Тишина. Книга 2: Северная земля

Глава 1. Сваттаргард

[Свободные Земли: Ваар, Западные Берега. Н’ганнэн-Тор. Год 486 века Исхода, месяц Гибели Кораблей.]

О приходе дэйхем и Обретении Дома: Давно это было, так что даже скалы состарились с тех времён.

Пришёл из-за северного моря некий народ. Себя они называли «дэйхем», а вёл их вождь-пророк, звали его Атьяр. Стали они искать, где им поселиться.

Рассказывается, что Сваттаргард в те времена был не таков, как нынче. Это был край тёплый и изобильный, и всё было зелено от травы и пестро от цветов. Дэйхем сразу полюбили эту землю.

Но Сваттаргард в ту пору принадлежал кро'энхам. А кро'энхи тоже были не таковы, как нынче, а дики и свирепы. Их боги могли надевать разные лица и были сведущи в нечестивом колдовстве.

Кро'энхи не желают уступать дэйхем ни пяди своей земле, нападают на них без причины, теснят их к морю и стремятся всех их перебить.

Атьяр, вождь-пророк, говорит своим людям:

— Мы пришли сюда искать убежища и не сделали желтоволосым никакого зла, а они льют нашу кровь. Если так пойдёт и дальше, вскоре потеряем мы всю эту землю.

Дэйхем взывают к своим богам о помощи. И вот, говорится, небеса разверзлись, и сходят на землю четверо братьев-богов со своими жёнами. Вот каковы они были: так же высоки, как самые старые сосны, и очень сильны.

Старший брат-бог звался Гайтьярлик. У него были волчьи зубы, и он был искуснее прочих в бою. Его жена звалась Свэньяр. У неё были оленьи рога. С собою она всегда носила копьё для охоты.

Другой брат-бог звался Тхорреке. На нём была не кожа, а мохнатая шкура, как у медведя. Его жена звалась Нэйям. Она никогда не сидела без дела и всюду брала с собою веретено.

Третий брат-бог звался Иртаг, и он был из всех самым сильным. Его жена звалась Йёлталайн, и не было никого быстрее неё.

Младший из братьев-богов звался Вакке. У него был лук, и он никогда не промахивался. Его жена звалась Сарьим. Все радовались, глядя на неё.

Братья-боги ведут дэйхем за собой. Они схватились с кро'энхами и гнали их до самого Перешейка, и тогда разразилась большая битва. В ней пало много хороших воинов.

Но, благодаря свирепости и хитроумию Гайтьярлика, дэйхем берут верх. Кро'энхи, устрашившись, бегут в восточные пределы и укрываются там со своими нечестивыми богами. А дэйхем возвращаются в Сваттаргард и называют его домом.

Тьма Дней

Большая книга арвур-нирья

Эльнеддан разбудил Ская чувствительным тычком в бок.

— Давай поднимайся поживее. У нас с тобой сегодня дел — не переделать.

И он, насвистывая, принялся отряхивать плащ от налипшей соломы.

Скай сел, протирая глаза. В комнатушке ничего не изменилось: та же вонь, мрак, коптящая лампа, разве что лежанки опустели.

— Куда нам торопиться в такую рань? — проворчал он, мечтая завалиться обратно, и чтобы его никто не трогал дня три.

— Как куда? В Сваттаргард! — отвечал эльнеддан с хохотом. Он был бодр, весел, сна ни в одном глазу. — Экая ты важная птица — думаешь, корабль тебя одного будет ждать?

Ворчливое настроение разом улетучилось. Скай вскочил, сунул ноги в башмаки, подхватил с полу сумку и бросился за эльнедданом, спотыкаясь о тюфяки.

— Тебе нынче дурные сны снились? — спросил он на лестнице.

— М-м?

— Ты во сне разговаривал. Я сперва подумал, что со мной, но… Это было, будто…

Будто тебе больно и страшно сразу, собирался сказать Скай, но не посмел. У него было чувство, что эльнеддан прямо не ответит. И точно — тот отозвался беззаботно:

— А, это со мной случается. Ты скоро привыкнешь. Если начну постыдные тайны выбалтывать — ты уж, пожалуйста, встряхни меня как следует.

— Ладно, — согласился Скай растерянно.

Эльнеддан обернулся к нему.

— «Ладно»? Тебя что, не учили, как следует обращаться своему мудрому наставнику?

— Прости, раай-ддан…

Эльнеддан передёрнул плечами.

— Фу, до чего же напыщенно звучит. Байларт, — сказал он с низким шутовским поклоном. — Моё имя — Байларт. К твоим услугам.

Не успел Скай решить, что отвечать на это, как эльнеддан сунул ему в руки мешок с тэнгом.

— Держи. А иначе к чему мне такой горе-ученик?

В трактире было пусто и относительно чисто, только липкие пивные лужи остались кое-где на полу, да Скай, проходя мимо, зацепился взглядом за отметины от метательных ножей.

За стойкой зевала девушка-подавальщица. При виде Байларта она расцвела улыбкой, но ничего не спросила.

Утро было холодное и сырое, с сильным ветром, и Скай сразу встряхнулся. Сваттаргард вдруг превратился из привычного слова в нечто досягаемое, нет — осязаемое. Пугающе близкое. Н’ганнэн-Тор, вчера казавшийся ему гнусным, грязным, враждебным, стал вдруг близок и понятен, и покидать его было страшно.

В порту, несмотря на ранний час, уже кипела обычная муравьиная работа. Дастаров трёхмачтовик, ладный и стройный, теперь тяжело осел в воде, и Скай понял, что с погрузкой товара покончено.

Дастара он сперва услышал, и только потом увидел. Весь круглый, нарядный, мягонький, он во всю глотку орал на портовых рабочих, а в перерывах отдувался и вытирал потный багровый лоб кружевным платочком.

При виде этого платочка Скай рассвирепел.

— Молчи, — сурово сказал ему эльнеддан. — Ни звука, понял? А иначе вплавь до Сваттаргарда тебя отправлю.

Скай стиснул зубы и кивнул, и они пошли прямо к Дастару. Тот скользнул по ним взглядом, потом уставился на Скай, потом — узнал, и глаза у него налились кровью. Если бы он только что не сорвал голос от крика, Скай бы неминуемо схватился за меч.

Но пока Дастар сипел, хрипел и набирал в грудь воздуху, эльнеддан с любезнейшей улыбкой приветствовал «достойного арайна», восхитился его неистощимым трудолюбием и хозяйственностью, снискавшей ему славу, и посокрушался, что ни за что не рискнул бы отрывать его от, несомненно, важной работы, если бы не срочное, ужасно срочное дело, которое ждёт их в Сваттаргарде, — его, Байларта, придворного эльнеддана, и его невежу-ученика.

На этом месте Дастар опять поглядел на Ская — с ненавистью. Тот ответил не менее свирепым взглядом, но промолчал. Он стоял на шаг позади Байларта и держал мешок с тэнгом обеими руками, как держат щит.

Неизвестно, поверил Дастар в придворного эльнеддана или пропустил бы эту лесть мимо ушей, но тут Байларт извлёк из-под плаща кошель, тяжело звякнувший монетами, и дело было улажено, но успел Скай и глазом моргнуть. Дастар расплылся в умильной улыбке, зорко проследил за каждой из отсчитываемых золотых монет и засеменил прочь — «отдать необходимые распоряжения». На Ская он теперь старался не смотреть, и тот отвечал ему тем же.

Скай разжал зубы и вздохнул свободно, только когда Дастар скрылся из виду.

— Сколько ты ему заплатил?! — ужаснулся он шёпотом.

— Бедняков Дастар всерьёз не принимает, — ответил эльнеддан весело. Он стоял, расправив плечи, и с нежностью оглядывал грязный людный порт и серые стены, будто хотел их получше запомнить. Радостное предвкушение исходило от него, как жар от огня. — Половину вычту из твоих будущих заработков, чтоб меньше ленился.

У Ская запылали уши, но возражать он не посмел. В конце концов, это ведь справедливо…

— Смотри-ка, Вейтар, — сказал вдруг эльнеддан, — знакомое лицо. Занятно…

Скай проследил за его взглядом и тотчас узнал вчерашнего дэйхемийца — Даргу. Сейчас, вне стен трактира, он казался ещё выше и шире, чем вчера. У него были задорно-кудрявые рыжие волосы и борода, но лицо — угрюмое. Сегодня он был одет для дороги — в кожаный поддоспешник, потрёпанные сапоги и меховую накидку. За плечами у него был дорожный мешок, а за поясом — необычным, с круглыми железными бляхами — секира и большой охотничий нож.

Секира выглядела тяжёлой, и Скай подумал ревниво: а я бы смог такой биться? Наверно, одной рукой не поднял бы…

Северянин остановился шагах в шести. Он молчал так долго, что Скаю сделалось не по себе. Кто их знает, этих чужеземцев, чего от них ждать?

Наконец он пошевелился. Коротко приложил кулак к груди и сказал гулко:

— Дарга моё имя.

— Я — Байларт, — дружелюбно отозвался эльнеддан, — а это Вейтар, мой ученик. Да ты, впрочем, и сам вчера слышал, не так ли?

Тот кивнул.

— Слыхал, плывёте в Сваттаргард. А потом — в Канойдин. Месяц Вьюг. Ветра злые. Корабли только до Арвар-Скюрт ходят. Стало быть, оттуда к Перешейку пойдёте.

— Выбора у нас немного, — пожал плечами эльнеддан.

— Зимой там дорога трудная, — принуждённо, будто против воли, сказал Дарга. — Вьюги. Дороги заметёт. Чистят одну королевскую. Без проводника тяжко. Я те места хорошо знаю.

— Мы бы от проводника не отказались. Только вот как с тобой расплатиться, не знаю, — Байларт встряхнул изрядно потощавший кошель.

Дарга угрюмо покачал головой.

— Не надо платы. Надо… причину. Вернуться. Дастару сам заплачу.

— Чудесно! — воодушевился эльнеддан. — В таком случае — добро пожаловать. Спутник-северянин — это ли не удача, а, Вейтар?

Однако Дарга медлил. Его рука легла на топорище секиры, и весь он напрягся, словно готовился к бою.

— Рода нет, — проговорил он отрывисто. — Много зим уже. Давно… на родине не был.

Байларт только плечом повёл.

— Маиррайс помилуй, да мне-то что за дело? Если только вот раай-сар благородный нашим обществом не побрезгует…

Но Скаю было не до смеха. Он хорошо помнил, каково было стоять перед Йоктом в одежде Арвейка и объяснять про изгнание. Дарге, небось, тоже сейчас так тошно — хоть из собственной шкуры выпрыгивай.

— Мне не важно, — горячо сказал он. — И я не раай-сар. Тоже… тоже рода нет.

Дарга посмотрел на них по очереди, недоверчиво, но руку с секиры убрал. Подумал немного и коротко кивнул.

Скай очень сомневался, что Дастар будет рад ещё одному желающему подняться на корабль, однако золото Дарги и красноречие Байларта заставили его передумать.

Когда Скай ступил на сходни, сердце у него ушло в пятки. Имлор помилуй, до чего же я ненавижу корабли, думал он, холодея от страха. Лишь бы мне в обморок прямо здесь не упасть. Лишь бы забыть хоть на мгновение, что я плыву на деревянном корыте через море, до дна которого так же далеко, как до солнца.

* * *

Ветра действительно были лютые, и корабль то тяжело переваливался с боку на бок, то принимался плясать, как застоявшийся ёлайг, и так двенадцать дней подряд. Для Ская это было одно сплошное мучение.

Сперва он старался не показывать виду, просто сидел скрючившись и вдыхал очень медленно. А в животе тем временем всё дрожало, и съёживалось, и ухало куда-то как в яму.

Эльнеддан, заметив его корчи, озадаченно присвистнул.

— Эге, Вейтар, да ты весь позеленел. Ты ведь у моря вырос — неужто никогда на воде не бывал?

— На лодке, — выдавил Скай, силясь проглотить подкатывающий к горлу комок.

— Боги милостивые, и угораздило же меня изо всех южан выбрать самого хилого, — проворчал эльнеддан беззлобно. — Ну вот что с тобой делать?

Скай в ответ уткнулся лбом в колени. Эльнеддан покачал головой и ушёл, а вернулся с ведром в одной руке и плешивым одеялом в другой. Скай лихорадочно укутался в одеяло и провёл в обнимку с ведром большую часть плавания. Все эти двенадцать дней были для него чередой озноба, тошноты и кошмарных снов.

* * *

Когда пришло время сходить на берег, у Ская не было сил даже стоять прямо. Байларт по этому поводу, конечно, ворчал, но тем не менее закутал Ская в свой плащ, а Дарга молча поднял его на руки, как малыша, и перенёс на причал.

Поначалу Скай видел всё урывками. Мрачное небо; море, похожее на холмистую чёрную равнину, на востоке перечёркнутое разливающимся солнечным светом, как докрасна раскалённой проволокой. В прозрачных небесных сумерках ещё тлели звёзды. Скай попытался отыскать знакомые созвездия — и узнал Жреца. Только у дэйхем, хронист рассказывал, звёзды по-другому зовутся, и это… помнил же…

— Меч Короля, — сказал он каким-то надтреснутым, стариковским голосом.

Дарга хмыкнул — то ли удивлённо, то ли с одобрением.

— Говорят, кто родится под Мечом Короля — тот в бою страха не ведает, — заметил эльнеддан, и Дарга вдруг отрывисто рассмеялся.

— Брешут. Я под Мечом родился.

Скай слышал вой ветра в снастях, скрип, стук, плеск, незнакомую речь, какую-то беготню вокруг. Опять надрывал глотку Дастар, и Скай был счастлив оставить его за спиной. А впереди, по сторонам и прямо над ними высились чёрные скалы и башни крепости Арвар-Скюрт.

Глава 2. Небесная рыба

[Свободные земли: Сваттаргард. Арвар-Скюрт. Год 486 века Исхода, месяц Вьюг.]

О первой битве за Дом: Так стали дэйхем жить в Сваттаргарде и всем были довольны. Земля их была плодородна, а леса полны дичи, и беды обходили их стороной.

Но на востоке кро'энхи затаили на них злобу и сговаривались с рот'н'маррим, сведущими в колдовстве. Вот собираются они вместе и сотворяют нечестивый обряд, и насылают на Сваттаргард ужасное проклятье. В одночасье все земли засыпало там снегом, и все реки сковало льдом. И морозы ударили такой силы, что птицы замерзали на лету.

И, видя, что дэйхем в отчаянии, брат-бог Тхорреке сжалился над ними. Он сказал:

— Не бойтесь, маленькие братья. Смотрите, и я научу вас, как не замёрзнуть в самую лютую стужу.

Снимает он с себя кожу, а ведь на ней был мех, как у медведя. И она была такая большая, что её хватило, чтобы сшить по плащу каждому из дэйхем, да ещё осталось на рукавицы.

Тогда и другие боги стали учить дэйхем различным уменьям. Иртаг научил их, как складывать из брёвен надёжные дома, чтобы все могли укрыться в тепле. А Свэньяр научила их добывать себе пищу охотой, чтобы голод больше не страшил их. А Йёлталайн научила их, взяв доски, обтянув кожей и смазав жиром, мастерить лыжи, чтобы можно было бежать по снегу, как по самой хорошей дороге. А Сарьим научила их делать костяные свирели, и бубны, и тэнги, чтобы веселить сердце, когда день короток и воет ветер. А Вакке высек на камне Закон, что должны и чего не должны делать люди и как поступать с теми, кто живёт не по Закону, и с тех пор стали дэйхем жить по справедливости. А Нэйям тогда поведала дэйхем о богах и народах, о дальних странах и давних временах, и так научились они мудрости и почтению к памяти предков.

Дэйхем по-новому глядят вокруг, забыв про уныние. Они подступают к Гайтьярлику, ведь он единственный ещё ничего не сделал.

Гайтьярлик сказал:

— Что вы смотрите на меня? Или ждёте, чтобы другие за вас бились за вашу землю, лишь постигло её несчастье?

Дэйхем отвечают:

— Нет, Гайтьярлик. Хоть в цветах, хоть под снегом, а это наш дом, и мы будем за него биться.

Тогда Гайтьярлик улыбнулся, так что все увидели его волчьи зубы.

— Чему тогда мне ещё учить вас?

И вот дэйхем, сколько их было, вооружаются для битвы и идут на восток, чтобы истребить нечестивых.

Тьма Дней

Большая книга арвур-нирья

-- Отпусти меня, Дарга, я сам пойду… Я могу…

— Молчи уж, тавик упрямый, — проворчал эльнеддан, но Дарга не стал спорить.

Скай шёл, жадно оглядывая всё вокруг и наслаждаясь ощущением твёрдой земли под ногами. Он был измучен, хотел спать и запомнил немногое: стены — очень толстые, окна — очень маленькие, лица встречных — очень светлокожие. И ещё был лютый холод. Он щипал за нос и щёки, кусал за пальцы в промёрзших башмаках и пробирался под два плаща, сколько бы Скай ни кутался. Он чуть не расплакался от радости, когда они наконец добрались до гостиницы.

Это была большая гостиница в торговом ряду, не чета захудалому н’ганнэн-торскому трактиру. И комната, куда их проводил мальчик-слуга, была чистой и приятной. Потолки были низковаты, а окна — совсем узенькие, зато на лежанках были наброшены лохматые тёплые шкуры, а по стенам висели узорчатые ковры.

А главное — было тепло. Скай сбросил на пол сумку, плащ и башмаки, забрался под одеяло и шкуру прямо в поддёвке и мигом заснул.

* * *

Он спал как убитый весь день и всю ночь, а когда проснулся, у него не было сил даже рукой шевельнуть. Ему наконец-то перестала чудиться тошнотворная качка, и он долго лежал, не думая совершенно ни о чём и только вбирая звуки, запахи и ощущения. Через стены до него доносился многоголосый говор из главного зала, и в отдалении два раза пропели трубы. Скай долго рассматривал завитки и полукружья древесного узора на потолке, потом перевёл взгляд на ковёр на стене (там летел снег, сплетались змеи и ходили олени), и только потом заметил на соседней лежанке Даргу. Тот сидел, подперев курчавую голову руками, и был погружён в чтение какого-то свитка. Скай приподнялся, оглядываясь в поисках Байларта, но увидел только его саблю и дорожный мешок.

Дарга отложил свиток.

— Что — худо?

— Уже нет, — честно ответил Скай.

Дарга кивнул.

— Добро. Теперь поесть надо.

И он протянул Скаю кусок белого, пышного, ноздреватого хлеба, который в любой другой день показался бы ему крайне соблазнительным. Но сегодня при одном взгляде на еду у Ская чуть желудок наружу не выскочил.

Дарга нахмурился.

— Ладно. Нашего тебе принесу.

Он вышел, не слушая слабых Скаевых возражений, а вернулся уже с глиняной миской в руках. От неё исходил аромат мясного.

Скай замотал головой, но Дарга сказал ему твёрдо:

— Пей. Сил не будет.

У него не было сил даже на то, чтобы спорить. Он безропотно взял горячую миску. Внутри был мясной отвар с золотистыми капельками жира.

Скай был уверен, что его стошнит прямо на одеяло, но ничего подобного не случилось. Глоток за глотком, он опустошил всю миску и почувствовал себя веселее.

— Спасибо, Дарга. А Байларт где?

Дарга пожал плечами.

— Сказал — в торговые ряды пойдёт.

Байларт вернулся ближе к вечеру. Скай к тому времени поспал ещё и окончательно пришёл в себя.

— Полегчало, я вижу? — сказал Байларт с порога.

— Ага. А что это у тебя, Байларт-ддан?

— Это чтобы мы с тобой ничего себе в снегу не отморозили, — и эльнеддан свалил на Скаеву лежанку целый ворох каких-то, судя по виду, подержанных шкур.

Ская обдало запахами шерсти, старой кожи, дыма, холода, прогорклого жира. Он вытянул из вороха что-то, похожее на бордовую змею, и воззрился на неё с отвращением.

— Что это вообще такое?

Байларт ухмыльнулся.

— Чулки, конечно. Очень тёплые, к твоему сведению.

Помимо чулок Скаю предназначалась шапка, рукавицы, сапоги, штаны из толстой колючей шерсти и меховой плащ, который выглядел как поеденный молью стог сена и весил как целая кольчуга. Эльнеддан следил за Скаем с насмешливым прищуром, а Дарга, похоже, вообще ничего странного в этом наряде не видел. Скай, из уважения к его чувствам, постарался скрыть весь свой ужас. Тем более что выбор был невелик: его прежние башмаки и штаны Байларт оставил у старьёвщика. Ладно хоть старый плащ пожалел.

— Ну, хватит нам деньги тратить, пора и зарабатывать, — сказал эльнеддан, потягиваясь. — Лежи уж, Вейтар. Упадёшь там в обморок — а мне с тобой нянчиться… На-ка лучше, чтобы не скучал.

Он подал Скаю старую свирель, взял с лежанки тэнг со смычком и ушёл.

Свирель была потёртая, со сколом на конце и изжёванным загубником, но звучала неожиданно хорошо. Скай принялся наигрывать свои плясовые и упражнялся прилежно, пока голова не закружилась. Дарга то и дело ёрзал за своим свитком, однако терпел молча.

* * *

На следующее утро Скай опять проснулся последним. Дарга, отфыркиваясь, умывался над тазом в углу, а Байларт сидел прямо на полу, скрестив ноги, перед табуретом. Он вынул из дорожного мешка ещё один мешок — ярко-красный, а из него — коробочку с чернильницей и пером и чистый свиток. Расстелил свиток на табурете, будто на столе, обмакнул в чернила перо и принялся писать что-то со страшной скоростью.

Скаю было очень любопытно, но приставать с расспросами он не решился. Однако, когда настала его очередь умываться, он, проходя мимо, воровато заглянул эльнеддану через плечо. И подивился, до чего у него неряшливый, мелкий почерк. Хронист Ханагерн при виде этих чернильных брызг, помарок и слепляющихся друг с другом строк дар речи бы потерял.

На обратном пути от умывального таза Скай присмотрелся получше и разобрал два знакомых слова: трусливая рыба.

— Поосторожнее, — сказал эльнеддан, не оборачиваясь. — Будешь так таращиться — в свитке дыру прожжёшь.

— Это же песня про трусливую рыбу, — в удивлении сказал Скай. — Зачем ты её записываешь?

— Затем, что раньше никогда не слышал.

— Никогда? То есть ты с первого раза её запомнил? Целиком?..

Байларт досадливо повёл плечом, однако писать не прекратил.

— Целиком. Так уж моя память устроена. Я легко запоминаю слова и, к сожалению, с трудом забываю.

Скай вспомнил все дни, проведённые в зубрёжке Порядка Имён Королей, и все подзатыльники, которые получал от хрониста за свою дырявую память.

— «К сожалению»?

— Я помню не только песни, пустоголовый ты тавик. Всю бессмысленную ерунду тоже. Всё, что я говорил, всё, что ты говорил — порой помнить очень утомительно.

Скай обиделся на «пустоголового тавика».

— Всё, что я говорил, да? Ну — и что первое ты от меня услышал?

Байларт вздохнул раздражённо и ответил — скучным, невыразительным голосом, не откладывая пера:

— «Я сам распоряжаюсь тем, что моё». «Ты эльнеддан, ты сегодня играл в порту». «Ты из Рот'н'Марры родом». Мне продолжать? Я долго так могу.

Скай промолчал и сел рядом с ним на пол. Он попытался представить, на что это похоже — все эти бесчисленные слова в голове, многие из них не очень приятные, и вместо зависти почувствовал ужас.

— Что у тебя в этом красном мешке?

Эльнеддан коротко взглянул на него, будто взвешивал, снизойти до ответа или нет.

— Песни, сказания, отрывки из хроник. Редкости. То, что и так повсюду известно и хранится в десятка списков, я не записываю — тут бы никакого мешка не хватило. Я — собиратель редкостей.

— Песня о трусливой рыбе, значит, редкость? Но она ведь совсем… глупая.

— Глупая или нет, а мне будет жаль, если она забудется. А теперь свирель в руки — и упражняйся, если не хочешь сегодня на улице ночевать.

Скай не воспринял угрозу всерьёз, но подчинился и упражнялся чуть не полдня, пока губы не заболели. Зато он уже не трясся от страха, когда спустился вечером в общую залу подыгрывать эльнеддану. Постояльцы и посетители приняли их с теплом и не скупились на серебряные монеты, и даже Байларт почти не ворчал. В общем, Скай был доволен собой и надеялся, что Дарга тоже порадуется — не зря же он терпел Скаево бездарное музицирование целых два дня. Но, сколько он ни обшаривал взглядом слушающих, Дарги среди них не увидел.

* * *

Спать в тёплой, уютной постели и есть горячее было так здорово, что Скай чуть не застонал, когда наутро эльнеддан сказал:

— Устроились мы, конечно, неплохо, но задерживаться нечего. Надо нам добраться до Перешейка до того, как ударят самые крепкие морозы, а то, чего доброго, до весны здесь застрянем.

Ленивое недовольство сразу прошло.

— Нет, до весны нам никак нельзя, — испуганно сказал Скай, думая о Колдуне.

Байларт и Дарга оба посмотрели на него вопросительно, и он запоздало понял: они же ни о чём не знают. Не знают, почему я иду в Канойдин и почему тороплюсь.

— Это… сложно коротко объяснить. Но нам обязательно нужно успеть. До морозов.

— Сколько таинственности нагнал, — усмехнулся эльнеддан. — Надеюсь, твоя история будет что надо. Ну, до морозов — так до морозов. Что скажешь, Дарга?

— Королевской дорогой — не выйдет, — мрачно ответил тот после короткого раздумья. — К Хайголину заворачивать — месяц потеряем. Нам только если на восток идти. Через Мглистый Бор…

Эльнеддан почесал в затылке.

— Я, друг мой, скажу честно, про Мглистый Бор только в сказаниях слыхал. Покажи нам лучше на карте.

Карта Дарге не понравилась.

— Бестолковая, — проворчал он, склоняясь над ней. — Сразу видать: чужеземная…

Он показал толстую и прямую линию — королевскую дорогу, ведущую на север в Хайголин — сваттаргардскую столицу. Потом его палец вернулся к точке Арвар-Скюрта и оттуда двинулся на восток.

— Тут… — сказал Дарга и замешкался на одно короткое мгновение, за которое волосы шевельнулись у Ская на затылке, он и сам не знал, почему. — Дорога. Старая. Снегу нынче много. Заметёт, конечно. Без лыж не везде пройдёшь. Зато и пути всего дней десять. А там уж и Мглистый Бор, видите? Месяц Скрежета не минёт — у Перешейка будем.

— У реки хутора, да, — с сомнением проговорил Байларт. — Но на востоке здесь места безлюдные. Раза два-то уж точно придётся под сосной ночевать.

Ская от одной этой мысли пробрал озноб, но Дарга лишь плечами пожал.

— Нынче тепло.

— Тепло?! — ужаснулся Скай, который ещё ни разу носа на мороз не высунул.

Дарга посмотрел на него с жалостью, пробормотал:

— Южане, — накинул плащ и ушёл, тяжело, по-медвежьи, ступая.

Скай проводил его неласковым взглядом. Он был и сердит, и раздосадован сразу.

— Да что с ним такое? Он ведь из дэйхем, здесь его дом, а он будто и не рад вовсе. Как приехали — только и сидит один, как сыч в дупле, прячется от всех… слова доброго не скажет…

— Чужая душа — потёмки, — пожал плечами эльнеддан и свернул свою карту. — Ты только в друзья к нему не набивайся, сделай милость. Дэйхем этого не любят, а где ещё мы с тобой возьмём дармового проводника?

Скай онемел от возмущения. Бросил на эльнеддана уничтожающий взгляд и вышел, постаравшись хлопнуть дверью, но она была слишком тяжёлая. Он промчался через главную залу, выскочил на улицу, набрал полную грудь колючего холодного воздуха и закашлялся.

Но даже терзаемый стужей, он не мог отрицать: снег был великолепен. Он лежал на заборах и низких крышах, безупречно-белый, как мука на свежем хлебе, слепящий на солнце. Скай в жизни не видел столько снега за раз. Если бы он не боялся потерять лицо, то просто валялся бы в сугробах, как щенок неразумный, и вопил от восторга. Он завидовал Дарге, у которого, когда он был малышом, такая возможность была.

Он завидовал Дарге, которому холод нипочём и для которого вся эта снежная красота — родная.

Он завидовал Дарге, который вернулся после изгнания на родную землю — и не рад.

Я подумал, что мы похожи, сказал он себе со стыдом. Подумал — раз он тоже изгнанный, значит, понимает. Раз он тоже, как и я, — значит, я уже не один. Это, конечно, не то же самое, что род, но…

Но эльнеддан прав. Не стану я ни к кому в друзья набиваться.

Скай против воли поискал глазами, на чём бы сорвать злость. Он бы с огромным удовольствием сейчас разбил, сломал, разрушил что-нибудь. Но вокруг было так красиво.

И так холодно.

Скаю поневоле пришлось вернуться в тепло, и до самого вечера он ходил такой же мрачный, как Дарга.

К вечеру зала была полна народу — и местных, и задержавшихся в Арвар-Скюрт чужеземных торговцев. Эльнеддану уступили скамью у очага, и он играл на тэнге, а Скай на свирели ему подыгрывал. Но потом стали другие песни просить — на дэйхемаре, Скаю совсем незнакомые. Он сбился, засмущался и наконец, опустив свирель, потихоньку отошёл в тень.

Его тронули за плечо. Это была рослая белокурая девушка — хозяйская дочь. По-ваарски она не знала ни слова, поэтому только кивала и улыбалась, подавая Скаю большую кружку.

Он очень хотел пить и обрадовался было, но тут же понял, что в кружке дэйхемийский напиток — кислое тавичье молоко.

От одного вида этой белой жижи его замутило. Но девушка улыбалась и смотрела на него выжидательно. У неё были ямочки на щеках и глаза льдисто-голубые, как у Имлат, и Скаю так не хотелось её огорчать, что он сделал большой глоток из кружки и улыбнулся изо всех сил. Она обрадовалась, кивнула и наконец отошла.

Дэйхемийская песня тем временем звучала всё громче, повелительнее и кровожаднее, будто боевой марш. Северяне начали отбивать такт ладонями о столы, и у Ская даже сердце сбилось с ритма. Воздух был горьким от табачного дыма, отовсюду пахло отсыревшей шерстью, кислое молоко из желудка просилось наружу, и Скаю наконец стало невмоготу. Он протиснулся между плечами, локтями и табуретами, по пути поставил кружку на чей-то стол и выскользнул наружу.

Было темно, как ночью, и холод пробрал его до костей за единый миг. У крыльца кто-то в меховых плащах болтал и посмеивался, и Скай поспешно завернул за угол, убежал на задний двор, и там его стошнило.

Какое-то время он ничего вокруг не замечал. Потом кто-то спросил:

— С чего тебя?

Это был голос Дарги. Скай вытер дрожащей рукой рот и разглядел на лавке могучую фигуру и тлеющий огонёк трубки.

— Молоко это ваше кислое, — проговорил Скай глухо, и Дарга хмыкнул.

— К нему южане долго привыкнуть не могут.

Опять он с этими своими южанами, подумал Скай, свирепея. Все неприятные мелочи последних дней, страхи, усталость, разочарование вдруг вскипело в нём разом.

— А сам-то! Чем ты лучше! Ты своим людям слова не сказал, а у вас одна кровь и один язык!.. А ты как чужой — прячешься тут, как мышь в нору… Зачем ты вообще вернулся, если глядеть на них не хочешь? Изгнание — ну и подумаешь, меня тоже изгнали, что же мне теперь — только и страдать, чтобы…

Дарга не ответил и не шевельнулся, и Скай сразу же пожалел о своих словах. Кто же меня уважать станет, если я срываюсь, как капризный ребёнок? Но если стану извиняться и отказываться от своих слов — Дарга, может, и вовсе меня презирать начнёт…

Но Дарга сказал мрачно:

— Садись. Околеешь.

Скай помедлил, но всё же сел с ним рядом на холодную лавку. Ноги в новых меховых сапогах не мёрзли, но всё остальное тело ужасно страдало. Дарга прикрыл ему плечи и спину тяжёлым плащом и опять долго ничего не говорил.

Скай поначалу свирепо пыхтел, но постепенно злость сходила на нет. Он слышал в холодном воздухе собачий лай, голоса, далёкие и близкие, отбиваемый внутри, в зале, ритм, который теперь казался биением чьего-то живого сердца. Небо было прозрачное, чёрное, как омут, звёзды на нём — как стальные капли, луны — два тонких серпа, почти не дающих света. Пространство вокруг казалось Скаю обширным, глубоким, гулким, и он снова подумал, что, несмотря на холод, ему очень нравится Сваттаргард.

Жаль, что нельзя рассказать обо всём этом хронисту Ханагерну. И что самого его вовремя не расспросил как следует — тоже жаль…

У Ская замёрзли колени, лицо и даже глаза. Песня давно кончилась и сменилась другой и третьей, снег прохрустел под чьими-то ногами, скрипнула дверь. Дарга сидел, как изваяние. Скай не знал, чего они ждут, и хотел уже плюнуть и уйти, но тут Дарга до боли сжал его руку.

Из прозрачной небесной черноты вынырнул и скрылся зеленоватый отблеск. Потом вынырнул опять, пробежал по небу, извиваясь, как водяная змея. Заплясал, раздуваясь целым полотнищем, и погас совсем.

Скай, ошеломлённый, повернулся к Дарге.

— Рыба играет, — сказал тот с теплом. — Плещется. Поверье у нас такое. Больше всего на рыбу хотел опять поглядеть.

Он вздохнул, выбил трубку, убрал под плащ и сказал, поднимаясь:

— Пошли. У эльнеддана к’хету попросим. А то намёрзся, опять сляжешь. Эх, южане…

Глава 3. Только снег и развалины

[Свободные земли: Сваттаргард. Арвар-Скюрт. Год 486 века Исхода, месяц Вьюг.]

О первой битве за Дом: …и была за Перешейком большая битва. В ней пало немало воинов, чародеев и богов. Иртаг был ранен, так что его несли на руках.

Гайтьярлик сражался яростнее всех. Без числа кро'энхов и рот'н'маррим лежали мёртвые у него под ногами. Наконец схватился с ним сам М’райх-га, бог-король, нечестивейший, окружённый ужасною свитой.

Гайтьярлик, изловчившись, отсекает М’райх-га голову, но она тут же приросла на место. И затем опять повторяется это же, покуда не лишился Гайтьярлик обеих рук.

М’райх-га сказал:

— Поглядим, как теперь ты будешь кусаться, щенок.

Тогда Гайтьярлик бросился на него и схватил зубами за горло, и отгрыз ему голову, и забросил далеко в море. Тут уж никаким чарам не под силу было спасти его, и падают они оба мёртвыми, М’райх-га и Гайтьярлик.

Поднялась среди людей большая сумятица. Бегут все, кро'энхи на восток, дэйхем на запад, а рот'н'маррим на юг, и рот'н'маррим уносят с собою и М’райх-га, и Гайтьярлика.

Видя это, Свэньяр, его жена, закричала в ярости так, что земля содрогнулась и все попадали в снег. Она взяла своё могучее копьё и метнула так сильно, что оно поразило троих нечестивых чародеев насквозь и переломилось.

В великой скорби возвращаются дэйхем в Сваттаргард. Брат-бог Иртаг умер по пути от ран. Верные люди отнесли его высоко в горы и сложили над ним курган. И жена его Йёлталайн вошла в тот курган и затворила двери. И поныне, если в ветре с гор слышат причитания, говорят, что это Йёлталайн оплакивает мужа.

Скорбят все и по Гайтьярлику. Свэньяр же молчит. И она не сказала ни слова до самой Гдарьяни, что течёт на восток. Становится Свэньяр на берегу Гдарьяни и, обратив взгляд на восток, обрезает свои волосы и приносит обет:

— Да не будет мне покоя до тех пор, пока я не верну домой своего мужа, Гайтьярлика.

Потом Свэньяр ушла, и в сказаниях дэйхем ничего о ней больше не говорится. А по берегам реки, там, где упали её волосы, растёт белый цветок, который зовётся свэнеррель.

Тьма Дней

Большая книга арвур-нирья

Скай, Байларт и Дарга покинули Арвар-Скюрт утром, едва рассвело. Они надели всю свою шерстяно-меховую сбрую. Скай едва не шатался под весом плаща и чувствовал себя неповоротливым, как впряжённый в плуг тавик. Зато ему было тепло, только за нос мороз покусывал, и дыхание вырывалось белёсым паром.

Дарга накануне раздобыл для них санки и что-то, что Скай поначалу принял за вёсельные лопасти. Байларт, отсмеявшись, сказал ему, что это лыжи, на которых по снегу можно идти так же легко, как по самой хорошей дороге. Скай про себя в этом усомнился, но спорить не стал.

Пока что, хвала Имлору, лыжи не понадобились — им предстояло идти по широкой, хорошо вымощенной и расчищенной королевской дороге. А всё своё имущество они пристроили на санках, накрыли пологом, увязали верёвкой и тащили по очереди.

Солнце вставало по правую руку, из-за холмов, густо поросших чёрным лесом, и снег сразу так заискрился, что у Ская слезились глаза. Дарга и Байларт ушли далеко вперёд. Было похоже, что ни вес всех этих мехов, ни санки с поклажей не причиняли им никаких неудобств. А Скай тащился за ними, злой и несчастный, и от бессилия плакать был готов. К тому же все встречные разглядывали его, а королевская дорога была людной и шумной.

На западе остывал бледный закат, когда Дарга с Байлартом, посовещавшись, свернули на просёлок, ведущий к большому хутору. На повороте они помахали Скаю, чтобы шёл следом, и он, обрадовавшись, заспешил как мог.

На хуторе их приняли радушно. Домочадцев тут было столько, что всех не упомнишь, но они, очевидно, не бедствовали: в стойле ревели тавики, а на столе была жирная рыбная похлёбка, каша и толстые овсяные блины с маслом.

Денег за ночлег дэйхемийцы не брали, но послушать песни и игру на тэнге никогда не отказывались. Скай старательно подыгрывал на свирели и «На дальних берегах» спел, но он так устал, что мечтал только вытянуть поскорее ноги, закрыть глаза, и чтобы его не трогали.

Фитильки в плошках уже горели низко, когда малыши зазевали, и все стали укладываться спать. Скай, сладко зевая, уселся на расстеленных на полу одеялах, небрежно сунул свирель в сумку — и поймал осуждающий взгляд Байларта.

— Да ничего ей не будет, — проворчал Скай. — Она и так вся зацарапанная, будто её тавик жевал…

— На новую денег заработаешь — купишь себе, какая приглянётся, — отрезал эльнеддан. — А пока изволь с инструментом обращаться как следует.

— Да ладно, ладно…

Скай нехотя полез за свирелью в сумку.

— Между прочим, Байларт-ддан, мне зеленоволосые настоящее сокровище доверили, ничуть не хуже твоего красного мешка… Видишь?

Он надеялся, что эльнеддан, увидев свиток, подобреет — и точно.

— Что это у тебя? — спросил он сразу.

Скай с готовностью протянул ему кожаный чехол со свитком.

— Это хроника. Там про Фир-энм-Хайт и про мой род, и про зеленоволосых…

Эльнеддан придвинул чуть ближе плошку с огнём, вынул свиток из чехла бережно, как младенца, и с шуршанием развернул. Начал читать, и его глаза расширились и заблестели, как у хищной птицы, заприметившей добычу.

— Вейтар, — начал он с волнением, и Скай поспешил ответить:

— Читай, пожалуйста. И в мешок свой можешь переписать, если тебе кажется, что это редкость…

Эльнеддан посмотрел на него этими новыми глазами — тёмными и пронзительными.

— Шутишь? Это — бесценное.

Он говорил с таким жаром, что Скай устыдился и поскорее залез под плащ. Бесценное сокровище, подумал он. Для меня-то — конечно. Но другим с чего этими давно забытыми делами интересоваться? Эльнеддана они вовсе не касаются — а вот поди ж ты…

Скай открывал тяжелеющие веки ещё несколько раз и видел Байларта над свитком, а на стене — эльнедданову тень, огромную и ссутулившуюся, будто что-то тяжко давило ей на плечи.

* * *

Когда Скай проснулся, за стеной на женской половине дома уже слышалась суета, а в стойлах кто-то гремел вёдрами. Эльнеддан сидел на прежнем месте, пристроив на колене чистый свиток, и стремительно писал, скрипя пером и нимало не заботясь о чернильных брызгах. Рядом с ним стояла прогоревшая масляная плошка и толстая сальная свеча из его собственных запасов, которая тоже оплыла наполовину.

Скай про себя возмутился такому расточительству, но вслух сказал о другом:

— Ты что же, всю ночь не ложился?

Байларт только поморщился.

— Когда в следующий раз будем в тепле да под крышей ночевать — неизвестно. А сидя задом в снегу, не больно-то попишешь.

Однако же, несмотря на бессонную ночь, он был весел и неутомим и шагал, к Скаевой досаде, ничуть не медленнее, чем вчера.

Ближе к вечеру они покинули королевскую дорогу и свернули на другую, просёлочную — на восток. Она была не в пример более пустынна — и нерасчищена.

Они опять заночевали на хуторе. Он был поменьше и победнее предыдущего, но тем не менее их охотно впустили в дом и дали поесть горячего. Скай так измучился за день в неподъёмных мехах, что в тепле его тотчас сморило, и он заклевал носом над пустой миской, пока эльнеддан не ткнул его под рёбра.

— Давай-ка мой тэнг, да поживее, Вейтар. И свирель свою бери.

Скай подчинился, но его одолевала такая сонная лень, что пальцы не поспевали за мелодией, и мысли уплывали далеко от светловолосых чужеземцев и душного низкого дома.

Тэнг прозвучал пронзительно и замолк, и Скаева свирель, отстав, невпопад выдала две ноты. Скай встрепенулся и понял, что все смотрят на него: северяне улыбаются, Дарга хмурится из самого тёмного угла, а в эльнеддановых глазах горит недобрый огонь.

— От ленивого ученика пользы — что от хромого ёлайга, — сказал он очень тихо, сохраняя на лице самое дружелюбное выражение. — Спой давай нашим почтенным хозяевам.

На этот раз Скай постарался как следует. Он ни разу не сбился и был собой вполне доволен, и не понимал, почему эльнеддан продолжает сверлить его гневным взглядом. Когда они укладывались спать, Скай приготовился к обычной порции ворчания, однако Байларт сказал только:

— Ложись-ка ты спать. Завтра день долгий будет, силы тебе понадобятся.

* * *

Это был очень долгий день. Они шли на восток — такой скверной дорогой, что Скай выбился из сил уже к полудню и остаток дня ненавидел себя за слабость. Им пришлось надеть лыжи — и Скай, конечно, запутался в ремнях и одну лыжу пытался пристроить задом наперёд, пока эльнеддан не сжалился над ним (но не раньше, чем отсмеялся). И ночевали они в бору у дороги под большой сосной.

На деле это оказалось не так уж ужасно. Полог защищал их от лютого ветра, духовитые еловые лапы были не самой плохой постелью, а когда Скай отогрелся у костра и поел горячей каши, ему стало вполне хорошо.

— Ну, — подал голос Байларт, стоило Скаю сонно прикрыть глаза, — нечего даром время терять. Упражняйся, тавик ты ленивый.

Скай подавил волну раздражения и запел:

— А там, на дальних берегах…

Но эльнеддан мотнул головой.

— Заново!

Скай начал заново — и опять допел только две строки. Он начинал снова опять, и опять, и опять, и раз за разом эльнеддан прерывал его. Скай старался, выводя каждую ноту, Скай цедил слова сквозь зубы, выкрикивал в полный голос сквозь душащую ярость, потом обиду, потом отчаяние. Потом стало совсем темно, и голос у него заскрипел, как дверь на ржавых петлях.

— Я разве позволил тебе замолчать?

— Да не могу я больше, Байларт-ддан, — просипел Скай. — И какая разница, если тебе всё не нравится? Хоть сказал бы, что я делаю не так…

Эльнеддан сердито поглядел на него, но язвить не стал.

— Ладно уж. Сейчас к’хету выпьешь — полегчает. Не хватало ещё, чтобы ты вовсе обезголосел…

И он принялся бросать в кипящий над огнём котелок свои травы, а Скай безучастно наблюдал за ним. Он слышал вой ветра и далёкое уханье совы, и опять — эту обширную пустоту.

— Слыхал ты, Вейтар, что эльнедданы все немного колдуны? — спросил вдруг Байларт, помешивая в котле. — Убить, послать победу в бою, дать надежду, вечную славу, возвести целый город — это всё можно сделать без заклятий. Руками… и словами. Никакого колдовства.

— Убить можно и вовсе без слов, если есть меч, — просипел Скай угрюмо.

Эльнеддан бросил на него раздражённый взгляд.

— Ох, Вейтар… А слышал ты, как говорят, чтобы быть эльнедданом, надо знать всего три песни? Одну — чтоб люди, заслышав её, рыдали, одну — чтоб пускались в пляс и ещё одну — чтобы шли в бой, не оглядываясь?

Скай вспомнил, как люди слушают Байларта. Как подхватывают походные песни и поют их так, что стропила звенят. Как горюют, хотя только что хохотали. Как какие-то невидимые струны в груди стремятся звучать в согласии с его песнями, и ноги сами просятся в пляс, и…

Совсем как колдовство.

— Я никогда не смогу, как ты, — с горечью сказал Скай. — У меня твоего голоса нет.

— Ну и что же? Не в одном голосе дело. Я видел эльнедданов с голосом не чище твоего, а они играли в королевских палатах. Силой голоса взять не можешь — другим бери.

— Чем?

— Да сердцем же. Ну что ты за болван? Если без сердца петь — кому тебя захочется слушать? А ты вчера не пел — так, тявкал.

— Мы целый день тащились по этому снегу, — воскликнул Скай в сердцах. — Я просто устал, вот и всё!

— Устали мы с тобой или нет, а хозяев, которые нас в свой дом впустили, это не касается. У дэйхем деньгами за гостеприимство платить не принято — оскорблением посчитают. Вот мы и платим чем можем. Понятно тебе?

Скай уныло кивнул. Он не был уверен, что, намёрзшийся и измотанный за день, он сумеет выжать из себя хоть одну искреннюю песню.

Эльнеддан посмотрел на него от огня и смягчился.

— Ладно уж. Пройдёт время — приноровишься, ты упорный. Остановимся где засветло — поучу тебя ножи метать… Держи, пей. И ты свою кружку давай, краснобородый.

Дарга казался ещё сильнее замкнувшимся в себе, чем обычно, но кружку охотно протянул. Какое-то время они молчали и только прихлёбывали к’хет.

— Ну, — сказал наконец эльнеддан, — пора тебе выполнить последнюю часть уговора. Помнишь? Ты согласился рассказывать мне истории.

Скай рассмеялся.

— Ты шутишь? Думаешь, я хоть одну такую историю знаю, чтоб ты не знал?

— Одна такая точно есть. Я давно уже голову ломаю, как так вышло, что ты оказался в Н’ганнэн-Торе один, без денег, одетый как низкородный, и чего ради тебя понесло в Сваттаргард.

— Это так просто не объяснить, — замялся Скай. — Придётся мне рассказывать с самого начала.

— Тем лучше.

И Скаю, сбиваясь и откашливаясь от неловкости, пришлось рассказать, как отец ушёл на войну, и как он подслушал изменнические речи Хермонда, и как встретил в лесу Колдуна. О зелье, о Лерре, о хилкенне, о живых деревьях и об ужасном Змее в Великом лесу, который хотел забрать у него камень.

— Камень? — озадаченно переспросил Байларт, и Скай замешкался.

— Ну… не знаю, слышали вы про такой или нет, но у нас… в Фир-энм-Хайте его называют Звездой Тишины…

Эльнеддан поперхнулся.

— Ты мне хочешь сказать, что Звезду Тишины носишь в кармане?..

— Не в кармане…

Скай помедлил ещё. Но Байларт и Дарга сидели с ним у костра плечом к плечу, ели с ним один хлеб и спали под одной крышей. И он вытащил из-под воротника шнурок с камнем.

Дарга и Байларт придвинулись к нему и, кажется, даже дыхание затаили. Огонь играл в прозрачной глубине камня, как небесное зарево. Огонь освещал склонённые к камню лица, горел в их глазах. Сейчас не заметно было, как они отличаются — рыжеволосый северянин и смуглокожий рот'н'марриец. Они казались похожими, как братья.

— Клянусь всеми небесными гончими, — наконец сказал эльнеддан. — Откуда он у тебя?

— Я его нашёл. Случайно… среди гальки на берегу. В тот день, когда корабли проводили. Наверное, его море волной вынесло. Говорят, он ведь не тонет…

Дарга хмыкнул в бороду, а эльнеддан покачал головой.

— Нашёл? случайно? Звезду Тишины? Видит Маиррайс, я не ошибся, выбирая ученика…

* * *

На другой день было ветрено и, по меркам Ская, морозно. Он не видел никаких признаков дороги, только поля и перелески. Скай постыдился просить помощи с лыжами и привязал их ремнями так, что левая то и дело слетала, подворачиваясь ему же под ноги. Он был бесконечно счастлив, когда они свернули в лесок, а лыжи сняли.

Под деревьями снегу было немного. Он скрипел под ногами, а иногда с веток шлёпались тяжёлые снежные комья — и всё, больше ничего не двигалось. Пару раз Скай слышал хлопанье крыльев над головой и чувствовал укол в сердце — на ум приходил Лерре. Наверное, потому, что рассказывал про него вчера… Где он теперь летает? Будет Колдуна стеречь? Или другого хозяина себе найдёт? Кто его знает, птица-то ведь непростая…

Уже сгустились сумерки, когда они набрели на какие-то развалины. Как следует было не разглядеть, но Скай подумал, что это, должно быть, был большой хутор. А теперь — сам ли от старости развалился, или разрушили?..

Они расположились у остова какой-то постройки. Дэйхемийцы строили дома заглублёнными в землю, и теперь остатки стен прекрасно защищали от ветра. Но Ская грызла тревога. Он сидел у костра, кутаясь в плащ, и без конца прислушивался к хрусту и стону повсюду в лесу. Заброшенный хутор напоминал ему о Файгаровом подворье, опустошённом Проклятыми — и о самих Проклятых, и это были не лучшие мысли перед сном. Даже Дарга казался ему втрое угрюмее обычного. Совсем чужим казался — медведем бессловесным, погружённым в тяжёлые, осязаемые, кровавые мысли. Он будто был зол на кого-то; от него исходил мрак, и с того бока, где он сидел, Скай чувствовал лишь холод.

Чтобы отвлечь его, Байларт принялся расспрашивать дальше. Скай и не хотел бы говорить об этом на ночь глядя, но слова посыпались из него, царапая горло. Стражники на воротах, которые не принимают его всерьёз, Хермонд, взбесившийся Злыдень, бешеная скачка по лунной дороге, сигнальный огонь в ночи. Колдун со своими заклятьями, Проклятые, скользкая от крови рукоять меча — чужого, Квиарова. И сам Квиар — мёртвый.

Эльнеддан слушал его в угрюмом молчании, хотя наверняка для него тут не было ничего нового. Сколько зим он прожил — сорок, не меньше? Уж наверняка и пострашнее битвы видел. Может, и Лазурную Низину… Ему было любопытно расспросить эльнеддана — только не сейчас, не в этом мёртвом жилье. Он и так пробудил в памяти достаточно призраков.

* * *

Скай угадал: когда-то здесь стоял хутор. Может, даже деревенька, а то и крепость. При свете дня стало видно, каким огромным был главный дом, какое множество хижин и клетей его окружало и какой основательной оградой он был обнесён.

Когда-то. Давно. Прежде, чем всё здесь сгорело дотла — одно пепелище осталось, сейчас припорошённое нарядным снегом, из которого торчали обугленные балки.

Скай в тоске и недоумении бродил вокруг. Как могло случиться, чтобы такое большое подворье всё целиком сгорело? Если здесь жило так много людей, то уж что-то да потушили бы. Что их сгубило — молния? Искра из оставленного без пригляду очага? Чем же это они так прогневили Отонира?..

Если бы у них были соседи, этого ни за что не случилось бы, подумал Скай горько. Поэтому-то мы на юге и селимся в городах или уж в деревнях, а эти кукуют посреди глухого леса… от хутора до хутора — помощи не дозовёшься…

— Вейтар, — донёсся до него голос эльнеддана. — Куда ты провалился? Я тебя ждать не буду.

Скай хмыкнул сердито и пошёл к месту их ночёвки.

Огонь был уже погашен, а вещи собраны и уложены на санки. Дарга молча впрягся в них и первым пошёл прочь, по-прежнему окутанный каким-то облаком звериной яростной тоски.

Они шли от пепелища на восток, к сумрачному бору. Скай оглядывался на чёрные брёвна, и сердце у него сжималось от жалости.

— Что это за место? Это ведь был большой хутор, да? Вот и дорога к нему ведёт, посмотри, какая широкая… только вся уже заросла…

— Сам я здесь никогда не бывал — не пришлось, — ответил, хмуря брови, эльнеддан. Они говорили тихо, как в храме. — Раньше это место звалось Медвежья Прогалина. Люди здесь издревле жили. Могучий род, способный за себя постоять. Все окрестные земли держали. Хоть и маленькое владение, но кровь их старше королевской. Всем приходилось с ними считаться.

— Если так, то что здесь случилось?

— Распря. Кровная месть. Здесь об этом не любят вспоминать, чужакам неохотно рассказывают, и дорогой этой лишний раз не ходят. Зим пятнадцать тому назад это случилось. От одних я слышал, что пресёкся Дьяркирнов род. А другие говорят, будто младший сын владетельский уцелел…

— Никто не уцелел.

Скай в смятении повернулся к Дарге.

Дарга стоял в тени мрачных елей. В своём лохматом плаще, с секирой. Его глаза поблёскивали из тени, как у кошки.

— Никто не уцелел, — повторил он глухо. — Все они тут в огне и сгинули. И женщин перебили, и работников. Которые биться не вышли — так в домах и сожгли.

Скаю не понравилось сейчас его лицо.

— Откуда ты знаешь, что так всё и было, если разное говорят?

Дарга усмехнулся.

— Как не знать. Видел.

Тишина зазвенела у Ская в ушах, натягиваясь, как тетива.

— Дарга, — сказал эльнеддан медленно.

Дарга тяжело поглядел на него и отвернулся. Натянул верёвку от санок и зашагал мимо елей.

Эльнеддан смотрел ему вслед с престранным лицом. Будто в изумлении — и с болью.

Понимание обрушилось на Ская, как удар под дых. Видел? Значит — был здесь? Имлор Многоликий со всеми его Сетями… А я-то всё это время думал, что ему есть куда вернуться…

Скай бросил последний взгляд на пепелище и поспешил за Даргой как мог, увязая в снегу.

— Дарга, постой!.. Прости… Я не стал бы, если бы знал… я сразу не понял…

Дарга не обращал на него внимания, и Скаю пришлось забежать вперёд, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.

— Прости. Я неверно тебя понял. Я подумал, что ты — изгнанник… когда ты сказал, что у тебя нет рода, но… Это был твой дом? И твои родичи… пали вместе с владетелями? Вы были его людьми? Твой отец и… А тебя — связали?..

Дарга смотрел на него с высоты своего роста, свирепо раздувая ноздри, и Скай был уверен, что тот сейчас набросится на него. Должно быть, вместо извинения только рану разбередил своими словами…

— Сестра, — сказал Дарга. — И я не был связан.

Глава 4. Камни и песни

[Свободные земли: Сваттаргард. Медвежья Прогалина. Год 486 века Исхода, месяц Скрежета Льдов.]

О Тхэльреке и его несчастливой доле: …и много было из-за беззаконных забот у короля Логдьяра. Сыновья его возмужали и во всём были ему подспорьем. То же можно сказать и о Тхэльреке с Тхойкескюром, его воспитанниках.

Из двоих Тхэльрек был старше. Его прозвали Тхэльрек Твёрдое Слово. Не бывало, чтобы он нарушил обещание или поступил против чести.

Однако несчастливой была его доля. Вот как случилась главная его беда.

Раз на охоте Тхэльрек отбился от войска и, преследуя оленя, оказался далеко на востоке, в нехоженых и недобрых местах. Нагнал он наконец оленя и подстрелил, и подступает к нему с ножом. А в тех местах промышляли лихие люди; и они, выждав, пока Тхэльрек склонится над оленем, набросились на него с трёх сторон. Их было там шестеро человек. Тхэльрек одного убил, а другого тяжко ранил. Он изловчился и встал к сосне, так, чтобы за спиною у него был древесный ствол. Но он и сам ранен в плечо, и из раны хлещет вовсю кровь. Тут бы и пришла ему смерть, но тут подоспел из лесу какой-то юноша, его ровесник. Он был одет богато и хорошо вооружён. Вдвоём они одолели разбойников.

Тхэльрек поглядел на юношу, и тот пришёлся ему по душе, как брат. Он был высок и статен, с серебристыми волосами и лицом гордым, как у короля. Тхэльрек благодарит его за спасение; и, сняв с пальца перстень своего отца (а на нём был узор в виде медвежьей головы), клянётся, что однажды отплатит юноше за услугу. Тот принял и дар, и клятву; но имён друг другу они не назвали. После юноша перевязывает Тхэльреку рану и помогает ему вернуться к товарищам, которые искали его; и скрывается в чаще прежде, чем его увидели.

Проходит время, и поднялись восстания на западе в Землях-без-короля. Собирается там большое войско и идёт на Хайголин, а ведёт их, хоть он уже стар, Гьярнвейк Белый Ветер. А люди короля все на войне, и ничего не остаётся ему иного, кроме как затворить город.

Взяли Хайголин в осаду, и Логдьяр выходит на стену говорить с Гьярнвейком, и с ними были все его сыновья и Тхойкескюр с Тхэльреком. И видит Тхэльрек: стоит рядом с Гьярнвейком муж, обличьем во всём ему подобный, и волосы у него блестят, как серебро (а он стоит без шлема).

А то был сын Гьярнвейка, Сургьярне Алые Зубы. Рассказывают о нём, что он ел мясо сырым, пока от него шёл пар, так был кровожаден. Он был халлиряйт и, когда впадал в кровавое бешенство, убивал без разбору товарищей и врагов. И воины у него под началом были большею частью халлиряйт. Рассказывается, что он ненавидел иноземцев, пытал их и обращал в рабство. Да и своих людей держал в страхе, казнил и калечил, если было что не по нему, так что не мыслили ослушаться его.

Тхэльрек со стены тотчас узнал его, приметил и Сургьярне Тхэльрека; но в тот день ничего не было сказано между ними.

Век Исхода

Большая книга арвур-нирья

Скай уступил Дарге дорогу и стоял так, раздираемый шквалом чувств, пока эльнеддан, подойдя, не отвесил ему подзатыльник.

— Какой бес тебя вечно за язык тянет, Вейтар? Свидетель Маиррайс, тебя будто в рыбацкой хижине вырастили, такой ты невежа…

Но его слова плыли мимо, как листья по реке.

— Он сказал — ты слышал? он сказал, что не был связан… Почему, Байларт-ддан? Думаешь, он солгал?

Какое-то время эльнеддан смотрел Скаю в глаза. У него было странное лицо сейчас — хмурое и замкнутое. Будто он обдумывал слова Ская всерьёз, и собственные мысли ему не нравились.

— Нет, — сказал эльнеддан наконец. — Я не думаю, что он солгал.

Он пошёл за Даргой, а Скай, спотыкаясь о свои же ноги, заторопился следом, как в каком-то липком кошмаре.

— Байларт-ддан…

— Есть множество способов связать человеку руки без помощи верёвок.

— Колдовством? Я видел, как Колдун…

Эльнеддан бросил на него раздражённый взгляд.

— Ох… Конечно, и колдовством тоже. Но я о другом. О предательстве… о легкомысленно данном слове…

— Как в сказании о Тхэльреке?

— Верно.

Скай замолчал. Ему вдруг сделалось зябко под меховым плащом, и он украдкой сложил охранительный знак: Имлор убереги угодить в такую западню, когда против тебя обращают твою же клятву! И что бы ты ни сделал — уже не важно, всё равно ты бесчестный, богопротивный клятвопреступник…

А я-то ещё удивлялся, почему он такой — будто жизни не рад. Прав был Хермонд, когда называл меня глупцом…

После этого Скай прикусил язык и молчал до самой реки.

Река была ненамного уже Лайярина.

Она лежала, белёсая и ровная, как дорога, и скрывалась вдали за деревьями. Скаю было любопытно, насколько тонок этот лёд, но пробовать он не рискнул и вместе с остальными поднялся на мост. Мост оказался скрипуч и шаток на прогнивших опорах, и Скай подумал, что его, наверное, не подновляли с самого пожара в Медвежьей Прогалине.

— Что скажешь, Вейтар? — спросил эльнеддан у него из-за спины. — В ваших краях реки ведь на зиму не замерзают?

Скай пожал плечами. От мыслей о Медвежьей Прогалине всё кругом казалось унылым и зловещим.

— Она... такая белая, — пробормотал он.

Эльнеддан хмыкнул.

— Так она и зовётся. Гдарьяни — значит «белая река». Не из-за снега, правда — эка невидаль в Сваттаргарде снег. Из-за свэнерреля.

— Свэнеррель? Как в том...

— ...сказании. Да. Тот самый цветок, в который обратились волосы Свэньяр, когда она их остригла, поклявшись отомстить за своего мужа. Летом здесь все луга белым-белы от свэнерреля. Редкая красота.

Скай ещё раз обвёл унылые берега взглядом, пытаясь представить их летом. Солнечный свет, шелковистая травяная шкура, нежные белые цветы — всё равно что вообразить уязвимую плоть под доспехом.

— Что-то не верится.

— Как-нибудь вернёшься сюда летом — сам поглядишь.

Скай рассмеялся: каким это ветром его занесёт в эту сваттаргардскую глушь?

А с другой стороны, почему бы и нет? Вот вылечу Колдуна — и покажу ему все места, в которых побывал. Гдарьяни, и Медвежью Прогалину, и Н’ганнэн-Тор, и Торгдаэров брод, и Земляные Колодцы... хотя их он наверняка видел, если жил в Великом лесу.

Хотя — мне б узнать сперва, как его вылечить.

Хотя — мне б ещё до Канойдина добраться.

Хотя — какой там Канойдин, если мы ещё даже перешеек не пересекли...

* * *

Несколько дней после этого они шли прежней заметённой дорогой на юго-восток. То и дело поднимался ветер, выл и стонал в ветвях и нагонял плотные сизые тучи. Снег то падал хлопьями, норовя залепить глаза, то становился колючим и царапал щёки и лоб, как шиповниковые колючки. Скай щурился, заслонялся рукавицей и истово благодарил Имлора, когда они наконец оказывались под крышей. Даже если это была стылая насквозь путевая хижина. К вечеру он был так измучен, что эльнеддан даже не пытался заставить его петь. Зато, как и обещал, учил метать ножи.

Когда темнота становилась совсем непроглядной, Дарга раскуривал свою трубку, а эльнеддан устраивался поближе к огню, вытянув длинные ноги, а Скай рассказывал про Фир-энм-Хайт. Обо всём, что было после битвы: об изгнании, о незаживающей ране Колдуна, о пути через Великий лес. А потом, когда остальные двое засыпали, Скай подолгу ворочался, вперившись в темноту. Он будто заново видел сумрачную караулку, таз с кровавой водой, Хермонда с перекошенным от гнева и боли лицом — как он пытается встать и схватиться за меч и не может. Он думал снова и снова о Колдуне, о Сокрытой Гавани, об отце и об Имлат. Он думал, как здорово было бы, если бы Лерре прилетел, отыскал его. Чтобы всё случившееся перестало казаться зыбким, готовым рассеяться сном.

Да он и снам был бы рад. Увидеть бы Имлат хотя бы во сне, сказать бы ей... Но что же ему сказать?

И когда он наконец засыпал, ему снились Проклятые, и тьма Земляных Колодцев, и грозящий задушить теснотой белоколонный зал с огромной, грозной, безликой фигурой, до которой Скай никак не мог добежать, — наместник.

Затем он просыпался и выходил за порог, и опять его ждала либо ненавистная метель, либо унылое белое безлюдье. Скай плёлся, вяло высматривая в небе печной дым, а Байларт кричал ему, теряя терпение:

— Ну что ты ползёшь, будто охромевший тавик, Вейтар! Давай пошевеливайся!

Хутора стояли в этих местах далеко друг от друга, и путников всегда встречали радушно. Женщины подкладывали Скаю лишний кусок хлеба; дети, завидев тэнг, приплясывали вокруг Байларта в ожидании. На хуторах тот чаще всего пел на дэйхемаре, а Скай сидел, не понимая ни слова, и чувствовал себя чужаком.

Он как раз погрузился в невесёлые размышления о том, что стоило прилежнее учиться у хрониста — тот всё твердил: чужеземные языки любому пригодятся, но Скай, конечно, не слушал, — как вдруг что-то из скользившей мимо песни вдруг зацепило его. Скай встрепенулся и различил слова:

— Ночь приходит к нам опять —

от неё не убежать.

Ночь приносит нам покой,

темноту ведёт с собой.

Тьмы не бойся, тьма не тронет,

тьма плащом тебя укроет,

слёзы тьма со щёк сотрёт,

колыбельную споёт.

Не грусти — увидишь ты

все оттенки темноты...

Ему показалось даже, что нежный голос подхватывает песню, едва различимый. Но это просто молодая женщина укачивала на коленях белокурого малыша.

Скаю нестерпимо захотелось сделать что-нибудь безобразное. Вскочить, опрокинуть лавку и заорать во всё горло. Выхватить у Байларта тэнг и швырнуть его на пол — нет, прямо в огонь... И, чтобы никто не видел его озверелого лица, Скай опустил голову на руки. Жаль, что уши нельзя заткнуть...

Когда эльнеддан растолкал его, все уже разошлись и было очень тихо.

— Разлёгся здесь, нашёл место... Совсем приличий не понимаешь?

Эльнеддан замолчал и посмотрел на Ская очень пристально. Тот, спохватившись, изобразил зевок.

— Ты будто заклятье сонное пел...

— На то она и колыбельная, чтобы детей усыплять.

Скай надулся от возмущения.

— Я не ре... — начал он запальчиво и только потом заметил, что эльнеддан ухмыляется.

* * *

Когда на следующее утро они покинули хутор и вокруг них опять сомкнулась снежная белизна, Скай спросил:

— Байларт-ддан, а колыбельная, которую ты вчера пел, — ты её целиком знаешь?

— Целиком, так, как впервые услышал. Но ты понимаешь ведь, как оно с колыбельными: каждая мать их по-своему поёт.

Скай постарался не подавать виду, как сильно кольнуло его разочарование.

— Жаль, — сказал он безразличным голосом.

Эльнеддан скосил на него глаз.

— Надо же. И не подумал бы, что она так тебе по душе пришлась. Ты захрапел, и до середины не дослушал.

— Я её ни разу не дослушал, — проворчал Скай. — Она у неё какая-то бесконечная была...

Фраза повисла, оборванная посередине. Будто ещё одна тень легла на снег рядом с их тенями. И — может, и правда он её увидел — Байларт не стал уточнять.

— Спеть тебе? — спросил он гораздо мягче обычного.

— А ты можешь вот так — на ходу?

— Я всё могу. Только ты стоя не засни.

Он не заснул, а слушал с напряжённым вниманием. Будто в этой колыбельной надеялся услышать ответ на некий важный вопрос. И жалел лишь, что обделён безупречной эльнеддановой памятью. Он знал, что навряд ли когда-нибудь ещё наберётся смелости, чтобы попросить спеть её.

Уже темнело, когда на обочине показалась путевая хижина. На пороге Дарга задержался и проворчал, хмурясь на тучи:

— Большая будет метель.

И, конечно, был прав.

* * *

Три дня они провели в Мглистом Бору. До следующего города на их пути — Западной Заставы — была неделя ходу, и Скай был рад этой передышке. Вечерами, конечно, эльнеддан играл в таверне, а Скай усердно подыгрывал ему на свирели и служил мишенью для метания ножей, и после этого в голове у него гудело, а глаза слезились от дыма. Зато днём никто его не трогал, и можно было вволю поспать и послоняться по городку.

Дарга весь день предпочитал сидеть с трубкой в полном одиночестве и исчезал, едва вокруг становилось людно. А эльнеддан собирал местные сплетни и яростно торговался с лавочниками за каждый пучок сушёной травы. Для Ская все они выглядели одинаково, а, поди ж ты, стоили немалых денег.

На второй вечер Байларт закончил переписывать фир-энм-хайтскую хронику и — с учтивым полупоклоном, как в храме жрецу, — вернул свиток Скаю.

— Благодарю, Вейтар, что доверил мне такое сокровище.

— Пожалуйста, — пробормотал Скай. — Только ты не прибедняйся — в этом твоём алом мешке сокровищ больше, чем у нас в зале свитков.

Эльнеддан хмыкнул, прикрутил фитиль лампы и стал располагаться ко сну. В комнате воцарился полумрак, и тени сгорбились на стенах. Скай со стеснённым сердцем убрал свиток поглубже в сумку. Бесценное, прозвучал в ушах эльнедданов голос, но Скай только поморщился. Он знал: покуда не принесёт хронику в Фир-энм-Хайт, каждый день будет ощущать на плечах тяжесть унизительной несвободы.

* * *

На третий день, как и обещал, эльнеддан стал учить его метать ножи. Не в людной таверне, конечно же, а на заднем дворе у поленницы, подальше от любопытных глаз.

Ножи подчинялись Скаю похуже, чем эльнеддану, и всё равно это было ему куда привычней свирели. Да, в движениях его не было ни завораживающей лёгкости, ни изящества, потребного для потехи трактирной публики, однако ножи попадали в цель чаще, чем мимо, так что даже эльнеддан почти не ворчал на него.

— Что ж, может, и выйдет из тебя толк, — сказал эльнеддан наконец. — Надеюсь только, с мечом ты получше управляешься, а, предводительский сын?

И Скай, только что вполне довольный собой, мигом налился тяжёлым, опаляющим гневом.

— Мои наставники нечасто бывали мной недовольны, — процедил он сквозь зубы. — Но ты, если пожелаешь, можешь сам убедиться, велики ли мои уменья.

В Фир-энм-Хайте этот вызов не пропустили бы, и подобные речи окончились бы смертной обидой и поединком. Но эльнеддан только ухмыльнулся.

— Пожелаю, — ответил он беззлобно, — всенепременно. Но, ты уж прости, не сейчас. У нас с тобой дел — не переделать, а день нынче короток.

Они заново уложили весь свой дорожный скарб, и опять потянулся мучительный для Ская вечер с дымом, и многолюдством, и немеющими от свирели пальцами. Он был страшно рад, когда народ разошёлся, а они с Даргой и Байлартом оказались наконец в своей тихой и тёплой комнате.

Когда Скай убирал свирель в сумку, взгляд его зацепился за лежащий без дела меч. Скай вдруг ощутил острое жало совести. Только я и горазд на всех гавкать, точно пёс цепной, да грозиться. А на деле сколько уж меча из ножен не вынимал? Как бы в самый подходящий миг не оказалось, что я всю воинскую науку начисто позабыл — вот позору-то не оберёшься...

И он положил себе упражняться с мечом, как только выдастся удобный случай.

Только вот когда он выдастся...

* * *

Как оказалось — не в ближайшую неделю.

Они покинули Мглистый Бор следующим утром и двинулись прежним порядком, впрягаясь по очереди в санки с поклажей, по дороге на восток, мимо городских сигнальных огней и дальше. Это была большая королевская дорога, расчищенная вблизи города и утоптанная великим множеством ног, копыт и полозьев. С утра и до вечера движение на ней не прекращалось. Байларт не упускал случая перекинуться словом со случайными попутчиками. Дарга при этом, конечно, угрюмо молчал, а Скай, которого по-прежнему терзал холод, усталость и тяжесть тёплой одежды, просто брёл рядом, не особо и прислушиваясь. Толку-то — всё равно на дэйхемаре болтают.

Они ночевали то в набитых под завязку путевых хижинах, где дышать было нечем от рыбной похлёбки и вони отсырелых мехов, то на хуторах, которые, благо, в здешних местах стояли погуще, и один раз — в гостинице. Здесь измученный Скай рассчитывал наконец выспаться как следует, но ничего не вышло, потому что эльнеддан трижды за ночь вскакивал с криком, от которого у Ская кровь стыла в жилах, а Дарга спросонья хватался за секиру.

И всё это время небо было обложено хмурыми тучами и то и дело принимался лететь мелкий колючий снег.

* * *

Только на шестой день утро встретило их безветрием и весёлым солнцем, и Скай так ему обрадовался, что ни санки с поклажей, ни подступающее опять безлюдье его не печалили. Лес опять далеко отошёл от дороги, и хутора поредели, и тишина лежала вокруг, как пуховое одеяло. Скаю понадобилось немало времени, чтобы понять: дорога сегодня была пустовата.

Пуста оказалась вечером и путевая хижина, но этому Скай только обрадовался.

— Хоть ноги будет где растянуть, — сказал он весело, сбрасывая в углу ремень от санок.

Дарга с Байлартом переглянулись, и Скай только теперь заметил, какие хмурые у них лица. Дарга поворошил кочергой в очаге подёрнувшиеся сизым пеплом угли.

— Нынешние.

— Да, и лепёшки не зачерствели ещё, — отозвался эльнеддан, осматривая оставленное на столе угощение.

Значит, кто-то здесь до нас ночевал, подумал Скай. Ну и что с того? Зато сегодня никто в шесть глоток храпеть не будет, и петь ни для кого не надо.

Они расстелили перед огнём на просушку плащи и поели нехитрой похлёбки (в которую Байларт, как всегда, щедро отсыпал каких-то трав, отчего она приобрела дивный запах — и вкус такой острый, что у Ская от неё рот превращался в раскалённую печь). Затем Дарга раскурил трубку, Байларт, придвинув, по своему обычаю, табурет вместо стола, принялся длинной иглой сшивать вместе листы с хроникой — а Скаю, едва тот успел блаженно потянуться, предвкушая отдых, велел:

— Доставай-ка свою свирель.

Скай подчинился, но без охоты, и сосредоточиться не пытался. Может быть, ему передалось беспокойство спутников, но только мысли разбегались и на ум шло одно тревожное, и даже рёв ветра за стенами казался ему враждебным.

Снаружи, как видно, снова поднималась метель, и ветер зло сёк рассохшиеся стены и крышу, зверем выл в трубе. Скаю из-за этого вспоминалось, как трепал волосы неласковый ветер на обрывах. Как он рвал клоками жирный чёрный дым над костром на Прощальном утёсе. Как терзал выцветшие, неразличимые знамёна в Сокрытой Гавани. Как платье Белой Госпожи взвивалось за нею, будто бессильные крылья...

Табурет опрокинулся с грохотом, от которого Дарга поперхнулся и закашлялся, и свирель Ская взвизгнула по-тавичьи.

— Что ты сейчас играл?

— Да я и сам не знаю, — в смятении пробормотал Скай. Эльнеддан смотрел на него во все глаза, не замечая разлетевшихся драгоценных листков.

— Не знаешь?

— Я... задумался. Наверное. Прости, я буду...

— То, что ты последним играл, — повтори. Ну же!

— Я правда не знаю. Сам не заметил, что играл — просто вспомнилось... Байларт-ддан, у тебя на руке...

— Бес с ней, с рукой, — нетерпеливо отмахнулся эльнеддан; было похоже, что он глубоко всадил в палец иглу, и кровь сочилась вовсю, но ему было не до того. — Ты вот так играл сейчас, — и он напел — гораздо чище, чем Скай мог бы — короткий отрывок из мелодии, чужеземной на слух.

Скай узнал её и смутился сильнее прежнего.

— О... я эту мелодию плохо знаю. Я её всего однажды слышал — а память у меня ведь не...

— Слышал — где? когда?

— Нынче летом, в Сокрытой Гавани...

Опять что-то стукнуло об пол. Скай вздрогнул, но тотчас увидел, что это Дарга выронил трубку. И теперь оба они смотрели на него, как на невиданное диво, будто он в одночасье покрылся ёлайговой чешуёй.

— Да что?

— Сокрытая Гавань, — повторил эльнеддан бледно. — Та, о которой в сказках рассказывают и которую в глаза никто не видал. Вот что.

— Я не сам её нашёл, — поспешил объяснить Скай, у которого пылали уши и который страстно жалел, что взял нынче в руки свирель. — Это Колдун меня привёл. Помните, я рассказывал, как его ранили в бою? И как ему хуже делалось, пока мы шли через лес... Ну так вот...

И он выложил, спотыкаясь под их неотрывными взглядами, всё, что вспомнил о Сокрытой Гавани. Про Тишину в крови и заклятый сон Колдуна и Белую Госпожу.

— Теперь-то вы понимаете, почему мне надо торопиться? И почему я в Сваттаргард подался, а не стал ждать весны?..

Дарга только головой покачал и потянулся за своей трубкой. Он бормотал что-то очень тихо, и Скай расслышал только:

— ...Тхорреке, охрани...

— Сокрытая Гавань! — повторил эльнеддан. Он вскочил было, через два беспокойных шага наткнулся на стену и вернулся на прежнее место. Руки у него дрожали, а глаза горели, глядя мимо лиц и предметов, в какую-то неизмеримую даль. Скай с судорогой страха вспомнил, когда видел подобный взгляд — много зим назад, когда тётка Хенрель слегла от поветрия и металась в бреду, беседуя с умершими сыновьями.

Скай почувствовал, как волосы встают дыбом.

— Байларт-ддан...

Горячечные глаза обратились к нему.

— И мелодия?..

— Это была песня. Её Белая Госпожа пела. Только мне её не вспомнить целиком, прости, Байларт-ддан, нипочём не вспомнить...

— Целиком ни к чему. Ты начни — я подхвачу, если это и вправду она.

Скай тяжко вздохнул, поминая про себя недобрым словом и клятую песню, и Гавань с ней заодно, и свою дурную болтливость. Поднёс свирель к губам и заиграл по памяти. Не совладал с мелодией и споткнулся — и Байларт запел дальше:

— ...только чаячий крик, только ропот волны —

то ли зов, то ли плач по оставившим дом,

по скитальцам чужой, бесприютной страны

и по сгинувшим в море седом.

Солнце — золото ясное — гаснет в воде —

не достать ни лучом глубочайшего дна,

ни лежащих на дне в чёрных дней череде,

в пеленах беспробудного сна.

Им — дремать, убаюканным пением вод,

мне — встречать без конца за рассветом рассвет.

Так за годом прядётся бессмысленный год,

и за веком — ещё скудный век.

Погляди: между плитами вереск пророс,

и маяк не горит, и чертоги пусты,

рухнул мост. А быть может, приснился мне мост?

А быть может, приснился и ты?

Тяжек сон — не стряхнуть паутинных оков.

Но, покуда дышу, угасание для,

буду ждать я, когда же покажутся вновь

паруса твоего корабля.

Он замолк, но голос Белой Госпожи так и звучал у Ская в ушах. И волны рокотали, и кричали чайки, и знамя хлопало на ветру.

— Это она, — проговорил Скай. — Только слова другие. Язык другой. Я такого... никогда не слышал...

Сокрытая Гавань. О которой в сказках рассказывают.

Которую в глаза никто не видел.

— А ты-то откуда её знаешь?!

Байларт прижимал ко лбу стиснутый кулак, будто у него голова кружилась.

— Слышал как-то раз, — пробормотал он. — Давно.

— Слышал — от кого? Ты ведь понимаешь, это ведь значит, что!..

Сердце у Ская колотилось чуть ли не в горле, не давая говорить. Это ведь значит, что всё — правда, хотелось ему завопить. Сказание о шести кораблях! О последних Нархант!..

— Что бы это ни значило, вот что я тебе скажу, — оборвал его эльнеддан и, внезапно придвинувшись, взял Ская за плечи. — Я пройду с тобой Сваттаргард, малыш, я пройду с тобой Рот’н’Марру, я доставлю тебя в Канойдин — а потом и в Сокрытую Гавань, хоть бы мне пришлось всю дорогу на закорках тебя тащить. Услышал ты меня?

Скай бестолково кивнул. Он так и держал в руках свирель и чувствовал себя дурак дураком.

Эльнеддан наконец отпустил его и вдруг засмеялся, запоздало вытирая окровавленную руку.

— На тебе теперь моя кровь. Видишь — боги моё обещание приняли... Может, я и глупец, но провалиться мне на этом месте, если Маиррайс нарочно сплёл наши дороги!

И он принялся заново собирать разлетевшиеся листы, а Дарга, наблюдавший всё это в бесконечном изумлении, растянулся на спине и пробормотал:

— Южане...

Глава 5. Застава на пути

[Свободные земли: Сваттаргард. Мглистый Бор. Год 486 века Исхода, месяц Скрежета Льдов.]

О Тхэльреке и его несчастливой доле: ...Говорится, что были у Гьярнвейка в городе соглядатаи, чью верность он купил за деньги. И вот ночью один из них является тайно к Тхэльреку и передаёт ему от Сургьярне такие слова:

— Помнишь ли, как я, не зная твоего имени, спас тебе жизнь, когда ты был ранен и бился один против многих? Ты поклялся отплатить мне услугой, и вот я требую с тебя твой долг. Отопри южные ворота в самую глухую пору перед рассветом. Сделай это, и долг твой будет уплачен, а тебе я дарую милость.

И с тем подаёт Тхэльреку кольцо с медвежьей головой — знаком его отца. Ибо Сургьярне прослышал, что Тхэльрек славен верностью обетам. А ведь всякому ведомо, что падёт смертное проклятье на того, кто преступает клятву, и на весь его род; и будет дух его отвергнут богами, а потомки станут влачить свой век в позоре и бесчестье.

Но Тхэльрек зарубил соглядатая и идёт тотчас в покои к королю Логдьяру, и рассказывает всё как было.

Вот что они затем делают. Соблюдая тишину, несут они на стены камни и котлы с кипящей водой, а лучников и прочих оружных мужей расставляют у южных ворот. Затем они поднимают ворота, и Тхэльрек, приблизившись к лазутчикам, подаёт им условный знак.

Они, ликуя в своём низком коварстве, вошли в ворота, Гьярнвейк впереди всех. Тотчас же створ опустился, и обрушились на них стрелы, и потоки кипящей воды, и все они до одного были там убиты.

Но Сургьярне оставался снаружи, и он понял, что Тхэльрек предал его. И, взъярившись, ведёт он своих людей на приступ, а было их великое число. Король Логдьяр, видя, что худо их дело, готовится биться, и с ним трое его сыновей. Тхойкескюру же, своему воспитаннику, он велит бежать, говоря:

— Уж всякому видно, что Анктгейру не поспеть к сроку. Многие из нас ныне примут смерть, но тебе должно её избегнуть. Ведь вы с братом остались последние королевского рода.

И он приказал Тхэльреку вывести Тхойкескюра из города невредимым. Но стены уже пали, и беззаконные ворвались в город, и была там жестокая битва. Бесстрашно бился король Логдьяр и его сыновья, но пришла им всем смерть, а Хайголин был сожжён.

Однако Тхойкескюр спасся, и вот как это случилось. Тхэльрек владел малым колдовским даром. Он берёт Тхойкескюра за руку и окутывает тьмой его и себя, так что невозможно стало узнать их; и так они бежали, пока не оказались за стенами города вдалеке от битвы. Тут Тхэльрек оставил Тхойкескюра и вернулся в город. Видели, как он бился там с халлиряйт; когда же почувствовал, что раны его смертельны, он обхватил беззаконного за пояс и бросился с ним в пламя пожарища, и так пришла ему смерть.

И говорят среди людей, что было так: когда дух Тхэльрека вознёсся к богам и предстал на Кругу Судей, и был обличён в преступлении клятвы, Тхорреке сжалился над ним и вступился за него, говоря:

— Или не видите — вот те, кто поднялся сюда прежде него и кто свидетельствует о нём? Или не слышите живущих, что просят за него?

И боги, согласившись между собою, судили ему немеркнущую славу, а Тхорреке уступил ему своё место в Кругу Судей, но только на один день. То повторяется каждый год; и только раз в году, в День Долгой Зари, может быть прощено клятвопреступление...

Век Исхода

Большая книга арвур-нирья

На следующий день метель так и не унялась, разве что ледяное крошево сменилось пухлыми хлопьями, летевшими прямо в лицо. Снег мигом налип на меха, и они трое стали похожи на ходячие сугробы. Скай страдал — разумеется, молча — и мечтал лишь о чистом небе и твёрдой земле под ногами.

В конце концов они укрылись от снега в ближнем ельнике и провели там, устроившись как можно лучше, остаток дня и всю ночь.

* * *

К ликованию Ская, утром небо расчистилось. У него, как и в другие солнечные дни, разом прибавилось сил, и ему было совершенно невдомёк, почему и Дарга, и Байларт сохраняют хмурый вид и то и дело переглядываются.

— Да что стряслось? — спросил он наконец.

Дарга досадливо повёл плечом и отвернулся. Байларт ответил неохотно:

— А то, что второй день уже, почитай, нам никого навстречу не попалось.

— По такой метели-то кому охота тащиться? — возразил Скай вполне искренне. Если бы мысли о Колдуне не подгоняли его, он бы, наверное, до весны просидел под крышей, да к огню поближе.

Эльнеддан поглядел на него с плохо скрываемым раздражением, но потом передумал ворчать. Отмахнулся и прибавил шагу, даром что санки волок.

Шагов сорок Скай сердился на него, а потом догнал.

— Давай я теперь повезу...

Действительно, солнце катилось себе низко по небу, а на дороге им так никто и не встретился. Только двое саней обогнали, запряжённых сваттаргардскими тавиками. Они были пониже в холке, чем южные сородичи, и костяные пластины на могучих спинах росли не так плотно, а между пластин свешивалась бурая волнистая шерсть. Скай всё никак к ним привыкнуть не мог и таращился.

Когда они наконец увидели впереди на дороге людей, эльнеддан встрепенулся.

— А ну поднажмём, — сказал он радостно, и они с Даргой в мгновение ока очутились далеко впереди.

Скай застонал, налёг на санные ремни и пошёл так быстро, что натруженные ноги горели огнём. Да что же я за слабак, думал он горестно. Это не они со мною идут, а я следом тащусь, довесок бесполезный. Им без меня ни холод, ни голод не помешали бы, были бы сейчас, поди, уже в Рот’н’Марре...

Когда Скай нагнал спутников, обнаружилось, что люди на дороге не навстречу идут, а только что свернули со стороны леса. Они были снаряжены луками, топорами и длинными ножами, а на санках везли оленью тушу и ворох добычи помельче. Охотники, подумал Скай. Видать, их богиня — Йёлталайн, стремительная на лыжах, — послала им нынче удачу. То-то довольные такие идут. Домой возвращаются.

Эльнеддан, конечно, уже болтал с ними вовсю. Скай, понурившись, потащился рядом. Он запыхался, взмок под плащом, а теперь ещё и не понимал ни слова. Ну и стоило ли со всех ног мчаться? Понятно же, что на дэйхемаре трещат...

Один из охотников дружески ткнул его локтем и сказал что-то — смешное, видимо, потому что его приятели зафыркали и заулыбались.

Скай вскинул на охотника глаза, готовый оскорбиться, но не прочёл на обветренном красном лице издёвки.

— Он говорит, из-за этого плаща сразу и не поймёшь, что ты нарх, — перевёл ему эльнеддан. — Только лицо и выдаёт. Больно уж ты, говорит, лицом тёмен. Дэйхем так не почернеет, даже если его над огнём коптить, как рыбу.

Скай почувствовал, как наливаются жаром щёки и уши. Конечно, ему бы следовало посмеяться со всеми вместе — а всё ж таки мало приятного, когда тебя копчёной рыбой называют.

— Ничего я не чёрный, — отрезал он с тщательно скрываемой обидой. — Это от солнца... не так ещё загоришь...

Охотник усердно кивал на чужеземные речи, а потом с прежним расположением похлопал Ская по плечу — которое и так уже трещало от натуги под санным ремнём.

— Не горюй, — весело перевёл ему эльнеддан. — Вы, южане, он говорит, хоть и черны, что печная заслонка, зато жильные, — и предложил, блестя глазами: — Сменить тебя? А то пора бы уж...

И Скаю, конечно, не оставалось ничего другого, кроме как процедить сквозь зубы:

— Не надо.

К вечеру, когда они добрались до ближайшего хутора, Скай чуть не плакал от усталости. Эльнеддан ничего ему не сказал, но свирель вынимать не велел и играл для хозяев один. А Скай сидел поближе к очагу и украдкой рассматривал то свои руки, то лица северян. Не может же быть, чтобы и правда — как печная заслонка...

* * *

Одну ночь после этого они провели в лесу, а на следующую их пустили ночевать на маленький хутор. Скай устал, был рад теплу и крыше над головой и безропотно терпел хлопоты хозяйки. Подвижная и говорливая женщина поспевала усаживать гостей за стол, развешивать возле очага напитавшиеся холодом плащи, отдавать распоряжения дочерям, шикать на непоседливых внуков и при этом болтать без умолку. Эльнеддан больше отвечал на расспросы, чем ел, а Скай, которому никто не мешал расправиться с миской горячей каши, ему от души сочувствовал.

Когда миска наконец опустела, а Скай согрелся и подобрел, он вдруг понял, что тон разговора незаметно для него переменился. Хозяйка говорила что-то, горестно подперев рукой щёку, а её смешливые дочери только кивали и порывисто складывали охранительный знак. И эльнеддан чем дальше, тем больше хмурился. Каша стыла перед ним, нетронутая — а ведь в последний раз они ели ещё утром.

Дэйхемийский дом был низок и длинен и не разделён внутри стенами. Все люди укладывались спать тут же, на устроенных вдоль стен ложах, которые одно от другого отделяли только тяжёлые занавеси. Скай насилу дождался, когда все начнут расходиться по ложам, чтобы укрыться за занавесью и шёпотом спросить:

— Что такое, Байларт-ддан? Что она тебе рассказала?

— Вести, — пробормотал эльнеддан, стаскивая сапоги. — С востока.

Будто ледяная рука легла Скаю на сердце.

— Дурные вести?

— Весьма, — скупо ответил эльнеддан и молчал так долго, сколько позволяли приготовления ко сну. Потом вздохнул, уселся на ложе, скрестив ноги, и посмотрел Скаю в лицо. — Поветрие, говорят, в тех краях. Город затворён, и по королевской дороге войско владетеля никого не пропускает.

«Город» — это была Западная Застава, следующая веха на их пути, прибытия туда Скай ждал с нетерпением. Они собирались отдохнуть там на постоялом дворе, пополнить припасы, а то и пристать к какому торговому обозу, направляющемуся через Перешеек.

Ледяная рука сдавила сердце сильнее.

— И... что же? — спросил он беспомощно.

— А ничего, — внезапно озлился эльнеддан. — Мне-то почём знать? Вот подойдём к Заставе поближе, поглядим, не много ли наврали... а там видно будет.

И он отвернулся.

Скай проворочался полночи под меховым одеялом, а потом ему снились каменные стены, бесконечно уходящие вверх, и Колдун — с лицом не ярче этих стен, и тишина, какая, верно, бывает только в могиле.

* * *

Они достигли Заставы ближе к вечеру, когда солнце горело медью низко на западе и по снегу далеко ложились узкие тени. Когда-то давно Заставу выстроили как крепость, и даже сейчас она сохраняла угрюмый и грозный вид, щерясь бойницами. И дома с полями под стенами не жались, как было в Н’ганнэн-Торе, — вся жизнь проходила за толстыми стенами.

Из-за стен в безмолвии поднимался к небу огромный столб дыма.

— Горит? — спросил Скай испуганно.

Эльнеддан поморщился. Вместо него прямо, с нарочитой грубостью ответил Дарга:

— Мёртвых жгут. Чтоб поветрие не перекинулось.

Скай пожалел, что спросил.

В перестреле от крепости дорогу перегораживали две развёрнутые поперёк телеги и при них угрюмые стражники. Очевидно, слухи не врали, но Байларт всё равно перекинулся со стражей несколькими словами. Говорить приходилось, возвысив голос, потому что путникам препятствовали приблизиться вкопанные в землю колья. А на высоком шесте трепыхалась на ветру бурая тряпка.

Скай знал, что в такие покрывала заворачивали, прежде чем насыпать курган, своих мертвецов дэйхем. Но цвет подходил и под богомерзкие ошмётки плоти и гнилой крови, которые начинали выходить горлом день на пятый-шестой, после лихорадки с судорогами и нарывов. А поначалу и вовсе незаметно, если кто захворает. Озноб только да резь в животе...

Взгляд Ская поневоле остановился на одном из стражников. Он стоял с серым, потерянным лицом и кутался в тёплый плащ. Да разве что согреет, когда кровь в жилах сворачивается?..

Чья-то рука легла ему на плечо, и Скай вздрогнул.

— Ты что — оглох? — сказал ему, хмурясь, эльнеддан. — Пойдёмте, говорю, поздорову, чтобы зря богов не гневить... Что?

Скай сделал над собой усилие и повторил громче:

— Оно по ветру перекидывается. Ветер его на восток относит.

Так говорил хронист Ханагерн, но его мало кто слушал. Люди спешили принести жертву в храме, обводили заговорённым углём порог да затыкали щели в стенах кровяным мхом. Никто, даже лекарка, так точно и не знал, что же из этого помогло. Но все говорили, что Фир-энм-Хайт удачлив и что в тот раз обошлось малой кровью.

Малой кровью, да. Точно так одна из тёток Имлат другой и сказала. А Имлат зарычала, как зверь, и бросилась на неё с кулаками. А Уннгвэ, оплакивающий жену, крикнул так, что Скай, хоть и стоял, не решаясь войти, снаружи, покрылся потом: «Хоть мёртвой постыдились бы!»

— Кто сказал тебе про ветер? — спросил эльнеддан, глядя на него с беспокойством, и Скай обнаружил, что идёт не разбирая дороги прочь от Заставы.

— Ханагерн. Наш хронист. Он учил меня грамоте.

Скай переставлял ноги, и ветер нещадно сёк его лицо, но Сваттаргард был сейчас далёк, как сон. А очень, очень настоящим, будто всаженная в палец игла, был Фир-энм-Хайт и тётка Хенрель, мечущаяся в лихорадке и кашляющая кровью. Её надсадный кашель, и свист, и хрип так и стояли у Ская в ушах, когда он входил домой. Он помнил, как удивился сначала: в доме топилась печь, хотя на дворе стояла ранняя осень и все ещё ходили босиком. Мать обернулась к нему от огня. Она куталась в шаль и зябко потирала руки. «Озябла что-то, сил нет», — сказала она, улыбаясь. Но Скай тогда видел только её синеющие ногти.

«Она, верно, и смерти своей улыбалась», говорил Колдун.

Улыбалась — пока могла.

Эльнеддан больше не расспрашивал его. Но поймал Ская за локоть, когда тот оступился, и не поминал, что давно уже его черёд волочь санки.

Им пришлось обойти три хутора, прежде чем их пустили на ночлег. Не по скупости хозяев, конечно, — северяне скупость почитали большим бесчестьем — просто всюду набились другие невезучие путники. Одни злились из-за сорвавшихся торговых поездок, другие выглядели растерянными, третьи напуганными. Многим, какой бы важности дела их ни ждали, предстоял нелёгкий обратный путь по дурной погоде, припасы для которого они не заготовили. Другие же...

— А другие? — спросил Скай, когда хозяйский сын проводил их в тавичий загон и оставил там, посулив позвать, когда сготовится похлёбка. — Не все же поедут обратно? Есть же... очень важные дела...

— Погожего дня дождутся, я думаю, и с севера Заставу обойдут, — ответил эльнеддан неохотно, почёсывая пальцем щёку.

— Можно обойти? — живо спросил Скай.

— Можно-то можно, только... н-да...

— Дорог тут нет, — объяснил Дарга, сбрасывая дорожный мешок на солому. — Худые просёлки одни. Между хуторами. Да та, которой на гору ходят. На Ледяную Иглу.

На последних словах его голос дрогнул. Дарга стоял в дверном проёме и смотрел куда-то в сумерки. Скай не видел его лица, но почувствовал, как ползут по загривку мурашки, когда Дарга прибавил тихо:

— Тхорреке вир ётт.

Скай слышал это присловье от Ханагерна. «Тхорреке ведёт меня, — говорил он. — Верно, так предрешено».

Скай вопросительно поглядел на эльнеддана, однако тот сердито встряхивал плащ, прежде чем расстелить на соломе, и вид имел самый угрюмый.

— Чтоб ей провалиться, окаянной Заставе, вечно с ней то одно, то другое, — ворчал он сквозь зубы. — Была охота до самой Иглы крюк делать! К весне, может, и до Перешейка дойдём...

Бедное Скаево сердце снова упало. До весны! А потом ещё... А что, если за это время Колдун в своём заклятом сне окаменеет? Отдалится от берегов живых так, что уже не вернуть...

В это время молодая тавичиха легонько потянула зубами его рукав: если уж люди пришли, так пусть будут полезны. Скай, поискав глазами, принёс в кормушку маленькую охапку духовитого сена, но мысли его были далеко.

— Что такое Ледяная Игла?

— Гора, — ответил эльнеддан. — Она отсюда прямо к северо-востоку. Завтра сам её увидишь.

— «Се есть гора из всех высочайшая», — проговорил Дарга с торжественностью, как говорят крепко затвержённые чужие слова. — «И нет ей подобной ни в одном конце Земель. Все концы Земель возможно обозреть с её вершины, но никто из живущих доселе не ступал туда, ибо на вершине её стоят престолы богов, и не вынесет этого зрелища никакая плоть».

— Для дэйхем Игла священна, — добавил эльнеддан и принялся потрошить их сумку с оскудевшими припасами.

— А почему тогда к ней ведёт одна худая дорога? — спросил Скай, думая о многолюдных паломничествах в Храм Отонира в Огневых горах.

Эльнеддан пожал плечами.

— Там нет святилищ. Приносить богам жертвы и испрашивать милости люди едут в Хайголин. Как и ты, придя к наместнику Кьятарну, будешь ждать с просителями в привратном покое, а не в наместничью спальню вломишься.

Когда мы доберёмся до наместника, с тоской подумал Скай. Если мы доберёмся. А то ведь покуда мне в пути ни в чём удачи нет.

И если не поздно уже будет для Колдуна.

— К Игле за другим ходят, — подал голос Дарга. Он так и стоял, прислонясь плечом к дверному откосу, и теперь набивал трубку.

Скай прождал довольно долго, прежде чем спросить:

— За чем же тогда?

— За последней надеждой.

Скай обернулся к Байларту, и тот вздохнул.

— Дэйхем верят, что на горе помимо богов живёт ещё и привратник. Того, кто достигнет Врат, привратник оценивает. И, если сочтёт достойным, выполняет его просьбу.

— Последнюю надежду, — повторил Дарга и с прежней мрачной торжественностью сказал что-то на дэйхемаре.

Байларт перевёл не задумываясь:

— «Коли сумеешь вершины достичь

и коснёшься седых облаков,

любое одно из желаний твоих

исполнит Хозяин Ветров».

...и она совсем близко, промелькнула вдруг мысль, и Ская ожгло огнём. Гора, исполняющая желания, совсем близко! Во сто крат ближе, чем белостенный Канойдин! Который, чего доброго, тоже поветрие охватит...

И мы идём прямо к ней!

Перед глазами вспыхнуло ослепительное видение: снежная вершина, искрящаяся от солнечного света, и благородный седовласый старец, самую капельку похожий на хрониста Ханагерна, в расшитом алмазами одеянии — Привратник богов... Неужели он не увидит, по какой огромной нужде я пришёл?

Сердце Ская быстро отсчитало три удара.

— Это правда, Дарга? Что надо только подняться — и можно просить о чём хочешь?

— Немало людей ходит, — глухо ответил Дарга, не поворачивая к нему головы. — Бывает, и назад спускаются. Они говорят: правда.

Эльнеддан отвлёкся от пересчитывания припасов и посмотрел на них по очереди, очень неодобрительно.

— Будет тебе, краснобородый, не дури мальцу голову. А ты вот о чём помни: Ледяная Игла так высока, что вершина её скрывается в облаках даже в ясный день, и от вершины до подножия она покрыта нетающим снегом. Никто на неё не полезет, кроме ищущих смерти.

— Последней надежды, — тихо поправил Дарга, а Скай добавил:

— Но ЛЮБОЕ желание, Байларт-ддан! Если что ни на есть любое...

Байларт в отчаянии воздел руки.

— На ней снег не тает, слышишь ты? Ты хоть представляешь, какая холодина там, на высоте? Каково по снегу и льду ползти? И ведь не день и не два...

Но никакие предостережения не могли затмить захватывающей дух картины: вот Скай преклоняет перед Хозяином Ветров колени...

Он вздрогнул, потому что Байларт вдруг наклонился к самому его лицу и проговорил отчётливо:

— Ты в таких горах в жизни не бывал, дуралей. Знать не знаешь, каково там, где даже воздух слишком жидок, чтобы дышать, и ветра таковы, что снимут тебя с уступа, как пушинку, и по склону размажут. Услышал ты меня?

Скай торопливо закивал, но эльнеддан, как лисица, чуял его неискренность. Он собирался сказать что-то ещё, но тут, к счастью, подоспел хозяйский сын — звать гостей на небогатый ужин.

* * *

За ночь радужные видения не рассеялись, а напротив — обрели осязаемость, как и гора, в утреннем свете казавшаяся лишь причудливым облаком в небе, нежно-розовым. Так непомерна была её огромность, что разум отказывался принимать её за гору.

Уверенность Ская поколебалась, но только слегка. Он полагал, что привычен к горам, пусть и не столь высоким, и его мало смущали обрывы или расселины. Не он ли первым из всех взбирался по скользким от влаги скалам, выглаженным прибоем? Да, эта гора будет повыше, ну и что ж с того?

Вслух он о горе не поминал, опасаясь эльнедданова гнева. Всё равно ведь его не переспоришь. Только опять дуралеем назовёт... Как ему, которому всё нипочём, понять, до чего невыносимы этот холод, и снег, и собственная слабость, и как далеко Ваар?

Они провели ещё одну вполне сносную ночь на таком же переполненном хуторе, а когда двинулись в путь наутро, на дороге виднелись свежие санные следы.

Идти по кем-то проложенной лыжне было не в пример легче, и Скай даже воспрял духом. Напрасно: около полудня его единственной радости пришёл конец. Свежий санный след забирал влево, вдоль реденького кривоствольного соснового бора. По мнению Ская, это было вполне разумно: и хворост не таскать с собой, и от лютого ветра хоть какая-то есть защита. Но Дарга и Байларт оба качали головами.

— А этих-то зачем на запад понесло, — бормотал эльнеддан, щурясь вдаль — но там, конечно, никого было не видать: путники опережали их не меньше чем на целое поприще. — Вот уж точно смерти ищут.

— Без проводника они, — угрюмо отозвался Дарга. — А самим откуда им знать. Южане...

И он сплюнул в снег, а у Ская от этого его презрительного «южане» кровь прилила к щекам.

По неведомой ему причине они обошли соблазнительный бор с востока, по высокому, насквозь продуваемому гребню, да ещё и потратили прилично времени, пока собирали и увязывали на санках хворост. Когда Скай в отчаянии возопил:

— Да почему понизу-то нельзя пройти?! — эльнеддан сухо ответил:

— Об одной беде говорить — другую кликать. Пошевеливайся лучше.

А Дарга показал ему на большой стоячий камень, наполовину занесённый снегом.

— Кэйдьек стоит. Остеречься велит. Не зря поставлен, — и замолк так, будто это всё объясняло.

На камне Скай разглядел письмена, для него невнятные. А очень скоро ему стало не до кэйдьека вовсе — поспевать бы только ноги переставлять. Лишь бы лыжей за лыжу не зацепиться, Байларту на потеху. Лишь бы ногу от непомерного напряжения не свело. Лишь бы не свалиться от этого ветра...

К вечеру у него замёрзли даже глаза. Ветер высекал из глаз слёзы, которые мгновенно схватывались льдом и склеивали ресницы. Скай кое-как помогал спутникам окапываться в снегу, складывать костёр, расправлять от ветра полог. Его колотило от холода и усталости, пока эльнеддан не усадил его в середине и не сунул ему в руки кружку с к’хетом.

Сегодня это было всё равно что пить огонь. Какое-то время Скай не мог даже вздохнуть и молча обливался слезами. Даже Дарга, сделав хороший глоток, крякнул и зажмурился, но эльнеддану никто не перечил. Скай про себя удивился только, когда тот достал тщательно сберегаемый кусок жирного сала и не жалея разделил на троих.

— Но ты же сам говорил, что нам такого сала до самой Рот'н'Марры не видать теперь, — заметил Скай неуверенно, но эльнеддан только поморщился и разломил на троих лепёшку.

— Худо ешь — шибче мёрзнешь, — с полным ртом сказал ему Дарга, и Скай больше не пытался спорить.

Он как раз отогрелся, залюбовался полощущимися в небе лилово-зелёными переливами и почти уже соскользнул в зыбкий сон, когда ветер донёс издалека пронзительный, с надломом, подобным трещине во льду, вой.

Скай схватился за меч прежде, чем понял, что делает.

— Что это?

— Кьяннгайл воет, — с широким зевком отозвался Дарга.

— Ледяные псы, — рассеянно перевёл эльнеддан. Он был чем-то явно обеспокоен, но не воем. — К зиме в стаи сбиваются, охотятся в этих краях.

Вкрадчивый вой долетел снова. Скай сглотнул.

— Охотятся?..

— Не на людей. Разве что человек совсем ослабнет и не будет огня... Не тревожься попусту, они наш костёр чуют — близко не подойдут.

И действительно, скоро вой отдалился и больше не повторялся. Разве что в жутких Скаевых снах.

* * *

Весь следующий день они шли на лыжах на север. Байларт старался забирать восточнее, насколько позволяла круча, хотя, как и вчера, западная дорога казалась куда как удобней. День был ясный и холодный — по меркам северян, не мороз вовсе, так, холодок бодрящий. Скай знал от Ханагерна, что совсем скоро морозы ударят такие лютые, от которых лопаются древесные стволы и птицы на лету замерзают. В такие морозы, конечно, никто далеко от жилья не отправляется. У Ская зубы принимались стучать от одной этой мысли.

Горный кряж и Ледяная Игла тем временем, приближаясь, обретали телесность. Они больше не казались лёгкими мазками на небесном пергаменте. Чем более грозно они заслоняли полнеба, тем сильнее хотелось Скаю снять шапку и поклониться, как в храме.

Байларт всё высматривал следы, но, хотя звериных нашлось в изобилии, люди тут недавно не проходили. Из звериных следов Скай узнал только лисьи и ещё росчерк мягких перьев кругом развороченного снега, где мышевала ночью сова.

День клонился к вечеру, и снег в тени наливался синевой. Скай изнемогал от усталости и голода и всё ждал, что вот сейчас наконец будет привал, и огонь, и горячий к'хет... Но эльнеддан всё шёл и шёл вперёд, напряжённый, как тетива, и Дарга, не спрашивая, следовал за ним.

Небо, вторую ночь уже чистое, прозрачное, как вода, сделалось совсем тёмным. Заалел ноготок трёхдневной Младшей луны, и четвертушка Старшей была как большой сребреник. Из звёзд слагалась воздевшая руки Колдунья, а слева можно было разглядеть лучистую корону вокруг особенно низкой звезды.

Сердце у Ская замерло прежде, чем он осознал причину. Никакая это была не звезда. Свет исходил от земли. Он слегка мерцал, делался то бледнее, то ярче — будто дышал, и Скай почувствовал себя, как у Земляных Колодцев: очень близко от чего-то непомерно огромного, ужасного, живого. От чуда, которое можно разрушить неверно выбранным словом. Ему показалось — с пронзительной отчётливостью, — что если не моргать, если присмотреться получше, подойти поближе...

Его удержали за плечо.

— Эй, малец, дороги не видишь?

Скай сбросил докучливую руку. Выбрали же время отвлекать, когда он вот-вот разглядит...

Но тут его схватили поперёк груди и без лишней нежности натянули шапку на глаза.

— Сдурели?! — заорал Скай, яростно мотая головой. — Отпустите! Да Сети же драные...

Вокруг происходила какая-то суета, а главное — было темно. А ведь если бы дали присмотреться к колдовскому огню... Он нисколько не сомневался, что огонь был колдовским. Может, он и желания исполнял... Может, он бы помог всё исправить, не зря ведь так потеплело на душе — а они...

Тем временем его вдруг оторвали от земли и уложили спиной на что-то бугристое. Скай рычал и ругался и пытался вырваться, но его не слушали. Безжалостные руки захлестнули его верёвкой, затянули узлы, сдёрнули лыжи, и он вдруг заскользил по снегу с огромной быстротой. Он задёргался с новой силой. Меч остался при нём, но крепко притянутая верёвкой рука не могла извернуться, чтобы вынуть его из ножен. Не получилось и снять рукавицу. И даже хоть краем глаза увидеть из-под сбившейся шапки самое дорогое, единственное, ради чего стоило терпеть...

Потом что-то обожгло его под рубахой, так сильно, что он зашипел.

Потом он понял, что это был камень. И что сам он лежит, привязанный к санкам, прямо на дорожных сумках, и котелок давит ему в спину, а ноги, слишком длинные, чтобы уместиться, тащатся по снегу. И ветер свистит, и полозья с лыжами шуршат по снегу, и ещё слышно шорох одежды и чьё-то шумное дыхание.

— Байларт-ддан, — позвал Скай испуганно, и эльнеддан ответил кратко:

— Смирно лежи.

Он не знал, сколько ещё они пробежали. Но наконец санки остановились, кто-то снял Скаеву шапку, и он увидел над собой ночное небо и лицо эльнеддана с заиндевевшей бородой.

— Опомнился?

Скай не был до конца в этом уверен, но сказал:

— Да. Развяжи меня, Байларт-ддан.

— Но только шаг мне один назад сделаешь...

— Да что случилось?

— Ничего, хвала Маиррайсу.

Эльнеддан развязал узлы и подал Скаю руку. Никто не говорил ни слова, пока они не оказались в путевой хижине, перед разожжённым огнём. Пока Скай морщился и растирал затекшую поясницу, Дарга стащил с себя плащ вместе с меховой безрукавкой. Он взмок так, что все волосы слиплись от пота, и нижняя рубаха была хоть отжимай.

Скай начал догадываться, что случилось — или готово было случиться — что-то по-настоящему опасное. А иначе стали бы они с Байлартом, взвалив на себя мешок с припасами и вязанку хвороста, мчаться со всех ног...

Только когда они опустошили котелок похлёбки и расселись на полу поближе к огню, с кружками к'хета в руках, Скай отважился спросить:

— От кого мы бежали? От... ледяных псов?

Эльнеддан фыркнул, а Дарга сказал мрачно:

— От тех-то что бежать? Огонь разведи да спи спокойно. Пуще смерти огня боятся.

— Ещё бы против чар огонь так же хорошо помогал.

— Против каких чар?

Эльнеддан скосил на Даргу глаза и сказал:

— На картах этого не найдётся, но дэйхем эти места зовут Пропащим Краем. Для того и кэйдьеки расставляют, чтобы люди с умом дорогу выбирали.

— Мы поэтому к востоку забирали всё время?

— Поэтому. Зря вообще кряж справа не обошли, но там склоны такие... трое суток пришлось бы тебя на санках волочь. Да и потом, — продолжал эльнеддан с горечью, — я подумал, может, хоть увидим олухов этих, что западной дорогой пошли... Но если уж и до тебя дотянулось — до них-то и подавно...

— Да что там такое, на западе?

— Ты сам видел, что.

— Да ничего я не видел! Только как светится что-то, — Скай вспомнил мягкие переливы света вдали, и у него засосало под ложечкой. — Я бы, может, что и разглядел, если бы вы не скрутили...

Дарга на эти слова только головой покачал.

— Думаешь, ты такой первый? — усмехнулся эльнеддан. — Многих людей они сгубили, чары эти. Видит человек колдовской огонь — и сам себя забывает. И тавика, и поклажу, и ребёнка грудного оставить может — ни о чём больше не думает. Мнится им, что стоит узнать, откуда берётся колдовской огонь, — и раскроется единственная тайна. Только большая из них часть, даже если подойдёт вплотную, так ничего и не делает больше — только смотрят... пока от голода не умрут. Иные, я слышал, даже дышать забывают.

Скай почувствовал, как просится обратно только что съеденная похлёбка.

— То есть если бы вы меня не увезли... а если бы сами увидели... И все, кто...

— Не все. Он не всех так приманивает. Кого сильнее, а кто и вовсе ничего странного не видит, думает на дальние огни. Не знаю, почему так. Может, жрецы и знают, да не говорят...

— Жрецы?

— Жрецы Спящего Короля. Там их храм... и их Король.

Скай опять подумал о Земляных Колодцах и дыхании Ирконхер-под-землёй.

— Это их бог?

Байларт посмотрел на Даргу с замешательством, но тот и сам не сразу придумал, как ответить.

— Не бог. Не такой бог, как Тхорреке... Э, да у вас, южан, и слова-то нет, чтоб сказать, — он с досадой ударил кулаком по колену. — Расскажи ты ему, эльнеддан.

Глава 6. Ледяная Игла

[Свободные земли: Сваттаргард. Ледяная Игла. Год 486 века Исхода, месяц Стона Дерев.]

О приходе Короля-во-льду: Было это после того, как пал Иртаг, и как удалилась в горы Йёлталайн, и как похитили голову Гайтьярлика. Видя это, поняли дэйхем, что недостанет у них сил справиться с нечестивцами. Тогда взывают они к земле, к воде, к огню и небесам, испрашивая защиты.

Глухи остались небеса, и вода, и огонь. Земля же, хоть и охвачена была великою стужей, вняла им и породила на свет могучего воина-короля-колдуна. Вот каков он был. Встав во весь рост, он был выше корабельной сосны; лицо его было белым, как снег, а волосы и борода ещё белее снега; его глаза были зелёными, как лёд; и щит и меч его тоже были изо льда.

Воин-король-колдун появился на свет в ночи. Встаёт он и глядит по сторонам, но вокруг была темнота, и он блуждал в темноте. Только звёзды светили ему с неба. Вот одна звезда сжалилась над ним и упала с неба к нему в руки, чтобы освещать ему всюду путь.

Так явился он перед дэйхем, и люди дивились на него. Столь сильно они устрашились, что даже братья-боги не решались заговорить с ним.

Но вот выступил вперёд брат-бог Тхорреке, который ходит без кожи, и обратился к нему, говоря:

— Поведай, предивный муж, кто ты? Друг ты нам или враг? Вот стоим и не знаем, радоваться ли нам или же готовиться принять смерть.

Воин-король-колдун отвечал им:

— Радуйтесь, если хотите. Ибо я спал во льдах, когда вы просили подмоги, а теперь пробудился, чтобы прогнать чужеземных собак с моей земли.

И дэйхем приветствуют его с ликованием. Вот вооружаются они для битвы и идут на восток, а воин-король-колдун вёл их через Перешеек и дальше. И нечестивцы в страхе бежали перед ними, и многих в тот день настигла смерть.

Был там, среди рот'н'маррийцев, их верховный чародей, Неназываемый. Он остерёгся приближаться к дэйхем и кричит издалека:

— Смотрите, не узнаёте ли вы этого? Это наш новый бог-король, М’гахт-ар!

Дэйхем посмотрели на него, и многие роптали, ибо увидели, что нечестивые чародеи приставили голову Гайтьярлика к телу М’райх-га и оживили этого богомерзким колдовством.

Воин-король-колдун, ничего не говоря, поднимает свой меч изо льда и швыряет его, точно копьё. Чародей-Неназываемый падает наземь мёртвым, и тотчас же половина заклятья спала с земли Сваттаргарда, и снег теперь держится тут не весь год, а только половину.

Видя это, бегут нечестивцы в страхе кто на восток, кто на юг. Свэньяр сказала:

— Пойдём за ними и отомстим за моего мужа, перебив их всех, как собак!

Но воин-король-колдун возразил ей, сказав:

— Я вышел из льдов и от них не могу удаляться. Дело моё сделано.

Тогда Свэньяр ушла, потрясая копьём, на юг.

Рассказывают, что воин-король-колдун ещё некоторое время ходил среди живущих, и дэйхем поклонялись ему как богу. Он повелел им сделать ему усыпальницу изо льда и снега, вдали от заселённых земель. То было исполнено, и он лёг в ту усыпальницу и погрузился в сон, и больше о нём не будет здесь говориться.

Тьма Дней

Большая книга арвур-нирья

Всю ночь за стенами хижины пели свои заунывные песни кьяннгайлы. Леденящий кровь вой проникал в Скаевы сны, в которых он бежал, увязая в снегу, то ли от звериной стаи, то ли от невидимых во мгле великанов, но всякий раз дорога вела его к манящему — и гибельному — огню.

Ледяная Игла стала ближе, а местность вокруг — пустынней. Ещё утром прямо им под ноги свернул с запада санный след и лёг в направлении Иглы. Скай порадовался: и лыжню не прокладывать, и за путников, стало быть, можно не волноваться. Байларт, правда, этим следам был не рад, особенно когда рядом с ними пролегли другие — от широких мохнатых лап. Будто свора собачья, учуяв любопытный запах, шла по нему, а потом свернула — но кто знает, далеко ли.

Им снова пришлось заночевать, окопавшись в снегу. Запас хвороста был так невелик, что костёр, хоть и надёжно укрытый от ветра, тепла давал чуть. Они сидели очень тесно, кутаясь в плащи и одеяла, и смирно глотали выжигающий внутренности Байлартов к'хет. Потом Дарга раскурил трубку, а эльнеддан спросил, ткнув Ская локтем в бок:

— Ты что, совсем закоченел? Как изваяние сидишь.

— Да нет. Я просто думаю... Если бы вы меня не остановили и я бы дошёл... что бы я увидел?

— Ну, это я могу тебе рассказать, — отвечал эльнеддан взвешенно. — Сперва ты бы увидел столбы и на них мёртвых жрецов, творящих отвращающий жест. А потом их жилища. И ещё обширный холм с плоской вершиной, залитой мерцающим светом. И если бы тебя не поймали и ты поднялся бы на холм, то понял бы, что весь он — огромная глыба льда, сползшего с близких гор. И что на самом верху лёд этот становится прозрачным, подобно чистейшей воде, сквозь которую видно песчинки на дне.

Он замолчал. Скай закутался в плащ, а Дарга повёл плечами, и было им у маленького костра зябко и неуютно.

— А сквозь лёд — что бы я увидел?

Эльнеддан помедлил, будто решал, как лучше ответить, а потом запел очень негромко:

— Сияет в самой толще льда

лучистая звезда.

Как снег, бела, и холодна,

как с гор поток, она.

И мнится: этой нет звезды

прекрасней ничего.

И лишь её увидишь ты —

захочешь одного:

остаться с ней. Но наклонись,

в сияние всмотрись —

и ты увидишь: подо льдом

лежит объятый сном.

Как сталью, льдом окован щит,

меч пламенем горит,

венцом — прозрачней, чем стекло —

охвачено чело.

Столь горд и грозен его вид,

что кажется — он спит,

но, отдохнувши от забот,

пробудится вот-вот.

О, кто ты был — король? колдун?

ты, дремлющий во льду?

Сражён в бою какой рукой,

увенчанный звездой?

Звезда в ответ: «Мороз суров,

но стает летом лёд.

Мой господин проснётся вновь,

когда пора придёт».

Песня смолкла, и Скай понял: он так долго боялся вздохнуть, что заболело в груди. Он будто собственными глазами видел прозрачную толщу льда и покрывало мягкого, переливчатого сияния, укутавшее спящего исполина с лицом измождённым — и осквернённым гнилью Тишины. Лицо Колдуна, лежащего в заклятом сне, в стылом городе, как в гробнице.

— О господин, слышишь ли ты сквозь колдовской сон

тех голоса, кто рождён во тьме, — ты, кто не был рождён, —

проговорил Дарга с мрачной торжественностью. Прокашлялся смущённо, сунул трубку обратно и зубы и буркнул:

— Складно поведал, эльнеддан. Это не бессловесные ведь тебе рассказали?

— Какие из них теперь рассказчики? Нет, конечно. Я сам видел.

Скай уставился на него.

— Сам?

— Не действуют на меня эти чары. В отличие от других.

— Ты видел БОГА, Байларт-ддан? Лицом к лицу?

Это было столь похоже на богохульство, что у Ская все волосы дыбом встали. Эльнеддан посмотрел в его потрясённое лицо и смягчился.

— Ты ведь морепоклонник. Ты разве не привык каждый день смотреть богу в лицо? Разве не верят у вас, что воля Имлора пребывает в самой малой капле воды так же, как в великом море?

— Да, но...

Но ведь это было не то же самое, что спуститься в Тихие Воды, на Глубочайшее Дно, в Имлоровы палаты, и посмотреть в его Лица. После этого мыслимо ли вернуться к живущим?

— Боги велики, — сказал ему Байларт. — А люди что песчинки. Всякому дано увидеть не более, чем может вместить его душа. Я не вижу в том причины ни для печали, ни для страха.

— Ты либо очень смелый человек, Байларт-ддан, — проворчал Скай, против воли делая охранительный жест, — либо большой богохульник.

Дарга хмыкнул в бороду, а Байларт захохотал.

— Все эльнедданы богохульники, — сказал он, отсмеявшись. — Такое уж ремесло. Небеса ещё надо мной не разверзлись, однако же, а значит, Маиррайс, да будет быстра его Свора, не гневается.

После этого они молчали так долго, что Дарга успел заснуть и теперь похрапывал, свесив голову на грудь.

— Байларт-ддан, — позвал Скай очень тихо.

— М?

— Как ты думаешь, из меня выйдет эльнеддан? По-настоящему.

Он был готов к насмешкам. Самое было время припомнить ему и никудышный голос, и никчёмную память, и нерасторопность. Но эльнеддан ничего этого не помянул. Он вздохнул, высвободил из-под плаща и одеяла руку, поддёрнул рукав и показал Скаю жилистое запястье.

— Видишь? Так мой наставник лень из меня выколачивал, чтобы с памятью своей не заносился. Поневоле прилежнее станешь, если за каждую ошибку лупят прутом...

В свете костра Скай разглядел тонкие белые шрамы и поневоле почесал собственную руку. Но сказал презрительно:

— Я боли не боюсь.

— Да разве же я сомневаюсь, — хмыкнул Байларт. — А гордость твоя непомерная — стерпит?

Скай упал духом. Да кто же станет такое терпеть, если он свободный человек! — хотел сказать он, но сам себя осадил. В том-то и дело, что мне кажется проще на меч броситься, чем стерпеть такое унижение. А ведь какая мне гордость — теперь, когда я изгнанник?

Эльнеддан похлопал его по колену, и Скай запоздало понял, что все его мучительные мысли Байларту понятны так же, как надписи на кэйдьеке.

— Не станешь ты эльнедданом, малыш, — сказал он мягко. — А я не стану предводительским сыном. И, право, не вижу, о чём тут печалиться.

— Я не малыш, — буркнул Скай. — И я не печалюсь.

И это, конечно, была неправда.

* * *

Ледяная Игла была непомерно огромна. Она заслоняла полнеба — полмира. Скай был так заворожён её величием, что чуть было не проглядел следы.

Точнее, санный след вёл, как и вчера, к подножию Иглы — там, сказал Дарга, стоял хутор. А вот новые следы, появившиеся с северо-запада, пересекали санные наискось и пропадали за мягким валом заснеженного холма. Человек, оставивший эти следы, брёл через снег без лыж.

А за ним шли ледяные псы.

Несколько мгновений они трое не двигались с места, и Скай гадал, было ли спутникам так же тошно, как ему.

На снегу была кровь.

Не сговариваясь, они повернули на холм. Байларт на ходу откинул за спину плащ, чтоб не мешал. Скай хотел бы сделать то же, но его меховые вериги скроены были иначе.

Они были на середине подъёма, когда до них долетел звук, от которого Скай покрылся гусиной кожей: выл кьяннгайл. Это была не заунывная ночная песня и не перекличка стаи. Вой был короток и похож на боевой клич.

Дарга мигом сбросил ремень санок и взлетел на холм, Байларт следом за ним. Скай поспевал как мог, но у самой вершины всё же споткнулся и едва не съехал обратно. Выпрямился, торопливо поправляя сбившуюся шапку.

Ледяные псы застали свою добычу в котловине. Скаю некогда было присматриваться — он успел разглядеть только высокого человека в тёмной одежде и окруживших его светлых зверей. Один из зверей прыгнул на него, он упал, и его тотчас не стало видно за стаей.

Скай остервенело стащил с себя тяжёлый плащ, швырнул его на снег и, оттолкнувшись, помчался вниз, за Даргой и Байлартом. Он не думал сейчас, что плохо стоит на лыжах и о том, как правильно держать ноги. Он не упал — съехал вниз и сразу выхватил меч.

Увидев ещё людей, звери прекратили рвать свою добычу, но и не побежали. Несколько псов поменьше метнулись в сторону, но матёрый вожак, скаля окровавленную морду, не думал отступать. Скай увидел, как Дарга замахивается секирой, а в следующий миг заметил, что один из кьяннгайлов заходит сбоку.

Скай обернулся к зверю, проклиная лыжи и свою нерасторопность. Он впервые видел кьяннгайла так близко. Зверь был размером с крупную собаку. Он был до смешного кругл, с широкими, обманчиво мягкими на вид лапами и узкой пастью. У него была белая шерсть с отливом не то в желтизну, не то в зелень, подобно мутному льду, глаза небесно-голубые и нежный розовый нос. Нос ходил ходуном, вбирая Скаев запах — добыча? или соперник? Белели ощеренные зубы, и в груди у пса клокотал утробный рык.

Скай знал, что нельзя терять из виду остальных, но боялся отвести от кьяннгайла взгляд, боялся даже моргнуть. Пёс сделал выпад, Скай пырнул мечом, но клинок провалился в пустоту. Пёс играючи отпрыгнул в сторону и опять стал заходить сбоку. Скай не поспевал поворачиваться за ним и цеплялся лыжами, и, словно в дурном сне, почувствовал следующий прыжок прежде, чем увидел. Он отчаянно отмахнулся мечом. Пёс взвизгнул и, хотя смертоносные зубы на горле у Ская не сомкнулись, но когти полоснули по щеке, и тяжёлый зверь сшиб его с ног.

Рёбра затрещали под его тяжестью. Пасть щёлкнула у самого его лица, обдав смрадом падали и слюной. Скай изловчился и ткнул кьяннгайла мечом, не памятуя ни о каких ухватках. Пёсье тело содрогнулось, заливая его горячей кровью, и Скай отпихнул его как мог дальше. Он задыхался и барахтался в снегу, обливаясь потом, ожидая, что другой пёс вот-вот набросится на него.

Но всё уже кончилось. Когда Скай сумел наконец встать, он увидел восемь зарубленных ледяных псов. Снег был повсюду запятнан чёрным. Слюдянисто блестящие кишки исходили паром, и от этого зрелища Ская замутило. Он поспешно перевёл взгляд на Даргу и Байларта и пошёл к ним, волоча на оборвавшемся ремне правую лыжу.

Они склонялись над неудачливым путником. Скай подумал даже, что он мёртв, — по крайней мере, то, что он видел, казалось месивом из крови и лохмотьев. Но эльнеддан сказал хмуро:

— Ты на плечо посмотри. Это уж точно не ледяные псы сделали... Довезём мы его, что думаешь?

— Хутор близко, — ответил Дарга, указывая рукой. — Довезём. Н'хорэйады не так легко умирают.

— Это уж точно... Вейтар, тащи сюда санки!

Быстро как могли они свалили с санок в снег свои пожитки, бережно уложили на них путника, закутав его во все три меховых одеяла, и Дарга, впрягшись в санки, без лишних слов двинулся к Ледяной Игле. Поднатужился на крутом склоне, а затем побежал ровно и легко, как ни один из них не смог бы.

Байларт и Скай только теперь перевели дух.

— А сам-то цел, а, Вейтар?

Скай кивнул. Он боялся, что голос жалко задрожит. Он снегом вытер кровь со щеки, где пёсьи когти оставили две глубоких борозды, и надел свой плащ. Плащ выстыл, валяясь в снегу, и Скай, взмокший во время боя, только теперь затрясся от холода.

Байларт между тем выдёргивал из собачьих тел свои ножи — тот, который носил в сапоге, и второй, выигранный в споре в н’ганнэн-торском трактире.

— Маиррайс свидетель, воистину добрый нож, — сказал он, вытирая лезвие о тусклую шкуру. — Буду в Н’ганнэн-Торе — не пожадничаю, лучшего пива кривому поставлю... Только лучше бы мы огонь разожгли да разогнали их, чем понапрасну губить, ну да что уж теперь... Что там у тебя с лыжами?

Эльнеддан помог Скаю стянуть потуже лопнувший ремень, они взвалили на себя дорожные сумки, свои и Дарги, и поспешили по проложенной им лыжне.

Хутор и вправду оказался близко. В загоне фыркали и низко урчали потревоженные тавики, надрывался лаем цепной пёс, дым из трубы вился в безветренном воздухе. На дворе стояли покрытые кожухами сани, одни и другие, и Скай подумал: вот эти маленькие — те, верно, которые оставили след.

Их вышел встречать молодой дэйхемиец — без плаща и с непокрытой головой. У него были тяжёлые брови и замкнутое лицо нелюдимого молчуна. Байларт спросил у него что-то на дэйхемаре, парень кивнул и повёл их в дом.

Внутри оказалось неожиданно многолюдно, но при этом очень тихо. Возле длинного стола хлопотала сурового вида старуха — хозяйка, судя по тому, как к ней почтительно обращались. Скай, робея, поклонился ей, а она, в свою очередь, обежала его цепким взглядом, поманила кого-то, отдала краткое распоряжение — и тут же Скай был извлечён от задубевшей от кьяннгайловой крови рубахи, закутан в мягкое шерстяное одеяло и водворён на скамью, где уже сидели три робкие девушки, четверо женщин и столько же мужчин.

Тем временем их нелюдимый проводник — хозяйский сын — сказал что-то старухе на ухо. Она подумала и кивнула, и тотчас же мужчины поднялись со скамьи и стали разбирать плащи и шапки. Скай увидел, как хозяйский сын берёт с собой лук, и, забеспокоившись, поискал глазами Байларта. Тот, не раздеваясь, ждал у двери.

— Байларт-ддан... — начал было Скай, но тот шикнул на него.

Они вшестером вышли за дверь, а Скай остался сидеть очень смирно, потому что суровая старуха как раз смазывала ему царапины на щеке такой жгучей мазью, что хотелось плясать. Потом она наконец закончила и отошла, и на него больше никто не обращал внимания.

Скаю сделалось очень неуютно. Дом полнился напряжённой тишиной — то ли эхом, то ли ожиданием беды и боли. Дальняя сторона дома была задёрнута плотной занавесью. Там хозяин — дряхлый, с трясущейся головой, старик, Скай увидел его мельком — силился удержать жизнь в раненом чужеземце, а Дарга помогал ему. Оттуда доносились отрывистые слова на дэйхемаре, плеск воды и звук рвущейся ткани. Все, сидевшие за столом, то и дело глядели туда.

Все, кроме молодой женщины с краю у очага. Ей, казалось, вообще ни до чего вокруг не было дела. Она смотрела в огонь с умиротворённым, сонным видом, а рядом сидел понурый мужчина и держал её безвольную руку.

Видно, прав был Байларт, и никому не далась легко дорога к Ледяной Игле.

Старуха разлила по кружкам что-то белое, и Скай испугался было, что это неизменное кислое молоко, но нет — напиток был горячим и пахнул мёдом, и от него расползалось до кончиков пальцев блаженное тепло.

Из угла, где уложили чужеземца, поплыл терпко-сладкий дух лекарственных курений, и старческий голос, ещё не до конца утративший силу, затянул нараспев без остановки не песню, а веками отливавшиеся слова, в которых звучал отчётливый ритм, властно подчиняющий ток крови и дыхание. Заговор творился на дэйхемаре, но и так всем стало внятно, что там, за занавесью, отгоняют смерть.

Старуха обернулась к резному столбу, подпиравшему крышу, и зашептала, сотворяя знаки. И женщины за столом — все, кроме той, с краю, — склонили головы, и до Ская донеслось единственное, что он мог разобрать:

— Иртаг... Нэйям... Тхорреке... Йёлталайн...

И, поскольку должен же был услышать хоть кто-нибудь из богов, Скай закрыл глаза и сосредоточился на с детства памятных словах:

— Корабел-мудрец — в двадцати волнах,

Огнеглаз-кузнец — в двадцати кострах,

Земляная Мать — в двадцати корнях,

Ты — Отец всего, что живым зовут.

Дом твой там стоит, где ручьи бегут,

где всегда весна. Край твой стерегут

двадцать две двери — их открыть нельзя,

двадцать два замка на дверях висят,

двадцать зорких псов никогда не спят.

По приметам тем Дом Отца найду —

затуплю стрелу, отведу беду.

Отомкну замки, приласкаю псов —

охраню от рук, от мечей, клыков,

замыкаю кровь, яд исторгну вон,

отведу злой глаз, разгоню злой сон...

Он заметил, что старуха следит за ним одобрительно, и смешался.

Потом лекарь за занавесями умолк, и творящие молитвы тоже погрузились в молчание. Скай сидел в этом остановившемся времени, которое вилось прихотливо, словно дым без дымогона, и думал. Сперва — выживет ли чужеземец. Потом — куда ушёл Байларт с северянами. Но в конце концов мысли его устремились к Ледяной Игле. Как же близко она была! Рукой подать. Рукой подать до возможности спасти Колдуна, не когда-нибудь-потом-если — сейчас.

А может, и не только Колдуна. Ведь если можно просить обо всём на свете...

Скрипнула, открываясь, дверь, но звук застал Ская посреди богохульных помыслов, и он с перепугу чуть не опрокинул кружку.

Вернулись северяне с эльнедданом. От них потянуло холодом и шерстью. Они вошли очень тихо, сели кто куда, и опять потянулось бесконечное молчание. Скай, снедаемый любопытством, хотел было уже пробраться к Байларту и выспросить шёпотом, где его носило, но тут занавесь отодвинулась, пропуская старика лекаря. Дарга, в мокрой от пота нижней рубахе, поддерживал его за локоть.

Сын и жена подступили к лекарю с двух сторон, усадили на пустующее почётное место за столом и придвинули к нему кружку. Старик осушил её в два длинных глотка, вытер усы, перевёл дух и сказал что-то на дэйхемаре. Судя по тому, как заговорили все вокруг, новость была хорошая, но Скай всё равно спросил у Дарги:

— Ну — что?

— Говорит, он сильный человек. Будет жить.

Старуха с помощью девушек выставила на стол кашу и блюдо с жареной рыбой, все расселись рядом, и какое-то время только жевали. Потом завязался разговор — на дэйхемаре, конечно же, и Скай посмотрел на Байларта вопросительно.

— О чём они?

— О поветрии, о чём же ещё.

— А этих людей ты куда водил?

— По следам н'хорэйада прошли.

— Н'хорэйада?

Вместо ответа эльнеддан кивнул в сторону задёрнутой занавеси, где лежал раненый чужеземец.

— Думали, может, ещё недобитка найдём.

— И что? Нашли кого-нибудь?

— Живого — нет. А у мёртвых сейчас не спросишь, что у них за немирье вышло.

Скай хотел выспросить ещё про мёртвых и немирье, но его взгляд сам собой задержался на той печальной паре, сидевшей у очага. Сейчас они пересели за стол, но женщина, по-видимому, и не замечала перемены. Она так и смотрела мечтательным взглядом куда-то перед собой. Мужчина вкладывал ей в руку то ложку, то лепёшки кусок, и тогда она с удивлением поворачивала голову, смотрела на ложку, через мгновение забывала о ней и возвращалась в свою умиротворённую неподвижность. Мужчина рядом — жених? брат? Скай решил, что жених — кусал губы и опять старался отвлечь её, но у него ничего не выходило.

Сейчас, когда они сидели рядом со всеми, Скай заметил, какими смуглокожими они кажутся. Может, и нархи? Во всяком случае, как Дарга сказал бы, южане...

На молодого мужчину было жалко смотреть. Скай тронул эльнеддана за руку.

— А они откуда, ты слышал? Их сюда тоже поветрие привело?

— Западная дорога их сюда привела, — ответил эльнеддан коротко, не отрывая взгляда от жареного рыбьего хвостика в руке.

Скай понял не сразу. Но потом вспомнил мерцающее зарево за равниной, и кэйдьек, и Даргу, который качает головой. «Откуда им знать. Южане...»

Сладкая, свежая, до хрустящей корочки поджаренная, прямо как дома, рыба встала у Ская в горле. Он посмотрел на молодую женщину по-новому. На её мечтательное лицо, безвольные руки, сонные глаза. Теперь-то он понимал, что отпечаталось перед этими глазами и застит весь свет.

Но это же не навсегда? Ведь этот старик — лекарь. Что-нибудь да он может сделать?

Скай повернулся было к эльнеддану, но тот о чём-то разговаривал с хозяйским сыном. Повернулся к Дарге, поискал его глазами — и не нашёл. Его место за столом пустовало. Когда же он успел уйти?..

Ужасная догадка тряхнула Ская, как молния. А что, если он и вправду ушёл? На гору?

Скай не задумывался об этом прежде, но сейчас ему показалось, что всё было очевидно с самого начала. Как Дарга взволновался, когда поветрие заставило их повернуть. «Тхорреке меня ведёт». И как он смотрел на гору, делавшуюся всё ближе... И, если уж на то пошло, немало найдётся у него несбыточного и горького, о чём попросить на вершине. А идти с нами до Канойдина он и не обещал никогда...

Но он ведь не ушёл бы вот так, правда? Ничего не сказав...

А почему нет? Я бы на его месте так и сделал.

Скай вытянул шею, лихорадочно оглядывая гору различного рода пожиток возле двери. Плаща его не видно... но вон его секира и дорожный мешок. Если до вершины несколько дней пути, Дарга не ушёл бы без мешка... ведь нет?

Но тревога не давала ему усидеть на месте. Он пробормотал что-то бессвязное эльнеддану, выскользнул из-за стола, сдёрнул с гвоздя свой плащ и вывалился из уюта и тепла на мороз. Колючий воздух тут же стиснул ему рёбра, и дыхание вырвалось клубом пара.

Он не прошёл и двух шагов, когда увидел Даргу. Тот стоял, облокотившись о невысокую изгородь, и смотрел на гору. На скрип двери и собачий лай он не обернулся.

Ну, значит, он не уйдёт, успокоил себя Скай. По крайней мере, не прямо сейчас. А потом — кто его удержит? Если он думает так же, как я...

Скай не стал возвращаться в дом. Он присел на чурбан для рубки дров. Пёс, в котором любопытство пересилило недоверие, обнюхал его колени и подставил мохнатый бок. Скай рассеянно почёсывал густую шерсть, но всё вокруг казалось ему мучительным и пустым — ненужной отсрочкой перед по-настоящему важным делом.

Гора была огромна. Садящееся солнце расцвечивало её розовым золотом, а выше по склону ветер вздымал снежную пыль, точно свадебное покрывало.

Пёс поставил торчком уши. Снова заскрипела дверь, Байларт переступил порог и остановился рядом со Скаем, кутаясь в плащ. Какое-то время они молча смотрели на Даргу. Его волосы пламенели в закатных лучах, и казалось, что голова у него то ли в крови, то ли в огне.

— Та женщина, которая... больна, — проговорил Скай наконец. — Лекарь её вылечит?

— Она не больна, — тяжело ответил эльнеддан. — Во всяком случае, не такой болезнью, что поражает тело.

— Но он правда сильный лекарь. Я слышал, как он призывал богов...

— Я знаю. О нём идёт добрая слава. Но он ведь не колдун — что он сделает против чар? Если уж сами жрецы ничего не смогли тут поделать...

Скай посмотрел на него снизу вверх.

— Её жрецы привезли? О... так выходит, она...

— Взглянула богу в лицо, да.

— Спасибо, Байларт-ддан, — сказал Скай, помолчав. — Я был на тебя зол... ну, когда ты меня к санкам привязал... А теперь вот увидел, на что это похоже...

Пёс завилял хвостом, и дверь опять скрипнула, выпуская наружу хозяйского сына. Он был ещё мрачнее обычного и говорил что-то очень быстро. И один раз показал рукой на дом.

У эльнеддана озадаченно вытянулось лицо.

— Во имя всех хрустальных ступеней и Его стремительной своры! — выдохнул от свирепо, как ругательство, а потом позвал: — Дарга!

— Ну что там ещё? — поторопил его Скай, вскакивая с чурбана.

— Н'хорэйад очнулся и хочет видеть тех, кто спас ему жизнь.

— Очнулся? — с большим сомнением покачал головой Дарга. — Не мог так скоро. Раны не те.

— Его только не хватало на наши головы, — проворчал эльнеддан. — Вот уж не думал я...

С порога стало ясно, что в доме случился переполох. Звучало сразу несколько взволнованных голосов, и один — слабый и дребезжащий — весьма сердитый. Три девушки — сёстры сидели, придвинувшись очень близко друг к другу, совсем белые от испуга. А прямо возле очага стоял чужеземец.

Скай только теперь смог разглядеть его как следует. Чужеземец был очень высок и безобразно худ. Одеяло — хозяйское, не окровавленное — болталось, наброшенное ему на плечи, как сеть на сушильном шесте. Всё его лицо, шею и ноги, сколько было видно из-под одеяла, покрывали шрамы. Столько шрамов Скай ещё ни у кого не видел, даже у деда Белиара, прошедшего больше всех битв в Фир-энм-Хайте.

— Задери тебя Маиррайсов пёс, — прошипел эльнеддан, в отчаянии воздев руки. — Что ж тебе, недоумку, спокойно не лежится! Раны потревожишь — кровью ведь истечёшь...

Старик лекарь, по-видимому, говорил то же самое, но чужеземец не слушал. Он внимательно смотрел на эльнеддана — почти не моргая — безо всякого выражения на лице. Затем он сказал:

— Ты напрасно тревожишься. Я не умру.

Байларт заметно смутился.

— Ты, значит, вайрэ разумеешь?

— Да. Я владею также и другими наречиями, — чужеземец смерил эльнеддана пристальным взглядом, отмечая его лицо, чёрные волосы, крой одежды. — Если хочешь, я могу говорить с тобой на рот'н'марриме.

— Не о чём мне с тобой говорить, н'хорэйад, — отрезал Байларт с такой враждебностью, что Скай и Дарга оба покосились на него.

Тут у старого лекаря лопнуло терпение. Он решительно ухватил чужеземца за здоровую руку и без лишней мягкости подтолкнул обратно к ложу. Однако тот не сдвинулся с места, мягко отстранил старика и снова обратился к Байларту:

— Это ты нашёл меня?

— Я. Я и мои спутники.

Чужеземец неспешно оглядел их по очереди, сперва Даргу, потом Ская — с той же бесстрастностью, с какой рыбак оценивает пойманную рыбу: сгодится ли на продажу или только в уху?

Скай подавил жгучее желание поскорее опоясаться мечом.

— Я пойду с вами, — сказал чужеземец буднично. — Я буду служить, пока не верну долг.

Дарга смущённо прокашлялся.

— Нет между нами никакого долга, — процедил эльнеддан, глядя на чужеземца исподлобья, будто на старого врага. — Иди своей дорогой, н'хорэйад, а мы своей пойдём.

Скай покосился на него, думая с нешуточным страхом: нельзя же так грубить первому встречному. А ну как оскорбится — до беды дойдёт. В Фир-энм-Хайте такого точно никто не стерпел бы, даже из низкородных...

Но чужеземец и бровью не повёл.

— Я т'схаавари. Ты спас мне жизнь. Я обязан тебе и буду служить, пока не верну долг.

И, будто это было дело решённое, он повернулся к Байларту спиной и ушёл к своему ложу. Шагом не самым твёрдым, но без посторонней помощи. Старик лекарь, сердито ворча, ушёл за ним. А Байларт остался стоять, стискивая кулаки, пылающий гневом.

Занавесь колыхнулась, скрывая из виду дальний конец дома, и все разом забормотали и задвигались. Дарга, качая головой, ушёл к столу и там достал свою извечную трубку. Скай легонько потянул эльнеддана туда же.

— Что это было вообще? — выпалил Скай, едва они сели на скамью рядом с Даргой. — Что значит «буду служить»?

— То и значит, — процедил эльнеддан.

Любому было видно, как он взбешён, и в другой день Скай почёл бы за лучшее промолчать. Но не сегодня.

— Он правда собрался с нами идти?

— Собрался. И попробуй от него отвяжись теперь... Только нам и не хватало счастья — недобитка за собой таскать...

— Сильный народ они, — заметил Дарга, примериваясь огнивом. — Оправится. Ишь — ходит уже... И за себя постоять сможет.

— Сможет, — прорычал эльнеддан, — если соизволит. Ты же сам видел: его ледяные псы рвут, а он пальцем не шевельнёт... Будь они неладны, безбожное племя, полоумные как один...

— А я и не знал, что ты так чужеземцев не любишь, — заметил Скай осторожно.

Эльнеддан зыркнул на него свирепо, но ругаться перестал. Сгорбился, вынул откуда-то — будто из воздуха взял — маленький нож и принялся перебрасывать из одной руки в другую. Какое-то время он так и сидел: нож взлетает, крутится, падает, на челюсти ходят желваки.

Наконец он сказал:

— Не в том дело, Вейтар, что он чужеземец. Нелюдь он. Всё его племя — нелюди.

— Чести побольше будет, чем у иных людей, — вставил Дарга, выдыхая клуб щекочущего ноздри дыма.

Эльнеддан сморщился.

— Да у них и честь наизнанку. Сегодня он тебе «служит», как пёс, любое унижение от тебя стерпит. А завтра сделаешь что поперёк его «чести» — не той ногой порог переступишь, может, — и он тебе шею свернёт, как цыплёнку... и не задумается.

Они не сговариваясь поглядели на занавесь.

— И попробуй теперь отвяжись, — повторил Байларт угрюмо. — Будет за нами тащиться, пока ноги держат... Эх, и провалиться б ему, меченой роже...

— Ты тоже заметил, да? Сколько у него шрамов... И те, старые — это ведь не от ледяных псов?

Эльнеддан посмотрел на него с раздражением.

— А ты встречал псов, которые грамоту разумеют? Это не просто шрамы — знаки н'хорэйадские вырезаны.

Скай почувствовал, как шевельнулись на затылке волосы.

— То есть это сделали... люди?

— Нелюди, — сказал эльнеддан с сердцем, и нож на этом слове замер у него в руках, а затем исчез. — Им что убить, что руку себе отгрызть... А уж у их колдунов — у тех всё не по-людски...

— У колдунов?

— Т'схаавари значит «колдун». Ах, да пропади оно всё пропадом! Неси-ка лучше мой тэнг.

Глава 7. Восхождение

[Свободные земли: Сваттаргард. Ледяная Игла. Год 486 века Исхода, месяц Стона Дерев.]

О короновании Румваддана: После того как Сургьярне осадил Хайголин, Тхойкескюр, племянник короля Логдьяра, бежал на восток, покуда не встретил войско своего отца, Анктгейра. Тхойкескюра с верными людьми тотчас отправили на Заставу; а Анктгейр с Румвадданом ведут воинов к Хайголину. Анктгейр идёт позади, а Румваддан, презрев осторожность, сильно его опережает.

Однако минули уже сутки и занимался день, и они видят, что город пал. Что не сгорело, то было разрушено; а Сургьярне преследовал спасшихся женщин и прочих безоружных людей, что бежали на север.

Следует здесь сказать, что был в войске Сургьярне один человек по имени Нварлик Волк Ран. Он был из халлиряйт и славился тем, что в кровавом бешенстве не терял разума, подобно многим, а оставался хитёр и расчётлив. Он слыл кровожадны человеком и мало кого жалел; но когда дошло до убийства женщин и детей, он воспротивился, говоря, что «нет ни славы в этом, ни радости».

Услышал это Сургьярне — а про него знали, что он не прощает неповиновения; и он приказывает восьмерым халлиряйт убить Нварлика. Нварлик бился долго, ибо не чувствовал ни боли, ни страха; и троих он одолел, но и сам был ранен. Худо было бы его дело, но это всё видел Румваддан, сын Анктгейра; и он тотчас бросается на выручку со своими людьми, и пришла халлиряйт смерть.

Затем Румваддан перевязывает Нварлику раны и даёт напиться из своего меха; и Нварлик немало удивлён этим, ибо привык к иному обращению и ни с кем не водил дружбы. Он сказал:

— Недальновидно это — перевязывать врагу раны. Как бы тебе не пришлось об этом пожалеть.

Румваддан отвечал:

— Если ты мне враг и верен Сургьярне, что же эти восьмеро обратились против тебя?

Нварлик говорит:

— Так уж заведено у нас, у халлиряйт, между товарищами. Ссора у нас вышла из-за того, что я отказался без толку рубить слабосильных и безоружных, за которыми гонится Сургьярне; а он за то велел убить меня.

Румваддан сказал:

— Что ж, пусть Сургьярне пеняет на себя, что войско его убавилось на девять щитов сразу. Твой поступок много говорит о тебе. Не думаю, чтобы я пожалел, что перевязал твои раны.

Нварлик сказал:

— Следует тебе знать, владетельский сын, что я четыре зимы хожу в войске Сургьярне и немало совершил неправых убийств.

Румваддан сказал:

— Не бывает чиста от крови рука, поднявшая меч. Мне и самому есть что поведать на суде богов в День Долгой Зари. Что сделано, то сделано, а остальное зависит от тебя.

И сердце Нварлика обратилось к нему, и он тут же клянётся Румваддану в верности.

Однако из-за своих ран Нварлик не мог идти быстро и скоро отстал. Румваддан же поспешил вперёд и схватился с Сургьярне; и благодаря этому поступку уцелевшие из Хайголина успели перейти Скюртэ по льду и достигли Руйвартала, и руйвариты укрыли их в своих жилищах.

Румваддан же и все, кто бился с ним, были схвачены и закованы в цепи; и Сургьярне отступил в развалины Хайголина и засел там, объявив себя новым королём. Анктгейр взял город в осаду, но стены уцелели, и нечего было думать взять их с таким малым числом людей, и ничего в тот день больше не было сделано.

Век Исхода

Большая книга арвур-нирья

Скай лежал очень тихо, пока все не заснули. Он дождался, пока смолкнет шарканье, бормотанье, возня и вздохи. Пока захрапит на соседнем ложе Дарга и Байларт перестанет ворочаться.

Потом он сел, сбросив ноги с ложа. На ощупь натянул чулки, тёплые штаны, шерстяную рубаху поверх нижней. Встал, бесшумно раздвинул занавеси и медленно, шаг за шагом, замирая на каждой скрипучей половице, пробрался к выходу. Нашарил, обливаясь холодным потом от каждого шороха, свои сапоги и плащ (он ещё с вечера постарался положить их посподручнее, с краю), только шапку так и не нашёл. Если кто-то проснётся и спросит, просто скажу, что пошёл по нужде, повторял он про себя. Правда, по нужде не ходят с сумками, но темно ведь, кто его разглядит...

Перед тем как выйти наружу, он замер и весь обратился в слух. Но нет, ничего не было слышно, кроме храпа и дыхания спящих людей. Он потихоньку отодвинул засов, приоткрыл дверь, молясь, чтоб не скрипнула, вывернулся ужом наружу и сразу поспешил приласкать пса — не разлаялся бы.

Небо было чистое, глубокое, усыпанное звёздами. Луны светили ясно, а снег отражал свет, так что было неплохо видно даже и без огня. Холод сразу охватил его со всех сторон. Он поспешно натянул плащ и присел на корточки рядом с сумками. Одна была его, а вторая — та, где лежали съестные припасы. Оттуда Скай взял мешочек сухарей и несколько вяленых рыбинок, твёрдых, как доска. А в сумку вместо этого переложил всё то, что на горе не пригодится: старый плащ, гребешок, свирель, чехол с хроникой. Затянул завязки и оставил сумку на поленнице возле двери — чтобы сразу нашли. С собой он взял только одеяло, огниво, многострадальный нож и еду. Меч Вайсмора остался висеть в доме, на гвозде, и Скай старался не думать о нём.

Он надел рукавицы, накинул капюшон и поспешил к горе.

Время было дорого. Он знал, что даже если его не хватятся до утра, погоня снарядится очень быстро. Убежать от них или спрятаться на снежном склоне нечего было мечтать.

Но ещё Скай знал, что если он взберётся достаточно высоко, Байларт не сможет просто привязать его к саням, как в прошлый раз. А Дарга и подавно обратно не повернёт, и значит, придётся им подниматься всем вместе. А уж вместе у них всё получится. Всего несколько дней — и Колдун будет здоров, и всё будет как надо.

А может, если молва не врёт, я и о другом смогу попросить, затеплилась непрошеная мысль, но Скай отогнал её, тряхнув головой. Он приказал себе вообще ни о чём не думать, только идти.

К той поре, когда стало светать, он уже запыхался и был голоден. Ему казалось, прошла целая вечность. Синий, чёрный и голубой оттенки выцветали, пока снег не зарделся розовым. Солнце показалось из-за плеча горы и тронуло правую щёку. Тогда Скай остановился передохнуть и впервые поглядел назад.

Он был неожиданно высоко. Склон казался ему не особенно крутым, однако дом лекаря выглядел отсюда как искусно сделанная игрушка. Солнце ещё не коснулось его, и дым из трубы не шёл. Но наверняка кто-то уже поднялся. Увидят сумку у двери и хватятся его.

Скай повернулся к дому спиной и прибавил шагу — хотя это было легче сказать, чем сделать. Снег не везде схватился прочной коркой, и при любом неосторожном шаге нога проваливалась по колено. Скай старался держаться поближе к каменным рёбрам и думал с тоской об ослепительном сверкании снега, которое ему предстоит переносить. Однако солнце, показавшись, укрылось за облаком, а когда Скай остановился передохнуть снова, всё небо уже обложили пузатые тучи. Реденькие снежинки сделались гуще, ещё гуще и наконец обратились настоящей метелью. Скай поспешно сунул в рот сухарь и двинулся дальше — выше.

* * *

С этого мига он потерял счёт времени. Склон больше не казался ему пологим. Метель не давала выбирать удобную дорогу, и он просто двигался вверх — где шёл, где лез, а дважды, оступившись, скатывался по склону. Снег залеплял глаза, набивался в капюшон, цеплялся к плащу, как репей. От ветра за мгновение дубели щёки и нос, и приходилось то и дело прикрывать их рукавицей. В конце концов он вытянул одеяло и накинул поверх плаща, завязав на шее толстым узлом, но ветер пробирался и под него.

В самом начале Скай думал, как станет почаще отдыхать, чтоб сберечь силы, как разделить еду и как лучше выбрать укрытие. Но теперь он боялся останавливаться даже на миг. Остановишься — свалишься без сил, и холод доконает тебя в мгновение ока.

Он зазевался, высвобождая увязнувшую ногу, и тогда порыв ветра опрокинул его в снег. Бесконечность он барахтался и отплёвывался, и в ледяной круговерти непонятно было, где земля и где небо, и не летит ли он к подножию вверх тормашками.

Он поднялся было, провалился уже двумя ногами и вдруг понял очень отчётливо, что умрёт. Ветер прямо сейчас продует его насквозь, растерзает ледяными когтями. Ветер хлестал ему в лицо, густой, будто вода, не давая вздохнуть, и голова наполнялась неистовым рёвом.

Скай скорчился, пригнувшись пониже, заслоняясь локтями. Какой же я дурак, подумал он отчаянно. Я тут умру. И кто тогда спасёт Колдуна?

Думай про Колдуна, сказал он себе. Вставай.

— Вставай, — велел он вслух.

Но ничего не услышал.

— Вставай! — повторил он во всю силу лёгких, но в ушах только ветер выл.

Выл, и ревел, и стонал на все голоса. Скай замер и поднял голову, прислушиваясь, — и понял, что различает их. Множество голосов, целая огромная толпа людей, и все кричат что-то одновременно. Молятся, ругаются, зовут кого-то в темноте и плачут.

Может, это мне и не кажется, подумал Скай, пытаясь вытереть оледеневшие слёзы. Может, я и правда их слышу — тех, кто поднимался на гору прежде меня. Может, ветер забрал себе их голоса. И мой тоже теперь забрал.

Может, если я их всех слышу, то слышит и Привратник?

Может, он услышит и меня?

Скай тряхнул головой, сбрасывая капюшон плаща, и рёв в ушах сделался ещё громче.

— Господин! — закричал он. — Хозяин Ветров! Если правда... ты можешь что угодно...

Ветер хлестнул его, пресекая дыхание, и Скай понял, что не сможет так долго кричать. Что надо сказать одно, самое главное — самую последнюю надежду.

— Сделай, чтобы Проклятые... исчезли! Чтобы отец вернулся! — крикнул он, чувствуя себя разевающей немой рот рыбой.

— Верни мою мать!..

Но, хотя крик обдирал ему горло, вокруг по-прежнему был один ветер.

— Спаси Колдуна!..

А может, это и не правда вовсе? Может, нет никакого Привратника, исполняющего желания? Может, я полез сюда зря?

— Помоги! Пожалуйста!

Скай зашёлся в жестоком приступе кашля. Увидел, как плывут перед глазами багровые круги, и вдруг почувствовал, что на него нисходит недоброе спокойствие. Какая разница, правда ли это про гору. Какая разница, слышит ли его кто-то. Хорошо хоть можно передохнуть чуть-чуть. Ненадолго глаза прикрыть. И если вжаться в снег и лежать совсем тихо, то не так уж и холодно. Вот и ноги с руками перестало почти ломить...

Он долго не мог понять, что же ему мешает. Но потом осознал: это камень на шнурке под рубахой раскалился, как уголёк. Жар сперва был даже приятен, потом начал жалить, потом укусил его так основательно, что стало не до отдыха. Сперва Скай просто поводил плечами. Затем, шипя сквозь зубы, поднялся со снега, свалив с себя целый сугроб. Попытался достать камень рукавицей, но ничего не вышло. Попытался снять рукавицу зубами, но челюсти будто смёрзлись и только лязгали, а боль тем временем становилась нестерпимой, такой, что хоть волчком вертись. Но сил хватило только вытянуть закоченевшие ноги.

Боль не проходила. Она только разрасталась, заслонив собою весь свет. Холод перестал казаться невыносимым, а близкая смерть — особенно страшной. Скай шипел и скулил и пытался переместить камень под одеждой, но только прижимал его ещё сильнее. Если бы он мог, то помчался бы не разбирая дороги, но сейчас только шагал. Левой ногой, правой, левой...

Пока он шёл, чуть ли не приплясывая, судороги прошли. Ему удалось закусить рукавицу и стянуть с руки, но пальцы не желали слушаться и не чувствовали ни грубой шерсти одеяла, ни холодного лица. А камень продолжал жечь.

Сперва Скай заметил, что ноги перестали проваливаться в снег. А потом увидел перед собой широкую стоячую полосу мрака. Он пошёл быстрее, ещё немного быстрее. Неверные шаги зашаркали по обледенелым камням, чёрные стены выросли по обе стороны, и страшный ветер наконец отступил.

Скай заплакал от облегчения. Понял, что камень больше не жжёт кожу, и заплакал ещё сильнее. Я не умер, подумал он. И, наверное, пока что не умру. От ветра укрылся — это главное. Теперь бы отдохнуть и поесть... а главное — согреться. Может, в этом ущелье деревце какое растёт?

Ноги его ослабли, как у младенца, но Скай заковылял вперёд. Подальше от гибельного холода, к надежде.

Когда на камнях зарделись отсветы от огня, Скай подумал сначала, что ему мерещится. Но — шаг за шагом — свет делался всё ярче, наливался свирепой силой. Неощутимое, только предчувствуемое ещё тепло дохнуло на Ская зноем.

Костёр был настоящим. Он был сложен из крупных брёвнышек, так, что давал больше тепла, чем света. У костра сидел человек в длинном сером плаще.

Скай остановился и мучительно сглотнул. Он не чувствовал ни удивления, ни страха — только страстное желание согреться скорее и пёсий страх: а ну как прогонят?

Но незнакомец, посмотрев на него поверх огня, улыбнулся и кивнул.

— Садись к моему костру. Садись, согрейся, а то ветер нынче лютует.

Скай доковылял до костра, тяжело сел прямо на камни и протянул руки к теплу. Огонь казался ему невозможно прекрасным. Здесь, в блаженном тепле и свете, нельзя было поверить, что блуждание в снегу было на самом деле, а не просто в дурном сне.

Однако вскоре ток горячей крови в заледенелых руках и ногах перестал причинять мучительные корчи, и Скай стал способен думать и о другом. Страшен ли ожог от камня (болел он сильно)? Далеко ли ещё до вершины? Стоит ли делиться своей скудной едой, как полагается по гостеприимству, — и... откуда здесь человек и каким чудом он костёр развёл?

Он то и дело смущённо поглядывал на незнакомца, а тот неизменно встречал его взгляд с улыбкой. Он сидел посреди голого, стылого ущелья, будто в уютном доме, в странном плаще, который выглядел гладким, как парча, и неуместно тонким. Крупные снежинки плыли в воздухе, как белые мотыльки.

У незнакомца было светлое, безбородое лицо. Не то чтобы доброе — тихое. Но Скай не обманывался. Он чуял, как зверь, за этим внешним спокойствием большую — и не смертоносную ли — силу. Такими бывают могучие мечники. И, говорят, колдуны.

Может, он жрец?

— Ты жрец? — начал Скай, но сорванный голос не подчинился ему, и пришлось откашляться. — Ты тоже поднимаешься на гору, господин?

— Зачем мне на неё подниматься?

— Ты разве не знаешь? За... последней надеждой...

Он неприятно поразился тому, как лживо и бледно прозвучали эти слова.

— Ты за этим сюда пришёл? — спросил жрец мягко, и Скай честно ответил:

— Я не знаю.

Он помнил, какой соблазнительной казалась мысль о Ледяной Игле. И как она, пустив корни, росла, росла и росла, пока наконец не заслонила собою весь мир — в точности как сама Игла. Он помнил, как мечтал подняться на вершину. Как презирал трудности и считал себя очень ловким — после нескольких удачных подъёмов по обрыву над морем. В бесснежном, тёплом Фир-энм-Хайте. Сейчас эта самоуверенность казалась ему смехотворной, стыдной, достойной малыша.

Ещё он помнил, какое огромное значение имели его желания — просьбы, которые он нёс Привратнику. И как лютый мороз, страх, боль и ветер выколотили из него все желания, кроме очень простых — отдохнуть, согреться. Спастись. Вот так легко оказалось забыть и о долге, и о старых утратах — а о всеобщем благе и подавно.

Но этого бы никто не выдержал, подумал он злобно, и сам себе возразил: или выдержал бы? Или есть такая ступень отчаяния — или долга — или вины — или любви, которая не даст забыть о себе, даже когда тело корчится в муках и предсмертный ужас затопляет разум? Есть ли на свете такое большое отчаяние? Или такие сильные люди? Может ли кто-то из плоти и крови пройти, проползти, протерпеть пронизывающий до костей ветер, мрак, холод без конца и края, и посреди этого просить не о спасении — а о своей последней надежде?

Ну, по крайней мере, это точно не я, сказал себе Скай безо всякой пощады. Я — не такой человек. Я слабак. Суд, которого я ждал, уже совершился, и нет больше никакого смысла подниматься до вершины.

— Разреши мне отдохнуть немного у твоего костра, господин, — попросил Скай тихо. — Прежде чем я пойду обратно.

Жрец приподнял брови.

— Обратно? Вниз? А как же твоя последняя надежда?

Скай уныло пожал плечами.

— Выходит, она не последняя, ведь так? Просто... пустая.

— Тогда я не вижу, чтобы твой приход сюда чем-нибудь тебе повредил, — сказал жрец, и Скай подивился его довольному виду. — Я долгую жизнь прожил, но ни разу не видел, чтобы пустые надежды принесли кому-нибудь пользу... Не откажись разделить со мной трапезу.

И, хотя Скай был придавлен тяжким презрением к себе, мысль о еде его немного взбодрила. Он поделился со жрецом своими сухарями и задубелой рыбой, а тот дал ему маленьких круглых хлебцев и неизбежного дэйхемийского скисшего молока. Скай был уверен, что тут же его и стошнит, но не посмел отказаться от угощения и сделал большой глоток. И, то ли он был так голоден, то ли начал уже привыкать, но молоко показалось ему вполне недурным на вкус.

Он лёг спать на голых камнях, так близко к огню, как мог. Снежные хлопья тихо вились вокруг, не долетая до земли, и Скай следил за их танцем с сонным недоумением. А их становилось всё больше и больше, так что нельзя стало разглядеть ни жреца, ни его костра.

* * *

Когда он проснулся — будто из тёмной воды вынырнул, — то над ним был закопчённый потолок. Обоняние внятно сообщало ему домашние запахи: огонь, рыбная похлёбка, тёплый мех одеяла. И другие, менее успокаивающие: кровь, горькие травы, палёная кожа. И звуки он слышал знакомые: перестук горшков, жужжание веретена, негромкий разговор совсем рядом.

Скай осторожно повернул голову (голова отозвалась лёгким гулом). Он увидел плотные занавеси, отгораживающие ложа одно от другого, неяркий масляный светильничек и эльнеддана. Он сидел, сгорбившись и спрятав лицо в ладони, и выглядел сейчас как очень несчастный подросток.

Скай страшно обрадовался. Его первым порывом было вскочить, вопя во всю глотку:

— Байларт-ддан!

Но собственное тело показалось ему непомерно тяжёлым, а язык ворочался тяжело, точно глиняный, и получился только невнятный хрип.

Но Байларт услышал и тотчас выпрямился, и Скай уставился на его лицо.

Опухшее, тёмное, с кровавыми пузырями на скулах и носу.

— Проснулся наконец, — проскрипел эльнеддан. Смерил Ская свирепым взглядом и скрылся из виду, но почти сразу вернулся, теперь уже с миской в руках.

За его плечом показалась остроглазая старуха. Кивнула Скаю благосклонно и ушла, затыкая за пояс вязальный крючок.

Из миски пахло знакомой уже горькой травой и мёдом. Эльнеддан помог Скаю приподняться, подложил ему под спину свёрнутое одеяло. Скай сделал два глотка и закашлялся. Но язык хотя бы отлепился от нёба, и гнусный привкус желчи исчез.

Занавесь отодвинулась, и к ложу прошаркал старый лекарь. Эльнеддан почтительно уступил ему место, и Скай очень близко увидел стариковские выцветшие глаза, лицо в сетке морщин и задиристо торчащую бороду. Старик ощупал Скаю виски, подержал его за запястье, приподнял чистую тряпицу у него на груди. Скай вздрогнул от неожиданности, скосил глаза и увидел мерзкого вида ожог, какой-то бурый, чёрный и жёлтый, влажно блестящий. Шнурок с шеи никто не снял, и камень лежал на коже чуть правее ожога, прохладный, совсем безвредный на вид.

Старик удовлетворённо хмыкнул и взялся за глиняный горшочек с густым жёлтым жиром. Окунул в жир безымянный палец, смазал Скаю ожог на груди, накрыл чистой тряпицей и ушёл, а вместо него появился Дарга. У Дарги нос и щёки тоже были краснее обычного, разве что без волдырей, и стоял он выпрямившись во весь рост и смотрел на Ская так, что тому захотелось заползти куда-нибудь под лавку.

В следующий миг Дарга сделал два стремительных шага, схватил Ская за плечи и встряхнул так, что зубы щёлкнули.

— Шкура крысья! — проревел он голосом, от которого застонали стропила. — Вот ты каков — посреди ночи удираешь? Игла — не тебе! Что там забыл, безбожник, скудоумный тавичий сын...

— Угомонись ты, — вмешался эльнеддан. — Голову ему оторвёшь.

— А оно бы и стоило! Другого не заслужил, — прорычал Дарга, но Ская выпустил и стоял теперь, скаля зубы и тяжело дыша.

Скай постарался отодвинуться подальше. В ушах у него стоял тонкий писк, и казалось, что стены качаются туда-сюда, как на треклятом корабле.

— Что случилось? — спросил он испуганно.

— Это ты нам расскажи, — проворчал эльнеддан. — Не ты нам разве талдычил: Колдуна ему надо спасти, в Канойдин торопиться... Какой бес тебя, дубина, в гору понёс?

— Я думал... про последнюю надежду...

Дарга презрительно фыркнул, а эльнеддан развёл руками.

— Ну и где тебя, остолопа, понять? Да сядь ты уже, Дарга! Какая же она последняя, если весь путь наперёд известен? Куда денется твой Канойдин?

— Но до него так далеко! — беспомощно проговорил Скай. — А Игла близко, и... И как бы мы выбрались отсюда без Дарги? Ты же сам на неё подняться хотел!

— Хотел! — рявкнул тот. — Я — дэйхем! Моё право! Не южанин какой-нибудь!..

— Да какая разница, если Привратнику всё равно!.. Да какая разница, — повторил Скай, сникая, потому что вспомнил ярко всё, что произошло. — На неё всё равно не подняться, если надежда — не самая последняя... если кроме неё ещё хоть что-то есть... и если не готов умереть.

Байларт и Дарга сидели теперь очень тихо и смотрели на него во все глаза. Уже без гнева, но Скаю было тошно, словно под сотней осуждающих взглядов.

— А я был не готов, — выдавил он. — Ни умереть, ни... Вы оба правы. Я много о себе думал, а как дошло до дела... Совсем как в том бою с Проклятыми. Хермонд правильно сделал, что меня изгнал. Ничего бы я отцу не принёс, кроме позора, если я такой трус...

Но Дарга остался глух ко всем его корчам самоуничижения.

— Что ты там видел? — спросил он очень тихо. — Кого встретил? На горе.

— Там была метель. Я даже не знаю, высоко ли поднялся. Мне показалось, я так долго шёл...

— Двое суток мы тебя искали, — отрывисто сказал эльнеддан. — В метели.

— Тхорреке свидетель, не бывает таких метелей в месяц Стона Дерев, — подхватил Дарга, складывая охранительный знак. — Дальше вытянутой руки не видать ничего. И не ослабевает.

Скай вспомнил, и по позвоночнику поползла крупная дрожь.

— Как вы там мои следы разглядели?

— Никаких следов мы не видели. Но мы слышали голос, похожий на твой... впереди.

— Я много голосов слышал. В ветре. Они все там, зовут и кричат... и плачут.

На этот раз охранительный знак сложил и Байларт.

— Мы всё время шли вверх, — сказал он. — А через двое суток, когда метель кончилась, оказалось, мы у самого подножия. Там мы тебя и нашли.

— В ущелье?

Дарга и Байларт переглянулись.

— В каком ещё ущелье?

— Это было, когда я думал, что умру. Я совсем замёрз, еле шевелился. Но потом вышел в ущелье, и там был человек. Я решил, что он жрец, потому что он был легко одет и... И не похоже было, что он тоже поднимается. Он дал мне погреться у костра, и мы поделились едой, а потом я заснул... Я думал, тогда-то вы меня и нашли.

Дарга сглотнул. Вся краска сбежала с его лица, только обветренные щёки краснели по-прежнему.

— Не были мы ни в каком ущелье, — сказал Байларт, нахмурив брови. — Мы тебя нашли прямо на склоне, на самом виду. Ты спал как младенец, не добудиться было. Мы уж подумали... Видишь, как меня метель разукрасила? — он указал на кровавые волдыри. — А ты целёхонек, даже уши не отмёрзли... Одной вон отметиной на груди отделался.

— Это от Звезды, — пробормотал Скай. — Когда я упал в снег и не хотел вставать, она прямо как железо раскалилась... я думал — насквозь меня прожжёт. Но если бы не она, я бы так там и умер, — Скай посмотрел Дарге в глаза и сказал горько: — Я думаю, если ты поднимешься на неё, до самой вершины, ты умрёшь, Дарга. Потому что иначе надежда не будет ПОСЛЕДНЕЙ, а значит, и не исполнится...

Эльнеддан промолчал, но было видно, что он думает о том же самом. Дарга не пошевелился, только смотрел на Ская с не до конца угасшим гневом, и тот понял, что надеяться бесполезно. И, поскольку другого раза могло не представиться, Скай торопливо добавил:

— Я не буду тебя отговаривать, только, когда пойдёшь на неё, возьми с собой мой камень, чтобы он не дал тебе умереть... на полпути.

Он с трудом поднял налившуюся тяжестью руку и попытался подцепить шнурок, но пальцы слушались плохо. Он стиснул зубы и попытался ещё раз, но тогда Дарга нагнулся к нему с соседнего ложа и крепко взял за запястье.

— Не надо. Не стану я подниматься. Правильно, думаю, ты говоришь: надо, чтобы совсем последняя... Не про меня это. Понял, пока в метели за тобой бегали.

Он шумно вздохнул, встал, почесал в затылке и повернулся, чтобы уйти. Но потом остановился и проговорил неловко:

— Подумал я: раз уж боги наши пути связали... так, может, и судьбу связать?

И он ушёл, а Скай и Байларт остались таращиться друг на друга в немом удивлении.

* * *

Понадобились ещё сутки, чтобы ноги у Ская перестали подламываться при ходьбе, поэтому вершить побратимство собрались только на другой день. Хронист Ханагерн рассказывал Скаю, как сотворяют такой обряд (сыну Предводителя надлежит знать о правильном порядке всех обрядов и следить, чтобы он исполнялся), но он и представить не мог, как оно всё будет на самом деле.

Надлежит сперва найти подходящее место, учил его хронист, — чистую безлесную землю, и чем ближе к морю, тем лучше (безлесной земли было кругом сколько хочешь, но пришлось попотеть, расчищая её лопатами от снега, а про море Скай даже и не заикался). Следует затем взять нож либо топор и очертить на земле круг, и пускай внутри круга встанут побратимы, а свидетели становятся снаружи (в Фир-энм-Хайте, как и здесь, считали, что чем больше свидетелей, тем лучше, особенно если среди них есть знающие или прославленные люди; но Скай, когда мечтал в детстве о побратимстве, представлял себе совсем другие лица — уж точно не дэйхемийские; а старик лекарь вывел с собой ещё и чужеземца, и тот наблюдал за обрядом поверх голов, с вежливым равнодушием). Затем пускай побратимы поклонятся небу, земле и четырём сторонам света и поклянутся быть во всём как братья, и, разрезав запястья, смешают кровь, и пускай она стечёт в землю (Скай знал, что ему следует очистить мысли и обращаться к богам, но они трое стояли без плащей и шапок, и ему было так холодно, что, говоря клятву, он заикался на каждом слове).

Дэйхем, почитающие клятвы сильнее кровного долга, сохраняли торжественное молчание, и Скаю казалось, они провожают кого-то в последний путь. И когда старик лекарь наконец кивнул и с величием жреца первым повернул к дому, Скай вздохнул с облегчением.

* * *

Ещё два дня они пережидали худую погоду. По краям неба всё это время тучи громоздились, как горы, и снег то переставал падать, то начинал снова, и Скаю казалось, что ему конца-краю не будет и придётся им действительно проторчать на хуторе до весны. Но Дарга посмотрел на позёмку, на гору, на умывающегося на лавке кота и сказал, что наутро будет безветренно.

Скай оправился и рвался поскорее в путь, хоть бы и на ненавистных лыжах пришлось всю дорогу тащиться. Ожог на груди ещё не зажил, но подсох и не гноился, и мучал Ская куда меньше, чем Байларта полопавшиеся кровавые волдыри на лице. Раны чужеземца не зажили ещё и близко, но его это не волновало. Зато старый лекарь долго ворчал, не желая их отпускать, но потом смягчился и дал им с собой в дорогу горшочек с тавичьим жиром, смешанным с какими-то травами.

В последний снежный день они заново уложили припасы и привели в порядок всё дорожное снаряжение. Скай весьма неуклюже штопал дыры в своём одеяле, Дарга прилаживал к его лыже новый ремень вместо лопнувшего, а Байларт правил ножи.

— Как думаете, — спросил Скай между стежками, — а у хозяев найдётся одеяло лишнее? Они ведь не очень-то богато живут...

— На что тебе ещё одно одеяло?

— Да не мне, ему... этому... — Скай неопределённо пожал плечами, но яснее выражаться не потребовалось.

— Обойдётся, — сразу ощетинился Байларт.

— Ты одежду его видел? Я бы в такой околел... А после кьяннгайлов она и вовсе кусками висела...

— Уж не хочешь ли ты ему обноски чинить? А ты точно высокородный у нас?

Скай посмотрел на эльнеддана с немым гневом, и тот, против обыкновения, смутился.

— Ладно, ладно уж... Прав ты, конечно. Только спрашивать у него сам пойдёшь.

Скай живо отложил шитьё и вскочил на ноги. Ему были интересны чужеземцы, а колдуны и подавно. Но только...

Но только, пока он шёл мимо стола, очага и чужих лож, решимости у него поубавилось. Чужеземец садился со всеми за один стол, слушал их речи, но сам, хотя и разумел дэйхемар, рта почти не раскрывал. Скай после того, первого, дня никаких других слов от него и не слышал, только когда он благодарил старуху или её мужа. Байларта, когда он играл на тэнге, а Скай на свирели подыгрывал, чужеземец тоже слушал — вроде бы и с любопытством, а вроде и отстранённо. И все, вольно или невольно, старались держаться от него подальше и пореже глядеть в обезображенное шрамами лицо.

Кроме той женщины, которую привели жрецы, — она ничего вокруг не замечала, и ей было всё равно, с кем рядом сидеть.

К занавесям в дальнем конце дома Скай подходил очень неспешно. Он знал, что Байларт наверняка наблюдает за ним. Возможно, с ухмылкой.

Чужеземец сидел на опрятно застеленном ложе, скрестив ноги, и осторожно, одним пальцем, гладил кота. Они оба посмотрели на Ская, а потом кот сощурил глаза и зевнул, а чужеземец почесал ему за ухом.

— Ну как твои раны? — спросил Скай неловко.

— Хорошо.

И всё.

Может быть, он врёт? Может, на самом деле раны его мучают, только он не хочет признаваться?

— Слушай, Дарга говорит, что завтра установится тихая погода и продержится дня три, так что нам надо успеть до жилья добраться. Так что... где твоя одежда? Я видел, ледяные псы её сильно разорвали...

— Я всё поправил.

— О, — совсем растерялся Скай. — Это... хорошо... А что-нибудь ещё у тебя было с собой? Мы сегодня хотим всё уложить...

— У меня с собой ничего не было.

— А оружие?

— Я т'схаавари. Т'схаавари не нужно оружие.

Кот вытянулся дугой, громко заурчал и стал выпускать когти. Рука чужеземца замерла.

— Чего он хочет?

— Чтобы ты ещё его погладил, чего же ещё.

Кот заурчал громче. Чужеземец снова погладил пушистую рыжую шубу и сказал одобрительно:

— Занятный зверь. Для чего он нужен?

Скай хмыкнул.

— Крыс ловить. А Дарге вон ещё погоду подсказывает, — и только потом он понял, что вопрос был задан всерьёз. — Ты что, кошек никогда не видел?

— Видел несколько раз, в Рот'н'Марре. Те были другого цвета. На Островах таких нет.

— Понятно, — пробормотал Скай, но не ушёл.

Светильник здесь был больше и горел ярко, и теперь он видел шрамы н'хорэйада вблизи. Не свежие страшные раны — другие. Неглубокие, давно зажившие, светлые на бронзовой коже. Их было так много, что места живого не оставалось. Теперь, когда эльнеддан сказал ему, что это не просто случайные линии, а н'хорэйадское письмо, Скай и сам разглядел в них какую-то повторяемость, внутреннее согласие. Пожалуй, они были бы даже красивы, нарисованные где-нибудь на пергаменте чернилами, но только не на живом теле.

— Это же не кьяннгайлы?

Скай прикусил язык, но было поздно. Т'схаавари повернул к нему голову.

— Я хотел сказать... это же не кьяннгайлы тебе оставили? Я имею в виду... все эти шрамы. Эти, старые... Это же не кьяннгайлы?

— Нет.

— А кто тогда?

— Я сам.

Так ничего и не изменилось ни в его лице, ни в голосе. Будто речь по-прежнему шла о кошках.

— Сам? — переспросил Скай, чувствуя, как руки покрываются гусиной кожей. — Но зачем?

— Чтобы н'хорэйад знали, что я... отступник. Я больше не следую Рэй-ад, — ответил т'схаавари так же спокойно, словно это ничего для него не значило.

— Что такое Рэй-ад?

— Веление? У вас нет таких слов.

— Это... твой бог?

— Нет.

И т'схаавари сосредоточился на коте, а Скай, чувствуя себя большим болваном, возвратился к своему ложу. Сел, притянул к себе своё драное одеяло, сделал сердитый стежок и уколол указательный палец. Дарга посмотрел на него с любопытством, а Байларт, отвлекшись на мгновение от точильного бруска, со значением поднял брови.

— Ага, убедился теперь? — и добавил очень тихо, с самой настоящей ненавистью: — Нелюди.

* * *

Той ночью Скай проснулся, будто его толкнули. Полежал немного в темноте, блаженствуя под одеялом. Дарга храпел, как обычно, и откуда-то справа ему вторил другой северянин. В остальном было тихо, только огонь в очаге трещал.

Огонь в очаге? подумал Скай и насторожился. Выбрался, ёжась, из-под одеяла, раздвинул занавеси и прошёл босиком к очагу.

Пламя было высокое и горело весело. Тут Скай понял, что это сон, и перестал удивляться. Он широко зевнул и присел у огня на корточки.

Он не слышал ни собачьего лая, ни скрипа петель, но дверь неспешно отворилась, и пламя взметнулось ещё выше. Скай оглянулся и увидел, как входят в дом один за другим трое человек: старик, мужчина и женщина. Старик был дряхл и сутул, но лёгок в движениях. И взгляд, которым он одарил Ская, прежде чем усесться у очага, был полон лисьего лукавства, так что Скай, порывавшийся встать и предложить ему помощь, прикусил язык.

Женщина была высока ростом и очень красива и держала себя так, что Скай опять вскочил было — поклониться ей, как подобает приветствовать высокородных, — но она остановила его движением руки и села напротив старика. Её кудрявые волосы вспыхнули в свете огня, как кровавое пламя, и Скай подумал: не встречал ли я её совсем недавно?..

На третьего гостя Скай посмотрел последним — и тут же узнал его. Он был в той же одежде, что и тогда на горе, — в белой жреческой хламиде и этом зябком, тонком плаще, который оказался к тому же несуразно длинен и волочился за ним по полу на целый локоть.

Скай присмотрелся получше и понял с трепетом: никакой это не плащ — это волосы. И на них сидят, как налипшие снежинки, хрупкие белые мотыльки.

— Здравствуй, — сказал ночной гость с улыбкой.

— Здравствуй, господин. Прошу тебя, садись к огню... — Скай смущённо замолк. Он не знал, бывает ли богам холодно.

Однако Привратник сел, как ни в чём не бывало, на лавку и протянул к огню руки. Потревоженные мотыльки разлетелись облаком, а потом расселись обратно по его волосам.

— Я вижу, ты оправился.

— Спасибо, что ты тогда мне помог. Я бы без тебя пропал, господин.

— На моей горе не пропадают попусту.

Скай посмотрел несмело на других двоих — безмолвствующих. Женщина встретила его взгляд прямо, без улыбки, но и без гнева, а старик только ехидно сощурился, будто прочитал его полные суеверного страха мысли.

— Нет, спутники мои не с горы, — ответил Привратник на его невысказанный вопрос. — Но долго мы здесь не прогостим. А потому ступай и разбуди своих побратимов.

Скай коротко поклонился им всем на прощание и прошёл по холодным половицам обратно к своему ложу. Потряс за плечо сперва эльнеддана, затем Даргу.

— Эй, вставайте, — прошептал он. — Байларт-ддан! Дарга, вставай!..

И проснулся.

Он лежал под одеялом, и над ним был низкий потолок, но сон (сон?) ещё не отступил от него и казался неоспоримо настоящим. Босые ступни ещё чувствовали холод половиц, а глаза видели отсветы огня на потолке над занавесями.

Потом он понял, что очаг разожжён на самом деле и светильнички тоже, что у печи брякают горшки, а люди переговариваются по ту сторону занавесей. Потом заскрипела дверь, и внутрь влился сквозняк и радостный собачий лай, а хозяйский сын беззлобно прикрикнул на пса. Дверь за ним закрылась.

Скай сел и увидел, что побратимы не спят. Дарга сидел с трубкой в зубах, которую так и не вспомнил разжечь, а эльнеддан лежал, закинув руки за голову, и пристально смотрел куда-то наверх. Оба они были очень тихие.

Так сон это был... или нет, подумал Скай растерянно. Он хотел сказать что-нибудь, но не знал, что. Все слова и все вчерашние тревоги вдруг показались ему нестоящей ерундой — так уменьшается большой дом, увиденный с высоты.

Скаю показалось на миг, что и от побратимов он далеко, словно на другом конце земли. Нелепое, это ощущение было так гнусно, что он вывернулся из-под одеяла и пересел на ложе к Байларту. Тот даже не стал ворчать, только подвинулся.

— Байларт-ддан, — тихо начал Скай, — ты сны умеешь толковать?

Тот хмыкнул.

— Это ты у Дарги спроси. Дэйхем, говорят, чуть не с пелёнок сны толкуют.

— Брешут всё. Близко не бывало, — пробормотал Дарга, забыв о трубке. Чуть не выронил её, покрутил в руках, отложил и продолжал сидеть, будто на Спящего бога взглянул.

— Мне сегодня престранный сон снился. Будто ночь и все спят, а очаг горит, а потом дверь открылась, и...

Но тут эльнеддан качнул головой, указывая на что-то за спиной у Ская. Тот прервался на полуслове и оглянулся. На стене над его изголовьем сидел, как огромнейшая снежинка, белый мотылёк. Он подождал ещё немного, пока они трое полюбуются им, потом расправил кружевные крылышки и упорхнул за занавеси, будто его и не было.

Глава 8. Что было на пути к перешейку

[Свободные земли: Сваттаргард. Ледяная Игла. Год 486 века Исхода, месяц Стона Дерев.]

О короновании Румваддана: Румваддана же пытали, всячески насмехаясь над ним; и в тот день получил он своё имя — Венец Углей; ибо, в насмешку называя его королём, халлиряйт по слову Сургьярне посадили Румваддана обнажённым на королевский трон, обгоревший при погроме, и, привязав ему руки и ноги, поставили на стене, так, чтобы было видно всем его людям. Возлагают затем ему на голову венец из раскалённого железа, так что волосы и кожа были опалены до мяса; и так оставили его замерзать. И, хотя мороз был в те дни невелик, всякому ведомо, что недолго замёрзнуть без одежды.

Много было волнений в стане Анктгейра. Многие бесновались и проклинали Сургьярне, потрясая оружием. Но Анктгейр не велел идти на приступ, а удалился в шатёр и молился богам.

Нварлик же не молился и не говорил гневных речей, а был угрюм и сидел один. Но едва стемнело, как он надевает свою лохматую кьяннгайлову шкуру и уходит от воинов. Вот дозорные, что стояли на посту, видят, как от лагеря бежит человек к Хайголину, и они тотчас пускают стрелы ему в спину, понося его как предателя.

Они промахнулись в потёмках, и Нварлик остался невредим; однако они поднимают такую суматоху, что всполошились и халлиряйт Сургьярне. А их стояло у ворот на страже по двое с обеих сторон. И, узнав по кьяннгайловой шкуре, что Нварлик из их числа и преследуем, они поспешно его впускают.

Трое из них взялись следить за станом Анктгейра, а четвёртый говорит Нварлику:

— Ты, видно, в рубашке родился, если сумел от них удрать. Что-то я твоего лица не разгляжу; как тебя звать?

Нварлик же ударил его топором, и пришла ему смерть. Нварлик перебил всех четверых и поднимается скорее на стену. Он рассёк путы Румваддана и бросился с ним со стены в снег, а под стеною взвалил его на плечи и бежал; ибо халлиряйт нашли своих стражей мёртвыми и был среди них большой переполох.

Нварлик же укрылся в овраге. Там он надевает на Румваддана свою кьяннгайлову шкуру, сапоги и рукавицы; а Румваддан сильно замёрз и был без памяти. Халлиряйт так и не нашли их, ибо не осмелились выйти наружу, а высматривали со стен. Так что дело это окончилось для Нварлика удачей, а Сургьярне остался ни с чем и, как говорят, был в большом гневе.

Нварлик же, видя, что суматоха улеглась, несёт Румваддана на спине в стан; и было среди них великое ликование. Никогда ни до, ни после не воздавали беззаконному таких почестей и славы, как Нварлику. Анктгейр сам благодарил его и подарил ему одежду со своего плеча — плащ, сапоги и рукавицы, всё на тёплом меху и богато расшитое, — и добрую секиру, и право слова на совете и на суде, так что с тех пор Нварлик со всяким воином говорил как с равным. Свидетельствуют, что он был Румваддану верным товарищем до самой своей смерти.

После того Анктгейр отступил к Заставе и там оставался, рассылая гонцов к союзникам, и бдительно стерёг свои границы, покуда Румваддан не оправился. Ибо истязания Сургьярне не сломили его, и, хотя на челе у него так и остались навсегда отметины от железного венца, которым он был в издевательство коронован, он и не думал скрывать их. Союзники же назвали его Истинным Королём и поклялись ему в верности, и первым его брат, Тхойкескюр.

Век Исхода

Большая книга арвур-нирья

Они вышли в путь безветренным ясным днём, когда снег нарядно блестел, расцвеченный солнцем и голубыми тенями. Байларт прятал от ветра израненное лицо, Дарга всё оглядывался на Ледяную Иглу, н'хорэйад, несмотря на раны и не особенно тёплый плащ, не отставал.

Старик лекарь отдал ему свои лыжи. Пока н'хорэйад прилаживал их к ногам, Дарга спросил:

— Идти-то сможешь?

Тот ответил:

— Да.

Дарга смерил его коротким взглядом и больше об этом не заговаривал.

Хозяйский сын проводил их до маленького святилища у подножья горы. Оно было высечено из каменной глыбы, и сперва Скай принял его за кэйдьек. Но потом разглядел выщербленную каменную чашу и рог для питья и понял, что это подношения.

Хозяйский сын попрощался с ними, наполнил рог, оставил в чаще пищу и повернул к дому. А Скай задержался, глядя на лежащие в чаше маленькие круглые хлебцы. Он был уверен, что в роге — кислое молоко.

— Тебе больно?

Скай стряхнул оцепенение и заметил, что Дарга с Байлартом ушли вперёд, а н'хорэйад стоит рядом и наблюдает за ним.

— Что?

— У тебя на руке рана от ножа. Она тебя беспокоит?

Скай только теперь заметил, что сжимает правой рукой левую. Она и правда болела под рукавицей, но жаловаться на такой пустяк было бы унизительно.

А тем более — н'хорэйаду, который своих ран будто и не чувствовал вовсе.

— Ничего меня не беспокоит, — проворчал Скай и заторопился за Даргой и Байлартом.

Н'хорэйад ходил на лыжах без дэйхемийской ловкости, но Скаю не уступал и держался наравне без особых усилий. Скай кожей чувствовал его задумчивый взгляд и про себя бесился.

— Ну что ещё? — не выдержал он наконец.

— Я не понимаю, зачем вы это сделали.

— Что сделали?

— Зачем нанесли себе раны.

Да кто бы говорил! подумал Скай злобно, но сдержался. Мало ли, может, у н'хорэйадов вовсе нет такого обряда?

— Так полагается, когда смешивают кровь.

— Зачем?

— Это побратимство. Такой обычай. Мы теперь всё равно что кровные родичи. Понимаешь?

— Нет. У моего Народа нет бессмысленных обычаев.

Скай поперхнулся от негодования. Байларт, слышавший конец их разговора, видимо, был задет не меньше.

— Много в твоём Велении смысла, — фыркнул он презрительно. — А ты шагу без него ступить не можешь, как тавик стреноженный.

Т'схаавари слегка сдвинул брови, и Скай подумал (с виноватым злорадством), что он оскорбился, — но нет.

— Что значит «стреноженный»?

— Значит — со связанными ногами, чтоб далеко не ушёл. Понятно?

— Теперь да. Но твоё суждение ошибочно. Рэй-ад меня не связывает.

— А только говорит тебе, что делать и что думать? Велика разница.

— Рэй-ад не принуждает меня что-либо делать, — терпеливо поправил его т'схаавари. — Рэй-ад указывает, какие поступки пойдут на благо Народа, а какие причинят вред. Я сам решаю, как мне поступать. Я делаю выбор.

— Невелик же он у тебя, — заметил Байларт ядовито. — Или рабом быть, или изгнанником, а?

— Нет. Я могу выбрать следовать Рэй-ад — или же идти на поводу у своих пороков.

— Ну и что ты тогда здесь делаешь?

Т'схаавари не изменился в лице, но ответил не сразу.

— Я видел путь ясно, — сказал он наконец. — Я сам свернул с него. Мне некого винить.

До конца дня никто из них больше не произнёс ни слова. Байларт был страшно зол, Дарга думал о чём-то своём, н'хорэйад сохранял видимую безмятежность, вполне возможно, обманчивую. Ночлег под кровом худосочных, искорёженных ветром ёлочек, и без того не слишком приятный, превратился для Ская в сплошную смертную тоску. Да что с ними со всеми? думал он в унынии, протягивая к огню натруженные ноги. Сети же драные — и что, теперь каждый день так будет?

И, словно отвечая его мыслям, вдалеке заунывно завыл кьяннгайл.

* * *

И следующий день от предыдущего ничем не отличался. Те же горы вдалеке на юго-востоке, те же пустынные места с нечастыми деревцами. Мороз был не особенно крепкий, солнце не слепило, летели редкие снежные хлопья — одно удовольствие на лыжах идти.

Пока не устанешь, конечно. Чем сильнее Скай уставал, тем больше его всё вокруг раздражало.

Они остановились почти одновременно и какое-то время стояли, молча глядя на цепочку следов. Следы вели с северо-запада. Следы ног. И рядом в снегу алели протаявшие лунки.

Кровь?

Скай чувствовал себя, как в повторяющемся дурном сне. Он готов был, подняв глаза, увидеть котловину со стаей кьяннгайлов. Байларт, очевидно, подумал о том же самом. Его лица было не разглядеть из-под вязаного платка, но глаза смотрели угрюмо.

— Ну если мы сейчас ещё одного нелюдя найдём... — процедил он, но, к счастью, продолжать не стал.

Они двинулись по следу, и чем дальше, тем сильнее нарастало Скаево беспокойство. След был неровным: человек то и дело сбивался с шага, а в нескольких местах остались вмятины там, где он падал в снег.

Неведомый человек без лыж. Как ему вообще удалось забрести так далеко от жилья? И как он тут ночевал — один в этом снегу? Много ли припасов на себе унесёшь без санок... И если бы он разводил костёр, мы бы увидели дым, верно?

Может, он попал в беду? Или заблудился, подумал Скай, чувствуя в горле тошнотный комок. Один, в снегу, когда от холода ломит каждую косточку, а в темноте кьяннгайлы воют, как сама смерть...

Следы привели их к чахлой рощице. Солнце уже перевалило за полдень, и снег в тени деревьев казался синим, перечёркнутым длинными тенями.

Дарга и Байларт переглянулись. Байларт стянул с лица платок, несмотря на боль, причиняемую холодным ветром. Дарга мягким движением взялся за секиру. Скай поспешно сбросил с плеч ремень санок, хотя ему было непонятно, с чего бы бояться одинокого заблудившегося в снегу человека, у которого наверняка сил нет даже ноги передвигать.

— Стой здесь, Вейтар, — тихо велел ему эльнеддан, и они с Даргой двинулись вперёд. Очень медленно, будто к опасному зверю подбирались.

Какое-то время не было слышно ни звука, только ветер свистел в сосновых ветвях. Потом Байларт сказал:

— Мир тебе, брат. Нет нужды прятаться, мы тебя не тронем.

Скай вытянул шею, высматривая, с кем он говорит, и поначалу ничего не мог разглядеть, но потом уловил краем глаза движение. Придвинулся и почувствовал, как волосы шевелятся на затылке. Из-за сосны выглянуло и тут же скрылось обратно то, что могло быть звериной мордой, однако было лицом. Больше всего Скаю хотелось бы зажмуриться, но он пересилил себя и подошёл ещё на два шага ближе.

Байларт заговорил снова, на этот раз на дэйхемаре. Приветливо, будто со старым другом. Будто вокруг не пустошь, и эти зловещие сосны, и эти окровавленные следы, а уютная гостиница с огнём в очаге и тёплой шкурой на полу.

Теперь Скаю было видно скорчившегося за деревом человека. Тщедушное тело, обёрнутое в плохо выделанную шкуру, подпоясанную верёвкой. Ни плаща, ни шапки, только сальные чёрные космы. Из-за косм смутно белели, как у испуганного тавика, глаза.

Байларт снова заговорил, и чужак наконец показался из-за дерева.

Скай почувствовал, как смерзаются от тошнотворного страха кишки, совсем как тогда, когда он увидел Проклятых. Чужак был похож не на Проклятого — на человека. На мёртвого человека. Его лицо было чёрное и бурое, похожее на бугристую маску. На распухших руках почерневшие пальцы торчали, как корявые сучья, и кожа отшелушивалась от них бледными лохмотьями.

Чёрные губы забормотали что-то невнятное, страшные руки шевельнулись — знакомо, будто чертили невидимый узор, — узор стянулся в алое свечение и вдруг выплюнул несколько сгустков пламени. Байларт успел заслониться локтем, защищая лицо, но пламя клюнуло в трёх местах его плащ, и он вспыхнул, как факел.

Дальше всё происходило очень быстро. Байларт заорал от неожиданности, поспешно стаскивая плащ; Дарга взревел, выхватывая секиру, и Скай крикнул ему:

— Не подходи к нему, Дарга! Он колдун! — будто и так было не ясно.

Сумасшедший колдун повернул к нему страшное лицо; белые глаза скользнули по Скаю, провалились мимо него, остановились на т'схаавари и остекленели. Сумасшедший колдун заскулил, потом забормотал снова, пальцы-сучья снова зашевелились.

Скай оглянулся на т'схаавари, уверенный, что тот знает что делать. Он слышал о колдовских битвах, когда заклятье бросают против заклятья, будто удары мечей. Будь здесь Колдун, он бы давно уже сделал что-нибудь — не стал же бы он просто стоять и ждать, когда его прикончит какой-то сумасшедший...

Т'схаавари стоял и ждал. С лёгким любопытством на лице.

Наверное, и когда кьяннгайлы его на куски рвали, он с тем же лицом терпел, подумал Скай с яростью.

Он врезался в т'схаавари всем телом, насколько смог, развернувшись на лыжах. Он успел почувствовать — щекой и плечом — как воздух превращается в подобие мельничных жерновов, сжимается с силой, способной в куски искрошить кости. Скай знал, что это заклятье — не последнее, что нужно вставать и драться. Но пока он барахтался, цепляясь лыжей за лыжу, отплёвываясь от снега и пытаясь вытащить меч, прошла целая вечность.

Потом Скай понял, что драться больше не с кем. Сумасшедший колдун, взвизгивая и всхлипывая, убегал — ковылял, если быть точнее — прочь от деревьев. Руки с почернелыми пальцами взмахивали, будто крылья подбитой птицы. Сосна рядом со Скаем стояла, надломленная пополам, и часть ствола посередине была измочалена в щепки — там, где её зацепило заклятьем.

Скай подумал о Байларте и его метательных ножах. Колдун был достаточно близко, чтобы его достать. Но Байларт не торопился. Он отряхивал от снега подпалённый плащ и морщился с досадой.

— И понесла же нас нелёгкая по этим следам... Да хоть ты не рычи, Дарга!

Дарга был мрачнее тучи и вполголоса бранился на дэйхемаре.

— Голову выродку снять бы следовало, — процедил он, упрямо сжимая секиру. — Чтоб вернее.

Байларт скривился, как от зубной боли.

— Да оставь ты его в покое. Ты что, не видишь? Бедняга ведь умом тронулся.

— Нашёл кого жалеть, — Дарга с чувством плюнул в снег и повернулся к Скаю. — Живой, малец? Ну, покажись...

Скай и пикнуть не успел, как Дарга одним рывком поднял его на ноги и принялся обсматривать со всех сторон.

— Не задело? А?

— Не задело... Да хватит, Дарга, ты мне совсем голову открутишь...

— И поделом, — зловеще процедил Байларт, — всё равно лучшего применения ты ей найти не можешь.

Скай хотел было возмутиться, но прикусил язык. Байларт смотрел на него в упор, и с десяти шагов можно было легко почувствовать его клокочущую ярость.

— Ничего умнее ты не мог придумать, тавик безмозглый? Под заклятья бросаться нелюдя ради...

— Ему же кьяннгайл чуть руку не отгрыз, — возразил Скай вяло. — Как ему колдовать...

— Да ему эти раны так же мешают, как тебе мозоль на пятке! — рявкнул Байларт. — А то ты сам не видел? У этого полоумного руки отморожены напрочь, и он всё равно колдует! А ты, нелюдь, и подавно смог бы — если бы захотел...

Эльнеддан повернулся к т'схаавари, и Скай подумал, что, наверное, даже Хермонд никогда не смотрел на него с такой ненавистью.

— Но только ты не хочешь, — проговорил эльнеддан сквозь зубы. — Пальцем не шевельнёшь, чтобы свою драную шкуру спасти. Жить расхотелось? Да надо же! Попроси — я тебя сам прикончу, с превеликим удовольствием!

— Нет, — возразил т'схаавари, не меняясь в лице. — Убивающие отступников марают себя. Этого я не хочу. Это против долга.

— Хорош долг! — заорал эльнеддан в бешенстве. — Будь проклят день, когда мы тебя подобрали, н'хорэйадская сволочь! Если ещё хоть раз Вейтар из-за тебя...

— Он меня об этом не просил, — проворчал Скай через силу. — И я знаю, что это было глупо, я тебя понял, Байларт-ддан. Но мы же все живы, правильно? Не из-за чего переживать...

— Действительно. Ни единой причины нет.

Байларт бросил на Ская ядовитый взгляд, закутался в плащ (с подпалинами), спрятал от ветра израненное лицо и пошёл на юг, прочь от следов, рощи и полоумного колдуна.

Скай тяжело вздохнул и собрался снова впрячься в санки, но т'схаавари опередил его.

— А плечо?

— Не тревожься понапрасну, юный человек.

Дарга хмыкнул, а Скай против воли передёрнулся.

— Знаешь, у меня имя есть. Меня зовут Вейтар.

— Как скажешь, — согласился т'схаавари с обманчивой лёгкостью и ушёл вслед за Байлартом.

Дарга рассмеялся, но выглядел он невесело. Он напряжённо всматривался туда, где терялся между сосен след сумасшедшего колдуна.

— Как ты думаешь, куда он побежал?

Дарга бросил на Ская сумрачный взгляд, почесал в бороде.

— Куда глаза глядели. Тут и жилья-то нет. Сгинет, отродье богооставленное.

— Но ведь досюда он дошёл через холмы и не замёрз.

— Колдовал, думаю. Но теперь уже недолго протянет.

Дарга снова плюнул в снег, повернулся к злополучной роще спиной и похлопал Ская по плечу. Они двинулись следом за Байлартом, и Скай, откровенно говоря, не очень спешил.

— Дарга, — начал он вполголоса, глядя в спину т'схаавари, — а ты раньше н'хорэйадов видал?

— Бывало.

— И что — они все такие? Никогда не улыбаются... и жить не хотят?

— Я больше воинов видал, — медленно ответил Дарга. — Не колдунов. Редко на Берега приходят, в Рот'н'Марру больше. Разные они. Всё равно что мы. Есть, которые много смеются... Да тут другое.

— Что другое?

Дарга опять поскрёб бороду, зашевелил сердито бровями, силясь подобрать слова.

— Ну как... Один он. Н'хорэйады без своих не могут. Так их Веление говорит. Они, брешут, скопом живут, ну вот что пчёлы в дупле. Сообща всё делают.

Они замолчали. Только снег хрустел и скрипел под лыжами. Скай смотрел на т'схаавари и думал о Фир-энм-Хайте. О большом старом доме и о большой семье, когда все ещё были живы. О городских сходах, о праздниках, о паломничествах, о рыболовной поре, когда работы всем хватало позаглаза, что в море, что на берегу. Если т'схаавари тоже вырос в большой семье, в дружном городе, то можно представить, каково ему оказаться одному на чужой земле.

Но я тоже на чужой земле, правильно, но ведь не стою же я сложа руки, пока меня убивают, подумал Скай сердито.

— Он изгнанник, да?

Дарга пожал плечами.

— Другие они. Другое изгнание. Хуже.

И опять Скай почувствовал укол нелепого ревнивого гнева. Что может быть хуже? Никакое изгнание нельзя отменить. Как отрезанную руку не прирастить...

...или пальцы отмороженные, подумал Скай и против воли оглянулся через плечо. Роща темнела на снегу, как чернильная клякса, но нигде ничего не шевелилось.

Остаток дня они шли на юг. Скай заранее тосковал, представляя ожидающую его ночёвку в снежном поле, но зря: на закате они наткнулись на кэйдьек, указывающий путь к укрытию. Это была даже не пещера — нора между оледенелых валунов, но там можно было со сравнительным удобством укрыться от снега и ветра.

Нора явно служила убежищем для путников не первый год, а то и не первый десяток зим: земля спеклась коркой там, где постоянно разводили костёр, и нависающий сверху валун почернел от копоти. В дальнем углу лежали охапки духовитых еловых веток. В камне у входа было кем-то высечено — неумело, но с тщанием — бородатое лицо. Дарга сложил перед ним священный знак.

Они ужинали в молчании, ощутимо вязком, однако Ская это мало печалило. Он вспоминал, как в конце лета шёл вместе с Колдуном через Великий лес, и еле сдерживал смех. Сколько же я тогда страдал! И земля-то твёрдая, и отдыха маловато, и еда невкусна. Самая крошечная мозоль казалась страшной пыткой... Бедный Колдун! Как только ему терпения хватало нянчиться со мной...

Сейчас та летняя дорога через лес казалась ему роскошью, прогулкой налегке. Сейчас он был счастлив тому, что сидит, а не идёт, да ещё и не в снегу и не на мёрзлой земле, и ветер не продувает до костей. Да ещё и огонь разведён, и над огнём котелок, а что внутри — да какая разница, главное, что не пустой. Красота!

Скай сладко потянулся, готовый свернуться клубком под одеялом, когда заметил, что Дарга сидит в стороне от огня, у самого входа в нору. Он раскуривал трубку, а на коленях у него лежала секира.

Скаев взгляд зацепился за блестящее лезвие, и он почувствовал, как к сонному довольству примешивается недоброе чувство. Будто стужа ползёт в натопленный дом через открытую дверь.

— Ты что, Дарга?

Тот посмотрел сперва на Ская, потом на эльнеддана, потом снова занялся трубкой.

— Не годится без стражи.

Скай не сразу понял, о чём он, в отличие от Байларта. Тот поморщился от досады (плохо заживающие раны на скулах, обильно смазанные целебным жиром, блестели в свете костра).

— Ох, да брось ты. Он уже в горах давно, в щель какую-нибудь забился. Или в сугробе лежит, проведи его Маиррайс... Никого он больше не тронет.

— За неделю не околел, хоть и поморозился, — пробормотал Дарга зловеще. — Может, ещё столько же проживёт.

— Да он же не в своём уме! У него соображения, что у кьяннгайла двухдневного! И спросу с него столько же.

Скай покосился на Байларта с недоумением. То твердит, как колдуны опасны, а то самого безумного из них защищает...

— Зря ты меня удержал, — тяжело сказал Дарга, и Байларт ответил свирепо:

— Не зря.

Они обменялись неласковыми взглядами, а потом Дарга стал смотреть на снежную круговерть снаружи, а эльнеддан, рванув на себя одеяло, улёгся ко всем спиной.

Этой ночью Скай долго не мог заснуть. Он против воли прислушивался, как воет снаружи ветер, ожидая услышать скрип снега под чужими ногами. И каждый раз, когда он открывал глаза, Дарга так и сидел спиной к низкому пламени, заслоняя собой вход.

Увидит того полоумного — не промедлит. Отрубит ему голову, а после и жалеть не станет.

И правильно, сказал себе Скай, врагов не жалеют. Что я — робкая женщина, чтобы...

Но эльнеддану его жаль, подумал он против воли и заворочался, так тошнотворны были все эти мысли. И Байларт прав: разве можно считать врагом сумасшедшего, который и говорить-то по-людски разучился?

Но мы ведь считаем врагами Проклятых? Никто их не жалеет. В чём же тогда разница?

Скай не мог сказать, но чувствовал несомненно: разница есть. И эльнеддан, видимо, тоже её чувствует...

А может, ты просто трус, сказал ему в самое ухо глумливый голосок. Может, Хермонд был прав насчёт тебя. Куда такому трусу мягкотелому вести войско против Проклятых, если у тебя на одно-единственного выродка рука не поднимается?

Скай заскрипел зубами. Лежать в темноте неподвижно стало совсем невыносимо.

Я не трус, с силой сказал он себе. Я бился с Проклятыми, как умел. Я наделал глупостей, но я не сбежал, не поддался страху. Дело вовсе не в этом! Дело в том, что Проклятые — неведомые богооставленные твари, трупы заклятые, — это одно. А тут — человек, жалкий, полумёртвый, неизвестно, от чего и куда бегущий. Он один, а нас четверо. Убить такого — где же тут честь?

Дело в том, что Байларт-ддан прав, и Дарга прав, хотя думают они по-разному. Вот ведь как оно бывает...

* * *

Следующий день был безоблачен и морозен. По правую руку лежала белоснежная безлесная равнина, и над далёким холмом в той стороне чернел густой дым.

— Всё ещё жгут, — пробормотал эльнеддан, и у Ская ёкнуло сердце. В той стороне осталась Застава. Они шли на юг.

Вскоре дым скрылся из виду, и остался один снег, прочерченный редкими цепочками звериных следов. Изредка по снегу скользила далёкая птичья тень.

Скай заслонился рукой от солнца и сощурился на птицу. На ослепительном небе она казалась чёрной, как уголь.

Чёрной, как отмороженные пальцы, мелькнула непрошеная мысль. Скай отогнал её усилием воли, но гнусное семя тревоги уже пустило корни. Чёрная птица сделала круг и канула куда-то за холм впереди. Скай заметил, что т'схаавари тоже провожает её неотрывным взглядом.

Вскоре они вышли на дорогу. Точнее, на просёлок, соединяющий, должно быть, между собой соседние хутора. Сейчас он и на просёлок не походил — так, санный след да вмятины от копыт. Но дорога означала, что безлюдью скоро конец, и что их ждёт ночлег в тепле. А потом и дымок вдалеке показался — не тот зловещий и смрадный, а обычный печной дым. Всё было бы хорошо, если бы не пара чёрных птиц, сидящих на каком-то куле на обочине.

Они сбавили шаг. Если бы это не было величайшим унижением, Скай и вовсе бы сделал крюк по чистому полю, притворившись, что ничего не видел. Но никто, конечно, не свернул.

Вороны при их приближении взлетели с карканьем, прервав трапезу, но далеко улетать не стали и уселись на низкорослой сосне. Дарга подошёл к колдуну первым. Слегка ткнул его лыжей и сказал с сумрачным удовлетворением, но без злобы:

— Подох.

Колдун лежал на боку, скорчившись, в оледеневших лохмотьях. Скай не мог отвести взгляд от его безобразного лица. Оно было похоже на сушёную сливу. Вороны выклевали ему глаз. Невозможно было поверить, что ещё вчера это был живой человек.

— Ну, Дарга, теперь можешь быть спокоен, — проворчал Байларт, склонившись над мёртвым колдуном. — Вот ведь неудачлив он уродился: полную неделю бродил по пустоши, а помер от жилья в четырёх шагах.

Дарга пожал плечами.

— Как уж Йёлталайн судила.

— Может, он другим богам служил. Он ведь по рождению рот'н'марриец.

Скай хотел было спросить, с чего эльнеддан это взял, учитывая, что осталось у колдуна от лица, — нельзя же судить по одним чёрным волосам — но тут неожиданно подал голос т'схаавари.

— Он служил не богам, а людям. Ты и сам можешь это видеть.

Скай не сразу понял, о чём речь, но потом пригляделся получше и подивился, как сразу его не заметил. На шее у колдуна был наглухо заклёпанный железный ошейник. В скобе остались болтаться два звена от ржавой цепи.

— Он был рабом? — спросил Скай, и это прозвучало как «ты шутишь, да?». Все посмотрели на него, и он поспешил добавить: — Но рабы были давно... в преданиях... Закон запрещает порабощать людей, даже пленников, разве нет?

— О, а ещё Закон запрещает убивать, воровать и преступать клятвы, — усмехнулся эльнеддан.

Но Скай не был убеждён. Убийство и воровство казались ему очень обыденными преступлениями, с которыми надлежит справляться с помощью городского Схода и законоговорителя. Но рабство — это было что-то чужероднее и омерзительнее, чем Проклятые. Раб! Гнусное слово из преданий. Слово, которым называют человека, с которым делают что хотят — а он чтоб делал, что хотят другие. Если и есть участь хуже изгнания — это, конечно, рабство.

Однако никто, кроме Ская, не выглядел потрясённым.

— Где они засели, как думаешь? — мрачно спросил эльнеддан у Дарги. — На севере опять?

— В Анктгейровом ущелье, может. Там, говорят, у них нор, что у червей. Всех не выкуришь. А то и выкурили бы, если б взяться... Худо без короля.

— Если уж работорговцы головы подняли — как не худо...

Байларт выпрямился со вздохом и повернулся к т'схаавари.

— Если ты знаешь, кому он служил, может, скажешь мне ещё, от кого он бежал?

Т'схаавари встретил его колючий взгляд бесстрастно.

— Он бежал от Фирреба-колдуна и его людей.

— Что ещё за Фирреб?

— Так велел называть себя колдун, которому я служил.

Глаза у эльнеддана недобро заблестели.

— «Служил», как нам «служишь»? Или... — и он оглянулся на окоченевшее тело и рабский ошейник.

Т'схаавари не изменился в лице и даже не моргнул, но помедлил, прежде чем ответить, и за эту крошечную паузу Скай с трудом подавил желание взяться за меч.

— Служение — это выбор, — сказал он наконец, — а рабство — насилие.

Эльнеддан хмыкнул, но, к счастью, язвить в ответ не стал.

— И что вы с Фирребом сделали с этим беднягой?

— Мы освободили его. Я убил того, кто называл себя его хозяином, а Фирреб-колдун разбил цепь. Но их было больше.

— Я так понимаю, мало кто ушёл оттуда живым, — проговорил Байларт медленно, и Скай вспомнил, что под Иглой они с северянами ходили к месту битвы по следам.

— Ушёл он. И я.

— Недалеко же вы оба ушли.

По дороге к хутору Скай спросил у т'схаавари:

— Ты освободил его из рабства, а он просто... убежал от тебя? А вчера, когда увидел, пытался убить?

Т'схаавари посмотрел на него дружелюбно.

— Это не должно тебя удивлять, юный человек. Его разум блуждал глубоко во тьме.

— И что это должно значить?

— Мне тяжело объяснить так, чтобы ты понял.

— У нас есть слово для этого, — подал голос Дарга. — Эрхлейт. По-вашему — «душа-на-привязи». Мы так рабов называем. Которые не сопротивляются. Бесчестных.

— Легко рассуждать о чести, покуда на самого ошейник не нацепили, — бросил эльнеддан, не оборачиваясь, и больше они об этом не заговаривали.

Глава 9. Между берегами

[Свободные земли: Сваттаргард. Перешеек. Год 486 века Исхода, месяц Стона Дерев.]

Из повести об Эйридди и Скюрллах: По осени Иильвидари, королевскую дочь, выдали замуж... Собрался в Эагхалли большой пир. Множество людей съехалось на него отовсюду. Случилось там быть и послам-дэйхем. Был в их числе Скюргайт Снежный Пёс, сын Гьярэйната. А с ним приехала его дочь Скюрллах, девушка на выданье.

Когда стали рассаживаться за столы, ей выпало место рядом с Эйридди, так как она была знатного рода, да к тому же отец её был послом короля Эрмдьяра. И едва взглянул на неё Эйридди, как вспыхнула в нём великая страсть, и сердце его смутилось. А поскольку он не умел скрывать того, что у него на сердце, это ни для кого не осталось тайным, и тотчас всем стало известно, что «сын королевский влюбился без памяти в знатную дэйхемийку». Говорили также, будто она не выказывала недовольства; однако отец её Скюргайт исполнился великой злобы. Ибо он не любил кро'энхов, а их королей и подавно. Он тотчас уводит Скюрллах из-за стола в её покои, и она оставалась там долгое время.

Эйридди же... покидает пиршественную залу и идёт прямо к покоям Скюрллах. И видит, что у дверей стоят стражи из верных людей Скюргайта. Они заступают Эйридди дорогу, обнажив оружие. Рассказывается, что они повели с Эйридди непочтительные речи, называя его подлецом, явившимся очернить честное имя девушки, и похотливым кро'энхийским псом, и другими позорящими словами.

Эйридди же не стерпел этого. Выхватывает он нож для мяса и бросается против стражей, и обоих убивает, хотя ранен и сам. И входит к Скюрллах, а с нею никого, кроме одной старой кормилицы.

Она поначалу испугалась; но Эйридди склонился перед ней и ни о чём ином не мог говорить, кроме своей любви, так что скоро Скюрллах поняла, что он не замышляет против неё дурного. Она отирает кровь с его лица и помогает перевязать рану. Она сказала:

— Не приведёт к добру то, что ты сделал. Отец мой не допустит, чтобы моим мужем стал чужеземец, а потому уходи скорее, иначе не миновать беды нам обоим.

Но Эйридди говорит, что не уйдёт, покуда не добьётся её слова; а тут сходятся люди, слышавшие шум схватки, слуги и гости. Были среди них и дэйхем, и они с ропотом обнажают мечи, однако королева Могдари усмиряет их. Так что распри не случилось; однако Скюргайт был весьма гневен. Он покидает пиршественный чертог, не заботясь о законе гостеприимства, а с ним и все его люди. Они восходят на корабли — ибо они прибыли в Эагхалли морем — и там остаются.

В ту же ночь будят Эйридди слуги и говорят, что к чертогам прибежала женщина-дэйхемийка, что она-де вся дрожит от страха и кричит, чтобы провели её к королевскому сыну. Эйридди тотчас выходит к ней и видит, что женщина эта — Иргиль Косматая, кормилица Скюрллах. Она рассказывает, что Скюргайт, видно, совсем обезумел от гнева: при всех называл свою дочь порождением блуда, а теперь хочет против воли выдать её замуж за одного из своих людей; и на корабле всё уже готово для обряда.

Эйридди спешно вооружается. С ним идут тридцать верных людей, его товарищей. Ни один королевский воин не идёт с ними; однако же король Вималай ни в чём им не препятствует. Дэйхем же более пятидесяти человек, и у них два корабля. Иргиль указала, который из них скюргайтов.

Вот идут люди Эйридди и поджигают второй корабль, и на нём поднимается сумятица. Эйридди затем всходит на скюргайтов корабль, и с ним девятнадцать человек. Кого могут, тех они сбрасывают за борт в воду, а с остальными бьются. Эйридди сошёлся со Скюргайтом и отсёк ему ногу ниже колена, и после того дэйхем бьются уже не так рьяно. Сам Эйридди тоже был ранен, так что насилу добрался до чертогов, ведя с собою Скюрллах. А она по дороге сбросила свадебный покров и шла босой и в одном исподнем платье.

Встречают их на пороге король Вималай и жена его Могдари. Вималай сказал:

— Вижу, выбор у нас невелик.

А Могдари сказала:

— Так или иначе, а всё едино прольётся кровь.

Король Вималай впускает Эйридди и Скюрллах под защиту своего крова и простирает над ними право гостеприимства. Так что дэйхем, которые пустились в погоню, уходят ни с чем.

Ночь проходит спокойно, а наутро являются дэйхем к чертогам. Скюргайта они несут на носилках. Скюргайт требует выдать ему дочь. Но король Вималай отказывает ему, ибо тотчас по сожжении кораблей обряд был совершён и Эйридди взял Скюрллах в жёны.

Год 118-й Века Исхода

Большая хроника Эагхалли

Они провели на хуторе два дня, и половину первого вместе с хозяевами копали недалеко от дороги могилу. Долбить заступом промёрзлую землю было не легче, чем камень в каменоломне, и Скай то и дело про себя поминал сумасшедшего колдуна недобрым словом. Однако вслух никто не ворчал: и нархи, и дэйхем сходились в том, что бросать мертвецом без погребения — большое бесчестье.

Скаю, правда, казалось, что лучше бы положить его на костёр, но эльнеддан возразил, что это против рот'н'маррийской веры. Много ли осталось от его прежней веры в дэйхемийском плену, подумал Скай, но вслух спросил о другом:

— А Маиррайс, ты думаешь, примет после смерти раба?

Они как раз сделали передышку и сидели на корточках неподалёку от могилы.

— Маиррайс милосерден, — ответил эльнеддан, сложив охранительный знак. — Он любого примет, кто сумеет подняться по Хрустальным Ступеням, даже чужеземца. Разве что ошейник его вниз утянет...

— Не утянет, — сказал ему Дарга между равномерными взмахами заступа. — Вон тот человек — кузнец. Расклепает.

Безумного колдуна положили в могилу без ошейника. Скаю было гнусно до тошноты, но из чувства противного он вызвался помогать. Колдун был твёрд, как доска, и тяжёл, как мешок камней, и Скай был рад, когда мёрзлые комья земли наконец скрыли из вида его безобразное лицо.

Под конец дэйхем принесли от замёрзшего ручья камней и положили сверху, чтоб кьяннгайлы не разрыли могилу.

— Как снег сойдёт, дёрном покроем, — сказал кто-то из них, и Дарга перевёл.

Они постояли немного из уважения, подняли заступы на плечо и пошли к дому. А два ворона так и сидели на дереве, наблюдая за погребением, и ждали терпеливо, когда живые люди уберутся.

Почему-то при виде них Ская взяла досада. Проходя мимо, он махнул на воронов заступом.

А потом вспомнил про Лерре и устыдился.

* * *

Весь следующий день у Ская от заступа ныли руки и спина. Волочить санки с поклажей было настоящей пыткой, и он был счастлив, когда пришло время сбросить ремень и уступить черёд т'схаавари.

Потом Скай подумал о его ранах. А ведь заступом он тоже вчера махал...

— Надо поглядеть, как там его плечо, — на ходу сказал Скай Байларту.

Тот, конечно, сразу окрысился.

— Выживет.

— У Колдуна тоже сперва было ничего, а потом...

Эльнеддан со свистом втянул воздух через стиснутые зубы, но ответил сдержанно:

— То клинки Проклятых, а то кьяннгайловы зубы. Тишиной они не заразят. А если бы и заразили — невелика потеря, лишний рот не надо кормить.

— Байларт-ддан, — начал Скай с укором, но тот прошипел:

— Охота над нелюдем кудахтать — пожалуйста, но от меня этого не жди, уяснил себе?

Скай ответил ему презрительным взглядом и пошёл рядом с Даргой.

Когда вечером они добрались до хутора, Скай с облегчением убедился, что раны н'хорэйада заживают хорошо. Ни одна из них не открылась, и ничего, похожего на расползающуюся под кожей гниль Тишины, видно не было.

— Послушай, — сказал Скай т'схаавари, пока Дарга заматывал ему плечо чистой тряпицей, — ты ведь колдун, а они всякие раны умеют лечить. Значит, ты и себя мог бы сейчас вылечить? Колдовством?

Т'схаавари перевёл на него равнодушные глаза. Он сидел очень прямо, не двигаясь, и напоминал сейчас диковинную чужеземную статую.

— Да, мог бы.

— Так... почему ты этого не сделал?

— В этом нет смысла.

— Почему?

— Раны не опасны. Я могу идти, и сражаться, если нужно. Нет смысла впустую тратить силы, чтобы их залечить.

Скай почувствовал себя, словно нелепый щенок, тявкающий на огромного тавика. Не напугаешь лаем, не прокусишь зубами — никак не сдвинешь с места. Лай, пока не охрипнешь, кусай, пока не обломаешь зубы. Завидуй, пока сердце ядом не изойдёт, потому что сам никогда, нипочём таким не станешь. Неуязвимым. Нет у щенков ни рогов, ни костяных пластин.

Может, поэтому Байларт и ненавидит его? Он-то уже отвык беспомощным щенком себя чувствовать...

— Разве тебе не больно?

— Боль не причиняет мне неудобств, если ты об этом.

— Все н'хорэйады такие? — шёпотом спросил Скай у Дарги, когда они убирали в дорожный мешок плошки с мазью.

— Что стойко боль переносят? Да. Покрепче нас будут. Что нам тяжко, им многое легко. Речь вот только наша худо им даётся...

— Ну, если уж решил «служить» нам, — ядовито вставил эльнеддан, который сидел к ним спиной (опять) и казался погружённым в настройку тэнга, — пусть изволит и говорить по-нашему. А не хочет — волен к кому другому прицепиться.

Т'схаавари медленно повернул к нему голову.

— Рэй-ад освещает путь. Дорога людей лежит в тени. Я отступил от Рэй-ад, и мой путь теперь так же тёмен. Не имеет значения, кто идёт рядом.

Очень приятно, подумал Скай, задетый этими словами. А вслух спросил:

— Что тебе вернуться-то мешает?

— Что мешает вернуться вашим изгнанникам, юный человек?

Скаю вдруг совсем перестал нравиться этот разговор.

— Я ведь говорил уже: меня зовут Вейтар!

— Как скажешь.

* * *

На следующий день они вышли на большую королевскую дорогу и повернули на восток. Конечно, из-за поветрия на Заставе она была не такой людной, как обычно, но после снежных равнин, где и глазу зацепиться не за что, Скай радовался, как младенец, каждому человеческому лицу. На большой королевской дороге то они нагоняли кого-нибудь, то их кто-нибудь нагонял. Скаю нравилось сидеть у общего костра со случайными попутчиками и слушать их речи, даже когда Дарге надоедало переводить с дэйхемара; нравилось, что Байларт стряхивает свою броню молчаливой ненависти и поёт, путь и в тесной придорожной хижине; нравилось ехать на санях, когда подходила его очередь; нравились мохнатые неповоротливые тавики и дэйхемийцы, такие же лохматые в своих меховых плащах. Скай был рад, что горы из далёких, полувоображаемых, стали вдруг близкими, и, хотя из-за вершин не разглядишь, близко было и море. Перешеек был узок и извилист и лежал на воде, будто пуповина, связывающая остров с большой землёй.

Остров — Сваттаргард. С Восточными Берегами. А это значило — скоро конец этому вынимающему душу холоду, и снегу. И путешествию. Канойдин стал если не близким, то по крайней мере достижимым.

* * *

Скай выбрал самый приятный день. Солнце, маленькое, белёсое, яркое, но не слепящее, светило в спину, и иссиня-чёрные горы казались нарядными в глазурно-белых шапках. Тавики шагали неутомимо, выдыхая целые клубы пара, и в немногочисленном торговом обозе все были по преимуществу заняты болтовнёй. Даже Дарга с т'схаавари говорили о чём-то — Скай и представить не взялся бы, о чём им, молчунам, говорить.

Зато эльнеддан шёл один возле тавичьей морды, положив руку тому на костяную пластину.

Скай сделал глубокий вздох, собирая в кулак всё своё мужество, догнал его и пошёл рядом. И почти решился заговорить, но эльнеддан процедил сквозь зубы:

— Лучше сам рот закрой, пока я его наглухо дратвой не зашил.

Но Скай был хорошо знаком с его повадкой прибегать к грубости, чтобы уйти от разговора, и не купился.

— Ты же знаешь, что я всё равно не отстану. Лучше сразу мне объясни.

— Нечего объяснять.

Ну, я знал, что легко не будет, подумал Скай с относительным спокойствием. И начал заново:

— Слушай, я знаю, что ты не такой человек, чтобы кого-нибудь без причины ненавидеть...

Байларт свирепо покосился на него поверх вязаного платка.

— А тебе-то, тавик безмозглый, откуда знать, что я за человек? Я, может, всех вас, недалёких, до последнего ненавижу?

Обида поднялась у Ская в горле, горькая, как желчь, но он не позволил ей взять верх и встретил взгляд эльнеддана прямо.

— Ну, я не думаю, что это правда. Потому что ты мне помог, в Н’ганнэн-Торе, хотя вовсе меня не знал. И колдуна сумасшедшего пожалел, хотя Дарга его убил бы. Тебе даже кьяннгайлов жаль было без нужды убивать.

Ему показалось, что эльнеддан смутился. Но сказал он, конечно, с насмешкой:

— А не твоё ли племя, о сын предводительский, жалость почитает непотребной оружным мужам?

— Мы теперь с тобой одного племени, Байларт-ддан, — возразил Скай сухо. — А значит, я могу теперь судить как хочу. И я сужу так, что ты не злой человек. И, стало быть, у тебя есть веская причина т'схаавари ненавидеть...

— Нелюдь он, — процедил эльнеддан. — Не нужна мне никакая другая причина.

Тут выдержка Ская дала трещину.

— Мы с тобой кровь смешали, — проговорил он сдавленно. — Да скажи ты мне наконец прямо...

Но тут эльнеддан повернулся к нему, сдёргивая колючий платок с лица.

— Да куда уж прямее! Нелюдь он, маленький ты болван, и нет у него ни чести, ни сомнений, ни бога, ни рода — одно Веление, а больше ничего! И всё их племя проклятое такое же — без сердца вовсе, и совесть навыворот... Да у кьяннгайлов чести больше, чем у них! Видел я их честь! Нашептало им Веление — они и не задумались даже, всех перебили, без разбора, и тех, кто оружие сложил, и женщин вместе с ними, и... Наёмники глаза отводили — а у них, у нелюдей, ни у одного рука не дрогнула...

Эльнедданово лицо выглядело сейчас почти таким же чёрным и мёртвым, как у сумасшедшего колдуна, так что Скай поневоле втянул голову в плечи.

Тавик между тем, фыркнув, прошёл мимо, и северянин, державший вожжи, смотрел на них двоих с удивлением. Скай заметил, что и Дарга с т'схаавари на них смотрят, Дарга — подозрительно сузив глаза, н'хорэйад — с вежливым равнодушием.

Байларт тем временем взял себя в руки, и опять они пошли рядом, в стороне ото всех. Скай вспоминал поспешно все войны, о которых учил его хронист.

— Но разве мы когда-нибудь воевали с н'хорэйадами? — спросил он робко.

Вся его решимость уже улетучилась. Он страстно жалел, что затеял этот разговор, и меньше всего хотел ссориться дальше.

Однако Байлартов гнев, кажется, тоже угас. Он, конечно, всё ещё был угрюм, как грозовая туча, и сутулился на ходу, и на каждом слове морщился и скрипел зубами, будто они причиняли боль, но Скаю ответил:

— Ваар не воевал. Да и Рот'н'Марра не воевала. Нельзя с ними воевать, потому что они тогда не остановятся, понимаешь? Либо они до последнего врагов перебьют, либо их...

После этого молчание длилось очень долго, но Скай не решался перебивать.

— Молод я был тогда, — проворчал эльнеддан наконец. — И ненамного умней тебя. И за саблю брался тогда чаще, наверное, чем за тэнг. Может, это кровь майратская говорила — я ведь тебе не рассказывал? Мой отец по рождению был из майра-т... В общем, я в то время, как все глупые мальчишки, о битвах мечтал и о том, как я победные песни сложу, конечно...

На этом месте тавик слегка толкнул его тяжёлой головой и дохнул в лицо: чего зря идёшь, мол. Байларт рассеянно похлопал его по могучей шее, почесал под челюстью, где не было роговых пластин.

— Ирги-ек был хорошим королём. Хорошим человеком. Ты знаешь, что это он положил конец преследованию колдунов? В Рот'н'Марре, по крайней мере.

— Да, а когда король Тхарийяр хотел убить без суда пленников, Ирги-ек собой их заслонил, хотя они были ему враги, — подхватил Скай. — Хронист так меня учил. Так записано в Деяниях Королей...

Байларт хмыкнул.

— Так записано, да. Ирги-ек был королём почти сорок зим. На его долю выпали самые жестокие битвы с Проклятыми, зато со всеми соседями он держал мир. Он был дружен с маат-рыном Х’акх’андаром и даже н'хорэйад привечал, когда они приходили в Рот'н'Марру на кораблях, преследуя Проклятых, — ибо, как я уже говорил, таков их обычай. В хрониках говорят, что Ирги-ек с Х’акх’андаром делили с н'хорэйад кров и пищу и бились плечом к плечу. Может, оно и так, только н'хорэйад уж точно не считали, будто это их к чему-то обязывает. Убивать Проклятых они приходили, для одного этого, и уходили, когда дело было закончено. Вот иные из военачальников и возомнили, что достаточно их знают. Н'хорэйад казались им мирными, прямодушными, терпеливыми, как тавики. Им казалось, ничего не стоит взять себе Острова — заселить их бескровно, по крайней мере поначалу, связать н'хорэйад клятвами мира, а потом подчинить к своей выгоде, как это получалось сделать с майра-т. Они делали это не раз и не сомневались, что всё удастся. Раз уж Ирги-еку вздумалось объявить майра-т союзниками и братьями, и он не стал бы смотреть сквозь пальцы, как их стравливают между собой для потехи владетели...

— Почему Ирги-ек их не остановил?

— Потому что короли смертны и не всеведущи. А, поверь мне, никто не известил его заранее, отправляясь с н'хорэйад на Острова. Со всем своим имуществом и людьми. С оружием... Король, конечно, обо всём узнал. Он встревожился и снарядил корабль. Я был на этом корабле вместе с другими наёмниками. Там были только наёмники и майра-т — те, кого н'хорэйад могли узнать. Ирги-ек спешил как мог, но путь от Маэраха до побережья долог, сам знаешь. И ветры нам в тот раз не благоволили. Так что мы опоздали.

Скай не особенно хотел знать, что именно это значило, но перебивать опять не посмел, и Байларт продолжал сквозь зубы:

— Н'хорэйад, конечно, не позволили им селиться на своей земле. Только никакие клятвы о мире их не остановили. Они велели рот'н'маррийцам возвращаться за море. У кого было ума побольше, те согласились. Их н'хорэйад не тронули и пальцем. Поселили их в хорошем жилище и обращались с ними как с гостями. Ну а те, кто был поглупее... или пожаднее... или кто и так превысил Ирги-екову меру терпения — те взялись за мечи, конечно. И из них, из тех, кто упорствовал, н'хорэйад никого не пожалели. Когда мы сошли с корабля... Они всех их разложили на берегу. По росту. Как у нас на базарах тавичьи ноги раскладывают.

На этот раз он молчал так долго, что в конце концов Скай спросил:

— А дальше что было?

— Что было... подняли на корабль мёртвых, живых и их имущество, попрощались с н'хорэйадами, как с добрыми друзьями, и вернулись в Рот'н'Марру. Как принял это король Ирги-ек, я не знаю, но ни в одной хронике об этом не читал.

Скай поневоле ждал ещё чего-то. Ещё каких-то подробностей, которые объяснили бы весь эльнедданов ужас и всю его ненависть. Но пока что услышанное отличалось очень мало от других битв, описанных в хрониках.

— Ну так значит, с тех пор с н'хорэйадами мир? — спросил Скай осторожно. — И ты сам с ними не бился? Но... тогда я не понимаю...

Байларт посмотрел на него — пристально, совсем молча, и Скай безошибочно учуял его гнев, тлеющий, как угли под пеплом. Дохни на них посильнее — брови опалишь.

— Все наши народы между собой воевали, — поспешил объяснить Скай. — Ваар воевал с Рот'н'Маррой при короле Тхарийяре, и при короле Эйнатвуре, и при короле Иртэньяре, и ты не хуже меня знаешь, сколько всяких зверств совершалось над пленными... и над всеми, кто на пути оказался. Это же не значит, что я теперь должен тебя ненавидеть?

Конечно, эльнеддан вспыхнул от гнева.

— Нашёл с чем сравнить! — зарычал он. — Да если бы... видел бы ты своими глазами...

— Я видел, как бьются с Проклятыми, — возразил Скай. — И мой дед, Белиар Хранимый-в-Битвах, говорил, что все битвы одна на другую похожи, и что у всех людей кровь красная, только у Проклятых — чёрная...

— Не люди они, Вейтар! Ничего людского они не умеют — не боятся и не колеблются, и ни о чём не сожалеют!

— Но это люди сожгли сестру Дарги заживо в её доме, Байларт-ддан! Люди держали того колдуна на цепи, как пса!.. Люди столько делают, что богам давно впору от нас отвернуться!..

Байларт шагов пять смотрел на него очень грозно. Потом покачал головой.

— Смотрю, богохульничать ты быстро научился. Лучше б ножи так метал.

И Скай украдкой сложил охранительный жест.

— Я запомню всё, что ты рассказал, — пообещал он. — Но, знаешь, по-моему, т'схаавари из всех н'хорэйадов единственный, кто умеет колебаться и сожалеть.

— Может, потому они его и изгнали, — криво усмехнулся Байларт.

— Может, и так.

* * *

Если Скай ждал, что приступы угрюмости и гнева эльнеддана сразу же оставят, то напрасно. Тот по-прежнему был ворчлив, особенно когда не вечернем привале наступала пора вынимать тэнг и свирель, и Скай, не упражнявшийся с самого дня, когда они повернули от Заставы на север, то и дело сбивался с ритма.

Они пересекали Перешеек ещё два дня, и с каждым днём погода портилась всё сильнее. Снег не падал, но ветер был хуже некуда — пронзительный, ледяной, от которого разом немело лицо и не спасали никакие плащи. К вечеру, когда обоз наконец остановился на ночлег под навесом, которые были устроены вдоль перешейка, Скай застыл до полусмерти. Даже дэйхем, привыкшие к морозам, ёжились и садились поближе к огню.

Когда в большом котле забулькала овсяная каша с салом и люди вооружились ложками, эльнеддан повесил над огнём котелок поменьше. Подождал, пока закипит вода, вынул из дорожного мешка свои драгоценные шкатулки с травами и, сокрушённо вздыхая, высыпал в котелок всё, что в них ещё оставалось.

От воды сразу же поплыл соблазнительный запах. Люди стали оглядываться с любопытством, а Скай придвинулся поближе. Он уже не чувствовал себя окоченевшим, но холод будто угнездился где-то в самых костях и не желал уходить.

— Что ж, — сказал Байларт печально, когда пришла пора разливать к'хет по протянутым кружкам, — это последний. Я рассчитывал хоть до Заёмной Равнины протянуть, но куда деваться. Я застыл, как кэйдьек. Представляю, каково тебе, южанину... А что, на Островах ведь тоже тепло, так, н'хорэйад?

По т'схаавари нельзя было сказать, чтобы холод мучал его так же сильно, как Ская с Байлартом, но кружку с горячим к'хетом он принял охотно.

— Да, зимы на Островах бесснежные. Спасибо, — он принюхался, сделал маленький глоток и добавил с посветлевшим лицом: — Это хороший к'хет. Я не пробовал такого с тех пор, как мы покинули Рот'н'Марру.

— А ты у нас ценитель к'хета? — недоверчиво прищурился Байларт. — Кто бы мог подумать...

— Рот'н'Марра — дикая земля, искажённая безумием и колдовством. Но её люди умеют варит к'хет. И ещё складно лгать.

Скай с Даргой хмыкнули, и Байларт, не выдержав, улыбнулся.

— Ну, с этим я спорить не буду.

Первые два глотка показались Скаю глотками огня, от которого спекается нутро. Но когда он продышался и утёр слёзы, то почувствовал наконец, как расползается до кончиков пальцев блаженное тепло.

— Это очень хороший к'хет, — сказал т'схаавари одобрительно. — Можно сделать ещё лучше, если добавить растение, которое ваши сородичи называют «колпак звездочёта».

— Колпак звездочёта? — повторил Байларт с удивлением. — Тот, который в Вааре за каждым углом растёт? Лекари его уважают, это мне известно, глазную мазь из него делают и отвары от помрачения разума, но чтобы в к'хет класть...

— Так варил к'хет Фирреб-колдун. Он показывал мне, как следует собирать и подготавливать ваши травы, чтобы вкус был... правильным. Если хочешь, я расскажу тебе, как он применял колпак звездочёта.

Скай скосил глаза на Байларта и увидел, что тот колеблется — между ревнивой любовью ко к'хету и нелюбовью к н'хорэйадам, надо думать. Но потом к'хет перевесил. Эльнеддан отставил пустую кружку и приготовился внимательно слушать.

— Ну?

— Полагаю, ты знаешь, что колпак звездочёта произрастает в тёплых землях, однако палящего солнца и сухой почвы не выносит, а потому ищут его в тени. Отличить его легко по цветкам...

Скай украдкой посмотрел на Даргу, и тот ухмыльнулся в ответ.

* * *

Когда они пересекли перешеек и ступили на Восточный Берег, Скай испытал страшное разочарование. Как ни глупо, но всё же он ожидал в глубине души, что вместе со Сваттаргардом кончится разом и снег, и холод. Не тут-то было. Заёмная Равнина лежала перед ними, видимая с предгорий далеко во все стороны, такая же белая и снежная, как и та позади. Разве что хутора стояли тут гораздо чаще, местами сбиваясь в деревеньки, связанные между собою нитками серых дорог. Прямо на востоке высилась, рыжая от закатного солнца, крепость Иргихритта, а за ней лежало, как плоское металлическое блюдо, большое озеро.

— Ты чего это закручинился? — спросил Байларт, слегка толкнув Ская локтем.

Но что тут было ответить? Скай представлял себе Рот'н'Марру весьма смутно. В голове у него всё слышанное и прочитанное причудливо перемешивалось: роскошный Маэрах, древнейший из городов, с лестницей двух тысяч ступеней и изваяниями королей, и торговцы в шитых золотом одеждах соседствовали с дикарями майра-т — с бесстрашными воинами в звериных шкурах... А где майра-т — там и...

— Я думал, всё будет иначе, — беспомощно проговорил Скай. — Меньше снега... большие города... И степь, и тохуры, и... саргайты.

Он почувствовал, как пылают уши. Что ему за дело до торговцев и статуй, есть ли они, нет ли — но саргайты! Все его ровесники в Фир-энм-Хайте единодушно считали саргайтов самыми замечательными зверями. Майра-т ездят на них верхом, как нархи на ёлайгах, но ёлайги — что! туповатые и злобные, только жрут и норов показывают, а зимой и вовсе спят целыми днями. А саргайт, говорят, всякое слово понимает, и если выберет себе хозяина, то до самой смерти его не покинет...

Байларт, будто подслушав его мысли, усмехнулся.

— Ну, тохуров ты долго не увидишь. Зима ведь, майра-т на юге кочуют. А вот на степи до тошноты наглядишься, это я тебе обещаю.

А пока что было далеко и до настоящих степей, и путь их лежал в Иргихритту.

Глава 10. Союз

[Свободные земли: Кро'энхейм. Заёмная Равнина. Год 486 века Исхода, месяц Золота Листьев.]

Из повести об Эйридди и Скюрллах: ...Скюргайт страшно разгневался. А он был человек хоть и свирепый, но неглупый. Он не спешит затевать распрю с королевским домом, а требует суда. Ибо таков был его обычай: с недругом, кто сильнее него, он избегал сходиться в бою, а вместо этого залучал себе многих сторонников, кого сладкими посулами, а кого золотом, и на суде они держали его сторону, так что он всегда выигрывал в тяжбах.

Однако у кро'энхов напрасно он ждал удачи, ибо и раньше ходил на восток и имел с ними дело, и вёл себя не так, как пристало гостю, и людям своим позволял творить на землях кро'энхов всё, что им вздумается.

...Вот начинают они тяжбу. Первым взял слово Скюргайт, и он рассказывает о своих обидах. За оскорбление рода, похищение девушки, гибель кораблей и за своё увечье он требует объявить Эйридди вне закона, а Скюрллах выдать ему. После него говорили многие другие люди: Эйридди, и Скюрллах, и Иргиль Косматая, и их слова многих тронули.

Берёт слово и Гьярнвейк, сын Скюргайта, в ту пору ещё неразумный юноша, скорый на гнев; и он повёл на суде непочтительные речи, так что мало кому в Круге Мужей пришлись они по душе. Это, как считают, сильно повредило делу, и Скюргайт был недоволен сыном.

...Тогда держал слово король Вималай, и он судил так, что брак Эйридди и Скюрллах считается законным. Эйридди должен заплатить большую виру золотом за то, что погубил корабли, и за увечье Скюргайта, и Скюргайту будет позволено выбрать любые два корабля из тех, коими владеет Эйридди; а сверх того Скюргайт ничего не вправе требовать.

...Видя, что дело решилось не в его пользу, Скюргайт послал к королю Эрмдьяру за поддержкой и долго прождал ответа; однако тот не оспорил решения Вималая, и на том дело и стало. Скюргайт принял у Эйридди виру и, пробыв до весны на Весеннем Дворе, отправляется со своими людьми в Сваттаргард.

Они идут посуху, так как не пожелали принять от кро'энхов кораблей, хотя и не мог бы никто сказать, что те нехороши. Гьярнвейк с большею частью войска шёл впереди, а Скюргайт далеко позади него, так как рана его мучила. Они проходили Заёмной Равниной к Перешейку. А те земли держали родичи короля Вималая. Был среди них мальчик по имени Ирхиррики, от роду восьми зим. У него были брат и сестра. Их звали Сайлене Ржавый Лемех и Торекдари Голубика. Ему было пятнадцать зим, а ей одиннадцать. Вималай очень благоволил к ним, и они часто гостили в королевских палатах.

Случилось так, что все хозяева и работники ушли в поле, а в доме остались только старики да Ирхиррики, ибо он был мал и, кроме того, слаб здоровьем. А у него был пёс по имени Корноухий. Во всей округе не сыскать было второго такого бесстрашного пса.

Ирхиррики с Корноухим были на выгоне за домом. Люди часто ходили туда ловить рыбу в ручье. Тут они видят, как подходит малое войско людей, двадцать шесть человек. По одежде видно, что они дэйхемийцы, и все они вооружены. А перед ними бегут кьяннгайлы, и люди окликают их, точно гончих.

А то был Гьярнвейк со своими людьми. А он славился тем, что держал кьяннгайлов вместо гончих. В Кро'энхейм он взял с собою двенадцать псов.

Корноухий, почуяв их, принимается громко лаять. Ирхиррики хочет отозвать его, но пёс словно обезумел и ему не подчиняется. Кьяннгайлы в ответ, озлясь, кидаются на него. Дэйхемийцы глядят на это со смехом, а громче всех хохочет Гьярнвейк. Ирхиррики просит его отозвать псов, но тот отвечает, что не хочет упускать такой славной потехи. Люди его меж тем делают ставки, кто из псов выживет.

Так и вышло, что кьяннгайлы разорвали Корноухого. Но и им от него досталось. Тогда Ирхиррики поднимает свою острогу, с которой ходил за рыбой, метит в кьяннгайла, и удар его так удачен, что пёс падает на землю мёртвый. А то был вожак всей стаи.

Тут слепой гнев обуял Гьярнвейка, и он, желая проучить мальчишку, натравил на него псов. На его крики выскакивают из дому старые работники, схватив кто вилы, кто кочергу. Схватились с людьми Гьярнвейка, и многие там пролили кровь. Говорят, что дэйхем сотворили там много неправого разбоя, многих убили и подожгли надворные постройки.

Когда же подоспел туда Скюргайт с остатками войска, он не слишком обрадовался тому, что увидел.

— Вот как мы поступим, — говорит он. — Идём на запад, уже близко земли дэйхем, там нас не посмеют преследовать. А иначе худо наше дело.

Так они и поступили. А люди с Хутора Лемеха, видя зарево от пожара, всполошились и тотчас идут с поля домой.

Год 118-й Века Исхода

Большая хроника Эагхалли

День, в который они добрались до крепости, был безветренный. Скай в кои-то веки почти не замёрз и счёл это добрым знаком.

Заёмная Равнина была не в пример оживлённее земель по ту сторону перешейка — то ли из-за поветрия, то ли из-за морозов, Скай не знал. Здесь на дороге то и дело попадались люди: коробейники, крестьяне с вязанками хвороста за спиной, запряжённые в сани тавики. На густо стоящих хуторах тоже шла своим чередом жизнь: оттуда доносился печной дух, рёв тавиков, собачий лай, скрип колодезных воротов, удары топора. И дорога была так плотно утоптана ногами, полозьями и копытами, что можно было шагать по ней (к восторгу Ская) безо всяких лыж.

Заёмная Равнина удивляла его не только многолюдьем, но и разноплемённостью. За те полдня, что они с торговым обозом шли мимо хуторов ко крепости, Скай увидел и дэйхемийцев, и рот'н'маррийцев, и кро'энхов и подивился, как по-разному они делают одни и те же вещи. Дэйхем коротко стригли волосы, зато бороды отпускали; кро'энхи, наоборот, гладко брили лицо, зато волос не стригли и заплетали их в две длинные косы. Рот'н'маррийцы были одеты очень тепло — в длиннополые дэрхены и лохматые шапки мехом наружу, и всё равно они прятали лица от ветра и казались озябшими; кро'энхи же ходили в длинных шерстяных плащах, хитро обёрнутых через плечо, без мехов вовсе, и глазом не вели. И, конечно, со всех сторон теперь звучала чужеземная речь.

Когда Скай наконец разглядел Иргихритту получше, он подумал, что и она, как здешний народ, вся составлена из разномастных кусков. В основании стен ещё белели большие камни, заложенные нархант пятьсот зим назад, — единственное, что уцелело от изначальной Иргихритты. С тех пор она пережила множество невзгод; её называли своей то дэйхем, то кро'энхи, то беззаконные короли, и каждый новый владетель чинил её и достраивал как умел — или не чинил вовсе. Один раз она была сожжена до основания, но с тех пор войн в здешних местах стало меньше, и многие постройки (и одна из привратных башен) были опять деревянные. Как Скай узнал потом, кро'энхи любили строить из дерева, а построенное — украшать резьбой. Не зря же они слыли самыми искусными корабелами на обоих Берегах.

Скаю казалось, что уже снаружи, на подходе, можно различить многоголосый гул великого множества людей, будто жужжание пчёл в улье или ток крови в великанском сердце. Он смотрел на нависшую над головой путаницу тяжёлых башен и лёгоньких башенок, толстых стен и резных навесов и ожидал суеверно, что вот-вот вся эта громада задышит и заворочается.

За воротами жизнь бурлила, как кипяток в котле. Всюду были люди, и все куда-то спешили. Через первые двадцать шагов кто-то зацепил Ская плечом, а ещё через двадцать кто-то другой отдавил ему ногу. Улицы были вымощены досками, и снег на них под бесчисленными ногами превратился в серую кашу. Тут же ревели тавики, не привыкшие, чтобы им бросались под копыта, и возчики на перекрёстках спорили до хрипоты, кому первому уступить дорогу. Над головой повсюду скрипели вывески, и на каждом углу что-нибудь продавали — продавали не чинно, как на ярмарке в Фир-энм-Хайте, а назойливо, громогласно расхваливая товар. Скай вспомнил, как на причале в Н’ганнэн-Торе молодой стражник поймал его, стоило обнажить меч. Здесь, пожалуй, можно было и вовсе человека убить, а в этой толчее никто и не заметил бы...

Скай был до того оглушён этим гомоном и мельтешеньем, что не заметил, как и где они расстались с обозом, и, вне сомнений, потерялся бы, если бы эльнеддан не тащил его за рукав. Скай шёл, спотыкаясь, и успевал только вертеть головой по сторонам, стараясь поглазеть и на дивные сосуды из цветного стекла, и на соблазнительные пирожки в виде рыбок и полумесяцев, и на драку двух северян, один из которых держал, как секиру, огромную мороженую рыбу. Скай успел увернуться от подноса с лепёшками, который несла на голове низкорослая разносчица, вовремя переступил через растянувшегося поперёк улицы пьянчугу и наконец очутился на постоялом дворе.

В какой другой день он счёл бы, что внутри тесно, душно и чересчур людно, однако сегодня постоялый двор казался удивительно мирным местом. Потом Скай учуял посреди запахов табака и мокрой псины жареную печёнку, и ему стало сложно сосредоточиться на чём-то другом.

Печёнка оказалась вкусной, хозяин — сговорчивым, а комната, где они поселились, — тёплой и чистой. В ней ничего не было, кроме устроенных по-рот'н'маррийски очень низких лежанок и выцветших, но всё ещё красивых цветных ковриков на полу. Скай первым делом выглянул в узкое окошко и увидел людскую толчею на улице внизу, лавку бондаря напротив и на углу — торговку орехами. Он протиснул в окно голову и плечи, силясь разглядеть, чем закончилась драка северян, но безуспешно.

Пока они ели, в задних комнатах для них нагрели воды. Скай — впервые с самой Ледяной Иглы — вымылся как следует и чувствовал себя так, словно тяжёлую кольчугу с плеч сбросил. Весь остаток дня они четверо провели, усевшись поближе сперва к окошку, а потом — к масляному светильничку, за чисткой и штопкой одежды.

Никогда раньше Скай не замечал, до чего быстро одежда рвётся и пачкается. Может, оттого, что не путешествовал далеко, а может — оттого что штопкой его одёжек занимались другие. Сейчас, слизывая кровь с исколотых пальцев, Скай вспоминал, как сидела над шитьём или пряжей мать, а после неё — старая Нэи, а ему ни разу даже в голову не пришло поблагодарить их за это. Если б я только раньше знал, думал он с тоской, ёрзая на месте, потому что от сидения на ковриках затекли ноги, если б я только знал, как это скучно и трудно... Но я бы, конечно, и не подумал тогда за иглу взяться. Это ведь женское дело, а я был сын Предводителя... вот и позорься теперь.

Потому что, к великому ужасу, он обнаружил, что все остальные справляются со штопкой ничуть не хуже старой Нэи. Скай ожидал, что хотя бы Дарга, с его задубелыми ручищами, с иглой не больно-то ловок. Не тут-то было. Дарга, конечно, вздыхал, и пыхтел, и хмурился грозно, но стежки у него ложились ровненько, как так и надо. А Скаева заштопанная прореха на колене вся сморщилась и торчала уродливым грибом. Когда они — с тэнгом и свирелью — отправились отрабатывать еду и ночлег, эльнеддан поглядел на Скаево колено с видимой болью, но хоть промолчал.

Дарга спустился вместе с ними, а т'схаавари остался сидеть, подперев рукой голову, со стопкой листков на коленях. Листки были из Байлартова драгоценного мешка, и Скай подумал ревниво: а мне бы он их так запросто не доверил...

А если б и доверил, толку-то. Почерк его корявый поди разбери.

Но т'схаавари не жаловался. Светильник освещал рыжеватым пламенем его склонённое лицо. Оно казалось очень тёмным, а волосы — очень светлыми. Скай и не помнил, у кого последний раз видел такие белые волосы. Ну разве что у хрониста Ханагерна...

— Вейтар, проснись, — крикнул ему с лестницы эльнеддан.

Скай тихо закрыл дверь и побежал по скрипучим ступенькам.

— Байларт-ддан, как думаешь, почему т'схаавари совсем седой? Он ведь ещё не старик... правда?

Байларт фыркнул.

— Старик? Маиррайс меня помилуй, да он мне в сыновья годится.

— А седой он тогда почему?

— Откуда ж мне знать, дурень? Поживёшь среди нелюдей этих — поседеешь, пожалуй...

И Скай пожалел, что спросил.

Почему это так легко, подумал он мрачно, — ненавидеть всё чужое и непонятное? Ведь это может быть любопытно. Вон ведь т'схаавари, сидит и предания наши читает... А ведь мог бы тоже нас всех ненавидеть.

Вечер прошёл так же, как и на других постоялых дворах. Эльнеддан пел или говорил слогом сказителей, а Скай подыгрывал, где хорошо, а где и мимо. Если песню знали и она была весёлой, её подхватывали в двадцать лужёных глоток, и тогда стены — и бедная Скаева голова — гудели от рёва. Если песня была грустная, все замолкали, разве что кто-нибудь нетрезвый подвывал плачущим голосом, и Скай тогда дивился, как все окрестные собаки не воют в ответ. Сам он изнывал под тяжестью взглядов и улыбок и был бы счастливо проводить вечера, как Дарга, — сидя в дальнем углу и покуривая трубку над партией в дзэйдаан. Скай, к слову, считал, что играет недурно. По крайней мере, у Тальмы он всегда выигрывал.

А хронисту проигрывал, но стоит ли вспоминать.

Наконец народ разошёлся. По пути к выходу одни бросали эльнеддану по монете, другие в припадке щедрости выгребали из карманов всё, что там было (обычно не так уж много). Часть этих денег ушла весёлому черноусому хозяину, остальное Байларт с довольным видом упрятал в кошель, и Скай, насилу дотащившись до лежанки и стянув сапоги, повалился ничком и мгновенно заснул.

* * *

Его разбудил заоконный шум. Он высунулся в окно, задохнувшись от морозного воздуха, и с изумлением обнаружил, что — нет, не показалось: несмотря на тёмное стылое зимнее утро, на улице было уже полно народу. В Фир-энм-Хайте в это время разве что тавиков доили да топили печи — а тут уже грызлись из-за объедков собаки, а неподалёку два старика спорили, кому чья телега путь загородила. Хлопали двери, скрипели ставни, а на соседней улице уже затянула свою присказку торговка.

Ну что же им всем не спится! На то они и безбожники... То ли дело дома!..

Скай стиснул зубы и порадовался, что стоит ко всем спиной. Иногда он не чувствовал к Фир-энм-Хайту ничего, кроме злобы. Да пропади он вовсе пропадом, этот дурацкий город, кому он нужен! А иногда подступала такая тоска, что хоть вой.

Думает ли Дарга то же самое про сожжённую Медвежью Прогалину?

Думает ли то же самое т'схаавари про Окраинные Острова?

Эльнеддан, вставший раньше всех, ушёл добывать у местных торговцев травы для к'хета. А Скай, Дарга и т'схаавари спустились завтракать.

В такую несусветную рань на постоялом дворе, к радости Ская, было очень пусто. Только за одним столом сидел унылый и простуженный постоялец — торговец, пережидающий поветрие, — и непрестанно чихал, да ещё заглядывали подмастерья. Эти спешили, отправляли в рот лепёшку, осушали в два глотка кружку и выскакивали за дверь, в холод и суету.

Скай им не завидовал. На постоялом дворе было тепло и пахло съестным, ячменная каша была щедро сдобрена жёлтым глазком масла, и квас здесь был совсем не такой, как в Фир-энм-Хайте. Здешний был густым, сладким, ароматным, и в голове от него не шумело. Так что Скай с Даргой даже за добавкой пошли.

Скай как раз выложил на стойку медяки, когда дверь открылась со скрипом, впуская поток морозного воздуха — и троих людей. Скай заметил, как бледнеет улыбка круглолицего хозяина, оглянулся на дверь, и всё его прекрасное настроение как ветром сдуло.

Эти трое точно были никакие не подмастерья. Они кутались в местные длинные плащи, только капюшоны надвинули очень низко — так, что лица не разглядишь. И, хотя оружия при них не было, Скай вдруг пожалел, что оставил меч наверху. Потом он заметил, как подобрался Дарга, и понял, что ему не показалось.

Двое человек подошли к стойке и взяли пива и лепёшек, а третий — и тут Скай совсем уж напрягся — пошёл прямо к столу, за которым в одиночестве сидел т'схаавари. На ходу он отбросил на плечи капюшон, обнажив курчавые русые волосы — точь-в-точь как у Тальмы, так что Скай даже не слишком удивился, услышав внезапно родную речь.

— Т'схаавари! — воскликнул незнакомец, раскинув руки, будто хотел обнять после долгой разлуки друга. — Это ведь ты, брат, а? Когда Файгар сказал, что видел тебя вчера, я сперва-то и не поверил... Но тебя мудрено не узнать, а?

И он захохотал. Т'схаавари смерил его равнодушным взглядом, отломил от лепёшки маленький кусок и отправил в рот.

Незнакомец слегка смутился.

— Я — Ильдвос! Помнишь меня? Знаю, с именами у тебя туго, но наверняка ты...

— Я тебя помню.

— А я-то уж подумал... — назвавшийся Ильдвосом снова заулыбался. Он уселся на Скаев пустующий стул, водрузил на стол локоть и продолжал: — А мы никого из вас и не ждали так скоро. В Кро'энхейме дел-то немного, сам знаешь. Видишь — нас уже трое здесь. А вы, значит, уже в Сваттаргарде закончили?

— Нет.

— Разговорчивый ты, а, брат? Я прямо отвык, — опять хохотнул Ильдвос. — Так где все? Фирреб тебя раньше одного не оставлял.

— Я не один, — неспешно ответил т'схаавари и отломил ещё лепёшки.

Ильдвос, похоже, только теперь обратил внимание на расставленные по столу миски с кашей. Он судорожно оглянулся, даже со стула привстал, и Скаю снова страстно захотелось, чтобы меч был при нём. Но Дарга оставался зловеще спокоен. Он сделал большой глоток из кружки и поставил её на стойку, с отчётливым в повисшей тишине стуком.

— А это кто ещё? — спросил Ильдвос, не сводя с Дарги глаз. На Ская он едва взглянул, будто на мелкую собачонку.

Дарга ухмыльнулся в бороду, а т'схаавари терпеливо ответил:

— Это мои спутники.

Ильдвос растерянно моргнул. Посмотрел на двоих приятелей, которые переминались с ноги на ногу, так и не сняв капюшонов.

— Тяжело с тобой, брат, не поговоришь толком. Где Фирреб? Наверху? Сходи-ка ты лучше позови его.

— Его здесь нет. Он мёртв.

При этих словах все они трое вздрогнули, и ощущение опасности, всё сильнее стискивающее Скаю сердце, ослабло. Ильдвос обмяк на стуле и смотрел теперь только на т'схаавари.

— Мёртв? Как? Что случилось?

— Его убили работорговцы недалеко от Ледяной Иглы.

— Ох, сети драные, — простонал Ильдвос, в отчаянии запустив пальцы в волосы. — Как же так! Фирреб!.. А я ведь говорил ему, а? Мы ведь ему оба с Файгаром говорили: нельзя же идти в Сваттаргард с одной двадцаткой, какая разница, сколько у тебя ручных н'хорэйадов... Почему никто не знает? А ты-то — ты чего тут расселся, как индюк высокородный? Кому ты теперь служишь? Кто командует двадцаткой?

Скай оттолкнулся от стойки. Он не знал, что именно сейчас сделает, но гнев гнал его вперёд. Спутники Ильдвоса зашевелились — опять так, будто готовились обнажить оружие, которого не было. Но Дарга смерил их тяжёлым взглядом, а Ская взял за плечо.

— Двадцаткой никто не командует, — сказал т'схаавари тоном, каким растолковывают глуповатому собеседнику нечто очевидное. — Никто из них не выжил, кроме меня. Я служу моим спутникам. Они спасли мне жизнь. Я хочу вернуть долг.

— Долг? — прошипел Ильдвос, медленно поднимаясь на ноги. Он был малиновым от гнева; краска заливала его лицо, шею и уши, и язык не повиновался ему. — Лучше б Фирребу долг вернул! Фирреб спас твою шкуру, которая ничего не стоит! Фирреб тебя, падаль, на ноги поставил, квохтал над тобой, как курица! Ты сдохнуть должен был, защищая его, — вот был весь твой долг, сволочь чужеземная, на что ещё такие, как ты, нужны! Он был твоим хозяином!

— Хозяева у рабов бывают, — проговорил Скай хрипло, пытаясь сбросить руку Дарги.

Ильдвос бешено посмотрел на него, и на один вдохновенный миг Скаю показалось, что сейчас он бросится в драку. И уж тогда Дарге придётся меня отпустить, подумал он с ликованием, и как же я рад буду этому низкородному нос расквасить!..

Но в этот миг плотная занавесь за стойкой колыхнулась, и из кухни шагнул через порог могучий детина, вытирая руки об опрятный белый передник, — тестомес? вышибала? кто его знает — да и Дарга держал Ская не так чтобы очень старательно... и миг прошёл.

— Эрхлейт, — прорычал Ильдвос, плюнул в сторону т'схаавари и ушёл, натягивая капюшон трясущимися от ярости руками. Ну нет, подумал Скай презрительно, он точно не воин.

А потом понял, что и сам, наверное, выглядит не лучше.

Дверь закрылась за спинами Ильдвоса и его приятелей. Хозяин кивком отослал детину в переднике обратно на кухню, а Скай и Дарга, подхватив свои кружки, вернулись за стол к т'схаавари.

— Кто это был? — спросил Скай сквозь зубы, едва сел.

— Колдун, — коротко ответил т'схаавари, и у Ская ёкнуло сердце.

Так вот почему при них не было мечей. Им ни к чему мечи... Да уж, нос ему расквасить было бы не так просто.

— Что за колдун?

— Из Союза.

— Из какого ещё Союза?

— Известно, из какого, — мрачно сказал Дарга. — Мятежники они. Помогают колдунам добраться до Свэар-Хиллод. Отшельникам. На кого охотятся.

— И рабам?

— Когда удаётся.

Гнев схлынул, но тяжкое чувство осталось.

— А ты что делал в этом Союзе, т'схаавари?

— Помогал освобождать рабов. И сражаться. Я служил Фирребу-колдуну.

— А Фирреб был в Союзе?

— Да.

— Он спас тебе жизнь?

— Да. Давно. Теперь это не имеет значения. Он мёртв. На мне лежит новый долг.

— Думаешь, мы не лучше этого богооставленного Ильдвоса? — горячо сказал Скай, которого от слова «долг» уже тошнило. — Не требуем мы с тебя ничего! Просто... можешь идти с нами, если хочешь... А если хочешь — отдельно...

Т'схаавари поднял на него глаза, светлые, как просвеченная солнцем вода.

— Не имеет значения, чего я хочу. Без Рэй-ад мало что имеет значение.

После этого есть Скаю расхотелось, и к тому времени, как вернулся Байларт, он так и сидел над остывшей недоеденной кашей.

Эльнеддан был весел и очень доволен собой. От него распространялся запах мороза и каких-то Скаю не известных благовонных трав. Пока он завтракал, Дарга рассказал ему — по обыкновению, очень кратко и слегка косноязычно — про Ильдвоса и Союз. Скай мог бы поклясться, что Байларта это обеспокоило, но он не подал виду.

— На севере все дороги в Иргихритту ведут, — сказал он беспечно. — Тут без неожиданных встреч не обойдёшься.

После этого они отправились по лавочкам пополнять свои оскудевшие запасы. Байларт увлечённо торговался с лавочниками, Скай и т'схаавари глазели на товары, вывески и людей, а люди в ответ глазели на них.

Скай очень быстро понял, что с т'схаавари в толпе не затеряешься. Во-первых, он был выше рослых кро'энхов, а уж рот'н'маррийцев и подавно. Во-вторых, все, конечно, таращились без стеснения ни его исполосованное лицо. Куда бы они ни шли, Скай видел, как поворачиваются в их сторону головы, а кое-кто из местных ещё и локтем соседа подталкивал: смотри, мол, какая образина чужеземная.

В конце концов Скаю так надоели эти любопытные взгляды со всех сторон, что он взмолился:

— Т'схаавари, надел бы ты капюшон, а?

Т'схаавари посмотрел на него озадаченно.

— Зачем? Я не замёрз.

— Да нет, не потому, а... все смотрят на тебя.

— Да, я заметил, — т'схаавари без лишних споров надвинул капюшон на лоб. — Хорошо, если тебя это беспокоит, юный человек...

— Да можешь ты уже по имени меня называть!

Т'схаавари вздохнул.

— Я не считаю нужным запоминать бессмысленные слова — те, что вы называете «именами».

— Почему бессмысленные?

— Они ничего не значат. Они ничего не говорят о вас другим и не отражают вашей сущности.

— Вовсе даже нет. Хронист Ханагерн говорил, что все имена что-то значат, — запальчиво возразил Скай. — «Вайсмор», например, значит «тот, кто смотрит вперёд прямо, без страха». А «Имлат» значит «то, что принесла волна». А «Скаймгерд»... — тут он умолк смущённо, и эльнеддан покосился на него с ухмылкой. — Я... ну, я не уверен, потому что это очень древнее имя. Все наши имена — древние, и многие из Нархантара пришли. Так что даже если я и не помню, то всё равно однажды все имена что-нибудь значили.

— Разве тебе не кажется странным называть себя словом из чужого языка, значения которого никто не знает? Какое отношение это слово имеет к тебе?

— А у вас что, нет имён? — проворчал Скай, потому что не знал, что ещё ответить.

— У моего Народа много имён, но среди них нет ни чужеземных, ни бессмысленных. Благодаря этому н'хорэйад знают сущность друг друга.

— И какое же у тебя имя?

— Для тебя моё имя — т'схаавари.

— Но у тебя есть и другие?

— У меня были другие. Они больше не называют меня — теперь, когда я отступил от Рэй-ад.

И опять разговор свернул к изгнанию, о котором Скаю не хотелось даже думать.

— Ну я ведь называю тебя т'схаавари? Вот и ты меня моим именем называй. Тебе что, сложно запомнить одно-единственное слово, хотя бы и «бессмысленное»? Давай, просто повтори: Вейтар!

Т'схаавари снова вздохнул, на этот раз с отчётливой усталостью, но тем не менее произнёс:

— Вэит’тхаари.

Дарга с Байлартом радостно зафыркали, Скай оскорбился и умолк.

Он не задумывался раньше, почему у других народов осталось так много нархантских имён и почему их значения забылись. Но теперь эти одинокие слова показались ему похожими на развалины нархантских башен — на камни, белеющие в траве. Их можно потрогать и восхититься мастерством обработки, можно даже отнести домой и положить пару таких камней в стену, но ты ни на шаг не приблизишься к тому, что же случилось с башней.

И, может быть, эти имена вправду немного ущербные. Ведь иначе никого не пришлось бы Нарекать в ученичестве, а представляясь, не пришлось бы прибавлять имя отца и рода...

Ну, мне теперь и не придётся, подумал Скай угрюмо. Изгнаннику и одним именем легко обойтись.

После этого его мысли сделались очень невесёлыми, и к вечеру он устал от них, как от долгой дороги, и мечтал, чтобы время прошло поскорее и можно было бы наконец лечь спать.

Об этом он и думал за ужином, хрустя солёной капустой. На этот раз он сидел к двери спиной, поэтому Байларт насторожился первым.

— Ох, — сказал он тихо, — чует моё сердце, без неприятностей не обойдёмся.

Дарга ничего не сказал, но вид у него стал такой зловещий, что Скай поперхнулся капустой. Он оглянулся на дверь, и сердце у него упало.

Конечно, это был Ильдвос. Конечно, он был пьян — ровно настолько, что ноги ещё держат, но здравого смысла нет и в помине. Он был зол и не заботился о том, чтобы скрывать лицо.

Два его приятеля тоже были с ним. Один из них топтался у самого порога, ёжась то ли от холода, то ли от страха, и не решался ни войти, ни сбежать. Второй пытался удержать Ильдвоса за плечо и горячо шептал ему что-то, бросая испуганные взгляды на усатого хозяина и на подмастерьев, которых под вечер набилось много.

Но Ильдвос не слушал. Он смотрел только на т'схаавари. Он остановился в нескольких шагах, пошатываясь. В очередной раз стряхнул руку своего приятеля и сказал, с трудом ворочая отяжелевшим языком:

— Ты должен был сдохнуть вместо Фирреба, эрхлейт поганый. Это была твоя задача. Он затем тебя и таскал с собой... Но ничего. Ты нам ещё послужишь.

Тишина расползалась от их стола, как трещины по льду. Люди начали оборачиваться в их сторону. Скай взмолился про себя, лишь бы хозяину достала ума позвать, как утром, того верзилу!.. Затем он подумал, чувствуя, как от страха леденеют кишки: что толку мышцы против колдовства? Да они втроём могут нас всех угробить щелчком пальцев...

Хорошо, что и у нас колдун есть!

Плохо, что он не против бесславной смерти...

— Вставай, говорю, эрхлейт, и пошли со мной.

Т'схаавари обратил на Ильдвоса внимания не больше, чем на муху.

— Фирреб-колдун мёртв. У меня перед ним больше нет долга. Как и перед тобой.

Ильдвос оскалился.

— Ошибаешься. Фирреб мёртв, и все его вещи теперь принадлежат Союзу. А значит, и ты тоже... Вставай, говорю!

Ильдвос пихнул в грудь взывающего к осторожности приятеля и ногой отшвырнул с дороги стул. Скай вскочил на ноги, потому что сидеть неподвижно было ещё страшней. Он оказался от Ильдвоса очень близко. Он видел каждый волосок в его курчавой бороде, каждое неприглядное пятно на его плаще, и это было отвратительное зрелище.

— Здесь нет рабов, — процедил Скай, невнятно от злости, — кроме тебя.

Ильдвос заморгал, будто впервые как следует разглядел его. А может, услышал родное наречие и поэтому опознал в нём сородича. Но сказал он довольно миролюбиво:

— Уйди, малец, не лезь на рожон.

Ская обдало кислой пивной вонью, но прежде, чем он успел нагрубить в ответ, вмешался эльнеддан.

— Разумный совет, — подхватил он с улыбкой. Он тоже был на ногах, и Скай понял: он готовится, если придётся, пустить в дело ножи, но наверняка постарается сделать так, чтобы до этого не дошло. — Почему бы нам не сесть за один стол и не обсудить твои требования, а, почтенный?..

Но тут со стороны кухни послышалось бормотание и скрип половиц под тяжёлыми шагами. Все посмотрели туда, и точно: из кухни шёл, набычившись и закатывая рукава, утренний здоровяк.

Стало ясно, что решить всё миром не удастся. Ильдвос выругался и взял Ская за плечо, намереваясь отодвинуть с дороги. Но — не задумавшись, потому что он был слишком зол и слишком напуган, чтобы думать, — Скай ударом отшвырнул его руку и сказал так, что Хермонд позавидовал бы:

— Пошёл вон, низкородный.

Одно мгновение ничего не происходило. Ильдвос моргнул, потом моргнул ещё раз, а потом зарычал, и в руке у него вдруг оказался нож. Прозрачный и блестящий, как стрекозиное крыло — нож, вынутый не из потайных ножен, а прямо из воздуха. Как меч Колдуна, когда тот сражался с Проклятыми. И это было так неожиданно — так нелепо, с отстранённым недоумением подумал Скай: почему нож, не огонь, не лёд, не невидимые жернова?.. — так нелепо, что Скай только вытаращился по-дурацки. Он даже не попытался ни увернуться, ни защититься, только успел почувствовать горькую досаду — потом его отбросило к Байларту, и тот не дал ему упасть.

На постоялом дворе стало очень тихо. Ильдвос так и не завершил удар: он стоял на месте с нелепо растопыренными руками и скулил, как от боли, хотя его никто не трогал. Скай дивился на него какое-то время, а потом взглянул на т'схаавари.

Т'схаавари не читал заклятий на Нархантаре, не чертил узоры колдовским посохом — даже пальцем не шевелил. Но он смотрел на Ильдвоса, очень пристально, без злобы, как смотрят на рыбу, прежде чем разделать, потому что для засолки и для пирога разделывают её по-разному.

Этот взгляд скользнул ко второму колдуну, и тот отскочил, ударился спиной о стену, распластался по ней и замотал головой. Тяжёлый взгляд оставил его, поискал третьего колдуна, не нашёл и снова вернулся к Ильдвосу.

— Уходи, — сказал т'схаавари ровно, в полной тишине. — Я не хочу убивать тебя.

Невидимые путы ослабли. Ильдвос скорчился, прижимая к груди помятые руки и всхлипывая.

Когда он выпрямился, полупрозрачный нож снова был у него в руке. Он сделал прыжок вперёд — дикий, неожиданный прыжок, от которого Скай на ристалище не увернулся бы. Т'схаавари увернулся одним скупым движением, а вторым сломал Ильдвосу шею.

По крайней мере, Скай слышал хруст, такой отчётливый, что у него волосы встали дыбом. Потом Ильдвос повалился на стол, сбив на пол кружки, сам рухнул следом и остался лежать.

Глава 11. Рот'н'Марра

[Свободные земли: Кро'энхейм. Заёмная Равнина, Иргихритта. Год 486 века Исхода, месяц Золота Листьев.]

Из повести об Эйридди и Скюрллах: ...и видят, что подворье горит, а работники лежат убитые. Одна часть людей бросается тушить огонь, а вторая обходит убитых. Находят они двоих раненых стариков, и те говорят, что были здесь северяне и напали без предупреждения, а за Ирхиррики пустили кьяннгайлов. И, зная, что такой сворой похвалялся Гьярнвейк, поняли, что то были его люди.

Вот отправляются они искать Ирхиррики и находят его в овраге мёртвым. А была уже ночь, и много добра сгорело, и люди говорят, что, стало быть, придётся ждать утра. Но Сайлене не хочет успокоиться и клянётся отомстить за брата. Вот снаряжается он и с ним ещё четырнадцать человек, и идут ночью на соседний хутор; а Торекдари осталась с женщинами дома ходить за ранеными.

Сайлене же добрался до соседнего хутора и всех поднял там на ноги, старых и малых. А там жил человек по имени Райгги Рябой. Он приходился Сайлене родичем со стороны матери. Он был по тем местам богатый человек и ни перед кем не заискивал. У него было в хозяйстве три ёлайга, о которых далёко шла слава, ибо они были так крупны, что могли нести взрослого человека, подобно тому, как ездят на них на юге. Он тотчас даёт одного ёлайга своему сыну Райнни и велит ему скакать во весь дух к королю в Эагхалли. Сам же он садится на другого ёлайга, а третьего даёт Сайлене, и они поспешают вдогонку Гьярнвейку и Скюргайту. Однако те их сильно опередили и уже на землях Сваттаргарда, а там ожидали их корабли; и след их оборвался. Так что Сайлене и Райгги вернулись ни с чем. Сайлене опечален тем, что поездка их была напрасной.

<…>

Вот съезжаются в Хайголин на суд короля Эрмдьяра многие люди; были призваны туда и Сайлене, и Торекдари, и Райгги Рябой, и старуха, которая была всему свидетелем. Скюргайт и Гьярнвейк были призваны среди прочих, но они не явились, и не было никого, кто свидетельствовал бы в их пользу.

Вот начинают они тяжбу. Встают по очереди все, кому есть что сказать. Король Эрмдьяр говорит последним, и все сходятся в том, что он судил справедливо: он решил, что Скюргайту следует уплатить за себя и за своего сына большую виру, вдвое большую против той, какую он взял с Эйридди. Что же до их людей, и они каждый должны были уплатить виру из тех, кто принимал участие в разбое.

Скюргайт, однако, не захотел подчиниться и платить виру. Он с сыном бежал на запад и укрылся во Вьюжном Перевале; а те земли не подчинялись королю.

Узнав об этом, король Эрмдьяр был гневен. По его слову Скюргайт и Гьярнвейк и все, кто ходил с ними в земли кро'энхов, были объявлены вне закона во всех подвластных королю землях. Тех же, кого удалось схватить живыми, казнили, бросив кьяннгайлам. Король Эрмдьяр сам платит Сайлене виру и даёт ему богатые дары в залог дружбы, так что Сайлене принуждён был принять их. Он возвращается из поездки сильно раздосадованный и недоволен тем, как обернулось для него дело. И, хотя немало зим с тех пор прошло мирно, Сайлене не успокоился и злоумышлял против дэйхем, исполнившись к ним ненависти, и подбивал против них соседей.

Год 118-й Века Исхода

Большая хроника Эагхалли

Мгновение последовавшей за этим тишины показалось Скаю вечностью. Потом его сердце сделало неохотный удар, и все вокруг как будто качнулись в едином порыве — звать лекаря? или стражу? или хватать убийцу? или убираться поздорову? — но прежде, чем кто-нибудь сделал хоть шаг, эльнеддан сказал, сокрушённо вздохнув:

— Что поделать: боги, к сожалению, нашего приятеля наделили не только колдовским даром, но и невоздержанностью в выпивке. Не в первый раз он нас позорит, и, боюсь, не в последний... Простите нас за беспорядок, почтенные. Пойдём-ка мы лучше продолжим наш неприглядный спор в другом месте, чтобы богов не гневить, — и, не замечая вытянувшихся лиц и вытаращенных глаз, он обернулся к т'схаавари. — Помоги ему встать, н'хорэйад. Сам он сейчас не поднимется.

Да он уже никогда не поднимется, подумал Скай дико, и если судить по тому, с каким суеверным ужасом люди творили охранительный знак, они считали так же. Т'схаавари, однако, не удивился. Он поднял с пола опрокинутые кружки, осторожно поставил на стол, а потом — так же спокойно — поднял Ильдвоса на ноги.

Стоявшие поблизости, и сам Скай вместе с ними, невольно попятились, когда тело, только что казавшееся безвольной кучей костей и тряпок, выпрямилось и пьяно зашаталось. Его голова продолжала безвольно свисать на грудь, и Скай не разглядел его глаз — да и не был уверен, хочет ли.

— Эй ты, как там тебя, — Файгар? — позвал эльнеддан колдуна, который так и оставался, распластавшись по стене, не смея даже вздохнуть. — Чем без дела стоять, помог бы лучше. Ну, поживее! Отведём пьянчугу домой. Вздумал тоже добрых людей мордобоем потешать...

Колдун вытаращился на него: лицо белее снега, глаза остекленели от ужаса. Он отлепился от стены, за пять шагов дважды путался в ногах, но наконец встал сбоку от Ильдвоса, перекинул его безвольную руку себе за плечо.

Дальше всё происходило довольно сумбурно. Файгар и т'схаавари дотащили Ильдвоса до порога; он вяло переставлял ноги, но в основном висел мешком. Байларт многословно извинялся перед хозяином, перед гостями, снова перед хозяином, и Скай слышал, как он звенит монетами. Дарга, который исчез бесшумно, Скай даже не заметил когда, вернулся из комнат, таща на себе все их дорожные пожитки. Скай молча взял у него свою дорожную сумку и вышел наружу, в холод и темноту, стараясь ни на кого не смотреть. Он слышал за спиной взволнованный гул голосов: хозяин причитал по-рот'н'маррийски, кто-то из подмастерьев ругался от страха, другие злились, и Байларт отвечал им всем: поддакивал, подхватывал, попадал в тон, и возмущение вокруг него стихало, как гаснущее пламя. Потом дверь закрылась, и стало тихо, только собаки лаяли на соседней улице.

Байларт догнал их спустя два перекрёстка, взъерошенный и мрачный, как грозовая туча. Скай хотел было спросить, что случилось и куда они идут, но эльнеддан сказал коротко:

— Пошевеливайся давай.

Они шли не слишком-то быстро: ноги у Ильдвоса подламывались и скребли по деревянной мостовой — но, несомненно, это было бегство. Скай чувствовал, как что-то гнусно дрожит внутри. Он видел раз за разом полупрозрачный нож у самого своего лица; т'схаавари с этим его безжалостным взглядом; Ильдвоса, лежащего на полу так, как не сможет пролежать долго ни один человек, которому потребно дышать. Скай леденел от каждого далёкого окрика, от каждого скрипа за спиной, ожидая с ужасом, что вот-вот кто-нибудь пустится за ними в погоню, или стражу позовёт, и тогда... Казалось бы — что «тогда», если Ильдвос жив и здоров? И всё равно Скаю было трудно дышать от страха.

Но ничего не случилось. Они вышли за городскую стену вместе с какими-то людьми, тоже нетрезвыми, разве что более шумными. Здесь людской поток поредел, но всё равно они не остановились, даже когда за спинами трубы хрипло возвестили о закрытии ворот. Теперь дорога опустела. Снег хрустел у них под сапогами, и земля дышала холодом, будто железо, а с неба таким же холодом дышали звёзды.

Тьма была уже плотной, когда они свернули с большой дороги на просёлок и шли ещё какое-то время, спотыкаясь, пока не добрались до плетня, огораживающего какой-то хутор. Они остановились в тени у бревенчатой стены. С обратной стороны кто-то шумно вздыхал и чавкал, и Скай понял, что это тавичий хлев. Эльнеддан указал рукой, и т'схаавари с Файгаром опустили Ильдвоса на землю у стены — без особенной осторожности, будто мешок с картошкой, а не человека. Файгар вынырнул из-под его руки и отскочил в сторону. Он трясся с головы до ног, и Скай сперва подумал: неудивительно, в таком тоненьком плаще и до смерти околеть недолго — а потом услышал всхлип.

— Да прекратишь ты хныкать, болван? — в сердцах воскликнул Байларт. — Никто тебя не тронет, понятно? И этого недоумка никто не тронул бы, если бы он в драку не полез... проведи Маиррайс его никчёмную душонку...

Скай посмотрел на Ильдвоса, лежащего без движения в тени под стеной, за которой тревожно переступали тавичьи копыта, и гнусная дрожь внутри удесятерилась. Скаю вдруг страшно захотелось обхватить себя руками, как делал Файгар, и так же беззвучно рыдать.

— Слышишь ты меня или нет? — повторил эльнеддан зловеще. — Забирай этого недоумка, похорони его как следует, а потом иди себе дальше рабов освобождать. А про н'хорэйада — это я для твоего же блага говорю, понял ты? — забудь. Ну? Так и будешь здесь торчать, как пень гнилой, покуда хозяева не придут?

Файгар бешено замотал головой. Обошёл т'схаавари по широкой дуге, съёжившись и стараясь не смотреть на него, присел на корточки рядом с телом Ильдвоса, достал что-то из рукава, прошептал — всхлипывая — заклятье, потом ещё раз — а потом исчез.

Скай только теперь вздохнул с облегчением. Он понял, что шёл без шапки и рукавиц, и что правая рука, судя по ощущениям, намертво примёрзла к рукояти меча.

— Маиррайс милосердный, чем же я так тебя прогневил, что ты послал на мою голову это стадо безмозглых тавиков, — прошептал эльнеддан яростно, прежде чем обернуться к Скаю. — Ты, маленький болван! Сколько раз повторять, чтоб ты не совался ни под клинки, ни под заклятья? Боги свидетели, ты в каждую бочку затычка, поискать второго такого!..

Скай почувствовал, как кровь приливает к щекам, но, к счастью, ответа от него не требовалось.

— А ты, н'хорэйад! — продолжал эльнеддан и разгневанно, и растерянно сразу. — Ты же этому горе-колдуну шею свернул!

— Да, — подтвердил т'схаавари буднично.

В темноте он казался безликой тенью с двумя тусклыми искрами на месте глаз.

— Но как тогда... — начал Скай, и эльнеддан проворчал:

— Колдовством, конечно.

— Это довольно просто, — дружелюбно пояснил т'схаавари — тень, угли глаз, бесплотный голос. — Мёртвое тело мало чем отличается от лишённого... души предмета. Велеть ему двигаться не составляет большого труда.

Скай вспомнил, как под заклятьем Колдуна пускались в пляс вилы и корыта, и подумал с содроганием: а мертвеца заставить плясать Колдуну тоже было бы «довольно просто»?

Все колдуны — такие?

Все н'хорэйады — такие?

Так почему т'схаавари такой?..

— Боги, — пробормотал Байларт устало и с силой провёл ладонями по лицу. — Ладно уж, знаю, ты предлагал ему уйти, да он не послушал... недоумок несчастный. Хорошо хоть он не успел пожар там устроить. Или что похуже... Э, да что теперь толку об этом думать. Пойдёмте-ка лучше поищем себе ночлег. Была тут одна гостиница неподалёку...

Гостиница никуда не делась. Она торчала на обочине, как пугало посреди поля, чёрная и скособоченная. Однако на крыльце горела лампа, а из-за двери смутно сочился свет и запах еды, и дородная хозяйка, которая уже зевала во весь рот, похоже, повидала всякого сброда и не задавала вопросов.

* * *

На следующий день Скай впервые увидел саргайта.

Они как раз оставили за спиной убогонькую гостиницу и шли, кутаясь в плащи. Солнце почти не показывалось, тучи волочились по небу сплошным покрывалом, и пурга то прекращалась, то наполняла воздух космами снежной пыли. Они как раз миновали очередную деревеньку, как вдруг у Ская замерло сердце. В пятидесяти шагах от себя он увидел огромного зверя.

Зверь был крупнее ёлайга, и одет не в чешую, а в густую жёсткую шерсть наподобие собачьей. С ним возились два раскрасневшихся малыша, мальчик и девочка. Они радостно визжали, когда саргайт фыркал и притворялся безразличным, а потом вдруг ронял их в снег, сбивая лохматые шапки, а потом хватал шапки зубами и удирал, а малыши бежали за ним.

Скай смотрел на него, забыв дышать. Саргайт! Играет с малышнёй, будто старый пёс со щенками. Вот бы и мне так же!..

— Байларт-ддан, — позвал Скай долгое время спустя, когда завистливые мысли перестали жечь ему язык. — А как можно, ну... получить саргайта?

— Майра-том нужно родиться для начала, — усмехнулся Байларт, но это был, конечно, не самый утешительный ответ.

— Разве ты не родился майра-том? Ты говорил...

— Я говорил, что мой отец был из майра-т. Но он из племени ушёл, в доме поселился. Для них это — что для тебя изгнание.

— Ну а если не майра-т... то как?

Эльнеддан взглянул на него искоса и смягчился.

— Саргайт — это ведь не просто пёс сторожевой, Вейтар. Даже не ёлайг. Хотя, правду сказать, ёлайги мне больше по душе.

— Что?!

— Что?

— Да они же злющие! Ты его кормишь, зимой чешую жиром мажешь, чешешь, где сам не достанет, — а ему лишь бы тяпнуть...

— Вот за это я их и люблю. Непредсказуемые они. С ними не заскучаешь.

Скай вспомнил, как висел клещом на спине перепуганного Злыдня, пока тот нёсся не разбирая дороги, и рассмеялся.

— Не заскучаешь, точно.

— Ну а саргайт — это... совсем другое.

— Они, должно быть, столько стоят, сколько мне за всю жизнь не скопить, — тяжело вздохнул Скай.

Байларт тут же отвесил ему подзатыльник.

— Болван. Твоё счастье, что тебя никто из местных не слышал — живо бы в Круге Мечей оказался, и поделом.

— Да что я такого сделал?! — взвился Скай.

И получил ещё один подзатыльник.

— А ты мозгами куриными пошевели — может, поймёшь, — проворчал эльнеддан. — Не продают саргайтов за деньги. Это же всё равно что раба продать... или твой родовой меч.

От одной этой мысли Скай налился гневом. Да каким же безбожником надо быть, чтобы!..

— Ага, дошло теперь, — проговорил Байларт с довольным видом. — Саргайты — не собаки. Они одного хозяина на всю жизнь выбирают. В огонь и воду за ним пойдут. Майра-т это считают великой честью. И великой болью, — добавил он вдруг очень тихо. — Саргайтов век короче, чем людской. Всадники по ним горюют, всё равно что по детям.

* * *

Следующие три дня для Ская прошли беспечально. Дорога была хорошая, ветер с пургой после лютых сваттаргардских морозов казался ему терпимым, и вокруг всегда было полно людей — и путников, охочих до дорожных сплетен, и жилья. Скай ночевал в тепле, почти не мёрз, и хотя на самом деле до Канойдина было ещё далеко, он не отчаивался.

На третий вечер метель застала их посреди дороги, и до ближайшего жилья, которое присмотрели с холма, они добирались почти вслепую. Скай за снежной круговертью, норовившей клюнуть прямо в глаз, видел только мрак, однако ветер доносил до него печной дым и беззлобное гавканье псов. Дошли до деревни, значит, подумал он радостно.

Подгоняемые скверным ветром, они свернули на первый попавшийся двор. Он был нерасчищен, а домишко накренился так низко, что Скай поначалу принял его за конуру. На стук, однако, откликнулся слабый голос, потом скрипучая дверь отворилась, и на пороге возникла старая рот'н'маррийка. Рукой она прикрывала от ветра свечу, но пламя всё равно трепетало, как испуганная пичуга.

— Ишь поднялся, окаянный, — проворчала старуха; у неё был такой густой иноземный выговор, что Скай с трудом разобрал слова. — И кого в этакий ветер по дорогам носит — а?

— Прости, почтенная хозяйка, что затемно... — начал было Байларт, но она его не дослушала.

— Входи, входи, покуда в доме не выстыло.

Они поспешно вошли в низенькую дверь, Дарга — боком, т'схаавари — наклонившись под притолокой. Едва переступив порог, Скай сразу пожалел, что они сюда свернули. Дом был маленький, в одну комнату, а потолок такой низкий, что т'схаавари было не выпрямиться в полный рост. Да и всё здесь говорило о бедности — о нищете, может быть. Куда тут гостей принимать, закон или не закон...

Скай отчаянно оглянулся на Байларта и увидел, что тот тоже не спешит снимать заснеженный плащ и рукавицы.

— Прости, почтенная, — сказал он смущённо, — только не стесним ли мы тебя...

— Все мои сыновья в этом доме помещались, а вас-то всего четверо, — ответила старуха со смешком. — Не бойся, по швам не треснет. К огню вон проходите. В этакую пургу и уши поморозить недолго... Поди, Пестринка! Ишь привязалась...

Но пятнистая, рыжая с белым кошка увильнула от хозяйкиной ноги и принялась обнюхивать гостей.

Уйти, не нанеся оскорбления, было теперь невозможно, и Скай скрепя сердце стал стаскивать плащ.

Пока старуха, приговаривая что-то то по-ваарски, то по-рот'н'маррийски, расстилала для них на полу поблёкшие узорчатые коврики и звякала котелками в печи, Скай украдкой оглядывался по сторонам. И то, что он видел, совсем ему не нравилось. Дверь на перекосившихся петлях не запиралась плотно, и в щели дуло. В доме и без того было не особенно тепло: печь еле грела, а в дальнем краю с крытой соломой крыши капала вода, и капли то и дело шлёпались в нарочно подставленную кадь. Скай заметил и промерзающий угол, чёрный от плесени, и полулысую шкуру на старухиной лежанке, и заплаты у неё на шали. Потом она поставила перед ними котелок с пустой похлёбкой — который она сама, может, дня на три растянула бы, — и Скаю невыносимо захотелось сбежать.

Байларт, и бровью не поведя, похлёбку похвалил и заметил, что к ней в самый раз были бы лепёшки, как их пекут в Иргихритте — давно ли там бывала почтенная хозяйка? — а ещё майратский сыр. Как раз такой, как они купили вчера, — не изволит ли почтенная хозяйка отведать и сказать, так ли он хорош и не содрали ли с них лишнего за покупку? И старуха, посмеявшись над этой безыскусной хитростью, согласилась, прибавив только:

— Ты бы лучше товарища своего так кормил, сынок — погляди на него, кости одни.

Шрамы т'схаавари она тоже, конечно, видела, но про них не спросила, и Ская захлестнула горячая волна расположения. Она расспрашивала про Иргихритту, про Сваттаргард, про поветрие — про всё, что осталось позади, но куда они идут и зачем — не спросила. Сказала только:

— Много вас нынче таких-то, шатунов неприкаянных, всё на юг идут. Что ни война — то им будто мёдом намазано.

— Но тут же... не хочешь, а идёшь, — ответил Скай и смутился, когда старуха обратила на него чёрные блестящие глаза. — Долг так велит, госпожа...

— Ишь ты, — сказала она беззлобно. — Малец совсем — а туда же. Все вы, мужчины, одинаковые, у всех одно в голове — как бы её побыстрее сложить. Ровно что мои сыновья. Семеро их было. А теперь одни мы с Пестринкой остались... да вот разве ещё коза.

Этой ночью Скай долго не мог заснуть. Он лежал очень тихо, стараясь не побеспокоить хозяйку, а сам снова и снова повторял, как заклинание: семеро было — а теперь одни мы.

* * *

Он проснулся утром от надсадного скрипа дверных петель — это старуха пошла доить козу. За ночь дом выстыл так, что мокрая солома на крыше обледенела, и с неё переползала на стену большая сосулька. Скай закутался в плащ, и всё равно зубы у него клацали. Кошка обходила их на мягких лапах, обнюхивая по очереди. Сунулась щекотными усами Скаю в ухо, он отодвинул её и выпалил наконец то, что не давало ему покоя с самого вечера:

— Разве может так быть, чтобы вовсе родичей не осталось, что некому присмотреть за ней? У неё дом скоро развалится...

— Рот'н'маррийцы кучей живут, — угрюмо ответил Дарга. — Родом селятся. Не бывает, чтобы без родичей.

— Всякое на свете бывает, — возразил ему эльнеддан. Он был бодр, деловит и оглядывал тесный дом, как оглядывают поле боя. — Родичи могут и за морем остаться. А уж после войны много ли их придёт, родичей... Хотел бы я знать, что соседи её думают... и крепко ли по ночам спят.

Скай почувствовал, как трепещет в груди нелепая — на что? — надежда.

— Так не годится, — неожиданно подхватил т'схаавари — с редким для него отчётливым осуждением. — Среди моего Народа не принято оставлять умм-хиин одних. Стариков. Умм-хиин прожили долгую жизнь и многое сделали для Народа. Они... почитаемы.

Он собирался сказать что-то ещё, но тут кошка запрыгнула ему на колени и улеглась, распушив бока. Т'схаавари сразу стал очень осторожным.

— А с теми, кто бросил... гм, умм-хиин, — спросил Байларт, глядя на т'схаавари искоса, — с ними что твой Народ делает?

— Тот, кто не заботится об умм-хиин, не заботится о Народе, — ответил т'схаавари тоном, никак не вязавшимся со словами. — Среди моего Народа нет неблагодарных.

И он погладил пёструю кошку, и этот жест — ласковый — вязался со словами ещё меньше.

А нет их, надо полагать, потому, что, когда они появляются, их изгоняют, подумал Скай мрачно. А то и вовсе... И он передёрнул плечами. Если уж Ильдвоса, к которому никакой особенной ненависти не испытывал, он убил не поморщившись — что уж об отступниках спрашивать...

Те же самые руки, сказал он себе. Те же, что кошку гладят бережно, будто она стеклянная. Те же, что вчера Ильдвосу шею свернули. То же сердце. Хоть один удар оно пропустило, интересно знать?

— Ну, — сказал Байларт решительно, — некогда нам рассиживаться. Поднимайтесь-ка.

Больше они об этом не заговаривали, но, выходя из дома, дорожных сумок никто с собой не взял.

Старуха как раз ковыляла по снегу с ведром в руке.

— Позволь тебе помочь, госпожа, — сказал Скай и, не дожидаясь ответа, взял у неё ведро.

А Байларт спросил:

— Не скажешь ли ты, почтенная, где бы нам взять лопату?

Лопата нашлась в козьем хлеву. Он весь перекосился на одну сторону, держался на кольях-подпорках — гнилых на вид — и шатался на ветру, точно гнездо на тонкой ветке. Скай, переступая порог, поневоле втянул голову в плечи, уверенный, что вот-вот убогое строение рухнет.

Байларт был с ним согласен.

— В первую же сильную метель завалится, — предрёк он, морщась, — да ещё и козу эту несчастную прихлопнет... Ну да не всё сразу. Приступай, ученик.

Скай окинул тоскливым взглядом погребённый под снегом двор и домишко, который и на дневном свету выглядел сугробом, не только в темноте.

— А почему сразу я?

— Потому что у нас с Даргой есть поважнее дела, — ответил эльнеддан туманно, но потом смилостивился: — Ладно уж, устанешь — н'хорэйад тебя сменит.

— Ему кьяннгайлы чуть руку не отгрызли, с тех пор луна ещё не сменилась, — проворчал Скай, но т'схаавари сказал, конечно:

— Ты напрасно тревожишься. Это мне не помешает.

После этого эльнеддан, взяв с собой почему-то мешок с тэнгом, ушёл по улице в одну сторону, а Дарга, приладив к ногам лыжи и разыскав в хлеву ржавый топор, — в другую, а Скай, тяжело вздохнув, принялся орудовать лопатой.

Сперва он был очень сердит. Ему не по душе была ни эта работа (была охота снег с места на место перекладывать), ни задержка в пути (ещё один день для Колдуна потерян), ни т'схаавари, ожидающий с бесконечным терпением, когда Скай уступит ему лопату (лучше бы уж подначивал, в самом деле, чем столбом стоять). Но потом старая хозяйка показалась из дома, сокрушаясь, что совестно это — гостей заставлять работать. И она показалась Скаю такой доброй, а её шаль при свете дня — такой выцветшей, что Скай устыдился своего ворчливого настроения и усердно работал лопатой, пока руки не отказалось сгибаться. И только потом отдал лопату т'схаавари и присел на завалинку передохнуть.

Только теперь он заметил, какой ясный стоит день и как много путников проходит по дороге. На старухин двор никто из них дважды и не смотрел — зато какая-то девчонка глазела прямо на Ская с соседнего двора. Двор был не очень близко (старуха жила на отшибе), и Скай разглядел только чёрные брови под лохматой шапкой и блестящие глаза. Потом к девчонке подошла пожилая рот'н'маррийка и оттащила от забора. Женщина оглядывалась на т'схаавари и творила охранительный знак. Девчонка оглядывалась тоже, но испуганной не выглядела, и Скай вдруг подумал, что был бы не против поболтать.

Не на рот'н'марриме, конечно.

Эльнеддан вернулся вскоре после полудня. Вместо одного мешка он нёс два и выглядел сразу и довольным, и разъярённым до предела.

— Хорошая работа, — сказал он Скаю, обведя расчищенный двор взглядом, и Скай понял, что ярость предназначалась не ему.

— И с тебя тоже хватит, н'хорэйад.

— Я не устал, — возразил т'схаавари, на что Скаево сердце прямо сжалось от зависти.

Но эльнеддан отмахнулся.

— Не спорь, говорю. Пойдём в тепло. Даргу дождёмся, на всех работы хватит.

Скай, который сперва взмок, а потом застыл на коварном ветру, был рад вернуться в старухин дом, несмотря на всю его убогость. Старая хозяйка сразу захлопотала у низенького стола (хоть все и поняли уже, что поставить на него ей нечего). А пятнистая кошка, громко мяукая, принялась тереться об их ноги.

Во втором мешке у Байларта обнаружилась прежде не знакомая Скаю гречневая крупа и полкруга копчёного овечьего сыра.

— А это у тебя откуда? — тут же спросил Скай.

— А это тебе, почтенная хозяйка, твой любезный сосед Эсх-рав долг возвращает, — ответил Байларт с улыбкой.

Старуха всплеснула руками.

— Помилуй, сынок! Да ведь нет между нами никакого долга.

— Есть, есть, — соврал Байларт, глазом не моргнув. — Ты, верно, просто запамятовала. Любезный Эсх-рав тоже запамятовал, но я ему помог вспомнить.

Старуха какое-то время смотрела на него с вытянувшимся лицом, а потом вдруг прикрылась концом шали и вся затряслась от беззвучного смеха.

— Колдун ты, не иначе, если уж такому скупому человеку память вернул.

— Ну нет, за колдовством — это вот к нашему товарищу. А я что? только болтать и умею.

Но он выглядел так, будто победил в непростом поединке, и Скай еле утерпел, чтобы не выспросить все подробности прямо сейчас.

Вскоре — с большой охапкой сушняка на санках — вернулся Дарга. Сушняк был водворён под навес, в печи наконец-то затрещал огонь, прогоняя глиняную сырость, и старуха взялась варить кашу из гречневой крупы (Скай порадовался, что не придётся ужинать водой, в которой кусок капусты плавает, и улыбаться при этом). Остаток светлого времени он провёл на шаткой лесенке, старательно, но неумело помогая заделывать дыру в крыше, пока Дарга чинил дверь.

— Что ты с ним сделал? — спросил Скай живо, едва они покинули дом. — С Эсх-равом этим?

— Шрамов у него не останется, а жаль, — ответил эльнеддан с ядовитым смешком. — Да не бойся, поговорил я с ним, только и всего. На тэнге для него сыграл. И для прочих, кто пожелал слушать...

Скай, взгромоздившись на рассохшуюся лесенку, заметил, что с соседнего двора глазеют уже двое: утренняя девчонка и мрачный паренёк. Скай кивнул на них Байларту, и тот злорадно заулыбался.

— Вот и славно. Действует, значит.

Скай всё ещё видел заживающие отметины у него на скулах, но не был уверен: не болят больше? Или он, как водится, так чужой болью занят, что о своей забыл?

— Ты точно ножи не доставал?

— Кто я, по-твоему, — нелюдь? Ножи... Рот'н'маррийцам угрожать себе дороже. Злопамятные они, ещё похлеще ёлайгов, и чем важнее — тем злопамятней. А Эсх-рав, уж конечно, важным человеком себя считает. Очень о чести своей печётся. А это значит, все «деяния, род прославляющие, и деяния, род позорящие» ему известны. Напомнить только — никаких ножей не надо.

— Прямо уж так всё было просто? — усомнился Скай.

— Проще некуда!.. Ну, может быть, я нашего приятеля н'хорэйада случайно упомянул...

Без сквозняка под дверью и свисающих в углу сосулек крошечный дом перестал казаться Скаю таким уж невыносимым. А может, дело было в том, что он устал и рад был наконец поесть как следует и дух перевести. Дарга сидел, подперев тяжёлую голову рукой, и сонно моргал. Кошка растянулась на блёклом ковре перед жаркой печью и неторопливо вылизывалась. А эльнеддан почтительно отстранил старую хозяйку от котелка и теперь священнодействовал над к'хетом.

Старуха несколько раз потянула носом и крякнула одобрительно.

— По-старинному ставишь. Отец мой, да легко ему спится, тоже был умелец, хитростей своих так и не выдал никому... Маиррайс, что ли, меня призрел на моём веку, — продолжала она со смешком. — А, сынок? Уж не Дасн-месом ли тебя звать?

— Бывало, звали и так, — ответил Байларт, не оборачиваясь от котла. — В основном перед тем как вслед плюнуть...

Скай подумал с уколом беспокойства: о чём это он, любопытно знать. Но старуха нисколько не удивилась.

— Эльнедданова доля — бродяжья, — вздохнула она. — Тут уж надвое не выберешь... Ну, не годится мне впустую сидеть. Подай-ка, сынок, мою прялку.

И она принялась сноровисто вытягивать из лохматой серой кудели тонкую нитку.

— Что значит — Дасн-мес? — спросил Скай осторожно.

— Это на языке майра-т. Означает «нет дома».

— Нет — это... никогда не было? Или был, но...

Эльнеддан бросил на него насмешливый взгляд. Насквозь тебя вижу, говорил он.

— Смотря о чём спрашивать.

О тебе, конечно, подумал Скай с горечью, которую сам себе объяснить не мог. Но ведь если я спрошу прямо, ты ведь отшутишься. Не ответишь, ещё и меня дураком выставишь.

Может, я и вправду дурак и спрашиваю не о том?

А может, никакого кровного побратимства не хватит, чтобы можно было прямо спросить и ответ услышать...

— Есть в этих местах са, — сказал Байларт неожиданно, отвернувшись наконец от котла и отряхивая руки. — Сказание, по-здешнему. Са о Дасн-месе. Знают его по всей Рот'н'Марре, только везде передают по-разному. Не рассказать ли вам его, пока к'хет доходит?