Ткач Кошмаров. Книга 6

Глава 1

Воздух на высоте был холодным и разреженным, но мое энергетическое тело, лишенное потребности дышать, регистрировало лишь легкое покалывание — следствие маскировочных Буйств, которые я удерживал с автоматической, почти бессознательной точностью.

Я был невидимкой, призраком, парящим в ледяной синеве над адом. Каждый миг этой невидимости требовал точного распределения энергии, словно я держал на кончиках пальцев десятки невидимых нитей, но для меня это уже было также естественно, как когда-то было дыхание.

Внизу, на изуродованном ландшафте, раскинулось полотно бойни. Десятки тысяч крошечных, с моей точки зрения, фигурок сшибались в гигантском, безумном танце.

Это было далеко от тотального истребления — тактическая разведка боем, прощупывание слабых мест. Но от этого она не становилась менее смертоносной. Каждую минуту десятки этих фигурок переставали двигаться, их крошечные свечения Потока гасли, как раздавленные светляки, оставляя после себя лишь темные пятна на истерзанной земле.

Мое восприятие улавливало общую картину с пугающей четкостью. Армия Бамрана, выстроившаяся в глубокие эшелонированные порядки, методично выдавливала противника.

Их мастера Потока работали как хорошо смазанный механизм: первые ряды создавали сплошную стену из сгущенного Потока, принимающую на себя удары. Вторые — выпускали сконцентрированные сгустки энергии, которые проносились над головами своих и врезались в ряды Конфедерации, оставляя после себя кратеры и разорванные тела. Третьи поддерживали остальных, обеспечивая постоянное усиление скорости и выносливости для всей линии.

Горная Конфедерация отвечала хаосом и яростью. Их бойцы, пользуясь естественными укрытиями и большей индивидуальной подготовкой, практиковали тактику коротких, убийственных контратак.

Группы по три-пять мастеров выскакивали из-за скальных выступов, их энергия на мгновение разряжалась, создавая взрывную волну, сносящую несколько рядов бамранцев, после чего они откатывались назад под прикрытием своих.

А над всем этим, уже ближе ко мне, но все еще на недосягаемой для обычных бойцов высоте, сражались титаны. Мастера Сдвига Тверди. Их было человек пятьдесят с каждой стороны. Здесь в ход шли невероятные мощь и скорость.

Один из бамранских мастеров, чье Пепельное Тело выглядело как десятиметровый исполин в латных доспехах, парировал удар двуручного меча, выкованного из энергии его противника из Конфедерации.

Удар был так силен, что сгусток сжатого воздуха, образовавшийся от столкновения, донесся до меня как глухой хлопок, заставив мою маскировку на мгновение задрожать. Мне пришлось немного подкачать дополнительную энергию в Буйства, чтобы компенсировать возмущение.

Второй вражеский мастер, чье тело было обвито клубящимися энергетическими змеями, пытался зайти с фланга, но был встречен сдвоенным залпом потоковой артиллерии с земли. Снаряды из сконцентрированного Потока, предназначенные для поражения наземных целей, были для него лишь досадной помехой — он рассеял их взмахом руки.

Но этот миг нерешительности стоил его напарнику еще одной серии сокрушительных атак от латного исполина. Я отметил про себя слаженность действий бамранской артиллерии — они явно тренировались взаимодействовать с мастерами Сдвига Тверди, рискуя попасть по своим, но выгода от такой координации перевешивала риски.

Гул битвы был постоянным, давящим фоном. Рев проводников — от рыкающих кошачьих и до щелкающих членистоногих — сливался с дикими криками ярости и предсмертными хрипами. Земля стонала от взрывов, воздух вибрировал от столкновений невероятных сил.

Я различал отдельные детали — как боец Конфедерации, укрывшийся за скалой, отчаянно пытался остановить кровотечение на своей руке, как молодой бамранский офицер отдавал приказы, его лицо искажено не страхом, а холодной концентрацией.

А я парил в безмолвной, холодной вышине, всего лишь наблюдатель, калькулирующий эффективность убийства и тактическую целесообразность смерти.

Каждый погасший огонек жизни внизу был всего лишь статистикой, каждый тактический маневр — лишь данными для анализа. Каждый взрыв оставлял после себя ослепительную вспышку и клубящееся облако пыли, смешанной с энергетическими остатками.

И пока я наблюдал, как гаснут жизни, в моем сознании, холодном и аналитическом, начала вызревать неприятная, липкая мысль.

Сам того не желая, я стал архитектором этого ада.

Вспомнились лица старейшин на Ассамблее Потока — их шок, их ярость, когда Курт обнародовал мои методики. Я мог мысленно воспроизвести каждый момент: как бледнели их лица, как сжимались кулаки, как в их глазах читалось не просто возмущение, а животный ужас перед потерей контроля.

Я хотел сломать многовековую монополию аристократии на силу, демократизировать Поток, дать шанс каждому. И я преуспел. Слишком хорошо.

Эти десятки тысяч мастеров внизу, сражающиеся друг с другом, были живым доказательством моего успеха. Раньше такая битва была бы невозможна — элита была слишком малочисленна и берегла себя.

Теперь же сила стала доступным товаром, и ценой за это стала массовость смерти. Война окончательно превратилась в тотальную мясорубку, и спусковым крючком был я.

Но разве был я действительно виноват? Они ведь сами выбрали этот путь. Они схватились за оружие, которое я предложил, не задумываясь о последствиях.

Изобретатель не отвечает за то, как глупцы используют его инструменты. Я дал им знание, возможность. То, как они его применили — их выбор. Их политические амбиции, их старые обиды.

Я всего лишь открыл дверь. Я не толкал их внутрь.

Логика была безупречной, железной. Я мог выстроить ее в своей голове, как крепостную стену. Но из-за этой стены доносился едкий, трупный дым осознания другой правды.

Этот дым пропитывал все мое существо. Он был запахом гари, пыли и крови, поднимавшимся с поля боя, и метафизическим смрадом моего собственного решения.

Я начал все это не ради благородных идеалов свободы или равенства. Не ради прогресса Тихой Звезды как такового. Я сделал это ради себя. Только ради себя.

Все эти высокопарные речи о демократизации силы были всего лишь красивой упаковкой для отчаянной попытки выжить. Когда я стоял перед Чужаками, запрашивая повышение ранга планеты, меня волновала не судьба человечества, а исключительно моя собственная шкура.

Этот глобальный катаклизм, эта мировая война, эта бойня, разворачивающаяся у меня под ногами — все это было побочным эффектом моего отчаянного рывка к спасению.

Я поджег мир, чтобы согреть свои окоченевшие руки. Я бросил весь мир в топку, чтобы получить шанс, всего лишь шанс, исцелиться от мутации, пожиравшей меня и Ананси. И теперь я наблюдал за горением, притворяясь бесстрастным аналитиком.

И от этого осознания, холодного и неумолимого, как ледник, на душе стало гадко. Не чувство вины — нет. Чувство глубокой, всепроникающей грязи.

Я был не тираном, отдающим приказы, и не пророком, несущим новое слово. Я был садовником, который, желая вырастить одно единственное лекарственное растение, без раздумий выжег для него дотла весь лес, уничтожив все остальные ростки и всех обитателей этой экосистемы.

Внизу латный исполин из Бамрана нанес свой решающий удар, расколов Пепельное Тело своего противника надвое. Энергетический взрыв ослепительно яркой вспышкой озарил поле боя, отбрасывая длинные, искаженные тени от скал и тел.

Куски рассеянной энергии, похожие на раскаленный пепел, медленно падали на землю, прожигая все, к чему прикасались. А я продолжал парить в безмолвии, наблюдая, как мое наследие пожирает само себя, и пытаясь убедить себя, что я всего лишь сторонний наблюдатель, а не тот, кто подложил фитиль к этому пороховому погребу.

Мое арахнидообразное тело где-то далеко в безопасности, мое сознание здесь, в небе, но мое влияние было вон там, в каждой смерти, в каждом акте насилия, совершенном теми, кто обрел силу благодаря мне.

Я наблюдал за этим еще несколько минут, пока чувство внутренней грязи не стало слишком уж едким. Это зрелище уже не давало мне ничего нового — тактика, уровень бойцов, расстановка сил. Все это я уже усвоил.

Каждый новый взрыв, каждый смертельный крик лишь повторяли уже увиденное, усиливая тошнотворное осознание собственной роли в этом спектакле смерти. Смысла оставаться не было. Никакого.

Без единого звука, без всплеска энергии, что мог бы выдать мое присутствие, я развернулся в воздухе и рванул прочь. Просто движение, стремительное и без усилий, как падение камня, только направленное горизонтально.

Скорость, которую я развил, была за гранью понимания тех, кто остался там, внизу. Для мастера Сдвига Тверди, даже находящегося на стадии Острова Пепла, я был бы всего лишь мелькнувшей в небе зарницей, которую можно было бы списать на играющий в глазах мираж.

Ландшафт внизу превратился в смазанные зеленые и коричневые полосы, леса и реки мелькали, едва успев отпечататься в сознании. Я пролетал над дымящимися руинами деревни, над колонной беженцев, бредущих по разбитой дороге, над свежим братским кладбищем, где солдаты в запыленной форме еще закапывали очередной ряд тел.

Вскоре впереди показался новый лагерь. Не десятки тысяч, а двести. Двести тысяч свеч Потока, сливающихся в ослепительное, пульсирующее светило энергии. Армия Яркой Звезды.

С высоты это выглядело как гигантский, дышащий организм — ровные ряды палаток, дымки костров, перемещающиеся отряды, и над всем этим — плотное, почти осязаемое сияние объединенной энергии.

Я снизил скорость, гася инерцию не физическим торможением, а серией микроскопических Буйств. Мое появление на земле рядом с главным шатром было столь же внезапным, сколь и бесшумным. Ни облачка пыли, ни хруста грунта. Просто возник из ничего, отбросив маскировку, и теперь стоял в двух метрах от охраны.

Стражи у входа, двое мастеров на уровне Позднего Течения, вздрогнули, их руки рефлекторно сжали рукояти мечей. Их пальцы побелели от напряжения. Они не видели моего подхода, не чувствовали моего присутствия до самого последнего момента.

Я видел, как по их спинам пробежала дрожь, как напряглись мышцы шеи. Они знали, кто я, но инстинкты, выточенные годами тренировок, кричали об опасности.

— Пропустите, — произнес я без интонации, не глядя на них.

Они замерли на мгновение, затем, почти механически, отступили в стороны, опустив головы. Я проигнорировал их, отодвинул тяжелый полог из толстой кожи и вошел внутрь.

Шатёр был огромным, больше походил на крытый павильон. В воздухе витал запах выделанной кожи, пергамента и слабого, но устойчивого аромата возбуждающих трав, которые военные алхимики подмешивали в воду для высшего командования — стимулятор для поддержания бодрости во время долгих советов. В центре, над массивным столом с разложенной картой, склонилась знакомая фигура.

Принц Гепарит иль Полар. Младший брат Юлианны, сухой и подтянутый мужчина с лицом, которое, казалось, было высечено из гранита. На нем была не парадная форма, а практичный полевой мундир с нашивками главнокомандующего.

Он поднял голову, и его взгляд, холодный и тяжелый, уперся в меня. В его глазах не было ни капли тепла или радости от моего появления. Лишь глухое, вынужденное признание моего существования, с которым ему приходилось мириться, как мирятся с внезапной зубной болью или надоедливым шумом за стеной.

— Аранеа, — произнес он своим ровным, бесцветным голосом, от которого по коже мог бы побежать мурашек, будь она у меня. — Я не ожидал тебя так скоро. Отчет по Бамранскому фронту был запланирован на завтрашнее утро.

— Планы меняются, когда информация теряет актуальность, — ответил я, не выразительно, просто констатируя факт. — Дела на фронте Бамрана стабильны. Никаких стратегических подвижек. Их артподготовка иссякает, резервы введены, но Конфедерация держится крепче, чем предполагала ваша разведка. Еще как минимум несколько дней ничего не изменится.

Гепарит секунду изучал мое лицо, словно пытаясь найти в них скрытый смысл или обман. Его собственный Поток, уровень прочного Ледника, был сдержан и спокоен, но я чувствовал его легкое, контролируемое раздражение, исходящее от него волнами. Не найдя ничего, что могло бы его заинтересовать, он удовлетворенно, коротко кивнул.

— Хорошо. Это дает нам время закончить со всем без оглядки на Конфедерацию.

Он больше не смотрел на меня. Его внимание полностью вернулось к карте. Он наклонился над столом, его пальцы с длинными, ухоженными ногтями обхватили тонкий штифт, и он начал делать пометки на пергаменте, двигая фигурки, обозначающие дивизии, с холодной, безэмоциональной точностью.

Я стоял в нескольких шагах, безмолвный призрак, чье донесение было выслушано и отложено в сторону, как прочитанная и ненужная более депеша, наблюдая, как он двигает фигурки. Минуту. Другую.

В шатре было тихо, если не считать скрипа пера о пергамент и ровного, чуть напряженного дыхания принца. Я отмечал про себя каждое его движение и каждый маневр, который он инсценировал на карте.

Все было ровно так плохо, как я и предполагал.

Наконец, он отложил штифт в сторону и выпрямился, проводя ладонью по лицу, и в этом жесте читалась усталость, которую он никогда не показал бы при подчиненных. Кажется, он уже забыл о моем присутствии.

— Правда ли вы все еще намерены переходить к тактике «Кит»? — спросил я. Мой голос прозвучал ровно, без эмоций, просто уточняющая ремарка, нарушившая тишину шатра.

Эффект был мгновенным и взрывчатым. Гепарит резко обернулся, его скулы залились густым багрянцем.

Каменная маска слетела, обнажив кипящую под ней ярость. Его пальцы впились в край стола, оставляя на полированном дереве легкие царапины.

— Ты! — он рывком пересек палатку и оказался передо мной, его палец, твердый и костлявый, ткнул мне в грудь. — Я тебе уже говорил, Аранеа! Да, по воле моей сестры тебя всунули сюда советником! Но это ничего не значит! Твое место — стоять в стороне и смотреть! Смотреть, как я, законный главнокомандующий, веду эту армию к победе! Твое дело — докладывать то, что видишь, координировать войска во время маршей и не лезть в мои распоряжения! Понял?

Он шипел эти слова, его лицо было так близко к моему, что я видел крошечные лопнувшие капилляры в его глазах и чувствовал запах дорогого кофе и возбуждающих трав в его дыхании. Его собственный Поток, обычно сдержанный, на мгновение вырвался наружу, создавая вокруг него легкое дрожание воздуха.

— Если вы атакуете клан Альфард в лоб, вы проиграете, — произнес я так же спокойно, как если бы сообщал о погоде, не отступая и не меняя тона. — Ваш «Кит» упрется в их центр, а фланги сложатся, как клещи. Вы потеряете треть армии в первые часы.

Этот ледяной тон, эта абсолютная уверенность, похоже, подлили масла в огонь. Ярость Гепарита достигла апогея. Его рука, все еще сжатая в кулак, дрогнула, и я видел, как он сдерживает порыв ударить меня по-настоящему.

— Ты думаешь, я не вижу их построения? — его голос сорвался на хриплый шепот, поленный ненависти. — Ты думаешь, я, потомок двадцати поколений королей, не понимаю элементарной тактики? Они ждут лобовой атаки, да. Но они не ждут, с какой силой она обрушится на них! Моя гвардия проломит их центр, как скорлупу!

— Будь Холодная Звезда под контролем Октанта, как десять лет назад — у вас бы получилось. Но Альфард — не Октант. Они — настоящие воины, вероятно, сильнейший клан планеты. Ваша гвардия завязнет в их Главах намертво. Неужели ваши генералы вам не докладывают о том, насколько опасны Альфард на поле боя?

— Мои люди! — он буквально выкрикнул эти слова, и снаружи, за пологом, послышалось нервное покашливание охранников. — Вот именно, Аранеа, МОИ ЛЮДИ, а не твои чертовы пауки! И вообще я не стану слушать существо, которое даже человеком-то не является!

— Это существо, — напомнил я ему, — предоставило вам карты дислокации и планы Альфарда, добытые там, куда ваши лазутчики не сумели бы проникнуть и за год. И теперь это же существо говорит вам, что вы идете в ловушку.

Этот последний довод, казалось, не убедил его, а лишь окончательно взбесил. Его ярость нашла выход в приказе.

— Вон! — прохрипел он, с трудом контролируя голос, но уже достаточно громко, чтобы быть услышанным за пределами шатра. — Сию же секунду исчезни с моих глаз! И не смей возвращаться, пока я сам не позову! Марш!

Он отшатнулся от меня, как от чего-то заразного, и снова повернулся к столу, демонстративно показывая спину. Его плечи были напряжены, дыхание все еще сбившимся. Схватил со стола кубок с вином и залпом осушил его, рука заметно дрожала.

Я повернулся и вышел из шатра под взглядами охранников, которые, судя по их вытянутым лицам и избегающим взглядам, слышали каждое слово. Они молча расступились, и я прошел между ними.

На мгновение замер, позволяя холодному ветру, несущему запах пыли, пота и металла, охалдить кожу. Лагерь кипел жизнью вокруг меня: где-то чистили оружие, где-то грузили ящики с боеприпасами на повозки, как автоматические, так и запряженные мутантными вьючными животными, чьи низкие гортанные крики врезались в общий гул.

Затем я направился прочь от главной палатки, к другому, менее заметному шатру, стоявшему чуть в стороне, в тени развернутого полевого генератора, чье ровное гудение было привычным фоном.

Стражи здесь были свои — двое бойцов в алых с серым мундирах Регулов, с нашитыми на плечи гербами в виде вздыбленного льва. Они узнали меня, их взгляды стали внимательными, выжидающими.

Но они молча, с почти синхронным движением, отсалютовали, ударив себя в грудь, и отодвинули тяжелый полог. Я вошел внутрь.

Палатка Лоэна иль Регула была куда скромнее, но дышала практичностью и уверенной силой. Не было позолоты, лишь прочные складные столы, заставленные картами, испещренными пометками, и прочное кресло, в котором сидел сам хозяин.

В воздухе витали знакомые запахи — кожи, оружейного масла и крепкого спиртного, почти медицинского спирта. Лоэн, военачальник в этом походе, был мужчиной в годах, с сединой на висках и лицом, испещренным шрамами, которые не смогли скрыть даже лучшие целители.

Один из шрамов, тонкая белая линия, пересекал его левую бровь, придавая его взгляду постоянное выражение легкого прищура. В его мощной, иссеченной старыми ранами руке он небрежно держал тяжелый стакан с янтарным виски.

Его взгляд, холодный и оценивающий, поднялся на меня. В нем не было ни капли тепла или семейственной приязни. Недовольство, которое я видел, было направлено не на мое появление.

Но Лоэн иль Регул был, прежде всего, прагматиком. Он закинул большую порцию виски в горло, поставил стакан на стол с глухим стуком и проигнорировал свои личные чувства, как отбрасывают мешающий плащ перед боем.

— Ну? — его голос был низким и хриплым, как скрип камней. — Что сказал Его Высочество? Принял он к сведению твои… наблюдения?

— Он не отступится от плана массированного удара, — ответил я, останавливаясь перед его столом, моя энергетическая форма отбрасывала слабую тень на разложенную карту. — Никакие уговоры на него не подействовали. Более того, мне было приказано удалиться и не возвращаться.

Лоэн тяжело вздохнул, его мощная грудь медленно поднялась и опустилась. Его пальцы, толстые и покрытые старыми мозолями, снова обхватили стакан, но он не стал пить, лишь водил им по кругу, оставляя влажные следы на полированном дереве. Он смотрел на эти круги, будто ища в них ответ.

— И ты уверен, что это провал? — спросил он, все еще глядя на стакан, избегая моего взгляда. — Полное самоубийство? А не просто… высокий риск?

— Тактику «Кит» против текущей диспозиции Альфардов может придумать только тот, кто жаждет славы больше, чем победы, — мои слова прозвучали резко, но без эмоций, как приговор. — Их построение — классическая «чаша». Они оттянули центр, укрепили фланги высотами и замаскированными артиллерийскими позициями. Гепарит поведет свой «Кит» прямиком в пасть. Это самоубийство, без сомнений.

Лоэн мрачно хмыкнул, короткий, отрывистый звук, но не стал спорить. Он знал, что я прав. Он видел те же карты, те же донесения разведки, которые я добыл. Он был ветераном слишком многих кампаний, чтобы не видеть очевидного.

— У нас нет выбора, — отчеканил он, наконец подняв на меня взгляд. В его глазах читалась усталость и горечь старого солдата, вынужденного подчиняться приказам бездарного политика, который видел в войне лишь путь к личной славе. — Он главнокомандующий. Его слово — закон. Даже если этот закон ведет десятки тысяч наших людей на убой. Честь и долг…

Я наклонился вперед, чтобы мой голос был слышен лишь ему в этом замкнутом пространстве, за плотными стенами шатра.

— Честь и долг не требуют слепого следования за безумцем. Выбор есть всегда. Вопрос лишь в цене. И поверьте, — я сделал крошечную паузу, — по вздорному принцу, взлетевшему к верхушкам власти лишь благодаря тому, что его старшие братья оказались недостаточно живучи, никто особо скучать не будет. Ни в армии, ни при дворе.

Глава 2

Лоэн замер, его пальцы сжали стакан так, что костяшки побелели. Он смотрел куда-то внутрь себя, взвешивая на невидимых весах долг солдата и ответственность командира, верность присяге и жизни своих людей.

Я почувствовал, как его Поток, обычно сдержанный и ровный, на мгновение взметнулся яростным, неконтролируемым вихрем. Он медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах, обычно спокойных и расчетливых, вспыхнул холодный, стальной огонь.

— То, что ты только что сказал, — это измена. Чистейшей воды государственная измена, — его голос прозвучал тихо, почти шепотом. — Предложение убить члена королевской семьи, главнокомандующего армией, пусть и дурака… За это полагается казнь.

— Я давно не являюсь подданным Яркой Звезды, — парировал я с той же ледяной невозмутимостью, наблюдая, как его рука сжимает стакан еще сильнее. — У меня нет короны, которой я мог бы изменить. А что до вашей причастности… будьте спокойны. Никто и никогда о ней не узнает. Не останется свидетелей, не найдут улик. История, как вы знаете, пишется победителями. А мы с вами собираемся победить. Ценой одной жизни вместо сотен тысяч.

Лоэн смотрел на меня с такой немой, сконцентрированной ненавистью, что, казалось, воздух в палатке должен был закипеть от ее интенсивности. Я видел, как в его голове борются годы верности присяге, долг солдата и горькое понимание военной необходимости, которую он, как опытный командир, не мог игнорировать.

Его взгляд метнулся к сабле, висевшей на стойке у его кровати, затем к дверному пологу, за которым стояли его верные бойцы. Он оценивал шансы. И понимал, что они равны нулю.

Наконец, он откинул голову, уставившись в брезентовый потолок палатки, и издал тяжелый, сдавленный звук, не то вздох, не то стон отчаяния.

— Черт бы побрал тот день, когда ты родился на свет, — прошипел он, снова глядя на меня, но теперь в его взгляде была лишь усталая, горькая покорность судьбе, которую он не мог изменить. — И все мои решения, которые привели к тому, что я сейчас сижу здесь и слушаю это. Делай что хочешь. Я… не буду мешать. Но знай, Лейран, я не забуду этого. Никогда.

Уголки моих губ дрогнули в подобии ухмылки, лишенной всякой теплоты. Я не сказал больше ни слова. Просто развернулся и вышел из палатки, оставив его наедине с его виски, его павшей честью и гнетущей тишиной, нарушаемой лишь отдаленными криками часовых.

Ночь опустилась над лагерем, черная и беззвездная, скрытая низкими дождевыми тучами. Охрана вокруг шатра Гепарита была, конечно, серьезной. Четверо мастеров уровня Вулкана, несущих службу в состоянии постоянной боевой готовности, их тени отбрасывались на стенки шатра от тускло горящих фонарей.

Их чувства были обострены до предела, ауры Потока сливались в невидимый, но плотный купол над укрытием принца, сканируя каждую песчинку, каждое движение воздуха. Для любого другого убийцы, даже мастера Зыбучих Песков, это была бы непроходимая стена, смертельная ловушка.

Для меня они были слепыми котятами, тщетно вглядывающимися в непроглядную тьму.

Я не пробивал их оборону. Я просто просочился сквозь нее, как вода сквозь сито.

Внутри шатра царила тишина, нарушаемая лишь ровным, глубоким дыханием спящего Гепарита. Он лежал на своей походной кровати, сбросив парадный мундир, в одной простой рубахе.

Его лицо было безмятежно, черты расслаблены. Слишком безмятежно для человека, который на рассвете собирался отправить на убой двести тысяч человек

Я встал у его изголовья. Затем, одним плавным, отработанным за долгие годы движением, выпустил из кончиков пальцев тончайшие, почти невидимые даже для меня нити. Они выстрелили в темноте, словно щупальца тененого монстра, обвивая его конечности, туловище, шею, за долю секунды опутывая его с ног до головы в плотный, шелковистый и смертельный кокон.

Он проснулся мгновенно, как и ожидалось от мастера его уровня — инстинкты, выточенные годами тренировок, сработали без участия сознания. Но было уже поздно.

Нитки не просто сковывали движения — они впивались в энергетические каналы, блокируя циркуляцию Потока в его теле, парализуя саму возможность использовать силу. Мощные мускулы вздулись под кожей, но не смогли даже надорвать кокон.

Глаза распахнулись, залившись чистым, животным, немым ужасом, когда он увидел меня. Он пытался крикнуть, призвать стражу, но его голосовые связки были зажаты туже стальных тисков.

Единственное, что он мог делать, — это смотреть. Смотреть на меня, склонившегося над ним в ночной темноте, на лицо, в котором не было ни гнева, ни ненависти.

Я покачал головой, глядя в его широко распахнутые, полные ужаса и немого вопроса глаза.

— Жаль, — тихо произнес я, и мой голос прозвучал как шелест сухих листьев в этой гробовой тишине. — Будь ты менее упрямым ослом, все могло бы сложиться иначе.

Я сконцентрировался, и мое сознание разделилось на несколько независимых потоков, одновременно удерживая парализующие нити и формируя в воздухе вокруг его тела восемь сложных энергетических конструкций.

Это не было одно Буйство, а комбинация нескольких десятков их, работающих в идеальной синхронности, как части часового механизма. Вихрь придал каждой конструкции свойства невероятно острой и проникающей энергии, способной рассечь любую защиту, сформированной в форме змеиных голов с разинутыми пастями — точь-в-точь как в фирменной технике клана Альфард, «Восьми Главах Гидры».

Легкое движение воли — и все восемь «голов» синхронно впились в его тело в ключевых точках: висок, основание черепа, сердце, солнечное сплетение. Тихий, влажный хруст ломающихся костей и разрываемых тканей и короткое, мгновенное свечение, выжигающее внутренности дотла, но оставляющее почти нетронутой внешнюю оболочку.

Его глаза остекленели, потеряв последние проблески осознания, тело разом обмякло в паутине нитей, став безжизненным грузом. Смерть была мгновенной, насколько это вообще возможно.

Я тут же растворил нити Ананси и энергетические конструкции, не оставив и следа от их присутствия. Осмотревшись в тусклом свете, я подошел к задней стенке шатра и провел рукой, выпустив из указательного пальца тончайший, но невероятно прочный энергетический клинок.

Полотно с шипением рассеклось по всей длине, оставив ровный, оплавленный по краям разрез. Я вышел в прорезь, намеренно создав легкий, но заметный для бдительных часовых всплеск энергии — как бы от маскировочного поля, срывающегося при спешном отходе неудачливого убийцы.

Затем я рванул прочь, не развивая максимальной скорости, давая им мельком увидеть ускользающую тень в проходе между палатками, и растворился в лабиринте лагеря, делая широкий, запутанный круг, чтобы вернуться в свое укрытие с противоположной стороны, пройдя буквально в нескольких метрах от патруля, который даже не почувствовал моего присутствия.

Я едва успел поудобнее устроиться на кровати, делая вид, будто нахожусь в состоянии глубокой медитации, когда полог в мою палатку распахнулся. На пороге стоял бледный, запыхавшийся адъютант, его форма была в беспорядке, а глаза бегали по сторонам.

— Господин Аранеа! — выдохнул он, захлебываясь и пытаясь отдышаться. — Проснитесь! Принц… Принц Гепарит… Его убили! Прямо в его шатре! Агенты Альфарда!

Я заставил свое тело резко сесть на походной кровати, симулируя глубокий шок, который должен был быть у любого, кого разбудили с такой новостью. Мои глаза расширились, приняв выражение неподдельного ужаса.

— Что?.. Немыслимо. Как они проникли через охрану? — мои слова прозвучали прерывисто, с хорошо сымитированным удивлением. — Ведите меня. Немедленно.

Я последовал за ним. У шатра принца уже стояла густая толпа возбужденных, перешептывающихся офицеров, среди которых выделялась фигура мрачного, как грозовая туча, Лоэна. Он повернул ко мне свое каменное лицо, в его глазах я прочитал ледяное подтверждение того, что все идет по плану.

— Лейран, — его голос был ровным и холодным, как лед, без единой эмоции. — Явился. Преступление совершено. Убили нашего главнокомандующего.

— Я слышал, — отозвался я, делая вид, что все еще нахожусь в некотором шоке. — Как?

— Смотри сам, — бросил он, отодвигая полог и пропуская меня вперед.

Мы вошли внутрь. Лоэн уже оцепил место своими людьми, оттеснив лишних и любопытных. Последующие полчаса мы провели в идеально сыгранном спектакле для собравшихся высокопоставленных офицеров.

Мы ходили по шатру, изучали разрез на задней стенке, я «обнаруживал» следы чужеродной энергии, а Лоэн «подтверждал» мои догадки, кивая с суровым, непроницаемым лицом и изредка вставляя лаконичные реплики.

— Следы энергии… здесь, — я указывал на случайное пятно на земле, придавая ему оттенок ядовитой зелени с помощью незаметного Вихря. — Очень специфический оттенок. Я видел подобное только в отчетах о действиях Альфарда.

— Да, — хрипло подтверждал Лоэн, скрестив руки на груди. — Похоже на их почерк.

Мы обменялись взглядами, полными якобы совместного поиска истины.

— Характер повреждений, — в итоге громко и четко заключил я, обращаясь к собравшимся офицерам, собравшимся у входа в шатер, — однозначно указывает на технику «Восемь Глав Гидры». Я изучал архивы. Проникающие ранения, мгновенная смерть, специфический энергетический след. Это почерк элитных клана Альфард. Другого объяснения просто нет.

Лоэн, все так же скрестив руки на груди, мрачно кивнул, его лицо было маской суровости и скорби.

— Подтверждаю выводы господина Аранеа. Это работа их убийцы. — Он обвел взглядом потрясенных, бледных военных, и в его голосе зазвучали стальные нотки. — План принца был раскрыт, и они нанесли упреждающий удар, чтобы обезглавить нашу армию. Теперь мы знаем, с кем имеем дело. И как будем мстить. Честь принца и Яркой Звезды будет омыта кровью врага.

Расследование было завершено. Истина, удобная для всех, кроме самого Гепарита, была установлена. Театр двух актеров завершился.

Спустя пару часов в том же просторном шатре, где ранее заседал и был убит Гепарит, собрался экстренный военный совет. Теперь во главе стола, в кресле главнокомандующего, сидел Лоэн.

Его поза была расслабленной, но глаза, острые и внимательные, сканировали собравшихся командиров. Я занял место в тени, у задней стенки палатки, став безмолвным наблюдателем, чье присутствие все ощущали, но никто не решался комментировать.

— Итак, господа, — начал Лоэн, его пальцы принялись барабанить по разложенной карте. — План «Кит», разработанный покойным принцем, отменен. Без обсуждений. Массированное лобовое наступление было чистым безумием, и некоторые из нас, — его взгляд на мгновение задержался на мне, — пытались донести это до покойного.

Один из командиров, грузный мужчина с нашивками клана Каус на мундире, ответственный за всю потоковую артиллерию, мрачно хмыкнул, сложив руки на животе.

— С позволения нового главнокомандующего, но мы потратили немало времени на подготовку именно к «Киту». Все расчеты, вся логистика, распределение боеприпасов — все заточено под него. Что вы предлагаете взамен? Импровизацию?

— Я предлагаю думать головой, а не слепо следовать планам, которые ведут в могилу, — холодно, без повышения тона, парировал Лоэн. — Мы переходим к тактике «Акулья стая». Армия будет разделена на двадцать независимых, но взаимодействующих ударных групп. Каждая получит свою зону ответственности и будет атаковать по индивидуальной, гибкой траектории, внося элемент хаоса и непредсказуемости. Группы будут входить в бой последовательно, с небольшими временными интервалами, не давая противнику перегруппироваться и создать единый, монолитный фронт обороны.

В палатке повисло тяжелое, густое молчание. Командиры, наиболее преданные покойному принцу, переглядывались, их лица выражали сомнение. Командир от Кауса нахмурился, его толстые пальцы сомкнулись на столешнице.

— Это… крайне рискованно, господин главнокомандующий. Мы распыляем наши силы, дробим нашу мощь. Они могут разбить нас по частям, как скорлупки. «Кит» был надежнее. Мощный, сокрушительный, концентрированный удар… Он ломал любую оборону.

— «Кит» был бы предсказуемым, и именно поэтому он стал бы убийственным для нас, — Лоэн отрезал резко, и в его голосе впервые прозвучала закаленная сталь, не терпящая возражений. — Альфарды ждут именно этого. Они подготовились. А что до риска… — Он обвел взглядом всех присутствующих. — Война — это всегда риск. Или вы сомневаетесь в компетенции нового главнокомандующего? Или, может быть, вы сомневаетесь в экспертизе нашего военного советника, чьи информация и анализ уже не раз спасали эту армию от катастрофы? — Его взгляд, тяжелый и неумолимый, скользнул ко мне, в тень.

Все головы, как по команде, повернулись в мою сторону. Я не шевельнулся, не изменил позы, лишь медленно перевел свой взгляд с одного командира на другого, задерживаясь на каждом на секунду. Молчание, которое я сохранял, выглядело более угрожающе, чем любые угрозы.

Они видели во мне не просто советника, а протеже кронпринцессы Юлианны и, что куда важнее и страшнее, того, чьи методы были окутаны мрачной, пугающей славой. Все-таки это была уже не первая, а третья компания, где я выступал в качестве военного советника, и две прошлые были триумфально выиграны.

Командир от Кауса заерзал на своем месте, его уверенность мгновенно испарилась, сменившись холодной испариной на лбу. Он опустил взгляд, уставившись на карту.

— Нет, конечно, господин главнокомандующий… Я… я лишь высказываю тактические соображения. Для протокола.

— Ваши соображения выслушаны и занесены в протокол, — отчеканил Лоэн, его тон вновь стал ровным и деловым, но авторитет был непоколебим. — Но приказ есть приказ. Готовьте свои подразделения к переходу на схему «Акулья стая». Согласуйте зоны ответственности с моим штабом. У вас есть четыре часа. Не опоздайте.

Он откинулся на спинку кресла, его взгляд снова скользнул по карте, давая понять, что обсуждение закрыто. Командиры, еще несколько секунд постояв в нерешительности, начали расходиться, их тихий, взволнованный шепот заполнил палатку.

На следующее утро, когда холодное солнце только начало разгонять ночной туман, окрашивая небо в бледные пастельные тона, все двести тысяч мастеров Потока были построены на огромном, утоптанном плацу.

Лоэн иль Регул взошел на импровизированную трибуну. Его лицо, освещенное утренним светом, было искажено идеально сыгранной гримасой ярости и скорби, между бровей залегла глубокая складка.

— Воины Яркой Звезды! — его голос, усиленный Потоком до громоподобного раската, прокатился над замершими, как один, рядами, заставляя вибрировать воздух. — Этой ночью подлые шакалы Холодной Звезды совершили акт неслыханного коварства! Их убийца, агент проклятого клана Альфард, пробрался в самое сердце нашего лагеря, как вор в ночи, и вероломно, исподтишка, лишил жизни нашего главнокомандующего, принца Гепарита иль Полара!

По строю прошел гул, смесь из шока и возмущения, который подхватили и разнесли младшие офицеры. Я стоял в стороне, наблюдая, как волна эмоций катится по человеческому морю.

— Но они ошиблись, если думали, что сломают нас этим ударом в спину! — Лоэн врезал своим массивным кулаком в ладонь, и звук удара, сухой и резкий, эхом отозвался в утренней тишине. — Его смерть не ослабит нашу решимость! Она закалит нас, наполнит наши сердца гневом, который не оставит от врага камня на камне! Обещаю вам, клянусь честью Регулов и памятью всех павших, мы отомстим! Мы выпьем кровь Холодной Звезды за его кровь! Мы выдвигаемся в атаку. Немедленно! За Яркую Звезду и за павшего принца!

Рев, который поднялся в ответ, был оглушительным, первобытным и на удивление искренним. Двести тысяч глоток выкрикнули ярость и жажду мести. Солдатам не нужна была сложная политика — им нужен был понятный враг и четкая, ясная цель.

Глава 3

Пока армия кипела вокруг, готовясь к перегруппировке, я стоял на небольшом возвышении у края лагеря и наблюдал за суетой. Вид десятков тысяч человек, спешно перестраивающих свои порядки по новому, более здравому плану, навевал на меня волну холодных, отстраненных размышлений.

Все это — вся эта война, вся эта новая реальность, в которой сила Потока стала доступна каждому, кто был готов за нее ухватиться — была прямым следствием моего вброса на Ассамблее Потока.

Я был архитектором, который спроектировал фундамент, ушел, и вернулся, чтобы увидеть, как другие возводят на нем свои, зачастую уродливые, сооружения.

Вспомнились сведения, которые я узнал после пробуждения. Картина вырисовывалась ироничная и по-своему величественная.

После моего добровольного заточения в том энергоизолированном коконе в лаборатории Серканы, вокруг него разгорелся нешуточный, хотя и тщательно скрываемый от публики, дипломатический скандал.

Ведущие державы, чьи мастера участвовали в моем «аресте», внезапно осознали, что обладают уникальным артефактом, который невозможно вскрыть. Никакие известные им методы — ни режущие Буйства уровня Раскола Земли, ни кинетические тараны массивными грузами, ни точечные энергетические разряды, способные расплавить танковую броню, — не могли пробить оболочку, сплетенную Ананси из чистой, переплетенной воли и энергии, без риска уничтожить меня внутри.

Я был словно орех со стальной скорлупой и нежнейшим, ценнейшим ядром, которое все жаждали достать, но не могли, не разнеся все к чертям.

Рассматривался даже план просто распилить меня, как кусок дорогой, но бесхозной породы, и поделить содержимое, изучить хотя бы тело. Но после нескольких неудачных попыток, едва не приведших к цепной реакции и разрушению половины исследовательского корпуса Серканы, стороны вновь сели за стол переговоров.

Ирония ситуации была восхитительной: они схватили меня, чтобы получить мои секреты, но теперь до этих секретов им было не добраться, вот только и оставлять меня после всех вложенных в поимку усилий никто не хотел.

В итоге, после недель напряженных, полных взаимных упреков и скрытых угроз споров в душных кабинетах, было достигнуто хрупкое, временное соглашение. Мой кокон, как объект высочайшего стратегического значения, переходил под опеку и охрану Королевства Яркой Звезды, как моей «родины».

Условие было простым и категоричным: как только я очнусь, Яркая Звезда обязана немедленно уведомить всех участников первоначального договора, и тогда они сообща, коллегиально, вернутся к схеме коллективного надзора, по сути, снова заключив меня в клетку.

Так меня, недвижимого и безмолвного, с почестями и под усиленной охраной перевезли в главный исследовательский институт королевского клана Полар. И там я пролежал четыре года.

Четыре долгих, неподвижных года, пока мир за стенами стерильной лаборатории менялся без моего прямого участия, но по траектории, которую я сам и задал. И именно эти глобальные изменения, этот хаос, который я посеял, в конечном итоге и спасли меня от унизительной участи вечного подопытного кролика для сонма жаждущих знаний держав.

Пока я медитировал, перестраивая свою связь с Потоком, ломая и собирая заново саму свою суть, взрывное, лавинообразное распространение моих же методик, обнародованных на Ассамблее через Курта иль Регула, привело к тектоническому сдвигу в глобальном балансе сил.

###

Мы с Лоэном стояли на командном пункте, сооруженном на скалистом уступе, с которого открывался панорамный вид на всю долину. Камни под ногами были холодными и шершавыми, а ветер на этой высоте гудел в ушах.

Внизу, подобно разлившейся реке из стали, плоти и концентрированной энергии, двадцать ударных групп армии Яркой Звезды начали свое движение. Они расходились широким, продуманным веером, каждая по своей заранее определенной траектории, исчезая в складках местности, оврагах и лесных массивах. С высоты это напоминало работу гигантского, безупречного механизма.

И я не мог отвести взгляд от одного повторяющегося, гипнотизирующего элемента этой грандиозной картины. Почти у каждого воина, от рядового бойца, сжимающего свою потоковую винтовку, до командира на броневике, рядом плелся, бежал или летел проводник.

Призрачные кошки с горящими глазами, полупрозрачные львы с оскаленными пастями, хищные птицы, парящие в воздухе, ящерицы с колючими гребнями и огромные насекомые, светязиеся Потоком.

А у некоторых, обычно у офицеров среднего и высшего звена, за основными проводниками тянулись, словно свита, целые выводки мелких, но ярких энергетических искр — отблесков.

Это было зрелище, от которого перехватывало дух, и глубоко внутри шевелилось странное, почти забытое и абсолютно иррациональное чувство — гордость.

Да, я видел нечто подобное вчера над полем боя Бамрана и Конфедерации. Да, я отлично знал из отчетов, что моя технология расползлась по миру, как вирус.

Но видеть воочию две сотни тысяч человек, движущихся в бой в сопровождении созданий, которые когда-то были лишь безумной, отчаянной мечтой калеки из побочной ветви Регулов… Мой мозг все еще отказывался полностью принять и обработать этот масштаб.

Все это гигантское, меняющее сам ландшафт мира явление выросло из одного-единственного кустарного, рискованного ритуала, проведенного в библиотеке родового особняка отчаявшимся шестнадцатилетним парнем, который был готов на все лишь бы просто иметь возможность стать чем-то большим.

И вот теперь, годы спустя, плоды того юношеского отчаяния решали судьбы целых континентов, перекраивали карты и определяли, кто будет жить, а кто — умирать в этом новом, странном мире.

— Ты примешь участие в битве? — Голос Лоэна, грубый и деловой, вернул меня к реальности, к холодному ветру и каменному уступу.

Я медленно повернул к нему голову, мои глаза встретились с его прищуренным, оценивающим взглядом.

— Как вы, наверное, знаете из своего брифинга, мне это запрещено.

— Знаю, — кивнул он, его взгляд скользнул по моей фигуре, будто пытался рассмотреть мою энергетическую структуру. — Но я до сих пор не понимаю, почему. Кто и на каком основании может что-либо запрещать тебе в разгар мировой войны? Уж явно не Его Величество и не Ее Высочество.

На моих губах появилась кривая, безрадостная ухмылка.

— О, я не могу дождаться того дня, когда смогу, наконец, ответить вам на этот вопрос во всех деталях. И, поверьте, это будет крайне зрелищный ответ. Для всех причастных.

Лоэн коротко, хрипло хмыкнул.

— Тогда, может, хотя бы уже приступишь к выполнению своих других обязанностей?

— Конечно, — я кивнул, а затем оттолкнулся от каменного уступа и шагнул в пустоту.

Мое тело, не утруждаясь преодолением гравитации каким-либо видимым усилием, просто взмыло вверх, набирая высоту с такой умопомрачительной скоростью, что скала и одинокая, суровая фигура Лоэна превратились в крошечную, неразличимую точку внизу. Вскоре я снова парил в ледяной, безмолвной вышине, но на этот раз над другим, еще не взорвавшимся полем грядущей битвы.

Внизу, подо мной, расстилалась лесисто-горная местность бывшего государства Варкания. Теперь от него не осталось ничего, кроме названия на старых картах.

С высоты, на которой я парил, эти места выглядели как гниющая язва, а не просто шрам от недавних боев. Воздух здесь все еще наполнял едковатый запах гари и распада, поднимавшийся от тысяч неубранных тел и сожженной техники.

Я смотрел на выжженные леса, где обугленные стволы деревьев торчали, как сломанные спички, на разбомбленные городки и деревеньки, где от зданий остались лишь остовы несущих стен, и в голове сама собой выстраивалась неумолимая логическая цепь, звено за звеном, ведущая от моего триумфа к этому всепоглощающему хаосу.

Практика Великой Гармонии, название, придуманной каким-то газетчиком еще во время Ассамблеи приклеилось и уже не отлипло. Практика, доступная каждому.

Казалось бы, что может быть благороднее и прекраснее? Я сломал многовековые оковы аристократии, разорвал их монополию, подарил реальную, осязаемую силу самым униженным и обездоленным, тем, кого всю жизнь считали просто расходным материалом.

И что же они, эти новые мастера, сделали с этим даром, обрушившимся на них как манна небесная? Обрушили хрупкую, отлаженную веками экономику целого мира, разумеется.

Это ведь было так очевидно, стоило лишь на минуту отвлечься от высоких идеалов и подумать о приземленных, бытовых последствиях. Я мысленно рисовал картину: вчерашний грузчик в порту, чья спина гнулась от неподъемных ящиков, или дворник, сметающий грязь с улиц, или же затюханный конторский клерк, перебирающий кипы бумаг.

За пару месяцев упорной, фанатичной практики по моим методикам он выходит на уровень Штиля, и это в худшем случае, ощутимо усиливая свое тело, или даже достигает Ряби, учась направлять энергию в мускулы.

Его физическая сила, выносливость, скорость — все это взлетает на порядок, а то и на два. И он, полный новой уверенности, приходит к своему начальнику, справедливо, с его точки зрения, требуя: «Плати мне вдесятеро больше. Я теперь один заменяю десять таких, как я был вчера. Моя эффективность взлетела до небес».

А откуда платить-то, скажите на милость? Денежный станок не начинает крутиться быстрее от того, что люди вдруг стали сильнее и быстрее. Бюджеты предприятий, целых городов и государств трещат по швам, не выдерживая подобных запросов.

И вот уже по всей планете, от столиц до самых глухих провинций, прокатывается волна массовых увольнений, забастовок, требований. Зачем работать за прежние гроши, когда можно все свое время посвятить практике и стать еще сильнее, подняться до Течения, до Буйства Стихий, а там, чем черт не шутит, и до Сдвига Тверди?

Социальный лифт, о котором они и мечтать не смели, вдруг заработал на полную мощность, и все, кто мог, ринулись в него, бросив свои станки, конторы, поля и фермы.

Но главный парадокс, который я с холодным интересом наблюдал, заключался в том, что те, кто все же остался на своих местах, стали настолько невероятно полезны, что окончательно подорвали рынок труда.

Один человек теперь мог делать то, что раньше могли лишь десятеро. И после того, как девять уволились, а один остался, работодатель, чтобы сохранить хотя бы его, действительно начинал платить ему десятикратно.

Но это лишь усугубляло системную проблему — общий спрос на человеческий труд катастрофически падал. Зачем нанимать сто человек, если со всей работой справятся десять, но усиленных Потоком? Если платить им не в десять, а, скажем, в пять раз больше, или даже в три, то экономия выходила нешуточная.

Экономика не выдерживала такого когнитивного диссонанса — невиданный рост производительности на фоне обвального падения занятости.

И вот он, закономерный, предсказуемый результат: миллионы сильных, здоровых, уверенных в себе людей, обладающих реальной сверхчеловеческой силой, сидят без работы, без денег, без перспектив. А сильный, голодный и при этом обладающий могуществом человек — это готовая к детонации пороховая бочка.

Они не хотели мириться с подачками в виде мизерных пособий по безработице. Это было унизительно для их нового статуса мастера Потока, пусть и низкого уровня. Они требовали своего места под солнцем, власти, денег, уважения — всего того, что, как им теперь казалось, мир им задолжал за их обретенную силу.

Варкания была лишь одним из первых и самых ярких примеров, учебным пособием по тому, как не надо поступать. Здесь консервативное правительство, состоявшее из старой аристократии, которая еще не осознала новых реалий, попыталось силой, с помощью старой, неэффективной в новых условиях жандармерии, подавить первые массовые выступления новоявленных мастеров.

Это была роковая, фатальная ошибка. Нельзя тушить разлившийся бензин водой, а они лили ее ведрами. Череда восстаний по всему миру, которые впоследствии историки и журналисты назвали «Бунтами Потока», в Варкании смели старую власть за неделю.

Вот только ничего нового построить на руинах старой страны революционеры не смогли. Потому что на коленке организованная власть быстро становилась жертвой новых бунтующих, не способная обеспечить то, за что сама боролась.

И теперь от Варкании не осталось ничего. Теперь за ее земли воевали Яркая и Холодная Звезды. А я в этой военной шахматной партии стал, по сути, игроком.

Медленно я раскинул свою сеть. Тысячи, десятки тысяч незримых энергетических нитей, тонких как сама мысль и абсолютно необнаружимых, устремились вниз, к ударным группам Яркой Звезды.

Теперь я не просто видел поле боя как набор цветных пятен и движущихся точек. Я ощущал его всю, каждую складку местности, каждый изгиб оврага, каждую вибрацию энергии, поднимающуюся от тысяч источников внизу, как гигантскую, пульсирующую тактильную карту, проецируемую прямо в мое восприятие.

Нити не были физическими, их практически невозможно было засечь стандартными сенсорами. Они подключались к командирам подразделений, к тем, кто принимал тактические решения на местах, к капитанам, майорам, полковникам.

Мое восприятие мгновенно расширилось, многократно умножилось, сливаясь с только что созданной сетью. Теперь я был не просто одинокой точкой наблюдения в небе, а самой битвой, ее нервной системой.

Я чувствовал, как первая группа скрытно продвигается по старому высохшему руслу реки, как их сапоги мягко ступают по гальке, а проводники замирают, улавливая малейшие вибрации.

Я видел через нити, прикрепленные к ее командиру, молодому полковнику с нашивкой Регулов, как вторая группа обходит с фланга, используя густой хвойный лес как прикрытие, их маскировочные Буйства рябили в моем восприятии.

И я так же четко, с пугающей детализацией, видел ответные, скрытые движения Холодной Звезды, их энергетические сигнатуры, шаги и дыхание.

Их командиры, как я и ожидал, были не глупы и хорошо подготовлены. Они тоже, очевидно, разгадав первоначальный замысел Гепарита, отказались от монолитного построения.

Их силы, подобно стае ядовитых змей, рассредоточились по территории, намереваясь заманить мифического «Кита» в подготовленный мешок и разорвать на части, атаковав с нескольких направлений одновременно.

Но я видел все их маневры, каждый их шаг, как если бы они маршировали по парадному плацу при ярком солнце. И теперь у меня были все возможности их наконец одолеть после уже трех недель бессмысленного раскачивания качелей под руководством Гепарита.

Я просигналил командиру первой группы проверить левый фланг, послать туда разведдозор. Его разведчики, уже усиленные проводниками-совами и рысями, вскоре заметили неестественную тишину и сгустившуюся энергию, скрывающуюся в руинах небольшой деревеньки. Группа замерла, а затем плавно изменила направление, обходя город с севера.

Другой импульс — и командир второй группы, опытный майор, тут же узнал, что мобильная группа врага пытается его обойти. Он, не медля ни секунды, развернул свои самые мобильные отряды и сам подготовил встречную, сокрушительную контр-засаду на выходе из лощины.

Так оно и пошло, минута за минутой. Я был дирижером гигантского, кровавого и безумно сложного оркестра, где каждый инструмент был живым человеком или по крайней мере отрядом.

Мои незримые нити мягко подталкивали, предупреждали об опасности, направляли к слабому месту, синхронизировали атаки. Я вел свои группы по оптимальным, часто неочевидным траекториям, обходя готовящиеся ловушки, наводя их на узкие, уязвимые места в растянутом построении врага, сводя на нет все тактические хитрости и преимущества Альфардов, заранее купленные кровью их разведчиков.

И вот, спустя менее часа после начала движения, когда солнце поднялось выше и стало припекать выжженную землю, оно случилось. Не случайная перестрелка разведчиков, а первое запланированное и неотвратимое столкновение основных сил.

Глава 4

Наша группа, ведомая моими подсказками, вышла прямо на незащищенный фланг одной из ключевых ударных групп Холодной Звезды, которая как раз готовилась к своему маневру. Тишина леса внезапно взорвалась ослепительными вспышками Потока и оглушительным, сокрушающим ревом Буйств.

С высоты это напоминало столкновение двух стай светящихся, разумных и невероятно разрушительных насекомых, каждая из которых насчитывала несколько тысяч особей. Но масштаб разрушений, которые они производили, был поистине исполинским.

Эти два подразделения — наше «Копье» и их «Щит», как я мысленно их обозначил для простоты отслеживания, — сошлись в лесистой долине, и через несколько минут яростного боя от векового леса не осталось ничего, кроме пылающих пней и черного, дымящегося грунта.

Внизу бушевала настоящая, неконтролируемая энергетическая буря. Примерно шестьдесят процентов бойцов с обеих сторон находились в сфере Течения. А из оставшихся около тридцати на уровнях Вихря и Шквала. Это была основа, мясо и костяк армии, продукт массового обучения по моим методикам.

Уровень Вихря позволял им придавать своей энергии специфические свойства: режущие лезвия, которые рассекали скалы пополам, прочные энергетические щиты, выдерживающие прямые попадания потоковых пуль, или вязкие, замедляющие ловушки, опутывающие ноги противника.

Шквал же использовался для тактического контроля и более масштабных манипуляций энергией: создания временных, но прочных энергетических барьеров, превращения безобидных на вид сгустков Потока в миниатюрные, нестабильные бомбы, разрывающиеся с оглушительным грохотом, гашения летящих атаки противника.

Следующие девять процентов — мастера Уровня Бури и Ока Бури — были элитой, офицерским корпусом и ударными частями. Они творили на поле боя настоящие, пусть и локальные, чудеса разрушения и созидания.

Буря позволяла им формировать из чистой энергии сложные, постоянные объекты: молоты из сгущенного света, которые обрушивались на вражеские порядки; сети из жидкой молнии, опутывающие и поджаривающие по несколько бойцов за раз; или сплошные пластинчатые доспехи, покрывающие тела и отражающие легкий артиллерийский огонь.

А те редкие бойцы, кто достиг Ока Бури, виртуозно комбинировали все три техники, создавая поистине ужасающие и почти самостоятельные конструкции: стаи летающих энергетических клинков, самостоятельно преследующие и настигающие цель; или подвижные, медленно ползущие бастионы из света, с бойницами, стреляющими сгустками разъяренной, нестабильной энергии.

Их было немного, может быть, один на пятьдесят солдат, но именно они задавали тон и направление всему сражению. Оглушительный взрыв от столкновения двух техник Ока Бури выжег на земле идеально круглый кратер диаметром в два десятка метров, заставив остальных бойцов огибать это место, где камень превратился в стекло и воздух был раскален от жара взрыва.

А над всем этим кипящим хаосом, уже в самом воздухе, на высоте в несколько десятков метров, сражались истинные титаны — примерно по дюжине с каждой стороны, мастера Сдвига Тверди уровней Ледника и Вулкана.

Их атаки вызывали ударные волны, которые добивали то, что не успели разрушить бойцы внизу, выворачивая уже обугленную землю. Один из наших мастеров пронесся низко над позициями противника, и взмахи его светящихся, сотканных из Потока крыльев подняли ураган невероятной силы, сметающий рядовых бойцов врага, как игруши.

Если бы остальные подразделения обеих армий не были рассредоточены на площади в десятки тысяч квадратных километров, свет и грохот от этого одного-единственного боя были бы видны и слышны всем.

Небо над долиной полыхало ослепительными, почти слепящими вспышками всех цветов радуги. От непрекращающегося гула сотен одновременно применяемых Буйств и взрывов дрожала не только земля, но, казалось, и само воздушное пространство, а атмосфера свистела и рвалась от энергетических перегрузок, создавая неестественные вихри.

И все это — ради стратегического преимущества на клочке территории, который через пару часов должен был перестать существовать в своем прежнем виде.

Моя сеть вибрировала, как натянутые струны гигантской арфы, на которой играла сама смерть, и музыка ее была оглушительной. По всему огромному, растянувшемуся на сотни километров фронту, одна за другой вспыхивали точки интенсивных конфликтов, каждая — свой собственный маленький ад.

Густые лесные массивы озарялись ослепительными залпами Буйств, превращавших деревья в пылающие факелы. Горные ущелья оглашались не только грохотом взрывов, но и глухим, протяжным гулом обрушающихся скал. Выжженные равнины прорезали, сшиваясь в причудливых узорах, сгустки Потока, оставлявшие после себя дымящиеся траншеи в земле.

Я был мозгом, центральным процессором этой гигантской, рассредоточенной и невероятно сложной машины смерти. Мои нити, невидимые и неосязаемые, продолжали свою тонкую, ювелирную работу.

Легкий, почти ласковый импульс, посланный по конкретной нити, — и группа, уже увлекшаяся преследованием отступающего противника, вдруг получала четкое предупреждение о замаскированной засаде на обратном склоне холма.

Они не слышали голоса, но абсолютная уверенность в этой информации заставляла их тут же, без лишних вопросов, рассыпаться в оборонительный боевой порядок, встречая неожиданную контратаку во всеоружии, с уже поднятыми щитами и заряженными Буйствами.

Другой импульс — и командир понял, что именно сейчас, в этот самый момент, пока враг перестраивает свою линию, самое время для стремительного, кинжального удара по его тыловым колоннам.

Это срабатывало с пугающей эффективностью. Примерно в семи из десяти локальных столкновений чаша весов почти сразу и уверенно склонялась в пользу Яркой Звезды.

Наши подразделения, ведомые мной, успевали занять господствующие высоты, наносили точные удар в моменты наибольшей уязвимости врага, отсекали и окружали зазевавшиеся вражеские авангарды или своевременно и организованно отходили, чтобы заманить опьяненного мнимым успехом противника под сокрушительный удар соседней группы.

Потери, конечно, были, и немалые — я чувствовал, как гаснут десятки и сотни энергетических свечей в моей сети, — но стратегическая инициатива по всему фронту медленно, неумолимо и верно переходила к нам.

И все же я прекрасно понимал, наблюдая за этим грандиозным представлением: все это была лишь разминка. Предварительный, отборочный раунд. Настоящая битва, та, что определит судьбу всей кампании и тысяч квадратных километров территории, была еще впереди. И решать ее исход будет не масса рядовых бойцов, пусть даже и вознесенных моими методиками до невиданных ранее высот владения Потоком.

Мои мысли обращались вглубь, к тыловым позициям обеих армий. Туда, где в полной тишине и безмолвии, в атмосфере напряженного ожидания, стояли их настоящие, неразыгранные козыри — подлинная элита. Мастера уровня Острова Пепла, Зыбучих Песков, даже Раскола Земли.

Они не участвовали в этой первоначальной мясорубке, берегли свои силы и энергию для решающего, апокалиптического столкновения друг с другом. Именно их поединок, похожий на стычку титанов из древних, забытых мифов, и решит все.

Глядя на бушующую внизу битву, где каждый второй воин владел силой, о которой еще десятилетие назад мог лишь мечтать, я не мог не провести ментальную параллель с теми самыми стихийными «Бунтами Потока», что прокатились по всему миру, словно цепная реакция.

Ирония ситуации была одновременно и горькой, и поучительной. Все эти восстания и революции, вспыхнувшие с невероятной скоростью, были, по своей сути, абсолютно бесцельными и лишенными позитивной программы. Люди массово выходили на улицы и площади, ощущая в своих жилах дрожь новой, незнакомой мощи, но при этом не имея ни малейшего, даже самого примитивного понятия, что с этой силой делать и какого будущего они на самом деле хотят.

Никто и никогда в истории не сталкивался с кризисом подобного рода и масштаба — когда социальный лифт взлетел так стремительно и высоко, что его кабина попросту оторвалась от всех тросов и начала бесконтрольно, с нарастающей скоростью падать вниз, круша на своем пути все устои и институты.

Не было готовых рецептов, как строить общество, где каждый десятый гражданин — мастер Потока. Не было разработано законов, новой экономической модели, новой социальной философии, которые могли бы удержать эту лавину. Был только чистый, неструктурированный и всепоглощающий хаос.

И этот хаос, эта анархия обновленной плоти и духа, имела все шансы смести старый, прогнивший аристократический порядок с лица планеты, если бы не один простой, но фундаментальный факт.

Правоохранительные системы, регулярные армии и, что важнее всего, сами великие кланы получили в свое распоряжение точно такой же универсальный инструмент.

«Великая Гармония» была словно отмычка, подходящая ко всем замкам. Ее базовые принципы можно было легко и эффективно наложить на любую существующую, веками отточенную технику Потока, будь то прямолинейная боевая система клана Регул или же сложнейшие ядовитые техники Антарес. И она в разы увеличивала их эффективность любой практики, сокращая время освоения и требуемые энергозатраты.

Да, разрыв в чистой силе между простолюдином и потомственным дворянином катастрофически сократился. Теперь любой талантливый выскочка с улицы, обладающий упорством, мог за несколько лет достичь уровня Ока Бури или даже Ледника, на которые у дворян раньше уходили десятилетия специализированной клановой подготовки и дорогостоящих ресурсов.

Но полностью ликвидировать качественную пропасть, пропасть опыта, техники и системного подхода, было невозможно. Простая, «голая» «Великая Гармония» в чисто боевом отношении была словно заточенная палка в руках дикаря против закаленного боевого меча в руках профессионального фехтовальщика.

Она давала грубую силу, но не давала тысячелетнего умения ею виртуозно распоряжаться. А та же «Великая Гармония», использованная в комбинации, скажем, с «Львиным Арсеналом». превращала даже рядового мастера Регул в настоящего демона войны, способного в одиночку сдерживать толпу таких же одиночек.

И кланы, скрипя зубами и попирая свою гордость, были вынуждены это признать. Это сначала они встретили. мою методику с нескрываемым презрением, как вульгарное упрощение и профанацию великого искусства, доступного лишь избранным.

Но когда на их родовые особняки и поместья стали одна за другой нападать разъяренные, неорганизованные, но бесчисленные толпы, состоящие из тысяч мастеров Течения, им пришлось делать незавидный выбор: либо срочно изучать и интегрировать «Великую Гармонию», чтобы хоть как-то усиливать своих ограниченных числом, но качественно подготовленных бойцов, либо быть сметенными этой новой, грубой и неотесанной силой.

Они, скрепя сердце, выбрали первое. И сами того не желая, ввязались в тотальную гонку вооружений.

В результате этого вынужденного симбиоза общий уровень клановой элиты взлетел до небес, установив новые, невиданные ранее стандарты. Раньше уровня пикового Ледника с лихвой хватало, чтобы заслужить позицию старейшины даже герцогского клана.

Теперь, чтобы претендовать на тот же самый пост, нужно было демонстрировать уверенную мощь как минимум на пике Вулкана, и то без многолетней верной службы клану, громких достижений и безупречной репутации, можно было и пролететь. Гарантию давал только Остров Пепла.

Количество же мастеров Раскола Земли, которые раньше были живыми легендами, чьи имена знала в лицо вся планета и чье появление на поле боя решало исход любой кампании, выросло, по последним разведданным, более чем в пятьдесят раз. Они все еще оставались верхушкой, элитой элит, но теперь ты уже не мог называться «национальным достоянием» просто за этот уровень.

Правда, одна, последняя и самая главная граница оставалась непокоренной и неприступной. Никто, по крайней мере официально и публично, так и не сумел переступить заветный порог в сферу Проявления Жизни.

Ну, кроме меня.

###

Солнце, превратившееся в расплывчатый кроваво-красный шар из-за непроглядной пелены дыма, пыли и испарений, поднятых сражением, медленно, словно нехотя, скатилось за изрезанный горизонт. С его последними лучами, пробивавшимися сквозь смог, и сама битва постепенно, судорожно затихла, исчерпав свою дневную ярость.

Даже мастерам Потока, чьи чувства были до предела обострены, а физическая выносливость умножена многократно, требовалась передышка, перегруппировка и хоть несколько часов забытья.

Тем более что сражаться в кромешной, непроглядной тьме, когда каждый силуэт мог оказаться врагом, а каждая шевельнувшаяся тень могла таить смертельную ловушку или снайпера, было чистым безумием.

По всему гигантскому, растянувшемуся на сотни километров фронту, последние ослепительные вспышки Буйств угасли, сменившись редкими, призрачными проблесками энергетических барьеров, выставляемых часовыми, и тусклыми, тщательно замаскированными огнями походных лагерей.

Обе армии замерли, зализывая раны, подсчитывая потери и спешно возводя полевые укрепления на захваченных за день клочках земли. Воздух, еще недавно рвущийся от оглушительного грохота взрывов и предсмертных криков, наполнился новым, приглушенным гулом — голосами уставших солдат, скрипом повозок с ранеными, лязгом лопат и мерным стуком возводимых укреплений.

Я по-прежнему парил в ледяной вышине, не ощущая усталости, моя сеть теперь фиксировала не всплески боя, а сложное, почти органическое перемещение тыловых служб, подвоз боеприпасов, перегруппировки резервов и скрытные маневры разведрот.

И общая картина, которая складывалась из тысяч этих малых данных, была для меня абсолютно однозначной. Новая тактика «Акульей стаи» и мои коррекции дали ошеломляющий, превысивший все ожидания результат.

Если в предыдущие дни и недели фронт был зыбким, а территории постоянно переходили из рук в руки в бесконечных контрнаступлениях, то сейчас Яркая Звезда удерживала прочный и, что главное, глубоко вклинившийся в оборону противника выступ, напоминающий своим острием направленный в сердце врага клинок.

Мы отвоевали и, что важнее, закрепили за собой значительно больше стратегически важной земли, чем за предыдущие две недели.

И, похоже, главнокомандующий Холодной Звезды осознал, что у нас в командовании что-то изменилось, потому что пришел к единственно очевидному для него в этой ситуации выводу.

Продолжать эту изматывающую войну на истощение, где мы теперь имели явное и растущее тактическое преимущество, было стратегическим самоубийством. Зачем терять еще десятки тысяч солдат в бесплодных контратаках, если можно разом переломить ход всей кампании одним сокрушительным, кинжальным ударом?

Я почувствовал это еще до того, как на земле кто-либо успел что-либо услышать или увидеть. Не взрывы, не крики атаки, а мощный, низкочастотный, нарастающий гул.

Десятки аур, каждая из которых была сгустком чудовищной, до сих пор сдерживаемой мощи, одновременно пришли в движение в самой глубине вражеского расположения, там, где до сих пор царила тишина.

Они даже не пытались скрывать свое появление. Наоборот, они демонстративно, вызывающе высвобождали свою энергию, распахивая свои внутренние источники, будто бросая открытый вызов всему нашему фронту.

Это были мастера уровня Острова Пепла, Зыбучих Песков и Раскола Земли. Последних было аж семеро. Подлинная элита Холодной Звезды, до сих пор остававшаяся в тени, в резерве.

И вот теперь они двинулись вперед все вместе, сплоченной и неумолимой лавиной чистой силы, направляясь прямиком к нашим новым позициям. Игра в солдатики, в тактику и маневры, была окончена.

Снизу, с командного пункта, вспыхнула аура Лоэна, словно удар гигантского колокола. Почти мгновенно, будто только и ждавшие этого знака, из наших тылов ему ответили.

Почти сотня аур вспыхнули одновременно, заливая ночное небо яростным сиянием. Уже наша элита, мастера высочайшего уровня, дружно поднялась в воздух и единым, сокрушительным клином ринулась навстречу надвигающейся с той стороны лавине чистой силы.

Численно силы элиты были примерно равны — чуть меньше сотни с каждой стороны. Но в качестве, в плотности и интенсивности их энергии, чувствовалась заметная разница.

Наши мастера, благодаря более раннему и глубокому внедрению моих методик, в среднем были где-то на полстадии впереди. Однако у Холодной Звезды был свой, смертоносный козырь. Семь мастеров Раскола Земли против наших пяти.

Правда, среди наших пятерых был Лоэн.

Он не просто был одним из многих мастеров Раскола Земли. Он достиг этого легендарного уровня еще до Ассамблеи, пройдя старый, кровавый и тернистый путь, и те годы, что прошли с момента обнародования моих методик, он использовал с максимальной, беспощадной к себе эффективностью.

Пока другие таланты только нащупывали путь на эту стадию, он уже прочно обосновался на ее средней стадии, и в бою стоил минимум двух, а то и трех других Расколов. Его аура, когда он взмыл в воздух, чтобы возглавить контратаку, ощущалась не просто как мощный источник энергии, а как целая, дышащая горная цепь — несокрушимая, древняя, невероятно тяжелая и готовая в любой момент обрушить всю свою массу на врага.

Два элитных подразделения сошлись в небе над выжженной долиной с грохотом, который затмил собой все, что было до этого, сливаясь в один непрерывный, оглушающий гул. Это было уже не столкновение армий, а самый настоящий природный катаклизм, перенесенный в небесную сферу.

Лоэн не стал ждать, пока враги определят его цели. Он сам выбрал их — нет, не одну, а целых три. Троих из семи мастеров Раскола Земли врага. Он ринулся на них без тени сомнения, его тело окутал молниевый доспех Львиного Арсенала, в руке вспыхнула сабля, от которой во все стороны расходилась рябь словно бы не только воздуха, но и самого пространства. За его спиной вспыхнул фантом яростного льва.

Трое старейшин Холодной Звезды, поняв дерзкий вызов, мгновенно приняли его, развернувшись к нему всеми своими силами. Их ауры были совершенно иными, отражая их уникальные пути — одно напоминало многоглавую, шипящую гидру, второе — гигантский корабль с развивающимися парусами и изящной фигурой на носу, третье — гигантских размеров кит, весящий будто бы миллион тонн. Они окружили его, заняв позиции в воздухе, и пространство вокруг них буквально взорвалось, не выдержав одновременного высвобождения такого количества мощи.

Это было не сражение в привычном, человеческом понимании. Это было состязание богов, вышедших на тропу войны. Первый удар сабли Лоэна рассек небо длинным, извивающимся энергетическим шрамом, который поглотил и разорвал в клочья несколько десятков щупалец гидры.

Ответный, концентрированный выброс стремительной и непокорной энергии от фантома корабля столкнулся с внезапно возникшим молниевым щитом Лоэна и разбрызгал в стороны миллионы брызг электричества, сжигающих сам воздух и заставляющих нижестоящих мастеров рефлекторно отскакивать, опасаясь попасть под этот дождь.

Кит тут же попытался навалиться на него со спины, но Лоэн просто взревел, и его чистая ярость, усиленная и сконцентрированная Потоком, сгустилась в сплошную ударную волну, которая отбросила массивное тело, как гнилую ткань.

Остальные элиты обеих армий тоже вступили в бой, разбившись на десятки отдельных, не менее яростных поединков. Все небо на многие километры вокруг превратилось в сущий хаос и визуальный ад.

Пепельные Тела сшибались с грохотом, разбрасывая снопы ослепительных искр и клочья вырванной друг у друга энергии. Сгустки сконцентрированной мощи, каждый из которых был способен испарить целый холм, проносились туда-сюда, прочерчивая в ночи огненные траектории.

Воздух гудел, дрожал и рвался от чудовищных энергетических перегрузок, а отголоски этих титанических столкновений долетали до земли в виде ураганных ветров, сносящих палатки, и миниатюрных, но ощутимых землетрясений, раскалывающих почву.

Я парил в разреженной вышине, скрытый многослойными маскировочными Буйствами, наблюдая за сражением титанов внизу. У меня не было ни малейшего желания вмешиваться напрямую.

Впрочем, даже если бы было. Прямое участие в бою, использование своих полных сил, мне было категорически запрещено теми самыми силами, что стояли за кулисами этого мира. Я мог лишь наблюдать и направлять, как дирижер из-за кулис, не выходя на сцену.

Но затем вдруг мои чувства, растянутые далеко за пределы любого физического восприятия, уловили нечто, не вписывающееся ни в одни расчеты. Чужеродную ауру, которой здесь, на этом поле боя, быть не должно ни при каких обстоятельствах.

Она была иной — не просто мощной, как у мастеров Раскола Земли, а качественно другой. Более плотной, пульсирующей силой. Силой Проявления Жизни.

Глава 5

Я рванулся с места, не раздумывая ни секунды, отбросив все ограничения и маскировку. Мое тело рассекало облака и сам воздух, оставляя за мной временный, затягивающийся коридор разреженного газа.

Я вышел на перехват, возникнув на пути этой аномальной ауры так же внезапно и беззвучно, как она сама появилась на моих сенсорах.

Передо мной завис в воздухе мужчина. На вид — лет сорока, с самыми обычными, ничем не примечательными чертами лица, которые забываешь через секунду после того, как отведешь взгляд.

Ничего выдающегося, кроме глаз. В них, казалось, плескалась неизбывная скука, как у существа, перевидавшего за свою жизнь абсолютно все.

— Ну надо же, — его губы растянулись в саркастической, почти дружелюбной ухмылке, но глаза остались мертвыми. — Сам Паук-призрак соизволил покинуть свою паутину и лично пожаловать. Неожиданная честь для такого скромного, как я.

Это прозвище, данное мне вражеской пропагандой и подхваченное нашими газетами для устрашения, не вызвало во мне ровно никаких эмоций, кроме легкого раздражения от пустой траты времени на болтовню.

— Кто ты? — мой голос прозвучал ровно, без угрозы или гнева, как если бы я запрашивал данные у своего внутреннего интерфейса. — И что именно ты собирался сделать, направляясь прямо в эпицентр битвы элит?

Незнакомец слегка склонил голову, будто в почтительном поклоне, но в этом жесте сквозила лишь насмешка.

— Можно звать меня Сенк. Я скромный помощник, советник и, по необходимости, уборщик при его высочестве кронпринце Зере Гане иль Альфард. Рад знакомству.

Зер Ган. Один из Чужаков, как и Юлианна, один из тех, кто курировал эту планету из тени. Понятно.

— А направлялся я, — продолжил Сенк с той же легкой, почти задушевной улыбкой, — сделать небольшую, точечную уборку. Убрать с игрового поля пару-тройку дюжин твоих самых элитных бойцов. Просто чтобы склонить чашу весов в пользу моего нынешнего работодателя. Тихий такой, дипломатичный жест доброй воли.

Его тон был настолько непринужденным и бытовым, будто он обсуждал планы на воскресный пикник, а не массовое убийство мастеров уровня Раскола Земли.

— Но теперь, — его глаза внезапно блеснули холодным, хищным огоньком, а улыбка стала шире, острее и откровенно кровожадной, — я подумал… А зачем, собственно, довольствоваться малым? Раз уж выдался такой шанс. Если мне удастся прихлопнуть здесь тебя самого, Великого Паука, это будет куда ценнее для кронпринца. Настоящий трофей, о котором он даже не смел мечтать. Так что спасибо, что сэкономил мне время.

Он не стал больше тратить слов на пустую риторику. Его тело не двигалось, не принимало боевых стоек, но пространство в узком секторе между нами внезапно и бесшумно взорвалось.

###

Четыре года в полубессознательном состоянии, в полной темноте и тишине. Четыре года методичного, мучительного уничтожения всего, чего я достиг за предыдущую жизнь.

Я не просто ослабил или временно распустил свои связи с Ананси. Я системно, с хирургической точностью, разобрал саму свою сущность проводника, нить за нитью, уровень за уровнем, до самого основания.

Я стер с себя все следы прежней практики, превратив свое энергетическое тело обратно в чистый, неструктурированный и девственный Поток. Это было больно, как сдирать с живого человека собственную кожу, мышцы и кости, но я понимал — это было абсолютно необходимо.

Потому что я наконец-то, в глубине своего отчаяния, понял фундаментальную, роковую ошибку, которую совершил когда-то и которую теперь повторяли все без исключения.

Все мы — и я, Лейран, в первую очередь — рассматривали проводников как нечто отдельное от себя. Как внешний инструмент, костыль, данный для преодоления лимитов собственного тела и таланта. Это было величайшим, фатальным заблуждением, тупиковой ветвью развития.

Проводник — это не костыль. Это такая же естественная и неотъемлемая ступень эволюции Потока, как формирование Ледника. Это критически важный этап, на котором душа учится проецировать свою волю вовне, создавая автономное, но связанное с ней существо.

И только уничтожив свой старый, искаженный и преждевременный прогресс до основания и начав все с абсолютно чистого листа, я смог построить этот мост заново, но уже правильно, прочно и на верном фундаменте.

И это новое, выстраданное понимание открыло мне ту самую дверь, которую на этой планете считали мифом или уделом богов — дверь в сферу Проявления Жизни.

Четыре года ушло у меня не просто на то, чтобы вступить в эту сферу. Я прошел ее от самой альфы до омеги. Прошел путь, истинные названия и эзотерическую суть которого я позже узнал от Юлианны, когда мы сравнивали наши системы.

Сфера Проявления Жизни.

Уровень Первый: Сияющая Колыбель. Именно с этого все началось после того, как я мучительно уничтожил себя до состояния чистого, неструктурированного Потока. Формирование плотного, стабильного сгустка энергии вне тела мастера. Я сформировал этот сгусток из самого себя.

Он еще не был проводником, не был существом. Он был просто внешним хранилищем, сложным аккумулятором. Однако к поздней стадии этого уровня я смог вместить в этот сгусток объем Потока, в десять раз превышающий суммарную емкость моего прежнего физического тела и Ледника, вместе взятых. Это был фундамент, на котором должно было строиться все остальное.

Уровень Второй: Первичное Ядро. Следующим шагом было сжатие этого сгустка, по аналогии с тем, как формируется Ледник внутри тела. Но здесь, без подстраховки «физического», это было в разы сложнее, тоньше и опаснее, ибо один неверный импульс мог разнести всю конструкцию.

Результатом многомесячных усилий стало формирование Ядра — сверхплотного источника силы, из которого можно было черпать энергию мгновенно и в практически неограниченных объемах.

Уровень Третий: Росток Фантазии. Вот здесь-то и начиналась настоящая, глубинная магия. Ядро было мощным, но мертвым, статичным объектом. Чтобы оживить его, наделить собственной волей, нужно было прорастить его, как семя, падающее в плодородную почву.

Обычно для мастера катализатором для появления семени выступала добровольно отделенная частица его собственной души и квинтэссенция его техник Потока. Я не знал и не мог практиковать никаких техник кроме чистого управления энергией, но благодаря тому, что внутри Ядра находился мой разум, я сумел обойти это ограничение и все-таки сформировать Росток.

В тот самый момент, когда он проклюнулся, использование силы из Ядра стало таким же естественным и интуитивным, как дыхание. Тем, кто прошел по этому пути без хитростей, Росток, пророщенный на технике Потока, даровал постоянный, неиссякаемый поток озарений и вдохновения об этой технике, многократно углубляя и расширя понимание как ее одной в частности, так и всего Потока в целом. Я этого оказался лишен, к сожалению, но тут уже было ничего не поделать.

Уровень Четвертый: Древо Истока. Росток не мог и не должен был оставаться ростком. Ему нужно было вырасти. На этой стадии вся накопленная и сконцентрированная энергия из Ядра перетекала в сформировавшееся, могучее Древо, которое затем, в результате крайне болезненного процесса, «пересаживалось» обратно в тело, в моем случае — в тело Ананси.

Объем контролируемого Потока возрастал кратно, но главным был даже не он. Главным был доступ к мировой ауре — уникальной, первозданной энергии, более древней и на несколько порядков более могущественной, чем обычный Поток.

Правда, тут мне опять не повезло. Из-за того, что изначальный объем энергии у меня, Ананси и Сепы в совокупности все равно даже близко не дотягивал до объемов энергии у мастера на пике Раскола Земли, на уровне Древа Истока у меня не получилось накопить достаточно энергии для того, чтобы почувствовать мировую ауру. Но, опять же, что поделать.

Уровень Пятый: Цветок Судьбы. На расцветшем, укоренившемся Древе начали формироваться бутоны. Нежные, хрупкие и невероятно сложные Цветки. В каждый из них нужно было вложить еще одну, более глубокую частичку своей души, а также свои стремления относительно использования Потока и собственные, уникальные, принадлежащие тебе одному понимания и техники, рожденные не из учебников, а из личного опыта и особого понимания мира.

Это вызывало вторую, еще более мощную и всеобъемлющую волну озарений (не в моем случае, опять же). Для меня этот уровень был самым бесполезным, но и проскочил я его быстрее всего.

Уровень Шестой: Аватар Нова. И наконец, опыленные и вобравшие в себя всю мою суть, Цветки давали свои первые плоды. Из них прорастали Аватары.

Это были самостоятельные, полноценные формы жизни, связанные с мастером на уровне души, но обладающие собственной волей, сознанием и невероятной силой. Вот чем на самом деле должен был быть проводник.

Я прорастил таким образом самого себя. Теперь мое тело, хоть все еще состояло из чистой энергии, стало вполне физическим и для поддержания формы мне не нужно было никаких Буйств или особой концентрации, а объем энергии, что я мог контролировать, ставил меня на порядки выше любого мастера Тихой Звезды.

Вот только по сути, я сжульничал. Я обошел ключевые, фундаментальные этапы, предписанные системой, вступил в сферу неправильно и слишком рано. И все же, чисто технически, по формальным признакам, я достиг шестого уровня.

Моя текущая сила в этом новом теле была сравнима с полноценным мастером Ростка Фантазии — то есть, третьего уровня по классической шкале. Но даже этого хватило, чтобы Юлианна — настоящий, полноценный мастер Аватара Нова, чьим Аватаром и была пресловутая Розовая Бабочка — согласилась заключить со мной союз, на бумаге выглядевший как отношения начальник-помощник.

Однако при этом, став протеже Юлианны, я, как и все Чужаки, лишился права напрямую и открыто вмешиваться в события Тихой Звезды, дабы не нарушать хрупкий баланс.

Впрочем, не то, чтобы меня особо заботил запрет на невмешательство. Я был готов его соблюдать без всяких проблем, если это гарантировало Тихой Звезде вознесение до высшего мира, а мне потом — помощь с исцелением.

Тем не менее все Чужаки отлично понимали — планета вот-вот выполнит все условия для долгожданного перехода в новый ранг. И каждый из них, каждый клан и фракция среди наблюдателей, жаждал заполучить ее под свой контроль.

Старые, железные правила начали трещать по швам под напором этой жажды. По идее протаскивать сюда мастеров Проявления Жизни вроде Сенка было строжайше запрещено. Но грядущая цель, очевидно, оправдывала любые средства.

И раз уж мой оппонент первым прибег к силе Проявления Жизни, то не ответить ему тем же было бы грубостью.

Его первую атаку, по сути, являвшуюся простым прощупыванием границ, я просто отменил давлением Потока, даже без использования паутины или Буйств.

Сенк отшатнулся в воздухе, его ухмылка сползла с лица, сменяясь холодной, хищной концентрацией. Он понял, что столкнулся с чем-то, что не вписывалось в его расчеты.

Его аура, до этого просто мощная, теперь сгустилась до состояния черной дыры, и пространство вокруг нас потемнело, будто поглощая сам свет и звук. Это была не просто физическая тьма, а активная, разъедающая пустота — техника, искажающая саму реальность.

Первый его настоящий выпад был почти невидим для обычного восприятия. Теневой клинок, не отбрасывающий бликов и не создающий колебаний воздуха, прорезал пространство по идеальной дуге, направленной в основание моей шеи.

Я не стал уворачиваться или отступать. Вместо этого в промежутке между нами мгновенно сплелась сложнейшая, многослойная сеть из сотен энергетических нитей, составляющая невероятно сложную, живую комбинацию Буйств.

Теневой клинок врезался в эту паутину с силой, способной рассечь гору. Раздался негромкий, скрежещущий звук, будто режут стекло алмазом. Нити напряглись, засветились ослепительным белым светом, но выдержали удар, погасив его.

Однако я отчетливо почувствовал, как они истончаются, как их структура разъедается не физическим ядом, а самой концепцией отравления, вплетенной в технику Сенка.

— Неплохо, Паук, — проворчал он, и его голос прозвучал прямо в моем сознании, мимо ушей. — Но паутину можно прожечь.

Из его раскрытых ладоней хлынул широкий поток черной, вязкой, словно жидкий асфальт, субстанции. Она не летела целенаправленной струей, а растекалась по воздуху во все стороны, как жидкий дым, пытаясь обойти паутину с флангов и сверху, чтобы полностью окружить меня коконом тьмы.

Я ответил мгновенным усложнением и ростом структуры. Новые нити сплетались в сложный трехмерный сфероид вокруг меня, каждая пятая нить пропитывалась Буйствами со свойствами свечения, предназначенными не для уничтожения, а для рассеивания и нейтрализации тьмы.

Черная субстанция, соприкоснувшись с этим сиянием, зашипела, как раскаленное железо в воде, и замедлила свое движение, но не исчезла полностью. Она была слишком насыщенной, слишком глубокой, порожденной пониманиями и идеями, полученными Сенком от Ростка Фантазии.

Мои комбинации Буйств, которые еще недавно казались верхом совершенства для любого мастера, теперь работали на своем пределе, лишь сдерживая, но не отражая атаки.

Вероятно, при столкновении с мировой аурой, чем бы она ни была, они и вовсе не смогут выдержать и секунды. К счастью, по словам Юлианны, мастеров Древа Истока и выше, резонирующих с мировой аурой, из высшего мира можно засечь на планете через любую маскировку, так что таких персонажей Чужаки не рискнут брать с собой.

Сенк атаковал снова, меняя тактику. На этот раз это были не клинки и не потоки, а сферы абсолютной тишины и мрака, лишенные даже намека на энергию.

Они возникали в разных точках пространства вокруг меня и устремлялись ко мне, пытаясь раздавить паутину чистым давлением небытия, создать зоны, где перестают действовать любые законы физики.

Нити в местах контакта с этими сферами трещали, их свет мерк, структура начинала распадаться. Мне пришлось постоянно их переплетать заново, менять конфигурации, добавлять новые слои Буйств, работая как ткацкий станок, производящий защиту со скоростью мысли. Это была изматывающая, ювелирная работа, тактическая головоломка на выживание, где цена малейшей ошибки — мгновенная аннигиляция.

Но в этом хаотическом обороне я заметил одну важную, ключевую вещь. Его яды, как бы изощренны и фундаментальны они ни были, не оказывали на мое энергетическое тело того сокрушительного, мгновенного эффекта, на который он, без сомнения, рассчитывал.

Мои собственные, глубокие исследования в этой области давали о себе знать. Мои нити, моя защита инстинктивно, на уровне подсознания, выстраивали свою структуру так, чтобы нейтрализовать не саму энергию атаки, а ее отравляющий, разлагающий компонент. Это был не полный иммунитет, но значительное, неожиданное для него сопротивление.

С тьмой дела обстояли хуже. Мои паутинки, пропитанные свечением, не могли полностью даже как-то ослабить его технику. Но они создавали вокруг меня устойчивую зону, в которую тьма не могла забраться и постепенно рассеивалась под лучами утреннего солнца.

Мы кружили в высших, разреженных слоях атмосферы, наш бой был невидим и неслышим для тех, кто сражался внизу, в мире смертных. Сенк бросал в меня все новые и новые, все более изощренные формы своей отравленной тьмы — теперь это были стихийные бури из теней, живые существа, сплетенные из ненависти, и простые, но оттого не менее смертоносные копья из сгущенного небытия.

А я парировал их все более сложным, почти художественным плетением. Он не мог прорвать мою постоянно обновляющуюся оборону, а я не мог позволить себе контратаковать — любая попытка выпустить часть нитей для нападения немедленно ослабила бы защитную сеть и дала бы его техникам тот самый шанс, которого он ждал.

Прошло, наверное, с полчаса такого интенсивного противостояния. Мы оба понимали, что это тактический тупик. Его сила была больше, его техники — глубже и фундаментальнее.

Но мои навыки сводили на нет его врожденное превосходство. Я даже близко не был к победе, но и поражение от меня было очень и очень далеко.

Наконец Сенк резко отлетел на несколько сотен метров, его черная, клубящаяся аура сжалась, становясь плотнее. Его прежде спокойное лицо исказила чистейшая, немедленная досада и злоба.

— Ладно, — он с ненавистью выплюнул слово. — Сегодня не мой день. Но запомни хорошенько, Аранеа. Я доберусь до тебя. Обязательно. Это не угроза. Это обещание.

С этими словами он резко развернулся. Его тело потеряло четкость и растворилось в быстро растущем клубке сгущающейся до состояния сингулярности тьмы, которая затем резко, беззвучно схлопнулась и исчезла, не оставив после себя ни всплеска энергии, ни искажения пространства.

Он ушел. И его миссия по уничтожению нашей элиты провалилась. Пока я был здесь, ни он, ни кто-либо другой не мог безнаказанно охотиться на мастеров Яркой Звезды.

Энергетическое тело не знало мышечной усталости, не имело нервов, которые могли бы гореть огнем, но после боя с Сенком я ощущал странную, глубинную тяжесть. Будто сама моя воля была растянута до предела в противостоянии с фундаментальными силами и теперь медленно, с сопротивлением возвращалась в свое исходное состояние.

Я дал себе несколько драгоценных секунд полной статики, чтобы стабилизировать внутренние процессы, позволив маскировочным Буйствам снова плотно и беззвучно окутать меня, и лишь затем перевел свое внимание вниз, к земле, где решалась судьба этой кампании.

Картина, открывшаяся мне, была куда более приятной и однозначной. Сражение элит явно подходило к концу, и чаша весов решительно склонилась в нашу пользу. Наши мастера, ведомые неукротимой волей Лоэна, действовали как единый, отлаженный и смертоносный механизм.

Сам Лоэн, все еще сражавшийся один против троих старейшин Альфарда, теперь не оборонялся, а полностью диктовал ход всего боя. На фантоме одного из его противников зияла огромная рваная дыра, из которой непрерывным потоком сочилась и угасала в ночи темная энергия, а движения другого стали заметно медленнее и неувереннее, будто его ядро было повреждено.

По всему полю боя, на десятки километров вокруг, яркие ауры мастеров Холодной Звезды постепенно гасли. Я быстро насчитал около двадцати процентов потерь в их элитном подразделении — невероятный, катастрофический урон для бойцов такого уровня.

Наши потери, конечно, тоже были — я чувствовал гибель как минимум пятерых элитных бойцов, — но они были значительно меньше. Боевой дух наших мастеров зашкаливал, их атаки становились все более скоординированными, дерзкими и эффективными.

И вот, с земли, из самого сердца уже полуразрушенного вражеского лагеря, взметнулась в небо и расцвела ядовито-зелеными вспышками серия из трех сигнальных ракет — знак срочного и полного отступления.

Бой внизу, между рядовыми подразделениями, и так затих с наступлением ночи, а теперь и элитам, истекающим энергией и кровью, был дан четкий и недвусмысленный приказ отходить.

Сразу несколько наших мастеров, опьяненных победой, яростью и адреналином, рванулись вперед, намереваясь преследовать отступающих и добить их.

Я тут же послал по нитям Лоэну приказ о возвращении. Он, только что отбросивший одного из своих противников, гидру, мощным ударом молниевого щита, на мгновение замер, поднял голову, хотя и не мог видеть меня в небе.

А затем его голос, усиленный Потоком до громоподобного раската, который заставил вибрировать даже воздух на моей высоте, прогремел над всем полем боя, заглушая последние взрывы:

— Немедленно прекратить атаку! Оставить преследование! Сомкнуть ряды и отходить к нашим позициям! Победа уже за нами, не будем нести глупые потери из-за жажды крови!

Его команда прозвучала как удар хлыста по затуманенному сознанию. Те, кто уже устремился вперед, затормозили на полном ходу, оглядываясь с недоумением, обидой и досадой, но годы дисциплины и беспрекословного подчинения взяли верх над яростью.

Как итог — битва была не просто выиграна. Она была выиграна с умом, с минимальными для такого масштаба потерями и с сохранением сил для будущих сражений. И это было только начало.

Глава 6

Две недели пролетели незаметно, словно один долгий, напряженный день. После того разгромного сражения элит, которое стало переломным моментом, война за остатки Варкании превратилась в методичную, почти инженерную работу по зачистке и закреплению позиций.

Мои нити, еще недавно бывшие нервной системой всей армии, вскоре стали не нужны для тонкого тактического управления — теперь работа саперов, расчищающих проходы и минирующие подступы, строителей, возводших долговременные укрепления, и артиллеристов, вычисляющих координаты для подавления оставшихся вражеских огневых точек, была куда важнее любых сложных маневров.

Я наблюдал со стороны, как проценты захваченной и закрепленной за нами территории неуклонно ползли вверх на штабных картах, пока не достигли уверенной отметки в восемьдесят. Холодная Звезда, сжавшаяся на жалком, выжженном клочке, больше не пыталась контратаковать, лишь яростно и отчаянно укреплялась, превращая свою последнюю цитадель в неприступный район, нашпигованный дотами и полевыми генераторами.

Мое присутствие на фронте стало окончательно избыточным. Я дождался, когда Лоэн лично объедет новые рубежи и окончательно утвердит схемы оборонительных ордеров, и, не прощаясь и не привлекая внимания, просто развернулся и ушел — не в сторону главного лагеря, а строго на север, к сияющим шпилям Полариса.

Столица встретила меня тем же оглушительным шумом уличной суеты, криками торговцев и грохотом повозок по мостовой, но теперь все это казалось мне невыразимо мелким и суетливым после оглушительного гула битвы, свиста потоковых снарядов и титанических столкновений в небесах.

Я направился прямиком ко дворцу, в личные покои Юлианны. Меня пропустили через все кордоны без малейшей задержки — моя персона была внесена в список допуска, и стражи лишь молча отсалютовали мне.

Ее приемная была выполнена в холодных, серебристо-синих и белых тонах, напоминающих зимний лес, а сама она сидела в глубоком кресле у огромного арочного окна, глядя на раскинувшийся внизу город.

На ней было простое, но безупречно сшитое платье из серого шелка, а не парадные одежды, но ее идеально прямая осанка и властный взгляд безошибочно выдавали в ней правительницу, а не просто знатную даму.

— Лейран, — она обернулась, услышав мои шаги, и на ее идеальных губах играла та же загадочная, чуть насмешливая улыбка, что и всегда. — Возвращаешься с победой. Я получала отчеты, но предпочитаю услышать все из первых уст. Как обстоят дела на фронте?

Я остановился на почтительном расстоянии, склонив голову в формальном, но лишенном подобострастия поклоне.

— Большая часть Варкании захвачена и надежно закреплена за нами. Войска Холодной Звезды оттеснены до горного района на юго-востоке и перешли к глухой, позиционной обороне. Угрозы нашим новым границам они в обозримом будущем не представляют. Кампания, по сути, выиграна.

— Отлично, — кивнула она, ее взгляд был холодным и оценивающим, словно она взвешивала не только мои слова, но и скрытые за ними намерения. — Лоэн в своих донесениях особенно отмечал необычайную слаженность действий подразделений в решающий момент. Твои коррекции оказались, судя по всему, весьма эффективны. На грани того, что дозволено нашим соглашением.

Я сделал небольшую, намеренную паузу, давая ей закончить и подбирая следующие слова с особой тщательностью.

— Эффективность армии — наша общая цель, — ответил я уклончиво. — И, если позволите, ваше высочество… Приношу свои соболезнования в связи с гибелью вашего брата, принца Гепарита. Его смерть на передовой стала неожиданной и большой потерей для армии.

Юлианна усмехнулась. Не коротким, сдержанным смешком, а полнокровной, почти веселой, беззвучной усмешкой, от которой ее глаза сузились. В них не было ни капли печали, горя или даже формальной скорби, лишь холодное, циничное удовольствие, как если бы она услышала изысканную чёрную шутку.

— Мои искренние благодарности за твои соболезнования, Лейран, — проговорила она, все еще улыбаясь, и ее голос звучал сладко, как мед, смешанный с ядом. — Это очень… трогательно с твоей стороны. Хорошо, что эта потеря пошла на пользу общему делу. Иногда мертвый герой на поле боя куда ценнее живого, но неудачливого командующего.

Глядя на ее безупречное лицо, я снова вспомнил ту загадку, что не давала мне покоя с момента осознания ее сущности, как Чужака.

Она была посланницей высшего мира, одной из тех, кто курирует эту планету. Но все доказательства, вся ее документальная история с самого рождения, ее кровные родственные связи — все кричало о том, что она — плоть от плоти этого мира, дочь короля, ни меньше, но и не больше.

Как такое возможно, какая алхимия души или технологии могли создать подобный парадокс, я до сих пор не понимал. И ее сегодняшняя, откровенно циничная реакция на смерть собственного брата лишь подчеркивала и без того огромную пропасть между ее сутью и ее ролью.

В голове вдруг всплыли воспоминания о том, что рассказывал мне Дарган в день моего пробуждения и что я сам узнал после.

Изначальный, логичный и совершенно предсказуемый план короля Яркой Звезды был прост и прямолинеен. Очнусь я — и меня тут же, не мешкая, изолируют в самом надежном подземном комплексе, обезвредят всеми доступными средствами и будут держать там, методично выжимая знания и секреты под прицелом лучших мастеров, ученых и психологов королевства.

Я был оружием массового поражения, опасным и непредсказуемым артефактом, случайно оказавшимся в чужих руках, и со мной собирались обращаться соответственно — как с неразорвавшейся бомбой, которую нужно разрядить и изучить.

Но за те четыре года, что я провел в коконе, полностью отрезанный от внешнего мира, сам этот мир изменился до неузнаваемости, перевернув с ног на голову все их тщательные планы.

Те самые «Бунты Потока» оказались симптомом глубокого, системного кризиса. Экономика, веками основанная на труде миллионов обычных, лишенных Потока людей, рухнула в одночасье, когда эти самые люди внезапно обрели силу и перестали соглашаться на старые, унизительные условия и грошовые оплаты.

А давать им реальную политическую и экономическую власть? Старая, укоренившаяся аристократическая элита на это никогда бы не пошла, видя в этом прямой путь к своему свержению.

И тогда правительства крупнейших держав, вроде Яркой и Холодной Звезды, почти синхронно нашли гениальное в своем цинизме решение. Война. Всеобщая, тотальная, мировая война.

Это был идеальный, почти математически выверенный инструмент для решения всех накопившихся проблем разом.

Во-первых, она позволяла перенаправить агрессию и недовольство миллионов вновь испеченных мастеров на удобного внешнего врага. Вместо того чтобы громить поместья своих же аристократов и жечь фабрики, они могли с чистой совестью и даже с энтузиазмом громить чужие, получая за это славу и награды.

Во-вторых, война — прекрасный и исторически проверенный предлог для ужесточения внутреннего контроля, введения военного положения, цензуры и подавления любых внутренних волнений под громким лозунгом «сплочения перед лицом внешней угрозы».

И в-третьих, и это, возможно, было главным, это был единственный быстрый и легитимный способ перераспределить ресурсы, создать новые рабочие места в военной промышленности и дать тем самым миллионам сильных, но безработных граждан хоть какую-то цель и средства к существованию.

И самое забавное, почти поэтичное в своей жестокости, что к этой идее все пришли почти одновременно и как будто бы даже без сговора. «Великая Гармония» распространялась по миру с одинаковой скоростью, и кризис везде развивался по одному и тому же сценарию, как эпидемия.

Война, которую веками откладывали из-за хрупкой дипломатии, сложного баланса сил или простой осторожности, внезапно стала не чьим-то злым умыслом, а насущной, объективной необходимостью для выживания самих государственных систем.

Так, примерно за год до моего пробуждения, по всем фронтам и началась эта глобальная, поглощающая все ресурсы бойня. Не по чьей-то личной прихоти или жажде завоеваний, а как прямое, неумолимое следствие. Как горький, но неизбежный плод того самого семени всеобщего равенства в силе, что я посеял, стоя на трибуне Ассамблеи.

Основными игроками в этом глобальном, вынужденном безумии, конечно, стали две сверхдержавы — Яркая и Холодная Звезды. Остальные государства, большие и маленькие, волей-неволей были вынуждены примкнуть к одной из двух гигантских коалиций, чтобы не быть раздавленными по одиночке в этом новом, жестоком мире.

Сотни тысяч новоявленных мастеров Потока, которых было нечем занять и некуда деть в мирной жизни, под предлогом военного положения и патриотического долга массово отправили на фронт, где их сила и ярость находили применение. А тех, кто остался в тылу — женщин, стариков, тех, чей талант лежал не в боевых искусствах, — под теми же лозунгами «все для победы» согнали на производства.

Строили новые заводы, день и ночь ковали оружие и броню, шили амуницию, собирали сложнейшие потоковые двигатели — и все это за мизерную плату, а то и вовсе за скудный паек. Это был по сути рабский труд, но искусно прикрытый риторикой патриотизма и общей цели.

Ирония ситуации заключалась в том, что сама массовая практика «Великой Гармонии» только подстегивала и раскручивала эту военную машину. С каждым месяцем солдаты на фронте и рабочие в тылу становились сильнее, выносливее, работали эффективнее. Военная мощь всех вовлеченных стран росла как на дрожжах, подпитывая саму себя.

Правда, до полного, тотального уничтожения пока не доходило — некий аналог ядерки, «бомба Нулевого Потока», способный стереть с лица земли несколько городских районов, пока оставалась негласным табу для всех сторон. Но в остальном темпы уничтожения друг друга лишь наращивались.

В этих новых, перевернутых с ног на голову условиях, я, Лейран иль Аранеа, создатель проводников и автор «Великой Гармонии», внезапно стал… не так уж и нужен и уникален.

Четыре года в коконе — целая вечность в мире, охваченном тотальной войной и бешеной технологической гонкой. Ученые и инженеры всех стран, не теряя времени даром, подхватили мои разрозненные наработки и ушли далеко вперед самостоятельно.

Они улучшали и стандартизировали технологию создания проводников, углубляли понимание «Великой Гармонии», создавали новое, специализированное оружие, заточенное под массового бойца.

Король и его советники, поначалу видевшие во мне главную угрозу и одновременно ценный, уникальный приз, постепенно, по мере получения отчетов с фронтов и из лабораторий, охладели к моей персоне.

Я из главного козыря и источника опасности медленно превратился в артефакт из прошлого, в лучшем случае — в музейный экспонат, представляющий исторический интерес.

Именно это постепенное обесценивание моей угрозы и спасло в итоге то, что осталось от моей семьи. Пока я был в отключке, целенаправленная охота за Раганом, Ивой, Арханом и остальными со стороны клановых противников и тайной полиции постепенно сошла на нет.

Они перестали быть эффективным рычагом давления, потому что сам я перестал быть настолько важной и актуальной фигурой, ради которой стоило идти на такие риски и сложности.

В конце концов они смогли выйти из того тесного, душного подземного бункера, где они прятались все эти годы под защитой Курта, и смогли вернуться к какому-то подобию нормальной, хотя и находящейся под негласным надзором, жизни.

И поэтому же, когда я наконец очнулся, меня встретил не отряд королевской гвардии с наручниками из подавляющего кристалла, а Дарган. Дарган, которого по личной протекции Юлианны, увидевшей в нем потенциал, взяли в королевский исследовательский институт, где он наконец смог полностью раскрыть свой уникальный талант вдали от клановых интриг.

И именно Юлианна, к тому времени уже успевшая хитроумно устранить или нейтрализовать большинство своих прямых конкурентов и подняться на уверенное первое место в очереди на трон, убедила короля не тратить силы и ресурсы на «обезвреживание» устаревшего, как им казалось, орудия.

Она просто попросила передать меня под ее личную ответственность. И король, для которого я уже был лишь потенциальной головной болью и обузой, с легкостью согласился, радуясь возможности спихнуть с себя проблему.

Так я, всего за несколько дней, из потенциального пленника и подопытного кролика превратился в личного советника и формального подчиненного кронпринцессы. И теперь стоял перед ней в ее кабинете, докладывая об успехах на фронте, который был для нее лишь одной из многих фигур на гигантской шахматной доске.

Игра, в которой даже смерть родного брата была для нее всего лишь удачным, вовремя сделанным ходом, очищавшим дорогу для ее собственных амбиций.

Я выдержал небольшую, намеренную паузу, не поддаваясь на ее провокацию, а затем задал единственный вопрос, который по-настоящему имел для меня значение в этой беседе, отодвигая всю политику и войну на второй план.

— Вы готовы исполнить вашу часть нашего соглашения?

Юлианна изучающе посмотрела на меня, ее длинные, ухоженные пальцы принялись мерно постукивать по резной деревянной ручке кресла. Затем она медленно, почти лениво кивнула, и в уголках ее губ заплясали знакомые искорки насмешки.

— Готова.

Она плавно обернулась к двум бесшумно стоявшим у дальней стены слугам в ливреях дома Полар.

— Оставьте нас. И проследите, чтобы нам никто не мешал до моего следующего распоряжения.

Те безмолвно, как тени, поклонились и вышли, плотно закрыв за собой массивные дубовые двери с гербом королевства. В просторном кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь приглушенным, отдаленным гулом большого города за стеклом и едва слышным шипением камина.

Юлианна снова откинулась в своем кресле, ее взгляд стал отстраненным и расфокусированным, словно она обращалась не ко мне, а к невидимой, знающей аудитории где-то за гранью реальности.

— Итак, продолжим с того места, где остановились в прошлый раз. Мы остановились на фундаментальных различиях в восприятии и интерпретации энергетических потоков на уровнях, лежащих выше Острова Пепла. Ты, как и все на Тихой Звезде, по-прежнему рассматриваешь Поток как внешнюю, хоть и податливую силу, которую нужно покорить, направить, сжать, как кузнец кусок металла. Это мышление ремесленника, пусть и виртуозного. На уровне Проявления Жизни ты лишь начинаешь смутно понимать, что Поток — это не вода в трубе, которую можно перекрыть или пустить по новому руслу. Это сама река, бесконечная и вечная. Ты не черпаешь ее ведром. Ты становишься ее частью, ее течением. Но и это — лишь первый шаг на пути к истинному пониманию, не оканчивающийся на осознании мировой ауры…

Она говорила четко, методично, без эмоций, излагая сложнейшие концепции и принципы, которые в академиях Тихой Звезды сочли бы ересью или бредом сумасшедшего, которые были способны перевернуть с ног на голову всю местную магическую науку и которые для высшего мира были прописными истинами.

Это и была суть нашей сделки. Она не могла дать мне готовый, пошаговый метод вернуться в свое физическое тело или обратить вспять мутации Ананси — такие прямые, целевые вмешательства в эволюцию местных видов были ей строго запрещены свыше.

Но как моя официальная «наставница» и «куратор» в рамках гибких правил высшего мира, она имела полное право делиться со мной общими, фундаментальными знаниями, широко известными «наверху», но оставшимися невероятно ценными и революционными здесь, «внизу».

Я слушал, не проронив ни звука, не шелохнувшись, поглощая и анализируя каждую произнесенную ею деталь, каждую интонацию. Это была уже третья такая лекция. Плата за третью успешно проведенную и завершенную военную кампанию под моим незримым руководством.

Она скрупулезно объясняла тонкости работы с мировой аурой — как не просто ощущать ее, а вступать с ней в резонанс, принципы стабилизации сложных, саморазвивающихся энергетических конструкций, которые не требуют постоянного контроля, и самые частые, критические ошибки, которые обычно допускают новички, едва достигшие уровня Ростка Фантазии.

Все это было бесценным семенем, брошенным в почву моего сознания. Каждое ее слово я пропускал через призму собственного, выстраданного четырехлетнего опыта в коконе, сверяя с тем, что я интуитивно, вслепую нащупал тогда, и находя либо долгожданное подтверждение своим догадкам, либо, что было еще ценнее, — их опровержение, указывающее на слепые зоны в моем понимании.

Целый час пролетел незаметно, как одно мгновение. Юлианна так же внезапно замолчала, как и начала, ее плавный монолог, как и в предыдущие разы, оборвался на самой интересной и многообещающей мысли, оставив ее висеть в воздухе недосказанной.

— На сегодня достаточно, — произнесла она, и в ее глазах снова появилась привычная, живая насмешка.

Я плавно поднялся с места, с которого не двигался все это время, и склонил голову в формальном, но глубоком поклоне.

— Благодарю вас, Ваше Высочество, за уделенное время и щедрость знаний.

Затем я повернулся к выходу, бросив на прощание через плечо:

— На ближайшую неделю меня не беспокоить.

Глава 7

Я не стал ждать ее ответа или разрешения. Мне было критически необходимо абсолютное уединение, чтобы разложить по полочкам в голове все услышанное, связать в единую стройную систему и вплести эти новые, прочные нити в текущую ткань моего понимания вселенной.

Война, политика, смерти принцев — все это было лишь шумным, несущественным фоном. Настоящее, единственно важное сражение за понимание и силу происходило сейчас у меня в сознании, и на него мне были нужны все без остатка ресурсы.

Я покинул дворец так же бесшумно и незримо, как и появился в нем, скользя мимо замерших в почтительных позах стражей и суетливых придворных, не удостоив их ни взглядом, ни малейшим всплеском энергии.

Дорога до загородного поместья, заняла не больше пары минут.

После того как я несколько лет назад в спешке отправил отца и остальных в тот аварийный бункер, клан Регул, недолго думая и не встречая сопротивления, конфисковал поместье за «предательство интересов клана» и передал его одному из своих лояльных вассалов в награду за службу.

Но когда я вернулся в большую игру, уже под официальным крылом Юлианны, Кронпринцесса без лишних слов и вопросов организовала дорогой, но стремительный выкуп поместья обратно у клана, заплатив из своих личных средств сумму, втрое превышающую его рыночную стоимость.

Теперь это место юридически принадлежало не Регулам, а мне, Лейрану иль Аранеа. Официально здесь проживал я, мой отец Раган, Найла, братья-близнецы Дзинта и Гинта, выполнявшие роль слуг и охраны, а также Дарган с его матерью, нашедшие здесь убежище после всех перенесенных потрясений. Небольшая, но моя личная, тщательно охраняемая крепость.

Я прошел через ухоженный сад и вошел в дом через массивную дубовую дверь. В прихожей пахло воском для полов и слабым, но устойчивым ароматом травяного чая, доносившимся из гостиной.

Я заглянул в полуоткрытую дверь кабинета отца. Раган сидел в своем старом, потертом кожаном кресле у камина, в котором, несмотря на теплое летнее время года, тлели несколько поленьев, отбрасывая тревожные блики на стены.

По сравнению со временем Ассамблеи он выглядел постаревшим на целое десятилетие. Глубокие морщины на его когда-то суровом и властном лице стали еще глубже, а могучие плечи ссутулились под невидимой тяжестью.

К огромному сожалению, от Рагана иф Регула в нем осталось очень немногое.

Убийство жены; подковерные интриги клана, направленные на меня; борьба с Теневым Сообществом, сейчас казавшаяся какими-то детскими играми; молчаливое давление главной ветви, которая, хотя и пользовалась моими услугами, никогда не одобряла ни меня, ни моих методов; смерть почти всех детей и их семей в ужасном терракте; окончательное падение статуса и, фактически, предательство клана, которому он отдал всю жизнь и, наконец, три с лишним года в тесном, сыром подземном бункере, в постоянном беспокойстве, в ожидании ареста или казни.

Возможно, если бы он не отдал мне свой Ледник, личная сила не позволила бы ему так расклеиться. Но лишившись того, что делало его главой ветви Иф, Раган уже не смог выстоять перед тем, что произошло потом. Тем более что ему уже было за восемьдесят и Поток больше не омолаживал его тело.

Рядом, в таком же кресле, сидела Найла, мягко держа отца за руку. Она тоже заметно постарела, хотя, в отличие от отца, до сих пор выглядела живой и бодрой. Вот только, хотя я и был ей очень благодарен за помощь когда-то в прошлом, пришел я все-таки не к ней.

Когда я его окликнул, Раган поднял на меня тяжелый взгляд, едва заметно кивнул.

— Сын. Доложили, что ты вернулся. Все в порядке на фронте?

— Все стабильно, — ответил я, останавливаясь в дверном проеме, не решаясь войти дальше и нарушить хрупкое уединение этой пары. — Кампания завершена успешно. Варкания за нами. Границы укреплены, противник перешел к глухой обороне.

— Хорошо, — он снова коротко кивнул, словно получил доклад о состоянии полей, а не о судьбе тысяч людей, и медленно перевел взгляд обратно на тлеющие угли в камине.

Я постоял еще мгновение, понимая, что никаких других слов — ни радости от моего возвращения, ни вопросов о подробностях, ни упреков за прошлое или настоящее, между нами больше не будет и не может быть. Только это гнетущее, всепоглощающее молчание и тяжесть безвозвратно прожитых и отнятых у него лет.

— Мне нужно отдохнуть, — сказал я наконец, разворачиваясь, чтобы уйти. — Меня не беспокоить. Ни по каким вопросам.

Я прошел по темному коридору к своей комнате. Дверь была заперта. Я провел указательным пальцем по старому механическому замку, послав в него тончайший импульс энергии, и глухой щелчок прозвучал оглушительно громко в давящей тишине спящего дома.

Войдя внутрь, я закрыл дверь за собой и накинул на нее простое, но эффективное Буйство, отсекающее любые внешние звуки, запахи и энергетические колебания.

Усилием воли снял с себя костюм, который на самом деле состоял из нитей энергии, подошел к кровати и лег на спину, раскинув руки. Я сосредоточился и легким применением Буйства отнял у шерстяного одеяла и льняной наволочки часть их тепловой энергии, охладив их до приятной, свежей прохлады, напоминающей утренний ветерок. Закутался, закрыл глаза.

Это не было необходимостью. Это был ритуал, сознательный акцент на ощущениях, которые когда-то были такими естественными и важными.

За последние годы, с каждым новым опасным столкновением, сложной стратегической задачей или просто дискомфортной ситуацией, я начал все больше ценить эти редкие моменты полного, абсолютного бездействия.

Возможность просто лежать, не думая ни о тактике, ни о врагах, ни о следующем шаге в многомерной игре. Отключать свою гиперактивную аналитическую часть разума и просто существовать, пассивно фиксируя нейтральные физические ощущения и наблюдая за бессвязным потоком мыслей, не пытаясь их упорядочить.

Я мог бы, при желании, заставить свое сознание погрузиться в подобие сна, но в этом не было ни малейшего смысла. Такой «сон» не снял бы никакой усталости, которой у меня попросту не было, а лишь лишил бы меня возможности осознанно наслаждаться этим уникальным состоянием бодрствующего покоя, этой медитативной паузой в вечной гонке.

Так я пролежал несколько часов, безмолвно и неподвижно, как изваяние, позволяя мыслям и образам течь свободно, не цепляясь за них и не давая им оценки. Время потеряло свою власть, растянувшись в эластичную, бесконечную ленту.

Наконец, я почувствовал — не физическую, а чисто ментальную, интеллектуальную насыщенность, словно мой разум вдохнул полной грудью после долгой задержки. Отдых был завершен.

Я плавно поднялся с кровати, и на мне моментально, без малейшего усилия, материализовалась привычная форма энергетической «одежды» — удобная и функциональная. Я прошел в смежную с спальней комнату, которую использовал как свой личный кабинет и лабораторию.

Сел в знакомое кожаное кресло, почувствовав под собой его продавленную упругость, взял в руки обычную, ничем не пропитанную записную книжку из грубой бумаги и ручку.

И я начал писать. Методично, с предельной концентрацией, пункт за пунктом, я излагал на хрупких желтеющих страницах все, что услышал и почерпнул от Юлианны.

Я не просто механически записывал информацию, я ее систематизировал, раскладывал по полочкам собственного понимания, соединял эти новые, драгоценные знания с той огромной, но хаотичной базой, что выстроил за последние десять лет рискованных экспериментов над собой.

Это был не просто сухой отчет или конспект. Это был глубокий синтез, медленное и уверенное рождение новой, более полной и точной картины мира Потока, его скрытых законов и истинной природы, которая начинала проступать сквозь туман моих прежних заблуждений.

Несколько дней я провел в полном, почти абсолютном уединении, не выходя из кабинета. Стопка исписанных листов на столе росла, страницы записной книжки заполнялись сложными энергетическими схемами, математическими формулами, описывающими взаимодействие энергий, и стрелками, обозначающими тонкие взаимосвязи между казалось бы разрозненными концепциями.

Я пропускал каждую крупицу знаний, полученных от Юлианны, через призму собственного опыта, ища скрытые закономерности и фундаментальные принципы, которые стояли за ее объяснениями.

И постепенно, словно густой туман, рассеивающийся перед лучами утреннего солнца, общая картина начала проясняться, обретая жесткие, неумолимые контуры. К сожалению, выводы были неутешительными.

Все, абсолютно все в моем нынешнем состоянии было завязано на основном теле. На том самом гигантском, покрытом хитином арахниде, в которое когда-то мутировала моя человеческая оболочка и которое сейчас было занято примитивным, но мощным сознанием Ананси.

Я, Лейран иль Аранеа в своем нынешнем виде, был всего лишь аватаром, энергетическим плодом, выросшим из этого физического тела, как яблоко на яблоне. И пока само дерево остается хилым, больным и слабым, не развивая свою корневую систему и ствол, плод, сколько бы он ни черпал сил из внешних источников — солнечного света или дождя в виде знаний Юлианны, — не сможет стать по-настоящему могущественным и завершенным.

Если мое основное тело, тот самый арахнид, начнет наконец подниматься по классическим, проверенным стадиям Сдвига Тверди — достигнет Зыбучих Песков, а затем и Раскола Земли — его базовая, фундаментальная способность накапливать, генерировать и удерживать Поток возрастет в разы, если не на порядки.

И это напрямую, будто по принципу сообщающихся сосудов, отразится на мне, его аватаре. Объем и плотность энергии, которым я смогу оперировать в своем энергетическом теле, увеличится многократно.

А достижение основным телом стадии Раскола Земли, по моим новым, уточненным расчетам, должно было открыть мне наконец доступ к мировой ауре — той самой высшей, первичной энергии, о которой пока что я мог что-то узнавать лишь из теоретических рассуждений Юлианны.

Более того, у меня был шанс заново получить те самые глубинные озарения и просветления о сути мироздания, которые я упустил, срезав путь при создании аватара из-за отсутствия личной, уникальной техники-катализатора.

Но для этого, еще до того как основное тело достигнет заветного Раскола Земли, мне нужно было срочно исправить свой главный, фундаментальный прокол, допущенный в спешке и отчаянии. Мне нужно было выбрать, освоить, а в идеале — создать абсолютно с нуля свою собственную, уникальную технику Потока, не имеющую аналогов.

Ту самую, что должна была стать пыльцой для опыления Цветка Судьбы и рождением истинного Аватара Нова. Без этой искры индивидуальности весь дальнейший рост был бы неполноценным, ущербным.

И вот здесь вступала в дело главная, неумолимая проблема, нависающая над всем этим грандиозным планом дамокловым мечом. Время. Проклятое, безжалостное время.

Мутации Ананси, которые оказались временно заморожены и приостановлены, пока мы с ним были заключены внутри защитного кокона, теперь, на свободе, возобновились с новой, удвоенной силой, будто наверстывая упущенное.

Даже с учетом того, что я погрузил его в подобие комы, чтобы максимально замедлить мутации, по моим последним подсчетам после пробуждения у меня оставалось не больше года. И из этого года прошло уже четыре месяца.

Всего двести сорок дней, чтобы успеть поднять уровень развития всей Тихой Звезды до требуемого «Чужаками» порога и получить от них в обмен помощь в стабилизации своего состояния.

Все мои личные исследования, все попытки разработать свою уникальную технику, все кропотливое и медленное восхождение основного тела по уровням Сдвига Тверди — на все это просто не оставалось времени. Часы тикали, и каждый «тик» безвозвратно приближал меня к финальной черте.

Я отложил в сторону исписанные листы, покрытые ровными строчками систематизации знаний, полученных от Юлианны. С теорией было покончено, теперь требовался сугубо практический, пошаговый план, выверенный до мелочей.

Я развернул перед собой чистый лист плотной бумаги, взял в руку хорошо заточенный карандаш, ощутив его привычный вес. Пришло время отложить абстрактные размышления и заняться единственной главной задачей — подъемом Тихой Звезды до уровня, который устроит Чужаков.

Условия, поставленные ими, были четкими и на первый, поверхностный взгляд, простыми: миллиард человек, завершивших уровень Полного Штиля, и пятьсот тысяч мастеров, достигших сферы Сдвига Тверди.

Я мысленно пробежался по последней доступной статистике, которую удалось собрать через разветвленную сеть информаторов Юлианны, сверяя цифры с собственными, более грубыми, но оттого не менее точными прикидками.

С первым пунктом проблем почти не было. «Великая Гармония», ставшая достоянием всех и каждого, сработала эффективнее любого вируса. А нестабильность, порожденная Бунтами Потока и ужасы тотальной войны довершили дело.

Люди хватались за практику как за единственную соломинку, способную дать хоть какую-то защиту, шанс выжить им и их семьям в этом хаосе. Даже по самым консервативным официальным подсчетам, которые я подозревал в намеренном занижении, число достигших Полного Штиля перевалило за семьсот миллионов.

А сколько еще тех, кто практиковал тайно, не светился в королевских реестрах или клановых списках? Миллиардная отметка будет взята легко и естественно, скорее всего куда раньше, чем истекут мои восемь месяцев. Рост был экспоненциальным, и эта кривая не собиралась выравниваться.

Но вот второе условие…

Здесь картина резко менялась, окрашиваясь в тревожные, почти безнадежные тона. Пятьсот тысяч Сдвигов Тверди.

Я прекрасно помнил, что во время Ассамблеи Потока все население планеты едва ли могло похвастаться сотней тысяч таких мастеров. И это был результат медленного накопления. Мастера Сдвига Тверди жили долго, по сто лет и более, а относительный мир последних десятилетий позволил им спокойно копиться, как редкие сокровища в закромах кланов.

За четыре года, прошедших с Ассамблеи, общее число Сдвигов Тверди выросло лишь до двухсот пятидесяти тысяч. Двести пятьдесят. Лишь половина от требуемого.

И этот, казалось бы, впечатляющий рост уже замедлялся, упираясь в непреодолимые демографические и временные ограничения, которые не могла обойти даже самая совершенная практика. Причем тут война не только не помогала, она была главным тормозом, безжалостным жерновом, уничтожавшим тот самый человеческий капитал, который был так отчаянно нужен для выполнения условий.

Создать еще двести пятьдесят тысяч за восемь месяцев? Это было на грани фантастики. Даже с «Великой Гармонией» достижение Сдвига Тверди требовало не только времени, но и врожденного таланта, и внушительных ресурсов. А условия сейчас были далеки от идеальных, мягко говоря.

Я снова взял карандаш и с силой провел им по бумаге, подчеркивая роковое число — «250 000». Даже если бы война прекратилась сию секунду, это ничего бы не изменило.

Откинулся на спинку кресла, сжимая виски пальцами. Эта нерешаемая задача не выходила из головы уже неделями, превратившись в навязчивую идею, отравляющую каждый момент покоя.

Я мысленно перебирал все возможные и невозможные варианты, словно перекладывая раскаленные угли в надежде найти хоть один холодный — ускоренные тренировочные методики, фармакологическое стимулирование, даже возвращение к рискованным, полузапретным экспериментам с Кровавыми Нитями.

Но все они упирались в непреложный, неумолимый закон времени и сложности качественного прорыва. Создать армию Полных Штилей было относительно легко — дай отчаявшимся людям надежду и простую, работающую методику.

Но чтобы поднять их до Сдвига Тверди… это требовало не просто накопления энергии, а настоящей трансформации сознания и духа, того самого качественного скачка, на который были способны далеко не все, даже с «Великой Гармонией» в руках.

И вот, пока я в очередной раз прокручивал в голове эту безнадежную карусель, один-единственный обрывок из последней лекции Юлианны о фундаментальной природе Аватаров Нова вдруг всплыл в памяти с кристальной ясностью.

Не сама техника их создания, не сложные формулы, а нечто более глубокое — базовый, фундаментальный принцип. Она говорила, что Аватар — это не просто помощник или оружие, не внешний инструмент. Это часть тебя, твоя собственная сила, вынесенная вовне, но при этом остающаяся неразрывно связанной с источником единой, живой нитью.

И тогда в голове будто щелкнул выключатель, осветив темный угол комнаты, где годами пылился забытый ключ. Мысль ударила с такой обжигающей простотой и очевидностью, что я на мгновение застыл, уставившись в узор на обоях, не видя его.

Аватар Нова — это вершина развития, квинтэссенция связи мага с его силой, а проводник… проводник, по сути, его урезанная, примитивная версия, сформированная на более ранней, грубой стадии.

Если проводник не является отдельным, независимым существом, а представляет собой всего лишь часть силы мага, его персональный Поток, обретший форму и подобие автономии, но все еще остающийся частью целого…

Тогда вопрос напрашивался сам собой, грубый и прямой, перечеркивающий все прежние ограничения.

Я резко встал, отбросив ручку. Она подпрыгнула на столе, покатилась по полированной поверхности и упала на ковер. Мне было все равно. Мне нужен был ответ. Не завтра, не через час — сию же секунду.

Мне нужно было к Юлианне. Сейчас же, не теряя ни мгновения.

Глава 8

Дорога до ее личных покоев в королевском дворце промелькнула как в тумане. Я не замечал ни роскоши интерьеров, ни почтительных поклонов слуг.

Стража у знакомой резной дубовой двери, украшенной гербом Поларов, узнав меня, молча расступилась, пропуская без доклада. Я вошел без стука, распахнув створки с такой силой, что они с грохотом ударились о стены.

Юлианна подняла на меня взгляд, в ее глазах мелькнуло легкое, мгновенное удивление, быстро сменившееся привычной, насмешливой искоркой. Она медленно, с подчеркнутой неспешностью, отложила книгу на маленький столик рядом.

— Лейран? Какими ветрами, и в таком состоянии? — ее голос был ровным, но в нем слышалась плохо скрытая издевка. — Надеюсь, ты явился не за очередной порцией сокровенных знаний?

Я подошел ближе, остановившись перед ней в двух шагах.

— Вопрос, — выпалил я, отбросив все церемонии и условности. Мне было не до них. — Всего один вопрос. Проводники. Ты сказала, что они — несовершенные, ущербные Аватары, которые всего лишь часть силы мастера, вынесенная вовне, а не отдельное, самостоятельное существо. Значит, проводники — тоже часть силы мастера?

Она внимательно посмотрела на меня, ее насмешливое выражение сменилось на мгновение аналитическим, изучающим.

— В общих чертах — да. Почему этот вопрос волнует тебя именно сейчас, с таким жаром?

— Потому что если проводник — это просто часть мага, его Поток в особой форме, то его сила… его стадия развития… — я говорил быстро, почти тараторя, выстраивая цепь умозаключений прямо вслух, — она должна учитываться в общем зачете силы самого мага? Так? Если у мага уровень, скажем, Ока Бури, но при этом проводник на стадии Ледника, то их общий потенциал, их совокупная мощь…

Юлианна медленно поднялась с кресла, ее глаза сузились. Она поняла, к чему я клоню.

— Теоретически… да. На самых верхних уровнях, в сфере Проявления Жизни, сила Аватара неразрывно сливается с силой творца. Но мы говорим о низших мирах, о Тихой Звезде. Примитивные системы измерения…

— Системы измерения не имеют значения! — перебил я ее, и в моем голосе прозвучала несвойственная мне резкость. — Имеют значение только факты. Если проводник является неотъемлемой частью мага, а не посторонним существом, то его стадия должна считаться за стадию самого мага. Маг уровня Ока Бури с проводником на Леднике по своей совокупной мощи и, что важнее, по своему развитию, по пройденному пути, эквивалентен мастеру Сдвига Тверди. Так?

Она замерла, глядя на меня с странным выражением — в нем было и уважение к догадке, и некое предчувствие бури, которую эта догадка могла вызвать.

— С формальной точки зрения… да, — медленно произнесла она. — Такая трактовка возможна. Но, Лейран…

Я уже не слушал. Я повернулся и зашагал обратно к двери, мой разум уже лихорадочно работал, перекраивая всю картину, выстраивая новые, головокружительные расчеты.

Если это так… если это правда… то недостающие двести пятьдесят тысяч Сдвигов Тверди уже не были недостижимой фантазией.

Юлианна откинулась на спинку кресла. Казалось, она прокручивала в голове некие архаичные правила, тайные договоренности высшего мира, известные лишь избранным.

— Прямо сейчас я не могу дать тебе официального, скрепленного печатью ответа, — наконец произнесла она. — Мне нужно навести справки, посоветоваться с… определенными источниками. Но… — она сделала паузу, подбирая слова, — исходя из самой сути, из внутренней логики условий, скорее всего — да. Если проводник является неотъемлемой, сросшейся частью мага, его персональным, уникальным проявлением силы, а не артефактом или прирученным зверем, то его уровень, в принципе, можно и должно считать уровнем самого мага. — Ее глаза, темные и проницательные, сузились, в них вспыхнул острый, почти хищный, испытующий интерес. — Я начинаю догадываться, куда ты клонишь, Лейран. Это гениально и безумно. Ты хочешь каким-то образом развивать не самих людей, а их проводников. Резко, лавинообразно ускорить прорыв именно их, обойдя природные ограничения носителей.

Я кивнул, мысленно уже отмечая этот первый, критически важный допуск, этот плацдарм, с которого можно было начинать атаку на неприступную крепость под названием «невозможно».

— Но напомню тебе, как человеку, состоящему при мне официально и, хочу надеяться, понимающему свою ответственность, — ее голос стал тверже, в нем зазвучали стальные нотки власти, — прямое, грубое использование силы уровня Проявления Жизни для целевого вмешательства в развитие тех, кто не достиг и не познал эту сферу, категорически запрещено. Ты не можешь просто взять и силой, словно насосом, накачать проводника случайного солдата до стадии Сдвига Тверди.

— Я понимаю ограничения, — ответил я, и это была чистая правда. Я уже видел ту невидимую, но прочнейшую стену, о которую можно было разбиться вдребезги. — И я также прекрасно понимаю, что пытаться лично, вручную, по очереди качать двести пятьдесят тысяч отдельных человек — даже если бы это волшебным образом стало разрешено — заняло бы у меня, при самых оптимистичных подсчетах, десятки лет. У меня просто нет такого количества времени.

На ее идеально подведенных губах дрогнула тень холодной, почти невидимой улыбки.

— Что ж, я не буду спрашивать, какая именно дьявольская идея посетила твой вечно неспокойный ум. Часто твои озарения пугают больше, чем открытые конфликты. Просто помни о правилах. И о последствиях их нарушения. Они будут необратимы. — Она снова взяла в руки книгу, давая понять, что аудиенция подходит к концу. — Кстати, о времени. Запрошенная тобой неделя отдыха и размышлений почти истекла. Приготовься, в ближайшие дни тебе предстоит новое задание.

— Я буду готов к отбытию, — коротко кивнул я, уже поворачиваясь к выходу, чувству, как в голове выстраиваются первые контуры грандиозного и отчаянного плана. — Но свою оставшуюся неделю я использую по полной программе.

Я вышел из ее покоев тем же быстрым, решительным шагом, что и вошел. Вернувшись в поместье, я прошел прямо в кабинет, захлопнул за собой тяжелую дубовую дверь.

На столе все еще лежали в беспорядке исписанные листы с теорией и конспектами лекций. Я сгреб их в стопку и отодвинул на самый край, освобождая пространство. Достал чистые листы бумаги, взял самый остро заточенный карандаш, проверив его грифель пальцем.

Комната погрузилась в гробовую тишину, нарушаемую лишь настойчивым скрипом грифеля по шероховатой поверхности бумаги и потрескиванием догорающих углей в камине. Воздух был густым и неподвижным, пахло пылью, старой древесиной и чернилами.

Идея, рожденная отчаянной необходимостью и острой догадкой, уже начинала обретать четкие, пусть и призрачные, формы в моей голове.

Я не мог напрямую, в лоб, качать людей, как насосом. Это был прямой путь к самоуничтожению. Но я мог… создать систему. Условия. Своего рода ускоритель, катализатор.

Если проводник — это часть силы своего носителя, его сгущенная воля и энергия, то его рост зависит от двух ключевых факторов: от объема и качества энергии, которой он питается, и от сложности, интенсивности задач, которые он вынужден решать.

Война предоставляла бесконечный, неиссякаемый поток и того, и другого. Но это был хаотичный, стихийный, неэффективный и кровавый процесс. Мне нужен был контроль. Мне нужен был механизм.

Мои пальцы быстро, почти без остановки, выводили на бумаге сложные схемы, переплетения энергетических потоков, математические формулы, рассчитывающие резонансные частоты, диаграммы потенциального роста.

Я проектировал не новое оружие и не тактику для очередного сражения. Я проектировал глобальный, невидимый тренировочный полигон. Это была авантюра, граничащая с чистым безумием. Но это был единственный, последний шанс успеть. Шанс, который я должен был использовать, даже если бы он грозил испепелить меня самого.

###

Ровно через семь дней, когда последние листы с расчетами догорали в пламени камина, превращаясь в хрупкий пепел, ко мне в кабинет без стука вошел Дарган. Он замер на пороге, его взгляд скользнул по моему лицу, затем по аккуратно прибранному столу.

— Тебя зовут, — коротко бросил он, не задавая лишних вопросов. Его поза была напряженной, плечи подняты. — От Юлианны. Личный курьер в ливрее ждет у главных ворот. Кажется, дело срочное.

Я медленно кивнул, отложив карандаш. Идея оформилась в общих, пусть и дерзких, чертах, но для ее реализации требовались колоссальные ресурсы и, что важнее, возможность проводить масштабные, но абсолютно незаметные эксперименты в полевых условиях. Возможно, новое задание предоставит такую лазейку.

Я вышел из поместья, и вскоре уже стоял в знакомых покоях принцессы.

— Отдых закончен, Лейран, — начала она без предисловий. — У меня для тебя задание, и на этот раз тебе не придется координировать действия неумелых генералов или выслеживать наемных убийц в тылу врага. Твоя задача на этот раз — дипломатия. Чистая, церемониальная и крайне опасная.

Я молча поднял бровь, давая ей продолжить, скрестив руки на груди.

— Ты отправишься на нейтральную территорию для проведения переговоров с представителями альянса Холодной Звезды, — она выдохнула, и в ее дыхании прозвучало легкое напряжение. — Среди них, без тени сомнения, будет протеже Зер Гана, так что действуй соответственно своему новому статусу, но не забывай о субординации. Тема переговоров — бомбы нулевого Потока.

Она сделала паузу, оценивая мою реакцию. Я сохранял каменное, бесстрастное выражение лица, хотя внутри все на мгновение замерло, будто погрузилось в ледяную воду.

Она говорила о самом страшном, абсолютном оружии, что было создано за всю историю. Оружии, которое десятилетиями, как хрупкий щит, удерживало нас от сползания в тотальную, бессмысленную войну на уничтожение.

А еще, похоже, о том самом шансе, что был мне так нужен.

— Никто не хочет применять их первым, — продолжила Юлианна, ее пальцы нервно постучали по подоконнику. — Все, у кого есть хоть капля разума, понимают, что после первого же взрыва начнется цепная реакция, которая оставит от наших некогда великих стран лишь пепелища. Поэтому сейчас, пока еще не прозвучал тот самый первый выстрел, нужно обсудить ограничения. Меры регулирования использования, взаимный контроль над производством, хранением и перемещением зарядов. Создать правила для сумасшедших, играющих с огнем.

Я не удержался от скептической, короткой усмешки, сухой и беззвучной.

— Если какая-либо из сторон, ваше высочество, действительно решит нанести удар с применением бомбы нулевого Потока, — сказал я, и мой голос прозвучал непривычно громко в тишине комнаты, — никакие правила, договоры или меры контроля ее не остановят. Это иллюзия, театр для успокоения толпы и собственных нервов. Все, что можно будет регулировать на практике — это лишь скорость, с которой мы все, до последнего человека, превратимся в пыль на ветру.

Юлианна тяжело, по-стариковски вздохнула, и в ее глазах, обычно таких насмешливых, мелькнула неподдельная, глубокая усталость, которую она редко позволяла себе показывать.

— Я знаю. Ох, как я знаю это, Лейран. Но эти переговоры, эта видимость стабильности и контроля… Иногда именно она, эта химера, удерживает не в меру амбициозных правителей от принятия того самого рокового, идиотского решения. Если они будут знать, что за каждым их шагом следят, что любое движение заряда будет замечено и вызовет немедленный, зеркальный ответ… возможно, это добавит им ту самую крупицу благоразумия, которой так не хватает.

Я понимал ее логику. Правда, был шанс, что мне для исполнения стремительно раскручивающегося теперь в голове плана, продолжения того, что я

— Хорошо, — согласился я без лишних слов. Противоречить в этом было бессмысленно. — Я отправлюсь.

###

Рассвет застал нашу делегацию у трапа, отливающего серебром. Это был целый плавучий город, вырезанный из черного дерева, отполированного до зеркального блеска, и укрепленного полосами матовой, не отражающей свет стали.

Корабль, носящий пафосное имя «Непоколебимый Свет», был вдвое больше и грознее того судна, на котором я почти восемь лет назад плыл в Холодную Звезду под прикрытием, скрываясь в тени принцессы.

Теперь же я шел как официальное, хоть и вызывающее споры, лицо, военный советник кронпринцессы, второй человек в делегации.

Я стоял на прохладном камне причала, наблюдая, как делегаты от всех стран-союзников Яркой Звезды поднимаются на борт по широкому трапу. Воздух гудел от приглушенных, напряженных разговоров, меня, однако, никто трогать и окликать не смел.

Ну, почти никто.

— Лейран иль Аранеа, — раздался слева от меня знакомый голос, ставший за годы более низким и хриплым, лишенным юношеской неуверенности. — Давно не виделись.

Я медленно повернулся и встретился взглядом с принцем Барионом иль Полар.

Он изменился до неузнаваемости. Из того нервного, неуверенного в себе юнца, которого я когда-то почти случайно спас от покушения на Львиной Арене, вырос статный, плечистый мужчина с твердым, прямым взглядом и властной, привыкшей к управлению осанкой.

Его одежда была нарочито скромной для члена королевской семьи, но сшитой из такой тонкой шерсти, что она переливалась на свету, а у пояса висел изящный, смертоносный клинок, рукоять которого была инкрустирована мелкими, но чистейшими кристаллами Потока.

Но самое главное — от него теперь исходила ощутимая, спокойная и сконцентрированная мощь. Средняя стадия Острова Пепла. Даже с «Великой Гармонией» в арсенале такой стремительный прогрест за эти годы требовал недюжинного врожденного таланта и железной воли.

— Принц Барион, — кивнул я, слегка склонив голову в формальном приветствии. — Вы явно не теряли времени даром. Поздравляю с достижением. Остров Пепла — это серьезно.

— Без твоей «Великой Гармонии», пусть она и принесла столько хаоса, это было бы невозможно в такие сроки, но спасибо, — ответил он без ложной скромности. — И без моего решения поддержать Юлианну в свое время, конечно. Мое чутье на перспективные, хоть и рискованные союзы, снова меня не подвело. — Он бросил короткий, оценивающий взгляд на огромный, готовый к отплытию корабль. — Идем? Капитан Ториан, говорят, человек педантичный и не любит задержек даже от королевских особ.

Мы поднялись по широкому, упругому трапу.

Палуба «Непоколебимого Света» была настолько широка, что на ней, казалось, могла бы развернуться кавалерия. Под ногами отдаленно, но мощно вибрировали сердце корабля — двигатели, готовые привести эту величественную махину в движение. Повсюду сновали матросы и офицеры в безукоризненно белой форме, их движения были выверены и эффективны, лица сосредоточенны.

Наш путь лежал через бескрайний океан, к полулегендарным островам Кагуручири — крошечным клочкам суши, затерянным между двумя враждующими материками. Единственному месту, где можно было с видимостью спокойствия обсуждать детали нашего взаимного, гарантированного уничтожения.

###

Моя каюта на «Непоколебимом Свете» была, несомненно, роскошна по меркам даже флагманского корабля. Однако ее удоствами я почти не пользовался и наружу, чтобы насладиться досугом, предоставляемым возможностями корабля, почти не выходил.

По сути я не видел естественного солнечного света с самого момента отплытия. Пять долгих дней и ночей я провел, погруженный с головой в расчеты, лишь изредка прерываясь на отдых.

План, родившийся из самого дна отчаяния, теперь постепенно обретал черты сложнейшего, многоуровневого инженерного проекта. Мои пальцы были перепачканы черными и синими чернилами, глаза горели от непрерывного напряжения, но где-то на глубинном уровне я понимал, что на этот раз никаких глобальных предпятствий не будет. Все, что мне было нужно — это лишь время на подготовоку.

Изредка, чтобы развеяться и чтобы показать себя людям, а на корабле присутствовало и немало простых граждан самых разных стран: урналистам, слугам, техникам — я покидал свою каюту, совершить своего рода ритуальный выход.

Как первый советник принца Бариона, мое длительное отсутствие могли счесть за пренебрежение обязанностями или, что было неизмеримо хуже, за слабость, за попытку скрыть уязвимость.

Я выходил в общую столовую, брал с блестящего стола тарелку питательной похлебкой, механически кивал знакомым и незнакомым делегатам, обменивался парой ничего не значащих, сухих фраз с самим Барионом о предсказуемости океанской погоды или о досадной задержке рейса.

К сожалению, делегация Холодной Звезды, как выяснилось из последних сообщений, опаздывала на двое суток, и неписаные законы дипломатического протокола требовали нашего строго одновременного прибытия на Кагуручири.

Эти вылазки были необходимой, но досадной тратой драгоценнейшего времени, каждого мгновения которого мне катастрофически не хватало для работы. Я буквально физически чувствовал на себе взгляды других делегатов, слышавших обо мне или наведших справки — полные жгучего любопытства, глухого недоверия, а иногда и откровенного, животного страха.

На пятый день, глубокой ночью, когда даже шум шагов по палубе на верхних уровнях затих, я сидел, уставившись в одну точку на сложнейшей диаграмме переплетения энергетических потоков, пытаясь мысленно смоделировать их устойчивое взаимодействие.

В каюте царила почти абсолютная тишина, нарушаемая лишь размеренным, низким гудением двигателей где-то в глубинах корабля и периодическим скрипом корпуса, с давлением рассекающего темные океанские волны.

И вдруг я замер, затаив дыхание, которого, по сути, мне и не требовалось.

Этого было не слышно ушами. Это была вибрация, идущая извне, сквозь многослойную сталь корпуса, сквозь саму толщу воды, сквозь все физические преграды. Глубокий, низкочастотный, настораживающий гул, исходящий из непроглядной темноты океанской бездны прямо по курсу.

Он нарастал с пугающей, неестественной скоростью, несясь прямо на нас, расширяясь и заполняя собой все окружающее пространство. Это никоим образом не было похоже на какое-либо естественное явление — ни на миграцию гигантских глубоководных существ, ни на отдаленный подводный оползень.

Это была аура. Чудовищно мощная, сконцентрированная и абсолютно чуждая. Она шла сквозь толщу воды, игнорируя сопротивление среды, как горячий нож идет сквозь масло, и ее чистая сила была такова, что даже мое энергетическое тело, привыкшее ко многому, ощутило резкий, ледяной ожог.

Я поднялся из кресла, все мое существо, каждая частица внимания, была прикована к холодному стальному полу под ногами. Гул нарастал, превращаясь в сокрушительный, оглушающий рокот, от которого начали вибрировать уже даже сами кости корабля.

Кто-то или что-то невероятной, запредельной силы стремительно приближалось к «Непоколебимому Свету» из темноты океанской бездны.

Я вылетел из каюты, как призрак, проносясь по узким, слабо освещенным коридорам, ведущим на верхнюю палубу. Мои ноги едва касались металлического пола.

За мной, тяжело дыша и с лицом, искаженным смесью страха и решимости, бежал Барион, на ходу натягивая на себя парадный мундир, а следом — несколько других, более смелых или более чувствительных делегатов, те, чей уровень владения Потоком позволял им хотя бы краем сознания ощутить надвигающуюся, необъяснимую бурю. Мы высыпали на холодный, продуваемый ледяным ветром ночной помост.

— Лейран, что, черт возьми, происходит? — выкрикнул Барион.

Его голос, обычно уверенный, сейчас был сдавленным и едва перекрывал нарастающий, идущий из глубин гул, исходящий теперь не только из воды, но и, казалось, из самого воздуха, сгущавшегося вокруг корабля.

Я не ответил, не тратя драгоценные секунды на слова. Вместо этого я мысленно раскинул свою сеть восприятия. Тысячи невидимых, тончайших нитей устремились вниз, в глянцевую черноту, пронзая толщу темной, холодной воды на сотни метров. И почти мгновенно, с болезненной ясностью, наткнулись на ЭТО.

Глава 9

Размеры существа были чудовищны, превосходя самые безумные предположения. Оно было значительно больше самого «Непоколебимого Света», его сигарообразный силуэт в моем восприятии выглядел словно подводная гора.

Длинное, обтекаемое тело, покрытое шрамами и наростами, плавники, похожие на кожистые крылья подводного демона, и разверстая пасть, достаточно широкая, чтобы проглотить целиком слона, как пилюлю.

Но самое ужасное, леденящее душу, было не в его размерах. Его плоть активно разлагалась. Огромные клочья кожи и мышечной ткани свисали с массивных ребер, обнажая местами почерневшие от времени и морской соли кости. От него, даже через фильтр моего восприятия, веяло невыразимым смрадом гнили и древней смерти, физическим и метафизическим одновременно.

И при этом — абсолютная, всепоглощающая, бездонная пустота. В его теле не было ни искры Потока. Ни малейшего движения, ни кванта энергии.

Впрочем, так только казалось. Потому что я знал, что это за тварь.

Это был не просто Замерший. Это был Нулевой Замерший. Древний кошмар, ходячая легенда, в котором Поток не просто остановился, а умер, обратившись внутрь себя, сросшись с плотью и став чем-то иным, чуждым и враждебным самой жизни.

Монстр, чье тело по всем законам давно должно было рассыпаться в прах, но невероятная, извращенная жизнеспособность, оставшаяся в наследство от слившегося с материей Потока, заставляла его существовать, расти и охотиться, даже пока оно гнило заживо. Справиться с таким мог, по идее, только мастер уровня Раскола Земли.

— Нулевой Замерший, — коротко, отрывисто бросил я, и мои слова повисли в ледяном ночном воздухе, словно похоронный звон. — Акула. Древняя.

Вокруг меня послышались подавленные вскрики ужаса, кто-то из делегатов судорожно отшатнулся к леерному ограждению. Барион резко побледнел, но его рука с железной хваткой сжала рукоять парадного меча, костяшки пальцев побелели.

— Здесь? Сейчас? На нейтральных путях? Это не случайность, Лейран, — прошипел он, и его взгляд, полный холодной ярости и понимания, встретился с моим. — Это засада.

— Согласен, — кивнул я, продолжая сканировать океанские глубины в поисках невидимого кукловода, того, кто направлял эту слепую силу.

Кто-то натравил на нас этого древнего ужаса. Кто-то, кто знал наш точный маршрут и хотел сорвать переговоры, утопив главную делегацию Яркой Звезды в открытом, безжалостном море. Но размышлять о заговорах было некогда.

Гигантская, гниющая тень резко, с чудовищной для своих размеров скоростью, ускорилась. Она шла прямо на нас, как живая торпеда, рассекая воду, не оставляя сомнений в своих намерениях.

Ее слепая, лишенная разума, но абсолютно чистая ярость была направлена на единственный крупный источник жизни и движения в этой пустоте — на яркий, гудящий энергией корпус нашего корабля.

Инстинкт приказывал мне действовать немедленно. Десятки смертоносных, отточенных как бритва нитей, каждая из которых была способна прошить корабельную броню и рассечь плоть любого существа, уже сформировались, готовые пронзить восходящего из бездны монстра в его самые уязвимые точки.

Но я сжал их в кулак, заставил рассыпаться в небытие еще до того, как они окончательно обрели форму. Правила. Прямое вмешательство мастера моего уровня в конфликт низших миров было строжайше запрещено.

Такие как Сенк могли нарушать правила, потому что им было плевать на последствия и на Тихую Звезду. Но если из-за моего вмешательства для Тихой Звезды, например, усугубят условия вхождения в высший мир, а то и откажут мне в исцелении, откатить все назад уже не получится.

В тот же миг, словно отвечая на вызов, две фигуры взметнулись с носовой части корабля, оставляя за собой шлейфы сконцентрированного, яростного Потока. Великие Старейшины Альриша и Спика, телохранители делегации.

Их ауры, грубые, мощные, но еще не отточенные до блеска, как и подобает недавно, ценой невероятных усилий пробившимся на уровень Раскола Земли, вспыхнули в ночи, как два факела.

Они парили в воздухе, подобно разгневанным богам древности, и почти синхронным взмахом рук воздвигли перед левым бортом массивный, многослойный, переливающийся всеми цветами радуги энергетический барьер, похожий на стену из жидкого стекла.

В этот же момент акула врезалась в него.

Звук был абсолютно оглушительным — не крик, не рев, а именно глухой, сокрушающий кости и разум удар, как если бы две континентальные плиты столкнулись лбами. Корабль содрогнулся всем своим многотысячетонным корпусом, от носа до кормы.

Палуба ушла из-под ног, запрыгала, как лист на ветру. Металл скрежетал и стонал, извиваясь под нами. Меня отбросило к холодному леерному ограждению, но я удержался, впившись энергетическими «пальцами» в сталь.

Не всем так повезло. Несколько делегатов и матросов, не успевших за что-то ухватиться, с отчаянными, обрывающимися криками полетели за борт, в черную, ждущую свою добычу воду.

Тонкие нити выстрелили из моего тела, как щупальца, обвивая падающих и резко, но точно отбрасывая их назад, на безопасную, центральную часть палубы. Рядом со мной Барион и другие сильные мастера ловили других.

Корабль, кряхтя и поскрипывая, с трудом выровнялся. Но анализ, проведенный мной в долю секунды столкновения, нарисовал безрадостную, тревожную картину.

Защитный барьер старейшин трещал по швам. Буквально. В месте удара зияла густая паутина энергетических трещин, которые оба старейшины отчаянно, с напряженными от усилия лицами, латали.

Акула же, лишь отброшенная на сотню метров, уже разворачивалась в воде для новой, еще более яростной атаки. Ее гниющее, полуразложившееся тело почти не пострадало. Пустота, которую оно представляло собой, поглощала и рассеивала чистую энергию удара с чудовищной эффективностью.

Эти двое, Альриша и Спика, могли держать оборону. Но они не смогли быть убить это нечто.

Наблюдать со стороны, пока эти двое старейшин из последних сил сдерживали титана, значило подписать смертный приговор всему кораблю и сотням людей на борту. Прямое использование моей силы уровня Проявления Жизни было мне категорически запрещено, но… у меня еще был проводник.

Я не стал тратить драгоценные секунды на эффектные жесты или предупреждения. Из моей груди, словно разворачиваясь из несуществующей точки пространства, вырвался сноп ослепительного, почти болезненного для глаза белого света. Он не рассеялся, а сгустился, вытянулся, обрел стремительную форму и абсолютную плотность.

Над палубой, затмевая своим исполинским размером даже самые высокие мачты, зависла Сепа. Три сотни метров сияющей, переливающейся, как расплавленный жемчуг, энергии, воплощенной в форме гигантской сколопендры.

Ее сегментированное тело извивалось в ночном воздухе, излучая мощь, каждая из ее бесчисленных ног, острых и точных, заканчивалась острейшим клинком чистейшего, сконденсированного Потока. Белоснежный, яростный свет, исходящий от нее, отбрасывал резкие, почти черные тени на потрясенные, обескровленные лица делегатов.

Кто-то вскрикнул, заглушая рев океана, кто-то судорожно отпрянул. Барион же замер на месте с широко раскрытыми глазами, его рука бессознательно разжала хватку на мече.

— Великий Поток… Это… что это? — прошептал кто-то позади, его голос дрожал от благоговейного ужаса.

Сепа не была Аватаром Нова. Ее эволюционный путь оставался «классическим», путем проводника, но за четыре года моей глубокой медитации в коконе, питаемая моей собственной, фундаментально перестроенной сущностью, она достигла пика стадии Острова Пепла.

А учитывая те чудовищные, почти бездонные объемы энергии, которые она могла теперь черпать непосредственно из меня, ее реальная боевая мощь была сопоставима с пиком начальной стадии Раскола Земли.

В воздухе старейшины Альриша и Спика на мгновение застыли, шокированные и ошеломленные внезапным появлением нового игрока такой немыслимой силы. Их взгляды на секунду встретились с моим, в них читался немой вопрос, смешанный с облегчением.

Но времени на объяснения не было. Каждая миллисекунда была на счету.

Нулевая акула, тем временем, завершила разворот и уже неслась на нас во второй раз, ее движение порождало на воде настоящую бурю. Ее гниющая, усеянная обломками клыков пасть разверзлась еще шире, готовая смять в лепешку и корабль, и трещащий барьер, и всех нас.

— Координируем атаки! Бьем вместе! — проревел, наконец опомнившись, старейшина Альриша.

Его голос, хриплый от напряжения, с трудом прорвался сквозь нарастающий гул приближающегося монстра.

Сепа отреагировала первой, ее действия были молниеносны и не требовали моих явных команд. Не дожидаясь согласования, она ринулась навстречу акуле. Ее гигантское, гибкое тело двигалось с устрашающей, почти инопланетной грацией, разрезая воздух с шипящим звуком.

Двое старейшин сместились по флангам, их ауры вспыхнули с новой силой, готовясь нанести сокрушительный совместный удар в момент столкновения.

Три фигуры, окутанные сгустками невероятной мощи, сошлись с плывущим катастрофой левиафаном в смертельном танце.

Старейшина Спика, окутанный своим «Одеянием Девы» — техникой, превращающей его в подобие сияющего архангела, — был воплощением точности и изящества. Плотность Потока вокруг него была такова, что вода буквально вскипала и испарялась, едва приближаясь на метр к его телу, создавая вокруг него постоянное, шипящее облако пара.

Он двигался с немыслимой скоростью, описывая в воздухе сложные траектории, его удары, больше похожие на распускащиеся цветы Потока, обрушивались на бока акулы, вырывая куски гниющей плоти и черной, как ночь, кости.

Каждый его удар был направлен в основание плавников, в жаберные щели — он, как хирург, искал анатомические уязвимые места в этом кошмарном теле.

— Держи ее с левого фланга! Не дай ей развернуться! — его голос, пронзительный и четкий, резал воздух, координируя атаки.

Старейшина Альриша, покрытый заметно более брутальной техникой «Рыбья Чешуя», напоминал доисторического морского дракона, сошедшего с устаревших карт. Его аура была менее изящной, но невероятно грубой и плотной, как стена из адаманта.

Он не уворачивался, а принимал атаки на себя, его чешуйчатый панцирь из Потока с оглушительным грохотом принимал на себя чудовищные удары хвоста левиафана, от которых вода вокруг вздымалась фонтанами высотой с корабль.

Он работал как живой таран, сближаясь с акулой в лобовых, безрассудных атаках и нанося мощнейшие, сокрушительные удары по ее голове, пытаясь оглушить или проломить череп.

А между ними, как белая, карающая молния, металась Сепа. Ее трехсотметровое тело, состоящее из чистой, неразбавленной энергии, не знало сопротивления воды или воздуха.

Она обвивалась вокруг акулы, словно гигантский удав, ее бесчисленные ноги-лезвия с глухим чавкающим звуком впивались в разлагающуюся плоть, не столько раня, сколько удерживая монстра на месте, сковывая его чудовищную мощь.

Ее мощные, сияющие жвала, способные перекусить стальную балку, как сухарь, смыкались на плавниках и хвосте, вырывая из них огромные, вонючие клочья. Она была дикой, необузданной, первозданной силой, идеальным тактическим дополнением к отточенному, но ограниченному человеческим телом мастерству старейшин.

Но акула была ходячим, вернее, плавучим кошмаром, воплощенным в плоти. Она не чувствовала боли, не знала страха, не ведала усталости.

Ее чудовищные удары хвостом, каждый из которых мог расколоть скалы, сотрясали воздух над океаном. А волны, поднимаемые ее телом, были столь мощны, что «Непоколебимый Свет» бросало из стороны в сторону, как щепку, и с палубы доносились крики ужаса.

Ее пасть, пустая и черная, как портал в небытие, раз за разом с громким щелчком пыталась схватить кого-нибудь из нападающих, и каждый раз ее встречали совместным, координированным ударом, от которого расходились круги по воде.

Ее гниющее тело, лишенное Потока, поглощало огромную часть энергии атак, рассеивая ее в ничто, словно черная дыра. Казалось, можно оторвать от нее половину плоти, обнажить скелет, и она все равно будет продолжать бой с той же слепой, неумолимой яростью, движимая лишь инстинктом уничтожения.

Это было сражение на истощение, битва нервов и выдержки. Сила, скорость и координация троих против нечувствительного к урону, неумолимого двигателя разрушения.

Переломный момент наступил внезапно и был куплен ценой преднамеренной жертвы. Сепа всем своим телом впилась в основание хвоста акулы, обернув его несколько раз.

Ее жвалы, сияющие, словно состояли из белого неона, сомкнулись на позвоночнике чудовища с таким давлением, что раздался оглушительный хруст ломающейся кости и рвущихся сухожилий.

В тот же миг хвост акулы, ее главное оружие, дернулся в последнем, яростном рывке. Сепа приняла этот удар на себя — я почувствовал, как несколько ее энергетических сегментов в месте хватки треснули и погасли, рассеявшись в воздухе. Это была тактическая жертва, но она сработала — чудовище было обездвижено.

В этот миг старейшина Спика, словно сияющий метеор, сорвался с своей траектории и врезался в левый глаз монстра. Его «Одеяние Девы» сконцентрировалось в одно-единственное острие, тонкое как игла, которое пронзило пустую глазницу и углубилось в черепную коробку с шипящим звуком прожигаемой плоти.

Одновременно старейшина Альриша, собрав всю мощь в правом кулаке, нанес сокрушительный, прямой удар в висок акулы с противоположной стороны. Удар был настолько сильным, что костяная пластина размером с щит вмялась внутрь с оглушительным хрустом.

Чудовище замерло, его тело содрогнулось в последней, неуправляемой судороге, и затем огромная, полуразложившаяся туша начала медленно, почти величественно, оседать, перестав сопротивляться.

— Получи, тварь! — проревел старейшина Альриша, все еще находясь в боевом раже.

Но в свой последний миг акула успела ответить. Ее тело встрепенулось, верхняя челюсть с огромной мощью рухнула вниз. Один из гниющих клыков, размером с корабельное весло, с чудовищной силой прошел по левой руке старейшины Альриши.

Раздался влажный, отвратительный хруст ломающейся кости и рвущихся мышц. Рука повисла на нескольких клочьях мышечной ткани и сухожилий, едва не оторванная в плече. Старейшина с подавленным, хриплым стоном отлетел назад, его «Рыбья Чешуя» мгновенно погасла, не в силах компенсировать такое шоковое и разрушительное повреждение.

Я мгновенно отозвал Сепу. Ее сияющая, но поврежденная форма растворилась в воздухе, вернувшись ко мне в виде сгустка нестабильной энергии, требующей восстановления.

Затем, не произнося ни слова, я шагнул к краю палубы и протянул руку. Из моих пальцев выстрелили десятки энергетических нитей.

Они обвили окровавленное, раздробленное плечо старейшины Альриши, не касаясь плоти напрямую, а создавая вокруг раны сложный, стабилизирующий каркас, который с силой стянул разорванные ткани, мгновенно заблокировал артериальное кровотечение и полностью иммобилизовал конечность.

Это не было исцелением — это была временная, неотложная мера, высокоточный лубок, чтобы старейшина не истек кровью за считанные минуты и не потерял руку окончательно до прибытия настоящих целителей.

— Держитесь, — произнес я ровно, чувствуя через нити, как его собственный Поток борется с накатывающим шоком и волной боли. — Этого хватит, чтобы добраться до Кагуручири. Там окажут настоящую помощь.

Он, тяжело дыша, кивнул, его лицо было пепельно-серым, но взгляд оставался ясным и собранным. Он сжал зубы, и, поддерживая поврежденную руку здоровой, неловко направился в сторону корабельного лазарета, шатаясь от слабости.

— Спасибо, Аранеа, — коротко бросил старейшина Спика, все еще паря в воздухе и наблюдая за тонущим телом. Его собственное «Одеяние» померкло, выдавая истощение.

Тем временем экипаж, руководимый принцем Барионом, уже спустил на воду несколько мощных стальных тросов с зацепами. Несколько мастеров уровня Вулкана нырнули к огромной, медленно тонущей туше акулы и вонзили крюки в остатки плавников и ребер, чтобы можно было медленно подтянуть ее к корпусу «Непоколебимого Света» для буксировки.

Тело Нулевого Замершего было стратегически ценным трофеем, слишком ценным, чтобы его терять. Например, именно исследования такой инертной, лишенной Потока плоти несколько десятилетий назад позволили ученым создать бомбы нулевого Потока. Возможно, свежий, пусть и изувеченный образец, позволит создать что-то более полезное.

Корабль, получивший незначительные повреждения от сотрясений и летящих обломков, с глухим гулом вновь набрал ход. Мы продолжили путь к островам Кагуручири, оставив позади лишь медленно рассеивающееся кровавое пятно на воде.

Глава 10

Наш корабль причалил к длинному деревянному пирсу острова Кагуручири с глухим стуком. Никто уже не смотрел на хронометры, проверяя, соблюден ли бессмысленный протокол одновременного прибытия.

Главным и единственным было как можно быстрее доставить старейшину Альриша к квалифицированным медикам. Как только трап со скрипом опустился на выщербленные доски причала, группа матросов и двое целителей из нашей делегации, уже стоявшие наготове, бережно понесли его на носилках в сторону комплекса низких белых зданий, видневшихся среди зарослей пальм и яркой тропической зелени.

Инфраструктура на нейтральном острове и впрямь была подготовлена на высшем уровне — включая прекрасно оснащенный лазарет, способный принять и стабилизировать даже мастера уровня Раскола Земли.

Я остался на причале. Воздух был густым, обволакивающим и влажным, пахло морской солью, цветущими тропическими растениями с пьянящим ароматом и свежеокрашенным деревом пирсов.

Спустя несколько долгих, напряженных часов, проведенных в ожидании и мелком ремонте корабля, на горизонте наконец показался силуэт корабля Холодной Звезды.

Он был несколько меньше и приземистее нашего, более угловатый, с темным, почти матово-черным корпусом и приземистыми, квадратными надстройками, напоминавшими крепостные башни. Он подошел к соседнему пирсу с тихим, но ощутимо мощным гулом своих подводных двигателей, не издавая ни сигналов, ни предупреждений.

Барион кивнул мне и группе других высокопоставленных делегатов. Мы выстроились у нашего причала, образуя официальную, хотя и слегка поредевшую, группу для встречи.

Трап с вражеского корабля опустился с тихим шипением пневматики, и первым сошел высокий, сутулый мужчина в строгом мундире адмирала флота Холодной Звезды. Но все взгляды, включая мой, сразу же, неудержимо перешли на фигуру, появившуюся следом.

Принцесса Хеда Арок иль Альфард. Ее стройная, гибкая фигура была облачена в практичный, но богато отделанный серебряной нитью темно-синий костюм военного кроя, а волосы цвета воронова крыла были убраны в тугую, сложную прическу.

Ее лицо с тонкими, почти острыми чертами было бесстрастной маской, а взгляд холодных, цвета зимнего неба глаз медленно и оценивающе скользнул по нашей группе, будто он вычислял слабые места.

— Принцесса Хеда, — произнес Барион, делая шаг вперед. Его голос был ровным и вежливым, но в нем не было и тени подобострастия. — Добро пожаловать на Кагуручири.

Мое внимание, сканирующее их свиту, выхватило из толпы, выходящей за ней, две характерные ауры.

Сенк стоял чуть поодаль, прислонившись к поручню трапа с видом полного безразличия, и на его тонких губах играла та же ехидная, самодовольная ухмылка, что и во время нашего боя над облаками. Он поймал мой взгляд и медленно, преувеличенно отчетливо, подмигнул, будто мы были старыми приятелями, встретившимися в таверне.

А чуть позади него, почти затерявшаяся среди более рослых членов свиты, стояла молодая девушка. На вид ей было не больше двадцати, с безмятежным, почти детским лицом и светлыми, словно выгоревшие на солнце льняные пряди, волосами, заплетенными в сложную, причудливую косу.

Но от нее исходила та же сконцентрированная, глубокая и упорядоченная мощь, что и от Сенка — безошибочный уровень Ростка Фантазии. И судя по гербу на ее скромном, сером платье — скрещенным ледорубам на фоне горы — она была из королевства Диоклет.

Вторая по силе и влиянию страна в их союзе, владычица южных льдов и рудников. Интересно. Очень интересно, что именно их мастер такого уровня присоединилась к свите принцессы Хеды.

— Вы прибыли первыми, — заявила она без предисловий в ответ на вежливость Бариона. — Это что, заявка на главенство? Попытка с ходу задать тон и показать нам, кто здесь настоящий хозяин положения? Потому что если так, то ваша поспешность говорит мне лишь о двух вещах: либо о глубочайшей неуверенности в своей позиции, либо, что существенно хуже, о намерении сорвать эти переговоры еще до их формального начала.

Барион не дрогнул под этим напором. Он стоял прямо, его плечи были расправлены, поза спокойной и уверенной, но не вызывающей, без малейшего намека на агрессию.

— Принцесса Хеда, мы столкнулись с непредвиденными и крайне опасными обстоятельствами в пути, которые потребовали безотлагательного медицинского вмешательства для одного из ключевых членов нашей делегации, — его голос был ровным, веским, не оставляющим места для сомнений в правдивости слов. — Наше раннее прибытие продиктовано суровой необходимостью, а не каким-либо стремлением к доминированию. Соблюдение протокола, безусловно, важно, но жизнь и здоровье человека для нас всегда в приоритете. Уверен, на вашем месте вы поступили бы абсолютно так же.

— Непредвиденные обстоятельства? — Хеда изогнула тонкую, скептическую бровь. — Как же удобно. И что же это за столь грозные обстоятельства, которые позволили вам проигнорировать базовые нормы дипломатического этикета?

— Нас атаковал Нулевой Замерший. Крупная акула, — Барион не опускал глаз. — Мы были вынуждены вступить в бой, чтобы защитить корабль и экипаж, и в ходе схватки один из наших старейшин получил серьезное ранение. Его прямо сейчас оперируют в островном лазарете. Тушу чудовища мы, кстати, взяли на буксир — при желании вы или ваши эксперты можете лично удостовериться в природе угрозы.

Хеда на мгновение замолчала, ее идеально составленное бесстрастное выражение лица дрогнуло, она была явно застигнута врасплох настолько бескомпромиссным аргументом. Ее взгляд на секунду потерял свою стальную уверенность, замешательство промелькнуло в глубине серых глаз.

Барион мастерски использовал чистую правду как щит и как меч, не оставляя ей пространства для маневра или язвительных комментариев. Она не могла открыто оспорить сам факт нападения Замершего, не выглядя совершенно неадекватной и необоснованно агрессивной.

И тогда лицо Хеды преобразилось. На ее тонких, бескровных губах расцвела улыбка — холодная, выверенная до миллиметра, искусственная, но уже без тени прежней открытой агрессии.

— Принц Барион, — она слегка, с чисто расчетливой учтивостью, склонила голову. — Приношу свои извинения за это недоразумение. Я не разобралась в ситуациии и позволила себе вспылить. Вне всяких сомнений, это — неподобающее поведение с моей стороны. Позвольте мне загладить эту вину. Я приглашаю вас и господина Аранеа отужинать со мной сегодня вечером в моих личных апартаментах. В неформальной, частной обстановке, я надеюсь, мы сможем отбросить досадные предрассудки и обсудить предстоящие переговоры в более спокойном и конструктивном ключе.

Барион и я обменялись быстрыми, почти мгновенными взглядами. Его лицо выражало скрытое, но безмерное облегчение и молчаливое одобрение. Это был не просто выход из тупика, это был неожиданный шанс, тактическая победа, которую нельзя было упускать.

— Мы будем искренне рады принять ваше любезное приглашение, Ваше Высочество, — ответил за нас обоих Барион, его голос вновь обрел привычную дипломатичную плавность и уверенность.

— Прекрасно, — улыбка Хеды стала чуть шире, но не теплее. — Тогда до вечера. Детали вам передаст мой секретарь.

###

Вечером, точно в назначенный час, нас провели в личные покои принцессы Хеды — просторную комнату с высоким потолком, отделанную светлым деревом и легкими шелковыми тканями. Раздвижные двери из матового стекла были открыты, открывая вид на залитый лунным светом тропический сад, откуда доносился настойчивый стрекот цикад.

Пока безмолвные слуги в безукоризненно белых перчатках расставляли на столе тончайший фарфор и сверкающий хрусталь, мы с Барионом стояли у открытой двери, держа в руках бокалы с темным, почти черным красным вином, которое пахло кожей и спелыми ягодами. Хеда присоединилась к нам, ее собственный бокал был наполнен чем-то светлым, почти прозрачным, с едва уловимыми пузырьками.

— Ваши войска под Варканией продемонстрировали возросшую тактическую гибкость, — заметила Хеда, делая небольшой, церемонный глоток. — Тактика «Акульей стаи» была для нас неожиданной и болезненной. Признаю, наши штабисты просчитались, недооценили скорость вашего маневра.

— А ваш фланговый контрудар у скал Хельгара был исполнен с невероятным изяществом, искренне меня поразившим, — парировал Барион. — Мы потеряли два полных, хорошо подготовленных батальона, прежде чем смогли перегруппироваться и отыграть позиции. Но, полагаю, это были лишь разведывательные бои, прелюдия. Основные массы еще даже не вступили в игру по-настоящему, не так ли?

— Это всецело зависит от того, ввели ли вы всех своих игроков, — вступил я в паузу, чувствуя, как терпкое вино оставляет теплый, бархатистый след на языке. — Или же вы, как я подозреваю, приберегаете что-то еще, что дремлет на юге. В ледниках, возможно?

Взгляд Хеды на мгновение стал острее, сфокусированнее, но учтивая, холодная улыбка не покинула ее губ.

— Королевство Диоклет всегда было нашим верным и надежным союзником и, разумеется, они с готовностью заключили с нами союх. Но вы, конечно, из ваших источников знаете об их… традиционной, я бы сказала, врожденной сдержанности. Они не бросаются в омут с головой. Они предпочитают выжидать и действовать наверняка, когда чаша весов уже склонилась.

Мы продолжали в том же духе еще добрых полчаса — сухая, почти академическая дискуссия о передвижении войск, статистике потерь, тактических успехах и локальных провалах. Никакой личной неприязни, только обмен комментариями трех шахматистов, оценивающих сложную шахматную доску, где фигурами были жизни тысяч людей.

Было почти невероятно осознавать, что эта же женщина, сейчас такая собранная и рациональная, несколькими часами ранее на причале пыталась разжечь конфликт на пустом месте.

Наконец, ужин был накрыт. Мы заняли места за полированным деревянным столом. Хеда во главе, я и Барион по обе стороны от нее. Беседа за ужином потекла в том же размеренном, учтивом ключе — отстраненно, с легким, но постоянным подтекстом взаимного изучения.

Мы пробовали одно изысканное блюдо за другим — легкие закуски из местных морепродуктов с цитрусовыми нотами, наваристый прозрачный бульон с ароматными травами, жаркое из незнакомого нежного мяса с тушеными островными корнеплодами.

Разговор касался экономических санкций, логистических маршрутов, даже культурных особенностей и архитектурных стилей наших стран, но всегда, неизменно, с подтекстом войны и ресурсов.

Наконец, слуги принесли десерт. Передо мной и Барионом поставили по широкой фарфоровой тарелке с воздушной, идеально подрумяненной меренгой, уложенной легким облаком и щедро посыпанной тертым горьким шоколадом. Сладкий, соблазнительный аромат ванили и карамели витал в воздухе.

Перед Хедой же слуга почтительно поставил небольшую фарфоровую пиалу с аккуратно нарезанными свежими фруктами — сочными ломтиками манго, нежной папайи, ягод личи и прочей экзотикой.

— Приходится себя строго ограничивать, — сказала она, с легкой, почти дежурной гримасой указывая на нашу пышную меренгу. — Королевская фигура, знаете ли, требует постоянных жертв и дисциплины. Надеюсь, вы не против, если я полакомлюсь этим незамысловатым ассорти? — Она изящным движением пальца указала на свою скромную фруктовую тарелку.

— Разумеется, ваше высочество, ни малейших проблем, — вежливо кивнул Барион, уже погружая десертную ложку в хрустящую сладкую пену с довольным видом.

Я отломил небольшой кусочек меренги — она таяла на языке, сладкая, невесомая, с хрустящей корочкой и мягкой сердцевиной. Барион рядом тоже ел с видимым удовольствием, его поза была расслабленной после нескольких бокалов вина и сытного ужина, плечи опущены, выражение лица спокойное. Но затем, краем глаза, я заметил первые, едва уловимые признаки неладного.

Сначала его шея и скулы покрылись густым, неравномерным румянцем, нездоровым и пятнистым, как при внезапной лихорадке. По лбу и вискам выступили крупные капли пота, хотя в комнате, благодаря потоку воздуха из сада, было свежо и прохладно.

Его дыхание стало чуть слышным, поверхностным и прерывистым, будто ему не хватало воздуха. Он перестал есть, просто уставившись в свою наполовину пустую тарелку, и его пальцы с такой силой сжали ручку десертной ложки, что тонкий серебряный металл начал деформироваться с тихим, но отчетливым скрипом.

Тревога зажглась во мне холодным, цепким огнем. Я мысленно, со скоростью молнии, пролистал все, что мы ели и пили за этот вечер. Вино? Нет, он пил из того же хрустального графина, что и я. Все общие блюда? Я тщательно сканировал их своими невидимыми нитями восприятия на протяжении всего ужина, выискивая малейший след известных мне токсинов, алкалоидов, солей тяжелых металлов, биологических агентов — абсолютно ничего.

Даже воздух в комнате, который я постоянно мониторил, казался чистым, пах лишь цветами, едой и легким озоном. Это было не отравление в классическом, убийственном понимании. Это было что-то тоньше, изощреннее.

Мой взгляд скользнул к Хеде. Она наблюдала за Барионом с тем же учтивым, слегка отстраненным выражением, что и весь вечер, но в уголках ее сжатых губ, в мельчайшей искорке в глубине зрачков, таилась едва заметная, хищная искорка ожидания и глубочайшего удовлетворения.

Она знала. Она не просто ждала этого — она была режиссером этой сцены.

— Принц Барион? — ее голос прозвучал с нарочито-мягкой, притворной заботой, идеально имитируя беспокойство. — С вами все в порядке? Вы выглядите… нехорошо. Может быть, вам прилечь? Или вызвать корабельного врача?

Вместо внятного ответа Барион резко, почти опрокидывая тяжелый стул, отодвинулся от стола и встал. Его движения были порывистыми, неуклюжими, лишенными привычной ему грации воина.

Он сделал шаг в ее сторону, его глаза были широко раскрыты, в них читалась не боль, а непонимание и нарастающая паника. И в этот момент мой взгляд, чисто машинально, упал ниже его пояса.

Там, под тонкой тканью дорогих брюк, отчетливо и неприлично вырисовывался мощный, болезненный на вид бугор. Эрекция была настолько сильной, внезапной и неадекватной в той обстановке, где мы находились, что это не оставляло никаких сомнений — на Бариона подействовал не яд, а кое-что более изощреное и пикантное.

Мысль ударила с кристальной, почти оскорбительной ясностью, и я мысленно выругался, проклиная собственную узколобость. Афродизиак. Конечно. Я потратил годы на изучение нейротоксинов, гемотоксинов, цитотоксинов — всего арсенала веществ, что могут убить, парализовать или необратимо вывести из строя.

Но вещества, предназначенные исключительно для стимуляции либидо? Они никогда не входили в сферу моих практических интересов. Они считались либо инструментом низкопробного шантажа, либо изысканным, но безвредным развлечением для пресыщенного высшего света, но никак не серьезным оружием в арсенале дипломата или воина.

И их химическая сигнатура, их тонкое, комплексное воздействие на нейроэндокринную систему были слишком неуловимы, чтобы мои заточенные под смерть методы сканирования могли их засечь. Это был подлый и по-своему гениальный ход.

Хеда при виде Бариона, который продолжал медленно, как сомнамбула, надвигаться на нее с остекленевшим, невидящим взглядом и той неприличной, отталкивающей выпуклостью на брюках, притворно, но весьма убедительно ахнула и отпрянула к спинке своего резного кресла, прижимая длинные пальцы к горлу.

— Принц Барион! — ее голос дрожал от искусственно воспроизведенного, но технически безупречного ужаса. — Что вы задумали? Опомнитесь, умоляю вас! Это безумие! Господин Аранеа, остановите же его, ради всего святого!

Ее взгляд, полный наигранной паники, скользнул по мне, сидящему неподвижно, как изваяние, и в его глубине на мгновение промелькнуло искреннее, неподдельное недоумение, даже раздражение.

Но я не двигался. Я лишь наблюдал, мой аналитический ум работал с холодной скоростью. Барион делал медленные, неуверенные, словно пьяные шаги. Его тело было напряжено до дрожи, каждая мышца, казалось, боролась сама с собой, разрываемая противоестественным импульсом.

На его лице, залитом потом и краской стыда, читалась настоящая агония — дикое, неконтролируемое животное влечение, наложенное на ясное, мучительное осознание всего кошмара происходящего.

Его честь, его долг, его годами взращиваемая дисциплина сражались с химическим пожаром, залитым в его кровь. Он был не в себе, но не полностью безумен, и, пожалуй, это было даже более ужасно.

— Еще один шаг, принц, — голос Хеды стал тише, но приобрёл стальную, не допускающую возражений твердость, и ее пальцы сжали подлокотник кресла так, что костяшки побелели, — всего один шаг, и я закричу так, что моя стража ворвется сюда в мгновение ока. Представьте себе, как это будет выглядеть со стороны: наследник Яркой Звезды, пытающийся наброситься на принцессу-соперника во время частного ужина. Война, принц, вся эта бойня на фронтах, покажется вам детской игрой в песочнице по сравнению с тем политическим и династическим скандалом, который разразится после этого. Ваше имя будет опозорено навеки.

Я вздохнул, смотря на Бариона, который все еще пытался побороть охвативший его химический пожар. Его тело дрожало мелкой дрожью, капли пота катились по вискам, смешиваясь с румянцем стыда на щеках. С наслаждением наблюдать или участвовать в этой гротескной комедии дальше не было ни малейших сил, ни желания.

— Мне надоел этот дешевый фарс, — произнес я, тяжело вздохнув.

Мои пальцы едва заметно шевельнулись, и в воздухе вспыхнула тончайшая, почти невидимая паутина энергетических нитей Буйств. Она мгновенно обвила Бариона с ног до головы, как кокон, сковывая каждое его движение с непреодолимой силой.

Одновременно я набросил на него каскад простейших, но эффективных Буйств для подавления воли и полной мышечной блокады. Он замер на месте, как статуя, его глаза, остекленевшие от животной похоти и бессильной ярости, уставились на меня, но он не мог пошевелиться даже пальцем, не мог издать ни звука.

Хеда отпрянула так резко, что ее стул с грохотом отъехал назад. Ее безупречная маска учтивости и ложной тревоги разбилась вдребезги, обнажив чистую, нефильтрованную злобу и потрясение.

— Ты!.. — ее голос сорвался на визгливый шепот, а затем вырвался наружу полной яростью. — Почему на тебя не подействовало? Ты ел! Ты съел даже больше него!

Я медленно, с преувеличенной, почти театральной неспешностью, снял с левой руки тонкую кожаную перчатку. Затем я поднял обнаженную ладонь и позволил ей рассыпаться на сотни мерцающих, как светлячки, частиц Потока, которые тут же угасли в воздухе, не оставив и следа.

— Ты явно плохо слушала папу перед отправкой сюда. Я — энергетическая сущность. У меня не может быть стояка, дура!

Глава 11

Ее лицо исказилось от бессильной, всепоглощающей ярости, губы побелели, сведенные судорогой. Она отшатнулась назад, вжавшись в спинку кресла, и, запрокинув голову, пронзительно, на пределе легких, крикнула, обращаясь к двери:

— Сенк! СЕНК!

Прошло несколкьо секунд, прежде чем та распахнулась, и на пороге возникла фигура Сенка. Его пронзительный взгляд молниеносно скользнул по обездвиженному Бариону, по моей рассеянной в воздухе руке, по искаженному гримасой бешенства лицу Хеды.

На его собственном, обычно насмешливом лице сначала отразилось мгновенное недоумение, которое тут же сменилось стремительным, как удар молнии, осознанием.

Прежде чем я или кто-либо другой успел что-либо сказать, он резким, яростным шагом ринулся к Хеде и с размаху, со всей силы, отвесил ей оглушительную пощечину. Звук удара его ладони по ее щеке прозвучал подобно хлопку, оглушительно громкому в наступившей гробовой тишине.

— Тупая девка! — закричал он, его голос, звенящей от ярости сталью, резал напряженный воздух комнаты. Его ярость была не притворной, не расчетливой — она была подлинной, ядовитой, взрывной и направленной исключительно на собственную, нерадивую союзницу. — Я же сто раз говорил тебе не заниматься самодеятельностью! Я же предупреждал, чтобы ты не недооценивала его! Но нет, тебе же, черт возьми, нужно было блеснуть своей «гениальной» хитростью! Идиотка! Ты все испортила одним идиотским движением!

Я стоял неподвижно, пока Сенк выплескивал свою ярость на Хеду. Его слова были грубы и полны презрения, в них не было ни капли истинной заботы о ней или о судьбе переговоров.

Это был чистый, неприкрытый гнев провалившегося исполнителя, чей план пошел наперекосяк. Когда он наконец замолчал, тяжело переводя дух, я нарушил натянутую тишину своим спокойным, ровным голосом, который контрастировал с его истерикой.

— Вы закончили свой монолог? — спросил я, глядя на него без единой эмоции на лице.

Сенк резко повернулся ко мне, его лицо исказила кривая, нервная ухмылка, за которой явственно скрывалась ядовитая злоба.

— Закончил или нет, ничего ты здесь не докажешь, Паук-призрак, — выпалил он, и его пальцы непроизвольно сжались, будто ему хотелось вцепиться мне в горло. — Твои слова, какими бы складными они ни были, останутся лишь словами. У тебя нет доказательств.

В ответ я медленно, с преувеличенной театральностью, поднял руку. В моих пальцах, опутанный едва заметным сиянием энергетических нитей, находился тот самый кусок меренги, который не доел Барион. Я успел забрать его со стола, когда все внимание было приковано к принцу и его унизительному состоянию.

— Слова — всего лишь слова, это верно, — согласился я, слегка покачивая запечатанный десерт перед его лицом. — А вот вещественное доказательство, сохранившее все химические следы… это уже нечто иное. Интересно, что будет, если этот самый десерт прилюдно, перед всеми собравшимися на острове журналистами и наблюдателями, съест кто-нибудь из ваших же доверенных слуг? Или, быть может, я найду того самого повара, который его готовил, и очень вежливо с ним поговорю. Уверен, у него найдется что рассказать о специальных ингредиентах.

— Это… это можно будет обставить как подлог! Ты сам его подбросил! — прошипел Сенк, но в его глазах, несмотря на всю браваду, мелькнула быстрая, как молния, тень сомнения и страха.

— Не сомневаюсь, что вы приложите все усилия, чтобы представить дело именно так, — кивнул я, все так же спокойно. — Но вы и сами понимаете, насколько это глупо звучит. И представьте, какие именно слухи, обрывки фраз, грязные предположения поползут по этому острову, а оттуда — по всем информационным каналам мира, после того как я через сотни присутствующих здесь СМИ и информаторов распространю детальную, живописную историю о том, как принцесса Хеда иль Альфард пыталась опоить наследника Яркой Звезды сильнодействующим афродизиаком, дабы соблазнить его и сорвать жизненно важные переговоры. Интересно, как на это посмотрит ваш кронпринц Зер Ган? И что именно он сделает с тем, кто допустил такой чудовищный, и, что главное — совершенно неумелый, топорный провал, бросающий тень на всю его фракцию?

Лицо Сенка стало землисто-серым от бессильной злости и осознания полного поражения. Он понимал, что я загнал его в угол.

Публичный скандал такого масштаба и такого деликатного свойства был бы абсолютной катастрофой для их репутации, и кронпринц Зер Ган, известный своей безжалостностью, определенно не стал бы церемониться с виновником.

— Чего… чего ты хочешь? — выдохнул он, сжимая кулаки так, что его пальцы побелели.

Я не ответил ему сразу. Вместо этого я на мгновение сконцентрировался, и пространство вокруг нас с ним сжалось, окружившись плотной, абсолютно звуконепроницаемой паутиной из чистейшего Потока.

Шум океана, стрекот цикад, даже прерывистое дыхание Хеды — все исчезло, поглощенное барьером. Мы остались в звенящей, гробовой тишине, в нашем собственном микромире.

— Я хочу понять одну простую вещь, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, в самую душу. — Зачем Холодной Звезде и лично вашему кронпринцу Зер Гану саботировать эти переговоры? Что конкретно выиграет ваш Чужак от того, что мы не договоримся об ограничении бомб нулевого Потока?

Сенк смотрел на меня с таким нескрываемым, физическим отвращением, будто я предлагал ему не просто предать, а надругаться над самой сутью его служения.

— Ты окончательно с ума сошел, Аранеа? — его голос был хриплым от сдерживаемой ярости. — Ты всерьез думаешь, что я, слуга кронпринца, просто так выложу тебе стратегические планы моего господина? Ты для него ничто. Пыль.

— Эта информация, вырванная из контекста, — ничто без деталей, — парировал я, сохраняя абсолютное спокойствие. — Простое «зачем» ничего не скажет мне о «как» и «почему». Это всего лишь обрывок, клочок. Но этот клочок может стать твоим единственным щитом от всесокрушающего гнева того, кому ты присягал на верность. Включи голову, Сенк. Провал этой жалкой, кустарной провокации уже свершился. Хеда действовала импульсивно и безрассудно, как капризный ребенок. И теперь вопрос: кто, по-твоему, предстанет перед кронпринцем в роли главного и единственного козла отпущения? Та, в чьих жилах течет королевская кровь Альфардов, или тот, кто был назначен старшим по этой миссии, кто должен был контролировать каждое ее движение и не допустить такого оглушительного позора? А я… я предлагаю тебе способ если не избежать удара, то хотя бы смягчить его. Скажи мне всего одно — «зачем». И этот инцидент никогда не выйдет из стен этой комнаты. Никаких скандалов, никаких утечек. И о том, что ты что-то там разболтал, тоже никто не узнает.

Я видел, как его скулы двигаются от напряжения, как он сжимает и разжимает кулаки, будто пытаясь размять онемевшие пальцы. Перспектива предстать перед Зер Ганом и ответить за самодеятельность Хеды явно пугала его до глубины души гораздо больше, чем мой прямой шантаж.

— Черт… Черт побери… — наконец выдохнул он, и его плечи, до этого бывшие напряженным бугром, бессильно опустились, словно из него выпустили весь воздух. Это было поражение. — Ладно. Черт с тобой, Паук. Слушай и запоминай. Кронпринцу… ему нужно затянуть выполнение условий, поставленных перед тобой. Если твоя жалкая Тихоя Звезда не выполнит все пункты до того, как ты, наконец, сдохнешь от своей мутации, тогда Феор, который когда-то поручился за тебя, будет обязан отдать кронпринцу некий… артефакт. Деталей не знаю, да и если бы знал, тебе бы не сказал.

Он помолчал, переводя дух, его голос стал тише, шепотом, полным мрачного предзнаменования, но от этого каждое слово звучало лишь зловещее и неотвратимее.

Больше он ничего говорить не собирался, но это и не было нужно. Все стало понятно и так. На самом деле, было даже странно, что я не догадался сам.

Самый верный, самый быстрый и самый надежный способ не позволить Тихой Звезде выполнить условия вознесения — спровоцировать тотальную войну. Войну с применением нулевых бомб.

Эти переговоры должны провалиться с грохотом. Должна начаться финальная бойня, которую уже ничто не остановит. Города должны обратиться в стекло и пепел, миллионы — лечь в землю.

Вот его истинный план. Устроить этой планете такое тотальное кровопускание, чтобы она не смогла восстановиться еще многие десятилетия. Зер Ган предпочел увидеть ее мертвой и никому не доставшейся, но при этом заполучить обещанное Феором сокровище.

Подозревать нечто масштабное и циничное — это одно. Понять, что в реалььности все еще масштабнее и еще циничнее — совсем другое.

Это была игра, осознал я, глядя на свои бледные руки. Но не та, что велась на полях сражений взрывами Буйств или в дворцовых интригах шепотом в темных коридорах.

Это была игра на доске, где фигурами были целые города с их миллионами жителей, а ставкой — сама возможность будущего для миллиардов жизней.

Мои противники не просто были готовы жертвовать пешками. Они видели в этом массовом, расчетливом умерщвлении единственный логичный и эффективный путь к своей цели.

И чтобы противостоять им, чтобы хоть что-то им противопоставить, мне придется играть по их же правилам, на их поле. Понимание этого оседало внутри тяжелым, холодным слитком, оттягивающим душу вниз.

Я остановился на краю дорожки, глядя на желтоватые, теплые огни нашего лагеря, мерцавшие вдалеке меж стволами пальм. Один путь был очевиден, прост и прямолинеен — стать настолько сильным, чтобы одной лишь грубой, неоспоримой мощью сокрушать любые подобные замыслы, как молот дробит стекло.

Но эта мысль была призрачной, почти детской фантазией, утешительной сказкой.

Забудем, что достижение такой силы практически невозможно в вакууме, без контакта с другими сильнейшими. Забудем даже, что рассуждать о таких далеких далях, имея в распоряжении лишь восемь месяцев, было дико глупо.

Даже если бы я действительно стал очень и очень сильным, против меня встали бы целые системы, многовековые империи, существа, десятки и сотни существ, чья сила, влияние и готовность переступить любую грань превосходили все, что я мог бы собрать или создать в одиночку.

Значит, оставался лишь второй путь. Единственно возможный. Научиться манипулировать миром, событиями и людьми так же хладнокровно и эффективно, как они.

Стать архитектором реальности, кукловодом, дергающим за невидимые для большинства нити, направляя потоки в нужное русло. Принять их методы. Использовать их же оружие.

И здесь, в глухой тишине тропической ночи, под стрекот невидимых цикад, я мысленно провел ту самую черту, тонкую, но непреодолимую. Единственным, что теперь будет отделялть меня от кронпринца Холодной Звезды и ему подобных — неприятие решений, которые приведут к бессмысленной, тотальной бойне, к уничтожению всего и вся, при условии существования альтернатив.

Я не стану отдавать таких приказов. Не стану нажимать на тот самый спусковой крючок, если буду видеть перед собой хоть малейший, самый призрачный шанс избежать этого.

Я принял это решение и собирался придерживаться изо всех сил. Взвесил его на внутренних весах, ощутил его тяжесть и холод и принял.

Но вместе с этой холодной, железной решимостью пришла и тревога, тонкая и острая, как лезвие бритвы. Она шептала мне на ухо: «Принципы — это роскошь, которую не могут позволить себе сильные».

А потом спрашивала: «Как скоро мне придется поступиться этими принципами, и какую именно часть себя, какую последнюю крупицу того, кем я был когда-то, я буду вынужден отрезать и выбросить за борт первым, чтобы попытаться спасти все остальное?»

Я разомкнул пальцы, и плотная, звуконепроницаемая паутина из чистейшего Потока, что окружала нас, мгновенно рассыпалась на мириады сверкающих, как звездная пыль, частиц, которые тут же угасли в спертом ночном воздухе.

Сенк стоял на том же месте, его взгляд, полный немой, бессильной ненависти, был прикован ко мне. Хеда наблюдала за происходящим с каменным, ничего не выражающим лицом, но по легкому дрожанию в уголках ее губ я видел, что она прекрасно понимала, насколько облажалась.

Я подошел к Бариону, который сидел на прохладном каменном полу, прислонившись спиной к стене. Его дыхание было все еще тяжелым и прерывистым, но взгляд, хоть и затуманенный, уже начинал фокусироваться — сознание, преодолевая химический барьер, понемногу возвращалось.

Я наклонился, взял его под локоть и помог подняться, чувствуя сквозь ткань мундира, как все его тело мелко и часто дрожит от остаточного нервного напряжения и того адского пожара, что все еще бушевал в его крови.

— Забери свое угощение, Сенк, — сказал я ровно, возвращая кусок меренги обратно на тарелку. — Надеюсь, этот жалкий фарс того стоил.

Не дожидаясь ответа или новых колкостей, я развернулся и, почти неся на себе ослабевшего Бариона, направился к выходу из покоев Хеды. Мы медленно, шаг за шагом, прошли по освещенным тусклыми магическими фонарями гравиевым дорожкам до его временных покоев в нашем секторе лагеря. У резной деревянной двери я передал его в руки двум встревоженным слугам из его личной свиты, которые тут же выскочили нам навстречу.

— Уложите его. Дайте чистой воды, но ничего больше. Если он не придет в себя и не уснет в течение трех часов, найдите меня немедленно, — отдал я короткое, но не допускающее возражений распоряжение, и по их быстрым, почти паническим кивкам было ясно, что они поняли всю серьезность ситуации.

Затем я направился в свою собственную, гораздо более скромную комнату в другом крыле того же здания. Дверь закрылась за моей спиной с тихим, но отчетливым щелчком, и я намеренно задвинул тяжелый металлический засов.

Обстановка внутри была до аскетичности спартанской — простая деревянная кровать с тонким матрасом, грубый письменный стол, один единственный стул. Я сел на край кровати, закрыл глаза, отключив визуальное восприятие, и полностью сместил фокус своего сознания.

Ощущение собственного энергетического тела растворилось, сменившись призрачным, многогранным, словно у насекомого, восприятием одного из девяти моих отблесков — того, что постоянно, как тень, следовал за Юлианной.

Мое зрение восстановилось в мягком полумраке богато обставленного кабинета в королевском дворце Полариса. Юлианна сидела за массивным дубовым столом, изучая при свете единственной настольной лампы с абажуром из зеленого стекла какие-то разложенные перед ней документы.

Маленький энергетический паучок-отблеск сидел неподвижно на резном карнизе высокой книжной полки прямо над ее головой. Она, конечно, знала о его постоянном присутствии, но принципиально игнорировала его.

— Юлианна, — прозвучал мой голос. — Это срочно.

Она вздрогнула, ее изящное аристократическое перо замерло над листом плотной бумаги. Она медленно, с явным недовольством, подняла голову, и ее взгляд, полный раздражения и усталости, устремился прямо на маленького сияющего паучка на полке.

— Я же тысячу раз говорила, что ненавижу, когда ты общаешься со мной через этих тварей, Лейран, — ее голос был резким, холодным. — Что случилось? Переговоры уже провалились, не успев начаться?

— Насколько для тебя лично, как для будущей королевы и как для Чужака, важен успех этих переговоров? — спросил я, намеренно игнорируя ее прямой вопрос и демонстративное раздражение.

Она отложила перо на стол с тихим, но выразительным щелчком, ее глаза, такие же проницательные, как и у меня, сузились. Она почуяла неладное, сдвиг в тоне, скрытую серьезность за моим простым вопросом.

— Что это за вопросы, Лейран? Что ты там задумал? — ее тон мгновенно сменился с раздраженного на осторожный, изучающий.

Я повторил свой вопрос, не отклоняясь от выбранной линии и не поддаваясь на ее попытку взять инициативу.

— Какой именно итог этих переговоров удовлетворил бы тебя больше всего? Полный и безоговорочный запрет на применение нулевых бомб? Жесткие, но выполнимые квоты и взаимный контроль? Или, быть может, тебе нужно нечто иное, что не прописано ни в одном официальном протоколе?

Юлианна на мгновение задумалась, ее длинные, ухоженные пальцы легко постукивали по полированной поверхности стола. Первоначальное раздражение в ее глазах постепенно сменилось холодной, отточенной расчетливостью.

— Идеальный итог? — она произнесла это слово с легкой, почти неуловимой усмешкой, полной скепсиса. — Чтобы эта бессмысленная, пожирающая ресурсы бойня мирового масштаба наконец-то закончилась. Как можно скорее и с минимальными для нашей стороны политическими, экономическими и, разумеется, человеческими потерями. Все остальное — детали, которые можно будет подогнать под нужный результат позднее.

— Это именно то, что я и надеялся от тебя услышать, — ответил я, и прежде чем она успела что-либо добавить, я резко и без предупреждения разорвал ментальную связь.

Сознание вернулось в мою комнату на Кагуручири с резким, почти физическим толчком, заставившим мое энергетическое тело на миг сжаться. За единственным узким окном ночная тьма уже начинала разбавляться первыми, жидкими оттенками серого, предвещавшими рассвет.

Настал первый день переговоров.

По мнению подавляющего большинства наилучшим их итогом стала бы возможность забыть о существовании нулевых бомб и продолжать воевать по-старинке, не беспокоясь, что в один момент тебе на голову упадет нечто, с чем ты никак и ни за что не сумеешь справиться.

По мнению Сенка, Зер Гана и, наверное, еще нескольких отбитых, наилучшим исходом переговоров стала бы тотальная эскалция конфликта двух союзов с массовым применением нулевых бомб обеими сторонами.

И только я, один человек на планете, считал, что эти переговоры могли закончиться не отрицательно или нейтрально, а положительно. Успехом масштаба целого мира.

Правда, для этого нужно было кое-что подготовить.

Глава 12

На следующий день, ровно в назначенный час, официальные переговоры начались в просторном, залитом утренним светом зале с огромными арочными окнами, выходящими на бескрайний, сверкающий под солнцем океан.

Длинный полированный стол из темного дерева, за которым рядами сидели делегаты, напоминал не просто мебель, а настоящую линию фронта, разделяющую два враждебных мира.

Барион, все еще бледный, с темными кругами под глазами, но собранный и подтянутый, возглавлял нашу сторону. Хеда, холодная и невозмутимая, — их.

Как я и посоветовал Бариону с утра, он вел себя так, будто вчерашнего унизительного инцидента в покоях принцессы просто не существовало в природе.

К моему легкому удивлению, Хеда и Сенк, сидевший чуть позади нее, делали то же самое. Их лица были идеальными, отполированными масками дипломатической учтивости и показного нейтралитета.

Первые несколько часов прошли в утомительном, но абсолютно предсказуемом обсуждении общих принципов и деклараций о намерениях. Обе стороны с завидным единодушием соглашались, что нулевые бомбы — это абсолютное зло, что их применение недопустимо и является преступлением против всего человечества, а их производство и перемещение должны быть поставлены под строжайший международный контроль с беспрепятственными инспекциями на местах. Истинной головной болью, как я и предполагал, стали не принципы, а дьявол, скрывающийся в деталях.

— Ваше предложение о ежемесячных, обязательных инспекциях на всех без исключения основных заводах и в научных архивах совершенно неприемлемо! — горячился седовласый, краснолицый делегат от Бамрана, стуча кулаком по столу. — Это прямое, циничное вмешательство в наш национальный суверенитет! Достаточно выборочных, предварительно согласованных проверок раз в квартал под наблюдением международных наблюдателей!

— Выборочных? — тут же парировал его оппонент из Холодной Звезды, худощавый мужчина с острым, как бритва, взглядом. — Чтобы вы успевали прятать запрещенное производство и документацию в промежутках между нашими визитами? Это не просто наивно, это оскорбление нашего интеллекта. Нужен тотальный, постоянный и прозрачный контроль. Без всяких исключений и секретных объектов!

Жаркие споры разгорались с новой силой вокруг конкретных квот на производство материалов, частоты и внезапности инспекций, состава и полномочий контрольных комиссий, прав беспрепятственного доступа на любые подозрительные объекты.

Голоса становились все громче, лица краснели, в воздухе запахло не просто напряжением, а настоящим порохом. Барион, сохраняя ледяное спокойствие, старался гасить самые опасные конфликты, выступая голосом разума и компромисса, но общее напряжение продолжало неумолимо нарастать, как давление в котле.

Я сидел немного в стороне от основного стола, в глубоком кресле у стены, затененной от утреннего солнца, и просто наблюдал. Мой взгляд был прикован не к кричащим делегатам, а к Сенку и Хеде.

Они вели себя на удивление тихо, почти отстраненно, позволяя своим подчиненным вести основную полемику. Но время от времени Сенк, откинувшись на спинку стула, ловил мой взгляд через зал и его губы растягивались в едва заметной, но отчетливой ухмылке.

А Хеда, в самый разгар очередного ожесточенного спора о прозрачности логистических цепочек, вдруг вставляла одну-единственную, казалось бы, нейтральную реплику, которая мгновенно раскалывала и без того хрупкую дискуссию на два еще более враждующих и непримиримых лагеря.

— А как мы, собственно, можем быть уверены, что ваши инспекторы, получив неограниченный доступ к нашим объектам, не будут попутно заниматься банальным промышленным шпионажем в пользу ваших военных ведомств? — спросила она мягким, почти невинным тоном, и в зале на несколько секунд воцарилась гробовая, напряженная тишина, после которой крики возобновились с удвоенной силой.

Именно после этой ее реплики, когда взаимные обвинения и крики достигли своего пика, а Барион тщетно пытался перекричать шум и вернуть обсуждение в хоть какое-то конструктивное русло, я медленно, без лишней спешки, поднялся со своего места.

Деревянный стул подо мной тихо заскрипел. Все взгляды, полные раздражения, усталости и недоумения, разом устремились на меня.

Я же не смотрел ни на кого из них, кроме Сенка. На его лице застыла все та же надменная ухмылка, но в глубине его глаз промелькнуло острое, предвкушающее ожидание.

Он ждал моего хода. Он знал, что я не буду просто сидеть и наблюдать.

В зале воцарилась абсолютная, гробовая тишина, как только я поднялся со своего кресла. Приглушенный шепот, яростные споры, даже стук раздраженных кулаков по полированной деревянной поверхности стола — все разом смолкло.

Все взгляды, от разгневанных и уставших до откровенно любопытных, были прикованы ко мне.

Они прекрасно знали, кто я. Не просто очередной делегат, а личный помощник кронпринцессы, человек, чьи нетривиальные стратегии принесли Яркой Звезде три громкие, почти безоговорочные победы подряд.

Они ждали какого-то хитроумного маневра, громкого разоблачения, острой, разрушительной критики. Они ждали, что я начну методично громить их выстроенные аргументы.

Я выдержал длинную, намеренную паузу, наполнив ею каждый уголок просторного зала. Воздух был густым и тяжелым от накопившегося напряжения, пахло потом, дорогими духами и страхом.

— За несколько часов наблюдений за ходом этих переговоров, — начал я, мой голос был ровным, монотонным и начисто лишенным каких-либо эмоций, — я пришел к одному, вполне очевидному выводу. Если дискуссия продолжит идти в том же ключе, в котором она идет сейчас, она в итоге зайдет в глухой, абсолютно непреодолимый тупик.

Мгновенная, взрывная реакция не заставила себя ждать. Со стороны делегации Холодной Звезды резко поднялся один из их старших делегатов, грузный мужчина с сединой на висках, его лицо побагровело от возмущения.

— И в чьих же конкретно действиях или бездействии вы усматриваете коренную причину этого вашего предполагаемого тупика, господин Аранеа? — его голос гремел под высокими сводами зала, эхом отражаясь от стен. — Не намекаете ли вы тем самым, что наша делегация ведет себя недобросовестно? Что мы намеренно, по какому-то злому умыслу, саботируем весь этот процесс?

За ним тут же поднялся целый шквал возмущенных, гневных реплик и с нашей стороны, и с их, поддержанных яростными кивками и угрюмыми, враждебными взглядами его коллег.

— Да, объяснитесь!

— Это провокация!

— Вы хотите обвинить нас в срыве переговоров?

Я не перебивал их, не пытался их перекричать. Я просто стоял на своем месте, абсолютно спокойно дожидаясь, пока эта волна искусственного и настоящего гнева схлынет сама собой.

Когда последние отголоски недовольства и возмущения наконец затихли, я снова заговорил, все с тем же ледяным, отстраненным безразличием.

— Дело не в конкретных действиях или скрытых намерениях какой-либо одной из сторон. Дело в самой структуре, в фундаментальной основе этих переговоров. Все ваши предложения, все ваши требования и даже ваши завуалированные угрозы… по своей сути, не имеют под собой никакого реального веса.

В зале снова воцарилась тишина, но на сей раз она была не враждебной, а глубоко недоуменной, ошарашенной. Я видел, как брови делегатов ползут вверх, как они переглядываются, не понимая, к чему я клоню.

— Вы собрались здесь, чтобы вести переговоры о нулевых бомбах, — продолжил я, мой взгляд скользнул по лицам сидящих за столом. — Единственной силе, которая способна привести нашу цивилизацию к тотальному, финальному взаимному уничтожению. Но позвольте спросить: в чем заключается ваш главный аргумент? В чем заключается ваша единственная реальная угроза? В том, что вы примените эти самые бомбы, если ваши условия не будут приняты? Но вы все, до последнего человека в этом зале прекрасно, на уровне инстинкта понимаете, что это — чистейшее самоубийство. Вы не можете использовать в качестве козыря то, что вы физически, морально и политически не готовы разыграть. В результате любая ваша позиция, любое ваше «нет» или «мы требуем», просто висит в воздухе. Оно не подкреплено ровно ничем, кроме собственного упрямства и страха признать этот простой факт. Угроза, которую нельзя привести в исполнение, — это не угроза. Это детский блеф. А когда за столом переговоров сидят две стороны, и обе с одинаковым упорством блефуют своими самыми страшными, но совершенно нефункциональными картами, итог всегда предсказуем и одинаков — бесконечный, изматывающий торг, который по определению ни к чему не приведет. Потому что настоящей ставки, по сути, нет. Есть лишь общая, тщательно скрываемая и непризнанная всеми боязнь того самого оружия, что лежит в самом центре стола.

На этот раз к недоумению примешались возмущение и стыд, но сказать что-то так никто и не смог.

— Вы хотите знать, что я предлагаю вместо этого бесплодного словопрения? — я медленно провел взглядом по всему залу, намеренно встречаясь глазами то с одним, то с другим делегатом, заставляя каждого ощутить тяжесть моего внимания. — Я предлагаю прекратить игру и придать нашим словам тот самый, недостающий им вес. Перестаньте блефовать. Начните играть по-настоящему, с реальными ставками. Вот мое предложение. Обе стороны немедленно, по открытому каналу, отдают приказ о переброске к острову Кагуручири своих самых боеспособных ударных военных групп. Равных по составу, тоннажу и мощи. Ровно столько кораблей, чтобы ни у кого из сидящих в этом зале даже в кошмаре не возникло соблазна решить вопрос силой, зная, что ответный удар будет абсолютно симметричным, тотальным и мгновенным. Вместе с ними, в составе этих групп, к острову должны прибыть специальные корабли-носители. Каждый — с нулевыми бомбами на борту, приведенными в состояние высшей боевой готовности.

В зале повисла густая, давящая атмосфера, нарушаемое лишь сдавленными, свистящими вздохами и скрипом кресел.

— Эти корабли встанут на якорь в нейтральных территориальных водах острова, на видимом расстоянии друг от друга. Они и будут тем самым реальным аргументом, который заставит каждого из нас тщательно взвешивать слова. Если чей-то флот у острова будет атакован, это действие станет автоматическим, немедленным сигналом. Сигналом к применению нулевого оружия по заранее рассчитанным координатам. Мощность зарядов и их точное расположение будут рассчитаны так, чтобы зона тотального, гарантированного уничтожения ограничилась самим островом Кагуручири и акваторией вокруг него на радиус двадцати километров. Мы сознательно принесем в жертву это место и себя, но сохраним наши основные территории и народы.

Я видел, как лица делегатов бледнеют, как на лбах выступает холодный пот, но я продолжал, выстраивая эту чудовищную систему с методичностью инженера, вкручивающего винтик к винтику.

— Вокруг острова, по всему периметру, устанавливается строжайшая буферная зона радиусом в пятьдесят километров. Вход в нее разрешен только кораблям из заранее согласованного и утвержденного обеими сторонами списка снабжения. Любое неавторизованное судно, пересекшее эту границу, будут немедленно уничтожено и расценено как враждебный акт и достаточный повод для того самого сигнала.

— Но и это еще не все, — я поднял указательный палец, приковывая их окончательное, пристальное внимание. — На каждый корабль-носитель с нулевыми бомбами будет отправлена совместная комиссия инспекторов от противоположной стороны. Их задача — круглосуточный, постоянный визуальный и инструментальный контроль над боезапасом, его состоянием и системами активации. Эти инспекторы будут жить на этих кораблях, есть и спать в нескольких метрах от заряда. На самом острове мы создадим единый Координационный центр. Каждый час без каких-либо исключений, капитаны кораблей-носителей и главы инспекционных групп должны выходить на связь с центром и лично подтверждаровать статус-кво. Любое нарушение связи, любая задержка будут автоматически считаться сигналом к началу апокалипсиса.

— Таким образом, — резюмировал я, мой голос все так же был спокоен и лишен дрожи, — переговоры будут вестись в условиях осознанного, управляемого, рационального страха. Не слепого ужаса перед неизвестностью, а точного, выверенного понимания последствий каждого неверного слова или шага. И с твердой уверенностью, что любое неправомерное действие противника не останется безнаказанным, ибо ответ будет мгновенным и окончательным.

Мое предложение повисло в густом воздухе зала на долгую, тягучую секунду, а затем пространство взорвалось настоящим хаосом. Казалось, каждый делегат, забыв о дипломатическом этикете, наперебой пытался выкрикнуть свой протест, возмущение или, что звучало гораздо реже, осторожное, испуганное одобрение.

— Это чистейшее безумие! Вы предлагаете превратить нас самих в заложников у собственного же оружия! — кричал седовласый бамранец, тряся своими документами.

— Мы не можем добровольно подвергать такой смертельной опасности самих себя и весь остров! — вторила ему дама из Торгового Союза, ее голос предательски дрожал.

— Но это… это чертовски логично, — раздался чей-то неуверенный голос с задних рядов. — Это честно. Никакого блефа.

— Нет, это не путь к миру, это прямой билет в ад! Это приведет не к договору, а к случайной войне по чьей-то ошибке!

Я стоял неподвижно, как скала, наблюдая за бурей, которую сам же и посеял. И тогда, сквозь нарастающий общий гул, прозвучал тот самый голос, который я ожидал услышать больше всех.

— Тише! — Сенк резко встал, и его голос, усиленный Потоком до металлического звона, легко и властно перекрыл весь шум. Он обвел зал насмешливым, торжествующим взглядом. — А по-моему, единственное здравое и логичное предложение за весь этот бестолковый день исходит от господина Аранеа. Оно разом снимает все наши взаимные, утомительные подозрения. Оно ставит всех в абсолютно одинаковые, кристально чистые условия. И оно, наконец-то, придает нашим с вами словам ту самую, настоящую цену, о которой наш уважаемый советник так проникновенно и долго рассуждал. Со своей стороны, я эту инициативу полностью и безоговорочно поддерживаю.

В зале снова воцарилась тишина, на сей раз — ошеломленная и глубокая. Открытая поддержка Сенка предложения противной стороны была последним, чего здесь мог кто-либо ожидать. Но я понимал его мотив лучше, чем кто-либо другой в этом зале.

Для него, прямого агента кронпринца, жаждущего эскалации любой ценой, мой план был не риском, а идеальным, дарованным свыше инструментом. Теперь ему не нужно было изощренно саботировать переговоры тонкими интригами.

Достаточно было одной единственной провокации, одного ложного сигнала, одного случайно заблудившегося корабля, пересекшего границу буферной зоны, чтобы привести в действие необратимый маховик взаимного гарантированного уничтожения.

Он видел в этой схеме не смертельную опасность, а блестящую возможность. И именно на этот его холодный, циничный расчет я и делал свою главную ставку, предлагая этот, казалось бы, безумный план.

Барион и Хеда обменялись долгими, тяжелыми, полными скрытого смысла взглядами через всю ширину стола. Они были опытными политиками, они чуяли ловушку в наших с Сенком играх, но не могли ее четко обозначить и выставить напоказ.

Отклонить предложение, уже публично поддержанное обоими ключевыми и самыми влиятельными советниками, значило бы выглядеть неуверенными, слабыми или, что было несравненно хуже, — трусливыми перед лицом своих же собственных громких фраз.

— Предложение… принимается к детальному и безотлагательному рассмотрению, — медленно, выжимая из себя каждое слово, произнес Барион, его голос был глухим и усталым до предела.

— Мы должны немедленно, в рабочих группах, детально проработать все технические процедуры и протоколы, — кивнула Хеда.

Инициатива была пущена в ход. Маховик завертелся. До самого конца дня делегаты, уже без прежних истеричных криков, но с ледяной, сосредоточенной серьезностью, составляли объемистый свод правил для групп сдерживания: точный состав и тоннаж эскадр, типы кораблей-носителей, протоколы экстренной связи, параметры буферной зоны и санкции за ее нарушение.

Каждое слово, каждая запятая теперь имели совершенно иной, смертельный вес, ибо за ними теперь стояла реальная, осязаемая тень нулевой бомбы. К вечеру, при свете зажженных ламп, итоговый документ был проверен, а затем и подписан обеими сторонами.

Без промедления гонцы на самых скоростных курьерских судах помчались в столицы наших держав с запечатанными пакетами, содержащими приказы о немедленной переброске ударных групп к Кагуручири. Игра, самая опасная из всех, в которые я когда-либо играл, началась.