Ткачиха. Трещина

Глава 1

Глава 1

Тишина после бури

Прошло три месяца с той ночи, когда небо над Астрой на мгновение треснуло, как стекло. Три месяца, за которые город успел забыть о страхе и снова научиться смеяться — но Айа не забыла. Каждую ночь, закрывая глаза, она видела ту тонкую линию света, рассекавшую тьму между двумя лунами, и просыпалась с ощущением, что где-то далеко кто-то считает дни.

Утро началось как обычно: Лира стучала в дверь с рассветом, требуя, чтобы Айа не пропускала занятия с младшими учениками, а Шмыг, растолстевший за зиму, свернулся в ногах кровати, категорически отказываясь уступать место. Айа со вздохом выпуталась из-под драконьего бока и подошла к окну.

Астра внизу дышала жизнью. Строительные леса, ещё месяц назад окружавшие западную башню, исчезли — на их месте белел свежий камень. По улицам сновали торговцы, дети гоняли светящийся мяч возле фонтана, а над крышами лениво парили несколько эфирных птиц — изобретение Дорина, призванное заменить разрушенную систему связи. Всё выглядело мирно. Слишком мирно, если верить тому холодку, что последние недели поселился у Айи под рёбрами.

— Ты опять не спала, — сказал Буон, появляясь в дверях с двумя кружками отвара. Он поставил одну на подоконник рядом с ней и встал так, чтобы видеть её лицо, а не только затылок. — Лира заметит. Она всегда замечает.

— Я спала. Просто плохо, — Айа взяла кружку, не отрывая взгляда от неба, где уже рассеивался утренний туман. — Опять снился голос. На этот раз он что-то считал. Как будто отсчитывал время.

Буон помолчал. За три месяца он перестал спрашивать «что именно ты видела» — вместо этого он просто ждал, пока она сама решит, готова ли говорить дальше.

— Совет собирается через час, — сказал он вместо этого. — Дорин прислал сообщение. Судя по тому, как оно было написано, ему снова не спалось.

— Значит, нас таких двое.

— Трое, — Буон кивнул на Шмыга, который приоткрыл один глаз, тревожно фыркнул и снова уткнулся носом в одеяло. — Он всю ночь не давал мне заснуть, ворочался и рычал во сне. Драконы не видят снов просто так.

Айа поставила кружку, так и не отпив, и вдруг поняла, что боится идти в зал Совета. Не потому, что боялась споров — к этому она давно привыкла, — а потому, что чувствовала: сегодня кто-то произнесёт вслух то, что все и так знали, но старательно не замечали. Трещина не исчезла. Она просто перестала быть видимой.

* * *

Зал Совета Трёх располагался в бывшей ратуше — здании, уцелевшем чудом во время падения города, когда марионетки Смотрителя ещё бродили по улицам. Теперь стены здесь были увешаны картами: одна показывала кварталы Астры, вторая — известные поселения магов и техников, третья, самая новая, — испещрена красными точками, каждая из которых обозначала место, где за последний месяц был зафиксирован «эфирный всплеск».

Точек было одиннадцать. Месяц назад их было три.

— Одиннадцать, — повторил Маркус, стоя у карты со сложенными на груди руками. В его голосе звучало нечто среднее между тревогой и азартом человека, привыкшего решать задачи. — И восемь из них — за последние десять дней. Прогрессия нелинейная. Она ускоряется.

— Мы не знаем, что это, — возразила Лира со своего места. Она выглядела уставшей: седых прядей в её волосах прибавилось за зиму больше, чем за все предыдущие годы. — Может, это просто отголоски того, что случилось со Смотрителем. Раны земли заживают не сразу.

— А может, это не раны, — тихо сказал Карх, до этого молчавший в углу. Он редко приезжал в город, предпочитая Пустоши, но последние недели задерживался в Астре дольше обычного. — А может, что-то ищет выход.

В зале стало тихо. Айа почувствовала на себе взгляды — не враждебные, но выжидающие, будто все ждали, что именно она скажет что-то, способное объяснить необъяснимое. Она давно привыкла к этой роли, но легче от этого не становилось.

— Я чувствую нити рядом с этими точками, — сказала она наконец, подходя к карте. — Не такие, как обычно. Как будто кто-то натягивает их с другой стороны. Не рвёт — тянет. Медленно.

— Тянет откуда? — спросил Дорин.

— Не знаю. Но не отсюда, — она коснулась одной из красных точек, самой восточной, у границы Пустошей. — И не из Нижнего мира. Это третье.

Маркус фыркнул, не скрывая скепсиса:

— «Третье» — не план действий, Ткачиха. Нам нужны решения, а не поэзия.

— Тогда предложи своё решение, — резко сказал Буон, шагнув вперёд. — Закрыть границы? Выставить посты у каждой трещины? Мы уже пробовали изоляцию — Надмир так жил столетиями, пока Айа не пришла и не спасла город, который сам себя запер в клетке.

— А ещё, — Маркус повысил голос, — из-за неё же город и оказался под ударом. Я не обвиняю её, — быстро добавил он, увидев, как напряглась Лира, — но факт остаётся фактом: трещины появились после её прихода, а не до.

Айа не стала спорить. Отчасти потому, что не была уверена, что он неправ.

— Довольно, — вмешалась Лира, поднимая руку. — Мы собрались не для того, чтобы искать виноватых. Предлагаю выслать группу к восточному разлому — тому, что у Пустошей. Он самый старый из новых и наименее изученный. Карх, ты можешь провести их безопасным путём?

Карх кивнул.

— И я хочу, чтобы Эйдена нашли, — добавила Лира, глядя на Айю. — Если кто-то и знает, что означает «тянуть» нити с другой стороны, то это он.

Айа почувствовала, как внутри что-то сжалось — то ли облегчение, то ли предчувствие. Она не была в пещерах Эйдена с той зимы, когда он впервые произнёс слово «Иное», — и с тех пор избегала о нём думать, убеждая себя, что трещина закрыта, что опасность позади.

Теперь становилось ясно: она ошибалась.

— Я пойду, — сказала она. — К разлому и к Эйдену. Вместе.

— Не одна, — тут же отозвался Буон.

— Никто и не говорил, что одна, — Лира слабо улыбнулась впервые за всё собрание. — Лина вернулась вчера из Нижнего мира. У неё есть новости, которые тебе стоит услышать прежде, чем вы отправитесь.

Айа обернулась к дверям, будто ожидая увидеть подругу немедленно, и почувствовала, как холодок под рёбрами превращается в тупую, тянущую тревогу.

— Что за новости?

Лира не ответила сразу. Вместо этого она посмотрела на карту — на одиннадцать красных точек, разбросанных по Надмиру, — и сказала то, чего Айа боялась больше всего:

— Она говорит, что в Нижнем мире гаснут города. Один за другим. Как будто что-то забирает свет.

* * *

Лина вошла в зал спустя несколько минут — постаревшая за эти месяцы больше, чем следовало бы для человека, который путешествовал между мирами всего дважды. Плащ ещё хранил запах холодного металла и озона — того особого запаха, который в Надмире давно стал ассоциироваться с Нижним миром. Она не стала садиться, только оперлась ладонями о край стола, будто боялась, что если сядет — не найдёт сил встать снова.

— Рассказывай, — мягко сказала Лира.

— Я добралась до окраины Сектора Д, — начала Лина, и голос её звучал ровно, слишком ровно для того, что она описывала. — Там, где раньше был архив. Всё выглядело... нормально. Люди шли на работу, Компаньоны отвечали на команды, огни горели. А потом я дошла до центра.

Она замолчала, и Айа увидела, как дрожат её пальцы.

— Центральный квартал погас. Весь. Не как при отключении энергии — там света не было вообще, ни единого огонька, ни звука. Люди просто... стояли. На улицах, в дверях домов, посреди дороги. Не двигались. Не разговаривали. Я подошла к одному — мужчина, обычный, в деловом костюме, как будто шёл на встречу. Его глаза были открыты. Он моргнул, когда я помахала рукой перед лицом. Моргнул — и всё.

— Марионетки? — резко спросил Буон.

— Нет, — Лина покачала головой. — Марионетки двигались. Дёргано, неправильно, но двигались. Эти — нет. Как будто кто-то нажал на паузу. И знаешь, что хуже всего? — она подняла взгляд на Айю. — Их Компаньоны продолжали работать. Я слышала, как один тихо повторял: «Добрый вечер. Как прошёл ваш день?» Снова и снова. Человеку, который не мог ответить.

В зале никто не проронил ни слова. Даже Маркус, обычно первый со своими выкладками и процентами, молчал, глядя на карту так, будто видел там что-то новое.

— Сэм, — тихо сказала Айа. — Ты видела Сэма?

— Твоего Компаньона? — Лина покачала головой. — Нет. Я искала — думала, вдруг он что-то знает, вдруг ты захочешь спросить. Но система, к которой он был привязан, тоже молчала. Как будто его... стёрли. Или он спрятался.

Айа почувствовала, как что-то холодное скручивается внутри — не страх за себя, а странная, почти абсурдная жалость к голосу, который когда-то будил её по утрам, лгал ей, а потом, в конце концов, помог ей сбежать. Она не думала о Сэме уже несколько месяцев. Оказывается, зря.

— Сколько кварталов? — спросил Дорин, до этого молчавший в кресле у окна.

— Когда я уходила — три. Но это было четыре дня назад. Дорога сюда заняла время.

— Значит, может быть больше, — заключил Маркус мрачно.

— Есть закономерность, — вдруг сказала Лира, и все повернулись к ней. Она стояла у карты, переводя взгляд с красных точек эфирных всплесков на невидимую линию, которую, казалось, видела только она. — Каждый погасший квартал Нижнего мира соответствует направлению на один из новых разломов здесь. Как будто это... — она помедлила, подбирая слово, — сообщающиеся сосуды. Что-то уходит оттуда — и появляется здесь.

— Или наоборот, — тихо сказал Карх. — Что-то уходит отсюда — и появляется там.

Айа посмотрела на карту, на паутину линий, которую сейчас, кажется, видела впервые по-настоящему. Она вспомнила один из последних снов — не голос, считающий дни, а другой, более старый сон, который приходил к ней с детства и который она никогда никому не рассказывала целиком. Фиолетовый океан под двумя лунами. И на границе воды и неба — тонкая, едва заметная трещина, будто мир сам был сшит из лоскутов и шов начал расходиться.

— Мне нужно поговорить с Эйденом, — сказала она вслух, прежде чем успела подумать, стоит ли. — Не после разлома. Сейчас. Сегодня.

* * *

Совет разошёлся ближе к полудню, так и не придя к единому решению — кроме того, что экспедиция к восточному разлому выходит через два дня, а Айа с Буоном отправятся к пещерам Эйдена немедленно, взяв с собой Карха как проводника через Пустоши. Дорин настоял, что поедет тоже — «слишком много магии завязано на одном человеке», сказал он, не глядя на Айю, и она не обиделась, потому что понимала: он прав.

Лина осталась в городе — не потому, что не хотела ехать, а потому что Лира попросила её записать всё, что она видела в Нижнем мире, пока воспоминания свежи. Прощаясь, она крепко обняла Айю, дольше, чем обычно.

— Будь осторожна, — прошептала она. — И... если увидишь там, откуда я пришла, хоть что-то похожее на моих родителей — не верь глазам. Слышишь? Смотритель мёртв, но я не знаю, что теперь пишет пейзаж по ту сторону.

Айа кивнула, хотя слова подруги отозвались холодом где-то глубже, чем она готова была признать.

Дом Шмыга — старая пристройка к башне Академии, которую дракончик выбрал себе сам ещё зимой, — встретил её недовольным ворчанием: Шмыг не любил, когда его оставляли, и ещё больше не любил, когда его брали в дорогу без предупреждения. Но стоило Айе опуститься на колени и прижаться лбом к его тёплому боку, он затих, будто почувствовав то же самое, что чувствовала она, — что этот отъезд не похож на прошлые.

— Мы не одни, — сказал Буон, появляясь в дверях с двумя дорожными сумками. Он всегда собирался быстро — привычка человека, для которого сборы значили не «поездка», а «побег». — Дорин уже седлает лошадей. Карх взял с собой троих следопытов из Пустошей — говорит, после ночи разлом ведёт себя иначе, безопаснее не соваться туда вдвоём.

— А ты? — спросила Айа, не поднимая головы от Шмыга. — Ты хочешь ехать?

Буон помолчал так долго, что она наконец подняла взгляд.

— Я хочу, чтобы ты перестала видеть сны, в которых считают дни, — сказал он наконец. — Раз я не могу этого сделать, я поеду с тобой туда, где, может быть, узнают, что эти дни означают.

Она улыбнулась — впервые за это долгое, тяжёлое утро — и почувствовала, как что-то в груди чуть отпускает, пусть и ненадолго.

Они выехали из Астры на закате, когда небо над городом окрасилось в тот особый глубокий оттенок пурпура, который местные называли «час двух лун», хотя обе луны появлялись позже, ближе к ночи. Айа обернулась один раз, глядя на башни, освещённые последним светом, — и ей показалось, что где-то очень высоко, почти у самого горизонта, воздух едва заметно дрогнул, как рябь на воде.

Она ничего не сказала остальным. Но всю дорогу до границы Пустошей чувствовала на спине взгляд — не враждебный, не человеческий, просто... присутствующий. Как будто что-то по ту сторону трещины наконец заметило, что она снова смотрит в его сторону.

Глава 2

Глава 2

Пустоши

Пустоши начинались не сразу — сначала дорога просто переставала быть дорогой, каменная кладка сменялась утоптанной землёй, потом землёй с проплешинами сухой травы, а потом и трава сдавалась, уступая место рыжеватой пыли, которая, казалось, не оседала никогда, просто перемещалась с места на место вместе с ветром. Айа помнила эти земли по прошлой зиме — тогда они казались ей пустыми в самом честном смысле слова: без обмана, без масок, каким был Нижний мир, и без величия, каким умел притворяться Надмир. Просто пусто. Только сейчас, второй раз пересекая их, она заметила то, чего не видела прежде: Пустоши были не мертвы. Они ждали.

— Не отставай, — Карх, ехавший впереди, обернулся через плечо, привычным жестом поправляя на поясе изогнутый нож, с которым, кажется, не расставался даже во сне. — Здесь легко потерять тропу, если засмотришься на горизонт. А горизонт того стоит, признаю.

Он был прав: небо над Пустошами открывалось во всю ширь, без единой башни, способной перебить взгляд, и закат медленно растекался по нему нездешними оттенками — от блёкло-жёлтого у самой земли до почти чёрного пурпура наверху, где уже проступала первая, меньшая луна. Айа невольно залюбовалась, прежде чем вспомнила, зачем они здесь.

— Долго ещё до его пещер? — спросила она, поравнявшись с Кархом.

— Если б Эйден хотел, чтобы до него было легко добраться, он бы не выбирал пещеры в трёх днях пути от ближайшего поселения, — хмыкнул тот. — Два дня, может, чуть меньше, если погода не подведёт. Твои эфирные всплески этому не помогают, к слову.

— В смысле?

— В смысле, что звери здесь и так не отличаются любовью к путникам, а после того как земля начала «икать» — так это называют мои следопыты, — они стали совсем нервными. Ждите сюрпризов.

Позади, чуть отстав, ехали Дорин и трое следопытов Пустошей — молчаливые, обветренные люди, чьи имена Айа так и не запомнила с прошлого раза, зато прекрасно помнила, с какой лёгкостью они находили воду там, где, казалось, её не было вовсе. Дорин держался в седле скованно — маг, привыкший к каменным залам Академии больше, чем к открытым пространствам, — но не жаловался, и это молчаливое упрямство расположило к нему Айю больше, чем любые слова.

— Магистр, — окликнула она его, придерживая лошадь, чтобы поехать рядом. — Вы ведь могли остаться. Никто бы не осудил.

— Мог, — согласился Дорин, не отрывая взгляда от горизонта. — Но видите ли, Айа, я сорок лет изучал природу эфира, полагая, что понимаю в ней если не всё, то многое. А потом пришли вы — и оказалось, что я не понимаю почти ничего. Это... — он поискал слово, — раздражает старика. Хочется понять хоть что-то, прежде чем земля окончательно решит, что мы ей мешаем.

— Вы правда думаете, что земля решает?

— Я думаю, — Дорин понизил голос, хотя рядом не было никого, кроме их отряда, — что то, что мы называем эфиром, — лишь тень чего-то большего. И что трещины — не повреждение этой тени, а её попытка вспомнить, какой она была раньше. До того как её разделили на Нижний мир и Надмир. До вас, до Смотрителя, возможно — до самих драконов.

Шмыг, дремавший в седельной сумке у Айи, недовольно заворочался, будто в ответ на последнюю фразу, и высунул нос наружу, посверкивая на Дорина одним заспанным глазом.

— Он обиделся, — заметил Буон, подъезжая с другой стороны. — Драконы, если ты не в курсе, считают себя ровесниками мира, а не его случайностью.

— Прошу прощения, — Дорин сдержанно кивнул дракончику, чем заслужил у того короткое одобрительное фырканье и немедленное возвращение обратно в сумку.

* * *

Они разбили лагерь на закате второго дня в неглубокой лощине, укрытой от ветра выступом красноватой скалы. Следопыты развели костёр — маленький, почти бездымный, — и один из них, самый старший, долго всматривался в темнеющее небо, прежде чем сказать что-то Карху на резком, отрывистом наречии Пустошей.

— Он говорит, ночь будет неспокойной, — перевёл Карх, садясь у огня. — Звери притихли. А когда звери здесь притихают, это не значит, что стало безопаснее.

— Насколько неспокойной? — уточнил Буон, машинально проверяя, легко ли выходит из ножен короткий клинок у пояса — привычка Нижнего мира, которая, кажется, так и не покинула его полностью.

— Достаточно, чтобы выставить двойной дозор, — Карх не улыбался. — Айа, твои нити — чувствуешь что-нибудь?

Айа закрыла глаза, позволяя себе то самое ощущение, которое она так и не научилась объяснять словами до конца, — как будто мир вокруг был не сплошным, а сотканным из тонких, почти невидимых линий, натянутых между всем, что существует. Обычно ночью, в покое, эти линии тихо гудели, как рой спящих пчёл. Сейчас же часть из них — где-то к северо-востоку, там, куда они держали путь, — были натянуты туго, почти до предела, и подрагивали, словно кто-то методично, раз за разом, дёргал за один и тот же участок.

— Там что-то есть, — сказала она, не открывая глаз. — Не движется. Просто... держит натяжение. Как будто кто-то вцепился в нить и не отпускает.

— Далеко? — спросил Дорин.

— В той стороне, куда мы едем.

Следопыты обменялись быстрыми взглядами, и старший снова заговорил, на этот раз дольше и тревожнее. Карх слушал, хмурясь всё сильнее.

— Он говорит, там, у Сухого распадка, три дня назад пропал охотничий отряд из соседнего поселения. Пятеро человек. Нашли только лошадей — они стояли на месте, как вкопанные, и не реагировали ни на что. Пришлось увести силой.

Айа открыла глаза и встретилась взглядом с Буоном. Ей не нужно было озвучивать мысль, которая, судя по его лицу, пришла им обоим одновременно: то же самое, что случилось с людьми в Нижнем мире. Застывшие, живые, но пустые.

— Мы могли бы обойти распадок, — предложил один из следопытов на общем языке, неуверенно, будто пробуя слова на вкус.

— Нет, — Айа покачала головой прежде, чем успела обдумать ответ до конца. — Если это то же самое, что происходит там, я хочу это видеть. Своими глазами, не с чужих слов.

— Айа, — начал было Дорин.

— Я не собираюсь туда лезть, — она подняла ладонь, останавливая возражение. — Просто взглянуть. Если это опасно так, как кажется, лучше знать заранее, чем наткнуться случайно.

Буон молчал дольше остальных, и когда наконец заговорил, в его голосе не было ни одобрения, ни спора — только усталая уверенность человека, который давно перестал пытаться остановить её, когда она принимала решение таким тоном.

— Тогда идём все вместе. И держимся друг друга. Никаких геройств в одиночку — ни с чьей стороны, — он посмотрел на Айю выразительно, и она усмехнулась, признавая справедливость намёка.

* * *

Сухой распадок оказался неглубоким каменистым разломом в земле, тянущимся на добрую четверть мили, — судя по всему, старое русло реки, давно пересохшей. Они подошли к нему на рассвете, когда свет был ещё сер и нерешителен, и с первых же шагов Айа почувствовала, как натянутая нить, которую она ощущала издалека, здесь превращается почти в физическую тяжесть, давящую на грудь.

— Вот, — тихо сказал один из следопытов, останавливаясь на краю распадка и указывая вниз.

Внизу, среди камней, неподвижно стояли пятеро. Охотники, о которых говорил старший следопыт, — судя по одежде, по снаряжению за плечами, по лукам, которые так и остались висеть в опущенных, безвольных руках. Они стояли, обратив лица в одну сторону — на восток, туда, где распадок сужался и терялся среди скал, — и не шевелились.

Айа медленно, осторожно спустилась на несколько шагов, чувствуя, как Буон следует за ней, не отставая ни на пядь. Один из охотников — молодой парень, почти мальчишка, — стоял ближе всех. Его глаза были открыты, взгляд устремлён вдаль, губы чуть приоткрыты, как будто он остановился на полуслове.

— Эй, — тихо позвала Айа, останавливаясь в паре шагов от него. — Ты меня слышишь?

Ответа не последовало — ни движения, ни звука, только едва заметное, слишком редкое дыхание, будто время для этого тела текло медленнее, чем для всего остального мира.

— Он не спит, — сказал Дорин, присевший рядом с другим охотником и осторожно касающийся его запястья. — Пульс есть. Медленный, но есть. Это не смерть. Это... ожидание.

— Ожидание чего? — спросил Буон.

Дорин не ответил сразу. Вместо этого он поднял взгляд туда же, куда были обращены незрячие глаза охотников, — на восток, в глубину распадка, где скалы смыкались, образуя узкий, тёмный проход.

— Айа, — сказал он медленно. — Что говорят твои нити сейчас?

Она снова закрыла глаза, и на этот раз ощущение было настолько отчётливым, что она едва не пошатнулась: там, в темноте прохода, нити не просто были натянуты — они сходились. Все, сколько их было в этой части Пустошей, стягивались к одной точке, как нити паутины к центру, где притаился паук.

— Там что-то смотрит, — прошептала она. — Не на них. На меня.

Не успела она договорить, как из глубины прохода донёсся звук — низкий, протяжный, не похожий ни на голос животного, ни на голос человека, будто камень сам по себе издал вздох. Шмыг, сидевший на плече Буона, вдруг ощетинился, зашипел и весь подобрался, готовый в любой момент раздуться до своего истинного, драконьего размера.

— Уходим, — коротко скомандовал Карх, хватаясь за нож. — Сейчас же. Забираем охотников, если получится, и уходим.

Дорин и один из следопытов подхватили ближайшего к ним мужчину под руки — тот безвольно, но послушно позволил себя увести, будто тело двигалось само по себе, отдельно от разума. Буон потянул за собой второго. Айа, помедлив мгновение дольше, чем следовало, всё же обернулась к проходу в последний раз.

И в этот момент — на одно короткое, невозможное мгновение — ей показалось, что из темноты на неё смотрят не глаза чужого существа, а что-то смутно, до боли знакомое. Не Смотритель. Не Иное, каким она представляла его в снах. Что-то тише. Печальнее. Как будто голос, который она слышала однажды очень давно и почти забыла, снова пытался вспомнить, как её зовут.

— Айа! — крикнул Буон, и она вздрогнула, возвращаясь в себя.

Она бросилась за остальными, не оглядываясь больше, хотя всю дорогу назад, до самого лагеря, чувствовала на спине то же присутствие, что и накануне на выезде из Астры, — только теперь оно было ближе. Гораздо ближе.