Тим Саллантуй Магия слов

Глава 1

Я очнулся от тяжёлого звона в ушах и ощущения, что меня вывернули наизнанку. Больно. Холодно. Воняет дымом. На зубах скрипит песок.

— Спаситель наш!

Я протер глаза и сфокусировался на происходящем. Меня окружали незнакомые люди в очень странных одеяниях, похожих на грязную истёртую пижаму. Чумазые, испуганные, они смотрели меня с какой-то наивной, почти детской надеждой.

И от этого мне сделалось не по себе.

Я поднялся и отряхнул безнадежно испорченный итальянский костюм.

— Э-э-э… Здрасьте-привет. А где я? И кто вы такие? — спросил я.

Ко мне шагнул седой мужчина лет шестидесяти. Он напоминал старого колдуна из фильмов: борозды морщинок на лице, седая борода, уставшие глаза цвета потускневшей меди. Вместо магического посоха в его руке дымился самодельный факел, от которого пахло жжёной смолой.

— Спаситель! — Его голос дрожал от волнения. — Я Макар Савельевич, старейшина деревни Роторы. Мы... мы призвали тебя в час великой нужды!

Старик сделал паузу, глотнув побольше воздуха, будто слова давались ему с большим трудом.

— Гоблины из Чёрного леса... они грабят нас уже четвертый день. Угнали последних коров, сожгли амбары... Вчера убили моего свояка, когда он пытался защитить свою дочь... Нам нужна помощь настоящего волшебника!

Я медленно перевел взгляд с лица старика на горящий факел, потом на угольные символы под ногами. Мой мозг, привыкший к «экселевским» таблицам и KPI, отчаянно пытался найти рациональное объяснение происходящему.

Ладно. У меня пока два варианта. Первый: вечеринка зашла слишком далеко, и меня посетила «белочка». Второй: меня похитили, и все это какой-то очень странный розыгрыш.

Я похлопал себя по карманам: телефон, ключи, наушники на месте. Голова вроде бы тоже.

От тесного круга стоящих людей внезапно отделилась тёмная фигура. Молодая девушка с почерневшим от копоти лицом и спутанными волосами вскинула руки и разразилась горьким плачем:

— Они убили моего Петра! Пришли ночью, пока мы спали... Забрали всю муку, а когда Петр попытался их остановить...

От жалобных рыданий меня передернуло.

— Стоп, стоп! — Я поднял руку, привычным жестом останавливая поток информации, как часто делал это на совещаниях. Взгляд мой упал на черный кейс, который валялся у меня под ногами. Наклонившись, я щелкнул замками, и в руках у меня появился серебристого цвета айпад.

— Давайте по порядку. — Я указал на старейшину. — Начнём с вас.

Макар Савельевич замер, на его бородатом лице читалось недоумение. Крестьяне перешёптывались, бросая на меня настороженные взгляды.

— Меня зовут Макар Савельевич... — Он говорил медленно, словно обращался к ребёнку. — Я старейшина деревни Роторы...

— Это я понял! Что конкретно произошло?!

Я вдруг понял, кого мне напоминают эти люди. Не актёров в костюмах, а настоящих крестьян из учебников по истории. Грязные, испуганные, пахнущие потом и землёй.

— Всё из-за засухи, спаситель! — вздохнул Макар Савельевич. — Река обмелела, в ихних краях рыба вся ушла, орехи не уродились. Вот и потянулись к нам, к сытым местам. Сначала просто по полям шарили, коренья выкапывали, мышей вылавливали. А как распробовали, что в деревне еды больше да достать легче... Теперь не прогнать!

Макар Савельевич смотрел на меня с таким жалобным выражением лица, что я вдруг с абсолютно ясно осознал: это не розыгрыш. Слишком все вокруг... аутентично.

Я сделал ещё несколько заметок в «вордовском» документе. Сказал:

— Хорошо. Разберём ситуацию по протоколу кризисного реагирования. — Я снова перевёл взгляд на старейшину. — Первое: эти ваши гоблины берут только еду?

— Муку, крупы, картошку, солонину! — раздался детский голос из толпы.

— И бабушкину шкатулку с украшениями!.. — всхлипнула девушка с грязным лицом, которая не переставала рыдать.

— Так. — Я почесал ногтем подбородок. — Второе: сколько их? У них есть главный?

— Целая ш-шайка, голов сорок, — пробасил широкоплечий мужчина с топором за поясом. — Во главе — здоровенный д-детина с зазубренным клинком. Рычит громче всех! И с-страшный, скотина!

— Двадцать гоблинов против... скольких боеспособных жителей? — Я поднял бровь.

— Нас... человек пятнадцать, если не считать стариков, женщин и детей, — неуверенно ответил Макар Савельевич.

— И последнее. Когда они обычно нападают?

— С закатом приходят! — послышались голоса из толпы. — Как стемнеет, жди беды!

Я опустил айпад, нахмурился.

Повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих свечей.

Крестьяне все еще смотрели на меня с недоумением. Видимо, они ожидали воина в сияющих доспехах. Или, на худой конец, могучего мага с посохом или волшебной палочкой. А получили растерянного офисного клерка в синем костюме и айпадом под мышкой.

— Волшебник, гоблины, старейшина… — вздохнул я и повернулся к старейшине. — Макар Савельич, мне понадобится карта местности и желательно быстрый транспорт до… Роторы, вы сказали?

— Мы думали, ты сам туда перенесешься, — сказал кто-то из толпы. — Ты ж волшебник.

Я лишь фыркнул.

— А оружие у вас какое-нибудь есть?

— Мы думали, ты сам — оружие! Вернее, твоя магия!

Повисла оглушающая тишина.

— А можешь что-нибудь наколдовать? — спросил веснушчатый мальчишка лет пятнадцати. — Чтобы мы убедились…

Макар Савельевич шикнул на него, и юноша тут же прикусил язык.

Я улыбнулся и провел ладонью по лицу, смахивая остатки усталости. Если бы я это умел, наколдовал бы себе бутылку вискаря! А лучше — две, чтобы забыть происходящее, как страшный сон.

— Слушайте, я не знаю, кого именно вы пытались призвать, — сказал я мягко, но твердо. — Но получили вы меня. Тим Саллантуй, специалист по кризисным коммуникациям и урегулированию сложных конфликтов. Вся моя магия — вот здесь. — Я постучал себя пальцем по виску. — И если вас это устраивает, я к вашим услугам.

Крестьяне переглядывались, явно ошеломлённые. Мои слова были для них пустым звуком, но больше надеяться им было не на кого.

— Делай, что считаешь нужным! — заключил Макар Савельевич. — Отныне наши жизни наши и жизнь наших детей — в твоих руках!

Я положил айпад на каменный пол и молчаливо принял свою участь быть спасителем этих чудаков. Не знаю, почему я назвал крестьянам свой ник из любимой онлайн-игрушки, а не настоящее имя. Возможно, потому что имя Тимофей в этом мире было такой же нелепицей, как охота на гоблинов в деловом костюме.

А может, я уже подсознательно чувствовал: в этом мире мне предстоит стать кем-то другим.

Двумя днями ранее

Атмосфера в конференц-зале была, как на поле боя после внезапного артобстрела. Тяжелое молчание и давящее ощущение тревоги.

Я стоял у маркерной доски, поглядывая на своих новых клиентов. В первом ряду сидел бледный как мел директор по маркетингу компании «ВкусЛив» Ваграм Петросович. За его спиной — напуганные подчиненные. Молодые ребята в белых рубашках, не отрываясь, смотрели на экраны смартфонов, где бушевала настоящая информационная катастрофа.

— Четырнадцать детей в больнице! — дрожащим голосом произнес Ваграм Петросович, не отрываясь от экрана телефона. — Продажи рухнули на сорок пять процентов! Нас песочат в каждом паблике!

— В сети уже петиция гуляет с требованием отозвать всю нашу продукцию, — добавил один из молодых.

— Хештег «РвотныйДесерт»! Как вам такое, Тимофей Сергеевич?! — Глаза у Ваграма Петросовича поползли на лоб.

Он показал мне видео из «Тик-Ток», где взрослая женщина держала пластиковую бутылку йогурта «ВкусЛив» в кадре, а потом демонстративно выливала в унитаз.

— Ваграм Петросович, дышите, — сказал я мягко. — Первое правило: не делать ничего под давлением паники. Давайте разберемся.

Я провел маркером линию поперек доски, которая разделила ее на две части.

— Слева — то, что мы знаем. Справа — то, что нам приписывают. Знаем мы следующее: четырнадцать детей из разных городов съели ваш йогурт и слегли в больницу с симптомами пищевого отравления. Приписывают нам — намеренное производство брака.

Ваграм Петросович схватился за голову. Его подчиненные притихли, вжавшись в спинки кресел.

Я смотрел на этих бедолаг и понимал: их паника вполне объяснима. Всего полгода назад у «ВкусЛив» был скандал с завышенными показателями сахара в детском творожке. Тогда компания отделалась легким испугом, но осадочек остался. Общественность уже была настроена скептически, и теперь любая искра могла вызвать большой пожар.

— Прежде всего, давайте ответим на главный вопрос. Почему винят именно нас, а не магазины? — спросил я.

— Ну... потому что это наш йогурт, — наконец сказала рыжеволосая девушка в очках.

— Ваш бренд, ваша упаковка, — Я повернулся к доске и нарисовал большую бутылку йогурта. — Когда человек видит на полке десять разных марок, он запоминает не «йогурт из «ВкусМага»», а именно «ВкусЛив». Бренд — это лицо. И когда что-то идет не так, гнев обрушивается на то самое лицо, которое все знают.

— Но это же несправедливо! — воскликнул один из молодых менеджеров. — Магазин мог неправильно его хранить!

— А транспортная компания — перевозить с нарушением температур, — добавила рыжеволосая.

— Но попробуйте объяснить это матери, у которой ребенок в больнице, — сказал я. — Ей нужна простая причина и конкретный виноватый. Которого можно предать анафеме. И этот виноватый — вы.

Я обвел взглядом конференц-зал. Задержал взгляд на рыженькой девушке, которая сидела с видом отличницы и демонстрировала невероятное усердие. Она была довольно симпатичной, эдакая рыжая лисичка с бейби фейсом.

Поймав мой взгляд, девушка зарделась румянцем и смущенно опустила глаза.

Я повернулся к доске и написал крупно: «Факты».

— Итак, у нас есть четырнадцать случаев отравления в разных городах. Все пострадавшие — дети. Продукт — йогурт «ВкусЛив» одной партии. Первое и самое важное: нам срочно нужны данные по этой партии. Дата производства, срок годности, точки отгрузки, номера грузовиков. Всё.

— Уже запросили у производства, — отозвалась рыжеволосая девушка. — Ждем ответа.

— Отлично. Как вас зовут?

— Аня, — смущенно ответила она. — Анна Шумакова, старший менеджер по диджитал.

— Аня, прекрасно. Значит, пока производство готовит данные, давайте работать с тем, что есть. Второе: нам нужен список всех пострадавших. Адреса, больницы, лечащие врачи…

Я поймал на себе испуганный взгляд Ваграма Петросовича и замотал головой.

— Не для того, чтобы им звонить! Ни в коем случае! Это нужно, чтобы понять географию и масштаб. Узнать, какие случаи отравления реально были, а какие — фейки. Поэтому — проверяем всё. Каждый чих. Это аксиома.

Ваграм Петросович кивнул. Его подчиненные смотрели на меня, как на капитана, который внезапно взял управление тонущим кораблем в шторм.

Я написал цифру «3» и обвел ее в кружок.

— Третье. И самое неприятное. Нам нужно получить официальные результаты экспертизы из больниц. Что именно стало причиной отравления? Бактерия, токсин, химикат? Был ли это наш продукт на сто процентов или дети ели что-то еще? Без этого мы как слепые.

— Но это же займет несколько дней! — взмолился Ваграм Петросович. — А пока мы будем ждать, нас разорвут на куски!

— Именно поэтому мы не будем просто ждать, — сказал я, и в голосе у меня впервые прозвучала сталь. — Мы будем действовать на опережение. Прямо сейчас подготовим два документа. Первый — официальное заявление для прессы. Короткое, сухое, без эмоций.

Я снова взял маркер и крупно написал на доске: «ШАГ 1: ЗАЯВЛЕНИЕ».

— Суть заявления: компания «ВкусЛив» в курсе инцидентов, крайне серьезно к ним относится, уже создана комиссия по расследованию, налажена связь с надзорными органами, инициирован внутренний лабораторный анализ продукции. И главное — мы молимся за здоровье детей и готовы оказать всю необходимую помощь семьям. Никаких признаний вины, только демонстрация наших действий и сочувствие.

В зале зашелестели блокноты, сухо застучали клавиши ноутбуков.

— А второе? — не выдержал Ваграм Петросович.

— Второе. — Я улыбнулся, но улыбка вышла безрадостной, — Мы готовим то, что я называю «бутылка в огне». Это план на случай, если паника достигнет пика до того, как мы получим результаты экспертиз.

Я посмотрел на бледное, осунувшееся лицо директора по маркетингу.

— Ваграм Петросович, прикажите своему логистическому отделу быть наготове. Если завтра хештег #РвотныйДесерт станет трендом номер один, нам придется принять самое тяжелое решение.

Он сглотнул и медленно кивнул, понимая, о чем я.

— Отзыв партии?

— Добровольный отзыв, — поправил я. — Со всеми сопутствующими формулировками: «В связи со сложившимися обстоятельствами и в интересах безопасности потребителей». Это будет стоить вам миллионов, но спасет репутацию. Пока не поздно.

В конференц-зале снова воцарилась тишина. Только теперь она была совсем иной. Смятение сменилось осознанием предстоящей битвы, в которой у нас были все шансы победить.

Я хлопнул в ладоши и сказал:

— А теперь давайте готовить заявление. Полный текст я продиктую. Кто готов записать?

Лисичка тотчас подняла руку и улыбнулась. На коленях у девушки стоял макбук.

Я поднял взгляд на потолок, собирая мысли в идеальную формулу. Сказал:

— «Официальное заявление компании «ВкусЛив» относительно ситуации с йогуртами. Никаких восклицательных знаков. Абзац первый. «Компания «ВкусЛив» в курсе об отравлениях, которые произошли, предположительно, из-за наших йогуртов в Самарской, Липецкой, Рязанской… и каких еще там областях?

— Воронежской, — тут же подсказала Лисичка, не отрывая пальцев от клавиатуры.

— …Воронежской областях, — кивнул я. — «Компания «ВкусЛив» с глубокой озабоченностью относится к произошедшему. Здоровье и безопасность потребителей, особенно детей, являются для нас — абсолютный и безусловный приоритет…».

Я сделал паузу, давая возможность Лисичке успеть записать. Ее коллеги смотрели на меня с благоговейным трепетом, как на волшебника.

— Абзац второй. «В экстренном порядке мы создали специальную комиссию по для расследования всех обстоятельств ЧП. Мы уже вышли на связь с Роспотребнадзором и готовы оказать содействие в проведении проверок. Параллельно мы проводим собственный лабораторный анализ всей продукции указанной партии».

Ваграм Петросович одобрительно кивнул. В его глазах мелькнул слабый проблеск надежды.

— Теперь ключевой момент. — Я понизил голос, заставляя их вслушаться. — Абзац третий. «Мы мысленно находимся рядом с семьями, чьим детям стало плохо, и искренне желаем им скорейшего выздоровления. Компания «ВкусЛив» готова рассмотреть вопрос о предоставлении всей необходимой помощи и поддержки пострадавшим».

— Поддержки? — переспросил Ваграм Петросович, и снова побледнел. — Вы имеете в виду… материальной?

— Я имею в виду — «всей необходимой помощи», — парировал я, не давая спору разгореться. — Конкретику будем обсуждать, когда будут результаты экспертиз. Сейчас нам нужно показать позицию. Последняя фраза. «О результатах расследования компания «ВкусЛив» сообщит дополнительно. Приносим искренние извинения за беспокойство».

— Извинения? — Ваграм Петросович снова напрягся. — Но это же…

— Это не признание вины, Ваграм Петросович! — мягко, но твердо оборвал я его. — Это извинения за «беспокойство». За стресс, который переживают люди. Это показывает, что мы не прячемся, а сопереживаем. Аня, зачитай, пожалуйста, что получилось.

Лисичка, слегка покраснев, откашлялась и четко, ровным голосом прочла текст. Формулировки были хоть и сухие, официальные, но в них чувствовалась искренняя тревога и участие.

— И это… сработает? — тихо спросил Ваграм Петросович. В его голосе сквозило недоверие.

— Это не волшебная палочка, — честно ответил я. — Это наш первый залп. Он не остановит шторм, но покажет, что у корабля есть капитан, который не паникует, а действует.

Я резко хлопнул ладонью по столу и окинул взглядом присутствующих.

— И сейчас самое главное — скорость. Ваграм Петросович, согласуйте, пожалуйста, текст с юристами в режиме «молния» и отправьте журналистам. Прямо сейчас. Пока тиктокеры выливают наш йогурт в унитаз, мы должны продемонстрировать контроль. Пусть видят, что мы не паникуем, а работаем.

Я посмотрел на лица сотрудников компании «ВкусЛив». Страх в их глазах начал медленно отступать, уступая место азарту и решимости. Они снова чувствовали себя не жертвами, а участниками битвы. И это была уже половина успеха.

— На этом пока все. — Я отложил маркер и обвел взглядом конференц-зал. — Можем расходиться.

Повисла короткая пауза, словно никто не ожидал, что действо закончится так внезапно.

— И... и что дальше? — растерянно спросил Ваграм Петросович, застыв с телефоном в руке.

— Дальше — смотрим на реакцию людей в сети. От того, поверят ли они нашему заявлению или нет, будем выстраивать дальнейшую стратегию.

Такой ответ, похоже, всех устроил.

Ваграм Петросович покинул зал. Его подчиненные тоже стали расходиться. Я вышел к зрительским креслам и сказал:

— Аня, а вы, пожалуйста, останьтесь.

***

Мы вошли в тёмный кабинет, и Аня заперла дверь на ключ. Я прижал девушку к стене. Мои губы быстро нашли ее шею и стали жадно целовать.

Затем мы переместились к офисному столу. Папки и документы полетели на пол с громким шелестом. Я резко развернул Аню спиной к себе. Подол юбки зашуршал, поднимаясь выше бедер. Звякнул об пол упавший ремень.

Когда все кончилось, в тишине слышалось лишь наше тяжелое дыхание.

Я отошел к двери и щелкнул выключателем. Аня, опершись о стол, смотрела на меня. Глаза у девушки довольно блестели. Рыжие волосы растрепались, на щеке пылало красное пятно.

Я начал молча одеваться.

— Где ты научился так…? — спросила она ослабшим голосом.

— Филфак, женское общежитие, — сказал я, поправляя ремень.

— Да я не про это! — Она качнула головой, смахнув прядь рыжих волос с лица. — Я про то, как ловко ты стратегию придумал. Где тебя такому научили? Качарян на тебя смотрел, как на Бога! Я никогда его таким не видела!

Я достал из портфеля визитницу и протянул Ане. На потрепанной карточке с осыпающимися уголками значилось: «Тимофей Румянцев. Специальный корреспондент. Отдел расследований».

— Десять лет в «Ежедневной хронике». Бегал по горящим следам, разоблачал продажных ментов и чиновников. Видел изнутри, как рушатся бренды, которые вчера казались неприкасаемыми.

Я усмехнулся, проведя пальцем по трещине на пластиковой визитнице.

— Как-то раз я три недели вёл расследование о фальсификациях на молочном комбинате. На производстве разбавляли детскую смесь дешёвым растительным концентратом. От партии к партии — всё больше химии, всё меньше молока.

Лисичка удивленно вскинула брови.

— Когда вышла моя статья, директор завода уехал в тюрьму на шесть лет. А я получил премию «За лучшее журналистское расследование года».

Девушка молча повертела визитку в руках. Спросила:

— И что заставило тебя перейти на темную сторону?

— Бабки, конечно. Надоело за еду ишачить.

Я надел пиджак, почувствовав привычную тяжесть на плечах.

— Однажды я подсчитал, сколько компания, которую я разорил своим расследованием, тратила на пиар в месяц. Оказалось — в пять раз больше моей годовой зарплаты. Вот тогда и перешёл.

Я повернулся к своей новой знакомой. Девушка все еще стояла у стола, поправляя юбку. В ее глазах по-прежнему читалось восхищение.

— Увидимся? — спросила она с надеждой в голосе.

Я дошел до двери и положил ладонь на ручку.

— Извини, Лисичка. В отношения я больше ни ногой.

Глава 2

Домой я вернулся с четырьмя бутылками пива в пакете. Голова гудела, тело налилось свинцовой усталостью. Очень хотелось упасть лицом в подушку и отгородиться от внешнего шума.

В гостиной я щелкнул выключателем торшера и растянулся на диване. Здесь, в тишине съемной квартиры, наконец можно было выдохнуть и просто быть собой — тридцатилетним мужиком, который сильно вымотался за рабочую неделю.

Но мое спокойствие было недолгим. В кармане тренькнул телефон, и я увидел на экране сообщение от Вадика.

«Здорово, выживший! Го в «Пустошь!» Я уже тут булки разминаю перед боем!».

«Пять минут». — Я отправил ему голосовое и открыл бутылку «Хугардена».

Первый глоток был обжигающе холодным и горьким. Именно таким, как надо после тяжелого рабочего дня. Осталось включить комп, запустить «Пустошь» и погрузиться в другой мир, где все проблемы можно решить ударом меча и магией.

Экран компьютера ожил, озарив комнату холодным светом. На экране загрузился мир «Пустошей». Мой Следопыт, закутанный в потертый плащ, уже стоял на страже у подножия Цитадели Адского Пламени — черной башни, которая дымилась в багровом небе.

Возле моего персонажа в игре светилось имя «Тим Саллантуй», которое стало моим вторым «я».

Это имя родилось из пьяной опечатки. Год назад мы с Вадиком играли в другую онлайн-игру. Я пытался написать ему: «Завтра в баре у Сереги будет настоящий сабантуй!». Но непослушные пальцы и автокоррекция сделали свое дело — получилось загадочное «Саллантуй».

Утром, страдая от похмелья, я увидел это слово и расхохотался. Оно было звучным и абсолютно бессмысленным, а значит — идеальным. Когда вечером мы регистрировались в «Пустоши», я назвал своего следопыта Тим Саллантуй.

— Вадик, прием? — Я надел наушники, проверяя связь.

— Я тут, — тут же отозвался знакомый голос, слегка приглушенный щелчками клавиатуры. — Гляди, какой смог над шпилем. Прям как над моей конторой после совещания!

Я не сдержал улыбки. Берсерк Вадика, громадина в пластинчатых доспехах, уже разминал плечи рядом с моим персонажем и крутил огромный молот.

— Я думал, твоя Маргарита из тебя все соки высосет, — сказал Вадик. — Го на Цитадель? Я весь горю!

Я мрачно усмехнулся и сделал еще один глоток пива.

— Кстати, о Маргарите... Я, если честно, уже на пределе, бро, — пожаловался я.

— А что случилось?

Из Цитадели высыпала толпа живых скелетов со светящимися провалами глаз и рванула в нашу сторону. Я щелкнул левой кнопкой мыши, отправляя в нежить огненный шар.

— Сегодня был вообще трындец. Утром прицепилась на планерке к моему серому костюму. Оказывается, это «цвет неуверенности» и я «транслирую клиентам слабость». Потребовала носить только тёмно-синий, как у неё.

— Да она просто бесится, что ты стильный, — флегматично заметил Вадик.

Его берсерк врезался в самую гущу скелетов. Молот персонажа крушил нежить одним махом, поднимая облака серой пыли.

— А вчера, прикинь, клиент в общем чате написал «Спасибо Тимофею за оперативность!». Так она меня к себе вызвала — оказывается, это «подрывает субординацию». Велела написать клиенту, что успех — это «результат работы всей команды под её стратегическим руководством».

— Ты серьёзно? — Вадик на секунду перестал лупить скелетов.

Я в ярости израсходовал весь запас стрел по очередной группе ходячих скелетов.

В наушниках послышался сочувствующий вздох Вадика.

— То есть тебе указывают, что носить, как работать и даже какую благодарность принимать?

— Вот именно! — Я бросил пустую бутылку в мусорное ведро и открыл новую — Сегодня на выходе поймала — я на пять минут задержался. Обвинила в «систематическом недорабатывании»!

— Бро, — Вадик сделал паузу. — Беги от этой дуры! Нафига ты это терпишь?

Я промолчал.

Мы подобрались уже довольно близко к Цитадели. У подножья застыли неподвижные гаргульи. Они должны были ожить и кинуться на нас, как только мы приблизимся к воротам.

— Ты же сам говорил, что «ВкусЛив» — это твой шанс получить крутой кейс в портфолио и уйти на вольные хлеба, — Вадик говорил, не отрываясь от игры. Его берсерк уверенно прокладывал путь через толпы скелетов.

Я молча прицелился и выпустил стрелу, которая пронзила сразу двух скелетов. В груди прошла волна приятного тепла.

— Легко сказать «уйти на вольные хлеба», — нахмурился я, отпив еще немного пива. — Но я никогда не занимался своим бизнесом. Там нужно платить налоги, самому искать клиентов… Ссыкотно, короче.

— Слушай, — голос Вадика стал серьезнее. — Ты сейчас боишься неизвестности. Это нормально. Но подумай: ты уже фактически работаешь на себя. Все клиенты идут к тебе, а не к Маргарите. Она просто забирает твои деньги. Ты реально думаешь, что с твоим опытом не найдешь заказы?

Я промолчал.

На экране Следопыт и Берсерк подошли к подножию огромной черной цитадели. Дальше нам предстояло пройти десятки хитрых ловушек и самых разных монстров.

— Ладно, хватит раскисать, — я встряхнул головой, отгоняя дурные мысли. — Пошли на штурм. Покажем этой нечисти, кто тут отец!

— Вот это я понимаю! — обрадовался Вадик. — За мной, стрелок! В бой!

Я улыбнулся и откинулся на спинку игрового кресла.

Мы с Вадиком прошли десятки таких крепостей. Всегда находили лазейку, всегда били в слабое место. Почему в жизни все гораздо тяжелее? Перестать терпеть закидоны стервы-начальницы и уволиться одним днем.

Тем более, Вадик прав: у меня достаточно прокачаны мозги, чтобы работать на себя. Нужно просто перестать бояться и сделать шаг.

Что ж, решено: в понедельник напишу заявление на увольнение.

***

— Ты это серьезно?

— Абсолютно.

Маргарита отложила моё заявление на край стеклянного стола, словно это была испачканная салфетка. В кабинете начальницы пахло приторно сладким парфюмом. За окном, в тридцати этажах над землёй, наливались чернотой густые облака.

— А с чего это ты вдруг решился, милый мой?

Голос у Маргариты был тёплый, почти задушевный, как на сеансе у психолога. Это был её любимый приём: перевести всё в плоскость личных проблем. Сейчас будет мягко, по-матерински выяснять, что у меня в жизни пошло не так.

— Просто понял, что пора двигаться дальше, — сказал я стерильные, но абсолютно уместные в этой ситуации слова. — Самому.

Брови у Маргариты поползли на лоб.

— Тима, ты это серьезно?! У тебя же ни команды, ни бэкграунда, ни собственного бренда! Только диплом филфака и двухмесячные курсы пикапа.

— Эти курсы, кстати, мне хотя бы пригодились!

Маргарита подняла со стола свой iPad, провела по экрану пальцем с безупречным маникюром. Затем повернула устройство экраном ко мне: я увидел на дисплее калькулятор с цифрой 2 160 000.

— Я плачу тебе сто восемьдесят тысяч в месяц. В год — больше двух «лямов» получается. Это очень неплохие деньги для Москвы! Ты хорошо подумал, Тима?

Я скрипнул зубами. Если учесть, что с одного заказа Маргарита «поднимает» несколько «лимонов», моя зарплата по сравнению с ее доходами — гроши.

— За «ВкусЛив» я тебе, кстати, премию в конце квартала выпишу. Приличную!

Я с трудом сдержал улыбку. Маргарита поджала ярко накрашенные губы, не отрывая от меня взгляда. Было видно, что она ищет способ удержать меня и злится, что я уперся рогом.

— Я ведь не просто так тебя все время муштровала, Тима, — сменила она тактику. Голос стал доверительным, почти заговорщицким. — Отчитывала, придиралась по мелочам… Я готовила тебя на руководящую должность!

Я взглянул на Маргариту с недоверием.

Глаза ее довольно заблестели, губы разошлись в улыбке.

— Директор по коммуникациям в питерском филиале. Новый уровень, другая ответственность и совершенно другие деньги. А ты вместо карьеры хочешь слиться. Да еще и в никуда!

Она развела руками, изображая искреннее недоумение.

— Я давно вынашивал это решение, Маргарита Сергеевна. И Питер мне никогда не нравился.

Она откинулась в кресле из чёрной кожи, сложив пальцы домиком. В глаза бросился ее безупречный кроваво-красный маникюр.

— А может, отпуск тебе дать? На месяц. Отдохнёшь, остынешь… А?

Я нахмурился. Ослу понятно: это не забота. Это тест. Проверка на слабость. Если я соглашусь, она будет знать, что я сомневаюсь в себе. И будет мной манипулировать и дальше.

— Спасибо, но я все-таки хочу уйти.

Тишина в кабинете стала давящей, густой. Маргарита смотрела на меня, и в её взгляде нарастало что-то новое — не раздражение, а холодное, безличное презрение. Как к неисправному прибору, который ни с того ни с сего решил отказаться работать.

Она встала и подошла к большому панорамному окну, за которым светился разноцветными огнями город. Силуэт начальницы, строгий и чёткий в тёмно-синем костюме, казался вырезанным из картона.

— Тима-Тима… Это же я вырастила тебя! Ты пришел ко мне работать совсем «зеленым». Но я сразу разглядела в тебе талант — языком чесать! — Её голос стал ядовито-сладким.

Я стоял, словно прибитый к полу, и смотрел на нее, не моргая.

— У тебя реально был дар убеждения. И я тогда подумала: вот оно, золото! Чудо-сотрудник! Я закрывала глаза на твои пьянки, на твои подколки, потрахушки с клиентками… На твою уверенность, что ты умнее других.

«Потому что это так!», — подумал я, но решил прикусить язык и расстаться с начальницей на позитивной ноте.

Но у Маргариты, видимо, были другие планы.

— Без моей компании ты — ноль, ты понимаешь?

Я улыбнулся уголками губ. Она пыталась вывести меня из себя, но я старательно не реагировал на ее гнусные манипуляции.

— Ты способный парень, я не спорю. Но твой талант — очень нишевый товар. Кризис-менеджмент? Это как продавать зонты в пустыне. Пока нет грозы, ты никому не нужен.

Я проглатывал каждое слово, продолжая мило улыбаться.

— А у меня за плечами опыт, имя и под сотню успешных кейсов. Поэтому клиенты будут приходить ко мне. А ты, Тима, останешься ни с чем.

Маргарита вновь села за стол, сложив руки перед собой. На лице ее змеилась ядовитая улыбка. Я откашлялся. Спросил:

— Мне надо две недели отрабатывать?

Лицо у Маргариты окаменело. Она подвинула к себе мое заявление и подписала его одним резким росчерком, даже не взглянув.

***

— Ты красава, бро! Я так тобой горжусь! Иди сюда, ещё раз обниму!

— Да тише, тише ты! Всё пиво на меня пролил!

Вадик обхватил меня так, что захрустели рёбра. После разговора с Маргаритой у мы с другом отправились в бар — отметить моё увольнение. Забрав трудовую книжку из отдела кадров, я ощутил почти физическое облегчение, словно вышел на волю после долгого заточения.

Мы сели за столик у дальней стены, куда свет пробивался лишь угасающими отблесками. Перед нами стояли два пустых бокала от тёмного эля и тарелки с остатками луковых колец и куриных крылышек. Густой воздух пропитался запахами пива, специй и женскими духами.

В помещении гремел глухой пульсирующий бас. Он доносился откуда-то из глубины бетонного пола: поднимался вибрацией по ногам, вдоль позвоночника, и отдавался тупым гулом в затылке. Темноту рассекали мерцающие полосы неона — синие, кроваво-красные, ядовито-зелёные.

Сегодня в баре отмечали Хэллоуин, и мы с Вадиком тоже подготовились. Мой друг пришел в костюме Берсерка из любимой «Пустоши». Накладные мускулы, тяжелая косматая накидка из грубого меха и бутафорский деревянный топор вдвое больше головы Вадика. Его лицо, размалёванное синей и чёрной краской в «боевые шрамы», было похоже на треснувшую маску.

Я нарядился попроще, но тоже с выдумкой. На мне был мой синий костюм, в котором я ходил на работу. Я нарисовал себе тёмные круги под глазами и вставил специальные линзы: они создавали впечатление болезненной красноты вокруг зрачков. Шею мою обвивала затянутая в узел веревка. Получился эдакий замученный офисный клерк, который пытается свести счеты с жизнью.

К нашему столику подошла официантка и поставила еще два бокала с тёмным элем. Вадик сразу же схватил бокал и поднял над столом.

— За твою новую свободную жизнь!

Я улыбнулся, и мы чокнулись.

Происходящее вокруг напоминало бал сатаны, который уместился в маленьком московском баре.

У барной стойки танцевал «Фредди Крюгер» в зеленом-красном полосатом свитере.

За столиком неподалеку «Джейсон Вурхиз», сняв хоккейную маску, уплетал пиццу «Четыре сыра».

Возле микшерного пульта болтал с диджеем «Дракула» в бархатном плаще с истёртыми локтями.

В центре зала танцевали «Пеннивайз», «Самара Морган» и плеяда зомби с одинаковым кровавым гримом.

Мы с Вадиком молча наблюдали за этим жутким карнавалом. Потом мой друг поставил пустой бокал и сказал серьезно:

— Ладно. Первый шаг ты уже сделал — послал нахрен свою Маргариту. Дальше какой план?

Я хмыкнул. «Если б он у меня был!».

— Хочу недельку отдохнуть. Съездить куда-нибудь, развеяться и тупо выспаться. Ну а потом уже начну искать заказчиков.

Вадик чокнулся со мной полным бокалом, и мы выпили.

В этот момент свет в баре на секунду погас, и в темноте завыла сирена. Потом вспыхнули стробоскопы, залязгал металлический рифф, и на импровизированную сцену высыпала группа парней и девушек в костюмах психов из лечебницы. Они закричали что-то невнятное в микрофоны. Толпа взревела в ответ в общем порыве.

— Пойдем, покурим, что ли? — предложил Вадик.

Мы вышли в тесный дворик-колодец, отгороженный от уличного шума. Было холодно и влажно, из стоящих возле бара мусорных баков тянуло кислятиной.

Я только успел достать зажигалку, когда из-за угла показались пятеро. Крепкие. Без маскарадных костюмов. В тёмных пуховиках, коротко остриженные, с одинаковыми лицами. Я понял, что они шли за нами от самого бара. Мы сразу привлекли их внимание: я в своей мятом «офисном» костюме с веревкой на шее и Вадик — в мехах, с рогами и с огромным молотом.

Незнакомцы остановились у моего друга за спиной.

Я спрятал зажигалку. Вадик вопросительно поднял бровь, заметив настороженность на моем лице.

— О-па! Иностранные агенты?

Вадик вынул сигарету изо рта и обернулся.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здорова, викинг! Или кто ты в этих шмотках? — спросил мужик лет тридцати пяти и сделал шаг вперед, оставляя свою свиту позади.

Незнакомец напоминал вожатого с детьми.Он стоял, выкатив грудь и уперев руки в бока, как будто этот грязный заплеванный дворик был его владениями. За ним — двое покрепче в надутых пуховиках, а по бокам двое помоложе, бдительно оглядывают двор, как шавки.

— Берсерк, — ответил Вадик, и лицо его сделалось белым, как бумага. Кажется, до него только сейчас дошло, что происходит.

— Берсерк, — повторил мужик, словно пробовал незнакомое слово на вкус. — А я Володя, ёптыть!

Вся компания загоготала. Назвавшийся Володей ударил себя кулаком в грудь, и звук вышел глухим, тугим.

— Значит так, Берсерк. Ты с виду пацан ровный, только праздники ненашенские отмечаешь.

— Ну и что? — Вадик с непониманием смотрел на них.

— А то, что это наша территория. Наш округ, наш район. Наша земля. А ты сюда пиндоскую культуру тащишь…

Я смотрел на них, не отрываясь. Неужели эти персонажи ещё существуют?

— Может, ты тогда и в бар зайдешь и остальным предъявишь? — спросил я.

Вожатый бросил в мою сторону резкий взгляд, глаза его сверкнули.

— А ты из какого фильма, умник?

— «Уличный боец».

Компания снова захохотала. Вожатый обошел Вадика и посмотрел на меня.

— Значит так, боец. Твой кореш накосячил. С вас обоих штраф. За оскорбление нашей культуры, так сказать. Всекли?

Его голос прозвучал спокойно, но с таким давлением, словно он уже взял ситуацию под контроль. Вожатый сделал ещё шаг вперёд. Расстояние между ним и Вадиком сократилось ещё больше и стало меньше вытянутой руки.

— По пять «косарей» с рыла. И мы больше вас не трогаем. Всекли?

Вадик молча смотрел то на вожатого, то на его приспешников, сжимая деревянный молот. Он был бледный и трясущийся — и Володя, и остальные сразу же это почувствовали.

— Даю пять секунд. Один…

Я плавно встал в боксерскую стойку. Втянул носом воздух. Выдохнул.

И резко выскочил вперед. Сделав обманчивое движение кулаком, я вмазал вожатому коленом в пах. Он согнулся и натужно застонал.

Я ожидал, что его свита тут же разбежится, но не тут-то было. Вожатый, корчась, попятился, освобождая проход. Остальные четверо метнулись на меня.

Один, молодой и резкий, замахнулся для удара сбоку. Я не стал уходить — вместо этого я встретил его руку своим предплечьем в блоке и, тут же захватив её, дёрнул на себя, вложив в движение вес всего тела. Он пролетел мимо и врезался плечом в кирпичную стену с глухим стуком.

Второй, в надутом пуховике, попытался обхватить меня сзади. Я резко откинулся назад и ударил затылком ему в лицо. Раздался хруст, хватка ослабла. Я, не оглядываясь, ударил противника локтем в живот и вырвался из объятий.

— Сука! — завопил вожатый, продолжая держаться за промежность.

Третий парень с диким рёвом бросился на меня. В этот момент в драку вступил Вадик. Он изо всех сил саданул парня в бок своим бутафорским молотом. Хрустнула сломавшаяся рукоять. Противник охнул и согнулся, обхватив себя руками. Я добил его коротким хуком в челюсть. Минус третий.

Последний, оставшись со мной один на один, на миг замешкался. Этого было достаточно. Я парировал его неуверенный удар, вошёл в его защиту и нанёс два быстрых удара: первый — в печень, чтобы сбить дыхание, второй — в подбородок, чтобы отправить в отключку. Минус последний!

— Фу-у-х!

Тяжело дыша, я повернулся к Вадику — проверить, жив ли он. И в этот миг боковым зрением заметил шевеление. Вожатый, всё ещё корчась от боли, встал. Его физиономия пылала, на виске пульсировала вздувшаяся вена.

— Хана тебе, ушлёпок!

В руке блеснуло что-то короткое, железное, похожее на арматуру. Вожатый сделал тихий, пружинистый рывок, чтобы ударить меня по голове.

Неожиданно раздался звонкий сухой звук, как от удара битой по спелому арбузу.

Глаза вожатого округлились и стали абсолютно пустыми. Он замер, его рука с зажатой железякой безвольно опустилась. Он рухнул на асфальт плашмя, словно мешок с землей. Рядом с упавшей тушей покатилась и замерла у стены зеленая пустая бутылка.

Мы с Вадиком обернулись.

Перед нами стоял крупный мужик в рясе священника.

Глава 3

Мы вернулись за наш столик: я, Вадик и мой невесть откуда взявшийся спаситель.

Он оказался невысоким, пузатым мужчиной с окладистой пепельно-черной бородой, затянутыми в хвост седыми волосами и спокойными глазами. Незнакомец был одет как типичный, даже несколько старомодный батюшка: поношенная чёрная ряса, деревянный крест на груди, высокие черные берцы, похожие на армейские.

Я никак не мог понять: он правда батюшка или это такой костюм на Хэллоуин?

Наш новый знакомый отпил немного пива из бокала, вытерев усы тыльной стороной ладони. Рядом с батюшкой лежал его серебристый айфон без чехла.

— Вы мой ангел-хранитель, получатся. Как вас зовут? — спросил я.

— Отец Понтий. И давай сразу на «ты».

Я хмыкнул. Надо же. Отец. И имя у него какое-то древнее.

— Арматурой по затылку — это не по-божески. А вот бутылкой… в самый раз.

Вадик удивленно вскинул брови. Он молча теребил в руке смятую салфетку. После недавней потасовки он был бледный, на лбу поблескивали капли пота.

Я улыбнулся, не отводя взгляда от нового знакомого. А этот Понтий очень ловко уложил вожатого. Буквально с одного размаху. Бах! И он в отключке, как в боевике.

— А вы… из какого храма? — спросил я, всё ещё не веря, что передо мной — священнослужитель.

Отец Понтий посмотрел на большие наручные часы и неожиданно поднялся, скрипнув стулом. Вынул из кармана пятисотрублёвую купюру, положил на стол.

— Уже уходите? — спросил Вадик.

— Дела.

Мы с Вадиком переглянулись. Странный он какой-то, этот батюшка. Заказал пиво. Перешел на «ты». И сразу же свалил, будто случайный попутчик, а не человек, который только что спас меня.

Мы молча проводили взглядами отца Понтия до выхода.

А потом я обратил внимание, что батюшка забыл на столике свой телефон.

— Вот же склерозник!

Я поднял айфон и выбежал из бара. Отец Понтий быстрым шагом двигался по тротуару под желтым светом фонарей.

Спустя мгновение его фигура в рясе скрылась в тёмном переулке между ветхими песчано-желтыми домами.

Я рванул за ним.

— Отец!

Когда я вошёл в переулок, отца Понтия там уже не было. И в этот миг его мобильный у меня в ладони ожил.

«Номер неизвестен».

— Отец Понтий! Телефон забыли!

Мой голос эхом прокатился по округе и бесследно растворился в ночной тишине.

Ответа не было. Куда он подевался?

— Батюшка! Вы здесь?

Его айфон в моей руке не собирался умолкать.

Я поднёс к глазами светящийся экран смартфона, а потом ответил:

— Слушаю.

И мир у меня под ногами провалился.

***

Так я и оказался здесь — в этой холодной заброшенной церкви, в окружении чумазых, перепуганных крестьян. Один, в офисном костюме и с дурацкой петлёй на шее, без Вадика, без оружия и без малейшего понимания, что происходит и где я вообще нахожусь.

В кармане у меня лежал злосчастный телефон отца Понтия. С тех пор как я сюда попал, мобильный отключился. То ли батарея села, то ли он и вовсе не работал, как обычные смартфоны. Оживить айфон не получалось.

Тем не менее, я бережно хранил его, как последнюю ниточку, которая связывала меня с моим привычным миром. В новый мир я попал, используя этот телефон. Значит, выбраться теоретически я могу только с его помощью.

Сейчас мой гибкий ум подсказывал единственную тактику выживания: стать на время тем, кем меня хотят видеть эти незнакомые оборванцы. Или, по крайней мере, сделать вид. Выиграть время. Осмотреться. А уже потом решить, что делать дальше.

Дорога до Роторы оказалась долгой и выматывающей. Мы шли через поле по вытоптанной тропе, потом свернули в небольшой перелесок. Вокруг угрюмыми замшелыми колоннами выстроились деревьям, их стволы покрывали странные, похожие на шрамы, наросты. Воздух пах прелой листвой, влажной землей и чем-то горьковатым. Бледное, будто угасшее, солнце почти не грело.

Крестьяне двигались позади меня плотной колонной, словно опасались, что я убегу. Я чувствовал спиной их взгляды — смесь надежды, страха и глубокого непонимания. Всё время доносились перешептывания:

— ...а он точно волшебник?..

— ...а Источник тогда где?

— Видел железную дощечку у него в руках? Видать, она…

— …а если всё же самозванец?

От этих разговоров у меня пошли мурашки по коже. А вдруг они убьют меня, когда узнают, что я — совсем не тот, кого они ждали?

Мы вышли на опушку. Внизу, в широкой лощине, прижавшись к извилистой, почти высохшей речке, ютилась деревня Ротора.

Картина была удручающей. Десяток покосившихся изб с соломенными крышами. Многие из них уничтожил огонь: вместо крыш зияют пустые черные провалы, над ними извиваются столбы сизого дыма. Саманные стены покрыты копотью. Забор, больше похожий на частокол, в нескольких местах повален или выломан. На вытоптанном до земли выгоне не видно ни коров, ни кур, ни другой живности.

И гробовая тишина вокруг. Слышно лишь карканье ворон и отдалённый плач ребёнка.

— Охренеть…

Когда мы спустились к деревне, к нам из изб начали выходить люди. Женщины с испуганными, осунувшимися лицами, прижимающие к себе детей. Старики, опирающиеся на палки. Мужчины помоложе вышли с вилами, топорами, тяжелыми дубинами.

В нескольких шагах от Роторы начинался густой лес. Макар Савельевич указал на него пальцем.

— Они там.

Я посмотрел непонимающе на старика, потом — на всю крестьянскую компанию.

— Чего стоишь? — спросил один из мужиков. — Шуруй!

— Один?

— Ну да! Ты же волшебник!

— Заколдуй их! Уничтожь! Заставь страдать! — выкрикнула девушка из толпы.

Страх цепко ухватил меня за горло. Ну и что мне теперь делать? Убежать? Признаться, что я не волшебник? Да они же разорвут меня!

Я развернулся к устрашающе темному лесу. В горле встал комок, а внутренности будто стиснула холодная рука.

— Мне нужен проводник, — сказал я.

— Чего?!

— Один я не пойду! Мне нужен кто-то, кто покажет, где их лагерь.

Крестьяне зашептались, переглядываясь. Идти в лес к вооруженных гоблинам никто, конечно, не желал.

Тогда Макар Савельич буквально за шкирку вывел ко мне немощного сгорбленного дедушку. Он смотрел куда-то перед собой, опираясь на узловатую трость трясущейся рукой. Лицо было покрыто болезненными язвами.

— Герасим поведет.

Я изумленно вылупился на Макара Савельича.

— Он старый и слепой. Если убьют, не жалко, — пояснил старейшина.

Остальные одобрительно закивали.

Долгое время я смотрел на жителей Роторы выпученными глазами. А потом взял под руку Герасима, и мы пошли навстречу смерти.

***

Гоблины разбили лагерь посреди лесной поляны. Спрятавшись в кустах, я наблюдал за этими жуткими существами, которых раньше видел только в сказках или фэнтезийных фильмах.

Они спали прямо на земле, в вытоптанных ямах, укрываясь гнилыми шкурами. Посреди поляны дымил костёр, на котором в чёрном котле варилась неопознанная тухлятина. Вокруг валялись обглоданные кости, обрывки тряпья и грубо обтёсанные идолы, похожие на спутанные корни деревьев.

Всего в лагере я насчитал штук сорок гоблинов. Они были ростом с подростка, но приземистые, коренастые, с длинными руками, почти касавшимися земли. Кожа — землисто-серого оттенка, покрытая грубыми, словно кора, наростами.

Их лица будто были высечены тупым топором: приплюснутые, с массивными челюстями и вздёрнутыми ноздрями. Глаза, маленькие и раскосые, блестели в полумраке тусклым хищным янтарём. Одежды не было — лишь набедренные повязки из шкур и костяные амулеты. В руках — заостренные колья, дубины с камнями, у некоторых — грубые ножи из ржавого металла.

Герасим смело вышел к гоблинам. Увидев немощного и слепого старика, они его не тронули. Его подвели к самому крупному гоблину, который сидел на деревянном ящике. Звали его, как оказалось, Марлок. Его левый клык был сломан и торчал жутковатым острым обломком. Лицо было покрыто шрамами, которые он явно получил в бою. На шее у него висело ожерелье из человеческих зубов.

— Тим Сал-лан-туй? — Марлок с трудом выговорил мое имя. — Что это за имя? И что за «кризисная группа»? Он из дворца?

— В-вроде того, — прошамкал Герасим беззубым ртом. — Он… специалист по к-кризисным коммуникациям. Хочет понять корень проблемы и найти взаимовыгодное решение.

Герасим старательно произносил слова, которыми я его вооружил пять минут назад. И было видно, что они даются старику с большим трудом.

В глазах у Марлока загорелся интерес.

— Взаимовыгодное? — Гоблин громко хохотнул, и его смеху тут же вторила вся орда. — Мы возьмем деревню, заберем всю еду, все золото, а тех, кто выживет, заберем в рабство! Какая еще «взаимная» выгода?

— Он говорит, что ваша текущая…

Герасим запнулся и почесал затылок.

«Бизнес-модель!», — подсказал я ему мысленно из кустов, и Герасим как будто меня услышал.

— …бизнес-модель неэффективна и сопряжена с высокими рисками! — Старик облегченно выдохнул, как будто сбросил с плеч баул, набитый кирпичами. Было видно, что Герасим сам не до конца понимал смысл сказанного.

Лицо у Марлока огрубело.

— Риски? — просипел он. — Я покажу ему риски! Где этот твой «специалист по кризисным коммуникациям»?

— В кустах!

Я громко кашлянул и вышел их укрытия.

Гоблины захохотали. Некоторые из них вскочили, вынув ржавые мечи, зашагали в мою сторону. Но Марлок сделал короткий жест рукой, и они сразу отступили.

Я подошел к Герасиму и прошептал:

— Дальше я сам.

Старик коротко кивнул и, опираясь на трость, зашагал прочь из лагеря.

Марлок встал с ящика, сжав свою огромную секиру. Глянул с любопытством на меня.

Вблизи он казался еще более массивным и устрашающим. Его жёлтый, изучающий взгляд скользнул по моему помятому костюму, задержался на галстуке и блокноте в моей руке. В его глазах читалось хищное любопытство. Очевидно, моя наглость вызвала у вождя здешних гоблинов интерес.

— Без оружия? К гоблину? — он снова хрипло рассмеялся. — Да ты умом тронулся, человек!

Я сглотнул комок в горле и, напустив на себя уверенный вид, заговорил:

— Вождь Марлок, я полагаю? — произнес я. — Тим Саллантуй. Благодарю вас, что нашли время для диалога.

— Ты не похож на королевского посланника, — проворчал Марлок.

— Я не посланник. Я независимый консультант. Моя задача — разобраться в ситуации и предложить решение, которое устроит все стороны. Давайте сядем.

Я жестом указал на несколько плоских камней вокруг. Гоблины переглянулись в недоумении. Марлок, хмыкнув, грузно уселся напротив меня.

— У тебя две минуты.

— Замечательно. Начнем с диагностики. Мой источник информации, — Я кивнул в ту сторону, в которой только что скрылся Герасим, — сообщает, что ваша орда требует от деревни Роторы еду и золото. Это ваше конечное требование или средство для достижения другой цели?

Марлок нахмурился, обдумывая мой вопрос.

— Мы голодны. У них есть скот. Крупа. Мука. Всё просто.

— Не совсем, — мягко возразил я. — Если ваша цель — еда, то атака на укрепленное поселение — крайне нерациональный путь. Вы потеряете воинов. Даже в случае успеха добыча не покроет потерь. Это неэффективно.

Несколько гоблинов снова захохотали. Марлок же, напротив, смотрел на меня с предельно серьезным выражением скуластой морды.

— А есть другие пути? — просипел он, в его голосе послышались нотки раздражения.

— Всегда есть, — Я улыбнулся. — Позвольте задать прямой вопрос. Почему вы не занимаетесь земледелием или скотоводством в этих холмах, которые находятся у леса? Место, судя по растительности, пригодное.

Наступила короткая пауза. Марлок смотрел в землю.

— Земля… не родит. Тварь проклятая, серый мор, несколько лет назад прошел. Все погубил! Скот дохнет, зерно гниет. Остался только грабеж.

Я медленно кивнул и сделал в айпаде пометку: «Истинная причина — экологический кризис. Нехватка продовольственной базы».

— Понятно. Спасибо за честность. Теперь давайте мыслить шире. Деревня Ротора может дать вам еду один раз, максимум — два раза. Но что вы будете делать завтра? Послезавтра?

— Будем грабить другую деревню! — рявкнул какой-то гоблин из свиты.

— И так до тех пор, пока вас не перебьют королевские войска или пока вы не перебьете всех, после чего умрете с голоду сами, — парировал я, не меняя тона. — Тупиковая стратегия.

Я замолчал, давая им время обдумать мои слова. Потом обвел гоблинов взглядом и сказал:

— Я предлагаю вам партнёрство.

Марлок скептически хмыкнул.

— Какое еще партнёрство может быть между гоблинами и людьми?

— Самое прочное — экономическое, — Я перевернул страницу блокнота и показал Марлоку набросок. — Вот долина. Здесь — ваши холмы, богатые, если я не ошибаюсь, залежами железной и медной руды. Здесь — деревня Ротора, у них есть кузницы, технологии обработки и выход к торговым путям. У вас есть сила и численность для добычи. У них — средства для переработки и сбыта.

Марлок смотрел на схему, и в его глазах что-то мелькнуло. Непонимание, смешанное с проблеском интереса.

— Вы создаёте совместное предприятие, — продолжал я. — Вы добываете руду, они ее обрабатывают и продают. Прибыль делится. Часть вы тратите на закупку еды у них же. Вместо того чтобы отнимать хлеб, вы покупаете его на честно заработанные деньги. Вы получаете стабильный источник пропитания, они — сырье и безопасность. И превращаетесь из врагов в стратегических партнеров.

Марлок, слушавший все это, открыл рот от изумления. Я смотрел на гоблинов и видел, что они не злятся. Они… думают. Несколько старших гоблинов из свиты Марлока о чем-то тихо совещались.

— А если люди нас обманут? — наконец спросил Марлок. — Возьмут руду и не заплатят?

— Юридический договор, — тут же ответил я. — Его засвидетельствует кто-то из Королевского двора. Нарушение договора будет означать войну уже не с одной деревней, а со всем королевством. Им это не выгодно. Вам тоже. Это называется стабильность.

Марлок долго молчал, глядя на схему в моем блокноте. Гоблин явно видел в своей жизни только один путь — силу. Ему никогда не предлагали других вариантов.

— Добыча руды… это тяжело, — произнес он наконец.

— Это легче, чем штурмовать частокол под градом стрел, — парировал я. — И гораздо перспективнее.

Марлок поднял на него взгляд.

— А дракон? Люди могут натравить его на нас, они уже так делали!

О драконе я слышал впервые, и пока мне было нечем парировать. Я мягко улыбнулся.

— Давайте решим один кризис за раз. Заключим пилотное соглашение по Роторе. Если сработает — будем думать о драконе.

В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в холмах. Судьба деревни и целой гоблинской орды висела на волоске. И решала её не магия и не сталь, а простая человеческая логика, принесенная из другого мира.

— Ну так что? Согласны?

Глава 4

В Ротору я вернулся с гордо поднятой головой. Крестьяне сразу устремили взгляды на меня в нетерпеливом ожидании.

— А где голова гоблина?

— Кишки? Печень? Глаза?

— ...хоть что-нибудь, что я мог бы оставить, как трофей!

— Ты хоть кого-нибудь из них убил?!

Макар Савельич стоял ко мне вполоборота, его палка глубоко вонзилась в рыхлую землю. За его спиной толпа замерла, затаив дыхание. Все ждали если не чуда, то хотя бы какого-то понятного им результата: или победы, или моего позорного бегства.

Я подошёл к крестьянам, торжественно смахнув пот со лба, как полководец после трудной победы. Затем протянул Макару Савельичу свернутый жёлтый пергамент.

— Что это? — спросил он, развернув бумагу.

— Договор. Теперь вы с гоблинами не враги, а полноправные партнёры.

Я вкратце пересказал, что произошло в лесу. Герасим, который всё это время стоял рядом со мной, кивал чуть ли не после каждого моего слова.

Толпа тут же разразилась возмущенным криком:

— Сотрудничать с этими тварями? Да никогда!

— Они же всю скотину вырезали! Дом Катьки спалили!

— Мы их на куски порвём за это!

Макар Савельич оставался спокоен. Он внимательно меня выслушал, а потом посмотрел на Герасима. Спросил:

— Ты слышал, как он колдовал?

— Я слышал, как он говорил, — прошамкал старик. — А гоблины — слушались.

— Это магия слов, — сказал я первое, что пришло в голову.

Макар Савельич развернул пергамент и принялся читать импровизированный договор, который я набросал от руки. Слава богу, у гоблинов нашёлся кусок пергамента, а у меня — шариковая ручка, которую я честно утащил с работы.

— Здесь сказано... они обязуются прекратить набеги, — медленно проговорил он, словно пробуя каждое слово на вкус. — В обмен на... ежемесячные поставки зерна и муки. И… совместную разработку рудника в Серых холмах. — Он поднял на меня взгляд. — Это твоя рука? Ничего не разберу, крюк на крюке.

— Моя, — подтвердил я. — И это не просто бумажка. Это — договор, который Марлок подписал своей кровью. А позже я составлю бизнес-план.

Крестьяне стали молча переглядываться, будто их смутило незнакомое слово.

— Завтра на рассвете Марлок пришлёт трёх своих для обсуждения деталей: объёмов поставок, графика работ, распределения долей. Им нужен залог доверия. Заложник с нашей стороны.

Толпа снова возмущённо загалдела.

— Опять?! Да мы сами туда пойдём и всех перережем!

— Кого они хотят в заложники? Ребёнка? Женщину?

— Тише! — рявкнул Макар Савельич, ударив палкой о землю. Он смотрел только на меня. — Кого?

— Вас, — тихо, но отчётливо сказал я. — Самого уважаемого. Того, чья жизнь и безопасность будут для гоблинов лучшей гарантией соблюдения договора с нашей стороны.

Наступила мёртвая тишина. Даже ветер в листьях будто бы затих. Макар Савельич смотрел на меня так, будто видел впервые. Потом его лицо медленно расплылось в странной, почти отеческой улыбке.

Он медленно, с трудом разгибая старую спину, выпрямился во весь свой невысокий рост. Потом подошёл ко мне и… коротко, по-мужицки, хлопнул меня по плечу.

— Хитро, — сказал он с восхищением. — Если они меня убьют, их кровный договор станет просто бумажкой, и вы с чистой совестью пойдёте жечь их логова. А значит… — Он кивнул, и в этом кивке была вся тяжесть принятого решения. — Значит, им придётся стеречь мою дряхлую шкуру пуще своего очага. Я согласен.

— Дедушка, ни в коем случае! — выкрикнула женщина из толпы.

— Они тебя съедят!

Макар Савельич отмахнулся.

— Я теперь — гарант их безопасности.

Старик повернулся ко мне, и в его осанке вдруг появилась былая твердь, будто годы свалились с плеч.

— А ловко ты это придумал, — произнёс Макар Савельич. В его голосе звучало нечто большее, чем одобрение. Почти уважение. — Договорился с ними единой капли крови. Как ты это сделал?

— Я же говорю — магия слов, — повторил я и развёл руками.

Эти загадочные слова, прозвучавшие из моих уст, повисли в воздухе. Теперь крестьяне смотрели на меня по-другому. Страх сменился изумлением, недоверие — робким любопытством. Я был для них не просто странным волшебником в непривычной для них одежде. Я был тем, кто сделал невозможное — остановил войну словами.

— Пойдём, тебе надо поесть и отдохнуть, — сказал Макар Савельич. — Завтра с рассветом начнётся самое интересное.

***

В Роторе меня привели в просторную избу с низким потолком и толстыми бревенчатыми стенами — видимо, общую трапезную, служившую деревне и столовой, и местом сходов.

Воздух был густым от запаха дыма, томлёного мяса и кислого кваса. Посередине стояли длинные грубо сколоченные столы и лавки. Вдоль дальней стены располагался открытый очаг, где в чугунном котле что-то тихо булькало. Сюда, под высокие потолки, почерневшие от сажи, стянулись, кажется, все, кто мог держаться на ногах.

Пока Макар Савельич что-то негромко обсуждал с мужиками у двери, мне подали еду. Миска густой похлёбки с кусками жёсткой, но сытной баранины и кореньями, ломоть тёмного, зернистого хлеба и кружка кваса — терпкого, хлебного, бьющего кислым ароматом в нос.

Я начал с аппетитом есть, стараясь не показывать, как дрожат от усталости руки. После попадания в волшебный мир у меня урчало в желудке, а ноги подкашивались от накопившейся усталости.

Пока я уплетал тушеную баранину, ко мне стали подсаживаться жители Роторы. Они смотрели на меня с нескрываемым любопытством, но в то же время на лицах читалась настороженность. Для этих крестьян (или как их вообще правильно назвать?) я был не просто незнакомцем, а волшебником. А значит, сгустком непредсказуемой абсолютной силы, которая могла как спасти их, так и моментально смести всю деревню с лица земли.

Когда я опустошил всю тарелку, ко мне подошёл Макар Савельич. Он присел рядом на лавку и налил себе кваса из общего кувшина.

— Честно говоря, мы все немного в шоке, — сказал он, отпивая. — Даже старуха Неонила, которая всех волшебников на костре жечь грозилась, говорит, что ты — особенный.

Я улыбнулся. Какое-то время старик изучал меня с интересом, а потом спросил оживленно:

— Хочешь, я отправлю гонца к королевскому управителю в уезд? Слово за тебя замолвлю. Можешь сделать блестящую карьеру. Советником, переговорщиком, да хоть послом к тем же эльфам!

— Спасибо за доверие, Макар Савельич. Я четыре года был на службе у одной стервозной королевы в «Москва-Сити». Больше не хочу.

Раздался скрип открывшейся двери, и в избу вошла девушка в простой серой рубахе и тёмно-бордовой понёве. Тёмные волосы была заплетены в плотную косу, перехваченную шерстяным витым шнурком. На лоб, слегка задевая бровь, спадала волнистая чёлка. В осанке незнакомки чувствовалась тихая уверенность.

Когда её глаза встретились с моими, по спине у меня побежали мурашки.

Девушка подошла к нашему столу. Макар Савельич указал на незнакомку ладонью и сказал:

— Моя племянница. Алёна.

Я улыбнулся и назвал красавице своё имя. В груди у меня вспыхнуло что-то давно забытое — не просто влечение, а очень тёплое и очень хорошо узнаваемое чувство.

— Приятно познакомиться, Тим Саллантуй, — сказала Алёна, не переставая улыбаться.

Девушка села рядом со мной. Я ощутил приятный трепет ниже живота. Силуэты остальных крестьян, сидящих за столом, как будто занавесило белесой дымкой.

— Макар Савельевич говорит, ты не колдун, — начала Алёна безо всяких предисловий. Они изучала моё лицо с тем же спокойным интересом, как и когда вошла в избу. — Вернее, не совсем обычный маг…

— А ты разочарована? — спросил я, невольно ответив ей той же прямотой.

Девушка покачала головой.

— Ты не уничтожил гоблинов, как сделали бы другие волшебники. Ты остановил их… словами.

— В моем мире это называется дипломатия, — вырвалось у меня почти машинально, прежде чем мозг успел включиться. — Вы скоро тоже к этому придете.

— В твоём мире?

Губы Алёны тронула улыбка. Видимо, решила, что я пошутил. Дурак! Не надо ничего ей говорить про мир, в котором я живу. Про съёмную квартиру на окраине Москвы, работу пять на два, стерву-начальницу и прочие жуткие вещи.

— Я имею в виду мир волшебников, — поправил себя я.

Крестьяне, сидящие с нами за одним столом, стали понемногу расходиться. Видимо решили не мешать нам.

— Расскажи о нём. Какой он? — Алёна положила подбородок на ладонь, продолжая смотреть на меня с живым интересом.

Я задумался.

— Мой мир… в нем тоже очень много жутких гоблинов. Они носят костюмы, живут в высоких каменных ульях и воюют не за еду, а за оранжевые и зеленые бумажки. И с этими гоблинами тоже приходится находить общий язык.

Алёна подвинула к себе глиняную чашку и взяла кусок приятно пахнущего свежеиспеченного хлеба.

— Звучит… сложно. А твои родители — тоже волшебники?

— Вроде того. Отец строил амбары, мельницы, дома, мосты… А мама была целительницей. Лечила людей травами и волшебными отварами.

Это я так приукрасил, что мой папа работал прорабом на стройке, а мама — продавщицей в аптеке. Врать этой красавице с чистыми, проницательными глазами очень не хотелось. Но и открывать всю правду было бы безумием.

Алёна смотрела на меня с неугасающим любопытством, а потом я почувствовал её ладонь на своем колене. Пальцы девушки скользнули вверх, нашли ширинку, отстегнули пуговицу, а дальше весь мир словно сжался в её теплой ладони.

Я стиснул зубы, чтобы не издать ни звука. Алёна сидела с отрешённым лицом, только в уголках губ играла едва уловимая улыбка.

Вокруг шумели, ели и пили. Я старался сохранять невозмутимое лицо, но каждое движение Алёны отзывалось резкой волной жара по всему телу.

Девушка наклонилась ко мне и подмигнула с наглым, заговорщицким блеском в глазах.

— Пойдём? — Она кивнула в сторону массивных дубовых дверей, которые вели на улицу.

Значит, это была только разминка. Самое интересное — впереди!

Окрыленный, я уже хотел было вставать, как вдруг со скрипом отворилась входная дверь избы. На пороге возникла знакомая фигура в чёрной рясе с деревянным крестом на шее.

Глава 5

Заметив меня за столом среди жителей Роторы, отец Понтий направился в мою сторону. Его ряса была в дорожной пыли, а лицо серое от усталости.

Когда он остановился возле общего стола, крестьяне устремили взгляды на незваного гостя.

— Батюшка! — Макар Савельич первым нарушил тишину, привставая. — Вы к нам? А мы тут… нового человека чествуем. Наш спаситель, можно сказать.

Отец Понтий перевёл взгляд на меня.

«Штаны надень, спаситель!»

Губы батюшки не шевельнулись, но я отчётливо услышал его холодный, как лезвие, голос в своей голове. Как он это сделал? И как отец Понтий увидел, что творится под столом?

Алёна убрала руку с моего колена и отвернулась, сделав вид, что мнет в тарелке хлебный мякиш. Щёки мои вспыхнули. Я виновато осмотрел сидящих за столом крестьян и заправил выпроставшееся хозяйство в брюки.

«Молодец. Теперь пошли!»

Отец Понтий развернулся и потопал к выходу. Я тотчас последовал за ним.

На улице было прохладно. Полная луна заливала тусклым светом пустынную деревенскую улицу. Отец Понтий свернул за угол самой большой постройки и остановился в узком промежутке между бревенчатой стеной и частоколом, где нас не мог видеть никто из окна трапезной. Здесь пахло сырой древесиной и влажной травой.

— Как ты это делаешь? — спросил я батюшку.

— Что именно?

— Твой голос в моей голове…

— Это ментальная магическая связь. Все волшебники это умеют.

— А-а-а…

И тут я изумленно вскинул брови.

— Ты хочешь сказать, что я и впрямь?..

Отец Понтий кивнул.

— И даже больше: ты — последний законный наследник Верховного Стража.

Отец Понтий снял с плеча черную сумку и достал бутылку вина. Отпил немного, затем протянул её мне, но я покачал головой.

— Пока это звучит, как полный бред.

Со стороны избы долетели мужские голоса. Отец Понтий кивнул в сторону большой часовни, и мы направились туда.

Батюшка отодвинул скрипучую деревянную дверь часовни, и нас окутал запах старого дерева, воска и сухой травы. Внутри было темно, лишь слабый лунный свет струился сквозь единственное маленькое запылённое окно, выхватывая из мрака грубую скамью и простой деревянный алтарь без украшений.

Отец Понтий жестом указал на скамью, а сам прислонился к стене, скрестив руки на груди. Я сел и вопросительно уставился на батюшку.

— Попробую объяснить как можно короче и понятнее, — отец Понтий снова отпил немного вина. — Наши миром управляют семь волшебных кланов. Клан Целителей, Клан Зодчих, Клан Призывателей…

Пока он перечислял названия, у меня глаза поползли на лоб от удивления.

— … и последний, самый важный, Клан Стражей. Его много лет возглавлял твой отец.

Я улыбнулся.

— Мой отец сейчас сидит дома и смотрит «Криминальную Россию»!

— Не хочу тебя расстраивать, но это не твои родители.

У меня изо рта вырвался нервный смешок.

— Я не знаю, как это произошло, не знаю всех подробностей, но я…

Я не дал ему договорить — шагнул вперёд, так, что наши лица оказались на расстоянии вытянутой ладони друг от друга.

— Я за такие шутки тебе по лбу настучу, ты меня понял?!

После этого я быстрым шагом устремился прочь из часовни. Прежде чем я коснулся бревенчатой двери, меня настигли слова отца Понтия:

— Я узнал это от предсказательницы! Что грядёт война! Тяжелая и страшная! Между волшебниками и людьми. И что есть человек, который может остановить войну. И что этот человек… ты!

Он говорил медленно, делая паузы, словно хотел, чтобы я прочувствовал всю серьёзность происходящего.

Я подошёл к отцу Понтию и приказал:

— Верни меня домой! Иначе я тебе по роже съезжу, алконавт!

Но батюшка меня будто не слышал. Он сделал ещё один долгий глоток из бутылки, вытер губы тыльной стороной ладони и вдруг посмотрел на меня с какой-то странной, почти фатальной серьёзностью. А потом тихо, почти шёпотом, начал говорить, словно вспоминал нечто заученное наизусть и страшное:

— Наследник Стражей он по крови и судьбе,

Ему хранить Договор в мраке и борьбе.

Когда щит падёт и тень поднимет власть

Его решенье — миру жить иль пасть.

Стихотворение повисло в холодном воздухе часовни, как приговор. Мне стало не по себе. Батюшка произнёс эти строки с такой пугающей убеждённостью, будто сам видел, как они сбываются.

— Место твоего погибшего отца хочет занять другой волшебник! Кассиан. Он хочет захватить Клан Стражей и с его помощью подмять под себя все остальные кланы, — сказал он.

— Я очень сожалею и сочувствую вашему горю! Но верни меня домой!

Отец Понтий покачал головой. Батюшка в очередной раз приложился к бутылке с вином, словно оно придавало ему уверенности.

— Ты не понял. Кассиан тоже слышал предсказание. Он знает, что у главы Клана есть наследник. Кассиан хочет тебя убить!

— Тогда тем более я сваливаю!

Я сжал пальцы кулак и подошёл вплотную к отцу Понтию. Конечно, я не собирался лупить батюшку — хотел всего лишь напугать. Но только моя рука взмыла вверх, отец Понтий коснулся креста у себя на груди, и моги ноги оторвались от пола.

Тёмная комната перед глазами крутанулась, и я обнаружил себя висящим в воздухе вниз головой. Кровь ударила в виски, застучала в ушах. Перед глазами заплясали искорки.

— Ты охренел?! Сейчас же опусти меня!

— Дома Кассиан найдёт тебя ещё быстрее, — продолжил отец Понтий как ни в чем ни бывало. — Со мной тебе гораздо безопаснее. Пока…

Очень долго я посыпал батюшку проклятиями и требовал, чтобы он поставил меня на ноги. Отец Понтий молча смотрел на меня снизу-вверх, и в его взгляде читалось усталое терпение.

Потом у меня совсем замутило перед глазами, и я решил немного подыграть своему новому знакомому.

— Зачем моим настоящим родителям было отправлять меня, волшебника, в мир простых людей? — спросил я. — И, тем более, отдавать чужим людям?

Отец Понтий пожал плечами.

— Я знаю только то, что мне сказала предсказательница. У нас мало времени! Ты должен Пробудиться, прежде чем Кассиан найдёт тебя!

— Что сделать?

— Пробудиться. Ты рос в мире без магии, и она в тебе не проявилась.

Повисла тягостная пауза. Потом внутри у меня что-то щёлкнуло. Возникло дикое неудержимое желание сдаться, лишь бы это прекратилось.

— Ладно. Только опусти меня!

Отец Понтий коснулся креста, и я рухнул на деревянный пол. В ушах зазвенело. Я поднялся, протирая ладонью затылок, и увидел протянутую руку.

— Я — наследник Верховного Стража, говоришь?

Отец Понтий кивнул.

— Ты должен убить Кассиана и занять место своего отца. Как прямой наследник ты будешь легитимен в глазах представителей других кланов.

— Отличный, сука, план! Всего хорошего!

Я ударил батюшку в промежность и метнулся из часовни прочь.

Несколько мгновений спустя я вбежал в трапезную, где ещё теплился огонь в очаге. Несколько мужиков, мирно коротавших вечер у кувшина с брагой, удивлённо подняли головы.

— Видели того придурка в рясе? — выпалил я, переводя дух.

— Батюшку? — переспросил один из них, почесав бороду. — Отца Понтия? Он из Столичной епархии Святого Михаила, кажись… Но его оттуда выгнали за пьянство.

— Мне плевать! — перебил я. — Умоляю, дайте мне комнату, которая закрывается на замок. И не пускайте ко мне батюшку, пожалуйста!

Мужики переглянулись. Старший из них, тот, что с Макаром Савельичем договаривался днём, молча кивнул. Он взял со стола кованый ключ и коротко бросил:

— Пошли.

Мы поднялись по крутой лестнице на чердак над трапезной. Мой спутник отворил низкую дверь в крохотную каморку с единственной узкой кроватью и окошком под самой крышей.

— Доброй ночи, спаситель!

Запершись на ключ, я снял костюм и тут же плюхнулся на жёсткую кровать, лицом в грубую холстину.

***

После того что со мной произошло за день, уснуть не получалось. Я долго лежал, глядя в потолок, и вспоминал слова отца Понтия. Я — сын влиятельного волшебника, наследник Верховного Стража? Бред сивой кобылы! Даже думать не хочу об этом! Лучше сосредоточусь на том, как вернуться домой.

Я потянулся к брошенным у кровати брюкам, и пальцы нащупали знакомый металлический предмет. Телефон отца Понтия. В суматохе я забыл его отдать, а батюшка… не забрал. Айфон по-прежнему не включался, и что с ним теперь делать, я не представлял. Выбросить? А если всё же пригодится?

Неожиданно послышался стук в дверь.

— Кто там?

— Свои, — я услышал знакомый женский голос, и тревожные мысли сразу улетучились.

Я провернул ключ в двери, и в комнату вошла Алёна.

— Спрятаться от меня вздумал? — кокетливо спросила она.

Алёна вынесла из коридора большой медный таз и поставила возле моей кровати. Затем в руках девушки возник глиняный кувшин. Алёна с легким плеском вылила воду из кувшина в таз, и комната наполнилась тёплым влажным паром.

— Садись, — сказала Алёна, не переставая улыбаться. В руке у нее была мочалка и кусок хозяйственного мыла.

Слегка растерянный, я снял трусы и залез в таз. Алёна намочила мыло, взбила густую пену в ладонях и, встав на колени позади меня, коснулась моей спины.

Её руки оказались на удивление мягкими и нежными. Пальцы, шершавые от повседневной работы, скользили удивительно мягко, разминая затвердевшие от напряжения мышцы плеч и шеи.

— Всё хорошо, — прошептала она, будто угадав мои мысли, пока тёплая вода и едковатый запах мыла создавали вокруг нас свой маленький безопасный мир. — Всё уже позади. Дыши. Расслабься…

Алёна заботливо тёрла меня мочалкой, смывая грязь и липкий пот. И я закрыл глаза, позволив этой простой, тёплой заботе смыть всё — страх, злость, ощущение полной растерянности. Во всяком случае, на эти несколько минут.

Потом Алёна облила меня чистой водой из кувшина и обтёрла грубой тряпкой досуха. Я прижал девушку к себе, и где-то в низу живота меня обожгло приятным теплом.

— Постой, я дверь закрою, — шепнула она.

Раздались отдаляющиеся шаги, затем — щелчок провернувшегося ключа в замке.

Когда мы с Алёной оказались на кровати, она села на меня сверху уже голая.

Именно в этот миг, когда я уже прижимал её к себе, девушка неожиданно переменилась. Её тело, ещё недавно тёплое и податливое, вдруг стало жестким, как натянутая струна. Пальцы вцепились в мои плечи с такой силой, что я зашипел от боли.

— Ты чего?.. Полегче, киса!

Алёна посмотрела на меня, и я едва не закричал от ужаса. Лицо её в одночасье сделалось пустым, словно у куклы. Глаза налились непроглядной маслянистой чернотой. Губы, приоткрытые в беззвучном стоне, теперь были плотно сжаты в тонкую, прямую линию.

Я попытался отодвинуть её от себя, но её тело, будто налитое свинцом, не сдвинулось с места. Руки Алёны, двигавшиеся с неестественной, механической резкостью, вцепились мне в горло. Пальцы сжались с такой силой, что в ушах сразу загудело, а перед глазами поплыли зелёные круги.

Её свободная рука рванулась к подушке под моей головой, выдернула её одним рывком и со всей силой накрыла мне лицо, продолжая давить на горло.

Мир залило беспросветной чернотой. Я захрипел и попытался вырваться, но меня словно придавило гидравлическим прессом.

Я что было сил ударил её кулаком в бок, и это сработало. Тело Алёны дрогнуло, хватка ослабла.

Я из последних сил рванулся вперёд и вниз, стараясь перекатиться через неё. Мы оба с тяжёлым стуком грохнулись на пол.

Я откатился в сторону, жадно глотая воздух. Горло сдавливала боль, в глазах плясали искры.

Алёна уже поднималась на колени, её чёрные, пустые глаза неотрывно следили за мной, а тело двигалось с той же жуткой, безжизненной плавностью, как механизм, который кто-то завёл и забыл выключить.

— Что ты творишь, больная?!

Но передо мной была не Алёна вовсе. Её движения были лишены всякой человеческой инерции — ни шатания, ни попытки удержать равновесие. Она просто встала, как поднимается манекен на невидимых ниточках.

Взгляд Алёны упал на кованую кочергу, прислонённую к печке в углу. Девушка схватила её и кинулась на меня.

Я пригнулся — кочерга просвистела у меня над макушкой. Затем Алёна снова нанесла удар, но в этот раз я поймал железный прут в воздухе и ударил девушку коленом в живот. Изо рта у нее вырвался нечеловеческий утробный вой. Пальцы девушки на миг разжались. Я вырвал кочергу из её рук и бросил в сторону.

В этот момент раздался требовательный стук в дверь.

— Тимофей! Открой!

Я узнал голос отца Понтия.

— Помогите мне!

Я подбежал к двери и дернул ручку на себя. Точно, она же её заперла!

Ключ лежал на табурете у изголовья кровати. Я кинулся за ним, но случайно опрокинул медный таз с оставшейся мутной водой после моего купания. Поскользнувшись на грязной мыльной жиже, я шлепнулся на пол.

Перевернувшись на спину, я собирался было вскочить на ноги, как перед глазами возникла Алёна. Она зависла надо мной, сжимая кочергу. Лицо её было искажено гримасой ярости.

Тут позади меня послышался глухой удар, как будто по двери ударили кузнечным молотом. Древесина треснула с громким сухим хрясь!

Алёна снова замахнулась кочергой. Остриё опасно сверкнуло в темноте, и в этот миг что-то сильно ударило девушку в грудь. Какая-то невидимая сила, похожая на взрывную волну, отбросила ее к стене и припечатало к ней, как жвачку.

Я вскочил и обернулся.

В комнату через разбитый дверной проём шагнул отец Понтий. Он держал перед собой, как щит, деревянный крест. Лицо его было красным от напряжения, челюсти сжаты, глаза горели холодной решимостью.

Алёна, прижатая к стене невидимой силой, дёргалась, как муха, пойманная в паутину. Она скрипела зубами, шипела и смотрела на меня взглядом, в котором не осталось ничего человеческого — только пугающая, абсолютная пустота.

Я не мог поверить, что ещё несколько мгновений назад это была нежная обворожительная девушка, которую я обнимал и целовал.

Отец Понтий, явно смутившись из-за обнаженной Алёны, отвернулся. Потом с укоризной глянул на меня и прорычал:

— Штаны надень!

Опомнившись, я поднял с пола свой помятый костюм и быстро оделся.

— Что с ней такое? — спросил я, не в силах оторваться от Алёны.

— Позже! Лезь в окно! — бросил батюшка, не оборачиваясь, удерживая крест направленным на Алёну.

— Чего?

— Лезь, говорю!

Отец Понтий, не выпуская креста из одной руки, другой схватил меня за шиворот, подтащил к открытому окну и буквально вышвырнул в черноту ночи. Я кубарем вылетел в колючий кустарник, больно ударившись коленом.

Через мгновение батюшка сам грузно вывалился следом, тяжело дыша.

— А почему не через дверь?!— прошипел я, выплевывая песок.

— Так мы выиграем несколько минут! — пояснил отец Понтий.

Поднявшись, он мотнул головой в сторону улицы. Я приподнялся и выглянул из-за угла сеней.

От ужаса у меня перехватило дыхание.

Тихая и почти безлюдная с виду деревня кишела народом. Десятки, если не сотни жителей Роторы медленно, но неуклонно приближались к хижине, возле которой стояли мы с батюшкой. Было слышно хлюпанье подошв по грязи.

Глаза у крестьян были такими же пустыми и чёрными, как у Алёны. Среди них я узнавал лица тех, кто ещё недавно радушно угощал меня бараниной. Теперь жители Роторы напоминали толпу голодных вампиров, зомби или просто одержимых, которые хотели только одного — схватить меня и разорвать.

— А может, и не выиграем…

Отец Понтий положил ладонь на крест, висящий на груди. Впервые на хладнокровном лице батюшки отчётливо проступил страх.

Глава 6

Одержимые крестьяне окружали нас с батюшкой со всех сторон. Десятки застывших, безразличных лиц, повёрнутых в нашу сторону. И все смотрели только на меня.

Отец Понтий схватил меня за плечо и указал пальцем куда-то в глубь деревни, на низкое длинное строение.

Я сразу догадался, что это.

— В свинарник?!

— Живо! — шикнул на меня отец Понтий.

Мы рванули, пригнувшись, короткой перебежкой через полосу лунного света к спасительному (прости, Господи!) свинарнику.

За спиной раздался оживленный гул, затем — нестройный топот. Это одержимые почуяли движение и перешли на бег.

Отец Понтий, тяжело дыша, у самой двери свинарника резко взмахнул крестом. Скрипучий засов с грохотом отскочил сам собой, и тяжёлая дверь распахнулась.

Мы влетели внутрь, и батюшка, обернувшись, с силой рванул дверь на себя. Раздался щелчок — засов встал на место, но теперь уже без магии.

Мы оказались в непроглядной густой тьме. В нос ударила резкая вонь. Где-то совсем рядом послышалось беспокойное хрюканье и топот копыт по деревянному настилу.

Я прислонился к скользкой от грязи стене и с трудом подавил рвотный спазм, подступающий к горлу.

Снаружи почти сразу же раздался топот и глухие удары по стенам. Они были не яростные, а как будто… ищущие. Одержимые не ломились внутрь, они внимательно ощупывали стены и постукивали по дереву, словно хотели найти окно или хотя бы брешь.

И тут наша вынужденная соседка — огромная, тёмная свиноматка в дальнем углу — громко и недовольно хрюкнула, почуяв чужаков у своего загона. Её примеру последовало ещё несколько животных. В свинарнике поднялся тревожный гомон: фырканье, шарканье копыт, визг поросят.

— Тише! — прошептал я в пустоту, но отец Понтий сжал мне запястье.

— Не надо. Пусть шумят. Это наш союзник.

Я непонимающе посмотрел на отца Понтия.

— Одержимые не могут определить точно, что мы здесь, — прошептал батюшка прямо мне в ухо. — Стены, запах… это создаёт для них помехи. Они знают, что мы где-то здесь. Но где именно — непонятно.

И отец Понтий оказался прав. Шаги снаружи замедлились. Удары по стене стали звучать реже.

— Они будут искать лаз. Обходить. Тереть стены, как слепые черви. У нас есть время.

— А если они поймут, что мы внутри? — прошептал я в ответ, боясь пошевелиться.

— Тогда придётся надеяться, что заклятие начнёт слабеть раньше.

Отец Понтий уселся возле стенки. Я опустился рядом и спросил:

— Что за заклятие?

— Кровавый навет, — пояснил отец Понтий шёпотом. — Очень древняя порча.

Шаги снаружи на мгновение притихли. Затем послышалось ровное, монотонное шарканье — одержимые начали медленный обход свинарника.

— Кровавый навет очень сильно упрощает человеческий разум. Сводит к одному инстинкту. Видишь цель — уничтожай. Не видишь — ищи, пока не найдёшь. В нашем случае эта цель — ты.

Я промолчал.

— А эту порчу нельзя снять?

— Можно. Убив того, кто наложил. Или… — Отец Понтий помолчал. — Или переждав. Если одержимые не видят жертву, то со временем заклятие начнёт слабеть. Одержимые начнут путаться, терять интерес... Но на это нужны часы. Возможно, сутки.

Я ужаснулся. Просидеть в этом вонючем свинарнике ещё хотя бы час казалось мне смерти подобным! А тут — целые сутки!

В этот момент прямо над нашими головами, в потолке, раздался новый звук. Сухое, царапающее шуршание. Солома на крыше зашевелилась. Кто-то или что-то осторожно, но настойчиво скребло её, пытаясь разгрести.

— Они на крыше, — констатировал я, чувствуя, как сжимается горло.

Отец Понтий сел на корточки. Послышалось шуршание, затем раздался лязг щеколды и тонкий скрип дерева и железа, как будто дверь, которую давно не открывали, нехотя поддалась. Я увидел в полу черное отверстие, из которого пахнуло подвальным холодом.

— В погреб! — шепнул отец Понтий.

Мы, не раздумывая, спрыгнули в ледяную, пахнущую землёй и гнилью черноту. Дверца захлопнулась с глухим стуком. И тут же сверху, прямо над нашими головами, с оглушительным грохотом обрушилась часть крыши.

***

Мы сидели в ледяной тишине погреба, прислушиваясь к грохоту и скрипу обломков над головой.

— А ты не можешь одержимых… ну… заколдовать? Убить? Взорвать? — спросил я шёпотом отца Понтия, который сидел молча рядом со мной.

Сейчас я чувствовал себя точь-в-точь как жители Роторы, когда они ждали, что я спасу их от нашествия гоблинов.

— Эта магия мне неподвластна, — тихо ответил батюшка. — Кассиан гораздо сильнее меня. А я уже не молод, знаешь ли. Способности волшебника стареют вместе с ним.

— А сколько тебе лет?

— Сто пятьдесят один.

Я закашлялся, как будто подавился воздухом, и сразу же прикрыл рот ладонью.

— Мы, волшебники, живём чуть дольше обычных людей, — пояснил отец Понтий. — Хотя и остаёмся смертны. Двести лет — это, считай, почтенный долгожитель.

Я посмотрел в темноту, где угадывались лишь очертания его плеч и седой головы.

— А этот Кассиан… он почувствует, что заклятье слабеет?

— Непременно, — батюшка кивнул. — И придумает что-нибудь новенькое. Поэтому надо, чтобы ты Пробудился как можно скорее.

— Но почему я до сих пор не могу этого сделать? — спросил я с отчаянием.

В темноте стало слышно, как отец Понтий медленно выдохнул.

— Чтобы это произошло, нужен сильный стресс. Какое-то эмоциональное событие, которое выбьет тебя из равновесия. Ситуация на грани жизни и смерти.

— И что ты хочешь, чтобы я сделал? Надел плащ и пошёл сражаться со злыми и очень могущественным магом?

— Я думал, что от встречи с гоблинами ты сразу Пробудишься. Или, например, сейчас, когда на тебя напала одержимая. Но, видно, нужно что-то посерьёзнее.

Я посмотрел на него настороженно.

— И, кажется, я знаю верный способ, — сказал отец Понтий.

— Что за способ?

Над головой снова послышалось шуршание. Затем отчетливое шорканье подошв.

— Обождём, пока они уйдут. А после я отведу тебя в одно место.

***

Мы просидели в холодном погребе, казалось, целую вечность. Тишина была густой, почти осязаемой, и только редкий, далёкий скрип половицы сверху напоминал, что мир снаружи ещё существует.

Копошение в свинарнике со временем притихло. Сверху больше не доносилось ни скребущих звуков, ни тяжёлых шагов.

Я достал из кармана айфон батюшки. Спросил:

— А как ты затащил меня сюда с помощью телефона?

— Это сделал не я, а жители Роторы. — Отец Понтий поднял палец к потолку, за которым находились одержимые. — Они, бедолаги, были в ужасе от нападения гоблинов. Их страх, их отчаяние достигли порога, необходимого для Зова. Я просто... направил этот сигнал в нужное русло.

— И этот Зов... попал в телефон?

Отец Понтий покачал головой. Затем он взял айфон и повертел его в руках, будто рассматривая диковинный артефакт.

— Этот Зов, по древнему договору, услышали все волшебники, способные его принять. Но я... я его перехватил и направил в свой телефон. А потом якобы забыл его на столике в том баре.

Я почувствовал, как в животе похолодело.

— То есть любой человек в этом мире может просто взять и призвать волшебника, как джинна?

— Не любой. И не просто. — Отец Понтий сунул телефон в карман. — Есть древний договор «Правило Сильных». Когда волшебники заключили с людьми Мирный договор, они поклялись, что будут помогать людям, когда им грозит смертельная опасность. Это называется прийти на Зов.

— И отказаться ты не можешь?

Батюшка снова покачал головой.

— Мы взяли на себя обязательство помогать простым смертным, нравится нам это или нет. Вернее, наши прадеды. Эта клятва скреплена крепкими чарами, которые так просто не разбить.

Я хмыкнул.

— Магия — это сила. А сила налагает дополнительную ответственность, — объяснил отец Понтий.

— Вы такие благородные и правильные! Аж тошнит!

— Увы, не все волшебники такие, — продолжил отец Понтий. — Есть те, кто считает мирный договор пережитком прошлого. Кассиан — один из таких.

Я молчал, давая ему договорить. Каждое слово отца Понтия падало в темноту, как камень в бездонный колодец.

— Кассиан не просто хочет захватить Клан Стражей. Он хочет разорвать мирный договор навсегда. Он считает, что волшебники должны не служить людям, а править ими.

В голосе отца Понтия прозвучала отчётливая неприязнь.

— И наследник Верховного Стража… то есть я, — это последний, кто по закону может возглавить клан... и помешать ему это сделать?

Батюшка кивнул, затем прислушался. Его лицо в полумраке стало напряжённым и внимательным, как у охотника. Он поднял руку, призывая к тишине, хотя мы и так не издавали ни звука.

В погребе стояла гробовая тишина.

Ни скрипов, ни шагов, ни зловещего, монотонного шарканья.

Только густой запах земли и наше приглушённое дыхание.

— Пора, — сказал отец Понтий и, откинув дверь погреба, полез наверх.

***

Мы выбрались из погреба в деревню, которая теперь казалась вымершей. Свинарник стоял, покосившись, с дырой в крыше. Внутри, среди развороченной соломы, лежали неподвижные тела. Среди них я узнал Макара Савельича, Герасима, Алёну и ещё пару тройку человек, чьи лица смутно помнил с общего ужина. Их глаза были закрыты, на лицах застыла странная безмятежность.

— Они живы? — спросил я шёпотом, словно боялся их разбудить.

Отец Понтий кивнул.

— Когда проснутся, ни о чём даже не вспомнят. У нас мало времени. Пошли!

Мы вышли из спящей деревни и направились вдоль пустынного поля. Двигались прямо, пока не упёрлись в высокую изгородь из сухого колючего бурьяна.

Отец Понтий раздвинул его руками, открыв узкую тропу, ведущую вверх по каменистому склону. Мы поднимались, спотыкаясь, ещё минут двадцать, пока не вышли на небольшое плоское плато. И здесь батюшка остановился.

— Вот. — Он указал на край склона. — Ты должен прыгнуть, чтобы Пробудиться.

Я издал нервный смешок и подошёл к краю обрыва. Каменная плита обрывалась в бездонную темноту. Лунный свет как будто обтекал это место, не смея заглянуть вниз.

— Ты издеваешься?

Глядя на озабоченный вид батюшки, я на всякий случай отошёл подальше от обрыва.

— Это стопроцентный вариант. Я же сказал: нужна ситуация на грани жизни и смерти! Вот, пожалуйста! В тебе либо проснётся магия, и ты спасёшься с её помощью, либо..

— …расшибусь в лепёшку! Отличный, сука, план! Спасибочки!

Я отошёл ещё на несколько шагов от пропасти, не сводя настороженного взгляда с отца Понтия. Лоб у батюшки пошёл морщинами, глаза недобро сузились.

—У нас и правда очень мало времени!

Отец Понтий сделал шаг ко мне. Я отступил ещё, спиной наткнувшись на колючий куст.

— Дай мне телефон, — выдавил я. Мои пальцы сами сжались в кулаки. — Я не буду прыгать. Я попробую вызвать кого-нибудь ещё. Найду другой выход.

— Ты должен прыгнуть вниз сейчас же! — прокричал отец Понтий. — Иначе я сам тебя…

Я сглотнул и принял боевую стойку. Кровь тяжело стучала в висках. Если этот старый фанатик думает, что может мной распоряжаться, как вещью, он сильно ошибается!

Я сделал обманный жест рукой, чтобы отец Понтий освободил мне дорогу. Он послушно отошёл в сторону. И в этот миг я рванулся не вперёд, а вниз, присев и резко толкнув его за бедро, чтобы нарушить равновесие.

Отец Понтий ахнул, потеряв равновесие, и тяжело рухнул на каменистую землю.

Я уже был на нём, моя рука впилась в грубую ткань рясы у пояса. Пальцы нащупали под тканью твёрдый прямоугольник.

— Не смей! — закричал он снизу, его руки обхватили мою шею, пытаясь сдернуть.

Я, не раздумывая, рванул на себя. Раздался треск рвущейся ткани — и что-то тяжёлое и холодное отлетело в сторону, звякнув о камни. Это был крест.

Мы перекатились, оказавшись в опасной близости от края. Теперь отец Понтий был сверху, его колено впивалось мне в грудь, а пальцы сжимали мою руку с телефоном так, что кости хрустели.

Я извивался, пытаясь вырваться, упирался лбом ему в живот, чувствуя запах пота, пыли и горелого дерева. Мы оба хрипели, как звери в капкане.

— Отдай! Верни меня домой! — рычал я, не узнавая собственный голос.

Моя свободная рука нащупала камень. Не думая, я ударил батюшку по руке, сжимающей моё запястье. Отец Понтий вскрикнул от боли, и его хватка ослабла.

В этот миг я вырвался и, катаясь по земле, с силой вытянул из разорванного кармана батюшки айфон. Но не удержал. От резкого движения и моей окровавленной ладони телефон выскользнул из пальцев, подпрыгнул в воздухе и со всего размаха шлёпнулся экраном о выступающий острый камень

Хрустнуло лопнувшее стекло. В тот же миг из разбитой сердцевины устройства ударил сноп ослепительно белого света.

Он был настолько яркий, что, казалось, разогнал всю темноту вокруг.

А потом свет погас, оставив в глазах пляшущие пурпурные пятна.

Мы лежали в нескольких шагах друг от друга, ослеплённые, оглушённые тишиной, которая теперь казалась звенящей. Между нами покоился труп телефона — почерневшая, дымящаяся пластмассовая коробочка с паутиной трещин на экране.

Отец Понтий первый поднял голову. Он смотрел куда-то поверх обрыва, в ту даль, где ещё секунду назад была лишь ночь. Лицо батюшки сделалось белым, как бумага.

Я протёр глаза и проследил за взглядом отца Понтия. Вначале я видел лишь чёрное марево полей под луной. Потом послышался далёкий, приглушённый топот.

Частый, чёткий, ровный.

Барабанная дробь копыт по промёрзшей земле.

— Убегай отсюда! Живо! — крикнул отец Понтий.

— Что?

— Бегом!

Через мгновение из-под тени деревьев выплыли и понеслись через поле несколько тёмных силуэтов в развевающихся плащах.

Они двигались слишком быстро для людей, почти скользили по жухлой траве, направляясь прямиком к нашему утёсу.

Я не успел ничего понять. Отец Понтий рванулся к тому месту, куда отлетел его крест. Схватил его и, не оборачиваясь, резко взмахнул им в мою сторону.

Невидимая сила оторвала меня от земли, и я полетел назад, через край плато, в сторону густой, чёрной стены соседнего леса, росшего в десятке метров ниже по склону.

Мир прокрутился перед глазами: небо, мелькающие ветки, тёмная зелень, несущаяся навстречу. Я врезался спиной в шершавый ствол, задохнувшись от боли, а потом шлепнулся на холодную землю.

Подняв голову, я увидел, как на плато влетают всадники. Их лошади взвились на дыбы у самого края. Плащи взметнулись, как чёрные крылья.

Отец Понтий стоял к ним спиной, лицом ко мне, его фигура на фоне луны казалась маленькой и хрупкой.

Один из всадников медленно повернул голову в сторону леса. Его взгляд, невидимый под капюшоном, сразу нашёл меня в кустах. Рука всадника взмыла вверх, он указал в мою сторону и приказал:

— За ним!

Глава 7

Так быстро я не бегал никогда. В ушах звенело, сердце громко ухало где-то в районе горла.

За спиной не умолкал топот копыт и крики всадников.

Вокруг мелькали рослые сосновые стволы, кустарники. Лесу, казалось, не было конца. Куда бежать?! КУДА?!

Я увернулся от очередного заклинания и чуть не врезался плечом в шершавый ствол ели.

— Хватай его!

Впереди, у подножия склона, тёмным шрамом зияла расщелина между корней старой ели. Я рванулся было к ней, и в тот же миг ближайший всадник, не сбавляя хода, резко махнул рукой.

Послышался хлопок. Корни ели взорвались щепками, осыпав меня сырой землей.

Мгновение спустя я увидел впереди широкую полосу черной маслянистой топи, поросшую по краям стеной бурого камыша. Болото.

Не раздумывая, я рванул наперерез и скатился по осыпи к самой кромке. Пробравшись сквозь камыши, я шагнул в чёрную жижу и поежился от холода. Вода была обжигающе ледяной и пахла гниющими корнями. Кроссовки увязли в болоте по щиколотку, а потом я окунулся в него с головой.

— Хватай! — раздалось где-то позади.

Я вынырнул в зарослях камыша, на противоположном берегу, и обернулся.

Один из всадников, самый нетерпеливый, рванул лошадь вперёд. Его конь, могучий гнедой жеребец, сделал мощный прыжок... и его передние ноги с глухим чавкающим звуком ушли в чёрную жижу по самые колени.

Лошадь вздыбилась в панике и сбросила седока. Всадник, чертыхаясь, кубарем полетел в болото. Заклинание, которое он приготовил, ударило в небо ослепительной вспышкой, осыпав его искрами.

Остальные двое всадников задержали коней у края болота, оценивая ситуацию. Их товарищ, отплевываясь от грязи, пытался вылезти из хлюпающей жижи.

Используя густую стену камыша как ширму, я, не вылезая на берег, пополз сквозь болото, двигаясь параллельно краю, но всё дальше от места их остановки. Ледяная вода и вязкая грязь вытягивали последние силы, зато помогали мне спрятаться.

Минут через десять мучительного продвижения камыши поредели, а склон передо мной стал пологим и сухим. Я выбрался на твёрдую землю. Отряхнулся от холодной жижи, и, не оглядываясь, рванул вверх, в сторону тёмного массива леса на горизонте.

Я бежал, спотыкаясь о корни, уже не слыша за собой погони. Страх начал отступать. На смену ему пришла чудовищная усталость.

Я уже выбивался из сил, когда ноги сами вынесли меня к краю неглубокого оврага с крутыми стенами, заросшего по дну непролазной стеной дикой малины и папоротника–великана. Листья были размером с ладонь.

Не раздумывая, я скатился вниз по осыпи, больно ударившись коленом о корень, и, расталкивая ветки, втиснулся в самую гущу зарослей. Колючки царапали лицо и руки, но это было неважно. Главное, сверху меня теперь не было видно.

Я сидел в зарослях, слушая тишину, и понял, что силы окончательно покинули меня. Мир поплыл перед глазами, и я провалился в темноту, даже не успев испугаться.

***

Когда я открыл глаза, вокруг было по-прежнему темно… и тихо. Тело ныло, будто его переехал грузовик. Комья холодной грязи затвердели на груди, как панцирь.

Нужно было двигаться. Сидеть здесь означало либо сгинуть с голоду, либо замерзнуть насмерть.

Мокрый, грязный и продрогший до костей, я вылез из зарослей, щурясь от солнца. Отряхнулся, встал. Земля под ногами качалась, как палуба в шторм, деревья плыли и двоились перед глазами. Пустой желудок сдавливало спазмом.

Опираясь на деревья, как хромающий старик, я побрёл прочь от болота, вглубь лесной чащи. Всадников вокруг было не видно. Следов копыт — тоже.

Лес менялся. Сосны и ели сменились чахлыми, кривыми берёзами и ольхой. Земля стала влажной, под ногами хлюпало. Я шёл, почти не видя дороги, автоматически переставляя ноги.

И очень скоро впереди раздался тихий плач.

Я замер и прислушался. Ребёнок?! Я свернул с едва намеченной тропинки, раздвинул куст ракиты и увидел мальчика лет семи.

Он сидел на замшелом валуне, поджав под себя босые грязные ноги. Лицо было испачкано слезами и землёй, светлые волосы слиплись. На нём была одна лишь длинная, порванная рубаха. Он дрожал и плакал, уткнувшись лицом в колени.

— Эй, — хрипло выдохнул я, сделав шаг вперёд. — Ты как? Ты что здесь делаешь?

Мальчик вздрогнул и поднял заплаканное лицо. Его большие, синие глаза, полные страха, уставились на меня.

Внутри у меня что-то дрогнуло. Я забыл на мгновение об опасности и об измождении. Просто увидел потерявшегося, напуганного ребёнка... и размяк.

— Не бойся, — сказал я, приближаясь и стараясь сделать голос мягче. — Как тебя зовут?

Я протянул к нему руку. Мальчик смотрел на мою грязную ладонь, потом снова на лицо. И в этот миг я увидел, как страх в его глазах сменился странной неестественной пустотой.

Неожиданно затылок пронзило тупой болью, мир вокруг взорвался белой вспышкой.

***

Когда я вновь пришёл в себя, вокруг было темно, пахло смолой и сыростью. Я лежал, скрючившись, в каком-то деревянном ящике. Чувствовалась монотонная тряска, словно меня куда-то везли.

Сразу вспомнились корпоративные тренинги по выживанию на моей бывшей ненавистной работе. Тогда они казались сущей ерундой, а тут — на тебе! — пригодились.

Я не стал дёргаться. Вместо этого отработанными движениями оценил обстановку. Руки связаны за спиной, но узлы крупные. Ноги стянуты у лодыжек, но не сильно крепко. В ящике была щель, сквозь которую лился слабый лунный свет. Пол был устлан грязной колючей соломой.

Неожиданно рядом, в темноте, раздалось жалобное всхлипывание:

— Хрустик… Мой родной! Ты где?

Я повернулся. Около меня, поджав под себя ноги, сидел крупный парень лет двадцати пяти в грязной домотканой рубахе и штанах, с густыми русыми волосами и бородой. Несмотря на внушительные габариты, глаза у незнакомца были, как у испуганного ребёнка, а губы поджаты, словно он вот-вот расплачется.

Я не стал разговаривать с незнакомцем. Методично, сантиметр за сантиметром я начал ощупывать пространство вокруг себя спиной и локтями.

Здоровяк продолжал всхлипывать, приглушая мои шорохи. Мои затекшие пальцы наткнулись на шершавый острый выступ в полу. Отлично!

Дальше началась долгая, изматывающая работа. Я елозил спиной, пытаясь поймать верёвку на запястьях за этот острый край. Ящик подбрасывало на ухабах, я царапал руки до крови, но чувствовал, как волокна по одному поддаются и рвутся...

— ДА!

Я размял кисти, глубоко вздохнул, а затем наклонился к ногам и распутал веревки на лодыжках.

Потом я развязал своего товарища по несчастью и спросил:

— Ты как?

Здоровяк вздрогнул уставился на меня испуганными глазами.

— Они забрали моего хомяка! Они его сожрут!

Я изумленно вытаращился на незнакомца. В его голосе сквозила такая искренняя всепоглощающая скорбь, что она казалась нелепой на фоне всего происходящего.

— Зачем им жрать твоего хомяка?

— Это мой магоисточник.

— Твой — что?

Пухляш нахмурился.

— Ты волшебник и не знаешь, как работает магия?

Я растерялся. Если уже второй человек в этом опасном мире говорит, что я волшебник, значит, люди вокруг не сбрендили.

— Честно? Нет, не знаю, — сказал я.

Здоровяк потёр затёкшие от веревки запястья и спросил:

— Как тебя зовут?

— Тим Саллантуй.

— Данила.

Мы пожали друг другу руки. Этот парень выглядел, как богатырь, которого сломили и унизили. Даже рукопожатие у него было мягким, как у девушки.

— Как ты узнал, что я волшебник?

— Твоя аура. Она отличается от человеческой. Она как… как запах, все волшебники ее чувствуют. Твоя светится спокойным тусклым светом. Не как у сильных магов, но... Ты точно волшебник.

— Эй! А щас обидно было!

Он говорил это с такой уверенностью, что я не стал больше задавать вопросов. К тому же, этот бедолага вызывал больше доверия, чем пьющий странноватый отец Понтий.

Видимо, в этом новом, безумном мире я был как иммигрант, не знающий местных законов, но с правильными документами.

— А что такое магоисточник? — спросил я, нарушив тишину.

Данила не сразу ответил. Ящик, в котором нас везли, трясло и подбрасывало на колдобинах. Снаружи доносился мерный топот копыт и глухой лязг железа.

— Это предмет или живое существо, — наконец сказал он, — в котором хранится магия. С его помощью волшебник и колдует.

Я удивлённо посмотрел на нового знакомого.

— То есть магия содержится не в самом волшебнике, и у него всегда должно быть под рукой… что-то, вроде волшебной палочки?

Данила снисходительно улыбнулся.

— Палочка не палочка, но суть ты верно уловил. Волшебнику нужен какой-то сосуд, чтобы держать в нём магию и пользоваться ей. Это может быть медальон, браслет, кольцо, да хоть домашнее животное!

Я вспомнил крест отца Понтия, с помощью которого он извергал заклинания.

— А мой магический сосуд — хомяк, — сказал Данила.

Я моргнул.

— Что?

— Хомяк, — повторил он спокойно. — Удобный, тёплый, всегда рядом. И ест мало.

Я медленно кивнул. И вдруг понял, чего не хватает в этом объяснении.

— А почему нельзя… ну, просто колдовать?

Данила вздохнул.

— Раньше мы так и делали, но это привело к большой войне между волшебниками и людьми. И потом нас обязали переносить свою магию во внешние артефакты.

Я смотрел на Данилу и понимал, что ничего решительно не понимаю.

— Чтобы любой простолюдин мог сразу же определить волшебника по какой-нибудь светящейся штуковине. Теперь магия стала видимой: если у тебя в руках посох или на груди светится медальон, ты явно маг и можешь колдовать.

Я взял паузу, пытаясь привести мысли в порядок. Война, магический источник, простолюдины… Информация, которую сообщил Данила, была слишком важной, но пока она не укладывалась в голове.

— А как волшебник выбирает для себя источник? — спросил я наконец.

— У всех по-разному, — ответил Данила. — Кто-то наследует фамильный артефакт. Кто-то годами ищет «свой» предмет в древних руинах или выменивает у духов.

Он немного помолчал, затем добавил:

— Магический источник — это как близкий друг. Между вами устанавливается связь. И чем она крепче, тем сильнее работает магия.

— Стесняюсь спросить… а ты был очень близок со своим хомяком?

Данила шмыгнул носом и неожиданно разрыдался, словно мой вопрос задел его больную рану.

— Данила, — сказал я тихо, но твёрдо, заставляя его всхлипывания стихнуть. — Мне нужно понимать, как это работает. От этого зависит, выберемся мы отсюда или нет. И выберется ли Хрустик.

Пухляш сглотнул слезы, вытер лицо рукавом грязной рубахи и кивнул, не глядя на меня.

— Хрустик — часть меня, — прошептал он хрипло. — Я делюсь с ним едой, своими страхами и мыслями. Когда мне страшно, он прячется. Когда мне весело, он бегает по кругу. Моя магия… она проходит через него.

— Где ты видел его в последний раз?

— Он у меня за пазухой сидел! Когда они набросились, я его прикрыл рукой, но меня так тряхнули, что он выпал…

Я мягко взял Данилу за рукав.

— Коль вы с ним связаны, ты можешь его чувствовать. Я прав?

«Богатырь» посмотрел на меня растерянно и пожал плечами.

Я ткнул пальцем ему в грудь, туда, где должно биться сердце.

— Закрой глаза. Перестань реветь. Вспомни, каково это, когда он у тебя на плече спит. Его тепло. Его тихое посапывание. И позови его.

Данила уставился на меня, потом на свои пустые ладони. В его глазах мелькнула искра понимания. Он зажмурился, сжав веки так, что на переносице выступили морщины. Его дыхание стало глубже, медленнее.

А потом он едва заметно шевельнул губами, что-то прошептав.

Я приложил ухо к доскам пола и прислушался. Скрип колес, топот копыт, храп лошадей… И вдруг раздался едва слышный, отрывистый писк в откуда-то справа.

В груди у меня радостно затрепетало.

Я осторожно пополз на звук, раздвигая солому пальцами. И в самом углу, под торчащей щепой, увидел маленький пушистый рыжий комок. Хомяк сидел, надувшись, и яростно чистил лапкой усы, явно обиженный на весь мир. Рядом валялась крошечная помятая ягода.

— Нашёл! — обернулся я к Даниле и протянул ему хомяка в ладони.

Сидящий, скрестив ноги, «богатырь» встрепенулся от радости. Его глаза впервые просияли, губы разошлись в улыбке.

— Хрустик!

Он взял хомяка в свои огромные неуклюжие ладони так бережно, словно поднимал с земли хрустальный шар. Хрустик тут же укрылся у хозяина в бороде, дрожа всем телом.

— Ты сказал «они», — обратился я к Даниле. — Ты знаешь, кто нас похитил?

Пухляш энергично закивал.

— Магояцы. Это очень опасные существа, которые охотятся на волшебников.

Я уставился на собеседника, разинув рот.

— Они похожи на людей, но они не совсем люди. Они тупые, как бревна, и очень кровожадные. Верят, что если съесть сердце волшебника, то можно получить его способности.

— Какой же бред!

Данила замолчал, прислушиваясь к звукам снаружи, — тяжёлому топоту и хриплому бормотанию.

От рассказа «богатыря» мне сделалось не по себе. Я мысленно пробежался по списку своих навыков: «управление репутацией», «медиация конфликтов», «разрешение кризисных ситуаций». Ни один из них не предполагал противостояния с каннибалами.

Я вопросительно посмотрел на Данилу, а потом бросил взгляд на его хомяка.

— Ну а теперь колдуй.

— В смысле?

Я кивнул на хомяка Данилы, словно это был не мелкий бесполезный грызун, а как минимум гранатомёт в руках опытного пехотинца.

— У тебя в руках магоисточник! Вытащи нас!

Данила мрачно улыбнулся, а потом обратился к хомяку печальным тоном:

— Хрустик, родной! Покажи дяде, что мы умеем!

Данила закрыл глаза, на его лице возникло напряжение. Он протянул руку, ладонью вверх, к середине ящика. Хрустик выполз из бороды хозяина. Насторожился, его носик задрожал. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая только скрипом повозки.

Потом из усатой мордочки хомяка с тихим «пффуу» вылетела искорка. Маленькая, жёлтая, как светлячок. Она грациозно поднялась в воздух, сделала круг над ладонью Данила, красиво сверкнула… и погасла, осыпавшись парой тёплых пепелинок.

Данила открыл глаза и сказал:

— Вот. Вся наша магия.

Я скрежетнул зубами.

— Блин… как ты вообще живешь с таким могуществом?

— Скромно живу. Звёзд с неба не хватаю, — сказал он, понурившись. — Служу придверником у господ Волынцевых. Встречаю гостей и выполняю самые разные поручения с помощью Хрустика. Он умеет находить мелкие потерянные вещи. Иголки, булавки, перстни, запонки...

Данила погладил кончиком толстого палица хомяка и улыбнулся. Хрустик вскинул лапки и мордочку вверх, словно услышал, что его сейчас нахваливают.

— Однажды нашёл алмазную запонку самого архимага... правда, она была в пыли под его же столом, но всё равно. Ещё он может... ну, если очень постараться... осветить тёмный чулан. Или прогнать моль из шерстяных мантий — она его запаха боится.

— Охренеть… Вот это вы крутые, парни!

— А по праздникам, — голос Данилы стал совсем ласковым, — я показываю фокусы для младших учеников. Они кидают мне медяки, а Хрустик бегает по кругу с искоркой на хвосте!

Я прикрыл лицо ладонью и вздохнул. Ну и попутчик мне попался! «Богатырь», боящийся собственной тени, и грызун, чья магия годится лишь для поиска запонок. Лучше бы с обрыва сиганул, ей-богу!

— Как тебя похитили? — спросил я тихо.

— Меня послали на базар за травами для чая архивариуса. А когда мы шли обратно через лес, Хрустик увидел стрекозу и кинулся за ней. Я побежал следом и вдруг наткнулся на заплаканного ребёнка…

Дальше Данила рассказал все то же самое, что произошло со мной. Он подошёл к плачущему мальчику, потом «богатыря» тюкнули по голове, и вот он здесь.

Я начал скрупулезно думать. В голове моей быстро родился план, что делать дальше. Я обратился к Даниле:

— Ты говорил, что покупал травы для чая на базаре… Там много волшебников?

«Богатырь» посмотрел на меня так, словно я задал очень идиотский вопрос.

— Конечно! Алхимики, травники, заклинатели… Полно волшебников!

— Класс! — В голове моей, как на слайде, зажглась первая ясная картинка. — Я придумал, как мы спасёмся.

Данила вопросительно посмотрел на меня, но я лишь загадочно улыбнулся. Затем припал к щели в ящике и посмотрел на мелькающие одинаковые деревья.

В этот момент тележка с грохотом остановилась.

Данила побледнел и вжался в стенку ящика. Хрустик, сидящий на плече хозяина, юркнул ему за шиворот.

Послышались тяжелые шаги. Затем раздался сдавленный скрип дерева, и дверцу с треском сорвало с засова.

Я сглотнул и чуть не вскрикнул от увиденного.

Глава 8

Магояцы выглядели отвратительно. Они были долговязые и тощие, с заострёнными оттопыренными ушами, в грязных набедренных повязках. Их непропорционально длинные руки свисали до земли, как лапы у истощённых пауков.

Лица плоские, с глубокими глазницами, в которых поблескивали неподвижные молочно-белые глаза без зрачков. Под острыми скулами зияли узкие рты, полные мелких и острых, как лезвия, зубов.

Но больше всего меня напугали их животы, вздувшиеся и бугристые. Под их тонкой полупрозрачной кожей что-то мерцало и переливалось радужным светом, будто внутри гнили и перемалывались десятки украденных магических аур.

Когда нас вывели из ящика, я увидел вокруг лес, который выглядел больным. Редкие деревья вокруг стояли голые, с корой, покрытой язвинами и чёрной смолой, будто они медленно умирали от соседства с этими тварями.

Заметив, что мы с Данилой развязаны, магояцы посадили наc на землю и снова перетянули наши руки верёвками.

Я успел бегло оценить обстановку. Этих тварей в поле видимости было четверо. Возле деревянного ящика стояли две крепкие упряжные лошади и жевали сено из торбы.

Эти четверо отвели нас куда-то вглубь леса, и мы оказались в лагере магояцев. В центре, на выжженной земле, пылало несколько костров. Вокруг них валялись обглоданные кости, и не все из них выглядели звериными. Вместо палаток стояли навесы из натянутых шкур и коры, похожие на сброшенные хитиновые панцири.

Повсюду копошились магояцы: одни сидели неподвижно, смотря на пламя, другие суетливо перебирали костяные амулеты или что-то жевали, громко чавкая.

Нас бросили у подножия огромного, замшелого валуна. Двое конвоиров прошипели что-то друг другу, кивнули в нашу сторону и скрылись в суматохе лагеря, растворившись среди своих.

Мы остались сидеть на холодной земле, привязанные к железному кольцу, вбитому в камень.

Я повернулся к Даниле и сказал шёпотом:

— В общем, слушай и запоминай. Наша текущая ситуация называется кризис категории «А».

— Что это значит? — отозвался мой новый знакомый.

— Это значит, что мы в полной жопе, бро! Наши оппоненты — недовольные, агрессивно настроенные монстры, готовые нас сожрать.

Данила не сказал ни слова, но всем своим видом показал, что внимательно меня слушает.

— Пока что мы для них еда. Но я придумал, как презентовать себя магояцам так, чтобы мы стали для них стратегическими партнёрами.

«Богатырь» с недоверием посмотрел на меня. Он наконец-то перестал дрожать. Этот странный, чужеродный язык бизнеса действовал на него лучше, чем призывы к храбрости.

— Ты говорил, что на базаре, где ты был, полно волшебников, — напомнил я. — А значит, много магии. Мы пообещаем магояцам привести их туда!

Данила чуть ли не подпрыгнул.

— Ты с ума сошёл!

Я шикнул на Данилу и приложил палец к губам.

Двое магояцев, что сидели у костра, покосились в нашу сторону.

— Я же сказал — пообещаем! А обещать — не значит жениться. Мы поведём их не на базар, а в другую сторону, в какую-нибудь глушь. Будем врать, тянуть время и смотреть, куда свалить при первой же возможности!

— Тим…

— …у меня на работе это называли затягиванием процесса. Мы так делали, когда мы не могли решить задачу, но хотели вытрясти из клиента побольше денег!

— Есть одна проблема, Тим…

— Какая?

Договорить он не успел. К нам подошли два магояца с копьями. Один из них издал низкий утробный звук:

— Хр-р-р-р!

— Они не говорят на человеческом языке! — шепнул мне на ухо Данила, и я уловил в его интонации панические нотки.

Я сглотнул.

Ну что ж. Похоже, план мой не сработает.

Магояцы угрожающе зарычали и направили копья на нас с Данилой. Зазубренные острия опасно сверкнули. Пришлось подчиниться.

Нас отвязали от железного кольца, и мы с товарищем зашагали по утоптанной тропе, петлявшей между чахлых деревьев. Двое магояцев шли следом. Вскоре впереди показался склон невысокого холма, и в его основании — чёрный вход в пещеру.

Вход охраняли ещё двое таких же долговязых стражей. Увидев конвоиров, они молча посторонились. Нас втолкнули внутрь. В пещере было темно, сыро и пахло землёй, плесенью и сладковатым гниением.

Один из магояцев прошипел, махнув рукой:

— Хр-р-р-р!

Видимо, это значило, что мы должны идти вперёд.

Я замотал головой и попытался выйти из пещеры, но существо угрожающе зарычало и направило остриё копья мне в грудь.

— Понял, не дурак! — сказал я смиренно и отступил обратно в полумрак пещеры.

Конвоир жестом, похожим на подгон скотины, указал нам идти вглубь. Мы с Данилой, прижавшись друг к другу, двинулись по узкому тоннелю, уводящему от выхода. Холодок страха в животе зашевелился с новой силой.

Долгое время мы шагали в непроглядной темноте, ориентируясь лишь на слабый свет, который лился откуда-то из глубины. Было слышно лишь наше дыхание и частый нервный стук зубов Данилы.

Вскоре тоннель начал расширяться, а свет — усиливаться, становясь не просто свечением, а пульсирующим сиянием.

И тогда мы вышли в обширную пещеру и увидели ее.

Королеву всей это нечисти.

Она заполняла собой дальнюю часть пещеры, и её форма лишь отдалённо напоминала её долговязых, тощих сородичей. Это была массивная, каплевидная туша, больше похожая на огромную личинку или раздувшийся мешок.

Внутри его живота плавали и переплетались десятки, если не сотни, крошечных, разноцветных искр. Они мерцали, вспыхивали и угасали, как светлячки в банке. Это пульсирующее свечение было единственным источником света, отбрасывающим на стены движущиеся, болезненные тени.

Королева не шевелилась. У неё не было глаз, которые можно было бы увидеть. Но я почувствовал, как внимание всей этой массы сконцентрировалось на нас. Это было похоже на то, как вся тишина в пещере внезапно наклонилась в нашу сторону, чтобы рассмотреть получше.

— Охренеть… — выдохнул я.

Данила издал сдавленный стон и спрятался за мою спину.

От Королевы исходило едва слышное бульканье и тихий гул.

Я смотрел на неё, и неожиданно перед глазами вспыхнул очень яркий образ. Он был настолько чёткими и подробным, что на мгновение полностью вытеснил реальность.

Я увидел нас с Данилой. Мы лежали на холодном камне, связанные. Вокруг столпились магояцы. Потом одна из тварей вцепилась в мою голову когтистыми лапами и оторвала её с сухим отвратительным хрустом, похожим на звук ломающегося сухаря.

К горлу подкатил тяжелый ком. Я зажмурился, прижав вспотевшую ладонь к губам.

Другой магояц ухватился за руку Данилы и рванул на себя с нечеловеческой силой. Послышалось, как рвутся сухожилия с глухим чавкающим звуком. Магояц передал оторванную руку товарищу, а тот достал топор и стал рубить её.

Стоящий рядом Данила тоже всё это увидел. Его колени подкосились. Он упал на землю и разрыдался.

Нас разделывали, как коровью тушу. Королева распределяла добычу среди подопечных по частям.

Затем образ перед глазами сменился: магояцы запихивают куски окровавленного мяса в рот, их раздувшиеся животы вспыхивают новыми разноцветными искорками.

Я перевёл дыхание, собираясь с мыслями.

И тут меня осенило.

Я обернулся к Даниле: он лежал, парализованный ужасом, и прижимал к груди Хрустика.

— Дружище, срочно нужен твой хомяк!

Но Данила не реагировал. Он громко всхлипывал, по его пухлым щекам катились слёзы.

— Эта тварь понимает образы! — объяснил я. — Ты можешь сделать так, чтобы Хрустик показал ему картинку?

Данила продолжал громко рыдать и меня будто не слышал.

Я схватил его за плечи и попытаться поднять, но не смог сдвинуть с места такую махину. Тогда я сел на корточки рядом с ним и мягко постучал ладонью по его щеке.

Данила поднял на меня заплаканные глаза.

— Слушай… наш единственный шанс спастись — показать этому чудовищу, что мы можем быть ему полезны! Подготовить презентацию для твари…

Данила, всхлипывая, уставился на меня

— Пр… презентацию? — прохрипел он, сжимая в охапке тёплый комочек шерсти, который тихо запищал.

— Ты говорил, что связан с Хрустиком, делишься мыслями… Попроси его показать картинку! На которой мы приводим магояцев на базар… Заставь Хрустика нарисовать этот образ в голове Королевы!

Данила, всё ещё дрожа, медленно поднялся. Он вытер лицо, оставив грязные разводы, и посмотрел на Хрустика. Хомяк выглядел напуганным, но его чёрные глазки смотрели на хозяина, улавливая его состояние.

— Ладно… ладно, попробуем, — прошептал Данила, закрывая глаза. На лбу его прорезалась складка. — Базар… шум… толпа…

Он бормотал это, как заклинание, поглаживая Хрустика пальцем по голове.

Сначала ничего не происходило. Потом шёрстка хомяка едва заметно заблестела, как от статики. Перед нами заколебался сгусток дрожащего воздуха.

— Да, вот так! — прошептал я, сам едва веря, что это работает.

В воздухе оформилась чёткая картинка: узкие улочки, заставленные лотками. Сверкающие амулеты, булькающие зелья в хрустальных флаконах, древние свитки, испещрённые пылающими рунами. Люди в роскошных мантиях — толстые, самодовольные, излучающие магию так, что от них исходит почти осязаемое, жирное сияние.

Я сосредоточился, глядя на этот подрагивающий мираж.

Дальше в толпу праздных самодовольных волшебников хлынули магояцы и стали рвать собравшихся волшебников на части.

Данила вздрогнул и зажмурился.

Наш примитивный «слайд» висел в воздухе несколько секунд. Затем Хрустик пискнул от напряжения, и образ рассыпался.

Королева замерла. Она медленно, очень медленно, развернула свою огромную голову к нам. Пасть приоткрылась, и длинный, раздвоенный на конце язык скользнул по клыкам.

Существо показало в ответ другую картинку.

Мы с Данилой лежим на земле, а магояцы облепили нас, как муравьи добычу. Что происходило дальше, не хочу даже описывать.

Я отвернулся, не в силах смотреть на этот кошмар.

Данила опустился на колени, и его стошнило.

Мгновение спустя этот жуткий образ испарился. Королева медленно провела языком по клыкам. Этот жест говорил яснее любых слов: «Веди нас туда. Иначе это будешь ты».

***

После общения с Королевой мы с Данилой выбрались пещеры на дневной свет. Мой товарищ-бедолага сел на землю и очень долго смотрел в одну точку, оставаясь бледным, как полотно. Потом он поднял на меня глаза и спросил:

— Ч-что это было? Всё как будто взаправду! Мы с тобой… Базар… Люди… Кровища!..

— Мы устроили небольшое слайд-шоу. Прямо в голову этой твари.

— Устроили — что?

Я отмахнулся и сказал:

— Мы выиграли пару часов жизни, бро. Ты знаешь, как добраться до базара?

Данила покачал головой. Конечно, он не мог этого знать. Магояцы увезли нас чёрт знает куда. И теперь придется как-то выкручиваться, чтобы спасти свои шкуры.

Магояцы вернулись, и вокруг нас снова началась суета. Правда, теперь они вели себя не как стая голодных хищников с добычей, а как солдаты, получившие чёткий приказ.

Видимо, получили сигнал от Королевы, что нас жрать нельзя. Пока.

К нам подошли два магояца. Один, с шрамом через оба глаза, ткнул когтем в меня, потом в сторону опушки. Второй, более массивный, беззвучно взял Данилу под мышки и приподнял. «Богатырь» жалко вскрикнул.

— Эй! Куда его? — шагнул я вперёд, но магояц со шрамами выставил перед собой ладонь.

Меня отвели к опушке. Там, в тени осин, нас ждали две простые деревянные повозки, явно позаимствованные у какого-нибудь разорённого каравана. В упряжке были обычные лошади.

Рядом с первой повозкой стоял небольшой дубовый ящик с массивной железной крышкой и решёткой на одной из сторон — крошечным окошком для воздуха.

Именно к этому ящику и подтащили бедного Данилу. Магояцы запихнули его внутрь и закрыли сверху решёткой. «Богатырь» почти не сопротивлялся, только недовольно сопел.

Меня подвели ко второй повозке. Там, на облучке, уже восседал другой магояц, с длинным гибким хлыстом из сплетённых сухожилий. Он протянул мне вожжи. В его белых глазах читался простой приказ: «Веди. Ты знаешь дорогу. Ты и управляешь».

Я уселся на место кучера и с растерянным видом взял вожжи. В последний раз я ездил верхом, когда мне было лет двенадцать, в парке с родителями.

Что ж, попробуем. Я щёлкнул языком и дёрнул вожжи. Лошадь дёрнулась вперёд, и повозка с грохотом тронулась.

***

Ехали молча. Магояц-конвоир рядом беззвучно покачивался в такт скрипу колёс, его жёлтые глаза не отрывались от меня. Сзади, в нескольких шагах, грохотала вторая повозка — та, с тёмным ящиком, в котором везли Данилу.

По бокам от нас, легко обгоняя телеги, скакали несколько магояцев верхом. Их силуэты, пригнувшиеся к шеям лошадей, казались неестественными и жуткими.

Я смотрел на убегающую вперёд тропу и чувствовал, как паника, холодная и липкая, начинает подбираться к горлу.

По большому счету, я не знаю, куда ехать. Если магояцы догадаются, что мы водим их за нос, нам конец. Нужно срочно что-то придумать!

И тут в моей голове прозвучал голос Данилы:

«Тим! Ты тут?»

«Угу»

«Мне кажется, я узнаю, эти места».

В моей груди забрезжил слабый огонёк надежды.

«Так. И что?»

«Если это та самая дорога, скоро лес должен закончиться. Мы выедем на открытое место — старую вырубку. Мой батя был мелким купцом и часто возил через эту дорогу в город гвозди, подковы, ножи, дверные петли, соль…»

«А можно ближе к делу?!»

«…и брал меня маленького с собой», — продолжил Данила, как будто история из его детства имела сейчас большое значение. — «Отец говорил, что эта тропа ведёт к обрыву, а потом идёт по самому краю к каменному мосту. А под мостом — глубокая река».

Я замолчал, обдумывая его слова.

И тут меня осенило.

«А ты сможешь провести нас к этому мосту?»

«Попробую».

Данила не сказал мне это в лоб, но я отлично понял, о чём он подумал.

План был безумным, отчаянным и попахивал самоубийством. Я даже удивился, что такой пугливый с виду парень, как Данила, мог подкинуть мне такую идею. Но другого способа уйти от магояцев у нас нет, поэтому нужно рискнуть.

Повинуясь мысленным указаниям Данилы, я сворачивал на твёрдые грунтовки, обходил скрытые овраги и держал курс на нарастающий гул воды.

Сквозь деревья уже мелькала серебристая лента быстрой, пенной реки. И перекинутый через неё каменный силуэт — узкий древний мост, который станет нашим спасением или могилой.

Повозка с грохотом выкатилась из лесной чащи на каменную насыпь перед мостом. Пенистая вода с шумом неслась между скалистых берегов, подмывая опоры древнего сооружения.

Мост был узкий, однопролётный, сложенный из почерневшего от времени плитняка. Перила местами отсутствовали, и сквозь дыры было видно, как далеко внизу клокочет вода.

Магояц-конвоир схватил меня за рукав. Его глаза сузились в недоверии. Остальные всадники остановились позади. Их лошади нервно переступали у края обрыва. Повозка с ящиком замерла в десяти метрах, не выезжая на само полотно моста.

«Сейчас, Тим», — в голове прозвучал сдавленный голос Данилы. «Я дам сигнал — ты сразу беги к ящику и сбей засовы! Потом прыгай сам! Не смотри назад!».

Я кивнул, почти неосознанно, сжимая в потных ладонях холодные вожжи. Моё сердце колотилось, будто заведённое. На лбу выступил пот.

«Раз, два, три… Давай!».

Я спрыгнул с повозки и, пригнувшись, рванул ко второй телеге. Схватив с земли увесистый булыжник, я изо всех сил ударил по ржавым железным засовам, запирающим крышку ящика. Послышался звонкий удар, и одна из скоб отлетела. Вторая поддалась со второго раза.

— ДАНИЛА! — закричал я.

Магояцы тотчас оживились и, достав из ножен мечи, метнулись в мою сторону.

В ответ из-под крышки раздался приглушённый удар. Ослабленные петли не выдержали. Крышка отскочила, и из ящика, как стриптизёрша из праздничного торта, выскочил Данила — красный, с выпученными глазами и напуганный. В его руке, прижатый к груди, пищал перепуганный Хрустик.

— Бежим! — выдохнул я, хватая его за рукав.

Мы с Данилой развернулись в сторону моста. Позади уже раздавались шипящие крики ярости — магояцы надвигались на нас, обнажив мечи.

Краем глаза я заметил, как два магояца вытащили из-за спины луки. Первая стрела просвистела у меня над ухом, воткнувшись в дерево повозки.

Подбежав к мосту, мы оттолкнулись от разбитого каменного парапета и сиганули вниз.

Холодная вода ударила, как обухом. Меня накрыло с головой и закружило в бешеном потоке.

Я беспомощно кувыркался в серо-зелёной мгле, вырываясь на поверхность лишь на секунды, чтобы глотнуть воздуха. Данила барахтался в нескольких метрах от меня: его тучное тело неплохо держалось на воде, а одной рукой он высоко, как факел, держал над головой Хрустика.

Течение подхватило нас и понесло вниз, прочь от моста. Я отчаянно работал и ногами, стараясь держаться на плаву и хоть как-то направлять себя к отдалённому, заросшему ивами берегу.

Глава 9

Я лежал на берегу, раскинув руки, и смотрел на низкое свинцовое небо. Мокрая одежда неприятно облепила кожу. Меня трясло, перед глазами расплывались мутные круги.

Где-то рядом слышалось сопение Данилы.

Как же холодно! Надо идти. Иначе околеем!

Неожиданно раздался стук копыт по мелкой кальке. А потом – негромкий властный голос:

— Эй! Вы кто такие?

«Служба безопасности», — пронеслась у меня в голове идиотская мысль. — Подъехали выписать штраф за несанкционированное купание в охраняемом водоеме».

Я с трудом повернул голову. Копыта. Грубые, подбитые сталью, в шаге от моего лица. Потом мой взгляд скользнул вверх по сапогам, стеганым поножам, кольчужному полотну до темно-зеленого кафтана. На груди — вышитый знак: медведь в кольце с устрашающим оскалом. Это что, герб?

Я поднялся и увидел перед собой четырех рыцарей на лошадях. Одному на вид было лет сорок: коренастый, с бледным шрамом поперёк щеки, с короткой бородой и глубокими морщинами у глаз.

С ним были ещё трое, помоложе. Все четверо были одеты в добротные стёганые кафтаны тёмно-зелёного цвета, поверх которых поблёскивала кольчуга. У поясов висели прямые мечи в ножнах, а за спинами угадывались контуры небольших круглых щитов.

Старший смотрел на меня сверху-вниз. Его взгляд скользнул по моему мокрому пиджаку, и на лице возникло недоумение.

Данила, сидевший на корточках и трясущимися руками пытавшийся отжать мокрую бороду, замер. Его глаза округлились, а потом он ахнул радостно:

— Батюшки милостивые!

Я вопросительно посмотрел на товарища, и он пояснил в мыслях:

«Это дружина моего боярина Волынцева! Наши!».

От этих слов у меня потеплело на душе. Наконец я встретил того, кто не захочет меня убить!

Я улыбнулся незнакомцам, но самый старший дружинник со шрамом отреагировал совсем недружелюбно.

— Руки от себя. На камень! — приказал он холодно, и рука в черной перчатке легла на рукоять меча, висящего на поясе.

Я закатил глаза и тяжело вздохнул. А только, блин, расслабился!

Потом Данила вышел к дружинникам и встал прямо передо мной. В глазах у «Шрама» мелькнуло узнавание, и лицо его вмиг просветлело.

— Данилушка! Глазам не верю! Где тебя черти носили?! — воскликнул он.

— Барыня уже тебе свечку за упокой поставила! — добавил один из молодых дружинников.

Данила, захлебываясь слезами и соплями, начал выпаливать бессвязную историю про лес, про плачущего мальчика, про ящик, про магояцев, тыча пальцем в мою сторону.

— …а он! Он волшебник! Он их обманул! И спас меня!

Слово «волшебник» упало между нами, как раскалённая монета на лед.

Я ожидал чего угодно: нового всплеска агрессии, недоверия, насмешек. Но только не этого.

Старший дружинник со шрамом удивленно вскинул брови. В его до этого холодном и оценивающем взгляде появилось уважение, с каким смотрят на высокопоставленного незнакомца.

Двое младших дружинников переглянулись, и я увидел в их глазах неожиданную скованность. Как у рядовых, когда мимо проходит комбат. Третий, самый молодой, даже слегка выпрямился в седле.

Затем «Шрам» бесшумно слез с коня и, не сводя с меня взгляда, полного уважения, опустился на одно колено. Вслед за ним, как по команде, спрыгнули и опустились на колено и трое его людей.

Даже их лошади, словно почуяв смену атмосферы, замерли в почтительном молчании.

Сказать, что я оторопел, значит ничего не сказать. Ощущение было такое, словно ко мне подошёл полицейский и вместо того, чтобы проверить документы, начал кланяться.

— Простите нашу слепоту, мой господин! — сказал старший дружинник.

— Прощаю, — сказал я, жеманно сморщившись. И снисходительно махнул рукой, вставайте, мол.

Дружинники поднялись, оставаясь на почтительной дистанции.

На лице Данилы расцвела торжествующая улыбка. Ну и хитрец!

— Меня зовут Григорий, мы — дружина боярина Гордея Волынцева, — сказал он. — Мы благодарны тебе, господин, за жизнь нашего человека!

Я кивнул, не зная, что сказать. Моя «магия слов» на мгновение полностью меня покинула. Я был ослеплён этим невероятным пиететом.

— Меня зовут Тим Саллантуй, — сказал я наконец. — А не найдётся ли у вас чего-нибудь поесть? И выпить тоже было бы неплохо.

— Конечно, господин! Сию минуту отвезём вас в нашу усадьбу!

Нас с Данилой тотчас усадили на лошадей, и мы тронулись в путь.

***

Всю дорогу Данила с упоением расписывал дружинникам, как ловко я расправился с магояцами при помощи магии. А я без малейших угрызений совести ему поддакивал. Я решил, что лучше буду сидеть на шатком троне, чем чувствовать себя чужаком, которого могут в любой момент заковать в цепи.

Оказалось, что в этом мире были простолюдины, которые сознательно ставили себя ниже волшебников. Дружинники Волынцева оказались как раз из таких. Именно поэтому они так старательно кланялись и заискивали передо мной. Об этом мне по пути шепнул Данила по мысленной связи.

Дорога, петлявшая по низине, неожиданно круто пошла в гору. Вдалеке стало заметно исполинское строение из чёрного грубо отёсанного камня с заостренной конусной крышей.

Мы подъехали поближе, и я присмотрелся к необычному строению. Казалось, что усадьба вырастала прямо из скалы и уходила острым шпилем в небо. На фасаде виднелись глубоко утопленные окна-бойницы, а единственным украшением служил высеченный над аркой входа герб с идущим медведем.

К зданию вплотную примыкал замкнутый внутренний двор, окружённый такими же суровыми, низкими каменными стенами. Это создавало ощущение не просто дома, а цитадели, отгороженной от всего мира.

Мы въехали на лошадях в просторный, вымощенный плитами двор. Здесь царил строгий, почти армейский порядок. Даже трава росла не где попало, а ровными пучками между камней. Конюшни, кузница, людская изба — всё было каменное и приземистое. В воздухе пахло дымом.

В прихожей нас встретил пожилой приказчик с лицом, похожим на высохшую грушу. Он окинул Данилу оценивающим взглядом и воскликнул:

— А, Данилушка! Живой! Мы думали, тебя волки задрали. Приведи себя в порядок, и за работу!

Старик бросил Даниле ключ, и он поймал его на лету.

В этот момент в проёме двери главного дома появилась женщина лет сорока пяти в безупречном красном платье. Судя по всему, хозяйка дома.

Она была в том возрасте, когда женская красота, оставив позади девичью хрупкость, обретала роскошную и опасную глубину. Каштановые волосы, затянутые на затылке, благородные черты лица, изящный тонкий нос, пухлые губы, выразительные скулы — словом, заглядение!

За плечом у незнакомки стоял главный дружинник Григорий с бесстрастным лицом.

—Господин Саллантуй, — произнесла незнакомка. Её голос был тихим, мелодичным и острым, как отточенный клинок. — Добро пожаловать в наш дом! Я Ксения.

Мой взгляд невольно упал на её декольте, и я сглотнул.

— День добрый… Ксения, — только и смог выдавить я, стараясь не смотреть на пышную грудь хозяйки дома.

— Григорий рассказал о вас. Спасибо, что вернули нашего слугу. Он вам не докучал?

Я посмотрел на Данилу и ответил совершенно искренние:

— Он лучший человек, которого я встретил в этом мире!

Ксения рассмеялась. Её смех был похож на тонкий звон хрусталя.

На стоящего рядом со мной Данилу она даже не взглянула. Мой новый приятель, ещё минуту назад сиявший в седле, мгновенно сник, съёжился и, бросив на меня виноватый взгляд, поплёлся за приказчиком.

— Рада, что ваше путешествие прошло благополучно, — сказала Ксения. — Проходите, мы с мужем ждём вас в гостиной.

Хозяйка дома повернулась и скрылась в дверном проёме вместе с дружинником, оставив после себя приятный яблочный запах духов.

Она сказала «С мужем»? Эх!..

***

Стол в гостиной Волынцевых ломился от еды. В центре стоял медный таз с целиком запечённым молодым кабаном. Мясо было зажарено до хрустящей тёмно-золотистой корочки.

Рядом на широком блюде громоздилась горка румяных лепёшек, в глиняных горшочках дымились густая грибная похлёбка со сливками и наваристый бараний бульон с луком.

На блюдцах лежали хрустящие соленья, мочёная брусника, квашеная капуста с клюквой и душистый творог с зеленью. Для питья принесли кувшин густой медовухи, графин вина и жбан хлебного кваса.

От обилия вкусностей у меня закружилась голова, а рот наполнился слюной.

— А Данила с нами разве есть не будет? — спросил я.

— Он ужинает вместе с остальной прислугой, — пояснил Гордей Волынцев мягким, но категоричным тоном.

Главе семейства с виду было далеко за шестьдесят, если не за семьдесят. Высокий, сухонький, с тремя седыми волосками на голове. Бледные губы плотно сжаты. Он изучал меня неподвижным взглядом, от которого мне почему-то сразу захотелось спрятаться.

Рядом с пламенной красотой Ксении Гордей Волынцев выглядел как древний кряжистый дуб возле экзотического цветка.

Я мысленно извинился перед Данилой и накинулся на еду.

Ксения расположилась рядом с мужем, но всё её внимание было приковано ко мне. Волынцев тоже внимательно смотрел на меня, будто пытаясь разглядеть следы моей магии.

— А вы откуда родом, господин Саллантуй? — спросила Ксения. Её взгляд скользнул по моей все ещё странной, хоть и высохшей одежде. — И как человек с вашими… уникальными талантами оказался один в глухом лесу, где бродят магояцы?

Этот вопрос был неизбежен.

Я сделал глоток терпкого вина, давая себе секунду собраться с мыслями. Ложь должна быть максимально близка к правде и уж точно — неопровержима.

Я наплел Волынцевым, что я — наёмный писец и переводчик, которого богатый купец взял в дальнее плавание, чтобы вести переговоры с иноземцами. Наш корабль разграбили пираты где-то далеко на севере, купца убили, а меня выбросили за борт у чужих берегов. Я выплыл и брел, пока не наткнулся на лес. И там меня схватили магояцы, которых я потом героически победил и спас Данилу.

Врал я складно и даже не краснел. Сказывался многолетний опыт составления отчётов, где иногда халтурную работу нужно было упаковывать в красивый убедительный фантик.

Ксения улыбнулась и вскинула брови. На её лице читалось восхищение.

Волынцев по-прежнему смотрел на меня с пресным лицом. Теперь в его глазах сквозило недоверие.

— Вы сказали, что владеете некой магией слов. А можете продемонстрировать, что вы умеете? — попросил глава семейства.

Я закашлялся.

— Если вы не против, я хотел бы отдохнуть.

— Какой-нибудь элементарный фокус! То, что не потребует много усилий.

— Извините, господин Волынцев, но я правда вымотался и хочу поспать…

— Всего одно простое заклинание! — настаивал глава семейства.

По всему телу жаркой волной пробежало раздражение. В его голосе сквозило недоверие, и он пытался загнать меня в угол.

— Гордей, что ты пристал к нашему гостю? — вмешалась Ксения. — Он спас нашего слугу, а ты ему допрос устраиваешь!

Волынцев нахмурился и снова открыл было рот, но супруга оборвала его взмахом руки.

— Господин Саллантуй выспится и завтра тебе всё покажет! Утро вечера мудренее.

Голос Ксении, до этого мягкий и бархатный, вдруг резанул, как лезвие. Она поправила складку на своем платье, даже не взглянув на мужа. А потом кокетливо мне улыбнулась. Что за женщина!

Внезапно всё встало на свои места. Власть Волынцева как главы семьи заканчивалась у порога этой гостиной. Все решения в доме принимала Ксения. И это было очень кстати!

Я мысленно послал этой красавице воздушный поцелуй. Вытер руки полотенцем, поблагодарил новых знакомых за вкусный обед и встал.

За окном и правда начало темнеть. А я в последний раз спал в зарослях папоротника, когда сбежал от неизвестных всадников.

— Ваша комната на третьем этаже. Располагайтесь, — улыбнулась Ксения и заговорщицки мне подмигнула.

Только я дошёл до двери, меня окликнул голос Волынцева:

— И позвольте еще один вопрос, господин Саллантуй. Ваше лицо кажется мне очень знакомым. Мы раньше не могли встречаться?

Этот вопрос поставил меня в тупик.

Я повернулся к Волынцеву и покачал головой.

— Сто процентов — нет. Вы меня с кем-то перепутали.

Я поклонился и вышел, чувствуя, что глава семейства всё еще сверлит меня пристальным взглядом.

***

Выйдя из гостиной, я сразу пошёл искать Данилу и нашёл его на заднем дворе усадьбы, где сушилось бельё и стояли бочки с неизвестным содержимым.

Придверника окружили пятеро детей: четыре мальчугана и одна девчонка лет пятнадцати. Они были одеты чуть попроще, чем хозяева дома, но выглядели чистыми, постриженными и ухоженными.

Впереди всех, подбоченясь, стоял коренастый белокурый подросток и смотрел на Данилу со скучающим высокомерием.

— Давай же, покажи, что он умеет, ну!

Белокурый наглец шагнул к Даниле и дёрнул его за подол кафтана. Покраснев, придверник что-то прошептал Хрустику и повесил перед ним на верёвке огрызок ткани. Хомяк, дрожа всем тельцем, уставился на маленький лоскут.

Из носа Хрустика вырвалась слабая сизая искорка. Она долетела до тряпки, и на краю ткани появилось крошечное сморщенное чёрное пятнышко. От него потянулся тонкий дымок.

— И это все? — возмутился белокурый.

— И это разве магия?!

— Да он просто пердит искрами! — засмеялась единственная в компании девочка.

Кто-то из детей бросил в Хрустика комком земли. Хомяк взвизгнул и спрятался за воротник Данилы.

Компания захохотала.

— Отстаньте! — закричал придверник.

Данила сгорбился ещё сильнее. Его глаза бегали по лицам детей, ища хоть каплю сочувствия, но находили лишь насмешку.

Я стоял в тени, наблюдая за происходящим, и внутри меня всё закипало. Почему Данила это терпит?!

В следующую секунду белокурый выхватил из-за пояса кожаную флягу и швырнул её прямо в Данилу. Тот инстинктивно пригнулся, прикрывая Хрустика, и фляга со звоном ударилась о стену сарая. В этот момент белокурый подросток подбежал к Даниле и рванул полы кафтана на себя.

Хрустик, перепуганный до полусмерти, выпал на вымощенную гладким камнем площадку. Хомяк замер, дрожа всем своим пушистым тельцем.

Дети окружили бедное создание и стали тыкать в него палкой Хрустик жалобно запищал, пытаясь свернуться клубком. Данила забрать его, но белобрысый грубо оттолкнул его плечом.

— Не тронь его! — жалобно завопил Данила, потянувшись к хомяку.

Когда белокурый потянулся, чтобы снова ткнуть палкой в Хрустика, я схватил пацана за шиворот со всей силой, на какую был способен.

Мальчуган от неожиданности вскрикнул, его ноги оторвались от земли.

Оглянувшись на секунду, я увидел рядом стоявшую бочку. Я резко дёрнул крышку на себя. Из бочки ударил едкий кислый запах квашеной капусты.

Я засунул белобрысого в эту холодную рассольную жижу вниз головой.

Его ноги, обутые в грубые сапоги, отчаянно задергались в воздухе. Из глубины бочки донёсся приглушённый вопль, тут же перешедший в булькающие хрипы.

Потом я отпустил его ноги. Бочка закачалась и тут же упала. Белобрысы выкарабкался, пошатываясь, и встал на ноги. С него ручьями стекала вонючая жижа, а в волосах болтался склизкий желтоватый лист капусты.

Друзья белобрысого смотрели на меня, оцепенев от ужаса.

— И что? Побьёшь меня? — спросил я.

Из груди у подростка вырвался сдавленный детский всхлип. Он зажмурился, и слёзы, смешиваясь с капустным рассолом, потекли по щекам.

Белобрысый развернулся и, не сказав больше ни слова, бросился бежать. Его друзья как по команде ринулись за ним, словно испугались, что моё внимание переключится на них.

Во дворе повисла тишина.

Данила стоял, прижимая к себе Хрустика, и смотрел на меня вытаращенными глазами. Потом он сунул хомяка за пазуху и прошептал одно-единственное слово, полное немого потрясения:

— Спасибо!

В этот момент я ощутил неприятный холодок между лопаток и поднял взгляд на усадьбу.

В узком окне второго этажа стояла неподвижная фигура Гордея Волынцева. Он наблюдал за нами несколько секунд, а потом его силуэт исчез.

У меня по спине пробежала ледяная змейка. Я схватил Данилу за локоть и сказал:

— Надо поговорить!

И, не дожидаясь ответа, потащил его в сторону низкого покосившегося сарая.

Глава 10

Я прикрыл за собой дверь сарая и сразу зашипел на приятеля:

— Ты чего стоял, сопли жевал, дурак?! Не мог надрать им уши?!

Данила насупился и сказал:

— Это же дети Волынцевых с дружками! Если я кого-нибудь из них хоть пальцем трону, меня высекут. И это — в лучшем случае!

— А в худшем?

— В худшем — просто выгонят, и я не смогу отработать отцовский долг.

— Чего?

Я изумленно вылупился на Данилу.

Он стоял, глядя куда-то мимо меня, в темноту, и его лицо в полосе лунного света окаменело.

— Мой отец был купцом. Не самым богатым, но довольно состоятельным. И очень любил азартные игры. Однажды он сел играть в кости с управляющим Волынцевых, и проиграл всё начисто! Сначала все деньги, потом товар со склада. Потом — свою долю в мельнице. И в конце концов… наш дом.

Данила шмыгнул носом и шумно сглотнул.

У меня отвисла челюсть.

— Чтобы Волынцевы не отобрали у нас кров, папаня отправил меня сюда отрабатывать долг. Что я и делаю уже четвёртый год.

— Етить твою!..

— А у меня ещё две младшие сестры, — продолжил Данила. — Шесть лет и восемь. Если меня выгонят, они останутся без дома!

Наступила тишина.

Я смотрел на этого бедолагу и не знал, что сказать. Мне стало стыдно за свою горячность, за то, что я набросился на Данилу, не зная и десятой доли правды.

— А твоя мать?.. — спросил я осторожно.

— Умерла от тифа, когда мне было шесть.

Внутри меня всё сжалось в тугой болезненный комок.

Я скрежетнул зубами от злости и мысленно посыпал семью Волынцевых проклятиями. Сволочи! Держат парня, как раба на привязи, и позволяют своим отпрыскам издеваться над слугой, зная, что он не посмеет даже огрызнуться!

В этот момент из-под капюшона Данилы выполз Хрустик. Перепуганный зверёк, почуяв моё раздражение, осторожно перебрался ко мне на плечо. Его крошечные лапки цеплялись за ткань моего костюма.

Я погладил Хрустика по пушистой спинке. Он тихо запищал, и на кончиках его усов вспыхнули микроскопические радужные искорки.

— Слушай, — сказал я тихо, собирая идею по кусочкам. — Любой долг исчисляется конкретной суммой. Ты знаешь, сколько уже выплатил? Хотя бы примерно?

— Кто ж мне об этом скажет? — развёл руками Данила.

— Вот! Они могут держать тебя в неведении, чтобы ты работал вечно. Но если бы была чёткая сумма… Работа придверника имеет цену на рынке. Мы можем её посчитать. Если ты выплатил уже больше первоначального долга, они должны тебя отпустить.

Данила скептически поморщился.

— А если нет, это уже не долг, а рабство, из которого тебя надо вытаскивать!

Неожиданно с улицы донеслись шаркающие шаги.

В этот момент в просвете между сараем и поленницей мелькнула фигура: старый дворник с метлой ковылял через двор к колодцу. Мы затаились в тени, пока его шаги не стихли.

— Мне нельзя тут долго оставаться, — шепнул я Даниле. — Этот Волынцев как-то странно на меня посматривает. Завтра на рассвете я свалю. Давай со мной?

Брови Данилы взмыли вверх. Он замотал головой с таким выражением лица, будто я предложил ему сигануть в колодец.

— Я договорюсь с хозяйкой, и тебя отпустят!

Данила посмотрел на меня с недоверием, потом прищурился, и вдруг его губы растянулись в хитроватой улыбке — словно он расслышал между строк нечто совсем иное.

— О, ты явно приглянулся госпоже Волынцевой! Она с тебя глаз не сводила! А меня она розгами порет… — Тут лицо Данилы потускнело.

— Я бы её тоже выпорол, — протянул я мечтательно и сразу же закашлялся. — Ладно, не суть. Мне надо хорошенько выспаться, а утором будем выдвигаться.

Я задержал на Даниле вопросительный взгляд, ожидая от него согласия.

Но мой приятель стоял бледный, как бумага, и хлопал глазами. Казалось, сама мысль бросить всё и уйти в неизвестность пугала его до смерти.

Я пересадил Хрустика Даниле на плечо и развернулся к двери сарая.

— Подумай до утра. Я буду выдвигаться на рассвете. Мне бы очень пригодилась твоя помощь.

***

К несчастью, выпороть Волынцеву не получилось. Эта дама требовала больше ласки, нежности и разговоров по душам.

После жаркой близости Ксения устроилась на моем плече с привычной, почти кошачьей непринуждённостью. Её каштановые волосы растрепались водопадом по моей груди.

Мы лежали в гостевой комнате, слушая монотонное тиканье часов на комоде. Воздух был спёртым и горячим. Нежный запах её кожи обволакивал. Меня клонило в сон.

— Ты не из этих мест. Я очень хорошо это чувствую, — сказала Ксения после долгой паузы.

— А это важно?

— Мне без разницы. Ты сильный, у тебя есть стержень. И, надо признать, ты просто восхитительный любовник!

Я самодовольно улыбнулся.

— Только мне этого мало, зайчик. — Ксения посмотрела мне в глаза. — Мне нужен союзник. Мужчина, который будет только моим! Понимаешь?

Кончик её пальца лениво скользнул по моей ключице, будто прочерчивая границу на карте только что завоёванной территории.

Слова Ксении меня насторожили. Спать с ней было восхитительно, но продолжать общение мне не хотелось.

— Ты очаровательна! Я обещаю, увидимся, как только я улажу все свои дела, — солгал я.

Она кокетливо улыбнулась, и я накрыл её губы своими.

— Но у меня будет к тебе одна просьба.

Ксения посмотрела на меня, прищурившись.

— Данила. Я хочу забрать его с собой.

— Зачем тебе понадобился наш придверник? — удивилась она.

— В нём большой магический потенциал, который я хочу раскрыть. И у него доброе сердце. Не хочу, чтобы он сгинул здесь.

Ксения задумалась на мгновение. Её взгляд стал острым, оценивающим. А потом лицо её смягчилось.

— Какой ты благородный, зайчик! Будто не волшебник вовсе!

— В смысле?

— Благородство — роскошь, которую могут себе позволить святые или глупцы. Волшебники же, — Ксения провела пальцем по моему виску, — мыслят категориями выгоды и силы.

Она приподнялась на локте, и её тень накрыла меня.

— Ладно, допустим, я отдам тебе его. А что взамен?

Я поджал губы в раздумьях.

Ксения ответила вместо меня:

— Ты станешь моим мужчиной. Будешь приходить, когда я позову, и оставаться на столько ночей, на сколько я скажу. Без вопросов и условий. Как тебе такое?

Я скрипнул зубами.

Много лет ни одной женщине не удавалось привязать меня к себе. И вот теперь вокруг меня словно захлопнулась ловушка, в которую я сам и угодил.

Я кивнул.

— Отлично, — Ксения снова устроилась на моем плече с таким невозмутимым видом, будто мы только что обсудили погоду.

Я прикрыл глаза. Некоторое время мы лежали молча, а потом я спросил как бы невзначай:

— Кстати, а куда это твой муж уехал на ночь глядя?

— У него какие-то дела со Стражами. Да и меня это мало волнует, если честно.

У меня похолодело в животе.

— Он как-то связан с Кланом Стражей?

Ксения замерла на мгновение, и в её глазах промелькнула настороженность. Она медленно приподнялась, отодвинувшись на пол-локтя, чтобы лучше видеть мое лицо.

— Ты задаёшь очень подозрительные вопросы для случайного путника, — В её голосе появились холодные нотки.

Неожиданно за окном раздался мерный стук копыт, затем громко заржали лошади.

Я замер, и сонливость как рукой сняло.

Ксения тоже прислушалась. Её расслабленное тело мгновенно стало собранным, как пружина.

Звуки стихли у самых ворот. Раздался грубый оклик, затем — приглушенные мужские голоса. Я бесшумно скатился с кровати к узкому оконцу, прикрытому плотной шторой, и приподнял край.

Во дворе, залитом лунным светом, стояли четверо всадников в тёмных плащах и капюшонах.

Те самые, которые настигли нас с отцом Понтием возле обрыва.

У одного на груди поблёскивал тот самый символ — разъярённый медведь, вскинувший лапы. Свирепый и неумолимый.

Рядом, на тяжёлом жеребце, сидел Гордей Волынцев и разговаривал со всадниками как со своими.

У меня перехватило дыхание.

Я отшатнулся от окна, чуть не споткнувшись на ровном месте.

— Ты что-то натворил? — голос Ксении прозвучал прямо у уха. Она уже стояла рядом, её пальцы вцепились мне в плечо.

— Потом… — выдохнул я, не в силах выговорить больше ни слова.

Быстро натянув костюм, я поцеловал Ксению губы. Она обняла меня за шею и очень быстро что-то зашептала мне на ухо.

***

Я мчался вниз по лестнице сломя голову, на ходу вспоминая план дома. На кухне должен быть чёрный вход, о котором мне сказала Ксения.

Я свернул в узкий проход, где пахло тушёной капустой. Прижался к стене, услышав впереди голоса прислуги. Пришлось юркнуть в боковую дверь и спрятаться в прохладной кладовой

Услышав впереди приглушённые голоса прислуги, я прижался к стене, затем метнулся в боковую дверь и оказался в холодной тёмной кладовой. Под потолком покачивались на крюках коровьи окорока.

Внутри всё клокотало. Сердце билось так яростно, что казалось, его стук разносится по всему этажу.

Через щель в двери я увидел, как мимо прошли две горничные с охапкой белья.

Задний двор усадьбы был залит холодным лунным светом. Тень от колодца вытянулась длинной чёрной полосой.

Я пригнулся и, крадучись от одного темного пятна к другому, двинулся к высокому забору. Где-то здесь должна быть калитка, о которой говорила Ксения. Я нашёл её почти сразу — и тут же выругался про себя: на двери висел тяжёлый амбарный замок.

Я оглянулся. В окнах главного дома горел свет, отбрасывая в двор движущиеся тени.

Гости уже внутри. Времени не было. Я отступил на несколько шагов, собрался с силами и рванул к забору. Зацепился за верхнюю перекладину и перекатился на другую сторону, неуклюже шлепнувшись в мокрую от росы траву.

Получилось!

Я был за пределами усадьбы. Впереди простирался тёмный лес и начиналась долгожданная свобода.

Тут за моей спиной раздался негромкий и очень обиженный голос:

— А ты подумал, как я буду перелазить?

Я вздрогнул и резко обернулся.

На той стороне забора, у самой калитки, стоял Данила. За его плечами висел потрепанный рюкзак. В руках мой приятель держал узел, перевязанный веревкой. На лице Данилы читалось немое упрекающее недоумение.

— Ты как тут оказался? — выдавил я, не веря своим глазам.

— Я заранее собрал пожитки и лег спать. Но что-то не спалось мне. Я вышел на улицу немного прогуляться. И увидел всадников, потом тебя…

Данила виновато потыкал носком сапога в землю, показав на свой узел.

— Ладно, — сказал я, отдышавшись. — Давай свои манатки мне и лезь. Я помогу. Но только тихо, умоляю!

Через минуту Данила, красный от натуги, но довольный, тяжело плюхнулся рядом со мной в траву.

Я ощутил, как мои губы расползаются в улыбке.

— Куда теперь? — спросил Данила.

Я взглянул на темный лес, потом на освещенные окна усадьбы, где сейчас решалась чья-то судьба, а возможно, и моя.

— Теперь приготовься. Мы будем очень долго бежать.

***

Мы бежали по лесу, не разбирая дороги. Тут и там мелькали кряжистые черные деревья, валуны, кустарники. Ветки хлестали по лицу, царапали, цеплялись за одежду. Мы с Данилой останавливались лишь на несколько мгновений, чтобы отдышаться.

Остановка. Вдох. Дальше бежать.

Я тянул Данилу за рукав и всякий раз замирал, прислушиваясь к каждому шороху за спиной.

Погони слышно не было, но это ничего не означало.

Всадники могли появиться в любую секунду.

Когда в груди стало колоть, я сбавил шаг. Ноги сделались свинцовыми, а по лицу катился липкий пот.

— Прива-а-ал! — протянул жалобно Данила.

Мы нашли низину между корней старой сосны и разместились в ней. Очень долго мы сидели молча, приходя в себя, жадно глотая воздух.

Отдышавшись, мы собрали хворост и развели костёр в низком естественном углублении между корней старой сосны, чтобы свет не вырывался далеко и не выдавал нас.

Данила вытащил из своего тряпичного узла много всего: картошку, сало, шматок вяленого мяса, луковицу, пригоршню сушёных грибов. Подготовился он основательно, конечно!

Я обрадовал Данилу, что хозяйка его отпустила восвояси, и он чуть не завизжал от радости.

— Я видел тебя в гостевой комнате с госпожой, — сказал Данила вдруг загадочным тоном.

Я кивнул, но тут же нахмурился.

— Постой… А что конкретно ты видел?

— Все, — сказал он и пристыженно потупил взор.

Я сдвинул брови и сказал:

— Если что, я делал это исключительно ради тебя!

Данила рассмеялся.

Я не стал говорить, какой ценой выторговал его свободу. Впрочем, Ксения не только отпустила своего слугу, но и помогла мне сбежать. Возможно, в будущем она ещё окажется полезной.

Сидя у костра, я рассказал Даниле обо всём, что случилось со мной до нашей встречи. Как по замыслу отца Понтия я оказался в этом мире, как на меня напали одержимые, как потом я бежал от загадочных всадников. И о том, что, будучи волшебником, я так и не сумел пробудить в себе магию.

Данила сидел неподвижно, прижимаясь спиной к дереву, и смотрел на меня расширенными от удивления глазами.

— Тот медведь, которого ты видел на плаще у всадника… Это символ Клан Стражей. За тобой охотились они!

Лицо Данилы побледнело. Он подтянул колени к груди, и мне даже показалось, что невольно захотел отодвинуться от меня.

— Клан Стражей — самый могущественный и влиятельный среди семи волшебных кланов. Они следят за соблюдением Мирного договора, — объяснил он.

— Какого ещё договора?

Данила подкинул в костёр сухую ветку, и пламя взвилось выше. Тени заплясали у него на лице, сделав его старше и жёстче.

— Много-много лет назад был война между волшебниками и людьми. Кровавая и очень страшная.

Мой собеседник с опаской посмотрел на лес, словно опасался, что тот тоже умеет слушать.

— Волшебники думали, что, если они умеют колдовать, значит имеют право подчинить себе людей. Они ставили над ними эксперименты, стирали им память, выводили «идеальных» слуг. Короче, издевались, как хотели!

— Сильный всегда жрёт слабого. К сожалению, так устроен наш жестокий мир.

Данила кивнул.

— Но волшебники просчитались в одном. Людей было гораздо больше, чем магов. И они стали отчаянно сопротивляться.

Данила говорил спокойно, но в голосе появился холодок.

— Люди жгли магические города, даже если жили в них сами. Резали каналы силы, отравляли источники, рушили узлы чар. Они не умели колдовать, зато готовы были драться до последней капли крови, лишь бы одолеть своих поработителей.

Он сделал паузу. Затем продолжил:

— Тогда волшебники перепугались, и им пришлось договариваться с людьми.

Данила усмехнулся коротко и безрадостно.

— Так появился Мирный договор. С этого момента применение магии строго контролировалось. Волшебникам запретили вмешиваться в жизнь людей. Никаких экспериментов, никаких «избранных», никаких попыток взять власть. Волшебники живут среди людей, но не пытаются им навредить с помощью магии.

— Как интересно, — протянул я. — Вот, значит, о какой войне говорил мне отец Понтий.

Данила кивнул.

— А чтобы следить за соблюдением Договора, создали Клан Стражей. По сути, это орден могущественных волшебников, которые следят за порядком.

Я криво улыбнулся и бросил в костёр сухую ветку.

— То есть Стражи — это как волшебные менты…

— Как кто? — Данила прищурился.

— Неважно, — Я махнул рукой. — Суть ясна.

Данила посмотрел на огонь. Я спросил:

— А много человек тогда погибло?

— По самым осторожным оценкам, несколько миллионов, — Данила говорил ровно, не отрывая взгляда от подрагивающего пламени. — Каждый десятый человек на континенте. Целые города выгорали за ночь. Деревни исчезали так, что о них потом вспоминали только по старым картам.

— А волшебники? — спросил я.

— Их погибло намного меньше. Но и для волшебников это была катастрофа. Каждый убитый маг — это потерянные знания, школы, линии силы. Некоторые заклинания умерли вместе со своими создателями. Их больше никто и никогда не повторит.

Я замолчал.

— Война закончилась не потому, что все стали добрее, — сказал Данила. — А потому что слишком много людей было погублено. И волшебники решили это прекратить.

Костёр треснул, выплюнув сноп искр. Я поймал себя на мысли, что впервые за вечер мне стало по-настоящему холодно.

Значит, этот самый Кассиан хочет вернуть мир в те времена, когда волшебники стояли на вершине пищевой цепочки. Когда люди были для них слугами, расходным материалом, низшими созданиями.

И, разумеется, он видит себя во главе всего этого.

Новым хозяином старого порядка.

И, по какой-то иронии, остановить его должен именно я.

Если бы я только умел колдовать!

— Кстати, по поводу твоих магических способностей, — сказал Данила, словно прочёл мои мысли. — Есть ещё один способ Пробудиться. И для этого не надо прыгать со скалы.

— Да ну?

— Есть тут неподалёку одна деревня. Ведьмина Слобода. Живут в ней ведьмы, которые умеют варить самые разные зелья, в том числе для Пробуждения.

Я уставился на него, не веря собственным ушам.

— Ты сейчас не шутишь?

Если такой способ и правда существовал, то отец Понтий представал не просто чудаком, а законченным болваном. Или… лжецом. Зачем было тащить меня на край обрыва, если всё можно было решить обычным зельем?

— Правда, эта дамы очень специфические, — сказал Данила и подкинул в костёр немного дров. — Чужаков не любят. И услуги их стоят недешево.

Я хлопнул в ладоши и широко улыбнулся.

— Не переживай, дружище! С женщинами я уж как-нибудь договорюсь.

Глава 11

После ужина мы с Данилой легли спать. Всю ночь меня мучили кошмары. Я ворочался, просыпался в холодном поту и снова проваливался в липкий тягучий ужас. Под утро я забылся беспокойным сном без сновидений, но чувствовал себя разбитым, будто и не ложился вовсе.

Проснувшись, я обнаружил, что ночью ударил лёгкий заморозок, и трава вокруг нашего укрытия посеребрилась инеем. Но в самой нашей нише между корнями было сухо и тепло, будто работала невидимая печка.

Хрустик сидел на камне у потухшего костра и мелко-мелко дрожал. От его мокрого носа шёл слабый пар, а на кончиках усов мерцали крошечные, едва заметные искорки. Они не горели, а скорее вибрировали, нагревая воздух вокруг себя.

Данила пояснил, что это его способ согреться — и заодно поддерживать тлеющие угли. Миниатюрная пушистая грелка с функцией розжига.

Позавтракав, мы выдвинулись в сторону деревни с ведьмами.

— А что это за ведьмы хоть? Их нужно опасаться? — спросил я, натягивая всё ещё сыроватый, но хоть немного высохший у огня пиджак.

В лесу стало холоднее. Нужно будет поискать одежду потеплее.

Данила замялся.

— Нет. Они не то, чтобы злые, они просто… другие. С чужаками не церемонятся. Но честные. Если договоришься, слово сдержат. Если обманешь…

Данила выдержал многозначительную паузу, а после сделал круглые глаза.

— Говорят, у них есть зелье, от которого у человека волосы за одну ночь седеют, а память стирается, как грифель с доски. Не знаю, правда это или нет. Но проверять не хочется!

Я улыбнулся.

— А что они любят? В смысле, какую «услугу» могут принять в качестве оплаты? Золото? Еду? Пушнину?

— Знания, — без колебаний ответил Данила. — Редкие рецепты. Неизвестные им свойства трав. Или… — Он неуверенно посмотрел на меня. — Умение решать проблемы. У них вечно какие-то сложности с соседями, с торговлей. Всё как у людей, только… с магическим уклоном.

Во мне что-то ёкнуло. Я приосанился, сказал самодовольно:

— Значит, мы договоримся.

Дорогу Данила знал хорошо. Мы шли по едва заметным, заросшим папоротником тропам, углубляясь в лес, который с каждым часом становился всё гуще, тише и… страннее.

Воздух стал плотным, влажным, а сквозь редкие просветы в кронах почти не пробивался солнечный свет. Стволы деревьев обрастали густым мхом, и на некоторых из них виднелись странные символы, будто бы кто-то вырезал их давным-давно.

— Это их метки, — пояснил Данила, заметив мое любопытство. — Границы. Знак, что дальше — их земля. Посторонним без приглашения лучше не соваться.

Вскоре мы вышли к ручью с водой странного молочно-бирюзового оттенка. Над ним стелился густой туман. За ручьем, на небольшой поляне, окружённой древними скрюченными берёзами, и стояла деревня.

Ведьмина Слобода напоминала не деревню вовсе, а научно-исследовательский институт под открытым небом. Аккуратные грядки с растениями невиданных форм и оттенков, ряды сушилен, нагруженных пучками трав, аккуратные сарайчики-лаборатории.

Но над всем этим витал дух безнадёги и застоя.

Мы подошли к самому большому и основательному срубу на краю поляны. Прежде чем Данила успел постучать, дверь отворилась сама с тихим скрипом.

В проёме стояла женщина. На вид ей можно было дать лет пятьдесят пять. Лицо строгое, с умными пронзительными глазами за стёклами простых круглых очков. Волосы, тёмные с проседью, были убраны в тугой пучок. Из него торчал тёмный гребень. На женщине была поношенная домотканая рубаха-сорочица, подпоясанная простым шнуром, а поверх — тёплая шерстяная безрукавка.

— Данилушка! — произнесла хозяйка дома, и лицо её просветлело. — Сто лет тебя не видала, голубчик!

Она обняла его крепко, по-матерински, и расцеловала в обе щеки. Затем подняла взгляд на меня, и вся теплота на её лице испарилась.

— А это кто с тобой? — спросила она, и голос её сразу стал недружелюбным.

— Матрена, это мой… мой друг. Он из далеких краев. И ему очень нужна твоя помощь!

Данила назвал меня другом. Это короткое слово прозвучало в прохладном воздухе неожиданно тёпло и весомо.

— Друг, говоришь?

Матрена ещё какое-то время внимательно меня разглядывала. Потом наконец отступила от двери, открывая проход.

— Заходите. Погрейтесь, если замерзли. А там посмотрим, на что годен твой друг. И стоит ли вообще тратить на него время.

Она повернулась и ушла вглубь хижины, сделав приглашающий жест рукой.

***

Мы вошли в низкую, но просторную избу. Воздух внутри был густым и тёплым, пропахшим дымом, сушёными травами, воском и чем-то сладковато-терпким — томлёными на печке ягодами.

В центре стоял большой стол, заваленный свитками, глиняными чашками, пучками сушёных растений и странными инструментами, похожими на хирургические. В углу располагалась глиняная печь, в ней потрескивали, отдавая жаром, горящие поленья.

Матрёна уже сидела в кресле у стола, сложив руки на коленях. Её взгляд, тяжёлый и оценивающий, снова уставился на меня. Сесть она не предложила.

Данила, явно нервничая, начал свой рассказ. Он говорил про магояцев, про наш побег с моста, красочно расписывая мою «отвагу» и «смекалку». Потом перешёл к истории с гоблинами, которую знал лишь по слухам, но передал её с таким жаром, будто сам стоял рядом, когда я заключал договор с Марлоком.

Я молча слушал и лишь изредка кивал. Врать не было смысла, но и поправлять Данилу, смягчая его восторженный тон, я не стал.

Матрена смотрела на меня, сдвинув брови, с нескрываемым недоверием.

Когда Данила закончил, повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в печи.

— Так, — наконец сказала она холодно. — Бегал от монстров, торговался с гоблинами. Интересно. А сам-то откуда? — Она ткнула пальцем в мою сторону.

Я сделал шаг вперёд и встретился глазами с ведьмой.

— Я из совсем другого мира. Меня… призвали к вам по ошибке. Теперь я пытаюсь выжить и найти способ вернуться домой. Для этого мне нужно то, что вы называете Пробуждением.

— Призвали? — Матрёна прищурилась, и в её глазах мелькнуло что-то острое, понимающее. — Зов. Знаю такое. Значит, ты и вправду чужой. Совсем. — Она помолчала, обдумывая. — И что, твоя «магия слов», о которой тут трещал Данила, — это всё, что у тебя есть? Никакой силы? Никакого Источника?

— Пока что — да, — честно признался я.

Матрёна откинулась на спинку кресла и усмехнулась.

— Батюки-сватушки! Ко мне пришёл беспомощный пришлец с просьбой о сильнейшем зелье, которое варится раз в десятилетие. И вся его валюта — это болтовня!

— Данила говорил, у вас очень неважно продаются зелья. Я могу помочь, если позволите.

Матрёна посмотрела с недовольством на Данилу. Он лишь улыбнулся и энергично закивал, мол, соглашайтесь.

— Что ты понимаешь в зельях, милый человек?

— Не в зельях. В позиционировании. В пиаре.

— Что?

Я попытался на пальцах объяснить ведьме, чем занимаюсь. Она внимательно послушала, затем, не говоря ни слова, встала и выглянула в открытое окно.

Матрёна выкрикнула что-то не непонятном мне языке и вернулась в кресло.

Через мгновение в избу вошла молодая девушка лет восемнадцати, с румяными щеками, длинной косой до самых бёдер и острым любопытным взглядом. В её руках были два небольших глиняных флакончика без каких-либо опознавательных знаков. Она молча поставила их на стол между мной и Матрёной.

— Вот, — Матрёна ткнула пальцем в одну из склянок. — Наше последнее. «Зелье бодрости». Снимает усталость и возвращает ясность ума. Попробуй.

Она посмотрела на меня, и на лице её блеснула хитрая улыбка. Думает, небось, я испугаюсь и дам заднюю. А вот хрен!

Я взял склянку, вытащил деревянную пробку и, не отрывая взгляда от Матрёны, сделал небольшой глоток.

На вкус зелье было… удивительным. Не горьким, как я ожидал, а похожим на яблочный сок с лёгкой хвойной ноткой.

По всему телу разлилось приятное тепло. Туман в голове, копившийся от усталости и стресса, будто рассеялся. Мысли прояснились. Эффект был мгновенным и впечатляющим.

— Хорошо, — выдохнул я и поставил склянку на стол. — О-очень хорошо!

На лице Матрёны промелькнуло что-то вроде мрачного удовлетворения.

— Это произведение искусства, на которое ушли годы! А оно лежит у нас на складе мёртвым грузом. Не берут крестьяне, хоть ты тресни!

Я провёл пальцем по шершавому боку склянки, чувствуя подушечками следы пальцев гончара.

Передо мной был классический кейс: безупречный продукт, убойная эффективность, ужасное позиционирование и нулевой пиар.

Моё сердце ёкнуло от предвкушения, что я сейчас отлично поработаю.

— Сколько у вас этого зелья? — спросил я.

— Под сотню склянок наберётся. А что?

— Давай так: я продам все сто штук по хорошей цене за один день. А вы мне взамен — Пробуждающее зелье.

Матрёна захохотала.

Стоящая рядом девушка удивленно вскинула брови.

— За один день? В нашем городишке? — выдохнула она, вытирая мнимую слезу. — Да ты, милок, либо хвастун последний, либо дурень набитый! Там наше зелье знают лучше, чем свои пятки! И сторонятся его, как чумы! И от нас тоже шарахаются, ироды!

— Потому что вы его и себя неправильно позиционируете, — парировал я. — Доверьтесь мне. Я научу.

***

Матрёна собрала нас в большом помещении с низким закопчённым потолком, больше похожем на амбар или цех. На стенах висели связки сушёных трав, пучки кореньев, гирлянды каких-то странных грибов. Посередине стоял длинный, грубо сколоченный стол, вокруг него — лавки и обрубки пней вместо стульев.

Матрёна восседала во главе стола на широком чурбане со спинкой из переплетённых лоз.

Вокруг собралось человек пятнадцать ведьм. Все были похожи друг на друга, как поганки в лесу. Пожилые дамы с морщинистыми лицами, крючковатыми носами и потрескавшимися губами. Женщины средних лет — коренастые, с красными от работы руками и бесцветными, тусклыми волосами, собранными в жёсткие пучки. И молодые — угрюмые, с блёклой кожей и потухшими глазами, словно уже в юности познали все тяготы взрослой жизни.

Ни одного милого, приятного глазу лица.

И, что особенно обидно, ни одной красотки!

Я стоял у противоположного конца стола, чувствуя себя редким жуком под лупой на всеобщем обозрении. Данила скромно притаился у двери, поглаживая сидящего на ладони Хрустика.

Я напустил на себя важный вид и начал:

— Итак, по пунктам. Первое. Название «Зелье бодрости» — полнейшая туфта, которая убивает продажи на корню!

По залу прокатился сдержанный ропот. Одна из пожилых женщин фыркнула.

— Слово «Зелье» — сразу отсылает к чёрной магии, к котлам и сглазу, — продолжал я, расхаживая около стола. — «Бодрость» звучит подозрительно, неестественно. Как будто вы продаёте не ресурс, а долг, который потом придётся отдавать с лихвой. Простолюдин слышит это, и мозг ему кричит: «Не тронь! Опасно!».

По столу прокатился недовольный гул. Ведьмы стали переглядываться.

— А как надо, умник? — с вызовом спросила Матрёна.

Я изобразил раздумья на лице. Потом сказал:

— Ну, например, «Лесной тоник для ясного ума». Или «Настой бодрости из Тихих Рощ». Звучит уже иначе, правда? Не «зелье», а «тоник». Акцент — не на магии, а на травах и на знании.

— Но это же вранье! — всплеснула руками одна из ведьм. — Без магии сосновой пыльцы ничего бы не работало!

— Это называется упаковкой, — холодно возразил я. — Вы же не колдуете, вы экстрагируете свойства растений. Это высшая форма травничества.

Ведьмы стали молча переглядываться. Кажется, никто из них меня не понял.

— И легенда будет такая: рецепт зелья достался вам от старых лесных следопытов и дровосеков, которые проводили в чаще неделями. Они знали, какие травы унимают ломоту в костях, а какие прогоняют сон и проясняют взор. Не колдуны, а люди, близкие к природе!

Я поднял указательный палец вверх. Сказал:

— После этой «сказки» зелье перестанет быть пугающим «колдовским пойлом» и станет уважаемым напитком, проверенным поколениями таких же работяг. Вопросы?

Ведьмы молчали, переваривая мои слова.

Они уже не смотрели на меня, как на выскочку-умника. Теперь их взгляды были пристальными и оценивающими.

— Едем дальше. Упаковка. — Я поднял со стола невзрачную глиняную склянку и поднёс к глазам. — Вот это — совершенно не годится!

— А что годится? — спросила Матрёна, уже всем видом показывая, что готова конспектировать мои слова.

— Стекло. Прозрачное или цветное, но светлое. Чтобы настой внутри был виден. Цвет у вашего «бодрящего» какой?

— Золотистый, с оттенком сосновой смолы, — не задумываясь, ответила молодая ведьма.

— Супер! Значит, бутылочки из прозрачного стекла, соломенного или светло-зеленого оттенка. Никаких витых драконов и звёзд. Этикетка — пергамент или плотная, состаренная бумага. Шрифт — чёткий, добротный. «Лесной тоник для ясного ума»!

В зале повисла тишина.

Я видел, как в глазах ведьм загораются искры. Похоже, мой азарт передался им. Атмосфере в зале изменилась. Если раньше ведьмы хранили равнодушное молчание, сейчас я чувствовал энергичное, почти осязаемое напряжение мысли.

— Третье. Цена. — Я поднял палец снова, привлекая их внимание. — Ваш тоник должен стоить не дешевле хорошего вина. Вы продаёте не хмельной квас, а эликсир опыта, концентрированную мудрость леса. Дешевизна вызовет подозрение. Дороговизна — уважение и ажиотаж.

Ведьмы кивали, уже не глядя на меня, полностью погружённые в новую игру с новыми правилами.

Моя работа здесь была почти завершена. Я лишь подбросил уголёк в тлеющие угли, а теперь они раздували огонь сами.

— И четвёртое, самое главное, — продолжил я. — С сегодняшнего дня вы забываете слово «ведьма». Оно у вас больше не в ходу. Ни меж собой, ни тем более снаружи.

Тишина взорвалась возмущённым гулом.

— Как это забыть?! — вскрикнула старуха с крупной родинкой на носу.

— Это же мы! — поддержала её другая пожилая дама.

— Мы ведьмы, и всегда ими были! — гневно прошипела молодая ведьмочка.

Матрёна молча слушала, нахмурив лоб.

Я переждал первый шквал возмущения, не меняя выражения лица. Потом объяснил медленно и терпеливо:

— «Ведьма» ужасно звучит. И вызывает неприятные ассоциации. Ведьма крадёт детей. Ведьма портит скот. Ведьма летает на метле и варит из лягушек смертоносное пойло.

— Эй! За языком следи! — крикнула одна из них.

— Я не конкретно про вас, — возразил я. — Я про то, что слышит каждый крестьянин, каждый горожанин, когда вы произносите это слово. Вы говорите «ведьма», а в его голове уже вспыхивает образ злой старухи у печи, где кипит котел с бог знает чем.

Ведьмы снова притихли. Я продолжил осторожно:

— Вы продаёте не зелье, а лесной тоник. Значит, и себя нужно называть соответствующе. «Травницы» — не пойдёт. Звучит слишком просто, любая бабка на рынке — травница. Вы будете алхимички.

— Ал-хи-мич-ки? — медленно, по слогам, повторила Матрёна, будто пробуя на зуб что-то незнакомое.

Я кивнул, видя, как гнев в их глазах сменяется любопытством.

— Это звучит солидно и по-умному. Сразу ясно: вы не просто заклинания над котлом нашептали, а сделали всё по науке. Ну, или почти.

Зал снова погрузился в тишину. Ведьмы обдумывали то, что я сказал.

Я нашёл взглядом Данилу: он сидел на пне и, прислонившись к стенке, мирно дремал. Происходящее ему было до лампочки.

— Ладно, — сказала Матрёна. — Алхимички так алхимички. Если это повлияет на продажи, шут с тобой. Давай попробуем.

Я улыбнулся и всплеснул руками.

— Супер! Только что мы провели ребрендиг.

— Ре… что? — спросила одна из ведьм.

— Придумали красивую обёртку вашему товару.

Матрёна хмыкнула. Спросила:

— Это что, и есть твоя магия слов?

— Она самая!

В углу громко, на всю избу, всхрапнул Данила. Он по-прежнему мирно спал, его плечо плотно прижалось к бревенчатой стене.

— Ладно, умник, — буркнула Матрёна. Её взгляд стал твёрдым и деловым. — Дальше что?

Я улыбнулся.

— А дальше — самое интересное!

Глава 12

Я подозвал к себе Матрёну и отвёл в сторону, чтобы остальные ведьмы нас не услышали.

— Тут такое дело… деликатное — шепнул я. — Для нашей операции мне нужна особая девушка, которая меньше всего похожа на ведьму.

— Что значит «меньше всего похожа на ведьму»?

Я замялся, подбирая максимально дипломатичные формулировки.

— Ну, такая... добрая. Открытая. С приятным румяным лицом.

Матрёна смотрела на меня, не моргая. Потом уголки её губ опустились вниз.

— Красивая, значит, — сказала она сухо, размолов в труху всю мою дипломатию.

Я сделал виноватое лицо и растянул губы в улыбке, которая больше походила на гримасу.

Матрёна подошла к окну и что-то крикнула на непонятном мне языке.

Через пару минут в общий зал вошла та самая румяная девица, которая приносила склянки с зельем в хижину Матрёны.

Девушку звали Арина. Она несла поднос, но, почувствовав на себе тяжёлые взгляды собравшихся ведьм, смущённо опустила глаза и замерла на пороге. В её движении была какая-то виноватая осторожность, будто она вторглась на чужую территорию.

— Чего встала? Подойди сюда! — буркнула Матрёна.

Арина шагнула вперёд — и стало понятно, почему при её появлении в комнате воцарилась тишина. На фоне других ведьм она казалась особенно живой и притягательной. Естественный румянец мягко освещал её лицо, волосы отливали тёплой медью, а ясные, глубокие глаза смотрели спокойно и уверенно, словно ей не требовалось ничего доказывать.

Арина была единственным цветком на этом поросшем бурьяном поле, и за это остальные ведьмы её тихо ненавидели.

Я коротко объяснил Арине, что от неё требуется. Выслушав меня, она вскинула брови и воскликнула испуганно:

— Но почему я? Я никогда ничего не продавала!

— Ты будешь не продавать, а проводить дегустацию, — сказал я. —Скромная девушка из лесной слободки, знающая толк в целебных травах. Только тебя надо будет приодеть нормально.

— В смысле?! — На лице её возникло искреннее, почти детское возмущение.

Арину переодели в светлую, вышитую по подолу рубаху и простую, но новую юбку. Спрятали амулеты, убрали мрачные браслеты. Теперь она выглядела как милая, немного застенчивая селянка.

— А теперь запоминай, — сказал я. — А лучше — запиши: «Это настой по бабушкиному рецепту, чтобы усталость снять и зоркость сохранить. Хотите попробовать?».

Я показал Арине мастер-класс и рассказал, что надо говорить, как улыбаться и как отрабатывать стандартные возражения, вроде «дорого» или «не верю». Должно было сработать.

Дальше по моей просьбе разбудили Данилу. Его я тоже хотел привлечь как нашему общему делу.

— …идёшь на рынок. Находишь самых уставших бедолаг: ткача, писца, кузнеца, кого угодно!

— И что, подхожу и говорю: «Выпейте зелья, дядя»? — недоуменно спросил Данила, явно представляя, как его посылают куда подальше.

— Нет! — воскликнул я. — Подходишь смотришь, как они работают и говоришь: «Вижу, работа у вас адская! Я сам к вечеру, бывало, с ног валился. Но недавно одна знакомая девчонка из лесных слободок дала попробовать свой настой… Говорит, рецепт старый, ещё от дедов-следопытов. От усталости и для ясности в башке. Глянь». И делаешь вид, что отпиваешь из своего флакончика. А потом… ты начинаешь работать. Быстрее его. Чётче. Если у него проблема со счётом — помогаешь посчитать в уме. Если не может прочесть выцветшую надпись — читаешь за него. Если инструмент криво лежит — поправляешь с такой уверенностью, будто сам этим двадцать лет занимался. Короче, показываешь эффект зелья в деле!

Данила почесал затылок и смущённо переглянулся с Ариной, которая слушала, затаив дыхание.

— А если не сработает? — спросил он.

— Обижаешь! — Я сунул ему в руку одну из маленьких склянок-пробников. — Потому что ты и правда его выпьешь. Прямо перед выходом. И почувствуешь, как туман в голове рассеивается.Ты станешь ходячим неоспоримым доказательством!

Мы снарядили наших новоиспечённых «торговых представителей» всем необходимым и выпроводили за околицу.

Я долго смотрел им вслед, пока Арина в своём светлом платье и Данила с неожиданно решительным видом не скрылись за поворотом лесной тропы.

***

Пока Данила с ведьмочкой ушли торговать зельем, я с чистой совестью завалился спать. Стресс, бессонные ночи и обед из каких-то невероятно сытных тушёных кореньев сделали своё. Я провалился в сон, как в черную дыру, и проснулся лишь под вечер.

В крошечной каморке, куда меня уложила Матрёна, быстро стало тесно и скучно. Я потянулся, привёл мысли в порядок и вышел на улицу осмотреться.

Ведьмина Слобода напоминала странный гибрид исследовательской станции и зажиточной крестьянской усадьбы. Аккуратные грядки с растениями фантастических форм и цветов соседствовали с сушильнями, похожими на хижины на курьих ножках. Между ними стояли приземистые срубы, изнутри которых доносилось бульканье, шипение и терпкие запахи.

Самым большим строением был общий дом — нечто среднее между амбаром, библиотекой и складом.

Я вошёл внутрь. Воздух здесь был суше, чем на улице. Пахло воском и сушёной мятой. Вдоль стен тянулись грубые стеллажи, заставленные глиняными горшками, склянками, пучками трав, подвешенными кореньями, похожими на мумифицированных гномов.

Среди этого хозяйственного бардака на одной из полок лежала стопка свитков, перевязанных ремешками. Большинство были испещрены столбцами рецептов и зарисовками растений.

Но один свиток, лежавший в самом низу, притянул взгляд. Он был крупнее остальных и сделан из пожелтевшей кожи, удивительно плотной и прочной на ощупь.

Я осторожно развернул его на соседнем столе, прижав углы пустыми склянками.

Это была карта.

На тёмной поверхности тонкими линиями были начертаны семь символов, соединённых между собой сложной паутиной связей — они напоминали силовые поля или потоки энергии.

В самом центре композиции возвышался массивный щит, явно главный знак среди прочих. Но он был разрушен: от центра к краям расходились глубокие, рваные трещины, будто по нему ударили с нечеловеческой силой.

Вокруг повреждённого щита, как лепестки или опоры могучего сооружения, располагались шесть других знаков:

Циркуль, наложенный на молот.

Глаз, вписанный в треугольник.

Чаша, обвитая змеёй.

Разомкнутое кольцо.

Три причудливо переплетённые руны.

И тёмное пятно.

Рядом со щитом cтаринным почерком были выведены слова:

Семь Кланов. Семь столпов. Договор. Равновесие.

Чуть ниже:

Стражи — арбитры. Их слово — закон, их сила — гарант.

И уже другим, более нервным и свежим почерком рядом со

щитом было нацарапано:

Щит сломан. Кто займёт пустоту? Баланс нарушен. Идет борьба…

Я замер, пытаясь понять смысл написанного. Семь кланов — это

столпы, на которых держится мир. В центре — стражи, но их щит расколот. И теперь кто-то рвётся занять образовавшуюся пустоту. Борьба за власть?

— Заблудился, голубчик? — раздался за спиной голос Матрёны.

Я вздрогнул и обернулся. Она стояла в дверях, держа в руках две глиняные чашки. От одной тянулся запах зелёного чая, другая дымилась чем-то густым и смолистым.

После мастер-класса по ребрендингу Матрёна стала относиться ко мне более радушно. Она поставила обе чашки на стол, не обращая внимания на развёрнутый свиток. Потом её взгляд задержался на треснувшем щите.

— Это все магические кланы? — Я провёл указательным пальцем по символам, которые были начерчены вокруг разрушенного щита.

— Они самые.

Я отпил немного странного напитка из чашки, которую принесла Матрёна. Он оказался горьковатым, но приятным на вкус.

— В нашем мире существует семь волшебных кланов. И у каждого своя зона ответственности.

Матрёна указала пальцем на молот с наложенным циркулем

— Это Зодчие. Они строят каркас магического мира. Академии, порталы, защитные купола, узлы силы… Вся волшебная инфраструктура держится на их плечах.

— Глаз в треугольнике?

— Провидцы. Наши летописцы и стратеги. Они хранят знания и волшебном мире и отвечают за дипломатию между кланами. Некоторые могут предсказывать будущее.

Я переместил указательный палец на чашу со змеей.

— Целители, — пояснила Матрёна. — Доктора волшебного мира. Лечат магические раны, снимают проклятия... И вообще следят, чтобы магия не исковеркала жизнь и природу до неузнаваемости. Наше травничество, зельеваренье — всё оттуда.

— А разомкнутое кольцо?

— Призыватели. Они общаются с вампирами, гоблинами, эльфами, бесами и другими тварями. Задача Призывателей — найти общий язык с потусторонней силой и не допустить, чтобы они вредили людям и волшебникам.

Я присвистнул, а потом кивнул на переплетённые руны на пергаменте.

— Это Клан Рунных Певцов. Они изобретают и санкционируют новые заклинания.

Мой палец завис над последним пустым тёмным пятном. Матрёна промолчала и нахмурилась.

— А с этими товарищами лучше никогда не сталкиваться. Они палачи и исполняют приговор.

Я сглотнул.

Именно этот символ я видел у всадников на знаменах.

— Мы называем их Безмолвными. Они приходят, только если Стражи подписали тебе смертный приговор.

«Или если ты можешь помешать лорду Кассиану прийти к власти», — подумал я.

Я снова посмотрел на карту и нахмурился. Может, ли Кассиан использовать Безмолвных в свои интересах? Вполне. А это значит, отец Понтий, скорее всего, уже мёртв. Осталось лишь избавиться от меня.

— Но тебе не о чем переживать, голубчик, — Матрёна подошла ко мне и погладила меня по щеке.

Я улыбнулся.

Спустя некоторое время ведьма ушла, оставив меня наедине с тяжелыми мыслями.

Я вновь склонился над пергаментом, и вдруг в самом углу крошечными буквами высветились знакомые слова.

Наследник Стражей он по крови и судьбе,

Ему хранить Договор в мраке и борьбе.

Когда щит падёт и тень поднимет власть,

Его решенье — миру жить… иль пасть.

Сердце ёкнуло. Те же самые слова мне говорил отец Понтий в часовне.

Значит, пророчество и впрямь существовало. Батюшка не лгал.

Я замер, не отрывая взгляда от карты. Теперь эти символы были не просто загадочными рисунками на кожаном пергаменте. Это были фигуры на шахматной доске, средоточия силы и чужих интересов.

И я, сам того не желая, оказался в самом центре этой партии.

***

Поздно вечером я сидел в своей каморке, когда меня разбудил топот и возбужденный гул женских голосов.

Я выглянул в окно и обомлел.

На центральной улице Ведьминой Слободы появились Данила с Ариной. Мой друг едва волочил ноги под тяжестью огромного, туго набитого мешка. На его порозовевшем от усталости лице светилась блаженная улыбка. Арина шла рядом, сияя так, будто несла в руках не корзинку, а само солнце.

Я вышел на улицу, протирая глаза, и замер.

— Все склянки раскупили! — торжественно провозгласила Арина и открыла пустую корзину. — До последней капли!

Данила, кряхтя, сбросил увесистый мешок на землю. Послышалось, как громко звякнули монеты.

В этот миг поднялся зычный гул, и отовсюду высыпали ведьмы. Обычно мрачноватые и сдержанные, они обступили Данилу и Арину плотным кольцом, наперебой задавая вопросы, заглядывая в сумку, хватая Арину и Данилу за руки. Одна из женщин уже бежала с дымящимся кувшином медовухи.

— Мельник, жена старосты, кожевник, рыбак с пристани и даже стражник у ворот! Настолько всем понравился наш тоник! — поделилась радостью Арина.

Из толпы к Даниле вышла молодая ведьмочка и осторожно развязала верёвку, стягивающую горловину мешка. Окружившие его ведьмы ахнули, когда увидели сияющую груду золотых монет.

— Ба-атюшки! — воскликнула пожилая дама в толпе.

— Я никогда не видела так много золота! — бросил кто-то восхищенно.

Я стоял в стороне, в тени от крыльца, и наблюдал за происходящим. В ликовании ведьм была какая-то детская заразительная радость, от которой в груди потеплело.

— Воистину, магия слов! — бросил кто-то восхищенно.

Увидев меня, ведьмы умолкли и уважительно расступились.

В этот момент из тени у главного дома вышла Матрёна. Она опиралась на свой узловатый посох, но её осанка была прямой, а глаза под тяжёлыми веками блестели в свете факелов, которые уже начали зажигать вокруг.

Подойдя к Арине, Матрёна взяла у девушки пустую корзину и достала оттуда одну пустую склянку от «Лесной тоника».

Она повертела пустую склянку в ладони, потом перевела взгляд на меня.

— А ты не обманул, — произнесла она и улыбнулась. — Моё почтение.

Я гордо вскинул подбородок.

Матрёна сделала паузу, давая словам осесть. Потом окинула взглядом собравшихся и сказала:

— Ладно. Договор есть договор. Завтра на рассвете девочки сварят тебе Зелье Пробуждения. А пока… будьте, как дома, путники! Отметим это дело!

И тут меня понесло. Буквально.

Не успел опомниться, как несколько ведьм подбежали ко мне. Я инстинктивно напрягся, ожидая, что сейчас эти, в общем-то, хрупкие на вид женщины попробуют поднять меня, взрослого мужика.

Но их пальцы, коснувшись моих рук и спины, лишь слегка толкнули вверх — и земля ушла из-под ног. Я мягко воспарил в воздух, как пёрышко, и повис в метре над землёй.

Внизу мелькали смеющиеся лица Арины и Данилы, а Хрустик, высунувшись из-за пазухи хозяина, смотрел на меня круглыми от ужаса глазками-бусинками.

Было неловко, абсурдно, но… чертовски приятно.

Я расслабился и рассмеялся.

***

Веселье кончилось ближе к полуночи. Костры погасли, ведьмы разошлись по своим избам, унося с собой остатки веселья и пустые кувшины.

Мы с Данилой забрались на крышу старого низкого сарая. Отсюда открывался вид на тёмный океан леса, и на огромную медную луну, которая висела прямо над зубчатой грядой далёких гор, будто кто-то приколотил её к небу гвоздём.

Я потягивал остатки какой-то терпкой настойки, которой меня угостила Матрёна. Данила, кажется, уже протрезвел. Он сидел, поджав колени, и гладил пальцем спящего у него на ладони Хрустика.

— А ты хоть с этой… как её? … с Ариной поближе познакомился, когда вы зелье продавать ходили? — спросил я заплетающимся языком. — Симпатичная девчонка. В нашем мире бы за ней толпами бегали!

Данила фыркнул и повернулся ко мне. В лунном свете его обычно добродушное лицо стало серьёзным, почти суровым.

— Тим, — сказал он. — Ты здесь, пожалуйста, ни с кем не спи.

Я поднял бровь.

— Что, все такие строгие? Или ревнуешь?

— Не в этом дело, — Данила помолчал, выбирая слова. — Ты видел здесь хоть одного мужика, кроме нас с тобой?

Я задумался. И правда: за все время, что мы были в Ведьминой Слободе, я видел только женщин.

— Э-эм… А где они?

— Ведьмы их съели, — произнёс Данила шёпотом.

Я едва не подавился настойкой.

— Чего?!

Данила с опаской оглянулся и пожал плечами.

— Я разные байки слышал. Говорят, лет сто назад жили в этой деревушке и мужчины. А потом, — он махнул рукой в сторону спящей деревни. — Потом их не стало в одночасье. И никто точно не знает, куда они исчезли.

Я смотрел на Данилу расширенными от изумления глазами и не мог поверить тому, что слышу.

— И с тех пор мужчины в Ведьминой Слободе не приживаются. Могут прийти по делу и сразу уйти. А если вдруг задержатся… — Данила снова покосился на спящие избы. — Потом они бесследно исчезают.

Я сглотнул.

Его рассказ смахивал на детскую страшилку, которые рассказывали у костра. Но Данила выглядел предельно серьёзным.

— Так что завтра забираем твоё зелье и двигаем подальше от этой деревни. Ну а ты… держи себя в руках!

Он отвернулся и устремил взгляд на бледную луну. Она висела в небе, как выцветший щит, который лишь подчеркивал безмолвие и пустоту вокруг.

— Спасибо, что предупредил, — сказал я тихо.

Глава 13

Утро в Слободе выдалось хмурым и безрадостным. Серое небо нависло над кривыми крышами, словно промокший войлок.

Я проснулся и увидел, как к хижине Матрёны одна за другой пришли семь пожилых ведьм. Их лица в предрассветных сумерках напоминали высохшую кору, а глаза холодно блестели, как отполированный кремень.

Несколько минут спустя Матрёна вошла ко мне в каморку и сказала безо всяких предисловий:

— Просыпайся, голубчик. Пора.

Она повела меня в самую глубину Слободы к одиноко стоящей на краю оврага древней дубовой роще. Деревья здесь были кривыми и могучими, их ветви сплелись в тёмный непроницаемый купол.

Посреди рощи, на совершенно голой земле, стоял огромный каменный котёл, почерневший от копоти. Вокруг него на камнях были высечены те самые семь символов с карты. Щит в центре был расколот и намеренно зачёркнут.

— Здесь сильнее всего связь с потоками, которые раньше питали Щит Стражей, — пояснила Матрёна, заметив любопытство на моём лице. — Садись. Посредине.

Я сел на холодную землю внутри круга из камней спиной к котлу. Ведьмы без суеты заняли места у каждого из шести символов (седьмое место у расколотого щита осталось пустым). Матрёна встала прямо передо мной.

— Зелье Пробуждения — это не просто отвар из трав, — начала она, и её голос приобрёл мерный заклинательный ритм. — Это пробуждение Силы. И эту силу нужно отыскать… в твоей крови.

Она протянула руку. На ладони лежал нож, отполированный до зловещего блеска.

У меня мурашки пошли по коже. Сразу вспомнились слова Данилы про исчезнувших мужчин.

Однако я позволил Матрёне сделать то, что она намеревалась. Лезвие коснулось кожи с холодной безразличной остротой. Кровь выступила тёмной, почти чёрной струйкой. Я перевернул руку над чёрным жерлом котла.

— Теперь молчи и не двигайся. Что бы ни произошло, — велела Матрёна шёпотом.

Ведьмы взялись за руки, замкнув круг, и стали тихо напевать. Воздух наполнился низким гортанным гудением, которое я ощущал всей кожей.

Матрёна достала из складок платья семь небольших камней причудливой формы. Каждый светился тусклым внутренним светом — синим, зелёным, багровым. Она стала обходить круг, кладя камень к каждому символу.

Когда последний, молочно-белый камень лёг у символа Безмолвных, гул стал громче. Воздух в роще загустел. Мои волосы на руках встали дыбом.

Одна из ведьм — та, что сидела у символа Рунных Певцов — резко вскинула руки. Перед ней вспыхнули и замерли три огненных символа, которые я видел впервые.

Ведьма у символа Зодчих провела рукой по земле. Камни у её ног сдвинулись, выстроившись в миниатюрную идеальную арку, которая засветилась изнутри.

Затем зашевелились остальные. Ведьма-Целитель бросила в котёл щепотку серебристого пепла, и из чёрного жерла на миг вырвался чистый белый свет.

Ведьма-Призыватель прошептала что-то, и ветви дубов, которые росли вокруг нас, зашевелились.

Ведьма-Провидец уставилась прямо на меня, её глаза стали абсолютно белыми, без зрачков. Я почувствовал, как что-то щелкнуло в груди, будто открылся тайник.

Матрёна, стоявшая у пустого места с расколотым щитом, оставалась неподвижной, но её лицо было напряжено, глаза зажмурены.

Гул стал оглушительным. Камни у символов вспыхнули ярко, и от каждого к котлу потянулась тонкая нить света соответствующего цвета. Они сплелись над чёрным жерлом в ослепительный, переливающийся клубок.

Матрёна выкрикнула что-то на непонятном языке. Затем шагнула вперёд и с силой воткнула свой посох в центр светящегося клубка, прямо над котлом.

Раздался звук, похожий на лопнувшую струну огромного инструмента. Все цветные нити света разом оборвались и рухнули в котёл.

Повисла оглушающая тишина.

Матрёна, побледневшая и постаревшая лет на десять, медленно зачерпнула что-то простой деревянной чашей. В была тёмная жидкость цвета ночной бездны.

Ведьма протянула чашу мне. Руки её дрожали.

— Вся сила семи кланов… и пустота в центре… Ключ в замке… — Её голос был хриплым и как будто ослабшим. — Пей. И вспомни, кто ты!

Больше откладывать было нельзя.

Я взял чашу. Прикосновение было ледяным, обжигающим ладонь. Я поднёс её к губам и залпом выпил.

***

Сначала была пустота и горьковатый привкус зелья на языке. Потом земля подо мной накренилась, как палуба тонущего корабля. Я попытался ухватиться за что-нибудь твёрдое, но пальцы сомкнулись на пустоте.

Мир рассыпался. Деревья, ведьмы, чёрный котёл — всё закружилось дикой каруселью и мгновенно потеряло форму.

Я рухнул в траву и ощутил, как воздух выбило из лёгких. Сердце забилось, словно обезумевшая птица в клетке.

Тёмные стволы дубов и расплывчатые очертания деревни потускнели, растворяясь, словно их смывали водой. Зрение дрогнуло — и поверх этой сцены начала проступать другая.

Кухня в хрущёвке, вечер за окном. Пахнет жареной картошкой и укропом. Тихо шкворчит масло на сковороде. Мама стоит у плиты, спиной ко мне, в любимом синем фартуке в горошек. Она помешивает что-то в сковороде и напевает под нос советскую песню, фальшивя на высоких нотах.

— Ма, ну когда уже? — слышится мой собственный голос, подростковый, писклявый.

— Тимочка, ещё пару минут! Я понимаю, ты голодный, но давай дождёмся папу.

Тимочка. От этого знакомого слова у меня потеплело в груди.

Неожиданно родительская кухня сменилась захламлённым гаражом. Пахнет бензином и машинным маслом. Папа в засаленной мастерке копошится под капотом старой «девятки». Я подаю ему ключи — мне с виду лет десять.

— Подай-ка мне ключ на четырнадцать. А, нет, погоди, на пятнадцать, — раздаётся из-под капота глуховатый голос.

Я роюсь в ящике, звеня железом. Нахожу нужный ключ. Папа вылезает: лицо в чёрных разводах, губы разошлись в улыбке.

— А теперь давай сам! — Он хлопает меня по плечу тяжёлой, грязной ладонью и указывает куда-то под капот «девятки». — Глянь, тут шайбу надо подкрутить, а я её не вижу.

Следующая картинка — школьный спортзал. Я, тощий и нескладный, неудачно принимаю мяч в волейболе. Он больно бьёт мне по пальцам. Я кричу. Слышится смех одноклассников.

— Да ладно, Тим, не расстраивайся! — кричит девчонка с соседней площадки. Катя? Настя? Её лицо размыто, помнится только рыжий хвост и веснушки.

Вечером, дома, я показываю маме распухший палец.

— Мой золотой! — Она дует на него и мажет йодом. — У собачки заболит, у котика заболит, а у моего Тимочки как рукой снимет!

Дальше меня перенесло в знакомый подъезд родительской хрущёвки.

Сырость. Полумрак. Дверь в родительскую квартиру. И вдруг — глухой звук, будто на бетонный пол поставили что-то тяжёлое. Стук в дверь.

На лестничную площадку выходит папа — в домашних штанах и футболке. Он совсем молодой. За ним мама, тоже едва старше двадцати, накинувшая на плечи халат.

И в этот момент я ловлю себя на странной мысли: я не узнаю это воспоминание. Словно кто-то незаметно вложил его мне в голову. Это была сцена, которую я никогда не видел, но сейчас она возникла с леденящей, почти фотографической точностью.

На полу у порога стоит большая корзина — плетёная из тёмной лозы, стянутая широкими кожаными ремнями. Она выглядит так, будто её принесли из другого века. На крышке лежит кусок плотного вощёного пергамента.

Папа, нахмурившись, поднимает его. В тусклом свете лампочки его лицо вдруг становится отсутствующим — как у человека, погружённого в глубокий транс.

Мама, не задавая ни одного вопроса, с тихим вскриком бросается к корзине и расстёгивает ремни. Внутри, завёрнутый в грубое, странное одеяло с вышитым по краю сложным узором — меткой Клана Стражей, — лежит младенец.

— Бедный малыш! — шепчет мама и уже поднимает меня на руки.

Папа берёт корзину и заносит её в дом.

***

Я лежал на спине, уставившись в серый клочок неба между ветвями. Тело казалось мне чужим и невыносимо тяжёлым. Где-то рядом шептались ведьмы.

Я сел, потирая лоб, и огляделся.

Вокруг столпились жительницы Слободы и смотрели на меня с нетерпеливым ожиданием. Среди них я заметил Данилу. В глазах его читалась озадаченность, словно он увидел знакомого человека и внезапно понял, что перед ним кто-то другой.

Я поднялся на ноги, слегка шатаясь. Тело слушалось, но мир вокруг был другим. Я как будто начал чувствовать его. Чувствовать напряжение магических линий под землёй, слабые следы древних ритуалов на камнях, как радиоприёмник, настроенный на десятки новых частот.

Я повернулся к Матрёне. Она стояла напротив меня, опираясь на посох, и внимательно смотрела на меня.

— Сделай что-нибудь. Попробуй, — сказала она.

Я вытянул перед собой ладонь и сосредоточился. Знания текли во мне рекой: формулы, жесты, слова силы. Я выбрал простейшее — призыв. Мысленно выстроил образ, нашёл в памяти слово-ключ, вдохнул глубже, наполняя его намерением…

И ничего не произошло.

Тишина. Рука осталась пустой. Ни вспышки, ни движения воздуха, ни даже намёка на отклик, словно я пытался завести машину без аккумулятора.

— Произнеси какое-нибудь слово.

— Камень!

Ничего.

Две ведьмы захихикали.

— Что происходит? — спросил я и бросил на Матрёну резкий взгляд. — Что за бурдой ты меня напоила?

— Цыть! Всё было сделано по правилам!

Я смотрел на ведьм, и вдруг понял, что вижу нечто странное.

Вокруг каждой ведьмы образовалось свечение. У одной, той, что сидела у символа Рунных Певцов, оно было густо-синим, с золотыми искрами, которые то вспыхивали, то гасли. У Целительницы оно было мягкое, зеленоватое. У Призывательницы — тёмно-багровое, тягучее, медленно вращающееся вокруг пальцев, сложенных в замок.

Я моргнул.

Свечение не исчезло.

— Ты чего? — тихо спросил Данила.

Я не ответил. Я смотрел на Матрёну.

Её аура была не такой, как у остальных. Вокруг неё пульсировал густой тёмно-янтарный свет, но в центре, там, где у других горело ровное ядро, у неё зияла рваная, неровная пустота. Как будто когда-то там что-то было — и это что-то вырвали с корнем.

Она перехватила мой взгляд.

— Что ты видишь? — спросила она жёстко.

— Свет, — сказал я. — Вокруг вас. У всех разный.

— Это наши магические ауры. Ты видишь то, что должны видеть волшебники.

— Но почему тогда я не могу?..

Я снова вытянул руку и сосредоточился.

Я видел, как зелёная пульсация Целительницы тянется тонкими нитями к земле, к травам, к корням дубов. Видел структуры ауры. Видел и интуитивно понимал, как это работает.

— Зажгись! — прошептал я.

Ничего.

— Гори!

Тишина.

— Да чтоб тебя! — Я ударил кулаком по земле. — Я же вижу! Я понимаю, как это работает! Почему у меня не выходит?!

Матрёна молчала. Ведьмы тоже.

Данила смотрел на меня в полном замешательстве, нахмурив лоб.

Я прикрыл глаза, прислушался к себе. Ветки. Земля. Серое небо. Вокруг было всё то же самое, но теперь я ещё и слышал, как под этой землёй текут магические линии, и ни одна из них не откликалась мне.

Я повернулся к Матрёне и сказал:

— Ты можешь это как-то объяснить?

— Зелье сварено правильно, — сказала она. — Ритуал проведён без ошибок. Мы сделали всё, что обещали.

— А мне что теперь делать?

Ведьма пожала плечами.

— Ты пришёл за Пробуждением. Мы пробудили тебя. То, что ты оказался пуст, — не наша вина.

— Что значит пуст?!

Матрёна не ответила. Она просто развернулась и пошла прочь из дубовой рощи, опираясь на посох.

Я шагнул следом и схватил ведьму за локоть.

— Стой!

Матрёна резко обернулась. Её глаза сверкнули злобой, а рука метнулась к седому пучку волос на затылке.

Я успел заметить только, как она вытащила из причёски длинный тёмный гребень с тремя уцелевшими зубьями.

Взмах.

Меня отбросило шагов на пять, и я почувствовал спиной удар об дерево. Тупая боль пронзила с ног до головы. Я вскрикнул и упал в траву. На голову посыпалась труха и сухие листья.

Когда я открыл глаза, передо мной крутился перепуганный Данила: шарил руками по моей груди, по рёбрам, зачем-то заглядывал в глаза, щупал пульс на шее.

Матрёна стояла в нескольких шагах от меня. Гребень в её руке тускло светился, будто уголёк на пепелище.

— Мы сделали всё, что могли, — сказала она ровно. — Дальше давайте сами.

Матрёна ушла. Остальные ведьмы тоже стали расходиться. Кто-то смотрел на меня с холодным интересом, кто-то — с разочарованием. Но ни у одной из них я не увидел в глазах сочувствия.

***

Я постучал в дверь хижины Матрёны.

— Можно? У меня к тебе последняя просьба, и мы сразу же уйдём.

За дверью не донеслось ни звука. Я уже поднял руку, чтобы постучать снова, как дверь с противным скрипом приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было разглядеть половину морщинистого лица Матрёны.

— Тебе мало было? — проворчала ведьма.

— Поговорить надо.

— Говори здесь.

Я покосился на Данилу: он топтался в нескольких шагах, делая вид, что изучает покосившийся забор. Хрустик высунул голову из-за пазухи, пошевелил усами и снова нырнул в тепло.

— Наедине, — сказал я тише. — Впустишь?

Матрёна смотрела на меня несколько долгих секунд. Потом дверь открылась шире.

— Заходи. Только быстро, и без фокусов. Я старая, мне отдыхать надо.

Внутри хижины было сумрачно и душно. В углу догорали поленья в печи, отбрасывая на стены дрожащие черные тени. Пахло сушёной мятой, воском и ещё чем-то сладковато-приторным, отчего слегка кружилась голова.

Матрёна опустилась в своё кресло, жестом указав мне на лавку у стены. Садиться я не стал.

— Мы уходим, как ты и просила, — сказал я. — Но перед этим ответь на один вопрос.

Она усмехнулась, обнажив редкие зубы.

— Как мне найти Клан Провидцев? — спросил я в упор.

Усмешка сползла с её лица. Матрёна посмотрела на меня так, будто я попросил показать дорогу в преисподнюю.

— А зачем они тебе?

— Есть дело. Личное.

Она хмыкнула, покосилась на догорающие угли в печи, потом снова на меня.

— Провидцы не любят гостей. Тем более таких... — она повела рукой, очерчивая меня всего, — несостоявшихся.

— Это мои проблемы. Мне нужно встретиться с одной предсказательницей.

— Зачем? — Она подалась вперёд, не отрывая от меня любопытного взгляда.

Я помолчал, подбирая слова. Говорить правду совершенно не хотелось, но тогда Матрёна вряд ли мне поможет.

— Во время пробуждения я видел кое-что... из своего детства. То, чего не должно было там быть.

Матрёна слушала внимательно, не перебивая.

— Я хочу понять, кто я на самом деле. Откуда я. Кто мои настоящие родители. И предсказательница... — я запнулся, — сможет мне об это рассказать.

Она изучала меня очень долго. В полумраке её глаза блестели, как у старой умудрённой птицы.

— Провидцы, — задумчиво протянула она, и в голосе её не было ни насмешки, ни прежней усталости. Только странная тягучая задумчивость. — Провидцы знают многое. Вопрос в том, готов ли ты услышать правду.

Я кивнул.

— Ну хорошо. Тебе нужно идти на юго-восток, а потом сразу через Мшаный лес.

— Мшаный?

— Он самый. Старый дремучий лес. Там даже в полдень — сумерки. Повсюду мох, воздух тяжёлый и сырой. Солнце туда не пробивается. Троп нет.

Матрёна чуть склонила голову.

— Заблудиться в нем проще простого. Много людей там пропадало.

Она говорила это совершенно спокойно, словно рассказывала о погоде.

— А что в нем такого? — спросил я. — Звери? Топи?

— Всякое там есть, — уклончиво ответила Матрёна. — Ты главное запомни: не шуми, не ломай веток, не показывай страх. И если что-то почувствуешь, не дёргайся. Может, и пропустит.

— Кто пропустит?

Она посмотрела на меня тяжёлым взглядом.

— Лес, голубчик. Лес.

И больше ничего не добавила.

— А после леса выйдешь к белым скалам. Они высокие, их трудно не заменить. На этих скалах стоит город, в нём Провидцы и живут. Смотрят на мир сверху и считают, что им всё видно.

В голосе Матрёны прозвучала усмешка.

Я поднялся и сказал:

— Спасибо тебе. И за приют, и за информацию.

— Погоди.

Матрёна встала с кресла и осмотрела меня с ног до головы.

— Ступай за околицу, там сарай старый стоит, — махнула она рукой в сторону двери. — В нём найдёшь, во что переодеться, и оружие возьми. Моему покойному мужу принадлежали, ему теперь без надобности.

Я ещё раз поблагодарил ведьму и покинул хижину.

Данила ждал меня на крыльце, переминаясь с ноги на ногу. Хрустик высунулся из-за пазухи и уставился на меня чёрными бусинками глаз.

— Ну что? Куда теперь? — спросил Данила, широко раскрыв глаза.

— Прости, дружище. Дальше я иду один.

Глава 14

Сказав это, я развернулся и зашагал к околице. За спиной тут же раздались быстрые шаги.

— Тим, подожди!

Я не остановился. Шаги стали ближе, и вдруг Данила выскочил вперёд, преградив мне дорогу. Его лицо, которое только что светилось от любопытства и радостного предвкушения, вдруг стало растерянным и бледным.

— В смысле — один? Но почему?!

— Потому что мне придется идти через опасный лес и рисковать жизнью. Я не имею права подвергать тебя опасности!

Данила смотрел на меня так, будто я дал ему пощёчину. Хрустик высунулся из-за пазухи, повёл носом и тревожно запищал.

Я обошёл Данилу и зашагал дальше.

— А мне куда идти прикажешь? — крикнул он вдогонку.

— У тебя же есть отец, ты говорил. И две сестры…

— Отец меня продал в рабство Волынцевым, — сказал он глухо. — Ты думаешь, он обрадуется, когда я вернусь? Скажет: «Привет, сынок, как хорошо, что ты пришёл, садись за стол!»? Да он сошлёт меня обратно при первой же возможности! Или просто выгонит!

— А сестры?

— Сестры меня, поди, уже не помнят! Для них я буду чужим дядькой, который припрётся и будет жрать их последний хлеб. Да погоди ты!

Данила подбежал и вцепился мне в рукав. Пальцы у него были сильные, несмотря на всю его мягкотелость, и я физически почувствовал, как ему страшно остаться одному.

Я вздохнул. Внутри всё кипело от противоречий. С одной стороны, здравый смысл кричал, что тащить за собой этого увальня в гиблое место — чистое безумие. С другой, эти глаза были полны такой отчаянной надежды, что у меня сердце сжималось.

— Ты видел, что со мной происходит? Я совсем не умею колдовать! И я не знаю, сколько я ещё здесь продержусь без магии!

Данила вдруг замолчал. В его глазах вдруг появилась какая-то спокойная уверенность.

Он отпустил рукав и отступил на шаг. Хрустик высунул голову, переводил взгляд с хозяина на меня и обратно, будто тоже ждал ответа на какой-то свой, хомячий вопрос.

— Ты первый человек, — сказал Данила тихо, — который за меня заступился. Не потому, что я полезный, а просто так. В усадьбе, когда дети Волынцевых надо мной издевались, ты мог пройти мимо.

Он сглотнул, и я увидел, как дрогнул его кадык.

— От магояцев спас. Уговорил Ксению меня отпустить. Ты... — его голос дрогнул, — ты единственный, кому я вообще сдался.

— Данила...

— Дай договорить! — Он поднял руку. — Ты первый человек, который отнёсся ко мне по-человечески. Не как к придвернику, не как к слабаку, не как к обузе, а как… как к другу.

В лесу за околицей ухнуло. Звук прокатился между деревьями, замер где-то в глубине и стих, оставив после себя звенящую тишину. Где-то далеко крикнула ночная птица.

— Я с тобой не потому, что мне идти некуда, — продолжал Данила. — Хотя и это тоже. Я с тобой, потому что ты мой друг. А друзей не бросают. Даже если они идиоты, которые лезут в опасный лес, не умея толком колдовать.

Я улыбнулся.

— Ладно, дуралей. Пошли искать оружие.

***

— Ну и бардак! — буркнул Данила, когда мы вошли в сарай, куда меня направила Матрёна.

Сарай оказался именно таким, как я и ожидал — царством разложения и забытых вещей. Здесь пахло сыростью, мышами и гнилыми досками.

Мы принялись разбирать завалы. Ржавые косы, сломанные грабли, прогнившие корзины, куски кожи, гнилые верёвки — чего тут только не было! В углу нашлась пара рассохшихся бочек, в которых когда-то солили капусту.

Данила копался в этом бардаке с азартом ребёнка, которому разрешили порыться в старом бабушкином сундуке.

— Вот! — Он вытащил из кучи тряпья что-то тёмное и с победным видом встряхнул.

Это оказалась тёмно-серия рубаха из грубой, но добротной ткани. Следом полетели штаны из такой же материи, видавшие виды, но ещё крепкие.

— Меряй, — сказал Данила, бросая мне обновки.

Я стянул с себя остатки пиджака — жалкое зрелище, от которого осталось одно название — и напялил рубаху. Она была великовата, но после драного костюма казалась почти роскошью. Штаны тоже оказались длинноваты, но Данила ловко подкатал их и перетянул моим бывшим галстуком вместо ремня.

— Ну как? — спросил я, разводя руками.

— Как пугало огородное, — честно ответил Данила. — Но лучше, чем было.

Мы оба рассмеялись.

В дальнем углу, под грудой гнилых мешков, я наткнулся на что-то твёрдое. Разгрёб труху и замер.

Два меча в простых кожаных ножнах лежали на земляном полу, будто ждали именно этого момента.

Я перепоясался. Длинный меч повесил на левое бедро, короткий — справа, крест-накрест. Привычно отрегулировал ремни, чтобы не болтались и не мешали при ходьбе.

Металл в ножнах приятно оттягивал поясницу, напоминая, что теперь я не просто беззащитный пришелец в драном костюме, а человек с оружием. Пусть даже и не умеющий им толком пользоваться.

— А мне? — с надеждой спросил Данила, переводя взгляд с моих мечей на груды хлама.

Я кивнул на стену, где на ржавом гвозде висел топор.

Данила снял его, взвесил в руке, сунул за пояс.

— Ну как?

— Как разбойник с большой дороги, — усмехнулся я. — Пошли.

***

Когда мы добрались до Мшаного леса, я понял, что Матрёна не преувеличивала. В этом месте было что-то мрачное и совсем недружелюбное.

Деревья здесь росли не как в обычном лесу. Они тянулись вверх кривыми, узловатыми стволами, облепленными мхом всех оттенков серого и зелёного. Мох свисал с ветвей длинными косматыми прядями.

Мы двигались медленно, осторожно выбирая опору, но лес будто подставлял нам подножки. Корни выныривали из-под мха там, где их секунду назад не было. Ветки цеплялись за рукава, за ремни, за волосы с упрямой настойчивостью. Один раз мне показалось, что мох под ногой чуть сжался, словно живой, и неохотно отпустил подошву.

Чем дальше мы шли, тем больше мне казалось, что мы были не в лесу, а в брюхе живого и очень опасного существа.

Хрустик за пазухой Данилы завозился, высунул нос, понюхал воздух и тут же спрятался обратно, жалобно пискнув.

— Ему не нравится, — сообщил Данила.

— Мне тоже.

Лес вокруг нас неуловимо менялся. Деревья становились толще, корявее, их стволы покрывались странными наростами, похожими на человеческие лица, застывшие в вечной агонии. Я старался не смотреть на них, но боковое зрение выхватывало эти жуткие образы, и от них по спине бежала ледяная морось.

— Тим... — голос Данилы сорвался на хрип. — Там... там люди?

Я обернулся. Среди деревьев, в просвете между стволами, виднелась поляна. И на той поляне стояли фигуры. Много фигур. Они не двигались, застыв в самых разных позах: кто-то тянул руки вперёд, кто-то закрывал голову, кто-то падал на колени.

Я всмотрелся внимательнее и похолодел.

Это были не люди. Это были их каменные изваяния, сплошь покрытые мхом. Лес превратил их в статуи, в часть себя, в украшение для своих мрачных чертогов.

— Не смотри туда, — приказал я, хотя сам не мог отвести взгляд. — Идём дальше. Быстро!

Мы почти побежали, насколько это было возможно в вязкой хлюпающей жиже. Поляна с каменными людьми осталась позади, но ощущение, что мы идём по кладбищу, наоборот, усилилось.

— Сколько ещё? — простонал Данила.

— Не знаю.

И в этот момент я почувствовал, как земля под ногами мелко задрожала.

Я замер, прислушиваясь. Данила врезался мне в спину.

— Что случилось?

— Тихо! — прошептал я, медленно вытаскивая меч из ножен. — Приготовь топор.

— Зачем? — его голос дрогнул. — Что там?

Я не успел ответить.

В следующий момент земля под нами вздрогнула и взорвалась. Мох вздыбился, словно его вспороли изнутри, корни треснули, комья сырой земли разлетелись в стороны.

К нам с Данилой отовсюду поползли гигантские пауки размером с крупную собаку. Мохнатые, с множеством членистых лап, они щёлкали и скребли по земле, их жвала хищно шевелились в предвкушении добычи.

Пауки вылезали из щелей, падали с ветвей, выползали из-под земли. Через мгновение мы оказались окружены десятками жутких тварей.

— ТИМ! — заорал Данила.

Первый паук прыгнул на меня. Я ушёл в сторону и взмахнул мечом, разрубив тварь пополам. Зелёная вонючая жижа брызнула во все стороны. Когда тело рухнуло в мох, паучьи лапы ещё дергались, а потом затихли.

Второй кинулся слева. Я развернулся. Короткий взмах, и меч рассёк его на части.

Следом на меня метнулся еще один паук. Я проткнул его мечом насквозь. Лезвие вошло в хитиновое тело, как в масло.

Я сражался, не думая.

Меч в моих руках свистел, описывал дуги, скользил, вспарывал, отсекал.

Пауки пёрли со всех сторон. Я крутился волчком, разбрасывая тела, оставляя вокруг себя скользкий круг из зелёной слизи и дёргающихся лап.

— Слева! — крикнул Данила.

Я нырнул под бросок и перерубил очередного паука в воздухе.

Сам Данила отбивался неуклюже, но с остервенелой яростью. Он рубил тварей, как дровосек, вкладывая в каждый удар весь вес своего тела.

Один паук вцепился ему в плечо. Данила заорал, ударил рукоятью по жвалам, потом оттолкнул тварь коленом и с хрипом рассёк ей голову.

— НАЗАД! — заорал я, разрубив очередного паука.

Существа на мгновение отхлынули, словно повинуясь моему приказу.

Когда я пришел в себя, я обнаружил, что стою по колено в паучьих останках. Вокруг меня вырос холм из мохнатых тел, зелёной слизи и ещё дёргающихся лап. Я тяжело дышал, сжимая меч трясущейся рукой. По лицу стекало что-то тёплое и липкое — то ли паучья кровь, то ли мой собственный пот.

Данила сидел на земле, прислонившись спиной к стволу кривого дерева. Он прижимал к груди Хрустика и мелко трясся. Топор валялся рядом, лезвие было испачкано в зелёной слизи.

Из глубины леса донеслось тяжёлое размеренное шлёпанье, будто кто-то огромный и неторопливый шёл к нам сквозь чащу.

В какой-то момент пауки расползлись в разные стороны. Из тумана выплыла огромная фигура. Туман не расступался. Он сгущался вокруг движущейся тени, словно признавал в ней хозяина. И когда фигура наконец вышла из белёсой мглы, стало ясно: это не просто существо из леса.

Это был сам лес, вставший на ноги.

Существо напоминало старый, перекрученный дуб, вырванный с корнем. Тело его состояло из переплетённых корней, коры и мокрого мха. Ветви торчали из спины, как обломанные крылья. Длинные пальцы-корни медленно шевелились, царапая землю. Пластины коры образовывали грубую, растрескавшуюся «кожу». В трещинах этой коры ползали жуки.

Леший.

Это было единственное слово, которое пришло на ум, когда я увидел эту тварь.

Он остановился в двух шагах от нас и уставился на меня своими черными глазами. Потом медленно перевёл взгляд на груды паучьих трупов, которые мы оставили за спиной.

— Ты, — сказал он и повернулся в мою сторону.

Голос Лешего был похож на скрип старого дерева во время бури — низкий, тягучий, пробирающий до костей. От существа тянуло гнилью и болотом.

— Ты убил моих детей.

— Прости великодушно! Они всего-навсего пытались нас сожрать!

Леший молчал долго. Потом его корявые пальцы шевельнулись, и ветви вокруг нас зашевелились, подползая ближе.

— Вы никогда не выйдете отсюда! — проскрипел он.

— Нам нужно к Провидцам, — сказал я, сжимая меч.

В этот момент я был готов к самому худшему.

И это худшее произошло.

Леший наклонил голову, и ветви, еще секунду назад покачивавшиеся за его спиной, рванули к нам, будто рассерженные змеи.

Я рубанул первую, подлетевшую к лицу. Ветка брызнула трухой и, изогнувшись, хлестнула меня по плечу. Рука онемела. Я отшатнулся, рубанул снова, отсек кусок корявого сука. И тут же две новые ветви обвили мои лодыжки и дёрнули, бросив меня на землю.

— ТИМ! — заорал Данила.

Я перекатился, высвобождая ноги, и вскочил. Меч описал дугу, разбрасывая щепки.

Данила развернулся, взмахнул топором, рубанул толстую ветвь, тянувшуюся к его горлу. Та переломилась с тошнотворным хрустом, но из земли вылезли новые. Они карабкались по его ногам, обвивали колени, поднимались выше.

Одна ветвь — толстая, узловатая, похожая на старческую руку с растопыренными пальцами-сучьями — метнулась к Даниле и обхватила его поперек груди. Он захрипел и выронил топор. Вторая обвила шею, третья — ноги. Хрустик отчаянно запищал, пытаясь выбраться из-за пазухи, но его придавило вместе с хозяином.

Я бросился к Даниле, но ветви отшвырнули меня в сторону, припечатав спиной к дереву. Перед глазами поплыло.

Когда я поднял голову, Данила уже висел в воздухе, спелёнатый по рукам и ногам, как куколка.

— Отпусти его! — закричал я, поднимаясь.

Леший даже не взглянул на меня. Он подошёл к Даниле, склонил голову, рассматривая свою добычу, потом перевёл взгляд на меня.

Я замер.

— Я пропущу тебя, — продолжал Леший. — Но друг твой останется здесь.

— С какой радости?

Леший поднял корявую руку.

— Пока он будет под моим присмотром. А ты пойдёшь к тем, кто видит будущее, и спросишь у них то, что мне нужно.

— Хрен тебе!

Я метнулся к Лешему и вогнал меч ему в спину — туда, где у человека были бы лопатки.

Лезвие вошло в кору по самую рукоять.

И застряло.

Леший даже не покачнулся. Он медленно повернул голову. В его чёрных глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление.

Я дёрнул меч на себя. Бесполезно. Лезвие засело в древесине намёртво, как будто его приварили.

— Сука!

Я бросил бесполезную рукоять, выхватил короткий меч с пояса и рубанул Лешего по ноге. От удара отлетела щепка, но не более.

Леший даже не шевельнулся. Он просто смотрел на меня с любопытством, как на провинившегося котёнка.

— Храбрый, — сказал Леший без насмешки. — Но тебе это не поможет.

Он выдернул застрявший меч из своей спины, будто зубочистку, повертел в пальцах и воткнул в землю у моих ног.

— Что именно ты хочешь, чтобы я узнал?! — выдохнул я беспомощно.

Леший замолчал. Впервые в его болотных глазах мелькнуло что-то, похожее на человеческие эмоции. Это были тоска и отчаяние.

— Когда-то я был простым человеком, вернее, волшебником. Меня прокляли и приковали к этому лесу. Я не могу уйти дальше опушки. Не могу вспомнить своего имени. Я даже умереть не могу! Могу только гнить здесь, обрастать корой и мхом и чувствовать, как по мне ползают жуки.

Он поднял корявую руку и долго смотрел на неё. Кора на сгибах треснула, осыпалась сухой пылью.

— С каждым годом я всё меньше помню, кем был.

Его болотные глаза снова впились в меня.

— Я хочу снять проклятие и уйти. Хочу вспомнить своё имя. Провидцы знают, как это сделать. Спроси у них, как разрушить чары. И возвращайся с ответом.

Я тяжело сглотнул.

— Как скажете… мой господин! — буркнул я и нарочито поклонился, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Леший медленно кивнул.

— А если не вернёшься, твой друг останется здесь навсегда. Будет стоять в моём лесу, как те, кого вы видели на поляне.

Данила всхлипнул. Хрустик жалобно запищал.

Я вспомнил каменные статуи, которые встретились нам в лесу, и мне сделалось дурно.

Леший махнул рукой, и корни потащили Данилу вглубь леса. Тот даже кричать перестал — только смотрел на меня выпученными глазами, пока не растворился в серой мгле вместе со своим похитителем.

Я стоял посреди поляны, сжимая бесполезный меч, и смотрел им вслед.

Глава 15

Я шёл, не чувствуя ног. Тропа петляла между деревьями, взбиралась на каменистые гряды, снова ныряла в чащу, но я почти не видел дороги. Перед глазами стояло лицо Данилы, и его расширенные от ужаса глаза.

Ну зачем я позволил ему пойти со мной? Я ведь знал, что будет опасно! Знал, что лезу в самое пекло! А если я не узнаю то, что хочет Леший? Что, если Провидцы вообще не станут со мной говорить?

Мысли вязли, путались, и в какой-то момент я понял, что лес вокруг меня меняется. Мох на стволах редел, тёмная сырость отступала. Воздух оставался влажным, но в нём больше не чувствовалось гнили. Вскоре исчезли жуткие наросты на деревьях, земля под подошвами стала плотной и твёрдой.

А потом деревья кончились.

Я вышел к обрыву и замер.

Внизу раскинулось море тумана. Белое, плотное, будто вспененное, оно заполняло долину до горизонта, где небо растворялось в молочной дымке. Из этого океана поднимались чёрные вершины скал — редкие острова среди бескрайней белизны.

Я стоял на краю и смотрел, как где-то далеко, на самом горизонте, туман начинает розоветь. Вставало солнце.

Прямо передо мной, метрах в пятидесяти от края обрыва, из тумана вырастала скала.

Она была выше остальных, массивнее, и на её плоской вершине стоял город. Он был словно вырезан из цельного куска белого камня. Башни, шпили, остроконечные крыши тянулись к небу. Город парил над туманом, как мираж. Казалось, стоит моргнуть, и он растает.

К скале вёл каменный пост мост. Тонкий и ажурный, он перекинулся через пропасть, соединяя край обрыва с городскими воротами. Мост он изгибался плавной дугой, опираясь на изящные арки, которые выглядели слишком хрупкими для такого пролёта.

У городских ворот, прямо на каменных плитах, сидели две фигуры в серых балахонах с глубокими капюшонами. Лица их скрывала тень. Они не шевелились. Я сначала принял их за статуи — настолько неподвижно они замерли.

Но когда я подошёл ближе, одна из фигур медленно наклонила голову.

— Представься.

Голос был ровным и бесцветным, как если бы заговорил камень.

— Тим Саллантуй, — ответил я, стараясь не показать волнение. — Мне нужно к Провидцам.

Страж ничего не сказал в ответ, просто молча смотрел на меня.

Его напарник даже не шевельнулся.

— Мне нужно найти одну предсказательницу, — я запнулся, подбирая слова. — Она знает обо мне кое-что важное.

Нет ответа.

Тишина стала тяжёлой, вязкой. Ветер скользнул по мосту и стих.

— И от того, что я узнаю, зависит в том числе судьба вашего мира! — добавил я.

Пауза затянулась настолько, что я уже решил: меня не пропустят. Но потом страж поднял руку в широком рукаве и указал куда-то в сторону города, за ворота.

— Иди прямо, к башне с тремя шпилями.

— И всё? — я нахмурился. — Никаких испытаний? Загадок? Клятв на крови?

На мгновение мне показалось, что под капюшоном мелькнула тень улыбки.

Я перешагнул через мост и обернулся к стражникам.

— А как я её узнаю?

— Не переживай. Она сама тебя узнает.

***

Я вошёл в город и не поверил собственным глазам: он был совершенно безлюдным!

Передо мной тянулась широкая центральная улица, вымощенная светлым камнем. Каменные плиты сверкали, словно их только что вымыли дочиста. Или по ним никогда никто не ходил.

От центральной улицы в разные стороны разбегались узкие улочки, уводя в глубину города. Дома громоздились друг на друга, нависали балконами, соединялись арками и переходами. Некоторые строения словно прорастали из скалы, другие будто парили, опираясь на тонкие колонны.

Я шёл по светлым улицам, каждый мой шаг отдавался эхом от стен. Вокруг было красиво. Пусто. И мёртво.

— Есть тут кто?! — крикнул я.

Город молчал.

Я прошёл мимо фонтана с сухой чашей, мимо лавочки, на которой никто не сидел, мимо дома с распахнутой дверью.

Стражник сказал: мне нужна башня с тремя шпилями. И идти прямо.

Я пошёл прямо и через десять минут упёрся в гладкую глухую стену. Развернулся. Пошёл обратно. Через пятнадцать минут понял, что хожу по кругу. Тот же фонтан. Та же лавочка. Тот же дом с распахнутой дверью.

— Что за хрень? Где все?

Я сел на лавочку и почесал затылок.

«Провидцы знают многое. Вопрос в том, готов ли ты услышать правду», — вспомнил я слова Матрёны.

А может, дело не в дороге, а во мне?

Я закрыл глаза и начал говорить вслух, чувствуя себя полным идиотом:

— Слушайте… я понимаю, что вы тут главные. И понимаю, что просто так сюда никого не пускают. Но у меня правда проблема! Мой друг в беде! И весь ваш мир тоже окажется в беде, если вы мне не поможете!

Тишина.

Я вздохнул и уже собрался вставать, когда заметил краем глаза движение.

Статуя на соседней улице — женщина с кувшином — чуть повернула голову. Если бы я не смотрел прямо на неё, ни за что бы не заметил.

Я подошёл ближе. Статуя замерла, но теперь её рука с кувшином указывала в проулок между домами.

— Спасибо, — сказал я.

И пошёл туда.

Башня появилась совершенно неожиданно. Дома расступились, и передо мной открылась белая площадь. В её центре стояла башня с тремя шпилями. Она была невысокой, этажей пять, не больше.

Я вошёл внутрь через приоткрытую тяжелую дверь.

***

— Привет! А я тебя немного по-другому представлял, честно сказать…

Я замер посреди большого колонного зала, с изумлением уставившись на предсказательницу.

Она оказалась совсем юной — лет шестнадцати, не больше. Светлые волосы мягко спадали на плечи, большие серые глаза смотрели открыто и внимательно. Никаких посохов, амулетов или загадочных плащей. Простая светлая рубаха, тёмная юбка. Ничего, что выдавало бы в ней ту, к кому идут за ответами о судьбе.

Девушка улыбнулась.

— Ты ожидал увидеть старуху с клюкой?

— Ну… примерно, — признался я.

— Я выгляжу так, как мне удобно. — Она пожала плечами. — Если хочешь, могу стать старухой. Или птицей. Или крокодилом. Или…

— Стоп! — поспешно сказал я и сделал шаг ближе. — Ты выглядишь великолепно! Меня всё устраивает!

Девушка указала на стул возле стола.

— Садись. Меня зовут Велена.

Я сел напротив нее, чувствуя странную неловкость. Незнакомка казалась слишком живой, слишком настоящей для той, кто должен видеть нити будущего.

— Ты сомневаешься, — спокойно сказала она.

— Не совсем… Просто ты не похожа…

— На всеведущую ведьму из сказок? — Она слегка наклонила голову. — Хочешь докажу?

— Давай уже.

Она посмотрела на меня чуть внимательнее, и в её взгляде мелькнуло что-то иное — глубина, от которой мне сделалось не по себе.

— Ты из другого мира. Тебя призвали по ошибке, когда группа крестьян хотела вызвать волшебника, чтобы защититься от гоблинов. Ты не умеешь колдовать, хотя должен. Твой друг сейчас в плену у Лешего. А ты хочешь узнать, как его спасти, и заодно понять, кто ты на самом деле.

Я присвистнул.

— Больше никаких сомнений. Расскажи мне, всё, что знаешь поскорее!

— Лучше покажу.

Велена едва заметно взмахнула рукой, и мир вокруг нас рассыпался, как пепел.

***

Мы стояли в огромном светлом зале. Под сводчатым потолком мерцали люстры со свечами, их свет отражался в полированных плитах пола. Вдоль стен неподвижно выстроились стражники в доспехах.

В центре зала на возвышении я увидел мужчину с женщиной. Дама была высокой, с тёмными волосами, собранными в сложный узел на затылке. Её платье глубокого синего цвета, расшитое тонкой серебряной нитью, мягко переливалось при каждом движении. На груди сиял герб: медведь, поднявшийся на задние лапы.

Мужчина рядом был крепкий, широкоплечий, с густыми тёмными волосами и внимательным взглядом. В нем чувствовалось спокойствие и внутренняя сила. Он держал женщину за руку и что-то шептал ей на ухо.

— Твои родители, — тихо сказала Велена. — Лина и Мирослав.

Имена отозвались во мне странной болью, будто я слышал их когда-то давно.

— Они… правда? — прошептал я.

— Смотри, — ответила Велена.

Большие двери зала распахнулись, и внутрь внесли две колыбели из светлого дерева с выжженными на бортиках узорами. Колыбели поставили перед возвышением, и зал замер.

Внутри лежали два младенца, запелёнатые в белые ткани. Их лиц было не разглядеть за складками полотна. Младенцы спали.

Лина медленно спустилась с возвышения. Она опустилась на колени перед колыбелью и осторожно коснулась маленькой ладони, выглянувшей из пелёнки.

— Наши сыновья, — тихо сказала она.

Мирослав встал рядом и накрыл её руку своей.

— Два сердца, — произнёс он. — Две судьбы.

— Они станут великими волшебниками! — прошептала Лина.

В зале зазвучал одобрительный гул. Стражи склонили головы. Кто-то произнёс слова благословения.

Один из младенцев шевельнулся и тихо всхлипнул. Мирослав осторожно взял его на руки, прижал к груди, и ребёнок сразу же затих.

Второго Лиана подняла сама. Она смотрела на него так, словно пыталась запомнить каждую черту лица и каждое движение.

— Они такие разные, — сказала она

Я шагнул вперёд, забыв, что это лишь видение. Хотел разглядеть лица. Хотел понять, кто из них я.

Но ткань закрывала младенцев слишком плотно. Я видел только белые свёртки в руках моих родителей.

Картина дрогнула, и всё вокруг начало таять.

Мы оказались в небольшой комнате с узкими окнами. Шторы были плотно задёрнуты, на дубовом столе тускло мерцало несколько свечей.

Лина и Мирослав стояли рядом, и теперь на их лицах читался страх.

Напротив них за столом сидела пожилая женщина в тёмном плаще. Капюшон отбрасывал тень на лицо. Глаза женщины светились холодной ясностью, словно она смотрела не на людей, а сквозь них.

— Проклятие, — произнесла она глухо. — Один из ваших сыновей отмечен им с рождения.

Лина с ужасом посмотрела на мужа. Мирослав стоял с каменным лицом, поджав губы.

— Я смотрела трижды, и каждый раз видела одно и то же, — продолжила ведьма. — Когда в мальчике проснётся магия, проклятие проснётся вместе с ней. И убьёт его раньше, чем он успеет понять, кто он есть.

Повисло напряжённое молчание.

— И что мы можем сделать? — спросил Мирослав бесцветным голосом.

— Спрятать его там, где магии не существует. В мир простых людей.

Лина побледнела и прижала ладонь к губам.

— В другой мир?.. — прошептала она. — Но он будет совсем один! Без нас…

Ведьма нахмурилась.

— Это единственный способ спасти ему жизнь. Решайте сами.

Дальше я увидел уже знакомую сцену, где меня оставили в корзине около двери квартиры моих родителей-простолюдинов.

Картинка дрогнула и поплыла. Я оказался в просторной спальне. Высокий балдахин над кроватью тяжело опускался складками тёмно-синей ткани. В камине тлели угли, бросая на стены неровные отблески.

Лина стояла у окна, прижимая к груди свёрток — младенца, завёрнутого в тонкое кружево. Плечи её вздрагивали, по щекам катились слёзы.

— Тише… любимая, тише, — Мирослав обнимал её сзади, прижимался лбом к её виску. — Мы всё сделали правильно. Он будет жить.

— Я знала, — шептала Лина, и голос её срывался. — Я всё знала. Но как мне теперь с этим жить? Как дышать, зная, что мой сын где-то там… один… и никогда не узнает, кто его мать?

— Узнает, — твёрдо отвечал Мирослав, хотя в его глазах читалась та же боль. — Когда-нибудь проклятие ослабнет. Он вырастет и вернётся к нам.

— А если нет? — она подняла на мужа покрасневшие от слёз глаза. — Если мы больше никогда его не увидим?

Мирослав осторожно развернул её к себе и вытер слёзы большими пальцами.

— Тогда мы должны жить ради того, кто остался. Ради него.

Лина опустила взгляд на младенца в руках. Впервые её губы разошлись в улыбке. Она поцеловала малыша в лоб. Младенец поморщился во сне и тихо засопел.

— Мой родной, — прошептала она. — Кассиан…

Меня как будто окатили ледяной водой.

Стены спальни пошли рябью, как картинка после сбившейся настройки телевизора. Лица родителей расплылись, а потом исчезли в темноте.

Я снова сидел в башне Велены. Вокруг был тот же стол. Те же свечи. Только руки мои дрожали, а по щекам текли слёзы.

Велена смотрела на меня спокойно, а потом сказала:

— Как-то так.

— Кассиан… — Мой голос звучал хрипло, будто чужой. — Это было его имя. Тот, кто убил их…

— Да.

— Но почему?

— А это ты лучше сам у него спросишь. Я могу видеть линии будущего, могу проследить их переплетения, но не могу залезть человеку в голову. И рано или поздно вам придётся встретиться.

Велена смахнула челку со лба и посмотрела на меня.

Я встал, чувствуя, как внутри медленно поднимается что-то холодное и тяжёлое.

— Как мне его найти?

— Отец Понтий подскажет.

Я удивлённо посмотрел на девушку.

— Он жив, если тебя это утешит. Он в темнице у Безмолвных. Они схватили его сразу после того, как обнаружили тебя возле обрыва.

— Где они его держат?

— В Цитадели за северным хребтом. Отсюда на запад дня часов шесть пешком. Понтий нужен им, как приманка. Они знают, что ты за ним придешь.

Я хмыкнул. Её слова прозвучали как приговор.

— Попасть туда можно через подземный ход, — продолжила Велена. — В расщелине у подножия западной скалы есть мёртвая сосна — единственная на всём склоне. Под её корнями лежит плоский камень. Сдвинешь его, увидишь лестницу. Она ведёт в старые тоннели под Цитаделью.

Я слушал её внимательно, стараясь удержать в памяти каждую деталь.

Потом Велена замолчала и полезла в складки своей простой светлой рубахи. Через мгновение в её руке появился небольшой хрустальный шар: матовый, с едва заметными разводами внутри, похожими на застывший туман. Она протянула его мне.

— Возьми.

Шар оказался неожиданно тяжёлым и холодным, будто впитал в себя вековую сырость этих стен.

— Когда придет время, покажи его Целителям, если у них появятся вопросы.

— Э-м… Не понял.

— Просто возьми его, — произнесла Велена с нажимом. — Сам потом поймешь.

Я решил не спорить и кивнул.

— Удачи тебе, Тим.

Я развернулся было к выходу из башни, а потом спросил:

— У меня остался последний вопрос. Про моего нового знакомого из леса.

Глава 16

Мшаный лес ничуть не изменился. Как только шагнул под его кроны, вокруг меня сгустился полумрак. Под ногами зачавкал мох, в ноздри ударил запах прелой листвы. Со всех сторон меня обступили выступающие из земли корни, которые напоминали нарочно расставленные ловушки.

— Эй! — крикнул я в темноту. — Я вернулся!

Я сделал несколько шагов. Земля под ногами дрогнула, и корни раздвинулись, открывая мне проход.

Дорога привела меня на уже знакомую поляну. В центре, обмотанный со всех сторон корнями, висел Данила. Лицо его осунулось, под глазами вспухли тёмные круги. Но, слава богу, он был жив!

Грудь Данилы едва заметно поднималась и опускалась, а когда я подошёл ближе, веки его дрогнули.

— А я уж думал, ты решил… того, — прохрипел он.

— И не мечтай, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал легко.

Стоило мне сделать шаг вперёд, как корни вокруг Данилы вздыбились и ощетинились острыми концами, готовые в любую секунду броситься на меня.

Я отшатнулся. Из глубины леса донесся знакомый скрип. Между деревьями показалась фигура Лешего.

— Узнал? — глухо произнёс он.

Я достал из-за пазухи свиток и развернул его, стараясь не показывать, как у меня дрожат пальцы. В лесу стало совсем тихо. Даже воздух будто замер в ожидании.

— Здесь твоё имя, — сказал я. — Настоящее.

Леший остановился около меня и наклонил голову.

— И как это спасёт меня?

— Ты должен произнести своё имя вслух и сказать: «Я отпускаю!».

— И всё? — Леший растерялся. — Сто лет мучений, и всё, что нужно, это просто сказать имя?

— Велена сказала, проклятие держится не на магии, а на тебе. — Я развернул свиток. — На том, что ты забыл, кто ты есть на самом деле. И я должен помочь тебе вспомнить.

Леший промолчал. Потом его корявые пальцы сжались в кулак.

— Читай, — проскрипел он.

Я заглянул в свиток.

— Тебя зовут Доброгнев. Доброгнев Ратиборович.

Леший вздрогнул. Кора на его груди пошла мелкими трещинами.

— Доброгнев... — прошептал он. — Я... я помню. Меня так отец назвал. В честь деда.

— Крутое имечко! — уважительно сказал Данила, болтаясь в корнях. — Для богатыря бы подошло.

— Я и был богатырём, — голос Лешего дрогнул. — Сто лет назад. Служил в дружине у князя Святослава, пока…

— Так, стоп! — перебил я. — Сначала расколдуйся, а потом воспоминания. Давай, Доброгнев Ратиборович. Скажи это.

Леший, вернее, уже почти не Леший, поднял голову к небу.

— Я Доброгнев, — произнёс он. — Доброгнев Ратиборович, сын Ратибора, внук Доброгнева Старого. Я... отпускаю!

Земля вздрогнула. Кора на теле Лешего пошла глубокими трещинами. Сначала тонкими, как паутина, а потом глубокими, раскалывающими древесную оболочку. Кора осыпалась кусками, и из-под неё проступала человеческая кожа — бледная, давно не видевшая солнца.

Тут корни, державшие Данилу над землёй, разжались, и он с глухим стуком рухнул на землю. Хрустик, выскочивший из-за пазухи, радостно запищал и принялся скакать вокруг хозяина, как будто праздновал победу.

А на поляне уже стоял человек. Высокий, плечистый, с длинными седыми волосами и густой бородой. На нём висели остатки богатырской кольчуги: проржавевшей, рассыпающейся, едва державшейся на плечах. Он смотрел на свои руки — большие, мозолистые, человеческие руки — и в глазах его стояли слёзы.

— Свободен, — прошептал он. — Я свободен, господи!

— Ты бы срам прикрыл, свободный, — сказал Данила, потирая затёкшую шею.

Доброгнев посмотрел на него, потом на меня. И вдруг бухнулся передо мной на колени.

— Спасибо, мой спаситель! — воскликнул он. — Век не забуду!

— Эй, эй! — я подскочил к нему, пытаясь поднять. — Ты чего? Вставай!

— Я сто лет в дереве проторчал. Думал, сгнию тут, мхом порасту. А ты пришёл и вытащил меня!

Я вспомнил, что его «просьба» началась с угроз и шантажа, но решил не портить момент.

— Теперь хоть имя своё вспомнил. Сто лет не слышал! — сказал Доброгнев.

— А чего дальше делать будешь? — спросил Данила.

Богатырь посмотрел на лес, потом на свои руки, потом куда-то вдаль, где сквозь поредевшие кроны виднелось чистое небо.

— Пойду людей искать, — сказал он просто. — Родню. Может, остался кто. А может, и нет. Но оставаться в этом лесу больше не буду ни секунды!

Он развернулся и зашагал прочь с поляны, туда, где лес редел и начинался спуск к равнине. Широкоплечий, прямой, как меч. Настоящий богатырь, вырвавшийся из плена.

— Ну что, — сказал я, поворачиваясь к Даниле. — Готов топать на север?

— А может, покушаем сначала? — жалобно спросил он. — Я пока в корнях висел, проголодался.

Я почесал затылок и кивнул.

— Ладно. Пошли поищем, чем тут можно перекусить.

***

К вечеру мы отошли от Мшаного леса на приличное расстояние и решили заночевать у ручья. Данила метким броском камня сбил двух куропаток (я промахнулся, к своему стыду). Проблема с ужином решилась быстро.

Мы развели костёр и зажарили добычу на углях. Пока ели, я рассказал Даниле всё, что случилось в башне. Про Велену. Про видения, которые она мне показала. Про родителей, которых я никогда не знал. И про Кассиана — волшебника, который оказался моим родным братом.

Данила слушал молча, только хомяк на его плече иногда тревожно попискивал, будто чувствуя, насколько серьёзные вещи я рассказываю.

Данила спросил:

— А ты боишься?

— Чего именно? Ты про Цитадель, про Безмолвных или про то, что мы вообще можем не вернуться?

— Про брата своего. Про Кассиана.

Я помолчал. Звёзды мерцали тусклым светом.

— Я боюсь не его самого, а того, что я с ним сделаю, когда встречу.

— Убьёшь?

— Не знаю. Он убил моих родителей. Тех, кого я никогда не знал и кого я даже не помню. Но все же он моя родная кровь. Я не уверен, что смогу убить его.

Данила приподнялся на локте. В свете костра его лицо казалось серьёзным, почти взрослым.

— А чего его бояться? — фыркнул он. — Он просто злобный маг, а ты — Тим Саллантуй. Ты гоблинов переговорами победил, магояцев обманул, меня из корней вытащил. Ты вообще человека из дерева расколдовал, между прочим! Я в тебя верю.

— Спи давай, — сказал я, улыбнувшись. — Завтра тяжёлый день.

Данила вздохнул и отвернулся. Через минуту он уже храпел.

А я лежал, глядя на небо, и думал о брате. О человеке, которого я никогда не видел, но который стал для меня самым опасным противником в новом мире.

***

Мы стояли у подножия западной скалы и смотрели на мёртвую сосну. Она торчала из камня, облезлая и голая.

— Точь-в-точь как Велена описывала, — вспомнил я.

Мы подошли ближе. Под корнями, как и было обещано, обнаружился плоский камень. Я присел, запустил руки в холодную труху и нащупал твёрдый здоровенный край.

— Есть! — выдохнул я. — Давай поможешь.

Вдвоём с Данилой мы вцепились в камень, дёрнули раз, другой. Он поддался и с глухим стуком откатился в сторону, открывая чёрный провал. Оттуда потянуло холодом и сыростью

— Лестница вниз, — сказал Данила, заглянув внутрь. — Темно, хоть глаз выколи!

— Сами мы туда не полезем, — сказал я. — Вместо нас пойдет Хрустик.

Данила с изумлением посмотрел на меня. Хрустик тоже посмотрел. И оба, кажется, подумали, что я сошёл с ума.

— Тим, он же хомяк. Он маленький и даже не знает, куда бежать.

— А мы ему подскажем.

— Как?

Я выдержал паузу, а потом рассказал свою блестящую идею.

— Ты говорил, что вы с ним связаны, ведь так? Ты чувствуешь, где он, что с ним? И он тебя?

— Угу

— Отлично. Значит, будешь моим джойстиком!

Данила захлопал глазами.

— Чем?

— Джойстиком. Я буду говорить, куда ему идти, а ты будешь передавать мысленно. Как в компьютерной игре. Он — персонаж, я — игрок, ты — проводник.

Данила почесал затылок. Он не знал, что такое компьютерная игра, но смысл, кажется, уловил.

— Ну... можно попробовать.

Я сел на корточки и посмотрел Хрустику в глаза.

— Слушай, дружище. Там внизу сидит наш друг. Толстый дядька в рясе, с бородой. От него может пахнуть перегаром. Тебе нужно найти его рассказать нам, где он. Сможешь?

Хрустик пискнул. Видимо, ответ был утвердительный.

— Давай! — Я легонько подтолкнул его.

Хрустик спрыгнул с плеча Данилы и, шурша лапками, исчез в чёрном провале.

***

Мы с Данилой сидели у входа и ждали.

Мой друг сидел сосредоточенный, прикрыв глаза, как в трансе, и мысленно общался с хомяком.

— Он спустился, — сказал Данила. — Там темно... ступеньки... он идёт вниз.

Я молча кивнул, не решаясь нарушить его концентрацию.

— Включил свет, — продолжал Данила. — Сам. Шёрстка светится. Теперь видит тоннель. Длинный, стены мокрые, воняет.

— Пусть идёт прямо, — тихо сказал я.

Данила шевелил губами, беззвучно передавая команду.

— Идёт, — отозвался он через минуту. — Мимо каких-то теней. Они стоят, не двигаются. Хрустик боится.

— Скажи, чтобы замер! Пусть пропустит их.

— Замер... они прошли. Не заметили.

Я выдохнул. Пока всё шло по плану.

— Коридор, — бормотал Данила. — Много дверей. За ними люди... Хрустик чувствует боль.

— Игнорируем. Ищем Понтия.

— Идёт дальше. Ещё двери. Ещё. В конце коридора голубоватый свет.

— Туда.

— Поворачивает. Там... там большой зал. И в центре кто-то висит.

— Понтий?

— Не видно. Ближе... ещё ближе... Да! Это он!

Я радостно сжал кулаки. Почти получилось!

— Теперь пусть осмотрится. Что видит?

— Батюшка в каком-то коконе. Его как будто обмотали паутиной. Понтий не шевелится.

— Живой?

— Дышит. Хрустик говорит, дышит.

— Хорошо. Пусть попробует поджечь кокон.

— Что?!

Данила распахнул глаза и уставился на меня с таким выражением лица, будто я предложил Хрустику прыгнуть в кипящее масло

— Он же умеет пускать искры! — вспомнил я. — Вдруг это сработает!

Данила замялся, а потом опять закрыл глаза. Я видел, как шевелятся его губы: он говорил с Хрустиком без слов, уговаривал, убеждал, объяснял.

Прошла минута. Вторая.

— Согласился! — выдохнул наконец Данила.

Я затаил дыхание.

Данила замер. Его лицо напряглось, побелело. Прошла секунда, другая.

— Тим... — выдохнул он вдруг. — Там... там огонь.

— Что?!

— Хрустик чихнул, и кокон вспыхнул! Весь!

Неожиданно из глубины тоннеля донёсся глухой нарастающий грохот, будто в нашу сторону покатились тяжёлые огромные камни, сметая всё на своём пути.

— Что это? — прошептал Данила, побледнев.

Я не успел ответить. Из чёрного провала одна за другой вырвались две стремительные тени. Серые балахоны рвались на ветру, белые глаза пылали мёртвым светом. В руках Безмолвных сверкали узкие клинки.

Данила ахнул и отпрыгнул в сторону.

Я выхватил меч.

Первый Безмолвный налетел как ураган. Его клинок просвистел в воздухе, целясь мне в голову. Я пригнулся, уходя в сторону, и тут же рубанул мечом по открывшемуся корпусу. Лезвие вошло в серую ткань, но Безмолвный даже не покачнулся.

Он развернулся и опять атаковал.

Я отпрыгнул, перекатился по земле и вскочил.

Второй Безмолвный обходил меня справа. Я видел краем глаза его развевающийся балахон, пустые глазницы, горящие белым огнём.

— Давай же! — прошептал я, разворачиваясь.

Первый Безмолвный атаковал снова. Я парировал удар и полоснул мечом по его шее. Чёрная жижа брызнула мне в разные стороны, и силуэт в балахоне осел на землю, а потом рассыпался прахом.

Второй Безмолвный был уже рядом. Его клинок просвистел в сантиметре от моего бока. Я резко развернулся, уходя от следующего удара, и рубанул по ногам. Безмолвный рухнул, но тут же попытался вскочить. Я навалился сверху и всадил меч ему в грудь.

Второй противник превратился в пепел.

— Ни хрена себе ты!.. — выдохнул Данила. — Без магии, просто мечом... двоих!

— Учись, — выдохнул я, вытирая пот со лба. Руки дрожали так, что пришлось перехватить рукоять двумя ладонями. Сердце всё ещё колотилось, отдаваясь гулким шумом в ушах.

Тут из провала тоннеля показалась голова. Сначала я подумал, что это ещё один Безмолвный, и уже занёс меч, но в следующий миг узнал лицо отца Понтия.

Батюшка вылез наружу, цепляясь за край камня. Он тяжело перевалился через него и рухнул на землю, перевернувшись на спину. Ряса его дымилась, лицо почернело от копоти, борода обгорела с одной стороны почти до самой кожи.

— Уф-ф-ф! — выдохнул он, щурясь от света. — А я уж думал, что помру в этой темнице!

Он посмотрел на меня, потом на Данилу, потом на Хрустика, который высунул нос из-за пазухи хозяина и пищал что-то победное.

— Это кто ж меня так подпалил? — спросил Понтий, ощупывая обгоревшую бороду.

— Хрустик, — сказал Данила. — Наш хомяк-диверсант.

Понтий уставился на маленького рыжего зверька. Хрустик пискнул радостно.

— Ну, значит, слава тебе, малый, — серьёзно сказал батюшка. — Отплатить нечем, кроме благословения.

Я впервые в жизни увидел, как священнослужитель перекрестил хомяка. Но Хрустик был доволен.

Батюшка поднялся, шатаясь, и закашлялся.

Мы оттащили отца Понтия от провала и устроились под старой раскидистой сосной. Данила тут же начал рыться в своём рюкзаке, извлёк флягу с водой и протянул батюшке. Тот жадно припал к горлышку.

— А чего-нибудь покрепче не найдётся? — спросил отец Понтий и смачно отрыгнул.

Данила покачал головой.

Отец Понтий вздохнул разочарованно. Потом вернул флягу Даниле и сказал:

— Рассказывайте, что уж. Чую, натворили вы дел без меня.

Данила тем временем развёл небольшой костерок, достал остатки вчерашней куропатки, завёрнутые в листья, и протянул Понтию. Батюшка посмотрел на мясо с таким выражением, будто ему подали блюдо из королевской трапезной.

Я сел напротив батюшки и рассказал всё, что с нами произошло, пока его не было.

Отец Понтий слушал молча, не перебивая, только жевал куропатку и кивал. Когда я закончил, он доел последний кусок, облизал пальцы и посмотрел на меня.

— То есть магии у тебя нет, — сказал он. — Совсем.

— И что мне делать дальше, я вообще не представляю, — признался я.

Отец Понтий хмыкнул, покосился на костёр, потом снова на меня. В его глазах, даже сквозь копоть и усталость, блеснул знакомый хитрый огонёк.

— Не представляешь, говоришь? А ты подумай хорошенько. Что ты делал в своём мире всякий раз, когда проблемы возникали?

— Ну-у-у… Переговоры вёл, — пожал я плечами. — Стратегию выстраивал. Клиентов убеждал.

— Ну вот, — Понтий развёл руками. — То же самое сделай и здесь.

— Ты предлагаешь мне вести переговоры с Кассианом? — усмехнулся я. — Он меня убьёт раньше, чем я рот открою!

— С Кассианом — нет. А вот с остальными кланами можно попробовать договориться.

Я посмотрел на отца Понтия с непониманием.

Батюшка откинулся на ствол сосны и погладил обгоревшую бороду.

— Я в темнице кое-что слышал. Безмолвные между собой переговаривались... Кассиан созывает Совет, где соберутся все семь Кланов. В Акторуме через три дня.

— Хочет, чтобы его признали главой Стражей официально?

Отец Понтий кивнул.

— Ему нужна легитимность. Кассиан может быть сильнейшим магом, но без поддержки Кланов его власть может держаться лишь страхе. А страх — штука ненадёжная.

Понтий подался вперёд.

— А теперь представь, что на этом Совете появится другой наследник. Законный. Сын Лины и Мирослава. И если у него будет поддержка хотя бы пары кланов...

— Кассиан уже не сможет так легко претендовать на трон.

Отец Понтий улыбнулся и кивнул.

— Ты должен выйти из тени и предъявить своё право на трон, — спокойно сказал он.

Я задумался. Данила рядом замер и внимательно смотрел на меня.

— Ты предлагаешь мне пойти по кланам и уговорить их поддержать меня?

— А почему нет? Провидцы, судя по твоим словам, уже на твоей стороне. Осталось убедить Целителей, Зодчих, Призывателей и... ну, с Безмолвными сложнее, но если увидят, куда ветер дует, могут и переметнуться.

Я покачал головой.

— Это безумие. У меня всего три дня.

— А тебе и не нужно обходить всех лично, — сказал отец Понтий. — Достаточно заручиться поддержкой самых влиятельных. Тех же Целителей, например. Если они выступят за тебя, остальные подтянутся.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри загорается слабый огонёк надежды.

— Думаешь, получится?

Отец Понтий пожал плечами.

— Надо пробовать. Хуже уже не будет. Хуже — это когда Кассиан начнёт войну. А до тех пор у нас есть шанс.

Он тяжело поднялся, опираясь на моё плечо, и посмотрел куда-то вдаль.

— До Долины Целителей идти чуть больше суток. Если поторопимся, успеем и переговорить с ними, и до Совета добраться.

— А ты? — спросил я. — Ты с нами?

— А куда я денусь? — Понтий усмехнулся. — Я эту кашу заварил, мне её и расхлёбывать вместе с тобой.

Он потрогал обгоревшую бороду и вздохнул.

Данила затушил костёр. Понтий, кряхтя, поднялся на ноги, и мы двинулись на юго-восток, к Долине Целителей.

Глава 17

Пока мы шли, я снова и снова прокручивал в голове наш безумный план. Убедить Целителей поддержать нас. Перетянуть на свою сторону остальные Кланы. И выйти на Совет Кланов с такой поддержкой, чтобы Кассиану ничего не осталось, кроме как отступить.

Со стороны это звучало как самоубийственная авантюра.

Но выбора у нас не было.

Долина Целителей встретила нас густым туманом. Он висел над землёй ровным слоем, будто кто-то накрыл всё вокруг огромным белым покрывалом. Дорога, по которой мы шли, упиралась прямо в эту молочную стену. Воздух здесь был чистым, пресным. Даже звуки стихли, словно кто-то прикрутил громкость до минимума.

— Красиво! — сказал Данила, разглядывая клубящуюся белизну. — Прям как в сказке.

— В сказках за таким туманом обычно избушка на курьих ножках стоит, — хмыкнул Понтий, осторожно ступая по каменистой дороге. — А тут, боюсь, нас ждёт бюрократия почище любой нечисти. Целители — те ещё формалисты.

Батюшка оказался прав. Как только мы вошли в туман, вокруг нас появились две фигуры. Высокие, в белых одеждах. Лица гладкие, спокойные, но какие-то безжизненные. И это были женщины.

Незнакомки словно материализовались из воздуха — ни шороха, ни шагов слышно не было.

— Назовите себя! — произнесла та, что слева. Голос у неё был ровный, без интонаций, как у диктора в лифте.

— Тим Саллантуй, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Со мной Данила и отец Понтий. Мы...

— Говорить будете, когда спросят! — резко перебила вторая.

Данила замер, побледнев. Хрустик мгновенно юркнул к нему за пазуху. Понтий набрал в грудь воздух, а потом сразу же шумно выдохнул, словно сдержал нахлынувшую злость.

Женщина достала из складок одежды небольшой прозрачный кристалл — он смахивал на застывшую каплю воды. Она поднесла его к моей груди.

Кристалл слабо засветился голубым. Сначала тускло, потом ярче, а затем по нему побежали тонкие серебристые искры.

— Чисто, — сказала она, вглядываясь в кристалл. — Никаких следов запретной магии.

— А теперь вы, — первая кивнула Даниле.

Данила приблизился к ней с таким лицом, как будто шёл на казнь. Кристалл коснулся его груди. Прозрачная поверхность слабо замерцала.

— Проходите, — сказала женщина.

Понтия проверять не стали. Увидели его обгоревшую рясу, опалённую бороду, многозначительный взгляд и, кажется, сделали какие-то свои выводы.

— Следуйте за нами, — приказала первая, разворачиваясь.

Мы переглянулись и пошли.

***

Следующие несколько часов стали для меня настоящей пыткой.

Нас развели по разным комнатам. Моя оказалась небольшой: белые стены, одно кресло посередине и десяток кристаллов, вмонтированных в стены. Они пульсировали разными цветами, создавая странную гипнотическую атмосферу.

— Садись, — сказала вошедшая целительница.

Это была пожилая женщина с острым носом и внимательным прищуром. Двигалась она неторопливо и уверенно.

Я сел. Кресло было жёстким и неудобным.

Женщина какое-то время молча наблюдала за кристаллами. Затем открыла толстый блокнот и начала что-то записывать.

— Интересно, — бормотала она. — Очень интересно. У тебя аура... я таких почти не встречала.

— А что с ней не так? — спросил я.

— С ней как раз всё «так». Высокая плотность, ровный контур. Это аура сформировавшегося волшебника, причём, далеко не слабого!

Я удивленно вскинул брови.

— Но колдовать ты не можешь, — продолжала целительница. — И я не знаю, как это объяснить.

— Одна предсказательница нашептала, что на мне лежит проклятие с рождения. На мне и моём брате.

Целительница нахмурилась, потом спросила:

— Ты знаешь, что такое Печать Единства?

Я покачал головой.

— Это когда два ребёнка рождаются с общей магической сущностью. У них один магический источник на двоих.

— И что это значит? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Это значит, что пока один ребёнок жив и пользуется магией, другой будет лишён такой возможности.

Я сделал паузу. Спросил:

— А если этот брат… умрёт?

— Тогда магия достанется тебе. Вся целиком.

Я откинулся на спинку кресла, пытаясь переварить услышанное. Кристаллы на стенах продолжали пульсировать в своём гипнотическом ритме, но теперь их мерцание казалось мне насмешливым.

— Обычно таких братьев или сестёр разлучают с самого младенчества. Им нельзя соприкасаться и встречаться.

— Почему?

— Потому что если носители Печати Единства соприкоснутся, последствия могут быть непредсказуемыми, — объяснила целительница. — Древние тексты описывают это по-разному. В одном сказано: «Встретятся двое — один останется». В другом: «Сольются воедино и станут сильнее богов». А в третьем вообще ничего не сказано — только чёрная страница, будто кто-то специально стёр знание.

— То есть никто не знает, что произойдёт?

Она покачала головой.

— Этого, увы, никто не проверял. Слишком опасно и непредсказуемо. Поэтому близнецов с Печатью Единства разлучают сразу после рождения и прячут друг от друга всю жизнь.

— Как меня и Кассиана, — тихо сказал я.

Целительница вздрогнула. Её плечи дёрнулись, и ручка выпала из пальцев, оставив кляксу на блокноте.

— Боже... — выдохнула она. — Боже мой! Так вот кого ты мне напоминаешь!

Она вскочила так резко, что стул едва не опрокинулся. Я даже не успел ничего спросить. Целительница уже металась по комнате, шаря по полкам, перебирая свитки и какие-то бумаги.

— Где же это... Я точно помню... Совсем недавно смотрела... Ах, вот!

Она схватила с верхней полки потёртый кожаный альбом с выцветшим золотым тиснением. Пролистнула несколько страниц дрожащими пальцами и вдруг резко развернула книгу ко мне.

Я посмотрел и замер.

На старой, чуть пожелтевшей фотографии были запечатлены мои родители Лина и Мирослав, только изрядно постаревшие, седоволосые, слегка осунувшиеся.

А между ними — молодой человек лет тридцати.

И он выглядел… точь-в-точь, как я.

Это было моё лицо.

Я смотрел на фотографию и не мог отвести взгляд. Моя мать. Мой отец. Мой брат-близнец, который был моей точной копией.

— Отведи меня к главному целителю, — сказал я и аккуратно забрал у неё фотоальбом.

***

Главный целитель принял нас в высоком зале, который больше напоминал древнюю библиотеку, чем место для официальных приёмов.

Стены здесь были сложены из тёсаного светлого камня, но почти полностью скрывались за дубовыми стеллажами, уходящими под самый потолок. Книги, свитки, толстые фолианты в кожаных переплётах — всё это пахло воском и сухими травами. Между стеллажами висели пучки растений, назначения которых я не знал, но подозревал, что каждый здесь что-то да значит.

Главный целитель оказался высоким сухопарым стариком по имени Марцелл с длинной седой бородой, в тёмно-синей мантии. Поверх одежды на цепочке блестел серебряный значок с чашей и змеей. Светлые глаза целителя смотрели пронзительно и спокойно, будто он видел не только меня, но и всё, что я когда-либо сделал за свою недолгую жизнь.

Мы с Данилой и отцом Понтием сидели напротив Марцелла на диване. Вокруг нас, в тяжёлых креслах, полукругом расположились ещё шестеро целителей. Это были пожилые мужчины и женщины в белых мантиях, с такими же серебряными значками на груди. Они молча наблюдали за нами и слушали.

Я без утайки рассказал Марцеллу всё, что знал: о предсказании, о проклятии, о разлуке с братом и о том, что он хочет развязать войну между волшебниками и людьми.

Марцелл слушал молча, не перебивая, и не сводил с меня внимательного взгляда.

— …поэтому я собираюсь выдвинуть свою кандидатуру как наследник Верховного Стража, — подытожил я. — По праву крови. И мне очень нужна ваша поддержка.

Главный целитель не ответил. Он держал перед глазами фото из альбома целительницы и смотрел то на Кассиана, то на меня, словно не мог поверить в наше стопроцентное сходство.

Данила ёрзал на диване и с тревогой на лице оглядывал сидящих вокруг нас целителей. Отец Понтий сидел молча, скрестив руки на груди., и смотрел на Марцелла.

— Мне не нужна власть ради власти, — сказал я. — Я просто хочу остановить своего братца!

Какое-то время главный целитель хранил молчание, а потом произнёс усталым голосом:

— Молодой человек, то, что вы рассказали, — это очень… трогательно. Правда. Потерянный наследник, злой брат-близнец, пророчество о войне…

Отец Понтий нахмурился.

Данила перестал ёрзать и уставился на главного целителя с недоумением.

— Вы пришли сюда без документов, без свидетелей, без единого доказательства своего родства. — Он отложил фотографию в сторону и сложил руки на столе. — И просите нас поставить на кон нашу репутацию и поддержать вас против действующего Верховного Стража только потому, что у вас есть старая фотография и печальная история?

Я промолчал.

— Где твои люди? Где армия? Где поддержка Кланов? — подал голос один из целителей, сидящих в полукруге. Это был грузный рыжебородый мужчина с красным лицом. — Ты пришёл с мальчишкой и полуобгоревшим священником, и ждёшь, что мы всё бросим и пойдём за тобой?

— Он прав, — спокойно сказал Марцелл. — Даже если предположить, что вы говорите правду… что дальше? Мы напишем Кассиану письмо: «Уважаемый Верховный Страж, ваш брат объявился, будьте добры уступить трон»?

Сидящие вокруг целители рассмеялись.

— Вы не понимаете… — попытался вставить Понтий.

— Прекрасно понимаем, батюшка! — сухо отрезала пожилая женщина из круга. — Вы просите нас вмешаться в ваши политические игры, но они нас не интересуют. Мы лечим и храним знания.

— А от политики стараемся держаться подальше! — сухо добавил ещё один целитель.

— Но если Кассиан развяжет войну, он не спросит, хотите ли вы участвовать, — тихо сказал я. — Он просто вынудит вас подчиниться! И, скорее всего, будет использовать вашу силу!

Марцелл тяжело вздохнул, будто на плечи ему легло что-то невидимое и тяжелое.

— Я искренне сочувствую вашей беде, милый юноша. Правда — искренне! Но Клан Целителей нейтрален. Так было всегда. Мы не становимся ни на чью сторону. Мы принимаем каждого, кто приходит за помощью. И если Кассиан начнёт войну… что ж, значит, у нас как у целителей будет много работы. Но вступать в неё мы не станем.

— То есть вы просто спрячете голову в песок? — слова сорвались прежде, чем я успел их удержать.

В библиотеке повисла тяжёлая тишина.

Потом Данила подался вперёд и неожиданно для всех воскликнул:

— Я не понял, вы это серьёзно? У нас война на носу, а вы…

— Данила! — осадил его Понтий, хотя губы священника тоже сжались от злости.

Марцелл не шелохнулся. Он смотрел на нас поверх сложенных на столе рук. В его светлых глазах читалась усталая грусть.

— Я понимаю вашу обиду, — произнёс он спокойно. — Но и вы действуете неразумно. Прийти к незнакомым людям и просить их рискнуть всем — положением, репутацией, жизнями близких — опираясь лишь на красивую историю… это наивно, молодой человек.

— Я не прошу рисковать, — ответил я, с усилием удерживая спокойствие в голосе. — Я прошу поверить и поддержать меня.

— Вера — это к церкви, — отозвалась ещё одна женщина из круга. — Доказательства у вас есть?

И тут я вспомнил, чем меня вооружила Велена.

Я полез за сумку и достал хрустальный шар. Внутри него медленно клубился туман — густой и белый, как тот, что встретил нас у входа в Долину.

Несколько целителей невольно подались вперёд.

— Что это? — настороженно спросил Марцелл.

Я поставил шар на стол и подвинул поближе к главному целителю.

— Предсказательница оставила его мне. Сказала показать вам… если у вас вдруг появятся вопросы.

Туман внутри шара вздрогнул, словно от порыва ветра, закрутился воронкой, уплотнился — и начал оседать.

Глазами открылась городская площадь, на которой были люди.

Много людей. Испуганные лица, крики, давка. Кто-то падал, кого-то топтали. На возвышении у ратуши стоял Кассиан в чёрной мантии, с посохом в руке.

Дальше произошло то, что я уже видел в своих кошмарах. И от чего у меня до сих пор сводило желудок.

Люди возле ратуши, стоящие в первых рядах, не успели даже закричать. Их отбросило назад, как сухие листья в урагане. Камень площади треснул, по нему побежали чёрные прожилки.

Кассиан шагнул вперёд и поднял посох. Теперь я отчётливо видел под капюшоном своё, вернее, его лицо, своего брата-близнеца.

Башня ратуши качнулась. Медленно, почти лениво, будто дерево, подточенное изнутри. Затем верхний ярус раскололся, и каменные блоки с грохотом рухнули вниз, сметая всё на своём пути. Пыль взвилась в воздух, затянув площадь серым облаком.

Кассиан повернул посох к северной улице.

Там, где только что стояли лавки и дома, воздух сжался в узкий, искривлённый столб. Пространство скрутилось, как ткань в руках великана. Крыши сорвало, стены сложились внутрь, будто их сдавила гигантская невидимая ладонь. Камень крошился, балки ломались, и целый квартал осел, превращаясь в груду обломков.

Людей швыряло в стороны: кто-то падал, кто-то пытался удержаться, цепляясь за соседей. По фасадам домов побежали трещины, сначала тонкие, как паутина, затем — рваные, глубокие. Окна лопались одно за другим, осыпаясь стеклянным дождём.

Кто-то закричал.

Крик подхватили другие — сначала одиночные, потом десятки голосов, сливавшихся в один рваный, панический гул. Матери прижимали к себе детей. Старики пытались подняться, не понимая, почему земля больше не слушается ног.

Когда последний человек упал, Кассиан стоял посреди площади, залитой кровью, и на его лице не было ничего. Только леденящая и бесконечная пустота.

Туман снова затянул картинку в шаре.

В библиотеке стояла мёртвая тишина.

Я убрал руку от шара и только тогда заметил, что пальцы дрожат. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить.

Первым не выдержал рыжебородый. Его вырвало прямо на пол, под ноги. Он согнулся в кресле, и его рвотные спазмы звучали оглушительно громко в этой абсолютной тишине.

Беловолосый молодой целитель сидел белый, как и его волосы. Губы его шевелились беззвучно.

Пожилая женщина закрыла глаза. По щекам её катились слёзы.

Остальные молчали. Кто-то смотрел в одну точку, кто-то уставился в пол, кто-то прижимал руки к груди, словно пытаясь унять сердцебиение.

Марцелл сидел неподвижно, как каменное изваяние. Только желваки на скулах ходили ходуном. Он смотрел на шар, словно надеялся, что видение повторится и окажется ошибкой.

— Еще раз показать? — спросил я.

— Боже милостивый... — прошептал кто-то из целителей.

Данила сидел бледный, прижимая к себе Хрустика. Понтий медленно перекрестился.

Марцелл закрыл лицо руками. Плечи его мелко дрожали. Потом он отвел ладонь от лица и перевёл на меня тяжёлый взгляд.

— Ты понимаешь, что если мы поддержим тебя, а ты проиграешь... Кассиан не оставит от Долины камня на камне?

— Понимаю, — кивнул я. — Но если я проиграю, Кассиан не оставит камня на камне вообще ото всего. Не только от Долины.

Марцелл встал. Обвёл взглядом своих коллег.

— Голосуем. Кто за то, чтобы поддержать Тима на Совете Кланов?

Рыжебородый поднял руку первым. За ним — пожилая женщина. Потом — все остальные.

Шесть рук.

Марцелл поднял свою.

— Семь. Единогласно.

Он повернулся ко мне.

— Ты получишь нашу поддержку, Тим. Всю, какую мы можем дать. Людей, артефакты, знания. Всё.

Я выдохнул. Только сейчас понял, что всё это время почти не дышал.

— Спасибо, — сказал я. — Я...

— Теперь надо придумать, как нам привезти тебя в Акторум, чтобы тебя не заметили и не убили.

— Я знаю, как, — сказал отец Понтий, и все устремили взгляды на него.

Глава 18

Отец Понтий поднялся с дивана, одёрнул обгоревшую рясу и обвёл взглядом притихших целителей.

— Ну? — не выдержал Данила. — Не томите, батюшка!

— Есть один старый церковный обычай — возить с собой мощи святых для поклонения, — сказал наконец отец Понтий.

— Мощи? — переспросил рыжебородый. — Какие ещё мощи?

— Не настоящие, конечно, — отмахнулся отец Понтий. — Но кто проверять-то станет? Рака, гробница такая, богато украшенная. В ней по идее лежат останки какого-нибудь угодника. А по факту...

Он многозначительно посмотрел на меня.

— Вы хотите спрятать меня в гробу? — уточнил я, и голос мой предательски дрогнул.

— В раке, — поправил отец Понтий. — Это не совсем гроб. Скорее, большой ящик с крышкой... Там обычно лежат мощи, открытые для поклонения. Но мы сделаем иначе. Рака будет закрытая, для перевозки. А внутри — ты.

— Вы сбрендили?! — воскликнул я. — Я ни за что не лягу в гроб!

Данила вздрогнул. Батюшка нахмурился, сдвинув густые брови. Целители переглянулись. На их лицах читалось искреннее недоумение, словно я отказывался от самой разумной вещи на свете.

— Тим... — Отец Понтий примирительно поднял ладони.

— Нет! — Я вскочил с дивана, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Вы вообще слышите, что предлагаете? Гроб! Настоящий гроб! Засунуть меня в ящик и везти целые сутки! Целые сутки в темноте, в духоте, без возможности даже нормально пошевелиться!

Перед глазами встала жуткая картина: тяжёлая деревянная крышка в нескольких сантиметрах от носа, скрип колёс, бесконечная тряска.

— Я там с ума сойду! — глухо добавил я.

— Внутри будут отверстия для воздуха, — спокойно сказал отец Понтий. — И мы будем останавливаться периодически.

— А если я клаустрофоб? Если у меня паника начнётся? Если я заору посреди дороги? Или сознание потеряю?

Рыжебородый хмыкнул.

— Какие мы нежные!

— А ты полежи сутки в гробу, потом поговорим! — огрызнулся я.

В библиотеке повисла напряжённая тишина. Я тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. В голове крутились образы — тёмный ящик, давящие стены, невозможность пошевелиться.

Марцелл поднял руку, призывая всех замолчать. Он смотрел на меня внимательно, без осуждения.

Отец Понтий кивком отозвал меня в сторону и спросил шёпотом:

— Ты чего так взъерепенился? После всего, что мы пережили, ты испугался какого-то ящика?

Я молчал, глядя в пол. Об этом не хотелось рассказывать никому. Даже батюшке.

— Да у меня правда клаустрофобия! Помнишь, мы когда в погребе прятались, я весь дрожал?

— Но почему?

Я переступил с ноги на ногу. Сказал:

— Это давно было, ещё в детстве, — выдавил я наконец. — Я у бабушки в деревне гостил. Там компания местных ребят была. Старшаки. Они сначала дразнили меня, а потом... потом решили надо мной пошутить.

Отец Понтий молчал. Не торопил.

— Позвали меня в прятки играть. Я обрадовался, думал, наконец-то приняли меня в свою компанию. Я спрятался от них в сундук, а они крышку его захлопнули и задвижку закрыли. А потом сбросили сундук в яму.

Батюшка резко поднял голову. Глаза у него округлились.

— Я даже не понял сразу, что случилось. Слышу: грохот, темнота вокруг, и меня так тряхануло, что я головой об стенку приложился. А старшаки ушли. Я стучать начал, потом орать, а никто не шёл. Сундук тяжёлый, я его изнутри даже сдвинуть не мог. А они меня бросили!

В комнате повисла тяжёлая пауза.

— Нашла меня бабушка глубокой ночью, — сказал я уже почти шёпотом.

Я уставился в одну точку, будто снова видел те колеблющиеся огоньки фонарей в темноте.

— Она весь вечер меня искала. Подняла соседей. Кто-то из тех пацанов струсил и признался. Пришли с фонарями, вытащили сундук из ямы… открыли.

Я медленно покачал головой.

— А я там… я уже почти ничего не соображал.

Память выдавала только обрывки.

— Помню только, что трясся и плакал. А бабушка меня на руках домой несла, как маленького.

Отец Понтий слушал, не перебивая. Лицо у него сделалось каменным

— Мне тогда лет семь было. А потом я месяц один спать не мог. Всё казалось, что стены сдвигаются. Бабушка торшер на ночь оставляла, пока не успокоился.

Я поднял глаза.

— С тех пор, как вижу закрытый ящик, всё внутри переворачивается.

В комнате повисла густая тишина.

Отец Понтий медленно подошёл и положил руку мне на плечо.

— Прости, Тим, — тихо сказал он. — Я не знал.

— Я обычно никому об этом не рассказываю, — буркнул я, отворачиваясь.

Данила вдруг шагнул ко мне и встал рядом, плечом к плечу.

— А если… — начал он и запнулся. — А если мы отправим тебя туда не совсем одного?

— В смысле?

Он почесал затылок, но взгляд оставался упрямым.

— Я стучать буду. Каждый час. Или чаще. Тук-тук — мол, я тут. Ты в ответ стукнешь, значит, всё нормально. И разговаривать будем. Через стенку. Я тебе рассказывать буду, что вокруг происходит. Кто мимо проехал, какая погода… чтоб ты не чувствовал, что один!

Я посмотрел на Данилу и улыбнулся. Он говорил совершенно серьёзно.

— И Хрустика с тобой посадим, — добавил Данила. — Он маленький, много места не займёт. Будешь его гладить, когда страшно.

Хрустик высунул нос из-за пазухи и тихо пискнул, будто соглашаясь.

Марцелл, который слышал весь наш разговор и всё это время молчал, заговорил:

— Мы можем сделать не просто отверстия для воздуха. Можно встроить небольшую трубку, чтобы голос передавался. Будешь слышать всё, что снаружи. И говорить с нами.

— И свет, — добавил отец Понтий. — Можно поставить маленький кристалл, который светится. У целителей такие есть, да?

Женщина в кругу целителей кивнула.

Я переводил взгляд с одного целителя на другого. Они не смеялись и не говорили, что я трус. Они искали способ мне помочь.

— И ночью вы будете меня выпускать? — спросил я тише.

— Если будет хоть малейшая возможность, будем останавливаться в безопасном месте и выпускать тебя размяться, подышать, поесть горячего, — твёрдо сказал Марцелл.

— И это всего сутки, Тим, — сказал батюшка.

Я закрыл глаза. В голове всё ещё было темно и страшно. Но рядом стоял Данила, сопел в плечо Хрустик, отец Понтий тяжело дышал за спиной.

— Ладно, — выдохнул я. — Я попробую.

Данила выдохнул с облегчением и даже улыбнулся.

— А если кто-нибудь назовёт это гробом при мне ещё раз, — добавил я, открывая глаза, — я встану и уйду. Это рака. Для мощей. Ясно?

— Рака, — серьёзно кивнул Понтий. — Самая настоящая рака для святых мощей.

— И никаких гробов, — поддержал Данила.

— Никаких, — согласился Марцелл.

Главный целитель обвёл взглядом присутствующих и сказал:

— Значит, решено. Рака с вентиляцией, светом и трубкой для голоса. Стук каждый час. Ночные остановки — при первой возможности. Венедикт, берёшь это на контроль.

— Сделаю, — коротко ответил тот.

— А я? — подал голос Данила.

— А ты, парень, будешь главным стучальщиком и говорильщиком, — усмехнулся Марцелл. — И свечи носить. И лицо делать благостное, чтоб никто не догадался, что ты не послушник, а заговорщик.

— Справлюсь! — кивнул Данила с серьёзным лицом.

Отец Понтий положил руку мне на плечо.

— Всего сутки, Тим. Потерпишь?

Я посмотрел на него и кивнул.

***

Поездка в Акторум стала для меня настоящим адом.

Поначалу я думал, что справлюсь. Уговаривал себя, что я взрослый мужик, что рака — это вынужденная мера, и надо потерпеть всего лишь сутки. Что внутри есть свет — маленький тёплый кристалл, который пожилая целительница лично зарядила перед отправлением. Что в крышке сделаны специальные отверстия для воздуха.

Но ничего не помогало.

Стоило крышке захлопнуться, и мир вокруг меня исчез. Осталась только темнота, густая, давящая на глаза. Стены раки были в считанных сантиметрах от моего лица. Я не мог вытянуть ноги, не мог перевернуться на другой бок, не мог даже пошевелиться, чтобы не задеть локтем дерево. Каждый вдох отдавался гулким эхом в этом деревянном, или, если говорить точнее, гробовом плену.

Первые полчаса я лежал, вцепившись в светящийся камень, и считал удары сердца. А потом начал задыхаться. Паника сдавила горло ледяной рукой. Я хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и чувствовал, как стены сдвигаются, становятся ближе и ближе.

— Тук-тук! — послышался голос Данилы, и я вздрогнул так, что стукнулся головой о крышку. — Ты как? Живой?

Я открыл рот, чтобы ответить, и понял, что не могу выдавить ни звука. Горло перехватило спазмом.

— Чего молчишь? — В голосе Данилы прорезалась тревога. — Стукни хоть разок, если слышишь!

Я заставил себя поднять руку и постучать костяшками в стенку. Раз. Два. Три.

— Фух! — выдохнул Данила снаружи так громко, что даже через трубку было слышно. — А я уж думал... Ладно, слушай, я тут буду рядом всю дорогу. Если что, кричи!

Я не мог кричать. Я вообще ничего не мог, кроме как лежать и смотреть на тусклый свет кристалла, представляя, что это бабушкина свечка у изголовья.

Так прошёл первый час. Потом второй. Потом третий.

К середине ночи я перестал различать, где реальность, а где воспоминания. Мне казалось, что я снова в том сундуке, в той яме, и никто не придёт, потому что бабушка уже умерла, а эти новые люди — просто сон, который сейчас кончится. Я даже не сразу понял, что по щекам текут слёзы.

Данила стучал каждый час. Отец Понтий читал молитвы: я отчётливо слышал его густой бас через ментальную магическую связь. Иногда они спорили, перекрикивались, ругались на каких-то возниц — и эти обычные, живые звуки немного меня успокаивали.

Днём, когда процессия останавливалась на привалах, меня выпускали. Я выползал из раки на ватных ногах, падал на траву и смотрел в небо. На облака. На солнце. На то, как ветер шевелит листву. Дышал. Пил воду. И молчал.

А потом всё начиналось заново.

***

Процессия въехала в Акторум под вечер следующего дня.

Я понял это по звукам. Гул колёс сменился ровным стуком по камню — мы въехали на мостовую. Вокруг зашумели голоса, зацокали копыта, заскрипели повозки. Это был город. Многолюдный, шумный и живой.

Я лежал в темноте и прислушивался, что происходит снаружи. Потом раздался зычный голос:

— Стража! Кто такие? Что везёте?

Я замер, боясь дышать. Только сейчас до меня дошло: мы на въезде в город и проходим досмотр. Надеюсь, отец Понтий это предусмотрел...

— Мощи святого Феогноста, — раздался спокойный уверенный голос батюшки. — Сопровождаем в храм по благословению настоятеля. Вот документы, с печатью.

Шорох бумаг. Тяжёлое молчание стражников.

— Мощи, говорите... — протянул кто-то. — А показать можете?

У меня пересохло в горле.

— Юноша, вы хотите потревожить святые останки? — Голос отца Понтия стал ледяным. — Грех на душу взять?

Пауза. Я слышал, как стучит моё сердце — гулко, на весь ящик.

— Да я ничего... — стражник явно скис. — Мы ж проверить должны...

— Проверяйте документы. А к мощам не прикасайтесь, если жизнь дорога. Не прощу себе, если с вами что случится после такого святотатства.

Снова наступила пауза, самая долгая в моей жизни.

Потом послышалось неловкое:

— Ладно, проезжайте.

— Спаси Господи! — благостно произнёс отец Понтий, и повозка снова тронулась.

Я облегчённо выдохнул.

***

Через полчаса повозка остановилась.

Где-то рядом заскрипели тяжёлые ворота, гулко хлопнула дверь. Раздались приближающиеся шаги.

— Приехали! — сказал Данила. Голос у него был усталый, но довольный. — Сейчас откроем.

Я услышал, как возятся с задвижками. Потом раздался лязг, скрип петель, и я ощутил кожей дуновение свежего воздуха. Кто-то подхватил меня под мышки, потащил наружу.

— Тихо-тихо, осторожно, ноги не заплетаются? Давай, я держу.

Это был Данила. Рядом вытянулись отец Понтий, и какой-то незнакомый священник в чёрной рясе, и ещё люди — кажется, целители, но я не разбирал лиц.

Я стоял, пошатываясь, и смотрел по сторонам. Высокие стены, каменные плиты под ногами, колокольня над головой, освещённая закатным солнцем. Мы были внутри настоящего храма.

— Проходи, сынок, — незнакомый священник взял меня под руку. — Пойдём, я келью приготовил.

Меня отвели в маленькую комнату с узким окном под потолком. Простая деревянная койка, стол, лампада в углу. Данила суетился рядом, тащил какие-то узлы, Хрустик вылез из-за пазухи и сразу потребовал еды — начал пищать и крутиться под ногами.

Я сел на койку. Руки дрожали. Всё тело дрожало. Перед глазами всё ещё стояла темнота, хотя вокруг горел свет.

— Тим, — Данила присел рядом. — Ты как? Нормально?

Я посмотрел на него. На Хрустика, который уже забрался ко мне на колени и требовательно тыкался носом в руку.

— Живой, — сказал я хрипло.

В дверях появился отец Понтий и сказал:

— Отдыхай. Завтра Совет Кланов, надо хорошенько выспаться.

Они вышли. Данила на пороге обернулся:

— Ты это... если что, кричи. Я в соседней келье.

Я кивнул. А потом лег на кровать и сразу провалился в сон.

***

Я не знаю, сколько я проспал. В келье было тихо, только лампада мерцала в углу ровным тёплым светом. Тело ломило после суток в раке, но голова была на удивление ясной. Видимо, сказались несколько часов нормального, не в ящике, сна.

Я ещё немного полежал, глядя в потолок. Мысли постепенно стали возвращаться, а вместе с ними и тревога. Слишком многое должно было случиться завтра, и чем дольше я лежал, тем сильнее в голове начинали роиться беспокойные мысли. Вскоре стало ясно, что уснуть снова уже не получится.

Я накинул рубаху, сунул ноги в сапоги и вышел в коридор. Через несколько минут ноги сами вынесли меня во двор, и я глубоко вдохнул прохладный ночной воздух.

Над головой раскинулось чистое небо, густо усыпанное звёздами.

Я медленно прошёлся по двору, разминая затёкшие ноги. Каменные плиты под ногами, тёмные стены вокруг, колокольня, уходящая вверх в ночную темноту… Всё это выглядело неожиданно спокойно и даже немного красиво.

Я остановился у колодца, опёрся руками о сруб и просто стоял, глядя в небо, стараясь ни о чем не думать.

А потом сзади раздался вскрик.

Я резко обернулся.

В нескольких шагах от меня стоял мальчишка лет двенадцати. Босой, в длинной холщовой рубахе, с вязанкой дров под мышкой. Он застыл на месте и смотрел на меня так, будто перед ним возникло настоящее привидение.

— А-а-а! — заорал он.

Дрова высыпались из его рук и с глухим стуком рассыпались по каменным плитам. Мальчишка круто развернулся и, спотыкаясь, бросился бежать в темноту. Ещё несколько секунд в ночной тишине слышался быстрый стук его босых пяток.

— Стой! — крикнул я ему вслед.

Но было уже поздно.

Я остался стоять у колодца, вцепившись в сруб, и вдруг почувствовал, как сердце неприятно ухнуло куда-то вниз.

Что это вообще было? Почему он так испугался?

Я перевёл дыхание, попытался успокоиться. Просто мальчишка. Просто испугался незнакомца ночью. Ничего страшного.

Я обернулся, собираясь уже идти обратно в келью, и тут мой взгляд упал на столб у входа.

На столбе висел лист плотной бумаги, прибитый ржавым гвоздём.

Я подошёл ближе. Сердце снова забилось где-то в горле.

С листа на меня смотрел я.

Вернее, Кассиан. Потому что это было его лицо — моё лицо — в обрамлении чёрной мантии Верховного Стража. Под портретом крупными буквами было выведено:

«РАЗЫСКИВАЕТСЯ САМОЗВАНЕЦ И МЯТЕЖНИК!»

Дальше шёл текст помельче: «Объявился лже-наследник, выдающий себя за брата Верховного Стража. Враг народа и нарушитель Мирного договора. Награда за поимку — 1000 золотых монет».

Я почувствовал, как похолодело под ложечкой. Мальчишка не просто испугался случайного прохожего. Он узнал лицо с портрета, за которое обещано вознаграждение.

Где-то вдалеке послышался глухой топот копыт.

Глава 19

Я стоял у столба, вцепившись в край листовки, и смотрел на собственное лицо. Где-то за стенами храма топот копыт становился громче и отчётливее. Всадники приближались.

— Тим!

Я обернулся. Отец Понтий, наскоро накинувший рясу, выбежал во двор. За ним, сонно протирая глаза, тащился Данила. Хрустик испуганно выглядывал из-за пазухи.

— Данила, срочно буди настоятеля! — приказал отец Понтий. — Скажи, что незваные гости пожаловали!

Данила кивнул и, придерживая Хрустика, рванул обратно в храм.

— Это из-за мальчишки, — сказал я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Знаю! — буркнул отец Понтий. — Теперь не об этом надо думать. Надо прятаться.

Топот раздался уже у самых ворот. Гулкий стук копыт по камню, лязг металла, грубые голоса.

— Быстро! — Батюшка схватил меня за рукав и потащил обратно в храм.

Мы влетели в притвор как раз в тот момент, когда тяжёлый удар потряс ворота.

— Именем Верховного Стража! Открывайте!

Настоятель храма — седой сгорбленный старик, которого я мельком видел вечером, — уже ковылял к воротам. Данила семенил следом, дрожа всем телом.

— Не открывай! — зашипел отец Понтий, но настоятель только покачал головой.

— Не открою — выломают. А так хоть время выиграем.

Он отодвинул тяжёлый засов. Ворота распахнулись, и во двор влетели всадники.

Их было человек десять. Они были одеты в тёмно-синие плащи с гербом Клана Стражей. Под плащами поблескивали добротные доспехи, у поясов висели тяжёлые мечи. Лица всадников были жёсткие, глаза — холодные, прищуренные.

Всадники спешились и разбежались по двору, как тараканы. Один из них, узколицый, со шрамом над бровью, прорычал:

— Обыскать всё!

— По какому праву?! — Настоятель шагнул вперёд, выставив посох. — Это храм! Святое место!

Стражник усмехнулся и сунул старику под нос бумагу с тяжёлой красной печатью.

— По праву Верховного Стража. Мы подозреваем, что здесь укрывается государственный преступник. Самозванец, объявленный в розыск. Если будете мешать, пойдёте под суд как пособники.

Настоятель взглянул на бумагу, побледнел и отступил.

— Прячемся! — шепнул отец Понтий и потянул нас в боковой коридор.

Мы метнулись в темноту. За спиной уже слышался топот сапог, лязг открываемых дверей, грубые голоса:

— Здесь смотреть! Сени! Чердак! Столовую!

— В подвал! — выдохнул Понтий.

Мы свернули в узкий проход, потом нырнули в какую-то дверь, и оказались в помещении, заставленном старыми ящиками, сломанными подсвечниками, рулонами почерневших икон. В углу громоздились друг на друга рассохшиеся рамы. Пахло ладаном и мышами.

— Сюда! — Данила уже отодвигал тяжёлый деревянный щит, прикрывавший низкий проём в стене.

Мы втроём протиснулись внутрь и оказались в подвале. Понтий тут же навалился на щит, пытаясь прикрыть вход. Данила подхватил какую-то доску, пристроил сбоку. Я нащупал в темноте ржавый подсвечник и сунул под ручку.

— Тихо! — прошептал отец Понтий.

Мы замерли.

Сверху доносились глухие удары, топот, крики. Гвардейцы переворачивали храм вверх дном.

— Где они?! — орал тот самый стражник. — Я видел, как они забежали внутрь! Они должны быть где-то здесь!

Шаги звучали совсем близко. Кто-то спустился в коридор, ведущий к нашему подвалу. Луч света скользнул по щелям в двери.

— Здесь что? — раздался грубый голос.

— Чулан старый, — ответил другой. — Завалено всё.

— Проверь!

Дверь дрогнула. Мы затаили дыхание. Я почувствовал, как Данила вцепился мне в руку дрожащими пальцами.

Дверь приоткрылась. Свет факела разрезал темноту, скользнул по ящикам, по иконам, по груде тряпья в углу. Свет на секунду задержался на щите, за которым мы прятались, и двинулся дальше.

— Пылища, — прокашлялся гвардеец. — Никого.

— Ладно, пошли. Наверху ещё не смотрели.

Шаги стали отдаляться. Дверь с глухим стуком закрылась.

Я выдохнул. Рядом всхлипнул Данила — то ли от облегчения, то ли от страха.

— Сидим тихо! — одними губами прошептал отец Понтий. — Ещё не всё!

Мы ждали. Прошла минута, вторая, третья. Сверху всё ещё доносился шум, но он постепенно затихал, смещаясь к выходу.

— Уходят? — одними губами спросил я.

Отец Понтий поднял руку, призывая к молчанию. Прислушался.

— Вроде бы...

И тут свет ударил снова.

Дверь распахнулась. Тот же гвардеец стоял на пороге, но теперь свой факел он направил не в глубину, а вниз, прямо на пол перед входом.

— Командир! — крикнул он. — Идите сюда!

— Что там? — раздался знакомый голос стражника с моста.

— Следы.

Я похолодел и посмотрел вниз. На пыльном полу, прямо перед нашей дверью, отчётливо виднелись следы — свежие чёткие отпечатки сапог. Наши следы.

— Ломайте! — заорал стражник.

Дверь содрогнулась от удара.

— Назад! — шикнул отец Понтий, оттаскивая нас от входа. — В глубь подвала! Там должен быть другой выход!

Мы рванули в темноту, спотыкаясь о какие-то ящики, коробки, рассыпающиеся доски. Сзади с треском разлетелась дверь, и в подвал хлынул свет факелов.

— Стоять! — заорали сзади.

— Бегом! — заорал я, хватая Данилу за шкирку и толкая вперёд.

Впереди, в слабом свете, мелькнул какой-то проём. Понтий, тяжело дыша, первым нырнул туда. Я — за ним, таща плетущегося Данилу.

Мы влетели в узкий коридор, явно пробитый в толще камня. Стены здесь были грубыми, неотёсанными, пол неровным. Пахло сыростью и плесенью.

— Что это? — прохрипел Данила.

— Старые подземные ходы, — ответил отец Понтий на бегу. — Под всем городом тянутся ещё с древних времён. Если повезёт, выберемся.

— А если нет? — спросил я.

Батюшка не ответил.

Сзади грохотали сапоги гвардейцев. Они ворвались в коридор, и свет их факелов заплясал на стенах.

— Взять их!

— Быстрее! — Я подтолкнул Данилу, и мы рванули в темноту, навстречу неизвестности.

***

Мы бежали дальше, не оглядываясь. Я чувствовал, как воздух в груди заканчивается, ноги подкашивались, но останавливаться было нельзя. Сзади ещё слышались крики погони, эхом разносившиеся по каменным коридорам.

Неожиданно отец Понтий остановился. Он снял с шеи деревянный крест, сжал его в ладони и зашептал что-то на непонятном языке, от которого у меня мурашки пошли по коже.

Мгновение спустя крест в руках батюшки начал светиться. Сначала тускло, потом всё ярче, и вдруг на нём вспыхнул огонёк, как на свече.

— Идём, — коротко бросил отец Понтий, и мы двинулись дальше.

Огонёк отбрасывал дрожащие тени на сырые каменные стены. Вокруг было темно, хоть глаз коли. Тянуло плесенью и крысиным помётом. Где-то в глубине коридора тихо капала вода. Данила всхлипывал от страха, но держался, переставлял ноги, не отставая.

— Батюшка, — прошептал Данила, — мы теперь никогда не выйдем, да?

— Не каркай! — шикнул отец Понтий, но в его голосе уверенности было мало.

Я молчал. Я чувствовал, как стены сжимаются вокруг меня. И не только реальные стены этого проклятого подземелья. Старый, липкий страх из детства поднимался изнутри, сдавливал горло. Темнота. Теснота. Невозможность дышать. Снова то же самое, что в том сундуке, в той яме.

— Тим? — Данила тронул меня за руку. — Ты как?

— Нормально, — выдавил я, хотя на самом деле мне было очень хреново.

Мы брели дальше. Коридоры петляли, раздваивались, снова сходились. Отец Понтий пытался оставлять метки угольком на стенах, но уголь крошился, метки получались бледными, почти невидимыми. Мы плутали, и с каждой минутой надежда выбраться иссякала.

И вдруг Данила остановился и указал куда-то вдаль.

— Там свет!

Мы всмотрелись в темноту. И правда: где-то впереди мерцал тусклый желтоватый огонёк.

— Костер? — прошептал Данила.

— Свеча, — поправил отец Понтий. — Или лампада.

Мы двинулись на свет. Коридор постепенно расширялся, потолок поднимался выше, и вскоре узкий ход вывел нас в небольшое помещение со сводчатым потолком. Я остановился, огляделся и почти сразу понял, что это не природная пещера.

Это была часовня.

На стенах ещё угадывались остатки фресок: осыпавшиеся, потемневшие от времени лики святых, едва различимые под слоями копоти и сырости. В центре стоял грубо сложенный каменный алтарь, а перед маленькой иконой на нём тихо теплилась лампада.

— Боже мой! — отец Понтий перекрестился. — Старообрядческая часовня. Ещё дораскольная. Я думал, таких уже не осталось.

— А если там… засада? — испуганно спросил Данила.

Ни я, ни отец Понтий ему не ответили.

Мы осторожно вошли внутрь.

Часовня была пуста. Старый аналой стоял у алтаря, рассохшийся, покосившийся. На нём лежали несколько истлевших книг: страницы почернели, переплёты расползлись от сырости. Лампада горела ровно и спокойно, словно её только что зажгли, хотя вокруг не было ни души.

И вдруг из-за алтаря вышел человек.

Я вздрогнул.

Старик был невероятно древний — сморщенный, сухой, будто вырезанный из старого дерева. На нём висела чёрная ряса, подпоясанная простой верёвкой. Длинная седая борода спадала почти до пояса, а глаза казались потускневшими.

— Давно сюда никто не заходил, — тихо сказал он.

Голос у старика был скрипучий, но спокойный, даже доброжелательный.

— Вы кто такие?

Долгое время мы смотрели на него в недоумении. Первым пришёл в себя отец Понтий:

— Мы заблудились. Ищем выход к городу, к Совету Кланов.

Старик посмотрел на батюшку. Затем перевёл взгляд на меня. И вдруг его лицо изменилось, в глазах мелькнуло узнавание.

— А ты, — сказал он. — ты и есть тот самый, да? Потерянный наследник. Сын Мирослава.

Я невольно вздрогнул. Рядом со мной напряжённо выпрямился отец Понтий.

— Откуда вы… — начал я.

— Я тут триста лет сижу, — сказал старик. — А может, даже больше. Всё слышу, всё знаю. И про Кланы, и про то, что наверху творится.

Он снова посмотрел на меня — на этот раз долго и внимательно, будто погрузился в собственные воспоминания, которые были каким-то образом связаны со мной.

— Похож… Очень похож. Я твоего отца помню молодым ещё. Он сюда однажды спускался, давно. Ещё до того, как Стражи свой совет собрали. Тоже выход искал.

— Откуда вы знаете, кто я? — наконец выдавил я.

— Так я же говорю: под землёй всё слышно, — старик развёл руками. — Слухи, разговоры… Люди наверху любят болтать, особенно когда думают, что их никто не слышит. А я слышу. Про тебя слышал. Про брата твоего. И про то, что сегодня на Совете должно решиться.

Данила испуганно придвинулся ко мне ближе. Отец Понтий шагнул вперёд.

— Если вы всё это знаете, помогите нам найти выход, — сказал я.

Старик посмотрел на меня и замолчал, словно взвешивал что-то в уме.

— А почему я должен помогать вам?

— Потому что если Кассиан победит, — сказал я, стараясь говорить спокойно, — всем нам конец. И тем, кто наверху… и тем, кто под землёй. Он не остановится.

— С чего ты взял, что сможешь победить его? Твой брат – могущественный волшебник, а в тебе я даже магии не чувствую. С чем ты собрался против него идти?

Я почувствовал, как Данила рядом затаил дыхание. Отец Понтий напрягся, но промолчал, словно ждал, что я отвечу сам.

Я развёл руками:

— А я и не собираюсь с ним драться. Я собираюсь ему помешать.

— И как же ты ему помешаешь без магии?

— Так же, как вы тут триста лет без еды и воды сидите, — усмехнулся я. — Хитростью. И упрямством. И вообще я слишком долго работал в офисе, чтобы бояться какого-то волшебника с манией величия.

Данила рядом нервно фыркнул. Отец Понтий закашлялся, пряча усмешку.

Старик смотрел на меня очень долго. А потом неожиданно улыбнулся беззубым ртом:

— Ладно, помогу. Но с одним условием.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Помолитесь со мной перед иконой. За спасение моей души.

Мы переглянулись. Данила пожал плечами — ему было всё равно, лишь бы выбраться. Отец Понтий кивнул.

— Это мы можем.

Мы подошли к иконе. Я толком не понимал, что нужно делать, но повторял за Понтием — крестился, кланялся, стараясь не выглядеть совсем уж. Данила старательно копировал наши движения, Хрустик испуганно пищал за пазухой.

Старик молился долго. Он шептал что-то неразборчивое, древнее, слова звучали как шум ветра в листве. Потом замолчал, повернулся к нам и просто махнул рукой:

— Идите.

Он провёл нас за алтарь, отодвинул тяжёлую истлевшую завесу. За ней открылся узкий лаз, чёрный, как смоль.

— Там шагов пятьдесят, — сказал старик. — Вылезете в колодце. Колодец сухой, лестница есть. Наверху — задний двор здания Совета Кланов. Только там сейчас никого нет — все с главного входа заходят.

— Спасибо, — выдохнул я.

— Не за что. — Старик смотрел на меня в упор, и его прозрачные глаза будто просвечивали меня насквозь. — Удачи тебе, парень!

После этих слов старик исчез в темноте, словно его и не было.

— Святой, — прошептал отец Понтий. — Или безумный. Хотя в нашем деле это одно и то же.

— Пошли, пока гвардейцы не нашли нас! — поторопил Данила.

Я полез первым. Лаз был узким, тесным, стены давили со всех сторон. Но вскоре впереди забрезжил свет. Я рванулся вперёд, царапая руки о камни, и вывалился в колодец.

Сухой, старый колодец с ржавыми скобами, вмурованными в стену. Я подождал, пока вылезут отец Понтий и Данила, и мы начали карабкаться наверх.

Люк удалось открыть с большим трудом. Мы выбрались наружу, щурясь от утреннего света, и замерли.

Прямо перед нами, в двадцати шагах, возвышалось здание Совета Кланов. Массивное, древнее, с колоннами и высокими стрельчатыми окнами. У главного входа толпились люди в разноцветных мантиях, сновали стражники, суетились советники с бумагами в руках.

Сбоку, у маленькой неприметной двери для прислуги, стоял Марцелл. Рядом с ним – тот самый рыжебородый целитель Венедикт, который смеялся громче всех.

Марцелл обернулся и увидел нас — грязных, мокрых, с дикими глазами, — и облегчённо выдохнул.

— Вы где шляетесь?! — зашипел он, подбегая. — Заседание через десять минут! Мы вас обыскались! Твою раку уже полчаса как вскрыли, а там пусто!

— Долгая история, — отмахнулся я. — Мы успеваем?

— Успеваете, — Венедикт протянул мне свёрток. — Вот, переоденься в том чулане. Быстро!

Я схватил одежду и побежал в чулан. Через минуту вылетел обратно: на мне была чистая рубаха, тёмные штаны и простой плащ. Ничего особенного, но хотя бы не воняло подземельем.

Данила оглянулся на колодец:

— Идём, — Марцелл взял меня за локоть. — За мной. Молчи, ни на кого не смотри. Ты — мой помощник. Просто один из нас.

Мы подошли к боковому входу. Стража скользнула по нам равнодушными взглядами — целителей пропускали без вопросов.

Внутри пахло старыми коврами и дорогими благовониями. Длинные коридоры, множество дверей, люди в мантиях сновали туда-сюда, не обращая на нас внимания.

— Венедикт, — шепнул Марцелл, — проводи наших в галерею для наблюдателей. А мы с Тимом пойдём в зал.

Венедикт кивнул и увёл Данилу с Понтием в другую сторону. Марцелл толкнул тяжёлую дубовую дверь.

Я вошёл в зал заседаний.

Огромное помещение уходило вверх на три этажа. Под самым потолком висели тяжёлые люстры с сотнями свечей. В центре стоял круглый стол, покрытый тёмной скатертью с вышитыми гербами семи кланов. Вокруг стола — массивные кресла с высокими спинками, каждое украшено своим символом. На галереях яблоку негде было упасть: наблюдатели, советники, секретари, все ждали начала.

И в кресле с гербом Стражей — разъярённый медведь, вставший на дыбы, — сидел Кассиан.

Он повернул голову и посмотрел прямо на меня.

Время остановилось. Я видел своё собственное лицо — мои глаза, мой нос, мои губы, — но это лицо смотрело на меня с холодной, ледяной ненавистью.

Кассиан медленно поднялся с кресла.

— А вот и мой блудный братец, — сказал он. Голос звучал спокойно, даже насмешливо, но глаза... глаза были пустые и мёртвые, как у того Кассиана из видения Велены. — Явился наконец.

Я сделал шаг вперёд.

В зале наступила мёртвая тишина.

Глава 20

Я сделал шаг вперёд. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставил себя идти. Представители Кланов, советники, наблюдатели на галереях, стражники — все смотрели только на меня.

Кассиан медленно обошёл стол и остановился в нескольких шагах от меня. Брат смотрел на меня с холодной тяжёлой ненавистью.

«Ты пришёл, чтоб рассказать им правду?» — прозвучал в моей голове его голос.

Я открыл рот, чтобы ответить.

И ничего не произошло.

Губы шевельнулись, но из горла не вырвалось ни звука. Я попробовал ещё раз — бесполезно.

«Что такое?» — Кассиан склонил голову набок, изображая участие. — «Язык проглотил?».

Я рванулся вперёд — к Марцеллу, к отцу Понтию, к кому угодно, кто мог бы помочь. Но Кассиан щёлкнул пальцами, и мои ноги словно приросли к полу. Я дёрнулся, пытаясь сделать шаг, но тело не слушалось.

Я посмотрел на галерею. Данила вскочил с места, его лицо побелело от ужаса. Отец Понтий сжал крест на груди, но стоящие рядом стражники уже положили руки на рукояти мечей.

— А теперь, — Кассиан медленно обвёл зал взглядом, — позвольте представить вам человека, который убил моих родителей.

Он махнул рукой. Четверо стражников в тёмно-синих плащах с гербом Стражей отделились от стены и быстрым шагом направились ко мне. Их лица были бесстрастны, руки лежали на рукоятях мечей.

Я стоял, прикованный к полу, немой и беспомощный, и смотрел, как они приближаются.

Первый стражник остановился в двух шагах. Второй зашёл справа. Третий — слева. Четвёртый остался сзади.

— Берём, — коротко бросил старший.

И тут один из стражников поднял на меня взгляд. Лицо его вытянулось от изумления, глаза расширились. Рука, только что тянувшаяся к моему плечу, застыла в воздухе.

— Что такое? — нахмурился второй.

Старший не ответил. Он смотрел на меня, будто остолбеневший.

— Командир?

— Ты... — выдохнул старший. — Ты...

Он перевёл взгляд на Кассиана. Потом снова на меня. По рядам стражников пробежал шепоток.

— В чём дело? — раздался голос Кассиана. В нём впервые послышалась сталь. — Я приказал взять преступника!

Старший стражник медленно повернулся к нему. Его лицо было бледным.

— Ваша Светлость... — начал он. — Но он... он же... вылитый вы!

В зале повисла тишина. Все посмотрели на меня, потом на Кассиана.

— Господи... — прошептал кто-то из Зодчих.

— Это же... — начал другой.

— Как две капли воды! — закончил третий.

Кассиан побелел. Его пальцы судорожно сжали посох. Багровые прожилки на чёрном дереве пульсировали чаще.

— Этот человек — убийца и самозванец! ВЗЯТЬ ЕГО! — крикнул Кассиан.

Среди стражников, стоящих у стены, мелькнуло знакомое лицо. Это был Гордей Волынцев. Тот самый боярин, в чьей усадьбе я гостил, и с чьей женой я... ну, вы помните. Волынцев смотрел прямо на меня. В его глазах читалось холодное узнавание.

Вот почему он тогда, в усадьбе, смотрел на меня так странно. Вот почему вызвал Безмолвных. Он узнал меня. Он знал, кто я. И он служил Кассиану.

Кассиан на мгновение отвёл взгляд и едва заметно сдвинулся с места. Заклинание ослабло. Я сразу почувствовал это — словно невидимая петля на груди ослабла. Пальцы снова слушались, ноги больше не были прикованы к полу.

Я не стал терять ни секунды. Резко опустился на колено, распахнул сумку и вытащил шар, который мне дала Велена.

Я поставил его на каменный пол и активировал видение.

Картинка развернулась прямо в воздухе над столом. Все увидели городскую площадь, людей, башню ратуши. Увидели Кассиана в чёрной мантии, с посохом. Увидели, как он поднимает руку.

Башня рухнула. Люди побежали. Кровь. Крики. Хаос.

Глава Зодчих отшатнулся. Глава Призывателей закрыла рот рукой. Даже невозмутимые близнецы-рунопевцы вздрогнули и переглянулись.

Кассиан смотрел на видение с каменным лицом. Когда картинка погасла, он медленно перевёл взгляд на меня.

— Боже мой... — прошептал кто-то в толпе. — Это же...

— Будущее, — долетел женский голос от дверей.

Все обернулись. В проёме стояла Велена. Она была бледная, как полотно, с тёмными кругами под глазами. Предсказательница опиралась на плечо какой-то пожилой женщины в сером плаще. Видимо, Велене стоило огромных усилий всё-таки выйти из башни и добраться сюда.

— Это будущее, которое станет реальностью, если Кассиан придёт к власти, — обратилась она к присутствующим.

— Ложь! — воскликнул Кассиан. — Это подделка!

— Ты проиграл, Кассиан. Ты проиграл ещё тридцать лет назад, когда позволил ненависти сожрать твоё сердце.

— ЗАТКНИТЕСЬ ВСЕ!

Но на этот раз тишины не наступило.

По галереям прокатился гул. Люди переглядывались, перешёптывались, кто-то вставал со своих мест, пытаясь лучше разглядеть Велену.

— Если это ложь… — медленно произнёс глава Зодчих, выпрямляясь. — Тогда докажи.

— Да, — поддержала его глава Призывателей, всё ещё бледная. — Мы требуем правды.

— Покажите ещё!

— Пусть предсказательница объяснит!

— Если это будущее, мы должны знать всё!

Кассиан медленно обвёл зал тяжёлым взглядом.

Шум тем временем не утихал. Представители кланов переговаривались, кто-то поднимался со своих мест, требуя объяснений. Несколько волшебников уже открыто спорили со стражниками.

На лице Кассиана появилась странная, почти усталая улыбка.

— Вы действительно думаете, что всё это имеет значение? — тихо спросил он.

Кассиан поднял посох.

Багровые прожилки на чёрном дереве вспыхнули ярче, и по залу прошла тяжёлая дрожь, будто где-то глубоко под каменными плитами что-то медленно повернулось во сне.

Я почувствовал, как по спине скользнула ледяная струйка.

Пол под ногами треснул. Сначала между плитами разошлась тонкая линия. Затем трещина резко расширилась, и из неё показалось что-то тёмное, блестящее.

Щупальце. Оно медленно поднялось над полом, извиваясь, словно пробуя воздух. Через секунду рядом с первой трещиной разошлась вторая. Потом третья.

Из камня одно за другим вырывались такие же чёрные, скользкие отростки. Они тянулись вверх, изгибались, ощупывали пространство.

Кто-то в зале закричал.

Одно из щупалец резко метнулось вперёд и ударило по краю стола Совета. Дерево раскололось, тяжёлая столешница съехала в сторону, посыпались бумаги.

Началась паника. Люди вскакивали со своих мест, кто-то бросился к выходам, кто-то пытался укрыться за колоннами. Стражники выхватили мечи, но их удары почти не причиняли существам вреда. Лезвия лишь скользили по тёмной коже.

Одного из гвардейцев щупальце обвило за пояс и с силой швырнуло через зал. Он ударился о каменную стену и рухнул на пол.

Ещё одно щупальце рванулось к галерее. Каменные перила не выдержали удара — куски камня посыпались вниз вместе с людьми.

Я поднял глаза.

Кассиан стоял на прежнем месте, опираясь на посох.. Щупальца извивались рядом, но не касались его.

— Совет хотел увидеть будущее, — спокойно сказал он. — Так смотрите.

Посох в его руке вспыхнул ещё ярче.

Пол снова затрещал. Из новой трещины, прямо между креслами глав Кланов, медленно поднялось ещё одно огромное щупальце.

Кулак Кассиана с грохотом обрушился на стол. Дерево треснуло, словно сухая ветка, и разлетелось щепками. Одна из них вонзилась в плечо ближайшему стражнику. Тот вскрикнул и отшатнулся, зажимая рану. Но почти никто этого не заметил. Внимание всех было приковано к самому Кассиану.

Его тело резко выгнулось, будто внутри него что-то рвалось наружу, ломая кости и мышцы изнутри. Он захрипел, запрокинул голову, и в следующий миг ткань мантии на груди разошлась.

Из разрыва повалила тьма. Сначала тонкими струйками, как дым от тлеющих углей. Потом поток стал гуще и плотнее. Тьма стремительно лилась из его рта, из глаз, из каждой поры. Живая, вязкая, пульсирующая, как нечто, у чего есть собственная воля.

Кассиан раскрыл рот в беззвучном крике, и из его горла вырвался чёрный поток, ударивший в потолок и расплескавшийся по нему тяжёлой маслянистой плёнкой.

А затем она сорвалась.

Щупальца выстрелили во все стороны и с оглушительным треском хлестнули по залу — в стены, в пол, в колонны. Камень под ними крошился, как глина.

Одно ударило главу Зодчих, швырнуло его и прижало к стене.

Другое сомкнулось на шее главы Призывателей, подняло её над креслом. Волшебница захрипела, вцепившись в чёрную плоть, но та лишь сильнее сжималась.

Остальные щупальца метались по залу, ломая всё на своём пути. Кресла разлетались, колонны трескались, галерея содрогалась под ударами. Одно щупальце пробило каменную ограду, и сверху посыпались обломки. Люди с криками бросились врассыпную.

Я попытался отступить, вжаться в стену, найти хоть какое-то укрытие, но не успел. В грудь ударило что-то тяжёлое, будто таран.

Меня отбросило назад. Я врезался спиной в камень, и из лёгких выбило весь воздух. Мир вспыхнул белым, в ушах зазвенело. Я сполз вниз, судорожно пытаясь вдохнуть.

И тут второе щупальце, холодное, скользкое, обвилось вокруг моей ноги. Сотни мелких присосок впились сквозь ткань, как иглы. Оно дёрнуло резко, безжалостно, и потащило меня обратно, к центру зала.

Я пытался за что-нибудь зацепиться — за обломок стола, за край ковра, за трещину в камне, — но пальцы срывались, скользили по пыли и крови.

— Тим! — закричал Данила.

Я вскинул голову. Он стоял на галерее, перегнувшись через перила, бледный, с расширенными от ужаса глазами.

В этот момент глава Зодчих вскинул руку. Из его ладони вырвался огненный шквал. Пламя ударило в щупальца. Чёрная плоть зашипела, задымилась, взвизгнула и отдёрнулась, оставляя на полу дымящиеся следы.

Глава Призывателей, падая, на лету полоснула рукой по воздуху. Из пола, из каждой щели, из-под каждого камня рванули корни, толстые, узловатые, покрытые шипами. Они обвили щупальца, скрутили их, вонзились в плоть.

Рунопевцы ударили синхронно. Два голоса слились в одну чистую, режущую уши ноту. Воздух перед ними сплющился и обрушился звуковой волной.

Она снесла два щупальца под корень, разорвала их в клочья и ударила в грудь Кассиана. Тот пошатнулся, но устоял. Целители не атаковали: они окружили Марцелла, взялись за руки, и тёплый золотистый свет потёк из их ладоней, собираясь в защитный кокон.

Кассиан засмеялся жутким многоголосым смехом.

Глава Зодчих попытался ударить снова, но два щупальца опередили его: одно выбило посох, второе припечатало к колонне. Он хрустнул, осел на пол, изо рта хлынула кровь.

Рунопевцы ударили снова. Звуковая волна прошла сквозь щупальца, срезая их, как траву. Но Кассиан уже насытился тьмой, из обрубков мгновенно выросли новые, длиннее и быстрее. Они обвили рунопевцев, подняли над полом и с силой швырнули друг в друга. Тела столкнулись с глухим ударом и рухнули на камни, не шевелясь.

Кассиан взмахнул руками, и щупальца взметнулись к галереям.

Люди кричали, бежали, падали. Одно щупальце пробило перила, сметая их в щепки. Другое выхватило человека из толпы и швырнуло в стену. Они косили всех на своём пути.

Неожиданно у меня перед глазами мелькнул маленький рыжий комок и вцепился в ближайшее щупальце.

— ХРУСТИК! — докатился сзади крик Данилы.

Щупальце взвилось и с силой швырнуло хомяка прочь. Хрустик покатился по полу, жалобно пища.

В ту же секунду из-под трибун выскочил кот. Он был крупный и ухоженный, с густой лоснящейся рыжей шерстью. Кот двигался стремительно — один прыжок, и он был уже возле хомяка. Щёлкнули челюсти, и Хрустик исчез в его пасти.

По ушам ударил крик Данилы.

— ХРУСТИ-И-ИК!

Я рванулся к наглому коту, забыв обо всем на свете. И сразу же остановился, будто напоролся на невидимую стену.

Кот стоял на месте, сытый и довольный. Его тело выгнулось, как от удара током. Шерсть встала дыбом, и вдруг вспыхнула золотом, будто внутри зажглось пламя.

Кот захрипел и зашипел. Лапы с силой заскребли по камню.

Домашний питомец начал меняться. Тело стремительно росло, ломая прежнюю форму. Кости трещали, вытягиваясь, расширяясь. Мышцы наливались силой, перекатывались под кожей, становились тяжёлыми. Лапы раздались, когти вытянулись и сделались длинными, изогнутыми, как клинки.

Через несколько секунд это уже был не кот.

Посреди зала стоял огромный тигр с огненно-рыжей шкурой. Его голова поднималась до груди взрослого человека, плечи перекатывались при каждом движении, хвост с глухим стуком бил по камню.

Тигр медленно повернул голову и посмотрел на Кассиана.

— Что за?.. — выдохнул тот, не в силах двинуться с места.

Тигр прыгнул.

Щупальца тотчас рванулись ему навстречу, но он даже не замедлился.

Первое щупальце ударило зверя в грудь, но он сразу разорвал его когтями. Чёрная плоть брызнула во все стороны липкими зловонными ошмётками.

Второе и третье щупальца обвили передние лапы тигра. Он метнулся вперёд, разрывая их в клочья, будто гнилые верёвки.

Щупальца лезли отовсюду — из-под пола, из стен, из самого воздуха. Тигр крушил их, как косарь траву. Они обвивали его бока, впивались в шкуру — он сбрасывал их одним движением, вырывая клыками куски чёрной плоти, топтал лапами дымящиеся обрубки. Кровь зверя брызгала на камни, но он не останавливался, а упорно шёл вперед.

Кассиан пятился, выставив перед собой руки, пытаясь выставить преграду, но щупальца рождались и умирали, не в силах сдержать рыжего зверя.

В конце концов, тигр прорвался. Он врезался в Кассиана всем телом. Противник отлетел метра на три и врезался в разбитое кресло главы Стражей, а затем покатился по полу. Мантия его разорвалась, из груди вырвался последний сгусток тьмы — и тут же рассыпался под лапой тигра.

— А-а-а! — закричал Кассиан, пытаясь отбиться.

Он поднял посох, пытаясь ударить заклинанием. Тигр сомкнул челюсти на его предплечье, не сильно, но достаточно, чтобы Кассиан взвыл и выронил посох. Второй лапой зверь прижал его грудь к полу.

Кассиан забился, пытаясь вырваться, но тигр навалился на него сверху, тяжёлый, огромный и неумолимый. Когти впились в плечи, морда нависла над лицом моего брата. Пасть приоткрылась, обнажая белые клыки.

По залу прокатилось угрожающее рычание.

Багровый свет вокруг Кассиана вспыхнул в последний раз, и сразу же погас. Щупальца замерли, задрожали и рассыпались чёрной золой.

Кассиан лежал на спине, глядя в потолок. Руки раскинуты в стороны, грудь тяжело вздымается. Из ран сочится кровь.

Я подошёл к лежащему беспомощному брату. Тигр медленно повернул голову, и его золотые глаза встретились с моими.

Это был Хрустик, только в новом теле.

Я замотал головой, и тигр отступил.

Потом я опустился на колени рядом с Кассианом. Он лежал на спине, глядя в потолок. Мантия превратилась в грязные лохмотья, грудь была изодрана когтями, а лицо залито кровью. Кассиан лежал обезоруженный, разбитый и беспомощный. И до смешного похожий на меня.

Я смотрел на его лицо, как в зеркало. Те же скулы. Та же линия подбородка. Даже родинка над левой бровью — та самая, которую я всю жизнь считал своей, единственной — оказалась не моей. Нашей.

Только в глазах его были лишь выжженная пустота, которую уже ничем не заполнишь.

Я вспомнил рассказ целительницы. Её слова всплыли в памяти очень чётко, будто она стояла рядом:

«Потому что, если носители Печати Единства соприкоснутся, последствия могут быть непредсказуемыми. В одном сказано: «Встретятся двое — один останется». В другом: «Сольются воедино и станут сильнее богов». А в третьем вообще ничего не сказано — только чёрная страница, будто кто-то специально стёр знание».

— Добей меня и возьми всё, — прошептал Кассиан одними губами. — Теперь это твоё по праву.

Я не ответил. Просто взял его за руку, и в ту же секунду в меня хлынула чужая обжигающая сила.

Мир вокруг поплыл, и меня вышвырнуло из сознания.

Глава 21

Сознание возвращалось медленно, словно я поднимался со дна ледяного озера сквозь давящую толщу воды.

Сначала я услышал крики, лязг металла, шарканье подошв.

Затем почуял запах гари и старого дерева.

Потом глаза резанул мерцающий неровный свет.

Я открыл глаза и медленно сел. Вокруг всё ещё был зал Совета. Разбитый стол, обломки кресел, чёрный пепел от щупалец, осевший на полу серой пылью. Между обломками бродили целители в белых мантиях, стражники, советники. Кто-то помогал раненым, кто-то просто стоял, глядя перед собой пустыми глазами.

Марцелл сидел на корточках в двух шагах от меня, прижимая к груди окровавленную повязку. Увидев, что я очнулся, он облегчённо выдохнул.

— Живой?

Я кивнул. У меня по-прежнему кружилась голова, во рту стоял солоноватый привкус.

Странное дело, но сейчас я чувствовал себя наполненным. Как будто всю жизнь дышал только одним легким, а теперь наконец второе заработало.

— Кассиан? — спросил я Марцелла, хотя уже знал ответ.

Главный целитель кивнул куда-то в сторону. Я проследил за его взглядом.

Брат лежал в трёх метрах от меня. Его лицо было бледным, грудь едва заметно поднималась. Рядом с ним уже хлопотали двое целителей.

Я посмотрел на свои руки. Они не светились, но я чувствовал, что где-то внутри меня теперь пульсировала сила.

Я с трудом поднялся на ноги. Тело слушалось плохо, ноги дрожали, но я заставил себя идти к Кассиану. Целители расступились.

Брат выглядел жалко. Без магии, без посоха это был просто человек. Бледный, исхудавший, с глубокими синяками под глазами. И как две капли воды похожий на меня.

Я опустился на колени рядом с братом. Кассиан открыл глаза, подёрнутые мутноватой пеленой.

— Ты… — прошептал он еле слышно.

— Я здесь, — тихо сказал я.

Кассиан попытался поднять руку, но она бессильно упала обратно на пол. Он больше не был Верховным Стражем. Он больше не был волшебником. Он был обычным человеком, слабым, разбитым и опустошённым.

— Забери… — выдохнул он. — Всё забери…

Целители осторожно оттеснили меня в сторону и накрыли Кассиана простой тканью. Его уносили на носилках, и я смотрел, как он исчезает за дверью. Напоследок я успел заметить, как безвольно свесилась его рука.

Я остался стоять посреди зала, чувствуя, как внутри меня пульсирует чужеродная сила. Она была неудобной, как новая одежда, которую ещё не разносили. Как будто внутри меня зажгли лампу, но я еще не успел привыкнуть к свету.

— Тим! — Данила подбежал ко мне, тяжело дыша. Лицо его было перепачкано сажей и чужой кровью. — Ты как?

— Пока не знаю, — честно ответил я. — Непривычно…

Данила оглянулся на дверь, за которой скрылся Кассиан.

— А он?

— Он больше не опасен.

Данила хотел что-то спросить, но в этот момент из-за разбитой колонны донёсся шорох. Я обернулся.

Огромный рыжий тигр сидел на задних лапах и сосредоточенно вылизывал переднюю лапу. Увидев, что мы смотрим на него, зверь поднял голову и моргнул.

Данила побледнел.

— Хрустик… — прошептал он. — Это ты?

Тигр кашлянул. Огромный, с кулак взрослого мужчины, комок шерсти и слюны вылетел из его пасти и шлёпнулся на пол.

— Хрустик, — повторил он и сделал осторожный шаг вперед. — Родной мой… Это правда ты?

Тигр медленно поднялся. В полный рост он почти доставал носом до подбородка Данилы. Лапы были крупные, как брёвна. Один удар такой лапой запросто мог размозжить голову.

Глаза у тигра были знакомые. Маленькие чёрные хомячьи глаза, которые смотрели на мир с вечным любопытством и лёгкой тревогой.

Данила протянул руку. Пальцы его дрожали, но он не убирал ладонь.

— Хрустик, — сказал он в третий раз. — Ко мне.

Тигр шагнул вперёд и ткнулся носом в ладонь Данилы. Зверь зажмурился и издал странный звук — что-то среднее между урчанием и писком.

Данила всхлипнул и обнял тигра за шею. Огромный зверь прижался к нему, как нашкодивший котёнок, и громко заурчал.

— Как такое вообще возможно?! — спросил я, не веря своим глазам.

Марцелл, который наблюдал за этой сценой с улыбкой, пожал плечами.

— Кот съел хомяка. Хомяк был магическим источником. Вся сила и вся суть Хрустика перешла в тело кота. А кот, как видите, оказался не простой.

— То есть Хрустик теперь живёт внутри этой зверюги?! — изумился я.

— Не называй его так! — обиделся Данила, не выпуская тигра из объятий.

Я посмотрел на зверя, чья холка доставала мне до плеча.

— Он весит центнер, бро!

— Зато он тёплый и пушистый! — парировал Данила и уткнулся лицом в рыжую шерсть.

Тигр одобрительно рыкнул и лизнул хозяина в макушку.

Я оглядел зал. Представители кланов понемногу приходили в себя. Кто-то сидел на полу, пытаясь перевязать раны. Кто-то бродил между обломками, собирая разбросанные бумаги. Стражники стаскивали в кучу обрывки щупалец, которые уже превращались в чёрный пепел.

Глава Зодчих, бледный и замотанный бинтами, подошёл ко мне и протянул руку.

— Ты нас спас! — воскликнул он.

— Я просто… — начал я и запнулся.

Что я просто? Просто пришёл? Просто встал на пути? Просто не дал брату уничтожить всех?

— Ты просто сделал то, что должен был сделать настоящий Верховный Страж, — закончил за меня Марцелл и положил руку мне не плечо.

От этого отеческого жеста у меня потеплело в груди.

— Теперь это твоё место, — сказал Марцелл. — И не просто по праву рождения. Ты заслужил его своим поступком, своей смелостью!

Я посмотрел на кресло Верховного Стража, в котором сидел Кассиан до моего прихода. Оно лежало на боку, разбитое, с отломанной спинкой. Рядом валялся герб Стражей.

— Мне нужно научиться колдовать, — сказал я. — Потому что если я не смогу…

— Ты уже можешь колдовать, — перебил меня Марцелл. —Просто попробуй.

Я посмотрел на свои руки и почувствовал, что где-то глубоко внутри меня пульсирует тепло.

Я закрыл глаза и прислушался к себе. Сначала ничего не происходило. Затем я почувствовал, как внутри меня откликается сила. Медленно и неуверенно, как старый двигатель после долгого простоя.

— Зажгись! — прошептал я.

Ничего.

Я открыл глаза. Марцелл смотрел на меня с любопытством. Данила замер, прижимаясь к тигру. Даже стражники остановились, глядя в мою сторону.

— Может, не так, — пробормотал я и попробовал снова.

«Огонь», — мысленно сказал я, представляя, как между пальцами вспыхивает пламя.

И ничего.

— Странно, — сказал Марцелл, нахмурившись. — Ты же должен…

— Я знаю, что должен! — раздражённо перебил я.

Я попробовал снова. Сила была внутри меня, но не желала подчиняться.

И тогда я перестал пытаться. Я просто выдохнул и сказал вслух, без всякого напряжения, без всякого намерения:

— Гори!

Пламя вырвалось из моей ладони.

Оно было неожиданно ярким, ослепительно-белым, с золотистым отливом по краям. Пламя не обжигало кожу, а просто горело, ровно и спокойно, как свеча на ветру.

В зале воцарилась тишина. Даже тигр перестал урчать.

Я смотрел на пламя в своей руке и не верил собственным глазам. Я произнёс слово — одно единственное слово, — и оно сработало!

— Магия слов, — прошептал Данила.

Я поднял голову. Друг смотрел на меня с таким благоговением, будто я только что воскрес из мёртвых.

— Похоже, ты умеешь колдовать безо всякого источника. Просто с помощью слов, — сказал Данила.

Я посмотрел на пламя. Оно послушно горело, не требуя ни жестов, ни волшебны палочек, ни амулетов. Только слово. Простое человеческое слово, сказанное вслух.

— Ты не используешь источник, — произнёс Марцелл изумленным голосом. — Ты вообще не нуждаешься в посреднике. Твоя магия… она в тебе самом!

Я сжал ладонь, и пламя погасло, оставив после себя лёгкий запах озона.

Я поднял голову и встретился взглядом с Данилой. На его лице сияла улыбка.

— Я рад, что у нас всё получилось, — сказал я.

***

Я стоял у разбитого окна зала Совета и смотрел вниз, на город. Акторум жил своей обычной жизнью: торговцы перекрикивали друг друга, дети носились между повозками, прохожие спешили по своим делам. Всего несколько минут назад мир едва не сорвался в бездну, но никто этого даже не заметил.

— Здравствуй, мил человек!

Я обернулся. На пороге, опираясь на посох, стояла пожилая дама в серой шляпе и в таком же невзрачном сером платье. У нее были глубокие морщины на лице, выцветшие глаза, но взгляд всё ещё ясный и цепкий, словно женщина была лет на тридцать моложе своих лет.

Светящаяся бледновато-желтая аура выдала в ней ведьму. И она показалась мне смутно знакомой.

— Вижу, что узнал, — сказала она, улыбнувшись. — Я должна попросить прощения.

И тут меня осенило. Это та самая ведьма, которая приходила к моим родителям и рассказала им о проклятии! После встречи с ней мама с папой и отправили меня к простолюдинам.

Ведьма подошла ближе, тяжело опираясь на посох. Каждый шаг давался ей с трудом.

— Я ошиблась с предсказанием. Я была уверена, что, когда носители Печати Единства соприкоснутся, один из них умрёт.

Она остановилась напротив меня и подняла голову.

— Так было написано во всех древних писаниях. Печать Единства, один источник магии на двоих… Сила, которой сможет обладать только один из близнецов…

Она перевела взгляд на Акторум. На лице у ведьмы застыла грусть. Повисла тягостная пауза.

— Ты вправе ненавидеть меня, — сказала она наконец. — Я разлучила тебя с семьёй. Отняла у тебя тридцать лет жизни. Я…

— Не говорите глупости! — перебил я. — Моя жизнь была прекрасной, пусть и без магии. И я благодарен за всё, что у меня было.

Ведьма слабо улыбнулась.

— Да, вы ошиблись, но сделали это не со зла, — сказал я. — Вы просто пытались меня спасти.

Я смотрел на её измождённое лицо, на руки, сжимающие посох, и чувствовал не злость или обиду, а странное, щемящее спокойствие. В конце концов, если бы не её ошибка, я никогда не узнал бы, что такое настоящая семья, пусть и не кровная, а та, что растила меня в хрущёвке и учила подкручивать шайбы в старом гараже. И никогда не увидел бы Данилу, этого нелепого, но доброго парня с тигром-хомяком, который стал мне настоящим другом.

— Сложно тебе будет управлять Кланом Стражей. С таким добрым сердцем, — сказала ведьма грустно.

Я повернулся к окну. Внизу, на улицах Акторума, жизнь шла своим чередом.

***

Суд над Кассианом состоялся через три дня. Безмолвные доставили его в зал Совета в цепях, подавленного, бледного, с потухшим взглядом. Он больше не был ни Верховным Стражем, ни волшебником. Он был просто человеком, которого судили за попытку уничтожить полгорода и развязать войну.

Я занял место главы Стражей. Кресло было новым, созданным Зодчими специально к этому дню. Высокая спинка, на ней — вырезанный герб: медведь, вставший на задние лапы и зло оскаливший пасть. Символ силы и власти, которых я никогда не искал, но от которых теперь не мог отказаться.

Суд длился недолго. Слишком много свидетелей, слишком много доказательств. Видение Велены, показанное на кристалле, развеяло последние сомнения.

Кассиан не стал оправдываться и даже не посмотрел в мою сторону. Когда его уводили Безмолвные, он шёл, не оборачиваясь, и цепи позвякивали при каждом шаге.

Я смотрел ему вслед и чувствовал странную тяжесть в груди. Это была глухая тянущая боль, как от потери, которую ты не можешь оплакать, потому что никогда не знал того, кого потерял.

***

Через неделю после суда я стоял на заднем дворе храма, где мы прятались от гвардейцев, и смотрел, как Данила возится с тигром.

— Хрустик, сидеть! — командовал Данила.

Тигр сидел. Огромный рыжий, с умными глазами, он послушно смотрел на хозяина, ожидая следующей команды.

— Лежать!

Тигр лёг. Голова его лежала на вытянутых лапах, хвост бесшумно стучал по земле.

— Голос!

Тигр открыл пасть и издал звук, больше похожий на мурлыканье, чем на рык. Губы Данилы растянулись в довольной улыбке.

— Молодец! — Он подошёл к тигру и почесал его за ухом. — Какой ты у меня умный!

— Он поддаётся дрессировке? — спросил я, подходя ближе.

— Он понимает меня, как раньше, когда был хомяком. Мы всё так же связаны.

— И что ты собираешься с ним делать? — спросил я.

Данила посмотрел на тигра. Тигр смотрел на него. В их взглядах было что-то, что я не мог описать словами. Глубокая древняя связь, которую не разрушить ни расстоянием, ни временем.

— Кланы разрешили ему остаться, — сказал Данила. — Марцелл сказал, что если зверь не опасен, пусть живёт. И он останется со мной.

— А он точно безобидный? — спросил я, глядя на тигра.

Тигр посмотрел на меня, облизнулся, а потом чихнул так громко, что с ближайшего дерева с перепугу слетели две вороны.

Я вспомнил, с каким остервенением он рвал щупальца Кассиана, и решил, что вопрос риторический.

***

Моё первое заседание в качестве Верховного Стража прошло в напряжённой, почти враждебной атмосфере. Не все Кланы доверяли мне, и у них были на то причины. Я был выскочкой, невесть откуда взявшимся наследником, который даже не умел толком колдовать.

— Господин Саллантуй, — начал глава Зодчих, поглаживая бороду. — Вы, безусловно, доказали свою храбрость. Но сможете ли вы управлять Кланом Стражей, не имея ни опыта, ни знаний за плечами?

— На прошлую работу я тоже пришёл совсем «нулячий», — ответил я. — А уже через неделю заработал конторе первый миллион. Вы обалдеете, когда увидите, как быстро я учусь!

Глава Зодчих хмыкнул и перевёл взгляд на других предводителей Кланов.

— Ваша магия… — подала голос глава Призывателей. — Она не похожа ни на что, что мы знаем. Вы не используете Источник. Вы произносите слова, и они становятся реальностью… Как это возможно?

— Я и сам до конца не понимаю, если честно, — сказал я.

— Допустим, — подал голос один из старших рунопевцев, пожилой маг с густыми седыми бровями. — Но древние договоры между Кланами писала не одна сотня лет. Вы знаете хотя бы основные из них?

— Я прямо сегодня сяду их читать! — заверил я.

Рунопевец скептически приподнял бровь, но промолчал.

— А что насчёт Безмолвных? — спросила женщина в тёмно-сером плаще, чьё лицо скрывал глубокий капюшон. Она говорила тихо, но все мгновенно замолчали. — Вы знаете, что они не подчиняются никому, кроме Верховного Стража? Но только если сам Страж силён. А вы даже магией толком не умеете пользоваться!

Я открыл рот, но не успел ответить. Марцелл, сидевший справа, откашлялся и сказал негромко, но так, что его услышали все:

— А разве недостаточно того, что Тим уже сделал для нас?

В зале повисла пауза. Главный целитель обвёл взглядом собравшихся и продолжил:

— Этот человек в одиночку вышел против Кассиана, зная, что он убьёт его при первой же возможности. И вы все видели, чем это кончилось. Кассиан повержен. Кланы спасены.

Марцелл помолчал, давая словам осесть.

— Я не говорю, что он идеальный кандидат. Да, он еще желторотый. Не знает наших законов. Его магия — за пределами нашего понимания. Но он доказал одно: он храбр, и готов защищать наши интересы, и интересы всех законопослушных волшебников с добрыми помыслами.

Марцелл повернулся к женщине в капюшоне, потом к главе Зодчих, потом к остальным.

— Поэтому я предлагаю дать ему испытательный срок. Пусть докажет, что достоин управлять Кланом.

В зале зашумели. Кто-то одобрительно закивал, кто-то нахмурился, но спорить никто не спешил.

Марцелл поднял руку, призывая к тишине.

— Скажем, до конца года. За это время Тим изучит договоры, научится управлять своей силой, докажет Кланам, что он не пустое место. Если справится, остаётся. Если нет, мы соберём новый Совет и решим, что делать дальше.

Марцелл посмотрел на меня.

— Согласен?

Я кивнул. А куда было деваться?

***

Вечером того же дня я сидел на крыше храма и смотрел, как закат медленно гаснет над городом. Ветер приносил запах жареного мяса, дыма и цветущих деревьев. В воздухе висело странное, почти домашнее ощущение покоя.

Сзади раздался скрип: кто-то с кряхтением лез на крышу.

— Ты бы ещё выше забрался! — проворчал отец Понтий, тяжело дыша. В одной руке он держал кувшин с вином. — Мне сто пятьдесят лет, между прочим!

Добравшись до края, батюшка с облегчением опустился рядом со мной и сделал глоток, будто заслужил его этим подъёмом. Борода у него отросла, обгоревшие концы он сбрил, и теперь она выглядела неровной.

— Чего кислый такой? — спросил отец Понтий и протянул мне бутылку вина. — Я вот пришел поздравить нового Верховного Стража!

— Спасибо.

Я отпил немного из горлышка — вино оказалось горьким. Я скривился и вернул бутылку батюшке.

Отец Понтий улыбнулся и похлопал меня по плечу.

— Жизнь она вообще редко бывает сладкой, Тим. Особенно у тех, кто наверх забирается. А ты забрался о-очень высоко!

Он кивнул куда-то вниз, на город.

— Все будут ждать, когда ты ошибешься.

— Ты умеешь воодушевить, — буркнул я.

Отец Понтий молча отпил еще немного вина и вытер нос рукавом ситцевой рубахи.

— Знаешь, что я тебе скажу? — начал он, глядя куда-то вдаль, на догорающую полоску зари. — Я прожил долгую жизнь и видел много сильных волшебников. И знаешь, что их всех губило?

— Что?

— Самонадеянность, — сказал отец Понтий. — Когда человек переставал сомневаться, он переставал видеть свои ошибки. А ты парень умный и сможешь повернуть любую ситуацию в свою пользу.

— Вот это уже больше похоже на поддержку, — улыбнулся я.

Он поднялся, кряхтя, и похлопал меня по плечу.

— А теперь иди спать. Завтра будет новый день, и нам предстоит много работы.

Прежде чем уйти, отец Понтий достал из кармана темный прямоугольный предмет и протянул мне.

Это был его айфон. Целый, без единой царапинки.

Тот самый, который перенес меня сюда и навсегда изменил мою жизнь.

— Родителей навести, — сказал отец Понтий и исчез. — А то они поди тебя обыскались.

— Обязательно.

Отец Понтий кивнул и начал осторожно спускаться вниз, тяжело ступая по старым доскам.