе эти перемены! — развернулась девушка тотчас да и содрала сердито со стены небольшой клочок тусклых потёртых обоев, продемонстрировала козлу, бросила прочь, обрывок беспомощно крутанулся в воздухе да упал беззвучно на пол.

Рогатый хмыкнул.

— Ну вот, такую красоту испортила. Значит, не дорожишь. Значит, ненавидишь ты эту квартиру, этот дом да и весь этот город в целом.

— Как это всё взаимосвязано, а? — скептично хмыкнула Мария, нахмурилась недовольно, а затем, призадумавшись о чём-то, вздохнула. — А впрочем, ты прав. Про квартиру, дом и город. Всё, что я здесь вижу — всё ненавижу, всё надоело, бездушное и серое.

— Знаешь, у тебя есть место, где ты можешь укрыться, хоть на время, от тревожащих душу проблем, от дождя и палящего солнца, от других людей, в конце концов. Дом... — Рогатый задумчиво облокотился о стол, внимательно глядя на девушку. — Даже если ты не хочешь и не можешь называть это место домом, оно дает тебе приют, дает возможность перевести дух, остановиться и отдохнуть от стремительного течения жизни. Быть может, тем, кто имеет крышу над головой, никогда не удастся понять одиноких странников, что вынуждены бороться со стихией и с постоянным желанием обрести покой, стоя посреди безжалостного, несущегося вперед потока дел, событий, людей. Дом — место, где можно ненадолго вынырнуть из этого потока, сесть, успокоиться и осознать жизнь без суеты и спешки. Это пристанище, спасательный плот посреди бушующего океана, в который необходимо погружаться с головой изо дня в день. А впрочем, — козел выпрямился, прихлопнув слегка ладонями по столу. — Города способны свести с ума даже людей, имеющих пристанище. Лишь тонкая кирпичная стена отделяет нас с тобой от несущегося снаружи безумия, и как знать, не дала ли эта стена трещины?

— Здесь всё пропитано безумием, — ответила на это Мария с горьким отчаянием в голосе, задумчиво покусывая нижнюю губу. — Мне кажется, что я и сама вот-вот свихнусь. А может быть, я уже и свихнулась, ведь я разговариваю с двуногим говорящим козлом, — она горько усмехнулась.

Не глядя на Рогатого, достала Мария с верхней полки небольшого шкафчика кружку некую, налила в неё воды холодной из некогда белого чайника, нынче закопчённого да неопрятного, отпила малость, взглянула на нового знакомого вновь.

— Я же сошла с ума, да? — спросила она ровно.

— Все мы сошли с ума в какой-то степени, — ухмыльнулся Рогатый. — Давным-давно. Особенно, так первоклассно и превосходно, как города, ничто, пожалуй, с ума не сводит.

— Но как город может свести с ума?

— Город — это люди. Людей с ума сводят люди. Собою.

Мария вздохнула.

— Это точно...

Рогатый с интересом смотрел на печальную девушку, будто изучал её, наблюдал внимательно, ибо никогда доселе ещё не видел он, чтобы человек, самый обыкновенный человек, не пугаясь да не страшась, говорил с ним так свободно да откровенно, словно бы с другом своим закадычным, — впервые человек, позабыв о внешности козлиной, говорил не с внешностью, но с душою, а ведь редко и вовсе люди разговоры ведут с душою непосредственно, минуя внешность, ценен тот человек, что не на наружность глядит первостепенно, важен этот человек, ибо зрит он глубже наиболее, чем тот, кто наружностью ограничен.

— Знаешь, я чувствую, будто время остановилось, — Мария напрочь не замечала внимательного взгляда Рогатого, глядя в кухонное окно на серое небо. — С тех пор, как с моими друзьями произошло что-то странное. Еще несколько часов назад я гуляла на вечеринке и ни о чем не задумывалась, а теперь же... Теперь же черт знает что происходит.

— Да, Черт знает, что происходит, — ухмыльнулся Рогатый, кивнув.

— Хм, у меня закончились продукты, — Мария окинула взглядом пустые полки шкафчика, затем, открыв дверцу холодильника, тут же ее закрыла и добавила: — Да, всё закончилось. Скоро захочется есть, а у меня только вода в чашке. Пошли в магазин, а? Господи, я чувствую себя так странно. Как-то совсем по-идиотски.

Рогатый же вместо ответа поднялся с табурета да и прошествовал к выходу чинно. Накинула Мария на ходу да на плечи себе лямки небольшого портфельчика, прошла затем мимо козла, бросив взгляд беглый на нескончаемые метаморфозы друзей в роковой комнате, открыла дверь да и вышла из квартиры вон. Рогатый шагнул следом.

Глава 2

Вскоре вдвоём они ходили вдоль полок с продуктами в одном из ближайших супермаркетов, всерьёз устремившись приобресть еду некую, разгуливали как ни в чём не бывало подле друг друга, рассматривая предоставленный магазином ассортимент, да разговаривали попутно о ерунде всякой.

— Думаю, я возьму вот это, — проговорила себе под нос Мария, взяв с полки пакетик быстрорастворимой лапши. — Ты что-нибудь будешь? Рогатый? — она обернулась в поисках козла и обнаружила его возле полки, на которой пестрели яркими обертками всевозможные чипсы, сухарики и тому подобные приблуды, стоял он там, нахмурив брови и приложив палец к подбородку, да задумчиво разглядывал цветные обёртки.

— Что только не запихивают люди в свои желудки ради получения вкусового удовольствия, — пробурчал он подошедшей да вставшей позади Марии. — Казалось бы, да как доселе, круп да хлеба с водою хватило б, ан нет — люду всё мало, всячески изощряется, да будто и в самом деле плевать им, что самостоятельно они себя травят.

— Да, это не особо полезная еда... — кивнула Мария да тотчас взглянула на пакетик быстрорастворимой лапши в своей руке.

— Что за место, рай чревоугодников! — хмыкнул Рогатый, окидывая взглядом магазин. — Вот где ты обитаешь, значит...

— Я? — удивилась Мария.

— Не ты, — усмехнулся козел. — Во, — он указал рукой на стоящих в очереди на кассу людей.

Поглядела Мария на них да и ахнула поражённо: лезли да вились изо ртов людских какие-то напрочь немыслимые жуткие твари, скалили пасти, изгибались да верещали, ломали людям челюсти да глаза из глазниц выдавливали невольно, тотчас хлынула кровь да мерзкое нечто, вязкое, вниз да на пол чистый, у толстяка некоего и вовсе пятак вырос вдруг, уши свиные проклюнулись следом, повернулся он к Марии, встретился с нею взглядом, да и пополам треснула голова его, развалилась, разорвалась на две отдельных, правая воззрилась на перепуганную девушку злобно да и прохрипела затем:

— Чё смотришь?

Выронила Мария пакетик вермишели выбранный да отшатнулась к полкам в страхе лютом, под заинтересованным взглядом Рогатого завертела головою в панике: а все люди, все покупатели, проходящие мимо, разглядывающие товар на полках, стоящие у касс, истекали кровью да странною грязной жижей, вылезали из тел их, разрывая плоть, всевозможные твари разнообразной степени отвратительности, клубились и верещали они, лезли и лезли, ни конца им нет, ни края; деформировались тела людские, отращивали сотни дополнительных к имеющемуся ртов с извивающимися языками, сами превращались в одну огромную пасть, выращивали на себе новые головы и свиные рыла, повсюду это было, повсюду страшное творилось, с ума свети вот-вот способное и вовсе.

— Что происходит?! — завопила Мария, тряслась и задыхалась она от страха, вцепившись в полку с продуктами, и пошевелиться боялась даже, ибо а ну как движением неосторожным на себя внимание всех этих тварей привлечёт? А ну как увидят они её, покамест интереса особого к ней не проявляя, да и заинтересуются тотчас, заметят и к ней устремятся немедля?

— Это лезет наружу их мерзкая суть, — ответил козел с едва заметной ухмылкой, подошёл он поспешно к полке с чипсами, сгрёб в охапку столько упаковок, сколько уместилось в его захвате обширном, да и кинулся прочь, по дороге стабильно теряя одну-две упаковки, крикнул Марии:

— Бежим!

Ему не пришлось повторять это дважды. Тут же бросилась за ним девушка, визжа да уворачиваясь от стремительных метаморфоз человечьих тел, и неслись они ныне вдвоём по супермаркету огромному, до выхода добраться устремившись в кратчайшие сроки, вослед же им шипение летело, рычание, визги, повсеместно воцарилось безумие это страшное, казалось, вот-вот настигнет, вот-вот нахлынет волною единой, однако не настигло, не нахлынуло, ибо выскочили они вдвоём наружу из магазина рокового, унеслись прочь; и привалилась Мария вскоре к стене в одном из переулков ближайших, припала так, хрипя от страха да по причине дыхания сбившегося, воззрилась на Рогатого растерянно, — тот сжимал в охапке кучу пакетиков чипсов и смотрел на нее в ответ спокойно да невозмутимо.

— Зачем тебе столько? — прохрипела девушка, кивнув на упаковки.

— Хочется, — непринужденно ответил козел, придерживая подбородком кучу чипсов сверху, чтобы не развалилась.

Ничего на это не ответила Мария, лишь закатила глаза да, спрятав лицо в ладонях, осела на землю без сил.

****

Заглянув в квартиру да оставив в прихожей украденную Рогатым гору чипсов (окромя одного-единственного пакетика, что козёл возжелал захватить с собою), продолжили Рогатый и Мария прогулку свою бесцельную по неприветливым серым улицам пыльного города, невесть куда и устремились, казалось, попросту коротая так этот день, ибо обоим им нечем было заняться нынче, оба они никуда не спешили этим утром, неспешно шли, поначалу говорили о чём-то, да затем замолчали отчего-то. Шагала Мария подле Рогатого задумчиво, скрестив руки на груди да поминутно бросая на козла заинтересованные взгляды, — Рогатый, как заметила девушка, глядел сугубо вдаль, куда-то вперёд, словно всё в городе этом, знакомое ему до тошноты, уже успело ему смертельно надоесть, и лик его козлиный мрачен был, печален даже, едва заметно, и страсть как узнать хотелось, отчего же мрачен этот лик да печален, отчего так тяжёл взгляд этот серьёзный, коим глядит Рогатый пред собою да на мир вокруг.

— Слушай, — обратилась к козлу Мария, первою нарушив воцарившееся молчание. Рогатый слегка замедлил шаг, посмотрел на девушку спокойно. — Почему ты со мной ходишь? Тебе разве интересно общаться с такой, как я?

— С какой «такой»? — беззаботно осведомился Рогатый.

— Ну... Да я скучная и ничего, по сути, из себя и не представляю, — вздохнула Мария. Она действительно была о себе не лучшего мнения, ведь, кроме как на вечеринках, девушка не умела так же весело да беззаботно общаться с сокурсниками, как делали это они сами, чужою она себя чувствовала в любой компании — но несмотря на это продолжала с этими компаниями таскаться, будто надеясь заразиться от них этими беззаботными настроениями, надеясь стать похожей на этих безмозглых прожигателей жизни. Но чем больше она старалась стать на них похожей, тем явственнее проступало ее от них отличие.

— Ты это ты, — ответил на это Рогатый. — Ты такая, какая есть, и ты прекрасна в своём «я». Тобою, кроме тебя самой, быть никому не дано, никто не справится с этой ролью лучше, чем ты сама. Так полюби эту роль. Полюби себя, иначе за тебя это не сделает никто.

Мария слегка залилась румянцем от смущения и поправила прядку своих каштановых волос.

— Но как полюбить в себе то, что я скучная? — спросила она растерянно.

— Ты не скучная. Никто не скучен. Ты просто всё это время была не с теми. Это они считали тебя скучной, а не ты сама. Но ты в это поверила.

Мария закусила нижнюю губу и принялась глядеть на проезжающие мимо немногочисленные машины.

— Не с теми... Но кто тогда «те»? — спросила она.

— Это тебе предстоит узнать в течении жизни, — последовал ответ. Рогатый ухмыльнулся, лукаво поглядывая на задумчивую девушку. — Только вот «те» будут очень немногочисленны, может, это и вовсе будет один-единственный человек. Как знать, как знать, что уготовила тебе жизнь.

— Жизнь? Не судьба? Обычно говорят «судьба уготовила».

— Судьбу свою мы выбираем сами.

— Знаешь, — Мария вздохнула. — Мне кажется, не всегда. Не я выбирала, чтобы город вдруг стал еще более сумасшедшим, чем прежде, не я выбирала встречу с тобой.

— Нет, ты, — ответил Рогатый кратко, с лукавой ухмылкой глядя вдаль. — Наша судьба всегда лишь в наших руках, даже если нам так вовсе и не кажется. Именно поэтому каждый человек, даже самый крошечный и незначительный, способен поставить мир с ног на голову — стоит ему только осознать, как он могущественен по отношению к своей судьбе. Но увы, этим знанием владеет слишком мало людей на свете.

— Ты и правда думаешь, что люди — могущественные существа?

— Да. Но, как и тебе, больше всего им не хватает одного: веры. В себя, в собственные силы, в эту могущественность. Они вообще, в большинстве своём, не верят в то, чего руками не коснуться и глазами не увидеть. В этом их ошибка. Они не видят даже того, что у них есть. А у них есть Выбор. Всегда и во всём у них есть выбор, только вот они предпочитают считать, что выбора нет, и ссылаться на всевозможные причины, кроме единственной верной — их самих.

— И у меня есть выбор? — в голове Марии тут же промелькнули мысли о будущей необходимости ходить на ненавистную работу, просыпаться так рано, чтобы днём всех ненавидеть; подумала она и об университете, о скучных лекциях и безмозглых псевдо-друзьях, и о бессмысленном стремительном течении времени.

— Да, — ответил Рогатый. — Я же сказал: у всех есть выбор. Каждый сам выбирает свою судьбу.

Задумалась Мария над словами козла основательно, однако же спустя миг некий порыв ветра ледяного очнуться от мыслей её заставил, ударил в спину нежданно, чуть не сбил с ног, взметнул мантию Рогатого следом, а козёл остановился да поглядел куда-то вдаль внимательно.

— Что... что происходит? — Мария, убирая с лица растрепавшиеся от ветра волосы, споткнулась да схватилась за руку Рогатого, чтобы не упасть, прижалась к нему ненароком, козёл же взглянул на неё мельком, ухмыльнулся, вновь посмотрел вперёд.

— Ветер Перемен, — ответил он кратко.

А вслед ветру, огибая Рогатого и Марию по земле да воздуху, неслись всевозможные существа жуткие, мелкие и покрупнее, звероподобные монстры, четырехлапые и двулапые, крылатые и рогатые, — проносилась мимо сила нечистая всевозможная, слева да справа, вперёд стремилась, хрипя да рыча всячески, и Мария, зажмурившись да пытаясь убедить себя, что всё это не более чем мерзкий сон, уткнулась лицом в Рогатого, а тот, ухмыляясь, прикрыл её своей мантией, дабы поспокойнее ей было. Мелкая коричневая шерсть коснулась щеки девушки, и ощутила Мария её на удивление приятный запах, — несколько пыльный, но уютно-плюшевый, будто утыкаешься лицом в своего любимого плюшевого мишку.

— Не бойся, — сказал Рогатый спокойно. — Я с тобой, поэтому они тебя не тронут.

— Кто это такие? — спросила Мария, не открывая глаз.

— Мелкие грешки вновь ищут, кем бы насытиться, — ответил козел, с ухмылкой глядя уносящейся вдаль нечисти.

— Ты говоришь об этом так, будто это всё нормально! — гневно воскликнула Мария, открыла она глаза, отпихнула козла от себя да воззрилась на него сердито.

— Да, — посмотрел на неё Рогатый. — Это абсолютно нормально.

— Ты псих, — покачала головой Мария. — Или это я псих. Господи, я чувствую себя так по-идиотски.

Рогатый смотрел какое-то время на смятённую, разозлившуюся девушку, потом отвернулся, тряхнув ухом.

— Что ты от меня хочешь? — спросил он, на этот раз как будто бы слегка недовольно.

— Я хочу, чтобы ты сказал мне, кто ты! — потребовала Мария.

— Я это я, — ухмыльнулся Рогатый.

Девушка вздохнула, опустила взгляд на пыльный асфальт у копыт козла. Поняла она явственно, что не хочет её новый знакомый раскрывать про себя всей правды, однако зачем и вовсе скрывать правду, ежели только не постыдна она да не страшна? А ежели постыдна, ежели страшна, — что это у него, у Рогатого, за правда-то такая? Ладно, ежели постыдна, — но а ежели страшна? Что ей, Марии, и вовсе о нём думать надобно?

— Давай лучше погорим о том, кто ты́, — продолжил вдруг Рогатый, спокойно глядя на печальную девушку.

— Кто я? — растерялась Мария, подняв на него взгляд. — Я...Я это я, — она показала козлу язык, недовольно нахмурившись, отвернулась.

Рогатый, на удивление, добродушно улыбнулся, покачал головой, словно бы колкость девушки его позабавила, а не обидела, да поинтересовался на это:

— Может, ты и сама не знаешь ответа на этот вопрос?

Мария хмыкнула и ехидно взглянула на козла.

— Могу то же самое у тебя спросить, — пробурчала она.

Рогатый ухмыльнулся и медленно шагнул прочь, устремился неспеша вперед по тротуару.

— Подожди! — окликнула Мария, догоняя его. — Куда мы идем?

— Я хочу помочь тебе обрести твой путь, — ответил на это Рогатый. — Ты его пока не видишь, потому как смотришь не туда, потому как смотришь глазами, а нужно — сердцем.

Мария задумалась, перевела взгляд на тротуар да поджала губы. Рогатый взглянул на неё лукаво, — привычка девушки покусывать нижнюю губу при смятении или раздумьях казалась ему забавной.

— Почему ты хочешь мне помочь в этом? — спросила Мария, вновь взглянув на козла; Рогатый тотчас отвел от неё взгляд, снова устремив его вдаль.

— Потому что одна ты не справишься, — усмехнулся он.

— Что-о?! — протянула девушка возмущённо да с наигранной обидой пихнула козла в бок. — Я со всем всегда справляюсь! Одна!

Рогатый поглядел на Марию с добродушной улыбкой и ничего не это не ответил.

****

Сидели они на тёмно-зелёной облупившейся лавке возле небольшого городского круглого пруда, глядели, как плавает в пруду этом парочка уток, что поглядывали изредка в сторону сидящих на лавке с заинтересованною надеждой на то, что перепадёт им всё же пара-другая крошек чего-либо съедобного, — дело происходило в парке городском, в такую рань ещё совсем безлюдном да неуютном, впрочем, вряд ли бы уютным стал парк этот и днём, народом разнообразным переполненный; хотя обыкновенно людей здесь бывало немного, по неизвестным причинам.

— Я люблю приходить сюда временами, — сказала Мария, глядя на уток, покачивающих на воде своими забавными хвостиками. — Он один из тех редких парков, где собирается днем не так уж много народа. Я не люблю людные места. От них...веет какой-то враждебностью, что ли. Не знаю, может, и не враждебностью... Бессмысленностью? Нет, не знаю. Мне просто обычно не нравится там, где много людей. Носятся мимо бешеные дети, орут невоспитанные мужики, бабы тоже хороши, одни сплетни от них только слышу.

Рогатый, открывший пачку чипсов, достал оттуда аккуратно один чипс, засунул себе в рот да и выпучил глаза внезапно.

— Ты чего? — посмотрела на него Мария и усмехнулась невольно при виде этих вытаращенных глаз, столь забавно они выглядели.

— Слишком солёные, — проговорил козел, хрустя чипсом. — Как вы такое едите, ужас.

— Да в них химия одна, чего ты хотел. Это так, для разнообразия, когда хочется чего-то особого, — девушка перевела взгляд на свежескошенный газон. — Этот парк я люблю ещё с детства, — продолжила она. — Тут мы играли с местными ребятами, тут я прогуливала школьные уроки, а теперь прогуливаю и пары. В городе вообще мало мест, где бы хотелось прогулять уроки и вот так вот просто посидеть и полюбоваться природой: всю природу-то давно повырубили под строительство новых бездушных многоэтажек. Во дворах остались деревья, кусты, интересные тропинки, но и там на каждом шагу встречаются люди, до ужаса гадкие — кто бухает, кто орет, кто еще что, и зачем оно надо... Знаешь, с каждым годом тут становится всё больше магазинов — у меня ощущение, что скоро весь город будет состоять из одних лишь супермаркетов. Их слишком много. И от этого город кажется еще более бездушным и гадким.

— А зачем ты прогуливаешь пары? — поинтересовался Рогатый, шурша упаковкой чипсов.

— Да я даже сама не знаю, зачем, — ответила Мария и вздохнула. — Вроде бы собираюсь, выхожу из дома — а ноги сами идут не туда, и душа противится всем своим естеством. Сердцу досадно, что я вновь не иду на пары, но на парах ему в миллион раз досаднее. Учусь-то я хорошо, с этим у меня нет проблем. Проблемы есть у оценок — и кроются они в их ненужности и абсурдности. Всё это так бессмысленно...

— Что бессмысленно?

— Да всё. Всё на свете. Я живу с этим чувством, просыпаюсь с этим чувством и засыпаю с ним. И жить так...невозможно. Вся эта гадкая система человеческой жизни — бессмысленна. И я готова умереть за идею о том, что эту бессмысленность надо прекращать.

— Умереть за идею может каждый, — произнес Рогатый, глядя на ковыляющих вдоль воды уток. — Это проще, чем думают миллионы. Они готовы умирать за сотни ничего не стоящих идей. Умереть за идею успеется всегда. А ты попробуй жить за идею. Умереть много ума и отваги не надо. Ум и отвага нужны, чтобы жить.

Мария задумчиво поковыряла носком туфли близлежащий камушек, ничего не сказала покамест.

— Смысл... Людская забава, — продолжил Рогатый. — Во всём-то вы всегда ищете смысл. А вы не пробовали прекратить это и просто наслаждаться? Наслаждаться своим существованием, способностью видеть, слышать, чувствовать. Кто-нибудь из вас вообще умеет наслаждаться тем, что он это он, что он жив?

Мария пожала плечами.

— Поиск смысла — обычный процесс познания себя и окружающей действительности, — сказала она и удивилась невольно собственной неожиданной мысли этой.

— Да, ты права, — кивнул козел. — Человеку дан великолепный и совершенный инструмент для познания Вселенной — мозг. Кто-то им не пользуется, кто-то — наоборот. Но кто-нибудь когда-нибудь попытался стать счастливым от того, что он способен познавать и мыслить? Кто-то когда-либо вообще был за этот инструмент благодарен и счастлив от этого? Я уверен, что нет. Те, кто своим инструментом познания всё же пользуются по назначению, обычно от этого становятся несчастными. Неотъемлемая черта человеческой натуры.

— Знаешь, — задумчиво ответила на это девушка. — Мне кажется, даже если они от этого и несчастны, они всё равно бы не променяли способность познавать и мыслить на блаженное неведение. Ведь они умны — а значит, понимают, что познание это одна из основных задач человечества.

— Ты действительно так думаешь?

— Да. Если эта функция у нас есть, если нам дан настолько мощный и совершенный инструмент познания — значит, дан он нам неспроста и явно с той самой целью, для которой он и предназначается.

Рогатый ухмыльнулся.

— Рад это слышать от тебя, — лукаво посмотрел он на Марию и хрустнул очередным чипсом.

Девушка улыбнулась, глядя на него в ответ, ибо козел с этими чипсами выглядел даже мило.

— И я понимаю, о чем ты, — сказала она. — На самом деле ничто не бессмысленно. Но сама человеческая жизнь, придуманная людьми и взятая ими за основу своего существования — искусственна и душна, будто схема или клетка, душит своими четкими границами, а зачем вообще возведены эти границы? Зачем, для чего? Вот они-то и бессмысленны.

— Границ нет, — прозвучало в ответ. — Они лишь в умах и сердцах людей.

— И люди проецируют их на собственную жизнь и на жизнь других. Вот от этого тошно, от этого душно. Этот город, по-сути, точно такая же граница, проекция из умов людей.

— Так сломай ее.

Мария с печальной надеждой во взгляде посмотрела на серьезного Рогатого, уплетающего чипсы.

— Что я могу? Я одна и так мала.

— Что я тебе говорил? — Рогатый высыпал остаточные крошки из пакетика на дорогу, и утки, крякая, забавно, будто маленькие бочонки на ножках, засеменили к ним. — Человек всемогущ, но он в свою всемогущесть не верит. Потому что в голове у него границы. Он сам их воздвиг, сам им подчиняется и сам же их ненавидит. Так сломай эти границы, сломай границы в своей голове и в своем сердце — и тогда ты станешь всемогущей.

Мария поправила прядку своих каштановых волос, глядя на дорогу да на уток, задумалась напряжённо.

— Но как я их сломаю? — спросила она.

— Просто пойми и осознай, что их нет. Пойми и осознай, что ты свободна. Во всём на свете ты свободна. Все люди на свете свободны, на самом-то деле. Но тебя, как и других, сковали границы в голове и сердце. Часть из них тебе внушили, часть из них ты выдумала сама. Ты видишь эти границы и не можешь выйти за их пределы — но границ-то нет. Очнись от иллюзии несвободы. Вам ее внушили.

— Но кто нам ее внушил?

— Те, кому это выгодно. И те, у кого в умах стоят точно такие же границы. Слушай...

Мария повернулась на козла, очнувшись от раздумий, да тотчас прыснула со смеху, зажав себе рот: на рогах козла, плечах, голове и руках сидело множество плюгавых голубей, невесть откуда и налетели они в таком количестве, облепили собою, изредка курлыкая, Рогатый же малость растерянно смотрел на Марию, боясь пошевелиться.

— Я просыпал на себя некоторое количество крошек, — прошептал он — и вдруг, не выдержав, засмеялся тоже, затряслись плечи его широкие от смеха искренного вместе с сидящими на них голубями, птицы закурлыкали возмущённо, зашуршали перьями да и сорвались в воздух тотчас все разом. Мария, смеясь, взвизгнула да закрыла голову руками невольно, а Рогатый с интересом наблюдал, как стая голубей беспорядочно кружит в небе и приземляется неподалеку от скамейки, всё еще надеясь заполучить желанный завтрак.

— Я такого еще не видела, — сдерживая смех, посмотрела на козла Мария. — Похоже, ты им понравился.

— Главное, чтоб не слишком сильно, — и Рогатый сурово оглядел свои плечи на предмет нежелательных белых пятен. Мария снова добродушно засмеялась, прикрывая рот рукой.

— Не слишком сильно, не волнуйся, — сквозь смех произнесла она. — Всё в порядке.

****

Гуляли они вдвоём по утреннему, понемногу пробуждающемуся от ночного сна городу, шатались бесцельно по улицам неуютным, будто и впрямь заняться им было нечем, кроме как по улочкам этим подле друг друга шествовать, Рогатый влез попутно в ларёк ещё закрытый, проник туда нагло да безо всяческих зазрений совести, а когда обратно наружу показался — протянул растроганной Марии внушительный рожок клубничного мороженого.

— Ради меня еще никто не грабил ларьки, — девушка смущенно улыбалась, на ходу трапезничая добытым мороженым, покуда шли они далее. — Но это всё равно плохо, так делать нельзя, — с укором возвестила она ухмыляющемуся Рогатому, козёл шел рядом да заинтересованно наблюдал за радостной девушкой.

— Если очень хочется, то можно, — подмигнул Рогатый. Мария улыбнулась, отвернулась, смутившись малость, оправила прядь каштановых волос своих, затем спросила:

— А откуда ты взялся? Чем ты вообще занимаешься, ну, по жизни?

— То тем, то этим, — уклончиво ответил Рогатый. — А откуда взялся я — долгая история. Возможно, что я был всегда, с тех самых пор, как были созданы люди.

— Созданы? — удивилась Мария. — Ты веришь в теорию создания?

— Я верю в то, что я знаю, — последовал странный ответ. — А знаю я многое.

— Не верю я ни в Дьявола... — задумчиво проговорила Мария, глядя себе под ноги. -...ни в Бога. Выдумки это всё. Особенно насчёт Бога. Не верю в него.

— Зато он в тебя точно верит, — ухмыльнулся козел.

Мария сощурилась, глядя на него, спросила шутливо:

— Ты что же, из этих, православных?

Рогатый усмехнулся и покачал головой.

— Религии — это слишком по-людски, — ответил он.

— Ну...ладно, я спрашивала не о том, — сменила тему Мария. — Я хотела спросить, где твой дом? Тут, поблизости?

— У меня нет дома.

— Как?! — воскликнула Мария, удивленно глядя на козла.

— Вот так, — последовал ответ на ее удивленный взгляд. — Из города в город, от человека к человеку. Мой путь вечен, я везде, иду по миру, не имея ничего кроме этого пути и самого себя.

— Боже мой, я была права, ты бомж!

Рогатый аж смехом подавился, услышав это нелестное определение, то ли кашлянул, то ли фыркнул, однако затем погрустнел малость, несмотря на ухмылку на своём лике, о чём-то призадумался явно.

— Я это я, — посмотрел он на девушку. — Но раз уж на то пошло, то я, скорее, вечный странник.

— Извини, не хотела тебя обидеть, — смутилась Мария. — Само вырвалось.

— Я не обидчивый, — ответил на это Рогатый. — Не переживай.

Проходили они тем временем мимо местного парка развлечений, взглянула девушка украдкой на круглые стрелочные часы над входом, стрелки явственно возвещали утро, сам же парк закрытым был покамест для посетителей, ибо работать начинал он только ближе к полудню.

— О, как жаль, аттракционы еще закрыты, — огорчилась Мария, указывая на парк.

— Разве это проблема? — лукаво изогнул бровь Рогатый, направился он тотчас прямиком к воротам запертым, подошёл, повозился с замком малость, да и упал замок с цепью вниз вскоре, звякнул громко да об асфальт твердый грохнул. Рогатый, посмотрев на Марию спокойно, потянул на себя одну из решёток ворот парковых, и та отъехала в сторону с протяжным скрипом.

— Ты что! — испугалась Мария. — А если нас кто увидит?

— Если всего бояться, то никогда не познаешь счастья, — усмехнулся Рогатый и шагнул в открывшийся проход.

Мария, неуверенно потоптавшись на месте, нахмурилась, собрала в кулак всю свою решимость, которая наряду с удивительной застенчивостью присутствовала в ее сердце несомненно, и догнала Рогатого затем, ибо одной да без него оставаться ей не хотелось точно, да и будь что будет засим.

— А какой смысл, если аттракционы не работают без...этих...людей, которые их включают? — спросила Мария, покуда шли они по удивительно чистому да опрятному тротуару вглубь парка. — И разве здесь не должна сработать сигнализация?

— Ты слишком насчет всего волнуешься, — ответил ей Рогатый. — Лучше давай выбирай аттракцион.

— Ну хорошо, вот! — и девушка уверенно да бодро указала на огромные «американские горки» справа.

— Уверена? — насмешливо посмотрел на нее козел, слегка нагнувшись к девушке да смерив её по-доброму ехидным взглядом. — А не боишься?

— Глупости не говори, лохматый, — сощурилась в ответ Мария. — Я ничего не боюсь!

— Тогда забирайся!

Мария, обогнув цепочку, ограждающую вход на аттракцион, забралась в одну из вагонеток красных, находящуюся посреди состава общего, уселась там и махнула козлу рукою, дабы присоединялся, Рогатый же подошёл следом, сел подле, едва и вовсе поместившись в явственно малой для его габаритов вагонетке, опустил железный поручень.

— А кто приведет нас в движение? — удивилась Мария, вцепившись в поручень этот сразу да оглядываясь невольно. — Тут же никого нет!

Не ответил Рогатый, коварно ухмыльнулся он, сложил руки на корпусе вагонетки впереди, положив на них голову, насмешливо посмотрел на девушку. И в тот же момент состав покачнулся, заскрежетал да тронулся вперед, будто невидимый кто-то в движение его привёл козлу в угоду; Мария вздрогнула, повертела головой тотчас, силясь разглядеть того, кто запустил аттракцион, — но никого не увидела.

— Ты как это сделал? — повернулась она к козлу, да в глазах ее читалось столь великое да неподдельное удивление, что Рогатый усмехнулся по-доброму, столь забавен был вид недоумения в женских наивных глазах.

— Легко и просто, — уклончиво ответил он.

Дальнейших вопросов от Марии не последовало, — состав разогнался да мчал по рельсам вперёд, набирал скорость постепенно, и девушка, держась за поручень крепко, завизжала вдруг весело, когда стремительный ветер ударил в лицо, загудев в ушах да растрепав её чудесные каштановые волосы.

— Что, что такое? — обеспокоенно встрепенулся козел.

— Мне нравится! — прокричала ему Мария, покуда неслись они в вагонетке по рельсам с бешеной скоростью. Рогатый кивнул, затем выпрямился, на всякий случай взявшись за поручень железный, посмотрел вперёд. Мчались им навстречу, закручиваясь спиралью невдалеке, узкие рельсы, столь быстро, столь рябили они в глазах на скорости этой лютой, что козел напрягся невольно, прижав к голове лохматые уши, согнулся поболее, будто страшась вылететь из вагонетки ненароком на очередном вираже, свистел ветер хладный мимо, казалось, вот-вот сорвёт он состав стремительный с рельсов этих тонких да ненадёжных, устремит к земле, прогнутся рельсы, переломятся под безжалостным громыханием аттракциона, не выдержат и вовсе столь непосильный да беспокойный вес; представил это Рогатый, пригнулся ближе к поручню невольно, будто и в самом деле страшился он с высоты столь внушительной наземь пасть, Мария же, вопя ликующе, размахивала руками да скорости дикой не боялась и вовсе, искренно веселилась девушка да наслаждалась аттракционом будто ребёнок маленький, напрочь не замечая напряжённого вида её рогатого товарища. Когда замедлился состав вагонеток красных, остановился когда подле деревянных помостков окончательно, воскликнула Мария бодро:

— Так мало? Давай еще!

Рогатый же вывалился из кабины прочь, едва держась на ногах, приложил кулак ко рту, стараясь унять позывы организма извергнуть из себя недавние чипсы, да согнулся малость, переводя дух.

— Нет, — выдавил он натужно. — Выбирай другое развлечение, с этим — всё...

Вылезла Мария из вагонетки неохотно, осмотрелась расстроенно да тут же узрела огромное колесо Обозрения, возвышающееся над всеми прочими аттракционами величественно и монументально этакою пёстрою громадой.

— Во, пошли на колесо! — указала девушка пальцем в сторону увиденного. Рогатый бросил неприветливый взгляд на грядущий аттракцион, вздохнул недовольно.

— Вот чёртово колесо... — пробормотал он нелестно. — Опять будет бешено нас кружить?

— «Чёртово колесо» — это другой аттракцион, который как раз бешено кружил бы нас, — беззаботно улыбнулась Мария по пути к колесу. — А этот заключается в другом. С его высоты будет видно весь город!

— Занятно, — сказал козел задумчиво.

Подошли они к одной из нижних кабинок, забрались внутрь, покачнув кабинку да растревожив покой её своим вторжением, сели рядом друг с другом на сидение невеликое, — и чуть только помыслила Мария о том спросить, кто же запустит механизм аттракциона этого, как вдруг колесо, словно бы по чьему-то велению негласному, заскрипело, загрохотало да медленно начало свой круговой путь, кабинка с пассажирами поехала вверх.

— Я никогда не каталась на колесе раньше! — восторженно поведала Мария, глядя по сторонам да на постепенно отдаляющуюся поверхность асфальта. Рогатый с интересом поглядывал на радостную девушку, согнувшись в кабинке в три погибели да едва и вовсе помещаясь на скудном сиденьице. — Всегда хотела испытать это неповторимое чувство, которое переживаешь на самой вершине колеса! Конечно, мне немного страшно, но любопытство точно сейчас сильнее.

Поднималась кабинка всё выше и выше, размеренно покачиваясь в такт подъёму этому, достигла вершины уверенно да и замерла вскоре на вершине этой, там, откуда открывался умопомрачительной красоты вид, — предстал город целый перед восторженной Марией как на ладони, во всём своем великолепии многочисленных серых многоэтажек, выстроившихся угловатым лабиринтом вдаль, обширен он был да велик, однако тускл да неуютен, будто и вовсе не существовало цветов на этом свете иных, окромя серого безрадостного оттенка.

— Офигеть... — протянула Мария, затаив дыхание да глядя на открывшиеся взору городские просторы. — Так вот как видят город птицы...

— Думаю, птицы летают еще выше, чем сейчас находимся мы с тобой, — спокойно заметил Рогатый. — Им открываются еще более сокровенные дали и еще более обширные просторы, хотя, думаю, птицы не способны, к сожалению, оценить всю их обширность и сокровенность. Однако кто знает. Недаром же им предоставлена возможность это лицезреть.

— Я бы хотела иметь крылья, — Мария осторожно привстала, силясь оказаться еще выше да увидеть еще дальше. — Я с детства об этом мечтала, и не раз мне снились сны о том, как я летаю, даже без крыльев, летаю в облаках, лечу куда душе угодно. Я до сих пор тоскую по этому незабываемому чувству полета, мне давно не снилось таких снов. Как жаль, что человеку не дано летать...

— Что ж, может, оно и к лучшему, в целом, — хмыкнул козел задумчиво. — Кто знает, каких еще бед смог бы натворить человек, имея крылья.

Мария вздохнула.

— Рожденный ползать летать не может, верно? — невесело усмехнулась она, опустив взгляд печально.

Рогатый ухмыльнулся.

— Может, — ответил он. — Ежели действительно захочет. Бескрылый отрастит крылья да взмоет ввысь, стоит только ему действительно этого возжелать, стоит только ему понять, что он всемогущ и что сдерживают его лишь границы в его собственной голове. Умеешь ползать — учись летать, всё просто в мире этом.

Мария запрокинула голову и посмотрела в синеву ясного неба с тоскою некоей во взгляде.

— Что ж... — проговорила она тихо. — Когда-нибудь мне удастся в это поверить. Но сейчас я попросту боюсь думать о том, что произойдет после того, как эти границы сломаются и исчезнут. Я боюсь всемогущества.

— Это не ты его боишься. Это боятся границы в твоей голове. Страх — это тоже граница, тоже преграда. И как и все прочие преграды, он несомненно преодолим. Позволь себе быть всемогущей, — Рогатый внимательно смотрел на Марию, наблюдал, как вьются по ветру хладному её чудесные каштановые волосы. — Позволь себе выйти за воздвигнутые страхом и сомнениями пределы. Просто позволь себе. Довольно запретов. Запреты недействительны и бессмысленны.

— Ну не всегда же...

— Не всегда. Но мы говорим о тех запретах, которые выгодны тому, кто их тебе внушает. Тебе внушили, что ты слаба, зависима да беспомощна. И ты поверила в это, забыв, не видя, что ты на самом деле всемогуща и свободна. Создай себе крылья, свои, персональные крылья — так, как ты будешь летать, не сможет летать никто из тех, кто поверил в то, что ползающий этого не может. Гусеница ползает — но перерождается в прекрасную бабочку и летит ввысь. И пусть ей так предначертано природой, пусть у нее нет выбора, летать или ползать — у человека же есть выбор, человек для себя выбирает сам, что он будет делать, ползать или летать. Выбор только за ним.

Мария внимательно посмотрела на Рогатого, задумавшись над словами его, затем перевела взор тоскливый на серые городские просторы.

— Тогда, — сказала она уверенно. — Я выбираю летать. Я не земляной тощий червь, — девушка вновь посмотрела на козла и прижала кулачки к щекам, отчего сделалась вдруг невероятно милой. — Я гусеничка, которая станет прекрасной бабочкой и улетит прочь из этого душного города, оставляя позади все границы!

Рогатый по-доброму усмехнулся, опустив взгляд малость смущённо по причине неизвестной, спросил:

— А высоты эта гусеничка не боится?

— Нисколько! — помотала головой Мария, бросила быстрый взгляд вниз, на далекий асфальт, да подвинулась поближе к козлу затем, ибо сжалось невольно сердце в грудной клетке от вида столь внушительной высоты. — Но я думаю, нам уже пора спускаться, — пробормотала она тихо.

Рогатый улыбнулся, глядя на девушку, и кабинка, покачнувшись, продолжила свой прерванный путь, постепенно опускаясь всё ниже к земле да и достигнув её в итоге окончательно.

...А вскоре вдвоём они кружились беззаботно на размеренной да слегка поскрипывающей карусели с сиденьями в виде лошадок — сиденья располагались в два ряда, и Мария избрала ряд внутренний, облюбовала лошадку розового цвета, ибо цветом этим она и приглянулась девушке, забралась Мария на лошадь пластмассовую да заболтала ножками в воздухе, покуда кружилась карусель далее, держалась Мария за неподвижную твёрдую гриву да ехала вперёд, с интересом разглядывая проезжающий мимо парк; Рогатый же едва и вовсе поместился на белой лошади напротив да в ряду внешнем, сел на неё со страхом, что переломится ненадёжная пластмасса тотчас под его внушительным весом, да так и сидел, слушая неутешительное потрескивание пластика да передвигая ногами копытными по платформе движению попутно, ибо длинными были его козлиные ноги, некуда их было деть.

— Так классно! — воскликнула весёлая Мария, обернувшись на Рогатого. — Я каталась на такой карусели в детстве, когда мы отдыхали с родителями за границей, там были точно такие же лошадки, они так всегда мне нравились... Но потом я выросла, желание покататься на них осталось, только вот...как-то стыдно было.

— Стыдно? — переспросил Рогатый, с некоторой опаской держась за пластмассовую гриву своего коня. — Отчего же?

— Ну... Несерьёзно это как-то мне казалось, люди же будут смотреть, думать «вот дурочка, радуется как ребёнок».

— И что? Разве это плохо — радоваться чему-то, как ребёнок?

— Ну...

— Я уже тебе говорил, — Рогатый поёрзал в седле и напрягся, когда пластмасса ненадёжно хрустнула под этим ёрзаньем. — Если так всего бояться — никогда не познаешь счастья. Что люди? Разве это так важно — то, что они о тебе подумают? Подумают хорошее — ладно, подумают плохое — ладно, ничего не подумают — тоже ладно.

Мария задумчиво разглядывала некачественную краску на шее своей лошадки, покусывая нижнюю губу, ничего не отвечала покамест.

— Это твоя жизнь. Только тебе решать, как её жить, что в ней делать. А люди — они вечно там себе что-то думают. Ну и пусть себе думают. Их думы не имеют никакого значения, ежели ты делаешь то, что приносит тебе радость да счастье. Да и вообще их думы не имеют никакого значения, в любом случае. Важно — то, что ты думаешь о себе сама. Потому что это твоя жизнь.

Мария вздохнула.

— Я понимаю, — ответила она несколько печально. — Это же... Это же границы, да?

— Они самые.

— Кажется, я начинаю потихоньку их распознавать.

— Это замечательно.

Мария взглянула на серьёзного Рогатого, чинно восседающего рядом на белогривом пластмассовом коне, и вдруг прыснула со смеху.

— Чего? — невольно усмехнулся в ответ козёл, передвигая ногами по платформе да едва не падая и вовсе.

— Он тебе совершенно не по размеру, — ответила Мария сквозь добродушный смех.

— Тяжко ему, наверное, — улыбнулся Рогатый, глядя на весёлую девушку. Да и треснул всё же несчастный белый конь окончательно, раскололся, и оказался Рогатый удивлённым да сидящим посередь обломков белой пластмассы на медленно вращающейся по кругу платформе.

— Вот незадача, — проговорил он спокойно да лукаво взглянул на Марию затем. — Испустил дух, бедная животина.

Покатилась Мария тотчас со смеху, закрывшись ладонью, звонким зазвучал её смех, весёлым да беззлобным, и улыбнулся тогда Рогатый и сам невольно, любуясь смеющейся девушкой с теплотою некоей в тяжёлом да извечно мрачном взгляде.

Глава 3

— Что-то после аттракционов мне совсем не весело, — вздохнула понуро Мария.

Сидели они на скамье некоей подле одной из многочисленных каруселей, девушка держала в руке огромную розовую «сладкую вату», которую добыл для неё Рогатый любезно в одном из местных ларьков-прилавков, самостоятельно накрутив воздушную сладость на пластиковую палочку да вручив Марии затем; отщипывала девушка от неё кусочки махонькие да в рот себе отправляла задумчиво под внимательным взглядом Рогатого.

— Почему? — спросил козёл. — Ты же так хотела на них покататься.

— Я думала, это будет весело, но... Но мне вдруг стало вовсе не весело, а как-то печально. После колеса Обозрения. Наверное, глядя с такой высоты на город, просто лишний раз понимаешь, насколько ты маленький.

— Душа безгранична, — последовал на это ответ. — Пусть тело ограниченно да мало, душа же границ не имеет.

— Возможно, как раз от этого-то так грустно. Безграничной душе грустно находиться в таком маленьком теле. Иногда... — Мария задумчиво потыкала «вату» пальцем. — Иногда у меня появляется странное ощущение.

— Какое?

— Будто душе тесно в теле. Будто бы грудную клетку распирает изнутри, словно душа перестает там умещаться, кажется, еще секунда и тело лопнет от этого напора... Но потом это проходит. Это не эмоция, это словно бы физическое ощущение. Странно это всё.

— Безграничный мир рвется наружу, не принимающий границ своим естеством, — ответил на это Рогатый. — И требует большего, чем физически ограниченное пространство столь небольших размеров.

— Значит, это правда, — Мария печально посмотрела на козла. — Мы это не тело, а что-то невидимое внутри, сознание, энергия... Я всегда это знала, нет, не знала, а чувствовала. Мне никогда не верилось, что это неудобное, неуклюжее тело с медленно истекающим «сроком годности» — это мы. Оно лишь видимое воплощение нас, материальное пристанище, недолговечное и временное.

— Но весьма красивое, — заметил козел с ухмылкой.

— Это комплимент? — Мария смутилась, поправила прядку своих каштановых волос да отвернулась малость. Рогатый хмыкнул.

— Возможно, — ответил он. — Я вообще нахожу человечье племя красивым. Ваши наружности так разнообразны, каждая индивидуальна да интересна. Пусть даже это всего лишь временные пристанища. Они красивы да привлекательны, каждое.

— Хм. Думаю, ты прав. — Мария вздохнула. — Не хочу грустить, нагрустилась уже за все эти годы.

— Тогда пойдём, навестим друга моего верного да лучшего, — Рогатый поднялся со скамьи, оправил мантию. — Он уж точно загрустить тебе не позволит.

— Почему? — с интересом спросила Мария, поднимаясь следом.

— Да с ним не соскучишься. Как привяжется, болтливая зараза, так и не отлипнет, хоть ты тресни. Ежели заприметит, что малость пригорюнился ты — всё, заботою своею назначит тебя утешить, даже если сам ты того не желаешь вовсе.

****

Спустя время некое оказались они вдвоём пред входом одного из бесчисленных пивных баров этого серого города, остановились подле дверей, покосившихся да побитых кулаками да осколками стеклянных бутылок, услыхали тотчас ругань да возгласы множественные, доносился галдёж сей из-за дверей неопрятных, неприятен был, нетрезв, кутили завсегдатаи беззаботно, выпивали, то махаться начинали яростно, то вновь за стол падали аки друзья самые лучшие, и оробела Мария тотчас, поёжилась, скрестив руки на груди.

— Боже, мы что, туда? — спросила она растерянно.

Ее отец — девушка помнила это превосходно — был заядлым любителем посещать места подобные, и Мария, тогда ещё — маленькая девчонка, намучилась уже созерцанием физиономии его красной да походки нетвёрдой, но твёрдой же руки, когда папаша, возвращаясь под утро домой после очередной гулянки, награждал мать «похвалой за терпение нерушимое» смачным ударом по заду. Скандалы да крики привычные сопутствовали почти что каждому рассвету извечно, да и надоели предельно Марии за все годы её детства безрадостного, ибо какое и вовсе тут может быть детство, когда каждодневно пред тобою ненависть одна любви заместо, одна ругань враждебная вместо мирного семейного счастья? Рано повзрослела Мария, рано и опечалилась, да навеки заимела в голове да сердце отвращение ко всем пьяницам, к каждому заведению, подобному тому, что нынче предстало пред нею своими косыми неопрятными дверьми.

— Ужасные места, не правда ли? — сказал Рогатый, окидывая взглядом покосившиеся двери.- Эти стены — немые свидетели непомерной и бесчисленной грязи людских мыслей да дел. Безрадостная тщедушность да бедность духа, немыслимая скверность и пустота жизни. Никогда не приходи в такие места. Повсюду грязь, лезет в глаза, лезет в душу, вязкая, душная, гнилая. Не ходи. Испачкаешься, испачкают. Тем не менее, нам сюда, — и Рогатый непринужденно распахнул двери, приглашая Марию войти туда, где только что так уверенно отговаривал находиться.

— Зачем? — нахмурилась Мария, поглядев на Рогатого недовольно.

— Скорее всего именно там мы найдем моего дорогого друга.

Девушка нехотя прошла вперёд да и оказалась тотчас в плохо освещенном душном помещении. Отовсюду разило чем-то неприятным, тяжёлым, мужики, галдящие за деревянными столами да размахивающие пивными кружками, вид имели неприятный, отталкивающий, да и вели себя ровно так же, будто глупый скот в человечьем обличии; шумно да муторно было вокруг, лучше да и впрямь развернуться и устремиться прочь отсель, покуда дурного ничего не приключилось, ибо дурное в местах подобных приключается непременно, а иному и вовсе здесь не место, иное в иных же областях обитает, не в барах посередь безмозглых поддатых мерзавцев. Обогнул Рогатый девушку чинно, да неспеша к барной стойке приблизился, подошёл да встал там спокойно, а за стойкою же, развалившись на небольшом круглом стуле да потягивая пиво из стеклянной кружки, сидел рыжий, солидный в животе мужчина в очках прямоугольных, одетый в мятую белую рубашку да в грязно-голубые джинсовые шорты. Перевела Мария взгляд мрачный на мужчину этого да и обнаружила вдруг, что изо лба его растут рога самые настоящие, небольшие, тёмные да крепкие, мало того, вместо ног человеческих узрела девушка козлиные, копытные, покрытые бурою короткой шерстью; малость неаккуратный вид имел мужчина этот рогатый, растрёпанными были волосы его короткие, ворот рубахи встопорщен неопрятно, рыжая козлиная бородёнка на подбородке присутствовала, завивающаяся под конец, да при каждом повороте головы позвякивала на дужке очков его прямоугольных небольшая подвеска в виде красного сердечка. Мужчина сидел ко входу полубоком, посему и не видел приближающегося к нему Рогатого, распевал он песнь весёлую вместе с завсегдатаями некими подле, когда козел степенно подошел к нему да и огрел его оплеухой по затылку.

Подскочил мужчина от неожиданности, разлил пиво ненароком на стойку барную, обернулся с угрожающим возгласом «Эй, ты че?!», но тут же расплылся в улыбке, едва завидел знакомый козлиный лик.

— Ба! Кого я вижу! — воскликнул он, вскочил со стула тотчас да и заключил Рогатого в объятия крепкие да дружеские. Громким был его голос, грубоватым, резким, огласил собою помещение звонко. — Неужто не забыл про старого друга! А я всё думал, где же ты шляешься, бафометова рожа!

Поморщился козёл невольно да смущённо, покосившись на Марию, высвободился кое-как из объятий радушных, пробурчав:

— Вот рыжий бес, говорил же, что не люблю такое!

Мужчина, ухмыляясь, отступил от него на шаг да взглянул на Марию внезапно, будто бы зная наверняка, что девушка эта, отстранённо у дверей стоящая нынче, пришла сюда вместе с Рогатым, да и вздрогнула Мария невольно тут же, обмерло в груди её, сжалось:

взгляд его, выразительный, тяжелый да горящий, обжёг её собою будто, пригвоздил к месту, опустился многотонным грузом на плечи; был в этом взгляде огонь, были в нём и боль, и усталость вековая, и задор негасимый; глаза эти, очерченные тенями тёмными, уставшие да в тот же момент готовые прожить еще миллион жизней, таили в себе что-то жаркое, но не изнуренно-больное, а пылкое, словно пламя костра в ночи, такое же неугомонное да огненное, такое же опасное.

— А кто эта прекрасная дама? — поинтересовался мужчина бодро, кое-как заправляя рубашку в штаны да таращась на девушку в упор.

— Заметил уже? — хмыкнул Рогатый, оправляя мантию да глядя на товарища сверху вниз. — Это дева Мария. Не обижай её.

— Мария! — издал восклицание мужчина тоном, будто вспомнил давно забытую знакомую, да и была его мимика выразительной шибко, в противовес строгому лику Рогатого, разительно отличались они друг от друга, один — монументальный да мрачный, другой же — порывистый, грубоватый да яркий; подошёл мужчина к девушке, отступивший тотчас на шаг в нерешительности, схватил её за руку бесцеремонно, однако беззлобно и вовсе, да и поцеловал кисть её словно бы настоящий джентльмен, взглянул затем на Марию лукаво.

— Косячок не желаете? — предложил он с ухмылкой да уже совсем не по-джентльменски.

— Какой еще косячок? — не поняла растерянная Мария.

Выудил мужчина в ответ из заднего кармана шорт косяк травы некоей да затянулся затем, самокрутка задымилась да затлела сама собою.

— Не смей совать ей свои пакости, — Рогатый подошел к нему мрачно да резким взмахом руки отправил самокрутку в полет, мужчина же издал разочарованный возглас, наблюдая за ее падением на пол, нахмурился да воззрился на козла сердито.

— Мария, это Теофил, — представил друга Рогатый, поглядев на настороженную девушку внимательно. — Козлоногий бес и мой дорогой друг, по совместительству.

— Называй меня Тео, детка, — мужчина прекратил хмуриться да подмигнул девушке с дружелюбною улыбкой.

— Я тебе не детка, — ответила Мария с опаской да понуро. Настораживал её этот странный бес, на сатиров видом своим наружным похожий, на духов козлоногих, о коих читала девушка некогда в книжках безымянных давным-давно, однако прежде всего не внешностью настораживал-то, а тем неизвестным, что таили в себе глаза эти выразительные со взглядом тяжёлым да странным. Да и может, не было никакой опасности в глазах этих вовсе, ибо бывает в жизни порою, что глядит на тебя взор тяжёлый да враждебный будто, а за ним тем временем — сердце чуткое да доброе, да и как тут угадать-то вовсе, когда именно черты наружные откровенный разговор ведут с нами, а когда правду за собою скрывают надёжно?

— Как угодно, красавица! — поднял руки Теофил мирно. За спиною его да за стойкой барной мужчина некий, бармен, стакан грязною тряпкой протирающий, улыбнулся вдруг не по-людски и вовсе, широко да страшно, да и крутанул шеей затем, закрутил её спиралью, таращась на девушку с улыбкою, раскрыл рот да язык оказал змеиный. Ахнула Мария тотчас, увидав сие зрелище, отшатнулась к дверям, Рогатый поглядел на бармена спокойно, Теофил же, обернувшись заинтересованно, усмехнулся, взглянул на Марию вновь:

— Ах, это? — да и указал большим пальцем на галдящих мужиков позади. Взглянула Мария невольно в направлении указанном да и увидала с ужасом, как из голов завсегдатаев пьяных рога всевозможные расти начинают, закручивались да лезли рога эти всячески, зубастые пасти вырастали на лицах человеческих, свиные рыла из носов да ушей лезли, конечности перепончатые да когтистые из спин да боков проклёвывались нещадно.

— Ради бога, пошли отсюда... — прошептала Мария, в отчаянии таращась на картину эту неприглядную.

Рогатый, не говоря ни слова, прошёл чинно к выходу за спиною девушки да и распахнул двери затем.

— «Ради Бога»? — усмехаясь, переспросил Теофил, задорно сверкая в тусклом свете подвеской на очках прямоугольных. — Вряд ли он ради тебя и пальцем пошевелил в свое время, а ты говоришь...

Мария, нахмурившись да силясь понять смысл слов этих странных, вышла из бара, Рогатый подождал, пока Теофил, подцепивший себе ненароком кружку пива со стола и залпом опрокинувший затем в себя, не выйдет следом, цокая раздвоенными копытами по деревянному полу — и закрыл за собою дверь, покидая нелицеприятное заведение следом.

****

— А я ей, значится, и говорю, что, мол, прелестница, не на того ты напала! — рассказывал, отчаянно жестикулируя при этом, веселый Теофил, покуда шли они втроём по тротуару городскому мимо магазинов многочисленных, мимо кафешек мелких да прочих неизвестных вывесок, на кои Мария и вовсе никогда внимания не обращала, ибо бесчисленно было количество их, покуда и прочитаешь-то все — день уж засим закончится. Взглянула девушка на Рогатого: козел, высокий да статный, возвышался над всеми вокруг, и рога его в прохладном свете утреннего солнца, черные как смоль да матовые во блеске своём, словно бы поглощали собою лучи солнечные, будто черная страшная пропасть, таящая опасность для всего живого на свете. Мантия, обтягивающая широкие плечи его, шуршала позади о мелкие камушки асфальта, пылясь да пачкаясь малость, да и заметила девушка, что хоть и был взгляд козла всегда мрачен да безрадостен, не было в нём забитой смиренности да больной жалостливости — в глазах его видела Мария твердость да силу, странную мощь, невольно являющую себя в широких плечах и всегда прямой, уверенной осанке; уставший взгляд скрывал за собой монументальность духа, пусть измученного чем-то неизвестным, сокрытым с глаз, но твердого и непоколебимого, держащего себя единым и целым с усилием, но бескомпромиссно да прочно. И вызывало увиденное в сердце девушки интерес неподдельный к странному молчаливому козлу, явственно скрывающему нечто в глубине сердца своего козлиного, — нечто, что он не хотел раскрывать никому на свете.

Поглядев так на Рогатого с минуту, перевела Мария взгляд на Теофила. Козлоногий, в отличие от своего друга, чувств да будто и не скрывал, рассказывал в сердцах да бодро про ссору свою с какой-то «поганой ведьмой», как он нелестно окрестил чернявую даму, которая ловко обставила его когда-то в покер, не стеснялся и вовсе то тут, то там, словцо вставлять крепкое, хмурил сердито рыжие брови свои да тут же и смеялся задорно, казалось, напрочь не думая о том, слушают ли его вообще.

— ...И ты прикинь, в этот самый момент она огрела меня табуретом прямо по башке! — воскликнул Теофил, на ходу всплеснув руками да затем в бока упёршись ими тотчас. — Но я не растерялся...

Мария же слушала его россказни вполуха, ибо не было ей интереса слушать о том, кто, когда да каким именно образом в игре азартной дурацкой обставил, да и вовсе настораживал её мужчина этот рогатый весёлостью своей, своими малость грубоватыми манерами, а тут и выяснилось ещё к тому же, что ловелас он законченный:

— Красавица, каких свет не видывал, вот уж не вру! — вспоминал Теофил, с улыбкой воскрешая из памяти стройный женский силуэт. — И сестра ее, ну право слово, один в один богиня греческая, хоть бороду секи! — образом этаким перечислил он с десяток девиц, встреченных им за неделю прошедшую, болтал без умолку, никак замолчать не желая, да и от трёпа этого нескончаемого начало у девушки заметно да ощутимо гудеть в голове.

— А ты, Рогатый, где всё это время шатался? — взглянул на молчаливого приятеля Теофил да подмигнул посмотревшей на него в момент этот Марии. — Не обрыдло еще это тоскливое скитание?

— Скитание вечно, — последовал на это ответ. — Надоело, не надоело — что толку рассуждать, ежели не будет ему конца.

— Ему не по нраву на тему эту разговаривать, — Теофил пихнул Марию в бок задорно. — Не дивись, свои у него заморочки. А между тем, вечное скитание соделать можно удовольствием каждодневным!

— Вечное удовольствие... Не надоест ли оно? — усмехнулся Рогатый. — Избыток его в итоге начнет горчить — увы, даже счастье надоедает. Радость идет бок о бок с печалью, и друг без друга им нельзя. Вечное удовольствие притупит разум да изнежит душу — необходимы дозы отрезвляющей печали, дозы пробуждающего несчастья, только таким образом сможешь по-настоящему оценить свое счастье и свою радость. Жизнь есть многообразие оттенков, и чувств это касается тоже. Вечное удовольствие — сон души и разума, расслабленная нега, тянущая тебя в свои сети вязкой трясиной. Это путь без будущего. Неудовольствие же порождает прогресс, пробуждает дух да разум, заставляет двигаться вперед, жить.

— Тьфу ты, нудный какой! — отмахнулся от него Теофил и шутливо нахмурился. — А ты что думаешь об этом, красавица? — улыбнулся он Марии.

Девушка закусила нижнюю губу задумчиво.

— Я даже не знаю... — пробормотала она, Рогатый же с интересом покосился на Марию. — Вечное удовольствие... Это то же самое, что и вечное счастье?

Теофил почесал рыжий затылок растерянно, призадумался малость.

— Ну... — ответил он. — Наверное, да...

— Не путай её, — встрял сурово Рогатый. — Удовольствие и счастье это совершенно разные явления.

— Ну-ка?

— Жизнь человека состоит из удовольствий и неудовольствий. Эти чувства — реакция на внешние раздражители, на события, происходящие в жизни человека, с человеком. У тебя как? Попил пивка — вот и удовольствие. С девицами пообжимался — удовольствие. Это твое хваленое вечное удовольствие заключается в зависимости от устраивающих тебя подачек жизни, череда кратковременных удовлетворенностей и радостей, сменяющих друг друга. Ты раб желания испытывать положительные эмоции, гонишься за наслаждением, ошибочно полагая, что это то же самое, что быть счастливым. Но счастье — это внутренняя гармония. Это равновесие духа, балансирующего на канате жизни над пропастью несчастий — несчастья наседают своей черною пастью, грозятся оборвать канат, но дух смотрит прямо в лицо этим жутким монстрам и не теряет равновесия. Это называется счастье. Настоящее, действительное счастье — не вовне, не снаружи, оно внутри, в человеческом сердце, его созидает и поддерживает в себе сам человек, а не подачки жизни извне. Вечное счастье — невероятная сбалансированность духа, доступная немногим, сила в лицо смотреть невзгодам да не удачам и не терять равновесия от испуга при виде их свирепых оскалов. Счастье независимо от внешних раздражителей, это не твое безмозглое удовольствие.

Теофил скрестил руки на груди недовольно.

— Сам ты раб, — буркнул он. — А вообще, все мы рабы Божьи, не так ли? — он опять пихнул Марию в бок да и расхохотался громко, и смех этот злорадное ликование нёс в себе нынче, беззаботную веселость да насмешку, казалось, над всем на свете — всё это разом резануло слух девушки, неприятно оглушило; с опаской смотрела Мария, как сотрясается короткая рыжая борода, а после перевела взгляд на Рогатого да и увидела усмешку сдержанную на лице его, а в глазах — нечто холодное, неприятное. Девушка скрестила руки на груди и уставилась взглядом в землю.

— Рабы Божьи, аха-хах, уф, — Теофил приподнял очки и отер слезы, навернувшиеся на глаза от смеха. — Ну придумают же, ну я не могу...

— А что в этом смешного? — с неожиданным для себя самой вызовом в голосе протянула Мария, по-прежнему не поднимая взгляда.

— Да то, что коль признают они себя рабами, — махнул рукой козлоногий. — Значит, и есть они рабы. Нарекают себя рабами — и рабами становятся, называют себя паствой — ну и превращаются в баранов да овец! Кем ты себя назовешь, кем определишь — тем и станешь, тем и будешь, будешь, ежели самому себе поверишь! А они и верят! Бараны да овцы... А что хорошего в том, чтобы быть рабом? Бесхребетным да подневольным? Что хорошего в том, чтобы безмозглым бараном быть во стаде таких же баранов, всех как на подбор одинаковых? Но не в обиду, не в обиду! Знавал я одного барана, отличный был товарищ, даром что парнокопытный...

Таким образом вышли они в один из дворов неприветливых да пустынных, впереди пестрела потрескавшимися на солнце красками площадка детская, у подъездов стояли немногочисленные припаркованные машины; зелень на деревьях, тусклая да темная, слабо шуршала на прохладном ветру, да была эта картина, хоть и мирною, но тоскливой какой-то, какой-то печальной да скорбной.

— Перекантуемся у меня, я так мыслю, да? — подал голос Теофил. — Устали уж ходить вы, наверное.

...Квартирка Теофила оказалась маленькой, довольно захламленной — видно было, что убираться тут не любили; тесная пыльная прихожая, криво приклеенные обои, коридор, ведущий на кухню да в единственную комнату — всё это казалось обжитым и необжитым одновременно, словно бы тут жили, распоряжались, но как-то небрежно, без особого желания.

— Сейчас я вам чаёчку заварю, моего любимого, с апельсином! — Теофил, наспех пошаркав копытами о коврик в прихожей, направился на кухню, да через секунду донесся оттуда грохот, звон падающей посуды, ворчливые чертыханья да звук зажигающейся газовой плиты.

Рогатый и Мария тем временем прошли в комнату, взору их тут же предстал грязно-коричневый затертый диван, горы разнообразных вещей на шкафах да стульях, и телевизор напротив дивана, черный, квадратный, модели явственно старой, что, впрочем, не было слишком критично ни для кого из присутствующих.

— Надо же, а я думала, что это у меня в квартире срач, — Мария осторожно присела на краешек дивана, словно бы боясь, что тот может испачкать ее джинсы.

— Надеюсь, тебе не очень дискомфортно находиться в такой обстановке, — посмотрел на нее Рогатый ровно.

— Да нет, мне вообще наплевать. Ну то есть, что такого, как будто бы я никогда не видела бардаков похлеще...

Спустя время некоторое в комнату заявился веселый Теофил, держал он на погнутом металлическом подносе три чашки, и вился от них дымок белёсый к потолку невысокому, струился тонкими полупрозрачными ниточками. Тотчас наполнилась комната чудесным ароматом апельсина, да и повеселее стало Марии от этого в одночасье, словно бы аромат апельсиновый чая горячего да свежего разрядил тотчас неуютную атмосферу комнатки захламлённой, привнёс в неё солнечное нечто, летнее да спокойное.

— А вот и чай! — козлоногий с улыбкой поставил поднос прямиком на диван. — У меня тут еще есть попкорн и чипсы, кто-нибудь желает?

При упоминании чипсов Рогатый как-то оживился немного, чем заставил Марию по-доброму улыбнуться, взял пачку да и зашуршал цветастой упаковкой, Теофил же включил телевизор, пощелкал кнопки на панели под экраном, переключая каналы, а затем воскликнул:

— О! Давненько я фильм этот заприметил, экая удача! Ну-ка, ну-ка! — и с этими словами плюхнулся он на диван справа от Марии — старенький диван при этом затрещал жалобно, да и подскочила девушка на месте слегка от столь внушительной тряски; захрустел козлоногий попкорном, воззрившись в экран телевизора, Рогатый задвинул ставни на окнах, задёрнул плотные шторы, и комната погрузилась в полумрак, озаряемый лишь пёстрым мерцанием телевизионного экрана.

— Прямо как в кинотеатре, — ухмыльнулся Рогатый на вопросительный взгляд Марии и сел слева от нее.

Фильм же оказался некоей неизвестной трагикомедией; Рогатый, мирно откинувшись на спинку дивна, уплетал чипсы самозабвенно да наблюдал за сюжетом на экране, а Теофил, отчаянно сопереживая героям фильма, то руками взмахивал, то вскакивал, выкрикивая притом тирады целые в поддержку али же в укор всем, кого на экране нынче видел, просыпал на себя в итоге попкорн весь да и безо всякого колебания доедал его затем с дивана и с пола. Мария сидела зажатою меж ним да Рогатым да и вовсе плохо понимала сюжет фильма выбранного, ибо отвлекал её поминутно вскакивающий козлоногий, ходил ходуном диван старенький при этом да скрипел нещадно, грозясь развалиться всерьёз, да и мысли разнообразные лезли девушке в голову, ибо подумать и правда были нынче резон да повод.

А ведь недавно совсем, вчера буквально, гуляла Мария беззаботно на вечеринке очередной с дружками своими непутёвыми, да и не было у неё в голове и мыслей-то окромя дум извечных о том, что утром вновь просыпаться нужно рано да на пары идти ненавистные — так и когда же всё успело так круто измениться да повернуться, когда же успела-то она знакомствами обзавестись этими странными, когда город этот сумел так резко да внезапно сойти с ума? Впрочем, наверное, и был он уже сумасшедшим, как свихнулся давным-давно, во времена незапамятные, таким и застала его Мария, появившись на свет всего-то каких-то двадцать лет назад в роддоме местном, а ведь и до неё был этот город, и до неё мир целый существовал да жил своею жизнью, задолго до начала жизни её собственной... Отвела Мария взгляд невидящий от пёстрых картинок на экране мерцающем, поглядела на занавески плотные затем. Там, за окнами, что-то да явно стряслось, происходило что-то, нездоровое, больное, да и как же долго оно длилось-то? Год? Век? Тысячелетие? А может, всегда оно было, всегда, с начала самого времён людских, с самого начала жизни рода человеческого? Будто некая больная плесень, зараза странная да грязная, щупальцами расползшаяся по всему миру — видела это девушка теперь, наблюдала лишай этот едкий, заполнивший собою каждый уголок враждебного да пыльного города, ломился он в окна, сквозь стены да щели, и видела его Мария и нынче, полезли вдруг поганки некие на ножках длинных да тонких из углов комнатки небольшой, повалила труха с потолка да тёмными пятнами круглыми проступила на стенах пульсирующая опухоль, гнилью чёрною истекая. Смешались голоса да ругань соседей за стенами в единый гудящий шорох, превращались в рассыпчатую бахрому плесени, охватившей углы да потолок, да в проёме дверном, из-за угла выйдя неторопливо, застыло вдруг существо страшное, лошадь наружностью своею напоминающее, оскалилось оно в улыбке безобразной да глядела на Марию глазами навыкате, чуть покачивая изъеденной червями да лишаем головою, и едва не ломалась шея тощая под покачиванием этим лёгким, едва оставалась целою. Отвернулась Мария тотчас от зрелища этого ужасного, вжалась в Рогатого испуганно, пряча лицо в его шерстистой груди, да и полезли из стены позади существа жуткого рогатые грибы с глазами явственными, обрамлённые гнилой трухою, свесились с потолка щупальца чьи-то да лишайники, да и пронёсся по коридору мимо некий тощий человеческий силуэт без лица, устремился сломя голову вперёд да и исчез за стеною затем.

— Ну и дурной фильм, слушай! — донесся до девушки словно издалека веселый голос Теофила. — Носятся всё, носятся, бранятся, а в чём смысл — кто б мне сказал?

Да и не заметила Мария, как уснула она спустя миг на плече Рогатого, бережно укрытая пестрым клетчатым пледом.

****

Проснулась Мария быстро — едва проспала и сорока минут. Открыла девушка глаза сонные, приподняла голову затем да огляделась. Оказалось, Рогатого рядом нет, и лежит она на диване на мятой подушке, по-прежнему укрытая пледом. Ставни уже были подняты, занавески отдернуты, в окна пробивались неяркие солнечные лучи.

— Сморило в полумраке, принцесса? — донесся до девушки вдруг ласковый знакомый голос, да и присел тотчас на край дивана Теофил, задорно улыбающийся да сжимающий в руке кружку с апельсиновым чаем.

— А где Рогатый? — спросила Мария немедленно, садясь да закутываясь в плед с опаскою. Бросила она взгляд невольно на ноги козлиные, вспомнила тотчас, что сатиры из книг, прочитанных ею некогда, пристойным да воспитанным поведением не отличались и вовсе, охочи были до плясок праздных и до нимф, по чьей красоте с ума сходили да и творили непотребства разные, и насторожили мысли эти девушку тотчас, ещё пуще забилось в груди девичьей сердце беспокойное.

— Отлучилис по делам государственно важным, — усмехнулся козлоногий. — Изволили-с распорядиться приглядеть за вами, спящая красавица.

— Как... Мы одни тут, что ли? — испуганно спросила Мария, вмиг оробев пуще прежнего.

Взглянул Теофил с интересом на настороженную девушку, отпил затем чая из кружки белой, усмехнулся бодро, подняв брови, да и спросил:

— Неужто боишься меня, принцесса?

Закуталась Мария в плед поплотнее, натянув его до самого носа, буркнула:

— Вот еще!

Теофил покачал головою с усмешкою доброй.

— Меня ты, значится, боишься, а Рогатого своего — не, не боязно?

— А что Рогатого? — нахмурилась Мария. — Он мне плохого ничего не делал, наоборот, обращается со мной бережно и по-доброму...

— А когда ж я-то тебе успел плохого соделать? — улыбнулся Теофил мирно.

— Ну... — смутилась Мария, да и призадумалась тотчас, ибо и впрямь ничего этот козлоногий мужчина не делал девушке плохого покамест, однако глаза его — да что и вовсе за взгляд это за такой? Разве не может глядеть он иначе, не может разве хоть малость пламень этот убавить, дабы так шибко огнём сим не тревожить боязливое женское сердце?

— Манера тебе моя не по нраву? — склонил голову козлоногий. — Так уж уродился таким, чего греха таить. Но ни словом, ни действием не держу злого умысла. Не любо, что до женского полу больно охоч? Так то и беззлобно совсем, в обратку, каждая личность красива, будь то мужеский пол иль женский, и виноват ли я в том, что хочу любить эту красоту?

— Ваши глаза... — пролепетала Мария несмело.

— Что? — Теофил перевел взгляд на пыльное зеркало напротив. Устремился на него оттуда взор его тяжёлый, взглянули из отражения, чуть усмехаясь, глаза выразительные да огненные. — Глаз моих боишься? А что глаза? Немало они повидали за жизнь, сложенную из бесконечности вечностей, отчего б не быть им такими? Ты послухай лучше, как однажды я с другом моим сердешным, не знаешь ты его, хороший был товарищ, не смогли поделить бабки с одной общей сделки, в которой замешана была одна девица, ух краса-русая коса! Собрались мы, значит, добро делить, а я как — р-раз! и...

— Хватит! — воскликнула Мария. Теофил отхлебнул чаю и, вопросительно приподняв брови, посмотрел на раздосадованную девушку.

— Вы же просто не умолкаете ни на минуту! — схватилась за голову Мария. — Не надоело вам самому-то?

Козлоногий ухмыльнулся — вроде и весело, но словно бы со странной тайною болью — тяжело поднялся с дивана и, отхлебывая чай из дрогнувшей было на долю секунды чашки, неторопливо вышел из комнаты. Сердце Марии тотчас кольнула досада. «Обиделся» — подумала девушка, закусив нижнюю губу, затем встала с дивана, запахнула плед, да и прошла в коридор следом.

Мария нашла Теофила на кухне; кухня эта оказалась еще более тесной, чем комната, стол и вовсе еле помещался в окружающую обстановку, на полу валялся замызганный толстый матрас с мятым одеялом, в раковине высилась груда немытой посуды. Теофил сидел за столом к дверному проёму полубоком, облокотившись о столешницу и, неспешно допивая чай, глядел в мутное окно напротив.

— Это... — девушка растерянно поправила прядку своих каштановых волос. — Я не хотела вас обидеть...

— Я знаю, — ответил ровно козлоногий, не оборачиваясь. Повисло тягостное да довольно неуютное молчание. И первым его нарушил Теофил.

— Глаза тебе мои не нравятся, да? — спросил он беззлобно да мирно даже. — А мыслишь, глаза такие просто так ли, без причины? Ты небось, принцесса, видела-то лишь бесстыжие зенки дружков своих, зеленых еще, не несущих в сердце никоих забот. Видела их глаза лишь, и не разумеешь, что взгляд может быть не только безмозглым да мутным, не только беспечным да поверхностным, но и таким, тяжелым да невыносимым. А отпечаток боли всегда можно узнать, он сам себя являет постороннему глазу — брови ли постоянно хмурятся, лицо ли выглядит старше, чем есть ему лет, взгляд ли таит в себе что-то тягостное, мучительное, смотрит ли словно бы сквозь да вдаль. Отпечаток боли на лице всегда увидишь, всегда распознаешь, ежели знаешь, что такое боль душевных ран да как она людей собою мучает, как корежит их лица. Думаешь, чего я трещу без передышки? Чтобы боль свою затрещать, заглушить так, чтобы не кричала громче меня самого. Шутка ли, что сердце всё в заплатах, уж места нет живого.

Мария опустила взгляд стыдливо да неловко, ибо и подумать она не могла доселе, что этот веселый прожигатель жизни с иной стороны пред нею предстанет и вовсе, ибо кто же знал, кто же и догадаться-то мог, что за весёлостью яркою порою боль самая истинная прячется?

— Каждый боль свою глушит по-разному, индивидуально, — продолжал Теофил, глядя в окно да закурив самокрутку, которую секундой ранее достал из кармана шорт. — А кто-то просто запирает ее в себе, мысля, что так раздавить её сможет. Только вот тягость сердечная сама давить начинает. Не прокатывает номер. А, не слушает он меня... Я ему удовольствия сую, а он, вишь ли, счастье хочет.

«Он»... Мария догадалась тотчас, в чей адрес были направлены последние слова.

— Я не хотела вас расстраивать, извините... — пробормотала Мария печально. — А... Такое неудобно спрашивать, но что за боль у вас? Кто вам ее причинил?

Теофил усмехнулся невесело, покачал головой.

— Что за боль? Да кто уж теперь упомнит — много лет минуло, память моя поизносилась да истрепалась, — и взглянул он на Марию взором своим тяжёлым да огненным, в котором увидала девушка тотчас отчётливо, что помнит всё козлоногий, помнит прекрасно, просто говорить не хочет.

— Понятно... И вы правы... — сменила она тему, закутываясь в плед. — Глаза всех моих друзей были совсем пустыми, ничего за собой не таящие... Мне и не хотелось зато в их глаза смотреть. И никогда не захочется.

Теофил посмотрел на нее с любопытством да ухмыльнулся.

— Да знамо, в какие, в чьи глаза ты хошь смотреть, — подмигнул он да кивнул за спину девушки внезапно. — И давай на «ты», чего как не родная!

Ничего не успела ответить на это Мария, ибо заслышала тотчас стук копыт гулкий позади себя, обернулась она да и встретилась взглядом растерянным с Рогатым. Ёкнуло сердце девичье тут же, забилось чаще, чем доселе, заныло болезненно по причине неизвестной.

— Не обижал ее? — посмотрел на козлоногого Рогатый, как всегда мрачный да чинный.

— Да что ты! — Теофил тут же расплылся в улыбке беззаботной, словно и не было минуту назад разговора тяжкого, да и начал бодро: — Я рассказывал тут, как пошли мы, значится, тырить бочонки пива у одного деда — далече отсель это было, в посёлке дремучем, уж ни названия его не вспомню, ни имени товарища моего — но хороший был друг, вот не вру, хоть бороду секи! Натаскали мы бочек этих, покамест старый хрыч на охоте пропадал, а потом глядь — а бочонки-то навозом наполнены! А я еще и думаю, отчего же смрад-то такой за нами тащится...

Не слушала Мария болтовню Теофила, глядела она на Рогатого, что стоял от неё в полуметре всего лишь, чинно возвышаясь до потолка самого, глядел козёл на неё в ответ, в глаза прямиком, и взор его хладный, тяжёлый, подобно взгляду козлоногого, но со своею индивидуальной выразительностью, с совсем иною сердечной раной, мрачный да печальный, добирался собою до самого сердца девушки, бередя там всё нещадно, будто дотла сжигая, да и тотчас воскрешая вновь.

Глава 4

Продолжили они втроём путь свой неизвестный по дворам да закоулкам городским, Рогатый вёл Марию и Теофила вперёд, сторонясь центральных да главных улиц да избирая пути наиболее безлюдные, шёл он чуть впереди, молчаливый да мрачный, Теофил же неустанно вещал девушке о своих разнообразных лихих похождениях.

— ...И посему страсть люблю вечеринки, — закончил он весело. — А ты, принцесса?

— Что? — Мария очнулась от мыслей своих нелёгких, когда услышала вопросительный тон козлоногого. Всё это время глядела она взглядом обеспокоенным малость да задумчивым на широкую спину Рогатого, облачённую в чёрную да слегка пыльную мантию, и думала, думала... Так ведь и впрямь, откуда же появился этот странный двуногий козёл? Откуда пришёл он да с каким помыслом? Случайность ли виною стала во встрече их общей в переулке утреннем да тоскливым — или же и вовсе предопределён каждый шаг жития людского кем-то неизвестным за сотни лет наперёд? «А Рогатого своего — не, не боязно?» — всё крутились в мыслях слова, не столь давно Теофилом сказанные, но что боязно? Чего ей, Марии, стоило бы бояться? Какую такую опасность таят в себе рога, аки смоль чёрные, какая беда сокрыта в этом уставшем тяжёлом взгляде, коим смотрит Рогатый на всё в этом мире?

— Говорю, как относишься к вечеринкам? — улыбнулся Теофил, глядя на задумчивую девушку.

— Хм... Сложно сказать, — взглянула на него Мария в ответ. Да и всё менее боялась она глаз его выразительных, всё менее манер грубоватых сторонилась, ибо уразумела она козлоногого, поняла, то бишь, вот в чём дело, вот в чём и суть вся, поняла — да и перестала опасаться, ведь как оно у людей? Страшатся непонятного, чураются да осуждают незнакомое да иное, ибо неизвестно оно, неизведанно, а стоит уразуметь им, стоит понять инаковость эту, так и страх исчезает тотчас, ибо понятно всё становится, ибо нечего бояться более.

— Я побывала на множестве вечеринок, — продолжала девушка. — Но... М-м... Ну да, там шумно, весело, нескучно... Честно — не знаю... Слушай, а не может быть такого, что всё предопределено за нас? — спросила она вдруг.

— Что «всё»? — Теофил улыбался бодро, глядя на Марию дружелюбно да постукивал копытами по каменистому асфальту.

— Ну вся наша жизнь, каждое наше действие... И наша судьба. Кто ее определяет?

— Каждый сам ее определяет, — подал голос Рогатый, не оборачиваясь. — У каждого человека есть выбор, и человек сам решает, кем ему быть да в каком направлении ему стремиться.

— Ну не путай красавицу, друг мой сердешный! — покачал головой Теофил и погрозил равнодушной козлиной спине пальцем. — Ладно — мы с тобой, но жизнь человека иными законами писана!

— Не вижу принципиальной разницы, — донеслось в ответ.

— Человек, — коварно продолжил козлоногий. — Существо подневольное. Многих свобод он лишает себя сам, но главная его неволя — его помысел о том, что он контролирует свою жизнь. Сидит он, исполнивший свои мечты, добившийся желаемого — ну, к примеру, рассмотрим сейчас этакого персонажа — и думает, что всё-то он на свете контролирует, всё-то в его жизни ему подвластно. И вдруг р-раз! — и сердечный приступ. И насмерть. Здоровьечко, здоровьечко, шутка ли? Неужто он сам себе так распорядился? И все исполненные цели, все мечты летят в тартарары, никому уже более не нужные. А другого, к примеру, иная участь поджидает — запланировал он себе поход в магазин, распорядился своей жизнью, так сказать, а по пути на него вдруг падает фонарный столб! Притом он, персонаж этот драгоценный, остается в живых, вот только ходить более не может, так как отбило ему в спине что-то необходимое для сего процесса и не подлежит починке. Вот тебе и поход в магазин, не походишь уж больше! Неужто скажешь ты мне, что сам он так управился? Или, может, скажешь ты, что фонарные столбы просто так, беспричинно на людей падают?

— Стечения обстоятельств, — тряхнул ухом Рогатый. — Беспричинно ни одно стечение обстоятельств не происходит, вот только ошибаешься ты в том, что думаешь, будто кто-то специально распоряжается падениями столбов на людей. Причины есть всегда, бесспорно, но нередко стоит за ними и вовсе что-либо бездушное, какая-нибудь проклятая коррозия, погрызшая подножие столба и сделавшая его неустойчивым от любого дуновения ветра. Коррозия, в свою очередь, тоже не без причины начала грызть столб, но это уже, рыжий ты бес, называется химией.

— Так я ж и не говорю о том, что кто-то специальный роняет столбы на людей! — всплеснул руками Теофил. — Я чего говорю? Человек подневолен случаю! Случайности, за которой стоит сотня причин, сотня резонов, от непосредственного человека не зависящих! Но что ежели кто-то да всё же прописывает эти резоны в записную книгу под названием Судьба? А? Ты не знаешь — и я не знаю, что там у него в небесной богадельне происходит такое... — кто этот «он», Теофил пояснить не удосужился.

Мария с интересом смотрела на закипающий спор друзей, покамест молча да не встревая и вовсе, но затем вопросила:

— Так вы мне скажите, всё-таки человек сам своей судьбой распоряжается или не сам?

— Сам, — отрезал спокойно Рогатый.

— Не сам! — скрестил руки на груди Теофил, надувшись.

Остановился Рогатый резко, обернулся, воззрившись на козлоногого тяжёлым, ежели и вовсе не гневным взглядом, Теофил на пару с Марией затормозил тоже, поднял голову да взглянул непринуждённо снизу вверх на своего рогатого товарища. Да и тотчас почудилось Марии, будто хочет Рогатый явственно ударить Теофила, резко да грубо, отправить в полёт точно так же, как не столь давно наотмашь отбросил дымящуюся самокрутку от его лица в баре. Однако же нет, стоял Рогатый на месте, прямой, высокий, монументальный, да глядел на мужчину молча, а тот на него смотрел в ответ, поначалу безмолвно тоже, однако в итоге не выдержал.

— Точно так же и твоею судьбой не сам ты распорядился, — тише, чем обычно, произнес Теофил, без улыбки да совершенно безрадостно, и ничего в его лице не дрогнуло под ледяным взглядом Рогатого.

— Замолчи, — грубо, твердо бросил ему Рогатый. Сказано было слово это единственное с нерушимым спокойствием в голосе, беззлобно да совершенно бесстрастно, но при этом словно кипятком окатило Марию с головы до ног, содрогнуло землю под ее ногами да намертво сжало сердце тисками стальными.

Теофил, скрестив руки на груди, еще с минуту глядел в ледяные глаза Рогатого, а после внезапно смешался, опустил взгляд, а затем и голову.

— А что, не так, что ли?.. — тихо проговорил он, зная, что лучше бы ему сейчас замолчать. — Занавесил тряпкой своею, мантией, то бишь, и мыслишь, что не видит никто, не смотрит. А я вижу. Вижу и помню. И не говори мне, что сам ты так своей судьбой распорядился, что давит твое нутро словно катком уж столько тысячелетий. По твоей собственной воле давит? Не смеши...

Да и замахнулся Рогатый тотчас рукою правою, резко да грубо. Закрыл глаза Теофил, однако не дрогнули ноги его козлиные, не захотели отступить да кинуться прочь, замер он в ожидании удара, однако внезапный вопль Марии заставил его поднять голову: повисла девушка на занесённой руке Рогатого, схватилась с помыслом остановить полёт её стремительный, так и остановила же, смогла, замер козёл, на весу держа руку с Марией, на ней повисшей, поглядел на девушку мрачно.

— Не надо, не бей его! — выдавила девушка, зажмурившись отчего-то да замотав головою отчаянно.

— Почему? — спокойно спросил Рогатый.

— Просто не надо! Не надо! Дерутся злые! А ты добрый!..

Рогатый окинул задумчивым взглядом девушку отчаянную да сжавшуюся почему-то, опустил руку затем, поставив Марию на землю, да и спросил:

— А с чего ты взяла, что я добрый?

Мария с мольбой посмотрела на него в ответ.

— По глазам вижу, — прошептала она, ибо уразумела слова, Теофилом на кухне сказанные. — Глаза никогда не обманут...

Рогатый хмыкнул, задумчиво попрядал ушами, оправил мантию, а затем развернулся и неспеша пошел прочь. Спустя миг остановился он, обернулся да и подал голос грубовато:

— Чего застыли? Сколько вас ждать?

Догнали его тотчас Теофил да Мария, да и продолжили они втроём путь свой по пустынным городским улицам как ни в чём не бывало.

— Судьбой своей я сам распорядился, — подал, наконец, голос Рогатый.

— Так уж и сам? — возразил на это Теофил.

— Сам, — последовал ответ. — Никто иной, ни по чьему-то стороннему желанию. Каждый сам виноват в своих удачах да в своих бедах. И я точно так же сам во всём виноват. Каждый человек совершает поступки, совершает действия. И действия эти влекут за собой действия иные, от иных лиц. Вот и мои собственные действия повлекли за собой мою судьбу. Судьбу свою чужими руками я сам построил.

Теофил покачал головой — с сожалением, сочувствием и досадой.

— Непомерную, тяжелую ношу берешь ты на свои плечи, — сказал он.

— Эта ноша испокон веков на них лежит.

****

Постепенно накалившаяся атмосфера между Марией, Рогатым и Теофилом поостыла, истлела да утихла, да и спустя пару минут козлоногий вновь оглушал местность своим громким хохотом, пугая голубей, — рассказывал разнообразные истории из жизни, молча идти не возжелав напрочь, Мария же смущённо улыбалась да ненароком поглядывала на идущего впереди Рогатого. Тот не оказывал никоих признаков прежней злости или обиды, спокойно шел вперед, устремленный к одному ему лишь известной цели, и так шли они довольно долго, оказались вскоре в ином некоем районе, однако же да будто в таком же точно, какой был до этого, шествовали далее, покуда не очутились возле очередного нелицеприятного заведения. Поглядела Мария на здание это, на вывеску взгляд подняла растерянный, да и узрела тотчас слово страшное на переливающейся фиолетовыми да голубыми оттенками вывеске, гласило заведение на всю округу с откровенно наглым непотребством: «Стриптиз».

— А мы чего, туда идём, что ли? — смутилась Мария тотчас, ещё более растерялась.

— Да, — ответил кратко Рогатый.

— Зачем это еще? — буркнула девушка. — Я думала, вы приличные парни.

— Мы? Да мы самые приличные на свете! — гаркнул Теофил и захохотал, Мария при этом невольно вздрогнула. — Мы же просто самые святые-пересвятые, да, Рогатый?! Ах-ха-ха-ха!

Мария не оценила странного сарказма козлоногого да явственно напряглась. Она посмотрела на Рогатого, остановившегося у входа, сказала мрачно:

— Мне не нравится такое.

— Ты всё поймешь, — ухмыльнулся Рогатый. — Я в этом уверен, — и с этими словами он приглашающе распахнул двери заведения.

— Между прочим, это эксплуатация женского тела, и это, я считаю, чудовищно, — проворчала Мария, проходя в раскрытые козлом двери. — Безмозглые мужики пялятся на женщин без стыда и совести, ужасно и мерзко...

Предстало сердитому взору Марии широкое, просторное помещение, погружённое в полумрак — впереди, единственная освещённая прожекторами разноцветными, сцена располагалась с шестом во своей средине, а вокруг шеста сего, неожиданно для Марии и вовсе, извивался некий мачо, облачённый в мужское нижнее бельё ярко-красного цвета; подле да вкруг сцены светлой мгновенно смутившаяся Мария узрела стулья да столики всяческие, за столиками сими барышни всевозможные сидели нынче, и, визжа неистово, пачками купюр трясли пред собою, зазывая вертлявого мачо подойти к ним ближе.

Залилась краской Мария напрочь, обернулась, шагнув назад не глядя, лишь бы подальше от непотребства данного, да уткнулась случайно лицом в мохнатую грудь подошедшего в это время Рогатого. Остановился рядом Теофил, поглядел с ухмылкою на Марию растерянную да закурил самокрутку.

— Пошли отсюда, — пролепетала девушка, поднимая голову да глядя на козла.

— Сначала, — Рогатый взял её за плечи да развернул лицом к сцене. — Мы найдем одного моего друга.

— Опять?

Подвёл Марию Рогатый к одному из столиков многих, усадил за стол этот, сам опустился на стул рядом да упёрся локтями в мохнатые колени свои, окинув помещение спокойным, бесстрастным взором; Мария опустила голову смущённо да стиснула в пальцах собственные коленки, поглядывая украдкой на танцующего стриптизёра, Теофил же развалился на стуле поблизости, оглядывая зал задорно да бодро, заприметил тотчас бар у стены дальней где-то да и устремился туда сразу, бесцеремонно распихивая по пути взволнованных женщин, которые, всякий раз после толчка грубого каждого оглядываясь растерянно, никого не замечали и вовсе, продолжая затем глядеть на танец стриптизёра у шеста.

— А где этот твой друг? — шепнула Мария сбивчиво, стараясь не привлекать к себе внимание голосящих от восторга дам — хотя, к слову, ни её, ни Рогатого, ни пробирающегося к бару Теофила никто из них не замечал всерьёз, подобно студентам, оставшимся в квартире девушки.

— Он сейчас придет, не переживай, — ответил Рогатый. — Совсем чуть-чуть подождать осталось. Он обычно быстро приходит, опомниться не успеваешь даже.

Да и не заметила Мария, как сзади плавною, скользящей походкою приблизился к ней парень неизвестный, молодой кудрявый юноша, нагой по пояс да с тряпицею белой на чреслах, взглянул он на Рогатого, кивнул ему почтительно, повёл рукою по пышным светлым кудрям своим, нагнулся затем да обвил руками плечи растерянной да смущённой Марии, сверкнув во свете прожекторов ярким зрачками, вертикальными, аки у змеи, да голубыми.

— Ух, какой, да? — шепнул он заговорщицки на ухо девушке.

Мария, глядя на вращающегося на шесте стриптизера, завороженно да молча кивнула, да будто и не смутило её вовсе столь внезапное вторжение чужеродного гласа в мысли собственные. Голубоглазый блондин намотал на палец прядку её каштановых волос да и продолжил шептать:

— Вот было бы неплохо засунуть в его красные трусишки пару-другую купюр, да? Или, — он, плотно сжав плечи девушки пальцами тонкими, припал к её левому уху. — Еще лучше — познакомиться с ним после выступления, да? Он будет за кулисами, туда можно тихонько проскользнуть, я слышал, он мальчик безотказный...

Мария стиснула колени руками сильнее прежнего, поджала губы с досадою.

— Говорят, он горяч, ух как горяч... — да и показался изо рта юноши язык змеиный вертлявый, улыбнулся блондин коварно, продолжая шептать: — Какие плечи, м-м, а какой торс... А что там у нас ниже, ох-ох...

— Нет, — Мария помотала головой и опустила взгляд.

— Что — «нет»? — прошипел блондин малость растерянно.

— Неправильно это. Гадко.

— Но почему же? Разве в этом ты видишь что-то плохое? Вы принесете друг другу радость, счастье на несколько горячих минут страсти...

— Неправильно это, — зажмурилась девушка. — По любви надо!

— Отчего же? Что за глупые древние устои? «До свадьбы нельзя»? «Не по любви нельзя»? Можно, всё можно, — шептал блондин, сжав плечи Марии. — Никто не накажет, никто не узнает...

— Нет, — уверенно отрезала Мария. — Нет в этом искренних, настоящих чувств. Глупый животный инстинкт... Я не хочу быть подобна им, — кивнула она на беснующихся дам у основания сцены. — По взаимному согласию, конечно же, можно, можно, когда люди не любят, но уважают друг друга, испытывают влечение и не хотят причинить друг другу вреда. В этом нет ничего плохого...

— Ну? — нетерпеливо шепнул блондин.

— Но не так. Не с первым встречным, не безмозгло покоряясь инстинкту. Ну и что, подумаешь, красивый, подумаешь, танцует. Я не хочу бездумно и глупо, я даже не знаю его, а вдруг он как человек — дерьмо, что же мне, только на красивую обертку и бросаться?! — и с этими словами вскочила Мария со стула да обернулась, наконец-то заметив стоящего за её спиной голубоглазого блондина. Рогатый же при этом ухмыльнулся довольно и, скрестив руки на груди, победно взглянул на малость расстроенного парня.

— Ты еще кто такой?! — воскликнула Мария в сердцах.

— Это мой друг, — ответил ей Рогатый. — Познакомься, — повёл он рукою в сторону парня, блондин же, вмиг позабыв горесть разочарования от поражения собственного, коварно улыбнулся да послал девушке воздушный поцелуй. — Блуд, собственной персоной.

— Блуд? — переспросила Мария недовольно, глядя на юношу с удивлением да гневом одномоментно. — Что за странная кличка. Хотя тебе подходит, гад.

А затем и Теофил вернулся из бара, икал он отчего-то да тащил за собою бармена полуголого за голову прямиком, захватом крепким да прочным, бедный парень вздыхал обречённо да прижимал к себе небольшой деревянный бочонок с пивом, смирившись со своею незавидной участью.

— Ох, Тео, ну зачем тебе бармен? — хлопнул рукой по лицу Рогатый, усмехаясь. Казалось, улучшилось его настроение по причине неизвестной, менее мрачным стало.

— Он не отдает мне мое пиво! — обиженно надулся козлоногий и икнул.

— Это моё пиво! — подал голос бармен. — А точнее, за него заплатить надо, а у этого рыжего прохвоста денег нет!

— А мне не нужны деньги, я беру то, что мне по нраву, без оплаты! — схватил Теофил парня несчастного за ворот рубахи его, рывком поднял в воздух да и трясти принялся грубо, восклицая «Отдай мне это чёртово пиво!».

— Гадом обзываешься? Ну зачем же так грубо! — наигранно обиделся Блуд тем временем, закинув руки за голову да глядя на девушку коварно, совершенно не обратив внимания на козлоногого, вытряхивающего, казалось, не только бочонок из рук бармена, но и дух из его тела в придачу. Красив был юноша этот, Блудом наречённый, ничего тут не скажешь, заметила это Мария, хмыкнула тут же да отвернулась затем, ибо обиделась она страшно на вторжение его своевольное, до сих пор от досады сердце неприятно сводило.

— С чем пожаловали? — блондин скользнул к Рогатому, провёл кокетливо пальцем по левому рогу его, козёл же отмахнулся от рук его небрежно, ответил затем, поднявшись со стула тяжко:

— Остальных найти надо.

— Неужели намечается что-то грандиозное? — коварно изогнул бровь парень, аки змея изгибаясь под тяжёлым взглядом Рогатого. Не ответил козёл, перевёл он вместо ответа взгляд спокойный на Марию; стояла девушка чуть поодаль, скрестив руки на груди, ни на кого не смотрела поначалу, затем взглянула мельком на Теофила с барменом в руках, буркнула:

— Ну убьет же человека.

— Человека ли? — хмыкнул Рогатый лукаво.

Поглядела на него Мария растерянно да хмуро, посмотрела на бармена вновь да и ахнула невольно: изо лба его рога козлиные вырастали стремительно, с каждым встряхиванием вытягивалась шея, завивалась, закручивалась, изо рта же язык с шипением высунулся да изогнулся аки червь; подошёл Рогатый к негодующему Теофилу, взял его за шкирку непринуждённо да и потащил за собой к выходу. Выпустил козлоногий бармена из рук, выругавшись с досадою, да и отполз тот, шипя да извиваясь, куда-то прочь.

— Ну и подавись ты своим пойлом, змеиная рожа! — осыпал его ругательствами Теофил, скрестив руки на груди да икнув затем. Прошел Рогатый мимо Марии, тронул её за плечо легонько, шепнув при этом «молодец», и прошествовал прямиком к выходу из сего нелицеприятного заведения. Блуд, ухмыльнувшись, поманил Марию пальцем и направился за козлом походкой, которую девушка мысленно окрестила как «гейская».

Вздохнула девушка да покачала головою с досадой. Неприятно ей было крайне от того, как обошёлся с ней Блуд коварный, ну вот чего привязался он, зачем и вовсе столь постыдное да поганое на ухо шептал? Куражу ради али с иным каким помыслом? Не понять, не узнать... Шагнула девушка следом за всеми, а после у дверей помедлила малость, остановилась, будто почувствовав неладное что-то, да и обернулась на сцену светлую. Узрела она тотчас, как теряют облик человечий дамы да барышни подле сцены, точно так же, как и остальные все доселе, в чудищ страшных обратились они в одночасье, слезала с них одежда вместе с кожею на пол, в щупальца руки обращались загребущие, разрывались рты чередою тварей адских, пасти раскрывались на телах нагих повсеместно будто почки на древах весенних, да и отвернулась Мария поспешно от сего ужаса, за ручку двери схватилась, а в проёме дверном обернулась вновь, однако уже не на барышень безобразных, а на танцующего вкруг шеста стриптизёра. То, что увидала она далее, заставило девушку перепуганную отвернуться в страхе окончательно да и никогда не появляться более ни на пороге заведения данного, ни на иных порогах, сему подобных.

Глава 5

— Этот...Ик!... Поганец зверомордый...Ик!... не понравился мне с самого начала...Ик! — ворчал Теофил, икая. Шли они куда-то опять, однако вчетвером уже, и Мария нарочно старалась не глядеть на Блуда кокетливого, всё ещё серчая на него за искушение наглое в стрипбаре минувшем.

— Принципияльный...Ик!... Говорит, «плати»... А чего плати...Ик!... Я ему «дай поцалую»... Ну, шутки ради! Ик!... Вот и вся плата! А он деньги просит! Я ж говорю «я те любовь предлагаю, дурья башка, а ты с меня злато поганое требуешь»!... Ик!... Ну где это видано, чтобы любови искренной равнодушный звон златников...Ик!...предпочитали! — тут козлоногий замолчал отчего-то внезапно, и бросила Мария на него взгляд быстрый тотчас: оказалось, набрал мужчина в легкие побольше воздуха да надулся, задерживая дыхание, дабы икоту прекратить надоевшую, и улыбнулась Мария невольно, однако затем спросила растерянно:

— Златников?

Теофил посмотрел на нее да молча указал на лицо своё после — означал сей жест, что не может козлоногий ответить покамест на вопрос данный в силу борьбы с икотой.

— Он у нас всё еще не привык к тому, что деньги его золотые уже давно у человечества не в ходу, — спокойно сказал Рогатый, вновь ведущий всех в неизвестность.

— Да это еще что! — не выдержал Теофил, взмахнув руками да выдохнув резко. — Я и того пуще видел — из бумаги! Деньги из бумаги! Это... Ик!... — икнув, нахмурился он недовольно да и затих понуро. — Да чтоб эту икоту окаянную... — проворчал он тихо.

— И не привык к тому, что люди за бумажки эти глотки грызут друг другу, — продолжил Рогатый тем временем.

— Так а чего грызться? Ик!... Как звери, аки чужие... Ик!... А все ведь одним мужем зачаты, одною женщиной рожены...Ик!... давно еще, в самом изначале всего этого бедлама...

— В смысле? — не поняла Мария.

— Да этих... Ик!... Из сада-то райского палками, палками... Ик!... А откуда ж остальным, последующим взяться? Наплодили, переженили меж собой, да дальше землю необетованную осваивать... Ик!...

— Ты про Адама и Еву, что ли? — удивилась девушка. — Так это же, вроде, выдумки!

— Кто уж теперь разберет, где она, правда, а где людской вымысел... Ик!... Да только чего я хочу сказать — люди братья друг другу. По одной земле шагают, под одним небом... Ик!... Жизнь свою живут, так сказать, в одном громадном доме...Ик!... Поделили, правда, дом этот единый на какие-то дурацкие треклятые царства-государства...

— Страны, — пояснил Рогатый Марии.

— Да, страны... Ик!... Расчертили дом единый для всех границами, часовых поставили, чтоб не дай-то хрен проник кто за границу эту ихнюю... Ик!... А чего ж, отчего же граница, ежели и по одну ее сторону, и по другую — тот же самый единый для всех дом, та же самая земля под ногами, то же небо над головой... Ик!... Напридумывали глупостей, ишь, дом они делят-не переделят, куски себе от него присваивают!..Ох... А чего его делить, коль общий он... Границы эти лишь в умах людских, нигде более... Замучился икать я, други сердешные...

Мария по-доброму хихикнула, сочувственно посмотрев на понурого Теофила.

— Не разумеют люди вещей обыкновенных... Ик!... А как оно писано — «по образу и подобию»... Да щас! Разбежались головой о стену! Не вышло досконального образа и подобия али что, ошибка какая... Ик!... Иль пример, первоначалом назначившийся, и сам далеко не идеальный оказался... Да кто ж этого и разберет-то теперь? Сколько лет прошло, сколько воды утекло... Ик!

Вдохнул Теофил глубоко, задержал дыхание вновь да и приобрёл вид предельно жалобный тотчас.

— А что, вполне себе по образу и подобию, — сказал спокойно Рогатый. — Только не уберегли это подобие. Сама Ева свой выбор сделала, я...то есть, никто ее не заставлял — хочешь, бери яблочко, а не хочешь, не бери. Всегда у людей был выбор, с самого начала начал. Судьбу свою сами они всегда выбирали, сами избирали свой путь. Всегда у них был выбор — срывать запретный плод или не срывать. Всегда был, и до сих пор остался. Только они не видят этого выбора, не видят его существования, а точнее, не видят своего в этом участия: как с самого начала, с того сада, пошло, так и идет до сих пор — винят во всём дьявола, молят бога, а самих себя как будто и не замечают. Не замечают, что сами они — и дьяволы, и боги разом, все, каждый из них.

Переместился Блуд тем временем к Марии поближе, пошёл подле поступью своею мягкой, проворковал затем:

— Ну не обижайся, золотце.

Вздрогнула девушка тотчас да поглядела на него хмуро.

— Обижаться нужно было бы, ежели бы не устояла ты под моими речами, — улыбнулся Блуд коварно. — Я так умею говорить, что мало кто вообще противится и вовсе — сразу сдаются, без боя, без раздумий!

Призадумалась девушка над словами этими, да в думах сих и не заметила, как добрались они вскоре до казино местного богатого, возвышалось здание сие впереди громадою своею внушительной, пестрело вывесками, влекло к себе многочисленные людские толпы.

— Да чего нас всё по каким-то гадким местам носит! — воскликнула Мария сердито, узрев высокие двери заведения впереди.

— Почто ж гадким? — осведомился Теофил, уже переставший икать.

— Да потому что... Всё это не доводит до добра, — что именно не доводит до добра, девушка пояснить не удосужилась.

Раскрыл Рогатый пред Марией двери высокие, пропустил девушку вперёд галантно, за нею тотчас и Блуд наглый да кокетливый скользнул аки змеёю, подмигнув Теофилу, козлоногий же усмехнулся, покачав головой, хлопнул парня по заду ладонью крепкой да и прошествовал следом, с любопытством рассматривая заведение.

Остановилась Мария в холле, оглядела роскошное убранство помещения данного, окинула растерянным взглядом людские толпы впереди. Тотчас по ушам ударил гул голосов многочисленных, надоел с первых же секунд, утомил, спорили меж собою люди, подле столов игорных собравшиеся, выкрикивали числа несдержанно, перебраниваясь да поминутно пихая друг друга локтями, ежели прям совсем невмоготу им становилось, да и вращали рулетку девушки с улыбками официозными на ликах гладких, крутили барабан под стук кулаков нетерпеливых о столы. Сморщилась Мария так, будто вонь страшучая в нос ей ударила тотчас, с неприязнью глядела на игроков азартных, из коих никто ровным счётом не заметил ни её, ни Рогатого, ни Теофила с Блудом, однако же так и не поняла до сих пор девушка, что не видят компанию их нигде в городе этом и вовсе, ни на улицах, ни в стрипбаре минувшем, ни в магазине — да ежели бы уразумела сие, то насторожилась бы тотчас, ибо неспроста то было явственно, не бывает такого и вовсе на свете этом, чтоб исчез ты из поля зрения города целого, стоя при этом пред ним прямиком да открыто. Однако же не понимала этого Мария, не подозревала об этом да продолжала устало осматриваться вокруг.

— И кого мы тут ищем? — осведомилась она. — Мы же ведь кого-то ищем? Очередного чокнутого придурка?

— Эй! — Блуд, прищурившись, шутливо погрозил ей пальцем.

Рогатый же, ни слова не говоря, направился вглубь зала, уверенно да неторопливо огибая группы игроков одну за другой, и устремилась Мария за ним тотчас, шла так какое-то время, однако стоило ей отвлечься вдруг на нечто и вовсе маловажное, как потеряла она товарища своего из виду мгновенно, пропал он куда-то сразу, не было более его в толпе этой душной, ибо ежели б был он, возвысился бы над всеми, высокий да статный, а тут — пропал да и весь сказ!

Блуд тоже куда-то делся. Теофил тем временем азартно вопил поблизости, наблюдая за крутящейся рулеткой из толпы развязных людей, размахивал он кружкой пива, уже раздобытой где-то, да выкрикивал: «Ставь на семь-красные! Семь-красные, ей-ей, вашу мамашу!», но его, конечно же, никто из толпы этой не слышал.

Скрестила Мария руки на груди недовольно, попереминалась неловко с ноги на ногу да затем подошла к столу игорному задумчиво, к тому же, подле которого суетился козлоногий нынче, встала она средь толпы неуютной да наблюдать принялась от нечего делать за игрою азартной, бросая неодобрительные взгляды на вопящих грубых игроков.

Да и всерьёз мыслила девушка растерянная, что не доводят до добра заведения эти поганые — танцевальные, игорные, да мало ли ещё какие... Все они отвратительны да враждебны, ибо одну лишь беду влекут за собою, одно лишь горе, не понаслышке ведала об этом Мария, вспомнив тотчас об отце своём непутёвом; проиграл однажды папаша в карты автомобиль семейный, всерьёз да взаправду проиграл, да и чёрт бы с этой машиной, груда металла и вовсе, однако больна была мать Марии, с ногами беда у неё приключилась однажды да так и не закончилась никогда, ни до работы не дойти бедной женщине, ни до остановки автобусной даже, выручал автомобиль старенький в ситуации данной исправно да верно, покуда не принёс домой муж, пьяный вдрызг, невесёлое роковое известие. «Боже ты праведный, да как же это...» — ахнула мать, заслышав страшное, да так и осела в прихожей на пол. «Ты б еще квартиру проиграл, треклятый маразматик...» — прошептала она затем. — «Совсем было бы здорово...» «Квартиру не проиграл» — кивнул с улыбкой муж. — «Я же не идиот, не дебил какой. Я зато и машину поставил, а не квартиру — потому что не идиот, вот почему!» Да и залилась после слов этих женщина бедная слезами горькими, ничего не сказала более, лишь головой покачала устало.

Вздохнула Мария печально, взглянула на Теофила невольно, козлоногий стучал по столу игорному кружкой пива нетерпеливо, обдавая пенными брызгами рулетку да напрочь этого не замечая, голосил нечто, во что девушка и вовсе не сочла нужным вслушаться.

— Какое же непомерное богатство здесь можно заработать, не правда ли? — раздался за спиной девушки тотчас чей-то незнакомый да чуть мрачный голос. Обернулась Мария тут же, да и узрела, что стоит рядом с нею мужчина стройный, в костюм деловой да чёрный одет он, очки прямоугольные на носу его за бликами собственными глаза прячут змеиные, со зрачками жёлтыми да узкими, поглядел черноволосый незнакомец на девушку взором колким, едким, ухмыльнулся коварно, поправил галстук чёрный поверх белой рубашки затем да засунул руки в карманы брюк.

— Ну, да, наверное, — ответила ему Мария неуверенно.

— Несметные сокровища так близко, так рядом, нужно лишь назвать верную цифру, — мужчина подошел ближе и встал слева, глядя на вращающиеся деления цветастой рулетки. Теофил же тем временем голосил упрямо «Восемь-черные! Вот теперь уже точно, уверенно! Восемь-черные, хоть бороду секи!».

— Сладостно предвкушение выигрыша... — продолжил странный незнакомец. — Только представь, ты смогла бы жить, не зная забот о том, где заработать себе на жизнь, не зная никоих печалей да бед, комфортно и обеспеченно.

— Правда? — да и заинтересовалась Мария невольно, поглядела на мужчину растерянно. — Прямо всю жизнь жить? Обеспеченно?

— Ну разумеется, — посмотрели на нее проницательные змеиные глаза. — Не пришлось бы искать работу, так ненавистную тебе да нудную, ты бы наконец-то смогла попрощаться со скучной жизнью в старой неуютной квартирке, съехав в новенький, специально для тебя и под твои вкусы построенный пентхаус. Там бы жила ты, ни в чем себе не отказывая и не зная тягот обыкновенного обывателя, счастливой и долгой жизнью в достатке и удовольствии.

Перевела Мария взор печальный с мужчины на стол игорный, задумалась, да и тоска неимоверная во взгляде её воцарилась нынче, тоска по покамест не обретённому пентхаусу, по сбывшимся мгновенно где-то в мыслях мечтам о спокойной да беззаботной жизни, отчаяние лютое сердце девичье охватило прочно, пробудило желание острое всерьёз выудить из портфельчика за спиною небольшой потёртый кошелёк. Потрогала Мария тонкую лямку на плече рассеянно, затем и вовсе стянула с себя портфельчик, расстегнула. Черноволосый незнакомец ухмыльнулся, искоса наблюдая за её действиями, в глазах змеиных да жёлтых триумфа огонёк загорелся тотчас. Однако и выдохнула вдруг Мария резко, застегнула молнию портфеля, передумала, ибо из памяти да в голове зазвучал отчётливо голос отца родного: «Я же не идиот, не дебил какой!». Да и тут же исчезла ухмылка самодовольная с недоброго лика мужчины, сменилась гневом настоящим самым.

— Что случилось?! — рявкнул он на девушку злобно, однако Мария не испугалась гнева этого, поглядела прямиком в глаза ему, ядовито сверкнувшие желтизной во свете хрустальных люстр. — Твоё счастье было так близко, как смеешь ты от него отказываться?!

— Это не счастье, — ответила Мария уверенно, надевая портфельчик обратно на спину. — Это не счастье — проиграть всё к чертовой матери. Знаю я, как оно бывает: начинается с малого, а заканчивается проигрышем всего, у тебя имеющегося. Развод для идиотов, гоняющихся за легкими деньгами и потакающих своей глупости.

Да и легла на плечо девушки рука чья-то тяжёлая затем, вздрогнула Мария, обернулась: позади неё стоял пропавший доселе Рогатый, ухмылялся он довольно да глядел на неё с искренной теплотою во взгляде.

— Не больно-то и хотелось, — недовольно буркнул черноволосый мужчина, скрестив руки на груди.

— Я вижу, ты уже познакомилась с Алчностью, — произнес Рогатый, поправив за тоненькую лямку маленький портфельчик на спине девушки.

— Алчность? — Мария удивленно посмотрела на недовольного мужчину, растерялась и вовсе. — Так, а вот это уже странно...

Алчность хмыкнул да отвернулся. А столпившиеся у стола игроки захрипели вдруг, зарычали да засипели страшно, оскалились пасти чудовищные, сотни рук новых когтистых отросли из тел обезображенных мигом, хватая воздух да всех без разбору, кто подле да рядом оказывался, заскрежетали когтями по столу, будто как можно более всего забрать себе желая, обернулись искажённые оскалы лиц безобразных на застывшую от ужаса Марию, и девушка, до сих пор к сему не привыкшая в достаточной мере, хотя и наблюдала уже не единожды, отшатнулась прочь тотчас.

— Хватит, пожалуйста! — воскликнула она с неимоверным отчаянием в голосе, с горечью явственной, будто вот-вот заплачет. Не говоря ни слова, подхватил её на руки Рогатый вдруг, прижал к себе с заботою сдержанной да и направился к выходу из здания сего затем, минуя спокойно да бесстрашно обезображенные беснующиеся тела. Прижалась к нему Мария благодарно, уткнулась лицом в грудь его шерстистую да так и лежала на руках его, покуда не удалились они прочь. Алчность да Теофил, разочарованный игрою неудавшейся, похватали на руку скорую деньги раскиданные да фишки со стола игорного да и устремились следом за ушедшими. У дверей самых догнал их Блуд лукавый, да и покинула компания сия казино цветастое под хрипы да завывания скверны страшной, стремительно заполняющей собою зал.

****

Впятером уже шли они по серым улицам окончательно очнувшегося от утреннего оцепенения города. Навстречу им начало попадаться всё больше прохожих, идущих куда-либо по конкретным и менее конкретным делам, и Мария, держась как можно ближе к Рогатому, с опаской да неприязнью поглядывала на людей этих, лица и тела коих всё так же безобразно деформировались да менялись на ходу прямиком, образы невообразимо жуткие из себя на свет рождая, скалились пасти, полные клыков острых да длинных, извивались тела людские да перекручивались узлами, изо ртов, ушей да глаз нечисть лезла всевозможная, мелкая да покрупнее, верещала она, бесновалась да корёжилась, обдавая кровавою склизкою массой серый дорожный асфальт, — и не было сему безумию ни конца ни края, повсеместно было оно нынче, повсюду из людей погань скверная лезла, открыто да бессовестно, и Мария, упорно стремясь не глядеть ненароком на метаморфозы эти адские, не заметила и вовсе, как сообщил Теофил позади нечто тайное Блуду да Алчности, будто велел что-либо, да и исчезли двое эти тихо, ушли куда-то, слились надёжно с толпою обезображенных тел.

— Куда мы сейчас идем? — спросила тихо Мария, держась за мантию Рогатого. — Опять кого-то ищем?

— Жизнь есть постоянное движение вперед, — ответил туманно Рогатый. — И постоянный поиск чего-либо вовне да внутри.

Теофил же выудил из кармана шорт самокрутку свою извечную да задумчиво затянулся ею затем.

— Не люблю я казино, — хмуро оповестил он товарищей. Козлоногий шел чуть позади да с интересом поглядывал на Марию, вцепившуюся в мантию Рогатого. — Не люблю и всё тут, — зачем-то добавил он. — Говорю им, да ставьте вы, окаянные, на десять-красные — а они не ставят! Как пить дать, не ставят, теребят свои цветастые кругляхи...

— Фишки, — пояснил Рогатый Марии.

— ...И хлопают своими осоловевшими зенками...

— Глазами, — вновь последовало разъяснение от Рогатого. Девушка хихикнула.

— ...А кинуть слово веско всё не резон! Ну и что, что выпало в итоге не десять-красные... Главное — уверенность, стержень стальной негнущийся во словах да в сердце, а там уж что верный ход, что не верный, кому будет оно необходимо, коль стержень негнущийся его совершает? Так и расступятся под его стальным блеском, самостоятельно позволяя неверному ходу в верный обратиться!

— Не думаю, что это распространяется на рулетку, — спокойно сказал на это Рогатый. — Рулетке, как и жизни, всё равно, стальной там стержень или не стальной, и тому и другому одинаково на «зеро» укажет, дай только повод.

— Ой! — усмехнулся Теофил да выпустил изо рта колечко дыма в спину Рогатого. — Надо будет — и рулетка поддастся, подчинится бездушная крутилка-жизнь, вот и весь сказ!

— А борода не тонка? — хмыкнул козел добродушно.

— Да покамест не вся повылезла! — фыркнул Теофил в ответ на это весело да и показал товарищу язык.

Посмотрела Мария на Рогатого задумчиво, подле него шагая растерянно, козёл же, взором внимательным свод небесный изучая вдали над многоэтажками серыми, будто искал нечто, впрочем, быть может, даже уже и нашёл, не спуская более взгляда.

— А куда пропали Блуд и Алчность? — спросила его девушка. Она уже заметила пропажу этих товарищей.

— Они никуда не пропали, — ответил Рогатый спокойно. — Они всегда есть и всегда будут, в каждом городе, в каждом сердце найдут они лазейку, укоренятся там и прорастут, и не выйдет избавиться от них человеку никогда, покуда слаб он да глуп, покуда разум его — его мысли — легко поработить да переиначить, покуда позволяет он их шёпоту властвовать над собою да над своими деяниями.

— Что? — с недоумением переспросила Мария и, внезапно показавшись себе невероятно глупою с этим вопросом, смешалась да нахмурилась. — Забей, — буркнула она. Рогатый улыбнулся по-доброму на это, ничего не сказал.

— Ой, ну ошибся я пару раз с числами этими дурацкими на рулетке, то есть, значится, с цифрами, — издал вдруг возглас досады Теофил, отчаянно дымя самокруткой. — Так что же, гнать теперь меня дубинами стоеросовыми до последнего издоху, что ль? Кто ж не ошибается? Да каждый совершает эти треклятые ошибки, чай, не гений провиденья, не гуру проницания!

— Прорицания, — усмехнулся Рогатый. Мария, хмурившаяся до этого, тихонько прыснула со смеха в кулак.

— Не проницатель я и не дед Евтун, — не обратив внимания на поправку козла, продолжал Теофил. — Так уж что тут рассусоливать амбары...

— Кто таков-то твой дед Евтун, проницатель ты рыжий? — усмехнулся Рогатый весело, открыто и вовсе — Мария, ладонь к губам прижимая отчаянно, дабы не вырвался ненароком упорно сдерживаемый смех, не выдержала да и покатилась со смеху тотчас, однако же осеклась, затаила дыхание да и взглянула на козла снова, ибо да не впервые ли с момента знакомства их странного вот так он засмеялся, открыто, искренно, смех сей не удержав извечною косою ухмылкой да позволив ему на волю вырваться вдруг?

— Да этот! — вскинул брови Теофил, пуская колечки дыма ввысь. — Ну дед! Ну ста-арый такой!

— Да ясен бес, что не молодой, — ухмыльнулся Рогатый, проигнорировав поражённый взгляд Марии. — Ты подруге нашей растолкуй, не для себя спрашиваю.

— А! — спохватился Теофил. — Да жил в деревне одной... али же в поселке? Да не смыслю я в этом, в наименованиях этих всех, пусть деревней значится. Жил, в общем, дед там один, такой седой весь, рожа страш-шная, косматая, а глазом как сверкнёт на тебя — так хоть на месте и помирай тут же, без зазрения совести, то бишь, с таким резоном... Девки местные, однако, не боялись этого лешия, бегали к нему — не угадаете — гаданья гадать! Оказалось, что проницатель он там закоренелый, — Теофил упорно коверкал слово «прорицатель», даже и не задумываясь вовсе о произношении правильном. Он вообще не задумывался о таких глупостях. — И то, что многим уж напроницал — всё сбылось, ну вот всё! Заглянул я к нему как-то раз, глядь- седой бородач в волчьей шкуре за столом сидит, один глаз сверкает, второй куда-то вовнутрь себя глядит — ну Евтун этот, то бишь, за столом кухонным своим восседает, «жду уж тебя», говорит, и глазом своим сверкучим на меня зырк-зырк, аж жарко стало, будто пропесочил меня ревген живой да дышащий...

— Рентген, — разъяснил Марии Рогатый.

— Ну и что же вы думали?! — гаркнул Теофил, взмахнув руками, да и выскочила из пальцев его самокрутка ненароком, улетела куда-то в направлении неизвестном, ругнулся козлоногий, однако затем повеселел вновь да и продолжил рассказ свой бодро. — Я ему свою руку пихаю, ну как оно принято-то, а он мне «убери, и так всё вижу, и так всё, касатик, предо мною в воздухе текстом читается». И предсказал он мне, что продую я в карты жизнь свою, ибо ставить мне более и нечего будет. Ну я тогда разозлился как черт да и спер у него ведро самогону, стояло там в закромах. А потом — не поверите! — всё думал об этом! Посмеялся над дедом, позлился — а память-то запомнила, закрепила, так сказать, информацию. Но однажды всё же дёрнуло меня на спор кинуть жизнь свою на стол игорный.

— Как?! — воскликнула Мария, с интересом слушая рассказ Теофила.

— А вот так, хоть бороду секи! Ну, думаю, треклятый дед — да в божий дар одет, предсказал мне мою кончину, вот и настал кердык любимцу нимф лесных да баб деревенских! И продул, как пить дать продул!

— И что же дальше? — выдохнула проникшаяся рассказом Мария.

Теофил задумчиво почесал затылок, шмыгнул зачем-то носом да ответил:

— Дак... Продуть-то я продул, токмо ведь не сказал старый перец, что с этим проигрышем смерть меня настигнет. Он не сказал, а я уж самостоятельно додумал. Не говорил он, что помру я. Ну вот... Убежал я тогда. Не догнали. Вот и весь сказ.

Да и покатилась Мария со смеху в который уж раз, прикрыла ротик рукою будто смущённо, покачала головой.

— Да уж, с тобой точно не соскучишься, — выдавила она сквозь смех. — Тебе точно есть, что рассказать.

— Да всем нам есть, что рассказать, — хмыкнул Теофил и почему-то взглянул на Рогатого. — У каждого есть прошлое — а значит, и повспоминать есть чего.

Заметила Мария взгляд этот тотчас да и прекратила смеяться, поглядела она на козла обеспокоенно, однако Рогатый шёл вперёд как ни в чём не бывало, молча глядел на небо над крышами многоэтажек, на слова друга никак не отреагировал, будто не обратил внимания и вовсе.

— Как оно там, в народе-то? Кто прошлое помянет — тому глаз вон...А кто забудет — тому оба, — добавил Теофил зачем-то. — Мудрые люди сказали, не соврали.

Втроем завернули они за угол дома справа, миновали попутно людей, человечность давно утративших да скверною своею извивающихся страшно, да и ахнула Мария вдруг, отшатнулась за спину Рогатого мгновенно да рот руками закрыла в испуге лютом.

— Ой-ёй, — с досадой выдал Теофил, взглянув на Рогатого понуро.

Из-за угла дома соседнего, располагающегося по улице наискось от них, огромное чёрное нечто смотрело на Марию огромными же глазами, недвижимо да безмолвно, да и забилось сердце девушки перепуганной аки сумасшедшее в грудной клетке, заколотилось от страха люто да бешено; выглядывала Мария с ужасом в глазах из-за Рогатого, зажимала рот руками, будто страшась, что существо неизвестное услышит дыхание её испуганное да и бросится на девушку тотчас, Рогатый же никак в лице не изменился, стоял спокойно да глядел на явление безмолвное мрачно, недовольно малость.

— Рогатый!! — захрипела Мария, отчаянно дергая козла за мантию. — Рогатый, это кто?!

— Феру́м, — ответил Рогатый. — Демон, живое здание.

— З...Здание? — не поняла Мария явственно, пригляделась она к существу повнимательнее, боязливо оставаясь позади за козлом, ибо любопытно ей стало тотчас, что это и вовсе-то такое, «живое здание». Не имел Ферум ни рта, ни рук, ни тела, лишь глаза, огромные, разумные, пристальные, буравили девушку взором жутким, глядели всё да глядели с бесстрастного лица его; лик же этот чёрный сужался книзу, до самой земли нисходил подобно хоботу прямому да навеки неподвижному, а кверху лицо сие расширялось, напротив, да держало на себе многоярусную плиту башни, да и был демон этот велик непомерно, высился посередь многоэтажек внушительным не менее и смотрел на Марию в упор, молчаливо да страшно.

Шагнул Рогатый вперёд вдруг, вскинул голову смело да воззрился на демона хмурым, мрачным взглядом.

— Что смотришь на меня ты, страстей не ведающий? — громко да яростно обратился он к Феруму, демон тотчас перевёл на него взгляд своих буравящих душу глаз. — Ты же знаешь, что мне до тебя не дойти этим днем! К чему здесь и сейчас твой проклятый взгляд?

— Не дойти? В смысле? — спросила Мария, поглядев на козла с недоумением. Рогатый же вместо ответа словесного схватил её за руку вдруг бесцеремонно да и устремился уверенно прямиком к Феруму, быстро пошёл, сердито, Теофил же поспешил за ними следом, потирая шею с досадою да отчего-то озираясь по сторонам, по неизвестной причине некоей.

— Стой! — запаниковала Мария тотчас, покуда волокли её за собой так неучтиво. — Куда?! К нему?!

Однако же чем ближе втроём они подходили к демону странному да великому, тем далее от них становилось разумное чёрное здание, таращилось на них безмолвно да жутко, недвижимым стоя посередь многоэтажек высоких, однако же образом неизвестным всё шибче от троицы этой удалялся Ферум бесстрастный, дойти до себя не дозволяя вовсе.

— Что...Что происходит? — глядела Мария растерянно на явление сие непонятное, да и уразуметь никак не могла, отчего всё дальше становится от них этот страшный демон, да ничего не ответил девушке Рогатый на вопрос её, оскалился вдруг злобно, сердито, яростно, сжал столь сильно нежную ручку Марии в собственной грубой руке, что аж вскрикнула девушка невольно, поспевая едва за частым стуком козлиных копыт, да и в погоне сей странной оказались они вскоре на окраине городской пустынной, раскинулось пред ними впереди поле тусклое, простёрлось на километры множественные вдаль, пестрея травами всевозможными, однако сухими напрочь, безжизненными да невзрачными. Остановился Рогатый на границе поля сего понурого, отпустил руку Марии, замер, скорбно глядя вдаль да на горизонт далёкий: на горизонте пасмурном здание стояло демоническое да разумное, таращилось безмолвно на козла взглядом пристальным да неподвижным, далёкое нынче наиболее, недосягаемое и вовсе.

— Не смотри на меня!! — громогласно да яростно вскричал Рогатый, сжав кулаки. — Не смотри на меня!!

Однако не внял его отчаянию Ферум равнодушный, остался стоять чёрною башней на горизонте светлом, не отвёл взгляда жуткого да никак не изменился в целом.

— Не смотри!! — срывающимся голосом возопил Рогатый в последний раз, а после отвернулся, взмахнув своей черною мантией, да и спрятал лицо в ладонях горько.

Глядела Мария удивлённо на товарища своего печального, стояла подле да смотрела молча, уразумела тотчас, что впервые видит нынче боль его настоящую, часть той самой сердечной тягости, что извечно глядела чрез глаза его выразительные да мрачные, и горько стало Марии в одночасье не менее, ибо вид скорбный доселе гордого да спокойного Рогатого разбередил тотчас сердце девичье сочувственное, равнодушным остаться не позволил; Теофил стоял чуть поодаль, опустив взгляд на землю пыльную да руки на груди скрестив недовольно малость, однако же, вопреки недовольству этому, и в его взгляде сочувствие читалось явственно, сопереживание сдержанное горю друга лучшего да верного.

Отнял Рогатый ладони от лица, опустил руки, да и вновь обрёл привычный да обыкновенный вид свой, мрачный да хладный, словно и не было вовсе мгновением назад на устах его того горестного, исполненного боли крика; запахнулся он в мантию свою чёрную поплотнее да и прошествовал мимо Марии затем, невесть куда направился и вовсе, никого не дожидаясь да ничего не говоря товарищам своим.

— Подожди, — окликнула его Мария растерянно. Рогатый остановился, однако не обернулся, ибо не желал более глядеть в сторону горизонта рокового, в сторону буравящего их спины взглядом жутким неподвижного разумного здания. Глядела Мария на Рогатого молча да печально, да и чувствовала будто своею муку его, лежащую грузом незримым да великим на тяжко вздымающихся широких плечах, ощущала боль его так, будто бы её это сердце проживало нынче муки страшные, а не сердце её товарища.

— Ну? — нетерпеливо бросил Рогатый через плечо.

— Почему ты разозлился? — спросила Мария печально.

Рогатый вздохнул, всё так же не оборачиваясь, ничего не ответил покамест.

— Почему ты так на него зол? — добавила девушка, махнув рукою в сторону Ферума безмолвного.

Встряхнул козёл ухом мохнатым с досадою, запахнулся в чёрную мантию свою пошибче, так стоял какое-то время, да затем и ответил ровно:

— Потому что у него есть пристанище. У него есть место, дарующее ему покой. Это он сам. Он сам является своим пристанищем, он сам есть свой дом.

Мария с сожалением поглядела на Рогатого, закусив нижнюю губу.

— А ты? — шепнула она.

Козел помолчал какое-то время, а затем ответил:

— А я — нет, — и, по-прежнему не оборачиваясь, зашагал прочь, возвращаясь в тоскливый серый город.

Глава 6

Невдалеке мрачного Рогатого да идущих за ним следом понурого Теофила с расстроенной Марией, скрестившей руки на груди да глядевшей печальным взглядом на маленькие дорожные камушки, встречающиеся на асфальте, ждали Блуд и Алчность, подле стены одной из многоэтажек серых стояли они, и, едва заметили только троицу эту, приосанился Блуд кокетливо, выгнувшись змеёю, Алчность же руки из карманов брюк вынул нетерпеливо, да и следом за жестом сим выпала наземь пара-другая купюр, торчащих из карманов беспорядочно.

— Госпо..То есть, Рогатый, наконец-то, а мы вас заждались, — ухмыляясь, подал голос Алчность, наклонив голову на бок почтительно. — Наши друзья уже здесь, все уже здесь, в этом городе.

— Прекрасно, — ответил Рогатый мрачно да на ходу, не остановился он, пошёл далее, и Блуд с Алчностью тотчас устремились за ним следом, вместе с Теофилом и Марией.

— Полагаю, вы уже знаете, где они нас ждут? — кокетливо осведомился Блуд.

— Да, — ответил козел кратко.

Мария, шедшая чуть поодаль, прибавила вдруг ходу, поравнялась с Рогатым и, поначалу помедлив в нерешительности, ни слова не говоря взяла его вдруг за руку да зажмурилась в каком-то нелепом страхе, ожидая, что Рогатый отбросит её руку от своей да рассердится на девушку неподдельно. Да и дрогнула рука козла и впрямь, однако то лишь от неожиданности — взглянул Рогатый растерянно на тоненькую изящную ручку Марии в своей, на саму девушку после взгляд задумчивый перевёл, да и удивление безобидное в глазах его Мария узрела, сменившееся спустя миг краткий добродушною улыбкой на устах, менее заметною стала морщинка вертикальная меж бровей козлиных, да пусть и не исчезла бесследно, ибо присутствовала там, казалось, с самого начала времён наземных, однако ослабла малость, полегчала, и девушка кротко улыбнулась Рогатому в ответ, уразумела, что всё нынче сделала верно.

Вскоре свернули они с главной улицы в неприветливые, наполненные тенями да холодными сквозняками проулки, — никогда, казалось, не попадал свет дневной да солнечный в проулки эти мрачные обыкновенно, и посему тени, прячась от полуденного солнца каждодневно, ютились извечно по углам этих маленьких пустынных улочек, скрипели на одиночных прохожих дверьми покосившимися деревянными, шуршали сквозняками в тёмных кронах кустов потрёпанных да пыльных, встречающихся всё реже, ежели идти вглубь сих таинственных переходов; Рогатый как раз и устремился туда, вглубь да вдаль, уверенно стуча копытами по каменистой дороге да ведя за собою четверых своих товарищей молча.

Остановился он вскоре подле двери деревянной некоей, от времени покосившейся малость, с петель слегка сошедшей; посередь двери этой да ближе к верху рога были прибиты винтовые да козлиные, и Марии, взглянувшей на сие украшение тотчас, не по себе стало в одночасье, да и не ведала девушка, отчего побежали по спине её мурашки назойливые при виде рогов этих, к двери прибитых, но почудилось ей, будто бы переговариваются за дверью, перешёптываются сотни голосов нечеловеческих, будто приоткрывается дверь сама с едва слышным скрипом, и из темноты помещения неизвестного глядят на девушку чьи-то узкие да красные глаза недобрым, нездоровым взглядом.

— Мы туда, что ли?.. — поежилась, будто от холода, Мария. Ей напрочь не хотелось заходить в это странное место, туда, где только что померещились ей чьи-то страшные глаза. Однако же раскрыл дверь Рогатый, скрипнув петлями ржавыми жалобными, да и жестом галантным пригласил девушку войти внутрь.

— Не-е, это... — Мария косо улыбнулась и помотала головой. — Давай в этот раз ты первый...

Рогатый издал смешок и, пригнувшись да повернув голову чуть боком, дабы не задеть рогами своими широкими стены, пропал в темноте помещения. Мария, глубоко вдохнув, дабы уверенности вдохом этим поболее набраться, шагнула следом, за нею устремился задумчивый Теофил, а потом и Алчность с Блудом вошли да и закрыли за собою скрипучую дверь.

Шли они куда-то вперёд по коридорам тёмным да узким, уверенно да спокойно вёл компанию эту Рогатый вглубь, да и из каждого угла чёрного, утопающего во мраке непроглядном, каким-то холодом могильным тянуло будто, противно сырым, неприятным страшно; по стенам мрачным, с коих свисали ошмётки некие равные, неизвестные и вовсе, ползали разнообразные мерзкие черви, змейки крылатые, многоножки с лицами человечьими, иные странные твари, ощутила Мария тотчас, как проползло мимо ног её да по полу нечто, взглянула да и узрела, как устремилось от них прочь страшное наружностью своею существо, вид имеющее позвоночника длинного да тонкого с тремя головами-черепами невесть каких и вовсе животных, проползло оно, бездумно глядя в никуда своими глазницами пустыми да чёрными, скрылось молча за углом ближайшим. Вцепилась Мария от страха в мантию Рогатого пыльную да опустила голову, стремясь отныне ни на чём не задерживать взгляд да и глядеть лишь на чёрную плотную ткань во своей руке. Простучало мимо них суставами тощее костлявое чудище на лапах длинных да с головою козла, умудрилось протиснуться вдоль узких стен коридора данного, не задев никого из идущих да по-паучьи передвигая тонкими конечностями, на стене поблизости проклюнулось да раскрылось вдруг несколько десятком узких страшных глаз, проводили глаза эти Марию взглядами пристальными да и застыли так на века, сощурившись ехидно, а в конце коридора на единственной длинной да тонкой ноге замер кусок некоей влажной да пульсирующей плоти, ни глаз он не имел, ни рта, ни всего прочего прилагающегося, однако будто смотрел на путников незримо, стоял да стоял, покуда не прошли они мимо да не завернули за угол коридора. Открыла Мария глаза невольно и вздрогнула тотчас, отвернулась, ибо узрела, как стоит в углу коридорном высокое да тощее существо с ликом козла, взглядом глаз белёсых да будто слепых провожая идущих безмолвно; неподвижно стоял козёл этот, сухопарый да сутулый, и лишь голова его рогатая поворачивалась следом за удаляющейся от него компанией.

Рогатый тем временем свернул за некий угол коридора вновь; тотчас слева показался проём дверной да без двери, вход некий в одно из многочисленных местных помещений, из комнаты этой сиял ослепительный мерцающий свет да звучала ритмичная, громкая танцевальная музыка. Взглянула Мария несмело в проём дверной, узрела, что столпились вкруг него да подле существа разнообразные да страшные, лохматые, рогатые, чешуйчатые да хвостатые, стояли они, обернувшись на Марию безмолвно, и облачены были в лохмотья разнообразные, из карманов одежд этих змейки крылатые торчали то там, то тут, шипя да щёлкая едва слышно, на ком-то из товарищей данных грибы росли явственно, щупальца вились неизвестные, рога отовсюду торчали; повсеместно да тошнотворно пахло гнилью и тиной, болотною водою да плесенью.

Упорно проигнорировав столпотворение это, поглядела Мария внутрь помещения беспокойного, глядела, как на фоне яркого света прожекторов мерцающих да под музыку ритмичную, громкую неимоверно да до нутра самого ритмом своим пробирающую, бесновались в адских плясках чёрные силуэты разнообразной нечисти — видела Мария взлетающие вверх руки, рога острые да повсеместные, перепончатые крылья да хвосты, толпа сия скакала под музыку в дребезжащем свете прожекторов подобно люду в ночных клубах, самозабвенно да беспорядочно.

Остановился Рогатый, взглянув на стоящих у двери чинно, и столпотворение сие вдруг согнулось пред ним в поклоне настоящем, шипя, клокоча низко да извивая всё то, что имело способность извиваться и вовсе; Теофил с интересом глядел на танцующую толпу, засунув руки в карманы шорт, да малость пританцовывал в такт, явственно желая присоединиться к шумной безумной гулянке, Блуд да Алчность стояли чуть поодаль, глядели на Марию с любопытством коварным. Кивнул Рогатый склонившейся в поклоне нечисти да и шагнул по коридору далее, Мария же, до сих пор на толпу пляшущую глядя, оробела вдруг да и отшатнулась малость к стене: не стихала музыка, громыхала да по ушам била знатно, однако толпа рогатая остановилась резко, вся разом, будто по чьему-то велению неслышному, по некоему немому приказу, да и обернулись на девушку тёмные страшные лики, неразличимые и вовсе в черноте этой, вспыхнули сотни зловещих светящихся огоньков красных узких глаз, уставились на Марию, застыли; немедленно отвернулась от этого зрелища Мария напуганная да поспешила за Рогатым тотчас, отставать от него нынче и вовсе желания никакого у девушки не было. Теофил, Блуд да Алчность направились следом за нею.

Стихали постепенно звуки музыки роковой, оставались позади, однако не утихли окончательно да на совсем, приглушённо громыхали нынче, тревожа собою настороженное сердце Марии да воскрешая из памяти тяжёлый ритм страшного танца; добралась компания вскоре до двери некоей в очередном неизвестном коридоре, раскрыл Рогатый дверь эту да шагнул в помещение немедля, за ним и остальные последовали тотчас, остановились они невдалеке ото входа, и увидала Мария посередь помещения просторного да малость пустого какого-то прямоугольный обширный стол. А за столом этим да на стульях с высокими резными спинками четверо персон неизвестных сидело, отличных от тех, что встретились девушке в минувших тёмных да мрачных коридорах: первый из них наружностью своею был как человек, однако не человеком являлся по сути, и глаза его, надменные да презрительные, поблёскивали в тусклом свете канделябров жёлтыми змеиными зрачками; мужчина горделиво восседал на стуле резном, волосы его чёрные прядями длинными да прямыми ниспадали на плечи, облачён он был в чёрный да шитый златом плащ, с наплечниками твёрдыми да с золотою вязью по вороту и каёмкам, в руке же, в пальцах, унизанных перстнями златыми, держал он чёрную трость с набалдашником в виде оскаленной змеиной пасти. Рядом с мужчиной высокомерным, далее, сидели существа, и вовсе не обладающие хоть малость человечьими ликами, первое из них размеров было довольно внушительных да и напомнило Марии тотчас демонов чудовищных, коих столь часто изображают в разнообразных фильмах — весь красный, мускулистый, брутальный, обладал демон оскалом звериным грубым, сверкали глаза его змеиные гневно, на голове рога огромные сидели прочно, да и весь он в шипах был по спине, голове, рукам да плечам, страшен был, опасен явственно, ударил он по столу массивною рукою, сердито вещая что-то существу второму. Собеседник его престранный в габаритах тягаться с демоном гневным не мог, тощий был весь, вертлявый, змееподобный али же подобный ящеру, зелёный, чешуйчатый, крутил он шеей длинною, головою безносой с глазами немигающими да крупными, когтями ног невольно по полу шаркал да хвост извивал длинный, поминутно шипел, оказывая изо рта своего клыкастого тонкий змеиный язык.

Мужчина высокомерный, демон да змей отвлеклись от беседы своей да посмотрели затем на пришедших, Блуд и Алчность тем временем ко столу подошли уверенно да и заняли пустующие резные стулья.

Последнее же существо, о коем еще не было упомянуто до сих пор, сидело за столом в общей компании молчаливо и печально, грустным отсутствующим взглядом чёрных да будто пустых глазниц глядя в никуда. Нездоровый, больной вид имело оно, напоминало безносого лысого человека с болезненной серою кожей, голова его была чуть опущена, по щекам тянулись темные дорожки, будто от слез, а приоткрытый печальный рот издавал тихие, едва различимые хрипы.

Рогатый, стоящий подле входа да разглядывая персонажей сих престранных, ухмыльнулся да и произнёс лукаво:

— Не ждали? — однако же разумел он превосходно, что личности эти собрались здесь, за столом прямоугольным да общим, именно по той причине, что ожидали его прихода.

— Госпо..э-э, Рогатый! — приветливо громыхнул брутальный демон, выдав улыбку грубую да немедленно поднявшись со стула. — Вы, как всегда, внезапны!

— Меньше болтать надо, плебей, — презрительно ударил его по левой руке тростью надменный черноволосый мужчина, главенствующий средь персон этих явственно, поднялся следом. — Мы ждали вас, конечно же ждали, — уверил он Рогатого, с достоинством склонив голову в полупоклоне. Остальные также встали из-за стола да и поклонились Рогатому чинно, почтенно.

— Позвольте представить, господа, — склонил голову в ответ Рогатый да и вежливым жестом руки плавной продемонстрировал всем Марию, девушка же тотчас смутилась, скрестила руки на груди да неловко поправила прядку каштановых волос своих. — Юная дева Мария, моя нынешняя спутница.

Услыхав слово «спутница», девушка смутилась еще больше.

— Да я... — она, запинаясь, попыталась возразить нечто, но Рогатый перебил её, подошёл он к ней ближе да продолжил спокойно, обращаясь к стоящим возле стола:

— Представьтесь даме, почтенные. Неведение — грех, а нам грехов и так уже сполна хватает.

Надменный мужчина в ответ на это элегантно поклонился вновь, а после представился:

— Мое имя Гордыня.

Демон, сурово поглядев на девушку, пророкотал своим глубоким басом, склонив голову на бок да скаля зубастую пасть:

— Мое имя Гнев.

Змей зашипел, будто бы недовольно, извивая свой раздвоенный язык:

— Я Зависть.

А безносый болезненный человек поднял голову, пустыми глазницами взирая на Марию отрешенно да тоскливо, и протянул с великой грустью в голосе:

— Я Уныние...

Блуд кокетливо помахал девушке рукой да бесцеремонно стиснул за плечи скрестившего руки на груди Алчность:

— А нас ты уже знаешь! — подмигнул он.

— Подождите... — Мария с недоумением смотрела на компанию странных личностей, да и дошло до неё наконец, как снег на голову догадка внезапная оглушила её да поразила тотчас. — Да вы же... — прошептала она, не договорила, покачала головой удивлённо.

— Они самые! — закинул руки за голову Блуд и послал ей воздушный поцелуй, да никак не отозвалась на это девушка растерянная, отошла лишь на шаг назад настороженно, испуганно. Из-за стены да в проёме дверном показался вдруг Теофил, отлучался он куда-то незаметно, теперь же вернулся, завидел стоящих подл стола да и улыбнулся тут же весело.

— Ба! Други мои сердешные! — воскликнул он радостно, раскинув руки.

— Вот это я попала... — пробормотала Мария растерянно, разглядывая грехи. — Но подождите... А где же...

И словно в ответ на вопрос её, так и не озвученный окончательно, возникло в дверном проёме да следом за Теофилом огромное да страшное создание, раскрыло оно пасть да и зарычало тут же глухо, хрипло. Обернулась Мария резко, вне себя от страха, попятилась от представшего пред нею монстра, существо же втиснулось кое-как в проём дверной узкий да раскрыло затем три пасти чудовищных, полных острых да длинных клыков. Не было у монстра глаз, да и головы как таковой тоже не было, из короткого мясистого тела его, что стояло на земле, опираясь на несколько лап ветвистых да мерзких, торчало три главенствующие огромные пасти, высовывая языки красные да влажные, пасти поменьше присутствовали где-то по бокам, щетиня клыки да то раскрываясь, то закрываясь обратно. Разевал монстр рты свои огромные, дыша шумно, издавал рёв да хрипы, да капала пред ним на пол тёмный с языков его вязкая неприятная слюна.

С ужасом глядела Мария на чудовище это, не в силах и вовсе пошевелиться от страха, Рогатый же хмыкнул, подошёл ближе, огладил монстра по одной из пастей его, словно питомца своего горячо любимого, да и представил его испуганной Марии:

— Это Чревоугодие.

Мария же в ответ лишь беспомощно покачала головой, ничего на это не сказала.

— Мы с тобою видели его уже, помнишь? — продолжил Рогатый. — Там, в супермаркете. Он был повсюду, ты не заметила? Заполонил собою всё помещение, людские глаза, мысли, сердца. Но я не увидел его в тебе, не увидел — и это меня заинтересовало.

— Да ты погляди на неё, погляди, зенки-то раскрой пошире! — встрял Теофил, с ухмылкой подскочив к растерянной девушке, что отшатнулась тут же малость, не ждав столь резкой прыти нынче; стиснул козлоногий её за плечи да и продемонстрировал своему рогатому товарищу: — Она же — ба! Тростиночка! Как и ветром-то не унесло до сих пор в дальние дали, ну совсем тонюсенькая! Какой там Чревоугодие, не поместится он! Чуть и дух-то теплится, опасливо ему в столь хрупком пристанище!

— Между прочим, это у меня просто такая конституция, — пробормотала в смятении Мария, сжатая за плечи весёлым Теофилом. — На самом деле я хорошо кушаю.

— Отпусти, напугал ведь, рыжий бес, — ухмыльнулся Рогатый. Теофил усмехнулся да разжал руки, отошёл от девушки на шаг да засунул руки в карманы шорт.

— Я не увидел в тебе этого греха, — продолжил козёл, глядя на смущённую Марию. — Не было в тебе его, не было его в твоём сердце да в голове, сколь бы я ни силился разглядеть да заметить хоть малейший его признак. Люди, подобно откормленным боровам, которым всего вечно мало, кидаются своими свиноподобными рылами на любой соблазнительный запах и вид, ибо не знаю меры, а знание сие оберегает людской дух от погибели ежечасно, незнание же разрушает и губит незнающего исправно да неотвратимо. После ты познакомилась с Блудом и Алчностью, а впрочем, вероятнее всего, ты уже давным-давно была с ними знакома, ведь, знаю я, встречаются они в людской судьбе да жизни на каждом шагу, на каждом углу — и увидел я, как ты их уговорам да шёпоту настойчивому противостоишь смело да уверенно. Я удивлён, по истине удивлён, ведь не встречал я давно уже в человеке такого упорства пред ликом греха. Как жаль, что у нас мало времени...

Напряжённо слушала Мария речь Рогатого да под шумное влажное дыхание Чревоугодия, что вывалил языки свои мокрые из пастей да поминутно издавал то ли хрип некий, то ли короткий протяжный вздох. Не обратила девушка внимания на Теофила, который вновь бесцеремонно в пространство её личное вторгся, обняв её рукою за плечи да коварно поглядывая то на неё, то на друга затем — глядела Мария лишь на Рогатого, внимая каждому его слову, затаила дыхание и вовсе, глядя в глаза его выразительные да мрачные, ничего не говорила, никак речи его покамест не мешала.

— Жаль, что у нас так мало времени, — продолжал тем временем Рогатый. Грехи по-прежнему стояли возле стола, не решаясь ни сесть обратно, ни нарушить речь своего господина. — Близится вечер, затем уже и ночь окутает своею чёрной мантией этот город. Я хотел бы поглядеть, как ты повела бы себя при отдельной встрече и с Гневом, и с Гордыней, и с Унынием, и с Завистью, но увы, это заняло бы слишком много времени.

— Зачем тебе это? — тихо спросила Мария.

— Интерес, — ответил спокойно Рогатый. — Люди занятны, суетливы, глупы, и на это порою смотреть очень весело и увлекательно. Однако их грязь меня уже, поверь, так утомила.

И Мария кивнула, ибо видела она утомлённость эту в направленном на неё мрачном взгляде.

— И посему хочется поглядеть на что-то менее грязное, менее испачканное, менее обыденное. Понимаешь? Грязь стала обыденной, давным-давно, пошло это с незапамятных времён, пошло и идёт до сих пор. Страшно, коли задуматься-то, да? Однако... Когда чистота лицом к лицу сталкивается с грязью — что происходит? Что за этим следует?

— Она... пачкается? — несмело спросила девушка.

— Пачкается, — кивнул Рогатый. — Но всегда ли?

— В смысле?

— При встрече с грязью всегда ли чистота — пачкается? Всегда ли она становится точно такой же грязью, что её испачкала? Обязательно ли? Быть может, есть где-то чистота, которая сможет отбелить грязь? Быть может, есть где-то чистота, которая сможет «испачкать» собою грязь, завладеть ею, захватить её, переиначить да сделать чистою? Есть ли чистота, которая способна противостоять грязи? Есть ли чистота, грязи неподвластная? Есть ли?

Теофил хмыкнул. Мария перевела на него задумчивый растерянный взгляд, козлоногий поглядел на девушку да с улыбкой подмигнул ей.

— Экий, да? — усмехнулся он.

Мария вопросительно нахмурилась.

— Да вон, — кивнул Теофил на спокойного Рогатого напротив. — Ишь чего удумал, грязь отбелить! Да отбелится ли она, многовековая, чёрная, неизменная? Да покуда люд, по земле бездарно слоняющийся, сам эту грязь отбелить не захочет, не захочет из себя её выдрать со всеми имеющимися корнями, никакая чистота не отбелит её, не вырвет эти корни вместо самого человека. Покуда чистоту человек сам не взрастит в сердце своём да в голове своей, никакая сторонняя чистота не поможет ему выкорчевать да отбелить его грязь.

— Значит, всё-таки может чистота грязь-то отбелить? — ухмыльнулся Рогатый.

— Ну, — развёл руками Теофил, закатив глаза, после вновь стиснул плечо Марии да прижал девушку к себе бодро. — Коли думалкой-то пораскинуть — знать, и может, в конечном итоге.

— «Думалкой пораскинуть» — хмыкнул Рогатый, усмехнулся. — Верные слова. Нужно именно что пораскинуть думалкой. Как жаль, что человеческий род этому так и не научился.

****

Затеяли обсуждать нечто неизвестное Рогатый, Теофил да грехи, остались они в помещении этом, сев за стол прямоугольный, Марии же пришлось покамест обождать снаружи, в коридоре мрачном да тёмном, ибо свои там меж товарищами таинства нарисовались, девушке их слышать не позволили. Сидела Мария на полу, у стены, обхватив колени руками, да и думала усиленно, глядя пред собою в точку некую, размышляла о том она, что же и вовсе-то происходит такое в этом сумасшедшем городе, да ведь давно уже чувствовала она, что не всё с этим городом в порядке, что с равнодушными безликими горожанами, с замученными деревьями, с окнами хладными многочисленных многоэтажек серых — не всё в порядке. Не ведала Мария, что именно со всем этим не так, ничего её глаза не видели такого, что могло быть хоть как-то, хоть малость городскую всеобщую болезнь тут же выдать, вот только сердце беспокойное в грудной клетке неприкаянно билось, оповещало биением этим глаза, что явственно они, глаза зрячие, не могут разглядеть чего-то всё же, упускают что-то, хоть и смотрят сосредоточенно да пристально; знало сердце, что не увидать глазами правды, слепы они и вовсе, а зряче само оно, зряче сердце лишь, беспокойно в груди стучащее; город сей, хорошо, казалось бы, знакомый Марии, тоскливый да серый город, преобразился в одночасье да лишь за миг краткий, лишь мгновение понадобилось ему для того, чтобы оказать разом изнаночную суть свою, однако же что послужило причиной мгновению этому? Неужто она, Мария, глядит на город нынче исключительно сердцем, в прочих глазах не нуждаясь более, в глазах, видящих материальное да поверхностное превосходно, но не замечающих сути?

Вздохнула Мария печально да тоскливо, прислонила голову к стене прохладной, прислушиваясь к разговорам меж Рогатым, Теофилом да грехами. Неразборчивыми звучали голоса, стеною приглушённые, отчётливым понять было можно лишь отдельные восклицания Теофила громкого, но не вслушивалась в них особо девушка задумчивая, о другом думала, другим была встревожена. Вспыли из памяти обрывки воспоминаний из детства невесёлого, вспомнилось Марии, как точно так же однажды, спиною вжавшись в стену комнаты своей, слушала она, маленькая печальная девчонка, ругань родителей за стеною этой, не разумела девочка, отчего кричат они друг на друга так страшно да и вовсе зачем всё это нужно, неродное, враждебное, гадкое, не разумела, но сердце тогда уже ведало наверняка, к чему приведут эти скандалы по итогу, да и сжималось от грусти болезненно, неприятно.

Вздохнула Мария вновь, взглядом печальным глядя в черноту углов коридорных — не хотелось ей вспоминать эти давно минувшие годы, однако семья, неполная в итоге, детство трудное, непонимание да ссоры — да столь многим знакома картина эта мерзкая, и сколь же многим кажется, будто боль их — единственна боль на свете. Кажется так порою и впрямь, однако ведь не так это, не так абсолютно... Закусила задумчиво Мария губу нижнюю, заслышав из-за стены низкий, едва различимый и вовсе голос Рогатого. Вот она, ещё одна боль. Стоит за стеною, облачённая в чёрную, малость пыльную мантию — чужая, незнакомая боль, однако точно так же сердце чужое терзающая, тягостью в груди поселившаяся, чужую жизнь калечащая — не её, Марии, жизнь, а стороннюю, да и так близко она, эта боль роковая, так близко, кажется, протяни руку, коснись груди этой мохнатой, там, где бьётся совершенно иной, другой, неведомый да непознанный мир, там, где бьётся совершенно другое сердце — кажется, в миг тот же самый и боли ты этой коснёшься затем. Однако же нет, нет, совсем не так касаться боли необходимо, не так это делается, да и суметь ещё нужно коснуться-то так, таким образом, дабы не всколыхнулась, не разгорелась боль эта пламенем жгучим по-новой, растревоженная вторжением столь грубым, суметь нужно так её коснуться, дабы приняла она касание это да утихла, успокоилась, дабы в чужих, сторонних, глазах увидал ты не боль эту самую, а лишь благодарное умиротворение — не это ли умение так точно да ярко определяет человека? Не это ли умение даровано тем лишь, чья душа способна на величие истинное?

Подумала Мария невольно о том, что, точно так же спиною к стене сидящая в детстве, слышала она из-за стены той ни что иное, как ещё одну чужую боль. Настоящую, истинную, вырвавшуюся из самого нутра души человеческой, что, движимая болью этой, клыки отрастила незримые да когти для обороны лютой, однако нападать начала защиты вместо. Словно бы никогда доселе Мария и не думала всерьёз о том, что каждый человек, каждое создание, несёт в себе собственную персональную тягость, и тягость эту так, как её непосредственный обладатель, почувствовать да ощутить никто иной и не может вовсе, а ежели даже и прочувствует кто-либо боль эту страшную как свою, то всё равно не то это будет, иначе будет, потому как каждый мир чувствует да разумеет всё индивидуально, чрез самого себя, со своего восприятия, через призму собственной Вселенной.

Да и позабыла девушка будто о нечеловечьей наружности Рогатого, об инаковости его позабыла, столь пугающей племя людское извечно, глядела девушка на козла этого да и вместо инаковости страшной красоту иную видела, другую, незнакомую, но красоту. «Почему я хожу с ним?» — подумала Мария невольно. А ведь не столь давно это она спросила Рогатого, зачем он с нею ходит, однако лишь сейчас уразумела девушка, что это не он с ней, не он, а она с ним ходит, она следует за ним по некоей напрочь неизвестной причине, да и не хочет останавливаться, покидать его не хочет, не желает возвращаться в серую, холодную от одиночества квартиру, стены коей так равнодушны, так презрительны их незримые взгляды, на хозяйку собственную устремлённые... Пусть уж лучше твари рогатые да странные на неё нынче смотрят, лучше это, приятнее, чем стен этих взгляды... Пусть носится мимо нечисть вопящая да страшная, пусть. Это лучше гораздо душного безмолвия, коим встречал девушку каждое утро этот больной да ненавистный ей город.

Очнулась Мария от раздумий нелёгких внезапно, вздрогнула; из-за угла вышел вдруг уже виденный ею не столь давно сутулый безмолвный козёл со слепыми да белёсыми глазами, рога его обширные царапали стены, покуда шёл он из коридоров тёмных, скрежет глухой издавая собою. Глядела Мария на козла этого, не шевелясь, однако теперь не испытывала она отчего-то прежнего перед ним страха. Повернул козёл голову медленно, в стороне остановившись молчаливо, уставился взглядом слепым на девушку, открыл рот затем, да и вырвался из пасти его то ли стон, то ли хрип, тихий да отчаянный, будто последний вздох умирающего. Спокойно выслушала этот хрип Мария, сказала затем:

— Я тебя не боюсь.

Постоял козёл так с минуту, таращась на девушку незрячим взором, да и повернулся затем медленно, пошёл мимо монотонно, по коридору далее. Проводила его Мария взглядом спокойным до самого поворота, где затем он безмолвно да тихо растворился в беспросветной мрачной черноте.

«А Рогатого своего — не, не боязно?» — прозвучало в мыслях отчего-то.

Тут дверь слева открылась, и в коридор вышел Рогатый. Остановился он, опустил голову да и поглядел на задумчивую Марию, а Мария поглядела на него в ответ. Поднялась она с пола, смущённая отчего-то малость, отряхнула джинсы от пыли, улыбнулась неловко, оправила прядку волос каштановых:

— Ну что, ты решил все свои вопросы?

Рогатый ухмыльнулся.

— Ну, можно сказать и так. Пойдем.

И устремился козёл по коридору влево, туда, откуда и прибыла их компания изначально, Мария же поспешила за ним следом тотчас, опережая остальных; Теофил, раздосадованный отчего-то малость, да грехи за ним, вышли из помещения гурьбою да и направились за парочкой этой молча.

Глава 7

Ждал их на улице блестящий да чёрный роллс-ройс кабриолет размеров довольно внушительных, невесть откуда и взявшийся без водителя на улочке этой узкой, стоял он подле двери, рогами козлиными увенчанной, напротив, поблёскивая в лучах тусклого солнечного света носовой фигуркою в виде козла. Радостный Теофил направился тотчас к автомобилю этому, запрыгнул на кресло водительское, откинулся на спинку да облокотился рукою о борт машины, покрутил руль затем.

— Экое диво! — произнес он с ликованием. — Добро телега!

— Неплохо, не так ли? — ухмыльнулся Алчность, глядя на Марию и позвякивая ключами зажигания в руке. — Это из моей коллекции! Но коллекция не полная, — недовольно добавил он. — Не достаёт всех остальных моделей, существующих в мире.

Гордыня приблизился к автомобилю чинно, стуча по земле чёрною тростью своей, распахнул заднюю дверцу пред Марией да склонился в полупоклоне, надменно прикрыв глаза.

— А куда мы едем? — обернулась Мария на Рогатого растерянно, козёл же подтолкнул аккуратно девушку к ролл-ройсу рукою, дабы поторопилась, ответил кратко:

— Увидишь.

Села Мария на сиденье заднее, Рогатый тотчас разместился рядом, и Гордыня закрыл за ними дверцу автомобиля; позапрыгивали на роллс-ройс чёрный грехи остальные, Гнев уцепился за колесо запасное да и закрепился там прочно, от веса его внушительного тут же просела машина бедная; Зависть да Блуд забрались на двери задние, уселись там, вцепившись крепко, Уныние прошёл вперёд печально, взгромоздился на капот да и сел там с тяжким горестным вздохом, Алчность же подле Рогатого сел, справа. Гордыня опустился на переднее кресло, подле места водительского, не взглянул на Теофила бодрого даже да и скомандовал надменно:

— Вперёд!

— Да знаю я, не гунди! — провернул Теофил ключ зажигания резко, врученный Алчностью, крутанул руль, вдавив копытом педали необходимые в пол, да и сорвался с места чёрный блестящий роллс-ройс, стремительно понёсся по узкой тихой улочке невесть куда и вовсе. Чревоугодие, для коего места и вовсе не нашлось в силу габаритов его обширных, кинулся тотчас за автомобилем с рыком хриплым да гулким, не отстал, вмиг догнал машину да и воцарился позади, скаля пасти свои множественные да сотрясаясь от бега лютого.

С изумлением искренним наблюдала Мария, как улочка тесная да узкая расширяется словно, как стены домов близкие непомерно отходят будто прочь куда-то, проход предоставляя несущемуся вперёд неаккуратно чёрному кабриолету; выехал автомобиль вскоре из переулка сего глухого, на проезжую часть вырулил, смешался с потоком машин да огибать их принялся с завидной ловкостью, впрочем, то была заслуга Теофила, вращал козлоногий руль отчаянно да уверенно, обгоняя на скорости бешеной автомобили соседние, а затем и вовсе сигналить принялся, гудок вдавив в руль машинный, невесть зачем, однако необходимо это для чего-то было, для чего-то оно было надобно. Загудел роллс-ройс громко да протяжно, и казалось Марии задумчивой, будто гудок этот разносится нынче по всему миру. Поворачивались в сторону сигналящего автомобиля чудовищные лики идущих мимо прохожих, кои до сих пор метаморфоз своих жутких не прекращали, напротив, лишь пуще скверна страшная лезть из них начала, стоило только гудку машинному над городом сим раздасться, будто уразумел каждый из них нечто, неведомое Марии, понял тотчас да и запомнил намертво. Взглянула Мария украдкой на Рогатого, — сидел тот спокойно да мирно, глядя вперёд взором мрачным, развевал ветер волосы его да бороду, да посему прижатыми были уши его мохнатые к голове, дабы не попадали в них порывы холодного ветра. Подвинулась девушка несмело к козлу поближе да и положила голову на грудь ему со вздохом усталым, печальным. Очнулся Рогатый от дум своих тотчас, поглядел на Марию малость растерянно, однако улыбнулся слегка тут же, поднял взгляд да и вновь устремил его вдаль. Блуд да Зависть вопили тем временем нечто попутно гудку автомобильному, руками размахивали прохожим чудовищным, Гнев тотчас вторил им грубыми выкриками, раскачивая собою бедный роллс-ройс. Чревоугодие, несущий позади, безумно да безжалостно хватал пастями своими множественными шныряющих мимо тварей адских, рвал зубами неистово да и глотал затем, кровью алою обдавая твёрдый дорожный асфальт.

Таким образом добрались они до центра города вскоре, вдавил Теофил копытом педаль тормоза, занесло роллс-ройс малость, завизжали тормоза, замерла машина прямиком посередь улицы, остальные же автомобили напрочь не замечали явления этого странного, проезжали мимо, словно бы и вовсе не было посреди дороги проезжей чёрного, сигналившего доселе роллс-ройса. Рассматривали грехи прохожих мимо людей, искали будто кого-то неизвестного, но определённого, да затем и сощурился Гордыня надменно, раскрыл автомобильную дверцу, вышел вон, к тротуару направившись чинно, а Гнев, Зависть и Алчность тотчас поспешили за ним, покинув автомобиль бодро.

— Куда они? — спросила Мария Рогатого, глядя им вслед с настороженным любопытством.

Рогатый же, ухмыльнувшись, ничего на это не ответил, наблюдая за грехами с нею вместе.

Грехи же тем временем приблизились к парню некоему, стоял этот юноша подле перехода пешеходного с помыслом до тротуара соседнего добраться, ждал терпеливо смены красного огонька светофора на зелёный. Встали Алчность, Зависть, Гордыня да Гнев позади него, загорелся светофор зелёным, устремился парень по переходу беззаботно, да и завились грехи вокруг него затем, аки змеи скользнули, шептать нечто неизвестное принялись тотчас, на юношу беспечного глядя, шептали так непрерывно, покуда не остановился парень посреди тротуара, до коего добрался мгновением назад; схватился юноша за голову отчаянно, шёпоту внемля да поддавшись уговорам страшным, и узрела Мария поражённо, как тут же облик он человечий утратил, ощерился весь, ощетинился шипами грубыми, оскалился во гневе, рук множество выросло из плоти его повсеместно, взвился язык змеиный аки червь по воздуху, да и кинулся парень вперёд куда-то, рыча да шипение издавая хриплое, остановились грехи друг подле друга да и с торжеством в глазах змеиных поглядели ему вслед. Вернулись они к роллс-ройсу затем, а покуда шли, достиг уже цели собственной юноша недавний, жертвою грехов павший ныне, заголосили люди, в панике здание некое покидая невдалеке, толпами неслись они прочь, не оборачиваясь даже да устремившись избежать угрозы лютой во что бы то ни стало, да и задрожало вдруг здание роковое, в центре площади сей расположившееся, взрыв прогремел страшный, рухнуло строение вниз с грохотом немыслимым, взметнулись ввысь тонны душной дорожной пыли; вскрикнула Мария невольно да закрылась руками от обломков кирпича белого, однако не достигла автомобиля опасность эта, мимо пронеслась, не причинив собою никакого вреда.

— Что происходит?! — воскликнула девушка, закрываясь руками от пыли. — Что вы наделали?!

— Всего лишь вытащили наружу то, что давно сидело в этом бедном парне, — ответил ей Алчность, на пару с остальными возвратившись в автомобиль. — Завидующий богачам, он давно жаждал неимоверного богатства, в нём сидела злоба на весь этот свет. Мы помогли ему раскрыться, — он усмехнулся презрительно, злобно. — И теперь он любезно помог нам взорвать это банковское здание, ибо оно нам так мешало!

— Чем оно вам мешало-то? — с удивлением посмотрела на Алчность Мария.

— Оно стоит в очень удачном месте, — подал голос надменный Гордыня. — Оно не имеет на это права.

Теофил, вдавив копытом в пол педаль газа, развернул автомобиль поворотом руля, машина понеслась вокруг площади, да и захохотали грехи с козлоногим вместе, засмеялись зло, с ликованием да надменностью странной, Мария вжалась в спинку сиденья, хохот этот безумный испуганно слушая, да посмотрела на Рогатого затем. Козел единственный не смеялся, высокомерно да мрачно глядел он на оседающую к земле пыль, и холод неизвестный узрела девушка в глазах его тотчас, точно такой же холод, как уже видела она в них однажды, будто презирал Рогатый и взрыв свершившийся, и погребённых под ним людей, что не успели убраться куда подальше вовремя, раненых да убитых, да и вообще весь этот город в целом, да и не по себе стало Марии от взгляда этого хладного, будто опасность какая-то в нём засела, неведомая враждебная сила. Отвела от Рогатого Мария взор печальный да и увидела вдруг, что меж домов соседних стоит безмолвно да неподвижно Ферум, взирает демон на трагедию произошедшую бесстрастно да жутко, а «хобот» его, основание его самое, и вовсе с землёю не соприкасается, мутнеет оно да растворяется к итогу образом призрачным, тверди под собою не имея. Не спускала девушка взгляда настороженного с демонического разумного здания, покуда нарезал роллс-ройс круги по площади под хохот безумный да громкий, Ферум же устремился вдруг вперёд куда-то, по площади поплыл да поперёк, прямиком к развалинам здания банковского — доплыл он так до центра самого, посреди руин этих остановился, опустился затем медленно, безмолвно да бесшумно и вовсе, вошёл «хобот» призрачный в асфальт, взрывом растревоженный, да и укоренился там прочно, закрепил демона на земной тверди, замер Ферум да и воззрился на Марию в упор своим жутким взором, будто до души самой пронизывающим наверняка.

— И ты уже тут, страстей не ведающий, — мрачно проговорил Рогатый, поглядев демону прямиком в глаза бесстрашно. — Впрочем, то по моей лишь воле. Создай же нам необходимую атмосферу.

Безмолвное разумное здание ответило ему уже привычным гробовым молчанием.

****

Укатили грехи куда-то прочь на роллс-ройсе чёрном да блестящем, а Рогатый, Теофил да Мария на площади остались нынче, пред зданием демоническим зловещим остановились они — козлоногий, засунув руки в карманы шорт, слоняться принялся задумчиво поблизости, пиная копытами раздвоенными дорожные мелкие камушки.

— Ух, понастроили банков, значится, люди людей почем зря дурят банками этими, словно чужие, грызутся, — ворчал он себе под нос тихо. — А банки эти взять бы все разом да и взорвать так же — знамо, банки только одни должны быть, стеклянные да прозрачные, с крышечкой, в них без опаски хранить можно хоть деньги, хоть челюсти вставные, как вон дед Евтун, что душе угодно, они не обдурят вас, стеклянные-то банки, не то что каменные да бетонные.

— Красивый сегодня день, — произнес Рогатый, монументальный да чинный, глядел он на вечереющее тяжёлое небо, облака на коем начинали уж понемногу в оттенки оранжево-жёлтые окрашиваться, озаряемые из-под низу лучами закатного тоскливого солнца, да и любовался облаками этими с едва уловимою печалью во взгляде. — И вечер красивый, — добавил он спокойно, мирно. — Значит, и ночь будет прекрасна.

С интересом глядела Мария на козла, подле него стоя в близости непосредственной, разглядывала солнечные матовые отсветы на рогах его чёрных — свершивший мгновением назад взрыв роковой посредством грехов лукавых да коварных, трагедию, под собою похоронившую нынче множество жизней человеческих, стоял Рогатый посередь развалин пыльных да любовался закатом безмятежно, словно и не было беды минувшей, не было будто бы жизней загубленных столь безжалостно, говорил о дня красоте, на смертях стоящий, однако несмотря на контраст этот страшный, слушала его Мария так, будто и самой ей не было уже дела до смертей этих, слушала да любовалась, как солнце закатное окрашивает златом чёрные как смоль козлиные витые рога, обо всём позабыла будто, более ничего не считая важней этого матового глухого злата.

— Впрочем, все дни красивы, — продолжал Рогатый под взглядом девушки. — И ночи все красивы. Нет некрасивого. Всё красиво, всё на свете. Всё прекрасно да всё совершенно, идеально, ничто не требует переделки. В этом он, несомненно, постарался на славу.

Не озаботило Марию и вовсе то, кто такой этот «он» да и как это так он «постарался на славу», ибо запылали вдруг щёки девичьи румянцем предательским, опустила она взгляд смущённо да руки на груди скрестила с досадою. Взглянул Рогатый мельком на Теофила, что закурил самокрутку понуро, окрестности взглядом тяжёлым изучая, да затем поглядел на Марию опять, задумчиво да малость мрачно.

— Пойдем, — сказал он девушке, и прозвучал его голос мягко, на удивление нежно.

— А... — хотела Мария вопросить о том, куда и вовсе идти им опять надобно, однако нахмурилась затем, обернулась на здание демоническое, ибо заслышала, как открывается с шорохом глухим дверь тяжёлая да кованая в основании демона жуткого.

— Он хочет, чтобы мы вошли? — удивилась девушка, глядя на дверь раскрытую растерянно.

— Это я хочу, чтобы мы вошли, — ответил Рогатый спокойно.

Вдвоём устремились они ко входу сему тёмному, а едва только прошли в проём дверной, услыхала Мария краем уха добрую да беззлобную усмешку Теофила:

— Ну поворкуйте, голубки, — да не последовал за ними козлоногий, снаружи остался, момент сокровенный собою нарушить не возжелал.

Предстала перед ними лестница винтовая да узкая, ступени крутые вверх устремлялись куда-то, иного пути не было и вовсе, посему начали восхождение нелёгкое Рогатый да Мария без раздумий всяческих, однако на полпути оступилась Мария вскоре, подвернула лодыжку ненароком, ибо из сил выбилась быстро, едва не упала, однако подхватил её на руки Рогатый тотчас, ни слова не вымолвив, прижал к себе да и понёс так далее, без труда всяческого да с ликом невозмутимым, спокойным. Покраснела Мария смущённо, опустила взгляд да и уткнулась лицом в мохнатую грудь козла, а вскоре завершился путь этот крутой, очутились они в некоем просторном, обширном квадратном помещении; полумрак здесь царил повсеместно, ибо не имелось в комнате сей окон, исходил свет лишь от шара увесистого да странного, под потолком обращающегося медленно. Опустил Рогатый Марию осторожно на ноги, встала девушка аккуратно, огляделась.

— Это всё так странно... — прошептала она с любопытством, да напряжённо слегка.

— Страстей не ведающий способен создать в себе любую обстановку, — поведал девушке Рогатый, наблюдая за нею с интересом. — Для тех, кому к себе взойти дозволил, созидает он окружение, максимально комфортное да спокойное.

— Тут так темно, — произнесла Мария задумчиво, взглянула на Рогатого, в глаза его печальные да мрачные. — Тебе больше всего комфортно в темноте?

Тряхнул козёл ухом мохнатым с досадою некоей, прошёл затем неспеша к дальней стене помещения сего — там, у стены тёмной этой, трон стоял каменный да скупой, высился спинкою прямой да высокой к потолку да и был наружностью своею безрадостный, простой, хладный. Опустился Рогатый устало на трон этот, положил руки на подлокотники прямые, упёрся затем кулаком в подбородок да и воззрился на Марию спокойно.

— Да, — ответил он. — В темноте мне комфортнее всего. В темноте скрадываются все лишние детали, позволяя видеть облегченную, однотонную картину, так желанную теми, кто устал от лишних подробностей, кто устал от созерцания всей это ряби. Тьма... — козёл задумчиво опустил взгляд. — Спокойная, вязкая, обволакивающая...мёртвая? Нет. Во Тьме кипит жизнь, иная, нежели на Свету, но ничуть не уступающая в желании быть, существовать да жить, ничуть не уступающая в желании обрести свой дом. Жизнь в Тени подчас остается незамеченной да презираемой Светом, не принимаемой Светом, стыдящимся ее да избегающим. Но эта жизнь, эта Тень — последствие Света, его след, существующий лишь потому, что существует он сам. Тень не любит Свет, — Рогатый посмотрел на стоящую скрестив руки Марию да слегка ухмыльнулся затем. — Но без Света её нет. И где есть Свет — там есть и Тень. Всегда. Свет не любит Тень — но он же её и рождает.

Опустила Мария взгляд невольно, задумалась о чём-то, помолчала с минуту.

— Ты Тень? — спросила она тихо.

— Я это я, — ответил Рогатый просто.

Девушка вздохнула, ничего вопросом своим не добившись и вовсе, с досадою отвернулась.

— Казалось бы, Тьме и место в тени, в темноте, — продолжил Рогатый затем. — И не смеет она покушаться на жизнь на свету. Но мы едины. Свет и Тьма, Добро и Зло. Друг без друга нас не существовало бы вовсе, мы это одно целое, Свет есть Тьма, а Тьма есть Свет, мы друг в друге — и друг без друга не существуем. Мы части великого Единого, великого Целого, убери одну часть, одну крохотную деталь — и всё посыплется. Я это ты, — посмотрел он на Марию серьёзно. — А ты это я. Весь мир это я, весь мир это ты. Каждый человек или существо, каждое растение, камень, это небо, это солнце — это всё я и ты. Этот город, эти серые дома и замученные деревья — это я и ты. Они в нас, а мы в них, мы — части великого Целого. Ты — Тьма, и ты — Свет, одновременно, одномоментно. А я... А я — тоже.

— Значит, я такая же сумасшедшая, как и этот город, — возвестила Мария после речи Рогатого понуро.

— Не исключено, — ответил козёл да ухмыльнулся лукаво.

— Дурак! — улыбнулась Мария, оправила прядку волос своих каштановых да и изобразила книксен шутливый пред развалившимся на троне Рогатым: — Ой, извините, Ваше Величество!

Усмехнулся Рогатый, с интересом глядя на добрую насмешку девушки, да и произнёс задумчиво, мирно:

— А средоточие Света и Тьмы, тем временем, так красиво.

Глядел он с минуту на Марию молча, обдумывая нечто неизвестное, затем спросил:

— Отчего ты со мною, дева Мария?

Мария поджала губы растерянно.

— А что?

— Ты так упорно догоняла меня в тех закоулках, — ответил козёл, ухмыльнувшись. — Хотя совершенно не знала ни о том, кто я, ни о том, выберешься ли ты живою изо всей этой ситуации.

Мурашки неприятные тотчас пробежали по спине Марии после слов его последних, смешалась девушка, опустила взгляд.

— Скажешь, тоже... — пробормотала она. — Мне просто стало интересно...

— Вот! — перебил ее Рогатый. — Тебе стало интересно. Интерес. Любопытство. Великое множество людей уже поплатились за это свое качество своими же жизнями. Занятные вы, всё же, существа... Никогда бы не подумал, что за мной, внушающим великий страх в сердца миллионов мужей, сильных воинов, могущественных правителей, будет бежать по переулкам единственная бесстрашная девчонка — бесстрашная...а может, безрассудная?

Хмыкнула Мария язвительно малость, ответила на это:

— И то, и другое, — да и показала товарищу язык.

Улыбнулся Рогатый по-доброму да нежно и вовсе, поднялся затем с трона тяжко, подошёл к Марии, сверху вниз на неё глядя спокойно, да и сказал:

— Как быстро летит время. Вот уже и стемнело.

— Стемнело? — не поняла девушка. — Ты шутишь? Когда мы зашли сюда, еще только вечерело!

Взял Рогатый Марию за руку вместо ответа словесного да и повёл к лестнице иной, вели ступени крутые на некие верхние этажи, взошли по ступеням сим они оба да и вышли в итоге на крышу самую, на площадку широкую да огромную, гуляли по площадке этой ветра неистовые, да с высоты столь внушительной виден был весь город неподдельно. Да и не солгал Рогатый, прав оказался, стемнело уже явственно.

— Как это?.. — Мария, узрев темноту эту, раскрыла от удивления рот. — Что за... — однако осознала, уразумела вдруг девушка, на сколь огромной высоте находятся они вдвоём нынче, да и ослабли ноги её от страха пред вышиною немыслимой, вцепилась Мария в мантию козла, ибо казалось ей, что ежели держаться нынче она за него не будет, то упадёт непременно с высоты сей, с крыши края страшного, да и разобьётся оземь, пусть даже до края рокового покамест расстояние довольно порядочное.

— Полночь — возвестил Рогатый, устремив взор свой тяжёлый вдаль, да и будто надо всем миром прозвучал его голос ровный, надо всею земною твердью, да и загудел воздух будто бы тотчас, загустел как-то странно да натянулся словно струна дрожащая.

— Фух! Да что б вас!.. — на крышу да с лестницы ввалился запыхавшийся Теофил. — Что ж так высоко-то, а... — он опустился и сел, переводя дух. — Не молод уж я, не зеленый козленок, чтоб по лестницам скакать...

— Чего же тебя принесло сюда? — осведомился Рогатый мирно. — Мы сейчас придем.

Посторонился Теофил, пропуская козла да Марию мимо, повёл Рогатый девушку обратно вниз, миновали они лестницу крутую, вновь в помещении прежнем да тёмном оказавшись, да и обомлела Мария тотчас: освещалась темнота эта нынче разноцветными огнями прожекторов разнообразных да мерцающих пёстро, громыхала музыка танцевальная да ритмичная, да и заполнено было всё помещение обширное разнообразною рогатой нечистью, беснующейся в безумных плясках, у стены дальней бар расположился невесть откуда, за стойкою высокой некий крылатый да жуткий бармен разливал напитки алкогольные по стаканам всех жаждущих.

— Что тут творится?! — воскликнула Мария, обернувшись на Рогатого растерянно, поражённо.

— Отличная ночь для того, чтобы потанцевать! — ухмыльнулся козёл да и вдруг, напрочь неожиданно и вовсе, схватил девушку за руку да закружил, устремившись с нею вместе прямиком в гущу толпы танцующей рогатой, оказались они в центре танцпола самом, посередь гулянки шумной, окружила их нечисть тотчас да подстрекать к танцу настоящему принялась криками задорными да свистом. Огляделась Мария рассеянно, смутившись крайне, взглянула несмело на Рогатого, тот склонил голову снисходительно да и протянул девушке руку, жестом сим к танцу желанному приглашая.

— Что ты творишь?.. Я.. — сбивчиво проговорила Мария. — Я не умею...

— Просто слушай свою душу, сердцу своему внемли. Что говорит тебе мышца сердечная этой ночью? — и пустился Рогатый вдруг под восторг всеобщий в танец одиночный самозабвенно, кружился он пред Марией под грохот музыки клубной красиво да складно, и девушка, глядя на зрелище сие завороженно да молча, на торс мужественный да изгибающийся в такт движениям танцевальным глядя смущённо, нахмурилась вдруг, всплеснула руками, воскликнув:

— Черт знает что происходит! — да и закружилась затем под ликующий гвалт толпы рогатой в пляске отчаянной на пару с козлом. Завопила нечисть вокруг, возликовала, возобновила своё прежнее веселье, пустившись в пляс следом, в толпе этой; невдалеке где-то Теофил внезапный показался, взглянул на Марию с ухмылкою коварной да и исчез куда-то затем — оказалось, к бару направился тотчас.

— Да, Черт знает, что происходит! — лукаво кивнул Рогатый, взмахнув руками в танце бодром.

— Ты псих! — взглянула на него Мария с негодованием.

— Не исключено.

— Это ты устроил?

— Угадала!

— Но зачем?

— Потому что сегодня отличная ночь для того, чтобы потанцевать!

Где-то в толпе, одобряя ажиотаж всеобщий, танцевали семь смертных грехов, рассредоточившись по танцполу шумному, сияли да мерцали прожектора неистовые, оглушала музыка клубная, жёстким ритмом своим пробирая до самого нутра, да и клубилась нечисть всевозможная рогатая, бесновалась в пляске отчаянной, позабыв ночью этой особою обо всём на свете; оттеснили Марию от Рогатого невольно к стене куда-то, остановилась там девушка, переводя дух, окинула толпу танцующую взглядом напряжённым, не обнаружила товарища, направилась затем к стойке барной да забралась там на стул высокий с мягким да круглым сиденьем. Оказалась Мария прямиком подле Теофила, хлебал козлоногий пиво хладное из кружки стеклянной гранёной, капала пена шипящая да белая на стойку деревянную, исчезала затем бесследно — не веселился Теофил отчего-то нынче, не танцевал в гуще со всеми, глядел вместо этого пред собою задумчиво, на кружку смотрел в руке собственной, напевая себе под нос мелодию некую, разнящуюся своим тоскливым мотивом со здешним бодрым музыкальным ритмом.

— Что пожелаете, Ваше Высочество? — обратился к Марии демонический бармен, едва завидев её за стойкой.

— Что? Высочество? — удивилась запыхавшаяся от быстрого танца Мария. — Вы меня с кем-то путаете. Мне просто воды.

Бармен ухмыльнулся:

— Всё, что пожелаете! — и перед девушкой тут же оказался стакан с обыкновенной прохладной водою.

— Тео, — шепнула Мария козлоногому. Тот, приподняв брови, с улыбкой повернулся к девушке.

— Что такое, принцесса?

— Что тут вообще происходит-то? — решила узнать у него Мария. Теофил пододвинулся поближе к ней, сжимая в руке кружку да облокотившись о стойку. — Что это за танцы? Я имею в виду... С чего вдруг Рогатый решил это всё устроить?

Теофил коварно усмехнулся, отпивая из кружки.

— А ты сама-то как думаешь?

— Да я... — девушка смешалась. — А что я думаю? Думаю я много чего, только вот правильные ли это мысли?

— Ну смотри, — Теофил отер рот рукой, икнул, да, повернувшись, указал на толпу. — Тут собралась самая отъявленная нечисть — это городские, то бишь из этого града. Снаружи — что ты думаешь? — такие же пляски точно, там уж эти со всего света слетелись. Такая ночь, ведаешь ли, выпадает нечасто... И устраивает эти гуляния Сат...ну, Рогатый, редко, однако же периодически. А тут такой повод, чего бы и не устроить, — он ухмыльнулся да взглянул на Марию коварно.

— Какой еще повод? — нахмурилась та.

Однако не ответил ей Теофил, ибо подскочил к девушке Блуд внезапный, расплылся в улыбке ехидной, схватил Марию за плечи резко, отчего пролила на себя девушка воду из стакана в руке ненароком.

— Вот ты где! — торжествующе улыбнулся блондин. — Ну-ка, держи!

Поглядела Мария на то, что грехом ей тотчас было протянуто, да и обомлела: держал блуд в руке корону серебряную да сверкучую, сияла диковина это во свете прожекторов мерцающих красотою своей небывалой, заворожила Марию блеском сим, завлекла искренно.

— Это...мне? — растерялась девушка тут же, ибо никто доселе не дарил ей столь дорогих подарков.

— Да, гос..Рогатый велел передать, — подмигнул Блуд. — Это его подарок тебе!

— Офигеть... — Мария приняла из рук греха корону, рассмотрела сверкающие алмазы, переливающиеся во свету прожекторов всевозможными цветами, а после бережно, боясь уронить али испортить, да дыхание затаив, надела корону на голову. Оказалось украшение это тяжёлым приятно, точно впору пришлось девушке, по размеру село.

— Но за что?.. — выдохнула Мария удивлённо.

— За что? — усмехнулся Блуд, бодро вращаясь на соседнем стуле, на сиденье его круглом да подвижном. — Разве подарки всегда дарят за что-то?

Обернулась Мария в поисках Рогатого в толпе танцующей нечисти, взглянула встревоженно да и узрела его тут же, танцевал козёл где-то слева в гуще силы нечистой, да и вилось вокруг него несколько знойных черновласых девиц стервозной наружности. Кольнуло сердце Марии тотчас отчего-то, заныло там нечто, неприятно сжалось, досадно.

— Ух ведьмы зажигают, да? — прошипело рядом. Повернулась Мария да обнаружила Зависть, прислонился он к стойке барной рядом, взглянул на девушку скептично да и прошипел затем ядовито:

— Вон они какие, красивые, грациозные, а как танцуют! Не чета тебе!

Мария вновь посмотрела на девиц.

— Как он может, да? — громыхнул справа от неё внезапный Гнев, принимая от бармена стакан с чем-то небезопасным, жгучим. — Вот мерзавец! — рявкнул он вдобавок, покачав головою шипастой.

— Никогда тебе не превзойти их, никогда не быть рядом с ним... — протянул печально Уныние где-то слева, едва и вовсе заметный, тщедушный, болезный, да и возник пред Марией Гордыня последним, встал, взором надменным окинув девушку да тростью чёрною об пол стукнув.

— Хм, ну и что! — проговорил он высокомерно. — Ты лучше них, а он тебя и вовсе недостоин!

Опустила Мария взгляд, призадумавшись малость, однако и улыбнулась тут же, поглядела с насмешкою на собравшиеся вкруг неё грехи.

— Парни, не старайтесь, — покачала она головой. — Со мной этот номер не пройдет.

Да и спрыгнула девушка со стула высокого барного, уверенно устремилась сквозь толпу прямиком, локтями распихивая гулящих, оказалась подле Рогатого вскоре, схватила его за руку да и прочь увлекла от девиц черноволосых да наглых. Переглянулись грехи меж собою, улыбнулись с триумфом в глазах змеиных да и отвернулись затем.

Прекратил Рогатый танец свой бодрый да воззрился на Марию с интересом, узрел подарок свой на голове её сияющим, улыбнулся довольно, произнёс:

— Тебе она очень идет.

— Спасибо, — оправила Мария смущённо локон каштановых волос своих. — Это, наверное, очень дорого стоило...

Рогатый покачал головой снисходительно.

— Для меня это стоило лишь расторопных поисков самого лучшего экземпляра, — сказал он на это.

Мария покраснела и опустила взгляд.

— Но постой, когда ты успел? — спросила она удивленно. — Ты был вместе со мной всё время! Или нет, ты отлучался...

— Я приобрел её задолго до того, как встретил тебя, — улыбнулся Рогатый. Приблизился он к Марии, взял её за руку правую, да и покраснела девушка ещё пуще, когда рука его тяжёлая легла прямиком на её тоненькую стройную талию.

— Ты чего, тут же танцуют быстрые танцы, — сбивчиво проговорила смущенная Мария.

— А ты не здешнюю музыку слушай, — нагнувшись, шепнул ей Рогатый на ухо. — Ты душу свою слушай, ее музыку, и танцуй только ей в такт, не под чужую танцуй, только под свою.

Взглянула Мария несмело на Рогатого, в глаза его печальные да уставшие ото всего на свете взгляд свой растерянный устремила, да и странное в очах этих выразительных она видела, ясность да теплоту явственно лицезрела, будто спали глаза эти сотни лет подряд, да ото сна сего лишь нынче пробудились да очнулись; да и различила Мария затем невесть откуда и вовсе слабую, покамест тихую да плавную мелодию, возрастающую в громкости своей да затмевающую собой тяжёлый ритмичный грохот клубного безумства постепенно; становилась мелодия сия всё разборчивее да отчётливей, вальсом звучала прелестным, красивым неимоверно, лёгким да воздушным приятно, и закружил Рогатый Марию в танце медленном да плавном, уразумев, что слышит девушка мелодию необходимую, а коли слышит, знать, станцевать под неё сможет нынче непременно.

— Мы двигаемся не в такт... — попробовала возразить девушка, однако перебил её Рогатый тотчас:

— Да ведаешь ведь, что под иную музыку мы движемся нынче. Не под ту, что повсеместно — под ту лишь, что в сердце твоём звучит сокровенно.

Кружили они по танцполу плавно, покуда продолжала нечисть скакать бешено под ритм клубный да быстрый, и смущалась Мария этого различия, стеснялась взоров, на пару их направленных любопытно, однако стоило ей вновь взглянуть в глаза партнёра своего по танцу складному, как тут же позабыла она о прежней бесполезной неловкости: глядел Рогатый на девушку с нежностью тёплой во взгляде, любовался чертами прелестного девичьего лика искренно да беззлобно, прижал он смущённую Марию к себе поближе, нагнулся к ней слегка да прошептал ей на ухо:

— Свет, вне всяких сомнений, сияет еще ярче и прекраснее, когда его окружает Тьма.

Опустила Мария голову, отвела взгляд стыдливо, улыбнулась затем неловко как-то да и ответила на это тихо:

— Ты невероятный.

...Оставив позади шумный да беспокойный зал, ритмичную тяжелую музыку, беснующуюся толпу нечисти да пронзительный свет разноцветных прожекторов, Рогатый, миновав лестницу крутую, на этажи верхние ведущую, внес Марию на руках в комнату небольшую да тёмную, бережно внёс, уверенно да нежно — как несут что-то бесценное, безумно дорогое сердцу, боясь потревожить или разбить словно хрусталь, такой же хрупкий да чистый. Вальс чудесный, игравший для их общего сокровенного танца, не стих, не иссяк, продолжал он бередить женское беспокойное сердце мелодией своею тонкой, когда опустилась Мария с Рогатым вместе на кровать, уже давно расстеленную задолго до их прихода; сбросила с себя девушка курточку дерматиновую, в майке одной оставшись, прижал Марию к себе Рогатый нежно, в волосы каштановые пальцы свои запустив чуть скорбно, да и стояли они на коленях друг пред другом на кровати расстеленной, в объятия друг друга заключив осторожные, прерывать момент сей сокровенный не желали, объятий сих не разжимая и вовсе, да и будто таинство некое свершалось нынче в комнате этой меж ними двоими, беззлобное, любовное, искренное.

Поведя рукою невольно по спине козла мохнатой, ощутила Мария внезапно под пальцами своими нечто жёсткое, колкое, неизвестное; отстранилась она от Рогатого малость, посмотрела прямо в глаза его печальные, а затем, руку протянув осторожно, аккуратно мантии на плечах его коснулась. Уразумел Рогатый тотчас, схватил её за руку резко, сильно, так, что поморщилась девушка от боли тут же, поджала губы виновато.

— Позволь... — прошептала она, глядя на понурый да мрачный козлиный лик. — Позволь мне...снять твою мантию... Я тоже хочу видеть...

Тяжело глядел на неё в ответ Рогатый, молча, да и чувствовала Мария, как там, в груди его мохнатой да мужественной сердце великое бьётся отчётливо, гулко да тяжко, словно лежит на нём ноша непосильная, и биение живое под ношей этой всё труднее да труднее совершается по прошествии секунды каждой.

— Пожалуйста... — прошептала Мария с мольбою.

Отпустил её запястья Рогатый медленно, да и так же медленно сняла Мария с плеч его широких чёрную да слегка пыльную мантию, опустилась та с шуршанием тихим позади где-то, скользнула вниз. Опустил Рогатый взгляд свой тяжкий, руки тоже опустил, замер так понуро, и Мария, затаив дыхание да будто дыханием своим страшась спугнуть неуловимое нечто, неясное, что-то, что вновь заставит манию чёрную окутать собою козлиные мохнатые плечи, поднялась с кровати медленно, на пол тёмный да холодный ступила, обошла Рогатого осторожно да и остановилась позади, взглянув на его спину затем.

Недвижимо да молча стоял на коленях да на кровати Рогатый, на фоне единственного окна, опустив голову; поднимались да опускались плечи его при вдохе да выдохе каждом, тяжко вздымались, но спокойно да ровно. И потекли по щекам Марии слёзы горькие да внезапные, капали они на пол холодный да в черноте его пропадали тут же, и только лишь тихий, едва различимый стух капель этих звучал в комнате тёмной нынче — тихий, однако отчего-то в одночасье и громкий невыносимо. Узрела Мария скорбная, что тянутся вдоль лопаток по спине Рогатого две обугленные, зарубцевавшиеся страшные раны, края шрамов, угловатые да твёрдые, застыли навеки безобразными, да и уразумела Мария вдруг, что это за раны такие да почему Рогатый столь упорно под мантией своею их прячет.

— Нечего там глядеть, — подал голос козел, и разбередил глас его тишину роковую собою будто лезвием, тяжелый да хриплый. — Нечего. Ничего там нет. Это всего лишь шрамы.

Но чем дольше смотрела Мария на спину его с продольными ужасными шрамами, тем явственнее видела, как исчезают шрамы эти, оживают края их обугленные да жуткие, да и вырастают из них затем крылья широкие, обширные да белые, оперение своё расправляют, великие да чистые; отступила Мария на шаг, дабы дать этим крыльям больше места, дабы раскрылись они в полную силу, не видела она шрамов, ран роковых она более не видела, лишь могучие крылья эти лицезрела нынче, глядела на них и плакала, рыдала от благоговения да горя разом. Опустилась Мария на колени пред тяжко вздымающейся спиною козлиной, обняла её, искалеченную да раненую, с помыслом, дабы уразумел Рогатый в момент сей, что не только спину его обнимает девушка нежно, но и саму его душу, точно так же израненную, изуродованную точно так же, а может, стократ сильнее и вовсе.

Уткнулась девушка лицом в шрамы страшные, коснулась щекою шерсти короткой да малость жёсткой, ощутила тотчас запах её чуть пыльный, нынче смешанный отчего-то с едва уловимым привкусом железа некоего, шмыгнула носом Мария, слёзы горькие роняя на шерсть эту пыльную да и прошептала вдруг:

— Плюшевый... Словно любимый мишка...

Да и задрожали тотчас плечи Рогатого мелко после слов роковых этих, осторожно перебралась Мария по кровати вперёд, на коленях пред козлом встала, обеспокоенно взглянув на голову его опущенную скорбно, сняла с себя корону сверкучую, отложила прочь.

— Рогатый...

Поднял козёл голову, да и увидела Мария, что по щекам его шерстистым слёзы искренние да горькие катятся.

— Я не плюшевый... — прошептал он с невыносимой горечью в голосе. — Я не плюшевый, и я не мишка...

— Нет, плюшевый, — Мария уверенно подалась к нему, отирая рукою очередную слезу его. — Милый плюшевый мишка...

Оттолкнул вдруг Рогатый её руку, рявкнул в сердцах, так, что задрожало стекло окна единственного светлого:

— Нет! — полыхнули глаза его яростью дикой, однако с яростью этой узрела испугавшаяся гнева Мария и боль великую тотчас. — Я не милый, не плюшевый мишка! Как это по-детски! Приторная блажь!! — громогласный рассерженный голос Рогатого, казалось, заполонил собою всю комнату, весь этот мир собою заполнил, заставил дрожать тёмный пол комнаты, звенеть стекло окна, и в гневе этом дребезжали отчаянная, невыносимая горечь да тяжкая сердечная мука. — Я это я! Как тебе это не ясно?! Я — это я!

Мария улыбнулась невесело да провела рукой по тяжело вздымающимся плечам Рогатого, нисколь более не страшась его гнева.

— Да, ты это ты, — произнесла она тихо. — И ты прекрасен в своем «я».

Козёл, тяжело дыша, затих, поражённо посмотрел на девушку.

— Тобою, кроме тебя самого, быть никому не дано, никто не справится с этой ролью лучше, чем ты сам, — девушка дружелюбно улыбалась в ответ на его удивленный взгляд. — И я люблю твою роль. Какою бы она ни была.

Слёзы потекли из глаз Рогатого пуще прежнего, запрокинул он голову и, воздев локти к потолку, закрыл лицо руками в невыносимой муке, и стон его рыдания, протяжный да мучительно-горестный, разнесся, казалось, не только по этой небольшой темной комнате, но и по всему миру затем — обняла Мария торс его мужественный и, уткнувшись лицом в грудь его дрожащую, вдохнула слегка пыльный запах его коричневой шерсти.

Глава 8

Осталась позади ночь беспокойная да безумная, стих давно музыки клубной грохот страшный, сила нечистая, доселе столь отчаянно плясавшая в ночи, поредела вскоре да и исчезла постепенно при первых явственных лучах утреннего тусклого рассвета. Рогатый и Мария сидели на самом краю крыши да глядели молча вдаль, на горизонт яркий да светлый, и тихим было утро это мирное, сонным малость, спокойным.

— Город не спал этой ночью, — произнёс Рогатый ровно, глядя вниз, на нечисть многочисленную, снующую в переулках меж домами да стремящуюся прочь от света утреннего солнца. — Он так давно ждал повода, чтобы не спать. Я дал ему надежду, точку нового отсчёта, обнуляющую прожитое. Но эта точка лишь видимость, и надежда эта существует лишь в их умах, выдумка тех, кто не знает, на что они способны.

Мария зевнула. Что ни говори, но всё произошедшее изрядно её вымотало. Поглядела она на козла задумчиво, наблюдала с минуту, как окидывает он окрестности городские взором мрачным да печальным малость, и было во взоре этом превосходство повелителя, осматривающего владения свои непосредственные хозяйским, высокомерным прищуром.

«А Рогатого своего — не, не боязно?»

— Бездомный Дьявол шатается из города в город в поисках пристанища, — сказал вдруг Рогатый да перевел внимательный взгляд на Марию. — Находя себя в каждом встречающемся на пути человеке, собирает себя по кусочкам и не знает, в чем разница между ним самим и его отражением. Бездомный, он селится в каждом человеке, и путь его не имеет конца, потому как ни один из людей не может стать для него домом окончательно — он селится в каждом по отдельности да во всех разом, кто-то принимает его будто лучшего друга, кто-то отрицает, выгоняет. Но даже тот, кто принимает, не становится для Дьявола домом. Ведь дом давно утрачен, а нового уже не обрести. Человек для Дьявола — не дом, а лишь инструмент, коим пользуются в собственных целях. Дьявол раскидан по миру, разорван на части — и истинно ли, что быть везде это быть нигде?

Мария закусила нижнюю губу, глядя на пролетающих мимо ворон, задумчиво устремила взгляд вдаль.

— Дьявол есть вечное скитание, от человека к человеку, от души к душе. Это вечный путь, путь без конца, и Дьявол не имеет права остановиться, покуда в мире есть люди, покуда ходят они под этим небом, умирают под ним и рождаются. Люди обязали его двигаться, обязали жить, когда сорвали с древа то самое яблоко, когда совершили этот решающий выбор. Но часто думает Дьявол, а существует ли он и вовсе — реален ли он или всего лишь является плодом людской фантазии, решившей свалить всю вину за содеянное собою зло на кого-то постороннего, окрестив его мировым злом да средоточием причин всех бед? Выдумка ли он, придуманный ли он козел отпущения — или реальное, живущее творение человеческого выбора?

— Откуда ты знаешь, что думает Дьявол? — спросила Мария, не отводя взгляда от окрестных многоэтажек; ухмыльнулся Рогатый лукаво, ничего не ответил, отвернулся, однако не нужен был ответ девушке, догадалась она сама, сама всё уразумела.

— Я бы хотела помочь Дьяволу обрести свой дом, — сказала Мария спокойно, глядя на город. — Ведь не дело это, когда у кого-то нет дома, — она улыбнулась дружелюбно да посмотрела на Рогатого. — У всех должен быть дом. Никому не нравится быть потерявшимся и потерянным. Знаешь... — добавила она. — Я тебя не боюсь. Боялась бы — не побежала бы следом в тех закоулках. Я тебя не боюсь. Скорее...я тебя понимаю.

Ничего не ответил Рогатый снова, однако успела девушка заметить улыбку едва различимую, возникла улыбка эта внезапно, на мгновение всего лишь оказала себя на устах козлиных, исчезла так же быстро, но отчётливою была для Марии, благодарности молчаливой исполенною. Подумала девушка с минуту, помолчала, разглядывая яркие утренние облака да болтая ногами над сонными городскими улицами, затем поведала:

— Знаешь, я думаю, что я больше никогда не пойду ни на одну вечеринку.

— Отчего же?

— Не знаю. Просто. Мне теперь почему-то кажется, что это всё невероятно гадко и бессмысленно.

Рогатый улыбнулся, ничего не ответил, лишь кивнул одобрительно.

— Ничего из этого дурацкого образа жизни мне больше не нужно, я не хочу видеть ничто, его напоминающее, в своей жизни. Я лучше... — Мария задумалась. — Я лучше в творчество подамся. Да, точно. Я всегда это хотела.

— Созидание богоподобно, — подал голос Рогатый. — Любой творец есть Бог. Он пустоту превращает в осмысленность, из пустоты он создает новую жизнь. Способность созидать — это величие человеческой души. Ты выбрала достойный путь...дева Мария.

— Дева... Какой же ты всё-таки странный, — улыбнулась козлу девушка. Тот ухмыльнулся, с минуту любовался улыбкою этой прелестной, затем перевёл взгляд тяжёлый на облака, на солнце восходящее лучистое, на птиц, пролетающих мимо да прочь, да и сказал вдруг:

— Тебе пора.

— Что? — не поняла Мария, обеспокоенно взглянув на Рогатого, нахмурилась.

— Тебе пора, уже слишком много времени прошло, они могут не успеть, — пояснил Рогатый туманно.

— Кто? — еще больше удивилась Мария, насторожилась. — О чем ты говоришь?

Посмотрел Рогатый на девушку растерянную, улыбнулся ласково да мирно, вздохнул едва заметно да и сказал одно лишь слово:

— Проснись, — да и столкнул Марию с крыши вниз, занёс руку небрежно да без усилия и вовсе, будто пушинку какую смахнул, вытолкнул девушку прочь, без жалости да будто и вовсе равнодушно, с улыбкою на жестоких устах. Закричала Мария от страха лютого, не сразу и уразумев-то, что стряслось, да и поздно уж было за край пытаться схватиться, дабы трагедию страшную предотвратить, засвистел ветер, накренился небосвод, ощутила девушка собственное неотвратимое падение вниз.

— Рогатый!! — унёсся в вышину небесную крик её отчаянный, спиною вниз летела Мария перепуганная, не видя несущегося навстречу ей асфальта, глядела с ужасом, как удаляются стремительно ввысь Рогатый улыбающийся да спокойный, на краю крыши сидящий да взирающий на девушку молча, как демоническое живое здание вверх уходит затем, как буравят её взглядом жутким внимательные да разумные глаза Ферума, трепал ветер безжалостно волосы чудесные каштановые, выбросила Мария вперёд руки, дрожащие под ветра потоками неистовыми, вцепиться будто в воздух гудящий силясь, но не поддался воздух, не затвердел, не спас, вместо этого удар страшный спиною о твердь асфальта серого да пыльного нагрянул, тотчас чернотою пред глазами всё заполонило, померк свет дневной, воцарилось полотно чёрное, всё пропало иное, всё сгинуло.

Однако тотчас и открыла глаза Мария, рассеялась тьма глухая, потолок некий навис сверху вместо.

— Слава Богу! — возгласы раздались поблизости радостные, с облегчением явственным прозвучали, глядела девушка пред собою взглядом мутным, напрочь не разумея, что и стряслось-то такое да где она находится нынче, да затем восстановилось зрение неясное, узрела она врачей в халатах белых вокруг себя, санитаров пару, стены белые больничной палаты неизвестной да полицию возле дверей затем. Приложила Мария ко лбу руку слабую, кружилась голова тяжёлая, подташнивало малость, да и в целом как-то странно было, дурно. Поняла девушка, что на каталке лежит она, что стряслось с нею нечто, да быть может, то спасли её после падения с крыши недавней? Но как? Да и не чувствует Мария боли в теле особой, не сломано ни единой кости будто, цело тело её тоненькое, да разве может оно и вовсе быть целым после столь страшного удара о земную твердь?

— Что случилось? — спросила Мария чуть хрипло да голосом слабым.

— Надышалась ты газа ядовитого, милочка, — с укором ответила ей врач, полная добродушная женщина в летах, подошла она к капельнице, проверила там нечто, поправила. Прочие доктора удалились по делам иным, оставили пациентку ей, опустела палата больничная. — Вот молодежь нынче... Откуда у вас в квартире тот проклятый баллон? Вы даже не заметили, что у него был поврежден клапан?

— Поврежден?.. — растерялась Мария, нахмурилась, вспомнила тотчас, как пинала она баллон газовый в комнатке квартиры своей, недавно совсем, при дружках ещё.

— А твои приятели и не заметили ничего, ну и друзья у тебя, я скажу, бежать от таких надо, ушли даже не попытавшись тебя разбудить, только спустя время одна из них обнаружила, что ты не просыпаешься, забежав «домашку» списать.

— А зачем тут полиция?..

— Есть подозрение, что друзья твои намеренно пытались тебя отравить.

Да неужто и не было ничего того, что было-то совсем недавно? Неужто всё, произошедшее да увиденное Марией за день минувший — то лишь сон, лишь бред отравленного ядом мозга? Люди-монстры, нечисть, вечеринка, грехи, громкий забавный Теофил...и Рогатый. Рогатый... Да неужели всё это было всего лишь плодом одурманенного газом сознания... Неужели Рогатый, Рогатый — тоже выдумка? Тоже видение? Такой реальный, такой живой, да быть того не может, не может...

— Полежи тут, оклемайся. Тебе что-нибудь нужно? — осведомилась врач, остановившись в дверях.

— Да... Достаньте мне, пожалуйста, телефон из портфеля, — Мария села медленно, смятённая напрочь, напрочь растерянная, указала вяло на портфельчик свой маленький, лежащий на стульях у стены. Прошла врач к стульям, взяла портфель аккуратный в руки, открыла да и тотчас возглас издала невольный, удивлённый:

— Ух ты, какая красота! — да и выудила она со словами этими из глубин портфельчика сверкучую алмазную корону.

Сжалось болезненно сердце Марии при взгляде на корону эту, забилось тоскливо тотчас, гулко, во все глаза смотрела девушка на сверкающие во свету ламп больничных да белых алмазы красоты немыслимой, да и потекли по щекам её ручьём горькие-горькие слёзы, капали они глухо на белоснежную простыню больничной каталки под удивлённым взглядом врача, пропадали в белизне да и оставались на ней тёмными скорбными пятнышками.