Тимур и его отряд

Глава 1. Нападение в подворотне

Теплым августовским вечером мы возвращались из кинотеатра.

Ходили смотреть нашумевшую картину «Путевка в жизнь». Её вокруг все обсуждали. Оно и понятно. Один из первых звуковых фильмов.

Недавно старорежимный кинотеатр «Пикадилли» на проспекте 25-го Октября сменил название. Теперь он назывался свежо, модно, по-революционному ­— «Аврора». Убрали пианино и старого тапера Ивана Ивановича, который вечно курил во время сеанса и туманил картинку фильма.

С новым названием в кинотеатре появился звук. Только меня звуковым кино не удивишь. Я 3D фильмы про супергероев видел. И «Путевку в жизнь» несколько раз смотрел. В другой жизни. До того, как попал сюда.

В моем времени проспект 25-го Октября назывался Невским проспектом.

Другое дело мои друзья — Пашка, Славка и Катька. Они во второй раз смотрели это кино, но все равно полны эмоций, переживаний и мыслей.

Прогулочным шагом мы шли по улице Марата. У ребят горели глаза, они обсуждали увиденное. Дай им волю они бы сейчас ворвались в кинокартину, чтобы найти и покарать ненавистного бандита Жигана.

— Тяжелое время было. Сколько ребят хороших вот так в бандиты подались. Не всем так повезло в коммуны попасть, — сказала Катька и поправила рукой непослушную русую челку, упавшую на глаза.

— Да мы если вдуматься в прекрасное время живем. Все дороги перед нами открыты. Занимайся чем хочешь. Дерзай. Сейчас столько возможностей. Страна строится. Везде умные головы нужны. А тогда смутное время было. Разруха, голод, раздрай в сердцах и головах. Наши родители герои, что смогли и нас вырастить и себя сохранить, — ответил Славка.

Он среди нас самый рассудительный и серьезный. Умный, начитанный, увлекается шахматами.

Среди дворовых ребят Славку все зовут Гроссмейстером. Кличка намертво прилепилась к нему, когда он со взрослыми соседями на четырех досках одновременно сыграл. Три партии выиграл, одну проиграл.

Славка из интеллигентной семьи, такие еще называют старорежимными. Его родители университетские преподаватели. Папа в Университете читал лекции по истории. Мама была филологом.

Жили они в двух комнатах в коммуналке, как и все мы, и дома у них было полно книг на любой вкус. Мы все брали у Славки книги почитать, в основном приключенческие.

— А вы видели какой этот Жиган подлец? Сволочь какая недобитая. Мне бы дай маузер, я бы в нем дырок сразу наделал. Не думая. Такая контра жить не достойна, — горячился Пашка.

То и дело он обгонял нас, поворачивался лицом и горячо что-то рассказывал на ходу. Его рыжие курчавые волосы нелепо топорщились в разные стороны, а веснушчатое лицо кривилось в гримасах.

Пашка парнишка горячий. У него все просто. Мир черно-белый. Тут враги, здесь друзья. Любой вопрос можно решить кавалерийской атакой в лоб.

Его отец в Гражданскую войну был кавалеристом. Сражался бок о бок с Будённым.

Дома в деревянной рамке под стеклом у них фотография висела – отец Пашки, его друг, погибший на фронте и сам командарм Семен Михайлович Буденный.

— Тебе бы, Пашка, все контриков ловить, да дырки в них делать, — язвительно заметил я.

Мы все выросли в одном дворе, дружили с самого детства и ходили в одну школу.

Я среди ребят был самый старший. У меня день рождения зимой, а у остальных весной и летом.

Вернее, не у меня, а у Тимура Ермакова. В чьем измученном горячкой теле я проснулся две недели назад, переместившись из далекого двадцать первого века в тысяча девятьсот тридцать четвертый год.

— Нам о нашей стране думать надо, — важно сообщила Катька. — Как ее развивать и строить, чтобы у нас никогда не было голода и разрухи. Вон опять пишут, что в Поволжье неурожай. С этим бороться надо.

— С этим безусловно бороться надо, — согласился Пашка Рыжий и внезапно резко встал, да выставил перед собой руку как шлагбаум, останавливая остальных ребят.

— Ты чего? – сурово спросил я.

Не нравилось мне, когда меня вот так грубо останавливают, когда настроение чудесное, а рядом со мной верные друзья и Катька. Я хоть знаю ее всего две недели, но продолжаю на нее смотреть влюбленными глазами прежнего Тимура.

— Кошка черная. Примета плохая. Перейдет черная кошка дорогу, быть беде, — сказал Пашка.

— Тьфу ты. Такой взрослый парень, пионер, а в приметы поповские веришь, — сердито отчитал Пашку Славка.

— Ничего они не поповские. Мне так баба Шура всю жизнь говорила. А баба Шура мудрая женщина была и в Империалистическую, и в Гражданскую выжила, да трех сыновей выходила. Никогда ни в чем не ошибалась, — яростно бросился на защиту приметы Пашка.

Я посмотрел по сторонам и увидел черного тощего кота с белым пятном на кончике хвоста, сидевшего вдалеке на нашем пути возле кирпичной стены.

— Так этот кот не считается, — авторитетно заявил я. – У него на хвосте белое пятно. Он не до конца черный кот. На него приметы не распространяются.

— Ты в этом уверен? – спросил Пашка, с недоверием смотря на облизывающегося довольного кота, которому было совершенно безразлично до нас и наших дурацких примет.

— Абсолютно. Ты чего сомневаешься во мне? – с нажимом спросил я.

— Нет, — неуверенно ответил Пашка.

Я убрал его руку и первым шагнул вперед.

Ребята пошли за мной.

Кот тоже пришел в движение. Он нас заметил и решил с нами не связываться. Может и у котов есть какие-то приметы по поводу рыжих с веснушками парней.

Он бросился нам наперерез, перебежал улицу и скрылся во дворе дома напротив.

Проходя то место, где кот нам дорогу перебежал, Пашка на мгновение задержался. Но уже через минуту горячо спорил со Славкой о футболе. Сможет ли сборная команда их школы обыграть сборную соседней.

Недавно Пашку взяли в команду вратарем, хотя он хотел быть форвардом или на худой случай защитником. Теперь он болел за победу родной команды, а Славка сомневался.

Славка часто во всем сомневается. Времена меняются, а футбольные споры остаются вечными.

Я думал о своем, не слушая споры ребят. Возможно поэтому первым увидел какую-то подозрительную борьбу в одной из подворотен впереди. А затем услышал звуки серьезной драки.

С улицы ничего толком видно не было. Только две фигуры, вцепившиеся друг в друга в темноте арки дома напротив. Но одно было понятно однозначно. Двое ожесточенно дрались.

Возможно, мы случайно стали свидетелями уличного ограбления. Несмотря на то, что времена сейчас были относительно спокойные. Давно уже ушло в прошлое время Леньки Пантелеева, да и Государственное Общежитие Пролетариата на Лиговском проспекте давно закрылось, но бывшие его обитатели разбрелись по всему городу.

Время от времени гопники или по-нашему бандиты, да и просто хулиганье устраивали беспредел, грабили среди бела дня прохожих, совершали квартирные кражи и даже убийства.

Советское общество хоть и было молодым, но все равно болело старыми царскими болезнями, с которыми усиленно боролась народная милиция.

Только вот милиции поблизости не было, а действовать надо было решительно.

— Вперед! Наших бьют! — с этим криком я бросился бегом через улицу в подворотню.

И с чего я решил, что в этой подворотне есть наши, не знаю. Сработала старая тимуровская память.

Ребята без раздумий бросились за мной, даже Катька. Хотя, чему тут удивляться. Катька вообще смелая спортивная девчонка.

Я первым влетел в подворотню и с ходу пнул мужика, который навалился сверху на второго человека и отчаянно наносил ему удары.

Не знаю уж кто тут был прав или виноват. Может наоборот на асфальте лежал грабитель, а пострадавшему удалось одержать верх в схватке.

Некогда мне было в этом разбираться.

Следом за мной появился Пашка и сразу же набросился на стоявшего мужика, который еще не разобрался что к чему, но готовился снова нырнуть в бой.

Мужик ловко перебросил Пашку через себя. Знает специальные приемчики. Подготовленный товарищ, чувствуется не просто уличный бандит из темной подворотни.

Я почувствовал на себе тяжелый опасный взгляд. Нападавший смотрел на меня, оценивая степень угрозы. Он не собирался отступать.

Двое случайных мальчишек не могли помешать его планам. Какие бы там они у него не были.

Но вот появление Катька и Славки заставили его сомневаться. Четверо свидетелей — это серьезная помеха. К тому же Катька закричала на весь двор:

— Караул! Грабят! Милиция!

Захлопали ставни, люди стали высовываться наружу поглядеть, кто это поднял шум, кого это там грабят.

Нападавший смерил меня тяжелым взглядом человека, которому было не привыкать убивать. Я в прежней жизни часто видел такие взгляды. Профессия обязывала общаться с людьми подобного сорта.

Только сейчас мне удалось его разглядеть. Широкое округлое лицо с глубоко посаженными глазами, высокий лоб, толстый мясистый нос и двухнедельная щетина. Колючий холодный взгляд карих глаз и тонкие презрительно скривленные губы. Уверен, он тоже хорошо меня разглядел и запомнил.

Нападавший сплюнул на пол, развернулся и бросился бежать.

Он решил, что сейчас самое правильное отступить. Четверо неожиданно свалившихся на его голову молодых людей его нисколько не напугали. Он боялся лишнего шума и появления милиции.

Если бы не это, то он бы расправился с нами без малейшего сожаления. Мы всего лишь досадная помеха на пути к его цели. А его цель лежала окровавленная у наших ног.

Нападавший пробежал через двор и скрылся в соседнем дворе. Поднявшийся с земли Пашка дернулся было за ним в погоню, но я его остановил:

— Стой. Куда. Брось.

Пашка послушался, хотя ему было обидно, что его вот так просто победили.

Он понять не мог, что случилось. Только хотел нанести удар, как оказался в воздухе, затем впечатался в стену и тут же уже лежал на холодном, пахнувшем сыростью асфальте.

Хлопали новые открывающиеся ставни. Люди выглядывали во двор, пытаясь разобраться в происходящем.

— Славка, дуй за милицией, — приказал я.

В моем мире вызвать милицию не проблема, достаточно просто позвонить по телефону. Но в тридцать четвертом году телефонов в домашних квартирах практически не было. Нужно было самим бежать до участка.

Славка без раздумий бросился выполнять мой приказ.

Я нагнулся к окровавленному человеку на асфальте.

Это был мужчина средних лет с виду простой рабочий в легкой куртке и серой рубашке. Его лицо было разбито. Глаза заплывали опухолями от побоев. Рубашка на груди разорвана, и он что-то держал в крепко сжатом кулаке левой руки. Костяшки пальцев на правой руке были сбиты, что говорило о том, что он оказывал активное сопротивление при нападении.

Пострадавший заметил меня, схватил правой рукой и скривился от боли. Только тут я заметил, что на рубашке в области живота расплывалось кровавое пятно. Похоже нападавший нанес ему как минимум одно ножевое, хотя я ножа у него в руках не видел.

Раненный что-то зашептал разбитыми губами. Только из его горла раздался лишь хрип и кровь запузырилась на губах.

Я наклонился поближе, и наконец разобрал одно лишь слово:

— Спрячь.

После этого он сунул мне в руки то, что сжимал в леаом кулаке. Это был какой-то кусок ткани. Только мне некогда было его рассматривать.

Он просил его спрятать, и я, не раздумывая, засунул эту тряпку в карман. О чем тут же до времени и забыл.

Раненный же успокоился, обмяк и закрыл облегченно глаза. Как бы он тут не умер на месте, пока помощь не подоспела.

Через четверть часа появился Славка в сопровождении двух милиционеров в белых мундирах и касках. Один из них склонился над пострадавшим, пытаясь разобраться чем ему помочь. Второй тут же подступился к нам.

— Милиционер Сахаров, — представился он, поднеся руку к белой каске с большой красной звездой. – Что здесь произошло?

— Мы шли мимо. Из кино. Увидели, как кто-то дерется. Поспешили разнять драчунов. Нападавший убежал вон туда, — я коротко доложил о происшествии.

— И это все?

— Собственно, ничего больше мы не видели, — вставил свои пару слов Пашка.

— Честное пионерское, — поклялась Катька.

— Ему бы к врачу. Его, кажется, ножом ранили, — сказал я.

Милиционер Сахаров тут же насторожился:

— У нападавшего был нож?

— Мы не видели. Но его кто-то порезал. Не сам же он себя порезал, — ответил я.

— Точно не сам, — согласился Сахаров, разглядывая пострадавшего. – Петька, он там как жив?

— Живой, — отозвался второй милиционер.

— Карету скорой помощи мы уже вызвали. Скоро приедет, — сказал Сахаров. — А не откинется пока мы тут ждем?

— Да нет. Человек тварь живучая. Побили его знатно. Ножом только мякотку порезали. Кровищи много, а ничего жизненно важного не пострадало. Так что выкарабкается.

— Хорошо. Тогда так ребята. Я сейчас запишу ваши фамилии и адреса. И жду вас завтра в отделе в одиннадцать утра для дачи свидетельских показаний, — сказал Сахаров.

Он расстегнул планшет, достал блокнот и простой серый карандаш.

Я первым продиктовал ему фамилию имя отчество и свой адрес прописки.

Затем это сделали Пашка, Славик и Катька. После этого нас никто больше не задерживал, но мы все же дождались пока приедет карета скорой помощи, старомодная дореволюционная машина.

Пострадавшего загрузили на носилки и аккуратно поместили в автомобиль через заднюю дверь. Во время этой процедуры он пришел в себя, обвел мутным взглядом близь стоящих, увидел меня и что-то попытался сказать, но я не разобрал.

Захлопнули дверцы, санитары забрались в машину, и она уехала, рыча мотором.

А мы пошли домой. Первое время мы молчали, но потом Пашка не сдержался и заговорил:

— Хорошо, что мы оказались поблизости. А то бы убил бандит этого мужика, как Жиган Мустафу.

— Точно говоришь. Вовремя мы, — согласился Славка.

Я сохранял молчание, размышляя над тем, свидетелем какой сцены мы сейчас стали. Эх, все-таки черная кошка, что перебежала нам дорогу, похожа была настоящей черной. А белое пятно, это она так где—то в краску вляпалась. Не иначе.

Мы вошли в наш двор. Было уже поздно. Дома нас ждали родители. Мы тепло попрощались, договорились встретиться завтра в десять во дворе, чтобы потом идти в милицию, и разошлись.

Только дома, после того как я поужинал горячей отварной картошкой и жареной курицей, я неожиданно вспомнил о какой-то ткани, которую успел передать мне безымянный пострадавший до появления милиции.

Я вышел в прихожую, подошел к вешалке и запустил руку в карман своей куртки.

Я извлек на свет электрической лампочки приятный на ощупь белый платок изящным вензелем «АК».

Платок был явно из прежних буржуазных времен. Такие платки рабочие в карманах не носят, а уж тем более в них не сморкаются.

Но не это привлекло мое внимание, а таинственные иероглифы, написанные красной тушью. Они несли в себе какой-то важный зашифрованный смысл.

Не простой это был платок. Из-за простого платка двое здоровых мужчин не стали бы драться насмерть.

Тогда я не знал и подумать не мог, к каким головокружительным приключениям приведет нас этот платок.

Глава 2. Платок с иероглифами

Я еще вечером хотел бежать к друзьям, чтобы показать им этот платок. Но мама сказала, что уже поздно, не стоит друзей беспокоить. Утро вечера мудренее.

В соседнем дворе, говорят, бандиты на прохожего напали и порезали. Опасно просто так по улицам ходить.

Это вернулась со службы соседка Марья Кузьминична и рассказала. Она любитель собирать окрестные сплетни. У нее в каждом дворе есть свои уши и глаза. Столько товарок ни у одной женщины с нашего двора нет. Марья Кузьминична пока к дому идет, успевает узнать все последние события, произошедшие на улице Марата.

Хорошо, что ей никто не рассказал про наше участие в этой драке. Иначе, мама бы сильно распереживалась и весь вечер пила бы успокоительные капли.

Моя мама Ольга Ивановна вставала в шесть утра на работу. Трудилась она неподалеку на шрифтолитейном заводе, бывшем заводе «Словолитня О. И. Лемана». Там изготавливались шрифты для книг и газет, а также выпускались логарифмические линейки, очень важный инструмент в разных сферах народного хозяйства молодой страны. Маме же повезло работать там в новом экспериментальном цеху, где разрабатывали шрифты для народностей СССР, у которых ранее не было своей письменности.

Полтора года назад ее муж и мой отец погиб при исполнении служебных обязанностей. Максим Евгеньевич Ермаков был пламенным коммунистом, членом партии с тысячи девятьсот пятого года. Воевал в Гражданскую войну против Колчака. После войны осел в Ленинграде, где поступил на службу в ряды молодой милиции. Строил молодую республику с самых первых дней. Сражался с бандитами в двадцатые, очищал город от всякой контры и нечисти. Участвовал в множестве задержаний и перестрелок, ликвидировал не одну банду и ни одной царапины. Пошел по карьерной лестнице вверх, возглавил районный отдел милиции. А полтора года назад нарвался на бандитскую пулю во время задержания грабителей заводской кассы. Не его дело было идти на оперативное мероприятие, но он всегда был горячим человеком. Хотел самолично возглавить операцию против бандитов, которые причинили много вреда советским служащим.

Мама тогда чуть с ума не сошла. Плакала днями и ночами. Спасла только работа и забота о сыне.

Я всю ночь не мог уснуть. Ворочался из стороны в сторону. Иногда проваливался в какую-то странную полудрему, где мне мерещился здоровый мужик с ножом, который требовал отдать ему платок с иероглифами.

Поэтому утром первым делом я оделся и отправился к Пашке. Мне надо было обсудить таинственную находку.

Почему именно к Пашке? Да потому, что Славка сегодня с утра на шахматной секции. Занятия у него до одиннадцати, но он обещал отпроситься. А к Катьке я почему-то один стеснялся идти.

Я еще до конца не разобрался в своих нынешних чувствах к Катьке, но одно могу сказать точно - прежний Тимур в нее был влюблен. Но от решительных шагов его останавливал тот факт, что и Славка тоже в нее был тайно влюблен.

Тимур не хотел разрушать их спаянную годами дружбу, поэтому держался в тени, стараясь ничем не выдать своих чувств. Славка придерживался той же тактики. А Катька похоже ни о чем не догадывалась или делала вид, что не догадывается.

Пашка жил в соседней парадной на третьем этаже.

Двор заливало солнце. Весело щебетали воробьи, топорща крыльями в пыльных лужах.

Я вбежал в соседскую парадную, поднялся на нужный мне этаж и три раза крутанул ручку механического звонка. За дверью послышался ржавая входная трель, но никто не спешил мне открывать. Тогда я еще раз повторил процедуру.

За дверью послышались тяжелые шаги. Открыл мне сосед Пашки старик Прохор, служивший счетоводом в соседней сберегательной кассе, но сейчас по состоянию здоровья сидевший дома.

— Чего тебе? — недружелюбно спросил он.

— Мне бы Пашку, — ответил я.

— Пашка во двор побежал, — сказал он и попытался закрыть передо мной дверь, но позади него уже маячила вихрастая рыжая пашкина голова.

— Дед Прохор зачем вы Тимура обманываете. Я дома еще, — грозно заявил он.

Дед Прохор вздрогнул, обернулся, увидел Пашку и сказал:

— Я думал ты во дворе.

Тяжелым шагом, впечатывая ноги в пол, он пошел по коридору и скрылся в своей комнате.

Дед Прохор воевал на Империалистической. Был тяжело ранен, но выжил. Характер правда приобрел склочный и тяжелый. Так все соседи во дворе говорили, кто его раньше знал.

— Ты чего так рано? Мы же в десять договорились? — удивился Пашка.

— Разговор серьезный есть. Про вчерашнюю драку.

— Тихо ты, — сделал страшные глаза Пашка. — Не хватало чтобы тебя кто-то услышал. Тетка Клавдия вчера вернулась. Всем рассказала про страшное бандитское нападение. Мама теперь вообще меня боится одного во двор отпускать. Говорит, что пока отец не вернется из командировки, чтобы я и не думал. А я что маленький что ли?

Отец Пашки после Гражданской войны пошел учиться на инженера железнодорожника.

Теперь занимался тем, что проектировал железные дороги и участвовал в их строительстве. Поэтому постоянно ездил по командировкам, чтобы на местах контролировать процесс строительства.

Он всегда говорил ребятам, что скоро весь Советский Союз опутают железные дороги. Это дело ближайшего и светлого будущего.

— Хорошо буду тихо. Но дело все равно есть, — настаивал я на немедленном разговоре.

Пашка обернулся по сторонам, словно опасался, что их могут подслушать и сказал:

— Мамка за молоком ушла. Тетка на службе. Заходи.

Он впустил меня в квартиру, запер дверь и проводил до своей комнаты, где на пятнадцати квадратных метрах он жил с теткой.

Мама с отцом жили в соседней десятиметровой комнате.

Помимо деда Прохора в коммунальной квартире еще проживала семья Богдановых. Муж электрик, жена прачка и двое малых детей. Ютились они в десятиметровой комнате, отчего с завистью смотрели на семью Пашки. Им на четверых две комнаты досталось.

Сразу, как только Пашка закрыл дверь в коридор, я достал из кармана платок и протянул ему.

Пашка с презрением посмотрел на платок и ответил:

— Спасибо, но я не чихал.

— Да при чем тут чихание? — не понял я.

— И насморка у меня нет. И вообще это какой-то мамзельский платок. Мне такой не нужен. Ты чего ко мне прибежал в такую рань своим новым платком хвастаться? У меня лучше.

Пашка извлек из кармана штанов квадратный кусок парусины.

— Смотри я у Кости Моряка выменял. Настоящий морской. С линкора «Императрица Мария».

— Дурак ты, Рыжий. При чем тут платки. Я тебе не то показываю. Вчера после драки мне потерпевший этот платок отдал. Видишь тут в углу на нем даже пятна крови остались.

— Так. И зачем он тебе его отдал?

— Он сказал только: Сохрани. Видно, важный это платок. Я вообще подозреваю, что из-за него драка эта и началась. Наш потерпевший его крепко в кулаке держал. Нападавший пытался этим платком завладеть, а второй его не отдавал. Вот они и начали драться.

— Вот дураки, — сказал Пашка. — Из-за какого-то платка драку устраивать.

— Так не простой это платок. Ты его рассмотри повнимательнее, — предложил я.

Пашка развернул платок на столе, где он по вечерам делал уроки, и, несмотря на то что в комнате было светло, зажег настольную лампу.

Он долго и внимательно изучал платок, хмурился, потом смотрел на меня и снова на платок. Наконец изрек:

— Я же говорил, что черная кошка к беде. А ты все она с белым пятном. Это не считается. Вот и получите, распишитесь.

— Ни о том ты думаешь, Пашка. Ты вот эти закорючки видишь? — я ткнул пальцем в цепочку непонятных иероглифов.

— Вижу, — серьезно ответил Пашка.

— И что ты видишь? — спросил я, начиная терять терпение.

— Каляки-маляки какие-то детские.

— Ничего то ты, Пашка, не видишь. Какие это тебе каляки-маляки. Это самый настоящий шифр, — твердо заявил я.

Пашка серьезно посмотрел на меня, потом снова уставился на платок, поближе к нему наклонив лампу.

— Аккуратнее платок не спали, — попросил я.

— Не боись, — сказа он, продолжая его разглядывать. — Почему ты решил, что это шифр?

— Ну скажи зачем кому-то на платке рисовать фиолетовыми чернилами какие-то непонятные символы. Затем постоянно носить платок с собой.

— Почему ты решил, что платок с собой носили? — перебил меня Пашка.

— А ты приглядись. Платок он изначально из дорогой ткани и был белый. А от старости и грязи стал серым, — сказал я.

— Точно. Вижу, — согласился Пашка.

— Итак, продолжим. Кто-то его с собой постоянно носил, а потом из-за него случилась драка, чуть до смертоубийства не дошедшая. И после этого ты будешь говорить, что это не шифр?

— Да с чего ты решил, что из-за него?!

Пашка в сердцах отодвинул лампу от себя и вскочил из-за стола.

— Ну сам посуди. Ты только что подрался. Тебя изрядно отделали…

— Я сам кого хошь изрядно отделаю, — гордо заявил Пашка, не желавший даже потенциально обсуждать свое поражение.

— Хорошо. Не о том разговор. Не ты. А Славка подрался. Его сильно побили, а он в крови, мучается от боли и просит первого попавшегося мальчишку спрятать какой-то там платок. Если бы платок не был важен, стал бы Славка о нем печься так?

Сравнение со Славкой Пашку успокоило.

— Нет. Славка только о важном печется. А о всяких пустяках не беспокоится. Значит этот платок совсем не пустяк, а очень важная вещь. Тут получается тайна какая-то сокрыта.

— О чем я тебе все утро и толкую, железная ты башка. Платок не простой, а с шифром, который ведет к чему-то очень важному.

— К буржуйскому кладу, — тут же предложил версию Пашка.

— Или к каким-то важным чертежам. Да мало ли что тут может скрыто. Может фамилии и явки вражеских шпионов.

Глаза у Пашки загорелись от вспыхнувшего азарта.

— Значит, надо раскрыть тайну шифра и найти то что здесь спрятано. Мы тогда сможем помочь советской власти и о нас в каждой газете напечатают, — гордо заявил он.

— Расшифровать тайну это хорошо. Только вот как мы ее расшифруем. С какой стороны за эти закорючки взяться. Ты вообще представляешь себе? — спросил я.

Пашка отрицательно потряс головой.

— Вот и я нет. И вообще не знаю. Может нам надо этот платок в милицию отнести, — с сомнением в голосе произнес я.

Совсем не хотелось такой находкой с милицией делиться.

— Ты с глузду съехал, шарнирная твоя башка. Вот вроде умный человек. Куда умнее меня. Почти такой же умный как Славка, а такие глупости говоришь. Вот отдадим милиции платок этот. А они спросят, почему сразу не отдали на месте преступления? Что ты ответишь?

— Забыл, — честно сказал я.

— Забыл… — протянул, передразнивая меня Пашка. — Они тебя мигом в сообщники запишут. Не в сообщники, так в пособники. Оправдывайся потом. А если они платку этому внимания не придадут и выкинут. Пиши-пропало. Нет. Нам самим сначала разобраться надо, а потом уже с готовым результатом идти.

— Договорились, — взгляд мой скользнул по стене и зацепился за стрелки настенных часов. Было уже десять. Нас ребята во дворе ждали.

Я сказал об этом Пашке, и мы бросились во двор, но предварительно договорились не рассказывать ребятам о платке. После посещения милиции введем их в курс дела.

Славка и Катька уже сидели на скамейке во дворе. Молча наблюдали за играющими в ножички соседскими пацанами. Увидев нас, они заметно оживились.

— Ну, наконец-то! Чего так долго? — спросил Славка.

— Мальчики, а как думаете, нас в милиции долго промурыжат? — спросила Катька.

— Кто их знает? — сказал пессимистично Пашка. — Может до самого вечера.

Мы вышли со двора и направились в отделение милиции, которое находилось в трех кварталах от нашего дома.

Улицу заливали солнечные лучи. Изредка по проезжей части проносились автомобили. На углу Звенигородской стояла лошадь, запряженная в телегу с какими-то бочками, и трое мужиков разгружали ее.

Милицейское отделение занимало двухэтажное отдельно стоящее здание на углу Звенигородской и Марата. Двести с лишним лет этот дом построили для зажиточного купца. Об этом напоминал только небольшой сквер, разбитый напротив входа. Теперь этот дом служил на благо всего трудового народа.

Возле отделения стояли два автомобиля ГАЗ-А черного цвета с большими красными звездами на бортах. Двое сотрудников в белой форме курили возле крыльца.

Один из них остановил нас звучным голосом:

— Вы к кому, молодёжь?

— К милиционеру Сахарову, — ответил за всех я.

— Вам назначено?

— Да.

— Федор Сергеевич в тринадцатом кабинете. Справа по коридору, — направил нас милиционер, затягиваясь самокруткой.

Мы вошли в отделение, где нас снова остановили. Но я уверенно сказал, что мы идем к Сахарову Федору Сергеевичу в тринадцатый кабинет и нас без задержек пропустили.

— О, ребята. Молодцы что пришли, — обрадовался нам Сахаров.

Он сидел за большим письменным столом и писал что-то чернильной ручкой. Увидев нас, махнул рукой в сторону стульев.

— Присаживайтесь. Еще пару минут, и я вами займусь.

Я совсем не хотел, чтобы нами кто-то занимался. Но у нас не было выбора.

Я с интересом разглядывал милицейский кабинет. И это было не праздное любопытство.

В прежней жизни, в будущем, я служил в Санкт-Петербурге в уголовном розыске в Московском РУВД. Так что я осматривал кабинет Сахарова с профессиональной и исторической точки зрения.

Кто еще их моих коллег может похвастаться, что ему довелось побывать на допросе у советского милиционера эпохи начала индустриализации?

Никто. Вот то-то и оно.

Правда и я не смогу похвастаться, если мне вдруг удастся вернуться назад. За такую информацию легко можно в дурку отъехать на принудительное лечение.

Наконец Сахаров закончил с заполнением своих отчетов. Времена меняются, а бумажная рутина остается неизменной.

И он приступил к нашему опросу. Его интересовало все, вплоть до того во сколько мы вышли из кинотеатра, и кто первым открыл окно во двор на призыв; «Караул! Грабят! Милиция!»

Особо его заинтересовал мое описание нападавшего бандита. Он записал его, потом попросил меня повторить и сверил с записанным.

— Спасибо, ребята за содействие. Когда мы поймаем преступника, я вас вызову для опознания. Пока вы можете быть свободны.

— Скажите, товарищ милиционер, а пострадавший? Как его самочувствие? — спросил я.

— Ранение не опасное. Потерял конечно много крови, но выкарабкается. Пока без сознания в больнице.

— А в какой он больнице?

Сахаров посмотрел на меня с интересом:

— А зачем вам?

— Хотим навестить. Наше пионерское дело поддержать раненного. Может, ему чего-то надо, — ответил я.

— Помочь это конечно дело хорошее, — согласился Сахаров и написал адрес больницы на официальном милицейском бланке, поставил свою подпись и протянул мне.

— Там наш сотрудник сидит охраняет. Если будет не пускать, покажете эту бумажку, пропустит.

Я взял бумажку и сунул ее в карман рубашки. После чего мы попрощались и вышли из отделения милиции.

Впереди нас за сквером виднелся Семеновский ипподром.

Я был там однажды еще с отцом на показательных выступлениях конной милиции Военно-спортивного клуба. Напротив ипподрома стояли скамейки для отдыха гуляющих.

Я предложил ребятам там зависнуть для обсуждения важного вопроса. Они меня не совсем поняли. Зачем висеть для обсуждения важного вопроса? Можно его на ходу или сидя обсудить.

Надо быть осторожным с словечками из будущего.

Мы уселись на скамейку, и я достал свой трофей.

Платок вызвал живой интерес у Славки и Катьки. Сначала они его рассматривали вместе, потом по отдельности. Потом Славка послюнявил палец и попробовал потереть один из символов. Стереть не получилось, и он авторитетно заявил:

— Давно нарисовали. В ткань въелось.

Мы обсуждали платок с четверть часа. Славка и Катька пришли к такому же мнению, как и я, что платок содержит важный шифр и пока что показывать его милиции преждевременно.

Надо попробовать расшифровать эту загадку самостоятельно, а если не получится, то вернуть платок владельцу, когда он придет в себя.

Но как разгадать шифр тем, кто никогда в жизни не сталкивался с шифрами?

— Я знаю, кто нам может помочь, — сказал я.

— Кто? — спросил Пашка.

— Федор Степанович, фотограф. Он старый друг моего отца. И любит всякие головоломки и шифры.

— Тогда чего мы тут сидим. Айда к фотографу, — тут же вскочил со скамейки Пашка.

Если бы я тогда мог знать, какой бедой обернется визит к Федору Степановичу, то никогда бы к нему не пошел.

Глава 3. Непростой фотограф

Федор Степанович Проскурин, или попросту дядя Федор, так его звал я, когда он приходил к нам в гости, работал в фотоателье на углу Марата и Разъезжей улицы. Он делал снимки на документы, праздничные и семейные фотографии, а в свободное от ателье время гулял по городу и снимал на свой портативный фотоаппарат «Фотокор № 1» все что ему нравилось.

Эти снимки он предлагал в разные журналы и газеты и иногда их публиковали.

Помню как приходя к нам в гости, он гордо дарил отцу очередной выпуск «Ленинградского рабочего». Газета пахла свежей типографской краской, а в ней на первой полосе его снимок только запущенного в эксплуатацию паровоза серии «О», построенного на Пролетарском паровозоремонтном заводе.

Мой отец познакомился с дядей Федором на Империалистической. Дядя Федор был старше его лет на десять, и к тому моменту, когда отец пришел на фронт, воевал уже несколько лет.

Тогда-то к нему в руки и попала первая трофейная фотокамера Zeiss ikon volta. Однажды он показывал ее мне, поэтому я хорошо запомнил марку.

Дядя Федор еще говорил тогда, что вот немчура враги страшные, а технику делают хорошую.

Потом они вместе воевали на Гражданской войне, и дядя Федор уже тогда начал снимать на трофейную камеру. Она была очень громоздкая. Тяжело ее было с собой таскать, но он никогда с ней не расставался. Это и определило его будущую профессию. Он решил, что закончится война, и он станет фотографом.

Отец говорил, какие фотографы, когда страну из руин поднимать надо.

Дядя Федор возражал: поднимать это хорошо, но надо чтобы кто-то этот процесс поднятия фиксировал для истории. Чтобы потом потомки смотрели на фотографии и не забывали, какой ценой досталась им эта страна. И никогда не допустили ни капиталистического произвола, ни новой Гражданской войны.

Папа не сразу, но все же соглашался с ним. Говорил, что у каждого свой путь, и своя задача в деле построения Социалистического государства Рабочих и Крестьян.

После смерти отца дядя Федор продолжал приходить к нам в гости. Как мог помогал маме. Своей семьи у него не было.

Но в последние несколько месяцев он перестал приходить. Не знаю уж что там у него случилось. Может сильно был занят по работе или болел. Мама не говорила, а я не спрашивал.

Мы пришли на Разъезжую улицу. Свое название она получила еще в начале восемнадцатого века. Здесь находились конюшни извозчиков и отсюда они разъезжались на работу. Сейчас ничего не осталось от тех конюшен, но извозчики остались, хотя их с каждым годом становилось все меньше и меньше.

На другой стороне улицы Марата стояла пролетка. На козлах, сложив руки на груди крестом дремал извозчик. На лицо был надвинут картуз, так что было не разобрать спит он или притворятся. Хотя с чего бы ему притворятся?

Мы подошли к витрине с образцами фотографий, толкнули дверь под вывеской «ФОТОАТЕЛЬЕ» и вошли внутрь.

Прозвенел дверной колокольчик, предупредивший сотрудников о новых клиентах, и из-за черной бархатной портьеры вышла женщина в простом сером платье, подпоясанном черным ремешком.

— Добрый день, товарищи. Какие фотографии вам нужны? — вежливо спросила она.

— Нам нужно с Федором Степановичем увидеться, — сказал я.

— Вам придется немного подождать. Федор Степанович занят, но скоро освободится. Я ему передам, что его ждут.

Она зашла за портьеру и тут же послышалось тихое невнятное бормотание. Потом она вернулась в зал, села за большой дубовый рабочий стол, раскрыла книгу учета и стала что-то записывать, сверяясь с записями в тонкой тетради.

Когда ты юн и полон энергии любое ожидание кажется вечностью.

Я сел на стул и стал разглядывать фотографии на стенах. Славка последовал моему примеру, а Катька достала из сумочки потрепанный томик с надписью на корешке «Как закалялась сталь».

Пашка же не мог найти себе место. Он расхаживал из стороны в сторону, то и дело посматривая на улицу через стекло. Наконец он не выдержал и заявил:

— Не понимаю я. Чего это на улицах до сих пор извозчики делают? Это же пережиток старого строя. В городе давно уже машины с шашечками ездят. Форды и ГАЗы, а тут извозчик. Давно пора лошадей на покой, если старая, а если молодая, то в кавалерийский полк зачислить.

— Пашка, сядь, не мельтеши, — надоела мне наконец его суета.

Пашка тут же послушно сел, но продолжал ворчать себе под нос что-то про современное таксо и старых извозчиков.

— Что ты разошелся как старая галоша? Чем тебе извозчики мешают? — сделал я замечание Пашке.

Он не успел мне ответить.

— Ух ты, как вас тут много. Пламенный привет, Тимур. Рад тебя видеть. Но ты, наверное, по делу? — приветствовал нас дядя Федор, вышедший из-за портьеры.

Федор Степанович Проскурин был видным мужчиной среднего возраста, склонным к полноте, с густой седой шевелюрой, с аккуратной боцманской бородкой без усов и веселыми серыми глазами, выглядывающими из-под очков. Когда он делал снимки, то сдвигал очки на лоб и потешно щурился, вглядываясь в окуляр объектива.

— Да мы по делу пришли. Можно с вами наедине поговорить, — попросил я.

В родном времени в прежней жизни я бы, конечно, не к старому фотографу за советом пошел, а отдал бы этот платок специалистам, которые подобрали бы ключик к зашифрованному посланию.

Они бы отсканировали изображение, а затем пропустили бы его через дешифраторы. Но в этом времени у меня не было подобных инструментов, поэтому приходится обходиться подручными средствами.

— Да, конечно, заходите ребята, — сказал дядя Федор, приподнимая полу бархатной портьеры.

— Оленька Евгеньевна, не пускайте никого. Я какое-то время буду занят, — попросил он свою помощницу.

— Да, конечно, Федор Степанович, — ответила она ему, не отрываясь от заполнения книги учета.

Я вошел в комнату, где по центру стоял большой деревянный штатив, на котором размещался фотографический аппарат с черной накидкой. Напротив аппарата стояло большое резное деревянное кресло, изящный журнальный столик, а позади типографские фоны, на прикрепленной к стене стальной штанге.

Фоны можно было менять, подбирая под желание заказчика. Сейчас висело изображение морского побережья с пальмами и ярким солнцем.

Я думал мы будем разговаривать здесь, но дядя Федор повел нас в соседнюю комнату, которая оказалась его рабочим кабинетом и одновременно проявочной.

На больших столах вдоль одной из стен стояли банки с химическими растворами, ванночки для проявления фотопластин и аппарат для печатания фотографий. Напротив стоял рабочий стол дяди Федора со стопками бумаг, фотографий и книг. Он обогнул его и сел на стул. Поскольку других стульев в кабинете не было, мы остались стоять напротив стола.

— Так, рассказывайте с чем пришли. Я, к сожалению, с вами ребята не знаком, а вот Тимура знаю с детства.

Я представил дяде Федору своих друзей, после чего достал платок с таинственными знаками и протянул его.

Дядя Федор взял платок, посмотрел на него сквозь очки, потом поднял их на лоб, прищурился, поднес платок ближе к глазам и стал его внимательно разглядывать:

— Любопытно. Любопытно. Давно такого не видел. Ах вот оно даже как. Странно. А это что…

Через несколько минут дядя Федор вернул на переносицу очки, поднял платок перед собой и спросил:

— Откуда это у тебя, Тимур?

— Один хороший знакомый попросил сохранить, — уклончиво ответил я.

Рассказывать дяде Федору о вчерашнем происшествии мне совсем не хотелось.

Дядя Федор стал бы настаивать на том, чтобы мы несли платок милицию, стал бы всячески отговаривать от попытки самостоятельно разобраться в этом шифре. Он всегда был очень осторожным и старался действовать по правилам. В отличии от моего отца, который любил риск и дело для него было превыше всяких правил и регламентов.

— Он сказал, что тут важное что-то зашифровано. А он пока разобраться не может, — добавил я немного отсебятины для правдоподобности легенды.

— А что же твой знакомый сам его не сохранит? — спросил дядя Федор.

— Так он в больницу попал. Острый приступ аппендицита, — я продолжил добавлять детали в оперативную легенду.

— Понятно, — дядя Федор положил платок на стол и огладил бороду. — Любопытную вещицу ты мне принес, Тимур. Очень любопытную.

— Что вы можете о ней сказать? — не выдержал неизвестности Пашка.

— Да, расскажите пожалуйста. Нам очень интересно, — поддержала его Катька.

— Ну что тут сказать. Вещь дорогая. Платок не простой. Простой человек себе такой платок позволить не мог. Он из иностранной ткани пошит, вероятно по индивидуальному заказу. Опять же вензель имеется. Я не специалист по вензелям. Но если дать немного времени, то можно попробовать установить, кому именно принадлежал этот платок. Вензель он же как подпись сугубо индивидуален. Но уже сейчас могу сказать, что платок этот принадлежал кому-то из старорежимных дворян. Вероятно, вы его получили от одного из наследников. Потому что сам бы владелец точно знал, что на платке зашифровано.

Перед моим внутренним взором встал портрет пострадавшего. Грубые простые черты лица, одежда, ничто в нем не говорило о его аристократическом происхождении. Скорее наоборот о рабоче-крестьянской крови в жилах.

— А разве дворянчиков всех этих еще в Гражданскую не побили? А кто уцелел во время НЭПа к ногтю не прижали? — заинтересовался Пашка.

— Дворянчики как ты изволишь выражаться дворянчикам рознь. Есть те, кто активно сопротивлялись новой советской власти, строили козни, воевали с ней. Тех да побили, почти всех. Есть те, кто не принял советскую власть, но мешать не стал. И они эмигрировали из страны. А есть те, кто советскую власть поддержал и активно помогает ее строить, — разъяснил дядя Федор, но Пашка ему не поверил.

— Да, ладно. Все дворянчики контра не добитая. Как это они будут советскую власть строить помогать. Держи карман шире.

— Ты роман «Гиперболоид инженера Гарина» читал? — спросил дядя Федор.

Пашка утвердительно кивнул. Хотя я засомневался в том, что он его читал. Пашка вообще из всех книг предпочитал про Чапаева, да про индейцев. Просто не хотелось ему в глазах такого человека как дядя Федор неучем показаться.

— Так вот его написал писатель Алексей Толстой. Он живет и работает в Советском Союзе, а в то же время граф по происхождению.

Пашка недоверчиво нахмурился, но возражать не стал. Хотя было видно, что сомнения у него остались. Не стал бы он вот так безоговорочно доверять какому-то графу, пускай он и пишет хорошие книжки для советского народа.

— Но мы немного ушли в сторону. Вернемся к нашему платку. Тут самое важное это вот эти значки и закорючки. Что они вам напоминают? — дядя Федор взял платок и развернул его рисунком к нам.

— Японские иероглифы, — ответил я за всех.

— Правильно говоришь, Тимур. Японские иероглифы. В начале этого века среди дворянства в моду вошло увлечение Востоком. Опять же прошла русско-японская война, в которой царский режим одержал обидное поражение. Люди пытались разобраться как же так, такое маленькое государство с такими маленькими военно-техническими возможностями смогло победить огромную Империю. Тем более где? На морских просторах. Хотя Россия еще с петровской эпохи стремилась к статусу владычицы морей. Тогда в моду и вошло все восточное. Люди увлекались Японией, Тибетом, религиозно-мистическими восточными учениями. На основе этих иероглифов и знаний создавались в том числе и шифры. Нужны были они для разного. Просто послание зашифровать или какие-то пространственные координаты. Опять же на фоне всех этих увлечений если бы такой платок попал к жандармам, то никто бы ничего дурного не подумал. Просто какой-то предмет искусства в новомодном стиле, которым мог владеть или коллекционер, или этнограф. К тому же эти иероглифы совсем не похожи на классические стили шифрования типа Абдаш или шифр Вижинера. Эти стили используют сочетание букв и по частоте повторений букв можно разгадать послание. Здесь же явно другой принцип.

— Вы уже знаете, что здесь зашифровано? — спросил рассудительный Славик.

— Нет. Тут не все так просто. Нужен либо ключ, чтобы моментально расшифровать послание. Но я так понимаю, ключа у вас нет. Либо время, чтобы побиться над этим шифром. Видишь символы выписаны строками друг под другом, а вместе они составляют ровный квадрат. Мне это что-то напоминает, но я пока не могу сказать, что.

Дядя Федор нахмурился.

— Над этим надо поработать. Если вы оставите платок мне, то я думаю за пару дней смогу если не разгадать шифр, то по крайней мере найти того, кто мог бы его разгадать, — предложил решение дядя Федор.

— К сожалению, мы не можем его оставить. Нам отдали его на сохранение под честное пионерское. Значит он должен храниться у нас, — твердо заявил я, хотя и с нотками сожаления.

— Что ж, это справедливо и честно. Понимаю. Но есть другой вариант. Сам платок то мне не нужен. Мне нужно только изображение написанного. Я могу перерисовать эти строчки… — дядя Федор задумался, идея перерисовывать иероглифы ему явно не нравилась. — Но я могу ошибиться в рисунках. Тут важные не только сами рисунки, но и как они нарисованы, под каким углом, любая деталь. Все важно. Вплоть до цвета чернил. Мы лучше по-другому поступим. Я отфотографирую платок. Таким образом оригинал останется у вас. Вы свое честное пионерское не нарушите. А у меня будет качественное изображение для работы. Вы не против?

Я посмотрел на ребят, хотя уже принял решение.

— Не против.

Ребята были со мной согласны.

— Тогда пойдемте фотографироваться.

Процесс фотографирования занял чуть меньше получаса. Один предмет фотографировать сложно при наличии такого громоздкого и чувствительного аппарата как «Фотокор № 1».

Это в моем времени чтобы делать качественную детализированную фотографию даже не нужно иметь фотоаппарата, достаточно хорошего смартфона.

Вот бы ребята удивились, если бы увидели смартфон в действии. Какой там гиперболоид инженера Гарина детские сказки по сравнению с каким-нибудь простеньким Самсунгом.

Но в этом мире требовалось намного больше для создания качественной фотографии, тем более если все детали важны. Поэтому дядя Федор сразу предложил, чтобы я встал напротив объектива, развернул платок и замер, пока он будет настраиваться и фотографировать.

Когда он закончил, я спрятал платок обратно в карман. Дядя Федор достал фотопластину и унес в кабинет для проявки и последующей печати с нее фотографий.

— Давайте договоримся так, приходите ко мне завтра с утра. Я попробую что-то предварительное сказать. И мы определимся, что будем делать дальше, — сказал он, вернувшись.

Мы тепло попрощались. Напоследок дядя Федор мне сказал:

— Какую ты мне интересную задачу подкинул, Тимур. А то я в последнее время прямо заскучал на одном месте. Все фотографии, да фотографии. Думал в командировку по Союзу отправиться, фотографировать новые начинания советской власти. Для истории очень пользительно будет.

Мы вышли на улицу, отошли от ателье. Извозчик все еще стоял на месте.

— Зря мы, наверное, дяде Федору позволили фотографию сделать. Теперь в природе два комплекта этого шифра существует, — задумчиво сказал Пашка.

— Чего ты, Рыжий, языком мелешь. Почему это зря? Дядя Федор нам помочь может, — возразил ему Славик.

— Как же помочь? — скептически цокнул языком Пашка. — Вот разгадает он шифр, а потом сам пойдет и достанет клад и себе оставит. А мы с гулькиной фигой останемся. Хотя это мы этот платок нашли.

— Плохо ты, Пашка, о людях думаешь, — сказал я. — Дядя Федор честный человек. Даже если он разгадает шифр. Он сам за кладом не пойдет. Нам обо всем расскажет. И с чего ты взял, что тут клад зашифрован?

— А что еще? Зачем еще такую канитель с закорючками организовывать? Клад, точно я вам говорю.

— Не наговаривай на человека, Пашка. Не просто человека, а героя Гражданской войны. Брось это. Дело дурное, — сказал Славка, и Пашка замолчал.

А я задумался. В словах Пашки была доля истины.

Не знал я тогда, что Пашка окажется прав. Нельзя было оставлять дяде Федору копию платка.

Если бы мы этого не сделали, возможно, беды бы не случилось.

Глава 4. Первая кровь

На улице стояла чудесная погода. Тепло. Солнышко припекает.

Домой возвращаться не хотелось.

Тогда я предложил проведать нашего пострадавшего, вдруг пришел в себя. Ведь мы даже его имени, не говоря уже о фамилии не знали. Только адрес больницы, куда его отвезла бригада с подстанции скорой помощи номер два, которая находилась на нашей улицы.

А отвезли они пострадавшего на Петроградскую сторону в Больницу скорой помощи имени Е. П. Первухина. Так было записано у нас на бланке, выданном товарищем милиционером Сахаровым.

Путь, конечно, не близкий, но и у нас настроения просиживать день по своим норам не было. Посовещавшись, мы решили действовать.

Проезд туда и обратно на трамвае до Петроградской стороны стоил двадцать копеек с носа. Деньги у нас были, у всех кроме Пашки.

Он шмыгнул носом и сказал, что забыл кошелек дома. Но мы знали, что все свободные деньги, которые у него имелись, он потратил несколько дней назад на старую подзорную трубу, которую купил у Севки Жмота, мальчишки из нашего двора.

Его все звали Жмотом, потому что он никогда ни с кем ничем не делился, но был готов продать любое старье, заломив за него хорошую цену, как за новую вещь.

Не знаю уж зачем Пашке была эта подзорная труба. К тому же одно стеклышко в ней было треснутое, но теперь она стояла у него в комнате на балконе.

То, что у Пашки не было денег на проезд, не беда. Наших денег хватало оплатить его билеты, еще и на мороженое оставалось. И мы тронулись в путь. Пешком дошли до Гостиного двора, где сели на трамвай и поехали к мосту Равенства.

В дороге мы разговаривали о всяком разном.

О том, что Катька видела в ТРАМе, о ее театральных впечатлениях.

Пашка делился своими планами на будущее, как он поступит после окончания школы в кавалерийское училище и сделается настоящим кавалеристом, отрастит усы и будет как командарм Будённый служить нашей Родине.

Славка все больше молчал, но все-таки рассказал, что мечтает стать чемпионом СССР по шахматам, как Михаил Ботвинник.

Я в основном шутил, отвечал на мечтания друзей, о себе не говорил. Но настала и моя пора делиться сокровенным. Катька спросила:

— Тимур, а ты кем хочешь в будущем стать?

Что я мог ей ответить?

Кем хотел стать прежний Тимур я не знал. Не все области его памяти были мне доступны. Некоторые находились в таком сумраке, что я не решался туда заглядывать.

Я же сам профессию для себя выбрал давным-давно. Честно шел намеченным путем, пока не получил смертельную пулю во время задержания преступника рецидивиста Решето, сбежавшего из колонии строгого режима. После чего каким-то чудесным образом переместился из умирающего тела в затухающую оболочку тяжело больного паренька в тридцать четвертый год.

Я толком и не знал, чем болел Тимур.

Вероятно, он сам не знал, а мама настолько была счастлива его чудесному выздоровлению, что никак не хотела разговаривать об отступившей болезни.

Ре6ята тоже ничего не знали.

Пашка только по простоте душевной однажды сказал:

— Мы думали ты дуба дашь. Все было так плохо.

И все больше никакой информации.

Теперь я обновленная версия Тимура, только предназначение у меня осталось прежним.

— Я в милицию пойду. Буду бандитов ловить. В нашем новом советском государстве не должно остаться преступности. Никакой.

Вот это мечта, всем мечтам мечта.

Я-то знаю, что настанет время, когда казавшийся могущественным Советский Союз распадется, а на его обломках возникнут отдельные национальные государства.

Волна бандитизма захлестнет улицы переименованного из Ленинграда в Санкт-Петербург города. И такие люди как Решето будут пытаться диктовать свои правила.

Но это будет потом, далеко впереди. Если будет.

Потому что сейчас здесь есть только здесь и сейчас. И все что я могу, чтобы помочь своей стране и дорогим мне соотечественникам, сражаться с бандитами ожесточенно до последней капли их крови.

Только так я могу направить ход истории по другим рельсам.

Древние мудрые говорили: «Делай что должно и будь что будет». Вот я и буду заниматься своим делом самоотверженно, а там жизнь покажет.

Использую свой второй шанс, чтобы никакая сволочь вроде Решето не портила честным людям жизнь.

— Я себе так и представляю Тимура милиционером в белой форме в каске с красной звездой. Солидно, — сказала Катька.

— А что? Мы уже сейчас помогаем милиции. Можно сказать, отряд добровольной помощи. Тимур и его отряд. Пытаемся разгадать шифр, найти сокровища и задержать особо опасного бандита, — разгорячился Пашка.

— Тише ты, — одернул я его.

Не зачем привлекать к себе излишнее внимание публичными разговорами о бандитах и сокровищах в толчее трамвайного вагона.

Проехав по мосту Равенства, мы оказались на Васильевском острове, а с него трамвай поехал на Петроградскую сторону. Он часто делал остановки. Ведь трамвайный маршрут один, а желающих переехать с места на место сотни если не тысячи. Поэтому дорога до цели изрядно растянулась во времени.

Наконец кондуктор объявил остановку Больница Скорой Помощи, и мы вышли.

В больнице в регистратуре сначала нам ничего не хотели говорить. Только увидев записку от милиционера Сахарова на фирменном бланке, сказали, где нам искать поступившего больного.

Возле палаты сидел молоденький милиционер на стуле и дремал. Форма висела на нем как на вешалке. Еще вчера он сидел вот так же за школьной партой, но, увидев нас, разважничался. Наотрез не хотел нам ничего говорить о пострадавшем.

Даже документ за подписью милиционера Сахарова его сначала не убедил, потому что он никакого милиционера Сахарова не знал.

— А вдруг вы этот бланк стащили? И сами тут все написали? Зачем вам к товарищу Стукову? — засунув пальцы за ремень, добавив себе тем самым важности, допытывался он.

— Как это не знаете? Когда это товарищ милиционер Сахаров по нашему вызову был на месте нападения на товарища Стукова и вызвал ему скорую, — настаивал я.

Слово за слово и выяснилось, что молоденький милиционер только третий день на службе и еще не со всеми в отделении успел познакомиться.

А вчера вечером его срочно привезли сюда и оставили охранять пострадавшего. И ни о каких добровольных помощниках милиции его не предупреждали.

Это Пашка болтливый язык во время спора успел ввернуть.

В общем новобранец, звали его Игорь, наконец оттаял. Сказал, что пострадавшего зовут Виктор Стуков. Он сам так назвался, когда пришел в себя. Только все равно к нему не пустил, потому что товарищ Стуков еще очень слаб, только недавно после операции и все время спит.

С ним еще товарищ следователь не общался. Игорь посоветовал приезжать через пару дней, когда Стуков окрепнет и сможет нормально разговаривать.

Домой мы не торопились. Когда еще удастся погулять по Петроградке, поэтому мы решили дойти до дома пешком.

Прекрасная августовская прогулка.

По Большому проспекту мы дошли до Заячьего острова, прогулялись вокруг Петропавловской крепости.

Славка рассказывал о политических заключенных, которые содержались здесь в казематах. После чего вышли на Васильевский остров, прошли по мосту Равенства на Адмиралтейскую сторону и по проспекту 25-го Октября двинулись назад к улице Марата.

Вернулись мы в вечерних сумерках. Попрощались.

Мы с Пашкой договорились встретиться утром, чтобы сходить к дяде Федору за предварительными результатами по дешифровке платка.

У Славки была шахматная секция, но после того как он закончат в начале первого, мы договорились встретиться у нас во дворе и обсудить полученную информацию.

Я поднялся к себе в квартиру. Мамы дома еще не было. Она поздно возвращались со службы. К тому же по дороге заходила в продуктовый купить что-нибудь к ужину.

Я отпер дверь своим ключом, прошел по коридору, не включая свет, к нашей комнате. Снял куртку, повесил ее на вешалку и сменил уличные ботинки на простые домашние тапки.

Войдя в комнату, я включил свет и остолбенел.

Я сразу почувствовал, что в комнате кто-то был, еще до того, как включил свет.

По запаху. Пахло махоркой. В нашей семье никто не курил, тем более махорку. Но когда я включил свет, сомнений никаких не осталось.

В комнате не просто был кто-то посторонний, но он изрядно похозяйничал.

Здесь явно производили обыск. Двери шкафов были открыты. На полу валялась одежда и постельное белье. С железной солдатской кровати, на которой спала мама, был скинут матрас. С моей деревянной тоже. Хорошо, что проникнувший к нам в квартиру бандит не стал вспарывать матрасы. До прихода мамы я смогу все убрать, но вот вспоротые матрасы объяснить бы никак не смог. Книжки из шкафа тоже лежали вперемежку на полу, подергиваясь серыми страницами на сквозняке.

Сомнений никаких не было. Вчерашний бандит далеко не убежал. Он занял удобную позицию и выследил, куда я пошел.

Вероятно, он видел, как Стуков передал мне платок с шифром. И сегодня он пришел к нам в квартиру, чтобы найти платок. В такое время все на работе, поэтому в квартиру он проник незамеченным. Также незамеченным и ушел.

Я посмотрел на часы. Времени у меня оставалось чуть меньше часа, чтобы убрать следы погрома.

Работы невпроворот, а времени совсем мало. Одному не справится. Тем более мне страшно не терпелось рассказать о происшествии. Хорошо Пашка рядом живет.

Я сбегал за ним. Его мама сначала не хотела отпускать, но я сказал, что мне нужна помощь в одной интересной задаче по алгебре, и она отпустила.

Хотя, где Пашка и где алгебра, но каждому родителю хочется верить, что их отпрыск семи пядей во лбу, и разбирается во всем на свете.

Пашка никак не ожидал моего появления. Ведь мы только что попрощались. По дороге он атаковал меня вопросом:

— Что случилось?

Но я отбился ответом:

— Дома расскажу. Не время.

Оказавшись у меня дома, Пашка сам все понял.

— Это бандит к тебе приходил. Он знает, где ты живешь.

— Сейчас не об этом думать надо. Надо все привести в прежний вид. Я не хочу, чтобы мама волновалась.

Сначала мы ликвидируем последствия этого шмона, а уж потом я подумаю, как обезопасить себя и маму от дальнейших возможных визитов уголовного элемента.

Пашка поднимал с пола книги и возвращал их в шкаф. Я занялся уличной и домашней одеждой, потом матрасами и постельным бельем.

Вскоре хлопнула уличная дверь. Это соседи возвращались домой. Мы как раз успели полностью прибраться.

Я проводил Пашку до дверей. Договорились, что завтра действуем согласно намеченному плану, запер за ним и только чуть отошел, как услышал пашкин голос снаружи:

— Добрый вечер, Ольга Ивановна.

— Добрый вечер, Паша, — послышался голос мамы.

Я открыл ей дверь и впустил в квартиру.

Вечер прошел спокойно. Мы поужинали, после решили почитать перед сном книги, и тут я услышал удивленный голос мамы.

— Тимур, а что это с книгами?

Она стояла перед открытым книжным шкафом и смотрела на полку, где часть книжек стояла страницами вперед, а корешками вглубь полки.

Пашка дурень такой сильно торопился и в волнении ставил книжки на полку как попало. Пришлось маме рассказывать, что это я искал книжку «Гиперболоид инженера Гарина», мне про нее Славка рассказывал, и так задумался, что поставил книжки неправильно назад.

— Нашел?

— Нет, — ответил я.

— Как это? Вот же она, — мама достала с первой полки коричневый томик Алексея Толстого.

— А я просто другую нашел. А эту передумал читать, — тут же поспешно сказал я.

— Понятно. Ну ладно. А что ты нашел себе? — спросила мама.

Она мне во всем доверяла, но ей казалось странным мое поведение.

Я взял с полки книжку, которую начал читать несколько дней назад, но не продвинулся дальше первых страниц.

Я ее у Славки взял почитать. Мама эту книгу не видела.

— Вот Житкова «Под водой» там про подводную лодку, которая опустилась на дно и застряла. Очень интересно.

Мы сели читать при свете настольной электрической лампы.

Ночью я спал плохо. Все мне мерещилось, что кто-то снаружи царапает стекла, потом открывает окно и влезает в комнату, чтобы завладеть платком с шифром, а меня и маму убить. Но у меня в руке пистолет, и я был готов к встрече с бандитом.

Утром я выпил чаю и выскочил во двор. Пашка и Катька меня уже ждали. Выглядели они встревоженными и перевозбужденными.

— Бандит больше не появлялся? – спросила Катька.

Я вспомнил тут же свой сон и ответил ей любимой фразой бабушки:

— Типун тебе на язык.

Мы отправились в «Фотоателье» дяди Федора.

По дороге Пашка болтал без умолку.

— Как думаешь, бандит и меня выследил?

— Думаешь, он знает, где я живу?

— А как считаешь, он еще вернется?

За эти десять минут пути от нашего дома до ателье дяди Федора Пашка мне надоел хуже горькой редьки, которой нас любили в голодные годы потчевать, так как ничего другого не было.

Но возле самого ателье Пашка внезапно умолк. Я взялся за ручку двери, толкнул внутрь, звякнул входной колокольчик, и мы вошли.

Я ожидал увидеть помощницу дяди Федора, как ее там звали Ольга Евгеньевна, вроде, но никого в первой комнате не было.

Мы остановились по центру. Я осматривался.

Пашка подошел к витрине и выглянул наружу, вспомнил, где вчера видел извозчика. Только сегодня улица была пустой. Катька рассматривала образцы фотографий, вывешенных на стене.

— Дядя Федор, мы пришли, — громко на все ателье сказал я.

Но никто мне не ответил.

Я снова произнес эту фразу и снова в ответ мне было молчание.

И только тут я сообразил, что что-то в ателье сейчас неправильно. Ладно нет помощницы. Проспала на работу, скоро придет. Как потом выяснилось, так и произошло.

Но в комнате пахло махоркой. Точно также, как и вчера у меня дома. Пахло слабо, поэтому я не сразу ее учуял. Запах успел выветрится, потому что форточки были приоткрыты. Но запах махорки говорил о том, что наш бандит успел побывать и у дяди Федора.

Я бросился сквозь бархатную портьеру в фотостудию. Там никого не было, только дорогой фотоаппарат дяди Федора «Фотокор № 1» лежал на полу в осколках разбитого объектива.

Я вбежал в кабинет дяди Федора и остолбенел.

Беглого осмотра комнаты хватило, чтобы понять, что здесь была драка.

Дядя Федор увидел бандита и оказал ему достойное сопротивление. Все вокруг было перевернуто. Разбитые склянки с реактивами, повсюду фотопластины, а по центру комнаты в луже крови лежал на спине, раскинув руки дядя Федор. Рубаха на его груди была бурой от запекшейся крови.

Дядя Федор был убит.

— Чего ты разбегался, как оголтелый? — послышался голос Пашки.

И тут же он и Катя вошли в комнату. Крик ужаса вырвался у девушки из груди.

Ладно я привычный. Мне в прошлой жизни доводилось видеть убитых. А у Пашки с Катей — это первый боевой опыт.

Хоть бы они в обморок не хлопнулись. Откачивай их потом. Но теперь хотя бы будет понятно, способен Пашка в опасных делах участвовать. Можно ли на него в тяжелую минуту положиться.

— Кто его так? — выдавил из себя Пашка. — Неужели из-за платка этого проклятого. Сожги его, Тимурчик. Сожги. Будь он проклят этот платок.

— Кто, кто, бандит наш его убил. Платок искал. Только если я сожгу платок, бандит поиски не прекратит. Все равно искать будет, — сказал я.

А сам в этот момент подумал, что если бы вчера дома оказалась мама или кто из соседей, то не избежать бы им участи дяди Федора.

Преступник этот особо опасный, такой же как Решето из моего времени. Он ни перед чем не остановится.

— Уходить надо, — сказал я.

— Что вот так просто уйдем. И его здесь оставим? — жалобно спросила Катя.

— Мы ему ничем помочь уже не можем, — ответил я.

Но уйти мы не успели.

В дверях появилась помощница дяди Федора, Ольга Евгеньевна. Вот она как Катя стесняться не стала и хлопнулась в обморок, увидев своего мертвого начальника. Пришлось нам приводить ее в чувства.

А потом прибыла милиция во главе с товарищем милиционером Сахаровым задерживать преступников, пойманных на месте преступления с поличным. То есть нас задерживать.

Глава 5. Подозреваемые или свидетели

И снова мы оказались в отделе, только на этот раз в непонятном статусе, то ли свидетели, то ли подозреваемые.

Товарищ милиционер Сахаров выглядел злым и раздраженным, словно мы ему в чаю соли от души насыпали. Он бросал на нас свирепые взгляды, супил бровями и крепко сжимал челюсти, но ни слова не говорил. Нервно ходил по кабинету, то и дело выглядывая в окно.

— Как же так получилось, что вы уже второй раз попадаетесь на месте преступления? — наконец спросил он.

— Что значит попадаемся? На первое место преступления мы сами вас вызвали, — рассудительно заявил я.

— Сами то сами, но все равно подозрительно. Два дня подряд мы влипаете во всякие неприятности. Как это понимать, я вас спрашиваю? — Сахаров резко обернулся к нам и вопросительно уставился.

— Понимать. Понимать. Как хотите, так и понимайте. Только у вас под боком преступники расхрабрились, а вы к честным пионерам претензии имеете, — обиженным голосом сказал Пашка.

— Хорошо. Тогда давайте по порядку. Зачем вы приходили к убитому фотографу Проскурину? Какие отношения вас связывают?

Сахаров обогнул рабочий стол и сел за него. Он притянул к себе бумажную папку, развязал завязки, достал чистые листы и приготовился записывать показания ребят.

— А что там рассказывать. С Федором Степановичем я знаком давно. Это друг моего отца. Он часто к нам в гости домой приходил, пока отец не погиб, — начал я рассказ.

— Когда погиб? Как погиб? При каких обстоятельствах? — спросил Сахаров.

— Давно погиб. При выполнении служебного долга. Участвовал в задержании особо опасных бандитов.

— Бандитов говоришь? — задумчиво произнес Сахаров. — Так получается твой папа был милиционером?

— Да. В уголовном розыске сразу после Гражданской.

— А как папу твоего звали? — спросил Сахаров.

— Максим Евгеньевич Ермаков.

При упоминании фамилии моего отца, лицо товарища милиционера Сахарова вытянулось и стало каким-то трагически-торжественным.

— Так ты что получается сын Максима Евгеньевича?

— Да, получается так, — спокойно подтвердил я.

— Вот тебе и офсайд, — сказал Сахаров, откладывая перьевую ручку в сторону.

Я посмотрел на товарища милиционера с недоумением, что он хочет этим сказать.

— Я ведь отца твоего хорошо знал, — голос Сахарова заметно смягчился. — Работать мне с ним не доводилось. Юн я был тогда для работы с такими зубрами, но видеть и общаться посчастливилось. Твой отец легенда уголовного розыска. А ты, наверное, ничего такого о нем не знаешь?

Я отрицательно помотал головой. Вот уж точно новый поворот. Кто бы мог подумать о таком развитии событий.

Я, конечно, знал, что мой отец был значимой фигурой в уголовном розыске, но это так давно было. К тому же мама ничего мне такого про него не рассказывала. А вот передо мной сидит человек, который знал его лично и, судя по тону, восторгался им.

— Ладно. Будет еще время. Я потом тебе расскажу. Кто бы мог подумать, сын Максим Евгеньевича, вот это да. Ребятам расскажу, не поверят. Бывает же, — бормотал он, макая перьевую ручку в чернильницу непроливайку. — Рассказывай давай, зачем ты к фотографу ходил?

Теперь уже разговор напоминал не допрос, а участливую дружескую беседу.

— Я иногда заходил к Федору Степановичу посоветоваться. Мне нужно было взрослое мужское мнение. Сами понимаете, отца у меня нет…

— И по какому вопросу тебе потребовалось мнение сейчас? — тут же спросил Сахаров.

Надо было отвечать быстро, а я не знал, как правильно ответить. Нельзя же рассказывать всю правду про платок, иначе у нас его отберут, и мы не раскроем его секрет. Но и врать старому товарищу моего отца не хотелось. Пришлось придумывать что-то среднее между правдой и ложью.

— Федор Степанович любил разные головоломки и шифры. И я хотел с ним посоветоваться относительно одного шифра, который мне встретился в одной книги.

— Очень любопытно. И что это за шифр? — вцепился в информацию товарищ милиционер Сахаров.

Ну что он за ищейка такая. Дали кусок палки, так ухватил и теперь не отцепиться. Надо стряхнуть во чтобы то ни стало.

— Мы в журнале «Пионер» вычитали детективную загадку. Дан носовой платок, на нем в квадратную форму вписаны специальные символы в виде иероглифов. В этом квадрате зашифровано послание. Мы все бились, бились над разгадкой, но никак не смогли найти ответ. Вот и решили, может Федор Степанович поможет, — решил я пойти в ва-банк.

Открыть полуправду. Зато легче будет узнать удалось ли на месте преступления найти какие-нибудь фотографии, пластины или записи по нашему вопросу. Федор Степанович собирался ночь потратить на раскрытие тайны шифра. Быть может, ему удалось. А убийца не догадался, что искать.

— А в каком номере говоришь была эта загадка?

Вот же и въедливый этот товарищ милиционер Сахаров.

— Не помню я номер.

— Очень жаль. Люблю я такие загадки. Так что было дальше?

— Мы показали картинку с иероглифами Федору Степановичу. Он сказал, что очень интересно, попросил дать ему время на размышления до утра. Вот мы утром и пришли.

— Все? — уточнил Сахаров.

— Все. А вы случайно на месте преступления не находили какие-нибудь записки с расшифровками иероглифов или просто изображения иероглифов или фотографии.

Я понимал, что, наверное, выгляжу цинично в глазах милиционера.

Убили друга семьи, а я тут про какую-то детективную головоломную загадку спрашиваю, но я должен был спросить. Иначе смерть фотографа была напрасной. А я был уверен, что убили его из-за таинственного платка и нашего визита.

— Нет. Вроде ничего такого не находили. Но я посмотрю. Скажите, а вам не показалось, когда вы накануне приходили, что Проскурин был чем-то встревожен. Старался вас выпроводить побыстрее? Не было ли у него в ателье посторонних подозрительных людей. Не отирался ли рядом кто-то подозрительный?

— Да нет, вроде, — неуверенно ответил я.

— Как это нет. Очень даже да. Отирался там. На углу лошадь стояла, экипаж. Там мужик на козлах сидел, спал. Чего ему посреди дня на козлах спать. Дел что ли других нет? Мне этот мужик сразу не понравился. Подозрительный очень мужик, — тут же встрял в разговор Пашка.

— Мужик на козлах, — записал на бумагу Сахаров.

— Но он вряд ли какой-то интерес представляет. Он просто ждал пассажира, — рассудительно заметил Славка.

— Проверим, — сказал Сахаров. — А когда вы пришли утром, как вы попали в ателье?

— Дверь была открыта. Мы подумали ателье открыто. Рабочее же время, — ответил я.

— А помощницы Проскурина не оказалось на рабочем месте. Вас это не удивило?

— Нет. Мы же не знаем ее рабочего расписания.

— Хорошо. Заметили ли вы что-то необычное в ателье? Что-то что бросилось в глаза?

— Да нет. Вроде все как обычно. Ничего такого, — неуверенно ответил я.

— Ну как это ничего такого. Одежда уличная была свалена в кучу на диван. Хотя накануне она аккуратно висела на вешалке. Так же на рабочем столе помощницы фотографа лежало все не на своем месте. Накануне у нее все по стопочкам было разложено. Бумажка к бумажке, а тут беспорядок какой-то, — неожиданно возразила мне Катька.

— Да Ольге Евгеньевна тоже об этом говорила. А ты я смотрю наблюдательная девушка, — похвалил Катю товарищ Сахаров.

— Заметили ли вы что-то странное на убитом? Положение тела? — спросил он.

— Да нет ничего такого, — задумчиво ответила Катя.

— Хорошо. Вам есть что добавить к сказанному? — Сахаров обвел нас взглядом, пытаясь вчитаться в лица.

— Нет, — дружно ответили мы.

— Тогда подпишите здесь, что записано с наших слов верно. Дата и подпись. И как говорится, матч окончен. По крайней мере этот матч.

Мы по очереди подходили к столу, внимательно сверялись с записями Сахарова, после чего ставили подпись. Когда с формальностями было покончено, он убрал опросной лист в папку, завязал ее и сказал:

— С этим вопросом пока все понятно. Вернее, не понятно ничего. Но вы у меня еще по-другому делу проходите. И нужно нам сделать одно важное дело, — сказал товарищ милиционер Сахаров. — Наш пострадавший пришел в себя, сейчас он в здравом уме и твердой памяти. Поэтому надо для подтверждения ваших слов устроить вам встречу. Простая формальность, но служебно необходимая, как переигровка в решающем матче после ничьей. Поэтому я сейчас подготовлю транспорт и съездим в больницу. Сидите, ждите.

Как только Сахаров вышел из кабинета, Катька сказала:

— Когда милиционер спросил про положение тела, я тут же вспомнила. Фотограф лежал, раскинув руки, но как-то неправильно раскинув. Одной рукой он словно показывал на что-то. Палец указательный у него был вытянут вперед.

— На что он там показывал? — заинтересовался я.

— Сейчас. Сейчас. Попробую вспомнить, — Катя зажмурила глаза, пытаясь мысленно вернуться на место преступления. Она заводила руками по сторонам, словно ощупывала воображаемое пространство, расставляя предметы интерьера по местам. — Так. Так. Это тут. Это вон там.

Она резко открыла глаза и сказала:

— Фотограф указывал рукой на шкаф. Там шкаф стоит книжный. Зачем в ателье книжный шкаф?

— Федор Степанович всегда читать любил, — сказал я, а Пашка добавил:

— Да и для антуража. Захочет кто-нибудь умную фотографию сделать, а вон тебе и шкаф с книгами разными, пожалуйста.

— Получается что-то в шкафу есть, о чем Федор Степанович нам хотел рассказать, — сказал задумчиво я.

— Получается так, — согласилась Катька.

— А почему нам? — засомневался я. — С чего вы вообще решили, что фотографа убили из-за нас?

— Кому еще интересен старый фотограф? Неужели ты всерьез думаешь, что кто-то обиделся на него за неудачно сделанный портрет? — возразил мне Пашка, но продолжить не успел, вернулся Сахаров.

— Все готово. Поехали.

Мы вышли на улицу, где у дверей нас уже ждал автомобиль. Сахаров открыл заднюю дверь, и мы втроем забрался внутрь. Сахаров сел на переднее сидение рядом с водителем.

Водителем был незнакомый милиционер, младший лейтенант, если судить по нарукавному знаку.

Ехали мы минут двадцать. На трамвае до больницы добираться значительно дольше, а тут никаких остановок, прямая дорога без пробок, до боли знакомых мне по двадцать первому веку.

В больнице Сахаров нас без всяких задержек провел к палате задержанного, где на стуле сидел охранник. Сержант читал книгу. На серой обложке, перечеркнутой четырьмя бороздами, было написано Н. Г. Смирнов «Джек Восьмеркин американец». Книжку я эту не читал, а вот в предыдущей жизни смотрел веселый фильм.

При виде начальства сержант вскочил, не зная куда деть книгу, и бросил ее на стул.

— Вольно, товарищ милиционер. Как там больной?

— Нормально. Лежит.

— Никто им не интересовался? — спросил Сахаров.

— Да вот только эти ребятишки вчера приходили, — ответил сержант.

— Вот как, — Сахаров вопросительно посмотрел на меня, и я тут же ответил:

— Узнавали, как здоровье потерпевшего. Но нас к нему не пустили. Сказали еще слаб.

— Понятно, — сказал Сахаров и посмотрел на сержанта.

Тот тут же подтвердил наши слова.

— Потерпевшего вашего зовут Виктор Стуков, — сообщил нам Сахаров.

Он первым вошел в палату. Мы за ним.

В узкой палате стояла одна койка, рядом прикроватная тумбочка с граненным стаканом в подстаканнике, тарелкой, на которой лежал ломтик хлеба и надкусанное яблоко, и двумя стульями.

Сахаров тут же уселся на один стул. Нам он сесть не предложил, да и некуда тут садится. Не втроем же на единственно свободный стул.

Мы встали возле двери и уставились на больного. Он сел в кровати, придерживая одной рукой одело и посмотрел на нас.

У него было худое изможденное лицо заядлого курильщика, об этом и говорили подпаленные с желтизной усы.

Желтые пытливые глаза буравили меня насквозь, словно он пытался разглядеть ответы на какие-то незаданные вопросы.

— Знакомы ли вам эти молодые люди, Виктор Васильевич?

— Ну как знакомы. Помогли они мне. От смертушки спасли. А то замудохали бы меня окончательно. А так вот жив, почти здоров. А лично я с ними, конечно, не знаком. Не довелось как-то. Но ребята хорошие. Спасибо им.

Стуков приложил левую руку к груди в знак благодарности, но его желтые глаза смотрели холодно с вызовом.

Не нравились мне его глаза.

— Значит, раньше вы с этими ребятами знакомы не были? — еще раз уточнил Сахаров.

Он держал на коленях блокнот, в который записывал все, что говорил пострадавший.

— Да откуда. Я же говорю в первый раз их тогда увидел.

— А что вы делали на улице Марата? — спросил Сахаров.

— Я шел к старому другу. Он на углу Разъезжей и Марата живет.

На углу Марата и Разъезжей находилось ателье Проскурина. Это что просто совпадение.

— Как зовут вашего старого друга? — спросил Сахаров.

Стуков назвал фио, и товарищ милиционер записал информацию.

— Как вы думаете, почему на вас напали? Что хотел от вас нападавший?

— Откуда я могу знать? У меня как-то не было время с ним пивка выпить за дружбу-встречу, — возмутился Стуков.

— То есть нападавшего вы не знали? — еще раз зачем-то спросил Сахаров.

— Вот чудак-человек. Прямым текстом говорю, не знаю, кто на меня напал и что хотел, — сказал жестко Стуков.

— Ладно. Так и запишем, — Сахаров сделал последние пометки в своем блокноте, захлопнул его и убрал в сумку.

— Так, ребятки, я схожу к лечащему врачу, уточню кое-что и вернусь.

Сахаров вышел из палаты.

— Юноша, подойди ко мне, пожалуйста, — попросил Стуков.

Обращался он явно ко мне.

Я подошел. Было интересно, что он от меня хочет.

Я собирался его спросить про платок. Может, он знает, что означают эти странные иероглифы, из-за которых завертелись все события и погиб старый фотограф. Но я не успел ничего спросить.

— Платок у тебя? — резко схватил меня за руку Стуков.

— Да у меня, — подтвердил я.

— Никому его не отдавай. Храни. Я пока не знаю, когда смогу отсюда выйти. Как выйду, так сразу к тебе приду. Ты где живешь?

Я назвал свой точный адрес, прекрасно понимая, что при желании Стуков его сам найдет, хоты бы при помощи милиции.

— Тогда жди. Через пару дней приду. Надеюсь выпустят. Надоело отлеживаться. И опасайтесь человека с рваной щекой. Платок же лучше спрячьте где-нибудь поглубже, чтобы ни одна ищейка не нашла.

— А что это за платок? Что это за иероглифы? — я не мог не задать этот вопрос.

— Не твоего ума дело. Я сказал спрячьте, значит спрячьте.

В палату вошел Сахаров, и Стуков тут же отпустил руку.

Не нравился мне этот Стуков. Старым оперским чутьем я чуял, что он совсем не тот человек, за которого себя выдает.

Вовсе он никакой не пострадавший. Они с нападавшим одного поля ягодки. Один другого стоят. И я совсем не хотел отдавать ему платок.

Значит, нам надо во что бы то ни стало до выписки Стукова из больницы расшифровать иероглифы на платке. Легко сказать, но трудно сделать.

Я пока понятия не имел, с какой стороны подступиться к этому вопросу.

Мы вышли из больницы, расселись по машинам и вернулись назад.

Сахаров нам за всю дорогу ни слова не сказал. Ехал молча, размышлял о чем-то своем.

Когда мы приехали к отделу и вышли из машин, Сахаров подошел ко мне, протянул руку и сказал:

— На сегодня матч закончен. Рад познакомиться с тобой, Тимур. Уверен, что ты достойный сын своего отца. Из города пока не уезжайте, вы можете нам потребоваться для уточнения кое-каких деталей.

Я пообещал ему, что мы никуда не уедем и по первому же требованию, явимся в отделение для дачи разъяснений.

После этого мы пошли назад к дому.

Утро у нас выдалось сложным и насыщенным событиями. Мозг кипел от обилия информации, а главное я никак не мог сообразить, что нам теперь делать дальше.

— Не нравится мне этот Стуков. Подозрительный он какой-то. Толи жиган залетный, толи нэпман недобитый, — сказал Пашка. — Нельзя ему платок отдавать.

— Но это его платок, — возразил я. — Как мы ему можем его не отдать?

— А вот так. Сказать, что потеряли или что милиция у нас забрала, — тут же нашелся Пашка.

— Нельзя так. Надо нам до встречи со Стуковым найти разгадку платка, — авторитетно заявил я.

— Но где мы ее найдем? — спросила Катька.

— А у меня есть кое-какая мысль, — сказал я.

И правда, пока мы ехали назад, я придумал, как решить вопрос с загадочным платком.

Глава 6. В поисках ключа

От отдела милиции до дома мы шли пешком. По пути встретили Славку. Он уже знал от соседей, что нас увезли из фотоателье в милицию и бежал в отдел узнать, что случилось.

Я вкратце пересказал ему последние события. Славка не успел ничего сказать, как Пашка заявил мне:

— Почему ты все время говоришь загадками? Ты единоличник, Тимур, все время от нас все скрываешь? Не нравится мне это твое темничанье.

Он стоял напротив меня, уперев руки в бока. Выглядел он воинственно и сурово.

— Ничего я не темничанью. Я всегда к вам открыт. А то, что я немного больше знаю, так это потому, что надо читать больше. И обо всем на свете. Вот ты Пашка в основном по зоологии книжки читаешь. Тебя, Славка, от книжек по шахматам за уши не оттянешь. Ты Катька художественную литературу любишь читать, пьесы там разные. В театре вон выступаешь. Но у вас всех однобокий подход. Нету системности мышления. Я же всеядный, поэтому вам и кажется, что я в темную играю, — горячо заявил я.

Вернее, во мне говорил норов прежнего Тимура. Я настоящий просто бы пропустил упреки Пашки мимо ушей.

— Зато я знаю разницу между орлом халзаном и орлом курганником, — заявил Пашка.

— Хорошо. Пусть будет так. Наша задача разгадать тайну платка. Для этого нам надо его расшифровать. Какие у нас есть мысли и варианты? — спросил я.

— Никаких, — честно признался Пашка.

— Никаких, — подтвердили ребята.

— Вот именно. Поэтому у меня появилось предложение. Фотограф Проскурин говорил, что иероглифы на платке восточные, возможно японские. Кто мог бы нам помочь с переводом этих иероглифов? — спросил я.

— Тот, кто знает японский язык, знамо дело, — ответил Пашка.

— У кого из нас есть знакомые японисты? — продолжал я допытываться.

— Ни у кого, — растерянно ответила Катька.

— Ну как это ни у кого. Когда у Славки папа служит в Большом Университете. А там есть исторический факультет и преподаватели, которые знают японский язык. Они-то и могут нам помочь. Так что надо идти к Славкиному папе за советом, — сказал я.

— А ведь точно, — согласился Славка. — Папа может нам помочь.

— Только я считаю, что нельзя ему подробно про платок рассказывать. Если он всю правду узнает, то в помощи откажет и сам нас за ручку отведет в милицию к Сахарову. Так что надо придумать удобную версию нашего запроса, — сказал я.

— Скажем, что нам для школьной работы нужно придумать шифр на основе японских иероглифов. Пойдем, так сказать, от обратного, — предложил Славка.

— Хорошая идея. Славка, голова, — похвалил его Пашка и тут же попробовал потрепать за прическу, но Славка вывернулся. — Только какая сейчас школа, когда каникулы?

— Тогда предлагаю другую версию. Нам для спектакля в ТРАМе нужна информация, — предложила Катька. — Вы нам, ребята, помогаете ставить спектакль про борьбу с беляками на Дальнем Востоке.

— Хорошая идея. Тогда идем к Славкиному папе, — одобрил я.

Мы гордо зашагали по улице Марата к нашему двору.

— Какая ты молодец, Катька, какая у тебя память идетическая, — похвалил я подругу.

Катька почему-то обиделась, а Пашка заступился за нее.

— Зачем ты нашу Катьку обижаешь?

— Это как так? — удивился я.

— Называешь ее идиотической. Разве она это заслужила. Вон сколько всего вспомнила, — сказал Пашка.

— Не идиотическая, а идетическая, дубина ты деревенская, — сказал я и рассмеялся.

— Это что значит идетическая? — не понял Пашка.

— Это такой вид памяти, при котором человек запоминает зрительные картинки в мельчайших деталях, а потом может воспроизвести увиденное. Такие люди раз что увидели, ни разу в жизни ничего не забудут, — объяснил я.

— Аааа, — протянул Пашка. — Опять ты умничаешь, Тимур.

— Ничего я не умничаю, это научный факт.

— Факт, не факт, а фотограф явно что-то хотел нам показать, — сказал Пашка. — Умирал, но не хотел тайну с собой унести. Неужели мы дадим его смерти оказаться напрасной?

— А что ты предлагаешь? — спросил Славка. — Ателье закрыто до окончания следствия. Опечатано. Даже если бы его не закрыли и не опечатали, нас все равно бы никто на место преступления не пустил бы.

— А мы никого бы и не спрашивали. Нам надо и это не для нашего развлечения, а на благое дело. Для общего коллективного будущего, — сказал Пашка.

— Эк ты широко размахнулся, — заметил Славка. — Про общее коллективное будущее заговорил. А что, если на платке этом какое-нибудь старое любовное послание зашифровано. И из-за него такой сыр-бор.

— Скажешь тоже любовное послание, — засмущалась Катька.

— Что это за буржуазные предрассудки? Какие это такие любовные послания? Карта клада там зашифрована. Зуб даю, — горячо заявил Пашка.

— Какого такого клада? — спросил Славка.

— Как будто ты не знаешь? После Революции сколько дворцов, да поместий оставили после себя графья, да князья. У каждого сколько награбленных народных сокровищ припрятано. Ведь все с собой не увезти. Вот я слышал, что при НКВД специальный отдел ГПУ сделали, который занимается поисками «бытовых» кладов. Бывшие дворяне в стенах своих домов, подвалах, дымоходах спрятали несметные сокровища. Их то чекисты и ищут. Нашему молодому государству, вступившему в сложный этап становления индустриализации очень нужны денежные средства. Так что у нас каждый такой клад на своем счету. Каждое найденное сокровище идет в копилку государства, помогает купить новые станки для заводов, сырье, технологии. Ничто не пропадет даром, — горячо рассказывал Пашка, словно это он сам вместе с ГПУ искал эти клады за-ради общественного блага.

— Я слышала, что ГПУ работает в тесном сотрудничестве с объединением «Госфонд» и конторой «Антиквариат». Там трудятся специалисты в области искусств. Вот вместе искусствоведы и чекисты ищут клады. Обходят особняки, простукивают стены, ищут полости, проверяют дымоходы и подвалы, — рассказала Катька.

— При таком системном подходе, все клады давно найдены, — скептически заметил Славка.

— Вот и не говори. А ты про зеркало Дракулы слышал? — горячо спросил Пашка.

— Какое такое зеркало Дракулы? — удивился Славка.

— Вот умный вроде человек. Книжки читаешь, а про Дракулу не слышал. Был такой царь в Румынии. Звали его Влад Цепеш, был он лютого нрава и любил людей на кол сажать. За этого его прозвали Колосажателем, попросту Дракула. По преданиям он был бессмертный и пил человеческую кровь. До Революции книжка такая была про «Дракулу». Ею буржазия зачитывалась. И вот один богатей катался по Европе и купил Зеркало Дракулы, привез в наш город и у себя в особняке повесил. А после Революции зеркало пропало. Говорят сила у этого зеркала чудодейственная. Вот его все ищут и ищут, а найти не могут, — сказал Пашка. — Может на платке этом путь к тайнику с Зеркалом Дракулы указан.

— Вот ты сказал, Пашка, на платке то иероглифы японские, а Дракула родом из Румынии. При чем тут тогда платок? — возразила ему Катька.

Пока они разговаривали, я размышлял над тем, как нам попасть в запертое ателье.

Проверить его было просто необходимо. Сам я не помнил положение тела, не знал, права ли Катька или ошибается.

Память Тимура подсказывала, что она и правда обладала уникальным даром, из-за которого появилось глупое недопонимание с Пашкой. А раз она права, то надо выяснить, на что показывал Проскурин.

Быть может, фотограф нашел ответ на наш шифр и успел его записать и спрятать, перед тем как его убили.

Надо было вернуться к ателье и осмотреть его внимательно. Я знал черный вход в помещение. Но я не успел поделиться своим предложением с друзьями, как мы подошли к нашему двору, где столкнулись с Петром Валерьевичем Малиновским, отцом Славки.

Он как раз входил во двор, держа за руку мальчишку лет восьми, в простой полотняной куртке, штанишках, подпоясанных потертым кожаным ремнем и черном картузом на вихрастой белоснежной шевелюре. На спине у мальчонки висел толстая полотняная сумка.

— Славка, как ты вовремя, — обрадовался Петр Валерьевич. — Знакомься это твой двоюродный братик Коля. Он приехал к нам из Ржевска. Какое-то время поживет с нами. Ты за ним пригляди.

Мы встали как вкопанные напротив Малиновского и мальчишки.

К такому повороту событий мы явно не были готовы. У нас тут убийства, нападения, клады, а тут мальчишка нам в довесок. С таким захребетником не больно то мы навоюем.

Мальчишка посмотрел на нас с вызовом и вдруг заявил:

— Это еще кто за кем приглядывать будет.

Голос у него был звонкий, яркий.

— А у нас к вам, Петр Валерьевич, вопрос важный назрел. Мы хотели с вами посоветоваться, — обратился я к Малиновскому.

— Раз вопрос назрел, то пойдем-те к нам домой там и обсудим его.

— От клякс в тетрадках беспредел, переписать — вопрос назрел, — вдруг заявил мальчик Коля и довольно уставился на нас.

Смелый мальчишка. Он совершенно нас не стеснялся, хотя только недавно приехал в город.

Мы поднялись в квартиру к Малиновским. Петр Валерьевич разделся и прошел в гостиную, где тут же послышался его звучный голос.

— Матушка, к нам гости пришли. Поставь-ка нам чаю с малиновым вареньем и булочками. Есть у нас булочки с малиновым вареньем?

— Есть. Все есть.

Мама Славы Елизавета Никитична выглянула в прихожую, увидела нас и разулыбалась.

— Как вас много, ребята. И Коля наконец-то приехал.

— Да я наконец-то приехал, — самодовольно заявил Коля, стягивая с себя башмаки.

— Так всем быстро мыть руки и в гостиную, — распорядилась Елизавета Никитична.

Коля бросил свою сумку на пол, снял курточку и положил ее на тумбочку под вешалкой. И первым пошел в ванную мыть руки. С дороги он явно был голодный.

— Ты чего нам про своего братика не говорил? — толкнул локтем в бок Славку Пашка.

— А я ничего и не знал, — растерянно ответил Славка.

— Не знал, что к тебе братик приехать должен? Не свисти.

— Да я и не свищу. Правда не знал.

— Надеюсь нам не придется за твоим братиком постоянно присматривать, а то нам не до кладов станет однозначно, — сказал я.

Мы по очереди помыли руки и прошли в гостиную, где за большим накрытым столом уже сидел Петр Валерьевич.

Вот что значит семья университетских преподавателей. Все у них было не про пролетарски.

Отдельная квартира, хотя мы все жили в коммунальных, хорошая старая мебель еще с дореволюционных времен, пережившая годы Гражданской войны и послевоенной разрухи, книги в шкафах и фарфоровая посуда с рисунком.

Славку в школе раньше часто дразнили Буржуем. Он на это сильно обижался. Потом мы с Пашкой объяснили злопыхателям, что дразниться не хорошо. И они перестали.

— Так, о чем вы хотели попросить меня, товарищ Тимур? — обратился ко мне Малиновский.

— Понимаете, Петр Валерьевич, Катя у нас играет в ТРАМе, — начал я издалека.

В гостиную вбежал Коля и с ходу выпалил:

— Раз, два, три, четыре — Места нет в пустой квартире. Прыгай в трам, едем к нам — Вопрос назрел: кто смел, тот и съел!

Кажется, мы еще намучаемся с этим мальчишкой. Вот же егоза, в каждой бочке затычка. С ним явно надо что-то делать. Иначе он нам житья не даст.

Я продолжил, стараясь не обращать внимания на Колю, который в этот момент полез в книжный шкаф за фарфоровыми слониками.

— Вы же в университете лекции читаете. Всех знаете. А у нас вопрос назрел по Японии.

— Очень интересно. Что же вы, молодые люди хотите узнать про Японию? — заинтересовался Малиновский. — Тема и правда обширная и интересная, а если учесть обострившиеся сейчас политические отношения с Японией она становится еще более интересной. Вы слышали о таком государстве в Манчжурии как Маньчжоу-Го? Очень любопытный кадавр получился. Сейчас вам расскажу.

Я почувствовал, что мы сейчас погрузимся в длинную, но безусловно захватывающую лекцию про Японию, а у нас не было времени слушать лекции. Нам нужна была информация.

— Это, конечно, безусловно очень интересно. И мы с ребятами с удовольствием послушаем ваш рассказ. Но можно потом. У нас интерес в другом ключе. Мы решили написать пьесу про Японию и нам надо придумать как при помощи иероглифов зашифровать послание.

— Что-то про шпионов? — заинтересовался Малиновский.

— Да про шпионов и диверсантов, — подхватил я идею только что придуманной пьесы.

— Очень любопытно. А время действия? Сейчас в наше время? Вам тогда мой рассказ будет весьма полезен.

— Нет, мы думаем скорее про начало двадцатого века. Как раз перед самой русской-японской войной.

— Да, хорошее для историков время. Много всего было совершено. Много ошибок царское правительство сделало. Так, так, так… — задумался Малиновский. — Иероглифы говорите. Кто бы вам мог помочь

В гостиной появилась Елизавета Никитична с чайником и подносом с печеньем.

— Мальчики, сходите на кухню и принесите себе чашки. Мы не князья. У нас самообслуживание.

Славка, Пашка и Катька отправились на кухню за чашками, а я остался, дожидаясь решения Малиновского.

— Думаю Аркадий Викторович Долматовский может вам помочь. Он японовед. Крупный специалист. Сейчас, ребятушки, попробуем с ним договориться.

Малиновский встал из-за стола и направился к себе в кабинет. По пути он взглянул на меня и сказал:

— Пойдем.

Я пошел за ним.

Кабинет Малиновского был типичным профессорским кабинетом. Большой письменный стол с множеством книжек и тетрадок и стоявшей в углу печатной машинкой. По стенам стояли большие шкафы, забитые книжками.

Здесь были книги из любых областей знаний от художественной литературы до «Вольфианской экспериментальной физики» Ломоносова.

На столе у Малиновского стоял карболитовый черный телефон с диском, на котором были цифры и буквы.

Телефонный автомат в частной квартире у меня не вызывал удивления. В моем мире это привычное обыденное дело. А вот других ребят он удивлял.

Мы раньше, когда Петра Валерьевича дома не было, приходили к Славке в гости, чтобы на телефон посмотреть, да диск покрутить. Ни у кого из моих знакомых не было подобного аппарата. Телефоны в частных квартирах в Ленинграде большая редкость.

Малиновский подошел к столу, снял трубку и набрал короткий номер, состоящий из букв и цифр. Некоторое время он стол и молчал, пока шли гудки вызова, затем широко улыбнулся и начал говорить:

— Аркадий Викторович, добрый день. Давно не виделись. Как ваши дела?

Некоторое время он стоял и слушал новости от профессора Долматовского. Обязательная дань вежливости.

— Да у нас тоже все без перемен. Сами понимаете недавно вот вернулся с раскопок Рюрикового городища. Планируем продолжить в следующем году. Раскопки будем вести на Славенском холме и в Юрьевом монастыре. Масса интересных открытий. При встрече обязательно вам расскажу. Но я к вам по другому вопросу, любезный Аркадий Викторович. У меня тут ребятки пионеры очень Японией интересуются. Хотят пьесу написать. Нужен материал. Можно они к вам подскочат и посоветуются с вами?

Малиновский умолк, слушая собеседника.

— Тогда добро. Можно сегодня к вам подъехать? Да. Тогда так и поступим. Спасибо большое, Аркадий Викторович. До свидания. Надеюсь, до скорого.

Малиновский повесил трубку и сказал мне:

— Все очень хорошо складывается. Долматовский сейчас у себя. Готов вас принять.

Он наклонился к столу, взял листик бумаги и написал что-то.

— Держи. Это адрес.

Я спрятал бумажку в карман куртки.

— Спасибо большое. Пойдемте чаю попьем и езжайте. Тут недалеко.

Мы вернулись в гостиную, где уже было накрыто на стол.

Чаепитие с Малиновскими заняло у нас полчаса. Колька вертелся, крутился на стуле. Никак не мог усидеть на месте. Все время норовил слямзить лишнюю конфету.

— Сущее наказание, — вздыхала Елена Никитична, но не спешила его наказывать.

Жалко ей его было. Год назад Коля потерял маму. Она приходилось сестрой Елене Никитичне. Мальчишка остался один с отцом. Недавно он нашел себе новую жену, которой Коля совсем не нужен был. Зачем молодой жене в семье обуза от старого времени. Вот отец и договорился с Еленой Никитичной, что Коля поживет пока у них.

Мы вышли из квартиры Малиновских, и я тут же рассказал ребятам о договоренности славкиного папы.

— Ага. Покажем мы этому профессору платок. А он спросит, откуда у нас такой платок? Что мы ему на это ответим? — высказал свои сомнения Пашка. — Отберет он у нас этот платок как пить дать.

— Что ты предлагаешь, Рыжий? — спросил я его.

— Перерисовать иероглифы. Пусть по рисунку изучает.

— Можно попробовать. Давайте тогда ко мне идем, — предложил я.

Мы вернулись ко мне в квартиру, и целый час, высунув язык, тщательно перерисовывали иероглифы с платка. Пять раз запороли рисунок, прежде чем у нас вышла точная копия. Теперь встал вопрос, что делать с самим платком, не таскаться же с ним по всему Ленинграду.

— Предлагаю его спрятать, — сказал Пашка.

— Спрятать, но куда? Судя по тому, что убийца приходил ко мне домой, то хранить его дома опасно, — сказал я.

— Вот так вопрос. Гроссмейстер, что думаешь? — спросил Пашка Славку.

— Давайте на чердаке. В нашем месте, — предложил он.

— Хорошая идея, — согласился я и остальные ребята меня поддержали.

Чердак с давних времен был нашей штаб-квартирой. Там мы собирались для обсуждения планов, обменивались книжками и новостями.

Просто сбегали подальше от родителей и назойливых сорванцов со двора. Там можно было посидеть в тишине и спокойствии, подумать о самом важном.

На чердак вела дверь, на которой висел железный замок, но мне в свое время довелось договориться с дворником Тихоном и сделать дубликат ключа.

Тихон только предупредил, чтобы мы там не шалапутничали. И я крепко пообещал не шалопутничать.

Мы поднялись на последний этаж и оказались перед чердачной дверью. Открыли скрипучий замок, вошли внутрь и плотно заперли за собой.

Пашка настоял на том, чтобы пять минут постоять, посмотреть не было ли за нами хвоста. Сказал он это с таким важным видом, словно настоящий пинкертон. Хвоста за нами не было.

Платок мы спрятали в дальнем конце чердака за печной трубой, предварительно завернув его в тряпку, чтобы не испачкался.

После этого мы отправились к профессору Долматовскому.

Тогда я и представить себе не мог, что скоро мы узнаем тайну скрытого послания на платке.

Глава 7. Ключ к шифру

Профессор Аркадий Викторович Долматовский проживал на Моховой улице в двадцать втором доме. В доме с грифонами, как в народе называли это место. Такое название он получил благодаря скульптурам грифонов, которые украшали фасад здания. Пашка встал по центру тротуара, упер руки в бока, задрал голову и восторженно произнес:

— Умеют же устраиваться буржуи.

— Ты кого это буржуем назвал? — поинтересовался Славка.

— Профессора этого. Кого же еще, — ответил Пашка.

— Получается, Рыжий, что если он профессор, то сразу буржуй? — допытывался Славка.

— А кто он по-твоему пролетарий что ли?

— Не пролетарий конечно. Но получается тогда и мой отец буржуй? — с вызовом спросил Славка.

Пашка тут же замялся, не зная, что ответить. Об этом он как-то сразу не подумал. Вмешалась Катька.

— Не ссорьтесь, мальчики.

— Правильно. Тоже мне нашли время ссориться, когда вокруг такие дела кипят, — сказал я Пашке и Славке. — Идем к профессору. Чего время зря терять?

Мы вошли в парадную и поднялись на четвертый этаж, остановились возле черной деревянной двери с единственной табличкой с номером «19».

Профессор жил на отдельной жилплощади, таких людей как он не уплотняли и не выселяли. Советская власть уважала заслуги выдающихся людей, прославляющих своей работой молодое государство.

Я позвонил в звонок и вскоре мы услышали тяжелые шаги за дверью.

Никто не спросил, кто мы и зачем пришли. Дверь открыли сразу.

Советское государство хоть и было государством справедливости, но на улицах было полно всякого рванья, которое радо было бы проникнуть в богатую квартиру и поживиться профессорским имуществом.

Очень опрометчиво открывать дверь первым встречным.

Профессор оказался полным мужчиной, разменявший шестой десяток лет, с опрятной седой бородой и аккуратно уложенными волосами. Он был одет в строгий костюм и серую рубашку. Пиджак на животе не застегивался.

— Здравствуйте, мальчики. Я вас давно жду. Проходите.

Он впустил нас в квартиру, запер дверь и провел в гостиную, где предложил сесть за стол.

— Рассказывайте, что вас ко мне привело? Чем смогу, помогу, — сказал Долматовский.

Квартира у профессора была шикарной с дорогой старинной мебелью, массивной стеклянной люстрой, большим ковром на стене, на котором висела коллекция холодного оружия.

Главным предметом коллекции была японская катана.

Повсюду лежали книги, словно профессор одновременно читал несколько десятков томов одновременно.

Пашка изучал обстановку с широко открытым ртом. Его версия про буржуйское происхождение профессора находило свое документальное подтверждение.

Славка и Катя отнеслись к обстановке, куда спокойнее, но все равно сидели скованно, стеснялись важного человека.

Мне же стесняться было нечего. Мы пришли по делу.

— У нас возник вопрос.

Я достал из кармана куртки лист бумаги с перерисованными иероглифами.

— Петр Валерьевич что-то говорил про пьесу на тему Японии.

— Да у нас была идея написать про шпионов. Мы в одной книге нашли странный шифр и никак не можем разгадать. Не могли бы вы нам помочь?

Я протянул ему сложенный вчетверо лист бумаги.

Он развернул его, посмотрел, положил бумагу на стол, после чего потянулся во внутренний карман пиджака, откуда извлек футляр. Открыв его, он достал очки и водрузил на нос.

Снова взял бумагу и всмотрелся в нее.

— Очень и очень любопытно. Что я вам скажу… — Долматовский замялся и спросил: — Как вас зовут?

— Тимур, — представился я. — А это Паша, Слава и Катя.

— Очень приятно. Так вот что я вам скажу, Тимур. Очень странную вы записку мне принесли. Иероглифы мне эти не знакомы. Вы знаете, чем отличаются японские иероглифы от китайских?

— Нет, — ответил я за всех.

— В Китае каждый иероглиф означает отдельное слово, а в Японии иероглиф означает слово, но его могли также использовать как просто для обозначения звука. Например, иероглиф олень, также означает звук «ка». Этот принцип называется манъёгана. В Японии изначально не было своей письменности, и заимствовали они ее у Китая, но не напрямую, а через Корею. Знать обучалась у местных корейцев наукам. Так вот тут нет ни одного знакомого иероглифа. То есть что-то похожее есть, но трудно уловимое.

— И что получается это тупик? — спросил я.

— Ну не скажите, молодой человек. Попробуем разобраться.

Я уже почувствовал, что сейчас он попросит оставить записку у себя на пару дней. История опять затягивалась, меня это не устраивало.

— Я думаю надо попробовать разные варианты дешифровки. Даже очень любопытно поиграть с этой историей. Надеюсь, вы никуда не торопитесь?

— До вечера мы совершенно свободны, — с серьезным видом заявил Пашка.

— Вот и чудесно. Подождите немного. Сейчас я.

Профессор тяжело поднялся со стула и вышел из гостиной, оставив ребят одних.

Пашка тут же наклонился вперед над столом и зашептал:

— Вы это видели? Как живут шикарно буржуи. Отдельная жилплощадь. Да тут три семьи минимум с комфортом устроятся. Почему одним все, а другим ничего?

В Пашке явно проснулось классовое сознание. На что я тут же резко отреагировал:

— Таким людям требуется уединение и комфорт. Они много работают на благо нашей страны. Не могут они суп варить на одной кухне с тремя поварихами. Тогда они ничего нового и полезного не сделают. Так что угомонись ты, Рыжий, опять тень на плетень наводишь.

Профессор вернулся с большой толстой книгой.

— Так откуда вы говорите у вас взялся этот шифр?

— Один товарищ очень увлекается всякими загадками и шифрами. Он нам принес этот листок, и мы поспорили, что разгадаем, но как не бились не получается, — озвучил я нашу легенду.

— Понятно, — сказал профессор и по тону его голоса было понятно, что он в нашу легенду совсем не поверил.

— Значится так. Есть разные способы расшифровки скрытых посланий. Самый простой и примитивный, от этого популярный называется решетка Кардано. Этот метод носит имя знаменитого ученого средневековья Джероламо Кардано. Удивительный был человек. Получил медицинское, а затем математическое образование. Преподавал медицину. Увлекался гороскопами и астрологией. На заказ делал гороскопы богатым вельможам. Однажды составил гороскоп Ииуса Христа, за что был арестован, обвинен в ереси и несколько месяцев провел в тюрьме. После чего вынужден был ехать в Рим и просить у Папы Римского отпущения грехов. Несмотря на то, что он был медиком, но большой вклад внес в алгебру. Создал формулу Кордано. Написал «Книгу об игре в кости», исследование по математической теории игр. Один из первых серьезных трудов по комбинаторике и теории вероятности. Он много совершил технических изобретений. Масляную лампу с автоматической подачей масла, кодовый замок и карданный вал. Хотя этот механизм был известен еще со времен Леонардо да Винчи, но Кардано первым опубликовал это изобретение. Надо сказать, что Кардано в медицине не достиг столь больших высот, но он составил первое детальное описание болезни тиф, придумал, но не реализовал проект переливания крови, а также сделал предположение, что причиной многих инфекционных заболеваний являются невидимые из-за своих малых размеров живые существа. Но нас с вами интересует другое его изобретение, а именно решетка Кардано.

— А что это такое? — спросил рассудительный Славка.

Я когда-то слышал про решетку Кардано, но это было давно и в прошлой жизни, поэтому в памяти информация давно затерлась.

Долматовский положил книгу на стол и стал ее листать. Наконец он нашел нужное место, ткнул в него пальцем и сказал:

— Вот оно.

Он развернул ко мне книгу и показал на изображение, похожее на шахматное поле с белыми и черными клетками. Где черные клетки являлись вырезанными ячейками. Этот трафарет нужно было наложить на зашифрованное послание, и тогда проступят нужные нам символы. Только вот как понять, какие символы нам нужны. В моем времени можно было бы загрузить это изображение в компьютер, прогнать его через множество комбинацией решетки и получить нужный результат, но как поступить сейчас.

— Но это нам мало что даст. Потому что, чтобы разгадать послание надо иметь ключ. Правильную решетку. Мы не можем создать бесконечное множество решеток, чтобы подобрать нужную. Кажется, это путь ведет в тупик. Или у вас нужная нам решетка Кардано? Быть может, вы знаете, где ее найти?

Я отрицательно покачал головой.

— Тогда точно тупик.

Профессор развернул к себе книгу и принялся задумчиво листать страницы.

— А что если это не японские иероглифы, а редкий вид иероглифического письма «нюй-шу», так называемое «женское письмо». А ведь похоже. Где это у меня была книжка по «женскому письму». Подождите, подождите…

Профессор снова куда-то ушел. На этот раз он его не было больше времени. Вернулся он с новой книгой, которую роднил с предыдущей синий коленкоровый переплет и толщина тома.

— Так это вот здесь. Ну-ка взглянем на ваш шифр.

Он положил лист с иероглифами рядом с книгой.

— Да что-то определенно похожее есть.

— А что такое «женское письмо»? — не выдержал Пашка.

— Это такой вид фонетической слоговой письменности. Его использовали женщины уезда Цзяньюнь на юге китайской провинции Хунань. Женщины использовали его для вышивки. Им украшали пояса, одежду, ленты. Оно носило сакральный характер. Мужчины называли этот вид письма «муравьиными» или «комариными» буквами. Еще называли «письмо для надписей на веерах». Но если это «нюй-шу», что нам это дает. Попробуем разложить этот листок на отдельные столбцы как веер. У нас он собран по горизонтали и находится в определенной последовательности. Так мальчики и девочка, сейчас я дам вам листы бумаги и надо чтобы вы тщательно перекопировали этот шифр на несколько листков. Для чистоты эксперимента нам нужны еще копии этого письма.

Полчаса мы трудились над составлением копий.

Во второй раз у нас получилось значительно быстрее и лучше по качеству.

После этого Долматовский вооружился большими канцелярскими ножницами и разрезал несколько копий. Одну по горизонтальным столбцам, другую по вертикальным. Полоски все разложил отдельно, чтобы не перепутались.

После чего начал составлять разные комбинации. Он хмурился, морщил лоб, каждую комбинацию сверял с книгой, лихорадочно перелистывал страницы в поисках нужных ему изображений. Но снова и снова отвергал полученный результат.

Наконец он отложил в сторону полоски с иероглифами, снял очки с переносицы и устало стал тереть глаза.

— Чепуха какая-то получается, — вынес он вердикт. — То читаем «Рыба есть глаза», то «Ухо от селедки», то вообще какая-то абракадабра получается. Ничего толкового. Ладно чтение «веером» у нас не получилось. Попробуем еще пару методов.

Он взял неразрезанный лист и положил перед собой.

— Попробуем прочитать иероглифы по спирали, исходя из центра. Так. Так. Так. Галиматья чистой воды.

Я спокойно наблюдал за безуспешными попытками профессора разгадать тайну платка.

Неужели создатель этого шифра настолько усложнил задачу, что профессор, специалист по восточным культурам не может добиться разгадки.

Что-то Стуков не производил впечатление большого интеллектуала. Вряд ли он смог бы расшифровать это письмо. А платок был у него. Скорее всего разгадка является более простой, а сейчас Долматовский все усложняет.

— Попробуем метод бустофедона, или имитацию движения быка с плугом, — предложил сам себе профессор.

— Это как? — удивился Пашка.

— Начинаем читать слева-направо, потом меняем направление и так снова и снова читаем вперед-назад, словно бык плугом борозду пашет. Нет. Сразу видно, этот метод тоже не подходит. Отдельные иероглифы понятны, но вместе получается словесная каша. Ничего толкового.

Профессор отложил еще одну испорченную копию шифра в сторону.

— Тогда попробуем магический квадрат. Какие магические квадраты нам известны? — профессор спросил сам себя и тут же ответил. — Квадрат Ло Шу, но там три на три столбца. Нам это не подходит. Магический квадрат шестого порядка Ян Хуэя. Так, так, так это тоже не то…

— А что такое магический квадрат? — не выдержал Пашка.

— Это такая математическая таблица, в которой сумма чисел в каждой строке, в каждом столбце и на обеих диагоналях одинаково. Существует несколько таких квадратах. Что если мы найдем нужный нам квадрат. Соответственно присвоим нужные цифры каждому иероглифу. А затем прочитаем иероглифы по возрастанию или убыванию цифр и тогда у нас появится смысл. Вполне себе рабочая версия. Но это явно не квадрат Ян Хуэя. И это не квадрат Альбрехта Дюрера. У нас большее количество иероглифов. Тогда может быть это один из квадратов Афанасия Кирхера, немецкого ученого энциклопедиста. Так, так, так.Раз у нас шесть на шесть стороны, то это квадрат Солнца. Где-то у меня была соответствующая книжечка. Сейчас, сейчас.

Профессор снова ушел и вернулся с книжкой. На этот раз он вернулся быстро. Сел за стол, отодвинул все предыдущие книги и нанес на лист с иероглифами числа, так что каждое число легло на определенный иероглиф.

— Так. Посмотрим, что у нас получилось. Попробуем прочитать от наименьшего числа к наибольшему. Нет. Получается галиматья. А вот если от наибольшего к наименьшему. А вот это уже любопытнее. Запишем-ка, результат.

Профессор аккуратно записал полученные данные на чистый лист бумаги и затем прочитал вслух:

— Тень медленно накрыла спящий царский остров

Луны сиянье серебром венчало эти воды

Полноводье черных рек затопит прошлого следы

Спит страж зажав в руке часы

Там бездна ждет когда проснется дух

Самопожертвование дракона разорвет связь прошлого настоящего.

Профессор обвел нас торжествующим взглядом, снял очки с переносицы и протер устало глаза.

— Итак, вам это что-то говорит? — спросил он.

— Галиматья какая-то, — ответил Пашка разочарованно. — Что это за дракон? Какой такой страж? Какой дух должен проснуться и когда? И что это за царский остров? Ничего не понимаю.

— Я тоже ничего не понимаю, — задумчиво произнес я. — Похоже разгадав одну загадку, мы обнаружили другую.

— Получается так, — сказал профессор, поглаживая бороду. — Но мы уже приблизились к финишу. Теперь все намного проще.

— Почему такие странные слова выбраны для слов. Все слова вроде простые, а одно прямо сложное и трудно выговариваемое. Самопожертвование. Почему дракон должен самопожертвоваться. Не нравится мне это слово. Оно выбивается из контекста, — задумчиво произнес я. — И смысла в этих строках никакого нет.

— Что обычно шифруется в тайных посланиях? — спросил меня профессор.

Я не успел ответить. Меня опередила Катя.

— Координаты местности.

— Правильно координаты обычно считаются по широте и долготе и это числа. У нас слова. Но в каждом слове могут быть зашифрованы числа. Например, каждое слово состоит из определенного количества слогов. Конечно, если посчитать у каждого слова слога получится большое количество цифр. И явно из них многое будет лишним. Скорее всего нам нужно посчитать конкретные слова. Тебе не нравится слово самопожертвование. Точно ухо режет, выбивается из звучания, — рассуждал профессор.

— А что, если это акростих и нам нужны только первые слова строчек, — внезапно меня озарило.

— Хорошая идея. Итак, выпишем их. Получается у нас следующее: Тень, Луны, Полноводье, Спит, Там, Самопожертвование. Посчитаем слога.

Профессор записал полученный результат на листок:

Тень — 1 слог

Луны — 2 слога

Полноводье — 4 слога

Спит — 1 слог

Там — 1 слог

Самопожертвование — 8 слогов

— У нас получаются следующие цифры: Один, Два, Четыре, Один, Один, Восемь, — сказал Долматовский. — Так на координаты это не сильно похоже. Вернее, похоже только на одну строчку координат по долготе или широте. Не хватает еще одного ориентира.

— А если это точный адрес. Какие-то цифры указывают на улицу, какие-то на дом, какие-то на квартиру или что-то такое, — предположил я.

— Знаешь сколько в городе улиц с одинаковыми цифрами в домах. А улицы у нас названия имеют. А не порядковые числа, — сказало профессор.

— Как это так? Не всегда? У нас есть Первая Красноармейская улица, а всего их тринадцать. И на Васильевском острове не улицы, а линии, и они все пронумерованы, — тут же возразил Долматовскому Славка.

Когда я услышал это, тут же перечитал текст послания:

— Смотрите тут говорится о царском острове. И Васильевский он тоже остров. А что такое царский?

— Не было у нас никогда царей Василеев, — горячо возразил Пашка.

— Необразованная ты голова, Рыжий. Еще как были. Только давно, — тут же ответил я ему.

— Правильно Василий Темный например. Но какое он отношения к посланию имеет и к координатам, — поддержал меня профессор. — Думаю тут дело не в конкретном царе. Как у нас по-гречески царь будет?

— Басилевс, — тут же не задумываясь ответил я.

— Правильно Басилевс или Василевс. То есть Василий. И остров тут же превращается из царского в Васильевский, — радостно сообщил нам профессор.

— Получается это все-таки адрес. Урра, — радостно захлопал в ладоши Пашка.

— Адрес то, адрес, но мы пока точно не установили какой. Давайте возьмем справочник по городу.

Профессор снова ушел за нужной книгой. Сколько же книг по всевозможным темам в библиотеке этого профессора. Вернулся с картой, на которой было написано «Новый план Ленинграда», выпущенный издательством Леноблисполкома и Ленсовета.

Профессор развернул карту и углубился в изучение Васильевском острова, изучая его улицы.

— У нас здесь линии. Домов не так много. А что, если это Двенадцатая линия, дом сорок один. Тут еще корпуса есть и литеры они буквенные. Последняя цифра у нас восемь. Тогда получается, что это буква «Ж». Итак, у нас получается адрес Васильевский остров, Двенадцатая линия, дом сорок один, корпус один, литера «Ж». Кажется, мы разгадали ваш шифр, — устало откинулся на спинку стула профессор.

— А что там у нас находится, — задумчиво произнес я, вглядываясь в карту. — Какой-то старый дом.

— Буржуинский особняк, как пить дать, — сказал радостно Петька.

— Вероятно так, — согласилась с ним Катька.

— Теперь вы знаете принцип расшифровки подобных посланий. Так что сможете использовать его для своей пьесы, — сказал Долматовский.

— Спасибо вам, Аркадий Викторович, вы нам очень помогли, — поблагодарил я профессора.

— Всегда рад помочь. Очень интересно решать такие логические загадки. Передавайте пламенный привет Петру Валерьевичу, — попросил он.

Мы пообещали передать привет Малиновскому.

Я попросил забрать все листки с промежуточными расчетами и табличками. Потому что мало ли нам в будущем это может пригодится.

Профессор, конечно, же разрешил забрать нам все материалы и сказал, что если у нас возникнут какие-то еще вопросы или потребуется помощь, мы можем к нему обратиться в любое время через Петра Валерьевича.

Пусть предварительно предупредит.

На этом мы попрощались с профессором и вышли из квартиры.

Нам предстоял трамвайный путь назад.

Пашка был воодушевлен. Он не шел, а подпрыгивал через шаг. Его так распирало от значимости того, что мы сегодня сделали.

Катька и Славка радостно улыбались, но были более сдержанными.

Я же размышлял над тем, что нам делать дальше. Мне не давала покоя указующая поза мертвого фотографа. Он перед смертью хотел нам что-то сказать.

Мы, конечно, теперь знаем адрес места предполагаемого клада. А клад ли это? Но проверить, на что указывал нам фотограф все-таки надо было.

Я сказал об этом ребятам, и они меня поддержали.

Мы договорились, что в ателье пойдем завтра утром. На сегодня с нас приключений было достаточно.

Вечер уже накрыл Ленинград.

Мы возвращались домой. Пашка строил планы, что нас ждет в старом особняке на Васильевском острове. Какие несметные сокровища.

Я же отмалчивался, размышляя над тем, что сейчас известно убийце. Быть может, он завладел фотографией платка, и ему удалось расшифровать скрытое послание. Тогда наша встреча с убийцей просто неизбежна.

Я и не догадывался насколько скоро мы с ним столкнемся лицом к лицу.

Глава 8. Что хотел сказать фотограф?

Теперь мы знали адрес, но только я чувствовал, что мы что-то упускаем из виду. Что-то, о чем знали практически с самого начала. Только вот что? Я никак не мог уловить.

И главное меня очень тревожил наш убийца, остающийся все время в тени. Что он знает, после того как убил Проскурина? Почему до сих пор не нанес новый удар? Где скрывается?

Быть может, ему удалось докопаться до адреса на Васильевском острове и пока мы ездили к профессору, он давно уже добрался до двенадцатой линии и нашел старобуржуйский клад. Пока мы доедем до нужного адреса, нам там останется лишь дырка от бублика.

Но что это за клад? Как нам его там искать? Что он из себя представляет?

Адрес то мы знаем, но мы не знаем, что нам искать на этом адресе.

Вопросов множество.

Если бы моя воля, то я бы прямо сейчас сорвался на Васильевский остров и вооружившись мощным электрическим фонарем обшарил бы этот дом от верхнего этажа до подвала, простучал бы все стенки, заглянул бы в дымоход, а если бы потребовалось, то и разобрал его.

Но я понимал, что вылазка на Васильевский остров в ночное время вызовет массу вопросов, да и ребят вряд ли отпустят родители, поэтому придется вооружиться терпением и подождать до завтра.

Но что же я все-таки упускаю из вида? Не сразу, но, уже подходя к дому от трамвая, я вспомнил.

Фотограф Проскурин перед смертью пытался нам что-то показать, о чем-то предупредить. Но что хотел сказать фотограф?

И ведь если бы не идеальная память Кати, вряд ли бы мы когда-нибудь узнали об этом. Только она запомнила странную указующую позу мертвого тела.

Теперь нам во что бы то ни стало надо проверить эту версию. Не стал бы Проскурин последние минуты своей жизни тратить на какие-то пустяки. Этот человек высоко ценил время и каждое мгновение жизни.

Ведь он был фотографом, человеком, который стремился ценные мгновения запечатлеть для вечности.

Итак, решено. Сегодня вечером мы идем в фотоателье, проверим память Кати. Я хотел было идти на дело вдвоем с Пашкой. Он может постоять на стороже, а я пойду внутрь опечатанного ателье, но без Катьки мне не обойтись.

Ее память подскажет, где и что нам искать. Так что и Славку придется брать с собой, потому что иначе обидится, скажет, что отстранили от дела, не доверяют.

Но Славка ничего не сказал такого.

Когда я рассказал ребятам о своих планах, Пашка пришел в восторг. Он прямо с места рвался совершить набег на ателье. Если его не остановить, то он сразу и на Васильевский остров помчится.

Катя сомневалась. Как так можно влезть в опечатанное милицией помещение. К тому же это помещение еще и является местом преступления. Но она не отказывалась помочь, просто сомневалась.

Славка же сразу сказал, что он сегодня никак не может. Он сильно занят. Завтра утром он с отцом должен идти на шахматный районный турнир в дом культуры. И от этого никак не отвертеться, потому что место турнира и время его проведения было определено заранее.

Вечером же он должен хорошо поужинать, сыграть с отцом пару партий и лечь спать пораньше. Такая у них семейная традиция. И если он придет и скажет, что вечером его не будет, он с друзьями во дворе, то это вызовет у родителей массу вопросов.

Я согласился, что лишние вопросы нам сейчас не нужны. Надо усыпить бдительность старшего поколения, потому что впереди у нас путешествие на Васильевский остров за кладом.

И тут меня осенило, что турнир у Славки завтра, значит с нами на Ваську он не сможет поехать.

Славка это тоже понял и сильно расстроился. Ведь все это время мы вместе вели дело, а тут, когда клад уже в двух шагах, он оказывается на скамейке запасных.

Знал бы Славка как он ошибается, то не сильно бы расстраивался.

Славка ушел первым. С ребятами мы договорились встретиться в девять вечера, а пока разошлись по домам. Надо было показаться родителям на глаза, пообедать, пускай и поздно, да что-нибудь сделать общественно-полезное по дому.

Дома меня ждала печеная картошка, да отварная куриная ножка с куском ржаного хлеба.

Мама была на службе, поэтому разогревать обед я не стал, а съел холодным.

После чего завалился на кровать с книжкой «Республика ШКИД» в желтой обложке с надписью «Дешевая библиотека Госиздата».

В прежней жизни я бы не стал читать такую книгу, но старому Тимуру нравилась эта история, да и мне надо было соответствовать. Все мальчишки сейчас зачитывались этой книгой.

Я и сам не заметил, как пролетело два часа и надо было собираться на операцию.

Я надел ботинки, плотно зашнуровал шнурки, чтобы не развязались в самый неподходящий момент, накинул куртку и вышел.

Я спускался по лестнице и прикидывал, как относительно безопасно мы попадем в фотоателье. Главный вход опечатан милицией, да и ключей от дверей у нас нет. Вскрывать замок, но у нас ни у кого нет навыков взломщика и подходящего инструмента.

Хотя каждый уважающий себя сыщик просто обязан иметь в собственном рабочем арсенале коллекцию отмычек. Вспомним хотя бы великого Шерлока Холмса. Книжками о его приключениях зачитывались все ребята, что во дворе, что в школе.

Вот вроде бы книжка про капиталистический мир, их проблемы, чуждые нам классово, а герой свой родной, близкий.

Раз мы не можем войти с парадной входа, надо искать запасной черный ход. Других вариантов у нас нет.

Ребята ждали меня во дворе. Пашка сиял, словно свеже начищенный самовар. Катя заметно нервничала и перебирала косу. При виде меня Пашка тут же заявил:

— Чего ты так долго? Давно пора клад доставать, а мы еще даже загадку фотографа не разгадали.

— Ты куда торопишься? Всему свое время, — рассудительно заявил я. — Ты вот лучше мне скажи, как мы попадем в ателье? Двери то заперты и опечатаны.

Мои слова поставили Пашку в тупик. Все его хорошее настроение тут же растаяло. Сияние потухло. Он растерянно хлопал глазами и открывал рот, но ни звука не произнес. Не знал он что мне ответить.

— Вот то-то и оно. А храбрится. Клад, клад. А сам то и не знает, как в ателье забраться, — нарочно поддразнил я Пашку.

Пусть не бежит впереди паровоза. Спешка, как говорила баба Маня, местный дворовый авторитет, хороша при ловле блох.

— Идем к ателье. Осмотримся на месте. Должен быть безопасный вариант.

В моем времени такой вариант точно бы отсутствовал. Помещение находилось бы под сигнализацией и любое тайное проникновение вызвало бы срабатывание на тревожном пульте у охраны. И тут приехали бы доблестные архаровцы, которые под белы рученьки повязали бы взломщика.

Но здесь кроме замков и ночных сторожей других средств безопасности не было.

Фотоателье не продуктовый склад, ему сторож с берданкой не требуется.

Мы вышли со двора и направились к Разъезжей улице.

Вечерело. Сгущались сумерки.

По улицам проезжали одинокие автомобили. Горожане торопились со своих служб домой поближе к родным и близким, к вкусному ужину и интересной книге.

В этом мире еще не было телевизора, и вечерний досуг составляло семейное чтение за большим столом при свете чаще всего керосиновой лампы, да прослушивание спортивных матчей по радиоточке.

Были конечно и другие варианты досуга. Студенты, как и в моем времени, корпели над учебниками и конспектами. Учителя проверяли тетради. Редактора сидели над рукописями, вооруженные химическими карандашами.

Кто-то сидел на кухне в тесной компании и пил вино, а может водку. Кто-то играл с друзьями в преферанс. А мы шли на дело, не подозревая даже, как мы его перевернем.

Фотоателье встретило нас закрытыми ставнями и большим амбарным замком на двери. Между дверью и косяком висела полоска бечевки с двух сторон припечатанная к поверхности сургучной лепешкой, на которой была выдавлена гербовая печать милицейского отдела. Парадная дверь, как мы и предполагали, для нас закрыта.

— Пойдем посмотрим, что во дворе. Скажи, Пашка, а ты хорошо эти дворы знаешь? — спросил я.

— А то, как же. Мы с парнями в казаки-разбойники, да в войнушку тут множество раз играли, — тут же гордо заявил Пашка.

— Это хорошо. А подвалы ты хорошо знаешь? — продолжал я допытываться.

— Ну как сказать. Я, конечно, бывал в разных подвалах. Сам понимаешь, но вот в этом доме точно не был.

— Но подвалы то везде одинаковые. Правильно я думаю?

— Правильно, — сказали Катя и Паша одновременно.

— А вот и неправильно. У фотоателье есть отдельный спуск в подвал. Его, когда оборудовали, то и сделали такой черный вход. Чтобы разный с виду хлам хранить, а не складировать в ателье.

Всю дорогу я пытался понять, как нам проникнуть в ателье. Не бывает безвыходных положение, бывает только отдельный индивидуальный приступ слепоты, когда не видишь этот выход. И мне удалось его найти.

Тимур и раньше бывал у Проскурина в ателье. И с отцом и один, когда несколько лет назад внезапно увлекся фотографией.

Проскурин рассказывал ему о премудростях своей профессии и показывал все в ателье. Однажды ему что-то понадобилось в подсобном помещении, и он вместе с Тимуром спустился в подвал, где оно и находилось.

Ребята обрадовались, что я нашел запасной путь.

Но, прежде чем лезть в подвал, мы решили посмотреть на окна ателье со двора. Я как раз подумал, что убийца же как-то проник в помещение. Вряд ли он вошел через главный вход.

Конечно, Проскурин мог ему сам дверь открыть, но стал бы он в ночи кому-то дверь открывать. Не думаю, что он знал про складское помещение в подвале. Вероятно, убийца нашел какую-то лазейку, но мы эту лазейку в результате так и не обнаружили.

Во дворе мы быстро нашли окна ателье. Они были затемнены изнутри, полностью непрозрачные. Вероятно, это окна мастерской проявочной. Окна были закрыты.

Я попробовал нажать на них снаружи, но они не открывались. Тогда мы вошли в подъезд со двора.

Пашка повел нас к дверям в подвал. Они оказались не заперты. Там при входе дворник держал свой инвентарь.

Мы спустились по ступенькам и оказались в темном подвале. Хорошо я догадался захватить фонарик. Другое дело, что я не подумал, что мой фонарь слишком шумный для секретной вылазки, хотя и абсолютно автономный, а значит никогда не подведет.

Я взял с собой на дело «Жучок», динамо-фонарь, который вырабатывал электричество за счет того, что я ритмично сжимал рукой рычаг, который раскручивал через шестерни тяжелый маховик с постоянным магнитом. Вращающийся внутри катушки маховик вырабатывал электричество, питавшее лампочку.

Правда свет от такого фонарика был прерывистый, то тусклый, то яркий, да и при работе он издавал характерный жужжащий звук, за что его и прозвали «Жучок».

Мы прошли несколько пролетов подвала и оказались перед стеной с дверью, за которой находилось складское помещение ателье.

Дверь, конечно, же была заперта.

Пашка застонал от разочарования, а Катя, кажется, наоборот обрадовалась, что не надо никуда влезать без разрешения. Но я поспешил их обрадовать и разочаровать одновременно.

Память Тимура подсказала мне как открыть эту дверь.

Проскурин жил один. Жены, детей у него не было. Вся его жизнь была посвящена работе, поэтому он часто дневал и ночевал в ателье. Днем работал с клиентами. Ночью трудился над своими собственными авторскими фотографиями. Для этого ему требовался беспрепятственный вход и выход в ателье в любое время суток. А поскольку Проскурин так же иногда по вечерам выпивал, то боялся потерять ключ и прятал запасной комплект в подвале под старым ящиком. Ключ оказался на месте.

— Если нас кто поймает в ателье, то Сахаров нас по головке не погладит, — сказал я и открыл замок.

— Влетит нам знатно, — согласился Пашка. — Могут и из пионеров погнать.

— За что из пионеров? — обеспокоилась Катя. — Мы же ничего плохого не делаем.

— Ну это с какой стороны посмотреть. Может мы в опечатанное помещение проникли, чтобы улики уничтожить. Следователи должны рассматривать все варианты, — сказал я.

— Не нравится мне все это, — протянула разочарованно Катька.

Но природная авантюрность не дала ей отступить в сторону.

Мы вошли внутрь. Я повесил замок на стену, запер дверь на засов изнутри и, подсвечивая дорогу «Жучком», мы прошли через небольшой склад с реактивами, какими-то деревяшками, ящиками и прочим с виду хламом к деревянной лестнице. По ней мы поднялись в помещение ателье.

Мы были на месте. В помещении ателье было темно. Зажигать свет нельзя. Его будет видно снаружи и это привлечет внимание с улицы, поэтому мы пошли вперед, подсвечивая дорогу фонариком.

Я хорошо разбирался во внутренних помещениях ателье и быстро привел нас в нужную комнату, где мы обнаружили труп фотографа.

Мертвого тела на месте не было, только белым мелом на полу был обозначен контур.

Я осветил помещение по кругу. Вдоль стен стояли шкафы с расходниками, разными книжками, папками с готовыми фотографиями и другими рабочими материалами.

— Итак, что хотел нам сказать фотограф? — сказал я вслух задумчиво. — Катя, покажи нам, куда он указывал.

Катя подошла к меловому контуру, потопталась вокруг него, пытаясь найти правильное положение, потом присела для удобства. Таким образом она вспоминала, что видела тогда. И наконец протянула руку и показала указательным пальцем на дальний шкаф слева.

— Вон туда он показывал.

Я направился к шкафу, но Пашка опередил меня. Он уже был у шкафа и быстро стал трогать все подряд. Брал с места и переставлял, пытаясь что-то искать.

— Рыжий, а ну отойди. Ты тут все сейчас напутаешь, — приказал я.

Пашка отошел чуть в сторону, но выглядел при этом обиженным, словно у него пионерский горн отобрали.

Я стал внимательно осматривать шкаф. Но ничего интересного не видел. Ничего такого, что выбивалось бы из стандартного набора вещей, которые могли бы находиться в фотографической лаборатории.

С виду ничего странного и необычного. Папки как папки, книжки как книжки. Ничего интересного. На что мог показывать Проскурин перед смертью? Что ему казалось так важно в последние минуты жизни?

Похоже мой метод поиска безрезультатен. Надо зайти с другого конца.

— Пашка, давай-ка ты тут поищи, — неожиданно для самого себя попросил я.

Пашка обрадовался оказанному доверию и тут же принялся лихорадочно рыться в шкафу, перебирая все и переставляя с места на место.

На пол из одной из папок выпал сложенный вчетверо листок бумаги. Я поднял его и развернул. Пашка и Катя встали рядом, заглядывая ко мне через плечо.

На листке был рисунок — лежащий на лапах черный дракон с крыльями за спиной. В лапах он держал пепельницу. Вокруг дракона были уже знакомые нам иероглифы с платка. И надпись: «ИСКАТЬ ДРАКОНА».

— Что это? Дракон какой-то? — удивился Пашка. — Сказки для детей. Зачем Проскурин нам на дракона показывал? Может это не то, что мы ищем?

— Иероглифы с платка узнаешь? — спросил я.

— Да это наши иероглифы, — согласился Пашка.

Я на всякий случай достал одну из копий платка, которую мы сделали у профессора Долматовского.

Листок с драконом и рисунок платка положил рядом. Сомнений тут никаких быть не могло, это одни и те же иероглифы.

— Что это может означать? — спросил Пашка.

— Похоже, платок помимо иероглифов содержал что-то еще, — догадалась Катя.

Какая она все-таки умничка. Подумал я, а вслух сказал другое:

— Вероятно, на платке какими-то невидимыми чернилами был сделан рисунок. При проявке фотографии Проскурин обнаружил контуры рисунка. И зарисовал их. Я вот что думаю, если иероглифы обозначают место нахождения, то рисунок показывает на то, что мы должны найти в этом месте.

— Дракон пепельница, — фыркнул Пашка. — Стоило ли ради этого весь огород городить.

— Думаю, что если это так, то это не простая пепельница. Стали бы простую пепельницу так тщательно прятать. Значит, эта пепельница очень дорогая. Какое-то большое сокровище, — сказала Катя.

— Или это пепельница с секретом, — высказал я еще одну версию. — Ладно. Теперь мы хотя бы знаем, что нам надо искать. Возвращаемся.

Мы расставили все вещи по местам и покинули ателье тем же путем, как и пришли. Теперь мы знали, что нам хотел сказать фотограф.

Осталось только на месте проверить его догадку.

Впереди нас ждала поездка на Васильевский остров за пепельницей драконом, который сам по себе не был сокровищем, но скрывал в себе новую тайну, указывающий дальнейший путь к сокровищам.

Глава 9. Старый особняк и его обитатели

Я вышел во двор в семь утра, как мы и договорились. Взял с собой портфель, куда положил фонарь «Жучок», книжку «Республика ШКИД», на всякий случай, перочинный нож и моток веревки.

Мама удивилась, куда я собрался в такую рань. То меня и до десяти из кровати не выгонишь, то вот ни свет, ни заря проснулся и без завтрака во двор побежал.

У мамы сегодня был выходной день. Она планировала затеять стирку, приготовить суп на несколько дней и второе. По поводу второго она пока не определилась, а вот суп она решила варить куриный. Проще всего и дешевле, а мне эта простота уже была хуже горькой редьки.

Как же хотелось наваристого борща или сибирских пельменей, да от попсового Том Яма или лукового супа я бы тоже не отказался. Но все эти деликатесы остались в прошлой жизни. Здесь у меня были другие ценности и интересы. Например, пепельница в виде дракона.

Во дворе меня уже ждали Пашка и Катя.

— Дед Прохор меня из дома не хотел выпускать. Сказал, что я какое-то очередное хулиганство задумал. Обещал в домком написать жалобу. Ух же же и вреднючий старик, — пожаловался тут же Пашка.

— А ты его не провоцируй. Вечно ты его задираешь своими шуточками, — посоветовал я.

— Да как я его задираю. Как? Сам он ко мне цепляется, — возразил Пашка. — Тоже мне, задираю я его. Этот дед Прохор явно до революции в охранке работал. Вечно за всеми следит. Все записывает. Подозрительный он тип. Надо к нему присмотреть.

— Я же говорю, что задираешь.

— Мама тоже удивилась. Я обычно так рано не встаю, — сказала Катя.

Наши родители, как будто сговорились. То мы целыми днями во дворе пропадаем и никого это не интересует. То стоит выйти из дома на полчаса раньше, то сразу это вызывает излишние подозрения.

— Поехали. Пусть неблизкий, — сказал я, и мы отправились к обстановке трамвая.

Нам нужен был маршрут номер два, который шел по улице Марата, затем по Литейному проспекту, через улицу Пестеля мимо Марсова поля на мост Равенства, в моем времени его называли Троицким.

Дальше его маршрут следовал мимо Петропавловской крепости на Мытнинскую набережную, где по мосту Строителей, в моем времени его называли Биржевой, мы попадали на Васильевский остров прямо к нужной нам двенадцатой линии.

На остановке толпился народ. Время раннее, и люди спешили на работу.

Громыхая по шпалам к остановке подошел трамвай.

Еще каких-то два года назад по городу бегали старые красные трамваи без дверей серии «МС», что расшифровывалось как Моторный Стальной. Производили их на заводе «Красный путиловец» в Ленинграде.

Но совсем недавно на маршруты были выпущены трамваи новые образца с раздвижными деревянными дверями, скопированные с американских аналогов. За что в народе и прозвали их «Американка».

Строили их на Ленинградском вагоноремонтном заводе на Чугунной улице. Новые вагоны были удобнее и просторнее.

В народе люди судачили, умеют мол в Америке люди красиво жить. Но говорили это тихо, оглядываясь.

Мы забрались в вагон, дождались, когда к нам подойдет кондуктор и оплатили проезд до двенадцатой линии.

Трамвай тронулся, загромыхал по рельсам.

Вагон был заполнен торопящимися по своим делам людьми, но на каждой новой остановке подсаживалось людей больше, чем выходило.

Вскоре нас прижало к окошку.

Справа нависал полный мужчина в сером плаще и шляпе, прижимающей к груди кожаный потрепанный портфель. От него пахло репчатым луком и одеколоном «Шипр».

Слева молодая женщина лет двадцати пяти в платье из легкого ситца в мелкий горошек с закрытым воротником стойкой и чуть присобранными рукавами фонариками. На голове у нее был красный фетровый берет. Лицо чистое, без косметики, только губы чуть тронуты помадой марки «ТЭЖЭ», популярной в народе, так что даже частушку придумали: «На губах ТЭЖЭ, на глазах ТЭЖЭ. Сзади — арлекин, спереди — ТЭЖЭ».

Народ у нас веселый, он по любому поводу частушку придумает.

Женщина держала за руку мальчишку лет пяти в коротких штанишках на лямках и фетровой кофте в полоску. Она ему выговаривала, что нельзя драться с другими ребятами и отбирать у них игрушки, это не по-товарищески.

Мальчишка смотрел на нее исподлобья и молчал. Мамины нотации явно не достигали его сознания.

В этой вагонной толкучке все ехали вместе, но каждый был занят своим делом, поэтому можно было без оглядки разговаривать на любые темы.

— Тимур, а ты читал «Машину времени», — спросил неожиданно Пашка. — Я вот слышал, что книжка хорошая. Недавно вот писатель этот Уэллс в Москву приезжал, со Сталиным общался. Говорит, что надо строить общемировое государство, где власть будет не у капиталистов, а у инженеров, ученых, творческой интеллигенции. Сталин же говорил, что техническая и творческая интеллигенция служит тем силам, которые находятся у власти. Я вот тоже так считаю, но идеи Уэллса мне понравились. Как бы хорошо, если бы мир объединился под нашими коммунистическими флагами.

— Читал я «Машину времени». Хорошая книжка. У меня дома есть. Напомни, когда дома будем, дам почитать. Уэллс вообще хороший писатель, — ответил я Пашке.

— Как думаешь, что мы найдем в этом доме? — спросил Пашка. — Что это за дракон такой с пепельницей?

Я обернулся по сторонам. Пассажиры трамвая ехали, погруженные в свои мысли. Им было все равно до наших разговоров.

— Не знаю пока. Даже ни одной мысли. Разберемся на месте.

— Вот будет здорово, если золото. Это сколько стратостатов можно построить или самолетов на эти деньжищи. А интересно, а нам за это дадут значок «Будь готов к труду и обороне». Да и свой процент за клад мы должны получить. Вот вы что на свою долю купите? Я хочу себе настоящие коньки «Нурмис», не «Снегурки» какие-то малышковые. Да и маме надо пальто новое купить, а то старое совсем износилось, — продолжал пространно рассуждать Пашка.

На что я ему строго сказал:

— Ну и трепло ты. Правильно говорят, болтун находка для шпионов. Тише едешь, дальше будешь.

На нас уже стал коситься полный мужчина в пальто и шляпе. Еще бы, мальчишки какие-то о кладах треплются. С одной стороны, это вполне себе привычное дело для мальчишек. С другой, а вдруг это не игра, а что-то серьезное. Может стоит доложить об этом, куда следует.

Пашка осекся и умолк, но через несколько минут он заговорил снова. На этот раз стал рассуждать о челюскинцах, которые застряли во льдах, и относительно недавно были спасены отважными летчиками, которым дали первые звезды «Героев Советского Союза».

Все-таки Пашка неисправимый болтун. Не может он в одиночестве и молчании находиться. Ему постоянно нужно быть в центре внимания.

Катька смотрела на него с сочувствием, а я смотрел на нее и любовался.

Вскоре наш трамвай приехал на место. Мы вышли возле двенадцатой линии и наконец-то сумели вдохнуть полной грудью.

Мы бодро зашагали по улице к нужному нам адресу и вскоре оказались возле невысокого двухэтажного деревянного особняка. Первый этаж имел шесть заколоченных досками окон. На втором этаже находилась надстройка на два окна и мезонин с изящными перилами с балюстрадной.

Вот это место и было зашифровано иероглифами на загадочном платке. Что это за дом? Что в нем находилось? Сейчас он выглядел основательно запущенным, словно в нем давно никто не жил.

— Какой скромный домик. Совсем не похож на буржуйский дворец. Разве могут в таком домике водиться клады? — изумился Пашка. — Что-то не верится. Может быть весь этот шифр на платке обманка. Да и дракон. Где мы тут дракона искать будем? Тут драконом и не пахнет.

— Нам надо решить, как попасть внутрь. Снаружи мы ничего не узнаем, — сказал Катя и тихо улыбнулась.

Сначала мы несколько раз прогулялись по тротуару вдоль дома, разглядывая его со всех сторон. Но ничего интересного не обнаружили.

Дом как дом, больше похожий на загородную дореволюционную дачу. У меня пока не было никаких мыслей, как проникнуть в дом. Как и то, где нам там искать дракона.

К дому прилегал приусадебный участок, окруженный высоким забором и парадным входом под треугольной крышей.

Я не видел другого выхода, как перемахнуть через забор. Только надо это сделать так, чтобы не привлечь лишнего внимания. Как известно и у домов есть уши, а уж глаза точно.

Соседи по улице, конечно, не следят, но любопытствующих везде много. Кто-нибудь обязательно выглядит и заметит. Как этого избежать? Или прикинуться, что мы обычная детвора, которая полезла в соседский двор яблочек спелых нарвать. Привычное дело для мальчишек всех времен и народов.

Я оглянулся по сторонам. По улице шли немногочисленные прохожие, которые не обращали на нас никакого внимания. Проезжали, чадя бензиновыми выхлопами, машины. Пахло чем-то легко уловимым фруктовым. Окна дома напротив были занавешены и выглядели безжизненными.

— Ладно. Была не была. Лезем, — сказал я.

Но тут неожиданно Пашка воспротивился.

— А что, если в этом доме мертвецы живут?

— Какие такие мертвецы? — опешил я.

— Да вот бывшие владельцы этого дома, что клад спрятали. Думаешь они просто так спрятали. Наверняка оставили мертвецов своих охранять. Вот сунемся мы туда, а нас запрут внутри, да нападут на нас живые мертвецы. А потом пиши-пропало. В лучшем случае, разорвут на части. В худшем, нас самих в живых мертвецов обратят.

Я смотрел на Пашку с широко вытаращенными глазами. Передо мной стоял пионер и всерьез рассказывал о живых мертвецах, охраняющих клады.

Как в прагматичном пионерском сознании могли соседствовать вера в идеалы светлого коммунистического будущего и старорежимные, какие-то деревенские суеверия? В моей голове это не укладывалось.

— Нет никаких живых мертвецов. Ты чего это сказки рассказываешь? Не стыдно, а еще пионер называешься? — спросил я его.

Но Пашка гордо тряхнул головой и сказал, что не стыдно. И вовсе это не сказки, а он слышал, как Жмот давече рассказывал про старый заброшенный особняк, в котором уже пятеро детей пропали. Там по ночам призраки ходят, да людей морочат, а потом умерщвляют.

Жмот это был наш местный дворовый хулиган Севка Жмот, с которыми водились мальчишки разных возрастов из числа неблагонадежных. Мы их так называли.

Жмот сколотил уличную банду, с которой прогуливался по улицам, пугая прохожих. Но только никаких преступлений он не совершил. Правда дважды его в милицию уже вызывали, чтобы припугнуть.

— Нашел кого слушать. Одно трепло слушает другого пустобреха. Нет никаких живых мертвецов и призраков. Сказки это старорежимные. Ты бы еще про домовых и русалок рассказал. Брось заливать, — отчитал я Пашку.

— Да, несерьезно это как-то, — поддержала меня Катя. — А можно я вас снаружи подожду. А то как-то жутко там, да и через забор мне неудобно лазить.

Катя была одета в легкое летнее платье, совсем не пригодное для лазанья по заборам.

Я согласился, что лучше ей подождать снаружи.

Дождавшись, когда ближайшие похожие скроются из виду, я забрался на спину Пашке и залез на забор, после чего протянул ему руки и втянул его наверх. Через мгновение мы были уже в саду, скрытые от посторонних глаз.

Сад выглядел заброшенным, но из него открывался вид на высокое многоэтажное кирпичное здание какой-то фабрики. Вот откуда тянуло разными фруктовыми ароматами.

Я тогда и не знал, что здесь до Революции производили разные эфирные масла для парфюмерии и составы для лимонадов.

В государстве победившего трудового пролетариата эта продукция также была востребована, поэтому производство не прекращалось, а дом, который стоял перед заводом и прикрывал его с улицы, оказался никому не нужным.

Можно было предположить, что раньше здесь проживал владелец этого предприятия.

Мы с Пашкой аккуратно обошли дом с внутренней стороны, пытаясь найти лазейку внутрь.

Здание было старое, сильно пострадавшее от времени. Никто о доме не заботился, вот он и пришел в запустение.

Одно из окон, выходящих в сад, было разбито и заколочено досками, но они не плотно прилегали к стене. Я показал на это место Пашке. Мы взялись вдвоем и отодрали одну, успевшую сгнить доску, затем вторую, и освободили окно.

После чего залезли внутрь. Я первым. За мной Пашка.

Оказавшись внутри, я замер, ожидая пока глаза привыкнуть к полумраку. Потом достал из своего портфеля «Жучка», а сам же портфель поставил рядом с окном на пол, чтобы не мешался при осмотре дома.

Нестойкий электрический свет выхватил стены дома. Я осветил помещение, определяясь с направлением поисков.

Комната была просторной, почти лишенной мебели. В годы разрухи во время и после Гражданской войны отсюда вынесли все, что представляло интерес. Остались только ломанные стулья, старая детская лошадка-качалка, старинные напольные полуразобранные часы и старый книжный пустой стеллаж.

— Брр, как здесь неуютно, — шепотом сказал Пашка.

— В любом заброшенном доме неуютно. Отсюда давно жизнь ушла, — возразил ему я. — Пошли.

Мы приступили к обследованию дома. И начали с первого этажа. Обошли все комнаты, осветили все углы и закоулки. Проверили всю уцелевшую мебель. Даже забрались внутрь камина в одной из комнат и пробовали просветить дымоход.

Ничего интересного не обнаружили. Только испачкались в саже. Как назад домой такими чумазыми ехать?

Дом как дом.

Затем поднялись на второй этаж и исследовали его, но и тут нас ничего не заинтересовало. Точно такие же комнаты, в которых когда-то жили люди, а теперь лишь сквозняки. Тут и правда можно в живых мертвецов или призраков поверить.

Оставалось проверить только подвал, но я начал опасаться, что мы ничего не найдем. Клад, если он есть и его не нашли до нас, может быть спрятан в стенах, не будем же мы раскатывать старый дом по бревнышку. На это у нас ни сил, ни времени нет.

Минут десять мы потратили на поиски двери в подвал. Для этого нам пришлось снова обойти первый этаж и изучить каждый закоулок. Мы открыли каждую дверь и заглянули внутрь.

За одной из неприметных дверей обнаружилась лестница, которая вела вниз. Я подсветил деревянные ступеньки. Они выглядели старыми и ненадежными, могли сгнить от времени.

Так что на первую ступеньку я вступил осторожно и шаг за шагом прощупывал каждую ступеньку, прежде чем перенести на нее вес тела.

Пашка шел за мной уже без опаски. Оказавшись внизу, мы приступили к изучению подвального помещения.

Подвал был просторным. Сразу бросалось в глаза его захламленность и заброшенность. Здесь была в груду свалена старая поломанная мебель, стопками лежали связанные книги, покрытые толстым слоем плесени.

Целый простор для кладоискателей. Можно спрятать что угодно и где угодно. В хаотичном беспорядке можно укрыть любой клад. Только вот весь этот беспорядок, вероятно, был создан после того, как владелец дома спрятал сокровище. Весь этот хлам сюда снесли значительно позже.

Я попробовал представить, что могло здесь быть изначально. Мысленно убрал все лишние вещи и остались только стены, балки, перекрытия и большая печка с топкой и дымоходом.

Я задумался. Интересно, зачем кому-то отапливать подвал? Хотя, возможно, здесь раньше могло храниться что-то, чему требовалась теплая температура зимой.

Я сказал Пашке осматривать стены и балки, а сам полез к печке. Я открыл дверцу печной заслонки и заглянул внутрь. Ничего, кроме грязи, сажи и мусора там не обнаружил. Тогда я сначала ощупал печную трубу, затем стену возле трубы. Ничего подозрительного не обнаружил.

В это время Пашка пытался пробраться сквозь завалы хлама к стенам и прощупать их. Он ругался, поминая всяких хламолюбов и проклятых буржуинов. Но получалось у него плохо. Не к каждой стене можно было подобраться.

Я снова вернулся к изучению печки. Заглянул внутрь и стал ощупывать ее изнутри, перебирая сажу и хлам. И в тот момент, когда кажется я на что-то наткнулся, мы услышали громкие тяжелые шаги наверху.