Тиша и Ночной Кошмар

Глава 1. Мышонок, который боялся шорохов

Под корнями старого дуба стоял маленький домик с круглым окошком, дверцей из коры и крышей, которую каждую осень приходилось чинить сухими листьями.

В этом домике жил мышонок Тиша.

Тиша был совсем небольшим — чуть больше еловой шишки и гораздо меньше хорошего яблока. Шёрстка у него была серо-бурая, ушки — круглые, а нос — такой любопытный, что всегда первым выглядывал из норы, даже если сам Тиша ещё не решался выйти.

Он жил вместе с бабушкой Мышильдой.

Бабушка Мышильда была известна во всём лесу. Она умела заваривать чай из листьев земляники, лечить простуду малиновыми веточками и находить потерянные вещи там, где никто другой не додумался бы искать.

— Если пропал орешек, — говорила она, — ищи не там, где ты его оставил, а там, куда мог унести ветер, жук, ребёнок или собственная забывчивость.

Тиша не совсем понимал, что такое собственная забывчивость, но на всякий случай всегда проверял карманы.

Карманов у него было два: один на жилетке, другой — на маленьком дорожном мешочке. В них Тиша носил самые важные вещи: гладкий синий камешек, три семечка подсолнуха, кусочек бечёвки, карандашный огрызок и сложенный вчетверо листок с картой.

Карту Тиша нарисовал сам.

На ней был отмечен их домик, коряга, похожая на спящего барсука, ручей, заросли папоротника, поляна с красными мухоморами и старый пень, в котором жила семья жуков-древоточцев.

Карта была не очень большая — всего с кленовый лист. Но Тиша мог часами сидеть над ней и дорисовывать новые значки.

Вот кружочек — это место, где весной выросли первые колокольчики.

Вот стрелочка — тропинка к ежовой норке.

А вот маленькая звёздочка — там однажды нашли особенно красивое перо сойки.

— Ты бы лучше нарисовал, где у нас лежит запас сушёных яблок, — говорила бабушка Мышильда, заглядывая через его плечо. — А то прошлой зимой ты их искал два дня.

— Я не искал, — смущённо отвечал Тиша. — Я… проводил исследование.

— И что же ты исследовал?

— Насколько хорошо яблоки умеют прятаться.

Бабушка улыбалась, но ничего не говорила. Она знала: Тиша может забыть, где оставил яблоки, зато никогда не забудет, если кому-нибудь в лесу нужна помощь.

Утро в тот день выдалось тихое и прохладное. За круглым окошком шуршали листья. По корням дуба пробегали солнечные пятнышки, а где-то высоко-высоко деловитая белка ругалась на ветер.

— Не трогай мой орех, пушистый воришка! — доносилось сверху.

— Это ветер трогает! — отвечал кто-то другой.

— Тогда скажи ветру, чтобы вернул!

Тиша сидел за столиком, сделанным из половинки желудёвой шляпки, и аккуратно выводил на карте новую дорожку.

— Бабушка, — спросил он, не поднимая головы, — как ты думаешь, если тропинка сначала идёт прямо, а потом вдруг сворачивает, это она передумала?

— Тропинки не передумывают, — ответила бабушка, помешивая чай в маленьком чайнике. — Это звери передумывают. Тропинка просто честно показывает, куда они ходили.

— Значит, она всё помнит?

— Конечно. Земля вообще многое помнит.

Тиша задумался. Ему нравилась мысль, что у каждой тропинки есть память. Наверное, если приложить ухо к земле, можно услышать, как она шепчет: кто прошёл здесь утром, кто торопился, кто нёс корзинку грибов, а кто забыл дома зонтик и промок до самых усов.

Вдруг снаружи что-то зашуршало.

Тиша замер.

Шорох был совсем тихим.

Ш-ш-ш…

Будто кто-то провёл лапкой по сухой траве.

Потом снова:

Ш-ш-ш…

Тиша медленно положил карандаш.

— Это ветер, — сказала бабушка Мышильда.

— Ветер шуршит сверху, — прошептал Тиша. — А это шуршит… снизу.

Бабушка подошла к двери и прислушалась.

Шорох повторился.

Тиша почувствовал, как кончик хвоста сам собой обвился вокруг ножки стула.

Он не любил шорохи.

Днём шорохи ещё можно было терпеть. Днём всегда понятно, откуда они берутся: жуки ползут в траве, ящерица бежит по камням, ежи собирают листья, белки роняют орехи, а ветер играет с кустами.

Но вечером всё становилось иначе.

Когда солнце уходило за дальние сосны, привычные звуки менялись. Ветки начинали поскрипывать так, словно старый лес разговаривал во сне. Где-то ухала птица. В высокой траве кто-то осторожно переступал маленькими лапками. А тени становились длинными и такими важными, будто знали что-то, чего не знали все остальные.

Тиша понимал, что бояться стыдно.

Вернее, не совсем стыдно. Бабушка говорила, что бояться могут все — даже самые сильные звери.

— Страх, — объясняла она, — это как колючка в лапе. Он напоминает: будь внимательнее. Но если всё время смотреть только на колючку, можно не заметить, куда идёшь.

Тиша старался быть внимательным. Очень старался.

Но иногда шорох был просто слишком шорохистым.

Дверца приоткрылась, и в домик, пятясь задом, вкатился круглый сухой лист.

Он прокатился по полу, наткнулся на лапку Тиши и остановился.

Тиша несколько секунд смотрел на лист.

Потом выдохнул.

— Вот видишь, — сказала бабушка. — Грозный листопадный зверь.

— Я сразу понял, что это лист, — сказал Тиша.

— Конечно.

— Просто хотел проверить, понял ли это он сам.

Бабушка поставила на стол две чашки с чаем. Чай пах земляникой, мятой и чем-то ещё — тёплым, домашним и очень спокойным.

Тиша взял чашку обеими лапками.

— Бабушка, а ты когда-нибудь боялась темноты?

Мышильда посмотрела в окошко. За ним день уже начал медленно клониться к вечеру. Лучи солнца стали золотыми, а кора дуба — почти медной.

— Конечно, боялась, — ответила она.

— Правда?

— Правда.

— А чего именно?

Бабушка помолчала.

— Когда я была маленькой, мне казалось, что в темноте живёт кто-то огромный. Такой огромный, что он может пройти через лес, не заметив ни одного дерева.

Тиша округлил глаза.

— И он жил?

— Нет, — улыбнулась бабушка. — Он жил только у меня в голове. Однажды я рассказала о нём своему дедушке. А дедушка дал мне фонарик со светлячком и сказал: «Пойди и посмотри, кого ты боишься».

— И ты пошла?

— Сначала не пошла. Потом пошла до порога. Потом — до первой травинки. Потом — до камня у ручья. А там оказалось, что великаном был старый лось. Он чесал рога о сосну и очень сердился, потому что у него на нос сел комар.

Тиша тихонько засмеялся.

— Лось боялся комара?

— Не боялся. Но очень не любил.

— Я тоже не люблю комаров.

— Вот видишь. Даже у самых больших есть то, что им не нравится.

В это время над лесом вдруг прокатился странный звук.

Не вой.

Не крик.

И не скрип ветки.

Он был низким, протяжным и таким глубоким, что чашка в лапках Тиши едва заметно дрогнула.

— У-у-у-ху-у-у…

Звук пришёл сверху.

С самой вершины старого дуба.

Тиша медленно повернулся к окошку.

На мгновение ему показалось, что между ветвями мелькнула большая тёмная тень.

Она расправила крылья — широкие, бесшумные, почти закрывшие кусочек неба.

А потом исчезла.

Тиша сглотнул.

— Бабушка… это была сова?

Мышильда не ответила сразу.

Она подошла к окну и долго смотрела вверх, туда, где ветви дуба переплетались с вечерним небом.

— Похоже на то, — наконец сказала она.

— Но совы ведь раньше здесь не жили?

— Такие большие — не жили.

Снова раздалось:

— У-у-у-ху-у-у…

На этот раз звук был ближе.

За стенкой что-то торопливо пробежало. Сверху посыпалась сухая кора. Где-то хлопнули крылья, и белка, которая весь день спорила с ветром, вдруг умолкла.

Лес будто прислушался.

Тиша придвинулся к бабушке.

— Она страшная?

Бабушка положила лапку ему на плечо.

— Не знаю, Тиша.

Это было хуже, чем если бы бабушка сказала «нет».

Потому что бабушка почти всегда знала ответы.

Она знала, когда пойдёт дождь, почему у одуванчиков белеют головы, где зимуют лягушки и сколько времени нужно держать лапку в прохладной воде после укуса сердитой пчелы.

А если даже бабушка не знала, страшная ли сова…

Тиша снова посмотрел в окно.

Небо темнело. Между листьями зажглась первая звезда.

И вдруг снаружи, совсем близко от дверцы, послышался быстрый, сбивчивый топот.

Кто-то бежал по корням дуба.

Кто-то споткнулся.

Кто-то прошептал:

— Сюда! Я же говорил, тут живёт мышонок!

А другой голос, тихий и недовольный, ответил:

— Во-первых, не «мышонок», а Тиша. Во-вторых, не надо так кричать. В-третьих, ты наступил мне на карту.

Тиша и бабушка переглянулись.

В дверь постучали.

Три раза.

Тук.

Тук-тук.

А потом снаружи очень взволнованный голос произнёс:

— Откройте, пожалуйста! Это срочно! Лесу нужен мышонок Тиша!

Глава 2. Гости в плащах из лопуха

Тиша так и застыл возле окна, прижав уши.

— Лесу нужен… кто? — переспросил он шёпотом.

— Мышонок Тиша, — спокойно ответила бабушка Мышильда. — Видимо, ты.

— Но я же ничего не сделал!

— Иногда, чтобы стать нужным, ничего делать заранее и не требуется.

В дверь постучали снова — теперь уже осторожнее.

Тук-тук.

— Простите, пожалуйста! — послышался снаружи тот же взволнованный голос. — Мы не хотим вас пугать! Хотя, если честно, мы и сами немного… очень… ну, довольно сильно напуганы.

— Это слышно, — заметила бабушка.

Она сняла с крючка маленький фонарик, внутри которого дремал светлячок, и кивнула Тише:

— Открывай.

Тиша сглотнул.

Конечно, ему не хотелось открывать. За дверью могли стоять кто угодно: лиса, барсук, сердитая ворона или даже та самая огромная сова с вершины дуба.

Но голос снаружи был слишком тонким для лисы, слишком торопливым для барсука и слишком вежливым для совы.

Тиша подошёл к дверце, приподнялся на цыпочки и отодвинул деревянную щеколду.

Дверь распахнулась.

На пороге стояли двое.

Первым был заяц — молодой, длинноногий, с белым пятнышком на носу и такими длинными ушами, что одно из них всё время съезжало ему на глаза. На зайце был плащ из большого листа лопуха, подвязанный травинкой. Плащ был весь в репьях, а на одном плече виднелась дырка.

Заяц тяжело дышал, будто пробежал через весь лес без остановки.

Рядом с ним стояла маленькая совушка Соня. Она была почти вдвое меньше зайца, зато казалась вдвое спокойнее. На ней был серый жилет с множеством кармашков, а за спиной — аккуратный рюкзачок из бересты. Из рюкзачка торчали свёрнутые листочки, кусочек верёвки, карандаш и что-то похожее на крошечный компас.

Соня держала в лапках смятый лист бумаги.

— Добрый вечер, — сказала она и слегка поклонилась. — Простите за поздний визит. Вы ведь Тиша?

Тиша кивнул.

— А вы кто?

Заяц тут же шагнул вперёд, запутался плащом в корне дуба, едва не упал, но всё-таки удержался.

— Я Прыг Скокович! — выпалил он. — Заяц. Бегун. Временный помощник лесного старосты. А это Соня. Она… ну… всё знает.

— Не всё, — мягко поправила Соня. — Но многое записываю.

— А я, — продолжал Прыг, — пришёл сказать, что у нас ужасная, невероятная, пернатая беда!

— Прыг Скокович, — сказала Соня.

— Что?

— Не начинай с беды. Мы уже напугали хозяев.

Прыг посмотрел на Тишу.

Тиша всё ещё стоял за дверцей, держась за неё обеими лапками.

— Я не напуган, — быстро сказал он.

В этот момент за окном опять прозвучало:

— У-у-у-ху-у-у…

Тиша вздрогнул так, что дверца скрипнула.

Заяц понимающе кивнул.

— Хорошо. Тогда ты просто очень внимательно слушаешь.

Бабушка Мышильда отступила от окна и указала гостям на стол.

— Входите. Разговоры о пернатых бедах лучше вести за чаем. Особенно если они происходят вечером.

Прыг вошёл первым — боком, потому что боялся задеть ушами дверной косяк. Соня аккуратно поставила рюкзачок у стены, стряхнула с лапок пыль и села на табуретку из желудёвой шляпки.

Тише пришлось сесть на свой любимый камешек у печки.

Он не хотел, чтобы незнакомцы заметили, как дрожит кончик его хвоста.

Бабушка разлила чай по чашкам. Прыг взял свою обеими лапами и сразу отпил слишком большой глоток.

— Ай! Горячо! — пискнул он.

— Чай для того и горячий, — заметила бабушка. — Он должен согревать, а не убегать из чашки от холода.

Соня поблагодарила за чай, достала из рюкзака маленькие очки в тонкой проволочной оправе, надела их и развернула лист бумаги.

— Мы пришли по просьбе зверей с Еловой низинки, — сказала она. — Последние три ночи в лесу происходят странные вещи.

Прыг перестал дуть на чай.

— Очень странные! Белки перестали ночевать в дуплах, потому что слышат, как кто-то скребётся по коре. Кроты вылезают на поверхность среди ночи и говорят, что земля под ними вздыхает. А ежи…

Он понизил голос.

— Ежи боятся заснуть.

Тиша поднял глаза.

— Ежи? Но ежи почти ничего не боятся.

— Вот именно, — сказала Соня. — А сейчас боятся. Им снятся одни и те же сны: большая тень кружит над лесом, а потом с дуба падает чёрное перо и закрывает луну.

Бабушка Мышильда нахмурилась.

— И звери решили, что виновата сова?

— Они не просто решили, — ответил Прыг. — Они её видели! Вернее, почти видели. На вершине дуба сидит что-то огромное. У него глаза светятся, как две жёлтые ягоды, а крылья такие, что…

Заяц развёл лапы в стороны, но тут же понял, что лап не хватит.

— Очень большие, — закончил он.

— Несколько зверей слышали её голос, — добавила Соня. — А утром под дубом нашли перья. Серые, длинные. И ещё следы когтей на коре.

Тиша вспомнил тёмную тень за окном.

Внутри у него стало холодно, хотя в домике было тепло и пахло земляничным чаем.

— Может быть, это просто большая сова? — тихо спросил он.

Прыг и Соня переглянулись.

— Её называют Совой Ночного Кошмара, — сказал заяц.

Тиша не сразу понял слова.

А потом понял — и ему совсем не понравилось, как они прозвучали.

Сова.

Ночного.

Кошмара.

Будто три холодных камешка один за другим упали в живот.

— Кто её так называет? — спросила бабушка Мышильда.

— Лесные звери, — ответил Прыг. — И не только наши. Говорят, она появляется там, где леса начинают видеть страшные сны. Говорят, она летает бесшумно и умеет заглядывать в чужие мысли. Говорят…

— В лесу много чего говорят, — перебила бабушка.

Она поставила чашку на стол так тихо, что даже ложечка не звякнула.

— А что вы видели сами, Прыг Скокович?

Заяц замялся.

— Я… видел тень.

— Какую?

— Большую.

— Это уже известно.

— И глаза, — добавил он. — Два жёлтых глаза.

— А ещё?

— Ещё я очень быстро бежал.

Бабушка кивнула.

— Это, пожалуй, не наблюдение, а разумное решение.

Соня едва заметно улыбнулась.

Тиша тоже хотел улыбнуться, но не получилось.

Он смотрел на свёрнутый листок в лапках Сони.

— А зачем вам я? — наконец спросил он. — Если на дубе поселилась такая сова… вам нужен кто-нибудь большой. Барсук. Лось. Или хотя бы очень храбрая белка.

Прыг вздохнул так тяжело, что его плащ из лопуха зашелестел.

— Мы уже ходили к барсуку Буруну, — сказал он. — Он сказал, что барсуки не воюют с теми, кто живёт на деревьях. Потому что это не его этаж.

— К лосю тоже ходили, — добавила Соня. — Но он сейчас далеко, у речных лугов. А белки…

— Белки готовы помогать, — быстро сказал Прыг. — Но только днём. И только если никто не смотрит на них сверху.

— То есть не готовы, — уточнила Соня.

— Ну… не совсем готовы.

Тиша молчал.

Он никак не мог понять, почему эти двое смотрят именно на него. Он был маленьким мышонком. Даже его тень в лунном свете получалась не особенно внушительной.

Бабушка Мышильда, кажется, думала о том же.

— Почему именно Тиша? — спросила она.

Соня осторожно разгладила листок на столе.

Это оказалась карта.

Но не такая, как у Тиши.

Его карта была нарисована карандашом на листочке и немного пахла сушёными яблоками. На ней тропинки были кривоватыми, значки — разными по размеру, а ручей получился похожим на толстую гусеницу.

Карта Сони была старой.

Очень старой.

Края её пожелтели и загнулись, а кое-где бумага была склеена тонкими полосками бересты. На ней были нарисованы лесные поляны, ручьи, холмы и, конечно, старый дуб. Только дуб выглядел необычно: от его корней вниз шли тонкие линии, похожие на дорожки.

— Это карта подземных ходов, — объяснила Соня. — Её нашли сегодня утром в старом дупле возле Еловой низинки. Там раньше жил лесной смотритель… ещё до того, как я родилась. И до того, как родился мой дедушка.

— А он был очень старый, — вставил Прыг.

— Твой дедушка или лесной смотритель?

— Оба.

Соня провела лапкой по карте.

— Под старым дубом есть ходы. Узкие, извилистые. Большим зверям туда не попасть. Даже мне в некоторых местах будет тесно. Но мышь сможет пройти.

— Любая мышь? — спросил Тиша.

Соня покачала головой.

— Не совсем.

Она достала из рюкзака второй листочек. На этот раз маленький, исписанный неровными строчками.

— На обратной стороне карты есть запись. Мы не всё сумели разобрать. Чернила почти выцвели. Но несколько слов видно хорошо.

Она прочла:

— «Когда ночной страх спустится на лес, дорогу к сердцу дуба найдёт тот, кто ростом с желудь, а сердцем — больше дуба».

В домике стало совсем тихо.

Даже чайник перестал булькать.

Тиша посмотрел на свои лапки.

Они были маленькие. Обычные мышиные лапки. И ни одна из них не выглядела так, будто внутри неё может поместиться сердце больше дуба.

— Это не про меня, — сказал он.

Прыг моргнул.

— Почему?

— Потому что я не храбрый.

— А кто сказал, что там написано «храбрый»? — спросила Соня.

Тиша не нашёлся что ответить.

— И потом, — продолжила она, — мы пришли не только из-за этой записи.

Она вынула из рюкзака ещё один свёрток.

Тиша заметил, что свёрток перевязан тонкой травинкой точно так же аккуратно, как её плащ и рюкзачок.

Соня развернула его.

Внутри лежала маленькая дощечка из светлой коры. На ней были нацарапаны линии и кружочки.

Тиша наклонился ближе.

Он сразу узнал рисунок.

Это была его карта.

Точнее, копия его карты.

Вот домик под дубом. Вот коряга, похожая на барсука. Вот ручей-«толстая гусеница». Вот даже звёздочка возле места, где нашли перо сойки.

— Откуда у вас это? — удивлённо спросил Тиша.

Прыг поднял лапу.

— Это я принёс!

— Ты? — Тиша так удивился, что даже страх на минуту отступил.

— Ну да. Ты же рисовал карты для лесного праздника весной. Помнишь? Когда все искали потерявшийся мешок с орехами госпожи Белки-Орешницы.

Тиша смутился.

Конечно, он помнил.

Весной в лесу устраивали Праздник Первого Листа. Звери пели, угощали друг друга запасами, соревновались, кто быстрее донесёт желудь через ручей, и обязательно устраивали игру «Найди клад».

В тот раз госпожа Белка-Орешница спрятала мешок с прошлогодними орехами так хорошо, что потом не смогла вспомнить, где именно.

Все думали, что мешок утащила сорока.

Сорока думала, что его утащил енот.

Енот утверждал, что вообще пришёл только на пирог.

А Тиша заметил на земле три обломка скорлупы, след от тяжёлого мешка и свежие царапины на коре. Он нарисовал карту, и по ней все нашли орехи за старым пнём.

— Но это же было просто… — начал Тиша.

— Не просто, — перебил Прыг. — Я тогда видел, как ты нашёл дорогу. Все бегали туда-сюда, спорили, шумели. А ты сел, посмотрел и сказал: «Если мешок тащили, он должен был задевать траву с правой стороны, потому что тропинка наклоняется». И оказался прав!

Тиша почувствовал, как уши у него становятся горячими.

— Мне помогли следы.

— Ты их увидел, — сказала Соня. — А другие не увидели.

Она постучала пальцем по карте.

— Ещё мы спрашивали о тебе лесных жителей.

— О… обо мне?

— Да. Госпожа Белка-Орешница сказала, что ты «маленький, но надёжный, хотя иногда забывает, где положил карандаш». Старый крот Копыч сказал, что ты «не шумный, а значит, слышишь землю». Ежиха Иглица сказала, что ты однажды помог её сыну выбраться из ливневой лужи, хотя сам потом промок до кончиков усов.

— А господин Бобр, — добавил Прыг, — сказал, что ты никогда не бросаешь начатое дело. Правда, он говорил это очень долго. Сначала про плотину, потом про брёвна, потом опять про плотину…

— Он любит обстоятельность, — пояснила Соня.

Тиша не знал, что сказать.

Он помнил и ежонка, и лужу, и потерянные орехи. Но ему никогда не приходило в голову, что кто-то может запомнить такие вещи.

Он считал, что все вокруг намного важнее и смелее него.

Заяц Прыг Скокович мог бегать так быстро, что его хвостик едва успевал за ним.

Соня умела читать старые карты и говорить спокойно даже тогда, когда на верхушке дуба сидела пугающая сова.

А Тиша…

Тиша иногда боялся открыть дверь, если снаружи слишком громко шелестели листья.

— Но почему нельзя просто уйти от дуба? — спросил он после паузы. — Переждать? Пусть сова сидит там, а звери будут жить в других местах.

Прыг опустил уши.

— Нельзя, — сказал он. — Лес как будто стал… неправильным.

Соня кивнула.

— Сегодня утром тропа от Еловой низинки привела нас не к ручью, а к старой лисьей норе. Хотя она никогда туда не вела. У ручья вода потемнела. А на поляне, где обычно растут ромашки, все цветы закрылись ещё до вечера.

— И это ещё не самое страшное, — пробормотал заяц.

— Что же самое страшное? — спросила бабушка.

Прыг посмотрел на Тишу.

— Пропадают маленькие звери.

Тиша почувствовал, как сердце у него стукнуло сильнее.

— Пропадают?

— Не совсем пропадают, — быстро поправила Соня. — Пока никто не знает. Они уходят вечером, будто слышат чей-то зов, и не возвращаются до утра. Двое бельчат вернулись сами, но ничего не помнят. Только повторяют, что им снился дуб и две жёлтые луны.

— А Колючка? — спросил Тиша.

Прыг отвёл взгляд.

Колючка был маленьким ежонком и лучшим другом Тиши. Они часто вместе ходили к ручью: Тиша рисовал карту, а Колючка находил всё, что можно было съесть, понюхать или случайно уколоть.

— Колючка тоже ушёл? — голос Тиши стал совсем тихим.

— Его мама видела, как он выбежал из норы перед закатом, — ответила Соня. — Он сказал, что идёт посмотреть на «настоящую ночную птицу». С тех пор его не видели.

Тиша вскочил.

— Он пошёл к дубу?!

— Мы не уверены, — сказала Соня. — Но следы ведут туда.

У Тиши внутри всё сжалось.

Колючка был храбрым. Иногда даже слишком храбрым.

Он мог сунуть нос в старую щель, где шипела ящерица, потому что хотел узнать, почему она сердится. Он однажды попытался перейти ручей по плавающему листу и потом целый день уверял, что это была «проверка лодки».

Если Колючка услышал про сову Ночного Кошмара, он вполне мог пойти к дубу сам.

— Надо искать его, — сказал Тиша.

Он произнёс это прежде, чем успел испугаться.

Бабушка Мышильда внимательно посмотрела на внука.

— Надо, — согласилась она.

Тиша тут же почувствовал, как к нему возвращаются все мысли, от которых хотелось спрятаться под одеяло.

Там дуб.

Там темно.

Там сова.

Там неизвестные подземные ходы.

И там, возможно, Колючка.

Он медленно сел обратно.

— Но… — начал Тиша.

— Боишься? — спросила бабушка.

Тиша опустил глаза.

— Да.

Прыг неловко переступил с лапы на лапу.

— Я тоже, — признался он. — Очень. Я вообще думал, что буду просто посыльным. Прибегу, скажу всё и убегу обратно. Но Соня сказала, что это нечестно.

— Потому что это нечестно, — подтвердила Соня.

— И я остался, — вздохнул заяц. — Хотя мне хочется бежать. Причём желательно в другую сторону. Далеко. На солнечную поляну. И чтобы там было много капусты.

Тиша посмотрел на него.

Прыг был большим. Быстрым. У него были сильные задние лапы.

И всё-таки он тоже боялся.

От этого стало чуточку легче.

Бабушка подошла к полке, где стояли баночки с сушёными травами, мотки ниток и коробочки с нужными мелочами. Она сняла с крючка маленький дорожный мешочек Тиши.

Потом положила в него несколько сушёных яблочных долек, свёрток с мятными листьями, кусочек чистой ткани и маленькую бутылочку воды.

После этого она достала из самого дальнего ящика фонарик.

Он был сделан из прозрачной скорлупки лесного ореха. Внутри на мягком мху сидел светлячок и сонно шевелил усиками.

— Это дедушкин фонарик, — сказала бабушка.

Тиша осторожно взял его.

— Тот самый?

— Тот самый. Только помни: светлячка нельзя трясти, пугать и кормить слишком сладкой малиной. После малины он светит ярче, но начинает петь.

— А он плохо поёт?

— Он поёт громко.

Светлячок в фонарике сонно мигнул зелёным огоньком.

Тиша повесил фонарик на шею.

Бабушка поправила его жилетку, застегнула верхнюю пуговку и положила лапку ему на голову.

— Слушай внимательно, Тиша. Не верь тому, кто кричит громче всех. Иногда правда говорит тихо.

Тиша кивнул.

Он знал эти слова. Бабушка повторяла их, когда в лесу спорили, когда кто-то хвастался или когда сойки поднимали такой шум, будто небо вот-вот упадёт на землю.

Но сейчас эти слова прозвучали особенно важно.

— Я не знаю, что вы встретите у дуба, — продолжила бабушка. — Может быть, сову. Может быть, чужой страх. Может быть, чью-то ложь. Не торопись делать выводы. Смотри, слушай и помни: маленький не значит слабый.

Тиша глубоко вдохнул.

Воздух пах чаем, сухими яблоками и домом.

Ему очень хотелось остаться.

Хотелось сказать: «Пусть кто-нибудь другой идёт». Хотелось забраться под тёплое одеяло и ждать утра. Утром всегда проще. Утром даже самые страшные ночные звуки кажутся обыкновенными.

Но Колючка мог быть там, у дуба.

Один.

Тиша взглянул на Сонину старую карту, потом на зайца, потом на фонарик со светлячком.

— Хорошо, — сказал он.

Голос сперва дрогнул, но Тиша выпрямился и повторил громче:

— Хорошо. Я пойду.

Прыг так обрадовался, что подпрыгнул прямо в домике и стукнулся ушами о потолок.

— Ай! То есть… ура!

Соня свернула карту и спрятала её в рюкзак.

— Тогда нам нужно выйти до полной темноты, — сказала она. — К дубу ведут две дороги. Одна короткая, но проходит через ручей. Другая длиннее, зато безопаснее.

— Длиннее, — тут же сказал Прыг.

— Через ручей, — неожиданно произнёс Тиша.

Заяц уставился на него.

— Через ручей?

— Если Колючка ушёл до заката, он выбрал бы короткую дорогу. Он всегда выбирает короткую дорогу.

— Потому что она короткая? — уточнил Прыг.

— Потому что там можно перейти по камням, а потом найти лягушачьи следы, — ответил Тиша. — Ему это нравится.

Соня внимательно посмотрела на мышонка.

— Значит, идём через ручей.

Тиша надел дорожный мешочек, ещё раз оглянулся на свой столик, карту, чашку с недопитым чаем и круглое окошко.

Домик вдруг показался особенно маленьким, тёплым и безопасным.

Бабушка открыла дверь.

Снаружи вечер уже разливался между корнями дуба. Листья темнели, в траве зажигались редкие огоньки светлячков, а небо над лесом становилось глубоким, синим.

Высоко-высоко, среди ветвей старого дуба, снова что-то шевельнулось.

Тиша не стал смотреть слишком долго.

Он шагнул за порог.

Сначала — на корень.

Потом — на мягкую землю.

Потом ещё на один корень, ведущий в сторону лесной тропы.

Сзади тихо закрылась дверца.

И почти сразу над верхушкой дуба раздался протяжный, холодный крик:

— У-у-у-ху-у-у…

Прыг вздрогнул.

Соня крепче взялась за лямку рюкзака.

А Тиша коснулся фонарика на груди и прошептал, больше для себя, чем для друзей:

— Сначала посмотрим. Потом испугаемся. Если будет чего.

Глава 3. Ёж, который якобы умел колдовать

Тропа к ручью начиналась прямо от корней старого дуба. Днём по ней часто ходили белки, ежи и зайчата, но вечером она казалась совсем другой.

Солнечные пятна исчезли. Листья потемнели, а ветви над головой переплелись так густо, что первые звёзды едва пробивались сквозь них.

Прыг шёл впереди. Он старался выглядеть храбро, но каждые несколько шагов оглядывался.

Соня двигалась следом, придерживая лапкой ремешок рюкзака.

Тиша шёл между ними. На груди у него покачивался ореховый фонарик со светлячком. Маленький огонёк мерцал ровно и спокойно, и Тиша решил, что это хороший знак.

Бабушка Мышильда провожала их.

— Только до ручья, — предупредила она. — Дальше я не пойду.

— Почему? — спросил Тиша.

— Потому что мне нужно успеть вернуться домой до того, как чай остынет.

— Но чай можно разогреть.

— Можно. Но тогда он обижается и становится невкусным.

Прыг покосился на Соню.

— У мышей всё так сложно?

— Только у тех, кто умеет хорошо заваривать чай, — ответила Соня.

Некоторое время они шли молча. В лесу шуршали листья, тихо потрескивали ветки, а где-то вдалеке журчал ручей.

Вдруг справа раздался громкий хруст.

Прыг подпрыгнул и вцепился передними лапами в ближайший куст.

Из травы выкатился сухой лист, покружился на месте и лёг прямо на тропинку.

— Это был разведчик, — прошептал заяц.

— Обыкновенный лист, — сказала Соня.

— Я сразу понял. Просто хотел проверить, умеет ли он притворяться.

Бабушка покачала головой.

— Раз уж мы заговорили о притворстве, — сказала она, — я вспомнила одну старую историю.

Тиша навострил уши.

— Какую?

— Про ежа по имени Шипун.

Прыг тут же обернулся.

— Шипун? Тот самый?

— А ты о нём слышал? — спросил Тиша.

— Все слышали, — ответил заяц. — Про него говорят, что он умел колдовать.

— Не «умел», а «якобы умел», — поправила Соня.

— Это одно и то же, если рассказывать достаточно таинственно.

Бабушка улыбнулась.

— Шипун жил в лесу на краю мохового болота. Он собирал травы, знал повадки птиц и мог найти дорогу в полной темноте. Звери говорили, что он разговаривает с корнями и умеет заговаривать дурные сны.

— А он правда колдовал? — спросил Тиша.

— Я однажды видела, как он положил на землю три листика, прошептал что-то и через минуту пошёл дождь.

— Вот! — воскликнул Прыг. — Я же говорил!

— До этого Шипун целый час смотрел на тучи, — продолжила Бабушка. — Дождь собирался начаться и без его листиков.

— Но листики-то он положил, — не сдавался Прыг.

— Листики были мокрыми от росы, — сказала Соня.

— Это ещё ничего не доказывает.

— Доказывает, что они были мокрыми.

Тиша засмеялся. Даже в тёмном лесу стало немного спокойнее.

— А что ещё умел Шипун? — спросил он.

— Он умел находить потерянные вещи, — ответила Мышильда. — Слышал, как под землёй растут корни, и знал, где вода появится после дождя. А ещё он однажды нашёл в старом дубе необычный желудь.

Бабушка остановилась.

— Необычный? — переспросила Соня.

— Он светился в темноте серебристым светом. Шипун называл его Лунным желудём.

Прыг широко раскрыл глаза.

— Вот это уже настоящее колдовство!

— А что это за жёлудь? — спросил Тиша.

— Почему он лунный? — добавила Соня.

Бабушка посмотрела на старый дуб, чей тёмный ствол виднелся между деревьями.

— Раз уж вы спросили, придётся рассказать.

Они продолжили путь, а Мышильда заговорила:

— Давным-давно, когда лес был ещё молодым, на этом дубе вырос желудь, непохожий на другие. Он был не больше обычного, но его скорлупа светилась мягким серебряным светом. Рядом с ним зверям становилось спокойнее. Самые тревожные сны проходили, словно туман над водой.

— Он прогонял кошмары? — спросил Тиша.

— Не совсем. Он помогал понять, из чего они сделаны.

— А разве кошмар сделан не из кошмара? — удивился Прыг.

— Обычно из страха, — объяснила бабушка. — Из тревоги, одиночества и того, чего зверь не понимает. Лунный жёлудь помогал увидеть: страшная тень может оказаться веткой, чудовище за окном — большим кустом, а ужасный голос — криком птицы.

Тиша вспомнил огромную тень, мелькнувшую за окном.

— Значит, если рядом Лунный жёлудь, никто не боится?

— Не совсем. Страх всё равно может прийти. Но жёлудь не позволяет ему вырасти слишком большим.

Соня задумалась.

— А где он сейчас?

— Этого никто не знает.

— Как это — никто не знает? — спросил Тиша.

— После того как Шипун нашёл жёлудь, он спрятал его в сердце старого дуба. Говорят, там есть тайные ходы, куда не проникают ни ветер, ни дождь, ни солнечный свет. Шипун хотел, чтобы жёлудь охранял весь лес.

— И он исчез? — тихо спросил Тиша.

Бабушка кивнула.

— Однажды Шипун отправился к дубу и не вернулся. Его нору нашли пустой. Внутри остались только травы, несколько гладких камней и маленькая дверца, вырезанная из коры.

— А Лунный жёлудь? — спросила Соня.

— Он тоже исчез.

Прыг сглотнул.

— И после этого начались кошмары?

— Не сразу. Сначала всё было спокойно. Потом зверям стали сниться тревожные сны. Они начали слышать в обычных звуках угрозу, видеть опасность там, где её не было, и подозревать друг друга.

— Значит, Сова Ночного Кошмара связана с этим жёлудем? — спросил Тиша.

Бабушка не ответила сразу.

— Возможно, — сказала она наконец. — Но не стоит обвинять первого, кто кажется страшным.

Тиша нахмурился.

— А что случилось с Шипуном?

— Вот этого никто не знает. Одни говорили, что он превратился в тень. Другие — что стал невидимым и живёт под корнями дуба. Третьи уверяли, будто он научился колдовать так хорошо, что сам превратился в ночной кошмар.

Прыг поёжился.

— А если он сейчас где-то рядом?

— Тогда, возможно, он слышит, как ты боишься каждого листа, — заметила Соня.

— Я не боюсь листьев. Я слежу за ними.

Тиша задумался.

— Бабушка, а почему ты раньше не рассказывала мне про Шипуна и Лунный жёлудь?

Мышильда посмотрела на него с лёгкой грустью.

— Потому что некоторые истории нельзя рассказывать просто так.

— Почему?

— Потому что дети иногда слышат только самое страшное. Услышат про ежа, который якобы умеет колдовать, — и начнут бояться всех ежей. Услышат про сову, которая видит сны, — и перестанут спать. Услышат про Лунный жёлудь — и решат, что его можно найти, если просто идти туда, где темнее всего.

Тиша опустил глаза.

— Но я уже не маленький.

— Я знаю.

— И всё равно ты молчала.

— Я молчала не потому, что считала тебя слабым, — мягко сказала бабушка. — Я ждала, пока ты научишься задавать правильные вопросы.

— А я сейчас задаю правильные?

— Некоторые.

— Какие?

— Например, ты спросил не «как победить сову», а «почему вы пришли именно ко мне».

Тиша вспомнил разговор в домике и кивнул.

— Мы ведь идём не за жёлудем, правда?

— Пока мы идём искать Колючку, — ответила бабушка. — А если по дороге узнаем что-то ещё, будем думать, как поступить.

Вскоре впереди показался ручей.

Вода текла между гладкими камнями, и лунный свет дрожал на её поверхности. В обычный день здесь было легко перебраться на другой берег. Камни лежали ровной цепочкой, словно кто-то специально выложил мостик.

Сегодня вода казалась почти чёрной.

Прыг остановился.

— Может быть, пойдём длинной дорогой?

— Ты сам предложил короткую, — напомнила Соня.

— Я передумал.

— Тропинки не передумывают, — сказал Тиша.

— Вот и пусть идут без меня.

Бабушка сняла с плеча корзинку и достала небольшой свёрток.

— Возьми, Тиша.

Внутри лежали три круглых печенья с орехами.

— На случай, если проголодаешься.

— Спасибо.

— И ещё кое-что.

Она поправила у него на груди фонарик со светлячком.

— Слушай внимательно. Не верь тому, кто кричит громче всех. Иногда правда говорит тихо.

Тиша кивнул.

— А если правда шепчет?

— Тогда придётся слушать ещё внимательнее.

С другой стороны ручья вдруг донёсся тихий хруст.

Не крик.

Не шелест.

Кто-то осторожно наступил на веточку.

Соня быстро убрала карту в рюкзак. Прыг отступил на шаг, но тут же вернулся, заметив, что все на него смотрят.

Между кустами мелькнула маленькая тень.

Она была низкой, округлой и двигалась медленно.

— Колючка? — позвал Тиша.

Тень остановилась.

На мгновение показались два блестящих глаза.

Потом кусты качнулись, и незнакомец исчез.

Бабушка удержала Тишу за лапку, когда он попытался броситься через ручей.

— Не спеши.

— А вдруг это он?

— Тогда мы его найдём. Но если это не он, ты можешь попасть в ловушку.

На земле у противоположного берега лежал маленький предмет. Лунный свет коснулся его, и он блеснул.

Соня достала из рюкзака верёвку.

— Похоже на колокольчик.

Тиша узнал его сразу.

Это был колокольчик Колючки.

— Он здесь, — прошептал мышонок.

Где-то высоко над верхушкой дуба хлопнули огромные крылья.

Бабушка отпустила лапку внука.

— Идите, — сказала она. — Смотрите под лапы, слушайте друг друга и не верьте первому страху.

Тиша осторожно ступил на первый камень.

Прыг последовал за ним, стараясь не смотреть в чёрную воду.

Соня перебралась следом.

На середине ручья Тиша оглянулся.

Бабушка всё ещё стояла на берегу. Её маленькая фигурка казалась совсем крошечной рядом с тёмным стволом дуба.

— Я вернусь! — крикнул Тиша.

— Я знаю! — ответила бабушка.

И в тот же миг с вершины старого дуба донёсся таинственный голос:

— У-у-у-ху-у-у…

Светлячок в фонарике Тиши вспыхнул ярче.

А рядом с колокольчиком Колючки в траве виднелся свежий след.

След маленькой лапки.

И след чего-то гораздо большего.

Глава 4. Следы у чёрного ручья

Тиша осторожно ступил на первый камень.

Камень оказался скользким. Мышонок пошатнулся, взмахнул лапками и едва не упал в воду.

— Осторожнее! — прошептала Соня.

— Я осторожен, — ответил Тиша, крепче прижимаясь к камню. — Просто камень оказался очень неожиданным.

— Камни обычно не предупреждают о своих намерениях, — заметила Соня.

Прыг перебрался на следующий камень. Он старался смотреть только перед собой, но время от времени всё-таки поглядывал вниз.

Вода в ручье была тёмной-тёмной. В ней отражались ветви, луна и три маленьких огонька от фонарика Тиши. Отражения дрожали и расплывались, будто под водой кто-то медленно шевелился.

— Не смотри туда, — сказал Тиша.

— Я и не смотрю, — ответил Прыг.

— Ты смотришь.

— Я проверяю, не смотрит ли вода на меня.

Соня вздохнула.

Последний камень оказался самым большим. Прыг перепрыгнул на берег, Соня шагнула следом, а Тиша задержался на середине ручья.

В этот момент он услышал позади знакомый голос:

— Смотрите под лапы, слушайте друг друга и не верьте первому страху.

Тиша оглянулся.

Бабушка стояла на другом берегу, возле корней дуба. Её серый платок светился в лунном свете, а маленькая корзинка висела на лапке.

Она подняла руку и улыбнулась.

Тиша хотел улыбнуться в ответ, но вдруг между ними прошла тень.

Ветви качнулись.

Лунный свет исчез.

А когда снова появился, Бабушка Мышильда уже стояла чуть дальше — там, где начиналась тропа к дому.

— Иди, Тиша! — крикнула она. — Не задерживайся!

Тиша спрыгнул на берег и побежал вслед за друзьями.

Сначала он шёл быстро. Потом ещё быстрее.

Он оглянулся через плечо.

Бабушка была видна между стволами.

Ещё несколько шагов — и её закрыли папоротники.

Тиша остановился.

— Бабушка!

Мышильда обернулась, но ничего не ответила. Наверное, не услышала: ручей шумел, ветер шелестел в кронах, а где-то над дубом тревожно вскрикнула ночная птица.

Тиша сделал шаг назад.

Потом ещё один.

Ему вдруг стало ясно, что он не хочет идти дальше. Совсем не хочет. Пусть Колючка пропал. Пусть на дубе сидит огромная сова. Пусть лес видит страшные сны.

Бабушка всё-таки была рядом.

А теперь она уходила.

— Я догоню её, — сказал Тиша.

— Кого? — спросил Прыг.

— Бабушку.

Тиша развернулся и уже собирался снова войти в воду, когда Соня мягко взяла его за лапу.

— Подожди.

— Я должен вернуться.

— Почему?

— Потому что… потому что она одна!

Соня посмотрела на дальний берег.

— Твоя бабушка знает этот лес лучше нас. Она дошла до ручья, проверила, что мы перешли, и вернулась домой. Ты сам слышал, что она сказала: не задерживаться.

— Но вдруг там что-то случится?

— Тогда она услышит это раньше, чем мы.

— А вдруг сова…

— Тиша, — спокойно сказала Соня, — твоя бабушка не маленький испуганный мышонок. Она прожила в этом лесу дольше, чем Прыг умеет быстро бегать.

— Я умею быстро бегать, — пробормотал Прыг. — Просто сейчас не самый подходящий момент.

Тиша всё ещё смотрел на тёмную тропу.

В его груди неприятно теснилось чувство, похожее на страх, но ещё тяжелее. Он хотел быть храбрым и отправиться искать Колючку. Но одновременно ему хотелось спрятаться под бабушкиным столом, завернуться в старое одеяло и слушать, как она ходит по дому.

Соня сжала его лапку.

— Посмотри на меня.

Тиша посмотрел.

— Мы не оставили бабушку в опасности, — сказала Соня. — Она сама проводила нас, потому что верит тебе. Если ты сейчас вернёшься только потому, что испугался, то не поможешь ни ей, ни Колючке.

— Но мне страшно.

— Я знаю.

— Очень страшно.

— Я тоже знаю.

— А ты не хочешь вернуться?

Соня на мгновение задумалась.

— Хочу, — призналась она. — Но страх иногда говорит убедительно, даже когда ошибается.

Тиша посмотрел на неё с удивлением.

— Ты тоже боишься?

— Конечно.

— Чего?

— Потерять карту.

Прыг поднял уши.

— Карта — это не самое страшное.

— Для тебя, может быть, нет. А у меня на ней записаны три года работы.

Тиша чуть улыбнулся.

Соня продолжила:

— Я боюсь ошибиться и привести нас не туда. Боюсь не заметить опасность. Но если каждый раз возвращаться, когда становится страшно, мы никогда не узнаем, что случилось с Колючкой.

Тиша опустил взгляд.

На его груди тихо покачивался ореховый фонарик. Светлячок внутри мигал, будто тоже кого-то искал.

— Бабушка сказала, что я вернусь, — прошептал Тиша.

— Вот именно, — сказала Соня. — Она знает, что ты вернёшься. Давай сделаем так, чтобы она не ошиблась.

Прыг прочистил горло.

— А если станет совсем страшно, мы можем… ну… остановиться. Или побежать. Или спрятаться. Или сделать всё это одновременно.

— Сначала посмотрим, потом испугаемся, — напомнил Тиша.

— Хорошее правило, — согласился заяц. — Только иногда я пугаюсь раньше, чем смотрю.

Тиша ещё раз посмотрел на тропинку.

Бабушки уже не было видно.

Ему стало тоскливо, но он заставил себя сделать вдох. Потом второй. Лес никуда не исчез. Ручей шумел. Соня стояла рядом. Прыг нервно перебирал лапами. Фонарик светил.

И где-то здесь был Колючка.

— Идём, — сказал Тиша.

— Уверен? — спросила Соня.

— Нет. Но идём.

Друзья подошли к месту, где в траве лежал колокольчик.

Сначала Тиша не решался к нему прикоснуться. Колокольчик был маленький, медный, с царапиной сбоку. Колючка всегда носил его на тонкой верёвочке вокруг шеи.

Когда ёжик бежал, колокольчик звенел:

динь-динь, динь-динь.

Поэтому Тиша часто узнавал друга ещё до того, как видел его.

Мышонок поднял находку.

Колокольчик был холодным и влажным.

— Он точно Колючкин, — сказал Тиша. — Я подарил его ему прошлой весной.

— Зачем? — спросил Прыг.

— Чтобы он не терялся.

Прыг посмотрел на тёмный лес.

— Не очень помогло.

— Может быть, помогло, — сказала Соня. — Мы нашли его.

Она присела возле следов и зажгла маленькую лампочку, спрятанную в застёжке её рюкзака.

Слабого света было мало, но достаточно, чтобы разглядеть землю.

На влажной почве тянулась цепочка маленьких отпечатков.

Колючка шёл от ручья к зарослям орешника.

— Это его следы, — уверенно сказал Тиша. — Левая задняя лапка чуть повёрнута внутрь.

— Ты можешь узнать ёжика по следу лапки? — удивился Прыг.

— У Колючки после падения с пня болела лапа. Она до сих пор иногда заворачивается.

— Ты и это заметил?

Тиша пожал плечами.

— Мы часто ходим вместе.

Соня стала рассматривать землю рядом с маленькими следами.

— А вот большие.

Отпечатки тянулись параллельно следам Колючки.

Они были глубокими и широкими. В каждом виднелись четыре длинных углубления, похожих на царапины.

Прыг наклонился, но тут же отскочил.

— Это следы совы?

— Сова не оставляет такие следы, когда летит, — ответила Соня.

— А если она шла?

— У совы лапы меньше.

Тиша присел рядом с отпечатком.

В нём застрял кусочек коры. Мышонок осторожно вытащил его и понюхал.

Пахло сырой землёй, мятой и чем-то острым, звериным.

— Большой зверь шёл рядом с Колючкой, — сказал Тиша.

— Или за ним, — возразил Прыг.

Тиша покачал головой.

Он внимательно посмотрел на следы.

Маленькие отпечатки Колючки шли ровной цепочкой. Ёжик не бежал и не петлял. А большие следы появлялись то справа, то слева, словно неизвестное существо двигалось рядом, не пытаясь догнать его.

— Если бы оно гналось за Колючкой, — объяснил Тиша, — следы шли бы прямо за ним. А здесь оно всё время держалось сбоку.

— Может, оно просто очень вежливое и не хотело обгонять, — предположил Прыг.

Соня указала на землю.

— Смотрите.

В нескольких шагах от следов лежало большое серое перо.

Оно было длинным, мягким и почти не испачканным.

Тиша поднял его.

На кончике пера виднелась капля тёмной жидкости.

— Кровь? — испугался Прыг.

Соня осторожно понюхала перо.

— Нет. Сок ягоды.

— А я и не испугался, — сказал Прыг. — Просто хотел убедиться, что это не кровь.

Тиша провёл лапкой по перу.

— Если это перо совы, значит, она была здесь.

Над ними прошелестели ветви.

Все трое подняли головы.

На чёрном фоне неба ничего не было видно.

Только ветви.

Только листья.

Только луна, выглядывавшая из-за облака.

— Может, она наблюдает за нами, — прошептал Прыг.

— Возможно, — сказала Соня.

— Ты могла бы иногда говорить «невозможно».

— Могла бы. Но это было бы неправдой.

Тиша снова посмотрел на следы.

Вдруг он заметил кое-что ещё.

На нижней ветке орешника висела тонкая верёвочка.

Она зацепилась за маленький сучок и покачивалась от ветра.

Тиша потянулся к ней.

Это была та самая верёвочка, на которой Колючка носил колокольчик.

— Он оставил её здесь, — сказал мышонок.

— Случайно? — спросила Соня.

Тиша помотал головой.

— Колючка никогда не снимает колокольчик. Даже когда спит.

Прыг нахмурился.

— Значит, он хотел, чтобы мы нашли след?

— Или верёвка зацепилась, — заметила Соня.

Тиша внимательно посмотрел на сучок.

На коре рядом были свежие царапины. А ниже, на стволе, кто-то провёл лапкой три короткие линии.

Три.

Тиша знал этот знак.

Колючка рисовал его, когда хотел сказать: «Я здесь».

Они придумали этот знак ещё в начале лета. Если один из них забирался слишком далеко от дома, он оставлял на коре три царапины. Это было гораздо удобнее, чем кричать через весь лес.

— Он жив, — прошептал Тиша.

— Мы пока не знаем, — осторожно сказала Соня.

— Знаем. Он оставил знак.

— А если это сделал кто-то другой?

— Никто другой не знает о трёх царапинах.

Прыг посмотрел на отметины и кивнул.

— Тогда Колючка жив. И он хочет, чтобы мы его нашли.

Тиша почувствовал, как страх немного отступил.

Не исчез совсем — он никуда не делся. Просто теперь рядом с ним появилось что-то другое.

Надежда.

Друзья пошли дальше по следу.

Тропа становилась всё уже. Орешник сменился папоротником, папоротник — высокой травой. Большие листья задевали Тишу по ушам и оставляли на его жилетке холодные капли.

Соня шла первой и время от времени сверялась с картой.

Прыг замыкал шествие. Он утверждал, что сзади опаснее, потому что «там никто не видит, если опасность подкрадывается», но Тиша подозревал: зайцу просто было страшно идти впереди.

Вскоре следы вывели их на небольшую поляну.

Посреди поляны стоял старый пень. На нём росли белые грибы, а вокруг лежали сухие иголки.

Маленькие следы Колючки уходили прямо к пню.

А потом исчезали.

— Он забрался наверх? — спросил Прыг.

Тиша обошёл пень.

С одной стороны в коре была узкая щель. Из неё тянуло прохладой и запахом мха.

— Здесь проход, — сказал он.

Соня достала карту и развернула её.

— На старой карте неподалёку отмечена заброшенная нора.

— Нора Шипуна? — спросил Тиша.

— Возможно.

Прыг посмотрел на щель.

— А там точно не живёт кто-нибудь?

Из глубины пня донёсся тихий звук.

Словно кто-то осторожно вздохнул.

Прыг побледнел.

— Теперь живёт.

Тиша встал на колени и заглянул в щель.

Внутри было темно. Свет фонарика едва проникал между корнями.

— Колючка? — позвал он.

Ответа не было.

Тиша хотел позвать снова, но из глубины донёсся слабый звон.

Динь.

Динь-динь.

Тиша замер.

Это был колокольчик Колючки.

— Он там, — сказал мышонок.

— Или кто-то хочет, чтобы мы так думали, — тихо произнесла Соня.

В ту же секунду за их спинами хрустнула ветка.

Прыг резко обернулся.

На краю поляны, среди папоротников, стояла маленькая тёмная фигурка.

Она была низкой, округлой и покрытой чем-то похожим на иголки.

Тиша сделал шаг вперёд.

— Колючка?

Фигурка не ответила.

Она медленно отступила в темноту.

— Подожди! — крикнул Тиша и бросился за ней.

Он пробежал всего несколько шагов, когда над поляной бесшумно пронеслась огромная тень.

Ветки качнулись.

Листья зашептались.

А где-то совсем рядом раздался низкий, протяжный голос:

— У-у-у-ху-у-у…

Фонарик на груди Тиши вспыхнул так ярко, что на мгновение осветил всю поляну.

Но маленькой фигурки уже не было.

Остались только примятая трава, серое перо и длинная царапина на коре старого пня.

Глава 5. Нора пропавшего мага

Тиша ещё долго смотрел туда, где исчезла маленькая тёмная фигурка.

Папоротники покачивались от ветра, хотя ветра почти не было. Между листьями то и дело мелькали серые полоски, но это были всего лишь стебли, а не иголки Колючки.

— Колючка? — позвал Тиша ещё раз.

Ответом ему был только тихий звон.

Динь.

Потом всё стихло.

Тиша осторожно двинулся вперёд и раздвинул папоротники. Под ними лежала примятая трава. На одном стебле зацепилась тонкая серая нитка, а на земле виднелись неглубокие царапины.

Но следов маленьких ёжьих лапок не было.

— Это не Колючка, — сказал Тиша.

Прыг нервно сглотнул.

— Откуда ты знаешь?

— Он не стал бы убегать, не ответив. И оставил бы следы.

Соня присела возле примятой травы.

— Ты прав. Здесь прошёл кто-то маленький, но не ёж.

— А кто? — спросил заяц.

Соня осторожно потрогала стебель.

— Пока не знаю.

— Может, очень маленькая ласка?

— У ласки длинное тело. След был бы другой.

— Может, большая мышь?

Тиша покачал головой.

— Больших мышей не бывает.

— Почему? — удивился Прыг. — Бывают же большие зайцы.

— Зайцы — это другое.

— Конечно. Мы просто лучше питаемся.

Над поляной снова раздался протяжный крик:

— У-у-у-ху-у-у…

Тиша вздрогнул и прижал к себе фонарик.

Над верхушками деревьев собирались тучи. Они медленно наползали на небо, закрывая звёзды одну за другой. Луна ещё несколько мгновений виднелась между облаками, а потом исчезла совсем.

Темнота упала на лес почти сразу.

Поляна пропала.

Папоротники превратились в чёрные стены, старый пень — в огромную горбатую фигуру, а ветки над головой стали похожи на длинные лапы.

Только фонарик Тиши продолжал светить.

Маленький зелёный огонёк освещал узкий круг земли. В нём были видны лапки Тиши, кончики ботинок Прыга, карта Сони и несколько блестящих капель на траве.

За пределами светлого круга начиналась густая, непроницаемая ночь.

— Дальше идти нельзя, — сказала Соня.

— Почему? — спросил Прыг, хотя сам уже пятился к пню.

— Мы потеряем тропу. И можем пропустить следы.

— Или наступить на что-нибудь, что не любит, когда на него наступают.

Тиша посмотрел в сторону леса.

Ему показалось, что между стволами кто-то стоит.

Высокий.

Неподвижный.

С жёлтыми глазами.

Тиша моргнул.

Фигура исчезла.

— Тиша? — позвала Соня.

— Я… ничего.

— Ты побледнел.

— У мышей это бывает.

Прыг поднял мордочку к небу.

— Если тучи сейчас уйдут, мы сможем продолжить.

— А если не уйдут? — спросил Тиша.

В ответ на его вопрос вдалеке загремел гром.

Прыг подпрыгнул.

— Тогда, может быть, лучше переждать.

Первые капли дождя упали на листья.

Одна — на нос Прыга.

Другая — прямо на карту Сони.

— Ой! — Соня быстро свернула её и спрятала в рюкзак.

Дождь усилился.

Капли застучали по папоротникам, по коре пня и по широким листьям. Вскоре поляна наполнилась шумом, и лесные шорохи исчезли под этим гулом.

— Нам нужна сухая нора, — сказала Соня.

Тиша посмотрел на щель в старом пне.

Из неё тянуло прохладой, мхом и влажной землёй.

Прыг осторожно заглянул внутрь.

— Кажется, там можно укрыться от дождя.

— А ещё? — спросила Соня.

— Ещё кажется, что там темно.

Тиша поднял фонарик повыше.

Свет пробежал по узкому проходу и осветил корни, покрытые мхом. В глубине виднелось небольшое расширение.

— Я пролезу первым, — сказал мышонок.

— Почему ты? — спросил Прыг.

— Потому что я меньше.

— А если там опасно?

— Тогда я закричу.

— А если кричать будет некогда?

— Тогда ты услышишь тишину.

Прыг не нашёлся, что ответить.

Соня кивнула.

— Я пойду за Тишей. Ты — последним. Если проход окажется слишком узким, не пытайся протолкнуться силой.

— Я никогда не проталкиваюсь силой, — сказал Прыг.

Он сделал шаг и застрял плащом из лопуха в корнях.

— Я просто… временно закрепляюсь на месте.

Тиша помог ему освободиться, после чего первым пролез в щель.

Внутри было тесно. Мышонок втянул живот, прижал уши и медленно продвигался между корнями.

Капли дождя глухо барабанили над головой.

Светлячок в фонарике тускло мигал, освещая дорогу на несколько шагов вперёд.

Тиша увидел на стене норы странные отметины.

Три короткие линии.

Он остановился.

— Соня, посмотри.

Соня протиснулась ближе.

— Это знак Колючки?

— Нет. Наш знак мы рисуем на деревьях. А это похоже на… письмена.

— Шипун оставлял метки, — сказала Соня. — Возможно, это его нора.

Прыг наконец освободился от корней и втиснулся следом.

— Если это нора мага, — прошептал он, — то давайте вести себя вежливо.

— Почему? — спросил Тиша.

— Вдруг он всё ещё здесь.

Соня посветила на стену своей маленькой лампочкой.

Вокруг трёх линий были выцарапаны крошечные значки: капля, лист, луна и глаз.

— Похоже на указатели, — сказала она.

— Или заклинание, — предположил Прыг.

— А ты умеешь читать заклинания?

— Нет. Но могу сделать вид.

Тиша приблизил фонарик.

Под знаками виднелась тонкая стрелка, направленная вглубь норы.

— Кажется, Шипун хотел, чтобы кто-то пошёл туда.

— Или хотел предупредить, чтобы никто не ходил, — сказала Соня.

— Можно было выцарапать череп, — заметил Прыг. — Череп обычно понятнее.

— У ежей нет черепов на вывесках, — ответил Тиша.

— У всех есть черепа.

— Я имел в виду нарисованных.

Проход закончился небольшой комнатой.

Она была сухой и удивительно уютной. Вдоль стен тянулись полки, вырезанные прямо в корнях. На них стояли глиняные чашечки, коробочки из коры и стеклянные пузырьки.

Посреди комнаты лежал круглый плоский камень, служивший столом.

На нём сохранились высохшие листья, пучки трав и несколько перьев.

Прыг осторожно сел на землю.

— Здесь действительно жил кто-то колдовской.

— Почему ты так решил? — спросила Соня.

— Здесь есть пузырьки.

— В пузырьках могут хранить травы.

— И перья.

— Перья тоже бывают нужны для записей.

— И камни.

— Камни особенно часто бывают просто камнями.

Прыг задумался.

— Значит, всё объясняется обычными причинами?

— Пока что — да.

Тиша медленно прошёл вдоль полок.

В норе пахло мятой, сушёными грибами и старой древесиной. Некоторые пучки трав давно рассыпались, но другие выглядели так, словно их собирали совсем недавно.

— Шипун ушёл давно, — сказал Тиша. — Почему здесь всё ещё пахнет свежими травами?

Соня взяла один листик, не касаясь его лапками.

— Потому что их кто-то недавно трогал.

— Может быть, Шипун вернулся? — спросил Прыг.

В комнате вдруг раздался глухой стук.

Тук.

Прыг подскочил.

— Вот и он!

Все трое замерли.

Стук повторился.

Тук-тук.

Тиша поднял фонарик и направил его в сторону звука.

Из-за каменного стола выкатилась маленькая шишка.

Прыг медленно выдохнул.

— Это просто шишка.

— Обыкновенная? — спросила Соня.

Заяц посмотрел на неё.

— Надеюсь.

Тиша поднял шишку.

Она была мокрой, хотя в комнате дождя не было. На чешуйках поблёскивала серебристая пыль.

Мышонок понюхал её.

Запах был знакомый.

Болотная мята.

Тот же запах он почувствовал на сером пере у ручья.

— Это принесла сюда не вода, — сказал Тиша. — Кто-то пришёл снаружи и уронил её.

Соня стала внимательно осматривать пол.

В грязи виднелись свежие следы.

Они вели от входа к каменному столу, а затем исчезали у дальней стены.

— Здесь кто-то был, — сказала она.

— Шипун? — спросил Прыг.

— Следы слишком маленькие для ежа.

Тиша наклонился ниже.

— И слишком длинные для мыши.

Следы напоминали отпечатки узких лапок. Между ними тянулись тонкие бороздки, словно существо волокло за собой небольшой мешочек.

Соня провела лучом света вдоль стены.

В самом дальнем углу, за пучком сухих трав, обнаружилась ещё одна надпись.

Тиша осторожно раздвинул травы.

На коре были выцарапаны слова:

«Не тот страшен, кто прячет лицо.

Страшен тот, кто заставляет других смотреть в темноту».

Прыг прочитал надпись дважды.

— Я не понимаю.

— Может быть, это загадка, — сказала Соня.

— А может, предупреждение, — предположил Тиша.

Соня достала из рюкзака карандаш и быстро перерисовала надпись на отдельный листок.

— Нужно запомнить всё, что найдём.

Тиша обошёл комнату ещё раз.

На другой полке он заметил небольшой деревянный круг. На нём была вырезана сова, расправившая крылья над дубом. Под совой стоял крошечный ёж, а между ними сиял жёлудь.

— Посмотрите!

Соня подошла ближе.

На обороте деревянного круга были нарисованы три стрелки. Одна указывала вверх, другая — вниз, третья — в сторону стены.

— Это может быть частью карты, — сказала Соня.

Она достала старую карту подземных ходов и положила рядом с деревянным кругом.

Стрелки совпали.

— Подземный путь начинается здесь, — сказала соня. — От этой норы он ведёт к корням дуба.

— А куда ведут остальные стрелки? — спросил Тиша.

Соня провела лапкой по карте.

— Одна — к ручью. Вторая — к старому дуплу. Третья… к самому центру дуба.

— К сердцу дуба, — прошептал Тиша.

Снаружи громыхнуло так сильно, что земля под лапами задрожала.

Светлячок в фонарике на мгновение погас.

Тиша замер.

В полной темноте он услышал дыхание Прыга, шорох Сониного рюкзака и стук собственного сердца.

А затем в глубине норы что-то прошептало:

— Ти… ша…

Мышонок оцепенел.

Голос был похож на голос Колючки.

— Тиша… сюда…

Прыг зажал рот лапами.

Соня быстро схватила мышонка за плечо.

— Не отвечай.

— Но это Колючка!

— Мы не знаем.

Голос повторился, теперь чуть дальше:

— Ти… ша…

Фонарик снова загорелся.

Слабый зелёный свет осветил дальнейшую стену.

Там никого не было.

Только узкая щель между корнями.

Из неё тянуло холодом.

Тиша сделал шаг вперёд.

— Колючка может быть там.

— Может, — сказала Соня. — Но сначала нужно проверить, куда ведёт проход.

— А вдруг он зовёт нас на помощь?

— Тогда мы обязательно его найдём. Но не побежим вслепую.

Тиша сжал кулачки.

Соня была права. Она почти всегда говорила спокойно, но это не означало, что ей было легко. Иногда спокойствие нужно было держать так же крепко, как верёвку над пропастью.

Прыг осторожно выглянул из-за Тишиного плеча.

— Я предлагаю переночевать здесь, — сказал он. — Утром будет светло, карта не промокнет, а голоса станут менее загадочными.

— И мы сможем осмотреть нору внимательнее, — согласилась Соня.

Тиша ещё раз посмотрел на тёмную щель.

Где-то за ней мог быть Колючка. Или тот, кто хотел, чтобы они так думали.

Он поставил фонарик на каменный стол. Светлячок сонно мигнул, и маленький зелёный круг раздвинул темноту.

— Хорошо, — сказал Тиша. — Останемся до утра. Но перед сном нужно проверить все подсказки.

— А потом? — спросил Прыг.

— Потом будем спать по очереди.

Заяц округлил глаза.

— По очереди?

— Первый дежурит час, потом второй.

— А третий?

— Спит.

Прыг с облегчением кивнул.

— Отличный план. Особенно та часть, где третий спит.

Соня разложила на каменном столе карту, деревянный круг и перерисованную надпись.

Тиша сел рядом и достал карандаш.

За стенами норы бушевал дождь.

Где-то далеко, на вершине дуба, кричала сова.

А в глубине корней время от времени звенел маленький колокольчик:

динь…

динь…

Тиша смотрел на карту и пытался понять, куда ведёт тайный проход.

Он ещё не знал, что этой ночью в норе Шипуна они найдут первую настоящую подсказку о Лунном жёлуде.

И не знал, что тот, кто оставил мокрую шишку на полу, всё ещё находится совсем рядом.

Глава 6. Шёпот в корнях

Дождь не собирался прекращаться.

Он стучал по старому пню, стекал по корням и барабанил по листьям так громко, что иногда казалось: за стенами норы кто-то бегает огромными лапами.

Тиша, Соня и Прыг устроились в бывшей норе Шипуна.

Соня разложила на каменном столе карту и деревянный круг с изображением совы, ежа и светящегося жёлудя. Прыг соорудил себе постель из сухого мха, но выбрал для неё самое место у выхода.

— Так безопаснее, — объяснил он.

— Почему? — спросил Тиша.

— Если появится опасность, я первым её увижу.

— А если опасность появится снаружи?

Прыг немного подумал.

— Тогда я первым услышу.

— А если она появится с обеих сторон?

— Тогда я… позову вас.

Соня посмотрела на него поверх карты.

— Ты хочешь сказать, что выбрал самое удобное место для побега.

— Я предпочитаю слово «отступление».

Они решили дежурить по очереди.

Первой вызвалась Соня. Она села у входа, завернулась в свой серый жилет и стала делать пометки на листке. Время от времени она поднимала голову и прислушивалась к дождю.

Тиша пытался не спать, но глаза сами собой закрывались.

Прыг заснул почти сразу.

Он свернулся клубочком, прижал уши к голове и тихо засопел. Иногда во сне он дёргал лапой и бормотал:

— Не трогай капусту… это не твоя капуста…

Через час Соня разбудила Тишу.

— Твоя очередь.

Тиша встрепенулся.

— Уже?

— Уже.

— А ты долго дежурила?

— Достаточно.

— Что-нибудь слышала?

Соня задумалась.

— Дождь. Гром. Три раза падали капли с корня. Один раз Прыг сказал во сне, что он не капуста.

— Я не говорил такого, — пробормотал заяц, не открывая глаз.

Соня передала Тише фонарик.

Светлячок внутри ореховой скорлупы сонно мигнул.

— Если услышишь что-нибудь необычное, разбуди меня, — сказала Соня.

— Конечно.

— Сразу.

— Хорошо.

— Не после того, как пойдёшь проверять.

— Я не собираюсь ничего проверять.

Соня внимательно посмотрела на него.

— Тиша.

— Не собираюсь, — повторил он уже не так уверенно.

Соня легла рядом с Прыгом, положив под голову свёрнутую карту. Через несколько минут её дыхание стало ровным.

Тиша остался один.

Вернее, почти один.

Прыг посапывал слева. Соня тихо дышала справа. За стенами бушевал дождь, а в глубине норы время от времени раздавался тонкий звон:

динь…

динь…

Тиша поставил фонарик рядом с собой и сел на каменный порог.

Свет освещал только маленький участок комнаты. Всё остальное тонуло в мягкой, густой темноте.

Сначала Тиша старался думать о хорошем.

О доме.

О тёплой печке.

О сушёных яблоках.

О том, как утром бабушка наверняка будет ворчать, что он слишком долго отсутствовал.

Потом он вспомнил Колючку.

Как они вместе собирали каштаны.

Как Колючка однажды надел на голову пустую шляпку желудя и объявил себя лесным королём.

Как он смеялся, когда Тиша пытался сердиться.

«Если ты так хмуришься, — говорил Колючка, — у тебя усы становятся похожи на два сердитых червяка».

Тиша потрогал свои усы.

Ему очень хотелось, чтобы Колючка оказался рядом.

Пусть даже смеялся бы над его усами.

Пусть даже опять хвастался, что совсем не боится сов.

Тиша посмотрел на узкую щель в дальней стене.

Оттуда всё ещё тянуло холодом.

Вдруг ему показалось, что за корнями кто-то шевельнулся.

Мышонок поднял фонарик.

Свет скользнул по стене, по сухим травам, по деревянному кругу и остановился на тёмном проходе.

Никого.

Тиша уже собирался опустить фонарик, когда услышал звук.

— Тиша…

Мышонок замер.

Это был шёпот.

Совсем тихий.

Он донёсся из глубины прохода.

Тиша медленно встал.

— Кто там?

За его спиной Соня перевернулась во сне.

Прыг тихо засопел.

Из прохода снова донеслось:

— Ти-ша…

На этот раз голос был знакомым.

Очень знакомым.

Так Колючка звал его, когда хотел показать что-нибудь интересное, но не желал, чтобы это услышали взрослые.

Тиша подошёл ближе к щели.

— Колючка?

Ответа не было.

Только звук дождя.

Тиша оглянулся на Соню.

Она спала, положив лапку на карту. Тёмные ресницы дрогнули, но глаза не открылись.

Тиша подумал, что нужно её разбудить.

Соня сама сказала: если услышишь что-нибудь необычное — буди её сразу.

Но если это действительно Колючка?

Вдруг он сидит совсем рядом, за корнями, и ждёт помощи?

Тиша поднял фонарик.

— Колючка, это ты?

Шёпот ответил:

— Здесь…

Голос был слабым, будто тому, кто говорил, трудно дышать.

Тиша почувствовал, как сердце застучало быстрее.

Он сделал шаг к проходу.

Потом остановился.

Соня во сне чуть нахмурилась.

— Разбуди её, — подсказал ему маленький разумный голос внутри.

Но другой голос был громче.

«Колючка зовёт тебя».

Тиша сжал фонарик.

— Я сейчас, — прошептал он.

Он пролез в узкую щель.

Сначала пришлось прижать уши. Потом втянуть живот. Острые корешки царапали жилетку, а холодный воздух пробирался под воротник.

Свет фонарика освещал путь на несколько шагов.

За Тишей осталась тёплая комната.

Соня.

Прыг.

Карта.

Всё знакомое.

Впереди была темнота.

— Тиша…

Шёпот донёсся снова.

Теперь он был чуть дальше.

Тиша пошёл на звук.

Проход постепенно расширялся. Под лапами хрустели сухие листья. На стенах виднелись старые царапины — некоторые похожие на буквы, другие на странные знаки.

Один знак изображал глаз.

Другой — луну.

Третий напоминал раскрытую ладошку.

Тиша старался не смотреть на них слишком долго.

Вскоре проход повернул.

За поворотом послышалось тихое сопение.

Тиша замер.

— Колючка?

— Тиша…

Теперь голос звучал совсем близко.

Мышонок сделал ещё шаг и поднял фонарик.

В конце небольшого коридора стояла деревянная дверца.

Она была очень маленькой, даже для мышонка. На ней виднелись три царапины.

Три короткие линии.

Знак Колючки.

Тиша подбежал к двери.

— Колючка, ты там?

Из-за дверцы донёсся слабый звук.

Динь.

Динь-динь.

Тиша схватился за ручку.

Она была ледяной.

Мышонок потянул.

Дверца не открылась.

Он потянул сильнее.

За дверью что-то зашуршало.

— Тише! — прошептал знакомый голос. — Не шуми.

Тиша замер.

— Это ты?

— Да.

— Ты жив?

— Конечно, жив. Только… открой дверь.

Тиша упёрся лапками в дверцу.

Она поддалась, но совсем немного. За ней будто что-то мешало.

— Отойди, — сказал Тиша. — Я попробую ещё раз.

— Нет! — быстро прошептал голос. — Не открывай широко.

Тиша остановился.

— Почему?

Ответа не было.

Только тихое дыхание.

— Колючка?

Вместо ответа из-за двери донёсся другой звук.

Не звон колокольчика.

Не голос друга.

Шорох когтей по дереву.

Скр-р-р…

Тиша отступил.

— Кто там?

Тишина.

А потом шёпот снова заговорил голосом Колючки:

— Тиша, подойди ближе.

Мышонок почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

Он вдруг понял: настоящий Колючка никогда не говорил так.

Колючка не шептал. Он всегда говорил слишком громко, даже когда его просили быть тише. А если бы оказался за дверью и ему нужна была помощь, он наверняка крикнул бы:

«Тиша! Толкай! Сильнее!»

Тиша медленно отступил.

— Ты не Колючка.

За дверью стало тихо.

Потом голос произнёс:

— Почему ты так решил?

Тиша не ответил.

Он направил фонарик на пол.

В пыли перед дверцей виднелись следы.

Они были узкими, длинными и оставляли за собой тонкую борозду.

Точно такие следы он видел в норе.

Следы существа, которое волокло за собой мешочек.

Из-под двери показался кончик длинного хвоста.

Тиша отшатнулся.

Хвост исчез.

А затем дверца резко распахнулась.

Из темноты выскочила маленькая тень.

Тиша вскрикнул и попятился. Фонарик выскользнул из лап, ударился о каменный пол и покатился в сторону.

Светлячок внутри ореховой скорлупы вспыхнул, осветив существо.

Это была не сова.

Не Шипун.

И не Колючка.

Перед Тишей стоял маленький зверёк с вытянутой мордочкой, круглыми настороженными глазами и длинным хвостом.

Ласка.

Она держала в зубах серебристый мешочек.

— Отдай! — крикнул Тиша.

Ласка замерла.

На мгновение они смотрели друг на друга.

Потом ласка оскалилась и бросилась в сторону.

Тиша схватил фонарик и побежал следом.

— Стой!

Ласка проскользнула между корнями. Её лапы почти не издавали звука. Серебристый мешочек волочился по земле и оставлял за собой блестящую пыль.

Тиша бежал изо всех сил.

Он почти догнал её у поворота, но ласка резко обернулась и швырнула в него горсть сухих листьев.

Тиша зажмурился.

Когда он снова открыл глаза, ласки не было.

Впереди расходились два прохода.

Один уходил вверх.

Другой — вниз.

На земле остался только серебристый след.

Тиша тяжело дышал.

Он хотел позвать Соню.

Но в этот момент из верхнего прохода донёсся знакомый голос:

— Ти-ша…

Мышонок сжал фонарик.

Ласка умела подражать Колючке.

Значит, именно она заманивала его.

Тиша уже собирался вернуться, когда снизу послышалось другое.

Тихое, настоящее:

— Тиша… сюда…

Голос был слабым и хриплым.

Но в нём было что-то знакомое.

Не шёпот.

Не приманка.

Колючка.

Тиша повернулся к нижнему проходу.

В этот момент сзади, из дальней части норы, раздался громкий крик:

— Тиша!

Это проснулась Соня.

Тиша услышал, как она зовёт его, как выбирается из узкого прохода.

Он должен был немедленно вернуться.

Но внизу снова прозвучал голос Колючки:

— Пожалуйста…

Тиша посмотрел на тёмный проход.

Потом на огонёк фонарика.

Потом назад, туда, где его искала Соня.

Он понимал: идти одному опасно.

Понимал: Соня велела не уходить.

Понимал: ласка может снова поджидать в темноте.

Но если внизу действительно был Колючка, он не мог просто развернуться.

Тиша крепче сжал фонарик и сделал шаг вниз.

— Я иду, — прошептал он.

Позади послышались быстрые шаги Сони.

А впереди, в глубине корней, что-то ответило тихим карканьем.

Глава 7. Ворона с колокольчиком

Тиша спустился по нижнему проходу так быстро, как только мог.

Корни скользили под лапами, сухие листья шуршали, а фонарик на груди раскачивался из стороны в сторону. Светлячок внутри ореховой скорлупы вспыхивал то ярче, то тусклее, освещая дорогу всего на несколько шагов.

Позади Соня звала его:

— Тиша! Подожди!

Но проход уходил всё глубже, и мышонок не останавливался.

Впереди снова послышался тихий голос:

— Сюда…

Голос звучал почти как голос Колючки.

Тиша свернул за корень, проскользнул под низкой аркой и оказался в небольшой подземной пещере.

Здесь было сухо. В стенах поблёскивали влажные камни, а с потолка свисали длинные корни. В центре пещеры стоял широкий плоский камень.

На нём сидела ворона.

Она была мокрой, взъерошенной и очень сердитой. Одно крыло ворона прижимала к боку, а в клюве держала маленький медный колокольчик.

Динь.

Тиша остановился.

— Откуда у тебя колокольчик Колючки?

Ворона наклонила голову.

— А ты, значит, Тиша.

Мышонок нахмурился.

— Откуда ты знаешь моё имя?

— О тебе много говорят.

— Кто?

— Белки, ежи, кроты. Даже одна старая сорока, которая обычно помнит только собственные сплетни.

— А колокольчик?

Ворона положила его на камень.

Колокольчик был очень похож на тот, что Тиша нашёл у ручья. Такой же медный, маленький, с царапиной на боку.

Но на этом была выцарапана крошечная луна.

— Это не тот, который ты нашёл, — сказала ворона. — Но он такой же.

Тиша осторожно приблизился.

— Второй колокольчик?

— Верно.

— Где ты его нашла?

— В деревне неподалёку.

— В деревне ежей?

Ворона кивнула.

Тиша почувствовал, как внутри у него всё сжалось.

— Ты видела там Колючку?

— В деревне было много ежей. Все перепуганные, сонные и очень разговорчивые. Но твоего друга я не видела.

— А почему взяла колокольчик?

— Потому что его собиралась забрать другая.

— Шмыга?

Ворона прищурилась.

— Значит, вы уже познакомились.

— Она была здесь, в норе.

— Тогда вам повезло, что она ушла с пустыми лапами.

Тиша посмотрел на тёмный проход позади вороны.

— Она говорила голосом Колючки.

— Ласки любят притворяться, — сказала ворона. — Особенно если думают, что это поможет им что-нибудь украсть.

— Она хотела заманить меня.

— Конечно.

— Но зачем ей колокольчик?

Ворона постучала по нему клювом.

Динь.

Звук отразился от стен и ушёл в глубину корней.

— Этот колокольчик открывает путь под старым мостом в деревне ежей.

— Какой путь?

— Подземный. Старый. Забытый.

— Куда он ведёт?

— К подсказкам Шипуна.

Тиша и Соня как раз появились в пещере. Соня тяжело дышала, а за ней, цепляясь ушами за корни, протиснулся Прыг.

— Вот ты где! — воскликнула Соня. — Я просила тебя не уходить одному!

— Я знаю.

— И всё равно ушёл.

— Да.

— Это очень невежливо по отношению к правилам.

— Зато я нашёл ворону.

Прыг выглянул из-за Сони и увидел птицу.

— А она точно настоящая?

Ворона недовольно расправила перья.

— Нет, я сложная иллюзия, созданная для того, чтобы раздражать зайцев.

Прыг отступил.

— Она настоящая.

Соня перевела взгляд на колокольчик.

— Где ты его взяла?

Ворона повторила свой рассказ. Соня внимательно слушала, иногда задавая короткие вопросы.

— Ты сказала, что путь к деревне опасен, — уточнила она.

— Очень.

— Что именно там опасно?

Ворона посмотрела на Тишу.

— Шепчущий лес.

Прыг застонал.

— Уже по названию понятно, что место неприятное.

— Через этот лес можно пройти только ночью или после сильной грозы, — объяснила ворона. — Но сейчас он особенно неспокоен.

— Почему? — спросил Тиша.

— Деревья напитались дождём, корни проснулись, а голоса стали громче.

— Какие голоса?

— Те, что зовут путников.

Прыг крепче прижал уши к голове.

— А если не отвечать?

— Тогда лес просто будет шептать. Если ответить, он начнёт показывать дорогу, которой нет.

Соня достала карту.

— На старой карте Шепчущий лес отмечен?

— Да, — сказала ворона. — Но не тот участок, который появился недавно.

Соня развернула лист. На карте между норой Шипуна и деревней ежей действительно был обозначен густой лес. Рядом стоял знак, похожий на закрученную линию.

— Что это значит?

— Здесь нельзя доверять собственным ушам.

— А глазам?

— Иногда нельзя доверять и им.

Прыг тихо застонал.

— Может быть, мы найдём другую дорогу?

— Есть, — ответила ворона. — Через болото.

— И она безопаснее?

— Нет. Там можно доверять глазам, но нельзя доверять земле.

Прыг сел на пол.

— Почему в этом лесу нигде нельзя просто идти?

Тиша почти улыбнулся, но тут же снова посмотрел на колокольчик.

— Ты можешь провести нас через Шепчущий лес?

— Могу.

— Тогда проведи.

Ворона накрыла колокольчик крылом.

— У всякой дороги есть цена.

— Что ты хочешь?

— Второй колокольчик.

Тиша сразу понял, о каком колокольчике она говорит.

О том, что он нашёл у ручья.

О том, что когда-то подарил Колючке.

О том, что они должны были вернуть ему.

— Нет, — сказал Тиша.

Ворона не удивилась.

— Почему?

— Он принадлежит Колючке.

— Ты хочешь найти Колючку?

— Да.

— Тогда тебе нужен путь в деревню ежей.

— Но я не могу отдать его.

— Можешь одолжить.

Тиша посмотрел на ворону с подозрением.

— А потом ты вернёшь его?

— Если колокольчик действительно принадлежит твоему другу.

— Что значит «если»?

— Я должна убедиться, что он не связан с Шипуном и его тайными знаками.

Соня осторожно взяла колокольчик, который Тиша держал в лапках.

— Здесь выцарапана звезда, — сказала она.

— А на моём — луна, — ответила ворона.

— Что они означают?

— Луна ведёт к тому, что спрятано. Звезда указывает дорогу.

— Значит, они нужны вместе? — спросил Тиша.

— Возможно.

— И ты не могла сразу это сказать?

— Вы не спрашивали.

Прыг поднял лапу.

— А если мы отдадим колокольчик, а ты улетишь?

— Тогда вы останетесь без проводника.

— Это не ответ.

Ворона посмотрела на него.

— Я не улечу.

— А если передумаешь?

— Тогда ты можешь рассказать всем воронам, что я не держу слова.

Прыг нахмурился.

— Это страшная угроза?

— Для вороны — очень.

Соня вернула колокольчик Тише.

— Решать тебе.

Тиша сжал его в лапках.

Он вспомнил Колючку: его смешной голос, круглые глаза, колючую спину и привычку звенеть колокольчиком, когда он бежал.

Динь-динь.

Динь-динь.

Колючка всегда говорил, что колокольчик помогает ему не потеряться.

А теперь именно он мог помочь Тише найти Колючку.

— Я одолжу его, — сказал мышонок. — Но ты должна провести нас до деревни и вернуть его, когда мы найдём путь под мостом.

— Согласна.

— И не унесёшь его далеко?

— Не унесу.

— И не отдашь Шмыге?

Ворона оскорблённо каркнула.

— Я не отдаю ценные вещи ласкам.

Тиша осторожно протянул колокольчик.

Ворона взяла его клювом и положила рядом со своим.

Динь.

Динь.

Два звука слились, покатились по пещере и словно разбудили корни.

Где-то под землёй ответил другой звон.

Динь…

Все замолчали.

Соня быстро разложила карту на камне.

На бумаге появилась тонкая серебристая линия. Раньше её не было. Она начиналась у норы Шипуна, проходила через густые заросли и заканчивалась у маленького мостика.

— Карта изменилась, — прошептала Соня.

— Значит, колокольчики действительно связаны, — сказал Тиша.

Ворона наклонилась над картой.

— Теперь мы знаем, куда идти.

— Но не знаем, что ждёт нас в Шепчущем лесу, — заметила Соня.

— Это верно.

— Когда мы отправимся?

— Как только гроза стихнет окончательно.

Словно в ответ на её слова, над лесом прогремел гром.

Прыг подпрыгнул.

— А сейчас она ещё не стихла?

— Нет.

— А долго ждать?

— До утра.

Прыг тяжело вздохнул и опустился на сухие листья.

— Тогда я буду готовиться.

— К чему? — спросила Соня.

— К утру. Это очень ответственное занятие.

Он тут же зевнул.

Тиша сел рядом с картой.

— Как пройти через лес и не запутаться?

Ворона задумалась.

— Не отвечать голосам.

— Даже если они будут звать по имени?

— Особенно если будут звать по имени.

— А если голос Колючки?

— Ты должен узнать его не по голосу.

— А по чему?

— По словам.

Тиша нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

— Настоящий друг помнит то, чего не знает лес.

Ворона пододвинула к нему один из колокольчиков.

— Если услышишь зов, задай вопрос, ответ на который может знать только Колючка.

Тиша задумался.

Он знал много таких вещей.

Колючка боялся больших зелёных лягушек, хотя всем говорил обратное. Он называл свою любимую еловую шишку Княгиней. А ещё однажды спрятал под старым пнём три ореха и никому не признался, куда именно.

— Хорошо, — сказал Тиша. — Я не стану верить одному голосу.

— И не отставай, — добавила ворона.

— Ты будешь лететь?

— Частично. В Шепчущем лесу ветви низкие, поэтому большую часть пути я пойду по земле.

— Ты знаешь дорогу?

— Я там родилась.

— И тебя не запутали голоса?

— Запутали.

— Но ты выбралась?

— Нет.

Прыг приподнял голову.

— Что?

— Я до сих пор иногда иду не туда.

Соня впервые за всё время улыбнулась.

В этот момент из глубины верхнего прохода донёсся шорох.

Все замолчали.

Ворона быстро схватила оба колокольчика и прижала их крылом к камню, чтобы они не звенели.

Соня погасила свою лампочку.

Тиша поднял фонарик, но ворона качнула головой.

Мышонок тоже прикрыл свет лапкой.

В пещере стало почти темно.

Сверху донёсся осторожный скрип.

Кто-то двигался по корням.

Прыг затаил дыхание.

Шорох приближался.

Потом в проходе мелькнула узкая тень и исчезла.

Ворона подождала ещё немного и только потом прошептала:

— Шмыга.

— Она вернулась? — спросил Тиша.

— Она следила за тобой.

Тиша крепче сжал кулачки.

— Значит, она знает про колокольчики.

— Теперь знает, — ответила ворона.

Соня посмотрела на карту.

— Нужно уходить, как только закончится дождь.

— Да, — сказала ворона. — Иначе Шмыга доберётся до деревни раньше нас.

Снаружи дождь постепенно слабел.

Гром удалялся, капли падали реже, а сквозь облака начал пробиваться слабый лунный свет.

Тиша забрался на сухой мох рядом с Соней. Прыг свернулся у входа, по-прежнему делая вид, что охраняет всех от опасностей.

Ворона устроилась на выступающем корне, не выпуская колокольчики из-под крыла.

Тиша долго не мог уснуть.

Перед глазами стояла серебристая линия на карте.

Где-то в деревне ежей его ждал ответ.

Где-то под старым мостом, возможно, скрывалась подсказка Шипуна.

А ещё где-то впереди был Колючка.

Мышонок положил лапку на свой фонарик и прошептал:

— Мы тебя найдём.

Из темноты никто не ответил.

Только один из колокольчиков тихо звякнул.

Динь.

Глава 8. Дорога к Шепчущему лесу

— Подожди, — сказал Прыг, когда все немного успокоились. — А как тебя зовут?

Ворона, сидевшая на плоском камне, повернула голову сначала в одну сторону, потом в другую.

— Меня?

— Ну не меня же, — ответил заяц. — Хотя иногда я забываю собственное имя, когда сильно пугаюсь.

— Меня зовут Каркса.

— Каркса, — повторил Прыг. — Хорошее имя. Короткое. И звучит так, будто ты умеешь сердито ругаться.

— Умею.

— А ещё умеешь что-нибудь полезное?

Каркса посмотрела на него чёрными блестящими глазами.

— Могу всю ночь сторожить и не спать.

Прыг сразу посерьёзнел.

— Это очень полезное умение.

Соня убрала карту в рюкзак и потянулась.

— До утра осталось совсем немного. Нам всем нужно отдохнуть.

— Но мы договорились отправиться сразу, как закончится дождь, — напомнил Тиша.

Каркса посмотрела к выходу из норы.

Дождь почти прекратился. По корням ещё стекали тонкие струйки воды, но гром больше не гремел. В глубине леса иногда потрескивали ветви, а ветер шевелил мокрые листья.

— Гроза прошла, — сказала ворона. — Но путь всё равно лучше продолжить на рассвете.

— Почему? — спросил Тиша.

— Потому что ночью Шепчущий лес особенно хорошо слышит тех, кто в него входит.

Прыг тревожно посмотрел на проход.

— А днём он слышит хуже?

— Днём он просто притворяется, что спит.

— Это не успокаивает.

— Я не старалась успокоить тебя, — ответила Каркса.

Соня достала из рюкзака небольшую ткань и расстелила её на сухом месте возле стены.

— Переждём ночь здесь. Утром пойдём дальше.

— А кто будет сторожить? — спросил Тиша.

Каркса расправила мокрые крылья и встряхнулась. С перьев брызнули капли.

— Я.

— Всю ночь? — удивился Тиша.

— Всю ночь.

— Но тебе тоже нужно спать.

— Вороны умеют спать на ветке.

— А если ветка мокрая?

— Тогда мы выбираем другую ветку.

— А если все ветки мокрые?

— Тогда мы выбираем сухую нору.

Каркса обвела взглядом подземную пещеру.

— Например, эту.

Прыг уже укладывался на мох.

— Мне нравится её рассуждение. Особенно последняя часть.

Тиша посмотрел на Соню.

— Ты согласна спать?

— Да. Нам понадобятся силы. Через Шепчущий лес нельзя идти уставшими.

— А если ночью появится Шмыга?

— Каркса нас разбудит.

Ворона важно кивнула.

— Я услышу её раньше, чем она подойдёт.

— А если подойдёт кто-нибудь другой? — спросил Тиша.

— Тогда тоже услышу.

— А если это будет очень тихий зверь?

Каркса наклонила голову.

— Тогда он сам услышит, как я его слышу.

Прыг перестал устраиваться и посмотрел на ворону.

— Ты умеешь говорить так, что становится ещё тревожнее.

— Это тоже полезное умение.

Тиша лёг рядом с Соней. Ему достался небольшой участок сухого мха, а голову он положил на свёрнутый край своего дорожного мешочка.

Прыг устроился у входа, хотя Каркса сразу предупредила, что он будет мешать всем своим храпом.

— Я не храплю, — пробормотал заяц.

Через несколько мгновений он заснул и громко засопел.

Тиша улыбнулся.

Соня тоже почти сразу закрыла глаза. Перед сном она ещё раз проверила карту, спрятала её в рюкзак и положила лапку на ремешок.

— Если что-нибудь услышишь, разбуди меня, — сказала она Тише.

— Конечно.

— И не уходи один.

— Не уйду.

Соня закрыла глаза.

Каркса перебралась на корень у входа в пещеру. Она села боком, поджала одну лапу и стала смотреть наружу.

Тиша некоторое время не мог заснуть.

В пещере было темно, но уже не так страшно, как раньше. Рядом сопел Прыг. Соня дышала ровно. Каркса время от времени тихо переступала лапами по корню.

Два медных колокольчика лежали рядом с ней.

Иногда один из них слегка покачивался от движения воздуха.

Динь.

Тиша открывал глаза.

Динь.

Он снова закрывал их.

Ему снился дом под дубом. Во сне бабушка ставила на стол чашку чая, а Колючка пытался забраться в сахарницу. Потом чашка превращалась в лодку, сахарница — в башню, а Тиша плыл по реке из молока.

Вдруг лодка остановилась.

Кто-то позвал его издалека:

— Тиша…

Мышонок открыл глаза.

В пещере было тихо.

Каркса сидела у выхода и смотрела в темноту.

— Это ты меня звала? — спросил Тиша.

— Нет.

— А кто?

— Никто.

Каркса повернула голову к проходу.

Тиша заметил, что один глаз у неё открыт, а второй прикрыт. Ворона действительно умела спать и сторожить одновременно.

— Ты спишь? — прошептал он.

— Одним глазом.

— А другим?

— Смотрю.

Каркса медленно повернула голову почти на полукруг. Тиша невольно приподнялся на локте.

Ворона осмотрела сначала левую стену, потом правую, потом потолок, потом снова проход.

— Ты всегда так делаешь? — спросил Тиша.

— Как?

— Вращаешь головой.

— Я не вращаю. Я проверяю, что вокруг не появилось чего-нибудь лишнего.

— А если появится?

— Я замечу.

— А потом?

Каркса посмотрела на него открытым глазом.

— Потом решу, стоит ли будить остальных.

Тиша хотел спросить, что должно появиться, чтобы она решила их будить, но передумал.

Ворона снова прикрыла один глаз.

Тиша лёг обратно.

Через некоторое время он опять проснулся.

Каркса сидела на том же месте, но теперь один колокольчик держала под крылом.

— Почему ты его спрятала? — спросил Тиша.

— Чтобы он не звенел.

— А разве звон не нужен, чтобы найти дорогу?

— Нужен. Но не всю ночь. Иногда слишком громкий звук сообщает дорогу не только друзьям, но и тем, кто идёт следом.

Тиша подумал о Шмыге.

— Ты думаешь, она всё ещё рядом?

— Думаю, она умеет ждать.

— Это плохо?

— Для тех, кто торопится, — да.

Тиша снова закрыл глаза.

На этот раз сон пришёл быстро.

Когда он проснулся, в пещере уже было светло.

Не ярко — мягко и серо. Утренний свет просачивался между корнями, отражался в каплях воды и делал стены похожими на серебряные.

Дождь закончился.

Прыг всё ещё спал у входа, свернувшись так, что его длинные уши лежали на носу.

Соня сидела возле карты и расчесывала мокрые кончики шерсти маленькой деревянной щёткой.

Каркса стояла рядом с ней.

— Доброе утро, — сказала ворона.

— Ты не спала? — спросил Тиша.

— Спала.

— Когда?

— Между двумя каплями дождя.

— Это очень недолго.

— Но я привыкла.

Прыг громко чихнул и проснулся.

— Мы уже опоздали?

— Куда? — спросила Соня.

— Не знаю. Но если все уже встали, значит, куда-то опоздали.

Он поднялся, потёр глаза и посмотрел на Карксу.

— Ты всю ночь сторожила?

— Да.

— И никто не приходил?

— Приходили.

Тиша насторожился.

— Кто?

Каркса кивнула в сторону выхода.

На мокрой земле перед пещерой виднелись следы.

Их было несколько.

Маленькие, узкие, с длинными бороздками между отпечатками.

Следы Шмыги.

— Она была здесь, — сказала Каркса. — Подошла почти к самому входу, но внутрь не вошла.

— Почему? — спросил Тиша.

— Увидела меня.

Прыг выпрямился.

— И испугалась?

— Нет.

— Тогда почему ушла?

— Потому что поняла: мы знаем, что она рядом.

Соня присела у следов.

— Они свежие?

— Дождь закончился незадолго до её прихода, — ответила Каркса. — Значит, она была здесь уже после грозы.

Тиша посмотрел на лес.

Утро казалось спокойным, но теперь он знал: где-то впереди могла идти Шмыга. Возможно, она уже направлялась к деревне ежей.

— Нам нужно торопиться, — сказал он.

Соня свернула карту.

— Согласна. Но сначала завтрак.

Она достала из рюкзака орехи и сушёные ягоды. Прыг получил две крупные морковные дольки, которые всю ночь пролежали у него под боком.

— Они немного помялись, — сказал заяц.

— Ты сам на них спал, — ответила Соня.

— Зато теперь они мягкие.

Тиша достал печенье, которое дала ему бабушка. Одно он оставил себе, второе разделил с друзьями, а третье аккуратно убрал обратно в мешочек.

— Для Колючки, — объяснил он.

Прыг кивнул.

— Когда мы его найдём, он обязательно скажет, что предпочитает яблоки.

— Он любит ореховое печенье.

— Тогда съест яблоки и скажет, что хотел печенье.

Тиша улыбнулся.

Каркса тем временем надела оба колокольчика на тонкую травяную верёвочку. Один был отмечен луной, другой — звездой.

— Почему ты не отдаёшь их Тише? — спросила Соня.

— В Шепчущем лесу они должны звенеть вместе. Если один потеряется, дорога исчезнет.

— А если потеряешь их ты?

— Тогда дорога исчезнет для всех.

Прыг посмотрел на верёвочку.

— Может, лучше не брать их с собой?

Каркса повернулась к нему.

— Можно.

— Правда?

— Тогда мы не узнаем, где находится путь.

Прыг вздохнул.

— Я просто проверял, есть ли у нас запасной вариант.

— Есть, — сказала Каркса. — Заблудиться в лесу без колокольчиков.

— Не очень хороший.

— Зато запасной.

Они вышли из норы.

После грозы лес выглядел умытым. На листьях сверкали капли, трава пригнулась к земле, а между деревьями лежали обломанные ветки.

Небо всё ещё закрывали серые тучи, но на востоке уже появилась светлая полоска.

Каркса пошла первой.

Она двигалась по мокрой земле почти бесшумно, время от времени останавливалась и прислушивалась. За ней шла Соня, сверяясь с картой. Тиша держался рядом с ней. Прыг замыкал шествие.

Через несколько шагов он поскользнулся и сел прямо в лужу.

— Я хотел проверить глубину, — сказал он.

— И как? — спросила Соня.

— Глубже, чем я рассчитывал.

Тиша помог ему подняться.

Дорога постепенно уходила от норы Шипуна. Корни становились тоньше, деревья — выше, а кусты гуще.

Впереди, между стволами, показалась тёмная полоса леса.

Каркса остановилась.

— Там начинается Шепчущий лес.

Тиша посмотрел вперёд.

С виду он ничем не отличался от любого другого леса. Такие же деревья, мох, папоротники и мокрые листья.

Но чем дольше Тиша смотрел, тем сильнее ему казалось, что деревья стоят слишком близко друг к другу. Будто склоняются над тропой и шепчутся между собой.

Динь.

Колокольчики у Карксы тихо звякнули.

Из глубины леса донёсся ответный звук.

Динь.

Тиша почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Это был настоящий колокольчик? — спросил Прыг.

Каркса не сводила глаз с деревьев.

— Теперь да.

— А раньше?

— Раньше это был лес.

Ворона шагнула вперёд.

Соня раскрыла карту.

Тиша крепче сжал ремешок фонарика.

Прыг глубоко вдохнул и встал рядом с друзьями.

А потом все вместе вошли под тёмные ветви Шепчущего леса.

Глава 9. Дорога, которой нет

Шепчущий лес встретил их тишиной.

Не той тишиной, которая бывает в обычном лесу, когда ветер стихает и птицы засыпают. Эта тишина была другой — внимательной, будто кто-то большой и невидимый затаил дыхание, прислушиваясь к шагам.

Каркса шла впереди. Она двигалась по мокрой земле почти бесшумно, время от времени останавливаясь и поворачивая голову то влево, то вправо. Колокольчики на травяной верёвочке тихо позвякивали при каждом её шаге.

Динь.

Динь.

Звук был мягким и каким-то осторожным, будто колокольчики тоже боялись шуметь.

Тиша шёл рядом с Соней. Фонарик на его груди светил ровно, но зелёный огонёк казался здесь чужим — слишком маленьким для такой густой темноты. Деревья стояли плотно, их ветви переплетались высоко над головой, и даже утренний свет пробивался сквозь них тонкими, редкими ниточками.

— Держитесь ближе друг к другу, — сказала Каркса, не оборачиваясь.

— Насколько ближе? — спросил Прыг.

— Настолько, чтобы слышать дыхание.

Прыг придвинулся к Соне так близко, что наступил ей на край рюкзака.

— Извини.

— Ничего. Только не наступи на карту.

— А где карта?

— В рюкзаке.

— А рюкзак у тебя на спине.

— Значит, не наступи на спину.

Прыг отступил на полшага.

— Так лучше?

— Так терпимо.

Некоторое время они шли молча. Под лапами шуршали мокрые листья, корни выступали из земли, как спящие змеи, а стволы деревьев были покрыты густым мхом. Тиша заметил, что мох здесь рос странно — не равномерно, как в обычном лесу, а полосами, будто кто-то рисовал его кистью.

Вдруг справа раздался голос:

— Тиша… Тишенька…

Мышонок замер.

Голос был бабушкин. Тёплый, чуть хрипловатый, с той самой интонацией, которой Мышильда звала его пить чай.

— Тиша, вернись, малыш. Чай остывает.

Тиша повернул голову. Между стволами никого не было. Только тёмные ветви и мох.

— Не отвечай, — быстро сказала Каркса.

— Но это бабушка…

— Это не бабушка.

— Откуда ты знаешь?

Ворона остановилась и посмотрела на него.

— Потому что твоя бабушка сейчас дома. А этот голос идёт из-за дерева, у которого нет корней.

Тиша посмотрел на дерево, откуда донёсся голос.

И правда — ствол стоял, но из-под него не выступало ни одного корня. Будто дерево просто поставили на землю, как столбик.

Тиша сглотнул и отвернулся.

— Идём дальше.

Они прошли ещё несколько шагов, когда слева послышался другой голос:

— Прыг! Прыг Скокович!

Заяц вздрогнул.

— Кто меня зовёт?

— Не отвечай, — повторила Каркса.

Но голос продолжал:

— Прыг, сюда! Здесь безопасная дорога. Здесь нет ни сов, ни ласок, ни Шепчущего леса. Здесь только поляна и капуста. Много капусты.

Прыг остановился. Его уши повернулись в сторону звука, как два маленьких локатора.

— Капуста? — прошептал он.

— Прыг, — сказала Соня.

— Я слышу.

— Это не настоящая капуста.

— А вдруг настоящая?

— В Шепчущем лесу не растёт капуста.

— Может, это особенный лес?

— Прыг, — твёрдо повторила Соня. — Это голос леса. Он хочет, чтобы ты свернул.

Заяц с трудом отвёл уши в сторону.

— Ладно. Но я запоминаю. Если когда-нибудь в Шепчущем лесу появится настоящая капуста, я буду очень расстроен, что не проверил.

Тиша едва улыбнулся, но тут же услышал третий голос:

— Соня.

Совушка дёрнулась.

— Соня, иди сюда. Я нашла новую карту. Старую. Очень старую. Там отмечены все подземные ходы.

Голос был похож на голос Сони. Почти такой же спокойный, ровный, чуть отстранённый.

Соня сжала лямку рюкзака.

— Не отвечай, — сказала она сама себе.

— Но он звучит как ты, — заметил Прыг.

— Именно поэтому я не отвечаю.

Тиша посмотрел на Карксу.

— А ты? Ты что-нибудь слышишь?

Ворона молчала несколько секунд. Потом сказала:

— Я слышу собственное карканье. Из-за тех трёх берёз.

— И что оно говорит?

— Оно говорит: «Каркса, ты глупая птица, зачем ты повела их сюда».

Прыг округлил глаза.

— Это твой голос?

— Мой. Но я его не произносила.

— И ты не глупая, — быстро сказал Тиша.

— Я знаю. Но приятно, что ты заметил.

Каркса пошла дальше. Колокольчики звякнули.

Динь.

Из глубины леса донёсся ответный звон. Но он был чуть другим — как будто кто-то повторил звук, но не смог попасть в точности. Чуть выше. Чуть позже.

Тиша нахмурился.

— Подождите.

Все остановились.

— Что такое? — спросила Соня.

— Вы слышите? Колокольчики звенят, и лес отвечает. Но ответ всегда чуть-чуть запаздывает. И звук чуть-чуть другой.

Каркса обернулась.

— Верно. Настоящий звук не повторяется. Он уходит. А поддельный — возвращается.

— Значит, если мы слышим что-то сразу после собственного звука, это лес?

— Или тот, кто в нём прячется.

Тиша кивнул. Он запомнил это правило: настоящий звук уходит вперёд. Поддельный — возвращается назад.

Они пошли дальше.

Лес становился гуще. Тропинка, по которой они шли, начала сужаться, а потом вдруг раздвоилась. Каркса остановилась.

— Здесь нужно выбрать.

— Как? — спросил Прыг.

— Колокольчики покажут.

Ворона подняла верёвочку. Два медных кружочка качнулись. Тот, что был отмечен луной, качнулся влево. Тот, что звездой, — вправо.

— Они показывают в разные стороны, — заметила Соня.

— Значит, дорога разделилась, — сказала Каркса.

— А какая правильная?

— Обе. И ни одна.

Прыг сел на землю.

— Мне не нравится этот ответ.

— Тогда пойдём по мху, — неожиданно сказал Тиша.

Все повернулись к нему.

— По мху? — переспросил Прыг.

— Смотрите. — Тиша присел у ближайшего корня. — Мох растёт на северной стороне. В нашем лесу бабушка всегда говорила: если заблудился, ищи мох на камнях и корнях. Он не обманывает.

— А если лес шепчет и путает тропы, мох тоже запутается? — спросила Соня.

Тиша потрогал зелёную подушечку на корне.

— Нет. Лес может менять тропинки. Может менять голоса. Но он не может сказать корню, где север. Корень сам знает.

Каркса наклонила голову.

— Маленький мышонок замечает то, что не замечает большая ворона.

— Ты не большая, — сказал Прыг.

— Я больше тебя.

— Но не настолько.

— Достаточно.

Соня достала карту и посмотрела на неё. Потом нахмурилась.

— Странно.

— Что? — спросил Тиша.

— Линии. Они… не такие, как были вчера.

Тиша подошёл ближе. На старой карте подземных ходов действительно что-то изменилось. Тропинки, которые раньше шли ровно, теперь загибались, пересекались и образовывали петли. Ручей, нарисованный прямой линией, теперь извивался, как червяк.

— Карта испортилась? — испугался Прыг.

— Нет, — сказала Соня. — Карта показывает то, что есть. Просто лес изменился.

— Лес не может измениться за одну ночь.

— Шепчущий лес может.

Прыг посмотрел на деревья.

— Мне это всё меньше нравится.

— Никому не нравится, — ответила Каркса. — Идём по мху.

Тиша пошёл вперёд. Он внимательно смотрел на корни, на камни, на стволы. Мох указывал направление — туда, где между деревьями виднелся слабый просвет.

Это было странно и немного страшно: вести всех за собой. Обычно впереди шла Соня с картой. Или Каркса, которая знала дорогу. А Тиша просто рисовал значки на своём маленьком листочке.

Но сейчас его глаза видели то, чего не видели другие.

Мох. Корни. Направление.

— Сюда, — сказал он, сворачивая влево.

— Уверен? — спросил Прыг.

— Мох не обманывает.

Они пошли за ним.

Через несколько минут Тиша остановился. Впереди, между двумя старыми дубами, они увидели знакомую поляну. На ней лежал тот же поваленный ствол, который они уже проходили.

— Мы вернулись, — прошептала Соня.

— Как? — Прыг схватился за уши. — Мы же шли прямо!

— Тропа повернула нас, — сказала Каркса.

— Но мы шли по мху!

— Мох правильный. Тропа — нет. Лес двигает землю под ногами, а мох остаётся.

Тиша сел на поваленный ствол и задумался.

— Значит, нельзя идти по тропе. Нужно идти только по мху и не смотреть на дорогу.

— А если тропы нет? — спросила Соня.

— Тогда идём напрямик.

Прыг посмотрел на густые заросли.

— Напрямик? Через кусты?

— Через кусты.

— А если там колючки?

— Тогда будет неприятно. Но мы дойдём.

Заяц вздохнул.

— Я скучаю по капусте.

Они пошли снова. На этот раз Тиша не смотрел под ноги. Он смотрел на корни, на камни, на тёмные подушечки мха. Тропинка под лапами извивалась, пыталась увести в сторону, но Тиша не слушал её. Он слушал мох.

Через некоторое время Соня тихо сказала:

— Тиша.

— Что?

— Ты ведёшь нас правильно. Я вижу по карте — мы двигаемся к деревне.

Тиша почувствовал, как внутри стало тепло. Не от храбрости. Просто от того, что получилось.

Они шли ещё долго. Голоса вокруг не прекращались. Тиша слышал, как кто-то зовёт его по имени — то бабушкиным голосом, то голосом Колючки, то совсем чужим, скрипучим. Прыг слышал обещания капусты. Соня слышала, как кто-то читает вслух названия подземных ходов. Каркса слышала собственное карканье, которое ругало её на чём свет стоит.

Никто не отвечал.

И наконец между деревьями мелькнул свет.

— Огонёк! — воскликнул Прыг. — Смотрите! Огонёк!

Впереди, между стволами, действительно горел маленький жёлтый свет. Он был тёплым и манящим, как окошко в доме бабушки Мышильды.

— Деревня? — с надеждой спросил Тиша.

Каркса остановилась. Она долго смотрела на огонёк, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую.

— Нет, — сказала она наконец.

— Почему? — спросил Прыг.

— Настоящий огонь горит ровно. А этот мигает. Видите? Раз-два-три. Пауза. Раз-два-три. Пауза.

Тиша присмотрелся. Ворона была права. Огонёк вспыхивал и гас, вспыхивал и гас. Как будто кто-то нарочно подавал сигнал.

— Это не деревня, — сказала Соня.

— А что? — спросил Тиша.

— Не знаю. Но это не деревня.

Прыг попятился.

— Мне не нравятся огоньки, которые мигают. Они всегда что-то хотят.

— Огоньки не хотят, — сказала Соня.

— Этот хочет. Я чувствую.

Каркса обошла мигающий свет стороной.

— Идём дальше. Деревня ближе, чем кажется. Но дальше, чем хочется.

Тиша бросил последний взгляд на огонёк. Тот мигнул три раза, словно подмигнул.

Мышонок отвернулся и пошёл за друзьями.

А через несколько шагов, на стволе старой берёзы, он увидел три царапины.

Три короткие линии.

Знак Колючки.

Тиша остановился и коснулся их пальцем. Царапины были свежими. Кора вокруг ещё не успела потемнеть.

— Он был здесь, — прошептал Тиша.

Соня подошла и посмотрела на знак.

— Колючка прошёл через Шепчущий лес.

— Сам? — спросил Прыг.

— Судя по следу — сам.

Тиша почувствовал, как сердце стукнуло сильнее. Колючка был жив. Он шёл здесь. Может быть, совсем недавно. Может быть, он где-то рядом.

— Идём, — сказал Тиша. И на этот раз его голос не дрогнул.

Глава 10. Деревня сонных ежей

Шепчущий лес кончился внезапно.

Один шаг — и густые, шепчущие деревья остались позади, как стена. Воздух стал светлее, просторнее. Над головой наконец появилось небо — серое, но настоящее, без нависающих ветвей.

Тиша глубоко вдохнул.

— Я больше никогда не хочу туда, — сказал Прыг.

— Ты уже говорил это про ручей, — заметила Соня.

— И про нору Шипуна, — добавил Тиша.

— Но я повторяю. На всякий случай.

Каркса вышла на опушку и остановилась.

— Деревня.

Впереди, в неглубокой ложбине между двумя холмами, расположилась деревня ежей.

Тиша ожидал увидеть маленькие домики с круглыми окошками, дымок над трубами, ежей, снующих по тропинкам с корзинками и иголками, утыканными яблоками. Он бывал здесь раньше — Колючка часто водил его к своей бабушке, которая делала лучшее в лесу варенье из рябины.

Но деревня выглядела иначе.

Домики стояли на своих местах — маленькие, из коры и мха, с дверцами из грибных шляпок. Но все дверцы были закрыты. На окнах висели пучки сухой травы — не для украшения, а как засов. Тропинки между домиками были пусты. Ни один ёж не вышел навстречу.

Тишина.

Даже ветер, казалось, обходил деревню стороной.

— Здесь кто-нибудь живёт? — прошептал Прыг.

— Живёт, — ответила Каркса. — Просто прячется.

Они спустились в ложбину. Тиша шёл и смотрел по сторонам. На пороге одного домика стояла недопитая чашка. У другого лежала перевёрнутая корзинка с желудями. Из щели в заборе торчал кусочек шарфика — серого, в мелкую клеточку.

Тиша узнал шарфик.

Колючкин.

Он хотел остановиться, но Соня мягко тронула его за плечо.

— Потом. Сначала найдём кого-нибудь, кто расскажет, что случилось.

Они прошли ещё немного. И наконец у самого большого домика, с резной дверцей и двумя окошками, Тиша увидел старую ежиху.

Она сидела на скамеечке из берёзового пня и перебирала сухие травы. Иголки на её спине были седыми, а глаза — маленькими и очень усталыми.

— Иглица, — прошептал Тиша.

Это была мама Колючки.

Ежиха подняла голову. Увидела Карксу и на мгновение сжалась. Потом увидела Тишу — и её лапка с травами замерла.

— Тиша?

— Здравствуйте, тётя Иглица.

Ежиха медленно поднялась. Её иголки дрогнули.

— Ты пришёл… за Колючкой?

— Да.

Иглица посмотрела на Соню, на Прыга, на ворону. Потом снова на Тишу.

— Входите, — сказала она тихо. — Быстро. Пока никто не видит.

Они вошли в домик. Внутри было темно и пахло сушёными грибами. На столе горела одна-единственная свечка из пчелиного воска. Окна были завешены тряпочками.

Иглица закрыла дверь и задвинула засов.

— Садитесь, — сказала она. — Чай?

— Спасибо, не нужно, — ответила Соня.

— А мне можно? — спросил Прыг.

Иглица кивнула и поставила на огонь маленький чайник.

Тиша сел на низкую табуретку и посмотрел на ежиху.

— Тётя Иглица, что случилось? Почему деревня такая тихая?

Ежиха тяжело вздохнула.

— Три ночи назад началось. Сначала малыши перестали спать. Плакали, говорили, что видят во сне большую тень. Потом взрослые стали закрывать двери на все засовы. А потом…

Она замолчала.

— А потом? — мягко спросила Соня.

— А потом все стали слышать звон. Под землёй. Тихий. Динь-динь. Будто колокольчик звенит где-то глубоко-глубоко. И если прислушаться, кажется, что он зовёт.

Тиша и Соня переглянулись.

— Колючка пришёл сюда? — спросил Тиша.

Иглица кивнула. Её глаза заблестели.

— Пришёл. Два дня назад. Был весь взъерошенный, грязный и очень напуганный. Но живой.

Тиша выдохнул. Живой.

— Что он рассказал?

— Мало. Сказал, что видел сову. Большую. На дубе. Но сова его не тронула. Сказал, что шёл за звоном. Что звон привёл его сюда, а потом дальше.

— Дальше куда?

— К старому мосту.

— К какому мосту?

Иглица налила чай в маленькую чашку и поставила перед Прыгом. Заяц обхватил её лапами, но не пил.

— За деревней есть ручей. Узкий, но глубокий. Через него перекинут старый мост из трёх брёвен. Под мостом — камень. Очень старый. На нём вырезаны месяц и звезда.

Тиша вспомнил два колокольчика. Месяц и звезда.

— Колючка пошёл туда?

— Да. Услышал звон из-под моста и пошёл. Я пыталась его остановить, но он сказал: «Мама, я должен. Там кто-то зовёт». И убежал.

— И больше не вернулся?

Иглица покачала головой.

— Нет. Я ходила к мосту. Звала его. Но там было пусто. Только следы.

— Чьи следы?

Ежиха помолчала.

— Его. И ещё чьи-то. Маленькие. Узкие. С длинным хвостом.

Тиша сжал кулачки. Шмыга.

— Тётя Иглица, а другие ежи? Почему они прячутся?

Иглица посмотрела в окно, завешенное тряпочкой.

— Потому что боятся. Каждую ночь им снится одно и то же: сова на дубе, две жёлтые луны и голос, который говорит: «Засыпай. Не просыпайся. Не смотри». Они просыпаются и не могут вспомнить, что видели. Только страх остаётся.

— И они думают, что это сова виновата?

— Они не думают. Они уверены. Старейшина Ёжик сказал, что нужно закрыть все норы и не выходить до тех пор, пока сова не улетит.

— А она не улетит, — тихо сказала Каркса.

Все повернулись к вороне.

— Почему? — спросила Иглица.

— Потому что она не может.

Тиша нахмурился. Он хотел спросить, откуда Каркса это знает, но ворона уже смотрела в окно.

— Нам нужно к мосту, — сказал Тиша.

— Сейчас? — спросил Прыг.

— Сейчас.

— А может, сначала чай допить?

— Допьёшь по дороге.

Прыг вздохнул и залпом допил чашку. Обжёгся. Пискнул. Но промолчал.

Иглица подошла к полке и сняла с неё маленький свёрток.

— Возьми. Это Колючкин запасной шарфик. Если найдёшь его… передай, что мама ждёт.

Тиша взял свёрток. Ткань была тёплой и пахла рябиновым вареньем.

— Передам, — сказал он.

Иглица посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты маленький, Тиша.

— Я знаю.

— Будь осторожен.

— Буду.

— И не верь всему, что слышишь в темноте.

Тиша кивнул. Эти слова были похожи на бабушкины.

Они вышли из домика. Деревня всё так же молчала. Из-за закрытых ставен не доносилось ни звука. Только ветер шелестел сухими пучками трав на окнах.

Каркса пошла вперёд.

— Мост за холмом. Идти недалеко.

Тиша шёл и думал о Колючке. О том, как он, наверное, сидит где-то один и ждёт. Ждёт, что кто-нибудь придёт.

«Я иду, — мысленно сказал Тиша. — Держись. Я иду».

Прыг догнал его и пошёл рядом.

— Тиша.

— Что?

— Ты заметил, что мы всё время идём вперёд?

— Заметил.

— И ни разу не побежали обратно?

— Заметил.

Прыг помолчал.

— Я горжусь нами. Немного.

Тиша улыбнулся.

— Я тоже.

А впереди, за холмом, между тёмными стволами, виднелся узкий ручей. И три старых бревна, перекинутых через него.

Старый мост.

Глава 11. Старый мост

Мост оказался меньше, чем Тиша представлял.

Три потемневших бревна лежали через узкий, но глубокий ручей. Вода внизу текла тёмная, почти чёрная, и в ней отражались не ветви деревьев, а что-то другое — смутное, длинное, похожее на корни, уходящие в глубину.

Каркса остановилась у края моста.

— Дальше пешком. Колокольчики не любят, когда их несут по дереву.

— Почему? — спросил Прыг.

— Дерево помнит. А колокольчики должны говорить только с камнем.

Прыг хотел спросить, что именно помнит дерево, но передумал. За последние дни он понял, что в этом лесу лучше не задавать слишком много вопросов. Ответы всё равно будут тревожными.

Они обошли мост сбоку, по узкой тропинке, и спустились к берегу. Под мостом было темно и сыро. Вода журчала совсем близко, и от её звука у Тиши заломило зубы.

— Там, — сказала Каркса, указывая клювом вглубь.

Под мостом, наполовину погружённый в воду, лежал большой плоский камень. Он был серым, обросшим мхом и водорослями. Но когда Тиша подошёл ближе и Каркса отодвинула крылом пучок травы, он увидел резьбу.

Месяц. И звезда.

Они были вырезаны глубоко и чётко. Рядом с каждым знаком виднелось маленькое углубление — круглое, ровно по размеру колокольчика.

Тиша посмотрел на Карксу.

— Сюда?

— Сюда.

Ворона сняла верёвочку с шеи. Два колокольчика тихо звякнули.

Динь.

Звук ударился о камень и ушёл в воду. Ручей на мгновение затих, будто прислушался.

Каркса осторожно положила колокольчик с луной в первое углубление. Потом колокольчик со звездой — во второе.

Тишина.

Ничего не произошло.

Прыг наклонился ближе.

— А может, их нужно…

— Тихо, — сказала Каркса.

Они ждали.

Сначала ничего. Потом Тиша услышал — очень тихий, почти на грани слуха — звон.

Динь…

Колокольчик с луной дрогнул.

Динь…

Колокольчик со звездой ответил.

Динь-динь.

Два звука слились. Они покатились по камню, по воде, по корням моста. И вдруг камень под ними дрогнул. Мох на его поверхности зашевелился. Водоросли отступили, как занавес.

А потом в камне появилась трещина.

Она росла медленно, с тихим скрипом. Из трещины потянуло холодным воздухом и запахом старой бумаги. Камень разделился на две половины, и между ними открылся узкий проход — вниз, в темноту.

Прыг отступил.

— Это не страшно. Это совсем не страшно. Это просто камень, который решил развалиться.

— Он не развалился, — сказала Соня. — Он открылся.

— Мне больше нравится слово «развалился».

Тиша поднял фонарик. Светлячок внутри ореховой скорлупы вспыхнул ярче, будто тоже хотел посмотреть.

Внизу виднелись каменные ступени. Узкие, стёршиеся от времени. Они уходили в темноту, и конца им не было видно.

— Идём? — спросил Тиша.

— Идём, — сказала Соня.

— Я буду сзади, — быстро добавил Прыг.

— Как всегда, — кивнула Каркса.

Они спустились.

Ступени были скользкими. Тиша держался за стену, покрытую влажным мхом. Фонарик освещал путь на три-четыре шага вперёд. Воздух становился холоднее с каждым шагом.

Внизу оказалась небольшая комната.

Она была вырублена в камне. Стены были гладкими, а потолок — низким, так что Прыгу пришлось пригнуть уши. В центре стоял каменный стол. На нём лежали свитки из коры, связанные тонкими верёвочками. А на стене, прямо напротив входа, было вырезано изображение.

Тиша подошёл ближе.

Это был жёлудь.

Но не обычный. Его скорлупа была окружена тонкими лучами, как маленькое солнце. А под жёлудем стояли три фигуры: ёж, сова и дерево. Дуб.

— Лунный жёлудь, — прошептала Соня.

— Значит, это правда, — сказал Тиша. — Он существовал.

— Он существует, — поправила Каркса. — Просто спрятан.

Соня уже развязывала свитки. Её лапки двигались быстро и осторожно, будто она боялась, что кора рассыплется от прикосновения.

— Это записи Шипуна, — сказала она. — Смотрите.

Тиша подошёл. На коре были нацарапаны мелкие значки и слова. Некоторые выцвели, но другие читались чётко.

Соня начала читать вслух:

— «Лунный жёлудь не есть оружие. Не есть щит. Не есть дар и не есть проклятие. Он есть зеркало».

— Зеркало? — переспросил Прыг.

— Слушай дальше.

Соня продолжила:

— «Тот, кто держит жёлудь, видит разницу. Между настоящей опасностью и собственным страхом. Между чужим сном и своей мыслью. Между правдой и тем, что за неё выдают».

Тиша вспомнил бабушкины слова: «Страх — это как колючка в лапе. Он напоминает: будь внимательнее».

— А вот это, — Соня указала на другую строку. — «Если жёлудь разделить, он не умрёт. Он спрячется. Каждая часть уйдёт в корень дуба и будет ждать того, кто соберёт их не для власти, а для покоя».

— А если собрать для власти? — тихо спросил Тиша.

Соня перевернула свиток. На обороте было написано крупнее:

«Не отдавай свет тому, кто хочет властвовать над чужим страхом. Свет не принадлежит никому. Он принадлежит всем.»

В комнате стало тихо. Даже вода наверху перестала журчать.

Тиша смотрел на надпись и думал о Шмыге. О том, как она подкрадывалась в темноте. Как говорила голосом Колючки. Как украла серебристый мешочек.

— Она ищет части жёлудя, — сказал он.

— Вероятно, — кивнула Соня.

— Чтобы управлять чужими страхами.

— Вероятно.

Прыг тихо сказал:

— Ребята. Посмотрите сюда.

Он стоял у дальней стены. На полу, в тонком слое пыли, виднелись следы.

Маленькие. Ёжьи.

Левая задняя лапка чуть повёрнута внутрь.

— Колючка, — выдохнул Тиша.

Рядом со следами лежал клочок ткани. Серый, в мелкую клеточку.

Тиша поднял его. Шарфик. Точнее, кусочек шарфика. Колючка зацепился им за камень и оставил.

— Он был здесь, — сказал Тиша. — Совсем недавно.

— Да, — сказала Соня. — Пыль ещё не осела.

Тиша прижал клочок ткани к груди. Колючка был здесь. Живой. Он шёл по этим ступеням. Трогал этот камень.

— А это что? — Прыг указал на другую цепочку следов.

Узкие. Длинные. С бороздкой от хвоста.

Шмыга.

Она тоже была здесь. И тоже совсем недавно.

— Она шла за Колючкой, — сказала Каркса.

— Или за колокольчиками, — добавила Соня.

Тиша посмотрел на каменный стол. На стене за изображением жёлудя, почти незаметная, была выцарапана ещё одна надпись. Мелкая, кривая. Словно Шипун писал её в спешке.

Соня наклонилась и прочитала:

— «Три корня. Три пути. Один ведёт вверх, к кроне. Один ведёт вниз, к воде. Один ведёт в сердце. Ищи не глазами. Ищи тишиной».

— Три корня, — повторил Тиша.

— Под дубом, — сказала Соня. — Три подземных хода.

— Один к кроне. Один к воде. Один в сердце.

— Сердце дуба, — прошептал Прыг. — Там, где спрятан жёлудь.

Тиша вспомнил слова на старой карте: «Дорогу к сердцу дуба найдёт тот, кто ростом с желудь, а сердцем — больше дуба».

Соня аккуратно свернула свитки и спрятала их в рюкзак.

— Нам нужно вернуться наверх, — сказала она. — Забрать колокольчики и…

Она не договорила.

Из-за дальней стены донёсся звук.

Не звон. Не голос.

Стук.

Тук. Тук. Тук.

Три коротких удара. Пауза.

Тук. Тук. Тук.

Тиша замер.

Он знал этот ритм. Три удара. Три царапины. Три коротких знака, которые означали: «Я здесь».

— Колючка, — прошептал мышонок.

— Мы не знаем, — быстро сказала Соня.

Тук. Тук. Тук.

Стук повторился. Он шёл снизу, из-под пола, и был глухим, будто кто-то бил лапкой по камню.

— Это может быть вода, — сказала Соня. — Капли падают в ритме.

— Капли не стучат по три, — ответил Тиша.

— Могут.

— Три раза подряд? С паузой?

Соня замолчала.

Прыг подошёл к дальней стене и прижался к ней ухом.

— Там пусто, — сказал он. — За стеной. Я слышу эхо.

Каркса постучала по стене клювом. Звук был глухим, пустым. За камнем было пространство.

— Проход, — сказала ворона. — Замурованный. Или обвалившийся.

— Колючка за ним? — спросил Тиша.

Тук. Тук. Тук.

Стук стал громче. Ближе. Будто тот, кто стучал, услышал их и начал бить сильнее.

— Нужно найти щель, — сказал Тиша. Он бросился вдоль стены, водя лапками по мокрому камню. Пальцы скользили по мху, по трещинам, по выступам.

— Тиша, подожди, — начала Соня. — Мы не знаем, что там.

— Там Колючка.

— Мы не знаем.

Тук. Тук. Тук.

Тиша нашёл узкую трещину у самого пола. Туда можно было просунуть два пальца. Из неё тянуло холодным воздухом и пахло сырой землёй.

— Здесь! — крикнул он. — Щель!

Все бросились к нему. Соня присела и посветила лампочкой. Прыг попытался расширить трещину лапами. Каркса ударила клювом по краю камня.

— Слишком узко, — сказала Соня.

— Для вас, — ответил Тиша.

Он уже встал на колени и начал протискивать лапку в щель.

— Тиша, нет, — Соня схватила его за плечо.

— Я маленький. Я пролезу.

— Мы не знаем, что за стеной.

— Там Колючка стучит!

— А если это не Колючка?

Тук. Тук. Тук.

Тиша посмотрел на Соню.

— Три удара. Пауза. Три удара. Это наш знак. Никто не знает его, кроме нас двоих.

Соня сжала лапки.

— Шмыга знает. Она подслушивала.

Тиша замялся. Она могла быть права. Ласка умела подражать голосам. Может, умела и стучать.

Но ритм был точным. Не сбивался. Не торопился. Три удара — и терпеливая пауза. Так стучал Колючка, когда прятался и ждал, пока Тиша его найдёт.

— Я должен проверить, — сказал Тиша.

— Мы найдём другой способ, — начала Соня.

И в этот момент сверху донёсся звук.

Не стук. Не звон.

Шорох. Быстрый, скользящий. Как будто кто-то бежал по каменным ступеням.

Все замерли.

Каркса резко повернула голову к проходу, по которому они спустились.

— Шмыга, — прошептала она.

Шорох приближался. Быстро. Слишком быстро.

— Она идёт сюда, — сказала Соня.

— Откуда она узнала? — Прыг побледнел.

— Следы, — ответила Каркса. — Она шла за нами от самой деревни.

Шорох стал громче. Послышался скрежет когтей по камню. Кто-то спускался по ступеням — быстро, не таясь.

— Нам нужно уходить, — сказала Соня.

— Через щель! — крикнул Тиша.

— Мы не пролезем!

— Тогда наверх!

— Она уже наверху!

Шорох раздался прямо над ними. В проходе мелькнула узкая тень.

Каркса расправила крылья и метнулась к лестнице.

— Я задержу её! Бегите!

— Куда? — крикнул Прыг.

— В стену! В щель! В воду! Куда угодно!

Тиша бросился к трещине. Он вжался в камень, протиснул голову, плечи. Корешки царапали жилетку. Фонарик зацепился за выступ.

— Тиша! — Соня схватила его за ногу.

Сверху раздался визг. Каркса кричала. Послышался удар, треск, и на пол посыпались камни.

Потолок задрожал.

— Обваливается! — закричал Прыг.

Тиша рванулся вперёд. Фонарик сорвался с выступа и полетел вниз, в темноту. Мышонок потянулся за ним и почувствовал, как камень под коленями треснул.

— ТИША!

Это крикнула Соня.

Пол ушёл из-под лап.

Тиша не понял, что произошло. Камень, на котором он лежал, просто исчез. Трещина расширилась. Край обломился. Мышонок вскрикнул и полетел вниз.

Пальцы скользнули по мокрому краю. Он попытался ухватиться. Не успел.

Сверху послышался крик Сони:

— Тиша! Тиша!

А потом грохот. Камень. Пыль. Треск.

И тишина.

Тиша падал.

Недолго. Может быть, секунду. Может быть, две. Но в темноте, без звука, без света, секунды тянутся, как целая жизнь.

Потом — удар. Мягкий. Сыпучий. Сухие листья. Мох. Старая кора.

Тиша лежал неподвижно. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно наверху.

Он поднял голову.

Наверху, далеко-далеко, виднелась узкая полоска света. И сквозь неё — голоса.

— Тиша! Тиша, ты цел?

Соня. Голос доносился как будто из-под воды.

— Да! — крикнул Тиша. Голос сорвался. Он попробовал снова. — Я цел!

— Мы не можем добраться! Проход обвалился!

Тиша посмотрел наверх. Полоска света была тонкой, как травинка. Камень закрыл щель.

— Шмыга? — крикнул он.

Пауза.

— Убежала, — ответил голос Карксы. Хриплый, но живой. — Я её спугнула. Но проход завалило. Мы не можем тебя вытащить.

Тиша сглотнул.

— Что мне делать?

Снова пауза. Длинная.

— Иди вперёд, — сказала Соня. Её голос дрожал, но она старалась говорить ровно. — По воде. Вода всегда ведёт наружу.

— А если вода ведёт глубже?

— Тогда иди против неё.

— А если темно?

— Тогда иди на стук. Если Колючка там, он будет стучать.

Тиша посмотрел вокруг. Полная темнота. Не та мягкая темнота норы, где всегда есть слабый свет. А настоящая, густая, непроницаемая.

Фонарика не было. Он улетел вниз, в темноту, ещё во время падения.

Тиша пошарил вокруг. Пальцы нашли ореховую скорлупу. Треснувшую, но целую. Он потряс её. Осторожно. Как учила бабушка.

Светлячок не мигнул.

Тиша потряс ещё раз.

Ничего.

— Фонарик разбился, — крикнул он наверх.

Тишина.

— Держись, Тиша, — сказала Соня. — Мы найдём другой вход. К дубу. К корням. Мы тебя вытащим.

— Обещай.

Пауза.

— Обещаю.

— И Колючку найдём.

— Найдём.

Тиша встал. Колени дрожали. Руки дрожали. Весь он дрожал.

Где-то наверху, очень далеко, послышался голос Прыга:

— Тиша! Если что — стучи три раза! Мы услышим!

— Хорошо!

— И не бойся!

Тиша хотел сказать, что ему очень страшно. Что он один. Что темнота давит со всех сторон. Что фонарик не работает и он не видит даже собственных лап.

Но вместо этого он сказал:

— Я не боюсь.

И это была неправда.

Но иногда неправда помогает сделать первый шаг.

Тиша повернулся лицом к темноте.

И прислушался.

Тишина. Капает вода. Шуршит мох. Где-то далеко гудит подземный ручей.

А потом:

Тук. Тук. Тук.

Пауза.

Тук. Тук. Тук.

Настоящий стук. Не поддельный. Не запаздывающий. Три удара и тишина. Как учил Колючка. Как они договорились ещё в начале лета.

Тиша сделал шаг.

Потом ещё один.

А потом пошёл.

Один. В темноте. Под землёй.

На звук трёх ударов.

---

Наверху Соня, Прыг и Каркса стояли у обвалившейся щели. Камень закрыл проход. Они стучали, звали, но Тиша уже не отвечал.

Прыг сел на пол и обхватил голову лапами.

— Мы его потеряли.

— Нет, — сказала Соня. Голос был тихим, но твёрдым. — Мы его не потеряли. Мы знаем, где он.

Она достала карту. Линии на ней снова изменились. Но теперь, в самом низу, появилась тонкая серебристая нить. Она уходила глубоко под землю и заканчивалась у маленького кружочка.

— Вот, — сказала Соня. — Он здесь.

— А мы где? — спросил Прыг.

Соня ткнула в другую точку.

Между ними было расстояние. Большое. Подземное.

— Нам нужен другой вход, — сказала Каркса. Она сидела на камне, прижимая к боку помятое крыло. На перьях виднелась свежая царапина.

— Где? — спросил Прыг.

Ворона посмотрела на карту. Потом на лес за пределами моста. Потом снова на карту.

— У старого дуба, — сказала она. — Там, где начинаются корни.

Прыг посмотрел на тёмные деревья.

— Значит, мы идём обратно?

— Нет, — сказала Соня. — Мы идём вперёд. К дубу.

Она свернула карту и спрятала в рюкзак. Крылья у неё дрожали, но она спрятала их за спину.

— Тиша сказал, что вернётся. Значит, мы должны быть там, где он выйдет.

Прыг кивнул. Медленно. Тяжело.

Каркса расправила крылья. Одно из них дёрнулось от боли, но ворона не издала ни звука.

— Идём. И быстро. Шмыга тоже знает про эти ходы. И она вернётся.

Они пошли.

А под землёй, в полной темноте, маленький мышонок с потухшим фонариком шёл на стук.

Тук. Тук. Тук.

Пауза.

Тук. Тук. Тук.

Тиша шёл. И не оглядывался.

Потому что оглядываться было некуда.

Глава 12. Один в темноте

Тиша лежал на спине, устремив взгляд вверх.

Возможно, ему лишь казалось, что он смотрит вверх. На самом деле он просто лежал, ощущая прикосновение холодного воздуха к своему носу. Вокруг не было ничего, абсолютно ничего. Ни единого огонька, ни проблеска света, даже того слабого серого мерцания, которое проступает в самой глубокой норе, когда глаза привыкают к темноте.

Здесь царила полная темнота.

Настолько глубокая, что Тиша не видел собственных лап, даже когда держал их прямо перед своим носом.

Он медленно поднялся в сидячее положение.

Под лапами шелестели сухие листья и старая кора. Мох, влажный и холодный, источал запах земли с металлическим оттенком.

Тиша пошарил вокруг. Его пальцы нащупали треснувшую скорлупу ореха. Это был фонарик. Он поднял его и поднёс к лицу, но это было бессмысленно — он всё равно ничего не видел.

— Пожалуйста, — прошептал Тиша.

Он очень осторожно потряс скорлупу, как учила бабушка: не трясти, не пугать, не кормить сладкой малиной.

Тишина.

Тиша потряс ещё раз.

Внутри что-то еле слышно шевельнулось. Что-то крошечное и слабое, словно кто-то ворохнулся во сне и снова затих.

Светлячок был жив, но не светился.

Тиша прижал фонарик к груди.

— Отдыхай, — прошептал он. — Я не буду тебя торопить.

Он произнёс это вслух, хотя рядом никого не было. Просто в полной тишине собственный голос помогал не забыть о своём существовании.

Тиша встал.

Колени дрожали, лапки были холодными. Жилетка промокла от падения, и ткань липла к шерстке. В одном кармане лежали карандаш, три семечка и кусочек бечёвки. В другом кармане — клочок Колючкиного шарфика.

Тиша достал шарфик и прижал его к носу.

Ткань пахла рябиновым вареньем.

Это был запах дома. Чужого дома, но всё же дома. Тёплого. Безопасного.

Тиша спрятал шарфик обратно и сделал первый шаг, затем второй, а потом остановился.

Он не знал, куда идти.

Вокруг была темнота. Впереди — темнота. Сзади — темнота. Сбоку — темнота. Все стороны казались одинаковыми, и Тиша вдруг осознал, что в полной темноте нет ни «вперёд», ни «назад». Есть только «здесь» и «не здесь».

Он закрыл глаза.

Это было неразумно — закрывать глаза, когда и так ничего не видно. Но Тиша всё равно закрыл их, потому что так было легче сосредоточиться.

«Слушай», — произнесла бабушка.

Не наяву, а в памяти. Но голос был настолько тёплым и живым, что Тиша почти ощутил запах земляничного чая.

Он прислушался.

Сначала — только собственное дыхание, быстрое, слегка сбивчивое.

Потом — стук сердца: тук-тук, тук-тук. Быстрее обычного.

Затем — тишина.

А потом, очень далеко, почти на грани слуха:

Тук. Тук. Тук.

Пауза.

Тук. Тук. Тук.

Тиша выдохнул.

Стук. Настоящий. Три удара и тишина. Колючкин ритм.

Он доносился откуда-то спереди, или справа. Тиша не мог определить точно — в темноте звук терял направление, расплывался, отражался от стен.

Но он был.

И этого было достаточно.

Тиша повернулся в ту сторону, откуда, как ему казалось, доносился стук. Вытянул лапки перед собой и пошёл.

Первый шаг.

Второй.

Третий.

На четвёртом шаге он ударился коленом о камень.

— Ай!

Тиша сел на землю и потёр ушибленное место.

— Камень, — произнёс он вслух. — Ты мог бы предупредить.

Камень молчал.

Тиша поднялся и продолжил идти. Теперь он вытягивал лапки дальше и ступал осторожнее.

Десять шагов.

Двадцать.

Тридцать.

Тиша начал считать. Бабушка говорила, что считать полезно, когда страшно. Не потому, что числа прогоняют страх, а потому, что пока считаешь, думаешь о числах, а не о темноте.

Сорок.

Пятьдесят.

Шестьдесят.

На семидесятом шаге Тиша заметил, что стена справа от него стала ближе. Он вытянул лапку и коснулся её. Камень был влажным, покрытым мхом. Под пальцами чувствовались неровности — трещины, выступы, что-то похожее на выцарапанные линии.

Тиша остановился и стал ощупывать стену.

Три короткие параллельные линии.

Нет. Не три. Больше.

Он провёл пальцами дальше. Ещё линии. И ещё. Целый ряд коротких царапин, идущих одна за другой, как счётные палочки.

— Метки, — прошептал Тиша.

Кто-то проходил здесь раньше и оставлял знаки, чтобы не заблудиться.

Тиша достал из кармана карандаш. Огрызок был маленьким, но острым. Мышонок нащупал на стене свободное место и провёл линию, а рядом с ней — маленькую точку.

Это был его знак. Не три царапины Колючки. Не метки Шипуна. Просто линия и точка. «Тиша был здесь».

Он пошёл дальше.

Восемьдесят.

Девяносто.

Сто.

На сотом шаге Тиша остановился и прислушался.

Тук. Тук. Тук.

Стук стал ближе. Едва заметно, но ближе.

Тиша продолжил путь.

Сто десять.

Сто двадцать.

Стена справа поворачивала. Тиша почувствовал это ладонью — камень плавно загибался, и проход следовал за ним.

Мышонок остановился.

Он шёл прямо, по крайней мере, ему так казалось. Но стена поворачивала. Значит, поворачивал и он.

Тиша повернулся и пошёл в другую сторону.

Через двадцать шагов стена снова начала загибаться.

Он остановился, повернул обратно.

Ещё двадцать шагов. Стена загибается.

Тиша сел на пол.

— Спираль, — произнёс он.

Слово прозвучало странно и одиноко в темноте.

— Я иду по спирали. Вниз.

Он вспомнил, как бабушка Мышильда объясняла ему строение раковины улитки: «Она движется по кругу, но каждый круг чуть ниже предыдущего. И улитка думает, что идёт прямо, а на самом деле спускается».

Тиша посмотрел вниз. Под лапами было сухо, но он почувствовал, что пол слегка наклонён. Едва заметно, но наклонён.

Он шёл вниз.

По спирали.

К стуку.

Тиша встал и пошёл дальше. Теперь он не пытался идти прямо. Он просто держался за стену и следовал туда, куда она вела.

Двести.

Триста.

Четыреста.

На четыреста тридцать втором шаге Тиша споткнулся.

Не о камень. О что-то мягкое. Он упал на колени и пошарил перед собой.

Листья. Сухие. Много.

А под листьями — ещё метки. На этот раз не царапины. Что-то другое. Тиша ощупал их пальцами.

Маленький круг, вдавленный в камень.

Рядом — ещё один.

И ещё.

Кружочки. Как следы от наконечника палки или от кончика пера.

— Шипун, — прошептал Тиша.

Он вспомнил нору. Полки. Глиняные чашечки. Надпись на стене: «Не тот страшен, кто прячет лицо. Страшен тот, кто заставляет других смотреть в темноту».

Шипун проходил здесь. Возможно, давно. Возможно, очень давно. Но он шёл и оставлял метки, чтобы тот, кто придёт после него, не заблудился.

Тиша достал карандаш и рядом с кружочками нацарапал свою линию и точку.

— Спасибо, Шипун, — произнёс он. — Я тоже оставляю метки. На всякий случай.

Голос прозвучал хрипло. Тиша откашлялся.

Он не привык так долго молчать. Дома всегда была бабушка. Её шаги. Её бормотание над чайником. Шорох листьев за окном. Звон Колючкиного колокольчика где-то вдалеке.

А здесь была только тишина.

И стук.

Тук. Тук. Тук.

Тиша пошёл дальше.

Пятьсот.

Шестьсот.

Семьсот.

Где-то на семисотом шаге он почувствовал, что воздух изменился. Стал холоднее. Влажнее. И появился запах. Слабый, но узнаваемый.

Вода.

Где-то рядом была вода.

Тиша остановился и принюхался. Да. Сырость. Мокрый камень. И что-то ещё — лёгкий, почти неуловимый запах мха. Живого мха. Не сухого, не мёртвого. А того, который растёт там, где есть влага и хотя бы капля света.

Тиша пошёл на запах.

Стена под пальцами стала более шершавой. Мох гуще. Камень холоднее.

А потом под лапами что-то изменилось. Пол стал мягче. Не листья. Не кора.

Мох.

Тиша опустился на колени и потрогал его. Мягкий. Влажный. Живой.

Он пополз на коленях вперёд, водя лапками по полу. Мох становился гуще. А потом пальцы коснулись чего-то холодного и гладкого.

Камень. Плоский. А на нём — влага.

Тиша поднёс пальцы к носу.

Вода. Чистая. Холодная. Капает откуда-то сверху.

Мышонок наклонился и лизнул камень. Вода была настоящей. Не поддельной. Не лесным шёпотом. Просто водой.

Тиша пил долго. Жадно. Вода была ледяной и пахла камнем, но это была самая вкусная вода в его жизни.

Когда он наконец оторвался от камня, то почувствовал, что вокруг чуть-чуть изменилось. Не стало светлее. Но темнота стала… мягче. Будто глаза начали привыкать.

Тиша огляделся.

Он не видел, но чувствовал.

Пространство вокруг стало шире. Стены отошли. Потолок поднялся. Воздух двигался — слабо, но двигался. Значит, где-то был выход. Или хотя бы щель, через которую проходил воздух.

Пещера. Маленькая, но настоящая.

Тиша сел на мох и прислонился спиной к стене.

Он устал. Лапы гудели, колени болели. Жилетка была мокрой и холодной. В животе было пусто — он не ел с тех пор, как они вышли из норы Шипуна.

Тиша достал из мешочка печенье. Одно. Последнее, которое он берёг для Колючки.

Он посмотрел на него, хотя смотреть было не на что — в темноте печенье было просто тёплым шершавым кружочком в лапках.

— Не для тебя, — сказал Тиша сам себе. — Для Колючки.

Он убрал печенье обратно.

Вместо этого он достал одно семечко подсолнуха. Положил в рот. Разгрыз.

Вкус был слабым. Почти никаким. Но это была еда. И этого хватило.

Тиша доел второе семечко. Третье оставил. На потом.

Потом он снова достал карандаш и нащупал стену рядом с собой. Нацарапал линию и точку.

— Тиша был здесь, — сказал он. — Шаг семьсот сорок три. Или семьсот сорок четыре. Я сбился.

Он помолчал.

— Бабушка бы сказала, что считать нужно не шаги, а то, что ты прошёл.

Тиша подумал.

— Я прошёл темноту.

Пауза.

— Почти прошёл.

Он прижался спиной к стене и закрыл глаза. Не потому что хотел спать, а потому что в темноте глаза всё равно не нужны, и закрывать их было легче, чем держать открытыми.

Тук. Тук. Тук.

Стук был ближе. Заметно ближе. Может быть, за стеной. Может быть, за следующим поворотом.

Тиша открыл глаза.

— Колючка, — прошептал он. — Я иду.

Он встал. Отряхнул мох с коленей. Поправил фонарик на груди. Светлячок внутри всё ещё не светил, но скорлупа была тёплой. Живой.

Тиша пошёл дальше.

Восемьсот.

Девятьсот.

Тысяча.

На тысячном шаге он остановился и прислушался.

Тук. Тук. Тук.

Близко. Очень близко. За стеной. Может быть, за двумя.

Тиша прижался ухом к камню.

Тук. Тук. Тук.

Звук был глухим, но чётким. Три удара. Пауза. Три удара. Не сбивается. Не торопится. Терпеливо.

Как Колючка.

Тиша пошёл дальше. Стена вела его по спирали. Вниз. Вниз. Вниз.

А потом стена кончилась.

Тиша едва не упал. Он выставил лапки вперёд и почувствовал пустоту. Не обрыв. Просто стена исчезла, и проход расширился.

Мышонок сделал осторожный шаг.

Пол под лапами был ровным. Гладким. Не мох. Не листья. Камень. Обработанный.

Тиша прошёл ещё несколько шагов. Воздух здесь был другим — теплее, суше. Пахло старой древесиной и чем-то сладковатым.

Он вытянул лапки вперёд и коснулся стены.

Камень. Гладкий. А на нём…

Тиша провёл пальцами.

Царапины.

Три.

Короткие.

Параллельные.

Тиша замер.

Он провёл пальцами ещё раз. Медленно. Внимательно.

Три царапины. Свежие. Края ещё не успели осыпаться. Камень вокруг них был чуть светлее, чем остальная стена.

Не старые метки Шипуна. Не случайные трещины.

Три царапины.

Знак Колючки.

Тиша прижал ладонь к стене. Камень был холодным, но царапины под пальцами казались тёплыми. Живыми.

— Он был здесь, — прошептал Тиша.

Голос дрогнул. Мышонок сглотнул.

— Он был здесь. И оставил знак. Для меня.

Тук. Тук. Тук.

Стук раздался совсем близко. Прямо за стеной. Может быть, за углом. Может быть, за следующим поворотом.

Тиша сделал шаг.

Потом ещё один.

И ещё.

А потом остановился.

Потому что понял: он не один.

Не потому что услышал чужое дыхание. Не потому что почувствовал чужой запах.

А потому что в темноте, на гладком каменном полу, его пальцы нащупали что-то маленькое и круглое.

Жёлудь.

Тиша поднял его.

Он был тёплым. Гладким. И на его скорлупе, под пальцами Тиши, слабо-слабо пульсировал свет.

Не яркий. Не зелёный, как у светлячка. А серебристый. Тихий. Как лунный луч на воде.

Тиша держал жёлудь в ладони и смотрел на него.

Свет был едва заметным. Но в полной темноте он казался целым миром.

Тук. Тук. Тук.

Стук раздался снова.

И на этот раз Тиша услышал, как за поворотом кто-то тихо сказал:

— Тиша?

Мышонок сжал жёлудь в лапке.

Серебристый свет мигнул.

И впереди, в темноте, зажёгся крошечный огонёк.

Глава 13. Трое у дуба

Соня не проронила ни слезинки.

Слёзы вообще были для неё редкостью. Она не плакала, даже когда карта промокала насквозь под проливным дождём, даже когда рюкзак неумолимо цеплялся за каждую торчащую ветку, даже когда Прыг уже в третий раз подряд наступал ей на хвост.

Однако сейчас, стоя перед зияющей обвалившейся расщелиной под старым мостом, она испытывала непреодолимое желание разрыдаться.

Вместо этого Соня до побеления коготков стиснула лапки, вытащила из кармашка карту и сказала твёрдо:

— Идём.

Прыг сидел на мокром камне, угрюмо разглядывая груду обломков. Его уши, словно два безжизненных лопуха, безвольно свисали.

— Он там один, — прошептал заяц.

— Да.

— В кромешной темноте.

— Да.

— Без фонарика.

— Да.

— И мы просто… уходим?

Соня устремила на него взгляд.

— Мы не «просто уходим». Мы идём за ним.

Прыг медленно поднялся.

— А если мы его не найдём?

— Найдём.

— А если…

— Прыг.

— Что?

— Перестань.

Заяц умолк. Он сглотнул, выпрямил уши и кивнул, соглашаясь.

— Ладно. Идём.

Каркса восседала на перилах моста, тщательно чистя клювом помятое крыло. Царапина, оставленная Шмыгой, уже не кровоточила, но перья вокруг неё топорщились, придавая ей взъерошенный вид.

— Куда именно? — осведомилась ворона.

Соня развернула карту. Серебристая нить, возникшая после обвала, протянулась от маленького кружочка, обозначавшего Тишу, вверх и вправо, к большому тёмному пятну.

— К дубу, — ответила Соня. — К корням.

— К какому дубу?

— К старому.

— К тому, где живёт Моррана?

Соня кивнула.

Каркса прекратила чистить перья.

— Это далеко.

— Я знаю.

— Снова через Шепчущий лес?

— Нет. Вокруг. По опушке.

— Это займёт больше времени.

— Но это безопаснее.

Прыг взглянул на мрачную стену Шепчущего леса, видневшуюся за холмом.

— Я голосую за «дольше».

Каркса спрыгнула с моста.

— Тогда идём. Быстро.

Они двинулись в путь.

Дорога, огибающая Шепчущий лес, была долгой и ухабистой. Тропа извивалась между густыми кустарниками, ныряла под поваленные деревья и дважды пересекала мелкие ручейки. После недавней грозы земля размокла, и их лапы вязли в грязи.

Прыг шёл впереди. Обычно он предпочитал замыкать шествие, но сегодня молча вышел вперёд, ни разу не оглянувшись.

Соня следовала за ним, время от времени поглядывая на карту. Серебристая нить не исчезала. Маленький кружочек на её конце не двигался, но и не угасал.

Тиша был жив.

Где-то там, глубоко под землёй, в кромешной темноте, он продолжал жить.

Каркса завершала шествие. Она шла молча, но каждые несколько минут поднимала голову, вглядываясь в небо. Не в облака. Не в деревья. Во что-то далёкое, невидимое для остальных.

— Что ты ищешь? — спросила Соня.

— Шмыгу.

— Думаешь, она полетела к дубу?

— Она знает дорогу. И знает, что мы идём следом.

— Значит, будет торопиться.

— Или ждать нас.

Соня нахмурилась, но ничего не ответила.

Они шли уже долго. Солнце поднялось выше, облака поредели, и сквозь них проглянули бледные полоски голубого неба. Лес вокруг стал светлее, но не теплее. Воздух был наполнен запахом мокрой коры и грибов.

Наконец впереди показался дуб.

Вблизи дуб предстал совершенно иным.

Он был колоссальным.

Не просто большим. А огромным. Настолько огромным, что его ствол невозможно было обхватить даже десятку ежей, выстроившихся в цепочку. Кора была тёмной, глубокой, испещрённой трещинами, в которых мог бы укрыться целый заяц.

Корни дуба расходились во все стороны, подобно пальцам гигантской руки. Они поднимались из земли, изгибались, ныряли обратно и вновь появлялись дальше. Между ними были щели, норы, тёмные провалы и узкие ходы.

Прыг остановился и задрал голову.

— Он… очень большой.

— Да, — подтвердила Соня.

— Очень-очень большой.

— Да.

— А мы маленькие.

— Тоже да.

Прыг сглотнул.

— Мне это не нравится.

Каркса обошла дуб и остановилась у одного из корней. Она наклонила голову, заглянула под него, затем постучала клювом по коре.

— Здесь был проход, — сказала она.

— Был? — переспросила Соня.

— Когда я была маленькой. Я жила в кроне этого дуба. Третий год. До того как…

Она замолчала.

— До того как что? — спросил Прыг.

— До того как улетела.

— А почему улетела?

Каркса не ответила. Она перешла к следующему корню.

— Здесь.

Она указала клювом на узкую щель между двумя корнями. Щель была затянута мхом и паутиной, а вход завалили сухие листья.

— Это вход? — спросила Соня.

— Был входом.

— А сейчас?

Каркса ударила клювом по мху. Мох отвалился. За ним обнаружилась тёмная дыра, но очень узкая.

— Не пролезем, — констатировал Прыг.

— Я пролезу, — ответила Каркса.

— А мы?

— Вы — нет.

Соня присела у щели и измерила её лапками.

— Слишком узко. Даже для Тиши было бы тесно.

— Тиша сейчас где-то глубже, — сказала Каркса. — Нам нужен другой вход.

— Где?

Ворона обошла дуб ещё раз. Потом ещё. Она заглядывала под каждый корень, стучала по коре, прислушивалась.

Прыг тем временем стоял чуть поодаль и нервно озирался. Лес вокруг дуба был тих, но эта тишина не нравилась ему. Слишком внимательная. Слишком выжидающая.

Вдруг справа от него что-то зашуршало.

Прыг повернулся.

Шорох повторился. Ближе.

— Ребята, — прошептал он. — Ребята.

Никто не услышал.

Шорох стал громче. Что-то двигалось в траве. Что-то маленькое, но быстрое.

Прыг попятился.

— Ребята!

Соня обернулась.

— Что?

— Там что-то!

— Где?

— Там! В траве! Оно шуршит!

Соня подошла ближе.

— Это может быть мышь.

— А если не мышь?

— Тогда ящерка.

— А если не ящерка?

— Тогда…

В этот момент из травы выскочил крупный жук-носорог. Он пробежал прямо по лапе Прыга и скрылся в корнях дуба.

Прыг взвизгнул.

Отступил.

Ещё раз отступил.

И провалился.

Земля под его задней лапой просто исчезла. Не обвалилась. Не треснула. Просто — её не стало. Прыг дёрнулся, попытался ухватиться за корень, но корень был скользким от мха.

— А-а-а! — закричал заяц.

Соня бросилась к нему.

— Прыг!

Но заяц уже исчез. Осталось лишь облачко сухой земли и два уха, торчащие из дыры.

Соня легла на живот и заглянула вниз.

— Ты цел?

Оттуда донёсся приглушённый голос:

— Я не знаю! Я ещё не проверил!

— Ты дышишь?

— Вроде да!

— Значит, цел.

— Это не значит! Может, я дышу по инерции!

Каркса подошла и заглянула в дыру.

— Глубоко?

— Не очень! — крикнул Прыг. — Но темно! И пахнет корнями! И чем-то старым!

— Это значит, что ты в корневой системе дуба, — сказала Соня.

— Это значит, что я хочу наружу!

— Подожди. Мы найдём способ спуститься.

— А я не хочу спускаться! Я хочу подниматься!

Соня осмотрела дыру. Она была узкой, но не такой узкой, как первая щель. Если убрать землю по краям, можно было пролезть.

— Каркса, помоги мне расширить.

Ворона ударила клювом по краю. Соня разгребла землю лапками. Через несколько минут дыра стала достаточно широкой.

— Я лезу, — сказала Соня.

— А я? — спросила Каркса.

— Жди здесь. Если появится Шмыга, кричи.

— Я не кричу. Я каркаю.

— Тогда каркай.

Соня протиснулась в дыру.

Внутри было темно, но не так, как в Шепчущем лесу. Здесь темнота была сухой, тёплой и пахла древесиной. Стены были гладкими, покрытыми тонкими прожилками, похожими на вены.

Соня спустилась по корням, как по ступенькам, и оказалась рядом с Прыгом.

Заяц сидел на корточках, прижав уши к голове. Его плащ из лопуха был весь в земле.

— Ты в порядке? — спросила Соня.

— Нет.

— Ты ранен?

— Нет. Но я очень не в порядке морально.

Соня огляделась.

Они стояли в небольшом подземном зале. Корни дуба переплетались над головой, образуя свод. В стенах виднелись три прохода.

Один уходил вверх.

Второй — вниз.

Третий — прямо, вглубь.

— Три хода, — прошептала Соня.

— Как в записи Шипуна, — сказал Прыг. — Один к кроне. Один к воде. Один в сердце.

— Ты запомнил?

— Я стараюсь запоминать всё, что говорят. На случай, если это окажется последними словами.

Соня достала карту. В слабом свете, пробивавшемся сверху, линии были едва видны. Но серебристая нить светилась сама.

Она тянулась от кружочка — Тиши — вниз. К воде.

— Он пошёл по нижнему ходу, — сказала Соня.

— К воде?

— К воде.

Прыг посмотрел на тёмный провал второго хода. Из него тянуло сыростью и холодом. Где-то далеко слышалось тихое журчание.

— Нам туда?

— Нам туда.

— А может, сначала подождём Карксу?

— Каркса не пролезет. Ей придётся искать другой путь.

— А мы пролезем?

Соня посмотрела на проход. Он был узким, но не уже, чем ходы в норе Шипуна.

— Пролезем.

Прыг тяжело вздохнул.

— Я скучаю по капусте.

— Ты всегда скучаешь по капусте.

— Потому что она всегда далеко.

Они вошли в нижний проход.

Корни здесь были толще и старше. Они лежали плотно, как стены, и между ними не было щелей. Воздух становился холоднее с каждым шагом. Под лапами появилась влага.

Соня шла первой, придерживая карту. Прыг шёл за ней, стараясь не наступать ей на хвост.

Через некоторое время они заметили на стене следы.

Соня остановилась.

— Что? — спросил Прыг.

— Следы.

— Чьи?

Соня провела лапкой по стене. В мягкой глине отпечатались узкие бороздки. Между ними тянулась тонкая линия — след хвоста.

— Шмыга, — сказала Соня.

Прыг прижал уши.

— Она была здесь?

— Да. И недавно. Следы ещё влажные.

— Она шла к Тише?

— Или к тому, что ищет Тиша.

Прыг посмотрел в темноту впереди.

— Значит, она может быть рядом с ним.

Соня сжала карту.

— Может.

— И что мы будем делать?

— Идти быстрее.

Они пошли дальше. Следы Шмыги тянулись по стене, то исчезая, то появляясь снова. Иногда рядом с ними виднелись другие отметки — старые, едва заметные. Кружочки. Метки Шипуна.

А потом Соня увидела кое-что ещё.

На стене, на уровне её глаз, была выцарапана линия. И рядом — точка.

Соня замерла.

— Что это? — спросил Прыг.

— Это Тиша.

— Что?

— Его метка. Линия и точка. Он оставлял их, чтобы мы знали, что он шёл здесь.

Прыг подошёл ближе и потрогал царапину.

— Свежая.

— Очень.

Они пошли дальше. И нашли ещё одну метку. И ещё. Линия и точка. Линия и точка. Как маленькие следы, оставленные не лапками, а карандашом.

Прыг вдруг остановился.

— Соня.

— Что?

— Он считал шаги.

— Откуда ты знаешь?

— Смотри.

Прыг указал на стену. Рядом с одной из меток были нацарапаны маленькие чёрточки. Одна. Две. Три. Четыре. Пять.

Потом, через несколько шагов, ещё пять.

И ещё.

— Он считает, чтобы не потеряться, — прошептал Прыг.

Соня почувствовала, как в горле стало тесно.

— Он один, — сказала она. — И считает шаги.

— Чтобы не сойти с ума.

— Да.

Прыг замолчал. Потом тихо сказал:

— Он маленький.

— Да.

— Но он не сдался.

— Нет.

— Мы тоже не сдадимся.

Соня посмотрела на него. Прыг стоял выпрямившись. Уши подняты. Глаза сухие.

— Не сдадимся, — повторил он.

Они пошли дальше.

А наверху, у дуба, Каркса сидела на корне и смотрела в лес.

Она не пролезла в дыру. Слишком широкие плечи. Слишком длинные крылья.

Но она знала этот дуб. Знала каждый корень, каждую трещину, каждое дупло.

Каркса подняла голову и посмотрела на крону.

Там, между ветвями, виднелась старая площадка из переплетённых прутьев. Её гнездо. То самое, в котором она жила три года. До того как улетела.

До того как увидела то, что увидела.

Каркса отвела взгляд.

— Не сейчас, — сказала она себе.

Она спрыгнула с корня и обошла дуб. Где-то здесь должен быть ещё один вход. Не для мыши. Не для зайца. Для вороны.

И она его нашла.

У самого основания ствола, там, где кора была самой старой и потрескавшейся, виднелась узкая вертикальная щель. Из неё тянуло тем же запахом — древесиной, мхом и холодной водой.

Каркса протиснулась боком.

Перья зацепились. Она дёрнулась. Ещё раз.

И пролезла.

Внутри было темно. Но Каркса знала этот путь. Она знала его наизусть.

Ворона пошла вперёд. Вниз. К воде.

К Тише.

А где-то глубоко под землёй, в полной темноте, маленький мышонок с потухшим фонариком сидел на мокром камне и держал в ладонях серебристый жёлудь.

Жёлудь светился.

Слабо. Едва заметно.

Но в темноте этого было достаточно.

И кто-то впереди сказал:

— Тиша?

Мышонок поднял голову.

И ответил:

— Я здесь.

Глава 14. Голос во мраке

— Тиша?

Голос прозвучал тихо, хрипло, словно принадлежал тому, кто до этого долго пребывал в безмолвии.

Тиша крепче сжал жёлудь в своей лапке. Серебристое свечение мерцало, будто откликаясь на звук.

— Колючка? — прошептал Тиша.

— Тиша… это ты?

Голос доносился из-за поворота, совсем близко, возможно, в десяти шагах.

Тиша сделал шаг вперёд, но затем остановился.

Что-то было не так.

Дело было не в голосе. Голос звучал верно: слегка гнусавый, с привычным присвистом на букве «с». Именно так говорил Колючка, когда уставал или когда у него замерзал нос.

Но…

Тиша нахмурился.

Колючка никогда не называл его просто «Тиша». Всегда — «Тиш» или «Тишка». В моменты волнения — «Тишенька».

Просто «Тиша» — так его звала бабушка. Так его звала Соня. Так его звала… Шмыга, когда подражала голосу.

Тиша прижал жёлудь к груди. Свет стал более ровным.

— Колючка, — произнёс Тиша громче. — Это правда ты?

— Правда, Тиша. Иди сюда. Я ранен.

Тиша сглотнул.

Ранен. Колючка ранен. Значит, нужно спешить на помощь.

Но внутренний голос нашептывал: «Подожди».

Тиша вспомнил наставление Карксы: «Если услышишь голос Колючки — задай вопрос. Тот, который знает только он».

— Колючка, — сказал Тиша. — Как зовут твою любимую шишку?

Наступила пауза.

Короткая. Слишком короткая для настоящего Колючки, который начал бы возмущаться: «Ты что, опять меня проверяешь?! Я тебе три раза говорил!»

Затем голос ответил:

— Княгиня.

Это был правильный ответ.

Тиша сделал шаг, затем ещё один.

Серебристый свет жёлудя освещал влажный каменный пол. Тени от корней змеились по стенам, напоминая длинные пальцы.

Тиша продвигался вперёд.

И с каждым шагом внутри становилось всё холоднее.

Потому что настоящий Колючка не ответил бы так спокойно. Настоящий Колючка сказал бы: «Княгиня, а ты что, забыл? Я тебе про неё всю прошлую осень рассказывал! Ты что, не слушал?!»

А этот ответил ровно, как по книге.

Тиша остановился.

Он был уже у самого поворота. За ним, в темноте, кто-то ожидал.

— Колючка, — сказал Тиша. — А помнишь, как мы украли у бабушки варенье?

— Конечно помню, Тиша. Рябиновое.

Тиша закрыл глаза.

Рябиновое.

Это был неверный ответ.

Они украли не рябиновое. Рябиновое делала мама Колючки, Иглица. А у бабушки Мышильды они стащили земляничное. И спрятали его под корягой у ручья. И бабушка до сих пор полагает, что его съели белки.

Колючка никогда бы этого не забыл. Потому что потом у него от земляничного варенья болел живот целых два дня, и Тиша носил ему мятный чай.

— Ты не Колючка, — произнёс Тиша.

Тишина.

Затем из-за поворота донёсся иной звук.

Тихий. Скользящий.

Шорох.

И смех.

Не Колючкин.

Тонкий, скрипучий, как сухая ветка на ветру.

— Умный мышонок, — прошептала Шмыга. — Очень умный.

Тиша попятился.

— Где Колючка?

— Далеко, — ответила Шмыга. — Но не слишком. Я его спрячу подальше, если ты отдашь мне то, что держишь в лапке.

Тиша крепче сжал жёлудь. Серебристый свет вспыхнул ярче.

— Нет.

— Отдай, Тиша. Тебе он не нужен. Ты маленький. Ты боишься темноты. А жёлудь сделает тебя смелым. Навсегда.

— Ты лжёшь.

— Я не лгу. Я обещаю.

Шорох стал ближе. Тиша увидел, как из-за поворота показалась узкая мордочка. Круглые блестящие глаза. Длинные усы.

Шмыга улыбалась.

— Отдай жёлудь, — сказала она мягко. — И я отведу тебя к Колючке. Живому. Целому.

Тиша отступил ещё на шаг.

— А если не отдам?

— Тогда мне придётся взять его самой.

Шмыга шагнула из-за поворота.

И в этот момент Тиша сделал то, чего от себя не ожидал.

Он бросил жёлудь.

Не в Шмыгу. В сторону. В узкий боковой проход, который он заметил ещё когда шёл сюда.

Жёлудь покатился по камню, оставляя за собой серебристый след.

Шмыга дёрнулась.

Её глаза метнулись за светом.

И этого мгновения хватило.

Тиша бросился вперёд. Не в боковой проход. Мимо Шмыги. По основному ходу. Туда, откуда он пришёл.

— Стой! — взвизгнула Шмыга.

Тиша бежал.

Лапы шлёпали по мокрому камню. Фонарик на груди болтался. Тиша не видел ничего, кроме серебряного отсвета позади — жёлудь всё ещё светил где-то в боковом проходе.

Шмыга бросилась за ним.

Она была быстрой. Гораздо быстрее Тиши. Её длинные лапы скользили по камню, тело извивалось, как змея.

Тиша услышал, как она приближается.

Скрип когтей.

Свист дыхания.

И шёпот:

— Не уйдёшь, мышонок…

Тиша свернул за угол. Потом ещё за один. Он не знал, куда бежит. Просто бежал.

А потом он услышал это.

Тук. Тук. Тук.

Стук.

Настоящий. Три удара. Пауза.

Он шёл откуда-то снизу. Из-под пола.

Тиша остановился.

Он стоял в маленьком расширении хода. Впереди — тупик. Слева — стена. Справа — узкая щель между корнями.

Сзади — Шмыга. Уже близко.

Тиша бросился к щели.

Она была узкой. Но он уже протискивался в такие. Он прижал уши, втянул живот и пополз.

Корешки царапали жилетку. Камень давил на спину. Но Тиша полз.

Позади раздался визг.

— Куда ты?!

Шмыга была слишком большой для этой щели. Она пыталась просунуть голову, плечи, но не смогла.

— Вернись! — кричала она. — Верни жёлудь!

Тиша полз дальше.

Щель сужалась. Потом расширялась. Потом снова сужалась.

А потом пол под Тишей исчез.

Он вскрикнул и полетел вниз.

Падение было коротким. И мягким.

Тиша упал на что-то тёплое и колючее.

Он открыл глаза.

Вокруг было темно. Но не совсем.

Откуда-то сверху, через щель, пробивался слабый серебристый свет. Жёлудь. Он остался там, наверху, в боковом проходе, но его свет пробивался сквозь трещины в камне.

И в этом свете Тиша увидел.

Колючка.

Ёжик лежал на куче сухих листьев, свернувшись клубком. Его иголки были взъерошены, шарфик порван, а одна лапка — задняя левая — была обвязана кусочком коры и травинкой.

Он дышал. Быстро, неглубоко.

Тиша подполз ближе.

— Колючка, — прошептал он. — Колючка, это я. Тиша. Настоящий.

Ёжик не шевельнулся.

Тиша осторожно коснулся его плеча.

Колючка вздрогнул, сжался ещё сильнее.

— Не бойся, — сказал Тиша. — Это я. Тишка. Мы с тобой варенье крали. Земляничное. У бабушки. И ты потом два дня мятный чай пил.

Колючка медленно поднял голову.

В серебристом свете его глаза показались Тише огромными и очень усталыми.

— Тиш? — прошептал ёжик.

— Я.

— Настоящий?

— Настоящий.

Колючка моргнул.

Потом ещё раз.

А потом его иголки опустились, и он прошептал:

— Я думал, ты меня не найдёшь.

Тиша обнял его. Осторожно, чтобы не уколоться. Но Колючка сам прижался к нему, и его маленькие лапки дрожали.

— Я нашёл, — сказал Тиша. — Я же обещал.

Колючка закрыл глаза.

— Лапа болит. Я упал. С камня. Она подвернулась.

— Я вижу. Ты сам перевязал?

— Да. Мхом и травинкой. Как ты меня учил.

Тиша посмотрел на перевязку. Кора была прижата плотно, но мох уже подсох и начал крошиться.

— Сейчас я посмотрю.

Тиша осторожно развязал травинку. Под корой виднелась припухлость. Лапка была горячей.

— Нужно что-то сделать, — прошептал Тиша. — Но у меня ничего нет. Только семечко. И карандаш.

Он замолчал.

А потом вспомнил.

Жёлудь.

Он был там, наверху. В боковом проходе. Тиша бросил его, чтобы отвлечь Шмыгу.

Но свет… свет пробивался сквозь трещины.

Тиша посмотрел вверх.

В потолке, между корнями, виднелась узкая щель. И сквозь неё сочился тот самый серебристый свет. Прямо над Колючкой.

Тиша встал.

Он не знал, что делает. Просто почувствовал, что нужно.

Он поднял лапки к щели.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Помоги ему.

Свет дрогнул.

И стал ярче.

Тиша не понимал, как это происходит. Может быть, жёлудь слышал. Может быть, просто совпало. Но серебристые лучи полились вниз, сквозь трещины, и упали на Колючку.

Ёжик вздрогнул.

Потом расслабился.

Тиша смотрел, как свет ложится на его иголки, на мордочку, на больную лапку. И лапка… становилась ровнее. Припухлость уходила. Тепло распространялось по всему телу Колючки.

Ёжик открыл глаза.

— Тиш, — прошептал он. — Мне тепло.

— Я знаю.

— Это что?

— Лунный жёлудь. Я думаю.

— Он правда существует?

— Правда.

Колючка посмотрел на свою лапку. Пошевелил пальцами.

— Не болит, — сказал он удивлённо. — Совсем не болит.

Тиша улыбнулся.

— Значит, всё хорошо.

Колючка посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты нашёл меня.

— Нашёл.

Ёжик помолчал.

— Ты стал храбрым, Тиш.

Тиша покачал головой.

— Нет. Просто ты мне нужен.

Колючка улыбнулся.

И тут его глаза начали закрываться.

— Тиш…

— Что?

— Я очень устал. Я могу… поспать?

— Спи, — сказал Тиша. — Я рядом.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Колючка свернулся клубком. Его дыхание стало ровным, глубоким.

А серебристый свет сверху медленно угас, будто жёлудь сделал своё дело и теперь отдыхал.

Тиша сел рядом.

Он был очень уставшим. Колени гудели. Лапы дрожали. В животе было пусто.

Но он не лёг.

Он сидел и смотрел в темноту.

Прислушивался.

Шмыга была где-то наверху. Может быть, искала другой путь. Может быть, ушла. А может быть, ждала.

Тиша достал из кармана последний кусочек бечёвки. Привязал один конец к своему поясу, другой — к корню рядом. Чтобы, если уснёт, не уползти куда-нибудь во сне.

Потом достал карандаш.

И на стене, рядом с тем местом, где спал Колючка, нацарапал:

Линию. Точку.

И рядом — три царапины.

Знак Колючки.

Чтобы, когда ёжик проснётся, он увидел: Тиша был здесь.

Тиша положил карандаш обратно.

И стал ждать.

***

Он не знал, сколько прошло времени.

В темноте время течёт иначе. Минуты растягиваются. Часы сжимаются. Тиша считал вдохи. Досчитал до тысячи триста семнадцати. Сбился. Начал сначала.

Колючка спал.

Дышал ровно. Иногда вздрагивал во сне — наверное, снилось что-то страшное. Но каждый раз Тиша тихонько клал лапку ему на спину, и ёжик успокаивался.

А потом Колючка проснулся.

Он открыл глаза, посмотрел на Тишу и сказал:

— Ты не ушёл.

— Я обещал.

Колючка сел. Потянулся. Посмотрел на свою лапку. Пошевелил пальцами.

— Правда не болит.

— Правда.

— Тиш, а где мы?

— Под землёй. Под дубом.

— А как ты меня нашёл?

— Шёл на стук. Ты стучал.

Колючка нахмурился.

— Я не стучал. Я боялся стучать. Шмыга была рядом.

Тиша замер.

— А кто тогда стучал?

Колючка пожал плечами.

— Не знаю. Я слышал. Три удара. Пауза. Я думал, это ты.

Тиша посмотрел в темноту.

Три удара. Пауза.

Их знак.

Кто-то знал их знак. И стучал, чтобы Тиша шёл.

Шмыга? Или кто-то другой?

Тиша покачал головой. Сейчас это было неважно. Важно было выбраться.

— Колючка, нам нужно идти.

— Куда?

— Вверх. К друзьям.

— У тебя есть друзья здесь?

— Соня, Прыг и Каркса. Они где-то наверху. Ищут нас.

Колючка встал. Попробовал наступить на лапку. Поморщился, но выдержал.

— Я могу идти.

— Точно?

— Точно.

Тиша помог ему подняться. Они пошли по ходу — тому, в который Тиша упал. Ход шёл вверх, петляя между корнями.

Они шли молча. Колючка иногда спотыкался, и Тиша поддерживал его.

— Тиш, — сказал Колючка через некоторое время.

— Что?

— Я видел сову.

— Моррану?

— Да. Она… она не такая, как говорят.

— Я знаю.

— Она спасла меня. От теней. Отнесла подальше. Но я испугался и убежал. А потом меня нашла Шмыга.

— Она загнала тебя сюда?

— Да. Сказала, что знает дорогу домой. А потом заперла.

Тиша сжал кулачки.

— Мы её остановим.

— Как? Она быстрая.

— Не знаю. Но остановим.

Они поднялись ещё выше. Ход расширился. Впереди виднелся слабый свет — настоящий, не серебристый. Где-то наверху был выход.

И в этот момент Тиша услышал.

Шорох.

Сзади.

Быстрый. Скользящий.

Тиша обернулся.

В темноте блеснули два глаза.

Шмыга.

Она нашла их.

— Отдай, — прошипела она.

Тиша схватил Колючку за лапу.

— Беги!

— Но моя лапа…

— Беги!

Они побежали.

Колючка хромал, но бежал. Тиша тянул его за собой. Впереди — свет. Сзади — Шмыга.

Ласка была быстрее. Она нагоняла.

Тиша видел, как её тень становится всё больше на стенах хода. Видел, как блестят её зубы.

— Тиш, она догонит! — крикнул Колючка.

Тиша огляделся.

Ход раздваивался.

Налево — вверх, к свету.

Направо — вниз, в темноту.

Тиша принял решение за одно мгновение.

— Колючка, налево! К свету! Беги к свету и не останавливайся!

— А ты?!

— Я за тобой!

Колючка свернул налево.

А Тиша — направо.

Вниз.

— Тиша! — крикнул Колючка.

— Беги!

Тиша побежал вниз. Громко. Топая лапами. Не таясь.

Шмыга заколебалась.

Тиша услышал, как она остановилась на развилке.

Потом — как бросилась за ним.

За Тишей.

За жёлудем, которого у него не было.

Но Шмыга этого не знала.

Тиша бежал. Ход уходил круто вниз. Камни скользили под лапами. Воздух становился холоднее.

Сзади — Шмыга.

Ближе.

Ближе.

Тиша увидел впереди что-то.

Обрыв.

Нет, не обрыв. Щель. Узкая. Вертикальная. Между двумя огромными корнями. Из неё тянуло сыростью и запахом воды.

Тиша подбежал к щели.

Оглянулся.

Шмыга была в десяти шагах.

— Отдай! — кричала она. — Отдай жёлудь!

Тиша улыбнулся.

Впервые за всё путешествие — улыбнулся в темноте.

— У меня его нет, — сказал он.

Шмыга замерла.

— Что?

— Его нет у меня. Я его бросил. Там, наверху. В боковом проходе. Помнишь?

Глаза Шмыги расширились.

— Ты… лжёшь…

— Иди проверь.

Шмыга оскалилась.

— Я тебя…

Она бросилась вперёд.

И в этот момент Тиша прыгнул.

В щель.

Между корнями.

Вниз.

Шмыга прыгнула за ним.

Она была слишком быстрой. Слишком злой. Слишком жадной.

Она не успела подумать.

Они полетели вниз вместе.

Тиша ударился о что-то мягкое. Мох. Вода. Холодная, по пояс.

Шмыга упала рядом. Визгнула.

А наверху, у щели, что-то хрустнуло.

Корни, которые держали край, не выдержали.

Земля дрогнула.

Послышался треск.

И обрушение.

Камни, земля, мох, обломки корней — всё полетело вниз, в щель, закрывая её.

Тиша прижался к стене. Вода плескалась вокруг. Пыль и земля сыпались сверху.

А потом всё стихло.

Тиша поднял голову.

Щель была закрыта.

Полностью.

Наверху — завал.

Тиша был здесь. Внизу. В воде. В темноте.

И рядом, в двух шагах от него, тяжело дышала Шмыга.

Они оказались отрезаны.

От Колючки.

От друзей.

От света.

Тиша прижался спиной к холодному камню.

А Шмыга медленно повернула к нему голову.

И в темноте блеснули её глаза.

Глава 15. Жёлудь во мраке

Шмыга тяжело дышала.

В нескольких шагах от себя Тиша различал её дыхание: быстрое, прерывистое, свистящее.

Вода вокруг была холодной, достигая живота Тиши и пронизывая его промокшую жилетку. С потолка мерно и тихо капали капли.

Тиша прижался спиной к ледяной, скользкой стене. Его пальцы скользили по камню, не находя ни трещинки, ни выступа, за который можно было бы ухватиться.

— Тиша, — прошептала Шмыга, и её голос был изменён. Это был не тот мягкий, вкрадчивый тон, которым она говорила в норе Шипуна, и не тот сладкий, которым она подражала Колючке.

Теперь в нём звучали злость, усталость и нечто похожее на отчаяние.

— Отдай жёлудь.

— У меня его нет, — ответил Тиша.

— Не лги.

— Я не лгу. Я бросил его там, наверху, в боковом проходе. Ты сама это видела.

Наступила тишина.

Капля упала в воду.

Кап.

Кап.

— Тогда мы пойдём за ним, — произнесла Шмыга.

— Мы не можем. Проход завалило.

— Тогда мы найдём другой.

— Здесь нет другого.

Шмыга шагнула ближе, и Тиша услышал плеск воды у её лап.

— Ты маленький, — прошипела она. — Ты не понимаешь.

— Чего я не понимаю?

— Что значит быть никем. Что значит быть той, кого никто не замечает. Кого никто не зовёт. Кого никто не боится и не уважает.

Тиша молчал.

— А жёлудь, — продолжила Шмыга, — жёлудь сделает так, что меня заметят. Все. Каждый зверь в этом лесу. Они будут смотреть на меня. Слушать меня. Бояться меня, если понадобится.

— А если не понадобится?

— Не понадобится? — Шмыга усмехнулась сухим, горьким звуком. — Когда тебя не замечают всю жизнь, мышонок, ты перестаёшь различать, что нужно, а что нет.

Тиша сглотнул.

Он внезапно вспомнил слова бабушки: «Иногда правда говорит тихо». Но правда Шмыги не была тихой. Она кричала. Кричала так громко, что заглушала всё остальное.

— Шмыга, — сказал Тиша. — Жёлудь так не действует.

— Откуда ты знаешь?

— Я читал записи Шипуна. Жёлудь — это зеркало. Он показывает разницу между страхом и правдой, между сном и явью. Он не даёт власти.

— Шипун был старым глупым ежом.

— Шипун знал, что говорит.

— Шипун исчез!

— Шипун ушёл искать то, что украли. Как и мы.

Шмыга замолчала.

Тиша слышал её дыхание, плеск воды у её лап и отдалённый гул подземного руччья.

Затем Шмыга произнесла:

— Мне всё равно, что написано в записях. Мне нужен жёлудь. И ты мне его отдашь.

— У меня его нет.

— Тогда ты скажешь, где он.

— Я не знаю.

— Знаешь.

— Не знаю.

Шмыга бросилась вперёд.

Тиша заметил её в последний момент — не глазами, а по движению воды. Волна плеснула влево, и в темноте мелькнула узкая тень.

Мышонок отпрыгнул вправо.

Он не раздумывал; тело само знало, что делать. Лапки оттолкнулись от скользкого камня, хвост качнулся для равновесия, и Тиша ушёл в сторону, подобно тому, как уворачиваются от падающей ветки.

Шмыга пролетела мимо.

Её когти царапнули воздух в том месте, где мгновение назад стоял Тиша.

Затем она ударилась о стену.

Громко. Тяжело. Так, что камень загудел.

Тиша услышал короткий вскрик и глухой удар. Шмыга врезалась в стену плечом и головой. Вода плеснула вверх, окатив Тишу холодными брызгами.

— Ай! — прошипела Шмыга.

В этот момент что-то произошло наверху.

Сначала Тиша услышал треск, тихий, словно ломали сухую ветку. Затем ещё один. И ещё.

Потом потолок задрожал.

Тиша поднял голову.

В темноте над ними что-то сдвинулось. Земля сыпалась вниз — сначала мелкая, потом крупнее. Комки глины. Обломки корней. Мокрые камни.

— Отойди! — крикнул Тиша.

Он отпрыгнул к стене.

Шмыга тоже отскочила, прижимая ушибленное плечо.

Затем с потолка упало что-то большое.

Не камень. Не корень.

Что-то круглое.

Оно ударилось о воду рядом с Тишей и погрузилось на дно. Вода плеснула, и на мгновение всё стихло.

Тиша смотрел в воду.

И вдруг на дне что-то засветилось.

Слабо. Серебристо. Как лунный луч, пробившийся сквозь тёмную воду.

Тиша опустился на колени. Вода была ледяной, но он не почувствовал холода. Он протянул лапку и нащупал на дне круглый предмет.

Гладкий. Тёплый. Живой.

Тиша достал его из воды.

Жёлудь.

Лунный жёлудь.

Он лежал в лапках Тиши и светился мягким серебристым светом. Не ярким. Не ослепительным. Просто тёплым. Как свет фонарика со светлячком. Как свет бабушкиной печки зимним вечером. Как свет, который не прогоняет темноту, а просто делает её менее страшной.

Тиша держал жёлудь обеими лапками и смотрел на него.

— Он настоящий, — прошептал мышонок.

Жёлудь мигнул в ответ, будто кивнул.

Затем Тиша услышал движение.

Быстрое. Скользящее.

Шмыга.

Она бросилась не на Тишу, а на свет.

Её лапы жадно схватили жёлудь прямо из лап Тиши. Быстро. Так хватают долгожданную еду.

— Мой! — прошипела Шмыга. — Мой!

Тиша вскрикнул и потянулся за жёлудем. Но Шмыга уже отскочила. Она прижала жёлудь к груди и пятилась назад, в темноту.

Серебристый свет дрожал в её лапках, освещая узкую мордочку и безумные глаза.

— Отдай! — крикнул Тиша.

— Нет!

— Он не твой!

— Теперь мой!

Шмыга развернулась и бросилась в темноту. Её лапы шлёпали по воде, хвост волочился по поверхности, оставляя за собой серебристую дорожку.

Тиша бросился за ней.

Он бежал по воде, спотыкаясь о камни, хватаясь за стены. Свет жёлудя метался впереди, то приближаясь, то удаляясь, как блуждающий огонёк.

— Шмыга! Стой!

Она не остановилась.

Тиша бежал. Ход поднимался вверх. Вода становилась мельче. Под лапами появился камень, затем мох, потом сухие листья.

Впереди, за Шмыгой, виднелся просвет.

Настоящий. Не серебристый. Не мигающий.

Серый. Дневной.

Выход.

Шмыга выскочила из прохода первой. Тиша увидел, как её тень мелькнула на фоне неба, и бросился следом.

Он вылетел из-под земли, как пробка из бутылки.

Свет ударил по глазам. Тиша зажмурился, споткнулся и упал на мягкую траву.

Когда он открыл глаза, мир был ярким. Слишком ярким. Небо было серым, но живым. Травы пахли дождём и землёй. Где-то кричала птица. Где-то журчала вода.

Тиша сел и огляделся.

Он был у подножия старого дуба. Корни расходились во все стороны, как пальцы великана. Между ними зияли тёмные провалы и щели. Из одной из них он только что вылез.

Шмыги нигде не было.

Тиша вскочил.

— Шмыга!

Тишина.

Только ветер в кроне дуба. Только далёкое карканье. Только стук собственного сердца.

Тиша посмотрел вниз. На траве, на мокрой земле, виднелись следы. Узкие. Длинные. С бороздкой от хвоста.

И между ними — серебристые капли.

Жёлудь светился. И свет оставлял след.

Тиша побежал.

Он бежал по следу, как бежал по следам Колючки у ручья. Как бежал по следам Шмыги в норе Шипуна. Лапки шлёпали по мокрой траве, жилетка хлопала по груди, фонарик раскачивался.

Следы вели от дуба вглубь леса. Через папоротники. Через поваленный ствол. Через узкую тропинку между кустами.

Тиша бежал.

Серебристые капли становились всё реже. Жёлудь гас. Или Шмыга прятала его.

Наконец следы привели Тишу к старой лисьей норе. Вход был заросший, затянутый паутиной. Но трава перед ним была примята. Свежая бороздка уходила вглубь.

Тиша остановился.

Он тяжело дышал. Лапы гудели. В боку кололо.

В норе было темно и тихо.

Тиша прислушался.

Ничего.

Он сделал шаг к входу.

Потом остановился.

Нет.

Не сейчас.

Он один. Без фонарика — светлячок всё ещё не проснулся. Без друзей. Без карты.

А Шмыга там, в темноте. С жёлудем. И она быстрая. И злая. И загнанная.

Тиша отступил.

Он посмотрел на небо. Тучи расходились. Между ними проглядывали кусочки голубого. Солнце было где-то там, за серой пеленой.

Тиша огляделся.

Он знал, где находится. Старая лисья нора была в двух полянах от ручья. А за ручьём — тропа к дому. К бабушке.

Но Тиша не пошёл домой.

Он пошёл к дубу.

Потому что там были Соня, Прыг и Каркса.

И Колючка.

Тиша бежал. Мокрая трава холодила лапы. Ветер сушил жилетку. Где-то в кроне дуба кричала белка. Где-то под землёй гудели корни.

А впереди, между деревьями, уже виднелся огромный тёмный ствол.

Тиша бежал к нему.

К друзьям.

К сердцу дуба.

Глава 16. Туман

Тиша бежал.

Его лапы шлёпали по мокрой траве, жилетка ритмично хлопала по груди, а карандаш тихо постукивал в кармане. Впереди, сквозь густую листву деревьев, проступал массивный силуэт старого дуба.

Серебристые капли на траве встречались всё реже. Шмыга уносила жёлудь всё дальше, и её след постепенно исчезал. Однако Тиша уже не преследовал её.

Он бежал к дубу.

К Соне. К Прыгу. К Карксе.

К Колючке.

Лес вокруг был необычайно тих. Слишком тих. Птицы не пели. Ветер не шелестел в кронах деревьев. Даже ручей, обычно журчавший где-то неподалёку, безмолвствовал.

Тиша замедлил шаг.

Что-то было не так.

Он огляделся. Деревья стояли неподвижно. Листья висели, не шелохнувшись. Воздух был плотным и тёплым, как в норе, где только что вскипел чайник.

Затем Тиша увидел туман.

Он поднимался из-под земли: тихо, медленно. Белые полосы стелились по траве, обвивали корни, ползли вверх по стволам. Этот туман отличался от обычного утреннего, возникающего после дождя. Он был гуще. Тяжелее. Он не рассеивался, а собирался, словно кто-то намеренно сгущал его.

Тиша остановился.

Туман приближался к нему.

Сначала он коснулся лап. Холодный. Влажный. Как будто кто-то обмотал щиколотки мокрой тряпкой. Затем поднялся выше — до колен, до живота, до груди.

Тиша посмотрел вперёд.

Дуб исчез.

Не полностью. Его тёмный ствол всё ещё смутно виднелся где-то впереди, но теперь он был размытым, нечётким, будто его нарисовали акварелью, не дав высохнуть.

Тиша сделал шаг.

Потом ещё один.

Туман становился плотнее. Через несколько шагов Тиша уже не видел собственных лап. Он вытянул лапки вперёд и двинулся на ощупь.

— Соня? — позвал он.

Голос утонул в белой пелене.

— Прыг?

Тишина.

— Каркса?

Ничего.

Тиша остановился.

Сердце стучало быстро. Дыхание участилось. Туман давил со всех сторон — мягко, но настойчиво, словно обнимая и не желая отпускать.

Мышонок закрыл глаза.

Было глупо закрывать глаза в тумане. Всё равно ничего не было видно. Но так было легче сосредоточиться.

«Не верь первому страху», — говорила бабушка.

Тиша вдохнул.

Потом ещё раз.

Он открыл глаза и продолжил путь.

Но через десять шагов понял, что потерял ориентацию.

Дуб должен был быть впереди. Однако впереди была такая же белая стена, как и сзади, слева и справа. Туман стёр все ориентиры. Не было ни деревьев, ни тропинки, ни неба.

Тиша повернулся.

Или ему показалось, что он повернулся. В тумане невозможно было понять, куда он смотрит.

Он сделал шаг.

И провалился.

Неглубоко. По щиколотку. Но лапа ушла в мягкую, хлюпающую грязь. Тиша дёрнулся, вытащил лапку и отступил.

Под ногами была не тропа.

Под ногами была топь.

Тиша попятился.

Ещё шаг.

Ещё.

И снова — хлюп. Вода. Холодная, тёмная, пахнущая болотной мятой.

Тиша остановился.

Он не знал, куда идти. Впереди могла быть топь. Сзади — обрыв. Слева — корни. Справа — вода. Туман скрыл всё и не давал выбрать путь.

Мышонок сел на мокрую землю.

Он устал. Очень устал. Лапы гудели. В животе было пусто. Жилетка промокла насквозь. А в голове крутилась одна мысль:

«Я потерялся».

Не в первый раз. Но раньше рядом была Соня с картой. Или Каркса, которая знала дорогу. Или Прыг, который, хоть и боялся, всегда шёл рядом.

А сейчас Тиша был один.

В тумане.

Без света.

Он достал из-за пазухи фонарик. Ореховая скорлупа была холодной и треснутой. Тиша осторожно потряс её. Как учила бабушка.

Тишина.

Он потряс ещё раз.

Ничего.

— Пожалуйста, — прошептал Тиша. — Проснись. Мне нужен свет.

Светлячок молчал.

Тиша прижал фонарик к груди. Скорлупа была ледяной. Внутри не чувствовалось ни тепла, ни движения.

— Я знаю, ты устал, — сказал Тиша. — Я тоже устал. Но мне правда нужен свет. Хотя бы маленький. Хотя бы на один шаг.

Тишина.

Тиша положил фонарик на колени и обхватил его лапками.

— Бабушка говорила, что светлячка нельзя торопить. Нельзя пугать. Нельзя кормить сладкой малиной.

Он помолчал.

— А можно просто попросить?

Скорлупа лежала в лапках неподвижно.

Тиша закрыл глаза.

Он вспомнил бабушкин домик. Тёплую печку. Чашку земляничного чая. Круглое окошко, за которым шуршали листья.

Он вспомнил, как бабушка ставила фонарик на подоконник и говорила: «Светлячок не слуга. Он друг. А друзей не заставляют светить. Их просят».

Тиша открыл глаза.

— Я не прошу, — сказал он тихо. — Я просто хочу, чтобы ты знал: ты мне нужен. Не как фонарик. А как друг который помогает найти дорогу.

Он замолчал.

И стал ждать.

Туман полз вокруг. Холодный. Густой. Терпеливый.

Тиша сидел и держал скорлупу в лапках.

Минута.

Две.

Пять.

А потом внутри что-то шевельнулось.

Совсем чуть-чуть. Лёгкое, почти незаметное движение. Будто кто-то перевернулся во сне.

Тиша затаил дыхание.

Ещё мгновение.

И из трещины в скорлупе пробился свет.

Слабый. Зелёный. Едва заметный.

Но настоящий.

Тиша не дышал.

Свет мигнул. Погас. Мигнул снова.

А потом загорелся ровно.

Маленький зелёный огонёк наполнил скорлупу изнутри, пробился сквозь трещину и лёг на ладони Тиши тёплым пятном.

— Привет, — прошептал Тиша.

Светлячок мигнул.

Тиша поднял фонарик.

Зелёный свет разрезал туман. Не всю его стену — нет. Только узкую полоску. Два-три шага вперёд. Но этого было достаточно.

И в этой полоске Тиша увидел.

Тропу.

Настоящую. Утоптанную. С примятой травой и следами лап.

А справа от тропы — топь. Тёмную, хлюпающую, с пузырями на поверхности.

А слева — обрыв. Небольшой, но достаточный, чтобы сломать лапку.

Тропа шла между ними. Узкая. Безопасная.

Тиша встал.

— Спасибо, — сказал он светлячку.

Огонёк мигнул. Будто кивнул.

Тиша пошёл.

Один шаг. Два. Три.

Свет выхватывал из тумана кусочек тропы. Корень, который нужно перешагнуть. Камень, который нужно обогнуть. Лужу, в которую лучше не наступать.

Туман давил со всех сторон. Пытался закрыть тропу. Сгуститься. Запутать.

Но свет был упрямее.

Он не прогонял туман. Не раздвигал его. Просто показывал: вот здесь безопасно. Вот сюда можно ступить. Вот здесь — земля. А вот там — нет.

Тиша шёл.

Шаг за шагом.

Десять. Двадцать. Пятьдесят.

Туман шептал. Тихо, на границе слуха. Не голосами. Не словами. Просто шептал, как шепчет вода в чайнике перед тем, как закипеть.

Тиша не слушал.

Он смотрел на свет. На тропу. На следующий шаг.

Сто.

Двести.

Триста.

На трёхсотом шаге туман начал редеть.

Сначала чуть-чуть. Потом сильнее. Белые полосы стали тоньше, прозрачнее. Между ними проглянули тёмные стволы деревьев. А потом — небо. Серое, но настоящее.

Тиша поднял голову.

Над ним, между ветвями, виднелся огромный тёмный силуэт.

Дуб.

Тиша остановился.

Он стоял у подножия старого дуба. Корни расходились во все стороны, как пальцы великана. Кора была тёмной, изборождённой трещинами. Где-то высоко вверху, среди ветвей, виднелась старая площадка из переплетённых прутьев.

Гнездо Карксы.

Тиша подошёл к стволу и прижался к нему спиной. Кора была тёплой. Живой. Под ладонью чувствовалось слабое, ровное гудение — будто дерево дышало.

— Соня? — позвал Тиша.

Тишина.

— Прыг?

Ничего.

Тиша огляделся. У корней дуба виднелись следы. Много следов. Заячьи. Совиные. Вороньи.

Они были здесь.

Но сейчас их не было.

Тиша обошёл ствол. За одним из корней он увидел примятую траву и клочок серого пуха. Карксин. А рядом — маленький берестяной рюкзачок.

Сонин.

Тиша поднял его. Рюкзак был пуст. Карта, карандаш, верёвка — всё исчезло.

Тиша прижал рюкзачок к груди.

Они были здесь. Совсем недавно. А потом ушли.

Куда?

Тиша посмотрел на землю. В мягкой почве виднелись следы. Они уходили от дуба на север. К ручью.

И среди них — маленькие, ёжьи.

Колючка.

Тиша побежал.

Он бежал по следам, через папоротники, через поваленный ствол, через узкую тропинку. Туман остался позади. Воздух стал чище. Где-то впереди журчала вода.

А потом Тиша услышал голос.

— Тиша!

Мышонок остановился.

Голос донёсся справа. Из-за куста орешника.

— Тиша! Сюда!

Тиша бросился на голос. Раздвинул ветки.

И увидел их.

Соня сидела на камне у ручья. Её перья были взъерошены, а на жилетке виднелась свежая царапина. Рядом стоял Прыг — мокрый, грязный, с одним ухом, загнувшимся от усталости. Каркса примостилась на низкой ветке и чистила клювом помятое крыло.

А на коленях у Сони, свернувшись клубком, спал Колючка.

Тиша замер.

Колючка. Живой. Спящий. Настоящий.

Соня подняла голову и увидела Тишу.

Её глаза расширились.

— Тиша!

Прыг обернулся.

— Тиша!

Каркса перестала чистить перья.

— Наконец-то.

Тиша стоял на краю поляны и не мог пошевелиться. Лапы дрожали. В горле был ком. Фонарик на груди светил ровным зелёным светом, и светлячок внутри мягко мигал.

Прыг бросился к нему первым.

— Тиша! Ты живой! Ты целый! Ты… ты…

Заяц не договорил. Он просто обнял мышонка. Крепко. Неловко. Так, что Тиша уткнулся носом в мокрый лопуховый плащ.

— Ты пропал, — прошептал Прыг. — Мы думали, ты пропал.

— Я не пропал, — сказал Тиша. Голос был хриплым. — Я шёл к вам.

— Через туман?

— Через туман.

— В темноте?

— Со светлячком.

Прыг отступил и посмотрел на фонарик. Зелёный огонёк горел ровно и спокойно.

— Он проснулся?

— Проснулся.

Прыг всхлипнул.

— Это очень хорошо. Это очень-очень хорошо.

Соня подошла и встала рядом. Она не обняла Тишу. Просто положила лапку ему на плечо и сжала.

— Мы нашли Колючку, — сказала она тихо.

— Я знаю. Я видел его следы.

— Он спал под корнями. Один. Напуганный. Но живой.

Тиша посмотрел на спящего ёжика. Колючка дышал ровно. Его иголки были взъерошены, шарфик порван, а на левой лапке виднелась старая перевязка из мха.

— Он ранен?

— Был. Но уже лучше.

Тиша подошёл к Колючке и осторожно коснулся его спины. Ёжик не проснулся. Только чуть пошевелился и пробормотал во сне:

— Княгиня… не трогай…

Тиша улыбнулся.

Каркса спрыгнула с ветки и подошла ближе.

— Ты нашёл жёлудь? — спросила она.

Тиша покачал головой.

— Шмыга забрала его. Из-под земли. Когда обвалился потолок.

Каркса нахмурилась.

— Она унесла Лунный жёлудь.

— Да.

— Куда?

— Я шёл по следу. Серебристые капли. Но они гасли. И след кончился у лисьей норы.

Каркса посмотрела на Соню. Соня посмотрела на Тишу.

— Лунный жёлудь у Шмыги, — сказала Соня.

— Да.

— И она знает, как его использовать.

— Не знает, — ответил Тиша. — Она соединит его неправильно. Я читал записи Шипуна. Жёлудь — зеркало. Если использовать его для власти, он расколется.

— А если она не знает записей?

— Тогда расколется.

Соня достала из-под камня свёрнутый листок — не карту, а обычную кору, на которой она что-то записала.

— Нам нужно к дубу. К сердцу дуба. Если жёлудь расколется, его части разлетятся по корням. И тогда кошмары станут настоящими.

Прыг посмотрел на спящего Колючку.

— А он? Мы не можем его здесь оставить.

— Не оставим, — сказала Соня.

Она осторожно подняла ёжика и переложила его на спину Прыга. Колючка сонно обхватил зайца лапками и прижался к лопуховому плащу.

— Он тяжёлый, — пожаловался Прыг.

— Ты сильный, — ответила Соня.

— Я не уверен.

— Уверен.

Прыг вздохнул. Но выпрямился.

Каркса расправила крылья.

— Идём. К дубу. Сейчас.

Тиша посмотрел на фонарик. Светлячок мигнул. Зелёный свет был ровным и тёплым.

Мышонок повесил фонарик на шею.

— Идём, — сказал он.

И они пошли.

Четверо друзей и один спящий ёжик. Через папоротники. Через ручей. По тропе, которая вела их вперёд.

А позади них, в лисьей норе, в темноте, Шмыга держала в лапках серебристый жёлудь и шептала ему:

— Скоро. Скоро ты будешь моим. Совсем.

Жёлудь мигнул.

И погас.

Глава 17. У сердца дуба

Они подошли к дубу на закате.

Тиша остановился и запрокинул голову. Ствол устремлялся ввысь, к серому небу, казавшись бесконечным. Кора, тёмная и глубокая, была испещрена трещинами, достаточно большими, чтобы в них мог скрыться целый заяц. Корни, подобные гигантским пальцам, расходились во все стороны, образуя между собой тёмные провалы.

Колючка всё ещё спал на спине Прыга, свернувшись клубком и обхватив зайца лапками. Ёжик тихо посапывал, а его иголки подрагивали во сне, словно ему снилось что-то тревожное.

— Здесь, — сказала Каркса, стоя у основания ствола и глядя вверх. — Сердце дуба находится там. Внутри.

— Внутри ствола? — спросил Прыг.

— Внутри корней. Под стволом. В самом центре.

— И как туда попасть?

Каркса обошла дуб, заглядывая под каждый корень, стуча клювом по коре и прислушиваясь.

— Я знала один лаз, — сказала она наконец. — Когда жила здесь. Но он мог зарасти.

— А другой? — спросила Соня.

— Должен быть. Шипун не мог оставить только один вход.

Соня достала карту. Серебристая нить на ней тянулась от маленького кружка, обозначающего Тишу, прямо к дубу. Однако дальше линия уходила вниз, вглубь, и обрывалась.

— Карта не показывает вход, — сказала Соня. — Только направление.

— Значит, ищем, — ответил Тиша.

Они разошлись. Каркса осматривала верхние корни. Соня изучала землю у основания. Тиша заглядывал в щели между корнями. Прыг оставался на месте, поскольку Колючка спал на его спине, и заяц боялся разбудить ежа.

— Я могу помочь, — сказал Прыг. — Но только стоя.

— Стой, — согласилась Соня.

Тиша обходил дуб во второй раз, когда почувствовал, что воздух изменился.

Стало холоднее.

И тише.

Лес вокруг дуба замер. Птицы перестали петь. Ветер стих. Даже листья перестали шелестеть.

Тиша остановился.

— Ребята, — прошептал он.

Никто не ответил.

Тиша повернулся.

И увидел её.

Над лесом, над верхушками деревьев, над серым небом летела тень.

Огромная.

Бесшумная.

Крылья были раскинуты так широко, что закрывали полнеба. Перья тёмные, почти чёрные. Голова повёрнута вниз. Два глаза горели жёлтым огнём.

Сова.

Она летела прямо к ним.

Тиша не мог пошевелиться. Его лапы приросли к земле. Сердце колотилось так громко, что, казалось, сова услышит его и свернёт.

Соня замерла у корня. Её лапки сжали карту так, что бумага хрустнула.

Каркса отступила от ствола. Её перья встали дыбом, клюв раскрылся, но звук не вышел.

А сова летела.

Медленно. Неуклонно. Как туча, знающая своё направление.

Крылья рассекали воздух без единого звука. Только холод. Только растущая тень. Только два жёлтых глаза, которые смотрели прямо на них.

Прыг задрал голову.

И увидел сову.

Заяц побледнел. Его уши прижались к спине. Колени задрожали. Лопуховый плащ зашелестел от дрожи.

Сова была уже близко. Настолько близко, что Тиша видел каждое перо на её крыльях. Видел шрамы на лапах. Видел, что одно крыло чуть опущено — раненое, заживающее.

И видел глаза.

Жёлтые. Огромные. Смотрящие прямо на него.

Тиша открыл рот, чтобы крикнуть.

Но не успел.

Прыг сделал шаг вперёд.

Один шаг. Всего один. Но он встал перед Соней. Перед Тишей. Перед спящим Колючкой на своей спине.

Его лапы тряслись. Уши были прижаты. Глаза широко раскрыты.

Но он стоял.

— Бегите, — прошептал Прыг.

Соня моргнула.

— Что?

— Бегите! — крикнул Прыг. Голос сорвался, но он крикнул. — Бегите к корням! Прячьтесь! Я задержу её!

— Прыг, ты не можешь… — начала Соня.

— Я МОГУ! — закричал заяц. — Бегите! Быстро!

Он расставил лапы. Выпрямил уши. Вытянулся во весь рост, хотя рост у него был не особенно впечатляющий.

Сова была уже над ними.

Прыг закрыл глаза.

И в этот момент Колючка проснулся.

Ёжик дёрнулся на спине зайца. Его иголки встали дыбом. Он сонно моргнул, посмотрел вверх — и увидел сову.

Но Колючка не закричал.

Не заплакал.

Не свернулся в клубок.

Он посмотрел на сову и сказал:

— Это она.

Прыг открыл один глаз.

— Что?

— Это она, — повторил Колючка. Голос был хриплым после сна, но уверенным. — Та самая сова. Которая меня спасла.

Друзья замерли.

Прыг стоял с расставленными лапами и не понимал, бежать ему или падать.

А сова остановилась.

Она зависла в воздухе прямо над ними. Крылья медленно двигались, удерживая огромное тело. Жёлтые глаза смотрели вниз.

А потом сова сложила крылья и приземлилась.

Тихо. Почти бесшумно.

Земля под её лапами чуть дрогнула. Перья шевельнулись от последнего движения воздуха.

И сова оказалась не такой огромной, как в полёте.

Большая. Да. Больше Карксы в три раза. Больше Прыга в два. Но не гигантская. Не бесконечная.

Просто большая птица.

С раненым крылом.

С усталыми глазами.

Со шрамом на левой лапе.

Сова посмотрела на них. Медленно. По очереди. На Соню. На Карксу. На Тишу. На Прыга, который всё ещё стоял с расставленными лапами.

А потом её взгляд остановился на Колючке.

Ёжик сидел на спине зайца и смотрел на сову без страха.

— Ты, — сказала сова.

Голос был низким. Тихим. Немного хриплым, будто она долго молчала.

— Ты меня помнишь.

Колючка кивнул.

— Ты меня спасла. От теней. У ручья.

— Да.

— И отнесла подальше.

— Да.

— И пыталась что-то сказать.

Сова моргнула.

— Я пыталась сказать: «Не бойся». Но ты убежал.

Колючка опустил голову.

— Я испугался.

— Я знаю.

Прыг медленно опустил лапы.

— Подождите, — сказал он. — Подождите. Вы… вы не собираетесь нас есть?

Сова посмотрела на него.

— Нет.

— А пугать?

— Тоже нет.

— А кричать «У-у-у-ху-у-у»?

— Иногда. Но не для того, чтобы пугать.

— А для чего?

Сова помолчала.

— Чтобы предупредить.

Тиша сделал шаг вперёд.

— Предупредить о чём?

Сова повернула к нему голову. Жёлтые глаза смотрели внимательно. Не зло. Не холодно. Просто внимательно.

— О том, что в лесу есть опасность. Настоящая. Не я.

— А кто? — спросил Тиша.

— Та, кто украла Лунный жёлудь.

Тиша сглотнул.

— Шмыга.

Сова кивнула.

— Как тебя зовут? — спросила Соня.

Сова посмотрела на неё.

— Моррана.

Имя прозвучало тихо. Не грозно. Не страшно. Просто имя.

— Моррана, — повторила Соня. — А звери называют тебя Совой Ночного Кошмара.

Моррана закрыла глаза.

— Я знаю.

— Почему ты не улетела? — спросил Тиша. — Если все тебя боятся. Если все думают, что ты приносишь кошмары. Почему ты не улетела далеко-далеко?

Моррана открыла глаза.

Она посмотрела на Тишу. Долго. Внимательно.

А потом сказала:

— Потому что кто-то должен сторожить. Даже если его боятся.

Тиша почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не от страха. От чего-то другого.

— Что ты сторожишь? — спросил он.

— То, что осталось. Корни. Ходы. Память Шипуна. И то, что Шмыга ещё не успела украсть.

— А что она украла?

— Часть Лунного жёлудя. Одну из трёх.

Тиша вспомнил жёлудь в лисьей норе. Серебристый свет. Шёпот Шмыги.

— У неё жёлудь, — сказал Тиша. — Я видел. В лисьей норе.

Моррана дёрнулась. Её перья встали.

— Где?

— У старой лисьей норы. За ручьём. Она унесла его из-под земли. Когда обвалился потолок.

Моррана повернулась к дубу.

— Нам нужно туда. Сейчас.

— Но мы не можем, — сказала Соня. — Мы не знаем, что она сделает с жёлудем.

— Она попытается его подчинить, — ответила Моррана. — Заставить работать на себя.

— И что будет?

Моррана помолчала.

— Жёлудь расколется. И то, что внутри него, вырвется наружу.

— Что внутри?

— Страхи. Настоящие. Не сны. Не тени. Настоящие страхи каждого зверя в этом лесу.

Тиша посмотрел на друзей. Соня побледнела. Прыг сжал уши. Каркса прижала крылья к бокам.

Колючка тихо сказал:

— Я видел их. Тени. Когда шёл за звоном. Они были везде. И сова… Моррана… она отгоняла их от меня.

— Да, — сказала Моррана. — Я отгоняла. Пока могла.

— А сейчас можешь?

Моррана посмотрела на своё раненое крыло.

— Не так хорошо, как раньше.

Тиша подошёл ближе. Он не боялся. Не то чтобы совсем не боялся — Моррана всё ещё была большой, и её жёлтые глаза всё ещё смотрели пристально. Но страх был другим. Не тем, который парализует. А тем, который говорит: «Будь внимательнее».

Бабушкин страх.

— Моррана, — сказал Тиша. — Расскажи нам всё. Про жёлудь. Про Шипуна. Про Шмыгу. Про то, что нужно делать.

Сова посмотрела на него.

— Ты маленький.

— Я знаю.

— И ты не боишься меня?

Тиша подумал.

— Боюсь, — сказал он честно. — Но не настолько, чтобы не слушать.

Моррана моргнула.

А потом сделала то, чего Тиша не ожидал.

Она наклонила голову. Медленно. Так, как кланяются старые птицы, когда встречают того, кого уважают.

— Тогда слушай, — сказала Моррана.

И она начала рассказывать.

Глава 18. Тайна Шипуна

Моррана говорила недолго, её тихий, размеренный голос растворялся в тишине, подобно каплям, падающим в глубокий колодец.

— Я прибыла в этот лес три осени назад. Тогда Лунный жёлудь ещё находился в сердце дуба, оставаясь целым, тёплым и живым.

Она сделала паузу.

— Шипун поручил мне его охранять. Не из-за моей силы, а потому что я не страшусь темноты.

— А ты не боишься? — спросил Прыг.

Моррана взглянула на него.

— Боюсь. Но темнота — это всего лишь отсутствие света. Сама по себе она не представляет опасности.

Прыг задумался.

— А если в темноте кто-то есть?

— Тогда опасен тот, кто там находится, а не сама темнота.

Тиша вспомнил слова своей бабушки: «Страх подобен колючке в лапе. Он напоминает: будь внимательнее».

Моррана продолжила:

— Шипун отправился на поиски украденного — одной из трёх частей жёлудя. Он сказал: «Я вернусь, когда найду. А ты стереги». И я стерегла.

— А потом? — спросила Соня.

— Потом пришла Шмыга.

Моррана опустила голову, её перья шевельнулись от ветра.

— Я не видела, как она проникла внутрь. Я была наверху, в кроне. Когда я спустилась, жёлудь уже был расколот. Одна часть исчезла. А Шипун…

Она замолчала.

— Что случилось с Шипуном? — тихо спросил Тиша.

— Он не вернулся.

Тиша почувствовал, как внутри что-то сжалось. Это был не страх, а иное чувство — печаль, тихая, давняя печаль.

— А ты? — спросил он. — Что произошло с тобой?

Моррана расправила раненое крыло, на котором виднелся длинный шрам, покрытый новыми перьями.

— Шмыга ранила меня, когда я пыталась её остановить. Я не смогла её догнать. Крыло было сломано.

— И ты осталась, — сказал Тиша.

— Я осталась.

— Почему?

Моррана посмотрела на него жёлтыми глазами.

— Потому что Шипун просил. И потому что больше некому было.

Тиша кивнул.

Он понимал. Не до конца, но понимал.

Моррана повернулась к дубу.

— Идёмте. Я покажу вам то, что осталось.

Она направилась к стволу, не к корням и не к щелям, а прямо к стволу.

Тиша наблюдал, как Моррана подошла к коре и прижала к ней лапу.

Ничего не произошло.

Затем Моррана склонила голову и тихо произнесла одно слово.

Тиша не расслышал его. Возможно, это было имя, возможно, просто звук.

Кора дрогнула.

И открылась.

Не раскололась, не треснула. Просто открылась, как дверь, ожидающая своего часа.

За корой открылся узкий, вертикальный проход, уходящий вниз. Из него тянуло теплом и запахом старой древесины.

Моррана отступила.

— Внутрь.

Тиша подошёл к проходу. Заглянув вниз, он увидел ступени, вырезанные прямо в древесине, уходящие глубоко в самое сердце дуба.

— Я не пролезу, — сказала Каркса.

— Знаю, — ответила Моррана. — Жди здесь.

Ворона кивнула.

— Если появится Шмыга?

— Кричи.

— Я каркаю.

— Тогда каркай.

Тиша ступил на первую ступень.

Древесина под лапами была тёплой и гладкой, не холодной, как камень в подземных ходах, и не скользкой, как мох. Тёплой. Живой. Будто дерево дышало, и каждый шаг отзывался в нём слабым гулом.

Соня шла за Тишей. Прыг — за Соней, прижимая уши, чтобы не задевать стены. Колючка спускался последним, держась за рюкзак Сони.

Моррана замыкала шествие, её крылья были сложены, и она спускалась боком, прижимаясь к стене.

Они шли вниз.

Десять ступеней. Двадцать. Тридцать.

Воздух становился теплее. Суше. Пахло смолой, старыми листьями и чем-то сладковатым — как мёд, долго хранившийся в тёмном месте.

На сороковой ступени Тиша увидел свет.

Не зелёный, как у светлячка. Не серебристый, как у жёлудя. Золотистый. Мягкий. Он сочился из стен, из потолка, из самой древесины, словно дерево светилось изнутри.

А потом ступени закончились.

И они оказались в комнате.

Она была круглой, небольшой. Стены — из гладкого дерева, без единой трещины. Потолок — низкий, покрытый тонкими прожилками, по которым тёк золотистый свет. В центре стоял каменный стол, а на нём — свитки.

Много свитков.

Из коры. Из бересты. Из тонких пластинок дерева. Перевязанные травинками, верёвочками, тонкими полосками мха.

Соня подошла к столу и замерла.

— Это…

— Записи Шипуна, — сказала Моррана. — Последние. Те, которые он оставил перед своим уходом.

Соня осторожно развязала первый свиток. Её лапки дрожали, но она не торопилась.

— Можно? — спросила она у Морраны.

— Можно. Он для того и оставил.

Соня развернула кору.

На ней были выцарапаны мелкие значки и слова. Почерк был неровным, торопливым. Буквы налезали друг на друга, некоторые слова были зачёркнуты и написаны заново.

Соня начала читать вслух:

— «Я ухожу. Не по своей воле. Потому что должен. Часть жёлудя украдена, и если её не найти, он погибнет. А если погибнет жёлудь, погибнет то, что он хранит».

— Что он хранит? — спросил Прыг.

Моррана ответила:

— Покой. Не тишину. Разницу между ними понимают не все.

Соня развернула второй свиток.

— «Лунный жёлудь не является оружием. Не является щитом. Не является даром и не является проклятием. Он есть зеркало. Тот, кто смотрит в него, видит не врага. Видит себя. Свой страх. Свой сон. Свою правду».

Тиша вспомнил надпись под мостом. Те же слова. Почти те же.

Соня перевернула свиток. На обороте было написано крупнее:

— «Если жёлудь разделить, он не умрёт. Он спрячется. Каждая часть уйдёт в корень дуба и будет ждать. Ждать того, кто соберёт их не для власти, а для покоя».

— А если для власти? — тихо спросил Тиша.

Соня достала третий свиток. Развернула. Прочитала:

— «Тот, кто возьмёт жёлудь, чтобы управлять чужим страхом, сломает его. И то, что было внутри, вырвется наружу. Не сон. Не тень. Настоящее».

В комнате стало тихо.

Прыг обхватил себя лапами.

— Настоящее — это что?

— Страхи, — ответила Моррана. — Не чужие. Свои. Те, которые зверь скрывает от самого себя. Те, о которых не говорит. Те, которые растут в темноте и становятся больше, чем были на самом деле.

Колючка тихо сказал:

— Я видел их. Тени. Когда шёл за звоном. Они были как… как я сам. Но большие. И злые.

Моррана посмотрела на него.

— Ты видел свой страх.

— Я думал, это сова.

— Нет. Это был ты. Испуганный. Убегающий. Не понимающий, чего боишься.

Колючка опустил голову.

Тиша подошёл к столу. На самом краю, под стопкой свитков, лежала ещё одна пластинка коры. Маленькая. Почти квадратная.

Он достал её.

На ней было написано одно предложение. Крупными, ровными буквами. Без зачёркиваний. Без исправлений.

«Хранителем становится не тот, кто не боится. Хранителем становится тот, кто не позволяет страху решать за него».

Тиша держал пластинку в лапках и смотрел на неё.

Слова были простыми. Но от них внутри становилось тепло. Как от фонарика. Как от бабушкиного чая. Как от руки друга на плече.

— Шипун написал это для себя, — прошептал Тиша.

— Или для того, кто придёт после него, — сказала Моррана.

Тиша посмотрел на неё.

— Для меня?

Моррана не ответила. Просто наклонила голову.

Соня тем временем перебирала свитки дальше.

— Здесь карта, — сказала она. — Корни дуба. Три хода.

Она развернула кору. На ней были нарисованы три линии, расходящиеся от центра. Одна — вверх. Вторая — вниз. Третья — в сторону.

— Один к кроне. Один к воде. Один в сердце, — прошептал Прыг.

— Мы уже знаем, — сказал Тиша.

— А вот это, — Соня указала на край карты. — Смотрите.

В углу карты были нарисованы три маленьких кружочка. Рядом с каждым — значок. Луна. Звезда. Капля.

— Три части жёлудя, — сказала Моррана.

— Шмыга забрала одну, — сказал Тиша. — Ту, что упала к нам.

— Две другие всё ещё в корнях, — ответила Моррана. — Но если Шмыга сломает первую…

— Остальные тоже пострадают, — закончила Соня.

Тиша сжал пластинку с надписью.

— Нам нужно идти к норе. Сейчас.

— Уже почти вечер, — сказал Прыг.

— Тем более. Если она сломает жёлудь ночью, тени выйдут в темноту. И тогда…

Он не договорил.

Но все поняли.

Моррана расправила крылья.

— Я полечу. Впереди. Если Шмыга у норы, я её задержу.

— С раненым крылом? — спросила Соня.

— С раненым крылом я летаю медленнее. Но всё ещё быстрее вас.

Каркса у входа каркнула:

— Я тоже лечу.

— Ты нужна здесь, — сказала Моррана. — Охраняй вход. Если мы не вернёмся к утру, закрой кору и не открывай никому.

— А если придёт кто-то свой?

— Свои знают слово.

— Какое?

Моррана помолчала.

— Шипун.

Каркса кивнула.

Тиша посмотрел на друзей. Соня сворачивала свитки и прятала их в рюкзак. Прыг переминался с лапы на лапу, но не пятился. Колючка стоял рядом с Тишей и держал его за лапку.

— Колючка, — сказал Тиша. — Ты можешь остаться здесь. С Карксой.

Ёжик покачал головой.

— Нет.

— Там может быть опасно.

— Ты же идёшь.

— Я должен.

— И я должен.

Тиша посмотрел на него. Колючка стоял прямо. Иголки чуть топорщились. Глаза были серьёзными.

— Ладно, — сказал Тиша. — Идём вместе.

Колючка улыбнулся.

Тиша полез в мешочек. Достал последнее печенье.

— Для тебя берёг.

Колючка взял его. Откусил. Пожевал.

— Я хотел яблоки.

Тиша засмеялся.

— Я знаю.

Прыг подошёл к ним и неловко обнял обоих.

— Идём, — сказал заяц. — Пока я не передумал.

— Ты не передумаешь, — сказала Соня.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты уже не боишься.

Прыг задумался.

— Боюсь. Но меньше.

— Это и есть храбрость, — ответил Тиша.

Они поднялись по ступеням. Кора закрылась за ними. Моррана уже стояла снаружи, расправив крылья. Вечернее небо было серым, с оранжевой полоской на западе.

— Идём, — сказала сова.

И они пошли.

Через папоротники. Через поваленный ствол. Через узкую тропинку, которая вела к лисьей норе.

Тиша шёл впереди. Фонарик на груди светил ровно. Светлячок мигал мягким зелёным светом.

А впереди, за деревьями, уже темнел вход в старую нору.

И из него тянулось слабое серебристое свечение.

Жёлудь был там.

И Шмыга — тоже.

Глава 19: Ночь Живых Теней

Лисья нора показалась на горизонте.

Старое убежище лис, увитое паутиной и сухим мхом, скрывалось среди переплетенных корней деревьев. Вход в него, темный и узкий, напоминал раскрытую пасть.

И из него струился свет.

Серебристый. Мягкий. Теплый.

Свет Лунного Желудя.

Тиша остановился.

— Она там, — прошептал он.

Моррана приземлилась рядом. Её внушительное тело занимало половину тропинки, но сова стояла неподвижно, прислушиваясь.

— Я слышу её, — сказала Моррана. — Она беседует с желудем.

Тиша тоже уловил. Из норы доносился шепот: тихий, торопливый, с присвистом. Шмыга говорила быстро, без пауз, словно опасаясь, что замолкнув, она потеряет внимание желудя.

— Свети. Свети для меня. Покажи им. Покажи всем. Пусть видят. Пусть боятся. Пусть знают, что я здесь. Что я существую. Что я не ничто.

Голос её дрожал.

Тиша шагнул к норе.

Моррана остановила его крылом.

— Подожди.

— Она может его сломать.

— Знаю. Но если мы войдем сейчас, она испугается. А испуганная ласка совершает безрассудные поступки.

— А если она уже совершает безрассудства?

Моррана промолчала.

— Тогда мы должны быть готовы.

Из норы донесся новый звук. Не шепот. Удар.

Тук.

Тиша вздрогнул.

Тук.

Ещё один удар.

— Свети! — крикнула Шмыга. — Свети, когда тебе говорят!

Тук. Тук.

Она била по желудю.

— Нет! — воскликнул Тиша.

Он бросился к норе.

Моррана не стала его останавливать.

Тиша нырнул в узкий вход. Корни царапали его жилетку, земля осыпалась на голову. Он полз на животе, отталкиваясь локтями, а серебристый свет становился все ярче.

И тогда он увидел её.

Шмыга сидела в центре норы. На плоском камне перед ней лежал Лунный Желудь. Он светился – тускло, неровно, с перебоями. Словно устал. Словно болел.

А Шмыга держала в лапке камень. Маленький, острый. И била им по желудю.

Тук.

— Свети!

Тук.

— Свети ярче!

Тук.

— Свети для МЕНЯ!

На скорлупе желудя уже виднелись трещины. Тонкие, серебристые. Они расползались, словно паутина.

— Шмыга, стой! — крикнул Тиша.

Ласка обернулась.

Её глаза были безумными. Не злыми. Не хитрыми. Просто — безумными. Как у зверька, который слишком долго бежал и не может остановиться.

— Уходи, — прошипела она.

— Ты сломаешь его.

— Я заставлю его работать.

— Он не работает так. Он зеркало. Он показывает правду.

— Мне не нужна правда! — крикнула Шмыга. — Мне нужен свет! Чтобы все видели! Чтобы все знали, что я здесь!

Она подняла камень.

— Шмыга, нет!

Тиша бросился вперед.

Но не успел.

Камень ударил по желудю.

И жёлудь раскололся.

Звук был негромким. Не треск ветки. Не удар камня о камень. Он был тихим. Почти нежным. Словно кто-то устало вздохнул.

А затем из трещин хлынул свет.

Не серебристый. Не теплый.

Черный.

Из расколотого желудя вырвались тени.

Они были плотными, живыми и быстрыми. Они текли, как дым, как вода, как черный туман. Они вытекали из трещин и расползались по стенам норы, по корням, по земле.

Шмыга вскрикнула и отбросила камень.

Тени обвились вокруг неё. Она замахала лапками, пытаясь их отогнать, но они не слушались. Они были не её. Они были чужими.

— Нет! — кричала Шмыга. — Не я! Я не хотела!

Тиша схватил её за лапу и потащил к выходу.

— Беги!

Они вывалились из норы.

Снаружи было уже темно. Солнце село, и лес погрузился в густые сумерки. Но тени были видны. Они текли из норы черными ручейками, растекались по траве, поднимались по стволам деревьев.

И лес начал меняться.

Тиша услышал крик.

Затем ещё один.

Затем множество.

Где-то вдалеке, за деревьями, кричали зайцы. Белки. Ежи. Кто-то плакал. Кто-то звал на помощь.

Тени добрались до них.

Моррана взлетела. Её огромные крылья рассекли воздух.

— К дубу! — крикнула она. — Все к дубу!

Но Тиша не побежал.

Он стоял и смотрел, как тени расползаются по лесу. И в каждой тени он видел что-то знакомое.

В одной — зайца, который видит над собой хищника и не может пошевелиться.

В другой — белку, которая смотрит, как дерево падает прямо на её дупло.

В третьей — ежика, который стоит перед огромной пустой норой и не может войти.

А в четвертой…

В четвертой тени Тиша увидел бабушку.

Мышильда стояла у круглого окошка. Она улыбалась. А затем медленно, как свеча, гасла. Растворялась в темноте. Исчезала.

Тиша протянул лапку.

— Бабушка!

Тень не ответила. Она растаяла.

И Тиша почувствовал, как внутри стало пусто.

— Тиша! — крикнула Соня. — Тиша, очнись!

Мышонок моргнул.

Соня стояла рядом. Её лапка лежала на его плече.

— Это не она, — сказала Соня. — Это тень. Это страх.

— Но она…

— Её нет. Бабушка дома. Живая. Это просто страх, который принял её форму.

Тиша сглотнул.

Он знал, что Соня права. Но от этого было не легче.

Прыг стоял рядом. Его уши были прижаты, глаза широко раскрыты. Он дрожал.

— Я вижу лису, — прошептал заяц. — Огромную. С зубами. Она идёт ко мне.

— Её нет, Прыг.

— Я вижу её.

— Закрой глаза.

— Не могу.

Колючка стоял рядом с Тишей. Ежик сжался, его иголки торчали во все стороны.

— Тиш, — прошептал он. — Что делать?

Тиша посмотрел вокруг.

Тени ползли по лесу. Деревья качались, хотя ветра не было. Трава пригибалась. Где-то кричали звери. Где-то плакали дети.

И Тиша вспомнил.

Бабушкины слова.

«Страх — это как колючка в лапе. Он напоминает: будь внимательнее. Но если всё время смотреть только на колючку, можно не заметить, куда идёшь».

И ещё:

«Не верь тому, кто кричит громче всех. Иногда правда говорит тихо».

Тиша закрыл глаза.

Вдохнул.

Выдохнул.

А затем крикнул.

Не громко. Не отчаянно. Просто — громко. Так, чтобы услышали те, кто рядом.

— Назовите свой страх!

Тишина.

Затем Соня сказала:

— Я боюсь потерять карту.

Тиша посмотрел на неё.

Соня стояла прямо. Её лапки дрожали, но голос был ровным.

— Я боюсь, что не смогу найти дорогу. Что ошибусь. Что приведу нас не туда.

Тень у её ног дрогнула. Стала чуть меньше.

— Прыг! — крикнул Тиша. — Твой страх!

Заяц зажмурился.

— Я боюсь, что не смогу защитить тех, кого люблю!

Его голос сорвался. Но он сказал это. Громко. Всему лесу.

Тень лисы у его ног задрожала и стала тоньше.

— Колючка!

Ёжик сглотнул.

— Я боюсь, что меня не найдут. Что я останусь один. Навсегда.

Тень пустой норы рядом с ним пошатнулась.

Тиша повернулся к лесу. К темноте. К тем, кто кричал и плакал между деревьями.

— Слушайте! — крикнул он. — Назовите свой страх! Скажите его вслух! Не прячьте! Не бегите! Просто скажите!

Тишина.

А затем откуда-то из темноты донёсся тонкий голосок:

— Я боюсь темноты!

Это был бельчонок.

Тень над ним дрогнула.

— Я боюсь высоты! — крикнула другая белка.

— Я боюсь воды! — пискнул крот.

— Я боюсь, что меня не любят! — крикнул ёжик.

Голоса множились. Тихие. Громкие. Дрожащие. Злые. Плачущие.

Каждый называл свой страх.

И с каждым названным страхом тени становились меньше.

Не исчезали. Но уменьшались. Как будто, когда страх произнесён вслух, он перестаёт быть бесконечным. Становится конечным. Имеет размер. Имеет имя.

А то, что имеет имя, уже не так страшно.

Тиша увидел, как Моррана кружит над лесом. Сова кричала — не угрожающе, а предупреждающе. Её крик разрезал темноту, и тени шарахались от него, как от огня.

Каркса летела между деревьями. Она каркала громко, хрипло, сердито. Тени метались от её крика, теряли форму, расползались.

Соня бежала по тропинке с картой в лапках.

— Сюда! — кричала она. — Все сюда! К дубу! Не разбегайтесь! Держитесь вместе!

Колючка звенел колокольчиком.

Динь-динь. Динь-динь.

Звон был тихим, но в хаосе теней он был как ниточка. Как маяк. Звери слышали его и шли на звук. Не разбегались. Не прятались поодиночке. Шли вместе.

Прыг стоял посреди поляны.

Он дрожал. Уши были прижаты. Глаза закрыты.

Но он стоял.

Рядом с ним жались три зайчонка. Маленькие. Испуганные. Они прижимались к его лапам и прятали мордочки в его лопуховом плаще.

Прыг не убежал.

Впервые в жизни — не убежал.

— Я здесь, — шептал он зайчатам. — Я здесь. Не бойтесь. Я тоже боюсь. Но я здесь.

Тиша смотрел на него и чувствовал, как внутри становится тепло.

А тени всё ещё ползли. Их было много. Слишком много. Они вытекали из расколотого желудя и не останавливались.

Тиша посмотрел на нору.

На земле, у входа, лежали осколки.

Три кусочка Лунного Желудя. Серебристые. Треснувшие. Но ещё светящиеся. Слабо. Едва заметно. Но светящиеся.

Тиша побежал к ним.

Тени бросились ему навстречу. Они тянулись к нему черными пальцами, шептали, звали.

— Тиша… вернись… не ходи…

— Тиша… бабушка исчезнет… навсегда…

— Тиша… ты маленький… ты не сможешь…

Тиша бежал.

Он не отвечал. Не слушал. Просто бежал.

Первый осколок. Тиша схватил его. Он был теплым и острым, как кусочек льда.

Второй. Рядом. Тиша подхватил его.

Третий. Чуть дальше. Тиша потянулся.

Тень схватила его за лапку.

Холодная. Густая. Как смола.

Тиша дёрнулся.

— Отпусти!

Тень не отпускала.

— Ты боишься, — прошептала она голосом бабушки. — Ты всегда боялся. Ты маленький. Ты не справишься.

Тиша посмотрел на тень.

— Да, — сказал он. — Я боюсь.

Тень замерла.

— Я боюсь темноты. Я боюсь шорохов. Я боюсь, что не справлюсь. Я боюсь, что бабушка исчезнет. Я боюсь всего.

Тень дрогнула.

— Но я иду.

Тиша вырвал лапку.

Схватил третий осколок.

И побежал.

К дубу.

К сердцу дуба.

Он бежал через поляну. Через папоротники. Через поваленный ствол. Осколки жгли лапки, но он не выпускал их.

Моррана летела рядом.

— К дубу! — крикнула она. — В сердце!

Тиша добежал до ствола. Кора была теплой. Живой. Он прижался к ней ладонью.

— Откройся, — прошептал он.

Кора дрогнула.

Тиша не знал слова. Не знал заклинания. Он просто прижал осколки к коре и сказал:

— Пожалуйста. Вернись.

Осколки вспыхнули.

Серебристый свет хлынул из трещин, из пальцев Тиши, из самой коры. Он был теплым. Мягким. Как лунный луч на воде. Как свет фонарика со светлячком. Как бабушкина печка зимним вечером.

Кора открылась.

Тиша положил осколки внутрь.

В самое сердце дуба.

И жёлудь собрался.

Не сразу. Не целиком. Трещины ещё виднелись. Свет был слабее, чем раньше. Но жёлудь был целым. Он лежал в сердце дуба и светился.

Тихо. Ровно.

Как дыхание.

Тени закричали.

Не громко. Тихо. Почти неслышно. Они задрожали, потянулись к дубу и… растаяли.

Как туман над водой на рассвете.

Как дым от погасшей свечи.

Как страх, который назвали вслух и отпустили.

Лес затих.

Тиша сидел у корней дуба, прижавшись спиной к теплой коре. Лапки гудели. Жилетка была мокрой. В груди было пусто и полно одновременно.

Подошла Соня. Села рядом.

Подошёл Прыг. Сел с другой стороны. На его плаще всё ещё сидели три зайчонка.

Подошёл Колючка. Прижался к Тишиному боку.

Каркса приземлилась на корень.

Моррана сложила крылья и села рядом. Огромная. Тихая. Уставшая.

Никто не говорил.

Не нужно было.

Лес дышал. Ровно. Спокойно.

Как будто засыпал.

Как будто впервые за долгое время — засыпал без страха.

Глава 20. Хранительница снов

Рассвет наступил бесшумно.

В отличие от обычного пробуждения природы, сопровождаемого птичьим гамом, треском ветвей и беличьим ругательством, этот рассвет подкрался неслышно, словно зверь, опасающийся разбудить спящего.

Солнце медленно поднималось из-за далёких сосен. Его лучи были нежно-розовыми, бледными и неопределёнными. Они касались влажной травы, скользили по стволам деревьев, ложась на землю длинными, тёплыми полосами.

Лес дышал.

Спокойно. Глубоко. Словно впервые за многие ночи он заснул без страха.

Тиша сидел у подножия дуба, прислонившись спиной к тёплой коре. Его лапки гудели. Жилетка была мокрой и порванной на плече. В груди царила одновременно пустота и наполненность — такое бывает после долгого бега, когда наконец останавливаешься.

Рядом тихо сопел Прыг. Заяц лежал на боку, подложив под голову плащ из лопуха. Трое зайчат, которых он охранял ночью, уютно устроились прямо на нём. Они спали, уткнувшись мордочками в его шерсть, и их маленькие ушки подрагивали во сне.

Прыг не отгонял их. Даже во сне он оставался неподвижным, боясь потревожить.

Соня сидела чуть поодаль. Она разложила карту на коленях и что-то записывала маленьким карандашом. Её лапки двигались медленно, но уверенно. Иногда она останавливалась, вглядывалась в написанное и кивала самой себе.

Каркса примостилась на низком корне. Она чистила клювом перья, но время от времени поднимала голову и осматривала лес. Без тревоги. Просто смотрела. Так смотрят на знакомую дорогу, по которой давно не ходил.

Колючка лежал рядом с Тишей. Ёжик свернулся клубком, но не от страха. Просто так было удобнее. Его дыхание было ровным и глубоким.

А Моррана сидела в нескольких шагах от них. Огромная. Безмолвная. Её раненое крыло было сложено, и перья на нём топорщились. Жёлтые глаза были полузакрыты.

Никто не произносил ни слова.

В этом не было нужды.

***

Первой тишину нарушила белка.

Она выглянула из-за ствола сосны — осторожно, одним глазом. Затем вторым. Потом высунула мордочку целиком.

— Ушло? — пискнула она.

Тиша посмотрел на неё.

— Ушло.

Белка моргнула. Затем выскочила из-за дерева и побежала по веткам. На бегу она оглянулась.

— Правда ушло?

— Правда.

Белка остановилась. Посмотрела на дуб. На Моррану. На Тишу.

А потом крикнула — громко, так, что с ветки упала шишка:

— ВСЁ! МОЖНО ВЫХОДИТЬ!

И лес ожил.

Из-под корней показались кроты. Из дупел выглянули сонные мордочки. Из-под листьев поднялись ежи. Из нор выбрались мыши. Из-за камней — ящерицы.

Они выходили медленно. Осторожно. Оглядывались. Щурились от утреннего света. Но выходили.

И никто не кричал.

Никто не бежал.

Никто не указывал пальцем на Моррану.

Звери просто выходили и смотрели. На дуб. На рассвет. На тишину, которая больше не была пугающей.

***

Шмыга сидела у лисьей норы.

Она не убежала.

Тиша заметил её, когда они шли от дуба. Ласка сидела на мокром камне, обхватив хвост лапками, и смотрела в землю. Её шерстка была взъерошена. На мордочке виднелась царапина. Глаза были красными — не от злости. От слёз.

Увидев Тишу, Шмыга не дёрнулась. Не оскалилась. Не бросилась в нору.

Просто подняла голову и посмотрела на него.

— Я сломала его, — сказала она. Голос был тихим. Хриплым.

— Знаю.

— Я хотела… я думала…

Она замолчала.

Тиша остановился. Друзья встали за его спиной. Моррана села на корень неподалёку.

— Что ты хотела? — спросил Тиша.

Шмыга сглотнула.

— Чтобы меня заметили.

Тиша молчал.

— Всю жизнь, — продолжила Шмыга. Её голос дрожал. — Всю жизнь я была той, кого не видят. Не зовут. Не спрашивают. Не ждут. Я проходила мимо, а звери смотрели сквозь меня. Будто я — тень. Будто меня нет.

Она сжала лапки.

— А ласки… ласки должны быть хитрыми. Быстрыми. Сильными. А я была… тихой. Маленькой. Незаметной. И тогда я подумала: если я не могу быть той, кого любят… я стану той, кого боятся.

Тиша почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не злость. Не страх. Что-то другое.

— Поэтому ты подражала голосам? — спросил он.

Шмыга кивнула.

— Если я говорю чужим голосом, значит, я существую. Значит, кто-то меня слышит. Пусть даже думает, что я — кто-то другой.

— А жёлудь?

— Жёлудь… я думала, если он будет у меня, все будут смотреть на меня. Все будут знать, что это я. Что я сильная. Что я могу.

Она опустила голову.

— А он раскололся.

— Да, — сказала Моррана.

Шмыга вздрогнула и посмотрела на сову.

— Я не хотела… я не знала…

— Знаю, — сказала Моррана.

Шмыга моргнула.

— Знаешь?

— Ты не хотела зла. Ты хотела, чтобы тебя увидели. Но жёлудь не даёт внимания. Он показывает правду. А правда в том, что тебя и так видно. Просто ты сама не давала себя увидеть.

Шмыга посмотрела на свои лапки.

— И что теперь?

Тиша хотел ответить. Но Моррана опередила его.

— Теперь ты будешь помогать.

— Помогать?

— Тени ушли, но следы остались. Звери будут бояться ещё несколько ночей. Им нужно будет напоминать, что страх — это не враг. Что он просто говорит: будь внимательнее.

Шмыга подняла голову.

— Я не умею.

— Научишься.

— А если не захотят слушать?

— Тогда будешь слушать ты.

Шмыга долго молчала.

Потом тихо сказала:

— Хорошо.

Тиша посмотрел на неё. Ласка была всё такой же маленькой. Всё такой же узкой. С длинным хвостом и круглыми глазами. Но в ней что-то изменилось. Может быть, она впервые не пряталась за чужим голосом.

— Шмыга, — сказал Тиша.

— Что?

— Я тебя заметил. Ещё в норе Шипуна. Ты была там. И я тебя заметил.

Шмыга посмотрела на него. Её губы дрогнули.

Это не было улыбкой. Но было похоже.

***

Колючка проснулся, когда солнце уже поднялось над деревьями.

Он сел, потянулся, посмотрел на Тишу и сказал:

— Я голодный.

Тиша засмеялся.

— Я знаю.

— У тебя есть яблоки?

— Нет.

— А печенье?

— Последнее.

Колючка взял печенье. Откусил. Пожевал.

— Я хотел яблоки.

— Знаю.

Ёжик улыбнулся.

Они пошли к деревне ежей вместе. Вся компания. Соня с картой. Прыг с зайчатами, которые наконец проснулись и побежали к маме. Каркса на плече Прыга. Моррана — высоко в небе, медленно кружа над лесом.

Иглица ждала у ворот деревни.

Она стояла прямо, скрестив лапки. Её иголки были приглажены. Глаза — сухие. Но когда она увидела Колючку, её губы задрожали.

Колючка побежал к ней.

— Мама!

Иглица обхватила его. Крепко. Так крепко, что иголки сына впились ей в лапки, но она не обратила внимания.

— Ты живой, — прошептала она. — Ты живой.

— Мам, мне больно.

— Терпи.

— Но правда больно.

Иглица чуть ослабила объятие. Колючка выбрался и посмотрел на неё.

— Я видел сову, мама. Она меня спасла.

Иглица посмотрела вверх. Моррана кружила в небе — большая, тёмная, медленная.

Ежиха долго смотрела на неё.

А потом наклонила голову.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Моррана не ответила. Просто качнула крылом и полетела дальше. К дубу. К своему месту.

Тиша подошёл к Колючке и протянул ему свёрток.

— Это тебе. От мамы. Запасной шарфик.

Колючка развернул ткань. Серый, в мелкую клеточку. Пахнет рябиновым вареньем.

Ёжик обмотал шарфик вокруг шеи.

— Спасибо, Тиш.

— Не за что.

Колючка помолчал.

— Ты правда шёл за мной? В темноте? Один?

— Не один. Со светлячком.

— Но всё равно шёл.

— Да.

Колючка обнял его. Осторожно, чтобы не уколоть. Но крепко.

— Ты мой лучший друг, Тиша.

— Ты тоже.

— Даже если я хотел яблоки вместо печенья?

— Особенно тогда.

Колючка засмеялся.

***

Дорога домой была долгой.

Тиша шёл по знакомой тропе. Через папоротники. Мимо коряги, похожей на барсука. Мимо ручья, который снова стал прозрачным. Мимо поляны с мухоморами.

Солнце грело спину. Ветер шуршал в кронах. Где-то пела птица — не тревожно, а просто так. Потому что хотела.

Фонарик на груди Тиши светил мягким зелёным светом. Светлячок внутри ореховой скорлупы мигал ровно и спокойно.

Тиша шёл и думал.

О бабушке. О Колючке. О Прыге, который стоял перед совой с расставленными лапами. О Соне, которая не отпустила карту даже тогда, когда всё казалось потерянным. О Карксе, которая всю ночь не спала. О Морране, которая сторожила, хотя её боялись.

И о себе.

О том, как он боялся открыть дверь.

О том, как боялся шорохов.

О том, как боялся темноты.

И о том, как всё-таки шёл.

Не потому что перестал бояться. А потому что боялся и шёл.

Бабушка была права. Страх — это как колючка в лапе. Он напоминает: будь внимательнее. Но если всё время смотреть только на колючку, можно не заметить, куда идёшь.

Тиша посмотрел вперёд.

Между корнями старого дуба виднелся знакомый домик. Круглое окошко. Дверца из коры. Крыша из сухих листьев.

А у двери стояла бабушка Мышильда.

Она скрестила лапки на груди. Её брови были нахмурены. Губы сжаты.

Тиша подошёл ближе.

— Бабушка, я…

— Ты опоздал, — сказала Мышильда.

— Я знаю.

— На два дня.

— Знаю.

— Чай остыл.

— Я могу разогреть.

— Чай обижается.

— Я заварю новый.

Бабушка смотрела на него ещё несколько секунд. Её брови были нахмурены. Губы сжаты.

А потом уголки рта дрогнули.

И она обняла его.

Крепко. Тепло. Так, что Тиша уткнулся носом в её платок и почувствовал запах земляники, мяты и дома.

— Я так волновалась, — прошептала бабушка.

— Я знаю.

— Ты мог хотя бы прислать голубя.

— У меня не было голубя.

— Мог найти.

— Бабушка.

— Мог.

Тиша засмеялся.

Бабушка отстранилась, поправила ему жилетку, застегнула верхнюю пуговку и провела лапкой по голове.

— Входи. Чайник на плите. Печенье в банке. А ты…

Она посмотрела на него внимательно.

— Ты изменился.

— Правда?

— Правда. Раньше ты боялся открыть дверь. А теперь входишь сам.

Тиша посмотрел на дверцу. Она была приоткрыта. За ней пахло чаем, сушёными яблоками и тёплым мхом.

Мышонок шагнул за порог.

Сначала — на корень.

Потом — на мягкий пол.

Потом ещё на один шаг, вглубь домика.

Сзади тихо закрылась дверца.

И Тиша не оглянулся.

***

Вечером, когда солнце село и в траве зажглись первые светлячки, Тиша сидел у круглого окошка.

На столе лежала его карта. Старая, потрёпанная, с кривоватыми тропинками и ручьём-гусеницей. Тиша достал карандаш и стал рисовать.

Новую тропинку. К Шепчущему лесу.

Новый значок. Деревню ежей.

Новую линию. Старый мост.

Новый кружочек. Сердце дуба.

Карта становилась больше. Не по размеру. По смыслу.

Бабушка поставила рядом чашку чая. Чай пах земляникой и спокойствием.

Тиша пил и смотрел в окно.

Снаружи темнело. Звёзды зажигались одна за другой. Ветер шуршал в листьях. Где-то далеко кричала ночная птица.

А потом Тиша услышал шорох.

Тихий. Осторожный.

Ш-ш-ш…

Раньше он бы замер. Раньше хвост обвился бы вокруг ножки стула. Раньше он бы позвал бабушку.

А сейчас Тиша просто повернулся к окну.

И увидел.

На подоконнике лежало маленькое серое перо. Длинное. Мягкое. Совиное.

Тиша взял его в лапки.

А из темноты, откуда-то сверху, с вершины старого дуба, донёсся тихий голос:

— У-у-у-ху-у-у…

Не грозный. Не холодный.

Просто — тихий. Как колыбельная. Как напоминание.

Тиша улыбнулся.

— Спокойной ночи, Моррана, — прошептал он.

Из темноты не ответили.

Но шорох прекратился.

И ночь наступила. Тихая. Тёплая. Без кошмаров.

Бабушка подошла к окну и посмотрела на перо в лапках внука.

— Это от совы? — спросила она.

— Да.

— И ты не боишься?

Тиша подумал.

— Боюсь, — сказал он честно. — Но не настолько, чтобы не слушать.

Бабушка улыбнулась.

— Тогда это правильное перо.

Она поставила перо в маленькую вазочку на подоконнике. Рядом с синим камешком и тремя семечками подсолнуха.

Тиша забрался в постель. Одеяло было тёплым. Подушка пахла лавандой. За окном стрекотали сверчки.

Мышонок закрыл глаза.

И впервые за долгое время уснул без страха.