Тлен-лён-Лен

Глава 1

Умирая, Лен вернулся в самое начало. Он вернулся в Чаячье Гнездо — дом, тридцать третий по Кевральской улице, пропахший табаком и тленом, дом дядюшки Хема.

Там были вывески - «Пышная выпечка мамы Фиц», «Лавка Канарейка и ко», «Манящие шелка Примурии», и «Челка-Клац», и «Люмис».

И хотя на Кевральской не водилось пышной выпечки, канареек или ко, шелка — только в платьях тетушки Яусы, челка — только его, и никакой Люмис или Люмис, вывески врали и звали, как прежде.

Хем держал похоронную лавку «Лиман и Лиман». К весне одна тысяча девятьсот двадцать пятого года дом пропах смертью с подвала до чердака. Смертью — едкой сладостью и горькой тиной. Но Лен не чувствовал до поры до времени.

Он видел только изнанку дома, иногда - задний фасад, вывески – с обратной стороны, людей – лишь издали.

Соседи, если узнают про тебя, сойдут с ума – говорила тетушка Яуса. Они разорвут тебя на кусочки – говорил дядюшка Хем. За ограду – нельзя, там опасно.

Все окна Чаячьего Гнезда были заколочены фанерой – старыми красными плакатами. Они рассохлись, сквозь щели лился тусклый свет. Восемь месяцев из двенадцати над Примуром клубились облака, сизые, как сигаретный дым.

Приникнув к холодному стеклу, Лен глядел на людей, машины и чаек. Вывески крутились и пели, пели о море, звёздах и лодках. Ветер то налетал и бил наотмашь, то отпускал, и бывали ночи, когда он не стихал только в глотке дядюшки Хема.

Иногда вывески падали.

Тем утром упала «Люмис».

Лен вцепился в подоконник, провожая её глазами. Вывеска кружилась, сверкая чёрным и жёлтым, лёгкая как перо. Всё вокруг померкло, осталась только «Люмис», а ещё странное чувство внутри – как будто сейчас лопнет сердце.

Под пальцами лопнуло стекло, он отпрянул, но было поздно – красный плакат треснул. Осколки осыпались на подоконник, кусок фанеры отвалился и полетел вниз.

Дворник поднял лохматую голову, он увидел Лена. Внутри похолодело.

— Там, наверху! – это крикнула тётушка Яуса. По лестнице застучали острые каблуки.

Лен осторожно слез с подоконника и, почти не дыша, проскользнул за открытую дверь. Медленно закрыл её, не до конца – оставил щель, боялся – цокнет замок, и его найдут.

Он успел. Из темноты явился дядюшка Хемель, следом вышла Яусина, а за ней – кружевной хвост её платья.

— Окно… – сказал дядюшка. Лен похолодел от страха, отступая во мрак. Стало ещё страшнее. Было в Хемеле что-то от темноты, а каждая темнота, любая в Чаячьем Гнезде, была немного Хемелем.

— Наверное, птица влетела, – сказала тетушка. Захрустело стекло, а потом Яуса прошептала:

— Там дворник... застыл, как истукан…

— Это не птица, это мальчишка… наверное, дворник заметил его, - сквозь зубы процедил дядюшка Хем. - Где он?

— Откуда я знаю? – тонким голоском спросила Яуса. Клацнул тётушкин веер. Злится, догадался Лен.

— Он где-то тут! – выдохнул Хемель. Его хриплый голос пронизал Лена до костей.

Раздались глухие шаги, потом послышался голос кухарки:

— Фер Хемель, трисс Яусина, чего вы поднялись-то спозоранку? О, пресвятая Муриса, что сделалось с окном?

Кухарку звали Кериной, ей было девяносто. Она говорила, будто пела. Платья на ней трещали, передник ерзал, а туфли норовили соскочить с ног. Ее тяжелому медвежьему телу было тесно в одежде, она была дитя лесов и рек, глупа, как полевая мышь.

— Ты видела Лена? — спросил дядюшка.

— Лена-то? Мальчонку? — задумчиво протянула Керина. – Кажись, он был в саду.

— Ты уверена? — сказала Яуса.

— Не знаю, трисс, а может это вчора… - произнесла кухарка.

— Вчора! – передразнила её тетушка.

Каблуки заколотили по паркету.

— Фер? Трисс? Вы куды? – выдохнула Керина.

Несложно догадаться – в сад. Не найдут его там, всё – конец.

— Закрутилася… и платье погладь, и сребро натри, и перины выбей! Когда мне за мальцом следить? — проворчала кухарка в пустоту. Потом тяжело вздохнула и тоже отправилась вниз. Заскрипела восточная лестница.

Была ещё западная, но по ней не ходили, там треснула ступенька. Давно, Керина говорила, с неё свалилась и сломала шею какая-то другая кухарка.

Лен выскочил в коридор. Он легко перепрыгнул опасную ступеньку, уже внизу огляделся и выдохнул – никого.

В саду пахло дымом, червивой землей, и сладкими листьями. Деревья уже очнулись от долгой примурской зимы.

Лен прошёл мимо сарая и остановился у колодца. В сарае жили сороконожки, а колодец прокис - вода в нем цвела и плавал мусор.

За садом ухаживала Керина. Она подметала тропинки, косила траву, и собирала опавшие листья. Очень редко - сад совсем одичал.

Но Лену здесь нравилось. В саду висело небо, пели птицы, и текли ручьи. А ещё здесь редко бывали Хем и Яуса. Тетушка боялась жуков, а дядюшка – солнечного света.

Стрекот и остролистую траву сдерживали только ножницы Керины - с одной стороны, а с другой — высокий коричневый забор и ржавая задвижка на старых воротах.

— Где ты, кыс-кыс-кыс, где ты, паршивец? – Лен услышал крик дядюшки Хема.

— Кыс-кыс-кыс, выходи! Не бойся! – звала тётушка.

Лен нагнулся, испачкал руки в грязи, а потом шагнул из кустов на еле заметную тропинку.

— Вот он! – Яуса потянула Хема за собой.

Лица у них были злые.

— Куда ты подевался? – Хем отвесил ему подзатыльник. В голове затрещало от боли, Лен склонился и сказал:

— Я не слышал, дяденька!

— Не слышал? – тихо спросил Хем, цепко схватив его за плечо.

— Это ты разбил окно? – сказала Яусина.

— Нет, тётя, какое окно? Я тут был, за сараем! Тут такие большие жуки! - Лен поглядел на неё искоса. - Чёрные и с длинными усами. Хотите, покажу?

Напудренное лицо Яусины потемнело, а красные губы сжались в нитку.

— Фу! - Она потянула дядю за рукав.

— Жуки… - задумчиво произнёс тот. Он не поверил, это явно звучало в его хриплом голосе.

— Не ври мне, я всё равно узнаю.

— Я был в саду, правда, - соврал Лен.

Дядюшкины пальцы разжались, он отпустил.

— Только не плачь, плакать нельзя, ты помнишь? – сказала Яусина.

— Помню, - прошептал Лен. - Услышат, и тогда никакой забор не спасёт.

— Ладно, - сказала Яуса и ласково потрепала Хема за плечо. Он смотрел на Лена пустыми глазами.

— Идем.

Они ушли, Яусина - поднимая пышную юбку, опасаясь жуков, Хемель - ломанной деревянной походкой, как оловянный солдатик.

Лен следил за ними, не шевелясь. Внутри натянулась пружина. Дядюшка в плохом настроении. Это Лен шкурой чуял.

Треск разнесся по саду, а потом стало звеняще тихо. Он оглянулся. Шелохнулись ветки сирени у забора.

— Ма-а-альчик, - прошептал кто-то.

Сердце пропустило удар. Мысли оцепенели. Хриплый голос исходил не из живого горла, это говорил забор – так подумалось Лену.

— Ма-а-альчик! - Голодная тоска слышалась в нём. - Ма-а-альчик, подойди, не бойся!

Медленно до Лена дошло – это дворник! Старик видел его в окне, и теперь…

Лен, затаив дыхание, попятился. В ушах свистел шёпот дядюшки Хема – «Тебя съедят! Найдут и растерзают на кусочки!»

На плечо опустилась рука.

— Фер Лен, идемте кушать, - сказала Керина. Дрожь проняла его от макушки до пяток, но кухарка не заметила. Она продолжила, потянув его за собой:

— Седня на завтрак тарусский пирог, как вы любите.

Кухарка умыла его, вытерла жестким полотенцем и проводила в Желтую гостиную.

Она называлась Желтой, но была серо-коричневой.

На стенах висели портреты — хмурые мертвецы семьи Лиман. Их было тридцать семь - тридцать семь бледных лиц, тридцать семь мутных лун, тридцать семь печальных масок.

Лилуй Лиман, старик, покрытый орденами, висел за правым плечом дядюшки Хема. Он был его прадедом, когда-то давным-давно в Принельской битве Лилуй захватил непреступную крепость Килью Пасть. Вокруг нее не земля, а сплошь солдатские кости! - с восторгом рассказывал дядюшка. За левым плечом Хемеля висел Лен Лиман, держа тонкое зелёное стеклышко, обвитое проволокой, он всю жизнь провел в подвалах, где и собрал однажды первый энергосинхрон. Примур должны называть Лен-Лиманом, и даже этого мало! – говорил дядюшка.

Из темноты глядели на Лена многие-многие Лиманы, великие и невиликие, а сверху над всеми ними висел кто-то страшный. Самый первый Лиман, у него даже имени не было.

— Садись за стол! – сказал дядюшка Хемель.

Лен опустил голову и тихо прошел к своему месту. Шаркать ногами – нельзя, спешить - нельзя, но и медлить – тоже, нельзя скрипеть ножками стула и вилкой, нельзя говорить, пока не спросят, нельзя-нельзя-нельзя…

Дядюшка проводил его глазами и отвернулся к радио. Переключил на сорок третью волну, в комнате зашипело.

Утром Хемель всегда слушал новости. Голос ведущего Сима булькал, как будто во рту у него плескалась вода. И как он ещё не захлебнулся?

Радио заговорило:

— …Примур! Сегодня у нас в гостях Кир Круман, начальник примурской энергоэхоохранной службы.

— Доброе утро, фер Сим!

— Вы слышали, что случилось со вдовой Цуано? — спросил Сим. — Энергоэхо убило её, порезало на кусочки.

Что такое энергоэхо, Лен не знал. Он слушал радио вполуха, как слушают чириканье птиц.

— Нелепая случайность, – сказал Круман, - сломался нагревательный котёл на кухне…

— Энергоэхоохранная служба не справляется? — перебил ведущий. — В прошлом месяце погибли семеро, а за год – сто шестьдесят восемь человек!

— Мы не можем дежурить на каждой кухне Примура. — Голос гостя звучал твердо.

— Так как же нам оградится от этих… как вы выражаетесь - «нелепых случайностей»? – спросил Сим.

— Энергоколба должна быть блестящей, без трещин и пятен. Если заметили повреждение, несите в пункт ремонта и утилизации, тянуть не стоит, не будьте легкомысленны.

— Легкомысленны! — Яусина едва не подавилась. Хем поглядел на неё исподлобья.

— Знаем мы эти ваши пункты, - продолжила тётушка, - скажут, что не починить, поцокают языком, мол – в утиль, а сами потом перепродают задёшево.

Круман продолжал:

— Много лет пульсовые колбы уничтожались с нарушениями… их выкидывали с бытовым мусором. На городской свалке сотни или даже тысячи энергоколб, правда, заряду в них – на один хлопок, но всё же. Холода, дожди и коррозия сделали свое дело…

Энергоколбы – это такие блестящие штуковины, они везде – в утюгах, чайниках, светильниках, даже в дядином фукене. Без них никуда – утюг не накаляется, чайник не кипит, а фукен не стреляет.

— Всё чаще вспоминают теракты антиколбистов, — сказал ведущий.

Кто такие антиколбисты Лен знал и не знал одновременно. Он читал про них, правда, только лозунги - «гони и бей!», «не молчи – признайся!», «будь начеку!»

— Год назад из крепости Килья Пасть освободили антиколбистку Клац, уроженку Примура, – сказал Сим, голос у него стал вдруг удивительно ясным и звонким. – Странное совпадение - Клац возвращается на Примур, и «нелепые случайности» накрывают город…

— Тошно слушать! — выдохнула Яуса.

— Вы думаете, она виновна в этих смертям? – спросил Круман.

— Она выпустила энергоэхо Кэвоя Гаёвича… — наседал Сим.

— Я знаю, я служил на Нулевой Земле, — голос гостя потускнел. Эфир стал пронзительно тихим.

— Ведь это вы запечатали купол, если я не путаю… – сказал радиоведущий.

— Я был не один… - произнёс Круман тусклым голосом.

— И что там? Вы никогда не рассказывали.

Радио замолкло, тишина повисла в динамике.

— Там черным-черно, такой черноты я не видел ни до, ни после, - сказал гость. – Нас в отряде было двенадцать, в живых остались трое, в своем уме – только я один.

— С вами из купола вышла Клац, вы спасли ей жизнь.

— Наоборот, это она спасла мою, - сказал Круман.

— Она выпустила энергоэхо Гаёвича, которое убило всех сотрудников купола, - напомнил Сим едким голосом, - и да… она спасла вас, наверное, вы очень благодарны.

— А вы вцепились в меня мёртвой хваткой, - заметил гость.

— Почему Клац помиловали?

— Я не знаю. Может быть, потому что она последняя.

— Но, подождите! — насмешливо сказал радиоведущий, — Мы же сейчас говорим о террористке, которая убила тысячу человек, а её простили …

— Никто ей ничего не простил… вы, правда, думаете, что она взялась за старое? — спросил Круман. — Ей уже семьдесят три года, сорок лет она провела взаперти, от старой Клац почти ничего не осталось.

— Ну, конечно! — буркнула Яусина. – Не осталось!

— Вы позволили ей вернуться в город, в Паучий Кокон, и теперь она живёт рядом с нами как ни в чём не бывало… - продолжил радиоведущий.

— Я подписал разрешение. — В эфире поползли помехи. — Монарх помиловал её, и она захотела вернуться домой, я не мог запретить. Клац родилась на Примуре, она же, если Примур еще не забыл, Трикс Лиман, правнучка Лилуйа Лимана и внучка Лена Лимана.

Яусина побледнела, Хем скрипнул зубами.

Медленно до Лена докатилось, как сквозь туман, Трикс Лиман – их сестра.

Это открытие поразило его до глубины души. Они никогда не говорили про неё. Среди портретов никакой Трикс Лиман не было.

— И почему она не сдохла в тюрьме? – зло произнес дядюшка Хемель. – Позор! Какой позор!

Он выключил радио и замер. Мёртвые Лиманы глядели на него с укором.

— Братец, - нежно прошептала Яуса, подошла к нему и погладила по плечам, - у меня есть ключи от Паучьего Кокона. – Она уже почти шептала. – Я приду и накапаю ей яда … никто не узнает.

— Нет, ты никуда не пойдешь, - ответил Хемель, хватая её за руку. – Там опасно! Паучий Кокон – ловушка!

— Ловушка? – спросила тётушка.

— Трикс тебя перехитрит, как в детстве… Ты забыла, какая она? Или… ты веришь, что Килья Пасть её сломала?

— Братец, больно! – плаксиво протянула Яусина. – Отпусти!

— Обещай, что никуда не пойдешь! – Хемель дернул её, на плече Яусины треснул шелк.

— Платье! – Она вывернулась из его рук. Дядюшкины брови поднялись, на лице появилась улыбка.

— Я куплю тебе новое, два новых платья… три… только не ходи к Трикс, - сказал он.

— Ладно, - согласилась тетушка, смахивая с лица невидимую слезу. Плакать она не умела.

Яусина вся была из шелка, затянутая лентами и вуалями, но ни шелк, ни вуали, ни кружева не скрывали её морщин. Вечерами она сидела перед зеркалом, натирая лицо маслом, жиром и кровью, утром Керина до скрипа затягивала на ней корсет, ноги были красные от мозолей, шпильки впивались в голову, глаза слезились от едких духов, но никогда-никогда Яусина не плакала. Только изображала. Наверное, за этими шелками и перьями давно уже было пусто.

Хемель повернулся и пристально посмотрел на Лена.

— Ты чего улыбаешься? – спросил дядюшка. – Ты смеёшься над нами?

— Нет, дядя, я не смеюсь… - Лен покачал головой. Надо было тихо ускользнуть из-за стола, но он упустил момент.

Яусина шагнула к радио и повернула рычаг, комнату наполнила лёгкая весёлая музыка.

— Я же вижу, не ври… - произнес Хемель тихим голосом.

— Простите, дяденька! - сказал Лен, глядя в пустую тарелку.

Слёзы сами собой навернулись на глаза. Он смотрел, но ничего не видел, мир вокруг помутнел и размылся.

— Простите, дяденька! – тоненьким голоском передразнил его Хем.

Лен промолчал.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! – приказал дядюшка. Он протянул руку к столу, сдвинул тарелку на край, а потом дальше. Она качнулась и полетела вниз. С оглушительным грохотом по полу разлетелись белые осколки.

Ахнула тётушка Яуса.

— Что ты наделал! – сказал Хемель. – Это любимый мамин сервиз! Этому сервизу больше лет, чем мне!

— Простите, дяденька! – Лен ждал ударов, но их не было, Хемель медлил.

— Ты! Ты хочешь убить меня! – закричал он. - Всё, к чему ты прикасаешься - разбивается, мнется и тлеет! Ты ничего не умеешь, только портишь, и портишь, и портишь!

Лен уже слышал эти слова, много раз.

— Встань! – Хемель сдернул его со стула. - На, ты же этого хочешь? – он сунул в его руки другую тарелку. – Бей, чего застыл! Разбей всё!

Тарелка была холодная как лёд. Внутри, в груди, кипел огонь. Лену очень хотелось разбить её, но руки не слушались.

— Чего молчишь? Враньё поперек горла встало? – процедил сквозь зубы Хемель. - Бей давай! Колоти! Всё колоти на мелкие кусочки!

Он выхватил тарелку из рук Лена, размахнулся, кинул. Она звонко цокнула о паркет и разбилась.

— Смотри! Смотри, что ты натворил! – Хем схватил его за шиворот, тряхнул, и бросил на пол, как будто тоже хотел разбить на миллион частей.

Лен сцепил зубы. Если заплачет – будет только хуже.

Хем склонился над ним и произнёс почти по слогам:

— Я добрый дяденька. Добрый?

— Да, добрый! – согласился Лен.

— Склей тарелки, и смотри – чтобы ни один кусочек не потерялся! А если потеряется… что ж, ты сам виноват!

Яусина выключила радио. Музыка хрипнула и смолкла.

Стараясь не наступить на осколки, она подошла к Хемелю и сказала:

— Ты обещал мне новое платье, поехали к Ламбэ, у него в витрине такая прелесть... с золотыми птицами…

Руки жгло, но Лен терпел – ни звука, ни движения.

— Ты обещал, - плаксиво сказала тетушка Яуса.

— Хорошо, - произнёс дядюшка Хемель.

Они ушли. Цокот каблуков стих, и только тогда Лен осторожно встал. На ладонях краснели мелкие царапины. Это ничего, ерунда, пройдёт.

— Фер Лен! О! Чой это сделалося? – В комнату вошла Керина. Она схватила его и потащила за собой.

— Я случайно…

— И чего вы такой неуклюжий? – удивилась кухарка. – Завсегда с вами чой-то случается.

Глава 2

— Разбили и разбили, чего уж тут реветь? – сказала Керина, загребая осколки.

— Но это очень важные тарелки, это любимые тарелки дядиной мамы, - сказал Лен и сам удивился мысленно – у дядюшки была мама?

Керина нахмурила седые брови.

— Нет, фер, мама вашего дяди померла давно, а ентот сервиз трисс Яуса купила тем летом, – произнесла она. – Фер Хемель чегой-то попутал.

Керина пожала плечами и шагнула к мусорному ведру, намереваясь вытряхнуть осколки.

— Нужно склеить, как было! - Лен вцепился в её подол. Мамины эти тарелки или нет - не важно, иногда Хемель врёт, как будто играет в какую-то странную игру. И тогда лучше делать, как он говорит - шкура целее будет.

Керина дернула юбку, стряхивая его, но он только крепче сжал пальцы.

— Да ужо расколото, поздно, понимаете? – сказала она. – Чего их клеить? Тут мелкое крошево, ни в жись не соберёшь!

— Если не склею, дядя в подвале запрёт! – выпалил Лен. Кухарка покачала головой.

Дядя лупил его часто, тетушка — иногда. Лен чуял перемены в их настроении, отливы и приливы, будто был рыбаком, а Хем и Яуса — морем.

Редко доходило до крови. Но бывали дни, когда дядюшка не мог остановиться.

Синяки — это ничего страшного. Лишь бы не подвал.

В подвале качались, мигая, тусклые лампы. Их колебал сквозняк, как будто там, в темноте, кто-то дышал, вдыхал и выдыхал, огромный.

Лен не чуял ног, в горле бурлила горечь, сердце молотило - ещё немного и выскочит из груди.

В тот день он случайно зашёл в дядин кабинет и увидел фукен.

Захотелось потрогать его.

Фукен был холодный и тяжелый, с тонким блестящим дулом и резной рукоятью. «К.К» - две буквы проступали на желтой кости. Не дядины «Х.Л», а какие-то чужие «К.К».

Лен вытащил из рукояти энергоколбу – гладкую овальную капсулу. Прижал её к уху и прислушался, замерев. Откуда-то издали докатилось, как будто кто-то прошептал – «Ким Канарей».

Лен никогда не слышал это имя раньше.

Он вернул энергоколбу обратно, внутри фукена хрустнуло, как будто хрустнул сустав. Лен заглянул в дуло.

Краем глаза он увидел Хема.

— Нет! — выдохнул тот.

Фукен дернулся, из него вылетели красные искры. Оглушительно прогрохотало, побелка посыпалась с потолка.

— Убью! – крикнул Хем.

— Дяденька! – выдохнул Лен.

Хемель схватил его за шиворот, вытащил из рук горячий фукен, и потянул за собой.

— Нет, пустите! Я больше не буду! – крикнул Лен.

— Ты… ты специально! — сказал дядюшка сквозь зубы.

Они спустились в подвал. Свет остался далеко. Лен цеплялся за ворот, пытаясь расстегнуть верхнюю пуговицу — рубашка душила, больно впиваясь в горло. Черно-белое мелькало под ногами. Хем тянул его куда-то в темноту. Пахло скверно — прелым и кислым.

— Я не специально! Это не я, не я! — прохрипел Лен.

— А кто? — спросил Хем.

— Оно само!

Дядюшка уже не слушал. Он отпер одну дверь, потом другую, стало совсем кисло. Вспыхнули тусклые зеленоватые лампы. Хем швырнул его в сумрак.

— Ты умрешь! Понял? Умрешь, когда надо! – крикнул дядюшка. Со скрипом провернулся ключ, Лен остался один.

Руки ещё дрожали от выстрела, в ушах звенело, а сердце тяжело ухало в груди.

Лен поправил рубашку и пересчитал пуговицы — одной не хватало. Жаль.

Он огляделся. Паутина свисала с потолка серой паклей. Ржавые трубы переплетались, будто корни. Чаячье Гнездо крепко и глубоко вросло в землю.

Пахло плесенью и металлом.

Под ногами были серые плиты, над головой - тёмный каменный свод.

Лен увидел машину, похожую на радио, и непохожую – она была больше и страшнее.

Царапины и вмятины покрывали её корпус, пыль клоками висела на рычагах, провода выпали из её нутра, затянутого паутиной. Машина была старая, и как будто мёртвая.

Внутри под железным панцирем вдруг стукнуло. Лен спросил:

— Кто здесь?

Ему не ответили, хотя он ожидал. Вдруг там, внутри – Сим, как в радио.

Лен медленно обошёл машину. Он никогда не видел её раньше.

Зачем она тут?

Холод пробрался под рубашку, а пальцы онемели. В подвале было тихо, оглушительно тихо. Ни крика чаек, ни песен Керины, ни радиоголосов, как будто Примур исчез.

Машина была кусочком чего-то первобытного. Она была в самом начале. Начале чего – Лен не знал, но точно понимал – машина не стирала бельё и не варила кашу.

Он увидел приоткрытую дверцу с маленьким оконцем. Шагнул к машине и прикоснулся к стеклу. Стер пыль, но внутри было темно.

Он дернул за ручку, она заела – дверь не шелохнулась. Пыль осыпалась на пол.

Внутри кто-то зашуршал.

— Кто здесь? – шепотом спросил Лен. Голос был словно чужой, сорвался с губ и тут же смолк.

Кто-то поцокал по металлу когтями. В щель просунулись белые пальцы. Лен отшатнулся, слёзы навернулись на глаза. Пальцы дернулись, на миг исчезли в темноте, а потом на пол выполз белый паук.

Лен выдохнул. Страх отпустил и тут же вернулся, Лен узнал паука – это был примурский ткач.

Встретишь его – бей кочергой! – так говорила Керина.

Раньше Лен видел его только на картинках. Ткач был на гербе Примура, из его паутины делали самый тонкий шёлк, а ядом лечили меланхолию.

Меланхолия иногда нападала на тетю, тогда Яуса доставала пузырёк с мутной водичкой и капала себе в бокал.

— Смотри, не отравись! - смеялся Хемель.

Яд примурского ткача смертельно опасен. Один укус – и всё.

Кочерги рядом не было. Не было ничего похожего.

Лен замер, надеясь – паук сам убежит, но тот никуда не торопился.

Ткачи жили в пещерах Примура еще в те далекие времена, когда никаких Лиманов не было. И будут жить, когда Примур снова станет голым камнем среди Серого моря.

Лен попятился.

— Дядюшка! Вернитесь! Простите меня! — прошептал он и стукнул по двери.

Паук дрогнул и дёрнулся к нему, страшно поднимая передние лапы.

— Кыш! Кыш! Уходи! - Лен топнул ногой.

Паук прыгнул, издавая тоненькое шипение.

— Мама! Мамочка! – вырвалось само собой.

Дверь мертвой машины дернулась, а потом со страшным скрежетом открылась. Пыль клубами вырвалась из темноты.

Кажется, кто-то выплыл оттуда, Лен видел силуэт – маленькое тельце шевелило ручками и ножками, качалась мятая голова.

На миг Лен даже забыл про паука. Кто это здесь, в подвале?

Сквозняк шелохнул пылевое облако, видение смазалось и растаяло.

Паук, растопырив мохнатые лапы, прыгнул.

Лен зажмурился. Ничего не случилось.

Кровь бурлила в жилах, не кровь, а кипяток. Медленно, щурясь, он открыл глаза.

Паук, судорожно шевеля полупрозрачными лапками, висел у него перед носом. Лен видел, как пульсирует его мясистое пузо, а с острых жвал капает мутная жидкость.

— Где мама? – спросил нежный голосок.

Паук тонко пискнул и, мёртвый, упал на пол.

Лен хотел закричать и не мог – язык присох к нёбу.

— Где моя мама? – повторил кто-то невидимый.

Лен знал, что отличается от Хема и Яусины. Вещи говорили с ним на своем странном языке. Картавя и заикаясь, с ним говорил мир, остров, Примур.

Но сейчас, это не ветер свистел, это звучал голос, ломаясь до звона. Это говорил человек.

— Я хочу к маме! – плаксиво сказал он.

Воздух вокруг стал вязкий, густой, как смола.

Лен не помнил свою маму. Но сейчас ему тоже хотелось кричать вместе с призраком.

— Когда это закончится? – прошептал невидимка. Он был везде. Лен не знал, куда смотреть, он смотрел в нутро мертвой машины, надеясь – темнота в ней, такая страшная, не шелохнётся.

— Злой… жестокий… жадный Лен! – сказал голос.

Мурашки поползли по шее. Лампы качнулись и замерли. Замерло всё вокруг.

— Запер в этой жуткой машине! Ненавидишь меня? Хочешь, чтобы мама любила только тебя? – проговорил невидимка.

Лен ничего такого не помнил. Он никого нигде не запирал. Сегодня он видел мертвую машину впервые в жизни.

— Какой-такой Лен? – сорвалось с языка.

— Мой брат! Он убил меня! Обхитрил! Злой, нечестный, ужасный… заманил в ловушку, в эту проклятую штуковину! – Машина дернулась, как будто кто-то стукнул её. – Хочет мучать меня до скончания веков!

— Как…как тебя зовут? – спросил Лен, не чувствуя языка и губ.

— Нимо, я Нимо Лиман, ты когда-нибудь слышал про Лилуйа Лимана? – донеслось из пустоты.

— Да, он захватил Килью Пасть в Принельской битве, мне дядя рассказывал, - ответил Лен.

— Лилуй мой отец! – сказал призрак.

Он давным-давно умер – хотел добавить Лен, но прикусил язык. Кажется, Нимо не понимал, сколько времени миновало с его смерти.

— Значит, твой брат – Лен Лиман, который изобрёл энергосинхрон? – вместо этого спросил Лен.

— Ты знаешь, куда он подевался? – прошептал Нимо. Лен подумал про Серое море, но вслух ничего не сказал.

— Мы с ним связаны, мы почти единое целое, но… сейчас я его совсем не чувствую, - продолжил призрак.

— Наверное, он очень далеко, - сказал Лен, пытаясь вообразить то место, где теперь брат Нимо.

— Его нет в Паучьем Коконе? – Голос прозвучал очень близко, почти над ухом.

— Нет, - ответил Лен.

Про Паучий Кокон иногда вспоминала Яуса, но всегда мельком. Это был дом, старинный особняк, родовое гнездо Лиманов. Из множества кусочков Лен собрал лишь призрачный образ, при мысли о Паучьем Коконе ему всегда представлялось нечто серое и круглое, обмотанное паутиной.

— Гадкий, злой, жадный! – не унимался Нимо. – Он свободен как птица, а меня запер в этой железяке! – Ржавая махина дёрнулась, на пол посыпалась пыль.

— А что это за машина? – спросил Лен.

— Ты не знаешь? – удивился призрак. – Это ведь и есть энергосинхрон.

— Правда? – Лен посмотрел на машину внимательно, стараясь запомнить каждый её винтик.

Энергосинхрон самое великое изобретение человечества, говорил Хемель. Но ничего великого, кроме размера, Лен в ней не увидел. Только страшное.

— Ты… ты слышишь меня… – вдруг сказал Нимо.

— А что тут такого? - спросил Лен.

— Ты первый такой… как странно, кто ты?

— Я… никто… просто мальчик.

— Иногда здесь бывают мальчики, но все они глухие!

— Какие мальчики? – спросил Лен. Призрак вздохнул, а потом прошептал ему в ухо:

— Ты помоги мне, я тебе всё-всё расскажу.

Повисла пауза. Показалось – Нимо исчез так же внезапно, как возник. Но потом под сводом хрустнуло.

— Там, сбоку, в машине есть выемка, подойди, - прошептал Нимо. Как заколдованный Лен шагнул к энергосинхрону.

— Слева, - подсказал невидимка.

Там, и правда, была круглая прорезь в корпусе.

— Засунь туда руку, - приказал Нимо. Лен встал на колени и послушно сунул руку в темноту, пальцы нащупали шершавое и холодное.

— Это я, - прошептал призрак, - вытащи.

Лен вытянул наружу металлическую капсулу. С грохотом она упала на пол и покатилась в угол, за ней натянулись провода.

— Это не ты, это - энергоколба, - сказал Лен.

— Я немного тут снаружи, и немного там, внутри, - произнёс Нимо холодным тоном.

— Внутри энергоэхо, - сказал Лен. Мысли запутались.

Над ним повисло тяжелое молчание, лампы загудели громче.

— Я хочу к маме, понимаешь? – сказал Нимо. – Разбей эту штуку, разбей её!

— Нет, - сказал Лен, - я не могу.

— Всё ты можешь! Там, за машиной, есть железяка, возьми её…

— Нет… я не могу! – повторил Лен.

— Я раздавил паука, я спас тебя, помнишь? – спросил Нимо, и продолжил на одном дыхании, - Ткачи страшно ядовиты, но их яд… он убивает очень медленно …

Ноги стали ватными, на губах проступила горечь.

— Выпусти меня! – прошелестел призрак. В его голосе звенели, переплетаясь страх и ярость.

— Я не могу, - сказал Лен, неизвестно откуда, он знал – Нимо нельзя наружу.

— Тогда я убью тебя! – прошептал призрак.

Судорога скрутила тело. Навалилась непроглядная тоска. Воздух стал вязкий, как смола. В агонии Лен видел мальчиков, и все они кричали.

После еще много ночей он просыпался весь в поту, отбиваясь от Нимо.

Сначала всегда были ласковые руки, белые и мягкие, как облака. Они обнимали его, и кто-то шептал, что спрячет его и унесёт далеко-далеко.

Вокруг было светло и радостно, но всегда… всегда свет гас, а пальцы превращались в лапки. Паучьи мохнатые лапки.

Потом кричали мальчики, Лен тоже кричал… и просыпался в своей постели. Иногда его будила кухарка.

Керина заботилась о нём, как могла. Рядом с ней было тепло и уютно. Вряд ли она знала про мёртвую машину. Подумаешь, какая-то рухлядь стоит в подвале, мало ли в Чаячьем Гнезде хлама?

Сегодня Керина собрала все осколки, даже самые мелкие, а потом – отдала их Лену. Кроме того, на кухне нашёлся клей, вязкий и жёлтый как патока.

В печке потрескивал огонь, пахло мукой, за окном качался сиреневый куст.

Одна тарелка склеилась легко, а вот вторая – только наполовину. Лен пробовал так и этак, пока до него не дошло - одного осколка не хватает.

Он похолодел от страха.

— Чегось? Не слаживается? – спросила Керина.

— Не хватает куска, - ответил он.

— Навернось, он там остался, - подсказала кухарка, неопределённо махнув рукой.

Лен вернулся в Жёлтую гостиную. Он нашёл осколок под столом, в дальнем углу. Сердце наполнилось радостью, когда кусочек фарфора оказался в пальцах.

А потом Лен услышал голоса. Сначала далекие, они приближались. Яусина и Хемель, кажется, спорили.

— Время поджимает, нам нужен стабилизатор, – сказала тётушка.

— Любой ценой? – почти по слогам произнес дядюшка.

— У нас просто нет выбора. – Голос Яусы звенел, она говорила шепотом и одновременно – оглушительно громко.

— Всыпать бы Леннизу… ведь это он нарочно… с ним с самого начала всё было не так! – сказал дядюшка.

— Да, Ленниз дурной мальчишка, но он уже наказан, - заметила тётушка.

— Этого мало! Мало! Он сломал энергосинхрон! – выдохнул Хемель.

Мурашки поползли по спине, дыхание перехватило от одного только слова.

Э – не – рго – син – хрон.

— Тише, братец, всё будет хорошо, - ласково произнесла тётушка. - Я отравлю Керину, так или иначе нам всё равно придётся от неё избавится. Ей много не надо, она уже старая. Капля за каплей, день за днём, постепенно ей станет хуже. Все решат, что сердце остановилось, как было с нашим дядей Акселем. Помнишь?

— Помню.

— Настройщик принесёт энергосинхрон… - продолжила Яуса.

Лена опять проняло до костей. Как это – «принесёт»? Ведь энергосинхрон уже в доме, там – в подвале. Или… есть какой-то другой? Вряд ли кто-то сумеет сдвинуть энергосинхрон из подвала с места. Кто такой этот Настройщик?

— Если поймают, нам конец, смертная казнь, ты понимаешь? – спросил Хемель.

— Не бойся, - сказала Яуса. – Мы будем у всех на виду, всё сделает Лен.

— Лен? – В голосе дяди звенело изумление.

— О нём никто не знает, никто на всём Примуре, кроме нас троих, а Керина уже никому не скажет, - продолжила тётушка. – Он украдёт стабилизатор, и мы сможем…

— Твой план, несомненно, прекрасен, но после кражи, дом обыщут, и найдут энергосинхрон в подвале.

— Другого плана у меня нет!

— В нём слишком много дыр, надо всё хорошенько обдумать…

Хемель и Яусина, шаг за шагом, медленно ушли. Лен вернулся на кухню оглушенный.

Мысли запутались. Керина, настройщик, Ленниз, энергосинхрон.

— Фер, вы чего-то какие-то бледные! – сказала кухарка и пощупала его лоб. Рука у неё была жаркая и грубая.

— Нашли осколок-то?

Лен показал ей кусочек фарфора.

— Ну, слава Кевралю! – выдохнула она и отвернулась, взялась за кочергу – зафыркали в печке угли.

Дверь, ведущая в сад, была открыта. Чад и пар танцующим облаком вырывались наружу.

Хотелось тоже вместе с ними – за дверь… и выше-выше-выше, туда, где нет ни Хемеля, ни Яусы, ни Нимо.

— Ну, Климе, братец, поторопись! — сказала Керина чайнику. Лен никогда не слышал, чтобы она говорила с метлой, сковородой или теркой. Кухарка не болтала с радио, как тетушка Яуса, но говорила с чайником, словно они, Керина и Климе, и правда, были братом и сестрой.

Запахло парусами. Вокруг клубилась мука, скорлупа сыпалась под ноги, клацали ножи и звякали ложки. Парусы у Керины всегда получались толстые с палец и никогда — круглые.

Кухарка ворочала тесто, повернувшись к Лену широкой спиной.

— Керина, - позвал он её.

— Чего вам, фер? – спросила она.

— Уходи отсюда.

— Откуда? – Она оглянулась, вытерла руки о передник. – С кухни, что ли?

Керина смотрела на него круглыми глазами.

— Из Чаячьего Гнезда, - пояснил он.

Керина улыбнулась, а потом со смехом произнесла:

— Шутки шутите? Я – уйди? Да куды? Мне отсих одна дорога – к Моори на тот свет.

Глава 3

Нить лопнула. Яуса кольнула палец иглой. Гобелен сморщился, как будто насмехаясь над ней.

— Чтоб тебя! — сказала она. — Не муслин, а паутина!

Она вышивала гобелен, сколько Лен себя помнил. На полотне полумесяцем лежал Примур, не город – остров Примур.

Яусина будто сказку рассказывала. Плела и распускала — у сказки этой не было конца, но было начало.

Из пучин морских поднялось Чаячье Гнездо. Долго волны носили ил, пески и соль, намывая берега вокруг него. Так мало-помалу и вырос Примур.

Всегда здесь жили они, Хемель — морское чудище раньше, сейчас старик, похожий на мурену, Яуса — русалка, почти уже морская пена, и Керина — течение, которое ворочает и мелет без конца.

Лену не было места в этой сказке. Ночами он бродил по Гнезду потерянный — искал свое начало, но дом молчал, холодный и чужой.

Иногда во снах Лен видел женщину, она шептала, склоняясь к нему:

- Мама здесь, не бойся. Я спрячу тебя, унесу далеко-далеко, никто не найдет.

Никогда он не видел её лица, слышал её пальцы и запах, но лицо оставалось размытым пятном. Во сне было радостно и легко, просыпаться совсем не хотелось. Но темнота накрывала их, его и маму, всегда, каждый раз, и он просыпался в холодной постели, озираясь, ища руки матери, но никогда не находя их.

Мамы не было на гобеленах. Но она была, Лен знал, гобелены врут. Врёт Яусина. Он давно ей не верил.

— Тётушка, - позвал он. Она оглянулась, пуская густой сигаретный дым.

— Чего тебе, сладенький? – спросила равнодушно.

— А у вас есть мама? – выдохнул Лен.

Тётушка усмехнулась, стряхнула пепел в чашку и ответила:

— Да, конечно, вернее – была, она умерла давным-давно.

— У дяденьки Хемеля тоже? – спросил он осторожно.

Плечи Яусы поднялись, брови - тоже, она беззвучно рассмеялась.

— Ну, да, глупышка! Нашу маму звали Фисс…

— У всех бывают мамы, правда? – спросил он. Тетушка замерла, лицо её вытянулось.

— Нет, не у всех, - сквозь зубы процедила она, - у тебя нет мамы и никогда не было.

Лен опустил голову и посмотрел себе под ноги.

— Ты появился здесь, в Чаячьем Гнезде, из ниоткуда. Однажды утром я нашла тебя в корзине с мусором, – продолжила Яуса.

Сердце сжалось от её слов, слёзы сами навернулись на глаза, он привычно смахнул их ресницами.

— Так иногда бывает, - голос тётушки звучал уверенно, - Иногда дети самозарождаются… в корзинах, в птичьих гнёздах и в колодцах. Ну, знаешь, это какая-то химическая реакция…

— А Нимо, он тоже самозародился? Там, в подвале? – Лен посмотрел на Яусу искоса.

Тётушка побледнела, глаза её забегали, она отвернулась. Продолжила втыкать иглу в полотно. Нитка путалась, ткань скрипела.

— Не понимаю, какой ещё Нимо? – спросила она. Вуаль на её голове дрожала.

— Который живёт в энергосинхроне, - уточнил Лен.

— Ничего не знаю ни про Нимо, ни про энергосинхроны! – выпалила Яуса.

Настаивать Лен не стал, знал – она врет, но надоедать ей – рискованно, побьёт своим веером, останутся красные полосы.

Яусина опять принялась распускать стежки, её пальцы выдирали муслин из полотна грубо, Лену было почти больно глядеть на это.

Он перевел взгляд на портреты.

Внимательно, сквозь очки в тонкой оправе за ними, Яусой и Леном, следил Лен Лиман. Он не знал ничего про маму, но знал про Нимо.

— Простите, тётушка, я пойду в сад! – сказал Лен и попятился к выходу.

— Ступай! – разрешила Яуса, продолжая рвать нитки.

Он вышел из Желтой гостиной, но отправился не в сад, а на второй этаж – в библиотеку.

Читать он умел. Его научили антиколбисты, не те - из радио, другие – с красных фанерок. Лозунги.

Лен и сам не понял, как это случилось. Сначала они, слова на фанерках, просто шуршали, потом он начал различать отдельные буквы. Первое слово, которое он прочел на фанерках, кричало — «Антиколбисты!». Оно сложилось само собой, а за ним и другие - «Импульс в каждый дом! Впереди только будущее! Бей антиколбиста-терорриста!»

Он смог читать заголовки в газете, «Примурском рыбаке», потом ему попалась книга рецептов, и он осилил её от начала до конца, половину не понимая.

В прошлом году, зимой, Лен нашёл библиотеку. Вернее, он наконец-то понял, кто там шумит за дубовой дверью. Это были книги - сотни, тысячи, миллионы, миллиарды слов шелестели, шептали, фонили. Звали.

Яусина читала только модные журналы, Хемель - газеты, Керина не читала вовсе. Библиотеку закрыли давно, а ключ повесили на связку и забыли.

Лен украл его, это было легко.

Он открывал книгу за книгой, читал и не дочитывал, бросал на полуслове, понимая и не понимая. Так из обрывков, как из кусочков, он составил мир, мир, который был за стенами Чаячьего Гнезда.

Лен знал – его окружает океан, потом воздух, а потом космос.

У деревьев есть ветки и корни. Нет прошлого, а будущее только будет. Вода бывает жидкая, твердая и газообразная. Сны иногда пророческие. Люди иногда воюют. И всегда – умирают.

Бывают сёстры и братья. Бывают отцы и матери.

А он мыслит, значит – он существует.

Некоторые книги сводили с ума - их Лен обходил стороной. Другие он не понимал - буквы были странные. А порой попадались книги, похожие на модные журналы. От них голова пустела.

Сегодня Лен огляделся - никого, он достал из кармана ключ. Скрипнул замок, дверь открылась.

В библиотеке было темно, но Лен нащупал выключатель и нажал – синеватый свет рассеял пыльные сумерки.

Здесь пахло старой бумагой. А ещё – скелетами.

Странное чувство, хрупкое, как тонкое стекло, и звенящее, как стрекот кузнечиков, появилось в груди. Как всегда. Лен был здесь непрошенным гостем.

Он тоскливо поглядел вперед - полки тянулись и тянулись — пыльные руины. Он ступил в лабиринт, затаив дыхание, протянул руку и, касаясь корешков указательным пальцем, пошел вглубь.

Он искал букву «Л» и вскоре нашёл. Она блестела.

— «Лингвистические игры стран востока», «Логика и Поэтика Древнего мира», «Логарифмы и Цепи-Антагонисты»… - читал он тихо.

Палец наткнулся на черный корешок с золотистыми буквами.

— «Лен Лиман. Жизнеописание великого изобретателя» - прочитал он, вытащил книгу и стряхнул с неё пыль.

В носу засвербело, пальцы стали сухими.

Лен открыл книгу и погрузился в буквы.

«Лен Лиман родился на острове Примур тридцать первого мооря однатысяча семьсот девяносто девятого года, на границе двух столетий, и вся его жизнь будто пронизана злым роком.

Отец его - Лилуй Лиман прославил имя Лиманов в Принельской битве, которая стала переломным моментом обороны Примурских островов в войне с накличанами. Враги называли его Каменный Лоб, были в этом прозвище - и уважение, и насмешка, имя это целиком и полностью передавало суть Лилуйа Лимана. Он никогда не отступал. Упорству его могли позавидовать скалы – так говорила про него жена Айа Саван. Её выдали замуж насильно, Айа была младше Лилуйа на семнадцать лет и встреча их была случайностью. Не равные по происхождению, они жили «как будто в разных мирах». Айа Саван, дочь священника, и Лилуй Лиман, атеист, ни во что не верящий, кроме клинка, встретились на празднике Свистославеня – древнем языческом таинстве, прославляющем Моорь, которой поклонялись островитяне до христианства. Праздник этот давно лишенный кровавого смысла, остался на Примуре, как дань прошлому, в нём и по сей день участвуют почти все жители острова. Люди идут по дороге через город Примур от Моорной отмели до Хемелевых скал в красных масках, которые называются – Братья.

В этой-то веренице и столкнулись плечами Лилуй и Айа. Он сразу влюбился, а она скрылась в толпе, даже не посмотрев на него. Говорят, многие месяцы он искал её, исхудал, и забыл любовниц, а когда нашёл, Айа сказала, что никогда не выйдет за него замуж. Более того, до конца своих дней она повторяла – её там, на шествии к Хемелевым скалам, не было. Айа была влюблена в другого, но Лилуй Лиман осыпал её отца золотом и тот отдал дочь, несмотря на её угрозы скинутся с тех самых злополучных скал.

Можно сказать, нечаянная встреча в толпе на празднике Свистославеня стала той точкой, от которой можно отсчитывать жизнь Лена Лимана. И там же, но спустя многие годы, в толпе красных масок его жизнь оборвется. В этом тоже есть какой-то печальный рок…»

Глаза защипало. Лен закрыл книгу, потом пролистал её, мельком поглядывая на буквы, надеясь на удачу встретить имя Нимо, но этого не случилось. Придётся читать всё, или почти всё – с тоской подумал он. Жизнеописание не было толстым, но осилить книгу зараз он не мог.

Лен поёжился и огляделся. Откуда-то тянуло холодом, но откуда – не понятно. Ноги онемели, шея затекла, а в носу свербело от пыли.

Лен спрятал книгу за пазуху, вернулся к двери, осторожно приоткрыл её – в коридоре было тихо. Дядюшка Хемель ещё утром уехал куда-то по делам. Яусина вышивала гобелен, а Керина суетилась на кухне.

На цыпочках он прокрался в свою комнату и спрятал книгу под подушку, а сам отправился на улицу. Читать среди бела дня опасно, если тётушка застанет за книгой – осыпет вопросами, и чего доброго – отберёт ключ. Лен давно усвоил – кое-что ни Хемелю, ни Яусе говорить нельзя. Говорить нельзя, пока не прижмут к стенке.

Он провёл весь день в саду, ковыряя землю, мастеря мосты для муравьёв и кидая камни в прокисший колодец. Мысли о Нимо, энергосинхроне и Лене Лимане не покидали его, маячили где-то на краю сознания. Сейчас в ярком свете дня ему стало жаль несчастного Нимо. Лен умел считать, и он посчитал. Изобретатель родился в одна тысяча семьсот девяносто девятом. Наверное, Нимо родился чуть позже или чуть раньше, ведь они были братьями. Сегодня уже одна тысяча девятьсот двадцать пятый, получается – призрак родился сто двадцать лет назад. Наверное, он там, в подвальной темноте уже лет сто.

Сто лет взаперти, в одиночестве, без солнца и без ветра. Лена прошиб озноб от мыслей. Чем Нимо заслужил такую муку?

Как он провёл сто лет в скорлупе и не сошел с ума? Почему его родители, Лилуй и Айа, не спасли его?

— Вы чегой-то такие задумчивые? – спросила Керина, когда он вернулся в дом.

— Да нет, ничего, - промямлил он, помыл руки и отправился в Желтую гостиную. Попутно он вспомнил о собственной маме – она ведь тоже оставила его, отдала тетушке и дядюшке, а сама исчезла.

— О, милый! – сказала Яусина, - Сегодня мы поужинаем вдвоем, Хемель еще не вернулся.

Лену было все равно.

Яусина клацала ножом и вилкой, смакуя красную рыбу, заливая ее вином. Лен ковырялся в еде, есть совсем не хотелось, в горле стоял колючий ком.

Хорошо – рядом нет Хемеля, он бы заметил и разозлился. Тетушка ела, не глядя на Лена, как будто его не было.

Зато все портреты, почти все мертвецы семьи Лиман, смотрели на него не мигая.

Рядом с Лилуйем висел портрет втрое меньший и всемеро более скромный. Это была Айа Саван, при жизни насильно отданная Лилуйу, она и после смерти смотрела на него искоса, с укором. Молодая и красивая, а он дряхлый старик. Наверное, всё-таки Айа сдержала свое слово и сбросилась со скалы.

Странно, но других жен на стене не отыскалось, была еще одна дама, но она явно была урожденная Лиман. Она висела рядом с первым Лиманом, но чуть ниже. Похожая на тетушку и звали её тоже Яуса.

— А кто эта женщина, там? – спросил Лен.

Яусина отвлеклась от еды и посмотрела на стену.

— Это… это Яусина Лиман, - донеслось до него. – Она была сестрой моего прапрадеда, Имо Лимана.

Лен поглядел на стену, но никакого Имо не нашел.

— Он умер молодым – сердце надорвал, его жена Миа, ушла за супругом, отравилась паучьим ядом. Они оставили сиротами пятерых детей. И тогда Яусина, позабыв о себе, забрала детей и вырастила их одна. Она была не женщина, а скала.

Лен вспомнил прозвище Лилуйа – «Каменный Лоб», и подумал – все они, Лиманы, не люди, а камни.

— С тех пор дочери Лиманов не выходили замуж, - продолжила Яуса, - Мы оберегаем наших братьев, всегда начеку.

Звучало это страшно и странно. Лен хотел спросить, почему среди портретов нет Имо и Мии, но прикусил язык. Это была почетная стена Лиманов, но может быть, есть и другая стена – позорная.

Наверное, там и Нимо висит.

Мысли, сделав круг, вернулись к энергосинхрону.

Книга никуда не делась, повалившись на кровать Лен нащупал её холодную обложку.

— Спите, фер, тихой вам ночи! – сказала Керина, подоткнула одеяло и выключила свет. Скрипнула дверь, кухарка ушла, шаги её растаяли в темноте.

Он ещё долго лежал не шевелясь, слушая как потихоньку засыпает Чаячье Гнездо, перекладывая мысли в голове так и сяк, но все равно им было мало места. Наконец, замолчало радио, стих кипящий кухонный котел, хлопнула дверь тетиной спальни.

Все, кажется, улеглось, Лен включил фонарик, припасенный заранее, направил луч света на часы. Было почти двенадцать.

Он открыл «Жизнеописание Лена Лимана», и уже начал читать, когда вдруг услышал шаги. Это вернулся домой дядюшка Хемель.

Иди мимо, иди спать – мысленно попросил Лен, захлопнул книгу, выключил фонарик и залез под одеяло. Спина моментально взмокла. Дверь скрипнула, тусклый свет полосой лёг на пол. Лен зажмурился и уткнулся в душную подушку.

Хемель подошел к его постели. От него пахло вином, он дышал тяжело, половицы под ним скрипели – дядюшка еле стоял, качался, как лист на ветру.

Лен почти не дышал, он ожидал – Хемель скинет его на пол и побьет.

Вот-вот, сейчас… но тот вдруг отшатнулся от кровати и пошел назад – в коридор, заскулила восточная лестница.

Куда это он? Страх и любопытство смешались внутри, Лен открыл глаза и прислушался. Внизу скрипнули парадные двери.

Лен откинул одеяло, и босиком, как был, пошел за Хемелем. Фанерки цедили лунный свет. Пол был холодный, ступни липли к нему, собирая песок и пыль. Жар постели остался позади. Осторожно Лен сошел по ступеням на первый этаж, он увидел парадные двери, открытые настежь.

Хем был в саду. Его тонкий силуэт мелькнул и исчез в кленовой тени.

Лен выскочил наружу. Луна, похожая на серебристую пуговицу висела высоко в черном небе. Сердце барабанило внутри, и казалось – оно сейчас разбудит всех вокруг.

Лен поспешил за Хемелем.

Дядюшка обошел колодец, потом раздвинул сиреневые кусты, перешагнул неглубокую канаву и остановился перед старой беседкой.

Лен иногда играл здесь - прыгал с камня на камень, собирал слизней в банку и строил домики из мусора. Веранда прогнила насквозь, крыша её лопнула и разломилась надвое, балясины облезли, а ступени покосились.

Здесь всегда, даже летом, было прохладно.

Хемель остановился, плечи дрогнули, а потом он повалился на землю. Дядюшка горько пьяно плакал, рвал траву и давился слезами. Лену даже показалось… или не показалось - Хемель ел землю.

Страшно, но не отвести глаз. Язык присох к нёбу, и жарко и холодно одновременно.

— Иди отсюда, - донеслось до него. Сердце чуть не лопнуло, рядом оказалась Яуса. Как будто возникла из воздуха.

— Брысь, говорю! – прошептала она. Он отшатнулся, отошел, тётушка проплыла мимо, белая и тихая, как призрак.

— Ну, уймись! Не плачь! – Яусина опустилась на колени, халат её сложился складками, как веер. Она взяла Хемеля за руку, поймала его лицо и прижала к себе. Он вдруг умолк и замер.

— Бедный мой, несчастный мой Хеми, - прошептала Яуса, подол её ночной сорочки почернел, как будто пропитался страхом.

Хем жалобно заскулил.

— Приляг, отдохни, - она рукой похлопала по своим коленям. Хемель послушно опустился и положил на них голову. Он закрыл глаза.

— Всё пройдёт, все пройдёт. - прошептала тётушка, платком стирая грязь с его лица.

Лен вернулся в дом, залез в кровать и провалился в глубокий темный сон. Эта странная ночь, белое лицо Хемеля, его безумный крик, мокрый подол тётушки Яусы, её тихое шипение – навсегда отпечатались в его сердце.

Глава 4

«… Лилуй родился в одна тысяча семьсот шестьдесят втором году, к тому времени от деревни Паучий Кокон осталось одно название, а ещё старый дом, который построил когда-то тот самый безымянный Лиман. Деревня слилась с городом Примуром ещё при Акселе Лимане, дедушке Лилуйа, позже, уже вернувшись с войны, сам Лилуй разрушит дом безымянного Лимана до основания, а на его месте построит особняк, по старой памяти его назовут Паучий Кокон.»

Лен продолжил читать среди ночи, когда проснулся не знамо отчего - то ли крикнула чайка, то ли ветер скрипнул окном.

«… Род Лиманов связан с тремя географическими точками, но откуда они пришли – до сих пор неизвестно. Отсчет свой ведут от безымянного Лимана, который родился в одна тысяча шестьсот тридцать четвертом году (или в одна тысяча шестьсот тридцать шестом – точная дата утрачена). Место рождения или Паучий Кокон или Чаячье Гнездо или Пустые Раковины.»

«… Живут на Примуре до сих пор Нисоны, Ямьюны и Антеи - первые переселенцы на Примурские острова, начавшие свой род задолго то появления безымянного Лимана, но вклад именно Лиманов в преображение острова огромен – никто из прежних хозяев Примура не может похвастаться такой же небывалой удачей. В какой-то момент стараниями именно Лиманов, Примур станет едва ли не центром цивилизации… »

Лен перелистнул несколько страниц, лишь мельком поглядывая на строчки. Потом глаза зацепились за слово «пауки», он продолжил:

«… Лимо Лиман, старший сын безымянного Лимана, основал на Примуре производство шёлка. Раньше здесь выращивали лён, а пауков-ткачей уничтожали огнём, к слову - на острове Мурисы когда-то давно тоже обитали пауки-ткачи, но их полностью истребили к концу пятнадцатого века. Здесь же, на Примуре, они жили и живут, как прежде. Дикие пауки-ткачи агрессивны, чувствительны к свету и ядовиты. В былые времена от их укусов погибали от семнадцати до тридцати человек в год. Удивительно, но Лиманы смогли с ними сладить. Более того – они вывели менее агрессивный вид пауков-ткачей, который и по сей день используют в производстве шелка. Секрет Лиманов остался секретом, мы уже никогда не узнаем, как они…»

Лен вспомнил паука из подвала, его белые мохнатые лапы и жвала.

«… Лимо Лиман прославил маленький остров, затерянный в Сером море, всю жизнь провел в труде и оставил в наследство прибыльное дело. Но в одна тысяча семьсот шестьдесят пятом его праправнук Иман Лиман продал производство шелка. Так что Лилуйу Лиману от безымянного Лимана достались только фамилия, старый дом, и ежегодные проценты с шелковой мануфактуры.»

Лену стало тоскливо от незнакомых имен и слов, нигде на горизонте не было никакого Нимо, но он вдохнул, выдохнул, пропустил еще несколько страничек и продолжил искать.

«… Лилуй был средним ребенком Имана Лимана и Лорисы Антей, за четыре года до него в семье родился Фе, а четыре года спустя – Трикс. Фе родился с деформированной челюстью и погиб от случайного выстрела, возможно совершил самоубийство, когда ему исполнилось двадцать. Лиманы называли это просто роковой случайностью. С лицом Трикс всё было хорошо, но в раннем возрасте она тяжело переболела менингитом и стала слабоумной. Родители стыдились её и как только поняли, что она навсегда останется по развитию малым ребенком, отослали к дальней родне в Пустые Раковины.»

«… После внезапной смерти Фе, шестнадцатилетнего Лилуйа отправили обучатся военному делу в Нелбург, уже тогда стало ясно – очень скоро Примурские острова накроет долгая война. Так и случилось, седьмого лунаря одна тысяча семьсот восемьдесят первого года, накличане пересекли Аз-пролив и высадились на остров святой Мурисы. Девятнадцатилетний Лилуй, еще не окончив обучение, оказался на поле боя, в печально известной битве при Антеях…»

О Великой Наклицкой Войне иногда вспоминал дядюшка Хем, он ненавидел накличан всем сердцем. Жадные дикари, мало похожие на людей, пришли с юга, всё сожгли, пожрали и оплевали.

«…Ещё спустя год накличане были на Примуре, под оккупацией остров оставался вплоть до одна тысяча семьсот восемьдесят седьмого, Лилуй Лиман вернулся домой с мечем и пушкой, уже опаленный сражениями, тогда-то он и получил прозвище, которое осталось с ним до конца его дней…»

«… Лилуй вернул всё, что когда-то принадлежало его семье, но распроданное и проигранное в худшие годы, даже торговый дом на Кевральской улице, Чаячье Гнездо, оказался в его руках. Таким образом Паучий Кокон, Чаячье Гнездо и Пустые Раковины вернулись к Лиманам…»

«… Лен Лиман родился в необыкновенной семье, и на него возложили большие ожидания. Других детей у Лилуйа и Айи так и не случилось.»

Лен перечитал эти строки, не веря своим глазам. Он не понимал, как это – «не случилось», ведь был же Нимо! Был, не приснился!

«…Мальчик рос болезненный и мнительный, не похожий на отца, но похожий на Лиманов, поэтому никто не сомневался в их родстве…»

Лен вспомнил лица из Желтой гостиной, и мысленно согласился. Лилуй был толстый с хитрыми горящими глазами, а его сын – тонкий, почти прозрачный, глядел с портрета с немым сомнением. И вместе с тем, оба они, непохожие друг на друга, были как будто отражениями других Лиманов. И продолжением самого первого, безымянного.

«…Всё свое детство Лен Лиман провёл в Паучьем Коконе, в тени своего отца в прямом и переносном смысле. Оказалось, мальчик не переносит солнечных лучей. Как-то в письме сестре Айа призналась, что Лилуй едва не убил своего сына - убежденный, что Лен выздоровеет сам собой, если хорошенько опалить его солнцем, он оставил его на пекле. Ничего не вышло, стало только хуже - на коже остались рубцы, а мальчик рыдал, стоило отцу появиться рядом. «Слюнтяй!» - говорил Лилуй…»

«…Лилуй и Лен были словно из разных миров, как написала однажды сама Айа – «Муж мой - Солнце – палящее и пепелящее, а сын – Луна – холодная и далёкая». Она не смогла полюбить Лилуйа, но со временем прониклась сочувствием и смирилась со своей судьбой. Лена она обожала.»

«… Он был странным, мог часами играть сам с собой и очень поздно начал говорить, а когда начал – его понимала только Айа. Лилуй Лиман хотел отослать сына с глаз долой, думал, что сын слабоумен, как Трикс. Айа заступилась за Лена, сказала, что уедет вместе с ним. Лилуй не отпустил её, он всё ещё очень любил свою жену. Хотя и сердился на неё из-за того, что она не смогла родить ему других детей.»

Лен никак не мог понять, куда подевался Нимо. Приснился ему? Померещился? Или Нимо соврал про Лена и Лилуйа? Зачем? И могут ли призраки врать? Голова закружилась от мыслей.

«… Отец хотел обучить его военному делу, он мечтал о сыне таком же отважном и сильном, как он сам, но скоро стало ясно - Лен растет совсем другой, его мало интересуют сражения и военные тактики, он где-то всё время витает, а ещё – его преследуют неудачи…»

«… Лен Лиман с раннего детства был как будто на волоске от смерти, и не всегда по вине своего отца Лилуйа. Он падал с лестниц, из окон и с лошадей, тонул везде, где можно захлебнуться, трижды падал в колодец, однажды — это случилось среди бела дня – он чуть не умер в ванной. Его одежда горела от фейерверка, а ещё – от искры костра, в котором жгли сухую листву. Он давился едой, его жалили осы, и кусали псы. Айа Лиман писала своей сестре – «Не знаю, как спасти сына от этого проклятия, не верю в проклятия, но как объяснить иначе все эти невероятные совпадения – не знаю. Словно каждая вилка, каждый гвоздь и каждая ступенька в Паучьем Коконе хочет убить его. Я вытаскиваю его из темноты, из смерти, день за днем с самого рождения, и боюсь – однажды не успею, буду ловить его в бездонном омуте, а поймаю только пустоту…»

«… Лилуй Лиман тоже упрямо не верил в проклятия, он думал – сын шкодливый и дурной, а иногда – просто притворяется, ему нравится, когда вокруг него все прыгают, жалеют его и гладят по голове. Лилуй, прозванный врагами Каменным Лбом, решил проучить сына. Он сделал вид, что ничего не происходит, когда однажды за ужином Лен вдруг побелел и упал на пол. Айа не видела - в тот день ей нездоровилось, она легла спать раньше обычного. Прислуга доложила хозяйке, что с Леном случился приступ, когда тот уже посинел. Терпение Айи и лопнуло. Она забрала Лена и уехала в Чаячье Гнездо…»

Лен поглядел по сторонам, ему вдруг стало очень страшно, но потом продолжил читат.

«… она ещё долго не подпускала Лилуйа к сыну. Хрупкая маленькая женщина, но Каменный Лоб побаивался её, вернее – он не хотел её потерять, в конце концов, ему пришлось смириться с тем, что его сын никогда не станет воином…»

«… Правда, в Паучий Кокон Айа и Лен не вернулись, они иногда навещали Лилуйа, но никогда не оставались даже на ночь. Айа обнаружила, что в Чаячьем Гнезде её сыну полегчало - кипящие котлы, колодцы и лестницы, наконец-то, успокоились. Они, мать и сын, остались в торговом доме Лиманов, скромном и светлом. На окна навесили дополнительные ставни, помня про светочувствительность Лена…» - Он поглядел на окно, и, правда, обнаружил на них петли. Странно, раньше здесь не было фанерок… даже не верится.

«… Лен почти не выходил из дома, Чаячьего Гнезда, бледный, как призрак, занимался странными забавами, но очень рано Айа поняла – ум её сына необыкновенный, и нечего его тратить на военную муштру. Она нашла учителя, Агнифика Мана, математика и физика, он тоже обнаружил поразительные способности Лена. Лилуй остался в стороне, не мешая поискам Айи, но и не помогая ей. Если бы не стойкость матери, отец всенепременно впихнул бы Лена в бушлат, но история не знает сослагательного наклонения…»

«… Вскоре учитель, Агнифик Ман, стал Лену ближе, чем отец.»

«… Агнифик Ман знал, что его ученика преследует нечто зловещее из Паучьего Кокона. В своих дневниках он скользь упомянул некое существо, которое видел только однажды – оно парило в воздухе, плакало и шевелило конечностями, похожее на уродливого младенца.»

Дыхание перехватило. Лен не знал, что такое «младенец», но описание – «парило в воздухе и шевелило конечностями» — это был Нимо.

Книга выпала из рук, упала с треском на пол. Лен отмер и огляделся. Прислушался. Ему показалось, Нимо где-то рядом, он почти различил тихое дыхание, почти ощутил его загривком.

Лен потер затёкшую шею, странное чувство исчезло. Он поднял книгу, снова огляделся. Вокруг было тихо. Никакого Нимо.

Он прикован к мёртвой машине, вернее - к энергоколбе. Он «немного снаружи и немного – внутри. Злится, кричит, и бьет по металлу.

Лен боялся Нимо и одновременно – жалел. Все-все про него забыли. Нет не забыли, притворились, будто его не было, но…тётушка Яуса знала про энергосинхрон – кажется, ей стало очень страшно, когда она услышала имя Нимо.

«…Летом одна тысяча восьмисот четырнадцатого года Айа Саван умерла во сне в своей кровати, у неё остановилось сердце, Лену тогда шел пятнадцатый год. Лилуй горевал очень долго, и в горе этом почти позабыл про сына, правда – тот и не заметил, они уже давно отдалились друг от друга, вернее, никогда и не были близки. Смерть Айи мало повлияла на жизнь Лена, он продолжил изучать математику, физику и химию. Агнифик Ман порекомендовал отправить его в Нелбургскую академию науки, Лилуй в то время все еще поглощенный горем, согласился…»

«…Лен Лиман вернулся на Примур в одна тысяча восемьсот двадцать четвертом, Лилуй к тому времени уже несколько лет тяжело болел, бурные юные годы и боевые ранения дали знать о себе – он выглядел намного старше своих лет. «Грехи придавили отца к постели!» — это написал Лен своему учителю Ману. Тем летом он много времени проводил у кровати отца в Паучьем Коконе. Однажды задремал за книгой, а когда проснулся, нашел Лилуйа бездыханным. Каменный Лоб умер, не простив и не прощенный. «Если ещё один разгневанный призрак прицепится ко мне – я нисколько не удивлюсь!» - шутил Лен Лиман. Он всем сердцем ненавидел Паучий Кокон, хотел его продать, но потом его планы изменились. Спустя год он сделал свое неожиданное открытие - поймал первое энергоэхо. А затем изобрёл энергосинхрон. Это стало переломным моментом в истории человечества…»

Издали мысленно Лен услышал голос Нимо – «Мой брат! Он убил меня! Обхитрил! Злой, нечестный, ужасный… заманил в ловушку, в эту проклятую штуковину!»

А перед глазами уже крутилась энергоколба. Нимо был снаружи и внутри неё, и он не врал.

Озарение поразило Лена до глубины души, картинка вдруг сложилась.

Нимо был призраком, но Лен Лиман поймал его и назвал «энергоэхо». «Энергоэхо» – звучит не так страшно, как «призрак», скучно звучит, обыденно.

«… Эту тайну ученый унес с собой в могилу, и сейчас неизвестно, как он смог собрать первый энергосинхрон. Изначально он называл её энергосинхросохранительной машиной, но это название не прижилось – слишком длинное. Какое-то время первый прототип энергосинхрона стоял в Большом Научном Музее, но позже его возвратили вдове Лена Лимана, Мие Ямьюн, правда, позже выяснилось, что машину потеряли где-то по дороге, возможно, она утонула при перегрузке в порту Нелбурга…» - Он перелистнул страницу. Буквы прыгнули и смешались. Лен захлопнул книгу, потом снова открыл и уперся взглядом в чёрно-белый рисунок.

Это была мёртвая машина. Она - огромная, неповоротливая и нелепая штуковина, с раззявленным ртом, опутанная проводами. От рисунка тянулись тонкие нити, корявым подчерком кто-то подписал: синхронизатор, фильтр, сортировка, кодер, стабилизатор.

Стабилизатор… Хемель говорил про него. Лен припомнил недавний разговор, подслушанный в Желтой гостиной. Какой-то Ленниз сломал энергосинхрон.

Мысленно Лен вернулся в подвал и увидел мёртвую машину. Она не утонула в порту, но Лиманы соврали, они заперли её в подвале, то ли стыдясь, то ли опасаясь. Они знали про Нимо, никаких сомнений не осталось.

Сквозь фанерки уже сочился мутный утренний свет, Лен и не понял, как пролетела ночь. Он устал, хотелось спать, но было слишком поздно, вернее очень рано.

Лен спрыгнул на пол, спрятал книгу за пазуху и направился в библиотеку.

Керина уже проснулась – внизу скрипнула кухонная дверь. Она всегда поднималась рано, едва светало.

Это ничего, она не пойдет в библиотеку, её нет дела до пыли на книжных корешках, надо готовить завтрак, топить печь и стричь траву.

Ключ с тихим щелчком повернулся в замке, дверь подалась, Лен шагнул в темноту. Как обычно захотелось чихать.

Странно, он сразу почуял – его как будто ждут, здесь в тиши и покое. Он вгляделся в сумрак, опять на него надвинулись углы и буквы.

Лен почувствовал холодное дыхание. Огляделся – никого.

Это был сквозняк, а не призрак. Пахло железом. Лен пошел к букве «Л».

Он медленно вёл рукой по корешкам, по пальцам била дрожь, как будто дом тоже трясся от холода. Даже жалко стало жизнеописание Лена Лимана, сейчас оно было теплое, нагретое руками, но коснется полки – и мигом сквозняк продует его от корки до корки.

— Иди сюда, - сказал кто-то. Лен услышал не ушами – печёнкой.

Он остановился, и огляделся, умирая от страха.

— Кто здесь? – прошептал Лен.

Это трубы, по ним течет вода, а шепот – просто эхо.

Лен вытащил книгу из-за пазухи, и поставил на место, он ещё держал её в руке, когда чужие ледяные пальцы коснулись его. Лен дёрнулся, попятился, и уперся в полки спиной.

Яркое царапнуло по глазам, он не сразу понял, куда смотреть. Пригляделся и вдруг заметил – «Л» блестящая. Другие буквы – тусклые и покрытые пылью, но не «Л», она сверкает серебром.

Странно. Пальцы сами потянулись к ней.

Хотелось кричать, но язык присох к нёбу.

«Л» клацнула.

Лен зажмурился от страха. С тихим шуршанием полка отъехала в сторону, за ней было черным-черно, как будто открылась чудовищная пасть.

Холод обнял его. Лен поёжился.

— Есть тут кто-нибудь? – спросил он. Грустное эхо ответило ему – «небудь -будь-будь».

Лен мог дотянуться до кнопки и закрыть тайный ход, но не мог – кровь бурлила в животе, голова кружилась, ноги онемели. Он был не он.

Это не полка отъехала в сторону с тихим шорохом, это отъехали в сторону все разумные мысли.

Затаив дыхание, Лен шагнул в непроглядную темноту. Он как будто растворился в ней.

Стена с нежным шепотом поехала назад. Свет за спиной померк. Лен какое-то время стоял, боясь шелохнуться, он слушал.

Ничего, даже сквозняк перестал мести. Как будто дом тоже затаил дыхание.

Впереди забрезжил слабый свет. Лен пошел к нему, медленно.

Пахло странно, щипало в носу. Было щекотно, внутри и снаружи.

Лен коснулся света рукой, свет качнулся, пропуская его в комнату.

Лен отодвинул гобелен и замер.

Страшные и чудесные штуковины встретили его – стеклянные колбы, колёса с проводами, шестеренки и пружины, иглы и кости. Сумасшедшие гибриды, собранные из мусора, наполовину мертвые, наполовину живые.

Лен отряхнул с себя паутину и опять позвал:

— Здесь кто-нибудь есть?

Засушенные жуки и мёртвые лягушки в банках молчали. Пыль по углам, мухи на подоконниках, черная плесень на дубовых панелях – кажется, здесь давно никто не бывал. От этого захватило дух. Он сразу понял – это лаборатория Лена Лимана.

В середине комнаты стоял ящик, доверху набитый бумагой, наугад Лен вытащил какой-то листочек. Прочёл:

— Эксперимент номер семьдесят три.

«Неудачный» - значилось красным. Каракули заполняли страничку - цифры и знаки. По краю мелко – «интересная реакция на амальгаме».

Лен поднял листочек к свету, и только сейчас заметил портрет на стене.

Чёрный грибок покрыл лицо, изуродовал рот и выел глаза, казалось – человек кричит. Лен узнал его. Это был Лен Лиман. В руках он держал зелёное стёклышко, обвитое проволокой.

Застрекотало по трубам. Сквозь красные фанерки пробилось солнце. Оно преломилось в стеклах и колбах. Зеленые отблески заплясали по стенам.

Лен, ослеплённый, зажмурился.

Внизу под картиной висела та самая стекляшка. Блестела, как карамелька.

Лен сорвал её с крючка. Она была холодная и удивительно прозрачная, никакой пыли, как будто кто-то каждый день протирает её до хрустального блеска.

Края её кололи пальцы, а ещё, немного подержав стекляшку в ладони, Лен вдруг понял – она не нагрелась. Даже, кажется, стала ещё холоднее.

Лен поднёс её к носу, и посмотрел сквозь зеленую лупу. Комната преломилась, углы стали ещё острее, тени чернее, а ещё… лягушки, мухи и кости светились – неоново, тускло, туманно.

Всё внутри задрожало от радости, Лен едва устоял на ногах. Он отнял стекляшку от глаз – ничего вокруг не изменилось, страшное осталось страшным, кривое - кривым, грязное – грязным. Потом Лен опять поглядел сквозь стекляшку – свечение снова вспыхнуло перед глазами.

Он потянулся к нему и вдруг… вдруг увидел – его рука тоже светится, только - ярче.

Лен пошевелил пальцами, свет колыхнулся. Потом Лен наклонился и посмотрел на собственные ноги. Так и есть – они тоже сияли, наверное, он весь такой, жаль рядом нет зеркала.

Лен снова принялся разглядывать комнату, и скоро понял – светится только живое, даже стул, обтянутый кожей, мертвенно-бледно мерцал, еле заметно, но всё же светится… а вот железное, деревянное и стеклянное оставалось тусклым.

Он кружился по лаборатории, а потом вдруг натолкнулся на узорчатую сумку. Она лежала в углу, покрытая пылью, и тоже светилась, вернее светилось что-то внутри неё.

Лен убрал стекло и потёр глаза – в них всё ещё сверкали искры. Сумку эту он как будто уже когда-то видел, но, когда и где – не помнил.

Как во сне руки сами потянулись к ней. Лен позабыл про зелёную стекляшку.

Пахнуло чем-то сладковатым. Бледное женское лицо мелькнуло перед глазами. Он почти услышал хрип и стон: «Нет, умоляю! Не стреляйте!»

В сумке лежали энергоколбы и маски Братьев. Маски были красные, но краска местами облупилась, обнажая серое папье-маше.

Во рту пересохло. Маски тоже он когда-то видел, очень давно.

Сердце бешено забилось, ещё немного и лопнет.

Нимо, пауки и Лиманы, Лилуй и Айа, мертвые машины, лягушки и антиколбисты – всё смешалось в нём. Он ничего не понимал.

В сумке лежали круглые энергоколбы, он таких никогда раньше не видел. Одна была чёрная, опалённая огнем.

Лен вытащил её и удивился, какая она горячая.

Он прижал её к уху. Внутри под толстым панцирем шуршало.

— Ты что тут делаешь? – прозвучал над ним голос дядюшки.

Лен дрогнул, сердце его чуть не разорвалось.

— Дя… - Он поднял голову, и тут же на неё обрушился удар. В ушах зазвенело.

— Тебе кто разрешил? Ты чего тут вынюхиваешь? – Сильная рука схватила его за воротник.

— Простите, дяденька! – прохрипел Лен. Энергоколба с треском упала на пол и покатилась куда-то прочь.

— Гадкий, плохой мальчик! Ты это назло? – Хем отвесил ему пощечину.

Кровь хлынула из носа.

— Это ты виноват! – скрепя зубами произнёс дядюшка. Лен зажмурился.

Глава 5

— И чего вы все время с лестниц падаете? – спросила Керина, прижимая к его лицу вату, пропитанную спиртом.

— Больно. - Лен поморщился. За спиной Керины висело маленькое круглое зеркальце, в нём отражалось его лицо, вернее – какое-то красно-синее пятно.

Нос распух, под левым глазом разлился багровый синяк.

Лицо пылало, как ошпаренное.

— Хорошо, хоть зубья не выбили, фер, - сказала кухарка.

Голова всё ещё звенела. Лен выдохнул. Обошлось без подвала – уже хорошо, а синяки пройдут.

— Вы прямо какое-то ходячее несчастие, - жалостливым тоном пропела Керина. Она отстранилась, оглядела его с ног до головы, и, кажется, осталась недовольна. Лен видел только правым глазом, левый заплыл.

— Это неспроста, - прошептала кухарка, наклонилась к нему и продолжила, - я вам оберег сварганю, меня бабка научила, вы тогда перестанете падать.

— Оберег? – Про такое он в книжках не читал.

— Ну, лоскуток такой, с узелком, - сказала Керина, - будете в кармане носить, он вас защитит.

В коридоре зацокали каблуки. В кухню шагнула тётушка Яуса. Странное явление, она – в тонком шелке и кружевах – среди закопчённой утвари.

— Керина, оставь нас, поди в сад, там трава уже скоро будет по колено, займись, - сказала она, - а я займусь Леном.

Она взяла из рук кухарки бутылку со спиртом и вату.

— Так я уж и всё! – выдохнула Керина.

— Иди, говорю! – разозлилась Яусина.

Керина зыркнула на Лена, мол – чего это делается, но повиновалась – скрылась за дверью.

Брезгливо поджав губы, Яусина заняла её место - села на табурет рядом с Леном и заговорила:

— Дядюшка Хем хороший, но иногда на него находит.

Лен согласно кивнул. Она откупорила спирт и принялась лить его на вату.

— А ты, и правда, как будто не понимаешь, - сказала она и приложила вату к его лицу, – зачем его злишь?

Лен смотрел в пол. Кожу саднило. Ватка жгла.

— Если уж не можешь иначе, так будь хитрее, - тихо продолжала Яуса. – Зли его потихоньку, не доводи до греха.

— Как это потихоньку? – спросил Лен, щуря правый глаз. Дядюшка свирепел порой из-за мелочи.

Яусина цокнула языком.

— Чего непонятного? – спросила, и прижала ватку к ссадине на губе. – Там, где ножкой шаркни, где вилку урони. Он покричит, отвесит затрещину и отстанет. Как вот недавно – когда ты тарелки разбил в Желтой гостиной.

Тарелки разбил дядюшка Хемель – это Лен отлично помнил.

Яусина улыбнулась и спросила ласково:

— Ты меня понял?

Лен кивнул.

— Хем ведь убьёт тебя, понимаешь? – спросила она. – Не делай так больше, хорошо?

— Хорошо, - эхом ответил он.

Яусина вздохнула и покачала головой. Потом закрыла бутылку и бросила ватку в мусорное ведро.

— А как ты нашёл секретную комнату? – вдруг спросила она.

— Случайно, - ответил Лен, - там буква «Л» блестящая, отличается от остальных.

— Понятно. – Яусина поднялась, шагнула к выходу и оступилась. Едва не упала. Она оглянулась. Лицо её побелело, нос вытянулся, зрачки стали колкими.

— Ты знаешь буквы? – почти по слогам произнесла она.

Лен смотрел на неё, не дыша.

— Кухарка научила? – спросила тётушка. Сначала он хотел соврать, уже открыл рот, но передумал.

— Антиколбисты… - сказал он.

— Антикол… - У Яусы дыхание перехватило. Она схватилась за грудь, открывая и закрывая рот.

— Вы чего, тётенька? – спросил Лен. – Может, Керину позвать?

Яусина цокнула зубами, наконец-то рот её захлопнулся.

Минуту они молча смотрели друг на друга. Тётушка не моргала даже, глаза у неё были стеклянные.

— Что ты сказал? – Алые губы шевельнулись.

— Керину позвать? – повторил он неуверенно.

— Нет… нет, про антиколбистов, - тихо сказала Яуса.

— Они… научили меня читать, - произнёс Лен почти по слогам.

— Как это научили? Какие ещё антиколбисты… здесь… в нашем доме! – Она схватила его за плечи и сжала. – Где они?

— Антиколбисты, которые красные, которые на окнах! – сказал он.

Яусина отпустила.

— Да ты всё врешь! – она опять перешла на шепот, зашипела как змея.

— Ничего я не вру! – ответил он.

— А ну, прочитай! – приказала она и подняла с пола обрывок газеты. Его обронила Керина, когда растапливала печь, он так и остался под ногами, и – вот – пригодился.

Лен прочитал:

— Примур готовится к празднику Свистославеня.

Яуса поджала губы, смяла газетный обрывок и бросила его обратно на пол.

Приоткрылась садовая дверь. Керина вернулась, просунула в просвет свое круглое мучное лицо.

— Извините, мне надобно ужин сготовить, фер Хемель будет ругаться, - сказала она.

— Иди-ка сюда, иди-иди, скорее! - напустилась на неё тётушка. Расправила пышные кружева на юбке, как птица райская – свой хвост.

— Чего это случилося? – спросила кухарка, протискиваясь в двери.

— Скажи-ка мне, любезная… - процедила Яуса. В руках её щёлкал веер.

— Чего вам, трисс, перинку взбить или кудри накрутить? – спросила Керина.

— Ты научила Лена читать? – произнесла тётушка.

Керина округлила глаза.

— Да когда мне? Кручусь с утра до ночи! То завтрак, то стирка, то сахар кончился! – затараторила она.

Тётушка шикнула на неё, но кухарка, как будто не услышала.

— Да и как? Я ж сама не умею! Всё могу – шить, белить, стряпать, а читать – это лишнее уже, это для трисс.

— А деньги? – Яусина прищурила злые глаза.

— Э-э-э, деньги – это друго, считать я учёна! – ответила Керина, махнув рукой.

Яусина отступила. Керина была проста и бесхитростна. Врать она совсем не умела, наверное, ей даже в голову такое не приходило. Если и говорила она неправду, то сама в неё верила. Яуса это знала.

— Ладно, - сказала она, смерив Лена странным взглядом. Прожгла в нем дыру, всё ещё, наверное, пытаясь понять какие-такие антиколбисты научили его читать.

Она ушла.

— И чего это нашло на трисс Яусину? – спросила Керина. Спросила у самой себя и загремела кастрюлями.

— Не умею читать - и ничего, не померла! – долетело до Лена.

— Хочешь, я тебя научу? – спросил он. Локти Керины замерли, она медленно повернулась к нему и сказала:

— Вы тут ещё, фер? Подите, промнитесь, скоренько кушать. Подите-подите!

Он не стал спорить, слез с табуретки и пошёл в сад.

Тепло коснулось его лица, Лен поморщился и потрогал левый глаз.

Хотелось прохлады. Лен спрыгнул со ступенек и побежал под клёны, залез под сирень и зарылся носом в нежную траву.

Боль не ушла, но стало легче. Слёзы накатили сами собой. Слёзы и злость.

Хемель забрал ключ – это хуже всего. Библиотека была лабиринтом, но из него Лен мог найти выход. Там иногда он отрывался от земли и летел, свободный, как птица. Хем отнял у него полмира, а мир его и без того был маленький, как гобелен тётушки Яусы.

Лен повернулся на спину и уставился в голубое небо. Хотя бы оно ещё было.

Однажды, наверное, дядюшка отнимет и это. Просто запретит гулять по саду, а потом по первому этажу, а потом по коридору, а потом… что потом – Лен не знал.

Он погладил траву, пальцы наткнулись на острое.

Рядом с ним лежала «Люмис».

Сердце сжалось. Вывеска, до сих пор — мираж, сейчас была в его руках — легкая жестянка, помятая и царапанная. Лен дышал еле-еле, боясь - она растает.

«Люмис» - наверное, так называют то место между сном и явью, где есть только радость.

Вывеска была кусочком счастья. Лен прижал Люмис к себе и погладил.

Так он какое-то время лежал под сиренью, тело ещё болело, но внутри стало хорошо. Потом над ним протяжно крикнула чайка, и он как будто проснулся.

Откуда Люмис здесь? Упала с неба что ли?

Лен огляделся и заметил дырку в заборе. Её раньше не было, это он точно помнил.

Мурашки побежали по спине, а в голове зазвенел голос дядюшки Хема, «разорвут на кусочки» - обещал он.

— Ма-а-а-альчик! — услышал Лен.

— Ма-а-альчик! — протянул голос вновь, по забору царапнуло. В дыре появилось чудище. То был дворник — даже среди солнечного дня — сгусток тьмы и грязи.

— Здравствуй, мальчик! — Рот исказился кривой улыбкой, обнажились чёрные зубы, запахло гнильём.

Лен смотрел на него не моргая. Левый глаз старика был голубым, правый казался мертвым, как у протухшей рыбы.

Никогда Лен не видел его так близко, только издали, сквозь антиколбистов. Иногда дворник ел голубей, иногда мёл метлой, переваливая сор туда-сюда, иногда стоял и смотрел куда-то часами не шевелясь. Как будто ждал.

— Тебе понравился мой подарок? – спросил старик, кроша гнилую доску чёрными пальцами. Он смотрел на Люмис. Подарок – она, догадался Лен, это дворник принёс её сюда.

— Боишься? – спросил тот. – Не бойся, я просто старый дедушка.

У Лена внутри всё сжалось. Так же ласково с ним разговаривала тётушка Яуса.

— Мне одиноко и грустно, - продолжал дворник. – А тебе?

Его рука ломала деревяшку, а глаза - и голубой и блёклый - смотрели на Лена, не мигая. Слова пролетали мимо.

— Мы похожи с тобой, - выдохнул старик. - Где твой глаз?

Лен пощупал лицо. Веко пульсировало, опухшее и горячее, никакого глаза там, и правда, как будто не было.

— Я тоже глаз потерял, давным-давно, мне потом другой подарили, ещё лучше. Хочешь, покажу фокус? – спросил дворник, отпуская деревяшку.

Лен оцепенел. Грязь хлопьями сыпалась со старика.

— Смотри. — Он оскалился еще ужаснее.

Лен смотрел, как завороженный.

Старик сунул палец в глазницу, внутри влажно хлюпнуло, на грязную ладонь выкатилась стекляшка.

— На, возьми! Хочешь? – Он почти смеялся. Последнее живое исчезло с лица старика, теперь оно каталось в его пальцах.

Лен не шелохнулся. Длинная рука почти коснулась его.

До них донеслись шаги, кто-то шел по дорожке.

— Фер! Фер! Вас дядя искал! – тихо звала Керина. Её голос придал Лену сил. Он отодвинулся от забора.

— Не уходи, мальчик! – полушепотом попросил дворник. Лицо его плаксиво сморщилось.

Лен покачал головой, попятился, и выполз из сиреневых кустов.

Он слышал хриплый вздох, как будто скрипнул забор или прошуршала сухая трава.

— Чо такие чумазые? – спросила Керина. – Умойтесь хоть, фер Хемель ждёт вас в кабинету.

Странно, обычно после очередной взбучки, дядюшка не вспоминал про него день или два. Как будто Лена не было совсем.

В кабинете Хемеля он был только однажды, и толком ничего там не разглядел – только фукен.

Лен постучал по дубовой двери.

— Да, входи, - донеслось до него. Он шагнул в кабинет.

Здесь было шумно. В настенных часах с боем клацали пружины. Из радио лилась волнами, то громче, то затихая, сонная мелодия. Пахло бумагой и сигаретным дымом.

Дым вился тонкой нитью, рассеиваясь у потолка.

Лен посмотрел вверх и увидел след от выстрела, а потом опустил глаза, вернее единственный зрячий глаз, и посмотрел на дядюшку.

Он сидел за большим столом, окруженный документами. На стене за его плечами висел портрет - тонкие руки на узорчатом подоле, волосы льются тяжелыми темными ручьями. Красивая дама грустит.

— Вы звали меня, дяденька? – спросил Лен.

Хем поморщился. Наверное, ему не хотелось смотреть на распухшее лицо Лена. Он уставился в окно, вернее в антиколбистов – красные фанерки были здесь, как и везде.

— Тетушка Яуса клянется, что ты умеешь читать. - донеслось до Лена.

Лен заметил фукен. Он лежал на зеленом сукне стола – чёрный и блестящий. Пальцы вспомнили его холод и тяжесть.

Стало ужасно горько, захотелось напугать дядюшку до смерти.

— На фукене написано «К.К», а там…- Лен прищурился и прочёл на раме портрета: — Фисс Лиман.

Потом посмотрел на фанерки, напрягаться не пришлось - буквы кричали:

— Антиколбистам – нет, прогрессу – да!

— Замолчи, - сказал Хемель сквозь зубы.

Лена проняло холодом. До него вдруг дошло – бить дядюшка уже не будет, но сволочет в подвал, и тогда…

— Простите, - прошептал Лен.

— И кто научил тебя? Мне-то ты скажешь правду? – сказал Хемель, скрестил руки на груди и посмотрел на него внимательно. Даже, как будто, устало.

— Антиколбисты, - произнес Лен почти шепотом.

— Я жду правду! – сказал Хемель.

— Так и есть. – Лен не знал, где она, эта правда, которая успокоит дядюшку и тетушку.

— Как они могли это сделать? – спросил дядюшка, глядя на фанерки.

— Я не знаю, – признался Лен. Хемель покачал головой, пустил облако дыма.

Цокнули зубы, пальцы отбили дробь по подлокотнику кресла.

— А что ты знаешь, мой друг? - донеслось до Лена из дымки.

Лен знал, что Фисс Лиман – мать Хемеля, Нимо умер и не умер, Яуса хочет отравить Керину, а какой-то Ленниз всё испортил.

Но вместо этого он сказал:

— Вода бывает жидкая, твёрдая и газообразная, мы в космосе, у всех есть отцы и матери. Я мыслю, значит – я существую.

Брови Хемеля дернулись и поползли вверх.

— Это тебе антиколбисты нашептали? – спросил он надтреснутым голосом.

— Нет, это книги, - ответил Лен.

Хем выдохнул и прокашлялся.

— Читать вредно, - сказал он, вытащил из кармана библиотечный ключ, повертел в пальцах, и положил обратно. – От чтения можно ослепнуть.

Не нарочно Лен потрогал свой глаз. Доля правды в словах дядюшки была. Не умел бы он читать – не узнал бы про «Л».

Хем продолжил:

— И зачем вообще-то тебе знать про космос, про воду и про… маму? Это пустая трата времени. Это где-то далеко и тебя не касается, и тебе не пригодится.

— А что мне пригодится? – спросил Лен. Слова сорвались с языка сами, и тут же Лен пожалел о них.

— Ничего тебе не пригодится, совсем ничего! Я тебе запрещаю… никаких больше книг! А что прочитал - то забудь! – Голос Хемеля пронизал его до костей. – Ты не для этого родился, ты не для этого существуешь!

Лен хотел спросить – для чего тогда? – но не мог.

В дверь постучали, потом до них донёсся голос Керины.

— Ужинать, феры, налажено.

Есть Лену совсем не хотелось, губы щипало, а картошка была с привкусом железа, но он ел. Яусина болтала без умолку, Хем ей кивал, радио трещало.

Мёртвые Лиманы смотрели на Лена свысока. Они-то точно знали для чего родились. Лен – чтобы изобрести энергосинхрон, Лилуй – чтобы победить в Принельской битве, самый первый Лиман – чтобы были другие Лиманы.

— Дяденька, - позвал Лен. Хемель улыбнулся Яусе и посмотрел на него.

— Что такое?

— А вы… вы для чего существуете? – спросил Лен.

Глава 6

Следующим утром Лен нашёл в траве под сиреневым кустом осколок разноцветного стекла. Как будто кусочек радуги упал в сад с небес.

Его принёс дворник. Чудовище, а в красивом разбирается, странно.

Внутри стучали слова дядюшки Хемеля – «украдут, разорвут, съедят!», но Лен рискнул – он забрал осколок. Потом долго смотрел сквозь него, а вспоминал другое стекло – из лаборатории… Недаром зелёная линза попала на портрет Лена Лимана, с виду - барахло, но это только кажется. Ордена Лилуйа меркнут в её сиянии. Жаль, теперь её заперли на ключ, а ключ в кармане у Хемеля.

В радужном стекле большое становилось маленьким, а маленькое большим. Лен посмотрел на веранду, потом на колодец, а потом на забор. Дырка в ограде стала шире, он отнял стекло от глаз – ничего не изменилось.

Это дворник её расковырял, то ли доски хрупкие как бумага, то ли пальцы старика острые, как ножи.

Он бродил поблизости, Лен слышал шаркающие шаги. Хотелось поговорить со стариком, но Лен боялся. И его самого, а ещё больше – дядю Хемеля.

Синяки выцвели, стали жёлтыми, глаз открылся – сначала чёрный от крови, потом розовый, нос вернулся на место. Очень скоро всё зажило, «как на собаке» - сказала Керина.

Теперь каждое утро Лен спешил к дыре в заборе. Там он находил всякую ерунду – то раковину, то пружину, то колечко. Это старался дворник.

Лен привык к нему, и однажды утром, услышав шорох за забором, тихо позвал:

— Эй, ты здесь?

В дыре показалось уродливое лицо.

— Ты звал меня, мальчик? – спросил он. Опять черная рука вцепилась в забор, посыпалась на землю труха.

— Ты хочешь меня украсть? И разорвать на кусочки? – прошептал Лен, искоса поглядывая в сторону Чаячьего Гнезда, нет ли рядом дядюшки Хемеля.

Глаза старика раскрылись широко-широко, едва не выпала голубая стекляшка.

Лену стало смешно.

— Кто тебе такое сказал? Конечно, нет! – выдохнул дворник.

— Мой дяденька, он говорит, вы, которые за забором – если узнаете про меня, то непременно захотите меня съесть, – произнёс Лен, и даже сам удивился, как это странно звучало, не сказанное Хемом, а сказанное им самим.

— А он где-то рядом, твой дяденька? – Дворник просунул голову в дырку и огляделся.

— Нет, - прошептал Лен. - Он не любит гулять в саду, ему тут слишком светло.

— Хорошо, - сказал старик, и попытался просунуть в прореху плечо. Он был тощий, как скелет, и пролез бы, но мешковатая роба цеплялась за доски.

— Ты чего делаешь? Тише! Дядя услышит! – предупредил Лен. – Да и чего ты сюда лезешь? Здесь нет ничего интересного.

Глаза дворника крутанулись, он остановился, улыбнулся, и скрылся в дыре. Уже оттуда до Лена донеслось:

— Да, здесь, за забором, намного интереснее.

Сердце Лена радостно сжалось.

— А что там? -спросил он, придвигаясь к забору. Ему очень хотелось сунуть голову в прореху и посмотреть.

— Тут очень большие чайки, такие чайки, на которых можно ездить верхом, дома из карамели и бесконечное море вокруг, такое бесконечное, сколько не плыви – не доплывёшь до края, – сказал дворник.

— Ты врёшь, не бывает таких чаек, дома строят из кирпичей, а моря всегда где-то заканчиваются, – ответил Лен.

За забором какое-то время царила тишина, потом Лен услышал тяжелый вздох.

— Это там, у вас такое, а тут совсем другое, - сказал дворник. – Что ты знаешь про настоящий мир?

Лен, и правда, знал мало, отрывки книг крутились в его голове, как разноцветные стекляшки.

— Как тебя зовут? – спросил он, отгоняя мысли.

— Ким… Ким Канарей… - прошептал старик тихо-тихо.

Лен уже где-то слышал это имя, но где он никак не мог вспомнить.

На вывесках было похожее - «Канарейка и ко».

— Канарей, как канарейка? – спросил Лен. За забором протяжно выдохнул, дворник или ветер – не разобрать.

— Моя мама… у неё были канарейки, - удивительно тоненьким голоском ответил старик. Даже у него когда-то была мама.

— Это такие птички, бывают зеленые, белые и красные, но у мамы были желтые. Однажды я забыл закрыть дверцу клетки и все они улетели в окно, как же она ругалась! – продолжил дворник.

— Они жили в клетке? – спросил Лен. Он не видел птиц, кроме чаек и ворон, а они летали над Примуром, не зная преград.

— Конечно, глупенький, - прошуршал старик. – Некоторые птицы не живут на свободе. Те бедные птахи, которых я выпустил, все замерзли.

Опять в дыре показались глаза, один – гнилой, другой – блестящий.

Лену стало не по себе. Нехорошее предчувствие шелохнулось в груди.

— Я пойду, - сказал он.

— Ну, иди, - ответил дворник.

Лен вылез из сиреневых кустов, отряхнул коленки и пошёл на кухню. Хоть и отряхнулся, но что-то к нему прицепилось – невесомое и жуткое, словно паук-ткач заполз в душу.

Лен шагнул на крылечко, приоткрыл дверь, и услышал цоканье каблуков. Это была Яуса.

В просвете Лен увидел – тётушка склонилась над столом, в её руках сверкнула бутылочка с мутной жидкостью. Несколько капель упали в чашку.

Это был паучий яд.

Лен вспомнил, как дядюшка и тётушка говорили про Керину, яд и энергосинхрон. Они говорили - какой-то мальчишка… кажется, Ленниз… испортил стабилизатор, и теперь надо убить Керину…

Лен не понимал, зачем Хемелю чинить мёртвую машину. Он слишком рано закрыл «Жизнеописание Лена Лимана». Наверное, там было написано и про неё, но теперь уже слишком поздно - в библиотеку дядюшка не пустит.

— Трисс, вот вашинские туфли, я их почистила, как вы хотели. - В кухню шагнула Керина.

— О, ты просто подарок Мо! Такое было пятно … чудесно! – Яусина схватила красные лодочки и протиснулась мимо кухарки в коридор.

Лен представил Чаячье Гнездо без Керины, вокруг стало тихо, оглушающе тихо. Сердце сжалось. У него вот-вот отнимут кухарку, старую, глупую и ворчливую, но живую. Не станет её, кто останется в Чаячьем Гнезде? С кем Лен будет говорить? С Нимо?

Керина шагнула к столу, взяла в руки чашку, и поднесла ко рту.

— Нет! – Лен кинулся к ней. Дверь хлопнула о перила. В шкафу звякнули тарелки. Керина дрогнула и облилась.

— Святой Кевраль! – сказала она. – Вы чегой тут скачете! Напужали! Чуть сердце не треснуло! – Кухарка поставила пустую чашку на стол и принялась полотенцем вытирать с передника пятно.

— Извини, я не хотел, - соврал Лен, в душе ликуя - не сегодня, тётушка Яуса!

Правда, радость эта быстро потускнела, сейчас он успел, но сторожить Керину вечно нельзя, когда-то Яусина своего добьется.

— Так чего вы там говорите? – спросила кухарка. Лен посмотрел на неё, гадая о чём она.

— Чего там нет, в саду? – уточнила она.

— Да… не важно… - растерянно ответил он, хотел прошмыгнуть мимо, в коридор, но она его вдруг остановила.

— Ой, пока не запамятовала… мы же хотели сварганить узелок! – сказала она, и бросила полотенце на стол. Лен ничего не хотел, но спорить с кухаркой не было смысла – всё равно, душу наизнанку вывернет, а сделает, как вбила себе в голову.

— Вот, подходяща тряпица! – Керина вытащила из ящика обрывок салфетки, стриганула ножницами – маленький лоскуток остался в её ладони, она подошла к печи – сыпанула из задвижки пепла, потом смяла кусочек теста, приговаривая себе под нос:

— Уведи, закрой, спрячь…

От этих слов внутри стало неловко. Опять Лен услышал дядюшку Хема – «заберут, унесут, съедят!»

— Накрой, сбережи великий Ливель, пусть етот мальчик живет долго-долго! – продолжила Керина.

Кто такой Ливель, Лен не знал, хотел спросить, но Керина не дала – шикнула на него и достала из ящика большую костяную иглу.

— Дайте палец, - сказала она. - Да не боитесь!

Лен протянул ей руку, она схватила её, быстро и метко проткнула иголкой кожу, и выжала каплю крови туда же – в пепел на кусочек мятого хлеба.

Лен даже пикнуть не успел.

— Ну, вот и хорошо! – довольным тоном произнесла Керина. Она свернула ткань и завязала два узла.

— Положте, носите с собой, и тогдась с вами ничего не будет! – она вручила тряпицу Лену, он послушно сунул её в карман.

— А что это? – спросил он.

— Так - крыла Ливеля, оберег такой, - ответила Керина, и отвернулась от него – забрякали в её руках ложки, она принялась натирать их бумагой.

— Кто этот Ливель? – спросил Лен. Он не боялся задавать ей даже самые глупые вопросы – она никогда не злилась и не била его.

— Дождяной дух, похожий на тень, - ответила Керина, - Он летает повсюду, и укрывает крылами тех, кто попросит, а под крылами его люди делаются незримы и укрыты от всяких бед.

— Дух – это призрак? –Лен вспомнил про Нимо. Кухарка посмотрела на него искоса, на миг её пальцы остановились, но потом бумага вновь зашуршала.

— Дух – это дух, - ответила она, - Енто совсем друго. Духи жили на Примуре издавна, когда и людей-то не было на свету. Духи не мертвы и не живы, они не рождаются и не умирают… почти никогда не умирают.

— А что, их, этих духов много?

— Двенадцать, - ответила кухарка.

— И где они? – спросил Лен, оглядываясь. Теперь, когда он знал, что духи – не призраки, как Нимо, ему хотелось увидеть хоть одного.

— Да все тут, на острове, повсюду, - ответила Керина, неопределённо махнув рукой. – Только вы, фер, их не увидите. Они не всем показываются.

— Но кому-то показываются? – зацепился за слово Лен. Керина тихонько рассмеялась.

— Ливель - отшельникам, Энмель - рыбакам, Мо - матерям, Кевраль – провидцам… вы отшельник, или рыбак, или мать, или провидец? - спросила она.

— А кто такие провидцы? – спросил Лен.

— Это такие люди, которые знают, чего не знают другие, что убыло и что грядёт, - ответила Керина. – У нас в деревне жила одна женщина, она звалася Агна, всегда угадывала, когдась поднимутся на море волны, чуяла. Ещё ни облачка, а она уж видит бурю. Как - сама не разумет, просто знат, и все тут…

— И что… видела она Кевраля? – спросил Лен.

— Не знаю. - Керина пожала круглыми плечами. Лен разочарованно замолчал – сказать было нечего. Кухарка продолжила:

— Она не токмо про море знала. Про другое тоже…

— Другое – это какое? – сказал Лен.

— Однажды… - Керина вдруг перешла на шепот. - Она поманила меня пальцым, ухватила за ухо и сказала – «Ты увидишь Водоворотную бурю» ... так и сказала – «Водоворотную бурю».

Лен не понимал.

— Водоворотную… ту, которая будет в самом оконце, которая смоет всех злых в море, а добрых пожалет, - пояснила кухарка. – Мне тогда только семь исполнилося, я как испугажась… как я испугажась… и только опосля поняла, с летами, какой подарок мне дала эта треклятая Агна.

— Какой? – спросил Лен.

— Не надо мне узелков, ничего со мною не случится - ни болезни, ни злые люди, ни случаи – ничего мне не страшно. Я всё переживу, даже если выйду в бушующее море в дырявой лодочке – не потону. Оберегает меня кто-то… кто посильнее Ливеля. – Керина посмотрела куда-то в потолок.

Наверное, была в ее словах доля истины, ведь Лен сейчас своими руками спас её от яда Яусы, сам ли он пришёл к кухонной двери или кто-то привел его?

Лен не знал.

— И когда она будет, эта Водоворотная буря? – спросил он.

— Я всё жду – никак не дождусь, - сказала вдруг Керина глухим голосом, - если честно, устала ждать. Устала крутиться день и ночь. А мне уж восемьдесят третий годок, я такое видала, чего други токмо в книжках читывали. Всё мимо меня прошло. А я ложки да вилки чистила. Даже странно…

Лен понимал, о чём она. Ему тоже иногда казалось - жизнь, настоящая жизнь проплывает мимо как вода. Настоящая жизнь - там за оградой.

Мысленно он опять вернулся к дыре. Всей душой потянулся к ней, почти увидел ездовых чаек, карамельные дома и море без краёв.

В мечтаниях он провел весь день, но к забору не вернулся. Ему было страшно. Теперь он не боялся дворника, Хемеля – только совсем немного, он боялся самого себя.

— Чегой-то вы седня какой-то тихонький, не заболели? – спросила Керина перед сном, укутывая его одеялом и трогая лоб рукой.

— Всё хорошо, - сказал он повернулся на бок и провалился в сон.

Лен шёл сквозь толпу. В небе сверкали фейерверки, рассыпались зелёными огнями. Люди все были в масках Братьев. Красные лица плыли мимо, и в какой-то момент Лен вдруг понял – это призраки, они умерли давным-давно. И всё это – уже было, но как будто случится вновь.

Кто-то схватил его за руку. Больно сжал её.

— Мальчик… хочешь я покажу тебе фокус? – спросил знакомый голос, дворник. Лен поднял голову и посмотрел на него. Глаза у него оба были голубые, а лицо, не покрытое маской – сияло. Он был живой. Единственный живой среди мертвецов.

— Сейчас, сейчас! - Дворник достал из кармана фукен.

Дядюшкин фукен с буквами «К.К», теперь до Лена дошло – это фукен Кима Канарея, не Хемеля.

Дворник кого-то искал, он оглядывался. Потом его глаза сузились, он выдохнул:

— Он здесь!

Кто здесь, Лен не понял. Они шли по Кевральской, мелькали красные маски. Дворник поднял фукен, прицелился, и выстрелил. Призраки взвыли.

И тут же прогрохотал второй выстрел. Пальцы Кима Канарея дрогнули и отцепились. Он упал на асфальт с огромной дырой в груди.

Из толпы вышел дядюшка Хемель, в его руке дымился фукен.

«В двух местах одновременно?» – подумал Лен и проснулся.

В комнате было темно. Простыни липли к телу, мокрые от пота. Лен скинул их, стало легче.

Ким Канарей – это имя выплыло из ниоткуда в тот день, в кабинете Хемеля, за минуту до того, как из фукена посыпались искры. Теперь Лен вспомнил и уже не мог уснуть.

Лен сел и прислушался. Протяжно скрипели вывески, Керина мурлыкала в дреме, Яусина распускала гобелен, Хем чистил фукен, в саду все замерло. Лен не мог ждать утра — он слез с кровати, открыл дверь и пошёл к ограде.

За порогом всё было белое, молочный свет луны смыл краски.

Лен вышел на крылечко и шагнул в холодные запахи и звуки, знакомые и не знакомые силуэты. Он скользнул в дикий сад, миновал сарай и колодец, присел и пополз под сиреневые кусты.

Трава была холодная и мокрая, она шуршала, как будто шептала.

— Эй, ты здесь, Ким? – еле слышно спросил Лен.

Ничего не изменилось, темнота не шелохнулась.

— Ким? – ещё раз спросил он. Руки сами потянулись к забору.

Лен прислушался, но вокруг стояла звенящая тишина, кажется, даже вывески замерли.

Он подполз к дыре и выглянул в неё.

Тут же чьи-то когтистые руки схватили его за плечи и потянули наружу.

— Мама! Мамочка! – крикнул Лен. В носу защипало от вони. Пахло гнилью и затхлостью.

Лен упал на асфальт, над ним склонился дворник. Зубы злобно скалятся, тухлый глаз слезится, в груди влажно булькает – это он смеётся.

— Дядя! Дя… - Лен задохнулся. Когтистая рука ударила по лицу.

— Тихо! - шипит старик, хватает, заламывая руки и ноги.

Лен дергается, лягается, но дворник держит крепко. Сердце гудит в груди, вот-вот разорвётся.

— Пусти! – кричит Лен. Сухая колючая рука закрывает ему рот. Старик несет его куда-то, мелькают его босые ноги. Он беззвучен, как паук. Огромный примурский паук-ткач.

Дворник унесёт его, разорвёт на кусочки и съест. Хемель правду говорил, все они тут, за забором, чудовища.

Лен пинается, рука отпускает, бьет его по лицу и снова закрывает рот.

Он хочет закричать, но получается только мычание.

— Ну-ка, заткнись! – шипит старик. Страшный холод пронизывает Лена.

В этом голосе нет ничего живого, так говорил бы стул или туфель, если бы мог.

Нитки лопнули, пуговицы разлетелись по асфальту, это с пижамы. Сердце, застывшее камнем, наполнилось кровью.

Ещё немного – дворник свернёт с Кевральской и тогда…

Лен тихонько освободил руку, дворник не заметил.

Потом размахнулся, метя пальцем в рыбий глаз. Попал. Кровь и слизь остались на ладони. Старик завизжал и отпустил. Лен упал на асфальт и откатился к ограде, там замер, боясь пошевелиться. Визг затих, превращаясь в тихий скулеж. Потом чудище отняло руки от лица и огляделось.

— Где ты, мальчик? — срывающимся шепотом произнес дворник, прислушиваясь.

Лен почти не дышал.

— Я чую… пахнет молоком и червями… камнями и травой… дымом и тобой, малец… — Дворник пошатнулся и повернулся к Лену.

Шагнул к нему, глядя в пустоту голубым глазом.

Под ногой хрустнул камешек. Старик хищно оскалил зубы и кинулся.

Лен отпрыгнул. Мир помутнел, слёзы посыпались по щекам.

Грязное паучье тело навалилось на Лена, он выдохнул, а вдохнуть уже не смог – боль прошибла его от головы до пяток. Острое впилось в шею. В глазах стало черным-черно.

Грохнуло, дворник дёрнулся и обмяк. Зубы отпустили, лицо уткнулось Лену в плечо.

— Я же тебе говорил! – Это дядюшка Хемель. Он схватил старика за ворот и, встряхнув, оттащил. Фальшивый глаз выпал и покатился по асфальту, мелькая голубым.

— Я предупреждал – не разговаривай с незнакомцами! - Хем оскалился, брезгливо отряхивая руки. Лену показалось - дядя и его сейчас пристрелит. Фукен дымился, прямо как в недавнем сне.

— Давай, поднимайся, скорее! — сказал дядюшка, оглядываясь.

Лен вдруг увидел вывески с лицевой стороны – Маму Фисс, Челку-Клац, Канареек и ко. «Лиман и Лиман» - была ярче остальных, блестящая, как новенькая монета.

Острыми шпилями Чаячье Гнездо впилось в небо. Безобразные фанерки облепили белый фасад. Сорвать бы их и выкинуть в помойку.

— Что рот разинул? — спросил дядюшка и поднял его на ноги.

Темнота зашевелилась.

У Лена внутри всё сжалось, мертвецы окружили их. Лица белели в лунном свете – каменные и сонные.

Мертвецов много — они ползут из мрака, и смотрят на Хема и Лена голодными глазами.

— Это мальчик! — говорит кто-то.

Глава 7

Фукен прогремел снова.

Мертвецы отступили и замолчали, но тишина была недолгой.

— Фер Лиман! Вы с ума сошли что ли? — спросил кто-то хрипло.

Толпа загомонила снова, готовая смести их с ног.

— Не подходите! — крикнул Хем, заслоняя Лена.

— Это же ребенок! Откуда? Мальчик! Здесь? — донеслось до него.

Глаза лихорадочно блестели в сумраке. Незнакомцы снова потянулись к ним — Хему и Лену.

— Стойте! — крикнул дядюшка. — Ни шага! — Он направил фукен на толпу.

— Зовите Цапека! Лиман сошел с ума! — заголосила тучная дама в розовой сорочке.

— Я ему уже позвонил! – крикнул кто-то, кто – Лен не видел.

— Это мой мальчик! — сказал Хем и взвел курок.

— Ладно-ладно! — Худой и очень высокий человек выступил вперед. — Мы все тут немного взволнованы, фер Лиман, но не надо направлять на нас оружие. — Лен узнал его по голосу, это был Кир Круман.

— Он мертвый, совсем мёртвый! — Старуха в чёрном халате склонилась над Канареем. — Лиман убил дворника! – Она закрыла беззубый рот рукой.

Вдали завыла сирена. Зеленое сияние осветило Кевральскую. Люди отвлеклись. Дядюшка, схватив Лена за плечо, попятился к дому.

— Куда это вы, фер Лиман? — спросила тучная дама, и остальные опять надвинулись на них.

— Пусть идет, пусть… это же остров, — сказал Круман. Хем отступил к забору, а потом потащил Лена дальше – домой.

Уже в доме он крикнул:

— Яуса! Яусина! Яуса!

Из кухни, слепо щурясь, выглянула Керина.

— Фер… фер Хемель? — произнесла она, зябко кутаясь в вязаную шаль. – Там какой-то гомон, сирена верещит, чой-то бабахает.

Хемель не слышал её.

— Они там! Они… уже здесь! — задыхаясь шептал он.

Лен отступил, надеясь улизнуть, но Керина ухватила за плечо и спросила:

— Откуда кровь? — Чиркая спичкой, запаляя фитиль свечи.

— Это дворник… он укусил меня, — рассеяно ответил Лен и только сейчас почувствовал лёгкое жжение. От Хемеля ему доставалось больнее.

— Причистай Мо! — ахнула Керина. — Дворник? Да что это он? Спятил?

— Тише! Тише! — Хем прижал палец к губам, всё еще не выпуская из руки фукен.

— Кто стрелял? — На лестнице появилась наконец-то Яуса, блеклая и в мятом халате, она была призраком самой себя, напуганным и пугающим. Дядюшка оглянулся и горячо прошептал:

— Они видели Лена! Теперь они знают!

Мигом Яуса оказалась рядом с ним.

— Ну-ну… — Она забрала фукен. — Я все улажу. Мы Лиманы, помнишь? Мы – ничто, нигде и никогда.

— Они убьют меня, они убьют нас… — прошептал Хем. — Надо бежать, надо бежать сегодня… сейчас!

— Все сладится, — ласково пропела Яуса, обнимая его. Глаза Хемеля были круглые и бессмысленные.

— Пойдем-ка, малец. — Керина взяла Лена за руку и потянула за собой в кухню.

— Да, да, — сказал дядюшка, не им, сам себе.

В кухне горели свечи, коптили желтый потолок. Пар поднимался от чайника. Керина посадила Лена на стул. Сама шагнула к комоду и принялась хлопать ящиками. Пахнуло горчанкой, захотелось чихать. Лен смотрел на кухонную дверь. Защелка задвинута. Это хорошо, но, если те, которые снаружи, придут – никакой даже самый крепкий замок их не задержит.

— Они нас всех разорвут на кусочки? – спросил Лен.

Керина повернулась и спросила:

— Кто?

— Те, которые за забором, - ответил он. – Они увидели меня, и теперь нам всем конец. - Слёзы навернулись на глаза, дышать стало трудно, как будто камень застрял в горле.

— Ну, нет, конеш! – Кухарка погладила его по голове.

— Они так смотрели! Так страшно смотрели на меня! – выдохнул он.

Керина покивала головой.

— А как же! Увидали мальчика - удивились, наверно.

— Не понимаю.

Кухарка отвернулась.

— Так на острове лет уж десять дети не рожаются, или одиннадцать… не припомню… - донеслось до Лена.

Его окружали старики, он привык. О других мальчиках Лен читал и слышал, но никогда их не видел. Ему казалось - Хемель, Яуса и Керина уже родились старыми.

Нимо из подвала был не в счет. В энергосинхроне вертелось маленькое тельце, но был ли это ребёнок? В книге про Лена Лимана Нимо называли странно - «уродливый младенец».

— Керина, а ты знаешь, что такое уродливый младенец? – спросил он. Кухарка посмотрела удивлённо и произнесла:

— И откудась энто вообще в вашей светлой головушке?

Лен пожал плечами. Керина налила кипяток в чашку, бросила в воду ложку горчанки, и стала мешать.

— Люди существа диковинные, - выдохнула кухарка задумчиво. – Заяц рождается – уже прыгать умет, рыба – дышит жабрами, жук – стрекочет, а человек является на свет слабый, маленький и красный, ничего не умеет – даже голову свою держать. Не ходит, не говорит, и не понимат. Токмо орёт и гадит. Вот такой-то человек и называется младенец. Какие младенцы рождаются красивые, как вы, фер Лен, какие - и так и сяк, как я, а какие - без носа или без глаза или с дырявой губой, таких и зовут уродцами. В былые времена таких детей душили потихоньку, а сейчас и уродцу порадуются, но… что-то там на небесах сломалось. Вот поэтому те люди за оградой так и смотрели на вас. Вы чудо, вас увидеть – это как увидеть Ливеля.

Лен вспомнил жадные глаза, ему стало холодно. Еще он вспомнил про узелок с пеплом и мякишем.

— А оберег твой не помог, - сказал он и сам не зная - зачем.

Керина придвинула к нему чашку с горячим отваром.

— Вы как за оградой-то оказались, фер? – спросила она.

— Я… - Ему стало вдруг и самому непонятно, чего он забыл в той дыре. – Меня дворник схватил и куда-то потащил. А потом укусил.

— Дайте-ка, гляну. - Она взяла его за подбородок.

Кожа на шее натянулась, рану стало саднить.

— Больно? – спросила Керина. - И чего вам в кровати-то не лежалось?

Лен прикусил язык, знал – все его слова пройдут сквозь неё, как вода сквозь пальцы.

Ему хотелось узнать, как Ким Канарей раздвоился, но он теперь с дырой в груди, а в неё не сунешь голову и не спросишь.

Керина склонилась над ним с щипцами. На стол упал то ли камушек, то ли осколок.

— Зуб… - прошептала кухарка. – Хорошенько он вас цапнул, и как не загрыз? – Она макнула в чашку лоскут марли, отжала и приложила к ране. Защипало.

Лен потянулся к столу, осторожно взял зуб и покрутил его в пальцах.

— Вы с людьми-то будьте настороже, - вдруг полушепотом произнесла кухарка. – С виду они почти все добренькие, но это только с виду.

За оградой не было добрых, это Лен почуял сразу. Мурашки поползли по спине, он опять посмотрел на задвижку.

— Есть среди них страшное, очень страшное, чудовище, только оно очень похоже на человека. Неспроста фер Хемель вас прячет, боится. Уж больно вы лакомый кусочек, фер Лен.

Внутри похолодело.

— Я когда вас впервой увидела, сладенького, в пелёнках, тоже чуть слюной не подавилась, - призналась кухарка. – Ну, ничо… еще немного потерпите, скоро это пройдёт, всё пройдет.

— Керина, а те, которые за оградой… и дядюшка Хемель, и тётушка Яуса, и ты… все-все были когда-то детьми? – задыхаясь спросил Лен.

— Всем-всем когда-то было восемь лет, как вам. – Керина кивнула. – Некоторым так и сталося восемь.

Лен не понимал. Кухаркино лицо стало серым, губы сжались в ниточку, а на глаза надвинулись седые брови. Она макнула марлю в чашку и прижала к его шее.

— У дворника было копыто? – донеслось до него.

— Копыто? – эхом отозвался он.

— Ну, вместо ноги, - продолжила кухарка. Лен ничего такого не видел, он

помотал головой.

Керина вдохнула и выдохнула, а потом заговорила, как на одном дыхании:

— Живёт на Примуре чудовище, знаю живо и поныне, оно бессмертное, откуда пришло – неведомо, из темной ли пещеры или из бездонной пучины, питается детями, похоже на человека, но, если приглядеться – морок ломается и такой страх находит, аж голова кружится.

— Ты его видела? – спросил Лен.

Керина пожевала сухие губы.

— Однажды, мне тодась было восемь, а моёму брату Климе – десятый минул… мы пошли на болота, ягоду собирать, как-то боком-боком, я вдруг очухалась одна, а рядом фер, стоит и сверлит глазами. Не нашинский, не деревенский. Спрашает – заплутала? А я мотаю головой. Мне-то нисколенько не боязно, хотя человек энтот странной. Но я помню слова старой Агны, про Водоворотную бурю, помню, что проживу долго-долго. Слышу, Климе-братец меня кличет – Ау-ау! Незнакомый палец ко рту прижал, шипит, мол – тихо, а сам пятится в кусты, задом-задом, смешно, хромая. Нога у него какая-то… кривая. Гля - а след, как подкова, гля - а фера уже нет. Давай-ка… подержите сами-то. — Кухарка опять макнула марлю в горчанку, прижала её к ране, а сверху – его, Лена, ладонь.

Теплая водица полилась за шиворот.

— Он тебя не забрал… но… почему? – спросил Лен. Керина пожала мясистыми плечами.

— Не понравилася я ему, неказистая, черноволосая и лицом на мышь похожа, меня ведь потом-то и взамуж не взяли – вроде руки-ноги на месте, да всё им не то… а мож, он чуял про Водоворотную бурю, знал – я её увижу своимя глазами, они… чудовища… много чего чуют.

— А если он не был чудовищем? – спросил Лен.

— Нет, был, - ответила Керина, глядя на него, и одновременно – куда-то мимо, — Я-то с болота вернулася невредима, а потом… - она тяжело вздохнула, -… потом пропала Таця, дочка рыбака Амитра, брат крутился при ней, младшой, он вышел из леса, а она осталась где-то там. Увел её тот фер. Братец бежал за ними, а догнать не мог, и вроде шли они медленно, были близко, но... Оказался малец у края трясины, след копыта в грязи, нету Таци… — Керина говорила тяжело, почти по слогам. — … Отплакали её, год уж минул, ничего не нашли, ни косточек, ни платочка, как будто и не было никогда Таци, а она вдруг… вернулась… из леса вышла. Таця и не Таця, живая вроде, а вроде — мертвая, молчит, глаза черные — слепые. — Керина запнулась, поглядела в коридор, прислушалась, и продолжила. — К бабке моей её привели, я за тонкой перегородкой спала, до сих пор бабкины слова внутрях горят, будто я от тлеющей головешки откусила. Она сказала — «Живая, но мёртвая». Говорю, и сама себе не верю.

— А Таця так ничего и не сказала?

Кухарка покачала головой.

— Амитр её увел обратно в лес, оставил там бедную Тацю и топор свой, которым дрова рубил. Стали мы жить дальше, без неё.

— А тот с копытом? Он ушел и больше его не видели?

— Да, нажрался вдоволь и залез под камень спать, - сказала кухарка. - Я потом уж рассказала бабке про страшного фера, она испугалась, припомнила – её пужала матушка каким-то Весёлым дядькой, говорила – он всегда улыбается, только улыбка эта не улыбка совсем, просто рот у него до ушей.

— Так, может, это два разных фера? – спросил Лен.

Керина помотала головой.

— Он там, в норе своей стылой, поспит, шкуру скинет, обличье сточит об скалы, оголодает и опять за старое, только всегда на нем метка – то пятно на лбу, то копыто вместо ноги, то глаз косит. Это чтобы мы его пожалели, что ли? Всяко его кличут – Фер-с-подковой, Весёлый дядька, Хитрый глаз, да суть у него всегда одна – схватить дитятю и нажраться крови досыта.

Мурашки поползли по коже. Лен поёжился.

— У дворника нет копыта, но есть стеклянный глаз, очень красивый голубой глаз, - сказал он. Внутри всё смешалось. Дворника звали Ким Канарей, у него была мама, она любила птичек – он не врал. Бывают ли у чудовищ имена, канарейки и матери?

— А где он? Убёг? – спросила Керина. забирая из его рук остывшую марлю.

— Дядюшка убил его, пальнул из фукена, в нём теперь сквозная дырка, - произнёс Лен.

— Фера-с-копытом фукеном не одолеть, коли дворник испустил свой дух, обыкновенный он какой-то сумасшедший, - сказала кухарка, выплеснула остатки отвара в раковину, и стала дергать вату из большого свертка.

— Его не знаю, чем взять, но никакие ножи, ружья и удавки ему не страшны, – продолжила она.

Кухарка нащипала ваты и откупорила бутылочку с йодом. Запахло железом и солью, белая мякоть почернела в руках Керины. Она потянулась к Лену.

— Больно! – Он увернулся.

— Ну, потерпите немножко! Сейчас пущу…

Она, и правда, скоро отпустила и продолжила говорить:

— А сколько мужиков погубили заместо Фера-с-копытом - не считано. Схватят кривого и косого – убьют и успокоятся – утолили свою злоботу. – Керина посмотрела на Лена пронзительно. Мурашки поползли по спине от её тихого голоса.

— Правда, последний был ниэкий не урод, ладный – глаз не оторвать! – продолжила кухарка. – Но на него указала девочка.

— Какая ещё девочка? – спросил Лен.

— Сестра пропавшего мальца, — Керина нахмурилась, — Фер-с-копытом ее едва не прибил, пульнул из пистоля, но промазал. Мальчонку унес, думал – она померла, а её спасли. Только, кажись, в голове у ней все перемешалось. — Керина махнула рукой и отвернулась. — Не фер-с копытом, звали его тогда уже как-то по-иному…Пустое… чой-то в горле першит.

Она скрылась в кладовке. Лен остался один в привычной тишине.

Укус уже не тревожил. Тревожили странные мысли. Голова от них гудела, как колокол.

Цок-цок-цок, постучали в двери, ручка дёрнулась, Лен услышал:

— Откройте, это полиция!

«Мертвецы!» — кольнуло сердце. Он соскочил с табурета на пол и забился под стол.

— Чо тако? Кто? — Из кладовой выскочила Керина. — Фер Лен? Ах-ты, Причистый Мо!

Снова заколотили в двери. Кухарка пошаркала к ним, мимо Лена.

— Не открывай! Не надо! Нет! – крикнул он, но она отмахнулась. Скрипнул замок.

— Фер Кико Флемоорь, фер Цапек… — протянула кухарка удивлённо.

— Простите, ворота были открыты, мы стучали в парадную, но никто не отозвался, — сказал кто-то, шагнув к Керине. Лен увидел блестящие туфли. Их острые носы тут же уставились на него.

— Вас, феры, двое? — спросила Керина.

— Да, да, — тихо ответил некто в морщинистых бурых ботинках, нетерпеливо мнущийся на пороге.

— Чо сталося? — спросила кухарка.

— Мы хотим видеть фера Лимана, — ответили ей.

— Сейчас… — сказала Керина, а Лен уже слышал знакомые шаги – цокот каблуков по каменному полу.

— Где мальчишка? — спросил дядюшка, задыхаясь. Он застыл в дверях, увидел незваных гостей, прокашлялся и выдохнул:

— Вы? Как вы сюда попали?

— Отдайте фукен, и, боюсь, вам придется пройти со мной…

— Керина! — В кухню шагнула Яуса.

— И что же, вы скрутите меня? — спросил Хемель зло.

— Я надеюсь, обойдемся.

— Где Лен? — спросила тетушка.

— Вот! — Керинина рука крепко ухватила за ворот и выволокла его на свет.

Лен увидел фера Опасные Носы и фера Усталые Подметки целиком. Флемоорь, Опасные Носы, был пугающе костляв. Его большая челюсть жевала без перерыва, мелькая золотым клыком. Он принёс чемоданчик с крестом.Цапек, Усталые подметки, походил на моржа — толстый и лысый с усами под коротким носом. На его плече висел серебристый значок.

— Ну, и ночка! — вздохнув, произнесла Яуса.

— Так его зовут Лен? — спросил Кико, и положил свой чемоданчик на стол. Щелкнул замочек, раскрылась чемоданная пасть. Лен увидел бутылочки, шприцы и бинты.

— Откуда у вас мальчишка? — спросил Цапек.

— Это наш мальчик, — глухо ответила Яуса. — У нас есть все бумаги.

— Садите его на стул, — будто и не слыша никого, произнес Флемоорь. — А чем тут пахнет?

— Горчанкой. — ответила Керина.

Лен оказался перед доктором.

— Больно? — буркнул Кико, осматривая укус, промокая его влажной салфеткой.

— У нас есть бумаги из Нелбурга. — повторила тетушка, бледнея, синея и покрываясь пятнами.

— Я извиняюсь, но мне нужно на них взглянуть, — ответил Цапек.

— Это даже оскорбительно! — произнесла Яуса.

— Позвольте, — полицейский говорил бесцветным голосом, — это моя работа. Если где-то появился мальчик, значит, где-то он исчез. Мне нужно увидеть ваши бумаги.

— Сейчас… — Яуса поглядела на Хема с опаской. — Я их поищу. Они должны быть в кабинете. — Она исчезла в коридоре.

Цапек хмыкнул.

— Говорят, что вы стреляли по людям, фер Лиман, — строго заметил он.

— Нет… вернее да… — сказал Хем. — Я застрелил того бродягу…

— Дворника, — поправил Цапек.

— Но он напал на Лена, он его укусил… — выдохнул дядюшка.

Цапек посмотрел на Флемооря, тот произнес еле слышно:

— Укусил, укусил, это точно.

— Был еще выстрел по толпе, — напомнил Цапек.

— Это винтажный фукен, он иногда стреляет сам, — ответил дядюшка.

«Сам-сам!» — припомнил Лен.

— Вы направили его на толпу и угрожали соседям, — сказал Цапек.

— Я испугался, вы же понимаете… ребенок… — промямлил Хем.

— Он ваш сын? — продолжал наседать полицейский, хоть на лице его читалась только скука и ничего больше. Будто подобное случается с ним каждую ночь.

— Нет, дальний родственник, очень дальний, - сказал дядюшка.

Вернулась Яуса, она принесла какие-то красные странички, исписанные мелким почерком.

— Вот, всё как надо, — сказала она. – Теперь всё улажено?

— Там на улице всё еще лежит убитый вами дворник, - напомнил Цапек, перебирая документы.

— Но мы же Лиманы! Мы Лиманы! — Яуса вцепилась в его рукав.

— Только потому, что вы Лиманы, мы с вами тут деликатничаем, а фер Хемель еще не арестован, — заверил Цапек, отрывая Яусину от себя.

— Это просто всё какое-то недоразумение… — продолжила тетушка. — Это несчастный случай!

— Трисс Лиман, вам нечего боятся, — сказал вдруг Кико, роясь в саквояже. — Убитый вами дворник — не совсем обычный дворник.

— Это еще не точно, — заметил Цапек. – Точно станет понятно только после вскрытия.

— У меня на эту тему написана диссертация! — Доктор выдержал пугающую паузу. — У него синдром Киснира.

Керина и Яуса заохали наперебой.

— Что это такое — синдром Киснира? — спросил Лен.

— Болезнь, вернее состояние. — Флемоорь вытащил из сумки белый тюбик, — Это когда человек погиб, но тело его живет дальше. — Он открутил крышку и намазал шею Лена чем-то липким. – Дворник умер задолго до встречи с пулей.

— А Лен… он заразился? — спросил Хем, побледнев.

Кико отстранился и закрыл чемоданчик.

— Вряд ли, Киснир встречается очень редко, и всегда – у взрослых. Не паникуйте, наблюдайте.

— А что мы заметим прежде всего? — спросил Хем.

— Киснир меняет человека до неузнаваемости, он по суди разлагается, продолжая дышать, ходить, и даже – говорить, но это уже в самом конце. Еще все пациенты с Кисниром имеют почему-то тягу к бродяжничеству. — Он поглядел на Лена пронзительно. — Так что, возможно, первым симптомом станет побег из дома.

Керина тяжело вздохнула.

— Фер Лиман, вам надо проехать в управление, там напишите объяснение, такие правила, понимаете? — нетерпеливо спросил Цапек, видно — утомленный рассказом доктора.

— А когда я получу назад свой фукен? — спросил дядюшка, — Это семейная реликвия.

— Как только все выяснится.

— Я провожу вас до ворот, — прогудела Керина.

— Много же вы шума наделали, — улыбаясь, произнес Кико Флемоорь.

Он протиснулся к двери мимо Керины и растворился в ночи.

— И чего тебе не спалось? — Яуса набросилась на Лена.

Глава 8

Лена качали волны, не волны, а руки, белые как снег и нежные, как лунный свет. Мама склонилась над ним и сказала:

— Ненаглядный мой, не бойся…

Он глядел на неё и не видел. Лицо мерцало как зеркало.

Над головой качалась заглавная буква «К». Было тепло, и хотелось спать, но он не закрывал глаза – все смотрел и смотрел на маму.

— Просыпайся! – Белое почернело, нежные пальцы стали паучьими лапками, они сжались. Лен закричал и упал.

Он очнулся в своей постели, его трясла за плечи тётушка Яуса.

— Просыпайся! Сегодня важный день! – сказала она и отпустила. Сон был близко, хотелось ухватить его и вернуться туда – где тепло и спокойно, но тётушка застучала каблуками по полу, и всё рассеялось как дым.

Лен сел и огляделся, в комнате уже горела лампа.

— Сегодня к нам придет Сим Синон, - сказала Яуса, открыла платяной шкаф и зашуршала одеждой. - Он человек умный, хоть и старый дурак, каждое твое слово запишет и разделает как рыбёшку. Лишнее скажешь - он нам кишки выпустит.

Лен протёр заспанные глаза и спросил:

— Какой ещё Сим Синон?

Тётушка нервно дернула плечами, и не поворачиваясь к нему, ответила:

— Тот, который из радио.

У Лена дыхание перехватило. Скрипучий радиоголос казался ему чем-то бестелесным и далеким, таким же сказочным, как Ливель.

— Мой мальчик, мы же найдем правильные слова, верно? — вдруг сказала тётушка. Лен растерялся, правильные слова – это какие?

— Никто не узнает, что тебя родила мусорная корзина, — сказала Яусина мягко и тихо.

Сердце сжалось от этих слов, как будто они пронзили его насквозь.

«Моя мама – не мусорная корзина!» - хотел крикнуть Лен, но сжал зубы и промолчал.

— Почему? — спросил он, проглотив горький ком.

— Если узнают - заберут тебя! — прошептала тетушка.

Лен представил, как некий Сим Синон подхватывает его с пола, кладет в подмышку, и преспокойно выносит из Чаячьего Гнезда.

— Что тогда им сказать?

Яусина обернулась, в её руках висели рубашка и штаны, а на лице – улыбка.

— Скажешь, что жил в Пустых Раковинах, — сказала тетушка. – У нас в Пустых Раковинах старый дом, там, кажется, до сих пор живёт наш двоюродный брат Фо. Он хоть и носит фамилию Лиманов, но мы почти не знаем друг друга.

— А почему? – спросил Лен.

— Он со странностями. - Яусина пожала плечами.

Лен вспомнил, как однажды темной ночью она утешала Хемеля в саду, и удивился – есть где-то Лиманы ещё страннее? Он толком не знал людей, кроме дядюшки, тётушки и Керины, но чуял печенкой – есть землю, травить кухарку ядом и разговаривать с радио – это, наверное, неприлично.

— Лен Лиман услал своего сына Мо в деревню, потому что он портил вид, тот нашёл себе какую-то деревенскую девку, и они нарожали детишек, - продолжила тётушка, приложила к Лену рубашку и прищурилась, кажется, раздумывая, искать ли другую. – Вот Фо и был одним из них. Скажем, что ты его внук, а он твой дедушка. У Фо, правда, никаких детей никогда не было. Но тут об этом никто не знает.

Она бросила рубашку на кровать, и снова отошла ворошить шкаф.

— Отвечай кратко, лишнего не городи, - донеслось до Лена. – Помни, чем меньше ты скажешь, тем лучше.

— Ясно, хорошо, - согласился он, глядя на тётушкину спину, в голове его было пусто и тоскливо.

— Скажем, что твои родители погибли, а дед уже не мог тебя обеспечить – вот и отправил к нам, - сказала Яусина. - Ты понял?

— Понял, - эхом ответил Лен.

— Вот, так намного лучше! – Она приложила к нему другую рубашку.

— А если они не поверят? – спросил Лен.

Яусина положила одежду на стул и посмотрела на него пронзительно.

— Встань и покрутись, - приказала она. Лен повиновался.

— Не сутулься и гляди прямо, теперь ты Лиман! - сказала она строго. – Ты Лиман, внук Фо Лимана, праправнук великого ученого Лена Лимана. – Яусина покачала завитой головой. - Надо бы тебя подстричь, но уже не успеем… ладно, и так хорошо.

Он уже не ждал ответа на свой вопрос, но она захлопнула створки шкафа и вдруг сказала:

— Они поверят, а кто не поверит – проверить не смогут. Пустые Раковины на Нулевой Земле, там энергоэхо Гаёвича, оно под куполом, но… в любую минуту купол может рухнуть. Остров закрыт для посторонних, только рожденные на Нулевой Земле могут свободно покинуть его или наоборот - вернуться.

Он услышал в ее голосе смех.

— А что такое энергоэхо? – спросил Лен.

— Ты что-то отвлекаешься! – сказала Яусина, уперев руки в бока. – Не те вопросы задаёшь.

— А какие вопросы «те»? – спросил он.

— Ну, например – А сколько лет мне, тётушка? А давно ли я живу в Чаячьем Гнезде? - произнесла она фальшивым тоненьким голоском.

— А сколько лет мне, тётушка? А давно ли я живу в Чаячьем Гнезде? – повторил Лен послушно. Глаза её зло сверкнули, но она была в хорошем настроении – отчего, Лен не понимал. Наверное, ей не терпелось обвести всех вокруг пальца.

— Тебе одиннадцать, а здесь ты уже пару месяцев, - ответила она.

— Но мне только восемь, - напомнил он.

— Румме Этваро десять лет – он последний ребенок на Примуре, так пусть им и остается. Если узнают, что тебе всего восемь — проходу не дадут. Понял? — произнесла тетушка осторожно.

Лен кивнул. Яуса поправила ему челку и улыбнулась дрожащими губами.

— А теперь иди, умойся, — прошептала она. – Сим приедет через час.

Тётушка ушла. Умываться не хотелось, но деваться некуда – Лен спустился на первый этаж и явился в кухню. Керина уже ждала его.

- Волнуетесь, фер Лен? – спросила она, заботливо подавая ему полотенце.

Он покачал головой. Было интересно, какой он, этот Сим из радио. Человек или очередное чудовище?

Час спустя, причёсанный и в белоснежной рубашке, Лен шагнул в кабинет Хемеля.

— Помни про правильные слова, - шепнула ему на ухо тётушка Яуса и подтолкнула к гостю.

Он уже заждался. Голоса оборвались. Сим Синон повернулся к Лену.

Странно, это был вылитый Лилуй Лиман – глаза бешеные, красные щеки, нос крючком, довершали портрет три подбородка. Удивительно, как он втиснулся в кресло.

Пухлая рука прошлась по седым волосам. Лен искоса посмотрел на Хемеля.

Он не заметил сходства или просто притворился? Лицо у дядюшки было сонным, наверное, Яусина уже угостила его паучьими каплями.

— Здравствуй, Лен! - Толстяк протянул ему руку.

Лен отшатнулся. Голос у Сима был тонкий, почти женский, удивительно не похожий на голос из радио.

— Не бойся, подойди, - приказал Хемель, фальшиво улыбаясь. Лен послушно подошёл к дядюшке, тот похлопал по сидению стула, мол – не стой, садись.

— Какой-то он у вас запуганный, - кислым тоном произнёс Сим. Наверное, ему было обидно.

— Он не привык, жил в Пустых Раковинах… - начал дядюшка, но радиоведущий перебил его, махнув рукой.

— Подождите! – Мучными пальцами он вытащил из кармана какую-то чудную коробочку с кнопками, включил, и положил ее на стол.

— Что это? — спросил Лен, позабыв о предостережениях Яусины. Внутри коробочки что-то вертелось и шуршало.

— Это звукограф, мой мальчик. — Натянутая улыбка появилась на губах дядюшки. – Он записывает наши голоса.

— Такого в Пустых Раковинах не водилось? — спросил Сим, ерзая в кресле. Глазки его хитро блестели, а подбородок дрожал. Радиоведущий нетерпеливо жевал губами.

— Нет, - сказал Лен.

— Наверное, там очень скучно и страшно, а ты когда-нибудь видел энергоэхо Кэвоя Гаёвича? – спросил Сим.

— Нет, он же под куполом, - произнёс Лен. – Я вообще никаких энергоэхо никогда не видел. Что это такое?

— Ты не знаешь? — удивился гость.

— Он многого не знает, но мы это исправим! – сказал Хем, слова эти звучали угрожающе.

Сим пожал мясистыми плечами.

— Ты же знаешь, как работает чайник? — вдруг спросил он. — Или, вот, звукограф. — Гость взял со стола чудную коробочку и остановил шуршание. Длинным желтым ногтем он подцепил крючок, тихо щелкнул затвор, в руку Сима выкатился блестящий цилиндр.

— Это энергоколба, - сказал Лен.

— Да, её ещё по-старому иногда называют пульсовой колбой. — Сим протянул ему серебристую капсулу. Он очень хотел понравится, на его лице сияла улыбка, глаза были весёлые, но Лен чуял – это фальшь.

— Заряд в ней совсем маленький, она заведет только звукограф или, может, часы, — проговорил Сим, энергоколба перекатилась из его руки в руку Лена.

Хем следил за ними ледяным немигающим взглядом, пускал сигаретный дым и скреб по подлокотнику пальцами.

— Когда человек умирает, из него вытягивают посмертный импульс. Его, как говорят, романтики, последний вздох, — продолжал Сим. — Это делает настройщик с помощью энергосинхрона. Подключает к мёртвому провода, пропускает сквозь тело импульс, и готово - энергия в капсуле. А эти штрихи на ней… - С этими словами Сим ткнул пальцем в колбу. – Это код… имя, место и время смерти.

— Штрихи? — спросил Лен, покрутил железяку и нашёл черточки.

Откуда-то издали до него донеслось – «Улла». Полоски зашевелились, складываясь в буквы.

— Улла Синон… — прочёл Лен.

— Что? — Сим закашлялся в кулак. Лицо его побагровело, а глаза выкатились.

— Не выдумывай, — строго сказал дядюшка.

— Он не выдумывает, — продрав глотку, произнес Сим. — Там, и правда, Улла, моя сестра. Вы помните ее, Хем? Она умерла в девяносто третьем. - Голос его стал ещё тоньше, толстяк внимательно посмотрел на Лена.

— Откуда ты узнал?

— Услышал, а потом увидел.

Дядюшка Хемель затушил сигарету и тут же принялся за другую. Его лицо скрыла дымка, дышать стало нечем.

Сим вдохнул и выдохнул, потом опустил взгляд на стол. Там лежал звукограф, он ничего не записал. По лицу гостя проползла тень, он дрожащими руками схватил аппарат, засунул в него энергоколбу и нажал на кнопку.

— Значит, в энергоколбе — ваша сестра? — спросил Лен.

— Нет, конечно, там ее нет, ее нигде нет, это просто электрический заряд, который при жизни растекается по телу подобно крови, заставляя тело двигаться, — сказал Сим.

— А где она тогда? — Лен понимал – пора остановиться, он наговорил много лишнего, но язык не слушался.

— Когда человек умирает — он исчезает, как будто его и не было никогда, — сказал Сим.

— А если нет, если ваша сестра всё ещё там? – спросил Лен.

— Нет, там только её энергоэхо. – Сим покачал головой. – Маленькое слабенькое и бессмысленное энергоэхо, больше ничего. Удивительно, как после одних остаётся только пшик, а после других – Водоворотная буря…

Как после Гаёвича. – Сим искоса поглядел на Хемеля. - Говорят, на куполе огромная трещина, ты видел её, Лен?

Лен не понял, на каком куполе. Гость уточнил:

— Там, на Нулевой Земле.

— Нет, я не видел, - сказал Лен медленно. - А кто такой этот Гаёвич?

— Антиколбист, про них-то ты знаешь? – спросил Сим. Лен кивнул.

— Кэвой Гаёвич был изобретателем, - продолжил гость. – Он хотел заменить энергоколбы чем-то… я уже и позабыл – чем… но у него ничего не получилось, тогда-то он и стал антиколбистом. Они вместе, Клац и Гаёвич, совершили несколько терактов, убили много людей. Потом их всё-таки нашли здесь, на Примуре, их кто-то выдал… Клац удалось сбежать, а Гаёвича казнили. Вытянули из него энергоэхо, а оно оказалось почти бесконечное, не энергоэхо – гроза, буря, землетрясение. Его отправили на Нулевую Землю, там испытывали оружие массового поражения «Импульс-М». Клац проникла на военную базу и выпустила энергоэхо Гаёвича. Если бы не купол… - Сим вытащил из кармана платочек и промокнул мокрый лоб. – Кто-то покинул Нулевую Землю после этого, а кто-то остался, не понимаю, почему… - Его глаза опять остановились на Лене. - Почему твои родители остались на острове?

Лен не ответил.

— Как их звали? – продолжил Сим.

— Маму звали Айа, а папу… Ленниз. - Он сказал первое, что пришло на ум, лишь бы не молчать.

— Как интересно, - с улыбкой произнес гость. - Ты знаешь, что мать Лена Лимана, изобретателя, тоже звали Айа? - Сим говорил плавно, кажется - усердно выбирая слова. – А …Ленниз - это редкое стародавнее имя. Водятся у берегов Примура маленькие серебристые рыбки, их называют леннизы. Говорят, они волшебные. Есть их невозможно – страшно костлявые.

Хемель затушил сигарету, дымка рассеялась. Он тоже пристально глядел на Лена. Черные его глаза горели в полумраке недобро.

— Где они, твои родители? – спросил Сим.

— Погибли, - ответил Лен. – Они утонули в море, я остался с дедушкой Фо.

— А сколько тебе лет? – Гость говорил сквозь холодную улыбку.

— Мне… мне одиннадцать, фер Синон, - пролепетал Лен.

— На вид и не скажешь, как будто лет восемь, не больше, - заметил толстяк. – Румме Этваро уже десять, ты слышал про Румме Этваро?

— Нет, он не слышал, - ответил Хемель сквозь зубы. Кажется, ему ужасно надоел гость и его вопросы.

— Почему вы прятали его? И как долго? — теперь Сим обратился к Хемелю, голос его стал громче, совсем, как в радио.

— Он тут уже два месяца. — Дядюшка прищурился. — Лен родился и рос в маленькой тихой деревушке, мы не хотели его пугать, ждали, когда он привыкнет к нам и Чаячьему Гнезду.

— Да, ну, не скрывать же его вечно! – Толстяк согласился с Хемелем, но в голосе его проступала усмешка.

— Он приехал… не ребенок, а лесной зверёк, даже вилкой есть не умел, теперь – посмотрите на него – какая на нём белоснежная рубашка, - продолжил дядюшка.

— Что ж, хотя бы одна тайна Лиманов раскрыта, а тайн у вас великое множество, - произнёс Сим задумчиво. — Вот, взять хотя бы эти уродливые фанерки…

Все они посмотрели на окно, вернее - на красные лозунги.

— Зачем вы заколотили Чаячье Гнездо фанерками? – спросил гость. Хемель, кажется, ждал этого вопроса.

— Я не переношу прямых солнечных лучей, как безымянный Лиман… - ответил он.

— И как ваш дед Лен Лиман, - перебил его Сим. – Почему вы живёте здесь, а не в Паучьем Коконе? Паучий Кокон почти весь день в полутени. Или это правда, что там обитает злой призрак?

— Пустые слухи, — произнес Хемель, – никакого призрака там нет, вернее… не было до недавнего времени. Теперь, и правда, туда вернулся кое-кто опасный.

— Ваша сестра Трикс, антиколбистка Клац, - с удовольствием проговорил толстяк. Он знал, где слабое место Хемеля.

— Да, Паучий Кокон перешёл ей по наследству.

— Странно распорядился ваш отец, Трикс оставил богатое родовое поместье, вам – скромный торговый дом, а вашей сестре Яусине и вовсе досталась хижина в Пустых Раковинах.

Хем кивнул.

— Клац отказалась от денег, которые мы получаем с производства шелка и энергоколб, - сказал он.

— Наверное, они изрядно поиссякли, эти деньги. Шелковые производства закрываются, энергоколбы дешевеют, – заметил Сим.

— У нас с Яусиной есть ещё похоронная лавка, - напомнил Хемель. – Она приносит хороший доход, хотя… я держу её не для денег, их нам хватит до конца времён… хочется быть причастным к жизни Примура.

— К смерти, вы хотели сказать, — поправил Сим, улыбаясь.

Дядюшка хрипло рассмеялся.

— Так, всё-таки, почему фанерки? – спросил гость. Он смотрел на Хемеля странно, как будто готовый вцепиться в его горло в любую минуту. Мысленно он уже вцепился в его глотку.

Хемель поправил ворот рубашки.

— Ведь были же прекрасные синие ставни с чайками, почему вы не повесили их? – продолжил толстяк.

— Я не люблю чаек, — холодно сказал Хем. – Они напоминают мне о Трикс.

— А красные фанерки не напоминают? — насмешливо спросил гость.

— Только о том, что она получила по заслугам, - ответил дядюшка.

— Как много вокруг Лиманов тумана, - задумчиво произнёс Сим. – Призраки, пауки, неведомые болезни, странные смерти… теперь ещё мальчишка, который возник из ниоткуда.

— На что вы намекаете? – спросил Хемель.

— У дворника, которого вы убили той ночью, Киснир, вы знали?

— Когда стрелял – не знал, я испугался за Лена, а потом фер Флемоорь рассказал мне, конечно…

— Оказывается, этот человек мёртв уже восемьдесят три года. – Глаза Сима сияли, он наслаждался каждым словом. — А ещё - он никогда не был дворником.

— Как это не был? — изумленно спросил дядюшка.

— Никто никогда не приглядывался к нему, — гость усмехнулся. — Метёт улицу какой-то старик, и метёт…

— У нас под боком живет чудовище, и никто не замечает? — пророкотал Хем.

— Но ведь и вы не замечали? – напомнил Сим.

— Не замечали, - тихо согласился дядюшка.

— Вы убили его фукеном? – спросил гость, и посмотрел на стену, где на привычном месте висел пистолет. – Можно мне посмотреть на него?

Хемель недовольно сжал губы, но встал и подал оружие толстяку.

Тот погладил тонкое черное дуло, пальцы остановились на гравировке.

— Этим фукеном, здесь, на Кевральской улице, в ночь Свистославеня Ким Канарей убил Лена Лимана, - сказал он, наверное, для записи.

— Я не понимаю, к чему вы ведёте? – спросил Хемель.

— У Кима Канарея был вставной глаз, — продолжил Сим. – Он его лишился ещё в детстве, говорят, глаз поразила странная болезнь, у которой и названия нет, просто он почему-то высох. Как будто кто-то знал, что однажды Канарей будет стрелять в Лена Лимана, и очень хотел, чтобы он промахнулся. Но он не промахнулся.

— Так почему же этот кто-то не лишил его и второго глаза? – с улыбкой спросил дядюшка. – Не придумывайте на ходу!

— Убитый вами дворник, который не дворник, это Ким Канарей! — выпалил Сим.

Хемель застыл, толстяк достал до живого, поразил его в самое сердце.

— Какое удивительное совпадение, - продолжил толстяк, пока дядюшка молчал. - Ким Канарей опять хотел убить Лена Лимана, другого, но всё же Лена Лимана. И опять стрелял фукен, и опять кто-то умер. Тут поверишь во что угодно.

Лен посмотрел на фукен и вспомнил, как стоял на стуле, и прижав ухо к энергоколбе, услышал далёкое – «Ким Канарей».

То же хрупкое странное чувство случилось с ним и сегодня, когда он услышал «Улла Синон».

Если сестра Сима – в энергоколбе, может быть, там, в фукене он… Ким Канарей?

Получается, он как будто убил сам себя. Но говорить об этом Симу нельзя – ему сегодня хватит, и так доволен – надулся, вот-вот лопнет, как мыльный пузырь.

— Спустя столько лет, он вернулся сюда, это странно, - надтреснутым голосом произнёс Хемель.

— Ничего странного, больные Кисниром хоть и не люди, но они помнят, и память их зовёт… Видно, Ким Канарей до конца и даже после смерти помнил ту ночь Свистославеня! – сказал толстяк.

— Но как, вообще-то, такое возможно? Его же поджарили на электрическом стуле! – произнёс Хемель, хмурясь.

— А это не первый случай, когда казнённый таким способом, так скажем – оживает, – заметил Сим и нахмурился, глядя куда-то мимо. – …Как же его звали… кажется, Из Мур. Он был убийца. Страшная история, тело так и не нашли, только одежду жертвы. Иза Мура казнили, а потом он заявился в дом убитого мальчика. Вы, наверное, тоже слышали про него.

Хемель покачал головой.

— Интересная болезнь – Киснир… - выдохнул толстяк. - Неизлечима, откуда пришла – неизвестно, как передаётся – тоже. - Он посмотрел на Лена, вернее на его шею, там багровел след зубов. – Я слышал Ким Канарей укусил мальчишку.

— Да, укусил, — сказал Хемель, опять смоля сигарету.

— Не боитесь, что Лен тоже одичает и начнёт на людей кидаться? – спросил Сим.

— Пока не одичал и не кидается, - заверил Хем.

— А ты, Лен, не боишься, что станешь, как дворник? — спросил толстяк.

— Что дядюшка застрелит меня? Может быть, иногда, — ответил Лен

— А он у вас шутник! – выдавил гость. Хем криво усмехнулся.

— Ещё тот шутник, - процедил он сквозь зубы.

— Это все-таки поразительно, что снова встретились Лен Лиман и Ким Канарей, — задумчиво произнес Сим.

— Всякое случается, - сказал Хемель.

— А что вы будете делать дальше? Будете прохаживаться по Центральному парку? Купите Лену пони? Найдёте учителя и гувернантку?

— Наверное, - ответил Хемель.

Толстяк выключил звукограф, встал, и спросил:

— Я сделаю снимок?

— Зачем? – насторожился дядюшка.

— В «Примурском рыбаке» напечатают стенограмму нашего разговора, - пояснил Сим. - Людям интересно, откуда у вас появился мальчик. Дайте посмотреть на него, уж лучше так – в газете, а не через забор.

— Ладно, - согласился Хемель.

Толстяк вытащил из портфельчика еще одну чудную вещицу. Она щелкнула со вспышкой. Лена ослепило.

— Подвиньтесь поближе, пожалуйста, — Сим вновь прицелился. Дядина рука схватила Лена за плечо, пальцы больно сжали его. Хем улыбнулся.

Глава 9

Сим Синон шагнул за порог. Дядина улыбка исчезла, Хем зашипел сквозь зубы:

— Опять эти фокусы! И чего ты не уймешься!

К ногам посыпались с нежным шёпотом сметы и списки, «цок-цок-цок» — следом полетели карандаши, за ними – брызнули серебристые скрепки. Лицо дядюшки искривилось.

Он злился на Сима, но побить его не мог, а Лен был рядом, под рукой.

— Какая ещё Улла? Откуда ты знаешь? Антиколбисты рассказали? – спросил Хемель. – Чего молчишь?

Лен смотрел в пол.

— Хорошо, что этот старый дурак забыл включить звукограф.

Дверь открылась, в кабинет шагнула Яуса.

— Как всё прошло? – спросила она. Хемель отвесил Лену подзатыльник.

— Этот глупый мальчишка сказал, что его отца звали Ленниз! – выпалил дядюшка. – А Сим… «ты знаешь, есть такие рыбки, очень костлявые рыбки». – последнее он проговорил высоким голосом, передразнивая толстяка.

— Это первое, что в голову пришло! – сказал Лен. – Просто имя…

— Просто! Всё у тебя просто! – выдохнула тётушка. – Теперь это имя рядом с нашим!

Хемель опять запалил сигарету, пальцы его дрожали.

— Откуда ты знаешь про Уллу Синон? – спросил, прожигая в Лене дыру глазами.

— Про Уллу? — еле слышно прошептала Яусина.

— Сим принес звукограф, а в нем - энергоэхо Уллы, так этот маленький гаденыш… - Хем кивнул на Лена, -… он как-то угадал, что это она.

— О, причистая Моорь! А как же правильные слова? – простонала тётушка.

Правильных слов не было, Лен искал и не находил их.

Он видел и слышал лучше Яусы и Хемеля, но как объяснить это словами?

Мир вокруг него ярче, громче и острей. Там, где они, Лен и дядя с тётей, соприкасаются, мир Лена тускнеет, а мир дяди и тёти наполняется красками.

— Чего молчишь? – спросила Яуса.

— Я просто знаю, я не угадываю и не придумываю, - сказал он.

— Что ещё ты знаешь? – спросил Хемель.

— В фукене Ким Канарей, - ответил Лен. – Его энергоэхо.

Дядюшка и тетушка переглянулись.

— А в подвале, в энергосинхроне - Нимо, - продолжил он, - там, в дыре… он брат Лена Лимана, Лен Лиман убил его… это случилось сто лет назад.

Лица у них побелели. Сигарета в пальцах Хемеля погасла, пальцы Яусы сжали веер.

— Откуда это враньё в твоей голове? – выдохнула она. – Наш дед никого не убивал! Никогда!

— Да я тебя сейчас… - Хемель замахнулся, но тётушка перехватила его руку, повисла на локте.

— Нет, нет, нельзя! – прошептала она. – Теперь уже нельзя!

Впервые она заступилась за него, он сразу понял – не из жалости. Из расчета.

— Если соседи увидят синяки, если Флемоорь заметит… - прошептала она. Кулак разжался. Хемель опустил руку и упал в кресло – сине-бело-красный, с мутным глазами и бескровным ртом.

— Сейчас, подожди, - сказала Яуса и схватила со стола графин. Она плеснула в стакан, торопливо вытащила из корсета пузырек, и капнула в воду. Потом протянула стакан Хемелю.

— Не хочу… - Он капризно поморщился, отворачиваясь.

— Ну, хорошенький мой, ну, выпей! – попросила она, наклоняясь к нему.

— Уйди! Ничего не надо! – Хемель отмахнулся, Яусина поймала его руку, но он оттолкнул её, расплескалось лекарство – на стол, на пол и на тетино платье.

Яуса оглянулась, посмотрела на Лена зло, слёзы дрожали в её глазах, седые кудряшки растрепались, по подолу растеклось пятно. Красное, как кровь.

— Что ты наделал! – выпалила она. – Посмотри, ты испортил мне платье! Новое платье, только вчера купила! Примурский шёлк! Чудесный шёлк!

Она закатила глаза. Лену стало смешно. Яусина тёрла пятно салфеткой, но оно становилось только больше.

И правда, чудесный шелк… покраснел от паучьего яда.

— Всё испорчено… - вздохнула Яуса, бросила салфетку на пол и опять поглядела на Лена. – Зачем ты вышел за ограду?

— Это не я… - сказал он.

— А кто? Я? Или Ленниз? А может, Нимо? – процедила она.

— Я не выходил… - сказал Лен. Это было правдой и враньем одновременно.

— Замолчи! Замолчи сейчас же! – выкрикнула Яуса. – Мне всё это надоело! Всё надоело! Иди за мной! – Тётушка схватила за локоть. Сжала, и потянула из кабинета. Лен поплёлся за ней.

— Давай-ка… давай-ка поглядим на этого твоего Нимо! – задыхаясь на ходу сказала она.

— Тётушка, пожалуйста, только не в подвал! – Уж лучше синяки, лучше сразу умереть.

— Иди, иди! Плохой… непослушный мальчишка! – Яусина толкнула его в спину. Лен схватился за дверной откос, тётушка хлестко ударила веером по его руке, пальцы разжались сами.

— Нет, я не хочу! Не надо, тётенька!

Она не слышала, тащила его дальше, волоком по лестнице, в подвальную темноту.

Внутри и снаружи стало кисло, ноги подгибались, всё его тело онемело. Сердце онемело тоже.

Открылась дверь. Лен увидел энергосинхрон.

— Пожалуйста, отпустите, тётенька! – прошептал он. Жестокие руки оттолкнули его, он упал на холодный пол. Яусина застыла в дверях. Её глаза блестели, челюсть двигалась, ноздри вдыхали и выдыхали, раздуваясь.

— Где же он? Где этот Нимо? – спросила она. Лен повернулся и посмотрел на мёртвую машину.

— Нимо! – позвала она. – Нимо! Покажись!

— Не надо! – Дверца сдвинулась, тени почернели, лампы дрогнули.

— Нимо-о-о! – крикнула Яуса.

— Не надо, тётенька! Он… он страшный, он очень страшный! – сказал Лен. – Он…он сделает мне больно!

— Ты заслужил! Нечего врать! – выпалила она, шагнула назад с улыбкой и захлопнула дверь.

— Тётенька! Простите, тётенька! Я так больше не буду! Я не буду! – Лен кинулся к ней, и подёргал ручку. – Тетенька! – Он перешел на громкий шепот. – Простите меня!

За спиной, в энергосинхроне, раздался гулкий удар.

Пусть это будет паук, мысленно попросил Лен, сам не зная у кого. Сюда, в подвал, не проникали солнечные лучи, их отсекали не только двери, их отсекали сердитые Лиманы, а их и живых и мертвых молить бесполезно.

Со скрежетом открылась дверца страшной машины. Мурашки проползли по спине, запахло плесенью, кто-то холодный коснулся плеча.

Лен зажмурился и уперся лбом в запертую дверь. Сейчас… сейчас опять навалится боль, удушающая и оглушительная.

— Ты вернулся? - прошелестел уже знакомый голос. – Я ждал тебя.

Лен не ответил.

— Ты обиделся? – спросил Нимо, холод вдруг отпустил. – Не обижайся, прости, я не хотел!

Лен оглянулся. Мигали лампы, висела паутина, качались тени.

— Мне очень жаль, я… я не хотел сделать тебе больно… я просто очень разозлился! - сказал призрак.

— Где ты? – спросил Лен, оглядываясь. - Покажись.

— Не могу, - грустно ответил Нимо. – Я давно истлел, мои косточки глубоко под землёй, надо мной склонился безликий ангел, большой черный дуб охватил меня корнями, он черный от моей крови, он пил её… мой брат Лен тоже пил мою кровь… он ел меня и съел.

Сквозняк коснулся шеи.

— Тебя тоже кто-то хотел съесть? – спросил Нимо.

— Нет… хотя… я и не знаю, - сказал Лен и потрогал укус. Он уже покрылся корочкой.

— Это был кто-то злой? – спросил Нимо.

Лен вдохнул и выдохнул.

— А ты, Нимо, злой или добрый? – спросил он.

Кажется, призрак и сам не знал.

— А ветер? Или пламя? Или соль? Некоторые… те, которые кусают – кусают не со зла, а потому что иначе не могут, - сказал Лен. – Странно обижаться на паука, даже если укус его ядовитый, таким паук родился.

Лен посмотрел на пол, там на кафеле лежало раздавленное тельце, уже почерневшее и покрытое плесенью.

— Но это же не паук. - Нимо крутился рядом, неслышный и холодный.

— Меня укусил дворник, - продолжил Лен. - Он умер много лет назад, а потом вдруг ожил.

— Ожил? – громко сказал призрак. – А можно ожить? Я бы хотел! Снова дышать, снова есть и снова спать!

— Ожило тело, оно ходило, ело и даже помнило, но… внутри оно было пустым, - сказал Лен. Только сейчас он вдруг осознал, как глубоко в нём засели мысли о Киме Канарее. Кико Флемоорь говорил про синдром Киснира, но никакие научные слова не могли загородить правду, а правда была простая – Кима Канарея разделили надвое, на электричество и мясо. Электричество –энергоэхо. Страшно быть просто телом, ещё страшнее – без конца крутиться в энергоколбе. С Кимом Канареем случилось и то и другое.

— Ты, Нимо, энергоэхо? – спросил Лен.

— Энергоэхо? Какое плохое слово…Я Нимо Лиман, - ответил призрак.

— У тебя нет ни рук, ни ног, ты не ешь и не спишь, ты никогда не состаришься и уже не умрешь, ведь нельзя умереть дважды. – сказал Лен.

— Ты глупый мальчишка! – крикнул зло Нимо. - Ты ничего не знаешь! Люди умирают и дважды, и трижды, и четырежды!

Лена обдало холодом. В его голове прозвенели слова Сима Синона – «это просто физический заряд, который при жизни растекается по телу подобно крови». Но вот он – «физический заряд» - кричит, злится, и хочет жить.

Человек – это не только электричество и мясо.

— Извини, извини! – сказал Лен. – Я всё перепутал.

Нимо не ответил, но никуда не исчез, он крутился рядом.

— Тот дворник подарил мне радужное стекло, а ещё - пружину, а ещё – раковину, - сказал Лен. – Хочешь, я принесу их сюда… тебе?

В воздухе зацокало знакомо, точно так же клацали каблуки тётушки Яусы.

— У меня тоже есть подарок для тебя! – сказал Нимо тихо.

— Какой? – спросил Лен.

— Он там, в этой штуковине, – продолжил призрак мягким голоском. – Внутри.

Скрипнула дверца энергосинхрона. Паутина качнулась, пыль посыпалась на пол, стало ещё холоднее.

Лен отшатнулся, уперся спиной в стену. Он не хотел прикасаться к страшной машине.

— Не бойся, она уже не кусается, издохла! – пропел призрак. Он не врал, Ленниз сломал стабилизатор. Так сказал дядя Хемель.

Лен на немых ногах прошел к машине. Она была похожа на череп, будто какое-то древнее чудище заползло сюда и спит.

Лен замер. В нем вдруг дернулись слова Керины: «Он там, в норе своей стылой, поспит, шкуру скинет, обличье сточит об скалы, оголодает и опять за старое.»

— Не бойся! – прошелестел призрак.

На полу в кабинке лежало тельце, похожее на паучье, но не паучье.

— Его зовут Нел, это как «Лен», только наоборот, - прошептал на ухо Нимо. Лен потянулся к подарку, но достать не смог.

— Помоги, он слишком далеко. - Призрак легко раздавил паука, наверное, Нела принести тоже сможет.

— Он жжется, он необыкновенный, заколдованный, - сказал Нимо.

Лен задержал дыхание, шагнул в темноту, и прикоснулся к тельцу. Перевернул его, блеснули черные глаза-пуговки. Это была лягушка, сшитая из замши и набитая ватой. На пузе её кто-то неровно вышил «Нел».

— Как он здесь очутился? – спросил Лен. Он повернулся, хотел шагнуть наружу, но дверца со скрежетом захлопнулась.

— Нимо? – позвал он, и ударил по металлу. Машина задребезжала. Мурашки поползли по спине. Стало нечем дышать.

— Ну же! Где ты? Открой! – крикнул Лен, приникая к маленькому мутному окошечку.

В спину дохнуло плесенью. Кто-то был в темноте энергосинхрона. Кто-то страшнее Нимо, Канарея и даже страшнее дядюшки Хемеля. Кто-то вросший в остров… или сам остров… древний, огромный и очень голодный.

Холод пробрал до костей. Дверца вдруг поддалась. Лен вывалился на грязный кафель. Он отполз к стене, и оглянулся. В машине было пусто.

— Понравился тебе мой подарочек? – спросил Нимо. Он никуда не исчез, летал вокруг, похожий на сквозняк.

— Ты чего? – прошептал Лен, во рту пересохло, он сглотнул и добавил уже громче. – Ты зачем запер дверь?

— Не нужны мне твои стекляшки и пружинки! – крикнул призрак. – Я хочу наружу! Я хочу снова увидеть солнце! А ты меня дразнишь… издеваешься… кидаешь мне крохи! Да эти крохи… от них только хуже! Я хочу весь мир, весь без остатка!

— Что есть у меня, тем и делюсь! – ответил Лен. - Я тоже хочу весь мир!

— И что тебе мешает? Иди и возьми! Ты живой! Ты можешь! – сказал Нимо.

— Ты не понимаешь, мне нельзя за ограду! – голос его дрогнул.

— Почему? – удивился призрак.

— Там опасно, там злые люди… - Лен вспомнил соседей, их жадные глаза. – Они разорвут меня на кусочки…

Он запнулся, глядя в раскрытую пасть энергосинхрона. Его озарило.

«Тебя разорвут на кусочки и сожрут!» - говорил дядюшка Хемель, но тогда, ночью, за оградой его не разорвали. Сегодня среди бела дня Сим Синон тоже не пытался его сожрать. За оградой не было так страшно, как сейчас, рядом с энергосинхроном.

— Ограда – это всего лишь ограда, - сказал Нимо. – У неё есть длина, толщина и высота. Её можно измерить…

— Можно…

Лен посмотрел туда, откуда шел голос, но там было пусто. Странно, ещё утром больше всего на свете он боялся Нимо, но не теперь. Бояться бесконечно – невозможно.

—Ты… ты ничего не знаешь! – сказал Лен.

— Чего это я не знаю? – спросил насмешливо Нимо.

— Твой брат не убивал тебя! - сорвалось с языка.

Все вокруг вдруг замерло, даже паутина. Воздух стал вязким, как во сне. Лампы перестали мигать.

— Что ты сказал? – прошептал призрак. Его голос трещал, почти осязаемый – мурашки побежали по коже, на губах проступила знакомая горечь. Это была горечь паучьего яда.

— А ещё… он давно уже умер… и твой отец и твоя мама, - сказал Лен.

— Ты всё врёшь! – тихо произнес Нимо. - Я убью тебя, раздавлю, как того паука!

— Тогда останешься один, навсегда, - предупредил Лен.

— Я подожду, я умею ждать, будет какой-нибудь другой мальчишка…

— Нет, не будет… я последний… Ты много пропустил, пока сидел в энергоколбе!

Подвальная дверь вдруг с грохотом распахнулась. По залу пронёсся сладкий ветерок, запахло тётушкой Яусой, её ванильными духами, следом появилась сама Яусина. Её глаза, полные страха, впились в Лена.

Она, наверное, всё слышала.

— С кем ты говоришь? – почти по слогам произнесла тётушка.

— С Нимо, - сказал он.

Она прошлась туда-сюда, каблуком наступила на мёртвого паука, заглянула в энергосинхрон.

– Здесь только я и ты, – сказала она. – Где он… этот Нимо.

— Он невидимый, - сказал Лен.

С каменного свода посыпалась пыль. Яуса распахнула над собой узорчатый веер, отступила и поглядела наверх.

— Кто невидимый? С кем ты говоришь? – прозвенел голос Нимо.

— Я говорю с тётушкой, - ответил ему Лен. – Ты не… - Он запнулся, понял -Яуса не слышала Нимо, а Нимо не видел и не слышал Яусу. Они, наверное, жили в разных временах, Яусина была сегодня, а Нимо – вчера. В Чаячьем Гнезде всё перемешалось. Или так было с самого начала?

— Где, где она, твоя тётушка? - спросил призрак.

— Там! – Лен показал на неё.

— Не тычь в меня пальцем! – крикнула Яуса, а потом вдруг её лицо перекосилось, красный рот раскрылся, она закричала.

Тетушка увидела Нимо. Мелькнули кошмарные ножки и ручки.

— Что… кто это? – просипела она.

— Нимо, - сказал Лен.

— Нимо… - прошептала тётушка, шагнула к нему, и поманила рукой. Он ухватился за её сухие жесткие пальцы и поднялся с пола.

Он хотел угадать мысли Яусы и не мог. Лицо у неё было белое, глаза метались, губы дрожали.

Молча она потянула его за собой, они вернулись наверх.

— Трисс Яусина! – прогремела Керина, преграждая им путь. - Какое пятно! Сымайте скорее платьё, я замою!

— Уже поздно! – отмахнулась Яуса.

— Да вы куды? – выдохнула кухарка.

— Уйди с глаз долой! – Скрипнув зубами, крикнула тётушка.

— Уйди-уйди, - эхом отозвалась Керина, скрываясь за дверью кухни.

— Старая дура, - прошептала Яуса еле слышно.

Она привела Лена в Жёлтую гостиную, посадила на стул и сказала:

— Жди здесь, я сейчас приду.

Она ушла, он огляделся и встретился глазами с Леном Лиманом.

В его голове прозвучал голос Нимо – «…мой брат пил мою кровь… он ел меня и съел».

Съел всё без остатка, даже в памяти людей ничего не оставил.

Как это случилось?

Стало тошно, смешались Лиманы и не Лиманы. Лен подтянул к себе ноги, уткнулся лицом в колени. Хотелось оглохнуть – не слышать Нимо, антиколбистов, радио…

Урчал живот, стучало сердце, где-то рядом звенел еле слышно колокольчик. Пальцы сжали мягкий комок. Мысли смешались. Лен испугался – паук! Он бросил его на пол, и тут же с облегчением выдохнул.

Это был лягушонок Нел. Лен совсем забыл про него. Черные глазки блестели, смешно болтались длинные лапки, внутри, под бархатной шкуркой звякало, как будто стучало сердце.

— Ты выпила слишком много настойки! – в коридоре раздался голос Хемеля, зацокали каблуки тётушки Яусы.

Лен спрятал Нела за пазуху и поправил рубашку.

— Я видела… я видела ножки и ручки! – сказала тётушка.

— Ручки-ножки! Ах, если бы все мёртвые мальчики…

— Тише!

Они шагнули в гостиную. Замерли в дверном проёме – Хемель, усталый и злой - зубы сцеплены, поникли плечи, Яуса – нервная, как юла.

— Лен, это твоя вина! – сказал Хемель. – Ты своими дурацкими фокусами свёл тётушку с ума!

— Хватит! – выдохнула Яуса. - Это ты сводишь меня с ума!

Дядюшкины тонкие брови дёрнулись, он поджал губы и покачал головой.

— Делай, что хочешь, мне всё равно! - Он опустился на своё обычное место и снова задымил сигаретой. Какой по счёту – неизвестно, бесполезной – она не согревала. Хемеля знобило. Пальцы дрожали, а губы были белые, как будто бумажные.

Яусина положила на скатерть бархатный мешочек. Внутри звякнуло железо.

— Я верю тебе, Лен, я верю про Нимо, про энергоколбы… и про антиколбистов, - вдруг сказала она. - Но в это сложно поверить. И правда, похоже на фокусы.

— Это не фокусы, я не обманываю. – Лен смотрел на Яусу, и не узнавал, она переменилась. Лицо, обычно сонное и пустое, стало умным, зубы - острыми, а глаза – пронзающими насквозь. Как будто она сбросила маску. Или это свет упал неудачно?

— Хорошо, - улыбаясь проговорила тётушка. – Докажи, что не врёшь.

Она развязала мешочек, вынула из него энергоколбу, и протянула ему. Колба была потемневшая от времени и почти невесомая.

Лен покрутил железяку и сказал:

— Чьячий Лиман.

— Правильно! – сказала Яуса. Хемель фыркнул нервно, его ноги дёрнулись, пальцы едва не сломали сигарету.

Тётушка поглядела на него искоса и дала Лену другую энергоколбу. Эта была блестящая, он сразу же сообразил – пустая. Покрутил, сомневаясь. Штрихкода не было. Он погладил её – холодная, приложил к уху – молчит.

— Тут никого нет.

— Правильно. – Тётушка кивнула, и дала ему третью энергоколбу.

Большую, почти круглую и опалённую. Он сразу же узнал её. Эту пульсовую колбу он видел в лаборатории Лена Лимана. Она лежала в узорчатой сумке.

Дядюшка и тётушка замерли в ожидании.

— Кто там? – спросила Яусина.

Лен крутил железяку, слушая, и ничего не слыша, минуту, другую, третью…

Хемель рассмеялся.

— Тихо! – шикнула на него Яуса.

— Причистый Мо! – сказал дядюшка.

Лену стало жарко. Пальцы почернели от копоти. Закружилась голова.

Он закрыл глаза и услышал тихое шипение. Не внутри, снаружи.

Ожило радио. Сначала трещали помехи, а потом сквозь них пробился детский голос:

— Люмис! Люмис! Люмис!

Яусина ахнула, бросилась к Лену, схватила энергоколбу, но не удержала - колба с гулким звоном упала на пол и покатилась.

Радио заглохло.

Дядюшка схватился за сердце. Его глаза закатились.

Глава 10

Покойников на Примуре хоронило море, но оно не могло унести их без траурной мишуры.

В «Лимане и Лимане» пахло бумажными цветами и еловой смолой. У входа чередой стояли лодки-нелцы, в них мёртвые отправлялись к Моори. К самой Смерти, на дно морское.

Нелц спускали на воду, потом вытаскивали пробки, и он тонул, а с ним - мертвец. По старой традиции живот наполняли камнями, лицо закрывали маской, а руки стягивали платком.

Иногда покойника выносило на сушу. Хоронить его снова не дозволялось, тело сжигали на Моорной отмели, а прах развеивали по ветру. Если дым белый – хорошо, а если чёрный – жди горя. Какого горя – Керина не сказала.

Нелцы были красивые, похожие на панцири. Маски улыбались. Бумажные цветы радовали глаз. На Примуре хоронили весело.

Рыбаку в нелц сыпали соль. Старой деве под голову прятали зеркало. Священника покрывали ветками ивы.

Какую странную ерунду положат в нелц дядюшки Хемеля? Фукен? Или портреты Лиманов? Или сигареты?

Лен сидел за прилавком и глядел на дядюшку искоса.

Хем суетился у витрины, выкладывал на неё свечи, фонарики и фейерверки.

Душно, дышать тяжело, хочется в сад, но синий костюмчик не пускает. Его пошили специально для Лена, приходил Ламбэ, снял мерки, фыркая в пушистые усы, «Кобальт?» - спросил он, «Индиго!» - ответила тётушка Яуса.

Лену она сказала – прибьет, если он шелохнётся.

— Ну, ладно, пора! – Дядюшка подошел к двери и открыл защелку.

У витрины остановилась женщина. Розовый шарфик трепался на ветру.

— Лола Ямьюн, - прошептал Хемель. - Жива ещё, старая дрянь!

Она шагнула в лавку, щелкнула по полу тростью. Как будто щелкнула по нервам.

Лола Ямьюн была хрупкая, как сухой цветок. Никакого кокетства – ни кружев, ни узоров, ни лака, одежда висит мешком, волосы забраны в узел, на носу уродливые черные очки.

— О, трисс Ямьюн! — выдохнул Хем. Он фальшиво улыбнулся, глаза его остались пустыми дырами.

— А вы не унываете, — разочарованно произнесла старушка.

— Все смертны! — весело произнес дядюшка. – Чего мне печалиться?

Лола Ямьюн поморщилась. Она медленно прошла к прилавку, постукивая по полу тростью.

— Достойное занятие для правнука Лилуйа Лимана и внука Лена Лимана, поминальными свечами торговать! – еле слышно и одновременно очень громко проговорила старуха.

Лицо дядюшкино дернулось. Старуха улыбнулась.

— Хотя… всегда вы, Лиманы, где-то рядом со смертью, - добавила она.

Хемель тоже вдруг улыбнулся и сказал:

— Все мы рядом со смертью, всегда. – А потом продолжил без паузы. - Скоро Свистославень, хотите купить поминальную свечу для мужа?

— Я слепая почти, фер Лиман, но вижу вас насквозь. Ваш этот тон – оставьте другим! - холодно произнесла она. – Супруг мой умер, и никакие свечи его не вернут, к моей радости.

— Так… а что же вас интересует? — спросил Хем, его голос звенел, дядюшке не терпелось избавиться от Лолы Ямьюн.

— Мне нужен нелц, — ответила она.

— Для кого? – Он изумился, фальшиво. Старуха поморщилась и сказала:

— Для меня, для кого ещё!

Дядюшка вышел из-за прилавка и коснулся её локтя.

— Плохая примета покупать нелц заранее.

— О, фер Лиман! – усмехаясь, произнесла она. - Я не боюсь, мне всё равно.

— Ладно, какой вы хотите нелц? – Хемель перешёл к делу.

— Просто прочный! — сказала старушка.

— Дубовый или сосновый? Из сосны – дешевле. Лакированный или обитый металлом? С гравировкой или без? А внутри – шёлк или бархат?

— Вы издеваетесь? — спросила она, цокнув тростью. – Я же сказала – дайте, какой есть, мне всё равно!

— Но цена! Цена… - Хемель оглядел нелцы.

— Цена? Мне завтра умирать, а вы про цены!

— Ладно, — выдохнул Хемель. Он потянул её в угол.

— Вот, пожалуйста! Чёрный дуб, покрытый лаком, внутри красный бархат и вышивка серебром, вам к лицу, соседи умрут от зависти! - сказал Хемель, указывая на самый помпезный нелц.

— А Вы не дурак, - заметила Лола Ямьюн. - Хорошо, оформляйте.

— Пойдемте, заполним бумаги. - Дядюшка повёл её обратно.

Старушка прошла мимо Лена, к кассе, кажется, даже не заметив.

— Нелц привезут вам завтра утром, — сказал Хем, отпустил её руку и вернулся за прилавок. – До утра-то вы доживёте, я надеюсь?

— Что там написано… на дверях вашего отчего дома, на дверях Паучьего Кокона? – спросила вдруг Лола Ямьюн. – «Все мы никто», или нет…

— Там написано – «Мы ничто, нигде и никогда», - перебил её Хемель, потом достал квитанцию, и начал заполнять пустые строки.

— Мне всегда было интересно, какой тонкий смысл заложен в этих словах? – спросила Лола Ямьюн.

— А смысл простой – «всё бессмысленно», - сказал дядюшка. – Всех нас ждёт космическое чёрное ничто.

Лола Ямьюн улыбнулась, а потом вдруг медленно повернулась к Лену.

Мурашки поползли по спине. Захотелось упасть на пол и отползти в угол.

Старуха сняла очки. Блёклые розовые глаза смотрели на Лена и одновременно – сквозь него.

— А это что тут? – спросила она.

— Это… это Лен, - ответил Хемель. – Лен, поздоровайся.

— Здравствуйте!

— Какой знакомый голос, мы, может быть, где-то виделись, деточка? – спросила старуха, придвигаясь к нему.

— Нет, трисс Ямьюн, - ответил Лен.

Она нацепила очки обратно, и улыбаясь, произнесла:

— А он точно ваш? Он точно Лиман?

Лицо дядюшки перекосилось.

— Или вы купили его где-то, чтобы мы все умерли от зависти? – продолжила она.

— Украл! – сказал дядюшка Хемель.

Скрипнула дверь, в лавку нетвёрдой поступью вошёл Кико Флемоорь.

— Доброе утро, трисс Ямьюн, фер Лиман и фер Лен! — бодро выпалил он.

Глаза его блестели, волосы торчали клоками, а с туфель сыпалась грязь.

— Доброе утро, — холодно сказала старушка. Она раскрыла сумочку, отчитала торопливо купюры, и сунула их Хемелю. – Этого хватит?

— Сейчас, я дам сдачу, - мельком глянув на бумажки, сказал дядюшка.

— Оставьте себе, до свидания! – Брезгливо махнув рукой, она шагнула к выходу.

Кико Флемоорь и дядюшка Хем проводили её глазами.

— Она совсем того? — спросил доктор.

— Купила нелц, говорит – на днях умрет! — сказал дядюшка.

Флемоорь покачал головой, потом склонился и полушепотом сказал:

— Ей Луна снится, её дочь, которая пропала, зовёт её куда-то.

Хемель спросил:

— Откуда вы знаете?

— Жаловалась как-то, не спится ей, просила выписать ей снотворное.

— Снотворное, - эхом повторил дядюшка.

— Вы тоже собираетесь на тот свет, как я вижу, - проговорил Флемоорь, скаля белые, как фарфор, зубы. – Не бережете сердце, не бережете… сейчас набегаетесь, а к вечеру снова сляжете!

— Так ведь канун Свистославеня! – Дядюшка развел руками. – Люди придут за свечами, фонарями и фейерверками.

— Ну, хоть капли-то пьёте, которые я прописал? – спросил доктор.

— Три утром, три после обеда, и три перед сном, - ответил Хемель.

Флемоорь поглядел на Лена.

— А ты, малец, как? Напугала тебя эта Лола Ямьюн, да? – Он склонился к нему, дыша перегаром. Его веселость была со дна стакана.

— Не бойся, - почти шепотом сказал доктор. - Она просто очень несчастная одинокая старуха… Хотя, конечно, выглядит она страшно - не лучше того дворника, который вас укусил.

Хемель нервно хмыкнул.

— Кстати, как шея? Болит? – продолжил Кико Флемоорь.

— Почти зажила, не переживайте, - сказал Хем. - Мясо молодое, а кости крепкие.

— Ну, а сбежать… сбежать из дома не хочется? – спросил доктор.

Сбежать Лену хотелось, прямо сейчас, но он терпел.

— Отстаньте от мальчишки, пожалуйста, - попросил Хем.

Кико Флемоорь пожал плечами, отступая.

— Вы хотите свечи купить? Цветы? Фейерверк? – произнёс дядюшка.

— Фейерверк!

— Сейчас, - улыбаясь, сказал Хемель. Он скрылся в кладовой, там зашуршали картонки и пакеты, а потом наружу выплыла большая цветастая коробка.

— Вот, он называется Морской Бой, услышат даже на том свете, – сказал дядюшка Хемель.

— То, что нужно! - пропел Кико и вытянул из пиджака бумажник.

Щелкнула касса. Доктор направился к выходу почти вслепую – коробка загородила ему обзор.

— Ой! – пискнул кто-то, когда он открыл дверь.

— Доброе утро, трисс Этваро! Фер Румме! - Флеморь протиснулся на улицу.

— О, это вы, доктор, какая удача! – тонкий голос донёсся до Лена. – У Румме опять эта красная сыпь! Ничего не помогает!

— Конечно, и не поможет – надо диету соблюдать, никаких тортиков, пирожных и конфет! А вы не соблюдаете, ай-яй-яй.

В лавку протиснулось маленькое толстое чудовище. Щёки лоснились, натянутые как паруса, пот лился по круглому лицу, три подбородка спускались на грудь. Оно шло тяжело, пыхтя и перекатываясь.

Сейчас лопнет – подумал Лен, и тут же его озарило – это мальчик, до ужаса толстый мальчик!

— Румме, не уходи далеко! – За ним в дверях появилась женщина, такая же толстая и красная.

— Доброе утро, трисс Этваро! – улыбаясь сказал Хемель.

— Да какое доброе? – выдохнула Этваро. – Духота! Просто ужас!

— Вы будете завтра на шествии? Мы с Яусиной собираемся! – сказал Хемель.

— Нет! – Она покачала головой.

— Но это весело! Маски, свист, огни!

— У меня от этого – мурашки по коже… кажется, что это не люди вокруг, а призраки…

Румме заполз рукой в карман и вытащил конфету, она тут же отправилась в его слюнявый рот. Фантик упал на пол. Маленькие сонные глазки оглядели нелцы, цветы и маски. Потом Румме увидел Лена.

— Мама, мама, мама! – закричал он. Глаза его заблестели, а на губах проступила пена.

Пальцем он ткнул в сторону Лена.

— Хочу! Купи!

— Но Римме! Он не продается! – Она погладила его по сальной голове.

Он оттолкнул её руку, его лицо скривилось и стало лиловым.

— Хочу! Хочу! Хочу! Дай!

— Милый, нельзя! Это не игрушка! – сказала Этваро дрожащим голосом.

Лицо Румме переменилось, он утер слезы, и потопал к прилавку.

— Мне! Моё! Мне! – Он хотел схватить Лена, но уперся круглым животом в прилавок.

— Нет, нет, нет! - прочирикала Этваро. Лен соскочил с табуретки и отошел в сторону.

— Я хочу! Дай! – крикнул Румме, бросаясь на пол.

— Не пинайся, миленький, вставай! – сказала она, потом повернулась к Хемелю и громко прошептала. - Уберите! Пусть мальчик уйдет с глаз! Иначе Румме не уймётся! И вам, и правда, придется его продать.

— Иди, иди! – Хемель махнул Лену рукой.

Лен скрылся в кладовой, сел на коробку, и прислушался.

Румме еще минуту или две катался по полу, хлюпая носом и подвывая, а потом вдруг смолк.

— Устал, милый мой кусик? -спросила Этваро. - Давай-ка, встанем…

Возвращаться на табуретку не хотелось, но Хемель крикнул:

— Всё они ушли, выходи!

Он смиренно вернулся на место и спросил:

— Это…это был тот самый Римме? Последний ребенок на Примуре?

— Раскормила она его, до безобразия. Хотя… разве можно испортить испорченное? Он уже родился жалким уродцем. – Хемель брезгливо поморщился. - Как будто его из остатков склеили.

Лен вдруг вспомнил слова Керины про Фера-с-копытом.

Он услышал её приглушенный голос – «Не понравилася я ему, неказистая, черноволосая и лицом на мышь похожа».

— Доброго дня! — произнес кто-то, хлопнула дверь. Лен увидел болезненно-бледную пузатую девицу и старика.

Лицо незнакомца пересекали глубокие шрамы, будто кто-то хотел сорвать кожу, и почти преуспел. Волосы его торчали жалкими пучками, когда как ушей не было вовсе.

— О, трисс Лилья, фер Кир Круман, какой неожиданный визит! Уж вам-то тут делать нечего! — затараторил Хем. Кир Круман, тот ловец энергоэхо из радио, вспомнил Лен.

— Я говорила, папа, — прошептала Лилья и недовольно поджала губы. Руки ее держали тяжелый живот, будто она боялась, что он лопнет. Женщина была некрасивой, хоть и молодой. Лен разглядывал ее исподтишка, пока она говорила с дядюшкой. Лилья часто моргала, её кожа была бледной, почти зеленой, а пахло от неё желчью, как от рыбьих потрохов.

— Лен, — голос Хема вывел его из мыслей. Кир и Лилья посмотрели на него.

— Ну же, поздоровайся, — подсказал дядюшка.

— Добрый день, — промямлил он. Они отвернулись.

— Мы за поминальными свечами, — сказал Кир.

— Да-да, — понимающе пропел Хем и зашуршал оберточной бумагой. — Как всегда семь?

Кир кивнул.

— Уже известно, кто родится? — вдруг спросил Хемель.

— Мальчик, — гордо ответила Лилья.

— Вот и славно! — улыбаясь сказал Хем. — А скоро ли?

— В конце лета, — сказала Лилья. — Фе назовем.

Хем ахнул, свечи посыпались на пол.

— Нет! — сдавленно произнес он. — Были у нас в семье Фе — один упал в колодец, а другой родился уродцем.

Лилья поджала губы и дернула плечами, внутри у неё булькнуло.

— Какое имя не выбери – кто-то когда-то с ним умирал, — заметил фер Кир.

Хем покачал головой, повисло электрическое молчание.

— Вашего мальчика зовут Лен? — спросила Лилья. – Судьба другого Лена Лимана известна всем. Может быть, этого тоже застрелят, ведь у него Киснир, не так ли? Фер Хемель, вы не боитесь, что он однажды набросится на вас?

— Лилья! — одернул её Керус, но поздно.

— Ну, что вы! — сказал Хем. — Уверяю, он безопасен!

Лилья усмехнулась и посмотрела на Лена, усмешка померкла, она закрыла живот руками.

— Что он смотрит на меня? Пусть не смотрит! — Она скрылась за спиной отца.

— Прекрати, — строго произнес Хем. Его рука сжалась в кулак, хрустнули костяшки. Лену вдруг стало смешно. Не станет же Хемель бить его на глазах у других. Потом тоже не станет. Отвесит оплеуху или дернет за волосы, но это ерунда. Липкий Румме, пьяный Флемоорь и даже эта… зеленая Лилья внимательно смотрят на него.

Лен сказал:

— Почему трисс Лилью так раздуло? Она тоже чем-то болеет?

— Да, что ты такое говоришь? — удивленно протянул Хем. — Не надо расстраивать ее — она беременна.

— Беременна? — спросил Лен.

— У нее внутри растет ребеночек, — сказал дядюшка.

— Нет, не растет, — сказал Лен.

— Да что он такое несет? — возмутилась Лилья и потянула отца за собой, — Пойдем отсюда.

— Простите, он маленький, глупый! — прокричал им вслед дядюшка.

— Совсем сдурел? — как только дверь захлопнулась, он отвесил Лену крепкий подзатыльник. – Что на тебя нашло?

Лен и сам не знал.

Хем поёжился и вдруг спросил почти шепотом:

— Это тебе антиколбисты сказали?

Антиколбистами он теперь называл все непонятное. Лену это даже нравилось. Хемель боялся.

Колокольчик дернулся, звякнул тускло. В лавку вошла старуха.

Дядюшка окаменел. Холодная и жесткая рука опустилась Лену на плечо и сжала его.

— Здравствуй, братец, – сказала старуха, медленно шагая к прилавку. Чаячье Гнездо заколебалось под ее каблуками.

Они были удивительно похожи – черноглазые и тонкие. Но воздух между ними трещал, наэлектризованный, еще немного – и вселенная схлопнется.

В горле дядюшки Хемеля прыгал кадык, острый как нож.

Это Трикс, понял Лен.

— Тебе сюда нельзя, — сказал Хем.

— Куда? В Чаячье Гнездо нельзя? Или на Примур? Или на свободу? – спросила она, хитро улыбаясь.

— Мы не видели тебя сорок лет и думали, что не увидим, - произнес дядюшка хриплым голосом.

— Надеялись, - поправила она. Потом её серебристая голова повернулась, а бездонные глаза, два прицела, поглядели на Лена.

— Здравствуй, мальчик, — сказала Трикс.

— Не говори с ней! — прорычал дядюшка.

— О, я его не съем! – усмехнулась старуха. Усмехнулась совсем не весело.

— Так ты хотела посмотреть на мальчишку? — спросил Хем. – Посмотрела?

— Нет, — ответила Трикс. - Я пришла посмотреть на тебя.

— На меня? – спросил Хемель. Лицо его изменилось, неуловимо, как будто какое-то другое солнце теперь светило ему в глаза.

— Мне очень жаль, что это с тобой случилось, — произнесла Трикс твердо.

— Что случилось? – спросил дядюшка.

— Мальчики, Хеми, мальчики, - сказала она. Земля задрожала от её слов. У Лена по шее поползли мурашки. Она назвала Хемеля «Хеми», как будто ему было восемь лет.

— Какие ещё мальчики? – удивленно произнес дядюшка.

— Лютно Гаравой, - процедила сквозь зубы Трикс. – Исчез в Свистославень, тридцать лет назад, здесь, на Кевральской, нашли его башмак…

— Меня не было на Примуре в тот день! – оборвал её дядюшка.

— А Яуса? – спросила Трикс. Хемель отшатнулся.

— Яуса, значит, была, но кто подумает на жеманную дуру? – с усмешкой произнесла старуха и продолжила. - Вы сделали с ним то же самое, что сделали с бедным Лье? И где он теперь? В подвале? Или закопан в саду? Сколько их там? Сколько их, этих мальчиков, Хеми?

— Это чушь! – выдохнул дядя.

— Мне жаль, мне очень жаль, прости меня… - прошептала Трикс. Сказанные шепотом эти слова прозвучали, как гром. Какое-то время они, оба, не могли ничего сказать, просто смотрели друг на друга, не моргая.

— Это ты виновата, — первым очнулся Хемель. – Это всё из-за тебя! И… и тебе никто не поверит!

— Посмотрим, — сказала Трикс, повернулась и пошла к выходу.

Уже у двери она вдруг оглянулась, показала на Лена пальцем и произнесла:

— Его ты не получишь!

Умирая, Лен вернется сюда, в этот миг, имя Трикс вспыхнет в памяти, но не погаснет, как другие.