Ткач Кошмаров

Глава 1. Мотыльки

День десятый, около полуночи

Шторм в Саргузах еще бушевал.

Стихия заигрывала с корпусом. Как демон. С одной стороны, ограждала от чумных. С другой — лукаво грозилась оборваться в любой момент.

Впрочем, как и всегда близ Ларданов.

Инквизиторы это понимали. Верховный — тоже.

— Пошевеливаемся! — гонял подчинённых Энрико. — Что вы копаетесь тут? Живо к повозкам! В темпе!

Всегда обходительный и спокойный, он изменился. Выглядел будто на иголках.

Не было нужды повторять. Бойцы в спешке покидали стан врага, зачищенный подчистую.

Без лишних прощаний, почестей и рефлексии оставляли кучи трупов.

Как апостатов, так и товарищей. Некогда их хоронить.

Джада отпустила последние слёзы над шифтером. Впала в истерику, едва заметив её по возвращению. Рыдала, скулила, извинялась.

Не понимала, как так вышло. Это был не сон. Мимо них с Дорой десятками проходили бойцы. Хоть бы один остановился, поддержал — нет!

Они выжили, и это главное.

Слезами горю не поможешь. Верде тоже надо идти дальше. Надо оставить бедняжку здесь.

Теперь брюнетка — последняя из группы Вальдеса. Ярлык ощущался ярмом. Хотелось бы, чтоб кошмар в Городе прекратился. Иначе нервы Джады попросту не выдержат.

Она стащила кое-как с одеревеневших рук химерит Казадеи. Под шумок. Убрала в походную сумку. Энрико бы попросил их вернуть, чтобы лишний раз порадовать Герцога.

Нет уж.

Джада не могла поволочь на руках капрала. Зато могла взять перчатки. В память. Если сама не воспользуется химеритом, так хоть сохранит у себя.

Мертвых оставляли на растерзание санитарам чумного Города. Всё бы ничего, но главное — самим не попасться на зубок.

Псы Церкви тонули в грязи опять. Устало миновали полуразрушенное кладбище.

Рвались в сторону бора, где их дожидались повозки, лошади, раненые, что стерегли добро. Эти были самыми удачливыми относительно тех, кто штурмовал Холм.

Никто не брался считать, сколько пережило штурм: это можно сделать и опосля.

Но всем и каждому стало ясно…

Кровавый триумф над Культом дался тяжелее некуда.

Уход инквизиторов с поля боя напоминал победоносное отступление. Ведь зараза еще висела над Городом. И мор ждал новой жатвы.

— Время на исходе! — надрывая голос, напоминал Энрико.

Хотя мутант казался вовлечённым в операцию, всё же замкнулся в себе. Говорил скорее бездумно.

Больше размышлял, какой неизгладимый след оставили на душе последние дни.

Его пленило разочарование, на которое ненароком наткнулись инквизиторы внизу.

Прокручивая неутешительные выводы, мутант готов был волком выть. И лишь сила воли сохраняла рассудок холодным, вытянув по струнке.

Кьяра села в повозку, в которую погрузили Бенеке. Она вместе с альбиносами отправилась в замок первая.

Остальным требовалось еще время на сборы.

«Это что же получается… — сетовал Энрико. — Пророчество сбылось. Воистину… Боги Пантеона вернулись. Они уже здесь. Они среди нас.

А один жил рядом с нами, ел из тех же тарелок, спал в кровати возле нас. Достаточно близко, чтобы схватить его. И это один из нас взрастил его! Кайя Крайш. Альдред Флэй… Почему ты?.. Куда смотрели Верховные?!

Кто ты теперь, Альдред?.. Где тебя искать?..

Нельзя оставлять его в живых!

Мы упустили свой шанс. Он знает о нас всё. Или почти всё. А что мы знаем о нем? О них?.. Нельзя сидеть сложа руки… Понять бы, как быть отныне».

Эти мысли — строго верхушка айсберга. Малатеста пытался осмыслить, какие последствия сулила для Инквизиции эта ночь. Как неосторожность скажется на мире гармонистов, где по порядку умов пошёл треск.

Но больше Энрико беспокоился, как не допустить, чтоб угрозы самодуров вроде Барбина воплотились в жизнь.

Увы, альбинос оставался лишь человеком из плоти и крови. Даром что рожден мутантом. Куда ему до Света с Тьмой и их внеземных воззрений!

И плевать, что Верховный, как выяснилось, должен сыграть не последнюю роль в Их таинственном, немом Замысле.

Вопрос в том, застанет он Судный День или нет.

От удушающих дум о самоопределении в грядущей, неизбежной эпопее альбиноса отвлёк шум поодаль. Это гончая подлетела к командиру, обеспокоенно вопрошая:

— Коллеоне, кто тебя так?

Не заметила поначалу, раз тот не снимал шлем.

Утирая кровь, что выступала из-под краев распоротой кожи на лице, он лишь отмахнулся:

— Ведьма, драть её и в хвост, и в гриву! Щебёнкой всё лицо исхлестало от заклятия. Не успели подстрелить. Жаль, что это не я её отделал за всё хорошее…

— Ты легко отделался…

И хотя Джада ненавидела Коллеоне за трусость и мягкотелость, не время плеваться ядом.

Брюнетка знала, о чём говорила. Ведь ей приходилось и ранее сталкиваться с Иолантой. Если бы та была слаба, Джада и сама отделала бы её. Но отнюдь.

— Ну да, жить буду, — отозвался Коллеоне, показывая всем видом, что говорить о ранах не собирается.

— Сержант! — окликнул Малатеста, подходя.

Только Джада повернула голову, Энрико объяснился:

— Мне очень жаль, что капрала Казадеи не стало…

Кажется, так люди говорят, когда кто-то умирает.

Гончая пробормотала:

— Она была хорошим персекутором…

— Да. Да, всё верно. У неё случаем не остались перчатки?..

Верде подняла глаза, обомлев.

Плевать мутант хотел на Дору. Химерит — вот, что имело значение. Джаде хотелось наброситься на альбиноса. Избить. Но понимала, что не проживет и пары секунд.

Просто сделала выводы. Ей стало противно. Хорошим человеком теперь она видела только аштийку. И то, потому что плохо знала, не спросив и имени в суматохе.

Брюнетка вздохнула.

— Нет, Верховный. Химерит расплавился. Похоже, их поединок был жестоким. Кожа на руках вся разорвана в мясо. Она победила, но уже своими руками…

Соврала. Легко и просто. Не чувствовала себя больше частью корпуса.

Разговор будто поставили на паузу. Джада и Энрико смотрели друг другу в глаза. Верде держала удар, хоть и было тяжело. Малатеста пытался понять, врёт ли она. Кто знает, к чему он пришёл. Просто не показал.

Решил оставить это на потом.

— Что ж, понял. Безмерно жаль. Таких, как она, днём с огнём не сыскать и в иные времена. А уж теперь… Её вклад в победу неоценим.

— Именно так, Верховный, — кивнула Джада.

Химерит едва заметно дрожал в руке Энрико. Он злился, едва ли осознавая это.

Подсознательный импульс. Бесконтрольный.

Обошлось. Мутант взял себя в руки.

Благодарственно кивнул Верде. Проследовал к лошади. Его стояла рядом со скакуном Коллеоне.

Мутанты ростом превосходили обычных людей. И конь у Малатесты был соответствующий: ниренский тяжеловоз. Только он мог выдержать альбиноса.

Верде отыскала остатки «Феникса». Погрузились в повозку с миротворцами. Отторгая персекуторов, Джада подсела к латникам.

Те молчали. Кто-то уже засыпал, выбившись из сил.

Энрико Малатеста вдумчиво корпел над крючками седла, чтобы закрепить Якорь безопасно. Сзади подвела коня аштийка. Скакун ранее принадлежал застрельщику. Забрала себе.

Никто бы в жизни не подумал подойти к мутанту и затеять беседу. Только не она. Девушка не от мира сего. Бесстрашная и как будто бессмертная.

Едва конь перестал фырчать, альбинос вздохнул. Жница понимала, насколько непросто Верховному, и сказала в попытке утешить, а заодно — вразумить.

— Я знаю, о чем Вы думаете, отец Энрико. Не тревожьтесь. Будь всё иначе, мы бы уже поймали Флэя. И воздали бы по заслугам. Я бы точно последовала за Вами, даю слово. Хоть в огонь, хоть в воду. Но имеем, что имеем. Нужно передохнуть. Всем нам. Уверяю, другого пути у нас не было…

— Знаю, — вымученно отозвался Малатеста и не без труда залез на тяжеловоза. — Спасибо тебе.

Он взялся за поводья, разворачивая коня, и потухшими глазами поглядел на аштийку. Та прикрыла рот и смотрела будто сквозь Верховного. Слова её не родились на пустом месте, но и искренностью не отличались.

Может, просто хотела выслужиться. А может, и сама жаждала покарать Флэя почему-то. Всё одно. Её жест имел подоплёку.

Энрико плевать хотел. Ему не до того.

— Чего переливать из пустого в порожнее? Сейчас это не имеет значение…

Верховный поехал вон из соснового бора, враждебно бросив аштийке:

— Барбин до утра ждать не будет. Поспешим.

Жница с мгновение провожала его взглядом.

Скривив пухлые розовые губы, девушка вскинула поводьями, склоняя скакуна к аллюру:

— Н-но!

— В путь! — крикнули кучеру.

Будто эхо, призыв повторили другие. За начальником возничие погнали перегруженные повозки.

По бокам вели коней рысцой персекуторы.

Телеги скрипели и прогибались под весом раненых, дееспособных и их арсенала.

Энрико было ясно, что на всё это Герцог имел свои виды. Потому следовало узнать о его планах как можно скорее.

Уезжая, победители оглядывали Колонию Линкею. Никто не радовался триумфу.

Корпус покинул поселение призраков. Маршрут вёл в гору, к фешенебельным районам.

Через обветшалые инсулы, где ютились мелкие ремесленники. К блистательным домусам, в которых обосновались дворяне.

Лошади тянули полумёртвый груз по узким улочкам — к циклопическому бастиону Барбинов, единственному оплоту безопасности в Саргузах.

В эту ночь только Вальперга сияла сотнями огней. Синих, раз использовала метеоритный уголь.

Словно одинокий фонарь на тёмном тракте, привлекала наивных мотыльков.

Путь выдался ещё труднее, чем при отходе из донжона. Подъёмы стали круче. Дороги — у́же, а побитая проезжая часть — извилистее.

Колёса подпрыгивали на ухабах, громыхая и вторя грозе. Раненые стонали, а бойцы чертыхались.

Непогода и препятствия, плевком пущенные из дельмейского прошлого в настоящее, сжирали время, которое Барбин отвёл Инквизиции.

Энрико сопел и сверялся с часами, размазывая пальцем дождевые капли по стеклу.

Всякий раз, натыкаясь на ползущие стрелки, с ужасом отмечал, что полночь всё ближе. Не пройдёт и минуты, как ворота замка закроются навсегда.

Одно хорошо: Кьяра уже должна доставить Ингрид на место.

Верховный ожидал невесть, чего. Мозг будто объяло пламя. От сердца по венам тёк поток ядовитых, гнетущих чувств.

Тревоги осаждали треснувший, измождённый разум. Били в голову. Будто бы молотом, будто бы в колокол.

Не покидало подозрение. Якобы там, под Холмом, Инквизиция не довела операцию до логического завершения.

Такова реальность. До тех пор, пока Флэй на свободе.

Чересчур сильно Малатеста зациклился. Не мог заметить одну простую вещь: он не одинок в душевных терзаниях.

Джада осталась один на один с воспоминаниями, тоже думала об Альдреде. Ещё вчера сражались бок о бок. А ближе к утру тот резко оборотился врагом. И каким!

Гораздо злее и серьёзнее, чем кучка фанатиков. Как так?..

О том заговорить сержант не решалась. Варилась в собственном соку. Старалась абстрагироваться от гнетущей действительности.

Лицо брюнетки поглотил мрак, облепил морозящий ливень. Стеклянные глаза растерянно падали под ноги.

Жатва заканчивалась на окрестных улицах, претворявших дорогу в Вальпергу. Всюду лежали объедки гулей: остовы богатеев-купцов и аристократов средней руки — от стара до млада.

Гончая тихо злилась на себя, нервно ощупывая рукояти тальваров:

«Надо же было так опростоволоситься! С самого начала знала: с мальчишкой что-то не так. И дело даже не в том, что он свалился в Акрополе нам на голову, как снежный ком, нет! Тянуло от него чем-то… нехорошим.

Ещё б кто намекнул, что не так, — можно было бы не церемониться. На месте прихлопнуть — и поминай, как звали.

Но не сейчас. Я за эти пару дней… привязалась. Ещё бы, столько пережито! Мне не хочется его казнить, причинять боль.

Шиш! Не дождутся.

Появление Альдреда не предвещало ничего, кроме беды. Магнит для несчастий. Пошла ему навстречу ещё, понимаешь ли! Киафу прямиком из легенд и мифов Дельмеи!.. Вот уж не ожидала!

Да кто он такой — этот Альдред Флэй?..

И в чём ещё нам Верховные солгали? Где умолчали?»

Джада была человеком простым. И потому «враг» для неё — клеймо.

Клеймо, что стирает любой свет совместного прошлого. Но Флэя это не коснулось.

В то же время Джада горько жалела, что вставала на защиту ренегата перед «Фениксом», наивно полагая, будто они споются.

Киаф не стоил того. Всенепременно. Ибо это корневое зло в глазах Церкви.

Но Альдред — широкой души парень. И биться рядом с ним Джаде было в радость. Счастливое время, пусть и короткое.

Если верить источникам, натура Киафов хаотическая, лукавая и деструктивная. К ренегату это не относилось.

Пока что. Вероятно, время рано или поздно вскроет гнойники нового Флэя. Но Джада не хотела знать.

Вопрос, осталась бы она в живых после встречи с Киафом, оставался открытым. Узнавать ответ гончая желанием не горела. Лишь глухо рычала, потирая изможденные мышцы и скрываясь от ливня под плащом. Кашляла, не терпя сырости.

Ушибы до сих пор ныли. Грозились подвести в случае опасности. Лишь холодный воздух остужал кожу.

Из головы Джада не могла выбросить свою группу. Их гибель стала жестоким напоминанием, что магия опасна. Для Поломанного Мира — так точно. Мученики религиозной войны стали символом её ненависти к Культу.

Впрочем, Запад ничем не лучше.

Джада пришла к правильному выводу: стоит зреть в корень. Другие чувствовали, что история с Киафами не закончена.

Хотя бы потому, что Ингрид схватили. И не с целью убить.

Гончая знала: их столкновение с Альдредом не будет единичным. История не закончится до тех пор, пока они его не поймают.

Участвовать в этом Джада не хотела. Устала.

От Саргуз. Мора. Чародеев. Герцога. Зараженных. Пантеона.

Довольно.

Совсем не о том следовало беспокоиться. Ибо Тьма над Саргузами лишь сгущалась, подбираясь всё ближе…

Впереди всего корпуса ехали Малатеста и Коллеоне. Командир «Феникса» не осмелился нарушать безмолвие, что установилось в рядах Инквизиции.

Было понятно: бойцы выгорели. Им требовались время и отдых, прежде чем они свыкнутся с новыми реалиями.

Личная вахта худшего из возможных капитанов продолжала идти. Армандо неусыпно вглядывался в опустевшие особняки да многоэтажные муравейники, обманчивые в своем запустении. Осматривая их на предмет опасности, он ловил себя на сомнениях.

Двигался корпус настолько быстро, насколько позволяли ненастье и груз, поэтому подгонять повозки заведомо бесполезно.

Жаль. Сквозь цоканье копыт, шелест ливня и рокот грома Коллеоне краем уха слышал: Город не спит.

Гули роптали на ненастье и голод, пережидая шторм.

Сотни, тысячи голосов то сливались в будоражащий унисон замогильного пения, то напирали друг на друга, как если бы их обладатели пылко переговаривались.

И кто знает, какова доля правды в ассоциации, навеянной истощением…

Не так страшна угроза, как прямая опасность: оборвалась гроза — резко и незаметно для всех. Молчание небес послужило предупреждением: скоро улицы наводнит сама Смерть.

Инквизиторы напряглись и стали безнадёжно оглядываться. Понятия не имели, как им противостоять моровой саранче: раз вооружение отобрал Герцог, не было должных средств для обороны.

Под прикрытием ливня они углубились в самое сердце Верхнего Города.

До оплота Барбинов предстояло миновать всего пару-тройку кварталов.

Они бы легко сумели преодолеть расстояние тихим ходом — и даже успеть. Если бы не одно «но».

Плачущее небо сыграло с корпусом злую шутку. Ни с того, ни с сего дождь низошёл до мороси.

Бойцы тихо тянулись к оружию. Раненые, если оставались при памяти, взмолились к Свету с Тьмой.

Верховный пытался выстроить тактику противодействия, покуда позволяло время.

Совершенно растерянные, они поглядывали на бескрайнюю вышину. Кровь стыла в жилах, ведь сквозь черный заслон начала просматриваться грязная белизна кучевых, сравнительно «сухих» облаков.

Здесь буря оставляла истерзанный Город, уходя за Ларданы и растворяясь.

Через три минуты накрапывать перестало совсем, а шторм низошел до редкого шквалистого ветра.

Бежать было некуда.

Миг — и голоса упырей обернулись угрожающей какофонией.

Весь район устремился за корпусом…

— Поднажмём! — крикнул возничим Энрико и ткнул скакуна в бок шпорой, пускаясь в спасительный галоп. Стараясь не думать, что орда брала их в кольцо.

Его примеру последовали Коллеоне и прочие всадники. Запряжённые лошади слабо поддавались хлыстам, измученные весом, но ускорились.

За прорыв инквизиторам придется дорого заплатить.

Глава 2. Стихия

День десятый, около полуночи

Энрико выбился вперёд подчинённых. Не из трусости либо самосохранения.

Альбинос полагал, что так сумеет скоординировать дальнейшее передвижение, если расширит общий обзор.

В конце концов, он успел разобраться в повадках гулей.

Так он думал. С полминуты.

Правда оказалась печальной. Только Верховный вытянул дискарму, осознал, что с выводами поспешил.

Не так страшны зараженные в общей массе. Наоборот, ведут себя примитивно, отчасти помогая в планировании выживания.

Просто обступают особняки, перелезают через заборы, местами распинывая друг друга. Хищники, теряющие всякий разум и осторожность, едва собьются в полчище.

Ничего критически опасного, когда ты на коне и мчишь прочь. Главное — не щадить скакуна и орудовать Якорем, когда необходимо.

Другое дело, если заражённые валятся сверху прямо на голову.

Нежданно посыпалась черепица. С крыши под копыта бросило подгнившее тело.

Тяжеловоз, фырча, потопталась по упырю. Тот и так бездарно разбился о мостовую. Конь же поломала оставшиеся кости.

Энрико едва удержался в седле, не ожидав подложенной свиньи. Даже чуть не напоролся на химерит.

— Проклятье…

Гуль захрипел, ещё подавая признаки жизни. Усталые белёсые глаза уставились на приближавшиеся копыта и колёса, что грозились вот-вот размозжить его.

Осмыслить произошедшее Малатесте не позволил людоед, прыгнувший с упреждением из окна домуса. Следом полетели осколки витражного стекла.

Мутант зажмурился, вслепую перерезая упыря пополам.

Малатесту окропило чумной кровью. Всю струю приняла одежда.

Труп распался и рухнул.

Смерть дыхнула в лицо Энрико с жестоким намёком и лукавой ухмылкой.

Альбинос опешил, позабыв предупредить своих об угрозе с крыш.

Застрельщику, что следовал за Верховным, повезло меньше. Героически отстреливал орду, едва та грозилась поглотить ряд повозок.

Тут и там гули взлетали на воздух, подхваченные магическим огнём, рушились замертво от цепных молний, распадались на ледяные куски.

А стрелок всё мучил самострел и растрачивал боезапас, и не думая поглядеть наверх. Это его и погубило.

Свет и Тьма не оценили ни усилий, ни самоотверженности.

Старые ставни только скрипнули, наружу вылетел гуль. Широко расставил руки, как при всепрощающих объятиях.

Триумф заражённый обозначил пронзительным визгом, который больно оцарапал ухо стрелку, но запоздало.

Кадавр выбил его из седла. Верный скакун, уже набрав изрядную скорость, продолжил рваться в никуда, ещё резвее, чем прежде.

Но до тех пор, пока и его, истощённого, не пожрала зубастая стихия, настигнув посреди Города в одиночестве и отчаянии.

При падении людоед сомкнул челюсти на шее застрельщика. Тот и не пикнул. На склеру брызнуло красным. Застрельщик хрипнул болезненно и закатил глаза на издыхании.

Его кровь послужила приглашением к трапезе. Гули облепили тело, будто вороньё.

Бойцы уже никак не могли помочь стрелку. Повозки промчались мимо.

Миротворцы, повставав с мест, просто отгоняли палашами подоспевавших упырей.

Сталкивали с повозок тех, что забрались внутрь. Кололи зараженных, покусившихся на лошадей в упряжи.

— Наверху! Берегись!

Корпус напоминал акулу, попавшую в косяк хищных рыб поменьше.

Счёт времени шёл на секунды, а Инквизицию раздирало по кускам.

Те, кого гулям удалось вытянуть с повозок, растворялись в чумной саранче. Лишь краткие вопли служили напоминанием, что бедолаги вообще были.

В моменте все звёзды сошлись против тех, кто замыкал вереницу.

Телега, битком набитая ранеными да скарбом, заметно отстала. Джада оказалась вместе с ними.

Рубила и резала, но толку? Не осталось тех, кто мог взяться за копья и держать оборону: выцарапали уже.

— Да вы издеваетесь! — сокрушалась брюнетка.

Возничий не мог податься ни вправо, ни влево. Он вопил от страха. Никому до них впереди дела не было: своих тягот по горло.

На страже повозки остался один всадник. Но этого было недостаточно.

Персекутор отгонял гулей, петляя от фланга к флангу. Полуторный меч захлёбывался кровью, рубил буйные головы.

Никчемные потуги. Со стихией Инквизиция не справлялась. Тылы трещали по швам.

Достаточно было одному людоеду настичь всадника с крыши, всё пошло наперекосяк.

Гуль врезался в бойца при падении. Так и не спихнул на дорогу. Бастард выскользнул из ослабевшей руки. Без шансов.

С лязгом клинок заплясал по каменной кладке позади.

— Проклятье! — шипел персекутор.

Хоть и удержался на коне, его качнуло. Да так, что виском ударился об шею скакуна. Животное тихо заржало в робком протесте.

На том его мытарства не кончились.

Гуль ещё цеплялся за наголенник, пусть чёрные ноги стирались в мясо об мостовую. Инквизитор перепугался не на шутку: укусит ведь! Скуля, он пытался пнуть от себя тварь, но схватилась та крепко.

Боец дрыгался от безнадёги да бил упыря в изуродованное лицо, ломая нос из удара в удар.

Потому и не заметил, как невпопад дёрнул поводья, наводя коня прямиком на крайнюю телегу.

Зашоренный скакун доверился всаднику. Подрезал лошадей в упряжи, те заржали с перепугу, не зная, куда и податься.

— Твою мать! — закричала Джада. Увидела будущее.

При столкновении конь изогнулся и забрыкался, ломая об выпирающие булыжники копыта с густым хрустом. Протяжно крикнув, он упал и проехался боком в кровь по мостовой.

Переворачивался на радость орде. Катастрофическое крушение.

Всадника уже вышвырнуло из седла. При падении переломало шею — легко отделался. Сверху взгромоздился прилипчивый гуль, потеряв ноги по колено.

Закряхтел победоносно, заслужив право первого укуса, и стал жадно терзать плоть. Его уже спешили подвинуть.

Возничий потерял контроль над лошадьми. В суматохе они потоптались по коню, в коляске тряхнуло пассажиров.

Джада еле удержалась за борт. Из телеги вылетел ничейный панцирь.

Беснующиеся лошади бились друг об друга лбами, не зная, куда деваться.

Телегу круто развернуло, возница распластался на козлах, намяв бок, и чуть не вылетел на дорогу.

Вопрос доли секунды. Повозка, вставшая поперёк улицы, напоролась колесом на ухаб и неуклюже перевернулась, грохоча и клоня всю живую массу набок.

И лошадей, и кучера, и Верде, и раненых.

Сверху посыпалась амуниция.

Лошади брыкались и ржали от безнадёги, не в силах вырваться из упряжи.

Возница лежал, распластавшись на мостовой; при падении не посчастливилось раскроить висок.

Перед глазами всё плыло — крыши и стены домов. Тучи сливались в мыльную мазню. Он уже не поднимется.

Раненые кряхтели и отползали.

Обездвиженную кучу мяса накрыла орда.

Кони протяжно ржали и вяло долбили гулей копытами, но этого было недостаточно.

Твари всё равно облепляли их.

С инквизиторами пришлось труднее. И тем не менее, никакой сплав не стал помехой. Упыри выковыривали человечину из доспехов как придется.

Нелепое столкновение. В суматохе по-другому быть и не могло.

Сколько бы человек ни пытался обуздать стихию, дикая природа непокорна.

Своей смертью раненые выиграли время ещё живым.

Немного, правда. Да и некому их было благодарить даже потом.

Пока одни пировали, другие гули продолжили погоню. Выжившие сникли, видя крушение. Кто-то взмолился, кто-то ругался.

Пришлось навострить уши. Из переулков то и дело выскакивали всё новые полчища.

Инквизиторы принялись отбиваться. Понимали: не ровен час, повторят судьбу раненых.

В авангарде скакал Верховный. Коллеоне только нагнал его.

Капитан орудовал секирой, расчищая веренице путь.

Малатеста же как будто нарочно отдалялся, заигрывая с судьбой.

Энрико домчался до середины перекрёстка, который бы вывел прямиком на дорогу к Вальперге.

Но надежды на чистый путь вперёд оборвались тут же, едва он заметил полчища гулей. Твари спешили со стороны замка. Бастион обманчиво подавал обнадёживающий сигнал с башенных маяков донжона.

Рискуя, Энрико дёрнул поводья и развернул кобылу.

Как только четвёрка гулей приблизилась к нему, Малатеста взмахнул дискармой.

С гулким звоном химерит разрубил их в пару ударов. Верховный погнал тяжеловоз вправо и окрикнул своих:

— Поворачиваем!

Сказать — одно, совсем другое — реализовать.

Корпусу деваться было некуда. Когда как всадники относительно легко вписались в поворот, возничим пришлось туго.

А ещё труднее — пассажирам. Сидевших на скамьях рвануло вперёд-назад. Стоявшие в обороне чуть не свалились с повозки.

Увы, роптать не на кого и некогда. Лишь один миротворец гаркнул что-то на родном языке, когда телегу тряхнуло при ударе об стену инсулы.

В себя латник пришёл быстро. Персекутор подле него продолжил обстреливать зараженных, едва орда показалась опять. Над трупами поднимались клубы миазматического дыма.

Как ни крути, болтами задержать гулей надолго не выходило. Тогда в дело включился гончий. Подготовил заклинание. Руна будто ждала как раз такого случая.

Вопреки ломоте в грудной клетке персекутор сконцентрировал энергию и пустил хаос литомантии через перчатку.

Ревущая сила эфира, выворачивавшая кисть, заботила гончего мало.

По его велению своды двух противоположных инсул обрушились. Весьма кстати.

Здания накренились навстречу друг другу, хороня под завалами упырей.

Орда глядела на растущую тьму над головами в недоумении, не спеша останавливаться: отвлёк их разве что шум.

Постройки рушились, образуя высокую насыпь из обломков и каменной крошки. Весь район потонул в грохоте.

Кони заржали в ужасе, но продолжали мчаться. Инквизиторы с непокрытыми головами заткнули уши.

О крушении камня миротворцы, не снимавшие бацинетов с топфхельмами, догадаться могли разве что по отдалённым отзвукам, проникшим под толщу сплава. Жидкость в них забурлила от колебаний.

Глава 3. Время Вышло

Помог товарищам гончий, либо самолично поставил на уши весь Город?

Так или иначе, Инквизиции скрываться уже поздно, а орде пришлось искать обходные пути.

Гончий рухнул на скамейку, рядом с грубым латником. Зашипел, взялся за ноющую кисть. Ещё бы чуть-чуть, и был бы вывих. Как минимум.

Боец в топфхельме тронул его за плечо и обеспокоенно поглядел в измождённое лицо.

Из ноздрей подтекала густая кровь, казавшаяся чёрной, как смоль. В этот раз ему едва хватило сил, чтобы совладать с нетривиальными чарами.

— Молодчик! — поддерживали его миротворцы.

Тот улыбнулся ему вымученно, обнажая лошадиные зубы.

Отвлекаться на хаос позади Энрико не стал. Держа в уме карту, рыскал глазами, где довершить спасительный крюк. Мешкать было нельзя.

Помнилось, в этом квартале должен находиться широкий канал, который брал своё начало из акведука. Над ним высились мосты, по которым корпус мог выехать к Барбину.

Вот и нужный поворот. На перекрёстке мутанта встретил попутный ветер.

Он дёрнул поводьями влево. Гуль угодил под копыта. Потоптавшись вдоволь, тяжеловоз галопировал по узкой улочке.

Коллеоне едва поспевал, то и дело спотыкаясь об людоедов.

И всё же, прочитал замысел Верховного. Скомандовал возничим и всадникам:

— Поворачиваем! К мосту!

Капитан поторопил коня.

В переулке показалась толпа гулей.

Ни минуты продыху — рано или поздно, стихия своего добьётся.

Малатеста ещё мчался впереди, едва различая очертания инсул, фонтаны, сады, заборы. До тех пор, пока со второго этажа справа на него ни спрыгнул упырь.

Чумному повезло несказанно: мутанта из седла как ветром сдуло. Альбинос ухнул, распластавшись на мостовой: спина его застонала, бок ныл.

Гематома, не иначе. Да, затянется быстро. Но сейчас была ни к месту. Картинка перед глазами поплыла.

Поломав рёбра, гуль пополз к нему. Клацал зубами и шерудид языком угрожающе.

Самопожертвование твари говорило об одном: рядом есть и другие.

Тяжеловоз убедился первым. Не стал продолжать галоп. Встал, послушно дожидаясь всадника.

Перемахивая через окна, его осадили кадавры. Царапали, вгрызаясь в шкуру. Повалили набок.

Конь заржал протяжно, пытался брыкаться, но гули своего добились, принявшись раздирать его заживо.

Под тушей натекла темная лужа, замерцавшая в свете пары Лун, выглянувших из-за туч. Вопль потонул в чавканье и хлюпанье.

Энрико оставался один — мог и не дожить до подмоги. Дело минуты.

Засопел и ударил поломанного гуля дискармой. Людоед гаркнул, лишившись макушки, обмяк и затих навсегда. Прочие злобно повернули морды на инквизитора.

Тот едва успел встать, когда твари бросились к нему, оставив разорванную кобылу.

Мутант принял неравный бой.

Первые два пёрли на Верховного в лоб.

Химерит сдвинулся, встречая людоедов и рассекая тела поперёк.

Держать Якорь стало тяжело, как никогда. Совершенно неуклюже уводя его, Верховный задел и кадавра, что крался с фланга. Полоснул его по груди. Чёрная кровь магнитилась к химериту.

Гуль, запутавшись в ногах, закатался по мостовой, заверещал. Его тело стремительно осушалось.

Последняя троица стала кружить вокруг мутанта, подобно волкам, не давая отступить.

Их белёсые глаза прожигали в мутанте дыры. Тем не менее, медлительность оставляла Малатесте немного времени, чтобы перевести дух.

Верховный опирался больше на слух и попутно пытался понять, как двигаться,. Не успел Энрико и выдохнуть, как людоеды сорвались с мест.

Этого альбинос и ждал.

Дискарма заплясала в воздухе, описывая выверенные пируэты. Оставляя за собой шлейф алой энергии, гудящее лезвие раскроило лицо первому.

Едва тот дёрнулся, химерит вытянуло наружу. Зараженный рухнул и стал неуклонно терять кровь.

Следом дискарма прошла вдоль живота второго наискось, выпуская нутро.

И этот готов.

Но как ни крути, Верховный не сумел уложиться во временное окно.

Последний налетел на него с яростным рыком. Да так, что сапоги заскользили по мостовой.

Малатеста чуть отпрянул, не давая зубам сомкнуться на горле. Неудачная атака заставила тварь податься вперёд — и тогда Энрико глухо ударил её в грудь древком.

Упырь пошатнулся на миг, — пришёл в себя, порываясь наброситься вновь.

Альбинос видел, как скрюченные пальцы тянулись, видел и чудовищный зев, окровавленные зубы. Но переступил через момент.

Малатеста подогнул правое колено и зажмурил глаза, отворачиваясь.

Черная жижа зашипела, всасываясь в химерит.

Гуль встал как вкопанный, булькая, и тут же рухнул, распадаясь на две части.

Слыша зараженных отовсюду, Энрико распахнул глаза. Из переулков бежали гули.

И не думали заканчиваться, оставить его в покое.

Борьба за новый день показалась… бессмысленной.

Трансчеловек — всё еще человек. Бессилен перед стихией.

Ушей коснулся глухой возглас Коллеоне:

— Запрыгивайте, Верховный!

Блажь спала, и Малатеста увидел, как мимо, не щадя коня, промчался Армандо. За ним — несколько всадников.

Командир «Феникса» опустил секиру на голову гуля, давая начальнику немного времени. Следом пронеслись две повозки, третья начала сбавлять ход, приглашая на борт.

Мутант помчался к ней.

Застрельщик и миротворец помогли Верховному подняться, хватая за халат.

Благодарственно кивая, Малатеста уселся рядом с гончим. Тот выглядел ещё хуже, вяло хлопая глазами, но не давая себе провалиться в беспамятство.

Возничий хлёстко взмахнул поводьями и погнал лошадей.

Энрико смотрел назад. Коня укрыли санитары Города. Орда заполоняла улочку и, неистовствуя, без устали бежала за ними.

Ситуация складывалась паршиво. Казалось, в Городе нет иной добычи, кроме корпуса.

Хаотично расставленные инсулы и домусы сменяли друг друга, но гули не отставали. Как бы надрывно ни кричал Коллеоне, возгласы так и не доходили до последней, заметно отставшей повозки.

Возничий явно знал куда больше и проронил что-то нечленораздельно.

Энрико повернул голову в сторону конца дороги, как вдруг душа ушла в пятки.

Смерть обдала лицо гнилостным дыханием.

В тот момент сердце Малатесты стало глухо, как никогда.

Всадникам Коллеоне и двум повозкам удалось перемахнуть через мост над каналом, и это счастье.

Но из-за поворота рядом с мостом и на том берегу показалась еще орда.

Гули бросились врассыпную: одни преследовали Коллеоне, другие — рвались навстречу отстававшей повозке.

Шанс выбраться потух, как ни бывало.

Отныне и впредь корпус разделен двумя берегами. Верховный и капитан это понимали скрепя сердце.

Что бы ни кричал Коллеоне, останавливаться и дожидаться своих он не стал.

Наоборот, капитан продолжил продвижение к Вальперге и подгонял остальных, удирая в сторону тёмных кипарисовых аллей.

Чувствуя, что у возничего опустились руки, а телегу он безнадёжно ведёт на орду, оЭнрико перенял инициативу.

Хлопнул бедолагу по плечу, срывая голос:

— Поворачивай! Поворачивай, чтоб тебя!..

Тот внял гласу рассудка и дёрнул поводьями вправо.

Повозка отклонилась от маршрута на запад, подминаемая со всех сторон чумой.

Впредь их могло спасти лишь чудо. Как вариант, ещё один мост.

Вот только никто на борту в чудеса не верил…

С тяжёлым сердцем Коллеоне проехал вдоль аллеи, понесся по извилистому серпантину на Вальпергу, поднимаясь в гору.

Твердыня выглядела внушительно из любой точки Города. А отсюда казалась титаническим, вековечным сооружением, на присной страже которого по углам расставили каменных горгулий.

Капитан старался не думать о горькой правде: естественно, ни Верховный, ни Джада не могли пережить эту ночь.

Если и так, миссия превыше всего, и до выполнения нет места и тени меланхолии. Так он себя обманывал, просто надеясь выкарабкаться.

Орда по-прежнему висела на хвосте, слепо гоня корпус по серпантину до самых врат.

Герцог неусыпно следил за продвижением Инквизиции. Со стен оплота, не отлипая от подзорной трубы.

Он размышлял, гадая, что значит погоня гулей за инквизиторами с точки зрения Света и Тьмы. Прежде, чем принять решение, следовало определиться, чего Они хотят.

Ответ интуиция дала…

Лицо, тронутое бедной седой щетиной, оставалось невозмутимым. Зато остальные, кто окружал владыку, стояли как на иголках. До последнего лучника на стенах.

Рядом стояло два сына, прямой наследник и младший. Последнего ввиду вопроса старшинства с младых ногтей готовили стать всего лишь кастеляном Вальперги.

Парням хоть и было, что сказать, не смели они попусту сотрясать воздух.

Давно зарубили на носу: кишка у них тонка, чтобы просто подать пищу для размышлений.

Только когда корпус выехал с серпантина и понесся к закрытым циклопическим воротам, старший нерешительно поинтересовался:

— Отец, прикажете открывать?..

До ушей ветер то и дело доносил надрывные вопли Коллеоне.

Он умолял впустить корпус, отчего на душе становилось жутко.

В сущности, ничего пока не произошло…

…но воображение уже рисовало пугающее будущее.

Герцог, истинно верующий, тоже слышал инквизитора. Но оставался монументален в непоколебимости.

Он, опуская трубу, сказал угрюмо:

— Если бы Свету с Тьмой было угодно, чтобы они пережили эту ночь, жестокая кара не настигла бы их по дороге. Неисповедимы пути Их, но Они же не ошибаются в своем Замысле. Видимо, инквизиторы не настолько доблестны и чисты, чтоб заслужить Их милость. Индульгенция не обеспечивает спасение во плоти…

Младшему захотелось возразить. Был не из тех, кто полагается на Волю свыше.

Мальчишка не потворствовал отцу во всём, что бы тот ни говорил и ни делал, ясно видя, чем обусловлен тот или иной его шаг.

Но за годы, проведённые в плену семьи, отрок понял одно: слово поперёк заведомо уходит в пустоту.

Корпус уже доехал до Вальперги, минуя кучи обгоревших трупов.

Не все принадлежали гулям.

Здесь до сих пор лежали тела горожан, что по простоте душевной надеялись отыскать спасение от мора за стенами замка.

Их сотни.

Инквизиторы в ужасе оглядывали бедолаг. Их облили кипящим маслом и оплевали стрелами. Те, кто был призван их защищать.

Корпусу довелось убедиться лично в жутких слухах, что бродили по Городу. Встречаясь взглядами с лучниками на стенах, они поняли: их ждёт удел не лучше.

Герцог не отличался кровожадностью. Не упивался, наблюдая за буйством крови и чужой смертью. Другое дело — подписать кому-то смертный приговор и ждать, что выйдет.

Барбин сложил трубу и глянул на писаря.

— Ты записал?

— Да, Ваше Благородие, — заикаясь, пролепетал тот.

В подтверждение слов перевернул планшет и показал карту, на которой отметил места, где протянул ноги тот или иной инквизитор по дороге в замок. Следили чуть ли не от самой Колонии Линкея.

— Хорошо. — Старый господин обратил взор на первенца. — Ворота не открывать. Пустить залп, когда всё закончится. Выглянет солнце — тогда и заберём остатки амуниции…

Старший раболепно поклонился в пояс, искренне поддерживая отца: сам не хотел подвергать риску их ковчег в океане мора.

Освальдо зашагал прочь — в донжон, где было не слыхать чужой гибели. Наследник направился к командиру лучников, дабы всё согласовать.

Младший остался, где и стоял, над исполинскими вратами. Глядел вниз, на корпус, который внезапно уткнулся в тупик.

Сотни упырей подпирали сзади. Спасения не было. Мальчишка вслушивался в проклятия, что доносились из-под ног.

Самое нежное звучало так:

— Барбин! Ты ублюдок!

Это вопил Коллеоне, разочаровавшийся в феодале и глухих Противоположностях, стоя уже одной ногой в могиле.

Капитан спешился, отдавая коня гулям, и безнадёжно бил обухом секиры в обитые сплавом, испещрённые триумфальными узорами врата.

Его примеру следовали другие. Всё без толку. Так продолжалось, пока чумные не дорвались до них, не начали вынимать мякоть из доспехов.

К присным стенам поднимались вопли.

Отрок не отводил глаз и напитывался муками лучших гармонистов. Дабы лишний раз убедиться: всё не так, как следовало бы быть.

Уверял себя, что правда на его стороне. Младший не мог долго терпеть кошмарное зрелище и прикрыл глаза в попытке успокоиться.

Тогда он услышал крик старшего брата, ненавистного до мозга кости:

— Залп!

В воздух со свистом взмыли стрелы, теряясь на фоне чернильно-синих туч и открывшихся Лун.

Глава 4. Точка Притяжения

День одиннадцатый, полночь

Всюду визг и клёкот. Куда ни плюнь, толпы гулей. Они все ближе.

Аштийке хотелось броситься наутёк, но понимала: смысл невелик. В одиночку у неё меньше шансов выжить, нежели в группе.

Парадокс.

Они слепо ехали вперёд, хотя их потуги не стоили и выеденного яйца. Орда брала их в кольцо. Как полумифическая Харибда, Зев Океана, смыкает свои челюсти, засасывая водоворотом в пасть. Слепо, бездумно, ибо выжившими не утолить голод роя.

Это импульс, направленный на банальное уничтожение.

Сложно сказать, как далеко отъехали от переправы. Но каждый считал очевидным: мосты на Вальпергу, абсолютно все, недосягаемы.

Оттого надежда встретить рассвет истончалась и таяла.

Бойцы оказались не сберегли самообладание. Даже Верховный вжался в скамью.

Ощущал себя в лодке с пробитым днищем.

Руки возничего плясали судорожно. Поводья пустились в пляс. Загнанные лошади послушно гнали навстречу погибели, хоть и отвечали недовольным ржанием.

Бедолага не знал, куда и деваться:

— Свет и Тьма… Свет и Тьма, помогите мне!

Инквизиторы копили силы, ожидая свой последний бой, когда вопрос жизни и смерти встал бы ребром. Те, кто был при оружии, крутили головами: свои предсмертные крики уже проглотили.

Застрельщики запрягали болты. Все, какие смогли отыскать в ящиках.

Не все были оснащены магией. Оставалось неясным, к счастью ли это.

Гончего ещё мутило после чар. Казалось, он был безразличен к жизни и к смерти, как никогда. Вглядывался в орду и не видел ничего.

Блажен будет, если погибнет, не вкусив и нотки боли.

Мутант отбросил треволнения. Здесь и сейчас, когда сама Смерть норовит обнять за плечи, это лишнее.

Разлука с Коллеоне уже не играла роли. То же самое — их судьба.

И впредь манящий замок — ложь, не более.

Время их вышло. Мутант ощутил наступление полуночи.

Одиннадцатый день кошмара. Возможно, последний для них.

Верховный огляделся. Инсулы сменялись домусами с просторными дворами, ничего не говоря Малатесте.

Ему поместье нужно определённое. Такое, которое с другим бы не спутал. Только бы они его не проехали…

Бойцы мысленно обратились к Высшим Силам с последней молитвой.

Над повозкой повис риторический вопрос:

— И что теперь делать?..

— Ничего мы уже тут не сделаем, — буркнул говорун в латах.

Его накаляло положение вещей.

Наконец Верховный завидел дальше кованые врата с отличительным гербом, отлитым в чугуне. Голубь с расправленными крыльями, обрамлённый колючим плющом.

Печально известное имение графини Капоцци, ныне — совершенно ничейное. С тех пор, как «Медуза» под началом Энрико зачистил его от шабаша ведьм.

Во всём Верхнем Городе не отыскать иного здания, которое бы мутант знал так же хорошо. В особенности — планировку.

Новый план выстроился мгновенно.

— Остановись! — кричал Энрико возничему.

Тот не услышал за рёвом гулей и собственным, парализующим страхом.

Взбешённый, Малатеста привстал и с силой ударил возницу в спину, рыча:

— Придержи коней, полудурок!

Бойцы устремили взор на мутанта. Не ожидали: казалось, он само умиротворение.

От нагрянувшего ужаса физиономии тут же поплыли.

Даже говорун поутих.

Думая с секунду, решили доверить жизни альбиносу.

Энрико вырвал возничего из пучин страха.

Потянул поводья на себя. Сразу лошади остановиться не могли. Ещё с десяток шагов животные скакали, рискуя поломать копыта.

Встали столбом, слегка проехав поместье. Но пролёт оказался даже на руку.

Малатеста сообразил, как поступить.

Орда обступала с трёх сторон. До первых гулей оставалось от пятидесяти до восьмидесяти шагов. Словом, Свет и Тьма давали фору в секунд пятнадцать.

Энрико скомандовал живо:

— Капрал! Выбей ворота! Выбей эти проклятые ворота!..

Мутант повторял на все лады, только бы донести посыл гончему. Персекутор поднялся, чуть шатаясь, но всё же изъял подходящее заклинание.

Он обратился к абстрактному фокусу. Ревущие потоки в миг смяли ворота. Онейромантия воздействовала на металл иначе, чем на живое. Но всё впрок.

По чугуну пошла ржавчина. Было видно, как гибла зелёная трава за ними, а брусчатка щерилась.

Три секунды, и преграда слетела с петель, бряцая.

Инквизитор пыхтел на износ, но бойцам потуги помогли не слишком.

Не в силах долго колдовать, гончий пресек поток, заливаясь потом, и стал крениться назад.

Лишь командир уберег от падения, стоя сзади.

Телега не протиснулась бы на участок: или копыта застрянут меж прутьев, или сами колёса встанут колом. Верная смерть.

Энрико задался резонным вопросом: стоит ли так печься о транспорте и лошадях, если именно жизни людей в приоритете?

То-то.

Мутант призывал:

— Вон из повозки! Вон! Марш к дому!

Совсем не это ждали услышать бойцы.

У выживших были свои соображения, как лучше поступить.

Казалось бы, варианты беспроигрышные. Но времени спорить нет. Бойцы чувствовали: Верховный верил в то, что делал. Осознание того отмело сомнения.

Бойцы повиновались. Все как один опускали ноги на землю. Даже аштийка.

Кинулись через выбитые ворота по участку к особняку.

Малатеста уходил последним. О командирской чести речи не шло: прогонял возницу, оттаскивая чуть ли не за шкирку.

— Пшёл отсюда, тебе говорят!

И по мере приближения орды — тем яростнее, тем громче. Возничий хоть и был уверен, что в повозке ему безопаснее, был окончательно продавлен. Ринулся вслед. Самые прыткие уже пересекли четверть двора.

Малатеста мельком глянул за плечо и пожалел сразу же. Орда уже здесь. Гули скалили зубы, стремясь порвать лошадей на куски.

Верховный спрыгнул с телеги. Чуть не подвернул ногу, компенсируя травму падением на плечо.

Стал подниматься, чертыхаясь и шипя. По крайней мере, дискарма не оставила порезов. Над какофонией чумных голосов поднялся густой конский вой. Животные почувствовали фатальную угрозу, но поздно, и попросту не успели отъехать. Тогда их обступила всепожирающая волна, раздирая в клочья.

Орда отвлечется ненадолго. И то не вся.

Некоторые преследовали мутанта. Другие лезли через мелкий забор — со всех сторон. Будто ориентировались упыри не столько зрительно, сколько по запаху.

От кадавров так просто было не оторваться — первыми это поняли те выжившие, что выбились вперёд. Им навязали бой на половине пути.

Оставить Верховного на съедение не дал застрельщик.

Снаряд угодил гулю в брюхо, ноги твари подкосились. Чумной падал к стопам Верховного. Не все так просто.

Руна вызвала едва зримые колебания воздуха вокруг, идя наперекор атмосфере, и послала во все стороны силовую волну.

Людоедов отбросило на телегу, суля переломы. Сама пирушка прервалась, обнажая полуобглоданные остовы коней.

Досталось и трансчеловеку: швырнуло вперёд, отчего Малатеста при падении напоролся щекой на булыжник. Отделался ссадиной. Тем не менее, застрельщик выиграл ему немного времени.

— Скорее, Верховный! Сюда!..

Исправно заглаживая вину, боец продолжил прикрывать альбиноса.

Болты послужили отличным подспорьем: всплески магии стихий отдирали от орды куски, пусть и незначительные.

Над поместьем поднимались пёстрые вспышки, напоминая фейерверк.

Весь Город впредь знал точно, где пытались окопаться выжившие.

Так что в долгосрочной перспективе стрелок не помогал, но рыл братскую могилу.

Энрико хоть и получил немало ушибов, также кинулся к особняку. Даже почти догнал возничего.

Однако тот, позабыв палаш в телеге, оказался для упырей лёгкой добычей.

Гули наступали с флангов, не зная усталости. Один такой сбил незадачливого возницу. Впечатался, валя наземь.

Латник взвизгнул, предпринял безнадёжную попытку побороться за жизнь.

Тварь легко оттолкнула выставленную вперёд руку и, брызжа слюной, бездумно впилась в лицо, выдирая щеку.

Возница заплясал ногами в ужасе и не то кричал, не то хохотал от боли. Чумная жижа примешалась к его крови. Не жилец.

По-хорошему, его стоило добить, пока время есть. Это гуманно. Так бы он не вернулся по душу уцелевших.

Но не бойцы правили бал. Одна секунда могла стоить дорого — легко не отделаться. Чужая боль давала отсрочку тем, кто не попался.

Люди утратили всякое чувство порядка. Мор низвёл их до пугливых обезьян.

Малатеста понимал, чем дело пахнет, скрепя сердце оставляя несчастного позади.

К трапезе присоединилось ещё несколько.

Злосчастный возница замолк навсегда, но ещё бился в конвульсиях.

Глава 5. Пиршество

Верховный Персекутор быстро учился на чужих ошибках.

Дискарма кружилась. Гудя, химерит легко разбирал гулей по частям, вздымая глянцево-чёрные брызги крови.

Но от этого не легче: орда не теряла в численности. Казалось, им не видать конца и края.

Раз мутант справлялся и сам, застрельщик резко помчался дальше, к осушенному, забитому гнилой листвой фонтану.

Авангард выживших натолкнулся на упырей, подоспевших с заднего двора. Западня! Инквизиторам пришлось задержаться. На свою же голову…

Говорун ворвался в бой первым. Поднимал и опускал моргенштерн, круша черепа.

Кто бы знал! С виду он — посредственность. Должен был погибнуть уже давно. Однако держался.

Другой латник выставил щит-экю, ограждаясь от чумного. Мордой тот проехался по преграде, но пыл его не угас.

Пока один упырь отвлекал амбла, другие обошли его, окружили и атаковали.

Подсекли, вдавливая в лужайку, накинулись гурьбой и стали рвать на клочки.

Вопли пронеслись над имением. Никто не пришел на помощь. Каждый занимался спасением себя.

Коллектив при бегстве стал номинальным.

Инквизиторы отбивались, как могли. Прорваться вперед мигом не получалось.

Один латник целиком отдался борьбе. Рубил направо и налево. Как вдруг рухнул, будто замертво.

Те, кто пробегал мимо, замечали стремительные метаморфозы.

Заблестели радужки глаз, выцветая. Чернота облепляла лимфоузлы, а кожа — изначально здоровая, смуглая — посерела и в конечном счёте приобрела мертвецки бледный оттенок.

Упыри и не думали трогать его.

Вскоре новообращённый поднялся — уже по душу товарищей. Как с цепи сорвался и, рыча, ринулся на ближайшего персекутора, колошматя руками остервенело.

Корпус нисходил до мелкой группки, которой, по всем прогнозам, оставалось недолго. Тогда как убежище по-прежнему оставалось далеко.

И если бы не суматоха, глаза выживших обратились бы с укором на Верховного.

Его вина в происходящем опосредована. Но кого это волнует в час погибели?..

Спустя дюжину порубленных гулей Энрико поравнялся с группой. Кричал:

— Не стойте столбом! В дом!

Ему не ответили. Услышали-то чудом: стали тугоухи от шума битвы.

Миротворцы выставили щиты и побежали напролом, тараня гулей. Сбивали с ног и отталкивали чумных прочь.

Персекуторы не отставали. Химерит гудел и свистел, зачищая тылы за латниками.

Стихийную шеренгу замыкала аштийка. Заметно выделялась благодаря оружию.

В руке её бесновался кураторский хлыст, найденный под донжоном.

Инструмент устрашения оказался на удивление эффективен. Воительница то и дело взмахивала драконьей жилой, утыканной стальными иглами с парализующим ядом.

Достаточно было удара, чтобы повалить наземь упыря.

Бледная кожа лопалась, обнажая угольно-черную плоть. Токсин проникал внутрь, запуская длительный процесс повторной, окончательной смерти.

Не у всех продвижение удавалось безупречно. Тем более, что весь двор наводнила орда. Одного за другим настигали гули, заставляя исчезнуть навеки.

Но такова чудовищная жертва нерасторопных, чтобы другие жили.

Особо несладко пришлось персекуторам. Внезапно оказались в арьергарде. И всё же, застрельщик с гончим приняли роль стоически. Самозабвенно прикрывали тылы.

Лишь магия могла спасти выживших.

Трава то покрывалась инеем, то вспыхивала. По участку носились молнии.

Из-под почвы поднималась лава, топя орду. Водяной резак пронёсся вдоль скопища, раскидывая ошметки.

На смену погибшим приходили новые — не менее голодные, такие же взбешённые, не знающие страха. Благо, время удавалось выиграть.

Парадные двери особняка были заперты. Быстро и просто их не преодолеть. Требовались магия или топор в крепкой руке.

Окно, заколоченное досками после устранения шабаша, показалось куда доступнее.

Подле Верховного Персекутора стоял миротворец, держа замаранную секиру.

Приятель говоруна с моргенштерном.

— Выломай доски, мы прикроем! — велел Малатеста.

Детина услужливо замахнулся и вбил секиру в барьер.

Полетели первые щепки. Латник не остановился вытащил топор и повторил заход.

Между тем аштийка, охотник и Верховный встали на его защиту, оттесняя гулей.

Прочие оборонялись у лестницы, дожидаясь гончего со стрелком.

Энрико отсёк упырю голову и позвал их надрывно:

— Пачи! Берлезе! Живо сюда!

Те повиновались, разбив волну зараженных. Почти вприпрыжку миновали остаток двора. Застрельщик прошмыгнул к рубежу обороны на террасе.

Гончий отстал. Упыри догоняли его. Дать сослуживцу умереть Пачи не мог и выпустил в сторону толпы все оставшиеся болты.

Столбами высились взрывы. Берлезе не смотрел назад и продолжал бежать, корчась и держась за раненую руку.

Застрельщик орал, заливаясь краской от напряжения:

— Быстрее давай!

Тот все-таки добрался до лестницы.

Еле перебирая ногами, гончий изогнулся и полубоком просеменил к аштийке. Чуть ли не навалился на неё всем весом, видя в ней единственную опору.

Очевидно, Берлезе уже не боец. Обуза, скорее.

Но бросать его гулям нельзя.

Едва брешь в обороне закрылась, на персекуторов набросились упыри. Копья ходили вперёд-назад, пронзая чумных. Сапоги оставляли отметины на мордах.

Но едва ли бойцов хватило надолго…

— Стоять насмерть! — нудил Энрико. И сам не расслаблялся. Трупы у его ног множились.

Амбал выдрал последнюю доску. Малатеста умертвил очередного гуля и приказал ему строго:

— Лезь первым! Нужно будет задвинуть окно чем-нибудь тяжёлым…

Латник только кивнул и бросил внутрь секиру. Затем уже сам перелез.

К окошку хотела подойти аштийка, но на пути встал говорун, тащивший гончего под мышкой.

Злобно зыркнул на ушлую девицу и принялся вталкивать Берлезе внутрь.

Та не посмела возразить.

Лишь когда гончий оказался в безопасности, латник пропустил незнакомку вперёд. Она протиснулась внутрь, и только тогда полез он.

Встав у рамы, Энрико поглядел на персекуторов, которые остались позади. Их теснили со всех сторон.

Окрикнуть их, чтоб отступили, не успел.

С копьем в животе гуль не растерялся и потянул инквизитора на себя за древко. Измождённый, тот легко поддался.

Оборона посыпалась, будто карточный домик. И тогда чумные мигом воспользовались моментом, сметая персекуторов.

Огибая поверженных, на Энрико кинулась дюжина гулей.

— Проклятье!..

— Верховный! — Кричали из особняка.

Малатеста начал перелезать, проваливаясь во мрак имения.

Оухнул на плиточный пол. Миротворец начал задвигать лаз узким и продолговатым шкафом, полным хозяйственной утвари.

Тусклый свет Лун истончался по мере передвижения мебели.

Встав, мутант с печалью глянул во двор.

Травы уже не видать — сплошь облезлые головы чумных. Стеклянные глаза, в которых не прочесть ничего человеческого. Измученные бледные лица. Клёкот, вопли и гомон. Безумие.

Взгляд приковало к террасе. Туда, где людоеды терзали притихших бойцов.

Зрелище в такой близи пришлось в новинку. Гипнотизировало Малатесту, парализуя и порождая… ужас. Чувство, которое Энрико осмыслил впервые в жизни.

До альбиноса пытались докричаться. Не знали, что делать дальше.

Верховный отказывался верить. Верить, что за какие-то жалкие несколько минут осталось несколько бойцов.

Тогда как целый корпус лег костьми ради эфемерного триумфа во славу Света и Тьмы. Смысл победы всепрощающие Противоположности не удосужились бы объяснить.

Чрезмерно высокая плата за выживание столь немногих — опять же, до поры, до времени.

Хлопая глазами, Энрико не отводил взор от кровавого пира. Словно себя наказывал за самонадеянность или несостоятельность.

Было невдомёк, но его охватил комплекс выжившего.

В упор не увидел, как упырь лез в окно, порываясь загрести его. Тварь отшатнулась, поймав лбом пулю говоруна.

Последняя пуля. Впредь пистолет бесполезен.

В себя Энрико пришёл внезапно. Тогда, когда окончательно забаррикадировали выбитое окно.

Лунный свет, павший на усталое лицо Верховного, померк окончательно.

Глава 6. Крысиная Нора

День одиннадцатый, после полуночи

Энрико обнаружил себя в эпицентре неразберихи. По ушам ездил вой чумных, сдавленные голоса выживших.

Инквизиторы были поглощены отчаянием.

— Мы в западне?.. — сокрушалась аштийка.

Латник с секирой угрюмо констатировал:

— Отсюда мы уже не выберемся…

— Я того мир топтал! — рявкнул говорун. Уверовал в Смерть.

— Вот и сказочке конец… — шипел гончий, разваливаясь на ходу. Смирился.

Альбинос молчал, хотя смятение его охватило не меньшее. Бойцы держали оружие наготове и судорожно оглядывали заколоченные окна. Орда не уходила.

Ад гнался за грешниками. И никакие индульгенции не помогут.

Упыри обступили резиденцию со всех сторон. Бездумно долбились в баррикады, и те сыпались мало-помалу.

Где-то препятствий не было вовсе: в северном крыле разносился клёкот. Упыри уже в здании.

Голоса Смерти приближались, минуя ведьмины палаты, часть из которых или завалена, или закрыта давно утерянными ключами.

Очередной плевок из прошлого. На сей раз — от мародёров.

Энрико вернул самообладание.

— За мной!

Он первым направился прочь из прихожей. Инквизиторы несмело последовали.

Верховного ещё напрягало сомнение, что бежать им некуда. Хотя впредь нужда отпала сама собой. Аштийка нагнала мутанта.

— Заграждения не сдержат орду. До рассвета нам не протянуть…

— На них ещё кто-то надеется? — с вызовом буркнул Малатеста и добавил уже громче: — Идём, здесь должен быть подвал…

— Предлагаете укрыться на цоколе? — переспросил гончий, приободрившись.

Ему особенно требовалось восполнить силы.

— Всё верно, — процедил Верховный, слушая гулей в доме.

Те оставались вне поля зрения. Пыл поутих, раз натолкнулись на преграды или изначально зашли в никуда. Бо́льшую опасность представлял рой снаружи — прорвется.

«С надеждой гляди на Мидал, но сам не плошай».

— Заражённые туда не пролезут. Если, конечно, ты нам поможешь … — рассудил мутант. Гончий сглотнул.

Ему казалось, если ещё хоть немного чар сосредоточит на пальцах, упадёт замертво на месте.

Никто и не поймёт, как бедолага умер.

Вопрос, готов ли он пожертвовать собой в последний раз, оставался открытым.

— Что надо делать? — смиренно выдавил гончий.

Подойдя к двери, скрывавшейся под лестницей с мраморными ступенями, Энрико ощупал её и попытался продавить ладонью.

Петли скрипнули, выдавая старость.

Ржавый замок устало клацнул.

Малатеста кивнул. Шанс на спасение есть.

Поглядел оценивающе на гончего.

Бледный, аж источал мертвенный холод. Стали различимы синюшные капилляры под кожей. Блёклые глаза обрамляли землистые круги, от которых ему уже не избавиться.

Не каждый способен стать гончим. Они постоянно находились на острие ножа, имея все шансы подорваться на изъятых чарах. Кураторы тоже, но процент куда меньше. Ибо как правило, у черных плащей времени хватает.

Ещё до штурма Холма выглядел парень здоровее.

Сейчас — без слез не взглянешь.

Впрочем, если не сделает, что должен, все они будут смотреться ещё хуже.

— Замуровать вход! — бросил Энрико. — Есть подходящее заклинание?

Гончий поджал губы и кивнул утвердительно.

Мутант со всей силы пнул дверь. Та поддалась, взвизгнув петлями, и стала качаться влево-вправо. Энрико стал звать инквизиторов ко входу.

— Быстрее! Быстрее!..

Гончий отошёл, пропуская остальных.

Малатеста водил взглядом по дверям, ведшим в коридоры гостиной и столовой, опасаясь, что из них выпорхнут гули.

— Давай же… — обратился Энрико к говоруну.

Геройствовал почем зря.

Латник замешкался, но не стал спорить. Взмахнул моргенштерном, стряхивая чёрную кровь. Направился к зеву во мрак.

Гончий засопел от безнадёги, опуская взор на пол. Малатеста осторожно тронул его за плечо.

— Всё в порядке?.. Выдержишь?

— Нормально… — вяло отозвался тот, пытаясь не пересекаться глазами с Верховным.

— Как закончишь, следуй за мной, — кивнул ему альбинос и ринулся вниз.

Персекутор не спешил, вдумчиво изымая по крупицам заклинание литомантии.

Вдруг по дверям столовой и гостиной прокатились толчки, послышались вопли упырей.

Твари уже здесь. Это подстегнуло гончего.

Инквизитор стиснул зубы и прислонил руки к стене близ дверного проёма. Ушей коснулось бряцанье распахивавшихся дверей.

По холлу затопали сырые ноги. Клёкот становился громче.

Хныча, гончий закрыл глаза, дабы сосредоточиться. Эфир отозвался на манипуляцию. К ногам упал пустотелый свиток. Руна отпечаталась шероховатостью на папирусе.

Каменные стены стали тихо дробиться, образуя спасительный завал прямо перед гулями. Не успеют. Они ни за что не успеют!

Полумрак сменялся кромешной тьмой.

Риск погибнуть стал ощутим, как никогда.

Пот градом стекал со лба, собираясь на бровях. Тяжело дыша, гончий ухнул.

Рано расслабился. Взор пал на упыря, оторвавшего от пола ноги. Прыгнул на гончего. И вот-вот был должен повалить наземь.

Руки у бойца дрогнули. Заклинание сбилось, провоцируя детонацию. Проход действительно завалило. А вместе с ним — персекутора и упыря.

Энрико обернулся на грохот. Он всё понял моментально. Сердце заныло. Мутанта мутило. Но позыв до кульминации не дошёл.

Казалось, Малатеста отправил паренька на верную смерть. Так и было. Но по-другому произойти не могло.

Из темноты в мутанта прилетело несколько камней. Он чертыхнулся, наживая ушибы.

Израненный заскулил и медленно, только бы не покатиться вниз кубарем, стал спускаться в подвал. Ему вслед упыри бросали приглушённые проклятья. Царапая по каменным ступеням химеритом Энрико передвигался наощупь. Шёл вниз.

Ещё никогда плоть не душила так сильно. Ещё никогда он не сожалел так горько, что ещё жив.

До края лестницы Малатеста дошёл как раз, когда говорун отыскал фонарь, трут и масло. Так что Верховного в подвале уже встречал источник света.

Огонёк надежды, позволивший разглядеть несколько помещений подвала.

Всюду, куда ни плюнь, подписанные бочки с вином и пивом, закатанные банки с соленьями, висели копчёные свиные и козьи ноги, мешки круп, соли, тростникового сахара, горшочки мёда и конфитюры.

Жили Капоцци сообразно титулу, дорого-богато. И раз уж запах стоял сносный, далеко не вся провизия пришла в негодность. А это значит…

Колкий голод вновь напомнил о себе. Во рту сухо, как в пустыне: напряженный десятиднев способствовал обезвоживанию. Энрико проронил еле слышно:

— Глазам не верю… И в самом деле…

В кои-то веки порадовался, что добрёл до убежища. Лучшее поощрение, которое подарило спокойствие и отсвет воодушевлённости. В погребе то тут, то там ходили инквизиторы, не зная, куда и приткнуться.

По крайней мере, теперь ни у кого не возникало сомнений, что проделанная дорога была не напрасной.

Усталость взяла своё. Бугай положил на один из сундуков секиру и встал к стене, скрестив руки на груди.

Аштийка бродила и искала, где могла бы заночевать.

К Верховному подлетел говорун.

— Берлезе? Он… он мёртв?..

Голос его источал неподдельную тревогу, ввергая во фрустрацию. Без зазрения совести, чётко осознавая свою вину, Малатеста опустил голову. Одним видом показал: гончего больше нет.

Латник пробормотал что-то недовольно на своем языке и настоял:

— Позвольте, я помогу!

Верховный не стал пренебрегать помощью и опёрся на плечо.

— Если бы я знал, что так выйдет, подумал бы дважды, прежде чем оставлять его, — шипел альбинос, искренне сожалея. Был еле-еле душа в теле. — Сам ведь мог все сделать. Надо было просто отобрать свиток!

— Что сделано, то сделано! Столько народу полегло. Даже маги укокошили в разы меньше!

Взволнованно глядел на альбиноса. Они сокрушались об одном и том же: беспрецедентные потери в беспрецедентные сроки.

Миротворец был молод, высок и полон сил. И всё равно морщился, таская на себе трансчеловека. Отец Энрико был заметно крупнее, хоть и суше.

— Как тебя зовут?.. — осведомился альбинос.

— Якуб. Якуб Вронски. Отряд «Каппа».

— Так и понял, что ты издалека, — усмехнулся Малатеста.

— Из Орши.

— Далеко же тебя занесло.

— А то ж! Но я не жалуюсь. В Инквизиции не заскучаешь, — Вронски имел настроение шутить, сглаживая углы. — Я знал, на что подписываюсь… И зачем.

Как и все они, бывшие преступники.

— Если тебе тяжело, не утруждайся… — прошептал мутант, постепенно наполняясь покоем.

Он знал, тишина — до поры, до времени. Поэтому от неё собирался взять всё.

— Пустяки.

Был счастлив оказать Верховному услугу. Потащил его к остальным.

— Так что это за место, Верховный? — интересовалась аштийка.

Её озадачило, что они оставили за собой реки багровой и чумной крови, только чтобы забиться здесь. Под землёй. Как крысы.

Уже оглядела весь погреб. Остановилась в ожидании ответа от Малатесты.

Якуб опустил зажжённый фонарь на уровень пояса и поглядел на девушку. Дальше Энрико шёл сам.

— Неужто не слышала о налёте на имение Капоцци?

Та недоумённо покачала головой.

— Пару месяцев уж как заброшено…

— Весной мы отдыха не знали. Мы все… — будто жалуясь, вспоминал Вронски. Подорвался и помог усесться альбиносу на одну из винных бочек.

— Тогдашние Верховные вообще продыху не давали, это да, — вздыхал Малатеста. — «Медузу» то туда пошлют, то сюда. В одном месте тролль под мостом заведётся, в другом вервольф по лесу бродит. Как грибы после дождя. Всё Герцогство обколесили…

— И правда, — отозвался оршак, призадумавшись. Он поставил фонарь. — В Городе тоже обстановка была не из приятных. Вспомнить хотя бы доки. Этот чёрный нектар. Жаркая была бойня. Кто знает, тот знает.

Его змеиный акцент больно ездил по ушам остальным.

— Не скажу, что ты, сестра, пропустила всё веселье. Но работа кипела. Половину отдела на уши поставили, чтобы вытурить отсюда шабаш. Вся ночь ушла.

Энрико опустил глаза.

— Смешно… Графиня должна была наставлять мирян на путь истинный, подавать благой пример. А сама с демонами спелась. Тоже мне, светская львица. Какая неприкосновенность аристократам после такого? Ещё и окрестных чародеек надоумила хороводы водить. Кураторам потом долго пришлось магический шлейф затирать, чтоб какая погань не завелась…

— Да уж… — пробубнила жница, чуть отстранившись. — Знаете, это Вы ловко придумали сюда нырнуть. Я уж думала, мы там и ляжем.

— Нас только четверо… Жаль, больше спасти не удалось. — бормотал мутант и скривил рот: остался душой снаружи. — Здесь безопасно: ни твари из Серости, ни заражённые не проберутся. Зато вроде как есть что-то съестное. Так что располагайтесь.

Малатеста достал часы, посмотрел время. Доходило до двух после полуночи.

Удалось ли Коллеоне добраться до Вальперги?

Как там сестрёнка? Должно быть, уже почивает на лаврах.

Вполне заслуженно. Глядишь, замолвит словечко за четверку счастливчиков…

Глава 7. Выжившие

День одиннадцатый, поздняя ночь

— Отдохнём. А как солнце выглянет, выдвинемся в замок. Вряд ли Герцог откажется. Мы ведь совершенно здоровы. Да и Кьяра не стерпит…

И ведь он верил в то, что говорил!

— Сто процентов? — осведомился Якуб.

Малатеста потупил взор.

— Иначе и быть не может…

— Тогда мы не зря прошли через всё это, — выдыхал Вронски.

— Славно, с этим разобрались. Но…

Энрико огляделся. Переводил взгляд с миротворцев на жницу — и обратно. Вероломность и потаенная природа Флэя не давали покоя.

Напрягло его, что бойцы держались обособленно. Все они.

Так не пойдет, надо исправить. Люди — существа социальные. Ведь так?

Значит, социум здесь необходимо построить заново. И узнать, с кем он застрял.

— … думаю, стоит позабыть о невзгодах. Отвлечемся. Как насчет того, чтобы пообщаться немного? — предложил Верховный.

Нелепица. Но он — мутант, ему простительно.

У альбиноса имелась весомая причина беспокоиться. Впредь не доверял никому, кроме таких же транслюдей. Был готов порубить троицу чуть что.

И один спокойно дойдет.

— Прошу прощения, Верховный, — виновато прогремел бугай и стянул топфхельм.

Лицо, обрамлённое бармицей, выглядело вполне здоровым. Следов чумной крови не было, разве что кожу покрыл слой сажи.

Бородач незлобиво улыбнулся.

— Иногда мне кажется, я родился с этим горшком поверх…

В тусклом свете блеснул частокол кривоватых пожелтевших зубов. По тем, что местами отсутствовали, Энрико понял: ему доводилось пересекать большую воду, где его облобызала цинга, бич моряков.

Такую цену платили нищие воины-волонтёры, которые толпами плыли на потасканных судёнышках в трюмах. По обыкновению, там с пассажирами не удосуживались делиться шукрутом.

Не говоря уже о лимонах или апельсинах.

За Экватор они прибывали покалеченными, если вообще добирались.

— Умберто? Умберто Эрколи? Неужто ты? — Малатеста не поверил глазам.

Правая рука покойного Сандро. Детина кивнул. Признавали его не часто.

Польщённый, миротворец подтвердил:

— Отряд «Лямбда». Из священного похода на стражу отчего дома.

— А ты крепкий орешек! — лучась неловким дружелюбием, похвалил мутант.

Ему импонировали те, кто положил жизнь на борьбу с ересью и иноверцами. Куда благороднее это, нежели убивать гармонистов за королей.

Из Воинов Хоругви самые лучшие инквизиторы получались. Бесконечно преданные делу.

Вот уж кто в корпусе был рукопожатным.

— Сама Смерть нипочём! — отметил Энрико, хлопая амбала по плечу, и скромно рассмеялся. Как всегда, наигранно.

Беседы жницу и оршака интересовали мало. Им больше хотелось перекусить.

Аштийка достала бурдюк воды, сделала пару глотков, остатками окропила пальцы и вытерла их об ветошь. Затем достала с полки горшочек мёда.

Предвкушая, жадно заглянула внутрь: неудивительно, ибо мышцы гудели. Хотя яства, сдобренные сахаром или мёдом, требовали серебряных гор, они были всяко доступнее тоников.

Вронски обшаривал шкафы. Искал нож, дабы просто нарезать козлятины.

Ненароком наткнулся на фарфоровый сервиз, привезённый из Шумая. Краем глаза заметил, как девушка намеревается пригубить мёда прямо из горшочка…

— Чё ты как дикарка-то? Давай я тебе налью отдельно…

— Ну давай.

В лицо Энрико говорил одно. Думал про себя иное. Паранойя не давала покоя.

«Рыцарь из Воинов Хоругви, значит? Фанатик. Редкий случай — это стоит признать. Вряд ли он снюхался с Культом. Раз уж Свет и Тьма уберегли от заразы, проблем с ним не будет. Ну а что насчёт тебя?..»

Верховный украдкой уставился на аштийку.

Девица уже сняла и армет, и подшлемник, и стянула кольчужный капюшон. Теперь же растрёпывала каскады отросшего каре.

Странные волосы, отличавшиеся цветом по центральному пробору. Левая сторона — вороная, правая — оттенка пшеницы. Она уложила их, как смогла.

Значит, покрасилась. И либо обесцветила щелоком, либо половину окрасила в черный сулактинской басмой. Волосы засалились, придавая варварский вид.

Белое личико, будто у куклы, ничего не говорило. Это новенькая в их отделе, подписанная еще Модричем. При выполнении параграфа она не могла не затеряться в общей куче.

Альбинос долго пялился. Девушка настороженно посмотрела водянисто-голубыми, совиными глазами, дуя губы. Отвернулась, не выдержав.

Что бездомная кошка, чурающаяся внимания двуногих прохожих.

«Ты посмотри, какие мы робкие!»

Должно быть, её больше всего смущал факт его мутаций.

Красные глаза ящера. И впрямь жутко.

Её Малатеста не знал. По имени. А так — видел то здесь, то там. Часто мелькала.

Энрико спросил с лёгким налётом досады:

— Может, и ты представишься?..

— Жаклин.

На диалог она идти не спешила и скрывалась в полутьме погреба. Когда надо, сама завязывала разговор.

— Очень познавательно… Но мне бы поконкретнее.

— То есть? — прикинулась дурочкой, складывая на стол хлыст и косу.

«Ну девица!»

Он поверить не мог в неслыханную дерзость. Чтоб рядовая воительница ему дерзила? Да ни в жизнь!

— Полное имя. Отряд. Звание, — устало чеканил Малатеста.

— Жаклин Азема. К отряду не закреплена. Звания нет. Просто персекутор. Стажёр.

«Круто она рубится. Для стажёрки. И с какой стати Радован выдал новичку химерит? Непонятно».

— Как так? — смутился мутант.

Чересчур много дурных совпадений с теми же Киафами. Альбинос посчитал: до тех пор, пока не станет ясно, кто такая Жаклин, от неё не отстанет.

Якуб, не дожевав даже квашеной капусты, спросил мягко:

— Верховный, Вы не голодны? Этот шукрут — прям то, что доктор прописал. Сюда бы еще свинины, бигос потушить…

Мутант мотнул головой.

— Мне важно знать, с кем нахожусь в одной лодке… Пища подождет.

— Если не секрет, в «Медузе» прям учат скепсису? — недобро усмехнувшись, предположил Эрколи. Накладывал себе солёные огурцы. — У нас на Востоке так же. Мы далеко от дома. Вокруг — террористы-смертники. Любой поседеет. А тут — другое дело. Все свои. Инквизиция!

Бородач деловито поднял указательный палец вверх.

Разговор невпопад прервался.

Азема боязливо отвернулась от Верховного и теперь поглядывала искоса.

Энрико захрустел пальцами, пытаясь собрать мысли в кучу.

Умберто с наслаждением попробовал шукрут: не получив целебной еды в плавании, теперь будто компенсировал.

Увы. Зубы не вернуть.

Азема и Вронски дружно поделили часть копченостей. Словно с голодного острова сбежали.

Оршак ел и рта не разевал. То же самое — Жаклин, разве что повеселела заметно. Мёд ей по вкусу пришелся.

Идиллия.

«Видать, я переутомился. Очень, очень сильно. И будто больше всех… Надо выдохнуть. Но попробуй тут расслабиться».

— Братья, может, хоть Вы прольёте свет истины… — пробормотал Верховный и присоединился к трапезе, чтобы социализироваться.

Азема нарочито отстранилась.

— О нашей спутнице я сам знаю не очень много. — Умберто почесал виновато затылок. — Лучше б Вы Коллеоне спросили … Она же под его началом.

Внезапно припомнил Якуб:

— Это рекрут. Брат Армандо рассказал. Прислали из Мезаньона, раз уж у нас нехватка личного состава. Как раз в тот день, когда маги подняли восстание.

— С корабля на бал… — вздохнула Жаклин, усмехаясь. О ней знали больше, чем она того хотела, — и кто?

Малатеста прожевал кусок вяленой козлятины, фыркнул.

— Папа прислал нам только одного персекутора-новичка? Не маловато? — озадачился он.

Жница скривила губы.

— У меня рекомендация от ордена Лазаритов. Изначально я должна была служить при Папском Дворце. Дома, в Оксивании. Но к моему прибытию набор закрыли. Так что из Мезаньона я поплыла в Саргузы.

«Подозрительно».

Виду Малатеста не подал и налёг на шукрут.

Эрколи возмутился:

— Найдётся чего выпить?

— Сейчас посмотрю… — пробубнил Вронски и отдалился.

— Орден Лазаритов? — Умберто раскрыл рот, не дожевав огурец. — Они что, начали принимать женщин?..

— Вообще-то монахини служат и среди Госпитальеров, — раздражённо напоминала Жаклин.

— А! Я-то к ордену Святого Ифраима примкнул! — простодушно отвечал миротворец. — Туда пускают строго мужчин.

— Ну и ладно.

Вот и поговорили.

Где-то поодаль зажурчало вино, разливаемое по чаркам. Потянуло ароматом, отдалённо напоминавшим нектарин. Якуб решил налить сразу на всех.

«Монашка? Ещё и воительница Хоругви. Это сильно. Допустим. Целительского дара у неё нет, но с оружием обращаться умеет. Звучит правдоподобно, я в это верю», — размышлял Малатеста, принимая чарку красного сухого.

В полумраке напоминало бычью кровь.

— Благодарствую, — между делом проронил он. Якуб кивнул.

От вина мутант не опьянеет: та же вода. Пригубил за неимением лучшего.

Оршак обошёл всех, предлагая напиток и ухаживая, как заправский работник таверны. Впрочем, так и было. До переломных событий, в стародавнем отрочестве.

— Ну что, обойдемся без тостов? — спросил Вронски.

Ему лишь покачали головами да помахали. Нет сил на красивые слова.

— А мне можно будет по второму кругу?.. — скромно поинтересовался бородач.

— Нужно! — ответил Якуб и протянул ещё чарку.

Умберто благодарно кивнул и с наслаждением отхлебнул еле теплого. Замычал блаженно и налёг — да так, что за уши не оттянешь.

— У-ух, я ждал этого целую вечность!

Продолжили ужин. Жаклин — в сторонке. Малатеста — то же самое. А вот миротворцы задружились.

Бородач вспыхнул, споря с оршаком:

— Да я клянусь тебе, в Зускане в винах знают толк! Хочешь — полусладкое на, хочешь — сухого плеснём. Крепленое, если угодно. Вино оттуда самое лучшее, что я пивал! Уж мне-то ты можешь верить!

— Кто бы спорил! — бормотал Вронски, отсмеявшись.

Мутант снова подошел к Жаклин.

— Ну так… — заговорил, отставляя чарку. — Если не секрет… Сколько ж надо сарацинам голов поотрезать, чтоб Первый Храмовник тебя протолкнул в Инквизицию? Да ещё и в персекуторы…

Помотала головой, чтоб взбодриться. Абстрагировалась от факта допроса и сказала, как есть:

— Неважно, сколько неверных пало от моей руки. И не нужна никакая выслуга, чтобы заполучить такой шанс…

— Так-так…

— Его Преосвященство посчитал, что мне нужно двигаться дальше. Это его воля. Я безукоризненно следую Дюжине Столпов. Моя вера чиста и нерушима. Намерения и идеалы крепки. Ведь именно такие люди нужны Инквизиции, да?..

«Ищи-свищи таких идейных. И всё же. Этого мало, чтоб оправдать кандидатуру… Меня загнали, как лошадь в пене, прежде чем я услышал, что принят. И это притом, что я был рожден для такой службы».

По той же логики ноги бы Флэя не было в отделе, если б не Петефи.

Жаклин добавила как бы невзначай:

— К тому же, я спасла целый отряд рыцарей, уничтожив сфинкса…

Малатеста чуть не подавился.

Не поверил. Миф это, не более!

Убить сфинкса? Эту здоровенную тварь, что охраняет пирамиды? Немыслимо! Невозможно!

Он округлил глаза, отвергая правду.

— Ка-а-ак?.. Сама?

Мадемуазель-рыцарь осклабилась, не скрывая самодовольства.

«Даже Кьяре было бы далеко до такого. Кому-то удавалось в одиночку и с драконом сдюжить. Раз в столетие самородки появляются. Но чтоб обыкновенная девица, пускай монахиня с ярой верой и набитой рукой… что-то не сходится».

Азема противно ухмыльнулась. Чувствуя, что может утереть нос мутанту, она полюбопытствовала с заговорщическим прищуром:

— Точно хотите знать, как?

— Уж пожалуйста!

Жница чуть отошла, но позвала за собой. Повела туда, где оставила косу.

— Вы готовы?

— Давай уже.

— Я думаю, и сами уже догадались! — Азема взяла оружие. Провела по кривому древку рукой с неподдельной любовью. — Целый час его косила, прежде чем сфинкс рухнул. Это Банши, и она со мной давно.

— Сколько?

— Уж пару лет как.

Достаточно, чтоб у Малатесты волосы встали дыбом.

Энрико не мог не заметить этот химерит. Раз был с отцом Радованом на короткой ноге, знал точно: такое корпус не заказывал.

Дискарма не в счёт, ибо служила в первую очередь подарком.

Конструкция косы не из простых, напоминая скорее клешню краба.

Предназначалось оружие для дефрагментирования путём рубки и распила.

Боевая коса и дискарма — не такие уж и разные. Сёстры в своем классе.

— Два года? Чертовщина какая-то.

Химерит вне Инквизиции. Как же быстро меняются времена!

— Какая эфирная база у твоей «Банши»?

— Мозжечок псионика, — усмехнулась Жаклин. — И эфир бьёт по нему же, как правило. Вы и сами видели.

Ещё как. Видел. И ужасался.

— И откуда это у тебя?

Альбинос был уверен, что химерит — экспериментальный, не изученный до конца металл. Слишком дорогой и немногочисленный, чтоб раздавать изделия направо и налево.

— Спецзаказ из Цима от лазаритов. Мы закупили целую партию оружия. Для особо отличившихся рыцарей. Думала, и в инквизиторских начинаниях мне пригодится…

— Вот как… — проронил альбинос.

«Какая тёмная лошадка! Кто ты? И что ты ещё скрываешь, почему держишься в стороне? Наглость или беспечность, но презентовала свою погремушку. С гордостью, с дерзкой улыбкой. Как будто пригрозила!

Может, я сошёл с ума. Допускаю. Но у девицы припрятан скелет в шкафчике».

— Вы довольны? — холодно спросила Жаклин, кладя косу на место.

«За ней нужен глаз да глаз».

— Сгодится. Для начала, — угрюмо отчеканил Энрико. — Может, отец Радован и определил тебя под руководство Коллеоне. Всё же. Раз его здесь нет, соблюдай субординацию. Я глава отдела. Обращайся соответствующе. Не стесняйся моего общества. Это лишнее.

— Так точно, Верховный… — нехотя отозвалась Жаклин.

Она продолжала упрямствовать, как если бы устав для неё был шуткой. В то время прочие рекруты трепещут в ужасе перед авторитетами.

— Первый блин комом, да? — проворчал Энрико, покидая Азему.

Контекст беседы не располагал к тому, чтобы вымуштровать стажера. А жаль.

И не такого заслуживала за дерзость.

Аштийка фыркнула вслед и вернулась к мёду, дабы наесться.

Мутант ненароком вклинился в разговор, что завязался между миротворцами.

— Мне вот что не даёт покоя, Верховный… Хорошо, мы выяснили, что Альдред Флэй связан с Пантеоном. Прям как Бенеке. Как нам быть-то? Если найдём, разумеется… — полюбопытствовал Якуб.

Шестое чувство подсказывало, что он заигрывал со львом. С тьмой, что окутала сердце мутанта. При слове «Пантеон» Жаклин вздрогнула и навострила уши.

— Что вообще значит «Киаф»? — поддержал Эрколи, почёсывая бороду.

Малатеста поглядел на парней со сталью в глазах. Потом — бросил взгляд на хмурую жницу.

Миротворцы вели себя достаточно трезво, чтобы выслушать суть.

Инструктаж Энрико припас на Вальпергу, где его услышали бы все, в том числе и Барбин с гарнизоном.

Но раз бойцы выказали замешательство, следовало подогреть интерес и замотивировать. Прямо сейчас.

Глава 8. Состояние Мира

День одиннадцатый, до рассвета

Бойцы оторвались от пищи, начали слушать.

Верховный поставил вопрос:

— Доводилось ли вам читать Дюжину Столпов?

Инквизиторы закивали все как один.

Иначе и быть не могло. Идейный или отребье с улицы, миновать сокровенную книгу на пути ревнителя веры нельзя.

Такова специфика священного долга, работы. Следовало знать, почему осуждают еретиков, за что карают и почему убивают.

— Хорошо, — продолжил альбинос. — А от корки до корки?..

Вронски отсёкся сразу. Помотал головой. Оно ему не надо. Головой всему служили деньги, либо же банальная индульгенция, крывшая грехи.

Подняли руку лишь Воин Хоругви.

Умберто — со слепым самодовольством. Азема — нелицеприятно, просто ставя перед фактом. Опять же, ничего удивительного.

Семь пядей во лбу или нет, в перерывах между нескончаемыми баталиями во имя веры и молитвами, рыцари Весов обязаны постигать внеземную мудрость.

Иначе не стать им светочами во мраке язычества и иноверия. Что на Западе, что на Востоке. Ещё бы нашёлся тот, кто сумел бы правильно растолковать истины.

Ведь нравы меняются, правила остаются.

— Тогда вам известно о конце света. Судный День, когда сама жизнь остановится. За грехи наши. Многие пытались предречь финал Эры Равновесия. Только за правдой не надо далеко ходить. Срок, отведённый Осфену на исправление, указан в писаниях…

Энрико выдержал паузу, щупая настроение аудитории.

Бородач слушал с горящими глазами, раз мироздание грозилось рухнуть на его веку. Романтизировать это станет лишь безумец. Но кто, как не фанатик, мог отыскать в приговоре Седьмой Луны нечто божественно прекрасное?

Азема сохраняла внешнее равнодушие. Лицо уподобилось карнавальной маске. Казалось, она принимала Судный День как само собой разумеющееся. Никаких мук.

Жаклин можно было только позавидовать. Впрочем, вывод Малатесты на её счёт был далёк от истины.

Якуб Вронски почернел, потупив взор. Был не в состоянии смириться с мыслью, что его карьерный рост через ломку чужих и собственных костей потерял смысл.

Сам Энрико не мог определиться, что значит апокалипсис лично для него. Одно знал: погибнет Равновесный Мир — и надобность в нем, трансчеловеке, отпадет.

— Чтобы построить рай на земле, Свет и Тьма отвели нам тысячу лет. Первый Пророк, Хроза, наказал объединить Осфен узами Равновесия.

Перед Мидалом человечеству похвастаться нечем. Восток шире, чем мы думали. А Запад? Страшно представить… Не все гармонисты чисты. Цифры не врут. Не пройдёт и десяти лет, как нагрянет Судный День. Окончательный. Знамения лишь вторят пророчеству.

Неволей Верховному вспомнился отрывок из памфлета Георгия Ларданского. Читая, Энрико проявил простодушие и скепсис: он относился к предостережению спустя рукава, как к дешёвой беллетристике.

Но в куче фантасмагорического хламья мутант отыскал золотой пассаж, врезавшийся в память навсегда:

— «Пожар, который накроет весь мир огненным куполом, оставляя лишь чёрный дым и тишину. Тьму, подобную той, что царит в самых отдалённых уголках Серости». Так венчает нашу жизнь Судный День.

Инквизиторы допустили, что это правда, и оцепенели.

— Сложно в это не верить. Теперь уж точно. И на примере Саргуз мы видим, как Запад гибнет под копытами четырёх Всадников Апокалипсиса…

Энрико сглотнул. Рассказывал и попутно осмыслял заново Дюжину Столпов. Его бросало в холодный пот от одной мысли, что за образами скрываются Боги Пантеона.

Вполне определенные.

— Война, Голод, Чума и Смерть. Мы видели, как Они гарцуют. Один за другим. И мы сами приложили руку к тому, что Свет и Тьма допустили их.

Запад потонул в кровопролитии. Нет царства, где люди бы не знали Раздора. В этой комнате нет непричастных. Только соучастники, палачи да потерпевшие. А в некоторых случаях — всё вместе…

Малатеста поглядел на оршака, затем на рыцарей Света и Тьмы.

Отметил, что все они уловили посыл, пущенный вскользь. Хотя в первую очередь Верховный ссылался на свои деяния.

Альбинос вёл религиозную войну. Жил ей. Упивался. Что толку?

Своих целей Инквизиция не достигла. Иначе бы жертв было бы меньше.

— За Войной мчится Голод. В Илантии, может, нехватка хлеба не чувствуется так остро. Свет и Тьма милостивы к нам. Но ждать недолго.

Из года в год беднеет урожай: заморозки сменяются засухами — и наоборот. Почва каменеет от льда, либо трещит под гнётом палящих лучей.

У молвян в Залесских Княжествах морозы приходят уже в конце осени. Люди бегут из мест, где не всходят ростки. В надежде выжить они лишь потворствуют Голоду, раскатывают перед его конём простор…

Вронски, Азема и Эрколи переглянулись.

Якуб, сын крестьянина никогда не роптал на Мидал. Плевать было, что виноград, росший на юге Орши, вдруг зачах навсегда. Что пшенка по утрам замешивалась исключительно на воде.

В каком-то смысле откровения Верховного открыли ему глаза на истину. Жаклин и Умберто вообще не задумывались о голодном завтра: всегда ели вдосталь. Оксивания с Илантией всегда были щедры на дары.

Нехватку провизии в орденах списывали на лишения, которые шли со священными войнами рука об руку. И между поставками прочно вклинивался разбой: у лояльных ли сарацин, у чужих ли, всегда — с кровью.

Умберто опустил глаза и часто закивал, вспоминая кипящий Гастет. Песок Великой Пустыни мало-помалу отвоёвывал у людей землю. Река Аранф мелеет.

И сейчас, где простирались оазисы изобилия и цветов, теперь стояли каменные руины во власти песка.

Куда мертвее, чем пирамиды.

Азема слушала спокойно, никак не реагируя. Сама знала, что Судный День близок.

И конечно же, играла не последнюю роль в его свершении.

Энрико продолжил:

— История знает времена, подобные нашим. Казалось бы, кому известно прошлое, не питает страха перед будущим.

Я был из тех глупцов, кто думал так же. А потом пришла Чума. Не обманывайте себя. По Саргузам прокатилась особая зараза. Её природа не похожа на известные нам болезни. Возможно, эпидемия попала из Серости.

И как видите, это не очередное преступление Культа. Тут… нечто другое.

Девушка хмыкнула.

Энрико сделал вид, будто ничего не заметил, и добавил:

— Нечто подобное уже происходило на Востоке, в Дельмейской Империи. Язычники либо умалчивают подробности, либо тогда эта напасть была… менее глобальной. И уж тем более не такой смертоносной.

В любом случае, Зло в Городе вполне может произойти или уже происходит в других уголках Запада. Третий Всадник объездит весь мир.

— У вас есть мысли, откуда пришла Чума? — поинтересовалась Жаклин, прикрыв ладонью лицо наполовину.

Ход мысли сбился. Но на выходку мутант посмотрел сквозь пальцы. Верховный покачал головой.

Говорить о происках Бога Смерти посчитал чреватым: вдруг взбунтуются?

— Нет. Герцог знает гораздо больше. Но всё равно недостаточно. До сих пор.

Только мор пал на Нижний Город, отправил лазутчиков. Они доложили немало сбивчивых сведений. Но все сходятся в одном: зараза попала в Саргузы с торгового корабля.

Может, Город — первое свидетельство того, что ждёт Новые Королевства, и время у гармонистов есть. А может, зараза уже повсеместно.

Жаклин убедилась, что знает о чуме в разы больше, чем собравшиеся тут.

В этом её призрачное преимущество.

Вдруг заговорил Вронски. Оршак поглядел на Верховного, скрестил руки на груди и проворчал:

— А что насчёт Смерти? Разве этот Всадник не снуёт вокруг да около? С тех пор, как людей выгнали из рая…

Мутант поглядел на Якуба исподлобья. Недобро, с вызовом.

В глазах блеснул огонёк, отреагировав на еретические, спесивые речи. Вронски замялся, поняв, что понапрасну раскрыл рот.

Малатеста сделал ему скидку: он и сам задавался опасными вопросами, ответы на которые могли дать лишь Свет и Тьма. И это при том, кто есть Энрико.

— Брат Якуб, ты смотришь на образы из Дюжины Столпов чересчур прямо.

Я и сам бы поспорил, но Война — это не горы трупов и выжженные города. Не в первую очередь. Это состояние мира, где нет согласия. Даже между теми, кто принял истинную веру.

Голод — не просто пустые амбары и дохлый скот. Это тоже состояния мира, когда сама природа всеми силами сживает людей со свету. И как-то так вышло, что погода в Саргузах нам диктует, жить или умирать. Игра Света и Тьмы.

Чума, как ты успел заметить, — это не просто болезнь…

— Тоже состояние мира? — с опаской осведомился Умберто.

Глава 9. Апокалипсис Сегодня

— Если бы, — проронил Верховный. — Чума следует аккурат за Войной и Голодом. Но зараза не столько убивает людей, сколько дарует им… новую жизнь, которую нам не понять. Выглядит это именно так. Если мы сумеем совладать с семенами мора, это будет большая удача.

— Новая жизнь? — фыркнул оршак. — Это ещё мягко сказано! Но если Вы спросите меня, ничего божественного за ней не стоит. Это чертовщина!

— Мы дали Вам развёрнутый доклад, что происходило в Городе, — заговорил Умберто. — Но то, что наши люди встретили на улицах, надо видеть воочию.

— Это не самое страшное, — отмахнулся Энрико.

Он умолчал о следе Киафов здесь.

— В любом случае. Чума покажется детской сказкой, как только до нас доберётся Четвёртый Всадник.

Жаклин, Умберто, вы соврать не дадите мне: под Смертью Хроза подразумевал нечто… более конкретное. А именно — возвращение Пантеона.

Азема выдохнула. Подсознательно настраивала себя слушать и запоминать всё, что только впредь услышит.

— Что, прямиком из небытия?.. — насупился Якуб.— Это же просто мифы Древней Дельмеи!

У него в голове не укладывалось, как это возможно.

— Боги существуют, ещё как. Но для всего Запада они — вымысел. А любая другая точка зрения — ересь. Но только когда мы не говорим об узком круге посвященных в самой Церкви. Вроде меня — и теперь уже вас. Вы должны понимать, что… всякое божество живо, покуда в него верят.

Слова прозвучали, как гром среди ясного неба.

— Седьмая Луна, как мы и боялись, пошатнула розу эфирных ветров. Это дарует магам силу, ране недоступную. Но в первую очередь — Пантеону. Деспотат сложа руки не сидел. Они отвоевали немало территорий, которые забрали сарацины. В новых насадили свою веру. Подарили Богам второе дыхание. То на то и выходит.

— Получается, нам врали, — вклинилась Жаклин.

— Опосредованно. Клиру об этом запрещено говорить. Но Боги имеют под собой реальную подоплеку! Смертные пошли против них, чтобы заиметь реальную Власть. Власть Людей! Во благо или нет, каждый пусть решит сам. Как ни крути, наша история тянется уже тысячи лет. Да, это Боги даровали человеку магию…

Не по щелчку пальцев.

Бесплотный Пантеон заключал плотские союзы, плодил полубогов. Отродий. Их называют Киафы. Пустотелые сосуды, если быть точным.

— Магов можно разглядеть в толпе. Киафов — не так просто… — рассуждала вслух Жаклин. Кое-что знала, раз на Востоке забралась в изысканиях дальше остальных.

— Шифтера тоже не так-то просто найти, — согласился Малатеста. — Сути дела не меняет. Процент людей, в которых не течёт и капли крови Пантеона, мал. Ничтожно мал. Если вообще остался. Так или иначе, все гармонисты связаны одновременно с Мидалом и Пантеоном. В этом наше хрупкое Равновесие…

— Это значит… — заикнулся Эрколи.

— Это значит, языческие Боги могут оказаться в любом теле! — глухо, по-волчьи прорычал мутант. — И любая душа находится под угрозой…

Азема прикрыла рот кулачком, дабы подавить лукавый смешок.

Ей было известно о Верховном Кураторе и Ингрид Бенеке.

— Ни одному смертному не постичь умом, что замышляет Пантеон. Как происходит выбор… сосуда. О каких сроках идёт речь, какие силы способствуют. Это просто происходит. Здесь и сейчас. Ведь Четвёртый Всадник только что промчался мимо нас! Он уже здесь. Смерть здесь. И у неё лицо Бога.

Жаклин ответила кивком, преисполненным понимания и согласия.

Отец Энрико дал слабину.

Вся тяжесть мироздания будто опустилась ему на плечи. Отвернулся от слушателей, пряча глаза.

— Альдред и Ингрид… они… Среди всех возможных сосудов Боги выбрали именно их. Почему? Когда? Флэй в частности. Из-за того, что он инквизитор? Ответов у меня нет. Ни у кого нет. Но это так…

— Ничего хорошего нам это не сулит, верно? — поинтересовался Вронски.

Алкоголь уже выветрился из головы, вгоняя в тоску и гнев.

Малатеста стёр пот со лба, украдкой пройдясь по мокрым глазам.

— Сам как думаешь? Это же не единичный случай. Материальный Мир куда больше, чем Запад. Всех людей, интересных Пантеону, отследить невозможно. У нас просто нет средств! И кто знает, где кончается туман неизведанного на атласах…

Инквизиция их всех не сможет переловить быстро. И те, кого Боги избирают, — лёгкая мишень. Все как один.

Заместить или слиться с людскими душами труда не составит. Важен принцип, который неизвестен. Получилось уже единожды искусить — и что в итоге?

Будут последствия. Возможно, необратимые… Сейчас, как никогда ранее, нам нужно Равновесие. Хотя бы душевное. Спасение только в Равновесии…

— Так ведь эта девчонка. Ингеборга или как её. Она ведь, как и Флэй, — тоже… — заговорил Эрколи боязливо.

Правильно мыслил. Они пленили наследницу Богини Крови. Ещё бы понять, как с ней совладать, что делать.

Как вдруг Малатеста всплеснул рукой.

— Мы не позволим ей порушить Равновесие. Мы обуздаем Бога внутри неё! Я обещаю вам это!

Троица сникла.

Нервно ощупывая подбородок, мутант прошёлся. Стук сапог служил единственным звуком некоторое время. Наконец Верховный остановился и обрисовал перспективу:

— Часы тикают. И тем меньше у нас времени. Но! У нас есть шанс всё уладить. Нужно только отловить Альдреда. Именно он представляет наибольшую опасность. Пока не поздно. Мы… мы сможем предотвратить этот коллапс. Ну конечно!

Он забыл добавить, что сугубо локально. Впрочем, то мог бы стать первый, уверенный шаг в сопротивлении Судному Дню.

На миг Верховного коснулся свет надежды. На губах заиграла искренняя улыбка, навеянная самообманом.

— Какова вероятность, что Бог до сих пор не заместил носителя? — как на зло, спросила Жаклин.

Энрико посмотрел на неё ошалело, забывая, что инквизиторы видят не живого человека, не «жертву обстоятельств», а цель.

— Такого не может быть! — отчеканил Малатеста. — Не так быстро! Культ хотел бы, чтобы это случилось. Но каким-то чудом Флэю удалось этого избежать. Может, подсознательно понимает, ничего хорошего не выйдет. Но апостаты ему не друзья. Это уж точно! К тому же, именно он убил ведьму в красном. Однозначно…

— И сбежал, — процедил Якуб.

— А что бы ты сделал на его месте? А?! — вспыхнул Энрико. — Он боится. Как любой другой человек. Если бы замещение произошло, Холм не покинул бы ни один инквизитор! Вы видели чертовщину? Вот и я нет! Он еще человек. Но это пока.

«Черви» напели мне, Альдред уже имел дело со своим Богом. Насколько бы близко Тот ни подобрался, так просто Флэй не отдастся. Он слишком смертный, чтобы стать настоящим Богом. Флэй запутался. Да. Если… если мы найдём его раньше, чем Бог овладеет им, спасём очень много жизней.

— Почему бы его просто не замочить? — проворчал Якуб.

— Исключено! В порыве гнева я думал об этом. Но стоит взглянуть правде в глаза: перед нами живой Киаф, почти готовенький. Проще уж его сломать, нежели искать по Осфену следующего такого.

Жаклин не отказывала себе в удовольствии пронаблюдать за комедией. Она понимала правоту Верховного и гадала, к чему она приведет.

— Убить его значит потерять след Бога. Ему ничего не стоит выбрать новую цель. И в будущем это аукнется. Мы не можем этого допустить. Альдред виноват, но как дезертир. Он по-прежнему гармонист. Инквизитор. Ваш оступившийся брат.

Повисла гнетущая пауза. Ревнители веры часто испытывали замешательство при распоряжении чужими судьбами. И не могли привыкнуть к извечному вопросу, дать жить или убить. Всякий раз дилемма нервировала, как в первый. И третьего не дано.

Единственное, в чём они могли быть уверены, Энрико помешался.

Внезапно и бесповоротно. Неясно, что будет представлять наибольшую угрозу для них — его чаяния или неосторожность.

Любой шаг влёк неизгладимые последствия. Теперь уж точно.

— Есть способ?.. — полюбопытствовал Эрколи.

— Я найду! — заверял Энрико. — Отец Дьюла знает гораздо больше. Способ… Его просто не может не быть!..

— Это опасная затея, — занудствовал Вронски. — Нужна конкретика.

Малатеста закусил губу. Пока бойцы находились в подвешенном состоянии, не зная, как быть, он должен был думать быстро. А действовать — моментально.

— Ответ следует искать в Эфелионе и Дюжине Столпов. Я так думаю, — пробормотал мутант, разведя руками.

Умберто осёкся, не веря ушам. Жаклин впала в ступор. Она не знала, расслабиться ей или напрячься. Но не могла не отметить: судьба направила её верно.

— Н-но ведь… — мычал Умберто. — Эфелион… Это же Чёртова Дюжина Столпов! Запрещённый фолиант! Церковь…

— Знаю, — твёрдо сказал Энрико. — Но иного выхода нет. Или есть? Я слушаю! — Ответом была тишина. — Экземпляр остался у моей сестры. С этим проблем не возникнет. Это наш шанс. Сдаётся мне, Культ лучше осведомлен о манипуляциях с Киафами, чем сам Папа. И может, это наш ключ к спасению. Террористы подскажут…

— Что нам это даст? — возмутился Якуб.

До него так и не дошло…

— Как «что»? — опешил Верховный. — Мы отменим Судный День! Остановим саму Смерть!

Сильное заявление. Претенциозное. Настолько, что Малатесту можно было поднять на смех. Но ни один не решился.

Только Жаклин тихонько засопела.

— Вот так просто? — проронил оршак, пожимая плечами. Его голос из раза в раз только больше отдавал сталью и злобой.

— Не просто, — подчеркнул Энрико.

Злился, ибо зашёл слишком далеко в разъяснениях. Его застали врасплох: и не думал, что сумеет протянуть до конца света.

— Может показаться, Свет и Тьма насылают кару и жаждут погибели человечества, раз мы не удались и не достойны имени Их. Мы просто не успели. И всё. Противоположности дуальны. Они питают ко всем нам равную любовь. Свет и Тьма всепрощающи…

Это был шанс оправдаться. И он вцепился в него. Не думая, что плетёт отсебятину.

— Всадники Апокалипсиса не вызывают Судный День. Они — его предвестники. Это цепочка, складываемая в окружность и формирующая эпицентр всемирного пожарища. Если её нарушить — сломать цепь, гармонисты добьются Равновесия. И обретут спасение. Обретут рай!

Энрико замолчал, предоставляя слово подчинённым. Никто не проронил ни звука. Разве что Азема напряглась. Она увидела и услышала достаточно. И теперь — полностью предалась размышлениям.

Другие осознали, что на их долю выпали времена хуже, чем когда-либо. Понять и принять это оказалось просто. Далеко ходить не надо, чтобы уверовать. А вот принять, что от их поколения зависит, продолжится ли Равновесный Мир… ноша, сравнимая с самим Небом на плечах титана.

Не встретив мятежных настроений, Малатеста поглядел на часы. Они проболтали до трёх с лишним ночи.

— Уже поздно. Нам надо отдохнуть. Поспите хоть немного. А как проснёмся —к Вальперге. Должен же этот проклятый день когда-нибудь закончиться.

Энрико ушёл в самый дальний и холодный край погреба, на боковую. Неспешно разложил на пыльном полу замызганный халат.

Разлёгся, отвернувшись к стене. Внутренние демоны преследовали его до сих пор.

Беззвучно шепча, Малатеста молил, чтобы Поломанный Мир быстро вернулся на круги своя. Ибо тяжела ноша героев поневоле.

Умберто нашёл потасканную скатерть в пятнах жира. Сняв доспехи, расположился на ней. Подогнув ноги да укрыв рукой глаза, пробубнил сонно:

— Похоже, Люди перешли черту…

Якуб и Жаклин также отыскали себе спальные места. В погребе оставалось немало мешков с крупами.

На них и расположились. Кто во что горазд.

Верховный уже стих, провалившись в дымный кошмар о Ночи Грязных Слёз.

И вновь по кругу. Пылающие дома невинных, лес оборотился факелом. Обугленное мясо. Сухая почва, жадно впитывавшая кровь инквизиторов и магов.

Кругом трупы. Изуродованные лица тех, кто схлестнулся в бою за свою правду.

Вопли недобитых. В небе вороны. Чёрные птицы жаждут плоти. Это — только первый день их операции.

Открывающая битва. Куда успешнее последующих.

Наказание, в эту ночь ставшее горьким лекарством. Если бы Свет и Тьма вернули его в тренировочные будни с Кьярой, бедный мутант мог и не проснуться по утру.

Горько это. Он умер бы с острым чувством сожаления. Ведь раньше жизнь была так проста!

Сладко захрапел бородач. У Якуба со сном не ладилось даже при потушенном фонаре.

Оксиванка не спешила отпускать затянувшийся день — как выяснилось, наиболее важный для неё. Гадала, что будет, и как ей следует себя повести. Тьма сгущалась. А Жаклин должна была мчаться на изумрудный свет вдали.

Азема не двигалась. И во мраке её легко можно было принять за спящую.

Больше всех ворочался Эрколи, чем раздражал Якуба и Жаклин. Шуршал крупой.

Аштийка относилась к этому спокойнее, а Вронски был готов взорваться.

Он встал и украдкой прошёл к бородачу. Тот почувствовал на себе чужой взгляд и очнулся, давясь воздухом. Перед глазами предстал разгневанный лик.

Вронски приставил палец к губам и мотнул головой вбок. Приглашал поговорить на личную тему, раз остальные уснули.

Умберто стал осторожно подниматься, недовольно пыхтя.

В погребе раздавался еле слышно перестук их сапог, привлекая внимание Жаклин. Девушка разделась до камизы и потому легко, бесшумно последовала за ними.

Была уверена: то, что гложет инквизиторов, может выйти боком её миссии. Прильнув к стене, Азема стала вслушиваться в шёпот.

Опасения подтвердились — и очень быстро.

Глава 10. Наедине

Сон, может, и был сладким. Только по пробуждению Альдред не мог его вспомнить.

Жаль. Хотелось бы ощутить послевкусие от сновидения.

Роковой десятиднев подошёл к концу. Самое время открыться новому. Кто бы знал ещё, что оно сулит.

Альдреду Флэю. Герцогству. Поломанному Миру, наконец.

Что получилось, то получилось. Кто бы что ни говорил, он остался один-одинешенек. Ноги сами подзуживали пуститься в путь.

Глаза открыл ещё до заката. Солнце медленно клонилось в сторону Пиретреи.

Флэй не спешил вставать. Его мышцы и кости служили напоминанием о пережитых испытаниях. По телу будто прошлись молотком.

Суставы скрипели как старые петли. Боль кромешная. Отчасти приятная. Она указывала: цена за победу уплачена сообразная.

Эх, если бы за победу! Об этом Альдред старался не думать. Лишь бы не чувствовать себя последним ничтожеством.

Что толку от Вознесения, если жизнь так и не стала божественно гладкой? Это он — для Сокофона, нежели Сокофон — для него.

Альдред приподнялся, кряхтя. Свесил ноги с обрыва, сгорбился. Понемногу приходил в себя.

Бог Снов никуда не девался. В голове прозвучал голос Мелины:

— Хорошо отдохнул?

Фантом казался более материальным, чем есть. Губы шелестели у самого уха. Шелковистые волосы призрака приятно щекотали шею. Хоть и не соприкасались они, Альдред чувствовал спиной: сзади подпирают.

Нагло, настойчиво, бестактно.

Медом на душу ложился милый, родной уже голос. У Флэя возникли противоречивые ощущения.

С одной стороны, попутчица служила обезболивающим. С другой, повергала в первородный, хтонический ужас. Перед неведомым и неописуемым существом, что пряталось за Мелиной.

Осознание не давало закрыть глаза на двойное дно. Раствориться в моменте.

Альдред понимал Бога Снов. Через образ Он давит на него, посредством мягкой силы, корректируя поведение. Постепенно.

Так будет столько, сколько потребуется. До Единения, когда истинный облик станет сущей обыденностью.

Все изменится, когда Бог Снов своего добьётся. Когда Киаф будет готов. Когда его можно будет брать тепленьким.

Пленник всё понимал. И не придумал ничего лучше, кроме как пустить всё на самотёк, отложить на потом. Смысл вступать в словесную перепалку с незримым покровителем, заикаться о милосердии?

Они неразлучны, пока Флэй дышит.

На месте сложно сказать, правильно ли поступал Альдред. Такие решения проходят проверку лишь временем.

Киаф ответил:

— Увидим. Дорога дальняя будет.

Путь из Ларданов начинался отсюда. Альдред встал, подобрал и навешал на себя оружие. Покинул утёс.

Чуть шатаясь, перебирал содержимое сумки.

Эфелион оставался на месте. План железорудных шахт…

Проточная вода оставила чернильные разводы. Не беда. Теми штреками Альдред мог и не воспользоваться. Главное, чтоб обвалы не поставили в неловкое положение.

Сыр заплесневел. Этот мерзкий запах! Ничего общего с аштийской изысканностью не имел. При виде синюшной поросли чуть не вырвало. Выбросил без сожаления.

Галеты ждала та же участь. Ломоть засоленной свинины спарился и теперь источал гнилостный запах. Есть всё это себе дороже. Проще выкинуть.

Остались только свёртки с курагой и царскими орехами. Лучше, чем ничего.

Поел, осушив флягу залпом. Чуть не завялился на солнце, пока спал. Так и освободилось место под воду из горного ручья. Набрал в дорогу. Привел себя в порядок. Лекарства стащили маги, глупо сожалеть о них: легко пришло, легко ушло.

Направился в сторону лесного массива.

— За что схватиться, понять бы еще, — проворчал Флэй, скрываясь в его тени.

Фантом, накинув на голову капюшон, последовал за ним в отдалении.

Как если бы опасался приближаться. На деле, обсуждать пока нечего. Проблемы людей Богу чужды.

Флэй испытывал острую нужду в пище. Чем свежее, тем лучше.

Мясо, ягоды, орехи. Коренья, на худой конец.

Целенаправленно добычу не отыскать. Охотник-собиратель из Альдреда никудышный. Это не то же самое, что в тропиках: там еда сама шла к нему.

На юге Полуострова опирались на сельское хозяйство. Только от него мало что осталось, когда пришёл мор. Цивилизация оказалась нежизнеспособна, отбрасывая редких выживших в дремучие века.

Солнце в лес не проникало совсем, навевая воспоминания о джунглях.

Дурные. Фантомная боль как есть.

Становилось не по себе. Потому что тень — союзник упырей. Но зараженных не видно. Во всяком случае, такое впечатление возникло.

Только и оставалось вглядываться в полумрак, надеяться глазом зацепить кроля или кого покрупнее.

Лесные обитатели видели его издалека. Он же оставался слеп.

Не возникло и мысли заняться сбором кедровых орехов, хотя это наиболее доступная еда нынче.

Слишком трудозатратно, времязатратно. Неблагодарное занятие. Да и не умел Альдред их добывать.

Голову ломать не хотел. Быть может, ему повезет еще.

Если бы он только знал, как смердил в восприятии зверей! Тогда не удивлялся бы неудачам. Шёл, несолоно хлебавши.

Вперёд, поднимаясь выше в горы. Туда, где мог наметить маршрут к жилам Помпео.

Ничего не происходило битый час. Альдред игнорировал Мелину, как мог. Но вот Бог Снов приблизился…

Призрак дыхнул жаром в ухо узника совести, говоря:

— Зачем закрываешься от меня? Вижу, тебя что-то гложет.

Альдред скривил губы, чувствуя беспомощность в компании Бога. Пантеон всегда берет, что хочет. И Флэй — точно такая же добыча.

— Я задаюсь вопросами, ответы на которые боюсь узнать.

— Чего ты боишься? — Проведя рукой по спине Киафа, Мелина поравнялась и начала шагать нога в ногу.

Флэй глянул на возлюбленную недоверчиво:

— Вдруг… вдруг всё, что я делаю, напрасно. Какой смысл бороться — и за что? За что бороться, если всё предрешено? Ради чего тогда я иду вперёд? Иду, не зная, куда?..

— Ты к себе слишком строг, — заявила кукла, мягко приобняв за плечи. — Позволь развеять сомнения. Смелее, спрашивай.

— Разве тебе не известно и так?

— Известно. Важно, чтоб тревоги были преданы огласке. Станет легче, будь уверен.

Флэй огляделся. Добычи всё не видать, и он смирился. Всё равно хотелось отвлечься от гнетущей тени леса.

— Будь по-твоему.

— Дело ведь в Актее? — Сокофон бил не в бровь, а в глаз.

— Не исключаю. Даже после всего, что было, я ему не верю. Как мы «дружим», никто не дружит.

— Правильно.

— Он меня использовал. И может, использует все еще. Ты об этом кое-что знаешь, я прав?

— Знаю. Говорят, история обречена повторяться. Снова и снова. — Фантом улыбнулся снисходительно.

— То есть?

— Мы с Пращуром и правда были по одну сторону. В незапамятные времена. Его боль оказалась нашей созвучна. Вместе выступили против Орвакона и верных ему родичей. Иерархический вызов.

Шумы леса оборвались, потонули в голосах Бога и Киафа. Даже птицы прекратили пение. Словно от этих двоих исходила зловещая аура, повергавшая зверей в ужас.

— Нас ждало поражение. Горе побежденным. Справедливо или нет, но кара снизошла только на Бога Смерти. Остальные легко отделались, низведенные до величин второго порядка. Ты уже об этом слышал.

— С приходом Седьмой Луны Пращур жаждет восстановить былые союзы?

— Это воля Граста. И Ламбезис — его лучший пособник. Сон и Смерть ближе, чем ты можешь себе представить. Иначе Актею ты бесполезен.

— От этого нелегче.

— Ты шёл по выстроенной им линии. Все это время. Осознанно и неосознанно. И в отношении тебя у архонта сложилось всё так, как ему хотелось. Разве ты не видишь? — Губы Мелины расплылись в улыбке.

— Это меня и смущает. Я хочу писать историю своей жизни. И не хочу играть роль в чужом спектакле.

— Ты выражаешься так… поэтично! Не разочаровывай меня.

— О чем ты? — Флэй нахмурил брови.

Дошёл до скал. Зрительно оценил их. Глаза пали на уступы, по которым он мог бы забраться. Полез, не заботясь, как доберется до вершины Мелина.

Пока взбирался, слушал Сокофона:

— Взгляни правде в глаза. Он выверил твой путь вплоть до утёса, где вы распрощались. Да, твоё появление в камере дознания — это подарок судьбы. Но что было дальше… стало его замыслом. Ни одной ошибки не допустил. А ведь и Богам свойственно ошибаться.

Может, это обесценивало подвиги Альдреда. Но не отменяло перенесенной боли.

— Его сестра должна была умереть на островах — так и вышло. Главное, что накануне новой эпохи твоя сила начала приоткрывать истины, которые другим недоступны. Так ты и начал подготовку к Вознесению.

Резонно. Альдред и сам подсознательно к этому пришёл.

— Ты был всего лишь человеком. Слабый телом и душой. Киаф Смерти этим воспользовался. Заставил тебя гнаться за ним через весь Город. К судну, где и настиг тебя. Там, где открылась правда…

Оборачиваясь назад, Флэй понимал: по-другому быть и не могло. Итог один, какими бы тропами он к нему ни вышел.

— Это не Цанци тебя заразил. Не Валентино. Кадавры тоже ни при чем. Ты заболел там, на корабле.

Если Бог не лукавил, страшнейшее подозрение подтвердилось.

— Ты правильно понял. Чума — это рычаг давления. И ты шёл. Ровно туда, куда архонт направлял тебя. Встречал тех, кого должен был.

—Значит, Актей сам заразил и сам подвёл к исцелению?

Флэй добрался до вершины. Не успел встать с четверенек, как увидел перед самым носом лицо Мелины. Призрак смотрел со значением.

— С чего ты взял, что тебя исцелил врач?..

— Кто, если не он? — озадачился Альдред, вставая.

— Вдумайся хорошенько. Человек находит лекарство от чумы, созданной Богом. По-твоему, так бывает?

Флэй поломал голову над акцентами. В чудеса не верил. Увидел своё исцеление в ином свете.

— Разве нет?..

— Неважно, кто доктор Ван, кто — Фульвио. Учти виды Прародителя на тебя и меня. Пойми, что оба — пешки в игре Бога Смерти. Сколько бы звеньев цепи ни связал Пращур, они все вели к тебе. К Вознесению. К удару, который ты нанёс Иоланте, и дал дорогу И… прочим Киафам.

Лицо Альдреда потемнело от злости.

Больно, что не Альдред крутит Поломанный Мир. И ведь даже не Осфен диктует ему направление, а кто-то другой.

Если каждый шаг был заранее вымерен Актеем, немудрено чувствовать неполноценность. Ведь за право выбирать путь он и боролся с Инквизицией.

Убогий клятвопреступник.

— Значит, вот мой удел? Быть пешкой в игре Богов? Даже не Богов, а одного, определенного? Тогда ради чего я живу? Чтобы помереть ни за что?

Пропасть позади мягко обнимала за плечи, приглашая рухнуть камнем вниз и всё закончить. Сразу.

Бог Снов тонко почувствовал перемену в настроении.

— Умирать необязательно. — Мелина осторожно взяла его за руку. Киаф окунулся в негу приятных воспоминаний. — И уж тем более плясать под дудку Граста. Наше будущее зависит лишь от нас. Мы решаем.

Флэй вскинул бровь.

К чему Сокофон клонит? Что, их Я теперь одно на двоих? Или тут кроется нечто еще? «Мы»? Что значит «мы»?

— Никто нам не указ. Пока мы вместе, и пока мы свободны, всё возможно. Нам не помешать — даже самой Смерти. Пускай сейчас ты не понимаешь, ради чего живешь, туман рассеется. Знай, я хочу того же, что и ты. И мы этого добьёмся. Вместе.

Альдреда Бог прочитал, как раскрытую книгу. Сумел убедить.

И правда, может, стоило немного подождать?

— Я помогу, — заверяла Мелина.

Киаф не мог не поверить. Он хотел верить. Остро нуждался в плече. Даже если оно фантомное.

Лучшее, что Альдред мог сделать сейчас, — это заняться побегом.

Он услышал ровно то, что хотел. Кивнул Мелине и сделал шаг вперёд. Призрак растворился. Флэя встречал резкий порыв ветра, сорвавшийся со склонов над головой.

Прохладный горный воздух принёс вонь протухшего мяса. За минувшие часы в Ларданах Альдред успел отвыкнуть от миазмов.

Расставание оказалось временным. Этого следовало ожидать.

Где-то рядом целое кладбище.

Глава 11. Ветра Чумы

Следовало бы отойти подальше. Где трупная вонь, там и гули.

Флэй не верил, что упыри перестали расценивать его как пищу, а сам Актей — перестал вставлять палки в колеса. Больно хорошо, чтоб правдой быть.

Доверяясь инстинкту, Альдред хотел уже искать иной путь. Но остановился.

Возникла дилемма.

Шествие через горы даром не проходило, отнимая последние силы. Голод усиливался. С ним Флэй не мог не считаться.

Наверняка у трупов остались припасы. О рационе упырей помимо свежей плоти Альдред не знал. Надеялся, что сухой паёк их не интересует.

— Проклятье, — прошипел Киаф. Решение принято.

Мелина появилась из ниоткуда. Выглядела обеспокоенно.

— Ты уверен?

— Я ни в чем вообще не уверен, — парировал Альдред, не сбавляя ходу.

Он нащупал кацбальгер.

— Сколько ни брожу, в округе ни кролика. Фазаны, горные козлы — и те куда-то подевались. Может, они отходят из-за чумы куда подальше. А может, их места обитания лежат выше. Всё равно. Еда нужна. И поскорее.

— Будь осторожен, — заклинал Сокофон. — Это небезопасно.

— Жизнь прожить — не поле перейти. Что я там не видел?..

Как бы да. Но как бы нет.

Подстава пришла, откуда не ждали. С Города к хребту ползли облака. Белые, обыкновенные. И тем не менее, динамическая смена погоды сразу дала о себе знать.

Светлое пространство рвалось тенью на куски.

— Засада, — шипел Флэй. Сам — взбирался всё выше по корневищам деревьев, что тянулись из прорех в скале.

— Так и знала.

— Ерунда-а-а!.. — затянул Киаф, подтягиваясь.

Уже наверху вонь плотно окутала с ног до головы, будто дым. В глазах засвербело, и дело не в ветре.

Альдред, опираясь на ствол, обогнул сосну на краю обрыва. Увидел поляну. Люди устроили масштабный привал: видать, несколько семей разом. Последний в жизни.

Он инстинктивно стиснул рукоять кацбальгера. И хотя в первую очередь Флэй думал только о себе, зрелище взволновало его.

Видно, для чумных толком не осталось пищи в Городе. И тогда часть повалила в горы, вслед за живыми.

Людей полегло немерено. Может, на рассвете. А может, и после полудня. Выбрались одними из последних. Простые смертные.

Костры погасли, но угли, местами красные, источали слабый дым. Запах гари терялся в облаке миазмов, рассеивался ветрами.

Чем выше, тем холоднее становилось. Летним палящим зноем, что царил у моря, здесь и не пахло. По ощущениям, как мягкая весна — такое лето на этой высоте. И тем не менее, останки успели подгнить.

Взгляд метался от одной порванной палатки к другой. Проносился по навесам повозок, изрезанным когтями. Окидывал обглоданные трупы, видневшиеся в траве то здесь, то там: над ними вились мухи. Лошадей — и тех не пожалели.

На группу напали в преддверии трапезы. По земле расплескали похлебку. Котелок лежал на боку, позвякивая об камень и дребезжа при малейшем дуновении ветра.

Зараженные не тронули похлебку пищу. Добрый знак. То ли дело те, кто явился следом.

С важным видом по стоянке шагали вороны. Лениво клевали падаль. Делили стол с насекомыми, наземными и летающими.

Карканье и жужжание заглушал ветер. На незваного гостя не обращали внимание. Флэй решил не мешать.

От санитаров природы никуда не деться. И всё же…

— Мерзость…

Надо поискать припасы. Что-то съестное должно остаться. Лекарства в идеале.

Призрак тоже разглядывал место жатвы. Мелина обошла Киафа и остановилась. Руки спрятала в рукавах.

— Смерть одних сулит Жизнь прочим. Они неразрывны между собой, как земля и небо. Для Прародителя эти люди — ничто. Ресурс. Так надежен ли друг, что не считается с жизнью других? Можно ли ему доверять?

Бог Снов давал правильную пищу для размышлений. Но до сих пор Альдред не мог ответить на столь важные вопросы сам себе.

— Не знаю. И я не знаю, ради чего всё это…

— Ради нового мира, конечно же. Этот поломан, видно невооруженным глазом.

— Что ж это за мир такой будет?

— Иной. Довершенный. Не Равновесный, нет. Зато целостный. В представлениях Пращура.

— Вряд ли в нём найдётся место обычным людям, какими я их знаю. Да и Богам навряд ли. Не всем — так точно.

— Покажет время, — пожимала плечами возлюбленная. — Когда мы ополчились против Тысячеликого, сами не знали, к чему придём.

Альдред покачал головой. Он всякого насмотрелся, и косвенные злодеяния Актея его не удивляли.

Киаф Смерти делал то, что считал правильным. Столкнутся ли их интересы с потомком Сокофона — и где, как — судить рано. Но Флэй чувствовал: рано или поздно они ударятся лоб в лоб. Всегда найдётся, что делить.

— Ладно. Посмотрим, — заключил Флэй и пошёл к стоянке.

Протяжно каркая, вороньё уносилось подальше.

Это ненадолго. Вороны вернутся, как только двуногий уйдёт: не пропадать же добру. Насекомых человек нисколько не смущал. То ли дело они его.

— Гадская мошка!

Если б имелась бандана!

Мертвечины гнусу недоставало. Решили позариться и на Альдреда. Садились на открытые участки тела, кусали. Некоторые влетали прямо в глаз.

Одни неудобства.

Флэй чертыхался, но не сдавался. Проморгается ещё.

Стал обносить палатки без зазрения совести.

Не прогадал. Было, чем поживиться. Да только не все, что удалось обнаружить, Флэй мог взять.

Натыкался на личные вещи везде и всюду. Теперь это не более, чем мусор. Даже золото. Вода, еда, соль, сахар, табак, алкоголь, оружие, лекарства — только они имели теперь цену в Герцогстве.

Их-то найти оказалось не просто. Приходилось перебирать.

— Хлам. Хлам. Хлам…

Альдред потрошил палатку за палаткой. Даже гули оставили меньше беспорядка.

Крупы и бобы негде варить. Чистую воду и здесь, в горах, отыскать непросто. Котелок сильно повлиял бы на манёвренность в случае опасности. Словом, о горячей пище стоило забыть. Во всяком случае, пока.

Наконец ему улыбнулась удача. Только раскрыл палатку, наружу полетели мухи. Целый рой.

Перепугавшись, Альдред рухнул на спину. Жужжащие твари унеслись в сторону лошадиных остовов.

Опомнившись, Флэй выдохнул: не лучшее решение обчищать тенты так беспечно. Сейчас вылетели мухи — и это ещё легко отделался.

Мародёр занырнул внутрь. С лёгкой брезгливостью отставил останки — то ли отрока, то ли женщины. Не разберешь. Анатом из него неважнецкий.

На глаза попалась шкатулка. Довольно ценная на вид.

— Ну-ка, посмотрим.

Открыл её. Свезло так свезло: аптекарская, хоть и полупустая.

Альдред переложил к себе всё, что счёл полезным. Набор для обработки и перевязки ран. Болеутоляющие. Противовоспалительные припарки. Снадобье для дезинтоксикации. Даже походный фильтр для очистки воды нашёлся.

Вот оно, золото. Подчас и светская медицина радовала. Уже неплохо. Жаль только, ничего, что помогло бы при переломах, не лежало.

За потрошением шкатулки он и не заметил, как облако загородило солнце прямо над ним.

Привал поделило на светлую и затененную сторону. Ветер застревал в кронах сосен, шумя. Между тем позади началось движение…

Ощущение опасности пришло поздно. Только когда её уже невозможно было игнорировать. Киаф точно понимал: не призрак.

Альдред инстинктивно отпрянул. Повалился с колен, разворачиваясь, и уселся, роняя шкатулку. Содержимое вывалилось в грязь. Он выругался, хватаясь за кацбальгер.

Перед собой увидел гуля. Из беженцев.

Сотворили с ним страшное: не успели доесть. По-видимому, отпугнуло приближение солнца. Бедолага был обглодан наполовину. Никого так не изуродовали, как его. А чума своё дело сделала.

Ноги переломаны: левую голень потерял по пути. Живот напоминал месиво. Челюсть выломали, пробили череп. Насекомые занялись остальным.

Из пустой глазницы рвались потревоженные мухи. Звуков зараженный не издавал: выдрали зубами язык с корнем. Только пыхтел и шелестел брюхом.

Страшная участь.

Хотя бездумного голода от этого не убавилось. Гуль неустанно рвался к Альдреду, тянул обломанные пальцы. Одинокий глаз на месте не держался, косило вправо.

Не Флэй прибьёт его, так погода.

— Он уже не опасен, — заключила Мелина.

Киаф хотел уже подняться. Осторожно пресечь муки зараженного и продолжить поиски. Не успел и брыкнуться. Облако оттянуло в сторону, пуская солнце.

Лучи ниспали на зараженного, мерно плавя.

И снова поднялась вонь. Упырь забурлил, затихнув навсегда. Под останками натек миазматический бульон.

Может, и начался сухой сезон. Да только суховеи с Пиретреи до сих пор не добрались досюда.

Раз уж и похолодание да потопы принесло с бурями, климат вообще останется предсказуем?

Грянул гром в стороне пика Центиман. Тучи после недавних ливней застопорились.

Ниже обещал пролиться дождь. Выше, где царила зима, — разразиться метель.

Соваться под ливень Альдреду не хотелось. Главное, чтобы право выбора оставалось за ним. А не как обычно…

— Это было близко, — заключил Флэй, кося взгляд на останки упыря. Мухи вернулись, опускались прямо в бульон.

Киаф поднялся.

Следовало продолжать поиски. Медикаменты — это хорошо. Но на перспективу, которой может и не случиться. А есть хочется всегда.

Альдред перевернул палаточный городок вверх дном. Но так и не сумел отыскать пищу. Даже сухарей. Горожане взяли то, чем богаты были. Никто и не думал, что вторичная пища станет настолько актуальна в эту эпоху.

Он не терял надежды. Побрёл в сторону телег с навесами. Оставалось поискать там. Уже там остановился. С востока донёсся животный рёв.

Его ни с чем не спутать.

Киаф укрыл от солнца глаза ладонью, прищурился и посмотрел вдаль. Примерно в двухсот шагах образовалась мелкая орда. Их скрывала тень облаков.

Голов под пятьдесят. С ними совладать Киаф ни за что не сумел бы.

— Ведь всё могло оказаться куда проще, — со значением проронил Флэй, удаляясь. Кинул камень в огород Сокофона.

Тот проигнорировал выпад, имея внеземное чувство собственного достоинства.

Беспокоиться Альдреду следовало не о том. Погода ударилась в динамику, укрывая облаками привал. Как по щелчку, гули ринулись в его сторону. Возможно, те самые, что загрызли беженцев.

— Проклятье!

— Живее! Беги! — подстёгивал Сокофон.

Еда перестала быть приоритетом. Само тело позабыло о голоде.

Наследник бросился в сторону бора. Над хвоей собирался дождь…

Едва Альдред попался на глаза, упыри уже не теряли его из виду. Точно знали, как и куда идти, чтобы в конце концов настигнуть его.

Орда покинула скалистую тропу и просочилась в лес, рассыпаясь. Точно волки, загоняли добычу. Альдред поймал себя на неутешительном выводе: для гулей охота — тоже своего рода забава перед трапезой.

Если бы. Просто повадки схожи.

— Да вы издеваетесь! — пророкотал Флэй, замечая силуэты среди папоротников.

Сокофон молчал и с интересом наблюдал за ходом событий. То же самое — Граст, видя глазами всех, кого коснулась некромантия.

Мытарства Альдреда Ламбезису так и не надоели.

Флэй набрёл на просёлочную дорогу, выдолбленную посреди бора. Бессознательно продолжил бегство по ней, не обратив внимания на колею от колёс, причем — свежую.

Стала накрапывать морось. Высоко в горах осадки выпадали иначе, чем у берега. Крапинок воды было недостаточно, чтобы гули прекратили погоню.

— Этого еще не хватало, — запыхаясь, ворчал Альдред.

Тело — само тело умоляло прекратить и сдаться. Он превозмогал сквозь ломоту в мышцах, так и не оправившись.

Выяснилось, что в лесу сегодня уже лил дождь. Грунт местами оставался влажным. Флэй увязал в грязи. И всё равно не повод бросить борьбу.

Сокофон предупредил наследника:

— Под ноги смотри!

Припозднился. Флэй запнулся об булыжник и рухнул в лужу. Обошлось без травм.

Альдред промок до нитки, пустил насмарку умывания, но взбодрился.

Он стал подниматься. Тогда слуха коснулся рёв кадавров.

Очевидно, те совсем близко. Тучи сгущались, дождь усиливался, но медленно.

Твари скрывались в тенях, не решаясь покидать спасительные островки сухости. Легкий дождь уже опасен для них.

На бегу Киаф перехватил кацбальгер, занося клинок за спину. На случай, если прямо на пути встанет зараженный.

Поле зрения сужалось по мере того, как над головой темнел заслон. Вечер в пасмурную погоду наступил внезапно.

Спустя четверть версты перед глазами предстали кованые ворота. Вдаль уходил добротный высокий забор из сизого кирпича. Внимание привлек частокол острых, как бритва, шпилей поверх.

Примерно в трехсот шагах из дождя выглядывал силуэт роскошного особняка. Не веря глазам, Альдред остановился и чуть не рухнул в грязь опять.

Рык упырей стал громче и без конца давил на психику.

Переводя дыхание, Альдред силился разглядеть эмблему благородного дома.

При виде двух башен донжона, одна из которых как будто выглядывала из-за другой, всё тут же встало на свои места.

— Барбины?..

Глава 12. У Порога

Открытие не сулило ничего хорошего.

Реалии эпидемии неутешительны. Там, где Барбины, нет места сброду: власти давно бросили их на произвол судьбы.

Объятый холодным ливнем, Альдред оставался вне досягаемости. Гули ждали, завывая, под пихтами и кедрами. Лишь белёсые масляные глазки мелькали в подлеске.

В окнах загородного имения свет не горел. Ни единого признака жизни.

Казалось, резиденцию давно оставили. Получается, на той карете, что оставила колею. Наблюдение манило Флэя прыгнуть в омут с головой не раздумывая.

«Судя по всему, Герцог или кто-то из семьи отдыхал здесь. А когда в Город пришёл мор, в спешке покинул дом. В замке ведь безопаснее.

Я же знал, что где-то здесь Барбины охотятся, но чтобы отгрохать целый особняк… Я думал, это не больше, чем городские байки».

— Мы идем? — спросила Мелина.

— Никто не зажигал фонарей. Возможно, там пусто. Но… это же Герцог! Должен кто-то охранять это место. Или… что-то.

— Погода не ждёт. Хочешь жить — двигайся! Ты сначала через забор переберись. А уж потом рассуждай!

И в чем Бог не прав?

Альдред осмотрел ворота. Удостоверился, не проскочить.

Створки стянула толстенная цепь, на которой висел увесистый замок. Нечем ковырять, да и незачем — ни навыков, ни отмычки.

Киаф зашлёпал по лужам, начиная обход по периметру. Не спешил, всматриваясь в каждый кирпич.

— Давай же. Они никуда не уходят. Времени не так много!..

Забор возвели недавно. Глупо и надеяться, что кладка где-то загуляла.

Шпили отваживали от посягательств на забор с наскока: насадиться недолго.

Хуже всего то, что стены выше Флэя на две головы.

Местами массивные кроны нависали прямо над оградой. Не хватало только тележки с сеном или кошеной травой, чтоб мягко приземлиться по ту сторону.

— А кто сказал, что будет легко?.. — ворчал Альдред.

Вдруг в его руку кто-то вцепился. Он вздрогнул. И лишь чудом отреагировал вовремя. Мышцы не то скрипели, не то взвыли в ломоте.

Киаф упёрся в размокшую землю ногами, бороня её, и оттолкнулся назад, падая в лужу. Глаза ему застлала мутная жижа, чуть пощипывая. Кацбальгер выскользнул из пальцев.

На миг вспыхнула молния, озаряя всё пространство слепящей белизной. Прогремел гром.

Расставаться с добычей упырица не собиралась.

Она скрывалась в кустах, где и выжидала. Хотела затащить Альдреда в подлесок.

Флэй не дался легко, и худосочная упырица обрушилась рядом с ним, кувыркаясь в грязи. Даже под дождем не оставляла слепых попыток.

Рявкая, бросилась на Альдреда. Ломаные ногти цеплялись за рваную рубаху.

Киаф закряхтел, затрепыхался. Не успев и опомниться, бессознательно пихнул её локтем в брюхо.

Едва ли это могло остановить чумную.

— Сука! — шипел Альдред, борясь из последних сил.

Мозг затих. Предоставил телу самостоятельно побороться за жизнь.

Почерневшая земля плотно прилипала к белесой щеке, разъедая морщинистые покровы и обнажая гнойную плоть. Как если бы этого мало, капли дождя молотили гуля по макушке.

Над головой упырицы катил парок. Значит, всё-таки вода работает…

Струи ливня стекали вниз, к подбородку, пузырились, будто слюни, разрывая слабую плоть.

Альдред едва воспринимал то, что наблюдал. Он узрел боль в белёсых стеклянных глазах кадавра.

Но та самозабвенно продолжала наседать. Без особого труда пригвоздила Киафа к земле. Грозилась выдрать ему горло.

Собрав силы воедино, Флэй держал морду под подбородком на безопасном расстоянии. Второй рукой хлопал по земле, надеясь нащупать кацбальгер.

Всё без толку.

С разлагающейся хари на Альдреда опадали студенистые куски мяса: с щёк, с шеи, с подбородка.

Последние клочки тлеющих волос. У гуля с век срывались капли не то гноя, не то крови.

Мгновения растекались плевками по плоскости времени, уподобляясь минутам. Наконец, пресные слёзы продолбили путь через мягкие кости.

Прямо к подсохшему мозгу. Тварь изогнулась, истошно взвизгнула. И будто позабыла обо всем.

Вот же, шанс. Рискуя, Флэй обхватил обеими руками голову упырицы.

Рванул парализованную тушу вбок, повалил в лужу плашмя и держал, будто придушивая.

Пресная вода всё делала сама. Чумная опомнилась, испытывая небывалую боль.

Руки вытянулись тонкими берёзовыми стволами. Закачались, будто на ветру. Изрезанные ноги заплясали.

Заражённая хотела исторгнуть вопль, но лишь заглатывала потоки жидкой грязи.

Её убило далеко не отсутствие воздуха.

К землистому оттенку лужи стала примешиваться миазматическая чернота. Вода расщепляла и растворяла плоть, вымывая оставшиеся мозги и обрывая вторую жизнь.

Флэй с ужасом наблюдал, как ядовито-чёрное озерцо под ним пенилось и бурлило. Благо, сам он не испытывал ни тени жжения в погружённых руках.

Киаф даже не заметил, как тварь издохла, опуская лапы.

Разумеется, Альдред знал, что кадавры боятся воды, как огня. Но не имел радости пронаблюдать в такой близи, почему.

Альдред подался назад и уселся на задницу в грязь. По рукам змеилась вода, сдобренная чумной кровью. Ливень всё смоет.

Потребовалось время, чтобы прийти в себя. Едва сердцебиение восстановилось, он осмотрел потёмки хвойного леса на предмет кадавров.

Гули восприняли гибель своей холодно. Одна утраченная голова — капля в море.

Чумные продолжали сверлить Альдреда бездушным взглядом. Шевелить губами нелепо и бубнить под нос невесть что.

Даже если сознание по-прежнему теплилось в головах, оно закостенело, рисуя воспоминания, не связанные с настоящим.

–… ещё не вернулся… домой.

— Папа. Смотри. Рыбки.

— Патока. Сладкая. Купи.

Вероятно, вчерашние горожане были ещё живы, даже не осознавая, что творят и где находятся. Чума повергала их в некое состояние, подобное снам наяву.

Разве это всё, чем способна некромантия Пращура пустить Поломанный Мир по наклонной? Кто, как не Бог Смерти, способен удивить неверных на Западе, переписав историю, как победитель?

Ни о чём таком сам Флэй не думал: своя рубашка ближе к телу. Лишь бы не стать обедом или вовсе одним из них.

Альдреду, наоборот, хотелось поскорее забыть, что кадавры вообще существуют.

Киаф достал кацбальгер из лужи, наконец нащупав. Поднимаясь, он наказал себе впредь не плошать так. И, как вариант, идти по стеночке.

— Осторожнее!.. — журил Бог Снов. — Ты чуть не погиб!..

— Иногда мне хочется перестать сопротивляться. Посмотреть, как далеко зайдет Актей. Но я боюсь ошибиться.

Продрогший и мокрый, Альдред проковылял к забору.

С оглядкой на иссиня-чёрное небо Альдред продолжал обход. Наконец поиски увенчались успехом. Нашёлся один выступающий кирпич.

Флэй разглядел в нём трамплин для себя.

Дождь мог закончиться в любую минуту, поэтому идти дальше он не стал. Изучал место, стараясь понять, как поступить.

Идей было не так много.

Выступ располагался на углу, рядом с угловатой колонной, плоской и безопасной. Будь здесь дерево, Альдред бы осмелился вскарабкаться на него, а после — мерно перелезть, не боясь ничего поломать впопыхах.

Но увы.

Единственным выходом стало превозмогание. Понимая, чем грозит слабина, он сглотнул и полез на стену.

Опёрся левой ногой на выступ.

Цемент не держал кирпич, и тот просто застрял между двух других.

Впрочем, этого вполне достаточно для опоры. Повиснув на одной ноге, вторую Альдред упёр в край колонны.

Всего на мгновение. Взор упёрся в острые шпили. Он подпрыгнул, выдыхая, и уцепился за один из них. Металл выдержал его.

Флэй подогнул ступни, уперев их в поверхность. Впредь Киаф держался только рукой.

Альдред выдохнул. Глаза налились кровью от напряжения. Разума коснулось осознание: если сейчас сорвётся, все потуги будут насмарку. Мысль подожгла пятки.

Он припрыгнул в рывке, выбрасывая вперёд вторую руку. Кончики пальцев припухли, едва впились в края колонны по ту сторону забора.

Как бы ни было больно, Альдред преуспевал.

Сокофон молча наблюдал за его борьбой и лишь гадал, удастся ли Флэю покорить новую вершину.

Киаф изгибался, поднимая шажок за шажком ноги всё ближе к вершине. Мышцы застонали, как если бы умоляли остановиться.

Он и не подумал бы жалеть себя. К тому же, ливень сбавил напор.

Настал момент для самого опасного маневра. «Сейчас или никогда».

Перебрасывая вес на подогнутые ноги, Альдред изогнулся и уцепился за самый краешек шпиля. Хребет сгибался, расслабляясь.

Чередой нехитрых телодвижений, крывших в себе титанические усилия, Флэй вскарабкался. Когда уселся на плоской поверхности, в блаженстве свесил ноги вниз.

Праздно оглядывал частную территорию.

Кусочек небольшого конного трека, где Барбины объезжали лошадей для охоты. Мишени, утыканные стрелами: сыновья обращались лучше с луками, нежели с мечами.

Но о том говорить не принято в высшем обществе, если дороги языки.

Конюшни, откуда не доносилось ни звука, пустовали.

Дощатый сарай, больше похожий на покосившуюся хибару, — явно остался после поденных строителей.

Молодой сад, где с яблонь так до сих пор и не сошёл нежный белый цветок.

И, разумеется, сам особняк. Явно не шале, какие можно встретить в Альдах: горцы жили куда скромнее.

Здесь можно было расположить половину саргузского света — и ведь располагали!

Сколько бы палат ни вмещала резиденция, выглядела она пусто. Будто ждала, чтоб хоть кто-нибудь осветил её уютным пламенем очага.

Пустынность придала уверенности.

Альдред убедил себя: у трусливого самодержца брать что-либо — не зазорно.

Тем более, когда ты Киаф, плюющий на занудную мораль фальшивой Церкви.

— Ну что ж.

Он принялся осторожно слезать.

Сапоги опустились в мокрую траву. Приземление нельзя было назвать мягким, и всё же, спазм в коленях едва заслуживал внимания. Флэй растёр их наспех, рассуждая:

— В доме наверняка есть все удобства. Хватит с меня на сегодня гулей и всех этих приключений…

Однако день, увы, не заканчивался.

Флэй вдруг ощутил чей-то пристальный, ошалелый взгляд.

— А?

«Кто это?»

По позвонкам прокатился холодок.

Нарушитель поднял голову. Взгляд устремился точь-в-точь туда, откуда на него пялились. И действительно, свято место пусто не бывает.

В окне первого этажа показался силуэт, казавшийся чёрным из-за косм и кустистой бороды. С фонарём в массивной волосатой руке, в непримечательной одежде.

Их глаза встретились на долю секунды.

Как вдруг полыхнула молния, заливая всё белым светом.

Небеса зарычали. Ливень обрушился на землю с новой силой.

Инкогнито мигом затерялся в коридорах резиденции. Свет фонаря ускользнул.

Гигант-смотритель исчез, будто привидение, — в мгновение ока. Но шестое чувство подсказывало, что не привиделось.

Кто бы ни ждал Альдреда в тенях особняка, он был настоящим.

Глава 13. Дом, в котором

Киаф поймал себя на чувстве, которое испытывает вор, пойманный с поличным.

Следовало быстро покончить с роковой дилеммой — и пожать плоды. А может, просто расплатиться за ошибку.

Сознание будоражило от выбора. Киаф метался между вариантами, спрашивая себя, убраться ему или остаться.

Визит без стука — большая неловкость… Тем более, когда наведался к Барбинам.

Два потенциальных решения влекли последствия. Нужно было понять, с чем придётся мириться. Ясно одно: нет правильного ответа.

В конце концов, Альдред уже перемахнул забор. Возвращаться обратно, уповая на непогоду — безумие. Чтобы что? Найти незанятую хибарку? А будет ли?..

— То-то и оно.

Пусть так. Но идти в имение, зная, что там кто-то есть, и не зная, чего ожидать, — выбор не легче.

Кошмар на улицах Города ясно показал: люди ведут себя похуже животных.

В глубине души Альдред надеялся, что не придётся пускать в ход оружие, и всё обойдётся. Он устал от концентрации насилия, которое пришлось учинить, пронаблюдать и претерпеть.

Случившееся больно давило на мозг, разъедая подсознание. Ждать от него сверх возможного глупо.

Но если взглянуть правде в глаза, навряд ли прихвостень Герцога пойдёт навстречу.

Сторож особняка уже должен был выйти с дубиной наперевес, ясно обрисовав настрой. Этого не произошло, ввергая в противоречивые настроения.

Так не работает! Обычно…

— Он просто исчез. Как в воду канул. Почему? Зачем?

Бог всё видел и слышал, чувствуя душевные смятения потомка. Ни вмешиваться, ни давать ориентиры или хоть как-то морально поддержать не собирался.

Час от часу не легче…

— Да плевать!

Альдред направился в сторону дома.

Хотя моментом правила неопределённость, Флэй пошёл с собой на компромисс: действовать сообразно ситуации.

Отнесутся гостеприимно и дадут уйти после — чудесно.

Нет — придётся попотеть.

Он тщательно всматривался в окна, разыскивая пугающий грузный силуэт.

Его и след простыл, давая разгуляться воображению.

«Тут что-то не так».

Иначе зачем гигант затаился?

Попутно Флэй вслушивался в поздний дождливый вечер. Ливень утих, но где-то за горизонтом рокотал небосвод, грозясь вновь подтопить землю.

Гули не переставали голосить, клекоча и воркуя. Казалось, они подавали друг другу сигнал, сообщая, где заметили Киафа.

Мало-помалу к имению пачками подтягивались новые зараженные, не давая Флэю убраться восвояси.

Они брали в кольцо, и только свет нового дня мог расчистить путь.

Чумные, выглядывая из-за кустов, с любопытством провожали выжившего. А некоторые — сновали вдоль периметра, как если бы пытались найти вход внутрь.

К счастью, остаточного ума им не доставало провернуть то же, что и Альдреду. И не было с ними Бегемота, чтобы проломить ворота.

Альдреду казалось глупым вломиться через главный вход: неровен час, именно там его поджидает бородач с топором наперевес.

Надо отыскать более тернистый, но безопасный способ войти. Так, удалось бы морально себя подготовить ко встрече и попутно исследовать таинственный дом.

Флэй осторожно подталкивал окно за окном, проверяя, не закрыто ли. Ни одно не поддавалось.

И может, смотритель занялся ими превентивно, дабы подкараулить у одного-единственного открытого — и загубить.

Альдред проклинал самого себя за сообразительность и попытку вжиться в шкуру недоброжелателя.

То, как напряжение пронзило тело и рассудок, помогало мало.

Поиски себя окупили. Он наткнулся на раскрытую форточку, ведущую в тёмное подвальное помещение.

Оставалось только молиться, чтоб дверь в коридор не заперли, чтоб сам себя не завел ненароком в ловушку.

— Будь что будет.

Флэй лег на холодную землю, пачкаясь еще, и пополз ногами вперёд.

Конституция тела позволяла проникнуть в подвал почти безболезненно. Оружие только мешалось немного.

Под ступнями не нашлось уступа — и хорошо, и плохо.

Голая стена — и только.

Он приложил усилие, опираясь на раму, и сполз вниз, в кромешную тьму.

Как только подошвы опустились на пол, Флэй острее прежнего ощутил себя ворюгой. Чувство не из приятных, идущее вразрез что с Моралью, что с собственной совестью. Но…

Не мы такие, жизнь — такая…

Темно в подвале — хоть глаз выколи. Альдред не спешил идти. Дал зрению привыкнуть, погрузившись в слуховое восприятие мира.

Флэй слышал лёгкий стук над потолком: очевидно, ключник в тяжёлых сапогах мерно плутал по этажу. Опознать, в какой части дома, отсюда было нельзя. Погоды это не делало.

И что странно, верзила будто бродил бесцельно. Вряд ли высматривал гостя. И едва ли что-то готовил: в противном случае, Альдред наверняка бы услышал и другие звуки.

«По крайней мере, он здесь. Ладно хоть не застыл, как я тут. Может, ему известно, что я внутри. Нужно быть бдительнее. Вести себя тихо. Тогда у меня будет преимущество. И право первого удара…»

Как знать.

Зрение адаптировалось, вырывая нагромождение бочек и винотек. Очевидно, сюда Барбин сгрёб лучшие сорта с Нижнего Запада: баловать гостей и себя любимого.

Флэем овладел соблазн чуть задержаться тут. Но только затем, чтобы дополнительно вооружиться.

Он бесшумно подошёл к винной стойке и вытянул бутылку средней увесистости. Огреть ей верзилу значит оглушить, а на выходе вполне может остаться ещё и «розочка».

Чем не подспорье?

Бутылка погрузилась в походную сумку.

Настал момент истины. Затаив дыхание, Альдред потянул за ручку кованой двери. Шестое чувство не подвело: открыта.

«Итак. Коридор».

Здесь было ещё темнее. Благо, путь наверх лежал прямо перед носом: взору открылись очертания ступеней. Лестница вела на первый этаж, прямо в лапы смотрителя.

Одному ключнику известно, что ещё находится в подвальных помещениях, в какие можно попасть, а в какие — нет.

Флэй отложил исследование дома, пока не разберётся с верзилой. Иллюзии, будто здесь найдётся огнестрел, он не питал. Хотя… кто знает?

Первый этаж погрузился в тишину. Очевидно, сторож затих в засаде. Когда Киаф затворил за собой дверь в погреб, даже гули заглохли.

Безмолвие настолько густое, что он услышал шипение в ушах, ощутил пульсацию в голове. Сглотнув нервно, опустил ногу на каменную ступень. Оставалось гадать, насколько громкий это звук — в такой-то тишине. Вынув кацбальгер, стал подниматься.

Дверь была прикрыта. Но никто не мог сказать, случайно или преднамеренно. Альдреду чудилось, будто ключник притаился за косяком.

Как выскочит, как придушит…

Паранойя не могла обойти стороной. Альдред, поймав себя на мысли, что сходит с ума, разозлился. Ощутил нездоровый азарт и бросил вызов судьбе, занеся меч за спину.

В следующий миг дверь мягко отворилась под давлением ладони.

На пороге Альдред стоял с мгновение. Но косматое чудище так и не показалось. Не сказать, что это сильно расстроило. Скорее, подожгло пятки.

Флэю начинали надоедать прятки. Хотелось поскорее разделаться со сторожем. Хотя, может, именно этого ключник и добивался.

С тех пор, как он и смотритель встретились взглядами, их поведение напоминало кошки-мышки. Вот только участники игры будто не определились, кто есть кто, и потому из момента в момент менялись ролями.

Отнюдь.

Уж для кого, а для смотрителя всё стало ясно уже тогда.

«Да покажись, чтоб тебя!»

Нервы сдавали. Становилось очевидно: ключник заманивал в ловушку. И могло статься так, что жертва не узрит охотника, пока зубья капкана не сомкнутся.

Киаф очутился на кухне, где дотлевал очаг, и стыл недоеденный мясной ужин. Мясо пахло странно — смутно знакомо.

Не скот и не дичь. Нечто среднее.

Флэй особо не вникал. А зря.

Образ тем страшнее, чем скуднее известен, и тем большим количеством мифов он обрастает.

«Если у нас какая-то дурацкая игра, это он мне навязывает правила. И до сих пор я потакаю. Верховодит мной, как хочет. Я застал его врасплох — это точно. С этого всё и началось.

Герцогская семья никого не допустит в свои владения без приглашения. Я угроза. Вот, почему он не спешит идти на контакт, высунуть нос. Не знает, насколько я опасен. Размышляет, что я здесь забыл.

Ждёт, изучает. Как и я его. Он догадывается об этом. Он хочет, чтобы я осторожничал. Ему нужен удобный момент.

Не стоит идти у него на поводу. Тогда…»

Разумеется, от небожителя не перепало вменяемого дара пока — чего и говорить о телепатии. Он не мог залезть в голову ключника и действовал наобум.

Бога в некоторой степени даже забавляло зрелище. Ну и зачем вмешиваться?

Может, Киаф действительно прочитал сторожа. А может, просто сбрендил.

Время покажет.

Альдред расслабился и перестал мыкаться, свободно и безнаказанно осматривая кухню. Издавал достаточно шума, чтобы смотритель услышал.

Как минимум, громила должен был занервничать. А как максимум, не выдержал бы, и сам же бы попал уже в ловушку Флэя.

Увы, сколько бы ни топтался на кухне, побрякивая кухонными приборами и выискивая для себя ещё оружие, сторож и ухом не повёл.

Совсем

— Хм… А ты не так прост. Да? — буркнул Альдред.

Ножи особо не приглянулись. Лучше кацбальгера ничего не нашлось.

Флэй выпорхнул из кухни в обеденный зал. За окном разливалась пасмурная ночь в ожидании ливня. Гули слегка успокоились и перестали клекотать, но белёсые глаза отчётливо виднелись в подлеске.

Упёртые твари. Всё ждут, что набьют человечиной нутро.

Как бы ни было темно, высмотреть сторожа Альдред бы сумел, равно как и услышать.

Ничьи ноги не торчали из-под портьер. Ничей силуэт не чернел за белым тюлем, никто не сопел и не скрипел суставами.

Бородача здесь просто не было.

Зато двустворчатая дверь в гостиную была распахнута настежь.

И уже оттуда, на стену, из боковой, полузакрытой комнаты падал свет. Открытие заставило напрячься. Киафа терзали сомнения.

Внутренний голос подсказывал: это ловушка; глупая, даже наивная, и всё же смотритель хотел, чтобы он зашёл на свет.

Ещё бы понять, что именно там ждёт.

Не убирая оружие, Флэй решился поддаться, но на своих условиях. Он осторожно проскользнул в роскошную гостиную, вслушиваясь в каждый шорох, заглядывая всюду.

Стол на золотых ножках, восточные софы и мягкие кресла, стены с дорогими пейзажными и абстрактными картинами, сервант, ковёр, сплетённый из волос аль-логедских девственниц.

Амбалу здесь негде спрятаться, даже если бы он очень хотел. Даже за дверьми — лишь пустота.

Тогда где он?

Глава 14. Горькая Правда

«Не нравится мне всё это…»

Оставалось проследовать на свет. В комнату с приоткрытой дверью…

Двигаясь, будто призрак-полуночник, Альдред дошёл до неё. Глянул в просвет.

Внутри никто не копошился. Сторож не жался у стенки. Комната пустовала.

Киаф стал медленно толкать ладонью дверь. Петли заскрипели.

Он бросил мельком взгляд под рукоятку: замочной скважины нет.

Следовательно, никто внутри его бы не запер. Да и окна, как стало понятно во дворе, закрываются изнутри.

Это обнадёжило: есть путь для отхода — значит, есть и шанс не попасть впросак.

Убранство не отличалось тем же богатством, что и гостиная. Это клетушка обычного слуги. Только самое необходимое: топчан под детину, платяной шкаф, бадья с водой, мелкий письменный стол и табурет на контрасте.

Вся комната пропиталась хозяином, его резким потом. В пыльном полу местами виднелись потерянные чёрные, крючковатые волосы.

Источником света служил масляный фонарь, с которым сторож бродил по имению. Стоял на столе, привлекая внимание к рваному куску бумаги рядом.

Вопрос о том, нарочно смотритель оставил записку там или нет, оставался открытым. Флэю захотелось прочесть её. Может, хоть так удастся пролить свет на личность сторожа. Узнать, ждать ли возвращения Барбинов, и если да, то когда.

Глаза опустились на первую строку. Огонёк в фонаре подрагивал, оттеняя буквы и будто делая жирнее.

«Мой верный Гоффредо!

До меня дошли слухи, что в Саргузах бушует странная болезнь. От неё люди гибнут сотнями. А скоро счёт пойдёт на тысячи.

Сейчас, когда войска Теаполя стоят в ста пятидесяти верстах от Города, только этого не хватает. Мы и так не успеваем.

Не видать мне покоя. Народ в ужасе, и кто, как не я, должен быть рядом с ним в тёмный час. В противном случае, лишь Свету с Тьмой известно, чего нам ожидать, если ситуация выйдет из-под контроля.

С грустью сообщаю, что вынужден покинуть имение. Со мной уедут и сыновья, и вся челядь. Так, дом полностью остаётся на тебя, как и всегда. Никто другой не сможет справиться лучше, нежели ты: другого такого сторожа для моего убежища от мирской суеты не сыскать.

Только ты знаешь, как правильно ухаживать за садом и лесом. Ты один никогда, ни под какими пытками не выдашь секреты этого дома, а ведь знаешь больше, чем даже мой первенец.

Недаром я удостоил тебя называться доверенным лицом.

Я не смею обнадёживать оценочными суждениями. Мне неизвестно, как скоро удастся разрешить неурядицу с болезнью.

Но, как и всегда, я, с помощью Противоположностей, вернусь назад.

Освальдо Барбин, первый своего имени,

Герцог Ларданский»

«Вот как. Сторож один, это радует. Похоже, когда феодал покидал дом, ещё был уверен, что сможет побороться с мором. Быстро же бравада сошла на нет».

Касаемо письма, чертовщина в деталях: местами не понять, что именно владыка имел ввиду. Это ещё предстояло установить, если представится возможным. Многие тревожные строки сейчас не имели значение.

Что до «Гоффредо», то касаемо его положения Альдред угадал.

«Очень жаль».

Ключник, садовник, уборщик и просто цепная собака…

Альдред весь изогнулся. Голову задрал кверху, пробираемый эфиром. На него опустился хрономираж.

Стоны и крики людей в неволе. Удар топора, порождающий хруст костей. Треск очага. В котелке бурлит варево. Эта вонь…

Точно такая же стояла в кухне.

Уж не двуногие ли звери послужили мясной основой капустному супу?..

Последняя капелька масла израсходовалась, и язычок пламени на кончике фитиля погас. Стало темно.

Краем уха Альдред услышал предательский скрип позади: старые половицы выдали приближение.

Всё внутри нарушителя сжалось. Но ни единый волосок на голове не дрогнул: он не смел подать вида, что заметил сторожа.

От этого напрямую зависела жизнь. Руки Флэй держал на столе — смотритель не мог их увидеть. Хорошо.

Пальцы незаметно скользнули в сумку, коснулись бутылочного горлышка.

Альдред прислушался.

Бородач всячески пытался не выдать своё присутствие. Не свезло.

С собой он тащил увесистый предмет: кувалду или топор.

Ему нужен был один точный удар. Один широкий замах.

Флэй выждал момент, услышал, как разрезало воздух. Именно тогда он развернулся, вынимая бутылку.

Метил туда, где ориентировочно должна находиться физиономия Гоффредо.

На долю секунды заросшее лицо сторожа мелькнуло перед глазами. Флэй закрыл их. Очень вовремя.

Силы в ударе хватило, чтобы основание бутылки разбилось об голову смотрителя.

Красное сухое растеклось по лицу, закапало на пол. Осколки побросало врассыпную.

Частицы стекла впивались в кожу, и её кровило, застревали в бороде, некоторые просто оцарапали щёки и нос.

Может, попали даже в глаза.

Сам Флэй не пострадал.

Гоффредо ошеломило, он пошатнулся, и атака его сошла на нет.

Альдред воспользовался распустившейся «розочкой».

Со всей дури пырнул сторожа, нанеся пару колотых в брюхо. Как если бы разбитой головы и микропорезов мало! Стекло застревало в ранах.

В суматохе Киаф даже не заметил, что бородач не произнёс ни звука.

Пользуясь замешательством, Альдред нырнул ему под мышку: юркнуть в гостиную, где простор, сервант и вазы сыграли бы на руку.

Не тут-то было.

Ноги уже не держали Гоффредо. Сторож не желал отпускать гостя. Барбин бы ему не простил.

Падая, ключник ухватил Киафа за ногу, дёрнул на себя, заставляя того рухнуть и пропахать дощатый пол физиономией.

Альдред ухнул. В глазах заплясали мириады звёзд. Начало мутить. Поддаваться слабости нельзя: он прекрасно помнил о топоре верзилы.

Повернулся лицом к амбалу и вонзил кацбальгер в лапищу. Потянул на себя, распарывая плоть, жилы, суставы.

На пол хлынула кровь, казавшаяся чёрной в свете выглянувших Лун.

Помнил мародёров, которые его осадили во дворе-колодце. Как их глава верещал, получив роковое увечье.

Этому — хоть бы хны. Лишь скорчился, разинув рот безмолвно.

Приглядевшись, Альдред выпучил глаза: на месте, где должен быть язык, просто зияла полость.

Такая плата за роль герцогского приближенного?

Тень сожаления пала на ключника, на Барбина — презрения.

Не просто так он нахваливал Гоффредо. Наоборот, феодал постарался над слугой, подавил волю, сделал послушной марионеткой.

Едва ли это личность — калека, физически и духовно.

Методы Инквизиция подчас использовала схожие.

Хватка амбала ослабла. Он отпустил топор.

Киаф ясно видел, полученных ранений недостаточно, чтобы здоровяк пал замертво: больно толстая шкура, крепкая грубая плоть.

Сколько ни тыкай кошкодером, пока не вытечет вся кровь, не издохнет. Здесь нужен ещё один, тяжелый удар.

Взгляд Альдреда упал на топор. Сокофон замер в возбуждении.

Ещё чуть-чуть. Ещё немного…

Смотритель распластался на полу, вяло похрипывая. Рука ёрзала в луже крови.

И всё равно, как зачарованный, ключник пытался подняться на ноги. Воздать гостю по заслугам.

Флэй убрал кацбальгер и нырнул к топору. Его пальцы опустились на рукоять.

Тогда на него и накинулся Гоффредо. Встав на колени, больно вцепился в плечи. Кровь ключника грела кожу сквозь ткань сорочки.

Только сейчас, за миг, тет-а-тет, Альдред смог разглядеть физиономию во всей красе. Лицо, красное от вина и крови, было местами изрезано и напоминало свёклу.

Его перекосило от боли и ненависти. Волосы на месте ушиба примялись и напитались влагой.

Один глаз был закрыт и дрожал: через веко в глаз впились осколки, фиксируя в одном положении, с ресниц подтекала смесь слёз, крови и бульона.

Второй, усеянный полопавшимися капиллярами, ошалело уставился на гостя.

Рот изогнулся в безмолвном оскале. Киафа не ждало ничего хорошего.

Альдред ясно это понимал. Замешкается — и ключник сотрёт его в порошок голыми руками.

Великан вскочил на обе ноги и одновременно швырнул нарушителя на столик вокруг соф и кресел.

Вниз полетели с треском ваза и фарфоровая тарелка с яблоками. Свежие цветы из сада рухнули на пол в осколках. Яблоки покатились врассыпную.

Альдред больно ударился головой, парализованный болью. Топор сбряцал где-то под столом.

Сверху навалился ключник, выбивая из груди последний воздух. Кости остались целы, но плоть заныла.

Гоффредо поднялся над Альдредом, замахиваясь. Лучшее, что Флэй мог сделать, — пнуть калеку под дых.

Новый прилив боли заставил сторожа согнуться, пуская носом пузыри.

Его качнуло. Буйная голова склонилась к груди. Альдред нанёс еще рану.

Кошкодёр вошёл между ребер, ослабив, но не окончательно.

Флэй оттолкнуть немого от себя, и тот распластался на полу, в россыпи осколков, давя яблоки.

Не теряя времени, Альдред подхватил топор. Благо, тот лежал прямо под ним.

Окровавленная рука Гоффредо распласталась, пачкая белый стол. Физиономию перекосило так, будто он беспробудно пил последние дней десять.

Сейчас, ещё и с кацбальгером в боку, ключник едва понимал, кто он и где находится. Лишь в последний момент жизни разум прояснился.

Уцелевшим глазом посмотрел на топор, что опускался на голову.

Альдред вложил все силы в этот удар. Топор раскроил череп ключника с хрустом.

Сторож вздрогнул на миг.

Раненый глаз чуть открылся, вслед за вторым уставился вверх. С век потекли багровые жирные капли. Кровь зазмеилась из-под толщи волос на переносицу.

Такой удар никто не переживёт. Не пережил и Гоффредо. Тогда как ноги задубели, сам он рухнул на спину с торчавшим из головы, будто рог, топором.

Руки Флэя опустились. Он, обуреваемый самыми разными чувствами, стал медленно отступать, пока не коснулся софы. Колени сами подогнулись, и Альдред уселся.

Взгляд был устремлён в никуда. Наступила прострация.

Страх за жизнь, напряжение, боль — всё как рукой сняло, оставив ровным счётом ничего.

Онемение тела. Пустота в голове. Не жив и не мертв.

Киаф просидел так некоторое время, прежде чем первые мысли стеклись в рассудок. Что он имел на руках после произошедшего?

Он ворвался в герцогский дом грабителем и… убийцей.

В глубине души надеялся, что ему удастся обойтись без кровопролития. Даже при том, что герцогское имение оказалось обитаемо.

Возможности мирно урегулировать ситуацию не дали. Прям как тогда, у винокуров.

Доколи убийствам быть?

Впрочем, был ли шанс избежать обычного, неутешительного итога?

Как только он перемахнул забор и попался на глаза Гоффредо, его уже позиционировали как угрозу.

Это был смертный приговор, исходя из письма. Самооборона супротив самообороны.

Он бы не сообразил, как объясниться со сторожем, если помнить, что ключник был нем ввиду увечья и слеп ввиду собачьей преданности.

Всё вело к одному — смертоубийству. Тем более, если над браконьерами тут издевались. Причем — так по-свойски.

Или ты, или тебя. Бескомпромиссно.

Альдред прокручивал в голове итог мытарств, привлекая внимание Сокофона. Бог Снов не мог не высказаться: чувствовал, если не вмешается, может потерять носителя.

— Я тебя прекрасно слышу, — начала Мелина.

Голос был спокойный, уравновешенный. Флэй навострил уши.

— Пожалуйста, не утруждай себя угрызениями совести, бесполезной рефлексией, самокопаниями и самобичеванием. Тебе это сейчас не нужно. У тебя был трудный день. Но… не для того ты сбежал от Культа и Церкви, чтоб расклеиться из-за смерти калеки, который видел в тебе постороннего.

— Тошнит, — прошептал Флэй. В глазах не было слёз, лишь пустота. — Я устал от смертей. Им просто… нет конца.

— И не будет, — заявил призрак, обнимая его. — Всё только начинается. Рано опускаются руки. Дороги назад нет. С неё тебе не повернуть.

Ты — Киаф. Киаф Бога Снов. Заведомая угроза для Запада. Тебя захотят убить. За пригоршню монет, за косой взгляд или просто за то, кто ты есть. Такова жизнь.

Понимаешь, правда в том…

Альдред почувствовал, будто первая любовь стала реальнее обычного. Будто чьи-то губы слегка, нежно и воздушно, ласково коснулись уха.

В несмелом, трепетном поцелуе.

—… правда в том, что отныне весь мир — твой враг. Пора понять и смириться. Если вдруг на пути тебя будут сопровождать друзья, не обманывайся: это просто исключение из правил, дружба до первого перекрёстка.

Важно помнить об этом. Так у тебя будет на руках ключ к божественной силе. Прими себя нового — и тогда над тобой не будет никакой власти. Ни мирской власти, ни чувств, ни слабостей. Только стылая кровь, только холодный рассудок, только буйство крови. Мощь Аида.

— Я не этого хочу, — пробормотал Альдред, опуская глаза.

— Но тебе это нужно. Думаешь, насмотрелся на кровь? О, нет! Её много не бывает. Даже если под ногами расстелится алым полотном целый океан крови. В конце концов, ты порождение Сокофона. Твоя стихия неразрывна с погибелью.

Гармонисты называют тебя отродьем Пантеона. Фанатики — богом во плоти. Для тех и других ты — ночной кошмар и погибель, существо высшее, не от мира сего. Так докажи, что они правы. Стань сильнее. Соответствуй.

Альдред не понимал, о чём речь. Сказано же было, что правда откроется постепенно. Прошло бы немало времени, прежде чем слова возымели смысл. Иного выбора, кроме как согласиться сейчас, не было.

Безмятежность ещё надо заслужить. Только как?

Пока он живой, в Новых Королевствах покоя не будет. Но это не повод вешать нос или давать себя убить.

Альдред встал и направился к ключнику, перешагивая через стол. Он широко расставил ноги, надавил ступнёй мертвецу на грудь, обхватил руками топор.

Вздохнув, Киаф пробормотал горько:

— Я начинаю ненавидеть себя и свою жизнь.

Высвободил топор из пут плоти, кряхтя.

День сменялся ночью, но тяжкая судьба не позволяла просто лечь и забыться сном.

Тем более что в нём навряд ли уютнее, чем наяву. Даже во сне Киафа!

Работы накопилось невпроворот.

— Разве ты когда-нибудь переставал?

Обхватывая топор поудобнее, Альдред процедил:

— Действительно…

Он занес оружие над головой и опустил на шею трупа. Кровь окропила бледное, изможденное лицо.

Глава 15. Иерархия

Перо заскрипело по пергаменту. И по мере того, как рассказ наполнялся подробностями, — всё стремительнее.

Этот пронзительный визг будто пытался заглушить голос измождённого очевидца.

Тусклый огонь свечей вырвал из полумрака тронного зала три фигуры: писаря, Верховного и Герцога.

Помимо них во тьме можно было различить силуэты дюжины гвардейцев. Безликие латники держались каменных стен, готовые по первому зову напасть.

И в том Энрико не сомневался. Пока воины просто не спускали с него глаз. Был тут и Зеркальный Рыцарь, телохранитель Барбинов.

Целиком закован в доспехи с бликующим напылением. Одна рука — на бастарде. Вторая держит овальный щит из сарацинского стекла, порождавшего целый калейдоскоп отражений.

Он чуть опустил подбородок, всматриваясь в инквизитора.

Шлем повторял голову юного античного мученика-гармониста с терновым венком поверх кудрявой шапки волос. Изделие вдохновлено Святым Зеноном, убиенным за непоколебимую веру.

Ни имени, ни облика мутант не знал. Впрочем, как и большинство при дворе Герцога. Личность была окутана тайной за семью печатями.

Зеркальный Рыцарь стоял возле трона. Аккурат по правую сторону.

Окружённый недоброжелателями, без химерита Энрико — Энрико! — чувствовал себя букашкой.

Хроник документировал всё самое важное, тщательно отделяя зёрна от плевел.

В Вальперге мастер слова находился лишь физически, умом — следовал за Инквизицией в обезлюдевшие кварталы Города, встречая на пути ужасы мора.

Малатесту не покидало дурное предчувствие: будто над головой повис меч слепого покарания. Он опустил глаза к полу, не в силах выдержать пристальный, всепожирающий взгляд молчаливого помазанника.

Все они смотрят на него одного.

Это потому что он не похож на них? Потому что когда выпытают все, нарежут на ремни?

С тяжелыми думами альбинос рапортовал, как мог: сбивчиво, ненароком путаясь в показаниях.

Ему и раньше доводилось докладывать Барбину. Внутреннее смятение при этом было несвойственно.

В свете последних событий мутант уже не видел в фигуре владыки ни союзника, ни единомышленника.

Всё тщетно. И всё изменилось так быстро.

Это был волк в овечьей шкуре, себе на уме, не считавшийся с догматами.

Память рисовала Малатесте картины, которые предстали перед выжившими на пути в замок.

— Резиденцию мы покинули в четыре часа дня… Как только обезвредили тварей, засевших там в ожидании нас.

Хроник наспех обмакнул кончик пера в чернила и вновь заскользил по пергаменту, передавая фактическую выжимку. Этот противный скрип… Он так больно ездил по чувствительным ушам альбиноса.

–… Нам повезло: солнце прогнало с улиц чумных, и путь в крепость был свободен, Свет и Тьма миловали. Враги нам не встретились. Саргузы вымерли. Дальнейшие события Вам известны, Ваше Благородие…

На это Барбин хмыкнул. Очевидно, донесения Малатесты просто служили базисом для собственных умозаключений.

Закончив, мутант вытянулся по струнке, спрятал руки за спину. Через «не могу» осмелился взглянуть на Освальдо.

В полумраке серые и грязные, как осенний лёд, глаза Барбина казались чёрными, людоедскими, демоническими.

И тем не менее, Энрико отбросил все страхи — просто затолкал в самые потаённые уголки души. Если в замке суждено ему пасть, да будет так.

По крайней мере, это пресечет страдания, которые обещали последующие годы в Поломанном Мире. Он был бы рад ошибиться в своем предназначении как инквизитора.

На уме вертелись всё те же образы. Ввергали в смятение.

И он, и группа видели одно и то же, но воспринимали едва одинаково.

Бойцы Коллеоне, обглоданные до костей. Свыше сотни чумных чудищ, которые легли под шквалом стрел. И всё это — прямо под стенами крепости!

Очевидно, гарнизон палец о палец не ударил, чтобы помочь корпусу.

В пользу того говорил нюанс: весь сплав с останков успели снять. И впредь было не разобрать, кому какой скелет принадлежит.

Ещё до того, как выживших впустили, подопечные Малатесты не постеснялись выразить замешательство.

Их надежды на покой в оплоте власти рухнули, но в сущности некуда им больше было пойти. Только в пасть к дракону…

… или обратно в саргузский кошмар, где и оборвалась бы их жизнь.

Замолкли тогда, когда неподъёмные, титанические врата пришли в движение, негласно приглашая внутрь.

Сам Энрико хранил молчание — что тогда, что сейчас, на ковре у человека в высоком замке. Как бы ни было тяжело осознавать: корпус пал жертвой не то прихоти, не то страха.

Не повод роптать. Верховный не питал иллюзий, быстро расставив точки над «i». Просто сделал неутешительные выводы.

Вдвойне неутешительные потому, что идея-фикс и главное дело Инквизиции накрылись медным тазом. Именно так считал Малатеста.

«У людей Армандо были все шансы спастись. Но… Святый Хроза! Стрелки ждали приказа, я не сомневаюсь. Их господин и ухом не повёл. Лучники пустили залп только тогда, когда бойцы пали. Проклятье!..

В глазах Барбина мы — разменная монета. А Инквизиция была ему нужна постольку-поскольку. Договор обстоял чётко: корпус выполнит обязательство и устранит апостатов, а он возьмёт нас под своё крыло. Что на деле?..

Я сплоховал. Сам. Слишком спешил, беспокоился за своих и не удосужился даже подумать, почему он раз за разом давил, что нужно доставить как можно больше сплава, заклинаний, фантомной пыли.

Церковный Арсенал — только он ценен для Герцога. Зачем наше оружие ему — не так важно. Сам бы он в Саргузы спускаться не стал — больно надо лезть в зловонное пекло. Нужны были простачки со стороны, которые бы сами за милую душу доставили всё снаряжение! Результат налицо.

Нас обвели вокруг пальца. Странно другое: почему-то мы всё ещё живы. Почему-то нас не спешат списывать со счетов…»

Прослеживалась неприкрытая разница между тем, как Герцога поступил с Коллеоне, отрядом Кьяры и группой Верховного.

Последним дали пройти под главной аркой. Другое дело, приём не отличался радушием.

Хлебом-солью встречать и не стали. В них видели не героев. Не эталон праведности и пример для подражания. Не светочей, которые озаряют тьму, повисшую над Саргузами.

Лишь угрозу. Потому что четверка выплыла на берег здоровых людей из моря чумных миазмов.

Животный страх каплями стекал с болтов: напротив группы выстроилось порядка тридцати стрелков с тяжёлыми арбалетами, со стен выглядывали лучники, уже готовые.

Одно неверное движение, и средь бела дня польётся дождь.

Никому такое обращение не пришлось по душе. Но и сделать что-либо супротив не могли. Кьяра и «Медуза» подевались куда-то — не докричаться.

Даже просто вякнуть невпопад было чреватым. В глубине души каждый понимал: ничего лучше ждать не придётся, как бы в итоге ни вышло.

Даже говорун из Орши охладил пыл и не дёргался.

Только Малатеста мог что-то противопоставить своре боязливой солдатни. Но отдавал себе отчёт: это не то, с чего стоит начинать переговоры.

Встал, как вкопанный, понимая: они в западне. Шаг влево, шаг вправо — расстрел.

К ним вышел капитан местной гвардии. Принюхавшись к пришельцам, поморщился: воняли как сама погибель. Или же сточная канава — всё одно.

И все же, это не тот серный запах, который приписывали чумным, и уж тем более — не кисло-солёный, что разносили орды.

Капитан приказал инквизиторам побросать оружие.

Даже когда сплав и химерит упали, ему было мало того, чтобы убедиться в отсутствии опасности.

Велел раздеться, целиком и полностью. Выжившие метали молнии осуждения, но подчинились.

За бронёй падала уставная униформа и прочая одежда. Особенно туго пришлось Жаклин. Девушка зарделась и даже тихонько рычала, видя сальные ухмылки на пустых лицах арбалетчиков. Усилием воли переступила через монашеское целомудрие.

Капитан повязал маску, обошёл каждого.

Изучал тела на предмет воспаления лимфоузлов и прочих гнойников. Ничего больше не интересовало. К счастью для Аземы.

Необъяснимо, но чума обошла их стороной. Более того, стоя нагими на прохладном горном воздухе, никто даже разок не закашлялся, не зачесался.

Инквизиторы прошли проверку. Их погнали, словно чумазых свиней, к стене, где долго и упорно обливали ледяной водой.

До тех пор, пока последняя сажа ни смылась.

Инквизиторы извивались, как ужи на сковородке и бесправно наблюдали, как при них изымаются сплав и химерит, а униформа и бельё нещадно предаются огню.

Иными словами, к ним отнеслись, как к скотине.

Даже объяснять, в чём дело, никто не удосужился.

Но кто были эти угнетатели? Такие же оскотинившиеся ларданцы.

Разница между Вальпергой и безумцами Города невелика. Одних до животных низвёл страх, вторых — постоянная борьба за выживание.

Чуть позже гарнизоне взыграла гуманность. Инквизиторам выдали новую одежду — аляповатую, не по размеру, из того, что было.

А после — так и быть, погнали обедать в отдельном бараке, наспех обустроенном под столовую для новоприбывших.

Изначально в здании предполагалось разместить куда больше людей, и это умозаключение наводило Энрико на противоречивые мысли.

Персекуторы предпочли не разговаривать друг с другом и просто хлебали баланду, искоса поглядывая на гвардейцев.

Эрколи относился к происходящему спокойнее, чувствуя себя в большей безопасности, чем на улицах Города.

Вронски отличался особой злопамятностью. Простить издевательства не мог. И если подвернётся шанс, обязательно заставил бы обидчиков пострадать.

Ему. Просто. Нужна. Возможность.

Что до Жаклин, она к еде не притрагивалась. Лицо стало белее снега. Интуиция подсказывала: бывшая монахиня не могла выкинуть из головы надругательство.

Может, в мыслях пыталась замолить это грехопадение — в первую очередь, со своей стороны. Не зная о ней ничего, мутант имел полное право заблуждаться.

На приём пищи отводилось около часа. Но не успел обед закончиться, как за Верховным пришёл капитан. С собой привёл троих рослых помощников, знаменующих недоверие к корпусу.

Мутант был вынужден бросить до горечи солёное гороховое месиво на половине миски и проследовать в тронный зал для отчёта.

И вот он здесь. Стоит, не имея понятия, встретит ли завтрашний день с головой на плечах. Совершенно беспомощный.

Хроник закончил составление документа и писклявым голоском объявил:

— Всё готово, Ваше Благородие!

Освальдо сказал угрюмо:

— Ты знаешь, что делать. Можешь идти.

Отвесив нижайший поклон, писарь в спешке собрал принадлежности и посеменил в сторону выхода.

Малатеста мимолётом бросил на него недобрый солдатский взгляд, подстегнув пошевеливаться.

Как только топот сандалий стих, Герцог вздохнул еле слышно и протёр глаза. В силу преклонного возраста формальности феодальной жизни утомляли донельзя. Особенно — на фоне катастрофы вселенского масштаба.

И всё же, с Энрико они не закончили.

Барбин уселся в драгоценном кресле вальяжнее некуда. Одарил альбиноса неприятной, жеманной улыбкой. Поза сквозила осознанием собственной власти и безнаказанности.

Момент затянулся. И на то имелись причины.

Глава 16. Человек в Высоком Замке

Длительная пауза изрядно на Верховного.

Он шастал взглядом, пытаясь в телодвижениях Освальдо отыскать разгадку собственной судьбы.

Потомок Усмирителя Сарацин был на три головы ниже — ещё и потому, что старость неуклонно вдавливала его ближе к земле.

А вообще, потомки Синебрада просто деградировали. Всему виной политика и браки с влиятельными династиями: многие кривые и косые, прошедшие через несколько кровосмесительных поколений.

Барбины уже не были плечистыми богатырями, которые покорили Юг Илантии.

Теперь это невзрачные, низкорослые сморчки. Если бы не титул, среди простых людей их род бы очень быстро прервался. Они бы не смогли реализовать злобу, присущую их горячей крови. Пусть и разбавленной, но горячей!

Тем не менее, на фоне родственников и предков Освальдо стоял особняком.

Белая ворона.

Молва рисовала правителя как праведного гармониста, что редкость.

Человеколюбца, который делал его земля не знала горечи нищеты. По крайней мере, повальной.

Даже можно сказать, Герцог слыл морализатором, насаждавшим правильные устои. Словом, образ имел для него немаловажное значение.

Как и Синебрад, он держал иноверцев из Аль-Логеда в ежовых рукавицах. Единственное отличие: позволял им жить бок о бок с адептами Света и Тьмы, приносить пользу вопреки иным религиям.

Недаром говорили, он — благороднейший из благородных. Находчивый и сообразительный. Тонкие черты лица и широкий лоб как бы поддакивали портрету.

Один взгляд, безнадёжно тяжёлый взгляд, словно кулак внеземного правосудия, выдавал деспотичную натуру.

Сколько бы Освальдо ни пытался приблизиться к народу или хотя бы притвориться, он оставался вне сирых и убогих по праву знатной крови.

Герцог относился к вверенному люду так же, как мальчишка с лупой — к муравьям на солнцепёке. Ибо знал: его воля вершит судьбы тысяч душ. Так и вышло.

Теперь, раз архиепископ мертв, между Церковью и Престолом рухнула стена. И инквизиторы попали в мглистые лапы его господства.

Причём — бесповоротно.

Как продукт Церкви, мутант не мог что полюбить, что понять земных наместников. Другого пошива люди. Себе на уме.

Все они, начиная от кайзера империи Луров и заканчивая благородными корольками вроде Барбина, были далеки от романтичного образа, что предписывала Дюжина Столпов.

Тем не менее, эту роль сыграть кто-то праведнее не мог: ангелы во плоти не занимают престолы надолго, вытесняемые худшими из худших.

Можно сколько угодно хаять феодала и ему подобных, сути вещей это не изменит. Пока жизнь человека не попадает в поле интересов «больших людей», о них можно и не вспоминать.

Но вот Энрико опять почувствовал себя никчёмной пешкой на шахматной доске. В ночь грязных слёз он хотя бы знал, за что сражался…

Величину личности определяет борьба за что-то, не за кого-то. Те остаются в тени, как правило.

В кои-то веки Герцог нарушил тишину. Будто и не казнил Коллеоне.

— Что ж, позвольте выразить искреннюю благодарность, отец Энрико. Сведения помогут разрешить кризис. К счастью, Свет и Тьма не оставили наш Город, раз лучшие, достойнейшие воины добрались до нас в добром здравии…

Не понимая, к чему клонит старик, мутант замер. В мыслях считал мгновения, отведённые на этом свете.

— За вашу победу над магами я бы хотел поблагодарить отдельно. Это значительный вклад в грядущую реставрацию Саргуз…

«Как если бы все эти смерти значение не имели!»

Освальдо сложил пальцы рук домиком. Да так, что кремовые перчатки его из лайковой кожи отозвались протяжным скрипом.

Он испытующе поглядел на Энрико:

— Однако это не значит, что впредь Герцогство не нуждается в Инквизиции. Наоборот, каждый воин Церкви на счету…

Неужели? Коллеоне и прочих это не касалось? Только мутантов и тех простых смертных, что шли в довесок?

«Слышали бы это павшие…»

Но стоило признать: риторика герцога успокаивала. Шанс поправить, что еще можно, у корпуса не отбирали — уже хорошо.

Есть надежда добраться до Флэя. Где бы он ни был…

Страхи Малатесты разом испарились. В то же самое время назрело противоречие: разница между ним и Коллеоне была упущена из виду. Самым деликатным образом.

И хотя Верховный уже знал герцога хорошо, в суете он едва мог осознать, в чьих руках Юг Илантийского Полуострова.

Мысли в самую острую, свежую боль. С надеждой в голосе Энрико промямлил нерешительно:

— Вы хотите сказать…

Герцог ненавидел, когда его перебивали. Но из уважения акцентировать внимание на просчёте инквизитора не стал. Поднял мягко руку с растопыренными пальцами и покачал головой, как бы говоря: «Я не закончил».

Верховный проглотил конец фразы: даже если добивать их не собираются, не в том он положении, чтобы дерзить.

— Не существует заболеваний, которые бы не были посланы свыше в наказание за наши грехи. В этой жизни или в предыдущей, ибо всё едино. Тенденция каждого недуга хорошо описана. Болезни — своего рода земные врата в геенну огненную, уготованные человеку после смерти…

«Да, ещё раз да. Тысячу раз. Только вот эта болезнь воссоздана проклятым Богом Смерти. Богом дельмеев!»

Энрико прищурился, поражаясь бреду, что изливался из ниточных уст Освальдо. Кто бы ни растолковывал феодалу Дюжину Столпов, он отличался опасным вольнодумством.

— … Я склонен считать, что с мором — то же самое. Кто бы что ни думал, правда такова.

Герцог знал правду, а окутывал всё флёром внеземного рока. Так выгоднее. С ним осталось не очень много людей. Незачем их было посвящать в угрозу Пантеона.

Только Энрико сказки рассказывать бессмысленно.

Присутствующие оставались в сладком неведении.

— Единственное, эта новая напасть зверствует всеобъемлюще. Не то что лепра, чахотка, гонорея или диарея. Свет и Тьма низвергли заразу не за то, как неумело мы обращаемся с нашими телами, нет.

Тогда?..

— Они карают за грязь наших помыслов. Вы не находите?

— Прошу прощения, я не понимаю… — пробубнил Верховный, шаркая каблуком об ковёр.

— Ну как же! Я ухаживал за Городом, будто за садом. Но усилий оказалось недостаточно, чтобы внешний порядок привёл и к порядку в головах горожан. С виду наша жемчужина процветает, но изнанка-то — гниль. Жаль это признавать.

Знал бы он, что происходит в прибрежных городах Вестании, Кордугала, Аштии, молвянской Дельмеи и Келган прямо сейчас…

— Как ни держи людей в узде, сколько стражи ни расставь, душа стремится к греху. Это касается всех — от мага до вороватого сироты. Кому-то удаётся преступить писания, а кто-то — лишь сладко грезит, но сути не меняет.

Что вершит судьбу человечества в этом мире? Кто или что угодно, только не мы сами. Люди не приближали Седьмую Луну. Не могли знать, чем обернется эта эпоха. Просто закономерность, которая поставила мир в новые условия. Только и остается, что найти своё место теперь…

Герцог вздохнул устало.

— С приходом чумы часть несчастных полегла сразу. За инакомыслие. Другие — восстали, дабы продолжить правосудие. Хаос, накрывший Город, развязал грешникам руки и дал разгуляться вволю. Перед часом расплаты…

«Милостивые Противоположности… Этот безумец… Он что, пытается оправдать мор? Так, что ли?»

— Я очень щепетилен в выборе приближённых, но даже мне свойственно ошибаться. Большинство тех, кто остался в крепости, не познало чумную печать Света и Тьмы. Те же, кто таил зло до поры до времени, пали замертво под гнётом болезни. Мы избавились от них.

И теперь Илоев Ковчег чист, в нём нет души, таящей греховный помысел до удобного случая. Судный День для Саргуз настал, и если так, мы спокойно переживём его здесь. А после — восстановим Город, как только он окончательно очистится.

«Скверных умов? Это какая-то шутка?»

Когда человек переходит черту, Высшие Силы лишают его разума. Всё просто.

Освальдо рассмеялся недобро и, как если бы зрел прямо в душу мутанта, пояснил:

— Вы только вдумайтесь: только четверым из Корпуса было дано добраться до моего Ковчега последними! Благо, «Медуза» прибыли первыми. Как раз вовремя. До Вас к нашим вратам приходили и другие, но…

Герцог всплеснул руками, как бы извиняясь. Фальшь.

Говорить прямо Барбин что тогда, что сейчас не решался, как если бы так накликал на себя гнев Противоположностей.

— Да, Ваше Благородие. Я всё видел… — холодно бормотал Верховный.

Он старался абстрагироваться от факта, что кости под стенами принадлежали лучшим из людей.

Его корпусу. Братьям по вере и оружию. Друзьям.

— Я надеялся, среди вас будет больше достойных. Мне жаль. Орда всё расставила по местам.

Зеркальный Рыцарь позволил себе хмыкнуть.

Малатеста смекнул, что именно хочет услышать умалишённый фанатик-феодал.

— Так и есть. Но все они, так или иначе, полегли при исполнении. Так решили Противоположности. О тех, кто был с братом Армандо, судить я не берусь…

«Негде в Саргузах искать спасения. В низинах — моровая напасть, в горах — авторитет старика, потерявшего последний свет разума. Отсюда некуда бежать…»

Может, и есть, да только не по его честь.

Печальный вывод. Верный, но отчасти.

— Две дюжины инквизиторов лучше, чем нисколько. Хотя могло быть и больше. Но увы, увы…

Мутант нахмурился.

— В смысле?

— Альмансары, — вздохнул Освальдо.

И этим всё сказано. С семьей святого отца из Вестании постоянно возникали проблемы. По-другому они и не могли: настоящая, горячая кровь Пиретреи.

Своенравность их запредельна от природы. К тому же, это сарацинские вымески, о чем сами Альмансары говорить не любили. Морисков терпеть не могут в Вестании — гнали взашей. То-то они перебрались в Илантию.

Не из простых семейка.

Сути дела не меняет. На каком бы счету ни находились вестанцы, с ними не заскучаешь. Постоянно что-нибудь да где-нибудь.

Отец Бруно позволял себе более прямое чтение Дюжины Столпов, глаголом паля сердца людей.

Его сыновья выслужились настолько, что поднялись до капитанов. «Пегас» и «Фавн» — их люди. Раз уж «Феникс» и «Цербер» более не существуют, по эффективности они идут сразу за «Медузой».

У них свои методы священной войны, порицаемые прочими.

Бесчеловечные. Зато действенные.

Потому их по возможности закидывали в Провинцию, где те могли спокойно творить бесчинства. В Городе их злодеяния бы предали огласке, бросив тень на Инквизицию. Благо, за Ларданами народ проще: блаженны кроткие.

Следующей ротации «Пегас» и «Фавн» так и не дождались. Мор порушил все графики.

— Что на этот раз? — недовольно пробормотал Энрико, скрестив руки на груди.

Никогда бы не подумал, что придется краснеть за Альмансаров.

— Ещё предстоит выяснить. В начале эпидемии посылали за ними гонцов. Они так и не вернулись. Минувшей ночью я решил рискнуть и послал новых всадников. До аббатства Сан-Витале не так уж и далеко. Скоро вернуться должны. Поживём — увидим.

Малатеста скривил губы. Хотя Альмансары немало крови попили руководству, он был не прочь вернуть их в корпус.

Силы, которыми располагал Бруно, могли послужить нехилым подспорьем в поимке Флэя.

А уж как Барбин бы обрадовался!.. Наездники Инквизиции на дороге не валяются. Особенно сейчас, когда местный экономический пузырь Церкви лопнул, а золото из казны пришлось в спешке распределять. Понабирали всякий сброд, когда могли просто держаться курса и идти проторенной дорогой.

Система Церкви — особенно в Илантии — за века была доведена до совершенства. Если не профицит, хотя бы плато. Но всякая система разбивается, когда во главе угла встают бесталанные управленцы.

— Я уверен, Альмансары где-то там. Ещё живы, — поделился альбинос. — Они обязательно пошлют весточку…

— Не сомневаюсь. Давайте лучше вернёмся к делам насущным…

Феодал встал, чуть прихрамывая на правую ногу, поражённую подагрой, поднял трость и позвал Верховного:

— Идёмте же.

Осознание бесправия заставляло цепенеть. Положение вещей разожгло тлетворное, ядовитое пламя в груди.

И тем не менее, Малатеста был готов стерпеть многое, только бы добраться до Киафа…

Скрепя сердце Верховный последовал за Герцогом по коридору, что вывел бы их на широкий балкон.

Освальдо описывал первостепенные проблемы, которые корпусу предстояло решить.

Следом увязался Зеркальный Рыцарь. Один среди кучи телохранителей. Как если бы Герцог был уверен: безликого хранителя достаточно.

Энрико стало жутко. Ведь, как правило, люди боялись мутантов — презирали, плевали вслед, но боялись!

Лязганье стали заглушал голос Барбина, что эхом раздавался в каменной кишке кулуара:

— Исходя из того, что ни Вы, ни ваши подчинённые не подхватили заразу, смею предположить, что и в дальнейшем Противоположности не пометят вас чумной печатью.

Какая чушь…

— В отличие от нас, об эпидемии Вы знаете не понаслышке. И всё же, этого мало, чтобы составить цельную картину. До сих пор неизвестно, как протекает заболевание. Наш замковый врач весьма заинтересован в природе мора.

Еще чего не хватало! По-видимому, такова судьба недобитков: быть мальчиками на побегушках.

— Глядишь, и лекарство найдётся. Или антидот какой, — проронил мутант.

— Мы все очень надеемся. У доктора аль-Харада глаз намётан. Руки золотые. Он исцелил наследника от гемофилии. Думаю, и на заразу управу найдет.

Альбинос поморщился. Сарацин в Илантии жаловали не слишком. И какова же ирония: Синебрад поставил филифритов на колени, а его потомку служит один из них.

Что-то здесь не сходится.

— Ему не помешали бы образцы, — пояснил Освальдо.

— Сделаем, что сможем. Надеюсь, наше сотрудничество будет взаимовыгодным, Ваше Благородие.

Феодал пропустил это мимо ушей.

— Тем более, что в вашем отчёте встречаются неточности, а иной раз — вещи, в которые сложно поверить. Скажу честно, на мгновение я усомнился в происхождении заразы. Как если бы Свет и Тьма тут ни при чем — больно зверски это, по-язычески зверски. — Герцог застонал, неудачно ступив больной ногой. — Если б Свет и Тьма дали знак!..

Альбинос прищурился. Уличил в речах герцога вполне человеческие опасения за свою шкуру, без налёта околорелигиозной блажи и ханжеского высокомерия.

Только участь корпуса от этого легче не становилась.

— Именно поэтому Инквизиции следует изучить её природу. Досконально. Это Судный День, бесспорно. Но Вы не подумайте. Я вовсе не исключаю, что в распространении мора как-то замешаны дельмеи с их мифами…

— Вполне может быть. Вот, почему нам нужно скорее отыскать беглого Киафа. И плевать, что Культ разбит в пух и прах…

Мутант надеялся, что упоминание Флэя избавит его людей от заигрываний со Смертью, но в ответ Барбин смеялся.

— Не беспокойтесь так насчёт Вашего дезертира. Герцогство неприступно. Практически. За его пределы этот Ваш Киаф не уйдёт. Живым — уж точно!

«Так оно. Вот только магистры проникли в Саргузы извне. Без проблем. Как, хотелось бы мне знать!»

— Рано или поздно Инквизиция доберётся до Альфреда Крэя. Вы… — подчеркнул Барбин. — настигнете его. Даже не сомневайтесь.

«Альдред Флэй. Это имя лучше запомнить».

Энрико не ответил. Немного отстал, чтобы обуздать воспалённый рассудок.

Он едва понимал, что там, в чреве Холма, наткнулся на своё помешательство.

Верховный без боя укрепился в одержимости белобрысым ублюдком.

Хотя бы одного Киафа удалось достать. И быть может, это их ключ к успеху.

— Церковный долг превыше всего, — мягко намекал альбинос. — Мы должны довести до ума изначальный замысел. Бенеке опасна.

— Пока я не увижу это воочию, не поверю. Верховный Куратор клялся, что подаст мне итоги на блюдечке, — парировал Герцог. — Я жду.

— Как отец Дьюла? Пришёл в себя?

— Ему всяко хуже, нежели мне, — рассмеялся феодал сквозь боль. — Он заслуживает уважения. Сразу приступил к работе.

— Рад слышать, — цедил мутант.

Феодал прошёл на балкон и облокотился на парапет, любуясь Городом во мгле. Руины остывали. В воздух поднялась испаренная влага, порождая туман. Белизна окутала Саргузы целиком. До самого моря.

То тут, то там в зданиях горели редкие огни, намекая, что внизу ещё теплилась жизнь. Выжившие держались подальше от тумана.

Кто-то обосновался в Верхнем Городе, кто-то — в Старом, некоторые счастливчики заняли фешенебельные кварталы Маленькой Бештии.

Буря сошла на нет, но армада туч ещё нависала. Верховный пристроился рядом, не понимая, зачем его привели. Он всё стоял, как на иголках, но хранил молчание.

Владыка ткнул пальцем в сторону Верхнего Города. Где-то там огнями было увешано целое здание — понять бы ещё, какое.

— Грешники отчаянно цепляются за порочную жизнь. Однако им осталось недолго. Мы подождём, пока чистка не свершится.

Лицо мутанта стало каменным.

— Под Вашим началом всего пара дюжин человек. Этого мало. Но мои люди не имеют и крупицы вашей смелости. Без гарнизона же вы, как по мне, можете и не справиться.

Муссоны скоро оставят побережье, и настанет сухой сезон. Тогда и возьмёмся за исследования. Это нехороший туман, я чувствую это. Значит, стоит попытать счастья в Провинции. Чума и там бушует, насколько нам известно.

«Туман… Кьяра о нём рассказывала. В белой мгле нет ничего, кроме Смерти».

— Думаю, как только в Саргузах не останется пищи, а солнце будет без перебоя светить от рассвета до заката, заражённые вымрут. Может, напасть и вовсе уйдёт сама по себе. В любом случае, до тех пор не стоит испытывать судьбу…

«Я не ослышался?»

В кои-то веки Герцог предложил нечто здравое. Правда, лишь в контексте чумы. К божественным сосудам Освальдо относился спустя рукава.

Альбинос хотел уже осведомиться, не отпустит ли его господин восвояси, как вдруг Барбин показал пальцем куда-то вдаль. На сей раз — на небеса.

— Есть ещё кое-что. Полюбуйтесь…

Мутант обомлел. Прошептал в ужасе:

— Эт-то ещё что такое?..

— Вы мне скажите… — отозвался герцог, хотя и понимал, чем наблюдаемое грозит Саргузам.

Облака расступались, отлипая друг от друга и являя чистое ночное небо. Семь Лун горели разными цветами, будто радуга, подставляя солнцу лик. И каждая по-свойски, являя собственную фазу сегодня.

Казалось бы, это всё. В кои-то веки Семь Лун показались в небе над Саргузами.

Если бы.

На деле, звёздную вышину местами затмевало призрачное фиолетовое свечение, лентами рассекая космос подобно полярному сиянию. Однако природа этоо феномена имела под собой основу не материальную, но из Тонкого Мира.

Мутант пробормотал еле слышно:

— Брешь…

— Она уже несколько дней мелькает на горизонте. Появилась, когда отступники вырвались из Башни. Может, раньше. Может, позже. Из-за ночных бурь сложно разобрать. Как бы то ни было… Ничего хорошего ждать не приходится. Я правильно понимаю?

Смерть прочно обосновалась в Городе. Сотни, тысячи жертв. Иной раз — в одночасье.

Бесконтрольные выбросы жфира. Концентрация Эффекта Материи надрывает Шов между миром Тонким и Поломанным.

Всё это ведёт к образованию брешей, развеять которые ни магу, ни простому человеку не под силу. Сам Хроза в священных писаниях выразился о них скупо.

И никто после не сумел сказать наверняка, сколько времени пройдёт, пока психосфера восстановится. Раз на раз не приходится.

Впрочем, возникновение брешей — полбеды. Гораздо опаснее то, что может просочиться через такой разрыв…

— Да, Ваше Благородие, всё правильно.

— Это значительно усугубляет ситуацию. Остаётся надеяться, что нам не придётся бежать из Ларданов.

Герцог рассмеялся недобро.

Разумеется, пошутил. Но только для того, чтобы успокоить себя.

С гибелью Города он потерял всё или почти всё. Но его горе могли понять лишь такие же феодалы.

— Мои люди прошлись по местам, где остался сплав. Достаточно материала для дальнейшего использования. С этим надо что-то делать.

— Жажду служить. Но позвольте… когда я смогу увидеть сестру?

— Мы отложим это на завтра. А пока… ступайте. Там уж и начнём готовиться к возрождению Герцогства. Шаг за шагом. И без «Медузы» не обойтись. Поверьте.

«Возрождение? Очнись, старик. Саргузы — Мёртвый Город. И таковым останутся. Как десятки по всему Западу!»

Альбинос отлип от парапета. С притворным смирением поклон, после чего удалился, оставив Герцога в одиночестве.

В опочивальню мутанта сопровождали гвардейцы.

Энрико не мог выбросить из головы новую реальность, бросающую лишние, непрошенные вызовы. Неопределённость жгла пятки, но он понимал, что всё равно ему далеко так не уйти. Пока что.

Где-то на половине дороги осёкся, почувствовав пристальный взгляд, который преследовал его уже давно, чуть ли не с тронного зала. Он поглядел в ту сторону и остолбенел.

На него смотрел портрет одного из Барбинов-норманнов.

В свете факелов глаза выглядели особенно живо, сея подозрения. Малатеста подошёл поближе к странному произведению искусства.

Латники встали на месте, слыша, как тот замешкался.

Прищурив глаза, Энрико наконец понял, что привлекло внимание. Сквозь тончайший холст в свете яркого пламени просматривался силуэт.

Едва мутант охнул, незнакомец поспешил скрыться за каменной стеной. Портрет вновь приобрёл вид самый обыкновенный.

— Отец Энрико, что-то стряслось? — полюбопытствовал, громыхая сквозь шлем, гвардеец.

— Н-нет, ничего. Ведите…

Как если бы всех преград на пути к Альдреду было мало, у бдительных стен Вальперги раскрылись глаза.

Глава 17. Вечное Пристанище

Имение полностью перешло в распоряжение Флэя.

«Нельзя оставлять сторожа здесь».

Он бы не утащил труп. Слишком изнурен, от природы худосочен.

Вырос в семье рыбака, не мясника. За жизнь не ощипал ни одной курицы. Чего и говорить о разделке туш. Да и птица с человеческим телом не шла ни в какое сравнение.

«Придется повозиться».

Неизвестно, сколько потребовалось времени, чтобы расчленить покойника. Этим и занялся, как только обыскал его и утянул связку ключей. Может, от всех дверей, а может — лишь от части таковых. Время покажет, куда не мог пробраться и сам Гоффредо.

— Дерьмо, — шипел Альдред, возясь в крови убитого. — Совсем одеревенел!

И правда. Редкое расчленение в ходе боя — это не одно и то же, что труд мясника.

Быстро охладел. Даже слишком. Или это убийца мешкал?

В доме Киаф задерживаться не желал. А потому багровые лужи в каморке и в гостиной волновали мало.

Другое дело — плоть, которая скоро начнет разлагаться. Только вони не хватало. Смыть кровь, примешавшуюся к половицам, не так просто. Заморачиваться Флэй и не собирался.

Будь он сильнее, для начала бы выволок труп на улицу. Но даже просто сдвинуть Гоффредо с места не удалось. Это гора. Гора мяса и жира на костях, больше похожих на березовые поленья.

И не попишешь. Пришлось рубить на месте. И тем больше красных разводов появлялось на полу. Вот бы герцогу была морока по возвращению!

Сперва отсек голову. И хотя шея отличалась бычьей толщиной, как покажут дальнейшие этапы процесса, с ней проблем было меньше всего.

Отложив топор, Флэй пыхтел и расставлял грузные конечности «морской звездой». Тогда он смутно представлял, как именно избавится от останков.

«Сколько ж чернозёма надо, чтоб вырастить такую котлету?..» — спрашивал себя Альдред, оттягивая медвежью лапищу.

Руки и ноги порубил на три части. Та ещё головная боль, но на выходе имел, что имел: пара отсечённых ступней, кистей, голеней, предплечий, бёдер, плеч.

Кто бы мог подумать, что с суставами столько мороки!

Валяться в крови сторожа, будто свинья в грязи, удовольствия не доставляло, но выбора не было.

Груда конечностей, сложенных за софой, и увенчанная головой навевала ужас. Что-то первобытное взыграло в Альдреде. Создавалось впечатление, будто он совершил языческий ритуал.

Не дельмейский, нет. Вполне лурский. Будущих леманов недаром звали варварами.

Мистическое наваждение спало. Флэй не покупался на созерцание груды останков. К концу разделки уже не воспринимал Гоффредо как человека.

Это даже не куча плоти. Так, мусор на выброс.

Точно! Ещё же выбросить надо…

— Ладно. Это полбеды, — ворчал Альдред, утирая пот со лба.

Даже бои не изматывали так. Вопрос отношения.

Флэй оттащил изувеченный торс: ещё сочился. По отдельности сторож, разумеется, весил гораздо меньше.

Перенос туловища всё равно грозился оставить грыжу на память. Спина требовала покоя. Хотя бы один позвонок сместится — не до смеха будет. Малейшая травма сулила обернуться муками на всю жизнь.

За что боролся, на то и напоролся. В гостиной стояла невыносимая вонь: пресно-кислая и в то же время солёная от подтёкшей крови.

Дышать невозможно. Первым делом, распинывая побитые яблоки, Альдред обошёл вкруговую этаж и раскрыл все окна.

Стало получше.

На улице воцарилась глубокая ночь. Может, скоро настанет утро. Над головой реяли тучи цвета чернил, и всё же по ощущениям светло.

Гули уже разошлись несолоно хлебавши. Но их клёкот ещё слышался вдали, заглушая сверчков и сов.

— Приставучие твари…

Он стеснялся обратиться к Актею. Вряд ли Пращур отвадил бы людоедов. Ламбезис — истинный наследник Бога. Непримиримый, своенравный, жестокий. Архонт не хотел бы, чтоб его так называемый «друг» расслаблялся.

За разделкой трупа убийца подумывал скормить останки чумным. Так, забавы ради: каннибала одного толка сожрут людоеды иной природы.

Чем не вселенское Равновесие? Но мир поломан…

Да и шестое чувство подсказывало, что затея не из лучших. Может получиться, как с дикими зверьми: поесть — поедят, и не отвяжутся уже.

И как, спрашивается, спать, зная, что за ним неустанно следят гули?

Выбор невелик: похоронить сторожа во дворе, который он защищал до самой смерти. Без лишних почестей, чисто из необходимости. При мысли о том Флэй недобро рассмеялся:

— Хоронить кучу мяса по всем церковным канонам? Сжигать устанешь. О, нет. Её можно только закопать… По-дельмейски.

«Оно и проще», — подметила Мелина.

Кто бы спорил…

Сходил в сарай, где отыскал лопату. А после — долго бродил по участку в поисках подходящего места. Где грунт помягче.

Вскопать яму для останков оказалось не менее тяжкой задачей, нежели разделка.

То тут, то там под чёрным покровом лопата упиралась в камни и корневища.

— Чтоб тебя…

Мелина смеялась. Но незлобиво.

Едва закончил, Киаф начал стаскивать куски к месту погребения. Просто скидывал всё в одну кучу.

Казалось бы, кощунство. Но «мертвецам» плевать, церемонии — сугубо заморочки живых. Похороны им нужны больше.

Наконец холодная земля приняла изуродованное, изувеченное, истерзанное тело. Флэй прикопал разровнял почву.

Постарался, чтоб невооружённым глазом нельзя было определить, покоится здесь труп или нет.

Альдред проводил сторожа скупо:

— Земля тебе пухом.

Ему хотелось бы упрекнуть мертвеца в непримиримости. Но усопшие слепы, глухи да немы. Были. А потом в Поломанный Мир возвратился Прародитель.

Ни панихиды, ни надгробия, ни даже минуты молчания. Лишь знаменитые последние слова.

Убрав лопату в сарай, Альдред выдохнул с облегчением.

Настал момент. Надо осмотреть имение на предмет ценных вещей и ресурсов.

Поигрывая связкой ключей на пальце, Альдред прошёл внутрь, как к себе.

Резиденция Барбинов по квадратуре больше походила на дворец беев Сурана.

Архитекторы площадь разделили на множество комнат разного назначения, тогда как этажей с цоколем насчитывалось три. Солидно — для домика-то в горах.

И куда ни плюнь, обязательно найдёшь нечто интересное. Хотя местами львиная доля пространства пустовала: не так-то и много места надо человеку, даже если он окружён челядью и семьёй.

Другое дело — широте мысли, эго и несбыточным идеям на будущее. В конце концов, обживать особняк Барбинам было некогда особо.

Флэй искал, где сможет набрать бадью с кипятком, чтобы счистить кровь, миазмы и весь тот ужас, через который пришлось пройти.

Хотя гармонисты были не из тех, кто моется часто, лишь бы не лишаться благодатного слоя святой воды, Киафа это не касалось.

Ведь сам по себе он теперь — нечистая сила. А намоленная вода подобна кислоте.

«Обхохочешься», — заметила Мелина.

Сейчас ванна послужила бы лекарством действеннее любого другого — что для души, что для тела.

Не помешало бы и поесть, ибо чувствовал он себя так, будто организм понемногу начинал пожирать сам себя.

Изрядно похудел в Саргузах, раз переболел, опустошился и питался крайне скудно.

Так и ноги протянуть недолго.

В имении должна быть одежда: хоть челядинская. Но в идеале — охотничья.

Если шкуру можно оттереть от крови, то постаревшую легионерскую одежку устанешь выполаскивать: дух насилия из неё уже не выведешь. А дыры — не заштопаешь. Из Альдреда портной так и не вышел.

В довесок Флэй мечтал поспать по-человечески. Без шуток. Этот вопрос обстоял особенно остро. Тут наверняка имелись кровати. Да еще какие! Просто грех не воспользоваться благами. Когда еще представится шанс?

Не стоило забывать, это дом Герцога. Старику есть, что скрывать: тайные переписки, висельничьи списки, договора и масса прочего компромата. Обнародуй хотя бы мизерную долю макулатуры, и Барбинов народ бы поднял на вилы. Жаль только, сейчас коррупция людей не волнует.

Какой феодал не любит качественное оружие и крепкие доспехи? Где, как не здесь, в тихой гавани, хранить коллекцию?

— Сдаётся мне, просплю я весь следующий день. Ну и отлично. Могу себе позволить. Лишь бы оставили в покое. Хоть ненадолго.

Альдред много фантазировал, гадая над богатствами да секретами. Пускай. От правды Киаф ушёл недалеко.

Наметив немало точек интереса, Флэй решил насладиться купальными процедурами. Немудрено. Барбин денег не пожалел, чтоб отстроить имение над минеральными водами.

Ларданы исстари славились горячими источниками. Хотя и уступали пальму первенства санаториям под Цимом и варам Лехии.

Горячая вода умеренной солёности била ключом прямо в доме. Над скважиной зодчие и возвели просторную терму.

Уже с порога очаровывая, Флэя встречал густой пар — хоть ножом режь. Вкупе со снабжением от ближайшего акведука, такие удобства не снились и королям к северу: грязь и копоть для них — просто первичный слой кожи.

Расслабиться так и не дали, увы. Ушей коснулся странный звук, отдалённо напоминавший лязг. Словно зверь неустанно рвался из клетки.

— Эт-то ещё что за чертовщина? — насупился Альдред.

— Хочешь сходить и проверить?

Бог Снов явно знал, в чем дело. Но ни за что бы не рассказал.

В памяти всплыл суп из человечины. Гоффредо был каннибал — и, скорее всего, до кучи еще и изверг. Ловил браконьеров, мучил и ел.

Кто бы внизу ни долбился, наверняка был одним из них. На сегодня с Флэя довольно смертей. В пору просто проигнорировать чужие муки. Заняться собой и дать бедолаге умереть от истощения.

Спускаться в подвал Киафа не хотел. Лишь из соображений серой морали решил проведать узника.

Значение не имеет, опасен пленник или нет. Альдред просто подарит быструю смерть. Оставит гнить прям там.

— Ты хорошо подумал? — уточнил призрак.

Создавалось впечатление, будто Мелина чего-то опасается.

Не к добру.

— Да тут и думать не над чем, — буркнул Флэй, спускаясь в цоколь.

— Главное, будь осторожен.

— Всегда осторожен.

Подвал утопал во тьме. Он ведь проходил уже тут. Узник либо спал, либо просто не услышал Киафа.

А когда борьба с Гоффредо закрутилась, завертелась, он затаился. Флэй только вернулся в особняк. И поэтому пленник счёл долгом снова предпринять попытку побега.

Знал бы он, что его жизнь впредь зависит от настроения зверюги куда хуже…

Шаги инкогнито услышал заблаговременно. Затих. Вероятно, посчитал, что это Гоффредо. Как бы не так!

Нужную дверь Альдред отыскал мигом. Стал подбирать ключи. Колупался в замочной скважине. Одним, другим. Ни один не подошёл.

Флэй стиснул зубы. Ему не хотелось перерывать дом, чтоб просто вскрыть потаенную камеру.

Порыв злобы не прошёл бесследно.

Рука стала источать эфир. Зеленая энергия образовывала сноп, что болтался под ладонью на невидимых нитях, будто шар.

Стало душно и не по себе чисто на абстрактном плане бытия. Сокофон снизошёл, даруя разрушительный приём.

Понятия не имея, что это, и как заклинанием пользоваться, Альдред неуверенно поднёс руку к двери.

Глаза округлились. Преграду стёрло из Поломанного Мира, как не бывало. Даже петель не осталось.

Чудо как оно есть.

Сфера онейромантии никуда не исчезла. Ещё отбрасывала свет вкруговую. Эфир подсветил пленника. Точнее, пленницу.

Девушка обомлела, наблюдая магию в действии. Ещё больше её поразило другое: материализовалась она через руку Альдреда Флэя.

Киаф Снов столкнулся с ней чуть ли не носом: такое узкое пространство крылось за дверью.

Это лицо он узнал бы из тысячи. Девушка со шрамом ожидала увидеть кого угодно, только не его.

Альдред неуверенно проронил:

— Ты?..

Глава 18. Злая Шутка Судьбы

Человечество склонно к магическому мышлению. Даже ученые, самые крепкие умы. И дело не в том, что Поломанный Мир насквозь пронизан чарами.

Люди смотрят на вещи глубже, чем подчас требуется. Приписывают явлениям свойства совершенно внеземные, мистические, фаталистичные. Списывают на судьбу.

Так и здесь. Ко встрече не имелось предпосылок.

Путь в горы они начинали из разных точек. А встретились тут. Ещё и при странных обстоятельствах. Возможно ли это?

Оказывается, да. Но ради чего, и к чему это приведет? Стоило выяснить.

Изумрудный свет лёг на кожу узницы, придавая бледности своеобразный оттенок. Цвет необыкновенных глаз подчеркнуло.

Она уставилась обескураженно.

Получается, Верховный не просто так рвал и метал. Не зря боялся.

Ей тоже стало не по себе. На уровне инстинктов. Спаситель мог обернуться убийцей, чуть что не так. И она ждала.

Кем бы ни был капрал ранее, она позабыла его. Размышляла, человек ли вообще перед ней.

— Джада?..

Альдред еще не определился, рад ли её видеть. В отличие от брюнетки он знал точно: перед ним инквизитор.

Угроза. Бывшая или действующая.

Недоверие поутихло. Альдред не стал спешить.

Верде не могла с лёту ответить. В рот затолкали кляп. Руки затекли, подтянутые вверх цепью. Она съежилась, гипнотизируя потупившимся взглядом.

Всем своим видом Киаф давал понять: если гончая не оправдает надежд, он её растворит в Серости. Пускай иной раз Верде вытворяла глупости, дурой не являлась.

Узница сникла и замерла. Не разочарует, клянется и божится, на чем свет стоит.

Флэй доверился и мягко вытащил грязную тряпку, пропитанную слюнями. Та шмякнулась на пыльный пол.

Гончая захрипела и закашлялась. Альдред отошел, внимательно наблюдая.

Придя в себя, Джада выдохнула с облегчением.

— Ты Киаф. Как? Как это возможно? Ты ведь воспитывался в Инквизиции! Неужели…

Она сокрушалась. И сокрушалась бы дальше. Но у Флэя не было времени.

— Это проблема? — говорил грубо, требовательно.

Гончая поджала губы. Слова стоит выбирать тщательно, раз жить хочется.

— Н-нет. Вовсе нет…

Вопросы здесь задавал Альдред. И раз так, осведомился угрюмо:

— Что ты здесь делаешь?

— Я? Я предала Инквизицию. Пыталась бежать. Но попалась. К нему.

Оно и понятно. Альдред призадумался.

Джада ему не враг. Не друг, но и не враг.

— Ты… ты ведь убил его? — не могла не спросить гончая.

Похоже, если бы не Альдред, была бы она изнасилована, разделана и сварена на ужин. Сомневаться не приходилось.

Только теперь что с ней делать?

— Убил. Порубил. Схоронил. Как тебе удалось бежать?

— Пожалуйста. Освободи меня. Я отвечу на все вопросы. Даю слово. Только избавь меня от цепей, молю…

Звенья задребезжали от малейшего поползновения навстречу Киафу. Флэй засомневался. Обстановка не располагала к разговорам по душам. И раз гончая не проявляла враждебность, ей можно дать шанс. Один.

— Если я могу тебе доверять…

— Можешь. Ты можешь, — заверяла брюнетка с кротостью в голосе. — А я… У меня просто нет выбора. Так ведь?

Мелина прошагала к Альдреду, злобно поглядывая на узницу. Прильнула к уху.

— Альдред, я бы не доверяла этой девке. Я уже говорила, что такое отчаяние? Ты ведь и сам прекрасно знаешь, что…

«Разберусь».

— Как угодно, милый, — промурлыкал фантом, растворяясь. Голос её брезжил недовольством. Сокофон не хотел, чтоб Киаф расплескивал внимание на смертных.

Бога Снов должно быть достаточно! Если бы…

С тех пор, как Флэй потерял Ингрид, остро нуждался в подспорье. Дружеском плече. И если Джада смогла бы отыгрывать эту роль, почему бы не пойти навстречу?

— Выбора и правда нет, Джада.

Гончая кивнула. Даже не колебалась. Добрый знак.

— Так за чем бы дело стало?..

Ни инструментов, ни ключей, чтобы избавить гончую от кандалов, не имелось. Флэй пошёл на рискованный шаг: коснулся металла горевшей рукой.

Джада напряглась. И как будто пожалела. Но поздно.

Альдред и не подумал бы ей вредить. Естество противилось убийству брюнетки.

Бог Снов миловал. Касание растворило железо, но плоть осталась без изменений.

Наконец-то Верде опустила руки. Альдред отступил, позволяя ей освоить больше пространства. Эфир потух. Они остались вдвоем в кромешном мраке.

Флэй бессознательно освоил новую величину. Действительно проконтролировал силу, использовав ровно в той мере, которая потребовалась.

Хорошо бы закрепить на будущее!

— Под твою ответственность, Альдред, — резюмировал призрак.

Он не помнил, чтобы спрашивал.

Гончая потопталась на месте. Не могла нарадоваться.

— Что теперь? — несмело осведомилась брюнетка.

— Расскажи мне всё.

Они переместились в кухню. К сожалению, у Барбинов только одна такая.

Суп со странным мясом Альдред выбросил без сожалений. Слил под деревом, бросив котелок там же. Как можно дальше от самого дома.

И правда, кости принадлежали человеку…

Затем он перебрал запасы, чтобы приготовить пищу. Старался не думать, в какой посуде побывали останки браконьеров.

Набрал воды, колбас, чечевицы, корнеплодов, намереваясь изготовить похлебку. Целебную, согревающую.

Брюнетке грех было жаловаться. Она отдыхала, усевшись за поварским столом. Лениво крутила банку с закатанным ягодным отваром, обрисовывая, что упустил Альдред при бегстве.

Киаф занялся готовкой. Не доверял ей до конца и потому держал на виду.

— Точно помощь не нужна? — осведомилась Джада. Какая заботливая!

— Справлюсь, — отозвался Флэй, разжигая очаг.

Её он ни за что бы не допустил до готовки. Деятельность помогала не уснуть. К тому же, всяко проще хлебать суп, который сварил сам.

Не то что бы Альдред был уверен, будто Джада его отравит. Просто Верде с ядами на «ты». Это стоило держать в уме.

Она вела рассказ. О делах Инквизиции, о событиях на Холме, об отступлении.

— Дора не пережила штурм…

Глаза её остекленели, как если бы она снова узрела покойницу.

Альдред и сам стал мрачнее тучи. Смерть каждого в «Фениксе» так или иначе отзывалась болью в сердце.

— Как она умерла?

— Её убили не маги, — продолжала Верде. Всхлипывала, жалея, что повела себя грубо с шифтером. Искренне раскаивалась. — Её убила магия. Она исчерпала запас прочности.

— Этого я и боялся.

— Модрич — ублюдок. Но и Малатеста не лучше. Когда он узнал, что Доры больше нет, и ухом не повёл. Его больше волновали перчатки. Сволочь… Я соврала. Сказала, что они разрушились от перегрузки. Но они у меня. Были. Тот мудак забрал.

«Гоффредо. — Альдред нарезал морковь и картофель. — Надо будет их найти».

— Дора не заслуживала такой смерти, — считала Верде, продолжая тихо плакать. — Она умерла за то, во что даже не верила. Сама себе не принадлежала… И вот, что из этого вышло!

— Её история созвучна сотням, тысячам других.

Счастлив тот, кто пал за свою мечту. Вдвойне счастливее тот, кто ее осуществил.

— Чем быстрее человек это понимает, тем лучше. Главное, убраться восвояси, пока не станет поздно. Она не успела. А тебе повезло.

— Чудом! — шипела гончая. Утёрлась. — Просто… понимаешь, тогда я поняла. Ты был прав. И я подписалась под каждым твоим словом.

Флэй улыбнулся украдкой. Лестно это слышать. Но осознание бессмысленной борьбы за фальшивую религию лучше бы ей пришло гораздо раньше.

— У нас был шанс убраться из Города еще тогда. Всем скопом, — рассуждал Флэй. — Но тогда мы были не готовы. А некоторые и вовсе бы восприняли идею в штыки… Другие — просто бы не дали этому случиться.

— Никого в живых не осталось. Только я. Ты. Ингрид, — сетовала Джада, всплескивая руками.

— Кстати, ты не знаешь, куда она подевалась?

Старые тревоги всколыхнули сердце, пытаясь навязать былой смысл сызнова. Богу Снов это не понравилось.

«Даже не думай. Помни о главном».

Флэй, разумеется, проигнорировал. Он всё ещё больше человек.

— Знаю. Она ведь тоже Киаф, верно? Её схватили, повезли в Вальпергу. Сама Кьяра Малатеста занялась этим, шаболда красноглазая. Ты бы знал, сколько крови она у меня попила тогда, в донжоне…

— Стало быть, она в замке, — резюмировал Альдред, помешивая похлёбку.

На поверхности лопались пузыри. Поленья трещали, выравнивая настроение под трезвые мысли.

Мотивация бороться — вот, чего ему так не хватало.

Следовало оставаться реалистом. Один в поле — не воин. Тем более, против Герцога. Флэй испытывал острую нужду в силе. В подготовке. Лишь тогда он смог бы что-то изменить.

Шутка ли, в моменте он испытал удовольствие от одного предвкушения борьбы. В Поломанном Мире, полном чужих людей, всё еще питал иллюзии. Слепо старался цепляться за тех, кого знал, кто был дорог. Джада — яркий пример тому.

— Видимо, да, — пожимала плечами Верде. — Они уехали раньше остальных. У них было время спокойно добраться. А у нас… нет.

От былых установок Альдред не отказывался. Берег надо покинуть. Здесь ловить уже нечего. Требовалось пространство для роста. Провинция могла его дать.

Киаф стал кивать. Сам себе.

Бога смутило, что наследник покупается на мелочи. Но смолчал. Ничего неожиданного Альдред не делал. Молод еще, глуповат, пассионарен, импульсивен.

Джада подводила к моменту, когда раз и навсегда распрощалась с корпусом.

— Повозка перевернулась. Людей раскидало. Мне повезло. Я приземлилась мягко. Даже головой не ударилась. Точно знала, рядом зараженные. Куча. А те — дальше поехали, вот и думай. Отделалась ушибами и рванула под шумок в глубь района. Тварям было больше интересно скопище тех, кого я бросила. Ими они и занялись. А потом погнались и за мной…

— Как же тебе удалось убежать?

Он взял черпак. Попробовал суп. Причмокнул задумчиво. Не помешало бы еще посолить — и тогда вообще песня.

— Неподалёку протекают каналы. А они боятся воды. Я нырнула и плыла. Течение встало, так что хватило меня надолго. Плыла, пока не наткнулась на бесхозную гондолу. Стало легче. Отгребла на север. Там и рассвет пришёл. Выбралась на сушу и пошла в сторону гор. У меня не было желания ни думать, ни переживать. Как-то всё само случилось. И я не жалею.

Верде хмыкнула, искренне улыбаясь. Ей удалось пересилить привычку, оставить корпус позади.

Говорят, всё хорошо, что хорошо кончается. Встреча с Альдредом, верила Джада, — это к лучшему.

Киаф её спас. В этом сомневаться не приходится. Лишь благодарить без слов.

— Где-то к закату я добралась до этих вершин. Шла то проселочной, то лесами. Сил ни на что не оставалось. Хотелось есть, пить. Просто рухнуть в бурьян и уснуть. Но шла. Чем дальше, тем лучше, казалось. Но… истощенность надо мной зло подшутила. И на что я только рассчитывала?

— О чём ты?

— Я никого не встретила на пути. И мне хватило наивности думать, будто так будет и дальше. Угу. Он появился из ниоткуда. Дождался, когда я присяду отдохнуть. Очень тихий. Навалился. Придушил. И пикнуть не успела. Очнулась уже в цепях.

— Ты вообще понимаешь, где мы?

Верде осеклась. Наклонила голову и выпучила глаза.

— Удиви.

— Это загородное имение Барбинов. И как я понял, тот, кто тебя пленил, был его ключником. Гоффредо. Обычный служка.

Гончая сникла, пытаясь осмыслить сказанное. Как вдруг разразилась.

— Челядь? Обычная челядь? Не говори глупостей, Альдред. Если бы ты только знал, что он делал! При мне! И что он хотел от меня! Ты бы так не говорил, нет…

— Разве у ханжи вроде Освальдо Барбина не может быть полоумный ключник-людоед? Осфен богат на неожиданности. Как правило, неприятные.

Брюнетку осенило.

— Стой, погоди. Получается, ты знаешь, что он сделал с Джусто?

— Кого?

— Джусто. Так мужик представился. Его держали в камере напротив. Мы с ним поговорили. Разок, потом с ним разделались. Когда я появилась, он уже месяц был в плену у этого… Гоффредо. Говорил, что охотился в горах на оленей. Хотел семью прокормить. Дурень. Он даже не понимал сам, кто, где он. Выжил из ума немного. И неудивительно…

— Похоже, не он первый.

— Теперь многое становится ясно… Бородач приходил, рубил ему конечности. Прижигал каленым железом, чтоб не истекал кровью, и уходил. Выхаживал, чтоб не помер. Зачем, что, как — непонятно. Если на мясо…какая гадость!

Ключник любил свежатину на суп. Иначе бы просто закоптил бедолагу. Мерзость.

Гончую передернуло.

— Значит, он его жрал. Жрал человечину. Чудовище…

— Согласен, человеком его сложно назвать. Но правды не отменяет. Браконьера он пустил на мясо. И ты была следующая.

— Откуда мне было знать, что он его… ест. Я думала, он просто… маньяк. Лесной Ученый. Но чтоб до такой степени…

— Успокойся. Его больше нет. Сукин сын зарыт и пойдет на корм червям. Лучше скажи, что он с тобой сделал?

— Я… Кажется, легко отделалась. С момента, когда он убил бедолагу, несколько часов прошло. Пришёл, долго смотрел. Начал трогать. Пытался раздеть. Он хотел…

— Это мы опустим, — настоял Флэй, заботясь о чувствах девушки. С мужчинами ей не везло. Вообще.

Верде выдохнула.

— Ну… Я сопротивлялась. Как могла. Что бы ни задумал, у него не получилось. Потом снаружи донеслись вопли зараженных, и он ушел, закрыл меня. Я осталась. Решила затаиться. А это ты был. Когда шум стих, тогда и попробовала выбраться. Дальше ты и сам знаешь …

Альдред кивнул и принялся разливать суп. Тарелки поставил на стол. Наполнил отваром глиняные стаканы. Пока темно-красный, напоминавший кровь напиток лился, Флэй осведомился:

— Ты спасена. И это хорошо. Но… что ты собираешься делать дальше?

Киаф поставил кувшин подальше, чтоб никто локтем не смахнул.

— Честно, понятия не имею. Я все потеряла. Мне держаться-то и не за что. Просто… просто думала убраться подальше. Там уж решить. И пусть пойдет, как пойдет.

— Это вполне тянет на здравую идею. Я тоже хочу.

Брюнетка поняла: тему Флэй завёл неспроста. Но она терялась, гадая, что он хотел услышать.

— И-и-и?

— Скажем так, — пояснял Альдред. — Мы друг другу вреда не причиним. Это я вижу ясно. И потому предлагаю выбор. Ты можешь двинуться своей дорогой. А я — своей…

— Нет! — сказала Джада предельно твёрдо. — Я не хочу…

— Хм, тогда что?

— Если ты не против, я бы хотела перейти горы с тобой. Думаю, мы оба выиграем от этого. А после… я и загадывать не хочу, Альдред, — искренне говорила Верде.

Ей было страшно. И плен уверенности не прибавил. Прям как Флэй, Джада отвыкла от внешнего мира и тонко ощутила свою несостоятельность в нём.

— Так тебе всё равно, кто я?

— Может быть, Малатеста прав насчет тебя, и ты опасен для Запада. А я — просто не осознаю этого. Да и не хочу. И без того тошно. Однако… ты же знаешь, мы с тобой прошли бок о бок немало. Я тебе скорее доверяю. И надеюсь, ты тоже мне доверяешь. Неважно, Киаф или нет, что это значит вообще. Если мы сможем ужиться в одной лодке, я не подведу тебя. Клянусь.

Она сумела подобрать нужные слова.

Альдред не стал бы держать Верде рядом долго. Это и не нужно — ни ей, ни ему. Переход через Ларданы у них бы не занял вечность. Как только их обуви коснётся трава по ту сторону хребта, они решат, расходиться или нет.

План устраивал Киафа. Он кивнул и сказал, отхлебнув ягодного отвара:

— Хорошо. Давай сделаем это вместе.

Они принялись мерно поедать запоздалый ужин. Беседовали обо всем и ни о чем.

Глава 19. Искры

За ужином Альдред открылся в ответ. Хотя это как посмотреть.

Киаф опустил многие моменты. Ни слова про Сокофона, Мелину, замыслы Культа. Оставил голый скелет и предстал перед Верде невинной овечкой. Жертвой обстоятельств.

— Ну и дела! Так что ты думаешь со всем этим делать?

— Если бы я знал, — Альдред оглядывал руку. Впредь она не источала эфир. — Понятия не имею, кто я и зачем. Для чего дана мне сила — тоже. Да и важно ли это? Я просто хочу убежать. Как и ты. Чтоб инквизиторы не добрались. И я наконец-то смог выдохнуть.

Врал. Ей. Самому себе. Богу Снов. Но Сокофон снисходителен, даже не брал всерьез рассуждения потомка.

— Мне кажется, однажды ты найдешь ответ. Только… вряд ли тебе он понравится. Возможно, ты не сумеешь его принять. И неважно будет, надо оно вообще или нет.

— Как знать.

Флэй взял стакан и осушил залпом.

Джада успокоилась. Она не замечала в компаньоне чего-то божественного. Фокусы его пока слабо отличались от обычных онейромантских.

Это пока. Кто знает, как далеко Альдред зайдет.

Так или иначе, они сумели спеться. Это главное. Не думали особо о прошлом и настоящем. Просто смотрели в будущее.

— Ладно. Поздно уже, — подытожил Флэй. — Этот день уже должен закончиться. Надо и честь знать…

— Хорошо, — не стала спорить Верде. Она подперла запястьем голову и, сонная, смотрела, улыбаясь. — Ты сразу на боковую?

— Сначала мне бы освежиться в терме, — посетовал Киаф и почесал затылок. — Воняю, как болотный чёрт.

— Иди первый тогда. Ну а я пока посуду помою, что ли…

— Это не наш дом, и ты не обязана, — рассмеялся Альдред.

— Знаю. Но кто может сказать, насколько мы тут задержимся? — рассуждала Джада, уходя. — Считай, это моя благодарность за сытный ужин…

Флэй заулыбался. Когда она ушла, он хмыкнул:

— Что за девушка…

Лучше бы молчал. Поодаль увидел Мелину, злобно скрестившую ноги. Смотрела, красная, как рак. Альдред вскинул подбородок. Призрак не ответил.

— Вот и поговорили, — буркнул Киаф, удаляясь.

Затворив окна в особняке и затопив печь, Альдред прошел в купальню. Скинул одежду. Тут и останется.

Уже стоя, в чём мать родила, со спокойной душой погрузился в горячую воду, жадно принимая тепло. Ему этого так не хватало!

Боль в мышцах сходила на нет. Ноющие суставы успокаивались. Попивая из ковшика холодную воду, Флэй чувствовал себя на седьмом небе.

Телом.

Разум, отвыкший от праздности, выстраивал стратегии.

«Тут столько всего. Похоже, Барбин просто не знал, с чем столкнулся Город, и только поэтому выбрал Вальпергу.

По мне, здесь пережидать эпидемию гораздо безопаснее и приятнее. Да что там —конец света! При условии, что никого лишнего рядом нет. И не придётся без ума бродить по лесам.

Даже не хочется уходить — всё есть. Больше, чем хотелось бы. Но оставаться нельзя.

Возьмём самое ценное — выдвинемся дальше. Понять бы ещё, куда и как…»

Альдред хотел нырнуть под землю — и это он, клаустрофоб. У Джады имелся иной план, более сносный: прорваться через Облачный Перевал, который связывал побережье с Купольным Лесом. Чем черт не шутит.

Распарившись, Альдред вынырнул из купальни. Горячая вода заструилась по изгибам тела, усеянного шрамами. Любой бы по ним заподозрил, что это убийца. Матёрый не по годам. Гроза гулей и магов.

Жаль. Слишком мало в нём осталось от того юноши. Романтика. Лба, пышущего здоровьем. Он познал, почем фунт лиха. И это отразилось на глазах, коже, голосе.

Киаф обтек и прошёл к лоханям, счищать луффой верхний слой кожи, смешавшийся с грязью, кровью и прочими субстанциями.

Мыла было вдосталь, и его Альдред не жалел.

«Если верить карте, в этой части хребта владения феодала примыкают к Западному Обходу. Предположим, что Джада верно подметила шанс. Тогда… считай, нас и след простыл.

Одна беда: сейчас там и без чумы проблем хватает. Море бороздит столько кораблей. Герцога, короля Оттоне. В течение последних месяцев должна была начаться война. Как бы… она уже идет. Просто осталась в холодной фазе.

Теаполь опять пытается откусить немного плодородной почвы и прочих богатств с поголовьем крестьянства. Эта война уже, наверное, лет сто назревает — и неизвестно, когда и чем всё кончится.

За Ларданами армии двух венцов проводят учения уже не первый год. Оттоне совсем не дает расслабиться Барбинам.

Войска Герцога приходят, сторожат границу, отваживают неприятеля, как шакала. Стреляют из пушек в сторону их берега. Гонят прочь.

Затем Теаполь снова приходит поиграть мышцами. И так по кругу. Бесконечная провокация.

Пока два венценосца выясняют отношения, в Южной Илантии бал правит анархия. Дора об этом рассказала бы поподробнее. В теории легко затеряться, залечь на дно.

Но вот незадача… О том, чтобы просто выдохнуть, не может идти и речи в Новых Королевствах. Молва ходит быстро — плавали, знаем.

Нигде житья не будет. Инквизиция просто не даст.

Что остаётся? Ифриты и сарацины за Пиретреей? Те же яйца, только в профиль. По-своему отморожены, даром что живут в пустыне.

Деспотат? И ради чего тогда я отпинывался? И потом, сначала попробуй доберись. Может, меня бы и правда приняли там со всеми почестями, да только Калиополь с этим Суранским Султанатом — тоже не оазис.

Новая Дельмея? Они вплетены в Новые Королевства ровно так же.

Есть ещё места, и много. Но что язычники, что Чайные Царства, что серо-буро-малиновая братия рас к выходцам с Запада относятся, как к обезьянам.

На выходе — лучше сразу в петлю, чтоб не мучиться».

Всё не то и всё не так. И где тогда искать покоя? Правда ли вообще за Океаном лежит земля обетованная?

Итог неутешительный, но с реальностью соотносился он мало.

— Ох, ну-ну. Коней-то придержи, в самом деле, — возразила Мелина ехидно. — Я всё понимаю. Твоё тело — твоё дело, и прочее. Но ставить на себе крест перед лицом трудностей — просто глупо. Попытка не пытка. Хочешь горькую правду?

— Вещай.

Альдред поднял бадью с холодной водой и окатился, смывая пену. Следом опрокинул на себя теплую. Всё это стекло в сток, образуя подобие воронки.

— Нет нужды в конкретном месте. Твоя судьба сама тебя найдёт.

Опять двадцать пять.

— Неужели? — нахмурился Альдред и потянулся к полотенцу.

Выгнулся, задрал подбородок, принялся просушивать волосы, попутно массируя стонущую голову.

— Думай, как обеспечить безопасность, сколько угодно. Но морочить себе голову лишним… зачем?

— К чему мне весь этот фатализм? Я просто бегу. Подальше. От себя, от прошлого, от разрушенных надежд. Естественно, мне кажется, что на краю света полегчает.

— Обычное смертное заблуждение. Твои раны свежи — это правда. Но не более. Сколько ни уносись вдаль, а себя с собой тащишь.

Эту мудрость озвучивать быстро стало моветоном.

— Твои воспоминания, ощущения, ответы на действительность — это и есть ты. Хочешь, чтобы муки сошли на нет, — просто живи. И по мере того меняйся. Всё просто. Только вот… это не значит, что не прибавится новых сожалений.

— Замкнутый круг выходит.

— Это жизнь, — рассудил призрак.

— Ну и побоку, — угрюмо отозвался Альдред.

Отложил полотенца и сел на лавочку отдохнуть.

— Иллюзий я с детства не питал. Уже тогда понял: всё, что я переживаю, — это бремя. Лямка, которую придётся тянуть до гробовой доски.

— Что за верблюдская философия? Научись развлекаться!..

— «Верблюдскую» жизнь мне и пророчили. Ничего лучше ждать не приходилось. Немудрено, что я так вгрызся в Инквизицию. Ну а теперь всё по-другому. Я это чувствую,

Флэй шёл в предбанник, где его ожидали вещи, позаимствованные у самых разных господ, гостивших в имении.

— Что же касается развлечений… Поживём-увидим. Выбор невелик. Ты уж подсказывай, раз толк знаешь. А то мне лично совсем не до веселья.

Никто в мире, зная, что к нему подселился небожитель, не осмелился бы высказать нечто подобное «древнему Злу». Никто, кроме Альдреда.

Слишком подавлен жизнью оказался, чтобы следить за языком и играть в вежливость. В конце концов, это Сокофон задавал настрой. А его потомок — просто подхватывал.

Острое словцо пришлось Богу по вкусу.

— Можешь не сомневаться. Помогу, чем смогу!

— Да я-то что… Охотно верю.

Пора одеваться.

Тем временем и Джада помылась. Выпорхнула из купальни, направляясь в зал. Флэй слышал, как она поднялась на второй этаж. Видимо, сержанту ещё только предстояло выбрать одежду. Среди кучи дамских платьев.

У Альдреда всё обстояло куда проще. Он вырядился как охотник-любитель.

Новые брэ и портянки. Штаны, сшитые небрежно из нескольких кусков грубой кожи — эдакий привет из Тёмных Веков, которые имели место до сих пор чуть ли не везде к северу от Ларданов. Льняная красная камиза, которая бы грела и давала коже дышать. Охотничий кушак с золотой пряжкой с вытравленной мордой лесного кота. Тёмно-синяя стёганка, набитая конским волосом, — в горах самое то. Перчатки из чёрной лайковой кожи.

Большего и не надо.

Шляп Флэй носить не любил, поэтому просто зачесал отросшие волосы назад. Щетину сбрил. К лучшему, стоит сказать. Борода еще только проклевывалась, поэтому об отращивании даже говорить рано. Всему своё время.

Был готов. Пошёл на поиски Джады. Хотел попрощаться перед сном.

За окном края туч опалило восходящее солнце. Что спи, что не спи, циркадные ритмы сбиты в край.

К подбору наряда она подошла со всей ответственностью. Привычки в одежде у неё инквизиторские.

Шкапы битком набиты были камизами, ночнушками, воздушными брэ, будто на вырост, — до колена и всё короче, короче. Обыкновенный атрибут барышень — от селянки до аристократки.

Такое беглянка ни за что бы не примерила: согласно идеалам Инквизиции, одежда хоть и не должна сковывать движения, следует носить такую, чтоб служила слоем кожи.

Это стандарт сообщества.

Пришлось обыскать гостевые комнаты, где укладывали спать высший свет. Именно здесь можно было найти облегающее белье, не создающее ненужных складок.

Носили его, разумеется, в тайне от Церкви, во избежание косых взглядов от святош и ханжей: всё-таки считалось аморальным, похабным, развратным.

Имелись свои любители.

Стоило помнить, что сливки общества, несмотря на церковные догматы, ни в чём себе не отказывали. В том числе — в еде.

В поисках Джада провела битый час, пока не наткнулась на комнату, закреплённую за некой дамой. Очевидно, она добровольно пошла на инвазию кишечными паразитами. Ради лучшей фигуры на фоне более дородных сверстниц-развратниц.

По-другому её гипотетическую худобу не объяснишь.

Хуже всего то, что особо прикрываться синьора не спешила, либо просто сэкономила на ткани. Зато на красителях и материалах — отнюдь.

Шёлк и сатин благородного синего, королевского пурпурного, ночного чёрного и изумрудно-зелёного цветов.

Этим незнакомка изрядно повеселила простую девушку со шрамом.

— Ишь какая набедренная повязка!

Но дарёному коню в зубы не смотрят. У этой же дамы нашёлся пожизненный запас льняных чулок. Тоже красочных. А также корсеты, довольно любопытные заколки и гребни на первое время, чтоб отросшие волосы не кололи глаза.

Более строгие бархатные сорочки прилагались, но в совершенно другой комнате, где гостила условная монашка.

На платья, будь они простые крестьянские или нарядные дворянские, сержант не смотрела: в таких особо не побегаешь.

Походные штаны, высокие сапоги, перчатки, ремень с простой пряжкой и добротную охотничью куртку из выделанной оленьей кожи пришлось позаимствовать у энного малолетнего дворяшки.

Мыслили Альдред и Джада в этом плане одинаково.

Видать, юноша составлял компанию Барбинам в охотничьих угодьях. Как и толстозадые дворяне, просто стоял рядом и сам не охотился. Живая мебель — к тому же, еще и пьяная.

— Очень уж ты кстати забыл своё барахло, мальчик.

Имение одарило беглецов одежкой с ног до головы.

Стоя нагишом перед зеркалом, Верде оглядела себя задумчиво. Дни в Мёртвом Городе сказались и на ней. Хотя, если не считать шрам, её пожизненное уродство, она была всё так же молода и прекрасна. Цвела и пахла.

Альдред не кричал её. Просто ходил туда-сюда, пока не набрёл на нужную комнату. Остановился в дверном проёме, обнаружив спутницу в середине процесса.

Верде как раз натягивала нижнее белье на бёдра, даже не подозревая, что за ней подглядывают. Флэя приятно взволновало. Плоть призывала зайти.

Но юноша умел держать себя в узде: достаточно умен и силен волей, закаленной годами в лоне Церкви.

Всякий раз он поражался себе, своей слабости, жажде низменного, обернутого в возвышенное. Любил он женщин — и любил сильно, хоть и не абы какую.

Но здесь поймал себя на шальной мысли: не до любви ему. Во главе угла оказалась приземленная жажда соития.

На губах заиграла улыбка. Альдред смеялся над самим собой тихо. Журил, сравнивал с животным. Но он ведь нечто большее — человек сознательный.

И тем не менее, стоял, где и был. Наслаждался, лицезря изгибы Джады. Как она вьётся, пытаясь влезть в новую одежду. Едва потянулась к штанам, глянула в зеркало. Замерла, увидев Альдреда в отражении.

Вздрогнула боязливо. Не успев надеть что-либо, кроме вопиюще откровенного белья, брюнетка повернулась к нему.

Чёрный шёлк так выразительно подчеркивал её бледную, притягательно чистую кожу. Порождал соблазнительную тайну.

Ей хватило смелости поглядеть в глаза Флэю, но без ожесточенности. Губы дрожали.

Можно было подумать, ей самой стало любопытно.

Пока не спросишь, не узнаешь. Так или иначе, нарушить тишину не отважилась.

Всё так же стояла, особо не прикрывая тело. Альдред отказал себе, не желая повторять ошибок, совершенных с Марго.

Это лишнее.

Киаф улыбнулся незлобиво.

— Доброй ночи.

С этими словами он ушёл.

Верде будто облили холодной водой. Она вздрогнула, оправляясь от напряжения. Проронила еле слышно:

— Доброй.

Альдред не слышал. Отошёл далеко. Верде продолжила одеваться, смакуя наэлектризованный момент по новой в мыслях. Понимала, что ей не хватило эмоций. И если бы подвернулась возможность, она бы хотела получить ещё.

Глава 20. Бред Сумасшедшего

— Глаза не истёр, я надеюсь? — проворчала Мелина и уселась на комод. Нервно болтала ногой, испепеляя взглядом.

Тот моргал, смотря будто сквозь неё. Манипуляции не пронимали: у половых отношений есть и обратная сторона медали, да только у Альдреда живого места на душе не осталось.

Сохранял холодность. Лишь сказал отстраненно:

— А что? Ничего не произошло.

— И хорошо! — Мелина задрала нос. Губы скривились в отвращении. — Тебя бросает из крайности в крайность. Сосредоточься.

— Я? Предельно бдителен. И сосредоточеннее меня только висельник.

— Ладно мне врёшь, я всё вижу. Но ты ведь и себе врешь, не краснеешь.

— Да что я там не видел? — рассмеялся Флэй.

Разозлил он призрак не на шутку. Мелина растворилась в пространстве и времени.

— Быстро сдаёшься, — отметил Альдред, идя дальше.

Спустившись, проследовал в подвал, чтобы изучить подетальнее. Похлёбку и ягодный отвар они с Джадой приговорили. Не помешало бы подготовиться к следующей трапезе основательно.

Ещё здравствуя, на месте Гоффредо не сидел. Помимо скудных бобов и круп на воде он то и дело заглядывал в сад, где срывал фрукты. Помимо груш Барбины выращивали вишню, сливы, персики, инжир и орехи.

По совместительству ключник ещё и занимался засушкой свежих плодов. На кухне стояло немало тазов, набитых сухофруктами.

Но были и свежие. На них Альдред и положил глаз.

Интересовала его в первую очередь пища более существенная, с пылу, с жару. И хотя валился с ног, терма заметно освежила Киафа.

Альдред быстренько сгрёб в одну кучу то, что предпочел бы видеть завтра на столе. Кто возьмется за готовку теперь — вопрос десятый.

— Вот это я понимаю «богатство»!..

Немного отдохнув, направился на второй этаж, где в дальнем конце коридора находился выход на мансарду.

Там же — кабинет и спальня Герцога. Подозрительно небольшая относительно общей площади.

Место надлежало детально осмотреть: местный арсенал оказался воздушным замком. Точнее, музеем пёстрых парадных доспехов и складом охотничьих приблуд — луки, стрелы и снова луки.

Ничего полезного или подвластного руке Флэя.

Разве что кабанье копьё утащить. И то — спорно. Утро вечера мудренее, и лучше досконально там порыться при свете дня. Вполне могло статься, что завалялось и нечто интересное.

Гоффредо, как верный пёс, притащил химерит в кабинет хозяина. Флэй мигом прибрал их к рукам.

— Думаю, Джада возражать не будет…

— Думаешь, они тебе в прок пойдут? — насупился призрак, держась поодаль.

— Что? Нет, что ли?

— Без понятия.

— Вот и проверим эмпирически.

Покои Герцога выглядели, как тысячи других, если отбирать среди феодалов. Каждый повторял, что мог, за другим. И Барбин при лучшей инфраструктуре в Илантии не особо отличался оригинальностью.

Он — кто бы мог подумать — обожал портреты себя молодого, своих детей и просто семейные.

Сюда Альдред пришёл с одной-единственной свечой. В свете одинокого пламени плясали тени, представляя норманнскую династию в печальном свете.

Что касается молодого Освальдо, глядя на него, Флэй не мог сказать, хорошо ли он сохранился, усох ли, будто старый бук: вблизи его не видал.

Надеялся, что и не увидит.

Портреты разбавляли абстракция и пейзажи. С первой всё просто: сплошные головоломки для ценителей, которых из себя строили феодалы.

Впрочем, во многом художники, породившие массу культурных нечистот, просто были то бездарями, то душевнобольными, то всё вместе.

С классическими пейзажами дела обстояли получше: строгость и аккуратность, броская детализация.

Эти покупали и вешали охотно, и даже заказывали реплики.

Разумеется, те и другие Барбин, держа марку «праведного гармониста», разбавлял религиозными шедеврами.

Все из увиденных Альдред знал, но не сказать, что восхищался сюжетами.

«Солнечная Ночь» повествовала о суде над огнепоклонниками в Вестании: верующие люди там отличаются суровостью, ксенофобией и лютой агрессией на любой чих со стороны иноверцев. Особенно в глубинке. На побережье люди помягче, посвободнее, поснисходительнее.

Всё одно.

Когда по королевству прокатилась жутчайшая засуха, взор их пал на миролюбивых бородачей, славивших Солнце как жизнетворный очаг Вселенной.

За одну ночь все огнепоклонники шагнули в костёр, исчезнув с концами. Сколько древесины ушло, чтобы их прах ветер унёс прочь из Королевства, страшно представить.

Но местные глубоко призадумались о своей озлобленности, когда после засухи наступила морозная зима, при том что дома топить оказалось особо нечем.

— Очередная история одной глупости.

— Религиозного фанатизма, — поправил Сокофон.

— Или так.

Ведь не поспоришь…

Здесь же нашлись «Мытарства Хрозовы» о его шествии через пустыню в Города-Оазисы. Говорят, именно тогда, на издыхании, он узрел Свет и Тьму.

Нынче закулисье картины казалось просто красивой легендой. Ибо Дюжина Столпов написана, может, и пророком, но не по «первой памяти».

Наибольшее внимание привлёк «Танец Костей». Картина-пророчество, как её называла Кайя.

Художник нарисовал Вечный Город Цим, объятый пламенем, где по улицам свершались праздничные шествия. Ни одного человека из плоти и крови. Одни скелеты.

— Помнится, так Мариотти видел Апокалипсис и крах Церкви. Мертвецы покинут могилы и призовут к ответу неудавшихся праведников, а город Цим погрузится в вечный мрак. И тогда наступит закат всех цивилизаций Осфена.

— Якобы нежить поглотит весь мир? — осведомился Бог Снов настороженно.

— Что-то вроде того…

— Этот рисовальщик прямо в воду глядел, — недобро усмехнулась Мелина. — Откуда, спрашивается? Надо будет спросить, если наткнёмся на него в новом воплощении.

— Пророчество сбылось. Пока только в Саргузах, — рассудил Киаф.

Шутку тёмного попутчика он пропустил мимо ушей — и очень зря.

Невдомёк было, что Сокофон ссылался далеко не на чуму.

Два шкафа — платяной и книжный — теснили письменный стол. Подобно феодалам первого сорта, Освальдо учился грамоте и держал библиотеку, завязанную на специфических темах вроде философии, юриспруденции, новаторстве и истории, а также военном деле.

Читал он их, укрывал внутри письма от любовниц или просто тешил самолюбие фактом наличия, — вопрос открытый.

Важно другое — рабочее место пребывало в абсолютном хаосе, захламлённое горами писем. Их было настолько много, что любой другой, только взглянув, плюнул бы и не стал совать нос в чужой вопрос.

Любой, но не Альдред.

Умостил свечку в канделябр и уселся за стул с мягкой обивкой, стал перебирать корреспонденцию, ориентируясь по датировкам. Он, будто залихватский марафонец, пробегал взглядом по строкам, выискивая слова-ключи.

Те, которые могли быстро передать суть письма. Этот навык он приобрел в ожидании испытаний по теории перед принятием на стажировку в Инквизицию.

— Век живи — век учись, — поговаривала Кайя.

Внимание привлекло одно из нескольких писем, полученных незадолго до начала мора. Что примечательно, отправлено было из Цимской Школы Чудотворств. Подписал его тот же человек, что и Модричу.

Курцио ди Джойо.

И если переписка руководителя отдела с архимагом, в целом, — в порядке вещей, то в случае с феодалом дело нечисто.

«…Ваше Сиятельство, мы всецело осознаём Вашу обеспокоенность по поводу строительства Периметральной Стены, и мы делаем всё возможное, чтобы это начинание увенчалось успехом, а проект был сдан к середине лета. К сожалению, мы не можем сдвинуть сроки.

Вины, окромя случая, ничьей здесь нет. Чтобы вытесать каждый каменный блок в Новой Дельмее, чтобы его доставили в Вечный Город, чтобы мы подобрали равносильные заклинания и правильно укрепили каждый силовым полем, чтобы блок попал в Саргузы, и уже ваши зодчие положили его, требуется время.

Избыточное финансирование с Вашей стороны, увы, дело не ускорит. Проект и без того самый дорогой и амбициозный среди тех, за которые мы брались по частному заказу. Это вызов для нас лично. И поверьте, Папа не обрадуется, если узнает, чем мы здесь промышляем. Вас ждёт анафема — и это не так страшно, как лишиться головы, чем рискует уже наша Школа.

Процесс тянется из недели в неделю вот уже шестой год. Если бы не близость пунктов переправки к морям, мы бы потратили вдвое, если не втрое больше времени. И уверяю Вас, осталось немного. Ближайшая партия прибудет к Вам в четвёртой декаде лета, последнюю — самое долгое, вышлем к началу осени. Так, финальный участок стены на Западном Обходе будет достроен.

Согласно донесениям посла при Папском Дворце, Король Оттоне ещё нескоро продвинется дальше пролива: поставки зерна из Багранто задерживаются. Кроме того, Нирению и Верхнюю Аштию в последнее время одолевают язычники с Севера. Вероятно, далее они поплывут на юг. Так что бояться Вам нечего. Время есть.

К слову, в нашем мире — и особенно в нашем деле — всегда важны гарантии. Так вот гарантия, что теаполитанская армия никогда и ни за что не проберётся в Ларданы, — сто процентов. Клянусь добрым именем нашей Школы.

Убедительная просьба проверить наличие всех строительных материалов и магических артефактов, которым сопутствует данное письмо. По списку Вам должны были доставить…»

Альдред убрал письмо.

— Не понял… Что?! — осекся он и выпучил заспанные глаза.

Бодрость мигом возвратилась.

— Что? Что такое?

— Этот сукин сын… — буркнул Флэй, сжимая на столе кулаки от злости. — …строит стену вокруг Ларданов! Целого Герцогства!

Внезапный порыв истерии хлынул в мансарду.

— Проклятье! Он же нас всех тут запрёт! Вариться в собственном соку! С заражёнными! Чёртов придурок… Людям некуда будет деваться. Уже некуда. Никакого Короля Теаполя тут не надо — все передохнем!..

Больше Альдред ничего не говорил, схватившись за голову и утопая в размышлениях. Ничего хорошего не вычитал.

Воцарилась пауза.

— И как ты так читаешь, растяпа, — сетовала Мелина. — Ну вот же, что-то написано про Западный Обход…

— Ты знаешь, что это такое? — огрызнулся Альдред.

В ответ — молчание, полное непонимания.

— Мы примерно здесь сейчас и находимся. Эта часть Ларданов прямо примыкает к Теаполитанскому Королевству… Либо ты идешь туда, либо ныряешь в море. Всё!

— И-и-и?..

— Когда-то давно Старая Империя проложила здесь немало горных троп. Крайне узких, но достаточных, чтобы гонец быстро проскочил и передал послание. Но есть загвоздка. Даже две. Во-первых, сейчас уже не установить, куда какая ведёт. Некоторые — вообще спускаются вниз, прямо на задворки Провинции.

— А там что?

— Там тоже Западный Фронт, причём срединная часть. Можно было бы туда урвать когти, если бы не открытые пространства. Это рай для заражённых. И я уверен, караваны понеслись именно туда. Появляться там в ближайшее время — верная смерть.

— Все варианты хороши.

— Пока ты жив — да. И всё равно, горными тропами уже никто не пользуется. Есть горный перевал, о котором говорила Джада. Связывающий Город с Провинцией, и уже оттуда — выход по проливу в Теаполитанское Королевство. У Ларданов нет нужды в опасных коротких дорогах: есть Море и есть торговые пути вдоль рек в долине. Соваться на тропы — самоубийство. Остаются только Облачный Перевал… и шахты.

А остальные отходные пути этот Герцог, чтоб его мать обратно родила, залатал!

— Если ничего не остаётся, стоит рискнуть. По логике, раз уж велась активная застройка стены на Западном Обходе, предпочтительнее залатать тот промежуток, где может пройти целая армия. Например, вдоль реки…

Флэй призадумался.

«А ведь и правда…»

— Раз на горных тропах любой ногу сломит, чего и говорить об этом вашем Короле Теаполя, стоит подняться повыше. Ещё выше. И ещё выше.

Скрепя сердце пришлось признать: тёмный попутчик прав.

— Пожалуй. Невовремя, конечно, Барбины решили обезопасить власть от короля Оттоне. Непонятно только, откуда он взял столько денег. В Герцогстве хорошая экономика, но казна не такая большая. Если кто и был богаче феодала, так это банкирские кланы… Только задекларированного серебра и золота у них имеется на отстройку ещё одного Цима.

Размышления оставили неприятный привкус, наталкивая на бредовые подозрения.

— Неужто местные промышленники и финансисты проспонсировали это дело? Зачем? Решили выкупить бездействие властей? Защитить капиталы? Обезопасить себя от убытков, сопряженных с войной на заднем дворе?

— Деньги правят миром, что бы святоши Церкви ни говорили.

— Иначе не объяснить. Если верить чудотворцу, то средства были вложены колоссальные. Всё равно, что Герцогство налоговой раздеть догола на целое десятилетие…

— Хочешь сказать?..

— Ничего не хочу сказать. Просто кажется, что Барбин — сволочь похлеще, чем представлялось. Ему ничего не стоило переприсягнуть королю Теаполя, чтобы сохранить имеющийся уровень власти. Либо он возомнил себя не то царём, не то богом, либо здесь что-то более прозаичное, но тайное.

Может, герцог якшается с демонами. Ведь с графиней Капоцци Барбин особенно тесно дружил… Эх.

Одно ясно: ублюдок он. Вот и всё!

— Уж не думаешь ли ты, что он знал или поспособствовал гибели Саргуз? Тоже подсадная утка «тварей из Тонкого Мира»?

— Я не исключаю. По крайней мере.

Открытие подожгло пятки. Флэй ощутил второе дыхание, острое желание перерыть ещё свежих бумаг, чтобы лучше разобраться в ситуации.

Но увы, не нашёл ничего.

— Проклятье! Бесполезно…

Очевидно, кое-что Герцог таки сжигал.

За окном с гор волной опустился порыв ветра. Заплясала окрестная хвоя.

Альдред выглянул в круглое окно мансарды.

Тучи постепенно светлели, расступаясь перед солнцем. Должно быть, Верде уже спала.

Стало зябко, и Альдред зевнул. Совсем выбился из сил.

Взяв канделябр, Киаф спустился обратно на первый этаж и пробрался в облюбованную мелкую комнатушку рядом с печкой — самое тёплое место в доме.

И ведь досталось оно просто кому-то из слуг. Может, как раз кочегару. Во всяком случае, дух его здесь не витал.

Не снимая одежды, закрылся, улегся в постель. Ещё долго ворочался, думая, как быть и как много он потерял, при этом получив невесть, что.

Особенно горше воспринимался факт: обратной дороги нет, и весь Поломанный Мир ему враг. Просто из-за темной родословной.

Иной раз у него с век срывались тихие, одинокие слёзы отрицания. Непроизвольно, вымученно. Плакать естественно, от души не умел. И в этом помогал себе сам.

Тяжкие воспоминания и осознание себя в обрыдлом пространстве и паршивом времени подстёгивали убраться подальше от Саргуз и Ларданов.

Он это сделает. Завтра же.

Возможно, лишь затем, чтоб набраться сил и вырвать Ингрид из лап Инквизиции.

Сокофон всё видел и чувствовал, но не вмешивался, не давил.

Размышления завели так далеко, что Флэй растворился в потоке сознания, предавшись беспамятству.

А последнее, что он слышал, — нежный голос Мелины. Призрак чмокнул его в лоб, запустил, гладя, руку в волосы и прошептал:

— Спи спокойно.

Флэя ждали холодные просторы Ледника.

Глава 21. Тропы Отчаяния

Центиман стоит особняком среди прочих гор. Своё злое имя он получил неспроста. Это последний пик, на который бы отважился подняться человек.

Близость к Экватору не играет роли. Что зимой, что летом вершины его скованы льдом, заметены снегом. А ветра настолько яростные, что пробирают до костей. Даже в самые жаркие месяцы небесное светило не может растопить покровы.

Облака проходят сквозь верха Центимана туманом. Гора царапает крышу Поломанного Мира. Как если бы сам Осфен пытался дотянуться к Свету с Тьмой.

Жизни там нет. И пик неприветлив к редким гостям. Большинство смельчаков навсегда осталось там: не совладали с вызовом, который сами же бросили. Вернулись считанные единицы. Не люди — легенды, либо гнусные лжецы.

Лавины, нехватка воздуха, хрупкая горная порода, покровы, скрывающие провалы в расщелины, откуда не выбраться.

Многие и этих ужасов пика не застали живьём. Собачий холод скашивал их ещё на подходах. Что бы ни притягивало шальной люд к Центиману, они усеивали заснеженные скалы и горные тропы. Шли, чтобы однажды окоченеть и рухнуть. Остаться навсегда.

Такого внимания к скромной, нелюдимой персоне гора не получала никогда прежде. Мор толкал горожан пойти на безумство. Провинцию с Мёртвым Городом разделяли естественные и рукотворные преграды.

За шанс выбраться несведущим оставалось только потягаться с горой, обманчиво свободной. И проиграть, скорее всего.

Кадавры лезть следом в царство нескончаемой зимы не спешили. Им и внизу неплохо кормилось.

На горных тропах глазам путника представали десятки, если не сотни бедолаг. Мужчины, женщины и дети, заметенные снегом, покрывшиеся инеевой коркой. Их сладкая жизнь в Саргузах закончилась навсегда. Они предстали перед жестокой природой совершенно нагими и беспомощными, за что и поплатились.

Горожане от нищего до богача, замерзшие насмерть. О, нет. Их участь — не про него. Альдское воспитание в среде охотников и лесничих, ценнейший егерский опыт, кампания в Заниведах не позволили бы погибнуть так нелепо. Кто-кто, а он, поднимаясь на Центиман, знал: переживет и выживет.

Иногда люди возвращаются с того света. Совсем не обязательно в обличии кадавров или трупами на поводке у некроманта. Некоторые буквально рождаются заново.

О себе Йенс Крёгер не мог сказать подобное. Агент просто знал, и знал точно — теперь он другой человек. Да и человек ли?

Йенс и сам поверил в свою смерть. В конце концов, ничего такого ему ещё не доводилось испытывать.

Неоткуда было выяснить, какой у антидота принцип действия. Мало кто сталкивался с ликантропией, и мало у кого получалось победить проклятие. Вколоть взвесь по инструкции ума много не надо.

Совсем другое — прочувствовать чудо-зелье на собственной шкуре. Отыскать силы, чтобы наконец-то победить внутреннего зверя.

Кто бы ни взглянул на него тогда, посчитал бы трупом. Но ни один бы не догадался, что происходило в голове Крёгера.

Особое состояние агонии, пограничное с клинической смертью. Самовоспламенение мозга.

Волкодлак видел образы из прошлого: семью, родное покосившееся шале, зверя, что явился на порог и пролил родную кровь.

Перевертыши разные бывают. Этот был особенный. Дело даже не в росте, нажитом годами плодоносной охоты. Белая шерсть, удачно сливавшаяся со снегом в лесу. Зверь забрал всё. Сам — погиб телесно, только не духовно. Проклятие пало на Йенса.

Эстафета продолжилась.

Воспоминаниям сопутствовала доселе непознанная боль. Как если бы зверь снова драл Крёгера на тряпки, а через раны проник яд, заставлявший кровь бурлить.

Потерялось восприятие времени и пространства. Секунда агонии налипала на минуту, минута на час, а час — на дни, месяцы, годы. Хотя в действительности его торпор продлился всего-ничего. Крёгер опомнился незадолго до конца побоища.

Залы имения завалило ошмётками легионеров: трупами сложно назвать то, что оставил за собой убийца в лужах крови.

Тогда ещё не все передохли. Считанные единицы дожидались печального исхода. Экспериментальное оружие никого не щадило.

Йенс знал, кто приложил руку, но… И не подумал бы спасать ситуацию, что низошла на Несметный Легион. Предпочёл не вмешиваться.

Страха перед спасителем Ингрид не питал. Даже если бы тот щелчком пальца мог отправить всё имение на воздух. Умён был и чувствовал такт событий, никогда не откусывая больше от пирога, чем мог проглотить.

Он получил своё и должен был убраться восвояси.

Подальше от бессмысленной бойни.

В пору было бы дожать заказ Несметного Легиона. Двор кайзера бы не остался перед ним в долгу. Он бы не только избавился от ликантропии, но и стал бы сказочно богатым. Быть может, знатным. Влиятельным. Наверное, даже феодалом.

Так и веришь сказкам, сложенным на голубом глазу…

Всё это чушь и пыль. Манок для страждущих авторитета, но умом не блещущих. Крёгер не обманывался. Отчасти из кишечной злопамятности.

Эти же вершители судеб его приставили к стенке, увидев козла отпущения. Тупоголового осла, что гонится за морковкой. Да, он был волком, скурвившемся среди гнусных шавок «Цербера». И всё же, никогда бы не опустился до того, чтоб жалобно скулить и раболепно лизать сапоги господина, который его не ставит ни во что.

Егерь сделал лучший выбор — ушёл. И ушёл по-ниренски.

Похватал обещанный скарб и скрылся в дожде. Кто-кто, а он остался при козырях. Долгий путь в сердце тьмы себя оправдал с лихвой. Агент обманул всех: Несметный Легион, Киафов, Шаттенхоф, двор кайзера и саму Смерть!

Смерть, из них всех сотканную воедино.

У него особо не имелось времени даже порефлексировать, кто он. Теперь, после антидота. Антидота, который его, по крайней мере, не убил.

Мысли подождут. Стоило уносить ноги — да побыстрее. Где Альдред Флэй, там Инквизиция, Культ.

Площадь Мироносца осталась далеко позади. Оттуда Йенс бросился в сторону предгорий. Благо, дождь служил надёжным прикрытием.

Верхний Город, кишмя кишащий кадаврами. Бессмысленная череда античных домусов на окраине, где уже не место пирушкам людей — то ли дело крыс и тараканов.

Нескончаемая хвоя и замшелые скалы — совершенно безжизненное пространство, где гулям ловить нечего.

Только вперёд, всё выше и выше.

К стылой преисподней посреди крайнего юга субтропиков.

К Центиману.

Йенс устроил даже не марш-бросок, а целый марафон. Окрылён был успехом, хоть и боялся в глубине души, что неправильно растолковал ситуацию.

За весь путь останавливался он только затем, чтоб восполнить силы сухой пищей и водой из бурдюка.

Забвение во снах как явление стало чуждо. Крёгер договорился сам с собой строго-настрого. Мол, пока перед взором не предстанет Провинция, глаз не сомкнёт. Время дорого. Дорога дальняя. Гули голодны всегда, чего и говорить о людях. Присоединиться к тем, кто идет на Центиман бездарно, желанием не горел.

Потому брёл, не жалея ни ног, ни стана. И ближе к раннему утру уже продирался сквозь снег у самого пика. Оставлял десятки перекрещенных троп. Йенс оглядывался порой, любуясь Городом в тени дождевых облаков. Дивное зрелище, но печальное. Хотя Крёгер не жалел: ни Саргузы, ни тех, кто остался валандаться в грязи с гулями.

Его это уже не касалось.

Хвала Противоположностям…

Мироздание соткано из простых законов. Так, самый тёмный час перед рассветом. Лишь тогда егерь дал себе время передохнуть. Всё равно снег перед глазами сливался с ночным, всепоглощающим мраком в единую, пресную мазню. Проглядишь — и скатишься вниз попутно лавине, вызванной собственноручно.

Егерь дошёл до края обрыва.

Уселся на спальный мешок, остро нуждаясь в перерыве. Точнее, перекуре.

Тонкие, но загрубевшие пальцы в мозолях тронул колкий мороз Центимана. Йенс посчитал, это не повод отказывать себе в табаке.

Раскрыл портсигар, зажал зубами сигариллу из битком набитого футляра. Стал возиться с трутом вопреки парализующему холоду. По остывающему телу прокатывались бесконтрольные судороги. Плевать. Огонь удалось разжечь, укрыв от ревущего ветра ладонью, скривившейся «колодцем».

Язычок пламени лизнул край сигариллы. Егерь втянул дым глубоко в себя, и тот потеснил в лёгких воздух. Так просто уж теперь-то «снаряд» не потухнет.

Йенс ощутил то, за что любил табак: вес собственного тела — кости, плоть, кожу. Что ещё важнее, столь необходимое облегчение, растворявшее голодание по дыму. Ему стало в два или три раза холоднее, чем ещё миг назад. Но что с того?

За удовольствие платишь, сколько просят. И если где-то прибыло, значит, где-то убыло. Жизнь проста до безобразия, так смысл её отягощать никчемной философией?

Первая затяжка самая сладкая. С клубами дыма Йенс расстался нехотя. Отпустил.

Тот смешался с морозным воздухом, заметно распыляясь. Зрительно больше, чем Крёгер когда-либо держал в лёгких. Он отставил сигариллу подальше, играя ей между пальцев лениво, и кинул взгляд на небо.

Ему повезло: горизонт с высоты сравнительно чистый. Иссиня-чёрные облака на подходе, но время до их появления пока есть.

К подсохшему от холода лицу прилила кровь. Морозные ветра Центимана ревели и бесновались, пытаясь толкнуть егеря назад. Глаза поднялись на семь Лун, плясавших на звездном полотне хтонически равнодушного, бескрайнего космоса.

У каждого спутника — свой цвет. Своя фаза. Ландшафт, отличавшийся от Луны к Луне. Они напоминали дефрагментированную радугу, что обрела форму вполне физическую. Солнце светит где угодно, только не в Южной Илантии. Зато лучи его кидает и на небесные тела, поджигая края, придавая мистический ореол.

А больше всех — новоявленной. Седьмой. Красной.

Вероломный агент из праздности ломал голову, дали ей название уже или нет. Не языческое, не дельмейское, а гармонистское, для жителей Запада. Йенс посчитал, что да. Единственное, точное имя в жизни бы не вспомнил. То ли дело прочих. Да и неважно это.

Для Крёгера, естественно. Как и всякое разумное существо, он чувствовал перемены в мире. Но критическое мышление рубило на корню любые попытки связать Красную Луну с катаклизмами. А зря — на сей раз.

Йенс видел седьмой спутник и раньше, одиннадцать где-то дней назад. В самую первую ночь, когда солнце только бросило на неё свой свет.

Казалось бы, смена эпох, которые не значат ровным счетом ничего. Без событий, которыми они полнятся, — так точно. Тогда все ещё спали, относительно спокойно в первые дни мора. Пока не зная, какое утро готовят Саргузам адепты Культа.

Егеря больше заботило в ту ночь не явление Седьмой Луны Осфену. Зверь тогда рвался из-под его кожи всеми правдами и неправдами. Словно хотел остаться навсегда.

Йенс принял противоядие, изолировал себя, подвергнув абсолютной депривации в подвалах Крепости. Всё для того, чтобы удержать чудовище. Удалось — больше силой воли, нежели эффектом от лекарства.

Волк отступил несолоно хлебавши, мирно уснув, заточенный в абстрактной клетке.

Спустя двенадцать ночей дела обстояли, мягко говоря, иначе. Всматриваясь в Семь Лун вокруг Осфена, Крёгер ясно отдавал себе в том отчёт. Охарактеризовал бы он своё состояние просто, одним-единственным словом…

Ничего.

С ворованным кровоцветом беглец так и не расстался.

Оставил. Просто. На всякий. Случай.

Глубинный страх обратиться никуда не девался до самой ночи. Удивляться тут нечему, когда речь заходит о волшебных снадобьях, окутанных флёром почти что мистики. Доверился двору кайзера егерь только из отчаяния.

Блажен тот, чей выбор в отсутствии выбора. Но даже такой крайности агента лишили, как и всякого права на браваду.

Лишь Семь Лун оказались в состоянии развеять тревоги. Ведь вот они — все спутники. Да только ни один не давил на егеря, не высвобождал зверя.

Холодный ветеран горячих имперских войн позабыл, что такое спокойствие в часы тьмы. А вспомнив, испытал истинное счастье.

Его кожа не бугрилась под давлением шерсти, рвавшейся сквозь дерму.

Кости не тянуло и не уплотняло.

Из-под ногтей не выбивало вороные когти.

Позвоночник не гнуло накось-выкось, уподобляя стану четвероногого.

Человеческая плоть не рвалась и не раздувалась, портя одежку.

Многострадальный крестец не пробивался сквозь кожу, пушась.

Ноги не гнуло в коленях в обратную сторону.

Лицо не вытягивалось волчьей мордой.

Зубы не падали в снег, уступая совершенно новым.

Глаза не меняли свой цвет.

Словом, время шло. А мучительные метаморфозы все никак не наступали.

Он совершенно здоров. И даже больше. Это чудо, хоть звезд с неба и не ухватишь.

Состояние организма после антидота казалось… понятным.

Непривычным, зато приятным.

Так что да. Йенс вытянул счастливый билет в новую реальность. Реальность, с которой ещё только предстояло разобраться. Ведь впредь всё не так, как было до проклятия. Чудодейственная взвесь, однозначно, сработала. Но не совсем так, как описывали сведущие агенты.

Это всё лирика. В моменте важность представляло лишь одно…

— Красиво. Действительно. Красиво, — бубнил егерь.

Йенсом правил катарсис. Причем — самый настоящий.

Жизнь прекрасна. Кто бы спорил.

Правильный тон. Жаль, что хрупкий такой.

Он любовался видом на недосягаемый космос. Курил. Улыбался. И чувствовал себя триумфатором. Шутка ли, даже звёзды подмигивали — ему лично!

По крайней мере, Крёгер — триумфатор наполовину.

Самое трудное позади. Вишенкой на торте стал бы его лёгкий побег из Илантии в империю Луров. Главное, успеть — прежде, чем эпидемия дотянется до Априлано. Пора домой, где его уже никто не ждет. Никто дорогой сердцу.

«В самом деле».

Первый же попавшийся банк он опустошит в край, не оставив ни одного фиата. Обналичивание ассигнации должно будет окупить всю боль, пролитую кровь, потраченные время и нервы. И так — сразу в дамки.

А дальше…

«Дальше?»

Крёгера передёрнуло. От мороза, прокатившегося по телу волной онемения. Теплейшая двубортная шинель оливкового цвета — и та не спасла. Выбеленная волчья шерсть, что пошла на оторочку, не согрела — наоборот, жгла холодом злой иронии. Правда, спазм не имел ничего общего с ветрами Центимана.

В мыслях Йенс попросту расшиб лоб об туман будущего. Так далеко егерь никогда не загадывал. Успех казался ему всегда практически недосягаемым.

Что делать в Равновесном Мире, где проклятие больше не висит над душой мечом покарания? Отступится ли от него Шаттенхоф, посвятив егеря в тайны, которые недоступны простым смертным? Как распорядиться деньгами, которые тратить не на что и не на кого?

Вопросы, на которые с лёту не ответить. И чем больше Крёгер думал, тем больше впадал в ему не свойственное уныние.

Былой вкус победы безнадёжно терялся. Он освободился, чтобы жить в Поломанном Мире, где ему впредь на всё плевать, и это равнодушие обоюдно.

Создавать новые смыслы, когда обжегся об горькую потерю старых, чревато лишь повторением безрадостной судьбы.

Так посчитал Йенс в моменте. Помотал головой. Совсем не о том ему стоило размышлять на пике Центиман. Иначе и егерь останется тут. Навсегда.

Прилив палящей злобы вогнал ветерана в краску. Сама кровь забурлила в венах, отталкивая от тела мороз. Его переполнял гнев. Он стал его новой силой после ночи, когда проклятие замкнулось в нём навсегда. Ликантропия никуда не ушла.

Расколдовать оборотня способен лишь тот, кто однажды наслал это проклятие на человека. Если чернокнижник сам уже давно покормил червей, последнего заколдованного от заклятия спасёт лишь Смерть. На этой стороне, но не на той.

Кровоцвет усыплял внутреннего зверя сквозь мучения — из ночи в ночь. А чудо-взвесь — просто обеспечила компромисс между природой Человека и природой Зверя. О полной ремиссии не велось и речи. Если это и к лучшему, действительно к лучшему, Йенс никогда бы не узнал при жизни. Для начала пришлось бы умереть. Всё-таки.

Внезапное осознание пронзило разум лучом палящего солнца, нещадного ко тьме невежества. Прямо на доброй половине сигариллы. Это всё домыслы. Но до чего же логичные, реалистичные, прозаичные.

Ликантропу стало гадко, как никогда. Хотя, быть может, он слишком рано начал жаловаться на обман судьбы. Покажет время.

Затяжки егерь не считал. Не мог сам себе ответить, на какой ему осточертело мгновенно всё, что касалось жизни в Равновесном Мире. Сигарилла так и не закончилась, а уже опостылела, будто бы отравив, как лёгкий нейротоксин из арсенала Инквизиции. Гадкий привкус любимого ритуала…

Чего-то подобного Крёгер за собой никогда не замечал. Табак переводить было жалко почем зря, но ритуал был испорчен безвозвратно. Пришлось выбросить.

Окурок полетел вниз. Крутился вокруг своей оси. Быстро исчез, поглощённый сизым облаком, что расступалось перед Центиманом, словно масло перед ножом. Сверху оно так сильно напоминало непроглядную белую мглу заполярья.

Крёгер зарычал озлобленно. Посидел немного, склонив голову к груди. Глаза блеснули зловещим янтарным огнём в свете Лун. Егерь начал подниматься, поправляя края легионерской шинели. Направился в сторону сугробов.

Ненароком наступил на труп одинокого путника. Оружие холоду побоку. Плоть уже задубела. Бедолагу замело свежим, пушистым снегом.

Центиман Йенс так до сих пор и не покорил.

До самого пика ему ещё идти и идти…

Глава 22. О Монстрах и Людях

Он был твёрдо уверен, что на Центимане, кроме него, ни души. Йенс — единственный, кто способен выжить на вершине титанической горы. Но нет. Поспешил с выводами, купившись на обилие трупов под ногами.

Остановился, почуяв неладное уже издалека. Ревущий ветер бросил в его сторону едва уловимый, студеный запах дыма.

Кто-то развёл костер — и действительно, вон же, дымок из-за скалы виднеется. Причем весьма грамотно: та сторона была подветренной.

Ветер донёс и крики.

Заставил напрячься, вслушиваться судорожно.

— Па-а-апа! Папа! Зачем?! Зачем вы сделали это?

Девичий голосок. Ничего хорошего впереди не ждало. Очередная гнусная сцена, когда сильный выжимает слабого. Досуха. Если бы.

Всё несколько сложнее. Знай Крёгер, насколько, направился бы в обход. Слишком поздно, посчитал он.

Слабым себя не чувствовал. Думал, пройдет мимо, как с гуся вода. Мол, никакой шакал в его сторону даже не посмотрит. Резонно. От него веяло злым духом. Но порой в силу ряда причин люди слепы.

Рыдал ребенок. Мальчик звал старшую сестрицу:

— Эмма! Не нужно! Перестань! Я не хочу, не хочу!

К ним присоединился третий голос. И кому бы ни принадлежал, к семье тех двух имел отношение опосредованное.

Просто коршун, раздиравший беззащитных грызунов. За ним еще незнакомец. Ещё, и ещё.

Целую группу Крёгер насчитал, пока шёл. Банда. Разбойники. По натуре или поневоле — вопрос десятый.

Ветер покрывал речи. До ушей доходили только обрывки фраз.

— Шалава ты эдакая!.. Не дёргайся!.. С тобой ещё!.. Не закончили!.. Руки ей заломи, чего встал!..

Мужчины средних лет. Все, как на подбор. Кто бы мог подумать! Они объединились, чтобы выжить наверняка.

Тут, в снегах, нарвались на случайных путников и ни за что бы не отпустили. Пока есть, чем кормиться, будут кормиться — с удовольствием.

Расхитят припасы. С девчонкой наиграются вдоволь, и плевать, что холодно; так и согреются. На глазах у мальчишки. А того — прибьют, как папочку.

Да. Бедняжке повезет меньше всего. Она не первая — и далеко не последняя.

Такое происходило сплошь и рядом в Заниведье. На войне. Йенс был тому свидетель. Злодеяний партизан. Сослуживцев, которых звали оккупантами.

Участником зверств Крёгер не выступал никогда. Считал, это ниже его достоинства. Грустно, зато честно. Сам себе я.

Йенс завернул и увидел картину маслом. Гнусное зрелище. Лбами с разбойниками он бы ни за что не столкнулся. Шел сзади поодаль, оглядывая привал.

И не думал ускориться, продираясь сквозь снег. Шёл спокойно, шагая через покровы, вставшие местами по пояс.

Беды других его не касаются. А всё равно любопытно.

Перевертыш не сумел понять со спины, кто вообще подстерёг семейку. Всего-навсего выжившие, переступившие через Дюжину Столпов. Грешники — люди, как они есть. Укутались разбойники плотно — кто в тулуп, кто в шубу, кто в плащ на овчине.

Йенс на их фоне вырядился по-летнему.

Потерпевшие тоже были не лыком шиты. Семья приоделась по погоде. Огонь развели какой-никакой.

Ублюдки четвертовали девчонку. Точь-в-точь кони.

Мерзавец один пристроился сзади. Тянул за руки, прикладывая силы. Давалось не просто. Удивительно, как юрко бедняжка выскальзывала. Сопротивлялась до конца, наотрез отказываясь от участи поруганной. К сожалению, этого мало.

— Ты только погляди на неё. Боевитая попалась!

— Это даже лучше…

— Пустите! Пустите сейчас же! Дино! Беги!

— Зря стараешься!

Двое других расставляли ей ноги. Усердно тащили, не давая лягаться. Она кричала, надрывала голос в мороз. Была сама не своя.

Бандиты не спешили. Наслаждались, будто игрой. Крёгеру они напоминали стайку дворовых шавок, что загнали в угол беззащитную кошку.

— Нецелованная попалась, это как пить дать. Была б пробита, уже б сдалась, — отметил один, хрюкая в возбуждении.

Второй заржал, будто лошадь. Даже зубы показались подобающие.

— Много ты о бабах знаешь! — фыркнул третий, цепляясь безнадежно за руки.

— Дело нехитрое, — отвечали без тени эмоций.

Последний тоже корпел над потерпевшей. В своём ключе. Йенс увидел боевой нож, силуэт подозрительно знакомый.

Лезвием стервятник вспарывал юбки — слой за слоем. С треском.

Желал дорваться до холодной кожи, покрывшейся мурашками.

— Это острый нож, деточка. Ты осторожнее. Могу порезать и до мяса, — увещевал её, по-видимому, глава шайки.

За ним закрепилось право снять первую пробу. Никто не возражал, не решался бросать вызов.

Голос. Больно знакомый. В равной степени с ножом.

О, нет. Совпадением тут и не пахнет.

А девочка всё визжала и заливалась горькими слезами. Кто знает, понимала ли жертва в полной мере, что ей уготовили разбойники.

— Не надо! Пожалуйста! Оставьте! Не трогайте!..

— Пасть заткни!

Слишком голосистая. Огрели пощечиной, понижая накал страстей. Подействовало.

Взгляд Крёгера кочевал. Он заметил небольшое тельце в снегу. Мальчик при падении оставил на белом насте смазанного снежного ангела. Непреднамеренно, конечно.

Грудь содрогалась от спазмов. Тоже хныкал. Отоварили его знатно. Дитя захлёбывалось от боли и обиды, совершенно обезвреженное.

Отца егерь заметил не сразу. Сверху на него повалил снег. Был труп. Невинно убиенный сидел, прислонившись к отвесной скале спиной. Из черепа торчал топор. Подтекала кровь, пуская вверх пар. Чистейший снег пачкался в красном.

Рядом побросали сумки. Бандиты к ним не прикасались. Это можно сделать и потом. А пока всё их внимание было приковано к девочке. Наибольший приоритет разбойникам представляла её плотская ценность.

«Как они сказали? Нецелованная?»

Увы, это далеко не кошмар в ночную непогоду. Не зловещее наваждение, вызванное паранойей. Это реальность.

Преступление против человеческой свободы, которое на Западе происходит сплошь и рядом. И в мире, и на войне. Разница лишь в том, что последняя выворачивает гнусную данность наизнанку.

Больше тут не на что смотреть. Крёгер героем не был. Его прозвали так на родине за боевые заслуги, но подобные почести — формальность чистой воды. С моральной точки зрения он мало отличался от прочих. Точно такой же урод, с гнилой изнанкой.

Настоящий, простой, отвратительно честный с собой и Равновесным Миром. Обычный человек.

Егерь и не подумал бы вмешиваться. Не его это дело, взятки гладки. Даже на секунду не поколебался. Просто двинулся дальше. Само присутствие волкодлака прикрывал ревущий ветер и голоса, что вихрились, уносясь вдаль.

Перевертыш не оставил детям ни шанса. Следовало ретироваться — и чем скорее, тем лучше. Ещё и потому, что бандитов он знал хорошо. Двоих точно. Желанием пересекаться не горел.

Остальных видел в первый и последний раз. Это никто. Бывшие гражданские.

И Йенс бы ушел незамеченным. Но его подвёл случай.

Краем глаза девчонка зацепила силуэт за разбойниками. Достаточно одной секунды, чтобы сознание наспех склеило образ в голове.

Вот же он, потенциальный герой! Тот, кто встанет на защиту Эммы и Дино. Заместо папы.

Егерь уже почти скрылся на примыкающей тропе, когда его окликнули:

— Остановитесь, молю! На помощь!

Йенса будто обдали кипятком. Он встал, злобно сопя. Глаза блеснули янтарным огнём во тьме предрассветного часа.

Так просто уже не уйдет. Проклятая девчонка спутала все карты.

Разбойники разом отвлеклись. Перевёртыш чувствовал их взгляды на коже, даже сквозь шинель. Выругался по-лурски. Рука протиснулась меж пуговиц, ближе к животу.

Нащупал аргумент. Брови нахмурились. В глубине души Йенс молил, что бандиты его просто прогонят. А знакомые — не узнают по затылку.

— Эй, ублюдок! Ты ещё кто?

Грубили — и грубили так легко. Просто не знали, на кого гавкали. Будет лучше, если и не узнают.

Больше всего на свете Йенс ненавидел излишнюю суету. А ещё тех, кто её создавал.

Крёгер не отвечал. Себя не в канаве нашёл. И за каждой лающей собакой не гнался.

— Чё ты встал, как вкопанный? Сюда иди. Ты оглох, сука?

Беглец рефлекторно поправил бандану, скрывая шрам.

Шутка ли, этот неповторимый жест — именно он выдал Крёгера бывшим сослуживцам. Точно. Они. Сейчас уже не поспоришь.

— Постойте-ка… Дружище, ты повернёшься, нет? — смягчив тон, озадачился один. Как раз тот, кто собирался обесчестить бедняжку первым.

Жуткий контраст. Но в этом — весь Равновесный Мир. Люди, как они есть.

Они так быстро поменяли гнев на милость…

Жертва еще брыкалась и звала на помощь. Без конца.

У одного лопнуло терпение. Он огрел её наотмашь ладошкой, оглушая. Прямо как младшего. Эмма всхлипнула и больше не противилась. Стала тише воды, ниже травы, негласно вверяя жизнь в руки Йенса.

Если бы она знала, как ему безразличны они с Дино, то расплакалась бы.

— Затихни, мокрощелка!

Бандиты засуетились.

— Ну? Чего стоишь, как увалень? — слащаво обратился второй дезертир.

Уже поздно. Стоило понять одну вещь: впредь, что бы ни случилось, надлежало идти до конца. И будь, что будет.

Йенс выдохнул устало.

— Scheißegal…

Медленно развернулся, ещё держа руку в шинели. Со стороны казалось, он просто греет её. Вторая окунулась в карман. Должно быть, за тем же.

Бывшие сослуживцы мигом узнали Йенса. По повадкам. Выбритой полоске на правой брови. Злым янтарным глазам. Бандане.

Кто это, если не егерь, близкий Карла Рауша?

— Твою-то мать. Вот уж не ожидал! Это и правда ты!

Егерь молчал, выжидая. Но волкодлак всё больше убеждался в прописной истине: у него собираются отобрать время. Этот ресурс нынче ценен, как никогда. Особенно на Центимане. Не отпустят его. Совсем. Хоть тресни.

Необходимо терпение. Как пища. Как воздух. Но лично Крёгер его подрастерял. Подсознательно с ума сходил, не зная, как поступить.

Йенс гадал, как так вышло, что эти двое оказались на Центимане. Их записали в мертвецы, равно как и всю группу предателей, которую вели Босворт и ван Диммен.

Егерю неоткуда было знать: им удалось под шумок скрыться, когда резню между «Цербером» и «Фениксом» прервал Торквемада.

Егеря дезертиры не боялись. Сочли за своего. Напрасно.

Подошли поближе. Улыбались, как если бы рады были видеть. Йенс нервно переводил взгляд с одного на другого. Замер, словно кобра перед броском. Молчал.

— Кто это? — окликнул персекуторов безымянный, лысый разбойник. — Ваш дружок из прошлой жизни?

— Сослуживец, — отозвался один, крича через плечо. Кажется, его звали Гоббо.

Местный, отброс по жизни. Зато в «Цербере» зажил припеваючи среди таких же выродков и плутов. Охотно поддакивал Раушу — а теперь что?

— Проблем ждать стоит?

— А сам-то как думаешь? Он тоже собирается в Провинцию.

— Ясно.

Ответ вполне устроил бандита, и он снова вернулся к обмякшей и хнычущей девчушке, грубо водя руками по ногам, рукам и груди.

Та всхлипывала, но больше не противилась. Осознала, наконец, почем фунт лиха.

— Что-то мне подсказывает, этот с нами не пойдет, — хмыкнул угрюмо лысый.

— И тебя это расстраивает? — осклабился парнишка с лошадиными зубами.

— Шутишь, да? Нам больше добычи достанется.

— Вот-вот. А нам с ним будет не продохнуть.

Слова стоило понимать двояко. И Йенс прекрасно прочел ситуацию.

На их пересуды персекуторы не обращали внимание. Крёгер — так тем более. Он должен был разобраться. Радикально или мягко. Его устраивали оба варианта.

— Какими судьбами? — вполне добродушно осведомился приторный. Это был Патерра, дружок Гоббо. Всегда держались вместе, так и убежали.

Что тот, что этот — посредственности.

Тем лучше для Йенса.

Они улыбались Крёгеру. Егерю стало мерзко. Чисто по-человечески.

Лидер «Цербера» время не терял. Сумел промыть мозги этим двум. Просто философию превосходства бездарные потомки норманнов интерпретировали на свой лад.

Считали, что имеют право безнаказанно обесчестить бедняжку нарочито дельмейской наружности.

Крёгер другой. Везде видит людей. Не удивляется — никому и ничему.

— Я ухожу, — сообщил Крёгер, намекая и рисуя черту, за которую лучше не заходить. А сам — готовился.

— И мы тоже, — пожал плечами Гоббо, ставший главой четверки по праву сильного. — Уж где-где, а я не думал, что встречу тебя на Центимане.

Волкодлак хмыкнул.

— Что с капитаном? Рауш остался в Саргузах? — поинтересовался Патерра.

— Да… — Егерь чуть приспустил бандану, являя лицо.

Улыбнулся беззастенчиво, плотоядно. Дезертиры напряглись, видя оскал. Казалось, у ветерана что-то не так с зубами.

Скорее, не человеческие, а звериные. Ровные, но такие… нехарактерные. Оно и понятно: Зверь спал, оставляя проклятого на переходной фазе метаморфозов.

Вот же оно, хваленое Равновесие.

— Он мёртв, — сообщил Крёгер. — Я вышиб ему мозги.

Персекуторы осеклись, переглянулись и снова уставились на егеря.

— Зачем? Как?

— А вот так, — нагло улыбнулся Йенс.

Новость повергла в ступор обоих. Крёгер достал из шинели лупару. Такая же была и у Флэя, да только эта — с горизонтальным положением стволов.

Егерь наставил огнестрел на Патерру и нажал на спусковой крючок. Раздался оглушающий взрыв, потонувший в рёве горного ветра.

Полыхнуло знатно. Из дула покатил дым. Голова проныры в щепки разлетелась. Красный шлейф отбросило на снег.

Мертвеца повалило на спину. Белый наст продавился.

Гоббо стоял рядом. Зажмурился, облитый кровью с ног до головы.

Хотел закричать, но не успел.

Оставшийся патрон Йенс пустил на дело. В два шага настиг дезертира. Толкнул стволами в живот и снова пальнул.

Дробь легко проторила путь к кишечнику. Повлекла множественные разрывы, мешая телесные жидкости в едкой бурде. С такими ранами не живут.

Вереща, Гоббо рухнул и схватился за пробитое нутро. Обливался последними площадными словами.

Уже не встанет. Умрёт в мучениях без права расквитаться.

Йенс перезаряжаться не стал. Быстро убрал огнестрел, шагая мимо. Достал кукри.

Неразбериха привлекла их внимание. Бандиты отлипли от Эммы. Лысый просипел, широко распахнув глаза:

— Какого черта?

— Столбом не стой! — призывал второй, высвобождая палаш.

Его подельник подорвался на ноги. Копошился с поясным крюком, пытаясь вызволить шестопер, сворованный у стражи.

Церемониться Йенс не стал. Гоббо и Патерру застрелил, не моргнув и глазом. Эти ему — на один зубок.

Поравнялся с одним. Кукри заскользил по клинку, отводя прочь. Момент был выждан. Егерь оттолкнул парня. Тот затопал ногами, пытаясь обрести опору в глубоком снегу. Кукри прошёлся от глотки до грудной клетки, оставляя широкую полосу.

С краев, словно десятки лап многоножки, потекли по коже капли крови.

Пальцы рефлекторно потянулись к порезу. Но у Йенса не было времени любоваться. Он ударил ступней с разворота, отправляя бандита спать в снег. От багровых капель шёл пар.

Только егерь закончил, рядом возник силуэт. Рефлексы сработали превосходно. Крёгер увернулся, отступая.

Шестопёр пролетел в опасной близости от виска. Ветеран и разбойник встали друг напротив друга.

Что-то первородное взыграло в егере.

Для лысого восприятие времени исказилось, будто он резко опьянел. Бандит видел, как к нему тянется рука. Но не человека, а Зверя.

Массивная, плоть жесткая. Разбойник не заметил ногтей на привычном месте, только волчьи когти.

Йенс на инстинктах впился лапой в мамон. Естественное оружие пошло глубже в плоть, надрывая жировую прослойку под кожей.

Лысого бросило в жар. Закричал, не отводя глаз от егерских. Те как-то странно поблескивали, словно люминесцировали на манер грибов из Недр.

Перед ним не совсем человек. Да только поздно делать выводы.

Крёгер оскалился и потянул голую руку на себя. Вырвал с мясом содержимое брюха. На снег повалились кишки. Этого бандит не пережил. Пал на колени, свалился окончательно, придавив своим весом то, что обронил.

Вервольфа отпустило. Йенс изумленно оглядывал руку, испачканную по кисть в крови. Когти совершенно безболезненно вползали обратно под кожу.

— Даже так?

Ногти сорвало напрочь. Вместо них зияли кости. Чёрные, будто смола.

Сложно сказать, что именно проделала с организмом взвесь. Ясно одно: истинный эффект её агенты деликатно опустили.

Хитрости коллегам по опасной деятельности не занимать.

Не сказать, что егерь сильно расстроился. Теперь уж точно. Любая сила, за которую человек уже сполна заплатил, имеет вес.

Негласные законы Запада переписывались на ходу. Как было, уже не будет. Стоило… адаптироваться.

В любом случае, опасность миновала сирот. Крёгер убрал бандитов. Быстро, но не сказать, что чисто.

Йенс наспех запустил руку в снег. Тот мигом таял от жара под кожей.

Смыл кровь, бредя в сторону Эммы и Дино.

Та опомнилась и доползла до брата. И даже привела его в чувства. Бедняжка обнимала дитя, увещевала, что всё будет хорошо.

Так… наивно! Нет, не будет.

Йенс ненароком привлек их внимание. Остановился, вступая в поединок взглядов.

Им даже ничего не обязательно было говорить. За них высказались глаза.

Дети видели, что совершил Крёгер. А главное — как. Это особенно касалось последнего убийства.

Не видели они в егере героя, лишь монстра. Ветеран это прекрасно понимал. К своему неудовольствию.

Только монстр мог учинить подобное. Но кто, если не монстр, мог упасти их от таких же, как он?..

Не стоит многого ждать от людей. Ведь в массе своей они невежественны. Невежеством и руководствуются, пропуская через жернова восприятия реальность во всем многообразии серости.

Мышцы на лице Крёгера дернулись в гримасе досады. Не стоило и пытаться разговаривать. Они не упадут ему на хвост. Лишний раз воздух сотрясать смысла нет.

Оборотень пошёл к трупу отца. Походные сумки не трогал. Своих пожитков за глаза хватит.

Его интересовал именно топор. Такое оружие никогда лишним не будет. Выдернул из черепа на глазах у детей. Дино вскрикнул. Эмма, замерзшая, вся во рванье, закрыла глаза. Брату тоже — ладонью.

Мертвец рухнул на бок, совершенно деревянный. Резким взмахом вервольф смахнул с лезвия оставшуюся кровь, почти остывшую.

Заделал оружие за кушак и пошёл по ранее запримеченной тропе.

Валил снег и степенно перерастал во вьюгу. Крёгер стал силуэтом во мгле.

А дети остались там же, где и сидели, тихо рыдая. Эти двое никогда не покинут Центиман.