Ткачиха

Глава 1

Люди редко отвечают на вопросы, которые причиняют им боль, и я не исключение. Самое неприятное, что отвечать надо себе, а себе соврать не получится. Понимаешь это и заталкиваешь неудобный вопрос поглубже в душу, обрастая сверху корсетом… каркасом… нет — панцирем правил и привычек, норм и условностей.

Но неудобный вопрос однажды задаёт кто-то другой и в такой момент, что ответ появляется раньше, чем успеваешь подумать.

Я шла из поликлиники, в сумочке заключение. Или приговор? Да какая теперь разница? Просто стала вдруг подворачиваться нога. Просто переставала чувствовать стопу и управлять ею. Первый раз решила, что ничего серьезного, бывает, подвернула ногу. Но повторилось раз, другой, третий. А в поликлинике поставили диагноз: БАС. Или болезнь Стивена Хокинга, и жить мне осталось от двух месяцев до двух лет.

Что ж, не всем везет уйти из жизни легко… Но — мне уже семьдесят девять, и жаловаться не на что. Я своё прожила.

Ах да, я про вопрос… Мелкий, но — как крошка в постели, неудобный.

Он настиг меня именно в тот момент, когда я подходила к своему подъезду. На лавочке сидел Алёшка. Вообще-то он давно Алексей Владимирович, но ему всего пятьдесят и я помню, как его принесли из роддома. Присела рядом на скамейку, передохнуть. Между нами лежала книга. Взяла, прочла название:

— «Назад в СССР. Попаданец поневоле», — посмотрела на соседа и риторически заметила:

— Не могу понять, почему это читают? — захлопнула книгу, вернула хозяину.

— Алла Леонидовна, а вам разве не хочется оказаться в прошлом и исправить все ошибки? — вопросом на вопрос ответил Алексей.

— Нет, — я улыбнулась. — Я не допускала ошибок.

— Ну а просто представьте, что вы попали в прошлое. Что бы вы там изменили? — он сформулировал вопрос по-другому и теперь ответ мог быть каким угодно.

Но я ответила так, как никогда не отвечала себе самой:

— Я бы перестала бояться.

Он округлил глаза и посмотрел на меня с таким недоверием, будто я ему только что поведала о состоявшемся контакте с братьями по разуму.

— Никогда не поверю! Алла Леонидовна, я даже представить не могу, что вы чего-то могли бояться! Но… позвольте еще вопрос?

— Спрашивай, — я кивнула.

— А чего именно вы боялись? — и он предположил:

— КГБ боялись? Парткома? Я читал, что до Брежнева сильно гайки закручивали. За каждое слово можно было сесть в тюрьму, да и при Брежневе — в психушку могли упрятать за нечаянное слово, — он говорил и верил в то, что говорит. — Я тогда пионером был, много не помню, но пишут…

— На заборах, Алексей, тоже много чего пишут. Не повторяйте либеральные пошлости из перестроечной прессы. Я боялась быть плохой, или быть смешной… Еще боялась показаться нелепой. Еще боялась, что про меня кто-то скажет что-то плохое. Боялась сплетен. Зависти боялась. Боялась нарушить гласные и негласные правила. Боялась осуждения. Боялась бойкота. Боялась остаться одна. Боялась расстроить близких и соглашалась с их мнением о моей жизни. Еще боялась отказа. И часто так боялась ошибиться, что превращала жизнь в сплошную работу над ошибками. пока не перестала ошибаться совсем.

— И что, зря боялись? — задал он следующий вопрос.

— Конечно зря. Если бы можно было прожить жизнь заново, я бы не отказалась ни от одного шанса, которые эта жизнь щедро передо мной рассыпала, — я тихо улыбнулась и встала, нога, слава Богу, не подвела. — Всего доброго, Алексей.

Подошла к дверям подъезда, прошла к лифту и нажала кнопку. В лифте, пока поднималась на свой восьмой этаж, смотрела на себя в зеркало.

Возраст не скроешь, но я довольна своим отражением. Глубокие морщины вокруг глаз, но глаза всё еще живые, не тусклые. Аккуратное каре — волосок к волоску, седина прекрасно смотрится, легкий синеватый оттенок мне идет. Макияж обязательный, но минимальный: немного пудры, лёгкие, почти незаметные тени, карандаш для глаз, неяркая помада.

Спина прямая — привычка, выработанная за десятилетия работы перед аудиторией. Костюм безупречный, из серой шерсти, блузка без единой складки, на шее — платочек, маленький, завязанный как галстук. На ногах мягкие туфли, каблуки с моими проблемами противопоказаны. Я всегда следила за собой, даже в булочную выходила так, будто готовилась взойти на кафедру.

Наверное, скоро придется согласиться на трость. Но знаю, что на инвалидную коляску спрашивать моего согласия уже никто не будет, просто в какой-то момент буду лежать без движения, запертая в умирающем теле, как в тюрьме. Наверное, я еще не до конца осознала своё будущее, поэтому была спокойно, думая о болезни так, будто она была не моей, чьей-то чужой…

Лифт остановился, двери, лязгнув, разъехались. Я не сразу заметила девчонку. Она бежала ко мне сверху по лестнице, сверкая острыми коленями сквозь прорехи в джинсах. Огромная толстовка топорщилась мешком, капюшон скрывал верхнюю часть лица. В руке девочка держала длинную палку, на конце которой крепился телефон. Она смотрела на экран, на ходу поправляла волосы и очень-очень быстро говорила:

— А сейчас посмотрим, кто у нас тут живет! — голос был громким, пронзительным, как звук бензопилы. — Кто еще не с нами, подписывайтесь на мой блог!

Я шагнула вправо, чтобы пропустить её, она тоже, не глядя, шагнула вправо.

— Ой, блин! — девушка подняла взгляд и тут же издала оглушительный вопль:

— А-аааа кто это у нас?! А у нас тут живой динозавр, или просто пережиток прошлого?! Это не просто бабулька, это легенда, это ископаемое, которое еще помнит Советский Союз! Расскажите нам про кровавую гэбню? Как вас репрессировали и сколько вы отсидели в лагерях?

Я инстинктивно прижала к груди сумочку, сделала шаг назад, к лестнице, надеясь, что девушка просто пройдет мимо. Какие лагеря, какая гэбня? Я преподавала в университете, сначала историю партии — много лет, потом, в девяносто первом, ушла в вечернюю школу. Но объяснять что-то этой юной особе мне не хотелось.

— Бабуля, привет! — развязно протараторила девушка. — А ты в курсе, что ты сейчас станешь звездой интернета?!

Я посмотрела прямо в камеру.

— Послушайте, уважаемая, — голос мой звучал тихо, но с такой несокрушимой интеллигентностью, что девчонка умолкла, — вы находитесь в общественном месте и создаёте избыточный шумовой фон, — я сделала паузу, обращаясь к невидимой аудитории, — если вы изучали историю, то должны знать: любое явление имеет свои причины и следствия. Ваше поведение — это следствие, а причина, боюсь, кроется в отсутствии элементарного воспитания.

Блогерша умолкла, даже, как мне показалось, растерялась на какое-то время — видимо, соображала, как можно использовать отснятый материал.

Развернулась, чтобы пройти к дверям и нога подвела — я перестала её чувствовать, вообще. Схватилась за перила, но рука соскользнула, я покатилась вниз. Боль в боку, локоть зажгло, спину содрала на ступенях…

Прежде чем ударилась головой и потеряла сознание, успела подумать: «Вот тебе, Алла Леонидовна, и вся диалектика».

Уже теряя сознание, услышала возглас девчонки:

— Бабка, ты что…

Вокруг меня кто-то двигался, что-то упало, что-то с грохотом покатилось по полу. Потом появился свет, пробивался сквозь ресницы, но глаза открывать не хотелось. Болела спина, болел локоть, болела голова.

— Бабка, ты каво?! — произнес кто-то совсем рядом, возмущенно.

Голос был старческим, дребезжащим, мужским. Я открыла глаза. Рядом со мной старик в застиранной тельняшке и подштанниках с завязками у щиколоток. Из-за его плеча выглядывает пышная женщина лет шестидесяти, с длинной седой косичкой на плече, одета в сорочку - ситцевую, на широких лямках.

Я сижу на деревянном полу, прислонившись спиной к… с трудом повернула голову… к печке.

К печке?!

Я материалистка и в загробную жизнь никогда не верила. Но тогда что это?

А глаза продолжали выхватывать детали интерьера, которым мозги не могли найти объяснения.

Окна маленькие, на окнах шторки-задергушки. На подоконниках герань в старой, проржавевшей кастрюле с оторванной ручкой. В углу — прялка с колесом и педалькой для ноги. На столе — самовар.

Напротив меня — еще кровать, на ней сидит женщина худая, коротко стриженная, и смотрит на меня сонными глазами.

Распахнулись вышитые портьеры и в комнату вошли еще двое… гм… «аборигенов»: на этот раз мужчина лет сорока, в семейных трусах, ситцевых, в горошек и в майке синего цвета; за ним появилась женщина, очень похожая на пышную в сорочке — такое же круглое лицо, такая же ночная рубашка в цветочек, такая же заплетённая на ночь косица.

Сверху раздался смешок. Я снова подняла голову и увидела девушку лет шестнадцати, она улыбалась, зубы блестели в свете электрической лампочки, длинная коса свесилась с лежанки вниз.

— Она же вертится во сне, с печки падает! С детства. Кто её опять на лежанку с кровати переселил? — дед хлопнул ладонью по столу.

— Так гостья же приехала, — пожилая женщина кивнула в сторону кровати. — Я ей лучшее место отдала, чтобы на перине спала, а девчонок на печь отправила ночевать. Танька же проводницей работает, не высыпается, вот и пожалела дочку.

— На пе-е-ечь… — передразнил её старик. — Маруська как в детстве с печи упала, так пройти не может, чтобы чего не опрокинуть. Глазомеру с гулькин нос.

— Да что ж вы такое говорите, папа, она просто порывистая, всё у неё с глазной мерой в порядке, — заступилась женщина помоложе.

За кого заступилась? Видимо, я сильно ударилась головой, потому что понять, о ком они сейчас говорят, не получалось. Что я здесь делаю или, вообще, что такое это вот всё — сон, галлюцинация, бред?

— А сейчас что? Совсем стукнутая будет? Об пол башкой?! И в каво она така пошла? В вашу породу, видать! — дед погрозил бабке крючковатым пальцем и воскликнул:

— Всегда говорил, что хреном наделано, того оглоблей не вышибешь! Егорка, ты о чём думал, когда старшую дочь зачинал? — он глянул на мужика помоложе. — Бракодел! А ты? — он повернулся к старой женщине. — Девка на табуретку влезть не может, чтобы не упасть. На такую вышину её спать запихала? — и он снова стукнул по столу, на этот раз кулаком.

Я ничего не думала, просто не знала, что сейчас думать — потому что не могла понять, что происходит.

— Так я ж как лучше хотела, — оправдывалась старуха. — Татьяна в своих поездах толком не спит, вот я ей перинку и взбила, чтобы хорошо было.

— Ты у нас что, эта… — дед почесал бородёнку, вспомнил слово и ткнул в сторону бабки пальцем:

— Ты у нас теперь что, мизантроп?!

— Филантроп, — машинально поправила я и умолкла — голос был чужим, молодым, звонким.

Старик схватил со стола старенькую книгу, я заметила название: «Словарь иностранных слов», полистал, нашел нужную страницу и удивился:

— Надо ж, правильно! Итить колотить, Маруська книжки умные читать начала! Видать, шибко головой стукнулась! — дед кажется обрадовался тому, что оказался прав.

— Так, батя, давай заканчивай концерт, завтра на работу, — мужик в майке зевнул и ушел в комнату.

— Тань, меняйся с Маруськой местами, лезь к Галинке на печь, — распорядилась женщина помоложе и помогла мне подняться. — Ты как? -спросила она меня.

— Вы кто? — спросила её я.

— О-ё-ёй! — заголосила старуха, а дед проворчав: «Чего зря свет жечь, кончится еще», щелкнул выключателем. На столе осталась гореть свеча.

— Ну ничего, доченька, сейчас поспишь, а утро вечера мудренее. Глядишь, и вспомнишь всё, — женщина помоложе помогла мне подняться и уложила на кровать. — Мама, перестаньте плакать, — она оглянулась на старую женщину, копией которой обещала стать лет через двадцать. — Ну упала Маруська, ну первый раз что ли? Она вечно носится, как оглашенная, будто пожар где.

Я утонула в мягкой, взбитой перине, подушка оказалась большой и тоже очень мягкой. Сверху меня укрыли тоже чем-то тёплым. Я шевельнулась, панцирная сетка скрипнула и чувство такое было, будто я плыву, плыву…

Если я умерла, то это хорошо. Не будет месяцев или лет без движения, не будет мучительного угасания. Мне надо той девчонке-блогерше спасибо сказать за то, что избавила меня от неизбежных мучений.

Утром проснулась удивительно живой, полной сил, в душе будто играла музыка, за окном орал петух. Колоколом застучало «Широка страна моя родная», потом голос диктора: «Говорит Москва», и — бой кремлевских курантов. Дальше шаркающие шаги и все смолкло. Услышала тихий разговор: «Маруську не буди, вон у неё какая шишка на лбу, видать, вчера сильно об лавку шарахнулась». И тут же быстрый шопот в ответ: «Да ладно, что я сам корову не подою? Пусть спит, — и тут же, сердитым шопотом, — ты солидол в коровник отнёс? А то вчера пришла, а корове вымя нечем смазать»…

Сон продолжается? Я открыла глаза, ожидая увидеть потолок своей квартиры или, на худой конец, белый потолок больничной палаты, но надо мной были крашеные доски, балки, к которым крепились белые фаянсовые изоляторы, от одного изолятора к другому и дальше — к лампочке под металлическим абажуром тянулись скрученные жгутом провода.

Я прислушалась к себе: в ушах не звенело, голова легкая, видимо, давление в норме, суставы тоже не ныли, хотелось соскочить с кровати и пуститься в пляс. Но вчерашнее падение с лестницы не должно было пройти бесследно. Может, я сошла с ума?

Вытащила из-под одеяла руку, поднесла к лицу и задала себе вопрос: «Сколько пальцев я вижу?». Глупо, конечно, но ничего другого в этот момент в голову не пришло. Пальцев я видела три, и это были не мои пальцы — длинные, с коротко обрезанными ногтями. Рука тоже была не моей — молодой, гладкой, розовой и без пигментных пятен.

Осторожно ощупала лицо: ресницы длинные, брови густые; морщины пропали, нос длиннее, чем был у меня, и слегка вздернут; губы — полнее; уши другой формы, за ухом родинка; шея длинная, без обвисшей кожи под подбородком.

Провела языком по зубам. Не мои. Все целые, все на месте, даже зубы мудрости.

Паника накатила волной. Я попыталась встать, но запуталась в одеяле и длинной ночной рубашке, ноги будто чужие — не слушались, подкашивались.

Заставила себя успокоиться. Осторожно взялась за спинку кровати, машинально отметив металлические шишечки. С трудом выпрямилась. Тело молодое, но не моё. Оно не слушается. Господи, надо было всё-таки относиться к литературе про попаданцев без снобизма и высокомерия, сейчас бы хоть немного представляла, что делать. Хот какие-то инструкции там были бы!

На стене над кроватью висела большая рамка с фотографиями. Вот вчерашний дед со словарем в военной форме. Вот вчерашний мужик в трсах. Моложе лет на пятнадцать-двадцать, и тоже в военной форме. Вот семейное фото, рядом с дедами и родителями две девчонки- погодки. Кажется, одна из них я… Я та, которая теперь Маруська.

Сделала шаг, другой. Вроде бы получилось сохранить равновесие. Сделала шаг, другой. Ухватилась рукой за стол. Почему-то вспомнилось, как делала протезирование зубов, и потом неделю привыкала к новому мосту — то и дело прикасалась языком к протезам, привыкая. А здесь новое тело…

Заметила календарь у окна — отрывной, выцветший. Подошла ближе, получилось правильно переставлять ноги. Как-нибудь научусь управлять новым телом. В конце-концов, нервная система у этой Маруськи, деревенской девки, которая наверняка «кровь с молоком», должна быть крепкой.

На календаре стояла дата сегодняшнего дня — восьмое июля тысяч девятьсот пятьдесят шестого года.

Нервы оказались слабенькими, и колени подогнулись, ноги стали ватными. Я едва не упала, но увидела на столе зеркало — металлическое, на подставке. Рванулась вперед, плюхнулась на стул и схватила его. Из зеркала на меня смотрело совсем другое лицо.

В это время раздался скрип двери, тяжелое полотно распахнулось. В дверях возник вчерашний дед, за ним маячил человек в милицейской форме.

Старик прошел первым, немного отступил и торжественно заявил:

— Вот, товарищ участковый, сам убедись — не вру!