Тишина после грома

Часть 1: Осень. Последний листопад. Глава 1. Гроза после новостей.

«Главное — чтобы они дышали. Всё остальное неважно».

25 июля. Понедельник.

В зале было темно. Абсолютная, плотная тишина, которая бывает только перед взрывом — в ней слышно, как стучит собственное сердце, и кажется, что этот стук разносится по всем пятидесяти пяти тысячам посадочных мест.

А потом удар.

Не звук, а физический толчок. Басовая партия ворвалась в лёгкие, заставив грудную клетку резонировать. Первая нота синтезатора, протяжная, как сигнал к пробуждению, и свет — нет, не просто свет, а луч, который прошил сцену насквозь, вырвав из темноты пять фигур, застывших в стартовой позиции.

Ёнджун вышел вперёд, в его глазах плясали отблески пиротехники. Он не смотрел в зал — он впитывал его, вдыхая всей грудью. И когда он начал петь, его голос слился с гулом толпы, которая пела его строки в разы громче.

Ынсо двигался словно по лезвию ножа. Каждое его движение было выверено до миллиметра, но в этой выверенности не было механичности — была магия. Он знал, что камера выхватывает его профиль именно в ту секунду, когда свет падает самым выигрышным образом, и дарил этому моменту себя — без остатка.

Джисон, стоя чуть поодаль, вдруг закрыл глаза на долю секунды. Ему не нужно было видеть зал, чтобы чувствовать его. Тысячи лайтстиков уже покачивались в такт, создавая приливную волну, которая накроет сцену ближе к финалу.

В припеве, когда басы стали почти невыносимыми, а биты били прямо в солнечное сплетение, Джунсо подпрыгнул, словно пытаясь дотянуться до софитов, до этой нереальной высоты, до каждого человека на самом верхнем ярусе. Он улыбался так, будто это был его первый концерт в жизни, и эта детская, искренняя радость разрывала шаблоны идеальной хореографии, делая её живой.

Дохён носился по сцене, как сгусток чистой энергии. Он подбегал к краю, наклонялся к первым рядам, и, хотя охрана инстинктивно делала шаг вперёд, он никогда не падал — он парил над этой любовью, подпитываясь ею.

Они сменяли песни, как краски в калейдоскопе. Были медленные моменты, когда зал замирал, держа над головами зажжённые лайтстики, превращая арену в звёздное небо. Были бешеные дэнс-брейки, когда казалось, что пульт звукорежиссёра сейчас расплавится от перегрузки.

К концу третьего часа они выложились по полной. Майки прилипали к телам, макияж давно растёкся, и вот, когда отзвучал последний аккорд предпоследней песни, когда тяжёлое дыхание пяти человек смешалось с гулом фанатов, Ёнджун посмотрел на остальных. В этом взгляде было всё: «Мы сделали это. Ещё один шаг. Давайте, ради них».

Они заняли свои места в центре сцены.

Звук был не просто громким, он был физическим. Гул пятидесяти пяти тысяч голосов, слившихся в одно биение, заставлял вибрировать пол под ногами и воздух в легких. Море светящихся лайтстиков колыхалось в такт последнему, мощному аккорду, превращая зал в Млечный Путь, упавший на землю.

Ёнджун стоял в центре, грудь тяжело вздымалась, пот стекал по вискам, смешиваясь с искрящимся макияжем. Он поднял микрофон, и голос, слегка хриплый от трёх часов предельной отдачи, вырвался в зал:

— Благодарю вас! Вы — лучшее, что есть в нашей жизни!

Рядом Ынсо, с лицом, застывшим в маске блаженного истощения, отдал свой финальный поклон — чёткий, отточенный, идеальный. Джунсо уже не сдерживал слёз, улыбаясь так широко, что казалось, его щёки сейчас лопнут. Он дурачился, пускал воздушные поцелуи. Джисон, словно эльф, поймавший волшебство, просто смотрел в эту сияющую тьму, впитывая её. Дохён искал глазами в первых рядах знакомые баннеры, махал, полный нерастраченной энергии.

И тут толпа взорвалась с новой силой. Сначала робко, а затем всё громче и мощнее, скандируя имя, ставшее для них всех путеводной звездой:

— V.O.I.D.! V.O.I.D.! V.O.I.D.!

Это имя вбивалось в ритм сердца, становилось его частью. Свет лайтстиков вспыхнул ярче, пульсируя в унисон со скандированием.

Парни выстроились в линию, держась за руки. Поклон. Ещё один. Третий. Зал ревел, не желая отпускать, скандируя имя группы даже сквозь музыку, что уже стихла.

— Спасибо за эту ночь! — прокричал Дохён. — Мы — ваша пустота, и вы наполняете нас смыслом! Берегите себя!

И они скрылись в темноте закулисья, а а имя V.O.I.D. ещё долго преследовал их, как отзвук уходящего шторма.

Они выстроились в линию, держась за руки. Поклон. Ещё один. Третий. Зал ревел, не желая отпускать, скандируя имя группы даже сквозь музыку, что уже стихла.

— Спасибо за эту ночь, V.A.L.U.E. навечно! — прокричал Дохён, и они скрылись в темноте закулисья, а рёв толпы ещё долго преследовал их, как отзвук уходящего шторма.

Тишина за тяжелой звуконепроницаемой дверью была оглушающей. Только их тяжелое дыхание, шаги по бетонному полу и далекий, приглушенный гул арены, словно воспоминание.

— Вау, — выдохнул Джунсо , вытирая ладонью щёки. — Это было... нереально.

— Ты плакал, как младенец, — усмехнулся Дохён, шутливо толкая его плечом.

— А ты прыгал, как кенгуру на кофеине, — парировал Джунсо.

— Всё прошло без ошибок, — констатировал Ынсо, уже анализируя в голове каждое движение. — Но в третьем треке я на долю секунды опоздал со входом...

— И только ты это заметил, — мягко остановил его Ёнджун, кладя руку ему на плечо. — Было идеально, ребята. Горжусь вами.

Они шли по длинному, слабо освещённому туннелю, мимо коробок с оборудованием и суетящихся техников. Адреналин медленно начинал спадать, уступая место приятной, сладкой усталости.

Их голоса эхом отражались от бетонных стен, переплетаясь с ритмичным цоканьем собственных шагов. Джунсо всё ещё улыбался, чувствуя, как на щеках подсыхают солёные дорожки от слёз. Дохён, всё ещё на взводе, продолжал мелко подпрыгивать на ходу, будто пружина внутри него никак не могла успокоиться.

Туннель сделал плавный поворот, и гул арены стих окончательно, сменившись гулом вентиляции. Стало прохладнее. Они миновали пост охраны, где знакомые ребята приветственно кивнули им, пропуская дальше, в святая святых — закулисье.

— Тридцать минут, — раздался голос менеджера, вынырнувшего из-за угла с планшетом в руках. — У вас тридцать минут, чтобы перевести дух и собраться. Нам еще долго ехать до отеля.

Ёнджун, как лидер, коротко кивнул, давая знак, что всё понял. Он чуть замедлил шаг, пропуская Ынсо вперёд. Тот всё ещё хмурил брови, прокручивая в голове злополучный трек, и Ёнджун легонько подтолкнул его в спину между лопаток, разгоняя мрачные мысли.

— Ынсо, тормози. Ты сейчас в стену въедешь, — фыркнул Джисон, обгоняя друга.

Перед ними, наконец, появилась знакомая дверь с именем их группы, напечатанным на белом листе бумаги, вставленном в пластиковый кармашек. Рядом уже стояли бутылки с водой и несколько пар запасных кроссовок.

Джунсо толкнул дверь первой.

В их гримёрке пахло пиццей, цветами от фанатов и сладковатым ароматом энергетических напитков. На столе стоял скромный ужин: боксы с пастой, нарезанные фрукты, кофе и чай.

Они молча, почти благоговейно, поглощали еду. Смех , ещё недавно громкий и задорный, теперь звучал тихо и устало, обрывками фраз и короткими выдохами. В гримёрке царила та особая атмосфера опустошения, которая наступает после мощного выхода со сцены, когда адреналин уходит, оставляя после себя приятную, тяжелую истому. Парни снимали с себя тяжёлые, мокрые от пота сценические костюмы и с наслаждением укутывались в мягкие халаты и толстовки с капюшонами.

— Нам надо будет найти ту пекарню, про которую писали, — сказал Джисон, разглядывая карту на телефоне, где уже горела метка нужного места.

— Сначала выспаться, — зевнул Ёнджун, упаковывая свой любимый микрофон в кейс. — Хоть двенадцать часов.

— Мечтатель, — фыркнул Ынсо, но беззлобно, скорее устало, продолжая аккуратно складывая разбросанные вещи в дорожную сумку.

В этот момент в комнату, громко топая, ворвался Дохён. Он эффектно, по-актёрски, простонал:

— Боже, мои ноги! — и тут же плюхнулся на диван, с облегчением задирая ноги на стоящий рядом пуфик. — Кажется, они решили меня покинуть. Вот прямо сейчас. Навсегда.

— Не драматизируй, — улыбнулся Ёнджун краешком губ, проходя к своему месту. Он щёлкнул выключателем, и лампочки вокруг зеркала зажглись, заливая его угол комнаты уютным, тёплым светом. Вслед за ним включил свой свет и Джунсо, молча усаживаясь напротив и принимаясь разбирать веером разложенные вещи.

Ынсо, не проронив ни слова, подошёл к столу, взял бутылку воды и жадно присосался к горлышку, сильно запрокинув голову. Кадык его нервно и быстро ходил ходуном, выдавая напряжение, которое он сдерживал весь вечер. Осушив бутылку почти наполовину, он наконец оторвался, шумно перевёл дух, и только тогда позволил уголкам губ дрогнуть в лёгком, почти незаметном намёке на улыбку. Первая за долгие часы.

— Ладно, — сказал он, ставя бутылку. — Может, и правда никто не заметил.

— Кроме тебя, — хором ответили ему Джунсо и Дохён, а затем переглянулись и рассмеялись. Смех получился немного уставшим, но лёгким.

— Дохён прав, — неожиданно подал голос Джунсо, не поднимая глаз от сумки. — Мои тоже грозились уйти в отставку. Но завтра в полдень на разминку, так что, пекарня подождёт.

— Эй! — возмутился Джисон, отрываясь от телефона. — Я уже маршрут проложил!

— Проложенный маршрут до подушки — вот что нам сейчас нужно, — парировал Ынсо, наконец улыбаясь чуть шире и устало проводя рукой по лицу, стирая остатки грима. — А булочки подождут до вечера.

Ёнджун откинулся на спинку своего кресла и посмотрел на своё отражение. На него смотрел уставший, но безумно довольный парень с чуть растрёпанными волосами. Он перевёл взгляд на отражения остальных: Джунсо, который уже тыкал в телефон, набирая сообщение маме, Дохён, растирающий затёкшие икры, Джинсон, все еще смотревший на карту в телефоне и Ынсо, задумчиво крутящий в руках пустую бутылку.

— Эй, — негромко позвал Ёнджун.

Все четверо подняли головы и посмотрели на него в зеркальной бесконечности.

— Спасибо вам. Правда. Это было круто.

Джинсон и Джунсо расплылся в тёплой улыбке. Дохён показал два пальца в знак победы. Ынсо просто кивнул, и в его глазах, наконец, исчезла аналитическая холодность, сменившись благодарностью.

Пол часа спустя они вышли через служебный выход на загрузочную площадку. Ночь была прохладной, пахло асфальтом и далёким городом. Две чёрных фургона с тонированными стеклами ждали их, моторы тихо работали. Несколько человек из службы безопасности, крупных, с серьёзными лицами, стояли неподалёку, переговариваясь по рации.

— Спасибо за сегодня, — кивнул Ёнджун старшему охраны.

— Без проблем. Быстро садитесь.

Дохён и Джисон направились к первой машине, болтая о чём-то своём. Джунсо и Ынсо , обсуждая аранжировки, шли к второй. Ёнджун задержался на секунду, обернувшись назад, на огни арены. Он улыбнулся про себя. Очередная страница в истории.

И в этот момент всё изменилось.

Из-за угла, из тени соседнего здания, вне поля зрения охраны, выехали два больших, грязных белых фургона без опознавательных знаков. Двери распахнулись мгновенно.

Из них высыпали люди. Не фанаты. Не папарацци. Мужчины в тёмной униформе без шевронов, в чёрных балаклавах. Движения — резкие, точные, отточенные до автоматизма. В руках — не фотоаппараты, а странные пистолеты с длинными стволами.

Первой мыслью Ёнджуна было: Съёмка? Розыгрыш?

— Эй! — закричал кто-то из охраны, но его голос был заглушён негромкими, сухими хлопками. Охранник грузно осел на землю. Это были не выстрелы. Это были шокеры или дротики с транквилизатором.

— Беги! — проревел Ынсо, инстинктивно отпрыгивая назад, но было поздно.

Мир превратился в хаос тихих действий. Дохён попытался броситься вперёд, но ему перегородил путь крупный мужчина и ударил чем-то в шею. Он сдавленно ахнул, и его тело обмякло. Джисон застыл на месте, глаза огромные от непонимания, пока к нему не подскочили двое. Джунсо вскрикнул, когда его схватили за руки и за ноги.

— Отстаньте от них! — закричал Ёнджун, бросаясь к Джунсо, но сильные руки схватили его сзади, не давая пошевельтися. Он почувствовал резкий укол в шею. Холодок пополз по венам.

Последнее, что он увидел перед тем, как сознание поплыло и потемнело, — это испуганное лицо Ынсо, которого заталкивали во второй фургон. И последнее, что он услышал — не крик, а приглушённый, металлический звук захлопывающейся двери фургона.

На загрузочной площадке остались лежать два охранника. Чёрные фургоны группы стояли с открытыми дверями. Там, внутри, всё ещё горел свет, лежали их личные вещи: наушники Ынсо а на сиденье, забытая бутылка воды Джунсо.

Белые фургоны исчезли в ночи так же быстро и бесшумно, как и появились. Быстро, эффективно, без лишнего шума.

На асфальте валялся один-единственный светящийся браслет с концерта, случайно выроненный кем-то из братьев. Он мигал в такт, который уже никто не слышал: слабо, настойчиво, как затухающее сердцебиение.

Тишина после грома была абсолютной.

28 октября. Пятница.

Утро было промозглым, не по-осеннему холодным. Сырой туман висел над землёй, приглушая краски. Даже пожухлая листва под ногами не хрустела, а вяло шуршала, размокшая. Она шла, укутавшись в свой старый бежевый тренч, воротник поднят. В руках — термос со слишком крепким кофе и ланч-бокс с тем, на что хватило сил вчера вечером: рис и омлет. Еда без вкуса.

Из динамиков соседнего магазина доносилась бодрая поп-песня. Вика невольно вздрогнула и ускорила шаг. Любая музыка сейчас была пощёчиной. Даже свой плейлист она выключила три месяца назад. В наушниках теперь — только подкасты о природе или полная тишина.

Она пересекла сквер — то самое место, где летом всегда играли дети и грелись на солнце пенсионеры. Теперь оно было пустынно. Скамейки мокрые, фонари горели тускло даже днём. Её взгляд упал на стену у остановки, где когда-то висел огромный, яркий рекламный постер мирового турне группы V.O.I.D.. Теперь там был лишь прямоугольник чуть чище облупившейся краски. Кто-то из муниципальных служб содрал его аккуратно, не оставив и намёка на то, что было. Стерли, как ластиком.

Её горло сжалось. Она отвернулась.

Новости обошли эту историю по всем кругам ада. Месяц истерии: «Кумир-группа пропала без вести!», «Следствие зашло в тупик!», «Появились свидетельства…». Потом — тишина. А через три месяца — короткое, чёрствое официальное заявление агентства, переданное по всем новостным лентам: «…при отсутствии каких-либо следов… с глубокой скорбью вынуждены предположить худшее…» Фактически, объявление о смерти. Без тел. Без надежды.

Для мира это была трагическая, но уже закрытая глава. Сенсация сменилась новой. Для Вики это было отключение солнца.

Она не была одержимой фанаткой. Она была… тихим сторонником. Их музыка звучала фоном в её студенчестве, в моменты радости и усталости. Их интервью, где они говорили о трудностях, упорстве, поддержке друг друга, стали для неё чем-то вроде личного мотивационного курса. Ёнджун с его мудростью, Ынсо с его упрямым стремлением к идеалу, Джунсо с его неиссякаемым светом, Джисон с его уходом в искусство, Дохён с его прямой энергией… Они были для неё далёкими, но настоящими друзьями. Их успех согревал её где-то в глубине души, как доказательство, что искренность и труд всё-таки побеждают.

А теперь их не было. Исчезли. Не просто перестали выпускать музыку. Их стёрли из реальности. И вместе с ними стёрли какую-то важную, светящуюся часть её собственного мира. Осталась только пустота, которую она носила в себе вот уже месяц с момента того заявления.

Работа. Она вошла в стеклянные двери офисного центра, пропуская других сотрудников. Лифт, пятый этаж. Открытый офис с мягким гудением компьютеров и приглушёнными разговорами.

— Вика, доброе утро! Как выходные? — коллега из соседнего отдела, жизнерадостная и не подозревающая.

— Всё нормально, спасибо, — ответила Вика голосом без интонаций, включив монитор. Её стандартная маска. «Всё нормально».

Её работа — графический дизайнер в небольшой фирме, занимающейся экологичными упаковками. Она всегда находила в этом смысл: создавать что-то простое, красивое, полезное. Сейчас это была просто последовательность действий: открыть файл, подобрать шрифт, выровнять слои. Руки работали на автомате. Мозг был где-то далеко. В воспоминаниях о том, как она впервые увидела их клип и почувствовала восторг. В полном молчании, которое наступило после новости.

Обед. Она не пошла в столовую с коллегами. Осталась за столом, разогревая свой безвкусный рис. На экране смартфона — случайно открывшаяся лента новостей. Памятная статья о «загадочном исчезновении». Она быстро пролистала её, но один абзац врезался в глаза: «…по последним данным, поисковые операции свёрнуты за отсутствием новых зацепок…»

Она отложила телефон и уставилась в окно. За стеклом ползла серая мгла. День за днём. Так и живёшь. Просыпаешься, идешь туда, где тихо и нет музыки, делаешь свою работу, возвращаешься в пустую квартиру, где даже включить телевизор страшно — вдруг опять напомнят. Ложишься спать. И снова.

Вечером она шла обратно той же дорогой. Туман сгущался. В сквере, на той самой пустой скамейке, кто-то оставил мятый бумажный стаканчик. Он качался на ветру, издавая тихий, скребущий звук.

Она остановилась и просто постояла минуту, глядя в туман. В груди была тяжесть, холодная и привычная, как этот октябрьский воздух.

Вот и всё, — подумала она без надрыва, с пугающим спокойствием. Так, наверное, и будет теперь. День за днём. Просто тишина.

Она вздохнула, поправила сумку на плече и пошла дальше, растворяясь в наступающих сумерках. Не зная, что через два дня, в этом же самом сквере, тишина разобьётся навсегда — не грохотом, а шёпотом из-под груды мокрых листьев.

30 октября. Воскресенье, поздний вечер.

Воскресенье тянулось бесконечно. Вика боролась с ним, как с тяжёлой дверью. Тишина в квартире давила на виски. Чтобы вырваться, она надела самый тёплый свитер, взяла книгу — старый, потрёпанный сборник научно-фантастических рассказов о полётах к дальним галактикам — и пошла в парк. Там, среди голых деревьев и шёпота ветра, одиночество казалось хоть немного естественным, а не квартирной тюрьмой.

Она сидела на своей обычной скамейке, той самой, с видом на пустую детскую площадку. Пыталась читать. Слова о космических кораблях и новых мирах проплывали перед глазами, не цепляясь за сознание. Её мысли снова и снова возвращались к пустоте. К идиотской, нелепой надежде, которую она уже месяц пыталась задавить в себе. «А вдруг они живы?» Следом — горький мысленный ответ: «Прекрати. Ты не в кино. Их нет.»

Книга перестала быть убежищем. Она захлопнула её, встала. Надо было двигаться. Холод пронизывал насквозь, но она пошла дальше, туда, где аллеи становились уже, фонари — реже, а следы цивилизации исчезали. Она почти не думала, куда идёт. Ноги несли сами, будто пытаясь физически уйти от тяжести внутри.

В дальнем углу парка, за зарослями бузины и поваленной оградой, начиналась промоина, спускавшаяся к заросшей канаве. Здесь пахло сырой землёй, гниющими листьями и тиной. И чем-то ещё... Сладковато-кислым, резким запахом, от которого на мгновение свело в носу.

Вика замедлила шаг. Сердце почему-то застучало тревожно, глухо, как барабан под землёй. Взгляд выхватил из полумрака неестественное пятно у подножия старой ивы. Не куча осеннего мусора, а что-то... спутанное, тёмное, с бледными вкраплениями.

Она сделала шаг вперёд. Ещё один. Морозный воздух обжёг лёгкие.

Это не были ветки.

Это были люди.

Они лежали вповалку, как сброшенный, никому не нужный хлам, засыпанные грудой сорванных кем-то веток и жухлой листвы — жалкой попыткой укрыться или спрятаться. Грязная, разорванная одежда висела на них лохмотьями. Кожа везде, где её было видно, была землисто-бледной, в синяках и ссадинах. Даже в сумерках она разглядела неестественные угловатости под тканью — возможно, переломы, не загипсованные должным образом.

Вика застыла, мозг отказывался складывать картинку в целое. А потом она увидела лицо.

Тот, кто лежал ближе всех, полуприкрыв других своим телом, повернул голову. Из-под спутанных, грязных волос блеснул знакомый, потухший, но всё равно узнаваемый взгляд. Глаза, в которых не осталось ничего, кроме животного страха и пустоты. На лице — густая щетина, синяки, но очертания...

Ёнджун.

Имя вырвалось в сознании с силой электрического разряда. Всё внутри перевернулось и рухнуло.

Это не могло быть. Это был кошмар, галлюцинация от усталости и горя. Но она видела, как его губы беззвучно шевельнулись. Как рядом, под грудой веток, пошевелилась ещё одна фигура — меньше ростом. Джунсо? На бледной, ввалившейся щеке мелькнула знакомая родинка.

Время остановилось, а потом рвануло вперёд с бешеной скоростью.

Вика не помнила, как подбежала. Её ноги подкосились, и она присела на корточки перед ними, руки тряслись.

— Ёнджун? — её собственный голос прозвучал чуждым и хриплым. — Это... ты?

Он лишь смотрел, не в силах понять, реальность это или нет. В его взгляде не было узнавания, только первобытный ужас. За ним Вика разглядела остальных. Ынсо, чьё лицо было искажено гримасой боли, а тело лежало в неестественной позе. Дохён, пытавшийся приподняться на локте, но тут же слабо оседающий назад. Джисон, закутанный в какой-то тряпичный лоскут, смотревший в небо пустыми глазами.

Их было пять. Все.

Мысли в голове Вики превратились в чёткий, холодный алгоритм действий, заглушив панику.

1. Не трогать. Нельзя двигать, вдруг переломы.

2. Тепло. Они замерзают.

3. Помощь. Немедленно.

Она сорвала с себя тренч и, стараясь быть максимально осторожной, накинула его поверх кучи веток, постаравшись накрыть их всех. Потом вытащила телефон. Пальцы скользили по экрану.

— Скорая, — произнесла она, и голос, к её удивлению, прозвучал твёрдо. — Парк «Дубовая роща», дальний угол у старой канавы. Пять мужчин. Множественные травмы, возможно переломы, переохлаждение, шок. Похоже, они... они пропали без вести три месяца назад. Да. Да. Я останусь на линии.

Пока диспетчер говорила, Вика опустилась на колени в мокрую листву. Она медленно, чтобы не испугать, протянула руку и накрыла ею ледяную, грязную руку Ёнджуна.

— Всё будет хорошо, — прошептала она, не зная, слышит ли он. — Я здесь. Вы в безопасности. Держитесь. Просто держитесь.

Он не отдернул руку. Его пальцы слабо дрогнули. И тогда, из глубины этой человеческой груды, послышался тихий, сдавленный звук. Плач. Не громкий, а такой, будто рыдало само это место — земля, ветки, промозглый октябрьский воздух.

Вика сжала его руку в своей и подняла глаза к темнеющему небу, где уже зажигались первые звёзды. Те самые, о полётах к которым она только что безуспешно читала. Они казались теперь бесконечно далёкими и бессмысленными.

Настоящая вселенная, страшная и живая, лежала здесь, у её ног, в куче мокрых листьев. И тишина, наконец, была разбита. Её место занял нарастающий вдали вой сирены.

Глава 2. Холодный свет больничных ламп.

30 октября. Воскресенье, поздний вечер. Парк «Дубовая роща», дальний угол у старой канавы.

Вой сирен, который нарастал из далекого гула города, ворвался в тишину парка, разрезая её на лоскуты. Сначала замигали синие огни сквозь голые ветви деревьев, потом из-за поворота вырвались две машины скорой помощи и полицейский внедорожник.

Мир вокруг Вики взорвался движением, светом и голосами.

— Где пострадавшие? — первым подбежал фельдшер, мужчина с резким, сосредоточенным лицом, таща за собой тяжёлый чемодан.

— Здесь, — голос Вики прозвучал тихо, но её рука, всё ещё сжимающая руку Ёнджуна, указывала на кучу веток.

Фельдшер бросил взгляд и на секунду замер. Его профессиональная маска дрогнула, сменившись шоком.

— Господи... — вырвалось у него. — Экипаж, ко мне! Все, срочно!

Парк стал местом, где чужое горе выгородило себе территорию. Врачи и фельдшера в оранжевых жилетах окружили парней, их движения были быстрыми, точными, почти хирургическими, но Вика смотрела им в глаза и не находила там надежды — лишь тень, отражение собственного ужаса. Аккуратно, используя щиты и плёнку, они начали убирать ветки, оценивая состояние пострадавших.

— Множественные открытые переломы, признаки обезвоживания и истощения!

— Пациент без сознания, пульс нитевидный, гипотермия!

— Осторожно, возможна травма позвоночника у этого!

Отрывистые, кричащие фразы летали по воздуху. Защёлкивались замки на носилках, разворачивались кислородные маски, блестели ампулы с лекарствами.

Вика отступила в тень, заворожённо наблюдая, как её тренч аккуратно снимают с Ёнджуна и укладывают его на жёсткие носилки. И тут всё пошло под откос.

Фельдшер, накладывавший датчики на грудь Джунсо, резко поднял голову:

— Асистолия! Остановка сердца!

Голос фельдшера прозвучал как выстрел. Время сплющилось в точку, звуки утонули в вате, и сквозь этот вакуум прорывался только нечеловеческий визг монитора, вычерчивающего ровную, бесконечную линию. Джунсо был бледен так, как не бывают бледны живые люди. Время остановилось вместе с его сердцем.

— Реанимация! Прошу всех отойти!

Врач вскочил на колени рядом с носилками, расстегнув Джунсо грязную рубашку.

— Разряд! — сухо щёлкнул аппарат. Тело Джунсо дёрнулось. Ничего.

— Продолжаем непрямой массаж! Адреналин!

...Время остановилось вместе с его сердцем.

Вика стиснула кулаки у рта так сильно, что костяшки побелели. Крик застрял в горле колючим комом, а перед глазами всё поплыло, затягиваясь мутной пеленой. Нет. Пожалуйста. Не сейчас. После всего, что мы пережили — не так.

Вика перестала дышать. Она смотрела, как раз за разом тело Джунсо выгибается от разрядов, и считала удары собственного сердца вместо его. Вторая попытка. Третья. Казалось, время растянулось в бесконечность, заполненную только противным визгом монитора и хриплыми командами врачей. И вдруг тишину разрезал писк — рваный, неуверенный, но такой долгожданный.

— Есть ритм! — крикнул врач, вытирая пот со лба. — Стабилен, но критичен. Срочно в реанимацию, в обход приёмного! Живо!

Джунсо, опутанный проводами, с маской на лице, первым исчез в недрах машины скорой.

К Вике подошла полицейская, женщина лет сорока с усталым, но внимательным взглядом.

— Вы их нашли? — её голос был спокойным, но в нём звенело напряжение.

Вика кивнула, не в силах отвести взгляд от того, как увозят Джунсо.

— Ваши данные. И что вы здесь делали?

Вика отвечала на автомате: имя, адрес, «прогулка в парке». Её слова были обрывисты, она ловила краем глаза, как увозят Ынсо, а — его тело было зафиксировано жёстким воротником, лицо искажено болью. У Ёнджуна, которого несли следующим, глаза были открыты, он смотрел в темноту над головой, не моргая.

— Вы знаете, что это за люди? — спросила полицейская, глядя на неё пристально.

— Да, но они меня нет, — прошептала Вика. — Они... они пропали три месяца назад во время своего турне. И спустя все это время их агентство сказали... сказали, что они мертвы.

Полицейская тяжело вздохнула, делая пометку.

— Вас попросят дать подробные показания позже. Сейчас... поезжайте в больницу. Вы нужны им.

Вика не помнила, как села в такси, которое вызвали полицейские. Она сидела на заднем сиденье, сжав в кулаках подол своего свитера. На коленях лежал её грязный, промокший тренч, от которого пахло сыростью и болью.

Машина тронулась, и Вика уткнулась взглядом в темное стекло, смотря на свое отражение. Где-то там, позади, в этой плывущей мимо реальности, остался крик, который она так и не смога издать — он теперь навсегда застрял в груди, тяжелым камнем.

Город проплывал за окном — безликий, чуждый. Огни рекламы, витрины, люди. Обычное воскресенье. Водитель что-то говорил, но голос его доносился словно из глубокого колодца. Вика кивала невпопад, сильнее сжимая промокшую ткань тренча. Ткань холодила под пальцами, но это было единственное, что возвращало её к реальности — этот холод, эта сырость, этот запах.

Больница возникла внезапно — белое здание с ярко освещённым крыльцом, у которого курили двое в форме. Такси остановилось. Вика не двигалась.

— Приехали, — сказал водитель, обернувшись. В его взгляде читалась смесь жалости и привычной усталости человека, который за смену видит всякое. — Вы сможете сами дойти?

Вика разжала пальцы, посмотрела на свои ладони — белые, с красными следами от впившейся ткани. Кивнула. Вышла.

Воздух на улице казался чище, но дышалось так же тяжело. Она сделала шаг к дверям, и они разъехались сами, впуская её в стерильный, гудящий флуоресцентным светом мир.

В приёмном покое пахло хлоркой и чем-то ещё — тем неуловимым запахом, который бывает только в местах, где слишком близко подходят к границе между жизнью и смертью. За стеклянной перегородкой сидела женщина с идеальным пучком и что-то печатала, не глядя на неё. Медсестра за стойкой, узнав, кого она сопровождает, проводила её в маленькую, душную комнату ожидания.

— Вас вызовет дежурный врач, как только будет что-то известно.

Часы на стене казались сломанными. Каждая минута тянулась как час. Вика не могла сидеть. Она ходила по крошечной комнате, её взгляд скользил по плакатам о здоровом питании, не видя их.

За дверью слышались сдержанные голоса, быстрые шаги, гул колёс каталки. Раз в полчаса появлялась та же медсестра, но только чтобы сказать: «Идёт операция. Стабильно критично. Ждите».

Вика ждала. Она думала о глазах Ёнджуна, пустых и невидящих. О рыдании, доносившемся из-под листьев. О прямой линии на мониторе и о том, как дёрнулось тело Джунсо .

Она смотрела в беленую стену и понимала, что её старая жизнь — с её тихой скорбью, работой, прогулками в парке — окончена. Сейчас, в этих стенах, за этими дверями, решается не только их судьба. Её собственная жизнь навсегда разделилась на «до» и «после» этого вечера. И что будет в этом «после», она не представляла. Только одно было ясно: выбраться из этой белой комнаты обратно, в ту, прежнюю, серую жизнь, было уже невозможно.

Вика остановилась у окна. За ним была непроглядная чернота, в которой, она знала, должен быть больничный парк, фонари и скамейки. Но сейчас стекло работало как зеркало, отражая её саму — бледную, с тёмными кругами под глазами и застывшим выражением ужаса на лице. Она не узнавала себя. Эта женщина в отражении была чужой, кем-то, кто провалился в чужой кошмар.

Она провела рукой по лбу — он был холодным и влажным. Мысли путались, натыкаясь друг на друга. Где они сейчас? Что они с ним делают?

Вика попыталась представить операционную, но в голове всплывали только кадры из фильмов: слепящий свет ламп, зеленые ткани, руки в перчатках, покрытые кровью. Она зажмурилась, пытаясь отогнать видение, но перед глазами снова встала та картина из парка. Те парни сейчас лежат под ножами хирургов.

Вика села на жесткий пластиковый стул у стены и обхватила голову руками. Тишина давила на уши. Чтобы заглушить её, она начала шептать:

— Только не умирайте... Только не смейте...

За дверью послышался шум. Вика вскочила, кинулась к выходу, но это снова была медсестра, толкающая мимо пустую каталку. Она даже не взглянула на неё. Дверь с лязгом закрылась, отрезая её от мира живых.

Часы на стене, которые она считала сломанными, вдруг громко щелкнули, перемалывая минуту. Вика вздрогнула и посмотрела на них. Стрелки двигались. Жизнь продолжалась, жестокая и неумолимая.

Она снова подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Где-то там, в темноте, спал её город, её старая квартира, её работа. Но всё это стало далеким, как воспоминания о прошлой жизни. Там, снаружи, осталась та Вика, которая гуляла по парку, пила кофе по утрам и боялась одиночества. Здешняя Вика боялась только одного — что дверь откроется и войдет врач, чтобы сказать те слова, после которых мир перестанет существовать.

Она сцепила пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели, и, глядя на свое призрачное отражение в черном стекле, произнесла вслух, четко и твердо, словно заклинание:

— Я не отпущу вас. Вы слышишь меня там? Так что просто... дышите. Пожалуйста, просто дышите.

Слезы, которые она сдерживала весь этот бесконечный час, наконец потекли по щекам. Она не вытирала их. Вкус соли на губах был единственным доказательством того, что она всё ещё жива.

Дверь в комнату ожидания открылась не через полчаса, а через два. Бесконечных, выжженных изнутри два часа. Вошёл мужчина лет пятидесяти в зелёной хирургической форме, с усталым, как будто вырезанным из камня лицом. Он представился заведующим отделением реанимации и интенсивной терапии, доктором Пироговым Георгием Семеновичем. В его руках был планшет, но он на него почти не смотрел.

— Виктория? Вы нашли их. Вы родственник?

— Нет, — голос её снова сорвался на хрип. — Я… просто знала их. Как публичных людей.

Доктор Пирогов кивнул, будто это было неважно. Все категории «знал-не знал» стирались перед тем, что он сейчас должен был сказать.

— Я буду краток, потому что ситуация критическая. У нас пять пациентов, поступивших в состоянии крайней степени истощения, множественных травм и тяжелейшего психологического шока.

Он говорил холодно, чётко, отсекая эмоции, как скальпелем.

— Пациент номер один, Хан Джунсо. Остановка сердца на месте. Реанимирован. Сейчас на ИВЛ в палате интенсивной терапии. Состояние крайне нестабильное. Сердце повреждено... Гипс на обеих ногах и правой руке. Множественные внутренние ушибы.

Вика закрыла глаза.

— Пациент номер два, Кан Ынсо. Клиническая смерть в машине скорой помощи. Реанимирован в течение четырёх минут. Сейчас также в реанимации, рядом с первым пациентом. Тяжёлая черепно-мозговая травма, множественные переломы рёбер, таза, левой ноги. Большая часть тела в гипсовых повязках. Врач сделал паузу. — Шансы есть. Но путь будет очень долгим, если… — Он не договорил.

— Пациенты номер три и четыре, Ян Дохён и Ким Джисон. В состоянии тяжёлого шока, сильного обезвоживания, переохлаждения. Множественные переломы, но стабильные. У одного — трещины в рёбрах, у другого — сломанная ключица и рука. Сейчас в отделении интенсивной терапии, под постоянным наблюдением. Риск инфекций и психологических осложнений крайне высок.

Вика слушала, и каждое слово вбивалось в сознание как гвоздь. Клиническая смерть. Остановка сердца. ИВЛ. Абстрактные, страшные слова из медицинских драм обрушились на неё всей своей ледяной реальностью.

— И… Ёнджун? — выдохнула она.

Доктор Пирогов наконец оторвался от планшета и посмотрел на неё. В его взгляде мелькнуло что-то человеческое — не сочувствие даже, а скорее усталое понимание.

— Пациент номер пять, Ким Ёнджун. С ним… физически немного лучше. Сломана рука в двух местах, сильное истощение, обезвоживание, шок. Но сознание яснее, чем у остальных. Он… он не даёт осмотреть себя в полной мере. Агрессия сменяется ступором. Он не говорит. Просто смотрит. — Доктор вздохнул. — Психиатр уже видел его. Это острая реакция на травму. Нам нужно его успокоить, стабилизировать, а потом… Его нельзя оставлять одного. Ему нужен человек, не врач. Которого он не будет ассоциировать с тем, что было.

Он посмотрел на Вику прямо.

— Он упоминал вас. Вернее, не вас, а… «та девушка из парка». Он повторял это. Вы — единственная связь с «после». Я не могу отпустить его с вами официально. Но если вы согласитесь взять на себя ответственность, оформиться как временный опекун или просто сопровождающее лицо… Мы выпишем его завтра, после капельниц. Ему нужна не больница сейчас. Ему нужна безопасная квартира, тишина и один постоянный человек. Иначе мы потеряем его тут, даже если физически вылечим.

Вика не колебалась. Не было места сомнениям.

— Да. Я заберу его.

— Вы понимаете, на что идёте? — спросил доктор, его голос стал жестче. — Это не геройство. Это ежедневный, тяжёлый труд. Панические атаки, ночные кошмары, агрессия, апатия. Возможно, он никогда не станет прежним.

— Он уже не прежний, — тихо сказала Вика. — И я тоже. Я заберу его.

Доктор Пирогов кивнул, будто ожидал этого ответа.

— Хорошо. Оформляйте документы. Сейчас я проведу вас к нему на пять минут. Только на пять.

Он привёл её не в общую палату, а в небольшую боковую комнату. Ёнджун сидел на койке, одетый в больничную пижаму. Его вымыли, сломанную руку загипсовали. Но он не выглядел не лучше, чистота лишь подчёркивала глубокие синяки под глазами, впалые щёки, резкую линию скул. Он сидел, поджав ноги, и смотрел на стену. Его взгляд был тем же — пустым и далёким.

— Ёнджун, — тихо сказал доктор. — К вам гостья.

Ёнджун медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза встретились с глазами Вики. И в них что-то дрогнуло. Не узнавание, а… вспышка. Как будто он увидел маяк в кромешной тьме, но не верил, что он настоящий.

Вика подошла, не зная, что делать. Она медленно присела на стул рядом.

— Я здесь, — сказала она так же тихо, как в парке. — Завтра ты поедешь ко мне. Домой.

Он не ответил. Но его рука, та, что была не в гипсе, лежавшая на коленях, сжалась в кулак так, что побелели костяшки пальцев. Потом, рывком, он протянул её и схватил её рукав. Не её руку, а именно ткань свитера, сжав её. Держался, как утопающий за соломинку.

Пять минут истекли. Медсестра мягко, но настойчиво попросила Вику выйти. Ёнджун не отпускал её рукав, его пальцы разжимали с видимым усилием.

— До завтра, — прошептала Вика ему на прощание.

Она вышла из палаты, прошла по длинному, ярко освещённому коридору. Мимо дверей с табличками «Реанимация» и «Интенсивная терапия». За этими дверьми, под монотонное жужжание аппаратов, боролись за жизнь четверо его братьев. А он, самый «здоровый», был разбит изнутри сильнее всех.

Вика вышла из больницы в предрассветную мглу. Воздух был ледяным. Она села на скамейку у входа, завернулась в свой грязный тренч и, наконец, разрешила себе заплакать. Не громко, без рыданий. Просто тихие, безостановочные слёзы, стекавшие по лицу и падавшие на бетон.

Она плакала от ужаса, от жалости, от осознания неподъёмной ноши, которую только что добровольно взвалила на себя. И где-то глубоко, под всеми этими чувствами, — от странного, необъяснимого облегчения. Тишина кончилась. Началось что-то невыносимо трудное, страшное и живое.

Завтра она заберёт его домой. А сегодня ей нужно было идти в свою пустую квартиру и пытаться понять, как превратить её в убежище для человека, который забыл, что такое безопасность.

на следующий день. главная героиня отпросилась с работы и сразу же направилась в больницу. о найденных артистам никому не известно. агентство не знает

31 октября, понедельник.

Утро началось с двух коротких звонков. Первый — начальнику. Голос Вики звучал ровно и бесцветно: «Семейная чрезвычайная ситуация. Мне срочно нужен отгул на неделю. Возможно, больше. Да, понимаю, проект… Я буду на связи по почте». Она не стала слушать вопросы. Положила трубку.

Второй звонок — в больницу, дежурной медсестре отделения. «Добрый день, я Громова Виктория. Могу я забрать пациента Ким Ёнджуна сегодня?» На том конце короткое подтверждение и голос, пониженный до шёпота: «Приезжайте к обеду.»

Она понимала. Новость о том, что они найдены, была бы ядерной бомбой. Полиция на месте дала понять: пока не разберутся, кто и почему это сделал, информация строго засекречена. Ни агентству, ни прессе, ни даже родственникам за границей. Их жизни всё ещё под угрозой. Больница превратилась в крепость на осадном положении.

В больницу она шла окольными путями, будто шпион. Зашла не через главный вход, а через служебный, к моргу, как ей и сказали. Её встретила та же медсестра — женщина с умными, уставшими глазами.

— Всё готово. Он одет. Документы здесь, — она протянула тонкую папку. — Это выписка и ваша временная доверенность. Помните: официально он — «пациент Ким», с диагнозом «острая стрессовая реакция и перелом». Никаких имён. Вы — его кузина.

Они поднялись на лифте для персонала. Коридор был пуст. Дверь в бокс Ёнджуна приоткрыта.

Он сидел на краю кровати, одетый в её спортивные штаны и простую футболку. Они висели на нём мешком. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях: одна — в белом гипсе, другая — со следами капельниц. Казалось, он не дышит.

— Ёнджун, — тихо сказала медсестра. — За вами пришли.

Он медленно поднял голову. Увидел Вику. Во взгляде не было ничего — ни страха, ни надежды. Пустота. Но он встал. Движение было неуверенным, будто он заново учился управлять телом.

— Вот, — медсестра протянула пакет с лекарствами. — Инструкции внутри. И… удачи вам. Очень.

Они вышли в коридор. Шли медленно. Ёнджун шаркал ногами, его плечо иногда касалось стены для равновесия. Он не смотрел по сторонам. Он был похож на сомнамбулу.

Лифт, служебный выход. Холодный осенний воздух ударил в лицо. Ёнджун замер, зажмурился, будто свет и пространство причиняли физическую боль. Вика взяла его под локоть — осторожно, нежно.

— Такси ждёт, — сказала она. — Поедем домой.

Он позволил себя вести. Усадила на заднее сиденье. Он прижался к дверце, смотря в окно, но взгляд его был направлен внутрь себя. Мир за стеклом — люди, машины, жизнь — проносился мимо, не оставляя в нём следа.

Таксист бросал на них любопытные взгляды в зеркало: молодая женщина и молчаливый парень с гипсом. Вика встретила его взгляд в зеркале ледяным, предупреждающим взглядом. Он поспешно отвернулся.

Дорога заняла вечность. В её квартире пахло свежей уборкой (она встала в пять утра, чтобы вымыть всё до блеска) и тёплым воздухом из обогревателя. Она ввела его внутрь, заперла дверь на все замки. Звук щелчка заставил Ёнджуна вздрогнуть.

— Всё, — тихо сказала Вика, снимая куртку. — Мы дома. Ты в безопасности.

Он стоял посреди крошечной прихожей, потерянный, не зная, что делать дальше. Дом. Безопасность. Эти слова, казалось, не имели для него смысла.

— Пойдём, я покажу тебе комнату, — она взяла его за рукав и повела в гостевую, которую превратила в спальню. Простыни свежие, одеяло мягкое, шторы плотно задёрнуты. На тумбочке — бутылка воды.

— Ты можешь здесь отдыхать. Лежать и сидеть. Как захочешь. Я буду на кухне.

Он медленно сел на край кровати, положив гипсовую руку на колено. Он смотрел на задернутые шторы, словно ожидая, что из-за них сейчас выглянет что-то ужасное.

Вика вышла, оставив дверь приоткрытой. Она прислонилась к стене в коридоре, закрыла глаза и сделала глубокий, дрожащий вдох.

Он был здесь. Физически. Живой. И мир вокруг него был таким же хрупким и безмолвным, как тонкий лёд на луже. Она не знала, что будет дальше. Не знала, как разговаривать с человеком, вернувшимся с того света. Не знала, сколько продлится это молчание.

Она только знала, что теперь её задача — быть тихим, тёплым, непоколебимым присутствием. Якорем в этом абсолютно чужом и страшном для него море под названием «нормальная жизнь».

А в тихой больничной палате в десяти километрах от них монитор рядом с Джунсо издал тревожный, протяжный гудок, и к его койке бросились врачи. История их выживания только начиналась, и каждый её день висел на волоске.

Глава 3. Следы чужого ада.

31 октября, понедельник, вечер.

В палате интенсивной терапии, где лежали Джунсо и Ынсо, царил мерцающий полумрак, нарушаемый лишь слабым свечением мониторов. Ритмичный звук аппарата ИВЛ, дышавшего за Джунсо, был единственным свидетельством жизни. Ынсо, в гипсе с головы до ног, находился в медикаментозном сне, его тело боролось с последствиями клинической смерти и чудовищной травмы.

Медсестра, делавшая очередной обход, лишь на секунду отвернулась, чтобы проверить капельницу Дохёна в соседней палате. В эту секунду тонкая, зелёная линия на кардиомониторе Джунсо дрогнула. Частота сердечных сокращений, и так державшаяся на пределе, пошла вниз. Прямо перед глазами медсестры она сменилась на зловещую аритмию, а затем — на серию хаотичных всплесков.

— Палата три, асистолия! — её крик, резкий и профессиональный, разорвал ночную тишину отделения.

Тишина поста, наполненная лишь мерным писком аппаратов и свистом воздуха в трубках ИВЛ, лопнула в одно мгновение. Дверь с грохотом ударилась о стену, и в палату ворвалась реанимационная бригада — стремительная, слаженная, как хирургический скальпель. Воздух наполнился резким запахом спирта и чужого пота.

И снова реальность для них сузилась до размеров больничной койки. Те же рубленые команды старшего врача, которые не терпели возражений. Снова разряд дефибриллятора — резкий, хлопающий звук, заставляющий безвольное тело Джунсо выгнуться дугой, а затем безжизненно рухнуть обратно на влажную от пота простыню. Монитор захлебывался отчаянным писком, рисуя на экране хаотичную, смертельную пляску фибрилляции.

Но на этот раз сердце словно чувствовало, что это конец. Оно сопротивлялось отчаяннее, цеплялось за жизнь с яростью загнанного зверя. Казалось, само ничто не желает выпускать свою добычу.

— Адреналин! Ещё разряд! — голос реаниматолога, стальной и спокойный, перекрывал шум. На его лбу вздулась вена, взгляд был прикован к монитору — в нём не было паники, только колоссальная, титаническая концентрация.

Четыре минуты. Целая вечность. Каждая секунда тянулась резиной, наполненная борьбой между жизнью и небытием.

— Есть пульс? Проверяем пульс!

Рука на сонной артерии. Тишина в палате, нарушаемая только писком. Секунда. Две. Толчок. Слабый, нитевидный, но есть!

— Есть пульс! — выдохнул он, и только сейчас позволил себе откинуть голову, разминая затекшую шею. — Записываем: время реанимации четыре минуты десять секунд. Восстановление синусового ритма. Слава богу... есть.

Джунсо выжил. Снова. Но каждый такой эпизод отнимал у его и без того повреждённого организма последние резервы. Врач, вытирая лоб, сделал пометку в истории болезни: «Состояние критически нестабильное». Он посмотрел на Ынсо, неподвижного в своей гипсовой броне. Две жизни, висящие на волоске в этой стерильной, тихой комнате.

В квартире Вики была тишина иного рода — густая, настороженная, будто заряженная током. Ёнджун лежал на кровати в гостевой, не раздеваясь. Глаза были закрыты, но веки подрагивали. Вика сидела в кресле в углу, завернувшись в плед, стараясь дышать как можно тише. Она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть хрупкое перемирие.

Первые два часа прошли в абсолютной тишине. Потом он зашевелился.

Сначала это был тихий стон, почти неслышный. Потом его дыхание участилось, стало поверхностным, рваным. Пальцы здоровой руки впились в простыню.

— Нет… — вырвалось у него шёпотом, полным такого ужаса, что у Вики похолодела кровь. — Нет… не троньте его…

Он говорил во сне. Бессвязные обрывки: «Темно… холодно…», «Дохён, держись!», «Я не могу… простите…».

Вика встала, подошла к кровати, но не решалась прикоснуться. Он мог отреагировать агрессивно.

— Ёнджун, — позвала она тихо, но чётко. — Ёнджун, ты спишь. Это сон. Ты в безопасности.

Его тело напряглось в одну тугую струну. Глаза резко открылись. Но они не видели её. Они видели что-то там, в темноте комнаты, что-то, отчего зрачки расширились до предела. Он отшатнулся к стене, подняв здоровую руку в защитном жесте, будто отбиваясь от невидимой угрозы. Дыхание стало хриплым, свистящим.

— Это я, Вика. Ты у меня дома. Никто тебя не тронет.

Он не слышал. Паника нарастала, вот-вот перейдя в истерику или полную отрешённость. Вика не стала настаивать на словах, медленно, давая ему время увидеть каждое движение, она протянула руку и… включила маленький ночник-проектор, который купила днём. На потолке и стенах закружились медленные, безмятежные голубые волны, словно они были на дне тихого океана. Свет был приглушённым, успокаивающим и мягко заполнял тьму.

Ёнджун замер, следя за движением волн. Его дыхание постепенно начало выравниваться. Панический блеск в глазах понемногу отступал, уступая место истощению и растерянности.

— Видишь? — тихо сказала Вика, оставаясь на своём месте. — Просто волны. Никто не придёт, не бойся.

Он медленно опустил руку. Отвернулся к стене, спиной к ней и к свету. Но плечи его больше не были напряжены в камень. Они дрожали.

— Мне… холодно, — прошептал он так тихо, что она почти не разобрала.

Она кивнула, хотя он не видел.

— Сейчас.

Она вышла и вернулась с ещё одним лёгким одеялом. Осторожно, не касаясь, накрыла его поверх того, что уже было. Потом отступила к своему креслу.

Он не поблагодарил. Не повернулся. Он лежал, сгорбившись под двумя одеялами, и смотрел на голубые волны, плывущие по стене. Его дыхание стало глубоким, но не спокойным — таким, каким бывает после долгого плача.

Вика снова укуталась в плед в кресле. Она не сомкнула глаз до самого утра. Она слушала его дыхание, следила за тем, как дрожит свет от проектора, и думала о тех, кто боролся за жизнь в холодной больничной тишине в десяти километрах отсюда. Её ночь была другой. Не борьбой с физической смертью, а битвой за возвращение из мира кошмаров. И она понимала, что это только первая ночь из многих. Очень многих.

А на потолке всё плыли и плыли безмятежные голубые волны, омывая углы комнаты и отбрасывая призрачные блики на гипс на его руке — молчаливый свидетель другой, страшной реальности, из которой он только что начал выбираться.

1 ноября, вторник, утро.

Рассвет прокрался в комнату не через шторы, а как смутное изменение оттенка темноты. Голубые волны на стене побледнели и растворились. Вика, дремавшая в кресле, открыла глаза от полной, гулкой тишины. Не того тревожного молчания, что было ночью, а тишины истощения. Ёнджун лежал на боку, лицом к стене, неподвижно. Она боялась, что он не дышит, пока не увидела лёгкое движение плеча под одеялом.

Она встала, и мир отозвался тупой болью в пояснице. Ныло всё тело — наказание за ту неудобную, оцепенелую позу, в которой она провела ночь, боясь пошевелиться и спугнуть хрупкую тишину. На цыпочках она вышла на кухню.

Ритуал приготовления завтрака стал якорем нормальности. Ей нужно было за что-то зацепиться, чтобы не сойти с ума от мыслей. И она вцепилась в это. Руки двигались сами собой, словно тело помнило алгоритм действий лучше, чем мозг. Вот рука тянется за кастрюлькой, вот привычный шорох пакета с крупой. Простые действия: сварить пресную овсянку на воде, заварить слабый ромашковый чай. Без запаха, без резких вкусов. Она помешивала кашу, глядя в одну точку.

Пища как топливо, а не удовольствие. Она смотрела, как пузырьки воздуха лопаются на поверхности воды, и думала о том, что сегодня её организм должен работать, а значит, его нужно заправить. Чайник закипел, пар затуманил стекло кухонного шкафа, скрывая на мгновение отражение её самой.

Пора было собираться. Впереди был длинный день.

Когда она зашла обратно в комнату с подносом, Ёнджун сидел на краю кровати. Спина была прямее, чем вчера, но взгляд, устремлённый в пол, был таким же пустым. Он не отреагировал на её появление.

— Поешь немного, — сказала она, ставя поднос на тумбочку рядом с ним. — Овсянка и ромашковый чай.

Он медленно повернул голову, посмотрел на еду, потом на её руки. Не на лицо, на руки, чистые, спокойные, держащие чашку. Он кивнул, один раз. Механически взял ложку. Движения были медленными, неуверенными, будто он забыл, как это — есть. Он кушал, не поднимая глаз, крошечными порциями. Но кушал.

Пока он ел, Вика села на полу, прислонившись спиной к стене, на почтительном расстоянии. Не смотрела на него, давая ему пространство.

— В больницу звонила, — тихо сказала она в нейтральную пустоту комнаты. — Ночью у Джунсо… были сложности. Но врачи справились. Он держится. Ынсо стабилен. Дохён и Джисон под наблюдением. Всё под контролем.

Она не ждала ответа. Но увидела, как его рука с ложкой замерла на полпути к тарелке. Пальцы так сильно сжали ручку, что костяшки побелели. Он закрыл глаза, и по его щеке, осунувшейся и заросшей щетиной, скатилась одна-единственная, быстрая слеза. Он не издал ни звука. Просто сидел так, с закрытыми глазами и застывшей ложкой, пока слеза не впиталась в ткань футболки.

Потом он снова начал есть. Медленнее.

Когда он отодвинул почти полную тарелку, она не стала настаивать. Забрала поднос.

— Ты хочешь принять душ? — спросила она. — Я подготовила всё. Полотенце, чистую одежду. Гипс можно замотать плёнкой.

Он снова посмотрел на свои руки, на грязь, въевшуюся в поры кожи вокруг гипса, под ногтями. Чёрная кайма, въевшаяся так глубоко, что, казалось, уже не отмоется никогда. Кивнул.

Вика подошла осторожно, будто к раненому зверю, достала плёнку, широкий скотч. Он послушно протянул загипсованную руку, и она принялась заматывать — аккуратно, виток за витком, стараясь не прижимать слишком сильно. Белый полиэтилен глухо шуршал под её пальцами, взяв ножницы, она отрезала скотч.

— Готово, — сказала она, разгладив последний край. — Смотри, дверь открывается наружу. Воду регулируй осторожно, там туговато.

Он снова кивнул и скрылся за дверью.

Она осталась стоять в коридоре, прислонившись спиной к стене. Слушала. Сначала щелчок замка, потом шорох одежды, и наконец — ровный шум воды. Обычный звук. Самый мирный звук на земле. Не плач, не крик, не тишина — просто вода. Она закрыла глаза. Это уже было победой.

Вода текла горячая, почти обжигающая. Он стоял под струёй, закрыв глаза, и чувствовал, как вместе с грязью сходит что-то ещё — невидимое, липкое, осевшее на коже за эти сутки. Мыла было много, он тер себя здоровой рукой до красноты, пока кожа не начала гореть. Загипсованная рука торчала в сторону нелепо, как крыло подбитой птицы.

Когда Ёнджун вышел, в ванной клубился пар. В чистой одежде — мягких домашних штанах и свободной футболке, пахнущих кондиционером, — он чувствовал себя чужим. С мокрых волос стекала вода за воротник. Он посмотрел в зеркало. Оттуда смотрел кто-то незнакомый: осунувшийся, с тёмными кругами под глазами и щетиной, которая делала его старше и одновременно беззащитнее.

Он открыл аптечный шкафчик. Станки лежали на полочке — обычные, одноразовые. Он взял один, выдавил пену на ладонь, нанёс на щёки, на подбородок. Здоровая рука дрожала мелкой противной дрожью. Он приставил лезвие к скуле и замер. Простое действие вдруг показалось сложным. Провёл первую полосу. Медленно, боясь порезаться. Пена стекала в раковину, смешиваясь с водой.

Вика услышала звук открывшейся двери и шаги. Но он не вышел. Она прислушалась: из ванной доносилось тихое позвякивание — металл о стекло, шум воды. Прошло пять минут, десять. Она уже хотела постучать, когда дверь наконец открылась.

Он вышел. В чистых, мягких штанах и футболке, с мокрыми, зачёсанными назад волосами. Щёки его были гладко выбриты, но на подбородке алела свежая царапина — тонкая красная ниточка, запёкшаяся кровь. Он выглядел моложе и одновременно старше своих лет. Хрупким. Остановился посреди коридора, не зная, куда идти дальше.

Она шагнула к нему.

— Можешь идти куда хочешь. На кухню, в комнату или просто посидеть тут. Никто не будет трогать тебя.

Он выбрал гостиную. Не сел на диван, а пристроился на полу, в углу, спиной к стене, откуда были видны и входная дверь, и окно. Он подтянул колени к груди, обхватив их одной рукой, и уставился в пространство перед собой.

Вика занялась своими делами. Мыла посуду. Отвечала на рабочие письма одним пальцем, сидя на кухне.

Так прошло утро. Тишина не была мёртвой, она была наполнена его присутствием. Она чувствовала каждый его вздох, каждое микро-движение.

Под вечер, когда сумерки снова начали сгущаться, Вика села на пол в другом конце гостиной, спиной к своему книжному шкафу. Взяла свою книгу о космосе. Не стала читать. Просто держала её в руках.

И тогда, сквозь тишину, прозвучал его голос. Хриплый, неиспользуемый, тихий до шёпота:

— Как… как ты нас нашла?

Он не смотрел на неё. Он смотрел в окно, на первые огни города.

Вика отложила книгу. Сердце заколотилось, но голос она сделала ровным, фактологическим. Будто речь шла о погоде или о том, какой маршрут удобнее проложить в навигаторе.

— Я гуляла в парке. Обычно я хожу по аллеям, а в тот день почему-то свернула. Забрела вглубь, туда, где кусты, где уже никто не ходит. Там канавы, заросшие. Весной, наверное, вода течёт, а летом просто ямы с сухой травой.

Она говорила и смотрела на свою книгу. Космос на обложке — чёрный, в звёздах.

— Я шла и думала о чём-то своём. А потом просто остановилась увидев что-то, и даже... не знаю. Воздух другой. Или тишина слишком плотная. Я решила присмотреться. А там...

Она запнулась впервые. Сглотнула.

— Сначала я увидела груду сваленных веток и листьев, но присмотревшись увидела руку, а подойдя ближе... Подойдя ближе я увидела тебя и твоих братьев.

Ёнджун молчал. Он всё так же смотрел в окно, на огни города, которые зажигались один за другим. Вечер накрывал комнату синевой.

— Ты, — продолжила Вика тихо, — сразу на меня посмотрел. Повернул голову. А твои братья... он не двигались. Я думала... я сначала подумала, что они не...

Она не договорила.

— Я позвонила в скорую. Сказала, что нашла вас, что один без сознания, что у второго, наверное, рука сломана, и про других тоже. Потом сидела рядом и ждала, разговаривая по телефону с диспетчером.

В комнате стало совсем темно. Никто не вставал включать свет.

— Потом приехали врачи, полиция. Меня опрашивали, записывали данные. Спрашивали, знаю ли я вас. Я сказала — что знаю, что вы пропали несколько месяцев назад, сказала, что ваше агентство объявили о вашей смерти.

Она замолчала. В тишине было слышно, как где-то далеко, на улице, сигналит машина.

— Я не могла уйти. Осталась рядом. Видела как тебя, твоих братьев — на носилках, ты был в сознании, а они... У Джунсо на месте остановилось сердце, у Ынсо по пути в больницу. Врачи успели их спасти. Джисон и Дохён были просто без сознания. Полиция вызвала мне такси и я направилась за вами в больницу, там мне сказали о вашем состоянии, и о том, что я могу забрать тебя домой. Тебе не обязательно было оставаться там.

Ёнджун медленно повернул голову. В темноте его лица было не разглядеть — только силуэт, только блеск глаз.

— Зачем? — спросил он. Всё так же хрипло, тихо.

Вика пожала плечами. Потом поняла, что он вряд ли видит этот жест в темноте.

— Не знаю, — сказала она честно. — Просто не смогла иначе.

Аккуратно встав, Вика подошла к полкам, чтобы положить на место книгу. В темноте предметы потеряли очертания — книжный шкаф превратился в тёмную стену, диван — в большое бесформенное пятно. Только окно светилось тусклым оранжевым от городских огней, и в этом свете силуэт Ёнджуна казался вырезанным из чёрной бумаги.

— Уже поздно, — сказала Вика негромко.

Ёнджун молча смотрел в окно.

— Ты не обязан, — добавила Вика тише. — Спать, то есть. Можешь просто лежать, если не получится. Можешь просто лежать и смотреть в потолок. Я часто так делаю. Потолок у меня белый, без трещин, смотреть приятно.

Она усмехнулась своим словам — нелепым, неуклюжим, но искренним.

— Я останусь здесь, — кивнула она в сторону кресла , хотя он вряд ли видел этот жест. — Если что-то понадобится — ночью, сразу, в любую минуту — ты просто позови. Не стесняйся. Я быстро просыпаюсь.

Она подошла к торшеру, щёлкнула выключателем. Мягкий жёлтый свет разлился по комнате, прогоняя темноту по углам. Ёнджун моргнул, привыкая.

— Хочешь — просто посиди ещё. Я свет в коридоре оставлю. Чтобы не темно.

Она не настаивала. Просто стояла и ждала, с протянутой рукой, давая ему право выбрать самому.

Глава 4. Обрывки правды.

2 ноября, среда.

Знакомый коридор. Сколько раз Вика проходила по нему, неся в трясущихся руках пакеты с мандаринами и бутылки с водой? Раньше этот коридор казался Вике бесконечным и унылым. Но сегодня все изменилось. Сегодня она шла быстро, чеканно, и стерильный блеск стен отражал не растерянную девушку, а агента под прикрытием. Пропуск, выданный накануне доктором Пирогов, открывал ей двери не в общую палату, а в святая святых — блок интенсивной терапии.

Вместо гостинцев в ее руке был зажат небольшой блокнот. Тонкий, почти невесомый. И от этого несоответствия — чудовищной тяжести информации внутри и хрупкости бумажной обложки — у Вики слегка кружилась голова.

Перед дверью в реанимацию Вика на секунду зажмурилась, толкнув дверь и чуть не столкнулась с молодой медсестрой.

— Вы к кому? — строго спросила та, загораживая проход.

Вика молча, стараясь, чтобы голос не дрожал, протянула пропуск. Медсестра изучила бумажку, перевела взгляд на блокнот в руках Вики и, к удивлению последней, понимающе кивнула.

— Третья палата. Они ждут, — шепнула она, отступая. Вика выдохнула.

Здесь пахло сильнее — антисептиком, озоном и тихой, концентрированной тревогой. Вместо яркого света — приглушённое освещение. Тишину нарушали монотонные гудки аппаратов, шипение кислорода и тихие шаги медсестёр.

Сначала она увидела Дохёна и Джисона. Они лежали в соседних палатах, разделённые стеклянной перегородкой. Дохён дремал, но даже во сне его лицо было напряжённым, кулаки сжаты. На руке — капельница, на рёбрах — плотная повязка. Медсестра шепотом сказала:

— Сегодня впервые поел почти всё. Пытался встать — не дали. Злился. Но это хороший знак — есть энергия злиться.

Джисон лежал на боку, отвернувшись к стене. Он не спал. Просто смотрел в белизну перед собой. На тумбочке рядом стоял нетронутый поднос с едой и стакан сока.

— Отказывается от еды, — тихо сообщила та же медсестра. — Пьёт только воду. Говорит, что не может чувствовать вкус. Психиатр был. Работаем.

Вика сделала пометки в блокноте.

Потом была дверь в реанимацию. Туда её провели только на пять минут, и то не внутрь, а к смотровому окну. За стеклом, в полумраке, были видны две койки.

Увиденное ударило Вику под дых сильнее, чем любой физический толчок.

Джунсо был почти не виден за паутиной трубок и проводов— они опутывали его, будто пытались приковать к постели навечно. Аппарат ИВЛ ритмично нагнетал воздух в его лёгкие. Глаза закрыты, а лицо, освобождённое от кислородной маски на короткие минуты, казалось восковым, неживым. На мониторе бился, слабо, но упрямо, зелёный зубец — его сердце.

Она не заметила, как сзади подошёл врач.

— Стабильно критично, — сказал появившийся рядом дежурный врач. — Сегодняшняя ночь прошла без эксцессов. Маленькая победа.

Вика судорожно сглотнула и заставила себя посмотреть на соседнюю койку. Ынсо теперь лежал в гипсовом панцире, словно сломанная кукла. Его не интубировали, но он был погружён в глубокий медикаментозный сон. Лицо казалось бледным до синевы, под глазами — фиолетовые тени, словно он не спал год. Одна рука, также в гипсе, лежала поверх одеяла — беззащитная и чужая.

— Мозговая деятельность в норме, — пояснил врач. — Тело восстанавливается. Самое страшное, физически, позади.

Он замолчал, и Вика подняла на него глаза.

— Но когда он проснётся... — Врач не договорил, только покачал головой. Этот жест сказал больше любых слов.

Вика подошла ближе к койке Ынсо. Блокнот в её руках был предназначен совсем для другого человека, но сейчас, глядя на эти бледные лица, на эту тишину, разрываемую только писком аппаратов, она вдруг остро осознала, она здесь как свидетель. И то, что она увидела, она не забудет никогда.

Уходя, она оставила у поста медсестры небольшую сумку с фруктовым пюре в мягких упаковках и носками с противоскользящими насечками — мелочи, которые могут пригодиться.

2 ноября, среда, вечер.

Ёнджун сидел на своём привычном месте на полу в гостиной. Он не спрашивал с утра, куда она идёт. Но когда она вернулась, его взгляд, впервые за день, прилип к ней, полный немого, томительного вопроса.

Вика спокойно разделась, приготовила ужин — лёгкий суп. Только когда они ели, она аккуратно положила перед ним на пол свой блокнот, открытый на странице с сегодняшними записями.

— Я была в больнице, — сказала она просто. — Видела их.

Он перестал жевать. Взгляд упал на блокнот, но он не потянулся к нему.

Она начала говорить. Неуверенно сначала, подбирая слова, лишённые эмоциональной окраски, как отчёт врача.

— Дохён понемногу ест, сегодня пытался встать, но ему не дали врачи и он на них разозлился. — Она сделала паузу, давая ему это осознать. — Джисон, он совсем не ест, говорит, не чувствует вкуса и много молчит смотря в стену.

Она увидела, как сжались мышцы его челюсти при упоминании Джисона.

— Джунсо, его сердце бьётся. Аппарат дышит за него. – Пока Вика говорила, Ёнджун закрыл глаза, сделав глубокий, дрожащий вдох. — Ынсо всё ещё в медикаментозной коме. Его переломы срастаются. Врачи говорят, самое страшное… позади.

Он долго молчал, глядя в суповую тарелку. Потом его рука, та, что была здорова, медленно потянулась к блокноту. Он не стал его читать. Он просто накрыл ладонью эти скупые, карандашные строчки, как будто через бумагу пытаясь коснуться их, ощутить ту тонкую нить жизни, что ещё связывала их всех.

— Они… одни? — спросил он хрипло.

— Нет, — твёрдо сказала Вика. — С ними врачи. Медсёстры. И… — она запнулась, — они знают, что ты жив и ждешь их выздоровления.

Он резко поднял на неё глаза. В них вспыхнул сначала страх, потом недоверие, а потом — крошечная, едва различимая искра чего-то похожего на надежду. Спустя мгновение он снова опустил взгляд, убрав руку с блокнота. Потом, не глядя на неё, кивнул. Один раз. Это было «спасибо». Первое, не озвученное спасибо.

Позже, когда она мыла посуду, он снова заговорил, его голос донёсся из гостиной, такой тихий, что она едва расслышала:

— Завтра… можно мне тоже сходить к ним?

Вика обернулась, у неё в руках блестела тарелка.

— Можно. Завтра можем сходить вместе.

2 ноября, среда, поздний вечер.

Ёнджун не лёг спать. Вика видела это сквозь приоткрытую дверь спальни — он сидел на полу в гостиной, прижимая к груди здоровой рукой её блокнот, и смотрел на размытые огни Сеула за окном. Она не стала мешать. Просто оставила дверь открытой, чтобы он знал — она здесь, если понадобится.

3 ноября, четверг, утро.

Он уже сидел в прихожей, когда она вышла. Одетый в ту самую толстовку с чужого плеча, бледный до синевы, с тёмными кругами под глазами — казалось, он вообще не сомкнул глаз. Но в руках держал пакет. Вика заглянула внутрь: четыре прозрачных контейнера с домашней едой.

— Ты готовил? — спросила она, удивлённая.

Он дёрнул плечом — жест, который у него заменял пожимание плечами, пока рука заживала.

— Рис, кимпап и яичный рулетик. — Голос севший, будто он не говорил вслух несколько часов. — Ты сказала... Джисон не ест. Может, он захочет более знакомой еды...

Он не договорил.

Больница встречала их стерильной тишиной и запахом хлорки. Ёнджун замедлил шаг, когда они вошли в отделение реанимации. Вика чувствовала, как он напряжён — каждый мускул, каждый вздох.

— Ёнджун, давай сначала заглянем к Ынсо и Джунсо?— тихо спросила она.

Он кивнул, сглатывая.

Палата Ынсо и Джунсо была прямо перед ними.

— Мы не можем к ним зайти. Нам стоит остаться здесь. Можем посмотреть на них через стекло.

— Они как будто в инкубаторе. — тихо произнес Ёнджун.

— Нет, это не так, – Посмотрев на него, сказала Вика. — Они находятся в стерильном помещении. По правилам, нас не должно быть тут. Пошли к Джисону и Дохёну.

Вика взяла его за руку и мягко потянула за собой, подальше от стеклянной стены, за которой в тусклом свете мониторов угадывались две маленькие фигурки, опутанные проводами и трубками. Ёнджун обернулся лишь раз, на мгновение задержав взгляд на крошечной руке Джунсо, которая частично свисала с койки.

Коридор больницы казался бесконечным. Их шаги тонули в тишине, нарушаемой лишь тихим писком аппаратов из-за дверей.

Возле палаты Джисона и Дохёна было светлее. Вика слегка приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Оттуда донесся тихий голос медсестры, поправляющей капельницу.

— Они спят, — прошептала она, отступая на шаг. — Врач сказал, что у них стабильное состояние, но пока рано говорить о переводах в общую палату.

Ёнджун провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него всю тяжесть прошедших суток.

— Они... — его голос дрогнул. — Они... Будут в порядке?

Вика прикусила губу. Она думала об этом всю дорогу в больницу.

— Они борются. — твердо ответила Вика, хотя внутри всё дрожало. — Посмотри на них.

Ёнджун перевел взгляд с приоткрытой двери на свои руки. В одной он держал пакет с контейнерами, и костяшки его пальцев побелели от напряжения.

— Вика, — тихо позвал он, и в его голосе послышалась такая отчаянная мольба, что у неё сжалось сердце. — Зайди к ним. Пожалуйста. Я... я не могу.

Он протянул ей пакет с едой. Вика посмотрела на контейнеры — четыре штуки, аккуратно упакованных. Рис, кимпап, яичный рулет. То, что можно съесть даже холодным. То, что готовят, когда не знаешь, захочет ли другой есть вообще, но надеешься, что захочет.

— Я хотел им сказать... — Ёнджун запнулся, сглатывая ком в горле. — Но не могу подобрать слов. Я просто передай. Скажи, что это от меня. Что я... что я здесь.

Он не смотрел на Вику, его взгляд был прикован к дверной ручке палаты, где лежали Дохён и Джисон. Вика молча взяла пакет, чувствуя его дрожь, когда их пальцы на мгновение соприкоснулись. Она понимала. Иногда быть сильным снаружи слишком тяжело, и позволить кому-то другому войти туда, где больно, — это тоже поступок.

Вика кивнула, беззвучно, и, легко сжав его локоть, скользнула в палату. Дверь за ней закрылась почти бесшумно.

В палате было тихо, только мерно пикали аппараты и слышалось сдержанное дыхание. Дохён и Джисон лежали на соседних кроватях, бледные, опутанные проводами и трубками капельниц. Вика поставила пакет на тумбочку между ними. Она не стала их будить. Просто постояла минуту, глядя на едва заметное движение грудной клетки Дохёна и на то, как нервно подрагивают веки Джисона даже во сне.

— Держитесь, мальчики, — прошептала она едва слышно. — Ёнджун сделал это для вас сам. Не забудьте покушать.

Она вышла так же тихо, как и вошла.

За дверью её уже ждал Ёнджун. Он стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку на полу. Вика молча встала рядом, не говоря ни слова. Ей нужно было увидеть врача.

Их разговор с доктором произошел через десять минут в конце коридора. Ёнджун остался стоять на посту у палаты, словно боялся, что если уйдет, то что-то случится.

— Состояние Ынсо и Джунсо крайне тяжелое, но стабильное. Они продолжат находиться на искусственной вентиляции легких, пока не смогут сами начать дышать. Их организмы борются, а мы делаем все возможное для их скорейшего выздоровления.

Вика кивнула, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— А Дохён и Джисон? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— У них интенсивная терапия. Множественные переломы, у Дохёна и Джисона начинают потихоньку срастаться. У них очень быстрая регенерация клеток, хоть и прошло всего несколько дней с момента их поступления в больницу. Сейчас главное — стабилизация и покой. О переводе в общую палату речи пока не идет. Минимум неделя, возможно, две, в зависимости от динамики.

Врач сочувственно посмотрел на Вику.

— Им повезло, что они выжили. Вы им очень помогли, вовремя доставив в больницу.

Вика поблагодарила врача и медленно пошла обратно к палате, где её ждал Ёнджун. Каждый шаг давался с трудом. Теперь оставалось только ждать и верить.

Подойдя к Ёнджуну, она остановилась напротив. Он поднял на неё глаза — в них читался немой вопрос и животный страх.

— Ну что? — спросил он хрипло. — Ынсо и Джунсо?

Вика глубоко вздохнула, собираясь с силами. Она не могла ему врать, но и вываливать всю правду без подготовки было жестоко.

— Они останутся на ИВЛ до момента, как начнут дышать сами, — сказала она как можно мягче. — Они борются, Ёнджун. Сильно борются. А Дохён и Джисон... они в интенсивной терапии. Им сейчас им нужен покой.

Ёнджун закрыл глаза и медленно сполз по стене, садясь на корточки. Он закрыл лицо руками, и Вика увидела, как дрожат его плечи. Она села рядом с ним на холодный больничный пол, положив руку ему на спину. Они сидели так молча, два человека в пустом коридоре, разделяя тишину, полную надежды и отчаяния.

А за дверью, в палате интенсивной терапии, на тумбочке между двумя койками стояли четыре контейнера с едой. Рис, кимпап, яичный рулет. Маленький знак того, что там, за пределами больничных стен, есть жизнь, есть забота и есть кто-то, кто ждет и верит.

Они просидели в коридоре больницы ещё около часа. Иногда молча, иногда перекидываясь короткими, ничего не значащими фразами, которые были нужны только для того, чтобы слышать человеческий голос и не сойти с ума от тишины собственных мыслей.

Наконец дверь палаты приоткрылась, и оттуда вышла та самая медсестра, которая поправляла капельницу. Она увидела их, сидящих на полу, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Вы ещё здесь? — тихо спросила она. — Ёнджун, Вас доктор просит зайти. Нужно сделать контрольные снимки.

Ёнджун поднял на неё глаза, и Вика почувствовала, как он внутренне сжался. Он совсем забыл о себе. О том, что его тело тоже пострадало в той страшной гонке за жизнь.

— Я не могу... — начал он, но Вика мягко перебила:

— Иди. Я подожду здесь. — Она сжала его здоровую руку. — Ты им нужен здоровым. Понял?

Ёнджун посмотрел на неё долгим взглядом, потом кивнул и с трудом поднялся на ноги. Вика заметила, как он поморщился, опираясь на сломанную руку, и тут же перехватил её здоровой. Боль стала привычной, фоновой, но от этого не менее реальной.

Он скрылся за дверью кабинета, а Вика осталась ждать. Прислонившись головой к стене, она смотрела в белый больничный потолок. Мысли путались, возвращаясь к Ынсо и Джунсо в реанимации, к Дохёну и Джисону в палате, к Ёнджуну, который сейчас стоял перед рентгеновским аппаратом, сжимая зубы от боли.

Время тянулось бесконечно долго. Наконец дверь кабинета открылась, и вышел Ёнджун в сопровождении врача. Тот держал в руках свежие снимки и что-то объяснял, показывая на темные пятна на пленке.

— ...трещины на ребрах уменьшились, процесс заживления идет нормально, — донесся до Вики спокойный голос доктора. — Рука... гипс снимать пока рано, но через пару недель можно будет посмотреть. Главное — беречь себя. Никаких нагрузок, никаких резких движений. И обязательно пить препараты, которые я выписал.

Ёнджун кивнул, принимая снимки и рецепт. Он выглядел измотанным до предела — серое лицо, запавшие глаза, дрожащие губы. Вика поднялась ему навстречу.

— Всё хорошо? — спросила она, хотя ответ был очевиден.

— Всё заживает, — коротко ответил Ёнджун. Он сунул снимки в пакет, где ещё недавно была еда для братьев, и посмотрел на Вику. — Поехали домой. Мне нужно...

Вика кивнула. Она понимала — ему нужно было время, чтобы переварить всё, что случилось. Чтобы дать волю эмоциям там, где никто не увидит.

Они вышли из больницы, город жил своей жизнью — спешили прохожие, шумели машины, где-то играла музыка. А в их мире всё замерло в ожидании. В ожидании утра, новостей, чуда.

Дорога до дома прошла в молчании. Ёнджун смотрел в окно такси, но не видел ничего за стеклом. Вика сидела рядом, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжелым грузом.

Вернувшись в квартиру, Ёнджун застыл на пороге и медленно сполз по стене. Вика видела, как дрогнули его плечи, как он судорожно сглотнул.

— Я сейчас, — выдавил он и, резко встав с пола и не снимая обуви, прошел в ванную.

Вика слышала, как щелкнул замок, а через минуту — как зашумела вода. Она знала, что он плачет там, под струями воды, смывая с себя боль, страх и бессилие. И позволяла ему это — потому что иногда нужно было просто выплакаться, чтобы найти силы жить дальше.

Она разулась, прошла на кухню и машинально поставила чайник. Руки делали привычную работу, пока мысли были далеко — в больничных палатах, где боролись за жизнь четыре человека.

Через полчаса Ёнджун вышел из ванной. Влажные волосы прилипли ко лбу, глаза были красными, но в них появилось что-то новое — решимость. Он прошел на кухню, где Вика уже разливала чай по кружкам.

— Спасибо, — тихо сказал он, садясь напротив. — Что была сегодня рядом, что не дала сойти с ума.

Вика просто кивнула, пододвигая к нему чашку. Они пили чай в тишине, и это было правильно. Слова были лишними.

Потом Ёнджун ушел в комнату, а Вика долго сидела на кухне, глядя в темное окно. Она думала о завтрашнем дне, о новых визитах в больницу, о том, как сказать Ёнджуну, если новости будут плохими. Но гнала эти мысли прочь.

Нужно было верить. Это единственное, что осталось.

Перед сном она зашла в комнату, где спал Ёнджун — вернее, пытался заснуть, ворочаясь с боку на бок. Вика бесшумно убрала чашку со стола и тихо прикрыла дверь, уйдя в эту ночь в свою комнату.

Завтра будет новый день. Завтра она снова поедет в больницу. Завтра, возможно, будут новости.

А сегодня оставалось только молиться всем богам, в которых можно верить, чтобы утро принесло надежду, а не отчаяние.

Часть 2: Зима. Между жизнью и надеждой. Глава 5. Дежурство у стеклянной стены.

20 ноября, воскресенье, день.

В этот раз, когда Вика подошла к смотровому окну реанимации, её ждали изменения. Ынсо больше не находился в медикаментозной коме, его глаза были открыты, и он смотрел в потолок. Взгляд был не пустым, как у Ёнджуна в первые дни, а сосредоточенным до изнеможения. Он изучал потолок так, будто это была сложнейшая схема, которую необходимо понять и взломать. Его тело, закованное в гипс, было неподвижно, только пальцы здоровой руки медленно сжимались и разжимались, впиваясь в простыню.

— Мы вывели его из комы сегодня утром, — тихо сказала появившаяся рядом медсестра. — С того момента он еще не сказал ни слова, не плакал и ни о чем не спрашивал. Он просто... изучает. Врачи пробовали говорить с ним — он отворачивается. Психиатр говорит, это может быть защитной реакцией. Мозг ещё не готов принять реальность.

Вика смотрела на это ледяное, сконцентрированное лицо и чувствовала, как по спине бежит холодок. Это не было выздоровлением. Это была передышка перед бурей. Она сделала пометку в блокноте.

Джунсо по-прежнему был подключён к аппаратам, но врач при осмотре отметил слабый, но собственный дыхательный импульс.

— Лёгкие начинают работать, — пояснил он. — Пробуем постепенно снижать поддержку. Очень медленно. Сердце… пока держится. Каждый день — подарок.

У Дохёна сняли капельницу. Он сидел на краю кровати, раскачиваясь вперёд-назад, словно метроном. Его взгляд был прикован к двери. На любой резкий звук за ней он вздрагивал всем телом.

— Гипербдительность, — вздохнула медсестра. — Не может расслабиться ни на секунду. Сегодня отказался от укола успокоительного. Сказал, что должен быть начеку.

Джисон… Джисон начал есть. Он механически, без выражения на лице, проглатывал пюре, которое ему приносили. Но он сделал одну вещь. На салфетке, рядом с подносом, он углём от сожжённой спички (где он её раздобыл — никто не понял) вывел несколько неровных, переплетающихся линий. Абстракцию или карту. Никто не знал, но это было действие, выход из ступора.

20 ноября, воскресенье, вечер.

Ёнджун встретил её не на своём месте в углу. Он стоял посреди гостиной, напряжённый, как струна. Его взгляд сразу выхватил блокнот в её руках.

— Ынсо, — выпалил он, не дожидаясь её отчёта. — Он…?

— Проснулся, — сказала Вика, снимая куртку. — Он в сознании.

Лицо Ёнджуна исказила гримаса облегчения, тут же сменившаяся тревогой.

— И? Он говорит?

Вика покачала головой, подходя к кухне, чтобы поставить чайник. Он последовал за ней, что было ново.

— Нет. Он молчит. Просто лежит и смотрит очень внимательно на всё.

Ёнджун прислонился к дверному косяку, словно силы оставили его.

— Он так всегда. Когда не может контролировать… он анализирует. Пытается всё понять, разложить по полочкам. Пока не поймёт — не заговорит. — Он провёл рукой по лицу. — А что он… видит? Гипс? Аппараты?

— Всё, — тихо сказала Вика. — Он видит всё, и... понимает.

Это длилось мгновение. Короткий миг тишины, в котором родилась и умерла истина.

Она видела, как эта мысль пронзает Ёнджуна. Это не было похоже на обычное понимание или сочувствие. Это было похоже на удар током, который парализовал его лицо, сделав его абсолютно неподвижным на долю секунды.

Для Ынсо, перфекциониста до мозга костей, привыкшего контролировать каждую деталь своей жизни, это тело стало идеальной тюрьмой. Теперь он — пленник в собственном теле, которое отказывалось подчиняться даже самым простым командам. Ынсо был загнан в угол не врагами, не обстоятельствами, а собственной плотью. Для него, привыкшего все контролировать, это было равносильно медленному удушению.

— Джунсо? — спросил Ёнджун, почти не надеясь.

— Дышит сам, чуть-чуть. Аппарат ещё помогает. Сердце бьётся. Стабильно.

Он кивнул, закрыв глаза. Затем, будто вспомнив что-то не менее важное:

— Дохён? Джисон?

— Дохён не спит, караулит. Джисон… начал есть. И… — она открыла блокнот на странице, — он что-то рисует. Углём. На салфетке.

Ёнджун открыл глаза. В них мелькнуло что-то похожее на слабую улыбку, тут же погасшую.

— Рисует… Это… хорошо. — сказал он, и, переведя взгляд на идущий из чайника пар, спросил. — Им… больно?

Прямой, детский вопрос, от которого у Вики сжалось горло.

— Физически… да, — честно ответила она. — Но врачи с этим справляются. Но мне кажется, что им больше… страшно и одиноко.

— Мне нужно… нужно что-то сделать.— прошептал он. Потом вдруг оттолкнулся от косяка и решительно направился в гостиную.

— Что? — спросила Вика, следуя за ним.

— Не знаю, — признался он, снова садясь на пол, но уже не в позе затравленного зверя, а с прямой спиной. — Но нельзя, чтобы они думали, что я… что я просто тут сижу.

Он посмотрел на неё, и в его глазах впервые за все эти дни затеплился не страх, а тлеющая искра ответственности. Тусклая, едва живая, но она была.

— Завтра… когда пойдёшь… можешь передать им... Не вещи. Слова. Или… — он растерянно огляделся, — я не знаю.

Вика села напротив него.

— Можешь написать, возьми листочек в принтере, одну фразу для каждого или одну на всех. Я передам им.

Он задумался, долго, мучительно. Потом кивнул.

— Да. Я… попробую.

— Только… — он замялся, провёл ладонью по лицу, будто стирая с него невидимую паутину. — Ты им потом объяснишь? Что я не… не прячусь. Что я… я пытаюсь.

— Объясню, — просто ответила Вика. — Но им нужны не объяснения, а ты. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы вот так, как сейчас.

Он поднялся с пола, прошёл в комнату, где на столе пылился принтер, давно отключённый от сети. Вика слышала, как он выдвигает ящик, как шуршит бумагой. Потом наступила тишина. Долгая, звенящая.

Она не заходила, не мешала. Сидела на полу в гостиной, обхватив колени, и смотрела в окно на серый, вечерний город. Она не знала, сколько прошло времени. Минуты или часы. Серый город за окном начал зажигать огни — жёлтые, холодные, чужие. Где-то там, в этих квадратах света, люди ужинали, ссорились, мирились, смотрели телевизор. Жили. А здесь, в её квартире, время словно спрессовалось в один бесконечный миг ожидания.

Минут через двадцать Ёнджун вышел, в его руках — три четыре квадратных листка, сделанных из одного большого листа. На каждом — пара неровных, корявых строчек, написанных шариковой ручкой, которую он нашёл где-то на столе.

— Прочитай, — попросил он хрипло, протягивая листы. — Вслух. Я… я не могу. Голос сломается.

Она взяла листки, бережно, как что-то хрупкое. Посмотрела на первый.

— Здесь написано «Ынсо», — тихо сказала Вика, разглядывая неровные буквы на первом клочке бумаги. — Начать с него?

Ёнджун кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он стоял посреди комнаты, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать остатки самообладания.

Вика прочистила горло и начала читать:

— «Ынсо. Ты всегда говорил, что я слишком много переживаю из-за ерунды. Помнишь? „Хён, ты даже чайник выключаешь с драмой“. А теперь я пишу это и думаю: вот она, настоящая драма. Та, из-за которой стоит переживать. Ты в больнице, и я не знаю, увидимся ли мы завтра. Но я хочу, чтобы ты знал: ты мой младший брат, и я горжусь тобой. Всегда гордился. Даже когда ты спорил со мной. Ты сильный. Я знаю, ты справишься. Поправляйся. Пожалуйста».

Голос Вики дрогнул на последнем слове. Она подняла глаза на Ёнджуна — тот стоял, вцепившись в собственную руку, и по его щеке медленно ползла одинокая слеза. Он даже не пытался её стереть.

— Дальше? — спросила Вика.

Он судорожно кивнул.

Она взяла второй листок. «Джунсо».

— «Джунсо. Мой самый шумный брат. Ты всегда говорил много и часто не по делу, но я почему-то всегда знал, что ты чувствуешь. Мы понимали друг друга без слов. А теперь ты молчишь, и это молчание громче всего на свете. Врачи говорят, что шансов мало, но я не верю, что ты уйдёшь, ты слишком упрямый. Как нам быть дальше. Я не знаю, слышишь ли ты меня. Но если слышишь — знай: я здесь, и никуда не уйду. Я буду ждать, пока ты не откроешь глаза. Обещаю».

Вика замолчала. В комнате стало так тихо, что было слышно, как за стеной тикают часы. Ёнджун медленно сполз по стене на пол, сел, обхватив колени руками, и уткнулся в них лицом. Плечи его мелко вздрагивали.

— Ёнджун… — позвала Вика.

Он не поднял головы, только махнул рукой — продолжай.

Третий листок. «Дохён».

— «Дохён. Ты всегда был моей совестью. Тем, кто говорил мне правду в глаза, даже когда я не хотел её слышать и отмахивался. Думал, что сам справлюсь. И вот я не справился. Мы все… не справились. Но ты лежишь сейчас в больнице, и я знаю — ты борешься. Я прошу тебя об одном: борись. Нам всем нужен твой голос. И когда ты вернёшься — я обещаю слушать. По-настоящему слушать. Только вернись».

Ёнджун поднял голову. Глаза красные, опухшие, но в них больше не было того затравленного ужаса, который Вика видела последние дни. Была боль. Но была и решимость.

— Последний, — сказал он хрипло. — Для Джисона. Прочитай.

Вика развернула четвёртый, самый мятый листок.

— «Джисон. Наш маленький. Наш самый младший. Ты всегда смеялся громче всех, даже когда было не смешно. Ты говорил, что это твоя суперсила — делать людей счастливыми. Помню, как ты пришёл ко мне однажды ночью, когда я не мог спать, и просто сидел рядом. Просто сидел. И мне стало легче. Ты даже не знаешь, как это много значило. А теперь ты там, и я не могу просто посидеть рядом. Но я думаю о тебе. Каждую минуту. Без тебя так одиноко».

Вика сложила листки. Посмотрела на Ёнджуна. Тот сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел в потолок.

— Это… — начал он и замолчал, подбирая слова. — Это как будто я их обнял, хоть они далеко. Ты понимаешь?

— Понимаю, — тихо ответила Вика. — Они почувствуют. Обязательно.

Ёнджун потянулся к ней, взял её руку в свои. Холодные пальцы, но сжимают крепко.

— Спасибо, что заставила. Я бы сам не… не решился.

— Решился бы, — покачала головой Вика. — Просто позже. А сейчас — самое время.

Он кивнул, всё ещё сжимая её руку. За окном совсем стемнело. Где-то в больнице, в палатах интенсивной терапии, лежали четверо. Трое в сознании, один — в забытьи. Но сейчас, в этой маленькой квартире, двое живых держались друг за друга, и это было единственное, что имело значение.

21 ноября, понедельник, утро.

Вика сидела за рабочим столом, уставившись в монитор. На экране застыл макет упаковки для биоразлагаемых контейнеров — мягкие зелёные тона, минималистичный шрифт, веточка растения на уголке. Она смотрела на него уже двадцать минут и не видела ничего.

Пальцы сами собой выстукивали нервный ритм по столу. Кто-то из коллег бросил "привет", проходя мимо, она ответила автоматически, даже не подняв головы. В голове прокручивалось вчерашнее: Ёнджун, сидящий на полу, его дрожащие руки, его кривые строчки на мятых листках. И сегодняшнее утро, когда она уходила, а он стоял в прихожей, сжимая в руках эти четыре клочка бумаги, словно это были не письма, а спасательные круги.

— Вика, — окликнула её начальница, проходя мимо. — Ты как? Выглядишь не очень.

— Всё хорошо, — улыбнулась Вика дежурной улыбкой. — Просто не выспалась.

Начальница с сомнением кивнула и ушла. Вика снова уставилась в монитор. Зелёный цвет вдруг напомнил ей больничные стены. Веточка растения — аппарат ИВЛ, стоящий рядом с койкой Джунсо.

Она резко моргнула, прогоняя наваждение.

В обед она поняла, что не может больше здесь сидеть. Схватила сумку, набрала сообщение начальнице: "Плохо себя чувствую, уйду пораньше". Не дожидаясь ответа, выскочила на улицу.

Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, но не отрезвил. Мысли оставались там же — в палатах, где лежали четверо парней, которых она знала всего ничего, но которые уже стали частью её жизни.

Вика поймала такси и назвала адрес больницы.

В отделении реанимации пахло лекарствами и стерильной чистотой. Вика прошла пост, где её уже знали в лицо, и медсестра только устало кивнула — проходи, мол, всё равно не отвяжешься.

Первым она зашла к Ынсо.

Он лежал всё в том же положении — голова чуть повёрнута, глаза открыты и внимательно следят за каждым движением в палате. Гипс на руке, трубки капельниц, синяки на лице начали желтеть по краям — заживали. Когда Вика вошла, его взгляд сразу метнулся к ней.

— Привет, — тихо сказала она, присаживаясь на стул рядом. — Я пришла.

Ынсо молчал и просто смотрел.

— Я знаю, что ты не хочешь говорить сейчас, — продолжила Вика. — Ёнджун говорил, что ты сначала анализируешь. Это нормально. Я подожду.

Она достала из сумки сложенный листок — тот самый, с неровными строчками Ёнджуна.

— Вчера Ёнджун... — сказала она, разворачивая бумагу. — Ёнджун… он написал вам письма. Всем четверым. Хочешь, прочитаю?

Взгляд Ынсо чуть изменился — в нём мелькнуло что-то похожее на интерес. Или надежду. Вика приняла это за "да". Она прочитала письмо медленно, чётко выговаривая каждое слово. Когда закончила, подняла глаза. Ынсо смотрел на неё, и в его глазах блестела влага. Он не плакал — Ынсо вообще не плакал, наверное — но что-то дрожало там, глубоко внутри.

— Он… — голос Ынсо прозвучал так неожиданно, что Вика вздрогнула. Хриплый, сломанный, едва слышный, но это был его голос. — Он сам написал?

Вика замерла, боясь спугнуть этот миг.

— Да. Сам. Вчера вечером. Долго сидел, подбирал слова.

Ынсо сглотнул. На это ушло несколько секунд — горло слушалось плохо.

— Он никогда… не говорил такого. Вслух.

— Иногда проще написать, — мягко сказала Вика. — Особенно когда слова тяжелее камней.

Ынсо закрыл глаза. На ресницах повисла слеза, но он не дал ей упасть — сдержал, стиснул зубы. Видела только, как дрогнули желваки на скулах.

— Передай ему… — начал он и закашлялся. Сухо, надрывно. Вика протянула воду с трубочкой, он сделал глоток, поморщился. — Передай… что... Что он не виноват.

— Передам обязательно, — кивнула Вика. — Только ты сам ему потом скажешь. Когда встанешь. Хорошо?

Ынсо чуть заметно кивнул — движение вышло почти неуловимым, но это был ответ. Настоящий, осознанный.

Джунсо лежал на соседней койке — самый тяжёлый случай. Аппарат ИВЛ мерно дышал вместо него, пикали мониторы, капельницы капали раствор. Он был бледный, неподвижный, с трубками во всех возможных местах.

Вика, собиравшись с духом, подошла, села на стул, взяла его руку — тёплую, но безжизненную.

— Привет, Джунсо, — тихо сказала она. — Это снова я. Вика.

Молчание. Только писк аппаратуры.

— Я принесла тебе письмо от Ёнджуна, — она достала листок. — Он просил прочитать. Сказал, что если ты слышишь — ты обязательно поймёшь. Вы же всегда понимали друг друга без слов, да?

Она прочитала письмо. Голос её звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. Когда закончила, положила листок на тумбочку, рядом с букетом, который принесла в прошлый раз — цветы уже начали увядать, надо будет заменить.

— Он обещает ждать, — сказала Вика, снова беря Джунсо за руку. — Пока ты не откроешь глаза. Слышишь? Он обещает. Так что ты держись, хорошо? Нам всем очень нужно, чтобы ты держался.

Ей показалось или пальцы Джунсо чуть дрогнули в её руке?

Она всмотрелась в его лицо — никаких изменений. Мониторы пищали ровно. Наверное, показалось.

Но Вика улыбнулась и погладила его руку.

— Я завтра приду, — пообещала она. — И послезавтра. И каждый день. А ты пока отдыхай. И выздоравливай. Договорились?

Аппарат ИВЛ сделал очередной вдох за Джунсо. Грудь поднялась и опустилась.

— Договорились, — сказала Вика за него. — Я так и думала.

В соседней палате лежали Джисон и Дохён.

Джисон сидел на кровати, согнувшись в три погибели, и действительно рисовал. На тумбочке рядом лежала стопка бумажных салфеток, испещрённых угольными линиями. Медсестра, видимо, пожалела и принесла ему настоящий уголь — небось, где-то в подсобке нашла.

— Джисон, — позвала Вика.

Он поднял голову. Глаза опухшие, под ними тени, но в самих глазах — не пустота, а что-то живое. Усталое, но живое.

— О, привет, — сказал он тихо. — Ты же Вика, да?

— Привет, да, я Вика — она села на край кровати, осторожно, чтобы не задеть его забинтованную руку. — Что рисуешь?

Джисон протянул ей одну салфетку. На ней углём был изображён силуэт — человек, сидящий на полу, обхвативший колени руками. Небрежно, но очень точно. Вика узнала Ёнджуна.

— Это Ёнджун? — спросила она.

— Ага, — Джисон криво усмехнулся. — Представил, как он там сейчас сидит и сходит с ума. Думаешь, похоже?

— Очень, — честно ответила Вика. — Только он не просто сидит. Он вчера письма вам писал.

Джисон замер. Даже дышать перестал на секунду.

— Письма?

Вика достала его листок. Прочитала.

Когда она закончила, Джисон сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене. Потом медленно протянул руку, взял салфетку с рисунком и посмотрел на неё так, будто видел впервые.

— Он назвал меня "наш маленький", — прошептал Джисон. — Он меня никогда так не называл.

— Наверное, берег для особого случая, — мягко сказала Вика.

Джисон вдруг всхлипнул, резко, по-детски, и тут же зажал рот рукой. Плечи затряслись. Вика обняла его, прижала к себе, чувствуя, как он вздрагивает всем телом.

— Я так испугался, — прошептал он куда-то ей в плечо. — Я думал, он нас бросит. Что не выдержит. Он же всегда всё на себе тащил, а тут такое…

— Не бросит, — твёрдо сказала Вика, гладя его по голове. — Он здесь. Он с вами. Просто ему нужно немного времени. Джисон кивнул, вытирая слёзы здоровой рукой.

— А ты ему передай… — шмыгнул носом. — Передай, что я рисовать буду. Много. Чтобы он видел, что я… что я тоже здесь. Что я есть.

— Передам, — улыбнулась Вика. — Обязательно передам.

На соседней койке Дохён встретил её взглядом уставшего, но собранного человека. Он лежал с перевязанной грудью — ему досталось едва ли не больше всех, но он хотя бы мог говорить и двигаться.

— Вика, — кивнул он, когда она вошла. — Как он?

— Пытается держаться, — ответила она, садясь. — Хочешь послушать его письмо тебе?

Дохён слушал молча, не перебивая. Только желваки ходили на скулах, когда она читала строчку про "ты был моей совестью". Когда закончила, он долго смотрел в потолок.

— Знаешь, — сказал он наконец. — Я ведь всегда думал, что он меня не слышит. Что я для него — просто голос за спиной, который вечно лезет не в своё дело. А он, оказывается, слышал.

— Слышал, — подтвердила Вика. — Просто не знал, как ответить.

Дохён усмехнулся уголком губ.

— Дурак. Всегда усложнял простые вещи.

— Хорошо, что вы друг друга дополняете. — Вика улыбнулась

Дохён посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Ты хорошая, — сказал он просто. — Что ты с нами возишься? Мы же тебе чужие.

Вика задумалась всего на секунду.

— Вы уже не чужие, — ответила она. — Впустили меня в свою жизнь.

Дохён кивнул, принимая ответ.

— Передай ему… — он замолчал, подбирая слова. — Передай, что я буду его совестью до самой старости.

— Передам, — рассмеялась Вика сквозь подступающие слёзы. — Обязательно передам.

21 ноября, понедельник, вечер.

Вечером она вернулась домой. Ёнджун сидел на том же месте в гостиной, но теперь не в углу, а посередине комнаты, с ноутбуком на коленях. Когда Вика вошла, он поднял голову — в глазах вопрос и надежда.

— Ну как? — спросил он с хрипотцой.

Вика сняла куртку, прошла, села рядом с ним на пол.

— Ынсо заговорил, — сказала она. — Сказал, что ты не виноват.

Ёнджун зажмурился, сглотнул.

— Джисон рисует. Тебя нарисовал углём на салфетке — как ты тут сидишь. И просил передать, что будет рисовать много, чтобы ты видел — он есть. — сев рядом, сказала Вика. — Дохён сказал, что будет твоей совестью до самой старости. Так что готовься.

Ёнджун усмехнулся — слабо, но усмехнулся.

— А Джунсо? — спросил он тихо.

Вика помолчала.

— Я прочитала ему письмо. Подержала за руку. Мне показалось… на секунду показалось, что он пальцем шевельнул. Может, почудилось.

Ёнджун смотрел на неё, не дыша.

— Не почудилось, — сказал он твёрдо. — Он слышит. Я знаю.

Вика кивнула. Они сидели рядом, на полу, в полумраке гостиной, и это было единственное место в мире, где они оба могли быть собой — уставшими, напуганными, но не одинокими.

— Ты есть хочешь? — спросила Вика.

— Нет, — ответил Ёнджун. И тут же поправился: — Да. Наверное. А что есть?

— Сделаю яичницу, — Вика поднялась. — Будешь смотреть, как я её делаю, и переживать с драмой?

Ёнджун слабо улыбнулся — впервые за долгое время улыбка коснулась глаз.

— Буду, — сказал он. — Только без драмы. Просто рядом постою.

Она протянула ему руку, помогая встать. Он принял помощь — не как слабость, а как то, что сейчас действительно нужно.

На кухне загорелся свет. За окном спал холодный ноябрьский город, а в маленькой квартире на восьмом этаже двое живых готовили яичницу и держались друг за друга.

Это было единственное, что имело значение.

Глава 6. Вкус хлеба и тишины.

5 декабря, понедельник, утро.

Вика уже пару недель как вернулась к нормальному графику — насколько вообще можно было назвать нормальной жизнь, разорванную между работой, больницей и квартирой, где её ждал Ёнджун. Она привыкла к этому маршруту: утром — в офис, днём — в больницу, вечером — домой, к нему. Иногда она ловила себя на мысли, что это похоже на театр одного актера, где она играет все роли сразу, а Ёнджун — единственный зритель, который не может уйти с представления.

В то утро Ёнджун встретил её у двери в прихожей, словно ждал, когда она войдёт. В руках он мял край своей толстовки — привычка, которая появилась у него за эти недели.

— Вика, — сказал он без предисловий. — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала.

— Что? — спросила она, разматывая шарф.

— Свяжись с агентством. Скажи им, что мы живы.

Вика замерла с шарфом в руках.

— Ты уверен? Они же…

— Знаю, — перебил он. — Они думают, что мы все погибли. Что группа больше не существует. — Он провёл рукой по лицу, жест, который Вика уже выучила наизусть. — Я не мог раньше. Не мог ни с кем говорить. Думал, если скажу, то сломаюсь окончательно. Но теперь…

Он замолчал, подбирая слова.

— Джунсо дышит сам. Ынсо в интенсивной. Джисон и Дохён уже ходят по палате, как два старых деда. Они живы, мы живы, и агентство должно знать.

— Что именно сказать? — Вика уже доставала телефон, чтобы записывать.

Ёнджун сел на пуфик в прихожей — сил стоять, видимо, не было.

— Скажи, что группа V.O.I.D. жива. Все пятеро. — Он запнулся на слове "пятеро", но продолжил. — Джунсо в реанимации, но начал дышать самостоятельно. Ынсо перевели в интенсивную терапию, он в сознании, но пока не говорит. Дохён и Джисон в терапии, гипс сняли, идут на поправку. Я… — он сглотнул. — Я дома у знакомой, и не готов пока выходить. Скажи, что подробности позже. И чтобы ни в коем случае не писали, в какой они больнице. И не называли имён. Просто факты.

Вика кивнула, записывая.

— Имя знакомой тоже не называть?

— Только если сама захочешь, — Ёнджун поднял на неё глаза. — Но я бы не хотел, чтобы тебя в это втягивали. Ты и так сделала больше, чем кто-либо.

Вика улыбнулась — тепло, но с грустью.

— Я уже втянута, Ёнджун. С того самого вечера в парке.

Он ничего не ответил, только опустил голову. Вика видела, как дрожат его пальцы, сжимающие край толстовки.

— Я позвоню сегодня, — сказала она. — С работы. Скажу всё, как ты просишь.

Он кивнул, не поднимая глаз.

— Спасибо.

В офисе Вика прождала до обеда, прежде чем решилась набрать номер агентства, который она нашла в открытых источниках как официальный контакт для прессы. Выйдя в коридор, где было тише, она набрала номер.

— Добрый день, — сказала она максимально ровным голосом. — Я звоню по поводу группы V.O.I.D.

— Слушаю, — ответил женский голос — усталый, автоматический.

— У меня есть информация об их состоянии. Они живы.

На том конце повисла тишина. Секунда. Две. Три.

— Простите, кто это говорит? — голос изменился, теперь в нём слышалась настороженность и едва сдерживаемое волнение.

— Сейчас не это важно, — твёрдо сказала Вика. — Просто передайте руководству: группа V.O.I.D. жива. Все пятеро. Состояние: один в реанимации, но дышит самостоятельно. Один в интенсивной терапии, в сознании. Двое в терапии, идут на поправку. Один… находится в безопасном месте. Подробности позже. Больницу не указывайте, имена не указывайте. Это для их безопасности.

— Подождите, — заторопилась женщина. — Как я могу убедиться, что это правда?

— Я могу скинуть Вам видео с камер наблюдения в парке и больнице, — перебила Вика. — Но мне нужна адрес электронной почты. И подождите официального заявления. Оно будет, но не раньше, чем они будут готовы.

Собеседница на мгновение замялась, видимо, решая, не нарушает ли это субординацию, но потом продиктовала:

— СТАР МЕЙКЕР, всё слитно, на домене энт точка ком (starmaker@ent.com). Записали? Пишите строго на него, это отдел по работе с инцидентами.

— Поняла, — кивнула Вика, хотя собеседница её и не видела. Она уже лихорадочно набирала адрес в заметках на телефоне. — Спасибо большое. Я направлю Вам видео в течение часа.

— Это вам спасибо за информацию, — в голосе сотрудницы послышались нотки официального облегчения. — Как только получим видео, наша пресс-служба сразу подготовит сухое официальное заявление. Просто констатация факта. Он появится в ближайший час на всех официальных ресурсах.

Вика положила трубку, чувствуя, как колотится сердце. Всё сказала правильно? Не слишком резко? Не слишком мало? Она представила, как сейчас на том конце провода женщина мечется по офису, пытаясь понять, была это шутка или правда.

Вика вернулась за рабочий стол. На мониторе всё ещё висел тот же макет с зелёной веточкой. Она смотрела на него и думала о Джунсо — дышит сам, но всё ещё не приходит в себя. Врачи говорили, что это нормально, что организму нужно время. Но время тянулось бесконечно.

Вечером, когда Вика уже собиралась домой, в телефоне завибрировало уведомление. Она открыла мессенджер и ахнула.

Новостная лента пестрила заголовками.

"Группа V.O.I.D. жива: официальное заявление агентства"

"Сенсация: участники V.O.I.D. выжили после похищения"

"Агентство подтверждает: все пятеро участников V.O.I.D. находятся в тяжелом состоянии"

Вика лихорадочно открыла одно из сообщений. Коротко, сухо, по-деловому: "Агентство STAR MAKER подтверждает, что участники группы V.O.I.D. живы и находятся под наблюдением врачей. О состоянии участников информация не разглашается в целях безопасности. Местонахождение группы не указывается. Просим поклонников сохранять спокойствие и доверять только официальной информации. Дальнейшие подробности будут сообщены дополнительно".

Ни имён. Ни больницы. Ни подробностей. Всё, как просил Ёнджун.

Вика выдохнула. Теперь весь мир знает то, что она знала уже больше месяца. Теперь поклонники перестанут сходить с ума от неизвестности. Теперь…

Она поймала такси и поехала домой, сжимая в руках телефон с сотнями уведомлений.

Ёнджун сидел в гостиной, уткнувшись в свой телефон. Когда Вика вошла, он поднял голову — глаза красные, но не от слёз. От недосыпа. От напряжения. От всего сразу.

— Ты видела? — спросил он хрипло.

— Да, — Вика села рядом. — Всё, как ты просил. Ничего лишнего.

Ёнджун кивнул, покусывая губу.

— Они уже пишут. Комментарии. Тысячи. — Он протянул ей телефон. — Смотри.

Вика взяла телефон. Экран светился от обилия уведомлений — инстаграм, твиттер, фан-кафе. Она открыла первые попавшиеся комментарии под постом агентства.

"ОНИ ЖИВЫ Я НЕ ВЕРЮ СВОИМ ГЛАЗАМ"

"Плачу уже полчаса, главное, чтобы поправились"

"Какое счастье, я думала, что никогда больше не увижу их"

"Пожалуйста, пусть с ними всё будет хорошо"

"Не важно сколько ждать, мы дождёмся"

— Читаешь? — тихо спросила Вика.

— Пытаюсь, — ответил Ёнджун. — Но слишком много. И слишком… — он замолчал, подбирая слово. — Слишком громко. После месяца тишины.

Она понимала. Больше месяца они существовали в вакууме — только больничные палаты, только врачи, только тихие разговоры по ночам. А теперь мир обрушился на них всей своей громкостью.

— Ты не обязан читать всё сразу, — сказала Вика. — Или вообще читать. Можешь просто знать, что они там. Что помнят и ждут.

Ёнджун забрал телефон, повертел в руках, положил на диван экраном вниз.

— Знаешь, — сказал он вдруг. — Я всё это время боялся, что они забудут. Что группа исчезнет, и все просто… переключатся. Найдут новых кумиров. А тут…

— А тут любовь, — закончила Вика. — Настоящая, которая не проходит за месяц.

Ёнджун посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты всегда знаешь, что сказать.

— Не всегда, — улыбнулась она. — Просто иногда молчать правильно, а иногда — говорить. Сейчас, кажется, время говорить.

За окном темнел декабрьский вечер. Где-то в больнице Джунсо дышал сам, Ынсо учился заново говорить, Джисон рисовал новые картины, а Дохён уже спорил с врачами, требуя выписки. А здесь, в маленькой квартире, двое сидели на диване и смотрели, как загораются огни в чужих окнах.

— Спасибо, — сказал Ёнджун тихо. — За всё.

— Ты уже говорил, — ответила Вика.

— И ещё скажу, — он чуть улыбнулся. — Привыкай.

Вика улыбнулась в ответ. Где-то глубоко внутри, впервые за долгое время, ей показалось, что всё действительно будет хорошо. Не сразу, но будет.

В телефоне продолжали приходить уведомления — мир ликовал, плакал и надеялся. А здесь, в тишине квартиры, двое людей просто были рядом.

И этого было достаточно.

8 декабря, четверг, день.

Вика сидела на больничной койке рядом с Джисоном и пыталась разобрать его очередной рисунок. За эти дни он изрисовал всё, до чего мог дотянуться — салфетки, простыни, даже гипс, который ему наконец сняли с руки, но оставили на ноге. Палата напоминала мастерскую сумасшедшего художника.

— Это что? — спросила Вика, показывая на угловатую фигуру с крыльями.

— Это Ынсо, — серьёзно ответил Джисон. — Он сейчас похож на ангела. Белый весь, молчит, смотрит в одну точку. Только нимба не хватает.

— А нимб почему не дорисовал?

— Не заслужил ещё, — фыркнул Джисон. — Пусть сначала заговорит нормально, тогда и нимб получит.

Вика рассмеялась. Джисон улыбнулся — впервые за долгое время улыбка получилась почти настоящей.

— Ты сегодня к Ынсо пойдёшь? — спросил он.

— Да, но сначала побуду немного рядом с тобой и Дохёном, потом зайду к Ынсо, а к Джунсо — чуть позднее.

— Передай Ынсо, что я нарисовал ему открытку, — Джисон протянул ей сложенный листок. — Только пусть не ржёт, там от души.

Вика развернула. На листке углём был изображён Ынсо в больничной койке, с поднятым вверх большим пальцем и надписью корявыми буквами: "ЫНСО ФАЙТИНГ!" Вокруг летали маленькие сердечки и почему-то драконы.

— Драконы откуда? — удивилась Вика.

— Это не драконы, это остальные, — обиженно пояснил Джисон. — Они за ним присматривают. Ну, в смысле, должны.

Вика спрятала рисунок в сумку.

— Передам. — сказала Вика, и переведя взгляд на Дохёна, спросила. — Ты обижен на кого-то? Как самочувствие?

— Прекрасно, — буркнул Дохён, сделав еще более обиженное выражение лица. — Если не считать того, что я упал, а потом на меня накричали врачи.

— Мне врачи сказали, что ты упал, потому что полез без спросу, — парировала Вика. — Так что не надо на них перекладывать.

Дохён вздохнул и откинулся на подушку.

— Скучно, — признался он. — Лежать целыми днями и ничего не делать. Я привык всё контролировать. А тут даже чай себе налить не могу, медсёстры сразу бегут и отбирают кружку.

— Наслаждайся, — посоветовала Вика. — Когда выпишут, будешь вспоминать эти дни как курорт.

— Курорт с видом на реанимацию, — хмыкнул Дохён.

— Лучше, чем вид из реанимации, — резонно заметила Вика.

Дохён фыркнул, но в уголках его губ дрогнула улыбка.

— Спасибо, утешила, — проворчал он, но уже без прежней обиды. — Ты только пришла и уже язвишь. А где сочувствие? Где «Дохён, бедненький, как ты тут мучаешься»?

— Сочувствие закончилось, когда я узнала, что ты умудрился свалиться с лестницы, пытаясь доказать медсестре, что ты «сам можешь дойти до туалета», — Вика села на стул рядом с кроватью и достала из пакета мандарин. — Будешь? Джисон, хочешь?

— Не хочу. — тихо промолвил Джисон, улегшись на кровать. — Я спать.

— Буду. — сказал Дохён, и недовольно продолжил. — Но я не с лестницы упал, я просто поскользнулся на ровном месте. Это важное уточнение.

— Ага, конечно. Передавай медсестрам свой пламенный привет, они до сих пор вздрагивают, когда мимо той лестницы проходят.

Дохён взял мандарин, повертел в руках и вздохнул.

— Вика.

— М?

— А что с Ёнджуном? Как он себя чувствует?

— Не сказала бы, что он чувствует себя прекрасно, вы же все еще в больнице.

— Ммм, — Дохён откусил дольку и скривился. — Кислый.

— Не нравится — не ешь.

— Нет, съем. Хоть какое-то разнообразие. Там в больничной еде всё пресное, будто специально, чтобы вкус жизни не забывал.

Вика улыбнулась и тоже взяла мандарин.

— Кстати, когда будешь выходить из палаты, в холле сидит та самая медсестра. Помнишь, молодая, с косичками? Которая тебя ловила?

— О господи, — Дохён закрыл лицо рукой. — Только не говори, что она там дежурит.

— Предлагаешь через окно? — Вика кивнула на занавешенное окно. — Третий этаж всё-таки.

— Предлагаю тебе пойти со мной и прикрывать меня своим телом, как живой щит, — серьёзно сказал Дохён, выглядывая из-за ладони.

— И не надейся. Я ещё жить хочу.

Дохён засмеялся, но тут же поморщился и прижал руку к боку.

— Чёрт, смеяться больно.

— А ты не смейся, когда рёбра лечатся, — наставительно сказала Вика. — Сиди с каменным лицом, как на допросе.

— С тобой разве получится? — Дохён посмотрел на неё с мягкой усмешкой. — Ты специально меня доводишь, да?

— Не поверишь, — Вика пожала плечами.

Они помолчали. Где-то в коридоре прогрохотала каталкой, зазвенел чей-то голос. В палате было тихо и пахло лекарствами.

— Вика, — тихо позвал Дохён.

— М?

— Спасибо, что пришла. Правда. Тут без тебя совсем тоска.

— Ладно тебе, — она легонько стукнула его по плечу. — Выздоравливай быстрее. Я к Ынсо, его недавно в интенсивку перевели, а потом зайду в реанимацию к Джунсо.

Уже в дверях она обернулась:

— И с видом на реанимацию ты, кстати, зря шутишь. Оттуда вид гораздо хуже. Так что лежи и радуйся, что у тебя тут мандарины есть. — улыбнувшись, сказала Вика, и взглянув на Джисона продолжила. — И мелкого не разбуди, пусть спит.

Дверь тихо закрылась. Дохён посмотрел на оставшийся на тумбочке мандарин, потом на белый больничный потолок и снова улыбнулся.

— Курорт, — пробормотал он себе под нос. — Бюджетный, правда, но курорт.

Палата интенсивной терапии встретила Вику привычным запахом лекарств и писком аппаратуры. Ынсо лежал всё так же неподвижно, но теперь мог чуть поворачивать голову и даже пытался шевелить пальцами на здоровой руке.

— Привет, — сказала Вика, присаживаясь. — Я к тебе с подарком.

Ынсо перевёл на неё взгляд. В глазах — всё тот же внимательный, анализирующий блеск, но теперь в нём появилось что-то новое. Живое.

— От Джисона, — Вика развернула рисунок и показала.

Ынсо смотрел долго. Потом уголок его губ дрогнул — чуть заметно, но Вика успела заметить. Он пытался улыбнуться.

— Драконы, — прошептал он едва слышно. Голос всё ещё возвращался с трудом.

— Джисон сказал, что это все остальные, — пояснила Вика. — Он сказал, что они за тобой присматривают.

Ынсо чуть прикрыл глаза — жест, который Вика уже научилась понимать. Он устал, но хочет слушать дальше.

— Джисон просил передать, чтобы ты не зависал в окно.

— Что? — Ынсо моргнул, и в его взгляде мелькнуло искреннее недоумение.

— Это он про драконов, — улыбнулась Вика. — Говорит, если зависать в окно, можно пропустить что-то важное. А драконы должны следить, чтобы ты вовремя возвращался.

Ынсо снова посмотрел на рисунок. На нём разноцветные, немного кривоватые, но старательно выведенные углем драконы обступили фигурку человека в больничной койке. Вика разглядела даже забавные детали: у одного дракона в лапах была погремушка, другой держал табличку с надписью «ЫНСО ХРАБРЫЙ», последние два сидели на подоконнике и старательно изображали бдительность.

Ынсо смотрел на рисунок ещё долго. Потом его рука — здоровая, левая — очень медленно, с заметным усилием приподнялась над одеялом. Пальцы дрожали, мышцы сводило от долгой неподвижности, но он тянулся. К рисунку.

Вика мягко вложила лист ему в руку.

— Повесим здесь? — спросила она. — Чтобы всегда был перед глазами.

Ынсо чуть кивнул, не отрывая взгляда от драконов. Пальцы сжимали край рисунка с такой бережностью, будто это было не детское творчество, а что-то бесконечно ценное.

— Как ты себя чувствуешь на самом деле? — спросила Вика, когда пауза затянулась. — Врачи говорят одно, но я хочу услышать от тебя.

Ынсо перевёл взгляд с рисунка на неё. Смотрел долго, будто оценивая — стоит ли говорить правду или снова отделаться дежурным «всё нормально».

— Рука, — наконец сказал он, чуть шевельнув пальцами правой, всё ещё закованной в фиксирующую повязку. — Не слушается.

— Врачи говорят, это временно. Нервы восстанавливаются медленно, но процесс идёт.

— Знаю.

— А ещё они говорят, что ты слишком рано начал пытаться вставать, — Вика прищурилась. — Медсёстры жалуются.

Ынсо чуть заметно дёрнул здоровым плечом — жест, который у него всегда означал «подумаешь».

— Я не люблю лежать.

— Ты не любишь слушаться, — поправила Вика. — Это разные вещи.

Он не ответил, только снова посмотрел на драконов. Палец здоровой руки очень осторожно погладил край рисунка, будто проверял фактуру бумаги.

— Голова болит, — сказал тихо. — По ночам.

— Сильно?

— Терпимо.

Вика вздохнула. С Ынсо было сложно — он выдавал информацию дозированно, как будто экономил слова или не считал нужным беспокоить других своими проблемами.

— Сотрясение было тяжёлым, — напомнила она. — Это нормально, что болит. Но если станет сильнее — говори врачам сразу.

Ынсо посмотрел на неё с лёгким прищуром. В этом взгляде читалось что-то вроде «ты теперь моя сиделка?», но вслух он ничего не сказал. Просто чуть кивнул.

— Есть получается? — продолжила Вика допрос.

— Кормят.

— Это я вижу. Но ты ешь?

Ынсо помолчал. Потом нехотя признался:

— Аппетита нет.

— Потому что ты не двигаешься. Организм не тратит энергию — не хочет есть. Но тебе нужно восстанавливаться, так что давай, заставляй себя.

— Ты жёсткая, — в голосе Ынсо послышалась тень той прежней, суховатой иронии, по которой Вика уже успела соскучиться.

— Я реалистка, — она улыбнулась.

Ынсо снова посмотрел на рисунок. Долго, внимательно. Потом очень тихо, почти одними губами, сказал:

— Я думал, всё.

Вика замерла.

— Когда нас похитили, — продолжил он, глядя на драконов. — Думал, всё. Конец.

— Но ты здесь.

— Здесь, — эхом отозвался он. — Благодаря... — он запнулся, подбирая слово. — Тебе.

— Врачи сказали, ты боролся, — Вика осторожно коснулась его здоровой руки. — Даже когда был без сознания.

Ынсо чуть прикрыл глаза. Тишина в палате заполнялась мерным писком аппаратуры и далёкими звуками больничного коридора.

— Страшно было? — спросила Вика тихо.

Он не ответил сразу. Но когда ответил, голос звучал глухо:

— Не за себя.

— А за кого?

Ынсо перевёл взгляд на неё. В глазах плескалась та самая бездонная глубина, которую Вика не всегда умела читать, но сейчас это было и не нужно — боль плескалась через край, и Вика чувствовала её кожей, каждой клеточкой.

— За всех, — выдохнул он, и голос его был хриплым. — За Джисона, Дохена, Ёнджуна и Джунсо.

Он замолчал, собираясь с силами. В палате было тихо, только пищал аппарат. Вика взяла его за руку, переплетая свои пальцы с его бледными, исцарапанными.

— Над Джунсо... — продолжил Ынсо, сглатывая. — Они хотели сломать его первым. Били так, что он терял сознание, отливали водой и снова били. А он молчал. Только смотрел на них... вот такими глазами, — Ынсо попытался кивнуть куда-то в сторону, но даже это движение далось ему с трудом. — Ему больше всех досталось. Кричал только один раз — когда меня ударили, думал, я не очнусь. — Ынсо снова замолчал, его кадык дернулся. — Были моменты... Думал, что мы не выживем. Что это конец.

Вика сглотнула, прогоняя предательский ком, который душил её всё сильнее с каждым его словом. Картины, которые он рисовал, вставали перед глазами кровавыми пятнами.

— Глупышка, — сказала она, но голос дрогнул. Она мягко, почти благоговейно потрепала его по спутанным волосам, стараясь не задеть ссадины на виске. — Выжили. Все выжили. Слышишь? И никаких "думал, что не выживем". Всё уже позади.

Ынсо смотрел на неё. Боль в глазах немного отступила, уступая место теплу. В уголках его глаз появилась едва заметная сетка морщин — он пытался улыбнуться, насколько позволяли сведённые мышцы.

— Есть, капитан, — прошептал он едва слышно, но в этом «есть» слышалась былая сила.

Вика фыркнула, пряча влажные глаза.

— То-то же. Лежи уже, герой.

Вика ещё раз сжала его пальцы, задержала взгляд на его лице, словно пытаясь забрать часть боли с собой, и мягко высвободила руку. Улыбнулась на прощание — дежурно-бодрой улыбкой, за которой Ынсо, кажется, даже не заметил фальши. Слишком устал.

Вика вышла из палаты Ынсо и, не оборачиваясь, зашагала по коридору. Спокойно. Твёрдо. Только стиснутые в кулаки пальцы выдавали напряжение.

Дойдя до тупика, где никого не было, она остановилась. Прислонилась лбом к холодной стене. Стояла так секунду, другую... а потом ноги подкосились, и она сползла вниз.

Слёзы потекли градом. Она зажимала рот ладонями, чтобы не зарыдать в голос, но всхлипы всё равно вырывались наружу, разрывая тишину больничного коридора.

В голове мелькали обрывками фразы Ынсо. «Над Джунсо издевались больше всех». «Думал, что мы не выживем». А потом — лицо самого Джунсо. Каким она видела его в последний раз? Смеющимся, живым, тёплым. А сейчас он там, за толстыми дверями реанимации, и никто не даст гарантии, что...

— Нет. Не смей. Не смей даже думать об этом. Только не реви, только не реви, — зашептала она сама себе, размазывая слёзы по щекам вместе с остатками тонального крема. — Прекрати сейчас же. Ты должна быть сильной.

Она дышала часто и рвано, как выброшенная на берег рыба. Сжимала и разжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы переключить фокус боли.

Вика заставила себя поднять голову. Перед глазами всё плыло. Она с силой провела ладонями по лицу, стирая слёзы, и несколько раз глубоко вздохнула.

Нужно успокоиться. Нужно взять себя в руки. Джунсо нельзя видеть её такой. Если он очнется — а он очнется! — он не должен увидеть ее слезы.

Вика поднялась, держась за стену. Ноги дрожали, но стояли. Она достала из кармана маленькое зеркальце, которое всегда носила с собой, и ужаснулась. Красные глаза, опухшие веки, размазанная тушь.

— Кошмар, — выдохнула она и принялась быстро приводить себя в порядок. Влажные салфетки, компактная пудра, капли для глаз.

Через пять минут перед ней в отражении стояла если не прежняя Вика, то вполне дееспособная её версия. Следы слёз ещё можно было заметить, если присмотреться, но кто будет присматриваться? Все вокруг слишком заняты своими переживаниями.

Она выпрямилась. Глубокий вдох. Ещё один.

Реанимация была этажом выше.

— Я иду к тебе, Джунсо, — прошептала она, делая первый шаг к лестнице. — Только ты, пожалуйста, держись. Слышишь? Мы все тебя ждём.

Сердце колотилось где-то в горле, заглушая монотонный гул больничных ламп. Каждая ступенька казалась выше и круче предыдущей, будто она взбиралась не на четвертый этаж, а на вершину высокой горы. Наконец, толкнув тяжёлую дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещён», она оказалась в длинном, стерильно-белом коридоре, где время, казалось, текло иначе — медленнее и беспощаднее.

Джунсо лежал всё так же неподвижно — бледный, исхудавший, с синяками под глазами. Но дышал сам. Ровно, глубоко, как спящий человек.

— Привет, — сказала Вика, беря его за руку. — Я сегодня ко всем заходила. Ынсо чуть-чуть заговорил. И даже улыбнулся, когда увидел рисунок Джисона. Дохён упал с костылями, потому что решил, что он здоров. Джисон рисует как сумасшедший — всю палату завалил рисунками. А Ёнджун ждет вашего выздоровления в безопасном месте.

Она помолчала, вслушиваясь в тишину.

— Он держится, Джунсо. Очень старается. Но ему тебя не хватает.

Молчание.

— Ты приходи, — тихо сказала Вика. — Не торопись, конечно. Отдыхай, сколько нужно. Но ты приходи. Ладно?

Она сидела ещё долго, держа его за руку и рассказывая всякие мелочи — о том, как Джисон поссорился с медсестрой из-за того, что она выбросила его рисунок ("она не поняла, что это искусство!"), как Дохён пытался доказать врачу, что кофеин полезен для заживления костей, как Ынсо впервые попросил воды сам, без помощи.

Где-то на середине рассказа про то, как Ёнджун пытался приготовить яичницу и чуть не сжёг кухню, ей показалось, что пальцы Джунсо чуть дрогнули. Сильнее, чем в прошлый раз.

Она замерла, всматриваясь в его лицо. Никаких изменений.

— Ты слышишь, — прошептала Вика. — Я знаю, что слышишь.

Она поцеловала его руку и осторожно положила на кровать.

— Я завтра приду, — пообещала она. — И послезавтра. И каждый день. А ты пока отдыхай. И выздоравливай.

Когда она выходила из палаты, ей показалось, что в тишине прозвучал едва слышный вздох. Будто кто-то глубоко внутри собирался с силами, чтобы вернуться.

8 декабря, четверг, вечер.

Дома её ждал Ёнджун. Не в гостиной, не на кухне — у двери. Стоял в прихожей, прислонившись к стене, и ждал.

— Ну как? — спросил он, когда она вошла.

— Хорошо, — ответила Вика, разматывая шарф. — Ынсо улыбнулся. Дохён строит планы. Джисон рисует. А Джунсо… мне показалось, он снова шевельнул пальцем. Сильнее, чем в прошлый раз.

Ёнджун закрыл глаза и выдохнул.

— Я сегодня звонил маме, — сказал он тихо.

Вика замерла.

— И что?

— Сказал, что я жив. Что мы все живы. Что свяжусь, когда буду готов. — Он открыл глаза. — Мама плакала в трубку.

— Ты молодец, — тихо сказала Вика.

— Нет, — покачал головой Ёнджун. — Я не молодец. Я просто перестал прятаться. Это не подвиг.

— Для тебя это огромный шаг, — возразила Вика. — Не принижай.

Ёнджун посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты всегда так делаешь?

— Что?

— Заставляешь верить, что всё не зря.

Вика улыбнулась.

— Только с вами. С остальными я обычная циничная дизайнерша.

Ёнджун чуть улыбнулся в ответ.

— Пойдём чай пить, — предложил он. — Я сегодня не сжёг кухню. Честное слово.

— Прогресс, — рассмеялась Вика.

Они пошли на кухню. За окном падал первый декабрьский снег — крупные хлопья медленно кружились в свете фонарей. Где-то в больнице четверо парней боролись за жизнь. А здесь, в маленькой квартире, двое живых грели руки о горячие кружки и верили, что всё будет хорошо.

Потому что иначе было просто нельзя.

Глава 7. Первый вздох.

26 декабря, понедельник, день.

Вика стояла посреди палаты Джисона и Дохёна и не верила своим глазам.

— Ты с ума сошёл, — сказала она.

— Ни капельки, — ответил Джисон, балансируя на одной ноге и пытаясь натянуть джинсы поверх гипса. — Меня выписывают сегодня. Дохёна тоже. Мы хотим домой.

— В смысле — домой? — Вика перевела взгляд на Дохёна, который сидел на соседней койке с максимально невинным видом. — К Ёнджуну? Ко мне?

— Если ты не против, — поправил Дохён. — Мы уже всё решили.

— Когда?

— Вчера, — Дохён пожал плечами и поморщился — движение всё ещё отдавалось болью в рёбрах. — Поговорили с врачами. Нам не нужен стационар, а уход и наблюдение. Ынсо скоро переведут в терапию. А Ёнджун один не справится, когда Джунсо выпишут. Проще собрать всех в одном месте.

— В моём месте, — уточнила Вика.

— В нашем, — мягко сказал Джисон, оставив попытки натянуть джинсы. — Если ты не против, конечно. Мы не хотим тебя напрягать. Просто…

Он замолчал, подбирая слова.

— Просто мы уже не можем друг без друга, — закончил за него Дохён. — Эти недели в больнице показали: поодиночке мы разваливаемся. А вместе — держимся. Даже Ынсо, который молчит, когда мы рядом, дышит ровнее. Медсёстры заметили.

Вика смотрела на них и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Ещё она чувствовала, что этот мир уже давно трещит по швам. И что она сама пустила в него пятерых парней, которые стали ей родными.

— Агентство в курсе? — спросила она наконец.

— Да, — кивнул Дохён. — Они сняли нам квартиру. Большую, с отдельными комнатами. Но туда мы поедем, когда все будем на ногах. А пока… — он развёл руками. — Пока нам нужно быть вместе. И твоя квартира — единственное место, где это возможно. Если ты согласна.

Вика представила свою двушку, заполненную пятью взрослыми мужчинами. Один из которых в реанимации, второй едва говорит, третий прыгает на одной ноге, четвёртый с костылями, а пятый вообще не выходит из дома три недели.

— У меня две комнаты, — сказала она. — И один диван.

— Мы на полу поспим, — тут же вставил Джисон. — Нам не привыкать. Мы в общежитии так жили, когда только начинали.

Вика смотрела на них и вдруг рассмеялась. Громко, от души, как не смеялась уже давно.

— Вы ненормальные, — сказала она. — Вы это понимаете?

— Абсолютно, — серьёзно кивнул Дохён. — И гордимся этим.

— Ладно, — Вика выдохнула. — Черт с вами. Но предупреждаю: я встаю в семь, пью кофе в полной тишине и не выношу, когда трогают мои рабочие эскизы.

— Договорились! — Джисон чуть не подпрыгнул на одной ноге и схватился за стену, теряя равновесие.

— Боже, — Вика покачала головой. — С вами не соскучишься.

Вечером того же дня квартира Вики напоминала филиал сумасшедшего дома.

Джисон оккупировал угол гостиной и разложил вокруг себя рисунки, которые привёз из больницы — целый чемодан салфеток, бумаги и даже кусков картона. Дохён сидел на диване с костылями в обнимку и пытался организовать логистику: кому какие лекарства, в какое время, кто за что отвечает.

Ёнджун стоял посреди всего этого хаоса и смотрел так, будто видел призраков.

— Вы серьёзно? — спросил он в какой-то момент. — Вы правда здесь?

— А ты думал, мы тебя одного бросим? — фыркнул Дохён. — Мечтай.

— Но как… — Ёнджун запнулся. — Как вы уговорили врачей?

— Сказали, что дома нам будет лучше, — ответил Джисон, не отрываясь от рисунка. — И показали анализы. Мы правда идём на поправку. Нам нужен не стационар, а нормальная еда и забота. И ты.

Ёнджун сглотнул.

— Я не знаю, справлюсь ли.

— А тебе и не надо справляться одному, — вмешалась Вика, выходя из кухни с чайником. — Мы теперь команда. Забыл?

Ёнджун посмотрел на неё, потом на Дохёна, потом на Джисона, который уже изрисовывал очередную салфетку какими-то загогулинами.

— Команда, — повторил он тихо. — Давно у меня не было команды.

— Была, — сказал Дохён. — Просто ты забыл. А мы напомним.

В этот момент в дверь позвонили.

Все замерли.

— Я открою, — сказала Вика, хотя внутри всё сжалось. Мало ли кто мог прийти. Журналисты? Фанаты, которые вычислили адрес?

Но на пороге стоял курьер с огромной коробкой.

— Громова Виктория? — спросил он. — Распишитесь.

Она расписалась, втащила коробку в прихожую.

— Это что? — спросил Ёнджун, выходя из гостиной.

— Понятия не имею.

Они открыли коробку вместе. Внутри оказались: пять подушек, пять пледов, набор посуды, коробка с лекарствами, пакет с продуктами и записка.

Вика прочитала вслух:

— "Ребята, держитесь. Мы с вами. Как только сможете — выходите на связь. Агентство STAR MAKER".

Ёнджун взял записку, перечитал несколько раз. Потом поднял глаза на Вику.

— Они знают, что мы здесь?

— Я никому не говорила, — покачала головой Вика. — Но Дохён сказал, они сняли вам квартиру. Наверное, просто догадались, что вы пока будете у меня. Или Джисон кому-то проболтался.

— Я никому не пробалтывался! — донёсся из гостиной возмущённый голос Джисона. — Я вообще то молчать умею!

— Ты умеешь молчать ровно три секунды, — парировал Дохён.

— Три с половиной!

Вика и Ёнджун переглянулись и рассмеялись. Впервые за долгое время — вместе, легко, будто не было этих недель ада.

— Пошли, — сказала Вика, беря коробку. — Будем осваивать новые подушки.

Ночью квартира затихла.

Джисон уснул прямо среди своих рисунков, свернувшись калачиком на полу — Вика укрыла его пледом и подложила подушку. Дохён устроился на диване, ворча, что ему удобнее, чем в больнице, хотя за время ворчания три раза поменял положение и всё равно заснул с костылями в обнимку.

Ёнджун сидел на кухне и смотрел в окно. Вика подошла, села напротив.

— Не спится?

— Не могу, — признался он. — Всё кажется, что это сон. Что я проснусь, а их нет. И тебя нет.

— Я здесь, — тихо сказала Вика. — Мы все здесь.

Ёнджун посмотрел на неё долгим взглядом.

— Можно спросить?

— Да.

— Почему ты это делаешь? Мы тебе никто. Чужие люди, которые ворвались в твою жизнь, заняли твою квартиру, перевернули всё вверх дном. А ты… ты просто принимаешь. Как должное.

Вика задумалась. Хороший вопрос. Она и сама себе его задавала не раз.

— Помнишь, ты спросил, не чужие ли вы? — сказала она наконец. — Я тогда ответила, что уже нет. И это правда. Я не знаю, когда именно это случилось. Может, в тот вечер, когда мы впервые встретились, в тот ужасный день в парке. Может, когда я впервые увидела, как Джисон рисует. Может, когда Ынсо впервые заговорил. Или... или, когда Джунсо начал дышать самостоятельно. Но вы перестали быть чужими для меня.

Ёнджун молчал, глядя на неё.

— У меня никого нет, — продолжила Вика. — Родители далеко, друзья разъехались. Я привыкла быть одна. Думала, что так и надо. А потом появились вы, и я поняла, что одиночество не норма, а просто привычка от которой можно отказаться.

Она улыбнулась.

— Так что не спрашивай, почему я это делаю. Спроси лучше, что бы я делала без вас. И ответа у меня нет.

Ёнджун протянул руку через стол и взял её ладонь в свою.

— Ты странная, — сказал он.

— Знаю.

— И хорошая. Очень хорошая.

— Тоже знаю.

Он усмехнулся.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что есть. За то, что не прогнала. За то, что веришь.

Вика сжала его пальцы.

— Не за что. Теперь ты мой должник, между прочим. Пять человек на моей шее — это серьёзно.

— Отработаем, — серьёзно кивнул Ёнджун.

— Чем?

— Не знаю. Вернемся на сцену, купим тебе квартиру побольше.

— Уговор, — рассмеялась Вика. — Только сначала вы все выздоравливайте. А сцена подождёт.

Над городом медленно плыла декабрьская ночь. В маленькой квартире на восьмом этаже спали трое парней, которые чудом выжили. А на кухне двое людей держались за руки и смотрели, как за окном падает снег.

Это было похоже на начало чего-то нового. Очень страшного и очень важного. Такого, что изменит всё.

27 декабря, вторник, утро.

Вика проснулась от того, что кто-то тихо переговаривался у неё над ухом. Она открыла глаза и обнаружила, что Джисон сидит на полу рядом с её кроватью и рассматривает альбом с её эскизами, который она забыла в гостиной.

— Ты как сюда попал? — спросила она хриплым со сна голосом.

— Допрыгал, — гордо заявил Джисон. — Вика, это потрясающе. Твои линии, посмотри, как они дышат.

— Я должна выпить кофе, — простонала Вика, натягивая одеяло до подбородка. — В тишине. Мы договаривались.

— А, точно, — Джисон виновато заулыбался. — Прости. Я подожду.

Он так и остался сидеть на полу, листая альбом, но теперь беззвучно, только шевелил губами и иногда замирал, разглядывая какую-нибудь деталь.

Вика сдалась. Она встала, накинула халат и пошла на кухню варить кофе. По пути она насчитала: два костыля в коридоре, один рюкзак, разбросанные носки Джисона, забытую кем-то шапку и Дохёна, который спал на диване, свернувшись калачиком и обнимая подушку так, будто это был самый дорогой человек в мире.

Вика сидела на кухне, делала первый глоток и чувствовала, как реальность постепенно обретает очертания. За окном падал снег. В квартире было тепло и тихо.

Тишина длилась ровно до того момента, пока из ванной не раздался грохот, а следом — сдавленное «чёрт».

Вика вбежала и застала Дохёна сидящим на полу в обнимку с пустым ведром.

— Я хотел воды, — мрачно сообщил он. — Забыл, что на костылях надо осторожнее.

— Тысяча и один способ убиться в моей квартире, — вздохнула Вика, протягивая ему руку. — Держись.

Она помогла ему встать, подала костыли и только потом заметила, что он в одних спортивных штанах и футболке.

— Замёрзнешь, — сказала она.

— Ничего, — Дохён попытался улыбнуться, но вышло кривовато — от движений ребра всё ещё болели. — Главное, что не в больнице.

— Это точно.

Она довела его до кухни, усадила на стул, налила кофе. Джисон, услышав шум, приковылял следом и устроился на полу, прислонившись спиной к батарее.

— А где Ёнджун? — спросила Вика, оглядываясь.

— Спит на диване. Он спал рядом со мной ночью. — усмехнунулся Дохён, но в голосе не было обиды, только усталая нежность. — Всю ночь проверял, дышу ли я. Думал, не замечаю.

— Заметил? — Вика присела напротив, обхватив ладонями свою кружку.

— Он очень старался быть тихим, — Дохён сделал глоток кофе и поморщился — то ли от боли в рёбрах, то ли от горечи. — Ладонь к носу, замирает, слушает. Потом успокаивался и засыпал. Через час всё по новой.

Джисон, услышав имя брата, поднял голову, но тут же опустил взгляд.

— Джисон вставай с пола и садись рядом. Мы не кусаемся.

Из комнаты послышался шорох, потом шаги, и в кухне появился заспанный Ёнджун. Волосы торчат в разные стороны, на щеке след от подушки, а в руках — плед, который он, судя по всему, тащил за собой как одеяло.

— Ты чего ушёл? — спросил он хрипло, обращаясь к Дохёну, и только потом заметил Вику. Смутился, но вида не подал. — Доброе утро.

— Доброе, — улыбнулась Вика. — Кофе будешь?

Ёнджун кивнул, но сам подошёл к Дохёну, внимательно оглядел его, словно проверяя, на месте ли все части тела, и только потом плюхнулся на соседний стул, закутываясь в плед.

— Я воды хотел, — снова повторил Дохён, чувствуя себя почему-то виноватым. — Споткнулся.

— Вода могла подождать, — буркнул Ёнджун, принимая от Вики кружку. — Я бы принёс.

— Ты спал.

— И что.

Они сидели вчетвером на маленькой кухне, пили кофе, и Джисон, поняв, что утро окончательно наступило, перебрался поближе к столу в надежде на кусочек чего-нибудь вкусного.

— Ладно, — Вика решительно поставила кружку. — План на сегодня. Дохён никуда не ходит, лежит и восстанавливается. Ёнджун следит за тобой, Дохён, и за тобой, Джисон. Я иду на работу, а потом в больницу проведать Ынсо и Джунсо.

Вика вышла из дома и глубоко вдохнула холодный воздух. Снег всё ещё падал — крупный, пушистый. Она поймала такси и назвала адрес своего офиса.

Офис встретил её привычным гулом принтеров и запахом свежесваренного кофе. Небольшое открытое пространство, макеты на стенах, образцы крафтовой упаковки на стеллажах. Здесь Вика работала уже три года и правда любила своё дело. Создавать что-то, что потом станет коробочкой для чьего-то подарка или пакетом для свежеиспечённого хлеба, — в этом было что-то тёплое, настоящее.

— О, Вика! — из-за монитора высунулась её коллега Лена. — А мы думали, ты сегодня не придёшь. Как там твой друг?

— Жив, — коротко ответила Вика, включая компьютер. — Не хочу об этом. Давайте работать.

Лена понимающе кивнула и не стала лезть с расспросами. За это Вика её и ценила — Лена умела чувствовать границы.

День пролетел незаметно. Вика доделывала макет для новой линейки пакетов, переписывалась с заказчиком, пару раз отвлеклась на звонки от мамы (та, как назло, решила поинтересоваться её личной жизнью именно сегодня). Но мыслями она всё время возвращалась туда, в свою квартиру, где остались трое: хромой Дохён, насупленный Ёнджун и лохматый Джисон.

Около двух она поняла, что больше не выдерживает. Сохранила наработки, предупредила Лену, что отпросится пораньше, и вышла.

В больницу она ехала с тяжёлым сердцем.

В больнице привычно, но сегодня невыносимо сильно пахло лекарствами и хлоркой. Лампа дневного света противно гудела, выхватывая из полумрака бледные лица и начищенный до блеска линолеум. Медсестра в накрахмаленной шапочке, увидев её, сразу понимающе кивнула и молча махнула рукой в сторону нужной палаты.

Она толкнула тяжёлую дверь и на мгновение замерла на пороге. В палате было тихо и сумрачно, пахло больничными щами и тем самым безысходным покоем, который бывает только в больницах.

Ынсо сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел в окно. Услышав шаги, обернулся — и Вика увидела, что глаза у него красные.

— О, Вика, — голос парня дрогнул, но он попытался улыбнуться. — Ты пришла. А где ребята?

— Дохён и Джисон дома, на костылях. Ёнджун с ними. — Вика присела на край кровати. — Как ты?

Ынсо пожал плечами, и этот жест сказал больше любых слов.

— Врачи говорят, у меня стресс, — он усмехнулся невесело. — Представляешь? Стресс. Как будто я сам не знаю. Сердце пошаливает, давление скачет. Сказали, полежу пару дней, понаблюдают.

— А Джунсо? — тихо спросила Вика.

Ынсо сжался, будто от удара.

— Без изменений. Врачи говорят — стабильно тяжёлое состояние. Это их любимое слово — «стабильно». Стабильно плохо, да? — он отвернулся к окну. — Я к нему ходил сегодня утром. В реанимацию не пускают, только через стекло смотрела. Он такой... маленький там, среди этих трубок и проводов.

Вика молча взяла его за руку. Ынсо всхлипнул, но сдержался.

— Ынсо... — прервав молчание, сказала Вика. — Джунсо может сам дышать. Это уже прогресс для него. «Стабильно тяжелое» — это не «безнадежно». Это значит, его организм борется.

— Прогресс, — эхом отозвался он. Его ладонь под её пальцами была холодной. — Знаешь, что самое ужасное? Я сидел в этой палате, мерил давление и думал не о том, как сильно хочу, чтобы он очнулся. Я думал о том, что будет, если он не очнется.

— Не загоняйся, Ынсо, — Вика налила ему воды из графина. — Послушайся врачей, полежи. Я за Джунсо послежу. Сегодня опять пойду к стеклу, помашу ему.

Ынсо взял стакан, его руки дрожали, так что Вике пришлось поддержать его, чтобы он не расплескал воду.

— Спасибо, — прошептал он, отпив глоток. — Ты даже не представляешь, как мне сейчас нужна эта... спокойность. Просто знать, что кто-то есть.

— А теперь давай. Ложись, — просто ответила Вика. — Врачи сказали — наблюдение, значит, нужно отдыхать. Завтра новый день, и, возможно, он принесет хорошие новости.

Вика попрощалась с Ынсо и направилась в реанимацию к Джунсо. Она остановилась у большого стеклянного окна, вглядываясь в фигуру парня, опутанного проводами. Рядом бесшумно появилась медсестра с планшетом в руках.

— Состояние стабильное тяжелое, — негромко начала та, словно боясь нарушить тишину коридора.

Вика молча кивнула, не в силах отвести взгляда от едва заметного ритмичного движения грудной клетки Джунсо под тонкой больничной простыней. Чувство облегчения смешивалось с усталостью и тревогой за Ынсо.

— Давление стабилизировалось. — продолжила медсестра.

Медсестра замялась, теребя край планшета. Вика сразу почувствовала неладное — та пауза, тот особый взгляд медиков, когда хорошие новости закончились и начинается самое страшное.

— Что? — коротко спросила Вика, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Говорите сразу.

Медсестра переступила с ноги на ногу.

— Понимаете... Его позвоночник... — она запнулась, подбирая слова. — Травма была очень серьезной. Отек спадает, но первые признаки... они не слишком обнадеживающие.

Вика молчала, только побелевшие костяшки выдавали напряжение.

— Мы заметили, что он не реагирует на некоторые раздражители нижних конечностей, — голос медсестры стал совсем тихим. — Пока рано делать окончательные выводов, организм может удивить, но... Врачи предполагают худшее. Если отек не спадет должным образом или повреждения оказажутся критическими... Джунсо может больше никогда не встать.

Слова повисли в стерильном воздухе реанимационного коридора.

— Паралич? — глухо переспросила Вика.

— Частичная или полная потеря подвижности ног, — кивнула медсестра. — Вероятно, потребуется инвалидная коляска. Постоянная. Мы надеемся на чудо, такие случаи бывают, но готовить нужно к самому тяжелому варианту.

Вика перевела взгляд на Джунсо. Он лежал такой спокойный, словно просто спал. Еще не зная, что может проснуться в мире, где никогда больше не сделает ни шага.

— Он... — спросила Вика.

— Дайте ему время. — медсестра сочувственно покачала головой, — И себе дайте время. Завтра придет заведующий отделением, он расскажет подробнее о прогнозах и реабилитации.

Вика снова кивнула. Подошла вплотную к стеклу, почти касаясь его лбом.

— Ынсо тоже пока не говорите, — тихо попросила она. — Пусть хоть ночь поспит спокойно.

— Конечно, — мягко ответила медсестра и бесшумно удалилась, оставив Вику наедине с неподъемной тяжестью на плечах.

Вика стояла у стекла, пока ноги не начали подкашиваться. Тогда она сползла по стене на холодный кафельный пол, прямо напротив окна палаты, где под аппаратами лежал Джунсо.

Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на него. Джунсо всегда был в движении, а теперь он лежал неподвижно, и только линия кардиомонитора доказывала, что он вообще жив.

— Коляска, — прошептала Вика вслух, пробуя слово на вкус. Оно было горьким, как лекарство, которое невозможно проглотить.

Вика уткнулась лбом в колени, пытаясь сдержать крик, рвущийся наружу. Плечи мелко затряслись. Она плакала беззвучно, чтобы не привлекать внимание проходящих медсестер, чтобы никто не подходил, не утешал, не говорил этих дурацких дежурных фраз: «все будет хорошо», «ты сильная», «держитесь».

Она не хотела быть сильной. Она хотела, чтобы Джунсо встал и улыбнулся своей дурацкой улыбкой.

Вика сидела на полу, и время словно остановилось. Через час, когда ноги совсем затекли, она подтянула колени ближе и обхватила их руками, положив голову на сгиб локтя. Глаза слипались от усталости и слез. Она боролась со сном, боясь, что если заснет, то проснется в кошмаре, который станет реальностью.

Но организм сдался. Прямо на холодном полу, свернувшись калачиком у стены реанимации, Вика провалилась в тяжелый, беспокойный сон без сновидений.

Ее разбудил легкий шум. Кто-то накидывал ей на плечи теплый больничный плед. Вика вздрогнула и открыла глаза.

Над ней стояла та самая медсестра, что рассказывала о состоянии Джунсо.

— Девочка моя, нельзя же так, — тихо сказала она, поправляя плед. — Простынешь ведь. Пойдем, я чаю налью.

Вика хотела отказаться, но медсестра уже протягивала руку, помогая встать. Ноги затекли и противно закололи иголками. Вика с трудом поднялась и снова посмотрела на Джунсо.

Он лежал так же неподвижно. Тот же монотонный писк аппаратов.

— Пойдем, — мягко, но настойчиво повторила медсестра. — Пока чай пьешь, я расскажу, как за ним ухаживать, когда очнется. Массаж, повороты, чтобы пролежней не было. Тебе знать надо, ты теперь главная.

«Ты теперь главная».

Эти слова прозвучали как приговор. И как обещание одновременно.

Вика поплелась за медсестрой, чувствуя себя столетней старухой. Сердце болело, ноги не слушались, но внутри загорелся крошечный, злой огонек.

Она справится. Она вытащит его. И пусть врачи говорят что хотят — она заставит Джунсо бороться. Даже если ему придется учиться жить заново. Даже если для этого придется перевернуть весь мир.

Вика открыла дверь ключом и с порога почувствовала запах еды. Чужой, непривычный запах — не ее стряпня, не доставка, а именно чей-то ужин. Она замерла на мгновение, прислушиваясь.

Из кухни доносились голоса. Точнее, один голос — Дохёна.

— ...я тебе как инвалид инвалиду говорю: костыли — это фигня. Главное — не наступай на мокрое и следи, чтобы Джисон под ногами не путался. Он как кот — везде пролезет, но больно.

Вика скинула туфли и прошла в коридор, откуда открывался вид на кухню.

Дохён сидел за столом, вытянув ногу в гипсе на соседний стул. Перед ним стояла тарелка с чем-то дымящимся. Ёнджун стоял у плиты, помешивая лапшу в кастрюле, и делал вид, что полностью поглощен процессом. А Джисон сидел в углу кухни за небольшим столиком, разложив краски и блокноты, и сосредоточенно водил кистью.

Вика замерла, не в силах войти. Она смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то надламывается. Там, в больнице, остался Джунсо с перспективой никогда не встать. А здесь уют, еда, споры о костылях.

Контраст был невыносимым.

Ёнджун первым заметил ее. Поднял голову, встретился взглядом, и его лицо мгновенно изменилось. Он поставил половник, вытер руки о джинсы и быстро пошел к ней.

— Вика, — тихо сказал он, останавливаясь в шаге. — Ты как?

Вопрос прозвучал так буднично и так страшно одновременно.

Вика открыла рот, чтобы ответить «нормально», как отвечала всю жизнь. Но губы задрожали, и она просто покачала головой.

— Тяжелый день, — прошептала она. — Очень тяжелый.

Ёнджун шагнул ближе и осторожно, словно боясь сломать, притянул ее к себе. Вика уткнулась лицом ему в плечо и замерла. Она не плакала — слез уже не осталось. Просто стояла, впитывая тепло и запах его свитера.

С кухни донеслось неловкое покашливание Дохёна.

— Эй, там еда стынет, — буркнул он, но без обычной язвительности. — И вообще, идите уже сюда. Вика, я тут, между прочим, целый день терпел этого кулинара-любителя. Он макароны переварил.

— Я не переварил, я их до готовности довел, — донесся с кухни спокойный голос Ёнджуна, который уже вернулся к плите. — Просто у тебя вкусовые рецепторы атрофировались от больничной еды.

— А ты вообще молчи, художник, — Дохён повернулся к Джисону. — Сидит, рисует, слова не вытянешь. Я тут развлекай его, что ли?

Джисон поднял голову от блокнота и посмотрел на Дохёна с легкой улыбкой.

— Ты прекрасно справляешься сам. Я только мешать буду.

— Мешать он будет, — проворчал Дохён, но в его голосе слышалась теплота.

Вика отстранилась от Ёнджуна и вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Я сейчас, — прошептала она. — Умоюсь только.

В ванной она долго смотрела на себя в зеркало. Красные глаза, бледная кожа, осунувшееся лицо. Она не узнавала себя. Плеснула холодной водой, пригладила волосы и заставила себя улыбнуться. Фальшиво, криво, но хоть как-то.

Когда она вернулась на кухню, все было уже готово. Ёнджун налил ей суп, Дохён подвинулся, освобождая место за столом, а Джисон отложил кисти и подошел к ним, прихрамывая чуть заметнее обычного.

— Вика, — тихо сказал Джисон, садясь напротив. — Ты держись. Мы все здесь. Чем можем — поможем.

Он говорил так, словно знал, словно чувствовал, что случилось что-то непоправимое. Вика опустилась на стул и взяла ложку. Руки дрожали, суп расплескивался, но она заставила себя есть. Рядом сидели трое мужчин, каждый со своей болью, и молча ждали, когда она заговорит.

Ёнджун сел рядом и под столом накрыл ее ладонь своей.

— Рассказывай, — тихо сказал он. — Что в больнице?

Вика отложила ложку. Смотреть на них было невыносимо — они ждали хороших новостей. А у нее были только плохие.

— Ынсо в порядке. На сколько можно быть в порядке, находясь в больнице. — начала она деревянным голосом. — Но... Джунсо...

Она запнулась. Дохён напрягся, Джисон замер, Ёнджун сжал ее руку сильнее.

— Позвоночник, — выдохнула Вика. — Врачи говорят... он может не встать. Совсем. Коляска. На всю жизнь, если ничего не изменится.

Тишина повисла в кухне такая плотная, что ее можно было резать ножом.

— Твою ж... — выдохнул Дохён и стукнул кулаком по столу.

Ёнджун молчал, только побелевшие костяшки выдавали, как сильно он сжимает руку Вики.

А Джисон вдруг встал, подошел к Вике и положил руку ей на плечо. Легко, почти невесомо.

— Значит, будем учиться жить заново, — тихо сказал он. — Все вместе. Он справится. И ты справишься. Мы рядом.

Глава 8. Тепло в ледяной тишине.

29 декабря, четверг, день.

Вика вошла в палату тихо, стараясь не шуметь. Ынсо лежал на кровати, уставившись в потолок неподвижным взглядом. За окном серое декабрьское небо давило на город, и даже редкие снежинки не добавляли света — только подчеркивали безнадежность происходящего.

Он повернул голову на звук шагов. Лицо осунулось еще сильнее, чем вчера, под глазами залегли тени.

— Вика, — выдохнул он и попытался приподняться.

— Лежи, — мягко остановила его Вика, присаживаясь на стул рядом с кроватью. — Как ты?

Ынсо криво усмехнулся.

— Я в порядке. Спрашивать надо не у меня, а у... — он запнулся, не в силах произнести имя брата. Помолчал, сглотнул. — Ты была у него? Что говорят врачи?

Вика отвела взгляд. В палате было тихо, только где-то в коридоре гуляла медсестра. Она сцепила пальцы в замок, разглядывая свои руки так, словно видела их впервые.

— Ынсо, — начала она глухо. — Я должна тебе рассказать. Ты имеешь право знать.

Ынсо напрягся всем телом. Руки вцепились в больничное одеяло, костяшки побелели.

— Говори.

Вика помолчала. Собралась с духом. Сказать это вслух во второй раз оказалось ничуть не легче, чем в первый.

— Джунсо... Он... — тихо сказала Вика. — Его позвоночник... Сильные повреждения. Врачи говорят... Джунсо, он может никогда не встать. Совсем. Если ничего не изменится — коляска. На всю жизнь.

Ынсо смотрел на нее не мигая. Секунда. Две. Три.

— Не встать? — переспросил он шепотом. — То есть... ходить? Совсем?

Вика кивнула и отвернулась к окну, за стеклом кружились редкие снежинки — первые в этом году, кажется. Она думала о том, как несправедливо устроен мир. Джунсо теперь навсегда привязан к постели. И Ынсо, который лежит и винит себя, хотя его вины нет.

В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Ынсо перевел взгляд с Викиного затылка на белый больничный потолок. Глаза защипало, но слез не было — организм, обессиленный после операции, экономил даже на них.

— Я помню... — хрипло начал он, и Вика мгновенно обернулась к нему. — Тот день. Нас затолкали в машины. В две.

Он замолчал, сглатывая горький ком. Вика тихо подошла и села на край его кровати, не касаясь, но всем своим видом показывая, что она здесь, она слушает.

— А потом, когда нас снова соединили... в том подвале... — голос Ынсо дрогнул, но он заставил себя продолжать. — Они злились. Им было мало того, что они нас просто забрали. Им нужна была жестокость. Нас выстроили. И начали бить.

Ынсо закрыл глаза, и перед его внутренним взором тут же возникла та сцена. Грязный бетонный пол, тусклая лампочка, раскачивающаяся от сквозняка, и тени. Звук ударов, которые приходились по Ёнджуну, по Дохёну, по Джисону. Он помнил свой собственный страх и боль, когда тяжелый ботинок врезался ему под ребра.

— Я упал, — прошептал Ынсо. — Согнулся. И тут я увидел Джунсо. Он... он не упал. Он стоял. Широко расставив ноги, заслоняя нас. Всех. Заслоняя меня.

Вика закусила губу.

— Один из этих... здоровый такой, с цепью на руке, подошел к нему. Сказал что-то вроде: "Герой нашелся". И начал бить его. Целенаправленно. По корпусу, по ногам, — голос Ынсо стал тише, превращаясь в сиплый шепот. — А Джунсо не уклонялся. Он только сильнее сжимал зубы и шире раскидывал руки, чтобы закрыть нас. Каждый удар, предназначенный мне, приходился ему в спину. Каждый удар, что летел в Ёнджуна, он принимал на плечо. Он... он заслонял нас собой, как стеной. И когда тот тип разозлился, что Джунсо не падает, он ударил его по пояснице. Со всей силы. Ногой. Металлическим носком сапога. Джунсо охнул и рухнул. Но даже падая, он пытался загородить Джисона...

Ынсо открыл глаза и посмотрел на Вику. В его взгляде была такая бездна отчаяния, что у нее перехватило дыхание.

— Ты говоришь, он не встанет? — спросил Ынсо, и его голос прозвучал на удивление твердо. — Ты говоришь, коляска? Если бы он тогда не закрыл нас, в коляске мог быть я. Или Ёнджун. Или Дохён. Или Джисон. Он сломал свою жизнь, чтобы мы остались целы. Он нас спас.

Вика молчала, крупные слезы текли по ее щекам. Она смотрела на Ынсо и понимала, что он сейчас испытывает не просто чувство вины. Это была благодарность, переплетенная с болью такой силы, что слова были бессильны.

— Значит, теперь наша очередь, — твердо сказал Ынсо. — Он не встанет? Значит, мы будем его ногами. Он не сможет ходить? Мы будем носить его на руках. Всегда. Он отдал нам свое будущее, мы отдадим ему свое.

— Ынсо... — чуть слышно сказала Вика. — Мы поможем ему встать на ноги.

Вика, всхлипывая, кивнула и сжала его безвольную ладонь. За окном все так же тихо кружились первые снежинки, укрывая землю холодным, чистым покрывалом. А в палате, над двумя искореженными, но не сломленными судьбами, только что родилась клятва, которую они собирались сдержать любой ценой.

Дверь палаты распахнулась так резко, что Вика вздрогнула. На пороге стояла запыхавшаяся медсестра, ее глаза сияли.

— Ынсо! Вика! — выпалила она, пытаясь отдышаться. — Джунсо... он пришел в себя! Только что открыл глаза!

Вика вскочила со стула, прижимая руки к груди.

— Он... он в сознании? — голос ее дрожал.

— Да, но ему нельзя двигаться. Совсем. Позвоночник... — медсестра осеклась, но было поздно. — Аппараты подключены, следят за сердцем. Но он в сознании.

Ынсо дернулся на кровати, пытаясь встать, и тут же зашипел от боли — гипс на ноге и ребра дали о себе знать.

— Я должен пойти к нему, — сказал он жестко, глядя на медсестру. — Сейчас.

— Ынсо, вам нельзя вставать! — всплеснула руками медсестра.

— Тогда посадите меня в эту чертову коляску! — рявкнул он. — Но я должен его увидеть.

Вика переглянулась с медсестрой. Та кивнула и через минуту вкатила в палату инвалидное кресло. Вдвоем они, осторожно поддерживая, пересадили Ынсо. Он был бледен, на лбу выступила испарина, но глаза горели решимостью.

— Вези, — коротко бросил он Вике, когда его руки легли на подлокотники.

Они двинулись по длинному больничному коридору. Тишина здесь была особенной — тягучей, стерильной, нарушаемой лишь тихим писком аппаратов из-за дверей. Вика катила коляску, и ее сердце колотилось где-то в горле. Ынсо молчал, вцепившись в подлокотники так, что побелели костяшки.

Добравшись до палаты Джунсо Вика толкнула дверь.

На кровати, среди проводов и трубок, бледный, с темными кругами под глазами, лежал Джунсо. Его веки дрогнули, когда дверь открылась, и он медленно повернул голову — единственное движение, которое ему было позволено.

— Ынсо... — прошептал он пересохшими губами.

Ынсо рванулся вперед, насколько позволяла коляска, подъезжая вплотную к кровати. Он смотрел на Джунсо, он видел того, кто стоял насмерть в том проклятом подвале, заслоняя их собой.

— Дурак ты, Джунсо, — хрипло сказал Ынсо, и в его голосе не было упрека — только бесконечная нежность и боль.

Джунсо слабо, едва заметно улыбнулся. Монитор рядом с ним пикнул ровно, без сбоев — сердце билось спокойно.

— Затем, — еле слышно ответил он. — Чтобы вы жили. Чтобы ты... злился дальше. Чтобы пел. Это того стоило.

Вика всхлипнула, закрывая рот ладонью. Ынсо протянул руку и осторожно, боясь причинить боль, коснулся пальцев Джунсо, лежащих поверх одеяла.

— Лежи тихо, — сказал он. — Не смей двигаться. Слышишь? Теперь мы с тобой. Мы тебя поднимем. Мы сделаем все. Ты слышишь меня, Джунсо?

Джунсо чуть сжал его пальцы в ответ — сил хватило только на это легкое движение. Но этого было достаточно.

— Слышу, — прошептал он. — Спасибо, что пришли.

Мониторы продолжали мерно пищать, отсчитывая секунды их общей новой жизни. Жизни, в которой они снова были вместе.

31 декабря, суббота, утро.

Ынсо проснулся от непривычной суеты в коридоре. Голоса медсестер, звук передвигаемой мебели, чьи-то шаги. Он приподнялся на локте, прислушиваясь.

Дверь распахнулась, и в палату вкатили каталку. На ней, укрытый одеялом, с все еще бледным, но уже чуть более живым лицом, лежал Джунсо. За каталкой шла медсестра и улыбалась.

— С Новым годом, мальчики, — сказала она. — Джунсо переводят к вам. Врачи решили, что так вам обоим будет лучше.

Ынсо едва не подпрыгнул на кровати, забыв про гипс.

— Серьезно? Он будет здесь? Со мной?

— Серьезнее некуда, — медсестра ловко переложила Джунсо на соседнюю кровать, рядом с Ынсо. — Только не шумите сильно. И никаких резких движений. Особенно ты, Джунсо.

Джунсо, оказавшись на новой кровати, медленно повернул голову и встретился взглядом с Ынсо. В его глазах мелькнуло что-то похожее на счастье.

— Теперь... вместе, — прошептал он.

Ынсо широко улыбнулся:

— Вместе. Даже в Новый год не отвяжешься от меня.

Через час пришла медсестра с ножницами и начала аккуратно срезать гипс с ноги Ынсо. Потом с руки. Потом пришла очередь Джунсо — с него сняли гипс с руки и частично с грудной клетки. Остался только жесткий корсет на позвоночнике и фиксатор на шее.

— Ну вот, — сказала медсестра, довольно оглядывая результат. — Теперь вы почти как новенькие. Почти. Двигаться аккуратно, резких движений избегать. Джунсо, вам особенно.

Когда она ушла, Ынсо с наслаждением пошевелил освобожденной ногой. Ступня слушалась, хотя и болела после долгого пребывания в гипсе.

— Черт, как хорошо, — выдохнул он. — Я уже забыл, каково это чувствовать пальцы.

Джунсо тоже осторожно пошевелил пальцами освобожденной руки. Потом перевел взгляд на Ынсо и вдруг спросил — медленно, с усилием подбирая слова, но вполне разборчиво:

— Где... остальные?

Ынсо замер.

— Джисон... Дохён... Ёнджун, — продолжил Джунсо. — Почему... их нет?

В этот момент дверь открылась, и вошла Вика. В руках у нее была небольшая искусственная елочка и пакет с мандаринами. Она замерла на пороге, услышав вопрос Джунсо.

— Вика, — позвал Ынсо, и широко улыбнулся. — Смотри, с нас сняли гипс.

Вика поставила елку на тумбочку, положила пакет рядом. Подошла к кровати Джунсо и присела на краешек, осторожно, чтобы не потревожить.

— Джунсо, — мягко начала она. — Они очень хотели прийти. Все трое. Но их не пропустят на территорию больницы. По закону и согласно документам вы друг другу никто. Я нашла вас и в больнице подписала кучу документов, чтобы я стать вашим временным опекуном. Они были очень рады узнать, что ты пришел в себя.

Джунсо молчал, переваривая информацию. Ынсо смотрел на него и видел, как в глазах друга сменяются эмоции — сначала непонимание, потом боль, потом принятие.

— Они... в порядке? — спросил Джунсо тихо.

— Да, — твердо ответила Вика. — Сейчас они в полном порядке. Но у них были множественные переломы, Ёнджун был здоровее всех и он с самого первого дня живет у меня дома. Агентство все знает, и даже сняли для нас большую квартиру, но мы переедем туда как только вас двоих выпишут из больницы.

Джунсо отвел взгляд, уставившись в потолок. По щеке медленно скатилась слеза.

— Я не... заслуживаю, — прошептал он. — Они страдали... а я...

— Заткнись, — резко сказал Ынсо, и Джунсо удивленно посмотрел на него. — Ты несешь чушь. Если бы не ты, мы бы все сейчас могли быть в гораздо хуже состоянии. Или вообще... — он не договорил, но все поняли. — Они живы. Ты жив. Мы все живы. И это твоя заслуга.

Вика достала из пакета мандарин и начала медленно чистить его, разрывая тягостную тишину запахом цитруса.

— Знаешь, что они сказали мне вчера? — спросила она. — Ёнджун сказал: "Передайте Джунсо, что я научусь готовить его любимые блинчики и откормлю его". Дохён просил передать, что у него есть для тебя новая шутка, очень смешная. А Джисон сказал: "Скажите ему, что я буду ждать. Сколько нужно".

Джунсо закрыл глаза. Слезы все равно текли, но теперь это были другие слезы.

— Дураки, — прошептал он. — Какие же... они дураки.

— Такие же дураки, как и ты, — усмехнулся Ынсо. — Вся группа у нас дураков. Друг друга стоите.

Вика протянула Джунсо дольку мандарина.

— Открой рот. Кормить тебя буду, как маленького. А ты, Ынсо, давай сюда елку. Будем наряжать. Новый год все-таки.

Она поставила маленькую елочку на тумбочку так, чтобы было видно обоим. Ынсо протянул ей маленький пластиковый шарик, который чудом оказался в пакете.

— Повесь повыше, — попросил он. — Чтобы Джунсо видел.

Вика повесила. Потом зажгла маленькую гирлянду, которая мигала разноцветными огоньками.

— Красиво, — тихо сказал Джунсо, глядя на огоньки.

— Ага, — согласился Ынсо. — А представляешь, как будет красиво, когда мы все соберемся? Все пятеро. Настоящей елкой. С салютами. С нормальной едой.

— Представляю, — Джунсо чуть улыбнулся. — Будет... шумно.

— Очень, — подтвердила Вика. — Я уже боюсь этого дня. Вы же разнесете все.

Ынсо рассмеялся, но тут же поморщился — ребра отозвались болью.

— Черт, забыл, что смеяться пока нельзя.

— А ты не смейся, — строго сказала Вика. — Лучше мандарин ешь.

Она протянула дольку и ему. И какое-то время в палате стояла тишина, нарушаемая только тихим хрустом мандаринов и мерным писком аппаратов.

— Вика, — позвал Джунсо, проглотив очередную дольку. — А можно... им передать... что я их тоже... люблю?

— Можно, — улыбнулась Вика. — Я сегодня же пойду к ним и все передам. Каждому лично.

— И скажи... — Джунсо запнулся, подбирая слова. — Скажи, чтобы... чтобы... ждали. Мы встретимся. Скоро.

Вика кивнула, чувствуя, как снова защипало в глазах.

— Обязательно скажу.

За окном кружился снег. Где-то в городе люди готовились встречать Новый год, наряжали елки, покупали подарки.

Ынсо посмотрел на часы. До Нового года оставалось двенадцать часов.

31 декабря, суббота, вечер.

За окном кружил снег, такой же, как над больницей, но здесь, в тепле маленькой кухни, он казался не частью холодного мира, а просто красивой картинкой за стеклом. Пахло жареным луком, специями и еще чем-то сдобным.

Ёнджун стоял у плиты, сосредоточенно колдуя над сковородкой. На нем был фартук Вики — смешной, с розовыми единорогами, но он, казалось, этого даже не замечал. Язык был слегка высунут от усердия, когда он переворачивал блинчики.

— Ёнджун, они подгорят, — лениво протянул Дохён, сидя за столом и лениво перебирая струны старой акустической гитары, которую нашел в углу. Он периодически морщился, когда движение отдавалось в груди, но старался не подавать вида.

— Не подгорят, — не оборачиваясь, буркнул Ёнджун. — Я все контролирую.

— Он всё контролирует, — хмыкнул Джисон, сидящий напротив Дохёна и методично очищающий мандарин от кожуры одной длинной лентой. — Сначала сказал, что сделает ужин. Потом мы поняли, что он умеет готовить только блинчики. Теперь выясняется, что и блинчики он не очень-то умеет.

— Эй! — возмутился Ёнджун, но тут же зашипел, когда масло брызнуло на плиту. — Я учусь! Джунсо обещал, что научит. Вот он поправится — я буду его личным поваром.

Дохён замер с рукой на струнах, и тишина повисла в воздухе, разбавленная лишь шипением сковороды.

— Вика сказала, его сегодня перевели к Ынсо, — тихо сказал Джисон, откладывая мандарин. — Это хороший знак, да?

— Конечно, хороший, — Дохён положил гитару и потянулся, осторожно, чтобы не потревожить ребра. — Ынсо же тот еще зануда. Будет Джунсо пилить, чтобы тот не дергался. Значит, Джунсо будет злиться и скорее пойдет на поправку, чтобы сбежать от его занудства.

Джисон фыркнул, но в его глазах плескалась тревога. Они все ждали. Ждали вестей, ждали момента, когда можно будет увидеть, ждали, когда проклятая больница пустит их к ним.

Замок в двери щелкнул.

Все трое синхронно обернулись. Ёнджун даже забыл про блинчик, который тут же начал подозрительно темнеть.

Вика вошла, стряхивая снег с пуховика. Она выглядела уставшей, но глаза её сияли каким-то теплым, мягким светом.

— Я вернулась! — крикнула она из прихожей, разматывая шарф.

— Ну? — Джисон вскочил первым, чуть не опрокинув стул. — Как они? Как Джунсо? Ынсо?

Вика вышла на кухню, окинула взглядом эту троицу — таких разных, но одинаково застывших в ожидании. Ёнджун с лопаткой в руке, Дохён, вцепившийся в край стола, и Джисон, который уже подбежал к ней.

— С ними всё хорошо, — начала она, снимая куртку. — Джунсо окончательно пришел в себя, разговаривает. Правда, медленно, с трудом подбирает слова, но речь вернулась. С них сняли часть гипса.

— Ох, — выдохнул Ёнджун и, не глядя, выключил конфорку.

— И они спрашивали о вас, — продолжила Вика, проходя к столу и садясь на освободившееся место. Джисон тут же присел рядом. — Ынсо, как всегда, улыбался и шутил. Сказал, что вы все дураки, но он вас любит.

— Это похоже на него. — усмехнувшись сказал Дохён.

— А Джунсо? — тихо спросил Джисон, теребя край своей толстовки.

Вика посмотрела на него, и её улыбка стала мягче.

— Джунсо просил кое-что передать. Каждому лично.

Она перевела взгляд на Ёнджуна, который так и стоял у плиты, забыв про неудавшиеся блинчики.

— Ёнджун, он сказал, чтобы ты учился готовить. Говорит, что очень хочет попробовать твои блинчики, когда вернется.

У Ёнджуна дернулся кадык. Он отвернулся к сковородке, делая вид, что снимает пробу с подгоревшего краешка, но плечи его слегка дрогнули.

— Я... я сделаю. Самые лучшие.

Вика повернулась к Дохёну.

— Дохён, ему нужна твоя шутка. Он сказал, что та, очень смешная, которую ты обещал, сейчас — лучшее лекарство. Он ждет.

Дохён шумно выдохнул и запрокинул голову, глядя в потолок, чтобы скрыть повлажневшие глаза.

— Она... она реально смешная. Он поржет.

И, наконец, Джисон. Вика взяла его за руку.

— Джисон. Он сказал самое главное. Он сказал: "Скажи им, чтобы ждали. Мы встретимся. Скоро". И еще... — она чуть сжала его пальцы. — Он просил передать каждому из вас, что он вас... любит.

Джисон всхлипнул, не сдерживаясь. Слезы потекли по щекам, но он улыбался — широко, по-детски счастливо.

— Я знал, — прошептал он. — Я знал, что он... что он справится.

Дохён подошел к нему и положил руку на плечо, слегка сжал, чтобы приободрить. Ёнджун, наконец, оставил сковородку в покое и подошел к ним, вставая в тесный кружок.

— Эй, — сказал он хрипло. — Чего сырость разводим? Вика сказала встретимся скоро. Значит, надо держаться. И до встречи нам нужно... ну, подготовиться.

— Подготовиться? — переспросил Дохён, утирая глаза рукавом.

— Ну да. — Ёнджун посмотрел на них. — Во-первых, я должен довести блинчики до идеала. Во-вторых, нам нужно придумать, как украсить квартиру к их выписке. В-третьих...

— В-третьих, нам нужно перестать реветь и начать встречать Новый год, — твердо закончила Вика, вставая. — Джунсо и Ынсо там, в больнице, тоже не одни. У них елка, мандарины и постоянный надзор медсестер. А у нас есть мы. И мы должны встретить этот год так, чтобы им за нас не было стыдно.

Она подошла к холодильнику и достала бутылку шампанского.

— Давайте накрывать на стол. До боя курантов три часа.

— А блинчики? — жалобно спросил Ёнджун.

— Блинчики мы съедим. Все до одного, — скомандовал Дохён. — Даже подгоревшие. В конце концов, это первый ужин, который ты приготовил для нас, Ёнджун. Это исторический момент.

Ёнджун расплылся в улыбке, все еще влажной от не пролитых слез.

Они засуетились. Джисон принялся раскладывать мандарины на тарелке, Дохён пошел искать в шкафчиках нормальные бокалы, Ёнджун перекладывал злополучные блинчики на большое блюдо. Вика включила телевизор, где шел какой-то новогодний концерт.

Их общая боль никуда не делась. Она сидела где-то глубоко, в заживающих переломах, в синяках, в бессонных ночах. Но сегодня, глядя на эту суету, слушая их спор о том, какие бокалы лучше подходят для шампанского — высокие или пузатые, — Вика поняла одну простую вещь.

Они справятся. Они будут ждать.

Потому что, когда наступает Новый год и часы бьют двенадцать, самое главное чудо происходит не на экране телевизора и не на городской площади. Оно происходит здесь — в маленькой кухне, где четверо людей, спасенных друг другом, готовятся загадать одно желание на всех.

Чтобы в новом году их стало пятеро. И чтобы все были живы.

Глава 9. Останься.

14 января, суббота.

Утро началось с телефонного звонка. Вика как раз заканчивала завтрак с тремя парнями, когда ее мобильный разразился трелью.

— Алло? Да, слушаю, — она жестом попросила тишины, и Ёнджун замер с куском блинчика на вилке, Джисон перестал дышать, а Дохён отложил ложку.

— Виктория, — раздался в трубке голос заведующей отделением. — Звоним насчёт Ынсо. Мы провели все необходимые обследования. Завтра, пятнадцатого, мы планируем его выписать.

— Завтра? — переспросила Вика, и в кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как тикают часы на стене. — Но... как он? Он готов?

— Физически — да. Ему нужно будет ещё некоторое время носить поддерживающий корсет, избегать нагрузок, но в стационаре ему больше делать нечего. Место нужно другим пациентам, — голос врача звучал устало, но твердо. — Вы сможете забрать его завтра после обеда?

— Да, конечно, — автоматически ответила Вика. — А как же...

Она не договорила, но врач поняла.

— Джунсо? Ему требуется больше времени. Позвоночник — это серьёзно. Но прогресс есть. Мы сообщим, когда можно будет говорить о его выписке.

Разговор закончился. Вика положила телефон на стол и обвела взглядом троицу, замершую в ожидании.

— Ынсо выписывают, — сказала она. — Завтра.

— Ох, — выдохнул Джисон и тут же заулыбался. — Завтра! Мы увидим его завтра!

— А Джунсо? — настороженно спросил Ёнджун.

— Джунсо остаётся.

Улыбка Джисона померкла. Дохён вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Ынсо без Джунсо? — тихо сказал он. — Бедный Джунсо. Он там с ума сойдёт от одиночества.

— Или наоборот — отдохнёт наконец от его ворчания, — хмыкнул Ёнджун, но в голосе не было веселья.

Вика уже набирала сообщение, чтобы передать новость, но потом решила, что лучше позвонить Ынсо напрямую.

Телефон в палате зазвонил через минуту.

Ынсо сидел на своей кровати, болтая ногами. Освобождение от гипса сделало его почти прежним — только осторожность в движениях напоминала о недавних травмах. Он уже научился вставать, ходить по палате, даже делать простую зарядку, несмотря на протесты медсестёр.

Джунсо лежал на соседней кровати, глядя в потолок. Его лицо всё ещё было бледным, но глаза стали живее, а речь почти восстановилась — если говорить медленно и короткими фразами.

Телефон зазвонил. Ынсо схватил его:

— Алло!

— Ынсо, — голос Вики звучал мягко, но с какой-то особой интонацией, которая сразу заставила его насторожиться. — У меня новости.

— Плохие? — напрягся он.

— Хорошие. Тебя выписывают завтра.

Ынсо замер. Трубка чуть не выпала из руки.

— Чего?

— Завтра, после обеда. Я приеду за тобой.

— Но... — Ынсо перевёл взгляд на Джунсо, который повернул голову и смотрел на него вопросительно. — А как же он?

— Ынсо, — Вика вздохнула. — Врачи сказали, тебе больше не нужно лежать в больнице. Переломы срослись, ты идёшь на поправку. Место нужно другим.

— Мне плевать на других! — вырвалось у Ынсо громче, чем он планировал. Джунсо приподнял бровь. — Я не уйду без него. Мы договаривались, что вместе...

— Ынсо, — перебил его тихий, но твёрдый голос с соседней кровати.

Ынсо замер и посмотрел на Джунсо. Тот смотрел на него серьёзно, почти строго.

— Дай... трубку.

Ынсо, не споря, протянул телефон. Джунсо взял его осторожно, свободной рукой, и поднёс к уху.

— Вика, — сказал он медленно, но чётко. — Забирайте. Завтра.

— Джунсо? — голос Вики стал мягче. — Ты уверен?

— Да. Он... достал уже, — и в голосе Джунсо проскользнули нотки, которые у нормального человека назывались бы "шутка", хотя лицо оставалось серьёзным. — С ним... невозможно. Храпит.

— Я не храплю! — возмутился Ынсо.

— Храпишь, — Джунсо даже не повернул головы. — Вика, забери его. Пусть... валит. А я тут... полежу в тишине.

В трубке послышался смешок Вики.

— Поняла. Завтра после обеда буду.

— И передай... остальным. Чтобы готовились, — Джунсо на секунду замолчал, подбирая слова. — Ынсо... надоедать будет. Терпите.

— Передам, — голос Вики был тёплым. — Держись там, Джунсо. Вы скоро будете все вместе.

— Знаю.

Он отдал телефон Ынсо и отвернулся к стене, делая вид, что разговор окончен. Но Ынсо видел, как дрогнули его плечи.

— Эй, — позвал он тихо. — Ты чего?

— Ничего, — глухо ответил Джунсо. — Радуюсь. Что ты... уезжаешь.

— Врёшь.

— Немного.

Ынсо вздохнул и подошёл к его кровати. Осторожно, помня о запретах, присел на край.

— Слушай, я не хочу тебя оставлять. Это неправильно.

— Правильно, — Джунсо повернул голову и посмотрел на него. В его глазах была усталость, но и что-то ещё тепло, которое он редко позволял себе показывать. — Ты... нужен им. Ёнджуну, Дохёну, Джисону. Они... ждут.

— Они и тебя ждут.

— Дождутся.

— Дурак ты, Джунсо. — сглотнув ком в горле, сказал Ынсо.

— Знаю.

— Я без тебя с ума сойду.

— Нет. Ты... будешь их доставать. А мне... расскажешь потом. Все подробности.

Ынсо фыркнул, но в глазах защипало.

— Ладно. Но ты тут не расслабляйся, выздоравливай быстро. И без глупостей. Слушайся врачей.

— Сам... слушайся, — парировал Джунсо. — А то я знаю... как ты будешь... корсет носить. Снимешь через день.

— Не сниму.

— Врёшь.

— Немного, — признался Ынсо, и они оба слабо улыбнулись.

В палате повисла тишина а за окном кружил снег.

— Знаешь, — вдруг сказал Джунсо, не глядя на него. — Я... никогда не думал... что буду скучать... по твоей болтовне.

— А я никогда не думал, что буду скучать по твоему молчанию, — ответил Ынсо. — Но вот, скучаю уже. Прямо сейчас.

Джунсо чуть заметно улыбнулся и закрыл глаза.

— Иди... собирайся. А я... посплю. Без твоего храпа... хоть высплюсь.

— Я не храплю! — снова возмутился Ынсо, но уже беззлобно.

Он встал и вернулся на свою кровать. Сел, обхватив колени руками, и уставился в окно. Снег всё падал и падал, укрывая город белым одеялом.

Где-то там, за этими стенами, его ждали. Ёнджун, который наконец научится готовить нормальные блинчики. Дохён, у которого наверняка припасена сотня новых шуток. Джисон, который будет виснуть на нём и плакать от счастья.

А здесь оставался Джунсо. Самый тихий, самый надёжный, самый важный.

— Эй, — позвал Ынсо в тишину.

Ответа не было. Джунсо лежал с закрытыми глазами, но Ынсо видел, как дрогнули его ресницы.

— Иди уже... — прошептал Джунсо. — Собирайся.

Ынсо вздохнул и откинулся на подушку, уставившись в потолок. До завтра оставалось меньше суток. И эти сутки тянулись бесконечно.

14 января, суббота, вечер.

Ёнджун в сотый раз переставлял тарелки на столе. Джисон сидел на подоконнике, вжавшись лбом в холодное стекло, и смотрел, как за окном кружатся снежинки. Дохён развалился на диване с книгой, но за полчаса не перевернул ни одной страницы — просто водил пальцем по краю обложки.

Вика вошла в гостиную с чашником горячего чая, поставила его на журнальный столик и тяжело вздохнула.

— Мальчики, нам нужно поговорить.

Джисон мгновенно обернулся, Ёнджун замер с тарелкой в руках, а Дохён отложил книгу и сел ровно, сразу став серьёзным.

— Что-то с Джунсо? — спросил он напряжённо.

— Нет-нет, с Джунсо всё в порядке, — поспешила успокоить Вика, садясь в кресло. — Сегодня звонили из больницы. По поводу Ынсо.

— Ынсо? — Ёнджун поставил тарелку и подошёл ближе. — Что с ним?

— Его выписывают. Завтра после обеда.

Тишина. Та самая, которая бывает перед взрывом эмоций.

— Завтра? — переспросил Джисон, спрыгивая с подоконника. — Прямо завтра? Мы увидим его завтра?

— Да, — Вика улыбнулась, глядя, как загораются глаза Джисона. — Я поеду за ним после обеда.

— Я с тобой! — выпалил Джисон.

— И я, — шагнул вперёд Ёнджун.

— Стоп-стоп-стоп, — подняла руку Вика. — В больницу пустят только меня. Вы же знаете правила.

Джисон сдулся, как воздушный шарик.

— Но почему?

— Потому что по документам я официальный опекун. И потому что в больнице строгий режим. Но, — она подняла палец, видя, как вытянулись лица, — это не значит, что вы не сможете его встретить. Мы приедем в больницу, и вы будете ждать его на улице.

— Здесь, — повторил Дохён, и в его голосе появились задумчивые нотки. — Значит, нужно подготовиться.

— Подготовиться? — переспросил Ёнджун.

Дохён встал с дивана и начал расхаживать по комнате, как заправский стратег.

— Ну да. Ынсо возвращается. После стольких недель в больнице. Он будет... — Дохён замялся, подбирая слово.

— Ныть? — подсказал Ёнджун.

— Жаловаться? — добавил Джисон.

— Скучать по Джунсо? — закончил Дохён. — Всё сразу. И наша задача сделать так, чтобы он почувствовал себя дома. Чтобы забыл про больницу хотя бы на вечер.

Вика с удивлением смотрела на них. Ещё час назад они сидели каждый в своей тоске, а сейчас — собрались, загорелись, засуетились.

— И что ты предлагаешь? — спросила она.

— Ужин, — твёрдо сказал Дохён. — Настоящий ужин. Не просто блинчики...

— Эй! — обиделся Ёнджун.

— ...а полноценный ужин. С мясом, с гарниром, с салатами. Чтобы Ынсо наелся нормальной едой.

— Я могу приготовить картошку, — неуверенно предложил Ёнджун. — И мясо... ну, если покажете как.

— Я помогу, — кивнул Дохён. — Джисон, ты отвечаешь за украшение комнаты. Воздушные шары, гирлянды — всё, что найдёшь.

— Есть! — Джисон аж подпрыгнул.

— И плакат, — добавил Дохён. — Нарисуй плакат. "С возвращением, зануда" или что-то в этом роде.

— "С возвращением, зануда" — это жестоко, — заметила Вика, но улыбнулась.

— Ынсо оценит, — махнул рукой Дохён. — Он любит, когда над ним подшучивают. Значит, всё в порядке.

Ёнджун уже рылся в холодильнике, оценивая запасы.

— У нас есть курица, есть картошка, есть лук... Вика, а можно сходить в магазин? Нам нужно ещё кое-что.

— Конечно, — кивнула она. — Я дам деньги. Но сначала...

Она обвела их взглядом — троих парней, которые всего месяц назад лежали в больнице с переломами, а сейчас суетились, спорили, планировали. Жили.

— Сначала я хочу, чтобы вы поняли одну вещь, — сказала она мягко. — Ынсо будет не просто рад вернуться. Он будет счастлив. Но он также будет переживать за Джунсо. Сильно. И иногда ему будет грустно, иногда страшно. И ваша задача быть рядом. Поняли?

Джисон кивнул первым, серьёзно, по-взрослому.

— Мы поняли. Мы будем.

— И ещё, — добавил Дохён. — Мы будем напоминать ему, что Джунсо обязательно поправится. Что мы все его дождёмся.

— Потому что мы вместе, — закончил Ёнджун. — Пятеро.

Вика почувствовала, как к горлу подступил ком. Она быстро моргнула и отвернулась, делая вид, что поправляет занавеску.

— Ладно, — сказала она чуть хрипловато. — Тогда план такой. Сейчас идём в магазин, закупаемся всем необходимым. Потом готовим. А завтра...

— Завтра встречаем Ынсо, — закончил за неё Джисон, и глаза его сияли. — Нашего Ынсо.

Через полчаса они уже стояли в супермаркете. Ёнджун держал список и сверялся с ним с такой серьёзностью, будто от этого зависела судьба мира. Дохён толкал тележку, периодически хватаясь за грудь, когда резкое движение напоминало о недавних травмах, но старался не подавать виду. Джисон накидывал в корзину всё подряд — чипсы, газировку, шоколадки, конфеты.

— Это зачем? — спросил Дохён, указывая на гору сладостей.

— Для настроения! — безапелляционно заявил Джисон. — Ынсо любит сладкое. И мы любим. Будет праздник.

— У нас диабет будет, а не праздник, — проворчал Дохён, но улыбнулся.

— Вика, — позвал Ёнджун, стоя у стеллажа с крупами. — А какой гарнир лучше? Рис или гречка?

— Рис, — сказала Вика, подходя. — К курице рис лучше.

— Записываю, — Ёнджун старательно вывел в блокноте: "РИС (к курице)".

Дохён заглянул через плечо и фыркнул.

— Ты ещё способ приготовления запиши.

— А надо? — Ёнджун поднял на него серьёзные глаза.

— Боже, ты безнадёжен, — закатил глаза Дохён, но в его голосе не было злости, только тепло.

Они бродили по магазину ещё час. Купили всё — от продуктов до воздушных шаров и маленькой настольной елочки, которая ещё стояла в отделе новогодних товаров по скидке. Джисон нашёл гирлянду с разноцветными огоньками и вцепился в неё мёртвой хваткой.

— Это обязательно, — сказал он. — Ынсо говорил, что в палате у них гирлянда была. Будет как дома.

— У нас дома не было гирлянды, — заметил Дохён.

— Теперь будет.

Дома, когда пакеты были разобраны, а продукты разложены по полкам, они снова собрались на кухне. Ёнджун уже надел фартук с единорогами и деловито мыл курицу. Дохён чистил картошку, то и дело морщась от непривычной нагрузки на руки. Джисон разложил на полу бумагу и пытался нарисовать плакат, то и дело показывая результат Вике.

— А так нормально? — спрашивал он, поднимая лист, на котором кривыми буквами было выведено: "С выпиской, Ынсо! Мы скучали!"

— Очень хорошо, — кивала Вика. — Только букву "ы" поправь, она в другую сторону смотрит.

— Какая из?

— Все три.

За окном темнело. На кухне пахло сырым мясом, луком и почему-то мандаринами — Джисон успел очистить парочку и разложить дольки на тарелке.

— Слушайте, — вдруг сказал Дохён, останавливаясь с ножом в руке. — А как мы завтра встретим его? Ну, когда он выйдет? Что скажем?

Ёнджун замер с курицей.

— Не знаю. Просто... "привет"?

— Слишком обычно, — покачал головой Джисон. — Надо что-то особенное.

— Может, хором? — предложил Дохён. — Раз, два, три — и говорим все вместе.

— Что говорить? — уточнил Ёнджун.

— Ну... "С возвращением"? "Добро пожаловать домой"?

— "Мы скучали", — тихо сказал Джисон. — Самое главное — мы скучали. Правда ведь?

Они переглянулись. В их глазах было одно и то же — тоска по тому, кого не хватало, и радость от того, что скоро он будет здесь. Почти все. Почти вместе.

— Ладно, — нарушил тишину Дохён. — Тогда так. Мы становимся в ряд. Когда Ынсо выходит, мы говорим хором: "С возвращением домой! Мы скучали!". А потом обнимаем его.

— Все сразу? — испугался Ёнджун. — Он же сломается.

— Не сломается. Он крепкий.

— А если по очереди? — предложил Джисон. — Сначала ты, Дохён, как самый старший. Потом Ёнджун. Потом я. И последней Вика.

— Почему я последняя? — улыбнулась Вика.

— Потому что ты его спасала. Ты главная. Тебе почётное место.

Вика рассмеялась и покачала головой.

— Вы невероятные. Знаете это?

— Знаем, — кивнул Дохён и снова взялся за картошку. — Поэтому нас и любят.

— Кто любит? — фыркнул Ёнджун.

— Ынсо, например. И Джунсо. Хотя Джунсо никогда не признается.

— Джунсо признается, — уверенно сказал Джисон. — Когда поправится. Он нам всем признается.

И в его голосе было столько веры, что никто не решился спорить.

Они готовили до позднего вечера. Курица отправилась в духовку, картошка — в кастрюлю, салат — в миску. Ёнджун несколько раз подгорал сам (в переносном смысле), но не сдавался. Дохён руководил процессом, как заправский шеф-повар. Джисон периодически отвлекался от плаката, чтобы проверить, не сварилась ли картошка, и каждый раз получал по рукам от Дохёна.

— Не мешай процессу!

— Я просто хочу попробовать!

— Будет готово — попробуешь.

Вика сидела в углу кухни, пила чай и смотрела на них. На этих троих, которые ещё месяц назад не могли пошевелиться без боли, а сейчас спорили о пропорциях соли и перца. На их шрамы, которые прятались под длинными рукавами. На их улыбки, которые становились всё шире с каждой минутой.

Она думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё три месяца назад она была одна, работала, не зная, что судьба готовит ей встречу с пятью мальчишками, которые перевернут всю ее жизнь с ног на голову. А теперь она здесь, на кухне, с тремя из них, и ждёт четвёртого. Чтобы потом дождаться пятого.

— Вика, — позвал Джисон, отвлекая её от мыслей. — А как ты думаешь, Ынсо понравится?

— Что именно?

— Всё. Мы. Ужин. Плакат. Гирлянда.

Вика посмотрела на его встревоженное лицо, на руки, перепачканные фломастерами, на глаза, в которых плескалась надежда.

— Думаю, — сказала она медленно, — что Ынсо понравится всё. Потому что это сделали вы. А для него вы — семья. А семья — это всегда хорошо.

Джисон расплылся в улыбке и снова нырнул в свой плакат.

— Тогда я дописываю! — объявил он. — И завтра будет идеально!

— Завтра будет идеально, — эхом отозвался Ёнджун, вынимая из духовки почти готовую курицу.

— Обязательно, — кивнул Дохён, досаливая картошку.

И за окном кружил снег, и где-то в больнице Ынсо ворочался на кровати, глядя на спящего Джунсо и считая часы до выписки, и где-то в палате напротив медсёстры готовились к ночному дежурству, и город жил своей обычной жизнью.

Но здесь, в маленькой тёплой кухне, зарождалось завтра. День, когда четвёртый вернётся домой. А потом настанет день, когда вернётся пятый.

15 января, воскресенье.

Вика припарковалась на больничной стоянке, заглушила двигатель и несколько секунд сидела неподвижно, глядя на серое здание перед собой. Вчерашняя суета на кухне, споры Ёнджуна и Дохёна о пропорциях соли, Джисон с его плакатом — всё это казалось сейчас далёким, почти нереальным.

Сегодня она забирает Ынсо. Сегодня они станут на шаг ближе к тому моменту, когда все пятеро снова будут вместе.

Она вышла из машины, глубоко вдохнула морозный воздух и направилась ко входу. Знакомый маршрут — приёмный покой, лифт, длинный коридор с линолеумом, пахнущим хлоркой.

— За Ынсо? — спросила дежурная, выглядывая из ординаторской.

— Да.

— Он готов. С вечера всё собрал, не мог дождаться утра, — женщина улыбнулась. — Джунсо извёл своими сборами. Всю ночь ворочался, спрашивал, не забыл ли он что.

Вика улыбнулась в ответ и пошла дальше.

Дверь в палату была приоткрыта. Она толкнула её и замерла на пороге.

Ынсо сидел на своей кровати, полностью одетый — в те вещи, которые Вика привозила неделю назад. Куртка лежала рядом, пакет с какими-то мелочами стоял у ног. Он выглядел... почти здоровым. Только лёгкая бледность напоминала о том, через что он прошёл, да поддерживающий корсет угадывался под одеждой.

— Вика! — Ынсо вскочил, забыв про осторожность, и тут же поморщился, схватившись за бок. — Чёрт.

— Тише ты, — она шагнула к нему и осторожно обняла, чувствуя, как он напряжён, как дрожит от нетерпения. — Как ты?

— Нормально. Лучше всех. Готов на сто процентов, — затараторил он, отстраняясь. — Давай быстрее, пока они не передумали. Я уже не могу здесь...

— Ынсо, — мягко перебила его Вика.

Он замолчал и проследил за её взглядом.

Джунсо лежал на своей кровати, глядя на них. Его лицо было спокойным, даже отстранённым, но в глазах — Вика уже научилась читать в этих глазах — плескалась тоска, которую он никогда не позволил бы себе показать, если бы думал, что на него смотрят.

— Я на минуту, — сказала Вика Ынсо и подошла к Джунсо.

Она присела на край его кровати, осторожно, чтобы не потревожить. Джунсо смотрел на неё снизу вверх и ждал.

— Ну что, герой, — сказала она тихо. — Как ты?

— Нормально, — ответил он так же тихо. Голос был ровным, но чуть хриплым сказалось утро и, возможно, бессонная ночь. — Ынсо... собирался. Всю ночь... шумел.

— Я не шумел! — донёсся возмущённый голос с другой стороны палаты.

Джунсо чуть приподнял уголок губ, что заменяло у него улыбку.

— Шумел, — повторил он для Вики. — Но я... привык.

Вика взяла его руку, ту, что была свободна от фиксаторов, и сжала.

— Джунсо, ты точно будешь в порядке? Мы оставляем тебя здесь, и я...

— Вика, — перебил он, и в его голосе появилась твёрдость. — Я буду... в порядке.

Он смотрел на неё серьёзно, почти строго. И Вика вдруг поняла, что перед ней сидит не просто пострадавший мальчишка, а человек, который привык отвечать за других. Который вытащил их всех из той аварии. Который даже сейчас, лёжа в больнице с повреждённым позвоночником, думает не о себе.

— Ынсо, — позвал Джунсо, чуть повернув голову. — Иди сюда.

Ынсо подошёл, встал рядом с кроватью, глядя на друга сверху вниз. В его глазах тоже было всё — и радость от скорой выписки, и вина за то, что уходит, и страх за того, кто остаётся.

— Слушай сюда, — сказал Джунсо, глядя на него. — Ты... едешь домой. К ним. Это... правильно. А я... остаюсь. Тоже правильно.

— Ничего не правильно, — буркнул Ынсо, отводя взгляд.

— Правильно, — повторил Джунсо твёрдо. — Ты... будешь там. Будешь с ними. А мне... спокойно. Потому что я знаю... ты присмотришь.

Ынсо сглотнул.

— Конечно, присмотрю. Но ты...

— Я скоро, — перебил Джунсо. — Врачи сказали... ещё недели три-четыре. Может, пять. Но я... буду стараться. Быстрее.

— Обещаешь?

Джунсо посмотрел на него долгим взглядом. Потом чуть заметно кивнул.

— Обещаю.

Вика сжала его руку сильнее.

— Я буду приезжать к тебе каждый день. Буду рассказывать,как Ынсо ноет, что скучает, как Джисон плачет,буду рассказывать шутки Дохёна, а от Ёнджуна будут приносить блинчики...

— Только... не блинчики, — слабо улыбнулся Джунсо. — Я не хочу... умереть от них... до выписки.

Ынсо фыркнул, и это был почти смех.

— Я передам Ёнджуну, и он обидится.

— Пусть... обижается. Главное я живой.

В палате повисла тишина. Та самая, когда слова уже ничего не меняют. Вика понимала, что пора уходить — Ынсо ждали дома, документы были подписаны, машина работала. Но как же трудно было разжать руки, встать и уйти, оставив его здесь одного.

— Джунсо, — сказала она напоследок. — Ты только не молчи, если что-то понадобится. Звони, пиши. Медсёстры пусть звонят. Я приеду в любую минуту.

— Знаю, — кивнул он.

— И не геройствуй. Лежи, сколько скажут. Ешь, что дают. Спи побольше.

— Вика, — голос Джунсо стал чуть теплее.

Она замерла.

— Что?

— Спасибо тебе, — тихо сказал он. — Спасибо.

Вика почувствовала, как защипало в глазах. Она быстро моргнула и наклонилась, осторожно, чтобы не задеть провода и фиксаторы, поцеловала его в лоб.

— Выздоравливай, — прошептала она. — Мы тебя ждём.

Потом выпрямилась и посмотрела на Ынсо. Тот стоял, сжав зубы, и боролся с собой — Вика видела, как ходят желваки на его скулах.

— Иди сюда, — тихо сказал Джунсо.

Ынсо наклонился, и Джунсо, насколько позволяли фиксаторы, прижался щекой к его плечу — на секунду, всего на секунду.

— Береги их, — шепнул он так тихо, что Вика едва расслышала. — И себя... береги. А я... скоро.

Ынсо кивнул, не в силах говорить. Потом резко выпрямился, схватил свою куртку и пакет и почти выбежал из палаты.

Вика задержалась ещё на мгновение, глядя на Джунсо. Тот смотрел в закрывшуюся дверь, и в его глазах было столько боли, сколько он никогда не позволил бы себе показать при Ынсо.

— Я справлюсь, — сказал он, не глядя на Вику. — Идите. Ему... нужнее.

— Ты удивительный, — тихо сказала Вика. — Ты знаешь это?

Джунсо ничего не ответил, только закрыл глаза.

Вика вышла в коридор и увидела Ынсо, стоящего у окна. Он смотрел на снег за стеклом и дышал глубоко, пытаясь успокоиться.

— Пойдём, — мягко сказала Вика, беря его под руку. — Пойдём домой.

Ынсо кивнул и позволил увести себя к лифту.

Они спускались вниз молча. В холле первого этажа Ынсо вдруг остановился.

— Вика, — сказал он глухо. — Я не могу... не могу просто уйти и оставить его там.

— Ты не оставляешь, — ответила она твёрдо. — Ты едешь готовить ему место. В новой квартире, в нашей жизни, в нашем будущем. Чтобы, когда он вернётся, ему было куда прийти. Понимаешь?

Ынсо посмотрел на неё долгим взглядом, потом медленно кивнул.

— Понимаю.

— Вот и хорошо. А теперь пошли. Там тебя ждут трое ненормальных, которые с утра не ели, потому что волновались. И если мы скоро не приедем, то они разносят квартиру.

Ынсо фыркнул — почти как обычно.

— Это на них похоже.

— Ещё как.

Они вышли на улицу, и морозный воздух обжёг лёгкие. Ынсо поднял голову к небу, закрыл глаза и глубоко вдохнул.

— Свобода, — выдохнул он.

— Нет, — поправила Вика, открывая машину. — Это просто воздух. Свобода будет, когда все пятеро соберутся вместе.

Ынсо забрался на пассажирское сиденье, пристегнулся и посмотрел на больничное здание в зеркало заднего вида.

— Скоро, — прошептал он. — Очень скоро.

Вика завела двигатель, и машина выехала со стоянки, увозя их от больницы, от Джунсо, от прошлого — в новую жизнь, где их ждали.

А в палате на четвёртом этаже Джунсо лежал с закрытыми глазами и слушал тишину. Тишину, которая больше не разрывалась храпом Ынсо, его вечными "Джунсо, ты спишь?" и "Джунсо, смотри, что я нашёл на телефоне", тишину, от которой хотелось выть.

Но он обещал, обещал держаться, обещал выздоравливать, обещал вернуться.

Глава 10. Завтра мы начнем.

15 января, воскресенье.

Они ехали молча. Ынсо уткнулся лбом в холодное стекло и смотрел, как мимо проплывают серые многоэтажки, машины, сугробы на обочинах. Вика краем глаза следила за ним — за его пальцами, которые теребили край куртки, за напряжённой линией плеч, за тем, как он то и дело сглатывал, прогоняя ком в горле.

— Ынсо, — тихо позвала она.

— А?

— Ты как?

Он помолчал, потом повернулся к ней. В глазах всё ещё стояла тоска, но к ней уже примешивалось что-то другое — предвкушение, надежда, страх.

— Не знаю, — честно ответил он. — Странно всё. Я столько времени хотел оттуда уйти, мечтал, считал дни. А теперь... будто пол себя там оставил.

— Оставил, — согласилась Вика. — А вторую половину везёшь домой. Так и должно быть.

Ынсо хмыкнул, но ничего не ответил.

Они свернули во дворы, и Вика припарковалась около своего дома. Та самая квартира, в которой их ждали Ёнджун, Джисон и Дохен. Их общее место.

— Приехали, — сказала Вика, глуша двигатель.

Ынсо уставился на подъезд. На облезлую скамейку у входа, на чью-то брошенную лопату, на обледенелые ступеньки. Обычный двор, обычный подъезд, обычная жизнь, которая ждала его за дверью.

— Мне страшно, — выдохнул он.

— Почему?

— Не знаю. Вдруг они... другие? Вдруг я не впишусь? Вдруг всё будет не так, как я представлял?

Вика протянула руку и сжала его ладонь. Пальцы у него были холодные, несмотря на работавшую печку.

— Слушай меня внимательно, — сказала она твёрдо. — Там сидят три идиота, которые с утра перессорились из-за того, какие именно блины печь — с маслом или без. Дохён настаивал, что с маслом вкуснее, Ёнджун обиделся, потому что это его блины, а Джисон полчаса рисовал плакат «С возвращением, Ынсо!» и теперь не знает, вешать его или нет, потому что стыдно. Они не другие. Они всё те же. И они ждут тебя. Понял?

Ынсо моргнул. Потом уголки его губ дрогнули.

— Плакат? Серьёзно?

— Серьёзно. С блёстками, кажется.

Ынсо фыркнул — уже по-настоящему, с облегчением.

— Господи, какой же он дурак.

— Ваш дурак. Пошли уже, а то он, кажется, в окно выглядывает.

Ынсо поднял голову и действительно увидел знакомый силуэт, прилипший к стеклу. Джисон. Даже отсюда было видно, как он машет.

— Точно дурак, — повторил Ынсо, но голос у него дрогнул.

Они вышли из машины. Мороз сразу же вцепился в щёки, заставил вдохнуть глубже. Ынсо подхватил свой пакет, захлопнул дверцу и пошёл к подъезду. Вика — чуть позади, готовая подхватить, если он споткнётся, если закружится голова.

Но Ынсо шёл твёрдо. Дверь подъезда, лифт — всё как в полусне, как в том самом моменте, который он прокручивал в голове сотни раз, лёжа на больничной койке.

Лифт остановился. Двери открылись.

И тут же из квартиры напротив лифта донёсся грохот, топот, приглушённые крики и звук, подозрительно похожий на падение чего-то тяжёлого.

— Чёрт, — выдохнула Вика.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Джисон. Растрёпанный, в растянутом свитере, с блестящими глазами и огромным плакатом в руках, на котором кривыми разноцветными буквами было выведено: «С ВОЗВРАЩЕНИЕМ, ЫНСО! МЫ ТЕБЯ ЖДАЛИ!» Судя по блёсткам, которые осыпались на пол при каждом движении, плакат рисовали с особой тщательностью.

— ЫНСО! — заорал Джисон так, что, наверное, в соседних квартирах задрожали стёкла.

И бросился вперёд.

Ынсо едва успел выставить руку, чтобы не быть сбитым с ног. Джисон врезался в него, обхватил руками, прижался и замер, уткнувшись носом в плечо.

— Ты вернулся, — прошептал он. — Ты вернулся, вернулся, вернулся...

Ынсо замер на секунду, а потом его руки сами собой обняли Джисона в ответ. Крепко-крепко, до хруста.

— Вернулся, — хрипло сказал он. — Дурак ты, Джисон.

— Сам дурак.

— Плакат дурацкий.

— Сам дурацкий.

— Блёстки везде.

— Зато красиво.

Из квартиры выглянул Дохён. Оперся плечом о косяк, скрестил руки на груди и смотрел на эту сцену с выражением лёгкой брезгливости, которое совершенно не вязалось с тем, как блестели его глаза.

— Ну всё, насмотрелись, заходите уже, — сказал он буднично. — Блины стынут. Ёнджун там чуть не плачет, между прочим, переживает, что пересолил.

— Я не плачу! — донёсся возмущённый голос из глубины квартиры. — И не пересолил!

— Ага, ага, — Дохён посторонился, пропуская их внутрь. — Заходи, Ынсо. Не стой на пороге.

Ынсо отлепил от себя Джисона, который всё ещё не отпускал его куртку, и переступил порог.

И сразу же попал в тепло. В запах блинов и свежезаваренного чая. Ёнджун стоял у плиты, делая вид, что очень занят переворачиванием блинов. Слишком сосредоточенно, слишком старательно — чтобы никто не заметил, как у него дрожат руки.

— Ынсо, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты как раз вовремя. Первая партия готова. Дохён, накрывай на стол, хватит прохлаждаться.

— Сам накрывай, я встречаю.

— Ты уже встретил.

— Недостаточно.

Дохён обнял Ынсо — коротко, крепко, по-мужски, хлопнул по спине (осторожно, помня про корсет) и отстранился.

— Выглядишь паршиво, — сказал он. — Но ничего, откормим.

— Спасибо, — усмехнулся Ынсо. — Ты как всегда дипломатичен.

— Учился у лучших.

Джисон наконец отпустил его куртку, но остался рядом — прилипчивый, как банный лист, счастливый до ушей.

— Снимай куртку, проходи, садись, я тебе всё покажу, у нас тут немного тесновато, но ты можешь спать на диване, а мы поспим на полу. Мы даже можем подвинуть диван к окну. Тебе же нравится спать у окна, правда? И плакат повесил, но если не нравится, сниму, только, кажется, он намертво, скотч очень хороший был...

— Джисон, — перебил Ынсо.

— А?

— Заткнись и дай раздеться.

— А, да, конечно, прости...

Вика наблюдала за ними с порога, прислонившись к стене. Смотрела, как Ынсо медленно снимает куртку, как оглядывает прихожую, коридор, заглядывает в комнаты, как вдыхает этот воздух — их общий воздух.

И видела, как постепенно уходит из его глаз та тоска, что осталась в больничной палате. Как появляется что-то другое — тёплое, живое, настоящее.

— Ынсо! — позвал Ёнджун из кухни. — Иди пробовать, а то Дохён уже три штуки стырил, пока никто не видел.

— Я не стырил, я проконтролировал качество!

— С тремя штуками?

— Ну, первая подгорела, вторая не пропеклась...

— Врёшь!

— Не врёт, — вставил Джисон. — Я видел, как ты три штуки съел. И с маслом.

— Предатель.

Ынсо засмеялся. Впервые за долгое время — по-настоящему, громко, до слёз.

— Господи, — выдохнул он. — Я скучал по этому дурдому.

— Дурдом ещё тот, — согласилась Вика, подходя к нему.

Она взяла его за руку и повела на кухню — туда, где дымились блины, где спорили Дохён с Ёнджуном, где Джисон уже накрывал на стол, роняя ложки и вилки.

Кухня была маленькой. Для пятерых — откровенно тесной. Но когда они все втиснулись вокруг стола, когда Ёнджун поставил перед Ынсо тарелку с горой блинов, когда Дохён плеснул ему чаю, и Джисон пододвинул вазочку с вареньем — оказалось, что так даже лучше. Тесно, но тепло и все вместе.

— Ешь, — скомандовал Ёнджун. — В больнице еда не вкусная.

— Откуда ты знаешь?

— Парни рассказали.

Ынсо послушно взял вилку, отломил кусочек блина, макнул в сметану. Горячее тесто таяло на языке, и он вдруг осознал, насколько сильно проголодался. Не потому, что не ел в больнице — кормили там сносно, — а потому что еда, приготовленная не для галочки в меню, а специально для тебя, всегда казалась вкуснее.

— Руки мыл? — строго спросил Джисон, забирая у него пустую тарелку, чтобы положить добавки.

— Ай, Джисон, отстань от человека, — заступился Дохён, пододвигая поближе блюдце с малиновым вареньем. — Дай ему поесть спокойно.

— Я просто спросил! — возмутился Джисон, но в голосе не было обиды, только привычное ворчание.

Ынсо улыбнулся в тарелку. За те несколько часов, что он провел здесь, он уже успел привыкнуть к их манере разговаривать — перебивая друг друга, споря по пустякам, но при этом каким-то невероятным образом слыша каждого.

Ёнджун, сидевший напротив, смотрел на него внимательно, но молча. Просто следил, чтобы чашка не пустела, чтобы на тарелке снова появился блин. Ынсо ловил себя на том, что под этим взглядом ему… спокойно. Будто не нужно было ничего из себя изображать.

— Слушай, Ынсо... — вдруг сказал Джисон, когда тарелки опустели наполовину.

Ынсо замер с вилкой в руке.

— Я просто…

— Просто-непросто, — перебил Дохён. — Ешь давай, остынет.

Кухня и правда была тесной. Ынсо сидел, прижатый плечом к Ёнджуну, коленями почти касаясь Джисона под столом. Но вместо привычной неловкости он чувствовал только тепло.

За окном уже темнело, чайник снова закипел, и Дохён полез за новой заваркой, попутно ругаясь с Джисоном из-за того, кто сегодня моет посуду. Ёнджун под столом накрыл ладонью руку Ынсо, сжал коротко — просто так, чтобы тот знал: он здесь, он рядом.

И Ынсо впервые за долгое время подумал, что, наверное, быть «их» — не так уж и страшно. Наверное, даже хорошо.

19 января, четверг, вечер.

В доме тишина. Все уже разошлись по комнатам и уснули. Горит только маленький ночник в прихожей да тусклый свет под вытяжкой на кухне.

Вика тихо, стараясь не скрипеть половицами, зашла в ванную, закрыв за собой дверь, она садится на край ванны и позволяет себе наконец-то расплакаться — беззвучно, пряча лицо в ладони, чтобы никто не услышал.

— Вика... — тихо сказал Ёнджун, проходящий мимо.

Он то ли почувствовал, то ли краем глаза заметил тень, мелькнувшую в коридоре. Подождав еще несколько минут, он вернулся к двери ванной. Стучать не решился, и вместо этого он просто сел на пол прислонившись спиной к двери, и тихо, почти одними губами, проговорил:

— Вика... Я здесь. Ты не одна.

В ответ была лишь тишина, а потом Ёнджун услышал всхлип, а затем приглушенный шум воды из крана.

Вика встала с края ванны и медленно приоткрыла дверь. Она стояла в в полумраке с опухшими глазами, кусая губу, чтобы снова не разреветься. Ёнджун сделал медленный шаг, и вперед не говоря ни слова, просто протянул руку, осторожно касаясь ее щеки, вытирая мокрую дорожку из слез. В его глазах нет жалости, только тепло и желание защитить.

Ёнджун молча притянул Вику к себе, обнимая так осторожно, будто она хрустальная. Вика замерла на несколько секунд, а потом уткнулась носом ему в плечо и тяжело вздохнула. Слезы медленно высохли, и дрожь стала уходить.

Спустя несколько минут Ёнджун чуть отстранился, заглядывая в глаза Вики и улыбнувшись лишь уголками губ.

— Пойдем, — шепчет он. — Я чайник поставил.

На кухне было тихо и уютно. Ёнджун укрыл руки Вики своей ладонью вокруг горячей кружки. Она сделала маленький глоток, обжигаясь, но не чувствуя вкуса. Тишина за столом была тягучей, но не давящей, а скорее целительной.

— Знаешь, я... — наконец тихо начала Вика, не поднимая глаз от кружки. — Просто я... Я привыкла жить одна. У меня была тишина по вечерам, планы... А теперь... — она запнулась, подбирая слова. — Теперь, когда я захожу на кухню, я вижу вас. Ты стоишь у плиты и пытаешься приготовить блинчики, а Дохён и Джисон препираются между собой. А теперь еще и Ынсо теперь здесь. А еще мой шампунь, он закончился, потому что ты мыл им свои идеальные волосы. И я не могу попасть в ванную, потому что Дохён устроил там спа-салон.

Ёнджун усмехнулся в свою кружку, но промолчал, давая ей выговориться.

— А Джисон — Вика наконец подняла глаза, и в них плескалась усталая обреченность. — Он убрал с подоконника все мои цветы, переместив их на полку. Он даже не спросил меня! Говорит: «Им там полезнее». А мои цветы? Мои чувства? Ему же плевать!

Ёнджун коротко выдохнул, пряча улыбку. Картина, которую рисовала Вика, была до смешного знакомой и такой живой.

— А Джунсо... Он все еще в больнице. И вероятность, что он встанет на ноги крайне мала. И я боюсь, что не справлюсь.

Она с силой поставила кружку на стол, расплескав немного чая.

— Ёнджун, вы свалились мне на голову! Вся ваша пятерка! И я... я даже не могу злиться по-настоящему, потому что они делают это не со зла. Они просто... живут. А я чувствую себя так, будто моя жизнь разбилась на кусочки, и я не знаю, как собрать ее обратно.

Ёнджун слушал молча, его темные глаза были внимательными и мягкими. Когда она закончила говорить, он осторожно, всё так же невесомо, как и во время объятий, накрыл её ладонь своей.

— Вика, — его голос был низким и спокойным, как гул больших моторов. — Ты права. Они как ураган. И я знаю это лучше всех, потому что живу с ними всю жизнь.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Знаешь, в чём их секрет? Они не чувствуют границ. Совсем. Знаешь, Вика, я всегда хотел научиться готовить блинчики. Они у меня никогда не получались. Дохён и Джисон просто любят друг над другом прикалываться и издеваться. Ынсо будет самым спокойным, кто бы что не говорил. — тараторил Ёнджун, пытаясь все объяснить. — А твой шампунь, он очень вкусно пахнет, поэтому я беру его у тебя. Прости. Дохён, для него принять ванну проходит как целый ритуал. А Джисон любит сидеть на подоконнике, и просто боится повредить твоим цветам.

Вика слушала, теребя край рукава своей пижамы.

— Они не хотят сделать тебе больно. Они просто... не умеют по-другому, — продолжил Ёнджун. — Им никто никогда не говорил «нет». Точнее, говорили, но они пропускали это мимо ушей. Но они видят, как ты стараешься. Видят, что ты терпишь нашу вакханалию. И поверь мне, — он чуть сжал её пальцы, — они к тебе прикипают.

Вика подняла на него глаза. В них уже не было той острой боли, только усталость и тень непонимания.

— И что мне делать? Смириться? Поставить крест на своей личной жизни и принять судьбу мамы пятерых великовозрастных детей?

Ёнджун покачал головой и мягко улыбнулся — той самой улыбкой, которая появлялась только уголками губ.

— Нет. Я не это хотел сказать.

Он откинулся на спинку стула.

— Я хочу сказать, что ты уже стала для них чем-то большим, чем просто другом. Для Джисона ты — тот человек, который знает,что ты не станешь ругать его за то, что он сидит на подоконнике. Для Дохёна ты — та, кто выслушает каждую его шутку и посмеешься с них. Для Ынсо — единственная, кто не пытается его разговорить, когда он молчит, а просто сидит рядом в качестве поддержки. А для меня ты самый близкий друг, который всегда рядом и поможет в трудную минуту.

Он снова сжал её пальцы, теперь чуть крепче.

— Они привыкли, что мир крутится вокруг них, — подытожил Ёнджун, взглянув ей в глаза — Поверь, они... Мы хорошие. Просто немного дикие.

Она молчала долгую минуту, переваривая услышанное. А потом, впервые за весь вечер, слабо, но искренне улыбнулась.

— Немного?! Да вы мне всю квартиру разнесете скоро.

Ёнджун пожал плечами, снова пряча улыбку в кружке.

— Пей чай, Вика, он уже давно остыл.

В кухне снова стало тихо, но теперь тишина была теплой и наполненной надеждой. Вика допила остывший чай и почувствовала, как внутри разливается спокойствие.

Позднее, когда чай допит, они вместе шли по коридору, и Ёнджун довел Вику до комнаты, поправив выбившуюся прядь волос за ухо.

— Сладких снов, — говорит он мягко.

— Спасибо... И тебе, — отвечает она с легкой, все еще грустной, но уже настоящей улыбкой.

Подождав, пока дверь в комнату Вики закроется, Ёнджун направился в комнату где спали его братья.

2 февраля, четверг.

Вика забрала ключи от съемной квартиры у агента ещё в декабре, встретившись с ним в офисе и подписала необходимую кипу договоров. И теперь Вика и четверо парней стояли посреди пустой гостиной, залитой холодным февральским светом.

— Тут даже люстра есть, — раздалось с порога.

Ынсо зашёл первым, осторожно ступая по ламинату, будто боялся испачкать. За ним, галдя и толкаясь, ввалились остальные.

— Люстра — это хорошо, — одобрительно кивнул Дохён, сгружая на пол пакет с продуктами, которые они прихватили по дороге. — А то я уже морально готовился к лампочке на проводе.

— Ты вообще ничего не понимаешь в романтике, — фыркнул Джисон, пихая его в бок и тут же получая сдачи.

— Джисон, ты...

Они препирались, разувались, тащили вещи, а Ынсо всё стоял в центре комнаты и медленно крутил головой. Ёнджун наблюдал за ним со стороны, спрятав улыбку в воротнике куртки, которую ещё не снял.

Четыре комнаты. Большая кухня-гостиная. Ремонт и правда оказался хорошим, не стерильно-белые коробки, а тёплый серый цвет стен, светлое дерево полов, широкие подоконники, на которые так и хотелось посадить цветы или забраться с ногами и чашкой кофе.

— Ынсо, ты как? — подошёл Ёнджун, вставая рядом плечом к плечу.

— Я… — Ынсо запнулся, обвёл рукой пространство. — Тут так… просторно. И светло.

— Ага. И мы будем это всё делить. Представляешь?

Ынсо представил и улыбнулся.

— Кстати, о делении, — вмешался Дохён, уже успевший обследовать коридор и заглянуть во все двери. — Комнаты. Давайте сразу решать, кто где, а то потом начнутся войны.

— Я первый предлагаю! — Джисон вскинул руку, будто на уроке. — Самая маленькая — мне. Я там всё равно только спать буду.

— Значит, так. — Дохён довольно кивнул, загибая пальцы. — Моя комната с Ынсо, комната Джисона — кладовка, простите, самая маленькая, Ёнджун с Джунсо...

— Эй, моя комната не кладовка! — возмутился Джисон, но его никто не слушал.

Ёнджун уже стоял на пороге третьей комнаты, оценивающе оглядывая пространство. — Нормально. Ванная рядом, Джунсо не придётся долго добираться, когда поправится.

— А я... Вы оставляете мне самую большую комнаты? — спросила Вика, оглядывая парней, всё ещё чувствуя себя немного не в своей тарелке.

— Самая люксовая комната, — Ынсо махнул рукой в сторону дальней двери в конце коридора. — Там действительно своя ванна, и окна выходят на парк.

— Тебе — люкс, — Ынсо махнул рукой в сторону дальней двери в конце коридора. — Там действительно своя ванна, и окна в сад выходят. Самая тихая комната. Чтобы всякие... — он покосился на Джисона и Дохена, которые уже корчили рожицы, — не мешали.

— Проводить? — Ёнджун шагнул было к Вике, но она покачала головой.

— Нет, не стоит, спасибо.

Она толкнула дверь своей комнаты и едва не ахнула. Комната и правда оказалась большой — светлая, с огромным окном, за которым действительно темнел парк. В углу стояла широкая кровать с горой подушек, у окна — письменный стол и даже небольшой диванчик.

Вика поставила сумку на пол и подошла к окну. В стекле отразилась её собственная усталая улыбка.

Из коридора донеслись приглушённые голоса:

— Так, я в душ! — крикнул Джисон.

Вика тихо, слегка нервно, рассмеялась и присела на край кровати. Пахло здесь свежестью, хоть к их приезду постарались проветрить.

— Ну что, Вика, — сказала она сама себе шёпотом, — заживём.

В дверь осторожно постучали.

— Вика? — это был голос Ёнджуна. — Я тут полотенца нашёл в шкафу в коридоре, тебе принести?

— Да, спасибо! — откликнулась она, вставая.

Ёнджун приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть руку со стопкой пушистых полотенец.

— Держи. Если что-то нужно я всегда тебе помогу.

— Спасибо, — повторила она, принимая полотенца, и дверь закрылась.

3 февраля, пятница, утро.

Утро встретило их солнцем, бьющим в замерзшие окна. За завтраком Ёнджун, помешивая ложкой кашу, как бы невзначай бросил взгляд на Вику, потом на Дохёна, который читал новости в телефоне.

— Нам нужно кое-что купить, — сказала Вика спокойно, но твердо. — Коляску.

Все на секунду замерли.

— Инвалидную? — уточнил Ёнджун, хотя это и так было понятно. — Чтобы Джунсо было удобно, и чтобы мы могли гулять, где захотим, а не только во дворе.

После завтрака Вика достала ноутбук и, сидя на диване в гостиной, углубилась в изучение сайтов с товарами для реабилитации. Дохён ушел в свою комнаты будить Ынсо, а Ёнджун всё утро крутился рядом, то предлагая кофе, то просто заглядывая через плечо. Вика чувствовала его взгляд спиной, но молчала, сосредоточенно сравнивая модели и читая отзывы. Наконец, решив, что теория без практики бесполезна, она захлопнула крышку и встала.

— Нужно ехать в магазин, — объявила она, направляясь в прихожую. — Посмотреть вживую.

— Давай я съезжу один, — предложил Ёнджун, уже натягивая куртку в прихожей. — На улице холодно, ветер. Простынешь ещё.

Вика завязывала шарф и даже не повернулась в его сторону.

— Я не сахарная, не растаю. И потом, — она наконец посмотрелась в зеркало, поправляя шапку, — коляску выбирать — это тебе не хлеба купить. Там столько нюансов... Я в больнице насмотрелась, какие бывают. Лучше я сама посмотрю, потрогаю.

Ёнджун открыл было рот, чтобы возразить, но Дохён, не отрываясь от телефона, лениво бросил выглянув из комнаты:

— Спорить с ней бесполезно. Ты разве еще не понял?

Ёнджун фыркнул, но спорить действительно не стал. Только поправил на Вике шарф — она даже не заметила, увлечённо проверяя, взяла ли телефон.

В такси ехали молча. Город только просыпался — редкие прохожие, сонные светофоры, утренний морозец, рисующий узоры на стёклах. Вика смотрела в окно, и Ёнджун краем глаза видел, как она покусывает губу — верный признак того, что думает о чём-то важном.

— Боишься? — спросил он негромко.

Вика повернулась к нему:

— Чего?

— Ну... — Ёнджун пожал плечами, не отрывая рук от руля. — Коляска эта. Как будто... не знаю. Шаг какой-то. Окончательный.

Она помолчала, потом ответила неожиданно мягко:

— Нет. Не боюсь. Это просто коляска. Инструмент. Чтобы ему было удобно, чтобы мы могли гулять, чтобы жизнь не останавливалась. — Она помолчала. — Страшно было, когда он в реанимации лежал. А это... это уже жизнь. Другая, но жизнь.

Ёнджун кивнул, не поворачивая головы. Почему-то от этих слов у него внутри стало теплее.

Магазин медтехники нашёлся на окраине — неприметная дверь между аптекой и продуктовым. Внутри пахло пластиком, резиной и чем-то больничным. Вика решительно направилась к стеллажам с колясками, а Ёнджун застыл в дверях, ошеломлённый разнообразием.

— Ничего себе... — протянул он.

Рядами стояли коляски — лёгкие и массивные, с большими колёсами и маленькими, складные и монолитные. Какие-то выглядели почти спортивными, другие пугали своей медицинской функциональностью.

— Смотри, — Вика уже подошла к одной, провела рукой по подлокотнику. — У этой спинка откидывается почти полностью. Если Джунсо устанет, можно будет прилечь прямо на прогулке. И колёса большие — для снега хорошо.

Продавщица — женщина лет пятидесяти с усталыми глазами — подошла к ним:

— Выбираете? Для родственника?

— Для друга, — ответил Ёнджун, и сам удивился, как легко это прозвучало. — Он...

— Там сложная ситуация. — взяв все в свои руки, сказала Вика. — Врачи говорят, что он больше не сможет ходить. Но мы надеемся, что временно.

Продавщица понимающе кивнула, но в глазах мелькнуло то ли сомнение, то ли привычная усталость от таких надежд.

— Эту модель часто берут, — она указала на коляску, которую рассматривала Вика. — Лёгкая, манёвренная. Но если для зимы, лучше посмотрите вот эту, — она подвела их к другой, с более массивными колёсами и высокой спинкой. — У неё колёса пневматические, амортизация лучше.

Вика присела на корточки, рассматривая колёса, потом поднялась, проверила, как складывается коляска.

— Тяжёлая, — заметила она.

— Зато надёжная, — парировала продавщица.

Ёнджун смотрел, как Вика деловито щупает ткань сиденья, проверяет ремни безопасности, крутит колёса. Она была сосредоточена и серьезна, и он поймал себя на мысли, что любуется ею. Не в романтическом смысле, а просто... тем, как она берёт на себя эту ношу. Не жалуется, не плачет, не ждёт, что кто-то решит за неё. Просто делает, шаг за шагом.

— А эту можно на заказ привезти? — Вика указала на яркую оранжевую коляску в углу. — Какие цвета есть? Хотелось бы что-то повеселее, чтобы не выглядело как больничное.

Продавщица впервые за всё время улыбнулась почти тепло:

— Можно. Красный, синий, зелёный. Даже жёлтый есть.

— Жёлтый, — Вика обернулась к Ёнджуну. — Как думаешь?

— Думаю, ему понравится, — ответил он.

Через полчаса они выбрали. Не желтую, но тёмно-синюю. Вика рассудила, что жёлтое будет слишком марким, а синее и весело, и практично.

— Послезавтра привезут, — сказала продавщица, оформляя заказ. — Доставка бесплатно.

В машине Вика откинулась на сиденье и закрыла глаза.

— Устала? — спросил Ёнджун, заводя двигатель.

— Нет. Задумалась просто.

— О чём?

Она открыла глаза, посмотрела на него:

— О том, как странно. Ещё несколько месяцев назад я жила саму простую жизнь маневрируя между работой и домом, и с тяжестью на сердце из-за всей ситуации с вами. А сейчас... выбираю инвалидную коляску для человека, которого столько раз видела на экране веселым и жизнерадостным, но сейчас находясь в больнице он выглядит разбитым и... И это кажется самым правильным, что я делала за последнее время.

Ёнджун молчал, переваривая.

— Ты очень хорошая и добрая, Вика, — сказал он наконец. — Нам всем повезло, что мы встретили тебя. Ты помогла нам в самую трудную минуту нашей жизни.

— Или это мне повезло, что я вас встретила, — тихо ответила она и отвернулась к окну.

Домой вернулись, когда солнце уже поднялось выше, растопив иней на окнах. В прихожей их встретил заспанный Джисон в растянутых пижамных штанах и футболке с Микки Маусом.

— Ну как? — спросил он, зевая. — Купили тачку?

— Купили, — Ёнджун стянул куртку. — Синюю. Через три дня привезут.

— Класс! — Джисон одобрительно кивнул. — Я только что гуглил, там такие прикольные бывают, с подстаканниками даже. А у этой есть подстаканник?

Вика рассмеялась — впервые за утро легко и свободно:

— Джисон, Джунсо не кофе пить на прогулках будет.

— А вдруг захочет? — парировал тот. — Я б хотел.

Из кухни донёсся запах свежего кофе и голос Дохёна:

— Идите завтракать, полуночники! Ынсо блинчиков напёк, пока вы катались. Намного лучше блинчиков Ёнджуна.

— О, блинчики! — Джисон мгновенно забыл про коляску и рванул на кухню.

Ёнджун задержался в прихожей, глядя, как Вика разматывает шарф. Поймал её взгляд в зеркале и улыбнулся.

6 февраля, понедельник.

Телефон завибрировал на тумбочке в половине седьмого. Вика не спала, последние дни сон приходил урывками, тяжёлыми, липкими кусками, после которых хотелось не вставать, а просто лежать и смотреть в потолок. Но она всё равно встала.

— Алло?

— Виктория? — голос в трубке усталый, немного виноватый. — Это медсестра из травматологии. Извините, что так рано. Но мы уже не знаем, что делать. Мы тут за Джунсо… волнуемся.

Сердце пропустило удар.

— Что случилось?

— Он не ест. Третий день. Вернее, почти не ест. Сегодня утром даже чай отказался пить. И плачет. Всю ночь проплакал, соседи по палате жалуются. Мы уговаривали, врача вызывали — он молчит, таблетки не пьёт, только в стену смотрит. Вы не могли бы приехать? Может, вы сможете до него достучаться.

— Не ест? Несколько дней?

— Да. И корсет этот... поддерживающий, на позвоночнике. Он в нём и спит. Говорит, что без него больно, а с ним душно. Мы пробовали снимать на час, но он сразу скручивается, плачет. Виктория, может, вы приедете?

— Спасибо, — выдохнула Вика, уже лихорадочно соображая. — Я приеду. Я сейчас же приеду.

Она набрала начальницу, не слушая возражений, просто сказала: "У меня ЧП, мне нужен день. И возможно, завтра". Начальница, знавшая Вику не первый год, только вздохнула: "Ладно, Вик, разбирайся. Держи меня в курсе".

Вика направилась в комнату к Ёнджуну.

— Ёнджун, просыпайся, — в голосе Вики звенела сталь, которую он сразу узнал. — Нам надо в больницу. Я одна не справлюсь.

— Чего? — сонный голос Ёнджуна мигом стал трезвым. — Зачем? Что случилось?

— Джунсо в больнице не ест, плачет, с корсетом этим мучается. Я хочу забрать его к нам домой. Ему с вами всеми будет лучше. Собирайся и коляску собери. Я вызову такси.

Через пятнадцать минут Вика и Ёнджун стояли около подъезда в ожидании такси. На удивление такси приехало довольно быстро. Водитель, увидев коляску, хотел было поворчать, но Вика быстро усмерила его взглядом. Закинув коляску в багажник и загрузившись на заднее сидение машины Вика назвала водителю адрес больницы, попросив ехать чуть быстрее. В машине было тепло, пахло хвоей от ароматизатора, и Вика вдруг почувствовала, как сильно дрожат руки.

— Всё будет хорошо, — тихо сказал Ёнджун, накрывая её ладонь своей. — Мы заберём его, привезём домой, и всё будет хорошо.

— Я знаю, поэтому мне страшно, — голос Вики дрогнул впервые за утро.

Ёнджун ничего не ответил, лишь только сжал её руку крепче.

В больнице их ждали. Медсестра встретила их в коридоре, сразу повела к палате.

— Он как проснулся снова в слезы. Никак не можем успокоить. Уже не знаем, что делать.

— Вы не виноваты, — Вика уже взяла себя в руки. — Спасибо, что позвонили.

Дверь в палату открылась.

Джунсо лежал на больничной койке, спиной к двери, скрючившись в жёстком корсете, который охватывал торс от плеч до талии. Плечи его мелко вздрагивали.

— Джунсо, — тихо позвала Вика.

Он вздрогнул, замер, потом медленно, с трудом начал поворачиваться. Лицо его было опухшим от слёз, глаза красные, губы потрескались. Увидев Вику, а за ней Ёнджуна, он дёрнулся, хотел сесть, но корсет не дал, и он только застонал от бессилия.

— Не надо, не вставай, — Вика подошла, села на край кровати, осторожно, чтобы не задеть, коснулась его плеча. — Мы здесь.

Джунсо смотрел на неё, и губы его дрожали. Он пытался что-то сказать, но вместо слов вырвался только хриплый всхлип.

— Заберите меня, — наконец выдавил он, хватая её за руку ледяными пальцами. — Вика, забери меня отсюда. Я не могу больше. Я не могу тут лежать, я не могу в этом... Я лучше дома умру, только не здесь.

Ёнджун шагнул вперёд, положил руку на спинку кровати.

— Мы за тобой приехали. — сказал он твёрдо.

— Сейчас я схожу оформить все необходимые документы и мы поедем домой.

Джунсо заморгал, будто не веря. Посмотрел на Ёнджуна, потом снова на Вику.

— Домой?

— Домой, — кивнула Вика. — К нам. Там уже все ждут. Дохён, Джисон, Ынсо. Квартира новая, большая. Ты будешь в комнате вместе с Ёнджуном. Будешь лежать, сколько захочешь. Только есть придётся. Договорились?

Джунсо судорожно вздохнул, и по лицу его снова потекли слёзы — но уже другие, облегчённые.

— Договорились.

Вика вышла в коридор договариваться с врачами о выписке, искать заведующего, решать вопросы. Ёнджун остался сидеть рядом, гладил Джунсо по голове, не говоря ни слова, просто был рядом.

Такси остановилось у подъезда. Ёнджун вышел первым, разложил коляску, и они с Викой вдвоем принялись аккуратно пересаживать Джунсо с заднего сиденья.

— Осторожно, тут ступенька, — Вика придерживала его за спину, стараясь не задеть корсет. — Джунсо, ты как?

— Нормально, — выдохнул он, но лицо побелело от напряжения.

Ёнджун подкатил коляску вплотную, и они вместе усадили Джунсо. Тот откинул голову назад, прикрыл глаза — даже эта короткая пересадка отняла у него силы.

— Сейчас домой приедем, — тихо сказал Ёнджун, берясь за ручки коляски. — Там уже все ждут.

Дверь квартиры распахнулась ещё до того, как они успели достать ключи.

— Приехали! — Джисон вылетел в коридор, едва не сбив с ног Ёнджуна, и тут же замер, увидев Джунсо в коляске.

За его спиной стояли Дохён и Ынсо. Дохён — с виноватой улыбкой и сжатыми кулаками, Ынсо — чуть поодаль.

— Заходите, заходите, — засуетился Джисон, отступая и жестами подгоняя остальных. — Чего встали? Проходите! Мы тут... ну, в общем, мы приготовили кое-что.

— Вы ничего не взорвали? — с подозрением спросил Ёнджун, закатывая коляску в прихожую.

— Обижаешь, — фыркнул Дохён, но как-то неуверенно.

Вика сбросила куртку, помогая Джунсо размотать шарф. Тот озирался по сторонам с затравленным любопытством — как зверёк, который боится ловушки, но очень хочет, чтобы ловушка оказалась домом.

— Смотри, Джунсо, — Вика присела перед ним на корточки, заглядывая в глаза. — Это теперь наша квартира. Четыре комнаты. Большая кухня-гостиная. И все эти оболтусы здесь живут. И ты теперь тоже.

— Я... — Джунсо сглотнул, обводя взглядом парней.

— Все будет хорошо, Джунсо, — перебил Дохён, не выдержав. Шагнул вперёд и, прежде чем Джунсо успел возразить, присел рядом с коляской, обнял его одной рукой осторожно, боясь задеть корсет. — Ты теперь с нами, дурак. Наконец мы все вместе, снова все пятеро, как в старые добрые.

Джунсо дёрнулся, хотел что-то сказать, но вдруг всхлипнул и уткнулся носом в плечо Дохёна. Тот только вздохнул и погладил его по голове свободной рукой.

— Ну ты чего? — бормотал он. — Всё же хорошо. Дома ты. Слышишь?

Джисон, стоявший рядом, шмыгнул носом и отвернулся, делая вид, что очень занят разглядыванием потолка. Ынсо смотрел на эту сцену с каким-то странным выражением лица — будто узнавал в Джунсо что-то своё, недавнее.

Ёнджун переглянулся с Викой и коротко кивнул: порядок.

— Так, — Вика хлопнула в ладоши, беря ситуацию в свои руки. — Хватит сопли распускать. Джунсо, давай сначала покажем тебе комнату. Там большая удобная кровать. А потом — есть. Джисон, у нас есть еда?

— А то! — встрепенулся тот. — Мы с Дохёном суп сварили. Ну, Дохён варил, я резал. И блины оставались со вчера. И компот.

— Компот? — слабым голосом переспросил Джунсо, поднимая голову с плеча Дохёна.

— Вишнёвый, — гордо сказал Джисон. — Из банки. Но я туда сахар добавил, чтобы прям как дома.

Джунсо посмотрел на него покрасневшими глазами и вдруг улыбнулся — впервые за утро.

— Я вишнёвый люблю.

— Ну вот видишь, — обрадовался Джисон.

Ёнджун закатил коляску в комнату, которую они с Викой присмотрели для них двоих. Небольшая, но уютная, на кровати лежала гора подушек, на тумбочке стоял стакан с водой и какие-то таблетки, Вика позаботилась заранее.

— Располагайся, — сказал Ёнджун, аккуратно подкатывая коляску к дивану. — Помочь лечь?

— Я сам, — Джунсо упрямо сжал губы, но попытка встать вышла жалкой — он покачнулся, и Ёнджун подхватил его под локти.

— Сам-сам, — беззлобно согласился он, укладывая Джунсо на подушки. — Главное — не геройствуй.

Джунсо закрыл глаза, утопая в подушках. После больничной койки эта кровать казался невероятно мягкой. В дверях толпились все остальные. Дохён просунул голову, Джисон пытался заглянуть через его плечо, Ынсо стоял чуть сзади, держа в руках тарелку с горкой блинов.

— Эй, — позвал он тихо. — Ты есть будешь? Горячие ещё.

Джунсо приоткрыл глаза, посмотрел на Ынсо — на его спокойное лицо, на блины в тарелке, на то, как осторожно он держит эту тарелку, будто боится разбить.

— Буду, — сказал он хрипло, переведя взгляд на блины. Он потянулся, поморщился от боли в спине, но взял один. — Спасибо.

Вика выдохнула. Ёнджун положил руку ей на плечо и чуть сжал.

На кухне закипал чайник. В комнате пахло блинами и вишнёвым компотом. А за окном февральское солнце, пробившись сквозь тучи, наконец-то осветило комнату.

— Знаете, — сказал вдруг Джунсо с набитым ртом, — а тут и правда лучше, чем в больнице.

Дохён хмыкнул:

— Это потому что мы тут.

— И потому что блины, — добавил Джисон.

— И потому что блины, — согласился Джунсо.

И впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему.

Часть 3: Весна. Под одной крышей. Глава 11. Чужие среди своих.

«Мы собрали все части, но как сложить эту мозаику заново?»

22 февраля, среда, вечер.

Вика возвращалась с работы медленнее обычного.

День выдался выматывающим: новый клиент из сферы органической косметики в пятый раз просил переделать макет, потому что «зелень на этикетке выглядит слишком агрессивной». Она устало улыбнулась своим мыслям — ещё полгода назад она бы раздражалась, а сейчас просто подумала: «Ну хотя бы не ищут мой шампунь».

В сумке лежал свежий багет и немного сыра с плесенью, который она купила в магазинчике у метро. Маленькая радость для себя. За последние недели она научилась ценить такие моменты.

Она свернула во двор своей многоэтажки и невольно замедлила шаг.

Картина, открывшаяся перед ней, была до того привычной и одновременно странной, что Вика замерла на секунду, вглядываясь.

Ёнджун медленно катил по асфальтированной дорожке инвалидную коляску. В коляске сидел Джунсо — его темные волосы чуть растрепались от легкого ветра, а на коленях лежал плед, который Вика опознала как свой собственный, тот самый, что она купила для Джисона. Джунсо что-то увлеченно рассказывал, жестикулируя свободной рукой, а Ёнджун слушал, склонив голову набок и изредка кивая.

Чуть поодаль, на детской площадке на качелях сидели Дохён и Джисон. Они раскачивались и о чем-то спорили с таким жаром, что брызги эмоций долетали даже до Вики.

— Я тебе говорю, в идеале нужно брать септаккорды! Они дают нужное напряжение! — Дохён взмахнул рукой, едва не слетев с качелей.

— Без них звучит чище и прозрачнее! Ты просто не слышишь обертона! — Джисон вскинул руки к небу, взывая к справедливости небес.

— Откуда мне их услышать, если у тебя слух как у тетерева?!

— А у меня память хорошая, я вчера эту сонату в голове переиграл раз десять!

Их голоса разносились по двору, но никого из соседей это, кажется, уже не раздражало. Привыкли или просто устали бороться с этим ураганом, который захватил их двор несколько недель назад.

Ынсо стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к дереву и засунув руки в карманы худи. Он смотрел куда-то в сторону, но когда Вика появилась в поле зрения, его взгляд метнулся к ней мгновенно, будто он всё это время только и ждал её появления. Он первый заметил её.

Ынсо отлепился от дерева и, не говоря ни слова, просто поднял руку в коротком приветствии. Короткий кивок. И лёгкая, едва заметная тень улыбки, которая у него называлась «я рад тебя видеть, но не жди, что я буду это обсуждать». Вика улыбнулась в ответ и помахала.

— Вика! — голос Джисона перекрыл спор. Он спрыгнул с качелей на полном ходу, едва не вписавшись в Дохёна, и рванул к ней. — Ты с работы? А что в пакете? Это багет? Дай кусочек! Ну Вика-а-а!

— А меня? — Дохён обиженно надул губы, подходя следом. — Я тоже хочу багет. И вообще, Вика, рассуди нас! Скажи, что нужно нужно брать септаккорды.

— Не нужно! — завопил Джисон.

— Нужно!

— Нет!

Вика вздохнула с притворной тяжестью, но глаза её смеялись.

— Если вы сейчас не заткнетесь, багет достанется Ынсо.

Ынсо, услышав своё имя, поднял бровь и лениво усмехнулся, но с места не сдвинулся. Просто наблюдал.

Ёнджун тем временем подкатил коляску с Джунсо поближе. Джунсо улыбнулся Вике той своей мягкой, немного застенчивой улыбкой и тихо сказал:

— Привет. Ёнджун говорит, что сегодня твоя очередь готовить?

— Точно, моя очередь, — подтвердила Вика, чувствуя, как усталость медленно отпускает. — Я уже забыла. Может лучше закажем доставку?

— Пиццу? — синхронно сказали Дохён и Джисон.

— С пепперони! — уточнил Ынсо.

— И побольше, мы тоже голодные! — добавил Джисон, обведя всех взглядом.

Вика фыркнула и покачала головой. С каждым днем эти пятеро парней становились все громче и громче, невыносимее, и такими родными, что это иногда пугало.

— Ладно, — сказала она, поднимая пакет с багетом повыше, чтобы до него не дотянулись загребущие руки Джисона. — Идемте домой.

— А багет? — с надеждой спросил Джисон.

— Багет дам, если поможешь нарезать сыр, — сдалась Вика.

— Идет!

Дохён что-то проворчал про несправедливость, но потопал следом. Ынсо не спеша двинулся за всеми, но Вика заметила, как он придержал дверь подъезда, пропуская коляску Джунсо.

Ёнджун поравнялся с ней, когда они вошли в лифт.

— Тяжелый день? — спросил он тихо, чтобы не слышали остальные.

Вика чуть заметно кивнула.

— Агрессивная зелень на этикетке, — шепнула она в ответ.

Ёнджун понимающе хмыкнул и, пока лифт ехал наверх, просто стоял рядом. Близко. Тепло. И это было лучше любых слов.

Они входили в квартиру под гомон голосов, споры о музыке и обещание пиццы. И Вика поймала себя на мысли, что этот шум, этот хаос, эти пятеро парней, которые ворвались в её жизнь, — теперь и есть её дом.

23 февраля, четверг, утро.

Вика проснулась оттого, что в квартире было подозрительно тихо.

Это насторожило сразу. За полтора месяца она привыкла, что утро начинается с топота, грохота посуды, криков «где мой носок?!» и звуков льющейся воды, которая могла литься бесконечно, если Дохён снова решил устроить спа-процедуры ни свет ни заря.

А тут — тишина.

Вика натянула длинный свитер, сунула ноги в пушистые тапки и, зевая, поплелась на кухню. Волосы торчали в разные стороны, на лице — след от подушки, и вообще она чувствовала себя ленивцем, которому нужно срочно добраться до кофе.

Она толкнула дверь в кухню-гостиную и замерла на пороге.

Картина маслом: на полу, прямо посередине кухни, сидел Джунсо. Его ноги были неестественно вытянуты, ладони упирались в пол, а в глазах плескалась такая смесь злости, отчаяния и бессилия, что у Вики сжалось сердце.

Рядом с ним на корточках сидел Ёнджун. Он что-то тихо говорил, но по его лицу было видно, что он не знает, как правильно поступить. А в метре от них, у стола, валялась перевернутая инвалидная коляска. Одно колесо всё ещё лениво крутилось.

— ...и я просто хотел сам, понимаешь? — голос Джунсо срывался, но он явно сдерживался, чтобы не разреветься. — Я устал, что вы меня везде таскаете. Я хотел просто... взять йогурт. Сам.

— Я понимаю, — Ёнджун говорил спокойно, но в его голосе слышалась боль. — Но ты не рассчитал силы, Джунсо. Это не стыдно — просить помощи.

— Стыдно! — Джунсо дернулся и ударил кулаком по полу. — Мне всё время нужна помощь! Даже йогурт, блин, взять!

Вика тихо кашлянула, давая о себе знать.

Джунсо резко поднял голову. Увидел её и тут же отвернулся, пытаясь рукавом толстовки вытереть лицо. Гордый. Даже в такой ситуации.

Ёнджун обернулся и Вика встретилась с ним взглядом. В его глазах читалось: «Я не знаю, что делать. Помоги».

— Привет, — мягко сказала Вика, входя в кухню и стараясь не смотреть на перевернутую коляску, чтобы не смущать Джунсо ещё больше. Она подошла ближе и медленно, очень медленно, опустилась на корточки рядом с ним. — Джунсо.

Он не отвечал. Смотрел в стену. Плечи мелко вздрагивали.

— Эй, — Вика осторожно коснулась его плеча. — Посмотри на меня.

— Не хочу.

— А я хочу, чтобы ты посмотрел. Потому что мне нужно сказать тебе кое-что важное.

Джунсо шмыгнул носом, но голову не повернул.

— Я знаю, каково это, — тихо сказала Вика. — Когда тело не слушается. Когда ты хочешь сделать элементарную вещь, а оно предает. И я понимаю, почему ты злишься, злишься на себя, на мир и на всех вокруг.

Ёнджун бросил на неё быстрый взгляд. Вика никогда не рассказывала подробно о себе, но он знал, что она не просто так понимает.

— Только знаешь что? — продолжила она. — Ты упал. Но ты попытался. А это уже больше, чем многие делают.

Джунсо медленно, очень медленно повернул голову. Глаза красные, опухшие. Совсем ещё молодой парень, которого жизнь загнала в угол.

— Я дурак, — выдохнул он. — Просто психанул и швырнул коляску. В Ёнджуна попал.

— В меня попало чуть-чуть, — подал голос Ёнджун, потирая ногу. — Я переживу.

— Прости, — Джунсо виновато опустил глаза.

— Да ладно. Коляска не обиделась, я тем более.

Вика улыбнулась и протянула Джунсо руку.

— Давай попробуем встать. Медленно. Вместе. Ёнджун подстрахует сзади. Просто постоим пару секунд, ладно? Никаких подвигов, просто постоим.

Джунсо посмотрел на её руку. Потом на Ёнджуна. Потом снова на Вику.

— А если упаду?

— Упадем вместе, — пожала плечами Вика. — Я прихвачу с собой йогурт, чтобы было не обидно.

Джунсо вдруг коротко хохотнул — сквозь слезы, но искренне.

— Ты сумасшедшая.

— Знаю. Давай руку.

Ёнджун мгновенно оказался за спиной Джунсо, готовый подхватить в любую секунду. Вика осторожно потянула парня вверх, чувствуя, как дрожат его руки, как он переносит вес, как напрягается каждая мышца.

— Медленно, — шептала она. — Не спеши. Я держу, Ёнджун держит. Мы никуда не торопимся.

Джунсо сжал зубы, сосредоточился. Его ноги дрожали, подкашивались, но он стоял. Стоял! Пусть всего несколько секунд, но он стоял на своих ногах, опираясь на Вику и чувствуя за спиной надежное плечо Ёнджуна.

— Молодец, — выдохнул Ёнджун. — Умница. Смотри, ты стоишь.

Джунсо часто дышал, но в глазах загорелся какой-то новый свет. Не тот отчаянный, что был минуту назад. Живой.

— Я... стою, — прошептал он, будто не веря.

— А теперь садимся обратно, — мягко сказала Вика. — Не перегружай себя. Ты сделал достаточно на сегодня.

Они осторожно, синхронно, помогли ему опуститься обратно в коляску, которую Ёнджун одной рукой подтянул поближе. Джунсо откинулся на спинку, тяжело дыша, но на его губах блуждала слабая, уставшая, но счастливая улыбка.

— Я стоял, — повторил он.

— Да, — Вика погладила его по плечу. — Стоял.

— Я хочу йогурт, — заявил Джунсо. — Теперь точно хочу. Сам его открою, но... — он покосился на холодильник, до которого было метра полтора. — Можете подкатить меня поближе?

Ёнджун усмехнулся и встал за ручки коляски.

— С удовольствием. Какой вкус?

— Персиковый. Вон тот, с краю.

— Прости за истерику.

— Забудь, — отмахнулась Вика. — Со всами бывает. Главное, что теперь ты с йогуртом.

— И с вами, — тихо добавил Джунсо, когда Ёнджун подкатил его еще ближе. — Спасибо.

Ёнджун и Вика переглянулись поверх его головы. В этом взгляде было всё: и усталость от утра, которое началось не с кофе, и тепло от того, что они смогли помочь, и какая-то новая, тихая радость от того, что они — команда.

— Кофе будшь? — спросила Вика, направляясь к плите.

— А то! — оживился Джунсо. — И йогурт, и кофе. Жизнь налаживается!

Ёнджун хмыкнул и сел за стол, всё ещё потирая ушибленную ногу. Но улыбался.

Вика как раз разливала кофе по кружкам, когда из коридора донесся топот и сонное бормотание.

— Чё за шум, а драки нет? — Джисон ввалился на кухню первым, потирая глаза. Его волосы торчали во все стороны, напоминая воробьиное гнездо после урагана. — О, кофе! Вика, ты святая.

Следом за ним, зевая во весь рот, появился Дохён. Он молча доплелся до стола, рухнул на стул и уткнулся лицом в сложенные руки.

— Ещё пять минуточек, — пробормотал он в стол.

Ынсо зашел последним. Как всегда, бесшумно, как большая кошка. Окинул кухню внимательным взглядом, задержался на красных глазах Джунсо, на его опухших веках, на том, как он сжимает ложку чуть сильнее, чем нужно. Перевел взгляд на Ёнджуна, который сидел с чашкой кофе и делал вид, что очень занят изучением узора на кружке.

Ничего не сказал. Просто подошел к столу, сел напротив Джунсо и молча протянул руку, забрав с тарелки кусок сыра, который Вика нарезала к завтраку.

— Эй! — возмутился Джисон, который только что целился в этот кусок. — Моя очередь!

— Твоя была вчера, — невозмутимо ответил Ынсо, жуя сыр.

— Сыр не имеет срока давности!

— Имеет. Вчерашний сыр вкуснее.

— Это нелогично!

— Это Ынсо, — философски заметил Дохён, не поднимая головы.

Вика усмехнулась, ставя перед каждым по кружке. Джунсо всё ещё молчал, уставившись в свой йогурт. Ёнджун поймал взгляд Вики и едва заметно кивнул: мол, сам скажу.

Но Ынсо опередил всех.

— Джунсо, — его голос прозвучал негромко, но в кухне вдруг стало тихо. Даже Дохён поднял голову. — Ты плакал.

Это был не вопрос. Констатация факта.

Джунсо дернулся, как от удара.

— С чего ты взял?

— Глаза красные, — Ынсо откусил ещё сыра. — И ты йогурт третью минуту ложкой мучаешь. Рассказывай.

Джисон и Дохён переглянулись. Джисон уже открыл рот, чтобы вставить свои пять копеек, но Дохён под столом пихнул его локтем — заткнись, дай человеку сказать.

Джунсо сжал ложку так, что костяшки побелели.

— Ничего не случилось.

— Случилось, — мягко поправил Ёнджун. Он поставил кружку и посмотрел на младших. — Джунсо хотел сам взять йогурт утром. Попробовал встать. Упал.

Джисон ахнул. Дохён подался вперед.

— Сильно ударился? — спросил Дохён с беспокойством. — Ты цел? Может, врача надо?

— Ничего не надо, — буркнул Джунсо, но голос дрогнул.

— Он психанул и запустил коляской в Ёнджуна, — добавила Вика спокойно, ставя перед Джисоном тарелку с тостами. — Попала по ноге.

Все взгляды устремились на Ёнджуна. Тот пожал плечами.

— Жить буду. Коляска не тяжёлая.

— Ты бы видел, — Джунсо вдруг горько усмехнулся. — Я как ребёнок. Разорался, разревелся, коляску швырнул. А они... — он кивнул на Вику и Ёнджуна. — Они пришли и помогли. Вика подняла меня. Я стоял. Пару секунд, но стоял.

В кухне повисла тишина.

Ынсо перестал жевать. Его глаза, обычно равнодушно-сонные, вдруг стали очень внимательными. Он посмотрел на Джунсо так, будто видел его впервые.

— Стоял? — переспросил он тихо.

— Стоял, — подтвердил Джунсо, и в его голосе вдруг прорезалась гордость. — Сам. Ну, не совсем сам, они страховали. Но я стоял на ногах. Своих ногах.

Джисон вдруг вскочил со стула и, не спрашивая разрешения, обнял Джунсо со спины, прижавшись щекой к его макушке.

— Ты красавчик, — сказал он громко, с чувством. — Ты вообще не представляешь, какой ты красавчик.

— Эй, задушишь! — возмутился Джунсо, но не отстранился. Наоборот, прикрыл глаза на секунду, позволяя себе эту секунду слабости.

Дохён подошел и просто положил руку на плечо Джунсо. Сжал легонько. Молча. Но это было понятнее любых слов.

Ынсо не двинулся с места. Но когда Джунсо поднял на него глаза, в уголках губ Ынсо дрогнула едва заметная улыбка. Та самая, которую Вика научилась распознавать как высшую степень одобрения.

— Молодец, — сказал Ынсо коротко. И этого было достаточно.

Вика смотрела на них и чувствовала, как в груди разливается тепло. Эти пятеро... Они были разными. Громкими, неудобными, иногда невыносимыми, но они были семьёй. И она каким-то невероятным образом стала её частью.

— Так, — Вика хлопнула в ладоши, нарушая повисшую тишину. — Завтрак стынет. Джисон, положи тост, а не смотри на меня щенячьими глазами, добавки не будет до ужина.

— Злая, — проворчал Джисон, но послушно сел за стол.

— Справедливая, — поправил Ёнджун, подмигнув Вике.

Они позавтракали все вместе. Джунсо уже не казался таким потерянным — он даже пошутил пару раз, и Дохён с Джисоном подхватили, раздувая из ничего целые байки. Ынсо молча жевал, но иногда вставлял короткие реплики, от которых Джисон давился чаем. Ёнджун наблюдал за всеми с лёгкой улыбкой, и Вика поймала себя на том, что ловит его взгляд чаще, чем следовало бы.

Но думать об этом было некогда. Она глянула на часы и ахнула.

— Боже, я опаздываю! — Вика вскочила, схватила кружку и опрокинула её в раковину на бегу. — Всё, меня нет, ужин сегодня на вас, я вернусь поздно, не взорвите квартиру!

— Мы не взорвем! — крикнул Джисон ей в спину.

— В прошлую среду вы сожгли тостер! — донеслось уже из коридора.

— Это были не мы, а он сам!

— Ага, сам! — крикнула Вика напоследок, и входная дверь хлопнула.

В кухне повисла тишина. А потом Дохён задумчиво сказал:

— А что, тостер был реально круто. Помните, как искрило?

— О, давайте сегодня повторим? — оживился Джисон.

— Нет, — три голоса — Ёнджуна, Ынсо и даже тихого Джунсо — сказали одновременно.

Джисон обиженно надул губы.

23 февраля, четверг, вечер.

Вика вернулась домой позже, чем планировала. Клиент с «агрессивной зеленушкой» наконец утвердил макет, но на согласование ушло полдня, и теперь она чувствовала себя выжатым лимоном.

Она открыла дверь ключом и сразу услышала доносящиеся из гостиной звуки. Какой-то сериал — судя по голосам, корейский, судя по интонациям, мелодрама.

Вика заглянула в гостиную и замерла в дверях. На огромном угловом диване, который они купили в складчину месяц назад, расположились все. Все пятеро.

Джисон развалился поперек дивана, положив ноги на колени Дохёну, который сидел с видом мученика, но не скидывал. Дохён одной рукой держал миску с попкорном, а другой безуспешно пытался отбиться от пяток Джисона.

Ынсо сидел в кресле, которое придвинул поближе к дивану, и с невозмутимым видом смотрел в экран, но Вика заметила, что его глаза слипаются — он явно боролся со сном и проигрывал.

Джунсо сидел в коляске, придвинутой к дивану так, чтобы он мог опереться локтем о подлокотник. Рядом с ним на полу стояла тарелка с печеньем, до которого, судя по всему, никто не добрался — видимо, Джунсо охранял её как личный запас.

А Ёнджун сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и лениво помешивал что-то в большой кружке.

На экране как раз шел душещипательный момент: героиня рыдала под дождем, а герой смотрел на нее с трагическим выражением лица.

— Да поцелуй ты её уже, дурак! — не выдержал Джисон, запуская подушкой в телевизор. Подушка, естественно, не долетела и упала на пол.

— Не мешай смотреть, — буркнул Дохён, пихая его ноги. — Тут важный момент.

— Какой момент? Она мокнет, он мокнет, полчаса уже мокнут!

— Это называется драма, — философски заметил Ёнджун, не оборачиваясь. — Учись, пока молодой.

— Я лучше взорву тостер.

— Нет, — хором ответили все, включая сонного Ынсо.

Вика тихо рассмеялась, и все головы повернулись к ней.

— Вика! — Джисон мигом забыл про сериал. — Ты пришла! Иди к нам! Там попкорн есть, Дохён жадничает!

— Я не жадничаю, я контролирую порции, чтобы тебя не разорвало!

— Меня не разорвёт, я растущий организм!

— Тебе двадцать три!

— Я поздний цветок!

Вика улыбнулась, скинула пальто в прихожей и, сунув ноги в тапки, прошла в гостиную. Свободного места на диване не было — ну, если только не считать местом колени Джисона и подлокотник. Она на секунду задумалась, а потом просто опустилась на пол рядом с Ёнджуном, прислонившись спиной к дивану с другой стороны.

Ёнджун повернул голову и чуть подвинулся, освобождая ей больше места.

— Устала? — спросил он тихо.

— Как собака, — призналась Вика, вытягивая уставшие ноги. — Зеленушка оказалась не просто агрессивной, а воинственной.

Ёнджун хмыкнул и протянул ей свою кружку.

— Горячий шоколад. Ещё тёплый.

Вика с благодарностью взяла, сделала глоток и прикрыла глаза. Райское наслаждение.

— О, — вдруг вспомнила она, ставя кружку на пол. — Я тут кое-что искала сегодня. В обеденный перерыв.

Она потянулась к сумке, которую бросила рядом, и достала телефон. Пару секунд повозилась с экраном, а потом протянула его Ёнджуну.

— Смотри. Я нашла несколько центров реабилитации. Для Джунсо.

Ёнджун взял телефон, вглядываясь в экран. Вика тихо комментировала, показывая пальцем:

— Вот этот специализируется на опорно-двигательном аппарате. У них есть современные тренажеры и бассейн. Вот этот — прямо рядом с нами, в соседнем районе, туда можно на автобусе без пересадок. А вот тут, — она перелистнула, — индивидуальные программы с реабилитологом. Я почитала отзывы, вроде неплохие.

Она говорила тихо, чтобы не привлекать внимания остальных. Но Джунсо, кажется, услышал. Он повернул голову и посмотрел на них с Ёнджуном с любопытством.

— Что там? — спросил он.

Вика с Ёнджуном переглянулись. Ёнджун чуть заметно кивнул.

— Мы с Ёнджуном думали, — начала Вика осторожно, — что, может быть, тебе стоит попробовать позаниматься с профессионалами. Центры реабилитации. Там есть специальные программы...

— Чтобы ты мог не просто стоять, — подхватил Ёнджун, — а, может быть, ходить. Понемногу. С поддержкой.

Джунсо замер. На его лице отразилась сложная гамма чувств: надежда, страх, неверие.

— Вы... серьёзно?

— Абсолютно, — Вика улыбнулась. — Я уже почитала. Некоторые центры бесплатные, по страховке, но туда очереди. А есть платные, с хорошими специалистами. Мы позвоним агентству и они оплатят лечение.

— Нет, — вдруг твердо сказал Джунсо. — Я сам. У меня есть деньги. Если вы поможете найти нормальный центр, я сам заплачу.

В гостиной вдруг стало очень тихо. Даже Джисон перестал жевать попкорн.

— Джунсо, — начал Дохён, — ты не обязан...

— Обязан, — перебил Джунсо. И в его голосе вдруг появилась сталь, которой никто раньше не слышал. — Вы и так для меня делаете столько, сколько никто не делал. Я хочу сам. Хотя бы попытаться.

Ынсо открыл глаза и посмотрел на Джунсо долгим, внимательным взглядом. А потом кивнул.

— Уважаю.

Джисон вдруг сполз с дивана и плюхнулся на пол рядом с Джунсо, положив голову ему на колени.

— Ты такой крутой, — сказал он мечтательно. — Когда научишься ходить, отведешь меня в парк аттракционов?

— Почему это я должен тебя водить?

— Потому что ты старше! И будешь ходить! Аттракционы любят тех, кто ходит!

Джунсо фыркнул, но погладил Джисона по голове.

— Договорились, балбес.

Вика смотрела на них и чувствовала, как усталость отступает. Она перевела взгляд на Ёнджуна, и он улыбнулся ей той самой улыбкой — уголками губ, только для неё.

— Спасибо, — шепнул он одними губами.

На экране телевизора герой наконец поцеловал героиню под дождём, и Джисон заорал:

— О, свершилось! Дохён, смотри, они сделали это!

— Я видел, не ори.

— Я радуюсь!

— Радуйся тихо.

— Я так не умею!

Ынсо закатил глаза и снова закрыл их, кажется, на этот раз уже окончательно проваливаясь в сон. Дохён запустил в Джисона подушкой. Джунсо засмеялся — впервые за день так открыто и легко.

А Вика просто сидела на полу, пила горячий шоколад из кружки Ёнджуна и думала о том, что этот хаос, этот шум, эти пятеро сумасшедших парней — и есть её дом.

25 февраля, суббота.

День выдался на удивление тёплым для конца февраля. Солнце щедро заливало двор, снег почти растаял, оставив после себя только грязные лужи и смутную надежду на скорую весну.

— Мы точно идём в парк? — Джисон выскочил из подъезда первым, на ходу завязывая шнурки. — А там есть сладкая вата? А мороженое? А сахарная вата? А...

— Ты уже спрашивал, — перебил Дохён, выходя следом и жмурясь от солнца. — И да, там всё это есть. И да, я не куплю тебе всё сразу.

— А Ынсо купит! — Джисон развернулся к Ынсо, который неторопливо спускался с крыльца, засунув руки в карманы своей бесконечной худи.

Ынсо посмотрел на него долгим, немигающим взглядом.

— Нет.

— Но-о-о!

— Не куплю.

— Ты злой!

— Я экономный.

Джисон обиженно засопел и переключился на Вику.

— Ви-и-ика...

— Даже не надейся, — усмехнулась Вика, поправляя шарф. — Я тебя знаю. Куплю одну порцию, а ты будешь просить добавки, пока у меня не закончатся деньги.

— Я буду просить добавки, пока у тебя не закончатся деньги, — честно подтвердил Джисон. — Но это же вкусно!

Джунсо, которого Ёнджун аккуратно спустил с крыльца по специальному пандусу, тихо засмеялся.

— Джисон, ты невыносим.

— Знаю! — гордо ответил Джисон. — Это моя суперсила.

Ёнджун подошёл к Вике, встал рядом. Сегодня на нём была лёгкая куртка, расстёгнутая, потому что он вечно мёрз меньше всех, и тёмные очки, в которых отражалось солнце.

— Готова к выгулу диких? — спросил он тихо, кивая на остальных.

— Всегда готова, — усмехнулась Вика. — У меня с собой шокер и валерианка.

— Сработает?

— Проверим.

Парк встретил их многоголосьем: где-то играла музыка, кричали дети, продавцы сладкой ваты зазывали покупателей. Джисон дёрнулся было в сторону лотка с сахарной ватой, но Дохён ловко поймал его за капюшон.

— Сначала колесо обозрения, потом всё остальное.

— А вдруг вата закончится?!

— Вата не закончится, успокойся.

— А вдруг...

— Джисон, — подал голос Ынсо, и в этом одном слове было столько ледяного спокойствия, что Джисон мгновенно заткнулся.

Колесо обозрения возвышалось в центре парка, медленно вращая свои разноцветные кабинки. Очередь была небольшая — суббота, но ранняя, люди ещё только подтягивались.

— Так, — Ёнджун остановился, оглядывая компанию. — Давайте разделимся. Кабинки маленькие, все не влезем.

— Я с Ынсо! — тут же заявил Джисон, вцепляясь в рукав худи Ынсо. — Он меня защитит, если кабинка упадёт!

— Если кабинка упадёт, я тебя съем, чтобы смягчить удар, — невозмутимо ответил Ынсо.

— ...Это комплимент? — спросил Джисон, на секунду задумавшись.

Дохён закатил глаза и подтолкнул их к очереди.

— Идите уже. Мы с вами потом встретимся.

— А вы? — Джисон обернулся к Вике, Ёнджуну и Джунсо. — Вы не поедете?

— Мы посидим внизу, — Вика кивнула на скамейки рядом с колесом. — Джунсо в кабинку не заехать, да и не хочется ему, наверное, трястись.

Джунсо согласно кивнул. Он и правда не горел желанием забираться в тесную кабинку — слишком много возни, слишком много взглядов. Лучше уж посидеть внизу, на солнышке.

— Ладно, — махнул рукой Джисон. — Мы тогда вам помашем сверху! Смотрите в небо!

— Будем смотреть, — пообещал Ёнджун.

Вика, Ёнджун и Джунсо устроились на скамейке рядом с колесом обозрения. Место было хорошее: солнце грело, ветер почти не дул, и отовсюду было видно медленно вращающиеся кабинки.

Ёнджун пристроил коляску Джунсо так, чтобы тот тоже мог видеть небо, и сел рядом с Викой. Между ними было сантиметров десять, но Вика чувствовала исходящее от него тепло.

— Хорошо, — выдохнул Джунсо, запрокидывая голову и жмурясь от солнца. — Давно я так не сидел. Просто... на улице. Не во дворе.

— Мы будем чаще выбираться, — пообещал Ёнджун. — Скоро весна.

— Скоро, — эхом отозвалась Вика, думая о своём.

Она помолчала пару секунд, собираясь с мыслями, а потом повернулась к Джунсо.

— Слушай... Я тут кое-что нашла.

Джунсо открыл глаза и посмотрел на неё с любопытством.

— Что?

— Центр реабилитации. — Вика полезла в сумку за телефоном. — Помнишь, я говорила, что искала? Так вот, я нашла идеальный вариант.

Ёнджун подался ближе, заглядывая в экран.

— Показывай.

Вика разблокировала телефон и открыла сохранённую страницу.

— Смотри. Центр «Новая жизнь». Они специализируются именно на травмах позвоночника. У них есть современное оборудование, бассейн, тренажёры с биологической обратной связью. И главное — они работают по индивидуальным программам.

Джунсо слушал, затаив дыхание. Его пальцы сжали подлокотники коляски.

— И... дорого? — спросил он тихо.

— Я позвонила им, прикинулась сестрой, — Вика хитро улыбнулась. — Сказала, что ищу для брата. Они назвали цены. Это... ну, это не дёшево, но терпимо. Так же, вчера я связывалась с вашим агентством и они готовы оплатить все расходы.

— Вика, — перебил Джунсо. — Я же говорил. Я сам.

— Я помню. — Вика протянула ему телефон. — Поэтому я просто даю тебе информацию. А решение принимаешь ты.

Джунсо взял телефон дрожащими руками. Водил пальцем по экрану, вглядывался в фотографии, в описания, в лица специалистов.

— Тут написано, — прошептал он, — что они ставят на ноги даже после десяти лет в коляске.

— Написано, — подтвердила Вика. — Но я проверила отзывы. Реальные люди пишут. Не всё, конечно, гладко, но многим помогли.

Ёнджун молча наблюдал за Джунсо. Видела, как в его глазах загорается надежда — осторожная, боязливая, но настоящая.

— Они примут меня? — спросил Джунсо.

— Конечно примут, Джунсо. — улыбнувшись сказала Вика, потрепав его за волосы.

— Правда? — Джунсо поднял глаза. — Вы так обо мне заботитесь.

— Джунсо, — Ёнджун наклонился вперёд, опираясь локтями о колени. — Ты наш брат. Мы не оставим тебя.

Джунсо смотрел на него долго, очень долго. А потом его глаза вдруг стали влажными. Он отвернулся, уставившись куда-то в сторону, и шмыгнул носом.

— Вы... вы ненормальные, — выдавил он. — Все вы. И Вика туда же.

— Ага, — весело согласилась Вика. — Мы клиника. Но ты нас не прогонишь.

— Не прогоню, — эхом отозвался Джунсо. И вдруг улыбнулся — светло, открыто, почти по-детски. — Спасибо.

Наверху, в одной из кабинок, кто-то отчаянно замахал руками. Даже отсюда было слышно, как Джисон орёт:

— Э-ге-ге-й! Мы тут! Ви-и-ка! Ёнджу-у-ун! Смотри-и-те!

Вика засмеялась и помахала в ответ. Рядом с Джисоном маячил силуэт Дохёна, который, кажется, пытался утихомирить своего соседа по кабинке. Ынсо, судя по всему, просто сидел с каменным лицом и делал вид, что он тут вообще ни при чём.

— Идиоты, — с нежностью сказал Ёнджун, глядя наверх.

Джунсо вдруг рассмеялся — искренне, от души, запрокидывая голову.

— Знаете, — сказал он, отсмеявшись. — Я, кажется, начинаю понимать, почему они все к тебе привязались, Вика.

— Почему?

— Потому что ты не просто терпишь нас. Ты... Принимаешь нас со всем бардаком.

Вика посмотрела на него, потом на Ёнджуна, который чуть заметно улыбался, глядя на неё.

— А знаешь, — сказала она тихо. — Я тоже начинаю понимать, почему вы все такие... — она запнулась, подбирая слово. — Вы столько лет были для меня любимой группой, любимыми мальчиками, а теперь стали такими родными, будто мы знакомы целую вечность.

Сверху снова донеслось:

— Мы сейчас спустимся! Ждите нас! И не уходите никуда! Мы хотим мороженое! И сладкую вату! И...

Дальнейшее потонуло в ветре, но Вика была уверена, что Джисон перечислял все лакомства парка по порядку.

Ёнджун откинулся на спинку скамейки и чуть повернул голову к Вике.

— Спасибо тебе, — сказал он одними губами, но она услышала.

— За что именно?

— За всё.

Они сидели втроём на скамейке, смотрели, как медленно вращается колесо обозрения, слушали, как Джисон орёт с высоты, и грелись на ещё холодном, но уже таком многообещающем февральском солнце.

Колесо обозрения медленно остановилось, выпуская своих пассажиров. Джисон вылетел из кабинки первым, будто его катапультировали, и рванул к скамейке с криком:

— Я видел всё! Весь город! Вон там наш дом, я даже балкон разглядел! А ещё я видел ту высотку с рекламой, и парк аттракционов, и...

— Дыши, — посоветовал Дохён, подходя следом и заправляя выбившуюся футболку обратно в джинсы. — Ты так за три минуты всё впечатление выплеснешь.

— Не выплесну! У меня впечатлений много! — Джисон плюхнулся на скамейку рядом с Викой, едва не скинув её на землю. — Вика, а почему вы не поехали? Там так круто! Ынсо всю дорогу молчал, но я знаю, что ему понравилось, у него глаза блестели!

Ынсо, подошедший последним, коротко взглянул на Джисона.

— У меня глаза блестели от того, что ты всю дорогу орал мне в ухо.

— Это от восторга!

— От восторга орут в небо, а не в ухо.

— Так небо было далеко, а ты близко!

Вика фыркнула, прикрывая рот ладонью. Ёнджун рядом с ней чуть заметно покачал головой, но в его глазах плясали смешинки.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь со скамейки. — Вы наорались, мы насиделись. Пора двигаться в сторону дома, пока Джисон не вспомнил про сладкую вату.

— Я уже вспомнил! — тут же вскинулся Джисон. — Мы же не купили сладкую вату!

— Мы не обещали, — напомнил Дохён.

— Но вы и не отказывались!

— Это называется «умолчание», а не согласие.

Джисон посмотрел на Дохёна круглыми глазами, в которых читалось глубочайшее предательство вселенной.

— Ты... ты юрист теперь?

— Я просто умею читать между строк.

— Между строк была вата! Я её там видел!

Пока Джисон и Дохён препирались, Вика заметила, что Ынсо подошёл к коляске Джунсо и молча встал за ручки. Джунсо поднял на него удивлённый взгляд.

— Ты чего?

— Дорога неровная, — коротко ответил Ынсо. — Ёнджун отдыхает.

Ёнджун, который как раз собирался подойти к коляске, замер и благодарно кивнул. Ынсо в ответ только дёрнул бровью.

— Спасибо, — тихо сказал Джунсо.

— Идём, — Ынсо покатил коляску в сторону выхода из парка, даже не оборачиваясь.

Джисон, заметив это движение, тут же забыл про вату и припустил следом.

— Ынсо, подожди! А можно я сяду к Джунсо на колени, и ты меня тоже покатишь?

— Нет.

— А почему?

— Потому что я тебя сброшу в ближайший сугроб.

— Сугробов нет!

— Найду.

Вика шла чуть позади, наблюдая за этой картиной. Ёнджун поравнялся с ней, и они двинулись рядом, пропуская вперёд Дохёна, который пытался урезонить Джисона научными аргументами.

— Так что там с центром? — негромко спросил Ёнджун. — Ты при Джунсо не всё рассказала?

Вика покосилась на него и чуть заметно кивнула.

— Я не хотела давить. Но если коротко — я нашла не просто центр, а конкретную программу. Индивидуальную. С реабилитологом, который работает с парнями вроде Джунсо уже лет пятнадцать. У него высокий процент успешных случаев.

— Успешных — значит, встают?

— Значит, делают первые шаги. Кто-то через полгода, кто-то через год. Но главное — они не стоят на месте. Прогресс есть.

Ёнджун задумчиво кивнул.

— А цена?

Вика вздохнула.

— Цена... Ваше агентство сказали, что деньги не проблема. Главное, чтобы Джунсо согласился.

— Он согласится, — уверенно сказал Ёнджун. — Ты видела его глаза? Он уже согласился. Просто боится надеяться слишком сильно.

Впереди Джисон вдруг подпрыгнул и закричал:

— О, лоток! Там вата! Вон там, я вижу!

— Нет, — донеслось до них ледяное Ынсо.

— Но-о-о!

— Джисон, если ты не заткнёшься, я тебя в этот лоток запихну и продам как самую сладкую вату в парке.

— Это комплимент?

— Это угроза.

Джунсо засмеялся — громко, открыто, запрокидывая голову. Коляска чуть вильнула, но Ынсо мгновенно выровнял ход.

— Осторожнее, — буркнул он, но без злости.

— Прости, — Джунсо всё ещё улыбался. — Просто представил, как Джисон сидит в лотке с ватой.

— Я бы туда поместился! — гордо заявил Джисон. — Я компактный.

— Ты некомпактный, — возразил Дохён. — Ты просто складной.

— Это одно и то же!

— Абсолютно разное!

Вика поймала себя на том, что улыбается во весь рот. Ёнджун шёл рядом, и их плечи иногда соприкасались, когда дорожка сужалась. Он не отодвигался.

— Знаешь, — сказала она задумчиво. — Я ведь никогда не думала, что моя жизнь будет такой.

— Какой?

— Шумной. Суматошной. Полной взрослых парней, которые ведут себя как дети.

Ёнджун усмехнулся.

— Жалеешь?

— Нет. — Вика покачала головой. — Странно, но нет. Иногда хочется тишины, конечно. Особенно когда Джисон в шесть утра начинает петь в душе.

— Это было один раз!

— Один раз, но я это запомнила навсегда.

Ёнджун тихо рассмеялся — тем смехом, который был только для неё. Негромким, тёплым.

— А знаете... Я даже представить не могла, что когда-нибудь увижу вас даже мельком. — ...А теперь? — она мягко улыбнулась. — ...А теперь я понимаю, что жизнь непредсказуемая штука. Теперь я живу в этом шуме. Среди вас. И знаешь... Конечно, я бы хотела, чтобы всё, через что вы проходите, оказалось просто страшным сном. Сердце разрывается, когда вижу ваши слезы. Но раз уж так вышло, и мы все здесь... я благодарна. Благодарна, что вы впустили меня в этот свой тесный, шумный мирок. Что позволяете быть рядом. — Вика подняла глаза на Ёнджуна. — Теперь я боюсь представить свою жизнь без всего этого. Без этого шума, без вашей дурацкой возни. Вы стали моей семьей. И я очень надеюсь, что когда всё это закончится, и вы снова будете блистать на сцене... вы не забудете меня.

Ёнджун смотрел на неё, не отрываясь. В его глазах — обычно искрящихся озорством — сейчас плескалась такая тишина и благодарность, что Вике стало почти не по себе от этой внезапной близости.

Вика подняла глаза на Ёнджуна.

— ...вы не забудете меня.

Повисла пауза. Ёнджун моргнул, потом моргнул снова, а затем вдруг расплылся в той самой лисьей улыбке, от которой фанатки падали в обморок.

— О, так вот оно что, — протянул он хитро. — А я всё думал, к чему эта лирика. Ты просто хочешь, чтобы мы оставили тебе билеты на вечность вперед, да? Самые лучшие места в первом ряду?

Вика возмущенно толкнула его в плечо.

— Я серьезно!

— А я серьезно отвечаю. — Он перехватил её руку и слегка сжал. — Забыть человека, который видел меня голым? Забыть ту, кто поит нас кофе в четыре утра, когда мы не можем уснуть? — Ёнджун покачал головой. — Не выйдет. Ты теперь наша навеки. Придется тебе смириться.

— Ёнджун! — резко вскрикнула Вика, чем заставила повернуться к ним остальную четверку. — Ты сам виноват, что голышом выполз из душа, я тут совсем не причем.

— Но тебе же понравилось.. — подмигнул он.

Они вышли из парка и двинулись в сторону дома. Впереди Ынсо всё так же катил коляску Джунсо, и тот что-то тихо рассказывал — судя по тому, как Ынсо чуть склонил голову, он слушал внимательно. Джисон скакал вокруг них, как энергичный щенок, то забегая вперёд, то отставая. Дохён шёл следом, периодически одёргивая Джисона за капюшон, когда тот слишком близко подбирался к лужам.

— Ёнджун, — вдруг окликнула Вика, стараясь лишний раз на него не смотреть. — А как ты думаешь... У Джунсо получится?

Ёнджун посмотрел вперёд, на силуэт коляски, на то, как Джунсо жестикулирует, рассказывая что-то Ынсо, на то, как он смеётся, запрокидывая голову.

— Думаю, да, — ответил он тихо. — Потому что у него есть ради кого стараться, и ради чего.

Вика проследила за его взглядом. Джисон как раз подпрыгнул, пытаясь дотянуться до низкой ветки, и чуть не упал в лужу. Дохён поймал его за шкирку и что-то выговаривал с видом строгого старшего брата. Ынсо остановился, чтобы они могли догнать.

— Да, — согласилась Вика. — Пожалуй, ты прав.

И они пошли дальше — всей своей нелепой, шумной, разношёрстной семьёй — к дому, где их ждал вечер, разговоры и, может быть, первые шаги к новой жизни для одного из них.

Глава 12. Четыре способа разбиться.

11 марта, суббота, вечер.

В комнате Вики было тихо, за стеной мерно посапывали Ынсо, Джунсо, Дохён и Джисон, разошедшиеся по своим спальням после долгого дня.

Ёнджун, так и не сумев уснуть на своем месте, бесшумно проскользнул в её комнату и теперь сидел на полу, опираясь спиной о край кровати. Вика устроилась рядом, на полу, поджав под себя ноги, и сосредоточенно заплетала небольшую косичку из своих волос. В полумраке, который разбавлял только тусклый свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь шторы, её пальцы двигались с привычной ловкостью.

Он долго молчал, собираясь с духом. Вспомнил день, когда они гуляли в парке, ту фразу, которую она невзначай сказала Джунсо. Тогда ему не хватило смелости спросить, но сейчас, в этой тишине, когда все остальные спали, а они сидели вдвоём на полу её комнаты, страх отступил.

Ёнджун глубоко вздохнул и, наконец, решился.

— Вика, — голос Ёнджуна прозвучал хрипло. — Помнишь, ты говорила... ну, тогда... Ты сказала Джунсо, что знаешь, каково это — быть в коляске?

Руки Вики на мгновение замерли, но тут же продолжили работу.

— Помню, — тихо ответила она, не оборачиваясь.

— Откуда? — выдохнул он. — Ты... ты же ходишь.

Вика отложила недоплетенную косу и развернулась к нему, облокотившись о край кровати. В ее глазах была та спокойная грусть, которая бывает только у людей, переживших ад и оставшихся людьми.

— Сядь поудобнее, — сказала она. — История будет долгая и дерьмовая.

Ёнджун поджал ноги, приготовившись слушать.

— Десять лет назад я училась в универе, строила планы. У меня был парень Саша. — голос Вики звучал ровно, словно она читала чужую историю болезни. — Мы вместе учились. Однажды утром он вез меня на учебу на своей машине. Мы попали в аварию. Лобовое столкновение.

Ёнджун почувствовал, как у него похолодели пальцы.

— Я очнулась в больнице через несколько дней. Первое, что я услышала, — не «как ты себя чувствуешь?», а «Саша не выжил». Он умер утром того же дня, на операционном столе. А я... Мой позвоночник... Врачи сказали: «Ходить не будете, привыкайте».

Она замолчала, глядя в одну точку на стене.

— А потом началось веселье. Мои родители... — Вика горько усмехнулась. — Они пришли ровно один раз. Посмотрели на меня, на капельницы, и мама сказала: «Мы не потянем это. Ты нам не нужна». Я их больше никогда не видела.

— Господи... — выдохнул Ёнджун.

— Родители Саши... они меня чуть не убили. — Вика покачала головой. — Они решили, что это я во всем виновата. Что я отвлекла его за рулем, что я села к нему в машину в тот день. Они кричали в больнице, что если бы не я, их сын был бы жив. Обвинили меня в его смерти.

По щеке Ёнджуна скатилась слеза.

— Вика... прости... я...

— Ты не виноват, — мягко перебила она. — Ты спросил, а я ответила. Знаешь, что самое страшное было не авария? Самое страшное было лежать одной в палате и понимать, что ты никому не нужна. Что парень, которого ты любила, мертв. Что те, кто должен был тебя поддерживать, вычеркнули тебя из жизни.

Она глубоко вздохнула, словно выныривая из того омута.

— Я думала, что не выживу. Не физически, а морально. Но потом я поняла, что если сейчас сдамся, то они все будут правы, что я действительно никчемная обуза. Как только меня выписали, я продала единственное, что у меня было, и уехала в другой город, где никто меня не знал и никто не показывал пальцем.

— Центр реабилитации? — догадался Ёнджун.

— Да, — кивнула Вика. — Я нашла центр, который помогал таким, как я. Сначала было невыносимо, но там были люди, которые верили, что я смогу встать. Я занималась, как проклятая сквозь боль, сквозь слезы, сквозь «не могу». Потому что я поклялась себе, что больше никогда не буду беспомощной.

Она посмотрела на свои ноги, потом на Ёнджуна.

— Через два года я сделала первый шаг. Просто встала и пошла. Я ревела, как дура, прямо посреди зала, а потом пошла дальше. Иногда ноги ноют, иногда спина, но я хожу сама.

Ёнджун молчал, боясь разрушить тишину.

— Поэтому, Ёнджун, — Вика подалась вперед и легко коснулась его плеча. — Я правда понимаю Джунсо, понимаю, как ему сейчас тяжело. Я вижу это в его глазах, вижу с каким недоверием он относиться к центрам реабилитации. Я была такой же тогда, тоже тогда не верила, что мне смогут помочь вновь встать на ноги. Но знаешь что? Нам надо ему надо помочь и доказать, что у него получится вновь встать на ноги.

Они сидели в тишине. За окном давно стемнело, и в комнате было уютно и тепло, несмотря на страшные истории прошлого.

— Спасибо, — прошептал Ёнджун спустя долгое время. — Что рассказала. Ты... ты невероятная.

— Это не так, — улыбнулась Вика сквозь подступившие слезы. — Иди сюда.

12 марта, воскресенье, утро.

Вика вышла из комнаты, сонно щурясь на утренний свет, просачивающийся сквозь шторы гостиной. Волосы немного растрепались после сна, на ногах — те самые растоптанные тапки, которые она принципиально не меняла, потому что "в них тепло, как в детстве".

Из гостиной доносился тихий, мелодичный голос. Вика замерла в дверях, не решаясь нарушить тишину. Голос Джунсо звучал особенно чисто в утреннем полумраке без всяких усилий, он просто пел, чуть склонив голову к плечу, закрыв глаза. Пальцы его лежали на коленях неподвижно, коляска стояла рядом, придвинутая так близко, что он мог дотянуться до неё в любой момент.

Рядом с ним, развалившись на том же диване, поджав под себя одну ногу, сидел Ёнджун, сжимая в руках остывшую кружку. Его взгляд был устремлён куда-то в сторону окна, но он не смотрел ни на шторы, ни на свет, он слушал. Слушал так, как будто этот голос был единственной нитью, удерживающей его в утренней реальности.

— Это старая, — наконец тихо сказал Ёнджун, когда Джунсо взял паузу.

Джунсо открыл глаза, усмехнулся уголком губ, но не обернулся. Ёнджун поставил кружку на стол, и та издала едва слышный глухой звук.

Вика сделала шаг в гостиную, и тапки предательски шаркнули по паркету. Джунсо повернул голову, и его лицо в полумраке показалось ей очень спокойным, почти прозрачным.

— Доброе утро, — сказал он просто. — Мы тебя не разбудили?

— Нет, — ответила Вика, садясь на край кресла напротив.

Ёнджун наконец перевёл на неё взгляд, и в его глазах ещё оставалось что-то от той точки, в которую он смотрел. Но он кивнул, словно возвращаясь к ним обоим.

— Кофе есть, — сказал он. — Но он холодный.

— Я согрею, — Вика уже собралась встать, но Джунсо вдруг снова запел — тише, чем раньше, почти шёпотом, и она замерла.

Мелодия текла медленно, без слов, и в ней было что-то такое, отчего Вике захотелось закрыть глаза, а Ёнджун вытянул ноги, откинул голову на спинку дивана и прикрыл веки. Рука его бессознательно легла на край дивана, ближе к коляске, не касаясь, но рядом.

Вика смотрела на парней и думала о том, что, наверное, иногда просто надо быть рядом и петь, или слушать, или просто сидеть с остывшим кофе и не мешать.

Дохён и Ынсо зашли практически одновременно: Дохён — в своей бесконечной растянутой толстовке, волосы торчат во все стороны, Ынсо — ссутулившись, кутаясь в плед, который притащил с собой из комнаты. Они выглядели так, будто ещё не до конца проснулись, но запах кофе и голос Джунсо, который снова что-то напевал вполголоса, сделали своё дело.

— Вы чего без нас? — пробурчал Дохён, плюхаясь на пол рядом с диваном и тут же закрывая глаза. — Мы же хотели все вместе смотреть ужастик.

— Мы не начинали, — ответил Ёнджун, не открывая глаз.

Ынсо молча забрался в угол дивана, подтянул колени к груди и натянул плед до самого носа, оставив только глаза. Он смотрел на Джунсо, который парой секунд ранее прилег на плечо Ёнджуна, и, казалось, не собирался никуда перемещаться.

Через несколько минут в гостиную ворвался Джисон. Он не вошёл — он буквально влетел, перепрыгнув через ноги Дохёна, и приземлился на диван с такой энергией, что Ынсо, не ожидавший подвоха, дёрнулся и чуть не свалился.

— Я тут! — объявил Джисон с видом человека, который только что совершил подвиг. Волосы его были взъерошены, на щеке красовался след от подушки, но глаза уже горели.

— Мы заметили, — сухо сказал Ёнджун, но в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Так, — сказала Вика тоном, не терпящим возражений. — Сначала завтрак. Потом фильм. Голодные смотреть фильм ужасов — плохая идея, вы будете пугаться собственного желудка.

— Я вообще не пугаюсь! — тут же заявил Джисон.

— Тем более, — парировала Вика, — пошли.

Завтрак получился шумным и хаотичным. Дохён едва не уснул лицом в тарелке, Ынсо пил кофе маленькими глотками, не выпуская пледа, Джисон успел трижды рассказать сон, который ему приснился, причём каждый раз в новой версии, а Ёнджун и Вика перебрасывались короткими фразами и взглядами, как будто вели какой-то свой отдельный диалог.

Джунсо ел немного и молча, но когда Джисон в четвёртый раз пересказывал, как его во сне преследовал пылесос, он тихо рассмеялся — так, что Ёнджун невольно повернулся к нему и задержал взгляд дольше, чем требовалось.

Выбор фильма занял минут сорок, потому что у каждого оказалось своё представление о том, какой ужастик считать «достаточно страшным, но не слишком глупым».

— Я не хочу, чтобы там просто выпрыгивали из шкафов, — заявил Ынсо из-под пледа.

— А я хочу, чтобы выпрыгивали! — возразил Джисон.

— Ты будешь визжать, — спокойно заметил Дохён.

— Буду, но интересно же!

Вика пролистывала варианты на телефоне, пока Ёнджун не протянул руку и не ткнул пальцем в экран.

— Этот.

— Ты его уже смотрел? — спросила Вика.

— Нет. Но название хорошее.

— Название? — не поверил Дохён.

— Название, — невозмутимо повторил Ёнджун. — «Дом на холме». Звучит надёжно.

— Это ужастик, — напомнила Вика.

— Я знаю. Поэтому и надёжно.

В итоге включили «Дом на холме». Расселись кто куда: Ынсо так и остался в углу дивана, закутанный в плед, Дохён устроился на полу, облокотившись спиной о диван между Ёнджуном и Джунсо, а Джисон сначала попытался сесть на пол, но через пять минут перебрался на диван, потом ещё через пять — сполз обратно, а потом просто лежал поперёк всех ног, время от времени закрывая лицо руками.

Джисон визжал громче всех. Причём в те моменты, когда на экране вообще ничего не происходило. Он мог завизжать просто потому, что камера медленно наезжала на дверь, или потому, что герой шёпотом произносил чьё-то имя.

— Да там же ничего ещё нет! — возмутился Дохён после третьего такого вопля.

— Но сейчас будет! — выдохнул Джисон, прикрывая глаза ладонями, но тут же раздвигая пальцы, чтобы подсмотреть.

Вика давилась смехом, прикрывая рот ладонью, а Ёнджун даже не пытался скрывать улыбку. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и смотрел не столько на экран, сколько на реакцию Джисона, который, кажется, пугался даже собственного дыхания.

Джунсо, который сначала сидел спокойно и смотрел фильм с лёгкой полуулыбкой, к середине начал хмуриться. Не потому, что фильм был страшным, а просто потому, что атмосфера начала сгущаться, музыка стала давящей, и в какой-то момент, когда на экране что-то скрипнуло в темноте, он резко выдохнул и, не глядя, схватил с дивана подушку. С тех пор подушка почти не опускалась: Джунсо прикрывал ею лицо в самые напряжённые моменты, оставляя только глаза поверх подушки, и выглядело это одновременно смешно и трогательно.

— Ты тоже боишься? — спросил его Ёнджун вполголоса, наклоняясь ближе.

— Нет, — ответил Джунсо из-за подушки.

Ёнджун фыркнул, но ничего не сказал. Только чуть сдвинулся ближе, так, что их плечи почти соприкоснулись.

Ынсо, к всеобщему удивлению, оказался абсолютно бесстрашным. Он смотрел на экран с тем же выражением лица, с каким, наверное, смотрел бы документалку о морских обитателях — внимательно, слегка прищурившись, иногда кивая, когда сюжет делал очередной поворот.

— Ты вообще человек? — спросил его Джисон после особенно жуткой сцены, когда сам он уже практически забрался с ногами на диван и вцепился в руку Вики.

— А что там страшного? — искренне удивился Ынсо. — Они же сами полезли в подвал. Кто в здравом уме лезет в подвал в три часа ночи?

— Это фильм ужасов! — возмутился Джисон. — Там все лезут в подвал!

— Вот поэтому я и не смотрю ужасы, — философски заметил Дохён с пола. — Там герои ведут себя как идиоты.

— А ты чего тогда смотришь?

— Я смотрю на вас, — усмехнулся Дохён. — Это гораздо интереснее.

Джунсо, услышав это, убрал подушку от лица и бросил на Дохёна короткий взгляд, в котором смешались и удивление, и едва заметная признательность за то, что он разрядил обстановку.

К финалу фильма Джисон уже сидел на подлокотнике дивана, поджав ноги, потому что «на сиденье слишком близко к экрану». Ынсо так и не выпустил плед, но в какой-то момент пересел ближе к центру — сам не заметил как. Дохён задремал, прислонившись головой к дивану, и его тихое сопение стало почти музыкальным сопровождением к финальным титрам.

Вика выключила телевизор, и в гостиной повисла тишина — тёплая, домашняя, совсем не страшная.

— Ну что, — сказала она, потягиваясь, — кто хочет сказать, что ему не было страшно?

— Мне не было страшно, — тут же выпалил Джисон, и его голос сорвался на полуслове, потому что в этот момент Ёнджун резко щёлкнул пальцами у него над ухом. Джисон подпрыгнул и взвизгнул.

— Ага, — сказал Ёнджун с непроницаемым лицом. — Видно.

Джунсо тихо засмеялся, откладывая подушку в сторону. Его лицо было расслабленным, глаза чуть припухли после того, как он так долго щурился поверх подушки, но улыбался он искренне — легко и без тени той утренней отрешённости.

— Я проголодался, — объявил Дохён, не открывая глаз.

— Ты только что завтракал, — напомнила Вика.

— Это было три часа назад. Время ужастиков ускоряет метаболизм.

— Я тоже хочу есть, — подал голос Ынсо из-под пледа.

— Я тоже! — подхватил Джисон, уже спрыгивая с подлокотника.

— Ладно, давайте что-нибудь сообразим. — вздохнув сказала Вика.

— Я помогу, — сказал Ёнджун, тоже вставая, но на мгновение задержался, глядя на Джунсо. — Ты как?

Джунсо кивнул, не глядя на него, но рука его легла на колёса коляски — спокойно, привычно.

— Нормально. Идите.

Ёнджун ещё секунду смотрел на него, потом развернулся и пошёл за Викой в сторону кухни. А Джунсо остался на диване, на полу досыпал Дохён, в плед заворачивался Ынсо, а Джисон уже успел устроить мини-разруху, пытаясь найти пульт от телевизора, чтобы включить что-то «для фона».

Он смотрел на них и думал о том, что утро, начавшееся с тихой мелодии, превратилось в нечто совершенно другое — шумное, тёплое, полное жизни. И это было, пожалуй, даже лучше.

12 марта, воскресенье, вечер.

Вечер опустился на квартиру мягко, без суеты. За окнами уже стемнело, в гостиной горел только торшер в углу да свет с кухни, где Вика заканчивала мыть посуду после ужина. Парни разбрелись кто куда: Дохён и Ынсо возились с пультом, пытаясь найти что-то для просмотра, Джисон сидел на полу, листая телефон, а Джунсо устроился в кресле, подтянув колени к груди, он почему-то не захотел пересаживаться в коляску, и Вика с Ёнджуном помогли ему устроиться так, чтобы было удобно.

Телефон Вики зазвонил негромко, но в вечерней тишине это показалось почти оглушительным.

— Да, — она вытерла руки о полотенце и отошла к окну.

Разговор был коротким. Она слушала, иногда кивала, хотя собеседник не мог этого видеть, и лицо её медленно менялось — от сосредоточенного к удивлённому, а потом к чему-то более сложному, чему трудно было подобрать название.

— Да, я поняла. Спасибо, — сказала она и нажала отбой.

В гостиной стало тихо. Даже Дохён с Ынсо перестали спорить о фильме и уставились на неё.

— Что? — спросил Джисон первым, потому что ждать он не умел в принципе.

Вика помолчала секунду, глядя на телефон в руке, потом подняла глаза.

— Мне позвонили из вашего агентства, — сказала она ровным голосом, но в уголках губ уже проступало что-то тёплое. — Они оплатили лечение. Джунсо через неделю едет в центр реабилитации.

Тишина повисла такая плотная, что стало слышно, как за окном где-то далеко проехала машина.

— Как это — оплатили? — не понял Дохён, нахмурившись.

— Взяли на себя все расходы, — пояснила Вика. — Курс интенсивной терапии, восстановительные процедуры, всё.

— Через неделю? — голос Ынсо прозвучал тише обычного. — То есть… он уезжает?

— На время, — быстро сказал Ёнджун, который уже понял, куда всё катится. Он стоял в проходе между кухней и гостиной, скрестив руки на груди, и его лицо было спокойным, но внимательным.

— На сколько? — Джисон вскочил с пола. — На месяц? На два? А как же мы?

— Джисон, — начала Вика, но её перебили.

— Нет, это серьёзно? — Дохён отложил пульт и сел ровнее. — Он только приехал, мы только… — он запнулся, подбирая слова. — Мы же не знаем, что там за центр, как к нему будут относиться, кто за ним там будет…

— Дохён, — Ёнджун шагнул в гостиную, голос его стал твёрже. — Это реабилитационный центр. Там врачи. Это не тюрьма и не больница в привычном смысле.

— А я не хочу! — вдруг выпалил Джисон, и в его голосе прорезались нотки, которые все узнали, упрямые, детские, но совершенно искренние. — Он только начал нормально разговаривать, только перестал от нас прятаться, а теперь его куда-то увозят?

— Никто никого не увозит, — сказала Вика твёрдо, но мягко. — Это дневной стационар. Он будет уезжать туда утром и возвращаться вечером. Каждый день. Он не остаётся там ночевать.

Джисон замер на полуслове, открыв рот.

— То есть… он будет домой приходить?

— Каждый вечер, — подтвердила Вика.

— А, — Джисон сел обратно на пол, переваривая информацию. — Ну тогда ладно.

Дохён тоже выдохнул, хотя продолжал хмуриться.

— А почему тогда «через неделю уезжает»? Звучало так, будто…

— Потому что вы меня не дослушали, — Вика позволила себе улыбнуться, но улыбка вышла короткой, потому что взгляд её сместился на Джунсо.

Он молчал всё это время. Сидел в кресле, обхватив колени руками, и смотрел куда-то в сторону — на торшер, на светлое пятно на стене, только не на них. Лицо его было непроницаемым, но Вика видела, как побелели костяшки пальцев.

— Джунсо? — тихо позвал Ёнджун, подходя ближе. — Ты слышал?

— Слышал, — голос Джунсо прозвучал глухо. — Через неделю.

— Это же хорошо, — осторожно сказал Ынсо из своего угла. — Ты же сам говорил, что хочешь…

— Я знаю, что говорил, — перебил Джунсо, и в голосе его вдруг прорезалась резкость, которой никто не ожидал. Он тут же прикусил губу, словно испугался собственной интонации, и добавил тише: — Извините. Я просто…

Он замолчал, с силой провёл рукой по лицу.

— Я боюсь, — сказал он наконец, и это прозвучало так честно, что никто не нашёлся с ответом. — Боюсь, что всё это зря. Что я приеду туда, буду заниматься, а… ничего не изменится. И тогда все поймут, что я просто… — он сглотнул. — Что зря потратили деньги, время и надежду.

В гостиной стало совсем тихо. Дохён опустил взгляд, Ынсо замер под пледом, даже Джисон не нашёл, что сказать, — он только смотрел на Джунсо большими глазами, и в них читалось что-то похожее на испуг.

Ёнджун шагнул было к нему, но остановился, потому что Вика вдруг вышла из кухни и села на пол перед Джунсо — прямо на ковёр, не глядя, удобно ли, оказавшись с ним почти на одном уровне.

— Можно я расскажу тебе одну историю? — спросила она тихо.

Джунсо поднял на неё глаза. Не ответил, но и не отвернулся.

— Десять лет назад, — сказала Вика, и голос её был ровным, спокойным, только где-то на самом дне звучало что-то давнее, хорошо спрятанное, но не забытое. — Я попала в аварию. Долго рассказывать, это не важно. Важно то, что после неё я не могла ходить. Врачи говорили — прогнозы неопределённые. Родители… — она сделала паузу, точно взвешивая слова. — Родители сказали, что не готовы заботиться об инвалиде. И уехали.

Джисон ахнул, но Вика не обратила внимания. Она смотрела только на Джунсо.

— Я осталась одна в больнице. Без денег, без документов, без надежды. И я лежала и думала: зачем? Зачем пытаться, если всё равно никто не верит? Если я сама не верю?

Джунсо смотрел на неё не моргая. Его пальцы разжались, и руки бессильно упали на колени.

— Я не знаю, что именно сработало, — продолжила Вика. — Злость, наверное. Или страх, что если я не попробую, то так и останусь лежать, пока меня не выпишут на улицу. Я начала заниматься. Сама. По чуть-чуть. Падала, плакала, снова вставала. Медсёстры иногда помогали, но в основном я была сама по себе.

Она помолчала, глядя куда-то сквозь Джунсо, в ту картину, которую никто из них не мог увидеть.

— Сейчас я могу ходить. Временами у меня ноют то ноги, то спина, но я могу ходить сама, без коляски, без чужой помощи.

Она перевела взгляд на Джунсо, и в её глазах было что-то такое, от чего у Ёнджуна перехватило дыхание, хоть он уже слышал эту историю.

— Я не знаю, получится ли у тебя, — сказала Вика прямо. — Поверь, этого никто не знает наверняка, ни Врачи, ни центр. Но я знаю другое: если не попробовать, то точно не получится, а если попробовать, то есть шанс. Маленький или большой, но он есть и он стоит того, чтобы рискнуть. Ты можешь не верить в себя, в свои силы, но я верю в тебя.

Джунсо молчал. Глаза его блестели, но он держался, только губы сжались в тонкую линию.

— И ещё, — добавила Вика, чуть наклоняясь вперёд. — Тебя не бросят. Понял? Ты не один. У тебя есть эти придурки, — она махнула рукой в сторону парней, — которые уже устроили скандал, потому что не хотят тебя отпускать даже на дневные процедуры. У тебя есть Ёнджун, который за эти дни смотрел на тебя чаще, чем на экран телевизора.

В гостиной было так тихо, что слышно было, как тикают часы на кухне.

— А если не получится? — голос Джунсо сорвался на шёпот. — Если я буду заниматься, а… ноги не пойдут?

— Значит, не пойдут, — спокойно сказала Вика. — Но ты будешь знать, что попробовал. Что не сдался, не спрятался, не испугался. И мы всё равно будем рядом.

Она протянула руку и накрыла его пальцы своими.

— Я через это прошла, Джунсо.

Она поднялась с пола — медленно, опираясь на руку Ёнджуна, который в одно мгновение оказался рядом, и прошла несколько шагов по гостиной. По ковру, мимо Дохёна, который смотрел на неё с каким-то новым выражением лица, мимо Ынсо, приподнявшегося на диване.

Остановилась у окна, повернулась к Джунсо.

— Видишь?

Джунсо смотрел на неё, и в его глазах что-то менялось — медленно, как поворачивается тяжёлый замок, который долго не открывали.

— Вижу, — сказал он наконец, и голос его стал чуть твёрже. — Я попробую.

— Вот и отлично, — Вика кивнула, возвращаясь на место, и тут же снова стала просто Викой, которая минуту назад мыла посуду и спорила о фильмах. — А теперь, может быть, включите уже что-нибудь, пока мы тут не растаяли все от сентиментальности?

— Я за ужастик, — тут же подал голос Джисон, и это было настолько не вовремя, что Дохён закатил глаза.

— Опять ты со своими ужастиками.

— А что? Джунсо теперь надо набираться смелости перед реабилитацией!

Джунсо фыркнул — первый раз за весь вечер, и звук получился какой-то смешной, сдавленный, но настоящий.

— Если я буду набираться смелости на твоих ужастиках, то в центр реабилитации поеду с инфарктом, а не с ногами.

Джисон обиженно надул губы, но Ынсо уже листал пультом, находя что-то нейтральное, а Дохён пододвинулся к креслу Джунсо и без лишних слов протянул ему плед — укрыть ноги, которые Джунсо снова подтянул к груди.

— Спасибо, — тихо сказал Джунсо, принимая плед.

Ёнджун сел на край дивана, ближе к креслу, и никто не сказал ни слова, когда его рука легла на подлокотник, всего в нескольких сантиметрах от руки Вики.

Фильм включили какой-то старый, почти забытый всеми, и никто особо не смотрел. Джисон вскоре начал клевать носом, Дохён уткнулся в подушку, Ынсо укутался в плед и наблюдал за тенями на потолке.

— Вика, — вдруг тихо позвал Джунсо, когда фильм уже давно шёл, а все вокруг почти уснули.

— М?

— А ты после аварии… совсем одна была?

Она помолчала.

— Совсем.

— А как ты не сдалась?

Вика долго не отвечала. Потом сказала:

— Я представила, что если сдамся, то победят те, кто меня бросил. А я не хотела им эту победу дарить.

Джунсо кивнул, медленно, обдумывая что-то своё.

— Я попробую, — повторил он, словно закрепляя. — Честно.

— Я знаю, — сказала Вика. — Я в тебя верю.

И это были не просто слова. Джунсо услышал в них что-то настоящее, и впервые за долгое время ему показалось, что, может быть, всё не зря. Может быть, стоит попробовать.

20 марта, понедельник.

Утро началось затемно. Будильник прозвенел в половине шестого, и Вика нажала на кнопку, даже не открывая глаз. Рядом с ее кроватью сидел Ёнджун, глядя в потолок.

— Ты чего не спишь? — спросила она хриплым со сна голосом.

— Не мог уснуть всю ночь, — признался он.

— А у меня в комнате что делаешь? — спросила Вика, медленно сев, и не дождавшись ответа продолжила. — Вставай, надо успеть до того, как эти проснутся.

— Ты серьёзно думаешь, что они не проснутся? — усмехнувшись спросил Ёнджун. — Джисон спит с одним открытым глазом, чтобы ничего не пропустить.

— Хотя бы дадим Джунсо спокойно собраться без лишнего шума.

Они тихо, стараясь не греметь посудой, прошли на кухню. Вика поставила чайник, Ёнджун достал из холодильника всё для завтрака — яйца, рис, овощи. Работали молча, слаженно, как будто делали это годами.

Джунсо разбудили в шесть. Он уже не спал — сидел на кровати, опёршись спиной о стену, и смотрел в окно, где только начинало светать.

— Ты как? — спросила Вика, присаживаясь на край кровати.

— Нормально, — ответил он слишком быстро, и они оба поняли, что это неправда.

— Волнуешься?

Джунсо помолчал, потом кивнул.

— Боюсь, что опозорюсь в первую же минуту. Что они посмотрят на меня и поймут, что я безнадёжен.

— Они врачи, Джунсо. Они видели всякое. И потом, — Вика чуть наклонила голову, поймав его взгляд. — Ты не безнадёжен.

Ёнджун стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и молчал. Он знал, что сейчас не время говорить.

Завтрак накрыли быстро. Джунсо пересел в коляску, и Вика помогла ему добраться до стола, хотя он старался делать всё сам — медленно, с заметным усилием, но без просьб о помощи. Ёнджун делал вид, что занят едой, и не смотрел, хотя видел каждое движение.

Первый шум раздался, когда они уже почти доели. Из комнаты, где спали Дохён и Ынсо, послышалась возня, приглушённые голоса, а затем звук шаркающих шагов.

Дохён вышел первым взлохмаченный, в растянутой футболке, глаза ещё закрыты, но он двигался с удивительной целеустремлённостью к кофемашине.

— Чего вы без нас? — пробормотал он, даже не открывая глаз.

— Чтобы вы выспались, — ответил Ёнджун.

— Не надо, — Дохён нажал кнопку на кофемашине и, дождавшись, пока кофе нальётся, повернулся к Джунсо. — Ты чего такой бледный?

— Он волнуется, — сказала Вика.

— А чего волноваться? — Дохён сделал глоток, поморщился горячо. — Ты туда заниматься едешь, а не экзамен сдавать.

— Спасибо, Дохён, очень тонкое замечание, — сухо сказал Ёнджун, но Дохён только отмахнулся.

Через пять минут из той же комнаты вышел Ынсо. В отличие от Дохёна, он выглядел вполне проснувшимся закутанный в свой бесконечный плед, он тихо прошёл на кухню, налил себе чай и сел за стол, ни на кого не глядя.

— Ты чего молчишь? — спросил его Джисон, который только что ворвался в кухню с такой скоростью, будто за ним гнались.

— А что говорить? — Ынсо пожал плечами. — Он поедет, позанимается, вернётся. Я лучше вечером спрошу, как прошло.

Джунсо бросил на него короткий взгляд, в котором смешались удивление и благодарность. Ынсо, кажется, понял без слов — кивнул едва заметно и отхлебнул чай.

Джисон же, напротив, говорил без остановки. Он уселся напротив Джунсо, подпёр голову руками и начал:

— А ты там с кем-нибудь познакомишься? А врачи там злые? А если они будут делать больно, ты скажи, я приду и…

— Джисон, — перебила Вика. — Дай ему доесть.

— Я просто хочу, чтобы он знал, что мы его поддерживаем! — обиженно сказал Джисон.

— Он знает, — тихо сказал Ёнджун, и в его голосе было столько уверенности, что Джисон на секунду замолчал.

К половине восьмого Джунсо был готов. Вика проверила, что взяли всё необходимое. Ёнджун спустил коляску вниз, подождал у подъезда.

— Я поеду с вами? — спросил он, когда Вика выкатила Джунсо из лифта.

— Не надо, — ответил Джунсо быстрее, чем Вика успела открыть рот. — Я… лучше один. Ну, с Викой. А вы потом.

Ёнджун посмотрел на него внимательно, но спорить не стал.

— Тогда я заварю свежий кофе к твоему возвращению, — сказал он просто.

Джунсо кивнул, и в этом кивке было что-то твёрдое, почти решительное.

Вика вызвала такси. Когда машина подъехала, она помогла Джунсо пересесть, сложила коляску и убрала в багажник. Всё это она делала быстро, умело, без лишней суеты как человек, который знает, что такое ограниченные возможности и как с ними жить.

В машине Джунсо молчал, глядя в окно. Город только просыпался: редкие прохожие, сонные светофоры, первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь облака.

— Страшно? — спросила Вика, когда они въехали в район, где находился центр.

— Немного, — признался Джунсо. — Но уже не так, как вчера.

— Это нормально. Я в первый раз, когда шла на процедуры, чуть не развернулась у дверей. Три раза.

— А что заставило войти?

Вика усмехнулась:

— Злость. Подумала: если я сейчас развернусь, то буду ненавидеть себя за это дольше, чем буду бояться внутри.

Джунсо посмотрел на неё, и на губах его появилось что-то похожее на улыбку.

— Я тоже не развернусь.

Центр реабилитации оказался невысоким светлым зданием с широкими дверями и пандусами. В холле пахло чистотой и чем-то неуловимо медицинским, но не больничным — скорее, как в хорошем фитнес-клубе.

Вика помогла Джунсо оформить документы, пообщалась с администратором, получила расписание. Джунсо сидел в коляске и старался не смотреть по сторонам слишком испуганно.

— Первое занятие через пятнадцать минут, — сказала Вика, подходя к нему. — Я буду здесь, в холле. Если что-то понадобится — позвони. Я сразу приду.

— Ты не уйдешь? — спросил Джунсо, и в его голосе вдруг прорезалось что-то детское, незащищённое.

— Никуда не уйду, — твёрдо сказала Вика. — Буду сидеть здесь, пить ужасный автоматный кофе и ждать тебя.

Джунсо кивнул, глубоко выдохнул.

В этот момент из коридора вышла женщина в медицинской форме невысокая, с короткой стрижкой и быстрыми, уверенными движениями. Она посмотрела на направление, потом на Джунсо, и улыбнулась просто, без наигранной бодрости.

— Хан Джунсо? Я Мария Викторовна, ваш физиотерапевт. Пойдёмте, я покажу, где мы будем заниматься.

Джунсо перевёл взгляд на Вику. Она кивнула.

— Я здесь.

Он развернул коляску и покатил за врачом. В конце коридора он обернулся — Вика всё ещё стояла у стойки администрации, сжимая в руках чашку кофе. Она помахала ему, и он, помедлив, помахал в ответ.

Первое занятие длилось час. Вика сидела в холле, листая телефон, но не запоминала ни одной строчки. Она вслушивалась в звуки, доносящиеся из коридора: шаги, негромкие голоса, иногда — смех. Потом стало тихо.

Через час коляска показалась в коридоре. Джунсо катил её сам, медленно, сосредоточенно. Лицо его было красным, волосы намокли у висков, но глаза… глаза были другими. Не теми, что утром смотрели в окно с затаённым страхом.

— Как? — спросила Вика, подходя ближе.

Джунсо остановил коляску, поднял на неё взгляд. Помолчал.

— Я встал, — сказал он, и голос его дрогнул. — С поддержкой. Но я встал. На несколько секунд.

Вика опустилась на корточки рядом с ним, чтобы быть на одном уровне.

— Это много, — сказала она серьёзно. — Это очень много, Джунсо.

— Ноги тряслись, как желе, — он почти улыбнулся. — И я чуть не упал. Но врач сказала, что для первого раза это нормально. Что мы будем повторять.

— Будете. И с каждым разом будет легче.

Джунсо посмотрел на свои руки, сжимающие подлокотники коляски.

— Я думал, будет стыдно. А оказалось… не стыдно. Просто трудно.

— Это и есть главное, — сказала Вика, поднимаясь. — Ты сделал. А теперь поедем домой, пока эти там не переругались без нас.

— Они, наверное, волнуются, — тихо сказал Джунсо, когда они двигались к выходу.

— Ёнджун волнуется. Дохён делает вид, что нет. Ынсо не показывает. А Джисон уже, наверное, десять раз написал мне в мессенджер и удалил, чтобы не отвлекать.

Джунсо фыркнул — совсем как в тот вечер, когда они смотрели фильм.

— Я почти слышу, как он ходит по комнате.

Вика вызвала такси, помогла устроиться. Когда машина тронулась, Джунсо вдруг сказал:

— Вика, а ты не жалеешь? Не жалеешь, что возишься с нами?

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Нет. Не жалею. И не называй это «вознёй», хорошо? Вы — не возня. Для меня вы сейчас часть моей семьи.

Джунсо отвернулся к окну, но Вика видела, как дёрнулось его горло.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Не за что. И вообще, мы только начали. Твоё первое занятие — это первый шаг. А таких шагов будет много.

Машина ехала по утреннему городу, и Джунсо смотрел на улицы, которые уже не казались ему чужими. Где-то там его ждали — с горячим кофе, дурацкими шутками, пледами и неуклюжей заботой. И сегодня он вернётся к ним уже чуть-чуть другим.

Глава 13. Стеклянная стена.

6 апреля, четверг.

Вика подошла к зданию реабилитационного центра, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая светлые стены в тёплый розоватый оттенок. Она устала после работы — день выдался длинный, была какая-то авральная сдача проекта, кторый она готовила последние несколько месяцев, и она успела выпить только одну чашку кофе ещё в обед. Но, завидев знакомые двери, усталость отступила на второй план.

В холле её уже ждали. Не Джунсо — он ещё был на последнем занятии, — а Мария Викторовна, физиотерапевт, и пожилой мужчина в очках, которого Вика видела пару раз мельком. Кажется, заведующий отделением.

— Алексей Григорьевич, — представился он, мягко пожимая ей руку. — Можно на минуту?

Вика кивнула, хотя внутри что-то сжалось. Врачи не приглашают поговорить просто так. Они отошли к окну в конце коридора, где никого не было. Мария Викторовна стояла рядом, сложив руки перед собой, и смотрела серьёзно, без обычной своей ободряющей улыбки.

— Как прошли занятия сегодня? — спросила Вика, пытаясь оттянуть неизбежное.

— Джунсо старается, — сказала Мария Викторовна. — Очень старается. Он выполняет всё, что мы просим, не жалуется, не пропускает упражнения. Но…

Она замолчала, взглянув на заведующего.

— Но на данный момент, — продолжил Алексей Григорьевич, — никаких объективных улучшений нет. Мы не можем зафиксировать даже минимальную двигательную активность в нижних конечностях. Пальцы ног, голеностоп — полное отсутствие движений.

Вика сжала губы. Она знала, что это не волшебство, что результаты приходят не сразу, но слышать это всё равно было тяжело.

— Это нормально для такого срока? — спросила она тихо.

— И да, и нет, — честно ответил заведующий. — Иногда первые изменения занимают недели, а иногда и месяцы. Нервная система восстанавливается медленно, и мы не можем предсказать, когда и что сдвинется с места. Но я должен быть откровенен: чем дольше отсутствует динамика, тем… осторожнее становятся прогнозы.

— Прогнозов нет, — мягко добавила Мария Викторовна, перехватывая взгляд Вики. — Совсем никаких. Мы не говорим, что это безнадёжно. Но мы не можем сказать, что это обязательно закончится успехом. Джунсо знает это. Он спрашивает после каждого занятия.

— И что вы ему отвечаете?

— Что он делает всё правильно, — сказала Мария Викторовна. — Что мы продолжаем работать. Что главное сейчас — не сдаваться.

Вика кивнула, проводя рукой по лицу. В коридоре было тихо, только откуда-то из-за дверей доносились приглушённые звуки — голоса, шум оборудования.

— Он сегодня устал больше обычного, — добавила Мария Викторовна. — Не жаловался, но я видела. Иногда, когда ему кажется, что никто не смотрит, он сжимает кулаки так сильно, что костяшки белеют.

— Я поговорю с ним, — сказала Вика. — Спасибо, что сказали.

Она уже сделала шаг в сторону раздевалки, но остановилась.

— Он всё ещё старается?

— Каждый день, — ответила Мария Викторовна. — Каждую минуту занятия. Это видно.

Домой возвращались в сумерках. Джунсо в машине молчал, глядя в окно, и Вика не торопилась нарушать тишину. У подъезда она помогла ему выйти из машины, но коляску он катил сам — упрямо, сосредоточенно, даже быстрее обычного, словно хотел поскорее оказаться дома, где можно не держать лицо.

Дверь открылась ещё до того, как Вика успела достать ключи. На пороге стоял Ёнджун — он, видимо, ждал у окна и услышал, как они подъехали. В свете прихожей его лицо казалось спокойным, но Вика, знавшая его уже достаточно хорошо, сразу почувствовала неладное. Что-то в том, как он стоял, как слишком быстро шагнул навстречу, как его взгляд на секунду задержался на ней дольше обычного, прежде чем переключиться на Джунсо.

— Привет, — сказал он, и голос его был ровным, но каким-то… осторожным. — Как прошло?

— Нормально, — ответил Джунсо, не глядя на него. Он въехал в прихожую, остановился, снял с себя рюкзак и протянул Вике. — Я в комнату, ладно?

— Конечно, — Вика взяла рюкзак. — Ужин через час примерно.

Джунсо кивнул и покатил по коридору. Ёнджун смотрел ему вслед, и только когда дверь в комнату закрылась, перевёл взгляд на Вику.

— Ёнджун? — тихо спросила она. — Что случилось?

Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте вдруг проступила усталость, которую он явно копил в себе весь день.

— Пойдём в гостиную, — сказал он негромко. — Там расскажу.

В гостиной было чисто и тихо, но Вика сразу заметила — подушки на диване лежали не так, как она их оставила утром. Одна вообще оказалась на полу. Ёнджун сел на край дивана, жестом приглашая её сесть рядом.

— Сегодня был… день, — начал он, и в голосе его прозвучало что-то измотанное. — У Дохёна за день случилось несколько панических атак. Я считал — три. Может, было больше, я не все видел.

— Что? — Вика подалась вперёд. — С чего вдруг? Ему же в последнее время было лучше.

— Я не знаю, — Ёнджун покачал головой. — Началось утром, после того как ты ушла. Он вышел на кухню, и вдруг просто… замер. Начал дышать как загнанный. Я еле усадил его на пол, заставил смотреть на меня, дышать вместе. Потом отпустило, но он весь день ходил как натянутая струна. А после обеда случилась вторая.

— Господи…

— А третья — уже ближе к вечеру, — Ёнджун говорил глухо, как будто пересказывал то, что сам бы хотел забыть. — Ынсо пытался его успокоить. Он вообще всё время рядом с ним был сегодня, не отходил. Но когда случилась третья атака, Ынсо, видимо, сам уже не выдержал напряжения.

Вика молчала, глядя на него во все глаза.

— Он начал говорить громче, — продолжил Ёнджун. — Потом сорвался на крик. Не на Дохёна, а просто… Я видел, он сам испугался того, что не может помочь. И в какой-то момент он схватил подушку с дивана и запульнул в Дохёна.

— В Дохёна? — Вика не поверила своим ушам.

— Он целился в него, но промахнулся. Дохён в тот момент стоял около дивана, а Джисон как раз заходил в гостиную. И подушка прилетела прямо в Джисона.

Представив эту картину, Вика не знала, то ли смеяться, то ли схватиться за голову.

— Джисон обалдел, — усмехнулся Ёнджун, но усмешка вышла невесёлой. — Стоял с подушкой в руках и смотрел на Ынсо круглыми глазами. А Ынсо потом ушёл в комнату и не выходил часа два. Я заходил — сидит на кровати, смотрит в стену, молчит.

— А Дохён?

— Дохён к вечеру вроде успокоился. Сидит сейчас в комнате, Ынсо с ним больше не разговаривает. Но атмосфера… — Ёнджун покачал голосом. — В общем, ты вовремя пришла.

Вика закрыла лицо руками на секунду, потом опустила их.

— Я должна была быть здесь, — сказала она с чувством вины.

— Ты была на работе, — твёрдо сказал Ёнджун. — И мы справились. Более-менее.

— А ты? — Вика посмотрела на него внимательно. — Ты как?

Ёнджун помолчал.

— Я нормально. Устал, но это неважно. Важнее, что сейчас с Джунсо.

Они оба посмотрели в сторону коридора, где за закрытой дверью было тихо.

— Как он сегодня? — спросил Ёнджун. — По голосу… не очень?

— Врачи сказали, что пока никаких улучшений, — тихо ответила Вика. — Даже пальцами ног не может пошевелить. А он старается каждый день. И знает, что результатов нет.

Ёнджун сжал челюсть, и желваки заходили под кожей.

— Он не говорил ничего по дороге? — спросил он.

— Молчал. Я не стала давить.

Они посидели ещё немного в тишине, каждый думал о своём. Вика уже собиралась встать, чтобы пойти готовить ужин, когда дверь в гостиную резко распахнулась.

На пороге стоял Джисон.

В комнате сразу стало как-то тесно от его присутствия, но сейчас это было не привычное оживление, которое он обычно вносил. Он был бледен, волосы всклокочены, а глаза… глаза его были широко распахнуты и полны такого ужаса, что у Вики внутри всё оборвалось.

— Джисон? — она вскочила с дивана. — Что случилось?

Он переводил взгляд с неё на Ёнджуна и обратно, и губы его дрожали.

— Я слышал… — голос его сорвался, и он сглотнул. — Я пошёл воды попить, проходил мимо комнаты Ёнджуна и Джунсо, и я слышал…

— Что ты слышал? — Ёнджун поднялся, весь подобравшись.

— Джунсо плачет, — выдохнул Джисон, и в его голосе было столько отчаяния, будто это он сам рыдал там, за закрытой дверью. — Он там один, и он плачет. Я постоял немного у двери, думал, может, показалось. Но нет. Он плачет тихо, чтобы мы не слышали, но я… я слышал.

Вика и Ёнджун переглянулись.

— Он боится, — продолжал Джисон, и слова вылетали из него торопливо, как будто если он остановится, то не сможет продолжить. — Я не знаю, чего именно, но я слышал, как он говорит сам с собой, и он… он боится заснуть. Говорит что-то про то, что если заснёт, то утро наступит, и нужно будет снова ехать, и снова ничего не получится, и все увидят, что он…

Джисон всхлипнул и тут же зажал рот рукой, словно удивившись сам себе.

— Я хотел зайти, но он же не хочет, чтобы мы видели его таким, правда? — прошептал он. — Я хотел обнять его, но он не любит, когда к нему прикасаются без спроса. А он там один, и ему страшно, и он плачет, а я стою тут, как…

Голос его прервался.

Вика подошла к Джисону, обняла его, прижала к себе. Он был весь напряжён, как струна, и дрожал мелкой дрожью.

— Ты молодец, что сказал, — тихо сказала она ему в макушку. — Всё правильно. Сейчас я схожу к нему.

— А я? — голос Джисона был глухим из-за того, что он уткнулся лицом ей в плечо.

— А ты поможешь мне с ужином. Иди на кухню, нарежь овощи. Хорошо?

Она почувствовала, как он кивнул, и отпустила его. Джисон вытер глаза рукавом и, не глядя на Ёнджуна, развернуля в сторону кухни.

Вика повернулась к Ёнджуну. Он стоял, скрестив руки на груди, и выражение его лица было жёстким — не злым, а сосредоточенным до боли.

— Иди к нему, — сказал он тихо.

— Ты не пойдёшь?

— Он сейчас не меня увидеть хочет, — Ёнджун говорил спокойно, но Вика слышала, как ему стоит это спокойствие. — Он сегодня с тобой был, он врачей видел, он… ему нужен кто-то, кто проходил через это. Иди.

Вика хотела что-то сказать, но передумала. Она только коснулась его руки на секунду — быстро, почти незаметно — и вышла из гостиной.

Коридор был тёмным, только из-под двери комнаты, которую они делили с Ёнджуном, пробивалась узкая полоска света. Джунсо не запер дверь — они никогда не запирали двери в этой квартире, это было негласным правилом, — и Вика остановилась перед ней, прислушиваясь.

Тишина, но не та спокойная тишина, когда человек спит или отдыхает. Это была тишина притаившегося зверька, который замер, услышав шаги.

Вика тихо постучала.

— Джунсо? Можно?

Сначала ничего. Потом — шорох, какой-то сдавленный звук, и голос, хриплый и неузнаваемый:

— Да.

Она открыла дверь.

В комнате горел только настольный светильник, отбрасывая мягкие тени. Джунсо сидел на кровати, обхватив руками колени, и смотрел на неё большими, красными глазами. Лицо его было мокрым, он не успел вытереть слёзы, и теперь они блестели на щеках в тусклом свете.

— Я… — начал он, и голос его сорвался. — Я не… это не то, что ты думаешь.

Вика не стала ничего говорить. Она просто вошла, закрыла за собой дверь и села на пол рядом с кроватью — спиной к стене, так, чтобы быть на одном уровне с ним. Не на кровать, не слишком близко. Просто рядом.

Она сидела и молчала.

Джунсо смотрел на неё несколько долгих секунд, и его дыхание было неровным, прерывистым. Потом он отвернулся, уткнулся лицом в колени, и плечи его затряслись.

— Я не могу, — выдохнул он в колени. — Я не могу больше притворяться, что я сильный. Я не могу каждый день делать вид, что я верю, что это поможет, и каждый вечер понимать, что ничего не изменилось. Я даже пальцем не могу пошевелить. Вообще. Ничего. Я каждый день жду, что вот-вот, ну хоть что-то, хоть малюсенькое движение, и ничего. Пусто. Тишина.

Вика слушала, не перебивая.

— А сегодня врач сказала, что прогнозов нет, — голос Джунсо был глухим, почти без интонаций. — Я же не дурак, я понимаю, что это значит. Что, может быть, никогда ничего не будет. Что я зря надеялся. Что вы все зря в меня верите, и…

— Стоп, — тихо, но твёрдо сказала Вика.

Джунсо поднял голову. Его лицо было опухшим от слёз, но в глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, как будто он только сейчас осознал, что сказал лишнего.

— Ты ничего не делаешь зря, — сказала Вика. — И мы ничего зря не делаем. Я тебе уже говорила, никто не знает, получится или нет. Но попробовать стоило, и стоит продолжать.

— А если я больше не могу? — прошептал Джунсо. — Если я прихожу туда и каждый раз умираю внутри от страха, что сегодня снова ничего не получится? Если я просыпаюсь по ночам и чувствую свои ноги, нет, не чувствую, я чувствую, что их нет, что они чужие, что они мне не подчиняются, и я…

Он замолчал, зажмурившись.

— Ты спишь? — спросила Вика.

— Нет, — Джунсо мотнул головой. — Боюсь. Если я засну, то наступит утро, и нужно будет снова ехать в больницу, и снова делать вид, что я верю. А я не верю. Я просто… делаю. Потому что не знаю, что ещё делать.

Вика помолчала. Потом сказала:

— Я тебе расскажу одну вещь. Когда я лежала в больнице после аварии, я каждую ночь плакала в подушку. И каждое утро просыпалась с мыслью: «Сегодня не пойду на процедуры». И каждый день я шла. Не потому, что верила. А потому, что если бы я осталась в кровати, то точно бы ничего не изменилось. А если шла — был шанс. Пусть маленький. Пусть один на миллион. Но он был.

Джунсо открыл глаза и смотрел на неё, не отрываясь.

— Я не буду говорить тебе, что всё будет хорошо, — продолжила Вика. — Потому что я не знаю. Никто не знает. Но я знаю, что ты каждый день встаёшь, едешь туда, делаешь всё, что от тебя зависит. И это уже много. Даже если пока нет результата. Это не зря. Это называется биться.

— А если я устал биться? — голос Джунсо дрогнул.

— Тогда мы будем биться за тебя. Пока у тебя не появятся силы снова.

Она протянула руку — не к нему, а к светильнику, и сделала свет чуть тусклее.

— Заснуть не страшно, Джунсо. Утро наступит в любом случае. Но ты не один встретишь его. И завтра я поеду с тобой. И послезавтра. И каждый день, сколько понадобится.

Джунсо молчал долго. Потом медленно выдохнул — так, как будто выпускал из себя что-то тяжёлое, что держал слишком долго.

— Правда?

— Правда.

— Каждый день?

— Каждый.

Он вытер лицо рукавом, шмыгнул носом, и в этом жесте вдруг проступило что-то совсем детское, беспомощное.

— Я боюсь, что умру, если засну, — сказал он вдруг совсем тихо. — Не по-настоящему. Но мне кажется, что если я засну, то проснусь в том же месте, где был десять месяцев назад в подвале у похитителей. И всё, что было потом, окажется сном.

— Ты проснёшься здесь, — сказала она спокойно, уверенно. — В этой комнате, в этой квартире. И я буду на кухне, буду готовить завтрак. Ёнджун будет пить кофе и смотреть в окно. Джисон будет мешаться под ногами, а Дохён и Ынсо будут спорить о том, кто первый пойдёт в душ. Это не сон, это твоя жизнь и она продолжается.

Джунсо смотрел на неё, и по его лицу медленно разглаживались следы страха.

— Можно я… — начал он и замялся. — Можно я посижу ещё? Просто посижу.

— Можно, — Вика поправила плед, который сполз с его ног. — Я посижу с тобой.

Она осталась сидеть на полу, прислонившись спиной к стене. Джунсо сначала сидел, обхватив колени, потом медленно, неуверенно откинулся на подушки, но не лёг, а так и остался полусидеть, глядя в одну точку на стене.

— Вика? — позвал он через несколько минут.

— М?

— Ты правда не могла ходить?

— Правда.

— И сколько прошло времени, прежде чем ты встала на ноги?

Она помолчала.

— Два года.

Джунсо вздрогнул.

— Два года?

— Два года, пока я встала с коляски. Ещё полтора, пока научилась ходить без опоры. И ещё несколько лет, чтобы перестать бояться, что упаду.

— Два года, — повторил он шёпотом.

— Я не говорю, что у тебя будет так же, — быстро добавила Вика. — Всё индивидуально. Может, быстрее. Может, нет. Но я к тому, что две недели — это ничего. Это только начало. Ты не должен был встать за две недели. Никто этого не ждал.

Джунсо перевёл взгляд на свои ноги, укрытые пледом.

— А если я никогда не встану?

— Тогда ты научишься жить так, а мы всегда будем рядом с тобой.

Он долго молчал. Потом тихо сказал:

— Я, наверное, смогу заснуть.

— Хочешь, я посижу, пока ты не уснёшь?

Вика поднялась, поправила ему одеяло, опустила светильник так, чтобы в комнате было совсем темно, но не страшно. Потом села обратно на пол, у стены.

— Спокойной ночи, Джунсо.

— Спокойной ночи, — отозвался он из темноты. И после паузы добавил: — Вика?

— Да?

— Спасибо, что ты… что ты тогда не сдалась.

Вика не ответила. Она сидела в темноте и слушала, как дыхание Джунсо постепенно выравнивается, становится глубже, спокойнее.

Через полчаса он уснул.

Вика ещё посидела немного, прислушиваясь к тихому, ровному дыханию. Потом осторожно поднялась, на цыпочках вышла из комнаты и притворила дверь, оставив щёлочку, чтобы в комнату проникал свет из коридора.

В гостиной её ждал Ёнджун. Он сидел на диване, и перед ним на столе стояли две чашки с чаем — одна уже остывшая, вторая, видимо, только налитая, ещё дымилась.

— Уснул? — спросил он тихо.

— Уснул.

— Как он?

— Плохо, — честно сказала Вика, опускаясь на диван рядом с ним. — Но, кажется, сейчас лучше.

Ёнджун кивнул, и она увидела, как напряжение, которое он держал в себе весь вечер, наконец начало отпускать.

— А Дохён и Ынсо? — спросила она.

— Я заходил к ним. Ынсо сидит рядом с Дохёном, они о чём-то говорят. Мне показалось, лучше их сейчас не трогать.

Вика взяла чашку, согрела ладони.

— Сегодня был тяжёлый день, — сказала она.

— Да, — Ёнджун помолчал. — Но мы справились.

— Ты справился, — поправила она. — Ты один был с ними весь день.

— Не один. Джисон помогал. Он, конечно, носился как угорелый, но когда Дохёну стало плохо в первый раз, именно Джисон прибежал ко мне, сказал, принёс воды. Он соображает быстро, когда надо.

Вика встала с дивана, посмотрев в направлении кухни, но Ёнджун вдруг взял её за руку легко, почти невесомо.

— Ты как? — спросил он.

Вика посмотрела на него. В полумраке гостиной его лицо казалось спокойным, но глаза выдавали, он видел больше, чем она показывала.

— Я тоже устала, — призналась она. — Но это ничего. Главное, что мы все здесь вместе.

Ёнджун кивнул, отпустил её руку.

— Тогда иди спасай ужин от Джисона.

На кухне Джисон действительно нарезал целую гору овощей. Увидев Вику, он поднял на неё встревоженные глаза.

— Он уснул? — спросил шёпотом.

— Уснул.

Джисон выдохнул с таким облегчением, будто ему самому только что сообщили хорошую новость.

— Я так боялся, что он… — Джисон запнулся, подбирая слова. — Я никогда не видел его таким. Он всегда такой спокойный, всё время улыбается, ну или делает вид, что всё нормально. А тут…

— Иногда человеку нужно перестать делать вид, что все хорошо, — тихо сказала Вика.

Джисон кивнул, вытер руки о полотенце.

— Я нарезал всё, — сказал он, показывая на гору овощей. — Можно ещё что-то сделать?

— Ты молодец, — Вика потрепала его по голове, и он не увернулся, как обычно, а только виновато улыбнулся. — Иди к Ёнджуну, отдохни. Я сама доделаю.

— А Дохён с Ынсо? Может, их позвать?

— Давай сначала я приготовлю, а потом позовём всех. Им тоже нужно немного времени.

Джисон кивнул и направился в сторону дивана. Вика осталась на кухне одна, смотря на ровные ряды нарезанных овощей — Джисон старался, даже слишком. Она поставила сковороду на огонь и вдруг почувствовала, что глаза защипало. Она заморгала, прогоняя наваждение.

— Не сейчас, — сказала она себе шёпотом.

Она вздохнула, вытерла глаза рукой и взялась за готовку.

Через час они все сидели за столом. Ужинали почти молча, но это было не тяжёлое молчание, а усталое, домашнее. Дохён выглядел бледным, но спокойным, Ынсо сидел рядом с ним, время от времени касаясь его локтя, как будто проверяя, что он здесь. Джисон, обычно не умолкавший за едой, сегодня был тише воды, но несколько раз украдкой смотрел в сторону коридора, где за дверью спал Джунсо.

Ёнджун почти ничего не ел, только пил чай, и Вика видела, что он следит за всеми — за Дохёном, за Ынсо, и за Джисоном, за ней. Как будто держал всех в поле зрения, чтобы ни один не выпал.

После ужина, когда все разошлись по комнатам, Вика задержалась на кухне, чтобы помыть посуду. Ёнджун подошёл сзади, взял у неё из рук тарелку.

— Иди отдыхай, — сказал он. — Я сам.

— Ёнджун...

— Я справлюсь, — перебил он мягко, но твёрдо. — А тебе завтра рано вставать. Ты же обещала Джунсо поехать с ним.

Вика посмотрела на него. В свете кухонной лампы его лицо выглядело усталым, но спокойным, и в этом спокойствии было что-то надёжное, как опора.

— Хорошо, — сказала она. — Спасибо.

Она уже выходила из кухни, когда он окликнул её:

— Вика.

Она обернулась.

— Ты молодец, — сказал он просто. — Я не смог бы.

— Смог бы, — ответила она. — Со временем.

Ёнджун ничего не ответил, только кивнул и отвернулся к раковине.

Вика пошла в спальню, но перед тем как лечь, тихонько заглянула в комнату, где спал Джунсо. Он лежал на боку, подложив руку под щёку, и дышал ровно. Плед сполз, и Вика осторожно поправила его, укрывая плечи.

— Завтра будет новый день, — прошептала она. — И мы будем в нём вместе.

11 апреля, вторник.

Возвращались домой в сумерках. За окном такси моросил мелкий дождь, и Вика смотрела на размытые огни витрин, чувствуя, как привычная усталость после рабочего дня смешивается с новой — той, что появлялась каждый раз, когда она забирала Джунсо из центра.

Джунсо сидел рядом, уставившись в стекло. Он не плакал сегодня, и это уже было улучшением по сравнению с той ночью пару недель назад, но и не говорил ничего. Просто смотрел на убегающие назад улицы и молчал. Вика знала, что внутри него всё те же вопросы, та же боль, тот же страх.

— Устал? — спросила она, когда машина свернула в их переулок.

— Нормально, — ответил Джунсо, и в голосе его не было привычной натянутой бодрости.

Вика не стала допытываться. Она уже научилась понимать, когда можно говорить, а когда лучше просто быть рядом.

Водитель помог выгрузить коляску, Вика расплатилась, и они уже собирались зайти в подъезд, когда из окна их этажа донёсся приглушённый, но отчётливый звук.

Крик.

Джунсо замер, вцепившись в подлокотники коляски. Вика тоже остановилась, подняв голову к тёмным окнам, за которыми горел свет.

— Что это? — спросил Джунсо тихо.

— Не знаю, — ответила Вика, хотя сердце уже забилось быстрее. — Пойдём.

Она закатила его в подъезд, нажала кнопку лифта, и пока они ждали, сверху снова донёсся звук — на этот раз что-то тяжело упало, и следом раздался голос. Голос Ёнджуна, но не тот спокойный, чуть насмешливый голос, к которому они привыкли. Этот был напряжённым, почти жёстким.

Лифт поднимался медленно, как назло. Джунсо сидел, вцепившись в коляску так, что костяшки побелели, и смотрел на цифры этажей, которые сменяли друг друга с убийственной неторопливостью.

— Может, просто телевизор громко? — предположил он, но в голосе его не было уверенности.

— Может быть, — ответила Вика, хотя обе знали, что это неправда.

Когда лифт остановился и двери открылись, шум стал громче. Из-за двери их квартиры доносились голоса перебивающие друг друга. Вика быстро отперла дверь и толкнула её.

То, что они увидели, заставило её замереть на пороге.

В прихожей было темно, но в гостиной горел свет, и в проёме было видно, что там всё перевёрнуто. Подушки с дивана валялись на полу, журнальный столик съехал в сторону, на ковре стояла опрокинутая чашка, и кофе растекался тёмным пятном.

Посреди всего этого стоял Ёнджун и держал за плечи Дохёна, который, судя по всему, только что пытался куда-то вырваться. Дыхание Дохёна было частым, прерывистым, лицо белое, глаза огромные и невидящие. Рядом, прижавшись к стене, стоял Ынсо — бледный, с трясущимися губами, в руке он сжимал подушку, но не бросал, просто держал, как щит.

Джисона нигде не было видно, но из глубины коридора доносился приглушённый всхлип.

— Всё, всё, тихо, — говорил Ёнджун Дохёну, и голос его был неестественно ровным, но Вика видела, как дрожат его руки, сжимающие чужие плечи. — Дыши, просто дыши. Я здесь. Всё хорошо. Никто тебя не тронет. Слышишь?

Дохён не слышал. Он судорожно хватал воздух ртом, и его тело выгибалось в руках Ёнджуна, как будто пыталось вырваться из собственной кожи.

— Ынсо, убери подушку, — бросил Ёнджун через плечо, и в голосе его на секунду прорезалась резкость, которую он тут же подавил. — Пожалуйста. Просто положи её.

Ынсо вздрогнул, посмотрел на подушку в своих руках, словно видел её в первый раз, и медленно опустил.

— Джисон! — позвал Ёнджун, не оборачиваясь. — Джисон, выйди сюда.

Из коридора показался Джисон. Он был бледен, глаза красные, и он сжимал в руках телефон, явно готовый в любой момент звонить. Увидев Вику и Джунсо, застывших в дверях, он открыл рот, но не издал ни звука.

— Всё нормально, — сказал Ёнджун, и в голосе его проскользнуло что-то, что должно было изображать спокойствие, но вышло неубедительно. — Просто небольшой… приступ. Сейчас пройдёт.

Дохён всхлипнул, и этот звук был похож на звериный — глухой, отчаянный. Ёнджун притянул его к себе, обхватив руками, и тот не сопротивлялся, только трясся мелкой дрожью.

— Я его держу, — сказал Ёнджун, обращаясь к Вике, но не глядя на неё. — Всё под контролем.

Он хотел, чтобы это звучало уверенно, но Вика слышала, как надламывается его голос на последнем слове.

Джунсо так и стоял в дверях, вцепившись в коляску. Его лицо было бледным, и он смотрел на Дохёна широко раскрытыми глазами не с отвращением, не с испугом, а с каким-то болезненным узнаванием.

— Дохён, — вдруг тихо сказал Джунсо.

Ёнджун поднял голову, и в его взгляде мелькнуло что-то — удивление, благодарность, усталость.

— Дохён, — повторил Джунсо, и голос его был ровным, тихим, каким он говорил, когда пел свои протяжные мелодии. — Посмотри на меня. Только посмотри.

Дыхание Дохёна всё ещё было рваным, но он медленно, очень медленно поднял голову и посмотрел на Джунсо. Его глаза были стеклянными, но в них что-то дрогнуло.

— Я тоже боюсь, — сказал Джунсо просто. — Каждый день. Но мы здесь. Ты не один.

Дохён смотрел на него несколько долгих секунд. Потом его тело обмякло в руках Ёнджуна, и он уткнулся лицом ему в плечо, судорожно выдыхая.

— Хорошо, — прошептал Ёнджун, закрывая глаза на секунду. — Хорошо. Молодец. Дыши.

Вика наконец двинулась с места. Она тихо зашла в гостиную, обошла опрокинутую чашку, подошла к Ынсо. Тот стоял, прижавшись к стене, и смотрел на неё так, будто только что очнулся ото сна.

— Ты как? — спросила она тихо.

Ынсо мотнул головой, не в силах говорить.

— Иди на кухню, — сказала Вика, беря его за руку. — Налей себе воды. Сядь. Я сейчас приду.

Ынсо послушно кивнул и, шаркая тапками, побрёл на кухню, то и дело оглядываясь на Дохёна.

Джисон всё ещё стоял в коридоре, сжимая телефон. Вика подошла к нему, вынула телефон из его рук.

— Всё хорошо, — сказала она. — Помоги мне, пожалуйста. Принеси воды и влажное полотенце. Дохёну нужно вытереть лицо.

Джисон кивнул, судорожно выдохнул и бросился выполнять, явно благодарный за то, что ему сказали, что делать.

Вика вернулась в гостиную. Дыхание Дохёна постепенно выравнивалось, он всё ещё сидел, привалившись к Ёнджуну, но тряска почти прекратилась. Ёнджун держал его одной рукой, второй гладил по спине, и движения его были автоматическими, успокаивающими.

— Я сейчас, — сказал он Вике, и в голосе его было что-то похожее на извинение. — Сейчас всё наладится.

— Никуда не торопись, — ответила Вика, опускаясь на корточки рядом с ними. — Мы никуда не спешим.

Ёнджун кивнул, и она увидела, как сильно дрогнули его пальцы, когда он поправлял ворот футболки Дохёна.

Вернулся Джисон с водой и полотенцем. Вика протянула полотенце Ёнджуну, и тот осторожно вытер лицо Дохёна, лоб, виски.

— Молодец, — повторял он снова и снова. — Ты молодец. Всё прошло. Ты здесь, с нами. Всё хорошо.

Джунсо всё ещё стоял в дверях, наблюдая. Вика поймала его взгляд и кивнула — всё в порядке, можешь заезжать. Он медленно покатил коляску в гостиную, стараясь не шуметь, и остановился у дивана, не мешая, но рядом.

Через десять минут Дохён наконец оторвался от Ёнджуна. Он выглядел опустошённым, глаза красные, лицо серое, но дыхание стало ровным, и руки больше не дрожали.

— Простите, — прошептал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Не извиняйся, — твёрдо сказала Вика. — Ты ничего плохого не сделал.

— Я… я разбил чашку, — Дохён посмотрел на тёмное пятно на ковре.

— Чашка стоит меньше, чем ты, — сказал Ёнджун, и в голосе его на секунду прорезалась привычная суховатая интонация, которая должна была обозначать шутку. Но шутка не получилась — голос сел на полуслове.

Джисон, который стоял рядом, вдруг всхлипнул.

— Я думал, ты умрёшь, — выпалил он, глядя на Дохёна. — Ты так кричал, я не знал, что делать, я хотел вызвать скорую, а Ёнджун сказал не надо, что это пройдёт, а я стоял и ничего не делал…

— Ты сделал всё правильно, — перебил Ёнджун, и в голосе его появилась твёрдость, которой, кажется, ему самому пришлось добираться откуда-то из глубины. — Ты позвал меня.

Джисон шмыгнул носом, не очень убеждённый, но кивнул.

Ынсо вернулся с кухни с чашкой воды в руках. Он подошёл к Дохёну, протянул чашку, и когда тот взял её, Ынсо опустился на пол рядом с ним — не на диван, а на пол, у его ног, прислонившись спиной к дивану. Дохён посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на благодарность.

— Я в порядке, — сказал Дохён тихо, но Ынсо только кивнул и остался сидеть на полу, касаясь плечом его колена.

Вика поднялась, прошла на кухню и принесла тряпку, чтобы убрать кофе. Ёнджун попытался встать, чтобы помочь, но она жестом остановила его.

— Сиди, — сказала она. — Я сама.

Она опустилась на колени и принялась промокать ковёр, собирая остатки чашки. Руки её двигались быстро, привычно, но внутри всё сжималось от того, что она увидела на лице Ёнджуна, когда он поднял голову.

Он держался, но сейчас его лицо было серым, под глазами залегли тени, и когда он думал, что никто не видит, он закрывал глаза на несколько секунд, как будто собирал себя по кусочкам.

— Ёнджун, — тихо сказала Вика, когда убрала тряпку. — Иди на кухню, выпей чаю.

— Я в порядке, — ответил он автоматически.

— Нет, — сказала она твёрдо. — Не в порядке. Иди.

Ёнджун вчтал с дивана и медленнонаправился в сторону кухни, Вика услышала, как открылась дверь холодильника. Она встала, отнесла тряпку в ванную, и на обратном пути взаглянула на Ёнджуна.

Ёнджун стоял около мойки, оперевшись руками о столешницу, и смотрел в темноту. Спина его была напряжена, плечи опущены.

— Ёнджун, — позвала она.

Он не обернулся.

— Я не справляюсь, — сказал он глухо. — Я пытаюсь, но я чувствую, что…

Он замолчал, и Вика увидела, как дрогнули его плечи.

— Я не могу их всех удержать, — выдохнул он. — Дохён рассыпается на части, и я ловлю эти части, а они летят в разные стороны. Ынсо на пределе, я видел сегодня, как он сидел в своей комнате и сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Джисон… Джисон ещё держится. А Джунсо…

Он повернулся, и Вика увидела его лицо — измученное, потерявшее всю ту невозмутимость, которую он так тщательно строил.

— Джунсо каждый день ездит в центр, делает вид, что надеется, и каждый вечер возвращается с пустыми глазами. И я ничего не могу с этим сделать. Я не могу заставить его ноги двигаться. Я не могу вылечить Дохёна. Я не могу сделать так, чтобы Ынсо перестал бояться за всех. Я даже не могу нормально пошутить, чтобы стало легче.

Он провёл рукой по лицу, и Вика заметила, что пальцы у него дрожат.

— Сегодня я стоял в гостиной, держал Дохёна, и думал: а что, если я его не удержу? Что, если в следующий раз не смогу? Что, если кто-то из них сломается, а я буду просто стоять и смотреть, потому что у меня уже не останется сил?

— Ёнджун, — начала Вика, но он покачал головой.

— Я не жалуюсь. Я просто… я не знаю, что делать.

Он замолчал, прислонившись спиной к холодильнику. В свете кухонной лампы он выглядел старше, чем был на самом деле, и таким уставшим, что у Вики сжалось сердце.

Она подошла к нему, взяла за руку, ту, что всё ещё дрожала.

— Дохён сегодня не упал, потому что ты был рядом, — сказала она тихо. — Ынсо не сломался, потому что видел, что есть кто-то, кто может взять на себя контроль, когда он сам уже не может. Джисон не впал в панику, потому что ты сказал ему, что делать.

— А Джунсо? — спросил Ёнджун, и в голосе его прорезалась боль. — Что я сделал для Джунсо?

— Ты каждый вечер ждёшь его с горячим кофе, — сказала Вика. — Ты не давишь на него, не задаёшь вопросов, когда он не хочет говорить. Ты просто рядом. Ты сделал так, чтобы у него было место, куда можно вернуться после каждого тяжёлого дня. Это не меньше, чем всё остальное.

Ёнджун смотрел на неё, и в его глазах медленно проступала слабая надежда, что он не так беспомощен, как ему казалось.

— А шутки твои, — добавила Вика, — действительно ужасные. Но Джисон смеётся. И Дохён иногда.

Он издал странный звук — что-то между смешком и всхлипом.

— Ты говоришь, что я плохо шучу?

— Я говорю, что твои шутки — это тоже способ держать всё на плаву. Даже если они не смешные.

Ёнджун наконец слабо улыбнулся — настоящей, хоть и измученной улыбкой.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что ты… за то, что ты здесь.

— Я никуда не ухожу, — ответила Вика. — А теперь иди сядь. Я сделаю чай. И мы все вместе посидим, как нормальные люди, без панических атак и разбитых чашек.

Она подошла к чайнику, включила его. Ёнджун не ушёл, он остался стоять у холодильника, наблюдая за её движениями.

— Вика, — сказал он после паузы.

— М?

— Ты сегодня была в центре. Как он?

Она помолчала, помешивая заварку.

— Без изменений. Всё так же старается, всё так же нет результата. Но сегодня, когда мы выходили, он сказал врачу, что приедет завтра. Сам. Без напоминаний.

— Это уже что-то, — тихо сказал Ёнджун.

— Это много, — ответила Вика. — Для него.

Она налила чай в две кружки, протянула одну Ёнджуну.

— Пойдём. Нас там ждут.

Они вернулись в ребятам. Дохён сидел на диване, привалившись к Ынсо, который так и не поднялся с пола, но теперь его голова лежала на коленях Дохёна, и тот машинально перебирал его волосы. Джисон сидел на ковре рядом с Джунсо, что-то тихо рассказывая — Вика разобрала только обрывки про какую-то игру, в которую он хотел бы поиграть, если бы все собрались. Джунсо слушал, не перебивая, и в его лице не было той отрешённости, что бывает по вечерам. Он просто сидел в коляске, сжимая в руках подушку, и слушал.

Вика поставила кружки на стол, села в кресло. Ёнджун опустился на диван рядом с Дохёном, и тот, не открывая глаз, откинул голову ему на плечо.

— Ёнджун-а, — тихо сказал Дохён.

— М?

— Ты сегодня чуть не упал, когда я… когда я дёрнулся. Ты ударился о стол.

— Не заметил, — соврал Ёнджун.

— Врёшь, — сказал Дохён, и в голосе его проступила слабая тень обычной ворчливости. — Я увидел синяк.

— Это старый.

— Это сегодняшний.

Ёнджун не нашёлся, что ответить, и только вздохнул.

— Завтра ты сидишь и ничего не делаешь, — сказал Дохён, не открывая глаз. — Мы сами. Я обещаю, что со мной всё будет нормально.

— Никто не знает, будет ли нормально, — тихо сказал Ёнджун.

— А я знаю, — упрямо ответил Дохён. — Я сегодня снова напугалл вас.

Джисон, услышав это, поднял голову.

— А я?

— Ты принёс полотенце, — сказал Ёнджун. — Это спасло ковёр.

В комнате постепенно становилось тише. Дождь за окном усилился, и его шум наполнил гостиную, сглаживая острые углы прошедшего вечера. Вика сидела в кресле, наблюдая за ними — за Дохёном, который наконец расслабился и почти спал, за Ынсо, чьё дыхание стало ровным, за Джисоном, который переключился на телефон и теперь показывал что-то Джунсо, за Ёнджуном, который смотрел перед собой усталым, но чуть более спокойным взглядом.

Глава 14. Осколки на полу.

13 апреля, четверг.

Утро началось с того, что Вика, не заходя на кухню, тихо постучала в комнату, которую делили Ёнджун и Джунсо. Ёнджун открыл почти сразу — он уже не спал, сидел на краю кровати в наушниках, но, увидев её, снял их и вышел в коридор, притворив за собой дверь.

— Что-то случилось? — спросил он шёпотом, бросив взгляд на дверь, за которой ещё спал Джунсо.

— Ничего плохого, — ответила Вика. — Зайди ко мне, нужно поговорить.

В её комнате было чисто и тихо. Вика села на край кровати, жестом приглашая Ёнджуна сесть в кресло напротив. Он опустился, настороженно глядя на неё.

— Я взяла отпуск на работе, — сказала Вика без предисловий. — На две недели, потом посмотрим.

Ёнджун нахмурился.

— Ты не говорила.

— Я только вчера вечером решила, когда все легли спать. Подала заявку сегодня утром, пока вы спали.

— Вика, — он подался вперёд, — если это из-за того, что происходит…

— Именно из-за этого, — перебила она спокойно. — Я не могу быть одновременно на работе и здесь. А здесь сейчас нужнее. Джунсо каждое утро ездить в центр, Дохён… — она помолчала. — Вчера днём, когда ты был в магазине, у него снова была паническая атака. Ынсо справился, но я видела, как он потом трясся в ванной.

Ёнджун закрыл глаза.

— Я не знал.

— Я не сказала, потому что мы справились. Но это не может продолжаться так дальше. Мы не специалисты. Мы держимся, но…

— Но мы на пределе, — закончил он за неё.

Вика кивнула.

— Я думала всю ночь. Нам нужен план, не просто держаться каждый день, а что-то менять.

Ёнджун молчал, глядя на свои руки.

— Я знаю, что ты тоже на пределе, — сказала Вика мягче. — Ты не показываешь, но я вижу. Ты встаёшь раньше всех, ложишься позже всех, ты всё время начеку. Это не может продолжаться бесконечно.

— Я справлюсь, — начал он, но Вика покачала головой.

— Справляться — это не значит жить. Я хочу, чтобы мы все не просто справлялись, а чтобы у нас появилась хоть какая-то опора. Поэтому…

Она замолчала, собираясь с мыслями.

— Я нашла психолога. Несколько вариантов. Специализируются на подростках и молодых взрослых, есть опыт с паническими расстройствами, с травмой. Я хочу, чтобы Дохён, Ынсо и Джисон начали ходить на консультации.

Ёнджун поднял голову, внимательно глядя на неё.

— Ты уже всё решила?

— Я решила, что это нужно обсудить. С тобой сначала, потом с ними. Я не хочу заставлять их силой. Но я хочу, чтобы они поняли — это не потому, что с ними что-то не так. Это потому, что у каждого из нас бывает момент, когда нужен кто-то, кто знает, как помочь.

— А для нас с тобой? — тихо спросил Ёнджун. — Нам тоже нужен?

Вика посмотрела на него.

— Если понадобится — найдём и для нас. Но сейчас я хочу, чтобы они получили помощь раньше, чем дойдут до точки, из которой трудно возвращаться. Дохён уже там, просто не признаётся. Ынсо рядом. Джисо еще держится. Он не должен привыкать к тому, что панические атаки это норма.

Ёнджун долго молчал. Потом кивнул.

— Ты права. Я… я сам думал об этом, но не знал, как сказать. Боялся, что они воспримут это как… ну, как будто я от них отказываюсь.

— Поэтому скажем вместе, — сказала Вика. — Мы же семья.

Ёнджун посмотрел на неё с выражением, которое она не сразу распознала что-то тёплое, уязвимое, очень личное.

— Семья, — повторил он тихо, словно пробуя на вкус. — Да. Наверное.

— Не наверное, — сказала Вика. — Точно.

Он улыбнулся не привычной своей сдержанной полуулыбкой, а по-настоящему, открыто, и от этого Вике стало теплее.

— Тогда давай готовить «семейное собрание», — сказал он, вставая. — Чем скорее скажем, тем меньше времени у них будет накручивать себя до того, как мы объясним.

Собрались в гостиной ближе к вечеру. Вика специально выбрала время после ужина, когда все были сыты и чуть расслаблены. Джунсо сидел в коляске у дивана, Дохён с Ынсо заняли свои обычные места — Дохён на диване, Ынсо на полу у его ног. Джисон, как всегда, метался, но Вика поймала его за руку и усадила рядом с собой.

— У нас есть разговор, — начала Вика, когда все затихли.

— Мы что-то сделали не так? — тут же спросил Джисон, напрягаясь.

— Нет, — быстро сказал Ёнджун. — Никто ничего не сделал не так. Наоборот. Мы с Викой подумали, что вам… что нам всем нужна помощь. Не потому, что мы слабые, а потому, что происходящее слишком тяжелое, чтобы справляться самим.

Дохён, который до этого смотрел в телефон, поднял голову.

— О чём речь?

Вика глубоко вздохнула.

— Я нашла психолога. Несколько вариантов. Мы хотим, чтобы вы трое начали ходить на консультации. Индивидуально. Кто-то, с кем можно говорить о том, что происходит, без страха, что это кого-то напугает или расстроит.

— Психолога? — Дохён отложил телефон, и закрыл лицо руками. Вика видела, как он буквально за секунду выстроил стену. — Зачем?

— Дохён, — начал Ёнджун, но тот уже качал головой.

— Я не сумасшедший. У меня просто… Я справляюсь.

— Ты не справляешься, — тихо сказал Ынсо, и все повернулись к нему. Он сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел перед собой. — Ты каждую ночь просыпаешься. Ты днём замираешь посреди комнаты и не можешь дышать. Ты… — голос его дрогнул. — Я боюсь, что однажды ты не сможешь вернуться.

Дохён сжал челюсть.

— Я не пойду к психологу. Это для… для других.

— Для кого — для других? — спросила Вика спокойно. — Для тех, у кого проблемы? А у тебя разве нет?

— У меня всё нормально! — голос Дохёна сорвался на крик, и он тут же закусил губу, оглядываясь на Джунсо, который сидел тихо и наблюдал.

— Никто не говорит, что ты ненормальный, — Ёнджун говорил ровно, но твёрдо. — Психолог — это не для сумасшедших. Это для тех, кто устал, кто не знает, как справляться с тем, что внутри. Это как врач, только для головы. Ты же не стесняешься идти к терапевту, когда горло болит?

— Это другое, — упрямо сказал Дохён.

— Нет, не другое, — вдруг подал голос Джунсо. Все обернулись к нему. Он сидел, сцепив пальцы на коленях, и смотрел на Дохёна серьёзно.

В гостиной стало тихо.

— Я согласен, — сказал Джисон, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Если это поможет не бояться, что у Дохёна случится приступ, когда меня рядом нет… я пойду. Хоть завтра.

Дохён бросил на него взгляд, в котором смешались удивление и что-то ещё.

— Ынсо? — Вика посмотрела на него.

Ынсо молчал долго. Потом сказал:

— Мне это не поможет.

— Почему ты так думаешь? — спросила Вика.

— Потому что я не умею говорить о том, что чувствую. Я даже себе не могу объяснить, что со мной происходит. Какой-то чужой человек тем более не поймёт.

— А ты попробуй, — сказал Ёнджун. — Просто попробуй. Не надо сразу говорить о самом важном. Можно начать с того, что сегодня было на завтрак. Или что тебе снилось.

Ынсо поджал губы, сжался в комочек, но потом медленно кивнул.

— Ладно. Один раз.

— Один раз — это уже начало, — сказала Вика. — Спасибо.

— А я не пойду, — упрямо повторил Дохён, и в его голосе слышалось не только сопротивление, но и страх. — Я не хочу, чтобы какой-то психолог копался в моей голове. Я сам справлюсь.

— Дохён, — Ёнджун подался вперёд, — ты не справляешься. И это не стыдно. Стыдно было бы не попробовать, когда тебе предлагают помощь.

— А если я попробую, и мне станет хуже? — вырвалось у Дохёна, и в этом вопросе вдруг проступило всё, все его ночные кошмары, все панические атаки, весь страх, который он так тщательно прятал за упрямством. — Если я начну говорить об этом, а оно меня накроет с головой, и я уже не смогу…

— Мы будем рядом, — сказала Вика. — Каждый раз, если станет слишком тяжело. Ты не один.

— А если это не поможет?

— Тогда будем искать другого психолога, — ответил Ёнджун. — Или другой способ. Но ты хотя бы попробуешь. Не для нас — для себя.

Дохён молчал, вцепившись в подушку. Ынсо, сидящий у его ног, положил руку ему на колено.

— Я пойду с тобой, — тихо сказал Ынсо. — Если хочешь. В первый раз. Вместе.

Дохён посмотрел на него сверху вниз, и в его глазах что-то дрогнуло.

— Это не групповые занятия, — осторожно сказала Вика. — Но я уверена, что можно договориться о том, чтобы ваши визиты были в одно время. Вы сможете быть там вместе, даже если кабинет будет разный.

Дохён долго молчал. Потом медленно, словно выталкивая каждое слово, сказал:

— Один раз. Я попробую один раз.

— Этого достаточно, — сказал Ёнджун, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то похожее на облегчение.

— Отлично, — Вика встала, чтобы разрядить обстановку. — Завтра я позвоню, договорюсь о первом визите. А сейчас…

Она не успела закончить.

Сзади, из коляски, раздался резкий, короткий звук — что-то между вскриком и выдохом. Вика обернулась.

Джунсо сидел, неестественно выпрямившись, и смотрел на свою правую ногу. Лицо его было белым, глаза расширены, рот приоткрыт. Руки дрожали.

— Джунсо? — Ёнджун вскочил первым. — Что случилось?

— Я… — голос Джунсо сел, и он сглотнул. — Мне показалось… я не…

— Что? — Вика опустилась перед ним на корточки. — Что случилось?

Джунсо поднял на неё глаза огромные, влажные, и в них было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание.

— Я пошевелил пальцем, — выдохнул он. — На ноге. Я… я почувствовал, и я пошевелил. Я не знаю, показалось мне или…

— Покажи, — сказал Ёнджун, и голос его дрогнул.

Все замерли. Дохён подался вперёд, Ынсо привстал с пола, Джисон замер с открытым ртом.

Джунсо опустил взгляд на свои ноги. Плед, которым они были укрыты, сполз, и были видны носки. Он сжал кулаки, сосредоточился — так, что на лбу выступила испарина.

Прошло несколько секунд. Ничего не происходило.

— Я правда… — начал Джунсо, и голос его дрогнул от отчаяния. — Я не…

— Спокойно, — тихо сказала Вика. — Просто дыши. Не надо специально. Просто…

И вдруг это произошло.

Правый носок на ноге Джунсо дрогнул. Совсем чуть-чуть — едва заметное движение, которое можно было принять за сквозняк или за случайное сокращение мышцы. Но они все это видели.

— Ещё раз, — выдохнул Ёнджун.

Джунсо зажмурился, и его лицо исказилось от усилия. Носок снова дрогнул — сильнее, явственнее.

— Это большой палец, — сказал Джунсо, не открывая глаз. — Я чувствую его. Я чувствую, как он двигается. Я не знаю, как это объяснить, но я… я чувствую.

— Опусти плед, — сказала Вика быстро. — Ёнджун, помоги.

Ёнджун опустился на колени и осторожно снял носок с правой ноги Джунсо. Все смотрели, затаив дыхание.

Босые пальцы Джунсо были бледными, тонкими, почти прозрачными от долгого бездействия. Несколько секунд ничего не происходило.

— Давай, — прошептал Джисон. — Пожалуйста.

Джунсо сжал подлокотники коляски так, что побелели костяшки. Вены на его шее вздулись от напряжения. И потом — большой палец медленно, неестественно, словно ему приходилось преодолевать невидимое сопротивление, согнулся. Совсем чуть-чуть. Но согнулся.

— О боже, — выдохнул Ынсо.

— Ещё, — сказал Дохён, и в его голосе не было прежнего упрямства, только изумление.

Палец разогнулся обратно. Потом снова согнулся. Медленно, неуклюже, как у новорождённого, но это было движение. Настоящее, осознанное движение.

Джунсо открыл глаза. По его щекам текли слёзы, но он, кажется, не замечал их.

— Я сделал это, — сказал он, и голос его сорвался на шёпот. — Я правда сделал это. Я не… я не сумасшедший, я правда пошевелил.

— Ты пошевелил, — сказала Вика, и её голос был ровным, но руки дрожали. — Я видела.

— Я тоже, — выдохнул Джисон. — Я видел! Он шевелился!

— Покажи ещё, — попросил Ынсо, и в его глазах горело что-то, чего Вика никогда там не видела, живой, яркий свет.

Джунсо снова сосредоточился. На этот раз движение вышло быстрее, палец согнулся и разогнулся почти без задержки.

— И другие могут? — спросил Ёнджун, и в его голосе прорезалась хрипотца.

Джунсо попробовал пошевелить вторым пальцем. Тот дрогнул, но не согнулся. Мизинец остался неподвижен.

— Пока только этот, — сказал Джунсо, и в его голосе проступило разочарование, которое тут же заглушила волна радости, захлестнувшая всех остальных.

— Ты слышишь? — Дохён сполз с дивана и сел на пол, глядя на Джунсо во все глаза. — Ты пошевелил пальцем. Это… это…

— Это начало, — сказала Вика, и её голос наконец дрогнул. — Это самое главное. Ты сделал это, Джунсо.

Джунсо смотрел на свой палец, который всё ещё был перед ним, бледный, тонкий, но живой. Он поднял руку, вытер лицо, и на губах его появилась улыбка — не та вежливая, которой он прикрывался последние недели, а настоящая, дрожащая, полная слёз.

— Я думал, что схожу с ума, — сказал он тихо. — Что мне показалось. Я так боялся сказать, а вдруг нет, а вдруг я просто…

— Ты не сошёл с ума, — сказал Ёнджун, и его голос вдруг сорвался, чего с ним никогда не бывало. Он отвернулся на секунду, провёл рукой по лицу, и когда повернулся обратно, глаза его были красными. — Ты сделал это.

— Ёнджун-а, — тихо сказал Джунсо, глядя на него. — Ты плачешь?

— Нет, — солгал Ёнджун, и все рассмеялись, сквозь слёзы, сквозь напряжение, сквозь все эти тяжёлые дни, которые наконец-то получили маленькую, крошечную надежду.

Джисон не выдержал — он подбежал к Джунсо и, не удержавшись, обхватил его за плечи, прижался, и Джунсо, после секундного замешательства, обнял его в ответ одной рукой, продолжая смотреть на свою ногу.

— Это только начало, — сказала Вика, глядя на них. — Сегодня один палец. Завтра будет другой. И через месяц, может быть, ты уже сможешь…

— Не надо загадывать, — тихо сказал Джунсо, но в его голосе не было страха. Только осторожность, которую Вика понимала лучше всех. — Сегодня — это уже много. Пусть сегодня будет просто сегодня.

Она кивнула, чувствуя, как горло сжимается от слёз, которые она не позволяла себе плакать уже очень давно.

— Тогда давайте праздновать сегодня, — сказал Ёнджун, поднимаясь с колен и вытирая лицо — на этот раз уже не скрываясь. — У нас есть повод.

— У нас есть торт? — тут же спросил Джисон, выныривая из объятий Джунсо.

— Торта нет, — усмехнулся Ёнджун.

— А что есть?

— Мороженое в морозилке, — сказала Вика, вспомнив, что купила его ещё три дня назад и все забыли.

— Мороженое! — Джисон рванул на кухню, но на полпути остановился, обернулся. — А Джунсо можно?

— Джунсо можно всё, — сказал Ёнджун, и в его голосе прозвучала такая твёрдость, будто он только что подписал указ.

— Я сам, — сказал Джунсо, когда Ёнджун сделал движение помочь ему с коляской. — Я сам доеду.

— Я за мороженым, — сказала Вика, вставая, и поймала взгляд Ёнджуна усталый, красный от непролитых слёз, но живой.

— Я с тобой, — сказал он и пошёл за ней на кухню, где Джунсо уже подъехал к столу, а Джисон открывал морозилку с видом археолога, нашедшего сокровище.

Дохён и Ынсо остались в гостиной. Дохён всё ещё сидел на полу, глядя на пустое место, где только что стояла коляска.

— Он пошевелил пальцем, — сказал Дохён, и в его голосе было что-то новое, чему Ынсо не сразу нашёл название.

— Да, — ответил Ынсо, всё ещё стоя на коленях.

— Он не верил, что это возможно, но пошевелил.

Ынсо посмотрел на него.

— Ты о чём?

Дохён поднял голову, и в его глазах блестели слёзы, которых он не вытирал.

— Если он смог, может, и я смогу. Справиться. С этим всем.

Ынсо не нашёлся, что ответить. Он просто подвинулся ближе и положил голову ему на плечо, как делал всегда, когда не было слов.

— Сможешь, — сказал он наконец. — Мы все сможем.

На кухне было шумно. Джисон уже раскладывал мороженое по тарелкам, Вика искала ложки, а Ёнджун стоял рядом с Джунсо и смотрел, как тот снова — уже в который раз — сгибает и разгибает большой палец правой ноги. Медленно. Сосредоточенно. Как заклинание.

— Не переусердствуй, — сказал Ёнджун, но в голосе его не было обычной сдержанности.

— Я не могу остановиться, — ответил Джунсо, и в его голосе смеялось что-то давно забытое, детское, чистое. — Я боюсь, что если перестану, он снова перестанет слушаться.

— Не перестанет, — сказал Ёнджун. — Он твой. Он всегда был твой. Просто ему нужно было время.

Джунсо поднял на него взгляд, и на секунду они замерли — два человека, которые за последние недели прошли через столько, что слова казались лишними.

— Спасибо, — тихо сказал Джунсо.

— За что?

— За то, что не дали мне сдаться, когда я хотел, и когда думал, что всё зря. Вы не дали.

Ёнджун отвернулся, делая вид, что помогает Вике с ложками, но Джунсо видел, как дрогнули его плечи.

— Это ты не сдался, — сказал Ёнджун, не оборачиваясь. — Это ты каждый день вставал и ехал туда. Это ты плакал по ночам, а утром снова надевал маску и шёл.

Джунсо молчал, глядя на него.

— Но вы были рядом, — сказал он наконец. — Это тоже важно.

Вика поставила тарелку с мороженым перед ним, и в её глазах блестело что-то, что она не пыталась скрыть.

— Ешь, — сказала она просто. — Завтра будет новый день.

Они ели мороженое на кухне, все шестеро, сдвинув тарелки, чтобы поместиться за маленьким столом. Джисон успел съесть свою порцию и половину порции Дохёна, пока тот отвлёкся на телефон, он писал кому-то, и на его лице впервые за долгое время не было напряжённой маски.

Ынсо сидел, прижавшись к Дохёну плечом, и смотрел на Джунсо, который всё ещё время от времени поглядывал на свою ногу, будто проверяя, не исчезло ли волшебство.

Ёнджун пил кофе, хотя уже был поздний вечер, и Вика не стала ему мешать.

— Ёнджун-а, — позвал Джунсо, когда все уже почти доели.

— М?

— Ты завтра поедешь со мной в центр?

Ёнджун поднял глаза.

— А Вика?

— Вика сказала, что берёт отпуск, — Джунсо чуть улыбнулся. — Но я хочу, чтобы ты тоже был. Когда я им покажу.

В комнате стало тихо.

— Покажешь, — сказал Ёнджун, и голос его был ровным, только ложка в руке чуть дрогнула. — Конечно, покажешь.

Вика смотрела на них — на Джунсо, который улыбался, держа ложку в руке и поглядывая на свою ногу, на Дохёна, который впервые за долгое время не выглядел так, будто вот-вот сломается, на Ынсо, который тихо смеялся, прижавшись к его плечу, на Джисона, который уже успел испачкаться мороженым и теперь вытирал лицо рукавом, на Ёнджуна, который сидел с чашкой кофе и смотрел на всех них с выражением, которое она не могла описать иначе, чем «дом».

Она подумала о том, что утро началось с плана и тяжёлого разговора, а закончилось мороженым на кухне и маленьким движением пальца, который изменил всё.

— Завтра, — сказала она, когда все затихли, — мы начинаем новую жизнь. С психологом для троих, с новыми возможностями для Джунсо, и с надеждой для всех. Согласны?

— Согласны, — сказал Ёнджун первым.

— Согласны, — подхватил Джисон.

— Да, — кивнул Ынсо.

— Попробуем, — сказал Дохён, и это было больше, чем просто слово.

Джунсо не сказал ничего. Он просто снова посмотрел на свою ногу и пошевелил пальцем — медленно, уверенно, в который раз убеждаясь, что это правда, что это случилось, что чудо возможно.

— Завтра, — повторил он, как обещание. — Я готов.

14 апреля, пятница.

Утро началось раньше обычного. Вика проснулась от того, что в коридоре кто-то ходил осторожно, стараясь не шуметь, но пол всё равно предательски скрипел. Она приоткрыла дверь и увидела Ёнджуна, который стоял у окна в гостинной, глядя на улицу.

— Ты чего не спишь? — спросила она шёпотом.

— Не спится, — ответил он, не оборачиваясь. — Думал.

— О чём? — спросила Вика, зайдя в комнату.

Ёнджун помолчал.

— О том, что сегодня он покажет врачам свой палец. И они скажут, что это значит. Может быть, ничего. А может быть…

— Не забегай вперёд, — мягко сказала Вика. — Сегодня просто день, ьакой же как и вчера. Просто вчера у нас был повод для мороженого.

Ёнджун усмехнулся краем губ.

— Ты права. Просто… я так давно не видел его таким. Он сегодня ночью раза три просыпался и проверял, двигается ли палец. Я слышал, как он шептал: «Давай, ещё раз». И смеялся. Тихо, в подушку.

Вика почувствовала, как у неё защипало в носу.

— Он справится. Что бы ни сказали врачи.

— Я знаю, — Ёнджун наконец повернулся к ней, и в его глазах, несмотря на усталость, горело что-то тёплое. — Я в него верю.

Они позавтракали вшестером — впервые за долгое время все вместе, без спешки. Дохён вышел из комнаты раньше обычного, Ынсо — за ним, и оба выглядели почти выспавшимися. Джисон, который обычно вставал последним, сегодня появился на кухне третьим, взъерошенный, но с горящими глазами.

— Вы когда едете? — спросил он, намазывая тост джемом.

— Через час, — ответила Вика. — Врач сказал приехать к десяти.

— Я с вами! — тут же заявил Джисон.

— Джисон, — начал Ёнджун, но тот уже замахал руками.

— Я тихо! Я просто посижу в коридоре. Я хочу увидеть их лица, когда они увидят!

— Он прав, — вдруг сказал Дохён, откладывая телефон. — Мы все хотим увидеть.

Вика переглянулась с Ёнджуном.

— В центре не очень большая зона ожидания, — осторожно сказала она. — И мы не знаем, как долго продлится приём.

— Мы подождём, — сказал Ынсо, и в его голосе была такая спокойная уверенность, что спорить не хотелось.

Джунсо, который всё это время молча ел свой рис, поднял голову.

— Вы правда все поедете?

— А ты сомневался? — усмехнулся Дохён.

Джунсо посмотрел на них — на Дохёна, который ещё вчера с трудом выходил из своей комнаты, на Ынсо, который обычно избегал лишних выходов, на Джисона, который уже надевал куртку, хотя до выхода оставался час, на Ёнджуна, который стоял у окна с чашкой кофе и делал вид, что не смотрит на него.

— Ладно, — сказал он, и в голосе его проскользнуло что-то, очень похожее на смущение. — Но если вас выгонят — я не виноват.

— Нас не выгонят, — авторитетно заявил Джисон. — Мы будем паиньками.

— Это вряд ли, — пробормотал Ёнджун, но беззлобно.

В центр они ввалились всей толпой ровно в десять. Администратор, женщина лет тридцати с аккуратным пучком на затылке, подняла глаза от монитора и на мгновение замерла, увидев процессию: Вика толкала коляску с Джунсо, за ними шёл Ёнджун с непроницаемым лицом, следом Дохён, закутанный в толстовку, Ынсо, который держался чуть позади, и Джисон, который крутил головой по сторонам, разглядывая всё с таким видом, будто попал в музей.

— Доброе утро, — сказала Вика, стараясь не улыбнуться слишком заметно. — У нас запись к Марии Викторовне.

— Да, я вижу, — администратор перевела взгляд на группу поддержки. — А это…

— Это моральная поддержка, — серьёзно сказал Ёнджун.

Администратор моргнула, потом, видимо, решила, что спрашивать о чём-то ещё не стоит.

— Мария Викторовна выйдет через несколько минут. Вы можете подождать в зоне ожидания.

Зона ожидания оказалась небольшим закутком с тремя стульями и пластиковым фикусом в углу. Для шести человек места было явно недостаточно, но никто не жаловался. Ёнджун прислонился к стене, Дохён и Ынсо сели на стулья, Джисон устроился на подоконнике, а Вика осталась стоять рядом с коляской.

— Всё нормально? — спросила она тихо у Джунсо.

Он кивнул, но она видела, как он сжимает и разжимает пальцы рук.

— Я волнуюсь, — признался он, помолчав. — А вдруг они скажут, что это ничего не значит? Что это просто спазм, случайность, и что дальше ничего не будет?

— Не скажут, — твёрдо сказала Вика. — Потому что это не случайность. Ты это сделал сам. Ты контролировал это движение.

— А если они скажут, что это не имеет значения для восстановления?

— Джунсо, — Вика опустилась перед ним на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Вчера ты смог пошевелить одним пальцем. Даже если врачи скажут, что это ничего не гарантирует — это уже имеет значение для тебя, для нас и для них, кстати, тоже. Потому что это значит, что в твоём теле происходят изменения.

Джунсо посмотрел на неё долгим взглядом, и напряжение в его плечах немного спало.

— Ты права, — сказал он. — Просто… я так боюсь, что это окажется единственным движением. Что больше ничего не будет.

— Даже если так, — Вика взяла его за руку, — это уже победа. Но я не верю, что это единственное. Ты слишком упрямый, чтобы остановиться на одном пальце.

Он слабо улыбнулся.

— Откуда вы знаете, какой я?

— Я видела, как ты каждый день ездил сюда, даже когда не верил, что получится. Упрямый — это мягко сказано.

Из коридора послышались шаги. Вика поднялась и отошла на шаг назад.

Мария Викторовна вышла в зону ожидания, и её лицо было спокойным, как всегда, но, увидев компанию, она на секунду замерла.

— Доброе утро, — сказала она, переводя взгляд с Вики на Ёнджуна, потом на остальных. — Сегодня у нас…

— Доброе утро, — перебил её Джисон, спрыгивая с подоконника. — Мы с ним, мы просто подождём, мы тихо, обещаем!

Мария Викторовнапосмотрела на Джисона, потом на Джунсо, и в её глазах мелькнуло что-то вроде понимания.

— Хорошо, — сказала она. — Джунсо, вы готовы?

Джунсо глубоко вздохнул.

— Да.

Он сам покатил коляску вперёд, и Вика шагнула было за ним, но он остановился.

— Я один, — сказал он, не оборачиваясь. — Если можно.

Вика замерла. Ёнджун сделал движение вперёд, но тоже остановился.

— Ты уверен? — спросила Вика.

Джунсо обернулся. Его лицо было бледным, но глаза горели тем самым упрямством, о котором она только что говорила.

— Уверен.

Мария Викторовна молча ждала, не вмешиваясь. Вика посмотрела на Джунсо, потом на Ёнджуна, который едва заметно кивнул.

— Хорошо, — сказала Вика. — Мы будем здесь.

Джунсо кивнул и покатил за врачом по коридору.

Дверь за ними закрылась, и в зоне ожидания повисла тишина.

— Он справится, — сказал Ёнджун, и в его голосе была уверенность, которую он, кажется, сам только что нашёл.

— Конечно, справится, — отозвался Дохён, но сел на стул так, чтобы видеть коридор.

Джисон замер на подоконнике, перестав вертеться. Ынсо обхватил колени руками и смотрел в одну точку.

Вика села на свободный стул, чувствуя, как колотится сердце.

Время тянулось медленно. Через пятнадцать минут из-за двери послышались голоса — сначала Мария Викторовна, что-то объясняющая, потом Джунсо, тихий, но твёрдый. Потом наступила тишина.

— Чего они молчат? — прошептал Джисон.

— Тише, — сказал Ёнджун.

Прошло ещё пять минут. Дверь открылась.

В проёме стоял Джунсо. Его лицо было красным, волосы взмокли, как всегда после занятий, но в глазах было что-то, чего Вика не видела с тех пор, как они встретились. Что-то светлое, дрожащее, едва сдерживаемое.

За его спиной стояла врач. И она улыбалась.

— Он показал, — сказала она просто. — Два пальца. Большой и указательный. Осознанное движение, контролируемое, повторяемое. Это первый зафиксированный двигательный ответ за всё время наблюдения.

— Два? — выдохнул Дохён. — Вчера был один!

— Сегодня два, — подтвердила Мария Викторовна. — Мы провели тестирование. Реакция появилась только на правой ноге. На левой пока нет, но… это значительный прогресс. Мы скорректируем программу.

Джунсо выехал в зону ожидания, и Джисон, не удержавшись, бросился к нему, но на полпути затормозил, вспомнив, что нужно быть осторожным.

— Два! — сказал он, и голос его сорвался на радостный писк. — Два пальца!

— Два, — повторил Джунсо, и его голос дрогнул. — Я сегодня с утра проснулся и попробовал — указательный тоже двигался. Я думал, мне показалось.

— А мы верили, — сказал Ёнджун, подходя ближе. — Мы всегда верили.

Вика смотрела на Джунсо, на его руки, которые лежали на коленях, на лицо, мокрое от пота и слёз, которые он не пытался скрыть, и чувствовала, как огромный камень, который она носила в груди все эти недели, наконец сдвинулся с места.

— Мария Викторовна, — сказала она, поворачиваясь к врачу, — что это значит? Для дальнейшего прогноза?

Мария Викторовна помолчала, подбирая слова.

— Это значит, что нейронные связи в нижних отделах спинного мозга начинают восстанавливаться. Это не гарантирует полного восстановления, но это даёт нам основание говорить, что процесс идёт. Мы не можем предсказать скорость и масштаб, но сам факт двигательной активности после… — она посмотрела на Джунсо с теплотой, которую обычно не показывала. — Это редкий случай и очень обнадёживающий.

— Я буду ходить? — спросил Джунсо, и в его голосе не было нетерпения, только осторожный, робкий вопросэ

Врач посмотрела на него внимательно.

— Я не могу вам этого обещать. Но теперь у нас есть причина надеяться. И мы будем работать. Вы готовы?

Джунсо выдохнул — долго, шумно, как будто выпускал из себя что-то, что держал внутри много лет.

— Готов, — сказал он. — Я готов.

Ёнджун подошёл к нему, положил руку на плечо — легонько, почти невесомо, но Джунсо почувствовал, и поднял голову.

— Я же говорил, — сказал Ёнджун, и в его голосе звучала хрипотца, которую он пытался скрыть. — Ты сможешь.

— Ты говорил, — согласился Джунсо. — Я просто не верил.

— Теперь веришь?

Джунсо посмотрел на свою правую ногу, обутую в кроссовок, и улыбнулся — той самой улыбкой, которую Вика видела вчера на кухне.

— Теперь верю.

Джисон больше не мог стоять на месте. Он подбежал к Джунсо и, не удержавшись, обнял его крепко, по-детски, уткнувшись лицом в плечо.

— Я знал! Я всегда знал! — выкрикнул он, и голос его звенел.

— Ты вчера сказал, что боялся, что он больше никогда не пошевелит пальцем, — заметил Дохён, но в его голосе не было язвительности.

— Я боялся! Но я знал! Это одновременно!

Дохён усмехнулся и, подойдя, положил руку на плечо Джунсо — с другой стороны, где не было места для Ёнджуна, но он всё равно нашёл.

— Молодец, — сказал он просто.

Ынсо подошёл последним. Он не обнимал, не говорил громких слов. Он просто встал рядом, посмотрел на Джунсо и сказал:

— Я рад.

И этого было достаточно.

Врач, наблюдая за ними, улыбнулась и тихо сказала Вике:

— У него хорошая поддержка. Это много значит.

— Я знаю, — ответила Вика. — Они у него такие.

— Не только у него, — заметила Мария Викторовна, взглянув на Вику. — Вы сегодня выглядите иначе. Легче.

Вика провела рукой по лицу.

— Наверное, потому что я впервые за долгое время сплю спокойно.

Они вернулись домой только к обеду. Джунсо устал после занятия, дополнительного, которое Мария Викторовна провела прямо после тестирования, пока была возможность закрепить успех. Он сидел в коляске, откинувшись на спинку, и закрывал глаза на светофорах.

— Ты как? — спросила Вика, сидящая рядом.

— Устал, — честно ответил он. — Но хорошо устал. По-другому.

— Это приятная усталость?

— Да. Такая, когда знаешь, что не зря.

— Я есть хочу, — объявил Джисон, садясь за стол.

— Вымой руки, — автоматически сказала Вика, и все послушно потянулись в ванную — даже Ёнджун, который обычно делал это позже всех.

За обедом было шумно. Джисон рассказывал, как они ждали в коридоре, как он слышал какие-то звуки из кабинета и как ему казалось, что прошло три часа, а не двадцать минут. Дохён подкалывал его, Ынсо иногда вставлял свои замечания, и все они говорили одновременно, перебивая друг друга, и это было так нормально, так по-домашнему, что Вика поймала себя на мысли, что давно не слышала этого шума.

После обеда Джунсо попросил разрешения не ложиться спать, а посидеть в гостиной. Он перебрался в кресло, Вика и Ёнджун помогли ему, хотя он пытался делать всё сам, и устроился с пледом на коленях.

— Покажешь? — попросил Ынсо, подходя ближе.

Джунсо помедлил, потом откинул плед и снял носок. Все затихли.

Он сосредоточился, и большой палец на правой ноге медленно, но уверенно согнулся. Потом разогнулся. За ним — указательный. Медленнее, с видимым усилием, но тоже.

— Они слушаются, — тихо сказал Джунсо, и в его голосе было столько изумления, будто он до сих пор не мог в это поверить.

— Конечно, слушаются, — сказал Ёнджун, стоящий рядом. — Они твои.

— А левая? — спросил Джисон, заглядывая через плечо.

Джунсо попробовал пошевелить пальцами на левой ноге. Ничего не произошло.

— Пока нет, — сказал он, и в голосе проскользнула тень разочарования, которую он тут же подавил. — Но Мария Викторовна сказала, что это нормально. Что нервы восстанавливаются медленно и не всегда симметрично.

— Если правая смогла, и левая сможет. — уверенно сказал Дохён.

— Откуда ты знаешь? — спросил Джунсо.

— Потому что ты упрямый, — усмехнулся Дохён. — Вика сказала.

Джунсо посмотрел на Вику, и она пожала плечами с невинным видом.

— Я только сказала правду.

— Вы все сговорились, — пробормотал Джунсо, но улыбнулся.

Вечером, когда все разошлись по комнатам, Вика задержалась в гостиной. Она сидела в кресле, пила чай и смотрела на пустой диван, где ещё час назад толпились все вместе, спорили, смеялись, показывали друг другу видео на телефонах.

Вошёл Ёнджун.

— Не спится?

— Думаю, — ответила Вика. — О том, как всё изменилось за один день.

Ёнджун сел на диван, взял вторую кружку, её Вика поставила для него, не глядя.

— Не за один, — сказал он. — За все эти дни. Просто сегодня мы это заметили.

— Ты прав, — она помолчала. — Ёнджун, как думаешь, Дохён завтра пойдёт к психологу?

Ёнджун отхлебнул чай.

— Сказал же, что попробует один раз. Думаю, пойдёт. Ради Ынсо хотя бы.

— А Ынсо?

— Ынсо пойдёт за ним. Они друг за другом ходят, как привязанные. Это и плохо, и хорошо.

— Хорошо, что они есть друг у друга, — сказала Вика. — Плохо, что если один упадёт, второй упадёт следом.

— Поэтому психолог это хорошая идея, — Ёнджун поставил кружку. — Им нужно научиться стоять по отдельности, чтобы вместе было легче.

Вика посмотрела на него.

— Ты говоришь как специалист.

— Я говорю как человек, который за последние недели насмотрелся на всё это со стороны. И понял, что держать всех это не значит нести их на себе. Иногда нужно просто быть рядом.

— Джунсо сегодня заснул сразу, — сказал Ёнджун. — Я заходил проверить, он лежит, улыбается во сне. Как ребёнок.

— Он и есть ребёнок, — тихо сказала Вика. — Ему двадцать пять.

— Мы ему поможем, — Ёнджун сказал это так, будто не было вариантов.

— Поможем, — согласилась Вика.

Она допила чай, поставила кружку.

— Завтра позвоню психологу. Договорюсь на ближайшие дни.

— Хорошо.

— И позвоню в агентство, скажу, что отпуск утвердили.

— Хорошо, — повторил Ёнджун.

— И куплю мороженого, — добавила Вика. — У нас сегодня был повод, а мы всё съели.

Ёнджун усмехнулся.

— Джисон съел.

— Джисон тоже повод, — Вика встала. — Ладно, иди спать. Завтра будет новый день.

Она выключила свет в гостиной, и они разошлись по своим комнатам. В квартире было тихо, только где-то за стеной мерно тикали часы, и из комнаты Дохёна и Ынсо доносилось тихое, ровное дыхание двоих, которые сегодня спали спокойнее, чем вчера.

А в комнате Ёнджуна и Джунсо было совсем тихо. Джунсо лежал на боку, подложив руку под щёку, и улыбался во сне. Плед сполз, открыв ноги, и Ёнджун осторожно поправил его, укрывая до самых пальцев.

— Спи, — прошептал Ёнджун, хотя Джунсо не мог его слышать.

19 апреля, среда.

Вика осталась дома с Джунсо, который после утреннего занятия выглядел уставшим, но довольным, и теперь сидел в гостиной с блокнотом, делая какие-то пометки. Перед уходом Ёнджун заглянул в гостиную, посмотрел на них, на мгновение задержавшись взглядом на Джунсо, и вышел, коротко кивнув Вике.

— Я быстро, — сказал он, хотя никто не просил его торопиться.

В прихожей его уже ждали трое. Дохён стоял, прислонившись к стене, с каменным лицом, но руки его были глубоко в карманах толстовки, и Ёнджун видел, как он сжимает кулаки. Ынсо — рядом, как всегда, тихий и незаметный, только плечи чуть напряжены, а взгляд прикован к полу. Джисон, напротив, был в движении: он уже успел трижды завязать и развязать шнурки, проверить, взял ли телефон, и спросить, можно ли взять с собой перекус.

— Перекус не нужен, — сказал Ёнджун, открывая дверь.

— А вдруг я проголодаюсь? — Джисон надул губы.

— Тогда потерпишь час.

— Час? — голос Дохёна дрогнул, и он тут же взял себя в руки. — То есть мы там будем час?

— Примерно, — Ёнджун надел куртку и жестом показал, чтобы выходили. — Зависит от того, как пойдёт разговор.

— А если я не захочу говорить? — спросил Дохён, когда они спускались в лифте.

— Не будешь, — спокойно ответил Ёнджун. — Никто тебя не заставляет.

— Тогда зачем мы вообще идём?

Ёнджун посмотрел на него в зеркало лифта. Дохён стоял позади всех, нахохлившись, и выглядел так, будто собрался на казнь.

— Чтобы попробовать, — сказал Ёнджун. — Если не понравится больше не пойдём.

Дохён промолчал, но Ынсо, стоявший рядом с ним, тихо сказал:

— Мы попробуем.

Психологический центр находился в двадцати минутах ходьбы от их дома, небольшое здание в тихом переулке, с зелёной дверью и горшками с цветами на крыльце. Ёнджун нажал кнопку звонка, и дверь открыла невысокая женщина в очках и мягком свитере на вид лет сорока, с добрым, внимательным лицом и спокойными движениями.

— Ксения Сергеевна, — представилась она, переводя взгляд с Ёнджуна на трёх парней, которые стояли за ним неровной шеренгой. — Вы, наверное, Ёнджун? Вика мне рассказывала.

— Да, — Ёнджун слегка поклонился. — Это Дохён, Ынсо и Джисон.

— Здравствуйте, — Ксения Сергеевна улыбнулась, ни на ком не задерживая взгляд слишком долго, но успевая отметить каждого. — Проходите, устраивайтесь.

Кабинет оказался не похож на то, что, возможно, ожидали увидеть парни. Никакой кушетки, никаких строгих медицинских плакатов. Обычная комната с большим окном, выходящим во двор, мягкий диван, пара кресел, несколько подушек на полу, стеллаж с книгами и светильник, который давал тёплый, ненавязчивый свет. На стене висела картина абстрактная, в зелёных и синих тонах, успокаивающая.

Джисон, который всю дорогу вертелся и задавал вопросы, вдруг затих. Он огляделся, заметил корзину с мягкими игрушками в углу и, не удержавшись, спросил:

— А это для кого?

— Для всех, — ответила психолог, садясь в кресло напротив дивана. — Иногда бывает легче говорить, если держать что-то в руках. Или просто хочется обнять что-то мягкое.

Джисон покосился на Дохёна, потом на Ынсо, потом решительно двинулся к корзине и вытащил оттуда небольшого серого зайца с длинными ушами. Зайца он устроил у себя на коленях и с тех пор, казалось, чувствовал себя увереннее.

Дохён сел на диван, выбрав самый дальний угол, откуда был виден выход. Ынсо, помедлив, сел рядом, оставив между ними расстояние, но достаточно близко, чтобы касаться плечом, если бы понадобилось. Ёнджун занял кресло у окна — так, чтобы видеть всех троих, но не мешать.

— Вы все впервые на консультации? — спросила Ксения Сергеевна, когда они расселись.

— Я — да, — сказал Джисон, поглаживая зайца. — В первый раз. А можно я буду его держать?

— Конечно. Как его зовут?

Джисон задумался.

— Пока не придумал. Может, вы придумаете?

Чживон улыбнулась.

— Может быть, к концу встречи придумаем вместе.

Дохён молчал, глядя в окно. Ынсо тоже молчал, но его молчание было другим — не вызывающим, а скорее выжидательным, как у человека, который привык наблюдать, прежде чем сделать шаг.

— Мы можем начать с того, что каждый расскажет, почему пришёл сюда, — предложила Ксения Сергеевна. — Или не расскажет. Как вам удобнее.

— Меня привели, — сказал Дохён, и в его голосе прозвучал вызов.

— Понятно. И как ты к этому относишься?

— Никак.

— Дохён, — тихо сказал Ынсо, и в этом одном слове было столько, что Дохён на секунду замер.

— Ладно, — Дохён провёл рукой по лицу. — Не «никак». Я не хотел идти. Думаю, что это бесполезно. Но Вика сказала, что мы попробуем один раз. И я согласился.

— Спасибо за честность, — Ксения Сергеевна кивнула. — Это хорошее начало. Ты не обязан верить в успех, чтобы просто попробовать.

Дохён посмотрел на неё с некоторым удивлением — он, видимо, ожидал, что его будут убеждать или уговаривать.

— А ты? — Чживон перевела взгляд на Ынсо.

Ынсо помолчал.

— Я не умею говорить о том, что чувствую, — сказал он наконец. — Я думаю, что это не поможет. Но… Дохён попробует, и я попробую.

— Ты хочешь его поддержать?

Ынсо кивнул.

— Это много значит, — сказала психолог. — Быть рядом с кем-то, кто проходит через трудности, это не меньший вызов, чем справляться со своими.

Ынсо опустил глаза, но кивнул снова.

— А я? — Джисон поднял руку, как на уроке. — Я скажу! Я согласился сразу, потому что я боюсь. Когда у Дохёна случаются эти… приступы… я не знаю, что делать. Я стою и ничего не делаю, и это самое страшное. Я хочу научиться помогать. И ещё я боюсь, что у меня самого такое начнётся, потому что когда он кричит, у меня сердце так стучит, что я думаю — оно выпрыгнет. И я не хочу, чтобы он видел, что я боюсь, потому что ему и так плохо.

Он выпалил это всё на одном дыхании, сжимая зайца так, что тот начал терять форму. Ксения Сергеевна слушала внимательно, не перебивая.

— Это очень много страхов для одного человека, — сказала она мягко, когда Джисон замолчал. — Спасибо, что рассказал.

Джисон выдохнул и немного ослабил хватку.

— А вы мне скажете, что делать? — спросил он.

— Я помогу тебе разобраться, — ответила Ксения Сергеевна. — Это не значит, что я дам тебе инструкцию. Каждый человек уникален, и то, что помогает одному, может не подойти другому. Но мы можем вместе искать способы, которые сработают для вас.

Она посмотрела на Дохёна, который всё ещё сидел с каменным лицом, но теперь хотя бы смотрел не в окно, а на свои руки.

— Дохён, — сказала она, — можно я спрошу тебя кое о чём?

— Спрашивайте, — он пожал плечами.

— Что ты чувствуешь прямо сейчас, в эту минуту?

Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность.

— Не знаю. Странно.

— Странно — это как?

— Ну… — он поморщился, подбирая слова. — Я сижу в незнакомом месте, рядом со мной мои… друзья, — он запнулся на слове, но продолжил, — и какой-то взрослый задаёт мне вопросы, на которые я не знаю ответов. Я чувствую себя глупо.

— Глупость тоже чувство, — заметила Ксения Сергеевна. — И его можно исследовать. Откуда оно берётся?

— Я не знаю.

— А если подумать?

Дохён замолчал, и Ёнджун, сидящий в кресле, увидел, как напряглись его плечи. Он знал это состояние, когда Дохён сражался сам с собой, пытаясь прорваться сквозь стену, которую сам же и построил.

— Потому что я должен справляться сам, — сказал Дохён наконец, и голос его был глухим. — Я всегда справлялся сам. А теперь я здесь, и это значит, что я не справился. И все это видят.

— Кто все? — спросила Чживон.

— Вы. Ёнджун. Вика. Джунсо. Ынсо. — Дохён перевёл взгляд на Ынсо, который сидел рядом, не двигаясь. — Он видел каждую мою паническую атаку. Каждую. Он не спал ночами, потому что я просыпался с криком. Он сидел со мной, когда я не мог дышать. И я не мог ничего с этим сделать. Я просто лежал и смотрел, как он боится.

Голос его дрогнул, и он замолчал, сжав челюсть.

— Дохён, — тихо сказал Ынсо, и в его голосе было что-то, чего Ёнджун раньше не слышал, нежность, смешанная с болью. — Ты не виноват.

— Я знаю, что не виноват! — вырвалось у Дохёна. — Но я должен был быть сильнее! Я должен был…

— Кто сказал, что ты должен? — спросила психолог.

Дохён замолчал.

— Никто, — сказал он после долгой паузы. — Я сам.

— И как ты думаешь, это справедливое требование к себе?

— Я не знаю, — Дохён опустил голову, и Ёнджун увидел, как дрогнули его плечи. — Я не знаю.

В комнате стало тихо. Джисон перестал теребить зайца и смотрел на Дохёна широко раскрытыми глазами. Ынсо не двигался, только его рука медленно, осторожно легла на колено Дохёна и тот не отодвинулся.

— Может быть, — сказала Ксения Сергеевна, — иногда быть сильным это не значит справляться одному. Иногда быть сильным это признать, что тебе нужна помощь, и позволить другим быть рядом.

— Я не умею, — голос Дохёна был тихим, почти детским.

— Этому можно научиться. Не быстро, не сразу, но можно. И ты уже начал. Ты говоришь о том, что чувствуешь, даже если тебе тяжело. Это уже шаг.

Дохён поднял голову, и Ёнджун увидел, что глаза у него красные, но он держится.

— А если у меня не получится? — спросил Дохён. — Если я не смогу научиться?

— Тогда мы попробуем ещё раз, — спокойно сказала Ксения Сергеевна. — И ещё. Нет правильного пути, который подходит всем. Мы ищем твой путь. Вместе.

Дохён смотрел на неё долгим взглядом, потом перевёл его на Ынсо, который сидел рядом, не убирая руки с его колена, на Джисона, который прижимал к груди серого зайца, на Ёнджуна, который молчал и не вмешивался, но был здесь.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я попробую. Не обещаю, что получится. Но я попробую.

— Этого достаточно.

Оставшаяся часть сеанса прошла спокойнее. Ксения Сергеевна предложила каждому рассказать о том, что их тревожит, не о приступах Дохёна, а о повседневных вещах, о том, что происходит между ними в обычные дни. Джисон рассказал о том, как боится, что Джунсо расстроится, если у него долго не будет получаться, и как он не знает, что говорить, чтобы его поддержать. Ынсо, после долгих уговоров, признался, что иногда ему кажется, что он не имеет права уставать, потому что Дохёну тяжелее.

— Но это не так, — тихо сказал он, и в голосе его прорезалась редкая твёрдость. — Я имею право уставать. Просто я не всегда помню об этом.

— Это важное открытие, — сказала психолог. — Заботиться о себе не эгоизм. Это необходимость, если ты хочешь быть рядом с тем, кто нуждается в поддержке.

Ынсо кивнул, и его лицо, обычно бесстрастное, чуть смягчилось.

Дохён молчал большую часть времени, но слушал. Когда Джисон рассказывал о своих страхах, Дохён смотрел на него и в его взгляде было что-то, чего Ёнджун не видел раньше, не раздражение, не усталость от вечной детской болтовни, а что-то тёплое, почти нежное.

— Ты чего на меня смотришь? — спросил Джисон, заметив его взгляд.

— Ничего, — Дохён отвернулся, но уголок его губ дрогнул. — Просто думаю, что ты ещё больший дурак, чем я.

— Это комплимент?

— Нет.

— А звучало как комплимент.

Ксения Сергеевна улыбнулась, не вмешиваясь.

Когда сеанс подходил к концу, она предложила каждому сказать одно слово о том, что он чувствует сейчас. Джисон сказал: «Спокойнее». Ынсо сказал: «Понемногу». Дохён долго молчал, потом сказал:

— Живой.

Ксения Сергеевна кивнула, не комментируя, но Ёнджун видел, как дрогнули её глаза.

— У нас будет ещё одна встреча, — сказала она, когда они собирались. — Если вы захотите. Можно вместе, можно по отдельности. Решать вам.

— Вместе, — сказал Ынсо, и Дохён не возразил.

— Можно я заберу зайца? — спросил Джисон, уже стоя у двери.

— Ты придумал ему имя?

Джисон посмотрел на серого зайца, которого всё ещё прижимал к груди.

— Ёнгу, — сказал он. — В честь Ёнджуна. Потому что он тоже всегда рядом, когда страшно.

Ёнджун, который стоял в дверях и уже собирался выходить, замер.

— В честь меня?

— Ага, — Джисон ничуть не смутился. — Ты же как заяц тихий, но если что, сразу тут как тут.

— Я не похож на зайца, — сказал Ёнджун, но голос его был каким-то странным.

— Похож, — авторитетно заявил Джисон. — Уши только не такие длинные. Но в остальном один в один.

Ынсо тихо фыркнул. Дохён, который последние полчаса выглядел так, будто из него выжали всё напряжение, вдруг рассмеялся коротко, отрывисто, но настоящим смехом.

— Заяц Ёнджун, — сказал он, качая головой. — Это лучшее, что я слышал за эту неделю.

— Я не заяц, — повторил Ёнджун, но теперь уже без всякой надежды.

— Спасибо, — сказал Ынсо, глядя на психолога. — За… за это.

— Это моя работа, — ответила она. — Но все главное вы сделали сегодня. Это уже половина пути.

Она проводила их до двери, и на пороге, когда Ёнджун уже выходил, тихо сказала:

— У Дохёна хорошая поддержка. Но ему нужно научиться не только принимать помощь, но и просить её, когда становится тяжело. Это будет нелегко. Он слишком привык быть сильным.

— Я знаю, — сказал Ёнджун.

— Вы все справитесь, — сказала Ксения Сергеевна. — Медленно, но справитесь.

Они вышли на улицу, и свежий весенний воздух ударил в лицо. Джисон тут же подставил лицо солнцу, зажмурился и сказал:

— А можно мы теперь куда-нибудь сходим? Ну, чтобы отметить? Что мы сходили?

— Отметить что? — спросил Дохён, но без обычной колкости.

— Ну, что мы не сбежали, — Джисон пожал плечами. — И что ты теперь будешь живой. Ты же сказал — живой. Это же повод.

Дохён посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Ладно, — сказал он. — Мороженое. Я угощаю.

— У тебя денег нет, — заметил Ынсо.

— Тогда ты угощаешь.

— У меня тоже нет.

— Тогда Джисон.

— Я всё потратил на чипсы!

Все трое посмотрели на Ёнджуна.

— Что? — спросил он, чувствуя себя загнанным в угол.

— Ты старший, — сказал Дохён с видом, не терпящим возражений. — У тебя есть деньги.

Они пошли по улице, Ёнджун впереди, за ним Джисон с зайцем под мышкой, потом Дохён и Ынсо, идущие так близко, что плечи почти касались. Солнце клонилось к закату, окрашивая фасады домов в тёплый розовый цвет, и на душе у Ёнджуна было странное, давно забытое чувство, что всё идёт правильно.

Они купили мороженое в маленькой лавке на углу, Ёнджун заплатил за всех, даже за себя, хотя своё отдал Джисону, который слопал свою порцию за минуту и смотрел на чужое с голодными глазами. Дохён ел шоколадное, Ынсо — ванильное, Джисон теперь доедал второе, доставшееся от Ёнджуна.

— Ёнджун-а, — позвал Дохён, когда они уже почти дошли до дома.

— М?

— Спасибо, — Дохён не смотрел на него, жевал мороженое и смотрел вперёд. — Что повёл. И что… что был там. Я думал, будет хуже.

— Было не страшно? — спросил Ёнджун.

— Страшно, — честно сказал Дохён. — Но я не пожалел.

Они поднялись в лифте молча, и когда дверь квартиры открылась, из гостиной донёсся голос Джунсо, он снова напевал что-то, тихо, протяжно, без слов. Вика вышла в прихожую, увидела их всех, задержала взгляд на Дохёне, потом на Ынсо, потом на Джисоне, который всё ещё держал зайца.

— Ну как? — спросила она.

— Нормально, — сказал Дохён, и это прозвучало почти как «хорошо».

— У нас теперь есть Ёнгу! — объявил Джисон, поднимая зайца.

Вика посмотрела на зайца, потом на Ёнджуна.

— В честь меня, — пояснил Ёнджун с видом человека, который смирился с неизбежным.

Вика прикрыла рот рукой, но смех всё равно прорвался.

— Ёнгу, — повторила она, рассматривая серого зайца. — Очень похож.

— Я не похож, — сказал Ёнджун, но уже без всякой надежды.

— Похож, — сказал из гостиной Джунсо, и все обернулись. Он сидел в кресле, откинувшись на подушки, и улыбался. — Точно похож.

— Ладно, — сказал он, сдаваясь. — Я заяц. Но только сегодня.

— Нет, — сказал Джисон, устраивая Ёнгу на полке рядом с телевизором, так, чтобы всем было видно. — Теперь навсегда.

Вика обняла Ёнджуна за плечи, и он не отстранился.

— Хороший день, — сказала она.

— Хороший, — согласился он.

В гостиной Джунсо снова запел тихо, без слов, и мелодия была светлой, какой они не слышали от него раньше. И когда Вика вошла в комнату, она увидела, что его ноги, укрытые пледом, чуть заметно двигаются, не пальцы, нет, но что-то в стопах, какое-то неуловимое движение, которого раньше не было.

Она не стала ничего говорить. Просто села рядом, взяла свою кружку с чаем и слушала, как поёт Джунсо, как спорят на кухне Дохён и Джисон о том, чей заяц красивее, как Ынсо тихо смеётся над ними, как Ёнджун разливает чай.

Часть 4: Лето. Напряжение и прорыв. Глава 15. Орбита отчуждения.

21 апреля, пятница.

Вечер начался обычно. Вика была на кухне, разогревала ужин, Ёнджун сидел в спальне с ноутбуком и что-то писал. Джунсо расположился в гостиной, в своём кресле, с книгой в руках. Последние дни он был спокойнее, даже чуть оживлённее обычного — два пальца на правой ноге слушались его всё увереннее.

— Это уже не случайность, — сказал он тогда, и в голосе его звучало что-то, очень похожее на надежду.

— Никогда и не было случайностью, — ответила Вика.

Сейчас он сидел с книгой, но не читал — прислушивался к звукам из гостиной, где Дохён, Ынсо и Джисон устроились на диване. Сначала было тихо, только приглушённые голоса, потом разговор стал громче.

— Я не понял, — голос Дохёна звучал напряжённо, — ты вообще слушал, что она говорила?

— Слушал, — ответил Ынсо, и в его тоне проскользнула редкая резкость. — Не надо делать вид, что ты один всё понял правильно.

— А я и не говорю, что один. Я говорю, что ты делаешь вид, будто тебя это вообще не касается.

— Касается, — Ынсо повысил голос. — Но я не собираюсь вываливать всё, что у меня внутри, только потому что ты решил, что пора.

— А я и не прошу вываливать! — Дохён встал с дивана. — Я прошу просто не делать вид, что всё нормально, когда это не так!

— А если для меня это нормально?! — Ынсо тоже встал, и Джисон, сидящий между ними, дёрнулся, как от удара.

— Вы чего? — голос Джисона был растерянным, он переводил взгляд с одного на другого. — Мы же просто обсуждали…

— Обсуждали, — перебил Дохён, не сводя глаз с Ынсо. — А теперь я хочу понять, почему он делает вид, что ему всё равно. Что ему всё равно, что у меня эти чертовы панические атаки, что я не могу спать, что я…

— А что я должен делать? — Ынсо шагнул вперёд, и его лицо, обычно спокойное, исказилось. — Сидеть и плакать вместе с тобой? Твердить, что всё будет хорошо, когда я сам в это не верю? Или, может, мне стать твоей сиделкой, чтобы ты чувствовал, что я забочусь?

— Ынсо! — Дохён выглядел так, будто его ударили. — Я никогда не просил…

— Ты не просил! — Ынсо повысил голос, и в нём прорезалось что-то, чего никто из них не слышал раньше, злость, копившаяся неделями. — Ты никогда ничего не просишь! Ты просто молча страдаешь, и все вокруг должны догадываться, что тебе нужно! И я должен догадываться! И Джисон должен догадываться! И Вика с Ёнджуном! А когда мы делаем не так, ты закрываешься и молчишь, и мы опять чувствуем себя виноватыми, потому что не смогли угадать!

— Я не заставляю вас угадывать! — голос Дохёна сорвался на крик.

— А что ты делаешь?! — Ынсо кричал в ответ, и слёзы текли по его щекам, но он, казалось, не замечал их. — Ты просто существуешь рядом, и каждый день я боюсь, что ты не проснёшься! Что ты…

— Хватит! — Дохён схватил подушку с дивана и с силой бросил её в стену. — Хватит говорить за меня! Хватит решать, что я чувствую!

— А ты скажи сам! — Ынсо был уже в истерике, голос его срывался. — Скажи хоть раз, что у тебя внутри, вместо того чтобы…

— Не лезь в мою голову!

— Я не лезу! Я просто хочу…

— Ничего вы не хотите! — Джисон вдруг вскочил между ними, и голос его был громким, отчаянным. — Вы просто орёте друг на друга, а я сижу и ничего не могу сделать! Опять!

— Джисон, не лезь, — Дохён попытался отодвинуть его, но Джисон вывернулся.

— А что мне делать? Сидеть и смотреть, как вы убиваете друг друга?

— Заткнись! — рявкнул Дохён, и Джисон замер.

В комнате повисла тишина — тяжёлая, звонкая. Дохён тяжело дышал, глядя на Джисона, который стоял с раскрасневшимся лицом и дрожащими губами. Ынсо замер, не вытирая слёз.

На этот шум из спальни выбежал Ёнджун.

— Что здесь происходит? — спросил он, входя в гостиную, и его голос был резким, командирским.

— Ничего, — Дохён отвернулся, но Ёнджун уже видел всё, перевёрнутые подушки, раскрасневшиеся лица, Ынсо, который дрожал и не мог остановиться, Джисона, который стоял посреди комнаты, сжимая кулаки.

— Это выглядит не как «ничего», — Ёнджун шагнул в комнату, пытаясь взять ситуацию под контроль. — Дохён, сядь. Ынсо, вытри лицо. Джисон, ты…

— Не надо со мной как с ребёнком! — выкрикнул Джисон, и в его голосе было столько боли, что Ёнджун на секунду растерялся. — Я не ребёнок! Я всё понимаю! Я знаю, что вы все думаете, что я маленький, что мне ничего нельзя говорить, что я не пойму, но я всё понимаю! Я понимаю, что Дохён боится, что Ынсо злится, что вы оба меня не слушаете!

— Джисон, — Ёнджун сделал шаг к нему, но Джисон отшатнулся.

— Не подходи! Вы все только делаете вид, что мы семья, а на самом деле вы просто терпите нас! Вика терпит и ты тоже, а мы — обуза!

— Это неправда, — голос Ёнджуна был твёрдым, но Джисон уже не слушал.

— Правда! — он оглянулся вокруг, ища, на что выплеснуть ярость, и его взгляд упал на стакан с водой, стоящий на журнальном столике.

— Джисон, не надо, — сказал Ёнджун, почувствовав опасность.

Но было поздно.

Джисон схватил стакан и, не глядя, швырнул его в сторону Дохёна.

Он целился в Дохёна. Но Дохён стоял не один.

В этот момент в дверях гостиной появились Вика и Джунсо. Вика прибежала на крики, а Джунсо, который уже несколько минут пытался подъехать сам, следовал за ней. Он только въехал в проём, когда стакан, просвистев в воздухе, ударил его прямо в плечо.

Звук был глухим, но отчётливым — стекло не разбилось, но вода разлетелась во все стороны, и Джунсо дёрнулся от неожиданности, инстинктивно прикрыв лицо рукой.

— Ай! — вырвалось у него, скорее от испуга, чем от боли.

На секунду в гостиной стало тихо. Все замерли.

Джисон смотрел на Джунсо с ужасом, и его лицо стало белым, как бумага. Руки его опустились, и он открыл рот, но не смог произнести ни звука.

— Джунсо! — Вика бросилась к нему, опускаясь на колени. — Тебе больно? Куда попало?

— В плечо, — Джунсо поморщился, но голос его был ровным. — Не больно, просто…

— Просто что? — Вика уже осматривала его, проверяя, не пострадала ли голова, не задело ли лицо.

— Просто неожиданно, — он посмотрел на Джисона, и в его взгляде не было ни злости, ни осуждения. Только удивление.

Вика поднялась, её лицо было бледным, но она взяла себя в руки.

— Ёнджун, помоги мне. Мы выйдем.

Она подошла к коляске сзади, Ёнджун — спереди, и они быстро, но аккуратно вывезли Джунсо из гостиной, в коридор, подальше от того, что начиналось в комнате.

— С тобой всё в порядке? — спросила Вика, когда они остановились.

— Да, правда, — Джунсо пошевелил плечом. — Вода только. И испугался.

— Я сейчас, — Вика принесла полотенце и начала вытирать его мокрую футболку, стараясь не смотреть в сторону гостиной, откуда уже снова доносились крики.

— Они там… — начал Джунсо.

— Я знаю, — Вика на секунду закрыла глаза. — Ёнджун, иди. Я здесь побуду.

Ёнджун колебался, глядя то на неё, то на дверь гостиной, откуда раздавался уже не просто крик, а какой-то новый, пугающий звук, что-то упало и разбилось.

— Иди, — повторила Вика. — Я справлюсь здесь.

Ёнджун кивнул и исчез за дверью.

Вика опустилась на корточки перед Джунсо, взяла его за руку.

— Ты как? Честно.

— Честно? — он посмотрел на неё, и в его глазах была не боль, а что-то другое — какая-то давняя, знакомая ей грусть. — Я испугался не за себя, а за них. Я видел лицо Джисона, когда он понял, что попал в меня. Он выглядел так, будто…

— Будто убил кого-то, — закончила Вика. — Я знаю, видела.

— Они не хотели, — тихо сказал Джунсо. — Никто из них не хотел.

— Я знаю, — Вика сжала его руку. — Сейчас не об этом. Сейчас важно, чтобы они не покалечили друг друга.

Из гостиной донесся звук — что-то тяжёлое упало, и следом голос Ёнджуна, резкий, командный:

— Стоять! Всем стоять!

Вика вскочила, но осталась на месте. Джунсо смотрел на дверь, и его лицо было напряжённым.

— Иди, — сказал он. — Я здесь один посижу.

— Нет, — Вика покачала головой. — Я не оставлю тебя.

— Вика, — голос Джунсо стал твёрже, — они там могут поранить друг друга. Или Ёнджуна. Иди, я в порядке.

Она колебалась секунду, потом кивнула.

— Я быстро. Сиди здесь.

Она вошла в гостиную, и картина, которую она увидела, заставила её сердце упать.

В комнате всё было перевёрнуто. Подушки валялись на полу, журнальный столик опрокинут, на ковре осколки разбитой чашки и лужица кофе, которую кто-то размазал ногой. В углу валялась рамка с фотографией стекло треснуло, но снимок уцелел.

Посреди всего этого хаоса стояли трое.

Дохён — с красным, перекошенным лицом, в руке он сжимал пульт от телевизора, и Вика видела, что он готов его швырнуть. Ынсо — с подушкой, занесённой для удара, на его лице смешались злость и слёзы. Джисон — без ничего, но его глаза были дикими, и он тяжело дышал, сжимая кулаки.

А между ними Ёнджун. Он стоял в центре, раскинув руки, пытаясь их разнять, и его лицо было напряжённым до предела. На плече его футболки темнело мокрое пятно — в него тоже что-то попало, вода или кофе, Вика не разобрала.

— Я сказал стоять! — голос Ёнджуна был хриплым, он с трудом сдерживал их.

— Убери руки! — крикнул Дохён, пытаясь обойти его. — Это не твоё дело!

— Это моё дело, — Ёнджун шагнул вперёд, перекрывая ему путь. — Вам всем нужно остыть.

— А ну отойди! — Дохён дёрнулся, и пульт в его руке описал дугу.

— Дохён! — крикнула Вика, входя в комнату. — Положи!

Он замер, услышав её голос. Ынсо тоже опустил подушку, хотя продолжал дрожать. Джисон, увидев Вику, сделал шаг назад и вдруг весь сжался, как будто ожидая удара.

— Что здесь происходит? — спросила Вика, и голос её был спокойным, хотя внутри всё кипело. — Вы что, решили друг друга убить?

— Он начал, — сказал Дохён, кивая на Ынсо.

— Я начал?! — Ынсо снова вскинулся. — Это ты…

— Замолчали! — Ёнджун повысил голос так, что стены задрожали. — Замолчали все!

Тишина наступила мгновенно. Даже Дохён, который никогда не уступал, опустил руку с пультом.

Ёнджун стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и Вика видела, как дрожат его руки. Он провёл по лицу, оставляя на щеке мокрый след.

— Посмотрите на себя, — сказал он, и голос его был уже не громким, а тихим, от этого ещё более страшным. — Вы что творите? Вы же братья. Вы же…

— Мы не братья, — сказал Джисон, и голос его был пустым. — Мы просто… Мы просто попали вместе в дебютную группу.

Вика подошла к нему, осторожно, как к дикому зверьку.

— Джисон, — она взяла его за руку, и он не отстранился, но и не ответил. — Посмотри на меня.

Он поднял глаза. Они были красными, полными слёз, которые он не позволял себе пролить.

— Я не хотел в него попасть, — прошептал он. — Я в Дохёна целился. Я не хотел…

— Я знаю, — Вика сжала его руку. — Джунсо в порядке. Он не пострадал.

— Он соврёт, что не пострадал, даже если ему больно! — выкрикнул Джисон. — Он всегда так делает! Чтобы мы не волновались!

— Джисон, — голос Ёнджуна был усталым, но твёрдым. — Я только что видел его. На нём нет синяков. Стакан не разбился. Всё, что случилось — его облили водой.

— Правда? — спросил он, и голос его был похож на детский.

— Правда, — сказала Вика.

— Он не злится? — спросил Дохён.

— Он испугался, — честно сказала Вика. — Но не злится.

Дохён опустился на диван, вернее, на то, что от него осталось после перестановки. Пульт выпал у него из руки и упал на пол.

— Я… — начал он и замолчал.

Ынсо всё ещё стоял с подушкой в руках, но теперь он смотрел на неё так, будто не понимал, как она там оказалась. Он медленно опустил её, поставил на пол, как будто она могла взорваться.

— Я не хотел кричать, — сказал он тихо. — Я просто… я не могу больше.

— Я тоже не могу, — сказал Дохён, и в его голосе не было вызова. — Я тоже не могу.

Джисон выдернул руку из ладони Вики и сел на пол, прямо посреди разгрома, поджав колени и уткнувшись в них лицом. Его плечи затряслись, и он заплакал — навзрыд, как плачут дети, когда у них кончаются силы.

— Я не хотел, — повторял он сквозь слёзы. — Я не хотел в него попасть. Я не хотел…

Вика опустилась рядом с ним на колени, обняла, и он вцепился в неё, как утопающий.

— Тише, — говорила она, гладя его по голове. — Тише. Никто не пострадал.

Ёнджун стоял посреди комнаты, оглядывая разгром. Он перевёл взгляд на Дохёна, который сидел на диване, сжавшись, на Ынсо, который опустился на пол рядом с диваном, привалившись к нему спиной, на Джисона, который плакал в объятиях Вики.

— Я сейчас, — сказал он и вышел.

В коридоре сидел Джунсо. Он не двигался с места, только повернул голову, когда Ёнджун вышел.

— Как они? — спросил он тихо.

— Успокаиваются, — Ёнджун опустился на корточки перед ним. — Ты как?

— Я в порядке, — Джунсо посмотрел на него и вдруг протянул руку, коснувшись его плеча, там, где на футболке темнело мокрое пятно. — А ты?

Ёнджун посмотрел на свою одежду.

— Кофе, — сказал он.

— Больно?

— Нет. Горячо было, но уже прошло.

Джунсо убрал руку.

— Я слышал, как ты кричал, — сказал он. — Ты редко кричишь.

— Пришлось, — Ёнджун сел на пол, прислонившись спиной к стене. — Они не слышали ничего, кроме собственных голосов.

— А сейчас?

— Сейчас Джисон плачет. Дохён и Ынсо… они просто сидят. Устали.

Джунсо кивнул, глядя куда-то в сторону.

— Знаешь, — сказал Джунсо после паузы, — я иногда думаю, что если бы у меня были братья, мы бы тоже так ссорились.

Ёнджун посмотрел на него.

— Ты о чём?

— О том, что они кричали друг на друга, кидались вещами. Это… это не страшно. Это значит, что они свои. Чужие так не ссорятся.

Ёнджун молчал, обдумывая его слова.

— Может быть, — сказал он. — Но они могли поранить друг друга.

— Не могли, — Джунсо покачал головой. — Они целились в стены. И в подушки. Дохён пульт держал, но не бросил. Я видел. Он хотел, но не смог. Потому что это был бы уже не Ынсо или Джисон, а стена.

Ёнджун поднял на него глаза.

— Ты всё это видел?

— Я был в дверях, — тихо сказал Джунсо. — Перед тем как стакан прилетел. Я видел, как они стояли. Они боялись. Они кричали, но они боялись. Просто не знали, как остановиться.

Ёнджун долго смотрел на него, потом усмехнулся — устало, но искренне.

— Ты слишком мудрый для человека, которого только что облили водой.

— Я его уже простил., — Джунсо улыбнулся краем губ.

Ёнджун фыркнул, и этот звук был похож на смех, хотя смеяться было не над чем.

— Пойдём, — сказал он, поднимаясь. — Поможешь мне их разобрать?

— Я в коляске, — напомнил Джунсо.

— И что? — Ёнджун взялся за ручки коляски. — Ты всё равно мудрее всех нас, вместе взятых.

Он закатил Джунсо в гостиную, где картина немного изменилась. Вика всё ещё сидела на полу с Джисоном, но тот уже не плакал, только шмыгал носом и сжимал её руку. Дохён сполз с дивана и сидел рядом с Ынсо, и их плечи соприкасались.

— Все живы? — спросил Джунсо, въезжая в комнату.

Джисон поднял голову и, увидев его, побледнел.

— Джунсо, я…

— Вода уже высохла, — перебил Джунсо, и голос его был спокойным, как всегда, когда он пел. — Свитер переживёт. А вот если вы не перестанете ссориться, я начну петь, и вы пожалеете.

— Ты поёшь красиво, — сказал Ынсо, не поднимая головы.

— Сегодня я спою что-нибудь ужасное, — пообещал Джунсо. — Про любовь и разбитые сердца. Под аккомпанемент разбитых чашек.

Дохён фыркнул. Джисон шмыгнул носом и вдруг хихикнул — нервно, сквозь слёзы, но это был смех.

— Ты не умеешь петь ужасно, — сказал Джисон. — У тебя всегда красиво получается.

— Проверим, — Джунсо откинул голову на спинку коляски и закрыл глаза.

И запел.

Это была какая-то старая песня, медленная, тягучая, и голос его действительно был красивым — чистым, спокойным, как вода в горном ручье. Но слова были настолько пафосными, настолько слезливыми, что даже Ёнджун, который обычно слушал его пение с закрытыми глазами, не выдержал и рассмеялся.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Абсолютно, — не открывая глаз, ответил Джунсо и продолжил:

— «Твоя любовь — как осколки стекла, ранят сердце моё дотла»…

— Это ужасно, — простонал Дохён, но в его голосе не было злости.

— Я предупреждал, — Джунсо пел дальше, и его голос становился всё более театральным:

— «Я иду по битому стеклу, чтобы встретить тебя на краю земли»…

— Остановите его, — попросил Ынсо, но уголки его губ уже подрагивали.

— «И пусть ноги мои в крови, но сердце поёт о любви»…

— Джунсо! — Джисон зажал уши, но смеялся, и его лицо больше не было белым.

Джунсо открыл один глаз, посмотрел на них и, убедившись, что атмосфера разрядилась, замолчал.

— Ну как? — спросил он.

— Хуже некуда, — сказал Ёнджун, вытирая глаза от смеха.

— Значит, я достиг цели, — Джунсо кивнул с удовлетворением. — А теперь, может быть, кто-нибудь уберёт осколки, пока кто-нибудь ещё не порезался?

Вика, которая всё это время сидела на полу, обнимая Джисона, посмотрела на разгром.

— Веник в кладовке, — сказала она. — Ёнджун, поможешь?

— Я сам, — неожиданно сказал Дохён, поднимаясь. — Это я… это мы набедокурили. Мы и уберём.

Он посмотрел на Ынсо, тот кивнул и тоже встал. Джисон поднялся следом, вытирая лицо рукавом.

— Я помогу, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым.

Вика хотела возразить, но Ёнджун поймал её взгляд и покачал головой. Они вышли, оставив троих в гостиной.

— Пусть сами, — сказал Ёнджун, когда они оказались в коридоре. — Им нужно это сделать.

— А вдруг они снова начнут? — спросила Вика.

— Не начнут, — ответил Джунсо из коляски. — Они устали. И им стыдно.

Вика посмотрела на него, потом на дверь гостиной, откуда доносились приглушённые голоса — Дохён что-то говорил, Ынсо отвечал, Джисон иногда вставлял свои реплики. Спокойно. Без крика.

— Я не знаю, что бы мы делали без тебя, — сказала она Джунсо.

— Без меня? — он удивился. — Я просто спел дурацкую песню.

— Не просто, — сказал Ёнджун. — Ты остановил их. Когда никто не мог.

— Я просто… я знаю, что такое, когда внутри всё кипит, а выхода нет. И когда кто-то рядом говорит что-то настолько глупое, что злость уходит. Это… это помогает.

— Откуда ты знаешь? — спросила Вика, хотя, наверное, догадывалась.

— Когда я лежал в больнице, — тихо сказал Джунсо, — была медсестра. Она приходила ко мне по ночам и рассказывала такие дурацкие истории, что я начинал смеяться, даже когда плакал. Она говорила, что если смех может победить слёзы, значит, он сильнее.

Вика и Ёнджун молчали.

— Она была права, — сказал Джунсо. — Смех сильнее.

Из гостиной послышался звон — кто-то собирал осколки в совок. Потом голос Джисона: «Осторожно, не порежься». Потом Дохён ответил что-то неразборчивое, и Ынсо тихо рассмеялся.

— Кажется, они справляются, — сказала Вика.

— Кажется, да, — согласился Ёнджун.

Он подошёл к Джунсо, положил руку ему на плечо.

— Спасибо, — сказал он тихо, только для него.

Джунсо поднял голову, и в его глазах было что-то тёплое, понимающее.

— Все мы иногда разбиваем стаканы, — сказал он. — Важно, чтобы потом мы собирали осколки вместе.

Через час гостиная была убрана. Подушки вернулись на диван, осколки выброшены, кофе с ковра отчищен. Рамку с фотографией Джисон держал в руках, рассматривая трещину на стекле.

— Жалко, — сказал он.

— Стекло можно заменить, — ответила Вика, проходя мимо. — Фотография цела. Это главное.

Джисон кивнул, поставил рамку на место — на полку, рядом с зайцем Ёнгу, который всё это время невозмутимо наблюдал за хаосом своими стеклянными глазами.

— Ёнгу не пострадал, — заметил Дохён, кивая на игрушку. — Это хороший знак.

— Ёнгу крепкий, — сказал Джисон с гордостью. — Как Ёнджун.

Ёнджун, который в этот момент входил с чашками чая, замер.

— Я всё ещё не заяц, — сказал он, но уже без всякой надежды.

— Как скажешь, заяц, — усмехнулся Дохён.

Все рассмеялись — устало, но искренне. Джунсо, сидящий в кресле, улыбнулся и взял чашку, которую протянула ему Вика.

— Завтра у нас сеанс у Ксении Сергеевны? — спросил Ынсо, беря свою чашку.

— Да, — Вика кивнула. — Всё ещё хотите вместе?

Трое переглянулись.

— Вместе, — сказал Дохён. — Нам нужно… нам есть что обсудить.

— И извиниться, — добавил Джисон тихо. — Перед психологом за то, что мы такие… ну, что мы поссорились.

— Она поймёт, — сказала Вика.

— А перед вами? — Джисон посмотрел на Вику, потом на Ёнджуна, потом на Джунсо. — Мы же… мы испортили вечер. Разбили вещи. И в Джунсо попали.

— Вещи не люди, — сказал Ёнджун. — А люди целы.

— А Джунсо? — настаивал Джисон.

Джунсо поставил чашку.

— Джисон, — сказал он серьёзно, — если ты ещё раз извинишься, я спою ту песню про любовь и битое стекло. Полностью.

Джисон открыл рот, потом закрыл.

— Ты блефуешь, — сказал он неуверенно.

— Хочешь проверить? — Джунсо приподнял бровь.

— Не хочу, — быстро сказал Джисон. — Я больше не извиняюсь.

— Вот и отлично, — Джунсо взял чашку обратно.

Дохён, глядя на эту сцену, усмехнулся и откинулся на спинку дивана. Ынсо, сидящий рядом, положил голову ему на плечо — жест, который стал привычным за последние дни, но сегодня означал больше, чем обычно.

— Устал? — спросил Дохён тихо.

— Очень, — ответил Ынсо.

В комнате стало тихо.

22 апреля, суббота.

Утро началось позже обычного. Все проснулись разбитыми после вчерашнего, не столько от физической усталости, сколько от эмоционального истощения. В квартире было тихо, даже Джисон не носился по коридору и не включал музыку на полную громкость.

Вика вышла на кухню первой. Она поставила чайник и долго смотрела в окно, за которым моросил мелкий дождь. Вчерашний вечер всё ещё отдавался тяжестью где-то в груди, каким-то смутным беспокойством.

На кухню тихо вошёл Ёнджун. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени, но он улыбнулся, увидев её.

— Ты чего так рано?

— Не спалось, — ответила Вика. — Думала.

Ёнджун сел за стол, взял кружку, которую она подвинула к нему.

— О чём?

— О том, что вчера парни едва не разнесли гостиную. И о том, что сегодня у них сеанс у психолога. И о том, что я не знаю, правильно ли мы всё делаем.

Ёнджун помолчал, обдумывая.

— А есть правильный способ? — спросил он. — Мы просто делаем то, что можем, и иногда получается, иногда нет.

— Вчера не получилось, — тихо сказала Вика.

— Вчера они поссорились, — возразил Ёнджун. — Но потом помирились. И убрали за собой. Это тоже результат.

Вика посмотрела на него.

— Ты всегда находишь хорошую сторону.

— Нет, — Ёнджун покачал головой. — Просто я научился не требовать от себя и других идеальности. Мы не идеальны.

Из коридора послышался шорох. Они оба повернулись, в дверях стоял Джунсо, сам кативший коляску. Он, кажется, только проснулся, его волосы растрёпаны, глаза ещё сонные, но он улыбался.

— Доброе утро, — сказал он. — Кофе будет?

— Будет, — Вика встала, чтобы помочь ему, но он жестом остановил её.

— Я сам, — он подъехал к столу и, кряхтя, перебрался на стул — с коляски на обычный стул, что для него всё ещё было непросто. — Видите? Я учусь.

— Молодец, — сказал Ёнджун, и в его голосе прозвучала искренняя гордость.

Джунсо взял кружку, согрел ладони.

— А они ещё спят?

— Кажется, да, — Вика прислушалась. Из комнаты Дохёна и Ынсо не доносилось ни звука. Из комнаты Джисона тоже.

— Пусть спят, — сказал Джунсо. — Вчера был тяжёлый день.

Они пили кофе втроём, в тишине, нарушаемой только стуком дождя за окном. Это была хорошая тишина — не та, тяжёлая, которая висела в воздухе после ссор, а спокойная, уютная. Тишина людей, которые устали, но знают, что они не одни.

К полудню все проснулись. Дохён и Ынсо вышли из комнаты одновременно, как будто сговорившись. Они выглядели отдохнувшими, но настороженными — как после бури, когда ещё не знаешь, вернётся ли ветер.

Джисон появился через десять минут, с растрёпанными волосами и заспанным лицом, но при виде остальных его глаза загорелись.

— Мы сегодня к психологу? — спросил он, намазывая тост маслом.

— Да, в три, — ответила Вика. — Вы все трое.

— А Джунсо?

— Джунсо будет дома, — ответила Вика. — Он сегодня отдыхает.

В три часа дня Ёнджун снова повёл их к Ксении Сергеевне. Дождь к тому времени прекратился, но воздух был влажным и свежим. Джисон всю дорогу молчал и Ёнджун несколько раз оглядывался, проверяя, всё ли в порядке.

— Боишься? — спросил он у Джисона, когда они подходили к зелёной двери.

— Немного, — признался Джисон. — А вдруг она нас ругать будет?

— За что?

— За то, что мы вчера дрались. Мы же должны были применять то, что она сказала, а мы наоборот…

— Джисон, — Ёнджун остановился, положил руку ему на плечо. — Ксения Сергеевна не ругает, она помогает. И вчерашнее тоже часть процесса.

Джисон кивнул, и они вошли.

Ксения Сергеевна встретила их в дверях кабинета — в том же мягком свитере, с той же спокойной улыбкой. Она окинула взглядом троих парней и, кажется, сразу поняла, что день был тяжёлый.

— Проходите, садитесь, — сказала она. — Как прошла неделя?

— Нормально, — сказал Дохён, садясь на диван.

— Не совсем, — честно сказал Ынсо, усаживаясь рядом.

— Мы вчера поссорились, — выпалил Джисон, плюхаясь на диван с другой стороны от Дохёна. — Сильно, очень сильно. Кидались вещами, разбили чашку, и я попал стаканом в Джунсо.

Ксения Сергеевна подняла бровь, но не выказала ни удивления, ни осуждения.

— Расскажите подробнее, — сказала она. — Что случилось?

И они рассказали. Сначала Джисон быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Потом Дохён отрывисто, словно выталкивая слова. Потом Ынсо тихо, но твёрдо, добавляя детали, которые другие упустили.

Ксения Сергеевна слушала, не перебивая. Когда они закончили, она помолчала несколько секунд.

— Вы чувствуете вину? — спросила она.

— Я да, — сказал Джисон. — Я в него попал. Он даже не ожидал, он только зашёл, и я…

— Это был несчастный случай, — сказал Дохён. — Но виноваты все. Мы начали кричать, мы не могли остановиться, мы…

— Мы не умеем ссориться, — вдруг сказал Ынсо. — Мы умеем только молчать или взрываться. По-другому не получается.

Ксения Сергеевна кивнула.

— Этому можно научиться, — сказала она. — Не быстро, не сразу. Но можно. Главное, что вы говорите об этом. Не прячете, не делаете вид, что ничего не было. Это уже много.

— Но мы вчера… — начал Джисон.

— Вы вчера сорвались, — перебила психолог. — Потому что напряжение копилось неделями. Потому что вы боялись и каждый из вас думал, что должен справляться один. Это не оправдание, но это объяснение. И теперь вы знаете, что происходит, когда эмоции переполняют. В следующий раз вы сможете остановиться раньше.

— А если не сможем? — спросил Дохён.

— Тогда мы разберём, почему не получилось, и будем искать другой способ, — Ксения Сергеевна посмотрела на него спокойно, без тени сомнения. — Вы не обязаны становиться идеальными за одну неделю. Или за месяц. Вы просто учитесь. Медленно, с ошибками, с падениями, но вы идёте вперёд.

— А Джунсо? — спросил Джисон. — Он сказал, что не злится. Но он мог бы злиться. Я в него попал. А он спел дурацкую песню, и все засмеялись.

— И что ты чувствуешь по этому поводу? — спросила Чживон.

— Я… — Джисон задумался. — Я чувствую себя… глупым. И благодарным. Одновременно. Глупым, потому что я не должен был кидаться стаканом. И благодарным, потому что он не дал нам разбежаться.

Ксения Сергеевна улыбнулась.

— Это хорошее сочетание, — сказала она. — Глупость и благодарность. Они могут жить рядом.

Оставшаяся часть сеанса прошла спокойнее. Они говорили о том, как распознавать приближение ссоры, как дать себе время остыть, как сказать другому: «Мне нужно пауза, я сейчас слишком злюсь, чтобы говорить».

— Вы можете придумать какое-то слово или жест, — предложила Ксения Сергеевна. — Код, который будет означать: «Стоп, я на пределе, дай мне минуту».

— Как «красный свет»? — спросил Джисон.

— Именно, — Ксения Сергеевна кивнула. — Что вы думаете?

— Я не умею просить паузу, — сказал Дохён. — Я всегда хочу доказать, что я прав.

— А если бы Ынсо сказал тебе: «Красный свет», ты бы остановился?

Дохён посмотрел на Ынсо, который сидел рядом и смотрел на него с надеждой.

— Наверное, — сказал он. — Если бы он сказал.

— А я бы сказал, — тихо ответил Ынсо. — Если бы мы договорились.

— Договорились, — кивнул Дохён. — «Красный свет». Работает.

— А у меня будет «синий»? — спросил Джисон. — Красный — это Дохёна, а я хочу свой.

— Можно свой, — улыбнулась психолог. — Какой хочешь?

— Зелёный, — сказал Джисон после секундного размышления. — Потому что я люблю зелёный. И когда говорят «зелёный свет», это значит, что можно идти вперёд. А я хочу, чтобы моё слово означало, что мы не останавливаемся, а просто… берём тайм-аут.

— Отлично, — Чживон посмотрела на Ынсо. — А ты?

Ынсо подумал.

— Белый, — сказал он. — Потому что белый — это чистота. Можно начать заново.

— У вас есть код, — Ксения Сергеевна кивнула. — Это не решит всех проблем, но даст вам инструмент. А инструментами нужно учиться пользоваться.

Когда сеанс закончился, они вышли на улицу, сквозь тучи пробивалось солнце, делая лужи на асфальте золотистыми.

— Как вы? — спросил Ёнджун, ожидавший их у входа.

— Нормально, — сказал Дохён. — Лучше.

— У нас теперь есть кодовые слова! — объявил Джисон. — Красный, зелёный и белый.

— Как светофор, — заметил Ёнджун.

— Лучше, чем светофор, — с гордостью сказал Джисон. — Наш светофор умеет слушать.

Ынсо молчал, но шёл чуть быстрее обычного, и Ёнджун заметил, что его лицо стало спокойнее.

Они вернулись домой к ужину. В квартире пахло чем-то вкусным. Вика готовила суп, и Джунсо, сидя в кресле, нарезал овощи, которые она ему передавала. Увидев вошедших, он поднял голову и улыбнулся.

— Ну как? — спросил он.

— Мы теперь светофор, — сказал Джисон, вешая куртку.

— Что?

— Не спрашивай, — усмехнулся Дохён, проходя на кухню. — Идём есть, я голодный.

Джисон болтал, Дохён подкалывал его, Ынсо иногда вставлял свои тихие замечания. Но Вика чувствовала разницу. Вчерашнее напряжение не исчезло полностью, оно ещё висело в воздухе, но стало меньше. И все они, кажется, дышали легче.

— Завтра воскресенье, — сказала Вика, когда они доедали. — Предлагаю никуда не ходить. Просто быть дома.

— И смотреть кино? — спросил Джисон.

— И смотреть кино, — согласилась Вика. — И есть попкорн. И ничего не делать.

— Я за, — сказал Дохён.

— Я тоже, — кивнул Ынсо.

Джунсо улыбнулся, не говоря ни слова.

Ёнджун сидел в конце стола, смотрел на них и думал о том, что суббота, начавшаяся с дождя и тишины, заканчивается теплом и светом. Не идеально, не безоблачно, но они были вместе, и это было главным.

После ужина, когда все разошлись по своим делам, Вика подошла к Ёнджуну, который мыл посуду.

— Ты как? — спросила она.

— Устал, — честно сказал он. — Но спокойно.

— Я тоже, — она взяла полотенце, начала вытирать тарелки. — Знаешь, я думаю, мы справимся.

— Я знаю, — ответил Ёнджун. — Мы уже справляемся.

Из гостиной донёсся смех. Джисон показывал что-то Джунсо на телефоне, и тот смеялся, запрокинув голову. Дохён и Ынсо сидели рядом на диване, не разговаривая, но их плечи соприкасались.

Вика посмотрела на них, потом на Ёнджуна.

— Светофор, — сказала она, улыбаясь. — Они придумали светофор.

— Я слышал, — Ёнджун усмехнулся. — Дохён — красный, Джисон — зелёный, Ынсо — белый. Теперь, если кто-то скажет «красный свет», все должны остановиться.

— Работает?

— Пока не проверяли. Но звучит неплохо.

Он выключил воду, вытер руки.

— Идём, — сказал он. — Посмотрим, что там за кино они выберут на завтра.

— Надеюсь, не ужастик, — сказала Вика.

— Джисон будет предлагать, — предупредил Ёнджун.

— А мы откажемся.

— Все вместе?

— Все вместе, — подтвердила Вика. — Мы же команда.

8 мая, понедельник, день.

В кабинете психолога было тихо. За окном светило майское солнце, но шторы были наполовину задвинуты, создавая мягкий полумрак. Пахло сушёными травами и бумагой.

На диване в ряд сидели Ынсо, Дохён и Джисон. На небольшом кресле в стороне, чуть поодаль, расположился Ёнджун, он пришёл с ними сегодня без объяснений, просто сказал: «Я тоже хочу». Вика осталась дома с Джунсо.

Ксения Сергеевна смотрела на них спокойно, не торопя.

— Сегодня вы пришли вчетвером, — заметила она. — Это важно.

Джисон ёрзал. Дохён сидел с каменным лицом. Ынсо сжимал пальцы на коленях.

— Кто начнёт? — спросила Ксения Сергеевна.

Несколько секунд никто не отвечал.

— Я, — сказал вдруг Ынсо. Голос его был тихим, но твёрдым. — Меня… до сих пор трясёт, когда кто-то заходит сзади. Я не могу смотреть, как закрывается дверь. Я просыпаюсь ночью и проверяю, здесь ли Дохён. Дышал ли он.

Он замолчал, сглотнул.

— Я не говорил этого раньше. Потому что думал — надо быть сильным. А я… я боюсь. Каждый день. И я устал бояться в одиночку.

Ксения Сергеевна кивнула, не перебивая. Дохён медленно повернул голову к Ынсо, и его лицо дрогнуло — впервые за всё время.

— Я тоже боюсь, — сказал Дохён после паузы. — Но я злюсь. Злость легче, чем страх. Если я злюсь, я могу защитить. Если я боюсь, то я никто. Но эта злость… она съедает меня изнутри. Я кричу на тех, кого люблю. Я ломаю вещи. Я хочу ударить кого-то, а ударять некого, те, кто это сделал, исчезли. И я остаюсь со своей злостью один на один.

Он сжал кулаки.

— И я боюсь, что однажды ударю не стену.

Джисон сидел, поджав ноги, и грыз ноготь.

— А я… я не могу находиться в тишине, — выдохнул он. — Когда тихо, я слышу, как стучит моё сердце. А тогда, в том месте, оно стучало так же. И мне кажется, что сейчас они опять войдут. Что опять наденут мешок на голову. Что я ничего не увижу и не смогу защитить никого. Я включаю музыку на всю, чтобы не слышать себя. Но когда выключаю, то всё возвращается.

Он всхлипнул, но сдержался.

— И я до си пор не знаю, жив ли тот человек, которого я ударил. Я не хотел его убивать. Я хотел, чтобы он отпустил Ёнджуна. А теперь мне снится, что он лежит в луже крови, и я просыпаюсь в холодном поту.

Ксения Сергеевна молчала несколько долгих секунд. Потом тихо спросила:

— Вы рассказывали это друг другу?

Все трое покачали головами.

— Почему?

— Потому что… — начал Дохён и замялся. — Потому что не хотели нагружать. У каждого своя боль. Зачем добавлять ещё?

— Потому что мы и так всё знаем, — сказал Джисон. — Зачем говорить? Он и так видит, что я боюсь.

— Потому что я не умею, — просто сказал Ынсо. — Я никогда не умел говорить о таком.

Психолог посмотрела на них.

— То, что вы пережили, не должно было случиться. Это несправедливо и чудовищно, и вы носите это в себе поодиночке, потому что боитесь, что ваша боль станет тяжестью для другого. Но сейчас каждый из вас сказал вслух то, о чем молчал неделями. Что вы чувствуете?

— Легче, — выдохнул Джисон, удивлённо. — Как будто… снял рюкзак.

— Страшнее не стало, — сказал Дохён. — Но… одиноко перестало быть.

Ынсо промолчал, но кивнул.

И тогда заговорил Ёнджун.

Он сидел на кресле, сцепив пальцы замком, и смотрел в пол. Когда он поднял голову, глаза его были сухими, но в них стояла такая боль, что Ксения Сергеевна невольно подалась вперёд.

— Я не рассказывал, — сказал Ёнджун тихо. — Никому, даже Вике. Потому что боялся, что если начну, то не смогу остановлюсь. И что они услышат, — он кивнул на троих на диване, — и им станет хуже.

Он помолчал.

— Но я больше не могу молчать.

Ксения Сергеевна мягко кивнула.

— Ты в безопасности, Ёнджун. Здесь можно говорить.

Ёнджун глубоко вдохнул и начал.

— Это было сразу после концерта. Мы вышли через служебный выход, так всегда делали, там никого не бывало. И вдруг тени, люди в масках. Они появились из ниоткуда. Не знаю, сколько их было. Пять? Семь? Я не успел сосчитать. На головы накинули мешки грубые, пахнущие чем-то химическим. Я ничего не видел. Только слышал крики.

Он сжал пальцы так, что побелели костяшки.

— Нас затолкали в две машины. Я оказался с Джунсо. Его бросили рядом со мной, я почувствовал, как он ударился обо что-то плечом. Мы ехали долго. Я потерял счёт времени. Мешок не снимали. Я дышал через ткань и думал, что задохнусь.

Голос его дрогнул, но он продолжил.

— Потом началось самое страшное. Не само похищение, а то, что после. Нас вытащили, сорвали мешки. Мы оказались в каком-то сыром и холодном подвале. Биты, провода, тазы с водой, я не знаю, для чего это всё, но я видел это. Они избивали нас не для того, чтобы узнать что-то. Им было просто весело.

Джисон закрыл лицо руками. Дохён побелел. Ынсо смотрел на Ёнджуна, и в его глазах застыл ужас.

— Я боялся умереть, — сказал Ёнджун. — Каждую секунду. Но хуже было видеть, как они били остальных. Джунсо… он закрывал собой всех. Он вставал перед нами, хотя едва стоял на ногах. Он кричал: «Не трогайте их!», и они били его. Снова и снова. А потом… потом нас запихнули в ящик.

— В какой ящик? — тихо спросила Ксения Сергеевна.

— В деревянный. Как для груза. Сколоченный наспех, с щелями. Нас туда впихнули всех пятетых, меня, Джунсо, Дохёна, Ынсо и Джисона. Было темно, тесно, нечем дышать. Я чувствовал, как Джунсо стонет рядом. Как Дохён пытается выбить стенку ногами. Как Ынсо и Джисон тихо плакали.

Он замолчал на несколько секунд.

— Нас куда-то везли. Долго. Трясло. Я думал, что это конец, что нас вывезут в лес и закопаю, или бросят в реку в этом ящике.

Его голос стал тише.

— А потом ящик открыли. Яркий свет. Я ничего не видел сначала, а потом её глаза. Вика стояла надо мной. У неё были такие напуганные глаза, что я в первый момент испугался сильнее, чем похитителей. Я подумал: «Она сейчас закричит. Или убежит. Или вызовет тех, кто нас мучил». Я ждал, что она нас оставит, или… или тоже начнёт бить. Потому что все взрослые, которые нас находили до этого, делали нам больно.

Он с трудом сглотнул.

— Но она не сделала, она просто стояла и смотрела. А потом сказала: «Тихо-тихо. Я здесь. Всё закончилось». И я… я поверил ей. Не знаю почему. Просто поверил.

В кабинете было тихо. Джисон плакал, не скрываясь. Дохён сидел с каменным лицом, но по его щекам текли слезы. Ынсо сжал его руку и не отпускал.

Ксения Сергеевна смотрела на Ёнджуна долгим, тёплым взглядом.

— Ты очень смелый, — сказала она. — Не потому, что выжил. А потому, что рассказал.

Ёнджун вытер лицо ладонью.

— Я не знал, что будет, когда начну говорить, — сказал он. — Думал, развалюсь.

— Ты поделил тяжесть, — сказала Ксения Сергеевна. — И теперь её не нужно нести одному.

Она перевела взгляд на парней,сидящих на диване.

— То, что вы пережили, не лечится быстро. Но вы сделали сегодня главное — вы перестали быть одинокими в своей боли. Вы заговорили, вы услышали друг друга. Это и есть начало исцеления.

— А оно вообще возможно? — спросил Дохён глухо. — Исцеление? Или мы навсегда останемся сломанными?

— Вы не сломаны, — твёрдо сказала Ксения Сергеевна. — Вы ранены, а раны имеют свойство затягиваться, но остаются шрамы, а шрамы не слабость, это доказательство того, что вы выжили.

Она помолчала.

— И запомните: то, что сделали с вами те люди, не ваша вина. Никогда. Вы не заслужили этого. Вы не сделали ничего, что могло бы это оправдать. Вы просто были молодыми, талантливыми и беззащитными. И нашлись те, кто этим воспользовался. Это их чудовищность, а не ваша.

Джисон шмыгнул носом.

— А если я не хочу быть жертвой?

— Тогда будь выжившим, — сказала психолог. — Жертва это то, что с тобой сделали. Выживший это то, кто ты есть.

Когда сеанс закончился, никто не вставал несколько минут. Потом Ёнджун поднялся первым, подошёл к дивану и молча обнял всех троих сразу как мог, широко, неуклюже, крепко. Они не сопротивлялись. Джисон уткнулся ему в плечо, Дохён опустил голову, а Ынсо закрыл глаза.

Ксения Сергеевна смотрела на них и впервые за долгое время подумала: «Может быть, у них действительно есть шанс».

Они вышли на улицу. Солнце светило вовсю, и даже тени казались прозрачными.

— Как вы? — спросил Ёнджун, когда они отошли от двери.

— Как после операции, — сказал Дохён. — Болит. Но гной вышел.

— Я хочу домой, — сказал Джисон. — К Вике и к Джунсо. Я хочу, чтобы он обнял меня.

— Он обнимет, — сказал Ынсо.

— Я тоже хочу, — тихо добавил Ёнджун. И улыбнулся впервые за этот долгий, тяжёлый день.

Они пошли домой. Вместе.

8 мая, понедельник, вечер.

На кухне пахло луком и морковью. Вика стояла у плиты, помешивая что-то в глубокой сковороде, и слушала Джунсо, который сидел в своём кресле у стола, пододвинувшись поближе.

— …и я сначала не поверил, — говорил Джунсо, и в голосе его звучало что-то новое лёгкое, почти счастливое. — Она говорит: «Попробуй пошевелить левой стопой». А я думаю: «Сейчас опять ничего не будет, как в прошлый раз». Но я попробовал. И знаешь? Шевельнулось.

Вика обернулась, отложила лопатку.

— Всё?

— Не всё, — Джунсо улыбнулся, и улыбка у него была мальчишеская, смущённая. — Только пальцы. Но на обеих ногах! Раньше я мог только двумя на правой. А вчера все. Пошевелил, и она сказала: «Отлично, Джунсо, это прогресс». Я чуть не заплакал. При ней.

— И заплакал бы? — Вика села напротив него.

— Наверное. Но сдержался. Не хотел выглядеть дураком.

— Ты не дурак, — Вика накрыла его руку своей.

— Она сказала, если так пойдёт дальше, через месяц я смогу пытаться вставать. На опорах с поддержкой.

— Через месяц? — Вика почувствовала, как у неё защипало в носу.

— Не раньше. Но хотя бы не «никогда».

Они помолчали. На плите шипело масло. Где-то внизу, под окном, лаяла собака.

— Я так рада, — тихо сказала Вика. — Ты даже не представляешь.

— Представляю, — ответил Джунсо. — Я видел твои глаза, когда ты нашла нас в том парке. Ты тогда смотрела так, будто мы самое ценное, что у тебя есть.

Вика отвернулась к плите, чтобы он не увидел её лица.

— Так и было, — сказала она в кастрюлю. — Так и есть.

Джунсо ничего не ответил, но когда она снова повернулась, он улыбался.

В дверь постучали — условным стуком: три коротких, пауза, два длинных. Вика вытерла руки и пошла открывать.

На пороге стояли четверо. Ёнджун бледный, но спокойный. Дохён с красноватыми глазами, как будто плакал, но старался это скрыть. Ынсо тихий, сосредоточенный, и почему-то чуть ближе к Дохёну, чем обычно. И Джисон растрёпанный, с опухшим лицом, но живой.

— Вы как? — спросила Вика, пропуская их внутрь.

— Живы, — сказал Дохён.

— Мы говорили, — добавил Ынсо. — По-настоящему.

— Ёнджун рассказал, — выдохнул Джисон, проходя на кухню. — Всё рассказал. Про похищение. Про то, как было.

Вика замерла, глядя на Ёнджуна. Тот встретил её взгляд и медленно кивнул.

— Я не мог больше молчать, — сказал он. — Прости, что не сказал тебе раньше. Я… я просто не знал, как.

— Ты ничего мне не должен, — ответила Вика. — Ты должен был сделать это для себя.

Она подошла и обняла его коротко, крепко, без лишних слов. Он выдохнул ей в плечо и на секунду закрыл глаза.

— Идите мыть руки, — сказала Вика, отпуская его. — Ужин почти готов.

За столом собрались все шестеро. Джунсо в своём кресле во главе, по бокам Ынсо и Дохён, напротив Джисон и Ёнджун, Вика ближе к плите. Вика разливала суп. Джисон накладывал себе второе, хотя первое ещё не доел.

— Не лопни, — заметил Дохён.

— А я растущий организм, — отбился Джисон с набитым ртом.

— Тебе двадцать лет, — напомнил Ынсо.

— Ну и что? Я в душе всё ещё ребёнок.

— В душе ты тайфун, — усмехнулся Джунсо. — Но мы тебя любим.

Джисон показал ему язык, но улыбнулся.

— Как прошел сеанс у психолога? — спросила Вика, садясь.

На секунду за столом стало тихо. Потом Ёнджун сказал:

— Тяжело. Но… нужно было.

— Я плакал, — признался Джисон. — Как маленький. Дохён тоже, но он не признается.

— Я не плакал, — сказал Дохён. — У меня просто глаза вспотели.

— Это называется «слёзы», Дохён, — мягко сказал Джунсо.

— Отойдите все.

Ынсо тихо засмеялся — впервые за долгое время, кажется. Коротко, почти беззвучно, но искренне.

— Ынсо смеётся! — объявил Джисон. — Записывайте в календарь!

— Запишу, — сказала Вика. — Яркой ручкой.

Они ели. Обычный ужин в обычной квартире. Суп, который чуть пересолен, потому что Вика отвлеклась на разговор. Хлеб, который Джисон крошил на скатерть, несмотря на замечания. Компот из сухофруктов, который никому особо не нравился, но пили, потому что полезно.

И между всем этим — разговоры.

— Джунсо вчера шевелил пальцами на обеих ногах, — сказала Вика.

— Что?! — Джисон чуть не поперхнулся.

— В реабилитационном центре, — подтвердил Джунсо, стараясь говорить буднично, но в голосе всё равно прорывалась гордость. — Все пальцы. На левой и правой.

— А ну покажи! — Дохён отодвинулся, чтобы видеть.

— Сейчас? Я же сижу, неудобно…

— Покажи, покажи! — закричал Джисон.

Джунсо, смущаясь, снял с ног мягкие тапочки, которые Вика купила ему на прошлой неделе, и сосредоточился. Сначала шевельнулись пальцы на правой ноге, те самые, два. Потом, после секундной задержки, пальцы на левой. Не все сразу, не синхронно, но они двигались. Живые, послушные, настоящие.

— О боже, — выдохнул Ёнджун. — Джунсо…

— Я же говорил, — прошептал Джисон. — Ты встанешь. Ты обязательно встанешь.

Джунсо быстро натянул тапочки обратно, красный как помидор.

— Всё, хватит, не надо из этого представление делать.

— А ты из этого не делай тайну, — сказал Дохён. — Это круто. Это реально круто.

— Мы все вместе когда-нибудь выйдем на сцену, — вдруг сказал Ынсо. Тихо, почти шёпотом, но твёрдо.

Все посмотрели на него.

— Ты серьёзно? — спросил Джисон.

Ынсо кивнул.

— Не завтра, не через год, но я хочу. Хочу снова танцевать, хочу, чтобы Джунсо танцевал рядом, чтобы мы все были вместе на сцене.

— Я заплачу сейчас, — сказал Джисон. — Я прямо чувствую, что сейчас заплачу.

— Не плачь, — сказал Дохён, но его собственный голос дрогнул. — А то я тоже.

Ёнджун сидел молча, смотрел на них и думал о том, что сегодня утром он боялся, что не сможет даже рта открыть. А теперь сидит за столом, ест пересоленный суп и слушает, как его семья говорит о будущем. О будущем, в котором они есть.

— Знаешь, — сказал он Вике тихо, пока остальные спорили о том, какую песню они станцуют в первую очередь, — я сегодня понял одну вещь.

— Какую?

— То, что случилось с нами, не пройдёт бесследно. Оно всегда будет с нами, но это не значит, что мы не можем быть счастливыми. Мы можем. Прямо сейчас. Вон, посмотри на них.

Вика посмотрела. Джисон махал руками, изображая какое-то па. Дохён смеялся по-настоящему, запрокинув голову. Ынсо улыбался, прикрыв рот ладонью. Джунсо качал головой, но глаза его блестели.

— Они счастливы, — сказала Вика.

— Мы все счастливы, — поправил её Ёнджун. — По-своему.

Он взял её руку под столом и сжал.

— Спасибо, что не бросила нас тогда.

— Я никогда не брошу, — ответила Вика. — Никогда.

На кухне было шумно, тесно и пахло едой. Джисон уронил ложку. Дохён полез под стол её доставать и стукнулся головой. Ынсо подавал ему салфетку. Джунсо смеялся, запрокинув голову, и в этом смехе не было ни горечи, ни боли — только жизнь.

Глава 16. Тот, кто остаётся в темноте.

26 мая, пятница.

Вика вернулась с работы раньше обычного, скинув туфли в прихожей, она прошла на кухню, где парни обедали. Вернее, обедали трое: Ынсо аккуратно ел суп, Дохён ковырялся в салате, а Джисон умудрялся одновременно жевать, что-то рассказывать и махать ложкой. Ёнджун мыл посуду у раковины, Джунсо сидел в кресле с книгой, которую, судя по взгляду, не читал.

— Ты чего рано? — спросил Ёнджун, оборачиваясь.

— Начальница отпустила, — Вика села на свободный стул. — Сказала, что я перерабатываю и выгляжу уставшей. Обидно, между прочим.

— Ты и правда устала, — заметил Джунсо, откладывая книгу.

— Все устали, — вздохнула Вика. — Поэтому я хочу предложить кое-что.

Джисон перестал жевать. Даже Дохён поднял голову.

— Помните тот парк? Где мы были в первый раз? С аттракционами, фонтаном и той ужасной сладкой ватой?

— Ещё бы не помнить, — усмехнулся Дохён. — Джисон тогда наелся так, что его тошнило.

— Меня не тошнило! — возмутился Джисон. — Мне просто стало немного нехорошо.

— Тебя тошнило, — спокойно подтвердил Ынсо.

— Предатели.

Вика улыбнулась.

— Я предлагаю сходить туда сегодня. Погода хорошая, солнце, не жарко. Погуляем, покатаемся, съедим ту самую вату. Кто за?

Руки подняли все. Даже Джунсо медленно, но с улыбкой.

— Только чур я не плачу за вату, — сказал Дохён.

— Я заплачу, — вызвался Ёнджун. — Но есть будем аккуратно.

— Никто не будет есть аккуратно, — заявил Джисон, вскакивая. — Мы идём в парк! Это праздник!

— Это пятница, — напомнил Ынсо.

— Пятница — уже праздник!

Через полчаса они вышли из дома. Джунсо в своей коляске, которую Ёнджун катил по ровной дороге. Вика шла рядом с Джисоном, который напевал какую-то мелодию и пританцовывал на ходу, а Дохён и Ынсо шли чуть позади.

Парк встретил их шумом, детским смехом и запахом жареных сосисок. Аттракционы работали на полную, карусели, автодром, американские горки, тир, палатки с едой. Фонтан сверкал на солнце, разбрасывая мелкие брызги.

— Я на всё! — закричал Джисон, едва они вошли. — На всё-всё-всё!

— Мы не на всё успеем, — сказал Ёнджун. — Выбирайте три.

— Пять! — Джисон поднял растопыренную ладонь.

— Три, — твёрдо повторил Ёнджун.

— Четыре с половиной!

— Три.

Джисон надул губы, но спорить не стал.

Первым делом они отправились на автодром. Дохён, Ынсо и Джисон заняли три машинки. Вика, Ёнджун и Джунсо устроились на скамейке рядом, наблюдая.

— Смотри, Ынсо едет как пенсионер, — заметил Джунсо.

— Зато Дохён как гонщик, — усмехнулась Вика.

— А Джисон как… Джисон, — добавил Ёнджун.

Джисон действительно ездил хаотично, он врезался в бортики, в машинку Дохёна, потом в машинку Ынсо, потом снова в бортик. Но он смеялся так заразительно, что даже девушка-оператор за соседним аттракционом улыбнулась.

Вика, Ёнджун и Джунсо сидели на скамейке у фонтана, пили лимонад из пластиковых стаканчиков и просто смотрели.

— Они как дети, — сказал Ёнджун.

Джунсо молчал, но смотрел на аттракционы с лёгкой грустью. Вика заметила.

— Хочешь прокатиться?

— На чём? — он кивнул на коляску. — На этом?

— Я про автодром. Я сяду с тобой или Ёнджун. Там есть места для сопровождающих.

Джунсо подумал секунду.

— Давай. На автодром. Только ты ведёшь.

— Договорились.

Когда Дохён, Ынсо и Джисон вышли с автодрома, Джунсо объявил, что тоже хочет.

— Ты врежешься, — предупредил его Дохён.

— Я буду аккуратным, — пообещал Джисон.

Он врезался три раза за пять минут. Но Джунсо было всё равно, он сидел рядом с Викой, держался за руль, хотя газ нажимала она, и чувствовал, как ветер дует в лицо. Он не мог нажимать педали, но мог поворачивать. И это было невероятно.

— Ещё! — закричал он, когда сеанс закончился. — Давай ещё!

— В следующий раз, — пообещала Вика. — Сейчас горки.

Горки оказались небольшими, для парка в жилом районе, но Джисон визжал так, будто они падали с небоскрёба. Дохён сидел с каменным лицом, но Ынсо видел, как он побелел и вцепился в поручни.

После горок они купили сладкую вату для Джисона, а остальные решили купить себе чай с круасаном из палатки.

— На, попробуй, — Джисон сунул свою вату Джунсо.

— Она сладкая, — сказал Джунсо, откусывая.

— Она для того и сладкая.

— Она липнет к губам.

— В этом весь кайф.

Джунсо съел ещё кусок и вернул. Потом подъехал к Вике, которая держала свой стакан с чаем.

— Откуси, — сказал Джисон, подойдя и протянув ей свою вату.

— Я не хочу.

— Откуси, это вкусно.

— Я не люблю сладкую вату.

— Откуси, — повторил он с такой настойчивостью, что Вика вздохнула и откусила небольшой кусочек.

Джисон посмотрел на неё внимательно.

— Ну как?

— Слишком сладко.

— Я знаю, — улыбнулся он.

К вечеру парк зажёг огни. Гирлянды на деревьях, подсветка на фонтане, цветные лампочки на аттракционах, всё это делало обычный городской парк похожим на маленькую сказку.

Они сидели на скамейке неподалеку от фонтана. Джунсо в коляске, но пододвинутый так, чтобы быть в кругу. Джисон положил голову на плечо Ынсо и, кажется, засыпал. Дохён сидел, вытянув ноги, и смотрел на небо. Ынсо был неподвижен, но не напряжён, впервые, наверное.

— Сегодня был хороший день, — сказал Джунсо.

— Очень хороший, — согласился Ёнджун.

— Давайте ещё так, — пробормотал Джисон сонно. — Часто. Не раз в месяц, а часто.

— Давайте, — сказал Дохён.

— Давайте, — повторил Ынсо.

Вика посмотрела на них — на этих пятерых парней, которых чуть меньше года назад нашла в этом же парке рядом с канавой, там, где очень редко можно увидеть людей. Тогда, в конце октября, эти пятеро парней еле живые боялись каждого шороха и не верили, что кто-то может быть добр к ним просто так. А сейчас они сидят в парке, едят сладкую вату, спорят об аттракционах и строят планы на будущее.

— Хороший день, — сказала она вслух.

— Хорошая жизнь, — поправил её Ёнджун.

И она не стала спорить.

29 мая, понедельник.

В кабинете было светлее, чем обычно. Ксения Сергеевна открыла шторы, и майское солнце заливало комнату тёплым, нерезким светом. На столе стояли чашки с чаем, она заварила его заранее, зная, что сегодня последняя встреча.

На диване сидели Ынсо, Дохён и Джисон. Ёнджун остался дома, он сказал, что это их время, и Вика поддержала его. Джисон нервничал, но по-другому, чем раньше: не сжатый комок страха, а лёгкое волнение перед важным разговором. Дохён сидел спокойно, даже расслабленно, его руки лежали на коленях, плечи опущены. Ынсо пил чай маленькими глотками и не прятал глаз.

Ксения Сергеевна смотрела на них и улыбалась, но не своей обычной мягкой улыбкой психолога, а почти по-матерински, тепло и чуть грустно.

— Сегодня последний сеанс, — сказала она. — В том формате, в котором мы работали. Вы можете приходить ко мне в любое время, если вам понадобится моя помощь. Но регулярные сеансы я предлагаю завершить.

— Мы готовы? — спросил Джисон. В его голосе не было привычной бравады, только честный вопрос.

— Как вы сами считаете?

Джисон посмотрел на Дохёна. Тот посмотрел на Ынсо. Ынсо кивнул.

— Я считаю, да, — сказал Дохён. — Не то чтобы всё прошло. Не то чтобы я стал другим человеком, но я перестал просыпаться в страхе и перестал бояться, что ударю кого-то из своих.

— Я перестал включать музыку на полную, чтобы не слышать себя, — добавил Джисон. — Теперь я иногда специально выключаю всё и слушаю тишину. Она… не такая страшная, как раньше.

Ксения Сергеевна перевела взгляд на Ынсо.

— А я перестал проверять, дышит ли Дохён по ночам, — сказал он тихо. — Теперь я просто кладу руку ему на спину и засыпаю.

— Что было самым трудным за это время? — спросила психолог.

— Понять, что мы не виноваты, — сказал Дохён без колебаний. — Я до сих пор иногда ловлю себя на мысли: «А что, если я сделал что-то не так? Что, если мы сами спровоцировали?» Но потом я вспоминаю наш разговор. И то, что вы сказали тогда: «Вы просто были молодыми, талантливыми и беззащитными». Это не наша вина.

— А самым важным?

— Что мы не одни, — сказал Джисон. — Раньше мне казалось, что я должен справляться сам. Что если я покажу слабость, то меня раздавят. А теперь я знаю: можно упасть, и тебя поднимут, но не потому, что ты слабый, а потому что ты свой.

Ынсо молчал несколько секунд, потом сказал:

— Самое важное, что кто-то сказал: «Ты можешь говорить». Я думал, что если я скажу вслух, что мне страшно, то мой страх станет настоящим. Окажется, он и так был настоящим. А когда я сказал, он стал меньше.

Ксения Сергеевна кивнула.

— Что вы возьмёте с собой из наших встреч?

— Красный свет, — улыбнулся Дохён. — Идея, что можно остановиться. Что не нужно доказывать свою правоту до конца. Что можно сказать «стоп», выдохнуть и вернуться к разговору позже.

— Белый, как чисты лист, — сказал Ынсо. — Возможность начать заново. Не делать вид, что ничего не было, а просто… принять, что было, и идти дальше.

— А я то, что можно быть громким и шумным, — сказал Джисон, и Ксения Сергеевна удивлённо подняла бровь. — Нет, вы не подумайте. Я не про то, что можно орать и кидаться вещами. Я про то, что можно быть собой. Я громкий, дурашливый. Я люблю дурачиться и смеяться, даже когда страшно. И это не значит, что я не чувствую. Это значит, что я выживаю так, как умею. И это нормально.

Ксения Сергеевна долго смотрела на них.

— Я горжусь вами, — сказала она. — Не потому, что вы стали «нормальными» или «здоровыми». А потому, что вы не сломались. Вы треснули, но вы не разбились. И вы нашли способ держаться друг за друга. Это стоит больше, чем любые техники и упражнения.

— Спасибо вам, — сказал Дохён. — Вы первая, кто нас не испугался. Не отшатнулся. Не сказал: «Вы слишком сложные, идите в другое место».

— Вы не сложные, — ответила психолог. — Вы просто прошли через ад и вышли из него. Ад меняет людей. Но не ломает, если есть за что держаться, а у вас есть за что.

Она встала, и они встали тоже. Джисон подошёл первым и обнял её, порывисто, по-своему, почти сбив её с ног. Ксения Сергеевна засмеялась и обняла в ответ. Потом Дохён сдержанно, но крепко, а Ынсо обнял тихо, почти невесомо, но так, что она почувствовала, как дрожат его плечи.

— Вы справитесь, — сказала она им на прощание. — Я знаю.

Они вышли на улицу. Солнце светило вовсю, и даже воздух казался легче.

— Как вы? — спросил Ёнджун, который ждал их у входа, не удержался, пришёл.

— Как люди, которые закончили один этап, — сказал Дохён. — И не знают, что будет дальше.

— Это нормально, — ответил Ёнджун. — Мы разберёмся.

— Мы всегда разбирались, — добавил Джисон.

— Не всегда, — тихо сказал Ынсо. — Но теперь да.

Пока трое были у психолога, Джунсо находился в реабилитационном центре. Вика привезла его утром и оставила на несколько часов, он настоял, чтобы она не ждала, а съездила по делам.

— Я же большой, — сказал он тогда. — И я хочу сделать это сам. Ну, почти сам.

Вика улыбнулась и уехала, пообещав вернуться к трём.

Занятие вела все тот же врач, она уже второй месяц работала с Джунсо и знала все его успехи и откаты.

— Сегодня попробуем кое-что новое, — сказала она, помогая ему перебраться на массажный стол. — Но сначала разминка. Показывай, что умеешь.

Джунсо лёг на спину, сосредоточился. Правая нога пальцы зашевелились легко, почти играючи. Левая с небольшой задержкой, но тоже. Все десять пальцев двигались. Не быстро, не идеально синхронно, но двигались послушные, живые, настоящие.

— Отлично, — Мария Викторовна кивнула. — А теперь попробуй согнуть ступню целиком. Не только пальцы, а всю стопу, вверх, к себе.

Джунсо задержал дыхание. Он попробовал. Ничего.

— Не получается.

— Не страшно. Ещё раз.

Он попробовал ещё, и ещё. На пятый раз ему показалось, что ступня чуть-чуть дрогнула. Но, может, это просто показалось.

— Я видела, — сказала Мария Викторовна. — Не много, но движение есть. Это прогресс. Через неделю попробуем снова.

Джунсо выдохнул. Он не расстроился, он уже научился не ждать чуда за один день. Но внутри что-то тёплое разливалось в груди. Он мог шевелить ступнями.

После разминки были упражнения на спину, потом на руки. Джунсо занимался больше часа, пока не устал до дрожи. Мария Викторовна помогла ему сесть в коляску.

— Ты молодец, — сказала она. — Терпеливый. Это главное в восстановлении.

— Я просто устал бояться, — ответил Джунсо. — И устал жалеть себя. Теперь я просто делаю.

— Это и есть терпение, — улыбнулась она.

Когда Вика вернулась, Джунсо сидел в холле центра и листал журнал, не читал, просто смотрел картинки. Увидев её, он отложил журнал и улыбнулся.

— Ну как? — спросила Вика.

— Я могу шевелить ступнями, — сказал он. — Обеими. Не как раньше двумя пальцами, а всей ступнёй. Ну, почти всей.

Вика села рядом, взяла его за руку.

— Я знала, что ты сможешь.

— Я не знал, — честно сказал Джунсо. — Но теперь знаю. Теперь я знаю, что многое смогу.

Вечером они собрались все вместе. На кухне пахло пирогом, который Вика испекла в честь последнего сеанса и успехов Джунсо. Пирог получился кривым, с одной стороны подгоревшим, но никто не жаловался.

— За нас, — сказал Ёнджун, поднимая кружку с чаем.

— За нас, — повторили все.

Джисон съел свой кусок за тридцать секунд и потянулся за добавкой.

— Ты лопнешь, — заметил Дохён.

— И умру счастливым, — парировал Джисон.

Ынсо засмеялся тихо, но свободно. Джунсо откусывал пирог маленькими кусочками и жевал медленно, наслаждаясь каждым.

— Знаешь, — сказал Ёнджун Вике поздно вечером, когда все разошлись по комнатам, — Я думаю, это только начало.

— Чего?

— Всего, — он обнял её. — Хорошего.

Она прижалась к нему и закрыла глаза.

30 мая, вторник.

Вика мыла посуду после завтрака, когда зазвонил телефон. Номер был не записан в контактах, но она сразу поняла, кто это. Вытерев руки о полотенце, Вика вышла в коридор, чтобы не мешать парням, которые сидели на кухне.

— Алло?

— Виктория? Доброе утро. Это Чон Хёджин из «Star Maker Entertainment».

Голос был вежливый, деловой, но без той холодной отстранённости, которая бывает у агентов. Вика выдохнула.

— Доброе утро. Я слушаю.

— Я звоню узнать, как дела у ребят. Мы не хотели беспокоить раньше, но сейчас, если вы не против, хотели бы обсудить возможное возвращение к активности. Очень мягкое, например, аудиолайв. Без видео, без камер, просто голос на тридцать минут. Что скажете?

Вика прикрыла глаза. Она ждала этого звонка и боялась его одновременно.

— Я не могу решать за них, — сказала она. — Но я могу сказать, как у них дела. Если это поможет вам понять, готовы они или нет.

— Я слушаю.

— Дохён стал спокойнее. Раньше он всё время был на взводе, готовый взорваться. Сейчас он научился останавливаться. Не всегда, но чаще, чем раньше. Ынсо перестал проверять по ночам, дышат ли остальные. Он начал говорить о том, что чувствует. Джисон всё ещё громкий и шумный и он научился слушать себя. Ёнджун рассказал всё о похищении, о пытках. Он держался дольше всех. А Джунсо, он шевелит ступнями. И вчера на реабилитации попробовал согнуть стопу,но пока не получилось, хотя движение есть.

Она замолчала, чувствуя, что сказала слишком много. Но Хёджин не перебивал.

— Спасибо, это очень ценно — сказал он после паузы. — Значит, они работают. Я предлагаю такое: если они согласны, аудиолайв сегодня вечером на тридцать минут. Никаких личных вопросов мы предупредим модераторов. Только общее: как дела, чем занимаются, может быть, музыка. Мы не будем давить и решать им.

— Я передам.

— И ещё, Виктория. — Голос Хёджина стал тише, теплее. — Вы держитесь там. Это непросто быть опорой для пятерых.

Вика сглотнула ком в горле.

— Спасибо. Я поговорю с ними и перезвоню.

Она нажала отбой и несколько секунд стояла, прижавшись лбом к стене. Потом выдохнула, расправила плечи и пошла на кухню.

Парни сидели за столом. Джисон доедал вторую порцию каши, Дохён пил кофе, Ынсо листал книгу, Ёнджун мыл свою кружку, Джунсо сидел в кресле с телефоном.

— У меня разговор, — сказала Вика. — Все в гостиную. Через пять минут.

— Что случилось? — насторожился Дохён.

— Ничего плохого.

Через пять минут все сидели в гостиной. Вика в кресле напротив. Парни на диване и в кресле Джунсо, которое всегда ставили так, чтобы он был в кругу.

— Мне звонили из вашего агентства, — начала Вика. — Чон Хёджин. Он справлялся о вашем состоянии, и предложил кое-что.

Она помолчала, давая им переварить.

— Аудиолайв сегодня вечером на тридцать минут. Можно рассказывать о том, как дела, отвечать на вопросы, но только те, которые вы захотите. Никакой личной информации. Модераторы будут фильтровать чат.

— Аудиолайв, — повторил Джисон. — Мы не выходили в эфир… сколько? восемь месяцев?

— Почти год, — тихо сказал Ынсо.

В комнате повисла тишина.

— Я не знаю, — сказал Дохён первым. — Я не боюсь, но не знаю, хочу ли.

— А чего ты хочешь? — спросил Ёнджун.

— Я хочу… — Дохён задумался. — Я хочу почувствовать, что мы ещё существуем и не исчезли, что нас помнят.

— Я хочу услышать их, — сказал Джисон неожиданно серьёзно. — Наших слушателей. Я хочу знать, что они не забыли, что им не всё равно.

— Я хочу сказать, что все мы живы, — добавил Ынсо. — Не для того, чтобы они нас жалели, а чтобы они знали, что можно пройти через ад и не сломаться.

Все посмотрели на Джунсо. Он молчал, сжимая подлокотники кресла.

— Джунсо? — позвала Вика.

— Сомневаюсь, что смогу говорить в эфире, — сказал он. — Не потому что не хочу, мне просто кажется, что я еще не готов. Я просто буду слушать сидя рядом с братьями.

— Никто не заставляет, — сказал Ёнджун. — Ты будешь с нами и это главное.

— Значит, четверо? — уточнил Дохён.

— Четверо, — кивнула Вика. — Вы согласны?

Джисон посмотрел на Дохёна, тот на Ынсо, Ынсо на Ёнджуна. Ёнджун кивнул первым.

— Давайте. Нельзя всю жизнь прятаться.

— Давайте, — сказал Дохён.

— Давайте, — повторил Ынсо.

— Да-да-да! — вскочил Джисон. — Я уже придумываю, что скажу!

— Только без глупостей, — предупредила Вика.

— Я никогда не говорю глупостей!

Все посмотрели на него.

— Ладно, иногда говорю. Но сегодня буду серьёзным. Обещаю.

Вика улыбнулась и набрала номер Хёджина.

— Они согласны.

В семь часов вечера они собрались снова. На столике перед диваном стоял телефон, подключённый к приложению для стримов. Вика проверила звук, посадила парней — Дохён и Ынсо на диване, Джисон рядом с ними, Ёнджун с краю. Джунсо сидел в своём кресле чуть в стороне, но в зоне слышимости. Вика устроилась в кресле напротив, где её голос не будет попадать в эфир, но она сможет видеть всех.

— Готовы? — спросила она.

— Как никогда, — выдохнул Дохён.

— Я волнуюсь, — признался Ынсо.

— Я тоже, — сказал Ёнджун.

— А я нет! — объявил Джисон. — Я просто хочу с ними поговорить.

Вика нажала кнопку «Начать эфир».

Красная точка загорелась. В чат тут же посыпались сообщения.

— Привет, — сказал Дохён в микрофон. Его голос звучал ровно, но Вика видела, как он сжал руку Ынсо. — Это мы. Давно не виделись.

— Привееет! — закричал Джисон, и Дохён поморщился от громкости. — Это Джисон! Мы скучали! Вы скучали? Мы очень скучали!

В чат летели сообщения со скоростью пулемёта.

«Джисон!!!»

«Мы так ждали»

«Как вы???»

«Плачу уже»

— Не плачьте, — сказал Ынсо тихо. — Мы здесь. Мы в порядке.

— Не совсем в порядке, — поправил Дохён. — Но мы работаем над этим.

— Спасибо тем, кто ждал и не требовал, чтобы мы вышли раньше, чем готовы. — добавил Ёнджун спокойно. — Какое то время мы посещали психолога.

В чате замелькали сердечки и слова поддержки.

«Мы будем ждать сколько нужно»*

«Вы главное берегите себя»

«Любим вас»

— А что вы делали всё это время? — спросил Джисон, читая чат. — О, вопрос: «Чем вы занимались, кроме психолога?»

Он задумался.

— Гуляли в парке, ели сладкую вату и смотрели кино. Джунсо шевелит пальцами на ногах! Это очень круто, кстати.

Джунсо из своего кресла закатил глаза, но улыбнулся.

— Мы учились не драться, — сказал Дохён. — И говорить друг другу правду. Это сложнее, чем кажется.

— Мы учились просить о помощи, — добавил Ынсо. — И принимать её. Тоже непросто.

— А ещё мы едим суп, который пересаливает Вика, но мы её не ругаем, потому что она старается, — выдал Джисон.

Вика прикрыла лицо рукой. Дохён усмехнулся.

«Кто такая Вика?»

«Вика — это их менеджер?»

«Нет, она их спасла, я читал новости»

— Вика… — начал Ёнджун и замолчал, подбирая слова. — Она тот человек, который нашёл нас в конце октября прошлого года в самой даьлней части парка у канавы, к которой нас выбросили. Она осталась с нами и вызвала скорую, и теперь она с нами. Теперь она наш дом.

В чате стало тише — сообщения шли, но их было меньше, как будто все замерли.

«Спасибо, Вика»

«Вы ангел»

«Пусть у вас всё будет хорошо»

— Не надо меня благодарить, — сказала Вика тихо, но парни услышали. И, кажется, поняли, что она сказала это не для эфира.

— У нас есть вопрос, — прочитал Ынсо. — «Вернётесь ли вы на сцену?»

Он посмотрел на остальных.

— Не знаем, — честно ответил Дохён. — Мы хотим, но сначала нам нужно стать сильнее, не физически, хотя и физически тоже, а внутри.

— Я хочу танцевать, — сказал Ёнджун. — Но не сейчас, а чуть позднее, когда Джунсо сможет танцевать с нами.

Джунсо из своего кресла тихо сказал:

— Я скоро встану.

Микрофон не уловил — слишком тихо, только для своих.

— Ещё вопрос, — сказал Джисон. — «Какой совет вы можете дать тем, кому сейчас тяжело?» Ого. Серьёзный вопрос.

Он замолчал, и впервые за весь эфир не нашёлся сразу с ответом.

— Скажите кому-нибудь, — сказал наконец Ынсо. — Не держите в себе, даже если страшно, даже если кажется, что вас не поймут.

— Найдите человека, который не испугается вашей боли, — добавил Дохён. — И держитесь за него.

— Не надо быть идеальным, — сказал Ёнджун. — Достаточно быть живым.

— А я скажу так, — Джисон откашлялся. — Если вам кажется, что всё кончено, это не так. Мы думали, что наша жизнь закночилась, но она просто стала другой. И в этой другой жизни тоже есть место смеху, сладкой вате и дурацким шуткам. Не сразу, но есть.

В чате снова полетели сердечки, смайлики со слезами, слова благодарности.

«Мы вас любим»

«Спасибо, что вы есть»

«Никогда не сдавайтесь»

— Три минуты осталось, — сказала Вика неслышно для эфира.

— Нам пора, — сказал Дохён. — Спасибо, что были с нами. Спасибо, что ждали.

— Мы ещё вернёмся, — пообещал Ёнджун. — Не знаем, когда. Но вернёмся.

— Пока-пока! — крикнул Джисон. — Берегите себя!

— Пока, — тихо сказал Ынсо.

Вика нажала «Завершить эфир».

Красная точка погасла.

Несколько секунд в комнате было тихо. Потом Джисон выдохнул и откинулся на спинку дивана.

— Я не сказал ничего глупого?

— Почти, — улыбнулась Вика.

— Я горжусь вами, — сказал Джунсо из своего кресла. — Честно.

— Ты тоже будешь говорить в следующий раз, — сказал ему Ёнджун.

— Посмотрим, — Джунсо не стал обещать, но в его глазах что-то зажглось.

Дохён обнял Ынсо за плечи, просто так, без повода. Ынсо не отстранился. Джисон вскочил и начал нарезать круги по комнате, обсуждая, какие вопросы были лучшими.

Ёнджун подошёл к Вике.

— Ну как? — спросил он.

— Вы справились, — ответила она. — Вы правда справились.

— Мы только начали, — сказал он.

— Я знаю.

Эфир закончился меньше часа назад. Парни разошлись по комнатам, Джисон принимал душ, громко напевая что-то невнятное, Дохён и Ынсо сидели в своей комнате, каждый со своим телефоном, но в тишине, которая не давила. Ёнджун помогал Вике убирать со стола.

Джунсо остался в гостиной, он дремал в кресле, укрытый пледом, который Вика принесла ему перед эфиром.

Телефон Вики завибрировал. Потом ещё раз. Потом ещё.

Она вытерла руки и взяла его с подоконника.

Три уведомления. Потом ещё четыре. Потом десять.

— Ёнджун, — позвала она тихо, чтобы не разбудить Джунсо. — Иди сюда.

Ёнджун подошёл, заглянул в экран.

Первая новость появилась на одном из крупных развлекательных порталов через пятнадцать минут после завершения эфира. Заголовок был написан крупными буквами, без намёков и недомолвок:

«V.O.I.D. вернулись: первый эфир за три месяца — без камер, без фальши, с надеждой»

Вика открыла статью. Текст был написан уважительно, без жёлтых вставок, без пересказа сплетен. Журналист, подписавшийся инициалами «К.Х.», явно слушал эфир внимательно.

«Они не прятались за бодрыми "у нас всё хорошо". Они говорили правду: мы ходили к психологу, мы учимся не драться, мы ещё не готовы к сцене. Но они говорили и другое: мы живы, мы вместе, мы не сломались. Дохён, Ынсо, Ёнджун и Джисон — без видео, без танцев, без музыки — просто сидели в комнате и говорили. И это было страшнее и прекраснее любого их выступления. Потому что это было настоящее».

— Прочитай другие, — сказал Ёнджун голосом, в котором смешались удивление и что-то похожее на облегчение.

Вика открыла следующую.

«"Спасибо, что ждали": как 30 минут аудиоэфира разбили тишину вокруг V.O.I.D.»

В этой статье приводили цитаты из чата, разрешённые, тёплые, полные любви и поддержки. «Мы будем ждать сколько нужно», «Вы главное берегите себя», «Спасибо, Вика». Журналист назвал слушателей «самой терпеливой фан-базой года».

— Ещё, — сказал Ёнджун.

Третья новость была совсем короткой, но её репостнули сотни раз за полчаса:

«Ынсо сказал самое важное: "Скажите кому-нибудь. Не держите в себе". Возможно, этот эфир спас не только их»

В комментариях под этой новостью было больше десяти тысяч сообщений. Люди писали о себе, о своей боли, о том, как боятся говорить, но услышав Ынсо, решили попробовать.

— Они не только про нас, — тихо сказал Ёнджун, читая через плечо Вики. — Они про всех.

— Это и есть то, что вы сделали, — ответила Вика. — Вы не просто вернулись. Вы дали голос тем, кто молчал.

В коридоре послышались шаги, вышел Дохён, за ним Ынсо. Дохён держал телефон в руке и смотрел на экран с выражением, которое Вика не могла прочитать.

— Ты видел? — спросил он.

— Видели, — кивнула Вика. — Вы в новостях.

— Я не про то, что мы в новостях, — Дохён протянул ей телефон. — Я про это.

На экране был комментарий под одной из статей. Не от журналиста, от обычного человека:

«Я хотел уйти из жизни две недели назад. Сегодня услышал, как Ынсо сказал: "Скажите кому-нибудь". Я позвонил маме. Спасибо вам. Вы меня не знаете, но вы меня спасли».

Под комментарием было четыре тысячи лайков и сотни ответов «держитесь», «мы с вами», «и я тоже».

— О господи, — выдохнул Ёнджун, садясь на стул. — О господи, Дохён.

— Я не знал, что мы можем так, — сказал Дохён. Голос его дрогнул. — Я думал, мы просто вышли поговорить. А мы…

— Вы сделали больше, чем думали, — сказала Вика.

Из коридора выскочил Джисон с мокрыми волосами, в пижамных штанах и растянутой футболке. Он держал телефон над головой и кричал:

— Вы видели?! Нас везде, везде показывают! Там про меня статью написали!

— Видели, — сказал Ёнджун.

— Там комментарии, — Джисон опустил телефон и вдруг стал серьёзным, насколько это вообще было возможно для него. — Там люди пишут, что мы им помогли. Что они не хотели жить, а теперь хотят. Это… это же…

Он не договорил. Подошёл к дивану и сел, уставившись в пол.

— Это большая ответственность, — закончил за него Ынсо, который всё это время молча стоял в дверях. — Мы не просили об этом. Но теперь это на нас.

— Нет, — твёрдо сказал Джунсо.

Все обернулись. Джунсо открыл глаза, он не спал, просто лежал с закрытыми веками, слушая.

— Это не ответственность, — сказал он. — Это подарок. Вы поделились своей болью, и кто-то увидел в этом разрешение поделиться своей. Вы не спасаете их. Вы просто показали, что можно выжить. А дальше они сами.

— Когда ты стал таким мудрым? — спросил Джисон.

— Когда перестал жалеть себя, — ответил Джунсо. — И начал слушать.

В комнате повисла тишина. Потом Дохён подошёл к Джунсо и положил руку ему на плечо.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты есть.

Джунсо улыбнулся.

Новостей становилось всё больше. Вика перестала их читать, за нее это делали парни, передавая друг другу телефоны, пересылая ссылки, комментируя заголовки. Тон большинства статей был добрым, поддерживающим. Были и критические, кто-то писал, что они «спекулируют на травме», что «слишком быстро вернулись», что «это пиар-ход». Но таких было мало, и их голос тонул в волне поддержки.

— Не обращайте внимания на плохие статьи, — сказала Вика, видя, как помрачнел Дохён после одной из них. — Всегда будут те, кто хочет плюнуть.

— Я знаю, — ответил Дохён. — Но всё равно обидно.

— Это пройдёт, — сказал Ынсо. — Мы привыкнем.

— Не надо привыкать, — возразил Ёнджун. — Надо просто помнить, кто мы. И зачем мы это делаем.

— А зачем мы это делаем? — спросил Джисон.

Все посмотрели на него.

— Мы делаем это… — начал он и задумался. — Мы делаем это потому, что мы музыканты? Потому что нас просят?

— Нет, — сказал Ёнджун. — Мы делаем это потому, что мы можем. Потому что у нас есть голос. И потому что есть те, кто хочет нас слышать.

— И потому что нам самим это нужно, — добавил Дохён.

Джунсо кивнул из своего кресла.

— Тогда ладно, — улыбнулся Джисон. — Тогда я завтра съем ещё сладкой ваты. В честь нашего возвращения.

— Ты съешь сладкую вату в честь чего угодно, — заметил Дохён.

— И это тоже правда.

Вика смотрела на них и думала о том, что несколько часов назад они боялись выходить в эфир. А теперь обсуждают новостные заголовки, спорят о сладкой вате и строят планы на завтра.

Она взяла телефон, чтобы выключить звук, уведомления всё ещё приходили. И замерла.

На почту пришло письмо. Не от агентства. От незнакомого адреса. Тема: «Спасибо».

Она открыла его.

«Здравствуйте. Меня зовут Анна. Мне 19 лет. Я слушала ваш эфир сегодня. Я не фанат K-pop, я вообще не слушаю такую музыку. Но младшая сестра включила трансляцию, и я сидела рядом. Я не знаю, кто вы, но когда Джисон сказал "если вам кажется, что всё кончено, это не так", я заплакала. У меня депрессия уже два года. Я не говорила никому. Сегодня я сказала маме. Она обняла меня и сказала, что мы справимся. Спасибо вам. Вы не знаете меня, но вы меня спасли. Пожалуйста, не исчезайте снова. Мир становится темнее, когда вас не слышно».

Вика прочитала письмо дважды, а потом передала телефон Ёнджуну.

— Прочитай, — сказала она. — Тихо.

Ёнджун прочитал. Передал Дохёну. Тот — Ынсо. Ынсо — Джисону. Джисон прочитал и, не говоря ни слова, подошёл к Джунсо и положил голову ему на колени.

— Мы не можем исчезнуть, — сказал Джисон в ткань пледа. — Мы им нужны.

На кухне закипел чайник. Вика пошла выключить его, но задержалась у окна. Снаружи был обычный майский вечер. Светились окна соседних домов. Где-то лаяла собака. Кто-то включил музыку, далеко, едва слышно.

Она налила чай в шесть кружек, по привычке, уже не считая. И понесла в гостиную, где её ждали.

Глава 17. Тихая гавань в конце силы.

2 июня, пятница, вечер.

За окном смеркалось. Майское тепло перетекло в июньское, было душно, и окно на кухне было распахнуто настежь, впуская запах цветущих лип и далёкий шум машин.

На столе стояла картошка с котлетами, Вика научилась готовить их так, что они не разваливались, и Джисон называл это «кулинарным чудом». Ынсо нарезал помидоры и огурцы, аккуратно, почти хирургически. Дохён раскладывал приборы по старой привычке, которая осталась ещё с тех времён, когда они жили в общежитии и он был главным по порядку. Джунсо сидел в своём кресле, придвинутом к столу, рядом с ним сидел Ёнджун.

— В новостях опять про нас, — сказал Дохён, садясь. — Уже пятый день подряд.

— И что пишут? — спросил Ёнджун.

— Разное. Кто-то хвалит, кто-то говорит, что мы слишком много внимания уделяем своей травме и пора бы уже заткнуться.

— Классика, — усмехнулся Джунсо. — Найдутся те, кому не угодишь.

— А я нашёл статью, где нас назвали «голосом поколения», — вставил Джисон с набитым ртом. — Представляешь?

Вика улыбнулась, пододвигая салат ближе к Джунсо.

— А вы читали комментарии под той статьёй про психологическую помощь? — спросила она. — Там люди благодарят вас за то, что вы не побоялись сказать про психолога. Многие написали, что после эфира решились пойти на терапию.

— Это Ынсо заслуга, — сказал Дохён. — Это он сказал про «не держите в себе».

— Мы все сказали, — тихо ответил Ынсо. — Просто у каждого свой голос.

— У Джисона, например, очень громкий голос, — заметил Джунсо.

— Это потому, что меня плохо слышно издалека, — парировал Джисон.

Все засмеялись — негромко, устало, но тепло.

Некоторое время ели молча. Потом Джунсо отодвинул тарелку, не доел, что было на него не похоже, и уставился в окно.

— Эй, — позвал Дохён. — Ты в порядке?

— А? — Джунсо обернулся. — Да, не знаю.

Он помял край футболки пальцами.

— Я сегодня пытался встать, — сказал он.

За столом стало тихо.

— Как встать? — переспросил Ёнджун.

— На ноги. У меня же получается шевелить палььцами, и иногда я могу сгибать стопы, вот я и подумал попробовать. Врач была непротив, даже поддержала меня.

Он сжал пальцы в кулак.

— Я встал у стены, меня держали несколько человек. И простоял так пару минут. Может, меньше. Ноги тряслись, я чувствовал себя старым дедом, который забыл, как это делается.

— Но ты стоял, — сказал Ынсо.

— Секунду, — повторил Джунсо. — Это ничего.

— Это не ничего, — твёрдо сказал Джисон. — Ты стоял на ногах, после всего, что с тобой сделали.

— Помню. Я думал, что больше никогда не смогу стоять.

— А ты стоишь, — сказала Вика. — Даже если это несколько секунд.

— Но потом я упал как мешок, — сказал Джунсо. — Я смеялся, потому что не верил, что пытался. И мне стало страшно, страшно упасть, я боюсь, что у меня не получится. Боюсь, что если попробую по-настоящему, а вдруг сломаюсь?

— Ты будешь пробовать снова? — спросил Ынсо.

— Каждый день, — пообещал Джунсо. — Пока не получится.

После ужина Вика мыла посуду, а парни перебрались в гостиную. Новостные ленты всё ещё гудели, появилась новая волна публикаций, на этот раз с разбором эфира профессиональными психологами. Их называли «примером здоровой коммуникации», «образцом того, как публичные люди могут говорить о травме без эксплуатации».

— Нас психологи хвалят, — прочитал Ёнджун. — Представляешь?

— Мы и сами теперь почти психологи, — сказал Дохён. — После стольких сеансов.

— Психолог сказала бы, что мы просто научились слушать, — добавил Ынсо.

— И говорить, — кивнул Джисон.

Джунсо сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и разминал ноги, простые упражнения, которые показал ему врач после падения.

— Не переусердствуй, — сказал Ёнджун.

— Не буду, — ответил Джунсо. — Просто хочу, чтобы они вспомнили, что они мои.

— Ноги?

— Да. Они как будто заснули. Не физически, а… морально. Думали, что им больше не нужно работать. А я им покажу, что нужно.

— Ты им покажешь, — сказал Дохён. — Если кто и может заставить конечности слушаться силой упрямства, то это ты.

— Это комплимент?

— Это констатация факта.

Джунсо улыбнулся и продолжил разминать стопы.

Вика вышла из кухни, вытирая руки, и села в кресло напротив.

— Как настроение? — спросила она.

— Боевое, — ответил Джунсо. — Я завтра опять попробую. И послезавтра. И каждый день. Я не сдамся, пока не встану.

— А потом?

— А потом научусь ходить заново. А потом побегу. А потом станцую. Медленно, может быть, не так, как раньше. Но станцую.

— На сцене? — спросил Ынсо.

— На сцене, — подтвердил Джунсо. — Все вместе. Я уже вижу этот свет. Софиты. Вы рядом.

В гостиной горел торшер, мягкий, тёплый свет. За окном стрекотали сверчки. Кто-то из соседей смотрел телевизор, и сквозь стены доносились приглушённые звуки.

Они сидели вшестером. Не делали ничего особенного, просто были рядом. Но это «просто» стоило больше, чем любые громкие слова.

— Знаете, — сказала Вика, — когда я вас нашла, я думала, что моя задача, просто дать вам крышу над головой и еду. А оказалось, что вы даёте мне не меньше.

— Что мы тебе даём? — спросил Ёнджун.

— Надежду, — ответила она. — И смысл. Вы не сдаётесь. И глядя на вас, я тоже учусь не сдаваться.

— А ты и так не сдаёшься, — сказал Дохён. — Ты с нами. Это уже подвиг.

— Не подвиг, — Вика покачала головой. — Просто жизнь. Наша общая жизнь.

— Ты лучшая, — сказал Джисон. — Спасибо, что не выгнала нас, когда мы разбили чашку.

— Вы разбили не чашку, — напомнила Вика. — Вы разбили полквартиры.

— И всё равно не выгнала, — улыбнулся Джисон.

— Не выгнала, — согласилась Вика. — И не выгоню.

— Даже если мы опять что-нибудь разобьём? — спросил Дохён.

— Даже тогда.

— Даже если Джунсо будет петь по утрам?

— Это самое страшное, — призналась Вика. — Но я как-нибудь переживу.

Джунсо сделал вид, что обиделся, но через секунду уже смеялся.

Новостные ленты продолжали жить своей жизнью, заголовки сменяли друг друга, комментарии множились, репосты летели по соцсетям. Группа V.O.I.D. снова была на слуху.

12 июня, понедельник.

В реабилитационном центре пахло стерильностью, хлоркой и чем-то ещё. Джунсо по началу ненавидел этот запах, но теперь он казался ему почти родным.

— Ну что, Джунсо, — Мария Викторовна, которая вела и его занятия, и занятия Джунсо, стояла рядом с поручнями. — Сегодня попробуем то, о чём мы говорили на прошлой неделе. Ты готов?

— Готов. Но если я упаду, вы не смейтесь.

— Я не смеюсь, — серьёзно ответила Мария Викторовна. — Падать часть процесса.

Джунсо посмотрел на свои ноги. Он чувствовал их. Не как раньше онемевшие и чужие. Теперь он чувствовал их почти полностью. Стопы, икры, колени. Большая часть чувствительности вернулась. Не вся, но достаточно, чтобы понять, что ноги его.

— Давай, — сказал он сам себе.

Он взялся за поручни. Сначала просто сжал их, привыкая. Потом подтянулся на руках, отрываясь от сиденья. Ноги дрожали, но не так сильно, как в прошлый раз.

— Медленно, — сказала Мария Викторовна. — Не торопись.

Джунсо выпрямил колени. Сначала одно, потом второе. Коляска осталась позади, и он стоял, держась за поручни, на собственных ногах.

— Стою, — выдохнул он. — Я стою.

— Стоишь, — кивнула Мария Викторовна, и в её голосе впервые за всё время прозвучало что-то тёплое, почти гордое.

Джисон стоял десять секунд. Потом пятнадцать. Потом ноги начали трястись сильнее, и он опустился обратно в коляску, не упал, а именно опустился, контролируя движение.

— Я сделал это, — сказал он. — Я встал.

— Ты встал, — подтвердила Мария Викторовна. — Завтра попробуем сделать шаг. Один. Вдоль поручней.

— Я сделаю, — пообещал Джисон. — Я сделаю десять.

— Начнём с одного.

— Хорошо. С одного. Но потом десять.

Она улыбнулась. Джисон улыбнулся в ответ, той самой своей улыбкой, широкой, мальчишеской, от которой у фанатов когда-то подкашивались колени.

Когда занятие закончилось, он выкатился из зала в коридор, где его ждал Ёнджун.

— Ну как? — спросил Ёнджун, поднимаясь с небольшого дивана.

— Я встал, — сказал Джисон. — На ноги. Держась за поручни. Сам встал с коляски.

Ёнджун смотрел на него несколько секунд, потом присел перед ним на корточки и обнял, крепко, по-братски.

— Я знал, что ты сможешь, — сказал он.

Вернулись они домой к шести. Вика уже вернулась с работы, успела приготовить ужин, пасту с морепродуктами, потому что Джисон просил «чего-нибудь итальянского». Джунсо сидел в своём кресле и листал планшет, смотрел новости, хотя Вика просила этого не делать перед едой.

— Идёмте есть, — позвала она. — Всё готово.

За ужином Джунсо был непривычно тихим. Он ел, но не болтал, не жестикулировал, не пытался украсть еду из тарелки Дохёна. Это заметили все.

— Ты заболел? — спросил Дохён.

— Нет.

— Ты в порядке? — спросил Ынсо.

— Да.

— Тогда почему ты молчишь? — спросил Джисон.

Джунсо отложил вилку.

— Я сегодня в реабилитационном центре встал, — сказал он.

За столом стало тихо. Вика замерла с ложкой в руке. Дохён перестал жевать. Ынсо опустил взгляд на тарелку, но не потому, что отвлёкся, а потому, что почувствовал, как защипало в носу.

— Как встал? — переспросила Вика.

— Взялся за поручни, поднялся с коляски, выпрямил ноги и простоял пятнадцать секунд. Без чужой помощи.

— Ты стоял, — сказал Ёнджун. — На ногах.

— На своих двоих, — кивнул Джунсо. — Чувствительность почти вернулась. Ноги трясутся, но они меня слушаются. Не как раньше, но слушаются.

Он замолчал, давая им переварить.

— Я потом в коляску сел сам. Просто сел, потому что устал. Но я стоял, — он повторил это слово, как заклинание.

Дохён первым не выдержал. Он встал из-за стола, подошёл к Джунсо и молча обнял его. Не сказал ни слова, просто сжал так, что Джунсо крякнул.

— Ты меня задушишь, — просипел Джунсо.

— Заткнись, — сказал Дохён. — Ты встал.

— Я уже понял.

— Я горжусь тобой, — сказал Дохён, отстраняясь. — Ты идиот, но я горжусь.

— Спасибо, — Джунсо улыбнулся. — Это лучший комплимент, который я от тебя слышал.

Ынсо подошёл вторым. Он не обнимал, он просто положил руку на плечо Джунсо и сжал. Коротко, сильно, как бывает между теми, кто не умеет говорить о чувствах, но хочет, чтобы их поняли.

— Молодец, — сказал Ынсо.

— Спасибо, — ответил Джунсо.

— Еда стынет, — сказала она, чтобы не разреветься. — Давайте доедим, а потом решим, чем заняться.

— Я предлагаю посмотреть фильм, — сказал Дохён, садясь на место. — Давно не сидели все вместе просто так.

— Я за, — сказал Ёнджун.

— Я тоже, — кивнул Ынсо.

— А какой? — спросил Джисон, уже запихивая в рот остывшую пасту.

— Выбираем вместе, — сказала Вика. — Кто что предлагает?

— Боевик, — сказал Дохён.

— Ужастик, — сказал Джисон.

— Документальное кино про животных, — сказал Ынсо.

— Романтику, — сказал Ёнджун, и все на него посмотрели. — Что? — он пожал плечами. — Иногда хочется чего-нибудь спокойного. Где никто не умирает и не стреляет.

— Поддерживаю, — неожиданно сказал Джунсо. — Романтику. С хорошим концом.

Джисон скривился, но спорить не стал.

— Ладно, романтика. Но если там будет скучно, я усну и буду храпеть.

— Ты и так храпишь, — заметил Дохён.

— Неправда!

— Правда, — подтвердил Ынсо. — Я слышал прошлой ночью.

— Вы все заговорщики.

Вика открыла стриминг на телевизоре и начала листать романтические фильмы.

— Вот этот? — она показала на один.

— Слишком сладко, — сказал Дохён.

— Этот?

— Слишком драматично, — сказал Ынсо.

— А этот?

Джисон, который уже почти потерял интерес, вдруг выпрямился.

— Смотрите, там у главного героя собачка! — закричал он. — Белая, пушистая! Я хочу этот!

— Ты хочешь посмотреть фильм из-за собачки? — уточнил Ёнджун.

— Да. А что? Собачки — это важно.

— Собачки — это всегда важно, — согласился Джунсо. — Давайте этот.

Через полчаса они сидели в гостиной, кто на диване, кто в креслах. Джунсо в своём, укрытый пледом. Джисон устроился на полу, опираясь спиной о диван и вытянув ноги, Дохён и Ынсо сидели рядом, плечо к плечу. Ёнджун обнимал Вику, которая прижалась к нему сбоку.

На экране шёл фильм. Главный герой, грустный парень в свитере, только что переехал в дом у озера. С ним была собачка, маленький белый комочек, который радостно вилял хвостом и лаял на уток.

— Я хочу такую, — сказал Джисон.

— Кого? — спросил Дохён. — Собачку или дом у озера?

— И то, и другое, — мечтательно протянул Джисон. — Но сначала собачку.

— У нас нет денег на собачку, — напомнила Вика.

— А кто сказал, что собачку нужно покупать? Можно найти. Или она сама придёт.

— Собачки просто так не приходят, — заметил Ынсо.

— А мы пришли, — сказал Джисон. — И ничего, приняли же нас.

В комнате повисла пауза. Потом Дохён тихо засмеялся.

— Он прав, — сказал Дохён. — Мы пришли просто так. И нас приняли.

— Вы не просто так, — возразила Вика. — Вы подарок. Собачка или не собачка.

— Ты сравнила нас с собачкой? — возмутился Джисон.

— В хорошем смысле.

— А есть разница?

— В данном случае — нет.

На экране герой кормил собачку печеньем. Джунсо смотрел на это с таким умилением, что Ынсо не выдержал:

— Ты сейчас заплачешь?

— Нет, — сказал Джисон. — Просто в глазах защипало. От умиления.

— Это и есть слёзы, — заметил Джисон.

— Отстаньте от меня. У меня сегодня был тяжёлый день. Я встал на ноги. Я имею право на эмоции.

— Имеешь, — сказал Ёнджун. — Плачь, если хочется.

— Не хочется, — буркнул Джунсо, но через минуту всё же вытер глаза рукавом.

Фильм шёл своим чередом. Герой встретил девушку. Потом они поссорились, помирились, собачка спасла тонущего котёнка (Джунсо издал такой звук, что Дохён подскочил).

— Это лучший фильм в истории, — заявил Джунсо.

— Ты так говоришь про каждый фильм, — сказал Дохён.

— Потому что я люблю кино.

— Ты любишь сидеть на попе и ничего не делать.

— И это тоже.

Вика улыбнулась, глядя на них. За окном темнело. В гостиной было тепло и уютно. Пахло попкорном, они всё-таки сделали его, несмотря на ужин, потому что «без попкорна кино не кино».

— Я люблю вас, — сказала она вслух.

Все обернулись.

— Что? — спросил Джисон.

— Ничего, — Вика отвернулась к экрану. — Фильм смотрите.

— Она сказала, что любит нас, — сказал Ёнджун.

— Мы услышали, — кивнул Дохён.

— Молчите и смотрите, — повторила Вика.

Джисон улыбнулся, но ничего не сказал. Просто положил голову на диван рядом с её ногой и прикрыл глаза.

На экране собачка лизала лицо главного героя. За окном стрекотали сверчки. А в гостиной, в этой маленькой квартире, шесть человек смотрели романтический фильм и были счастливы.

В квартире было тихо. Фильм закончился больше часа назад, попкорн давно съели, и все разошлись по комнатам. Дохён с Ынсо в свою, Джисон в свою, Джунсо в ту, которую они с Ёнджуном делили на двоих, хотя Джунсо всё чаще засыпал в кресле в гостиной, под телевизор.

Вика закрыла дверь своей комнаты и выдохнула. День был длинным. Хорошим, но длинным.

Она включила свет в ванной и встала под душ, смывая с себя усталость. Когда вышла в пижаме и с мокрыми волосами, начала искать фен. В ящике комода не было, на столе тоже не было. Может, в шкафу? Она открыла дверцу, перекладывая вещи.

В дверь тихо постучали.

— Да? — обернулась Вика.

Дверь приоткрылась, и на пороге появился Ёнджун.

— Ты не спишь? — удивилась Вика. — Я думала, ты уже лёг.

— Не мог уснуть, — ответил он, заходя в комнату и прикрывая за собой дверь. — Можно… можно с тобой поговорить?

— Конечно, — Вика опустилась на край кровати, поджав под себя ноги. — Что-то случилось?

Ёнджун сел рядом. Не близко, но и не далеко, так, что Вика чувствовала тепло его тела через ткань пижамы.

Он молчал несколько секунд. Потом глубоко вдохнул.

— Вика, я хочу сказать тебе кое-что. Серьёзное. Ты только… не перебивай, пожалуйста. А то я не смогу.

— Хорошо, — тихо сказала она. Сердце почему-то забилось быстрее.

Ёнджун смотрел на свои руки, сцепленные в замок на коленях. Потом поднял взгляд.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Не как друга, не как ту, кто дал нам крышу над головой, а по-настоящему. Так, что сердце болит, когда ты не рядом, так, что я ловлю себя на мысли, что хочу просыпаться и видеть тебя первой. Что хочу… быть для тебя не просто одним из.

Вика замерла.

— Я знаю, что у нас все сложно, — продолжил он, и слова его текли быстрее, как будто он боялся, что если остановится не сможет договорить. — Я знаю, что ты для нас всех опора, что ты, наверное, не думала о нас в таком ключе. Знаю, что не имею права… Но я не могу больше молчать. Я пытался, пытался не думать, не чувствовать, не замечать, как ты улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит. Как ты поправляешь плед Джунсо, когда он засыпает в кресле. Как ты ругаешь Джисона за то, что он не выключил свет, а потом сама идёшь и выключаешь.

Он замолчал, переводя дыхание.

— Я не жду ничего, — добавил он тише. — Я просто хотел, чтобы ты знала. Чтобы… чтобы если ты когда-нибудь почувствуешь то же самое, ты знала, что я здесь, и что я буду ждать. Сколько понадобится.

В комнате было тихо. Вика смотрела на него. На его пальцы, которые сжимали край покрывала. На его глаза, тёмные, серьёзные, с каким-то почти детским страхом внутри. На его губы, которые чуть дрожали, потому что он сказал самое важное в своей жизни и теперь ждал приговора.

— Ёнджун, — сказала она.

Он замер.

Она не знала, как начать. Потому что правда была в том, что она думала об этом уже давно. Это случилось не в один момент. Это росло медленно, как корни под землёй, пока однажды не прорвалось наружу.

Она заметила, как он заботится о других. Как молча встаёт по ночам, чтобы проверить, всем ли тепло. Как подкладывает Джунсо подушку, даже если тот не просит. Как убирает за Джисоном, не жалуясь. Как слушает не перебивая, не советуя, а просто слушает.

И она поняла, что любит не группу V.O.I.D., хотя и их тоже, по-своему, как выросших на её глазах мальчишек. А любит именно его, Ёнджуна.

— Ёнджун, — повторила она.

Он поднял голову.

— Я тоже тебя люблю, — сказала она.

Ёнджун смотрел на неё так, будто не верил своим ушам.

— Правда? — спросил он хрипло.

— Правда, — кивнула Вика. — Я думала, что это просто привязанность от того, что мы столько времени вместе. А потом поняла, что это любовь. Я смотрю на тебя и чувствую, что дом, это не квартира, а там, где ты.

— Можно я тебя обниму? — спросил он.

— Можно, — улыбнулась Вика.

Он обнял её осторожно, как будто боялся сломать. Прижал к себе, уткнулся лицом в её мокрые волосы и замер.

— Ты пахнешь шампунем, — сказал он.

— Я только из душа.

— Я знаю. Мне нравится.

Они сидели так несколько минут на краю кровати, в темноте, прерываемой только светом из приоткрытой двери в ванную. Фен так и остался лежать в шкафу, ненайденный.

— Что теперь будет? — спросил Ёнджун.

— Ничего не изменится, — ответила Вика. — Я всё так же буду готовить пересоленный суп. Ты всё так же будешь мыть посуду, Джисон и Дохён будут спорить, Ынсо вздыхать, Джунсо сидеть в кресле и улыбаться.

— Но мы будем вместе, — сказал Ёнджун.

— Мы и так были вместе, — Вика отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. — Просто теперь мы знаем об этом чуть больше.

Ёнджун улыбнулся — той улыбкой, которую она видела всего несколько раз: когда он впервые попробовал её суп и сказал, что «вкусно» (хотя суп был ужасный). Когда Джунсо впервые пошевелил пальцами, а потом сказал, что смог встать на ноги.

— Можно я останусь здесь? — спросил он. — Не… не для того. Просто посидим, или полежим. Я не хочу быть один сегодня.

— Оставайся, — сказала Вика.

Она легла на кровать, и Ёнджун лёг рядом поверх одеяла, не раздеваясь. Они лежали, глядя в потолок, и молчали.

— А фен? — вспомнил он.

— До завтра высохнет, — отмахнулась Вика.

— Простудишься.

— Тогда принеси его сам.

Ёнджун вздохнул, встал, нашёл фен в шкафу на верхней полке, куда Вика не дотянулась, и протянул ей.

— Суши, — сказал он. — А я пока чай сделаю.

— Ты останешься? — спросила она, беря фен.

— Если ты хочешь.

— Хочу.

Он кивнул и вышел на кухню.

Вика смотрела ему вслед, держа в руках фен, и думала о том, что Если бы в тот день не пошла в парк, то этого всего не случилось. Возмозно их бы нашел кто-то другой или они бы так и остались там.

Если бы этого не произошло, Вмка никогда бы не услышала, как Джисон орёт на кухне, не увидела, как Дохён учится прощать, не узнала, что Ынсо умеет смеяться почти беззвучно и никогда бы не поняла, что Джунсо — самый сильный человек из всех, кого она встречала. И никогда бы не полюбила Ёнджуна.

Она включила фен. Горячий воздух зашумел, путая волосы.

За стенкой, в своей комнате, Джисон спал и, кажется, храпел. В другой комнате Дохён и Ынсо давно выключили свет. В своей комнате Джунсо задремал на небольшом диване под пледом.

А Ёнджун вернулся с двумя кружками чая, поставил их на тумбочку, лёг рядом, на этот раз под одеяло, потому что Вика сказала: «Нечего мёрзнуть».

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной ночи, — ответила она.

13 июня, вторник.

Будильник зазвенел в семь утра,тихо, настойчиво, как будто извиняясь за то, что приходится прерывать сон. Вика открыла глаза и первым делом почувствовала тепло рядом. Ёнджун спал на боку, лицом к ней, и даже во сне выглядел уставшим, под глазами залегли тени, но лицо было спокойным, почти детским.

Она смотрела на него несколько секунд, запоминая: как падает свет на его скулы, как расслаблены губы, как медленно поднимается и опускается его грудь.

Будильник зазвонил снова. Ёнджун не шелохнулся.

Вика осторожно приподнялась на локте и, не удержавшись, легонько поцеловала его в щёку. Кожа была тёплой, чуть шершавой от недавней щетины. Он не проснулся, только вздохнул во сне и повернул голову на подушке.

Она улыбнулась, бесшумно сползла с кровати, натянула халат поверх пижамы и выскользнула в коридор.

Джунсо сидел за столом, свесив ноги со стула, и сонно жевал печенье, явно не первое, судя по крошкам на футболке.

— Ты чего так рано? — спросила Вика, заходя и включая свет.

— Не спалось, — ответил он, жуя. — Ноги ноют.

— Будешь панкейки? — Вика открыла холодильник, доставая молоко и яйца.

— Ещё бы! — Джунсо оживился, откладывая печенье. — С ягодами?

— С ягодами. И с мёдом.

— Вика, ты богиня.

Она улыбнулась и начала доставать миски, венчик, муку. Джунсо смотрел на неё, болтая ногами, а потом вдруг спросил:

— Слушай, а Ёнджун где? Я сегодня проснулся, а его нет. В ванной тихо, в комнате пусто. Куда он делся?

Вика замерла на секунду с яйцом в руке. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее.

— А? — она положила яйцо на стол, стараясь не смотреть на Джунсо. — Он… в ванную зашёл. Я слышала, как он зашёл в ванную. Ранним утром. Наверное, ещё там.

Джунсо посмотрел на неё с прищуром.

— В ванную, говоришь?

— Да, — Вика взяла венчик и начала энергично взбивать яйца с молоком, чтобы чем-то занять руки. — В ванную.

— А почему тогда я не слышал, как он выходил из ванной? — Джунсо наклонил голову. — Я сижу здесь уже полчаса. Дверь в ванную прямо напротив. Никто не выходил.

— Может, ты не заметил? — Вика почувствовала, как к щекам приливает жар. — Ты же спал за столом. Глаза закрыты были.

— Я не спал, я думал, — возразил Джунсо. — Разница большая.

— Ну, тогда… тогда он мог выйти, когда ты думал особенно сильно, и ты просто не обратил внимания.

Джунсо помолчал. Потом улыбнулся, не своей обычной широкой улыбкой, а какой-то новой, понимающей, почти взрослой.

— Ладно, — сказал он. — Значит, в ванную. Я поверил.

— Правда? — Вика не удержалась и посмотрела на него.

— Абсолютно, — кивнул Джунсо. — Я ничего не заметил. И вообще, я сегодня буду думать только о панкейках. Они гораздо интереснее, чем то, где кто ночует.

Вика выдохнула. Джунсо отвернулся к окну, но она всё равно заметила, как он прячет улыбку в ладони.

Она занялась завтраком. Мука, молоко, яйца, щепотка соли, немного сахара. Тесто получалось гладким, без комочков, она научилась. Панкейки шипели на сковороде, поднимаясь пышными золотистыми блинчиками.

В отдельную большую тарелку она выложила ягоды, клубнику, чернику, малину, которую купила вчера в магазине. Красное, синее, тёмно-фиолетовое, как россыпь драгоценностей на белой керамике.

— Красиво, — сказал Джунсо, заглядывая в тарелку. — Прямо жалко есть.

— Ничего, пожалеешь, и съешь, — ответила Вика, переворачивая очередной панкейк.

И тут в кухню зашёл Ёнджун.

Он был в той же футболке и домашних штанах, растрёпанный, с заспанными глазами, но улыбался. Не глядя на Джунсо, он подошёл к плите, где стояла Вика, и обнял её со спины. Просто так. Как будто это было самым естественным делом на свете.

— Доброе утро, — сказал он ей в макушку.

Вика замерла, лопатка застыла в воздухе.

— Доброе, — ответила она тоненьким голосом, чувствуя, как щёки заливаются краской.

Джунсо сидел за столом с открытым ртом. Его брови медленно ползли вверх. Сначала до середины лба. Потом почти до линии волос.

— Так, — сказал Джунсо. — Значит, в ванную.

Ёнджун обернулся, не отпуская Вику.

— Что?

— Ничего, — Джунсо закрыл рот, потом открыл снова. — Я просто… осознаю.

— Что осознаёшь? — спросил Ёнджун спокойно.

— Что я, кажется, понял, куда ты ходил ночью. И это была не ванная.

Ёнджун посмотрел на Вику. Вика посмотрела на Ёнджуна. Потом оба посмотрели на Джунсо.

— Ты не злишься? — осторожно спросила Вика.

— На что? — Джунсо удивился так искренне, что стало понятно, он и правда не злится. — На то, что вы двое… того? Это же круто! Вы же наши! Наши и друг друга! Я вообще за! Только…

Он замялся.

— Только что? — спросил Ёнджун.

— Только если ты её обидишь, я тебя убью. — Джунсо сказал это таким будничным тоном, как будно речь шла о том, чтобы вынести мусор. — Я серьёзно. Она нас спасла. Она наша семья. И если ты сделаешь ей больно, я найду способ, даже если буду на коляске.

Ёнджун отпустил Вику, подошёл к Джунсо и серьёзно, глядя в глаза, сказал:

— Я не сделаю. Обещаю.

— Смотри, — Джунсо кивнул и снова стал самим собой, улыбнулся, потянулся к тарелке с ягодами и схватил одну клубничку. — А теперь давайте завтракать, потому что пахнет божественно, и я умру, если не съем хотя бы пять панкейков.

— Ты съешь десять, — вздохнула Вика.

— Двенадцать, — поправил Джунсо.

Ёнджун сел за стол напротив Джунсо, а Вика вернулась к плите, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Джунсо не осудил, а даже обрадовался. Может быть, остальные тоже…

Она не успела додумать.

В коридоре послышался шум. Дверь на кухню распахнулась, и в неё ввалились трое: Ынсо сонный, с взъерошенными волосами, Дохён с телефоном в руке, который он тут же убрал в карман, и Джисон, который катил коляску сам, без помощи.

— Мы проснулись от запаха, — сказал Дохён, садясь за стол.

— Джисон сказал: «Там панкейки», и мы уже не могли заснуть, — добавил Ынсо, усаживаясь рядом с Дохёном.

— Я не говорил «панкейки», — возразил Джисон, подходя к своему месту во главе стола. — Я сказал «чем-то вкусным пахнет». А вы уже сами додумали.

— Это одно и то же, — махнул рукой Дохён.

Вика улыбнулась, доставая тарелки, а Ёнджун встал, чтобы помочь ей.

— Ты садись, — сказала она ему. — Я сама.

— Я посижу потом, — ответил он и начал раскладывать панкейки по тарелкам.

Джунсо смотрел на них и ухмылялся в кружку с чаем. Никто, кроме него, не заметил, как Ёнджун взял Вику за руку, когда передавал ей тарелку. Никто, кроме него, не увидел, как она улыбнулась.

— Ты чего лыбишься? — спросил Дохён, заметив выражение лица Джисона.

— Просто радуюсь жизни, — ответил Джунсо. — Панкейки, ягоды, утро. Что ещё нужно для счастья?

— Выспаться, — буркнул Ынсо.

— Выспишься, когда умрёшь, — парировал Джисон.

— Это ужасная философия, — заметил Джунсо.

— Зато эффективная.

Вика поставила на стол большую тарелку с горой панкейков и села рядом с Ёнджуном, естественно, как будто всегда сидела именно здесь. Он подвинул ей чашку с чаем. Она кивнула.

— Так, — сказал Дохён, накладывая себе три панкейка. — Что у нас сегодня?

— Вторник, — ответил Ынсо.

— Это я знаю. По планам?

— У Джунсо реабилитация в три, — сказала Вика. — У меня работа с обеда. Ёнджун обещал отвезти Джунсо.

— А мы? — спросил Дохён.

— А вы сидите дома и не дебоширите, — строго сказала Вика.

— Мы никогда не дебоширим, — обиделся Дохён.

— В прошлый раз вы чуть не разнесли гостиную, — напомнил Ёнджун.

— Это было давно, — отмахнулся Дохён. — Мы уже взрослые и осознанные.

— Ты вчера спорил с Ынсо о том, как правильно заваривать чай, — сказал Джунсо.

— Это был принципиальный спор! — возмутился Дохён.

— Ты сказал, что чай нужно заваривать кипятком, а потом добавлять молоко, — тихо сказал Ынсо.

— И это правильно!

— В Англии, — терпеливо объяснил Ынсо. — А мы не в Англии.

— А где мы?

— На кухне.

— Это не аргумент.

— Дохён, — Вика положила ему панкейк на тарелку. — Ешь и не спорь.

Дохён взял панкейк, открыл рот, чтобы что-то сказать, посмотрел на Ынсо, вздохнул и начал есть.

— Я его воспитаю, — сказал Ынсо.

— Не сомневаюсь, — ответила Вика.

Джунсо аккуратно откусывал свой панкейк, макая в мёд. Джисон уже съел три и тянулся за четвёртым. Ёнджун пил чай и смотрел на всех, а Вика смотрела на него.

— Знаешь, — сказал вдруг Джисон, жуя, — а я рад, что мы здесь.

— Где? — спросил Дохён.

— На этой кухне. В это утро.

Он улыбнулся — и на этот раз в его улыбке не было ни дурашливости, ни бравады. Только тихая, спокойная благодарность.

— Я тоже, — сказал Ынсо.

— И я, — кивнул Дохён.

— Мы все, — сказал Джунсо.

Ёнджун молча накрыл руку Вики своей под столом. Она сжала его пальцы.

2 июля, понедельник.

В реабилитационном центре было прохладно, кондиционеры работали на полную, спасая от июльской жары, которая за окном плавила асфальт и заставляла птиц прятаться в тени деревьев. Джунсо сидел на скамейке в коридоре, болтая ногами и слушая, как в соседнем зале кто-то учится ходить заново. Тяжёлые шаги, скрип поручней, тихий голос инструктора: «Ещё шаг, ещё, молодец».

— Джунсо, заходи, — Мария Викторовна выглянула из двери.

Он встал с коляски уже сам, без посторонней помощи, хотя ноги всё ещё дрожали. Взял с собой только лёгкую трость для подстраховки. В центре он старался пользоваться ею как можно меньше.

— Сегодня попробуем то, что мы пробовали на прошлой неделе, — сказала Мария Викторовна, показывая на длинный коридор с поручнями вдоль стен. — Помнишь?

— Помню, — кивнул Джунсо. — Шаги.

— Шаги, — подтвердила она. — Не держаться за поручни постоянно. Только для равновесия. Идти медленно и слушай своё тело. Если бутет больно, останавливаемся. Договорились?

— Договорились.

Джунсо подошёл к началу поручней, положил на них руки. Глубоко вдохнул. Выдохнул.

— Ты готов? — спросила Мария Викторовна.

— Я готов, — ответил Джунсо.

Он оторвал руки от поручней. Постоял секунду, сам, без опоры. Ноги дрожали, но держали.

— Смотрите, — сказал он. — Я стою.

— Вижу, — голос Елены Сергеевны был спокойным, но Джунсо заметил, как дрогнули уголки её губ. — А теперь шаг.

Джунсо сделал шаг вперёд, неуверенно, как ребёнок, который только учится ходить. Стопа коснулась пола, мягкого, резинового покрытия, которое не скользит. Он перенёс вес. Нога не подкосилась.

— Ещё, — сказал он сам себе.

Второй шаг, медленнее, чем первый, с запинкой, но он сделал его. Руки сами потянулись к поручням, но он заставил себя опустить их.

— Не держись, — напомнила Мария Викторовна.

— Я не держусь, — выдохнул Джисон.

Третий шаг, четвёртый, пятый. Ноги тряслись всё сильнее, но он шёл. Не быстро, не так, как когда-то, когда он летал по сцене, и фанаты ловили каждое его движение. Он шёл, как раненый зверь, осторожно, с болью, с недоверием к собственному телу.

На десятом шаге он остановился, тяжело дыша. Пот заливал глаза. Ноги гудели.

— Я сделал, — сказал он. — Я прошёл… сколько?

— Десять шагов, — сказала Мария Викторовна. — Десять шагов, Джунсо.

— Десять, — повторил он и вдруг почувствовал, что не может стоять. Ноги подогнулись, и он начал оседать на пол.

Она подхватила его под мышки, помогла опуститься на колени, потом сесть.

— Всё, — сказала она. — Хватит на сегодня. Ты сделал больше, чем планировали.

— Я хочу ещё, — прошептал Джунсо, глядя в пол. — Я хочу дойти до конца коридора.

— Дойдёшь, но не сегодня.

Джунсо поднял голову, его глаза его блестели от пота и слёз.

— Я шёл, — сказал он. — Сам.

— Ты шёл, — подтвердила Мария Викторовна. — Теперь ты знаешь, что можешь. А завтра ты сделаешь больше.

Она помогла ему подняться и дойти до коляски. Джунсо сел, откинулся на спинку и закрыл глаза.

— Позвоните Ёнджуну, — сказал он. — Я хочу домой.

— Устал?

— Нет, — Джунсо открыл глаза и улыбнулся. — Я просто хочу им рассказать.

Ёнджун вкатил Джунсо в прихожую, снял с него кроссовки и помог перебраться на диван в гостиной. Дома никого не было, Вика на работе, Дохён, Джисон и Ынсо ушли в магазин за продуктами.

— Ты как? — спросил Ёнджун, садясь рядом.

— Я шёл, — сказал Джунсо. — Десять шагов. Без поручней.

Ёнджун смотрел на него несколько секунд, потом молча обнял.

— Я знал, что ты сможешь, — сказал он.

— Я думал, упаду на первом же шаге, — признался Джунсо. — А я упал на десятом. Это прогресс.

— Это огромный прогресс.

— Я хочу, чтобы все знали, — Джунсо отстранился. — Когда они придут?

— Скоро. Парни обещали быть через полчаса.

— Я подожду. — Джунсо откинулся на спинку дивана. — Я подожду и расскажу всем.

Ёнджун улыбнулся.

— Ты стал взрослее, — сказал он.

— Не говори никому, — прошептал Джунсо. — А то образ разрушится.

— Никому не скажу.

К семи часам вечера квартира наполнилась людьми, запахами и голосами. Вика вернулась с работы уставшая, пятна от кофе на блузке, волосы выбились из пучка, под глазами залегли тени. Она стояла у холодильника, смотрела на пустые полки и чувствовала, что сегодня не может даже думать о готовке.

— Всё, — сказала она громко, чтобы было слышно в гостиной. — Я сдаюсь. Сегодня ужин не мой.

— А чей? — спросил Джунсо, вкатываясь на кухню.

— Доставки, — ответила Вика, доставая телефон. — Пицца и роллы. Кто против?

— Я за! — закричал Джунсо.

— Я тоже, — сказал Ёнджун, заходя следом и наливая себе воду. — Вика выглядит так, будто её выжали.

— Спасибо за комплимент, — сухо ответила Вика, но без злости.

Из коридора донеслись шаги, Дохён, Ынсо и Джисон вернулись из магазина, куда ходили за хлебом и молоком, но, судя по пакетам, купили ещё и чипсы, и печенье, и что-то ещё, что шуршало и соблазнительно пахло шоколадом.

— Пицца и роллы! — объявил Джунсо, едва они вошли. — Вика устала, так что сегодня праздник живота!

— Праздник живота, это когда еда, от которой потом болит живот, — заметил Дохён, ставя пакеты на стол.

— Значит, это будет лучший праздник в моей жизни.

— Каждый приём пищи лучший праздник в твоей жизни, — вздохнул Ынсо, разбирая пакеты.

Джунсо подъехал к своему месту, устроил коляску поудобнее.

— Что заказываем? — спросил он.

— Всё, — ответила Вика, листая меню в приложении. — Четыре пиццы: две мясные, одну с грибами, одну маргариту, три сета роллов, картошку из KFC и наггетсы.

— Ты кормишь армию? — поднял бровь Дохён.

— Я кормлю вас, — поправила Вика. — Это почти одно и то же.

Ёнджун рассмеялся и сел рядом с ней, пока она оформляла заказ.

Через сорок минут дверь в квартиру уже не закрывалась, сначала привезли пиццу, потом роллы, потом картошку и наггетсы. Всё это хозяйство разместили на кухонном столе, и он ломился от коробок, пакетов и пластиковых контейнеров.

— Это прекрасно, — сказал Джисон, глядя на гору еды. — Я сейчас заплачу от счастья.

— Не плачь, ешь, — посоветовал Ёнджун.

— А можно и то и другое?

— Можно, — разрешила Вика.

За столом собрались все шестеро, как обычно, но сегодня что-то было иначе. Джунсо сидел не в коляске, а на обычном стуле, перебравшись на него сам, с помощью одного лишь Ёнджуна для подстраховки. Он сидел прямо, не горбясь, и его ноги, те самые, которые ещё недавно не слушались, стояли на полу, твёрдо, как у человека, который знает, что они его.

— Ну, — сказала Вика, поднимая пластиковый стаканчик с колой. — За что пьём?

— За Джунсо! — предложил Дохён.

— За всех нас, — поправил Ынсо.

— За то, что мы здесь, — добавил Джисон.

— За то, что у нас есть пицца, — сказал сам Джунсо. — И за то, что я сегодня…

Он замолчал, обвёл всех взглядом и вдруг улыбнулся той улыбкой, от которой у Вики защемило сердце. Не дурашливой, не показной. Настоящей.

— Я сегодня сделал несколько шагов, — сказал он. — Десять. Сам. Без поручней.

Дохён, который как раз откусывал кусок пиццы, замер с открытым ртом. Ынсо выронил палочки для суши. Джисон перестал жевать и смотрел на Джунсо так, будто видел его впервые.

— Что? — переспросил Дохён, прожевав.

— Десять шагов, — повторил Джунсо. — Я встал, отошёл от поручней и сделал десять шагов. Ноги тряслись, я чуть не упал на восьмом, но удержался. А на десятом просто сел на пол, потому что больше не мог.

Тишина повисла над столом. Потом Ёнджун, единственный, кто уже знал, тихо сказал:

— Он не врёт. Я был там. Не в зале, но я видел его, когда он вышел. Он еле стоял, но он улыбался.

— Почему ты не сказал сразу?! — воскликнул Дохён.

— Хотел, чтобы он сам рассказал, — ответил Ёнджун.

— Я сейчас разревусь, — сказал Ынсо и отвернулся к окну, но все видели, как он быстро моргает.

— Не плачь, — попросил Джунсо. — А то я тоже начну, а мне ещё есть.

— Ешь, — сказал Дохён, и голос его сел. — Но сначала дай я тебя обниму.

Он встал, обошёл стол и обнял Джунсо крепко, по-мужски, хлопая по спине.

— Ты идиот, — сказал Дохён. — Но ты молодец.

— Я знаю, — ответил Джунсо, уткнувшись ему в плечо.

Ынсо подошёл вторым. Он не обнимал, он просто положил руку на затылок Джунсо и прижал его лоб к своему плечу, как делал когда-то в общежитии, когда кому-то было плохо. Только сейчас было не плохо. Сейчас было хорошо. По-настоящему.

— Я горжусь тобой, — сказал Джисон.

Вика сидела на своём месте и смотрела на них.

— А теперь ешьте, — сказала Вика. — А то всё остынет.

— Пицца и так холодная, — заметил Дохён.

— Роллы тёплые, — возразил Ынсо.

— Тёплые роллы — это преступление против человечества, — заявил Джисон, уже жуя.

— Ты только что сказал, что всё равно съешь, — напомнил Ёнджун.

— И съем. Но с возмущением.

Джунсо засмеялся тем смехом, который у него получался редко, но каждый раз, когда это случалось, все замолкали, потому что этот смех был как подарок.

— Что? — спросил Джунсо, заметив, что на него смотрят.

— Ты смеёшься, — сказал Ынсо. — Мы просто… соскучились по твоему смеху.

— Смейся чаще, — попросил Джисон.

Они ели. Спорили о том, какая пицца лучше, мясная или с грибами. Обсуждали, можно ли есть роллы палочками, если они тёплые. Джисон умудрился уронить кусок пиццы на пол, поднять его и съесть, несмотря на протесты Вики.

— Три секунды, — сказал он. — Правило трёх секунд.

— Ты уронил его на пол, который мы не мыли два дня, — сказала Вика.

— Значит, будет вкуснее.

— Ты невыносим.

— Но вы меня любите.

— Это наша проблема, — вздохнул Дохён.

За окном темнело. На кухне горел свет, пахло пиццей и соевым соусом. Вика смотрела на Ёнджуна, который сидел напротив и улыбался ей, пока никто не видел. Она улыбнулась в ответ.

— Что это вы двое переглядываетесь? — спросил вдруг Ынсо.

Вика замерла. Ёнджун сделал вид, что не расслышал.

— Мы смотрим, кто быстрее съест последний ролл, — сказал Ёнджун. — Я выиграл.

— Не выиграл, — возразила Вика, хватая последний кусок палочками. — Я.

— Вы оба дети, — подвёл итог Джунсо.

— А ты дед, — парировал Джисон. — Ворчливый дед в коляске.

— Я тебя догоню и ударю, — пообещал Джунсо.

— Для этого тебе сначала нужно встать, — ухмыльнулся Джисон.

— Я работаю над этим.

— А я уже работаю над побегом.

Дохён засмеялся громко, открыто, запрокинув голову. Ынсо улыбнулся, прикрывая рот ладонью, привычка, которая осталась с тех пор, когда он стеснялся своих эмоций. Ёнджун смотрел на всех и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, почти болезненное, столько счастья не помещалось в груди.

Вика отодвинула пустую тарелку и откинулась на стуле.

— Я объелась, — сказала она.

— Я тоже, — признался Ынсо.

— Я не объелась, я просто наелась до состояния "ещё один кусок, и я лопну", — уточнила Вика.

— Это и есть "объелась", — заметил Дохён.

— Не учи меня жизни.

— А кто будет учить, если не я?

— Ты — последний человек на Земле, который должен кого-то учить, — сказал Джисон. — Ты вчера пытался почистить картошку ножом для масла.

— Это был эксперимент.

— Эксперимент провалился.

— Зато я узнал, что нож для масла не режет картошку.

— Это знали все, кроме тебя, — вздохнул Ынсо.

Джунсо сидел и слушал этот бесконечный, бессмысленный, прекрасный разговор.

— Я пойду спать, — сказал он, когда шум немного стих. — Устал.

— Я провожу, — вызвался Ёнджун.

— Не надо, я сам.

Джунсо развернул коляску и покатил в коридор и скрылся в комнате. Ёнджун начал убирать со стола. Вика встала помочь, но он отмахнулся.

— Ты устала, сиди.

— Я могу.

— Сиди, — повторил он, и в голосе было что-то такое, от чего Вика послушно села обратно.

Джисон смотрел на них и ухмылялся. Дохён и Ынсо переглянулись.

— Вы заметили? — шепотом спросил Дохён у Ынсо.

— Что?

— Они… того.

— Чего того?

— Ну… — Дохён кивнул в сторону Вики и Ёнджуна.

Ынсо посмотрел. Потом посмотрел ещё раз. Потом медленно перевёл взгляд на Джисона.

— Ты знал? — спросил он.

— Я догадывался, — с гордостью сказал Джисон

— И молчал? — удивился Дохён.

— А что мне было говорить? Неудобно как-то.

На кухню вернулся Ёнджун с губкой в руке.

— О чём шепчетесь? — спросил он.

— О том, что пицца была слишком солёная, — быстро сказал Дохён.

— Пицца была нормальная, — сказал Ёнджун.

— А мне показалось солёная, — поддержал Ынсо.

— И мне, — добавил Джисон.

Ёнджун перевёл взгляд на Вику. Та пожала плечами, мол, я не при чём.

— Ладно, — сказал он. — Не хотите говорить и не надо. Но я всё равно узнаю.

— Ничего ты не узнаешь, — хором сказали трое.

Ёнджун покачал головой и вернулся к раковине.

— Всё, — сказала она, вставая. — Я спать. Завтра рано вставать.

— Мы тоже, — сказал Дохён, поднимаясь. — Ынсо, пошли.

— Идём.

Джисон остался на кухне, глядя, как Ёнджун домывает посуду, а Вика выходит в коридор.

— Ты иди, — сказал Ёнджун, не оборачиваясь. — Я доделаю.

— Я подожду, — ответил Джисон.

— Зачем?

— Просто.

Ёнджун выключил воду, вытер руки и сел напротив Джисона.

— Ты хотел что-то сказать? — спросил он.

Джисон помолчал. Потом сказал:

— Ты её любишь?

— Да, — без колебаний ответил Ёнджун.

— По-настоящему?

— По-настоящему.

— Тогда будь с ней хорошим, — Джисон посмотрел ему прямо в глаза. — Не делай ей больно, она заслуживает лучшего. Мы все заслуживаем, но она особенно.

Ёнджун кивнул.

— Я буду, — сказал он. — Обещаю.

Джисон кивнул в ответ и, опиревшись об стол, встал.

— Всё, я спать, — сказал он.

Джисон медленно пошёл в свою комнату. У двери обернулся.

— Ёнджун?

— Да?

— Ты хороший. И она хорошая. Вы подходите друг другу.

Ёнджун не нашёлся, что ответить. А Джисон уже скрылся за дверью.

На кухне было тихо. Ёнджун сидел один, смотрел на пустые тарелки и думал о том, что жизнь, оказывается, может быть хорошей.

Глава 18. Право на слабость.

6 июля, пятница.

Мария Викторовна сегодня была другой, более напряжённой, что ли. Может, потому что Джунсо выглядел уставшим с самого утра, или может, потому что у неё самой что-то случилось.

— Как ноги? — спросила она.

— Нормально, — ответил Джунсо, хотя чувствовал, что они тяжелее обычного.

— Вчера была нагрузка?

— Я делал упражнения дома. Как вы сказали.

— В каком объёме?

— В том, который вы сказали, — соврал Джунсо. Он сделал больше, намного больше. Потому что хотел сегодня пройти не двадцать шагов, а двадцать пять.

Мария Викторовна посмотрела на него внимательно, но спорить не стала.

— Сегодня работаем с поручнями, — сказала она. — Начнём с малого.

Джунсо подошёл к поручням, взялся за них. Сделал глубокий вдох. Попробовал оторвать руки и сразу почувствовал, что ноги не держат.

— Не получается, — сказал он.

— Ничего страшного, — ответила Мария Викторовна. — Попробуй встать с опорой.

Джунсо попробовал. Подтянулся на руках, выпрямил ноги и они подкосились. Он упал на колени, больно ударившись о резиновое покрытие. Ёнджун, сидящий с дальнем углу помещения, вскочил со стула, но Мария Викторовна жестом остановила его.

— Сам, — сказала она тихо. — Пусть сам.

Джунсо попытался подняться, опираясь на поручни. Ноги дрожали так сильно, что казалось, они сейчас отвалятся.

— Я не могу, — прошептал он. — Я не могу встать.

— Можешь, — твёрдо сказала Мария Викторовна. — Ты делал это три дня назад.

Джунсо сжал зубы, подтянулся на руках и снова упал. На этот раз боком, ударившись бедром о поручень. Из глаз брызнули слёзы но не от боли, а от бессилия.

— Всё, — сказал Ёнджун, подходя. — Хватит.

— Нет, — Джунсо попытался оттолкнуть его, но руки не слушались. — Я должен.

— Ты должен отдыхать, — Мария Викторовна помогла Ёнджуну поднять Джисона и усадить в коляску. — Сегодня не твой день. Бывает.

— Не бывает, — Джисон сжал подлокотники так, что побелели костяшки. — Я вчера сделал двадцать шагов дома. Двадцать! А сегодня не могу даже встать.

— Ты перетренировался, — сказала она. — Я же говорила, что нагрузку стоит увеличивать постепенно.

— Я хотел сделать двадцать пять, — признался он, и слёзы потекли сильнее. — Я хотел сделать двадцать пять, чтобы вы все видели. Чтобы вы знали, что я могу.

Ёнджун присел рядом с коляской, положил руку ему на плечо.

— Мы и так знаем, что ты можешь, — сказал он. — Не надо никому ничего доказывать.

— Мне надо, — всхлипнул Джунсо. — Себе надо.

Мария Викторовна вздохнула.

— Сегодня отдыхаем, — сказала она. — Завтра пробуем снова. Но с условием: ты делаешь только то, что я говорю, и без самодеятельности.

Джунсо кивнул, вытирая лицо рукавом. Он не смотрел на Ёнджуна, просто не мог.

Они вышли из реабилитационного центра молча. Ёнджун катил коляску, а Джунсо сидел в ней, сжавшись в комок, и смотрел себе под ноги на кроссовки, которые ещё месяц назад он не мог надеть сам. А сегодня не мог даже встать.

Домой ехали в тишине.

Джунсо сидел в кресле, не в коляске, перебрался сам, когда они вернулись. Но ноги отказывались слушаться, и он чувствовал себя беспомощным, как в первые недели после того, как Вика нашла их в канаве.

Ёнджун принёс чай. Джунсо не взял.

— Выпей, — сказал Ёнджун.

— Не хочу.

— Джунсо.

— Я сказал, что не хочу.

Ёнджун поставил кружку на столик и сел рядом. Он не говорил ничего, просто сидел, смотря перед собой. Иногда молчание помогает лучше любых слов.

Но Джунсо не выдержал первым.

— Я ничтожество, —сказал он тихо. — Я не могу встать. Я вчера сделал двадцать шагов, а сегодня ноль. Как будто всё, чего я добился, было обманом.

— Это не обман, — ответил Ёнджун. — Это откат. Они бывают.

— Правда?

— Правда, но из-за этого не стоит сдаваться. Это нужно принять как факт, принять свои ошибки и пробовать дальше.

Джунсо сжал губы, пытаясь сдержать слёзы, но не смог. Они потекли снова, крупные, беззвучные, как будто внутри него прорвало плотину, которую он строил три недели.

— Я так устал, — прошептал он. — Я так устал бороться. Я хочу просто… просто встать и пойти как раньше без боли, без страха, без этой коляски.

Ёнджун обнял его, прижал к себе.

— Я знаю, — сказал он. — Я знаю.

— Ты не знаешь, — всхлипнул Джунсо. — Ты можешь ходить. Ты можешь танцевать. Ты не сидишь в этой чёртовой коляске и не думаешь, что никогда больше не выйдешь на сцену.

— Не выйдешь? — переспросил Ёнджун. — Ты вчера сделал двадцать шагов. Двадцать, Джунсо. Ты сам сказал, что это больше, чем было неделю назад. А сегодня у тебя просто плохой день. Они у всех бывают.

— У меня все дни плохие, — прошептал Джунсо.

— Неправда. У тебя были хорошие дни. Тот день, когда ты встал впервые. Когда сделал первый шаг. Когда прошёл десять шагов.

Джунсо почти засмеялся сквозь слёзы.

— Ты запоминаешь такие вещи?

— Я запоминаю всё, что касается вас, — ответил Ёнджун. — Вы моя семья.

Джунсо разрыдался в голос, громко, по-детски, уткнувшись Ёнджуну в плечо. Тот гладил его по голове и молчал.

На шум пришли Дохён и Ынсо. Они остановились в дверях гостиной, не зная, подходить или нет. За ними, чуть позже, поддошел Джинсон, он слышал всё через стенку.

— Что случилось? — спросил Дохён.

— Не смог встать сегодня, — тихо ответил Ёнджун. — Упал и ударился.

— Сильно? — спросил Ынсо.

— Не сильно, но больно. Не физически.

Ынсо подошёл первым. Он не спрашивал разрешения, просто сел на пол перед креслом Джунсо и взял его за руки.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Джунсо поднял заплаканное лицо.

— Ты не ничтожество, — сказал Ынсо. — Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Ты не сломался там и не сломаешься здесь.

— Я боюсь, — прошептал Джунсо. — Я боюсь, что это навсегда.

— Это не навсегда, — сказал Дохён, подходя и садясь на подлокотник кресла. — Ты встанешь и будешь бегать еще быстрее, чем раньше.

— А если нет?

— Если нет, то мы придумаем что-то другое, — сказал Джисон. — Будем танцевать сидя, петь. Будем жить, конечно не так, как хотели, но будем все вместе, как и мечтали.

Джунсо смотрел на него, в его глазах не было жалости. Только уверенность.

— Почему ты никогда не злишься? — спросил Джунсо.

— Злюсь, — ответил Джисон. — Просто не на вас.

— Я дома! — крикнула Вика. — Извините, задержалась на работе, там такой аврал…

Она зашла в гостиную и замерла.

— Что случилось?

— Ничего, — быстро сказал Дохён.

— У него глаза красные, — Вика посмотрела на Джунсо. — Ты плакал.

— Нет, — соврал Джунсо.

— Плакал, — сказал Ёнджун. — Не смог встать сегодня на занятиях.

Вика скинула туфли, подошла к креслу и, не говоря ни слова, опустилась на корточки перед Джунсо.

— Рассказывай, — сказала она.

И он рассказал, как перетренировался, как упал и не смог подняться. Что боится никогда не вернуться к нормальной жизни.

Она слушала, не перебивая. Когда он закончил, она взяла его лицо в ладони.

— Послушай меня, — сказала она. — Ты уже вернулся к нормальной жизни. Ты сидишь в гостиной, с людьми, которые тебя любят. Ты ешь пиццу, которую я заказываю, потому что мне лень готовить. Ты споришь с Дохёном о том, как правильно заваривать чай. Это и есть нормальная жизнь.

Джунсо смотрел на неё, и слёзы снова наворачивались на глаза, но уже другие не от отчаяния, а от чего-то большого, тёплого, что не помещалось в груди.

— Ты не бросай нас, — сказал он. — Ты только не бросай.

— Никогда, — ответила Вика. — Никогда не брошу.

Она обняла его, и Ёнджун обнял их обоих, а следом Дохён, Ынсо и Джисон как могли, кто сбоку, кто сверху, кто через подлокотник кресла.

Они стояли вшестером в гостиной, обнявшись, как будто это могло защитить их от всего мира.

— Завтра я встану, — сказал Джунсо, когда они наконец отстранились. — Я обещаю.

— Не надо обещаний, — сказал Ёнджун. — Просто пробуй.

— Я буду пробовать. Каждый день.

— И мы будем рядом, — сказал Дохён.

— Всегда, — добавил Ынсо.

— Всегда, — повторил Джисон.

Вика улыбнулась, вытирая слёзы с его щёк.

— А сейчас, — сказала она, — я закажу ещё одну пиццу. Потому что вы все выглядите так, будто вам нужно что-то жирное и вредное.

— С ананасами? — спросил Джисон.

— Без ананасов, — твёрдо сказала Вика.

— С ананасами, — повторил Джисон.

— Дохён, скажи ему.

— С ананасами, — сказал Дохён.

— Ынсо?

— Прости, Вика, но с ананасами.

— Джунсо?!

— Я за ананасы.

— Ёнджун? — Вика посмотрела на него с надеждой.

— Ты проиграла, — Ёнджун обнял её за плечи. — С ананасами.

— Я вас ненавижу, — сказала Вика без злости.

— Нет, — хором ответили все пятеро.

— Ну, может быть, чуть-чуть.

Она достала телефон и заказала пиццу.

За окном темнело. В гостиной горел мягкий свет. Парни сидели на диване, на полу, в креслах. Ты проиграла.больше не плакал, он улыбался, устало, с красными глазами, но улыбался.

20 июля, пятница.

Дневные занятия в реабилитационном центре закончились, и в коридорах остались только редкие пациенты с самыми поздними записями. Джунсо сидел на скамейке у окна, дожидаясь, когда его позовут. Он уже знал этот кабинет, эти стены, этот запах. Иногда ему казалось, что он проведёт здесь всю жизнь.

— Джунсо, заходи.

Мария Викторовна, как всегда, была спокойна и деловита. Но сегодня в её глазах мелькнуло что-то похожее на надежду, или просто усталость. Джунсо уже научился различать.

— Как настроение? — спросила она, помогая ему перебраться на массажный стол.

— Как обычно, — ответил Джунсо. — Терпеливое.

Она улыбнулась.

— Сегодня вновь попробуем встасть с опорой?

Она помогла ему сесть, подкатила специальную стойку, высокую, устойчивую, с мягкими поручнями. Джунсо посмотрел на неё, потом на свои ноги. Он шевелил ступнями уже месяц. Мог сгибать колени. Но встать было то, о чём он мечтал каждую ночь, просыпаясь в холодном поту.

— Держись за поручни, — сказала Мария Викторовна. — Не торопись. Переноси вес на руки сначала. Ноги только помогают.

Джунсо сжал поручни. Подтянулся. Ноги оторвались от пола — он повис на руках, как на турнике.

— Теперь медленно опускай ноги. Пусть они сами найдут опору.

Он опускал их миллиметр за миллиметром. Пятки коснулись пола. Потом стопы. Потом он перенёс вес, сначала чуть-чуть, пробуя, не подведут ли.

Ноги дрожали, но держали.

— Я стою, — сказал Джунсо. Голос его был тихим, как будто он боялся спугнуть это чудо.

— Стоишь, — кивнула Мария Викторовна. — Не отпускай поручни. Стой, сколько можешь.

Джунсо стоял. Десять секунд. Двадцать. На тридцатой ноги начали подкашиваться, и он опустился обратно на край стола.

— Хватит, — сказала Мария Викторовна. — Достаточно на сегодня.

— Я могу больше, — возразил Джунсо.

— Не сомневаюсь. Но не сегодня. Ты итак получил откат из-за слишком большого упорства, поэтому на сегодня все. Этого достаточно.

Она помогла ему лечь обратно на стол, начала расслабляющую разминку.

— Не перегружайся дома, — сказала она.

— Понял.

Он закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за долгое время — спокойно, без горечи.

Джунсо дождался, когда все соберутся в гостиной. Дохён и Ынсо пришли первыми, они готовили ужин, потому что Вика сегодня задерживалась на работе. Джисон сидел на диване, вытянув ноги, а Ёнджун разливал чай.

— Ребята, — сказал Джунсо.

Они замерли. Даже Дохён перестал мешать суп.

— Я сегодня смог встать с опорой, — сказал Джунсо. — Не надолого, конечно, но смог. После того отката...

— Ты встал? — переспросил Дохён.

— Встал, — кивнул Джунсо. — Ноги держали. Тряслись, но держали.

Дохён подошёл и обнял Джунсо — крепко, по-мужски, как брат.

— Ты встанешь, — сказал он. — Ты обязательно встанешь.

— Где Вика? — спросил Джунсо.

— На работе, — сказал Ёнджун. — Вернётся поздно.

— Жалко, — Джунсо посмотрел в окно. — Я хотел, чтобы она тоже узнала.

— Узнает, — пообещал Ёнджун. — Я ей расскажу. Когда придёт.

— Нет, — Джунсо покачал головой. — Я сам расскажу. Завтра. Или когда она будет дома.

— Как хочешь.

Ужинали шумно. Джисон болтал без остановки, строя планы на будущее: как они все вместе выйдут на сцену, как Джунсо будет танцевать в центре, как они купят дом у озера и заведут собачку. Дохён подкалывал его, но без злобы, тоже радовался. Ынсо улыбался в чашку. Джунсо смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается счастье.

Вика вернулась, когда все уже разошлись по комнатам. Она заглянула в гостинуюи на кухню, где никого не оказалось. Только на плите остывал суп, а на столе записка от Ынсо: «Разогрей, не ешь холодным».

Она разогрела суп, съела его в одиночестве, глядя в окно на тёмный двор. Потом приняла душ, надела пижаму и села на кровать, поджав под себя ноги.

В дверь постучали. Ёнджун вошёл тихо, как всегда и сел на край кровати, не близко, но и не далеко.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Не сплю, — ответила Вика. — Думаю.

— О чём?

— О тебе и о них. О том, что Джунсо сегодня смог встать, а я не видела.

— Он хотел сам рассказать. Завтра расскажет.

— Знаю. Но я всё равно хотела быть там.

Ёнджун кивнул, помолчал. Потом сказал:

— Вика.

— Мм?

— Я хочу… — он замолчал, сжал пальцы на колене. — Я хочу кое-что сделать. Но я боюсь.

— Чего? — она повернулась к нему.

— Испортить. Сделать не так. Или что ты не захочешь. Или что…

— Ёнджун, — она накрыла его руку своей. — Ты можешь сказать мне что угодно. Я не кусаюсь.

Он посмотрел на неё долго, серьёзно, как будто решался на что-то, от чего зависела вся его жизнь.

Потом пододвинулся ближе. Совсем близко. Так, что она чувствовала тепло его тела и могла разглядеть каждую ресницу.

— Можно? — прошептал он.

— Что — можно? — спросила она тихо, хотя уже догадывалась.

Он не ответил. Просто наклонился и поцеловал её. Робко сначала, как будто пробуя, боясь, что она отстранится, н этого не произошло. Наоборот, придвинулась ближе, положила ладонь ему на щеку, чувствуя лёгкую щетину под пальцами.

Поцелуй был долгим и осторожным. Без спешки, без напора, как будто они оба боялись спугнуть этот момент, который ждали так долго.

А потом Ёнджун отстранился.

— Спасибо, — сказал он.

— За что? — удивилась Вика.

— За то, что не оттолкнула.

Он встал с кровати, резко, как будто боялся, что если останется ещё на секунду, то уже не сможет уйти.

— Спокойной ночи, — сказал он и вышел из комнаты, почти выбежал.

Вика слышала, как он прошлёпал по коридору, как открылась дверь в комнату, которую они делили с Джунсо, как тихо щёлкнул замок.

Она сидела на кровати, прижимая пальцы к губам, и улыбалась. Так широко, что болели скулы.

— Спокойной ночи, — прошептала она в пустоту.

Вика легла, укрылась одеялом и закрыла глаза.

21 июля, суббота.

Вика проснулась оттого, что за окном кто-то громко разговаривал по телефону, сосед снизу, кажется, ругался с кем-то о невывезенном мусоре. Она открыла глаза и посмотрела на часы: 5:47. Рань, в которую нормальные люди спят.

Она накинула халат поверх пижамы, сунула ноги в мягкие тапочки и бесшумно выскользнула в коридор.

В квартире было тихо. Даже Джисон не храпел, или спал без звука, что случалось редко. Вика прошла на кухню, толкнула дверь и замерла.

Ёнджун сидел за столом, волосы взъерошены, под глазами тени, как будто не спал совсем. Перед ним стояла кружка с давно остывшим чаем, и он смотрел в окно, на серое предрассветное небо.

— Ты чего не спишь? — спросила Вика, заходя.

Он обернулся. В его глазах мелькнуло удивление, смущение, а потом тёплая, немного виноватая улыбка.

— Не мог уснуть, — ответил он. — А ты?

— Тоже. Сосед разбудил.

— Какой сосед?

— Снизу. Ругался по телефону.

— В шесть утра?

— В без пятнадцати шесть, — поправила Вика, садясь напротив него. — Он, видимо, не дружит с совестью.

Ёнджун усмехнулся, но усмешка вышла грустноватой.

Они сидели молча. Слышно было, как тикают часы на стене, как где-то за окном проехала первая машина, как воркуют голуби на карнизе.

— Ты о чём думаешь? — спросила Вика.

Ёнджун помолчал, потом сказал:

— О тебе и о нас. О том, что я вчера… убежал.

— Убежал, — подтвердила Вика. — Как заяц.

— Я испугался, — признался он. — Думал, ты подумаешь, что я… что это было просто так.

— А это было не просто так?

Ёнджун посмотрел на неё так, что у Вики перехватило дыхание. Серьёзно, глубоко, с какой-то почти болезненной искренностью.

— Нет, — сказал он. — Не просто так.

Он взял её руку — осторожно, как будто она могла исчезнуть.

— Я люблю тебя, Вика.

Вика сжала его пальцы.

— Я не хочу, чтобы ты убегал. Ни после поцелуев, ни после разговоров. Я хочу, чтобы ты оставался рядом.

Ёнджун сглотнул.

— Ты уверена?

— Более чем.

Он встал, обошёл стол и сел на стул рядом с ней так близко, что их плечи касались.

— Можно я останусь сегодня? — спросил он. — Не… не только сегодня. Вообще.

— Ты и так остаёшься, — улыбнулась Вика. — Ты живёшь здесь.

— Я про другое. Я хочу быть с тобой. Не прятаться по углам, не убегать по ночам. Просто быть.

— Тогда будь, — сказала Вика.

Он обнял её крепко, благодарно, уткнувшись лицом в её ещё сонные, пахнущие шампунем волосы.

— Спасибо, — прошептал он.

— За что опять?

— За то, что ты есть.

Они сидели так, пока за окном не начало светлеть. Потом Ёнджун встал, поставил чайник, достал две кружки.

— Будешь чай? — спросил он.

— Буду, — ответила Вика.

— Как думаешь, они узнают? — спросила Вика, держа в руках кружку с чаем. — Я о парнях.

— Джунсо уже знает, — сказал Ёнджун. — Он знал с самого начала. Дохён и Ынсо, кажется, догадались. Джисон, наверное, тоже. Они не слепые.

— И не против?

— А почему они должны быть против? — удивился Ёнджун. — Мы семья. Семья радуется, когда кто-то находит счастье.

— Ты прав, — Вика отпила чай. — Просто я волнуюсь. Вдруг они подумают, что я… ну, что я пользуюсь положением. Или что-то в этом роде.

— Никто так не подумает, — твёрдо сказал Ёнджун. — Они видели, как ты заботилась о нас. Как не спала ночами. Как плакала, когда думала, что никто не видит.

На кухню, шаркая тапками, зашёл Джисон. Заспанный, с взлохмаченными волосами, в пижаме с единорогами, которую он носил с гордостью, невзирая на насмешки братьев.

— Вы чего не спите? — спросил он, протирая глаза.

— Чай пьём, — ответил Ёнджун.

— В шесть утра?

— В половине седьмого, — поправила Вика.

Джисон посмотрел на них, на Ёнджуна, который сидел слишком близко к Вике, и на Вику, которая улыбалась как-то особенно. Потом перевёл взгляд на их руки, они лежали на столе рядом, почти касаясь.

— Ага, — сказал Джисон. — Понятно.

Он развернулся и пошёл обратно в коридор.

— Ты куда? — окликнул Ёнджун.

— Спать, — ответил Джисон. — Вы меня разбудили своим счастьем. Я пойду досыпать, а вы тут… целуйтесь там, что ли.

— Джисон! — возмутилась Вика.

— Я ничего не видел, я ничего не знаю, я спал, — донеслось уже из коридора.

Дверь его комнаты закрылась. Вика и Ёнджун переглянулись.

— Он сказал «целуйтесь», — заметил Ёнджун.

— Я слышала.

— Может, послушаемся?

— Может, — улыбнулась Вика.

Он поцеловал её на этот раз не робко, не убегая.

Через два часа на кухню пришли остальные. Сначала Дохён и Ынсо заспанные, но уже привычно переругивающиеся из-за того, кто первым займёт душ. Потом Джунсо, он катил коляску сам и выглядел уставшим, но довольным. И наконец, Джисон все в той же пижаме с единорогами, с растрёпанными волосами и загадочной улыбкой человека, который знает секрет, о котором все скоро узнают.

— О чём это ты лыбишься? — спросил Дохён, намазывая масло на тост.

— Просто жизнь хороша, — ответил Джисон, бросив многозначительный взгляд на Вику и Ёнджуна, которые сидели слишком близко друг к другу и делали вид, что это случайно.

— Что у нас на завтрак? — спросил Ынсо, заглядывая в кастрюлю.

— Овсянка, — сказала Вика. — С ягодами и мёдом.

— Овсянка, — повторил Дохён с таким видом, будто она предложила ему съесть варёные шнурки.

— Овсянка полезная, — заметил Джунсо. — И вкусная, если умеешь готовить.

— Ты на что намекаешь? — прищурилась Вика.

— Ни на что, — улыбнулся Джунсо. — Твоя овсянка вкусная.

— Вот то-то.

Они завтракали шумно, Джисон успел рассказать три бессмысленные истории, Дохён дважды поспорил с Ынсо о том, можно ли запивать овсянку соком, а Ёнджун всё время незаметно касался руки Вики, когда никто не смотрел. Или думал, что никто не смотрит. Джисон смотрел. И улыбался.

За окном вдруг потемнело. Небо, ещё час назад чистое и голубое, затянуло тяжёлыми тучами. Первая капля упала на подоконник, потом вторая, а потом будто кто-то наверху опрокинул ведро. Дождь хлынул стеной, и почти сразу — бабах! — гром ударил так близко, что задребезжали стёкла.

Джисон подскочил на стуле.

— Это что?!

— Гроза, — спокойно сказал Ынсо.

— Я знаю, что гроза! Но почему так громко?!

— Потому что ты сидишь у окна, — заметил Дохён.

Ынсо потянулся и закрыл окно, отсекая шум дождя. В комнате стало тише, но гром всё равно прокатывался тяжёлыми волнами, заставляя лампы слегка мигать.

— Давайте смотреть кино, — предложил вдруг Ёнджун. — Дождь всё равно не кончится быстро.

— Кино! — загорелся Джисон, мгновенно забыв о грозе. — Давайте! Я выбираю!

— Нет, — хором сказали все.

— Вы всегда так говорите, а потом выбираете скучное кино.

— В прошлый раз ты выбрал фильм про роботов, где они полтора часа ходили по пустыне, — напомнил Дохён.

— Это был артхаус!

— Это была скукотища.

— Так, — Вика встала из-за стола, собирая тарелки. — Голосуем. Все идут в гостиную, я сейчас приду и будем решать.

— Боевик! — крикнул Дохён, уходя.

— Мелодрама! — крикнул Джисон.

— Ужастик! — крикнул Ынсо, и все удивлённо на него посмотрели. — Что? Я люблю ужастики.

— Документалку про животных, — сказал Джунсо.

— Фэнтези, — сказал Ёнджун, когда они расселись в гостиной.

— Комедию, — сказала Вика, заходя с кружкой чая.

— Постапокалипсис! — вдруг выпалил Джисон.

Все замолчали.

— Что? — спросил Дохён.

— Постапокалипсис. Ну, фильмы про то, как мир рухнул, а люди выживают. Это же про нас почти.

В комнате повисла тишина. Дохён переглянулся с Ынсо. Ёнджун посмотрел на Вику. Джунсо медленно кивнул.

— Он прав, — сказал Джунсо. — Мы же выжили. После того, что случилось. Наш мир рухнул, а мы не сломались.

— И в этих фильмах всегда есть надежда, — добавил Ынсо тихо. — Что можно построить новую жизнь на руинах.

— Так что, постапокалипсис? — спросил Джисон, оглядывая всех с надеждой.

— Постапокалипсис, — вздохнула Вика. — Но с хорошим концом.

— Без хорошего конца не бывает постапокалипсиса, — авторитетно заявил Джисон. — Там всегда в конце что-то хорошее.

Вика открыла стриминг, и они начали листать. Дождь за окном всё не утихал, он барабанил по крышам, стучал в стёкла, сливался с музыкой из динамиков. Гром теперь гремел реже, где-то вдалеке, как будто уходил прочь.

Они выбрали фильм, старый, который никто не смотрел, но трейлер выглядел многообещающе. На экране рушились небоскрёбы, люди в пыльных плащах бродили по пустошам, а где-то вдали цвело дерево одинокое, но живое.

— Смотрите, — сказал Джисон, показывая на экран. — Даже там, где всё умерло, что-то растёт.

— Как мы, — сказал Ынсо.

— Как мы, — согласился Дохён.

Джунсо сидел в кресле, укрытый пледом, и смотрел на экран. Он думал о том, что с каждым днем будет все больше и больше стараться, чтобы вновь начать ходить.

Ёнджун взял Вику за руку теперь открыто, не прячась. Дохён и Ынсо сидели плечом к плечу. Джисон устроился на полу вытянув ноги, и грыз печенье.

Дождь не прекращался. С утра он лил как из ведра, к обеду немного стих, но к вечеру разошёлся с новой силой, серый, плотный, с низкими облаками, которые цеплялись за крыши домов. За окном было сыро и холодно, а внутри квартиры тепло, уютно и пахло попкорном. Фильм закончился, титры давно доползли до конца, а никто не вставал с мест.

— Что будем делать? — спросил Джисон, лениво потягиваясь на ковре.

— Дождь не кончится до вечера, — сказал Ынсо, глядя в окно.

— Надо чем-то занять головы, — добавил Дохён. — А то мы тут скиснем.

— Скиснете вы, — поправил Джунсо. — Я уже скис. Сижу в кресле, смотрю на вас и скисаю дальше.

— Не ной, — сказал Джисон.

Джунсо улыбнулся, но ничего не ответил.

— У меня есть кое-что, — сказала вдруг Вика, вставая с дивана.

Она вышла в коридор и вернулась через минуту с большой коробкой в руках.

— Что это? — спросил Ёнджун, подходя ближе.

— Настольные игры, — ответила Вика, ставя коробку на журнальный столик.

Она открыла коробку. Внутри лежали несколько потрёпанных коробочек поменьше «Монополия», «Клуэдо», «Уно» и ещё какая-то игра с драконами, которую никто не узнал.

— О, Монополия! — закричал Джисон. — Я люблю Монополию!

— Ты ни разу в неё не играл, — заметил Ынсо.

— Но я люблю её по картинкам!

— Монополия это игра, где ты учишься ненавидеть своих близких, — сказал Дохён мрачно. — Я в курсе.

— Давайте сначала в Монополию, — предложила Вика, раскладывая поле на столе.

Поле разложили на обеденном столе, пришлось сдвинуть вазу с цветами и старую коробку из-под пиццы. Джисон вызвался быть банкиром, и Дохён сразу сказал, что это плохая идея, потому что Джисон будет путать деньги и воровать в свою пользу.

— Я не буду путать! — возмутился Джисон.

— Ты вчера перепутал соль с сахаром.

— Это была проверка реакции!

— Какой реакции?

— Вашей. Вы не прошли.

Джунсо раздал фишки: красная машинка досталась Дохёну, синяя — Ынсо, зелёная — Джисону, жёлтая — Ёнджуну. Вика взяла оранжевую, самую незаметную, потому что ей было всё равно. Джунсо досталась белая фишка — собачка, потому что он попросил.

— Собачка, — сказал он, держа её в пальцах. — Я буду собакой. Собаки выигрывают.

— Собаки спят на ковриках, — заметил Дохён.

— И это тоже.

Игра началась. Первый час прошёл относительно мирно, все покупали улицы, строили дома, счастливо улыбались. Джисон, вопреки опасениям, оказался неплохим банкиром: он выдавал деньги ровно столько, сколько нужно, и даже не пытался мухлевать.

— Я же говорил, я ответственный! — гордо заявил он.

— Ты проиграл три хода подряд, — сказал Ынсо.

— Это стратегия.

— Стратегия проигрывать?

— Да. Чтобы усыпить бдительность.

На втором часу началось веселье. Дохён купил целую улицу, три синих клетки подряд, и принялся строить на них дома. Ынсо, который владел соседней улицей, посмотрел на него с подозрением.

— Ты специально? — спросил Ынсо.

— Что специально? — невинно спросил Дохён.

— Купил ту улицу, которая блокирует мою.

— Это бизнес, дорогой. Ничего личного.

— Ты даже не знаешь, что значит «блокирует улицу».

— Зато ты знаешь, и тебе больно. Это главное.

Джунсо, который к тому моменту уже обанкротился, потому что Джисон выкупил все жёлтые клетки и брал плату как за вход в элитный клуб, сидел в кресле и комментировал.

— Смотрите, Дохён строит отель. Ынсо сейчас заплачет.

— Не заплачу, — сказал Ынсо, но голос его дрогнул.

— Заплачешь, — уверенно сказал Джисон.

— А ты уже три раза проходил мимо моей улицы и ни разу не заплатил, потому что я забыл поставить фишку, — вдруг вспомнил Ёнджун.

— Это не я забыл, это ты не заметил, — парировал Джисон.

— Ты банкир, ты должен следить!

— Я слежу за деньгами, а не за фишками!

Вика сидела и слушала этот бесконечный спор, улыбаясь в кружку с чаем. Она давно уже проиграла, вложила все деньги в одну улицу, которую так никто и не купил, и теперь просто наблюдала.

— Ты специально проиграла? — спросил её Ёнджун тихо, когда все отвлеклись на очередной скандал.

— Нет, — честно сказала Вика. — Я просто не умею играть в Монополию.

— Я тоже не умею, — признался он. — Но это весело.

— Весело, — согласилась она.

Через три часа, когда Джисон и Дохён уже почти дрались из-за того, кому принадлежит улица, которая по факту принадлежала Ынсо, но Ынсо молчал и просто смотрел на них с выражением «вы оба идиоты», Джунсо объявил:

— Всё, я больше не могу. Давайте в следующую игру.

— В Клуэдо? — спросила Вика, собирая фишки.

— В Клуэдо! — закричал Джисон.

Клуэдо оказалась тихой игрой. В ней нужно было угадать, кто убил мистера Бодди, в какой комнате и каким оружием. Джисону это не нравилось, он хотел экшена, погонь и перестрелок, а тут нужно было думать.

— Это скучно, — сказал он на пятой минуте.

— Это детектив, — возразил Ынсо. — Детективы это интересно.

— Интересно, когда стреляют. А тут просто ходят и строят догадки.

— Ты боишься, что не отгадаешь, — поддел Дохён.

— Ничего я не боюсь! Просто… я человек действия!

— Ты человек, который полчаса не может найти носок под кроватью.

— Это был чёрный носок на чёрном полу! Это нечестно!

Ёнджун, который уже сделал несколько предположений и дважды ошибся, сидел с листом бумаги и что-то записывал.

— Ты ведёшь конспект? — спросила Вика.

— Это стратегия, — ответил он.

— Ты проигрываешь, — заметил Джисон.

— Это временно.

Джунсо, который в этой игре чувствовал себя как рыба в воде, он всегда любил детективы и загадки, медленно, но верно приближался к разгадке.

— Это был полковник Мастард, — сказал он на двадцатой минуте. — В бильярдной. Свечой.

Все посмотрели на конверт в центре стола. Ынсо открыл его.

— Полковник Мастард, — прочитал он. — Бильярдная. Свеча.

— Откуда ты знал? — выдохнул Дохён.

— Логика, — улыбнулся Джунсо. — И немного везения.

— Ты жульничал, — сказал Джисон.

— Как я могу жульничать, если я сижу в кресле и даже не вижу ваши карты?

— Не знаю. Но ты жульничал.

— Смирись с поражением, — посоветовал Ынсо.

— Я не умею!

— Вот и учись.

Джунсо выиграл партию, и Джисон обиделся ровно на три минуты до тех пор, пока Вика не достала из коробки последнюю игру.

— Вот это моя игра! — закричал Джисон, увидев разноцветные карты. — Здесь не надо думать, здесь надо быстро реагировать!

— Надо и думать, и реагировать, — сказала Вика, раздавая карты.

— Я умею и то и другое. По очереди.

Уно началось бурно. Джисон с первых же ходов начал подкладывать «+2» и «+4» направо и налево, не разбирая, кому и зачем.

— Ты положил «+4» Ынсо, хотя у него была зелёная пятёрка, а у тебя зелёная двойка, — заметил Дохён.

— Я волен выбирать, — гордо сказал Джисон.

— Ты просто не умеешь считать.

— Это не важно, когда на кону победа!

Через полчаса игры у всех накопилось столько штрафных карт, что колода почти кончилась. Ёнджун, который в начале игры чувствовал себя уверенно, теперь сидел с десятью картами в руке и мрачно смотрел на Джисона.

— Ты специально подкладываешь мне «+2»? — спросил он.

— Это случайность, — ответил Джисон с невинным лицом.

— Три раза подряд?

— Госпожа Удача бывает капризна.

Вика, у которой оставалась одна карта, тихонько сидела и ждала своего хода. Ынсо, сидевший слева от неё, посмотрел на неё, на свои карты, потом снова на неё.

— Я пас, — сказал он, положив зелёную семёрку.

— А я уно! — крикнула Вика, выкладывая последнюю карту синюю единицу.

— Как? — возмутился Джисон. — Ты жульничала!

— Я просто сидела тихо, — ответила Вика. — В отличие от некоторых.

— Тишина тоже стратегия, — заметил Джунсо.

— Все против меня, — вздохнул Джисон.

— Потому что ты слишком громкий, — сказал Дохён.

— Это моя суперсила.

— Твоя суперсила проигрывать с достоинством, — сказал Ынсо.

— Я не проиграл! Я… я сэкономил силы для следующей партии!

— Следующей не будет, — сказала Вика, собирая карты. — Уже поздно.

За окном дождь наконец начал стихать. Капли барабанили реже, гром ушёл куда-то далеко, и в квартире стало тихо-тихо, только шелест карт и изредка смех.

— А знаете, — сказал Джунсо, когда все начали расходиться по комнатам, — это был хороший день.

— Дождь, игры и никакой драмы, — кивнул Ынсо.

— Идеально, — сказал Дохён.

Они пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись. Вика задержалась на кухне, глядя на залитый дождём двор. Ёнджун подошёл сзади, обнял, положил подбородок ей на плечо.

— Ты сегодня молодец, — сказал он.

— Почему?

— Потому что ты придумала игры.

Глава 19. Первый шаг по траве.

22 июля, воскресенье.

После вчерашнего дождя небо наконец-то прояснилось. Солнце заглядывало в окна, золотило пылинки в воздухе и обещало тёплый день. Но на душе у Вики было неспокойно, она ходила по гостиной, поправляя подушки на диване, переставляя кружки на столе, хотя все уже было идеально.

Ёнджун сидел в кресле и наблюдал за ней.

— Ты волнуешься, — сказал он.

— Нет, — быстро ответила Вика, поправляя штору, которая и так висела ровно. — С чего ты взял?

— Ты уже трижды переставила вазу. Она в порядке.

— Мне кажется, она стоит криво.

— Она стоит прямо.

Вика вздохнула, опустилась на диван рядом с ним.

— А вдруг они будут против?

— Они не будут против, — Ёнджун взял её за руку. — Мы же говорили. Джисон уже знает и обрадовался. Дохён и Ынсо догадались. Джунсо…

— Что Джунсо?

— Джунсо сказал мне вчера: «Вы с Викой — хорошая пара. Не прячьтесь больше».

— Правда сказал? — Вика посмотрела на него с надеждой.

— Правда.

В коридоре послышались шаги. Сначала Дохён и Ынсо, они выходили из душа и, судя по голосам, снова спорили о том, чья очередь готовить завтрак. Потом Джисон, он шел медленно, шаркая ногами, последним пришел Джунсо, он катил коляску сам и выглядел сосредоточенным, как будто репетировал про себя что-то важное.

— Все здесь? — спросила Вика, оглядывая гостиную.

— Все, — кивнул Ёнджун. — Садитесь.

Дохён и Ынсо переглянулись и сели на диван. Джисон устроился в кресле, поджав под себя ноги. Джунсо пристроил коляску так, чтобы быть в кругу.

— Ты нас напугала, — сказал Дохён. — «Садитесь, поговорить надо» так обычно говорят, когда кто-то умер.

— Никто не умер, — быстро сказала Вика.

— Или когда хотят выгнать, — добавил Ынсо.

— Тоже нет.

— Тогда зачем такой официоз? — спросил Джисон, хотя в глазах его плясали чертики, он уже всё понял.

Вика посмотрела на Ёнджуна. Он кивнул.

— Мы хотим вам кое-что сказать, — начала Вика. — Это касается меня и Ёнджуна.

— Мы… — Ёнджун запнулся, потом взял её руку в свою открыто, не пряча. — Мы решили быть вместе. Как пара. Не просто как соседи, а по-настоящему.

В гостиной повисла тишина.

Дохён и Ынсо смотрели на них с одинаковым выражением, удивлённые, но не шокированные. Джунсо улыбался спокойно, тепло, как будто ждал этого момента. А Джисон… Джисон сидел с таким видом, будто хотел сказать «я же говорил», но сдерживался из уважения к моменту.

— Мы хотим знать ваше мнение, — продолжил Ёнджун. — Вы для нас семья. Мы не хотим, чтобы кто-то чувствовал себя неловко или думал, что что-то изменится.

— Что изменится? — спросил Дохён.

— Ну… — Ёнджун посмотрел на Вику. — Мы не знаем. Может быть, ничего.

— А должно что-то измениться? — спросил Ынсо.

— Нет, — ответила Вика. — Всё останется как прежде. Я буду готовить. Вы будете есть. Джисон будет орать.

— Я не ору, — возразил Джисон.

— Орёшь, — хором сказали Дохён и Ынсо.

— Ладно, иногда ору.

— Ты орёшь всегда, — добавил Джунсо.

— Предатели.

Дохён встал с дивана, подошёл к Ёнджуну и Вике, посмотрел на них серьёзно.

— Вы уверены? — спросил он.

— Да, — ответил Ёнджун.

— Уверены, — подтвердила Вика.

Дохён кивнул и протянул руку. Ёнджун пожал её.

— Тогда поздравляю, — сказал Дохён. — Вы идиоты, но хорошие. Подходите друг другу.

— Спасибо, — улыбнулся Ёнджун.

Ынсо подошёл вторым. Он не стал пожимать руку, а просто обнял их обоих, быстро и крепко, как будто боялся, что они исчезнут.

— Будьте счастливы, — сказал он тихо. — Вы заслужили.

— Спасибо, Ынсо, — Вика погладила его по спине.

Джисон, наконец, не выдержал. Он вскочил с кресла, подбежал к ним и повис на Ёнджуне.

— Я знал! — закричал он. — Я знал с самого начала! Я первый узнал! Я самый умный!

— Ты самый громкий, — поправил Джунсо.

— Это одно и то же!

— Нет, — сказал Ынсо. — Это разные вещи.

— Для меня — одно и то же!

Джунсо покатил коляску ближе, взял Вику за руку.

— Ты хорошая, — сказал он. — И он хороший. Я рад.

— Спасибо, Джунсо, — Вика сжала его пальцы.

— Только если он тебя обидит, ему конец, — добавил Джунсо с улыбкой.

— Я слышал, — сказал Ёнджун. — Меня уже трижды предупредили. Дохён, Джисон и теперь ты.

— И Ынсо, — сказал Ынсо.

— Ынсо, ты тоже?

— Я молчал, но думал так же.

— Я окружён, — вздохнул Ёнджун.

— Любовью и заботой, — поправила Вика.

— Это называется «тотальный контроль».

— Это называется «семья», — сказал Джунсо.

Они стояли в гостиной вшестером, как всегда. Обнимались, хлопали по плечам, шутили. Дождь кончился, солнце светило в окна, и даже пылинки в воздухе казались золотыми.

— Так что теперь? — спросил Джисон, когда все успокоились. — Вы теперь официально парочка? Свидания, цветы, конфетки?

— Мы и так живём вместе, — напомнил Ёнджун.

— Это не считается. Надо ходить в кино, держаться за ручки, целоваться под луной.

— Мы уже целовались, — сказал Ёнджун, и Вика покраснела.

— Когда?! — закричал Джисон.

— Не твоё дело.

— Моё! Я ваш самый преданный фанат! Я имею право знать детали!

— Не имеешь, — отрезала Вика.

— Ынсо, скажи им!

— Я на их стороне, — спокойно ответил Ынсо.

— Предатель!

— Я всегда был на их стороне. Ты просто не замечал.

Джунсо засмеялся, тем смехом, который они все так любили.

— Это лучший день, — сказал он. — После дождя.

— Всегда бывает радуга, — сказала Вика.

— Или просто солнце, — добавил Ёнджун. — Это тоже неплохо.

Они пошли завтракать. Вика жарила яичницу, Ёнджун нарезал хлеб, Джисон пытался помогать, но мешался, Дохён спорил с Ынсо о том, нужно ли солить помидоры, а Джунсо сидел в кресле и улыбался.

25 июля, среда.

С утра в квартире было тихо, подозрительно тихо для дома, где жил Джисон. Джунсо проснулся оттого, что солнце светило прямо в глаза, и посмотрев на календарь, увидел дату. Сегодня его день рождения. Ему исполнилось двадцать три года. Или двадцать четыре? Он сбился со счёта, последние месяцы были такими длинными, что возраст казался чем-то неважным.

Он потянулся в кровати, привычно проверил ноги, пальцы шевелились, ступни слушались. Вчера на реабилитации он стоял с опорой почти минуту. Елена Сергеевна сказала, что это прогресс. Джунсо сказал, что это начало.

Из коридора донеслись шёпот и приглушённые ругательства. Он прислушался.

— Я сказал неси аккуратно!

— Я несу аккуратно!

— Ты чуть не уронил!

— Это ты меня толкнул!

— Никто никого не толкал, просто дверь узкая.

— Дверь стандартная, это ты широкий.

— Я не широкий, это ты неуклюжий.

Джунсо улыбнулся. Похоже, они что-то затеяли.

Он сел на кровати, перебрался в коляску и покатил к двери. Открыл, и чуть не сбил Дохёна, который стоял прямо на пороге с огромным воздушным шаром в виде звезды.

— С днём рождения! — закричали все хором.

Джунсо моргнул. В коридоре стояли все, Ёнджун, Вика, Дохён, Ынсо и Джисон, который держал в руках торт. Самодельный, судя по кривым буквам и слегка подгоревшим бокам.

— Вы что, с утра пекли? — спросил Джунсо.

— С пяти утра, — устало сказала Вика. — Джисон настоял.

— Я хотел, чтобы всё было свежее! — оправдался Джисон.

— Ты хотел облизать ложку с тестом, — сказал Дохён.

— И это тоже.

Джунсо смотрел на них и чувствовал, как что-то подступает к горлу.

— Заходите уже, — сказал он, чтобы скрыть слёзы. — А то шар лопнет.

Они зашли в его комнату и поставили торт на небольшой столик у окна, Дохён прикрепил шар к спинке кровати.

— Двадцать четыре — тихо сказала она.

— Двадцать четыре, — повторил Джунсо и улыбнулся.

Вика воткнула свечи, четыре штуки, потому что двадцать четыре не влезало. Зажгла их. Ёнджун погасил свет.

— Загадывай желание, — сказал он.

Джунсо посмотрел на огоньки. Они мерцали, отражаясь в его глазах. Он подумал о том, что мог бы загадать, встать на ноги, снова танцевать, вернуться на сцену. Он загадал, чтобы они всегда были вместе.

— Ура! — закричал Джисон. — С днём рождения! С днём рождения! С днём рождения!

— Хватит орать, — поморщился Дохён, но сам улыбался.

— А теперь торт! — объявил Ынсо.

Торт оказался вкусным, несмотря на кривые буквы. Джунсо съел свой кусок медленно, наслаждаясь каждым укусом. Джисон съел три и потянулся за четвёртым.

— Ты лопнешь, — сказала Вика.

— И умру счастливым, — парировал Джисон.

— Не умрёшь, — сказал Ёнджун. — Мы тебя не пустим.

— Это угроза?

— Это обещание.

После торта они перешли в гостиную. Вика сбешала в свою комнату и вернулась с огромным пакетом.

— Это тебе, — сказала она, протягивая его Джунсо.

— Мне? — удивился он. — Вы и так сделали торт.

— Торт это коллективное, а подарок личное, — сказал Ынсо. — Открывай.

Джунсо разорвал пакет. Внутри лежал мягкий плед, тёплый, серый, с вышитыми на уголке маленькими белыми звёздами.

— Это чтобы ты не мёрз, когда сидишь в кресле, — сказала Вика. — Я заметила, что ты всегда кутаешься в тот старый, дырявый.

— Я его люблю, — возразил Джунсо.

— Теперь будешь любить этот.

Он провёл пальцами по ткани, мягкая, как облако.

— Спасибо, — сказал он. — Я… спасибо.

— Это не всё, — сказал Дохён и протянул маленькую коробочку, завёрнутую в газету.

Джунсо развернул. Внутри лежала старая фотография, они впятером, сделанная в день дебюта группы.

— Где ты её взял? — спросил Джунсо.

— Вика дала. Сказала, что это наша первая совместная фотография.

Джисон подарил ему мягкую игрушку, панду, которую сам выиграл в автомате на прошлой неделе.

— Она будет охранять твой сон, — сказал он важно.

— Панда?

— Панды лучшие охранники. Они милые, но опасные.

— Панды едят бамбук и спят, — заметил Ынсо.

— Ты просто не знаешь панд.

Ёнджун подарил наушники, новые, хорошие, с шумоподавлением.

— Чтобы ты мог слушать музыку и не слышать, как Джисон орёт по утрам, — сказал он.

— Это самый ценный подарок, — улыбнулся Джунсо.

— Я не ору! — снова возмутился Джисон.

— Орёшь, — хором сказали все.

Джунсо сидел в кресле, укутанный новым пледом, с пандой на коленях, наушниками на шее и фотографией в руках. Он смотрел на этих пятерых, которые спорили, смеялись, обнимались.

— Спасибо вам, — сказал он. — За всё.

— Не благодари, — ответил Дохён. — Мы же семья.

— Семья не благодарит, — добавил Ынсо. — Семья просто есть.

— А я всё равно благодарю, — упрямо сказал Джунсо. — За то, что вы есть.

Вечером они заказали пиццу, на этот раз без ананасов, потому что Джунсо попросил, смотрели фильм, и Джисон уснул на диване под конец, уронив голову на плечо Ынсо.

Вика сидела рядом с Ёнджуном, смотрела на них и думала о том, как много может измениться за несколько месяцев.

— Ты чего задумалась? — спросил он.

— О том, что Джунсо сегодня счастлив.

Когда все разошлись спать, Джунсо остался один в своей комнате. Он включил наушники, нашёл старый плейлист, тот, который слушал до того, как всё случилось. Музыка текла в уши, мягкая, знакомая, успокаивающая.

Он смотрел на фотографию, их первую, сделанную в день, когда они только вышли на сцену. Такие молодые и неопытные. Это было так давно, что казалось сказкой на фоне всего произошедшего.

Он улыбнулся, положил фотографию под подушку и закрыл глаза. Сегодня ему исполнилось двадцать четыре. И это был лучший день рождения в его жизни.

Вика сидела на своей кровати, поджав под себя ноги, и расчёсывала ещё влажные после душа волосы. Ёнджун вошёл тихо, без стука, они уже давно не стучали друг к другу.

— Он уснул? — спросила Вика, не оборачиваясь.

— Кто? Джисон? Уснул. Я его укрыл. Джунсо тоже спит. В комнате Дохёна с Ынсо тихо, наверное, тоже легли.

— Хороший день получился, — сказала Вика, откладывая расчёску. — Он улыбался.

— Он редко так улыбается, — Ёнджун сел рядом на кровать, скинув тапки. — Только когда по-настоящему счастлив.

— Я хочу, чтобы он чаще так улыбался.

Они помолчали. В комнате горел только ночник, мягкий, тёплый свет, который делал очертания предметов размытыми.

— Ёнджун, — позвала Вика.

— Мм?

— Ты сегодня какой-то… задумчивый. Что-то случилось?

Он повернулся к ней. В полумраке его глаза казались чёрными, но в них горел тот самый огонь, который Вика научилась узнавать, тихий, глубокий, негромкий.

— Ничего не случилось, — ответил он. — Просто я смотрю на тебя и думаю, как мне повезло.

— Это мне повезло, — она улыбнулась. — Если бы я не прошла через тот парк…

— Если бы ты не прошла, мы бы, наверное, умерли там. В канаве. Или позже. Где-нибудь ещё.

— Не говори так.

— Это правда, — Ёнджун взял её за руку. — Ты спасла нас. Ты спасаешь нас каждый день. Своей заботой, своей стойкостью.

Вика почувствовала, как к щекам приливает тепло.

— Я просто делаю то, что должна, — сказала она.

— Нет, — он покачал головой. — Ты делаешь то, что никто другой не сделал бы. Мы были никому не нужны, а ты привела нас домой.

Он поднёс её руку к губам и поцеловал пальцы, медленно, нежно, как будто они были сделаны из стекла.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Вика смотрела на него, и сердце её колотилось где-то в горле.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала она.

Он потянулся к ней, и их губы встретились мягко, почти робко сначала, а потом глубже, увереннее, когда страх отступил. Ёнджун обхватил её лицо ладонями, большими пальцами гладил скулы, как будто запоминая каждую черту. Вика запустила пальцы в его волосы, мягкие, чуть влажные после душа, с лёгким запахом мятного шампуня.

— Ты пахнешь как я, — сказал он, отстраняясь на миллиметр.

— Я твоим шампунем помыла, свой кончился.

— Мне нравится.

Он поцеловал её в шею легонько, едва касаясь губами, потом чуть сильнее, оставляя дорожку из поцелуев от уха до ключицы. Ёнджун осторожно оплёл её талию руками, притягивая ближе, пока она не оказалась у него на коленях, обхватив ногами его бёдра. Пижамные штаны были тонкими, и она чувствовала тепло его тела сквозь ткань.

Вика выдохнула, запрокинув голову, и её пальцы сами потянули вверх его футболку. Ёнджун помог, стянул её через голову, бросил на пол. Его тело было не таким, как у парней с обложек — на боках и спине виднелись шрамы, следы от побоев, которые до сих пор не зажили до конца.

— Ты красивый, — сказала она, проводя пальцами по одному из шрамов на его ребре.

— Это неправда, — усмехнулся он.

— Это правда, — твёрдо сказала она. — Ты самый красивый из всех, кого я видела.

Он сглотнул и, не говоря ни слова, прижал Вику к себе. Они смотрели друг на друга не стесняясь, не пряча глаз. В полумраке ночника их тела казались золотистыми, мягкими, почти нереальными.

— Я люблю тебя, — повторял он снова и снова, между поцелуями, между вздохами.

— Я тоже, — отвечала она, теряя голос.

Он поцеловал её в плечо и закрыл глаза.

За окном светили звёзды. В соседней комнате спал Джунсо, прижимая к груди панду. На диване в гостиной посапывал Джисон, укрытый пледом. А в комнате Дохёна и Ынсо было тихо, они тоже спали, тоже вместе, тоже счастливые. А Вика и Ёнджун лежали в обнимку и думали об одном: как хорошо, что они нашли друг друга.

26 июля, среда.

Солнце только начинало пробиваться сквозь тонкие шторы, когда Ёнджун открыл глаза. Рядом, свернувшись калачиком, спала Вика, её волосы разметались по подушке, ресницы дрожали во сне, губы были чуть приоткрыты. Она выглядела такой спокойной, такой уязвимой, что у него защемило в груди.

Он не хотел её будить. Но не мог удержаться. Он начал с плеча легонько, едва касаясь губами. Потом поднялся выше, к шее, к мочке уха, потом к щеке, к уголку губ.

— Ммм… — промычала Вика, не открывая глаз. — Который час?

— Раннее утро, — шепнул Ёнджун. — Солнце только встало.

— Зачем ты меня разбудил?

— Не мог не поцеловать.

Она открыла глаза, сонные, тёплые, с лёгкой улыбкой.

— Ты невыносим, — сказала она.

— Но ты меня любишь.

— Люблю.

Он поцеловал её снова, долго, медленно, со вкусом утренней свежести и чего-то очень домашнего, очень своего.

— Пойдём готовить завтрак, — сказала Вика, когда они наконец отстранились. — Пока Джисон не проснулся и не устроил дебош.

— Он всё равно устроит, — усмехнулся Ёнджун.

— Тогда хотя бы не на голодный желудок.

На кухне было тихо и светло. Вика включила чайник, достала яйца и бекон. Ёнджун начал резать хлеб для тостов.

— Яйца как? — спросила она.

— Глазунья. Чтобы желток тёк.

— Ты как Джисон.

— Джисону просто нравится, когда пачкается. Мне нравится вкус.

— Мне тоже, на самом деле.

Он подошёл сзади, обнял её за талию, пока она разбивала яйца на сковороду.

— Ты мне мешаешь, — сказала она без злости.

— Я тебе помогаю. Морально.

— Моральная поддержка не нужна. Нужны чистые тарелки.

— Сделаю.

Он достал тарелки, разложил их на столе. Чайник закипел, и Вика заварила кофе, крепкий, чёрный, с корицей, как любил Ёнджун. Себе она сделала сладкий капучино с пенкой.

Завтрак почти дожаривался, когда в коридоре послышались первые шорохи.

Первым выполз Джисон. Он буквально выполз из своей комнаты.

— Вы чего не разбудили? — прохрипел он, поднимаясь на ноги с помощью косяка.

— Ты сам не проснулся, — сказал Ёнджун.

— Я ждал, когда запах еды меня разбудит. Он меня разбудил.

— Тогда иди мой руки.

— Иду-иду.

Джисон проковылял в ванную и вернулся свежим, с мокрым лицом и горящими глазами.

— Яйца! — закричал он, увидев сковороду. — С беконом! Мои любимые!

— Все любимые, — вздохнула Вика. — Садись.

Джисон сел за стол, нетерпеливо болтая ногами.

Следующими пришли Дохён и Ынсо. Они были уже одеты, в отличие от остальных.

— А я? — спросил Дохён.

— А ты ешь, — ответили все хором.

— Это самая важная роль!

— Это самая лёгкая роль, — поправил Джунсо, въезжая на кухню в коляске. Он выглядел отдохнувшим, после вчерашнего дня рождения он спал лучше обычного.

— Доброе утро, Джунсо, — сказала Вика.

— Доброе утро, — улыбнулся Джунсо. — А можно мне тоже яйца?

Они сели за стол, все шестеро, как обычно. Ели, спорили, смеялись. Джисон умудрился уронить тост маслом вниз и горевал об этом полминуты, пока Ынсо не протянул ему свой.

— Ты добрый, — сказал Джисон.

— Я просто не хочу слушать твои стоны, — ответил Ынсо.

— Это одно и то же.

— Нет, это разные вещи.

Завтрак подходил к концу, когда Вика взглянула на часы и вскочила.

— Я опаздываю! — воскликнула она.

Она схватила кружку, допила капучино залпом, чмокнула Ёнджуна в щёку и умчалась в комнату переодеваться.

Через пять минут она вышла в юбке, блузке и туфлях на небольшом каблуке. Волосы были собраны в небрежный пучок.

— Ты красивая, — сказал Ёнджун.

— Заткнись, — беззлобно сказала Вика, натягивая туфли. — Я вас всех люблю, на ужин, я сегодня приготовлю что-то вкусное, — она чмокнула Ёнджуна ещё раз, помахала остальным и выскочила за дверь.

— Она сказала "приготовлю что-то вкусное", — заметил Джисон. — Это значит макароны с сосисками.

— Но вкусные, — возразил Ёнджун.

— Я не спорю. Макароны с сосисками это элита.

— Кто моет посуду? — спросил итог Джунсо.

— Ынсо, — хором сказали все.

— Я уже мою, — раздалось из кухни.

Ынсо стоял у раковины в фартуке с надписью "Здесь должен быть кот" и намыливал губку.

— Мне помочь? — спросил Ёнджун.

— Уже всё.

— Ты слишком быстрый.

— Ты слишком медленный.

Джисон ковылял обратно в комнату, напевая под нос какую-то песню. Дохён сидел за столом с чашкой остывшего кофе и смотрел в окно. Джунсо перебрался из коляски на диван, Мария Викторовна сказала, что иногда нужно менять положение, чтобы спина не затекала.

Ёнджун задержался на кухне, допивая свой кофе. Он думал о том, как хорошо началось утро с поцелуя, с запаха бекона, с её улыбки на прощание.

— Ты влюблённый дурак, — сказал Дохён, заходя за новой порцией кофе.

— Знаю, — ответил Ёнджун.

— Это хорошо. Она хорошая.

— Я знаю.

— И ты хороший.

— Спасибо.

Дохён кивнул, налил себе кофе и ушёл в гостиную.

А Ёнджун остался сидеть на кухне, слушать, как Ынсо шкрябает тарелку, и улыбаться в пустоту.

Глава 20. Звук жизни.

11 августа, пятница.

Вика проснулась без будильника. Телефон молчал, за окном светило солнце. Пару дней назад она отпросилась с работы, и впервые за долгое время ей не нужно было никуда спешить.

Она лежала в постели, слушая, как в квартире просыпаются остальные. Где-то кашлянул Дохён, зашаркал тапками Джисон, зажурчала вода в ванной. Ёнджун уже ушёл на кухню, она чувствовала пустоту рядом с собой.

Натянув халат, Вика вышла в коридор.

— О, проснулась! — Джисон сидел на кухне с чашкой чая и жевал печенье. — А мы думали, ты решила проспать весь день.

— Решила, но раздумала, — Вика села за стол.

— Чёрный кофе с корицей, как ты любишь, — сказал Ёнджун, поставив перед ней кружку.

— Ты божество.

— Знаю.

Джунсо въехал на кухню уже одетый, сегодня у него были занятия ы реабилитационном центре, и он решил подготовится заранее.

— Кто меня отвезёт? — спросил он.

— Я, — сказал Ёнджун. — Вика занята отдыхом.

После завтрака Ёнджун увёз Джунсо в реабилитационный центр. Вика осталась дома с остальными, Дохён и Ынсо спорили о полотенцах, о том как и где они должны висеть, а Джисон сидел на полу в гостинной с блокнотом в руках и слегка постанывал что-то упорно звписывая.

— Если у тебя не выходит лучше прекратить, — сказала Вика, проходя мимо.

— Мне скучно, хотел попробовать написать лирику, но не идет, — ответил Джисон. — Спой что-нибудь.

— Я не умею петь.

Джисон вздохнул и пересел на диван.

— А Ёнджун сегодня какой-то странный был, — сказал он. — Собирался отвезти Джунсо на занятия, а сам всё время на телефон смотрел.

— Он музыку сочинял ночью, — сказала Вика. — Уснуть не мог.

— Сочинял? Для нас?

— Не знаю. Он не говорил.

Джисон хитро прищурился.

— А ты что, не спрашивала?

— Не успела. Мы… были заняты.

— Чем это вы были заняты?

— Джисон.

— Ладно-ладно, молчу.

Он замолчал ровно на три секунды.

— А можно поподробнее?

— Нет.

— А если я очень попрошу?

— Тогда я уйду на работу, а выходной отменю.

— Всё-всё-всё, я понял. Молчу как рыба.

Вика улыбнулась в кружку. Рыба из Джисона была никудышная, слишком громкая.

Джунсо занимался дольше обычного. Мария Викторовна сегодня была в хорошем настроении, потому что она видела прогресс.

— Давай попробуем то, что делали на прошлой неделе, — сказала она. — Помнишь?

— Помню, — Джунсо сглотнул. — Шаги без опоры.

— Только если будешь чувствовать, что падаешь, сразу садись. Обещаешь?

— Обещаю.

Она помогла ему встать с коляски, он держался за поручни, как обычно. Ноги дрожали, но стояли.

— Отпускай, — сказала Мария Викторовна.

Джунсо закрыл глаза, глубоко вдохнул и отпустился. Он стоял сам.

— Шаг, — сказал он сам себе, и сделал шаг правой ногой.

Тело качнулось, но он удержал равновесие. Ещё один шаг левой. Медленно, неуверенно, как ребёнок, который только учится ходить.

— Ещё, — прошептал он.

Ноги дрожали так сильно, что он чувствовал каждую мышцу, каждое сухожилие. Но он шёл. В какой то момент его тело ослабло и он пошатнулся и упал бы, если бы Мария Викторовна не подхватила его под руки.

— Хватит, — сказала она, помогая ему сесть в коляску. — На сегодня достаточно. Тебе нужно отдохнуть сегодня. Не перегружай ноги.

— Хорошо.

— И Джунсо…

— Да?

— Я горжусь тобой.

Он улыбнулся той улыбкой, которую показывал только самым близким. И покатил к выходу, где его ждал Ёнджун.

Ёнджун сидел на небольшом диванчике в коридоре, когда Джунсо выехал из зала.

— Ну как? — спросил он, вставая.

— Смог пройти несколько шагов без опоры, — сказал Джунсо.

— Я знал, что ты сможешь, — сказал Ёнджун, присев на корточки и обняв Джунсо.

За ужином собрались все. Вика приготовила курицу с картошкой, простую, но вкусную, и Джисон уже успел съесть две порции.

— Так, — сказал Дохён, когда тарелки опустели. — У кого какие новости?

— У меня, — сказал Джунсо.

Все повернулись к нему.

— Я сегодня прошёл несколько шагов без опоры.

— Что?! — Джисон выронил вилку.

— Сам, без поручней и поддержки? – С удивлением спросил Дохён.

— Ты встал? — переспросил Ынсо.

— Да,. Было трудно,но я сделал несколько шагов, пока у меня не подкосились ноги.

Дохён встал, обошёл стол и обнял Джунсо.

— Ты герой, — сказал он.

— Я просто стараюсь.

— Ты встанешь, — сказал Джисон. — Ты обязательно встанешь и будешь танцевать лучше всех.

— Я уже встал, — улыбнулся Джунсо. — Осталось научиться не падать.

— Моя очередь, — сказал Ёнджун, когда все успокоились.

— Твоя? — удивилась Вика.

— Я сегодня весь день сочинял музыку. Заперся в твоей комнате, — он посмотрел на неё виновато. — Надеюсь, ты не против.

— Почему я должна быть против? — спросила Вика. — Что за музыка?

— Песня обо всех нас. Ещё не закончил, но скоро покажу.

— Покажи сейчас! — закричал Джисон.

— Не сейчас. Ещё сыро.

— Мы любим сырое! Мы любим черновики!

— Я сказал, не сейчас, — Ёнджун улыбнулся. — Потерпи.

— Я не умею терпеть!

— Вот и учись.

Джисон надулся, но ненадолго.

— А мы, между прочим, тоже не сидели сложа руки, — сказал Дохён. — Ынсо написал текст.

— Какой текст? — спросила Вика.

— Для песни, — тихо сказал Ынсо. — Набросок. Про то, как мы жили в этом доме. Про еду, про ссоры, про дождь.

— Про сладкую вату, — добавил Джисон.

— И про сладкую вату.

— Это будет хит! — заявил Джисон.

После ужина они перешли в гостиную. Все были заняты своими делами, Вика продолжила читать давно заброшенную книгу, Ёнджун уткнулся в ноутбук в попытках дописать свой шедевр.

— Это та песня? — спросила Вика, глянув в экран.

— Отрывок, — ответил он. — Ещё не закончил.

— Мне нравится. Красивые слова.

Джунсо сидел в кресле, укутанный новым пледом, и слушал старые песни группы и смотрел на своих братьев. Дохён, Джисон и Ынсо сидели в другом углу комнаты, пытаясь дописать свою песню. Они перешёптывались о каких-то словах.

— Я люблю вас, — сказал вдруг Джунсо, снимая наушники.

Все замолчали и повернулись к нему.

— Что? — переспросил Джисон.

— Я люблю вас, — повторил Джунсо. — Просто хотел, чтобы вы знали.

— Мы знаем, — сказал Ынсо.

— Но приятно слышать, — добавил Дохён.

— Нам тоже, — сказала Вика.

Джисон подбежал и обнял Джунсо так крепко, что тот охнул.

— Ты наш самый лучший, — сказал Джисон. — Самый сильный, самый терпеливый, самый…

— Лучший, — добавила Вика.

Август пролетел слишком быстро и незаметно. Июльская жара сменилась августовским зноем, а потом и первыми намёками на сентябрьскую прохладу.

За этот месяц Джунсо научился ходить намного лучше. Он уже мог пройти через всю комнату без опоры, медленно, осторожно, но уверенно. Коляска всё ещё была с ним для подстраховки. Джисон все так же сходил с ума по сладкой вате, а Дохён и Ынсо стали реже спорить. Ёнджун написал три новые песни и показывал их только Вике, стесняясь мнения остальных.

14 августа отпраздновали день рождения Джисона. Он проснулся в пижаме с единорогами и требовал торт с утра. Торт был, с клубникой и кремом, который Вика училась делать три дня подряд. Джисон съел три куска и заявил, что это лучший день в его жизни. В подарок он получил новые кроссовки, которые мельком увидел на витрине магазина.

15 августа был день рождения Вики. Она не хотела праздновать, но парни устроили сюрприз: украсили комнату воздушными шарами, испекли пирог, из-за которого Дохён чуть не сжёг кухню, и подарили ей большую мягкую лисицу, а Ёнджун подарил ей подвеску с небольшим фиолетовым камнем.

13 сентября отметили день рождения Ёнджуна. Он не ждал ничего особенного, но утром обнаружил на кухне торт в виде пианино, который Джунсо заказал в кондитерской за несколько недель. Вика подарила ему блокнот для нот с кожаной обложкой и гравировкой в виде нот.

14 сентября, пятница.

Вика ушла на работу рано, чмокнув Ёнджуна в щёку и крикнув «Не дебоширить!» уже из коридора. Дверь закрылась, и в квартире наступила тишина, хоть и ненадолго.

— Так, — сказал Джисон, выползая из комнаты. — Она ушла. Теперь можно.

— Что можно? — спросил Дохён, не отрываясь от телефона.

— Всё, что нельзя при ней!

— При ней можно всё, — заметил Ынсо. — Она не запрещает нам дышать.

— Но при ней мы стесняемся!

— Мы не стесняемся, это ты стесняешься, — сказал Джунсо, въезжая в гостиную. Он сегодня выглядел бодрее обычного, может быть, потому что вчера прошёл почти до конца коридора без коляски.

— Я ничего не стесняюсь! Просто… она же как мама.

— Вика не мама, — сказал Ёнджун, выходя из комнаты. — Вика, просто Вика.

— Тем более! — Джисон хлопнул в ладоши. — Я предлагаю устроить эфир.

— Эфир? — переспросил Дохён.

— Да! Мы давно не выходили в эфир. Тот, аудио, был неколько месяцев назад. А теперь я хочу видео. Чтобы они нас видели.

— Чтобы они видели, как ты ешь печенье, — усмехнулся Ынсо.

— И это тоже!

Ёнджун посмотрел на остальных. Дохён пожал плечами, мол, почему нет, Ынсо кивнул, а Джунсо улыбнулся.

— А Коляска? — спросил Ёнджун. — Ты хочешь, чтобы они видели тебя в коляске?

Джунсо подумал секунду.

— Пусть видят, — сказал он. — Это часть меня. Я не стыжусь.

— Тогда давайте, — решил Ёнджун. — Но без глупостей.

— Я никогда не делаю глупостей! — возмутился Джисон.

— Твоё лицо уже глупость, — сказал Дохён.

— Твоё лицо глупость!

— Вы как дети, — вздохнул Ынсо. — Лучше помогите настроить камеру.

Через час всё было готово. Они устроились в гостиной, Джунсо в своём кресле, укутанный пледом, Джисон на диване, Дохён и Ынсо рядом с ним, Ёнджун чуть сбоку, чтобы было видно всех. Камеру поставили на журнальный столик, охват хороший, всех шестерых было видно в кадре.

— Включаю, — сказал Ёнджун.

Красная точка загорелась.

— Привет! — закричал Джисон, едва эфир начался. — Мы вернулись! Теперь с видео!

В чат посыпались сообщения со скоростью света:

«О боже, это же V.O.I.D.»

«Джисон!!!»

«Джунсо в коляске, но он улыбается!!!»

«Я плачу»

— Мы все в порядке, — сказал Ёнджун, читая чат. — Агентство не знает, что мы в эфире, мы им не говорили. Это было спонтанное решение.

«Как ваши дела?»

«Как здоровье?»

«Джунсо, как ты?»

— Я хожу, — сказал Джунсо в камеру. — Не быстро, не далеко, с коляской для подстраховки, но я хожу. Вчера прошёл почти весь коридор.

В чат полетели сердечки, смайлики со слезами, слова поддержки.

«Джунсо, ты герой!»

«Мы верим в тебя!»

«Ты обязательно встанешь!»

— Я уже встал, — улыбнулся Джунсо. — Теперь учусь не падать.

«А что вы делали всё это время?»

«Почему вас не было слышно?»

— Мы... Отдыхали, — сказал Ёнджун. — Лечились и жили. Иногда это сложнее, чем просто работать.

— Мы играли в настолки! — добавил Джисон. — Я выиграл в Монополию!

— Ты проиграл, — сказал Ынсо.

— В моей вселенной я выиграл!

«А песни вы пишете?»

«Будет ли новый альбом?»

Ёнджун замялся, посмотрел на остальных.

— Я пишу, — сказал он наконец. — Не знаю, когда будет альбом. Но музыка есть. Она пока только для нас. Но когда-нибудь вы её услышите.

«Ёнджун, ты такой красивый!»

«Похудел?»

«Выспался?»

— Спасибо, — смущённо улыбнулся он. — Я стараюсь.

«Передайте привет Вике!»

«Мы её любим!»

«Спасибо ей за всё!»

— Передадим, — сказал Дохён. — Она у нас главная.

— А кто второй главный? — спросил Джисон.

— Никто, — сказал Ынсо. — Главный один.

— А я тогда кто?

— Ты министр хаоса.

— Это звучит гордо!

«Дохён, ты всё ещё споришь с Ынсо?»

— Всегда, — ответил Дохён. — Это наш способ общаться.

— Он начинает, я заканчиваю, — добавил Ынсо.

— Ты никогда не заканчиваешь!

— Потому что ты никогда не начинаешь правильно.

— Это одно и то же!

— Нет, это разные вещи.

В чате смеялись.

«Вы не изменились»

«И слава богу!»

«Любим вас как в первый день»

— А мы вас любим, — сказал Джунсо. — Вы наши V.A.L.U.E. Без вас нас бы не было.

«Джисон, ты сегодня в пижаме?»

«Это единороги?»

— Вы завидуете, да! — Джисон встал с дивана, демонстрируя пижаму. — Это подарок Ынсо! Самые лучшие единороги в мире!

— Я жалею об этом подарке, — сказал Ынсо.

— Поздно!

«А вы могли бы спеть что-нибудь?»

— Я не умею петь, — пошутил Дохён.

Джунсо начал тихотько себе под нос подпевать одну из старых песен группы. Он низко опустил голову, его губы едва заметно шевелились, голос срывался на шёпот, будто он боялся спугнуть воспоминания.

— 너는 말했지 «행복은 머릿속에; 근데 내 봄은 거기 없었어 (ты сказал: «счастье в голове»; Кындэ нэ помын коги опсоcсо — но моей весны там не было)

Дохён и Ынсо посмотрели на Джунсо.

— 옥상 위에서 달에 손 닿을 것처럼 (как будто на крыше достанем до луны) — Джисон напел еще несколько строк.

Спустя некоторое время Ёнджун посмотрев на часы, решил, что нужно завершать эфир.

— Нам пора закругляться, — сказал он.

«Скажите что-нибудь напоследок!»

— Берегите себя, — сказал Джунсо.

— Любите друг друга, — добавил Дохён.

— Ешьте сладкую вату, — сказал Джисон.

— Но не слишком много, — улыбнулся Ынсо.

— Спасибо, что вы есть, — сказал Ёнджун. — Мы вернёмся. Не знаем, когда, но вернёмся.

— Пока-пока! — закричал Джисон, махая в камеру.

Эфир закончился. Красная точка погасла. В комнате повисла тишина.

— Это было круто, — сказал Дохён.

— Очень круто, — согласился Ынсо.

— Мы молодцы, — сказал Джунсо.

— Я сегодня был великолепен! — заявил Джисон.

— Ты был громким, — поправил Ёнджун.

— Это моё амплуа.

Он выключил камеру, и они пошли убирать со стола. Джунсо проехал в коляске до кухни, но там встал и прошёл до стола сам.

— Ты молодец, — сказал Ёнджун.

— Я знаю, — ответил Джунсо.

Вика вернулась уставшая с работы, туфли скинула ещё в коридоре, плюхнулась на диван и закрыла глаза.

— Тяжёлый день? — спросил Ёнджун, садясь рядом.

— Ага. Но вы меня порадовали.

— Чем это?

— Эфиром, — она открыла глаза и посмотрела на него. — Мне Хёджин позвонил. Сказал, что вы вышли в эфир с видео. Сказал, что он очень рад, что вы решились сами, без давления.

— А ты откуда узнала? — спросил Джисон, подходя с кружкой чая.

— Он мне сразу позвонил, как только эфир начался. Сказал: «Вика, ваши мальчики в эфире, вы в курсе?» Я сказала, что не в курсе, но что это прекрасно.

— И что он ещё сказал?

— Сказал, что гордится вами. Что вы лучшие. И что фандом в восторге.

— А мы почитаем? — спросил Дохён, доставая телефон.

— Давайте, — сказала Вика. — Я пока ужин разогрею.

Пока она хлопотала на кухне, парни читали новости. Их было много — развлекательные порталы, новостные ленты, фанатские паблики.

«V.O.I.D. устроили внезапный видеоэфир: Джунсо ходит без коляски, Джисон в пижаме с единорогами, а фанаты плачут от счастья»

— Заголовок века, — усмехнулся Дохён. — Джисон, твоя пижама попала в новости.

— Я же говорил это мой звёздный час!

«Фандом V.A.L.U.E. в экстазе: неожиданный эфир группы V.O.I.D. собрал миллион просмотров за час»

— Миллион? — удивился Ынсо. — За час?

— За час, — кивнул Ёнджун, листая страницу. — И комментарии… их тысячи.

Он начал читать коментарии вслух.

«Я плакал весь эфир. Они такие родные, такие настоящие. Джунсо ходит!!»

«Джисон в пижаме с единорогами — это лучшее, что я видела в этом году»

«Дохён и Ынсо всё ещё спорят о том, как правильно заваривать чай. Ничто не меняется, и это прекрасно»

«Ёнджун сказал, что пишет музыку. Новая песня V.O.I.D. когда-нибудь выйдет, и я умру от счастья»

— Не умирай, — сказал Джисон в телефон, как будто комментатор мог его услышать.

«Вика на работе, а они устроили эфир без неё. Надеюсь, она не будет ругаться»

— Не буду, — крикнула Вика с кухни. — Сегодня точно.

— Знаете, — сказал он, отложив телефон, — я думаю, мы всё делаем правильно.

— В каком смысле? — спросил Джунсо.

— В том смысле, что мы не играем роли. Мы просто мы, со своей болью и силой. Думаю, это то, что им это нужно, видеть нас настоящими.

Вика вошла с огромной тарелкой пасты.

— Ешьте, — сказала она. — Обсуждать будете после.

Они ели, спорили о том, кто лучше выглядел в эфире,Джисон был уверен, что он, остальные, что никто, перечитывали комментарии и улыбались.

— Хёджин сказал, что это был самый просматриваемый эфир за всю историю агентства, — сказала Вика, когда они закончили. — И что к вам вернулась половина старых фанатов и пришли новые.

— Мы знамениты, — мечтательно сказал Джисон.

— Мы всегда были знамениты, — поправил Дохён. — Просто сейчас об этом вспомнили.

— Пусть вспоминают, — сказал Джунсо. — Мы не против.

После ужина Вика и Ёнджун мыли посуду. Он обнял её со спины, пока она вытирала тарелки.

— Ты не злишься, что мы без тебя? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Это ваш эфир. Почему я должна быть против?

Она улыбнулась, отложила полотенце и повернулась к нему.

В гостиной Джисон читал вслух очередной комментарий, Дохён и Ынсо спорили о том, можно ли считать пижаму с единорогами выходным костюмом, а Джунсо сидел в кресле, смотрел на них и думал о том, что утром он прошёл семь шагов, а вечером прочитал в новостях, что миллион человек смотрели, как он улыбается.

Часть 6: Осень. Перекрёстки. Глава 21. Год спустя.

«Мы не вернулись. Мы стали другими. И это нормально».

Год спустя.

14 сентября, суббота.

В коридорах агентства было тихо и большинство сотрудников отсутствовало, но в одной из репетиционных комнат горел свет, звучала музыка, и иногда доносился громкий, мальчишеский смех, который невозможно спутать ни с каким другим.

Джисон стоял в центре зала и кружился под музыку, пытаясь повторить движение, которое только что показал хореограф.

— Нет, нет, нет! — кричал Дохён. — Ты не в такт!

— Я в такт! Просто у меня свой ритм!

— Твой ритм это хаос!

— Хаос тоже может быть искусством!

Ынсо сидел у зеркала, переписывая текст в блокноте, и улыбался, он больше не прятал улыбку за ладонью. Ёнджун настраивал инструмент в углу и иногда поглядывал на дверь, он ждал Вику, которая отлучилась обсудить расписание с менеджерами.

А Джунсо стоял у окна и смотрел на улицу. Он стоял сам, на своих ногах. Без опоры. Это было то, о чём он год назад не смел даже мечтать. А теперь стоял, и даже мог пританцовывать под очередную глупую песню, которую включил Джисон. Не так, как раньше, мышцы всё ещё помнили боль, но он двигался, хоть временами это было для него сложно.

— Джунсо, ты чего встал в углу? — крикнул Джисон. — Иди сюда, покажу тебе новую связку!

— Ты сам не можешь ее повторить, — усмехнулся Джунсо, но подошёл.

В дверь постучали, коротко, по-своему, и все обернулись. Вошла Вика, с папкой в руках и с бейджем на груди: «Менеджер группы V.O.I.D.».

Она уволилась с предыдущей работы полгода назад, когда стало понятно, что парни возвращаются к полноценной деятельности, и без неё они отказывались уезжать. Переехала в Корею, и теперь была тем самым человеком, который решал все вопросы от расписания до меню в столовой.

— Всё утвердили, — сказала она. — Альбом выходит через месяц. Есть пара интервью на следующей неделе. И ещё…

— И ещё? — спросил Ёнджун, подходя ближе.

— И ещё я заказала пиццу, — она улыбнулась. — Потому что вы работаете уже шесть часов и заслужили.

— С ананасами? — спросил Джисон.

— Без ананасов, — твёрдо сказала Вика.

— Тирания!

— Это менеджмент.

Джунсо засмеялся, тем смехом, который они научились ценить больше всего на свете. Теперь он смеялся часто, почти каждый день.

Пиццу привезли через полчаса. Они сидели прямо на полу репетиционной студии кто на коленях, кто на подушках, кто просто на полу, поджав ноги. Вика раздавала куски, следила, чтобы никто не остался голодным, и чувствовала себя не менеджером, а мамой, которая кормит своих детей.

— Тебе здесь нравится? — спросил её Ынсо. — В Корее.

— Уже привыкла, — ответила Вика. — Еда слишком острая, но люди хорошие.

— А мы? — спросил Дохён.

— А вы моя семья, — она обвела взглядом всех пятерых. — Куда вы, туда и я.

Джисон, который жевал пиццу с такой скоростью, будто хотел побить мировой рекорд, замер.

— Ты правда уволилась с работы ради нас? — спросил он серьезно, без дурашливости.

— Правда, — кивнула Вика. — И не жалею.

Джисон отложил пиццу, подошёл и обнял её. Крепко, по-настоящему, как обнимают только самых родных.

— Ты лучшая, — сказал он.

Джунсо смотрел на них и думал о том, что год назад он не мог пошевелить пальцами на ногах. А сейчас он танцует, пусть неидеально, с ошибками, но танцует. И у него есть цель: выйти на сцену вместе с ними. Он встал и подошёл к центру зала и поднял руку.

— Внимание, — сказал он.

Все замолчали.

— Я готов танцевать, — сказал Джунсо. — Полноценно для нового альбома.

Тишина повисла в студии. Потом Джисон заорал:

— Ты шутишь?!

— Не шучу.

— Ты что, серьёзно?!

— Серьёзнее некуда.

Дохён подошёл первым, остановился напротив, посмотрел ему в глаза.

— Ты уверен? — спросил он.

— Абсолютно, — ответил Джунсо. — Я не буду делать сложные движения, но буду с вами на сцене.

Ынсо встал рядом, молча протянул руку. Джунсо пожал её. Ёнджун подошёл с другой стороны, обнял за плечи. Джисон повис на шее, чуть не свалив всех с ног.

— Мы сделаем это, — сказал Ёнджун. — Вместе.

— Вместе, — повторили все.

— Хороший день, — сказала Вика никому и всем одновременно.

— Хорошая жизнь, — поправил её Ёнджун, т подойдя поцеловал в щёку.

— Всё, — сказала Вика, хлопая в ладоши. — Ещё два часа репетиции, и домой.

Включили музыку. Джунсо встал в центр, остальные вокруг него.

— Считаю до трёх, — сказал Дохён. — Раз, два, три!

Они двинулись в унисон, как в старые добрые времена. Неидеально, но честно.

Вика стояла у стены, смотрела на них и улыбалась. За окном светило сентябрьское солнце. Впереди был новый альбом, новые интервью, новый этап их жизни.

17 сентября, вторник.

День начался слишком рано. В шесть утра Вика стояла в коридоре общежития с планшетом в руках и списком дел, от которого у обычного человека закружилась бы голова. Парни выползали из комнат сонные, растрёпанные, но готовые работать.

— Подъём! — скомандовала Вика. — У вас десять минут на душ и завтрак, потом едем в агентство.

— Десять минут?! — взвыл Джисон, который пытался застегнуть джинсы одной рукой, а другой держал зубную щётку.

— Девять с половиной, — уточнила Вика, сверяясь с часами.

Ёнджун уже был готов, он вставал раньше всех, пил кофе на кухне и просматривал новости. Джунсо быстро собрался и даже успел помочь Джисону найти вторую кроссовку.

— Ты её потерял под кроватью, — сказал Джунсо, выуживая кроссовку из пыльного угла.

— Я специально! Чтобы проверить твою зоркость!

— Моя зоркость в порядке. А твоя голова нет.

В столовую они забежали на пять минут, выпили сок, съели тосты, и Дохён чуть не подавился, потому что Ынсо сказал что-то смешное, а он не ожидал.

— Не смеши меня во время еды, — прохрипел Дохён.

— Я не смешил, я констатировал факт, — ответил Ынсо с невинным лицом.

Ровно в семь тридцать они были в агентстве.

9:00 – 12:00. Танцевальная репетиция.

Репетиционный зал был большим с зеркалами во всю стену, деревянным полом и старыми колонками, которые хрипели, если сделать громче среднего. Хореограф Пак Суджин, женщина лет сорока с железным взглядом и добрым сердцем, ждала их, сложив руки на груди.

— Опоздали на три минуты, — сказала она.

— Вика виновата, — тут же сказал Джисон.

— Я не виновата, — раздалось из угла, где Вика раскладывала бутылки с водой. — Вы сами копались.

— Никто не копается, — сказал Дохён. — Просто пробки.

— Пробки в семь утра? — усомнился Ынсо.

— В Сеуле всегда пробки.

— Ладно, — прервала их Суджин. — Размялись в машине? Начинаем.

Репетиция была жёсткой. Новый альбом требовал сложных движений, не таких, как в былые времена, когда они летали по сцене, почти не касаясь пола. Теперь хореография была более сдержанной, но глубокой, каждое движение имело смысл, каждый жест историю.

Джунсо танцевал в центре. Его ноги слушались не идеально, но достаточно, чтобы никто не заметил былых проблем. Только свои знали, сколько боли стоит за каждым его шагом.

— Джунсо, левую руку выше, — скомандовала Суджин. — Ёнджун, ты отстаёшь на полтакта. Джисон, не кривляйся.

— Я не кривляюсь, я выражаю эмоции!

— Выражай их на сцене, а не в репетиции.

Три часа пролетели как один миг. Пот заливал глаза, мышцы горели, но когда они в последний раз оттанцевали всю песню от начала до конца, без остановок и ошибок в зеркалах, отразились шесть улыбающихся лиц.

— Время, — сказала Вика, глядя на часы. — Вам через пятнадцать минут нужно быть в студии у звукорежисера.

— Мы успеем помыться? — спросил Ынсо, вытирая лицо полотенцем.

— У вас пятнадцать минут.

12:15 – 13:30. Студия звукозаписи. Первая попытка.

Звукорежиссёр Ким Джэхван был человеком немногословным и требовательным. Он работал с десятками групп, но V.O.I.D. выделял особо, не за технику, а за честность. Их голоса звучали не идеально, но так, как будто за каждой нотой стояла жизнь.

— Начинаем с заглавного трека, — сказал Джэхван, надевая наушники. — Текст знаете?

— Знаем, — кивнул Ёнджун.

— Тогда давайте начнем.

— 어둠이 나를 삼켰던 그날. I just wanted to live... (Тот день, когда тьма поглотила меня. Я просто хотел жить...) — первым начал Джунсо.

— 눈을 떴을 때, 하얀 천장. 내 몸은 대답하지 않아. (Когда я открыл глаза, белый потолок. Моё тело не отвечает.) — с надрывом продолжил Ынсо.

Они пели по очереди, сначала звучало неуверенно, потому что голоса ещё не проснулись после танцев. Джисон перепутал строчки в первом куплете.

— Стоп, — сказал Джэхван. — Что это было?

— Я ошибся, — признался Джисон.

— Давай с начала.

— 나를 훔쳐간 그 손길. 내 이름도 지워버린 시간. (Те руки, что украли меня. Время, стёршее даже моё имя.) — Джисон начал тихо, но после начал подниматься в тональности. — But I'm still breathing. 이 한숨조차 무거워도. (Но я всё ещё дышу. Даже если каждый выдох тяжёл.)

— 접힌 날개로 일어서. 또 넘어져도 괜찮아. (Встань на сломанных крыльях. Даже если снова упадёшь — ничего.) — парни пели строки вместе, хором, поддерживая друг друга взглядом. — 내 모든 아픔이 **scar**가 되어도. I will **fly** again. (Даже если вся моя боль станет шрамом, (Я снова полечу.)

На четвёртом дубле Джунсо сбился с ритма, не потому, что не знал, а потому, что колонка захрипела. Джэхван выключил её, починил чем-то, включил снова.

— Ещё раз.

На седьмом дубле получилось почти идеально. Почти, потому что у Дохэна голос сел на высокой ноте, и он прохрипел, как старый ворон.

— Голос береги, — посоветовал Джэхван. — Пей болььше воды.

Ынсо спел свой куплет без ошибок, но слишком тихо, что половина звука не записалась.

— Громче, — сказал Джэхван. — Ты поёшь для себя. Пой для них.

Ынсо кивнул и повторил, громче, увереннее. Ёнджун улыбнулся ему из-за стекла. Только на одиннадцатом дубле запись получилась удовлетворительной. Не идеальной, но черновик, с которым можно работать дальше.

— Обед, — объявила Вика, заглядывая в студию. — У вас тридцать минут.

— Тридцать? — возмутился Джисон. — Мы не успеем даже проголодаться!

— Успеешь. Я заказала доставку.

14:00 – 16:00. Интервью.

После обеда они переоделись в подготовленную стилистами одежду, и Джисон даже пригладил волосы, которые после танцев стояли дыбом. Вика и еще несколько девушек из команды проверили готовность всех парней, пуговицы, воротники, кроссовки.

— Ынсо, вытри лицо, у тебя крошка от хлеба.

— Где?

— Щека.

Ынсо вытер, покраснев.

— Джунсо, ты готов?

— Готов, — ответил он. — Я всегда готов.

Интервью проходило в светлой комнате с мягкими креслами и огромным логотипом телеканала на стене. Журналистка Ли Хёрин, молодая женщина с острым взглядом и доброй улыбкой, она ждала их с кофе в руке.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала она, показав на диваны.

Они сели в ряд, Ёнджун в центре, Дохён и Ынсо слева, Джисон и Джунсо справа. Вика встала у стены, за камерой.

— Начнём, — сказала Хёрин. — Ваши фанаты ждали этого момента почти два года. Что вы можете им сказать?

— Что мы живы, — ответил Дохён первым. — И что мы не сломались.

— Мы очень скучали, — добавил Ынсо. — И надеемся, что они нас не забыли.

— Забыть вас невозможно, — сказала Хёрин. — Следующий вопрос. Ваша группа пережила трагические события. Как вы нашли в себе силы вернуться?

Ёнджун посмотрел на Вику. Она кивнула.

— Мы нашли человека, который нас не бросил, — сказал он. — Она не была психологом или врачом. Она просто была рядом, и это спасло нас.

— Это та девушка, которая нашла вас в парке?

— Да, — сказал Джисон. — И она теперь одна из наших менеджеров. И наша семья.

Хёрин посмотрела в сторону Вики. Та стояла, скрестив руки на груди, и старалась не моргать слишком часто.

— Не хотите представиться? — спросила Хёрин.

— Нет, — сказала Вика. — Это интервью о них.

Хёрин улыбнулась и вернулась к парням.

— Расскажите о новом альбоме. В чём его главная идея?

— В надежде, — сказал Ынсо. — Мы назвали его «Пустошь», потому что после всего, что случилось, мы чувствовали себя как в пустыне. Но в пустыне можно найти оазис. Или построить его самому.

— Музыка стала другой, — добавил Джунсо. — Не такой быстрой, как раньше. Более глубокой.

— Есть ли песня, которая особенно важна для вас?

— Все важны, — сказал Дохён. — Но заглавный трек «Сломанные крылья» самый личный. Он о том, как не сдаваться, даже когда кажется, что конец уже наступил.

— Кто пишет текст?

— Все, — сказал Ёнджун. — Я пишу музыку, Ынсо стихи, остальные помогают с аранжировками. Это коллективное творчество.

— Наш триумф — тоже общий, — добавил Джисон.

Хёрин сделала паузу, выбирая следующий вопрос.

— Многие ждут вашего возвращения на сцену. Когда ждать концерты?

— Пока не знаем, — честно ответил Джунсо. — Сначала альбом. Мы не хотим спешить, мы просто хотим сделать всё правильно.

— Чтобы не сломаться снова, — тихо сказал Ынсо.

В комнате повисла тишина, не неловкая, а та, которая бывает, когда говорят о чём-то настоящем.

— Вы боитесь? — спросила Хёрин.

— Да, — сказал Дохён без колебаний. — Мы научились бояться и идти вперёд одновременно.

— Кто вас этому научил?

Все посмотрели на Вику. Она все ещё стояла у стены, и лицо её было непроницаемым, только губы чуть дрогнули.

— Не я, — сказала она. — Они сами.

— Врёшь, — сказал Джисон. — Это ты. Не спорь.

Вика не стала спорить.

— Что вы хотите пожелать своим фанатам? — спросила Хёрин под конец.

— Не сдаваться, — сказал Ёнджун. — Даже если кажется, что всё кончено.

— Искать помощь, — добавил Ынсо. — Не держать боль в себе.

— Есть сладкую вату, но не слишком много, — сказал Джисон, и все засмеялись.

— И помнить, что вы не одни, — закончил Джунсо. — Даже если сейчас кажется, что весь мир против вас.

— Спасибо, — сказала она. — Это было одно из лучших интервью.

— Мы старались, — улыбнулся Дохён.

16:30 – 19:00. Студия звукозаписи. Вторая попытка.

Вернувшись в агентство, они снова закрылись в студии. Джэхван ждал их с новыми правками и свежей порцией терпения.

— Сейчас попробуем записать припев все вместе, — сказал он. — Без дублей. Один дубль и либо получится, либо повторим.

— Получится, — сказал Ёнджун.

Они встали к микрофонам, Джунсо и Ёнджун в центре, Дохён и Ынсо слева, Джисон справа. Вика сидела в кресле за стеклом, сжимая в руках кружку с чаем, который остыл десять минут назад.

Джэхван поднял палец. Началась фонограмма.

— "왜 나야?" 수백 번 물었어. 거울 속 내 얼굴은 낯설어. («Почему я?» — спрашивал сотни раз. Моё лицо в зеркале стало чужим.) — Сперва начал Ёнджун.

Следующая часть была Джунсо. Он пел читсто и невинно.

— 손가락 하나 까딱할 수 없는 밤. 눈물은 내게 말했어: "아직 살아있어". (Ночи, когда не могу пошевелить даже пальцем. Слёзы сказали мне: «Ты всё ещё жив».)

— 그날 밤, 나는 신을 욕했어. But then I saw the sunrise. (В ту ночь я проклинал Бога. Но потом я увидел рассвет.) — одновременно начали Ынсо и Джисон. Их чистый вокал перебивал итак тихую мелодию, что звучал почти а капелла. — 내 곁에 잠든 너의 숨결. 회색 병실에 핀 작은 hope. (Твоё дыхание, уснувшее рядом со мной. Маленькая надежда, расцветшая в серой больничной палате.)

— Ещё раз, — сказал Джэхван, сняв наушники.

— Зачем? — спросил Джисон. — Было же хорошо.

— Хорошо — не значит идеально.

Они спели ещё несолько раз. На четвёртом дубле у Джунсо сел голос, он много говорил на интервью и не успел восстановиться.

— Пей, — сказал Ёнджун, протягивая ему воду.

Джунсо выпил, откашлялся.

— Ещё, — сказал он.

На седьмом дубле запись удалась. Джэхван прослушал её два раза, потом третий, потом кивнул.

— Это оно, — сказал он.

— Точно? — не поверил Дохён.

— Точно. Идите отдыхать. Завтра продолжим.

Они вышли из студии в коридор уставшие, потные, счастливые.

— Сегодня был длинный день, — сказала Вика.

— Но хороший, — ответил Ёнджун.

— Все дни хорошие, если мы вместе, — заметил Джунсо.

Джисон, который уже клевал носом, вдруг ожил.

— А домой? Мы идём домой?

— Идём, — сказала Вика. — Я закажу ужин. Что хотите?

— Пиццу! — закричал Джисон. — С ананасами!

— Я хочу пасту и кимчхи, — сказал Дохён.

— Ынсо?

— Прости, пиццу с ананасами, как и Джисон.

— Джунсо?

— Я хочу рамён и немного листьев салата.

— Ёнджун? — Вика посмотрела на него с надеждой.

— Я буду тоже, что и ты.

Вечером они сидели в гостиной общежития, ужинали и смотрели запись с интервью. Джисон кривился перед экраном, Дохён комментировал свои ответы, Ынсо краснел каждый раз, когда видел себя на видео. Джунсо сидел в кресле, укутанный пледом, и улыбался. Ёнджун обнимал Вику, которая уже почти спала у него на плече.

— Ты как? — спросил он у неё шёпотом.

— Устала, — ответила она. — Но счастлива.

— Я тоже.

19 сентября, четверг.

Утро выдалось серым, низкие облака затянули небо над Сеулом, но дождя не было. Вика, как всегда, подняла всех в шесть. Сегодня никто не спорил, парни знали, что день будет тяжёлым.

— Спортзал, потом интервью, потом снова студия, — перечисляла Вика по дороге в машине. — После записи у вас есть свободное время, и вы можете делать что хотите.

— Спать, — сказал Джисон, зевая так широко, что Ынсо испуганно посмотрел на него.

— Не выспался?

— Я никогда не высыпаюсь. Это мой бренд.

В агентство они заехали ровно в 7:15. Разминочный комплекс в тренажёрном зале длился полтора часа: беговые дорожки, силовые упражнения, растяжка. Тренер Ким Сокчун, мужчина с лицом доброго великана и руками тисками, гонял их без жалости.

— Ёнджун, спину держи! Джунсо, не перегружай правую ногу! Джисон, если ты сейчас упадёшь с беговой дорожки, я запишу это на видео и отправлю в фанкафе!

— Не надо! — простонал Джисон, хватаясь за поручни.

Дохён и Ынсо работали в паре с резинками, Ынсо краснел от усилий, Дохён подбадривал его шёпотом, чтобы никто не слышал.

— Ты сильнее, чем думаешь, — сказал Дохён.

— Мои руки думают иначе, — выдохнул Ынсо.

В 9:00 они закончили. Потные, красные, но довольные. Вика ждала их в коридоре с полотенцами и бутылками.

— Душ, у вас есть десять минут, — сказала она. — Интервью через сорок минут, в том же здании, этажом выше.

— Успеем! — крикнул Джисон и первым побежал в раздевалку.

10:00 – 11:30. Интервью для онлайн-издания «Kpop Wave».

Комната была меньше, чем в прошлый раз, уютная, с диваном, книжными полками и большим окном. Журналиста звали Кан Сынджин, мужчина лет тридцати, в очках без оправы и свитере с оленем. Он улыбался открыто и говорил тихо.

— Спасибо, что пришли, — сказал он, пожимая руки каждому.— Я читал ваше прошлое интервью. Оно разлетелось по сети за два часа.

— Мы знаем, — улыбнулся Ёнджун. — Вика показывала комментарии.

— В основном хорошие? — спросил Сынджин.

— В основном, — кивнул Дохён. — Но есть и те, кто пишет: «Зачем они вернулись? Пусть исчезнут навсегда». Мы читаем и это.

— Не больно?

— Было больно сначала, — сказал Джунсо. — А потом мы поняли, что чужая злость не наша проблема. Мы не можем понравиться всем.

Сынджин достал диктофон и положил его на стол.

— Начнём. Первый вопрос о новом альбоме. Вы уже записали заглавный трек. Что насчёт второго?

— Мы будем записывать его сегодня после интервью, — ответил Ынсо. — Он называется «Последний звёздный свет».

— О чём он?

Ынсо посмотрел на остальных — можно ли говорить. Ёнджун кивнул.

— О расставании и неспособности отпустить, — сказал Ынсо тихо, но твёрдо. — И о том, что чувствуешь, когда пытается дотянуться до того, кого уже нет рядом.

— Ты пишешь стихи? — спросил Сынджин.

— Да. Большая часть текстов моя, но ребята тоже помогают.

— Он скромничает, — сказал Джисон. — Он гений. Но без нас его гениальность была бы слишком грустной, поэтому мы добавляем туда дурацкие шутки.

— Ты добавляешь шутки в песни о боли? — удивился Сынджин.

— Нет, в жизнь. А песни пусть остаются честными.

Сынджин сделал пометку в блокноте.

— Вопрос от подписчиков. Нам прислали больше трёх тысяч вопросов, я выбрал самые частые. Первый: «Как вы справляетесь с тревогой?»

Ёнджун ответил первым:

— Мы стараемся больше разговаривать друг с другом. Если мне плохо, я говорю: «Мне плохо». И от этого становится легче.

— А если не хочется говорить? — спросил Сынджин.

— Тогда мы просто молчим, находясь в одной комнате.

— Второй вопрос от фанатов: «Чего вы боитесь больше всего сейчас?»

Джунсо ответил мгновенно:

— Потерять друг друга.

Повисла тишина. Сынджин ждал продолжения.

— Мы уже теряли однажды, — добавил Джунсо. — Не буквально, но… Теперь мы боимся не сцен и не хейтеров. Мы боимся, что с нами может произойти все то-же самое.

— Но вы держитесь вместе, — заметил журналист.

— Потому что мы выбрали это, — сказал Дохён. — Каждое утро мы просыпаемся и выбираем быть командой.

— Третий вопрос. Вы говорили, что ваш менеджер это девушка, которая нашла вас в парке. Как она стала вашим менеджером? У неё есть опыт?

Парни засмеялись.

— Мы сами попросили ее об этом, когда приняли решение вернуться в Корею, — сказал Джисон. — У нее не было опыта, до всего этого она работала графическим дизайнером. Она не знала, как бронировать студии, не знала, как договариваться с телеканалами.

— Но она училась, — добавил Ёнджун. — Каждую ночь читала форумы, смотрела видео, звонила в агентства. Однажды она заплакала в три часа ночи, потому что ей было тяжело.

— Я не плакала, — сказала Вика из угла.

— Плакала. Я видел.

— У меня была аллергия на пыль.

— На пыль в три часа ночи? — усмехнулся Дохён.

— Самая опасная пыль.

Сынджин улыбнулся и перевёл взгляд на Вику.

— Почему вы согласились? Это же огромная ответственность.

Вика выдержала паузу.

— Потому что, когда я нашла их в парке, они были так напуганы, и выглядели такими маленькими. Им просто нужен был кто-то, кто не уйдёт.

— И теперь они ваша семья?

— Теперь они моя семья, — сказала Вика без тени смущения. — И я их никому не отдам.

— Четвёртый вопрос. Что для вас сейчас самое трудное?

— Ждать, — сказал Дохён. — Фанаты ждут концертов, мы сами ждём концертов. Но мы не готовы физически. Джунсо не так давно встал на ноги и ему все еще трудно передвигаться. А я не хочу выходить на сцену, если кто-то из нас не может отдаться полностью.

— Я почти готов, — возразил Джунсо.

— Почти не значит готов. Мы подождём.

— Последний вопрос, — сказал Сынджин. — Если бы вы могли отправить послание себе двухлетней давности, что бы вы сказали?

— «Ты не заслужил того, что случилось», — сказал Ынсо, и голос его дрогнул. — «Ни один из вас».

— «Плакать не стыдно», — сказал Дохён. — «Стыдно притворяться, что тебе не больно».

Сынджин выключил дикторан.

— Спасибо. Это было… настоящее.

12:00 – 15:00. Обед и подготовка к записи.

Вика заказала суп ттокпокки, а Джисон возмущался, что «ттокпокки не острые, а это предательство», но съел три тарелки.

— Ты лопнешь, — сказал ему Дохён.

— Тогда похороны будут за ваш счёт.

— Никаких похорон. Мы только раскрутили группу.

После обеда парни разошлись по углам, Ёнджун слушал демо-версии через наушники, Ынсо переписывал одну строчку в блокноте, Джунсо делал растяжку ноги, Дохён дремал в кресле, Джисон смотрел в телефон и тихо смеялся над мемами.

Вика сидела у окна и проверяла расписание на завтра.

15:30 – 18:00. Студия звукозаписи. Второй трек — «Последний звёздный свет».

Джэхван уже настроил аппаратуру, когда они вошли.

— «Последний звёздный свет»? — спросил он, глядя в ноты. — Медленный темп. то будет сложно.

— Мы любим сложности, — сказал Ёнджун.

— Любить сложности это мазохизм, но ладно.

Начали с инструментала. Ёнджун играл на синтезаторе, остальные слушали и вписывали свои партии — кто голосом, кто просто напеванием мелодии.

— 떨어지는 별빛 아래. 너와 손을 잡은 그 순간. (Под падающим звёздным светом. Тот миг, когда я взял твою руку. — Ынсо пел тихо, почти шёпотом. Джэхван поднял палец, показывая, что нужно петь громче. Ынсо повторил. В его голосе дрожала не неуверенность, а сама жизнь.— 사진처럼 멈춰버린 밤. But you said, "Don't cry". (Ночь, застывшая как фотография. Но ты сказал: «Не плач»)

— 바람에 흩어진 약속들. 지우고 싶어도 자꾸 떠올라. (Обещания, развеянные ветром. Хочу забыть — но всё всплывает.) — Следующая часть принадлежала Ёнджуну. Он зачитал свою часть довольно мягко. — 네 목소리는 echo in my head. 반복되는 rewind... ( Твой голос — эхо в моей голове. Бесконечная перемотка назад...)

— 별빛이 사라질 때면. 난 또 너를 찾아 헤매. (Когда звёздный свет исчезает, Я снова блуждаю в поисках тебя.) — Ынсо и Джисон поочередно начали свои строки. — 이 길의 끝은 어디일까. 아직도 넌 my universe. (Где же конец этой дороги? Ты всё ещё — моя вселенная.)

Припев пели все вместе. Он был мелодичным и запоминающимся.

— 마지막 별빛 아래 서있어. 차가워진 너의 온도. (Я стою под последним звёздным светом. Твоя остывшая теплота.) — Их голоса, звучавшие так гармонично, сливались в единую мелодию, которая окутывала словно одеяло. — 손을 뻗으면 닿을 것 같아. But you’re so far, like a dream. (Кажется, протяну руку — и дотронусь. Но ты так далеко — как сон.)

На втором куплете вступил Джунсо.

— 기억을 거슬러 올라가. 마지막으로 했던 말. (Поднимаюсь против течения памяти. Слова, сказанные в последний раз.) — Он был довольно эмоционален в своих строках. — "다시 만나자" 그 한마디. 아직 내 가슴에 stuck. («Давай встретимся снова», одна фраза, Всё ещё застряла в моём сердце.)

— Стоп, — сказал Джэхван. — Джунсо, после «다시 (снова)» сделай паузу на две секунды. Пусть повиснет тишина, и только потом продлолжай.

Джунсо кивнул и повторил, но пауза затянулась на три секунды, он сбился с ритма.

— Ещё раз.

На пятом дубле получилось. Тишина висела в студии как натянутая струна, а когда Джунсо допел последние слова, Ёнджун сжал его плечо.

— Сильно, — сказал он.

— Знаю, — ответил Джунсо. — Потому что это правда.

Бридж пел Дохён своим низким, чуть хриплым голосом. Он не смотрел в текст, закрыл глаза и просто пел. Джэхван не останавливал. Запись шла с первого раза. Когда стихла последняя нота, Джэхван снял наушники и долго молчал.

— Ну? — не выдержал Джисон.

— Я работаю с музыкой двадцать лет, — сказал Джэхван. — И такое я слышал… может быть, пять раз за всю жизнь.

— Это хорошо?

— Это честно. А честность дороже идеальной интонации.

Он сделал пометку в файле и повернулся к ним.

— Идите. Трек готов. Завтра сведём.

— Готов?! — не поверил Ынсо. — С первого раза?

— С восьмого, если считать все дубли, но да. Моя работа теперь просто не испортить.

Они вышли из студии. Коридор казался длиннее, чем обычно, и тишина в нём была не пустой, а полной.

— «Последний звёздный свет», — прошептал Ынсо. — Мы сделали это.

— Мы сделали это, — сказал Джунсо.

Джисон вдруг обнял всех сразу, раскинул руки и попытался притянуть к себе Ёнджуна, Дохёна, Ынсо, Джунсо.

— Аккуратно! — крикнул Джунсо.

— Извини, я просто… я счастлив.

— Я тоже, — сказал Дохён.

— Я тоже, — сказал Ынсо.

— Я тоже, — улыбнулся Ёнджун и посмотрел на Вику. — А ты?

Она стояла в конце коридора, прижимая к груди планшет, и у неё блестели глаза.

— Я просто делаю свою работу, — сказала она.

— Врёшь, — сказал Джисон, не разжимая объятий.

— Немножко, — призналась Вика. — Очень счастлива.

Вечером они вернулись в общежитие. Небо над Сеулом очистилось, и в разрывах облаков виднелись первые звёзды.

Ужин был простым, рис, овощи, курица на пару. Вика заставила всех выпить витамины.

— Завтра сведение, — сказала она. — Потом выходной.

— Выходной? — Джисон подскочил на стуле. — Настоящий выходной?

— Настоящий.

— Можно мы будем спать до десяти?

— Можно.

— А до одиннадцати?

— Джисон.

— Ладно, до десяти.

Джунсо сидел в кресле с гитарой и тихо перебирал струны, Ынсо читал книгу, какую-то японскую поэзию. Дохён и Ёнджун мыли посуду и спорили о том, кто лучше, Битлз или Queen. Джисон уже ушёл в свою комнату и, судя по звукам, смотрел что-то смешное на телефоне.

Вика вышла на балкон. Сентябрь в Сеуле был тёплым, с ветром, который пахнет осенью и бензином.

— Замёрзнешь, — сказал Ёнджун, выходя следом с двумя кружками чая.

— Не замёрзну.

— Врёшь.

— Сегодня все говорят, что я вру.

Он встал рядом. За перилами шумел город, миллионы огней, миллионы жизней.

— Как думаешь, — спросила Вика, — мы справимся?

— С чем именно?

— Со всем. С альбомом, концертами.

— Мы справимся. Мы всегда справлялись, даже в самые трудные времена. Потому что всегда есть надежда. Иногда это единственное, что помогает держаться. — попивая чай, говорил Ёнджун. — Любая надежда лучше, чем ее отсутствие. И у нас есть ты.

Она улыбнулась и прижалась к его плечу.

Глава 22. Первые разговоры о будущем.

27 сентября, пятница.

День был холодным, осень ворвалась за одну ночь, температура упала до плюс восьми, и Вика заставила всех надеть термобельё.

— Я похож на луковицу, — жаловался Джисон, сидя на заднем сиденье машины.

— Ты похож на человека, который не хочет заболеть за две недели до релиза, — ответила Вика, не оборачиваясь.

Машина, которую вёл Чон Хёджин, мягко затормозила у здания агентства. На часах было 7:45.

8:00 – 9:30. Спортзал.

Спортзал пах резиной и потом, тренер Ким Сокчун уже разложил снаряды.

— Ынсо, Ёнджун у вас разминка, десять минут на дорожке. Дохён подтянется через полчаса.

Ынсо кивнул и забрался на беговую дорожку.

— Выдыхай, — сказал Ёнджун, бежавший рядом. — Ты так напрягаешься, будто убегаешь от тигра.

— А это не тигр? — выдохнул Ынсо, косясь на Сокчуна.

Через двадцать минут пришёл Дохён. Его вокальная тренировка была короткой, всего полчаса с педагогом Ли Сукджин, женщиной со стальными требованиямик вокалу.

— Как ты оцениваешь свои усилия за сегодня, Дохён? — спросила Сукджин на выходе из вокальной студии.

— Думаю, что это было непрохо, — кивнул Дохён.

— Завтра повторим.

В спортзале Дохён встал на коврик для растяжки рядом с Ёнджуном. Они не говорили, только тяжело дышали, переглядывались и иногда улыбались, когда кому-то из них удавалось то, что не удавалось вчера.

Сокчун гонял их до 9:30. К концу тренировки Ынсо лёг на мат и не мог встать.

— Я умер, — сказал он в потолок.

— Не смеши, — сказал Дохён, протягивая руку. — Ты ещё нужен живым.

8:00 – 10:00. Танцевальный зал.

Пока трое качали мышцы, двое других оттачивали хореографию.

Песня «접힌 날개» (Сломанные крылья) была не простой, она была была драматична, поэтому и танец должен был быть таким же: не зрелищным, а честным.

Хореограф Пак Суджин поставила движения, которые ломали привычные паттерны. Никаких резких падений и высоких прыжков, а вместо этого медленное скольжение по полуи дрожащие руки, вытянутые вверх, как будто пытаешься встать и взлететь со сломанными крыльями, но не можешь.

— Джисон, в моменте «Rise» не прыгайа падай на колено и медленно вставай. Больно должна быть видна на лице.

— А если мне на самом деле больно? — спросил Джисон, потирая ушибленное колено.

— Значит, ты всё делаешь правильно.

Джунсо двигался по залу, как человек, который вспоминает, каково быть свободным, его ноги слушались уже почти безотказно, но в танце он специально позволял себе чуть заметную хромоту. Они повторяли один и тот же кусок припева несколько раз.

— Руки выше… Нет, не так высоко, как будто ты здоров, а так, как будто ты хочешь подняться, но не можешь. — говорила Суджин, помогая парням принять правильное положение рук. — Вот это напряжение. Запомни его.

К 9:45 пришли Ёнджун и Дохён. Ынсо остался в душевой, он отмывался от пота.

— Смотрите, что мы нарепетировали, — сказал Джисон и показал кусок хореографии.

Дохён присвистнул.

— Ты похож на раненого орла.

— Это комплимент?

— Самый большой.

10:00 – 11:30. Общая репетиция хореографии.

Суджин построила их в линию: Ёнджун в центре, по бокам стояли Джунсо и Дохён, на заднеи фоне красовались Ынсо и Джисон.

— Полностью, от начала до конца без остановок. Я сниму репетицию на телефон, и после мы разберём ошибки. Начали.

Фонограмма заиграла. Тихий синтезатор, звук сердцебиения.

«어둠이 나를 삼켰던 그날» (Тот день, когда тьма поглотила меня).

Ынсо начал движение, медленное падение, будто его толкнули. Остальные замерли, глядя на него.

Дальше они двигались как единое целое, их руки дрожали, а колени подгибались. Джунсо в моменте «Rise! Rise! Rise!» упал на колено так сильно, что по залу пронесся глухой удар, но он встал, хоть и через силу.

Джисон, который должен был быть на подпевках, вдруг начал плакать прямо во время танца не выходя из образа. Его слёзы текли по щекам, когда он тянул руки к небу, что было страшнее любого крика.

Суджин не остановила запись.

Они дотанцевали до конца, до последнего аккорда, такого чистого и светлого. Они замерли в своих финальных позах. Ёнджун с поднятой головой, Джунсо с вытянутой рукой вперёд, Дохён с закрытыми глазами, Ынсо сжавшим кулаки на груди, Джисон, с мокрым лицом и странной улыбкой.

Суджин выключила запись.

— Посмотрите, — сказала она и отдала телефон Ёнджуну.

Они сбились в кучку у экрана. Танец выглядел… неидеально, где-то они сбились с ритма, где-то рука у Джунсо дрогнула не в тот момент, где-то Ынсо смотрел не в камеру, а в пол.

— Это плохо? — спросил Ынсо.

— Нужно поправить несколько моментов. — сказала Суджин. — Но суть вы поймали.

11:30 – 13:00. Обед.

Вика заказала куриный суп, наваристый, горячий, с рисом внутри.

— Ешьте, — сказала она, ставя перед каждым миску. — Сегодня у вас будут долгие часы на ногах.

— На ногах? — ужаснулся Джисон. — Мы же танцевали три часа!

— Вот и разомнётесь.

Чон Хёджин сидел в углу и проверял маршрут до съёмочной площадки. Он был из тех людей, которые никогда не улыбаются, но в нужный момент подставят плечо. Парни всегда его побаивались, но уважали за то, что однажды он отвёз Джунсо в больницу за пятнадцать минут, хотя в Сеуле в час пик до той больницы было более сорока минут.

— Дорога чистая, — сказал Хёджин. — Выезжаем в 13:00, будем на месте в 13:40.

— Идеально, — кивнула Вика.

Парни ели молча, кроме Джисона, который успевал и есть, и комментировать, и спорить с Дохёном о том, можно ли считать рамён супом.

— Рамён это лапша в бульоне. Бульон это суповая основа. Значит, рамён суп.

— Тогда пепси это чай, потому что в нём есть вода, — парировал Дохён.

— Ты специально бесишь меня?

— Ты мой брат, и поэтому тренирую твой интеллект.

— Мой интеллект в порядке! — крикнул Джисон, подавившись рисом.

Вика вздохнула и налила ему воды.

13:00. Выезд.

Две машины, в первой Вика за рулём, Ёнджун на переднем сиденье, сзади Ынсо и Дохён. Во второй Хёджин за рулём, Джунсо и Джисон на заднем сиденье.

— Как нога? — спросил Хёджин, глядя в зеркало.

— Нормально, — ответил Джунсо. — Болит, но терпимо.

— Скажи, если станет совсем больно. У меня в аптечке есть обезболивающее.

— Ты всегда возишь аптечку?

— С вами да.

Джисон хмыкнул и отвернулся к окну.

13:40 – 17:30. Съёмка клипа.

Площадка находилась в промышленной зоне на окраине Сеула, заброшенный склад с высокими потолками, ржавыми балками и огромными окнами, сквозь которые лился сероватый дневной свет.

Режиссёр клипа Кан Дживон, женщина с короткой стрижкой и голосом, который резал как скальпель, уже ждала их с командой из пятнадцати человек.

— Опоздали на две минуты, — сказала она, глядя на часы.

— Дорога, — коротко ответила Вика.

— В следующий раз выезжайте раньше.

Вика промолчала, она знала, что спорить с Дживон бесполезно результат важнее амбиций.Парней отвели в гримёрку. Ынсо красили дольше всех делали бледное лицо, подводили глаза, чтобы выглядеть уставшим, но живым. Джисон просил яркие губы, но ему отказали.

— Ты играешь не клоуна, — сказал гримёр. — Ты играешь человека, который встаёт после падения.

— А я и есть такой! — обиделся Джисон.

— Вот и не надо лишнего.

Ынсо сидел на полу в углу склада, обхватив колени руками, и свет падал через разбитое окно, образуя полосы и тени.

— Мотор! — крикнула Дживон.

Ынсо не играл, он вспомнил ту ночь в парке, холод, грязь, собственное тело, которое не слушалось. Его губы дрогнули, глаза наполнились, но он не заплакал только сжал пальцы на плечах сильнее.

— Стоп, — сказала Дживон. — Ещё раз, но в этот раз чуть меньше страдания, чуть больше вопроса: «Почему я?».

— Я попробую, — кивнул Ынсо.

Он попробовал и у него получилось. Дживон кивнула оператору.

Для общего вида хореографии на складе поставили прожекторы, которые имитировали рассвет. Парни танцевали четыре дубля, под конец которого у Джунсо от усталости подкосилась нога. Он упал на одно колено, но продолжил танцевать.

— Это останется, — сказала Дживон. — Это лучшее, что вы показали сегодня.

— Там ошибка, — возразил Джунсо.

— Там жизнь.

17:30 – 19:00. Ужин и ожидание темноты.

Вика раздала сандвичи и тёплый чай. Парни сидели прямо на бетонном полу, укрывшись пледами, и смотрели, как за окном гаснет день.

— Когда уже стемнеет? — ныл Джисон.

— Через час, — сказал Хёджин. — Потерпи.

— Я хочу домой.

— Мы все хотим домой, — сказал Дохён. — Но клип не снимет себя сам.

Ынсо дремал, положив голову на плечо Ёнджуна. Джунсо массировал ноги и тихо переговаривался с Викой о расписании на завтра.

— Завтра выходной, — напомнила Вика.

— Не верится, — улыбнулся Джунсо.

19:00 – 22:00. Съёмка клипа.

Темнота опустилась на Сеул плотной, непроглядной чернотой. На складе зажгли искусственный свет, он был холодный, синеватый, как будто больничный. Джунсо стоял один в центре пустого зала в одной белой футболке и с босыми ногами.

— Мотор!

Джунсо закрыл глаза и начал вспоминать прошедший год. Он вспомнил больницу, в которой лежал, врача, который сказал: «Возможно, вы больше никогда не сможете ходить». Он вспомнил те дни, когда думал, что его жизнь кончена. Музыка играла, но Джунсо не слышал ни музыки, ни команды режиссёра.

Он медленно поднял дрожащие руки и сжал кулаки. В этот момент песня дошла до припева 접힌 날개로 일어서 (Встань на сломанных крыльях).

— Стоп, — сказала Дживон. — Идеально. Перерыв десять минут.

Джунсо открыл глаза, по его лицу тёк пот. Вика подбежала с влажной салфеткой.

— Ты плакал? — спросила она тихо.

— Не знаю, — ответил он. — Может быть.

Для съемок следующей сцены была выбрана краша здания. Парни стояли в самом центре на крыше склада, а вдали виднелись огни Сеула и тёмное небо без звёзд. Ветер был холодным, но никто не надел куртки, по замыслу режиссёра, герои должны были выглядеть беззащитными.

— Эта сцена финал, — объяснила Дживон. — Вы прошли через ад и теперь вы стоите на краю для того, чтобы посмотреть вниз и сказать: «Я выжил».

Ёнджун стоял сбоку и свет от ламп падал ему на скулы, Дохён и Ынсо стояли прямо и смотрели блестящими глазами в объектив камеры практически не моргая, Джисон был непривычно серьезен, а Джунсо стоял с легкой почти незаметной улыбкой.

— Все вместе поднимите руки вверх, так будто вы поднимаете что-то тяжёлое. И закройте глаза.

Закрыв глаза, они медленно подняли руки к небу, а слабый свет от прожекторов в сумме с городским освещением подсвечивал их силуэты.

Камера работала ещё минуту, она просто ловила их лица, дыхание, ветер в волосах.

— Снято, — сказала Дживон.

— Всё? — не поверил Джисон.

— Всё на сегодня. Клип готов к монтажу. Вы свободны.

22:30. Дорога домой.

В машине Джисон уснул, уронив голову на плечо Дохэна, который решил не будить его. Ынсо тоже клевал носом от усталости. Ёнджун смотрел в окно на огни, которые мелькали, как секундомер. Джунсо сидел тихо, перебирая в памяти движения хореографии.

— Вика, — сказал Ёнджун негромко.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты с нами, сейчас и тогда, в трудные моменты.

Она помолчала.

— Я просто не дала вам пропасть.

— Этого достаточно.

Они въехали в знакомый район. Общежитие, тёплый свет в окнах, кто-то из сотрудников оставил лампу на первом этаже, чтобы не было темно.

— Буди остальных, — сказала Вика, паркуясь.

Ёнджун потряс Дохэна, тот Джисона.

— Мы дома, — сказал Джисон, просыпаясь. — Я спал?

— Всю дорогу, — кивнул Дохён.

— Круто. Я видел сон, где мы выступаем на стадионе. Мерцали огни, а наши фанаты кричали…

— Будет, — сказал Джунсо, выбираясь из машины. — Будет и стадион, и огни. Просто нужно ещё немного времени.

Они зашли в здание. Поднявшись на верх, Вика тут же включила чайник, её традиция: после долгого дня горячий чай и пять минут тишины перед сном. Джисон рухнул на диван, Ынсо сел рядом, взяв со стола книгу, которую недавно начал читать. Джунсо, прежде чем уйти в свою комнату, задержался в дверях.

— Завтра выходной? — спросил он.

— Завтра выходной, — подтвердила Вика.

— Можно я просплю до полудня?

— Можно.

— Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Когда парни разошлись по своим комнатам, Вика, закрыв дверь в гостиную, выключила свет и встала у окна. Снаружи Сеул жил своей ночной жизнью, ревели моторы, смеялись компании, кто-то спешил домой, кто-то только выходил из дома. Миллионы людей, миллионы судеб.

29 сентября, воскресенье.

До возвращения на сцену оставалось двенадцать дней. Нервное напряжение висело в воздухе, как перед грозой. Вика проснулась в пять утра от того, что сердце колотилось слишком сильно. Она проверила телефон, но сообщений не было.

В девять утра «Star Maker Entertainment» должен был выпустить тизеры. Это был первый публичный шаг после долгого молчания группы.

— Сегодня важный день, — сказала она, разливая кофе по кружкам. — В девять часов агентство выпускает расписание, концепт-фото, тизер клипа и отрывки песен.

09:00. Релиз тизеров.

Вика сидела за ноутбуком в гостиной, парни облепили её с двух сторон, как цыплята наседку. Ынсо принёс планшет, Джисон сидел с телефоном в руках, Дохён просто заглядывал через плечо.

— Обновляю, — сказала Вика. — Ещё десять секунд.

Страница агентства обновилась. Первое, что они увидели, расписание камбека. Темный сероватый фон, логотип V.O.I.D. в углу кадра, на котором виднеется детская карусель и маскарадная маска. Был еще один вариант, но в более светлых оттенках.

Даты:

- 29 сентября — Графические тизеры (сегодня)

- 1 октября — Тизер клипа «Сломанные крылья» (полная версия)

- 3 октября — Концепт-фото #1: «Пустошь»

- 5 октября — Концепт-фото #2: «Рассвет»

- 7 октября — Аудио-тизер альбома

- 9 октября — Презентация альбома «Пустошь» (онлайн-трансляция)

- 11 октября — Релиз альбома и клипа «Сломанные крылья»

- 12 октября — Первое выступление на музыкальном шоу «M Countdown»

— Двенадцатого? — голос Джунсо дрогнул. — Мы выходим на сцену двенадцатого?

— Если ты не готов, мы перенесём, — быстро сказала Вика.

— Нет, я готов, просто… Двенадцать дней.

— Одиннадцать, — поправил Дохён. — Сегодня уже не считается.

Джисон схватил телефон и начал листать дальше.

— Концепт-фото! Смотрите!

Первое концепт-фото называлось «Пустошь». Они стояли на фоне серого неба, в одинаковых чёрных костюмах, но без обуви, босиком на холодной земле. Лица уставшие, но глаза горят. Джунсо стоял в центре, опираясь на посох, Ёнджун был справа, стоял смотря вдаль. Дохён находился сзади, положив руки на плечи Ынсо и Джисона.

— Я выгляжу так, будто только что пришел с войны, — сказал Джисон.

Второе концепт-фото «Рассвет». То же место, но солнце поднимается из-за горизонта, и их лица освещены тёплым светом. Джунсо стоит прямо, без посоха, Ынсо улыбается впервые на официальном фото. Дохён смотрит в камеру с вызовом.

— Это мы сейчас, — сказал Ёнджун. — Не те, кем были.

— Мы всегда были такими, — возразил Джуно. — Просто раньше мы не знали, что можно показывать слабость.

Следующим был тизер клипа на пятнадцать секунд. Джунсо сидел в инвалидном кресле посреди пустой комнаты, свет падал полосами. Он смотрел прямо в камеру, и его губы шевелятся: «접힌 날개...» (Сломанные крылья...). Экран погас и наступила тишина, и в самом конце едва слышно: «...편겁니다» (...расправились).

— У меня мурашки, — сказал Дохён, потирая предплечья.

— Это только начало, — ответила Вика. — И наконец, отрывки песен.

접힌 날개로 일어서. 또 넘어져도 괜찮아. (Встань на сломанных крыльях. Даже если снова упадёшь — ничего).

Pain in my heart, 넌 빛나는흉터. 이 퍼즐의끝은 뭐야? (Боль в сердце, ты сияющий шрам. Какой конец у этой головоломки?)

눈을 가려도 보여. 피어나는 불꽃. (Даже если закрыть глаза, я вижу. Разгорающееся пламя.)

경계가 무너진 이 밤. We're the same monster. (Эта ночь, когда стёрлись границы. Мы — одно чудовище.)

지우고 싶어도 자꾸 떠올라. 네 목소리는 echo in my head. (Хочу забыть — но всё всплывает. Твой голос эхо в моей голове.)

— Голос дрожит, — заметил Джисон. — Это я?

— Это ты, — сказал Ёнджун. — И это идеально.

12:00 – 13:30. Обед.

Вика заказала доставку, кимбап и оденг. Парни ели прямо за ноутбуком, открыв сразу несколько вкладок: корейские новостные порталы, международные фан-сайты, YouTube, Twitter, Instagram, TikTok.

— Газеты пишут, — сказал Ынсо, пролистывая новости.

«Star Maker объявили о возвращении V.O.I.D.: новая глава для группы, пережившей травму».

«Пять парней, которые отказались исчезнуть: что известно о новом альбоме "Пустошь"».

«Тизер "Сломанных крыльев" набирает миллион просмотров за два часа».

— За два часа? — не поверил Дохён. — Мы не выпускали музыку почти два года!

— У нас хорошие фанаты, — улыбнулся Ынсо.

— Или хороший пиар, — добавил Джисон.

— И то, и другое, — сказала Вика. — Но комментарии читайте аккуратно. Не все будут добрыми.

— Мы знаем, — сказал Ёнджун.

Они открыли комментарии под тизером.

«Я плачу. Я ждала их два года. Они вернулись.»

«Джунсо в инвалидном кресле... это не постановка? Это их реальная история. Я не готова.»

«Интересно, но хореография кажется слишком медленной для мужской группы.»

«Голос Ынсо в отрывке... боже, как будто он пел о моей жизни.»

«Зачем они вернулись? Их время прошло. Кому нужны эти нытики? Посмотрите на настоящих айдолов.»

«V.O.I.D. — единственная группа, которая не боится показывать боль. Это не k-pop, это искусство.

«Надеюсь, это не будет депрессивно. Я люблю их, но хочу танцевать, а не плакать.»

«Джунсо действительно может танцевать? Или он будет сидеть?»

Джисон хотел что-то сказать, но Ёнджун положил руку ему на плечо.

— Не надо. Не корми троллей.

— Но они пишут гадости про Джунсо!

— И что? — сказал Джунсо спокойно. — Я знаю, что я могу танцевать. Они увидят на сцене, их слова не сломают меня.

Ынсо листал комментарии на английском, испанском, японском.

«I don't even speak Korean but I felt every second of that teaser.» (Я даже не говорю по-корейски, но я почувствовал каждую секунду этого тизера.)

«Vuelven más fuertes que nunca» (Они возвращаются сильнее, чем когда-либо.)

彼らは諦めなかった。私も諦めない. (Они не сдались. Я тоже не сдамся.)

— Люди ждут нас, — сказал Ынсо тихо. — Не только в Корее .но и во всём мире.

— Вы справитесь, — сказала Вика.

14:00 – 17:00. Танцевальная репетиция. «Сломанные крылья».

Суджин ждала парней в репетиционном зале с новыми правками.

— Я посмотрела запись, которую мы сделали в пятницу, — сказала она. — Всё хорошо, но есть три момента, которые нужно исправить.

Она показала на экране телевизора:

— Первое: Ынсо, в момент «Rise! Rise! Rise!» ты поднимаешь левую руку на полсекунды позже остальных. Это заметно.

— Понял.

— Второе: Джисон, ты падаешь на колено слишком театрально, ты не в мюзикле. Ты человек, который падает от усталости, от боли и отчаяния. Падай так, будто у тебя больше нет сил.

— А если у меня их правда нет? — спросил Джисон.

— Тогда тем более.

— Третье: Джунсо, ты на «I will fly again» делаешь рывок корпусом вверх слишком резко. Должно быть как будто ты пробиваешь слой воды. Медленно, тяжело, но неудержимо.

Джунсо кивнул.

Они репетировали около трех часов. Пот лился градом, колени болели, ладони стёрлись в мозоли. Суджин остановила музыку.

— Достаточно. Завтра продолжим.

— Завтра выходной же! — напомнил Джисон.

— Послезавтра.

— О, точно.

Они попадали на пол, тяжело дыша. Потолок с лампочками кружился перед глазами.

19:00. Ужин.

Вика заказала пиццу, на этот раз без ананасов, потому что она была за рулём и имела право голоса.

— А где ананасы? — возмутился Джисон.

— Ананасы остались в прошлой неделе, — отрезала Вика.

— Это дискриминация!

— Это демократия. Четыре против одного, я посчитала.

Они ели, смеялись, обсуждали комментарии. Джисон строил планы на завтрашний выходной, Ынсо хотел почитать новую книгу, Дохён собирался поиграть на гитаре, Ёнджун не хотел ничего делать, а Джунсо захотел сходить на лёгкую прогулку.

— А ты? — спросил Ёнджун у Вики.

—Посмотрю отчёты. Ничего особенного.

— Ты всегда так говоришь, а потом работаешь до двух ночи.

— Ты меня не контролируешь.

— Контролирую. Это моя работа.

— Твоя работа петь.

— Моя работа заботиться о тебе. Потому что ты заботишься о нас.

20:30 – 21:30. Лайв в репетиционном зале.

— Включим лайв? — предложил Джисон, когда они допили чай. — Фанаты ждут.

— Мы не подготовились, — сказал Ынсо.

— В этом и суть. Быть настоящими.

— Если устали, не надо, — сказала Вика. — Можете перенести.

— Нет, — сказал Ёнджун. — Ты права, Джисон. Они ждали два года. Мы можем дать им час.

Вика открыла приложение на своём телефоне, подключилась к аккаунту группы, настроила камеру на штативе.

— Трансляция пойдёт одновременно на нескольких площадках. Я буду сидеть за камерой, но не попадать в кадр.

— А если тебя увидят? — спросил Дохён.

— Значит, увидят. Трансляция через пять минут.

Парни быстро привели себя в порядок, вытерли пот, поправили футболки, Джисон причесался пальцами. Дохён достал гитару, сел на стул. Остальные расположились на полу на подушках, пледах, просто так.

20:30 — Начало трансляции.

Экран ожил, в кадре появился репетиционный зал, зеркала на стенах, разобранная хореография на белой доске сзади. Пять парней, уставшие, счастливые, настоящие.

— Привет! — сказал Ёнджун в камеру. — Это V.O.I.D.

— Мы вернулись! — добавил Джисон, размахивая рукой.

Счётчик зрителей: 1 000… 5 000… 10 000… 50 000… 100 000.

— С ума сойти, — прошептал Дохён, но его услышали.

Комментарии летели со скоростью света.

«Я ТАК СКУЧАЛА»

«Джунсо! Джунсо! Пожалуйста, скажи что-нибудь!»

«НОВЫЙ АЛЬБОМ КОГДА???»

— Друзья, — сказал Ёнджун, — Мы всё прочитаем, но отвечать будем не торопясь.

Первый вопрос (из чата): «Как вы себя чувствуете после релиза тизеров?»

— Как будто нас разбудили ледяной водой, — сказал Дохён. — Страшно и одновременно хочется кричать от радости.

— Я боялся, — признался Ынсо. — Что люди скажут: «Зачем они вернулись?» Но комментарии… они такие тёплые. Я почти плакал.

— Почти? — усмехнулся Джисон. — Я плакал полчаса назад.

«ДЖИСОН ПЛАКАЛ??? КТО ОБИДЕЛ???»

— Никто не обидел, — успокоил Джисон. — Просто эмоции. Хорошие.

Второй вопрос: «Расскажите о новом альбоме! Почему "Пустошь"?»

— Потому что мы чувствовали себя как в пустыне после… после всего, — сказал Ёнджун. — Сухо, пусто, никакой надежды. Но в пустыне можно найти оазис. Или построить его самому.

— Мы строили этот альбом как дом, — добавил Джунсо. — Кирпичик за кирпичиком. Иногда кирпичи выпадали из рук. Но мы их поднимали и клали обратно.

Третий вопрос: «Джунсо, правда ли, что хореография специально поставлена так, чтобы ты мог танцевать?»

Джунсо улыбнулся.

— Да. Суджин-сонсэнним создала танец, который учитывает мои… ограничения. Но знаете что? Я не чувствую ограничений, когда танцую. Я чувствую себя птицей, у которой сломали крылья, но она всё равно пытается лететь.

«Я ТЕПЕРЬ ПЛАЧУ В ГОЛОС»

«Джунсо самый сильный человек на свете»

«КТО-ТО ДАЙТЕ ЕМУ ПРЕМИЮ»

Четвёртый вопрос: «Вы упоминали девушку-менеджера. Она сейчас с вами?»

Парни переглянулись.

— Да, — сказал Ёнджун. — Она за камерой. Но она не любит появляться на экране.

«ПОКАЖИТЕ! ПОКАЖИТЕ!»

«Мы хотим увидеть человека, который вас спас!»

«КОГДА СВАДЬБА?» (комментарий тут же заминусовали)

— Свадьбы не будет, — сказала Вика из-за кадра. Голос звучал твёрдо, но с ноткой смущения.

— Не слушайте её, — засмеялся Джисон. — Она просто стесняется.

— Я не стесняюсь. Я работаю.

— Работа — это твоя личность, — сказал Дохён.

— Нет. Моя личность это чай и отсутствие ананасов на пицце.

«ОНА ШУТИТ ПРО АНАНАСЫ ОНА НАША»

«ЛУЧШИЙ МЕНЕДЖЕР В ИСТОРИИ»

Пятый вопрос: «Что вы хотите сказать тем фанатам, которые ждали вас два года?»

Ёнджун посмотрел в камеру серьёзно.

— Спасибо. Это слишком маленькое слово для того, что мы чувствуем. Вы были с нами даже когда мы не знали, что вы всё ещё рядом. Вы писали письма, оставляли комментарии, рисовали фан-арты. И мы вернулись для вас.

— И ради себя, — добавил Джунсо. — Потому что мы тоже хотим быть счастливыми.

Шестой вопрос (из англоязычного чата): «Will you be touring outside of Korea?» (Будете ли вы гастролировать за пределами Кореи?)

— Надеемся, — сказал Дохён по-английски. — Maybe next year. But first album. Then we see.

— Дохён, твой акцент ужасен, — заметил Джисон.

— А ты вообще молчи, ты не знаешь английского.

— Знаю! «Hello», «thank you», «I love you»!

— Этого достаточно, чтобы покорить мир, — сказал Ынсо, и все засмеялись.

Седьмой вопрос: «Спойте что-нибудь! Пожалуйста!»

Парни переглянулись.

— Мы не репетировали сегодня вокал, — начал Ёнджун.

— Пожалуйста! — хором закричали в комментариях.

— Ладно, — сдался он. — Только кусочек. Из нового альбома. Не сердитесь на качество.

Он взял гитару, взял аккорд. Остальные подтянулись ближе и парни спели а капелла отрывок из «Сломанных крыльев».

— 접힌 날개로 일어서. 또 넘어져도 괜찮아. 내 모든 아픔이 scar가 되어도. I will fly again.» (Встань на сломанных крыльях. Даже если снова упадёшь — ничего. Даже если вся моя боль станет шрамом, Я снова полечу.)

Голоса слились, уставшие, дрожащие, настоящие. Тишина после последней ноты длилась несколько секунд. Даже комментарии замерли. А потом чат взорвался.

«Я В ИСТЕРЕЕ»

«ЭТО БЫЛО ЛУЧШЕЕ, ЧТО Я СЛЫШАЛА В ЖИЗНИ»

«ПЛАЧУ, ПЛАЧУ, ПЛАЧУ»

«КОГДА АЛЬБОМ???? КОГДА??»

«V.O.I.D. FOREVER»

Восьмой вопрос: «Вы боитесь выходить на сцену?»

— Да, — сказал Дохён честно. — Каждый день боюсь. Но страх это не враг, а компас, который показывает, куда идти.

— Я боюсь упасть, — сказал Джунсо. — Буквально.

— Мы поймаем тебя, если упадёшь, — сказал Ынсо.

— Мы все друг друга поймаем, — добавил Ёнджун.

«САМАЯ СИЛЬНАЯ ГРУППА»

«Они не просто коллеги, они семья»

«Я ТАК РАДА, ЧТО ОНИ НАШЛИ ДРУГ ДРУГА»

Последний вопрос: «Что вы хотите пожелать себе через год?»

— Чтобы мы всё ещё были вместе, — сказал Ёнджун.

— Чтобы наша музыка помогала людям, — сказал Ынсо.

— Чтобы мы не забывали смеяться, — сказал Джисон.

— Чтобы мои ноги больше меня не тревлжили, — сказал Джунсо.

— Чтобы мы спали больше четырёх часов в сутки, — сказал Дохён.

— А ты? — спросил Джисон, повернувшись к камере так, что в кадре появился край Викиного плеча.

— Чтобы вы были счастливы, — сказала она. — Всё остальное приложится.

— Нам пора, — сказал Ёнджун, глядя на часы за кадром. — Завтра выходной, но послезавтра снова работа.

— Мы вас любим! — крикнул Джисон в камеру.

— Спасибо, что ждали, — сказал Ынсо.

— Мы вернулись домой, — сказал Джунсо. — И вы часть этого дома.

— До встречи на сцене, — сказал Дохён.

— До встречи, — сказал Ёнджун и помахал рукой.

Трансляция закончилась.

21:35. После лайва.

Вика выключила камеру и откинулась на спинку стула.

— Миллион просмотров за час, — сказала она, глядя в экран. — Вы это видели?

— Видели, — кивнул Ёнджун.

— Комментарии… их пятнадцать тысяч.

— Мы не умеем читать так быстро, — сказал Джисон. — Но мы чувствуем, что они нас любят.

— Они любят настоящих вас, — поправила Вика. — Не идеальных, а настоящих.

Джунсо потянулся, хрустнув спиной.

— Я в душ. Я пахну как спортзал и пот.

— Мы все пахнем как спортзал и пот, — сказал Дохён. — Это наш парфюм последних дней.

Они разошлись по комнатам. Ынсо задержался в гостиной, перечитывая комментарии на планшете.

— Вика, — сказал он тихо.

— М?

— Одна девушка написала: «Я хотела покончить с собой. Но после вашего лайва я выключила телефон и пошла пить чай. Спасибо, что вы есть».

Вика подошла и села рядом.

— Ты спас чью-то жизнь сегодня тем, что был собой. Помни это.

Ынсо кивнул. Глаза у него блестели, но он не плакал, а улыбался.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Ынсо.

Глава 23. Точка опоры.

30 сентября, понедельник.

Утро началось с того, что Вика не успела выпить кофе. Она сидела за ноутбуком в гостиной, когда сработал таймер. В 9:00. «Star Maker Entertainment» открыли предзаказ альбома.

— Подъём! — крикнула она так громко, что Ёнджун выбежал из спальни в одной футболке.

— Что случилось? Пожар?

— Открыли предзаказ альбома.

Ёнджун выдохнул и прислонился к косяку.

— Ты меня до инфаркта доведёшь.

— Буди остальных

09:00 – 10:00. Предзаказ и первые цифры.

Парни сбились вокруг Викиного ноутбука, как будто от этого зависела их жизнь. Джисон жал на кнопку «F5» каждые пять секунд.

— Прекрати, — сказал Дохён. — Это не ускорит.

— Я хочу знать!

— Десять тысяч, — сказала Вика, глядя на панель управления. — За пять минут.

— Что? — Ынсо выронил кружку, которая упала на ковёр, но не разбилась.

— Пятнадцать тысяч. Через десять минут.

— Это много? — спросил Джунсо, который ещё не до конца проснулся.

— Это дофига, — сказал Джисон. — Для первого дня.

— Не ругайся, — машинально сказала Вика, но сама улыбнулась.

Комментарии в сообществе и соцсетях взорвались.

«ПРЕДЗАКАЗ ОТКРЫТ! КТО УЖЕ КУПИЛ???»

«Пять версий альбома? Моему кошельку конец

«Концепт-фото "Рассвет" самые лучшие»

«Я заказала три альбома. Один себе, два подругам. Они должны знать эту группу.»

«ФОТОГРАФИИ ВНУТРИ АЛЬБОМА? 100 СТРАНИЦ?? Я УМИРАЮ»

«Мой младший брат лежит в больнице. Я показала ему тизер клипа. Он сказал: "Они как я. Они встали. Значит, и я смогу". Спасибо вам.»

«Джунсо, ты мой герой. Ты дал мне надежду.»

— Мы не заслужили такую любовь, — прошептал он, дрожащим голосом.

— Заслужили, — сказала Вика жёстко. — Вы прошли через ад и не сдались. Этого достаточно.

— Ещё комментарии, — сказал Джисон, пролистывая.

«Очередной хайп. Группа была посредственной, посредственной и осталась.»

«Джунсо косит под инвалида? На тизере видно, что он нормально стоит.»

«Пять парней с травмами. Кому это надо?»

— Не читай это, — сказал Ёнджун, забирая телефон у Джисона.

— Но они неправы!

— И что? Ты не переубедишь их словами.

Джисон кивнул и взял телефон обратно. Но больше не открывал комментарии и просто убрал его в карман.

— Ладно, идем в спортзал. Мне нужно выплеснуть злость.

— В спортзале не выплёскивают злость, — сказал Дохён. — Там её приумножают через боль.

— Ещё лучше.

10:30 – 12:00. Спортзал.

Тренер Ким Сокчун сегодня был особенно суров.

— Я видел, что у вас предзаказ открыли, — сказал он, когда парни вошли. — Я понимаю, что вы рады, но без дисциплины будет провал. На разминку.

Он гонял их так, будто они готовились к марафону, а не к возвращению на сцену.

— Ёнджун, выше колени! Дохён, спину прямо! Джунсо, правую ногу не жалей, но и не перегружай!

— Как это совместить? — спросил Джунсо, уже вспотевший.

— Чувствуй своё тело. Оно умнее тебя.

Джисон сегодня бежал быстрее всех. Он закончил дистанцию первым и рухнул на мат, тяжело дыша.

— Хорошо, — сказал Сокчун.

Растяжка была самой болезненной частью. Ынсо, который всегда ненавидел упражнения на гибкость, шипел как чайник. Дохён помогал ему, мягко надавливая на спину.

— Не так сильно!

— Я еле касаюсь.

— Тогда почему больно?

— Потому что ты два года не растягивался нормально. Теперь расплачивайся.

В 12:00 Сокчун отпустил их.

— В душ. Через пятнадцать минут у вас медосмотр.

— Там будут уколы? — испуганно спросил Джисон.

— Там будут анализы крови.

— Это хуже.

12:15 – 13:30. Медосмотр.

Медицинский центр «StarBridge» был маленьким, но хорошо оборудованным, в нем были три кабинета, лаборатория, палата для наблюдения. Врач Ли Суён, женщина лет пятидесяти с мягкими руками и колючим взглядом, уже ждала их с планшетом.

— Раздевайтесь до пояса, — сказала она без предисловий. — Первым пойдёт Джунсо.

Джунсо вздохнул и зашёл в кабинет. Остальные сидели в коридоре на пластиковых стульях. Джисон нервно крутил телефон в руках.

— А если у меня найдут что-то серьёзное?

— Ты вчера съел три порции пиццы и не подавился, — сказал Дохён. — Ты здоров.

— Это не показатель.

— Показатель. Дохлый человек не ест три порции пиццы.

Джунсо вышел через пятнадцать минут.

— Ну? — спросил Ёнджун.

— Ногам уже намного лучше, но не идеально. Врач сказала, что через месяц можно будет снять ограничения.

— Через месяц, это после первого концерта, — заметил Ынсо.

— Да. Я знаю. Я успею.

Вторым зашёл Ынсо. Он сидел на кушетке, сжимая край простыни, и не смотрел на шприц.

— Не бойся, — сказала Ли Суён. — Это маленькая игла.

— Я не боюсь иглы. Я боюсь… результатов.

— Результаты скажут тебе правду. А правда не болезненна, больно её не знать.

Ынсо зажмурился. Укол был почти незаметным.

— Всё, — сказала врач. — Свободен.

Ынсо выдохнул и выбежал в коридор, где его сразу обнял Дохён.

— Живой?

— Живой.

— Я же говорил.

Остальные прошли медосмотр быстро. Джисон, который больше всего боялся уколов, даже не пискнул, потому что смотрел в потолок и считал плитки. Ёнджун был спокоен, как скала. Дохён шутил с врачом.

— Я могу взять справку о том, что мне нельзя работать?

— Можешь. Справку о том, что ты симулянт.

— Тоже подойдёт.

Когда все закончили, Ли Суён собрала их в коридоре.

— Результаты анализов будут завтра. Но предварительно, вы все здоровы. У Ынсо понижен гемоглобин, ешьте больше красного мяса. У Джунсо небольшое воспаление в правом голеностопе, я выпишу мазь. У остальных недостаток витамина D. Вы вообще на солнце бываете?

— Мы живём в репетиционных залах, — сказал Джисон.

— Вот и результат. Добавьте в рацион рыбу, яйца, и гуляйте хотя бы по часу в день. Без фанатизма.

— Спасибо, доктор, — сказал Ёнджун.

— Не благодарите. Лучше не болейте.

13:30 – 14:30. Обед.

Вика, по рекомендации врача, заказала суп из тыквы и рыбу на пару.

— Я хочу курицу, — капризничал Джисон.

— Будешь рыбу.

— Почему?

— Потому что Витамин Д.

— Я не хочу витамин Д. Я хочу курицу.

— Хочешь курицу, ешь на завтрак. Сегодня рыба.

Джисон надулся, но съел всё до последнего кусочка.Во время обеда они смотрели на свои телефоны, цифры предзаказа росли.

— 27 тысяч, — сказала Вика. — За четыре часа.

— Это хороший старт, — кивнул Ёнджун.

— Это больше, чем у нас было за весь первый день два года назад.

— Тогда нас не знали, — сказал Дохён.

15:00 – 17:00. Интервью и фотосессия для журнала «The Music Wave».

Журнал был глянцевым, дорогим, с аудиторией по всей Азии. Интервью проходило в светлой студии с белыми стенами и огромными софитами.

Журналистка Пак Джиён, женщина в идеальном костюме и с идеальным макияжем, улыбалась профессионально, но в глазах было любопытство.

— V.O.I.D., спасибо, что пришли. У вас сегодня важный день, открытие предзаказа.

— Да, — сказал Ёнджун. — Мы волнуемся.

— Это заметно, но вы хорошо выглядите. Фотосессия будет в двух концептах: первый, тёмный, «Пустошь», второй светлый, «Рассвет». Вы готовы?

— Всегда готовы, — сказал Джунсо.

Фотосессия прошла быстро, профессионально, без лишних эмоций. Фотограф, мужчина с бородой и татуировками, щёлкал камерой как пулемёт.

— Ынсо, посмотри вниз, будто ты потерял что-то… да, так… Дохён, руку на плечо Джунсо… Джисон, не улыбайся.

— Я не улыбаюсь!

— Твои глаза улыбаются. Сделай лицо как у человека, который видел смерть.

— Я видел смерть, — сказал Джисон серьёзно. — Но она была не страшнее.

Интервью началось после фотосессии. Парни переоделись в чистые футболки и сели в кресла.

— Начнём, — сказала Пак Джиён, включая диктофон. — Первый вопрос: почему альбом называется «Пустошь»?

— Потому что мы были в пустоши, — ответил Дохён. — Не метафорически, а буквально. После аварии, после больницы, после всего… мы чувствовали себя как на выжженной земле. Ничего не растёт. Ничего не двигается.

— Но вы нашли воду?

— Мы нашли друг друга, — сказал Ынсо. — И менеджера. Она стала нашим оазисом.

— Вы говорите о девушке, которая вас нашла в парке?

— Да, — кивнул Ёнджун. — Она не дала нам засохнуть.

— Второй вопрос: хореография в клипе «Сломанные крылья» сильно отличается от того, что вы делали раньше. Почему?

— Потому что мы другие, — сказал Джунсо. — Раньше мы танцевали, чтобы впечатлять. Теперь танцуем, чтобы рассказывать. Каждое движение имеет смысл. Каждое падение это история.

— Не тяжело ли вам физически? Учитывая…

— Учитывая, что я полгода не ходил? — Джунсо улыбнулся. — Да, тяжело, но когда я на сцене, я не чувствую веса своего тела. Я чувствую только музыку.

— Третий вопрос: есть ли песня на альбоме, которую вы не хотели включать?

— Есть, — сказал Ынсо после паузы. — «Бал-маскарад». Я написал её в самый тёмный период. Я не хотел, чтобы кто-то это слышал. Слишком лично.

— Но вы включили.

— Потому что Ёнджун сказал: «Если ты боишься, значит надо. Страх указывает на важное».

— Мудрый совет.

— Он вообще мудрый, — улыбнулся Ынсо. — Иногда слишком. Бесит.

Ёнджун толкнул его плечом.

— Четвёртый вопрос: что для вас сейчас самое трудное?

— Ждать, — сказал Ёнджун. — Мы хотим уже выйти на сцену. Но Джунсо нужно время. Мы все нуждаемся во времени.

— А самое радостное?

— Видеть цифры предзаказа, — засмеялся Дохён. — И комментарии фанатов. Особенно те, где они пишут, что наша музыка помоет им не сдаваться.

— Это не только радость, — добавил Джунсо. — Это ответственность. Мы не можем разочаровать.

— Последний вопрос: что бы вы сказали тем, кто сомневается в вашем возвращении?

— Ничего, — сказал Джисон. — Мы скажем всё на сцене. Словами не переубедить. Только делом.

Пак Джиён выключила диктофон.

— Это было лучшее интервью в этом году. Вы не боитесь быть уязвимыми. Это редкость в индустрии.

— Мы устали притворяться, — сказал Дохён. — Притворство убивает быстрее, чем правда.

— Спасибо. Фотографии выйдут через две недели, интервью, через три.

— Будем ждать, — сказал Ёнджун.

17:30 – 19:00. Урок вокала.

Вокальная студия была маленькой, тёплой, с ковром на полу и старым пианино в углу. Педагог Ли Сукджин уже сидела за инструментом.

— Садитесь, — сказала она. — Сегодня вновь работаем над дыханием.

Она заставила их делать дыхательные упражнения вдох на четыре счёта, задержка на восемь, выдох на двенадцать. Ынсо покраснел, Джисон чуть не задохнулся, Дохён делал вид, что ему легко, хотя на шестой раз у него закружилась голова.

— Теперь распевка, — сказала Сукджин. — Ынсо, начинай.

Они пели гаммы полчаса. Голоса разогревались, становились глубже, свободнее.

— Теперь «마지막 별빛» (Последний звёздный свет), — сказала Сукджин. — Ынсо, твой куплет. Спой так, будто ты говоришь сам с собой в пустой комнате.

— 마지막 별빛 아래 서있어. 차가워진 너의 온도. (Я стою под последним звёздным светом. Твоя остывшая теплота.) — закрыв глаза, спел Ынсо. — 손을 뻗으면 닿을 것 같아. But you’re so far? like a dream. (Кажется, протяну руку — и дотронусь. Но ты так далеко — как сон.)

Он пел тихо. Так тихо, что, если бы в комнате был кто-то ещё, он бы не расслышал. Но Сукджин слышала.

— Стоп. Это слишком тихо. Ты спрятал боль за шёпот. Тебе не стоит ее прятать, просто покажи её. Ты боишься?

— Боюсь, — признался Ынсо.

— Бойся. Но пой.

Он повторил громче. Дрожащий, неуверенный, но настоящий.

— Хорошо. Теперь Дохён, твой бридж.

Дохён подошёл к микрофону.

— 시간아 멈춰줘. 아니면 빨리가줘. (Время, остановись. Или беги быстрее.) — его голос звучал низко, с хрипотцой. — 이 고통이 끝날 수 있게. I know you're gone. But I still sing this song. (Чтобы эта боль могла закончиться. Я знаю, ты ушёл. Но я всё ещё пою эту песню.)

— Это оно. «Не меняй ничего», —кивнув сказала Сукджин

Джунсо пел припев. Он всегда выкладывался на сто процентов, и сегодня не было исключением.

— 마지막 별빛 아래 서있어. 흩어져가는 우리 추억. (Я стою под последним звёздным светом. Наши воспоминания рассыпаются.) — в моменте его голос сорвался, но он продолжил петь. — 잡으려 해도 모래 같아. You’re my past, but also future. (Пытаюсь поймать — но они как песок. Ты моё прошлое, но и будущее тоже.)

— Джунсо. — остановила Сукджин, подняв руку. — Твой голос сел. Ты устал?

— Да.

— Тогда пой тише. Но не слабее. Понимаешь разницу?

— Кажется, да.

Джунсо повторил тише, но не слабее. Голос дрожал, но держался. Как он сам.

— Хорошо, — сказала Сукджин. — Теперь все вместе. Финал.

— 별이 진다…이제안녕. (Звезда падает... Теперь прощай.) —встав в круг, они начали петь. — Maybe in another life... (Может быть, в другой жизни...)

Сукджин не остановила их. Она слушала, закрыв глаза, пока не затихла последняя нота.

— У вас есть то, что нельзя купить и это честность. Вам стоит беречь её. Урок окончен.

— Спасибо, сонсэнним, — сказал Ёнджун и поклонился.

19:30. Дорога домой.

В машине Джисон спал, уронив голову на плечо Дохэна. Дохён не будил его, только тихо напевал мелодию «마지막 별빛» (Последний звёздный свет). Ынсо сидел у окна и смотрел на огни Сеула, Джисон сидел рядом с Ынсо и тихо посапывал, а Ёнджун сидел на переднем сидении и листал ленту с цифрами предзаказа.

— 41 тысяча, — сказал он Вике.

— Неплохо для первого дня.

— Для первого дня отлично.

— Не отвлекай от дороги, — сказала Вика, не глядя на него.

— Я не за рулём.

— Я за рулём. И ты отвлекаешь меня разговорами.

— Ты всегда отвлекаешься, когда говоришь со мной.

— Неправда.

— Правда. Смотри, ты чуть не проехала поворот.

Вика выругалась себе под нос и свернула. Джунсо, сидевший сзади, улыбнулся.

— Вы как старая супружеская пара.

— Мы не супружеская пара, — одновременно сказали Вика и Ёнджун.

— Только что доказали мою мысль.

20:00. Общежитие.

Они зашли в гостиную, и скинув обувь, упали на диваны. Вика поставила чайник.

— Сегодня был длинный день, — сказала она.

— Все дни длинные, когда ты делаешь то, что любишь, — ответил Ёнджун.

— Завтра снова тренировка, — сделав глоток зеленого чая, напомнила Вика. — И результаты анализов.

— Знаем.

— И предзаказ будет расти.

— Тоже знаем, — улыбнулся Джунсо.

— Спокойной ночи, — сказала она, посмотрев на каждого по очереди.

— Спокойной ночи, — ответил Ынсо.

Она выключила свет в гостиной и ушла в свою комнату.

Четверг, 3 октября, четверг. Общежитие V.O.I.D.

Утро было слишком тихим. В общежитии не сработал будильник не потому, что сломался, а потому что Вика выключила его накануне вечером. Парни впервые за много дней могли спать столько, сколько захотят. Единственная проблема: «сколько захотят» у каждого было разным.

12:00. Вика пытается разбудить парней.

Вика зашла в гостиную, где на трёх диванах и одном надувном матрасе спали пять человек. Картина была эпичной: Ынсо свернулся калачиком, обняв подушку; Дохён раскинулся звездой, заняв полтора спальных места; Джисон спал с открытым ртом и телефоном в руке; Джунсо укрылся пледом с головой; Ёнджун спал на боку, подложив ладонь под щёку.

Вика сначала подошла к Ёнджуну, не потому что, он был её парнем, хотя и поэтому тоже, а потому что он просыпался легче всех.

— Ёнджун, — тихо позвала она, коснувшись его плеча. — Подъём.

Он открыл глаза сразу без сонного мычания, без попыток зарыться обратно в одеяло. Просто посмотрел на неё, улыбнулся уголками губ и сел.

— Который час?

— Двенадцать.

— Утра?

— Да. Ты проспал почти десять часов.

— Заслужил, — сказал он, потянулся и поцеловал её в щёку. — Доброе утро.

— Доброе утро. Разбуди остальных. У нас примерка костюмов в два.

Ёнджун посмотрел на спящих братьев и вздохнул.

— Джисон не проснётся.

— А ты постарайся.

Ёнджун подошёл к Дохону и осторожно потряс его за плечо.

— Дохён, вставай.

Дохён что-то пробормотал, перевернулся на другой бок и продолжил спать.

— Дохён.

— Ещё пять минут, — прохрипел тот.

— Нет. Пора вставать.

Дохён приоткрыл один глаз, увидел Ёнджуна, вздохнул и сел, протирая лицо руками.

— Который час?

— Двенадцать. Разбуди Джунсо, я возьму Ынсо.

Джунсо спал под пледом с головой, и когда Дохён потянул одеяло, тот не сопротивлялся, просто открыл глаза и сказал:

— Я уже проснулся. Просто лежал.

— И не сказал?

— Ждал, когда вы проснётесь. Не хотел быть первым.

— Слишком поздно. Первым был Ёнджун.

— Он всегда первый, — вздохнул Джунсо и сел, разминая шею.

Ынсо проснулся от того, что Ёнджун просто сел рядом на диван и положил руку ему на плечо.

— Доброе утро.

— Доброе, — прошептал Ынсо, ещё не до конца понимая, где он и какой сегодня день.

— Ты спал хорошо?

— Мне снилась мама. Она готовила суп. Было тепло.

— Хороший сон.

— Да. Жаль, что проснулся.

— Мы можем заказать суп на обед. —помолчав пол секунды сказал Ёнджун.

— Правда?

— Правда. — улыбнувшись, сказал Ынсо, и, наконец-то, сел.

Оставался только Джисон. Он лежал на надувном матрасе, раскинув руки, и его храп было слышно даже из коридора. Ёнджун подошёл, потряс его за плечо, ноль реакции. Дохён попробовал, Джисон перевернулся на другой бок и что-то сказал во сне, похожее на «ананасы».

— Бесполезно, — сказал Дохён.

— Я знаю, — вздохнул Ёнджун.

— Есть один способ. — Сказала Вика, стоявшая в дверях, и сложила руки на груди.

— Какой?

— Сказать, что пиццу привезли.

Джисон открыл глаза мгновенно.

— Где?

— В твоих снах, — сказала Вика. — Вставай. Двенадцать дня.

— Вы жестокие, — простонал Джисон, но поднялся. Волосы у него стояли дыбом, футболка задралась до пупка, на щеке отпечатался шов от наволочки.

— Ты похож на зомби, — заметил Дохён.

— Я и есть зомби. Я умер, когда вы меня разбудили.

— Тогда не ешь пиццу на завтрак.

— А кто сказал про пиццу?

— Твой нос. Он тебя предал.

12:30 – 13:30. Медленный завтрак-обед.

Вика сдержала слово и заказала суп. Тыквенный крем-суп с семечками и гренками, тёплые булочки, фруктовый салат. Парни ели неспешно, впервые за долгое время не глядя на часы. Джисон умудрился испачкать супом футболку, но ему было всё равно.

— Сегодня только примерка и прогон? — спросил Ынсо.

— И обсуждение тура, — напомнила Вика. — Сотрудники агентства приедут к шести.

— Тур? — Джунсо отложил ложку. — Мы уже говорим о туре?

— Планирование начинается сейчас. Сам тур будет через несколько месяцев, но сет-лист, костюмы, концепцию сцены нужно утвердить заранее.

— А концерты в Корее сначала? — спросил Дохён.

— Да. Два дня в Сеуле, потом Пусан, потом, возможно, Тэджон. Дальше — Япония, Китай, США, Европа.

— Европа, — мечтательно повторил Джисон. — Я хочу в Париж.

— Ты хочешь во Францию, потому что там круассаны, — сказал Ёнджун.

— А есть другие причины?

— Нет. Но круассаны веская причина.

Вика улыбнулась. Она любила эти моменты, когда они просто сидят вместе, едят, шутят, и никто никуда не бежит. Такие минуты в последнее время были редкими, как жемчужины в ракушке.

14:00 – 16:00. Примерка костюмов в агентстве.

Примерочная комната в «Star Maker Ent.» была большой с трюмо, яркими лампами и тремя рядами вешалок. Костюмер Чхве Миён, женщина с острым карандашом за ухом и вечно недовольным лицом, ждала их с кофейной чашкой в руке.

— Вы опоздали на семь минут, — сказала она, глядя на часы.

— Пробки, — соврал Ёнджун.

Миён не поверила, но спорить не стала.

— Костюмы для выступлений для музыкальных шоу. Начнем с первого сета.

Она раздала каждому по пакету с одеждой. Парни разошлись по ширмам. Слышалось шелестение ткани, вздохи, и через пару минут они вышли.

Джунсо был в чёрном длинном пиджаке без рукавов, под ним свободная белая рубашка, чёрные брюки с завышенной талией, кожаные ремешки на голенях. Он повернулся к зеркалу и замер.

— Это… — он не мог подобрать слова.

— Тебе идёт, — сказала Миён неожиданно мягко.

— Следующий.

Дохён выбрался из-за ширмы в чёрном кожаном плаще, с высокими ботинками на платформе и серебряной цепочкой на поясе. Он выглядел как рок-звезда из другой эпохи, дерзкий, уверенный и опасный.

— Вау, — сказал Джисон. — Ты похож на злодея из фильма.

— Я и есть злодей, — усмехнулся Дохён. — Только злодей, который спасает мир.

— Ты себе льстишь.

— А ты завидуешь.

Джунсо и Дохён переглянулись и одновременно кивнули, костюмы им шли идеально.

Ынсо вышел последним. На нём была узкая чёрная рубашка с длинными манжетами, приталенный жилет и брюки-скинни.

— Что-то не так? — спросил он, заметив, что все смотрят.

— Рубашка маловата, — сказала Миён, подходя ближе. — В груди тесно, и плечи тянут. У нас есть размер больше. Переоденься.

Ынсо скрылся за ширмой, а Миён записала что-то в блокнот.

Ёнджун вышел в чёрном костюме-тройке с тонкими лацканами, строгий, элегантный, как дирижёр оркестра.

— Хорошо, — сказала Миён. — Повернись. Ещё раз. Идеально.

— Спасибо, — сказал Ёнджун.

Джисон выскочил из-за ширмы в асимметричном пиджаке, левый рукав чёрный, правого нет вообще, с кожаными нашивками на плечах.

— Я похож на панка, который пошёл на выпускной, — заявил он.

— Это комплимент? — спросила Миён.

— Я не знаю. Но мне нравится.

Он подошёл к зеркалу, покрутился, сделал селфи.

— Для соцсетей, — объяснил он, заметив взгляд Вики.

— Выкладывать только после релиза, — сказала она.

— Знаю-знаю.

Фотосессия для соцсетей заняла десять минут. Ёнджун и Джисон встали к белому фону. Ёнджун был серьёзен, с гитарой наперевес. Джисон стоял с идиотской улыбкой и пальцами, сложенными в сердечко.

— Ёнджун, улыбнись хоть раз, — попросил фотограф.

— Я улыбаюсь.

— Хватит, — сказала Вика. — Потом выложите.

— А наши фотки? — возмутился Джисон.

— Выложите свои, когда Миён одобрит.

— Она никогда ничего не одобряет.

16:00 – 18:00. Прогон хореографии для музыкальных шоу.

Репетиционный зал. Суджин стояла в центре с планшетом в руках и секундомером.

— Музыкальные шоу — это не клип и не концерт. У вас есть три минуты. Камера будет брать крупные планы, каждое ваше движение увидят миллионы. Поэтому никакой расслабленности.

— Поняли, — сказал Ёнджун.

— Начинаем.

Фонограмма заиграла. Парни встали в позиции. Движения были отточены до автоматизма, сотни повторений превратили хореографию в мышечную память, но не сегодня.

— Стоп, — сказала Суджин через первую минуту. — Джисон, ты сбился на переходе.

— Я знаю. Извините.

— Не извиняйся. Повторяй.

Второй дубль. Ынсо забыл повернуть голову в момент припева.

— Ещё раз.

Третий дубль. Дохён чуть не наступил на ногу Джунсо.

— Аккуратнее! — крикнул Джунсо, отпрыгивая.

— Ты сам подвинулся не туда!

— Не спорьте, — сказала Суджин холодно. — Вы не на базаре.

На четвёртом дубле получилось.

— Запомните это чувство, — сказала Суджин. — Когда всё работает как часы. Теперь повторим ещё три раза, чтобы закрепить.

Они повторили три раза. На третьем у всех дрожали ноги, но они не останавливались.

— Время, — сказала Суджин, глядя на секундомер. — На сегодня достаточно.

— Мы умираем, — выдохнул Джисон, падая на пол.

— Умирать будете после концерта. Сейчас в душ и за стол, у вас встреча с агентством.

18:00 – 20:00. Обсуждение тура. Круглый стол.

Конференц-зал был на втором этаже. Длинный стол, на котором лежали папки с бумагами, планшеты, бутылки воды. Сотрудники «Star Maker Ent.», трое мужчин и две женщины в строгих костюмах, уже сидели на своих местах, делая вид, что не замечают, как парни вваливаются в зал растрёпанными и с влажными волосами.

Вика села во главе стола, её место, которое она заняла с первого дня, и никто не смел оспаривать.

— Начнём, — сказала она. — Первый вопрос: сет-лист. Какие треки войдут в тур?

Ёнджун открыл папку, где были распечатаны все песни альбома «Пустошь» и несколько старых хитов.

— Мы думали об этом, — сказал он. — Новый альбом полностью. Плюс три старых трека, которые наши фанаты любят больше всего. Остальные по выбору агентства.

— Какие именно? — спросил мужчина в очках, Пак Сунхо, директор по планированию.

— «Last Breath», «Echo» и «Run», — сказал Дохён. — Но «Run» мы переделаем в акустическую версию.

— Переделаете? У вас есть время?

— Найдём, — сказал Ынсо.

— Треки с нового альбома: в каком порядке?

Джунсо подвинул к себе блокнот, где были записи карандашом.

— Открывать концерт должен заглавный трек «Сломанные крылья», потом сразу «Последний звёздный свет». Это задаёт тон. Дальше — «Пружина часов» и «Бал-маскарад», потом более энергичные треки, чтобы разогреть зал, а под конец — «Ядовитая змея» как финал.

— «Рассвет» — это неизданный трек? — спросила женщина напротив — Ким Наён, PR-менеджер.

— Да, — кивнул Ёнджун. — Шестой трек на альбоме. Самый светлый. Мы написали его совсем недавно.

— Дайте послушать, — попросил Сунхо.

— Не сейчас, — улыбнулась Вика. — Сначала альбом, потом концерт. Не нарушайте магию.

Сотрудники переглянулись, но спорить не стали.

Следующий вопрос: сцена.

— Как вы видите сцену? — спросила Наён. — Бюджет позволяет почти всё.

— Никаких фейерверков в начале, — сказал Джунсо. — Мы начинаем в темноте, на нас светит только один луч света. После появляется второй. На третьем куплете включается весь свет.

— И дым? — спросил кто-то.

— Дым, но не чёрный. Белый или серый. Как туман над пустошью.

— А экраны?

— Экраны, чтобы транслировать крупные планы, — сказал Ынсо. — Но не слишком много. Иногда лучше, когда зритель видит нас настоящих, а не картинку.

— Умно, — заметил Сунхо. — Дешевле.

— Не поэтому, — сказал Ынсо. — Просто честнее.

Третий вопрос: костюмы для тура.

— Для концертов костюмы должны быть удобнее, чем для телешоу, — сказала Вика. — Вы будете двигаться несколько часов, и нельзя, чтобы рубашка душила или ботинки натирали.

— Я предлагаю для первой части чёрное с белыми акцентами, — сказал Ёнджун. — Для второй более яркое. Как переход от тьмы к свету.

— У нас есть эскизы, — Миён, костюмерша, открыла планшет. — Примерно такие.

Она показала рисунки. Парни склонились над экраном.

— Это красиво, — сказал Джунсо. — Но на мне будет висеть. Мне нужно что-то, что не сковывает движения.

— А мне нравится, — сказал Джисон. — Я хочу блестки.

— Блестки будут во второй части, — отрезала Миён.

— Почему не в первой?

— Потому что блестки не подходят для концепции первой части концерта.

Джисон вздохнул, но согласился.

Четвёртый вопрос: атмосфера.

— Что вы хотите, чтобы фанаты чувствовали на вашем концерте? — спросила Наён.

Парни переглянулись.

— Надежду, — сказал Ынсо первым.

— Веру в лучшее, — сказал Дохён.

— Что они не одни, — добавил Джунсо.

— Что можно упасть и встать, — сказал Ёнджун.

— Что смеяться можно даже после слёз, — улыбнулся Джисон.

— И что музыка лечит, — закончила Вика за всех.

Наён записала что-то в блокнот и кивнула.

— Это сильный посыл. Мы сможем его продать.

— Я работаю в индустрии пятнадцать лет, — сказал Сунхо, откинувшись на спинку стула. — Ни одна группа не говорила мне такого.

— Поэтому нас любят, — просто сказал Джисон.

Пятый вопрос: что ещё?

— Мы хотим, чтобы в перерывах между песнями были не просто паузы, а видео-интро, — сказал Ёнджун. — Короткие, по 30 секунд. Наши истории, как мы падали и как вставали.

— Это рискованно, — заметил Сунхо. — Вы оголите душу перед десятками тысяч людей.

— Мы уже сделали это в альбоме, клипе и на интервью. Концерт будет как логичное продолжение.

— Хорошо. Я передам продакшну.

— И ещё, — добавил Джунсо. — Пожалуйста, не заставляйте нас улыбаться, если нам грустно. На сцене мы хотим быть честными. Если кто-то заплачет, пусть плачет. Это не испортит шоу.

— Это сделает его реальным, — сказал Ынсо.

Сотрудники переглянулись. Потом Наён кивнула.

— Мы учтём.

Обсуждение продолжалось ещё час. Говорили о свете, о звуке, о том, сколько человек сможет вместить зал, о датах, о билетах. Парни устали, мозги кипели, глаза слипались, но никто не жаловался.

20:30. Дорога домой.

В машине было тихо. Джисон спал на заднем сиденье, положив голову на колени Ынсо. Ынсо не возражал, он сам клевал носом, глядя на огни за окном. Дохён листал блокнот с пометками. Джунсо массировал ногу.

— Сегодня было продуктивно, — сказал Ёнджун, сидя на переднем сиденье рядом с Викой.

— Очень, — ответила она. — Ты хорошо говорил.

21:00. Общежитие.

Парни разошлись по комнатам, даже не поужинав, слишком устали. Вика осталась в гостиной одна, пила холодный чай и смотрела на цифры предзаказа.

57 тысяч. За три с половиной дня.

Она улыбнулась, выключила свет и пошла спать.

4 октября, пятница.

До шоукейса, презентации нового альбома для прессы и фанатов, оставалось пять дней. Напряжение было почти физическим, оно висело в воздухе, как запах озона перед грозой.

Вика проснулась в пять утра от того, что мозг уже работал на полную мощность: списки, расписания, контракты, вопросы, вопросы, вопросы. Она полежала десять минут, глядя в потолок, потом тихо встала, чтобы не разбудить Ёнджуна.

К шести утра она сварила кофе, проверила почту и разбудила парней. Сегодня не было времени на раскачку.

08:00 – 12:00. Подготовка к шоукейсу.

Шоукейс должен был пройти в небольшом зале агентства, всего на триста мест, но эти места заняли журналисты, критики, блогеры и самые преданные фанаты, отобранные по результатам конкурса. Трансляция шла онлайн на три платформы. Сценарий написали накануне, но сегодня его переписывали заново, потому что парням не нравилось, как они звучали.

— Я не буду говорить эту фразу, — сказал Ынсо, тыкая пальцем в бумагу. — «Наша боль сделала нас сильнее». Это звучит как клише.

— Мы не говорим такие вещи. — согласился Дохён.

— Что вы хотите сказать вместо этого? — спросила ан Джиён, сценаристка, которую прислало агентство.

— Правду, — сказал Ёнджун. — Что мы до сих пор боимся, что нам больно, что мы не знаем, получится ли у нас.

— Это не очень… вдохновляюще, — осторожно заметила Джиён.

— Вдохновение не в том, чтобы врать про лёгкость. Вдохновение в том, чтобы показывать, что можно бояться и идти.

Они переписали сценарий. Убрали пафосные фразы, оставили короткие, живые слова. Добавили пару шуток Джисона, потому что, как он сказал, без них было бы слишком мрачно и скучно. Сократили приветственную речь до двух минут.

— Идеально, — сказала Вика, прочитав финальную версию.

12:00 – 13:00. Обед.

Вика заказала салаты и куриное филе на пару. Парни ели быстро, почти не разговаривая, все были сосредоточены на своих мыслях. Джунсо жевал брокколи и смотрел в одну точку.

— Ты где? — спросил его Ёнджун.

— На сцене. Мысленно. Я пытаюсь понять, смогу ли я стоять неподвижно два часа.

— Ты не будешь стоять неподвижно. Ты будешь двигаться.

— А если нога не выдержит?

— Тогда сядешь. И споёшь сидя. Никто не умрёт.

— Я умру. От стыда.

— Не умрёшь, — сказала Вика, ставя перед ним стакан с водой. — Ты слишком упрямый, чтобы умереть от стыда.

13:00 – 17:00. Репетиция шоукейса.

Зал был маленьким, но с хорошей акустикой. Парни встали на сцену без костюмов, в обычных футболках и кроссовках, но так, будто перед ними уже сидят триста человек и стоят камеры.

— Начинаем, — сказала Вика из первого ряда.

Они прошлись по сценарию: приветствие, короткая история создания альбома, исполнение двух песен, ответы на заготовленные вопросы и финальная песня.

Первый прогон был ужасным. Ынсо забыл слова приветствия и начал их выдумывать на ходу и это получилось неловко. Джисон слишком громко смеялся в паузе, где нужно было быть серьёзным. Дохён и Ёнджун перебивали друг друга. Джунсо, когда началась песня, слишком рано подошёл к микрофону.

— Стоп, — сказала Вика. — Давайте заново. И, пожалуйста, слушайте друг друга.

Второй прогон был лучше, а третий почти идеальным. На четвёртом они выложились так, будто это реальный шоукейс. Когда последние ноты финального трека затихли, Вика не сказала ничего, только кивнула.

— Запомните это чувство, — сказал Ёнджун остальным. — В пятницу выходим с ним на сцену.

17:00 – 19:00.

Вика отпустила их пораньше, организм требовал передышки. Парни разошлись по своим углам: Дохён и Джунсо играли в видеоигры (Джунсо выигрывал, потому что Дохён отвлекался на телефон), Ынсо читал японскую поэзию и делал пометки на полях, Джисон смотрел дораму и плакал, потому что главная героиня только что умерла от рака, но это была уже третья серия, где она умирала, и Джисон каждый раз верил.

Ёнджун ушёл в свою комнату и закрыл дверь. В семь часов он вышел из комнаты.

— Я хочу провести лайв, — сказал он.

— Сейчас? — удивилась Вика.

— Да. Просто поговорить.

— О чём?

— О том, что я чувствую.

Вика посмотрела на него несколько секунд.

— Хорошо. Я включу камеру с телефона.

Она взяла свой телефон, закрепила его на маленьком штативе, поставила на столик в комнате отдыха, нейтральный фон, книжный шкаф сзади, мягкий свет. Парни узнали, что Ёнджун будет вести лайв, и разбежались по своим комнатам, они не хотели случайно попасть в кадр.

19:05. Лайв Ёнджуна.

Экран ожил. В кадре виднелся Ёнджун, сидящий на диване, в чёрной толстовке и очках в тонкой оправе. Он не улыбался, но и не хмурился.

— Привет, — сказал он спокойно. — Это Ёнджун из V.O.I.D.

Счётчик зрителей: 50 000… 70 000… 100 000. За первую минуту.

— Я не планировал этот лайв, — продолжил он. — Просто сел и захотел поговорить. Ребята знают, что я включил камеру и они разбежались по своим комнатам, смотрят дорамы и играют в игры. Джисон, если ты это смотришь, героиня не умерла, она просто упала в обморок.

Из коридора донёсся приглушённый крик: «ЧТО?!»

Ёнджун улыбнулся впервые за вечер.

«ЁНДЖУН СОЛО ЛАЙВ ЭТО НЕ СОН»

«ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ УСТАВШИМ»

— Да, я устал, — прочитал он комментарий. — Мы все устали. Подготовка к шоукейсу выглядит как марафон.

Первый вопрос из чата: «Почему ты решил вести лайв один?»

— Потому что я хочу сказать что-то, что не могу сказать, когда ребята рядом, — ответил Ёнджун. — Не потому, что это секрет. А потому что я боюсь их расстроить.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Я боюсь, боюсь сцены. Но не так, как раньше, тогда я боялся, что мы не споём, ошибёмся, или упадём. Теперь я боюсь,что я не смогу дать им то, что они дают мне. Вы понимаете, о чём я?

«ДА, ПОНИМАЮ»

«Ты про ребят?»

«Ты их лидер, но ты тоже имеешь право бояться»

— Я их лидер, — кивнул он. — Но иногда я чувствую, что это они ведут меня.

«А ты что им даёшь?»

— Я? — Ёнджун задумался. — Наверное, стабильность, даже когда внутри всё горит.

Второй вопрос: «Как ты готовишься к выходу на сцену?»

— Я просыпаюсь в пять утра и иду на кухню, пью кофе, смотря в окно на Сеул. — задумчиво говорил Ёнджун. — Потом я делаю растяжку. Разминаю голос.

«ТЫ ЗАСТАВЛЯЕШЬ МЕНЯ ПЛАКАТЬ»

«Ёнджун, ты сильнее, чем думаешь»

«Спасибо, что не сдался»

Третий вопрос: «Что будет на шоукейсе? Расскажи секрет!»

Ёнджун усмехнулся.

— Секрет не расскажу, но кое-чем поделюсь. Мы споём три песни с нового альбома. Одну из них никто не слышал даже в отрывках. Она называется «Когда рассвет пройдёт». Это самая светлая песня, которую мы когда-либо писали.

«О ЧЁМ ОНА?»

— О том, что после самой долгой ночи всё равно наступает утро.

«Я ХОЧУ УСЛЫШАТЬ»

Четвёртый вопрос: «Как твои отношения с Викой? Фанаты переживают, что вы скрываете»

Ёнджун посмотрел в сторону, где за камерой сидела Вика. Она отрицательно покачала головой, показывая всем телом, что не надо о таком распространяться, но он решил иначе.

— Мы не скрываем, — сказал он. — Мы просто не выставляем напоказ. Моя личная жизнь это моё личное пространство. И я благодарен судьбе, что Вика стала частью моей жизни.

«ВАУ, ОН ПРИЗНАЛСЯ»

«ЭТО ОФИЦИАЛЬНО?»

«ОНИ ТАКАЯ КРАСИВАЯ ПАРА»

— Официально или нет неважно, важно, что мы счастливы.

Вика за камерой покраснела, но не сказала ни слова.

Пятый вопрос: «Что бы ты сказал себе двухлетней давности?»

— «Проснись», — сказал Ёнджун без раздумий. — «Проснись и выйди из комнаты. За дверью есть люди, которым ты нужен. Даже если ты не веришь в это сейчас».

«ТЫ ЗАСТАВЛЯЕШЬ МЕНЯ ПЛAКАТЬ В ДУШЕ»

«Ёнджун, ты мой герой»

— Нет, не герой, — покачал он головой. — Я просто человек, такой же, как и другие, такой же как и вы.

Шестой вопрос: «Когда ты в последний раз плакал?»

— Три дня назад, — признался он. — Ночью. Я смотрел видео с нашего первого концерта. Мы были такими молодыми и беззаботными.

«Больше айдолов должны говорить о чувствах»

— Айдолы тоже люди, — сказал Ёнджун. — Мы не роботы. Мы тоже боимся темноты, но мы учимся включать свет.

Седьмой вопрос: «Как ты относишься к хейтерам?»

— Я не читаю хейтерские комментарии, — пожал он плечами. — Это не моя работа. Моя работа петь и заботиться о моих младшеньких. Если кто-то хочет потратить своё время на ненависть, это его проблема. У меня нет лишнего времени, чтобы её решать.

«Лучший ответ хейтерам молчание и успех»

Восьмой вопрос: «Спой что-нибудь. Пожалуйста. Только ты один.»

Ёнджун задумался.

— Хорошо. Но только кусочек. И без музыки.

Он закрыл глаза и запел тихо, почти шёпотом отрывок из «새벽이 지나면» (Когда рассвет пройдёт), который никто не должен был слышать до шоукейса.

— 새벽이 지나면. 태양이 우리를 안아줘. (Когда рассвет пройдёт, Солнце обнимет нас.) — Он начал петь довольно тихо, поглядывая на Вику за кадром. — 태양이 우리를 안아줘. 모든 상처는 glow. Rise up, we're not alone. (Солнце обнимет нас. Каждая рана засветится. Вставай, мы не одни.)

Его голос дрожал, и он не старался звучать идеально. Тишина после последней ноты длилась несколько секунд. Чат замер, а потом резко взорвался.

«ЧТО ЭТО БЫЛО???»

«ЭТО НОВАЯ ПЕСНЯ???»

«Я ЗАПЛАКАЛА НАВЗРЫД»

«ЁНДЖУН, ТЫ НЕ ЧЕЛОВЕК, ТЫ АНГЕЛ»

— Надеюсь, вам понравится так же, как нравится нам, — тихо сказал он.

Девятый вопрос: «Что для тебя счастье?»

— Тишина, — сказал Ёнджун. — Когда все пятеро спят в гостиной, и я слышу их дыхание. Когда Вика приносит мне чай без слов, просто ставит рядом. Когда я пишу песню и понимаю, что она правдивая. Это счастье. Простое, тихое, никак не связанное со сценой и славой.

«ТЫ САМЫЙ ЗЕМНОЙ АЙДОЛ»

Десятый вопрос: «Что ты скажешь фанатам, которые ждали два года?»

Он посмотрел прямо в камеру. Не отводя глаз.

— Спасибо, что не забыли. Спасибо, что писали письма, даже когда мы не отвечали. Спасибо, что верили, когда мы сами не верили. Мы вернулись для вас. И мы постараемся, чтобы вы не пожалели.

«МЫ НИКОГДА НЕ ПОЖАЛЕЕМ»

«V.O.I.D. НАВСЕГДА»

«ЁНДЖУН, ПОЖАЛУЙСТА, БЕРЕГИ СЕБЯ»

«И РЕБЯТ ТОЖЕ»

— Всё, — сказал он. — Мне нужно идти. Завтра снова репетиция. Выключаю лайв. Пожалуйста, не болейте. Пожалуйста, ждите нас.

21:00. После лайва.

Ёнджун выключил камеру и откинулся на спинку дивана. Вика подошла и села рядом.

— Ты спел трек, который никто не должен был слышать до шоукейса. — сказала она.

— Знаю.

— Менеджер по связям с общественностью будет в ярости.

— Знаю.

— Но это было правильно, — добавила она тише.

Ёнджун посмотрел на неё.

— Ты злишься?

— Нет.

— Тогда иди сюда.

Он обнял её, уткнувшись лицом в её волосы. От неё пахло кофе и чем-то домашним, может быть, стиральным порошком, которым она стирала их футболки.

— О чём ты думаешь? — спросила она.

— О том, что через пять дней мы выйдем на сцену. И всё будет по-настоящему. Не будет второй попытки. Только один шанс.

— Вы справитесь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я видела, как вы падали. И я видела, как вы вставали. Встать сложнее, чем упасть. А вы это умеете.

Он поцеловал её в макушку.

— Ты веришь в нас больше, чем мы сами.

— Кто-то должен.

Из коридора послышались шаги. Джисон высунул голову.

— Лайв закончился? Я слышал только половину, потому что плакал над дорамой.

— Закончился.

— Ты спел «Когда рассвет пройдёт». Все фанаты теперь в истерике.

— Знаю.

— Это круто. Я бы не осмелился.

— Поэтому я лидер.

— Поэтому ты дурак, который любит рисковать, — улыбнулся Джисон. —Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Глава 24. Голос извне.

7 октября, понедельник.

За окнами было серо и сыро, первый осенний дождь барабанил по крышам, смывая пыль с улиц. Но внутри агентства кипела жизнь.

Шоукейс должен был состояться сегодня вечером. Это был не просто концерт, а первое живое выступление за два года. Первый раз, когда они увидят лица зрителей, услышат не комментарии в телефоне, а реальные аплодисменты.

Парни приехали в агентство в шесть утра.

— Кофе на столе, — сказала она, когда они, сонные и растрёпанные, ввалились в холл. — Завтрак через пятнадцать минут. Потом прогон.

— Ты сегодня злая, — заметил Джисон, зевая.

— Я сегодня собранная. Разница есть.

— Она права, — сказал Ёнджун, первым взяв кружку. — Сегодня важный день. Не отвлекайтесь.

07:00 – 12:00. Репетиция.

Репетиционный зал был холодным, кондиционер работал на полную, хотя на улице было не больше пятнадцати градусов. Парни разминались молча, каждый в своей голове, каждый прокручивал движения, слова, переходы.

Суджин пришла в 7:15.

— Начинаем, — сказала она без предисловий. — Полный прогон от выхода до финала без остановок.

Они встали в позиции. Первый прогон рассыпался через три минуты. Джисон забыл, куда идти после первого припева, и столкнулся с Дохёном. Дохён толкнул его плечом, случайно или нет, никто не понял. Джисон разозлился.

— Ты специально!

— Не специально, ты сам выскочил передо мной как чёрт из табакерки!

— Я не выскакивал! Ты не смотрел по сторонам!

— Хватит, — сказал Ёнджун спокойно.

Второй прогон был лучше, но не идеален. Ынсо сбился в середине песни и случайно начал второй куплет, когда надо было петь бридж. Он остановился, растерянно моргая.

— Извините, — сказал он тихо. — Я запутался.

— Ничего, — сказал Джунсо. — Мы тебя подхватим.

— А если я ошибусь на шоукейсе?

— Все ошибаются, Ынсо, — пожал плечами Дохён. — Главное не останавливаться.

Третий прогон. Четвёртый. Пятый. К одиннадцати утра нервы были на пределе. Джунсо, который обычно сохранял спокойствие, не выдержал, когда Джисон в пятый раз наступил ему на ногу.

— Ай! — Джунсо отскочил, схватившись за голень. — Джисон, ради бога, смотри куда идёшь!

— Я смотрю! Это ты двигаешься не в ту сторону!

— Я двигаюсь по хореографии!

Суджин хлопнула в ладоши.

— Перерыв. Десять минут. Выйдите из зала и не смотрите друг на друга.

Вика и Хёджин, которые сидели в углу, переглянулись.

— Твоя очередь, — сказал Хёджин.

— Нет, твоя. Ты мужчина, ты и успокаивай.

— Они слушают только тебя.

Вика вздохнула и встала.

12:00 – 13:00. Обеденное перемирие.

Вика не стала читать нотации. Вместо этого она заказала их любимую еду — ттокпокки, куриные крылышки в соевом соусе, кимчиджигэ и огромную пиццу с ананасами.

— Ешьте, — сказала она, расставляя тарелки на столе в комнате отдыха.

— Я хочу пиццу, — сказал Джисон, уже забыв о ссоре.

— Бери.

— А можно я возьму кусок с двумя ананасами?

— Можно.

— Ты что, подкупаешь нас едой? — с подозрением спросил Джисон.

— Да. Работает?

— Работает, — ответил Дохён, накладывая себе кимчиджигэ.

— Нога сильно болит? — тихо спросил Джунсо

— Немного, — признался Джунсо. — Но это от усталости.

— Если будет слишком больно скажи. Мы что-нибудь придумаем.

— Что именно? Выйдем на сцену вчетвером?

— Если понадобится.

Джунсо посмотрел на него и улыбнулся.

— Не понадобится. Я в порядке.

13:00 – 13:30. Последняя проверка.

После обеда сотрудники агентства заполнили зал. Техники проверяли микрофоны, колонки, свет. Продюсеры сверяли списки гостей. Кто-то развешивал баннеры с логотипом V.O.I.D.

Вика и Хёджин прошлись по списку:

— Микрофоны, пять штук, заряжены. Запасных у нас три. Костюмы в гримерке. Гримёры будут на месте в четыре. Пресса восемьдесят человек. VIP-фанаты двадцать. Трансляция идёт на четыре платформы.

— Всё, — сказала Вика, закрывая планшет. — Мы готовы.

— Ты уверена? — спросил Хёджин.

— Я никогда ни в чём не уверена. Но сегодня да.

13:30. Выезд на локацию.

Две машины. Дождь кончился, но асфальт блестел, отражая серое небо. Парни сидели молча: кто-то слушал музыку в наушниках, кто-то смотрел в окно, кто-то просто закрыл глаза.

Джисон, который обычно болтал без умолку, не проронил ни слова.

— Ты в порядке? — спросил его Ёнджун с переднего сиденья.

— Нет, — честно ответил Джисон. — Я боюсь.

— Чего?

— Что люди увидят меня и скажут: «Это всё? Это тот, кого мы ждали два года?»

Ёнджун повернулся к нему.

— Послушай меня. Люди ждали не супергероев. Люди ждали нас. Настоящих. С нашими ошибками, страхами и дурацкими шутками. Если ты выйдешь и будешь собой ты уже победил.

Джисон кивнул, но не улыбнулся.

14:00. Локация. Концертный зал «Blue Square».

Зал был не самым большим, всего на 500 мест, но сегодня здесь были только избранные: журналисты, критики, блогеры и двадцать VIP-фанатов, которые выиграли приглашение через конкурс.

Сцена была чёрной, без украшений, только свет и пять стоек для микрофонов. Парни прошли за кулисы, где их уже ждали гримёры и костюмеры.

— Садитесь, — сказал Чхве Миён, и начала развешивать костюмы.

— Я выгляжу как рок-звезда, — сказал Джисон, глядя в зеркало.

— Ты выглядишь как человек, который готов выйти на сцену, — ответила Миён. — Не путай.

Грим занял час. Визажисты сделали лица бледными, глаза подвели тёмным как «дымчатый лёд», но без блесток. Ёнджун попросил не трогать его родинку над губой.

В 17:30 они были готовы.

18:00 – 19:30. Шоукейс.

Свет в зале погас. Тишина навалилась такой плотной, что можно было услышать, как бьются сердца пяти парней за кулисами. Ведущий, приглашённый шоумен, известный своей любовью к року, вышел на сцену и сказал коротко:

— Дамы и господа. V.O.I.D.

Зал взорвался аплодисментами. Началось интро и на сцене загорелся один луч света, холодный, синий. Он выхватил из темноты пять фигур, стоящих спиной к залу. Медленно, одновременно, они повернулись. Лица были серьёзными, почти суровыми, ни улыбок, ни приветственных жестов.

Инструментал заиграл громче, свет стал пульсировать в ритм сердцебиения. Джунсо начал движение, медленное падение на одно колено. Остальные повторили, как отражения. В зале было тихо, даже микрофоны не шумели.

Когда вступил первый купле, голос Ынсо дрожал. Не от страха, а от напряжения. Он пел о том дне, когда тьма поглотила его.

— 어둠이 나를 삼켰던 그날… (Тот день, когда тьма поглотила меня…)

В зале кто-то всхлипнул. Журналистка из первого ряда замерла с ручкой на полпути к блокноту.

Перед припевом хореография стала резче, руки вверх, как будто пытаешься взлететь, падение, медленный подъём. Джунсо упал на колено с таким глухим стуком, что звук пронёсся по залу.

Припев они пели все вместе, глядя прямо в глаза зрителям:

— 접힌 날개로 일어서. (Встань на сломанных крыльях).

Зал молчал. Ни одного телефона в воздухе, все смотрели, не дыша.

К концу песни Ёнджун сделал паузу, не музыкальную, а человеческую. Он смотрел в зал, и зрители смотрели на него. Между ними не было барьера.

Последняя нота замерла. Секунда тишины. А потом зал взорвался, аплодисменты, крики, свист. VIP-фанаты в первом ряду плакали, не скрывая слёз.

Началась первая разговорная часть. Ёнджун шагнул к микрофону.

— Два года, — сказал он. — Два года мы не выходили на эту сцену. И я не знаю, какие чувства вы испытываете прямо сейчас. Но я знаю, что чувствую я.

Он сделал паузу.

— Я чувствую, что вернулся домой.

Зал зааплодировал снова.

— Мы не будем много говорить сегодня, — продолжил Ёнджун. — Мы будем петь. Но прежде, чем спеть следующую песню, я хочу представить человека, который находится за кулисами и сжимает планшет так сильно, что он треснет.

В сторону кулис направился луч прожектора. Вика, стоявшая там, замерла.

— Она наш менеджер, наша семья. Человек, который нашёл нас в парке и сказал: «Вставайте. Я вас не брошу». Без неё этого вечера бы не было.

— Вика, — сказал Дохён в микрофон, — выйди. Пожалуйста.

Она не вышла. Только покачала головой из-за кулис.

— Она стесняется, — улыбнулся Джунсо.

— Она всегда стесняется, — добавил Джисон. — Но мы её любим.

Зал засмеялся. Напряжение спало.

Ко второй песне свет стал теплее, жёлтым, как лампы в старых домах. Парни сели на стулья, которые вынесли помощники сцены. Никакой хореографии, только их голоса.

— 붉은 장미는 시들어. 춤춰, 이건 축제야. (Красные розы увядают. Танцуй, это праздник.) — Ынсо пел первый куплет, он не смотрел в зал, он был внутри песни. — 미러볼에 비친 눈빛. 가면 속진짜 나를찾아. (Взгляд, отражённый в зеркальном шаре. Ищет настоящего меня под маской.)

— Break the rules, 깨부숴 벽 Neon 내게로 와, like a shark. (Ломай правила, круши стены. Ты идёшь ко мне, как акула.) — Ёнджун подхватил и начал свою рэп часть. — 달콤한 독을 입 맞춰. Oh, we don't care 'bout tomorrow! (Поцелуй, пропитанный сладким ядом. О, нам плевать на завтрашний день!)

— 눈을 가려도 보여. 피어나는 불꽃. (Даже если закрыть глаза, я вижу. Разгорающееся пламя.) — Бридж пел Дохён низким и хриплым голосом. — 무너지는 성, I'm oxic. 시작된 춤의chaos. (Разрушающийся замок, я токсичен. Хаос начавшегося танца.)

Когда песня закончилась, в зале плакали уже не только фанаты, но и некоторые журналисты. Критик из «Kpop Weekly» вытирал глаза платком.

Шоукейс подходил к концу. Ёнджун взял гитару, остальные встали рядом.

— Эта песня самая новая, — сказал Ёнджун. — Мы написали её месяц назад, когда поняли, что тьма отступает. Она о том, что утро наступает всегда. Даже если ты не веришь в это.

Он взял аккорд.

— 어둠이 조금씩 물러나. 창문 너머로 번지는 light. (Тьма медленно отступает. За окном разливается свет.)

Они пели негромко, так, будто разговаривали с самими собой. Их голоса сливались в одно целое.

— 드디어... 아침이야. 네 얼굴에 비친 햇빛. This is our dawn. (Наконец-то... утро. Солнечный свет, отражённый на твоём лице. Это наш рассвет.)

Последний аккорд замер. Свет на сцене медленно сменился с тёмно-синего на золотистый, похожий на рассвет.

Ёнджун опустил гитару.

— Мы — V.O.I.D. Спасибо, что были с нами.

— Мы вернулись, — добавил Джунсо.

— И мы никуда больше не уйдём, — закончил Ынсо.

Зал встал, аплодисменты не прекращались несколько минут. Парни кланялис, Джисон махал рукой фанатам в первом ряду и сам вытирал слёзы. Ёнджун подошёл к краю сцены и пожал руку девушке, которая плакала громче всех.

— Спасибо, — сказал он ей.

20:00. За кулисами.

Парни зашли в гримёрку и рухнули на диваны. Никто не говорил, все были слишком истощены. Но это была хорошая усталость, правильная.

Вика вошла с бутылками воды.

— Вы были великолепны, — сказала она.

Джисон, который лежал на диване, раскинув руки, вдруг сказал:

— Я не ошибся ни разу. Вы видели? Ни разу!

— Я видел, как ты чуть не упал на переходе, — сказал Дохён.

— Не упал же!

— Потому что я тебя подхватил.

— Ты меня не подхватывал!

— Подхватывал. Незаметно. Чтобы никто не видел.

Джисон сел и посмотрел на Дохёна.

— Правда?

— Правда.

— Тогда… спасибо.

— Ты бы сделал то же самое.

Ынсо сидел в углу и смотрел в стену. Ёнджун подошёл к нему.

— Ты как?

— Я думаю о той девушке, которая плакала в первом ряду. У неё были такие же глаза, как у меня два года назад.

— А сейчас?

— Сейчас в них был свет. Наша музыка зажгла его.

— Наша музыка и её готовность его увидеть, — сказал Ёнджун. — Мы не лечим людей. Мы просто даём им возможность, чтобы они могли идти дальше сами.

Ынсо кивнул.

— Хорошая метафора.

21:00. Дорога домой.

В машине Джисон спал, уронив голову на плечо Дохэна. Дохён не спал, а просто смотрел в окно на огни Сеула и улыбался. Ынсо дремал, прислонившись к стеклу. Джунсо массировал ноги и слушал в наушниках запись шоукейса.

Ёнджун сидел на переднем сиденье рядом с Викой.

— Ты не вышла, когда я позвал, — сказал он.

— Это ваша сцена. Не моя.

— Ты часть нас. Ты знаешь это.

— Знаю. Но я предпочитаю быть за кадром.

— Трусиха.

— Реалистка.

Она переключила передачу, а потом взяла его за руку и не стала отпускать.

— Сегодня был хороший день, — сказала она.

— Очень.

— Таких будет много?

— Не знаю. Но этот мы запомним навсегда.

За окном моросил мелкий дождь. Они въехали в знакомый район. Общежитие, тёплый свет в окнах на первом этаже, кто-то оставил лампу включённой.

— Буди остальных, — сказала Вика, паркуясь.

Ёнджун потряс Дохэна.

— Приехали.

Дохён открыл глаза, посмотрел на спящего Джисона, вздохнул и потряс его.

— Джисон, мы приехали, выходи.

— Я не сплю.

— Ты храпел.

— Я не храплю. Я медитировал.

— Ты медитировал ртом?

— Это особая техника.

Они вышли из машины. Холодный воздух пах дождём и осенью.

— Завтра выходной? — спросил Джисон, уже сонный, но бодрый.

— Завтра выходной, — сказала Вика.

— Настоящий?

— Настоящий. Никаких репетиций, никаких интервью.

— Я буду спать до обеда.

— Ты всегда спишь до обеда, — заметил Ынсо.

— Завтра буду спать до ужина.

Они зашли в здание. Где-то на кухне уже кипел чайник, Хёджин, который приехал раньше, заварил для всех травяной чай.

— Садитесь, — сказал он. — Я купил печенье.

— Ты наш герой, — сказал Джисон и бросился к столу.

Они сидели в гостиной, пять парней и два менеджера, пили чай, ели печенье и смотрели новости. Их шоукейс уже попал в тренды. Комментарии летели со скоростью света.

«Я была там. Я никогда не забуду этот вечер.»

«Джунсо встал с колена. Я рыдала.»

«Они вернулись. Они правда вернулись.»

«V.O.I.D. не просто группа. Это надежда.»

Джунсо прочитал последний комментарий вслух и замолчал.

— Надежда, — повторил он. — Мы стали надеждой.

— Вы всегда были ею, — сказала Вика. — Просто не знали.

— Теперь знаем.

Он поставил кружку на стол и посмотрел на остальных.

— Спокойной ночи. Завтра отдыхаем.

— Послезавтра релиз, — напомнил Ёнджун.

Они разошлись по комнатам. Вика осталась в гостиной одна, выключила свет и встала у окна. Снаружи шумел Сеул. Миллионы огней, миллионы людей, миллионы историй.

8 октября, вторник. «M Countdown», первое эфирное выступление.

5:00 – 5:30. Раннее утро.

Парней разбудили затемно. Вика сегодня даже она не шутила. Хёджин подал машину к подъезду ровно в 5:30.

— Сегодня первый эфир, — сказала Вика, пока они ехали. — M Countdown. Зал на 1000 человек. Вас увидят миллионы.

— Не дави, — попросил Джисон, ещё сонный.

— Я напоминаю.

7:00 – 11:00. Прибытие на телеканал.

Парни шли по длинному коридору с лампочками, гримёрки с фамилиями других групп на дверях. Они прошли в свою маленькую комнату, в которой их уже ждали сотрудники агентства.

— Костюмы! — скомандовала Миён.

Парни быстро переоделись. Ёнджун был одет в чёрное пальто до колен, под ним белая водолазка и черные классические брюки. Дохён надел кожаные штаны, майка-сетка, сверху чёрный жакет с шипами на плечах. Джунсо в широких чёрных брюках, белая рубашка с длинными манжетами, поверх прозрачный плащ. Ынсо наедел чёрный жилет поверх белой рубашки, брюки-скинни. Джисон был в асимметричном пиджаке, левый рукав которого был чёрный с блестящими вставками, а правого не было, под ним футболка с надписью.

Грим занял час. Камеры для бэкстейдж-съёмки следили за каждым их движением, позже эти кадры покажут в эфире.

13:00 – 16:00. Репетиция на сцене.

Парни пришли на сцену для репетиции. Полный прогон был с камерами, светом и дымом. Суджин стояла в зрительном зале и поправляла по рации:

— Ёнджун, на втором припеве ты слишком близко к краю сцены. Отойди на шаг. Джисон, не кривляйся в камеру, ты не в TikTok. Джунсо, падение на колено должно быть не резким, а тяжёлым. Как будто ты пробиваешь бетон.

После четвёртого прогона Суджин кивнула. Режиссёр эфира, мужчина с усталыми глазами, подошёл к Ёнджуну:

— У вас три минуты. Никаких дублей. Справитесь?

— Справимся.

18:00 – 19:00. Прямой эфир.

Зал был полон. Фанаты с табличками «V.O.I.D. вернулись» и «Сломанные крылья» заняли первые ряды. Когда свет погас, по залу прокатилась волна криков.

Выступление было чистым. Ни одной ошибки. Джунсо упал на колено на «Rise! Rise! Rise!» и встал так, будто это было самое естественное движение в мире.

После выступления было короткое интервью с ведущими.

— V.O.I.D., вы вернулись! Как вы себя чувствуете?

— Как будто проснулись после долгого сна, — сказал Ёнджун.

— Джунсо, твоё колено… ты в порядке?

Джунсо улыбнулся.

— Оно болит. Но это хорошая боль. Боль жизни.

Фанаты в зале зарыдали.

22:00.

Вернулись в общежитие. Заказали пиццу. Джисон уснул в тарелке с кимчхи.

— Завтра Music Bank, — сказала Вика, укрывая его пледом.

— Не напоминай, — простонал Дохён.

9 октября, среда. «Music Bank» и интервью для радио.

4:30. Утро.

Подъём ещё раньше, Music Bank начинал репетиции в 6 утра. Парни спали в машине. Хёджин вёз их через ещё тёмный Сеул, и единственным звуком было дыхание Джисона, который снова храпел.

6:00 – 10:00. Гримерка и репетиция выступления на Music Bank.

Костюмы для Music Bank отличались от вчерашних, более лёгкие, в бежевых и кремовых тонах. Ёнджун надел широкие брюки и кардиган, Дохён, жилетка без рукавов и широкие шорты до колен. Джунсо в белой рубашке с разрезом на спине и синих широких джинсах, Ынсо, простой свитер крупной вязки и шорты коричневого цвета. Джисон с повязкой на голове, брюках и в футболке с надписью.

Собравшись, парни поднялись на сцену. Зал Music Bank был огромным, сцена вращалась, свет падал с потолка сотнями лучей. Парни растерялись, слишком много места и слишком много света.

— Стойте ближе друг к другу, — сказала Суджин по рации. — Вы не должны потеряться на этой сцене. Вы одно целое.

Они сдвинулись. Стало легче.

12:00 – 14:00. Интервью для радио «KBS Cool FM».

Студия радио была маленькой, уютной, с мягкими креслами и огромными микрофонами. Диджей Ким Ёнчхоль, мужчина с басом и добрым смехом, встретил их кофе.

— Я слушал ваш альбом, — сказал он. — Я не плакал, слушая музыку, последние лет десять. А тут расплакался.

— Простите, — сказал Ынсо.

Сразу после небольшого приветствия в эфире радио, диджей стал задавать парням вопросы к их новому альбому и долгожданному возвращению на сцену.

— Почему вы выбрали именно "Сломанные крылья" заглавным треком?

— Потому что это наша история, — ответил Джунсо. — Каждый из нас ломался. Но каждый из нас нашёл способ снова полететь. Даже с переломанными крыльями.

— Какой совет вы дадите тем, кто сейчас в боли?»

— Не ждите чуда, — сказал Дохён. — Чудеса случаются редко. Идите вперёд маленькими шагами. Один шаг уже победа.

— Что вы делаете, когда очень плохо?

— Я звоню маме, — сказал Ынсо. — Или просто сижу рядом с Викой. Она молчит, но молчание с ней лечит.

— Вика ваш менеджер?

— Да. И наш ангел-хранитель, — добавил Джисон.

Радиоэфир прошёл тепло. Слушатели звонили и плакали в прямой эфир.

18:00 – 19:00. Эфир Music Bank.

Выступление прошло без ошибок. Камера взяла крупный план Джунсо, когда он падал на колено, зрители увидели не просто движение, а боль. После эфира социальные сети взорвались: «Джунсо плакал на сцене?» (нет, это был пот, но выглядело одинаково).

23:00. Общежитие.

Все вернулись в общежитие уставшими до смерти. Вика разогрела суп. Никто не разговаривал, просто ели, смотрели в стены и улыбались.

— Завтра Inkigayo и интервью для YouTube-канала, — напомнила Вика.

— Мы знаем, — сказал Ёнджун.

— И примерка новых костюмов.

— Вика, — сказал Джунсо. — Мы знаем. Можно мы просто посидим в тишине.

Она кивнула и села рядом.

10 октября, четверг. «Inkigayo» и интервью для YouTube.

10:00 – 12:00. Здание «Inkigayo».

Сегодня все выспались, подъём в 6 утра казался почти выходным после двух дней кошмара.

Костюмы для Inkigayo были самыми яркими. Ёнджуна одели в красное пальто и чёрные брюки, Дохён надел чёрную рубашку с золотыми цепочками и белые брюки клеш. Джунсо был в голубых джинсовых шортах, красной майке, поверх которой надел чёрный жакет с вышитыми золотыми перьями, Ынсо в белых широких шортах и в чёрном свитере с высоким воротом, и, золотой брошью в виде сломанного крыла. Джисон в синих джинсах и кожаной куртке красного цвета.

— Я похож на пожарную машину, — сказал Джисон.

— Ты похож на рок-звезду, — ответила Миён. — Не жалуйся.

Inkigayo славится жестокими режиссёрами. Сегодня их режиссёр, женщина с голосом сержанта, заставила их повторить финальную позу четырнадцать раз.

— Вы должны застыть как статуи, не моргать и, желательно, не дышать. Только смотреть строго в камеру.

На четырнадцатом дубле у Джунсо свело ногу так, что он упал, не удержав равновесия. Все бросились к нему.

— Всё нормально, — сказал он, поднимаясь. — Дайте минуту.

— Мы можем отложить, — сказала режиссёр.

— Не надо. Я готов.

Через минуту он встал в позу и застыл.

— Снято, — сказала режиссёр. — Редкий случай. Вы профессионалы.

13:00 – 15:00. Интервью для YouTube-канала «Kpop Uncensored»

Формат интервью был честный и без цензуры. Ведущий американец корейского происхождения по имени Джей, который не боится задавать неудобные вопросы.

— V.O.I.D., вы только что вернулись после двух лет молчания. Что изменилось в вас за это время?

— Всё, — сказал Ёнджун. — Мы перестали быть айдолами. Мы стали людьми.

— Не боитесь, что фанаты разочаруются? Айдолы должны быть идеальными.

— Мы устали быть идеальными, — сказал Дохён. — Идеальность как клетка.

— Джунсо, твоя нога. Ты сможешь танцевать весь тур?

— Посмотрим, — улыбнулся Джунсо. — Я умею падать и умею вставать. Этого будет достаточно.

— Самый сложный вопрос. Кто из вас был ближе всего к краю?

Тишина. Ынсо опустил голову.

— Я, — сказал он тихо. — Был день, когда я написал прощальное письмо. Просто написал и положил в ящик стола.

— Что остановило?

— Надежда, снова увидеть сцену, наших фанатов. Я подумал, что, возможно, кому-то нужен. Даже если сам в это не верил.

Джей помолчал.

— Спасибо за честность. Это дорогого стоит.

18:00 – 19:00. Эфир Inkigayo.

Выступление транслировалось в прямом эфире. Парни выложились на полную. Джунсо, несмотря на то, что сильно ударился коленом во время репетиции, танцевал так, будто нога никогда не болела.

После выступления к ним за кулисы пришли другие группы, пожать руки, сказать «вы крутые». Младшие айдолы просили автографы, а старшие, совет.

— Как вы не сломались? — спросил лидер группы, дебютировавшей год назад.

— Мы сломались, — ответил Ёнджун. — Но мы нашли того, кто склеил нас обратно. Ищите таких людей.

11 октября, пятница. 2024 года. Релиз альбома и клипа.

Парни проснулись не от будильника, а от сообщений Вики: «РЕЛИЗ ЧЕРЕЗ ЧАС. НЕ СПАТЬ».

В 11:00 по корейскому времени альбом «Пустошь» и клип «Сломанные крылья» появились на всех платформах.

За первые полчаса после релиза клип набрал 2 миллиона просмотров, а альбом возглавил чарты iTunes в 12 странах. Соцсети V.O.I.D. рухнули под напором комментариев.

Парни сидели в гостиной и смотрели клип вместе. Ёнджун держал Вику за руку, Джисон и Дохён обнимались (без иронии), Ынсо плакал, а Джунсо улыбался.

— Мы сделали это, — сказал Ынсо.

— Мы только начали, — ответил Ёнджун.

15:00 – 17:00. Дневной эфир.

Специальный выпуск Music Bank, посвящённый релизам пятницы. V.O.I.D. пригласили выступить вживую вне очереди.

Парни спели «Сломанные крылья» и «Последний звёздный свет». После выступления ведущие вручили им символическую награду, статуэтку «Прорыв недели».

— Это вам, — сказала ведущая. — За то, что не сдались.

— Это вам, — ответил Дохён, повернувшись к залу. — Тем, кто нас не забыл.

20:00 – 22:00. Онлайн-Фансайн.

Онлайн встреча с фанатами была в Zoom и только на 50 человек, отобранных случайно. Каждый звонок был маленьким чудом. Девушка из Бразилии сказала, что выучила корейский ради их песен. Парень из Германии показал татуировку с логотипом V.O.I.D. на руке. Девочка из Кореи сказала: «Я хочу стать певицей, как вы».

— Ты станешь, — сказал ей Ынсо. — Если будешь верить в себя даже тогда, когда никто не верит.

Джисон разрыдался после звонка с бабушкой из Японии, которая не говорила по-корейски, но пела «Сломанные крылья» с акцентом.

— Это лучшее, что было в моей жизни, — сказал он.

Парни не спали до двух ночи, читали комментарии, отвечали фанатам в соцсетях, смотрели, как цифры растут.

Альбом: 100 тысяч продаж за первый день.

— Завтра снова эфир, — напомнила Вика в два часа ночи.

— Иди спать, — сказал Ёнджун.

— Вы первые.

— Мы не можем. Мы слишком счастливы.

12 октября, суббота. «Music Core» и интервью для новостей.

6:30. Утро.

Парни спали по три часа. Джисон вышел из комнаты с отпечатком подушки на щеке и не открывал глаза, пока не выпил три чашки кофе.

— Я чувствую себя зомби, — сказал он.

— Ты всегда чувствуешь себя зомби, — ответил Дохён.

— Нет, сегодня особенный зомби.

7:00 – 13:00. Репетиция для «Music Core».

Костюмы для Music Core были чёрно-белыми, минималистичными. Никаких блесток, никаких украшений.

— Сегодня мы хотим, чтобы зрители видели только нас, не одежду, — объяснила Миён.

Джунсо пожаловался на ногу, не сильно, но Вика заметила.

— Ты можешь танцевать не в полную силу, — сказала она.

— Не могу. Это сцена.

— Тогда скажи, если станет невмоготу.

— Скажу.

Он не сказал. Оттанцевал на полную. После репетиции нога опухла, но Джунсо приложил лёд и не жаловался.

14:00 – 15:00. Интервью для «KBS News».

Журналистка в костюме и с идеальной укладкой задавала вопросы о музыке, о влиянии на общество, о ментальном здоровье.

— Ваши песни говорят о боли. Не боитесь, что молодые поклонники будут искать в этом романтику страдания?

— Нет, — сказал Ёнджун. — Наши песни говорят не о том, что страдать круто, они говорят о том, что страдать всего лишь часть жизни, и что из страдания можно выйти.

— Как вы рекомендуете выходить?

— Искать помощь, — сказал Ынсо. — Не держать боль в себе. Говорить, даже если голос дрожит, и никто не понимает.

— Есть ли у вас психолог?

— У нас есть друг, — улыбнулся Джунсо и кивнул в сторону кулис, где стояла Вика. — Она не психолог. Но она умеет слушать.

17:00. Эфир Music Core.

Выступление прошло гладко, парни отработали как роботы, что было плохо.

— Вы слишком механические, — сказал режиссёр после эфира. — Где эмоции?

— Мы устали, — честно признался Дохён.

— Усталость не оправдание. Зритель не должен знать, что вы устали. Он должен видеть только магию.

— Мы не умеем делать магию, — сказал Ёнджун. — Мы умеем быть собой.

Режиссёр замолчал, потом кивнул.

— Тогда будьте собой. Но выспитесь завтра.

21:00. Общежитие.

Вернулись в общежитие рано, Вика заказали суп и фрукты. Парни сидели в гостиной, почти не двигаясь, и смотрели на экран телефонов, альбом поднялся до #1 в Корее.

— Мы первые, — сказал Ынсо с недоверием.

— Мы первые, — повторил Джунсо.

— Мы первые, — засмеялся Джисон.

Дохён встал, поднял кружку с чаем, пить он не умел, но жест был красивый.

— За нас. За тех, кто нас ждал. За тех, кто не сдался.

— За нас, — сказали все.

15 октября, вторник. «Star Maker Entertainment».

До первого концерта оставалось чуть больше трех месяцев. Ажиотаж вокруг альбома не спадал, «Пустошь» уже четвёртый день держалась на первом месте в корейских чартах, а клип перевалил за двадцать миллионов просмотров.

Утро началось не с кофе, а с того, что Вика разослала парням ссылку на новый ролик на канале группы.

— Агентство выложило эпизоды закулисной жизни, — сказала она, когда они собрались на кухне. — Смотрите.

09:00. Просмотр бэкстейдж-эпизодов.

На экране телефона Ёнджуна появилось видео под названием: «V.O.I.D. — Дорога к "Пустоши". Эпизод 1: Начало».

Первые кадры были чёрно-белыми. Джунсо на костылях в коридоре агентства. Ынсо, пишущий что-то в блокнот в три часа ночи. Джисон, дремлющий в комнате практики. Дохён, который смотрит в окно с пустым взглядом. Ёнджун, сидящий у стены с гитарой, но не играющий, а просто держащий её.

За кадром голос Вики:

— «Мы не знаем, получится ли. Мы не знаем, сможет ли Джунсо танцевать, и примут ли нас, но мы знаем одно: мы попробуем. Потому что не попробовать, хуже, чем провалиться.»

Парни смотрели молча. Дальше шли нарезки репетиций. падения, ошибки, слёзы, смех. Потом интервью-фрагменты, где каждый из них говорил о страхах.

Ынсо (в кадре): «Я боюсь, что мои тексты покажутся слишком слабыми. Что люди скажут: "О, опять нытьё". Но я не умею писать о другом. Я умею писать только о том, что болит.»

Джисон (в кадре): «Я боюсь, что не буду нужен. Что кто-то из нас окажется лишним. Но потом я вспоминаю, что мы пять частей одного целого. Если меня убрать, конструкция рухнет.»

Джунсо (в кадре, массирует ногу): «Я боюсь, что моя нога не выдержит, и я подведу их. Но потом я смотрю на Ёнджуна, который никогда не сдаётся, и думаю: если он может, то и я смогу.»

Дохён (в кадре, улыбается, но глаза грустные): «Я боюсь, что мы слишком много обещаем. Что ожидания будут выше, чем мы можем дать. Но потом я вспоминаю, что мы ничего не обещали. Мы просто сказали: "Мы вернулись".»

Ёнджун (в кадре, смотрит прямо в камеру): «Я боюсь темноты, но не той, что снаружи, а той, что внутри. Которая шепчет: "Ты недостаточно хорош". Но я научился включать свет. Иногда для этого достаточно просто открыть глаза.»

Последний кадр: все пятеро в репетиционном зале, стоят в кругу, взявшись за руки и просто стоят.

— Кто это снял? — спросил Ынсо, когда видео закончилось.

— Я, — сказала Вика. — Не всё. Какую то часть снимал Хёджин. Частично камеры агентства. Но я смонтировала.

— Ты умеешь монтировать?

— Научилась. За эти две недели.

— Ты когда спишь? — спросил Джунсо.

— А это обязательно? — улыбнулась Вика.

Комментарии под видео уже исчислялись десятками тысяч.

«Я плакала всё видео. Они такие настоящие.»

«Джунсо на костылях... я не знала, что было так плохо.»

«Вика, ты лучший менеджер в мире. Спасибо, что сняла это.»

«Когда следующий эпизод???»

«V.O.I.D. — единственная группа, которая показывает не только успех, но и борьбу.»

— Люди поняли, — сказал Дохён, откладывая телефон. — Они поняли, о чём мы.

— Пока не все, — сказал Ёнджун. — Но это начало.

10:00 – 12:00. Интервью «Naver Entertainment»

Интервью проходило в конференц-зале агентства. Журналистка Кан Миён, девушка лет двадцати пяти с острым умом и быстрыми пальцами, задавала вопросы с планшета в руке.

— Вы только что выпустили альбом, который занял первое место в чартах. Какие у вас ощущения?

— Как будто мы выиграли лотерею, которую даже не покупали, — сказал Дохён.

— Но вы работали над этим два года.

— Да, — кивнул Ёнджун. — Но работа не гарантирует успех. Поэтому каждый хороший отзыв как маленькое чудо.

— Ваш клип «Сломанные крылья» набирает огромную популярность за рубежом. Как вы к этому относитесь?

— С удивлением, — сказал Ынсо. — Мы пели о своих личных болях и не думали, что это отзовётся в других странах. Но боль универсальна, её понимают везде.

— Джунсо, твоя хореография получает особенные отзывы. Ты сам придумывал движения?

— Нет, — покачал головой Джунсо. — Суджин-сонсэнним ставила танец, зная мои возможности. Но я добавлял кое-что от себя. Например, падение на колено было моей идеей.

— Почему?

— Потому что я хотел показать, что упасть может каждый, так же, как и встать. Но встать с колена, когда оно болит требует выбора. И я хочу, чтобы зрители видели, выбор возможен всегда.

— Как вы справляетесь с усталостью? У вас были выступления всю неделю.

— Мы спим в машинах, — улыбнулся Джисон. — И пьём кофе. Много кофе.

— Это не очень здорово.

— Наша жизнь не очень здоровая, — пожал плечами Дохён. — Но мы выбираем её, потому что она делает нас счастливыми.

— Чего вы боитесь больше всего сейчас?

— Потерять друг друга, — сказал Ёнджун без колебаний. — Не физически, а эмоционально. Стать чужими на одной сцене.

— Как вы этого избегаете?

— Говорим. Даже когда не хочется, или когда больно. Мы договорились, никаких секретов друг от друга.

— Это работает?

— Пока да, — улыбнулся Джунсо. — Надеемся, что будет работать и дальше.

Интервью вышло через два часа. Заголовок: «V.O.I.D.: "Мы боимся потерять друг друга больше, чем провала"». Комментарии были полны сердечек.

12:00 – 13:00. Обед.

Вика заказала суп и рис. Парни ели быстро, почти не разговаривая, экономили силы для следующих интервью.

— Сегодня ещё два, — напомнила Вика. — Одно для японского журнала, одно для международного фан-сайта.

— Мы готовы, — сказал Ёнджун.

— Вы выглядите как зомби.

— Стильные зомби, — поправил Джисон.

13:30 – 15:00. Интервью, японский журнал «Haru Hana».

Интервью проходило онлайн через видеосвязь с переводчиком. Журналистка, женщина средних лет с идеальным поклоном, задавала вопросы на японском, переводчик переводил на корейский, парни отвечали, и, переводчик переводил обратно.

— Ваша группа очень популярна в Японии. Что вы чувствуете по этому поводу?

— Благодарность, — сказал Ёнджун. — Японские фанаты всегда были с нами. Даже когда мы молчали, они писали письма, оставляли комментарии.

— У вас есть планы на тур в Японии?

— Да, — кивнул Дохён. — Надеемся на весну или лето. Мы уже работаем над японской версией некоторых песен.

— Что бы вы хотели сказать японским фанатам прямо сейчас?

— Ждите нас, — сказал Джунсо по-японски, медленно и старательно выговаривая слова. — Мы обязательно приедем. Обещаем.

Журналистка поклонилась в камеру. У неё блестели глаза.

15:00 – 16:00. Перерыв.

Парни вышли на крышу агентства чтобы подышать воздухом, который пах осенью и бензином. Джисон сидел вместе с Ёнджуном и Викой на скамейке, Дохён пил кофе, Ынсо и Джунсо сидели на парапете, свесив ноги.

— Страшно? — спросил Ёнджун, встав рядом с Викой.

— Немного, — призналась она. — Всё идет слишком хорошо. В нашей жизни так не бывает.

— Может, теперь бывает.

— Не искушай судьбу.

— Я не искушаю. Я верю, в нас, в тебя, и в то, что мы не зря прошли через ад.

Она не ответила. Просто взяла его за руку.

16:30 – 18:00. Интервью: международный фан-сайт «VOID International».

Интервью вела девушка-волонтёр, американка корейского происхождения, которая управляла сайтом на пяти языках. Звонок был групповым, через Zoom, с включёнными субтитрами.

— Вопрос от фанатов из Бразилии: «Когда у вас будет тур в Южной Америке?»

— Мы очень хотим, — сказал Ёнджун. — Пока не можем обещать, но мы работаем над этим. Бразильские фанаты одни из самых горячих в мире. Мы бы хотели выступить для них.

— Вопрос из Индонезии: «Ваша музыка помогла мне пережить развод родителей. Что вы можете сказать тем, кто сейчас в похожей ситуации?»

— Что вы не одни, — сказал Ынсо. — Это звучит как клише, но это правда. Даже когда кажется, что весь мир против вас, где-то есть человек, который чувствует то же самое. Найдите его. Или станьте им для кого-то.

— Вопрос из Германии: «Джунсо, как ты не сдался, когда врачи сказали, что ты можешь не ходить?»

Джунсо помолчал.

— Я думал о ребятах. О том, что они останутся без меня. Я знал, что они не справятся. Не потому, что слабые, а потому что они моя семья, и я их семья. Мы нужны друг другу. Это меня держало.

— Вопрос из США: «Планируете ли вы выпустить английскую версию альбома?»

— Да, — сказал Дохён. — Мы работаем над переводами. Но важно, чтобы смысл не потерялся. Поэтому это займёт время.

— Последний вопрос от фанатов из Кореи: «Что вы хотите сделать после того, как закончите промоушен?»

— Выспаться, — сказал Джисон без раздумий. — Не вставая с кровати.

— А серьёзно?

— Серьёзно, написать новую музыку, — сказал Ёнджун. — Потому что это единственное, что мы умеем.

Интервью закончилось. Девушка-волонтёр плакала, выключая Zoom.

18:00 – 19:00. Ужин и короткий отдых.

Вика привезла их в маленький ресторанчик рядом с агентством, хозяйка знала парней и всегда давала лучшие столики в углу, чтобы никто не мешал.

— Ты сегодня заслужила, — сказал Ёнджун, пододвигая к Вике тарелку с её любимым ттокпокки.

— Я просто делаю свою работу.

— Ты делаешь больше, чем работу. Ты держишь нас.

— Кто-то должен.

19:30 – 21:30. Репетиция в комнате практик.

Комната практик была той же, где они репетировали последние месяцы, но сегодня она казалась больше от осознания, что эти танцы увидят тысячи людей на сцене.

Суджин ждала их с ноутбуком, на котором были записаны все треки концерта.

— Сегодня разбираем другие песни, — сказала она. — Для концерта нужно минимум семь хореографий. У вас есть две недели.

— Семь? — ужаснулся Джисон. — Мы только выучили три!

— Шесть вы уже знаете. Седьмую выучим с нуля.

Она включила музыку. Старый трек «Echo», который они не исполняли два года.

— Вспоминайте, — сказала Суджин. — Руки сами помнят.

Они начали танцевать. Сначала неуверенно, сбиваясь, спотыкаясь. Потом лучше, а потом тело вспомнило то, что забыл мозг.

Джунсо танцевал с осторожностью, но с каждым повтором всё свободнее. Ынсо, который всегда стеснялся своих движений, сегодня не прятался, он вёл, потому что в этом танце его партия была главной.

— Стоп, — сказала Суджин через час. — Джунсо, на повороте ты нагружаешь правую ногу. Давай переставим движение так, чтобы поворот был на левой.

— Но это меняет хореографию.

— Пусть меняет. Твоё здоровье важнее.

Джунсо кивнул. Они переделали движение за пятнадцать минут.

Следующий трек, старый хит «Run», но в новой, акустической версии.

— Здесь хореографии нет, — сказала Суджин. — Вы просто стоите на сцене и поёте. Но стоять нужно так, будто каждое ваше слово последнее.

— И никаких движений? — уточнил Дохён.

— Никаких. Только голоса и взгляды.

— Это сложнее, чем танцевать, — сказал Ынсо.

— Да. Поэтому тренируйтесь.

Они репетировали ещё два часа. К концу у всех дрожали ноги, а мозги плавились от количества информации. Джисон сел на пол и отказался вставать.

— Я не чувствую своих ног.

— Это потому, что они есть, — сказал Дохён. — Если бы их не было, ты бы их чувствовал.

— Философ хренов.

— Я предпочитаю термин «мыслитель».

— А я предпочитаю термин «СПАТЬ».

Суджин закрыла ноутбук.

— На сегодня достаточно. Завтра продолжим в это же время. И не опаздывать.

— Не опоздаем, — сказал Ёнджун.

Она ушла. Парни остались в зале, никто не двигался.

— Семь хореографий, — сказал Джунсо в потолок. — Мы с ума сошли.

— Мы уже сошли, — ответил Джисон. — Два года назад. Теперь просто пытаемся это использовать как суперсилу.

— Ты сегодня был хорош, — сказал Дохён Джунсо. — Танец «Echo», ты его не забыл.

— Тело не забывает, — ответил Джунсо. — Тело помнит всё. Даже то, что мы хотим забыть.

21:30. Дорога домой.

В машине было тихо. Сегодня не хватало сил даже на шутки. Джисон спал, уронив голову на плечо Ынсо, и Ынсо не возражал, он сам клевал носом. Джунсо смотрел в окно. Огни Сеула мелькали как звёзды.

— О чём думаешь? — спросил Ёнджун с переднего сиденья.

— О том, что, если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду танцевать, я бы засмеялся ему в лицо.

— А теперь?

— Теперь я знаю, что человеческие возможности шире, чем нам кажется. Мы просто боимся их проверить.

Вика припарковалась у общежития.

— Выходим, — сказала она. — Я заказала чай и печенье.

— Ты наша фея, — сказал Джисон, просыпаясь.

— Я ваш менеджер. И я не ем печенье после десяти.

— А кто тогда будет его есть?

— Вы.

— Справедливо.

Они зашли в дом. Тёплый свет, запах чая с корицей, тихая музыка из колонки. Хёджин уже сидел на кухне и разливал напиток по кружкам.

— Сегодня был длинный день, — сказал он.

— Все дни длинные, когда ты делаешь то, что любишь, — ответил Ёнджун.

— Ты повторяешься.

— Но это всё ещё правда.

Они сидели в гостиной, пили чай, ели печенье и смотрели на телефоны, новые комментарии, новые цифры, новая любовь тысяч незнакомых людей по всему миру.

Часть 7: Зима. Проекция в будущее. Глава 25. Язык без слов.

5 ноября, вторник. «Star Maker Entertainment».

До концерта оставалось чуть больше двух месяцев. Альбом «Пустошь» всё ещё держался в топ-5 корейских чартов, а клип перевалил за сорок миллионов просмотров.

Утро началось с того, что Вика разбудила всех в 8:30, необычно поздно для них, но предыдущая ночь выдалась тяжёлой. Последние правки сцены затянулись до двух часов.

— Подъём, — сказала она, заходя в гостиную с огромным стаканом кофе. — В десять встречаемся с художниками по свету и сценографами.

— Я хочу спать, — простонал Джисон из-под одеяла, которое он притащил из своей комнаты в гостиную накануне вечером.

— Поспишь после концерта.

— Это жестоко.

09:30 – 12:30. Конференц-зал.

Конференц-зал был завален эскизами, образцами тканей и 3D-моделями сцены. На стене висел огромный монитор с рендерами будущего концертного пространства.

— Итак, — начала главный сценограф Пак Хёджон, женщина лет сорока с короткой стрижкой и острым карандашом за ухом. — У нас есть три главных момента. Первый: сцена должна работать как единое целое с видеорядом на экранах. Второй: свет должен подчёркивать эмоции, а не просто подсвечивать вас. Третий: костюмы должны выдерживать хореографию и при этом не разваливаться на второй песне.

— И не убивать нас, — добавил Джунсо. — Дышать тоже хочется.

— Дышать опционально, — усмехнулась Пак Хёджон. — Но мы постараемся.

— Давайте перейдем к детальному разбору. — предложила Вика.

— Сцена, основная форма в виде креста, — показывала сценограф на модели. — Вы будете перемещаться по четырём лучам, а центральный круг точка сбора. Видеоэкраны, четыре огромных LED-панели над сценой и пол с проекцией. Пол будет меняться под каждую песню.

— Пол меняется? — удивился Дохён. — Как?

— Проекционный мэппинг. Свет рисует текстуры, трещины, воду, пепел, цветы. Всё синхронизировано с музыкой.

— А если мы поскользнёмся? — спросил Джисон.

— Пол нескользящий. Мы проверили на себе, — серьёзно сказала Пак Хёджон.

Костюмер Чхве Миён разложила на столе пять комплектов эскизов.

— Для каждой песни свой костюм, но с общей концепцией: «разрушенная элегантность». Чёрный, серый, белый, текстура разрывов, цепей, но с дорогими тканями. Вы должны выглядеть как люди, которые прошли через ад, но не потеряли достоинство.

— Мне нравится, — сказал Ынсо, рассматривая один из эскизов, длинное чёрное пальто с рваными краями, под ним простая белая рубашка и чёрные брюки. — Просто и больно.

— Именно, — кивнула Чхве Миён. — Ёнджун, твой костюм для «Сломанных крыльев», кожаная куртка с металлическими вставками на плечах, но внутри мягкий кашемировый свитер. Ты должен выглядеть как человек, который защищает себя броней, но внутри остаётся уязвимым.

— Слишком глубоко для одежды, — улыбнулся Ёнджун.

— Это не одежда, а история.

Джунсо посмотрел на эскиз своего костюма, чёрные брюки с асимметричным поясом и тёмно-серая рубашка с одним длинным рукавом и одним коротким.

— Почему разная длина рукавов?

— Потому что ты танцуешь так, будто одна половина тебя хочет убежать, а другая остаться. Одежда должна это отражать.

Видеорежиссёр Ким Сонхо включил на мониторе нарезки.

— На экранах будет три типа контента: абстрактный, нарративный и атмосферный. Мы снимали вас на репетициях, добавили CGI-эффекты, летящий пепел, трещины на стекле, падающие перья.

— Перья? — переспросил Джисон.

— Для финала. Когда вы будете исполнять «Когда рассвет пройдёт». Белые перья, падающие с экранов на сцену. Световой луч, пробивающий тьму.

— Я заплачу на сцене, — сказал Дохён.

— Это разрешается, — серьёзно ответил Ким Сонхо. — Даже приветствуется.

12:30 – 13:30. Обед.

Парни ели без обычных шуток, все были погружены в свои мысли. Обсуждение сцены и костюмов заставило концерт стать реальнее. Раньше он был далёкой целью.

— Я только что понял, — сказал Дохён, жуя рис. — Мы реально это делаем. Через два месяца мы выйдем на сцену.

— Испугался? — спросил Ёнджун.

— Нет. Волнуюсь немного.

— Это нормально.

— Я знаю. Но всё равно страшно.

13:30 – 17:30. Репетиционная комната.

Суджин ждала их с пультом в руке.

— Сегодня разбираем «Silence». Песне три года, вы её не исполняли полтора. И у большинства из вас движения разваливаются на припеве.

— Потому что припев похож на хаос, — сказал Джисон. — Там руки идут в одну сторону, ноги в другую, а голова вообще в третью.

— Именно поэтому мы его разбираем.

Музыка заиграла. «Silence» была странным треком, медленная, почти тягучая в куплетах, но с взрывным, судорожным припевом, где хореография требовала резких, почти агрессивных движений.

Во время первой попытки Ынсо сбился на втором такте припева, его правая рука пошла не туда, он споткнулся о собственную ногу и чуть не упал.

— Стоп, — сказала Суджин. — Ынсо, что происходит?

— Я не понимаю, куда ставить ногу после поворота. Моё тело говорит «направо», а хореография «налево».

— Давай замедлим.

Они прошли припев на половинной скорости несколько раз подряд.

Через час Ынсо заплакал. Не от боли или обиды, а от того, что его тело не слушалось его же команд.

— Всё нормально, — сказал Дохён, положив руку ему на плечо. — У меня тоже не получалось с третьего куплета. Ты помнишь?

— Помню. Ты полтора часа бился.

— И ничего. Теперь я танцую его во сне.

— Ты спишь?

— Иногда.

Они продолжили. Суджин была безжалостна, она заставляла повторять один и тот же фрагмент по десять, по пятнадцать раз, пока движения не становились мышечной памятью.

Джунсо к концу четвёртого часа прихрамывал сильнее обычного.

— Джунсо, отдохни, — сказала Суджин, заметив.

— Нет.

— Ты повредишь ногу.

— Джунсо, — голос Ёнджуна был тихим, но твёрдым. — Мы не выиграем битву, если потеряем тебя до концерта.

Джунсо посмотрел на него. Он хотел поспорить с ним, но не стал и сел на пол, вытянув ноги.

— Пять минут.

— Десять, — сказала Суджин.

Десять минут тишины. Только звук дыхания и вентиляции. Потом они встали и прошли «Silence» от начала до конца без единой ошибки.

— Ещё раз, — сказала Суджин.

Они прошли ещё раз. И ещё. На четвёртом прогоне Суджин кивнула.

— Хорошо. На сегодня достаточно. Завтра разбираем «Пустошь». Приходите отдохнувшими.

— Это невозможно, — сказал Джисон.

— Тогда приходите хотя бы не мёртвыми.

17:30 – 18:00. Короткий отдых перед выходом видео.

Парни сидели в гостиной общежития. Хёджин принёс фрукты и сок. Вика настроила ноутбук на большой экран телевизора.

— Через полчаса выходит, — сказала она. — Три недели съёмок. Я смонтировала в 40-минутный эпизод. Называется «V.O.I.D. Дорога к "Пустоши". Эпизод 2: Битва».

— Страшно смотреть? — спросил Дохён.

— Местами да, но это правда. А правда всегда страшнее вымысла.

18:00 – 21:00. Премьера эпизода на канале группы.

Видео началось.

Первый кадр: Ёнджун в гримёрке, смотрит в зеркало. Голос Вики за кадром: «Ты готов?» Ёнджун ответил, не поворачиваясь: «Нет. Но это не важно. Важно сделать.»

Нарезка эпизодов в видео захватывала прошедшие три недели. Кадры сменяли друг друга. Джунсо на массаже ног, кривится от боли, но не издаёт ни звука. Ынсо переписывает текст в третий раз за ночь, зачёркивает целые строфы. Джисон репетирует один и тот же поворот сорок раз, падает, встаёт, снова падает. Дохён в углу репетиционной комнаты, сжимает голову руками, что видны только плечи, которые трясутся. Ёнджун играет на гитаре в три часа ночи, свет только от экрана телефона.

Потом, обсуждение сцены и костюмов, которое они проходили сегодня утром. Камера снимала скрыто, никто из парней не знал, что Вика взяла у сценографов разрешение на съёмку. Джунсо: «Почему один рукав короткий? Я буду выглядеть как клоун.», Чхве Миён ответила, находясь за кадром «Ты будешь выглядеть как человек, который разорван между двумя желаниями.». Джунсо замолкает, смотрит на себя в зеркало и улыбается впервые за день.

Дальше репетиции «Silence». Те самые моменты, когда Ынсо плакал. Когда Джунсо прихрамывал. Когда Джисон ругался на хореографию, думая, что никто не слышит. Джисон говорил вне себя от усталости «Я ненавижу эту песню. Я ненавижу этот поворот. Я ненавижу себя за то, что не могу его сделать.».

Потом тот же Джисон, два часа спустя делает поворот идеально три раза подряд. Джисон сказал, улыбаясь в камеру «Я люблю эту песню. Я люблю этот поворот. Я люблю себя за то, что не сдался.»

В финале видео все пятеро парней сидят на полу репетиционной комнаты, мокрые от пота, прислонившись друг к другу. Ёнджун обнимает Ынсо за плечи. Джунсо кладёт голову на плечо Джисону. Дохён закрыл глаза.

Парни молчали. Вика смотрела на них, нервно покусывая губу.

— Ну? — спросила она.

— Я… — начал Дохён и замолчал. — Я не знаю, что сказать.

— Скажи правду.

— Я плакал дважды. Один раз, когда увидел себя в углу, а второй, когда Джисон сказал, что любит себя за то, что не сдался.

— Я тоже плакал, — сказал Ынсо. — Когда увидел, как Джунсо смотрит на себя в рубашке.

— А я, когда вы сидели на полу, — добавил Джисон. — Мы выглядим как… семья. Настоящая.

— Мы и есть семья, — сказал Ёнджун. — Просто иногда забываем об этом.

Он посмотрел на Вику.

— Ты сняла нас такими, какие мы есть. Это страшно и прекрасно одновременно.

— Я хотела, чтобы фанаты поняли, что успех не магия. Это пот, слёзы, боль и тысяча попыток сделать один поворот.

— У тебя получилось, — сказал Джунсо тихо.

Комментарии сыпались со скоростью сотни в минуту.

«Я рыдаю. Особенно когда Джисон сказал, что ненавидит себя, а потом полюбил. Это так знакомо.»

«Ынсо, когда ты плакал на репетиции, я плакала вместе с тобой. Ты не один.»

«V.O.I.D. единственные, кто показывает не только красивые лица, но и синяки под глазами. И это делает вас ещё красивее.»

«Я больше никогда не буду жаловаться на свои проблемы. Если вы можете танцевать с травмами и учить хореографию до трёх ночи, то я могу сдать этот чёртов экзамен.»

Парни взяли телефоны и начали отвечать.

Ёнджун написал в комментариях под ником @yj_void:

«Тем, кто сейчас в отчаянии: вы не обязаны быть сильными каждый день. Иногда достаточно просто не упасть. И если вы упали, мы упадём рядом с вами, потому что падать вместе не так страшно. Спасибо, что вы с нами.»

Ынсо (@es_void):

«Тексты, которые я переписывал три раза за ночь, они о вас. О тех, кто пишет нам, что наша музыка помогла. Вы причина, почему я не бросил писать.»

Джунсо (@js_void):

«Та рубашка с разной длиной рукавов теперь она моя любимая. Потому что она напоминает мне, что я могу быть разорванным, но целым одновременно. Не бойтесь своих трещин, через них проникает свет.»

Джисон (@jsn_void):

«Я правда ненавидел тот поворот, но потом полюбил. Так бывает со всем, что требует усилий. Если вы сейчас ненавидите свою работу/учёбу/жизнь, просто подождите. Может, это просто ваш сложный поворот. И он станет любимым. Обещаю.»

Дохён (@dh_void):

«Я сидел в углу и плакал, но нашел в себе силы встать и пойти дальше. Плакать нормально, но главное не сдаваться. И если вы сегодня плачете, я с вами.»

Парни отвечали ещё полчаса, пока Вика не сказала, что пора закругляться, завтра снова репетиция и новое интервью.

— Последний вопрос, — сказал Дохён, показывая телефон. — Девочка из Пусана спрашивает: «Как вы не ссоритесь, когда все устали?»

— Ссоримся, — ответил Ёнджун. — Но быстро миримся, потому что знаем, обидные слова просто усталость, которая вылезает наружу. А настоящие чувства, это когда мы сидим на полу и молча держимся за руки.

— Напиши это, — сказала Вика.

Все были измотаны. День, начавшийся в 8:30, закончился только сейчас. Джисон рухнул на диван, даже не сняв обувь. Дохён поплёлся в душ, Ынсо ушёл в свою комнату, напевая «Silence». Джунсо, прихрамывая, добрался до кровати и уснул, едва коснувшись подушки.

— Все легли? — спросила Вика у Хёджина, который убирал на кухне.

— Все. Кроме Ёнджуна. Он в вашей комнате.

— В нашей?

— Ну, технически это твоя комната. Но он там сидит.

Вика вздохнула и пошла к себе.

21:45. Комната Вики.

Ёнджун сидел на её кровати, прислонившись к стене, с гитарой на коленях. Не играл, просто держал, перебирал струны без звука.

— У тебя есть своя комната, — сказала Вика, закрывая дверь.

— Знаю. Но там темно.

— Включи свет.

— Не хочу свет. Хочу тебя.

Она села рядом. Долго молчали.

— Тяжёлый день? — спросила она.

— Тяжёлые три недели. Но сейчас… сейчас я просто устал. Не физически. Душевно.

— От чего?

— От того, что надо быть сильным. Для них, для фанатов. Иногда я хочу просто лечь и ничего не делать. Но не могу.

— Почему?

— Потому что, если я лягу они упадут. Я не имею права падать.

Вика взяла его за руку.

— Ты человек. Ты не железный. Ты можешь падать. Мы тебя поймаем.

Он посмотрел на неё. Глаза были красными от недосыпа.

— Можно мне остаться с тобой? — спросил он тихо.

Вика помолчала. Потом кивнула.

— Ладно. Но ты спишь.

— А если я не усну?

— Тогда я расскажу тебе скучную историю про бюджетирование концерта. Уснёшь через три минуты.

Они легли, и Вика выключила свет. Ёнджун обнял её, положив голову ей на плечо.

— Спасибо, — прошептал он.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что не боишься моей темноты. За то, что включаешь свет, когда я сам не могу.

— Это моя работа.

— Нет. Это любовь.

Она не ответила. Просто погладила его по волосам, чувствуя, как его дыхание становится глубже, а тело расслабляется.

9 ноября, суббота. Общежитие V.O.I.D.

Сегодняшний день был не похож на предыдущие. Ни изнурительных интервью, ни долгих обсуждений сцены, ни многочасовых прогонов хореографии до кровавых мозолей. Сегодня был день «лёгкий» по меркам группы, которая готовилась к концерту.

Вика разбудила всех в 8:00, но без обычного командного тона.

— Подъём, лентяи. У нас только утренняя тренировка, потом вокал, а после обеда вы свободны.

— Свободны? — Джисон приоткрыл один глаз, не веря своим ушам. — Это слово знакомо, но я не помню, что оно значит.

09:00 – 10:30. Танцевальная тренировка.

В зале было прохладно, кондиционер работал на полную, компенсируя утреннюю духоту. Суджин сегодня была не одна: с ней стоял молодой парень в спортивных штанах и футболке.

— Это Ким Джихун, — представила она. — Он будет вашим ассистентом на концерте, будет помогать с переодеваниями, подавать воду, следить за костюмами. Сегодня он просто смотрит и запоминает, как вы двигаетесь.

Джихун поклонился. Парни кивнули в ответ.

— Сегодня не разучиваем новое, — сказала Суджин. — Сегодня закрепляем старое. Прошлый раз «Silence» у вас получилась. Давайте проверим, не забыли ли вы её за четыре дня.

— Не забыли, — сказал Ынсо. — Я её даже во сне танцую.

— Во сне не считается.

Музыка заиграла. «Silence» пошла с первого раза без ошибок, даже Ынсо, который четыре дня назад плакал на репетиции, сегодня двигался уверенно.

— Хорошо, — кивнула Суджин после окончания. — А теперь «Echo».

Они прошли «Echo», «Танец тишины», и небольшой фрагмент «Сломанных крыльев».

— Достаточно, — сказала Суджин через полтора часа. — Вы не забыли, но вам нужно больше эмоций в движениях.

Она ушла, оставив парней в зале. Джихун собрал бутылки с водой и молча вышел следом.

— Она права, — сказал Ёнджун. — Мы танцуем правильно, но без боли, а наши песни о боли.

— Как сделать больно, когда ты ее не чувствуешь? — спросил Джунсо.

— Вспомнить, — ответил Ынсо. — Вспомнить, почему ты написал этот текст.

— Ладно, — сказал Дохён. — Пошли завтракать. Боль подождёт.

11:00 – 12:30. Занятие по вокалу.

— Садитесь, — сказала Ли Сукджин, указывая на стулья полукругом. — Сегодня работаем над «Когда рассвет пройдёт». Это финальная песня концерта. Она должна звучать так, будто вы только что выбрались из ада и увидели солнце.

— Мы ещё не выбрались, — заметил Ёнджун.

Она раздала партитуры.

— «Когда рассвет пройдёт» это не про технику, а про надежду. Ваши голоса должны дрожать от облегчения и от того, что вы наконец можете выдохнуть.

Они начали петь. Сначала холодно, технически правильно, но без души.

— Нет, — сказала Сукджин после первого куплета. — Вы звучите как роботы, которые симулируют эмоции. Представьте, что вы только что увидели человека, которого потеряли три года назад. Каким будет ваш голос?

Ынсо закрыл глаза и, представив, он спел свою строчку снова. На этот раз голос дрогнул.

— Уже лучше.

Он спел ещё раз и слёзы потекли сами.

— Запомни это состояние, — сказала Сукджин. — Не голос, а состояние. Оно важнее любой ноты.

Они репетировали полтора часа. К концу все охрипли, но финальный прогон «Когда рассвет пройдёт» заставил даже Сукджин улыбнуться, довольно редкое событие.

— Принимается, — сказала она. — В понедельник повторим.

12:30 – 13:30. Обед.

Вика заказала суп и рис. Парни ели быстро, но без обычной спешки, впереди был свободный день, и это расслабляло.

— Что будешь делать после обеда? — спросил Ёнджун у Вики.

— Догонять отчёты. А что?

— Может, останешься с нами?

— У вас свободное время. Вы должны отдыхать.

— Без тебя не так весело.

— Я не клоун, — улыбнулась Вика.

13:30 – 15:00. Джунсо включает прямой эфир.

Джунсо сидел в гостиной на диване, опираясь на подушку, чтобы не напрягать ноги. Перед ним на столике стоял телефон, шёл прямой эфир на канале группы.

— Привет, — сказал он в камеру, когда на счётчике появилось уже пять тысяч зрителей. — Давно не общались вот так, по-простому.

Чат взорвался:

«ДЖУНСО!!!»

«Как твои ноги???»

«Ты такой красивый даже без макияжа»

*«Где остальные?»

— Ноги нормально. Болят иногда, но я привык, — ответил он. — Остальные? Ынсо читает книгу в своей комнате. Дохён пьёт кофе на кухне. Джисон, кажется, спит. А Ёнджун играет на гитаре. Он всегда играет, когда свободен.

«Расскажи что-нибудь с бэкстейджа!»

— С бэкстейджа? — Джунсо задумался. — Ну, например, на прошлой неделе мы обсуждали костюмы для концерта. Я не могу много про это говорить, но вы все увидите на концерте.

«Ты справляешься?»

«Мы с тобой»

— Справляюсь, — кивнул Джунсо. — Потому что не один. Это главное, что я понял за последние месяцы. Раньше я думал, что сила, это когда ты справляешься сам, а теперь знаю, что сила, это когда ты позволяешь другим помочь тебе.

«Какой совет ты бы дал тем, кто сейчас в депрессии?»

Джунсо помолчал.

— Я не психолог и не знаю правильных слов. Но я знаю, что помогает мне. Во-первых, не замыкаться, а говорить, даже если голос дрожит и слова кажутся глупыми. Во-вторых, делать что-то маленькое каждый день. Убрать постель, выпить воды, выйти на улицу на пять минут. Не надо спасать мир, надо спасти одну минуту.

«Ты лучший»

«Я сейчас плачу»

Эфир длился полтора часа. Джунсо отвечал на вопросы о музыке, о танцах, о жизни. Рассказал, как учил японский для интервью. Признался, что боится высоты. И чуть не заплакал, когда прочитал комментарий от девушки, которая написала, что «Сломанные крылья» помогли ей не бросить колледж.

— Спасибо, — сказал он в камеру, когда зрителей уже было двадцать тысяч. — Спасибо, что вы есть, что слушаете и верите.

Он выключил эфир. Выдохнул. Рядом сел Дохён.

— Хорошо говорил.

— Я просто говорил правду.

— Этого достаточно.

Ближе к вечеру парни разбрелись кто куда. Ынсо действительно читал книгу, сборник стихов Юн Донджу. Дохён помогал Хёджину убираться на кухне. Джисон проснулся и теперь тупо смотрел в телефон. Ёнджун всё ещё играл на гитаре в своей комнате.

Вика сидела на кухне с ноутбуком, сверяя график на следующую неделю.

— Ты работаешь в субботу вечером? — спросил Дохён, вытирая руки.

— Я работаю всегда.

— Это нездорово.

— Это менеджмент.

— Это не ответ.

Она подняла голову.

— Хорошо. Я люблю свою работу. Я люблю быть рядом с вами. Это достаточная причина?

— Да, — сказал Дохён и вернулся к посуде.

16:00 – 19:00. Настолки.

Хёджин расставил всё на большом столе в гостиной. Джисон притащил колоду карт. Ынсо достал «Мафию», их любимую игру. Дохён принёс чипсы и печенье. Вика закрыла ноутбук.

— Мы играем? — спросил Ёнджун, выходя из комнаты с гитарой, которую наконец отложил.

— Играем, — сказал Джунсо, устраиваясь поудобнее.

В первом раунде «Мафии» ведущим вызвался Хёджин.

— Город засыпает, — сказал он с театральным шёпотом. — Просыпается мафия.

Джисон открыл глаза. И Ынсо. И Дохён.

— Трое мафии? — ужаснулся Джунсо, когда «проснулся» мирным жителем.

— Играем по классике, — кивнул Хёджин. — Мафия, кого убиваем?

Мафия показала на Ёнджуна.

— Просыпается город. Сегодня ночью убили… Ёнджуна.

— Что? — возмутился Ёнджун. — За что?

— Ты слишком хорошо играл в прошлый раз, — усмехнулся Дохён, который был мафией.

— Я даже не начал играть!

— Тем более.

Обсуждение было бурным. Ынсо пытался отмазаться, но его выдал смех. Джисон, наоборот, сыграл так убедительно, что мирные жители чуть не убили Вику.

— Я же просто менеджер! — кричала она. — Какая из меня мафия?

— Самая опасная, — сказал Джунсо. — Ты управляешь нашими жизнями.

— Это называется «работа», а не «преступление»!

В итоге мирные проиграли, а мафия уничтожила всех за четыре хода.

— Вы жульничали, — сказал Ёнджун.

— Мы просто были лучше, — пожал плечами Джисон.

Второй игрой была «Alias». Команды разделились: Ёнджун, Вика и Джунсо против Ынсо, Джисона, Дохёна и Хёджина. Первый раунд выиграла команда Ёнджуна, Вика за минуту угадала семь слов из десяти.

— Ты читаешь мои мысли, — сказал Ёнджун.

— Я просто знаю, как ты думаешь.

Второй раунд команда Ынсо взяла реванш — Дохён объяснил слово «тоска» через «когда смотришь в окно и понимаешь, что ничего не изменится», и Джисон угадал с первой попытки.

— Слишком точно, — сказал Ынсо.

— Это называется жизнь, — ответил Дохён.

Для третьей игры выбрали «Крокодила». Игра без слов, только жесты. Джисон показывал «ветер», бегал по комнате, размахивая руками, и случайно сбил вазу с цветами.

— Ваза! — закричал Хёджин.

— Нет, ветер! — обиделся Джисон.

Ваза выжила, но цветы рассыпались.

— Это знак, — сказал Ынсо. — Мы слишком много играем.

— Не бывает слишком много, — возразил Дохён.

К концу третьего раунда никто уже не помнил счёт. Джисон лежал на полу, объевшись чипсов. Ынсо и Дохён спорили о том, можно ли показывать слово «любовь» через обнимание стула. Джунсо заснул на диване, свернувшись калачиком. Ёнджун сидел рядом с Викой, их плечи касались.

— Хороший день, — сказала Вика тихо, чтобы никто не слышал.

— Да, — ответил Ёнджун. — Жаль, что такие дни редко бывают.

— Может, будем делать их чаще?

— Может быть.

После игр Вика заказала пиццу, четыре огромные коробки, потому что парни ели как стая саранчи.

— Сегодня без ограничений, — сказала она. — Ешьте, пока не лопнете.

— Ты лучшая, — сказал Джисон с набитым ртом.

— Не говори с полным ртом. И да, я знаю.

— Скромность твоё второе имя, — усмехнулся Дохён.

— Скромность это для тех, кому нечего показать. А я показываю результаты.

Она кивнула на график успехов группы на экране телевизора, альбом всё ещё был в топ-10, клип приближался к пятидесяти миллионам.

— Мы сделали это, — сказал Ынсо, глядя на цифры.

20:00 – 21:00. Разбор нового графика.

После ужина все собрались в гостиной с кружками чая. Вика открыла ноутбук.

— На следующей неделе: понедельник репетиция хореографии. Вторник интервью для японского телевидения. Среда съёмка специального ролика для фан-сайта. Четверг репетиция с живым оркестром. Пятница выходные.

— Какие выходные? — удивился Джисон.

— Вы не поняли, — улыбнулась Вика. — Пятница выходные. Без репетиций, без интервью, без съёмок.

Тишина.

— Это шутка? — спросил Дохён.

— Нет. Вам нужно восстановиться. Иначе к концерту вы будете овощами.

— Какими овощами? — спросил Ынсо.

— Тыквами. Огурцами. Картошкой на сцене.

— Картошка, это моё амплуа, — сказал Джисон. — Я готов.

— А я нет, — ответила Вика. — Поэтому отдыхаете. Всю пятницу. И субботу до обеда.

Парни переглянулись.

— Ты серьёзно, — сказал Ёнджун. Это не был вопрос.

— Абсолютно. Я ваш менеджер. Моя задача, чтобы вы были здоровы. И чтобы концерт состоялся. Мёртвые артисты плохо танцуют.

Джисон ушёл первым, его вырубило прямо во время разговора, и Хёджин повёл его в комнату, чтобы не уснул на диване. Ынсо и Дохён задержались на кухне и о чём-то говорили вполголоса. Джунсо проснулся и поплёлся в душ.

Вика закрыла ноутбук.

— Ты идёшь спать? — спросил Ёнджун.

— Да. День был хороший, но длинный.

— Можно я останусь с тобой? — спросил он тихо. — Как в прошлый раз.

— Ёнджун…

— Я устал, и просто хочу спать, и быть рядом с тобой.

— Ладно, — сказала она, посмотрев на него с нежностью.

21:15. Комната Вики.

Они легли на кровать и Ёнджун обнял её со спины, уткнувшись носом в волосы.

— Знаешь, — сказал он почти шёпотом. — Я люблю тебя.

Она замерла.

— Ты говоришь это в темноте, чтобы я не видела твоё лицо?

— Я говорю это, потому что это правда. И мне неважно, видишь ты моё лицо или нет.

— Ёнджун…

Она повернулась к нему. В темноте его глаза блестели от усталости и от света из окна.

— Я тоже, — сказала она так тихо, что он едва расслышал.

— Что тоже?

— Ты знаешь что.

Он улыбнулся. Обнял крепче.

— Спи, — сказал он.

11 ноября, понедельник. «Star Maker Entertainment».

Утро началось обычно, Вика разбудила всех в 7:30, разлила кофе, проверила график.

— Сегодня в первой половине дня встреча с агентством, — сказала Вика за завтраком. — Обсуждаем новые идеи для концерта. После обеда у вас свободное время для собственных обсуждений, вечером танцевальная репетиция.

— Звучит спокойно, — заметил Дохён.

— Звучит как ловушка, — поправил Джисон.

09:00 – 13:00. Встреча с агентством.

Конференц-зал был заставлен эскизами, схемами сцены и ноутбуками. Со стороны агентства присутствовали исполнительный продюсер Ким Джихун, глава отдела маркетинга Чхве Субин и технический директор Ли Сонхо.

— У нас есть предложения по усилению шоу, — начал Ким Джихун, разворачивая схему сцены. — Мы хотим добавить несколько элементов, световое шоу с лазерами, дымовую завесу и еще несколько вариантов.

— Какие варианты? — спросил Ёнджун настороженно.

— Вы будете парить над зрителями, что создаст ощущение освобождения.

Тишина.

— Джунсо боится высоты, — сказал Ынсо.

— Мы можем закрепить его на более низкой высоте.

— Нет, — сказал Джунсо твёрдо. — Я не могу. Я паникую даже на стремянке.

— Мы можем выдать успокоительное перед выходом, — предложила Чхве Субин.

— Вы в своём уме? — голос Вики был ледяным.

— Это стандартная практика для некоторых шоу…

— Следующее предложение.

Обсуждение продолжалось еще некоторое время. Лазеры отменили после того, как техдиректор признался, что они могут мешать работе операторов камер. Дым оставили — это было безопасно. А полёты заменили на подъёмную платформу, медленно поднимающуюся на два метра.

— Джунсо, ты справишься с двухметровой высоты? — спросил продюсер.

— Только, если платформа не будет раскачиваться, но я хочу держаться за перила.

— Перила поставим.

— И не резко. Плавно.

— Договорились.

К 12 часам основные решения были приняты, но атмосфера осталась напряжённой, предложение с тросами и успокоительным оставило неприятный осадок.

— Некоторые люди в этом здании забывают, что мы люди, — сказал Дохён, когда выходили из зала. — А не цирковые животные.

Освободившись, парни обедали молча. Ёнджун пытался завести разговор о платформах, но его никто не поддержал. Джунсо ковырял рис вилкой, глядя в одну точку. Ынсо листал ленту новостей, но было видно, что он не читает.

— У вас свободное время до репетиции, — напомнила Вика. — Можете обсудить идеи для концерта сами, без агентства.

— Обсудим, — сухо сказал Ёнджун.

13:30 – 15:30. Собственное обсуждение идей.

Парни собрались в гостиной общежития. Вика ушла в свою комнату работать, Хёджин был на кухне.

— Мне не нравится платформа, — сказал Джунсо. — Даже два метра это много.

— Ты согласился, — напомнил Дохён.

— Потому что они не оставили выбора. Это было «или так, или никак».

— Не преувеличивай.

— Не указывай мне, что преувеличивать, а что нет. Ты не знаешь, что у меня в голове.

— А ты не знаешь, что у меня в голове, но я же не ною.

— Ною? — голос Джунсо повысился. — Я защищаю свои ноги и голову. Это не нытьё.

— Хватит, — громко сказал Ёнджун.

— Тогда скажи ему, чтобы он не лез, — сказал Джунсо.

— Я не лезу, я выражаю мнение.

— Твоё мнение «Джунсо слишком много жалуется»?

— Я такого не говорил.

— Но подумал.

— Ребята, — попытался вмешаться Ынсо. — Давайте спокойно…

— Не вмешивайся, — отрезал Дохён.

Ынсо замолчал. Его лицо стало каменным.

— Только что ты сказал «не вмешивайся» Ынсо? — спросил Ёнджун, поворачиваясь к Дохёну.

— Я сказал, чтобы он не вмешивался в наш разговор.

— А мне кажется, что любой из нас имеет право вмешаться, если разговор идёт к чертям.

— Ты всегда считаешь, что знаешь лучше, — Дохён встал с дивана. — Капитан, блин. Всегда прав. Всегда знает, что делать. А если не знает, то делает вид.

— Что ты сказал? — Ёнджун тоже встал.

— Ты слышал. Ты всегда делаешь вид, что контролируешь ситуацию. Но ты так же напуган, как и мы. Просто лучше прячешь.

— А ты не прячешь? Ты прячешься за сарказмом и шутками. Это лучше?

— По крайней мере, я не строю из себя спасителя.

— Ребята! — рявкнул Джисон, которого обычно было невозможно вывести из себя. — Хватит! Вы оба сейчас несёте чушь!

— Не лезь, — сказал Дохён Джисону.

— То есть теперь и мне нельзя?

— Никому нельзя, потому что вы все…

Дохён не закончил. Он замолчал, сжал кулаки, развернулся и ушёл в свою комнату, хлопнув дверью.

— Вот так, — сказал Ынсо тихо. — Отлично пообщались.

— Я не виноват, — сказал Ёнджун.

— Никто не виноват. Просто все устали, — ответил Джисон. — И это дерьмово.

Джунсо сидел, уставившись в пол, Ынсо вышел на балкон, а Ёнджун остался стоять посреди комнаты, не зная, что делать.

— Я слышала крики. Что случилось? — Войдя в комнату спросила Вика.

— Ничего, — сказал Ёнджун.

— Не ври мне.

— Поругались. Дохён сказал, что я строю из себя спасителя. Я сказал, что он прячется за сарказмом. Обычный день.

— Обычный? — Вика посмотрела на него. — Ёнджун, вы не разговаривали так никогда. Даже в самые тяжёлые времена.

— Впервые, значит.

— Это плохо.

— Я знаю.

— Что будешь делать?

— Ничего. Пусть остынут.

— Это не решение.

— А какое решение? Пойти к нему и сказать «прости»? За что? Я ничего не сказал.

— Но и не сказал того, что нужно было сказать.

— Например?

— «Я тебя слышу. Ты важен. Мы справимся». Вместо этого вы оба выбрали «ты неправ».

Ёнджун замолчал. Вика была права. Он это знал, но признать не мог, гордость не позволяла.

Через пятнадцать минут Хёджин попытался зайти к Дохёну, но дверь в его комнату была заперта.

— Дохён, открой, — сказал он тихо.

— Отстань.

— Я принёс чай.

— Не хочу.

— Хёджин, оставь его, — сказал Ёнджун из коридора. — Не хочет не надо.

— Вы оба упрямые, — вздохнул Хёджин и ушёл на кухню.

Вика подошла к Дохёну первая.

— Дохён, это Вика.

Молчание.

— Я не буду тебя ругать. Просто скажи, как ты.

— Нормально.

— Ты врёшь.

— Моё дело.

— Твоё дело, быть частью команды. А команда сейчас разваливается.

— Может, команда должна развалиться, чтобы собраться заново.

— Это умные слова. Но они не помогут вам танцевать через два часа.

— Помогут.

— Не помогут.

Она отошла от двери, и через минуту услышала, как Дохён включил музыку, слишком громко.

Ёнджун сидел на кухне с кружкой остывшего кофе. Джисон молча убирал в гостиной без обычных разговоров. Ынсо всё ещё был на балконе, хотя на улице было холодно. Джунсо ушёл в свою комнату и лёг на кровать, глядя в потолок.

— Мы не можем ехать на репетицию в таком состоянии, — сказала Вика Хёджину.

16:00 – 18:00. Танцевальная репетиция.

Суджин ждала их в репетиционной комнате. Обычно она начинала с разминки и спокойного «как дела?». Сегодня она просто включила музыку.

— С начала. И без ошибок.

Джунсо случайно толкнул Ынсо в повороте, что тот потерял равновесие и наступил на ногу Джисону. Джисон выругался. Дохён, стоящий рядом, пропустил такт, потому что смотрел на них.

— Стоп, — сказала Суджин. — Что это было?

— Ничего, — буркнул Джунсо.

— Ещё раз.

Ёнджун и Дохён оказались рядом в рисунке танца, и Дохён специально задел Ёнджуна локтем. Тот стиснул зубы, но промолчал. Через два такта Ёнджун «случайно» наступил на ногу Дохёну.

— Вы что, издеваетесь? — спросила Суджин, выключая музыку.

— Нет, — сказал Дохён с вызовом.

— Тогда почему вы танцуете так, будто ненавидите друг друга?

— Может, потому что это правда? — сказал Дохён.

В комнате стало тихо.

— Выйди, — сказала Суджин.

— Что?

— Выйди из зала. Сейчас.

Дохён вышел, хлопнув дверью так, что задрожало стекло.

— Вы остаётесь, — сказала Суджин остальным. — Вы будете танцевать, пока у вас не получится. Даже если на это уйдёт весь вечер.

— Но Дохён ушёл, — сказал Ынсо. — Без него танец не имеет смысла.

— Тогда подождите, пока он вернётся. Но сидеть и дуться я вам не дам. Разминайтесь.

Они молча начали разминаться. Дохён не возвращался десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Суджин вышла в коридор, нашла его сидящим на полу у стены.

— Заходи. И прекрати вести себя как ребёнок.

— Я не ребёнок.

— Тогда докажи.

Он зашёл. Встал в позицию. Никто не смотрел друг на друга.

— «Silence». С начала, — сказала Суджин. — И, если кто-то кого-то толкнёт, вы будете танцевать этот чёртов танец до полуночи.

Музыка заиграла. Они танцевали механически, без души, но без ошибок. Закончили.

— «Echo», — сказала Суджин.

Дохён и Ёнджун оказались рядом, идеально синхронно, потому что оба злились и эта злость заставляла их двигаться резче, чётче, жестче.

— «Отражение», — сказала Суджин.

К середине «Отражения» Джунсо оступился, нога подвернулась на гладком полу. Он устоял, но зашипел от боли.

— Стоп, — сказала Суджин. — Джунсо, сядь. Остальные, продолжайте без него.

Без Джунсо танец выглядел пустым, его пластика держала рисунок. Но они делали, что могли.

— Достаточно, — сказала Суджин через час. — Я не знаю, что у вас произошло. И мне всё равно. Но если вы выйдете на сцену в таком состоянии, то зрители увидят пятерых чужих людей, которые ненавидят друг друга. Вы этого хотите?

Молчание.

— Я не для того ставила хореографию, чтобы вы её разрушили за один день. Завтра в это же время. Приходите готовыми работать. А сегодня свободны.

Она собрала свои вещи и ушла, даже не посмотрев на них.

Парни разошлись по углам репетиционной комнаты. Ёнджун сидел у зеркала, глядя в пол. Дохён у противоположной стены, скрестив руки на груди. Ынсо стоял у окна, глядя на парковку. Джисон лёг на пол и закрыл глаза. Джунсо массировал ногу, не поднимая головы.