Тиран Золотого острова

Глава 1

Прибытие в Дардан прошло триумфально. Отец, в бороде которого за это время появилось несколько новых седых прядей, с уважением оглядел львиную шкуру и мои шрамы, а Креуса посматривала на меня горделиво, покорно дожидаясь, когда ей прилично будет заговорить. Она повзрослела за это время, а из ее взгляда ушла детская мечтательность. Грудь Креусы распирала платье, сразу же притянув к себе мой жадный взор. Что-то я раньше такого не замечал.

— Господин мой! Я родила тебе крепкого сына, — сказала она и кивнула рабыне.

— О-ох! — только и смог вымолвить я, когда старуха-ахеянка вынесла замотанный в тряпки красный комочек, который спал, посасывая палец.

— Мы не давали ему имя, — улыбался в бороду отец. — Тебя ждали.

— Ил! — не задумываясь ответил я, взяв на руки своего ребенка. — В честь предка.

Креуса вспыхнула от счастья, ведь только сейчас ее сына признали по всем правилам. Отец взял его на руки и дал имя. Она, женщина знатного рода, исполнила свой долг перед семьей и богами. Я достал из поклажи ожерелье, серьги и перстни, и вручил ей под одобрительными взглядами отца. Креуса же посмотрела так, что у меня даже сердце сжалось. Ну неужели бывает такое? Здесь не принято говорить о любви прямо, лишь иносказательно. А она говорит об этом одними глазами. Да только ради этого взгляда стоило провалиться в здешний Мезозой. Просто для того, чтобы увидеть слепую, нерассуждающую преданность в глазах той, кто любит тебя по-настоящему. У меня никогда не было ничего подобного.

— Париама будет в ярости, — развеселился вдруг отец. — Ты дал своему сыну имя царя. Смотри, он еще подумает, что ты покушаешься на его власть.

— Кстати, об этом, — я сделал короткий жест, и домочадцы оставили нас вдвоем. — Отец, я скоро уплыву далеко отсюда, и никогда больше не вернусь.

— Что ты задумал? — прищурился Анхис, который сел за стол, своей рукой налил мне вина и поднял тяжелый серебряный кубок. Он достал его из своей сокровищницы в честь моего возвращения.

— Я хочу отбить у ахейцев остров и стать царем, — ответил я. — Тут мне жизни не будет. Либо дядя убьет, либо кто-нибудь из сыновей Париамы. Старик наплодил целый выводок гиен. Один Парис чего стоит. Поплывешь со мной?

— Нет, — покачал головой Анхис. — Я тут родился, тут и умру. Здесь мои лошади. Где их пасти на островах? В тамошних скалах могут выжить только козы.

— Со мной пришло много людей, отец, — сказал я. — Мы сможем разместить их на несколько месяцев?

— Пусть заселяются в наш дарданский дом, — равнодушно кивнул Анхис. — Я там все равно почти не бываю. Я купил помощников для кузнеца, как ты и просил. Они колотят своими молотами день и ночь, никакого спасу от них нет. А те, что не могут поднять молот, строгают древки для стрел. Надеюсь, от этого будет толк.

— Даже не сомневайся, отец, — усмехнулся я. — Мы получим немало и за это железо, и за стрелы.

— Да я уже это понял, — шумно отхлебнул он из кубка. — Мы стали купцами, подумать только. Но, с другой стороны, у меня никогда не было столько красивых кувшинов и тонких тканей, как сейчас. У Скамии даже руки тряслись, когда она пересчитывала твои подарки. Кстати, раз уж ты решил уехать… У меня всего один сын, Эней. Кто будет покоить мою старость?

— Признай Элима, — сказал я.

— И ты не будешь возражать против этого? — недоверчиво прищурился отец.

— Не буду, — сказал я. — Из Дардана я точно уеду, мне тесно здесь. Может, передумаешь, отец? Сюда скоро придет война. Париама затеял сложную игру, но мне кажется, что он проиграет. Ахейцы придут в Вилусу всей силой и раздавят Трою.

— Война так война, — равнодушно пожал могучими плечами Анхис. — Я не отдам землю предков этому сброду. А кому жить и кому умереть, решают боги. Я никогда не бегал от хорошей драки. Иди к жене, Эней, она уже выплакала все глаза. По-моему, она сильно привязалась к тебе.

До жены я дойти не успел, потому что, выйдя за дверь, наткнулся на Скамию, отцовскую наложницу. Она, вместо того чтобы поклониться и уступить дорогу, упала вдруг на колени и обняла мои ноги. Огромные влажные глаза ее заволокли слезы, а правильные черты лица исказила гримаса рыданий. Густые смоляные волосы рабыни рассыпались по плечам и спине, а она беззвучно плакала, даже не думая отпустить меня.

— Подслушивала? — догадался я, и она мелко-мелко закивала, глотая горошины слез, бегущих по ее щекам.

— Я умру за вас, господин, — жарко шептала она трясущимися губами. — Только слово скажите, сама на жертвенник взойду. Я столько лет мечтала об этом, каждый день молила богов. Сын — моя единственная отрада. У меня ведь умерло двое детей, один Элим и остался. Пусть хоть он человеком станет, а не вещью, как его мать.

— Береги моего отца. Поняла? — я поднял рабыню на ноги и пристально посмотрел в залитые соленой влагой глаза. Она молча кивнула и нетвердой походкой пошла по коридору, размазывая слезы по лицу. Она, по-моему, так и не поверила в то, что сейчас произошло.

За прошедшие месяцы здесь ничего не изменилось. Деревенская усадьба с небольшим двориком в центре, окруженном комнатами и службами. Камышовая кровля спускается вниз, образуя портик шириной в пять шагов, единственную защиту от здешнего солнца. Я пересек двор наискосок и открыл скрипучую дверь, замечая, что хотя бы комната жены сильно преобразилась. Помимо неизменной прялки в углу, рядом с кроватью появилась пустая детская люлька. А кирпичную стену, которая была голой, сколько себя помню, украшал расшитый с необыкновенным искусством гобелен.

— Господин мой, — сказал Креуса, которая встала, бросив ткацкий челнок, и опустила глаза к полу. — Я отдала нашего сына рабыне. А еще, твоя жена очень скучала.

— Иди ко мне, — сказал я, притянул ее к себе и начал целовать зажмуренные глаза счастливой молодой женщины. Надо же! А ведь я и сам начинаю понемногу привязываться к ней…

***

В Дардане я провел всего три дня, ровно столько, сколько понадобилось, чтобы разместить толпу беженцев из Угарита и навестить дядю, обрадовав того подарками и своими планами навсегда покинуть его владения. По-моему, именно в этот момент он и полюбил меня по-настоящему. По крайней мере, и пир закатил, и много приятных слов сказал, поднимая каждый подаренный мной расписной горшок и каждую штуку ткани повыше, показывая их стонущим от зависти гостям. Слава богам, обязательная часть закончилась, и я отправился в Трою, где Рапану и ревниво поглядывающий на него Кулли продавали товары на рынке. Тандем оказался хорош, ведь два этих жулика следили друг за другом в оба глаза, мечтая избавиться от такого соседства. И это еще больше укрепило меня в мысли, что римляне были правы: разделяй, чтобы властвовать. Не дураки были люди, построившие такое государство.

— Царь примет тебя, сиятельный, — склонился писец, когда я вошел под прохладные своды троянского дворца. — Присядь и выпей вина. Он скоро выйдет к тебе.

Забавно, но Приам и впрямь не стал строить из себя повелителя вселенной, и вышел ко мне довольно скоро. Ласковым старичком он сегодня не притворялся, но и молний из глаз не испускал. Он явно настроен по-деловому.

— Здравствуй, Эней, — кивнул он. — Весь рынок шумит, твои люди привезли неплохой товар. Мне уже доложил писец, что пошлины будут небывалыми. Это хорошо, торговля скверная в последнее время.

— Ты стал дедом, великий царь, — сказал я. — Твоя дочь родила мне здорового сына, и я богато одарил ее.

— Это хорошо, — кивнул Приам, который даже не скрывал того, что ему на сказанное ровным счетом наплевать. Он и близко не представлял, сколько у него внуков, а потому эта новость не взволновала его совершенно.– Я рад, что Менелай тебя не прирезал, потом расскажешь, как тебе это удалось. Но давай ближе к делам. Ты ведь пришел обсудить со мной именно дела, Эней?

— И дела тоже, — кивнул я. — Но сначала хотел поговорить о другом. Я знаю, что Парис и Хеленэ уже здесь. Твой сын украл много женщин в Сидоне. Мне нужна одна из них, Анат. Родственники готовы внести выкуп за нее.

— Забирай, — равнодушно махнул рукой Приам. — Переходи к делу, не тяни.

— Война, царь, — сказал я, и глаза Приама удовлетворенно блеснули. — Ты приближаешь ее, потому что хочешь завершить ее при своей жизни. Из твоих сыновей нет ни одного, кто способен сделать это без твоих советов. Именно поэтому ты и приблизил Париса. Он взял на себя всю грязную работу, ту самую, на которую не способен Гектор. Кстати, как твой наследник отнесся к тому, что произошло?

— Боги дали мне тех сыновей, которых дали, — ответил Приам, едва заметно поморщившись. Видимо, мой пассаж насчет Гектора попал в цель. — Если бы из этих двоих слепить одного человека, получился бы неплохой царь. И ты прав, я хочу сам довести дело до конца.

— Армия ахейцев придет сюда, а в это время Клеодай со своими дикарями ударит им в спину и разорит их земли, — продолжил я. — Неплохой ход! Красиво. Именно для этого ты много лет собирал друзей вокруг себя. Ты готовился к этой войне всю свою жизнь. Царь Мисии Телеф — твой зять, царь Фракии Полиместор — тоже твой зять. Дарданцы — близкая родня. Царь Тенедоса — снова зять.

— А еще киликийцы из Тарса, пеласги, западные мушки, пафлагонцы и даже хеттские князья, — насмешливо добавил Приам. — Все они придут ко мне на помощь, когда высадятся ахейцы. Мы сбросим их в море и навсегда истребим этот зловредный народ. Я уже закапываю в землю огромные кувшины и заполняю их зерном. Данайцам ни за что не взять Трою, мальчик.

— Ты выманил ахейцев тогда, когда тебе самому это стало выгодно, — продолжил я. — Ты послал Париса, и он нанес тяжкое оскорбление Менелаю. Ты знаешь, что Агамемнон не простит этого, а это значит, что война придет сюда скоро, как и говорила Кассандра.

— Да, моя дочь умна, — с довольным видом кивнул Приам, — только слишком много болтает. Ты тоже оказался неглуп. И что дальше?

— Скажи, — растерялся я, — почему тогда ты сам смеялся над ее предсказаниями? Я не понимаю.

— А что я должен был делать? — насмешливо посмотрел на меня Приам. — Плакать, причитать и сеять панику среди подданных и друзей? Конечно, я смеялся над ней при всех и называл ее дурой. Мне и не оставалось ничего другого. Переходи к делу, Эней! Я начинаю уставать.

— Я предлагаю ударить в сердце Аххиявы, — сказал я и развернул перед ним лист папируса. На нем я схематично набросал карту мира так, как сам ее представлял.

— Это еще что такое? — удивился Приам.

— Чертеж земель, — пояснил я. — Вот Троя, вот Дардан, вот Проливы. Вот Микены и Аргос. Вот Угарит, но его сожгли дотла. Вот Милаванда, она стоит на нашей стороне моря. Если взять острова между ними, то оборвется нить, которая питает торговлей всю Аххияву. И поверь, этот удар будет куда сильнее, чем кража какой-то бабы, которая, по большому счету, никому не нужна. У них с Менелаем прекрасная семья. Хеленэ его ненавидит так, что даже его дочь не стала забирать с собой, а она сама нужна ему только потому, что без нее у него нет никаких прав на Спарту.

Последний пассаж я говорил в пустоту. Приам меня даже не слушал. Он взгляда не мог оторвать от листа папируса.

— Как ты это сделал? — Приам водил пальцем по карте и задавал мне вопрос за вопросом, напоминая любопытного ребенка. — Нил! Я понял! Убей меня молнией, зятек! Это же Нил! Вот его рукава! Большие острова — это Кипр и Крит! А кстати, какой из них Кипр? А, вот этот! Он же недалеко от Угарита.

— Я хочу нанять людей и корабли, — сказал я и ткнул в кучку островов, которые были известны мне как Киклады. — Сифнос, Милос, Парос, Наксос, Делос. Три десятка островов заселены людьми. Если взять их под контроль, то вся морская торговля будет под нами.

— Это так, — неожиданно согласился Приам. — Но взять мало, нужно еще удержать. От этих островов до Аххиявы куда ближе, чем до Трои. Агамемнон немедленно бросит туда свои силы.

— Я утоплю их в море, — откинулся я на спинку кресла и пристально посмотрел на Приама. — Они даже не дойдут сюда, понимаешь? Ты победишь, не начав войну.

— Пустая похвальба, — презрительно посмотрел на меня Приам. — Я думал, ты предложишь что-то толковое. Все-таки ты еще мальчишка. Уходи, зятек, ты разочаровал меня. Я трачу время на болтовню.

— Воевать на чужой земле дешевле, чем на своей, — торопливо сказал я. — Позволь нанять в Трое людей и корабли, и я докажу тебе, что прав!

— Людей нанимай, корабли тоже, — равнодушно пожал плечами Приам. — Я передам купцам свое позволение. В порту ошивается немало всякой сволочи. Если ты уведешь ее отсюда, это уже будет неплохо. Но пока нам не о чем говорить с тобой. Агамемнон могуч, а ты просто глупец. Он раздавит тебя одним ударом.

— Жди вестей, царь, — я встал и коротко поклонился. — Они придут очень скоро. Кстати, бывший царь Микен Эгисф еще жив.

— Я это знаю, — хмыкнул Приам, и в его глазах появилось что-то, похожее на тщательно скрываемое одобрение.

Я вышел от него, и мое сердце пело от счастья. Ведь мне от него ни хрена больше и не надо. Нужно, чтобы он просто не мешал. Весь расчет строился на том, что он захочет убрать беспокойного зятя и множество безработных стражников, которые уже становятся немалой проблемой. Не раскрывать же ему весь замысел до конца. Обойдется, гад продуманный!

***

Как произвести впечатление на голодранцев, готовых умирать за еду и добычу? Только используя тяжелый понт, и никак иначе. Именно поэтому я и стоял на возвышении перед двумя сотнями мужиков, собравшихся со всех концов Великого моря, и исправно потел в своей сбруе. Бронзовый панцирь, бронзовый шлем, блестевший на солнце, как котовы… очень сильно блестевший, в общем… и львиная шкура, надетая поверх него и завязанная лапами на груди. Абарис, который нашел пять безработных ватаг в порту, наплел им с три короба о моем героизме и царском происхождении, и они, узрев меня во всей красе, уверовали. Еще бы, ведь так носить львиную шкуру имел право только тот, кто собственноручно этого самого льва и сразил. А тут еще и не львица какая-нибудь, а зрелый самец с огромной гривой. Такое далеко не каждому удается свершить. Охота на льва — царская забава, а свежие отметины на лице лишь подтверждали эту версию, придав мне нужный ореол.

— Достойнейшие мужи! — безбожно польстил я куче безработных стражников, одетых в одни только набедренные повязки. — Я предлагаю вам наём на три месяца. Я Эней, сын Анхиса, из царского рода Дардана, возвращаю по праву то, что дано мне богами, и мне нужно войско. Моя еда, оружие в счет оплаты и раздел взятого по обычаю. Я плачу помимо еды по два сикля серебра, но будет условие: тех, кто сдается, не убиваем, баб берем только по согласию, в рабство никого не продаем. Дома не жжем, деревья не рубим, скот не режем, поля не травим. Добычу оценим, и я выплачу ее цену оружием, серебром, зерном и солью.

— Что это за война такая? — удивленно загудели наемники, а самые умные пояснили недогадливым.

— Сказали же вам, свое возвращает! А свое целым должно быть!

— Все так, храбрейшие! — кивнул я. — Оракул, гадающий по полету птиц, возвестил, что моему войску покорится богатый остров, и те, кто пойдет со мной, хорошо заработают.

— Оракул! Ишь ты! — уважительно закивали наемники, а потом заявили. — Прибавить бы надо, хозяин! Раз уж баб только по согласию… Когда такое бывало? Кто их, баб, вообще спрашивает!

На самом деле, им было все равно, на кого идти, лишь бы платили и кормили, но в таком деле оракул точно не помешает. Так начался длительный и содержательный диалог, который привел к тому, что к концу дня мне принесли клятву верности сто девяносто два человека. Местные тевкры, лелеги, ахейцы, пеласги, карийцы и даже несколько невесть откуда взявшихся здесь сикулов, маялись в порту Трои, и всем этим людям нечего было терять. Они жили от найма до найма, и не раз уже рисковали своей шкурой за куда меньшее. Они стояли в одном шаге от того, чтобы заняться разбоем, так почему бы и нет?

— Куда пойдем, Эней? — шепнул мне Абарис, когда мы остались с ним вдвоем, без лишних ушей. — Я твоя родня, конечно, и верю тебе, но все это непонятно как-то.

На его широкой физиономии было написано жадное ожидание. Он был могуч как вол, но довольно неглуп, а потому стремительное обогащение безусого юнца оценить по достоинству успел. А поскольку я куда более знатен, чем он, да и воинской доблестью не обижен, подчиняться мне для Абариса незазорно. Где-то в глубине его души все пазлы заняли нужные места, и он признал мое старшинство.

— Ты хочешь уехать из Дардана и стать богатым вельможей? — задал я вопрос, на который не могло быть отрицательного ответа. — Ты будешь водить в бой сотни воинов. Ты получишь бронзовый доспех и шлем.

— А меч? — жадно спросил Абарис, в глазах которого понемногу разгоралось пламя ненасытной алчности.

— И меч тоже! — махнул я рукой. — А еще большой дом, много красивых и толстых жен, и рабов, которые будут работать на тебя? Хочешь?

— Хочу! — решительно кивнул Абарис. — Только для этого надо богатый остров захватить. Или город на побережье.

— Остров Меропа, — ответил я. — Или Сифнос, как называют его ахейцы. Рядом с ним — Милос, где правит басилей, поставленный из Микен, Парос, Наксос, и еще три десятка островов, где живут люди.

— Почему именно Меропа? — наморщил лоб Абарис. — Там крепость сильная стоит. И на Милосе тоже.

— На Меропе есть серебро, золото и железо, — терпеливо пояснил я. — Богатейшие залежи! А еще необыкновенного качества глина для горшков. На Милосе — острый камень(1), на Паросе — лучший мрамор из всех, на Наксосе — эмерия(2), на Кифносе — отличная медь, а на Фере — камень для полировки. В тех водах бесчисленное множество тунца, и самое главное — там уже все построено. И дворцы, и крепости. Нужно лишь прийти и взять.

— И как ты это сделаешь? — с любопытством спросил Абарис, который уже согласился стать богатым вельможей.

— Я тебе расскажу по дороге, — пообещал я. — Увидишь, у нас все получится. Мы выходим завтра. Рапану! — позвал я. — Ты завтра выходишь в Угарит. Семью пока оставишь здесь.

— В Угарит? — невероятно удивился купец. — А что там делать-то?

— Меня ждать, — пояснил я. — А еще искать нужных людей, остатки бронзы и корабельный лес. Он там есть?

— Скорее всего, да, — кивнул Рапану. — Не думаю, что разбойники добрались до них. Времени прошло немного, и мне кажется, его не успели еще растащить. Кедр рубят и сушат в горах, это довольно далеко от города. Если верфь не сожгли и не разграбили, нам повезло. Сухому корабельному лесу цены нет.

— Ну так найди мне его! — сказал я. — И корабелов найди тоже. И вообще, собери всех, кто представляет хоть какую-либо ценность. Столяры, плотники, гончары, стеклодувы, кузнецы, медники, ювелиры. Они начнут новую жизнь на новом месте.

— А почему мы не сделали это, когда плыли из Сидона, господин? — поинтересовался он.

— У меня воинов не было, — развел я руками. — Ну вот представь, нашли мы нужное, а взять не смогли. Кто после такого со мной пойдет?

— Может быть, заглянуть сначала в Египет, господин? — испытующе посмотрел на меня Рапану. — Я отвезу в Пер-Аммон груз железного оружия, там возьму зерно и лен, оттуда заеду в Тир, продам все это и загружусь пурпуром и стеклом. А уже оттуда подамся в Угарит?

— В Египет ты пойдешь только после Угарита, — покачал я головой. — Хорошие мастера мне сейчас куда нужнее, чем египетское зерно. И не смотри на меня так, Рапану! Представляешь, есть вещи более важные, чем твой барыш. Вот еще что! Мой тамкар Кулли пойдет с тобой. И чтобы ни одной сделки без него!

Скривившееся лицо купца сказало лучше всяких слов, что я совершил верный шаг. Скроить хотел, сволочь! Ну почему люди не меняются? Не понимаю!

1 На Милосе добывали обсидиан и вулканический пепел-пуццолану, основу римского бетона. Обсидиан вовсю использовался при изготовлении серпов, потому что египетские крестьяне бронзовых орудий труда в это время не знали.

2 На Наксосе богатые месторождение породы, богатой корундом. С незапамятных времен — это лучший крупный абразив. Мелкий абразив добывался на Санторини (Фера) из вулканического пепла.

Глава 2

План был прост как топор и учитывал все особенности здешнего военного искусства, а точнее, его полное отсутствие. Когда мы плыли из Спарты, то посетили и Сифнос, и Милос, и еще несколько островов покрупнее. Предварительную рекогносцировку мы провели и даже продали там кое-что по мелочи, взяв в счет оплаты рыбу. Людей там живет немного, в голове всплывает оценка населения теперешних Киклад, всех трех десятков обитаемых островов, в двадцать пять-тридцать тысяч человек. Более-менее серьезные укрепления есть лишь на Милосе и Сифносе, причем на Сифносе они чрезвычайно серьезные. Там настоящая крепость стоит, с двумя рядами стен и восемью башнями. Но дело в том, что на каждом из островов по полсотни воинов, не больше. Да и то они по совместительству рыбаки и козопасы. Этого вполне достаточно для защиты от набегов критян, да и ванакс Агамемнон неподалеку обретается. От Навплиона плыть дня четыре, это если вдоль берегов пробираться. Но пока туда дойдет весть, может пройти не одна неделя, а пока соберут карательный поход — еще больше. Ванакс в это самое время может быть на другом конце Пелопоннеса, а то и вовсе воевать с кем-нибудь. Обычное дело. Так что у меня есть шанс успеть до этого времени.

Здесь нет регулярного сообщения, даже голубиной почты нет… Голубиной почты! Кстати, на заметку! Для связи между островами голуби могут стать незаменимыми. Так информация придет куда быстрее, чем отправлять ее кораблем. А учитывая, что расстояния здесь просто смешные, то и весть прилетит в считаные часы.

Начнем с Милоса. Он будет первым. Я всегда хотел увидеть древний городок Филакопи и ту самую рыбку на фреске, которой повезло уцелеть.

***

Остров Милос немного похож на Санторини, взрыв вулкана которого угробил Минойскую цивилизацию. Он тоже напоминает пончик, который надкусили с одной стороны и выбросили в море. Но, несмотря на наличие глубокой бухты, городок находился на северной стороне, изрезанной узкими шхерами. Тысяча с небольшим жителей теснилась вокруг цитадели, построенной по данайскому обычаю из крупных глыб, уложенных без раствора. Там, где получалась щель, просто забивали каменюки поменьше. Дешево и сердито. И после землетрясения восстанавливать легко, сложил камни обратно, и вуаля! Крепость как новая. Это я шучу так сам с собой, успокаивая дрожь в коленях. План у меня, конечно, есть, но основан он на двух постулатах. Первый: по ночам тут не плавают, потому как напороться на какую-нибудь скалу — плевое дело, а второй: здешнее понятие о караульной службе, мягко говоря, весьма далеко от идеала моего ротного. В цитадели есть дозорная башня, но я ставлю любой зуб на выбор, что никто с нее не смотрит, и часовой преспокойно дрыхнет на своем посту. Да, тут дежурят трое. Один на башне и двое у ворот.

Даже если морской набег по своей стремительности напоминает молнию Тешуба, то и это не гарантирует победы. Беда всех налетчиков в том, что они начинают грабеж прежде, чем победят. В этом случае в крепости успевают поднять гарнизон, отнесясь с полнейшим равнодушием к судьбе плебеев, живущих за стенами. Кто смог в ворота заскочить, тому повезло. Остальные становятся добычей пиратов, пока басилей смотрит на них со стены с выражением самого искреннего сострадания на лице. Ему очень жаль несчастных подданных, но он выйдет из крепости только в том случае, если у него будет явное преимущество. Вот на это я и сделал свой расчет.

Мы заночевали на островке, что располагался в часе хода с востока, и я, хоть убей, не знал, как он называется. Он был необитаем, и даже единственную рыбацкую деревушку, на месте которой мы остановились, давным-давно сожгли критяне. Пепелища успела затянуть трава, а среди разрушенных домов пробились деревья толщиной в руку. Это место мертво уже не первый год.

— Делаем, как договорились! — сказал я Абарису. — Не подведи, брат! Иначе только понапрасну людей положим.

— Да понял я все, — почесал бычий загривок воин, поставленный командовать полусотней дарданцев из младших сыновей, которых сам и набрал.

— Тогда мы поплыли, а ты зайдешь в город прямо перед рассветом, — обнял я его и скомандовал остальным. — С богом!

— С каким именно богом? — заинтересовались вдруг парни, и я даже губу прикусил от неожиданности. Вот ведь дурак!

— Бог моря Посидао! — нараспев произнес я. — Прими мою жертву!

Я бросил в волны золотой браслет, который снял с руки, и гребцы взорвались радостными криками. В их понимании подношение было достойным, и теперь они доберутся к острову без лишних приключений. А мне вот золота жалко до ужаса. Ну что за дебильные обычаи!

Палинур, мой кормчий, изучил это место в прошлый раз, а потому обошел по широкой дуге россыпь крошечных островков, посещение которых закончилось бы для нас проломленным днищем. Даже тусклого света луны было ему достаточно, ведь до Милоса меньше часа пути. Пропустить остров у нас никак не получится.

— Держи «Собачий хвост» по правую руку и ничего не бойся, — сказал я ему, называя Полярную звезду ахейским именем.

— Поучи еще меня, — едва слышно пробурчал тот в ответ.

Сухой, прокопченный соленым ветром мужик поминал богов и костерил почем зря неразумного мальчишку, но ослушаться приказа не посмел и повел суда ночью. Черные, как деготь волны качали корабль, по-дельфиньи ныряющий носом. Ветер бил прямо в лицо, а потому мы шли на веслах, не поднимая парус. Ветер сегодня против нас. Наверное потому, что ему-то я жертву и не принес.

— Парус! Парус! — бормотал я. — Паруса здесь полное дерьмо. Нужно косое вооружение ставить, иначе это не мореплавание, а ерунда полнейшая. Замаешься веслом махать. И мачты одной мало будет. Если забирать под себя острова, на море должно быть подавляющее преимущество. Неоспоримое! Плевать я тогда хотел на всех этих Агамемнонов и Ахиллесов. Пусть в своей Греции сидят, оливки выращивают и горшки расписывают.

— Булей! — услышал я озабоченный голос. — Очнись, Булей! Да помогут ему боги! Смените его на весле, олухи! Сомлел мужик. Эй! Булей! Открой глаза!

Самый пожилой из нас, наемник лет сорока с лишним, из фракийских пеласгов, захрипел вдруг и упал на товарища впереди. Из его груди вырывался свист, а лицо побледнело и заострилось. Смертушка глянула на нас из его глаз, затянувшихся потусторонней пеленой. Он дышал редко и сипло, и с каждым вздохом грудь его поднималась все реже, пока не перестала подниматься совсем.

— Что с ним? — задал я глупый вопрос, растерянно глядя на Палинура.

— Весло убило его, — ответил тот, шепча молитвы морским богам. — Я такое много раз видел. На весле долго не живут, Эней. Не бывает седых гребцов, они все умирают вот так, как он. Булей еще здоровый как вол… Был… Он лет десять лишних переходил.

— По местам! — скомандовал я. — На берегу попрощаемся с ним. Он уйдет к богам как должно!

Вместе с остальными! Это не прозвучало, но посыл поняли все. Нам не обойтись одним покойником, сегодня много парней уйдет в подземные чертоги. Погребальные костры — вот верный спутник славных побед.

— В море его бросьте, — покачал головой Палинур. — Богу Посидао было мало твоей жертвы Эней. Ему нужна человеческая жизнь.

Я сделал короткий знак, и тело мертвого товарища раскачали и бросили в волны, бормоча молитвы ненасытному повелителю моря, который в это время стоит повыше даже чем Диво, будущий Зевс.

В холодном свете острого месяца показался вдруг остров. Горы его огромной черной кучей разлеглись посреди морской глади, и Палинур безошибочно направил корабль к небольшой бухте, где кроме мелкой гальки и кустов не было совсем ничего. Теперь даже рыбаки не рискуют селиться на отшибе. Они сбиваются в стаи, как бараны, надеясь, что волк задерет не их. А нам только того и надо, кому нужны лишние глаза и уши. Пять кораблей приблизились к берегу, а с их бортов посыпались молчаливые тени, которые ухватили брошенные вниз концы.

— Лопаты! — скомандовал я, и десятки воинов воткнули деревянное полотно в каменистый берег. Они выроют канавы, вытащат корабли и поставят подпорки. Их мы привезли с собой. На все про все — не больше часа. Потом — двадцать стадий быстрым шагом по пустынному берегу до самого городка. Там мы заляжем в зарослях на ближайшем холме и будем ждать, когда приплывет Абарис.

***

— Хозяин! Плывут! Вон они!

Сфанд, командир ватаги карийцев, ткнул меня локтем и показал в занимающийся горизонт. Там на глазах росла темная точка, превращающаяся в корабль Абариса. Еще немного, и мы услышим плеск морских волн, которые беспокоят весла.

— Вижу! — ответил я. — Передай по цепочке парням, чтобы сидели до команды. Кто раньше высунется, пусть лучше в бою погибнет, иначе я его своей рукой зарежу. Мы тогда под этими стенами надолго застрянем.

— Понял, старшой, — кивнул курчавой башкой Сфанд. — Передам.

Крепкий, основательный мужик, он лет двадцать ходил с караванами на восток, а теперь вот остался без работы. Если бы не мой наём, следующий его рейс закончился бы взятием какого-нибудь городка. У него и выхода не оставалось. И он, и его парни подъели все, что успели скопить. Язык карийцев понятен мне, ведь мы соседи и близкая родня, что, впрочем, совсем не мешает нам отчаянно резаться между собой. Ну так то дело обычное.

На смотровой башне раздался протяжный крик. Да, проспорил я сам себе зуб. Плохо я думал о здешней страже, не спят они, оказывается. Такая на островах жизнь, не поспишь на посту. Не прошло и минуты, как из хижин показались перепуганные люди, которые, таща в руках домашний скарб, потянулись к воротам крепости, отворившиеся с протяжным скрипом. Рыбаки, гончары и плотники отнюдь не горели желанием биться с налетчиками. Для этого басилей имеется и его воины. Зря, что ли, они подати платят? Бабы тащили ревущих детей, а мужики подгоняли баб и волокли все самое ценное. Кто-то расписной горшок тащил, кто-то серп или топор, а кто-то пытался снять сети, которые поставил сушиться. Все это длилось совсем недолго, народ тут жил привычный, а потому, когда корабль моего троюродного брата по матери со скрипом пропахал гальку берега, в городке уже не было ни души.

— Тащи корабль! — заорал Абарис, давая воинам басилея обозреть во всей красе и самого себя, и два десятка своих парней, щеголяющих в одних набедренных повязках. Выглядели эти вояки до того убого, что на стене воцарилась оглушительная тишина. Воины не понимали, что происходит, я чувствовал их удивление даже отсюда. Еще бы! В крепости полсотни обученных бойцов со щитами и копьями, а город будут грабить какие-то голодранцы, вооруженные непонятно как.

— Они купятся! — шептал я, до боли прикусив губу. — Они должны купиться. Ну же, сволочь трусливая! Чего ждете? Вас же намного больше!

Городок этот с вершины холма был похож на гигантскую черепаху, которая решила отдохнуть у подножия крепости. Здесь не было отдельных домов, и каждый квартал представлял собой единое здание, перекрытое плитами сланца. Одна семья могла занимать одну крошечную клетушку, а могла и несколько. Тут не только жили, здесь работали. Даже крестьяне перебрались сюда, к подножию крепости, уходя к своим посевам и виноградникам лишь на время полевых работ. Все население Милоса собралось в одном месте, в тщетной надежде защититься от грабителей, и теперь горожане с болью в сердце толпились на стенах, проклиная разбойников и грозя им кулаками.

Воины Абариса, открыто глумясь над островитянами, полезли в хижины и потащили оттуда все, что смогли найти. Добро сваливалось в кучу без разбора, а со стен на творящееся безобразие хмуро смотрели жители, чьи дома грабили у них на глазах. Наши воины подходили к стенам и с хохотом показывали голые задницы, а когда в них летели стрелы, убегали и прятались под защиту каменных хижин.

— Поджигай! — заорал Абарис и бросил факел в дом, куда стащили столы и лавки.

— Ну если и это не подействует, — шептал я, — то уже и не знаю, что делать. Неужели не выйдут?

Мои предположения все-таки оправдались. Видимо, горожане высказали здешнему начальству все, что о нем думали, и тот решился исполнить свой долг. Ворота отворились, и оттуда в походном порядке вышла полусотня воинов со щитами и копьями, которых возглавлял лично басилей в сверкающей на утреннем солнышке бронзовой кирасе, кожаной юбке, расшитой медными бляхами, в поножах и шлеме, украшенном пучком перьев. Щит его покрыт искусной чеканкой, а рукоять длинного меча отделана серебром. Небедный парень! Весьма небедный. Наверное, на обсидиане поднялся.

— Не вздумайте его убить! Только живым! Чтобы ни единой раны на нем не было! — предупредил я командиров ватаг, и те заворчали согласно. Приказ был им непонятен, но к исполнению принят.

Парни Абариса выстроились в кривую шеренгу и уставили копья на воинов басилея. Они скалили зубы и показывали оскорбительные жесты. Их не сбить одним ударом. Улочки Филакопи, или как он тут называется, узкие, шириной в пару метров. И они как раз встали поперек одной из таких. Басилей прокричал что-то, и его воины потрусили на моих парней. Теперь дарданцы должны продержаться несколько минут. Больше не потребуется! Нам всего лишь нужно спуститься с холма.

— Вперед! И не шуметь! — скомандовал я. — Сфанд! Ты со своими людьми мчи к воротам, пока их не закрыли, остальные — за мной!

Полторы сотни воинов, показавшиеся в стадии от стен, не остались незамеченными. Черта с два нам позволили ворота захватить! Крепкие створки закрылись, а в бронзовые петли упал тяжелый брус. Я сплюнул на каменистую землю и заорал:

— Построились!

Две сотни и пятьдесят человек. Воины басилея вооружены лучше, но их в четыре раза меньше. Они только что теснили мелкую банду, а теперь сами попали в ловушку. Островитяне не ждали пощады, а потому резались отчаянно, до последнего человека. Басилей, неуязвимый в своем доспехе, махал мечом, отрубая наконечники копий и пронзая обнаженные дела. А с нашей стороны густо летели стрелы и камни, которые щадили правителя этого острова.

— Сети бросай! — заорал я, и несложная рыбацкая снасть полетела, опутав воющего от бессильной злобы воина. Ахейцев осталось десятка три, и почти все они были ранены.

— Клянусь богом Посидао! — заорал я. — Кто сложит оружие, останется жив и увидит свои семьи! Богом Посидао клянусь! Ну же!

Понемногу бой стихал. Ахейцы сложили оружие, а мои опустили копья. Мы потеряли десятерых, они потеряли двадцать. Первый шквал камней сразу же выбил многих. Они не ожидали удара в спину.

— Ты! — вращал налитыми глазами басилей. — Сразись со мной, если не трус!

— Зачем! — с любопытством спросил я. — Тогда один из нас умрет, а это не входит в мои планы. Если погибну я, то и твоя семья умрет до заката, потому что в городе остались одни рыбаки и горшечники. Если погибнешь ты, то не успеешь услышать мое предложение. А оно интересное, поверь. Ты и твоя семья останетесь живы.

— Говори! — сказал басилей с таким гордым видом, как будто это не он, а я сейчас лежал на земле, запутавшийся в рыболовных сетях.

— Отдай меч, принеси клятву, что не нападешь, а потом преломи со мной хлеб, — сказал я. — Мы отойдем в сторонку и побеседуем. Думаю, солнце еще не встанет в зенит, как ты сдашь мне город по доброй воле.

— Да не бывать этому! — выплюнул басилей. — Лучше убей меня!

— Ты так и продолжишь валяться на земле, как дохлая корова, и при этом строить из себя египетского фараона? — терпеливо спросил я. — Или мы все же поговорим?

— Поговорим! — в бессильной злобе сказал басилей и разжал пальцы, которые держали рукоять меча.

***

Рыбка! Где ты, рыбка? Нет здесь никакой рыбки, да и никаких других фресок нет тоже. Мегарон, видимо, был построен поверх старинных дворцов, уничтоженных взрывом вулкана и цунами. Филакопи сохранился лишь частично, ведь море наступало на острова три тысячи лет. Даже бухты, что я вижу перед собой, в мое время не существовало. Хотя… О чем это я? В двадцать первом веке Троя и вовсе стоит так далеко от моря, что и не скажешь, что там когда-то шумел оживленный порт.

— Этот остров я заберу под свою руку, — произнес я, сдвинув кубки с басилеем, носившим гордое имя Кимон. — Будешь мне служить?

— Зачем мне служить мертвецу? — пожал тот широкими плечами.

Был Кимон мужиком лет тридцати с небольшим, прямым, отважным и на редкость неглупым. Другой не удержит власть, когда со всех сторон идет пожар перемен. Его предки правили здесь уже несколько поколений, с тех самых пор, как ахейцы стали захватывать наследство сгинувших критян.

— А если я разобью на море флот Агамемнона? — спросил я его.

— Тогда буду, — усмехнулся тот. — Только ведь я тебе понадобился для чего-то, Эней, сын Анхиса? Ты же не зря оставил мне жизнь.

— Не зря, — отпил я из кубка. — Твоя семья посидит в заложниках в Дардане, а тебе все равно придется послужить мне. Ты ведь не хочешь, чтобы я продал твоих дочерей с торгов? Я недорого выручу за твою семью, Кимон, потому что сначала воины потешатся с ними.

— Чего ты хочешь? — Кимон сжал кубок так, что его пальцы побелели.

— Ты отдашь мне крепость Сифноса, — ответил я, — и своей рукой прилюдно перережешь глотку тамошнему басилею. Тогда и ты, и твоя семья можете быть свободны. Я тебя просто отпущу.

— Если я это сделаю, — покачал головой Кимон, — то мне некуда будет бежать. Агамемнон найдет меня даже на дне моря. Я отдам тебе Сифнос, а ты отдашь мне жену и детей. И оставишь править на этом острове. Я принесу тебе клятву верности.

Ну вот, он не дурак, я так и думал. Агамемнону он тоже такую клятву давал.

— Я согласен, но первое время твоя семья поживет в Дардане, — протянул я ему руку. — К ним будут относиться с подобающим уважением, а одна из твоих дочерей выйдет замуж за моего родственника.

— Согласен! — протянул он руку в ответ после некоторого раздумья. Легкая гримаса, исказившая его лицо, тут же ушла. — Говори…

Глава 3

— Пусть до скончания веков эринии терзают твою черную душу, сволочь! Предатель проклятый! Ванакс Агамемнон не простит тебе…

Эти слова выкрикнул басилей Сифноса аккурат перед тем, как Кимон провел лезвием ножа по его горлу. Сотни людей, стоявших на площади перед мегароном, выдохнули как один и замерли в упавшей на них тугой, вязкой тишине. Только что их жизнь прервалась вместе с жизнью их царя. Власть поменялась, но чего ждать от новой власти, они пока не знали. Они боялись, я чувствовал их страх даже из отдаления. Да и чего бы не бояться, когда перемены пока что не принесли ничего хорошего, только кровь.

— Добрые люди! — крикнул я, выйдя во всей красе, включая бронзовый панцирь и львиную шкуру на голове. — Я, тиран Эней, сын Анхиса, из рода царей Дардании, на веки вечные беру Сифнос под свою руку. Расходитесь по домам и живите, как прежде. Никто не обидит вас, и никто не возьмет даже битого горшка из вашего имущества. А если и возьмет, то я возмещу взятое и примерно накажу виновного.

Рудокопы, рыбаки, горшечники, углежоги и кузнецы загомонили в недоумении и потянулись понемногу в свои дома, что стояли под горой. Здесь, в акрополе, жил басилей, писцы, мастера-рудокопы и воины. А теперь вот буду жить я. Черта с два я уеду куда-либо из крепости, охраняющей золотые рудники. Это же полным идиотом быть надо.

Как взяли неприступный город, опоясанной стеной с восемью башнями? Да очень просто. Кимон прибыл к своему соседу с дружеским визитом, а ночью он и его слуги перебили стражу и открыли ворота моему войску. Одна группа действовала в Верхнем городе, а другая — в Нижнем. Сюда еще не дошли новости с соседнего острова, ведь минул всего лишь день. Некому было передать злую весть. Мы с Милоса ни одной рыбацкой лодки не выпустили, а купцы появляются там весьма и весьма нечасто.

Здесь тоже все население сгрудилось в одном месте, уезжая на хутора лишь на время полевых работ. Каждый кусочек пахотной земли на острове засеян и засажен. Здесь много солнца и мало воды, а потому хорошо родит лишь ячмень, просо, олива, инжир и виноград. Если бы не рыба, которой в здешних водах водится неимоверное количество, на Сифносе и половины всех этих людей не прокормить.

Верхний город стоит на высокой скале, царящей над бухтой, а город Нижний прилепился к нему снизу, словно подол юбки. Здесь строят так же, как и везде на Кикладах: кварталы-инсулы, где дома лепятся друг к другу стена к стене, и крыши из плоских сланцевых плит. Все это великолепие разделено узкими прямыми улочками, где едва разъедутся две тележки и, если смотреть сверху, напоминает спину огромного дракона, мирно свернувшегося калачиком вокруг акрополя.

— Можешь отправляться к себе, — сказал я мрачному Кимону, который только что принес мне присягу кровью. — Ни тебе, ни твоей семье больше ничего не грозит. Готовь груз обсидиана. Его отвезут в Египет, а ты получишь за него хорошую цену.

— Благодарю, господин! — коротко поклонился Кимон, упрямо сжав зубы. — Это не будет лишним.

Еще бы было. Вся его казна, запасы бронзы и меди, ткани и украшения жены попали в общий котел. Я забрал это все себе, а теперь должен вознаградить воинов. Моя доля — пятая часть, а остальное делится между командирами ватаг и их людьми. Лицо басилея оставалось непроницаемым, только желваки ходили, и он покрылся багровыми пятнами весь, до самой груди. Новость была такой, что он должен от счастья прыгать, да только клеймо предателя теперь на нем до конца жизни повиснет. Ну, да это его личная проблема. Басилей Кимон мог просто отказаться и с честью погибнуть в бою, но он выбрал жизнь. Он ненавидит меня, но не знает, как теперь поступить. Он по уши извалялся в грязи, и ему не остается ничего другого, кроме как служить мне. Он растерян и зол до того, что у меня мурашки по коже бегут. Мне придется следить за ним в оба глаза, но убивать его сейчас невыгодно. Пусть держит свой островок и ту тысячу человек, что там живет. Если все пойдет так, как задумано, скоро я просто забуду о нем.

— Можешь ехать к себе, — отпустил я его. — Подати останутся в том же объеме, что ты слал Агамемнону. Вези товар, я отплываю совсем скоро. И помни, твоя семья будет в Дардане в безопасности. К ним отнесутся там с полным уважением.

Басилей Милоса ушел, а я повернулся к пожилому мужичку с небольшим пузиком и тоскливым взглядом. Он теребил нарядную накидку, переброшенную через плечо, и явно не ждал ничего хорошего. Это был здешний хранитель шахт.

— А покажи мне, почтенный Алкаст, как вы добываете серебро и золото? — спросил его я. — И куда потом деваете свинец? Если я хоть что-то понимаю в добыче серебра, у вас свинца должна оставаться просто уйма.

— Конечно, господин, — склонился хранитель. — Нам его девать некуда. Продаем рыбакам, они из него грузы для сетей делают. Еще пращники из него свои пули льют. Я сейчас все вам покажу. Насколько я понял, у меня ведь и выбора нет.

Копи располагались совсем близко, ведь этот город построили именно из-за них. Штольни уходили метров на пятьдесят в глубину. Деревянные подпорки держали потолок шахты, и лезть туда было страшно до ужаса. Я сжал зубы и сделал первый шаг, почти физически ощущая, как над головой висят тысячи тонн скал и грунта. Идти можно только согнувшись, и когда встречаешь рудокопа, который тащит на плечах корзину, то едва получается разойтись.

Работа здесь построена примитивно и убого. Люди рубят породу бронзовыми кирками и клиньями, а там, где она не поддается, разводят костер и заливают водой, чтобы она лопнула. Такая вот прикладная физика для школьников Микенского периода. Потом руду тащат корзинами наверх, дробят каменными молотами и промывают получившийся порошок, отделяя более тяжелый галенит, а затем металлы плавят в глиняном горшке, где серебро оседает на дне в виде яркой капли. При необходимости, для повышения пробы, плавку повторяют. Все! Железа здесь пока что не знают, хотя бурые камни гематита валяются в пяти стадиях от города буквально под ногами. С золотом все еще проще. Островитяне промывают золотоносный песок в решетах.

Насколько я помнил, добычей драгметаллов здесь занимались еще критяне, а потом эстафету у них перехватили ахейцы. Столетиями Сифнос считался богатейшим островом древней Эллады, пока греки не выгребли отсюда все, до последней крошки. Дивное местечко, мне здесь уже нравится. Жаль только, семью пока нельзя привезти. Не хочу рисковать, визит Агамемнона не за горами. Он ни за что на свете не простит потери своей кубышки. У него же не абы какие Микены, а самые что ни на есть Златообильные. Вот именно отсюда это злато и ехало, потому как на Пелопоннесе никаких месторождений и в помине нет.

— Когда отправка товара в Микены? — спросил я. — Где золото и серебро?

— А почти ничего нет, господин, — низко склонился мастер Алкаст. — Двух недель не прошло, как все отправили великому царю.

А ведь я догадался, почему эта сволочь поклонилась. Чтобы я не увидел глумливой усмешки на его лице. Он думает, что мальчишка-налетчик будет локти кусать оттого, что потерял добычу. Ну и дурак! Да я же счастлив без памяти. У меня теперь есть минимум два-три месяца в запасе.

— Абарис! — повернулся я к своему родственнику, лицо которого разочарованно вытянулось. Он-то как раз разжиться золотишком был бы не прочь. — Я ухожу в Угарит. Ты остаешься за старшего.

— Мне эта рожа доверия не внушает, — Абарис кивнул в сторону мастера. — Если он обманывать начнет, что с ним сделать… царь?

— Поджарь ему пятки, вызнай все и, если виновен, распни у ворот вместе со всей семьей, — сохраняя самое серьезное выражение лица, сказал я. — А на его место назначишь помощника.

— Слушаюсь, — поклонился Абарис, прижав ладонь к сердцу.

Его доля в добыче была такой, что он теперь свято верил каждому моему слову. Я подарил ему дом, несколько молодых рабынь, меч, шлем и доспех, взятый с казненного басилея. Младший сын из знатной семьи зубами готов держаться за свое место в новой жизни. И, кажется, он так и не понял, что я пошутил насчет того, чтобы распять почтенного Алкаста. Я решил было посмеяться над удачной шуткой, но, увидев бледное лицо мастера и его трясущиеся губы, не стал ничего говорить. По-моему, так даже лучше получилось.

***

Я бродил по развалинам великого города вместе с Рапану, который плакал, размазывая слезы по лицу, когда гладил почерневшие камни своего дома. Он до сих поверить не мог, что места, где жили десять поколений его предков, больше нет. И что он теперь не уважаемый купец, защищенный властью царей, законами и обычаями, а безродный скиталец, которого носит по свету словно лист, оторвавшийся с дерева. Его семья осталась в Дардане, а он сам с товаром приплыл сюда. Рапану совсем скоро поплывет в Египет, где поменяет железное оружие на зерно и лен, а оттуда отправится в Сидон и Тир, чтобы часть его продать там, снова загрузиться пурпуром и стеклом, и отправиться дальше. Доходность ожидалась такой, что эта схема живо напомнила мне выкладки начинающих кролиководов, когда к концу второго года такого бизнеса все они становились долларовыми миллиардерами. Правда, я никогда не встречал ни одного богатого кроликовода, зато людей, досрочно поседевших на этом, видел немало. Все время находились какие-то необъяснимые причины, которые препятствовали их устремлениям. Как правило, неблагодарные грызуны просто дохли непонятно почему и категорически не хотели обогащать своих хозяев.

Высокая доходность всегда уравновешивается низкой безопасностью, в этом и есть весь секрет. Угарит, на обгоревших руинах которого копошились сотни людей, свидетель этому. Он напоминал мертвеца, на теле которого еще жили паразиты в тщетной надежде найти себе пропитание. Этот город умер, я шкурой чувствовал его тоску. Люди жили здесь пять тысяч лет, и никто и подумать не мог, что все закончится в один миг.

— Они скоро уйдут отсюда, — сказал Рапану, показывая на развалины и редких горожан, что копошились в них. — Здесь больше нечего делать. Здесь нет защиты, нет еды и законов. Это место мертво.

Я смотрел на людей, которые тенями бродили по пепелищу и прятались тут же, едва увидев чужеземцев. Я затылком чувствовал их испуганные взгляды. Они явно не ждали ничего хорошего от группы вооруженных людей.

— Скажи мне, ты нашел хороших мастеров? — спросил я Рапану.

— Конечно, — непонимающе посмотрел на меня купец. — Это же великий и славный Угарит. Тут живут… жили искусные гончары, плотники, кузнецы, корабелы…

— Стоп! — поднял я руку. — Корабелы! Приведи мне их. Где запасы леса? Они целы?

— Целы! — улыбнулся во всю свою кошачью морду Рапану.

Я заметил, как вавилонянин Кулли, который шел рядом, горделиво выпятил тощую грудь. Не будь его, запасы бесценного кедра сгинули бы в вихре неспокойных времен. Он просто уверен, что только из-за него жулик Рапану еще не разворовал весь товар. Я продолжаю укреплять его в этом мнении, ведь от этих двоих зависит доход моего крошечного царства.

— Лес уже прибрали кое-какие людишки, господин, — медовым голосом сказал вавилонянин. — Но мы знаем, кто они. Они хотят начать торговлю, но им пока не до этого. Тут даже есть нечего.

— Так чего теряемся? — удивленно посмотрел я на него. — Возьми два десятка парней и забери все! Не хватало еще, чтобы кто-то у меня из-под носа утащил доску из сухого ливанского кедра.

— Слушаюсь, господин, — расплылся в улыбке Кулли.

— Горожане увидели корабли с людьми, — продолжил я, — и попрятались, как крысы. Ты же знаешь всех этих людей, Рапану. Тащи их сюда! Скажи, что царь Сифноса обещает им достойную жизнь на новом месте.

— Разве ты уже захватил остров? — испытующе посмотрел на меня Рапану. Это он так тонко намекнул, что я могу оказаться вруном.

— Захватил, — проникновенно сказал я и выложил беспроигрышный козырь. — И твоя семья скоро приедет туда. И сестра Анат тоже! Я подарю тебе дом в Верхнем городе. Ну что, разве Баал послал меня тебе зря?

— Нет! Не зря! Я пойду и приведу старейшин! — просветлел лицом Рапану, который после такого поверил мне безоговорочно. Я, в отличие от него, относился к поминанию здешних богов всуе крайне легкомысленно. Я в них просто не верил.

Не прошло и получаса, как к порту подошли три десятка горожан со скорбными лицами. Многие из них потеряли сыновей, жен и дочерей, и абсолютно все из них потеряли свою жизнь. Угарит больше не был царством. Теперь это две сотни деревень и руины города, в котором они ищут хоть что-то, имеющее ценность.

— Я Заккар-Илу, мастер кораблей, — поклонился мужчина лет сорока, с длинной бородой, в которой мелькали седые пряди.

Он смотрел прямо и открыто, невзирая на то, что был оборван и изможден. Здесь, в Угарите, жители питались тем, что находили на руинах своих домов. Захватчики, хоть и ограбили город дочиста, но оставили здесь многое. Не утащить за один раз то, что люди копили тысячелетия.

— Кто эти люди с тобой? — спросил я.

— Со мной мастера-горшечники, кузнецы, медники, ювелиры, плотники, столяры, купцы, колесники и стеклодувы, — сказал Заккар-Илу. — Но какие мы все теперь мастера, господин? Мы нищие изгои, без рода и племени. Наши дома, наши семьи, наши товары и мастерские… Так много погибло, что и не передать.

И он просто махнул рукой, не находя больше слов. Горожане были грязны и оборваны, а их глаза горели голодным огнем. Они нашли кувшины с жалкими остатками обгоревшего зерна, которое не смогли унести грабители, и теперь питались им. Они меняли то, что находили в руинах, на сушеные финики в окрестных деревнях. Они перебили всех собак и ослов, что имели глупость остаться здесь. Они кое-как пытались ловить рыбу найденными сетями. Все люди до единого, что стояли сейчас передо мной, были тощими, словно весло.

— Я Эней, сын Анхиса, царь островов Сифнос и Милос, — выпятил я грудь, — предлагаю вам свою защиту. Вы получите место для поселения и освобождение от податей на три года. Я сам готов оплатить ваши инструменты и сырье для работы, а вы возвратите мне их стоимость товаром и трудом. И я объявлю награду за ваших жен и детей. Их вернут за выкуп, в какой бы конец Великого моря ни продали.

— Великие боги! — загомонили горожане растерянно и начали кланяться как заведенные. — Чем мы милость такую заслужили, добрый господин?

— Чем заслужили? — задумчиво посмотрел я на них. — Пока ничем, но можете заслужить. Мне нужен корабль. Лучший корабль на свете! И ты, почтенный Заккар-Илу, построишь его мне за два месяца. Я нарисую на папирусе то, что мне нужно. Если промедлишь, нашей сделке конец. Живите на развалинах Угарита, подыхайте с голоду и ждите, когда за вами придет новая шайка разбойников с Крита.

— С Кипра, господин, — несмело поправил меня высокий нескладный мужчина лет двадцати пяти, с умильным лицом и грязными руками, никогда не знавшими труда. — Простите за дерзость! Банды данайцев, сикулов, карийцев и шарданов делят Кипр, и там теперь самое настоящее разбойничье гнездо. Кипр процветает, господин, ведь туда тащат награбленное со всего Великого моря.

— Тогда в ваших интересах управиться как можно быстрее, — любезно сказал я. — Тут ведь до Кипра рукой подать, всего-то день пути на закат. Полагаю, ваши родные еще там. Чем быстрее построите корабль, тем быстрее вернете жен и детей.

— Я Аддуну, — низко склонился нескладный мужчина, — писец покойного царя Аммурапи. Я знаю всех этих достойных людей и прекрасно помню, сколько и какого товара производит каждый из них. Никто не скроет даже сикля податей от моего глаза. Я знаю, кто из них спрятал корабельный лес, и кто из них нашел в развалинах бронзу. Буду рад служить вам, величайший.

М-да… А ведь точно, люди никогда не меняются. Он только что вместе ними дерьмо с помойки жрал, а теперь, как в том анекдоте: два ханаанея — партизанский отряд, три ханаанея — партизанский отряд с предателем. Какой, однако, полезный человек!

— Писец Аддуну назначается моим наместником в Угарите, — сказал я, и тот подбоченился и свысока посмотрел на присмиревших горожан. — Но только пока не построят корабль и, только если он не будет уличен в мздоимстве. Если подтвердится, почтенный, что ты торгуешь моей волей, я сам отвезу тебя к ахейцам на Кипр и сброшу в море в двух стадиях от берега. По частям.

Глава 4

Феано с довольным видом поглаживала наливающийся новой жизнью животик. Все прошло именно так, как она и задумала. Царь Менелай был на редкость простым парнем, а потому, пребывая в расстроенных чувствах, мог делать всего три вещи: драться, пить и спать со своими наложницами. Подходящей войны для него не нашлось, рабы и крестьяне прятались, как только его видели, и поэтому царь беспробудно пил. А поскольку всех симпатичных баб беглая царица забрала с собой, отдуваться за всех пришлось Феано, которая, в общем-то, оказалась совсем не против. Она и не поняла поначалу, зачем басилейя всех наложниц мужа увезла с собой, а потом догадалась. Мстить она будет тем, кто дарил ласки ее супругу, припоминая им долгие годы унижений.

— Бр-р! — передернула плечами девчонка, продевая челнок через переплетение нитей, натянутых в раме ткацкого станка. — Даже жалко этих дур стало.

— Феано! — услышала она рев царя, прервавший ее размышления за прялкой. — Иди сюда! Быстро!

Она только пару месяцев, как перестала ронять женскую кровь, а потому ее стан еще не потерял привычной стройности. Феано вскочила, отложив работу, и ее босые пятки зашлепали по вытертым до блеска плитам пола. Через три удара сердца она прибежала в мегарон, где Менелай развалился на ложе и с отвращением вертел в руках пустой кубок. Длительный забег по винным погребам дался царю нелегко. Лицо его отекло, а под глазами набрякли синеватые мешки. Он пил уже не первую неделю. И даже не вторую.

— Гонец прибежал из Микен, — хмуро посмотрел на нее Менелай. — Мой брат приедет через пару дней. Позаботься, чтобы был богатый стол. Мы не можем ударить в грязь лицом.

— Слушаюсь, господин, — прощебетала Феано, не веря своим ушам. Она только что встала на ступень выше обычной служанки. Она сама будет отдавать приказания рабыням. И от того, как она справится, зависит ее будущая жизнь. Только бы лишний раз на глаза царю Агамемнону не попасться. Мало ли чего…

***

Ванакс Агамемнон не стал унижать брата, привозя с собой большую свиту. Он слишком многим был ему обязан. Если бы не отвага Менелая, ему ни за что не удалось бы изгнать двоюродного братца Эгисфа из Микен. Потому-то царь и подарил забытую в Спарте рабыню, даже не особенно вникая в мелочи. Ну, понравилась Менелаю бабенка, и слава богам. Пусть развлечется и развеет горечь обиды.

— Приветствую тебя, брат!

Менелай — могучий воин, но и Агамемнон весьма широк в плечах, а с годами еще и оплыл, статью все больше напоминая медведя. Они уже не раз обсудили дикую историю, что произошла в доме спартанского царя, но сегодня разговор пошел совсем о другом. Феано, которая уставила стол кушаньями, навострила уши, стоя в прохладной тени коридора. Она, казалось, даже не дышала.

— Тот Эней, которого ты пощадил, Сифнос и Милос взял, — сказал Агамемнон, шумно прихлебывая из кубка. — Вот так твоя доброта, брат, нам боком выходит.

— Да иди ты! — удивился спартанский царь. — Там же твердыня такая, что не взять ее. Как он смог-то? Осадой, что ли?

— Предатель Кимон, правитель Милоса, изнутри стражу перебил, — хмуро сказал Агамемнон. — А потом басилея Левкаста при всем честном народе, как барана зарезал.

— Да зачем ему это? — Менелай даже вином поперхнулся. — Он совсем спятил, что ли? Они же с Гитисом соседи были и родня недальняя.

— Эней это сделал, — веско обронил Агамемнон. — Кровью повязал моего человека.

— Ну, Кимон! — охнул Менелай. — Ну и сволочь! На куски порубить гада! Или собакам скормить. Меч об такого зазорно марать!

— Ты не понимаешь, брат, — сказал Агамемнон. — Эней — мальчонка еще, ему не по годам такие дела. Это старикашка Приам воду мутит. Знает, что мы поход на него готовим, вот и снарядил зятя своего, чтобы нам в самое сердце ударил. Оттягивает конец, жадный шакал.

— Думаешь? — погрузился в размышления Менелай. — А на кой-они тогда мою жену украли? Знают ведь, что мы войной пойдем. Я что-то запутался совсем.

— Приам — хитрая сволочь, — чавкая и брызжа мясным соком, произнес Агамемнон. — Мясо вкусное, с травками! И вино холодное! Угодил, брат!

— Пустое! — порозовел от похвалы Менелай, и у Феано даже сердце сжалось в приятной истоме. Она справилась! Справилась!

— Так вот! — продолжил ванакс. — У меня под боком враг появился, который золотишком Сифноса подпитываться будет. Если еще пару островов заберут, нашей торговле конец. Без разрешения троянцев ни один корабль на восток не пройдет. А жену твою Приам приказал украсть, чтобы за свою сестру отомстить. Ее Теламон, царек саламинский, мордовал много лет. А потом Аякс, его сынок тупоумный, отцово дело продолжил. Два дурака! Чтоб их молния поразила! Вот Приам и взъелся на нас. Он теперь Хеленэ окрестным князьям и купцам показывает так, как моя жена показывает ручную обезьянку, которую ей из Нубии привезли. Скажет Приам, Хеленэ откроет рот, скажет — закроет. Она теперь в их полной власти, а сынок его Парис на Спарту в любой момент может права заявить. А если она ему сына родит, то ты и вовсе здесь непонятно что делаешь. Чужак приблудный в доме басилея Тиндарея. Знать может законного царя поддержать, особенно если им моего же золотишка отсыплют. И тогда у меня прямо под носом вместо друга будет враг. Понял теперь их затею?

— Я этому Парису кишки выпущу! — заревел Менелай. — Я царь Спарты! Я, а не этот козий выкидыш! Собирай войско! Пойдем на Трою!

— А золото Сифноса? — ледяным тоном произнес Агамемнон. — Золото Приамов зять прибрал. Надо сначала остров назад отбить.

— Да ловушка это! — рявкнул Менелай. — Мы под этим островом год просидим. Тот город не взять! Если Эней не дурак, то он уже полные пифосы(1) зерном засыпал и воинов нагнал! Нас же заманивают туда, чтобы мы на Трою не шли!

— Кимон тот город Энею подарил, — процедил сквозь зубы Агамемнон. — Он же нам его и вернет. И тогда я пощажу его. И даже оставлю его править на Милосе. Я не гневаюсь на копье, которым меня разят. Я гневаюсь на человека, который держит его в руках.

— О как! — растерянно сказал Менелай. — Так ты его не станешь собакам скармливать, что ли? Он же предатель!

— Я не буду делать того, что от меня ждут враги, брат, — холодно сказал Агамемнон. — Это затея троянца Приама. Это он играет людьми, как ребенок играет глиняными куклами. Я лучше его самого скормлю собакам.

— Мы вернем золотой остров! А потом сожжем Трою! — ударил кулаком по столу Менелай. — Я привезу эту тварь домой и буду драть ее, пока она не родит мне трех сыновей. А когда родит, зашью в мешок и утоплю в море! И пусть хоть одна сволочь посмеет мне слово поперек сказать!

— Да, — кивнул Агамемнон. — Так и сделаем. Выпьем, брат.

— Выпьем!

Царица Хеленэ вернется в Спарту? У Феано, стоявшей в коридоре и слышавшей каждое слово, даже лицо вытянулось от разочарования.

— Да на кой-она мне тут нужна? Да еще и с тремя сыновьями! Я так-то сама хочу своему царю сыновей родить! — пробурчала она, пробираясь в комнату, где ее поселили. — Надо гонца на Сифнос послать. Если Энея убьют, плакал мой выкуп, опять рабыней стану. И тогда вся моя новая жизнь непонятно чем закончится. А вдруг Менелай жену простит? Он просто недалекий воин, а вот Хеленэ — редкостная сука. Если простит, она меня с дерьмом сожрет! Так! Где тот браслет, что дарданец подарил? Вот он! Эней точно узнает его.

Уже под утро, когда Менелай разметался во сне, она села на ложе и тихонечко толкнула его в бок. Ей пришлось изрядно потрудиться этой ночью, ведь царь взял ее в постель, будучи весьма нетрезв. Она старательно охала и ахала, всеми силами приближая финал, но получилось у нее это нескоро. Царь сегодня был очень пьян.

— Господин! — толкнула она его в бок и даже зажмурилась от своей смелости. — Господин!

— А? — открыл Менелай глаза. — Случилось чего?

— Я когда рядом стояла, ваш разговор с ванаксом слышала, — сказала Феано. — Ежели вы войной на Сифнос пойдете, так, может, купца туда с зерном и маслом послать? Пусть разведает, что там и как. Не то людей понапрасну положите.

— Да, толково придумано, — пробурчал Менелай сквозь пьяную дрему и снова закрыл глаза. — Скажи ему, что я велел…

Он перевернулся на бок и громко захрапел, а Феано встала с ложа и удовлетворенно улыбнулась. Она хорошо изучила своего господина. Он проснется с головной болью и тошнотой, а она ему и пояснит, что это он сам велел послать купца на разведку. Мысль ведь дельная, ему и в голову не придет, что это какая-то баба придумала. А она… А она закатит глаза и расскажет ему, как он мудр и предусмотрителен. Проще простого!

***

Облако ужаса, что повисло было над Сифносом, унес бурный ветер перемен, и жизнь на острове понемногу вошла в привычную колею. Я все же привез с собой несколько семей гончаров и кузнецов, от которых в Угарите было мало проку. Из свинца вроде бы глазурь делают для горшков, а у меня его девать некуда. Пусть работают люди.

Я остался почти без войска. Три десятка карийцев я оставил в Угарите, Абарис поплыл на родину за пополнением, за кузнецом Урхитешубом и его помощниками, а Кулли и Рапану, прихватив два корабля охраны, ушли за зерном в Египет. У меня тут едва полусотня дарданцев осталась. Совсем мало, если прямо сейчас ахейцы нападут. Только я очень надеюсь, что они пока не нападут, времени еще немного прошло. Тут так быстро ничего не происходит. Воины разбросаны по своим наделам, и многие из них никуда не пойдут, пока не соберут урожай. У нас сейчас примерно начало июня, так что мой риск обоснован. Да и весть шла в Аххияву долго, ведь ни телеграфа, ни телефона здесь нет.

Голуби! Все время забываю про голубей. Завести их легко. Нужно всего лишь сложить высокую башню из глиняных горшков и получить бесконечный источник органических удобрений. Голубиная башня — это сооружение высотой метров шесть-семь, утыканное по бокам насестами из вмазанных в кладку жердей. Голуби вьют в горшках гнезда, собираясь на этих башнях несметными стаями. Так по всему Ближнему Востоку делали веками, решая несколько проблем сразу. И с насекомыми-вредителями боролись, и гуано отправляли на поля, повышая урожайность. А я, ко всему прочему, могу еще и голубиную почту наладить. Только вот как письма писать? Глиняную табличку к птичьей лапе привязать? Очень смешно! Выучить линейное письмо В, которым пользуются в Микенах? Лениво. Его все равно никто, кроме самих писцов не знает. Тут никому и в голову не приходит записывать ничего, помимо количества тюков шерсти, кувшинов масла и штук полотна. В Аххияве в это время народ живет сугубо приземленный. Бумаги здесь нет, бересты нет, да и море рядом. Пока голубь долетит, бумага размокнуть может от влаги. Надо тонкую кожу использовать и систему условных знаков. Учить грамоте воинов — нечего и думать. Я даже пытаться не стану, проще толковых мальчишек найти.

Впрочем, не это основная моя проблема. Вода! Вот настоящая беда. Ее мало, а людей будет много. Возить сюда воду, как это делают в Тире, стоящем на острове? Бред! Перекроют подвоз, и нам здесь крышка, сами сдадимся, измученные жаждой. Если я привезу сюда сотни мастеров из Угарита и воинов, мне придется ликвидировать сельское хозяйство на Сифносе, ведь местная экология и так пребывает в состоянии шаткого равновесия. Городок снабжается одним-единственным родником, а другой такой же находится высоко в горах.

— Вода! Вода! — бурчал я. — Да где же ее взять?

Вспомнить опыт Венеции? Там собирали дождевую воду через систему дренажей и колодцев. Получилось круто, но есть небольшая проблема: тут очень скудные осадки. Мало дождей, просто катастрофически мало. Значит, нужно забирать атмосферную влагу, конденсируя ее ночью. Что у нас есть? Крым есть и опыты Зибольда, который получал с одной установки по полтонны воды в сутки. Тот же Крым и Феодосия, она же Кафа… Пирамиды из гальки, под которыми прокладывали керамические трубы. Шестидесятитысячный генуэзский город снабжался водой только ими, не имея никаких других источников. Помнится, у Зибольда лопнуло основание из-за огромной массы камней. Ну, так можно относительно ровную скальную площадку подыскать. Ветер, дующий с моря, и камни — это как раз то, чего на моем острове просто завались.

— Алкаста позовите мне! — крикнул я страже.

Кстати, я вполне неплохо обосновался. У меня и дворец есть с мегароном, устроенным по ахейскому обычаю. Правда, тут бедновато, без росписей и отделки разноцветным камнем, но это можно исправить. Позже, не сейчас. Есть вещи куда более важные, чем красота. Например, для начала неплохо бы голову сохранить, на нее много охотников появится, причем в самое ближайшее время.

Есть здесь и немалое хозяйство, пастбища и поля. Во дворце живет с полсотни рабов, которые поддерживают на плаву царский быт. По крайней мере, моих овец пасли, шерсть из них сучили, а ткани исправно пряли. Мне теперь много ее нужно, с учетом будущих расходов на паруса.

— Господин? — мастер Алкаст смиренно склонился, спиной показывая все недоверие, что он ко мне испытывал. Я же мальчишка еще, хоть и совершеннолетний по этим времена. Он меня в грош не ставит, но отчаянно боится мне это показать, скрывая свое презрение за раболепием.

— Как у нас с водой? — задал я риторический вопрос.

— Плохо, — коротко ответил он, не меняясь в лице.

— Тогда иди сюда и садись, — повел я рукой и расстелил перед ним лист папируса из дворцового архива, тщательно оттертый от старых записей.

— Что это, господин? — осторожно спросил Алкаст, недоверчиво разглядывая мой неумелый рисунок.

— Ты когда-нибудь видел, как галька с нижней стороны становится влажной по утрам? — спросил я.

— Конечно, господин! — поднял он на меня удивленный взгляд. Он хорошо контролировал эмоции, но руки держал скрещенными на груди, а губы крепко сжатыми.

— На одном камешке очень мало воды, но представь, что у тебя гора таких камней, и каждый из них отдает по капле.

— Я думаю, с целой горы можно получить много воды, — осторожно произнес он. — Но что нам дает это знание?

— Мы сделаем такую гору и проведем воду в город, — ответил я. — Ты снимешь всех своих людей с добычи серебра и промывки золота. Вода важнее.

***

Подходящая площадка нашлась неподалеку и, более того, их тут было несколько. В Крыму конструкция перестала работать, потому что пошло просачивание в почву через лопнувшие плиты. Тут плит не будет, а мои мастера устроят разуклонку, чтобы вода стекала прямо в каменную траншею, а из нее — в трубы. Ведь тут не нужна идеально гладкая поверхность. Достаточно и того, чтобы вода просто находила себе путь. Сказано — сделано. Сотня рудокопов и мастеров, слабо верящих в происходящее, за пару дней выровняли площадку диаметром метров в двадцать, а потом пробили в середине наклонную канаву. Пуццолановую золу издревле добывали на соседнем Милосе, а известняка и здесь было предостаточно, да и пережигать его умели.

— В котлах пепел с известью смешивайте! А потом нагрейте на огне! — скомандовал я мастерам, и они торопливо склонились, выражая согбенными спинами все негодование, что испытывали в этот момент. Мыслимо ли дело, портить бронзовый котел!

А мне глубоко плевать на них, я ведь уже вжился в это время. Потомок царей бесконечно выше всех этих людишек. Выше настолько, что может не интересоваться их мнением вовсе. Они все равно не понимают, зачем это нужно. Тут неизвестен секрет римского бетона, хотя у них есть все для его приготовления. Водостойкий бетон, который самопроизвольно затягивает трещины отложениями кальция, можно получить только так, при помощи горячего смешивания. Слава богам, нужно его совсем немного, уж больно тяжко в бронзовом котелке смесь готовить.

— Щели замазывайте! — сказал я, и тут уже понимание стало появляться. Площадка получилась относительно ровной и гладкой, а вокруг нее выросли невысокие подпорные стенки, которые будут держать тяжесть огромного галечного конуса.

— Господин! — ко мне подошел один из рудных мастеров. — Мы поняли, что вы хотите. Достаточно размешать смесь в кипятке. Не нужен для этого котел.

— Задача ясна? — спросил я Алкаста, милостивым кивком дозволяя упростить технологию.

— Да, господин, — на этот раз он склонился не так низко, как обычно. Я даже смог увидеть глубокую задумчивость в его глазах.

***

— Господин! Господин! — в комнату вбежал запыхавшийся писец. Он у меня здесь один, и зовут его Филон. У него подрастает грамотный сын, и он уже вовсю учится у отца, чтобы потом принять его дела. Да, тут должности передаются по наследству веками. Мой писец невысок, немолод и страдает одышкой, потому как любит полбяную кашу всей своей чернильной душой. Люди говорят, полведра за раз сожрать может. Потому-то он толст и неповоротлив, как тюлень, что, впрочем, на его умственных способностях не сказывается никак. Он грамотен и знает счет, а после того, как я его познакомил с таблицей умножения, смотрит на меня со священным ужасом, вспоминая, что и когда закрысил из царского имущества. Я ему пригрозил ревизией, и он проникся не на шутку.

— Чего тебе, Филон? — недовольно спросил я, потому как солнце только прошло зенит, а все приличные люди в это время отдыхают. Сиеста же! Впрочем, она тут совсем по-другому называется.

— Корабль из Спарты прибыл, — ответил писец. — Привез зерно и масло на продажу.

— И что? — не понял я. — У нас что, своего масла нет? А зерно да, купи.

— Торговец к вам просится. Говорит, это очень срочно, — развел руками Филон, протягивая мне мой же собственный браслет. Елки-палки! Феано!

— Зови! — я не встал с постели, я с нее спрыгнул.

Одеться, умыться и провести рукой по волосам. Готово! Купец, сутулый мужичок средних лет уже ждал меня в мегароне, переминаясь с ноги на ногу. Он оглядывался по сторонам с любопытством, и сумел удовлетворить его довольно быстро, потому как разглядывать здесь особенно нечего. Каменная кладка, жертвенник, которым я регулярно забываю пользоваться по назначению, и дыра в потолке, откуда льется свет. Вот, собственно, и все. На Милосе и то помещение приличнее будет.

— Говори! — кивнул я, сев в резное кресло своего предшественника. Богатое кресло, удобное, с ножками в виде львиных лап. Тут такое очень любят.

— Женщина из царского дворца, по имени Феано, сказала, что вы щедро вознаградите меня за весть, если я передам ее слово в слово, — посмотрел он на меня, согнув спину в поклоне.

— Я еще ничего не услышал, — пожал я плечами. — Может, и вознагражу. Слушаю тебя, почтенный…

— Кадм, сын Левкея, — угодливо ответил купец. — Я торгую товарами, которые производит дворец царя Спарты, великого Менелая.

— Ну, конечно, — кивнул я, умудрившись сохранить серьезное выражение лица. — Великого Менелая, несомненно. Говори, уважаемый Кадм, сын Левкея. Я весь внимание.

— Феано, дочь почтенного Лина из рода царей Дардании, шлет привет своему любимому родственнику Энею, сыну Анхиса. Она печалится, что обещанный выкуп еще не пришел, и что ее дитя может быть рождено в тяжком рабстве. Она готовит тебе свой дар: большое покрывало, на котором выткет десять аргосских кораблей. А еще она изобразит на нем двух героев: Диомеда, сына Тидея, басилея Аргоса, и вернейшего из слуг ванакса — Кимона, царя острова Милос. Работа эта большая и займет не меньше двух месяцев. Скорее даже три.

— Передай моей родственнице Феано, — ответил я, переводя в уме услышанную ахинею на понятный язык, — что выкуп придет раньше, чем она закончит свое покрывало. Честь женщины из такой знатной семьи не должна терпеть урона. Это ведь урон и моей чести.

Я снял с руки тяжелый серебряный браслет и бросил купцу, который поймал его с ловкостью футбольного вратаря. Убыль браслетов у меня просто катастрофическая, не успеваю доставать из закромов новые. Надо срочно придумать деньги. Только вот набег микенцев отобью, и сразу же займусь. Хотя… положа руку на сердце, не особенно они сейчас и нужны. Зерно становится куда важнее золота.

1 Зерно и вино хранили в огромных глиняных сосудах, пифосах, которые закапывали в землю. В Трое 7а, относящейся к описываемому периоду, такие сосуды найдены в большом количестве, и это говорит о том, что в городе планомерно готовились к осаде.

Глава 5

Купец Кулли отлично знал, что такое ипотека. Правда, в Вавилоне долг под залог недвижимости называли по-другому, но смысл оставался тем же. Дом можно было и заложить, и выкупить потом. Так делали издревле. Но вот получить свободу в ипотеку… С таким Кулли пока не сталкивался. Он вспоминал последний разговор с хозяином.

— Ты не понимаешь! — господин уже начинал сердиться. — Это у вас в Вавилоне раб может быть купцом, врачам или строителем, и жить при этом припеваючи. Здесь раб — не человек, он вещь! Понимаешь? Вещь! Да, где-то в сельской глуши его могут посадить за общий стол и считать младшим родственником, но в городах все совсем не так. С рабом не будут вести дела, потому что его слово ничего не стоит. Ты подпишешь договор с собакой? А с вон тем кувшином? Одно дело быть пленником, который выплатил за себя выкуп, а совсем другое — рабом, которого отпустили на волю. Пленник рабом не считается. Он свободный человек, которому просто немного не повезло в жизни. Вот ты и станешь таким пленником.

— Но у меня же нет серебра на выкуп, — покорно смотрел вниз Кулли, который нехотя признал правоту хозяина.

— Ты будешь свободным, но останешься моим должником и слугой, — пожал плечами Эней, и Кулли проникся новым для себя знанием. Он прямо как тот дом, на который наложено обременение и подписан договор на глиняной табличке. Удивительное ощущение!

Кулли очнулся от воспоминаний, получив чувствительный тычок в бок. Сфанд, командир карийских наемников, склонился над ним, закрывая солнце.

— Эй, купец! — заявил кариец. — Под парусом идем, парням скучно. Рассказал бы чего, а?

— Это я могу, — кивнул Кулли, и гребцы навострили уши. — Так вот, торгую я однажды на рынке и вижу бабу красоты неописуемой. Сиськи —во! Что твоя голова! И в золоте вся. За ней сзади служанка идет и крепкий раб. Непростая баба, думаю, раз с такой свитой на рынок пошла. Наверное, писца какого жена, или купца богатого. Ну, думаю, вот бы к ней подкатить половчее. Закрыл я лавку, проследил, где она живет, а потом поспрашивал у людей, чей это дом. Оказывается, и правда, купца богатого дом, а купец тот уехал в Каркемиш за грузом тирского стекла. Ну, думаю, порадуюсь я сегодня.

— И что было дальше? — жадно спросили парни, сгрудившиеся вокруг.

— Прихожу я к ее дому вечером, прямо перед первой стражей, — Кулли взял длинную паузу и осмотрел публику, которая слушала его с детским любопытством, — стучу в дверь и говорю рабу: «Я знаменитый заклинатель духов Набу-Энлиль. Духи велели мне прийти сюда и изгнать зло, поселившееся в этом доме». Ну, слуга, понятное дело, перепугался до икоты и побежал к хозяйке доложиться, а я за ним иду с амулетом в руке. Захожу в спальню, а там кто-то из окна вылезти пытается. Голый! Окно маленькое, жопа большая, он и застрял.

«Вот оно, зло!» — ору я. — «Духи велели изгнать его!» — И давай дубасить прямо по заднице. Он в окно и вывалился, а жена того купца, тоже голая, падает мне в ноги и голосит, что я спаситель ее. И что я от злого духа ее избавил. А потом два сикля серебра мне сует, за изгнание того духа, значит. Сказала, что проник он к ней в окно в виде птицы Зу, орла с львиной головой, а потом обратился в доброго молодца и в постель залез. А поскольку она своему мужу верна, то такое только промыслом злого духа и могло случиться. А вообще-то она женщина высоконравственная и уважаемая, хоть кого спроси! Она в храм Иштар, голову в знак смирения веревкой повязав, еженедельно ходит, чтобы богиню славить. И она там не одному паломнику отдается, как остальные нерадивые прихожанки, а не меньше чем троим подряд, потому как набожна очень, и великую богиню почитает всей душой.

— Так мы не поняли! — жадно спросили гребцы. — Она тебе дала или нет?

— Не-а, — сожалеюще развел руками Кулли. — Не дала. Говорю же, она мужу не изменяет. Очень порядочная баба оказалась.

— А жопа в окне? — не поняли гребцы.

— Это был злой дух, — с самым серьезным лицом ответил Кулли. — В виде птицы Зу. И я за два сикля серебра его изгнал. История, в общем-то, об этом была.

— Не нравится! — возмущенно заорали парни, которые остались недовольны финалом. — Другую историю рассказывай! Там, где баба дала!

— Ну, слушайте, — вздохнул купец.

— Погоди! — остановил его Сфанд, который все же суть истории уловил. — А что в Вавилонии с гулящими женами делают?

— Да в Евфрате топят, что же еще, — отмахнулся от него Кулли. — А у вас не так разве? Так вот! Иду я, значит, из лавки домой, и вижу молоденькую жрицу богини Инанны…

***

Рапану горделиво выпятил грудь. Он впервые провел целый караван до самого Египта. Отец гордился бы им. От Сидона до Пер-Рамзеса — неделя неспешного хода, и если бы не две попытки нападения, они даже заскучать не успели бы. Первыми напали ахейцы с Кипра, а потом, когда проходили окрестности хананейской Газзаты1, им навстречу бросилась целая стая лодок, забитых тамошними пеласгами. Они понемногу просачивались на эти земли, селясь промеж гарнизонов египтян2. Если бы не корабли с охраной, караван нипочем не прошел бы те воды. Когда на корабле два-три десятка лучников, то морские разбойники предпочитают бежать, а то и вовсе не вступать в бой. Стражники засыпали нападающих ливнем стрел, и те, потеряв многих, развернулись и ушли к берегу. Они поищут добычу попроще.

Сейчас стоит время Шему, или время Засухи. В Египте нет весны, лета, зимы и осени. Здесь эти понятия не имеют смысла. Тут время течет совсем по-другому, оно подчинено ритму Нила, дающего жизнь этой земле. Потому-то здесь знают лишь время засухи, время всходов и время высокой воды, когда половина страны превращается в огромное озеро.

Время Шему — это пора сбора урожая и, судя по тому, что Рапану видел с борта корабля, урожай в этом году был хорош. Голые крестьяне, копошившиеся везде, куда ни кинь взгляд, даже пели за работой. Раз есть пшеница и бобы, значит, еще год жизни отпущен народу Земли Возлюбленной. Видимо, фараон Рамзес хорошо чтит своих богов, и они благоволят ему. Не то, что его предшественнику Мернептаху, в правление которого страна голодала десять лет кряду, а потом налетели «северяне, пришедшие отовсюду» 3, и Египет едва отбил их набег.

Время Шему узнать легко. Сейчас Египет желто-серый, а зелень его садов становится блеклой и тусклой. Ветер несет из пустыни тучи песка, а крестьяне спешат убрать урожай, со страхом и надеждой поглядывая на жрецов, проверяющих показания ниломеров. Вот-вот пойдет высокая вода, которая сюда, в Дельту, докатится на месяц позже, чем в южные септы. Там Нил уже вовсю заливает освобожденные от посевов поля, заполняя земляные клетки, которыми крестьяне пытаются задержать живительный ил, напитанный бесценной влагой.

— Вот он какой, Пер-Рамзес, — прошептал стоявший рядом Кулли, невольный спутник Рапану и партнер. Господин навязал его, и молодой купец всю голову сломал, размышляя, как бы избавиться от общества вертлявого, болтливого вавилонянина, который потешал экипаж своими бесконечными рассказами, как правило, весьма похабного свойства.

— Да, вот оно, сердце мира, — Рапану повел по сторонам с таким величественным видом, как будто этот город построил он сам.

Длинная зубчатая стена с округлыми башнями опоясывала столицу, построенную Рамзесом Великим лет сто назад. Город соединял Египет с Ханааном, и из него куда проще отбивать набеги ливийцев, налетающих из пустыни. А еще здесь не так сильны фиванские жрецы, который подмяли под себя весь юг страны.Цоколь крепостной стены построен из гранитных камней, которым не страшно подтопление. Внешняя и внутренняя часть выложена из блоков известняка, привезенного сюда баржами с юга, а пространство между ними забито окаменевшим нильским илом, перемешанным с соломой.

— Великий Мардук! Помоги мне! — шептал Кулли, который, хоть и привык к исполинским стенам городов Междуречья, оказался впечатлен не на шутку. Он, проходя через ворота, посчитал шаги. Семнадцать шагов толщина стен! Семнадцать!

— На тот конец города полдня добираться4, — просветил его Рапану, — поэтому мы туда не пойдем.

— А что там? — жадно спросил Кулли, показывая вдаль, где возвышались уступы огромного здания с колоннами.

— Там Великий Дворец, — охотно пояснил Рапану, — а вокруг него кварталы, где живут вельможи, писцы и воины, стоят мастерские, склады и царские конюшни. А на другом конце города живут купцы-хананеи. Там даже храм Баала есть. Я схожу туда, чтобы великий бог дал мне удачу в этом деле.

— Нам дал удачу! — со значением посмотрел на него Кулли. — Нам, Рапану! Ты даже хеката5 ячменного зерна не купишь без меня! Я тебя насквозь вижу, угаритский проныра!

— Не знаю я, что ты там видишь, бродяга черноголовый, — скривился купец. — Сегодня заплатим пошлины в порту, а завтра пойдем целовать сандалии самого господина Ими-ра пер-херет, начальствующего над арсеналами великого царя.

— Это самый главный здесь? — с любопытством спросил Кулли.

— Нет, — покачал головой Рапану. — Над ним стоит великий господин Ими-ра меш, начальствующей армией. Только он не воинами командует. Он заведует оружием, складами с едой, конюшнями, мастерскими и прочими службами. А еще выше стоит визирь, чати по-здешнему. Его зовут То, и к нему нам нипочем не попасть. Он подчиняется самому царю, а царь здесь — живой бог. Нам даже не позволят поцеловать землю, по которой он ходил.

— А зачем нам землю целовать? — с подозрением посмотрел на него Кулли. — Я не хочу целовать землю. Она грязная.

— Ты не знаешь здешних обычаев, — хмыкнул Рапану. — Великий царь дозволяет целовать свои сандалии только в знак особой милости, а для чужестранца такое и вовсе немыслимо. Так что даже самые богатые вельможи целуют следы фараона, а нам о таком счастье не стоит и мечтать.

— Хм, — задумался Кулли. — Странно тут все. Пить хочется.

— Не вздумай здесь пить воду! — вскинул голову Рапану. — Помрешь от поноса. Только пиво!

— У нас то же самое, — отмахнулся Кулли. — Пойдем, парням скажем. Они северяне, могут не знать. Ну что, пошли к этому… как его… который закупает оружие!

— Тебе надо многое узнать об этой стране, — с издевкой посмотрел на него Рапану. — Думаешь, все так просто? Сначала мы найдем мелкого писца и дадим ему подарки. Потом он нас сведет с тем, кто держит опахало над секретарем господина Ими-ра пер-херета, и тому мы тоже дадим подарки. Потом подарки нужно будут дать самому секретарю…

— И каждый новый человек обойдется нам дороже предыдущего, — продолжил за него Кулли. — А потом мы попадем к самому господину начальнику над складами, и он выдоит нас досуха.

— Ты, хоть и бродяга с длинным языком, но быстро учишься, — хмыкнул Рапану. — Видишь, как быстро ты понял, как делаются здесь дела.Да, там подарки будут такими, что тебе плохо станет.

***

Амоннахт, великий господин Ими-ра пер-херет, начальствующий над арсеналами самого фараона, телосложением слегка напоминал гиппопотама, которого Кулли видел отдыхающим на мелководье Нила. Он носил парик на бритой голове, а одутловатое лицо его было тщательно выбрито. Это очень непривычно для «черноголовых», у которых уход за бородой представлял собой целый ритуал. На губах вельможи застыла брезгливая гримаса, а его глаза подведены краской, как у женщины. Кулли рассмеялся бы в голос, но, во-первых, он лежал лицом вниз, раскинув руки, а во-вторых, этого человека окружало такое плотное облако силы и власти, что шутить с ним не хотелось вовсе. Заплывшие глазки на жирном лице жили своей жизнью. Они оказались хитры и проницательны, а презрения к чужеземцам слуга повелителя мира даже и не думал скрывать. Настоящий египтянин презирает всех, кто не заботится о достойном посмертии, и тем заставляет страдать Ба, свою душу. У чужестранцев есть лишь Хат, бренное тело, которое после смерти рассыплется в прах. Ничтожные людишки эти чужестранцы.

Кулли, скашивая глаза, разглядывал золоченую кожу сандалий, собранную в мельчайшую складку юбку-схенти и драгоценные браслеты на запястьях господина Амоннахта. Да, жулик Рапану не обманул. Этот человек не удовлетворится сытным ужином и серебряным кольцом. Здесь придется изрядно потратиться.

— Вам дозволяется встать! — секретарь вельможи, стоявший рядом с ним, сделал жест, махнув рукой снизу вверх. Он отлично говорил на аккадском, родном языке Кулли. Именно на нем велась вся мировая торговля и деловая переписка.

Купцы поднялись на ноги и, не смея отряхнуться, опустили взгляды вниз, на уровень золотого ожерелья, тускло сверкающего на сиятельной груди.

— Вам дозволяется преподнести дары, — сказал секретарь, и купцы, униженно кланяясь, подали ему несколько тончайших ахейских кувшинов, три штуки пурпурной ткани и стеклянный кубок.

— Вам дозволяется говорить, — продолжил секретарь, когда вельможа едва заметно кивнул, давая понять, что удовлетворен полученным.

— Оружие, высокородный, — Рапану прокашлялся и двумя руками, поклонившись, протянул стрелу. — Мы привезли груз оружия. Мы хотим обменять его на зерно.

— Полхеката за каждую, — важно произнес вельможа, внимательно осмотрев наконечник.

— Осмелюсь возразить, высокородный, — медовым голосом сказал Кулли. — Это не то железо, что раньше попадало вам в руки. Этот наконечник не уступит бронзовому. Поэтому два.

— Два чего? — выпучил накрашенные глаза вельможа.

— Две меры зерна за каждую, — спокойно ответил Кулли. — Вы можете испытать ее. Она бесподобного качества.

— Ты спятил, «черноголовый»? — прошипел вельможа, который от возмущения даже пошел пятнами. — Бронзовый наконечник копья стоит хекат… пусть два хеката.

— Олова сейчас почти нет, высокородный, — покачал головой Рапану. — Его не везут из-за опасностей на торговых путях. Угарит разрушен, а в степях моря Аззи поселились дикие кочевники. Вам не нужно самим добывать металл и платить кузнецам. Мы привезли вам готовые стрелы, которые прилично использовать воинам великого царя. Это не дрянь с тростниковым древком, которой даже утку не убить! И это не ветка тамариска, в которую вставили осколок кремня! Здесь древко из лучшего дарданского кизила! Это дерево самое крепкое и упругое из всех! Такой стрелой можно сразить льва или коня, несущего колесницу! Она пробьет даже толстый нагрудник изо льна! Вам нужно лишь дать нам зерно, которого у великого царя больше, чем песка на морском берегу.

— И в этой цене учтены подарки вашей светлости за следующую поставку, — подхватил Кулли. — Мы просто засыплем вас добрым железом.

— Это очень дорого, — покачал головой вельможа, который слегка оживился при слове подарки. — Мы вовсю пользуемся наконечниками из камня!

— Но остров Милос тоже захвачен, высокородный, — сохраняя самое почтительное выражение лица, ответил Рапану. — И мы, рискуя жизнью, заехали туда и привезли вам груз острого камня, который там добывают. Кроме нас, его вам больше не привезет никто.

— Не так уж и много нам нужно стрел с наконечником из бронзы, — брюзгливо выпятил губу вельможа. — И уж тем более из железа, и за такую цену! Мы делаем кремневые наконечники, и они ничуть не хуже.

— Тогда нам придется продать их на Кипр, — умильно посмотрел на него Кулли. — Тамошние ахейцы очень нуждаются в оружии. Из-за того, что его не хватает, они и не нападают на Землю Возлюбленную. Купите его у нас, высокородный, и мы не продадим его этим разбойникам.

— Мы не боимся морских бродяг, — презрительно ответил начальник арсеналов. — Войско великого царя утопит вражеские корабли в Ниле, а их мужские корни принесут к подножию храма Сета6. Три хеката за четыре наконечника! Так и быть! И только в том случае, если они окажутся хороши.

— Пять хекатов за три стрелы, высокородный, — обронил Рапану. — Они весьма хороши! Воины великого царя сразят ими любого, кто посмеет прийти к вашим границам.

— Пять хекатов за шесть стрел! — парировал вельможа. — И пять штук пурпурной ткани мне.

— Пять хекатов за три стрелы, — ответил Рапану. — А вам две штуки пурпурной ткани, стеклянный кувшин с благовониями и красивые сандалии. И мы возьмем только зерном. Нам не нужно золото, черное дерево или бивни слона. Пшеница и ячмень!

— Все цари Ханаана, Лукки и Тархунтассы шлют униженные письма, чтобы получить зерно Страны Возлюбленной, — презрительно фыркнул чиновник. — Один хекат за стрелу! И часть я заплачу льняным полотном. Это последняя цена. Не нравится — убирайтесь отсюда, обнаглевшие чужаки!

— Мы ничего не просим, высокородный, — парировал Кулли. — Мы даем взамен лучший товар из всех. И мы готовы взять немного льняных тканей.

— И сушеных фиников! — добавил Рапану. — Мы готовы взять много сушеных фиников!

— И сухие бычьи жилы, — добавил Кулли. — Мы готовы хорошо за них заплатить.

— Жилы не дам! — поднял подбородок начальник складов. — Из них делают тетиву.

— Но вы еще не выслушали наше предложение! — торопливо сказал Рапану. — И нам нужно совсем немного, высокородный. Никто даже не заметит…

Дело пошло на лад, — с удовлетворением подумал Кулли, с азартом торгуясь. — Им нужно оружие, нам нужно зерно. А ведь тут можно очень неплохо развернуться. Египет — единственное место в этой части мира, где пока еще в достатке еды. Правда, дорога сюда уж очень тяжела. Великая Зелень, безопасная когда-то давно, на глазах превращается в бандитское гнездо.

1 Газзата, Азза — современная Газа.

2 Вытесненные из Греции и с островов пеласги, называемые в источниках пелесет, стали позже одним из источников образования библейского народа филистимлян. По этому племени данная местность получила название Палестина. Несмотря на колонизацию со стороны кочевников и «народов моря», присутствие египтян в отдельных городах Ханаана продолжалось до конца 12 века до н. э.

3 Термин «народы моря» искусственный, и придуман современными учеными. В Египте волны вторжения называли «северяне, пришедшие отовсюду», или «чужеземья», или «люди, пришедшие из Великой Зелени».

4 Площадь Пер-Рамзеса в описываемое время — около 30 квадратных километров. Он стоял на восточном рукаве Нила, который к этому времени начал мелеть. Из-за этого позже город был заброшен и разобран на стройматериалы.

5 Хекат — древнеегипетская мера объема, чуть менее 5 литров.

6 Египтяне отрезали пенисы поверженных врагов как трофеи. Такие барельефы сохранились до наших дней.

Глава 6

— Она соленая, господин! — мастер Алкаст разочарованно облизнул палец и зачем-то показал его мне. — Ее нельзя пить!

Огромная гора гальки, которую все еще таскали наверх корзинами, дала, наконец, свою первую влагу. Мы пока не успели проложить трубы к городу, и вода орошала склон горы, вытекая тонким ручейком, который бесследно исчезал, как только солнце начинало припекать.

— Соль осталась на камнях, — пояснил я. — Галька лежала на берегу, и ее омывала морская вода. Жди, Алкаст. Соль вымоется, и вода станет сладкой, как из нашего родника.

— Дай-то боги! — серьезно кивнул мастер, который смотрел на меня без прежней неприязни. — Откуда вы знаете такой способ добычи воды, господин? Если она и впрямь появится на островах, то… да я даже боюсь предположить, что можно сделать. Огороды разобьем, яблони посадим. Не все одними оливками и инжиром питаться. Жаль, мало у нас доброй землицы.

— Террасы! — показал я ему на гору. — Сложим уступы из камней, заполним землей и засеем. А потом и воду прямо туда проведем.

— Дива Потиния, помоги нам! — изумленный мастер призвал Великую Мать, которая еще не превратилась в целую свору греческих богинь. — Так это же у нас земли в разы больше станет!

— Корабль! — услышал я голос мальчишки-часового, который наблюдал за морем с башни Верхнего города. — Корабль вижу!

— Кто же это? — я быстрым шагом пошел в порт, чтобы встретить гостей. — Абарис из Дардана приплыл или в Угарите построили-таки то, что я им велел?

— Дурацкий какой-то корабль! — восторженно завизжал мальчишка. — Мачты аж две! И весел тоже два ряда!

— Все-таки Угарит! — удовлетворенно пробурчал я. — Неужели у них получилось?

А ведь не один мальчишка удивился. На его вопли побежали в порт и мастера, с величайшей охотой бросившие свой труд. Горшечники, медники, кузнецы, водоносы… Все они толпились на причале, толкая друг друга локтями и тыча пальцами в сторону моря. Они тоже никогда не видели ничего подобного.

Этот небольшой кораблик не годится для перевозки зерна, да и десяток коней на нем не перевезешь. Он необычно узок, а на его корме — странная башенка. Он вообще не годится для торговли, на нем слишком мало места. И он обогнал это время на целые столетия.

Я вспоминал.

***

— Простите, господин, — горячился мастер Заккар-Илу. — Но так никто не делает! Я соглашусь, что эти ваши бимсы сделают конструкцию жестче, но две мачты! И два ряда весел! Кстати, а зачем они вообще нужны? Одного ряда вполне достаточно!

— Они нужны для того, чтобы обгонять другие корабли, — терпеливо сказал я. — Чем больше весел и чем шире замах, тем больше скорость. Пойми, почтенный Заккра-Илу, мне не требуется пузатый корабль, в который можно нагрузить амфоры с зерном. Поэтому соотношение длины и ширины — один к пяти, не меньше. Я хочу получить самый быстрый корабль на всем Великом море.

— И для этого вам нужны такие длинные весла? — задумчиво провел пальцем по листу папируса мастер. — Восемь шагов в длину! Немыслимо! А нижнее весло короче на два шага. Если грести одновременно, усилие будет просто огромным. Ха! Я понял! Ничего не выйдет!

Он посмотрел на меня с видом полнейшего превосходства.

— Весла просто вырвет из рук! — заявил он. — Они слишком тяжелые!

— Придется закрепить их жесткими уключинами, — ответил я. — А рулевое весло придется и вовсе посадить на бронзовый штырь, который идет через оба борта насквозь.

— Жестко прикрепить… — задумался мастер. — Хм… Можно! Палубу мы делать умеем, это удобно для размещения груза. Но вот эти ваши бимсы, кильсон, бархоут… Я даже слов таких никогда не слышал. Как будто собака лает. Простите, господин, купцы рассказывали, что далеко на севере живут люди с песьими головами. Это они научили вас строить такие корабли?

— Нет, — покачал я головой. — Не они. Я просто не знаю, как эти детали назвать по-другому. Они нужны, без крепкого корпуса не получится самого главного. Видишь нос? Он должен быть как бивень у слона. Им я буду пробивать борта кораблей.

— Вы хотите ломать доски борта? — с сомнением посмотрел на меня мастер. — Но корпус вашего собственного корабля не выдержит. Все эти распорки и палуба, которые соединяют ребра судна, они, конечно, дадут нужную жесткость. Но все равно, удар будет слишком силен, господин. Откроется течь.

— Нос должен не столько сломать, сколько раздвинуть доски, — покачал головой я. — Раздвинуть, понимаешь! Поэтому он должен быть массивным, с литым бронзовым наконечником.

— Но как мы его изготовим? И как он будет держаться?

— Делаете слепок по готовому носу корабля и отливаете, — пояснил я. — Потом крепите к подводной части как продолжение киля.

— А паруса? Почему они косые? — вопрошал Заккар-Илу.

— С косыми парусами проще маневрировать, если нет попутного ветра, — в очередной раз втолковал ему я. — Но тебе придется изменить крепление реи к мачте. Такой парус будет работать совсем иначе. Это не все. Киль! Он должен быть сделан из дуба, и намного больше, чем ты привык, иначе боковой ветер просто перевернет этот корабль.

— Я, кажется, начинаю понимать, — осторожно сказал мастер, почесав затылок. — Все это очень ново, но я попробую! Тут все достаточно понятно. Корпус корабля должен быть крепче, и поэтому нужно поставить распорки, связав все его ребра между собой.

— Все так, — согласно кивнул я.

— Пока мы работаем, господин, — поднял на меня глаза мастер, — я умоляю, заберите отсюда наши семьи! Мы приведем готовый корабль прямо в порт Сифноса. У нас здесь хватает опытных моряков.

— У тебя есть все, что нужно? — спросил я его.

— Кроме ткани на паруса, пожалуй, — ответил он. — И канатов. Их придется купить. Лес у нас имеется, металл тоже. Мы раскопали целую кузницу при дворце и нашли немало обломков меди и бронзы. Тут, в Угарите, еще много чего осталось. Думаю, мы справимся, господин.

— У тебя два месяца, — ответил я. — Если не успеешь, могут прийти люди, которые сделают твою семью рабами. Я не смогу их защитить без этого корабля.

— Мы успеем, господин, — склонился мастер. — Нас здесь много, и все мы хотим найти себе безопасное пристанище. Поверьте, мы будем работать день и ночь, зная, что наши дети сыты. Кстати, а как называется такой корабль?

— Бирема! — усмехнулся я. — Этот корабль называется бирема.

У меня нет особенного повода для веселья, ведь я никогда не был моряком. Я знаю, как это должно быть в теории, но я никогда ничего не строил. Очень надеюсь, что чутье опытного корабела хотя бы немного исправит мое незнание.

***

Вялую, тягучую жизнь довольно-таки небольшого островка прибытие такого количества иноплеменников всколыхнуло основательно. Здесь обитали вперемешку потомки лелегов, карийцев и ахейцев, языки которых образовали причудливую смесь. Ханаанеи из Угарита здешнюю речь не понимали, кроме купцов, знавших говор островитян. Они молились разным богам, и местным жителям обычай приносить в жертву своих детей казался бы диким, если бы не храмовая проституция, которая казалась еще более дикой. Надо с этим как-то заканчивать, а то еще перебьют друг друга в пылу религиозных диспутов.

Нижний город, и без того тесный, превратился в муравейник. Мне нужно разместить несколько десятков семей, и я сердцем чую, что сюда приплывут еще сотни людей. И где их всех поселить? Мастера начнут работать, а купцы станут продавать их изделия по всему Великому морю. Остров будет стремительно богатеть, и даже если мы отобьем набег микенцев, сюда придут гости с Крита, Кипра и из княжеств Лукки, что на западе Малой Азии. Думаю, даже ионийцы и сикулы на огонек заглянут, прослышав про богатства острова, которым владеет какой-то мальчишка. Воевать мне придется без передышки.

Кое-как я прибывших людей размещу. В тесноте, да в не обиде. В Нижнем городе расчистят все немногочисленные пустыри и сроют заросший кустарником холм. Там построят из камня такие же точно кварталы-инсулы, разбитые на квартиры. Мои самые ценные мастера разместятся там, потому что я не стану селить этих людей за стеной.

Мне довольно сильно повезло. Я снял сливки с разоренного Угарита. Не золото, не бронза и не ткани были его настоящим богатством. Люди — вот главная ценность. Искусные ремесленники, которые славятся на все Великое море. Этот мир провалится в бездну именно тогда, когда уйдут вот такие вот горшечники, которые делают великолепные вазы, или медники, способные отлить необыкновенной красоты статуэтку богини или изящный кубок. Здесь, на Сифносе, нет и малой части потребных мне мастеров, да и квалификация их оставляет желать лучшего. Островитяне умеют добывать золото и серебро, а еще умеют ловить рыбу. Это не совсем то, что нужно мне сейчас. Ведь я жду карательный рейд из Навплиона, а у меня всего одно нормальное судно, да и то не испытанное в деле.

— Почтенный Заккар-Илу, — повернулся я к мастеру, который стоял рядом со мной. — Давай узнаем, на что способен твой корабль.

***

Палинур, полтора десятка лет водивший корабли, чуть не плакал от восторга. Люди, которые привели сюда мою бирему, шли по старинке, подняв только один парус и ночуя на берегу. Они попросту боялись. Но теперь… Теперь бояться было не нужно, и матросы, весело матерясь на трех языках, тянули канаты, то поднимая паруса, то опуская. Получалось у них это на редкость бестолково.

— Разворачивай к ветру, — прокричал я, стараясь заглушить шум моря. — Ну же, вспоминай! Я тебе объяснял!

— Великие боги! — бормотал Палинур, шевеля огромным веслом, прикрученному к правому борту. — Как хорошо, что оно приделано намертво, Эней! Я бы просто в море улетел!

— Бог Йамму! Дай нам милость свою! — мастер Заккар-Илу стоял на коленях и бросал в воду серебряные кольца. — Прими мою жертву во имя твое! Ибо никто из смертных пока не видел такого!

А посмотреть и впрямь было на что. В этот самый момент корабль дал такой крен вправо, что мастер покатился по палубе кувырком, а гребцы внизу завыли от ужаса. Даже кормчий Палинур, невозмутимый обычно, побледнел и изо всех сил попытался выправить корабль движением руля. Тщетно.

— К левому борту прижались! Все! Быстро! — заорал я, и гребцы сгрудились в кучу, поминая всех богов. Корабль подумал немного и нехотя выпрямился, словно извиняя наше незнание.

— Ага, — глубокомысленно произнес Палинур. — Я так резко веслом больше двигать не буду. Ему это не понравилось.

— Да, — проглотил я набежавшую слюну. — Ты не двигай, хорошо? Так резко…

Кораблик резво бежал по волнам, поймав боковой ветер, а гребцы, бросившие весла, столпились на палубе и завороженно смотрели, как надулся непривычного вида парус. Вода кипела, разрезаемая острым носом, увенчанным бронзовым бивнем, а вопли счастливых матросов, пляшущих от восторга на палубе, разгоняли даже бесстрашных чаек, которые облетали нас за стадий. У моряков было целых две причины для радости. Первая: необычно высокие борта и приподнятая абордажная палуба скроют их от стрел и копий, и вторая: не так уж и часто им придется на этих самых веслах сидеть. Ветер сделает за них всю работу. Шестнадцать пар весел по два ряда. Шестьдесят четыре морских пехотинца плюс полтора десятка лучников на палубе, укрытых щитами. Восемьдесят человек! Это примерно на тридцать больше, чем брал обычно на борт любой корабль этой эпохи. Мы вышли в море с полным вооружением и запасом стрел. Корабел Заккар-Илу должен сдать свою работу, испытав ее в полевых условиях.

— Надо найти какую-нибудь лохань и утопить ее! — крикнул я Палинуру, и тот понятливо кивнул.

— Я знаю одно местечко неподалеку, — спокойно сказал он. — Там вдоволь всякого отребья. Нам даже стараться не придется. В этих водах от критян спасу нет.

Я удивился, но промолчал, притворившись, что так и было задумано. Я имел ввиду какое-нибудь рыбацкое суденышко из тех, что пора разобрать на дрова, но кормчий повернул на юг. От нас до Крита — рукой подать. День пути!

***

Я когда-то читал, что римская либурна под парусом делала три-пять узлов, а византийский дромон-разведчик при попутном ветре мог выдать и все девять. Оценить эти цифры я мог только косвенно, но то, что корабль идет чуть ли не вдвое быстрее, чем тот, что я получил в приданое — непреложный факт. Даже мой кормчий Палинур, на смуглом лице которого обычно редко проявлялись эмоции, явно потрясен. Он всегда был похож на африканскую маску, вырезанную из темно-коричневого дерева. Такой же спокойно невозмутимый, с резкими чертами лица. Но сегодня его губы то и дело складываются в счастливую улыбку, чего, откровенно говоря, за ним отродясь не водилось. Мужик он суровый и на редкость неприветливый. И у него всегда припасена ласковая зуботычина для нерадивого гребца.

— Вон они! — кивнул Палинур на три кораблика, которые вырвались из какой-то бухты на севере Крита.

Этот проклятый остров — настоящее пиратское гнездо, где в каждом городке — свой басилей, а в горных долинах и вовсе сидят мелкие князьки, которые плевать на всех хотели. На развалинах Кносса еще правит царь Идоменей, но вообще, Крит сейчас — это воплощение хаоса, где все враги всем. Мы бороздили его воды не первый час, нервируя островитян свой беспримерной наглостью, и вот, наконец-то, получили желаемое. Три к одному — хороший расклад. Если бы их было пять, я предпочел бы удрать.

— Делай, как договорились! — скомандовал я и буркнул себе под нос. — Упражнение номер один.

— Рискованно, Эней, — прикусил губу кормчий, а потом хищно усмехнулся. — Но, если получится, будет весело. Все парни на островах умрут от зависти.

— Паруса убрать!

Мы изрядно натренировались с парусами за последний день, да и Палинур приноровился к своему новому веслу, потому-то я и хочу рискнуть. Высший шик римских триерархов, капитанов кораблей: пройти мимо борта вражеского судна почти вплотную и сломать им весла.

— Посидао! — нараспев произнес Палинур. — Бог моря! Дай мне сегодня удачи, и я принесу тебе в жертву молодого барашка! Не старого вонючего барана, а нежнейшего ягненка! Пальчики оближешь. А если не дашь, я буду приносить жертвы угаритскому Йамму, так и знай!

Критяне развернулись дугой и пошли прямо на нас, в унисон качая могучими спинами. Их по полсотни на каждом корабле, потому-то они не боятся нас. У них и мысли не возникло, что это мы пытаемся дать им бой.

— По команде с левого борта весла убрать! — заревел я. — Лучники на палубу! Остальным сидеть по местам! Кто стрелу поймает, того я сам за борт выброшу!

Парни загалдели заинтересованно и подчинились. Они уже делали так, и за несколько ударов сердца весла будут убраны, а нижние порты снова плотно закроют кожаными манжетами. Наша цель — крайний корабль справа, и Палинур заложил крутой вираж, уходя в сторону и целясь вдоль левого борта врага. Критяне заметили этот маневр, и на палубу высыпали лучники и воины, раскручивающие крюки на веревках. Они вцепятся в наш борт и обездвижат. Так делают гиены, когда загоняют раненого онагра. Обескровленный зверь допускает ошибку, и хищник повисает на его горле, давая возможность наброситься остальным. Вот и эти такие же гиены, и судьба их ждет такая же, как их сухопутных собратьев при встрече со львом. Если что, лев — это я. Я даже шкуру напялил на себя.

— Ха-ха! — прогнал я дурной мальчишечий кураж. Это опять Эней прорывается через личность разумного, прожившего жизнь человека. Да к черту его, разумного человека! Давил диван, пока не помер, так хоть теперь…

— Сейчас! — заорал я. — Левый борт! Весла втащить!

Бог Посидао не подвел. Окованный медью нос биремы собрал весла критян в неряшливую кучу, и с их корабля раздались оглушительные вопли, наполненные невыносимой болью. Гребцов сбросило на палубу, и многих из них искалечило чудовищным по силе ударом. Мешанина из сломанных весел крушила ребра критян, а половина стрелков и вовсе не удержалась на ногах. Метнуть крюк смог лишь один, и он сделал это зря. Ему бы отпустить веревку, да только он поздно догадался. Скорость биремы оказалась слишком велика, и его просто выбросило за борт. Теперь он барахтался в волнах, с идиотским видом шлепая руками по воде.

— А! А-а-а-а!!! — заорал Палинур, и лучники, стоявшие на палубе, начали прыгать от восторга как маленькие дети. Да они и были детьми для меня. Детьми неразумными, жестокими и планирующими свою жизнь не дальше, чем на неделю. Зато и эмоции у них были детские — незамутненными, яркие и чистые.

— Теперь вон тот! — показал я кормчему — Таран. Упражнение номер два.

— На весла, бездельники! — заорал он. –Барабан!

Еще одно мое новшество. Помощник кормчего задаст ритм гребцам, ударяя двумя колотушками по туго натянутой козьей шкуре. Даже римляне до этого не додумались, используя собственные ладоши, деревянный молоток или флейту.

— Бум! Бум! Бум! — понеслось по морю.

— Медленней! — скомандовал я, и помощник понятливо кивнул. — Под углом бей!

Нам не нужно врезаться во вражеский борт на полном ходу. Так моя бирема и впрямь развалится на щепки. Она только продавит борт бронзовым носом и раздвинет доски, собранные встык и связанные просмоленными шнурами. Такое соединение не выдержит точно. Главное, не нестись во весь опор.

— Еще медленнее! Еще!

Критяне так и не поняли, что мы делаем, а когда поняли, оказалось уже поздно. Хруст дерева и испуганные вопли сказали нам все без лишних слов.

— Получилось! — заорал я. — Получилось! Назад греби! Назад!

Паника на корабле критян началась знатная. Ни одна стрела не полетела в нашу сторону, а судно на глазах заваливалось на бок, жадно хлебая морскую воду раззявленной пастью проломленного борта.

— Не дай им уйти! — крикнул я, показывая на третий корабль, который припустил прямо к берегу. Тот, что мы атаковали первым, спешил за ним, но получалось у него так себе. Все же половины весел как ни бывало.

— В корму ударим! — усмехнулся Палинур. — Так даже ловчее выйдет. Мы куда быстрее, чем он.

И впрямь, догонять и топить оказалось куда проще, чем ловить чужой бок. Удар в корму удирающего корабля не так силен, а результат получается ровно тот же. Хруст досок, вопли моряков и корабль, тонущий прямо на глазах. Жуткое зрелище, непривычное здесь. Тут не так уж далеко до берега, а потому многие из критян просто попрыгали в воду, бросая оружие и щиты.

— Вон тот топить будем? — с надеждой посмотрел на меня Палинур, которому происходящее безумно понравилось. Он, оказывается, тоже скрывал за суровой внешностью душу маленького ребенка, получившего новую игрушку.

— Нет, — покачал я головой. — Упражнение номер три. Абордаж.

Я спустился под палубу и поднял кулак в приветствии, и гребцы встретили меня восторженным ревом.

— Оружие под руку! — крикнул я. — По первому сигналу парни с верхнего ряда — на палубу! Лучники — на нос! Стреляй по готовности! Щитоносцам ждать команды!

И я поднялся наверх, глядя, как неумолимо приближается моя бирема к судну критян, которые уже все поняли и бросили весла. Им не уйти, а потому они встали на палубе, с яростью обреченных ощетинившись наконечниками стрел и копий. Моряки не бросят свой корабль, они дадут бой, ведь пока что, по их мнению, силы равны. Они метнули веревки с крюками, а мы метнули свои, сближая борта вплотную.

Сюрприз первый: мой борт выше на два локтя, а потому ливень стрел и копий, хлынувший с биремы, скосил десяток одним залпом. Второй залп… Третий. Они бьют в ответ, и у меня тоже есть ранение и убитые.

— Щитоносцы! За мной! — крикнул я и прыгнул на вражеский корабль, тут же растянувшись на мокром дереве. Ноги разъехались в чужой крови, я больно стукнулся о скамью, и это едва не стоило мне жизни. Полотняный доспех удержал дрянной тесак, а летящее в голову лезвие я отбил в сторону своим мечом. Удар под колено, и рядом со мной упал воющий босяк, который держится за голень, из который хлещет кровь. Добить его…

На корабль посыпались мои парни, и совсем скоро я оказался за спинами своих воинов. Ряд щитоносцев, ощетинившихся копьями, гнал пиратов к носу корабля. Воины держали строй, как их и учили. Я лично пообещал, что лишу доли в добыче того, кто решит показать свою доблесть. Четыре ряда по шесть человек — это все, что может поместиться на этой лохани. И эти четыре ряда каждые полминуты делали еще один шаг, спотыкаясь о скамьи и прижимая к носу отчаянно бьющихся критян. У тех нет ни малейшего шанса, потому что с борта биремы летят стрелы, и совсем скоро палуба оказалась завалена полуголыми телами, плавающими в собственной крови. Немногие уцелевшие попрыгали за борт и теперь гребли к берегу. До него всего стадий пять-шесть, это не расстояние для морского народа.

— Правь туда! — крикнул я кормчему, показывая направление окровавленным мечом. — Лучники — к борту! Ни один не должен уйти!

— А с кораблем что будем делать? — жадно спросили воины, утирающие пот со лба.

— Разделим по обычаю, — ответил я. — Свою долю получите серебром, по честной цене.

— А-а-а! — заорала морская пехота, которая еще не знала, что она так называется. А я, поднятый крепкими руками наверх, обозревал поле боя и думал только об одном:

— Только бы не уронили, балбесы! Только бы не уронили!

А потом я вспомнил еще одну важную вещь. Мачты перед проведением тарана рубили, а в более просвещенные времена — снимали. И теперь я знаю почему. Потому что они трескаются и их вырывает из посадочного гнезда. Осчастливленные этим новым знанием, мы пойдем до дома на веслах. Чудно время провели!

Глава 7

Когда тебя ударили по левой щеке, не вздумай подставлять правую. Если ударили, бей в ответ, иначе глазом не успеешь моргнуть, как лишишься и скота, и земли, а твоя жена и дети пойдут гуськом на рабский рынок. Такая тут жизнь. Именно поэтому мы высадились у крохотного городка, жители которого решили малость поправить свои дела за наш счет. Надо сказать, народ здесь поселился тёртый, а потому, причалив к берегу, мы не нашли ни одной живой души. Даже коз местные угнали в горы, как только увидели, что на горизонте появились непривычные обводы кораблей. Они прекрасно понимали, чем для них закончится визит незнакомого корабля.

Слово «высадка», правда, к нашему появлению на Крите подходило слабо. Мы просто жилы порвали, чтобы добраться до мелководья и выброситься на берег. У нас и выбора другого не оставалось, ведь экспериментальная модель корабля в момент тарана показала все просчеты и ошибки, что были сделаны при строительстве. Несколько усилителей, которые мастер Заккар-Илу поставил в районе носа, не выдержали и лопнули, и в двух местах открылась течь. Мы работали как проклятые. Все, кто не держал весло в руках, передавал наверх деревянные ведра, наполненные морской водой, и только это нас и спасло. Или нас спасли жертвы почтенного Заккар-Илу, как думали гребцы. Он столько серебряных колец богу Посидао набросал, что только мое почтение.

— Нам придется задержаться здесь, господин, — корабел внимательно осмотрел трюм и виновато развел руками. — Я взял инструмент, ведра со смолой и льняные жгуты для конопатки. Я боялся, что случится что-то подобное.

— Получится починить? — поморщился я.

— Да, господин, — кивнул мастер, — если не ввязываться по дороге в новые драки. По приходе домой мне придется разобрать оба борта в районе носа, а потом собрать заново. Но есть и хорошая новость: я вижу пару подходящих сосен. Мы сделаем мачты вместо треснувших.

— Уф-ф! — облегченно выдохнул я. Мне совсем не улыбалось махать веслом сутки подряд.

А в поселке пиратов веселье только начиналось. Парни рассыпались по кривым улочкам, вдоль которых стояли хижины, сложенные из обожженного на солнце кирпича. Тростниковые крыши и крошечные окошки были до боли знакомы. Так жили почти везде. Впрочем, несколько домов выделялись из ряда прочих. Они побогаче, и выстроены в два этажа, а кровли имели плоские, из утрамбованной до состояния камня глины. Первый этаж — загон для скота, а потому именно туда побежали воины, горя надеждой в алчных глазах. Тщетно. Навоз на утрамбованном полу свидетельствовал о том, что здесь обычно держат пару волов, но вот сейчас их угнали на десяток стадий от этого места. Можно бы поискать, но на горных тропах нас ждет засада. Это прямо к бабке не ходи.

— Есть что-то путное? — я брезгливо осмотрел хлам, сваленный в небрежную кучу.

Это о нем столько песен спето? Славные битвы и богатая добыча? Дрянь какая-то лежит, вызывающая интерес только у самых нищих из моих парней. Щербатые горшки, тряпки, грубые скамейки и деревянные вилы. Ни инструмента металлического, ни тканей хороших. Все утащили жены местных пиратов. Кстати, судя по количеству домов, мужики тут, если и остались, то совсем немного. Большую их часть мы только что утопили.

— Зерно и масло нашли! — услышал я радостный вопль.

— А вода тут есть? — спросил я.

— Вино! — вторили им другие голоса. Ну, тоже ничего. Хоть что-то, не впустую сходили.

— Грузи на корабль! — скомандовал кормчий, и гребцы, весело переругиваясь, потащили кувшины со съестным. Их местные уволочь с собой не смогли. Рогами Тешуба клянусь, они прямо сейчас разглядывают на нас со скал и матерят почем зря.

— Мастер Заккар-Илу! — повернулся я к корабелу, который тоже, не отрываясь, смотрел на прибрежный городок. Ему, пережившему штурм Угарита, многое из виденного было знакомым. В его глазах застыла глухая боль.

— Да, господин! — очнулся он и перевел на меня взгляд.

— Мне нужно пять таких кораблей, — сказал я. — И как можно быстрее. Что тебе для этого требуется?

— Два, господин, — ответил мастер. — Если нужны такие корабли, то я смогу построить только два. У меня нет больше сухого леса, и этот проклятый негодяй… Прошу прощения, господин, ваш наместник в Угарите, уважаемый писец Аддуну скоро привезет его на Сифнос. Остальные корабли я построю не раньше, чем через пару лет. Кедр нужно будет срубить зимой, ошкурить, расколоть на доски, а потом замочить в мелководной лагуне. Когда соленая вода вытянет влагу, доски нужно сложить на горе под навесом так, чтобы ветра продували штабель насквозь. Для этого потребуется не меньше двух лет, господин, и тогда корабль послужит еще вашим внукам.

— Дерьмово! — задумался я. — Нет у меня столько времени. А если сделать корабль из сырого леса?

— Он и двух лет не протянет! — возмущенно посмотрел на меня мастер. — И то, если хорошенько его осмолить, постоянно конопатить щели и хранить такой корабль на берегу. Нечего и думать приделать к нему таран. Он может дать течь, даже если гребцы на нем слишком громко испортят воздух.

— Тогда так и сделаем, — кивнул я. — Две биремы из сухого кедра и еще десять огромных лоханей из обычной сосны. И ты закладываешь на сушку корабельный лес.

— Мы опять будем воевать, господин? — грустно улыбнулся мастер. –Для меня унизительно делать такую плохую работу, но я понимаю, для чего это нужно. Я построю все, что вы велите.

— Ты построишь даже больше, — задумался вдруг я. — Сколько досок вы делаете из одного бревна?

— Две, господин, — ответил слегка удивленный мастер.

— Будем делать четыре, — сказал я. — Я тебе потом покажу как. А пока иди, работай. Корабль сам себя не починит.

Он управился за два дня, кое-как стянув веревками прохудившийся борт. Воины срубили сосны, сделали из них мачты, а потом поставили их на место, забив клинья в посадочное гнездо. Степс. Это место называется степс. Только для здешнего уха эти слова и впрямь кажутся лаем собаки. Надо что-то новое придумывать.

— Сжечь тут все! — скомандовал я и пошел к кораблю.

Знаю, что оставил без еды и крыши над головой кучу людей, но по-другому здесь нельзя. Это будет что-то из разряда подставить щеку. Они не просто меня знать должны, они должны бояться до икоты, до самопроизвольного расслабления сфинктеров! Иначе мне жизни на Сифносе не будет, измучают набегами мои острова, а корабли — непрерывными нападениями.

— Мы сюда еще вернемся, — сказал я после недолгого размышления, и Палинур понятливо кивнул. Нам придется пройти вдоль побережья и познакомиться со всеми здешними владыками лично. И желательно это сделать до того, как орда данайских кораблей отправится в Трою. Иначе у меня руки связаны будут.

— Красиво горит! — высказал всеобщее мнение кормчий, и парни довольно заворчали.

Прибрежный городок, чьими стенами были борта кораблей, полыхал весело, выделяясь ярким пятном на фоне гор гигантского острова. Тростниковые крыши взрывались огромными снопами искр, а потом занимались балки, сделанные из сосны и старой оливы. Все это было сухим как порох, и вскоре кирпич, слепленный из глины и резаной соломы осыпался черной пылью, как будто и не жили тут люди еще несколько часов назад.

— И вот чем я лучше остальных? — думал я, не в силах оторвать взгляда от жуткого зрелища. Все-таки есть что-то дикое и завораживающее в неутомимом буйстве огня. И как выскочить из этого кровавого колеса? Только еще большей кровью. Смирить воинственных, истребить непокорных, помочь тем, кто хочет мира. Мир! Я должен принести мир этой несчастной земле.

***

Как странно! Я не был на Сифносе всего несколько дней, а у меня такое ощущение, как будто я вернулся домой из командировки. Городок, опоясанный двумя рядами стен, встретил меня веселой суетой. И вроде бы уже вечер, и солнце почти село, а сотни человек высыпали на причал и машут руками. И мне кажется, они улыбаются! Или все-таки мне это кажется? Нет, не кажется, люди сегодня какие-то непривычно счастливые. Они кланяются мне и благословляют именами десятка богов, а девчонки смотрят так сладко, что у меня ниже пояса все огнем горит. Все же воздержание в моем возрасте — это зло. Оно плохо влияет на связность мыслей. Да что тут случилось-то? Чего они все радуются?

— Вода, господин! — мой писец Филон сиял словно начищенный медный кувшин. Он увидел паруса на горизонте и тут же примчал из Верхнего города. Он даже приплясывал немного, что при его телосложении смотрелось слегка комично.

— Хорошая вода пошла из вашей кучи камней, — выпалил он. — Мастера-горшечники все как один работу бросили и делают трубы, как вы велели. И никто из них не попросил платы за свою работу! Я в жизни не видел, чтобы кто-то здесь что-то делал бесплатно! Трубы обожгут и проложат к городским цистернам. Мы туда после зимних дождей воду собираем, а сейчас одна из них уже пуста. Мы ее промазали изнутри тем горячим пеплом с известкой, и она как новая. Там мелкие трещины были, и немало воды уходило в землю. Люди благословляют ваше имя, господин.

— Покажи! — сказал я и пошел быстрым шагом к тому месту, куда отдавал воду «ловец росы». Скудный ручеек вот-вот прекратит течь, но мне этого хватит. Я набрал воды в ладонь и хлебнул. Ну, так себе, конечно. Вода все еще горьковатая, с отчетливым привкусом моря. Мои подданные сильно погорячились в своих восторгах, но она, действительно, куда лучше, чем была в первый день. Соль понемногу уходит.

— У нас, кажется, есть еще один родник в горах? — наморщил я лоб.

— Да, господин, — с готовностью кивнул писец. — Тут недалеко совсем1, только путь уж больно извилист и неудобен. Напрямую там трубы нипочем не проложить.

— А мы построим небольшой акведук, — обрадовал я его. — Вы же тут с уровнем работать умеете? Снимай с шахт всех рудокопов и каменщиков. Нам не нужно сейчас серебро и золото. Мы должны простроить акведук, голубиную башню и несколько орошаемых террас неподалеку от города.

— А? — глупо раскрыл рот Филон и по дурному захлопал глазами. — Что мы сделать должны, господин? Я и не понял ничего. Простите, но мои познания ничтожны перед вашей мудростью. Смилуйтесь над своим слугой, объясните, что сделать-то надо?

— Пойдем во дворец, Филон, — вздохнул я, — Распорядись, пусть мне принесут лист папируса и чего-нибудь пожрать. Разговор будет долгим.

***

Все же кровати здесь — сущее барахло, даже у тех богачей, кто может себе этакую роскошь позволить. Это обычная деревянная рама на ножках, которая крест-накрест перетянута кожаными ремнями. Не разгуляешься на такой, в чем я и убедился, взяв на ночь симпатичную рабыню. Закончилась моя затея совсем не так, как я планировал, и особенно удачный постельный пассаж привел к тому, что вся эта хлипкая конструкция, не выдержав пыла молодости, попросту развалилась. Так я вместе с осчастливленной моим вниманием девчонкой оказался прямо на полу. Надо с этим что-то делать. Вот отобьюсь от микенцев и захочу семью сюда привезти. Так ведь и покалечиться недолго во время семейных радостей.

Вот такой вот злой и неудовлетворенный жилищными условиями, я проводил вечернее совещание, где раздавал задачи на следующий день своему управленческому составу. Как раз вчера мои купцы прибыли из Египта с зерном и привезли целую кучу новостей. Вся немногочисленная знать крошечного царства встала полукругом вокруг резного трона, склонив головы, и я против этого не возражал. После некоторых событий мой авторитет здесь незыблем. Я теперь здешний тиран — государь, не унаследовавший власть от предков, а взявший ее силой. Это слово, кстати, не несет никакой отрицательной смысловой нагрузки. Просто титул.

Рапану прокашлялся и повел глазами по сторонам, а остальные смотрели на него с любопытством. Купцу из Угарита предстоит выступать первым, а такой формат совещаний для этой части света внове. Здесь производственные вопросы решаются исключительно на пирах.

— Господин, — вымолвил он, — зерно мы привезли и, как вы и сказали, часть сгрузили писцу Аддуну в Угарите. Я передал его расписку почтенному Филону.

Мой писец, прятавший любопытство в щелочках заплывших жиром глаз, важно кивнул. Он получил глиняную табличку, заверенную оттиском печати царского слуги, и положил ее в свой архив.

— Почтенный Аддуну молит вас прислать еще воинов для защиты, — продолжил купец. — Жителей в Угарите осталось очень мало, и почти все они лесорубы и плотники. Он говорит, что до зимы работы все равно нет, и что он может послать людей чинить городские стены. Они почти не пострадали, и если заложить прорехи и повесить новые ворота, то Угарит может возродиться. Если этого не сделать, то его неизбежно подомнут под себя люди, живущие на кораблях.

— Хм… — задумался я. Мне нужен Угарит, но я не собираюсь воевать за него. У меня пока что нет сил для этого. Мне необходим источник корабельного леса, и я готов за него платить.

— Передашь Аддуну, — продолжил я, — что мы сделаем это через пару лет. Сейчас мне просто нечем будет кормить такую прорву людей. А сам себя Угарит пока не прокормит, там больше нет ни мастеров, ни торговли. Пусть расчищают завалы и ищут все ценное в руинах. Я уверен, там осталось еще немало. Мы не будем кормить горожан бесплатно. Они заплатят медью, бронзой и лесом. Если им нужны еще воины, то их содержание ляжет на них самих. Если нужно оружие, они его получат.

— Слушаюсь, господин, передам слово в слово, — поклонился Рапану.

— Теперь ты! — посмотрел я на Кулли. — Договорились насчет закупки бычьих жил у египтян?

— Да, господин, — склонился вавилонянин. — И даже привезли немного. Там их не продают на сторону, потому что они идут на тетиву для составных луков. Но господин начальник над складами выделит нам их за небольшую мзду. И это уже будут отличные жилы, высушенные в темноте и распущенные на волокна.

— Хорошо, — кивнул я. — Сходите с грузом сидонского стекла в микенский Навплион и тут же вернитесь. Мы ждем набег басилея Аргоса. Мне нужны все слухи и сплетни. Теперь ты, Абарис!

Дарданец приплыл пару дней назад. Он привез целый корабль моих кузнецов, их семьи, инструмент и груз железных криц. И ведь этих людей тоже нужно разместить где-то. Я уже не знаю, что делать, потому что свободная земля в Нижнем городе заканчивается. Сифнос не рассчитан на такое количество жителей. Придется часть из них поселить выше в горах.

— Ты поплывешь на новом корабле, — сказал я Абарису. — Палинур уже освоился с ним. Сходите с купцами к Арголиде, но в порт не суйтесь. Вас не должны там видеть. Если полезут какие-нибудь разбойники, топите без всякой пощады. Если сможете захватить корабли и пленных, захватывайте. Я оценю их и выплачу долю серебром. Кстати, о серебре, Рапану! У нас оно есть, но в Египте оно бесполезно. Покупайте медь на Кипре и ханаанские финики. Скупайте съестное, даже если цена будет велика. Мне нужно кормить целую прорву людей.

Я повернулся к мастеру Алкасту, который слушал сказанное, поедая глазами пришлую знать. Здешняя жизнь с моим появлением ускорилась так, что сонный остров стал походить на пчелиный улей. Новые люди, новые лица, новые языки и купеческие корабли в порту, который уже становится тесен. У него, привыкшего к тишине дремучего захолустья, просто голова кругом шла. Впрочем, когда мои служащие получили жалование египетским зерном, скепсиса у них изрядно поубавилось. Внезапно свалившаяся на голову сытая жизнь настраивала на хороший лад даже недоверчивых островитян.

— Мастер Алкаст, — произнес я. — Как идут работы по строительству акведука?

— Людей маловато, господин, — ответил тот. — Мы бы управились быстрее.

— Объявите, что я плачу полхеката зерна за день работы, — сказал я. — Берите всех рыбаков, пастухов и тех мастеров из Угарита, что пока не нашли работу. Эту воду сначала ведете в цитадель Верхнего города, а отсюда она пойдет в городские цистерны.

— Слушаюсь, господин, — поклонился мастер. — Осмелюсь спросить, как нам лучше поступить, если на пути воды стоит какой-нибудь холм?

— Там прокладывайте трубы, — не раздумывая ответил я. — В оврагах ставите каменные арки, как я показывал, а дальше пусть вода идет под землей. Уклон должен быть около трех долей на сотню.

— Слушаюсь, господин, — ответил Алкаст, которого я уже наспех познакомил с замковым камнем, кружалом и дробями, а с уровнями, состоящими из шестов с натянутыми между ними веревками, здесь знакомы испокон веков. Правда, погрешность они дают бешеную. Я уже заказал две стеклянных колбы и кожаную трубку. Будем знакомить народ с водяным уровнем. Его, кстати, уже давно освоили египтяне.

— Урхитешуб! — произнес я, и хетт молча поклонился.

— Новая кузница должна быть построена как можно быстрее. Мне нужно железо! Если нужны рабочие руки, попроси отважного Абариса, он наловит их тебе по дороге. Копья и стрелы! Много и быстро!

— Да, господин, — снова поклонился Урхитешуб. — Двадцать семей рабов будет достаточно на первое время. Если их кормить и не мучить, они будут работать хорошо. А бежать отсюда все равно некуда. Это же остров.

— Голубиные башни! — сказал я, повернувшись к писцу. — Сотня самых дрянных горшков, кирпич, палки, два каменщика и известка. Вы получите место, где будут гнездиться голуби. Займись этим.

— Они же загадят все, господин, — сморщился Филон.

— Так в этом весь смысл, — усмехнулся я. — Ты удивишься будущим урожаям, почтенный. А еще они будут поедать жучков, которые портят наш инжир и виноград. Впрочем, голуби мне понадобятся не только для этого.

— Мы будем их есть? — обрадовался Абарис, которого от зерна и рыбы изрядно мутило. Он хотел мяса, и побольше.

— Они будут носить наши письма, — покачал головой я. — Голубь всегда находит дорогу к своему дому. Как только мы построим голубятню, ни один корабль не уйдет из порта без такой птицы. Если кто-то нападет на мое судно, я должен буду знать об этом немедленно. Я пришлю подмогу и покараю виновных.

Изумленное молчание прервал слуга, который зашел в зал и, униженно кланяясь, сказал.

— Басилей Кимон прибыл, государь. Впускать?

— Зови, — ответил я и отпустил всех. Говорить при этом человеке я не буду. Все же, если верить посланию Феано, он как бы не совсем мой подданный.

1 Источник воды на острове Сифнос находится около современной деревни Аполлония. Расстояние оттуда до развалин микенской крепости — около 1 км по прямой.

Глава 8

Тимофей с тоской разглядывал дно глиняной плошки, откуда выскреб все до последнего зернышка.

— Кто копье в руки взял, того на землю уже нипочем не посадишь, — сплюнул он и с тоской осмотрел до блеска вылизанную посуду.

Пайка зерна медленно, но неуклонно сокращалась, ставя воинов на грань голодного бунта. Пока еще авторитет дядьки Гелона незыблем, но скудная жизнь неизбежно приведет к тому, что большая часть людей просто разбежится. Тимофей понимал: либо они найдут себе достойное место для жизни, либо им скоро придет конец. Те, кто пришел на Кипр раньше, устроились отлично. У них есть земля, крестьяне и медные рудники. Да еще и добыча от пиратских рейдов обогащают казну здешних басилеев. Мелкие княжества Кипра процветали.

А вот тем, кто пришел сюда недавно, остались лишь объедки. Доброй земли не взять, у них просто сил не хватит, а налеты на корабли уже не дают того, что раньше. И купцов стало куда меньше, и идут они сейчас такими караванами, что сами кого хочешь ограбят. Они, кстати говоря, регулярно этим и занимаются. Даже сюда разок заглянули. Совсем озверел торговый народ. Людей воруют, рыбацкие деревни разоряют дотла. Никакого спасу от них нет. Парень и сам понимал, что злость его просто смешна, но сделать с собой ничего не мог. Он обижается на людей, которые поступают с ним точно так же, как он сам поступает с другими.

Тимофей подошел к берегу и присел, чтобы вымыть плошку. Он ополоснул ее, а потом, не удовлетворившись результатом, протер ее изнутри горстью песка и ополоснул снова. Сели они здесь, конечно, просто бесподобно. Дядька лихим налетом захватил полуостров, что длинной косой выдается далеко на восток. Пять сотен бойцов оттеснили живших тут ахейцев вглубь Кипра и заняли самый дальний мыс, который огибали все купцы, шедшие на север из Египта и Ханаанских городов. Казалось бы, золотое дно, но нет. Пропитание «пахарям моря» достается все тяжелее.

Тимофей снял набедренную повязку, аккуратно придавил ее камнем и нырнул в теплое до противности море. Он сделал сотню взмахов руками и, отплыв от берега на стадий, лег на спину и уставился в небо. Он любил полежать вот так, в тишине и одиночестве, качаясь на ласковых волнах.

Они кое-как зацепились здесь, на самом востоке острова. Кипр поделен на множество мелких и мельчайших княжеств, крупнейшим из которых оставалось царство Алассия, которое контролировало основную добычу меди. Резня за землю и рудники шла нешуточная, и ввязываться в нее Гелон не спешил. В этой войне голову сложить — как высморкаться. Вот потому-то он держался за клочок здешнего берега, и даже крестьян и рыбаков запретил обижать. Только их скудная дань еще кое-как питала разбойный народ.

— Надо делать что-то! — решил Тимофей и поплыл к берегу, разрезая теплую воду подбородком. — Сколько недель на одном месте сидим. Скоро совсем жрать нечего будет.

Парень сердцем чуял: кочующая банда дядьки Гелона вот-вот развалится на части, и у него снова останется полсотни верных парней из Аттики. Все те, кто прибился к их ватаге в Трое и Хаттусе, вот-вот уйдут, потому как грабежа одного Угарита им было мало. Золото и серебро нельзя есть, а тех баб, что там похватали, тоже, оказывается, нужно кормить. Кто бы мог подумать!

Лагерь бывших наемников представлял собой нагромождение шалашей из веток, каменных хижин, откуда выгнали старых хозяев, а то и просто расстеленных на песке кусков грубого полотна. Воины разбились на свои старые ватаги, где и держались вместе, поочередно охраняя свое добро. Тут не особенно доверяли друг другу, а в ватагах все же ходило много родни. Так было и у афинян. Вон сидят парни, которых Тимофей знает уже который год. У них котелок кипит? Не то рыбой разжились? В животе Тимофея призывно заурчало, но счастливцы гордо отвернулись, показывая, что ему тут ничего не светит. Самим мало.

Тимофей заглянул в котел и, увидев скудное варево, разочарованно отвернулся. Два небольших крабика, которых выловили из-под камней, весело подпрыгивали в струях бурлящей воды. Да, тут делиться нечем, и Тимофей, сплюнув набежавшую густую слюну, пошел к своему шалашу. Его пристанище стояло рядом с домом рыбака, который служил здешнему владыке дворцом. Дядька Гелон обитал именно тут.

— Господин! — умоляюще посмотрела на него наложница из Угарита, которую он взял для утех. Дородная когда-то белолицая красавица, вытащенная за косы из богатого дома, почернела на солнце и высохла как щепка. Пышная грудь опала, а через тонкую кожу начали проглядывать ребра. На полном когда-то лице только одни глаза и остались, и они смотрели так, что по заскорузлому сердцу афинянина словно острым когтем провели, оставив кровавый след.

— Кушать, господин! — торопливо заговорила она, коверкая полузнакомые слова. Еда, господин! Я все делать, что ты сказать. Накормить только. Я не плакать даже.

— Тьфу ты! — расстроился Тимофей, развернулся и пошел прочь. — Да провались ты, стерва!

Продать бы ее кому, да здесь ее никто не возьмет даже даром. Дядька Гелон зерно только на воинов выделяет, и то помалу. Вот потому-то жратва нынче в цене, а женская ласка подешевела и не стоит почти ничего. Эта баба и раньше одними объедками питалась, выскребая остатки каши из горшка своего хозяина, а теперь и вовсе не видела еды уже второй день. Нечего Тимофею дать своей женщине, и от осознания этого на душе парня было невероятно погано. И вроде рабыня, чуть выше собаки, а все равно как будто гложет что-то изнутри. Словно и не человек он, раз свою женщину накормить не может. Надо придумать что-то, не собственную же пайку ей отдавать. Еще чего не хватало!

Тимофей снова разделся и, оставшись в чем мать родила, пошел по мелководью, переворачивая крупные камни. Он ничем не хуже тех олухов, что поймали крабов. Он накормит свою бабу. Он больше не может видеть эти наполненные голодной мукой глаза.

***

— Ну ты только посмотри! — протянул вперед руку Тимофей, показывая на величественный город, оседлавший гору, царящую над гаванью. Они приплыли сюда под парусом, благо идти-то всего ничего, если с крайнего мыса их полуострова отчалить. На рассвете вышли, а к вечеру на месте уже.

— Вот что нам нужно, дядька!

— Щеки подрезать не забудь, — хмыкнул Гелон, с завистью разглядывая порт, забитый купеческими кораблями. — А то кусок в рот не влезет. Это же Энгоми1, парень! Самая сильная крепость на Кипре. Нам ее нипочем не взять.

Да, перед ними раскинулся великий и славный Энгоми! Город, цари которого правили Кипром с незапамятных времен. Им принадлежат медные рудники, а потому здешняя гавань всегда полна кораблей. Стены огромной крепости опоясывают город неприступным кольцом. Сначала укрепления выложены из блоков известняка, а потом подняты на пятнадцать локтей сырцовым кирпичом. Множество полукруглых башен обещают штурмующим теплый прием. Только полезешь на стену, как из бойниц вылетит туча стрел.

— Давай других басилеев в помощь позовем, — польстил дядьке Тимофей, и тот даже смутился немного. Бродяге-наемнику приятно вождем стать, и он еще не привык к такому обращению.

— С ними делиться придется, — недовольно произнес Гелон, а Тимофей усмехнулся.

— Так все равно будет больше, чем сейчас!

— И то верно, — хохотнул Гелон. — Ну давай займемся делом, от которого отвыкли, племяш. Будем пошлины портовым мытарям платить.

— Не жалко, — хищно оскалился Тимофей. — Потом назад заберем. Пошли, дядька, на рынок, лишних баб продадим. Может, отсыплют за них зерна или оливок с финиками. Все не кормить лишние рты.

— Пойдем, — кивнул Гелон, который приплыл сюда не столько торговать, сколько на разведку. Он рассматривал цепким взглядом укрепления самого богатого города в этой части мира. Не взять его в одиночку, нипочем не взять. Но если несколько басилеев свои войска приведут, то почему бы и нет… Порт перекрыть с моря, а ворота — со стороны суши. Недолго царь Алассии высидит в своей крепости без подвоза еды.

***

Кимон ошалело крутил головой, не узнавая привычного места. И вроде бы все так, как было раньше, да только куцая гавань забита кораблями, из которых тащат огромные амфоры с зерном. Интересно, откуда взялась такая роскошь? Вторым, что поразило басилея, стала необычайная многолюдность городка. Сколько времени прошло с момента захвата Сифноса? Да меньше трех месяцев. А тут народу чуть ли не вдвое больше стало, и незнакомый говор то и дело режет ухо царя Милоса.

— Кто это такие, господин? И откуда они все взялись? — негромко спросил Перимед, старый воин, служивший еще отцу басилея. — Я гостил на Сифносе год назад, тут и половины этих людей не было.

— Не знаю, — сквозь зубы ответил Кимон, который крутил головой словно филин.

Десяток ослов, груженных корзинами с землей, прошли рядом, и басилей с удивлением увидел, что заросший кустарником пустырь расчистили, а на его месте размечают новый квартал. Вот две смуглые девчонки в прозрачных вуалях, стрекочущие на незнакомом языке, как сороки, прошли мимо басилея и его свиты, обдав их непривычным тяжелым ароматом. А вот два гончара, перепачканные глиной, тащат обожженную трубу, в которую можно просунуть голову. Куда они ее тащат? И главное, зачем? Этого Кимон так и не понял. Суета, которая ключом била вокруг, ничуть не напоминала сонную тишину, обычно царившую на островах. Люди здесь стали вдруг деловиты и куда-то спешили, все как один. Кимону даже показалось, что они ходить стали немного быстрее, чем раньше. А еще эти люди выглядели довольными жизнью. Они смеются и шутят, свистят вслед красивым женщинам, а в их глазах появилось что-то такое, что давно уже позабыли на истерзанных набегами островах. Если бы Кимон был легкомысленным мальчишкой, то он подумал бы, что все эти люди счастливы.

— Эй ты! — Перимед, который, видимо, терзался схожими сомнениями, схватил за локоть гончара. — Это чего за штуковина, а?

— По ней вода течь будет, — ответил гончар. — Руку отпусти, а то стражника позову. У нас тут нельзя свободного человека хватать. Штраф два сикля серебра. Указ тирана не слышал, что ли?

— Ишь ты! — Перимед так удивился, что руку убрал тут же. — Гончар какой-то, а туда же! За руку его не схвати. А где они воду возьмут, господин?

— Да сам не пойму, — все так же, сквозь зубы сказал Кимон, страдающий от накатившей зависти. Он тоже страдал от скупости небес, которые уже несколько месяцев не посылали на его остров дождей.

Узкая тропа, которая, петляя, поднималась к цитадели, закончилась у ворот, где скучали двое дарданцев с копьями. Далековато акрополь построен, добрых десять стадий от порта, да только нет здесь места удобнее. С этого холма и залив, куда приходят корабли, и весь остров как на ладони. Один из стражников поднял руку и приказал.

— Стой! Кто такие и к кому?

— Басилей Кимон я, правитель Милоса, — растерялся царь. Тут такого раньше не было, да и знали его все.

— Пройди во двор, царь, и обожди немного, — сказал стражник, на запястье которого болтался широкий серебряный браслет. — Мне доложиться надо.

— А что это за люди в городе, воин? — спросил он.

— А… эти… — воин махнул рукой. — Из Угарита много семей на жительство приехало. Тот город морской народ дотла спалил.

Да что тут вообще происходит? — билась в висках Кимона запоздалая мысль. — Оружие у простого воина из железа. И наконечник на диво широкий и длинный, на него много металла пошло. У одного стражника браслет серебряный, да такой, что и самому басилею не стыдно надеть. У другого — обруч на шее, и тоже из серебра. Откуда у простых наемников такое богатство? Если слух об этом на Милос дойдет, ему плохо придется. Его люди не захотят за еду служить, и тоже себе такого потребуют. Мальчишка что, все серебро на Сифносе выкопал и воинам раздал? Кимон осмотрелся по сторонам и увидел, что и в Верхнем городе тоже многое поменялось. Дома, что раньше занимала здешняя знать, теперь заселены совершенно другими людьми.

Ханаанеи из Угарита! — догадался он. — Странно, а почему это беглецам честь такая, рядом с царем жить?

Мимо него прошла невысокая полненькая девушка с круглым лицом и вытянутыми дудочкой губами. Кимон пристально уставился на нее, смущая настойчивым взглядом, и та отвела глаза зардевшись. Не красотка, но довольно мила, а за серьги, что на ней висят, весь Милос полгода кормить можно. Позади нее идут двое крепких слуг с палками и старуха рабыня. На рынок девушка вышла, вон, у служанки корзина в руке. Понятно, почему их тут поселили. Богатые семьи тоже сбежали из несчастного города и заплатили новому владыке за защиту.

Каменные плиты двора, что были расколоты столько, сколько Кимон себя помнил, заменили на целые, и теперь они выделялись свежими боками на фоне старых, в которые столетиями въедалась грязь и пыль. Не всю знать изгнали из цитадели. Вот спешит, задыхаясь и переваливаясь, словно утка, писец Филон, а следом за ним из мегарона вышел рудный мастер Алкаст и еще несколько незнакомых мужей, говоривших кто на аккадском, кто на языке лувийцев, который Кимон кое-как понимал. Один из них, высокий, широкоплечий, с бычьей шеей и с мечом на поясе — явно знатный воин, а второй — сухой, мускулистый, насквозь прокаленный солнцем, похож на моряка. Еще двое — торгаши. Идут и спорят о цене на зерно и медь, то и дело награждая друг друга нелестными эпитетами, без излишней злобы, правда. И все эти люди тоже выглядели довольными своей судьбой. У них в глазах читалась какая-то непонятная Кимону уверенность.

Басилей усмехнулся. Если бы они знали то, что знает он, поубавилось бы в них уверенности. Прав был посланник ванакса Агамемнона. Мальчишка готовит остров к осаде. Потому-то зерна столько сюда привез.

— Тебя ждут, басилей! — воин широко повел рукой, показывая на вход в мегарон. — Проходи.

Возросшее благосостояние острова на его владыке не сказалось никак. Мегарон оставался скромен по-прежнему, и лишь стол, на котором лежали несколько листов папируса, явно принесли сюда не так давно. Он что, умеет читать? — подумал было Кимон, но быстро прогнал промелькнувшую дурацкую мысль. Зачем бы это воину?

Кимон разглядывал того, кто увез его семью в неведомую даль. Странный этот паренек. Лет семнадцать на вид, крепкий и гибкий, словно лоза. Удар львиной лапы перечеркнул щеку, плечо и грудь, придавая ему вид бывалого воина. Хитон тонкого полотна перевязан широким поясом, украшенным золотыми пластинами, а сандалии были какими-то необычными, с закрытыми носами. Хорошо, наверное, в таких по камням ходить, нипочем пальцы не собьешь. Волнистые иссиня-черные волосы почти достают до плеч, а надо лбом подрезаны ровной челкой. Он не носит массивных ожерелий и серег, как любят те, кто живет за морем. Только браслеты на руках и золотой обруч на лбу, его носят князья Востока. И глаза… Это не глаза мальчишки. Человек с такими глазами видел и знает многое.

— Кимон! — Эней встал ему навстречу и широко раскинул руки. — Рад видеть тебя! Пришло зерно из Египта и товар из Сидона. Чем возьмешь за свой камень?

— Зерна немного возьму, тканей и бронзы, — ответил басилей подумав.

— С бронзой плохо совсем, — сожалеюще ответил Эней. — Железным инструментом возьмешь? Могу дать молоты, зубила и кирки. Есть плуги и серпы.

— Возьму! — у Кимона загорелись глаза, да так, что он забыл, зачем явился на остров. — Железом точно возьму!

— Твоих людей разместили? — небрежно спросил Эней.

— Пока нет, — покачал головой Кимон.

— Давай трое здесь заночуют, а остальные — в Нижнем городе? — виновато посмотрел новый владыка острова. — Места совсем нет.

— Конечно, — кивнул Кимон. — Я смотрю, ты обжился уже.

— Не совсем, — хмыкнул мальчишка. — Представляешь, взял рабыню на ложе, а оно развалилось под нами в самый неподходящий момент. Теперь в комнате басилейи… ныне покойной… ночую. Тебя разместят, Кимон, а вечером слуга позовет на пир. У нас много новостей, тебе будет интересно.

***

Кимон провел эту ночь без сна. Он вставал и ходил из угла в угол по комнате, где его поселили. Он то доставал кинжал, разглядывая блики лунного света на лезвии, то прятал его в ножны. Он еще вечером точно знал, что должен сделать, а теперь сомневался. Безумие какое-то творится. Обычный паренек, хоть и потомок царей, за считаные недели сделал столько, что ему и не снилось. И ведь не сам тиран ему об этом рассказал. Старые знакомцы Филон и Алкаст, лежавшие рядом на пиру, залили его уши потоками новостей. И вода на острове появилась, и зерно, и торговля начинается богатая. И кузни новые, и мастера из Угарита, которые завалят все своими товарами. Подати такие будут, что только успевай собирать. А железо? Тут Кимон и вовсе потерялся, а в голове его забили тревожные барабаны. Ведь если у Энея будет много оружия и золота, то и армию он наберет такую, какую захочет. И неважно, что у него почти нет земли. По Великому морю шатается уйма голодных парней, готовых служить за сытную кормежку и долю в добыче. На Сифносе много золота и серебра, а теперь еще и железо это… Получается так, что не следует Кимону вершить то, что он задумал. Глупость это будет, ошибка смертельная. Ему выгодно встать рядом с тем, кто богами отмечен.

Он обнял больную голову и задумался снова. Или все же зарезать его, как велел посланник ванакса? Агамемнон могуч, он раздавит зарвавшегося мальчишку. А если Эней построит еще десяток таких кораблей, как та бирема? Если они вдвое быстрее, чем обычный корабль, да еще и ломают носами доски борта, то победа Агамемнона становится не такой уж вероятной. И еще… Даже если он прикончит Энея, дадут ли ему обещанную награду или просто используют, а потом все равно казнят за измену? Ванакс собственного дядю за трон убил, так что ему какой-то басилей захолустного острова, да еще и предатель. Агамемнон — отъявленная сволочь. Убьет и не поморщится. Да, все же лучше предать один раз, а не два. Тем более что так есть хоть какие-то шансы извернуться и уцелеть. Ванакс не всемогущ, его ненавидят многие цари Ахайи.

Вот так, в тягостных сомнениях, басилей Кимон просидел до самого утра, не решаясь сделать полсотни шагов до соседних покоев. Страх будущего боролся в нем с надеждой на лучшее, и ничто пока не могло перевесить. Светало уже, и первый луч солнца проник через крошечное окошко под потолком, озарив просто обставленные покои. Здесь, на Сифносе, из добытого богатства оставалось немного. Алчный ванакс Агамемнон выгребал все до последнего сикля.

— Слушай, я уже устал ждать, — услышал Кимон, и в комнату вошел Эней, который расположился в кресле, что стояло напротив кровати. — Ты вроде бы убить меня собирался. Я тебя и в собственном доме поселил, и даже сказал, где сплю. Так чего ты теряешься? Мы с парнями всю ночь сидим, ждем тебя, а ты тянешь до утра. А у меня, между прочим, сегодня тяжелый день.

— Откуда ты знаешь? — растерянно посмотрел на него басилей, который, откровенно говоря, уже решился сделать то, за чем приплыл на остров. Все же союз с Агамемноном показался ему надежней. Но теперь он вконец растерялся и испуганно заговорил. — Тебе боги шепчут, да? Они говорят тебе, как поступать? Мне Филон сказал, что ты богами отмечен, и знаешь столько, сколько самый ученый жрец из Пер-Рамзеса не знает. Алкаст про воду все уши прожужжал. Он клянется, что люди за тебя голыми руками любого разорвут. Воины твои хвалятся, что три корабля критян утопили в одном бою. Ты кто, Эней? Ты сын бога? Если так, то я не стану тебя убивать. Кто я такой, чтобы идти против воли небожителей!

— Я сын Анхиса из Дардана, — покачал головой собеседник. — Что тебе пообещали?

— Полное прощение и два острова, — невесело усмехнулся Кимон. — Милос и Сифнос. А мою семью все равно вернули бы за выкуп, если бы ты погиб. Так что я ничего не терял.

— И что тебя остановило? — внимательно посмотрел на него Эней.

— Не стал бы я тебя убивать после того, что услышал, — пожал плечами Кимон, обливаясь холодным потом. — А ты и сам, оказывается, знаешь все. Тогда зачем ты со мной играешь? Просто казни, жену и детей не трогай только. Они не виноваты ни в чем.

— Я дал тебе шанс, и ты им воспользовался, — не меняясь в лице, ответил тот, кого Кимон ненавидел еще вчера утром. — А жену и детей тебе скоро вернут. У нас на севере принято щадить тех врагов, что признали свою вину. Мы поступаем так вовсе не потому, что мы трусы, а потому что это возносит нас над ними. Так делал еще великий царь царей Хаттусили, и я считаю, что это очень разумный обычай. Лить кровь понапрасну — дикость.

— А если враг получил прощение, а потом предал? — криво усмехнулся Кимон.

— Тогда его уничтожают как бешеную собаку, чего бы это ни стоило, — ответил Эней и встал с кресла. — На вражду у нас всегда отвечают враждой. С твоего позволения, я немного посплю, Кимон. У меня сложная ночь была. Не каждый день тебя собираются зарезать в собственной постели.

— Погоди! — остановил его басилей. — После твоего убийства я должен сообщить в Навплион. Десять кораблей выйдут сюда, чтобы привести остров к покорности.

— Это те, что Диомед из Аргоса должен возглавить? — лениво поинтересовался Эней, который уже почти что вышел из комнаты.

— Ты и это знаешь? — побледнел Кимон. — Ты прорицатель? Тебе ведомо то, что будет? Как ты это делаешь?

— Ты можешь не убивать меня еще месяц? Ну, хотя бы три недели! — попросил вдруг Эней и провел ладонью по горлу. — Вот так надо!

Кимон вместо ответа кивнул, с трудом проглотив ком. Тиран Сифноса вышел, а басилей, совсем без сил, обнял больную голову руками. Теперь у него точно нет назад пути. Ванакс Анамемнон скормит его своим псам.

1 Энгоми — город, развалины которого находятся на востоке Кипра, в 6 км севернее г. Фамагуста. Ассоциируется с Алассией в хеттских источниках. Примерно в это время был сожжен «народами моря», частично заселен заново, но прежнего значения не достиг. Рядом с ним возник богатейший древнегреческий полис Саламин, куда и переместилась жизнь из руин Энгоми.

Глава 9

Феано трясущимися руками перебирала одежды и украшения, что прислали ей с Сифноса. Она не знала точно, чьи именно платья лежали перед ней, только могла догадываться. Понимала ли она, какая судьба постигла владелицу этих платьев? Понимала. И ей было плевать на нее. Главное, что вся эта красота теперь принадлежит ей самой. Она взяла массивные серьги, с подвесками из золота и камней, оснащенные бронзовыми петлями, и нацепила их сверху на уши. Тяжелые! Уши даже немного неметь начали. Ну да ничего, ради такой красоты и потерпеть можно. Что тут еще! Браслеты из золота, две штуки. Браслеты из серебра — четыре! Кольца и перстни — целая горсть. Зеркало из полированной бронзы — одно.

— Великие боги! — шептала Феано, которую пронзила молния понимания. — Неужто это все Эней за ту весть мне дал? Про корабли! Так я завалю его вестями! Разорится новую одежду мне слать.

Феано надела одно из трех платьев, что ей привезли и, скосив глаза, попыталась оглядеть себя. Сложная конструкция из нескольких разноцветных слоев ткани, клиньями спускающихся к низу подола, была обшита тесьмой из крученых пурпурных нитей. Феано покрутилась туда-сюда, привыкая к непривычному фасону, и осталась довольна. Она взяла зеркало в руку и критическим взором осмотрела себя. Эх! Вот бы локоны завить и косы заплести, как у настоящей царевны. Но некому! Она свела смоляную гриву в хвост и перевязала его лентой, а потом, подумав, покрыла голову цветным платком. Так отсутствие достойной прически станет незаметным.

— Это все мое? — неверяще произнесла она. — Я теперь настоящая госпожа? Выкуп за меня отдали, да еще и своего добра вон сколько! Так чего я сижу? Дура!

Она схватила маленького сына, который уютно сопел в колыбели, и решительно пошла в сторону главного зала, где царь Менелай принимал писца с острова Сифнос. Вражда его брата с Энеем пока что никак не сказалась на гостеприимстве спартанского владыки. По крайней мере, в пиршественном зале снова появились бронзовые светильники и жаровни, а за такое многое простить можно. Да и вражды у них не было, потому что, как ни крути, а Эней теперь его родственник. Сын наложницы Феано связал дом Атрея и род дарданских царей. Сама Феано поняла это моментально, потому и вошла в мегарон, когда веселье было уже в самом разгаре.

— Господин мой! — сказала она, войдя в зал, в котором воцарилось потрясенное молчание.

Ничтожная рабыня, одна из многих, превратилась вдруг в красивую, знатную даму, одетую с немыслимой для этих мест роскошью. Спартанская аристократия, числом в десять человек, смотрели на Феано, по-дурацки раскрыв рот, а толстый, словно боров, писец с Сифноса только усмехнулся одобрительно. Он догадался обо всем и сразу. Менелай как бы невзначай выпятил грудь, давая понять: да, мол, вот эта красота неописуемая принадлежит мне! Завидуйте молча, деревенские увальни.

— Ты что-то хотела, Феано? — спросил Менелай.

— Да, мой господин, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Почти меня милостью, и дай имя своему новорожденному сыну.

Менелай, растерявшись поначалу, встал и взял на руки крошечного младенца, завернутого в полотно. Он глубоко задумался.

— Мегапенф1! — сказал он. — Я нарекаю его Мегапенфом. В нерадостный час для меня он родился, потому и имя такое получит. Эней, видно, тоже отца своим появлением не порадовал. Гы-гы!

— Мой царь ужасен лишь для своих врагов, — с достоинством ответил писец. — Позволь преподнести тебе еще один подарок, великий царь! — Филон поднялся с ложа и незаметно подмигнул Феано. — Есть повод для радости. У тебя теперь законный наследник имеется! И ты теперь родственник моего господина! Я подарю тебе кинжал с позолоченной рукоятью. Позволь, я схожу за ним, он в моей поклаже.

— Наследник? Да? — на простецком лице Менелая промелькнула растерянность. — Выпить надо за это, почтенные! А ты, Филон, неси свой кинжал. Так это что, я и с Энеем, и с Приамом родственник теперь, что ли? Ну, дела-а…

Наследник! У нее получилось!

Сердце Феано пело от восторга, а ноги даже подгибались от нежданно-негаданно свалившейся радости. Она заставила царя признать ее сына при всех, а тот писец вон как ловко повернул все. Получается, она теперь Энею до конца жизни должна. Он ее из грязи поднял и госпожой сделал. Да она за него кого хочешь загрызет.

— Великая Мать! — шептала она, бросая в жертвенник кусок лепешки. — Не гневайся. Я тебе потом богатые жертвы принесу. Дай мне милость свою! Сбереги моего сына! Ну… хотя бы до тех пор, пока я не родила других детей.

Феано повернулась и пошла в свою комнату. Надо будет аккуратно намекнуть царю, что ей необходима собственная служанка. Он как раз сегодня добрый. А она сумеет сделать так, чтобы эта мысль сама пришла ему в голову. Она хорошо изучила своего господина.

***

Я растерянно смотрел на груду деревянных брусков и досок, изломанных чудовищным по силе ударом. Это была первая в мире баллиста, и она развалилась после первого же выстрела. Плотник из Угарита, который не только сделал это чудо инженерной техники, но и даже успел покрыть его резьбой, упал мне в ноги, уткнулся носом в пыль и заскулил от ужаса.

Конечно же, никаким чудом моя баллиста не была. Деревянная станина, два коротких рычага и жгуты воловьих жил, которые мы в спешке даже не спрятали от солнца в бронзовые футляры. Черт! Как я мог забыть! Пересохнут ведь!

— Разобрать, жилы убрать в темное место, смазать маслом и воском! — скомандовал я, и плотник, которому помогали двое сыновей, устремился.

Да что же с ней не так? — грустил я, глядя на агрегат, который сломало выстрелом. — Если натяжение ослабить, сила удара будет меньше. Если толщину конструкции увеличить, она станет просто неподъемной. А ведь мне ее нужно на корму корабля приспособить. Не успеваю! Не успеваю, хоть убей! Если два новых корабля строят день и ночь, то здесь совсем беда. Не получается, и все тут. А ведь у меня вся надежда только на артиллерию.

— Иди сюда! — махнул я рукой плотнику, и тот подбежал, униженно кланяясь на каждом шагу.

— Слушаю, господин! — испуганно косился он на плод своего труда.

— Доски толще, натяжение жил слабее! — произнес я с максимально умным видом, и тот испуганно закивал. — Сделай какие-нибудь подпорки, если нужно, и возьми бронзовые гвозди. И чтобы никакой резьбы! Не трать время!

— Да, господин, — кланялся плотник как заведенный.

— У тебя три дня, — сказал я и пошел прочь, не обращая внимания на плеснувшийся в глазах мастера ужас.

Ничего, успеет, у него часть деталей в дело пойдет. Жилы вон даже не растрепались. Стяжки из бронзовых колец и деревянные клинья в раме удержали их в гнезде. В прошлый раз и до выстрела дело не дошло, жилы просто вырвало из креплений. А вот сегодня, когда их натянули от души, удар рычагов сломал раму, которая оказалась слишком хрупкой для такого насилия.

— Катапульту показывай! — рявкнул я, и мастера вытащили из сарая маленькую конструкцию-прототип, в виде станины с ложкой. Много она не метнет, килограмм, не больше.

— Заряжай! — кивнул я, и полуголые плотники закрутили ручку, натягивая жилы.

— Ба-мм! — ложка ударила по толстой прокладке из войлока, защищавшего деревянную станину, а камень полетел куда-то вдаль и почему-то в сторону Нижнего города. Ну да, я же не сказал, куда эту бандуру повернуть надо. Громкие вопли и ругань живо подсказали нам, что камень куда-то попал, и даже что-то разбил. М-да… Немного неудобно получилось. Я кивнул плотникам, и они затащили свое изделие назад. Игрушка! Непонятно зачем нужная игрушка!

— Времени совсем мало! — в отчаянье ударил я кулаком по наполовину поднятому борту корабля, и мастер, который киянкой осаживал доску на деревянный шип, испуганно спрятался от моего гнева.

Ну, не инженер я! И не яхтсмен! Я знаю только основные принципы того, что нужно сделать, но практики у меня нет никакой. Моя бирема ловит боковой ветер, но круто к нему ходить не может, корабль просто вертится на месте. Гребцы из свежего пополнения постоянно сбиваются с ритма и цепляются веслами. Дарданцы же, не все из них ходили на таких больших кораблях. Крепление реи главного паруса оказалось ненадежным, и его вчера сорвало сильным порывом, едва выловить успели. С перепугу сняли и второй, и бирема вернулась в порт на веслах с едва живым экипажем. Много проблем, очень много! Я стараюсь изо всех сил, но пока что делаю множество детских промахов, незаметных и мелких. Проблема только в том, что когда их слишком много, они накапливаются и могут стать критичными.

При строительстве двух новых кораблей учли прошлые ошибки. Уже и медные гвозди в дело пошли, резко увеличив бюджет. Тут корабли на деревянных нагелях всегда собирали, и в гвоздях нужды не было. А теперь нагрузки на корпус совершенно иные. Заккар-Илу, пряча от меня глаза, твердо потребовал эти проклятые гвозди, в противном случае отказываясь гарантировать результат. Когда проводили таранный удар, он стоял в трюме и прижимал ладони к днищу, ловя вибрации корпуса. Что-то он там недоброе почуял и теперь совершенно уверен, что если удар будет слишком сильным, то моя бирема попросту утонет. Я знаю, что первые биремы безо всяких гвоздей делали, но у нас пока что-то не получается. А ведь у меня и так бронзы просто уйма уходит! Один таран под двести кило весит! Я уже выгреб все, что можно, и скоро отдам в переплавку светильники из собственного дворца. Это может быть смешно, но серебра у меня сейчас больше, чем бронзы. Я бы его один к одному по весу поменял, но даже этого я не успеваю сделать, потому что сижу на острове безвылазно и считаю дни. Три недели — это все, что у меня было. Нельзя бесконечно затягивать неизбежное. Агамемнон далеко не дурак, и ждет сигнала. Но если он догадается, что его водят за нос, то двинет еще большие силы. Он призовет подвластных критян и блокирует остров со всех сторон. Что сделает одна бирема против пяти-семи кораблей? Да ничего. Ее возьмут в кольцо, зальют стрелами и сожгут. На меня работает только неожиданность, но уже второй бой неожиданностью не станет. Нельзя недооценивать здешних людей. Они отнюдь не глупы и приучены цепляться за жизнь с отчаянием обреченных. Да они и есть обреченные, с рождения балансирующие между голодом и войной.

А еще мне нужно отправить караван в Египет, а отправлять его пока особенно не с чем. Здешнюю руду только-только начинают разрабатывать, и первую крицу получили буквально сегодня утром. А лесом остров небогат. Если взяться как следует, тут через год ни кустика не останется. Тоже решать нужно. Кузнецы вкалывают на улице, пока вокруг них возводят стены. Если мои мастера не наработают потребного количества наконечников, то не видать мне зерна как своих ушей, и крошечный остров, удвоивший свое население, начнет голодать. Впрочем, и это еще не все! Даже если у меня будет груз железного оружия, я все равно не смогу отправить караван, иначе лишусь половины своих вооруженных сил. Через девять дней Кимон поплывет в Навплион, а потом через неделю-другую оттуда двинется эскадра аргосских кораблей. Если не успеть сделать все, что намечено, я в полном дерьме! Я и жив-то еще лишь потому, что меня пока что не принимают всерьез. Как только это случится, я должен быть полностью готов, иначе направление похода развернут, и сначала армия ахейцев посетит Сифнос, не оставив от острова камня на камне. А оно мне надо?

***

Тьфу ты! Да что за день-то такой! Красивая картинка римского акведука осталась таковой только в моих прожектах, а по факту я увидел кривое и косое уродство, которое завалится от хорошего пинка. Поднять этим ужасом воду на несколько десятков метров нечего и думать. Оказывается, я сильно переоценил квалификацию здешних мастеров. Построить толстую стену без раствора они еще кое-как могли, но уже выложить столб, который не начнет отклоняться от вертикальной оси на высоте трех метров, оказались категорически неспособны. И даже уровень не помогает. Островитяне просто не умеют этого делать. Тут из Египта строители нужны, или из Вавилонии, на худой конец. Про первую (она же последняя) построенную арку я и вовсе молчу. Такой получился позор, что я приказал сломать этот ужас немедленно, пока он кого-нибудь не придавил. Кстати, и здешний мегарон, и крепость строили приезжие мастера, то ли с Крита, то ли из Тиринфа, то ли из Микен. Это уже позабылось за давностью лет.

— Э-эх! — обреченно сказал я, потеряв всякую надежду на прямую поставку воды в свою будущую баньку. Я уже и продумал там все. Даже по-черному готов топить сначала!

— Ведите воду трубами в Нижний город.

— Слушаюсь, господин, — с видимым облегчением поклонился мастер Алкаст. — С этим мы точно справимся.

Да, провести трубы по склону горы вниз — это достаточно просто. Водопровод получится извилистый, но ничего критично сложного в нем нет. Даже мои рудокопы справятся. От родника до города — пять стадий, со всеми изгибами — максимум семь. Километр-полтора, сущая ерунда! А вот мне пока о баньке придется забыть. Печаль… А что печаль? С печалью у нас разговор короткий. Есть только один способ избавиться от тоски: это мой корабль. И он как раз заходит в гавань, я вижу его с горы.

— Да как же мне выкрутиться из этой ситуации? — думал я, шагая в сторону гавани и взмахами руки отвечая на поклоны встречных. — Ну, даже если я смогу утопить аргосские корабли, это ничего не изменит. Агамемнон соберет новый флот и опять припрется по мою душу. Он же не отступит. Я ведь нанес ему такое оскорбление, что и не выговорить. Он не сможет такое мне спустить, иначе весь свой авторитет растеряет вмиг. Он же после смерти отца и дяди Грецию на одной харизме держит. Лоскутное одеяло из мелких царств от Родоса до Итаки и от Крита до Фессалии только и ждет повода, чтобы развалиться на куски и залить все кровью. Надо срочно перезагрузить голову. Там сейчас вообще ни одной дельной мысли нет.

***

— Бумм! Бумм! Бумм!

Грохот барабана загоняет команду гребцов в ритм огромного механизма. Я ворочаю весло наравне со всеми, потому как делать на берегу мне совершенно нечего, а способ снятия стресса лучше, чем умахаться до полусмерти тяжелым веслом, мне неизвестен. Да и свежее пополнение должно меня в лицо знать, потому как экипажа у меня целых три, а корабль пока только один. Помимо Палинура нашлись толковые кормчие из Угарита, которые схватывали новую науку на лету, к стыду моему, куда лучше и быстрее, чем я. Видимо, десятки поколений моряков в роду позволяют им понимать корабль без слов. Я видел, как они шепчут что-то, обнимая мачту, и как гладят мозолистой ладонью палубу. Для них корабль — это живое существо, а море — бог, которому они приносят жертвы. Потому-то они чуют рулевое весло, словно собственные пальцы, а новые паруса и вовсе освоили за несколько дней. Они как-то по-особенному чувствую ветер, а потому в какой-то непонятный для меня момент могут изменить положение снастей. И даже два ряда весел не стали для них шоком. Они просто оценили удачное решение одобрительным кивком и белозубой улыбкой. Кормчие знают, что столько весел в один ряд не поставить. Корабль получится слишком длинным, и его сломает сильная волна. Дубовый ствол нужной длины не найти, а делать составные кили тут не умеют. В общем, кормчие с кораблями освоились быстро. Потомственные же моряки, в отличие от меня. Хотя, по слухам, лучше критян здесь нет никого, а чужакам для того, чтобы досконально узнать здешние воды, понадобится не один год.

— Бумм! Бумм! Бумм! Бумм!

Я мерно качался корпусом вперед-назад, наслаждаясь свинцовой усталостью, которая скует мои плечи к вечеру. Я знаю, что будет дальше: поем наскоро, выпью кубок вина и провалюсь в сон без сновидений, чтобы проснуться с первыми лучами солнца. А потом меня ждет еще один тяжелый день.

— Бумм! Бумм! Бумм! Бумм!

— Весла убрать! — заорал кормчий. — Первый десяток — бегом наверх! Паруса ставить!

Парни, весело переговариваясь, затащили весла в порты и завистливо посмотрели вслед счастливцам, которые поднимутся на палубу и будут дышать соленым ветром. На нижнем ярусе и вовсе тоска. Порты закрыты кожаными манжетами, и ты не видишь ничего, кроме потной спины товарища. Ну, так себе зрелище. Любоваться им интересно только первые пару часов, а потом надоедает.

— Агамемнон, гад ты такой! — в мою измученную башку робким рассветным лучиком наконец-то заглянула безумная мысль. Вот что фитнес животворящий делает. — А ведь я понял, что нужно тебе предложить! Я знаю, что ты на редкость жадная сволочь, и очень тщеславная. Вот поэтому я сыграю на обеих твоих слабостях сразу. Ты точно заглотишь эту наживку. А я… А я подожду в сторонке, как та мудрая обезьяна. Какие мои годы.

1 Мегапенф — согласно мифам, сын Меналая от рабыни. Переводится как «великая скорбь». Имя самого Энея переводится как «ужасный» или «приводящий в трепет».