Титан: Наследие

Глава 1. Высшие силы

После отлета Макса Са прошло несколько дней, когда Тиландер впервые забеспокоился. Всё время, проведенное в этом мире, было неразрывно связано с Максом, ставшим ему не только другом, но и старшим братом. Перед тем как сесть на странный летательный аппарат с названием звездолет, Макс отвел Тиландера в сторону. Герман помнил слово в слово всё, что сказал ему Макс: «Я должен вернуться в это же время. Это будет выглядеть как взлет и посадка с интервалом несколько минут,— может, несколько часов. Максимум — несколько дней, если пилот что-то напутает в своих расчетах. Если я не вернусь сразу — произошло непредвиденное, позаботься о моей семье. Не оставляй их, Герман, присмотри за Михой, особенно за Малом — он горяч и неопытен. Но я вернусь, вернусь, чего бы мне это ни стоило, вопрос — когда смогу это сделать».

Слова Макса Тиландер вспоминал уже восьмой день, задирая голову и вглядываясь в небо. В день отлета друга небо приобрело ярко-красный цвет спустя немного времени после старта звездолета. Русы восприняли это как добрый знак — Главный Дух-Бог приветствовал Великого Духа. Но Тиландер с каждым новым днем отсутствия Макса склонялся к мысли, что произошло нечто ужасное.

Когда прошел месяц после отлета Макса, Герман окончательно уверился — все пошло не по плану. Но Макс столько раз выпутывался из безнадежных положений, что его вера в возвращение друга не угасла.

Уильям Лайтфут словно не замечал отсутствия Макса: погруженный в литье пушек, он практически не появлялся на людях. Первую экспериментальную пушку, стрелявшую трехкилограммовыми ядрами, он отлил спустя всего полтора месяца после отлета Макса. Потом дело пошло быстрее, в течение двух месяцев, Уильям умудрился отлить ещё пятнадцать пушек. После просьб Тиландера отлил пушки поменьше для установки их на корабли. Теперь «Катти Сарк» имела по пушке на носу и корме, ещё по две пушки грозно таращились с бортов.

Первые полгода после отлета Макса жизнь не сильно изменилась: помня просьбу друга, Тиландер постоянно опекал Миху, чья беременная жена вскоре должна была родить. Мал больше был с Бером, проводя всё свое время в казармах. Первой бедой стала смерть младенца Лии, рожденного незадолго до отлета Макса. Лиа вынашивала второго, срок родов — чуть раньше жены Михи. Здоровый мальчик уснул и просто не проснулся — наутро Лиа обнаружила холодный трупик годовалого ребенка. Похоронили малыша недалеко от крепости в специально отведенном месте под будущий фамильный склеп.

Вторым тревожным звоночком стало желание Алолихеп перебраться на Родос вместе с сыном Максхепом. Тиландер попробовал уговорить жену Макса, но женщина была непоколебима.

— Макс Са нет в живых, — уверенно заявила Алолихеп,— а если он жив и вернется, он знает, где меня найти. Он сам подарил мне эти земли.

Все уговоры Германа отложить морское плавание на Родос до весны успеха не возымели: Алолихеп была настойчива. Проклиная женское упрямство, Герман снарядил «Катти Сарк» для зимнего плавания. Его опасения оказались не напрасны: до Родоса они добирались почти два месяца, по неделе пережидая штормы в бухтах.

Родосцы радостно приветствовали Алолихеп и ее сына — больше половины жителей острова раньше жили в Ондоне. "По крайней мере один из наследников Макса — в безопасности",— думал Тиландер, отправляясь в обратный путь.

На третий день плавания повредился руль шхуны: пришлось возвращаться на Родос, чтобы произвести ремонт. В итоге в Макселе Тиландер появился лишь весной: Макс улетел десять месяцев назад.

За время его отсутствия у Михи родился сын, названный Германом в честь друга отца. Тиландер прослезился, узнав, какой чести удостоился. Но его беспокоило состояние Михи — парень сильно похудел, постоянно кашлял. Зик назначал Михе различные настойки, но лучше тому не становилось. За четыре месяца, что Тиландер провел, отвозя Алолихеп на Родос, ситуация сильно изменилась. Во дворце всё чаще решения принимала Сед, взяв на себя бразды правления по хозяйству.

Миха умер первого июня — спустя ровно год после отлета отца. Перед самой смертью он, притянув к себе Германа, прошептал ему на ухо:

— Мой отец жив! Поклянись, что найдешь его. Он нуждается в помощи.

— Клянусь! — Миха улыбнулся в ответ на его слова и сделал последний выдох.

Похоронили его рядом с младенцем Лии — там же, за крепостью. Нел после смерти сына состарилась — часами просиживала в комнате, где умер ее первенец. Она перестала интересоваться делами Русов, полностью отдав Сед управление дворцом. Сед вызывала у Тиландера неприятие, но он всегда помнил, что она — жена Макса. Зачастую ему приходилось менять ее решения, выдерживая истеричные крики.

Череда неприятностей преследовала всех, кто был связан с Максом: осенью пропала младшая жена Макса — Лиа. Родив мертвого недоношенного ребенка, Лиа практически перестала разговаривать, редко выходя из своей комнаты. Все поиски пропавшей женщины успехом не увенчались: нашлись люди, видевшие ее идущей к Роне. Пропала одна из лодок-плоскодонок, на которой рыбаки поднимались вверх по реке в поисках рыбы. "Ушла к своему племени; и хорошо, нечего ей делать среди нормальных людей«,— вынесла свой вердикт Сед, уже полностью захватившая бразды правления в свои руки.

После смерти Михи Тиландер настаивал на том, чтобы правил Мал, но тот неожиданно воспротивился. Мал готов был отдать власть Урру, но младший брат — ещё совсем подросток. Сед выразила желание, временно, пока не подрастет Урр, выполнять функции Макса. Получив всю полноту власти, эта холодная и расчетливая стерва первым делом выдворила Санчо и его многочисленных жен из дворца. Во дворце ещё оставался Бер со своей женой Зезаги и двумя детьми, но и он покинул его, не ужившись с этой женщиной.

Вскоре к Беру окончательно переехал Мал, захватив младшего брата — в огромном дворце осталась Сед с сыном и охрана.

Всё это время Тиландер неоднократно наведывался к Санчо, зная о его ментальной связи с Максом. На все вопросы Санчо отвечал односложно:

— Макш, Ха,— что в переводе означало «с ним всё в порядке».

Вопросы взаимодействия с Берлином, где Пабло проводил серьезные перестановки и изменения, лежали на Тиландере. Он снабдил бывшее поселение Урха пушками, поручив Лайтфуту обучить пушкарей. В чем преуспел Пабло, так это в разведении лошадей. Спустя два года после отлета Макса в Берлине насчитывалось около двадцати голов. В большинстве своем они были низкорослые, но ушлый мексиканец, как его про себя называл Тиландер, обещал провести селекцию, выводя более крепких и высокорослых животных.

Со смертью Нел, недолго пережившей Миху, государство Русов окончательно получило двоевластие: формальная власть была у Сед, но управлял Макселем больше Тиландер.

Шел третий год отсутствия Макса: корабли плавали, Тиландер даже сплавал на Родос, чтобы убедиться, что у Алолихеп и Максхепа все в порядке. Бывшая Ондонская принцесса сплотила людей вокруг себя. На верфи строился первый корабль, относительно него Герман дал много советов. Вернувшись в Максель, Тиландер решил, что пора готовить Урра для правления Русами. Сед с каждым днем становилась всё сварливее, постоянно ища конфликт.

Существовал ещё один момент, немного удививший Германа: за время его отсутствия Сед снова сдружилась с Санчо. По крайней мере, Санчо часто бывал во дворце, пару раз его видел и сам Герман лакомящимся за накрытым столом. На его вопрос, с какой стати такая забота о неандертальце, Сед, смутившись, перевела разговор на другую тему. Герман ушел, хотя в голове бурлили неприятные мысли. Смущение Сед он воспринял как признак женской измены. Каково было его удивление, когда на прямой вопрос об этом Санчо рассвирепел. Для неандертальца показалась кощунственной мысль восприятия Сед как женщины, ведь она — женщина его Макша. В бескорыстность Сед Тиландер не верил ни на йоту: он даже поделился своими подозрениями с Бером. Вдвоем они продолжали следить за Сед, надеясь понять ее мотивы. Но случилось то, что заставило забыть обо всех подозрениях — Санчо услышал ментальный крик Макса, взывающего о помощи.

Случилось это на исходе третьего года. Тиландер вместе с Бером и Малом собирался навестить овдовевшую Иоку и маленького Германа, его по традиции называли Герм. Герману, сыну Михи, шел третий год. После смерти Нел Тиландер по просьбе Иоки перевез ее и сына Михи в Берлин, где стареющий Пабло души не чаял во внуке.

Урру исполнилось пятнадцать, но ростом он превосходил всех, кроме Санчо. Они заканчивали погрузку шхуны, когда в порт ворвался Санчо с красными глазами, отчаянно вопя:

— Макш, Га, Макш Орц!

Успокоить его удалось не сразу, неандерталец выглядел как помешанный. Когда наконец удалось привести Санчо в чувство, он с большим трудом поведал, что слышал Макса, просящего помощи. Ни о каком визите в Берлин не могло идти речи при таких обстоятельствах. Помня про ситуацию с Урха, когда они с Максом попали в ловушку, Тиландер к походу подготовился основательно: на «Катти Сарк» было доставлено всё огнестрельное оружие. Было отобрано сто лучших воинов, шхуну забили продуктами, потому что Санчо выразился конкретно: «Макш далеко!».

Когда встал вопрос, кому участвовать в спасательной операции, Тиландер впал в уныние: без него некому вести корабль. Бер нужен был для управления воинами, и заставить его остаться в Макселе он бы не смог бы при всем желании. Санчо в экспедиции являлся компасом. С учетом того, что пулеметов было аж четыре и две винтовки, без Лайтфута Тиландер обойтись не мог. Мал едва не перерéзал ему глотку, когда Тиландер намекнул, чтобы тот остался. Зика ему удалось отговорить, указав на необходимость наблюдать за Сед. А оставлять Урра одного, пусть даже и с охраной, Герман не решился.

Когда он поделился своими подозрениями насчет Сед с Лайтфутом, Уильям поддержал его решение взять на поиски Макса и Урра.

— С нами ему будет надежнее, мы вернемся быстро. Что бы эта сука ни натворила — Макс исправит,— Лайтфут был прав, Тиландер сам думал так же. Тогда же Герману пришла в голову мысль забрать с собой конспекты Александрова. Он сам не мог понять, почему он распорядился перенести на корабль все эти записи, буквально забив ими свою каюту.

Провожать их экспедицию пришла даже Сед, не говоря уже о всем населении Макселя. Тиландер видел ее довольную усмешку, когда «Катти Сарк» начала медленно спускаться в море по течению Роны. «Ведьма, как мог Макс тебя захотеть»,— думал он об уменьшающейся женской фигурке, отдавая команды ставить косые паруса.

Выйдя в открытое море, взглянул на Санчо, стоявшего на носу корабля. Неандерталец показывал на юг, вглядываясь в морскую даль. Спешно отобранные воины гудели в предвкушении битвы, где каждый из них станет биться за Великого Духа. «Катти Сарк» миновала Портбоу, следуя на юг по настойчивому требованию Санчо.

— Ты уверен, нам плыть дальше? — периодически интересовался Тиландер у неандертальца.

Санчо надоели эти постоянные вопросы. Подойдя к Герману, он обхватил его голову руками и сжал в области висков. У Тиландера потемнело в глазах, но в следующую секунду он отчетливо увидел небольшой каменистый остров с бухтой, где со спущенными парусами стола его любимая шхуна. Был ещё один момент — в видении Тиландера ему показался кусочек моря с прямоугольным квадратом молочно-белого тумана.

Санчо отпустил его, встретившись глазами с неандертальцем, Герман прошептал:

— Я видел.— Больше вопросов о правильности направления у американца не возникло. Зрелище не могло быть галлюцинацией или просто видением. Среди фигурок на берегу острова он отчетливо увидел всех, кто был с ним на корабле. Единственное — себя, Уильяма, Бера и Санчо он видел явно помолодевшими, словно им скинули лет по десять-двадцать.

К концу пятых суток «Катти Сарк», подгоняемый свежим попутным ветром, достиг южной оконечности Испании. Тиландер был уверен, что путь лежит на побережье Африки, но Санчо уверенно показывал на запад. Несколько раз к нему подходили Лайтфут и Мал, уточняя, знает ли он, куда им следует плыть.

— Санчо знает,— отрезал Герман, не вдаваясь в объяснения.

Когда через полторы суток они достигли Гибралтара, Санчо всё так же уверенно продолжал показывать на запад.

— Нам надо запастись мясом и водой,— обратился Тиландер к своей команде, собрав на носу Лайтфута, сыновей Макса и Бера.— Я могу только предположить, но Санчо ведет нас на американский континент, а это больше четырех тысяч морских миль. Наших запасов не хватит, чтобы пресечь Атлантику.

— Герман, а мы сможем? — впервые усомнился Лайтфут.

— Колумб же смог; кроме того, чисто технически «Катти Сарк» превосходит допотопные корабли Колумба, при этом мы точно знаем, что на той стороне — суша.

Санчо с пониманием встретил решение о высадке на берег и заготовке провизии. С момента, как началось путешествие, он вел себя спокойно. На слова Тиландера отреагировал своим обычным «Ха», давая понять, что задержка не страшна для Макса.

Неделю весь экипаж парусника, занимался провиантом. Животных свежевали, нарезали мясо на полоски, развешивая сушиться. Все бочки были заполнены чистой родниковой водой, а мяса хватило бы и на два атлантических перехода. Тиландер рассчитывал за сутки проходить не меньше ста миль, а в удачные дни — не меньше ста пятидесяти. По его расчетам, преодолеть Атлантику удастся за месяц, если будет сопутствовать удача и ветер.

Ветер им сопутствовал, гоня «Катти Сарк» со скоростью двенадцать узлов. Первую неделю плавания ветер был попутный, практически не давая упасть скорости ниже десяти узлов. Следующая неделя выдалась не столь удачной: встречный ветер снижал скорость до четырех узлов. Третья неделя оказалась тяжелой: они попали в шторм, и два дня их несло в юго-западном направлении с высокой скоростью. После окончания шторма Тиландер определил, что их снесло на юг.

Санчо по-прежнему показывал на западное направление. С учетом шторма его палец слегка отклонился к северу. "Встроенный компас у парня",— мысленно решил американец, убедившись, что направление пальца неадертальца совпадает с первоначальным маршрутом.

На двадцать седьмой день путешествия Тиландер заметил признаки близкой суши: далеко в небе парили птицы, но разглядеть их не было возможности. «Невероятно»,— прошептал он, когда впереди увидел молочно-белый туман, показанный ему неандертальцем. В этот момент Тиландер встретился глазами с Санчо — в них было удовлетворение и радость.

— Мы пойдем в такой плотный туман? — вопрос Бера заставил Германа вздрогнуть.

— Пойдем, Санчо считает, что так нужно,— коротко ответил Тиландер, становясь к штурвалу.

— Герман, там могут быть рифы,—подключился к беседе Лайтфут,— если мы наткнемся на риф — нам конец.

— Спрашивайте у него, достали, я следую указаниям Санчо,— впервые сорвался Тиландер.

До молочного тумана оставалась пара кабельтовых, ещё не поздно отвернуть в сторону. Но Санчо, стоя на борту, упорно показывал пальцем на туман, повторяя: «Макш! Макш!».

— Я верю Санчо, он умрет за отца,— впервые вмешался в разговор Мал и, положив руку на рукоять сабли, продолжил: — Герман, делай что говорит Санчо.

«Катти Сарк» медленно стала вплывать в окружающий туман: на мгновение все звуки исчезли, а спустя пару секунд парусник вышел из плотного тумана. Море вокруг корабля было спокойное, прозрачная вода позволяла прекрасно рассмотреть рыб огромных размеров, сновавших вокруг корабля.

— Земля! — крикнул матрос из «вороньего гнезда».— Впереди, прямо по курсу.

На шхуне поднялся шум: все спрашивали, что за земля и там ли находится Макс Са. Только два человека сохраняли спокойствие — Санчо и Тиландер этот остров они уже видели в своей голове. Через час «Катти Сарк» вошла в глубоководную бухту-лагуну: берега земли были безжизненны.

— Здесь ждать,— неожиданно четко произнес Санчо. И такова была убежденность в его голосе, что никто не возразил.

— Высаживаемся на берег, делаем себе временные жилища,— Тиландер оглянулся назад: на его глазах туман, висевший четким прямоугольником, рассеялся, словно его и не было. «Господь Бог, велика твоя сила»,— незаметно перекрестился американец, спускаясь в шлюпку.

* * *

Прошло две недели после высадки на небольшой безжизненный остров: за это время они дважды подверглись нападениям летающих тварей, оказавшимся совсем не птицами. У этих созданий крылья были кожистые, как у летучей мыши, а клюв походил на две половинки пилы, усеянной острыми зубами. Сами твари — размером с крупного орла с продольно вытянутой узкой пастью. Мясо жесткое, отдавало противным запахом. У самого выхода из бухты в воде плескалось огромное чудовище, похожее на гигантского осьминога.

Даже не будучи специалистом, Тиландер понял, что их забросило куда-то в очень древний мир. Он однажды, перед самой войной, побывал в Американском музее естественной истории — летающие твари были как две капли похожи на ту, что ему удалось видеть в музее.

«Господи, куда и зачем нас забросило сюда»? — но его мысленный вопрос оставался без ответа. Наблюдая редкостное спокойствие Санчо, Тиландер утешал себя мыслью, что Высшим Силам лучше знать, с какой целью их привел сюда неандерталец.

Сам остров состоял из камней, там росли мхи и лишайники. Росли немногочисленные кустарники, из которых пришлось строить временные хижины. На изменения, происходящие с их организмом. Тиландер обратил внимание на четвертый день — Лайтфут и Бер ему показались явно помолодевшими. Да и с него самого стали спадать штаны, став широкими — исчез небольшой животик. Вглядевшись в свое изображение на воде, Герман едва не вскрикнул — морщины разгладились, лицо осунулось.

«Высшие Силы Земли, что происходит,— прошептал американец в смятении,— неужто все это происходит не во сне. Да кто ты такой, Макс Са?».

С утра заметно помолодевший Тиландер сидел на берегу, окунув ноги в прохладную воду. Бер, помолодевший до возраста Мала, Лайтфут, которому на вид едва дашь двадцать пять, и Санчо, сильно похудевший и явно скинувший около десятка лет — всем не хватало только Макса. Но Санчо сказал ждать — значит, надо ждать.

Неандерталец показался на берегу: он обожал устрицы, поедая их сырыми с утра до вечера. Увидев, что Санчо смотрит на него, Тиланлдер помахал ему рукой. Фигура на берегу повторила его движения и вдруг рухнула на землю. Вскочив, Герман побежал по берегу, но первым к упавшему Санчо подбежал Бер. Неандерталец был без сознания — несильными пощечинами Тиландеру удалось добиться, чтобы тот открыл глаза.

— Макш,— прохрипел приемный сын Макса, снова отключаясь. В отчаянии, Тиландер поднял глаза и остолбенел — четкий прямоугольник молочного тумана висел в море. Решение он принял за секунду:

— Все на корабль! Макс Са ждет нас, Высшие Силы послали нам знак!

Глава 2. Агентурная сеть

Удачный рейд на Будилиху омрачался одним событием — попаданием в лапы «христоверов» отряда Панса. Мы находились в трех днях пешего пути, когда я получил от него прощальный ментальный посыл — Панса попрощался со мной. Я не успел к нему привыкнуть, как к Санчо, но утрата отряда неандертальцев была невосполнимой. После того как они проведают свое поселение и отведут туда женщин, Панса собирался обратно.

За время, проведенное в каменном веке, я лишился многих друзей, но именно смерть неандертальцев принимал ближе всего к сердцу. По своей сути эти мощные и неуклюжие люди были очень добродушны. Неандертальцы никогда не убивали животных больше, чем могли съесть. С их физической силой им ничего не стоило срубить дерево каменными топорами. Но рубили они их крайне неохотно, стараясь обойтись уже упавшими деревьями. Вначале я считал это ленью, пока однажды Санчо не объяснил, что деревья тоже живые. Ментальность неандертальцев не позволяла им причинять боль другим, если в том не было крайней необходимости. После неудачного штурма Максимена многие воины отряда Панса получили ранения, я сам видел, как они ухаживали друг за другом. Те же кроманьонцы были куда безразличнее к своим, зачастую игнорируя калек и раненых.

Наше возращение в Берлин получилось триумфальным: весть о захвате и сожжении Будилихи распространилась с невероятной быстротой. Будилиху знали и ненавидели даже в Берлине. Если в Макселе потомки «христоверов» составляли меньше половины населения, то в этом гнезде параноиков и сатанистов они значительно преобладали.

Даже с учетом убитых неандертальцев Панса мой отряд не уменьшился. За счет десятка воинов из общины Наима, Русов из Будилихи и вновь прибывших Русов из Макселя численность возросла.

Терс встречал нас во главе конного отряда уже в предместьях Берлина: я заблаговременно послал гонца с радостной вестью о локальной победе.

— Макс Са,— правитель соскочил с лошади, преклоняя колено. Я никак не мог заставить его прекратить это проявление уважения — Пабло крепко вбил своим потомкам в голову уважение к моей персоне.

— Терс, есть новости от Шрама и Гурана? Не подошла армия Дитриха к Мехико?

— Пока нет новостей, как только враг появится — они пришлют гонца. Этот проклятый город сгорел, Макс Са?

— Сгорел, насколько могут гореть каменные дома. По крайней мере, крыши и все деревянное сгорело; не думаю, что в ближайшее время появятся желающие там поселиться.— Я спешился, поднимая с колен Терса. Где-то в глубине души у меня всегда была мысль, что Терс и Гуран могут быть моими правнуками. Но когда Терс при моем первом прибытии в Берлин перечислял своих предков, сыном Пабло он назвал Герма. Я не помнил такого имени, хотя теоретически у Пабло мог быть сын с таким именем. Кто обращал внимания на такие мелочи, если меня интересовала только его дочь Иока, ставшая моей невесткой и женой Михи.

— На какое-то время сатанистам будет не до нас, они сами будут ожидать нападения. Это паузу надо использовать, чтобы решить вопрос с Дитрихом. Сегодня отдохну, а завтра отправлюсь в Мехик. Ты и Васт останетесь здесь и держите оборону. Поручу Баску решить вопрос с информацией из Макселя, чтобы мы знали заранее, если сатанисты начнут готовиться к нападению.

Всё это излагал Терсу, ведя свою лошадь под уздцы. Правнук Пабло выслушал не перебивая.

Поговорить больше не удалось: мы достигли первой толпы берлинцев, спешащих нам навстречу.

— Макс Са, Макс Са,— хором приветствовали меня горожане, прослышавшие о судьбе ненавистной Будилихи.

Процесс мягкой миграции из Макселя в Берлин шел не одно десятилетие. Приверженцы «христоверов» переселялись в Максель из Берлина, а вольнодумцы старались попасть в город, свободный от власти сатанистов. С моим появлением процесс бегства из Макселя в Берлин приобрел характер бедствия для «христоверов». Если бы продержаться без войны год — половина Русов оставила бы город, где неистовствовал патриарх Никон.

Обнимая попадавшихся на пути берлинцев, мы дошли до дворца Терса. Отклонив его предложение обеда, поручил Богдану дать воинам отдых и поступить в распоряжение Васта. Со мной оставалась только охрана, с ней завтра предстояло отправиться в Мехик.

Ната встретила меня в дверях крепости, повиснув на моей шее:

— Макс, любимый, я так боялась и переживала, что ты можешь не вернуться. Сто раз успела проклясть себя за идею напасть на этих извергов. Кто меня за язык тянул: правду ты говорил, что женщины не умеют держать язык за зубами.

— Всё нормально, плакать точно не надо. Слезы беременной — стресс для плода, ты же не хочешь, чтобы наш сын был плаксой?

— А может, будет девочка,— сквозь слезы улыбнулась Ната, отпуская меня.

— Нет, пацан, я это чувствую. Пошли, накормишь голодного мужика, иначе я не способен думать,— повел жену в дом.

— Богдан, пошли за Баском, отдохните сегодня с братьями, завтра с утра отправимся в Мехик.

Пока Ната накрывала на стол, вкратце поведал ей результат экспедиции, не забыв упомянуть о повешенных подлецах из острога.

— А этот, с тупым именем? — поинтересовалась Ната, разливая суп деревянным половником, подаренным ей Илсом.

— Гранит? Его там не было, я помню про обещание повесить его вверх ногами. Ты тоже покушай, пока не пришел Баск.

— Я недавно ела с Зелой,— отказалась Ната и, не удержавшись, похвасталась: — Илс обещал сделать колыбельку для ребенка.

— Молодец немчура! — пробурчал с набитым ртом.

И вспомнил первый допрос пленного немца: было в этом парне что-то такое, почему я отнесся к нему доброжелательно. Он изо всех сил старался сказать мне про Большую Берту, и ведь ему я обязан тем, что мы легко смогли захватить и угробить гигантские пушки. Суп с кусочками мяса и переваренной чечевицей получился неплохим. Забеременев, Ната стала солить в меру.

— Ещё будешь? — увидев, что я доел полностью, предложила девушка, хватаясь за половник.

— Нет, спасибо. Что у нас с чаем?

— Сейчас,— Ната кликнула Зелу, послав ее за травами.

Травяной чай не входил в число самых моих любимых напитков, но настоящего найти пока не удалось.

Богдан занес мешок из шкуры, напомнив:

— Это та еда, что дал Наим.

Картофель у меня совсем вылетел из головы, а ведь это — решение проблемы питания, если его нормально культивировать.

К моему удивлению, Ната картофель не опознала, когда я гордо высыпал на пол содержимое мешка.

— Что это? — она, тяжело присев, взяла в руки один из клубней.

— Как что? — картофель. Посадим его, а потом и людям будем давать, никто не останется голодным.

— А разве он так выглядит, я видела только синтетический в готовых блюдах.

— Он мелковат, я видел картофель куда крупнее, но со временем и наш станет презентабельнее. Вечером угощу тебя отварным картофелем, а сейчас надо его собрать в мешок. Надо посадить его неподалеку, чтобы животные не поели.

— Во дворе крепости есть участок,— предложила Ната,— там свиней и коз не бывает.

Разведение домашней скотины в Берлине вышло на новый уровень: больше половины семей имели пару животин. Большинство животных были вольного выпаса: коз, свиней и овец можно было встретить даже в центре, где они внаглую выпрашивали еду среди торговых рядов. Только крупный рогатый скот и лошадей Русы содержали в огороженных участках.

— Надо будет поручить Терсу, чтобы занялся этим вопросом, пусть люди скотину держат на своих подворьях, нечего им гулять по городу,— пробормотал себе под нос, закидывая в мешок последнюю картофелину.— И ещё как-то учредить ветеринарную службу...

Баск пришел лишь через час: с его слов, они напали на предполагаемого тайного убийцу и шли по следу.

— Пусть этим займутся другие парни, для тебя есть важное задание.

— Воевать? — загорелся парень, заблестев глазами от радости.

— Нет, Баск, воевать ты успеешь. Сейчас мне нужно, чтобы ты наладил связь с людьми в Макселе. Слушай меня внимательно — Станит, охранник, служивший у Никона, сказал, что на Икания было нападение у Блошиного рынка.

— Это рынок по дороге в логово сатанистов,— вставил Баск, пользуясь паузой, пока я сделал глоток воды.

— Суть не в рынке. Со слов Станита, стрелявший в Икания ушел, его не смогли найти. Что это значит для нас?

— Сатанистов ненавидят, многие хотели бы убить их,— не задумываясь ответил командир Смерша.

— Согласен, но для вас важно другое — в Макселе действует группа людей, готовых подняться на восстание в любое время. После захвата и сожжения Будилихи, если я не ошибаюсь в Никоне, он предпочтет выждать, пока Дитрих предпримет вторую попытку нападения с севера.

— Почему он не нападет, Макс Са?

— Я не уверен, что не нападет, но есть ряд факторов, которые скорее всего заставят его выжидать. Будилиха сожжена — это большой удар по сатанистам. Никон может поверить в рассказы, что наша армия находится в окрестностях Макселя — там столько лесов, что можно спокойно скрываться. Не думаю, что он рискнет отправить своих воинов к Берлину, оставив столицу без защиты. По крайней мере, уверен: месяц он выждет, пока не убедится, что рассказы про нашу армию в окрестностях Макселя — дезинформация.

— Дезинформация,— по слогам повторил Баск незнакомое слово.

— Это значит умышленное вранье,— пояснил парню, мучительно старающемуся понять, к чему я веду.

Решив больше не мучить извилины Баска, сразу перешел к делу:

— Тебе надо скрытно пробраться в Максель, найти тех Русов, готовых восстать по первому моему требованию. Подготовиться к моменту, когда я с воинами подойду к Макселю, чтобы ударить врагу в спину.

На минуту повисла тишина: Баск о чем-то усиленно думал.

— Макс Са,— нарушил он молчание,— а если не ждать Твоего прихода и попробовать поднять Русов в Макселе?

— Вас перестреляют, прежде чем вы добьетесь успеха, даже не думай об этом,— жестко осадил парня, возомнившего себя Фиделем Кастро.— Но это не все твои цели, есть ещё одна, она даже важнее — вы должны следить с местными за сатанистами и предупредить Берлин в случае, если те решат на нас напасть. Тогда у нас будет время приготовиться и встретить их достойно. Приготовление армии к походу занимает несколько дней, их не заметить трудно. Если знать заранее, когда враг собирается выступить — можно или нанести упреждающий удар, или подготовиться к обороне. От тебя, Баск, зависит, сможем ли мы узнать о целях сатанистов или нет.

— Макс Са, могу я с собой взять Арна?

— Можешь, но остальных лучше не брать, большую группу заметить легче. Не забудь, у тебя две задачи: узнать о намерениях сатанистов напасть и готовиться к моему приходу. Чем больше вас будет внутри Макселя — тем легче будет справиться с сатанистами. Но не забывай, Баск: сатанисты хитрые и умные, вам придется встречаться скрытно, хотя вы так и делали раньше. Организуй: если один из вас попадется, он не сможет выдать других. То есть вы не должны все знать друг друга, это такая тайная агентурная сеть.

Около часа рассказывал Баску о подполье и конспирации — как функционирует, как менять пароли, явки. Это был сумбур из прочитанных в свое время книг и просмотренных фильмов.

Голуби предателя Ченка жили теперь в моей резиденции: Ната с удовольствием возилась с ними. Достал неотправленную записку Ченка, тщательно скопировал почерк шпиона и подготовил послание для Никона. Прочитав и сверив написанное, остался доволен — почерк был абсолютно идентичный, с многочисленными твердыми знаками после каждого слова мужского рода и буквой «i» вместо привычного «и». Мои слова жителям Будилихи вкупе с запиской должны убедить Никона отсиживаться за стенами городов, ожидая нападения. На какое-то время можно не опасаться нападения со стороны «христоверов».

Баск ушел, пообещав выйти в дорогу ночью, чтобы не терять времени. После его ухода вспомнил про обещанную отварную картошку для Наты. Повар из меня никудышный, но такое легкое блюдо мне было под силу. Картошка девушке понравилась, а узнав, что из одной картофелины можно получить клубней в десять раз больше, Ната загорелась желанием немедленно заняться огородничеством.

— Поздно, темнеет, с утра сам посажу картофель, задействую Илса и Зелу. И вообще, пора Илса делать управляющим, с его руками наш домик будет всегда в порядке.

Вызвав немца с женой, угостил оставшейся картошкой: Илс не был знаком с корнеплодом, придя в восторг от вкуса. Утром показал, как сажать картошку. Оставив Илса с Зелой заниматься этим делом, позвал Богдана:

— Лошади готовы? Нам пора ехать.

— У одной лошади подкова слетела, брат ее отвел к кузнецу, чтобы заменить. Он вернется, и можем выезжать,— почесал затылок гигант.

До возвращения брата Богдана сходил к Терсу, его дворец находился в пяти минутах ходьбы. Терс вместе с Вастом, новым командиром, проводил смотр новобранцев. Увидев меня, радостно поспешил навстречу, хвастаясь:

— Ещё семь человек пришли из дальних поселений, каждый день люди идут.

— Это хорошо, пусть их Васт тренирует, вроде руководитель он неглупый.— Покраснев от удовольствия, новый командир приосанился, требовательно рассматривая строй новобранцев.

— Терс, я выезжаю в Мехик, сатанисты какое-то время не сунутся в Берлин, а если надумают — мы узнаем заранее.

— Главный Дух-Бог скажет? — с восторгом воскликнул Терс, пританцовывая на месте от радости.

— Не станем беспокоить Бога такими пустяками, есть и другие варианты,— ушел я от прямого ответа.

Терс хоть и обещал держать язык за зубами, но рисковать не стоило. Успех миссии Баска целиком зависел от скрытности. Ещё вчера предупредил его, чтобы он всем растрезвонил, что выезжает в Мехик впереди меня, проверяя дорогу на безопасность. Пока оставшиеся в Берлине смершевцы не найдут шпиона, убившего второго связного, следовало соблюдать максимальную скрытность. Ещё раз повторил Васту, чтобы в море на расстоянии двадцати миль курсировал корабль Сирака для раннего обнаружения возможного десанта сатанистов. Два дозорных поста в южном направлении уже были организованы в дне пути от Берлина — в самом сердце Медвежьей балки.

— Терс, Васт, как только будут известия о наших врагах, что они двинулись в путь, шлите ко мне гонца. Дайте ему сменную лошадь, чтобы скакал без остановки, я должен знать как можно скорее. Как только разберусь с Дитрихом — вернусь в Берлин, и если сатанисты не нападут за это время — нападем сами.

Обменявшись рукопожатиями с Терсом и Вастом, вернулся обратно: братья Лутовы уже готовы тронуться в путь. Попрощавшись с Натой и проверив, как идут дела у Илса и Зелы, вскочил на жеребца:

— Вперед!

Из города выехали рысью, переходя на шаг: незачем загонять лошадей. Второй раз путь в Мехик казался короче. После двух ночевок добрались до деревни, где в прошлый раз случился мор животных. Староста уяснил мой урок — жители были довольны своим главой, а скотина вычищена от клещей. Не задерживаясь в приветливой деревушке, продолжили путь. Путешествовать с Лутовыми то ещё удовольствие: пока сам не спросишь, никто из них не заведет разговор.

Назначив Шрама новым командиром гарнизона, я поступил правильно. Понял это, как только добрались до южных ворот. В город нас пропустили только убедившись, что я действительно Макс Са, а мои спутники — Русы. Начальник стражи, немолодой бородатый мужчина, поднял всех своих воинов. Те окружили нас кольцом, пока он вел расспросы. Даже флегматичный Богдан вспылил, оскорбленный количеством уточняющих вопросов главного стражника. Не дав выплеснуться его ярости, жестом призвав успокоиться, я с удовольствием отвечал на все вопросы стражи, касающихся наших персон и цели приезда в Мехик. Когда во мне признали Макса Са, и начальник стражи побледнел, похвалил его:

— Ты всё делаешь правильно, что не пропускаешь в город незнакомых людей. Меня удивляет одно: разве ты не видел меня во время наших боев недавно?

Сконфуженный Прас — так звали командира стражи, покраснел и ответил, что во время боев был ранен на охоте и не участвовал в них.

— Успеешь ещё, скоро будет много сражений. Ты и твои люди допустили одну ошибку — вы слишком близко приблизились к нам. Лучники должны находиться подальше, чтобы видеть всех людей одновременно и успеть выстрелить, если подошли враги. Когда твои лучники очень близко — их просто убьют, и ты лишишься преимущества.

— Я понял, Макс Са, больше не подведу! — Прас покраснел ещё сильнее: кончик его носа от волнения стал лиловым.

— И ещё, Прас,— я остановил лошадь,— прекращай пить ячменку, иначе пропустишь и следующие сражения,— пришпорив лошадь, пустил ее рысью. Хохот сзади у ворот подсказал, что словами о ячменке угодил в десятку.

Не успели мы доскакать до центральной площади, как из боковой улицы вылетел полуголый юноша, в нем я признал Гурана.

— Макс Са! — импульсивный парнишка едва не попал под ноги моего испуганного парнем жеребца. Взвившись на дыбы, животное чуть не сбросило меня на землю; не знаю, каким чудом смог удержаться.

— Гуран, клянусь Главным Духом-Богом: собственноручно отхлестаю тебя, если ещё раз повторишь такое,— спешившись, обнял парнишку. И, клянусь, в этот момент я словно чувствовал, что обнимаю сына, настолько этот неугомонный подросток стал мне родным.

Глава 3. Будь ты проклят

Трудные времена требуют решительных мер — Никон не знал этого выражения, но нашел в себе силы покинуть свою опочивальню, чтобы провести Общий Совет в Зале Иисуса своей резиденции. За всё время его правления как Патриарха это был второй Общий Совет. Первый он провел, когда назрела необходимость принятия радикальных мер, связанных с распространением сторонников секты «Возвращение». В ту пору он только вступил в должность Патриарха и прекрасно понимал, чем мягкие меры к сторонникам возвращения мифического Макс Са грозят всей их системе власти. Но Макс Са оказался не мифическим, а вполне реальным и осязаемым.

"Будь ты проклят, гори в аду, еретик",—мысленно пожелал Никон своему врагу. Опираясь на Данка, преодолел около семидесяти метров от своей комнаты до Зала Иисуса.

Общий Совет являлся высшим органом среди «христоверов». Когда-то его прадед и дед потребовали созвать Общий Совет, чтобы покинуть чужую страну и возвратиться на Родину. В итоге они обрели новую Родину, где их власти ничто не угрожало,— не угрожало до возвращения проклятого Макс Са, ставшего настоящей занозой в заднице.

Никон знал, что он рискует, созывая Общий Совет — не сумей он переубедить членов Совета в своей позиции, его могли сместить, отправив на заслуженный покой. Но взятие и сожжение Будилихи стало последней каплей: если не принять решительных мер, эти новости могли выбить из-под них стул, на котором зиждилась вся власть «христоверов».

Зал Иисуса был полон: при появлении Патриарха все собравшиеся встали, низко склонив головы. Добравшись до Кресла Наместника Иисуса, Никон тяжело опустился, устраиваясь поудобнее. Перед ним стоял стол, накрытый зеленым сукном с кубком воды для утоления жажды. Штатный писарь сидел слева за небольшим приставным столиков, разложив белые листы бумаги и приготовив чернильницу.

— Уважаемые Члены Совета,— прекрасная акустика усиливала голос Никона, давая возможность услышать каждое слово даже на последних рядах.— Я созвал Большой Совет, чтобы мы сегодня вынесли Решение, от которого зависит наше существование. Как вы уже знаете, оплот нашей Веры — город Будилиха — предан огню нечестивым еретиком, его мы сами и возвели в ранг Сына Бога, пытаясь заполучить расположение местных жителей. Было это сделано ещё при первом императоре Тихоне и моем деде, бывшем в то время Патриархом. Их расчет, что местные, называвшие себя Русами забудут своего идола и обратятся к истинной Вере, оказался верным только наполовину.

Никон сделал паузу, давая осмыслить сказанное: по рядам прокатился легкий гул. Собравшись с силами и сделав глоток воды, Патриарх продолжил:

— Сегодня мы собрались для того, чтобы исправить ошибку наших предков. Мы должны прийти к единому мнению: стоит ли и дальше искажать нашу религию для умиротворения дикарей — или же признать Макса Са еретиком, предать его анафеме и объявить награду за его голову.

Конец фразы Никона потонул в громком гуле — треть зала открыто протестовала даже против постановки такого вопроса. Патриарх с сожалением смотрел в зал: случилось то, чего он боялся. За долгие годы вдалбливания дикарям в голову, что Макс Са — Сын Иисуса, многие священнослужители и сами поверили в это. Особенно это касалось священников мелких церквей и соборов, расположенных в окрестностях империи Русов. Для таких служителей Церкви, по их мнению, в Зале Иисуса происходило святотатство.

Подняв дряблую высохшую руку, Никон призвал зал к тишине.

— Я расскажу вам, как и когда Макс Са стал Сыном Бога нашего Иисуса. Слушайте меня и не перебивайте, мне трудно говорить при шуме.

Говорил Никон долго — обстоятельно рассказал предысторию «христоверов», поведал про их переселение в Латинскую Америку и желание части из них возвратиться на Родину. Для большинства из присутствующих его слова были кощунственны, особенно в части, что первый Патриарх решил преднамеренно объявить Макса Са Сыном Бога. Гневные восклицания собравшихся то и дело прерывали речь Патриарха. Но Никона трудно смутить — больше половины собравшихся он знал лично — именно через него происходило назначение священнослужителей.

Один из молодых и ретивых священников не выдержал. С криком «Ты оскорбляешь Сына Бога» он вскочил с места и метнулся к Патриарху. Огромный Данк схватил его, поднимая в воздух: хрустнули сломанные ребра и позвоночник. Молодой безумец безвольной куклой опустился у ног Патриарха. Случившееся несколько образумило горячие головы, Никон больше не слышал прямых оскорблений.

Говорил он не меньше часа, иногда делая минутные передышки.

Закончив свою речь, обвел глазами зал: ему удалось переубедить часть собравшихся. А, может, на это повлияла смерть молодого священника, не совладавшего с эмоциями. Теперь только голосование могло решить участь и Макса Са, и самого Патриарха. Отпив воду из кубка, Никон решительно проговорил в зал:

— Нам осталось голосовать, братья — Закон вы знаете. Если большинство проголосует за мое предложение, остальные примут наше Решение. Если проголосует меньшинство, я оставляю свой пост, сразу будем выбирать нового Патриарха. Всё, что я вам сказал — Истинная Правда, клянусь Господом Богом нашим Иисусом.

Один за другим поднимались руки: некоторые в зале голосовали сразу, остальные поднимали, увидев реакцию соседа. Молодой священник из его резиденции вел подсчет. Закончив, викарий громко объявил:

— За предложение Патриарха объявить Макса Са еретиком, вероотступником и предать анафеме проголосовало сорок семь человек.

Никону удалось скрыть улыбку — количество Членов Большого Совета всегда оставалось неизменным: шестьдесят шесть. Голосовать против не имело смысла, здесь не было важно, сколько против, если большинство голосовало за предложение Патриарха.

— Властью, данной мне от Бога, пользуясь поддержкой большинства Общего Совета, я объявляю...— голос Никона сорвался, он закашлялся. Данк услужливо протянул ему кубок, придерживая голову Патриарха.

Отдышавшись, Никон продолжил:

— Макса Са не считать более Сыном Бога, объявить его вероотступником и еретиком. Макс Са предан анафеме. Все, кто его поддерживает, даёт ему кров и пищу, объявляются вероотступниками, подлежащие убийству любыми доступными методами. Объявить за живого Макса Са, доставленного на Церковный Суд, награду в тысячу рублей, за голову мертвого вероотступника — пять сотен рублей. Награда будет выдана незамедлительно. Поймавшему или убившему еретика будет предоставлена охрана, если он посчитает ее нужной.

Никон замолчал — зал хранил полное молчание. Сегодня ему удалось выиграть бой, но Патриарх осознавал, что время его на исходе. Он отчетливо понимал, что любой проигрыш в сражении с еретиком грозит обрушить всю его власть. Следовало незамедлительно отменить военный поход против Берлина, забыв о договоренностях с Дитрихом. Только укрепив собственную оборону, «христоверы» могли рассчитывать на сохранение власти. Этот Макс Са оказался слишком умен и силен. Никон в который раз пожалел, что не приказал удавить его прямо в своей резиденции.

Следовало отпустить Членов Большого Совета — он вызвал к себе Синода и Тихона, предупредив их взять с собой воинов на случай проигрыша в сегодняшнем заседании.

— Братья мои,— обратился он к молчащему залу,— все мы связаны Клятвой Верности к нашему Господу. Вы проголосовали, и Решение принято! Доведите нашу общую волю до своей паствы,— доведите ее так, чтобы ваши овцы не смели роптать. Но если найдется промеж них паршивая — устраните ее, пока она не заразила остальных. От имени Бога нашего Иисуса благодарю вас за Веру и Терпение.

Никон не стал дожидаться, пока все покинут Зал Иисуса — у него был свой выход. Данк вел его по коридору. Одержанная победа на Большом Совете его измотала. Великан, почувствовав это, бережно взял его на руки, как младенца. Патриарх уснул бы на сильных руках Данка, но его впереди ждал ещё один раунд борьбы — предстояло убедить сына и внучатого племянника, что атаковать Берлин они не будут.

Синод и Тихон Четвертый вскочили при их появлении. Данк бережно усадил Патриарха на огромную кровать. По лицам сына и племянника Никон понял, что до его прихода был спор и разговор на повышенных тонах."Идиоты, находят время для ссоры, когда над нами такая опасность",— с горечью подумал Патриарх, пока Данк взбивал ему подушку. Аккуратно прислонившись к подушке, Никон вкратце поведал Синоду и Тихону Решение, принятое Общим Советом. Лица обоих отразили недоумение, свое непонимание первым озвучил Синод:

— Отец, вся наша Вера и Власть основывалась на том, что Макс Са — Сын Иисуса. Как теперь нам управлять людьми, если мы их лишаем Веры?

— Не Веры, мы их лишаем поклонения Идолу,— устало возразил Никон,— но это не ваша забота, об этом позаботятся священники Всё равно половина наших людей не верила, что Макс Са — Сын Иисуса, величая его Великим Духом. Ваша задача — выявлять непокорных, казнить из без малейшей жалости, не давая распространиться заразе. Пусть воины патрулируют все улицы, выявляют всех его сторонников.

— Ваше Святейшество,— уважительно обратился к нему Тихон,— у нас нет воинов, чтобы этим заниматься. Сейчас идет погрузка армии на корабли для атаки Берлина, а часть наших сил уже перешла Рону, чтобы атакой с суши отвлечь внимание берлинцев от порта. Послезавтра уже первое июня, ведь именно о таком плане договорились с Дитрихом Гранит и Иканий, мир его праху.

— Нападение отменяется, отряды Макс Са уже на наших землях. Усильте оборону городов и поселений, пусть немец сам бьется с еретиком. Если он захватит ещё один наш город, как захватил Будилиху, от нас отвернутся все.

— Отец, мы готовы его сокрушить! — вскричал Синод, вскакивая с места.

— Я всё сказал! — в голосе Патриарха прозвенел металл,— если мне придется повторить это ещё раз, я скажу это над вашими трупами. А теперь выполняйте указание. Данк вас проводит, чтобы вы не заблудились.

Слабая улыбка тронула губы Никона при виде, как изменившиеся в лице сын и племянник покидают комнату, косясь на Данка: сегодня он одержал две победы. Ему осталось одержать третью — над собственным телом, слабевшим с каждым днем.

«Господи,— взмолился старец,— дай мне несколько месяцев жизни, чтобы я мог уничтожить этого Макса Са, да будет он Тобой проклят!».

* * *

Проводив Илса, Ганс вернулся к себе, слушая, как затихает цокот копыт по мостовой. Внезапно поймал себя на мысли, что хотел бы оказаться на месте Илса и спешить к Макс Са. Раньше, когда не был знаком с императором Русов, каждое слово Дитриха казалось ему непогрешимым, а сам король — воплощением мужества и чести. Всё познается в сравнении — в этом теперь Ганс не сомневался. Король Дитрих в сравнении с императором Макс Са проигрывал во всем.

Уже засыпая, Ганс улыбнулся, вспомнив, как во время очного разговора Макс Са заставил Дитриха нервничать.

Проснулся от лошадиного ржанья: голос своего жеребца Ганс узнал бы из сотен других. Выскочив на улицу, Мольтке увидел, как его гнедой беспокойно топчется на месте.

«Что случилось с Илсом?» — промелькнула мысль, ведь он на своем коне отправил его, чтобы предупредить Макс Са о планах Дитриха. Отсыпав жеребцу немного овса, Ганс задумался: Илс либо схвачен, либо убит. В первом случае Дитрих прикажет его пытать, и он непременно выдаст его самого. Если же Илс убит — Ганс вне подозрений, но Макс Са не получит информацию о готовящемся нападении с двух сторон.

Торопливо согрев завтрак, Мольтке методично жевал, пытаясь сконцентрироваться. Надо было что-то делать, пока обезумевший Дитрих не вторгся снова в земли Русов. Ганс не мог простить ему двух авантюрных штурмов Мехика: Дитрих бросал своих воинов на верную смерть, несмотря на все его предостережения. В его памяти всплыли слова, сказанные ему Максом при прощании через очаровательную Нату. При мысли о Нате Ганс почувствовал, как гулко бьется сердце. Усилием воли подавил в себе желание любоваться образом красавицы, вспоминая сказанное императором Русов: «Управляй Дойчами как нормальный человек, наши народы могли бы дружить, помогать друг другу, торговать, делиться знаниями. Но Дитрих одурманен идеей всех покорить. Он закончит свою жизнь на виселице, как обычный вор или убийца». Ганс, увидевший, как сильно изменился друг его детства, был согласен со словами Макса Са.

— Откуда же взять другого короля, если он всех претендентов умертвил,— вырвалось у него вслух.

Дитрих, будучи подозрительным, едва став королем, разобрался с возможными претендентами на престол, сослав всех членов королевской семьи на север. В том регионе фюрлянда жили дикие племена, не брезговавшие человечиной. Периодически эти каннибалы нападали на гарнизон Дойчей, невзирая на потери: в одно из нападений погибли двое кузенов Дитриха.

Все приближенные короля, занимавшие значимые посты, были верны ему и боялись до ужаса. Несогласных Дитрих держал в подвале воинского гарнизона, словно напоминая всем командирам своего войска, чем грозит неповиновение.

«А может, Гросс, Хельмут или Берт?..» — Мольтке перебирал имена знати Дойчей, отправленных в подвал за несогласие с войной, высказанное на Королевском Совете. Каждый из перечисленных в свое время обладал немалым влиянием, но сейчас они томились в ожидании казни, отсроченной Дитрихом по непонятной причине.

Вскочив на жеребца, Ганс направился к казармам: встреченные по дороге воины приветствовали его, уважительно кивая головой и поднимая вверх сжатый кулак. Сама казарма почти пуста: армия Дитриха собиралась за городом, готовясь к скорому походу. Возвели примитивную стену, похожую на укрепления Мехика, которую воины Дойчей преодолевали. Дитрих назвал это тренировкой, новое слово было странным, произносилось трудно, но король любил его повторять.

— Открой решетку, мне надо поговорить с предателями,— обратился Ганс с надзирателю, в чьи обязанности входил присмотр за задержанными.

Взяв со стены факел, он спустился по каменным ступенькам в подвал и обернулся к хмурому надзирателю:

— Можешь идти, у меня поручение короля, оно не для посторонних ушей.— Невнятно буркнув, охранник ушел наверх.

Тюрьма, устроенная в подвале казарм, представляла собой клетки из железных прутьев. Все трое, Гросс, Берт и Хельмут, сидели в одной клетке. За время, проведенное в заключении, они заросли как дикари, от них несло так, что Мольтке пришлось подавить приступ рвоты. Убедившись, что их не слышат чужие уши, Ганс изложил свой план, заключающийся в том, чтобы свергнуть Дитриха и посадить на престол Гросса, занимавшего пост первого министра.

— Это проверка, ты по поручению короля? — проскрипел Берт, самый недоверчивый из троицы. Будучи главным казначеем фюрлянда, Берт привык относиться с недоверием ко всему, что не являлось деньгами.

— Нет, это не поручение короля. Я действую сам, меня поддержат многие воины. Я видел, что могут эти Русы и их император — лучшая часть нашего войска уже убита; не хочу, чтобы убили остальных. Дитрих перестал ко мне прислушиваться, им движет желание мести. Так вы со мной или на вас не стоит рассчитывать? — Закончив монолог, Ганс напряженно ждал ответа.

Хельмут, ранее занимавший пост министра сельского хозяйства уклончиво пробормотал, что свиньи и козы надежней людей. И что людям он перестал доверять. Гросс молчал, хотя именно он был главной надеждой Мольтке.

— Мы слишком долго находимся в темнице, чтобы народ — и особенно воины — нас поддержали,— заговорил Гросс.— Твой план хорош и разумен, но есть загвоздка: мой предок — простой человек, поэтому меня не поддержит Королевский Совет, даже если удастся устранить Дитриха. Начнется война между Дойчами, а это очень плохо для развития нашего народа. Есть только один человек: его поддержат воины и Королевский Совет, ему и надо примерить на себя трон Дитриха.

— И кто это? — нетерпеливо спросил Мольтке: нельзя было задерживаться в темнице слишком долго.

— Это ты, Ганс — твой предок был капитаном, доставившим сюда наш народ, наших предков. Воины тебя любят, Королевский Совет тебя поддержит. Если ты победишь и освободишь нас — мы все принесем тебе клятву верности. Если то, что ты говоришь, искренне,— Ганс, не теряй времени. До нас и сюда доносятся слухи о предстоящем походе, самое время воспользоваться любовью воинов, пока они все здесь. Дай им понять, что спасаешь их от смерти, и они будут твоими. Иди, Ганс, да помогут тебе Боги и все силы природы!

Попрощавшись с заключенными, Ганс поднялся наверх. Надзиратель метнул на него подозрительный взгляд, Мольтке с огромным усилием сдержался, чтобы не прикончить его коротким кинжалом.

Он брел по улице Регенсбурга, забыв о привязанном около казарм жеребце. В голове звучали слова Гросса: «Это ты, Ганс — твой предок был капитаном, доставившим сюда наш народ, наших предков. Воины тебя любят, Королевский Совет тебя поддержит. Если ты победишь и освободишь нас — мы все принесем тебе клятву верности».

Глава 4. На северном фронте без перемен

Попав в Мехик, я словно вернулся домой после долгого путешествия: не прошло десяти минут, как весь пограничный городок бурлил. Отовсюду валил народ выразить свое уважение и радость от моего возвращения. Планы провести совещание со Шрамом и Гураном сразу по прибытии в Мехик накрылись медным тазом. Вся площадь между улицами и крепостной стеной была запружена народом.

— Здесь тебя любят даже больше, чем в Берлине,— заметил Богдан, всматриваясь в лица окружающих меня людей. Прошло не меньше часа, прежде чем я смог покинуть площадь и в сопровождении командиров двинуться к своему дому.

Одно из удовольствий быть императором Русов состоит в том, что не надо беспокоиться, где остановиться на ночь — ещё в первый приезд для меня отвели лучший дом в городе. Я не задавался вопросом, чей он — мне его выделили,— значит, на то были причины.

Пока спешно вызванные Шрамом женщины хлопотали у печи, решил провести Военный Совет. Прежде чем озвучить свой план обороны, выслушал Гурана и Шрама, на чье попечение оставлял город после победы над Дитрихом. Вспомнив нациста, в сотый раз пожалел, что не загнал в прошлый раз лошадей, преследуя беглеца. Прикончи я его тогда, одной головной болью стало бы меньше. У Дойчей началась бы междоусобица среди претендентов на престол, а я бы раздавил гадину Никона, вернув себе Максель. Но сделанного не воротишь, надо решать проблемы по мере их появления. И сейчас у меня во второй раз назревала проблема с Дитрихом.

— Шрам, я тебя выслушал, вы всё сделали правильно. Конные патрули за стеной должны увидеть врагов ещё далеко от наших границ. Меня интересует другое — ты не упомянул о пленных, если я не ошибаюсь, их было пара десятков.

— Двадцать семь человек,— подсказал Гуран, влезая в наш диалог.

— И где эти двадцать семь человек?

— Они работают, Макс Са,— немного растерянно ответил Шрам, не понимая, к чему я клоню.

— Где работают, в каких условиях? Где они спят? Они в кандалах или работают без присмотра? — засыпал я вопросами командира гарнизона. Шрам растерялся — одно дело воевать, и совсем другое — отвечать самому Макс Са.

— Они работают в рудниках — часть добывает уголь, другие — камень для дорог и укрепления стены,— еле слышно ответил Шрам, окончательно растерявшись.

«Рабский труд,— мелькнуло в мозгу,— всё, как и бывает в человеческом обществе». А ведь этим самым мы имеем двадцать семь озлобленных людей, готовых мстить при первом удобном случае. Сколько «Илсов» среди этих немцев, которые могут пригодиться при нормальном отношении? Если до сих пор вражда между Русами и Дойчами была по причине нацистской сущности Дитриха, то любой сбежавший к своим пленный немец станет причиной ненависти к нам со стороны Дойчей.

— Насчет пленных, Шрам: они — воины и пришли сюда не по своей воле, а ты их превратил в рабов. Я понимаю, что их можно использовать, пока не восстановили стену или не повесили новые ворота. Но вечно держать их в рабстве неправильно, к ним надо относиться по-человечески. Они уже искупили свою вину четырехмесячным трудом. Направь воинов, пусть всех пленных приведут сюда, к этому дому.

Шрам вышел отдать указание, радуясь, что отделался так легко.

— Гуран, сколько у тебя теперь всадников, лошадей, что вы делали в мое отсутствие? Я поручал вам притащить сюда Большую и Малую Берты, но пушек в Мехике я не вижу.

— Всадников пятьдесят два, лошадей ещё больше — мы поймали всех разбежавшихся лошадей Дойчей,— бойко начал Гуран.— Мы всё время тренировались, как ты показывал: атака лезвием кинжала, атака с охватом боков врага. А пушки,— Гуран замялся,— мы не смогли их притащить: колёса не крутятся. Наши волы не смогли их сдвинуть с места, они сильно ушли в землю,— почти жалуясь, закончил рассказ брат Терса.

— Ладно, подумаем, как нам быть с пушками,— не стал обострять внимание на проколе парня. Я сам виноват, сделал всё, чтобы оси заржавели, а тащить волоком такие огромные дуры практически невозможно. Будь у меня Лайтфут, он бы бы придумал, как решить вопрос с пушками. Критические замечания в свой адрес выслушали командир арбалетчиков Мар и лучников — Сенг. Вернувшийся в комнату Шрам сидел молча, на его лице читались переживания. Парень, для первого раза неплохо справился со своими обязанностями, просто я хотел, чтобы они начали думать самостоятельно.

В дверной проем заглянул воин, показав знак рукой Шраму.

— Макс Са, пленных привели,— озвучил действия воина градоначальник.

Не говоря ни слова, я вышел, сопровождаемый командирами. Пленные представляли собой жалкое зрелище: в оборванных рубахах, босоногие, с цепями на ногах, скованные попарно. Будь я на их месте, пылал бы лютой ненавистью к своим поработителям, мечтая о дне возмездия. Именно из-за нечеловеческого отношения к рабам, случались все эти восстания в истории человечества.

— Вы понимаете язык Русов? — спросил у пленных, остановившись перед ними.

Двое пленных кивнули, а высокий крепкий молодой Дойч, ответил немного коряво:

— Немного понимать, командир.

— Как тебя зовут? — обратился к высокому пленному.

— Фрид, командир.— Немец был рослый, серо-голубые глаза смотрели без страха. Адский труд в каменоломнях и руднике его не сломал.

— Шрам, пусть с них снимут цепи, а ты, Фрид, переводи мои слова.

— Вы —храбрые воины, вы должны сражаться, а не работать, как простые люди. Я дарую вам свободу — можете вернуться в фюрлянд или остаться здесь и быть моими воинами. Вас накормят, вам дадут одежду, дадут место, где можно жить. Или возвращайтесь в фюрлянд, но там, скорее всего, Дитрих велит вас повесить. Среди вас был такой воин, его звали Илс, может, вы его знаете. Сейчас он живет в моем доме, является уважаемым человеком.

Фрид не понял и половины из моих слов: помогая ему простыми словами, жестами, нам удалось довести до немцев простую мысль — они могут остаться и жить, как все Русы.

— Ты нас не убивать? — серо-голубые глаза Фрида сверлили мою переносицу.

— Нет, не убью. Вы — воины, а воин имеет право умирать только в бою.

Не знаю, всё ли понял Фрид, но в его глазах мелькнул огонек удовлетворения. Из дома вышла женщина, вызванная Шрамом, и сообщила, что еда готова. Усевшись на землю, бывшие пленники растирали лодыжки, натертые кандалами до крови. Они разбились на две группы: около двадцати человек о чем-то бурно переговаривались с Фридом, меньшая группа опасливо смотрела в сторону крепостной стены. Наконец Фрид поднялся:

— Мы хотеть остаться,— он указал на группу, где кроме него оказалось восемнадцать человек.

— Они хотят уходить домой,— второй жест в сторону меньшей группы.

— Понятно. Кто хочет уйти — пусть уходит, я распоряжусь, чтобы вам выдали одежду, а ещё — продукты в дорогу. Остальные — идите за мной. Для вас приготовлена еда. Смелее, Фрид,— потянул я вожака Дойчей за руку, приглашая в дом.

Сам я не голоден, а вот немцы, похоже, готовы есть камни. Для меня всегда, как и для большинства русских людей, было характерно сострадание. Фрид сказал пару слов соплеменникам, смело входя за мной в комнату.

Переманивая немцев на свою сторону, я преследовал две цели: найти среди них толковых и преданных воинов. И существовала вторая цель — после тех сражений за Мехик количество женщин в городе сильно преобладало над мужчинами. У многих на руках были малые дети — без мужской опоры они обречены влачить жалкое существование.

Все немцы в доме не поместились. Схватив кусок отварного мяса, многие устремлялись наружу. Как я и предполагал, еда оказалась главным убеждающим фактором: вторая группа немцев тоже изъявила желание остаться.

Когда Фрид наелся, отозвал в сторону его и Шрама: несколько раз по слогам повторил, что Шрам — командир, и его указания должны выполняться беспрекословно. Поручил командиру заняться вопросом распределения немцев по несколько человек в разные отряды, чтобы избежать их скученности в одном месте. Также Шраму велел снабдить их одеждой и решить вопрос размещения в двух казармах.

— Шрам, предупреди воинов Русов, что теперь они — наши люди, чтобы к ним никто не лез. Ты меня понял?

— Да, Макс Са.

— И ещё: нужно получше обучить их языку. Найдутся у нас грамотные люди для этого?

— Да, конечно!

— Фрид,— привлек внимание рослого Дойча,— скажи своим людям, что их будут кормить. А также,— я сделал паузу,— им можно выбирать себе женщин, чтобы они могли жить в домах. Но если будут их обижать — я повешу любого.

Угроза на любом языке быстрее всего доходит: понял и Фрид, кивнув головой и прикладывая руку к груди.

Шрам ушел, уводя с собой бывших пленных: освобожденные от цепей и вдосталь накормленные, Дойчи даже затянули что-то веселое, похожее на песню.

— Макс Са, не опасно их освобождать? — Никто, кроме Гурана не осмелился задать вопрос, вертящийся у всех на языке.

— Их всего двадцать семь. Наших воинов в Мехике — больше трех сотен, не считая всадников. Какая от них угроза? Кроме того, почувствовав, что их не убьют и не угробят в каменоломнях — они вряд ли захотят рисковать жизнью, нападая на вооруженных Русов. Может, несколько человек из них и попробуют уйти, но остальные останутся. Дома их ждет смерть, Дитрих не простит им плена; а здесь я даю им шанс жить. Не беспокойся, Гуран, я отлично разбираюсь в людях, они будут вести себя очень хорошо. А сейчас, Мар и Сенг, посмотрим, чему вы научили свои отряды.

Если лучниками в основном служили опытные воины, постоянно занимавшиеся стрельбой, то арбалетчики — все новобранцы. Сенг, командир лучников,— воин опытный, он ещё до Мехика командовал лучниками Берлина. Навесную стрельбу из лука, что я показал в прошлый раз, его воины освоили отлично. А вот Мар — из числа новобранцев, был одним из первых арбалетчиков, ещё в Берлине показавшим хорошие навыки стрельбы. Именно поэтому и по итогам двух сражений я остановил свой выбор на нем. Хороший арбалетчик, Мар не годился быть командиром: оружие находилось в ужасном состоянии, местами даже покрыто ржавчиной.

Стрелять парни научились, но никто не озаботился дополнительным комплектом арбалетных болтов: один воин мог иметь десять болтов, у второго находилось всего два. Всё это было отсутствием командирского таланта у Мара. Снятие с должности Мар воспринял с радостью, словно избавился от ноши. Передал арбалетчиков во временное подчинение Сенгу, дав указание подыскать толкового парня для командования этим отрядом.

Время подходило к вечеру, решил конную вылазку за стену крепости отложить на завтра. Предупредив Гурана, чтобы был готов с утра с несколькими всадниками, вернулся к себе в дом.

Перед сном почистил ружье и поручил Богдану, чтобы тот почистил и смазал свое ружье. Большое содержание углерода в железе вызывает повышенное образование ржавчины, поэтому ружья приходилось постоянно чистить и смазывать. Для смазки использовать стал отстоявшуюся густую фракцию нефти, смешав ее с животным жиром: в принципе, получалось неплохо.

Утром, до выезда за стену, нашел Шрама и узнал, как устроились немцы и не было ли побегов. Побегов не было. Освобожденные пленники, убедившись, что их никто не трогает, вели себя спокойно. Один из них умудрился уже найти себе постоянное жилье у молодой вдовушки с тремя детьми. Если и остальные последуют его примеру, за бывших Дойчей можно не беспокоиться: женщина удерживает мужчину покрепче клятвы верности. Да и «полное погружение в языковую среду» очень быстро даст результат такой, что Дойчам и обучаться русскому не придётся.

Кроме Гурана и пяти его всадников, решил взять только Богдана: за стеной всё спокойно; кроме того, там были наши конные патрули.

Выехали мы ближе к обеду — ушло немного времени на решение пары организационных моментов. Первый конный патруль встретился через два часа рыси: трое всадников выскочили из леса, сближаясь с нашим отрядом. Предупредил Гурана о смене тактики патрулей — им не сближаться надо и атаковать потенциального неприятеля, а максимально быстро известить город о приближении врага. Гуран отослал патруль, пригрозив после смены спустить им шкуру.

Второй патруль находился дальше — в том месте, где в прошлый раз мы обнаружили стоянку огромной армии Дитриха. Этот патруль выдал себя, лишь убедившись, что перед ними — свои.

— Все спокойно, врага не видели? — осведомился я у молодцеватого старшего патруля — парня, из-за длинных свисающих усов похожего на казака.

— Никого не видели, кроме оленей и волков,— бодро отрапортовал тот, стараясь удержать жеребца на месте.

— Хорошо, продолжай так же осторожно наблюдать за долиной,— похвалил патрульного.

Близился вечер, надо было подумать о возвращении домой. Уже развернув жеребца, вспомнил по Большую Берту — она на расстоянии ночного перехода, если ночь будет светлой. Удастся ли съездить самому и убедиться, в каком состоянии пушки и изучить возможность их транспортировки в Мехик?..

— Может, проскочим к Большой Берте, разведаем ситуацию? — предложил вслух, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Как скажешь,— невозмутимо отозвался Богдан, а Гуран еле сдержал радость от предстоящего рейда.

— Тогда остановимся, как стемнеет, незачем двигаться ночью,— пришпорив жеребца, пустил его рысью на север.

Остановиться на ночлег пришлось примерно через час: небо затянуло тучами, сквозь которые иногда проглядывали звезды. Несильный летний дождь принес прохладу и смыл дорожную пыль. Заканчивался май — сегодня уже тридцатое число. Если следовать плану Никона-Дитриха, войска Дойчей уже должны были находиться в окрестностях Мехика. "А вдруг Ганс задумал ловушку и специально дезинформировал Илса",— от этой мысли меня пробрала дрожь. Я нахожусь на расстоянии дневного перехода от города. Если в этот момент войско Дитриха пошло другим маршрутом, например преодолев Альпы, они могут зайти в Мехик с тыла. Да что там Мехик — весь Берлин с окрестностями окажется на ладони.

Мысль очень неприятна, у меня даже вспотели ладони. Я заигрался в благородного идальго, даруя пленникам жизнь и возможность быть Русами, а они могут присоединиться к своим, если Дойчи сумеют нас обойти с тыла. Усилием воли сдержал готовую сорваться с уст команду на возвращение. Если меня провели вокруг пальца, наш маленький отряд ничем не сможет помочь гарнизону Мехика. Успокоившись, обрел возможность мыслить логически: Суворов прошел через Альпы — теоретически они проходимы для войска. Но Суворов имел карту, нанимал проводников, он точно знал, что Альпы проходимы. Для Дитриха горные вершины — это своеобразное табу. Соваться туда, особенно с войском, он не посмеет.

Оставался ещё один путь — обойти Альпы и напасть на нас со стороны юго-востока Франции. Но в таком случае путь удлинялся очень серьезно — идти вдвоём через леса и вести армию с обозами — не одно и то же. Кроме того, Дитрих должен иметь карты и знать, что такой поход возможен. Я уже не говорю про раскинувшиеся на огромной территории болота, где едва не утонула Ната.

После десятиминутного мысленного анализа пришел к выводу, что атаковать Мехик — единственно возможный путь для Дитриха. Чтобы попасть в земли Русов, ему надо взять город, но Мехик уже показал ему, что является крепким орешком. Настораживало то, что ни конных разъездов, ни пеших разведчиков Дойчей нам не встречалось. Может, Дитрих послал к черту договоренность с Никоном, решив оставить нас один на один, чтобы напасть позже на ослабленного победителя? Вариантов — масса: он мог банально сломать ногу и отложить поход, не было смысла гадать. Утром дойду до пушек, разведаю ситуацию и вернусь обратно в Мехик. А потом пошлю разведку до самого Штатенгартена — если война намечается, в пограничном городке должны быть признаки подготовки.

К пушкам дошли ещё до обеда, так и не встретив ни одного Дойча. Дожди осени и весны, зимние снега сделали свое дело: лафеты и стволы густо покрывала ржавчина. Немцы сюда приходили — пушки были оттащены на метров сто, проложив глубокие колеи заклинившими ободами железных колес. Весь этот стометровый путь был изрыт и вытоптан копытами волов так сильно, что даже трава здесь росла лишь местами. Видимо, Дойчи плюнули на попытки доставить пушки в Регенсбург, ограничившись снятием с них тех деталей, легко извлекаемых в полевых условиях.

Осматривая многотонные ржавые пушки, отчетливо понимал, что и у меня нет сил и средств доставить их даже в Мехик, хотя мой городок был куда ближе немецкого.

На минуту мелькнула мысль продолжить разведку до Штатенгартена, но решил не рисковать: нас слишком мало, если встретится отряд немцев. Кроме того, пора мне уже взрослеть — некоторую работу можно поручать другим, совсем необязательно рисковать самому. Меня ждет народ Русов, проклиная сатанистов. Меня ждет Ната, готовясь родить мне ребенка.

"Пора остепениться, думать головой, а не одним местом",— приказал сам себе, громко отдавая команду своему отряду:

— Парни, возвращаемся!

Глава 5. Старый знакомый

Прошло ещё пять дней. Всё это время, находясь в Мехике, ожидал вестей от патрулей о приближающемся враге. За этот период успел добраться до Терса и вернуться один из разведчиков, посланный мной узнать о ситуации в Берлине. Новостей не поступало: складывалось впечатление, что мои враги решили повременить с нападением. Если заминку со стороны «христоверов» я понимал, то бездействие Дитриха настораживало.

Вместе с гонцом по моему требованию вернулся Илс. Сознавая рискованность такого шага, собирался послать его в городок Штатенгартен — сидеть в неведении относительно планов Дитриха становилось невыносимо. Илс слегка потух, узнав о моем плане, но выразил готовность идти в сторону Дойчей.

— Подождем пару дней, если наши патрули не заметят ничего, тогда придется отправиться тебе.

— Хорошо, Макс Са,— наклонил голову парень.

Сама идея отправить его в разведку мне не нравилась, но на кону стояло слишком многое. Отправленный по окрестным деревням Гуран вернулся с тремя десятками лошадей. Общая численность конницы с учетом новых животных приближалась к сотне. Арбалетчики и лучники под общим командованием Шрама, проводили ежедневные тренировки. Свистки прочно вошли в комплекты командиров подразделений: во время тренировок на площади стоял разнокалиберный свист.

Обоз, пришедший следом за мной, доставил в Мехик десять мешков пороха — теперь пушкари могли оттачивать мастерство. Заранее установив деревянные щиты на расстоянии двухсот метров от стены, Нарм добивался от своих подчиненных попадания с первого выстрела.

Город жил ожиданием скорой войны: Шрам, совмещая должность командира гарнизона и градоначальника, продолжал заниматься вопросами тылового обеспечения. Ежедневно за стену уходили группы охотников, возвращаясь с добычей. Часть принесенного мяса шла на засушку, вторая часть — на засолку: трофейная немецкая солонина всем пришлась по вкусу. И лишь третья часть шла в город и в казармы для ежедневного питания.

Рядом с Мехиком было немного полей, пригодных для посева злаковых. Часть горожан расширяла пахотные земли, вырубая деревья и выкорчевывая пни. Увеличение гарнизона требовало большего количества зерна: в настоящий момент подготовкой площадей под посевы занималась половина горожан. Инспекцию конных патрулей полностью возложил на Гурана — Шраму и без этого хватало забот.

Следовало обезопасить город со стороны озера: в прошлый раз Дойчи едва не достигли успеха, форсировав этот водоём. Единственное, что пришло в голову — это установить частокол из заостренных бревен, притопив основание в озере. Надо было установить их так, чтобы острия бревен на десять сантиметров, скрывались под водой. Бревна следовало расположить, обратив направление острых концов в стороны, откуда возможно нападение. Лодку такой кол просто вспорет, а плот будет надежно остановлен.

Первым мою идею понял Богдан, часто ловивший рыбу в ловушку из прутьев. Поставив его старшим над бригадой лесорубов, всецело доверился его умению: груда бревен на берегу озера росла, где двое из Лутовых топорами затесывали одну сторону, превращая их в острые наконечники.

Прошла неделя в монотонной работе: за это время из разведки вернулся Илс, отправленный с отрядом Гурана к стенам Штатенгартена. Я не хотел рисковать ценным немцем, поручив ему провести только визуальную разведку, не входя в городок. Со слов Илса, Штатенгартен жил своей обычной жизнью — ни войск, ни активности в окрестностях не наблюдалось. Что-то пошло не так, не мог Дитрих отказаться от реванша, тем более что у них существовала договоренность с Никоном.

Уверенность Илса, что в Штатенгартене все спокойно, успокоила меня лишь частично: снова начал думать, не ожидает ли меня удар с другой стороны. Обломав зубы на неудачном штурме Мехика, Дитрих мог рискнуть пройти через Альпы. Этот вариант следовало проверить, прежде чем успокоиться и возвращаться в Берлин. Ещё два дня у нас ушло, чтобы притопить бревна в озере, создав невидимую преграду для водного транспорта во избежание форсирования водоёма. Ежедневно Гуран докладывал об отсутствии передовых отрядов Дойчей — его патрули забирались всё дальше, пытаясь заблаговременно обнаружить неприятеля.

Вызвав к себе Шрама, потребовал отчет о состоянии и количестве гарнизона. Шрам волновался, путал цифры, приходилось переспрашивать. Общее количество воинов Мехика чуть не дотягивало до четырех сотен человек, в том числе почти сотня кавалерии. Гуран ума сходил, заставляя подчиненных тренироваться каждый день. Если сравнивать с ситуацией первого нападения Дитриха, гарнизон города усилился, а больше половины воинов имели хороший боевой опыт.

— Шрам, мне нужны охотники — те, которые ходили охотиться в горы,— показал рукой на белеющие верхушки горной гряды на севере.

— Макс Са, туда охотиться не ходят, наши люди уходят за стену, чтобы добыть животных,— осторожно возразил градоначальник, переминаясь на месте

— Я понимаю, но наверняка найдется пара человек — горных охотников. Найди мне их, и как можно быстрее.

Командир гарнизона ушел, на его лице было написано недоумение, но свои вопросы Шрам оставил при себе. С каждым новым днем, когда конные патрули докладывали об отсутствии врагов, всё очевиднее становилось, что надо возвращаться в Берлин. Даже если Дитрих предпримет поход к Мехику, передвижение огромной армии требует несколько дней, пока она целиком соберется у стен города. За это время я успею вернуться из Берлина, чтобы лично возглавить оборону.

Уже четвертый день меня настойчиво посещала мысль, что Никон и его армия не будет все время сидеть за стенами городов. Пройдет максимум пара недель, и «христоверы» доподлинно узнают, что моих войск рядом с Макселем нет. Убедившись, с большой долей вероятности решат напасть, чтобы раз и навсегда покончить со мной и моим влиянием на Русов. Нужно возвращаться в Берлин и готовиться к атаке на Никона и его кодлу. Что касается Дитриха — единственное логичное объяснение его бездействия, по моему мнению, крылось в болезненном поражении. Может, немецкий король решил прислушаться к голосу разума и отстать от Русов?

Охотника Шрам нашел — это был здоровенный детина с густой косматой головой и длинной бородой. Отзывалась горилла на имя Зип, говорить умела, но крайне косноязычно. Шрам, приведя его ко мне, представил как единственного, кто ходит в горы охотиться на горных баранов и диких кошек. О каких диких кошках идет речь, можно было догадаться по пятнистой светло-дымчатой шкуре на плечах Зипа. Эта немногословная горилла завалила как минимум одного снежного барса! — хищника очень свирепого и осторожного.

— Ты далеко ходил в горы?

На мой вопрос Зип наклонил голову, словно вслушиваясь в далекий шум. После почти минутного молчания этот пещерный человек наконец выговорил:

— Далеко.

Сам вид Зипа сильно напоминал йети, как их рисуют обычно ученые, считающие, что снежные люди существуют. Не удивлюсь, если охотник весь покрыт шерстью — с его шевелюрой и бородой до самых глаз такое вполне возможно.

— Мне надо пойти в горы и пройти их, чтобы попасть на ту сторону. Это возможно? — чтобы «йети» меня понял, показал направление.

Зип всмотрелся в белеющие снежные верхушки гор и хрюкнул:

— Я смогу.

— Что значит «я смогу»? А я, ты считаешь, не могу месте с Богданом?

Охотник смерил нас со старшим Лутовым взглядом, в котором читалось некоторое пренебрежение, и пожал плечами.

— Выходим утром, посмотрим, лучше ли ты нас. Сейчас можешь идти, когда рассветет — будь здесь.— И отпустил Зипа, который молча направился прочь.

— Может, его стоит проучить? — осторожно подал голос Шрам, молчавший во время моего разговора.

— Не надо, все охотники и рыболовы странные, не обращай внимания. Богдан, нам нужно подготовиться — нужна ещё пара шкур и рюкзак с едой. И требуется сменить одежду. В этой мы замерзнем, едва вступим на ледник.

Остаток дня провел, критически рассматривая принесенные Богданом вещи. В Мехике отыскали два малахая из шкуры соболя. Унты для меня нашлись сразу, а на размер Богдана нашли только ночью. Два тулупчика скроили из медвежьей шкуры, с учетом другой одежды и запасных шкур должно хватить, чтобы не замерзнуть.

Зип явился ещё до восхода солнца: сторожившие нас воины пытались отогнать этого нелюдимого человека, пока на шум не вышел Богдан.

Спешно позавтракав, вышел в сопровождении Богдана, увешанного оружием. Зип скептически посмотрел на лук и копье в руках Лутова. Коснулся рукой топора:

— Тяжело. Не надо.

— Богдан, оставь его, парень прав — это лишний вес, на тебе ещё шкуры запасные,— поддержал я Зипа.

Бормоча под нос проклятия женщине, что сошлась с медведем и родила такого придурка, Богдан передал топор брату. А вот к нашим шапкам, унтам и тулупчикам у «йети» вопросов не возникло. В его глазах даже промелькнул огонек удивления. Вероятно, он думал увидеть нас в легкой одежде, считая идиотами, не знающими, что такое горы.

От лошади Зип отказался — до предгорий было не меньше двадцати километров.

— Богдан, рысью! Пусть побегает,— тронул жеребца, уверенный, что через пару минут Зип попросит остановиться.

"Наверное, безнадежно отстал, а кричать гордость не позволяет",— оглянувшись, едва сдержал возглас удивления: Зип бежал следом в пятидесяти метрах.

— Твою мать! Она что, тебя от жеребца зачала,— вырвалось у меня, натягивая поводья. Богдан тоже осадил своего коня, а Зип, якобы не видя нас, пробежал мимо, словно только начал бежать.

Мы скакали рысью минут десять,— это высокая скорость,— а охотник с копьем в руках, с мешком из шкуры на плечах промчался мимо, будто для него это — разминка. Минуты три остолбенело смотрел вслед Зипу, легко бегущему на небольшой подъем в сторону горного массива.

— Это не человек,— вынес вердикт Богдан, глядя вслед уменьшающейся фигурке охотника.

— Мне бы его выносливость,— завистливо посмотрел на Зипа, успевшего отдалиться почти на километр,— но нам пора, вперед.

Самое интересное было впереди: на предгорьях Альп в хвойном лесу была бревенчатая избушка, к которой свернул Зип. Мы подскакали в тот момент, когда из избушки выскочила трое людей: женщина и парнишка с девушкой. Они радостно кинулись обниматься с Зипом — все трое сильно смахивали на нашего охотника; пожалуй, кроме женщины.

— Мой дом,— запыхавшийся Зип показал рукой на избушку.

— Это твоя семья?

На мой вопрос охотник утвердительно кивнул.

— Лошади. Здесь,— он щелкнул языком, парень подскочил, забирая у меня поводья.

— Кушать давай,— велел он жене, метнувшейся в домик.

Оставшаяся девица,— на первый взгляд лет около семнадцати,— не уступала габаритами даже Богдану. Девушка молча сканировала нас и остановила свой взгляд на мне, улыбнувшись желтыми зубами.

"Я столько не выпью",—пробормотал себе под нос, отводя глаза от плотоядного взгляда девушки. Богдан тоже предпочел ретироваться в сторону парня, привязывавшего наших лошадей к дереву.

Обиженно надув губы, девушка подошла к отцу, вполголоса обращаясь к нему: этого языка я не знал. Слова лились, как мелодия, вызывая у меня когнитивный диссонанс. Огромная неухоженная девица (даже не представляю степень ее оволосения) разговаривала, как будто щебетала. Необыкновенно текучие, похожие на перезвон колокольчиков слова так и лились из неё.

— Она хочет, чтобы. Ты... был ее... охотником,— Зип, выслушав дочь, без обиняков перевел. Столь длинная фраза далась ему с трудом, он дважды запинался и замолкал, подыскивая слова.

— У меня есть женщина, а ей мы подыщем хорошего охотника. Да и разные мы по габаритам, вряд ли я с ней справлюсь,— совершенно серьезно ответил главе этой семьи, надеясь, что не вызову обиды отказом. Но Зип меня понял, видимо, сам придерживаясь такого мнения.

— Найдешь ей хорошего охотника? Сильного?

— Найду,— твердо пообещал, не представляя, кто сможет справиться с девицей, чьи бицепсы напоминали ляжку тренированного бодибилдера. Если только Санчо, но мой приемный сын давно мертв, а других таких могучих воинов я и не знаю. Ну, может, Данк, если удастся переманить его на свою сторону. Видимо, надо поискать кого покрупнее среди бывших пленных Дойчей...

Зип перевел мои слова дочери. Она буквально расцвела. Скинула с себя шкуру, прикрывавшую грудь. "Блять, Санчо бы точно понравились эти десятилитровые бидоны«,— мелькнула мысль при виде столь мощных грудей размера эдак пятого, если не больше. Девица, решив, что достаточно показала товар лицом, накинула шкуру и побежала в дом, весело напевая.

Ранний обед, приготовленный женой Зипа, оказался мясным супом, удивив меня ещё больше. С первого взгляда на Зипа и его семью казалось, что это отсталые люди. Но эти так называемые дикари имели приличную чугунную посуду, неплохие столовые приборы и готовили себе жидкую пищу.

Оставив лошадей под присмотром семьи отшельника, мы устремились в горы. От избушки Зипа начинался уже ощутимый подъем, перешедший через час ходьбы в крутой. Как мы с Богданом ни старались, за охотником не успевали. Эта горилла умудрялась идти с одинаковой скоростью как по равнине, так и по подъему в сорок пять градусов. Мне приходилось хвататься за кусты, чтобы не сорвать вниз. Богдан, тяжело дыша, сопел у меня за спиной.

Первый привал сделали спустя два часа: до снежной границы оставалось около километра. Расстояние пустяковое, если не надо идти в подъем, петляя по склону.

От снежных вершин несло холодом даже на таком расстоянии: мой распахнутый было тулуп Зип застегнул со словами «нельзя!».

Чем больше присматривался к своему «йети», тем больше он меня удивлял. Этот угрюмый, огромного роста человек, оказался нежно любящим отцом. Его прощание с семьей чуть не вышибло из меня слезу.

— Надо идти,— вырвал меня из блуждания по воспоминаниям голос Зипа.

Тяжело кряхтя, вслушиваясь как ноют мышцы по всему телу, поднялся. Богдан выглядел не лучше меня, капли пота не успели высохнуть на его лице.

Дойдя до границы снега, Зип свернул на запад. Ущелье появилось через полчаса, хорошо сокрытое от посторонних глаз. По мере углубления оно ширилось, демонстрируя даже просторные участки ровной поверхности.

На ночь мы остановились в пещере: судя по всему, Зип здесь бывал не раз. В углу свалена куча хвороста, в другом валялись кости животных.

— Дальше я не ходил,— признался Зип, подкладывая хворост в разгорающийся костер.

Поужинав мясом из рюкзака, завернулись в шкуры и устроились рядом с огнем. Только на второй день горного путешествия, я понял, что имел в виду Зип, сомневаясь в моей способности пройти Альпы. Всё тело болело так, будто меня пропустили через мясорубку. Дважды я падал и скользил вниз, пока меня не ухватывала спасительная стальная рука охотника. К концу этого дня на мой вопрос, когда закончатся проклятые горы при таком темпе ходьбы, Зип показал три пальца.

— Утром возвращаемся назад,— принял я решение к огромному удовольствию Богдана,— не пройти через Альпы армии Дитриха; да и нам не пройти.

Даже если Дитрих сунется через горы, он растеряет половину армии, ещё не преодолев половину пути. Нас было всего трое, и дважды я срывался вниз по леднику. А когда идет масса воинов, один упавший воин может увлечь вниз добрую сотню.

Обратный путь прошли куда легче: на самом выходе из ущелья Зип поднял руку, останавливая наше движение.

— Добыча!..— прошептал «йети», откладывая в сторону лук и стрелы и взвешивая в руке копье. Он приложил палец к губам и жестом показал, чтобы мы спрятались за валунами.

Ожидание затянулось, я уже собирался встать и продолжить путь, когда увидел стадо туров. Впереди шел вожак с огромными рогами, за ними следовали три самца помельче, около десятка самок и четверо молодых ягнят. Животные спускались по почти отвесной стене ущелья.

Когда до нас оставалось около пятидесяти метров, Зип присвистнул. Туры остановились, вожак вскинул голову, нюхая воздух. "Надо бы всем вместе из луков, копье до них не долетит",—мелькнула мысль, когда меня обдало холодным порывом воздуха: охотник метнул оружие. Самца, стоявшего рядом с вожаком, буквально отбросило в сторону, и он покатился вниз, цепляясь за выступы ледника копьем, торчащим из брюха. Стадо мгновенно развернулось и прыжками стало взбираться наверх, на глазах удаляясь из пределов досягаемости.

— Это он копьем? — в голосе Богдана сквозило неподдельное восхищение. Я даже не стал отвечать на риторический вопрос — мы всё видели своим глазами.

Зип умудрился попасть в тура минимум с сорока метров. Пока мы стояли разинув рот, охотник спустился вниз к туру, взвалил его на плечи и вытащил из него копье. Не очень сильно уступая турам, он шел на подъем, пока не поравнялся с нами. Скинув тушу у моих ног, Зип ухватился за массивные яйца тура:

— Лу. Любит их.

Если Лу — это его дочь, неудивительно, что она вымахала такой здоровой и сильной, употребляя столь специфическое блюдо.

До избушки Зипа мы дошли к обеду следующего дня, всё это время охотник нес на себе тура, а мы напрягались изо всех сил, чтобы не отстать от него.

Трудно описать радость Лу при виде добычи Зипа: причиндалы тура она моментально отхватила маленьким ножом и убежала с ними в избушку. Попрощавшись с Зипом, отношение к которому у меня сильно изменилось, рысью поскакали в сторону Мехика. Успел сказать охотнику, чтобы он чаще приходил в город — с таким человеком не стоило терять связь.

— Приду. Охотник — для Лу?..— напомнил Зип, впервые широко улыбнувшись,— видимо, дочка его достала просьбами о поиске самца.

Уже въехав в город, не успели приблизиться к площади, как услышали шум и крики. Пришпорив жеребца, влетел к месту потасовки.

— Что здесь происходит?!

Дерущиеся застыли, услышав мой голос.

— Макс Са,— обратившегося воина я видел в конном патруле во время нашей вылазки,— мы поймали одного врага, но он успел убить двоих наших.

— Где он?

После моего вопроса, воины расступились, открывая взгляду распростертое на животе тело мужчины с окровавленным лицом.

— Кто он?

От моего вопроса лежавший вздрогнул, с усилием приподнимаясь на руках, повернул голову. Несмотря на кровь, заливавшую его лицо, этого подонка я узнал сразу — тот самый Гранит из острога Будилихи, избежавший смерти во время рейда на оплот «христоверов».

— Еретик, ты сгоришь в Геенне Огненной! — выплевывая кровь, прошипел сатанист.

— А ты повисишь вниз головой, пока из Гранита не превратишься в мокрую глину,— весело ухмыльнулся ему в ответ.

— Кто его тронет — будет мной наказан. Богдан, веди его в мой дом,— бросив поводья воину, спешился: подонку пришел час расплаты.

Глава 6. Ганс Мольтке

Гранит не зря носил свое имя — он продержался до вечера, и Богдан был вынужден оставить его в покое, боясь за его жизнь.

— Он молчит, что бы я с ним ни делал,— сокрушенно пожаловался гигант, переминаясь у входа в дом.

— Заговорит!.. Накормите его пересоленной едой, а воду не давайте до утра. И смотри, чтобы у него не было возможности покончить с собой. И не делай виноватого лица, Богдан: эти религиозные фанатики не боятся смерти, к ним нужен другой подход. У него должно быть слабое место, каждый человек имеет свою слабость. Повторяю: проследи, чтобы его накормили солёным, но воду не давали. А утром посмотрим, так ли крепка его вера, как он сам считает.

Появление Гранита закрывало последний фрагмент головоломки — вот кто тот самый Рус со странным именем, упомянутый Гансом в разговоре с Илсом. Но каким образом он оказался в окрестности Мехика, если был гостем во дворце Дитриха? Ченка Богдан сломал за час, Гранит продержался в пять раз больше.

Послал одного из воинов за всадником из патруля, что приволок Гранита в город. Когда воин явился, я заканчивал свой ужин. Богдан продержал парня у входа, пока я не соизволил выйти. В сгущающихся сумерках при свете факела вид испуганного вызовом воина казался нарисованным кровавыми красками.

— Макс Са!..— воин почтительно отвесил полупоклон.

— Расскажи всё с момента, как вы увидели пойманного вами человека. Не пропускай мелочей, вспоминай всё: как вел себя пленник, куда шел, что делал,— присев на пороге, приготовился слушать патрульного.

— Нас было пятеро. По указанию Гурана уходили всё дальше в сторону врага, чтобы увидеть его как можно раньше,— начал рассказ оправившийся от страха воин.— Первым его заметил Сунк: чужак лежал, придавленный лошадью. Вначале мы подумали, что он мертв, но мой напарник заметил, что тот дышит. Мы смогли его вытащить из-под лошади, и в этот момент он ударил Сунка ножом в шею...— воин запнулся.

— Продолжай,— велел я, невольно восхищаясь Гранитом: вот уж воистину гранит, а не человек.

— Прежде чем мы успели понять, что случилось, этот мужчина пырнул ножом и Хвена,— понизив голос, проговорил патрульный, опуская голову.

— А вы втроем набросились на него и скрутили. Так? — продолжил я вместо оторопевшего воина.

— Не совсем так, Макс Са,— плечи патрульного совсем поникли, а говорил он еле слышно.

— Говори громче, я почти не слышу тебя,— велел парню, не понимая его реакции.

— Он ещё успел ранить Герса, но только в руку. Отступая, зацепился за труп лошади и упал, нож вылетел из его рук, и мы с Прамом его скрутили,— пролепетал окончательно съежившийся воин.

— Подожди,— мне пришлось прервать своего патрульного, чтобы прояснить летали.— Один вооруженный ножом мужчина убил двоих и ранил третьего? И не упади он, споткнувшись о лошадь,— неизвестно, чем бы закончилась ваша схватка?

— Мы думали, он мертв, Макс Са, даже оружие не успели вытащить. Прам хотел его убить на месте, но я подумал, что его надо доставить к тебе живым.

— Как тебя зовут?

— Асан.

— Асан, вы поступили, как женщины, когда бросились вытаскивать незнакомого человека, даже не подумав, что это может быть ловушка. Но я прощаю вас троих за то, что привезли его живым. А почему была драка на площади у стены, за что его били?

— Когда воины узнали, что он убил Сунка и Хвена, они набросились на него, а мы с Прамом и Герсом старались его защитить.

— Ясно. При нем были ещё вещи?

— Только меч и бурдюк для воды,— ответил осмелевшим голосом Асан.

— Ладно, можешь идти, скажи Гурану, чтобы придумал вам троим наказание за вашу ошибку.

Отвесив полупоклон, повеселевший Асан ушел, оставив меня в ещё большем неведении. По его рассказу получалось, что придавленный лошадью Гранит мог лежать, ожидая помощи не один час. Удивительно, что едва его вытащили, смог атаковать пятерых — за время, проведенное под тушей животного, нога могла просто перестать слушаться его. Так скорее всего и случилось — падение было следствием восстанавливающегося кровотока, вызвавшего кратковременного нарушение иннервации.

Но куда направлялся Гранит? И почему в одиночестве? И явно спешил, если кроме бурдюка с водой у него даже не было запасов еды. Ведь фактически шел в сторону Мехика, понимая, что серьезно рискует. Или пробирался на побережье, оставляя Мехик по западную от себя сторону?

Ответы мог дать только сам Гранит. Оставалось запастись терпением до утра. Ясно было одно: что-то случилось в землях Дитриха, если Гранит рискнул в одиночку пробираться в сторону Макселя.

Утром, сразу после завтрака, велел привести пленника. Не узнай я вчера вечером — сегодня не признал бы, в какой фарш было превращено лицо сатаниста. Лицо приобрело лиловый оттенок, оба глаза заплыли, губы разбиты и опухли на зависть самым губастым негритянкам.

— Вот мы и встретились, Глина! Гранитом тебя назвали по ошибке, тебе больше подходит имя Глина, ты — размазня. Спрошу тебя всего один раз, если не ответишь — будешь гореть на костре. Но не так, как вы сжигали моих сторонников. Тебя будут жечь и лечить, чтобы, как только поправишься, снова пошел на костер. И будет это продолжаться до тех пор, пока ты не отречешься от своей веры и не расскажешь всё. Тебе выбирать, Глина.

Гранит стоял, запрокинув голову, чтобы видеть меня уголком незакрывшегося правого глаза. Налив себе воды, выпил причмокивая, замечая, как судорожно сглотнул Гранит.

— Что будет, если расскажу всё? — пленник сглотнул снова, услышав журчанье воды в кубке.

— Дам тебе напиться и дарую легкую смерть в Берлине.

— Почему в Берлине? — Гранит облизнул распухшие губы с запекшейся кровью.

— У тебя плохая память, Глина. Ты оскорбил мою женщину в Будилихе, а я пообещал ей, что повешу тебя вниз головой.

Молчание продлилось минуты две — было слышно, как снаружи смеясь переговаривается моя охрана.

— Я умру с Верой в Господа, но ты не заставишь меня просить прощение,— выдавил из себя Гранит, еле удерживаясь на ногах.

— Богдан, уведи его, пусть посидит ещё три дня без воды. А потом начните его сжигать, но не до смерти. Мне он не нужен; да и не знает он ничего, чтобы даровать ему жизнь,— я даже отвернулся от Гранита. Это испытанный прием — уже смирившийся с мыслью со смертью человек испытывает необычайно сильное желание жить, уловив или увидев возможность сохранить жизнь.

— Пошли,— Богдан грубо дернул пленника.

Ударившись об Лутова, Гранит завалился на пол и, не успев подняться, обратился ко мне:

— А если я знаю то, что очень важно тебе, сохранишь мне жизнь?

— Уведи его, Богдан, Глина просто торгуется, ничего он не знает,—проигнорировал я вопрос Гранита.

— Вставай, тварь,— могучая рука подняла пленника на ноги,— пошли, тебя заждалась солонина Дойчей.

— Дитрих не придет с войском сюда,— отчаянно упираясь, сделал попытку привлечь мое внимание Гранит, не обращая внимания на тумаки Богдана.

— Я знаю,— равнодушно ответил пленнику,— он должен был появиться здесь ещё дней десять назад.

— Но не знаешь, почему он не придет,— уже из прихожей предпринял попытку купить себе жизнь сатанист.

— Богдан, верни его,— успел крикнуть, прежде чем оба вышли из дома.

— Говори, но ты пожалеешь, если решил просто торговаться со мной,— не выдавая волнения, напряженно ждал ответа.

— Дитрих мертв, некий Ганс Мольтке восстал против него и сверг его,— Гранит практически висел на Богдане.

Налив кубок воды, протянул Богдану, чтобы напоил пленника. Первые три кубка тот осушил залпом, пока я его не остановил:

— Больше нельзя, ты можешь умереть.

— Я умру в любом случае,— прохрипел Гранит.

— Посмотрим, может, Ната будет милостивее меня, всё зависит от твоей информации и ее настроения. Она ждет ребенка, в таком положении от женщины можно ожидать чего угодно. Так ты говоришь, что Ганс Мольтке сверг и убил Дитриха?

— Ганс поднял против него восстание, Дитрих отчаянно защищался в дворце, но погиб.

— И что, Ганс? Какие у него планы насчет войны с Русами? Действует ли ваша договоренность о нападении на Берлин с двух сторон?

— Ты знал? — изумился Гранит, немного окрепший после выпитой воды.

— Я Макс Са, мне помогают Высшие Силы,— усмехнулся на растерянный вид сатаниста.— Кстати, куда бы ты пошел, если бы я тебе даровал жизнь?

— В Будилиху, это мой дом,— негромко ответил Гранит, повторно попросив воды.

— Нет у тебя дома. Сгорела твоя Будилиха, женщины достались Сан-Техе, а сам город перешел к изгнанникам, коим я и даровал это гнездо скверны.

— Сгорела... дикие... изгнанники,— растерянно повторил Гранит.

Налив полный кубок ячменки, протянул сатанисту:

— Выпей ячменки, тебе она сейчас нужнее воды, помяни свою Будилиху.

Дрожащей рукой Гранит взял кубок и опрокинул его в рот, уткнувшись в свой окровавленный рукав. Выдохнув, глубоко втянул в себя воздух, растерянно повторяя наименование своего городка.

— Гранит, больше тебя не будут бить — тебя будут кормить и поить. Ты поедешь со мной в Берлин. Если сможешь вымолить прощение у Наты, я отпущу тебя. Хватит крови русского человека. Пойми это Никон, я дал бы ему умереть в своей постели. Но он выбрал войну, будет ему война до последнего «христовера». Что касается тебя,— ты — пешка, ты исполнитель чужой воли, зла я на тебя не держу. Богдан, отведи его в темницу, пусть местный лекарь осмотрит его раны. И пусть сходит кто-нибудь за Илсом, пора отправлять его в путь.

Гранит стоял, уже покачиваясь — крепкая ячменка на голодный желудок быстро дала о себе знать.

— Пошли,— потянул его за рукав Богдан.

В дверном проеме Гранит обернулся:

— Я сказал тебе не всё — после смерти Дитриха против Ганса ополчились многие. Ему пришлось бежать с отрядом верных ему людей, племянники Дитриха осаждают городок в двух днях пути отсюда, где Ганс укрылся со своими людьми.

— Ублюдок,— вскочил я с места,— это же самое важное! Как давно городок осаждают?

— С позавчерашнего утра!

— Богдан,— взревел я, оглядываясь в поисках своей катаны.— Быстро его в темницу, к врачу. Играй общий сбор! Пусть сюда летят Шрам и Гуран!

Прошло не больше часа, когда вся кавалерия Мехика прошла ворота Стены, покидая город. Следом шел отряд арбалетчиков и лучников, оставив в городе всего сорок воинов — спешил на помощь Гансу Мольтке.

* * *

Мольтке с тревогой всматривался горящие костры лагеря преследователей. Всё начиналось так хорошо: ему удалось склонить на свою сторону часть воинов, они штурмом взяли королевский дворец. Освобожденные из темницы Гросс, Хельмут и Берт с соблюдением всех необходимых церемоний возвели его на трон. Но недолго удалось Гансу пробыть королем: его предложение установить мирные отношения с Русами встретило яростное сопротивление со стороны Лейбница, занимавшего пост военного министра. Мольтке допустил ошибку, не казнив наглеца, и тому понадобилось всего три недели, чтобы перетянуть на свою сторону большинство Королевского Совета.

На очередном Совете Лейбниц восстал открыто: в зал ворвались воины для убийства нового короля. Только отчаянная смелость и горстка надежных людей из охраны позволили Гансу уйти из дворца живым. Но заговорщики успели склонить на свою сторону большинство воинов — Ганса поддержала только кавалерия. Две сотни отчаянных храбрецов не могут противостоять двум тысячам пеших воинов. Теряя бойцов, Гансу пришлось покинуть город, чтобы спасти свою жизнь и жизни охранников. Их преследовали, как кабана на загонной охоте. Огрызаясь, они наносили колющие удары врагу, но силы были неравны.

И тогда Мольтке принял единственно верное решение — уйти со своими людьми к императору Русов, чтобы с его помощью вернуть свой трон.

Они успели дойти до пограничного Штатенгартена, где Мольтке решил дать воинам отдых. В этом заключалась его вторая ошибка — за ночь преследователи смогли их настигнуть, и теперь попытка покинуть город была обречена на провал. Преследователей возглавлял Михел, двоюродный племянник покойного Дитриха — не отличавшийся умом, но крайне жестокий человек.

Первый день прошел без штурма — Ганс со сторожевой башни наблюдал, как напротив двух городских ворот воины Михела устанавливали непроходимые преграды из срубленных деревьев. К концу первого дня в город пришли парламентеры, предлагая сдаться. Всем, кроме Ганса, гарантировалась жизнь с обязательным служением на северных заставах.

Все сто двадцать всадников Мольтке отвергли предложение о сдаче в плен. Первая атака на город последовала сразу после ухода парламентёров. Стены Штатенгартена — всего около трех метров в высоту, но на ней были частые башенки, позволявшие стрелять во врага. Атаку отбили без труда, несмотря на превосходящие силы противника. На следующее утро Ганс с башни видел Руса — того самого, что всё время был гостем Дитриха. Пользуясь тем, что осаждающие заняты крепостью, Рус с лошадью исчез в кустах. Обратно он не явился, а последовавшая вскоре атака заслонила мысли о странном поведении Руса.

И вторую атаку им удалось отбить, правда, десять воинов Мольтке были убиты. Михел понес куда большие потери, но в его распоряжении находились почти семь сотен пехотинцев. У Ганса оставались его кавалеристы и гарнизон Штатенгартена, присягнувший ему на верность и являвшийся частью его наследного лянда. Из захваченных пленных, что успели вскарабкаться на стену, Ганс узнал, что Михел послал отряд в Регенсбург за небольшими пушками. Понимая, что с прибытием пушек его положение станет безнадежным, они предприняли ночную вылазку, успев истребить один отряд у южных ворот. Но баррикады, воздвигнутые из срубленных деревьев, не дали им прорваться на открытую местность. И Ганс вынужденно отступил обратно в город.

Миновал третий день осады.

Занималось утро четвертого дня — по расчетам Ганса, уже завтра могут прибыть пушки. Самое позднее — пушки появятся у стен Штатенгартена послезавтра. С началом обстрела стены и ворота не выдержат, а хлынувшая в пролом орда пеших воинов Михела задавит их своим количеством. Его мысли вернулись к Лейбницу — как не усмотрел вызова своей власти в словах строптивого министра?.. Обезглавь он его тогда, не пришлось бы спасаться бегством, теряя верных воинов.

— Ганс, тебе надо отдохнуть.

Штеф, комендант Штатенгартена, приходился ему двоюродным братом по материнской линии. Под его началом — десять кавалеристов и тридцать лучников, часть которых уже полегла в неровной схватке.

— Штеф, мне нужен человек, знающий язык Русов,— вместо ответа обратился к нему Ганс.

— У нас таких нет, может, среди дикарей, что торговали с Русами, найдется. Но до них день пути на запад; после той бойни они ушли с юга на запад.

— Пошли к ним воина ночью, если к нам не придет помощь с того городка Русов, мы все здесь умрем,— мрачно констатировал Ганс.

— Ганс, а ты уверен, что Русы придут? Им это зачем, ведь мы враги.

— Придут, если дикарь назовет мое имя императору. Я чувствую, что он в том городе за крепкой стеной, я словно слышу его.

— Я пошлю человека ночью, но ты должен отдохнуть. Сам слышал, что сказали пленные — Михел не будет больше атаковать, пока не прибудут пушки.

День прошел спокойно, изредка лучники с обеих сторон вступали в бесполезную перестрелку, пока Штеф не запретил тратить стрелы. Последняя надежда на помощь извне пропала, когда утром Штеф и Ганс увидели насаженной на кол голову воина, посланного к дикарям. А ближе к обеду с северо-западной стороны равнины показался небольшой отряд всадников Михела, возвращающийся с пушками.

— Вот теперь — всё...— констатировал Ганс, наблюдая, как неприятель устанавливает пушки напротив стен городка.

— Тогда умрем, как подобает воинам,— улыбнулся Штеф,— предупрежу наших воинов, что сегодня — славный день для смерти.

Племянник покойного Дитриха не стал ждать нового дня, чтобы начать обстрел. Спустя всего час после прибытия четыре небольшие пушки открыли огонь по стене города с западной стороны. Понадобилось около двадцати выстрелов, чтобы часть укрепления обвалилась: успех воины Михела встретили громкими криками.

— Приготовиться к атаке! — отдал приказ Ганс, покидая башню и спускаясь во двор.— Мы дорого продадим свои жизни.

Громкое «hurra!» на пару мгновений даже заглушило пушечную пальбу и крики воинов Михела снаружи городской стены. «Макс Са, где же Ты?..» — мысленно взмолился Ганс, бросая копье в первого воина Михела, показавшегося в проходе рухнувшей стены.

Глава 7. Император выше короля

Бросаясь на помощь Гансу Мольтке, я прежде всего руководствовался здравым смыслом: приход к власти другого короля Дойчей грозил возобновлением войны. Если мы не опоздаем и сумеем помочь Гансу, есть шанс, что у меня появится союзник на севере, готовый помочь против Никона.

От Мехика до Штатенгартена было порядка ста пятидесяти километров: лошадей загонять не хотелось, но и опоздать боялся. К ночи первого дня конница оторвалась от пехоты на шесть часов. Измученная скоростью передвижения, пехота на привале появилась лишь глубокой ночью. Если выдерживать темп пеших воинов, сомневаюсь, что успеем помочь осажденному Гансу.

— Шрам, веди пехоту с максимальной скоростью, а я с конницей поскачу вперед, чтобы не опоздать.

Пришпорив коня, пустил его галопом, пока впереди лежала ровная равнина. Наше преимущество заключалась в том, что кони не были утяжелены броней: в Средние века даже крестоносцы умудрялись проходить до ста километров в день. На гребень склона, откуда открывался вид на лежащий внизу Штатенгартен, взлетел ближе к вечеру, через пару часов наступят сумерки. Одного взгляда хватило, чтобы увидеть большое скопление войск, осаждающих город. Прозвучало несколько пушечных выстрелов, и черная масса воинов заколыхалась, направляясь прямо к городской стене.

Разгоряченные скачкой жеребцы гарцевали на месте, отставшие всадники поочередно вылетали на гребень, осаживая лошадей. Моя сотня казалась каплей в море черного пятна, растекающегося вокруг стен городка. Атаковать сотней всадников огромное войско — чистое безумие, но если ждать пехоту, город успеют взять, а всех его защитников — перебить.

Недалеко от основной массы вражеских воинов на пригорке у леса был разбит шатер, рядом с которым находились около двадцати воинов. "Ставка неприятеля",— мелькнуло в голове, а в следующую секунду я принял решение:

— Атакуем шатер! — Если все сделать быстро, пешие воины не успеют прийти на помощь своему полководцу.

Выхватывая из ножен катану, пустил жеребца галопом. Если удастся захватить ставку, обезглавленное войско станет неуправляемым, пропадет мотивация к бою. Многие битвы в истории были проиграны по причине смерти полководца или короля. Гуран вырвался вперед: он несся, привстав на стременах, вращая меч над головой. Сцена напоминала фильмы про атаку казаков — казачьей лавой — во время Гражданской войны.

Воины у шатра нас заметили: там началась суета, всадники вскочили на лошадей, намереваясь встретить лавину моей сотни. "Только бы не сбежал",— крутилась мысль в голове, пока расстояние стремительно сокращалось. Полководец, осаждавший Штатенгартен, умом не отличался — вместо того чтобы отступить к стенам города, где на штурм лезли его воины, он помчался навстречу нашей лаве. Порядка двух десятков немецких всадников с блестящими в лучах заходящего солнца латами неслись вперед узким клином.

Я успел увидеть, как Гуран пригнулся и пропустил удар меча над головой, нанося ответный удар. В следующую секунду мой жеребец сшибся с жеребцом рослого мужчины, на его плечах красовалась мантия с изображением орла. Столкновение коней было столь сильным, что я вылетел из седла, в ужасе ожидая ударов копыт по голове. Я постарался перевернуться в воздухе, чтобы удариться об землю не головой. Удалось. Упал и перекувыркнулся. Катана вылетела из руки: оглянувшись, увидел ее в траве в паре метров от себя. Основная масса моих всадников посшибала с лошадей Дойчей: бой разбился на мелкие группы. Мой соперник с мантией также не удержался: он стоял на четвереньках, мотая головой, пытаясь прийти в себя после сотрясения мозга.

— Макс Са! — появившийся из ниоткуда Богдан помог мне встать на ноги.

За те мгновения, пока я вставал на ноги и поднимал катану, с немецкой конницей покончили. Около десятка всадников безжизненно валялись на земле, оставшиеся оказались в плотной кольце и бросали оружие. Даже атака на город временно прекратилась: застывшие пешие воины пытались понять, что происходит на их глазах, не проявляя инициативы атаковать кавалерию.

— Хенде хох! — вспомнил фразу из немецких фильмов, предлагая сдаться мужчине с мантией, вставшему на ноги с мечом в руках.

— Duell,— взревел мой противник, срывая с плеч мантию и разорвав завязки.

— Да я тебя!..— вскинулся Богдан, поднимая свой огромный топор.

— Богдан, стой! Он — мой,— успел остановить гиганта.

Поединки — очень интересное зрелище: всадники, обезоружив немцев, немного расступились. Оглянувшись на город, заметил, что на его стенах появились фигуры защитников: атакующие пехотинцы тоже замерли в предвкушении дуэли.

Мой противник не уступал мне в росте. Он снял с головы шлем и отшвырнул его в сторону, явив довольно молодое и белокожее лицо. Только глаза у этого мальчишки горели лютой ненавистью, прожигая во мне дыру. Вооружен немец был большим двуручным мечом — анахронизмом, доказавшим свою неэффективность. Римляне, к примеру, никогда не использовали большие мечи, отдавая предпочтение коротким. А они-то толк в сражениях холодным оружием знали.

— Schwein! — выкрикнул с ненавистью Дойч, бросаясь мне навстречу и занося для удара меч над головой.

Если бы на моем месте стоял чурбан, который требовалось расколоть, тактика немца пришлась бы кстати. Я ушел от его неуклюжего удара, полоснув катаной по животу. Клинок, бессильный против латного доспеха, отозвался противным металлическим скрежетом. Доспехи у немца — знатные, продуманные: нарукавники, наплечники и защита ног. После третьей попытки его достать почувствовал, как начинаю уставать. Безумная скачка и падение давали о себе знать. «Подрежь ему ноги сзади»,— подсказал внутренний голос. Удачно ушел от очередного размашистого удара, Дойч начал психовать, не понимая моего стиля боя. Тогда резанул его по правой ноге — по задней поверхности голени.

Трава мгновенно окрасилась в красный цвет, а сам Дойч, взревев, припал на здоровую ногу.

— Хенде хох! — повторил свое требование противнику.

На этом мое знание немецкого заканчивалось. Не знаю, каким чудом удалось увернуться от брошенного ножа: солнечные блики даже резанули по глазам, а кожа левой щеки почувствовала дуновение.

— Ах ты мразь! — ударив с оттяжкой по конечности, увидел, как бессильно повисла правая рука немца, все ещё припадавшего на здоровую ногу. Левую руку обездвижил так же, видя, как в серых глазах противника заплескался страх.

Немец понял, что проиграл — в его глазах появилась покорность судьбе. Он встал на второе колено и наклонил голову, обнажая шею. Мелькнула мысль, что не перерубить с первого раза будет плохим примером для воинов. Вложившись в удар, опустил клинок под небольшим углом: голова откатилась, а обезглавленное тело упало ничком.

Подхватив голову врага за волосы, поднял ее на вытянутой руке: мои воины встретили этот жест громкими криками.

— А теперь нам придется атаковать врагов, Богдан!

Бросив голову поверженного врага, вскочил на своего жеребца, подведенного мне воином. Но сражаться не пришлось: со стен крепости к осаждающим воинам обратился человек. Выслушав его, воины из вражеской армии стали вкладывать мечи в ножны, становясь на колено.

— Похоже, Ганс — снова король,— весело констатировал Гуран, перемазанный чужой кровью.

— Строй держать! Оружие не убирать! Быть готовым к бою! — отдал команду, трогаясь с места. Из пролома в стене показался рослый воин — Мольтке, теперь я уже не сомневался в этом. Воины, ещё недавно штурмовавшие крепость, расступались перед ним, становясь на колено. Приблизившись к коленопреклоненному войску, я остановился. Мольтке, дойдя до моей лошади, за пару метров преклонил колено.

Соскочив с лошади, дотронулся до головы парня:

— Встань Ганс, ты — король.

— Император выше короля,— последовал ответ на русском, но Ганс поднялся. Месячное общение с Илсом во время пребывания последнего в Регенсбурге не прошло даром: Ганс бегло говорил с ужасным немецким акцентом.

Спросив его, как будет по-немецки король, поднял его руку и громко прокричал:

— Король Ганс Первый!

— Король Ганс Первый! — хором отозвались воины Дойчей, поднимаясь с колен.

Отрубленная голова их предводителя лежала недалеко, часть всадников мертва, остальные сдались. Не за кого было проливать кровь, и воины Дойчей приняли правильное решение — сохранить свою жизнь для службы новому королю.

— Гуран, скажи нашим людям, чтобы не задирали Дойчей, мы больше не враги. Мне надо поговорить с Гансом, пусть люди будут настороже, но без ссор.

Общались мы в доме коменданта Штатенгартена Штефа, оказавшегося близким родичем Ганса. Уже в сумерках показалась пехота, ведомая Шрамом: теперь соотношение Русов и Дойчей было примерно одинаково. По поводу дружбы между королем Гансом и императором Максом Са в Штатенгартене объявили братание и всеобщую гулянку: горожане извлекли все свои запасы пива, местные женщины удостаивались внимания десятков мужчин, к большому сожалению их мужей и братьев. Но такова жизнь в военное время — когда в город входит армия, многие мужья начинают чесать головы на предмет роста рогов.

Богдан, Гуран и Шрам не выпускали меня из поля зрения — даже красивую девушку, присланную Штефом скрасить мою ночь, предварительно обыскали.

Утром проснулся с головной болью: пиво Дойчей не сильно отличалось по крепости от нашей ячменки. Вчера мы договорились с Гансом о взаимопомощи и обмене знаниями. Проклятые «христоверы», эти религиозные фанатики, затормозили весь прогресс в империи Русов, оставив мой народ в застое. У Дойчей развитие получилось куда лучше: развивались технологии — подзорные трубы, инструменты, орудия труда...

Спросонья не сразу разобрал, что голая девушка под одной шкурой со мной — не Ната. Проснувшаяся красивая и розовощекая девица довольно улыбалась, произнося непонятные мне слова. Подробности ночи с ней полностью вылетели из моей головы.

— Тебе пора идти,— показал на дверь. Вспомнив второе слово по-немецки, добавил: — Шнелле!

Испуганная девица выскочила из-под шкуры, явив на обозрение стройную гибкую фигуру. Нырнула в свое платье, она взялась за ручку двери. Мне стало ее жаль, женщинам в каменном веке редко достается человеческое отношение. Притянув девушку к себе, поцеловал ее и шутливо шлепнул по упругой попе:

— А теперь беги.

— Майн херц! — приложила девушка руку к груди и, кокетливо улыбнувшись, выскользнула наружу.

Богдан, дремавший снаружи комнаты, вскочил при моем появлении:

— Пусть позовут Ганса, нам пора домой.

Выйдя во двор под неусыпным оком двоих Русов, умылся из бадьи: в Штатенгартене вырыто несколько колодцев.

Завтрак с Гансом немного затянулся: мы договорились, что он пришлет сотню воинов в Мехик, а я ему в Регенсбург отправлю порядка двадцати мастеровых, чтобы овладели теми технологиями, с которыми у нас оставались проблемы.

— Макс Са, я твой...— Ганс запнулся, не находя нужного слова.

— Друг,— подсказал парню.

— Друг,— повторил Ганс, затем, просияв, добавил: — твой воин.

— Ганс, этот мир очень большой, нашим народам хватит места на тысячи лет. Мир всегда лучше войны.

Расставались мы тепло: Гансу ещё предстояло вернуться и решить вопрос с врагами в Регенсбурге, а у меня теперь оказались развязаны руки для войны с Никоном и его кодлой. Вместе со мной в Мехик шла сотня Дойчей — Ганс не стал надолго откладывать наш план, решив его реализовать сразу. На мои слова, что воины ему понадобятся, пока не решит вопросы с Регенсбургом, Ганс отмахнулся:

— Надо казнить Лейбница. В городе не больше сотни воинов, справлюсь.

В моей пехоте было несколько человек из числа пленных Дойчей, которым я дал свободу и выбор. Они стали главными переводчиками между Дойчами и Русами, но слово «хорошо», произносимое Дойчами как «карашо», усвоила уже вся сотня воинов Ганса, идущих с нами. Поручив Шраму приглядывать за новыми воинами, чтобы их не обижали, перевел всадников на рысь, чтобы быстрее прибыть в Мехик.

Обратный путь немного затянулся: спешить было некуда, да и растянулись мы на большое расстояние. Дважды встретились небольшие группы дикарей, исчезнувшие в густом подлеске при виде войска.

"Надо будет установить регулярное сообщение по маршруту Берлин-Мехик-Штатенгартен-Регенсбург",— крутилась в голове назойливая мысль. На первое время это может быть небольшие форпосты, по типу как я сделал в свое время между Макселем и Портбоу. За прошедшие полтора века форпосты превратились в крупные поселения, насчитывающие до сотни дворов. А со временем, может, получится овладеть технологией пара — тогда пароход и паровоз станут явью. «Губу закатай,— мерзко хихикнул внутренний голос,— паровоз и пароход он хочет сделать из говна и палок; ага, дендрофекальным способом».

— А вот и сделаю,— вслух возразил негоднику, приведя в замешательство Богдана.

— Что сделаешь, Макс Са?

— Это я не тебе; так, мысли вслух.

Не знаю, понял меня Богдан или нет, но держаться стал ближе, видимо решив, что я перегрелся после бурной ночи с местной красавицей.

После возвращения в Мехик решил отправить часть опытных воинов вместе с воинами Ганса в Берлин. Для защиты Мехика отныне достаточен небольшой гарнизон — угроза с севера прекратила свое существование. К моему удивлению, Гуран изъявил желание вернуться в Берлин. Разгадку подсказал Шрам — женщина Гурана решила вернуться к мужу, от которого уходила ради ветреного мальчишки. В общей сложности в Мехике оставался гарнизон из тридцати лучников, десяти арбалетчиков и четырех пушкарей. Подумав, решил оставить и десяток всадников для разведки. Вся остальная масса воинов, общим числом достигавшая почти пяти сотен, отправилась в Берлин под моим руководством.

С учетом воинов в самом Берлине моя армия достигла численности в тысячу человек. Не до конца ясной оставалась судьба Сан-Техе и Пансы. Ещё пару раз пробовал с ним связаться, но парень не отвечал. Но я интуитивно чувствовал, что Панса жив — мои ментальные посылы принимались живым существом, а не отражались от холодного трупа.

В Берлине нас встречали триумфально: посланные вперед гонцы сообщили о мирном договоре с новым королем Дойчей. У меня не было иллюзий насчет вечной дружбы и миролюбия между Русами и Дойчами. Даже братские народы зачастую развязывают кровопролитные войны, что уж говорить о непримиримых в моем старом мире врагах. Просто оставалось надеяться, что в ближайшие десятилетия удастся избежать войн, а со временем и надобность в них отпадет.

— Макс Са,— Терс, соскочив с лошади, бросился ко мне,— сам Главный Дух-Бог Тебе помогает. Теперь нам ничто не мешает разбить проклятых сатанистов и вернуть Максель.

— Не мешает, Терс, и мы их разобьем. Мне нужно несколько дней для анализа ситуации, потом и начнем. Поручи Васту, чтобы присмотрел за воинами короля Ганса, они тоже будут участвовать в бою, надо обучить их нашим командам. А потом,— я сделал паузу,— начнем войну за мое наследие.

«Война за наследие»,— словосочетание мне понравилось, оно отлично отражало суть происходящего. Я прибыл в этот мир растерянным, молодым и неопытным. Встретил Нел и ее братьев, совершил плавание на плоту, пока не основал Плаж. Потом Судьба дала мне неоценимых помощников — Тиландера и Лайтфута. Мы строили, учились воевать, научились бороздить моря, основали несколько крупных поселений. Я создал с помощью друзей целую империю, пусть и маленькую.

Мой сын Миха умер, умерла его мать Нел, не пережив смерти своего первенца. Мне ничего не известно о своих дочерях-близняшках. Остальные мои друзья и дети пропали, отправившись на мои поиски. По крайней мере именно так это значилось в рукописи Зика. Максель остался под управлением взбалмошной и стервозной Сед. А потом, за время моего отсутствия, всё пошло прахом: прогресс застопорился, власть в Макселе прибрали «христоверы». Всё, что есть сегодня в цивилизованном мире этого периода,— так или иначе моя заслуга, а значит, мое наследие. А за наследие надо бороться, его нельзя дарить никому, кроме своих потомков.

Весело насвистывая, я спешился у ворот крепости, передавая повод воину, выбежавшему навстречу. Чуть ли не бегом ворвался в дом, окликая свою жену:

— Ната, где ты, я вернулся!

— Макс Са,— выскочила из нашей спальни Зела — жена Илса,— Нате плохо!

Холодея от страха, ворвался в спальню: Ната полулежа на валике из шкуры медведя, негромко постанывала. Под ней расплывалось пятно. Увидев меня, жена простонала:

— Макс, я умираю!..

Одного взгляда хватило, чтобы оценить ситуацию:

— Дурочка ты моя, ты не умираешь, у тебя начались роды, воды отошли.

— Нет, я умираю,— снова простонала Ната,— у меня всё горит, словно ножом режут заживо.

— Это и есть схватки. А ты думала — рожать легко? Но тебе повезло,— чмокнул Нату в мокрый лоб,— у тебя муж — самый лучший доктор в этом мире.

Глава 8. Наследие

То, что я не самый лучший доктор, убедился практически сразу, едва начав осматривать Нату. Мне никак не удавалось определить предлежание плода: головой или тазом он будет рождаться. Подавив панику, сосредоточился на указаниях Зеле, поручив ей привести всех лекарей и повитух Берлина, попутно давая указания кипятить воду и приготовить чистые куски ткани.

Схватки у Наты пока ещё редкие и непродолжительные, но каждую она встречала криками. Раньше, когда через это проходили Нел и другие мои жёны, процесс родов был быстрый и практически безболезненный. По крайней мере, я не помню таких криков от своих прежних жен. В эпоху каменного века женщины не рассчитывали на чужую помощь, успешно справляясь сами. Но Ната — другая. Она — дитя изнеженного века, где естественный процесс родов считался анахронизмом.

Когда появилась первая повитуха, я готов был ее расцеловать от радости. Пожилая женщина сурового вида не церемонясь провела полный осмотр: мне едва удалось заставить ее предварительно вымыть руки. Закончив обследование, Азок,— так звали повитуху,— покачала головой:

— Плохо лежит ребенок.

После ее слов я уже отчетливо смог определить тазовое предлежание плода. С учетом анатомических особенностей хрупкой, даже инфантильной Наты, тазовое предлежание грозило осложнениями. Появился и первый местный лекарь, но Азок его отослала, заявив, что от него нет толка.

Второй повитухой оказалась молодая женщина приятной внешности по имени Мита. Повитухи явно недолюбливали друг друга, на несколько минут в комнате со стонущей Натой воцарился бедлам. Женщины были готовы вцепиться друг в друга, забыв о своей цели.

— Молчать! — после моего крика установилась тишина.

Даже Ната съежилась и перестала стонать.

— Решайте сами, кто из вас будет помогать моей жене, но помните — если у Наты или ребенка будут проблемы, я сожгу виновную на костре.

Я ожидал, что более умудренная Азок не испугается угрозы, но случилось наоборот: старуха ретировалась со словами, что Мита справится лучше.

— Справишься?

Карие глаза Миты смотрели уверенно, практически без страха.

— У меня бывали такие женщины, где ребенок лежал неправильно, я смогу ей помочь,— не совсем уверенно заявила молодая повитуха.

— Хорошо, но учти: она не такая здоровая, как остальные Русы. Справишься — не пожалеешь. Если понадобится помощь, я буду рядом.

Выйдя в соседнюю комнату, присел на пол и прислонился к стене. По-хорошему, у Наты были показания к кесаревому сечению, но мой немногочисленный медицинский инструментарий остался в Макселе. И второй фактор: я бы сделал кесарево посторонней женщине, но провести эту операцию на Нате в таких условиях просто не смог бы. Остальные мои познания в области акушерства являлись весьма поверхностными и основывались на четырех семестрах в институте. А с тех пор минуло больше ста семидесяти лет...

Нетерпение снедало. Впервые за последний час в комнате Наты царила тишина. Удивленный, заглянул в комнату и еле сдержал возглас удивления: Мита, приложив ухо к животу Наты, выслушивала сердцебиение плода. Это было так же удивительно, как если мой телохранитель Богдан начал бы рассуждать о черных дырах, квазарах и о теории струн.

— Что ты делаешь? — от удивления говорил шепотом.

— Слушаю стук ребенка,— невозмутимо ответила Мита, закончив аускультацию.

— Это я понял, но кто тебя этому научил?

— Никто, каждый человек имеет стук, если стук хороший — ребенок здоровый. Твой ребенок, Макс Са, хорошо стучит, будет здоровый сын,— впервые улыбнулась повитуха, показывая ровные и чистые зубы.

— Ты меня удивила,— признался повитухе. Ната даже перестала сильно стонать, вслушиваясь в наш разговор.— Ты либо гений, либо тобой движет что-то выше твоего понимания.

— Макс Са, ребенок появится нескоро. Наверное, только утром,— добавила Мита, выслушав мои слова без эмоций.

— Ната, ей можно доверять, теперь даже я верю, что всё будет хорошо. Просто слушай ее, я ненадолго отойду, всё будет хорошо.

Пригладив ее растрепанные волосы, поцеловал в лоб. Мне потребовалось выйти и развеяться, чтобы не слышать этих стонов и криков. Зела уже вскипятила целый чан воды и собрала ворох ткани. Выйдя во двор, подозвал Богдана:

— Поехали в порт, хочу немного поговорить с Сираком.

— Как Ната? — коротко осведомился Богдан, подзывая конюха.

— Будет нормально.

Не стал распространяться дальше на эту тему. В голове был предстоящий разговор с Сираком и Балтом — именно им предстояла главная роль в будущем сражении. Атаковать Максель по суше не получится — Рона преграждает путь, а после нашего рейда на Будилиху сатанисты везде расставят посты. С учетом того, что при форсировании реки мы будем под непрерывным обстрелом, захват плацдарма на противоположном берегу возможен только с большим количеством жертв.

Мне повезло: Сирак и Балт находились в порту, каждый на своем корабле. Берлин, кроме «Зерга» Балта, имел ещё одно судно «Муин» под капитанством Праса. Второй торговый корабль Берлина был уменьшенной копией «Зерга» и имел экипаж всего из восьми матросов.

Совещание с капитанами решил проводить на «Зерге», капитанская каюта на нем куда как просторнее. Когда все три капитана собрались вместе, изложил свой план: высадить десант из трех кораблей прямо в порту Макселя, чтобы оттуда развивать наступление. Сирак и Прас промолчали: первый не был знаком с Макселем, второй не имел достаточной смелости, чтобы возразить.

— Макс Са, такой план не годится,— волнуясь, что возражает мне, Балт даже стал заикаться.

— Почему ты так считаешь?

— Порт Макселя имеет стену, что ограждает его от города, там есть ворота и всегда стоит стража. Если стража на воротах успеет закрыть ворота, мы окажемся в ловушке: территория порта небольшая, а со стены нас могут обстреливать. Там ещё и пушки стоят,— напомнил Балт.

Его слова были верны — я вспомнил про стражу, что останавливала Арна и Мерса, когда мы покидали Максель. «Христоверы» не внедрили в жизнь города никаких новшеств, но одно сделали весьма удачно: изолировали порт так, что даже захватив его, в город надо было прорываться через высоченную каменную стену. Если стража закроет и удержит ворота, высадившийся десант окажется ниже и как на ладони. А пушки и стрелки со стены будут расстреливать моих воинов.

— Ты прав, Балт! Молодец, что высказал свое мнение. Оставим лобовую атаку на порт как запасной вариант. Сколько человек смогут взять на борт все три корабля вместе?

На этот вопрос ответить сразу никто не смог, но после некоторых споров капитаны сошлись на цифре в триста человек. Это мало; правда, и сами корабли небольшие. Один «Катти Сарк» Тиландера был крупнее всех троих и взял бы на борт более трех сотен, если потесниться. Больше сосредоточиться на плане атаки не получилось, мысли всё время возвращались к Нате и к ребенку.

Отложив окончательное решение этого вопроса, из порта отправился к мастеровому Мургу. Вопрос готовности ружей волновал меня сильно — «христоверы», на мой взгляд, являлись более опасным противником, нежели Дойчи. Мурга на месте не застал, он вместе с командиром Вастом отправился за город, чтобы испытать вновь изготовленные ружья.

— Проедемся за город, Богдан,— пришпорив жеребца, пустил его рысью.

Мне совсем необязательно было туда ехать именно сейчас, просто я подспудно боялся возвращаться в свою резиденцию. Слушать стоны и крики Наты оказалось куда труднее, чем можно было предположить.

Мурга с Вастом и ещё десятком стрелков нашел сразу за городом: установив самодельные мишени, парни тестировали новые ружья. Как ни старался Мург, ружья оказались громоздкими, массой не меньше пяти килограмм. Завидев меня и Богдана, стрелки прекратили стрельбу: сизое облачко от выстрелов медленно рассеивалось, относимое ветром на юг.

— Макс Са, ружья хорошие получились,— сияющий Мург ухватил жеребца за узду, пока я спешивался.

— Макс Са,— почтительно поклонился Васт и остальные стрелки.

— Как успехи? — поинтересовался у Васта.

— Ружья кривые,— мгновенно ответил командующий — к большому неудовольствию Мурга, пробурчавшего что-то насчет кривых рук.

— Дай мне ружье,— взяв в руки оружие, сразу почувствовал вес явно больше пяти килограммов.

Прицельно стрелять будет трудно — кончик ствола ходил ходуном. Трофейные немецкие ружья были заметно легче по весу. Заглянув в ствол, понял, в чем проблема: толщина стенок ствола достигала пяти миллиметров!

— Мург, стволы слишком толстые, надо делать их намного тоньше.

— Я пробовал, при выстреле железо не выдерживает,— пожаловался мастеровой.

— Значит, нужны добавки для усиления. На днях отправлю тебя в Регенсбург для обмена опытом. Подбери ещё десяток людей, у нас с Дойчами теперь дружба. Поучишься немного вместе со своими людьми, у них осталось много книг, по которым их мастеровые готовили ружья и пушки.

— А что делать с этими? — Васт как командир армии прежде всего интересовался оружием.

— Нужно подобрать сильных стрелков, тогда и результаты станут лучше. В любом случае, Мург, сейчас уже поздно делать новые стволы, просто не успеем. Сколько всего у нас ружей, не считая тех, что мы забрали у Дойчей?

— Двенадцать, Макс Са.

— Хорошо! Васт, подбери очень сильных стрелков с крепкими руками, пусть тренируются с утра до поздней ночи. У них всего несколько дней для того, чтобы научиться метко стрелять.

— Мы атакуем? — Глаза командира загорелись.

— Скоро, завтра будет Военный Совет, там всё обсудим.

Около получаса понаблюдав за стрельбой, выделил четверых крепышей с относительно неплохими результатами. Остальные стрелки явно не подходили, они просто палили вперед, даже не понимая принципов меткой стрельбы.

Когда мы вернулись, опускались сумерки. Во дворе меня встретил Илс, потащивший на задний двор: посаженный картофель дал ростки. Это удивило — мы посадили его в конце мая, когда, казалось, уже поздно.

— Илс, не забывай его поливать и смотри, чтобы козы, овцы или свиньи не съели. Если испортят наши ростки, шкуру с тебя спушу,— шутливо погрозил Дойче-Русу.

— Не съедят, я их сам съем,— отшутился Илс.

Дав ему ещё несколько советов относительно ухода за картофелем, вошел в дом, окунаясь в атмосферу стонов и криков. Зела, дежурившая у входа в спальню, метнула на меня встревоженный взгляд.

Мита ошиблась, когда прогнозировала рождение ребенка только на следующий день. Ната родила спустя час после моего возвращения: я уже подумывал смыться в ночь, когда услышал детский плач. Не веря своим ушам, ворвался в комнату жены: на животе Наты расположился комочек, судорожно ищущий губами сосок материнской груди.

— Наш сын,— улыбнулась Ната, встретившись со мной глазами.

Роды дались ей тяжело: молодая женщина насквозь промокла, глаза впали, лицо осунулось.

— Сын? — переспросил я не веря своим ушам и глазам, хотя принадлежность ребенка к мужскому полу была видна издалека.

— Сын! — повторила Ната.— Я хочу назвать его Иваном.— Она снова улыбнулась и даже рассмеялась — мальчик нашел губами сосок, впиваясь в него беззубым ртом.— Ведь Иван — это чисто русское имя, в детстве столько видела голографических сказаний про Ивана-царевича.

— Иван так Иван,— не стал спорить с ней,— как ты себя чувствуешь?

— Словно меня переехал звездолет,— настроение у Наты улучшалось.

Родив, она обрела былую уверенность.

— А ты знаешь, Макс, я не думала, что смогу. Я сама, моя мама и бабушка рождены в хомоинкубаторе. Только очень упертые фанатики рожали сами, не прибегая к услугам геноселектиков. Когда ты говорил, что у нас будет ребенок, и не один, я в глубине души смеялась над этими разговорами. Но это такое счастье — знать, что именно ты даешь жизнь маленькому человечку, а не сложная машина с оптимальным гидромикроклиматом.

Иван наелся и засопел: Мита даже не успела его обтереть, на коже мальчика остались следы крови. Повитуха аккуратно взяла мальчика на руки и протянула мне.

— Макс Са, это будет хороший воин, он руки сжимает.

Крошечные кулачки Ивана были крепко сжаты.

— Держи,— немного растерявшись, принял мальчика, словно он был из хрупкого стекла. Лежащий на моих руках Иван отрыгнул и улыбнулся, встретившись со мной взглядом.

— Узнал отца? — вопрос дурацкий, но ничего другого в голову не пришло.

Мальчик улыбнулся снова и обильно помочился, фонтанируя желтоватой струйкой. Сын улыбнулся снова, вызвав у меня в груди щемящее ощущение.

Это был момент истины — у меня были дети, я их любил, но только сейчас, держа в руках крошечное тельце, я понял, что такое быть отцом. Максель, Берлин, вся империя Русов отошла на второй план. То, что я всегда считал своим наследием, что создавал многие годы — не стоило улыбки моего младенца.

Я считал Максель своим наследием: эту смесь культуры диких народов, часть их быта, часть государственного устройства, что мне удалось создать. Но настоящее наследие было не в этом — оно лежало на моих руках, крошечное, беспомощное. Беспокойно ерзая, маленькая жизнь на моих руках вызывала у меня умиление одним своим видом. Что такое власть, города, империи, если настоящее наследие заключается в человеческой жизни, что появляется на свет благодаря тебе?..

Никогда раньше рождение детей не доставляло мне столько эмоций. Говорят, что зрелый мужчина больше ценит родившееся дитя, чем молодой отец. С учетом моего возраста у меня была пятая или шестая зрелость. Может, именно потому вид крошечного Ивана, вызывал столько положительных эмоций. Мальчик заерзал в моих руках, начиная хныкать.

— Ему надо есть,— решительно заявила Мита, забирая у меня сына.

Припав к Натиной груди, Иван зачмокал беззубым ртом.

— Зела,— позвал я жену Илса,— готовь еду на много гостей, будем отмечать рождение моего сына. Богдан, пошли воина за Терсом и Гураном, собери своих братьев и тех «смершевцов», кто сейчас в Берлине.

Илсу поручил сбегать в порт и позвать капитанов Сирака и Балта. Третий капитан, Прас, пока не входил в мой ближний круг. Пожалел, что отсутствуют Баск и Арн, находящиеся на задании в Макселе. От Баска пока не было вестей, он забрал с собой двух голубей из голубятни Ченка, чтобы отправить их ко мне с новостями. Прошло всего две недели, как они с Арном ушли в сторону Макселя: понадобится время, чтобы выйти на подполье, связаться с ними и получить серьезную и надежную информацию.

Пока Зела металась по дому, готовя еду, приглашенные гости начали прибывать. Узнав о причине планируемого застолья, Терс отослал в свой дворец своих двоих телохранителей, вернувшихся буквально через полчаса с повозкой полной еды и двумя бочками крепкой ячменки.

— Макс Са, эти две бочки хранились в подвале очень долго, я хотел их вытащить, когда вернем Максель, но у тебя родился сын, будущий правитель Русов. Это лучше, чем отбить Максель у сатанистов,— немного пафосно прокомментировал появление бочек Терс.

Гуран решил не отстать от старшего брата, преподнося в дар Ивану своего гнедого жеребца. Отпущенный нами у болот, когда мы возвращались из рейда, испортив пушки Дитриха, жеребец вернулся в Мехик через две недели, ведя с собой табун из остальных лошадей. Жеребца Гуран любил, зачастую оставаясь ночевать вместе с ним у его стойла. Младшему брату удалось превзойти старшего — подарку Гурана не было цены. Поблагодарив его за столь щедрый подарок, попросил оставить животное у себя, пока Иван немного не подрастет. Просияв, Гуран обещал заботиться о коне моего сына, крайне довольный сложившимся поворотом.

Столы накрыли во дворе крепости, чтобы не беспокоить криками мать и малыша. Два огромных костра, сложенных недалеко от пиршественного стола, давали отличное освещение. Застольные речи говорить Русы не умели, на свою голову сказал пару тостов. Языкастый Терс не мог наговориться, вскакивая каждый раз и прося слова для тоста. Ячменка из бочек оказалась отличной, пилась легко, в голову била кувалдой. Один за другим напившиеся гости сползали с табуретов, укладываясь спать рядом со столом.

Когда на востоке заалело небо, за столом остались только я, Богдан и Гуран, не особо налегавший на ячменку. Немногословный Богдан разлил последнюю ячменку по кубкам и, к моему удивлению, попросил слова.

— Макс Са, впервые увидев Тебя, я не поверил, что Ты — Великий Дух и Посланник Бога. Но само Небо благоволит Тебе, сам Господь оберегает Тебя. И именно Господь послал Тебе сына, чтобы всё то, что Ты сделал — не пропало. Пусть Иван, Твой наследник, продолжит дело своего отца и приведет наш народ к счастливой жизни. За Твоего наследника! — выдохнув, Богдан залпом выпил свой кубок.

— За наследство! — Гуран только пригубил свой кубок, страдальчески сморщив лицо.

— За Наследие,— немного перефразировав, повторил я за Лутовым, опрокидывая в глотку ядрёную ячменку.

Глава 9. Зов крови

Прошло больше двух недель с момента святотатства: еретик Макс Са перебил воинов в Будилихе и сжег город, оплот Веры. После информации от спасшихся в Будилихе святых отцов Никон категорически запретил покидать города и поселения, ожидая нападения армии еретика. В который раз дряхлеющий старец корил себя за малодушие и благородство, что не удушил в темном подвале смутьяна и его женщину. Захотелось ему на старости лет поиграть в благородство, пойдя навстречу просьбе еретика утопить его в море. Он всё знал, этот проклятый Макс Са, знал, что по дороге в порт на повозку нападут его сторонники. Возможно, даже специально дал себя поймать в деревне Крайней, чтобы разузнать про количество воинов в Будилихе и в самом Макселе. Теперь Никон в этом не сомневался, его старческий мозг не отдыхал ни днем, ни ночью, ища варианты быстрой и легкой победы над заклятым врагом.

Частичный разгром дикарей общины Сан-Техе — утешение слабое. На дикарей наткнулся большой отряд его церковной конницы, когда те предавались греху и чревоугодию неподалеку от дороги из Макселя в Будилиху. Женщины,— те самые, что были захвачены в Будилихе, а их опознали его всадники,— с радостью совокуплялись с этими полудикими животными-людьми. Именно их сладострастные крики и услышал Петро, командир конной сотни, решивший разузнать, что творится в чаще кустарников.

Со слов Петро, застигнутые врасплох дикие не сразу осознали опасность, продолжая предаваться греху. Церковная конница обрушилась на них, как гнев Господень: стоя перед Патриархом, Петро в деталях рассказал тогда про свою победу. Они не щадили даже женщин, этих будилихских блудниц, застигнутых на месте преступления. Но победа оказалась неполной: дикие исчезли в зарослях кустарника, оставив на злополучной поляне двенадцать трупов своих сородичей и унося своего убитого или тяжелораненого вождя. Кроме диких, на поляне осталось ещё десять мертвых женщин и семнадцать тел всадников из церковной сотни: даже застигнутые врасплох, Сан-Техе сражались с яростью зверя.

Тот случай укрепил Никона в мысли, что отряды Макса Са бродят в окрестностях городов, ожидая удобного случая для нападения. Все просьбы Синода и императора Тихона о необходимости атаковать Берлин Патриарх отметал не выслушивая. Находясь одной ногой в могиле, он страстно не желал окончить свои дни, стоя на коленях перед еретиком. А так и случится, едва армия уйдет в сторону Берлина.

Но дни проходили за днями, люди немного осмелели, стали покидать города, чтобы решать насущные проблемы.

Когда минуло более двух недель, а никто так и не видел воинов еретика, Никон прозрел. Он понял, что Макс его обманул; понял также, что Ченк раскрыт, а его письмо — подметное. В своем письме, что прислал его шпион, тот писал об армии Макса Са, находящейся в окрестностях Макселя. Но самой большой болью в сердце Патриарха горело понимание своей ошибки — попытки использовать Сан-Техе для убийства Макса.

Еретик со совей армией находился далеко, а вот дикие шастали близко. Со слов Петро, командира церковной сотни, следы диких уходили в юго-восточном направлении, в сторону их общины недалеко от Портбоу. Следовало за обман доверия вырезать этот языческий народ, что Никон и собирался сделать, дожидаясь прихода Петро.

Когда командир церковной сотни ушел, получив в распоряжение две сотни пехотинцев для расправы с Сан-Техе, Никон устало откинулся на подушки. Петро очень просил дать ему кавалерию, но Патриарх не хотел использовать лучших для расправы с дикими. Двух сотен пехотинцев хватит, чтобы разделаться с язычниками. Через пару дней с дикими будет покончено, а следом придет очередь и самого еретика. Его священники объявили о первом крестовом походе против нечисти, собирая под свои знамена верных людей. Правда, в последнее время в самом Макселе участились случаи неповиновения от черни — было несколько нападений на дома верных ему зажиточных людей. Дальше откладывать возмездие не имело смысла — каждый день число сторонников еретика множится, несмотря на все старания, слух с сожженной Будилихе не удалось пресечь.

Его второй шпион, остававшийся в Берлине нераскрытым, прислал весть, что нападения немцев не последовало. Это могло означать что угодно: от страха немецкого короля перед еретиком до желания просто игнорировать прежние договоренности. Его верный Гранит вскоре вернется — этот человек по своей ловкости и находчивости стоит любых трех лучших воинов. Гранит даст исчерпывающий ответ, а после того, как они покончат с Берлином, Никон подумает, как наказать своего союзника, не выполнившего свои обязательства.

Но Гранит не мог ему ничего рассказать, и Никон не знал, что он никогда больше не увидит этого прощелыгу. Гранит в этот момент висел вверх ногами на центральной площади Берлина: Макс Са всегда выполнял данные им угрозы.

* * *

С момента, как Санчо произнес «Макш», и «Катти Сарк» подняла якорь, готовясь к выходу из бухты, прошло около часа. Тиландер ежесекундно бросал взгляд в сторону прямоугольника молочного тумана, боясь не увидеть его. Гигантский осьминог, все эти дни практически загораживавший выход из бухты, лениво поплыл в сторону тумана.

— Поднять кливер! — скомандовал Тиландер, отмахиваясь от наседавших на него Мала, Бера и Лайтфута.

— Почему именно сейчас? Что случилось,— продолжал допытываться Лайтфут. Мал и Бер тоже не отставали, засыпая Германа вопросами.

— Я не знаю, но чувствую, что Санчо прав. Этот осьминог, плывущий в сторону тумана... да и сам сам туман... его не было все эти дни. Не знаю, как это объяснить, но у меня ощущение: за нами присматривают сверху, а указание передают через Санчо, его и спросите!

Тиландер в сердцах сплюнул за борт — как объяснить то, чего он не понимает сам? Но в одном он полностью уверен — Санчо обладает каким-то невероятным даром, не просто так его судьба оказалась связана с Максом. Да и сам русский,— Тиландер впервые подумал о национальности,— тоже непрост — все эти его природные явления в критические моменты. Продолжая крутить штурвал и направляя парусник в сторону квадрата тумана, Тиландер вспомнил про землетрясение, про солнечное затмение. Они происходили в тот момент, когда Макс нуждался в чуде — это само по себе уже подозрительно. А дождь в Макселе после продолжительной засухи? Небеса разверзлись сильнейшим ливнем после слов Макса к Русам, чтобы попросили Бога о дожде. Да после таких фактов даже самый неверующий станет убежденным апологетом Веры.

Герман почувствовал, как на его голове зашевелились волосы — а вдруг Макс и на самом деле имеет отношение к Высшим Силам?

Когда до тумана осталось меньше кабельтова, гигантский осьминог резко свернул в сторону — расположившись на поверхности океанской воды, существо словно провожало взглядом парусник. Пронзительный крик над головой заставил Тиландера задрать голову: высоко в небе кружили летающие твари-динозавры, не приближаясь к квадрату тумана.

— Всем приготовиться,— отдал команду Герман, когда выступающий бушприт парусника вплотную приблизился к туману.

Вновь, как и в первый раз, на корабль опустился вязкий туман: в двух метрах человека не было видно. Крепко сжимая штурвал в руках, Тиландер ждал, уверенный, что пара секунд, и «Катти Сарк» вынырнет из тумана. Но проходили секунды, даже пара десятков секунд — вокруг стояла непроглядная молочная мгла.

— Ха! — голос Санчо прокатился по кораблю, заставив Тиландера вздрогнуть.

Не успел он заглохнуть, как впереди посветлело, а через пару секунд парусник оказался в чистом море с удивительно свежим воздухом. Над головой сияло солнце, посылая живительные лучи. Проклятых летающих тварей, как и осьминога, не видно. Но море кишело рыбой — при прозрачности вод океана видимость идеальна. Огромные косяки рыб сновали совсем недалеко, свежий ветерок трепетал бороду и локоны Тиландера. Ещё до армии, он любил носить длинные, до плеч, волосы, за что отец его несколько раз порол ремнем.

— Герман, ты вообще сильно помолодел,— голос Лайтфута изменился: перед Германом стоял молодой парнишка, даже при их первой встрече во время войны за Гуадалканал Уильям выглядел старше. Помолодели все — растерянные лучники и матросы, скинувшие десяток лет, шарахались друг от друга. Единственными, кого не коснулись изменения, оказались Мал и Урр. Но больше всех, наверное, изменился Санчо — ушел его большой живот, а сам он выглядел лет на шестнадцать.

— Герман, что с нами происходит? — Голос Лайтфута сломался, он растерянно ощупывал себя руками, словно не веря, что это происходит на самом деле.

Тиландер и сам хотел бы знать, но ограничился коротким ответом:

— Нам дали вторую молодость. Если кого не устраивает — садитесь в лодку и плывите обратно в туман.

Желающих не нашлось: ветер надул паруса, и судно резво поплыло в восточном направлении. "Оба раза попутный ветер",— успел подумать Тиландер, как паруса безжизненно повисли. «Накаркал штиль»,— родилась вторая мысль: поверхность моря успокоилась и стала ровной, как стекло. Впрочем, штиль не затянулся — через пару часов с севера потянуло ветерком. Пользуясь боковым ветром, «Катти Сарк» давала около четырех узлов. Три дня скорость держалась на этом уровне под несильным северным ветром.

Утром четвертого дня корабль попал в шторм, относивший их к югу.

Два дня «Катти Сарк» трепал шторм, сорвавший стакселя с фок-мачты. Только тогда шторм прекратился, задул свежий ветер. Парусник с честью вынес выпавшее на его долю испытание, чего не скажешь о лучниках. Половина из них слегла с морской болезнью, а двоих смыло за борт....

Помолодевший Бер и Санчо казались ровесниками Мала, а Лайтфут вообще превратился в парнишку. Эта троица постоянно лазила по вантам и шкотам, выводя Тиландера из себя этими ребячествами.

Обратный путь казался длиннее: компас на корабле разбило во время шторма, Герману приходилось ориентироваться по солнцу и звездам. Но секстант, надежно спрятанный в рундуке в его каюте, остался цел.

И исходу четвертой недели во время солнечного дня Тиландер определил ориентировочные координаты. Как он и боялся, «Катти Сарк» снесло к югу.

— Нас отнесло к югу, чуть ли не до экватора,— констатировал капитан парусника, закончив вычисления.

— Что будем делать, менять курс? — Лайтфут впервые заговорил серьезно.

— Нет, я не смогу точно вычислить курс на Гибралтар. Дойдем до Африки и будем плыть на север — так мы не промахнемся мимо пролива.

Африканский берег показался спустя два дня: питьевая вода и продукты были на исходе, Тиландер принял решение пристать к берегу и пополнить запасы. На корабле царило оживление. Истосковавшиеся по суше люди мечтали ощутить под ногами твердую землю вместо ходившей ходуном палубы. Только Санчо остался недоволен решением сойти на берег, угрюмо смотря в сторону севера.

— Мы только наберем воды и убьем пару животных,— попробовал его успокоить Бер, перелезая через борт.

Увидев африканский берег, Бер почувствовал, как заколотилось его сердце. Это был зов крови, хотя этот факт сам Бер не осознавал. Но он отчетливо помнил желтоватый цвет земли и густую растительность, высокую, в человеческий рост, траву, что росла на его родной стоянки у Большого Озера. Растительность на земле, куда высадились Бер, Тиландер и остальные, сильно отличалась от привычной им по прежней жизни. Огромное количество птиц вспорхнуло с кустов по мере приближения людей. Чуть поодаль паслось стадо антилоп с изогнутыми рогами: животные оказались пугливыми и не подпустили людей, сорвавшись с места. Небольшая речушка несла свои воды к морю, одна ее сторона — пологая, и берег был истоптан следами животных.

Люди наслаждались, припав к чистой воде. Содержимое бочек на корабле приобрело затхлый вкус, пить было сущим наказанием.

— Набирайте воду,— приказал Тиландер, скидывая рубаху, чтобы искупаться.

Эта же мысль пришла в голову и одному из лучников, уже вошедшему в воду по пояс. Тиландер только собирался крикнуть, чтобы он не заходил глубоко, как воина утянуло под воду. С шумом, проворачиваясь вокруг своей оси, мелькнуло белое брюхо огромного крокодила, а вода окрасилась в красный цвет. Несчастный воин лишь единожды показался над водой, но всё равно был незамедлительно утянут на середину реки, откуда пару секунд всплывали пузыри.

— Уходим, не будем здесь задерживаться,— распорядился Тиландер, вспоминая байки из своего детства про опасную Африку.

Второй раз они пристали к берегу через двое суток: в этот раз им повезло. Стадо буйволов с широко расставленными рогами поймали врасплох, подкравшись с подветренной стороны. Четыре убитых буйвола разделали с максимальной скоростью, отгоняя назойливых и бесстрашных гиен. Даже несколько костров не отпугивали этих тварей, умудрявшихся отхватывать куски мяса прямо под носом у людей.

Гибралтар увидели издали: течение само несло «Катти Сарк» в Средиземное море.

Знакомые места команда парусника встретила восторженными криками. Санчо, весь атлантический переход проявлявший спокойствие, стал оживленным. То и дело подходя к Тиландеру, он напоминал: «Макш».

Следуя вдоль восточного побережья континента, Тиландер заметил пару поселений на берегу моря, коих не помнил прежде. Отнеся этот факт к своей невнимательности, продолжал путь, надеясь через несколько дней достигнуть Макселя. Даже с расстояния в пару километров Тиландер не мог не заметить, как разросся Портбоу за время его отсутствия. Спустя три часа, как Портбоу скрылся за кормой, Санчо подскочил к нему, крепко сжав его правую руку:

— Туда! — палец неандертальца показывал на безлюдный берег.

— Ты хочешь, чтобы мы высадились здесь? Но до Макселя ещё сутки ходу,— попробовал урезонить молодого гиганта Тиландер.

— Туда,— категорично повторил Санчо: Герман почувствовал, как под рукой неандертальца немеет его предплечье.

— Хорошо, Санчо, сейчас высадимся,— заверил он парня, меняя курс, одновременно отдавая команду убрать паруса с бизань и грот-мачт.

Подойти к берегу вплотную не удалось из-за большой осадки парусника: последние сто метров предстояло преодолеть на лодках. Высаживаться хотели все, но корабль нельзя было оставлять без охраны. На «Катти Сарк» остался старший помощник Тиландера Урс вместе с командой из двадцати матросов и десятком лучников. Вооруженные пулеметами Тиландер и Лайтфут вместе с Санчо, Бером и сыновьями Макса, плыли в первой шлюпке. Шлюпкам пришлось сделать три рейса, прежде чем весь корпус спасателей оказался на берегу.

— Теперь куда? — выхватив катану, Мал впервые нарушил молчание. Санчо уверенно пошел вперед, углубляясь в заросли.

Отряд двигался строго на запад. По дороге попалась накатанная телегами колея проселочной дороги, ведущая к одному из фортов, построенным Тиландером. Санчо не колеблясь пересек дорогу. Продолжая движение на запад, с каждым пройденным километров неандерталец ускорялся, словно боялся опоздать. Не отставая от него, практически рядом бежали Бер, Мал и Урр, сильно выросший за время путешествия. Тиландер и Лайтфут, с тяжелым пулеметом в руках, постепенно смешались к середине колонны.

— Куда летит этот идиот? — задыхаясь выдохнул Лайтфут, поудобнее перекладывая пулемет на плече.

— Ему виднее,— отрезал дальнейший разговор Тиландер, в душе проклинавший прыть неандертальца.

Этот безумный бег трусцой продолжался уже больше часа, пару раз Санчо останавливался и вслушивался. Получившие передышку люди валились на траву, стараясь отдышаться. По расчетам Тиландера, они отошли от побережья на десять километров. Если Санчо продолжит в том же темпе, люди просто не выдержат.

Но неандерталец не собирался их загонять до смерти, минут через пять после возобновления движения до слуха Тиландера, вновь перебравшегося в авангард, долетели крики людей. Санчо рванул, исчезая среди кустарников: секундой спустя Тиландер вместе с Бером и сыновьями Макса вылетел на открытое пространство в лесу. Первое, что бросилось в глаза,— около пяти десятков хижин, построенных из ветвей, накрытых высохшей травой. Посреди этих хижин шел бой: большая масса людей с почти белым цветом кожи теснила группу соплеменников Санчо, непрерывно осыпая их стрелами.

— Макш! — проревел Санчо, бросаясь в бой.

Дальше случилось то, что Тиландер не мог понятно объяснить сам себе. Неандертальцы, услышав крик Санчо, синхронно проревели «Макш!», переходя в наступление.

— Это не наши воины,— крикнул Бер, всмотревшись в лучников с белым цветом кожи,— у них другие луки и доспехи.

Лучники Русов прибывали один за другим, подпирая стоящих впереди. Тиландеру следовало принимать решение, но ему в этом помогли сами сражавшиеся с неандертальцами лучники: они перенесли обстрел на отряд американца. Решение было принято мгновенно:

— Лучники! По белым людям — огонь, не задевайте дикарей, они на нашей стороне,— успел предупредить Тиландер, наблюдая, как в сторону врага полетела добрая сотня стрел.

Глава 10. Тактика и стратегия

Празднование рождения моего сына Ивана затянулось на три дня: со всех окрестностей Берлинского хозяйства приходили люди, спеша выразить свое почтение. Простые крестьяне, мастеровые, воины, приближенные к власти — все считали своим долгом засвидетельствовать почтение в связи с рождением сына Великого Духа. Среди берлинцев пошли разговоры, что их город должен стать главным, так как именно здесь родился наследник империи Русов.

На четвертый день после рождения сына я решил созвать Военный Совет — пора было приниматься за Никона. Моя записка от имени Ченка и слухи про армию в окрестностях Макселя не могли долго дурачить и сдерживать «христоверов». Пройдет какое-то время, и они убедятся, что все это — дезинформация. Войну лучше вести на чужой территории, причем по собственному плану. Эта простая истина доказала свою эффективность за время развития человечества.

В этот раз Военный Совет проходил в расширенном составе: кроме Терса, Гурана, Васта и капитанов кораблей были приглашены сотники, командиры арбалетчиков и лучников, пушкарь Нарм, братья Лутовы и смершевцы. Любой из них мог подсказать идеальный план для предстоящего боя. Не навязывая своего мнения, попросил высказаться каждого, чтобы потом подвести итог. Первым слово полагалось дать Терсу как правителю Берлина. Потомок Пабло не дружил с тактикой и стратегией, его план заключался в обычной лобовой атаке после форсирования Роны. Старшего брата поддержал и Гуран, попросивший, чтобы ему дали возможность первым атаковать врага своей конницей.

Васт, командир всего воинства Берлина, тоже не отличился особой сообразительностью. Его план состоял в копировании захвата Будилихи: предлагал форсировать Рону выше по течению и обрушиться на Максель с запада.

Все три капитана — Сирак, Балт и Прас придерживались прямо противоположной стратегии. Будучи мореходами, они жаждали морского боя, предлагая выманить силы неприятеля для схватки в открытое море.

Все шесть сотников отказались озвучить свои предложения, сославшись, что с честью выполнят свой долг, выполняя указания Макс Са. Богдан с братьями настаивал на своем первоначальном предложении: высадка в порту Макселя с последующим штурмом города.

После того как все высказались, я сразу отмел некоторые предложения. План Гурана не подходил вообще — у нас отсутствовала возможность скрытно переправить конницу через Рону, таких лодок просто не было. Да и не обучены наши лошади находиться в утлых суденышках. Парусники могли взять животных на борт и перевезти на другую сторону, но пришлось бы делать несколько рейсов. С учетом наличия у «христоверов» своих кораблей любой такой рейд мог закончиться неудачно. От использования кавалерии пришлось отказаться. По-крайней мере, я не видел приемлемого варианта полноценного использования кавалерии. «Христоверы» будут находиться за стенами города, в таком случае эффективность от всадников ничтожно мала, даже если перевезти лошадей на кораблях.

Форсировать Рону, чтобы обрушиться на Максель с запада, тоже было рискованно. Люди Никона после взятия Будилихи должны предусмотреть такую возможность. Несколько отрядов кавалерии могут патрулировать реку на значительном расстоянии, а лодки в реке будут уязвимы для лучников сатанистов.

— Я вас всех выслушал. Предлагаемое вами могло бы помочь, если бы против нас сражались дикари. Но сатанисты — хитрый враг. Уверен, что все эти варианты они предусмотрели.— Я сделал паузу, оглядывая нахмуренные лица товарищей.

— Но даже сатанисты не могут предусмотреть всё: от Макселя до Портбоу почти двести километров побережья. Уверен, что Никону могла прийти в голову мысль о высадке десанта на побережье, но обезопасить такое расстояние его воины просто не в силах. Наш план заключается в следующем: основную часть воинов мы высадим южнее Макселя, место надо ещё определить. Небольшой отряд дойдет до общины Наима, лидера Истинно Верующих, и переправится на противоположный берег. Этот отряд возглавит Богдан, ему эти места знакомы. Таким образом, один крупный отряд у нас высадится южнее Макселя на побережье, второй — выше Будилихи. Но первый удар мы нанесем по порту Макселя — войдем в Рону и обстреляем корабли сатанистов и портовую охрану.

— Макс Са, Ты говорил, что охрана порта закроет ворота, и нас будут расстреливать пушки,— подал голос Богдан, пользуясь паузой.

— Правильно, говорил,— согласился с Лутовым,— но мы не пойдем на штурм стены, защищающей порт. Мы устроим перестрелку из пушек с кораблей, отвлекая на себя внимание врага. Это задача для Нарма, поэтому он присутствует на Совете. Наша цель в порту — создать шумиху, чтобы враг решил, будто порт — направление главного удара. В это время твой отряд, Богдан, должен скрытно добраться до западных ворот Макселя и попробовать захватить их. У западных ворот есть казармы, они очень укреплены. Если ты сможешь их захватить, ты просто должен держать там оборону. Если не удастся — отступишь по направлению к Будилихе, растворяясь в лесах. Ты понял?

— Не совсем,— честно признался гигант. Но меня удивил Гуран, раньше всех «прочитавший» мой план.

— Я понял, Макс Са! — вскочил с места парнишка.— Пока сатанисты будут оборонять порт и западные ворота, наш главный отряд нападет на город со стороны Портбоу.

— Всё правильно, Гуран. Командовать атакой на порт будет Терс,— я подчеркнуто выделил имя правителя Берлина,— но капитаны кораблей будут самостоятельно решать, когда им отступать, чтобы не дать поджечь свои корабли.

— Я понял, Макс Са,—почтительно наклонил голову потомок Пабло, довольный тем, что есть кому взять на себя ответственность.

Командир из Терса — никакой, но не поставить его во главе было неправильно — ему ещё впоследствии править Берлином.

— А что делать мне? — Гуран чуть не плакал: в двух отрядах уже назначены командиры, ясно, что командование ударным отрядом будет за мной.

— Ты вместе со мной будешь в третьем отряде, который высадится южнее Макселя. Или не хочешь сражаться рядом со мной? — поддел я парнишку, вспыхнувшего от радости.

— Конечно, хочу! — вскричал Гуран, снова вскакивая со своего места.

— Теперь определимся по составу отрядов,— продолжил я, убедившись, что общий план всем понятен.— Для отряда Богдана нужно наличие арбалетчиков — если он займет казармы, именно арбалетчики будут держать врага на расстоянии. Поэтому все арбалетчики поступают вместе со своим командиром в подчинение к Богдану.

Переведя дух, продолжил:

— Пушкари Нарма и часть лучников должны быть на кораблях — пушками будете обстреливать стену, а лучники займутся командами кораблей. Если придется — поджигайте корабли, построим другие.

— Корабли обязательно поджигать? — может, их захватить? — предложил Балт, своим отношением к морским судам напомнивший мне Тиландера.

— Можете захватить, если уверены, только не рискуйте зря. Терс, помните: ваша задача — оттянуть на себя защитников города. У них должно сложиться мнение, что основные наши силы — на кораблях и что порт — главное направление удара.

Подождав, пока улягутся разговоры, связанные с возможным захватом кораблей, продолжил:

— Третий отряд, которым командуем мы с Гураном,— парнишка аж покраснел от удовольствия,— будет состоять из оставшихся лучников, стрелков с ружьями и копейщиков. У Макселя с южной стороны крепостная стена невысокая, а ворот в том направлении целых два. После того, как отряд Богдана и Терса отвлекут на себя силы сатанистов, мы ударим с юга и разделим город на две части. Половина отряда под командованием Гурана двинется к западным воротам на соединение с отрядом Богдана. Вторая часть — в сторону порта и ударит в спину защитникам стены в районе порта. Думаю, что после этого удара сатанисты не смогут сопротивляться, и мы устроим зачистку города.

Я умышленно не упомянул про Баска и Арна, находившихся в городе. Накануне Бакс прислал весть, что контакт с подпольем в городе найден, и почти сотня местных Русов ждет сигнала. Обратной связи с Баском у меня не было, хотя голуби имелись. Но голубь, отправленный мной, скорее всего полетит по привычному адресату — к Никону.

Задачу для Баска, Арна и подполья, определил ещё до внедрения своих диверсантов. Вместе с местными Русами Баску предстоял штурм и захват крепости Никона. Император Тихон меня мало беспокоил — реальным олицетворением власти «христоверов» являлся Патриарх. Отряду Баска предстояло дождаться начала штурма, и лишь потом проявить себя, атакуя крепость Патриарха. Предупредил я Баска и о Данке — чудовище, охранявшем Никона.

— Предупреждаю, что мы не убиваем тех, кто бросает оружие. Мы не трогаем детей и женщин. Мы не забираем у людей их вещи, еду. Доведи до каждого своего воина: тот, кто нарушит эти запреты, будет казнен. Наши враги — сатанисты. Большая часть жителей Макселя — обычные Русы, которым и так пришлось тяжело. Мы идем освобождать свой город, своих людей от захватчиков, подло присвоивших себе наше наследие, наше общее владение. После Макселя не составит труда очистить от сатанистов Портбоу и остальные поселения. Отряд Богдана сегодня после Совета выступит в дорогу, дойдет до общины Наима и подождет там сутки. Через двое суток, вечером, корабли сделают первый рейс с частью моего отряда и высадят его в укромной бухте. Балт и Прас наверняка знают такие безлюдные бухты. Потом корабли вернутся за оставшейся частью воинов, привезут остатки моего отряда и направятся к порту Макселя. Богдан, ты со своим отрядом переправишься через реку. А спустя сутки, как придешь к Наиму, скрытно подберешься к западным воротам Макселя и будешь ждать сигнала.

— Что будет сигналом, Макс Са? — не вытерпел гигант.

— Пушечные выстрелы! Только сразу не атакуй, подожди некоторое время, чтобы стражи у западных ворот стало меньше. Когда корабли атакуют порт, часть воинов Никон и его командиры отправят в порт, облегчая тебе задачу. А когда захватишь западные ворота и казармы, разожги большой огонь, бросай туда все, что дает черный дым. Это будет сигналом для нас с Гураном. Остальное я уже сказал — помните, что нападение с трех сторон должно произойти на раннее утро четвертого дня, считая с сегодняшнего. Если у вас нет вопросов, то на этом работа Совета закончена.

Вопросы собравшиеся не задали, но после того как начали расходиться люди, ко мне подошли капитаны трех наших кораблей.

— Макс Са,— первым заговорил Балт,— а если нам удастся захватить врага врасплох и овладеть стеной, что защищает порт? Может, нам атаковать дальше?

— Ни в коем случае! — категорически отрезал такую инициативу.— За стеной начинаются узкие улочки, вас впустят на них и расстреляют в упор. Я даже уверен, что вам могут отдать стену для заманивания в ловушку. Ваша задача — создавать видимость атаки в этом направлении. Не высаживайтесь с кораблей, вы должны быть готовы уйти в открытое море в любую секунду. Берегите наши суда — если мы их потеряем, мой отряд может оказаться отрезанным. Корабли — наше главное богатство!

Провожая членов Совета, вышел во двор. Терс уже сидел на лошади, но при виде меня спешился:

— Макс Са, я не подведу!

— Я знаю, Терс, но помни: корабли — наше главное оружие и богатство. Не рискуй ими. А теперь иди, у тебя наверняка много женщин, с которыми надо попрощаться,— похлопал покрасневшего правителя по плечу.— Но смотри — молчок! Ни слова им о предстоящем бое.

— Не скажу,— пообещал Терс: один из телохранителей услужливо подставил сцепленные руки. Терс по-прежнему не пользовался стременами. Сам телохранитель ловко вскочил на жеребца, бросив в мою сторону быстрый взгляд.

Где-то в глубине души его поведение вызвало беспокойство: ненайденный шпион Никона меня морально угнетал. "Того и гляди паранойя разовьется",— отмел подозрения, в конце концов — обычный воин-телохранитель, такому просто не под силу быть неуловимым шпионом.

Подождав, пока все разойдутся, ко мне подошел Богдан :

— Кто будет тебя охранять в мое отсутствие?

— Илс, Селид и ещё много кто. Ты береги братьев, каждый из них стоит трех любых воинов, хватит нам смерти Будимира. Ступай! Вижу, что командиру арбалетчиков не терпится в поход,— крепко обнявшись, отпустил Богдана.

Мне самому нелегко далось такое решение, но для диверсионного захвата западных ворот, подходили только Богдан и его братья. Это были места их постоянного обитания, именно в этих окрестностях они жили три года после ухода из Макселя.

У меня в запасе оставалось ещё двое суток, прежде чем ударный отряд под моим началом выйдет в дорогу. Но больше суток нам придется просидеть в лесной чаще на берегу, дожидаясь второй партии десанта. Наши три корабля не могли взять на борт весь ударный отряд, включавший почти пять сотен воинов разных категорий. Стоял ещё один вопрос, беспокоивший меня больше всего: сколько у Никона винтовок Мосина и где именно будут его стрелки. "Разберусь на месте",— отмахнулся от тревожной мысли, направляясь в комнату к Нате, где она уединилась с новорожденным сыном. У меня есть двое суток, и их я проведу в кругу семьи, играя со своим наследником — с наследием всей империи Русов.

* * *

Никон посмотрел на сына Синода, перевел взгляд на императора Тихона: только они двое позволили себе усомниться в информации, полученной от шпиона. Тот сообщал, что готовится наступление, и в Берлине у еретика состоялся Военный Совет. Подробностей не было и не могло быть — это Ченк пользовался доверием Терса, но, судя по всему (а шпион тоже писал о пропаже Ченка), этот шпион раскрыт. В письме, полученном из Берлина, подробностей не значилось, но точно обозначено время — до наступления врага оставалось ровно двое суток.

Остальные присутствующие молчали: Петро, командир церковной гвардии, Симен — отвечающий за охрану порта и командующий всеми войсками — Лазар.

— Они попробуют взять порт и пробиться в город,— уверенно заявил Синод, пользуясь правом говорить, будучи его сыном. Симен был того же мнения, разделяя взгляды сына Патриарха. Лазар не столь категоричен: допуская атаку на порт, он не исключал вероятности форсирования Роны сразу в нескольких местах.

«Неужели они так слепы, что не понимают: единственная возможность атаковать Максель — с юга»,— думал Патриарх, оглядывая собравшихся в его комнате. Второй мыслью было понимание, что после его смерти «христоверы» практически обречены.

— Лазар,— Никон говорил тихо, но голос слышали все в абсолютной тишине.— Перебрось большую часть наших воинов южнее Макселя. Думаю, еретик высадит свою армию на кораблях где-то между Макселем и Портбоу. Возможно, он разделит свои силы — одна часть его людей предпримут ложное нападение, а вторая скрытно подойдет с юга. Я думаю,— Никон сделал паузу,— что ложное нападение будет на порт. Но мы его перехитрим — после небольшого боя оставьте стену и отступайте в город.

— Отец, зачем? — вскричал Синод.— Ты хочешь впустить вероотступника с его язычниками в священный город?!

— Помолчи, если такой глупый,— осадил сына Патриарх, продолжая разговор с Лазарем.

— Охрана порта отступит вглубь города до места, где заканчивается рыбацкий рынок. Там высокие стены. Засев на ними, лучники смогут перебить наступающих. С рынка выходит одна улица — заранее ее перекройте, чтобы враги оказались в ловушке.

— Понял, Святейшество,— встав, поклонился Лазар.

— Это не всё,— продолжил Никон, отпив воды,— я думаю, что основные силы высадятся на берег южнее старой деревни, но не слишком далеко от Макселя. Надо перебросить туда воинов, чтобы встретить еретика и его людей. Пусть стрелки с ружьями тоже будут среди них, три человека смогут натворить много бед.

— Они будут стрелять, не давая высадиться врагу? — спросил Синод, снедаемый нетерпением.

На этот раз Никон ответил спокойно:

— Нет, мы им дадим высадиться, а потом зажмем их на берегу, не давая углубиться в лес. Наши бойцы будут скрыты за деревьями, а воины еретика окажутся открыты для наших стрел и ружей.

— Святейшество, а как мы узнаем, где именно пристанут корабли к берегу? — впервые подал голос император Тихон.

— Это должна быть укромная бухта, скрытая от человеческих глаз и на расстоянии от одного до трех часов пешего ходу от города. Я бы сделал именно так на его месте,— Никон откинулся на подушки.— Нас больше, мы примерно знаем планы нашего врага, и на нашей стороне Бог. Осталось только выиграть. Уходите и возвращайтесь вместе с головой еретика! — Никон отпустил собравшихся.

Теперь оставалось только ждать — или через двое суток он будет смотреть, как проклятый Макс Са корчится в огне, или....

Что будет «или», Никон не хотел думать, заученно повторяя молитву и прося помощи у Бога.

Глава 11. В ожидании

Лучники Тиландера первым же залпом расстроили ряды нападавших. В обороне незнакомого противника образовалась брешь, куда ворвался Санчо, поддержанный парой десятков своих соплеменников. Боясь, что лучники могут зацепить приемного сына Макса, Тиландер запретил стрельбу из луков, приказывая атаковать в рукопашную. Сотня воинов нового отряда переломила картину боя: противник стал отступать, стараясь не обращаться в паническое бегство. Командовал отрядом врага всадник, лупивший отступающих своим мечом, пытаясь восстановить боевой порядок.

Урр, проследив за взглядом Тиландера, бросил копье: всадника снесло с лошади. "Макс будет гордиться этим великаном",— мысленно одобрил бросок Тиландер. Оставшись без командира, неприятель обратился в паническое бегство. Когда убегающие воины и преследующие их неандертальцы скрылись в лесной чаще, Тиландер свистком дал команду остановиться Русам — они помогли, а дальше дикари сами разберутся. Предстояло ещё понять, против кого они сражались и почему Санчо так ринулся в бой.

Около десятка воинов его отряда получили ранения, в основном легкие. Один из воинов поймал стрелу правой стороной лица: выбив два зуба, та застряла в щеке. Сейчас над ним хлопотали товарищи, извлекая стрелу. Урр находился рядом, а вот Мала нигде не было видно.

— Чертов мальчишка! — в сердцах выругался Тиландер.— Никак не повзрослеет, намучается с ним Макс.

Разглядывая поверженных вражеских воинов, американец обратил внимание на доспехи и одежду. Кто бы ни был этот враг, а одежда была не из шкур — всё сделано из ткани. На ногах у воинов красовалось подобие сандалий с длинными кожаными тесьмами, что завязывались вокруг голени после двух оборотов. Да и доспехи выглядели иначе: сами щиты круглые и небольшие, а на теле — не кираса, а кольчуги, с нашитыми медными и железными пластинами.

— Герман, я такие не делал, даже не видел подобное. Кто эти люди и почему они выглядят намного светлее всех, кого мы раньше встречали? — поделился своими сомнениями Лайтфут, разглядывая поверженного противника.

— Я не знаю... Начиная с нашего отплытия на поиски Макса всё выглядит так, как будто за нас решают на небе. Подождем, когда вернется Санчо: видимо, он сможет дать ответы. Вместо того чтобы искать Макса или спешить в Максель, он заставил меня пристать к берегу, где ввязался в чужой бой. Причем вел весь отряд сюда, точно зная, что происходит в этом месте.

Но удивление Тиландера на этом не закончилось: когда шум битвы стал затихать и противник бежал — из скособоченных домиков стали появляться женщины и дети. Оба американца остолбенели, когда из пары домиков показались белые женщины, чьи длинные до пят платья напоминали одеяния сельских женщин из их времени. "Пленницы, белые приходили освободить похищенных женщин",— мелькнуло в голове Тиландера. Но женщины не спешили кидаться им на грудь, заливаясь слезами, как должны были поступить удерживаемые в неволе. Осторожно поглядывая в сторону Тиландера и его отряда, они пробирались между телами павших воинов, вглядываясь в погибших неандертальцев.

— Что они делают? — шепотом, словно боясь, что его услышат, спросил Лайтфут.

— Откуда я знаю, ищут кого-то,— огрызнулся Тиландер, смотря на поведение женщин.

Одна из женщин присела на корточки рядом с убитым неандертальцем и заплакала. Ещё одна остановилась в трех метрах от Тиландера и обратилась к нему на языке Русов, заставив американца удивиться:

— Кто ты?

— Меня зовут Герман,— растерянно ответил американец,— я из Макселя.

— А я раньше жила в Будилихе, мы все там жили, пока Сан-Техе не взяли город. Макс Са оставил нам жизнь, мы ушли вместе с Сан-Техе, но встретили отряд Русов. Смогла спастись только половина Сан-Техе и лишь небольшая часть женщин. И вот Русы снова пришли, чтобы добить оставшихся Сан-Техе.

Тиландеру на мгновение показалось, что он ослышался: Русы пришли добить дикарей, а он приказал напасть на своих соплеменников? Но главное было не в этом: в разговоре женщины прозвучало имя Макса.

— А где сам Макс Са? — он напряженно ждал ответа. Женщина пожала плечами:

— Кто знает где он... Он уходит на небо, потом возвращается. Его сжигают — но он не умирает. Говорили, что он выше дерева и седобородый старец, но выглядит совсем молодым.

Закончив, она подошла к плачущей женщине, положив ей руку на плечо:

— Не плачь, Мина, ты не останешься без мужчины.

Остолбеневший Тиландер пытался связать воедино всю информацию: среди вышедших из хижин бóльшая часть — женщины-неандертальцы, везде бегали детишки, подбирая и споря за оружие погибших воинов. Периодически какая-то из женщин находила своего родного, и поляну между хижинами оглашал очередной плач. Белых женщин Тиландер насчитал восемь, около двух десятков женщин были неандертальцы. "Маловато женщин",— мужчин-неандертальцев за время скоротечного боя Тиландер увидел не меньше пяти десятков.

— Отходим к краю леса, оружие держать наготове,— лучники, выполняя приказ, переместились к деревьям, росшим на краю просторной поляны.

Пользуясь затишьем, он приказал развести костры и перекусить: неизвестно, что ждет их по возвращению Санчо, куда рванет помолодевший приемный сын Макса Са. Из всего услышанного следовал вывод: Макс Са жив и находится в этом времени и месте.

Санчо вместе с группой неандертальцев и Малом вернулся лишь часа через три. Разгневанный Тиландер обрушился с упреками на обоих, но Санчо только улыбнулся в ответ, измазанный чужой кровью.

— Я искал отца,— удовлетворился парой слов Мал, пропуская мимо ушей угрозы и все упреки.

Тиландер вздохнул, собираясь обрушить на наглеца вторую волну упреков. Но Санчо схватил его за руку и потащил за собой со словами:

— Гера, Ха!

— Куда мы идем? — вместо ответа Санчо улыбнулся, на его лице была такая радость, что Тиландер перестал сомневаться.

В самом центре неандертальского поселения стояла большая хижина. Неандертальцы. Встреченные по пути скалили зубы, одобрительно хлопая по спине американца. "Это сон, сейчас я проснусь и буду на «Катти Сарк» по дороге в Максель",— Тиландер перестал удивляться происходящему — чего только во сне не увидишь.

У входа в хижину стояла охрана — двое громадных неандертальцев с дубинами в руках. При виде Санчо, они, поколебавшись, расступились.

Внутри было темно, но тело здорового воина, лежавшее на шкуре, Тиландер увидел. Рядом с воином сидела древняя старуха неандерталка, что-то монотонно бубня. В хижине стоял запах немытого тела и прогорклого масла.

— Мой,— гордо указал Санчо на лежащего воина.

— Что твой? — не понял Тиландер.

— Мой,— повторил Санчо, не обращая внимания на завывания старухи, он присел на корточки, прикладывая руку ко лбу лежащего. Старуха перестала причитать, отсаживаясь немного в сторону. Она подкинула пару веток в тлеющие угли: огонь вспыхнул, освещая исхудалое лицо молодого неандертальца.

— Санчо, что ты делаешь? — На вопрос Тиландера Санчо показал знáком, что нужна тишина.

Откуда-то из глубины его грудной клетки родился непонятный звук, от которого на голове у Тиландера стали шевелиться волосы. Лишь огромным усилием воли он подавил в себе желание выскочить из хижины — низкий звук вызывал необъяснимое чувство страха. Похоже, не у него одного, потому что старуха опрометью метнулась к выходу. Тембр голоса Санчо повышался, чувство страха пропало так же внезапно, как появилось. У Тиландера возникло желание закрыть глаза — перед ним проносились картины: распускающиеся почки деревьев, рождающиеся детеныши хищных зверей и травоядных. Голос Санчо теперь звучал иначе: от него веяло теплотой.

Еле слышный стон парня заставил американца вздрогнуть, а Санчо — прервать свое странное песнопение.

— Ха,— удовлетворенно заметил он, поднимаясь на ноги.

Его повело и, не подхвати Тиландер неандертальца, Санчо грохнулся бы на землю. Напрягая все силы, он вытащил парня наружу, поразившись бледности и синим кругам под глазами Санчо. При их появлении старуха снова юркнула внутрь хижины. И выскочила обратно через пару секунд. Тиландер только успел посадить Санчо на землю, как выскочившая старуха завопила:

— Уа Ха!

Все неандертальцы, включая детей, ринулись в сторону хижины: со стороны опушки леса на крик тоже среагировали. Обнажив мечи, вперед выскочили Мал и Урр, Лайтфуит вскинул пулемет.

«Бойня, нам всем конец»,— промелькнуло в голове Тиландера. Он закрыл глаза, чтобы не видеть этой толпы, что успела собраться рядом с ними. На мгновение стало тихо. Открыв глаза, он увидел коленопреклоненных дикарей и застывших своих воинов, поспешивших на выручку.

Санчо пришел в себя: с усилием поднявшись на ноги, он сказал только свое знаменитое «Ха», как вся толпа неандертальцев взорвалась ответным «Ха». Четверо воинов нырнули внутрь хижины и вынесли оттуда тело огромного, но крайне худого парня. Глаза парня были открыты — при его виде дикари снова взорвались своим «Ха».

— Мой,— повторил Санчо, показывая пальцев на парня.

— Твой сын? — осенило Тиландера.

— Ха? — довольно взревел Санчо, на глазах становясь сильнее.

Он снова подошел к парню, которого положили прямо на землю. Тот был ещё слаб, но пытался поднять руку. Проигнорировав его попытку, Санчо повторно положил ему руку на лоб: установилась мертвая тишина. Всё повторилось: вначале низкое пение, вызывавшее непонятный страх, сменившееся на пение, дарующее умиротворение. В этот раз сеанс был короче, и сам Санчо сознание не терял. Он приподнял и посадил парня — дикари взвыли, их эмоции были так сильны, что у Тиландера заболела голова.

«Сумасшествие, надо отсюда выбираться»,— принял он решение.

Когда обессиленный Санчо присел рядом с ним, молодого парня подняли на руки и повели внутрь.

— Нам надо спасать Макса Са,— напомнил Тиландер. Устало вздохнув, Санчо взял его голову в ладони, видение было мимолетное — молодой Макс стоял на носу корабля, заполненного воинами.

— Макш, Ха,— констатировал Санчо, но последняя попытка его доконала: мягко повалившись на бок, приемный сына Макса захрапел во всю свою силу легких.

— Уильям, остаемся здесь, с Максом все в порядке. Будем ждать, пока Санчо проснется,— принял решение Тиландер. Подозвав к себе командира лучников, приказал быть настороже и не вступать в конфликт с неандертальцами.

Спал Санчо долго — пришлось его перенести во временную хижину из ветвей. Проснувшись на второй день утром, неандерталец съел столько, что даже местные дикари восхищенно цокали языками. Вчерашний труп,— парень, находившийся без сознания,— появился, опираясь на плечо пожилого неандертальца. Преклонив колено перед Санчо, парень произнес одну короткую фразу:

— Санш, Сан-Техе твой.

Довольно осклабившись, Санчо ответил своим фирменным «Ха». Тиландер открыл рот, чтобы уточнить у неандертальца, каким образом этот парень может быть его сынком, как Санчо вскочил на ноги. Его довольное лицо приняло свирепое выражение, обернувшись к американцу, Санчо устрашающе произнес:

— Макш, Га! — не успел Тиландер до конца осознать, что «Га» означает опасность, как Санчо с места рванул бегом в северном направлении, углубляясь в лес.

— За мной! — скомандовал американец, на ходу забрасывая пулемет на плечо.

Его догнал Лайтфут, так же не выпускавший из рук своего пулемета: оглянувшись, Тиландер увидел, что среди его лучников бегут и воины Сан-Техе. Поднажав, они приблизились к бегущему Санчо: теперь главное — не терять неандертальца из виду. То, что развязка близка, американец не сомневался — все чудеса, что случились с ними, должны были привести к главному: встрече с Максом.

* * *

Достигнув общины Искренне Верящих, Богдану пришлось выдержать штурм Наима, пожелавшего присоединиться к штурмовому отряду. Напрасно убеждал Лутов про опасность и долг старосты перед общиной: Наим остался непреклонен. Дошло до того, что староста отказался предоставить лодки, послав своих людей отогнать их на середину реки. Богдану не осталось другого варианта, кроме как согласиться.

— Хорошо, ты и твои люди идут с нами. Но помни, если не будешь слушать — не посмотрю, что мы на одной стороне,— угрюмо пригрозил он просиявшему старосте.

— Буду слушать, крестом клянусь,— поспешил его заверить Наим, оглашая берег реки звонким двойным свистом.

По его команде лодки приблизились к берегу. Переправа прошла без приключений: приближаясь к сожженной Будилихе, Богдан выслал разведку. Пепелище было пустым, если не считать компанию из трех нищих бродяг, поселившихся в подвале разрушенного собора. Оставив испуганных странников, отряд начал свой путь на юго-восток, в сторону Макселя.

Шли осторожно, прячась в кустарниках параллельно главной дороге. От Будилихи до Макселя миновали около десятка крестьянских хуторов: люди жили своей жизнью. Эти хутора по несколько домов ценности не представляли — Богдан обходил их по широкой дуге, чтобы не обнаружить своего присутствия. Всё получилось, как и рассчитал Макс Са, вспомнив про него, Богдан невольно улыбнулся в темноте, всматриваясь в очертания города перед собой.

Его отряд находился в густом кустарнике в трехстах метрах от западных ворот. Факелы, горевшие у ворот, давали четкий ориентир: до рассвета оставалось пара часов. С первыми лучами солнца планировалась атака на порт, а спустя час или два отряд Богдана обязан захватить ворота и казармы сразу за ними.

— Нападем на них сейчас,— прошептал ему в ухо Наим, горевший желанием убивать «христоверов».

— Нет, ждем сигнала,— отрезал Богдан, не вдаваясь в детали.

— А что будет сигналом? — Наим уже брызгал ему слюной в ухо.

— Услышишь,— отодвинулся Богдан. Его воины, предупрежденные о сигнале для начала атаки, прилегли, чтобы использовать оставшееся время для отдыха. С момента знакомства с Максом Са Богдан успел от преданности пройти путь до горячей любви к этому удивительному человеку. И он точно знал, что выполнит любую поставленную задачу, чтобы Макс Са получил то, что ему причитается — его наследие.

* * *

Капитан Сирак, отправляемый правителем Моско в Берлин по просьбе Макса Са, в самом начале не мог предполагать, что его нахождение в Берлине столь затянется. Торхеп в своем дворце очень подробно проинструктировал его перед поездкой. Сираку предстояло убедиться, что просьба о помощи действительно поступила от Великого Духа Макса Са, от которого шел род правителей Моско. Торхеп поставил перед ним задачу — если встанет угроза жизни Великого Духа, привезти последнего в Моско. Но ситуация складывалась таким образом, что сам Великий Дух всего раз побывал на его корабле, предпочитая битвы на земле. И с каждым днем положение Великого Духа только улучшалось — Сирак уже знал о мире, заключенном с врагами на севере. А присутствуя на Военном Совете, отчетливо понял, что и дни юного врага Макса Са сочтены.

Того, на что рассчитывал Торхеп — не случилось: Максу Са не требовалось спасаться. Наоборот, он постепенно прибирал к рукам свою империю, лишая Моско возможности заполучить Великого Духа. Сирак лишь однажды намекнул Великому Духу, что в Моско ему очень были бы рады.

— Обязательно приеду, как закончу с врагами,— таким был ответ Макса Са.

И, судя по последним событиям, такой визит мог вскоре состояться. Желание Торхепа можно было считать исполненным, пусть и не совсем так, как желал правитель.

Терс, правитель Берлина, выразил желание находиться на корабле Балта. "Не доверяет«,— мысленно ухмыльнулся Сирак, услышав слова Терса. Он даже посочувствовал Балту, которому приходится терпеть этого болтливого начальника, полную противоположность Торхепу. Сейчас все три корабля находились за мысом: отсюда до входа в реку не более десяти минут. На корабле Сирака были только его лучники — именно им предстояло поджечь вражеские неуклюжие суда.

На «Зерге» Балта началось движение, бесшумно пополз вверх парус.

— Поднять якорь, поставить паруса! — скомандовал Сирак: час атаки настал.

Третий корабль, под командованием Праса, шел в кильватере «Бури». Входя в реку, Сираку пришлось частично убрать паруса, чтобы не обгонять «Зерг». Почти бесшумно все три судна приблизились к порту, вырисовывавшемуся темной громадой. «Буря» ушла влево, ближе к двум темнеющим на рейде вражеским кораблям, давая возможность Прасу выйти вперед. На некоторое время корабли замедлили ход, останавливаясь в самом конце порта в ста метрах от крепостной стены. На «Зерге» расцвели яркие красные цветы одновременно с адским грохотом пушек: атака началась!

Глава 12. Воссоединение

Бухта для высадки основного отряда, которому предстояло атаковать Максель с юга, нашлась в двенадцати километрах от города. Это — уединенное место, где лес почти вплотную подступал к самой воде, закрывая обзор с моря. Такую дислокацию предложил Балт, знакомый с береговой линией.

Бухта — небольшая, не больше ста метров в ширину. Хорошая глубина позволила подойти к берегу довольно близко: высадившись на берег с почти тремя сотнями бойцов, смотрел, как корабли уходят в сторону Берлина. Капитанам предстояло сделать ещё один рейс — около двух сотен наших воинов в данный момент шли в сторону Максимена, чтобы уменьшить расстояние до встречи с кораблями. Даже при таком раскладе пройдет не меньше суток, прежде чем остаток моих воинов будет доставлен в бухту. До воссоединения со вторым отрядом запретил разжигать костры и покидать бухту, укрытую от посторонних глаз рельефом и густым лесом.

В паре километров западнее проходила дорога, связывающая Максель с Портбоу. Дважды до наших ушей доносилось отдаленное ржанье лошадей, напоминая о необходимости соблюдать тишину. Второй раз корабли пришли в полночь — до назначенного времени штурма Макселя оставалось всего несколько часов.

Строгой синхронизации действий не требовалось: атака на порт отвлечет внимание, позволив Богдану овладеть западными воротами. А уже в самый разгар боя на два фронта главный отряд под моим руководством, обрушится на Максель с юга. После прибытия второго десанта во главе с Гураном численность воинов достигали уже пяти сотен. Численность «христоверов» для меня оставалась тайной, но даже по самым скромным подсчетам их было где-то под тысячу.

Когда до рассвета оставался примерно час, дал команду выдвигаться. Колонной по три человека наш отряд потянулся вглубь леса подобно змее, чтобы выйти на дорогу Портбоу–Максель. За пару километров до бывшей деревни Александрова дорога уходила на подъем: это был холм, поросший редким кустарником, с протяженностью склона под пару сотен метров.

Первые вражеские стрелы полетели, когда голова колонны преодолела половину подъема: на фоне уже посветлевшего неба на гребне холма показались вражеские воины. Засада была организована грамотно, охватывая мое войско с севера и с запада. Мгновенно прикрывшись щитами, Русы начали отходить назад и восточнее в сторону побережья. Поток вражеских стрел не иссякал: расположившись сбоку с запада и на гребне холма, они заняли стратегическую позицию.

— Отступаем в сторону моря! — отдал команду Васту.

Идти вверх под сплошным градом стрел означало положить половину войска, ещё не достигнув вершины холма. Под защитой деревьев — после отступления — наши шансы уравнялись. Теперь «христоверы» оказывались как на ладони, едва покидали свои укрытия из-за кустов. На полчаса установилось временное затишье, во время которой лучники с обеих сторон тщательно выцеливали противника.

Солнце, находясь у нас за спиной, частично слепило врага, но прорисовывало наши фигуры на фоне деревьев. На простреливаемой позиции осталось лежать около трех десятков моих воинов, ставших жертвой искусной засады. Основные силы «христоверов» стали выстраиваться в боевой порядок на недосягаемом для лучников расстоянии. Мои ружья, возможно, могли достать врага на таком удалении, но я не хотел обнаруживать огнестрельное оружие раньше времени.

— Лучникам, арбалетчикам и стрелкам — приготовиться! Стрельбу открывать только по моей команде,— я вздрогнул от стрелы, впившейся в дерево рядом с моим лицом.

Сменив позицию за другим стволом, оглядел войско противника. Беглого взгляда хватило, чтобы понять: в численности мы проигрываем. Для меня оставалось загадкой — как «христоверы» узнали про наш план. Неужели шпион находился среди тех, кто был на Военном Совете? Но углубиться в размышления помешал рев противника: прикрывшись щитами, с запада на нас пошла стена воинов численностью не меньше восьми сотен. Это не считая отдельных лучников, что по-прежнему постреливали, выскакивая из-за кустов.

— Стрелкам — приготовиться! После залпа из ружей стреляют арбалетчики по передней шеренге врага. И лишь потом — лучники, на свое усмотрение.

Васт продублировал мой приказ: вражеские лучники не прекращали обстрела, пока плотно прикрытая щитами шеренга шла на нас. Я понял, почему «христоверы» выбрали именно это место для засады. Ширина лесного массива здесь — меньше пятидесяти метров: дальше был голый склон холма, оканчивающийся у воды высоким обрывом. Если им удастся вытеснить нас из-под защиты деревьев, наша песенка спета: нас прижмут к обрыву и скинут в море либо расстреляют с безопасного расстояния.

Когда до передней шеренги врага оставалось около пятидесяти метров, скомандовал:

— Стрелки, огонь! — выстрелы повалили всего около десятка воинов. Но более важным был психологический эффект: ряды противника смешались, нарушая целостность стены щитов.

— Арбалетчики, огонь! — Больше полусотни арбалетных болтов с жужжаньем унеслись в цель, вызывая крики и стоны раненых.

— Лучники — огонь! — и сразу: — Стрелки — огонь!

Навесная стрельба имеет свои преимущества: стрелы падают сверху и поражают незащищенные плечи, лица и грудь противника. Грянул второй залп из ружей, окутав деревья сизым дымком. Это был последний тактический успех — «христоверы» успели сблизиться до двадцати метров. Выставляя вперед копья, лавина двинулась на нас.

— Русы, вперед!— отдал я команду, бросая копье в стену врагов.

Вся эта армада противника вломилась в лесную чащу, нарушая свой строй. Это была их первая ошибка: первые ряды фаланги христоверов были вооружены щитами и длинными копьями. В лесной чаще, среди деревьев, их длинное оружие оказалось бесполезным: фалангисты стали легкой жертвой моих воинов. Рядом со мной, прикрывая меня с боков, отчаянно рубились Гуран и Мерс: стоны, крики, проклятия слышались со всех сторон. Я еле успел увернуться от удара меча, вражеский клинок застрял в молодом деревце: рубанув его по плечу, успел заметить, что под натиском врага мы отступили метров двадцать. Если нас вытеснят из лесной чащи, нам не продержаться против такого количества врагов. Послышалась ещё несколько разрозненных ружейных выстрелов, но картины боя они не изменили.

Надо отдать должное «христоверам» — воинами они были отменными, сражались яростно, кидаясь вперед.

«Проигрываем»,— мелькнуло в голове: латный доспех выдержал колющий укол меча противника, успел резануть его по лицу своей катаной.

Бой длился всего несколько минут, но я уже чувствовал, как забивается от усталости правая рука. Перебросив катану в левую руку, заорал:

— Сомкнуть ряды!

Конец моей фразы потонул в пулеметной очереди, заставив екнуть сердце. Секунду спустя послышался звук работы второго пулемета, окончательно заставив меня смириться с неминуемым поражением. Мне в голову не приходила мысль, что у «христоверов» могут быть пулеметы. Творилось что-то странное: натиск врага ослабел, более того, часть вражеских воинов, бросая оружие, удирала вверх по склону в сторону Макселя.

— Вперед, Русы! — вместе с небольшой кучкой своих воинов вырвался вперед: с юго-запада на «христоверов» напал немногочисленный отряд, оттянув на себя значительные силы. Вновь послышались сразу две короткие пулеметные очереди, скосившие западный фланг неприятельского войска. Я почувствовал, как моя кожа покрывается мурашками, а волосы на голове зашевелились. Этого не могло быть, но среди сражающихся людей справа от меня, на расстоянии всего пятидесяти метров, я увидел его.

— Санчо!!!!!!! — Огромная фигура услышала мой крик посреди этого бедлама. То, что случилось дальше, трудно описать: гигант рванулся в мою сторону, прорываясь сквозь плотные ряды врага. И столь силен был этот порыв, что вражеские воины отлетали от него, словно сбитые шаром кегли.

— Макш!! — Это был мой Санчо, мой ненасытный неандерталец, мой ловелас каменного века. Ещё две пулеметные очереди заглушили концовку слов: между мной и Санчо оставалось около десяти метров, когда один из «христоверов» умудрился воткнуть ему меч прямо в живот.

— Макш,— простонал Санчо, останавливаясь в плотном кольце врагов. То, что случилось дальше, я практически не помню — с диким криком рванулся вперед, крутя катаной. В меня словно вселился бес, а само время замедлилось: я успевал увидеть неуклюжие попытки врагов нанести удар, успевая опередить их. Санчо медленно опустился на колено.

— Не умирай, Санчо! — моя катана вылетела из рук, встретившись с ударом меча вражеского воина. Нырнув под его рукой, схватил врага в объятия, бросая его через себя. Рванувшиеся за мной мои телохранители смогли создать вокруг меня кольцо защиты. Дальнейший бой для меня происходил словно вдалеке: я слышал крики, стоны, проклятия и плач.

— Санчо,— схватив голову парня, всматривался, пытаясь понять, это явь или у меня галлюцинации.

— Макш, все хорошо,— слабо улыбнулся неандерталец. Последние силы покинули его, он повалился, подминая меня под себя.

«Не умирай, не смей, я тебе запрещаю»,— сила ментального посыла ударила меня по голове с такой силой, что я даже выгнулся от боли, приподнимая лежащего на мне Санчо. А потом наступила тишина и абсолютная темнота.

* * *

Богдану пришлось удержать за шиворот Наима, рванувшего в сторону ворот с первыми выстрелами пушек.

— Ещё рано,— прошипел он в ухо старосте общины Искренне Верящих, не выпуская, рвущегося Наима.

Выстрелы услышала и стража ворот: замелькали светлячки факелов, до притаившихся в кустах Русов, донеслись приглушенные звуки встревоженной стражи. Выстрелы со стороны порта вначале были с большим интервалом, через определенный промежуток времени. Но уже через минут пять стрельба стала беспорядочной: охрана порта стала отвечать на выстрелы.

— Тихо, очень тихо, подбираемся ближе.— Богдан первым начал движение, шесть десятков воинов бесшумно ступали за своим командиром. Даже Наим проникся опасностью и ответственностью момента. Его длинные косички бороды зацепились за куст, но староста стоически вытерпел боль, пока один из воинов выдирал его косицы из колючих веток. Не доходя около семидесяти метров до ворот, Богдан остановился, практически распластавшись на земле: кустов больше не видно, только открытая чистая поляна. Теперь до его слуха долетали обрывки фраз — стражники у западных ворот смеялись, говоря про ловушку, куда угодят нападающие.

Выстрелы пушек становились чаще — похоже, все пушки порта уже вступили в дело. Богдан огляделся — распластавшись на земле, его воины ждали сигнала к атаке. Он хорошо знал западные ворота, обычно здесь бывало до десяти стражников. За них Богдан не переживал, опасность таилась в казарме, одной стороной примыкавшей прямо к крепостной стене у ворот. Внутри самой казармы Богдану бывать не приходилось, но это было мощное каменное здание длиной почти в сотню шагов. Он различил, как кто-то невидимый отдал команду, отправляя воинов в сторону порта. Выждав около десяти минут, Богдан вскочил на ноги и рванул в сторону ворот. Скрип петель подсказал, что они открываются, следовало не терять ни минуты.

Двое стражников, открывавших левую створку ворот, чтобы выпустить из города две груженые повозки, остолбенели, когда из темноты на них вылетела огромная фигура.

— Кто ты так… — остаток фразы стражник не успел произнести: огромный топор развалил его пополам почти до пояса.

Уставая от тяжелых доспехов, стража, обленившись от безделья, часто не надевала свою защиту на ночь. Второго стражника сразил Наим, обогнавший остальных воинов. Его кривой меч, формой похожий на серп, полоснул по горлу стражника, порождая две фонтанирующие струи теплой крови.

Крестьяне, сидевшие на повозках, соскочили с криками, убегая в темень узких улочек. Из открытой двери казармы на шум выскочили первые воины: на небольшом пятачке у ворот началась кровавая битва.

Богдан, размахивая своим огромным топором, с кровавым лицом при первых лучах занимающегося рассвета, больше походил на демона. Трое остальных Лутовых действовали не менее эффективно. Воины общины Искренне Верящих оказались толковыми бойцами — они метили в незащищенную шею противника, ловко перерезая горло своей жертве.

Часть воинов «христоверов» просто не успела проснуться и взять в руки оружие — спустя три минуты казарма была захвачена. Четырнадцать воинов противника сдались, ещё около двух десятков были убиты. Внутри казармы горели факелы, при свете которых было видно, что казарма рассчитана практически на сотню бойцов.

— Где остальные? — поигрывая топором, Богдан ждал ответа от зрелого мужчины, определив в нем старшего по званию.

— Ушли с командиром, чтобы помочь в порту,— пленник не стал отпираться и строить из себя героя.

— Всех связать, разберите ближайший дом и перегородите улицу,— после некоторого раздумья отдал Богдан приказ своим воинам.

— Мы разве не пойдем в город? — Наим высказал то, о чем думали все. Это было видно по ожиданию воинов.

— Нет, не пойдем! Макс Са сказал взять город и казармы и держать здесь оборону, чтобы ни один наш враг не мог выбраться из города. Так и будет, будем держать оборону! — повысил голос Богдан, увидев недовольство на лице воинов общины Искренне Верящих.

— Мои люди хотят крови и добычи,— Наим скорее констатировал факт, нежели возражал.

— Макс Са даст и то и другое,— коротко обрубил Богдан, повторяя свой приказ насчет разбора ближайшего каменного дома.

Его воины уже приступили к разбору, после второго приказа, к ним неохотно подключились и воины Наима. Перегородив узкую улицу, уходящую прямо на восток, Богдан получал хорошую позицию. К казармам и воротам вела ещё одна широкая улица, по которой обычно везли товары. Защищаться от нападения с одной стороны будет куда проще. Повозки, оставленные крестьянами, оказались набиты рыбой и сыром в бочках. Богдан не стал возражать, когда содержимое повозок стало добычей его отряда. Опустошив повозки, их сдвинули, блокируя проход по узкой улице. Освобожденных изнуренных кляч выпустили за ворота, чтобы не путались под ногами. Кровожадный Наим предлагал зарезать животных и устроить пиршество, но Богдан решил не торопить события.

Первые вражеские воины, поднятые по тревоге сбежавшими крестьянами, появились через минут десять. Это был небольшой отряд из десятка человек. Выскочив на площадку перед казармами, «христоверы» смело атаковали, чтобы пополнить собой ряды ранее убитых товарищей. В отряде Богдана обошлось без потерь, если не считать трех раненых воинов Наима. Теперь ему по приказу Макса Са только оставалось ждать, пока к нему не пробьется подкрепление.

* * *

Балт не был в восторге от нахождения на корабле самого правителя Терса: на судне он привык быть главным, чтобы никто не оспаривал его решения. Когда поднял якорь и поставил паруса, Терс уже час как облаченный в доспехи призывал его начать действовать.

Следом за «Зергом» с якоря снялась «Буря». За капитана Сирака Балт был спокоен — морской волк из Моско был опытным мореходом. Прас тоже надежен, одно время он был его первым помощником и прекрасно знал, что надо делать.

Нарм и его пушкари уже приготовили пушки к выстрелам. С разрешения Балта Нарм заблаговременно перетащил две пушки с левого борта на правый, чтобы стрелять залпом только с одного борта.

Миновав дельту реки, «Зерг» медленно поднимался по течению реки. Дул несильный северо-восточный ветер, позволявший преодолевать течение Роны. «Буря» отвалила влево, сближаясь с двумя кораблями на рейде,— у Сирака своя задача. Прас на своем «Круле» начал сокращать расстояние, его две пушки тоже внесут свою лепту в обстрел стены, отделяющей порт от города.

— Пора стрелять,— в третий раз повторил Терс.

— Сейчас начнем,— Балт подождал ещё секунд двадцать, после чего дал команду отдать якорь, разворачивая «Зерг» правым бортом к стене.

Становиться на якорь было рискованно, но Нарм уверил его, что при движущемся корабле попадать в нужное место пушкарям будет трудно. Дождавшись, когда натянется канат якоря и судно застынет, Балт тихо скомандовал:

— Пора!

Вспышки выстрелов осветили темные воды Роны, а оглушительный грохот заложил уши. Нарм и его пушкари успели сделать по три залпа, прежде чем со стены в ответ рявкнула первая пушка. Прошло около пяти минут, когда со стены стали отвечать пять пушек. С небольшим отставанием от выстрелов «Зерга» сбоку стреляли пушки «Крула», на который пришлось первое вражеское попадание. Но и выстрелы в стену достигли своей цели — часть стены обвалилась ровно над воротами, увлекая вниз две пушки врага. Когда окончательно рассвело, немногочисленная охрана порта была мертва, один вражеский корабль горел, а второй уводила вниз по течению трофейная команда матросов с «Бури». Запас ядер и пороха на «Зерге» и «Круле» закончился: получив два попадания и потеряв убитым одного и ранеными — троих, Балт принял решение уходить.

Поставленная Максом Са задача была выполнена.

— Уходим в море! — громко объявил Терс с подсказки Балта: все-таки право принимать решение — это прерогатива правителя.

Глава 13. Титан

— Это просто потеря сознания, он скоро очнется, стой, говорю же тебе, лучше его не беспокоить!

— Уйди с дороги, или пройду через тебя,— ответил на попытку первого голоса второй, горячий, и очень мне знакомый.

— Мал, ты мне как сын, не говори глупые слова, дай ему самому очнуться,— первый голос был до боли знаком, я чуть не вскрикнул, узнав его,— голос Тиландера.

«Мал, Тиландер, ты бредишь, Макс,— ожил мой внутренний голос,— они умерли больше сотни лет назад». Возразить было нечем — я знал, что никто не живет полтора века. Тем не менее предпринял слабую попытку опровергнуть аргументы своего Эго:

«Но я видел Санчо, видел отчетливо, слышал его голос».

"Галлюцинации, тебя ударили по голове, вот и мерещится всякий бред. Может, ты идиотом станешь, будет смешно: император Русов — идиот",— внутренний голос измывался над моим сознанием.

— В последний раз говорю: отойди,— я узнал голос Мала: как чаще всего бывало, в его интонации сквозила плохо сдерживаемая ярость.

— А я отвечаю тебе — дай ему очнуться: Макс может не вынести такого удара, для него мы все давно мертвы,— американец отвечал спокойно и твердо. Пора было прекращать этот странный сон: я рванулся, пытаясь вырваться из оков Морфея. С моих губ слетел слабый стон, в ту же секунду по глазам ударил свет факела:

— Макс!

— Отец! — восклицания практически слились.

— Глазам больно,— прохрипел, прикрывая глаза.

Факел исчез из поля моего зрения — в темном небе были густо рассыпаны светлячки звезд. «Сейчас ночь? Я помню, что нас теснили враги, а потом я увидел Санчо. Так значит, все-таки это был сон?».

— Отец!..— сильные руки обвили мое тело, помогая сесть.

— Аккуратнее, Мал,— голос Тиландера звучал за моей спиной.

Запрокинув голову, увидел силуэт мужской фигуры, частично освещенной светом факела:

— Герман?

— Да, Макс! И твои сыновья — Мал и Урр.— На секунду установилась тишина: глаза выхватили человеческие фигуры, находившиеся в круге света. Обнимая меня за пояс, кто-то крепко прижимал меня к груди, подрагивая от рыданий.

— Отпусти меня,— приказал неизвестному: зрение возвращалось постепенно, расплывчатые фигуры становились угловатее и резче. Прямо передо мной сфокусировалось лицо моего сына Мала: именно таким я его и запомнил.

— Мал? — мой голос звучал неуверенно.

— Да, отец,— размазывая слезы по щекам, сын снова прижался ко мне. Мне неудобно сидеть в такой позе, задирая голову.

— Помоги мне встать.— Я был в шоке, до конца не понимая, вижу я сон или это реалистичная галлюцинация. Покачнувшись, обвел глазами группу людей, понимая, что нахожусь в плотном кольце знакомых лиц.

— Макс, только не волнуйся,— фигура Тиландера шагнула ко мне, порывисто обнимая.

— Сэр,— даже в моем галлюциногенном сне Лайтфут остался верен себе, называя меня сэром. Молодой воин огромного роста кинулся ко мне, поднимая меня в своих объятиях. Но это был не Санчо, неужели это...

— Твой второй сын, Урр,— улыбнулся в бороду американец.

— Такой огромный! Не меньше, чем Санчо. Жаль, что это сон, всё равно проснусь, а вас не будет.

— Это не сон, Макс, это реальность. Вот посмотри: это наши лучники, чуть дальше — копейщики. Принесите пару факелов, чтобы Великий Дух увидел вас всех,— распорядился Тиландер.

Несколько выхваченных факелов сразу осветили поляну: сон не мог передавать запахи тел, шума листвы на деревьях.

— Но как, Герман, как такое может быть? Вы уплыли на мои поиски около ста пятидесяти лет назад. И где Санчо, если это не сон. Жрет или опять с женщиной где-то валяется. И почему нет Бера? Он жив?

— Санчо очень серьезно ранен, Бер рядом с ним. Нам надо поговорить, Макс, я должен тебе кое-что рассказать. Мы сами в шоке от того, что узнали от твоих людей, даже не верится, что прошло сто пятьдесят лет, как ты улетел, а мы, спустя время, отправились на твои поиски. Но сначала немного поешь — ты был без сознания с утра, а скоро новый рассвет. И ещё: в бухту в паре километров отсюда, пришли три корабля. Мы даже немного успели пострелять друг в друга, пока твои воины не остановили нас. Они говорят, что выполнили твое поручение.

С последними словами Тиландера моя голова окончательно прояснилась: план нападения на Максель и отряд Богдана, оставшийся в городе без помощи. Пелена упала с моих глаз: пока я почти сутки валялся без сознания, Богдан оказался оставлен на волю судьбы.

— Где капитаны судов? Сколько с тобой человек, Герман? Срочно позови всех командиров моего войска — надо спешить на помощь другу. И где Санчо, мне надо его увидеть, прежде чем мы начнем.

Вокруг меня забегали люди — Терс и капитаны, как и мои командиры, все были на месте. Проигнорировав их, направился в сторону наспех сооруженной хижины из ветвей, где на шкуре лежал мой приемный сын-неандерталец.

— Макс Са,— ко мне метнулась черная молния: Бер! Выглядел он куда моложе, чем при моем отлете на звездолете.

— Бер, сынок, как я рад вас всех видеть. Что с Санчо?

— Рана в живот. Как упал, так не приходил в себя!

Пощупал пульс: сердце билось ритмично, но присутствовала тахикардия. Дыхание Сачно было ровное, глубокое.

— Принеси факел, я осмотрю рану.

Зрелище, представшее перед моими глазами,— ужасное: колющая рана длиной около семи сантиметров. Верхние слои мышц и кожи зияли, внутрь доморощенные лекари затолкали жеваную траву с глиной, закрыв отверствие брюшной полости. Наружного кровотечения уже не было, но кто знает, что творится внутри брюшной полости? Я уже не раз для себя отмечал, как быстро прекращалось кровотечение у неандертальцев, оставалось надеяться, что нет повреждений внутренних органов, артерий и вен.

— Он выживет, Макс Са?

— Не знаю, Бер... Санчо — крепыш, но такие ранения очень опасны. Его нельзя трогать с места, я оставлю с тобой десяток воинов, с остальными пойду освобождать Максель — там, в городе, остались мои друзья.

Бер был любителем повоевать, но любовь к Санчо пересилила желание битвы:

— Хорошо, я не отойду от него.

Все еще пребывая в некоторой растерянности от появления моей "мертвой" команды, велел людям собраться.

На скоротечном импровизированном Военном Совете, кроме Гурана, Терса, моих сыновей, трех капитанов и Васта с сотниками, присутствовали Тиландер и Лайтфут. Коротко введя в курс дела обоих американцев о произошедших переменах за время их отсутствия, приказал выступать в сторону Макселя. Эффект неожиданности был упущен: разбитые остатки войска «христоверов» давно попали в город, и нападения с юга там ждут.

— Сколько патронов осталось у пулеметов?

— У меня — половина ленты, это больше сотни,— сразу ответил Тиландер.

У Лайтфута, стрелявшего длинными очередями, осталась только четверть ленты:

— Сорок два патрона,— грустно констатировал американец. Пересчитав свои припасы.

— Из пулеметов вести огонь только при крайней необходимости. Где сейчас «Катти Сарк»?

— В милях двадцати отсюда,— помедлив секунду, ответил Тиландер.

— Пошли несколько своих лучников с капитаном Балтом,— Балт вскочил при упоминании своего имени,— пусть перегонят корабль в бухту, где стоят остальные наши суда. У тебя есть на корабле толковый помощник?

— Есть,— коротко ответил Тиландер.

— Балт — хороший капитан, он поможет.— Закончив с этим вопросом, потребовал отчета у Васта по потерям — и нашим, и у противника, одновременно отдавая приказ строиться походной колонной.

Мал и Урр то и дело пытались украдкой дотронуться до меня, пытаясь убедиться, что я не пропал. Мне нравилось такое внимание со стороны сыновей, но сейчас отвечать на их попытки привлечь внимание времени не было. Помощь в лице отряда с «Катти Сарк» пришла очень вовремя: у нас убито тридцать два человека и ранено почти под сотню. Правда, большинство ранений были пустяковыми.

А вот враг, застигнутый врасплох ударом с тыла и попавший под огонь пулеметов, понес урон просто колоссальный. Одних убитых было больше полутора сотен, количество раненых, сумевших удрать, осталось неизвестным. Треть вражеского войска,— с предполагаемым количеством раненых,— точно выведена из строя. Но теперь они за стенами Макселя и будут обороняться, зная о наших возможностях.

— Выходим, в городе в окружении находится маленький отряд, нам надо успеть к ним на помощь, прежде чем их перебьют. Герман, иди рядом и рассказывай всё, что случилось с момента моего отлета.

Стало светать, когда мы, выйдя на дорогу между Макселем и Портбоу, пошли по следам бежавшей армии противника. Количество жертв среди «христоверов» увеличивалось с каждым километром: умершие от ран и умирающие встречались каждые несколько сотен метров. Отступающее войско даже не позаботилось, чтобы эвакуировать своих раненых, оставив их на произвол судьбы. Хрипящих и умирающих воинов врага добивали мои — молча, даже не спрашивая разрешения.

Пока мы шли быстрым шагом в сторону Макселя. Тиландер рассказывал, как внезапно заболел и зачах мой сын Миха. Как, не перенеся его смерти, через некоторое время скончалась Нел. Про Лию, чью судьбу он не смог установить, как ни старался. Рассказал и про перевозку Алолихеп и Максхепа на Родос: я мысленно одобрил поступок своей жены — она оказалась прозорливее всех, учуяв опасность от Сед. Чем больше рассказывал американец, тем больше я убеждался в том, что Сед отравила Миху и Нел.

— У Михи родился сын, он его назвал Германом в честь меня,— при этих словах Тиландер даже хохотнул.— Но ты же знаешь наших Русов: они меня зовут Гера, а твоего внука Германа сократили до имени Герм. После смерти Нел я решил, что твоей невестке и внуку до твоего возвращения будет безопаснее у Пабло, и поэтому перевез их в Берлин.

— Что? — я остановился как вкопанный. Это имя мне приходилось слышать — Терс назвал этим именем сына Пабло, своего деда.

— Я перевез Иоку и маленького Германа в Берлин, где их не могла достать Сед,— повторил Тиландер.

— Это я понял, а разве у Пабло не было сына?

— Нет, только две дочери. Он так обрадовался Герману, словно это его сын. А потом Санчо принес известие, что слышит твой зов о помощи, и я больше их не видел, потому что мы поплыли за тобой.

— Подожди, Герман, дадим людям минут десять для отдыха,— остановил я рассказчика, подзывая к себе Терса и Гурана. Теперь, после слов Тиландера, я отчетливо видел сходство обоих парней со своим дедом и прадедом, я уже запутался в количестве поколений.

— Ты звал, Макс Са? — с достоинством проговорил Терс, явно позируя для Тиландера — дескать, Он — Великий Дух, а вот для тебя, незнакомец, я — правитель Берлина.

— Терс, Гуран, вы упоминали имя своего деда Герма?

— Да,— хором подтвердили братья.

— Ваш дед — Герм, сын моего сына Михи, а вы — мои праправнуки.

На секунду оба брата ошалело смотрели на меня. Первым опомнился Гуран, радостно кидаясь мне в объятия. Не меньше обрадовался и Терс, с него слетело всё позерство перед Тиландером: теперь это был просто праправнук, искренне радующийся встрече.

— Я очень молил Главного Духа-Бога сделать меня твоим сыном,— не скрывая радости, восклицал Гуран, сияя, как начищенный самовар. Мал с Урром недоуменно смотрели на щенячью радость парня.

— Мал, Урр, подойдите сюда, это наследники вашего старшего брата Михи.

Оба моих сына довольно сдержанно отреагировали, в отличие от правнуков Михи, бросившихся обнимать братьев своего предка. За прошедшее время оба моих сына сильно изменились: Мал заматерел, в его глазах появился холодный и пренебрежительный оттенок, свойственный его матери. Урр сильно вытянулся, превратившись в рослого здоровяка. Ему осталось нарасти мышцами, чтобы окончательно превратиться в гиганта. Мал практически проигнорировал радостную реакцию Терса и Гурана, еле заметно кивнув головой. Урр, в силу своей молодости, смог даже немного проявить радость.

— Макс Са,— закончив с братьями своего предка, оба правнука Михи вернулись ко мне. Эмоции переполняли братьев, особенно Гурана, светившегося, как новогодняя елка.

— Поговорим после взятия Макселя, впереди у нас бой,— остудил пыл братьев, давая команду продолжать путь.

Максель появился через два часа пути: всю дорогу до южных ворот города, встречались следы отступавшей армии «христоверов». Попадались трупы, брошенные копья — отступление врага носило панический характер. Со стороны дороги из Портбоу Максель имел двое ворот, закрытые в настоящий момент. Увидев наше войско, стража на стенах метнулась в башенку: над городом поплыл набат, нагонявший страх и тоску.

— Васт, ты вместе со своими лучниками и арбалетчиками пойдешь вместе с Германом на выручку Богдану. Вам придется обойти город по южной стороне, чтобы выйти к западной стене и войти в город через западные ворота. Если Богдан удерживает ворота и казармы, то, соединившись с ним, пойдете в атаку в сторону крепости Никона. Ты знаешь, где она располагается?

Васт об этом не ведал, но знали несколько воинов из его отряда из числа Русов с Макселя. Отозвав в сторону Тиландера, объяснил задачу и ему: был риск, что Богдан может принять Тиландера и его бойцов за «христоверов». Приказал американцу не соваться вперед — пусть Васт будет впереди во избежание «дружественного огня».

Сводный отряд Тиландера и Васта пошел обратно в южном направлении, чтобы дезориентировать защитников города. Пробираться на выручку к Богдану им предстояло через леса, чтобы «христоверы» не могли понять их намерений.

— Отец, мы атакуем? — Мал горел желанием вступить в бой.

— Попробуем убедить их сдаться, чтобы избежать лишних потерь среди наших воинов. Пусть найдут ткань белого цвета, мы с тобой пойдем на переговоры.

— Уильям, мы с Малом попробуем убедить врага сдаться, прикрой нас огнем из пулемёта, если что-то пойдет не так.

— Хорошо, сэр,— по привычке козырнул Лайтфут, снимая с плеча оружие. Найдя пригорок, удобно прилег, направив ствол пулемета в сторону ворот.

— Я готов! — коротко доложил американец, разглядывая ворота через прицел. Небольшой кусок светло-серой ткани привязали к палке. Размахивая импровизированным флагом над головой, мы прошли около ста метров в сторону городских ворот, когда одна створка открылась, выпуская двух мужчин наружу. Одного я узнал практически сразу — это был Синод, сын Никона. Второй мужчина возрастом лет под сорок шел вразвалку, покачиваясь из стороны в сторону. Так обычно ходят люди, много времени проведшие на кораблях или в седле.

Мы встретились на расстоянии около двухсот шагов от городских ворот: Синод смотрел на нас ненавидящим взглядом.

— Вот мы и встретились, сынок Патриарха,— начал я разговор,— в прошлый раз я не успел с тобой нормально поговорить.

— Ты попадешь в ад, еретик! — мгновенно вспыхнул Синод.

— Возможно,— не стал спорить на теологические темы,— но прежде я отправлю туда тебя и твоих людей.

Синод хотел снова вякнуть, но я успел закрыть ему рот:

— Стой и слушай меня, щенок! Я пришел сюда не обмениваться угрозами, а сказать свои условия. Вы сдаетесь и складываете оружие — я пощажу всех, кто сдался, кроме тебя, твоего отца, самозванца-императора и членов его семьи.

— Ты умрешь! — не выдержал Синод, хватаясь за рукоятку меча.

Он не успел вытащить меч из ножен даже наполовину — стремительный рывок Мала, блеск клинка на солнце, и Синод грузно стал оседать на землю: меч вошел в живот по самую рукоять.

Второй мужчина, вышедший на переговоры, не сделал попытки выхватить оружие: он побледнел, но удержал свои руки на месте.

— Как тебя зовут, кто ты?

— Петро, я командир церковной охраны,— сглотнув, пробормотал мужчина.

— Я повторяю свои условия: либо вы сдаетесь, либо я не оставлю в живых никого, включая ваших женщин и детей.

— Я не могу ответить тебе,— пробормотал Петро, бросая взгляд на Мала, успевшего выдернуть свой меч и готового атаковать.

— Тогда возвращайся в город и передай мои слова тому, кто в состоянии принять решение. Долго ждать не буду. Мал, пропусти его,— бросил сыну, стоявшему наизготовку.

— Можно забрать Синода? — Петро наклонился, чтобы забрать убитого с собой.

— Нельзя,— резанул его холодным голосом,— эта собака недостойна, чтобы ее хоронили. Иди в город, я долго ждать не буду.

Пятясь, Петро отошел от нас метров на двадцать, лишь потом решив повернуться спиной.

— Мал, нельзя убивать парламентера, это недостойно воина,— пожурил сына, медленно возвращаясь к своему войску.

— Он схватился за меч,— в голосе сына сожаление отсутствовало.

— Можно было его обезоружить, это его унизило бы в глазах его воинов, смотревших с городских стен. Никогда не убивай врага на переговорах. Ещё раз ослушаешься меня — пожалеешь.

Разговор был окончен: остаток пути прошли молча. Оставалось надеяться, что командующие воинами в городе примут правильное решение и откроют ворота, иначе не избежать больших потерь среди моих людей. Высокие стены Макселя делали штурм крайне затруднительным даже несмотря на наличие у нас огнестрельного оружия. Передо мной лежал город основанный мной, пока еще враждебный, но нет задач неподвластных Титану - я возьму свое в любом случае.