Тиховск. Приютские дела.

Глава 1

ЭТОТ ТЕКСТ ПОСВЯЩАЕТСЯ ПАМЯТИ МОЕЙ МАМОЧКИ. СОЛНЫШКО МОЁ, КАК ЖЕ МНЕ ТЕБЯ НЕ ХВАТАЕТ... (((

Поздним осенним утром с пологого холма, там, где проселочная дорога делала плавный поворот, открывался вид на уездный городок Тиховск. Над крышами вились тонкие струи печного дыма, неспешно растворяясь в туманной кисее, которую еще не успело разогнать скупое октябрьское солнце. Вокруг, до самого горизонта расстилались уже опустевшие после жатвы поля да темнели пятна перелесков.

Вдруг тишину нарушил треск мотора. Из-за опушки леса, уже наполовину сбросившего свой наряд, выкатился диковинный безлошадный экипаж на тонких спицованных колесах. Для здешних мест это было зрелище доселе небывалое. Автомобиль, фыркнув в последний раз, остановился у края дороги и из него вышел высокий господин в офицерском мундире. Достав из салона тяжелую бутыль с горючим и, отвинтив крышку бака, он принялся осторожно заливать топливо. Покончив с этим делом, мужчина замер, устремив взгляд на раскинувшийся внизу городок. Тиховск. Конечная цель пути. Кто бы мог подумать, что судьба забросит его, князя Алексея Шохонского, некогда блистательного гвардейца и завсегдатая петербургских салонов, в эту провинциальную глушь. Да еще и на службу по статскому ведомству. Но беспощадная память тотчас подсунула ему картину того рокового дня, что переломил всю его жизнь:

А ведь в тот день Шохонский вовсе не собирался в особняк графа Артузова. Перспектива провести бессонную ночь за зеленым сукном казалась пошлой и утомительной. Но сослуживцы, жаждущие развлечений, были настойчивы:

— Алексей, право слово, не будь затворником! У графа сегодня будет весь свет!

Уступив уговорам, князь отправился скорее исполнять светскую повинность, нежели был в каком-то предвкушении азарта. Участие в карточной игре было для него лишь гимнастикой для ума, да ещё способом не прослыть в полку белой вороной. Однако в тот день карты шли к нему в руки с какой-то фатальной благосклонностью. Справедливости ради надо признать, что за столом Шохонский никогда не полагался только на слепую удачу. Его стиль игры представлял собой холодный расчет, вдобавок усиленный природной интуицией. Именно так он всегда и действовал. И, как правило, выигрывал. Аккуратная стопка ассигнаций перед ним росла, а лица соперников становились все более унылыми.

Граф Артузов, хозяин дома, проигрывал больше всех. Его пухлые, холеные пальцы нервно теребили шелковистые бакенбарды, а взгляд, обычно полный самодовольства, стал откровенно злым. Он ненавидел проигрывать, особенно так, в собственном доме.

— Еще партию, князь? — просипел Артузов, бросая на стол несколько свежих кредиток. — Или ваш купеческий прагматизм велит вовремя остановиться?

Алексей лишь усмехнулся на этот словесный укол и небрежно кивнул. Игра возобновилась. Карты для князя снова легли удачно. Напряжение за столом сгустилось до предела. Ставки росли, и один за другим игроки пасовали, не решаясь продолжать схватку. Банк был огромен. Наконец, они остались вдвоём. Побагровев от волнения, Артузов вскрылся первым, бросив на сукно сильную комбинацию.

— Что скажете, князь? — с торжеством произнёс он.

В ответ Алексей медленно выложил свои карты. Они были старше. Полная, сокрушительная победа. Игроки начали было поздравлять князя с успехом, и тут прозвучал едкий голос Артузова.

— Что ж, неудивительно, — сказал он, глядя в сторону. — Когда матушка столь удачно пристроила капиталы своего купеческого отца в хоть и древний, но обнищавший род, умение считать деньги, видно, передаётся по наследству.

Оскорбление было грубо, ядовито, а главное — нарочито публично. Оно било не по офицеру, а по сыну, по чести рода. Все разговоры замерли. Князь Шохонский медленно поднялся. Подобно сброшенной маске с него слетели вся расслабленность и вальяжность. Только что смеявшиеся глаза превратились в два осколка зимнего неба. Перед столом стоял уже не беззаботный гуляка, а боевой офицер. Он не повысил голоса, но каждое слово чеканилось в мертвой тишине.

— Граф, вы зашли слишком далеко.

С этими словами он спокойно взял со столика ближайший бокал с шампанским. Несколько мгновений молча, словно давая тому шанс одуматься, смотрел на Артузова. Но тот лишь криво усмехнулся в ответ. Тогда князь сделал почти незаметный шаг вперед и не меняясь в лице, выплеснул содержимое прямо в лицо хозяина дома. Золотистая жидкость потекла по щекам, зашипела на накрахмаленной рубашке. Побагровев от ярости, Артузов вскочил. Шохонский с легким звоном поставил пустой бокал на стол.

— Надеюсь, это охладит ваш пыл, граф. А мои секунданты навестят вас завтра, до полудня, чтобы договориться о более существенном удовлетворении.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь. За спиной остались брошеные карты, растерянные гости и начало конца его блестящей карьеры. Но тогда он не думал об этом. Честь была дороже всего.

Князь, отгоняя наваждение, резко встряхнул головой. Прошлого уже не воротишь. Выбор был сделан, и сделал его он сам. Честь всегда стоила дороже карьеры. Сев за руль, он повернул ручку стартера. Мотор нехотя кашлянул, но все же ожил. Бросив последний взгляд на панораму Тиховска, князь Шохонский направил свой автомобиль дальше по дороге, навстречу новой, неведомой жизни.

*****************************************

Осень обрушилась на Тиховск внезапно, без всякого предупреждения. Еще вчера казалось, что лето не собирается сдавать своих позиций, но за пару дней всё изменилось. Свинцовая хмарь придавила крыши домов к земле, заставляя их казаться еще более приземистыми. Резкий ветер безжалостно срывал листья с деревьев, а дождь, зарядив на два-три дня кряду, будто вознамерился остаться навсегда. Прижавшись лбом к оконному стеклу, смотрел на эту тоску Артёмка. Вот уже целый год как он мыкал горе в стенах сиротского приюта. Кормили здесь скудно, зато розгой потчевали за малейшую провинность. Страх перед побоями и постоянное урчание в животе давно стали стали для мальчика неразлучными спутниками. А теперь к ним добавилась ещё и эта бесконечная, промозглая осень.

В один из таких дней Артёмка тайком выскользнул за ворота. Улица встретила зябким ветром. Мальчик брёл по ней, удаляясь от приюта. Затем завернул за угол к трактиру "Пятое колесо" в надежде попытаться выпросить хоть что-нибудь поесть. И неожиданно взгляд его упал на редчайшее для этих мест зрелище – самодвижущуюся коляску. Из неё вышел человек в военом мундире с пачкой бумаг в руке. Внезапный порыв ветра вырвал у него несколько листов и понес их вдоль по улице. Офицер на мгновение замер, растерянно глядя им вслед. Он было метнулся за потерей, но куда там… И тут его взгляд наткнулся на маленькую фигурку мальчика.

— Эй, малец! – отчаянно крикнул мужчина. — Лови! Да лови же ты их, ради Бога!

Артёмка, не раздумывая, сорвался с места и, быстро догнав, поймал бумаги и вернул хозяину.

— Благодарю… Выручил, братец, — выдохнул военный, бережно принимая утерянное. Потом, оглядев мальчишку с ног до головы, продолжил расспросы. — Ты чей же будешь, мил человек? Зовут то тебя как?

— Я Артём, ваше благородие. Приютские мы, – ответил мальчик и, немного поколебавшись, зачем-то добавил. – Меня на часок погулять отпустили.

После, заворожённо глядя на диковинную машину и не в силах сдержать любопытство, Артём спросил:

— А... на чём вы приехали? Что это за чудо?

Офицер усмехнулся.

— Экий ты любознательный. Сие чудо, малыш, называется автомобиль, — пояснил он.

Затем, окинув взглядом тщедушную фигурку Артёмки, запавшие глаза и посиневшие от холода губы, купил у проходившей мимо торговки пирожок и протянул мальчику.

— Вот, держи, братец, за услугу.

Это был не просто пирожок, а настоящий великан, размером с ладонь взрослого мужчины. Румяный, ещё тёплый, с золотистой корочкой, из которой чуть проглядывала сочная начинка. Артём, недоверчиво посмотрев, осторожно взял подарок. Тепло пирожка приятно обожгло пальцы, а аромат свежей выпечки и чего-то мясного ударил в нос, заставляя желудок мучительно сжаться. Он не ел ничего подобного, кажется, целую вечность. В приюте еда была скудной и безвкусной, а здесь...

Мальчик откусил большой кусок. Нежная, чуть сладковатая корочка хрустнула, уступая место мягкому тесту и горячей начинке из мяса и лука. Вкус был настолько прекрасным, что Артём на мгновение забыл обо всём на свете. Он пытался есть медленно, смакуя каждый кусочек и стараясь растянуть удовольствие. Но голод оказался сильнее. Не успел он и глазом моргнуть, как от пирожка не осталось и крошки. Мужчина с улыбкой наблюдал за тем, как мальчик жадно, с наслаждением поглощает выпечку. Затем подошёл к торговке и купил ещё несколько пирогов, уже для себя. Вернувшись к Артёму, он усмехнулся:

— Я смотрю, тебе, пожалуй, одного пирожка маловато будет, — и протянул Артёму второй. — Ну-ка, держи ещё один.

Не веря своему счастью, мальчик взял и его. Кивнул на прощание, военный сел в автомобиль и уехал, оставив Артёма наедине с его неожиданным богатством. Прижимая к груди подарок, мальчишка стоял и смотрел вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Он не мог поверить в произошедшее. Ему вот так, запросто, досталось целых два большущих пирожка! Да зачастую за целый день в приюте он ел меньше. Спрятав второй пирожок за пазуху, Артёмка быстрым шагом направился прочь от места встречи, подальше от любопытных глаз.

Он бродил по улицам, наслаждаясь непривычным ощущением лёгкости и свободы. Мысли о приюте, о голоде на время отступили. Стоя посреди улицы, он на короткое время ощутил себя самым счастливым мальчиком на свете. У него был пирожок! Артёмка нашёл уголок за старым сараем, где никто не мог его увидеть, и осторожно достал своё сокровище. Медленно, с наслаждением, смакуя каждый кусочек, он съел его, вспоминая щедрость доброго офицера. Когда же и второй пирожок был съеден, мальчик почувствовал столь непривычную за последний год сытость.

Но вместе с сытостью пришла и тихая грусть. Вспомнилось, как когда-то, в их маленьком доме на окраине Тиховска, отец по вечерам мастерил деревянные игрушки, а он, маленький Артёмка, сидел рядом и ловил запах свежих стружек. Тогда казалось, что жизнь будет долгой и ровной, как гладкая доска. Но всё оборвалось в один миг: плохо закреплённые брёвна, крики людей, а потом убитая горем мать, которая так и не оправилась после гибели отца. Судьба оказалась жестока, разом отняв у мальчишки всё, и теперь он остался совсем один.

Медленно двинувшись обратно к приюту, мальчик оглядывался по сторонам. Вечерело. В окнах домов зажигались огни, и за каждым теплилась жизнь. Глядя на них, Артём невольно представлял, как мог бы так же сейчас сидеть за столом с родителями и слушать их разговоры. Но вместо этого его ждали жесткая койка в общей спальне да холодная каша по утрам. Мысли о наказании, о строгости воспитателей снова нахлынули и он ускорил шаг. Вернувшись к зданию, Артём постарался чёрным ходом незаметно проскользнуть в свою группу. Ему повезло. За то время, пока он гулял, никто из взрослых не заметил его отсутствия. Перед отбоем, в спальне, Артём не смог удержаться и поделился своими впечатлениями с товарищами.

— Вы не поверите, что я видел! – зашептал он, придвинувшись к сверстникам. – Автомобиль! Настоящий, точь-в-точь как в том журнале, что Сашка в приют приволок! И ещё офицер из него вышел!

Но, к изумлению Артёма, ребята в ответ на такую новость лишь пожали плечами.

— Ну и подумаешь, что видел, – буркнул один из них, Колька Протасов, суетливый, худенький мальчишка с вечно ободранными коленками. – Мы все его видели. Это наш новый наставник на нём приехал.

— Новый наставник? — недоумённо переспросил Артём. Запнувшись, мальчик попытался сформулировать. — Он был… такой…

— Такой, какой есть, – перебил его Петя Сорокин, самый старший из приютских ребят. – Ты, чай, с чёрного хода в дом пробрался. А погляди-ка ты вон туда, – он кивнул в сторону дальнего крыла здания, где располагались квартиры для учителей. – Он с той стороны дома стоит.

Артём, всё ещё не до конца веря, осторожно выглянул в окно. И действительно, там, у стены, стоял тот самый автомобиль. Мальчик почувствовал, как по спине пробежал холодок. Оказывается, давший ему пирожки офицер теперь их новый наставник! И раз его машина здесь, то и жить он тоже будет в здании приюта. И они обязательно встретятся. А он зачем-то соврал ему, сказав, что его отпустили погулять. И когда правда вскроется, его обязательно выпорют. И может быть, не просто выпорют, а ещё и лишат обеда на несколько дней. Мысли заметались в голове Артёма. Как быть? Спрятаться? Но куда? Да и прятки лишь отсрочат неизбежное. Бежать из приюта? Но уже осень, а зиму беспризорнику в одиночку не пережить. В конце концов, мальчик принял решение. Завтра он сам подойдёт к новому наставнику и во всём признается. Может быть, тогда наказание не будет столь суровым? С этими тяжёлыми мыслями Артёмка, наконец, погрузился в беспокойный сон.

*******************

Тем временем, даже не подозревая, что невольно напугал одного из своих будущих воспитанников, новоприбывший наставник сидел в небольшой квартире, выделенной ему приютом в Тиховске. Он только сегодня приехал, и два нераспакованных чемодана на полу служили безмолвным напоминанием о начале новой, непростой главы в его жизни. Обстановка в помещении была крайне скудной. Всюду обшарпанные стены, в одной комнате стояли кровать и шкаф для одежды, в другой, той, где Алексей Петрович сейчас находился, в наличии были лишь письменный стол и три стула. Всё это казалось ему временным и чужим, но именно здесь теперь предстояло обосноваться.

Вечер плавно переходил в ночь, и тусклый свет керосиновой лампы отбрасывал мягкие тени на стены. На столе перед ним стояло небольшое старинное зеркало в резной оправе, а рядом с ним уже початая бутылка коньяка. Князь поднял стакан с янтарным напитком, чокнулся с собственным отражением, словно с невидимым собеседником, и медленно отпил. Затем он оперся локтем на стол и долго задумчиво смотрел в пламя, позволяя воспоминаниям медленно всплывать в сознании.

— Боевой офицер... — тихо пробормотал себе он с горечью. — И теперь буду сопли вытирать малолетним воспитанникам в захолустном приюте… А когда-то казалось, что мой путь полностью предопределён. Появился на свет в семье, где богатство и родовитость открывали все двери. Островитяне говорят про таких "рождён с серебряной ложкой во рту". Отец из, пусть и слегка утратившего былое величие, но древнего рода, мать — из преуспевающей купеческой династии. Военная карьера в императорской гвардии — это было само собой разумеющееся: служить в элите, делать успехи, а дальше — либо генеральские погоны, либо почетная отставка с назначением на гражданский пост по линии Министерства иностранных дел. Всё было предрешено, и я шел по этому пути, как по рельсам. Но всё изменилось за один вечер…

Он глубоко вздохнул и продолжил говорить сам с собой, погружаясь в воспоминания:

— Карточная игра в доме графа Артузова. Светская суета, разговоры, смех и интриги. И вдруг — резкое, едкое оскорбление в адрес моей матери. Я не мог молчать. Вызвать негодяя оставалось единственным выходом для офицера, для дворянина. Но граф на поединок не явился. Позже пустили слух, будто он занемог. И хотя дуэль так и не состоялась, но именно в этот момент начался мой медленный и мучительный спад. Полученное неудовольствие императора, последовавший за этим перевод из гвардии в пехотный полк и отправка в Среднюю Азию. Мой путь, который казался таким ясным, вдруг стал тернист и непредсказуем.

Шохонский тяжело вздохнул, отпил из стакана и, глядя в на себя в зеркало, сказал с горькой усмешкой:

— Жизнь довольно странная штука. Иногда, чтобы сохранить честь, приходится играть роль того, кем на самом деле не являешься…

В комнате наступила тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием фитиля лампы и немного шумом ветра за окном. Алексей Петрович, словно пытаясь заглянуть в прошлое, опустил взгляд на полупустой стакан, в котором играли отблески керосинового пламени, затем снова поднял глаза на своё отражение в зеркале.

— Димка Орлов, — прошептал он, — мой давний друг, с которым мы грызли гранит науки в кадетском корпусе. Затем вместе поступили в пехотное училище, где он был одним из славной четвёрки «мушкетёров», как там величали нашу компанию друзей. Мы вместе тогда мечтали о службе, чести и славе. Дмитрий, в отличие от меня, был родом из простой семьи, но в компании всегда отличался честностью и умением придумать что-то новое. Когда я после выпуска шёл в гвардию, он по распределению попал в пехотный полк — путь, который считался значительно менее престижным, но он не жаловался. Он всегда оставался настоящим служакой, преданным долгу и Империи.

Шохонский сделал глоток и продолжил:

— Мы встретились вновь уже в Средней Азии, на горячих рубежах Империи, там, где пыль и жара смешивались с опасностью и неизвестностью. Дмитрий был тем, кто поддерживал словом и делом, кто не боялся идти вперёд, даже когда казалось, что надежды нет. Но потом... случилось то, что сломало всё. Его смерть, представленная как самоубийство, стала не только личным ударом для меня, но и нанесла урон репутации полка. Пропали казённые деньги, исчезли секретные чертежи. Посмертные обвинения обрушились на него лавиной. Кто-то подло подставил Дмитрия, стремился скрыть правду... и я не мог с этим смириться.

Алексей Петрович слегка дрожащими пальцами отставил стакан. Замолчав, он вспоминал образ друга и ту пустоту, что осталась после его ухода. Эта потеря, как и та несостоявшаяся дуэль, стала ещё одним ударом по прежней жизни. Князь провёл рукой по столешнице, но наткнулся лишь на шершавость старой поверхности. Взгляд снова устремился к пламени лампы.

— Я тогда предпринял собственное расследование, — продолжил рассказ самому себе. — Начал копать глубже, искал несоответствия в официальной версии. И нашёл. Это было убийство. Но командование не хотело признавать ошибок, не хотело отвечать за утрату секретов. Мне пришлось бороться не только с врагами снаружи, но и с теми, кто носил погоны. К счастью, жандарм, проводивший расследование, оказался человеком чести и поверил мне, а не стремящемуся выгородить себя и подчинённых полковнику. И Дмитрия похоронили в освящённой земле. Но давление на службе стало слишком сильным. От первой, торопливой попытки обвинить меня в халатности я отбился. Но, чтобы не стать жертвой интриг и не подставить отца, который занимает высокое положение, пришлось уйти в отставку.

Князь, словно отмеряя ритм своих мыслей, задумчиво постучал пальцами по краю стола.

— И вот теперь я здесь, в этом маленьком провинциальном городке, в должности аж целого заместителя директора* приюта, — с усмешкой подумал он. — Что ж, служить Империи можно по-разному. Не всегда это громкие победы и блестящие парады. Иногда служба это тихая, незаметная работа в тени, где нет славы, но зато есть исполненный долг.

Князь допил последние капли коньяка. Пустая бутылка, отражая тусклый свет керосиновой лампы, сиротливо осталась стоять на столе.

— Ну вот и всё, братец, — пронеслось в голове. — Теперь пора на отдых, господин штабс-капитан в отставке. Заслужили-с.

Тяжело вздохнув, он встал и, слегка пошатываясь, направился в соседнюю комнату. Подойдя и глядя на кровать, недовольно выругался и остановился.

— Чёрт возьми, забыл, что надо самому застилать... — с раздражением пробормотал сам себе, хотя к простой походной жизни давно уже был привычен.

Опустившись на колени перед чемоданом, князь открыл его. Внутри лежал аккуратно сложенный комплект постельного белья: небольшая походная подушка, не новые, но чистые простыни и наволочки. Рядом лежало одеяло из верблюжьей шерсти, пусть и грубое на ощупь, но зато тёплое. Алексей Петрович взял всё и, с явным усилием сдерживая усталость, начал застилать кровать. Сначала ровно застелил простынь, затем аккуратно надел на подушку наволочку и положил её в изголовье. После укрыл всё одеялом, стараясь придать по-казарменному ровный вид.

Закончив, и тихо чертыхнувшись, встал и вернулся в комнату с письменным столом. Взял там один из стульев и, не спеша, понёс обратно в спальню, поставив рядом с кроватью. Теперь у него был импровизированный прикроватный столик с вешалкой для одежды. Сняв китель, Шохонский аккуратно повесил его на спинку стула, затем освободился от сапог, рубашки и брюк. Движения были медленными, словно князь пытался отложить погружение в сон куда-то на потом. Наконец он лёг на кровать и закрыл глаза. В комнате ещё мерцал свет керосиновой лампы, отбрасывая мягкие тени на стены. Опять тихо выругавшись, князь медленно поднялся с кровати, подошёл к лампе и аккуратно погасил её. В темноте, дойдя до кровати практически наощупь, лёг обратно. Вскоре дыхание выровнялось, и Алексей Петрович Шохонский наконец заснул.

* - автор в курсе что должность заместителя в то время называлась товарищ, но мне просто не нравится как это звучит.

ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ, ЕСЛИ ВЫ ДОШЛИ ДО ЭТОГО МЕСТА, ТО ДОЛЖЕН ВАМ ЧЕСТНО ПРИЗНАТЬСЯ :

АВТОР БОЛЬШЕ ОБЫЧНЫЙ РАССКАЗЧИК ИСТОРИЙ, ЧЕМ ПИСАТЕЛЬ. Я СТАРАЮСЬ. Я ЧЕСТНО СТАРАЮСЬ, НО...

Мой блог. Иногда там разные размышления по тексту, иногда сторонние вставки.

https://author.today/u/gottlibekorf1/posts

Глава 2

На следующее утро всех воспитанников подняли, как обычно, с первыми лучами солнца. Сонные, позёвывая, они поднялись и побрели к умывальникам, где холодная вода окончательно прогнала с мальчишек остатки ночного забытья. Затем их повели в столовую. На удивление, не было никого из воспитателей, обычно присутствовавших на завтраке. Были только оба дежурных «дядьки». Так тут называли служителей при приюте, выполнявших разные работы: от сторожа до истопника. Один из них, старый Корнеич, с бородой, в которой уже отчётливо проглядывала седина, разливал по тарелкам жидкую овсянку, а другой, молодой и угрюмый Степан, следил за порядком.

Артёмка огляделся. Отсутствие воспитателей было непривычным и немного тревожным. Обычно кто-то из них стоял у входа, следя за тем, чтобы никто не шумел и не дрался за еду. Сегодня же царила какая-то странная, нарушаемая лишь стуком ложек и редким шёпотом тишина. Привыкшие к постоянному надзору, мальчики чувствовали себя немного растерянно. Артёмка ощущал, как колотится его сердце. Он ждал. Ждал появления нового наставника, ждал неизбежного наказания. Он представлял, как тот войдёт, взгляд наставника остановится на Артёме, и прозвучат те самые слова, которые станут началом его мучений.

Завтрак для него прошёл в напряжении. Овсянка, как всегда, была безвкусной, но, хотя обычно вечно голодные воспитанники ели с жадностью, в этот раз у мальчика кусок в горло не лез. Он то и дело поглядывал на дверь, с замиранием сердца ожидая, что она вот-вот распахнётся. И предчувствия оправдались. В столовую вошли трое взрослых. Впереди, тяжело дыша и переваливаясь с боку на бок, шествовал пожилой, тучный человек с багровым лицом и маленькими, свинячьими глазками. Это был директор Пётр Капитонович. Следом за ним появился тот самый военный, с которым Артёмка столкнулся накануне. Замыкал процессию Евграф Давыдович Штерн, чья репутация крайне строгого наставника ныне подтверждалась ещё более суровым, чем обычно, выражением лица. Все мальчики тут же вскочили, застыв в почтительном молчании. Директор, тяжело отдуваясь, оглядел столовую и обернулся к офицеру.

— Ваша светлость, — обратился он к нему с отчётливым подобострастием, — позвольте представить вам наших воспитанников.

Дождавшись ответного кивка, он обвёл взглядом ряды мальчишек. Затем, перейдя на грубоватый тон, обратился к ним:

— А вы, остолопы, слушайте внимательно! Отныне у нас в приюте появился новый наставник – князь Алексей Петрович Шохонский.

Князь, одетый в мундир высокий и статный мужчина, с лёгкой усмешкой шагнул вперёд. Он не произнёс ни слова, лишь кивнул директору, принимая его представление. Взгляд его скользил по рядам испуганных мальчишек, на мгновение останавливаясь на каждом. В фигуре нового наставника ощущалась какая-то особая сила, не кричащая, но властная. Артём почувствовал, как сердце замирает. Мальчику показалось что, когда новый наставник оглядывал воспитанников приюта, то задержал взгляд на нём чуть подольше и едва заметно улыбнулся. Эта улыбка была настолько мимолётной, что Артёмка не был уверен, показалось ему это или нет. Но она всё же дала ему крохотную искорку надежды. Может быть, всё обойдётся? Может быть, князь не будет его сильно наказывать? Но Алексей Петрович ничего не сказал Артёму, зато, обратившись сразу ко всем воспитанникам, пожелал им приятного аппетита. А затем, мягко взяв директора за локоть, проговорил:

— Пойдёмте, господин директор. Пусть дети пока доедают.

Директор тут же покорно кивнул и поспешил на выход, не проронив больше ни слова. Евграф Давыдович, бросив на мальчишек последний суровый взгляд, последовал за ними. Дверь за ними закрылась, и в столовой вновь воцарилась тишина.

Внезапно раздался грубоватый голос Корнеича:

— Ну чего застыли, как истуканы? Его ж благородие сказал – доедайте, пока не остыло!

Словно очнувшись от оцепенения, дети принялись за еду. Ложки вновь застучали по тарелкам. Артём, хоть и пытался сосредоточиться на овсянке, не мог отделаться от мысли о взгляде князя. Что это было? Узнавание? Но почему тогда князь ничего не сказал? Или ему просто показалось?

Степан, и до этого недовольный, теперь ходил между столами, поглядывая на мальчишек с ещё большей угрюмостью. Казалось, он был раздражен тем, что их оставили одних, без надзора воспитателей. Корнеич же присел на скамью у стены, наблюдая за происходящим. Его поседевшая борода подрагивала, когда он что-то бормотал себе под нос. Завтрак закончился быстро. Мальчишки, доев, поспешили встать из-за столов. Дети чувствовали себя неловко, не зная, что делать дальше. Обычно после завтрака их сразу же вели на занятия, но сегодня никто не давал никаких указаний.

— А ну, живо все на построение! — вдруг рявкнул Степан, хлопнув ладонью по столу. — Нечего тут рассиживаться!

Мальчишки тут же выстроились в ряд, стараясь не шуметь. Степан, удовлетворённый их послушностью, кивнул Корнеичу. Старик, кряхтя, поднялся со скамьи и направился к выходу.

— За мной! — открывая дверь, скомандовал пожилой служитель.

Воспитанники гуськом потянулись за ним, выходя из столовой. Несмотря на уже наступившую осень и пронизывающий ветер, построение провели на заднем дворе приюта. Двор представлял собой вытоптанную площадку, окружённую покосившимся деревянным забором, за которым виднелись голые ветви старых тополей. В одном углу громоздилась поленница, а в другом торчала ржавая водосточная труба, с которой капала вода, образуя небольшую лужу. Холодный воздух заставлял детей непроизвольно ёжиться, а дыхание, превращаясь в белые клубы пара, быстро уносилось по ветру. На поверке присутствовал только старший наставник Евграф Давыдович Штерн. Он, со своим легким акцентом, медленно и методично произносил имена, внимательно сверяя их с журналом.

Пока наставник отмечал наличие воспитанников, взгляды мальчишек то и дело невольно обращались к стоящему у «учительского» крыла здания автомобилю. Корпус, покрытый чёрным лаком, отражал тусклый свет осеннего солнца. Тёмная машина казалась настоящим чудом. Евграф Давыдович, доведя перекличку до конца, заметил отвлеченность учащихся. Его голос, и так обычно строгий, теперь прозвучал с явным раздражением, а акцент, как это бывало в минуты гнева, стал заметнее:

— Что за разгильдяйство, негодники! Неужели вам так трудно сосредоточиться? По розгам соскучились? Так за этим дело не встанет! Иванов, Климов, вам обоим по три розги! — он выделил двоих, которые, по его мнению, отвлекались больше всего, и записал их в журнал.

— А чё мы-то? Мы вообще не смотрели! — послышалось жалобное нытье от записанных в журнал.

— Молчать, мерзавцы! — рявкнул Штерн. — А то еще добавлю!

Его слова эхом разнеслись по двору, заставляя мальчишек вздрогнуть и опустить глаза. Обругав воспитанников, он повел всех в здание. Там дети разделились на два потока. Младшие отправились на урок чистописания, а старшие, среди которых был и Артёмка, последовали за Евграфом Давыдовичем на занятия по математике.

С математикой у Артёма в принципе было неплохо. Цифры и арифметические задачи давались ему легче, чем витиеватые буквы и правила грамматики. Он даже иногда помогал другим мальчишкам разобраться в сложных примерах, за что те делились с ним крохами своих скудных припасов. Но в этот раз все мысли мальчика были о новом наставнике. Словно холодная змея, страх наказания свернулся в животе, не давая сосредоточиться. Он то и дело представлял себе, как Алексей Петрович, с той же лёгкой усмешкой, но уже с осуждением, будет ругать его за ложь. Вдобавок рядом сидел и потихоньку жаловался Андрюшка Климов, один из тех, кого Евграф Давыдович приговорил к розгам.

— Ох, Артёмка, — шептал он, морщась, — как же обидно то! На ровном месте три розги получить, как за двойку, да от Акакия! А всё этот автомобиль проклятый…

Артём лишь кивал, не в силах что-либо ответить. Собственные переживания были настолько сильны, что чужие беды пролетали мимо ушей, тем более что ему грозила гораздо более суровая кара. Он честно пытался вникнуть в объяснения Евграфа Давыдовича о дробях, но и слова наставника пролетали мимо ушей, не задерживаясь в голове. Перед глазами всё время стоял образ князя, а в ушах звучал его собственный лживый ответ: «Меня погулять отпустили». В результате, когда Штерн, скрестив руки на груди и сверля взглядом класс, вызвал Артёма отвечать про дроби, тот еле-еле вытянул задание. Он запутался в числителях и знаменателях, и лишь благодаря тому, что и сам наставник был, видимо, слишком занят мыслями о новом начальстве и не торопил с ответом, Артём сумел вспомнить правила и пересчитать правильно.

— Ну что ж, Пырьев, — произнёс Евграф Давыдович, поджав губы, — сегодня ты меня разочаровал. Полагал, в тебе есть хоть крупица усердия, а ты вот как... Пока ставлю «удовлетворительно», но смотри мне, чтобы впредь такого не было! Садись.

Артём с облегчением опустился на скамью. Он знал, что пока ему повезло. Но это лишь отсрочило неизбежное. Рано или поздно правда выплывет наружу, и тогда уже никакое везение не спасёт его от наказания. Он провёл остаток урока в тревожных раздумьях, пытаясь придумать, как ему быть.

***********************

А в это время тот, кого мальчик так боялся, сидел и размышлял куда именно он попал. Алексей Петрович отправился в Тиховск не по своей воле. После нескольких лет службы в гвардии, а затем командования ротой в Среднеазиатских походах, доставшаяся ему должность заместителя директора в приюте казалась откровенной насмешкой судьбы. Но других вариантов продолжать службу империи отставной офицер не видел. Слава богу, хоть к его приезду подготовились. Начальство в приюте знало, что на должность заместителя директора к ним в Тиховск направлен чиновник аж из самой столицы, так что квартира для проживания была приготовлена. С другой стороны, ни директор, ни, тем более, остальные воспитатели не ожидали, что прибудет фигура калибра князя.

Поэтому на утреннем совещании было… несколько напряжённо. Прибывший из города на совещание от губернского руководства инспектор училищ господин Краузе сидел молча, как будто аршин проглотил. Директор приюта Пётр Капитонович выглядел избыточно суетливым, постоянно поправляя свой галстук и бросая на князя испуганные взгляды. Старший из присутствующих наставников, Евграф Давыдович Штерн, нервно теребил ус, а двое остальных воспитателей и вовсе старались держаться в тени. Алексей Петрович, наблюдая за этой комедией, лишь внутренне усмехался. Он прекрасно понимал, что его появление нарушило привычный уклад жизни приюта. В результате утреннее совещание было больше похоже на доклад проверяющему, чем на обсуждение насущных проблем приюта. Каждый из присутствующих стремился выставить свою работу в наилучшем свете, старательно избегая упоминаний о трудностях и недостатках. Алексей Петрович слушал их с вежливым вниманием, но в его глазах читалась лёгкая скука. Он прекрасно понимал, что сейчас ему показывают лишь фасад, за которым скрывается куда более сложная и неприглядная реальность, с которой еще только предстояло детально ознакомиться.

Сразу после совещания господин Краузе быстро распрощался и поспешно покинул приют, оставив руководство приюта улаживать внутренние дела. После того как директор сводил его в столовую и представил воспитанникам, Алексей Петрович, видя, как Пётр Капитонович буквально дрожит от страха, решил провести с ним беседу один на один. Он пригласил директора в его же кабинет, который, к слову, был обставлен довольно скромно.

— Присядьте, пожалуйста, Пётр Капитонович, — произнёс князь, указывая ему на кресло владельца кабинета с лёгкой вежливой улыбкой. Сам же он занял место, предназначенное для посетителей. — Не стоит так тревожиться.

Директор, тяжело дыша, опустился на кресло, лицо его покрылось испариной:

— Ваша светлость… мне… я не ведаю, как и что сказать… боюсь, что не оправдал возложенного на меня доверия, и… готов, если угодно, написать прошение об отставке.

— Успокойтесь, прошу вас, — мягко перебил его князь, — я вполне сознаю ваше волнение. Однако позвольте уверить вас, что никакой угрозы вашему положению я не представляю. Моя задача на ближайшее время приобрести надлежащий опыт в деле наставничества и воспитания. Три-четыре года службы, не более. Должность же директора приюта, как известно, носит сугубо административный характер и не предполагает непосредственного участия в воспитании подопечных.

Пётр Капитонович кинул на князя взгляд, в которых читалось лёгкое недоверие, смешанное с надеждою.

— Значит, ваша светлость не собираетесь… — начал он, но не осмелился закончить.

— Нет, Пётр Капитонович, — прервал его Алексей Петрович с лёгкой улыбкой, — я не намерен лишать вас места службы или чина. Моя цель лишь получить столь необходимый мне опыт в деле воспитания этих бедных сирот. И, кроме исполнения долга наставника, ни малейших скрытых замыслов или амбиций у меня нет.

Видя, что сомнения ещё не до конца покинули директора, князь добавил:

— Ну право слово, любезнейший Пётр Капитонович... Если бы мне была так необходима должность директора, то, поверьте, меня бы просто назначили на неё, без всяких обходных путей.

Директор глубоко вздохнул и вытер платком лоб.

— Благодарю вас, ваша светлость, — произнёс он. — Вы сняли с моего сердца тяжёлый груз сомнений.

Князь кивнул, признавая, что первый шаг к взаимопониманию был сделан.

— Но… простите мою дерзость, ваша светлость, — осмелился спросить Пётр Капитонович, — для чего же вам надобен этот стаж?

Улыбка Алексея Петровича стала несколько холоднее, он слегка прищурился.

— А вот познание ответа на сей вопрос, увы, уже не входит в вашу компетенцию, любезный Пётр Капитонович.

Директор смутился, лицо его вновь покрыла испарина.

— Прошу прощения, ваша светлость, — поспешно произнёс он, — за моё неуместное любопытство. Я… я не должен был задавать сии вопросы.

— Ничего страшного, господин директор, — мягко ответил князь, вновь обретая прежнюю доброжелательность. — Но лучше с самого начала расставить все точки над «и». Главное, дабы мы оба понимали: вы отвечаете за местный приют, а я в нём учусь искусству воспитания. Остальное же суть мелочи и детали, кои не должны вас занимать. Надеюсь, мы друг друга поняли?

— Да, ваша светлость, мы друг друга поняли, — судорожно кивая головой, тут же подтвердил директор.

— Прекрасно, — произнёс князь, откидываясь на спинку стула. — Теперь, когда мы уладили этот деликатный вопрос, позвольте, в свою очередь, уже мне задать вам несколько вопросов, касающихся непосредственно деятельности приюта.

Пётр Капитонович выпрямился, готовый отвечать.

— Слушаю вас, ваша светлость.

— Когда я ещё в столице изучал документы, — начал Алексей Петрович, — касающиеся приюта, меня несколько удивило количество заявленных воспитанников. Всего четыре десятка мальчиков, разделённых на две группы. Это, по моему разумению, весьма мало, учитывая, сколько сирот ежегодно остаётся в пределах Империи. И, что ещё более странно, штат наставников, судя по документам, рассчитан на гораздо большее число детей. При этом, как я понимаю, сам штат даже наполовину не заполнен. Не могли бы вы объяснить эту несоразмерность?

Директор тяжело вздохнул, опустил взгляд на свои руки и начал говорить:

— К сожалению, ваша светлость, это отражение одной из печальных особенностей нашего Отечества. Когда в столице был издан указ об учреждении приюта, был составлен штат, выделены средства на строительство зданий и содержание. Всё казалось продуманным. Однако, спустя два года, в связи с необходимостью сокращения государственных издержек, министерство переложило финансирование на губернию.

Он сделал паузу, но князь кивнул, давая понять, что слушает внимательно.

— А через год уже губерния, в свою очередь, переложила ответственность за обеспечение приюта на наш уезд, — продолжил директор. — Уезд же не имеет ни средств, ни возможностей, соизмеримых с теми, кои были у столицы. При этом и ликвидировать приют уезд не может, ибо он продолжает считаться не местного, а министерского подчинения. Поэтому деньги на него выделяются по минимуму. Средств катастрофически не хватает, штат неполон, а содержание воспитанников приходится обеспечивать буквально на грани выживания.

Пётр Капитонович опустил глаза и добавил:

— Вот почему у нас так мало воспитанников и почему штат наставников не заполнен.

Алексей Петрович слушал, не перебивая, с тем непроницаемым вниманием, которое зачастую заставляло людей нервничать. Когда директор умолк, он коротко кивнул.

— Благодарю вас, Пётр Капитонович, за столь откровенное объяснение, — произнёс он ровным, спокойным голосом. — Ваши слова проливают свет на некоторые, казавшиеся мне прежде странными детали. Однако в сложившихся обстоятельствах дальнейшие вопросы представляются мне пока преждевременными.

Директор, облегчённо вздохнув, кивнул. Он явно опасался, что князь начнёт интересоваться чем-то ещё.

— Ваша светлость, — ответил он, — я полностью понимаю. Ваш кабинет уже подготовлен. Он находится в другом крыле здания, там, где располагаются квартиры для персонала.

Пётр Капитонович полез в ящик стола и, достав небольшой бронзовый ключ, протянул его князю.

— Вот, ваша светлость. Это ключ от вашего кабинета. Там мало что есть из мебели, но вы пока осмотритесь, что именно вам ещё понадобится, и при необходимости не стесняйтесь обращаться.

— Хорошо, Пётр Капитонович, — произнёс Алексей Петрович, принимая ключ. — Я ценю вашу заботу. И, будьте любезны, прекратите постоянно титуловать меня на службе. В конце концов, это я буду трудиться под вашим руководством, а не наоборот.

Директор удивлённо приподнял брови, но тут же кивнул, принимая новый порядок.

— Хорошо… Алексей Петрович.

— Прекрасно, Пётр Капитонович, — произнёс князь, поднимаясь со стула. — Тогда, с вашего позволения, я отправлюсь обустраивать своё новое рабочее место.

Директор поспешно вскочил, провожая князя взглядом.

— Конечно, Алексей Петрович, — ответил он, — я буду рад, если вы найдёте всё необходимое.

Шохонский кивнул, слегка улыбнулся и, повернувшись, вышел из кабинета.

Глава 3

Шохонский шёл по коридору приюта. Стены, выкрашенные в спокойный бежевый цвет, местами имели небольшие потёртости, но в целом выглядели вполне опрятно. Свет из окон падал на пол, выложенный широкими досками, которые, хоть и поскрипывали иногда под ногами, но были чистыми. В голове кружились обрывки недавнего разговора.

Пётр Капитонович говорил убедительно. Слишком убедительно. Его история о перекладывании ответственности с министерства на губернию, а оттуда на уезд была до боли знакомой и оттого правдоподобной. Но одна деталь рушила всё это гладкое построение. Само здание приюта. За годы службы в армии Алексей Петрович наловчился на глаз определять вместимость казарм. Он собственными глазами видел в столице утверждённый штат приюта, рассчитанный на сто воспитанников. А это новое строение, возведённое специально для приюта, вместит от силы душ шестьдесят. Это не было похоже на последствия урезания бюджета. Это пахло воровством, причём воровством изначальным, заложенным в смету вместе с самым первым камнем фундамента. Кто-то из столичных чинуш неплохо погрел руки. Построить меньше, а отчитаться за большее — старый как мир приём. А поскольку Пётр Капитонович руководит приютом с момента его основания, такое не могло пройти мимо него. Рыльце у директора явно в пушку. И первым делом стоит проверить, какую именно сумму уезд выделяет на содержание сирот и как она расходуется.

«Что ж, любезный директор, — мысленно произнёс Алексей Петрович, ощущая, как внутри разгорается холодный азарт, — похоже, моя служба здесь будет куда интереснее, чем я предполагал. И ведь как передо мной все распинаются, точно я ревизор из столицы, присланный по их души. Забавно. Если бы они только знали, что их воровство меня волнует меньше всего. Пусть боятся дальше, мне же спокойнее будет работать».

Повернув в то крыло, где, по словам директора, располагался его будущий кабинет, Алексей Петрович отметил, что здесь обстановка была чуть скромнее, но всё так же аккуратна. Он остановился перед дверью, на которой не было таблички. Её, хоть и простая, но добротная отделка говорила о том, что это не просто кладовка. Вынув из кармана бронзовый ключ, он вставил его в замочную скважину. Щелчок замка прозвучал чётко и уверенно.

Дверь отворилась, и князь шагнул внутрь. Взгляд скользнул по помещению. В наличии, как и предупреждал директор, действительно было немногое. В центре комнаты возвышался массивный стол из тёмного дерева, чья поверхность была гладкой, лишь с парой незначительных царапин, свидетельствовавших о недолгой службе. Кроме стола, в кабинете не было ничего: ни стульев, ни шкафов, ни даже намёка на какой-либо декор. Алексей Петрович медленно обошёл стол, прикидывая, что ему понадобится для обустройства на новом месте, провёл рукой по его прохладной поверхности и, остановившись, произнёс вслух, обращаясь то ли к комнате, то ли к самому себе:

— Так… Для начала нужны стулья. Хотя бы два. Один для меня, другой для посетителей. Затем шкаф для бумаг. И непременно полки для книг. Без книг кабинет — не кабинет, а просто конторка.

Он подошёл к окну и распахнул его. В комнату ворвался холодный, влажный воздух поздней осени. Князь опёрся о подоконник, глядя на внутренний двор приюта. Деревья почти облетели, их голые, чёрные ветви тянулись к низкому серому небу. Сам двор огораживал еще крепкий забор, но пара опорных столбов уже чуть заметно накренились. Мокрая земля за забором была усыпана бурым ковром прелых листьев. У дальней стены виднелся сложенный из потемневших от времени досок приземистый сарай для дров. А у стены здания стоял его собственный автомобиль. Чёрный, с блестящими латунными фонарями и тонкими спицами колёс, он казался гостем из другого мира, нарушая всю гармонию тихого увядания.

Мысли князя вновь вернулись к оставшемуся у себя в кабинете директору. Нет, не похож был Пётр Капитонович на хитрого дельца, провернувшего аферу государственного масштаба. Слишком суетлив, слишком напуган. Он всего лишь мелкая сошка, пешка в чужой игре. Его, скорее всего, заманили должностью, возможностью поруководить «богоугодным заведением». Затем, при строительстве, замазали взяткой, чтобы закрыл глаза на «незначительные» отступления от проекта. А теперь, когда запахло жареным, до бедняги, вероятно, начало доходить, что именно его и готовят на роль главного виновника. Удобная фигура: вот он, руководит с самого начала, да и все бумаги подписаны его рукой. А те, кто действительно набил карманы ассигнованиями, сидят далеко и высоко, и до них не дотянуться ни губернскому следователю, ни, тем более, уездному.

«Впрочем, этот страх мне на руку, — решил Шоховский. — Пока директор будет трястись над недостачами в отчётах и дырами в бюджете, он не станет обращать внимания на истинную цель приезда своего нового подчинённого. А цель эта куда серьёзнее мелкого казнокрадства».

Размышления князя прервались, и он вновь сосредоточился на обустройстве кабинета. Отойдя от окна, князь ещё раз осмотрел пустую комнату.

«Ну, стулья, допустим, я найду прямо в приюте. Полку, возможно, тоже. А вот шкаф…» — он нахмурился. — «Нет, конечно, если потребовать, то мне его тоже найдут. Только… это наверняка будет чей-то шкаф. У кого-то его отнимут. И этот кто-то непременно затаит обиду. А наживать недоброжелателей с самого первого дня службы не хотелось бы».

Решение пришло само собой.

«Поступлю-ка я иначе. Распоряжусь насчёт стульев с полкой, а за шкафом съезжу в город сам. В конце концов, мне всё равно нужно заехать в Дворянское собрание, представиться местному обществу. Заодно и мебельную лавку подыщу».

Этот вариант показался ему наиболее оптимальным. Он убивал сразу двух зайцев: не только позволял обзавестись необходимой мебелью, не создавая лишнего напряжения в коллективе, но и давал прекрасный повод для первой вылазки в город. Пора было начинать действовать. Закрыв окно и бросив последний взгляд на одинокий стол, князь решительно направился к выходу. Выйдя в коридор, Алексей Петрович почти сразу же наткнулся на невысокого пожилого мужичка с полуседой бородой, одетого в поношенный армяк и несущего куда-то охапку дров. Мужик, завидев князя в офицерском мундире, вытянулся, замер, прижав поленья к груди, а затем слегка поклонился.

— Здравия желаю, ваше благородие!

Шохонский, сразу определив по выправке и манере держаться бывшего служивого, приветственно кивнул.

— И тебе не хворать. Представься, кто ты и чем здесь занимаешься?

— Иван я, но все Корнеичем зовут, за хозяйством тут приглядываю.

— Отлично, Корнеич, ты-то мне и нужен, — обрадовался князь. — В моём новом кабинете пусто. Разыщи мне, братец, пару стульев, да покрепче. И такие подбери, чтоб сидеть удобно было. Да ещё полку найди какую-нибудь. Негоже, если бумаги на полу лежать будут.

— Стулья — это мигом, ваше благородие! — оживился Корнеич. — У нас в кладовой есть, крепкие, ещё от прежних времён остались. А с полкой…с полкой… Поищу, ваше благородие, поищу! Что-нибудь да найдём, не извольте беспокоиться. Сделаем!

— Вот и славно. Как найдёшь — распорядись, чтобы занесли.

Отдав распоряжения, Алексей Петрович направился к выходу из крыла, но не к главному входу, а к небольшой двери, ведущей в его временные апартаменты, устроенные здесь же, в приюте. Нужно было переодеться для поездки в город. Входить в Дворянское собрание в одном лишь мундире, пусть и парадном, в такую погоду было бы и не по уставу, и не по сезону. Вернувшись через несколько минут, он был уже в длинной, добротной шинели серого сукна. Она не только защищала от осенней промозглости, но и придавала фигуре ещё большую стать и внушительность. Воротник на шинели был поднят, а на голове князя красовалась фуражка.

Скрипнула тяжёлая входная дверь, и его окутал холодный осенний воздух, пахнущий мокрой листвой и дымом из печных труб. Алексей Петрович спустился по каменным ступеням крыльца и пошел к машине, оставляя чёткие следы на влажном гравии дорожки. Подойдя к автомобилю, он сел за руль и, прогрев двигатель, плавно выехал со двора приюта. Чёрный автомобиль, словно призрак из будущего, тронулся по осенней дороге, направляясь к центру города.

Поездка в город оказалась быстрой и на удивление продуктивной. В Дворянском собрании в столь неурочный час, как и предполагал князь, было пусто. Лишь сонный швейцар принял его визитную карточку, на которой Алексей Петрович заранее вывел адрес приюта. Но зато формальности были полностью соблюдены. А вот со шкафом повезло куда больше. В небольшой мебельной мастерской на Торговой улице нашлось именно то, что нужно. Высокий, строгий шкаф из тёмного дуба, с двумя глухими дверцами и латунными ручками, казалось, был специально создан для его будущего кабинета. Судьба и здесь улыбнулась князю: от шкафа в последний момент отказался предыдущий заказчик, и мастер был рад продать зависшую у него готовую вещь сразу. Шохонский, не торгуясь, оплатил покупку и договорился о доставке на завтрашнее утро.

Не прошло и пары часов, как автомобиль вернулся, шурша шинами по мокрой дороге. Заехав во двор, Алексей Петрович поставил машину на прежнее место и вышел. Поднимаясь по ступеням крыльца, князь заметил группу воспитанников, которые под присмотром сурового на вид воспитателя убирали во дворе опавшую листву и мелкие ветки. Дети, одетые в одинаковые грязно-серые курточки, сгребали мокрые листья в кучи голыми, покрасневшими от холода руками. «Замёрзнут же…» — мельком подумал князь, ощутив укол досады за такое отношение к воспитанникам. Но он тут же подавил это чувство. Не разобравшись в местных порядках, вмешиваться в первый же день службы было бы неразумно. Он лишь отметил этот факт в памяти как ещё один пункт в длинном списке того, с чем предстоит разобраться.

Войдя в здание, князь почувствовал, что слегка продрог и изрядно проголодался. Первым делом он решил проверить, как Корнеич справился с его поручением. Дверь в кабинет оказалась приоткрыта. Заглянув внутрь, Алексей Петрович с удовлетворением отметил произошедшие перемены. Посреди комнаты всё так же стоял массивный стол, но теперь его одиночество нарушали два крепких стула с высокими прямыми спинками. Стулья были старыми, из тёмного, почти чёрного от времени дерева. У стены, слева от окна, уже висела широкая сосновая полка, тоже явно не новая, но добросовестно протёртая от пыли. Корнеич не только нашёл всё необходимое, но и успел прикрепить полку к стене.

Осмотрев своё будущее рабочее место, князь ещё острее ощутил голод и решил отправиться на кухню, рассудив, что ужин в «богоугодном заведении» должен быть простым, но сытным. Следуя по коридору на шум и запахи, он без труда нашёл нужное помещение. Но едва он переступил порог, как густой, удушливый запах переваренной капусты и дешёвого сала ударил в нос. У огромного, пышущего жаром котла суетился худой, усатый повар в несвежем колпаке. Заметив князя, он замер, выронив черпак.

— Ваше сиятельство! — выдохнул повар, бросаясь поднимать утварь. — Чего изволите-с?

— Добрый вечер, — кивнул Алексей Петрович, с неприязнью оглядывая убогую обстановку. — Хотел бы чего-нибудь перекусить. Что у вас на ужин?

Повар метнул испуганный взгляд на котёл, где булькала серая жижа, и тут же отвёл глаза. Было очевидно, что кормить князя ему решительно нечем. Предложить казённую баланду — значит выставить себя дураком и гарантированно навлечь гнев на свою голову. А ничего другого на кухне попросту не было.

— Я… э-э… сейчас что-нибудь сообразим-с! Яичницу, может? — залепетал он, понимая, что и яиц у него в запасе нет.

К счастью для растерявшегося создателя приютского "ужина", Алексей Петрович и сам моментально утратил аппетит от одного вида и запаха этого варева.

— Не стоит беспокойства, любезный, — остановил он повара. — Я уже передумал. А вот выпить чего-нибудь не откажусь.

Напряжение оставило бедолагу, и он вздохнул свободнее.

— Сию минуту, ваше сиятельство! — с готовностью откликнулся повар. — Компот у нас отменный!

Он подскочил к столу, где стоял большой глиняный кувшин, накрытый чистой тряпицей, и налил в гранёный стакан тёмно-рубиновую жидкость. Князь принял стакан и сделал глоток. Это оказался компот из сухофруктов, с приятным дымным ароматом, сладкий, но не приторный. Вполне сносно.

— Хороший компот, — кивнул он, осушив стакан до дна. — Пожалуй, я заберу кувшин с собой.

— Как изволите, ваше сиятельство! — обрадовался повар.

Забрав кувшин и чистый стакан, князь покинул это царство чада и пара. Затем он вернулся в свои временные апартаменты. Там у него оставались купленные вчера в городе пироги с мясом и капустой. Захватив тарелку с пирогами, а также керосиновую лампу и объёмную папку с документами по приюту, привезённую из столицы, он направился обратно в кабинет.

Вечерело, и в кабинете стало совсем темно. Князь поставил лампу на стол, чиркнул спичкой. Мягкий жёлтый свет выхватил из мрака стол, стулья и полку, создав островок уюта посреди пустой комнаты. Алексей Петрович сел, налил себе полный стакан компота и взял один из пирогов. Холодный, но всё ещё ароматный, после запахов приютской кухни он показался ему верхом гастрономического искусства. Доев выпечку и запив сладковатым компотом, князь поставил тарелку с кувшином на полку и придвинул к себе папку. Пора было приступать. Развязав тесёмки, он выложил на стол первые листы — копии смет, отчёты о строительстве, списки жертвователей. Цель была не уличить кого-то в воровстве — это дело следователей. Ему нужно было понять, как на самом деле устроена финансовая жизнь приюта. Откуда приходят деньги, куда уходят, кто является постоянным благотворителем, а какие поступления носят случайный характер. Он углубился в чтение, пытаясь составить в голове общую картину, отделить официальные казённые ассигнования от частных пожертвований.

Первым делом он нашёл утверждённое в столице штатное расписание. Пробежав его глазами, он хмыкнул. На бумаге всё выглядело более чем пристойно. Кроме него самого, в штат приюта на сегодняшний день входили:

Директор — 1.

Воспитатели — 5.

Служители при приюте — 6.

Повар — 1.

Кроме того, в списке значились двое приходящих специалистов: фельдшер и истопник. Правда жалование этих личностей показалось ему чрезмерным, причём даже по щедрым столичным меркам.

«Интересно», — подумал Алексей Петрович, откладывая штатное расписание в сторону. Он вспомнил короткое совещание у директора сразу после приезда. Пётр Капитонович тогда представил ему всех воспитателей. Всех троих. А где же ещё двое, чьи имена были в платёжных ведомостях? Затем его мысли вернулись к моменту, когда директор представлял его воспитанникам в столовой. Тогда, стоя рядом с Петром Капитоновичем, он мельком окинул взглядом столовую — там присутствовали только двое служителей: уже знакомый ему Корнеич и ещё один, помоложе. Всего двое. А по штату их должно быть шестеро. Где тогда ещё четверо?

Князь сделал на полях листа аккуратную пометку карандашом: «Уточнить у П.К. полный состав персонала». Он решил, что завтра надо будет аккуратно спросить у Петра Капитоновича об отсутствующих. Возможно, остальные сотрудники были заняты или просто отсутствовали по уважительной причине? В конце концов, это был его первый день, и он видел далеко не всё. Не успел он додумать, как в дверь робко постучали. Стук был таким тихим и неуверенным, что Алексей Петрович сначала подумал, что ему показалось. Но через мгновение он повторился, чуть настойчивее.

— Войдите, — громко произнёс князь, отрываясь от бумаг и поднимая голову.

Глава 4

Весь оставшийся день Артёма Пырьева преследовал холодный, липкий страх. Он сидел на уроках словно на иголках, вздрагивая от каждого скрипа двери и каждого шага в коридоре. Не идёт ли за ним новый наставник? Не позвал ли его к себе директор? Страх был почти осязаемым. Он холодил спину под грубой рубахой и сжимал нутро ледяными пальцами. Следующим уроком после арифметики была география. К счастью, Климент Петрович, сегодня необычайно суровый и придирчивый, Артёма не вызывал. Зато пятеро других воспитанников схлопотали по «неуду», что означало по три верных розги для каждого завтрашней пятницей. Артёмка невольно поежился, представив свист гибких прутьев и резкую боль удара. На чистописании мальчик сумел взять себя в руки. Он с отчаянным усердием выводил за учителем правила каллиграфическим почерком, не допуская ни единой помарки, будто от красоты этих букв зависела его судьба. К общему удовольствию, наставник ограничился диктовкой, не задавая ни каверзных вопросов, ни дополнительных упражнений.

После уроков был обед, как всегда скудный и безрадостный: водянистый рыбий суп с одинокой картофелиной, безвкусная перловая каша, которую воспитанники прозвали «шрапнелью», и разбавленный до прозрачности компот из сухофруктов. Затем их по плану ждала работа в мастерских, но наставник Ефим Самойлович всё еще хворал. Ключи от столярной он никому не доверял, обоснованно подозревая «дядек»-служителей в воровстве казенного инструмента, а потому всю ораву отправили на уборку территории. Два долгих, промозглых часа мальчики сгребали в кучи прелые, пахнущие тленом листья и мелкие ветки, нанесённые осенним ветром. Холод пробирал до костей, руки озябли и покраснели. После работы был всё такой же убогий ужин, и вот наконец полчаса так называемого свободного времени перед сном, когда можно было просто сидеть в общей комнате, подшивать собственные вещи, болтать или даже просто молчать, глядя в одну точку.

Именно тогда, после ужина, когда воспитанникам были отпущены эти полчаса, Артёмка наконец окончательно решился. Больше тянуть было нельзя. Завтра пятница, день расплаты. Если князь сам расскажет о его проступке, порка будет куда больнее обычной. Незаметно выскользнув из общей спальни, мальчик на цыпочках прокрался в крыло, где располагалось жильё тех из наставников, кто предпочитал квартировать в здании приюта. Его путь закончился у дверей кабинета нового воспитателя, где он замер, не решаясь идти дальше.

Артём долго мялся у дверей. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Наконец, собравшись с духом, он робко постучал. Услышав глухое «Войдите!», мальчик шагнул за порог. Кабинет был почти пуст и неуютен. На массивном столе, рядом с одиноко лежащей папкой с бумагами, бросая дрожащие тени на стены, горела керосиновая лампа. За столом сидел давешний офицер. На полке у стены белела тарелка с парой пирожков, рядом стояли глиняный кувшин и стакан.

— Ну-с, с чем пожаловал? — спросил князь, не отрываясь от чтения.

— Я... я с повинной пришёл, ваше сиятельство, — дрожащим голосом едва слышно проговорил Артёмка, переступив порог кабинета. — Я... на самом деле... вчерась без спросу ушёл. И ещё обманул воспитателя... то есть вас.

Шоховский, до этого момента изучавший какой-то документ, медленно поднял голову и строго посмотрел на мальчика.

— Ай-ай-ай. — грозно произнёс он, качая головой. — Какой негодяй! Так ты у нас, оказывается, нарушитель режима. Да, вдобавок, ещё и лжец. И что же в сём славном заведении тебе полагается за самовольную отлучку?

— Д-двадцать розог, ваше сиятельство.

— Так-так-так… — протянул князь, тяжело поднимаясь. Он обошёл стол и грузно опустился на стул посреди кабинета, внушительно похлопав себя по колену. — Ну-с, поди сюда, голубчик.

Сердце Артёмки ухнуло в пятки, но он, пошатываясь на ватных ногах, всё же подошёл ближе.

— Теперь снимай портки да ложись.

Мальчик обречённо вздохнул, спустил штаны и улёгся животом на твёрдые колени князя. Тот повозился, устраивая мальца поудобней, а затем недовольно проворчал:

— Ишь как хитро улёгся, негодник. Ни замахнуться толком, ни приложиться.

Артёмка крепко зажмурился в ожидании удара, но вместо боли ощутил лишь лёгкий, почти отеческий шлепок ладонью. Следом широкая тёплая рука прошлась по его худенькой спине, задержавшись на торчащих лопатках.

— Слушай. А ты отчего такой тощий? Словно и не кормили тебя вовсе. — голос мужчины звучал скорее удивлённо, чем сердито.

— Не знаю... я всегда такой был, — прошептал Артёмка, чувствуя, как по щекам горячими ручейками побежали слёзы.

— Так-так-так... Стало быть, ты не только обманщик и любитель самовольных прогулок, но ещё и худобой своей решил меня смущать. Да от одного твоего вида во мне прямо зверский аппетит просыпается. А ну-ка, встань! И немедля подай-ка мне вон тот пирожок с полки.

Артёмка торопливо натянул штаны и, шмыгая носом, взял со стоящей на полке тарелки один из двух пирожков и принёс его.

— Ах ты ж, негодник! — покачал головой князь, и на его лице отразилось искреннее изумление. — Ты что же это творишь? Руками своими немытыми, коими за целый день невесть что хватал, теперь за еду берёшься? И потом ещё осмеливаешься предлагать её мне?! Что за невероятная дерзость!

Отшатнувшись, мальчик замер. Ужас, на мгновение отступивший, вернулся с удвоенной силой. Теперь-то уж точно не миновать порки, да ещё и обеда лишат, как пить дать. Дыхание сперло, и он уже был готов зарыдать в голос. Но князь уже командовал:

— Этот, залапанный тобой, положи вон туда на стол! А мне неси второй, да смотри, прямо на тарелке!

Дрожащими руками Артёмка выполнил приказ.

— А этот что же, так у меня на столе и бросишь? — не унимался князь, кивая на первый пирожок. — Или думаешь, я тут крыс в новом кабинете собираюсь прикармливать? А ну, взял и съел сейчас же!

Совершенно сбитый с толку, мальчик взял пирожок.

— И не вздумай есть всухомятку! — рявкнул Шоховский. — Вон компот в кувшине, налей себе в стакан. А то ещё, неровен час, подавишься мне тут, отчитывайся потом за такого обормота.

Артёмка ел и пил, и с каждым глотком тепло разливалось у него по животу, а страх понемногу отступал. Князь же сидел напротив, постукивая пальцами по колену и сурово нахмурив брови, но в глубине его глаз заплясали озорные искорки.

— Ну-ка, постой-ка, гусь ты лапчатый, — вдруг произнёс он, склонив голову набок. — А с чего это ты меня путать решил? Ведь я же сегодня только первый день как приступил к службе. И вчера, когда мы с тобой в первый раз встретились, ещё не был в должности воспитателя. А стало быть, вчера обмануть наставника ты никак не мог.

Артёмка, окончательно сбитый с толку, так и замер с недоеденным пирожком в руке. Князь сурово погрозил ему пальцем.

— Ишь ты, какой хитрован! Явился ко мне в кабинет, вину какую-то выдумал. Я на тебя целых четверть часа своего драгоценнейшего времени потратил, а он голову мне тут морочит! Да вдобавок ещё и пирожок мой умял. Вот же плутишка какой! А ну-ка, брысь отсюда, пока я передумать не успел!

Артёмка, всё ещё не веря своему счастью, пулей вылетел из кабинета. Он даже забыл доесть пирожок, так и сжимал его в кулаке. В коридоре он прижался спиной к холодной стене, пытаясь перевести дух. Сердце колотилось как бешеное, но уже не от страха, а от какого-то непонятного, бурного восторга. Не высекли. Накормили. И… простили?

Быстро доев остатки пирожка, Артём побрёл в сторону спальни. В голове царил полный сумбур. Мальчик никак не мог понять, что только что произошло? Вместо ожидаемой порки за ложь, за выход из приюта без разрешения, он получил лёгкий шлепок, пирожок и компот. И главное — никакого наказания за обман. Рассказать об этом кому-нибудь? Так не поверят. Ещё и вруном объявят, скажут, что, как обычно, всё выдумал. Нет уж, об этом чуде лучше молчать.

Вернувшись в спальню, он застал там уже укладывающихся спать товарищей. В тусклом свете ночника виднелись ряды коек, слышалось сонное бормотание и скрип пружин. Никто, кажется, и не заметил его отсутствия. Артём быстро подошёл к своей кровати у окна и юркнул под одеяло. Укутавшись в потёртое, пахнущее казённой прачечной одеяло, он лежал и думал, что ему несказанно повезло. Он снова и снова прокручивал в голове каждую деталь встречи: грозный голос князя, его тяжёлый взгляд, неожиданно тёплую ладонь на спине и эти смеющиеся искорки в глазах, которые он заметил в самый последний момент. Ведь князь всё понял с самого начала. И про вчерашний день, и про страх перед поркой. Он просто… играл с ним. Как большой кот с напуганным мышонком, которого даже и не думал съедать.

Завтра пятница. День порки. Но его имени в списке не будет. И в столовой он получит свою порцию, а не будет смотреть, как едят другие. От этой мысли на душе стало так легко и спокойно, как не было уже очень давно. Впервые за много месяцев Артёмка засыпал без страха перед завтрашним днём, и во сне ему виделся улыбающийся офицер, который угощал его пирожками и подмигивал, словно старый знакомый. И этот сон был теплее любого одеяла.

***************

Князь проводил стремительно выскочившего из кабинета мальчишку взглядом и тяжело вздохнул. «Как же они все тут забиты… Ведь дрожит, боится, а всё равно идёт, как овечка на заклание». Всякое желание работать с бумагами пропало, да и было уже поздно. Сложив документы обратно в папку, Алексей Петрович отправился к себе на квартиру.

Придя, князь устало разделся и лёг на кровать. Он лежал и думал. Первый день в должности заместителя директора детского приюта выдался несколько суматошным. Теперь, лежа в скрипучей кровати в своей новой, казенной комнате, Алексей Петрович чувствовал лишь глухую усталость и знакомую, сосущую пустоту. Рука сама потянулась к чемодану, где лежала припрятанная на случай душевной смуты бутылка с коньяком. Всего один глоток, чтобы унять дрожь в руках и прогнать тоску…

Но он замер. В памяти вдруг всплыли слова жандарма, сказанные на прощание: «Постарайтесь покончить с выпивкой. Она сейчас вам ни к чему». И следом, будто прорвав плотину, нахлынули воспоминания о том самом вечере в столице, который так круто изменил судьбу князя и забросил его в эту глушь.

События в Средней Азии оставили глубокий след в судьбе Алексея Петровича Шохонского. Тогда, вступившись за доброе имя погибшего Орлова, он бросил вызов полковому командованию. Начальство, стремясь уйти от ответственности за утрату документов, попыталось возложить всю вину на покойного. Однако позиция Шохонского стала для них непреодолимой преградой. Но проявленнная принципиальность обернулась безвозвратно испорченными отношениями с руководством, и под давлением обстоятельств Алексей Петрович был вынужден подать в отставку. Его военная карьера рухнула окончательно.

В поисках справедливости Шохонский прибыл в столицу, но все его доводы, изложенные в Генштабе, уткнулись в глухую стену равнодушия. И тогда, столкнувшись с полным отсутствием понимания, он, запершись в съемной квартире и погружаясь все глубже в пучину отчаяния, начал искать утешения в спиртном.

В один из таких вечеров, когда сумерки сгущались за окном, а в комнате царил полумрак, от входа раздался настойчивый стук. С трудом оторвавшись от своих мрачных мыслей и ощущая туман в голове от выпитого, Алексей Петрович подошел и распахнул дверь. На пороге стоял жандармский ротмистр Юрий Андреевич Полонский. Тот самый человек, что некогда расследовал дело о пропаже документов и гибели Орлова. И, в отличие от полкового начальства, ротмистр, подводя итоги расследования, принял версию Шохонского, что уже тогда произвело на Алексея Петровича впечатление. Вообще то считалось, что офицерам, тем более аристократам, не пристало водить дружбу с жандармами, но Полонский был для князя исключением. Его честность и проницательность не могли не вызывать уважения.

— Добрый вечер, Алексей Петрович, — произнес ротмистр, вежливо кивнув в знак приветствия.

— И вам того же, — глухо ответил Шохонский, пропуская гостя в узкий коридор. В нос ротмистру ударил тяжелый запах перегара. — И что же понадобилось от скромного отставника господам жандармам?

— Алексей Петрович, — жандарм слегка склонил голову, — я понимаю, что ситуация, в которой вы оказались, далеко не простая. Но у меня для вас есть предложение, которое может всё изменить.

Князь сложив руки на груди, нахмурился. Алкоголь делал его движения чуть более резкими, чем обычно.

— Я вас внимательно слушаю, — сказал он ровно.

— Во время событий в Средней Азии вы показали себя нестандартно мыслящим командиром. Именно поэтому мы обратились к вам. К сожалению, в последнее время в Империи произошло несколько неприятных для государства инцидентов. Мы предполагаем что за этим стоит агент иностранной разведки, действующий в наших центральных провинциях. Это стало вопросом государственной важности, и мы хотим предложить вам поработать на благо Империи.

— И что же именно вы от меня хотите? — стараясь, чтобы язык не заплетался, спросил Алексей Петрович.

Ротмистр сделал паузу, внимательно глядя на князя.

— Службы. Службы Империи... Нам нужен человек с вашим умом, наблюдательностью и, что немаловажно, не состоящий на действительной службе. Вы же понимаете, что после двух неприятных инцидентов вернуться в армию в прежнем качестве вам временно невозможно. Остается только служба по гражданской линии. К сожалению, как дуэлянту, и путь в Министерство юстиции или внутренних дел для вас тоже закрыт. Но можно пойти служить туда, где ваши таланты могут быть использованы с пользой для государства. Например, в Министерстве просвещения. А заодно вы поможете и жандармскому корпусу. И да, служба эта будет... негласной.

Шохонский усмехнулся, но смех вышел горьким.

— Негласная служба? Вы предлагаете мне стать… шпиком? Мне? Князю Шохонскому? Да ещё после всего, что было?

— Именно так, — подтвердил ротмистр, его голос звучал твердо, без осуждения. — Но для вас это шанс проявить себя и послужить Империи.

Алексей Петрович лишь слегка приподнял бровь, но в его глазах мелькнул пробившийся сквозь пьяную апатию едва заметный интерес.

— И каким же образом? — наконец произнес он.

— Под видом заместителя директора детского приюта в провинциальном Тиховске вы будете вести наблюдение, и постараетесь выявлять этого агента. Сам городок невелик, но там расположена одна из узловых железнодорожных станций, через которую проходят важные военные и коммерческие грузы.

— Вы серьёзно? Скажите, какое отношение я имею к образованию и воспитанию? — с недоумением спросил Шохонский, разведя руками. — Я не умею обращаться с детьми. Как, по вашему, я с ними должен буду управляться?

— Ну как то же вы управлялись со своими солдатами, Алексей Петрович? А с детьми чем сложней? — с легкой улыбкой возразил ротмистр. — Хотя, на самом деле, это будет ловля на живца. Должен признать, что это опасная миссия, но зато она даст вам шанс послужить империи.

Князь нахмурился, снова скрестив руки на груди.

— Солдаты — это солдаты, а дети — это дети. Простите, Юрий Андреевич, но нет, — произнёс он ровным голосом. — Я абсолютно не умею обращаться с детьми и не хочу иметь с ними дело. Это совершенно не моё.

Ротмистр слегка улыбнулся, но в его взгляде появилась серьёзность.

— Что ж. Понимаю ваши возражения. Однако у меня есть то, что вас заинтересует. Возможно, тот шпион, которого нам с вами предстоит выследить, был причастен к гибели поручика Орлова.

Эти слова подействовали на Алексея Петровича как ушат ледяной воды. Хмель мгновенно отступил.

— Что вы говорите? — быстро переспросил он. — И каким образом?

Но тут ротмистр с непроницаемым лицом покачал головой.

— Извините, но вот подробности — это уже служебная тайна. И раскрыть я смогу их только после того, как вы примите решение работать на нас.

После короткой паузы Шохонский тяжело вздохнул, осознавая, что другого выбора у него нет.

— Вы знаете, Юрий Андреевич, — медленно начал он, — ситуация действительно сложная. Армейская карьера моя разрушена, а по указу императора мне ещё два года запрещено подолгу находиться в столице.

Он, на мгновение прикрыв глаза, замолчал, а затем решительно выдохнул.

— Будь что будет. Я согласен. Выкладывайте.

Губы ротмистра тронула тень улыбки, и он одобрительно кивнул.

— Я и не сомневался в вашем согласии. А теперь к сути... Знаете, за последние несколько лет в Империи сложилась крайне тревожная картина, — начал он. — С изобретателями творится самая настоящая беда. Они гибнут один за другим, причём в большинстве случаев это выглядит как самоубийство через повешение. Выживают немногие, и, по удивительному стечению обстоятельств, в основном лишь те, кто уезжает работать за границу.

Полонский прошелся по коридору, проведя пальцем по пыльному краю настенного зеркала. Он смерил Шохонского внимательным взглядом и продолжил:

— Ваш друг, поручик Орлов, был одним из таких талантов. Всего за два месяца до своей гибели подал в Военное министерство заявку на на новый тип артиллерийского снаряда, способный кардинально изменить роль полковой артиллерии. В ведомстве заинтересовались перспективной разработкой, и поручику Орлову были высланы средства на изготовление пробного образца. Но ни образца, ни чертежей у погибшего так и не нашли. И даже в растрате, как попытался сделать это ваш полковник, поручика обвинить невозможно. Дело в том, что деньги он получил буквально за неделю до своей смерти. Да и сами подробности гибели Орлова... Вы не находите странным такое совпадение?

Алексей Петрович нахмурился, вспоминая трагическую судьбу друга.

— Но я-то не изобретатель, — заметил он очевидное несоответствие. — По какой такой причине ваш шпион должен мной заинтересоваться?

— А он и не должен вами заинтересоваться, — ответил Полонский. — Но вот в Тиховске, куда вы направляетесь, живёт и работает в том же самом приюте один из таких изобретателей. Некий Ефим Колоколенков.

Шохонский задумался.

— Значит, — наконец произнёс он, — живцом буду не я. А моя миссия будет в том, чтобы не только выявить шпиона, но и спасти этого человека.

— Именно так, — подтвердил ротмистр. — Первоочередная ваша задача — не дать погибнуть ещё одному талантливому человеку империи.

Алексей Петрович глубоко вздохнул, осознавая всю серьёзность предстоящей работы.

— Хорошо, что мне теперь делать? — спросил он, глядя прямо в глаза Полонскому.

— Сегодня ничего. Сейчас вы не в том состоянии, чтобы обсуждать детали. Вам нужно прийти в себя, Алексей Петрович. Выглядите вы, прямо скажем, неважно. Все подробности по делу я расскажу завтра вечером. Заодно передам необходимые документы. И дня так через три-четыре вы отправитесь в Тиховск. А до тех пор, Алексей Петрович, отдохните. И мой вам совет, пожалуйста, постарайтесь покончить с выпивкой. Она сейчас ни к чему. Скоро начинается новая глава вашей жизни, и вам понадобятся ясный ум и крепкое здоровье.

Князь криво усмехнулся.

— Спасибо за заботу, Юрий Андреевич.

Ротмистр на прощание улыбнулся.

— Берегите себя. И... до скорой встречи.

Шохонский отдернул руку от чемодана. Слова жандарма, сказанные тогда, в полумраке столичной квартиры, прозвучали сейчас с новой силой, обретая почти пророческий смысл. Ясный ум и крепкое здоровье… Да, именно это ему и понадобится здесь, в Тиховске. Он закрыл глаза, пытаясь прогнать остатки тревоги. Никаких бутылок, никаких слабостей. Завтра будет новый день, и он должен быть готов.

Глава 5

Семь человек, во главе со штабс-капитаном князем Шохонским, оказались прижаты к заросшему камышом берегу реки. Холодная, быстрая вода шумела за спиной, отрезая путь к отступлению. Впереди, до самого горизонта, простиралась бескрайняя, выжженная солнцем степь. По ней, поднимая клубы пыли, неслись всадники. Пусть их было меньше сотни, но для горстки солдат и этого было достаточно.

— Ваше сиятельство, — прохрипел унтер-офицер Захаров, вытирая пот со лба, — может, рискнете вплавь? А мы пока их тут задержим…

Шохонский резко обернулся.

— Еще раз такое предложишь, Захаров, в зубы получишь! Я русский офицер. И не бросаю своих людей в беде.

Алексей Петрович поднял руку, подавая знак.

— Огонь только по моей команде! Залпами! Целься!

Штабс-капитан выждал, пока всадники, гикая и размахивая оружием, сократят дистанцию до пары сотен шагов. Лишь тогда прозвучала короткая, рубящая команда, и воздух разорвал слитный винтовочный залп. После каждого выстрела на землю валились по четыре-пять всадников или лошадей, вздымая новые клубы пыли и внося всё большую сумятицу в ряды атакующих. Степняки, напуганные первыми слитными залпами, не решились продолжать атаку и отхлынули назад. Но их было много, и отступать они не собирались. Судя по редким выстрелам, лишь немногие из них были вооружены устаревшими дульнозарядными винтовками. Основная же масса нападавших полагались на свои традиционные луки. Кружа вокруг небольшой группы солдат, кочевники осыпали их стрелами. Оперенные посланники смерти свистели, впиваясь в землю, в тела павших лошадей, служивших солдатам хоть каким-то укрытием. Внезапно рядовой Смирнов вскрикнул и рухнул на землю. Одна из прилетевших стрел пробила ему шею, и смерть наступила практически мгновенно.

— Целься точнее! — кричал князь, перезаряжая свою винтовку. — В туловище! По лошадям! И без толку не высовываться. Да следите, чтобы эти твари нас по камышам не обошли.

Степняки, хоть и держались на почтительном расстоянии, не проявляли ни малейшего намерения отступать. Патроны таяли на глазах и все понимали, что это лишь отсрочка неизбежного. Каждый выстрел был на счету. Но рано или поздно патроны закончатся, и вот тогда кочевники сомнут горстку солдат.

Прошло два часа боя. Солнце, окрашивая степь в багровые тона, уже начало клониться к закату. Воздух был пропитан едким запахом пороха и пота. У солдат оставалось всего по нескольку патронов. Лица были покрыты грязью и копотью, глаза горели лихорадочным огнем. Кроме убитого Смирнова, еще двое служивых были ранены. Один получил стрелу в плечо в плечо, другой в ногу, но, несмотря на раны, солдаты продолжали отстреливаться.

— Ваше благородие, — вдруг, оглянувшись, сдавленно произнес раненый рядовой Козлов, уже вытащив стрелу и теперь перетягивая себе ногу, — кажется, нам сейчас того… Готовятся, сволочи.

Алексей Петрович кивнул. Он и сам видел. Кочевники, до этого осторожно кружившие, теперь прекратили свою хаотичную карусель. Их ряды сбивались плотнее, готовясь к решающей атаке. Судя по всему, степняки занервничали, что скоро наступят сумерки, и русские смогут ускользнуть под покровом темноты. Значит, они пойдут на все, чтобы закончить бой до заката.

— Приготовиться! — крикнул князь, поднимая винтовку. — Бережем патроны, выцеливай вражину тщательней. За Империю!

Шесть до предела вымотанных солдат приготовились к последнему бою. Они понимали, что шансов на спасение нет, но собирались, прежде чем умереть, постараться забрать с собой как можно больше врагов. И когда степняки с дикими криками ринулись в атаку, их встретил последний слитный залп русских винтовок.

Внезапно на краю атакующей лавы вспух огненный шар пушечного разрыва. Несколько всадников вместе с лошадьми взлетели на воздух. Следом — еще один. Кочевники приостановились, что-то заорали на своем наречии и, нахлёстывая коней, бросились прочь от реки. Шохонский оглянулся. Из-за поворота реки выкатил небольшой колесный пароходик, и именно с его палубы палило орудие. На пароходе, среди клубов дыма, виднелись фигуры моряков. Они махали руками, кричали что-то, но голоса тонули в шуме частых залпов. Алексей Петрович почувствовал, как по телу пробежала волна облегчения. Спасение пришло, когда его уже никто не ждал.

Ещё через четверть часа пароход подошел так близко к берегу, насколько позволяла осадка. С борта прямо в воду сбросили дощатый трап. Штабс-капитан и оставшиеся в живых солдаты, вымотанные боем, с трудом взбирались на спасительный борт. Раненых бережно подняли на палубу, и тут же вокруг них засуетился корабельный доктор, оценивая их состояние и отдавая распоряжения. Взобравшись на борт последним, Шохонский увидел довольного поручика Орлова. Димка, друг детства, стоял и радостно улыбался. И тут князя пронзила мысль: «Дима же мертв…».

Вся картина перед глазами расплылась, и спустя пару мгновений князь проснулся в своей постели. Холодный пот струился по спине, приклеивая тонкую рубашку к телу. Тяжело дыша, Алексей Петрович резко сел в постели. Сердце колотилось, как загнанная птица, а перед глазами все еще стояли картины шумящей реки, несущихся всадников и выжженной степи. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть остатки кошмара.

— Опять этот сон, — пробормотал князь, вставая с кровати. Подойдя к окну, он распахнул его настежь, впуская в комнату холодный утренний воздух. Димка, поручик Орлов, навсегда остался там, на южных рубежах Империи. И каждый раз во сне Алексей Петрович переживал тот самый бой, в котором, по его мнению, должен был погибнуть он сам.

Затем Алексей Петрович окинул взглядом пустые стены комнаты. «Который час?» – подумал он, прикидывая по солнцу, как скоро будет подъём у воспитанников. – «Определённо, мне нужно будет озадачиться покупкой часов. И ещё одной лампы, чтобы не приходилось постоянно таскать керосинку в кабинет и обратно.»

Эти бытовые мелочи на мгновение отвлекли, вернули в настоящее. Он начал одеваться. Четкие, отработанные за годы службы движения. Сначала рубаха, потом форменные шаровары, затем натянул сапоги. И в самом конце — китель. Закончив с одеждой, князь подошел к небольшому зеркалу, стоявшему на столе. В нем отразилось усталое, но по-прежнему волевое лицо. Темные круги под глазами выдавали последствия тревожной ночи, но взгляд оставался твердым. Он провел рукой по коротко стриженным волосам, поправил воротник кителя.

«Пора», – скомандовал он себе, и, захватив папку с документами, вышел из комнаты. Покинув свое временное жилище и закрыв дверь на ключ, Алексей Петрович направился по длинному, гулкому коридору. Затем подъём по лестнице, и вскоре, пройдя по такому-же коридору, только на втором этаже, князь остановился у двери своего кабинета. Вчерашний день был полон суматохи, знакомства с персоналом, с детьми, с нехитрым бытом приюта. Сегодня же предстояло погрузиться в дела, в те самые, которые и привели его сюда, в этот тихий, провинциальный уголок России.

Войдя в кабинет, Шохонский остановился у массивного, еще пустого стола. Сев, откинулся на спинку стула и, достав из папки бумаги, углубился в изучение тех финансовых отчетов, которые привёз из столицы. Проведя за бумагами около получаса, Алексей Петрович отложил перо и, прикинув по солнцу, что воспитанники уже должны были подняться, встал и поправил китель. Донельзя неудобно без часов, с досадой подумал он. Затем вышел и направился к дверям кабинета директора. Подойдя к массивной дубовой двери, он потянул за ручку — было заперто.

— Странно, — пробормотал князь, слегка нахмурившись. — Время подъёма для детей уже прошло, а здесь ни звука.

Постоял несколько минут, прислушиваясь к тишине за дверью. Не было слышно ни шагов, ни голосов, ни какого-либо иного шума. Шохонский покачал головой и вернулся в свой кабинет. Снова сел на стул и принялся разбирать оставшиеся бумаги.

Прошло ещё примерно два часа. Солнце уже поднялось высоко, заливая кабинет ярким светом. Князь вновь подошел к двери директора. Все по-прежнему: заперто и тихо. Алексей Петрович был откровенно в недоумении. Постояв еще минуту у запертой двери, решил, что ждать больше нет смысла. В голове закрутились разные мысли. Неужели директор приюта спит до полудня, пренебрегая своими обязанностями? Но вчера Самохин был на месте с самого утра, встречая его, князя, со всей подобающей учтивостью. Или, быть может, директор неожиданно заболел, и никто не счел нужным сообщить об этом новому заместителю? В любом случае, такое положение дел не могло остаться без внимания. Повернувшись, Шоховцев направился по коридору, в надежде встретить кого-нибудь и прояснить ситуацию.

Шаги гулко отдавались в тишине, нарушаемой лишь отдаленным детским гомоном. Желудок уже настойчиво напоминал о том, что вчера ему досталось лишь два пирожка с компотом, и теперь князю отчаянно хотелось позавтракать. Вскоре он прошел мимо двух дверей, за которыми слышались приглушенные голоса детей и воспитателей. Из одного класса доносилось монотонное чтение вслух. Из второго – голос учителя, а затем неуверенный детский ответ. Вероятно, у доски решали задачу по математике. Князь невольно улыбнулся, вспомнив свои юные годы в кадетском корпусе, но решил пока не отвлекать наставников и воспитанников от занятий. Наконец в конце коридора он увидел фигуру мужчины, занятого починкой старой оконной рамы. Это был Корнеич, единственный из служителей, с которым князь успел познакомиться еще вчера. Пожилой отставник что то старательно подбивал молоточком.

— Корнеич! — окликнул его Алексей Петрович.

Старик вздрогнул, выпрямился и, отложив инструмент в сторону, поклонился.

— Ваше благородие! Доброго утра!

— И тебе доброго, Корнеич. Благодарю тебя за стулья и полку в кабинете, все так, как и как просил. Вот тебе двугривенный за труды.

— Рады стараться, ваш бродь, — ответил Корнеич, слегка смутившись, но принимая монету. — Дык… это ж моя работа.

— А скажи-ка мне, любезный, где директор? Я к нему уже дважды заходил, а дверь заперта.

Корнеич почесал затылок.

— Так ведь, ваше благородие, барин то наш, Петр Капитонович, нечасто здесь бывает. Всего пару раз в неделю, по понедельникам да по четвергам. Остальное время в городе хлопочет, делами разными занимается. Он, говорят, человек весьма занятой. Помимо руководства в приюте, имеет долю в других предприятиях, да и при городском управлении состоит.

— В городе? — удивился князь. — И что же, приют остается без присмотра?

— Ну что вы, ваш бродь! — замотал головой Корнеич. — Воспитатели на месте, служители тоже. Все при деле. А если что важное да срочное, так к вам обратятся. Раньше-то к Акакию Свиридовичу обращались, он старший воспитатель, а теперь к вам будут бегать. Вы ведь теперь главный после барина директора.

— Понятно, — протянул Алексей Петрович, с задумчивым жестом поправив воротник. — А подскажи ещё, Корнеич, где здесь можно перекусить?

Старик снова почесал затылок, его взгляд скользнул по коридору, словно ища подходящий ответ.

— Дык… у нас, ваше благородие, каждый как может питается. Воспитатели и служители, кто что с собой принесет, тем и перекусывают. Кто пирогов напечет, кто краюху хлеба с салом. У каждого свой быт, свое хозяйство.

— Понимаю, — кивнул князь. — А другие варианты есть?

— Есть, ваше благородие, — согласно кивая, ответил Корнеич. — В пяти минутах ходьбы отсюда, на углу Большой и Тихой улиц, трактир. Там и чай подадут, и горячее, и пироги свежие. Правда, цены для меня не всегда по карману, но для вас, думаю, — самое то.

Корнеич поморщился, словно вспомнив что-то неприятное.

— А то, чем воспитанников потчуют... — он покачал головой, — это, ваше благородие, только они и едят. Да и то, не всегда с охотой. Хоть и считается у нас Яшка поваром, но... готовит он, скажем так, почти несъедобно. Не для господского стола это.

Алексею Петровичу невольно вспомнился вчерашний визит на кухню. Едкий запах прогорклого жира и чего-то кислого, витавший в воздухе, вид мутной, сероватой бурды в огромном котле, от которой поднимался пар, и неряшливый повар, вытирающий руки о грязный фартук. Князя передёрнуло от отвращения. Он, конечно, не был изнеженным барином, привыкшим к столичным деликатесам, но и питаться подобной стряпней не собирался.

— Благодарю, Корнеич. Пойду, пожалуй, загляну тогда в трактир, — сказал князь, и, оставив Корнеича доделывать свою работу, направился по коридору к выходу. Мысли о несъедобной похлебке и отсутствующем директоре роились в голове, требуя скорейшего разрешения. Ещё в дороге он предполагал, что новое место службы будет таить в себе немало сюрпризов, и вот первые же работы дни принесли их в избытке.

Перед тем как выйти из здания, Шохонский вернулся в свою квартиру. Распахнув дверцу шкафа, где висела одежда, он достал оттуда свою походную шинель. Её грубое сукно легло на плечи знакомой тяжестью, даруя не только тепло, но и надежность. Поправив воротник, князь еще раз взглянул на себя в зеркало. Теперь вид был более соответствующим предстоящей прогулке по городу. Убедившись, что все в порядке, Алексей Петрович вышел из квартиры, запер дверь и направился к главному входу приюта.

Утренний воздух Тиховска был свеж и прохладен, с легким запахом сырой земли и дыма из печных труб. Идя по мощеной улице, он внимательно осматривался по сторонам. Дома, в основном деревянные, с резными наличниками и высокими крышами, после столицы выглядели откровенно старомодными. Изредка навстречу попадались прохожие: то пешащий по своим делам приказчик, то крестьянка с полной овощей корзиной. Однажды даже встретились гоняющие деревянный обруч мальчишки. Тиховск жил своей неспешной жизнью, и после столичной суеты эта размеренность казалась Алексею Петровичу умиротворяющей.

Вскоре он достиг угла Большой и Тихой улиц. Трактир, как и описывал Корнеич, был заметен издалека. Двухэтажное здание из красного кирпича, с вывеской «У Кузьмича» и изображением пузатого трактирщика, держащего в руках кружку пива. Из открытых окон доносился гул голосов, звон посуды и аппетитный запах жареного мяса. Толкнув тяжелую дубовую дверь, князь вошел внутрь. В трактире было довольно людно. За длинными деревянными столами сидели мелкие чиновники, приказчики, иной работный люд. Все они ели, пили и довольно шумно беседовали. Алексей Петрович огляделся, ища свободное место. У окна, в относительном уединении, стоял небольшой столик. Князь направился к нему. Едва успел присесть, как к нему подошел дородный трактирщик с красным лицом и пышными усами.

— Доброго дня, ваше благородие! Я Ефим Кузьмич, хозяин этого заведения, — представился он, склонив голову. — Чего изволите? У нас сегодня щи наваристые, с говядиной, да пироги с капустой, только из печи. А еще каша гречневая, рассыпчатая, с маслом.

— Щи, пироги, да чаю крепкого, — ответил Алексей Петрович. — И поскорее, будьте любезны.

Трактирщик кивнул и удалился. Вскоре он вернулся с подносом, на котором стояла дымящаяся миска щей, два румяных пирога и большой глиняный чайник. Князь принялся за еду. Щи действительно оказались наваристыми и вкусными, а пироги — пышными и ароматными. Горячий чай согревал изнутри. Завтрак был хоть и прост но сытен, и Алексей Петрович почувствовал, как силы возвращаются к нему. Покончив со щами, князь подозвал трактирщика.

— А каша гречневая, что ты говорил, еще есть? — спросил он.

— Есть, ваше благородие, и свежая! — с готовностью ответил Кузьмич. — Сейчас принесу.

Через минуту перед князем стояла тарелка с рассыпчатой гречневой кашей, щедро сдобренной маслом. Алексей Петрович с удовольствием принялся за нее. Каша была именно такой, как он любил – сытной и простой, напоминающей о походной кухне, но при этом приготовленной с душой. Покончив с едой, князь вновь подозвал трактирщика.

— Скажи-ка мне, Кузьмич, — обратился он к нему, — а можешь ли ты собрать мне с собой провизии? На вечер и на завтрашнее утро. Что-нибудь простое, но сытное.

Трактирщик тут же оживился.

— Конечно, ваше благородие! Все, что пожелаете. У нас и холодное мясо есть, и сыр, и хлеб свежий. Могу и пирогов еще положить.

— Отлично, — кивнул князь. — Тогда собери мне корзинку. Мяса положи, сыра, хлеба, да несколько пирогов. И проследи, чтобы все было свежим.

— Будет сделано, ваше благородие! — заверил Кузьмич и удалился исполнять заказ.

Ещё через несколько минут трактирщик вернулся с небольшой, накрытой чистым полотенцем плетеной корзинкой.

— Вот, ваше благородие, все, как просили. Самое свежайшее. А если будет на то желание, чтобы вам самому не таскать, я могу присылать в приют мальчонку с этим набором провизии.

— Прекрасная мысль, Кузьмич! Так даже удобнее будет, — с довольной улыбкой ответил Алексей Петрович.

Князь расплатился, поблагодарил Кузьмича и, взяв корзинку, вышел из трактира. Солнце уже стояло высоко, и городская жизнь кипела вовсю. Князь неспешно направился обратно к приюту. Вернувшись в здание, Алексей Петрович сразу же направился к себе. Зайдя в квартиру, сразу поставил корзинку на стол. Затем снял шинель и аккуратно повесил ее в шкаф. Ощущение привычной тяжести и надежности сменилось легкой свободой. Он еще раз взглянул на корзинку, удовлетворенно кивнул и, закрыв дверь на ключ, направился обратно в свой кабинет.

Проработав до самого вечера с документами, погруженный в бумаги и отчеты, Алексей Петрович не заметил, как пролетело время. За эти часы никто к нему так и не зашел, и тишина кабинета лишь способствовала сосредоточенности. Наконец, когда небо в окне начало темнеть, а последние лучи заходящего солнца едва пробивались сквозь стекла, князь решил, что на сегодня хватит. Лампу он сегодня с собой не взял, а глаза уже плохо различали написанное. Алексей Петрович, потягиваясь, встал из-за стола и тут понял, что надо бы посетить уборную. Уборная, к его удивлению, была в приюте по городскому типу – внутри здания, а не снаружи, как в большинстве домов Тиховска. Это было удобно. Но на подходе к дверям уборной князь вдруг остановился, прислушиваясь. Изнутри доносился горький, прерывистый детский плач.

Глава 6

Алексей Петрович решительно шагнул внутрь. Полумрак комнаты, освещённой лишь тусклым светом, скрывал детали, но силуэты мальчишек на фоне окна у дальней стены были отчётливо видны. Старшему было лет двенадцать-тринадцать, а младшему — семь или восемь. Их штаны были спущены до щиколоток, и именно от них доносился тихий, прерывистый детский плач. При звуке шагов князя, обернувшись, оба замерли. Плач мгновенно прекратился, сменившись испуганным молчанием.

Надо было разобраться, но пока на Шохонского давила другая потребность. Справа от входа, на небольшом возвышении, располагались четыре нужника, разделённые грубо сколоченными перегородками. Ни дверей, ни намека на уединение — типичная для подобных заведений простота. Запах был соответствующий, но князь, привыкший к армейским условиям, лишь слегка поморщился. Не обращая внимания на эту убогость, он направился к ближайшей кабинке. Необходимость была насущной, и он не мог позволить себе отвлекаться на размышления о санитарных условиях. Сделав свои дела, Алексей Петрович вышел из кабинки, уже испытывая заметное облегчение.

Теперь он мог спокойно осмотреться. Мальчишки продолжали неподвижно стоять, их испуганные глаза уставились на князя. Младший, совсем ещё кроха, всё ещё изредка всхлипывал, прижимаясь к старшему. Старший, уже почти подросток, стоял молча, но в его глазах тоже читался страх.

— Та-а-ак. Что у нас тут? Почему ревём? И почему вы, собственно, без штанов? — Он окинул детей взглядом, пытаясь угадать причину слёз и столь непонятного внешнего вида.

Младший снова всхлипнул и, прижимаясь к старшему, пролепетал:

— Сегодня… сегодня же пятница, ваше сиятельство.

— Пятница, — повторил Алексей Петрович, нахмурившись. — И что с того?

Старший, с трудом сдерживая дрожь в голосе, добавил:

— Сегодня… день наказаний, ваше сиятельство. Нас… нас выпороли.

Князь всё ещё не понимал.

— Ну, наказали вас. Сами ведь знаете: есть правила, есть и наказание за их нарушение,— произнёс он, искренне не видя связи. — А тут-то что вы делаете? И почему всё таки штаны спущены?

— Нам велели в уборной ждать, ваше сиятельство, — ответил старший, его голос стал ещё тише. — Пока кровища не перестанет течь. А ежели простыню или штаны испачкаем, то обещали что выпорют снова, но уже в неурочный день.

Уже понимая, в чём причина, Алексей Петрович потребовал:

— А ну-ка, развернитесь. Оба.

Мальчики, испуганно переглянувшись, медленно повернулись. Князь замер, глаза расширились от увиденного, а сквозь зубы вырвалось сдавленное шипение. На маленьких детских ягодицах виднелись тёмные, расплывчатые полосы. Кожа была багровой, местами почти чёрной от запекшейся крови. В тусклом свете эти следы от порки выглядели особенно зловеще, сливаясь в сплошные опухшие пятна. Алексей Петрович почувствовал, как внутри него поднимается волна ярости. Это было не наказание, это было откровенное издевательство. Ему пришлось даже несколько раз глубоко вздохнуть, подавляя рвущиеся наружу ругательства, чтобы взять себя в руки и не напугать детей ещё больше.

— Так, — сделав над собой усилие, чтобы голос не дрогнул, произнёс он. — Штаны натяните. Не застёгивая. И идите в спальню. Я скоро буду.

Мальчики со страхом в глазах снова переглянулись. Младший, дрожа, пролепетал:

— Но… ваше сиятельство… штаны выпачкаются… и нас снова отлупят…

Алексей Петрович шагнул ближе к детям и мрачно уставился на них.

— Вы же знаете, кто я? — спросил он.

Мальчишки испуганно кивнули:

— Да, ваше сиятельство. Вы новый заместитель директора.

— Так вот. Всем, кто будет недоволен, отвечайте что исполняли мой прямой приказ. Пусть ко мне приходят с претензиями, — сурово отрезал князь. — А теперь марш в спальню! И чтобы ни звука.

Он наблюдал, как дети, неуклюже подтягивая штаны, поспешили к выходу. Шаги были осторожными, а в каждом движении чувствовалась скованность. Младший, задев тканью раненую кожу, снова тихонько застонал. С трудом сдерживая гнев, Алексей Петрович вышел следом за мальчиками. Почти бегом преодолевая длинный коридор, он направился к своей квартире. «Вот же мерзавец, — пронеслось в голове. — Мало того что высек до крови, так ещё и отправил с открытыми ранами в самое загаженное место в приюте. Ничего, выясню у детей, кто именно это сделал, и уже завтра поговорю с ним». Отперев дверь, князь, не зажигая лампы, вошёл внутрь. В полумраке комнаты подошёл к стоявшему у стены походному чемодану и, открыв его, принялся рыться в вещах.

Рука нащупала небольшой кожаный футляр, уже постаревший от времени и потёртый от многочисленных переездов. Это была его верная спутница во всех походах — полевая аптечка. Внутри, помимо бинтов и ваты, лежали пузырьки с йодом, карболовой кислотой для дезинфекции, мазь на основе ртути для лечения кожных заболеваний, обезболивающий лосьон, несколько порошков хинина от лихорадки и боли, и даже, на случай сильных страданий, небольшой флакон с настойкой опия. Всё это было собрано им самим с учётом армейского опыта, и не раз выручало как самого князя, так и его товарищей. Вытащив аптечку, Алексей Петрович вспомнил о необходимости чистой тряпицы. Он снова полез в чемодан и достал из него ещё не пользованное полотенце из грубого льна. Сердце всё ещё колотилось от возмущения, но надо было спешить. С аптечкой и полотенцем в руках князь вышел обратно в коридор.

Добравшись до входа в спальню воспитанников, Алексей Петрович осторожно толкнул дверь. Внутри царил полумрак, лишь слабый вечерний свет пробивался сквозь окна, едва освещая ряды коек. Воздух спальни был каким-то спёртым, наполненным запахом немытых тел, мочи и какой-то затхлости. В дальнем углу, у одной из кроватей, стоял старший из избитых мальчиков. Вокруг него сгрудились ещё несколько ребятишек. Остальные воспитанники сидели или лежали на своих койках, и, что невольно привлекло внимание князя, многие из них — на животе.

При виде Алексея Петровича обступившие мальчика дети мгновенно рассыпались по своим местам. В спальне воцарилась мёртвая тишина. Князь окинул взглядом комнату. Десятки глаз настороженно уставились на него, почти в каждом из них читался страх. Он медленно подошёл к мальчику, который, прижавшись к стене, теперь стоял один.

— Снимай штаны, — тихо, но твёрдо приказал Алексей Петрович. — И ложись на кровать. Животом вниз.

Мальчик послушно лёг, как ему велели. Князь открыл аптечку, взяв оттуда вату и йод.

— Сейчас, братец, придётся немного потерпеть. Будет чуточку щипать, — предупредил он.

Он принялся обрабатывать поражённое место. Когда вата с йодом касалась кожи, мальчишка тихо шипел и всхлипывал. Стараясь облегчить боль пострадавшему, Алексей Петрович даже дул на ранку. Затем, достав из аптечки флакон с обезболивающим лосьоном и оторвав от полотенца чистую полоску, он намочил её и аккуратно помазал все места побоев.

— Сегодня тебе придётся на животе поспать и без одеяла. Договорились? — стараясь, чтобы его голос звучал помягче, сказал князь.

Боль уже немного отступила, и мальчик благодарно кивнул, но тут же с тревогой посмотрел на своего спасителя.

— Но ведь холодно ночью будет, ваше сиятельство, — прошептал он.

— Ноги укрыть можешь, главное, чтобы ничего не касалось раны. И как тебя зовут, страдалец? — всё так же участливо спросил Алексей Петрович.

— Андрей, — еле слышно ответил мальчик. — Андрей Климов.

— И за что же тебя так наказали? — продолжил он расспросы.

— За автомобиль, ваше сиятельство, — прошептал Андрей, снова всхлипнув.

Князь недоуменно нахмурился.

— А если поподробней?

— Да мы, ваше сиятельство, когда всех на поверку поставили, на ваш автомобиль глазели. Вот Евграф Давыдыч и выписал нам по три розги, как за двойку. А Акакий Свиридыч как про машину услыхал, так прям взбесился. Сам нас с Сашкой отходил, ещё и с добавочкой. Да такой, что небо с овчинку показалось. Всё кричал: «Понравился вам автомобиль, значит? Вот вам автомобиль!» И даже не десяток сверху всыпал, а куда больше.

Алексей Петрович почувствовал, как в нём снова поднялась злость. «Автомобиль…» — пронеслось в голове. Он вспомнил свой новенький «Делоне-Бельвиль», на котором приехал в Тиховск и который оставил во дворе приюта, потому что больше некуда было. Он ведь один такой на весь город. Да что там, на всю Империю их едва ли наберется три десятка. А уж для этих мальчишек, запертых в стенах приюта — невиданное чудо, прямо диво дивное. Но чтобы за это так лупить…

— А кто такой Евграф Давыдыч? — спросил князь.

— Это наш старший наставник, ваше сиятельство, и математике ещё учит, — ответил Андрей, уже немного осмелев. — Он за порядком завсегда смотрит. А кто его нарушит, тому он наказание назначает.

— А Акакий Свиридыч? — продолжил Алексей Петрович.

— Это… это старший у нас воспитатель, ваше сиятельство, — прошептал мальчик, и в голосе его снова проявился страх. — Он… он злой очень. Он за наказаниями всегда присматривает. А бывает, и сам накажет. Вот как нас.

Князь прикусил губу. Значит, старший воспитатель, который, похоже, не только за наказаниями следит, но и сам не брезгует розгой помахать.

— А где второй то... Сашка, кажется? — спросил Алексей Петрович, вспомнив про второго мальчишку.

— Он… он в соседней спальне, которая для младших, ваше сиятельство, — показал Андрей. — Ему ещё хуже досталось, чем мне. Он ведь совсем маленький.

Князь, глянув на флакон с лосьоном, спросил:

— Кому еще больно? Кому нужна помощь?

В ответ повисло испуганное молчание. Десятки пар глаз уставились на него, но никто не шелохнулся. Казалось, даже воздух в спальне застыл в ожидании. Алексей Петрович почувствовал, как внутри него нарастает волна раздражения. Он должен был идти в спальню для младших, чтобы осмотреть Сашку, но эти мальчишки… они тянули время, словно надеясь, что князь забудет о них. Он не мог позволить этому продолжаться.

— Тогда я потребую другого, — произнес он, его голос стал тверже, обретая прежнюю властность. — Те, кого сегодня пороли, поднимите руки. Немедленно.

Несмело, словно боясь привлечь к себе еще большее внимание, поднялся почти десяток рук. Алексей Петрович обвел взглядом спальню.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе снова появилась мягкость. — Подходите ко мне по одному. Не бойтесь.

Мальчики переглядывались, их взгляды метались между князем и друг другом, но никто не решался сделать первый шаг.

— Давайте я первый, ваше сиятельство, — раздался вдруг звонкий, хоть и немного дрожащий голос.

************************

Ночь прошла спокойно, но утро принесло с собой новую волну тревоги. Артёмка проснулся от привычного крика дежурного служителя, который, как всегда, без церемоний выгонял мальчиков из тёплых постелей. Холодный воздух пробирал до костей, когда воспитанники, зевая и потирая заспанные глаза, выстраивались в очередь к умывальнику. Вода была ледяной, но за чистотой воспитанников строго следили. Затем последовал завтрак, столь же унылый и безрадостный, как и всегда. На столах стояли миски с овсяной кашей, разваренной до состояния клейстера, и черствый хлеб, который приходилось долго жевать, чтобы хоть как-то его проглотить. Артёмка, вспоминая вчерашний пирожок, с трудом смог заставить себя съесть эту безвкусную массу. В животе урчало, но страх перед предстоящим днём заглушал даже голод.

Первым уроком был немецкий язык, который вёл Акакий Свиридыч, старший воспитатель, известный своей нелюбовью к воспитанникам и особой страстью к телесным наказаниям. Его злой взгляд, казалось, проникал в самую душу, и каждый, кто осмеливался допустить ошибку, немедленно отправлялся на «перевоспитание». Вот и на этот раз трое из учеников получили неуды. Артёмка, стараясь быть как можно незаметнее, изо всех сил старался сосредоточиться на словах и фразах, но мысли его то и дело возвращались к вчерашнему вечеру.

К счастью, следующий урок, математика, прошёл куда более удачно. Евграф Давыдыч, воспитатель, отличавшийся строгостью, но зато никогда не наказывавший без причины, вызвал Артёмку к доске, чтобы решить задачу на дроби. Неожиданно даже для самого себя мальчик справился с заданием на удивление легко. Он чётко и правильно объяснил ход решения, и Евграф Давыдыч похвалил его, поставив в журнал «пять» и сказав:

– Молодец, Пырьев! Вижу, что всё-таки голова у тебя на плечах имеется.

Но радость была недолгой. Следующим предметом было чистописание. Учитель, строгий и требовательный, как всегда, диктовал новые буквы и слова. Артёмка, стараясь не отставать, сосредоточенно выводил их на бумаге. Вдруг, когда он уже почти закончил строку, его сосед по парте, известный своей склонностью к шалостям Колька, толкнул его локтем. Рука Артёмки дрогнула, и на бумаге появилось огромное, некрасивое пятно.

– Вот же чёрт! – вырвалось у Артёмки вслух, прежде чем он успел прикусить язык. Колька, испуганно уставившись на него, замер. Услышавший это восклицание учитель мгновенно обернулся. Его взгляд, обычно сосредоточенный на строчках учебника, теперь был направлен прямо на их парту. Наставник медленно подошёл, и его лицо исказилось от гнева, когда он увидел испортившую безупречную страницу кляксу.

– Что это такое? – спросил он ледяным голосом, обращаясь к Артёму. Мальчик хотел объяснить, что его толкнули, но тут же осёкся. В приюте жаловаться на товарищей было не принято, это считалось доносом и каралось не менее сурово, чем проступки. Артёмка знал, что если он сейчас выдаст Кольку, то получит не только розги за кляксу, но и ещё и презрение всех мальчишек. А заодно и дополнительную взбучку от ребят за ябедничество вечером в спальне.

– Я спрашиваю, это что такое, Пырьев? Ведь предупреждал же, что за каждую помарку будет наказание! – произнёс учитель. Сердце Артёма сжалось от предчувствия беды. Колька, видя, что дело плохо, попытался что-то сказать, но учитель прервал его:

– Протасов, молчать! А ты, Пырьев, получаешь два. И я запишу в журнал о твоей ругани и нерадивости.

Учитель, не дожидаясь ответа, отвернулся и продолжил диктовку. Артёмка же, чувствуя, как по спине пробежал холодок, осознал, что вчерашнее везение закончилось. «Неуд» за чистописание означал три розги. Три розги. Это было начало пятницы, и наказание, от которого он так надеялся уйти, теперь казалось неизбежным. Он бросил сердитый взгляд на Кольку, который, виновато потупив глаза, старался не встречаться с ним взглядом. Артёмка понимал, что Колька не хотел ему зла, но от этого не становилось легче. Сегодняшний день обещал закончиться болезненно.

Остаток урока прошёл как в тумане. Артёмка почти не слышал, что говорит учитель, его мысли были заняты предстоящей поркой. Он пытался вспомнить, сколько раз его уже наказывали, но не смог. И каждый раз это было очень больно и обидно. Но сегодня, после вчерашней встречи с князем, это казалось особенно несправедливым. Ведь он не хотел ругаться, не хотел портить тетрадь. Всё произошло случайно. Когда прозвенел звонок и учитель вышел из класса, Артёмка, чувствуя, как ноги стали ватными, медленно поднялся. Колька, подойдя к нему, тихо пробормотал:

— Прости, Артёмка. Я не хотел. Просто… не знаю, что на меня нашло.

Артём, не в силах произнести ни слова, лишь кивнул. Остальные мальчишки, уже выходя из класса, бросали на них осторожные взгляды. Петя Сорокин, самый старший и уважаемый в их группе, остановился у двери.

— Слушай сюда, Протасов, — веско произнёс он. — Ты на уроке вину на себя не взял, побоялся. Зато Артёмку подставил. Теперь ему розги получать. Так что справедливо будет, если ты ему свой хлеб в обед отдашь.

Взгляды всех ребят обратились к Кольке. Он побледнел, но, видя решимость Пети и молчаливое одобрение остальных, согласно кивнул.

— Да, — ответил он тихо. — Отдам.

После уроков наступил обед, столь же невкусный и однообразный, как и завтрак. На столах снова стояли миски с жидким супом и тарелки с кашей. Вдобавок, сегодня Артёмка получил два куска черствого хлеба – свой и Колькин. Это было хоть какое-то утешение, но аппетита всё равно уже не было. Мальчик механически жевал, осознавая неизбежность предстоящего наказания.

После обеда воспитанников снова выгнали во двор. Ефим Самойлович, проводивший у детей занятия по труду, всё ещё болел, и воспитателям нужно было чем-то занять ребят. Мальчишек опять заставили убирать налетевшие листья и прочий мусор. Ребята даже тихонько ворчали между собой на бессмысленность работы, но спорить никто не смел. Артём, сгребая листья, чувствовал, как холод пробирает сквозь тонкую одежду. Время тянулось невыносимо медленно. Его мысли снова и снова возвращались к предстоящему наказанию. Сколько ударов он получит? Пять? Шесть? За ругань в приюте всегда добавляли. Наконец, когда солнце начало клониться к закату, воспитанников загнали обратно в приют. После короткого отдыха был ужин – снова каша, но на этот раз с небольшим кусочком рыбы, который, впрочем, не улучшал общего впечатления. Артёмка почти ничего не ел, страх стоял комом в горле и мешал глотать.

Наконец, наступил самый страшный момент пятницы. После ужина Акакий Свиридыч, с неизменным журналом в руке, вышел в центр столовой. В зале воцарилась гробовая тишина. Каждый из мальчишек замер, боясь пошевелиться и вслушиваясь в каждое слово.

— Итак, — начал Акакий Свиридыч своим скрипучим голосом, — сегодня у нас пятница, день подведения итогов. И, к сожалению, не все из вас были достаточно прилежны.

Он начал зачитывать фамилии. Каждое имя звучало для детей как приговор. Названные мальчишки вздыхали, некоторые бледнели, другие опускали головы. Они вставали из-за столов и молча, по одному, направлялись к выходу из столовой. Там, дальше по коридору, был ход ведущий в подвал, где была специальная комната для экзекуций.

— Осадчук! — произнес Акакий Свиридыч. — За невыученный урок немецкого. Три розги.

Осадчук, маленький и худенький мальчик, ссутулился и поплелся к выходу.

— Петров! — продолжил воспитатель. — За ненадлежащее поведение на перемене. Пять розог.

Петров, немного старше Осадчука, тоже выглядел подавленным.

Артёмка сидел, вцепившись пальцами в край стола, сердце его колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он ждал. Ждал, когда прозвучит его фамилия. Пырьев. Он уже представлял себе, как встанет, как пойдет по этому длинному коридору, как войдет в ту страшную комнату. Артёму показалось, что голос Акакия Свиридыча стал ещё более зловещим.

— Пырьев! За нерадивость на уроке чистописания, испорченную тетрадь и ругань. Семь розог!

Мир Артёмки рухнул. Семь розог. Это было больше, чем он ожидал. Он медленно поднялся, чувствуя, как взгляды оставшихся прикованы к нему. Колька Протасов, сидевший неподалеку, виновато поднял глаза. Артёмка лишь покачал головой и пошел к выходу, пытаясь сдержать подступающие слезы. Впереди ждали холодный, сырой подвал и боль, а вчерашний сон о добром офицере и воспоминания о пирожках казались теперь жестокой насмешкой.

Глава 7

Все провинившиеся, бледные и понурые, стояли в коридоре у столовой, прижавшись к холодной стене. Сегодня их набралось уже больше половины от общего числа воспитанников. Чувствуя, как подрагивают коленки, Артёмка встал в конце этой печальной очереди. Дочитав до конца алфавита, Акакий Свиридыч, с неизменным выражением суровой важности на лице, вышел из столовой следом за последним из названных. Взгляд старшего воспитателя скользнул по ряду ожидающих наказания, последовательно задерживаясь на каждом.

— Ну-с, господа нарушители, — произнес он своим скрипучим голосом. — Нечего тут стены подпирать. Марш в подвал!

По команде мальчишки двинулись с места. Спускаться в подвал всегда было страшно. Артёмка шёл, опустив голову, стараясь не думать о том, что его ждёт. Наконец они достигли дверей комнаты, в которой происходили наказания. Акакий Свиридыч остановившись у входа, обернулся к провинившимся воспитанникам.

— Акопов, со мной! — скомандовал он, указывая на одного из мальчишек. — Остальным ждать вызова.

Акопов, маленький рыжеволосый мальчик, вздрогнул и, побледнев, шагнул вперёд. Акакий Свиридыч, не говоря ни слова, распахнул дверь и зашёл внутрь, увлекая за собой Акопова. Дверь за ними захлопнулась с глухим стуком, и в коридоре воцарилась мёртвая тишина. Артёмка прислонился к холодной стене, чувствуя, как сердце его колотится в груди. Он слышал приглушённые звуки из-за двери: неясные голоса, а потом... потом раздался короткий, сдавленный детский вскрик. Вскоре Акопов вышел, застёгивая штаны и утирая слёзы.

Так, по очереди воспитанников вызывали в комнату. Каждый выходил оттуда по-своему: кто шёл молча, с покрасневшими глазами, кто-то всхлипывая, прижимал руки к отбитым местам. Когда настал черёд Андрюшки Климова, из-за двери донёсся шум, ругань Акакия Свиридыча и жалобные крики Андрея. Артёмка зажмурился, пытаясь не слушать, но звуки проникали сквозь тонкие стены. Вскоре плачущий Климов с трудом вышел, придерживая руками штаны. С посечённого места на пол капали капли крови.

— Марш в уборную! — вслед ему прокричал Акакий Свиридыч. — И оставайся, мерзавец, там, пока с тебя течь не перестанет. Не дай бог кровищей штаны или кровать испачкаешь, паршивец, я тебе в понедельник тогда добавлю!

Мальчик с трудом поплёлся по коридору, оставляя за собой на полу красные пятна. Помимо Климова, столь же жестокому наказанию подвергся и маленький Сашка Иванов, которого потом также отправили в уборную. Артёмка смотрел на это и чувствовал что с каждой минутой его собственный страх усиливался.

Наконец прозвучала его фамилия: «Пырьев!» Артёмка вздрогнул. Отстранившись от спасительной стены, он направился к двери. Комната для экзекуций была небольшой, мрачной каморкой, освещённой лишь тусклым светом стоявшей на покосившемся столике керосиновой лампы. Сам Акакий Свиридыч сидел за столом с журналом с непроницаемым выражением лица. У скамьи же для наказаний стояли двое приютских "дядек". Более молодой, Степан, держал в руке розги, а служитель постарше, Силантий, просто стоял рядом. Артёмка даже испытал лёгкое облегчение, увидев розги в руках Степана. Он знал что тот сечёт пусть и больно, но без злобы, просто выполняя свои обязанности. Вот если бы его захотел отлупить лично Акакий Свиридыч, было бы гораздо хуже. И Андрюшка Климов тому наглядный пример.

— Пырьев, — скрипучим голосом произнёс Акакий Свиридыч, не поднимая глаз от журнала. — Семь ударов. За нерадивость на уроке чистописания, испорченную тетрадь и ругань. Спускай штаны и ложись.

Артёмка, чувствуя, как дрожат руки, послушно расстегнул и спустил штаны. Затем лёг на холодную деревянную скамью. Степан подошёл, для пробы махнул розгой в воздухе, и вскоре последовал первый удар. Боль была резкой, обжигающей, но Артёмка стиснул зубы и постарался не издать ни звука. Удары следовали один за другим. Он чувствовал, как мышцы напрягаются от боли, а кожа горит, но держался. Вскоре последовал седьмой, завершающий удар. Степан отложил розги. Артёмка ощутил, как напряжение покидает его тело.

— Вставай, — сказал служитель без тени эмоций.

Чувствуя, как предательски дрожат ноги, мальчик с усилием поднялся со скамьи. Изо всех сил стараясь не смотреть в сторону Акакия Свиридыча, он торопливо натянул штаны.

— Осознал? — спросил воспитатель, дописав что-то в журнале и наконец подняв на него взгляд.

— Да, Акакий Свиридыч, — ответил Артёмка.

— Тогда пошёл вон.

Артём, чувствуя, как по спине стекает пот, вышел из комнаты. Боль ещё пульсировала, но страх уже начал отступать. Мальчик вернулся в коридор, где ждали остальные. Все были погружены в свои собственные страхи и переживания и никто не смотрел на него. Артёмка прислонился к холодной стене, ощущая что сердце постепенно успокаивается. Он это пережил.

Когда Акакий Свиридыч наконец закончил с последним из провинившихся, то отпустил всех в спальню. Артёмка, хромая, поплёлся по коридору, стараясь ступать как можно акуратнее. Каждый шаг отзывался тупой болью. В спальне уже горел тусклый свет от слабенькой масляной лампы. Ребята сидели на своих койках, кто-то тихо переговаривался, кто-то просто сидел и молчал. Добравшись до своей койки, Артёмка скинул одежду и лёг на живот, стараясь устроиться так что бы боль была бы наименьшей. Он закрыл глаза, но пережитые страх и боль ещё долго не отпускали мальчика.

Прошло какое-то время. В спальне царила полутьма и тишина, лишь изредка нарушаемая стонами или вздохами. Вдруг в дверях показалась фигура Андрюшки Климова. Тот зашёл в комнату, поддерживая штаны руками на бёдрах. Несколько сидевших поблизости ребят тут же окружили вошедшего.

— Ты чего это, Андрюшка, вернулся? – спросил один из них.

С трудом переводя дыхание, Климов ответил:

— Наш новый воспитатель застал нас с Сашкой в уборной. Вот и велел нам идти по своим местам, сказав, что скоро сам подойдёт.

Ребята переглянулись.

— У тебя ж кровь-то ещё капает, Андрюшка, — , глядя на тёмный потёк, с тревогой прошептал один из них.

— Ты бы не ложился пока, — посоветовал ещё кто-то из ребят. — Портки-то ладно, а коль ещё и простыню замараешь, вот тогда совсем худо будет.

Андрей кивнул, соглашаясь, и прислонился к стене, попытавшись устроиться поудобнее. Было видно, что любая попытка сдвинуться вызывала у мальчика новую волну боли. В этот момент раздались быстрые приближающиеся шаги и в дверях спальни показалась высокая фигура нового наставника. Ребята бросились по своим постелям и замерли, стараясь принять максимально незаметный вид. В отличие от остальных Артёмка почувствовал как в груди разливается приятное тепло. Он уже успел узнать, что на самом деле за суровой внешностью воспитателя скрывается доброе сердце. Его появление здесь, после наказаний, не предвещало ничего плохого. Алексей Петрович медленно прошёлся по спальне, внимательно осматривая мальчишек. Подойдя к Андрюшке Климову, он сказал:

— Снимай штаны и ложись на кровать. Животом вниз.

Андрюшка послушно улёгся, и князь аккуратно намазал пострадавшее место какой-то мазью, успокаивая его и о чём-то тихо беседуя с мальчиком. Затем он поднял голову и спросил:

— Кому ещё больно? Кому нужна помощь?

Ответом было молчание. Никто не осмеливался заговорить.

Тогда Алексей Петрович потребовал:

— Те, кого сегодня пороли, поднимите руки. Немедленно.

Несмело поднялось около десятка рук пострадавших. Артём тоже поднял свою.

— Подходите ко мне по одному, — сказал князь. — Не бойтесь.

Но, не решаясь сделать первый шаг, все продолжали медлить. Вот тогда-то Артёмка и сказал:

— Давайте я первый, ваше сиятельство.

Шохонский поощрительно кивнул, и Артёмка, прихрамывая, подошёл к нему.

— А, коварный пожиратель пирожков, — с лёгкой улыбкой произнёс князь. — А тебя-то за что наказали?

Опустив взгляд, Артёмка смущённо пробормотал:

— Я два получил по чистописанию, ваше сиятельство. И ещё выругался на уроке.

Алексей Петрович сокрушенно покачал головой.

— Два по чистописанию, значит, и ругань… — Он вздохнул. — Что ж, я понимаю, что иногда бывает трудно сдержаться, но ты же сам, братец, должен сознавать, что ругаться на уроке совершенно недопустимо. Ладно, давай, показывай, что там у тебя. Не стесняйся.

Артём, смущённо приспустив штаны, обнажил покрасневшие и припухшие от побоев места.

— Протягивай сюда свою лапку, — скомандовал князь. Артёмка протянул руку, и Алексей Петрович капнул ему в ладонь немного жидкости из флакона. — Намазывай себе поражённое место. Только мажь тщательно, чтобы лекарство хорошо впиталось.

Артём старательно втирал жидкость. Сначала она чуточку пощипала ранки, вызывая лёгкое жжение, а затем словно окутала повреждённое место приятным холодом. Боль сразу же заметно ослабла, уступив место успокаивающему онемению.

— Вот так, молодец, — внимательно наблюдая за действиями мальчика, одобрительно кивнул князь. — Теперь ложись и постарайся уснуть. Отдых для тебя сейчас самое лучшее лекарство.

Артёмка вернулся к своей койке, лёг на живот и замер, стараясь не шевелиться. Боль всё ещё ощущалась, но уже гораздо менее остро. Алексей Петрович оглядел спальню. Те из мальчишек, кто получил сегодня наказание, продолжали лежать на своих койках, стараясь не привлекать к себе внимания.

— Ну что, кто следующий? — голос князя прозвучал хоть и мягко, но настойчиво. — Ну давайте же, не бойтесь.

Но ребята, переглядываясь, всё ещё колебались.

— Да что вы мнётесь-то? — ощутив, что боль стала гораздо слабее, обратился к остальным Артёмка. — Это же лекарство, оно здорово помогает.

Его слова сняли последние остатки сомнений с получивших наказание. Сначала робко, потом всё смелее, мальчики начали вставать и подходить к князю. Каждый получал в ладонь немного целебной жидкости, тщательно растирал её по поротым местам и возвращался к своей койке, чувствуя, как боль отступает. Перед тем как покинуть спальню, князь Шохонский остановился у кровати Андрюшки Климова.

— Климов, слушай мой приказ, — громко сказал он. — С кровати встаёшь только на завтрак и обед. Всё остальное время остаёшься лежать. Если кто из взрослых заметит непорядок и спросит, почему валяешься, — сразу отсылаешь ко мне. Понял?

— Понял, ваше сиятельство, — стараясь не шевелиться, ответил Андрюшка.

Князь кивнул и, бросив последний взгляд на лежащих мальчишек, вышел из комнаты. Звук шагов удалялся по коридору, затем послышался скрип двери соседней спальни, где обитали младшие из воспитанников. В комнате снова на некоторое время воцарилась тишина. Но через какое-то время неуёмное детское любопытство дало о себе знать. Один за другим ребята стали подтягиваться к кровати Артёма.

— Слышь, Тёма, а что это Алексей Петрович тебя пожирателем пирожков назвал? — спросил один из них.

Артёмка в ответ даже хихикнул, понимая, что история, которую он сейчас расскажет, приобретёт новые, ещё более яркие краски.

— Ну, я же вам уже рассказывал, как в городе офицера увидел с автомобилем. А он потом нашим новым наставником стал.

Самый авторитетный из мальчиков, Петя Сорокин, с недоумением спросил:

— Ну рассказывал. И что с того?

— Так вот, — начал свой рассказ Артёмка. — В тот раз у его благородия бумаги разлетелись от ветра. А я их поймал. И за это он мне аж целых два пирожка купил. Вкуснючие... А вчерась я к нему ещё каяться ходил. И опять пирожок съел.

— Пирожок? Каяться? — недоумённо переспросил Петя. — Это в чём таком каяться-то? И причём тут пирожок?

— Ну... он же меня в городе видел, — понизив голос до заговорщицкого шёпота, пояснил Артёмка. — А я ему ещё тогда сказал, что меня отпустили. Ну вот, я пришёл в кабинет, рассказал как всё по-честному было. А он такой говорит: "Снимай штаны и иди сюда". И хлоп себя по колену. Я думал, лупить будет, только он как-то так хитро всё провернул, что уже через минуту я стою и жую пирожок с компотом. И вроде как ещё и в этом виноват. Объел, дескать, князя. А потом говорит: "Брысь отсюда, пока не передумал". Вот.

— Да ладно, ты всё заливаешь! — не выдержал Колька Протасов, его голос прям звенел от недоверия. — Не бывает такого, чтобы барин вот так запросто кормил.

— Да нет, правда, вот те ж крест! — горячо возразил Артёмка и торопливо перекрестился. — Он совсем не такой, как другие. Он добрый. И понимает.

Мальчишки переглянулись. В глазах читалось явное недоверие, пусть и смешанное с удивлением.

— А я Тёме верю, — неожиданно сказал Петя. — Да сами вспомните. Когда ж такое было, чтобы приютский наставник приходил поротых лечить? А сейчас сами всё видели.

— Ага, — подхватил Артёмка, почувствовав поддержку Пети. — И раз меня за гулянку не лупили, значит, он не сказал. А ежели б не ты, Колька, то меня и вообще в эту неделю не пороли бы!

Все посмотрели на Колю. Протасов, чувствуя на себе укоризненные взгляды, смущённо потупился.

— Да я… я просто… — начал было он, но, не находя слов для оправдания, осёкся, столкнувшись с молчаливым осуждением товарищей.

— Вот именно, — веско продолжил Петя. — Да если бы не доброта князя, то Тёмке сегодня досталось бы больше чем Андрюшке. А он, видишь ли, пожалел. И заметьте, не только его. Он же всех, кого сегодня наказали, лечил. Да и сейчас, вон, к младшим зашёл. А это вам не просто так, а настоящее лекарство тратить. Дорогущее, наверно.

Мальчишки снова начали переглядываться, но уже с совершенно другими мыслями. Слова Пети и Артёма постепенно начали разрушать прежние представления.

— Значит, он и правда добрый? — глядя на Артёма, с надеждой тихо спросил один из них.

— Добрый, — гордо подтвердил Артёмка. — Он не такой, как другие. Это же… это же забота!

— И что, нас теперь совсем лупить не будут, что ли? — робко спросил кто-то из толпы, и в его голосе слышалось столько надежды, что Артёмка даже растерялся. Он не знал, что ответить на такой вопрос. В его голове не укладывалось, что наказания могут исчезнуть совсем.

Но тут вмешался Петя.

— Почему не будут? Будут, — уверенно произнёс он. — Сами же слышали, что Алексей Петрович сказал, что ругаться на уроке нехорошо. И за двойки по чистописанию тоже, наверное, будет доставаться. Просто теперь не так, как Климова, не до крови.

— Да и батька мой, пока жив был, тоже бывало, отшлёпает, — вдруг сказал невысокий Сенька Наливайко. — Не ради злобы, а чтоб в голову вправилось. Чтобы понял, где ошибся. Вот и князь, может, тоже… Не просто так, а для вразумления. Чтобы знали, что плохое — это плохо.

Мальчишки переглянулись. Слова Сеньки, сказанные с неожиданной серьёзностью, словно открыли им глаза на другую сторону наказания.

— Точно! — воскликнул Петя. — Не просто так, а чтобы мы лучше стали. Чтобы знали, что нельзя плохо себя вести. Но и не зверски наказывать, не до полусмерти. А то ведь и правда, если бы не князь, то Тёмке бы сегодня досталось по полной. А он пожалел.

— Значит, надо его слушаться, — задумчиво произнёс кто-то из мальчишек, но в голосе уже не было прежнего страха.

— Конечно, слушаться! — с уверенностью подхватил Артёмка. — Он же нам добра желает. Он нас лечит, понимает. Если он говорит, что ругаться нельзя, значит, нельзя. Если двойку получил, значит, надо стараться исправить.

— А я вот думаю, — вдруг сказал Сенька Наливайко, — что надо ему завтра про шкаф рассказать.

Мальчишки удивлённо переглянулись.

— Про какой шкаф? — спросил Петя.

— Ну, который к нам сегодня привезли. Акакий Свиридыч его принял, а потом ещё Евграфу Давыдычу отдал. А я сам от грузчиков слышал, что этот шкаф для князя привезён. Вот и думаю, почему наш Акакий шкаф Евграфу Давыдычу отдал, ежели он князев?

— А ты уверен, что для князя? — переспросил Петя. — Может, грузчики ошиблись?

— Да нет, — покачал головой Сенька. — Я сам точно слышал. Они ещё говорили, что шкаф лично князь заказал. Да и Акакий Свиридыч жадный, всё себе норовит захапать, а тут вдруг такая щедрость.

Мальчишки с явным интересом снова переглянулись. Мысль о том, что Акакий Свиридыч, кроме жестокости, известный ещё и своей скупостью, мог так просто отдать кому-то что-то ценное, казалась невероятной.

— И вправду, — согласился Петя. — Акакий Свиридыч и копейки лишней не потратит, а тут отдаёт цельный шкаф. Да ещё и новый. Это ж не просто так. Надо завтра всё князю рассказать.

— Точно! — воскликнул Артёмка. — Завтра утром, как только он на службе появится, сразу же всё-всё ему и расскажем.

В глазах мальчишек загорелся огонёк решимости. Они почувствовали себя настоящими заговорщиками, которым предстоит восстановить справедливость.

— Ну что, ложимся спать? — спросил Петя, оглядывая всех. — Завтра большой день.

Один за другим мальчишки начали возвращаться к своим койкам. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена не привычным страхом, а предвкушением чего-то важного.

Глава 8

Поздним вечером Шохонский наконец устроился в своей постели, но сон упорно не шёл. Он ворочался, пытаясь найти удобное положение, и проклинал про себя минувший день.

«Чёрт знает что, — думал он, — как же их запугали! Даже лекарство получить боятся. У старших-то хоть этот приключенец первым вызвался и пример остальным подал. А с младшими вообще беда была. Пока Сашку мазал, тот, бедный, исплакался весь. А по-другому не было возможности — раны у малыша открытые, да ещё в уборной они сколько-то простояли. Вот и потребовалось мазать йодом. А тот жжёт. Так потом пришлось обход с осмотром у остальных устраивать, иначе ни в какую, даже руки боялись поднять. Все лежат, как мыши, и только глазами хлопают. Сам должен был каждого осмотреть, да потом ещё уговорить намазаться. А ведь сколько их тут, этих несчастных! И каждый со своим страхом, со своей болью».

Шохонский перевернулся на спину и уставился в в темноту потолка.

«И это всё из-за автомобиля, — снова пронеслось в голове Алексея Петровича. — Из-за, чёрт побери, моего автомобиля, который я просто оставил во дворе. Неужели нельзя было просто отругать? Или наказать как-то иначе? Но пороть, да ещё и вот так, до крови, до мяса… И за что? За детскую непосредственность?»

Князь откинул одеяло, подставляя тело ночной прохладе. Свежий воздух коснулся кожи и неожиданно принёс с собой далёкое воспоминание.

«Нас, в кадетском корпусе, тоже, бывало, пороли, — всплыло в памяти. — Мальчишки же, не могут без шалостей. Иной раз и крепко доставалось. Но не с такой же жестокостью! У них же с неделю только заживать будет. А это элементарная невозможность присесть нормально. Стоять они, что ли, на уроках должны? Так такое никакому учителю не понравится, да и как они сосредоточатся на занятиях, когда ноги гудят, а битое место болит?»

Алексей Петрович перевернулся на другой бок, пытаясь унять внутреннее напряжение. «И почему, интересно, так жестоко биты только эти двое? — размышлял он. — И именно за автомобиль. У остальных следы наказания присутствуют, но не столь сильные. Действительно, почему? Неужели этот Акакий Свиридыч так взбесился именно из-за машины? Или тут что-то другое? Какая-то личная неприязнь?»

Он закрыл глаза, но перед внутренним взором всё равно стояли кровавые полосы на детской коже.

«Неужели он так ненавидит всё, что выходит за рамки его привычного мира? — думал князь. — Или это просто проявление садизма, прикрытое заботой о дисциплине? Ведь Евграф Давыдыч, по словам Андрея, выписал им только по три розги, что само по себе сурово, но не до такой степени. А вот Акакий Свиридыч… Он же их отлупил так, что, по словам мальчика, "небо с овчинку показалось". Явно больше чем три удара. Да ещё и кричал при этом: "Понравился вам автомобиль, значит? Вот вам автомобиль!" Но почему? Что такого в моём автомобиле, что вызвало такую ярость?»

«Хотя… Может, как раз потому, что он мой?» — мелькнула новая мысль. — «Он же вроде старшим тут был, первый после директора. А с учётом того, что директор появляется в приюте всего пару раз в неделю, так и вовсе самый главный. И вдруг получилось, что его как бы "обошли". Вот он как смог, так и выразил своё негодование».

«И что теперь? — продолжал размышлять Шохонский. — Не объяснишь ведь, что я здесь ненадолго и у меня совсем другая задача. Впрочем… после случившегося и не хочется чего-то объяснять. Даже наоборот. Наверное, всё-таки придётся плотно вникать в дела приюта да наводить порядок».

Всё таки главная цель, ради которой он здесь оказался, пока осталась недостижимой. За два дня в приюте он так и не увидел господина Колоколенкова. Утверждают, что тот болен, но князю было необходимо убедиться в этом лично. Не хотелось бы оказаться в ситуации, когда он уже опоздал, когда неисправимое уже произошло.

«Ладно, завтра побеседую с кем-нибудь из преподавателей, поинтересуюсь адресом Ефима Самойловича. Заодно нужно будет опять повстречаться с Корнеичем. Старик словоохотлив, может, и расскажет что-нибудь для меня интересное о местных порядках. В воскресенье же нужно будет обязательно нанести визит в Дворянское собрание, представиться. Заодно проедусь по местным лавкам. А вот с понедельника начнём вплотную разбираться с приютскими делами».

Мысли князя постепенно замедлялись, усталость брала своё. Напряжение в теле начало отпускать. Образы избитых испуганных детишек постепенно расплывались, уступая место дремоте. Алексей Петрович глубоко вздохнул и наконец расслабился. Вскоре глаза закрылись, и он наконец заснул.

На следующее утро планы были вынуждены потерпеть корректировку. Во-первых, в приют нагрянул визит священника. Оказывается, по субботам у воспитанников первым уроком был Закон Божий. Пришлось пойти, поприветствовать батюшку. Служитель церкви произвел на Алексея Петровича крайне неблагоприятное впечатление. Толстый, неряшливый, пренебрежительный к детям, он проповедовал без души, явно торопясь побыстрее отработать и покинуть приют. Его проповедь была сухой и формальной, а слова слетали с губ без малейшего намёка на искренность. Дети явно чувствовали эту отстраненность и сидели не проявляя ни малейшего интереса к словам пастыря. Шохонский с досадой отметил, что такой подход к духовному воспитанию вряд ли принесет хоть какую-то пользу.

А во-вторых… Он столкнулся с заговорщиками. Самыми настоящими. Стоило ему, проводив батюшку, направиться к своему кабинету, как в пустом коридоре его окликнули:

— Ваше сиятельство!

Алексей Петрович с недоумением оглянулся. В коридоре никого не было. Но тут из-за приоткрытой двери выглянула знакомая белобрысая голова.

— А, искатель приключений! — с улыбкой узнал мальчугана князь. — Чего на этот раз у тебя случилось?

— Ваше сиятельство, а шкаф-то Евграфу Давыдычу отдали, — торопливо затараторил Артёмка, — а он ваш. А грузчики не хотели-то, а Акакий Свиридыч говорит: несите куда сказал. Вот, Сенька всё видел.

Из-за спины мальчишки выглянула вторая такая же кудлатая голова.

— Так, стоп. Не мельтешить. Докладывай по порядку.

— Ну… мы вчерась там, возле приюта, прибирались. Нас на задворки послали, а Сеньку и других у входа оставили. А тут телега подъехала. И говорят, что шкаф какой-то заказали. Акакий Свиридыч вышел и говорит: "Заносите!" А грузчики такие: "Бумагу надоть!" А Акакий им: "Я всё сделаю!" Ну они и занесли, там, у входа поставили, и уехали. А потом воспитатель к Евграфу Давыдычу подходит и говорит: "Вы давно мебель не получали, вот вам шкаф." А он ваш.

История звучала подозрительно. Князь, нахмурившись, выслушал, потом переспросил:

— И вы хотите сказать, что шкаф, который я заказал, теперь у Евграфа Давыдыча? А Акакий Свиридыч, значит, распорядился его туда отнести?

— Агась, ваше сиятельство! — подтвердил слова Артёма Сенька. — Я видел, как он приказал грузчикам. А Евграф Давыдыч, наверное, совсем даже и не знает, что это ваш.

Алексей Петрович в задумчивости погладил подбородок.

— Та-а-ак. Значит, говорите, отдал. А что это вы тут прячетесь? — вдруг поинтересовался князь. — У вас же сейчас, наверное, должен быть урок?

Мальчишки переглянулись, и Артёмка ответил:

— У нас сейчас география идёт, ваше сиятельство. Мы ещё на перемене отпросились по нужде, а сами туточки вас дожидались. Видели, что вы батюшку пошли провожать, вот и решили, что сейчас самое время. А прячемся, чтоб служители нас не увидели да не заругались.

— Понятно. И за опоздание вам сейчас влетит? — спросил князь и заметил, как от этого вопроса мальчики с тревогой переглянулись.

— Наверное, ваше сиятельство, — грустно вздохнув, тихо ответил Сенька.

Алексей Петрович кивнул. «Что ж,» — подумал он, — «придется вмешаться и здесь.»

— Пойдемте, братцы, — сказал он, обращаясь к мальчишкам. — Провожу вас до кабинета. Всё-таки, если по совести, вы ж из-за меня на урок вовремя не попали. И напомните мне, как зовут учителя?

— Климент Петрович. — хором ответили мальчики.

Князь подмигнул им.

— Вот, и скажем Клименту Петровичу, что я вас задержал.

Лица мальчишек тут же озарились радостными улыбками. Алексей Петрович направился к учебному классу, а дети с готовностью засеменили следом. Идя по коридору, князь размышлял о произошедшем. Его личный заказ, шкаф, оказался у Евграфа Давыдыча по распоряжению Акакия Свиридыча. «Значит, Акакий Свиридыч не только карает, но и присваивает», — размышлял Шохонский. — «И делает это так, чтобы никто не мог его уличить. Наверняка свалит всё на грузчиков, на их невнимательность. А вот Евграф Давыдыч, похоже, даже не подозревает, что принимает чужое.». Это уже было не просто недоразумение, а явное, граничащее с воровством, самоуправство. И, что самое неприятное, случивщееся подтверждало его подозрения о нездоровой атмосфере, сложившейся в приюте.

Вскоре они подошли к учебному классу. Из-за двери доносился монотонный голос Климента Петровича. Алексей Петрович постучал. Голос умолк, и несколько секунд дверь приоткрылась.

— Ваше сиятельство! — воскликнул Климент Петрович, увидев князя, и поспешно поклонился. — Чем могу быть полезен?

— Доброе утро, Климент Петрович, — вежливо ответил князь. — Прошу прощения за беспокойство. Я задержал этих двух юных джентльменов по одному важному делу. Надеюсь, вы не будете их наказывать за опоздание?

Климент Петрович бросил быстрый взгляд на мальчишек, которые, стараясь выглядеть как можно более невинно, стояли за спиной князя.

— Конечно, ваше сиятельство! Ни в коем случае! — поспешно заверил учитель. — Проходите, мальчики, занимайте свои места.

Артёмка и Сенька быстро прошмыгнули в класс. Стоя в дверном проёме, Алексей Петрович оглядел кабинет. Около двух десятков воспитанников сидели за партами, сбившись по трое-четверо вокруг одного учебника.

— Климент Петрович, — немного понизив голос, обратился он к учителю. — Не могли бы вы уделить мне пару минут?

— Конечно, ваше сиятельство. — Слегка растерянно кивнул в ответ наставник.

Они вышли в коридор, и Климент Петрович прикрыл за собой дверь.

— Я хотел бы узнать, — спросил Алексей Петрович, — почему у ваших учеников так мало учебников? Ведь нехватка пособий не способствует успешному обучению.

Климент Петрович, будто собираясь с мыслями, на мгновение опустил глаза.

— Видите ли, ваше сиятельство, это… это давняя проблема. Господин Самохин обещал похлопотать о новых учебниках ещё в прошлом году, но… как видите, воз и ныне там. Мы стараемся учить, как можем. По слухам, в городскую управу даже уже привезли необходимое, но в приют их почему-то не завозят. Не на свои же средства мне их сюда доставлять.

Климент Петрович вздохнул, его плечи ещё больше сутулились.

— Хорошо, Климент Петрович, я постараюсь решить этот вопрос, — уверенно произнёс князь. — А теперь подскажите мне, пожалуйста, почему во второй половине дня дети ходят и убирают листья вокруг приюта? Ведь это же абсолютно бессмысленное занятие. Листья с деревьев будут осыпаться до снегопадов.

Климент Петрович снова вздохнул.

— А это… это уже распоряжение господина старшего воспитателя, ваше сиятельство. Он считает, что уборка приучает детей к труду и дисциплине. Говорит, что это полезно для их физического развития и для поддержания порядка на территории приюта. Дело в том, что по расписанию у нас во второй половине дня трудовое воспитание. Но Ефим Самойлович заболел и вести занятия не может, вот господин Полоз и отдал такой приказ.

— А, кстати, не подскажите мне, любезнейший Климент Петрович, как здоровье господина Колокольцева? И где он сейчас живёт? — спросил Шохонский, мгновенно переключаясь на другую, более волнующую его тему.

Климент Петрович в третий раз вздохнул и ответил:

— Вроде бы поправился, ваше сиятельство. Даже записку прислал, что с понедельника выйдет на работу. Живёт же он, если я не ошибаюсь, неподалёку, в доме на улице Лесной.

— Понятно, — кивнул князь. — А кто осуществляет надзор за воспитанниками, когда они занимаются уборкой?

— Кто-то из служителей, дежурящих на сегодня, ваше сиятельство, — ответил Климент Петрович.

Алексей Петрович некоторое время обдумывал сказанное, прежде чем продолжить.

— В таком случае, Климент Петрович, — произнёс он, — раз господин Колокольцев вот-вот поправится, а нынче на улице уже довольно холодно, я временно приостанавливаю уборку территории воспитанниками. Не хватало ещё с заболевшими возиться. Прошу вас донести моё распоряжение до дежурных служителей.

Климент Петрович, в четвёртый раз вздохнув, кивнул:

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Пожелав Клименту Петровичу хорошего урока, князь попрощался и направился дальше по коридору. Вернувшись в свой кабинет, Алексей Петрович погрузился в работу, заново разбирая бумаги. Теперь его больше интересовали вопросы снабжения приюта. Хотелось понять какие средства на это выделены и как были израсходованы. Ближе к обеду желудок напомнил о себе настойчивым урчанием. Решив что пора сделать перерыв, князь вспомнил о мальчишках, сообщивших ему о пропавшем шкафе, и задумал совместить приятное с полезным. Это была отличная возможность не только отблагодарить ребят за бдительность, но и получить какую-то дополнительную информацию о жизни в приюте. Алексей Петрович направился к учебному классу, где, судя по спокойному, размеренному голосу наставника, читающего вслух, шел урок литературы. Постучав, князь вошел в комнату.

— Ваше сиятельство! — воскликнул учитель литературы, увидев его и поспешно поклонился. — Чем могу быть полезен?

— Добрый день, — ответил князь. — Прошу прощения за беспокойство. Мне понадобятся двое ребят. Им предстоит немного потаскать тяжести. Вот этот, — князь указал пальцем на Артёма, — и вот этот, — он перевел палец на Сеню.

Слегка растерявшийся, учитель согласно кивнул.

— Конечно, ваше сиятельство. Пырьев, Наливайко, подойдите сюда!

Сидевшие рядышком за одной из парт мальчишки быстро поднялись и подошли к учителю.

— Вы сейчас идете с князем и беспрекословно выполняете все его распоряжения.

Дети, в ожидании дальнейших указаний, внимательно посмотрели на князя.

— Сейчас же отправляйтесь в спальню, — обратился к ним Алексей Петрович, — переоденьтесь по-уличному, а затем ждите меня у машины. Живо!

Артёмка и Сенька послушно кивнули и выскользнули из класса.

— Прошу прощения, что отвлек, — сказал князь. — Пожалуйста, продолжайте урок.

— Не извольте беспокоиться, Ваше сиятельство, — сдержанно ответил учитель, слегка склонив голову. Алексей Петрович кивнул ему на прощание в ответ и вышел вслед за мальчиками.

Из класса князь направился к своей квартире. Зайдя к себе, он достал шкафа шинель. На улице уже чувствовалось дыхание осени, и временами холодный ветер пробирал до костей. Накинув шинель, князь поправил воротник и, убедившись что готов, направился к выходу. Выйдя во двор, он увидел что у автомобиля уже стояли Артёмка и Сенька. Мальчики были одеты в старенькие, грязно-серые курточки, хоть и предназначенные для улицы, но уже слишком лёгкие для наступившей осени. Ребятишки, переминаясь с ноги на ногу, с нетерпением поглядывали на князя. В их глазах читалось и волнение, и жгучее любопытство.

— Ну что, братцы, готовы к небольшому приключению? — с легкой улыбкой спросил князь.

Мальчишки дружно кивнули.

— Отлично. Нам нужно будет кое-что забрать. Это несложно, но потребует вашей помощи. Вы ведь никогда не катались на автомобиле, верно?

Дети переглянулись и отрицательно покачали головами.

— Ну вот и покатаетесь, — усмехнулся князь. — Садитесь сзади.

Князь сел за руль, а ребята заняли места на заднем сиденье. По дороге он расспрашивал их о жизни в приюте, о порядках, о том, как относятся к ним служители и руководство. Сначала немного скованные, дети постепенно начали раскрываться, рассказывая о своих буднях. Князь внимательно слушал, отмечая про себя те детали, которые могли бы пролить свет на истинное положение дел в приюте.

Глава 9

Утро для Артёма началось с громкого, настойчивого звона колокольчика в руках дежурного служителя. Звук разорвал завесу сна, вырывая мальчишек из объятий Морфея. Сонные, они побрели к умывальнику, где их ждала холодная вода. Служитель Тихон, мужчина с суровым лицом и вечно недовольным выражением, прохаживался между кроватями, подгоняя тех, кто медлил. Он остановился у койки Андрюшки Климова, который, несмотря на звон, продолжал лежать, укрывшись одеялом с головой.

— А ну, Климов, вставай! — рявкнул Тихон, дёрнув одеяло. — Нечего тут разлёживаться!

Андрюшка, съёжившись, приоткрыл глаза. Его лицо было бледным, а движения скованными.

— Мне Алексей Петрович велел в постели лежать, — пробормотал он, пытаясь снова укрыться. — Сказал, вставать только на завтрак и обед.

Мальчишки, стоявшие неподалёку, хором подтвердили, что всё так и есть, и что они тоже слышали приказ князя. Тихон ухмыльнулся, обнажив пожелтевшие зубы, его глаза хитро блеснули.

— Князь велел, значит? Ну-ну. А вот директор велел, чтобы все были чистыми к завтраку. Так что, если не хочешь остаться голодным, то придётся тебе, Климов, потихоньку вставать. Иначе на завтрак я не имею права тебя пропустить. А его сиятельство, он, может, и велел лежать, но про чистоту-то ничего не говорил. Так что, выбирай: либо князя не послушаться в малом, либо голодным остаться.

Андрюшка, поколебавшись, понял, что выбора у него нет. С трудом, чувствуя, как ноет каждая клеточка тела, он выбрался из-под одеяла. Тихон, довольный своей находчивостью, какое-то время с усмешкой понаблюдал за ним , а затем направился к умывальникам, где уже толпилось большинство мальчишек. Там он зорко следил, чтобы каждый тщательно умылся и чтобы руки были вымыты до локтей. Громкие шлепки по спинам тем, кто пытался схалтурить, служили детям напоминанием о постоянном контроле. После умывания мальчишки выстроились и отправились в столовую. В воздухе витал запах подгоревшей каши, смешанный с ароматом свежеиспечённого хлеба, который, к удивлению, сегодня был на столах. Обычно в приюте хлеб пекли по вторникам, и столько, что к выходным от него оставались разве что чёрствые горбушки к обеду.

— Сегодня разве вторник? — прошептал Петя Артёмке, кивая на хлеб. — Или князь и тут постарался?

Артёмка лишь пожал плечами, хотя в глазах читалась та же надежда. Завтрак прошёл в непривычной тишине. Мальчишки ели быстро, словно боясь спугнуть это нежданное благополучие. Андрюшка Климов, хоть и с трудом, но тоже дошел до столовой. После завтрака их ждали уроки. Тихон, окинув взглядом ряды воспитанников, заметил вставших в строй Андрюшку и Сашку, который после вчерашнего тоже выглядел побитым.

— Климов, и ты, Иванов, — строго произнёс служитель, указывая на них пальцем. — Раз вам обоим велено в постели лежать, то нечего тут опосля столовой шататься. Марш обратно в спальни! И чтобы я вас до обеда не видел!

Первым уроком был Закон Божий. Отец Геронтий, как всегда, появился в классе без особого энтузиазма. Проповеди у него были долгими и монотонными, и единственное, чего он действительно требовал от воспитанников, это не заснуть во время его наставлений. Если же кто-то поддавался дремоте, отец Геронтий не стеснялся применить силу. В негодовании мог и леща влепить, и словесно унизить так, что у провинившегося уши горели. В присутствии "батюшки" мальчишки чувствовали себя не учениками, а дополнительной обузой, с которой он спешил поскорее "отработать" и покинуть стены приюта.

Однако, в этот раз всё пошло иначе. Едва отец Геронтий начал свою привычную проповедь о грехах и покаянии, дверь класса отворилась, и на пороге появился Алексей Петрович. Князь поздоровался с батюшкой, который, слегка смутившись, кивнул на приветствие. Затем Алексей Петрович присел на свободный стул и стал внимательно слушать. Мальчишки, привыкшие к тому, что на уроках Закона Божьего их никто не беспокоит, удивлённо переглянулись. Отец Геронтий, почувствовав на себе взгляд князя, попытался говорить более живо, но монотонность его голоса и привычная манера изложения не особо изменились. Он продолжал свою проповедь, хотя теперь в ней чувствовалась некая натянутость, словно батюшка пытался угодить не только Богу, но и присутствующему князю.

Артёмка, сидящий за одной партой с Колей, почувствовал лёгкий толчок в бок. Он обернулся и увидел, как Протасов, прикрываясь ладонью, быстро передаёт ему сложенную вчетверо записку от Пети. Стараясь не привлечь внимания отца Геронтия, который в этот момент как раз говорил о важности смирения и послушания, Артёмка осторожно взял её. Развернув записку под партой, Артёмка прочитал накарябанные карандашом неровные, торопливые буквы: "Попробуй с Сенькой перехватить князя, когда он батюшку проводит". Артёмка кивнул Пете, показав что понял. Проповедь отца Геронтия, наконец, подошла к концу, а вскоре звон колокольчика возвестил о начале перемены. Священник и князь, беседуя, неторопливо направились к выходу из приюта. Сенька и Артём, словно по уговору, одновременно поднялись со своих мест. Они поспешили к уборной, но по пути, незаметно свернув в узкий коридор, спрятались за массивной створкой двери. Вскоре снова зазвенел колокольчик, объявляя начало следующего урока.

— Эх.. Влетит нам за опоздание, — тоскливо сказал Сеня, выглядывая из-за двери.

— Ничего, зато князю расскажем, — прошептал Артёмка.

И вскоре они услышали уверенные шаги князя.

— Ваше сиятельство, — позвал Артёмка дрожащим от волнения голосом и высунулся из-за двери.

Шохонский остановился и с удивлением посмотрел на выскочивших из-за дверной створки мальчишек. Правда, узнав Артёма, тут же тепло улыбнулся.

— Ну? Что на этот раз у тебя стряслось, приключенец? — добродушно спросил он мальчика.

И Артёмка, набрав побольше воздуха, начал торопливо рассказывать о шкафе. Он говорил сбивчиво, перескакивая с одного на другое, но суть была ясна: привезли шкаф для князя, а Акакий Свиридыч отдал его Евграфу Давыдычу. Сенька, видя, что Артёмка волнуется, подхватил рассказ, добавив детали о том, как грузчики говорили, что шкаф лично князь заказал, и как Акакий Свиридыч, известный своей скупостью, вдруг проявил такую "щедрость". А потом... потом князь сам отвёл их на урок. Да вдобавок ещё и попросил не наказывать их, сказав Клименту Петровичу, что мальчики задержались по его просьбе. Учитель и князь остались в коридоре для беседы, а Артём с Сенькой быстренько уселись на свои места. На перемене после урока, пересказав как всё прошло, они чувствовали себя настоящими героями.

Но вот дальше был урок словесности. Наставник Андрей Викентьевич был всегда крайне въедлив и строго следил за чистотой почерка, не задумываясь раздавая двойки за помарки. А каждая двойка — это три розги в пятницу. Вот и в этот раз, раздав листочки, он начал диктовать текст, который, как всегда, требовал идеального написания. Но не прошло и десяти минут урока, как в класс заглянул Алексей Петрович и, ткнув пальцем, забрал Сеню с Артёмом, сказав, что они ему необходимы для какой-то погрузки. Мальчишки с облегчением выскользнули из-под гнёта сторонника идеального почерка. Андрей Викентьевич только проводил их взглядом, но возразить князю не посмел. Князь велел детям одеться для улицы и ждать во дворе, а сам ушёл к себе. Сеня с Тёмой быстренько накинули курточки и, выйдя во двор к автомобилю, в ожидании стали с любопытством рассматривать диковинную технику.

— Ну, раз его сиятельство велел у машины ждать, то из неё, наверно, таскать что-то будем, — предположил Сенька, обходя чёрный, блестящий кузов.

Автомобиль был красивый, с высокими колёсами на тонких спицах и с массивными фарами, похожими на глаза гигантского жука. От него исходил слабый запах бензина и машинного масла. Мальчишки никогда не видели вблизи такой роскоши. Они осторожно потрогали гладкую поверхность крыла и даже заглянули в салон.

— Эх... Вот бы хоть разочек на таком прокатиться! — прижимаясь к холодному металлу, мечтательно выдохнул Артёмка.

В этот момент из здания вышел Алексей Петрович, одетый в шинель, которая придавала его фигуре ещё более внушительный вид. Князь подошёл к мальчишкам.

— Ну что, братцы, готовы к небольшому приключению? — спросил он, улыбаясь.

Мальчишки, не сговариваясь, кивнули и с нескрываемым интересом уставились на него. А дальше произошло просто невероятное.

— Тогда садитесь в автомобиль! — распорядился князь.

Для мальчишек это было настоящее чудо. Они никогда не видели ничего подобного, кроме как на картинке в случайно попавшем к ним в руки журнале. А тут !!! Когда князь пригласил их сесть внутрь, от восторга у ребят даже дыхание спёрло. Огромная, блестящая машина, пахнущая чем-то новым и волнующим, казалась им воротами в другой, неведомый мир. Мягкие кожаные сиденья, полированное дерево, приборная панель, усыпанная непонятными циферблатами – всё это было настолько необычно, что казалось сном. Они осторожно уселись на заднее сиденье, стараясь не поцарапать и не испачкать дорогую обивку. Алексей Петрович сел за руль. Двигатель ожил с ровным гулом, машина плавно тронулась с места и вскоре мир вокруг них преобразился. Улицы Тиховска, которые они знали как свои пять пальцев, теперь проплывали мимо с невиданной скоростью. Прижавшись к стёклам, дети следили за проносящимися мимо деревьями и домами. Лёгкое покачивание и гул мотора ощущались как нечто совершенно волшебное.

Только через некоторое время до ребят дошло, что князь их о чём-то спрашивает. Внимание нехотя переключилось на слова Алексея Петровича. Он расспрашивал их о приюте, о жизни. Сначала мальчики стеснялись, стараясь ограничиваться краткими фразами, но постепенно, чувствуя доброжелательность князя, разговорились и стали отвечать более подробно. Они рассказывали о строгих правилах, о скудных обедах, о том, как их часто наказывают за малейшую провинность. Артёмка, осмелев, даже упомянул о том, как летом постоянно урезают их порции и частенько продают на сторону продукты, предназначенные для приюта. А Сенька добавил, как зябко им приходится зимой, когда в спальнях холодно, а дров выдают в обрез. Князь внимательно слушал, изредка кивая и задавая уточняющие вопросы. Его лицо становилось всё более серьёзным, а взгляд – задумчивым. Увлечённые беседой мальчишки не замечали, как быстро пролетает время и как далеко они отъехали от приюта.

— А сегодня на завтрак был свежий хлеб! — неожиданно выпалил Артёмка, словно вспомнив что-то очень важное. — Не чёрствый, как завсегда к выходным, а прямо из печки, мягкий-премягкий!

Сенька энергично закивал, подтверждая слова друга.

— Да и каша, хош и вчерашняя, была горячая, а не как обычно!

Князь задумчиво улыбнулся.

— Вот, оказывается, что делает один случайный визит на кухню, — проговорил он словно про себя. — Надо будет почаще туда наведываться.

Сенька, услышав это, грустно вздохнул.

— Наверное, и на обед сегодня чего-нибудь свежее дадут, — глядя в окно на проплывающие мимо дома, прошептал он.

Алексей Петрович, заметив резкую перемену настроения мальчика, тут же спросил:

— Тогда почему ты так грустно об этом говоришь, Сеня? Неужели свежее на обед для тебя это повод для печали?

Сенька, поколебавшись, всё же ответил:

— Так мы-тоть, ваше сиятельство, с сегодняшним обедом, скорее всего, мимо пролетаем. Пока доедем, да пока погрузим. А у нас в приюте, хоть ты тресни, никогда ничего опоздавшим не оставляют.

— Мда... непорядок, — задумчиво протянул князь, крутя руль автомобиля. И тут же ободряюще подмигнул Сеньке в зеркало заднего вида. — Но, поскольку я и сам проголодался, мы с вами эту проблему обязательно решим.

И, действительно, буквально через пару минут машина плавно остановилась у входа в трактир.

— А мы, ваше сиятельство, туточки с вами впервые встретились! — узнав вывеску, вдруг хихикнул Артёмка.

Князь в ответ доброжелательно улыбнулся:

— Ну вот и отличный повод отметить наш визит на место знакомства.

Они вошли в трактир. Ароматы, доносившиеся с кухни, приятно щекотали ноздри. Для мальчишек заказ обычного обеда, состоящего из щей, рассыпчатой каши с мясом и кружки киселя, казался настоящим пиршеством. Алексей Петрович, видя их восторженные взгляды, лишь добродушно улыбался. Себе он заказал блюдо, как уверяли, из французской кухни, но и для детей не поскупился, приказав подать полуторные порции. Пока ждали заказ, князь продолжал расспрашивать их о жизни в приюте, о порядках, о людях. Уже совсем осмелев, ребята рассказывали всё как на духу, не боясь уже показаться жалобщиками. Они говорили о несправедливости, о голоде, о постоянном страхе перед наказаниями. Алексей Петрович слушал внимательно, но его лицо становилось всё более мрачным.

Когда принесли еду, мальчишки с жадностью приступили к трапезе. Щи были горячими и наваристыми, каша – сытной, а кисель – густым и сладким. Тарелки опустошались так стремительно, словно дети не ели до этого целую вечность. Князь, с печальной улыбкой наблюдая за ними, сам почти не притронулся к своему блюду. Дождавшись момента, когда ребята, с трудом переводя дух от сытости, откинутся на спинки стульев, Алексей Петрович мягко произнёс:

— Ну что, мои юные помощники. Раз вы наелись, то теперь пора браться за дела. Сейчас поедем в городскую управу, там я должен буду получить учебники для приюта. Вот их-то вы мне к машине и перетаскаете. Потом заедем в ещё одно место, ну а затем вернёмся назад.

Мальчики с готовностью закивали. Они снова уселись на заднее сиденье автомобиля, который уже не казался им таким недоступным. Двигатель мягко загудел, и машина плавно тронулась с места, везя их по знакомым улицам Тиховска. На этот раз они уже не так сильно прилипали к окнам. Вскоре автомобиль остановился перед массивным зданием городской управы. Князь обернулся.

— Ждите меня пока здесь, — сказал он. — Я ненадолго.

С этими словами Алексей Петрович вышел из машины и, поправив воротник шинели, уверенным шагом направился к парадному входу. Оставшись в автомобиле, мальчики видели как он поднялся по ступеням и скрылся за тяжёлыми дверями. Прошло где-то минут пятнадцать-двадцать, и дверь городской управы снова отворилась. На крыльцо вышел Алексей Петрович и призывно махнул рукой. Дети тут же выскочили из машины и поспешили к нему. Вместе они поднялись по широким каменным ступеням, затем свернули налево и прошли по короткому коридору. Наконец, князь остановился у одной из дверей на втором этаже и, открыв её, скомандовал ребятам войти.

В небольшом кабинете за единственным в помещении столом сидел бледный чиновник, тут же поднявшийся при виде вошедших. У одной из стен возвышались две небольшие стопки. Одна состояла из новеньких учебников, другая же — из аккуратно перевязанных бечевой тетрадей. Шохонский указал детям на стопки.

— Вот это и есть наша поклажа. Хватайте и несите к машине.

Мальчишки подошли. Сенька взял учебники, а Артёмка ухватил пачку тетрадей. Связки были довольно увесисты, но приученным к физическому труду в приюте ребятам было не привыкать.

— Только осторожнее, не уроните, это ведь для вас и ваших товарищей, — предупредил князь, не отрывая взгляда от чиновника. — А мы пока закончим беседу с господином Похвистневым.

Мальчики кивнули и понесли связки к машине, стараясь быть максимально аккуратными. Они вышли в коридор, а затем осторожно спустились по лестнице. Последнее, что они успели услышать, прежде чем закрылась дверь, были слова Алексея Петровича, строго выговаривавшего чиновнику: «...чтобы это был последний раз, когда я сам был вынужден приезжать». Дойдя до автомобиля, ребята бережно уложили учебники и тетради в уголке на заднем сиденье.

— Молодцы! — похвалил их появившийся через несколько минут князь. — Тут мы свои дела сделали, теперь едем дальше.

Мальчишки снова заняли свои места. Автомобиль тронулся, и они отправились в следующее, пока ещё неизвестное им место.

ЕСЛИ КТО ИЗ ЧИТАТЕЛЕЙ ЗАМЕТИТ ЛОГИЧЕСКИЙ ИЛИ СТИЛИСТИЧЕСКИЙ ЛЯП В ТЕКСТЕ, И НЕ ПОЛЕНИТСЯ СООБЩИТЬ ОБ ЭТОМ — БУДУ ОЧЕНЬ БЛАГОДАРЕН.

Глава 10

Вскоре показался дом, на стене которого красовалась вывеска «Лавка лекарская». Машина неспешно притормозила и замерла на обочине. Алексей Петрович вышел из автомобиля.

— Я тут на пять-семь минут, — обронил он, обращаясь к мальчишкам. — Посидите пока в машине, не выходите.

Артёмка и Сенька остались в пахнущем кожей салоне.

— Как думаешь, чего ему там надобно-то? — тут же встревоженно зашептал Артёмка. — Может, снадобье какое? Или он хворает, а нас взял, чтоб подсобили?

Но Сенька уверенно замотал головой в отрицании.

— Да нет же, Тёмка. Ты только погляди, какой он дюжий. Скорее всего, ему здеся купить чего надобно, а нас с собой взял потому что самолично князю, видать, не по чину таскать всякую всячину.

— А знаешь, Сенька, — после некоторой паузы вдруг задумчиво произнес Артёмка. — Может, он нас и не просто так с собой взял. Не для носки.

— А для чего ж тогда?

— Ну.. не знаю. Но уж две стопки книг ему и любой служитель с управы всяко бы до машины донёс.

Мальчишки, не отрывая взгляда от входа в аптеку, погрузились в раздумья. Вскоре их размышления прервал звук открывающейся двери. Алексей Петрович вышел, держа в руке четвертную бутыль белого стекла, наполненную какой-то янтарной жидкостью. Его, почтительно кланяясь, провожал сухощавый мужчина в очках.

— Конечно, ваше благородие, я немедленно закажу не меньше пары вёдер, — торопливо говорил аптекарь, поправляя очки. — К концу недели всё будет доставлено в самом лучшем виде, можете даже не сомневаться.

Князь лишь коротко кивнул, не останавливаясь, и направился к автомобилю. Мальчишки переглянулись после услышанного. Вёдра? Что за вёдра? И зачем князю столько лекарства? Аптекарь же, продолжая кланяться, проводил его взглядом до самой машины, а затем юркнул обратно в свою лавку. Алексей Петрович, положив бутыль на соседнее сиденье, сел за руль.

— Ну что, братцы, — сказал он, заводя двигатель, — теперь мы возвращаемся в приют.

Артёмка, не выдержав, осторожно спросил:

— Ваше сиятельство, а что это за снадобье такое, что его вёдрами меряют?

— Ох и любопытный же ты... — глядя на дорогу, усмехнулся князь. — Но это не снадобье, Артёмка. Это, ребятки, бензин. То, на чём вот эта машина ездит. И, к сожалению, в большинстве мест нашей благословенной Империи его можно купить пока только в аптеке.

Машина плавно тронулась с места, увозя их прочь. Обратная дорога в приют уже не казалась мальчишкам такой захватывающей. Они сидели, притихшие, переваривая новые впечатления: неожиданные поручения, сытный обед, загадочная покупка князя. Когда, заехав во двор, автомобиль наконец остановился, ребята невольно вздохнули, осознав, что возвращение означает конец их маленького путешествия.

— Ну вот мы и прибыли, — нарушил тишину князь, глуша мотор. — Но наше дело ещё не закончено, юные джентельмены. Так что забирайте тетрадки с учебниками, нам предстоит финальный этап.

Он открыл дверцу и вышел из машины. Артёмка и Сенька, прихватив с собой стопки книг и тетрадей, выскользнули следом.

— Не отставать, — бросил Алексей Петрович и зашагал к входу в здание.

Ребята, крепко держа в руках увесистые связки, послушно последовали за князем. Идя по знакомым коридорам приюта, мальчишки уже представляли как будут рассказывать о своей поездке вечером в спальне. Вскоре они подошли к кабинету князя. Алексей Петрович достав из кармана ключ, со щелчком повернул его в замке и, отворив дверь, пропустил ребят внутрь. Сам кабинет был почти пуст, только у окна стоял большой письменный стол из темного дуба да пара стульев. Единственным предметом на столе была небольшая плетеная корзинка, прикрытая тканью.

— Сюда, ребятишки, укладывайте, — кивнул князь, указывая на стол. Зашедшие следом за Шохонским мальчишки осторожно опустили стопки на свободный край стола. Сам он тем временем подошел к корзинке и, приподняв ткань, с интересом заглянул внутрь. — Хммм... Как любопытно...

Заметив их вопросительные взгляды, князь опустил ткань и подмигнул.

— Ну вот и всё, братцы, — произнёс он. — Благодарю за помощь. А теперь бегите, у вас скоро ужин. И в качестве награды за помощь — вот, держите.

Алексей Петрович вытащил из кармана и протянул каждому по большой конфете в яркой обертке. Артёмка с Сенькой радостно переглянулись.

— Спасибо, ваше сиятельство! — почти хором выпалили они и, забрав сладости, поспешили к выходу. Выскользнув в коридор, мальчики тихо закрыли за собой дверь кабинета и, полные впечатлений, быстрым шагом отправились в спальню. Впереди ждал приютский ужин, но сегодня даже его привычная скудность не могла омрачить им радостных воспоминаний о поездке.

***********************

Князь Шохонский лежал в постели, заложив руки за голову, и смотрел в высокий потолок своей комнаты, пытаясь разглядеть его в тусклом лунном свете. День выдался на удивление насыщенным. Он усмехнулся своим мыслям. Провинциальный Тиховск, детский приют… Кто бы мог подумать, что в этой тихой заводи закручиваются такие интриги?

Взять хотя бы эту откровенно дурацкую историю со шкафом. Алексей Петрович до сих пор помнил укол раздражения, когда осознал, что обещанный ему шкаф так и не был доставлен. Даже собирался ехать в мебельную мастерскую и устраивать разнос. И если бы не эти мальчишки, Сенька и Артёмка, оказался бы в дураках. Как же вовремя ребятишки ему рассказали!

Князь с ясностью представил себе, как должно было произойти по плану Акакия Свиридовича. Вот он, взбешённый, влетает в мастерскую, кричит на перепуганного хозяина, требует объяснений. А тот, заикаясь, лезет в конторку и достаёт бумагу — расписку о доставке. С каким глупым видом он, князь Шохонский, возвращался бы обратно в приют. Стыдно даже вообразить себе эту картину. И, конечно, был бы в ярости.

А вот потом... потом он обязательно отыскал бы этот злополучный шкаф. И даже наверняка нашлись «добрые люди», которые подсказали бы ему, где именно стоит поискать. Шкаф нашелся бы в кабинете у Евграфа Давыдовича, одного из уважаемых воспитателей приюта. И что, по мнению приютского интригана, сделал бы князь, разозлённый и уверенный, что его провели? Да наверняка не стал бы разбираться. Скорее всего, наорал бы на человека. Может, даже прямо при свидетелях обвинил бы в воровстве. И, разумеется, приказал бы немедленно вынести шкаф и переставить к нему в комнату.

А чем на такое смог бы ответить воспитатель? Для Евграфа Давыдовича, человека с достойной репутацией, это стало бы ударом. Публичное унижение, обвинение в краже, да ещё и отнятая вещь, которую уже считал по праву своей. А ведь даже дети отзывались о нём как о, пусть и суровом, но справедливом наставнике. Так что... Обида была бы смертельной. И в тот же миг князь приобрёл бы в его лице не просто недоброжелателя, а ярого, деятельного врага. Евграф Давыдович, оскорблённый и униженный, несомненно, примкнул бы к партии моих противников, став верным орудием в руках того же Акакия Свиридовича.

Князь перевернулся на бок, и кровать недовольно скрипнула. Как же всё было хитро подстроено. Акакий Свиридович, этот тихий интриган, одним махом убивал сразу двух зайцев: ловким ходом он выставлял князя вспыльчивым и несправедливым самодуром и одновременно вербовал себе нового союзника в лице уважаемого всеми воспитателя. Прям таки идеальная ловушка. Но мальчишки своей выходкой сломали этот безупречный план. На губах Алексея Петровича появилась холодная улыбка.

«Что ж, дорогой Акакий Свиридович, — подумал он, устраиваясь поудобнее. — Возможно вы удивитесь, но в эту игру можно играть и вдвоём. И, уверяю вас, мои ходы вам понравятся гораздо меньше».

Мысли князя вернулись к другому вечернему разговору. Он тогда, отпустив мальчишек, ещё немного поработал над документами, а потом, прихватив корзинку, отправился к себе. И в полутёмном коридоре наткнулся на уже знакомого ему старого служителя. Тот стоял на коленях и сосредоточенно ковырялся в предательски скрипучей половице.

— Добрый вечер, Корнеич, — поздоровался князь. — Чем таким занят?

Старик поднял голову, и, узнав его, кряхтя поднялся на ноги.

— И вам доброго, ваше благородие. Вот, с доской воюю, чтоб по ночам тихонь не пугала.

Взгляд Корнеича упал на плетёную корзинку в руках князя.

— А, снедь свою забираете. Вкусно ли вас в трактире потчуют?

— Вполне, благодарю, — кивнул Алексей Петрович. — Я как раз хотел спросить: когда я днём вернулся, корзина уже стояла на столе. Это ты её занес?

— Так точно, ваше благородие, я и занёс, кто ж ещё, — просто ответил старик. — Как мальчонка из трактира приволок, так я сразу вам в кабинет и поставил, чтоб не пропало.

— Понятно... — Князь на мгновение задумался. — Но как ты зашел в кабинет-то? Я ведь запирал дверь.

Корнеич лукаво хмыкнул в бороду.

— Так на то ключи имеются, ваше благородие. От этого кабинета их три штуки. Один у вас, второй в ключнице на гвоздике висит для нужд прислуги, ну а третий — у директора, само собой.

Алексей Петрович криво усмехнулся.

— Выходит, в мой кабинет может зайти любой, имеющий доступ к ключам. Что ж, благодарю за предупреждение. Буду знать, что важные бумаги в нём даже ненадолго оставлять не стоит.

Князь уже собирался идти дальше, но тут ему в голову пришла новая мысль. Он остановился и, окинув взглядом длинный, пустой коридор, вновь повернулся к старику.

— Скажи, Корнеич, — спросил он, сменив тон на более доверительный, — а ты ведь давно здесь служишь?

— С самого основания, ваше благородие. Как по ранению со службы списали, так сюда и определился.

— Тогда, может, объяснишь мне одну вещь. Я смотрю на здешние порядки… Строгость такая, что и в кадетском корпусе не сыщешь. За малейшую провинность тут же розги, за лишнее слово сразу следует наказание. Отчего здесь всё, как в арестанских ротах?

Корнеич вздохнул, и его испещрённое морщинами лицо стало серьёзным.

— Дык оно с самых ранешних времён так повелось. Вы, ваше благородие, сразу суть уловили. Приют-то наш не для ангелочков строили. Изначально его ставили для тех, кто уже на кривую дорожку свернул, а сажать в тюрьму пока ещё рановато. Для малолетних разбойников, если по-простому.

Князь удивлённо приподнял бровь.

— Вот как? Не знал.

— А то ж, — продолжил старик, опираясь на стену. — И первый «завоз» деток был тот ещё. Привезли с нескольких губерний таких, что пробу ставить негде. Кто у воров на подхвате был, кто сам уже по карманам шарил, а иные, не к ночи будь помянуты, и в душегубстве успели отметиться. Одним словом — варнаки малолетние. Вот для того, чтобы эту ораву в узде держать, и ввели сразу такие правила. Подъём и отбой по свистку, за малейшее непослушание тут же розги. А иначе с ними было никак не совладать.

Корнеич покачал головой:

— Вот только это ведь приют, а не острог. Ни тебе заборов, ни решёток. Вот и вышло, что в первый же год, как пришла весна да потеплело, почитай больше половины воспитанников в бега ударилась. И такое ещё пару лет продолжалось. Это потом уже времена изменились.

Старик помолчал, глядя куда-то в тёмный конец коридора, и продолжил уже тише:

— Дальше началось самое интересное. Полиция, которая их поначалу сюда свозила, от дальнейших трат отказались наотрез. Дескать, не наша забота, с беспризорщиной нянчиться. Не уголовнички, и ладно. А учёные мужи из министерства от таких «воспитанничков» и вовсе нос воротили — им благородных девиц да гимназистов подавай, а не будущих каторжан. В итоге всё спихнули на наш уезд, а у него казна и так пустая. Но наши власти тоже не лыком шиты — брать стали только детей с губернии. Да и то, с перебором. Вот и пошло-поехало: год от году ребятню присылали всё тише да проще, не душегубов, а сирот обычных. Но и денег на них давали всё меньше. Ну а правила… правила-то старые остались. С тех самых, первых времён.

Князь снова перевернулся на спину, и набитый конским волосом тюфяк под ним недовольно зашуршал. Теперь всё встало на свои места. Эта казарменная дисциплина, карцер, суровые наказания на самом деле лишь инерция бездушной государственной машины, въевшаяся в стены этого заведения. Система, созданная для малолетних преступников, продолжает по привычке перемалывать совсем других детей — обычных сирот, которым нужны не розги, а внимание и сочувствие.

И ведь просто так отменить эти порядки не получится. Они наверняка закреплены в уставе и утверждены столичным начальством ещё при создании приюта. Любая попытка изменить их в лоб, личным приказом, наткнётся на глухую стену сопротивления. Его распоряжения, как заместителя директора, — ничто перед постановлением, спущенным по линии министерства. Акакий Свиридович и его сторонники тут же радостно поднимут шум, обвинят его в самоуправстве, в подрыве устоев.

«Значит, и здесь придётся действовать тоньше», — решил Алексей Петрович, вглядываясь в непроглядную темноту потолка. Нужно не ломать, а разбирать. По кирпичику. Для начала надо тщательно изучить устав приюта. Наверняка в нём сохранились те пункты, что были внесены по линии Министерства внутренних дел, когда заведение ещё числилось исправительным. Затем придется сопоставить их с циркулярами Министерства народного просвещения, под чьим ведомством теперь находятся подобные учреждения. Подготовить обстоятельную записку и отправить её в столицу, на пересмотр. Указать на явное несоответствие, на то, что устаревшие тюремные порядки напрямую противоречат действующим предписаниям. Ничего, путь пусть и долгий, зато верный. Возможно, придётся даже задействовать старые связи папеньки. Хоть он и находится сейчас за тридевять земель, в Бразилии, в качестве посланника государя, но его имя и знакомства в петербургских кабинетах всё ещё имеют вес.

Воспоминания о столице неожиданно вывели его мысли на другую дорогу — завтрашний визит в уездное дворянское собрание. Первое официальное появление в местном свете. В памяти всплыли слова матушки. Когда он заезжал в родовое имение по пути сюда, в Тиховск, она, провожая его, с лукавой проницательностью заметила: «Лёшенька, готовься. Теперь, когда ты в отставке, на тебя начнётся настоящая охота».

Князь усмехнулся в темноте. И ведь она права. Пока он служил в гвардии, мундир был надёжной оградой. Женитьба для молодого офицера — дело серьёзное, требующее одобрения полкового начальства, и это отпугивало многих настойчивых маменек с дочерьми на выданье. Потом были степи и пустыни Средней Азии. Там вообще не до невест. Но теперь он — отставной штабс-капитан, князь, да ещё и с приличным состоянием. По всем меркам — завидный жених, волею судеб оказавшийся в тихом уездном городке. Так что завтра десятки глаз будут его изучать, оценивать и прикидывать. Ну да ничего, прорвёмся.

Внезапно волна досады смыла ироничный настрой. Досады, в первую очередь, на самого себя. Вот ведь ферт столичный. Приехал в эту глушь на автомобиле, а о том, где будет брать бензин, не подумал. В столице с этим проблем не было — там даже уже заправочные станции успели появиться. А здесь… Здесь до сих пор бензин продавали в аптеках, как микстуру, и аптек на весь Тиховск было аж целых две. В одной князь уже побывал, и теперь его запасов топлива хватит от силы на пару-тройку поездок. Ещё одна мелочь, но на время превращающая его в заложника обстоятельств.

Князь с усмешкой подумал, что он в городке всего-то третий день, а событий и проблем навалилось столько, будто месяц прошёл. А ведь это только начало. Дальше они будут нарастать, как снежный ком, и бросить уже не получится. В памяти вдруг ярко всплыла картина: трактир, двое мальчишек-воспитанников, сопровождавших его в управу, и то, как жадно, с голодным блеском в глазах, они уплетали свой обед. У него самого тогда аппетит пропал. Нет, отступить теперь нельзя. Не после того, как он увидел их глаза. В них не было ни злобы, ни порочности, о которых говорил Корнеич, вспоминая первых «варнаков». Только голод и затаённая, робкая надежда что добрый дядя-офицер как то улучшит их жизнь.

— Всё, хватит на сегодня дум, — сказал он сам себе, решительно отгоняя роящиеся мысли. — Спать. Завтра будет день, и будет пища. И бензин, быть может, тоже.

Он поудобнее устроился на жёстком тюфяке, закрыл глаза и попытался очистить голову от дневных забот. Но вместо этого в памяти сама собой всплыла мелодия, которую он слышал в столице, на одном из последних вечеров перед отъездом. Какой-то новомодный, но удивительно привязчивый романс. Слова и мотив закружились в голове, убаюкивая и унося прочь от суровых стен приюта, от уездной скуки и предстоящих сражений с бюрократией. Он начал тихонько, почти беззвучно, напевать себе под нос, словно колыбельную:

В лунном сиянье снег серебрится, Вдоль по дороженьке троечка мчится.

Динь-динь-динь, динь-динь-динь — Колокольчик звенит. Этот звон, этот звон о любви говорит.

Мысли становились всё более туманными, образы расплывались. Далёкий Петербург, огни Невского, чей-то смех...

В лунном сиянье ранней весною Помнишь ли встречи, друг мой, с тобою...

Динь-динь-динь, динь-динь-динь — Колокольчик звенит. Этот звон, этот звон о любви говорит.

Под тихий, воображаемый звон колокольчика, убаюканный воспоминаниями и планами на завтра, князь Алексей Петрович наконец уснул.

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ. РАЗ УЖ ВЫ МУЖЕСТВЕННО ДОТЯНУЛИ ДО ДЕСЯТОЙ ГЛАВЫ, ТО НЕ ПОЛЕНИТЕСЬ — ПОСТАВЬТЕ ЛАЙК КНИЖКЕ. ВАМ ОДИН ТЫЧОК МЫШИ, А АВТОР ПОЧЕШЕТ СВОЁ ЧСВ.

Глава 11

Шохонский проснулся незадолго до рассвета. Солнце ещё не явило себя миру, и в комнате царил мягкий, серый полумрак. Годы службы отучили его валяться в постели, и, раз желания спать больше не было, то он тут же поднялся с кровати. Утренняя прохлада, просачиваясь сквозь щели в рамах, наполнила комнату запахом сырой осенней земли. Князь подошёл к окну, и, отведя в сторону лёгкую ситцевую занавеску, глянул наружу. Двор ещё тонул в предрассветной мгле, и лишь на востоке небосвод едва заметно светлел. По его прикидке, до общего подъёма оставалось не более получаса.

Умывшись холодной водой из фаянсового кувшина, князь разогнал остатки дрёмы и почувствовал, как желудок напомнил о себе тихим урчанием. Взгляд его упал на корзинку, оставленную на столе. Там ещё были кусок вчерашнего капустного пирога и пара холодных котлет. Решив наскоро позавтракать, он, откусив первый кусок пирога, вдруг вспомнил вчерашний разговор с мальчишками и их рассказы о кухонных порядках.

«Если уж просто моё внезапное появление на кухне заставило этого вороватого повара выдать детям свежий хлеб вместо чёрствых корок, — подумал князь, — то, быть может, и моё присутствие на общем завтраке так же возымеет действие?» Мысль показалась здравой. Интриги Акакия Свиридыча это одно, а элементарный порядок и сытые дети совсем другое. Раз уж он взялся трудиться на ниве воспитания, то начинать надобно с самого простого и очевидного.

Быстро доев, князь облачился в мундир и, поправив высокий воротник, вышел из комнаты. Приют потихоньку пробуждался. Отовсюду доносились шарканье множества ног, приглушённые голоса и скрип дверей. Когда он спустился на первый этаж, в воздухе уже стоял тот самый, ни с чем не сравнимый запах приютской столовой. Пахло кислой капустой, смешанной с чем-то горелым и затхлым. Дверь в столовую была распахнута. Внутри, за длинными, грубо сколоченными столами, уже сидели первые воспитанники, понуро хлебая из мисок жидкую кашу. Остальные толпились в неровной очереди у раздаточного окна, откуда доносился лязг оловянной посуды.

Появление князя произвело эффект разорвавшейся бомбы. Все разговоры стихли, повисла напряжённая тишина. Мальчишки, державшие в руках миски, замерли. Десятки разномастно стриженых голов разом повернулись в его сторону, провожая его путь вглубь зала. Лишь пожилой Корнеич, единственный на всю столовую служитель, какое-то время ещё продолжал протирать стол ветошью, но и он, заметив вошедшего, застыл. Шохонский приветственно кивнул старику и направился прямиком к раздаточному окну. За стойкой суетился тот самый повар, которого он застал врасплох в свой первый день в приюте. Увидев князя, тот побледнел, и опять чуть не выронил половник.

— Доброго утра, — спокойно произнёс Алексей Петрович, оглядывая чан с едой. В нос ударил запах жидкой овсяной каши, сваренной, судя по всему, на воде без малейшей примеси молока. — Попрошу порцию. Такую же, как и воспитанникам.

Повар икнул и, трясущимися руками, налил в протянутую миску сероватой жижи.

— И хлеба, будьте добры, — добавил князь, не сводя с него пристального взгляда.

Повар метнулся к корзине и выложил на тарелку два аккуратных ломтя свежего, еще мягкого хлеба. Князь взял поднос и, чувствуя на себе десятки изумлённых взглядов, направился к свободному столу в углу. Он сел и не спеша оглядел притихших детей. Заметив среди них своих вчерашних попутчиков, Алексей Петрович едва заметно подмигнул Артёмке с Сенькой и только после этого зачерпнул ложкой варево. Каша оказалась откровенно мерзкой, подгорелой и почти несъедобной. Просто клейкая, безвкусная масса, да ещё с каким-то горьковатым привкусом. Он заставил себя проглотить одну ложку, затем вторую, но больше не смог. Хлеб, впрочем, был вполне приличным. Алексей Петрович с холодным удовлетворением отметил, что у всех детей рядом с мисками лежал точно такой же. По крайней мере хоть хлеба поедят. Затем, отложив ложку, медленно поднялся. Взгляды всех присутствующих в столовой были по-прежнему прикованы к нему. Алексей Петрович подошёл к раздаточному окну, где повар лихорадочно перетирал и без того чистую стойку.

— Любезный, — голос князя прозвучал тихо, но в мёртвой тишине, наступившей в столовой, его услышал каждый. — Не будете ли вы так добры подойти к моему столу?

Повар вздрогнул, его лицо покрылось испариной. Вытерев руки о грязный фартук, он, семеня, последовал за князем.

— Садитесь, — указал Шохонский на скамью напротив себя.

Повар неловко опустился на краешек.

— Угощайтесь, — произнёс князь, пододвигая к нему свою миску с кашей. — Прошу вас. Отведайте своего же творения.

Взгляд Алексея Петровича был спокоен и выжидателен. Повар переводил глаза с непроницаемого лица князя на серую жижу в миске. Не смея ослушаться, он взял ложку и, с видимым отвращением, заставил себя проглотить первую порцию каши. Князь, не отводя взгляда, молча наблюдал. Он не торопил, но само его присутствие рядом и ледяное спокойствие в глазах действовали на провинившегося лучше любого приказа.

Повар давился, его кадык дёргался, но он покорно отправлял в рот ложку за ложкой. Мальчишки, затаив дыхание, следили за этой безмолвной экзекуцией. В столовой стояла такая тишина, что было слышно, как он скребёт по дну оловянной миски. Наконец, последняя ложка была проглочена. Повар отложил её с тихим стуком и поднял на князя полные испуга глаза.

— Ну что же, — ровным голосом произнёс Шохонский, словно подводя итог. — Надеюсь, вы сыты и довольны.

Он выдержал паузу, давая словам впитаться в сознание этого человека.

— Так вот, голубчик. Квартирую я, как вам должно быть уже известно, в здании приюта. И отныне буду периодически захаживать к воспитанникам на трапезу. Быть может, на завтрак, а может, на обед или ужин. Это уж как настроение ляжет. И если мне ещё раз доведётся отведать подобное… — князь чуть подался вперёд, и его голос стал тише, но от этого лишь более весомым, — …то следующую порцию вы будете есть уже не здесь, а в карцере. А после отправитесь мести улицы. Уверяю вас, работа на свежем воздухе куда тяжелее, чем у плиты. Вам всё ясно?

Повар, бледный как полотно, судорожно кивнул, не в силах произнести ни слова. Князь отпустил его, и тот пулей вылетел из столовой. Алексей Петрович неспешно подошёл к Корнеичу, который всё это время, сжимая в руке ветошь, простоял истуканом у стола.

— Корнеич, — тон князя снова стал спокойным, даже доброжелательным. — Ты вчера упоминал, что по воскресеньям дежурят один служитель и один воспитатель. Я, как заместитель директора, должен быть в курсе расписания, но меня почему-то не уведомили. Тебе не известно, кто именно из воспитателей должен быть на посту?

Поняв что гнев высокородного наставника направлен не на него, старик немного расслабился и в задумчивости поскрёб в бороде.

— Так ведь, ваше благородие, я же сам сегодня Силантия подменяю, он на выходной отпросился, — начал он, взвешивая каждое слово. — Так что, ежели по совести, то и сам не ведаю, кто из воспитателей должен был быть дежурным. Да и Силька мне вчера про это ничего не говорил. Обычно, коли кто захворает или ещё какая причина, так господин Полоз сразу же всегда сообщал, кого ставит на замену. А тут почему то тишина.

Князь нахмурился. Это было, пусть не критично, но неприятно. Сегодняшний день был им уже распланирован. И основным пунктом в нём должен был стать визит в уездное дворянское собрание, где его появление было не просто желательным, а необходимым. Предстояло первое официальное появление в местном свете, где от него требовалось не только произвести впечатление, но и, по возможности, завести нужные знакомства. А если он окажется единственным ответственным за весь приют, то о долгом присутствии в собрании придётся забыть.

— Значит, никто не явился? — чувствуя, как внутри нарастает раздражение, ещё раз уточнил он. — И никто не сообщил тебе, кто сегодня дежурный воспитатель?

— Никак нет, ваше благородие, — сокрушённо развёл руками Корнеич. — С самого утра никого из господ воспитателей, окромя вас, не видал.

Алексей Петрович мысленно выругался. Акакий Свиридыч мог быть хитрым интриганом, но здесь, похоже, действовал топорно, просто втихую вписав его фамилию в график дежурств. Или же это была обыкновенная халатность, которая могла обернуться для Шохонского точно такими же проблемами.

— Понятно, — произнёс он, принимая решение. — Корнеич, ты остаёшься на своём посту. А я… я, пожалуй, всё таки отправлюсь в Дворянское собрание. Но постараюсь вернуться к обеду. Так что… пока я оставляю тебя за главного. До моего возвращения придётся тебе в одиночку за всем присмотреть. А если что-то случится, ты знаешь, где меня искать.

Князь ободряюще кивнул старику, на чьи плечи временно переложил ответственность. Алексей Петрович ещё не знал, что ждёт его в Дворянском собрании, но одно уже понимал точно: этот день будет долгим. И, возможно, куда более насыщенным, чем он мог себе представить. Князь вышел из столовой, чувствуя, как за его спиной постепенно возвращается гул голосов и звяканье ложек. Сдерживая раздражение, он неторопливо шёл к квартире.

В комнате князь остановился у стола, где в косых лучах утреннего света тускло поблёскивало небольшое овальное зеркало в бронзовой раме. Отражение встретило его усталым взглядом. Он поправил воротник мундира, провёл ладонью по волосам, пригладил непослушную прядь у виска. Всё должно быть выглядеть безупречно. Сегодня его будут рассматривать под лупой, оценивать каждую мелочь: осанку, манеру говорить, даже выражение глаз и тень улыбки на губах. Накинув шинель, он застегнул верхнюю пуговицу и, бросив последний взгляд на казённое убранство комнаты, вышел.

Прохладное и ясное утро только начиналось. В свежем воздухе смешивались запахи сырой земли и дыма из кухонной трубы. Во дворе, у стены, стоял автомобиль — чёрный «Делоне-Бельвиль», его гордость и диковинка для уездного города. Лакированные бока и блестящие медные детали покрылись тонким слоем росы, и, когда князь провёл рукой по капоту, пальцы оставили чистую полосу. Проверив уровень бензина, он привычным движением открыл клапан подачи, затем сел за руль. Мотор, после короткого рывка ручки стартёра, заурчал, выпустив облачко сизого дыма. Ворота приюта скрипнули, пропуская машину на улицу. Тиховск уже проснулся. Узкие мостовые, выложенные булыжником, уже были полны движения. Извозчики покрикивали на лошадей, лавочники, распахнув двери своих заведений, выставляли на улицу ящики с товаром. По тротуарам семенили бабы с корзинами, спешили куда-то по своим делам приказчики, да изредка пробегали мальчишки-разносчики.

Князь вёл машину уверенно, но неспешно, изредка обгоняя редкие телеги и пролётки, что попадались на пути. Его появление вызывало неподдельное любопытство. Многие прохожие замирали, провожая взглядами самодвижущийся экипаж, а уличные мальчишки бежали следом, пока не выдыхались. Колёса мягко постукивали по булыжнику, мотор урчал ровно, и в этом механическом рокоте было что-то успокаивающее. Он миновал лавки с выцветшими вывесками, проехал мимо старой каменной церкви с позеленевшим от времени медным куполом. Постепенно улица становилась шире, а дома смотрелись побогаче. Здесь, ближе к центру, Тиховск выглядел почти столично: аккуратные особняки с чугунными решётками, ухоженные палисадники.

На углу показалось здание Дворянского собрания. Массивное, с колоннами, оно было выкрашенно в светло-жёлтый цвет. Над входом висел герб уезда, а у крыльца уже стояла парочка экипажей. Князь плавно затормозил, заглушил мотор и, выйдя из машины, поправил воротник шинели. Подняв голову, Алексей Петрович окинул взглядом фасад здания и невольно усмехнулся.

— Ну что ж, — тихо произнёс он, — посмотрим, каков он, уездный свет Тиховска.

И, расправив плечи, направился к высоким дверям собрания. В дверях его встретил седовласый швейцар в несколько потёртой ливрее. С почтительным поклоном приняв у князя шинель и фуражку, привратник доложил:

— Ваше благородие, господин предводитель уже прибыли и ожидают в малой гостиной.

— Благодарю, — кивнул Алексей Петрович и прошел к большому, в потемневшей от времени золоченой раме, зеркалу, чтобы привести себя в порядок после поездки.

Пока он поправлял безупречно сидевший на нём мундир, в отражении позади него возникла фигура. К нему неспешно приближался пожилой, но ещё крепкий мужчина с окладистой, с проседью, бородой, одетый в добротный, хоть и не новый, статский сюртук. Мужчина остановился в паре шагов, с вежливым любопытством разглядывая столичного гостя. Князь, заметив в отражении подошедшего, обернулся и с лёгким поклоном произнёс первым:

— Имею честь представиться, князь Алексей Петрович Шохонский.

Мужчина в ответ тепло улыбнулся, и морщинки в уголках его глаз стали глубже.

— Весьма наслышан, весьма рад личному знакомству, князь. Григорий Иванович Левинский, уездный предводитель дворянства. Прошу вас, проходите. Мы немного раньше обычного, так что пока наслаждаемся тишиной.

Левинский жестом пригласил его следовать за собой, и они двинулись по гулкому паркету коридора.

— Признаться, ваше появление в нашем тихом болоте произвело фурор, — добродушно заметил Григорий Иванович, искоса поглядывая на князя. — Гвардеец, боевой офицер в отставке, и вдруг служит заместителем директора в сиротском приюте. Не скрою, многие были удивлены.

— Обстоятельства, Григорий Иванович, обстоятельства... — уклончиво ответил Шохонский. — Иногда они складываются самым причудливым образом.

— О, в этом я с вами совершенно согласен, — рассмеялся предводитель. — Вся наша жизнь это одно сплошное причудливое обстоятельство. А вот и мы.

Они вошли в просторную комнату, уже залитую утренним светом. В центре, накрытый белоснежной скатертью, стоял большой круглый стол на котором дымился пузатый самовар. За столом сидели всего двое. Мужчина средних лет, с холёным лицом и цепким взглядом, лениво помешивал ложечкой в чашке. Рядом с ним сидела молодая девушка в скромном, но изящном платье. Она подняла на вошедших большие серые глаза, и в её серьёзном взгляде не было ни жеманства, ни пустого любопытства — лишь прямое, спокойное внимание. Мужчина неспешно поднялся, приветствуя вошедших, девушка лишь вежливо склонила голову в знак приветствия.

— Позвольте представить, князь, — начал Левинский. — Наш сосед и добрый приятель, Пётр Андреевич Волынцев. Его имение, Отрадное, всего в двадцати верстах от Тиховска. А это, — он с отеческой гордостью указал на девушку, — моя дочь, Елизавета.

— Князь Шохонский, — представился Алексей Петрович, поочерёдно склонив голову перед Волынцевым и дочерью Левинского.

— Наслышан, — коротко бросил Волынцев, пожимая протянутую руку. Его рукопожатие было быстрым, но крепким. — Добро пожаловать в нашу глушь.

— Благодарю, — ответил князь, переводя взгляд на Елизавету Григорьевну. —Весьма рад знакомству.

— Взаимно, князь, — её голос оказался неожиданно низким и мелодичным. — Отец много говорил о вашем приезде.

— Садитесь, Алексей Петрович, садитесь к нам, — радушно предложил Левинский, усаживаясь во главе стола. — Лиза, налей князю чаю. У нас тут, конечно, не петербургские салоны, но варенье вишнёвое — отменное, супруга моя лично варила.

Елизавета с какой-то сосредоточенной грацией молча взяла чистую чашку и налила дымящийся чай. Князь невольно отметил её изящные руки.

— Вы, Пётр Андреевич, я смотрю, тоже ранний гость, — заметил Шохонский, принимая чашку из рук Елизаветы и стараясь не встретиться с ней взглядом.

— Дела, князь, дела, — вздохнул Волынцев, откидываясь на спинку стула. — У нас, у сельских хозяев, день начинается не с завтрака, а с доклада управляющего. Заехал к Григорию Ивановичу по одному вопросу, да вот, задержался на чай.

Разговор потек неспешно, касаясь общих тем: погоды, видов на урожай, последних уездных новостей. Алексей Петрович больше слушал, чем говорил, составляя первое впечатление о своих новых знакомых. Волынцев держался с некоторой долей высокомерия, свойственного человеку, привыкшему быть первым у себя в уезде. Левинский же был сама доброжелательность, но за этой простотой чувствовался немалый жизненный опыт и острый ум. А Елизавета… она почти не участвовала в разговоре, но её внимательное молчание зачастую было красноречивее многих слов. Князь чувствовал на себе её мимолётные взгляды, но всякий раз, когда он пытался их поймать, она уже смотрела в сторону. В её глазах он не видел и тени кокетства, которое ожидал встретить у уездной барышни при виде столичного гостя. Это было что-то другое, похожее на серьёзный, оценивающий интерес. И это интриговало.

Так, в неспешных беседах и лёгком взаимном прощупывании, прошло почти два часа. За это время в гостиную Дворянского собрания прибыли ещё двое. Первым вошёл сухой, подтянутый мужчина с выправкой бывшего военного и строгим взглядом. Это был Иван Петрович Лебедев, местный судья. За ним последовала графиня Мария Ивановна Левшина. Прямая спина и сдержанные манеры выдавали в ней ту из представительниц старой знати, что привыкли судить о людях не по словам, а по едва уловимым нюансам поведения. Разговор, ставший более многолюдным, коснулся и средства передвижения князя.

— Слышал, вы прибыли на автомобиле, князь? — отставляя чашку, с явно практическим интересом поинтересовался Волынцев. — И каков он в управлении? Много ли требует горючего на наших дорогах?

— Требует умения и сноровки, но в путешествии незаменим, — сдержанно ответил Шохонский. — Что ж до горючего, то расход довольно умеренный.

— Умеренный… — задумчиво протянул Волынцев, явно прикидывая что-то в уме. — Любопытно. Лошади нынче дороги, да и овёс недёшев.

— Лихачество на этих новомодных машинах ни к чему доброму не приведёт, — вставила графиня Левшина, поджав губы. — Мне конюхи жаловались, что их лошади шарахаются, едва завидев на дороге это тарахтящее чудище.

— Возможно, ваши люди преувеличивают, — спокойно возразил князь. — Пока ехал сюда, не заметил ничего подобного. Скорее, они боятся потерять работу.

Пару раз беседа сворачивала и на приют.

— Уже успели познакомиться с вашими подопечными, Алексей Петрович? — поинтересовался Левинский.

— Признаться, довольно мельком. Только недавно прибыл, и пока больше разбираю бумаги да вникаю в хозяйственные дела, — ответил князь.

Его слова встретили понимающие кивки. Для уездного общества, где жизнь текла неторопливо, было совершенно естественно, что новый человек должен сначала «осмотреться».

— Что ж, дело понятное, — заключил судья Лебедев. — Хозяйство там, надо полагать, запутанное. Пётр Капитонович, директор ваш, человек, конечно, деятельный, но… несколько своеобразный.

При упоминании Самохина в воздухе повисла едва заметная пауза. Волынцев хмыкнул, графиня Левшина чуть заметно скривила губы, а Левинский, предводитель, сменил тему с поспешностью, которая была красноречивее любых слов.

— А вот скажите, князь, правда ли, что в Петербурге теперь в домах в моде электрическое освещение?

Шохонский понял намёк. Отношение к директору приюта было, мягко говоря, прохладным. Это была ценная крупица информации, которую он аккуратно уложил в копилку своих первых впечатлений. Беседа вновь потекла по безопасному руслу, но князь уже чувствовал подспудные течения местного общества. Он отметил, как уважительно все относятся к предводителю Левинскому, деловую хватку Волынцева, который ловко направлял беседу к вопросам стоимости зерна и сбыта строевого леса, и как внимательно слушает Елизавета, изредка вставляя короткие, но удивительно точные замечания, выдававшие в ней не только ум, но и прекрасное знание местных дел. Когда часы на каминной полке пробили полдень, Алексей Петрович поставил свою опустевшую чашку на блюдце и поднялся.

— Дамы, господа, прошу меня извинить, — произнёс он ровным тоном. — Был рад знакомству, но служба не ждёт.

В комнате на мгновение воцарилась полная недоумения тишина. Волынцев вскинул брови, Левинский удивлённо моргнул. Для них, привыкших к тому, что утренние визиты и чаепития в Собрании плавно перетекают в обеденные разговоры, такой порыв был внове.

— Как, уже? — добродушно изумился Григорий Иванович. — Да мы только-только разговорились!

— Служба, князь? — одновременно с лёгкой иронией переспросил Волынцев. — Неужто в приюте столь строгие порядки?

— Дел накопилось немало, Пётр Андреевич, — спокойно, хоть и без нажима ответил Шохонский. — А я не привык их откладывать. Графиня, — он склонил голову перед Левшиной. — Елизавета Григорьевна, — его взгляд на долю секунды задержался на девушке, встретив её прямой и теперь уже откровенно заинтересованный взгляд. — Господа.

Он поклонился всем и, не дожидаясь дальнейших уговоров, твёрдым шагом направился к выходу, ощущая спиной заинтересованные взгляды присутствующих. Особенно пристально ему вслед смотрела Елизавета Левинская.

Глава 12

Швейцар подал шинель и фуражку и дождавшись, когда Алексей Петрович оденется, услужливо распахнул перед ним дверь. Шохонский вышел из Дворянского собрания, и свежий воздух ударил в лицо, прогоняя остатки тепла гостиной. Спустившись по ступеням к своему одиноко стоявшему у обочины автомобилю и усевшись за руль, князь провернул рукоятку стартера. Мотор послушно заурчал, и, бросив последний взгляд на массивное здание с колоннами, Алексей Петрович плавно тронул машину с места. Колёса зашуршали по булыжнику, унося его прочь от уездного света, неспешных разговоров и вишнёвого варенья.

Пока автомобиль катил по тихим улочкам Тиховска, князь прокручивал в голове утреннюю встречу. И чем больше о ней думал, тем отчётливее понимал, что всё сложилось для него крайне удачно. Алексей Петрович даже усмехнулся своим мыслям, вспомнив старую пословицу о том, что всё, что ни делается, всё к лучшему. Если бы приехал в собрание к вечеру, его бы ждал совсем другой приём. Зал был бы полон, и ему пришлось бы выдержать атаку уездных маменек, каждая из которых видела в нём завидную партию для своей дочери. А уж дочки наверняка окружили бы его плотным кольцом, смущённо потупив взоры, но при этом зорко следя за каждым движением. Пришлось бы уклоняться от навязчивого внимания, расточать дежурные комплименты да отвечать на пустые вопросы. Утомительное и бессмысленное, надоевшее ещё с гвардейской юности занятие. Зато утренняя встреча, напротив, оказалась деловой и содержательной. Он познакомился с двумя ключевыми фигурами уезда в спокойной обстановке и составил о них первое мнение. И что самое главное — его не пытались женить.

Вскоре показались знакомые очертания приюта — длинное двухэтажное здание за забором. Ворота были приоткрыты. Князь въехал во двор и поставил автомобиль на уже привычное место у стены. «Нужно будет подобрать какой-нибудь из местных сараев себе на зиму, — мельком подумал он, глуша мотор и оглядывая двор. — Негоже такой машине стоять под открытым небом. Да и заводиться на морозе будет сущим мучением». Выйдя из автомобиля, князь привычным движением поправил воротник шинели и решительно направился к главному входу.

Не успел он коснуться дверной ручки, как до него донёсся пусть и приглушённый стенами, но явно напряжённый разговор. Кто-то довольно громким голосом скандалил, а в ответ ему звучал знакомый голос Корнеича. Князь, ощущая как внутри поднимается глухое недовольство, нахмурился. Стоило отлучиться на пару часов, и снова что-то пошло не так. Резко толкнув дверь, он вошёл внутрь. В полутёмном коридоре, у подножия лестницы, ведущей на второй этаж, стоял Корнеич. Напротив него, спиной к князю, маячила рослая фигура городового. Полицейский размахивал руками и громко отчитывал старого служителя приюта.

— Да что ж ты, старый пень, за человек то такой?! — периодически срываясь на хрип, кричал страж порядка. — Или думаешь я просто так тут шатаюсь? У меня предписание, уразумел?! Привёл сдавать детей, а ты мне тут про какое-то начальство толкуешь!

Неподалёку, у стены, прижавшись друг к другу стояли четверо мальчишек. Двое старших, на вид лет десяти-одиннадцати, испуганно смотрели на разворачивающийся скандал. Двое помладше, малыши лет шести-семи, и вовсе жались к ногам стоявшего рядом мужчины. Сам мужичок, в потрёпанном армяке, был, видимо, взят городовым в роли дополнительного стража и выглядел скорее наблюдателем, чем участником спора. Он лишь молча следил за перепалкой, заодно приглядывая, чтобы дети не разбежались.

— Да не могу я, господин городовой, не в моей это власти! — почти плачущим голосом отвечал Корнеич, беспомощно теребя в руках свою ветошь. — Я ж тут просто служитель, не начальство. Приём детишек в приют может разрешить только господин директор или его заместитель. А их пока нет в присутствии!

— Меня не касается, кто в присутствии, а кто нет! — прогремел полицейский, ударив ладонью по рукояти шашки. — Вот бумага от уездного начальства. Ты обязан детей принять и определить на казённое содержание.

Младшие мальчишки от громкого крика вздрогнули и ещё теснее прижались к мужику в армяке.

— Что здесь происходит? — раздался спокойный голос Шохонского.

Городовой, всё ещё пылая праведным гневом, повернулся к князю и на мгновение опешил. Он смерил незнакомца оценивающим взглядом, отмечая офицерскую шинель и аристократическую осанку. Корнеич же, увидев Алексея Петровича, словно обрел второе дыхание.

— Ваше благородие! — воскликнул он, обращаясь к князю. — Вот, этот… служитель закона, привёл сюда детей. Говорит, поймал их, когда они пытались устроиться на ночлег в чьём-то сарае. А я… я же не могу их принять без приказу.

Князь стоял в дверном проёме, высокий, прямой, в шинели с погонами штабс-капитана. Его холодный взгляд скользнул по лицу Корнеича, задержался на багровой физиономии полицейского и, наконец, остановился на испуганных детях. Городовой, оправившись от минутного замешательства, попытался перебить Корнеича:

— А вы, ваше благородие, собственно, кто таков будете? — спросил он, стараясь вернуть себе прежнюю уверенность.

— Князь Шохонский, Алексей Петрович. Заместитель директора этого заведения, — делая шаг вперёд, ровным тоном представился он. — А теперь будьте любезны объяснить, почему вы кричите на служителя и пугаете детей.

Упоминание титула произвело должный эффект. Городовой вытянулся, его лицо слегка побледнело.

— Виноват, ваше сиятельство, не признал, — пробормотал он, неловко козыряя. — Городовой уездной полиции, Семён Игнатьевич Клюквин. Прибыл по предписанию. Вот, извольте видеть.

Он с поспешностью извлёк из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги и протянул князю. Шохонский принял документ, развернул его и бегло пробежал глазами казённые строки.

— Что ж, — произнес князь, возвращая бумагу городовому. — Я вижу, что предписание имеется. Однако, господин Клюквин, я почему то не вижу на ней печати.

Городовой заметно смутился и отвел глаза.

— Так ведь, ваше сиятельство, сегодня воскресенье, — промямлил он, потирая затылок. — Господин исправник отдыхает… Да и околоточный, когда их в участок доставил, велел мне детей в приют вести. Мол, беспризорные, сами понимаете. Приют как раз для таких строили.

— Беспризорные, говорите? — Князь перевёл взгляд на мальчишек. — И вы, господин Клюквин, задержали их, когда они пытались найти ночлег в чужом сарае?

— Так точно, ваше сиятельство! — с готовностью подтвердил городовой, словно рад был возможности оправдаться. — Сигнал поступил, значит, от местного обывателя. Мол, четверо пацанов бездомных в сарай к нему забрались, ночевать удумали. Мною были задержаны. Вот, привёли сюда, как положено. А этот… служитель, отказывается их принять.

Князь, обдумывая услышанное, кивнул. Его взгляд снова скользнул по испуганным детским лицам, затем остановился на Корнеиче. Старик, казалось, хотел что-то сказать, но его явно сковывали страх перед городовым и нежелание выдать себя зачинщиком неприятностей. Однако, даже видя сомнения пожилого служителя, Алексей Петрович решил не отказываться от детей.

— Господин Клюквин, — после паузы произнёс Шохонский. — Предписание без печати, как вы сами понимаете, имеет весьма сомнительную юридическую силу. А вот наличие четырёх голодных и замёрзших детей, которым явно негде было провести ночь, — это факт неоспоримый. Корнеич, — обратился он к служителю, — проводи-ка детей в комнату, дай им пока горячего чаю и что-нибудь поесть.

Городовой, услышав такое решение, заметно расслабился. Он понимал, что спорить с князем, если бы он упёрся и отказал, было бы себе дороже. Так что Клюквин был откровенно рад сбагрить этих сорванцов и скинуть с себя обузу.

— Как прикажете, ваше сиятельство, — пробормотал он, уже без прежнего гонора. — Я ж это… просто службу свою справлял, как положено.

— Служба ваша исполнена, господин Клюквин, — ровным тоном ответил Шохонский. — А теперь, коли у вас тут дел больше нету, будьте добры удалиться. Мне ещё с этим неожиданным пополнением предстоит разбираться.

Семён Игнатьевич, даже не пытаясь возразить, тут же поспешно отступил, ещё раз неловко козырнул и, подхватив под руку своего молчаливого спутника, спешно покинул приют. Дверь за ними закрылась, и в коридоре воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь тихим всхлипыванием младшего мальчишки.

— Ну что встали? — неожиданно твёрдо скомандовал Корнеич, обрывая затянувшуюся паузу. — Нечего тут нюни разводить! За мной, живо! Шагом марш!

Он решительно двинулся по коридору, и, словно ожившие марионетки, дети послушно потянулись за ним. Младшие всё ещё всхлипывали, но старались не отставать от старших. Алексей Петрович, не торопясь, шёл следом. Взгляд скользил по стенам, по обшарпанным дверям. Вдруг из-за угла показались двое мальчишек, несущих охапки дров. Они остановились, увидев процессию и сопровождавших её князя с Корнеичем. Старый служитель заметно оживился.

— А вот и вы, голубчики! Удачно попались. Дрова, что несёте, вот у этой двери оставьте. Ты, Мишка, — тут же обратился Корнеич к старшему из приютских мальчишек. — Сбегай-ка в спальню да позови Сорокина и Клюева. Скажи, что я жду их у карантинной и сам потом с ними возвращайся. Да шустрей давай.

Воспитанник, не задавая вопросов, кивнул и, сгрузив дрова у указанной служителем двери, стрелой метнулся по коридору. Через мгновение он уже взбегал по лестнице на второй этаж, направляясь в спальни. Корнеич тем временем подошёл к двери, достал из кармана небольшую связку ключей и, выбрав нужный, вставил его в замок.

— А ну, босота, заходите, — распорядился он, пропуская детей в небольшую комнату. Те гуськом зашли внутрь. — Ваш бродь, — обратился он к князю, — сей момент старшим указания оставлю и потом буду в полном вашем распоряжении.

— Хорошо, Корнеич. Я подожду, — ответил князь, наблюдая за стариком.

Вскоре с топотом примчались трое мальчишек. Тот, что бегал звать, да ещё парочка, очевидно вызванные служителем Сорокин и Клюев. Корнеич, не теряя времени, начал раздавать им указания:

— Мишка, ты дуй к сараю за дровами, да побольше неси. А ты, Сорокин, помоги Клюеву бак налить да нагреть. Прибывших хорошо отмыть надо. Как всё будет готово, позовете меня — я приду проверю, да потом в столовую их отведу.

Корнеич повернулся к Алексею Петровичу, вытирая руки о штаны.

— Ну вот, ваше благородие, теперь порядок. Детишки скоро будут в тепле и сыты.

— А что за карантинная? — поинтересовался князь, оглядывая из коридора скромное помещение.

— А это, ваш бродь, комната для вновь прибывших, — пояснил Корнеич. — Чтобы, знаете ли, не занесли в спальни чего лишнего. Детишек то всяких с улицы приводят. Вот сейчас старшие их там отмоют, потом их осмотрю на предмет вошек или ещё какой заразы. Да и сами ребятишки за это время от холода отойдут.

Они отошли подальше от двери комнаты, и, понизив голос, Корнеич продолжил:

— Ваш бродь, вы имейте в виду, что околоточный, который этого Клюквина прислал, — он двоюродный брательник нашего Акакия Свиридыча. Так что завтра наверняка всплывёт, что бумага, по которой вы детей приняли, без печати.

Князь усмехнулся.

— Благодарю за предупреждение, Корнеич. Но, думаю, мы с этим разберемся. Главное, что эти дети не на улице сегодня мёрзнуть будут.

Некоторое время они шли молча, каждый погруженный в свои мысли.

— А как обед сегодняшний прошел? — спросил князь, вспомнив утреннее происшествие. — Я ведь сегодня, признаться, не в лучшем настроении был. Утренняя каша, мягко говоря, не порадовала.

Корнеич тяжело вздохнул и провёл рукой по лбу, собираясь с мыслями.

— Да как вам сказать, ваше благородие… — начал он, подбирая слова. — Еды-то много было. И суп наваристый, и каши полные тарелки, даже компот густой. Но вот вкус… Это ж не кухарь, а божье недоразумение какое-то. Вот два года назад у нас повар был, вот тот настоящий мастер своего дела. Так у него не только дети до последней крошки всё подъедали, но и учителя со служителями не брезговали приютским харчём питаться. А потом Акакий Свиридыч его выжил, да на его место своего троюродного племянника поставил. Вот с тех пор у нас каждый своё для перекуса носит, а что б в столовую пойти поесть никто и не думает.

Князь задумчиво кивнул. Он уже понимал, что проблема не только в воровстве, но и в элементарном неумении.

— Стало быть, обед сегодня был не лучше утренней каши? — уточнил он.

— Боюсь, что так, ваше благородие, — с горечью подтвердил Корнеич. — Я сам-то не пробовал, но по запаху и виду… Не думаю, что что-то изменилось. Дети, конечно, едят, голод не тётка. Но чтобы с удовольствием, так это вряд ли.

Алексей Петрович помолчал, обдумывая услышанное. Затем, сменив тему, спросил:

— А скажи мне, Корнеич, кто такой этот Андрей Викентьевич? Я смотрел списки наставников приюта, так нет там такого. А некий Андрей Викентьевич тем не менее есть. И даже преподает детям чистописание.

В ответ Корнеич недоуменно развёл руками.

— Ваш бродь, я ж человек маленький, что укажут делать по заданию, то и делаю. А Андрей Викентьевич вроде тоже какой-то родственник Акакия Свиридовича. Вот то, что его по документам нет, то мне неведомо. Не мне судить, кто тут числится, а кто нет. Не моего ума это дело.

Князь слушал внимательно, и взгляд его становился всё более сосредоточенным. За внешней простотой этого, казалось бы, обычного приюта проступал запутанный клубок из родственных связей, некомпетентности и, возможно, куда более серьёзных злоупотреблений. И теперь ему волей-неволей предстояло распутать этот клубок.

— Значит, Акакий Свиридыч имеет определённый круг «приближённых», — проговорил Алексей Петрович, скорее для себя, чем для Корнеича. — И эти люди занимают должности, которые должны быть заняты по штату. Интересно, а кто же тогда числится по документам на месте этого Андрея Викентьевича?

Корнеич снова пожал плечами, демонстрируя полное незнание.

— Ваше благородие, я ж говорю, человек я простой. Мне велено дрова колоть, печи топить да за порядком следить. А кто там в бумагах значится, кто нет – это уж не моя забота. Может, и числится кто, а может, и нет. Акакий Свиридыч сам всё устраивает. Он у нас тут в приюте, как говорится, и царь, и бог.

Князь кивнул, принимая к сведению. Это было ещё одно звено в цепи. Несоответствие штатного расписания реальному положению дел, явное кумовство, некомпетентность – всё это говорило о том, что приют, скорее всего, является не столько местом заботы о детях, сколько кормушкой для определённых лиц.

Простившись с Корнеичем, Алексей Петрович направился к своему кабинету. Однако, подойдя к двери, он остановился, с удивлением осознав, что ему там пока совершенно нечего делать. Все документы по приюту уже несколько раз были им прочитаны, необходимое выписано и ждало завтрашнего совещания у директора. Тогда князь, ощутив голод и вспомнив, что из еды за сегодня у него был только утренний кусок пирога и чай с вареньем в дворянском собрании, решил прогуляться до ближайшего трактира да как следует поужинать.

Выйдя из приюта, Алексей Петрович вдохнул свежий воздух Тихонска, в котором смешались едва уловимые запахи дыма из печных труб и деревенского подворья. Воскресный день клонился к вечеру, и улицы уже наполнялись редкими прохожими, шагающими по своим делам. Привыкший к быстрому, порой даже суетливому ритму жизни в столице, князь находил эту провинциальную неторопливость одновременно умиротворяющей и какой-то по-своему очаровательной. Решив, что от добра добра не ищут, Алексей Петрович направился в сторону уже знакомого ему трактира «У Кузьмича». Придя туда и сделав заказ, князь, после того как довольно сытно поел, подозвал к себе трактирщика.

— Скажите-ка, любезный Кузьмич, — начал князь, отпивая глоток кваса, — интересуюсь возможностью заказать на сегодня сорок пирожков. Главное условие — чтобы начинка была одна и та же. Возможно ли это?

Трактирщик, почесав затылок, ответил:

— Тесто, ваше благородие, поставленное на вечер, уже поднялось. Так что через час пироги будут готовы. А из начинки — так либо с картошкой, либо с капустой.

— Картошка посытнее будет, — рассудил вслух князь. — Тогда сорок пирожков с картошкой, — решительно заключил он. — И как будут готовы, доставьте их, пожалуйста, в приют. Адрес, думаю, вам известен.

— Будет исполнено, ваше благородие, — заверил трактирщик, записывая заказ. — Только деньги, как водится, вперёд.

Алексей Петрович достал кошелёк и отсчитал необходимую сумму. Расплатившись, он поблагодарил трактирщика и, выйдя из тёплого, пахнущего едой трактира, вновь окунулся в вечерний воздух Тихонска. По пути в приют князь размышлял о своём поступке. Сорок пирожков с картошкой, конечно, не решат всех проблем, но сегодня дети получат что-то вкусное и сытное.

Вернувшись, он застал в столовой Корнеича, который уже успел привести в порядок новоприбывших и теперь наблюдал за их скромным ужином. Алексей Петрович кивнул ему, и старик, заметив князя, тут же подошёл.

— Ваше благородие, всё готово, — доложил Корнеич. — Детишки отмыты и, вот, кормятся.

— Вот и хорошо, Корнеич, — с удовлетворением ответил князь. — А теперь… Знаешь, Корнеич, я тут подумал… Детишки местные уже столько пережили: и голод, и холод, и страх. Да и еда в приюте, сам знаешь, не бог весть что. Негоже это, когда ребёнок сытости не знает. Так вот, я тут заказал сорок пирожков с картошкой. Свежих, горячих.

Корнеич удивлённо поднял брови.

— Пирожков? Сорок штук? Это… это как же, ваше благородие?

— А вот так, — князь улыбнулся, и в его глазах мелькнул озорной огонёк. — Перед сном, когда все улягутся, мы с тобой их раздадим. По одному каждому. Пусть хоть сегодня порадуются.

Глава 13

День, который начался как обычный, навсегда отпечатался в памяти Артёмки. Всё произошедшее казалось ему волшебством. Он с восхищением вспоминал поездку: мягкие, удобные сиденья, невероятную скорость, с которой мчался автомобиль, и, конечно же, сытный обед в трактире. Вечером, в спальне приюта, и он, и Сенька были в центре внимания. Все мальчишки, затаив дыхание, расспрашивали о поездке на самом настоящем автомобиле. А конфеты в ярких фантиках, которые князь Алексей Петрович подарил им в награду, тут же превратились в предмет восхищения и зависти. Однако, когда ребята предложили поделиться сладостями со всеми, Петя Сорокин решительно это пресёк:

— Не положено. Вы их заслужили, вам их и есть. А ежели на всю ораву делить, то и лизнуть толком не хватит, конфеты-то маленькие. Чего тогда душу травить.

А позже, когда после отбоя в спальне воцарилась тишина, Петя, тихо подсев к Артёмкиной койке, прошептал:

— Ты бы поменьше трепался об этом. Особенно при мелюзге. У нас-то стукачей повывели — последний, слава Богу, еще летом дал дёру. Но все одно... мало ли. Когда ты рассказал, что ходил к князю каяться, я аж опешил. Неужели, думаю, сам признаёшься в доносительстве? А ты, оказывается, про себя ему рассказывал. Ну раз так вышло — то пусть. Князь-то... он, видать, и впрямь человек.

После слов Пети Артёмка задумался. Его лишь недавно перевели из младшей группы в старшую, и он не застал того беглого стукача. Но прекрасно понимал, о чём речь: поймав кого-то на серьёзном проступке, Акакий Свиридович мог под угрозой порки заставить доносить. Правда, жизнь таких иуд в приюте была нелёгкой. Ребята внимательно следили за подобными вещами, а разоблаченных предателей били жестоко и методично, до тех пор пока те не сбегали. Это было одно из негласных правил приюта, где за малейшее нарушение следовали суровые наказания. Так что осторожность здесь была необходимостью. Но даже это не могло омрачить светлых воспоминаний о поездке, о терпком запахе бензина и о пьянящем чувстве свободы, подаренном князем.

А на следующее утро привычный порядок вещей был нарушен. Едва мальчишки по зычной команде Корнеича вскочили с коек, наспех умылись ледяной водой и гурьбой повалили в столовую, как случилось нечто невообразимое. В то время как большинство ребят ещё толпилось у раздачи, Артёмка с Сенькой, оказавшись в числе первых, уже сидели за длинным щербатым столом, с привычной тоской ковыряя ложками подгоревшую овсянку. И вдруг в помещение стремительно вошёл Алексей Петрович. Но не просто вошёл, а, к полному изумлению всех присутствующих, потребовал себе такую же еду, как и детям.

— Мне, пожалуйста, такую же порцию, как и воспитанникам, — произнёс он, обращаясь к повару.

Повар замер. Но, наткнувшись на требовательный взгляд князя, тут же принялся накладывать в тарелку ту же серую, клейкую массу. Мальчишки за столами, застыв с ложками на полпути ко рту, во все глаза смотрели на происходящее. Алексей Петрович сел, зачерпнул немного каши, поднес ко рту. Попробовал. Его брови сошлись на переносице. Он попробовал еще раз, словно не веря собственным ощущениям. Затем решительно встал и подозвал повара.

— Отведайте своего творения, любезный, — произнёс князь, указывая на тарелку.

Работник кухни, бледный как полотно, с трудом сглотнул. Он переводил затравленный взгляд с лица князя на тарелку со злополучной кашей в надежде, что ему это послышалось. Затем, подчинившись прямому приказу, дрожащей рукой взял ложку и принялся давиться той самой бурдой, которой ежедневно кормил детей.

— Смелее, голубчик, — с издевкой произнес князь, когда повар замешкался. — Неужели вам не по вкусу?

Он выдержал паузу, дожидаясь, пока тот проглотит последний комок.

— Ну что же, надеюсь, теперь вы сыты и довольны, — продолжил Алексей Петрович, его голос стал тише, но оттого не менее грозным. — Как вы, должно быть, в курсе, отныне я намерен квартировать в приюте. А с нынешнего дня я буду время от времени лично инспектировать качество пищи. И ежели подобное повторится, вы у меня отправитесь на улицу метлой орудовать. Вам ясно?

Повар, подавленный тяжёлым взглядом князя, лишь покорно кивнул в знак согласия. Наблюдавшие эту сцену мальчишки затаили дыхание. Впервые за долгое время они своими глазами увидели что справедливость, пусть и в таком необычном проявлении, может восторжествовать. После завтрака, когда уже все разошлись, Артёмка, Сенька и Петя, переполненные впечатлениями, долго не могли успокоиться.

— Видали, как он его? — прошептал Артёмка. — Прямо на месте! Чтоб все видели!

— А я думаю, это только начало, — убеждённо проговорил Сенька. — Может позже он и до Акакия Свиридовича доберётся.

Петя задумчиво посмотрел в окно, на серый приютский двор.

— Добраться-то, может, и доберётся. Вот только наш Акакий далеко не повар. Этот змей так просто не сдастся.

Вскоре после завтрака Алексей Петрович покинул приют. Прильнув к окнам, ребята наблюдали как чёрный автомобиль, фыркая и пыхтя, выехал со двора на улицу и неспешно двинулся в сторону центра Тихонска. Вскоре машина князя скрылась из виду. Дальнейшими делами воспитанников остался распоряжаться Корнеич. Не теряя времени, он быстро распределил всех по хозяйственным работам. Кто-то отправился таскать охапки дров для приютских печей, кому-то пришлось отмывать до блеска полы в коридорах и спальнях. Самых старших, включая Петю, старый служитель направил во двор, где их ждало пусть и привычное, но от этого не менее утомительное занятие: пилить и колоть дрова. Впрочем, Корнеич не стоял над душой, лишь изредка поглядывая на их старания и давая мальчишкам почувствовать хоть какую-то долю самостоятельности. Сеньке же с Артёмкой досталась работа, которую многие посчитали бы за удачу. Корнеич, заметив их оживленные перешептывания после завтрака, хмыкнул и махнул рукой в сторону обеденного зала:

— А ну-ка вы, два шустрика! Сегодня за вами приборка в столовой. Столы от потёков оттереть, полы вымыть. И чтоб к обеду всё сияло.

Мальчишки послушно двинулись в указанном направлении. Корнеич, к слову, был одним из немногих служителей, кого воспитанники не боялись, а уважали. Он никогда не кричал без дела и, что самое главное, не бегал с доносами к Акакию Свиридовичу. А жалоба старшему воспитателю была верной дорогой под розги. Вдобавок, в отличие от тех, кто будет носить дрова или драить полы в холодных коридорах, Сеньке с Артёмом предстояло трудиться в тепле, и не было необходимости надрываться, таская тяжести. Поэтому уборка в столовой, пусть и считавшаяся скучной, была куда более предпочтительной, чем другие приютские повинности.

Не торопясь, они направились в опустевшую столовую. Взяв в руки тряпки и вёдра с водой, ребята принялись за дело. Артёмка старательно оттирал липкие пятна с шершавых деревянных столешниц. Сенька же, согнувшись в три погибели, скреб пол, пытаясь отчистить въевшуюся грязь. Три часа пролетели в пусть и монотонном, но всё же не слишком изнурительном труде. Когда к обеду столовая засияла чистотой, Артёмка и Сенька, уставшие, но довольные, присели на скамейку у стола. За окном суетился приютский двор: мальчишки таскали дрова, кто-то подметал дорожки, а заглянувший в столовую Корнеич, проверив их работу, одобрительно кивнул.

— Молодцы, ребятишки, — сказал он тихо, — так держать.

От этих простых слов у Артёмки потеплело на душе. В приюте хвалили редко и каждая похвала была на вес золота. Вернувшись к себе в спальню, ребята стали дожидаться обеда. И в этот день трапеза в столовой действительно отличалась от привычной. Там, где ещё недавно витал запах подгорелой овсянки, теперь разносился аромат супа. Пусть он и не был шедевром кулинарии, но его сытность и густота после вечной водянистой баланды уже казались большим достижением. Да и перловую кашу, которую обычно выдавали скупой порцией, сегодня наложили в тарелки с горкой. А к свежему хлебу ребята уже даже стали потихоньку привыкать.

После обеда, когда посуда была убрана, а столовая снова приведена в порядок, большинство детей потянулись обратно в спальни. Там было шумно и оживлённо: мальчишки, всё ещё под впечатлением от утренних происшествий, оживлённо обсуждали случившееся и строили предположения о будущих переменах. Внезапно в комнату ворвался запыхавшийся Мишка Лопарёв, которого оставляли доделывать поручение.

— Корнеич зовёт Петьку и Прошку к карантинной! — выпалил он. — Новенькие у нас!

Трое мальчишек переглянулись. Петя, всегда спокойный, на этот раз даже слегка побледнел. Прошка, наоборот, дерзко усмехнулся:

— Ну, значит, будет с кем вечером поговорить.

Они быстро собрались и выбежали из комнаты. Новость мгновенно облетела спальню. Появление новичков всегда было событием, нарушавшим привычный уклад, и этот раз не стал исключением. Вечером, после ужина, в спальне старших уже расположились двое из прибывших. Вокруг них плотным кольцом собрались старожилы, с привычной настороженностью разглядывая чужаков. Мальчишки внимательно расспрашивали пришельцев, стремясь понять, кто они и откуда. Все четверо — ещё двоих отправили в спальню к младшим — оказались родом из одной и той же деревни. О причинах, вынудивших их покинуть родные края, ребята говорили неохотно, лишь мельком упомянув о большом пожаре, что оставил их без крова.

Хотя прибывшие мальчишки не были родными братьями, всех их, как часто бывает в деревнях, связывало дальнее родство. Добравшись до Тихонска на товарном поезде, ребята надеялись найти поддержку у тётки одного из них, которая, по их представлениям, могла бы приютить их в чужом городе. Но женщина встретила их холодно и равнодушно: не желая связываться с чужими бедами, дала лишь краюху хлеба да прогнала с богом. Ночевали дети в каком-то сарае, а утром хозяева с полицией поймали их и привели в приют. Старожилы слушали эту историю с тихим сочувствием, понимая: у каждого, кто оказался здесь, своя тяжёлая судьба, свои горькие потери и разочарования. Петя, как самый старший из ребят, взял на себя роль рассказчика о местных порядках. Его голос был ровным, но в нём звучала суровая правда:

— Тут, в приюте, свои законы, — начал он, оглядывая новичков. — И есть неписаные правила, которые надо знать и соблюдать. Главное — не жаловаться на товарищей. Мы таких лупить будем беспощадно, и иуде придётся сбегать из приюта. Ещё учтите, жизнь в приюте сурова: за малейшее нарушение — порка. За драки, плохие отметки, непослушание — розги, почитай, неизбежны. А иногда могут наказать и вовсе даже без причины, просто чтобы показать, кто здесь хозяин.

Новички слушали с растущим страхом. В этот момент Артём, не выдержав мрачной картины, перебил Петю:

— Но теперь у нас новый наставник, — произнес он, не скрывая надежды. — Князь Алексей Петрович. Он не такой, как прежние. Может, скоро всё изменится, и жизнь станет лучше.

Прошка, сидевший рядом, скривил губы в усмешке, в которой не было и тени веселья.

— Может быть, — ответил он с долей скепсиса. — А может и нет. Вдруг через какое-то время князю надоест возиться с нами, и всё вернётся на круги своя. Старые порядки, старые наказания. Так что не стоит особо надеяться.

Тяжёлое молчание, повисшее в комнате, было красноречивее любых слов.

— Всё, хватит болтать, — поднимаясь, решительно прервал возникшую тишину Петя. — Успеем ещё наговориться. Ложитесь спать. Завтра снова учёба, а от розг за двойки никакой князь не спасёт.

Все разбрелись по своим местам, устраиваясь на жестких койках. В спальне воцарился полумрак, лишь тусклый свет от единственной лампы освещал углы. И тут, в наступившей тишине, дверь спальни распахнулась. На пороге стояли Алексей Петрович и Корнеич. Дети настороженно замерли. Князь, с легкой улыбкой на лице, обвел взглядом ряды кроватей.

— Ну что, Иван Корнеич, — обратился он к служителю приюта, его голос прозвучал мягко, но отчетливо. — Все ли сегодня хорошо себя вели? Никто не ослушался, не шалил?

Корнеич, стоявший чуть позади, тут же ответил:

— Все сегодня были молодцами, ваше сиятельство. Трудились исправно, ни одного нарекания.

Алексей Петрович удовлетворенно кивнул. Затем он сделал знак Корнеичу, и тот достал из-за спины небольшую корзину. Князь взял её в руки и, подойдя к одной из кроватей, поставил на матрас.

— А вот и небольшой сюрприз для вас, — сказал он.— Теперь подходи по одному.

Мальчики, один за другим, вставали и подходили к князю. Перед их глазами предстали румяные, ароматные пирожки с картошкой, просто лежащие в корзине. Свежие, горячие, они источали такой аппетитный запах, что у многих текли слюнки. Князь и Корнеич начали раздавать пирожки каждому воспитаннику прямо из корзины.

— Ешьте, ребята, — напутствовал Алексей Петрович, вручая пирожок Артёмке. — Это вам за старания.

Недоверчивость боролась в мальчишках с робкой радостью, когда они принимали угощение. Такого подарка они никак не ожидали. После того, как каждый получил свой пирожок, князь и Корнеич пожелали им спокойной ночи и вышли, оставив воспитанников в полном ступоре. В спальне стало тихо-тихо. Дети, словно не веря своим глазам, смотрели друг на друга, на пирожки в руках. И тут Артём, не выдержав, вскочил на своей кровати.

— Ну!! — крикнул он, его голос аж дрожал от радости и волнения. — Что я вам говорил!!!

*****************************************************

Алексей Петрович лежал на кровати, и улыбка не сходила с его лица. Какая-то почти детская, позабытая радость согревала его изнутри, пока он смотрел в темноту потолка. Всего лишь сорок пирожков, тайно розданных голодным мальчишкам, — а насколько же это было чертовски приятное ощущение! Он словно почувствовал себя настоящим святым Николаем или, на худой конец, Дедом Морозом, особенно когда раздавал угощение в спальне у младших. Эти глаза малышей, получивших перед сном пусть и крохотный, но такой желанный кусочек счастья! Вероятно, ради подобных мгновений люди и избирают тернистую стезю наставничества.

Да и беседа с Корнеичем многое дала понять в тех хитросплетениях, что сложились в приюте. Это только кажется, что служители лишь молчаливо выполняют свои обязанности. Как бы не так! Они всё видят, всё замечают. Старый солдат, чья служба началась еще в крепостную эпоху, сохранил и ясность ума, и житейскую хватку. А то, что он не вмешивался, так его положение, видимо, не позволяло. Но тут уж Акакий Свиридович сам себе яму вырыл: неосторожно брякнул старику, чтобы тот готовился освобождать место, дескать, у него какой-то родственник будет скоро сюда устраиваться. И хотя это и случилось до моего приезда, последствием стало то, что теперь Корнеич всецело на моей стороне.

Вместе с тем прояснилась и подоплека нелепой, почти водевильной интриги со шкафом. И ведь сам же видел всё в документах, но не придал этому значения. Оказывается, согласно штатному расписанию, есть должность старшего воспитателя, а есть старший наставник. Так Акакий Свиридович у нас по воспитательской части начальствует, а вот по учительской старшим считается Евграф Давыдыч. И старшие воспитатель с наставником уже давно в контрах. Понятно, что в силу крайне сокращенного штата все вынуждены выполнять обязанности как учителей, так и воспитателей, но борьба за первенство от этого не прекратилась. Особенно с учётом того, что господин директор, этот «барин», как его называют служители, появляется в приюте от случая к случаю.

Иронично, что по линии воспитателей числится только Акакий Свиридович. Все остальные на ставках учителей. А ведь почти всех этот паук Акакий Свиридович уже подмял под себя. По словам Корнеича, кроме Евграфа Давыдовича, разве что господин Колоколенков осмеливается с ним спорить. Вот и вышло, что Акакию Свиридовичу любыми путями нужно было рассорить меня именно с господином Штерном. Он и воспользовался удобной, как ему казалось, оказией. Ну а что? Столичный хлыщ, узнав о пропаже шкафа, начнет расследование. Его тут же выведут на «виновного», и вуаля: ссора в наличии. Но вчера я думал, что это просто для того, чтобы поссорить меня с Евграфом Давыдовичем, а тут замысел-то куда хитрее... Господин Штерн приятельствует с Колоколенковым, так что и этот наставник как минимум неблаговолил бы мне. А вдобавок, две ключевые фигуры приюта выступили бы против меня единым фронтом, и оказался бы я в одиночку против всего коллектива. А такое даже при столичной поддержке долго не вынести. Съедят и не подавятся.

И наверняка будут еще укусы и попытки как-то подставить. Да, впрочем, они уже есть. Эти беспризорники, присланные с бумагой без печати, из этой же оперы. Дешевый, но действенный ход. И завтра обязательно будет попытка раздуть скандал и выставить меня некомпетентным. Вот только... такое ощущение, что господин Полоз, тьфу, вот ведь фамилия говорящая, никогда не сталкивался с кем-то из старой знати. И просто не представляет себе моих возможностей. Не властных, не тех, что прописаны в бумагах, а тех, когда человеку помогают просто потому, что он из своего круга. Это незримая сеть связей, куда более прочная, чем любая служебная иерархия. Вот завтра и посмотрим, на чьей стороне правда.

Глава 14

Утро началось с настойчивого стука в дверь квартиры, прервав чудесный сон, в котором, к удивлению Шохонского, пару раз мелькнул лукавый взгляд Елизаветы Левинской. Мельком взглянув в окно, князь увидел что небосвод лишь начинал сереть и понял, что до рассвета еще далеко.

— Сейчас, — пробормотал Алексей Петрович, поднимаясь с кровати. — Что же, интересно, стряслось в такую рань?

Он быстро натянул форменные шаровары и открыл дверь. На пороге стоял Корнеич, явно чем-то встревоженный.

— Ваше благородие, беда у нас, — тихо сказал он. — Яшка, сволочь, на работу не вышел.

На вопросительный взгляд Алексея Петровича, Корнеич пояснил:

— Повар это. Повара нашего так зовут. Уже скоро подъём, а детей кормить нечем.

— Он что, совсем страх потерял? — спросил Алексей Петрович, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Вот скажи мне, Корнеич, как часто ваш повар такое вытворяет?

— Да бывало уже пару раз, — вздохнул старик. — Но обычно после выходного. Как запьёт, так и на два-три дня его нет.

— И как же вы раньше справлялись? — тут же заинтересовался князь. — Неужели ждали, пока Яшка протрезвеет?

— Ну что вы, ваше благородие, — покачал головой Корнеич. — К Никите Петровичу бегали. Это тот, кто поваром раньше у нас служил, пока его Акакий Свиридыч не выжил. Но человек он добрый, всегда в таких случаях выручал, никогда не отказывал. И сейчас бы выручил, да только к родне уехал из города на днях. А что теперь делать, ума не приложу. Петровича нет, Яшка пропал… Малых-то голодными не оставишь. Хоть сам к плите становись. Вот только я, ваше благородие, кашеварить не умею. Себе то похлебку сварить еще смогу, а в большой кастрюле боязно, ну как не получится. Да и, откровенно говоря, не учили меня никогда с поварёшками возиться.

— И сколько же до подъема осталось времени? — пытаясь оценить ситуацию, спросил Шохонский.

— Минут сорок, наверное, ваше благородие, — ответил Корнеич и с надеждой посмотрел на Алексея Петровича.

На мгновение князь задумался. Сорок минут. Этого времени было достаточно, чтобы что-то предпринять.

— А скажи, кто ещё из служителей сегодня в приюте? — задал он следующий вопрос.

— Так Тихон, ваше благородие, должен вот-вот подойти, — ответил Корнеич. — Ещё Матвей будет сегодня, но тот завсегда попозжа приходит.

— Тогда сходи в трактир к Кузьмичу, — распорядился князь. — Закажи кашу на сорок человек и столько же киселя. Потом сразу назад. Только никому не поручай, сам сходи. А Тихон тогда, как время придёт, пусть начинает поднимать детей. Скажи, чтобы все умывались и одевались сразу по-уличному.

Корнеич, кивнув, быстро ушел исполнить поручение. Князь же, умывшись и приведя себя в порядок, оделся, сразу накинув шинель, и вышел из квартиры. «Вот не было печали, ещё и это. Интересно, повар сам от переживаний решил уйти в запой, или ему кто-то "помог" добрым советом?» — размышлял он, направляясь по коридору к спальням.

Едва князь ступил на первую ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж, как из глубины коридора донесся звон колокольчика, означающий наступление пробудки у воспитанников. Поднявшись, Алексей Петрович остановился прямо у лестничного пролёта, откуда начинался длинный коридор со спальнями. Он решил дать детям время одеться, чтобы не смущать их своим появлением. В этот момент снизу раздался скрип входной двери, и через несколько мгновений по ступеням стал подниматься мужчина. Он был одет в добротный, но простой рабочий костюм, принадлежавший явно мастеру или опытному ремесленнику. Мужчина заметил стоящего князя и, поднявшись к нему, приветливо спросил:

— Доброго утра, господин офицер. Ожидаете кого?

Алексей Петрович окинул его быстрым взглядом. В облике мужчины не было ничего примечательного, кроме, пожалуй, уверенности в движениях и той основательности, что выдает человека, привыкшего к физическому труду.

— Доброе утро, — ответил Алексей Петрович. — Я князь Шохонский, новый заместитель директора. А вы, позвольте узнать, кто будете?

Мужчина, в глазах которого мелькнула тень удивления, слегка склонил голову.

— Прошу прощения, ваше сиятельство, — произнес он, — не узнал. Мне вас описывали несколько иначе. Позвольте представиться. Я Колоколенков, Ефим Самойлович, наставник, отвечающий в приюте за трудовое воспитание.

— Что ж, очень приятно, Ефим Самойлович, — ответил князь, протягивая руку. — Значит, будем вместе работать.

Колоколенков, явно не ожидавший такого жеста, с секундным промедлением протянул руку в ответ. Но хватка его, тем не менее, оказалась крепкой, выдавая человека основательного.

— А скажите, Ефим Самойлович, — продолжил Алексей Петрович, — у вас прям сейчас в приюте есть какие-то срочные дела?

— Прямо сейчас, ваше сиятельство, никаких неотложных дел нет, — ответил Колоколенков. — У директора будет совещание, но оно не раньше десяти обычно. А так... Разве что проверить мастерские, что там произошло с ними в мое отсутствие. Но это не к спеху, может и подождать.

— Прекрасно, — кивнул князь. — Тогда у меня к вам будет просьба. Дело в том что в приюте случилось крайне неприятное проишествие. Местный повар не соизволил явиться на работу. По времени до завтрака осталось совсем немного, а детей кормить нечем.

Колоколенков удивленно поднял брови.

— Как не явился? Опять? — он покачал головой. — Ну, дела… А что же делать?

— Я отправил Корнеича в ближайший трактир заказать кашу с киселём на всех, — сообщил Алексей Петрович. — Другого выхода, честно говоря, не вижу. Придется воспитанникам сегодня позавтракать вне стен приюта.

Ефим Самойлович, обдумывая услышанное, нахмурился.

— В трактир? — с легким недоумением в его голосе переспросил он . — Но ведь это… расходы. Петр Капитонович от такого в восторг не придет.

— Понимаю ваши опасения, — кивнул князь. — Но и детей голодными оставлять никак нельзя. А расходы… Что ж, я не настолько беден, что б не суметь разок накормить в уездном трактире ввереных мне подопечных. Все таки это не в «Палкинъ» всю ораву сводить.

Колоколенков понимающе усмехнулся, потом задумчиво посмотрел на князя, затем перевел взгляд в окно, на сереющий рассвет, и уверенно кивнул:

— Вы правы, ваше сиятельство. Я согласен, детей кормить надо.

— Отлично, — улыбнулся Алексей Петрович. — Тогда предлагаю вам составить мне компанию. Два наставника всяко лучше, чем один. Проводим детей до трактира, а там заодно и позавтракаем, и пообщаемся.

Ефим Самойлович без долгих раздумий принял предложение. Вскоре показалась, высыпавшая из спальни, первая, самая нетерпеливая и шумная группа воспитанников. Правда, их звонкие голоса, наполнявшие коридор, внезапно стихли, когда они заметили стоящих у лестницы наставников. Не зная, чего ожидать, дети замерли.

— Здрасьте, ваше сиятельство, — прервав возникшую тишину, высунулся вперед знакомый сорванец Артёмка.

— Здравствуй, Артём, — ответил князь. — Доброе утро, дети.

В ответ на приветствие князя, оживлённые детские голоса тут же зазвучали вновь.

— Доброе утро, Алексей Петрович, здравствуйте, Ефим Самойлович! — послышались вразнобой ответные приветствия.

Постепенно коридор заполнялся. Одетые в поношенную уличную одежду, воспитанники выходили из спален и, тихо перешептываясь, выстраивались вдоль стен, с нескрываемым любопытством поглядывая на начальство. Из-за их спин показалась долговязая фигура служителя Тихона.

— Всех поднял, ваше сиятельство. Все здесь.

В этот момент послышался звук хлопнувшей входной двери, и внизу появился Корнеич.

— Ваше благородие, — начал он, запыхавшись, — всё, договорился. Сначала Кузьмич ни в какую не хотел приютских кормить, но как услышал, что это по вашему поручению, так и согласился. Каша и кисель на сорок человек скоро будут готовы.

— Отлично, Корнеич, — кивнул Алексей Петрович. — Теперь слушайте внимательно, и ты, и Тихон. Постройте детей парами, старшего с младшим. Мы с господином Колоколенковым пойдем вперед, а вы потихоньку поведёте воспитанников вслед за нами. Тихон, ты будешь замыкающим, проследи, чтобы никто не отставал и не шалил.

Улица встретила их прохладным утренним воздухом. Серые стены домов, мощеная дорога, редкие прохожие – всё дышало провинциальной тишиной. Дети, выстроенные парами, шли друг за другом. Младшие старались держать старших, а те, в свою очередь, с любопытством озирались по сторонам, впервые за долгое время оказавшись вне привычных стен приюта в таком организованном порядке. Вдруг, из середины колонны, раздался звонкий голос:

— Алексей Петрович! А нас кормить сёдня будут?

Артёмка, тот, что уже успел отличиться, первым поздоровавшись с князем, выскочил из строя, не обращая внимания на строгий взгляд Тихона. Ефим Самойлович, услышав это, недоуменно поднял брови. Он был озадачен такой простотой, ведь дети из приюта обычно молчаливы. Алексей же Петрович, услышав вопрос Артёмки, невольно улыбнулся. Он остановился, давая воспитанникам возможность немного замедлить шаг.

— Будут, Артёмка, будут, — мягко ответил он. — Мы сейчас как раз на завтрак и идём. В трактире у Кузьмича вас ждет и каша, и кисель. Так что не волнуйся, сегодня голодным никто не останется.

Артёмка, услышав такой ответ, радостно кивнул и шмыгнул на свое место, что-то шепча идущим рядом товарищам. Колоколенков же, наблюдая за этой сценой, не мог скрыть своего удивления. Его поразило как эти дети, приученные к суровым порядкам, так легко и открыто доверяют князю, без тени опасения задавая ему вопросы. Но еще больше удивил сам князь, который не только запросто отвечал воспитаннику, но вдобавок ещё и запомнил его по имени.

Они продолжили свой путь. Впереди шли князь и Колоколенковым, следом двигалась колонна детей, которую, зорко следя за порядком, замыкали Тихон с Корнеичем. Воздух вокруг наполнился приглушённым гулом детских голосов и тихим ритмом шагов. Наконец, показалась вывеска трактира "У Кузьмича". Дверь распахнулась, и их встретил густой запах жареного лука и свежего хлеба. Кузьмич, здоровенный мужик с красным, как рак, лицом, стоял у стойки, тщательно протирая ее влажной тряпкой. Увидев их, он направился к двум столам, на которых уже дымились по большой чугунной кастрюле с кашей и стоял глиняный кувшин с киселем.

— Ваше благородие, всё сделал как велено, — пробасил Кузьмич, с грохотом ставя на стол стопку глиняных мисок. — Каша рассыпчатая, кисель густой и сладкий.

Алексей Петрович довольно кивнул и жестом указал служителям на столы с кастрюлями, за которые те тут же принялись рассаживать детей. Сами же Шохонцев с Колокольниковым устроились за небольшим столиком, откуда хорошо просматривался зал. Трактирщик, оценив обстановку, подошел к ним.

— А господа наставники чего сами откушать изволят? — спросил он.

— Принеси нам, пожалуйста, по тарелке щей, картошку с мясом и, пожалуй, по кружечке пива, — ответил Алексей Петрович. — Вы не возражаете, Ефим Самойлович?

— Нисколько, ваше сиятельство, — с готовностью отозвался тот. — Выбор отменный.

— И еще, — добавил князь, кивнув в сторону служителей, которые как раз заканчивали рассаживать последних детей, — принесите моим помощникам по двойной порции каши с мясом. Да и по кружке пива им тоже не помешает. Заслужили, как-никак.

Кузьмич понимающе хмыкнул и, кивнув, скрылся на кухне. Вскоре проворный половой принес заказ. Перед князем и Колоколенковым на столе появились две дымящиеся тарелки наваристых щей, скворчащая на сковороде румяная картошка с кусками тушеного мяса, а в кружках пенилось пиво. Они не торопясь принялись за еду. Когда же тарелки опустели, Алексей Петрович откинулся на спинку стула.

— Ну что, Ефим Самойлович, — обратился князь к наставнику, — пока наши воспитанники завтракают, расскажите мне о своей работе. Чем именно вы здесь занимаетесь?

Колоколенков отхлебнул пива, его взгляд безразлично скользнул по жующим детям.

— Моя вотчина, ваше сиятельство, — это мастерские. Я отвечаю за трудовое воспитание. Детишки у нас, знаете ли, не только учатся, но и трудятся. Это, как по мне, самое важное для воспитанников. Дать им ремесло, чтобы, когда вырастут, смогли сами себя прокормить.

«Ремесло — это хорошо, — подумал князь, — но не из-за столярных же работ за ним охотятся. Нужно подобраться к главному, но осторожно. Увы, Юрий Андреич, направляя меня в Тихонск, упустил из виду одну "мелочь". А именно сообщить мне, в чём конкретно заключается гениальное изобретение господина Колокольникова. Придётся самому добывать эту информацию.».

— Ремесло? — с интересом переспросил Алексей Петрович. — Это весьма похвально. И какое же именно?

— А это, ваше сиятельство, зависит от заказа, — Колоколенков сделал еще глоток пива и поставил кружку на стол. — У нас есть столярная мастерская и слесарная. Что закажут, то и делаем. Бывает, нужны ящики для лабазников, так мы их строгаем. А бывает, какой-нибудь фабрикант закажет партию болванок металлических или скоб. Тогда в слесарной стук стоит.

— Стало быть, вы не просто обучаете детей, а выполняете коммерческие заказы? — уточнил князь.

— Именно так. Дети должны чувствовать, что их труд приносит реальную пользу. Сами заказы нам находит Пётр Капитонович. Он в этих делах человек бывалый, связи имеет. Где, у кого, по какой цене — это уж его забота. Мое дело малое: получить чертеж или образец, да наладить производство. Показать мальчишкам, как строгать, как пилить, как напильником работать.

Алексей Петрович задумчиво кивнул, наблюдая, как дети с аппетитом уплетают кашу.

— Ну и как они, справляются?

— А куда им деваться? — недоумённо пожал плечами Колоколенков. — Справляются. Кто-то получше, кто-то похуже. Есть способные, у которых руки из нужного места растут, а есть и такие, что доску ровно отпилить не могут. Терпеливо показываю, объясняю. Главное, чтобы дело шло и заказ был выполнен в срок. В конце концов, я не Полоз, чтобы пороть за каждую ошибку.

Он произнес последнюю фразу с легким пренебрежением, не оставляя сомнений в своем отношении к методам старшего воспитателя.

«Занятно, — отметил про себя князь, сопоставляя слова наставника. — Он начал с правильной мысли о пользе ремесла для воспитанников, но как только речь зашла о самом процессе, дети тут же отошли на второй план. Он честно их учит, но без всякого участия, без тепла. Похоже, воспитание для него лишь формальная обязанность, плата за доступ к мастерской. Что ж, это даже на руку. Человек, одержимый своим делом, а не судьбой сирот, будет куда словоохотливее, если затронуть нужную струну»

— Значит, вас в первую очередь интересует сам процесс, техническая сторона дела? — уточнил князь.

Глаза Колоколенкова тут же загорелись живым, неподдельным интересом. Он даже слегка подался вперед.

— Вот именно, ваше сиятельство! В самую точку! Для меня эта работа… она ведь не только ради пропитания. Приют дает мне то, чего нигде больше не найти — мастерскую! Свободный доступ к станкам, к инструментам. Когда детишки управятся с заказом, у меня остается время для себя, для души.

— Для души? — улыбнулся Алексей Петрович, видя эту перемену.

— Для изобретательства! — с жаром выдохнул Ефим Самойлович. — Механика — вот моя страсть! Шестеренки, рычаги, пружины… Соединить их так, чтобы мертвое железо ожило, начало двигаться, выполнять работу! Я сейчас, знаете ли, бьюсь над одной штуковиной… Механический автомат для подачи заготовок к фрезерному станку. Чтобы работающим на нём безопаснее было. Да и скорость работы заметно повысится. Один раз выставил фрезы и гони детали одну за другой. Сложная конструкция, но я ее до ума доведу, вот увидите!

Он говорил увлеченно, жестикулируя, и князь смотрел на него с искренней симпатией. Этот человек, казавшийся поначалу просто одним из безликих наставников сурового приюта, на глазах раскрывался как страстный творец, для которого работа была не столько обязанностью, сколько возможностью заниматься любимым делом.

«Идея, безусловно, интересная, — размышлял князь, внимательно слушая изобретателя. — И весьма полезная для производства. Уверен, какой-нибудь рачительный фабрикант с радостью заплатил бы за такое усовершенствование немалые деньги. Но вряд ли подобный механизм мог заинтересовать Военное ведомство. Там те ещё дундуки в руководстве сидят. Значит, есть что-то еще. Что-то, о чем он пока умалчивает».

— Звучит впечатляюще, Ефим Самойлович, — искренне произнес Алексей Петрович. — Но я человек военный, от станков далёкий. Вот вы сказали фрезерный станок, а я, признаться, даже не знаю, что на нём делают. А ведь, должно быть, это не единственная ваша задумка? Человек с вашим складом ума наверняка постоянно что-то придумывает.

Внезапный огонь в глазах изобретателя погас, сменившись усталостью и разочарованием. Колоколенков тяжело вздохнул и осушил кружку.

— Придумываю, ваше сиятельство. Только кому это нужно? Была у меня одна задумка… посерьезнее автомата для подачи. Для нужд армии, как я полагал...

Глава 15

Князь окинул взглядом зал трактира. Стены, выкрашенные охрой, тусклый свет из высоких окон, гул детских голосов и стук ложек. Воспитанники уже доедали, и скоро этот разговор придется прервать. Времени для расспросов оставалось совсем немного.

— Для нужд армии? — Алексей Петрович подался вперед, стараясь придать своему голосу лишь нотку вежливого любопытства. — Вот это уже ближе к моей сфере. Не поделитесь, что за вещь? Быть может, я, как человек служивый, смогу оценить ее по достоинству. Да и связи в ведомстве всё ещё остались, вдруг смогу чем помочь?

Колоколенков оторвал взгляд от окна и посмотрел на князя. В его глазах мелькнуло сомнение, но искренний тон Алексея Петровича, казалось, подкупил его.

— Да что уж теперь… — он помолчал, но желание выговориться, поделиться наболевшим с человеком, который, возможно, поймет, взяло верх. — Был у меня брат, ваше сиятельство. Младший, Степан. Из рядовых до подпоручика дослужился, каждый чин своей кровью выслужил. На Кавказе воевал.

Он сделал глоток пива, и кружка в его руке слегка дрогнула.

— Когда в отпуск приезжал, много рассказывал. Жаловался часто… Устали, говорит, мы, Ефим, за этими абреками по горам гоняться. Они, черти, засядут на какой-нибудь скале, за камнями, и палят оттуда. Нам только головы их на мгновение и видны, а мы перед ними внизу, на тропе — как на ладони. Пока солдатики по склону карабкаться начнут, пока доберутся, тех уже и след простыл, в другую расщелину ушли. И никак их, сволочей, не достать. Потери несем, а толку чуть.

Князь слушал, не перебивая, и в его голове разрозненные догадки начали складываться в единую картину. Речь шла не о станках и не о мирных механизмах. Речь шла об оружии.

— И вы решили помочь брату? — мягко подтолкнул он.

— Решил, — твердо кивнул Колоколенков. — Я тогда ночами не спал, все думал. Как поразить цель, которую почти не видно? Как достать ее на большом расстоянии, да еще и снизу вверх? Обычная винтовка тут бессильна. Пуля летит по прямой, а враг за укрытием. И я придумал…

Он наклонился к князю через стол и понизил голос. Дети за соседними столами шумно доедали кашу, служители переговаривались, и в общем гуле трактира их разговор был почти не слышен.

— Я придумал оружие, которое стреляет не прямо, а по дуге. Навесом. Небольшой снаряд, вроде гранаты, но с нажимным механизмом подрыва. Можно забросить его на уступ снизу, и он взорвется прямо посреди вражеского укрытия, осыпая все осколками. Никакой камень не спасет. Я назвал его «карманной мортирой». Легкая, чтобы три-четыре солдата могли нести, и бьет на полверсты, а то и дальше.

Алексей Петрович замер. Теперь он все понял. Карманная мортира… Оружие, способное изменить тактику пехотного боя. Такое оружие, за которое любой промышленный шпион или иностранная разведка отдаст целое состояние. И за которое не задумываясь убьют безвестного изобретателя из сиротского приюта, чтобы завладеть чертежами.

«Вот оно, Юрий Андреич, ваше гениальное изобретение, — мысленно обратился он к жандармскому ротмистру. — И теперь понятно, почему за ним охотятся. Этот скромный наставник, сам не ведает того что изобрёл. Ведь такой снаряд можно и в люнет закинуть, и в окоп».

— Поразительно, — выдохнул князь, стараясь скрыть истинный масштаб своего потрясения. — Почему же в Министерстве не ухватились за такую идею?

— Понятия не имею, ваше сиятельство. Может, чертежи мои до нужных людей так и не дошли. Может, какой-нибудь чиновник, не вникнув в суть, счел затею бредом и отправил бумаги в архив. А может… — он криво усмехнулся, — может, просто не захотели, чтобы какой-то мастеровой из приюта учил генералов воевать. Кто я такой для них? Пыль под сапогами.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

— Подавал я заявку в Министерство… трижды, — произнес он после короткой паузы, глядя куда-то мимо князя, в мутное стекло окна. — И трижды получал отписки. Не по существу, нет. То печать им не та, то чертеж не по форме, то подпись неразборчива. А потом и вовсе наступила тишина. Будто в бездну ушло.

— Не отчаивайтесь, Ефим Самойлович, — тихо, но твердо произнес князь. — Бюрократическая машина неповоротлива, это правда. Но иногда достаточно просто найти правильную дверь и нужного человека, чтобы ее подтолкнуть. Я обещаю вам, что попробую найти эту дверь.

Князь заметил, что дети уже доели кашу и теперь допивали густой кисель. По залу сновали трактирные половые, ловко собирая пустые миски и кружки. Слышался оживленный гомон. Воспитанники, особенно малыши, довольные необычным походом, наперебой делились впечатлениями, обсуждая каждую мелочь, от вкусной еды до самого князя, на которого то и дело бросали любопытные взгляды.

— Что ж, Ефим Самойлович, похоже, завтрак окончен, — сказал Алексей Петрович, поднимаясь. — Пора возвращаться.

Он подал знак служителям. Тихон и Корнеич лишь кивнули. Тихими командами они быстро подняли воспитанников из-за столов, начали выводить их из трактира и выстраивать в аккуратную колонну по двое. Пока они наводили порядок, князь подошел к стойке и, не торгуясь, расплатился с трактирщиком, оставив щедрые чаевые.

Через минуту вся процессия уже двигалась по улице. Осенний ветер трепал волосы детей и взрослых, гоняя по мостовой опавшие листья. Тихон и Корнеич возглавляли строй детей, а князь и Колоколенков немного отстали, тихо беседуя. Они как раз подходили к дверям приюта, когда те распахнулись с такой силой, что едва не сбили с ног шедших впереди служителей. На крыльцо вылетел директор приюта. Пожилой, тучный человек с багровым лицом и маленькими, свинячьими глазками, он тяжело дышал. Увидев служителей и детей, Петр Капитонович на мгновение замер, после чего с яростью набросился на Тихона и Корнеича.

— Где вы были?! — взревел он, задыхаясь от возмущения. — Я приехал, а никого нет! Дверь мне никто не открыл! Вы что, совсем обнаглели?! Ваша обязанность – быть на посту, а не шляться где вздумается!

Гнев директора был направлен на служителей, которые, выдерживая поток брани, казалось, сначала даже не пытались оправдаться. Князь и Колоколенков, заметив эту сцену, ускорили шаг.

— Ваша милость, мы… — начал было, дождавшись паузы в потоке упрёков, Корнеич, но директор перебил его, не давая вставить ни слова.

— Молчать! Я вас не спрашиваю! Вы должны были быть здесь, охранять порядок! А вы что? Устроили себе прогулку с этими, пока я тут один… — он махнул рукой в сторону детей, но тут его взгляд упал на князя и Колоколенкова, и он замер, словно споткнувшись. Лицо его медленно начало терять багровый оттенок, сменяясь бледностью. — Ваше сиятельство… Ефим Самойлович… Я… я не знал, что вы тоже…

Князь лишь слегка кивнул, не выказывая ни малейшего удивления или осуждения. Он видел, как Колоколенков напрягся, но лишь пожал плечами, словно говоря: "Что поделаешь".

— Мы завтракали, Петр Капитонович, — спокойно произнес Алексей Петрович. — Дети были голодны, а в приюте повар не соизволил явиться на работу. Так что с утра на кухне не было ни крошки. Вот и пришлось прогуляться до трактира.

Директор, все еще бледный, но уже явно приходя в себя, попытался выпрямиться, но его тучность мешала ему принять подобающий вид.

— Да, да, конечно, ваше сиятельство… Я… я просто… Мне показалось, что они… — он снова замялся, не зная, как закончить.

— Мы же вроде договорились, что пока я на службе, достаточно имени и отчества, — мягко напомнил князь, не давая директору возможности оправдаться или, что еще хуже, начать лгать. — А теперь, если позволите, нам нужно вернуться к нашим обязанностям. На улице уже довольно прохладно, и дети ждут.

Директор, наконец, обрел дар речи, хотя и с явной запинкой:

— Да-да, конечно, Алексей Петрович, я просто в расстерянности. Приехал, а в здании никого нет. Вообще никого. Мне пришлось своим ключом входную дверь открывать… Я думал, что-то случилось…

Он с тревогой посмотрел на детей, потом на служителей, и, наконец, на Колоколенкова, словно пытаясь понять, что же произошло на самом деле.

— Я… я же не знал, что вы с детьми были в трактире, — пробормотал он, обращаясь к князю. — Я думал, они просто… разбежались.

Князь лишь покачал головой, не вдаваясь в дальнейшие объяснения. Тихон и Корнеич, не дожидаясь дальнейших распоряжений, начали заводить детей в здание. Воспитанники, притихшие после гневного крика директора, послушно проходили мимо, скрываясь в тепле приюта.

— Петр Капитонович, во сколько у нас совещание? — спросил князь, как только последний ребенок скрылся за дверью.

Директор моргнул, с трудом переключаясь с паники на деловой тон.

— Через час, Алексей Петрович. В моем кабинете. Все как договаривались.

— Отлично, — кивнул князь и повернулся к Колоколенкову. — Ефим Самойлович, тогда встретимся на совещании. А я пока зайду к себе на квартиру, нужно захватить кое-какие бумаги.

— Хорошо, Алексей Петрович, — ответил мастер. — А я как раз воспользуюсь временем, осмотрю мастерские, проверю, все ли в порядке.

Директор, услышав это, заметно напрягся. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать Колоколенкову, но, бросив косой взгляд на князя, передумал. Неловко кашлянув, он лишь выдавил:

— Да, конечно… Жду вас обоих через час.

Не дожидаясь ответа, Петр Капитонович поспешно развернулся и скрылся в здании, оставив князя и наставника во дворе. Колоколенков проводил его удивлённым взглядом, затем кивнул князю и, не оглядываясь, зашагал через двор к приземистому зданию мастерских. Его коренастая, чуть сутулая фигура быстро удалялась. Алексей Петрович постоял еще несколько минут, вдыхая сырой осенний воздух, и тоже направился к главному входу, решительно ступая по раскисшим листьям.

Внутри приюта стояла привычная тишина, лишь изредка были слышны голоса воспитанников где-то наверху. Князь прошел по длинному, тускло освещенному коридору, мимо обшарпанных стен, увешанных нравоучительными плакатами. Его квартира, выделенная ему как одному из наставников, находилась в дальнем крыле, на первом этаже. Это были две небольшие комнаты с обшарпанными стенами и аскетичной обстановкой. В одной простая кровать, стул да шкаф для одежды. В другой письменный стол да пара стульев. Ничего лишнего, ничего, что напоминало бы о его титуле и состоянии.

Он быстро прошел к столу, на котором аккуратной стопкой лежали бумаги, приготовленные еще с вечера. Взяв верхний лист, он пробежал глазами по строчкам, написанным его четким, убористым почерком. Это был список вопросов к директору, который он составлял последние несколько дней.

Финансовая отчетность за последний квартал. Расходы на провизию и обмундирование. Состояние мастерских. Отчет о закупке инструментов и материалов. Жалобы воспитанников на наказания. Проверить журнал. Пропажа казенного имущества. Пол сажени досок, ящик гвоздей.

Причины увольнения предыдущего повара и основания(рекомендательные письма) для найма нового.

Каждый пункт был результатом его наблюдений и тихих разговоров с персоналом и детьми. Он добавил еще один, обведя его жирной чертой:

Несанкционированные отлучки директора в рабочее время. Где находился с четверга по сегодняшний день?

Перечитав список, князь удовлетворенно кивнул. Этого было более чем достаточно для серьезного разговора. Он аккуратно сложил бумаги в кожаную папку и сел за стол. Теперь нужно было обдумать не только вопросы, но и то, как их задавать. Петр Капитонович был скользким и изворотливым типом, мастером уходить от прямых ответов. Но сегодняшний утренний инцидент дал князю неожиданное преимущество. Директор был напуган и дезориентирован. И этим нужно было воспользоваться.

*****************************************

Для Артёма и остальных мальчишек эта ночь стала продолжением удивительного дня. Перешептываясь в темноте, они долго не могли уснуть. Вот так, без всяких условий, просто взять и получить по вкуснейшему пирожку… А ведь еще и обед с ужином, после того как князь у всех на глазах отчитал повара, были на удивление сытными. Пусть не изыски, но порции оказались большими, не то что обычно. Правда, старожилы тут же предупредили новичков, что радоваться рано: еще неизвестно, чья возьмет — князя или Акакия Свиридовича. Об этом Акакии им нарассказывали столько жуткого, что новички заранее начали бояться старшего воспитателя, даже ещё ни разу не увидев.

Сон никак не шел. Пирожок, съеденный в несколько жадных укусов, приятно грел желудок, но мысли в голове крутились вихрем. Прошка, лежавший на соседней койке, тихо фыркнул в темноту.

— Один пирожок — и вы уже готовы князю сапоги лизать, — прошептал он так, чтобы слышали только ближайшие соседи. — А завтра Акакий вернется, и всё пойдет по-старому. Только хуже будет. Он нам этого князя припомнит.

— Да что ты всё каркаешь, — не выдержал Артём, приподнимаясь на локте. — Может, князь его выгонит!

— Выгонит? — в голосе Прошки звучал яд. — Такого, как Акакий, не выгонишь. Он же как репей. Уж если прицепится, то не оторвешь. Всех тут знает, все ходы и выходы. А князь… он барин. Поиграет в благодетеля и уедет. А мы останемся. С Акакием.

— Хватит, Прошка. Правильно тебе сказали, не каркай, — раздался из темноты спокойный и веский голос Пети Сорокина. Он говорил тихо, но так, что его слышали все. — Наше дело сейчас вести себя так, чтобы князю не с руки было нас бросать. Показать, что мы не лихомань какая, а люди. И вообще, давайте спать. Утро вечера мудренее.

Казалось, авторитет Пети должен был прекратить разговоры, но тут в разговор влез Колька Протасов, мальчишка шебутной, но наблюдательный.

— А я сегодня в окошко видел, — зашептал он торопливо, словно боясь, что его прервут, — как повар наш, дядя Яша, вечером из приюта уходил. С мешком. Здоровым таким, так что не в руке нёс, а на спине тащил. И тяжеленный, аж сгибался от тяжести, но пёр.

В спальне на несколько секунд повисла тишина, а потом раздались приглушенные возгласы. Все знали, что дядя Яша — человек Акакия Свиридовича, и понимали, что в мешке была явно не его смена белья.

— Ворует, значит, — констатировал Прошка с мрачным удовлетворением. — Нашу жратву тащит. Вот почему у нас каша вечно пустая. Свиридыч ему дозволяет, а тот, небось, делится.

— Так надо князю рассказать! — горячо воскликнул Артём.

— И что? — снова охладил его пыл Прошка. — Скажешь, что видел? А кто докажет? Дядя Яша скажет, что картофельные очистки свиньям нес. И всё. А потом Акакий тебя в чулане так розгами «расспросит», что ты на всю жизнь забудешь, как ябедничать.

Тяжелая правда в его словах заставила Артёма замолчать. Перспектива оказаться в чулане один на один со старшим воспитателем была страшнее голода.

— Всё, спать, — твёрдо сказал Петя, обрывая разговор. — Хватит языками чесать. Завтра разберёмся, если будет с чем.

Он повернулся на бок, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Его спокойный, уверенный тон подействовал лучше любого приказа. Один за другим мальчишки притихли. Шорохи стихли, дыхание стало ровным. Вскоре спальня погрузилась в сон.

Утро ворвалось в спальню резким, настойчивым звоном колокольчика.

— Подъём! Живо, сонные мухи! Умываться! — громыхал над ухом знакомый голос Тихона.

Мальчишки, кряхтя и зевая, начали сползать с коек. Но что-то было не так. Артём, протирая глаза, огляделся и замер. Те двое старших, которых сегодня должны были поднять на час раньше для помощи на кухне, всё ещё были в спальне, одеваясь вместе со всеми.

— А чего дежурных не подняли? — удивлённо пробормотал Артём, толкая в бок Прошку.

Тот лишь пожал плечами, но в его глазах тоже мелькнуло недоумение. Обычно день в приюте начинался с суровой рутины, отлаженной годами. И любое отклонение от неё вызывало тревогу. У умывальников царила суматоха. Ребята, стараясь согнать остатки сна, торопливо плескали в лицо ледяной водой. Тихон, обычно подгонявший их тумаками по спинам, сегодня стоял в стороне, только молча наблюдая. Когда все закончили, он зычно скомандовал:

— Так, теперь слушай сюда, оглоеды! Всем одеться в уличную одежду! И старшим, и младшим! Живо!

В помещении повисла озадаченная тишина. В уличную одежду? С утра? Зачем?

— А завтрак? — пискнул кто-то из младших.

— Сказано — одеваться! — рявкнул Тихон, но как-то беззлобно, словно сам не до конца понимал происходящее.

Мальчишки, переглядываясь, бросились к вешалкам. Артёмка, одним из первых натянув свою тонкую курточку, выскочил в коридор. За ним, застёгивая на ходу пуговицы, потянулись и остальные. В воздухе стоял гул недоумённых голосов. Мальчишки перешёптывались, гадая, что происходит.

— Может, проверка какая? — шепнул кто-то.

— Или на работу куда погонят? — предположил другой.

Но, дойдя до лестницы, ведущей на первый этаж, они замерли. У самого выхода стояли двое наставников, и оба были уже одеты для улицы. Одним из них, в длинной офицерской шинели, был сам князь Алексей Петрович. Рядом стоял Ефим Самойлович, заведующий мастерскими, человек строгий, но справедливый. Ребята притихли, инстинктивно сбавляя шаг. В воцарившейся тишине лишь Артёмка, осмелевший после вчерашнего, шагнул вперёд и звонко выпалил:

— Здрасьте, ваше сиятельство!

Князь обернулся, и его лицо озарила тёплая улыбка.

— Здравствуй, Артём, — ответил он, отчётливо произнося имя мальчика. — И вам доброе утро, дети.

Эти слова будто сняли невидимое напряжение. Мальчишки радостно загомонили:

— Доброе утро, Алексей Петрович! Здравствуйте, Ефим Самойлович!

Кто-то в добавок неловко поклонился, кто-то просто пробормотал приветствие. Постепенно коридор наполнился отстающими. Вскоре из спальни вышел Тихон.

— Всех поднял, ваше сиятельство, — доложил он, подходя к князю. — Все здесь.

Служители вывели воспитанников во двор, построили попарно и повели по улице вслед за наставниками. Дети в недоумении переглядывались. Куда их ведут? И главное — где завтрак? В строю пополз тревожный шепот, выдвигались самые разные версии.

— Может, в баню? — предположил кто-то.

— С утра? Да и не банный сегодня день, — возразил сосед.

— А вдруг на работы какие? На фабрику?

— Или в церковь, грехи замаливать, — мрачно пошутил Прошка.

Артёмка, чувствуя себя почти старым знакомым князя, не выдержал общей неопределенности. Он снова высунулся из строя и громко спросил:

— Алексей Петрович, а нас кормить сёдня будут?

Князь, обернувшись, с улыбкой ответил:

— Будут, Артёмка, будут.

А потом, замедлив шаг, чтобы мальчишки его расслышали, добавил:

— Мы как раз идём завтракать. В трактир.

Эта новость взорвала строй. Воспитанники ошеломленно переглядывались, не веря своим ушам. В трактир? Их? Кормить? Неслыханное продолжалось. Артёмка, сияя от гордости, вернулся на своё место и тут же стал горячим шёпотом доказывать окружающим:

— Ну что? Что я вам говорил?! С князем у нас теперь всё будет по-другому! Всё лучше и лучше! Вот увидите, он и Акакия этого…

Его уже никто не слушал, но мальчика было не остановить. Он говорил и говорил, упиваясь собственной правотой и предвкушением чуда. Впрочем, с ним никто и не спорил — сейчас каждый был готов поверить во что угодно.

Глава 16

Шли они недолго. Вскоре процессия остановилась у здания под незамысловатой вывеской «У Кузьмича». Заведение оказалось просторным и по-утреннему почти пустым. Внутри восхитительно пахло жареным мясом, свежим хлебом и чем-то ещё, но таким же невыразимо вкусным. Мальчишек провели к двум длинным, уже накрытым столам.

Вчерашняя сказка, казалось, и не думала заканчиваться. Утренняя каша в трактире была не чета приютской серой размазне. Рассыпчатая, ароматная, сдобренная маслом, да еще и с самыми настоящими кусочками мяса, она была навалена в каждую тарелку щедрой горкой. Сам же хозяин, здоровый красномордый Кузьмич, окинув столы хозяйским взглядом, убедился, что у всех всё есть, и, уже отходя по своим делам, мимоходом бросил через плечо:

— Вот кастрюля с кашей, вот кувшины с киселем. Кому мало покажется, тот сам подходит да накладывает себе добавки.

На мгновение в зале повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают дрова в большой печи. Самостоятельно! Наложить добавки!!! Эта мысль, сказанная так просто, будто речь шла о самой обычной вещи на свете, была для приютских настолько ошеломительной, что первые несколько мгновений никто даже не притронулся к еде. Мальчишки просто сидели, глядя то на дымящуюся кастрюлю, то на князя, словно боясь, что всё это сейчас исчезнет. Артёмка опомнился первым и, с грохотом уронив на стол ложку, тут же схватил её и, позабыв обо всём на свете, запустил в свою тарелку. Его примеру последовали и остальные. Стук ложек о тарелки наполнил трактир. Ели быстро, жадно, но на удивление молча, словно боясь спугнуть удачу. Это было самое странное и одновременно самое прекрасное утро за всё время их жизни в приюте. Князь и Ефим Самойлович сидели за отдельным столиком у окна, завтракали и о чём-то негромко беседовали, иногда поглядывая на своих подопечных.

Первым пошёл за добавкой, конечно же, Артёмка. Он поднялся с места с нарочитой небрежностью, будто делал это каждый день. Подошёл к кастрюле, наложил полный половник себе в тарелку и, стараясь не рассыпать, вернулся на место. Его пример послужил сигналом для остальных. Один за другим мальчишки, уже опустошившие свои тарелки, потянулись к заветной кастрюле. Никто их не одёргивал, не торопил. Это было совершенно непривычное чувство — есть столько, сколько хочется. Через некоторое время Прошка, до этого молчаливо работавший ложкой, откинулся на спинку скамьи и протянул руку к кружке. Он прихлёбывал густой, сладкий кисель и с тоской смотрел на кастрюлю.

— Эх, — с мрачным удовлетворением, так непохожим на вчерашнее недовольство, протянул он, поглаживая живот. — Так ел бы да ел, но больше уже никак не влезает. Впервые в жизни со мной такое.

За соседним столом, где сидели младшие, разворачивалась своя маленькая драма. Наевшиеся до отвала малыши смотрели на кастрюлю, которая оставалась ещё на четверть наполненной кашей, и в их глазах стояли слёзы. Мысль о том, что такая вкуснятина останется недоеденной, была для них почти невыносимой. Один, самый маленький, даже тихонько всхлипнул, ткнувшись носом в рукав курточки. Он плакал не от голода, а от сытости, от горького осознания того, что его живот слишком мал для такого большого счастья.

Вскоре по едва заметному кивку князя служители начали поднимать воспитанников из-за столов. Детей вывели из трактира и снова построили в колонну. Обратный путь после сытной еды казался легкой и приятной прогулкой. Впереди с довольным видом вышагивали Тихон и Корнеич. Ребята заметили, что им в трактире, помимо сытного завтрака, досталось еще и по кружечке пива. Идиллия оборвалась у самого порога приюта. На крыльцо выскочил директор, и, при виде смотрителей с детьми, лицо его исказилось от ярости.

— Где вы были?! — взревел он, задыхаясь от возмущения. — Я приехал, а никого нет! Дверь мне никто не открыл! Вы что, совсем обнаглели?! Ваша обязанность — быть на посту, а не шляться где вздумается!

Гнев его был страшен, но Тихон и Корнеич лишь понурили головы, стойко выдерживая брань.

— Ваша милость, мы… — дождавшись перерыва в потоке упрёков, начал было Корнеич, но директор перебил его, не давая дальше вставить ни слова.

— Молчать! Я вас не спрашиваю! Вы должны были быть здесь, охранять порядок! А вы что? Устроили себе прогулку с этими, пока я тут один…

Но тут директор осекся. Из-за спин мальчишек показались фигуры Алексея Петровича и Ефима Самойловича. Лицо директора мгновенно преобразилось. Гнев сменился подобострастной улыбкой и он подошел к князю.

Тихон, воспользовавшись моментом, быстро отдал команду:

— А ну, мелюзга, марш по спальням! Живо!

Воспитанники, словно стайка вспугнутых воробьев, прошмыгнули мимо грозного начальства и скрылись в здании. Оказавшись в безопасности, дети, перешёптываясь и делясь впечатлениями, гурьбой поднялись на второй этаж и разбрелись по своим спальням.

В любой другой день после завтрака приют жил по своему неизменному, строгому распорядку. По окончании завтрака в столовой воспитанники строились в коридоре и расходились по классам. Но понедельник всегда был особенным. В этот день директор, Пётр Капитонович Самохин, собирал всех наставников у себя в кабинете на еженедельную планерку. Уроки из-за этого начинались позже, и у воспитанников появлялся целый час почти полной свободы.

После возвращения из трактира мальчишки всё ещё пребывали под впечатлением утреннего чуда. Они расселись кто где: на кроватях, на подоконниках, на полу. В спальнях стоял тихий гул разговоров, перемежаемый редким смехом. Кто-то с восхищением вспоминал, как Артёмка первым решился подойти за добавкой, кто-то вполголоса описывал божественный вкус каши. Младшие вздыхали, вспоминая, сколько добра осталось в кастрюле. Смотрители не вмешивались. Корнеич куда-то исчез, Тихон дремал на стуле в коридоре, лениво покачиваясь и прислушиваясь к детскому гомону. Всё было спокойно, почти по-домашнему.

Но в спальне старших царило иное настроение. Петя Сорокин, парень крепкий и рассудительный, собрал в дальнем углу пятерых мальчишек. Образовался тесный кружок: трое самых старших — сам Петя, мрачноватый Прошка да смешливый Мишка Лопарёв, и двое помладше, но уже успевших себя зарекомендовать — шустрый Артёмка да тихий, но толковый Сенька Наливайко. Чуть поодаль, на соседней кровати, устроился ещё один из старших, Андрюшка Климов. Он делал вид, что с интересом рассматривает узор на одеяле, но на самом деле следил за дверью да чтобы никто из младших не сунул нос куда не просят.

— Тихо, — шикнул Петя, когда Мишка слишком громко хмыкнул. Он обвёл собравшихся не по-детски серьёзным взглядом. — Дело есть. И дело важное. Вы же заметили, как Полоз на князя злобится? И как наш "барин" перед ним лебезил?

Мальчишки согласно закивали. Сцена у крыльца запомнилась не меньше, чем завтрак.

— Так вот, — продолжил Петя, понизив голос до шёпота. — Дураку понятно, что они сейчас сцепятся. Но Алексей Петрович ему не Тихон с Корнеичем, его не запугаешь. А раз так, то надо бы князю помочь.

Артёмка, для которого князь уже стал почти божеством, тут же вскинулся, сверкая глазами.

— Да что ему наша помощь! — горячо зашептал он. — Он князь! Он этого Полоза одним мизинцем…

— Цыц! — резко оборвал его Петя, а Мишка ощутимо ткнул Артёмку кулаком в бок. — Угомонись, горлопан! Хочешь, чтобы Тихон на шум пришел?

Артёмка смущённо умолк, виновато оглянувшись на дверь. Прошка же скептически хмыкнул, скрестив руки на груди.

— Помочь… А чем мы ему поможем? И зачем? Вот поиграется князь в благодетеля и уедет. А нам тут с Полозом жить.

— Может, и уедет, — неожиданно легко согласился Петя, не сводя с Прошки внимательного взгляда. — Может, ты и прав, и надоест ему всё это через какой-то срок. Но если за то время, пока он здесь, мы поможем ему Полоза выгнать, то нам всем потом большущeе облегчение будет. А?

Он обвёл взглядом остальных. Мысль была простой и ясной. Прошка нахмурился, обдумывая. Он представил приют без жестокого и всегда недовольного старшего воспитателя, без вечного страха и постоянных наказаний.

— Это да, — наконец нехотя протянул он. — Без Акакия дышалось бы свободней.

Мишка Лопарёв, до этого молчавший, нервно хихикнул.

— Убрать Полоза… Легко сказать. Он же как клещ, впился в приют — не оторвёшь. Да и как мы князю поможем? Что мы можем делать? Подслушивать? Следить?

— Именно, — твёрдо сказал Петя. — Следить. Слушать. Запоминать. Полоз гад хитрый, но жадный. Значит, где-то да проколется. А наш «барин», Самохин, трус. Если князь найдёт на Полоза управу, директор и пикнуть не посмеет. Нам нужно только дать князю в руки то, за что можно уцепиться. Любую мелочь.

Он помолчал, вглядываясь в лица товарищей.

— Алексей Петрович для нас единственный шанс. Другого такого не будет. Так что? Кто со мной?

Первым, без колебаний, кивнул Артёмка. За ним, после короткого раздумья, Сенька. Мишка почесал в затылке, но тоже согласно хмыкнул. Последним был Прошка. Он долго смотрел на Петю, потом перевёл взгляд в окно, на серое приютское небо, и тяжело вздохнул.

— Ладно, — буркнул он. — Терять всё равно нечего. Я в деле.

— Андрюшка! — негромко позвал Петя.

Климов, всё это время сидевший на своей кровати, обернулся.

— Ты с нами?

Андрюшка молча и коротко кивнул. Заговор был заключён. Они ещё не знали, что им предстоит делать, но общее решение, принятое в углу спальни, уже изменило их.

*******************************************

Ровно через сорок минут Шохонский вышел из квартиры. С папкой под мышкой он неспешно двинулся по коридору к директорскому кабинету. Воздух в приюте был спертым, неуловимо пахло сыростью. У поворота, ведущего к лестнице на второй этаж, он столкнулся с Ефимом Самойловичем. Колоколенков, судя по всему, был только что из мастерских.

— Алексей Петрович, — кивнул он, поравнявшись с князем. — Я как раз к директору.

— И я туда же, Ефим Самойлович, — ответил князь. — Ну что, как там ваши мастерские?

Колоколенков помрачнел. Он оглянулся на пустой коридор и понизил голос:

— Не очень, Алексей Петрович. Станки не смазаны, инструмент почему-то разбросан. А главное что материалов нет. Ни досок, ни железа. А ведь я закрывал перед болезнью. Спросил у служителей — говорят, Полоз куда-то к себе все под замок убрал. Якобы для сохранности.

— Для сохранности, значит, — ровным голосом повторил князь, но в его глазах что-то мелькнуло. — Что ж, это мы тоже обсудим. Пойдемте.

Дверь в кабинет директора была приоткрыта. Изнутри доносился приглушенный гул голосов. Когда князь и Колоколенков вошли, все разговоры разом стихли.

Кабинет был под стать своему хозяину: громоздкий дубовый стол, заваленный бумагами, тяжелые портьеры, не пропускавшие скудный дневной свет, и давящая атмосфера. За столом, в массивном кресле, которое жалобно скрипело под его весом, восседал Петр Капитонович. Его лицо все еще хранило следы утреннего потрясения, маленькие глазки беспокойно бегали по входящим.

По одну сторону от него сидел старший наставник Еграф Давыдович Штерн — сухопарый, с аккуратно подстриженными усами, прямой, как палка. Он сидел в напряженной позе, не зная, как себя вести в новой иерархии, где его давний соперник Полоз, казалось, терял влияние. Должность заместителя, на которую они оба втайне претендовали, неожиданно оказалась занята этим столичным аристократом, и теперь вся привычная борьба за власть потеряла смысл. По другую был старший воспитатель Акакий Свиридович Полоз. Его мясистое лицо с низким лбом выражало неприкрытую враждебность. Чуть поодаль, у самой стены, сгорбился на стуле Климент Петрович Рукавишников, испуганно вжимая голову в плечи.

— А, Алексей Петрович, Ефим Самойлович, прошу, — просипел директор, указывая пухлой рукой на свободные стулья. — Мы как раз вас ждем.

Князь молча сел, положив перед собой кожаную папку. Его спокойствие, казалось, еще больше нервировало собравшихся.

— Итак, господа, — начал Петр Капитонович, стараясь придать голосу деловитость. — Повестка дня нам известна. Текущие дела, хозяйственные вопросы… Акакий Свиридович, вам слово. Доложите о дисциплине.

Полоз кашлянул в кулак, выпятил грудь.

— Дисциплина в норме, — прогудел он, не сводя с князя тяжелого взгляда. — Воспитанники ведут себя как положено. Конечно, не без мелких шалостей, но мы их пресекаем. Строго, но справедливо.

— Справедливо? — тихо, но отчетливо произнес князь, не поднимая глаз от своей папки.

В кабинете повисла тишина. Полоз нахмурился.

— А вы сомневаетесь, ваше сиятельство?

— Я не сомневаюсь, Акакий Свиридович, я спрашиваю, — князь поднял голову, и его взгляд встретился с взглядом воспитателя. — Мне интересно, чем же вам так не понравился мой автомобиль, что вы собственноручно исхлестали двух мальчишек лишь за взгляд в его сторону? Это, по-вашему, справедливое наказание?

Лицо Полоза пошло багровыми пятнами.

— Они не просто смотрели! Они дерзили! Порядки нарушали!

— Какие именно порядки? — не отступал князь. — И почему выпоротых детей отправили дожидаться, пока не перестанет течь кровь, в уборную?

— Я… я не отправлял, — пробормотал Полоз, явно не ожидавший такого напора. — Просто указал, что б не пачкали простыни.

— Ваше «указание» это самоуправство и необоснованная жестокость, — ледяным тоном отчеканил князь. — Надеюсь, больше такого не повториться. И будьте любезны — к завтрашнему дню предоставьте мне список нарушений и положенных за это наказаний.

Он сделал пометку на листе и перевел взгляд на директора.

— Петр Капитонович, следующий вопрос к вам. Финансы. Я бы хотел видеть отчет по закупкам провизии за последний квартал. А то состояние кухни произвело на меня крайне удручающее впечатление. Да и сегодняшняя неявка повара тоже удивила.

Директор вспотел. Он вытер лоб платком и залепетал:

— Так это… сам удивлён такому, ваше сиятельство… то есть, Алексей Петрович. Недобросовестным повар оказался. Мы с ним уже расторгаем договор…

— И кто же будет на его месте? — не унимался князь. — Вы уже начали искать замену? Детей то кормить надо ежедневно.

Петр Капитонович открыл рот, но не смог выдавить ни звука. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как тяжело он дышит.

— Идем дальше, — князь перевернул лист. — Ефим Самойлович, вы хотели что-то сказать о мастерских.

Колоколенков, до этого молчавший, выпрямился.

— Да, Алексей Петрович. Я сегодня осмотрел мастерские. Состояние печальное. Но главное — нет материалов для работы. Совсем. Хотя по ведомостям две недели назад было получено полсажени досок и ящик гвоздей для столярного цеха. Куда все это подевалось?

Взгляды всех невольно обратились к Полозу, который отвечал за склад. Тот побагровел еще сильнее.

— На складе все! Под замком! Чтобы не растащили! Порядок должен быть!

— Так в чем же дело? — вмешался Штерн, впервые подав голос. Его немецкий акцент стал заметнее от волнения. — Почему вам сейчас не выдать материалы наставнику? Дети должны учиться ремеслу, а не бить баклуши!

— Не ваше дело, немец! — огрызнулся Полоз. — Я за сохранность отвечаю!

— Довольно! — голос директора прозвучал неожиданно твердо. Петр Капитонович, хоть и трепетал перед князем, но простой мастерских задевал его за живое. Изделия воспитанников приносили приюту, а значит, и лично ему, ощутимый доход. — Акакий Свиридович, это самоуправство! Мастерские должны работать, а не простаивать! Немедленно после совещания передайте материалы Ефиму Самойловичу.

Полоз хотел было возразить, но наткнулся на тяжелый, не предвещавший ничего хорошего взгляд директора и осекся.

Алексей Петрович сделал паузу, обводя взглядом лица наставников. Рукавишников, казалось, вот-вот сползет под стол. Штерн сидел с каменным лицом, но в глазах его читалось удовлетворение. Полоз дышал как загнанный бык.

— И последний вопрос на сегодня, — князь посмотрел прямо на директора. — Петр Капитонович, вы отсутствовали в приюте с прошлого четверга. Где вы изволили находиться в рабочее время?

Директор побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба.

— Я… я приболел, Алексей Петрович… Дома отлеживался… Недомогание…

Князь чуть склонил голову, его тон мгновенно смягчился, сменив ледяную сталь на почти сочувственную деловитость.

— Что ж, бывает. Все мы люди, и здоровье надобно беречь. Но в таком случае, Петр Капитонович, будьте любезны предоставить мне дубликат ключа от вашего кабинета.

Директор вскинул на него удивленный взгляд.

— Ваше отсутствие, даже по самой уважительной причине, не должно парализовать работу всего приюта, — спокойно пояснил князь. — Сегодняшний случай с поваром тому яркий пример. Дети остались без завтрака. Мне пришлось вести их в ближайший трактир и оплачивать еду из собственных средств, поскольку ни вас, ни доступа к кассе приюта не было. Как ваш заместитель, я должен иметь возможность оперативно решать подобные неотложные вопросы.

На лице Петра Капитоновича промелькнуло сложное выражение: сначала испуг, потом подозрение, и, наконец, нечто похожее на облегчение. Он вдруг понял, что этот аристократ, которого он так опасался, не собирается его подсиживать или ловить на мелких прегрешениях. Он просто хочет навести порядок и взвалить на себя ту самую рутину, от которой самого директора уже давно мутило. Мысль о том, чтобы переложить на князя бумажную волокиту и хозяйственные дрязги, показалась ему на удивление привлекательной.

— Разумеется, Алексей Петрович! Конечно! — закивал он с поспешной готовностью. — Как же я сам не догадался… Немедленно распоряжусь, чтобы вам выдали дубликат. Совершенно верное замечание. Работа не должна стоять.

Обрадованный тем, что буря, кажется, миновала, директор расправил плечи и попытался вернуть себе начальственный вид.

— Вот и прекрасно! — с облегчением выдохнул он. — На этом, полагаю, совещание можно считать оконченным.

— Боюсь, еще нет, — мягко, но настойчиво прервал его князь. — Осталась пара небольших вопросов. Во-первых, в пятницу привезли заказанный мною шкаф для бумаг. А Акакий Свиридович, будучи ответственным за имущество, принял его и… решил передать господину Штерну.

Глава 17

Алексей Петрович сделал паузу, обводя взглядом присутствующих. На мясистом лице Полоза расплылась довольная ухмылка. Он бросил на Штерна торжествующий взгляд, предвкушая, как сейчас столкнутся лбами немец-педант и новый заместитель. Наконец-то удар пришелся не по нему! Штерн же, напротив, удивленно вскинул брови.

— Совершенно верно, ваше сиятельство, — произнес он с безупречной вежливостью, и его немецкий акцент стал отчетливее. — Я весьма признателен Акакию Свиридовичу за такую рачительность. Шкаф превосходный. Он уже установлен в моем кабинете, и я разместил в нем учебные пособия и карты. Наконец-то для них нашлось достойное место.

Князь медленно перевел на него свой холодный взгляд.

— То есть, Еграф Давыдович, вы приняли в дар вещь, не поинтересовавшись ее происхождением?

Штерн слегка напрягся, почувствовав подвох.

— Акакий Свиридович заверил меня, что это новое поступление для нужд приюта, — сухо ответил он.

Князь медленно перевел свой холодный взгляд на Полоза. В его голосе не было гнева, лишь холодное, препарирующее любопытство.

— Вы решили за меня, что мне нужно, а что нет? И заодно решили, что можете распоряжаться моим личным имуществом?

— Так это ж для приюта! — выпалил Полоз, с трудом скрывая радость от того, что немец оказался втянут в эту историю. — Я и подумал… для общего блага!

— Он куплен мною, Акакий Свиридович, — отчеканил князь. — На мои личные средства. И предназначался для моего кабинета. Вы же его самовольно забрали и, как я погляжу, успешно ввели в заблуждение коллегу.

На мгновение Штерну показалось, что он ослышался. Но холодный тон князя не оставлял сомнений. Осознание ударило, как пощечина. Старший воспитатель подло и расчетливо выставил его вором. Он, Ефграф Давыдович Штерн, только что с гордостью доложил настоящему владельцу, как обустроил свой кабинет чужой, по сути, вещью. Кровь бросилась в лицо. Он метнул в сторону Полоза короткий, уничтожающий взгляд.

— Прошу прощения, ваше сиятельство, — с каменным лицом произнес он, поднимаясь. — Произошло досадное недоразумение. Я немедленно распоряжусь, чтобы шкаф был освобожден и перенесен в ваши апартаменты.

— Не стоит, — мягко остановил его князь. — Вы уже разместили там пособия, так что пусть шкаф остается у вас.

Штерн замер, не зная, как реагировать на этот неожиданный жест. Полоз, чья хитроумная интрига рассыпалась в прах, побагровел от злости.

— Однако, — продолжил князь, и его голос снова обрел твердость, — я попрошу Петра Капитоновича вычесть полную стоимость этого шкафа из жалованья господина Полоза. Раз уж он так радеет об общем благе, то пусть поучаствует своим рублем, а не за чужой счет. А на эти деньги мы закажем для меня новый. И проследите, Акакий Свиридович, чтобы на этот раз он попал по адресу.

Директор поспешно закивал, соглашаясь. Полоз открыл рот, чтобы возразить, но его голос предал его, и он только как-то сипло вздохнул. Штерн, после секундного колебания, молча сел на свое место, но теперь в его взгляде, обращенном на князя, читалось настороженное уважение.

— И во-вторых, — князь опять взял папку, и его взгляд снова скользнул по списку. — В четверг мне представили нового учителя, некоего Андрея Викентьевича. Однако в списках из министерства, которые я получил перед поездкой, его имя отсутствует. Вместо него значится совершенно другой человек, которого я здесь так и не встретил. — Князь поднял глаза на директора. — Так кто же такой этот Андрей Викентьевич и на каком основании он допущен к работе с детьми?

Директор побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел. Он медленно, словно не веря своим ушам, перевел взгляд с непроницаемого лица князя на Полоза. Внешне Пётр Капитонович оставался почти неподвижен, но его пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак с такой силой, что побелели костяшки.

— Акакий Свиридович, — голос директора был обманчиво тихим, почти вкрадчивым. — Вы же лично докладывали мне, что проблема с учителем решена. Что все улажено в соответствии с предписаниями. Я жду объяснений.

Старший воспитатель, до этого погрузившийся в свои мрачные думы, вздрогнул от прямого обращения. Он поднял на директора тяжелый взгляд и невнятно пробормотал:

— После того, как предыдущий учитель уволился, возникла срочная необходимость. Я попросил своего… своего родственника, Андрея Викентьевича, временно заменить его. Я думал, это будет ненадолго.

— Временно? — князь медленно повернулся к Полозу. — Сколько же это "временно" уже длится, Акакий Свиридович?

Полоз молчал, его лицо приобрело землистый оттенок. Тишину нарушил резкий голос Штерна:

— Ваше сиятельство, это длится уже почти год.

Князь выдержал паузу, позволяя этим словам повиснуть в воздухе.

— Год, — констатировал он, и его взгляд впился в Полоза. — И за целый год вы не нашли возможности оформить его по закону? Какие же «обстоятельства» заставили вас так грубо пренебречь уставом?

Полоз невнятно бормотал что-то о "сложностях с оформлением", "необходимостью срочно закрыть вакансию" и "надеждой на скорое разрешение ситуации". Но его объяснения звучали неубедительно и откровенно жалко.

— Пока у меня больше вопросов нет, — князь закрыл папку. — Я надеюсь, что впредь наши совещания будут проходить продуктивнее. А все вопросы будут решаться споро и в соответствии с установленными правилами.

Директор, отчаянно желая завершить этот неприятный разговор, пока не вскрылись новые прегрешения, поспешно подхватил:

— Полностью согласен! — выдохнул он с явным облегчением. — В таком случае, совещание объявляю закрытым!

Он торопливо поднялся, давая понять, что собрание окончено. Присутствующие без промедления начали подниматься со своих мест. Учителя поспешили на уроки, Колоколенков направился в мастерские. Полоз, осунувшийся и будто постаревший за несколько минут, поднялся одним из первых и, не глядя ни на кого, почти выбежал из кабинета. Когда к двери подошел князь, уходивший последним, директор встал и шагнул из-за стола.

— Ваше сиятельство, — голос Петра Капитоновича был явно просительный. — Алексей Петрович. Прошу вас, задержитесь на минуту. У меня к вам сугубо личный разговор.

Князь остановился, бесстрастно глядя на директора. Тот переминался с ноги на ногу, подбирая слова.

— Алексей Петрович, я… я хотел еще раз принести свои извинения. За все эти… недоразумения. И с учителем, и… и с тем шкафом. Неловко вышло, просто вопиющий случай.

— Мы ведь уже все выяснили, Пётр Капитонович, — спокойно ответил князь. — Инцидент исчерпан.

— Да, да, конечно, исчерпан, — торопливо закивал директор, комкая в руках платок. — Именно поэтому я и хотел вас попросить… Вы же понимаете, какая тень может лечь на репутацию нашего заведения. Да и на мою лично… Если эта история… со шкафом… получит огласку…

Он замялся, не решаясь произнести просьбу прямо.

— Вы хотите, чтобы я об этом умолчал? — без обиняков спросил князь.

Директор вздрогнул, но тут же закивал с удвоенной энергией.

— Именно! Умоляю вас, ваше сиятельство. Это было бы крайне… нежелательно. Для всех нас. Я вам обещаю, подобное больше никогда не повторится.

Князь выслушал директора, слегка склонив голову.

— Ваша просьба понятна, Пётр Капитонович. Что ж, огласка никому не пойдет на пользу. Я согласен не давать этому делу ход.

— Благодарю, Алексей Петрович, от всего сердца благодарю! — Директор явно оценил, что князь не собирается раздувать скандал. — Я, со своей стороны, хотел бы заверить вас в своей полнейшей преданности. И, раз уж мы говорили про ключ… Я подумал, зачем же ждать, пока сделают новый?

Он суетливо полез в карман жилета, достал ключ на медном кольце и протянул его князю.

— Вот, возьмите мой. А я в следующий приезд из дома запасной захвачу. Право слово, для меня это не составит никакого труда.

Князь молча принял ключ. Его холодные пальцы на мгновение коснулись влажной от волнения ладони директора.

— Благодарю, — коротко бросил он. — Это действительно упростит дело.

— Что вы, что вы, это меньшее, что я могу сделать! — рассыпался в любезностях Самохин, провожая его до двери. — Всего вам наилучшего, Алексей Петрович.

— И вам, — кивнул князь и, не оборачиваясь, вышел в коридор.

Тяжелая дубовая дверь за его спиной закрылась с мягким щелчком. Князь на мгновение остановился, прислушиваясь к воцарившейся тишине. Он медленно двинулся по гулкому коридору, мимо классных комнат, в сторону своего кабинета, машинально вертя в пальцах тяжелый медный ключ. Сегодняшний день оказался куда более содержательным, чем он предполагал.

Вечером, войдя к себе, князь почувствовал, как накопившаяся за день усталость навалилась на него всей своей тяжестью. Он расстегнул тугой воротник мундира и прошел в небольшую комнату, служившую ему и гостиной и столовой. День выдался не просто содержательным, а изматывающим. И ведь он ещё не кончился. Устало опустившись на жесткий стул, Алексей Петрович задумался. Интриги Полоза, трусость директора, неожиданное вмешательство Штерна — все это требовало осмысления. Но были и проблемы куда более приземленные и оттого не менее насущные.

Во-первых, никуда не делась проблема отсутствия повара. И к завтрашнему утру она сама собой не решится. Прокормить четыре десятка воспитанников оказалось задачей не из легких. Утром, когда он расплачивался с трактирщиком за завтрак для всей оравы воспитанников, пришлось заодно договориться и о дальнейших поставках. Тот, услышав о заказе на несколько дней для всего приюта, расцвел и принялся уверять, что все будет в лучшем виде. Разумеется, он был рад подзаработать. Но князь, прикинув в уме расходы, помрачнел. Для кассы приюта постоянное питание в трактире было непозволительно накладно. Необходимо было как можно быстрее найти замену уволенному повару, а в уездном городке хорошие умельцы на дороге не валялись.

Во-вторых, история с учителем-самозванцем. Год. Целый год в учебном заведении работал человек без должных документов. Судя по реакции директора, Полоз его попросту обманул, доложив, что «все улажено». Но поведение самого Полоза вызывало у князя недоумение. Он встал и подошел к окну, глядя на темнеющий двор. Странно все это. В приюте явная нехватка учителей. У Полоза есть родственник, способный, по-видимому, вести уроки. Казалось бы, что мешает? Устраивай его официально, по всем правилам, и пусть работает на благо заведения. Поваром же он своего другого родственника не постеснялся устроить, и там, надо полагать, всё было с оформлением в порядке. В чем же причина, что Полоз же целый год держал Андрея Викентьевича на птичьих правах, рискуя и репутацией приюта, и своей должностью? Что-то здесь было нечисто. Какая-то тайна, которую старший воспитатель так старательно пытается скрыть.

Князь потер виски. Он приехал сюда с совершенно другой целью, и лишь попутно попытался навести порядок в приюте. Но даже не предполагал, что клубок проблем окажется настолько запутанным. Каждое решение порождало новые вопросы, каждая вскрытая неурядица указывала на другую, еще более глубокую. Он тяжело вздохнул. Завтрашний день обещал быть не легче сегодняшнего. Перейдя в спальню, Алексей Петрович стянул мундир, бросил его на спинку стула и принялся расстегивать рубашку. Холодный воздух коснулся кожи, немного приводя в чувство. Наконец, оставшись в одном белье, князь подошел к кровати и лег, закинув руки за голову. Жесткий матрас и тонкая подушка не располагали к комфорту, но сейчас это было неважно. Взгляд уперся в потолок, на котором плясали тени от догорающей свечи.

Итак, свершилось. Несмотря на всю эту суету с поварами, учителями и трусливым директором, он наконец-то приблизился к истинной цели своей поездки. И лично познакомился с Колоколенковым. Ефим Самойлович произвёл на князя странное впечатление. Вроде бы и не злой к детям, не жестокий. Но… не наставник. Воспитанники для него лишь обременение, досадная помеха его истинному призванию. А с другой стороны, человек-то он явно увлечённый. Настоящий изобретатель, почти как в романах Жюля Верна. И преданный Империи. По крайней мере, по пути из трактира Ефим Самойлович проговорился, что к нему уже обращался иностранец с предложением о переезде, но получил решительный отказ.

Князь нахмурился. Пока всё сходилось. Если информация, полученная в Петербурге, верна, и Колоколенков действительно засветился перед чужаками как автор важного изобретения, то этот отказ уже не просто акт патриотизма. Это смертный приговор. Те, кто послал того «иностранца», не из тех, кто легко принимает отказы. Если гения нельзя купить, его можно устранить, чтобы его новшество не досталось противнику. Значит, жизнь Колоколенкова уже в опасности. И его, Шехонского, задача — эту опасность предотвратить. А если все удастся, если он сможет не только защитить изобретателя, но и выманить тех, кто за ним охотится…В мыслях князя всколыхнулась волна жгучей ненависти. Тогда, наконец-то, он сможет повстречаться с убийцей Димы Орлова. Лицо друга, искаженное предсмертной мукой, встало перед глазами так ясно, словно это было вчера. Месть. Холодная, выверенная, неотвратимая. Она была тем топливом, что гнало его вперед все это время. И сейчас он был как никогда близок к цели.

Фитиль в керосиновой лампе затрещал. Князь закрыл глаза, и память услужливо подбросила другую картину. Туркестан, пыльный двор расположения полка, раскаленный воздух и он сам, спрыгивающий с коня. Усталый, но довольный. Почти неделя погони по выжженным предгорьям н не прошли даром. Его рота вместе с приданными казаками загнала в глухое ущелье и уничтожила банду Тохар-хана. Самого неуловимого предводителя разбойников в ожесточённой стычке застрелил кто-то из казаков. Лишь небольшому числу башибузуков удалось скрыться. Триумф был полным.

В тот момент он тогда желал лишь одного. Наконец то сбросить пропыленный мундир, выпить чего-нибудь холодного и провалиться в сон часов на двенадцать. Навстречу ему, щурясь от солнца, шагнул дежуривший в тот день подпоручик Коротков.

— С возвращением, господин штабс-капитан! С успехом!

— И вам здравствовать, Коротков. Какие новости в гарнизоне? И не подскажите, где Орлова черти носят? Я ему кинжал дивный привез, для его коллекции.

Лицо подпоручика странно дрогнуло. Он отвел взгляд, смущенно кашлянул.

— Дмитрий Петрович… он…

— Что он? Никак в лазарете?

Коротков замялся, его взгляд метнулся куда-то в сторону, на выбеленную солнцем стену казармы.

— Нет, ваше сиятельство. Не в лазарете.

— Так где же он? — нетерпеливо бросил князь. — У себя? Спит, что ли, среди бела дня?

— Дмитрий Петрович… повесился. Третьего дня.

Слова упали в раскаленный воздух, как камни в колодец. Беззвучно. Глухо. Князь замер, не донеся руку до пояса. Мир сузился до побледневшего лица подпоручика.

— Что? — переспросил он, уверенный, что ослышался. Голос прозвучал чужим, деревянным.

— Повесился, — повторил Коротков тише, почти шепотом, словно боялся самого этого слова. — В своей комнате. Нашли утром.

Шок был настолько сильным, что не оставил места ни горю, ни гневу. Только ледяное, звенящее в ушах недоумение. Дима? Орлов? Повесился? Его друг, всегда спокойный, уверенный в себе, влюбленный в жизнь во всех ее проявлениях, от доброго вина до опасной вылазки. Человек, который год назад вытащил его с отрядом из засады, когда князь уже мысленно прощался с жизнью. Вытащил, отшучиваясь, что не желает писать княгине-матери скорбное письмо. Этот человек — и петля?

— Врешь, — выдохнул Алексей Петрович. Это было не обвинение, а мольба.

— Никак нет, господин штабс-капитан, — Коротков по-прежнему не смотрел ему в глаза. — Уже вся крепость знает.

Князь не помнил, как дошел до офицерского флигеля. Ноги несли его сами. Дверь в комнату Орлова была опечатана. Он сорвал сургучную печать одним рывком, не обращая внимания на окрик, и толкнул дверь. Внутри было пусто и прибрано. Слишком прибрано. Кровать аккуратно застелена, на столе стопка книг и револьвер, на стене висят кинжалы в ножнах, колекция поручика. Ничто не говорило о трагедии. Только потолочная балка, на которой светлел срезанный кусок веревки, кричала о случившемся.

Алексей Петрович медленно опустился на стул в комнате друга. Неверие сменилось глухой болью, которая сдавила грудь, мешая дышать. Самоубийство. В офицерской среде это считалось несмываемым позором. Он не мог поверить, что Дима мог так поступить. Не мог. И в тот самый момент, сидя в пустой, гулкой комнате, глядя на обрывок веревки, князь впервые почувствовал ледяное прикосновение лжи. Что-то здесь было не так. Совершенно не так. И он поклялся себе, что докопается до правды, чего бы ему это ни стоило.

Князь открыл глаза. Образ той комнаты в далеком туркестанском форте по-прежнему ярко стоял перед ним. Он протянул руку и решительным движением повернул колесико фитиля. Пламя вздрогнуло и погасло, погрузив спальню в полную тьму. Но для князя ничего не изменилось. Ненависть, родившаяся тогда, горела ровным, холодным пламенем, освещая ему путь.

Глава 18

Ночь принесла не столько покой, сколько краткое забвение. Сон был беспокойным, обрывочным, полным каких-то смутных теней из прошлого. По старой привычке, выработанной годами службы, князь проснулся задолго до рассвета. За окном едва серел осенний рассвет, тусклый свет которого с трудом пробивался сквозь мутное стекло. В комнате стоял сырой, промозглый холод. Некоторое время Алексей Петрович лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине приюта и размышляя. Вчерашние события оставили неприятный осадок. Вся эта приютская жизнь, с ее мелкими дрязгами и и затаенными пороками... Но чтобы добраться до сути, нужно было разгрести эти бытовые завалы. Директор сегодня в приют не вернется, сославшись на нездоровье, а на деле просто сбежав от работы. Значит, ответственность ложится на него.

Первоочередной и самой острой проблемой являлся финансовый вопрос. Оплата услуг трактирщика, пусть и временная, уже ощутимо ударила по скромному бюджету. «Хорошо хоть матушка настояла, чтобы взял с собой приличную сумму», — с невольной благодарностью подумал князь. — «А я ещё брать не хотел». Его собственные средства временно спасли положение, но это не могло продолжаться бесконечно. «Нужно срочно разобраться с финансами, иначе долго не протянем», — решил он, поднимаясь с постели. Холодный пол неприятно обжёг босые ступни. Быстро умывшись ледяной водой и окончательно прогнав остатки сна, князь начал одеваться. Пока застёгивал мундир, в голове постепенно выстраивался план действий. И начать надо с визита в кабинет директора, ключи от которого тот предусмотрительно оставил. Именно там хранилась финансовая отчётность за прошедший год, с которой и следовало начать.

Вскоре коридоры приюта начали оживать. Сначала послышались шаркающие шаги и приглушенные голоса служителей, затем звон колокольчика, а следом и неугомонный гул просыпающихся детей. Князь вышел из своей квартиры как раз в тот момент, когда со двора донесся скрип телеги и зычный голос трактирщика. Завтрак прибыл. Алексей Петрович спустился вниз, чтобы лично проконтролировать процесс. Когда он вошел в столовую, детский гомон на мгновение стих, а затем, без всякой команды, по залу прокатилось дружное и на удивление искреннее:

— Здравствуйте, ваше сиятельство! Доброго вам утра.

Не ожидавший такого хорового приветствия, князь на секунду замер. Он был готов к любому развитию событий, к молчаливому любопытству, даже к страху, но не к такому открытому, радостному приему. С трудом сдерживая невольную улыбку, Алексей Петрович приветливо кивнул в ответ. В этот момент два дюжих работника внесли в столовую по большой дымящейся кастрюле. Запах наваристой гречневой каши с мясом наполнил помещение, вызвав оживление среди детей, уже собравшихся за длинными столами.

— Тише, тише, детвора, — мягко произнес князь, видя, как самые нетерпеливые уже вскочили с мест. — Не торопитесь. Подходите по одному, каши достанется сегодня всем.

«Сегодня они накормлены, и это главное», — подумал он, наблюдая за суетливой работой прислуги. Наверняка трактирщик, довольный крупным заказом, уже мысленно подсчитывал выручку, но Шехонский понимал: эта временная мера, которая лишь усугубляет тяжелое финансовое положение приюта. Да, воспитанники сыты, но для обитателей сиротского дома ежедневно питаться в трактире непозволительная роскошь. Нужно срочно искать постоянного повара, который сможет готовить простую, но здоровую пищу, не разоряя при этом скудную казну.

После завтрака, когда дети разошлись по классам, князь направился в директорский кабинет. Тяжелая дубовая дверь поддалась с тихим скрипом, открывая взору просторное помещение. На массивном столе царил легкий беспорядок: стопки бумаг, брошенное перо, недопитая чашка остывшего чая. Было очевидно, что Петр Капитонович покинул свой кабинет в большой спешке, почти сразу после вчерашнего совещания. Не тратя времени, Алексей Петрович принялся методично перебирать документы, откладывая в сторону всё, что касалось текущего года. Вскоре перед ним выросла аккуратная стопка ведомостей. Он аккуратно сложил их в пустую папку и, захватив ещё и увесистый гроссбух, направился к себе. В коридоре он столкнулся с Климентом Петровичем, спешившим на урок.

— Доброго утра, ваше сиятельство, — поклонился тот, поправляя пенсне. — Вижу, вы уже взялись за дела.

— И вам доброго, Климент Петрович, — кивнул Шехонский, приподнимая папку. — Да вот, решил наконец ознакомиться с финансовой отчетностью. Пора понять, куда утекают приютские деньги.

Всё время до обеда князь провел, склонившись над бумагами. Цифры, столбцы расходов, сметы и отчеты сливались в причудливую картину приютской экономики. Некоторые моменты он откровенно не понимал. Почему в обоих штатных расписаниях — и в местном, и в привезенном им из министерства — значатся фельдшер и истопник? Ладно фельдшер, тот еще мог быть приходящим, хотя ни одного его визита за время своего пребывания князь не застал. Но истопника он не видел с самого приезда, а ведь осень уже вовсю заявляла о своих правах, и печи топить надо было ежедневно. Между тем, жалованье обоим начислялось исправно, и, судя по ведомостям, весьма неплохое. Ситуация была решительно непонятна и отдавала очередной дурно пахнущей тайной.

Обед, доставленный из того же трактира, заметно отличался от привычной приютской еды. Густой гороховый суп с копчёностями, сладкий кисель и румяные пироги с капустой были куда сытнее и вкуснее обычной водянистой похлёбки. Князь ел вместе со всеми, с удовлетворением наблюдая за оживлением за столами. Воспользовавшись моментом, он подозвал к себе пожилого служителя, отвечавшего за хозяйственную часть.

— Корнеич, будь добр, подойди, — негромко позвал он. Старик тут же, вытирая руки, оказался рядом. — Дело есть. Сам видишь, с поваром у нас беда. Временно-то мы вопрос решили, но постоянно кормиться в трактире приюту не по карману. Тихонск всё-таки не столица, объявление в газету не подашь. Поспрашивай-ка среди своих знакомых, да по деревням ближним. Может, найдётся человек, честный и работящий, что место ищет? За хорошего работника и заплатим достойно.

— Понял, ваше благородие, — серьёзно кивнул Корнеич. — Поспрошаю, как не поспрошать. Дело-то нужное.

Получив заверение в помощи, князь вернулся к себе, но не к бумагам. Пришло время для другого разговора. Через одного из воспитанников он передал просьбу зайти к нему старшему наставнику. Вскоре в дверь деликатно постучали.

— Войдите, — отозвался князь.

На пороге появился Евграф Давыдович Штерн. Он держался с присущим ему строгим достоинством, но в его взгляде читалась настороженность. После вчерашнего инцидента он, вероятно, ожидал чего угодно.

— Вызывали, ваше сиятельство? — спросил он, останавливаясь в нескольких шагах от стола.

— Да, Евграф Давыдович, проходите, присаживайтесь, — Шохонский указал на стул. — Не подскажете, где господин Полоз? Я с утра его в приюте не видел.

Штерн сдержанно кашлянул в кулак.

— Акакий Свиридович бывает в приюте по строго определённым дням. В среду и пятницу у него уроки. В остальное время старший воспитатель появляется лишь по мере необходимости.

Брови князя поползли вверх. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.

— По мере необходимости? — в его голосе прозвучало холодное недоумение. — Вчера я отдал ему прямое указание: предоставить мне список проступков и следующих за них наказаний. Неужели выполнение распоряжения начальства для старшего воспитателя не является необходимостью? Или господин Полоз считает моё присутствие здесь пустой формальностью?

Штерн, казалось, немного расслабился, услышав, что гнев князя направлен не на него. Он извлёк из внутреннего кармана пиджака аккуратно сложенный лист бумаги.

— Ваше сиятельство, я предполагал, что вам могут понадобиться эти сведения, и потому захватил с собой копию. Вот, пожалуйста.

Князь взял лист. Это был тот самый список, который он требовал от Полоза. Штерн, вероятно, предвидел, что его коллега попытается уклониться от поручения, и подготовился заранее. Шохонский пробежал глазами строки. Список был подробным, в нём значились различные проступки: от лени и непослушания до мелких краж и драк. За некоторые прегрешения полагались розги, за другие — карцер.

— И как часто эти наказания применяются? — спросил князь, не отрывая взгляда от документа.

— Там же, в последней графе, ваше сиятельство, — ответил Штерн, указывая на соответствующий столбец. — Отмечено, сколько раз за последний месяц применялось то или иное взыскание.

Князь всмотрелся в цифры, и его лицо помрачнело. Розги — семнадцать раз. Карцер — шесть. Лишение ужина — до последней недели почти ежедневно. Это была не воспитательная система, а карательная.

— Благодарю вас, Евграф Давыдович. Вы очень предусмотрительны, — сказал он, откладывая лист. — А теперь скажите мне, как на духу. Вы сами то одобряете подобные методы?

Штерн на мгновение замялся, подбирая слова.

— Ваше сиятельство, я служу в этом приюте много лет и убеждён, что дисциплина есть основа всякого воспитания. Однако… — он сделал паузу, — я также убеждён, что страх не может быть единственным её инструментом. Господин Полоз придерживается иного мнения. Он считает, что лишь суровость способна искоренить в этих детях дурные наклонности, унаследованные от их… происхождения.

— Понимаю, — холодно произнёс князь. — Кивать на происхождение очень удобно для оправдания собственной жестокости. Откуда вообще взялся этот человек? Его методы больше подошли бы тюремному надзирателю, нежели воспитателю сирот.

Штерн поднял на князя удивлённый взгляд.

— Вы почти угадали, ваше сиятельство. До назначения в приют Акакий Свиридович служил именно надзирателем в губернской тюрьме.

— Вот как? Весьма любопытный карьерный поворот.

— Весьма, — подтвердил Штерн. — Случилась там какая-то мутная история, подробностей я не знаю, но его оттуда, скажем так, попросили. И почти сразу определили к нам. А самое примечательное, что аккурат в тот год Министерство внутренних дел и отказалось от финансирования приюта, передав нас под крыло Министерства народного просвещения.

Князь задумчиво побарабанил пальцами по столу, складывая разрозненные факты в единую картину.

— То есть, господин Полоз оказался в весьма неловком положении, — заключил он. — Он-то, по всей видимости, служил по линии МВД, а приют внезапно сменил ведомство.

— Именно так, ваше сиятельство, — кивнул Штерн. — И я смею предположить, что в МВД его обратно не особо ждут. Потому он и держится за это место.

— Теперь многое становится ясно. Можете быть свободны, Евграф Давыдович, — произнёс Шохонский, и в его голосе зазвучали стальные нотки. — И передайте господину Полозу, что я жду его завтра к девяти утра. Его отсутствие будет расценено как прямое неисполнение служебных обязанностей. Со всеми вытекающими последствиями.

Штерн молча кивнул и, развернувшись, сделал шаг к выходу. Но прежде чем он успел дойти до двери, в нее снова постучали, на этот раз куда более бойко и нетерпеливо.

— Войдите!

В щель просунулась и тут же расплылась в улыбке белобрысая мордашка Артёмки.

— Эта… Алексей Петрович! Туточки к вам гостья пришла!

Князь недоуменно нахмурился. Какая еще гостья? Он никого не ждал.

Артёмка, сияя от собственной важности, распахнул дверь настежь и зычно объявил:

— Проходите, барыня! Наше сиятельство здеся сидит!

В кабинет, смущенно улыбаясь мальчишеской непосредственности, шагнула Елизавета Григорьевна Левинская. Ее щеки разрумянились от осеннего холода, а в глазах плясали озорные искорки. Штерн, застывший у порога, изумленно уставился на неожиданную посетительницу. Князь, на мгновение опешив, поспешно поднялся из-за стола. Он подошел к девушке и, склонившись, коснулся губами ее протянутой руки в тонкой перчатке.

— Елизавета Григорьевна… Какими судьбами? Я совершенно не ожидал…

— Простите, князь, за вторжение без предупреждения, — голос девушки прозвучал живо и звонко. — Я давно хотела навестить приют, да все не решалась. Пока здесь был господин Самохин… — она очаровательно надула губки, — мне как-то не хотелось иметь с ним дела. А ныне в приюте служит один знакомый князь, вот и решила, проезжая мимо, заскочить.

Она с интересом посмотрела на Артёмку, который все еще топтался у двери.

— А знаете, мне ведь рассказывали, что здешние дети все забитые да зашуганные. Но вот мой провожатый совсем на такого не похож. Бойкий какой!

На лице князя мелькнула улыбка.

— Это правда, Елизавета Григорьевна. Приютские дети действительно по большей части пугливы и недоверчивы. Но вам посчастливилось повстречаться с единственным в приюте исключением из правил.

Он повернулся к мальчишке, который с любопытством разглядывал красивую барыню.

— Артёмка, чем вы сейчас занимаетесь?

— Мы, эта, доски таскаем, — охотно доложил мальчик. — Ефим Самойлович сказал со складу в мастерскую занести. Мы с Колькой несли, а туточки барыня идет. И вас спрашивает. Вот… я и повёл к вам.

Князь не сдержал улыбку. Он сунул руку в карман кителя, извлек оттуда конфету в яркой обертке и протянул мальчишке.

— Ну спасибо, братец, выручил. А теперь беги, помогай товарищам.

— Агась! — Артёмка ловко сцапал угощение и, бросив на прощание гостье, — До свидания, барынька! — радостно ускакал прочь по коридору.

На всю эту сцену с нескрываемым изумлением смотрел Евграф Давыдович. Он видел, как лицо князя смягчилось в общении с мальчиком, видел простой, почти домашний жест с конфетой, и это никак не вязалось с образом нового начальника, который только что произвел на Штерна впечатление своей требовательностью. Его поразила как вольность, с которой воспитанник обращался к князю, так и то, что тот, казалось, воспринимал такое поведение как нечто само собой разумеющееся. После ухода мальчика старший наставник почувствовал себя в этой комнате лишним. Поймав на себе вопросительный взгляд Шохонского, Штерн поспешно кашлянул, поклонился и тихо вышел из кабинета, аккуратно притворив за собой дверь. Елизавета Григорьевна тем временем с живым интересом осматривалась. Кабинет был обставлен по-спартански. В наличии были только массивный дубовый стол, два стула да полка с папками на стене. Больше никаких излишеств.

— У вас здесь… строго, — заметила она, проводя пальчиком в перчатке по краю стола.

— Война отучает от роскоши, — коротко отозвался князь. — Присаживайтесь, прошу вас.

Она опустилась на стул, и её взгляд стал серьезнее.

— Алексей Петрович, я приехала не только из праздного любопытства. Я хотела бы помочь приюту.

Шохонский удивленно приподнял бровь.

— Помощь нам всегда нужна, но…

— Позвольте, я объясню, — перебила она мягко, но настойчиво. — При господине Самохине жертвовать деньги было всё равно что бросать их в бездонный колодец. Никто не верил, что они дойдут до детей. А теперь здесь вы. Ваше имя, князь, будет лучшей гарантией того, что средства не будут разворованы. И так считаю не только я. Многие барышни из нашего круга, из Дворянского собрания, готовы помогать.

Она подалась вперед, и её глаза оживились.

— Мы давно хотели устроить благотворительный вечер, а на нём организовать сбор средств. Но нам нужен был человек, которому можно доверять.

Князь смотрел на неё, и его лицо неуловимо изменилось. В этом порыве молодой девушки было что-то чистое и настоящее, что-то, давно им не виданное.

— Это очень щедрое предложение, Елизавета Григорьевна, — произнес он медленно, тщательно подбирая слова. — Но я должен понимать конкретнее. Как именно вы и ваши подруги готовы помогать?

Он сделал паузу, его взгляд стал практичным и немного усталым.

— Поймите меня правильно. Я бесконечно ценю ваш порыв. Вы можете собрать деньги и купить на них конфет или устроить для детей представление. Они будут счастливы, разумеется. Но сладости съедят за один вечер, а восторг от концерта улетучится через день. Если же вы хотите помочь по-настоящему… — он посмотрел ей прямо в глаза, — то сорок пар новых валенок на зиму будут куда ценнее горы леденцов. Если вы сможете собрать средства на сукно для четырех десятков теплых курток, это окажется нужнее любого, даже самого прекрасного, концерта. Зима близко, Елизавета Григорьевна. И она не ценит красивые жесты. Зато она требует теплой одежды и крепкой обуви. Так что подумайте, готовы ли вы и ваши подруги к такой, скажем так, прозаической благотворительности.

Елизавета на мгновение замолчала, обдумывая его слова. Озорные искорки в ее глазах сменились серьезной решимостью. Она подняла на него ясный, прямой взгляд.

— Я поняла вас, Алексей Петрович. И поверьте, я сумею объяснить подругам, что именно необходимо детям. Мы соберем средства не на леденцы, а на валенки и сукно.

Ее решительный тон не оставлял сомнений в серьезности намерений. Впервые за все время их разговора князь позволил себе легкую, едва заметную улыбку. В этой девушке, помимо очаровательной живости, была и внутренняя сила.

— Я пришлю вам отчет о собранных средствах и, если позволите, буду советоваться с вами о закупках, — деловито произнесла Елизавета Григорьевна. Считая вопрос решенным, она встала, изящным движением поправляя складки своего платья. Ее жест послужил сигналом к завершению беседы. Князь поднялся следом.

— В таком случае, — сказал он уже более теплым тоном, — я буду вам безмерно благодарен. И не только я, но и сорок юных душ, которым предстоит пережить эту зиму. — Он сделал небольшую паузу и добавил: — И, разумеется, можете рассчитывать на мое полное содействие.

Шохонский проводил ее до выхода из кабинета и дальше, по длинному гулкому коридору, к парадному крыльцу. Осенний воздух был свеж и прозрачен, пахло прелой листвой и дымом далеких костров. У ворот приюта ее уже ждала легкая пролетка, запряженная гнедым рысаком. Кучер, завидев их, встрепенулся и почтительно снял шапку.

Князь помог Елизавете Григорьевне подняться в экипаж, еще раз коснувшись губами ее руки.

— Благодарю вас за визит, — сказал он искренне.

— Это вам спасибо, князь, — ответила она, и ее взгляд на мгновение потеплел. — За все.

Кучер тронул вожжи, и пролетка, мягко качнувшись, покатила по дороге, увозя неожиданную гостью. Шохонский еще несколько мгновений смотрел ей вслед, пока экипаж не скрылся за поворотом. Затем он резко развернулся и быстрым шагом вернулся в приют.

Вернувшись в свой кабинет, князь вновь погрузился в работу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона, но в окне его комнаты ещё горел свет. Он разбирал бумаги, составлял отчёты, обдумывал предстоящие задачи. Осенний вечер медленно опускался на город, принося с собой прохладу и тишину, нарушаемую лишь скрипом пера по бумаге да редким шорохом листьев за окном.

Глава 19

Когда князь оторвался от бумаг и бросил взгляд за окно, там уже стояла густая, непроглядная темень. Он потер уставшие глаза, размял затекшие плечи и решил, что на сегодня достаточно. Пора было и на покой. Его квартира, две небольшие комнаты, располагалась в том же крыле, но ниже этажом. Он прошел по пустым, гулким коридорам и спустился на первый этаж. В здании уже царила тишина — дети давно были в спальнях. Отперев дверь, он вошел в свое скромное жилище, зажег керосиновую лампу и начал расстегивать тугой воротник кителя.

Но не успел он его снять, как раздался осторожный стук в дверь. Шохонский нахмурился. Кому он мог понадобиться в столь поздний час? Он снова застегнул воротник и открыл дверь. На пороге стоял Корнеич, пожилой служитель, а рядом с ним еще один, примерно тех же лет, крепко сбитый, с обветренным лицом и цепким взглядом. Увидев князя, мужчина вытянулся в струнку и гаркнул по-армейски:

— Здравия желаю, ваше благородие!

Корнеич, переминаясь с ноги на ногу, засуетился:

— Ваше благородие, прощения просим, что поздно так… Это вот и есть Никита Петрович Второв. Однополчанин мой бывший. Я как вы сказали, что повар-то нужен, сразу после службы к нему и пошел. А он, вишь ты, аккурат сегодня в город вернулся. Он же у нас тут, в приюте, поваром и работал, пока его Акакий Акакиевич… ну, не выжил.

Никита Петрович смущенно кивнул.

— Детишек-то уже завтра кормить надо будет, ваше благородие, — с ноткой беспокойства в голосе добавил Корнеич, — Вот Никита и поспешил, как только узнал, что вы повара разыскиваете. Он бы сейчас посмотрел, что на кухне не хватает, да потом бы и обсказал.

Шохонский окинул повара быстрым, оценивающим взглядом. Внешне мужчина вызывал доверие. Руки рабочие, крепкий, смотрит прямо, взгляд не юлит.

— Хорошо, — кивнул князь, пропуская их в комнату. Обстановка была более чем скромной: стол, да пара стульев. — Проходите. На каких условиях, Никита Петрович, готов вернуться на службу?

Повар, войдя, снял шапку и мял ее в руках.

— Ваше благородие, в прошлый раз восемь рублей в месяц жалования было. Если вернуть так же, то я готов хоть сейчас заступать.

Князь чуть прищурился, глядя на него.

— Корнеич мне твою еду нахваливал. Говорит, что не только воспитанники, но и все наставники приюта завсегда у тебя обедали.

— Истинно так, ваше благородие, — с тихой гордостью подтвердил Второв. — Любили мою стряпню. И щи, и кашу, и пироги по праздникам.

— Так вот, — заключил Шохонский. — Если дети будут сыты и довольны, и готовить будешь так, как Корнеич расписывал, то жалование тебе будет десять рублей. Идет?

Повар вскинул на него удивленный и благодарный взгляд.

— Идет, ваше благородие! Премного вам благодарен! Не подведу доверия, слово даю!

— Вот и славно, — князь перевел взгляд на Корнеича. — Проводи его, Корнеич, на кухню. Пусть уже сегодня посмотрит, что там и как, да обдумает чего не хватает. А завтра с утра ко мне с докладом. Завтракать дети будут еще тем, что с трактира привезут, а вот обед уже желательно самим приготовить.

— Слушаюсь, ваше благородие! — бодро ответил Корнеич.

— Разрешите выполнять? — снова по-военному вытянулся Второв.

— Выполняйте, — кивнул князь.

Два старых солдата, четко развернувшись, вышли за дверь. Шохонский прикрыл ее и несколько мгновений постоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Похоже, еще одна проблема была решена. Отойдя от двери, Алексей Петрович перешел в спальню. Наконец-то длинный день подошел к концу. Можно было расстегнуть ненавистный тугой воротник, снять китель, сапоги. Князь задул лампу, и комната погрузилась во мрак, лишь в окно пробивался тусклый свет далеких звезд. Он лег на жесткую солдатскую кровать и почти мгновенно провалился в сон, впервые почуствовав, что дело, за которое он взялся, сдвинулось с мертвой точки.

На следующий день армейская привычка подняла князя задолго до рассвета. За окном еще стояла непроглядная осенняя темень, в коридорах приюта царила мертвая тишина. Алексей Петрович, чтобы окончательно проснуться, плеснул себе в лицо ледяной водой из кувшина, и принялся одеваться. Застегивая пуговицы на кителе, он подумал, что пора бы обзавестись часами — и в кабинет, и карманными. Да и небольшой самовар теперь не помешает. С наступлением холодов горячий чай по утрам становился не роскошью, а необходимостью. Едва он приоткрыл дверь, намереваясь подняться в кабинет, как тут же столкнулся с новым поваром. Никита Петрович, очевидно, поджидал его, и его мрачный, решительный вид не предвещал ничего хорошего.

— Ваше благородие, — начал он без предисловий, — боюсь, с обедом сегодня ничего не выйдет.

Шохонский нахмурился.

— Что случилось?

— Я не знаю, как прежде в приют закупали продукты, но тем, что я нашел в кладовой, нельзя кормить даже скот, не то что детей. Всё порченое, ваше благородие. Мука с жучком, крупа заплесневевшая, рыба с душком, а овощей мало, да и те сплошь гниль. Из этого и похлебки не сваришь. И куда на кухне ни ткнусь — всюду грязь, плесень да затхлость.

Князь помрачнел еще больше. После бегства предыдущего повара он ожидал беспорядка, но всё же не такого откровенного разорения.

— Постой, Никита Петрович. А как раньше при тебе закупали провизию?

— По-разному бывало, — вздохнул повар, и в голосе его прозвучала тень застарелой обиды. — Поначалу я сам на рынок ходил, выбирал по сходной цене, да получше. А потом господин Полоз, старший воспитатель, всё на себя взял.

— Полоз? Акакий Свиридович? — уточнил князь.

— Он самый, — мрачно кивнул Второв. — Из-за этого мы с ним и лаялись постоянно. Он вечно норовил какое-нибудь непотребство купить, лишь бы ценой подешевле. А мне потом из этой гнили детям готовить. Вот и ругались. Я ему слово, он мне десять. Кричал, что я, мол, транжира, приют по миру пустить хочу. А сам, поди, разницу в карман клал. Я терпел-терпел, да и высказал ему все при всех. Ну, он и подстроил так, что меня выставили.

— Значит, господин Полоз и сейчас отвечает за закупки? — спросил Алексей Петрович.

— А вот это не могу знать, ваше благородие. Меня ж с той поры в приюте не было. Может, и повар прошлый покупал.

Шохонский слушал, молча кивая. Картина увольнения Никиты Петровича прояснялась. Заодно становилось понятно, почему Корнеич так настойчиво рекомендовал именно Второва. Пожилой солдат не только хотел вернуть на службу старого товарища, но и пытался восстановить справедливость. А вот то, что повар не бросился с порога обвинять старшего воспитателя, а говорил лишь о прошлом, свидительствовало в его пользу.

— Хорошо, Никита Петрович. Вот что мы сейчас сделаем, — решительно произнес князь. — Составь мне подробный список всего, что необходимо закупить на первое время. Даже два. Первый чтобы на пару дней хватило, а второй — чтоб на неделю. Писать-то умеешь?

— Так точно, ваше благородие. В унтер-офицерской школе обучен.

— Отлично. Тогда пиши списки, да поподробнее. А я пока поднимусь в кабинет. Через полчаса жду у себя. И вот еще что... Где в этом городе рынки?

Второв на мгновение задумался.

— Так в нашем-то городке только на одном рынке едой торгуют. Сенной то нам пока без надобности. А с продуктами, ваше благородие, остаётся только тот, что на Речной площади. Там и мясо свежее, и крупы, и овощи прямо с возов продают. Я там все ходы-выходы до сих пор знаю, у кого брать получше, у кого подешевле.

— Вот и прекрасно, — кивнул Шохонский. — Значит, на рынок сегодня поедем вместе. Жаль только, бензина в автомобиле осталось на одну поездку, — добавил он вслух, скорее для себя, — потом придется извозчика нанимать.

Глаза повара удивленно расширились, когда он сообразил на чём именно поедут, но старый солдат тут же взял себя в руки.

— Слушаюсь! — по-военному коротко ответил он и добавил чуть тише: — Ваше благородие, там, на площади, есть лавка, где керосином да маслом машинным торгуют. Может, и бензин у них найдется?

— Хорошая мысль, Никита Петрович. Заодно и это узнаем, — одобрил князь.

Когда повар ушел составлять списки, князь быстрым шагом поднялся в свой кабинет. В утреннем полумраке комната выглядела еще более казенной и неуютной. Он подошел к столу, взял тяжелый гроссбух и толстую папку с приходно-расходными ведомостями. С этими документами нужно будет разобраться в первую очередь, чтобы понять, сколько денег уходило на провизию при Полозе и куда они могли исчезать.

С бумагами под мышкой он спустился обратно в свою квартиру. Нужно было переодеться для поездки в город. Пока он шел по коридору, его настигла мысль о предстоящих закупках. Список на пару дней, конечно, не будет огромным, но все же это мешки с крупой, овощами, возможно, кусок мяса. Не повару же все это на себе таскать. И уж точно не ему. Князь-грузчик — это какой-то оксюморон, нелепица, которая мигом породит в городе ненужные слухи.

В этот момент тишину приюта пронзил резкий, дребезжащий трезвон. Это Корнеич зазвонил в свой колокольчик, возвещая подъем. По коридорам разнесся сонный шорох, скрип кроватей, приглушенные голоса. И тут же князя осенило. «А почему бы и нет?» — подумал он. Взять с собой пару воспитанников постарше. И им будет развлечение, и помощь при погрузке реальная.

Алексей Петрович быстро прошел в свою комнату, аккуратно уложил гроссбух и папку в единственный запирающийся ящик платяного шкафа и закрыл его на ключ. Затем накинул на китель длинную шинель, плотнее запахнулся от утренней промозглости и, подхватив с вешалки фуражку, вернулся в кабинет, чтобы дождаться повара со списками. Не прошло и получаса, как в дверь кабинета деликатно постучали. На пороге стоял Никита Петрович с двумя аккуратно исписанными листками.

— Ваше благородие, всё готово.

Князь жестом пригласил его к столу. Представленные списки выглядели достаточно разумно. В первом, коротком, значились крупа для каши, мука, картофель, лук, капуста, кусок говядины на бульон, немного масла, а также сахар и фунт самого простого чая. Второй список был куда основательнее.

— Всё по делу, — одобрил Шохонский, пробежав глазами оба перечня.

— По недельному списку, ваше благородие, я могу с торговцами договориться, чтобы они сами всё в приют доставили, — с деловитым видом пояснил повар, ткнув пальцем в длинный перечень. — У меня там знакомый извозчик есть, недорого возьмет. А вот то, что на сегодня-завтра, лучше бы нам самим привезти. Чтобы наверняка.

— То есть, мы сейчас покупаем только по первому списку? — уточнил князь.

— Даже меньше можно, ваше благородие. Нам бы на сегодняшний обед с ужином, да на завтрак следующего дня чтоб хватило. А к обеду завтрашнему уже и недельный запас подвезут. Я договорюсь.

— Отлично. Это самый разумный план, — кивнул Шохонский, складывая листки. — Значит, едем покупать по малому списку.

Пока они обсуждали детали, приют окончательно проснулся. Из-за двери доносился приглушенный гул голосов и шарканье ног — воспитанники после завтрака расходились по классам.

— Что ж, пора, — заключил князь, поднимаясь. — Пойдем, Никита Петрович, выберем нам помощников.

Они вышли из кабинета и направились по коридору в сторону учебных комнат. Пока шли, князь хмуро отметил про себя, что Акакий Свиридович так и не явился, хотя вчера должен был получить четкое распоряжение быть на месте с самого утра. «Еще один разговор предстоит, и, похоже, не из приятных», — подумал Шохонский. Из-за первой двери доносился гул детских голосов, старательно выводящих что-то нараспев. Князь заглянул внутрь. За партами сидели совсем еще малыши, лет семи-восьми. Увидев начальство, они разом смолкли, а потом, как по команде, дружно вскочили и хором, звонко и радостно, прокричали:

— Здра-а-авствуйте, ваше сиятельство!

Учитель, мужчина средних лет в потертом сюртуке, обернулся и испуганно вытянулся в струнку.

— Здравствуйте, ребята, здравствуйте, — с теплой улыбкой ответил князь, чуть приподняв руку. Затем он обратился к наставнику: — Прошу прощения, Климент Петрович, что прервал урок. Ошибся дверью.

— Ничего-ничего, ваше сиятельство, — торопливо закивал Рукавишников, с явным облегчением глядя, как князь прикрывает дверь.

— Младшие, ваше благородие, — констатировал Второв, когда они отошли на пару шагов. — Этих на рынок не возьмешь.

— Разумеется, — согласился Шохонский.

Они подошли к следующей двери, из-за которой доносился строгий, с легким немецким акцентом, голос. Князь постучал и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь. В просторной комнате за партами сидели подростки лет от десяти до четырнадцати. У доски, покрытой столбцами цифр, что то рассказывая стоял старший наставник, Ефграф Давыдович Штерн. Заметив князя, он прервал объяснение на полуслове и повернулся, щелкнув каблуками. Учащиеся, следуя его примеру, тут же поднялись со своих мест.

— Здравия желаем, ваше сиятельство! — дружно и громко выдохнули мальчишки.

— Ваше сиятельство, — четко произнес Штерн, склонив голову.

— Доброго утра, Ефграф Давыдович. Доброе утро, мальчики, — кивнул князь воспитанникам. — Не буду вас надолго отвлекать от премудростей арифметики. Мне нужны двое помощников. Мы на машине едем на рынок за провизией, требуется подсобить.

Лица мальчишек мгновенно оживились и по классу пронесся возбужденный шепот. Поездка в город, да еще на автомобиле с самим князем. Это ж такое приключение.

— Разумеется, ваше сиятельство, — без малейших колебаний ответил Штерн. Он окинул воспитанников строгим взглядом. — Кто желает?

Вверх взметнулся лес рук. Каждый тянулся изо всех сил, пытаясь привлечь к себе внимание, кто-то даже привставал на цыпочки. Алексей Петрович невольно улыбнулся, глядя на это рвение. Он медленно прошелся взглядом по рядам, выискивая самых рослых.

— Так... Нужны самые крепкие. Вот ты, — его палец указал на высокого темноволосого мальчика за второй партой, — и ты, — выбор пал на русого паренька у окна.

— Пётр Сорокин и Прохор Клюев, ваше сиятельство, — тут же подсказал Штерн.

Выбранные счастливчики уже начали выбираться из-за парт, когда взгляд князя случайно зацепился за мальчишку, сидевшего прямо перед ним. Это был Артёмка. Он не опустил руку, как остальные, а продолжал тянуть ее вверх, и в его глазах застыла такая отчаянная, умоляющая надежда, что князь невольно остановился.

— Ефграф Давыдович, — негромко спросил он, не сводя глаз с мальчика, — а вот у этого юного дарования как дела с математикой?

Штерн проследил за его взглядом.

— Пырьев? Неплохо, ваше сиятельство. Не без способностей, и обычно не ленится.

— Ну тогда… — князь сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Тогда, если наставник не возражает, возьмем и его.

Штерн, помня вчерашний эпизод с конфетой и явное благоволение князя к этому воспитаннику, лишь коротко кивнул в знак согласия. Артёмка ахнул и, едва не опрокинув чернильницу, радостно выскочил из-за парты.

— Так, мальчики, слушай приказ, — уже громче скомандовал князь, обращаясь к троим выбранным. — Одеться по-уличному, и спускайтесь к машине. Пять минут вам.

— Слушаемся, ваше сиятельство! — вразнобой, но с одинаковым восторгом выпалили они и, поклонившись, пулей вылетели из класса.

— Благодарю, Ефграф Давыдович, — сказал Шохонский и вышел, прикрывая за собой дверь.

— Всегда рад помочь, ваше сиятельство! — донеслось из-за двери, после чего строгий голос учителя призвал класс к порядку.

— Троих взяли, ваше благородие? — уточнил повар, следуя за князем по коридору. — Этот третий то, Пырьев, вроде щупловат для мешков.

— Ничего, Никита Петрович, — с легкой улыбкой ответил Шохонский, направляясь к выходу. — Зато глаза горят. Найдем и для него дело по силам. Будет с поручениями бегать.

Глава 20

Для воспитанников начало новой недели и впрямь выдалось необычным. С утра был поход на завтрак в трактир. Потом начались занятия. На уроке немецкого Полоз свирепствовал, словно пытаясь выместить на ком-то свою злость, и влепил сразу пятерым воспитанникам по двойке. Было очевидно, что Акакий Свиридович взвинчен до предела и заговорщики злорадно переглянулись. Видать крепко досталось старшему воспитателю на совещании у директора. Правда, тем, кто получил неуды, было не до веселья, ведь за каждую двойку в пятницу полагалось по три розги. Прошка, один из таких «счастливчиков», мрачно процедил сквозь зубы :

— Вот так всегда. Паны то дерутся, а у холопов чубы трещат.

А вот урока словесности почему-то не было. Кто-то из малышей божился, что видел как учитель, Андрей Викентьевич, приходил в приют, но, недолго пробыв, молча развернулся и ушёл. Впрочем, об отмене урока никто не жалел. Андрей Викентьевич отличался редкой занудливостью, требуя от учеников не столько грамотности, сколько безупречного, выведенного с одинаковым наклоном почерка. Он мог влепить двойку за единственную помарку или чуть «сплясавшую» букву. Но свято место пусто не бывает, и вместо словесности объявили историю. Климент Петрович, понимая, что занятие внеплановое, не стал никого мучить опросами. Он просто рассказал очередную историю о славных деяниях предков да указал какой параграф необходимо выучить к следующему занятию. Зато в руках у мальчишек шуршали страницы новых, ещё пахнущих краской учебников, тех самых, за которыми Артёмка с Сенькой ездили в город вместе с князем.

Но главным чудом дня стала еда. В трактир воспитанники больше не ходили, но и обед, и ужин, к всеобщей радости, в столовую принесли тоже из него. По сравнению с привычной приютской бурдой разница была невообразимой. Малыши, уплетая за обе щеки, уже вовсю фантазировали, что теперь-то их всегда будут кормить из трактира. Старшие на эти мечты лишь усмехались, не веря в подобную щедрость, но и они были довольны.

После обеда, вместо осточертевшей, бессмысленной уборки опавших листьев на территории приюта их отправили на трудовое обучение. Мастерские, пустовавшие несколько недель, вновь наполнились гулом голосов. Правда, сегодня в них тоже пришлось заняться уборкой. Потребовалось разложить по местам разбросанный инструмент, смахнуть пыль с верстаков, да подмести стружку, оставшуюся с прошлого раза. Но вернувшийся после болезни наставник Ефим Самойлович, добродушный крепкий мужчина, пообещал воспитанникам что это лишь подготовка.

— А вот с завтрашнего дня, хлопцы, — подмигнул он, — начнём ящики колотить. Заказ хороший подвернулся.

Мальчишки с рвением взялись за уборку. Работа, у которой есть видимая цель и понятный результат, была куда приятнее, чем бесконечное перетаскивание листвы с места на место. Так что через два часа мастерская блистала чистотой. Вечером, когда воспитанники разошлись по спальням, заговорщики снова собрались в своём углу.

— Видели? — возбуждённо зашептал Артёмка. — Полоза после уроков как ветром сдуло. Обычно до самого ужина шляется, высматривает, к чему бы придраться, а тут и носа не казал.

— И наш "барин" тоже, — добавил Сенька. — Я в окно видел, как он в пролётку садился, почти сразу после того, как собрание у наставников закончилось. Укатил куда-то.

Петя Сорокин задумчиво кивнул.

— Вот и выходит, что главный тут теперь князь. Полоз злой, но трусливый, лишний раз на рожон не полезет. Это нам на руку.

— Да что нам с этого? — проворчал Прошка.

— А то, что теперь главное дело, — Петя обвёл всех серьёзным взглядом, — чтобы никто из ребят князю неудобств не создавал. Никаких драк, никаких глупых выходок. Чтобы увидел, что мы не шелупонь какая-то, а толковые. Понятно? Так что... Артёмка, Сенька, вы за младшими приглядывайте. А мы вчетвером за старшими присмотрим. Если кто бузить начнёт, сразу унимайте. Нам сейчас тишина нужна.

Разговор прервал негромкий голос с соседней кровати. Это был один из новеньких, привезённых в воскресенье, худой паренёк по имени Васька.

— А что, тут всегда так кормят? — с надеждой спросил он, поглаживая туго набитый живот. — Ужин так просто объедение.

Его товарищ, рыжий и конопатый Колька, согласно закивал. Мишка Лопарёв фыркнул.

— Это просто вы везунчики. Считай, в рубашке родились.

— Это точно, — подхватил Сенька, с гордостью поглядывая на новичков. — Попали бы вы сюда месяц назад, совсем по-другому запели бы. Хлебали бы баланду, от которой даже свиньи нос воротят.

— Это всё князь, — тихо, но с убеждением добавил Артёмка. — Как он приехал так всё меняться и начало.

Васька с Колькой переглянулись. Они ещё мало что соображали в приютских порядках, но уже понимали что им действительно повезло оказаться здесь именно сейчас.

На следующее утро чудо повторилось. Войдя в столовую, воспитанники расселись по своим местам за пустыми столами. В воздухе повисло нетерпеливое ожидание. Едва в дверях показалась высокая фигура князя, как по рядам пронёсся восторженный шёпот. И тут же, без всякой команды, но довольно слитно, раздался гул голосов:

— Здравствуйте, Ваше Сиятельство!

— С добрым утром! — выкрикнул кто-то из младших особенно звонко.

Алексей Петрович, явно не ожидавший такого приёма, на мгновение остановился, а затем едва заметно улыбнулся и коротко кивнул в ответ. Следом за ним в столовую вошли двое крепких мужиков из трактирной прислуги, неся огромные, дымящиеся кастрюли. По помещению тут же поплыл умопомрачительный запах наваристой гречневой каши с мясом. Рядом поставили жбан с горячим сбитнем. Ребята заёрзали на скамьях, нетерпеливо поглядывая на еду. Самые голодные уже начали привставать, готовые ринуться к раздаче.

— Спокойно, спокойно, — с усмешкой произнёс князь, заметив это движение. — Не торопитесь, всем хватит.

И тут заговорщики впервые проявили себя. Петя метнул строгий взгляд на свой стол, Прошка незаметно, но ощутимо пихнул локтем соседа, а Артёмка с Сенькой тихо шикнули на самых нетерпеливых малышей. Суета мгновенно улеглась. Воспитанники, взяв свои миски, стали чинно, один за другим, подходить к кастрюлям, где им щедро, с горкой накладывали порции.

Уроки тоже прошли на удивление спокойно. Акакия Свиридыча не было видно, и настроение в классах сразу стало свободнее. Вдобавок, не Климент Петрович, ни даже обычно строгий математик Евграф Давыдович, словно сговорившись, не поставили ни одной двойки. А вместо ненавистного чистописания, которое должно было идти по расписанию, объявили сдвоенные уроки. Младшим выпали две математики подряд, а старшим две истории. Избавленные от муки выводить идеальные крючки под придирчивым взглядом Андрея Викентьевича, воспитанники с удовольствием погрузились в мир чисел или прошлого.

Обед в приют снова принесли из трактира, и он был так же хорош, как и вчерашний. Но главным событием для воспитанников стало то, что князь ел вместе с детьми, за одним из длинных столов. Это простое действие лучше всяких слов свидетельствовало о добротности еды и о его отношении к ним. Поев, Алексей Петрович о чём-то тихо поговорил с Корнеичем и вышел из столовой.

После обеда ребят снова повели в мастерские. Ефим Самойлович, осмотрев привезённое, недовольно цокнул языком. Гвозди оказались далеко не самого лучшего качества, да к тому же уже явно бывшие в употреблении. Младшим, чьи руки ещё не окрепли для серьёзной работы, выдали по молотку да велели выпрямлять уже согнутые гвозди на двух небольших наковальнях. Работа была кропотливая, но мальчишки, усевшись вокруг на полу, с азартом принялись за дело, соревнуясь, кто выправит больше. Старших же Ефим Самойлович озадачил переноской досок со склада в мастерскую. И вот, когда Артёмка с Колькой Протасовым, кряхтя, тащили по двору очередную длинную сосновую доску, у ворот приюта остановилась изящная пролётка. Из неё с помощью кучера вышла миловидная барышня в дорожном платье и шляпке. Оглядевшись, она направилась прямо к ним.

— Здравствуйте, голубчики, — её голос прозвучал, как колокольчик. — Не подскажете, где мне найти Алексея Петровича Шохонского?

Даже обычно бойкий на язык Артёмка сейчас лишь молча хлопал глазами, сражённый как неожиданным вопросом, так и красотой самой гостьи. Колька так вовсе замер, приоткрыв рот.

— Он… он, должно быть, у себя в кабинете, — наконец выдавил из себя Артёмка, обретая обратно дар речи. — А давайте я вас, барынька, провожу! Вы одна блукать долго будете, а я здеся всё-всё знаю!

— Уж будьте так добры, — прикрыв улыбку ладошкой в перчатке, благодарно кивнула девушка.

— Сейчас, доску только пристроим, — спохватился мальчик. — А то Кольке её в одного не унесть будет.

Они прислонили доску к стене мастерской. Колька остался стоять во дворе, а Артёмка, чувствуя себя невероятно важным, зашагал к главному зданию.

— Сюды, барышня, за мной идите! — махнув рукой, позвал он, и девушка с улыбкой последовала за ним.

— А вы чем тут занимаетесь? Помогаете? — спросила она, с любопытством оглядывая приютский двор.

— Доски до мастерской таскаем, — гордо ответил Артёмка. — Для ящиков. У нас заказ.

— Какие молодцы! — искренне похвалила она, и от этой похвалы у мальчика заалели уши. Они вошли в здание и подошли к лестнице.

— А вы здеся, барышня, осторожнее ступайте, — обернулся он к девушке. — Туточки у нас ступеньки кособокие, поглядывайте под ноги!

Артёмка шёл впереди, и, чтобы не молчать, с готовностью принялся рассказывать:

— Вон тама у нас столовая, а тама, за углом, спальни. Младшие с одного боку живут, старшие с другого. А вот тута классы…

Пройдя ещё немного по коридору, мальчик с гостьей подошли к двери кабинета князя.

— Вот, здеся, — с придыханием произнёс Артёмка, указывая на дверь. — Сию минуточку.

Он поднял руку и, трижды бойко постучав костяшками пальцев, тут же, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь и засунул голову внутрь. При виде сидящего за столом князя улыбка сама собой расплылась по лицу мальчика. Значит, он всё правильно угадал.

— Эта… Алексей Петрович! Туточки к вам гостья пришла! — выпалил Артёмка и, пока князь озадаченно смотрел на него, распахнул дверь настежь и зычно объявил: — Проходите, барынька! Наше сиятельство здеся сидит.

В кабинет, смущённо улыбаясь, шагнула барышня. Щёки её разрумянились от осеннего холода, а в глазах плясали озорные искорки. Артёмка, застрявший столбом у порога, не мог отвести взгляда — такая красивая, будто с картинки! Князь, на мгновение опешив, поспешно поднялся из-за стола и подошёл к ней. Он назвал её по имени — Елизавета Григорьевна, — а потом поцеловал ей руку в перчатке. Артёмка удивлённо моргнул. Так вот как её зовут! И князь её знает! Они о чём-то заговорили, а барышня всё поглядывала на Артёмку и улыбалась. Потом князь сказал ей, что приютские дети обычно тихие, а вот этот «исключение». Артёмка не совсем понял, что это значит, но почувствовал, что это что-то хорошее, и от гордости даже выпятил грудь.

— Артёмка, чем вы сейчас занимаетесь? — спросил князь.

— Мы, эта, доски таскаем, — охотно доложил мальчик. — Ефим Самойлович велел со складу в мастерскую занести. Мы с Колькой несли, а тут барыня идёт, вас спрашивает. Вот я и повёл.

Князь кивнул, улыбаясь. Он сунул руку в карман кителя и достал конфету в ярком блестящем фантике. Артёмка замер. Вторая! Уже вторая конфета от самого князя!

— Спасибо, братец, выручил. А теперь беги, помогай товарищам.

— Агась! — радостно отозвался Артёмка, ловко сцапал угощение и, бросив на прощание: — До свидания, барынька! — вылетел из кабинета, гремя каблуками по коридору.

На бегу мальчик сообразил, что в кабинете, когда он заглядывал, был ещё господин Штерн. Но раз сам князь, который тут главнее всех, не рассердился на его вторжение, то и Евграф Давыдович, верно, ругаться не станет. Эта мысль его успокоила. Он вихрем выскочил во двор, где его с нетерпением поджидал Колька.

— Ну что? Кто это? — засыпал тот вопросами.

— Не знаю, — честно признался Артёмка, разворачивая драгоценный фантик. — Но князь её знает! И вот, смотри!

Колька ахнул. Артём аккуратно разломил конфету на две равные половинки и протянул одну товарищу. Спрятав сладкое сокровище за щеку, мальчишки снова взялись за доску, и работа пошла куда веселее.

До самого вечера дети трудились в мастерских. Потом был уже становящимся привычным ужин из трактира, после которого воспитанники разбрелись по своим спальням. Перед самым отбоем, когда смотритель Силантий уже готовился гасить лампы, в дальнем углу спальни, сбившись в кучу на койке Пети Сорокина, снова собрались «заговорщики».

— Вы не поверите! — заговорщицким шёпотом начал Артёмка. — К нам сегодня барынька приезжала! Красивая, страсть! В шляпке, платье дорожное… Прямо к нам с Колькой подошла!

Он сделал паузу, наслаждаясь произведённым эффектом.

— Я её к князю проводил, до самого кабинета! — продолжил он. — А он мне за это — вот!

С этими словами Артёмка торжественно извлёк из кармана яркий, тщательно разглаженный фантик и продемонстрировал его товарищам, словно это была царская грамота.

— Вторую! — с завистливым придыханием прошептал Сенька Наливайко. — Везёт тебе, Пырьев.

— Ишь ты, — хмыкнул Мишка Лопарёв, лукаво подмигнув. — Так ты, Тёма, скоро в любимчики к его сиятельству выбьешься. Будешь каждый день с конфетами ходить.

Артёмка тут же смутился, уши его снова, как и днём, залились краской.

— Да ну тебя, — пробормотал он, пряча фантик. — Просто так вышло…

— А и пусть выбьется, — неожиданно веско произнёс Петя Сорокин, обводя всех строгим взглядом. — Не у Полоза же в любимчиках, и то ладно.

Упоминание Акакия Свиридовича, старшего воспитателя, славившегося своей жестокостью и несправедливостью, заставило мальчишек согласно замолчать. Сравнение было слишком разительным.

— Всё, братцы, по койкам, — скомандовал Петя, потягиваясь так, что хрустнули кости. — Силантий сейчас свет тушить будет. Давайте спать.

Мальчишки нехотя разбрелись по своим кроватям. Артёмка, забравшись под колючее одеяло, ещё долго лежал с открытыми глазами, вспоминая красивую барышню, добрую улыбку князя и сладкий вкус конфеты. День выдался на редкость удачным.

На следующее утро, после завтрака, воспитанников развели по классам. Артёмка вместе со своей группой оказался на уроке арифметики у Евграфа Давыдовича. Штерн, как всегда строгий и собранный, с немецкой педантичностью выводил на доске столбики цифр. В классе стояла напряжённая тишина, нарушаемая лишь скрипом грифелей по аспидным доскам да монотонным голосом учителя. Артёмка, хоть и старался, то и дело отвлекался, вспоминая вчерашние события. Внезапно дверь класса без стука отворилась, и на пороге появился князь Шохонский.

— Здравия желаем, ваше сиятельство! — как по команде, вскочив, дружно рявкнули мальчишки.

Алексей Петрович чуть улыбнулся, привычно кивнув в ответ. Артёмка замер, внимательно прислушиваясь. Князь обратился к Евграфу Давыдовичу, и хоть говорил он негромко, мальчик расслышал каждое слово. Его сиятельство сказал, что они сейчас поедут на машине закупать провизию, и ему нужны двое помощников, чтобы подсобить с погрузкой. Не успел он договорить, как в классе поднялся лес рук. Каждый тянулся вверх изо всех сил, пытаясь привлечь внимание князя. Артёмка тоже вытянул свою худую руку так, что, казалось, вот-вот вывихнет плечо. Князь окинул класс быстрым взглядом, выискивая самых рослых. Его палец указал сначала на одного, потом на другого.

— Ты. И вот ты. Выходите.

Петя и Прошка, сияя от гордости, тут же шагнули из-за парт.

— Пётр Сорокин и Прохор Клюев, — подсказал Штерн, сухо взглянув на своих учеников.

Артёмка понуро опустил руку. Ну конечно, куда ему тягаться с верзилами вроде них. Обида подступила к горлу. Но тут же, словно повинуясь какому-то внутреннему порыву, он снова вскинул руку вверх, отчаянно замахав ею в воздухе. Князь, уже собиравшийся уходить, заметил это отчаянное движение. Он посмотрел на тщедушного мальчишку, который, закусив губу, продолжал тянуть руку, не сводя с него умоляющего взгляда. Артёмка затаил дыхание. Князь смотрел прямо на него! И вдруг спросил у Штерна, как он учится. Евграф Давыдович поправил усы и, взглянув на Артёмку, ответил:

— Пырьев? Неплохо, ваше сиятельство. Не без способностей, и обычно не ленится.

— Ну тогда… — князь сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Тогда, если наставник не возражает, возьмем и его.

Артёмка не поверил своим ушам. Чудо! Настоящее чудо! Он пулей вылетел из-за парты, едва не сбив со стола чернильницу, и пристроился рядом с Петей и Прошкой, которые смотрели на него с нескрываемым удивлением.

— Живо одеваться по-уличному и ко мне, к машине. У вас пять минут, — скомандовал Алексей Петрович, и мальчишки сорвались с места.

На выходе из класса стоял какой-то пожилой мужчина в простом тулупе.

— Ой! Здрасьте, дядя Никита, — приостановившись, радостно поздоровались с ним Петя с Прошкой.

— Здорово, ребятишки, — добродушно отозвался тот, поглаживая бороду.

Артёмка, впервые видя этого человека, тоже буркнул «здрасьте» и, не сбавляя скорости, помчался вслед за товарищами в сторону спален, где висела их верхняя одежда.

Глава 21

В пустой спальне мальчишки торопливо стаскивали с гвоздей свои курточки и шапки. Вдруг Прошка, натягивая на голову картуз, произнёс каким-то странным, то ли разочарованным, то ли задумчивым тоном :

— Ну вот и всё, братцы. Кончились наши трактирные обеды.

Артёмка, как раз сунувший руку в рукав, удивлённо замер.

— Это почему ещё?

— Потому, — вмешался Петя, уже стоявший одетым в дверях. Он кивнул в сторону, откуда они только что прибежали. — Тот мужик, что у дверей класса стоял, это дядька Никита. Повар наш бывший.

— Повар? — не понял Артёмка. — А как же Яков?

— Яков то после него уже был, — пояснил Петя. — Ты просто, Пырьев, дядьку Никиту не застал. Акакий его турнул ещё до того, как тебя в приют определили. А раз он теперь с князем за продуктами едет, значит, снова на службу вернулся.

— Вот и я говорю, — упрямо повторил Прошка, уже застегнув все пуговицы на куртке. — Кончился трактирный праздник.

— Дурень ты, Клюев, — беззлобно хмыкнул Петя. — Ты вспомни, как при Никите Петровиче-то кормили. Нормально кормили, не помоями, как потом стало, при Якове. Каша на молоке была, а не на воде, и щи завсегда с мясом. А раз князь его обратно берёт, значит, и ныне так будет.

Прошка на мгновение задумался, припоминая. Затем лицо его прояснилось.

— А ведь и правда… — протянул он, виновато почесав в затылке. — Да, был неправ. Значит, теперь заживём!

Затем перевел взгляд на Артёма, и в его глазах мелькнула лукавая искорка.

— А ты, дружище, похоже, и впрямь у князя в любимчиках ходишь. Сначала в город с ним ездил, теперь вот на рынок тебя взял.

Артёмка вспыхнул и не нашелся, что ответить. Уши предательски заалели. Заметив его смущение, Прошка ободряюще хлопнул младшего товарища по плечу.

— Да не думай чего, я ж не со зла!

Закончив одеваться, троица мальчишек наперегонки выскочила на крыльцо, на свежий осенний воздух. У ворот стоял автомобиль князя, возле которого их уже ждали Алексей Петрович и дядька Никита. Машина фырчала и подрагивала, выпуская из трубы струйку сизого дыма. С тех пор как князь прибыл в Тихонск, автомобиль постоянно стоял во дворе приюта, и мальчишки успели не только привыкнуть к его виду, но и перестали шарахаться от звука мотора. Артёмка так и вовсе чувствовал себя почти ветераном, ведь ему уже однажды довелось прокатиться в этом самодвижущемся экипаже, когда они с Сенькой сопровождали его сиятельство в город. Князь, заметив подбежавшую троицу, с легкой иронией слегка покачал головой.

— Ну наконец-то. Никита Петрович, садись вперёд, будешь дорогу указывать. А вы, братцы, — он обернулся к мальчишкам, — марш назад. Да не толкайтесь там.

Алексей Петрович распахнул заднюю дверцу, и ребята, стараясь не мешать друг другу, гуськом забрались внутрь. Артёмке досталось место у окна, и он тут же прильнул к холодному стеклу. Петя и Прошка, с трудом сдерживая волнение, устроились рядом. Для них не просто впервые сидеть в настоящем автомобиле, а ещё и ехать на нём по делу, было удивительным событием. Никита Петрович, кряхтя, взобрался на переднее сиденье рядом с князем.

— Готовы? — спросил Алексей Петрович, надевая кожаные перчатки. — Тогда поехали.

Он повернул какой-то рычаг, и машина, дёрнувшись, медленно тронулась с места, выезжая за ворота приюта.

— Прямо, ваше благородие, до центральной площади, а там налево повернуть, к торговым рядам, — подсказал Никита Петрович, уверенно ориентируясь в знакомых улочках.

Для сонного, патриархального Тихонска появление самодвижущегося экипажа всё ещё было событием. Едва они выехали на улицу, как прохожие стали останавливаться и провожать их изумлёнными взглядами. Извозчики на пролётках с опаской придерживали лошадей, которые нервно пряли ушами от незнакомого тарахтения мотора. Мальчишки бежали за машиной, выкрикивая что-то восторженное, а из окон выглядывали любопытные лица. Артёмка с гордостью смотрел на всю эту суматоху, чувствуя себя участником чего-то важного и невероятного. Наконец, доехав до рыночной площади, князь заглушил мотор. Шум и гвалт торгового дня тут же нахлынули со всех сторон.

— Так, ребятки, слушай мою команду, — обернулся к мальчишкам Алексей Петрович. — Мы с Никитой Петровичем идём закупаться, а вы остаётесь здесь караулить машину. Никуда не отлучаться, ни с кем зазря не задираться. Ясно?

— Так точно, ваше сиятельство! — хором ответили Петя с Прошкой. Артёмка лишь энергично закивал.

Князь и повар скрылись в пёстрой толпе, а ребята остались одни возле диковинного аппарата, сразу ставшего центром внимания. Не прошло и минуты, как их обступила небольшая ватажка одетых кто во что горазд местных мальчишек. Они, перешёптываясь и толкая друг друга локтями, с нескрываемым любопытством разглядывали блестящие детали автомобиля.

— Гляди-ка, приютские припёрлись, — с ухмылкой протянул один из них, конопатый и дерзкий на вид. — На нашем рынке шарятся.

— Небось спереть чего норовят, — подхватил другой, пониже ростом. — Они вечно голодные. Стырят чего, а нам потом за них тумаки достаются.

Петя Сорокин, как старший, шагнул вперёд.

— Мы с наставником нашим, с князем, по делу приехали. Идите своей дорогой.

— Да что ты говоришь? — фыркнул конопатый, презрительно оглядывая приютских. — С каким ещё таким князем? Брешете, небось, приблуды. Валите давайте отсюда, пока целы.

Приютские мальчишки переглянулись. Они прекрасно понимали что случись что, виноватыми всё равно объявят их, а не местных. Но и уходить, оставляя машину без присмотра, было нельзя. И вдруг Прошка, который до этого молчал, напряжённо наблюдая за происходящим, резко дёрнулся вперёд.

— А ну, не тронь! — крикнул он, и, не раздумывая, ринулся на одного из местных. Мальчишки сцепились, покатились по пыльной мостовой, обмениваясь неуклюжими, но яростными ударами. Завязалась потасовка. Петя было бросился их разнимать, но на него тут же навалились конопатый с дружками. Началась общая свалка. Артёмка на мгновение остолбенел, но тут же вспомнил приказ князя. «Ни с кем не задираться!» Он огляделся по сторонам, ища глазами Алексея Петровича.

— Я за князем! — крикнул он Пете, который отбивался от двоих нападавших, и сорвался с места, ныряя в гущу рыночной толпы. Он бежал, расталкивая зевак, проскальзывая между телегами и лотками. Наконец, у мясных рядов он увидел высокую статную фигуру князя, который о чём-то оживлённо беседовал с Никитой Петровичем и каким-то лавочником.

— Ваше сиятельство! — задыхаясь, выкрикнул мальчишка, подбегая к нему. — Ваше сиятельство, беда!

Алексей Петрович обернулся, его лицо мгновенно стало серьёзным.

— Что случилось, Артёмка?

— Там… там наши сцепились! С местными! Драка!

Князь быстро извлёк из бумажника несколько купюр и протянул их Никите Петровичу.

— Рассчитайся тут сам, — второпях бросил он и, крепко взяв Артёмку за плечо, почти бегом устремился обратно к машине. Но, когда они подошли к автомобилю, драки уже не было. Несколько дюжих лавочников растащили мальчишек, и теперь двое из них крепко держали Петю и Прошку за шиворот. Вокруг них собралась плотная толпа зевак. Местные мальчишки, во главе с конопатым заводилой, стояли чуть поодаль, принимая вид невинных жертв.

— Вот они, окаянные! — басил один из торговцев, тряся Прошку как грушу. — Вечно от них одни убытки! Приблуды!

— В участок их, к приставу! — брызжа слюной, вторил ему другой. — Пусть выпорют как следует, чтоб не повадно было на рынке шастать!

— Да мы не виноваты! Они первые полезли! — Петино лицо пылало от обиды, он попытался вырваться.

— Молчать, щенок! — рявкнул лавочник, встряхнув за шиворот мальчика.

В этот момент к толпе, важно расправив плечи, подошел невысокий усатый городовой.

— Что за шум? Что за сборище? А ну, расходись!

— Да вот, господин городовой, — охотно начал объяснять один из лавочников, державший Петю. — Приютские эти на рынок притащились, да с нашими ребятишками и задрались. Шум, гам, покупателей распугали!

Тут же, пользуясь моментом, вперёд выступил конопатый.

— Мы тут стояли, никого не трогали, а эти приблуды подвалили. Стали к господской машине лезть, видать, спереть чего хотели. Мы их прогнать попытались, а они сразу в драку! Еле отбились!

Толпа сочувственно загудела. Городовой нахмурился и шагнул к приютским.

— Так значит, мерзавцы, воровать надумали? А ну, пойдёмте со мной, в участке разберёмся.

И тут, властно растолкивая зевак и ведя за собой Артёмку, сквозь толпу прошел Алексей Петрович. Его высокая фигура в добротной шинели и строгий, холодный взгляд мгновенно заставили всех притихнуть. Даже державшие приютских лавочники невольно ослабили хватку.

— Ваше благородие… — растерянно пробормотал городовой, вытягиваясь в струнку при виде военной выправки и офицерских погон на шинели незнакомца.

— Что здесь происходит? — ровным, но не терпящим возражений тоном спросил князь. Он окинул взглядом своих помятых воспитанников, затем перевел его на конопатого и его дружков.

— Да вот, ваше благородие, — засуетился городовой. — Мальчишки подрались. Эти, местные, говорят, что вот эти, приютские, к вашему экипажу лезли с недобрым умыслом.

— Мои воспитанники приехали со мной, на этом самом автомобиле, — холодно произнес князь. — И по моему же приказу охраняли мою собственность.

Слово «мои», да еще произнесенное несколько раз и с таким явным нажимом, подействовало на толпу отрезвляюще, и гудение тут же стихло. Шохонский повернулся к своим ребятам.

— Сорокин, Клюев, рассказывайте, что случилось.

— Ваше сиятельство, мы стояли, как вы велели, — начал Петя, вытирая рукавом разбитую губу. — А они подошли, стали насмехаться, обзываться. А потом…

— А потом вот он! — не выдержав, выкрикнул Прошка и ткнул пальцем в одного из местных, юркого паренька, который до этого держался за спиной конопатого. — Он к машине полез! Пусть у него карманы проверят! И за пазухой!

Мальчишка побледнел и инстинктивно сделал шаг назад, попытавшись шмыгнуть в толпу, но городовой, смекнув, что дело принимает интересный оборот, тут же схватил его за руку. Тот попытался вырваться, но усач держал крепко.

— А ну-ка, выворачивай карманы, нахалёнок, — проворчал он.

Мальчишка замотал головой, но городовой был настойчив. Он сам без церемоний сунул руку в карман штанов паренька и через секунду извлек оттуда что-то блестящее. На ладони у полицейского лежала небольшая медная фигурка — изящное украшение, которое раньше венчало радиатор княжеского автомобиля. В толпе ахнули. Конопатый и его дружки, поняв, что дело пахнет жареным, попятились. Служитель порядка протянул отнятую у воришки фигурку князю. Алексей Петрович взял украшение и, не глядя, опустил его в карман шинели. Городовой же, крепко держа пойманного, строго посмотрел на остальных.

— Значит, говорите, охраняли? Прогоняли? Ах ты ж, язвы вы поперечные! Сообщники, небось?

— Никак нет, господин городовой! Не при делах мы! Это всё он, Ванька! — наперебой затараторили местные, с легкостью предавая своего товарища.

— Довольно, — прервал их Алексей Петрович. — С этим, — он кивнул на пойманного Ваньку, — поступайте как положено. А остальных… — он обвел взглядом притихшую ватагу, — чтобы я вас больше возле моих воспитанников не видел. Иначе разговор будет в другом месте. Марш отсюда!

Обрадованные тем, что всё обошлось так легко, мальчишки тут же исчезли. Толпа зевак, поняв, что представление окончено, тоже начала расходиться. Князь подошел к Пете и Прошке, которых лавочники уже давно отпустили.

— Хоть вы и оказались правы, а приказ мой всё же нарушили, — негромко сказал он. — Но разговор об этом будет позже. А сейчас залезайте в машину.

Петя с Прошкой переглянулись. Что же им теперь будет? С одной стороны, они защищали княжеское имущество, а с другой явно ослушались прямого приказа. Не зная, чего ожидать, они молча забрались на заднее сиденье. В этот момент к машине подоспел Никита Петрович, а следом за ним шли двое грузчиков. Один нёс две большие плетёные корзины, а другой тащил на плечах пару небольших, но туго набитых мешков.

— Вот, ваше благородие, всё по списку взяли, — доложил повар.

Князь кивнул и открыл багажник автомобиля. Грузчики, с любопытством косясь на диковинную повозку, аккуратно уложили всю провизию внутрь. Расплатившись с ними, Алексей Петрович и Никита Петрович заняли свои места впереди. Прежде чем завести мотор, князь обернулся, достал из кармана медную фигурку и протянул её Артёмке.

— Ну-ка, братец, прикрути её обратно.

Артёмка взял в руки блестящую статуэтку и увидел, что у основания фигурки была резьба. Он выскочил из машины, подбежал к капоту, без труда нашел небольшое отверстие на радиаторе и ввинтил украшение на место. Убедившись, что оно держится крепко, мальчик вернулся на своё место в автомобиле. Машина тронулась, покидая шумную рыночную площадь.

— Спасибо, Никита Петрович, за совет с лавкой, — сказал князь, уверенно ведя автомобиль по улице. — Бензин завтра обещали доставить прямо в приют. И сразу целую бочку. Да и цена оказалась вдвое ниже, чем в аптеке.

— Так я ж говорил, ваше благородие, — добродушно пробасил повар. — Купец тот человек честный, с ним можно дело иметь .

Дальше они ехали молча. Артёмка с гордостью смотрел на блестящую фигурку, которую он только что вернул на законное место, а Петя с Прошкой всё ещё переваривали случившееся. Вскоре автомобиль въехал в знакомые ворота и остановился во дворе приюта.

— Ну что, вояки, — усмехнулся князь, заглушив мотор и обращаясь к мальчикам. — Боевое крещение вы прошли. Теперь пожалуйте домой, раны зализывать. Никита Петрович вам за бдительность сегодня такие щи сготовит — пальчики оближете.

Петя с Прошкой переглянулись, и на их лицах, несмотря на ссадины, появились робкие, но счастливые улыбки. Князь не гневался, а значит, поездка на рынок, пусть и с приключениями, определенно удалась.

— Так, а теперь провизию надобно на кухню доставить, — деловито произнес Алексей Петрович, выходя из машины и открывая багажник. — Только давайте без геройства. Корзины тяжелые, мешки тоже. Нечего вам надрываться. Артёмка, ты самый шустрый. Беги в класс, скажи наставнику, что нужна подмога. Три человека, не меньше. Скажешь что продукты привезли.

— Агась, ваше сиятельство! — Артёмка пулей вылетел из машины и, не разбирая дороги, понёсся к главному корпусу. Он взлетел по лестнице на второй этаж и, не переводя дух, распахнул дверь в классную комнату. За учительским столом сидел Климент Петрович, строгий мужчина средних лет, и как раз показывал указкой на большую карту мира.

— …и вот здесь пролегает великий Сибирский тракт, важнейшая артерия нашей империи…

— Климент Петрович,не меньше трех надоть! — выпалил Артёмка с порога, заставив весь класс обернуться. — Его сиятельство велели! Продукты привезли! Цельную машину!

Климент Петрович, поначалу опешивший от такой бурной речи, положил указку на стол и уже спокойно ответил:

— Без крика, Пырьев. По порядку рассказывай.

— Продукты привезли, — переводя дух, уже спокойнее повторил Артёмка, . — Алексей Петрович сказал нужно на кухню тащить, ещё трое на разгрузку нужны.

Наставник окинул взглядом класс.

— Так… Наливайко, Лопарёв, Климов. Вы, пожалуй, самые расторопные. Живо на улицу, помогите разгрузить автомобиль. Да смотрите, аккуратнее там!

Сенька, Мишка и Андрей, обрадованные неожиданному избавлению от урока географии, тут же вскочили со своих мест и, стараясь не шуметь, гуськом выскочили из класса вслед за Артёмкой. Через минуту они уже стояли во дворе, где князь и Никита Петрович как раз открыли багажник.

— Ну, орлы, налетай! — скомандовал повар. — Только с умом несите, не уроните чего.

Ребята тут же взялись за дело. Мишка с Андреем, как самые рослые из прибывших, крякнув, ухватили один из мешков с двух сторон. Он оказался тяжеленным, набитым, судя по всему, мукой или крупой. Петя с Прошкой, не желая отставать, взялись за второй.

— А вы, мелкота, вот эту берите, — распорядился Никита Петрович, указывая на одну из плетёных корзин, из которой аппетитно пахло копчёностями. Сам он, не напрягаясь, подхватил вторую, потяжелее. Артёмка и Сенька, самые младшие в этой компании, дружно подхватили корзину. Она тоже была не из легких, и мальчишки, пыхтя и переваливаясь с ноги на ногу, двинулись ко входу в главный корпус, где располагалась кухня.

— Осторожней на ступеньках! — крикнул им вслед князь.

Артёмка, шедший спиной вперед, как раз разворачивался, чтобы удобнее взяться за ручку, и его взгляд случайно скользнул по фасаду здания. Он на секунду замер, заставив Сеньку недовольно засопеть.

— Ты чего встал? Тяжело же!

Но Артёмка его не слышал. Его глаза были прикованы к одному из окон первого этажа, в том крыле, где располагалась казённая квартира князя. В небольшой форточке зияла дыра. Стекло было выбито почти начисто, лишь с одного краю рамы торчало несколько небольших, но острых, как клыки, осколков.

— Алексей Петрович! — громко крикнул он, выпуская из рук корзину. Сенька едва успел подхватить её, чтобы не уронить. — Ваше сиятельство! А вам окошко разбили!

Глава 22

Поездка на рынок тоже не обошлась без приключений. Отправив ребят одеваться, Алексей Петрович с поваром неспешно спустились по лестнице и вышли во двор. У стены, поблескивая на солнце латунными деталями, стоял автомобиль князя. Никита Петрович, видевший его раньше лишь издали, остановился как вкопанный.

— Вот так диковина, ваше благородие… — с изумлением пробормотал он, разглядывая безлошадную повозку. — И как она только едет без коней-то?

— Силой бензинового двигателя, Никита Петрович, — усмехнулся князь, похлопав по капоту. — Не бойся, довезет с ветерком.

Ждать пришлось недолго. Вскоре из дверей приюта вихрем вылетела троица помощников. Мальчишки, на ходу натягивая картузы, наперегонки неслись к машине.

— Ну наконец-то. — с притворной строгостью произнес князь. — Никита Петрович, садись вперёд, будешь дорогу указывать. А вы, братцы, — он обернулся к мальчишкам, — марш назад. Да не толкайтесь там.

Алексей Петрович распахнул заднюю дверцу, и ребята, стараясь не мешать друг другу, гуськом забрались внутрь. Никита Петрович, кряхтя, взобрался на переднее сиденье рядом с князем. Шохонский сел за руль, несколько раз энергично крутанул рукоятку стартера и машина, вздрогнув, медленно тронулась с места и покатила по улице, вызывая удивленные взгляды прохожих. Тихонск был городком небольшим, и дорога до центра заняла всего несколько минут. Автомобиль свернул с главной улицы и вскоре подкатил к шумной и многоголосой рыночной площади. Выбравшись из машины, князь обернулся к воспитанникам, которые с любопытством вертели головами.

— Так, ребятки, слушай мою команду, — его голос прозвучал по-военному четко. — Мы с Никитой Петровичем идём закупаться, а вы остаётесь здесь, караулить машину. Никуда не отлучаться, ни с кем зазря не задираться. Ясно?

— Так точно, ваше сиятельство! — хором ответили мальчишки.

— Вот и славно.

Князь с поваром углубились в торговые ряды. Воздух был наполнен запахами свежей выпечки, соленых огурцов, дегтя и конского навоза. Покупатели толпились у прилавков, придирчиво выбирая товар и громко торгуясь с продавцами. Между рядами, ловко лавируя в толпе, ходили разносчики с лотками, выкрикивая: «Пироги горячие, с пылу с жару!» и «Сбитень медовый, согревающий!». Никита Петрович уверенно вел князя вперед.

— Ваше благородие, гляньте-ка, — он указал на небольшую лавку с вывеской «Колониальные товары. Бакалея. Керосинъ». — Вот про неё я вам говорил. Тут керосином торгуют. Может, у них и для вашей самобеглой коляски топливо найдется?

— Благодарю, Никита Петрович, — одобрительно кивнул Шохонский. — Пойду спрошу. А ты пока присмотри муку да крупы.

Алексей Петрович решительно направился к лавке, и удача ему улыбнулась. Торговец, узнав о цели визита, просиял. У него уже второй месяц без дела стояла бочка с бензином, купленная по случаю и оказавшаяся в Тихонске никому не нужной. Сговорились быстро и к обоюдному удовольствию. Доставку в приют назначили на завтра. Выйдя в прекрасном настроении из лавки, князь увидел своего повара, оживленно беседовавшего у мясных рядов с каким-то торговцем.

— Вот, ваше сиятельство, — доложил Никита Петрович, завидев его. — Сговорился тут обо всём по списку. И даже на неделю вперед закупки прикинули, цены хорошие дают.

Не успел князь ответить, как к нему сквозь толпу прорвался запыхавшийся Артёмка.

— Ваше сиятельство! — выкрикнул мальчишка, хватая ртом воздух. — Ваше сиятельство, беда!

Алексей Петрович мгновенно посерьезнел.

— Что случилось, Артёмка?

— Там… там наши сцепились! С городскими! Драка!

Князь, не мешкая, извлёк из бумажника несколько купюр и быстро сунул их Никите Петровичу.

— Рассчитайся тут, — бросил он, а сам, вместе с Артёмкой устремился обратно к машине.

У автомобиля уже собралась толпа, в центре которой дюжие лавочники держали за шиворот Петю и Прошку. Появление князя мгновенно заставило всех притихнуть. Подоспевший городовой растерянно доложил, что приютские якобы покушались на экипаж. «Мои воспитанники охраняли мою собственность по моему приказу», — отрезал Шохонский.

Прошка, ткнув пальцем в одного из местных, обвинил того в попытке кражи. Городовой тут же схватил юркого паренька и без церемоний вывернул его карманы. На ладонь полицейского упала блестящая медная фигурка с радиатора княжеского автомобиля. Вопрос был исчерпан. Лавочники смущенно отпустили приютских, толпа разочарованно загудела и стала расходиться. Князь сурово взглянул на своих подопечных, но в зеленых глазах плясали озорные искорки.

— Хоть вы и оказались правы, а приказ мой всё же нарушили, — негромко сказал он. — Но разговор об этом будет позже. А сейчас залезайте в машину.

Вскоре подоспел Никита Петрович с грузчиками. Мешки с мукой, крупой и корзины с овощами быстро перекочевали в автомобиль. Уладив все дела, компания тронулась в обратный путь. Машина мерно тарахтела, увозя их от рыночной суеты. Алексей Петрович смотрел на дорогу, а сам с трудом сдерживал улыбку. Эти мальчишки, сироты… Он в шутку оставил их караулить, а они восприняли это как боевой приказ. Не разбежались, не струсили, а грудью встали на защиту. В этом было что-то настоящее, правильное. И от этой мысли на душе у отставного штабс-капитана становилось неожиданно тепло и светло.

Он бросил короткий взгляд в зеркальце заднего вида. Петя и Прошка сидели, потирая ушибленные места. Петя осторожно касался пальцем разбитой губы, а Прошка с неподдельной грустью смотрел на надорванный рукав своей единственной куртки. Маленький светловолосый Артёмка, который так отчаянно бежал за подмогой, теперь сидел, выпрямившись как струна, и гордо глядел вперёд. Он то свою задачу выполнил. Князь вздохнул. Строгость строгостью, а мальчишек надо как-то поддержать. Когда машина въехала во двор приюта, Алексей Петрович заглушил мотор и обернулся к ребятам, в тревожном ожидании застывшим на заднем сиденье.

— Ну что, вояки, — усмехнулся князь. — Боевое крещение вы прошли. Теперь пожалуйте домой, раны зализывать. Никита Петрович вам за бдительность сегодня такие щи сготовит — пальчики оближете.

Напряженные мальчишеские лица мгновенно расслабились. Ребята поняли что их не только не накажут за драку, но вдобавок ещё и похвалили. Петя, забыв про разбитую губу, широко улыбнулся, а Прошка облегченно выдохнул. Артёмка и вовсе тихонько фыркнул от смеха.

Алексей Петрович вышел из машины и распахнул заднюю дверцу. Он деловито окинул взглядом мешки и корзины, понимая, что троим мальчишкам с таким грузом будет тяжеловато. Нечего им попусту надрываться. Сказав об этом, он отправил младшего из мальчиков за подмогой.

— Артёмка, ты самый шустрый, — обратился он к светловолосому мальчишке. — Беги в класс, скажи что нужна подмога. Три человека надо, не меньше. Скажешь, продукты привезли.

Тот, гордый новым поручением, пулей вылетел из машины и скрылся в дверях приюта. Не прошло и двух минут, как он вернулся, а за ним, переговариваясь на ходу, спешили ещё трое. Среди прибежавших Алексей Петрович с удивлением узнал Сеньку, который вместе с Артёмкой уже сопровождал его в поездке в городскую управу. Увидев князя и распахнутые дверцы автомобиля, мальчишки тут же притихли и вытянулись в ожидании распоряжений. Никита Петрович, приняв командование на себя, по-хозяйски оглядел новоприбывших помощников.

— Ну, орлы, налетай! — скомандовал он, хлопнув в ладоши. — Только с умом несите, не уроните чего.

Двое более рослых из прибежавших ухватили с двух сторон мешок с мукой. Петя с Прошкой взялись за второй, с крупой, который был лишь немногим легче. Кряхтя, ребята подняли тяжелые мешки и, стараясь ступать в ногу, понесли их к дверям приюта.

— А вы, мелкота, вот эту берите, — распорядился Никита Петрович, указывая на одну из плетёных корзин. Сам он подхватил вторую. Артёмка и Сенька, самые младшие в этой компании, дружно ухватились за плетёные ручки. Корзина оказалась не из легких, и мальчишки, пыхтя и смешно переваливаясь с ноги на ногу, двинулись ко входу в главный корпус, где располагалась кухня.

Алексей Петрович стоял у машины, прислонившись плечом к капоту, и наблюдая как мальчишки тащат свою ношу к крыльцу. Он машинально провёл ладонью по лакированному крылу автомобиля, с удовлетворением отметив, что техника, несмотря на дорожную тряску, выдержала поездку без единой поломки. На душе у него было спокойно и светло. Всё сложилось как нельзя лучше: и закупки, и, главное, бензин. Редкая удача для Тихонска. Теперь не придётся, при наличии автомобиля, каждый раз искать извозчика. Можно будет самому съездить по делам. Так оно и быстрее, и надёжнее. Взгляд его невольно вернулся к воспитанникам. Те тащили купленное с азартом, стараясь не подвести ни повара, ни князя.

«Хорошие ребятишки то, — подумал он. — Если направить их в нужное русло, толк обязательно будет. Главное верить в них».

В этот момент Артёмка, уже почти добравшийся до крыльца, вдруг остановился, прищурился и, резко обернувшись, закричал:

— Алексей Петрович! Ваше сиятельство! А вам окошко разбили!

Князь насторожился, выпрямился и шагнул вперёд, всматриваясь туда, куда указывал мальчишка. И впрямь, в одном из окон первого этажа, где располагались его скромные апартаменты, зияла черная дыра. Кто-то высадил небольшую форточку. Лицо князя мгновенно стало жестким. Он быстрым, пружинистым шагом направился к крыльцу.

— Что замерли то? — спросил он на ходу, проходя мимо застывших у корзины мальчишек.

— Тяжеленько, ваше сиятельство, — честно выдохнул Сенька.

— Давайте сюда, — бросил он и не сбавляя шага, подхватил у них тяжелую ношу одной рукой и сам понес внутрь.

Артёмка с Сенькой, освободившись от груза, тут же засеменили следом, не желая отставать ни на шаг. В пустом коридоре Алексей Петрович поставил корзину на пол у самого входа в кухню, где уже возился повар, и, не задерживаясь, зашагал дальше, к двери своей квартиры. Мальчишки подхватили корзину и затащив её на кухню, тут же выскочили обратно. Внезапно за спиной послышался торопливый топот нескольких пар ног. Это остальные ребята, оставив мешки на кухне, высыпали в коридор и теперь, заинтригованные и встревоженные, догоняли его. Петя, Прошка и остальные шли следом, образовав за спиной князя молчаливый, но решительный отряд.

Алексей Петрович подошёл к своей двери, достал из кармана ключ и, вставив его в замочную скважину, отпер замок. Дверь со скрипом отворилась. Князь вошёл внутрь и замер, осматриваясь. Следом за ним, стараясь не шуметь, в комнату просочились и дети. Обстановка была более чем скромной: простой деревянный стол, два стула, небольшое зеркало на столе. Вроде бы ничего не пропало. Алексей Петрович прошёл в следующую комнату, спальню, — именно там и было разбито окно. Картина, открывшаяся ему, заставила его нахмуриться. Створки старого платяного шкафа были распахнуты настежь, на полу валялись раскрытые чемоданы, их содержимое было грубо перерыто. Князь остановился на пороге.

— Сюда ни ногой, — властно приказал он, не оборачиваясь.

Дети замерли, сгрудившись в дверном проёме. Алексей Петрович медленно вошёл в комнату, внимательно осматривая следы непрошеного гостя. Он не касался ничего, лишь его взгляд скользил по разбросанным вещам, по осколкам стекла на полу. Мальчишки, затаив дыхание, наблюдали за каждым его движением.

Внезапно тишину нарушил резкий стук во входную дверь.

— Алексей Петрович, дозвольте?

В комнату, деловито потирая руки, вошел Ефим Самойлович Колоколенков.

— Я в мастерских был, как вдруг слышу как мальчишка кричит, что у вас стекло разбито. Ну, я и поспешил следом. Все равно ведь замерять надобно, не с выбитым же окном вам ночевать.

Князь кивнул, не отрывая взгляда от беспорядка.

— Благодарю, Ефим Самойлович. Странное дело... — проговорил он вслух, скорее для себя. — Кто-то явно что-то искал, но при этом не оставил никаких следов. На улице слякоть, а здесь чисто.

Оба наставника подошли к разбитому окну. Колоколенков достал из кармана складной аршин, готовясь к замерам, но князь остановил его жестом.

— Постойте.

Он присел на корточки, внимательно изучая подоконник и раму.

— И здесь ничего... — пробормотал он, проводя пальцем по деревянной поверхности. — Ни царапины, ни отпечатка грязного сапога. Словно призрак влез.

Ефим Самойлович тоже наклонился, близоруко щурясь.

— И впрямь... Аккуратно сработано.

Взгляд Алексея Петровича зацепился за что-то крошечное, едва заметное на фоне темного дерева рамы. Он наклонился еще ниже. На внутренней стороне, у самого края, алели несколько крохотных, уже запекшихся капелек.

— А вот и не призрак, — тихо произнес князь. Он указал на находку. — Кровь. Наш гость, похоже, порезался.

— Похоже на то, — согласился Ефим Самойлович, задумчиво потрогав свой чисто выбритый подбородок. — И, видимо, торопился сильно, раз не заметил. Или рана пустяковая, не обратил внимания.

Князь окинул комнату еще одним, более цепким взглядом. Внезапная мысль заставила его внутренне похолодеть, и тут же сменилась волной облегчения. «Какое счастье, что мы поехали сегодня на рынок, и на всякий случай я взял с собой все наличные деньги, что были в комнате. Иначе остался бы без копейки, а приют — без продуктов».

— Торопился — это точно, — произнес он вслух. — Но что искал? Деньги? Может быть. Документы? Но какие могут быть в тихонской глуши документы, представляющие интерес для вора?

Он подошел к платяному шкафу и кончиком сапога осторожно отодвинул в сторону брошенную на пол рубашку. Его взгляд зацепился за небольшое внутреннее отделение в глубине шкафа, которое запиралось на ключ. Дверца была закрыта, но на темном дереве вокруг замочной скважины виднелись свежие царапины. Кто-то явно пытался вскрыть ящик, но безуспешно. То ли инструмент у вора, видимо, был неподходящим, то ли замок на удивление крепким.

— Смотрите, Ефим Самойлович, — кивнул князь на царапины. — Цель у воришки была здесь.

Колоколенков подошел ближе, прищурился.

— И то верно. Ковыряли чем-то, да силенок не хватило. Или времени.

Пока наставники осматривали шкаф, мальчишки, до этого стоявшие в дверях не дыша, начали потихоньку перешептываться. Петя Сорокин, как самый старший, шикнул на них, призывая к порядку, но и в его глазах горел неподдельный интерес. Это было не просто происшествие, это было настоящее приключение, разворачивающееся прямо у них на глазах. Алексей Петрович выпрямился, его лицо снова стало непроницаемым, как у военного на смотре.

— Ефим Самойлович, будьте добры, проводите ребят. А вы, — обратился он уже к мальчишкам, — марш отсюда. Здесь больше делать нечего.

— Но, ваше сиятельство... — начал было Артёмка, не желая упускать ни одной детали расследования.

— Никаких "но", — отрезал князь, но в его голосе не было злости, скорее непреклонная твердость. — Это не игра. Никита Петрович ждет вас на кухне. Помогите ему разобрать продукты.

Воспитанники, понимая, что спорить бесполезно, нехотя попятились к выходу, бросая через плечо любопытные взгляды. Когда последний из них скрылся за дверью, Алексей Петрович снова повернулся к окну. Он смотрел не на капли крови, а вдаль, за пределы приютского двора, и зеленые глаза его опасно потемнели. Кто бы ни был этот незванный гость, он искал что-то конкретное. И князь, кажется, догадывался, что именно.

Глава 23

Когда за последним из мальчишек закрылась дверь, и в коридоре затих топот их ног, Алексей Петрович позволил себе на мгновение расслабиться. Он устало провел рукой по лицу, словно стирая с него маску невозмутимости.

— Я их, пожалуй, сам к Никите Петровичу провожу. Пусть пока у него делом займутся, — тактично проговорил Ефим Самойлович, понимая, что князю нужно побыть одному.

Алексей Петрович молча кивнул, и Колоколенков вышел следом за детьми. Оставшись наедине со своими мыслями, князь медленно побрел по комнатам. Он не столько искал что-то, сколько пытался восстановить картину произошедшего, постараться почувствовать чужое присутствие. В гостиной все было на своих местах, ничего не тронуто.Да и не было там ничего, что стоило бы брать. Он вернулся в спальню и присел на корточки у раскрытого чемодана. Его содержимое — несколько сменных рубашек, запасная форма, добротные яловые сапоги, чистые портянки, было грубо перевернуто, но ничего не пропало. Он машинально коснулся рукава тонкой шелковой рубахи, небрежно вытащенной из стопки. Да такая вещь здесь, в Тихонске, стоит вполне приличных денег, но и она осталась лежать. Беспорядок, оставленный вором, теперь казался не хаотичным, а методичным.

Это было странно. И эта странность наводила на вполне определенные мысли. Да, вор не нашел наличных. Для князя это была счастливая случайность, чистая удача. Но обычный воришка, забравшийся в дом в поисках легкой наживы, не стал бы так привередничать. Не найдя денег, он бы схватил первое, что попалось под руку — ту же рубаху, сапоги, да всё что угодно, лишь бы эту вещь можно было продать. Этот же действовал иначе. Проигнорировав все ценности, он целенаправленно что-то искал. Потом пытался вскрыть ящик в шкафу. А это означало, что гостю нужно было что-то конкретное. Что-то, что, по его мнению, было куда важнее вещей.

Князь задумчиво прошелся по комнате, взгляд скользил по осколкам стекла на полу, по царапинам у замочной скважины. Снова подошел к разбитому окну, вглядываясь в раму, словно пытаясь найти еще какую-то зацепку. В этот момент в комнату вернулся Ефим Самойлович. Он тоже подошел к окну, деловито оглядывая повреждения.

— Странно все это, Алексей Петрович, — проговорил он, задумчиво теребя мочку уха. — Я вот на что внимание обратил... А окно-то так и не открывали.

Князь вопросительно посмотрел на него.

— В каком смысле?

— А в самом прямом. На раме ни царапины, ни следа от ножа или стамески. Вот тут видите? — Колоколенков указал на старый шпингалет. — Защелкнут и покрыт нетронутым слоем пыли. Вор его не отжимал. Он просто высадил стекло в форточке и через нее пролез. Очень ловко, надо сказать. Только вот порезался, бедолага.

Ефим Самойлович снова достал свой складной аршин и, уже не спрашивая позволения, принялся сноровисто замерять проем форточки.

— Негоже, чтобы вы, ваше сиятельство, в комнате с дырой ночевали. Ночи-то холодные пошли, — пробормотал он, записывая цифры на клочке бумаги. — У меня в мастерской как раз подходящий обрезок стекла имеется. Сейчас же вырежу, да после обеда уже и вставлю. Там делов то на полчаса.

С этими словами он удалился, снова оставив князя наедине с его мыслями. Алексей Петрович остался стоять у окна. Холодный осенний воздух проникал в комнату, неся с собой запах прелой листвы и сырой земли. Когда он ехал в эту тихонскую глушь, то думал лишь о том, как уберечь тогда ещё незнакомого ему, но талантливого изобретателя от возможных неприятностей. Но даже в самых смелых предположениях он не мог вообразить, что в стенах сиротского приюта могут кипеть такие страсти, достойные столичных детективных романов. В дверь раздался тихий, почти неслышный стук.

— Ваше сиятельство? — В щель просунулась светловолосая голова Артёмки. — Мы всё Никите Петровичу на кухне разложили и убрали. Он там готовит и сказал, что через час можно будет уже всем обедать.

Не дожидаясь ответа, мальчишка юркнул в приоткрытую дверь и, стараясь не шуметь, прошел через гостиную в спальню, где и разворачивались основные события. Его любопытный взгляд осмотрел разворошенный чемодан, осколки на полу и остановился на подоконнике. Артём подошел ближе к разбитому окну.

— Это... кровь? — почти шепотом спросил он, указывая пальцем на крохотные бурые пятнышки на раме.

— Кровь, — спокойно подтвердил князь.

— А много? — в голосе мальчика слышался не страх, а скорее неподдельный интерес.

Алексей Петрович позволил себе легкую улыбку, глядя на серьезное, сосредоточенное лицо воспитанника.

— Видишь же, самая малость.

Князь отошел от окна, подошел к шкафу, достал из внутреннего кармана мундира маленький ключик и открыл запертое отделение. Извлек оттуда потертую картонную папку с завязками и увесистый гроссбух. Артёмка, не отрываясь, следил за каждым его движением.

— Пойдем, — сказал князь, запирая ящик обратно.

Они вышли в коридор. Некоторое время мальчик шел молча, семеня рядом с князем, но любопытство в конце концов пересилило.

— Ваше сиятельство, а что у вас в папке? — не выдержал он.

— Боюсь, тебе это будет неинтересно, — с мягкой усмешкой ответил Алексей Петрович, прижимая папку к боку. — Скучные финансовые документы по приюту. Счета да ведомости.

Они миновали столовую, откуда уже доносился дразнящий запах наваристых щей и свежего хлеба, и поднялись по широкой деревянной лестнице на второй этаж. Из-за приоткрытых дверей спален, доносился приглушенный гул голосов и возня. Занятия закончились, и воспитанники, в ожидании обеда, занимались своими делами.

— Ну, беги к своим, — кивнул князь. — Встретимся за обедом.

Артёмка кивнул и, не сказав больше ни слова, шмыгнул в полуоткрытую дверь общей спальни. Алексей Петрович проводил его взглядом, после чего продолжил свой путь по длинному коридору. Его кабинет находился в самом конце, в тихом крыле здания, почти над его квартирой. Не успел он сделать и десяти шагов, как из-за двери одного из классов показалась суетливая фигура. Это был Климент Петрович, учитель истории и географии. Увидев князя, он вздрогнул и торопливо направился к Алексею Петровичу.

— Алексей Петрович, ваше сиятельство! — заговорил он, понизив голос до заговорщицкого шепота. — А к вам тут приходили…

— Кто именно, Климент Петрович? — спокойно спросил князь, останавливаясь.

— Акакий Свиридович, кто же еще, — учитель оглянулся по сторонам, словно опасаясь, что их подслушают. — Он вас искал, спрашивал, где вы. Я сказал, что вы на рынок с мальчишками уехали. Он как-то странно на меня посмотрел, сказал, что у него зуб разболелся, флюс, мол, и что он лучше домой пойдет, отлежится. И ушел. Даже не попрощался толком.

— Благодарю, Климент Петрович, — ровно произнес князь, хотя внутри у него все напряглось. — Весьма ценные сведения.

Учитель, довольный, что выполнил свой долг, поклонился и поспешил прочь. Алексей Петрович несколько секунд постоял на месте, глядя ему вслед, а потом двинулся дальше. Он прошел в свой кабинет, запер за собой дверь и положил папку с гроссбухом на стол. Мысли роились в голове, складываясь в тревожную картину. Вор, который ищет не деньги, а документы. Полоз, опоздавший к назначенному времени, но ищущий его сразу после отъезда. Вроде всё сходится. Но...

При всей его неприязни к старшему воспитателю, Акакий Свиридович никак не мог быть вором. Он мужчина плотный, коренастый, в такую щель ему не протиснуться. Да и вообще никакой взрослый бы не пролез. Форточка. Мысль пришла внезапно, как укол иглой, острая и неприятная. Взрослый не пролезет. А ребенок? Тщедушный, юркий мальчишка? Но... Окно расположено слишком высоко, на уровне груди взрослого человека. Маленький ребенок просто не дотянулся бы до форточки, даже встав на цыпочки. Картина проишествия категорически не складывалась. Князь прошелся по кабинету, остановился у окна, глядя на унылый осенний двор.

— Ну хорошо, — произнес он вполголоса, словно обращаясь к невидимому собеседнику. — Попробуем зайти с другой истороны. Чего Полозу бояться? — Он снова вернулся к столу, сел и придвинул к себе гроссбух. — Я ведь сам просмотрел всю финансовую отчетность. Да, есть нарушения, есть эти непонятные, скорее всего фиктивные фигуры фельдшера и истопника. Но там нет ничего сверх такого, за что Акакию Свиридовичу грозил бы, самое большее, выговор. Даже не увольнение.

Он раздраженно оттолкнул книгу.

— Кроме того, все приказы подписаны директором. Так что и с этой стороны Акакий Свиридович прикрыт.

Алексей Петрович снова открыл гроссбух, на этот раз вооружившись лупой, и еще раз пересмотрел подписи в ведомостях. Он вглядывался в каждый завиток, в нажим пера, в росчерк.

— Нет, — выдохнул он, откидываясь на спинку стула. — Либо это подлинная рука директора, либо я столкнулся с гениальным подделывателем подписей. А Акакий Свиридович, при всей его изворотливости, на виртуоза-каллиграфа никак не походил. У него почерк, как курица лапой нацарапала.

Князь встал и снова заходил по кабинету, заложив руки за спину.

— Значит, дело не в этих мелких хищениях. Или не только в них. Полоз боится чего-то другого. Чего-то, что в этих бумагах есть, но я этого не вижу. Или же… — он резко остановился. — Или же он думает, что там есть нечто, чего на самом деле нет. Какая-то ошибка, недоразумение?

Он потер виски. Все это было слишком запутанно для тихого уездного городка. В этот момент в дверь кабинета раздался торопливый стук.

— Войдите! — крикнул князь, насторожившись.

Дверь распахнулась, и в кабинет хлынула ватага мальчишек. Там были как те, кто ездил с князем на рынок, так и те, кто помогал разгружать.

— Ваше сиятельство! — выпалил Петя Сорокин, тяжело дыша. — Мы скорей всего знаем, кто это был!

***************************

Выйдя из квартиры Алексея Петровича, мальчишки понуро поплелись по коридору. Приказ князя был непререкаем, и спорить с ним никто не осмелился. Но едва дверь в его квартиру закрылась, как в головах ребят зароились тревожные мысли.

— Как же так-то? — первым нарушил тишину Сенька Наливайко, оглядываясь на старших. — Он же князь!

— Вот именно, что князь, — хмуро ответил Петя Сорокин. — Значит, было что брать. Не за сухарями же к нему полезли.

Эта мысль заставила всех приумолкнуть. Князь, с его военной выправкой, казался им фигурой почти неуязвимой. И вдруг — разбитое окно, разворошенные вещи. Это не укладывалось в голове. Но больше всего их задевало другое. Князь был едва ли не единственным в приюте, кто увидел в них не просто казённых воспитанников, а людей. Он не кричал, не наказывал по пустякам, разговаривал с ними как с равными. Мысль о том, что беда случилась именно у него, вызывала в душах мальчишек смешанное чувство обиды за него и жгучего желания помочь.

— Надо самим вора найти, — решительно сказал Артёмка, сжимая кулачки. — Князя жалко… Он ведь добрый.

— Найти… — протянул Андрей Климов. — Легко сказать. Как его найдёшь? Он, может, уже далеко отсюда.

Прошка, до этого шагавший молча, понурив голову, вдруг вздрогнул.

— Недалеко, — глухо произнёс он.

Все разом замолчали и уставились на него.

— Это ещё почему? — недоверчиво спросил Петя. — Ты что, знаешь что-то?

Прошка поднял на ребят хмурый взгляд, но ничего не ответил, лишь помотал головой и тихо добавил:

— Потом… потом расскажу.

Все переглянулись в полном недоумении. В этот момент их нагнал Ефим Самойлович. Он шёл быстрым шагом, и его лицо, обычно добродушное, выглядело озабоченным.

— А ну, сыщики, давай, шагай, — негромко сказал он. — Алексей Петрович сам разберётся. Ваше дело выполнять что сказано. Велено идти на кухню — идите. Никита Петрович, поди, заждался, помощь ему нужна.

Слова наставника по труду, которого ребята уважали и почти не боялись, подействовали отрезвляюще. Они согласно кивнули и гурьбой направились в сторону кухни.

На кухне уже вовсю кипела работа. Никита Петрович, в белом, хотя и не без пятен, фартуке, стоял у большого стола и ловко шинковал капусту для обещанных щей. В огромном медном котле на плите аппетитно булькал наваристый мясной бульон, распространяя по помещению густой, сытный дух.

— А, явились! — беззлобно пробасил он, не отрываясь от дела. — Взяли, и утекли без приказу... Думал уж не дождусь. Ну, нечего столбом стоять, работа сама себя не сделает.

Он обвёл ребят хозяйским взглядом.

— Так. Петя, Прошка, вы парни крепкие. Мешки с мукой и крупой вон в тот угол, в кладовую. Да аккуратней там. Андрей, Мишка — овощи из корзин вынимайте и в погреб несите. Картошку с морковкой в один ларь, лук — в другой. А вы, мелкота, — он кивнул Артёмке и Сеньке, — беритесь за картошку. Вон таз с водой, чистите. Да чтоб ни одной кожурки не осталось! Живо! Остальные, как по местам разнесёте, тоже к ним присоединяйтесь.

Получив чёткие указания, мальчишки тут же разошлись по своим местам. Стук ножа о доску, шуршание мешков и плеск воды наполнили кухню. Работа отвлекала от тревожных мыслей, но каждый, перетаскивая мешок или счищая с картофелины толстую кожуру, нет-нет да и возвращался мыслями в опустевшую квартиру князя, к зияющей дыре в разбитом окне. Минут через десять, когда мешки были убраны, а овощи рассортированы, ребята собрались у большого тазика с водой. Картошка глухо стукалась о дно, ножики шкрябали, счищая кожуру. Пар поднимался от горячей плиты, и в воздухе стоял густой запах капусты, лука и варящегося мяса.

Петя, сидевший напротив Прошки, бросил на него испытующий взгляд.

— Ну, выкладывай, — негромко сказал он, чтобы не услышал Никита Петрович. — Что ты там надумал?

Прошка, не поднимая глаз, повертел в руках картофелину, будто раздумывая, стоит ли говорить. Потом всё же вздохнул и тихо произнёс:

— Я думаю… это кто-то из наших сделал. Из приютских.

Нож в руках у Артёмки замер. Андрей Климов удивлённо вскинул брови.

— С чего ты взял? — недоверчиво спросил он. — Нашим-то зачем к князю лезть?

— А ты сам подумай, — Прошка наконец поднял на него тяжёлый взгляд. — Окна у князя куда выходят? Во двор. Верно?

Все молча кивнули.

— Окно высоко, — продолжал он, понизив голос до шёпота. — Форточка-то под самым потолком. Ни один малец с земли до неё не дотянется. А взрослый в такую дыру не пролезет, плечи не пройдут. Значит, что? Значит, взрослый подсаживал, а лез кто-то мелкий. А теперь скажите, вы можете себе представить, чтобы по нашему двору утром, пока все на уроках сидели, чужой мужик с чужим мальцом бродили, и никто-никто их не заметил бы?

Мальчишки замолчали, переваривая услышанное. Логика в словах Прошки была железная. Двор приюта был их территорией, и появление здесь посторонних, тем более средь бела дня, не осталось бы незамеченным. А вот свой… Свой мог пройти незаметно, на него бы никто и внимания не обратил.

— Так что точно, — глухо закончил Прошка, снова уставившись на картофелину в своих руках. — «Маз» это работал со «змеёнышем». И оба тутошние.

В воздухе повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь бульканьем в котле да скрипом ножа Никиты Петровича.

— Кто это, «маз»? — прошептал Сенька, опасливо оглядываясь.

— И «змеёныш»? — подхватил Артёмка. — Что за клички такие?

Петя Сорокин нахмурился ещё сильнее. Лицо его сделалось жёстким, скулы обозначились резче.

— Это не клички, — коротко бросил он ребятам. — Откуда ты про это знаешь?

Прошка криво усмехнулся, не поднимая головы. Счищенная кожура змеилась под его ножом и упала в воду.

— Потому что я сам таким «змеёнышем» был, — глухо, с какой-то застарелой болью в голосе, ответил он.

Вокруг тазика стало совсем тихо. Даже Никита Петрович, почувствовав что-то, перестал стучать ножом и покосился на сгрудившихся мальчишек. Артёмка и Сенька смотрели на Прошку во все глаза, ничего не понимая. Петя, наоборот, свёл брови, его взгляд стал ещё более пристальным и тяжёлым.

— И что значит «был»? — прошептал Андрей.

Прошка наконец отложил нож и поднял на них глаза. В его взгляде не было ни хвастовства, ни злости — только усталость, совсем не детская.

— «Маз» — это тот, кто решает, куда на дело идти, да потом на стрёме стоит. Взрослый. А «змеёныш»… — он помолчал, подбирая слова. — Это мальчишка. Мелкий, гибкий, чтобы в любую форточку или дыру пролезть мог. Его подсадят, он залезет, дверь изнутри отопрёт или что ценное в узелок соберёт и выкинет. А потом сам тем же путём обратно. Змеёныш, потому что как змея в щель проскальзывает.

Он обвёл взглядом ошарашенные лица младших ребят.

— Думаете, с чего меня из другой губернии сюда, в Тихонск, определили? — горько усмехнулся он. — За хорошее поведение, что ли? Поймали нас с «мазом» моим. Его на каторгу, а меня, по малолетству, пожалели. В приют отправили, на исправление.

Теперь всё встало на свои места: и его молчаливость, и хмурый, не по годам серьёзный вид, и то, как быстро он сложил два и два. Он не просто догадался — он знал, как это делается. Потому что видел эту картину изнутри.

— Так… — медленно протянул Петя. — Значит, ты думаешь, что у нас в приюте завелся такой же… «Маз»? И он себе нового «змеёныша» нашёл?

Прошка медленно кивнул.

— Кто-то из взрослых, кто тут всё знает. И кто-то из мелких, кому он голову задурил или запугал.

Глава 24

Ребята сидели у тазика, переглядываясь. Неожиданное откровение Прошки ошарашило их. Мир приюта открыл ещё одну сторону. Вдруг Сенька, понизив голос до шёпота, наклонился к Прошке:

— А может, это Полоз? — спросил он, глядя на старшего снизу вверх.

Прошка покачал головой.

— Да не… Полоз не фартовый, — тихо ответил он. — Он же из надзирателей. Это рядом, но совсем другой мир.

— Какой ещё «другой»? — не понял Артёмка.

Прошка вздохнул, будто ему не хотелось объяснять, но всё же сказал:

— Акакий раньше в остроге надзирателем был. Ему с фартовыми никак. Надзиратели тех, кто по воровской части идёт, запирают и охраняют. Они по разные стороны решётки. И не пересекаются.

Петя нахмурился, задумчиво глядя в мутную воду тазика.

— Значит, надо думать, кто это мог быть, — твёрдо произнёс он, поднимая взгляд на остальных. — Кто из взрослых тут всё знает и…

— Эй, говоруны! — раздался громогласный бас Никиты Петровича, заставив всех вздрогнуть. — Шевелитесь! Скоро картошку пора будет кидать кидать, а у вас и половины не начищено!

Мальчишки тут же встрепенулись и с удвоенной силой принялись за работу. Ножи поскрипывали, картошка летела в таз одна за другой. Пожилой повар, покосившись на них, довольно хмыкнул и снова занялся капустой. Когда последняя картофелина была очищена, Петя вылил воду и принялся споласкивать таз. В это время Никита Петрович, оглядев кухню, нахмурился:

— Ну и развели тут срач, пока меня не было! — проворчал он, но без злости. — Давайте-ка, ребята, наведите порядок, а то в грязи и щи не щи.

Прошка и Андрей тут же взялись за веники, подмели пол, собрали мусор. Мишка с Сенькой вытерли столы, Артёмка подтащил ведро и помог вынести отходы. Мишка, как всегда, не удержался от шутки: сунул веник под локоть Пете, будто саблю, и важно отдал честь. Тот только рукой махнул, но уголки губ всё же дрогнули.

— Ну, вот другое дело, — одобрительно сказал Никита Петрович, оглядывая убранное помещение. — Когда нет грязи, так и работа спорится лучше.

Он снял крышку с котла, помешал шумовкой. Изнутри повалил густой пар, пахнущий мясом и капустой.

— Через час щи будут готовы, — объявил он, — а там и каша подоспеет. Так что можете пока проветриться, да только далеко не шастайте.

Ребята переглянулись. Было какое-то странное, непривычное чувство. Впервые за долгое время им готовили не на отвяжись, а как людям. Раньше прежний повар стряпал откровенную бурду, которую только с голодухи можно было есть, а теперь по помещению стояли такие запахи, что у всех невольно заурчало в животах.

— Пойдём, ребята, — сказал Петя, вытирая руки. — Пока дядька Никита варит, глянем, что там во дворе.

Они вышли из кухни, оставив за собой запах варящихся щей и ровное, спокойное бульканье котла, почти как дыхание дома. В коридоре, когда дверь кухни за ними закрылась, Артёмка вдруг остановился и, подняв голову, сказал:

— Надо бы Алексею Петровичу сказать, что обед через час будет. И Ефиму Самойловичу тоже. Чтобы знали.

Андрей недоумевающе посмотрел на него.

— Да куда ж ты пойдёшь? — пробормотал он. — Сами узнают.

Воспитанники привыкли держаться от начальства подальше. Директор, наставники — все они были из другого мира. Обычно, если детям надо было что-то узнать, они спрашивали у смотрителей приюта. Те были дядьки попроще, могли и ответить. Но Петя, к удивлению Андрея, не отмахнулся. Он на мгновение задумался, а потом кивнул.

— И то верно. Давай, сбегай.

Прошка, стоявший рядом, понимающе усмехнулся. Андрей, Сенька и Мишка переглянулись в полном недоумении.

— Беги, Артёмка, — повторил Петя, легонько подтолкнув мальчишку в спину. — Только постучись сначала, как положено.

Артёмка, обрадованный, кивнул и трусцой побежал по коридору в дальнее крыло, а остальные вышли на крыльцо. Холодный осенний воздух ударил в лицо после кухонной духоты. Двор был пуст и тих.

— Пойдёмте, — негромко сказал Прошка и, не дожидаясь остальных, направился вдоль стены здания.

Ребята молча последовали за ним. Они обогнули угол и остановились под окнами квартиры, которую теперь занимал князь Шохонский. Петя сразу посмотрел вверх.

— Задёрнуто всё, — констатировал он. Плотные занавески скрывали комнату от посторонних глаз. Лишь в верхней части окна, там, где раньше была форточка, теперь зияла тёмная дыра, прикрытая изнутри какой-то тряпицей.

— Вот, смотрите, — Прошка кивнул не на окно, а на землю под ним.

Все опустили взгляды. Земля здесь была не то чтобы грязной, но и не идеально чистой. Осенние дожди размыли дорожки, и под стеной виднелись следы прилипшей к камням фундамента влажной земли, опавшие листья и мелкие веточки.

— Ну, земля, — пожал плечами Мишка. — И чего?

— А то, — Прошка присел на корточки, вглядываясь в отпечатки на земле. — Что у Алексея Петровича в спальне чисто было. Я ж это сразу видел, когда мы к нему зашли. Стёкла на полу валялись, вещи разбросаны, а грязи-то не было. Ни на полу, ни на подоконнике.

Он поднял голову и обвёл всех серьёзным взглядом.

— И чё? — снова недоумённо переспросил Мишка.

— А то, что «змеёныш» не шёл по земле, — терпеливо, как неразумным, объяснил Прошка. — Если бы он тут под окном топтался, а потом лез, на башмаках грязи бы натащил. И на подоконнике бы следы остались, и на полу. А там чисто.

— Это как? — Сенька широко раскрыл глаза. — Летал, что ли?

Прошка криво усмехнулся.

— Глупые. «Маз» его на плечо посадил да понёс. Поднёс прямо к окну, тот в форточку и юркнул. Тихо, чисто, и следов никаких.

— Пошли-ка в спальню, — прервал его Петя. — Нечего здесь маячить, внимание привлекать.

Все молча двинулись назад. Уже на ходу Петя бросил, словно подытоживая:

— Значит, точно кто-то из приюта. Не стал бы мужик малого по улице на себе тащить, внимание привлекать. А коль вместе шли, то и ноги оба бы испачкали.

Они вернулись в здание и, стараясь не шуметь, поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. Их спальня была пока пуста. Мальчишки прошли в дальний угол, который считали своим, и расселись на кроватях. Некоторое время все молчали, переваривая услышанное.

— И что теперь? — наконец нарушил тишину Сенька, глядя на Петю. — Что делать-то будем?

Петя потёр над бровью, собираясь с мыслями, но ответить не успел. Из коридора донёсся нарастающий гул: топот десятков ног, приглушённые голоса, смех. Это закончились уроки, и остальные воспитанники возвращались из классов по своим спальням. Дверь распахнулась, и комната мгновенно наполнилась шумом и движением. Разговор пришлось отложить.

Прошло минут двадцать. Спальня гудела, как растревоженный улей. Кто-то боролся на кроватях, кто-то хвастался полученной отметкой, кто-то просто сидел, уставившись в окно. Вдруг дверь снова скрипнула, и в комнату тихо проскользнул Артёмка. Он тут же направился к их углу, протискиваясь между другими воспитанниками.

— Ну, узнал что-нибудь? — нетерпеливо спросил Петя, когда мальчишка подошёл совсем близко.

Артёмка кивнул, его глаза блестели от важности момента. Он быстро огляделся, понизил голос до заговорщицкого шёпота и начал свой рассказ:

— Агась. Я Алексею Петровичу про обед сказал, а сам в спальню заглянул. Там у него всё как при нас было — стёкла на полу, чемодан разворошен. Так вот, я подошёл к окну, а на раме-то кровь! Пятнышки такие, бурые. Маленькие совсем, но есть. Князь и сам подтвердил, говорит, порезался вор, когда лез.

Ребята понимающе переглянулись. На их лицах проступило мрачное торжество. Обнаружить у кого-то из воспитанников свежий порез от стекла будет куда проще, чем искать вора по одним догадкам.

— Но вот только непонятно… — Артёмка нахмурил лоб, и его возбуждение сменилось растерянностью.

— Чего тебе непонятно? — хмыкнул Прошка, уже прикидывая, как они будут вычислять поцарапанного.

— У Алексея Петровича в том ящичке, что вор открыть не сумел, — финан-со-вые бумаги какие-то были, — с трудом выговорил Артёмка незнакомое слово. — Он сам сказал. Зачем они «мазу»? Деньги — это понятно. А бумажки-то на что ему сдались? Их ведь ни съесть, ни продать…

Вопрос повис в воздухе. Даже Петя, обычно находящий ответ на всё, нахмурился. Действительно, зачем вору, который ищет лёгкой наживы, какие-то казённые бумаги?

— Может, он думал, что там деньги спрятаны? — предположил Сенька. — Ну, меж листами.

— Не-е, — протянул Прошка, качая головой. — Ящик-то он не вскрыл. Значит, и не знал, что там внутри. Он шёл за чем-то определённым. За деньгами и за этим ящиком.

— А может, и не «маз» это вовсе? — вдруг подал голос доселе молчавший Андрей. — Может, кто похитрее? «Маз» — он же, ну.. вор , ему бы только карманы набить. А тут… бумаги.

Петя задумчиво посмотрел на него.

— Сами посудите: малого на плече тащили, чтоб грязи не было. Значит, работали двое, большой и малый. А так, как Прошка говорит, только «маз» со «змеёнышем» у воров и действуют. — Он помолчал, нахмурившись ещё сильнее. — Но вот зачем взрослому вору бумаги… Тут ты, Андрей, прав, не сходится что-то.

— Значит, «мазу» кто-то приказал, — тихо, но уверенно заключил Прошка. — Кто-то, кому эти бумаги нужнее денег.

Мальчишки замолчали, поражённые этой догадкой. Одно дело поймать обычного вора, пусть и взрослого. И совсем другое, столкнуться с кем-то, кто дёргает за ниточки из тени, используя воров в своих тёмных делах. Становилось не по себе.

— А давайте… давайте Алексею Петровичу всё расскажем! — вдруг выпалил Артёмка, испуганно озираясь. — Ему-то видней будет, что и как. И.. он сейчас как раз к себе в кабинет пошёл.

Идея, поначалу показавшаяся неожиданной, на самом деле была самой здравой. Петя нахмурился, но тут же кивнул.

— Артёмка прав. Самим нам тут не сладить. Это дело взрослое.

Он обвёл всех строгим взглядом.

— Значит, так. До обеда ещё времени ещё немного есть. Сейчас по одному, чтоб внимания не привлекать, выходим будто в уборную. Встречаемся в конце коридора, у лестницы. А оттуда уже все вместе к князю. Понятно?

Ребята дружно и серьёзно кивнули. Петя первым поднялся с кровати и, стараясь выглядеть как можно безразличнее, направился к выходу. Остальные, выждав немного, последовали его примеру.

*************************************

Вторжение воспитанников, уверявших, что они знают личность вора, застало князя врасплох. Он, только что мучительно перебиравший в уме скудные факты, замер, глядя на возбужденные, раскрасневшиеся лица. Удивление быстро сменилось живым интересом.

— Так, — произнес он, обводя взглядом взбудораженную компанию. — Сначала отдышитесь. Глубокий вдох, выдох. А теперь рассказывайте.

Несколько мальчишек попытались одновременно начать рассказ, но их слова слились в неразборчивый, возбужденный гул.

— Стоп! — Голос князя, негромкий, но властный, мгновенно прекратил шум. — Не все вместе. Так мы до вечера разбираться будем, а у нас обед скоро. Давай, Петя, раз ты первый начал, то и говори. По порядку и без спешки.

Петя Сорокин, как самый старший, шагнул вперёд. Остальные сгрудились за его спиной, вытягивая шеи.

— Ваше сиятельство, — начал он, стараясь говорить степенно, но волнение у паренька всё же проглядывало. — Мы тут с ребятами подумали… Есть такие «мазы». Они сами в дом не лезут, а «змеёнышей» используют. Малых, вроде Артёмки или даже поменьше. Подсадят такого в форточку, а он уже изнутри дверь отпирает или что ценное в доме хватает да взрослому в окно передаёт.

Князь, скрестив руки на груди, молча слушал. Лицо его оставалось непроницаемым, но во взгляде появился живой интерес. Он не стал уточнять значение странных слов, лишь едва заметно кивнул, побуждая мальчика продолжать.

— И как, по-вашему, — произнёс он после короткой паузы, — нас это приблизит к раскрытию личности вора?

— А то, что в комнате у вас грязи нет, ваше сиятельство, — уверенно заявил Петя. — Ни следа. Будто тот, кто лез, по улице не ходил. А раз не ходил — значит, он свой. Приютский.

В кабинете повисла тишина. Мальчишки замерли, глядя на князя.

— Любопытное рассуждение, — медленно произнёс Алексей Петрович. — Но тогда ведь и взрослый, по-твоему, тоже должен быть свой?

— А как же! — подхватил Петя. — У вашей квартиры окно не на улицу, а во двор приютский выходит. А чужой мужик сюда просто так не пройдёт. У нас же сторож на входе, всё примечает. Любого чужака бы заметил. Значит, и «маз», и «змеёныш» — оба отсюда.

Князь нахмурился, задумчиво глядя в окно. Слова мальчика, произнесённые с такой уверенностью, складывались в пугающе логичную картину.

— Выходит, — сказал он наконец, переводя взгляд на воспитанников, — кто-то из наших мальчиков мог стать этим… помощником?

— Может, и не по своей воле, — тихо вставил задумчивый Андрей Климов. — Такого ведь и напугать могут. Если не согласишься — побьют или хуже чего сделают.

— Или пообещают что-то, — добавил Сенька Наливайко. — Пряников там, или монетку…

Мальчишки наперебой стали выдвигать версии, одна другой страшнее. Алексей Петрович слушал их, и его лицо становилось все серьезнее.

— Хорошо, — прервал он их. — Ваша логика мне понятна. Но это все догадки. Как вы собирались найти воришку? Обыскать всех? Допросить?

Вперед, протиснувшись между старшими ребятами, шагнул Артёмка. Он поднял на князя свои большие, серьезные глаза.

— Ваше сиятельство, — произнес он тонким, но ясным голосом. — Он же порезанный. Вы ж сами мне про кровь рассказывали.

Слова мальчика прозвучали как щелчок замка. Князь замер. Кровь. Те самые крошечные, едва заметные бурые капельки на оконной раме, которые он сперва принял за ржавчину. Он ведь и вправду рассказал про это Артёмке, когда тот забежал к нему с новостью про обед.

— Верно, — медленно проговорил Алексей Петрович, глядя на Артёмку с новым уважением. — Совершенно верно.

Он понял. Это была их единственная настоящая улика. Способ найти «змеёныша». Свежая царапина или порез на руке, который мальчишка не сможет скрыть. Но тут же пришло и разочарование.

— Но ведь это поможет нам найти только мальчика, — задумчиво произнес он, скорее для себя, чем для ребят. — А взрослый, будет все отрицать. Скажет, что мальчишка сам все выдумал, что он его оговорил. И доказать что-либо будет почти невозможно.

Князь снова прошелся по кабинету. Задача оказалась сложнее, чем он думал.

— Мы вот только одного не поняли, — подал голос Артёмка, переминаясь с ноги на ногу. — Зачем ему, вору-то, ваши эти... фи-нан-со-вые бумаги? Денег ведь там нет.

Алексей Петрович остановился, медленно повернувшись к мальчику.

— Верно, — произнёс он вполголоса, словно сам себе. — Зачем?

Он подошёл к столу, провёл пальцами по обложке гроссбуха, будто надеясь, что ответ скрыт под кожаной поверхностью.

— Деньги можно украсть да потратить, — продолжал он, глядя в одну точку, — но бумаги... их берут не ради выгоды. Ради того, что в них написано. Или ради того, чего там нет.

Он поднял взгляд на мальчишек, и в его глазах мелькнуло что-то новое — не просто настороженность, а холодное, сосредоточенное внимание человека, который вдруг понял, что перед ним не простая кража, а нечто гораздо серьёзнее.

— Да, Артёмка, — тихо добавил он. — Очень правильный вопрос ты задал. Зачем, действительно?..

Князь на мгновение задумался, потом перевёл взгляд с гроссбуха на мальчишек.

— А теперь у меня вопрос, — произнёс он спокойно, но с той особой интонацией, от которой ребята сразу притихли. — И я очень надеюсь, что на него вы мне ответите честно. Скажите, откуда вы про всё это знаете? Кто мазом называется, кто змеёнышем?

Ребята резко замолчали. Смотрели, переглядывались, будто каждый ждал, что ответит другой. В воздухе повисла неловкая пауза. Вдруг Прошка Клюев, переминаясь с ноги на ногу, тихо спросил:

— А если я скажу… вы меня накажете?

Князь внимательно посмотрел на мальчишку.

— Говори, — коротко сказал он.

Прошка сглотнул, опустил глаза.

— Я… до приюта сам таким змеёнышем промышлял, — выдавил он наконец. — В городе, у одного... мазом у меня был Федька Кривой. Он меня в форточки и сажал.

В комнате стало совсем тихо. Даже Мишка, обычно не удерживавшийся от шутки, стоял, не шелохнувшись.

— Ты давно в приюте-то? — после короткой паузы спросил князь.

— Уже четвёртый год, ваше сиятельство, — ответил Прошка, всё так же глядя в пол.

Алексей Петрович подошёл к мальчику, присел на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Прош, — сказал он мягко. — Что было — то было. И прошло.

Прошка поднял глаза. В них стояла тревога, но когда князь вдруг подмигнул ему, губы мальчишки дрогнули, будто он не знал — то ли улыбнуться, то ли заплакать.

— Так, братцы, — поднялся Алексей Петрович, выпрямляясь. — Время уже к обеду. Давай, марш в столовую.

— А вы, ваше сиятельство? — спросил Петя.

Князь улыбнулся краешком губ.

— И я следом, — ответил он. — Только дверь запру.

Мальчишки, переговариваясь вполголоса, вышли из кабинета. Когда за ними закрылась дверь, Алексей Петрович на мгновение задержался у стола, глядя на гроссбух. Мысли снова закрутились, но теперь в них было не только привычное беспокойство, а и странное, почти тёплое чувство — будто в этом мрачном казённом доме у него наконец появились союзники.

Глава 25

Князь вышел из кабинета и повернул ключ в замке, тихо щёлкнувшем в скважине. Воздух в коридоре был прохладнее. Даже досюда доносились запахи со столовой. Пахло щами и еще чем-то вкусным. У стены, тесной кучкой, стояли мальчишки. Никто не ушел. Для приютских, вечно голодных ребят, такое терпение было делом неслыханным, особенно теперь, когда новый повар Никита Петрович готовил по-настоящему вкусно, почти по-домашнему. Алексей Петрович остановился перед ними, оглядел каждого — от высокого Пети до маленького Артёмки.

— Знаете что, братцы, — произнёс князь негромко, но так, что все сразу насторожились. — Давайте пока не будем ловить этого вашего маза.

Мальчишки переглянулись.

— Если я правильно понимаю, — продолжил он, — он ведь тоже не главный. Исполнитель. А вот кто за ним стоит — вот это нам и нужно узнать.

Он сделал короткую паузу, потом, чуть прищурившись, добавил уже привычным командным тоном:

— А теперь слушай мою команду. В столовую. На обед. Бегом — марш!

Ребята по команде сорвались с места, будто только этого и ждали. Смех, топот стоптанных башмаков по деревянному полу — и через мгновение коридор опустел. Князь остался один. Он проводил их взглядом, и на лице появилась едва заметная улыбка. Потом медленно повернулся к окну, где в стекле отражался свет осеннего дня, и тихо, будто самому себе, произнёс :

— Исполнитель… Ну что ж, теперь посмотрим, кто дёргает за ниточки.

Затем усмехнулся, поправил китель, и направился вслед за мальчишками. Когда Алексей Петрович вошел в столовую, гул детских голосов ненадолго стих. С тех пор как князь появился в приюте, еда становилась все лучше, так что десятки благодарных глаз разом уставились на него. Мальчишки, уже сидевшие за длинными деревянными столами, дружно поднялись.

— Здравствуйте, ваше сиятельство! — грянул нестройный, но громкий и довольный хор.

Князь кивнул, окинув взглядом воспитанников.

— Здравствуйте, дети. Приятного вам аппетита.

— Благодарим! — снова хором ответили ребята и уселись на свои места, тут же с удвоенной энергией принимаясь за еду.

Алексей Петрович присел за крайний, ещё не занятый стол. Этот жест был для мальчишек самой лучшей гарантией: раз заместитель директора собирается есть то же, что и они, значит, еда точно будет вкусной. Из раздаточного окна тут же показалось добродушное лицо Никиты Петровича.

— Вашему благородию! — пробасил повар, и в голосе его слышалась гордость. — Щи да каша — пища наша!

Не прошло и минуты, как он поставил перед князем дымящуюся миску со щами, тарелку с гречневой кашей и кружку с чаем. Всё в точности как у воспитанников.

— Благодарствую, Никита Петрович, — кивнул князь, берясь за ложку. — Пахнет, по крайней мере, преотменно.

Он принялся за еду, невольно прислушиваясь к гомону в зале. Мельком взглянул на стол, где сидела знакомая компания. Петя, Прошка, Артёмка и остальные уплетали за обе щеки, изредка перебрасываясь тихими фразами. Князь отметил про себя, что маленького Сеньки среди них почему-то нет. Впрочем, долго гадать не пришлось. Дверь в столовую снова отворилась, и на пороге появился Сенька. Быстро оглядев зал, мальчик нашёл глазами ребят и тут же юркнул за стол к товарищам. Следом за ним неторопливо вошёл Ефим Самойлович. Наставник по трудовому воспитанию был в своём обычном рабочем фартуке, со следами стружки на рукавах. Видимо, Сенька бегал в мастерские звать его на обед и, наконец, вытащил из-за работы. Колоколенков, заметив князя, направился прямиком к нему.

— А я вам, Алексей Петрович, стекло уже вырезал, — добродушно пробасил он, усаживаясь рядом. — Вот после обеда сразу и вставлю.

Никита Петрович, будто только этого и ждал, тут же принёс и ему порцию.

— Премного благодарен, Ефим Самойлович, — ответил князь, уже поднеся ложку ко рту. — Вы меня прямо-таки спасаете. Ночи уже холодные, а спать, будто в чистом поле, с дырой в окне, удовольствие крайне сомнительное.

— Это да, — согласился наставник, тоже с аппетитом принимаясь за еду. — Осень нынче ранняя. Надо бы потом в приюте все рамы проверить, да законопатить, где требуется.

Некоторое время они ели молча, нарушая тишину лишь стуком ложек о миски. Алексей Петрович чувствовал, что Колоколенков хочет что-то сказать, но не решается. Наконец, отодвинув пустую тарелку, изобретатель понизил голос.

— Тут дело такое, Алексей Петрович… — начал он, вытирая усы тыльной стороной ладони. — Мне вчерась записочку передали. Точнее визитку.

Он полез в карман рабочего фартука и извлек оттуда небольшой картонный прямоугольник с витиеватыми буквами.

— Вот, извольте взглянуть.

Князь взял карточку. На ней на французском языке было отпечатано имя: «Эмиль Дюбуа, инженер-механик». Ниже, уже по-русски, корявым почерком было приписано: «Жду Вас в пятницу вечером в трактире „Пятое колесо“». Алексей Петрович медленно, словно взвешивая, повернул визитку в пальцах. Это имя Ефим Самойлович уже упоминал, когда рассказывал о интересе иностранцев.

— Господин Дюбуа? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более нейтрально. — Все не оставляет вас в покое?

— Он самый, — вздохнул Колоколенков, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Никак этот иноземец не успокоится. Ведь ясно отказал же.

Князь поднял на него внимательный взгляд.

— А чего, собственно, он от вас хочет, Ефим Самойлович? Если не секрет, конечно.

— Да какой тут секрет, — махнул рукой наставник. — Уговаривает меня за границу податься. В Париж, говорит, или в Льеж. Сулит золотые горы, собственную мастерскую, полное обеспечение… Говорит, мол, талант ваш в этой глуши пропадет, а там ждут и деньги, и слава, и признание.

— Заманчивое предложение, — наблюдая за реакцией собеседника, ровным тоном произнес князь.

— Заманчивое-то заманчивое, да только пустое, — хмыкнул Колоколенков. — Я ему так и сказал: «Где родился, там и пригодился. У меня тут дело, дом где я вырос, родителей могилки… Да и земля русская, она и есть земля русская. Что мне в ихнем Париже делать?» А он все свое талдычит: «Подумайте, мсье Колоколенков, не губите свой гений».

Алексей Петрович кивнул, а сам подумал: «Гений… Он даже не представляет, насколько прав». Князь не раз слышал, как настойчиво иностранцы по всей империи ищут таланты, переманивая русских самородков обещаниями лучшей жизни. А если уговоры не действовали, в ход могли пойти и другие, куда менее приятные методы. В случае же с Ефимом Самойловичем, дело обстояло ещё серьезнее. Еего скромной персоной заинтересовался не просто вербовщик, а агент, не гнушающийся самыми крайними мерами.

— И что же, вы пойдете на встречу? — спросил он, возвращая визитку.

— Да схожу уж, — пожал плечами Ефим Самойлович. — Неприлично вот так ненапрямую отказывать. Да и что вечером делать? Живу один, бобылем, дома по вечерам скука смертная. А тут хоть поужинаю за чужой счет, — добавил он с добродушной улыбкой.

Князь задумчиво посмотрел на наставника. Тот сидел, улыбался, и совершенно не осознавал, в какую опасную игру его пытаются втянуть. Cогласие пойти на встречу, продиктованное простой вежливостью и скукой, могло стать для него роковой ошибкой. А настойчивый француз, получив прямой отказ в разговоре с изобретателем с глазу на глаз, вполне мог перейти от уговоров к действиям.

Пока они беседовали, столовая постепенно пустела. Самые торопливые из малышей, давно управившись с обедом, уже отнесли миски и выскользнули из помещения. Старшие ребята ели неспешно, основательно. Неожиданно в дверях показалась высокая, прямая фигура господина Штерна. При его появлении оживленный гомон в зале стих, и дети замерли. Но старший наставник лишь обвел столовую суровым взглядом и, не проронив ни слова, направился к столу наставников. Воспитанники с облегчением выдохнули и снова принялись за еду.

— Присаживайтесь, Евграф Давыдович, — пригласил Алексей Петрович, указывая на свободное место. — Отобедайте с нами.

Штерн, не меняя строгого выражения лица, подошел и акуратно присел на край скамьи.

— Благодарю, ваше сиятельство, — с легким акцентом произнес он.

Не успел он договорить, как из кухни вновь появился Никита Петрович, неся на подносе еще одну порцию. Он молча поставил перед старшим наставником щи и кашу. Штерн поднял глаза на повара, и в его глазах промелькнуло смешанное с радостью удивление.

— Никита Петрович? Вы ли это? — спросил он, и в его голосе впервые послышались теплые нотки. — Рад видеть вас в добром здравии!

— И я вас, Ефграф Давыдович, — с уважением ответил старый солдат. — Вот, вернулся на кухню.

— Я весьма, весьма рад, — кивнул Штерн, с явным удовольствием оглядывая поставленные перед ним блюда. Он вдохнул аромат щей и, обращаясь уже к князю, пояснил: — Теперь, пожалуй, можно будет перестать носить с собой провиант в портфеле. После того, как Никиту Петровича… отстранили, на его место пришел некий Яков. Но его стряпня была совершенно несъедобной, приходилось обедать тем, что из дома принесешь. Хорошо, что с вашим приездом, ваше сиятельство, все возвращается на круги своя.

Он взял ложку, но, прежде чем приступить к еде, снова посерьезнел и посмотрел на князя.

— Но, ваше сиятельство, есть и другие дела, требующие внимания. Необходимо что-то решать с занятиями по чистописанию. На вчерашнем совещании у директора вы подняли вопрос о личности Андрея Викентьевича, и он, по странному совпадению, почему-то перестал посещать приют. Мы с Климентом Петровичем, чтобы дети не оставались без дела, пока временно заменили его, удвоив занятия по своим предметам. Но долго так продолжаться не может. Воспитанникам нужен постоянный учитель, а нам — ясность в расписании.

Алексей Петрович сделал вид, что обдумывает слова наставника. Всё-таки исчезновение учителя было прямым следствием его действий. На совещании князь в открытую заявил, что в финансовых ведомостях на месте преподавателя чистописания указан человек с совершенно другим именем-отчеством, а не Андрей Викентьевич, фамилия которого, кстати, до сих пор оставалась неизвестной. Для директора это стало настоящим сюрпризом, он был искренне уверен, что все уже давно оформлено как положено. Вот после этого Акакий Свиридович, старший воспитатель, и предпочел спешно убрать своего нелегального родственника, лишь бы избежать дальнейших разбирательств.

Алексей Петрович до сих пор не мог понять этой местечковой хитрости. Зачем было пристраивать молодого человека тайно, когда можно было устроить его вполне официально? Да пусть даже это не полноценный преподаватель, а недоучившийся студент. Но и Тихонск всего лишь уездный городишко, а не столица. Тем более что преподавать надо было в приюте, не гимназии. Да такого наставника, пусть и со скрипом, но утвердили бы даже через министерство. Но нет, предпочли действовать втихую, создавая проблемы и себе, и воспитанникам.

— Вы совершенно правы, Евграф Давыдович, — ровным голосом произнес князь. — Я скоро займусь этим вопросом, и полагаю, в ближайшие дни мы найдем достойную замену. А пока я весьма признателен вам и Клименту Петровичу за то, что вы взяли на себя эту дополнительную нагрузку.

Ефим Самойлович, до этого молча слушавший разговор, поднял голову от тарелки.

— Удивительное дело. Я вчера на совещании слышал про эту путаницу с документами, но не думал, что все так серьезно. Так он и впрямь больше не появится?

— Скажем так, — уклончиво ответил Алексей Петрович, — в данный момент у него возникли неотложные дела, несовместимые с преподаванием. Не думаю, что мы его здесь еще увидим.

Штерн удовлетворенно кивнул, словно именно такого ответа и ожидал. Он наконец-то зачерпнул ложкой густые щи, и его суровое лицо на мгновение смягчилось от удовольствия.

— Что ж, тем лучше. Признаться, его подход к обучению вызывал у меня вопросы. Он слишком много внимания уделял форме, завитушкам и нажиму пера, забывая, что смысл учения — в сути. Гораздо важнее, чтобы дети умели ясно излагать свои мысли и правильно составлять слова в предложения, чем то, каким именно почерком все это будет написано.

Вечер опустился на приют промозглой осенней сыростью. В своей квартире на первом этаже князь Шохонский сидел у стола, глядя, как в свежем, только сегодня вставленном стекле дрожит отражение керосиновой лампы. День выдался на редкость странным и утомительным. Комната уже обрела прежний порядок. Корнеич, старый служитель, почти самовольно устроил уборку: тщательно собрал все осколки стекла, подмёл пол, аккуратно разложил по местам разбросанные вещи. При этом он не переставая ворчал себе под нос:

— Никак не подобает вашему благородию самому за веник браться, — бормотал он, вытирая пыль со стола. — Я, может, не камердинер, но всё ж несколько лет при офицере денщиком состоял. Наводить порядок всегда дело слуги, а не господина.

Алексей Петрович слушал вполуха, слишком погруженный в собственные мысли. Когда за стариком наконец закрылась дверь, в комнате стало особенно тихо. Только лампа потрескивала, да где-то вдалеке, за окном, глухо лаяла собака. Утренний выезд с воспитанниками на рынок казался теперь событием из другой жизни. Весёлая суета, детские голоса, гордость за мальчишек, отважно кинувшихся защищать его машину… А потом — возвращение и разбитое окно. Осмотр комнат лишь добавил вопросов: ничего не пропало, но вещи были перерыты, а на запертом ящике в шкафу остались следы неумелой попытки взлома. Словно кто-то залез не красть, а что-то искал.

Самым поразительным было то, что его юные спутники, затюканные приютские мальчишки, не испугались, а с азартом взялись за собственное расследование. Уже через час они доложили ему, что в его комнаты лазили «свои» — кто-то из взрослых работников приюта с одним из воспитанников. Алексей Петрович даже почувствовал укол гордости за ребят, но тут же велел им прекратить поиски, чтобы не навлечь на себя беду.

Через ещё какое-то время Шохонский подошёл к окну. Откинув занавеску, он вгляделся в темноту. На дворе уже стояла глухая осенняя ночь, беззвёздная, с запахом прелой листвы и дыма. Где-то в здании скрипнули половицы — должно быть, дежурный служитель обходил коридоры. Князь задумчиво провёл рукой по подбородку. Мысли его метались от одного события к другому. Разбитое окно, воришка из сирот… И тут же всплывал дневной разговор с Колоколенковым. Простодушный, упрямый изобретатель и какой-то француз, обещающий ему золотые горы.

«Колоколенков… — подумал он. — Хорошо, если этот француз ограничится разговорами. А если нет?..»

Согласие Ефима Самойловича пойти на встречу, продиктованное вежливостью и скукой, было, по мнению князя, верхом неосмотрительности. Уж больно настойчиво этот мсье Дюбуа обрабатывал изобретателя. Что если это не просто попытка перекупить ценного специалиста, а что-то более серьёзное? Если же это не обычный вербовщик, а тот самый агент, о котором он думал, то уговорами дело не кончится. И тогда Колоколенков окажется в смертельной опасности. Пока это лишь догадка, но интуиция редко его подводила.

Он тяжело вздохнул и вернулся к столу. Взгляд упал на финансовые ведомости, которые он изучал накануне. История с учителем чистописания тоже не давала покоя. Мелкое, казалось бы, мошенничество, местечковая хитрость, но и она была звеном в цепи странных событий в приюте. Зачем было так рисковать, пристраивая родственника втихую? Из-за жадности? Или за этим стояло что-то другое?

«Нужно будет завтра съездить в дворянское собрание, — решил князь. — Обсудить с господином Левинским ситуацию с наставниками в приюте. Заодно можно будет осторожно навести справки о загадочном мсье Дюбуа. Ну и… это будет прекрасный повод ещё раз встретиться с очаровательной Лизонькой Левинской».

Он снял китель и аккуратно повесил его на спинку стула. Затем потушил свет, но, прежде чем лечь спать, ещё какое-то время постоял у окна в темноте, размышляя и планируя завтрашний день.

Глава 26

Обед в приюте снова выдался на славу. Щи, приготовленные Никитой Петровичем, получились наваристыми и густыми. Они разительно отличались от той мутной баланды, которой кормили до этого, и были даже лучше, чем еда из трактира. Артёмка ел, лишь изредка бросая быстрые взгляды на князя. Само его присутствие за общим столом всё ещё было для воспитанников в диковинку, но почему-то успокаивало.

— Гляди, — толкнул Колька Протасов Андрея локтем, кивая в сторону воспитателей. — Уже не только его сиятельство опять с нами ест. А теперь ещё и Ефим Самойлович.

— А раньше здесь все наставники так ели, — тихо отозвался тот. — Пока дядьку Никиту не уволили и вместо него этого Якова не взяли.

После обеда наступили полчаса отдыха, то время, когда воспитанники были предоставлены сами себе. Кто-то, наевшись до отвала, тут же завалился спать, кто-то просто сидел и болтал. Но Петя, Прошка, Сенька с Артёмкой и Мишка Лопарёв сбились в дальнем углу.

— Слыхали, что князь сказал? — тихо, чтобы их не услышали, проговорил Петя. — «Кто за ним стоит». Значит, он тоже думает, что это не просто воришка.

— Полоз, — уверенно буркнул Прошка. — Кто ж еще. Он один тут всех ненавидит.

— Но не сам же он лез, — тихо возразил Петя. — Форточка узкая. Акакий Свиридович туда и нос не просунет. Значит, кто-то из наших ему помогал.

Мальчишки замолчали, обдумывая. Это было хуже всего. В приюте оказался не просто вор, а предатель. Кто-то из своих, кто за лишнюю краюху хлеба или побоявшись розги, полез в окно к единственному человеку, который отнесся к ним по-людски.

Вскоре тихий час закончился резким звоном колокольчика, и дремотную тишину приюта сменил привычный гул и шарканье ног. Началось время трудового воспитания. Младших воспитанников под присмотром служителей оставили для уборки помещений, а старшую группу повели в мастерские. Там их уже ждал Ефим Самойлович. Рядом с ним высилась аккуратная стопка пахнущих смолой досок и лежали инструменты.

— Ну что, орлы, — бодро начал трудовик. — Заказ у нас. Купец тару для яблок попросил. Крепкую, добротную. Так что засучиваем рукава и за дело.

Вскоре работа закипела. Колоколенков, в отличие от других наставников, не просто надзирал. Он показывал мальчишкам, как ровнее отпилить доску, как забить гвоздь, чтобы дерево не треснуло, как подогнать стенки ящика одну к другой. Ефим Самойлович почти не кричал на детей, разве только если те начинали шалить. Зато он мог доходчиво объяснить тонкости работы, и под его руководством дело спорилось. Бодрый стук молотков разносился по всей мастерской. Компания заговорщиков тоже колотили ящики, но каждый думал об утреннем проишествии. Кто же из своих мог предать?

Трудились до самого вечера, пока не начали сгущаться сумерки. Усталые после работы мальчишки вернулись в главный корпус приюта. После ужина и вечерней молитвы, когда в общей спальне наконец погасили керосиновую лампу, оставив лишь тусклый ночник в коридоре, заговорщики собрались в своем углу.

— Значит, так, — понизив голос, начал Петя. — Князь сказал маза не трогать. Но он не говорил, что нельзя глядеть в оба. Нам нужно понять две вещи. Первое — кто из служителей маз. И второе, самое главное, — кто из наших змеёныш. Кто полез в форточку.

— И как их искать начнём? Что делать будем? — нервно теребя край одеяла, спросил Сенька.

— Да ничего не будем. Я уже знаю, кто они. — раздался с соседней койки тихий, но уверенный голос Андрея Климова, который до этого молча лежал, глядя в потолок.

Все разом повернулись к нему.

— Змеёныш ваш это Яшка Чебиков, — продолжил он.

— Откуда знаешь? — резко подавшись вперед, перебил его Петя.

— Догадался, спросил и подтвердилось, — не меняя позы, спокойно ответил Андрей.

— Это как? — не выдержал Прошка.

Андрей всё-таки поднялся и сел на кровати, обхватив руками колени. Его обычно задумчивое лицо сейчас было серьёзным и сосредоточенным.

— Да просто взял да подумал. В окно-то к князю, когда вы уже уехали, влезли. А значит, всё было во время занятий. Но в форточку влезть — это не на три минуты дело. Пока дойдёшь, пока залезешь да пошаришь, потом обратно… На перемене такое провернуть никак невозможно. И не успеешь, и заметят, да и звон разбитого стекла услышат. Значит, во время урока дело было. У нас из класса никто надолго не отлучался. Выходит, кто-то из мелюзги. Ну, я у Сашки Иванова после мастерской и вызнал, кто у них из группы надолго с урока сбегал. Оказалось, только Чебиков. И знаете что интересно? Яшку-то почти сразу после начала занятий Акакий Свиридович забрал. А вот вернул его… Силантий.

После слов Андрея повисла тяжёлая тишина. Силантий, вечно хмурый приютский сторож, был известен как правая рука Полоза, когда дело доходило до розог. Картина произошедшего сложилась: старший воспитатель забирает мелкого мальчишку с урока, сторож относит его к княжеской квартире, а потом возвращает в класс.

— Понятненько, — задумчиво взъерошив волосы, протянул Петя. — Тогда так. С утра, Артёмка, ты быстренько к князю сбегаешь да расскажешь всё как есть. Но смотри, чтоб ни одна душа тебя не увидела. А вы, ребята, имейте в виду: при Яшке теперь ни о чём не болтать. Раз его с занятий именно Полоз забрал, значит, он ему и стучит на всех.

Мальчишки переглянулись. В полумраке спальни их лица казались взрослее, чем днём.

— Я вот только одного не понимаю, — тихо сказал Сенька, глядя на Прошку. — Ведь ты говорил, что Полоз из надзирателей. Как же он с вором-то сговорился?

Прошка пожал плечами.

— Не знаю, — буркнул он. — Может, в остроге познакомились. Ведь Силантий-то после Акакия в приюте появился. А так кто их разберёт, что у них было.

— И как раз по этой причине, — задумчиво произнёс Андрей, — теперь вам Яшку и пальцем не тронуть. Ни в коем разе.

— Это ещё с какой стати? Он же стукач! — вскинулся Мишка. — Да я ему!..

— Да потому что он не просто стукач, — жестко отрезал Андрей. — Он змеёныш Силантия.

— Вот по этому и надо князю сказать, — настойчиво повторил Петя. — У него-то и на Силантия управа найдётся. Мы же тем временем будем глядеть в оба. А пока давайте спать.

Ребята тихо разошлись по своим постелям. Теперь, когда враг обрел конкретные лица, стало немного проще. Они уже знали, кого опасаться. И знали, кому помочь. Оставалось дождаться утра и действовать. Вскоре в спальне воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящих воспитанников.

***********************************

Князя же, несмотря на тревожные мысли вечером, прошедшая ночь одарила глубоким сном без сновидений. Утром он проснулся на удивление отдохнувшим и бодрым, а холодная вода из кувшина окончательно прогнала остатки дрёмы.

Завтракать в этот раз Алексей Петрович решил в столовой, вместе с воспитанниками. За общим столом собрались уже все наставники и служители приюта. На кухне, где теперь хозяйничал вернувшийся на должность повара Никита Петрович, приготовили блинчики с маслом. Судя по радостным глазам детей, подобного они не видели очень давно. Прежний повар, видимо, не утруждал себя кулинарными изысками, довольствуясь кое-как сваренной овсянкой, так что восторг был искренним. Старый солдат, вытирая выпачканные в муке руки о фартук, подошел к князю.

— Ваше благородие, — начал он, — с позволения вашего, хотел бы попросить. Ежели мы хотим, чтобы и дальше ребятню так радовать, надобно мне в помощь двух дежурных ежедневно выделять. Одному никак не управиться…

Он обвел взглядом столовую. Князь согласно кивнул.

— Хорошо, Никита Петрович, — ответил Алексей Петрович. — Так и сделаем.

После завтрака, когда воспитанники разошлись по классам, князь направился в свой кабинет. Поездка в Дворянское собрание ненадолго откладывалась. В машине топлива было на исходе, купец обещал подвезти бензин только к полудню, а застрять в городе из-за нехватки горючего князю не хотелось. Это промедление, впрочем, было даже на руку. Появилось время еще раз все обдумать.

Он сел за стол и снова разложил перед собой финансовые ведомости приюта. Что же такого мог искать в них незванный гость? На первый взгляд — обычные скучные цифры. Он вчитывался в каждую строчку, в каждый столбец, пытаясь взглянуть на них глазами чужака и недоумевал. Что могло привлечь здесь внимание? С виду обычные финансовые документы, с расходами на провизию, жалованьем служащим, тратами на ремонт. Недостатки в них были, но не больше, чем в других в подобных учреждениях. Внезапно его размышления прервал осторожный стук в дверь.

— Войдите, — отозвался князь, отрываясь от бумаг.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась сначала взъерошенная светловолосая голова, а затем показался и сам Артёмка. Мальчик вошел с явной нерешительностью, остановившись у порога и переминаясь с ноги на ногу.

— Ваше сиятельство… — начал он виноватым тоном. — Мы нашли, кто у нас «маз» со «змеёнышем».

Князь мгновенно напрягся. Первой мыслью была тревога за мальчишек — не ввязались ли они в опасную авантюру?

— Артём, — произнёс он строго, сдвинув брови. — Я же просил вас не заниматься этим. Не лезть на рожон.

— А мы и не лезли! — выпалил мальчик, вскинув на него честные глаза. — Ей-богу, правда, ваше сиятельство. Мы даже близко к ним не подходили, вот вам крест!

Тёмка торопливо перекрестился.

— Это всё Андрюшка… он их просто… вычислил.

— Вычислил? — недоверчиво переспросил Шохонский. — Это как же?

Артёмка подошёл ближе к столу, и в его голосе прозвучали нотки гордости:

— Он у нас такой... Говорит, что просто подумал. Сказал, что залезли к вам точно во время урока, потому что на перемене и не успеть, и заметят. А он же сам на уроке сидел, и в нашем классе все на месте были. Значит, решил, это кто-то из младших. Ну, Андрюшка и спросил Сашку, кто у них надолго выходил. Оказалось, только Яшка Чебиков. А вот вернул его… Вернул его уже Силантий. И значит он и есть «маз».

Артёмка сделал многозначительную паузу, давая князю осознать услышанное.

— А ещё… Яшка не сам с уроку вышел. — мальчик понизил голос почти до шёпота, — Его оттудова сразу после начала Акакий Свиридович забрал.

Алексей Петрович откинулся на спинку стула, и, не скрывая восхищения, пару раз беззвучно хлопнул в ладоши. Логика мальчишки была безупречна. Просто, ясно и убийственно точно. Никаких догадок, только факты и выводы. Андрей не просто «подумал» — он провёл настоящий анализ, отсёк лишнее и вышел на единственно верный след.

— Молодцы, — искренне сказал Шохонский, с улыбкой глядя на засиявшего Артёмку. — Просто молодцы. Андрей так вообще голова. Но теперь слушай меня внимательно.

Князь подался вперёд, улыбка медленно сошла с его лица, а взгляд стал собранным и строгим.

— Ни единым словом, ни единым взглядом не подавайте вида, что вы что-то знаете. И это не просьба, а приказ. Понял?

— Понял, ваше сиятельство! — с готовностью кивнул мальчик. — Мы могила.

— Вот и отлично. А, кстати, сейчас тебе не может влететь за то, что ты здесь?

— Не-а, — Артёмка хитро улыбнулся. — Я же у Евграфа Давыдовича в уборную отпросился. Сейчас быстренько назад побегу.

— Ну, беги давай, сыщик. И ещё раз — спасибо вам, ребятишки.

Мальчик кивнул, развернулся и на цыпочках выскользнул за дверь, аккуратно притворив её за собой. Алексей Петрович остался один. Уголки его губ сами собой поползли вверх. Какие же всё-таки славные ребята! Затюканные, как он думал, приютские мальчишки оказались сообразительнее и смелее многих взрослых.

И тут князя осенила простая догадка. Он замер, а улыбка растаяла, словно её и не было. Внезапное прозрение было настолько очевидным, что ему стало почти стыдно за свою слепоту. «Вот же олух царя небесного! — мысленно выругался Алексей Петрович. — Уже дети строят логические цепочки и находят виновных, и только я, как баран, уперся в одну-единственную версию». Ведь всё это время он исходил из того, что доказательства скрыты в бумагах, изъятых из кабинета Петра Капитоновича. Но что, если это не так? Если он не нашел в тех ведомостях ничего особо предосудительного, а Полоз, тем не менее, так этого боится, что посылает своих людей выкрасть документы, то… «Значит, я просто взял не те бумаги!» — этот напрашивающийся вывод заставил князя мысленно хлопнуть себя по лбу. — «Ну конечно! На руках у меня обычные, ничего не значащие ведомости. А те документы, где есть что-то компрометирующее Полоза, до сих пор пылятся в кабинете директора.» Вот старший воспитатель, не зная, что именно попало к нему в руки, и запаниковал, решив на всякий случай вернуть себе всё, что было взято.

И тут же, следом, пришло ещё одно озарение. Кто предупредил Акакия Свиридовича? Кто мог знать, что он собирается заняться финансовой проверкой? «Климент Петрович…» — с усмешкой подумал князь. Ну конечно. Наставник истории и географии, боязливый мужчина средних лет, который, кажется, вздрагивал даже от собственной тени. Вряд ли он сам замышлял какие-то коварные планы. Но ведь именно его, и только его, князь встретил в коридоре, когда шёл из кабинета директора с той самой папкой в руках. Климент Петрович тогда ещё так нервно поинтересовался, не случилось ли чего. И наверняка потом, столкнувшись с Полозом, от страха и желания выслужиться тут же доложил, что новый заместитель директора вынес из кабинета Самохина какие-то финансовые бумаги. Вот тот и засуетился.

Алексей Петрович еще несколько мгновений сидел неподвижно, перебирая в уме детали и выстраивая новый план действий. Теперь он знал, где искать. И знал, на кого обратить пристальное внимание. Тут в дверь кабинета снова постучали, на этот раз более уверенно.

— Ваше благородие, разрешите? — раздался за дверью знакомый, чуть скрипучий голос Корнеича.

— Да-да, заходи, — отозвался князь, возвращаясь из своих размышлений в реальность.

На пороге появился старый служитель, как всегда подтянутый и аккуратный. Он с почтением склонил полуседую голову.

— Ваше сиятельство, там во двор вам бочку привезли. А следом за ней ещё две подводы подъехали, с припасами для кухни. Овощи, мука, крупы, масло… Никита Петрович уж там хлопочет, принимает.

Корнеич кашлянул в кулак и с некоторой нерешительностью добавил :

— Дело-то хорошее, да только рук не хватает. Может, дозволите старших мальцов с уроков снять? На полчасика буквально, помочь с разгрузкой. И им разминка, и делу польза.

Алексей Петрович поднялся из-за стола. Мысли о бумагах и заговорах на мгновение отошли на второй план перед насущными хозяйственными делами.

— Конечно, Корнеич, идея хорошая. Пойдём, я сам распоряжусь. И вот ещё что, — добавил он, уже направляясь к двери, — когда закончат, возьми двоих к Никите Петровичу на дежурство, как он и просил. И надо бы очередь составить, чтобы у повара всегда под рукой двое воспитанников находилось. Проследи за этим, будь добр.

Он вышел из кабинета и направился по коридору к учебным классам. Дверь в старшую группу была приоткрыта, и оттуда доносился строгий голос Евграфа Давыдовича. Князь постучал и, не дожидаясь ответа, вошел.

— Евграф Давыдович, доброго дня, — обратился он к старшему наставнику. — Прошу прощения, что прерываю. Отпустите-ка мне ваших орлов на подмогу. Провизию подвезли, нужно помочь разгрузить.

Мальчишки, сидевшие за партами, тут же оживились, по помещению пронесся одобрительный гул. Евграф Давыдович строго зыркнул на воспитанников, и шум мгновенно стих.

— Конечно, ваше сиятельство, — окинув взглядом учеников, с поклоном ответил он. — Пусть немного отдохнут от книг, а то, смотрю, внимание у них уже начало рассеиваться. Свежий воздух и честный труд взбодрят их лучше всяких наставлений.

— Вот и славно, — кивнул князь и повернулся к ребятам. — Так, мальчики, накидывайте куртки, и во двор. Только без шума и суеты.

Мальчишки дружной, но на удивление тихой толпой потянулись из класса в спальню за верхней одеждой. Сам же князь направился прямиком на улицу. Вскоре во дворе закипела работа. Пока высыпавшие на крыльцо воспитанники разбирали мешки и ящики с подвод, двое служителей под руководством невозмутимого Ефима Самойловича уже катили тяжелую металлическую бочку с бензином в сторону мастерских. Солнце пригревало, во дворе стоял гомон голосов, и вся эта хозяйственная суета на время отвлекла Алексея Петровича от мрачных мыслей о заговорах и интригах.

БЛИН. КАК ЖЕ МЕНЯ ВЫБЕШИВАЕТ ПЕРВАЯ ГЛАВА ТЕКСТА. И ТАК ЕЁ, И ТАК КРУТИЛ. НУ ФИГНЯ ЖЕ. ЯСНО ВИЖУ ЧТО НАДО ПЕРЕДЕЛАТЬ. НО ПРИ ЭТОМ В УПОР НЕ ПОНИМАЮ КАК СДЕЛАТЬ ЕЁ БОЛЕЕ БОДРОЙ И ОДНОВРЕМЕННО ДАТЬ ПАНОРАМУ МЕСТА СОБЫТИЙ С КРАТКИМИ ОПИСАНИЯМИ ОСНОВНЫХ ПЕРСОНАЖЕЙ. А ЗЛЫЕ ЧИТАТЕЛИ КАК ТЕ МЫШИ - ЧИТАЮТ И КОВАРНО МОЛЧАТ. УШЕЛ ПЛАКАТЬ.

Глава 27

Наблюдая за мальчишками, он невольно отметил, что атмосфера в приюте неуловимо изменилась. Незаметно ушли прежние напряжённость и настороженность. Ребята и двигались свободнее, и смеялись громче. Вот, даже в суматохе разгрузки подвод уже чувствовалась не рутина подневольного труда, а некий азарт общего дела. И отчего-то эта простая сцена наполнила душу князя неожиданным теплом. Ирония судьбы заключалась в том, что он приехал сюда предотвращать возможное покушение, но вдруг нашёл смысл жизни в заботах о повседневной жизни сирот. И, как ни странно, это занятие казалось ему сейчас не менее важным.

Когда же обе подводы были разгружены, а припасы убраны в кладовые, воспитанников вернули в классы. Наступило недолгое затишье. Но уже через полчаса зазвонил колокольчик, возвещая детям что наступило время обеда. Здание приюта вновь наполнилось шумом и суетой. Затем, после трапезы, оно снова погрузилось в относительную тишину — мальчики ушли трудиться в мастерские. Алексей Петрович, пообедав вместе со всеми в общей столовой, наконец позволил себе немного передохнуть в кабинете. Однако мысли о делах не отпускали. В памяти вновь всплыла недавняя беседа с Левинским, местным предводителем дворянства, и его обещание «помочь, как только возникнет необходимость». Что ж, похоже, необходимость возникла. Наставников в приюте стало катастрофически не хватать. Князь решительно поднялся из-за стола.

— Пора, — тихо сказал он самому себе. — Сидеть и дальше ждать бессмысленно.

Он спустился во двор, где у мастерских стояла его машина — чёрный «Делоне-Бельвиль». Проверил уровень бензина, дозаправил бак из той самой бочки, что утром привезли, и, убедившись, что всё в порядке, вернулся в свою квартиру. Там, умывшись, переоделся в парадный мундир и накинул шинель. На минуту задержался у окна. Погода, впервые за долгое время, выдалась хоть и по-осеннему свежая, но ясная и солнечная. «Будем надеяться, это добрый знак», — заключил князь, глядя на чистое небо.

— Ну что ж, — пробормотал он, застёгивая перчатки, — поедем, Алексей Петрович. Пора напомнить господам, что приют для меня дело серьёзное. Надеюсь, Левинский сдержит слово, и мы сможем быстро решить вопрос с наставниками. В крайнем случае, можно будет временно попросить кого-то из гимназических учителей посещать приют, пока не найдем постоянного человека. Надолго оставлять мальчишек без уроков литературы нельзя.

Он вышел на крыльцо, коротко кивнул Корнеичу, стоявшему у дверей, и направился к машине. Мотор загудел с лёгким металлическим звоном. Через несколько минут «Делоне-Бельвиль» уже выехал за ворота приюта, и его колёса зашуршали по брусчатке улицы, ведущей в сторону центра города. Дорога заняла не более четверти часа. Тиховск жил своей неспешной уездной жизнью: извозчики лениво покрикивали на лошадей, приказчики суетились у дверей лавок, а гуляющие мальчишки с любопытством провожали взглядами диковинный самодвижущийся экипаж князя. Самые смелые даже пытались бежать следом, пока автомобиль не скрывался за поворотом.

Вскоре показалось массивное, выкрашенное в светло-жёлтый цвет здание Дворянского собрания. Его строгий фасад с белыми колоннами и широкой парадной лестницей заметно выделялся на фоне остальной застройки, являя собой незыблемый оплот местного общества. Алексей Петрович остановил машину у края дороги, прямо напротив парадной лестницы, заглушил мотор и вышел. Швейцар в ливрее, завидев князя, поспешил распахнуть перед ним тяжелую дубовую дверь. Внутри царили полумрак и тишина, пахло старым деревом и немного дорогим сигарным дымом.

— Ваше сиятельство, — с поклоном произнёс швейцар, принимая из рук князя шинель и фуражку. — Григорий Иванович уже здесь. Изволят обедать в охотничьем зале с господами Злоткиным и полицмейстером, господином Монарёвым.

— Благодарю, — кивнул князь.

Новость о компании, в которой находился Левинский, оказалась как нельзя кстати. Это был прекрасный шанс познакомиться с главой городской полиции. А присутствие рядом предводителя дворянства наверняка сделает полицмейстера более сговорчивым, вот князь и решил не упускать возможность задать ему пару вопросов об Андрее Викентьевиче. Всё таки в небольшом уездном городке, где каждый образованный человек на виду, не мог же тот просто взять и исчезнуть бесследно. Алексей Петрович уверенным шагом направился по ковровой дорожке вглубь просторного вестибюля, к приоткрытым дверям малого зала, откуда доносился приглушённый гул голосов и звон столовых приборов.

За дверью открывался вид на небольшой зал. Стены, затянутые тёмно-зелёным штофом, украшали сцены охоты в золочёных рамах. В центре, под массивной бронзовой люстрой, стоял круглый стол, накрытый белоснежной скатертью. На нём виднелось несколько тарелок с остатками трапезы, бутылки с вином и хрустальные бокалы. За столом, в клубах сигарного дыма, и расположилась компания. Первым его заметил Левинский. Широкоплечий, с окладистой седой бородой, он выглядел настоящим патриархом уезда. Увидев князя, он тут же расплылся в радушной улыбке и приподнялся со своего массивного кресла.

— Алексей Петрович! Какими судьбами! Прошу, прошу, присоединяйтесь к нам! — его зычный, привыкший повелевать голос заполнил зал. Он широким жестом обвёл стол. — Позвольте представить вам моих собеседников. Наш неусыпный страж порядка, полицмейстер Роман Сергеич Монарёв. И один из столпов нашего купечества, Пётр Петрович Злоткин.

Полицмейстер, полный мужчина с нафабренными усами и несколько одутловатым от хорошей жизни лицом, поспешно встал, следуя примеру предводителя, и почтительно склонил голову. Невысокий и кряжистый Злоткин, известный в городе купец-миллионщик, тоже приподнялся со стула, выпустил изо рта клуб дыма и сдержанно кивнул.

— Моё почтение, ваше сиятельство, — произнёс он с весомостью человека, знающего себе цену.

— Господа, приветствую, — с лёгким поклоном ответил Алексей Петрович. — Сожалею. Не хотел прерывать вашу беседу.

— Пустое! Для такого гостя мы всегда найдём и время, и место, — прогремел Левинский. — Присаживайтесь. Кстати, Алексей Петрович, что это за история с вашим автомобилем? Мне тут Роман Сергеич докладывал, что вчера на рынке было какое-то нападение. Неужто правда?

Князь принял приглашение и опустился в кресло, положив руки на подлокотники.

— Правда, Григорий Иванович. Но само слово «нападение» звучит слишком громко, — спокойно ответил он. — Я оставил своих воспитанников присмотреть за экипажем, а местные мальчишки, излишне любопытные, решили испытать и машину, и моих ребят на прочность. Произошла обыкновенная мальчишеская драка. Незначительная мелочь, право слово.

— Ах, вот оно что! Ну, мальчишки, что с них взять, — добродушно хмыкнул Левинский, и на этом тема была исчерпана. — Так что же привело вас к нам, Алексей Петрович?

— В ходе ознакомления с деятельностью приюта у меня появились некоторые вопросы, и мой визит связан именно с этим, — продолжил князь, его тон вновь стал серьёзным. — Господин Монарёв, позвольте обратиться прежде всего к вам.

Полицмейстер слегка выпрямился, на его лице появилось выражение служебного рвения.

— Слушаю вас, ваше сиятельство.

— У меня возникло некое… недоразумение. Я по приезду начал сверять данные с документов, что привёз из столицы, с реальной ситуацией в приюте. И оказалось, что до недавнего времени уроки словесности у мальчиков вёл некий Андрей Викентьевич. Однако, к моему удивлению, в списках штатного расписания приюта человек с таким именем-отчеством вовсе не числится. Более того, как только это несоответствие вскрылось, и сам наставник бесследно исчез. Может вам что-нибудь известно об этом человеке? Всё-таки не мужик с деревни, а образованный господин, учитель.

Монарёв нахмурился, задумчиво потирая подбородок. Злоткин, чьи интересы были далеки от приютских учителей, вновь откинулся на спинку кресла и с видимым безразличием занялся своей сигарой.

— Андрей Викентьевич, Андрей Викентьевич… — протянул полицмейстер. — Постойте-ка, кажется, припоминаю. Был такой господин из образованных… Радомиров, если не ошибаюсь. Студент из столичных, вольнодумец. Его к нам в Тиховск под надзор на поселение прислали после каких-то университетских беспорядков. Наверное, потому и в штат не зачисляли, дабы казённые ведомости не марать. Но он тихий был, незаметный. Неужели натворил у вас что-то?

— Пока не знаю, — ровно ответил Алексей Петрович, не сводя с полицмейстера внимательного взгляда. — Но его исчезновение совпало с некоторыми… неприятными событиями в приюте. Кто он, вы мне уже рассказали. Теперь хотелось бы выяснить, куда он мог пропасть.

— Отчего же не выяснить, — пожал плечами полицмейстер, явно не видя в просьбе ничего особенного. — Сегодня же дам распоряжение околоточному. Как только что-то прояснится, немедля пришлю человека доложить.

— Буду вам весьма признателен, — кивнул князь. Он почувствовал, что присутствие Левинского действительно сделало Монарёва более покладистым. Теперь можно было перейти и к главному. Алексей Петрович повернулся к предводителю дворянства. — А теперь, Григорий Иванович, к вам. Помните наш разговор? Вы обещали содействие в делах приюта.

— Слово дворянина — кремень, — веско подтвердил Левинский, откладывая сигару в пепельницу. — Что случилось?

— Случилась нехватка людей. Неожиданная, но довольно неприятная. Мне срочно нужны наставники. На первое время хотя бы один. Образованный, порядочный человек, способный вести обучение как чистописания, так и литературы. Иначе мои старшие воспитанники останутся без должного обучения. А это, сами понимаете, чревато.

Левинский нахмурился, его густые брови сошлись на переносице.

— Да, задача не из самых простых. Хорошие учителя на дороге не валяются, все пристроены. В гимназии штат полный, в реальном училище тоже…

— Может быть, кто-то из отставных? Или из молодых людей, недавно окончивших университет и ищущих место? — настойчиво продолжал князь. — Речь то идёт о богоугодном деле, о сиротах. Да и требования к наставнику не настолько велики в сравнении с той же гимназией. Неужели во всём уезде не найдётся достойного человека?

Григорий Иванович задумался, побарабанив пальцами по столу. В зале на несколько мгновений воцарилась тишина. Наконец, он поднял голову.

— А знаете, Алексей Петрович, так сходу я вам дать ответ и не смогу. Поспрашиваю у наших, подумаю. Дело серьёзное, абы кого к детям не пошлёшь. Но обещаю, что в течение недели я найду вам человека. Без учителя ваши мальчишки не останутся, уж будьте покойны.

— Неделя это не срок, — с облегчением кивнул князь. — Благодарю вас, Григорий Иванович. Вы очень меня обяжете.

— Пустое, — отмахнулся Левинский, вновь принимая свой радушный вид. — Ну а теперь, когда дела решены, не изволите ли откушать с нами? Кухня у нас в Собрании, смею заверить, отменная. И рюмку мадеры за знакомство!

— Отобедать — с превеликим удовольствием, — улыбнулся Алексей Петрович. — А вот от мадеры, уж простите, откажусь. За рулём, знаете ли.

В зале на мгновение повисла недоумённая тишина. Даже Злоткин оторвался от своей сигары.

— За чем, простите? — переспросил Левинский.

— За рулём моего самодвижущегося экипажа, — с совершенно серьёзным лицом пояснил князь. — Я матушке-княгине слово дал, что выпивши за руль садиться не буду. Машина — вещь норовистая, требует трезвой головы и твёрдой руки.

Левинский сперва озадаченно посмотрел на князя, а потом громыхнул раскатистым смехом, хлопнув себя по колену.

— Вот оно что! Ну, Алексей Петрович, насмешили! Но слово, данное матушке, это святое. Эй, человек! Лимонаду князю!

Вскоре лакей принёс заказ. Князю подали телятину под соусом бешамель с грибами, которую здесь по-простому именовали «мясо по-французски». Блюдо оказалось и впрямь отменным. Некоторое время беседа текла о делах уездных, урожае и ценах на зерно. Воспользовавшись паузой, Алексей Петрович решил закинуть удочку.

— Кстати, господа, раз уж речь зашла о приезжих, — как бы невзначай произнёс он, отрезая кусочек мяса. — Не появлялся ли в Тиховске в последнее время некий господин Дюбуа? Француз, судя по фамилии.

Трое его собеседников переглянулись.

— Дюбуа? — первым нахмурился полицмейстер Монарёв, для которого любой иностранец в уезде был событием. — Нет, ваше сиятельство, не припомню такого. Будь здесь солидный иностранец, мне б непременно доложили бы. Городок у нас маленький, всё на виду.

— И я не слыхал, — поддержал его Злоткин, выпуская очередное кольцо дыма. — Французы в нашу глухомань вообще редко заезжают редко. Ежели б кто по торговым делам прибыл, я бы первый знал. А так, зачастую, «французиками» всякие коммивояжеры любят себя называть, дабы товару своему цены прибавить.

Левинский лишь пожал плечами, показывая свое полное неведение.

— Странно, — протянул князь, искусно изображая лёгкое недоумение. — Мне показалось, я слышал это имя в связи с одним местным… изобретателем. Впрочем, должно быть, я ослышался.

Он тут же свернул разговор, переведя его на более безопасную тему погоды, но про себя отметил полное неведение местных властей. Господин Дюбуа, приглашавший на ужин в трактир инженера Колокольникова, был фигурой совершенно неизвестной. А это означало, что он либо действовал крайне осторожно, либо его фамилия была вымышленной. И то, и другое вызывало у князя серьёзные опасения.

Прошёл без малого час. Беседа за столом текла неспешно, переходя от цен на пеньку к последним местным сплетням, которые с удовольствием пересказывал Левинский. Князь поддерживал разговор ровно настолько, чтобы не показаться невежливым, но мыслями был уже далеко. Наконец, доев телятину и осушив стакан с лимонадом, он бросил взгляд на большие настенные часы с маятником, мерно отсчитывавшие время в углу зала. Стрелки показывали, что пора возвращаться к делам. Алексей Петрович изящным движением промокнул губы салфеткой и поднялся из-за стола.

— Благодарю вас, господа, за компанию и отменный обед, — произнёс он, обводя взглядом своих собеседников. — Кухня в вашем Собрании и впрямь достойна всяческих похвал. Но, к сожалению, мне пора.

Левинский и Монарёв тут же встали следом. Злоткин, не желая отставать, тоже поспешно поднялся, почтительно склонив голову.

— Уже покидаете нас, князь? — с ноткой искреннего сожаления в голосе спросил Левинский. — А мы-то надеялись ещё посидеть, потолковать…

— Дела не ждут, Григорий Иванович, — с лёгкой улыбкой ответил Алексей Петрович. — Итак, подведём итог. Роман Сергеич, я буду ждать от вас известий о судьбе господина Радомирова. Надеюсь, ваш околоточный окажется расторопным.

— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, — заверил полицмейстер, выпятив грудь. — Лично прослежу. Как только что-то узнаем — я тут же к вам пришлю городового с докладом.

— Отлично. А на вас, Григорий Иванович, вся моя надежда в вопросе с наставником, — князь перевёл взгляд на предводителя дворянства. — Неделя, как мы и договорились.

— Слово дворянина — кремень, — солидно кивнув, повторил Левинский свою излюбленную фразу. — Раз сказал неделя — значит, неделя. Найдём вам учителя.

— В таком случае, позвольте откланяться. Моё почтение, господа.

С этими словами князь вежливо поклонился, обменялся рукопожатиями с Левинским и Монарёвым и сдержанно кивнул Злоткину. Покинув прокуренный зал Дворянского собрания, Алексей Петрович спустился по широкой лестнице на улицу. Солнце уже клонилось к вечеру, окрашивая небо в тёплые тона. У входа его ждал сверкающий латунными деталями «Делоне-Бельвиль». Князь завёл мотор, и тот отозвался ровным, довольным урчанием. Медленно тронувшись с места, он направил самодвижущийся экипаж по пыльной улице в сторону приюта. Мысли его были далеки от уездных сплетен и цен на зерно. Вся эта история с таинственным французом не давала ему покоя. Дюбуа, о котором никто в городе не слышал, но который проявляет столь живой интерес к изобретениям Колокольникова… Это пахло шпионажем, если не чем-то худшим.

«Быть может, напрасно я не показал Монарёву выданную мне в столице бумагу, — с досадой подумал князь, ловко объезжая гужевую повозку. — Предъяви я ему предписание от Жандармского Управления, он бы весь свой штат сейчас на уши поставил».

Алексей Петрович мысленно усмехнулся. Ведь с другой стороны, что он мог предъявить этому Дюбуа? Подозрения? Интерес к местному изобретателю? Этого было слишком мало. Француз тут же откажется от своих планов и ничего ему не предъявишь. А просто вербовать талантливых людей законодательство Империи не воспрещает. К тому же, в таком маленьком городке секретность долго не удержать. Стоит только Монарёву отдать приказ, как уже к вечеру об этом будет судачить каждая кухарка. Новости здесь распространяются быстрее сквозняка. Поэтому задействовать полицию можно лишь в самый последний момент, когда всё будет очевидно. Нет, пока рано. Нужно действовать тоньше. Вот в пятницу надо будет привлечь нескольких городовых. Пусть вечером подежурят вокруг трактира.

Погружённый в эти размышления, он и не заметил, как подъехал к полуоткрытым воротам приюта. Каково же было его удивление, когда он увидел на дорожке, ведущей к главному зданию, знакомую фигуру.

Глава 28

У ворот приюта, с саквояжем в руке, стоял Ефим Самойлович Колокольников. А ведь до конца рабочего дня оставалось не меньше получаса. Но, погруженный в глубокую задумчивость, мастер-изобретатель явно собирался уходить. Шохонский остановил машину и, не заглушая мотора, окликнул наставника.

— Ефим Самойлович! Доброго дня. Неужели уже покидаете нас?

Колокольников вздрогнул. До этого он был настолько поглощен своими мыслями, что не услышал даже шума подъехавшего автомобиля. Однако, узнав голос князя, смущенно поправил свой картуз и поспешил к машине.

— Ваше сиятельство… Простите великодушно, я… Мне срочно нужно уйти. Дельце тут одно неотложное образовалось...

— У вас какие-то неприятности? — почувствовав вдруг неладное, спросил Алексей Петрович.

Ефим Самойлович замялся, его пальцы нервно затеребили потёртую ручку саквояжа.

— — Ну… Можно и так выразиться. Всё из-за этого господина Дюбуа! Представьте, после обеда присылает мальчишку-посыльного с какой-то писулькой. У него, видите ли, какая-то там нелепая оказия приключилась, и потому наша встреча, что на пятницу была назначена, отменяется. Но это ещё не всё! Вместо того требует, чтобы я нынче же вечером был в трактире «Пятое колесо».

Мастер сделал паузу, и дальше в его голосе зазвучало искреннее возмущение:

— И знаете, что самое обидное, Ваше Сиятельство? Имеет, вдобавок, наглость настаивать, чтобы я прихватил с собой чертежи моей новой станочной оснастки, о которой ему рассказывал. Выдумал, дескать, что нечто подобное уже запатентовано в Англии неким господином Петерсоном! Представляете? Я ведь знаком с патентами этого Петерсона, там же всё совершенно по-другому устроено. Да и, по совести говоря, куда как менее толково. А ведь я ночами не спал, но всю эту приспособу до последнего винтика сам измыслил! Признаться, после такой новости всё из рук валилось, работать не мог. Воспитанников с мастерской и тех пораньше отпустил. А тут ещё эта срочность какая-то непонятная…

Ефим Самойлович тяжело вздохнул, подбирая слова, но тут же упрямо закончил:

— Ничего, Ваше Сиятельство, ничего! Я ему докажу! Вот прямо сегодня принесу чертежи и ткну этого французишку носом в каждое различие. Пусть своими глазами увидит, что в основе моей работы исключительно самобытная мысль, а не какая-нибудь там заморская копия.

Алексей Петрович внимательно слушал, о чем говорил Колокольников, и с каждой минутой его беспокойство нарастало. Сначала его насторожило внезапное изменение времени встречи. Затем к этому добавилось требование обязательно принести с собой чертежи. Всё это вместе казалось крайне подозрительным. В довершение всего для встречи выбрали средней руки трактир, где довольно легко подмешать в еду или питьё что-нибудь нехорошее. Князь чуть сместил руку на руле, пальцы в перчатке легко постучали по ободу. Мда… Похоже, жандармы не зря тревожились. Вокруг мастера действительно творилась какая-то мутная суета, и теперь, похоже, ловушка захлопывалась. «Вот отпущу его сейчас одного, — подумал Шохонский, — и уже к утру, возможно, получу известие, что Колокольников либо пропал, либо „неожиданно“ свел счеты с жизнью. Нет уж, не за этим я сюда приехал».

Шохонский огляделся. Неподалёку от крыльца двое подростков в серых приютских куртках не торопясь подметали листву. Услышав разговор наставников, они замедлили работу и теперь, делая вид, что усердно сгребают листья, ловили каждое слово. Затем он взглянул на изобретателя. Тот, поглощённый праведным гневом в защиту своего авторства, совершенно не предполагал для себя опасности. А его прямолинейность и наивная вера в торжество правды делали его беззащитным против различных проходимцев. Необходимо было вмешаться.

— Знаете что, Ефим Самойлович, — произнёс Алексей Петрович после короткой паузы, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и даже немного скучающе, — не вижу смысла вам тащиться в трактир с чертежами пешком. Я ведь всё равно по делам в ту сторону направляюсь. Так что позвольте подвезу вас.

Он сказал это нарочито небрежно, будто речь шла о пустяке, но внутренне уже прикидывал план действий. «Если это какая-то западня, — мелькнула мысль, — пусть думают, что жертва сама идёт к ним в руки. А я побуду где-нибудь рядышком да прослежу, чтобы охотники ушли не с пустыми руками. Вот правда добыча у них будет совершенно не той, на которую рассчитывали».

— Только, будьте добры, подождите меня здесь минут десять, — добавил князь, открывая дверцу автомобиля. — Я зайду к себе переоденусь.

«Подвезу его до места, а затем незаметно зайду следом да займу столик неподалёку, — решил он про себя, пока говорил. — Посмотрю, что за господин Дюбуа явится на встречу. А вот привлекать лишнее внимание к своей персоне ни к чему. Да и действовать в цивильном будет проще. Так что мундир явно лишний. »

— Конечно, Ваше Сиятельство, как вам будет угодно! — с готовностью согласился Колокольников, явно обрадованный неожиданной помощью. — Я подожду.

Алексей Петрович кивнул, заглушил мотор, вышел из машины и, не оглядываясь, направился к парадному входу в здание приюта, где располагалась его квартира. Мальчишки с метлами тут же бросили работу. Узнав в одном из них Прошку Клюева, Шохонский на ходу едва заметно подмигнул ему и приложил палец к губам. Мальчик замер, а потом торопливо кивнул, давая понять, что их общая тайна в безопасности.

Шохонский быстро прошёл по приютскому коридору до своей квартиры. В отведённых ему комнатах до сих пор ощущалась некая особая атмосфера, тот стойкий и неуловимый аромат казённого места, который не могла вытравить никакая уборка. Но все мысли были заняты предстоящей встречей, и он едва замечал детали обстановки. Князь зашёл в спальню и решительно расстегнул тугой воротник мундира. Сбросив китель на спинку стула, он на мгновение замер. «А ведь впервые с самого приезда я снимаю его не на ночь», — мелькнула в сознании странная мысль. Без мундира он словно терял часть себя, превращаясь из отставного офицера в обычного, пусть и ввязавшегося в опасную игру человека.

Алексей Петрович подошёл к небольшому зеркалу, стоявшему на столе в другой комнате. Из фигурной рамы на него смотрел высокий мужчина в белой рубашке. Что теперь? Единственный приличный гражданский костюм, который он захватил с собой, был пиджачной парой. Правда, из верхней одежды в наличии только военная шинель, которая в сочетании со штатским костюмом будет и смотреться нелепо, и, что ещё хуже, привлечёт к себе излишнее внимание. «Что ж, — решил князь, — до трактира доедем в автомобиле. А там, пусть машину из осторожности и не поставить вплотную к дверям, даст Бог, не замёрзну. День не дождливый, уж полквартала как-нибудь прогуляюсь».

Переодевшись, он снова оглядел себя. Строгий тёмный костюм сидел безупречно, но всё же делал его фигуру менее внушительной, чем военная форма. «Забавно, но в таком виде меня и из сослуживцев вряд ли бы кто узнал», — усмехнулся он своему отражению.

Затем его взгляд упал на шкаф. Князь достал ключ, открыл единственный запирающийся ящик и достал из хранившейся там кожаной кобуры "Наган". Проверил барабан, тот был полон. Все семь патронов. Сунув револьвер во внутренний карман пиджака, Шохонский поморщился. Вес металла нарушал идеальные линии кроя, заставляя ткань с левого бока некрасиво топорщиться. Придётся при ходьбе придерживать полу рукой, чтобы не выдать себя раньше времени. Он в последний раз поправил пиджак, стараясь скрыть тяжёлую выпуклость под левой полой, и вышел из квартиры.

А уже проходя по коридору к выходу из здания, Алексей Петрович ощутил укол досады. Как же глупо получилось! Ведь сегодня же, во время визита в Дворянское собрание, он виделся с полицмейстером. Можно было предъявить ему бумагу от жандармского управления и потребовать официального содействия. И, скорей всего, так было бы и правильней, и проще. Но он отложил решение до пятницы, а теперь… теперь уже поздно. Придётся действовать в одиночку, полагаясь лишь на себя и на свой револьвер. Впрочем, была в этом и своя правота. Он же не знал о переносе встречи. А подключи он полицию, поднялась бы бестолковая суета, по Тихонску немедленно поползли бы слухи, и те, кто охотится на Колокольникова, могли бы попросту залечь на дно. Нет, всё-таки с такими противниками действовать нужно, пусть и решительно, но тихо.

Скрипнув дверью, князь шагнул на крыльцо. Свежий осенний воздух пах прелой листвой. Ефим Самойлович, переминаясь с ноги на ногу, ждал его у автомобиля. В руках он всё так же держал саквояж, в котором, очевидно, и хранил свои чертежи. Увидев Шохонского в штатском, изобретатель на миг опешил. Взгляд его скользнул по тёмному костюму, и в глазах промелькнуло удивление: как и все в приюте, он привык видеть князя исключительно в военной форме. Впрочем, Колокольников тут же спохватился и почтительно склонил голову. Двое ребят, что подметали двор, тоже замерли. Для них работа давно превратилась лишь в предлог для наблюдения. Автомобиль князя, уже вторую неделю стоявший во дворе, перестал быть для них диковинкой, а вот появление заместителя директора в цивильном пиджаке вместо привычного мундира было событием.

— Ну как, готовы, Ефим Самойлович? — спросил князь, не обращая внимания на юных зрителей и открывая пассажирскую дверцу. — Тогда садитесь.

— Так точно, Ваше Сиятельство! — ответил мастер и поспешил устроиться в машине.

Шохонский обошёл автомобиль, сел за руль и завёл мотор. Двигатель недовольно кашлянул, но всё же заработал, наполнив тихий двор приюта тарахтящим рёвом.

— Трактир «Пятое колесо», говорите? — уточнил князь, выруливая со двора на мощёную улицу. — Припоминаю такое заведение.

— Да, на углу Торговой и Мещанской, — подтвердил Колокольников, с опаской поглядывая на мелькающие мимо дома. Он, сидя в самодвижущемся экипаже рядом с князем, явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Бывал я там однажды, — задумчиво произнёс Шохонский, скорее для себя, чем для спутника. В памяти всплыли его первый день в Тихонске и встреченный на улице мальчик-сирота. Щупленький, явно недоедающий, но чьё любопытство оказалось сильнее даже чувства голода… Артёмка. Именно там, в «Пятом колесе», он и столкнулся в первый раз с одним из своих нынешних подопечных. Точнее, не совсем так. Впервые он увидел этого мальчишку на улице рядом с трактиром, когда тот помог ему собрать разлетевшиеся по ветру бумаги. А вот внутри заведения они оказались уже несколько позже, когда князь решил отблагодарить Артёма с Сёмкой за помощь в разгадке интриги со шкафом и угостить ребят.

Автомобиль, постукивая шинами на булыжной мостовой, катил по улицам Тихонска. Князь вёл машину не спеша, давая себе время обдумать детали.

— Скажите, Ефим Самойлович, — нарушил он молчание, — а что вам известно об этом господине Дюбуа? Он француз? Представитель какой-то компании?

— Так он себя называет, — неуверенно ответил Колокольников, крепче сжимая ручку саквояжа. — Разговаривает с акцентом, это да. А представляет, как он говорит, бельгийскую компанию. Вот только, Ваше Сиятельство, речь сперва шла не о покупке. Он меня самого за границу сманивал. Обещал лабораторию, полное обеспечение, жалованье такое, что мне, дескать, и не снилось… Чтобы я там, у них, работал.

— И вы, тем не менее, отказались? — спросил князь, бросив на изобретателя короткий взгляд.

— Отказался, разумеется! — с жаром ответил Колокольников. — Как же я могу покинуть Россию? Здесь родился, здесь и пригожусь. Я ему так и сказал: мои знания будут служить Империи, а не чужим господам.

— И что же господин Дюбуа?

— Сначала был весьма раздосадован, даже пытался угрожать, — нахмурился мастер. — Но потом вроде как смягчился, спросил, нет ли у меня каких-нибудь изобретений для продажи. Я и обмолвился, что придумал одну приспособу для бесперебойной подачи деталей к станку. Вещь, казалось бы, незначительная, но сулит большие прибыли любому заводу… Он сначала проявил интерес, а сегодня вдруг прислал записку. Утверждает, будто бы подобное устройство уже запатентовано в Англии, и он не намерен платить за то, что может оказаться плагиатом.

— То есть он вас, по сути, обвинил в воровстве? — уточнил Шохонский.

— Выходит, что так, Ваше Сиятельство! — возмущённо подтвердил Колокольников. — Я потому и еду со всеми чертежами. Хочу ткнуть его носом в мои расчёты! Пусть увидит, что у меня принцип действия совершенно иной, нежели у англичан!

«Вот оно что, — мрачно подумал Шохонский, сворачивая на Торговую. — Сначала они попытались выманить его из страны. А когда не вышло, зацепились за первое попавшееся изобретение, чтобы задеть за живое и спровоцировать на встречу. Но, думаю, встреча — всего лишь прикрытие. Их скорее интересует не эта приспособа, а сам мастер. И раз он отказался ехать по-хорошему, его попытаются просто убрать, заодно забрав всё, что принесёт с собой».

Впереди уже показалась вывеска трактира «Пятое колесо». Князь намеренно проехал чуть дальше и остановил автомобиль за углом, в небольшом закутке у старого купеческого дома. Место стоянки было выбрано так, чтобы машину не было видно ни от входа в трактир, ни случайным прохожим.

— Ну вот, Ефим Самойлович, мы почти на месте, — сказал Шохонский, заглушив мотор. — Дальше вам останется совсем немного пройтись пешком. А мне нужно зайти неподалеку по одному делу. Вы же идите, но будьте внимательны. И постарайтесь ничего не пить на встрече. И особенно, если попробуют настаивать. Всё же с человеком, который начинает разговор с обвинений, лучше держать голову ясной.

Колокольников кивнул и покрепче сжал саквояж.

— Благодарю вас, Ваше Сиятельство, — проговорил он, выходя из машины. — Спасибо за совет и... за всё.

Князь проводил изобретателя взглядом. Тот, сжимая в руке саквояж, решительно зашагал к углу и вскоре скрылся из виду. «Слишком уверенно идёт, бедняга, — подумал Алексей Петрович. — Даже не подозревает, что его скорей всего ждёт не деловая встреча, а ловушка».

Шохонский подождал пару минут, прислушиваясь к звукам улицы. Отдалённый скрип телеги, ленивый лай собаки, чей-то далёкий окрик — ничего подозрительного. Никаких резких движений, никаких слоняющихся без дела сомнительных личностей. Но это ничего не значило. Те, кто охотился на Колокольникова, умели быть незаметными и действовали наверняка.

— Пора, — скомандовал себе князь, открывая дверцу автомобиля. Выйдя наружу, он еще раз огляделся, убедившись в отсутствии наблюдателей. Затем, придерживая рукой левую полу пиджака, чтобы скрыть выступающий под ней револьвер, он направился к трактиру.

*****************************************

Утром следующего дня казалось, будто сам приют проснулся в добром расположении духа. В коридорах не слышалось обычных окриков Акакия Свиридыча, а от кухни шёл такой аромат, что мальчишки, отправляясь к умывальникам, начали с недоумением переглядываться. Зато на завтрак вместо привычной овсянки им подали горячие, румяные блинчики, да ещё и с маслом. И уже привычно наставники сели завтракать вместе с воспитанниками. После начались уроки. На математике, когда строгий учитель Евграф Давыдович, выводил на доске замысловатые примеры, Артёмка поднял руку.

— Евграф Давыдович, дозвольте в уборную?

Получив разрешение, мальчик выскользнул из класса. Но ноги его понесли не в нужник, а прямиком к кабинету князя. Через пятнадцать минут он так же тихо вернулся на своё место, стараясь не привлекать внимания. На перемене заговорщики собрались в дальнем углу. Артёмка с радостным блеском в глазах прошептал:

— Алексей Петрович всё понял, поблагодарил, назвал молодцами. Про Андрюшку так вообще сказал, что он голова. Но велел никому ни слова — ни про Яшку, ни про Силантия. И говорит что это приказ. Ещё сказал, чтоб мы вели себя как обычно, — добавил Артём. — И чтобы не боялись.

Ребята переглянулись. В этот миг все почувствовали одно и то же: впервые за долгое время кто-то взрослый был на их стороне, беспокоился о них по-настоящему. Забота была такой редкой вещью, что поначалу в неё было трудно поверить. Но слова князя, переданные Артёмкой, звучали просто и убедительно. И это непривычное чувство придавало им такую уверенность, какой не давала никакая мальчишеская удаль. Петя, самый старший и рассудительный, медленно кивнул, и на его обычно серьёзном лице проступила едва заметная улыбка.

Когда перемена закончилась и Евграф Давыдович уже собирался продолжить урок, дверь в класс тихо приоткрылась. На пороге стоял сам князь Шохонский. Он коротко кивнул учителю, и вскоре старшая группа, к своему немалому удовольствию, покинула душный класс. Их сняли с наскучившей математики для помощи в разгрузке прибывших во двор подвод с провизией.

Подводы были загружены доверху, и работа во дворе закипела. Разгружая туго набитые мешки и тяжёлые ящики, ребята с удивлением заметили, что продукты были не как раньше, а отменного качества. Мешки были не намочены, в ящиках лежали крепкие овощи, и даже привезли бочонок с мочёными яблоками, от которого исходил дразнящий аромат. Глядя на это изобилие, у детей появилась уверенность, что утренние блинчики — это не случайность, и хорошая кормёжка в приюте теперь будет постоянной.

В ДОП. МАТЕРИАЛЫ ВСТАВИЛ ЕЩЁ ПАРУ РИСУНКОВ ПО ТЕМЕ.

Глава 29

После обеда, пока ещё непривычно вкусного и сытного, мальчишек повели в мастерские. У порога их встретил знакомый запах древесной стружки. Работа предстояла всё та же – сколачивать ящики для купеческого заказа. Бодрый стук молотков вновь наполнил просторное помещение, но сегодня он звучал как-то иначе, не так уныло, как прежде. Который день подряд жизнь в приюте становилась лучше и лучше: и кормить стали по-человечески, а не как раньше, на отвяжись, и Акакий Свиридович уже не рыскал по коридорам в поисках к чему бы придраться. Да и остальные наставники с приездом князя тоже стали заметно мягче относиться к мелким проступкам. Там, где раньше сходу выписывали пару розог, нынче могли ограничиться предупреждением. И ещё дети заметили, что с появлением князя никого не лишали ужина. Вот просто совсем никого. Оттого и доски ложились ровнее, а гвозди входили легче.

Ефим Самойлович Колокольников, как и вчера, ходил между верстаками, по-свойски поправляя то одного, то другого. Его кряжистая фигура и густой бас были неотъемлемой частью мастерской, звуча так же привычно, как скрип рубанка. Но примерно через час после начала работы в дверях показалась шустрая фигурка какого-то уличного мальчишки-посыльного в стоптанных башмаках и засаленной кепчонке. Он огляделся, отыскал глазами мастера и, подбежав к нему, протянул сложенный вчетверо листок бумаги. Колокольников развернул письмо, и его широкое, обычно добродушное лицо стало медленно меняться. Брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию. Он несколько раз, будто не веря своим глазам, перечитал короткое послание. Затем скомкал бумагу и сунул её в карман своего рабочего фартука.

С этой минуты мастера будто подменили. Он перестал ходить по мастерской и давать советы. Вместо этого застыл у своего верстака, глядя в одну точку невидящим взглядом. Что-то неразборчиво бормоча себе под нос, он то брался за какой-то инструмент, то тут же клал его обратно. Привычный порядок в мастерской нарушился. Мальчишки, почувствовав перемену в настроении наставника, тоже сбавили темп. Стук молотков стал реже и неувереннее. Петя несколько раз вопросительно взглянул на Колокольникова, но тот, казалось, никого и ничего вокруг не замечал, полностью погруженный в свои мрачные думы. Наконец, словно очнувшись, Ефим Самойлович громко хлопнул ладонью по верстаку, отчего несколько ребят вздрогнули.

— Всё, пожалуй что и хватит, — глухо произнес он, не глядя на воспитанников. — Убирайте рабочие места. И ступайте… На сегодня свободны.

Такого еще не бывало. Отпускать детей с трудового обучения почти на час раньше положенного срока было делом неслыханным. Мальчишки, удивленно переглядываясь, поспешили убрать инструменты и стружку. Никто не решался спросить, в чем дело. Они молча вышли из мастерской, оставив наставника одного. Однако днём бездельничать в приюте не дозволялось никому. Не успели ребята выйти во двор, щурясь от не по осеннему яркого солнца, как их тут же взяли в оборот служители. Наставники-преподаватели к этому времени уже разошлись по домам, и вся власть над воспитанниками перешла к ним.

— А ну, дармоеды, чего встали? — раздался скрипучий голос неожиданно вышедшего на крыльцо Силантия . — Думали, гулять отпустили? А вот шиш вам!

Тут же нашлась работа для всех. Петю и ещё нескольких крепких парней отправили к дровяному сараю — таскать и пилить брёвна. Прошку с одним из новеньких, Колькой, определили подметать двор и собирать мусор у главного входа. Малышам из младшей группы выдали тряпки и веники и велели подметать да мыть полы да стены по всем коридорам первого этажа. Артёмку и ещё пару самых тщедушных мальчишек из старших отправили на кухню в помощь дежурным чистить картошку к ужину. Внезапно обретённая свобода обернулась новой, ещё более нудной работой, и мальчишки, вздыхая, разошлись выполнять приказания.

Около часа дети выполняли дополнительно навязанные им повинности по хозяйству. Солнце, окрашивая небо в нежные розовые тона, уже начало клониться к закату, когда, наконец, Силантий, удовлетворенный наведенным порядком, отпустил их. По одному и небольшими группами воспитанники потянулись в спальни. Считалось что это был промежуток времени, отведенный им на самоподготовку. Ребята могли повторить уроки, почитать или просто посидеть в тишине до ужина. Прошка, сбросив у порога спальни башмаки, не рухнул, как обычно, на койку, а обеспокоенно прошелся по комнате и остановился у окна. Он стоял, вглядываясь в опустевший двор, и нервно теребил край рубахи.

— Видел сейчас нашего князя, — не оборачиваясь, негромко с тревогой в голосе произнес он. — В цивильном. Пиджак на нём ещё какой-то модный… Непривычно так без мундира выглядит. Что-то тут не то, ребята.

— В цивильном? — оживился Мишка Лопарёв, сидевший на кровати с книгой. — Так это он, поди, по дамам поехал. В форме-то оно, конечно, солидно, а для амуров, может, штатское даже лучше.

— Ерунда, — встрял Петя, который чистил пуговицы на своей куртке. — Дамы военных любят. Блеск эполет, выправка… Это тебе не пиджак какой-то.

— А я говорю, в штатском лучше, — не унимался Мишка. — Так он вроде как не при исполнении, а частное лицо. Романтики больше.

Спор мог бы затянуться, но Прошка резко обернулся, и лицо у него было неожиданно серьезным и встревоженным.

— Хрен вам, а не к дамам, — отрезал он. — Во-первых, они с Ефимом Самойловичем уехали. Вместе. На его самобеглой коляске. Я сам видел, как Колокольников рядом садился, и был он мрачнее тучи.

Мальчишки замолчали, переваривая новость. Поездка князя с мастером трудового обучения никак не вязалась с романтическим свиданием.

— А во-вторых, — понизив голос до шепота, добавил Прошка, — к дамам с револьвером не ездят. Наш князь при форме сколько ходил, так ни разу оружия при нем не было. А тут под пиджаком явно пистоль оттопыривался. Заметил, когда он в машину садился. Я когда со своим «мазом» Федькой по «малинам» хаживал, насмотрелся, как варнаки стволы прячут, ежели хотят незаметно с собой нести.

В спальне повисла тревожная тишина. Все разом вспомнили и утренний разговор с князем, и его приказ молчать, и странное поведение Колокольникова в мастерской. Все это складывалось в очень тревожную картину.

— И куда же они поехали? — почти беззвучно спросил Артёмка, до этого тихо сидевший на койке.

— А вот это самое странное, — Прошка, явно волнуясь, говорил быстро. — Они вначале у крыльца разговаривали, а мы рядышком были. Так слышал, как Алексей Петрович сказал Колокольникову: «Подвезу вас к "Пятому колесу", раз там ждут». Понимаете? Ждут не их, а одного Ефима Самойловича. Вроде бы француз какой-то. А князь вроде как просто подвозит. Но… тогда зачем с собой оружие взял?

При словах «Пятое колесо» Артёмка и Сенька Наливайко резко переглянулись.

— Так это же трактир на углу Торговой и Мещанской! — выпалил Артёмка. — Мы там с Алексеем Петровичем были!

Воспоминание было ярким и приятным. Несколько дней назад князь брал их с собой в городскую управу, и это была их первая в жизни поездка на автомобиле. А по пути туда он завез их в этот самый трактир, где они, сидя за чистым столом, ели наваристые щи, рассыпчатую кашу с мясом и пили сладкий кисель. Трактир запомнился им шумным, но вполне приличным местом, где пахло едой и свежим хлебом.

— Обычный трактир, — подтвердил Сенька. — Мы там кашу ели. Вкусно…

— Обычный, да не совсем, — задумчиво протянул Андрей Климов, до этого молчавший. — Если там Колокольникова ждут по какому-то делу, от которого он сам не свой стал, а князь едет его подстраховать, да еще и с оружием… Это не просто так. А вдруг… вдруг они поехали из-за того, что мы им рассказали? Из-за нас.

От этой неожиданно высказанной догадки мальчишки замерли. Они хотели помочь, а теперь, возможно, втянули князя и мастера в какую-то опасную историю.

— Надо идти за ними! — с неожиданной для своего тщедушного сложения решимостью выпалил Артёмка. — Мы не можем его там одного бросить!

— С ума сошел? — тут же возразил практичный Сенька. — Да и откуда точно известно, что это из-за нас? Может, у Ефима Самойловича свои дела, а князь помочь просто вызвался. А мы сейчас полезем, только хуже сделаем. Нечего нам соваться, куда не просят. Силантий же тут, в приюте, а не в трактире. Значит, дело не в нем. Да и, сам же говорил, Алексей Петрович приказал сидеть тихо!

— Приказал, когда думал, что всё в порядке! — не унимался Артёмка. — А может, теперь ему помощь нужна будет? Что, если там беда случится?

Петя Сорокин, самый старший, поднялся и подошел к окну. Он посмотрел на небо, где уже начинали сгущаться сумерки, и тяжело вздохнул.

— До ужина осталось совсем ничего. Нас хватятся на перекличке. А это значит в пятницу будет порка. Всем. Уж Акакий с Силантием от всей души постараются.

Мальчишки, представив себе свист розог в полутемном подвале, замолчали. Это была слишком знакомая и неприятная перспектива.

— И что? — звенящим от напряжения голосом тихо спросил Артёмка. — Струсим? Он, может, сейчас жизнью рискует, а мы из-за страха за свои задницы тут сидеть будем?

Его слова заставили каждого почувствовать укол стыда. Князь был первым из взрослых, кто увидел в них людей, а не обузу. Первым, кто встал на их сторону. И отсидеться сейчас в тепле, по сути предать его, когда он связался с неизвестной опасностью, было откровенной подлостью.

— А ведь Артёмка прав, — глухо произнес Петя, отворачиваясь от окна. Его голос, обычно спокойный, сейчас прозвучал по-взрослому жёстко. — Розги то что?.. Дело привычное. Это мы как-нибудь переживём. А вот если с князем что случится… мы ведь тогда одни с Полозом останемся. И вот тут-то он на нас за всё отыграется.

Он тяжело вздохнул, выпуская воздух сквозь сжатые губы.

— Но и дурить тоже не след. Если мы все сейчас сорвемся, Силантий тревогу поднимет еще до ужина. Нас переловят, и тогда уж точно никому не поможем, только хуже сделаем. Так что.. думать надо.

Петя на мгновение замолчал, обводя взглядом товарищей. Мальчишки, понимая его правоту, притихли. Он не зря считался у них них вожаком, и сейчас все ждали, что он решит.

— Значит, так. Идти на выручку надо. Но не всем. Артёмка, ты мелкий, юркий, да и дорогу уже знаешь. Прошка, ты князя видел, и тоже проскользнешь где угодно. Вот вы двое и пойдете. Прямо сейчас. Через окно в прачечной, там рама гнилая, и дворами к Мещанской. Вам дело только посмотреть да понять, что там происходит. На рожон не вздумайте переть! Ежели увидели, что все спокойно, то бегом назад. А если беда — тогда уже думать будем, как подмогу звать. Поняли?

Артёмка и Прошка одновременно решительно кивнули.

— А мы? — подал голос Сенька.

— А мы их прикрываем, — твёрдо сказал Петя. — Скоро ужин. Если парней хватятся, скажем, что у них животы прихватило, в нужнике сидят. Долго врать не получится, но минут пятнадцать-двадцать мы им выиграем. А после ужина, если не вернутся, пойдем и мы. Тогда уже всё равно будет, заметят нас или нет.

План был толковый и куда более безопасный, чем изначальный порыв бежать всем. Он давал ребятам шанс и помочь, и не попасться раньше времени. Всей гурьбой они бы только привлекли внимание и Силантия, и кого похуже на городских улицах. А двое юрких мальчишек могли проскользнуть незамеченными.

— Из здания вылазьте через окно в прачечной, — повторил Петя, уже не командуя, а торопя. — Там рама подгнила да рассохлась, легко отходит. И потом вдоль забора да по задворкам. Живо давай, пока к ужину не прозвонили!

Артёмка и Прошка, не сговариваясь, поднялись идти к выходу из спальни.

— Постойте! — шепотом остановил их Петя. — Так не пойдёт. Если вас просто не окажется в столовой, Силантий сразу тревогу поднимет. Надо, чтобы все думали, будто вы в нужнике.

Он быстро оглядел оставшихся.

— Мишка, Сенька! Живо за их куртками! Возьмите вроде как подышать на улицу хотите выйти, а сами отнесите к прачечной!

Ребята тут же поднялись с места и неторопливо двинулись к выходу. По пути каждый подхватил с вешалки по куртке.

— А вы двое, — Петя повернулся к разведчикам, — минут через пять идите к выходу из спальни. Да не таясь, а так, чтобы все видели. Двигайте в сторону нужника. Да громко так скажите, что живот прихватило. Поняли?

Прошка с Артёмкой, оценив хитрость, переглянулись и кивнули.

— Живот свело, мочи нет, — подождав нужное время, нарочито громко простонал Прошка.

— И у меня, — пискнул Артёмка. И добавил для убедительности, — Видать, похлебка обеденная…

Они вышли в коридор и двинулись, демонстративно согнувшись и шаркая ногами, в сторону отхожего места. Несколько мальчишек, сидевших на соседних кроватях, проводили их сочувствующими взглядами. Убедившись, что за ними не следят, беглецы свернули в боковой коридор и через минуту нырнули в полутемное помещение прачечной. Там их уже с куртками ждали Сенька и Мишка.

— Держите, — прошептал Сенька, впихивая им одежду. — И давайте живее.

Прошка подбежал к нужному окну, выходившему на задний двор. Он поддел пальцами рассохшуюся раму, натужно потянул. Дерево заскрипело, но поддалось. В образовавшуюся щель пахнуло вечерней прохладой и запахом прелой осенней листвы. Первым, как самый маленький, полез Артёмка. Он легко просочился в проем и спрыгнул на мягкую землю. Прошка последовал за ним, неуклюже перевалившись через раму. На ходу натягивая куртки, они пригнулись и пронеслись вдоль стены к известной всем воспитанникам лазейке. Через минуту ребята уже были за забором.

Отойдя задворками подальше от приюта, они наконец выбрались на Мещанскую улицу. Здесь идти было удобнее и быстрее. Город встречал их начинающимися сумерками. Мальчишки, стараясь держаться в тени домов, почти бегом направились к перекрестку с Торговой. Сердца колотились от волнения. Сейчас они чувствовали себя не просто беглецами из приюта, а настоящими разведчиками, от действий которых, возможно, зависела жизнь их единственного заступника. Когда до перекрестка оставалось совсем немного, Прошка резко схватил Артёмку за рукав и потянул в тень подворотни.

— Смотри! — прошептал он, указывая вперед.

Немного не доходя до трактира, в небольшом закутке, примыкавшем к какому-то купеческому дому, стоял автомобиль Алексея Петровича. Поблескивая латунными деталями в свете фонаря, он выглядел одиноко и чужеродно.

— Машина князя… — выдохнул Артёмка. — Значит, они точно здесь.

Осторожно выглянув из-за угла, ребята увидели и сам вход в трактир «Пятое колесо». Из распахнутой двери доносился гул голосов, бряцанье посуды и дразнящий запах жареного мяса, лука и свежего пива.

— Внутрь нам нельзя, — здраво рассудил Прошка. — Половой тут же за шкирку выставит. Надо с другой стороны обойти, может что в окно что увидим.

Они обогнули здание и оказались в узком, пахнущем помоями темном проулке. Окна трактира на первом этаже были высокими, занавешенными плотными шторами. Но одно, угловое, было приоткрыто для проветривания.

— Сюдой, — Прошка потянул Артёмку к стене. — Подсадишь меня. Я только гляну.

Артёмка, хоть и худощавого телосложения,но был на удивление жилистым. Он крепко уперся руками в колени, создавая для Прошки упор. Тот, кряхтя и цепляясь за выступы кирпичной кладки, вскарабкался наверх. Нащупав ногами узкий карниз под самым окном, он обрел равновесие и, стараясь не шуметь, заглянул в щель. Увиденное, видимо, стоило того.

— Лезь сюдой! — прошипел он, протягивая руку вниз. — Тута карниз, поместимся.

Артёмка подпрыгнул, ухватился за протянутую ладонь и через минуту уже стоял рядом. Прижавшись к холодной стене, они вдвоем осторожно припали к приоткрытой створке окна.

Глава 30

Массивная дубовая дверь поддалась, впуская князя из прохлады раннего вечера в спёртую атмосферу трактира. Воздух внутри был пропитан густым ароматом готовящейся снеди и пива. На удивление, внутри заведения было довольно тихо и малолюдно, без всякой там разгульной суеты. Очевидно наступил тот самый час затишья, когда дневная суета горожан уже сошла на нет, а время для вечерних кутежей еще не наступило. За несколькими столами сидели местные торговцы, обсуждая свои дела за лафитчиком беленькой. В дальнем углу несколько человек, по виду приказчиков или мастеровых, играли в карты. У прилавка скучающий трактирщик, лениво переговариваясь с каким-то мещанином, протирал стаканы.

Шохонский на несколько мгновений замер у входа, давая глазам привыкнуть к полумраку после уличного света. Окинув взглядом зал, он почти сразу нашёл того, кого искал. Колокольников сидел за столиком у окна, спиной к большей части зала. Его собеседником был мужчина в добротном сюртуке, чье лицо обрамляли густые усы, перетекающие в пышные бакенбарды. «Должно быть, это и есть Дюбуа,» — решил князь. Стараясь не привлекать к себе внимания, Алексей Петрович неторопливо прошёл в самый дальний угол зала. Там, устроившись за столиком у стены, он получил почти идеальную позицию для наблюдения. Отсюда были хорошо видны как Колокольников, так и его собеседник, в то время как сам он оставался в тени. Чтобы не выделяться, Алексей Петрович подозвал пробегавшего мимо полового.

— Чего изволите, господин хороший? — заметив знак призыва, тут же спросил служитель трактира.

— Кружку пива мне, любезный, — негромко ответил Шохонский. — Да похолоднее. И бараночек прихвати солёных.

— Сию минуту будет! — кивнул парень и скрылся за стойкой.

Дальше князь ждал, наблюдая за сценой у окна. Он видел, как Колокольников, разгорячившись, жестикулировал, указывая на разложенные на столе чертежи. Дюбуа слушал его с вежливой, но явно напускной заинтересованностью, время от времени кивая и вставляя короткие реплики. На столе перед мастером стояла нетронутая кружка пива. «Молодец, Ефим Самойлович, послушался совета», — с удовлетворением отметил про себя Алексей Петрович. Это радовало. Трезвая голова в такой ситуации была уже половиной успеха.

Разговор продолжался ещё минут десять. Колокольников, похоже, выложил все свои аргументы, доказывая оригинальность своей задумки. И, судя по всему, доводы показались Дюбуа убедительными. Он что-то сказал, отчего мастер удивлённо вскинул брови, а после расплылся в широкой улыбке. Затем, извинившись, иностранец поднялся и, кивнув половому в сторону коридора, мол, сейчас вернусь, направился в ту сторону, где, по-видимому, находилась уборная. Изобретатель остался один, вновь погрузившись в свои бумаги. Шохонский не сводил глаз с Дюбуа, провожая его до самого поворота в коридор. Прошла минута, другая. Наконец, француз появился вновь. Возвращаясь к столу, он шёл неспешно, слегка приволакивая левую ногу. И в этот миг князю показалось, что в этой едва заметной хромоте есть что-то смутно знакомое.

Проходя мимо стола, за которым одинокий посетитель в поношенном сюртуке пил водку, Дюбуа едва заметно кашлянул и провёл пальцем по воротнику. Движение было мимолётным и выглядело почти случайным, но Шохонский внимательно следил за мнимым французом, и жест не остался незамеченным. Сидевший за столом мужчина, не поднимая головы, едва заметно кивнул в ответ. Внимание князя мгновенно переключилось на этого человека. Он сидел боком, и одна его рука лежала на столешнице рядом со стопкой. Алексей Петрович прищурился, вглядываясь в полумрак. И тут ледяной холодок пробежал по его спине. Вокруг кисти мужчины, почти сливаясь с тёмной тканью рукава, был крепко намотан тонкий тёмный шнур. Гаррота. Она же удавка. Орудие тихого убийцы.

Теперь всё встало на свои места. Судьба мастера была предрешена, и этот день должен стать для него последним. Оставалась единственная загадка: как они сумеют заставить всех поверить, что изобретатель сам покончил с собой? И тут в памяти Шохонского всплыли слова самого Колокольникова, сказанные им при первой встрече: «Так ведь я один живу, Ваше сиятельство…». Ну конечно. Убивать Колокольникова в трактире, где полно свидетелей, никто не станет. Они дождутся, когда он выйдет, и нападут по дороге, в каком-нибудь тёмном переулке. А уже потом отнесут тело в дом. Или вообще лже-Дюбуа, а князь уже твёрдо был уверен, что это имя фальшивое, вызовется проводить мастера до его жилища. И уже там, за закрытыми дверями, совершится злодейство. Важно, что в итоге попытаются обставить всё как самоубийство. Одинокий человек, одержимый своей идеей, вдруг сводит счёты с жизнью. Идеальная картина для уездной полиции. Никто и не станет копать глубже.

С одной стороны, это обнадёживало: по крайней мере, в трактире Ефиму Самойловичу ничего не угрожало. Но с другой… Убийц обязательно надо было взять с поличным, в момент покушения. Раньше пытаться схватить бессмысленно, им просто нечего будет предъявить. Но и опоздать никак нельзя. А значит, за мастером нужно следить. И вот тут возникала главная трудность. Если за годы совместной службы с казаками Шохонский кое-как освоил навыки следопыта, то умениями шпика он не обладал от слова совсем.

Взгляд Алексея Петровича был прикован к убийце. Тот осушил стопку и, поставив её на стол, машинально потянулся к мочке уха. Мужчина ухватил её большим и средним пальцами, оставив странный зазор там, где должен был быть указательный. Его на руке попросту не было. И этот обыденный жест заставил князя оцепенеть. Он узнал этот неестественный хват. И тут же в памяти всплыло всё остальное. Князь вспомнил и прихрамывающую походку лже-Дюбуа, и место, где он видел их обоих раньше.

Память услужливо подбросила единственное слово, обжигающее, как раскаленный песок. Туркестан. Он вспомнил, как Дима, поручик Орлов, рассказывал о навязчивом иностранце, который буквально лез к нему в друзья. Память подбросила картину: накануне его последней вылазки они с Димой зашли в единственный трактир при расположении полка, и улыбчиво кланяющийся мужчина уже сидел за соседним столиком.

— Ну вот, опять этот немец тут, — поморщился Орлов. — Прилипчивый, как банный лист.

В этот момент к ним подошел слуга немца — мужчина с густой огненно-рыжей бородой, держа в руке бутылку вина.

—Господа офицеры. Мой хозяин, герр Корх, шлет вам это вино в знак уважения и хотел бы присоединиться к вашей беседе, — произнес он.

Шохонский мельком заметил странный хват рыжебородого. Тот держал бутылку большим и средним пальцами, оставляя зазор там, где должен был быть указательный. Но тут Дима, не дав посланцу даже договорить, довольно резко ответил:

— Передай герру Корху нашу благодарность, но вынужден отказать. Моему товарищу завтра на вылазку и нам необходимо кое-что обсудить.

Смущенный отказом, слуга ухватил себя за мочку уха. Этот жест, столь же необычный, как и хват бутылки, врезался в память князя. Рыжебородый молча поклонился и вернулся к хозяину.

— Утомил он своей прилипчивостью, — проворчал Орлов, глядя им вслед.

Немец, бросив на их столик разочарованный взгляд, с сожалением развел руками и, слегка прихрамывая, направился к другому столику, где тоже сидели офицеры.

— Ну, себе-то компанию этот Корх всегда найдет, — провожая взглядом прилипчивого приставалу, усмехнулся Дима.

— Вот-вот. Какие-то они подозрительные, — в тон ему пошутил князь, отметив про себя и хромоту немца, и странности его слуги. После разговор ушел в другую сторону.

Тогда, в трактире, он и предположить не мог, что перед ним не просто подозрительные личности, а будущие убийцы его друга. Позже, когда жандармы начали расследование смерти Димы, выяснилось, что никаких иностранцев в той закрытой для посещений местности официально не числилось. А когда Корха и его слугу попытались найти, оказалось, что они бесследно исчезли.

И вот теперь, здесь, в уездном трактире, он смотрел прямо на них. Только тогда этот якобы Дюбуа представлялся немцем по фамилии Корх, и был гладко выбритым, без всяких усов и бакенбардов. А вот его подельник, ныне бритый беспалый убийца, изображал его слугу, и выделялся густой огненно-рыжей бородой. Враги, которых он поклялся найти, сами пришли к нему в руки. Кровь застучала в висках. Первым порывом было вскочить, выхватить спрятанный револьвер и свершить правосудие прямо здесь, не отходя от стола. Но, вцепившись пальцами в грубую столешницу, он сдержался. Ярость была плохим советчиком.

Они убили Диму, чтобы завладеть его разработками, и теперь пришли за чертежами Колокольникова. Это были не просто промышленные шпионы, а убийцы, расчётливые и хладнокровные. Сколько лет они орудовали в империи, выискивая и устраняя талантливых людей? А жандармы лишь разводили руками, не понимая, отчего вдруг на отечество обрушилась эпидемия самоубийств среди изобретателей. Ведь до визита Полонского в полк им даже в голову не приходило проверять следы от петли на шеях «самоубийц». А если бы не опыт старого казака, умевшего замечать мелочи, и сам Шохонский никогда бы не обратил внимания на едва заметный след на шее погибшего друга. Против таких врагов действовать нужно было предельно осторожно. Память опять перенесла его назад, в тот роковой день...

Тогда, в Туркестане, побывав в комнате Димы, Алексей Петрович вернулся к себе и без сил рухнул на кровать. Сознание не отключилось, а скорее утонуло в вязкой полудрёме, где обрывки мыслей, то вялые, то тревожные, путались и рассыпались. Он не спал, но и не бодрствовал, застряв между реальностью и забытьем. Из этого оцепенения его вырвал резкий скрип распахнувшейся двери. На пороге стоял пожилой хорунжий Рябов, с которым они еще недавно бок о бок гонялись за басмачами. За его спиной темнели силуэты двух казаков.

— Господин штабс-капитан… там полковник… — понизив голос, начал Рябов. — Ругается страшно. Вы бы вышли, поговорили с начальством.

— Где он? — поднимаясь, перебил Шохонский. Голос был хриплым, как после сна.

— В лазарете. У… тела.

— Идём.

На ходу застёгивая китель, Алексей Петрович вышел из комнаты. Рябов с казаками молча двинулись следом. В морге при лазарете стоял густой запах карболки и смерти. В центре комнаты на столе лежало накрытое простыней тело. Вокруг, в напряжённом молчании, стояли полковник, полковой врач и еще несколько офицеров. При появлении князя все головы как по команде повернулись в его сторону.

— Господин штабс-капитан… — начал было полковник с плохо скрываемым раздражением.

Но Шохонский не слушал. Он подошел к столу и резким движением сдернул простыню. Это был Дима. Но это был не тот Дима, которого он знал. Восковое, с синюшным оттенком лицо, глубокая странгуляционная борозда на шее, распухший язык… Но страшнее всего были глаза — широко открытые, застывшие. Так смотрят люди, заглянувшие в лицо самому дьяволу.

— Князь, я понимаю ваше горе, — снова подал голос полковник, повышая тон, — но есть же границы дозволенного! Во-первых, вы до сих пор не доложили о результатах вылазки. Во-вторых, вы сорвали казенную печать с двери покойного! Это самоуправство! А мне и без того хлопот хватает.

Алексей Петрович медленно повернулся к нему, заставив себя выпрямиться и принять уставной вид. Он молча слушал поток раздраженных слов командира.

— Мало того, что офицер полка наложил на себя руки, так еще и выясняется, что из расположения полка пропали важные документы! И Орлов был последним, кто имел с ними дело. Завтра утром по этому поводу прибывает жандармский ротмистр для расследования, и что я ему скажу? Что у меня подчинённые вешаются, а из-под носа уводят бумаги государственной важности? Это же позорное пятно на весь полк!

Полковник, явно больше обеспокоенный предстоящим визитом жандарма, чем судьбой покойного поручика, нервно прошелся по комнате.

— Я не верю в это, господин полковник, — тихо, но твердо произнес князь.

— Что?! — полковник резко остановился. — Не верите? Факты, князь, факты! Вот он, а вот веревка, на которой он…

— Я не верю, что Дмитрий Петрович мог наложить на себя руки, — так же спокойно продолжил Алексей Петрович, глядя полковнику прямо в глаза. — Я знал его лучше, чем кто-либо в этом гарнизоне. Он не был человеком, способным на такой поступок. И еще одно…

Князь сделал паузу, обводя взглядом присутствующих.

— На его столе, рядом с книгами, лежал револьвер. Заряженный револьвер! Скажите, господа, если офицер решает свести счеты с жизнью, станет ли он возиться с веревкой, когда под рукой имеется оружие? Зачем мучиться в петле, когда всё можно решить одним нажатием на курок?

В помещении повисла тишина. Офицеры переглянулись. Аргумент был простым, но, для их среды, убийственно логичным. Даже полковник на несколько мгновений сбился.

— Это пока всё домыслы! — наконец рявкнул он, отгоняя сомнения. — Может, он хотел, чтобы всё выглядело… Неважно! Решение примет следствие. А до тех пор приказываю считать это самоубийством на почве позора из-за пропавших документов! И если бы не приезд жандарма, я бы уже сегодня велел закопать его за кладбищенской оградой, как и положено самоубийце!

Он развернулся и, не глядя больше на князя, направился к выходу. Остальные поспешили за ним. Дверь с грохотом захлопнулась. Князь, сняв фуражку, остался один у тела мертвого друга. Хорунжий и двое казаков, сжимая в руках папахи, неподвижно стояли у стены. Тишину нарушало лишь назойливое жужжание мух, круживших под потолком. Алексей Петрович снова повернулся к телу, бережно поправляя простыню. Рябов, повидавший на своем веку всякое, шагнул поближе и молча наклонился над телом, внимательно вглядываясь в шею покойного.

— Господин штабс-капитан… — хрипло произнес он, не отрывая взгляда от тела. — А ведь вы были правы… Гляньте-ка… Доктор-то наш, олух царя небесного, в спешке и не разглядел ничего.

Князь подошел и посмотрел туда, куда указывал палец Рябова.

— Что там?

— Да борозда-то… она не одна, — вполголоса произнес хорунжий. — Вот, основная, глубокая, от петли. А под ней, едва заметная, тоньше… И направлена чуть по другому. Словно его сперва придушили чем-то вроде шнурка или ремня, а уж потом, бездыханного, в петлю сунули. Чтобы на самоубийство списать.

Князь всмотрелся. И действительно, под основной, багрово-синей бороздой проступал еще один, более тонкий и тёмный след. Последние сомнения испарились. Он медленно выпрямился.

— Его убили, — твердо сказал князь. Он посмотрел на Рябова, на казаков, и они увидели в его глазах холодный огонь ненависти. — И я перед телом друга клянусь, что найду тварей, которые это сделали! Найду, даже если для этого придется перевернуть весь Туркестан.

Следом невольно вспомнилась беседа с жандармским ротмистром, состоявшаяся перед самым отъездом. Пожелание, высказанное им, было предельно ясно: не просто упредить злодеяние, но и постараться взять душегубов живыми. Только на допросе можно было выяснить, на какую страну они работают. И лишь громкий международный скандал мог остановить поток подобных им агентов в будущем. Поэтому просто пристрелить их было нельзя. Правда, князь дал себе слово: если он поймет, что задержать убийц не удастся... он станет их судьей и палачом. Ибо есть долг перед отечеством, но есть и клятва, данная над телом друга. Живыми они не уйдут.

Мой блог. Иногда там разные размышления по тексту, иногда сторонние вставки.

https://author.today/u/gottlibekorf1/posts

Глава 31

Сквозь щель в приоткрытой створке мальчишкам было видно примерно две трети зала. Вопреки ожиданиям, трактир не был забит до отказа. За несколькими столами степенно сидели местные торговцы или домовладельцы, негромко обсуждая свои дела за кружкой пива или графинчиком беленькой. Неподалеку расположилась компания мужчин попроще, судя по одёжке, подмастерья или приказчики. Они самозабвенно резались в карты и, увлеченные игрой, время от времени не сдерживали азартных возгласов.

— Вон, гляди-ка, — едва слышно прошептал Прошка, ткнув пальцем в сторону зала. — Ефим Самойлович… и с ним какой-то ферт сидит.

Артёмка прищурился, вглядываясь в полумрак. Действительно, за одним из столиков сидел мастер Ефим. Рядом с ним расположился незнакомец в добротном тёмном сюртуке, какие носят купцы или старшие приказчики. Лицо его украшали густые, пышные усы, которые по бокам переходили в скрывавшие щёки густые бакенбарды. Из-за них он походил на большого, важного жука. Говорил в основном мастер. То и дело тыкая пальцем в разложенные на столе бумаги, он горячо и настойчиво что-то доказывал. Усатый, в свою очередь, сохранял спокойствие, внимательно слушая, лишь изредка кивал и задавал вопросы, полностью поглощённый изучением документов.

— А вон тама, в уголке, и Алексей Петрович, — продолжил Прошка свой шёпот-доклад.

Артёмка перевёл взгляд. Князь сидел один за небольшим столиком в самом дальнем и тёмном углу, почти скрытый от общего зала массивной деревянной колонной. Он неторопливо отхлёбывал пиво из кружки, делая вид, что просто отдыхает. Но на самом деле нет-нет да и бросал быстрый, цепкий взгляд в сторону Ефима Самойловича и его усатого собеседника.

— Агась, — согласился Артёмка, вжимаясь плечом в стену. — И лицо у князя какое-то… злое.

И правда, лицо Алексея Петровича, обычно добродушное или ироничное, сейчас было необычно жестким и сосредоточенным. Он сидел, слегка подавшись вперед, и в его взгляде, устремленном на стол мастера, не было и тени расслабленности. Князь внимательно следил за каждым движением и словом человека с бакенбардами, в любой момент готовый вмешаться. Внезапно Алексей Петрович едва заметно повернул голову, переводя взгляд на другой столик, расположенный ближе к выходу. Проследив за его взглядом, Прошка тихо охнул и резко пригнулся, инстинктивно дергая за рукав Артёмку и заставляя его тоже сползти ниже подоконника.

— Ты чего?! — прошипел Артёмка, чуть не потеряв равновесие.

— Тихо! — выдохнул Прошка, прижимаясь к кирпичной стене. Он резко переменился в лице, а взгляд стал встревоженным. — Там… там Молчун сидит.

— Кто? — не понял Артёмка, пытаясь снова выглянуть. Прошка с силой удержал его на месте.

— Молчун, говорю! Не высовывайся, дурень!

— Да кто это такой? — зашептал Артёмка, раздраженный таинственностью товарища. — Чего ты так перепугался?

Прошка, переводя дух, на мгновение замолчал. В полумраке проулка его лицо показалось бледным и осунувшимся. Он заговорил быстро и сбивчиво, словно заново переживая давний страх.

— Ты его не знаешь... Ты-то с малолетства при родителях был, а потом сразу сюда попал. А я… я до приюта с Федькой-мазом работал. Ну, по чужим домам лазил.

Артёмка молча кивнул, давая понять, что помнит об этом.

— Мы с Федькой тогда на одной "малине" ошивались, у Хромого. И вот как-то пришел туда этот… Молчун. Сел на лавку, где мы сидели, и тихо так говорит: «Ну-ка, свалили по быстрому». Федька мой, тертый калач, сразу смекнул, что к чему. Встал и без слов отошел. А с нами там был гоп-стопщик Колька Косой. Он вскочил, бычиться стал, глотку драть. Орет: «Ты кому сказал? А ну, выйдем!»

Прошка сглотнул, его шепот стал еще тише.

— Молчун посмотрел на него так… спокойно. И говорит: «Ну, пойдём». Они вышли во двор. А через минуту, не больше, Молчун вернулся один. Подошел к Хромому, хозяину "малины", и так же тихо сказал: «Убери там, я чутка намусорил».

Артёмка испуганно замер.

— Мы с Федькой с той "малины" сразу ушли и больше не возвращались. А потом уже слыхали… Косого, здорового мужика, так во дворе и нашли. Только шея сломана. Просто свернута, как у цыпленка. Федька мне потом рассказывал, что этот Молчун такой душегуб, которого даже «Иваны» опасаются. Ему человека убить все равно что тебе высморкаться. И если он здесь, значит, дело совсем дрянь. Усатый не один пришел, а с подстраховочкой.

Мальчишки, прижавшись к стене, замолчали. Теперь напряженное лицо князя в темном углу трактира обрело новый смысл. Он ведь следил не только за усатым, но и за его молчаливым спутником. Ребятам стало понятно, что Ефим Самойлович в смертельной опасности.

— Что делать-то теперь будем? — прошептал Артёмка.

— Назад надо, — твердо решил Прошка. — Бегом к Пете. Тут не просто беда, тут похуже. С усатым-то князь, может, и сладит, но ежели Молчун за дело возьмется… Надо нашим всё обсказать. Погнали. Живо давай!

Прошка уже собрался сползать с карниза, но тут Артёмка ухватил его за рукав.

— Нет. Ты беги, а я туточки покараулю.

— Ты что, сдурел? — опешил Прошка. — Айда вместе!

— А вдруг они уйдут, пока мы вдвоем бегаем? Аль еще чего стрясется?— упрямо мотнул головой Артёмка. — Ты шустрее меня, один мигом долетишь. А я тута останусь.

Прошка недоверчиво уставился на него.

— И чем ты, дурачок, подсобишь, ежели что?

— Да хоть крикну! Предупрежу! — горячо зашептал Артёмка. — Мастера или князя… Хоть что-то сделаю!

Прошка на мгновение задумался и кивнул, признавая его правоту.

— Ну, лады, — неохотно согласился он. — Только сиди тихо, не высовывайся! Я мигом!

Он метнулся тенью вдоль стены и исчез в темноте проулка. Артёмка остался один. Сердце все так же гулко стучало, но теперь к страху примешивалась странная решимость. Он снова осторожно прильнул к щели. И как в воду глядел. Тревожное предчувствие, заставившее его остаться на карнизе, оказалось пророческим.

Не прошло и пяти минут, как Ефим Самойлович и усатый пожали друг другу руки. Мастер собрал бумаги в саквояж, кивнул на прощание и, не оглядываясь, направился к выходу. Артёмка затаил дыхание. Сердце пропустило удар, когда почти сразу за мастером со своего места поднялся и Молчун. Он неспешно, будто прогуливаясь, двинулся следом, даже не взглянув в сторону усатого купца, который остался сидеть за столом, лениво потягивая пиво. А ещё через несколько томительных секунд из своего темного угла поднялся и Алексей Петрович. Он бросил на стол пару монет, даже не взглянув на нетронутые баранки, и тоже двинулся к выходу. Его походка была спокойной, почти ленивой, но Артёмка видел в ней ту же хищную готовность, что и во взгляде. Все трое вышли.

«Ушли… все ушли», — пронеслось в голове у мальчишки. Он понял, что сейчас, в темных переулках, и должно случиться самое страшное. Прошка еще не успел добежать, а значит, действовать нужно самому. Больше не раздумывая ни секунды, Артёмка спрыгнул с невысокого карниза на брусчатку мостовой. Ноги чуть подкосились от резкого движения, но мальчик устоял и, не теряя времени, шустро метнулся к углу, выглядывая на улицу.

Впереди, в свете редких фонарей, мерно удалялась коренастая фигура Ефима Самойловича. Он двигался своей привычной походкой, слегка вразвалку, и, по всей видимости, был удовлетворен исходом деловой беседы, совершенно не догадываясь о нависшей угрозе. Метрах в тридцати за ним, придерживаясь тени от домов, двигалась вторая фигура — Молчун. Он не то чтобы крался, а просто шёл, но в его размеренном и неотступном шаге чувствовалось нечто зловещее, как в движении волка, выбравшего жертву. А еще дальше, замыкая эту странную процессию, следовал князь Алексей Петрович. Он тоже не таился, шагал неторопливо, как обычный прохожий, но его взгляд был прикован к фигуре Молчуна. Артёмка выскользнул из проулка и пошел следом, тоже не прячась. Он просто брел по улице, как и положено бездомному мальчишке, слоняющемуся без дела по вечернему городу. Кто обратит внимание на еще одного оборванца? Пиная ногой камешки, заглядываясь на темные окна, мальчик ни на секунду не упускал из виду троих мужчин впереди.

Улица становилась все уже и темнее. Фонари здесь горели через один, а то и вовсе отсутствовали. Ефим Самойлович повернул в тёмный, безлюдный переулок, который вёл прямо к его дому. Сердце Артёмки замерло. Он видел, как Молчун, дождавшись, пока мастер скроется за углом, пошёл быстрее. Его силуэт на мгновение замер на границе света и тьмы, а потом тоже нырнул в непроглядный мрак. Князь не колебался ни секунды. Он почти бегом, но все так же неслышно, преодолел оставшееся расстояние и тоже скрылся в переулке.

Артёмка, который шёл в отдалении, бросился было за ним, но тут из-за угла выскочил ещё один человек. Мальчик отшатнулся и замер. Это был усатый собеседник мастера. Злодей, оказывается, не остался в трактире, а вышел следом и теперь спешил на подмогу своему подручному! Усатый не видел мальчишку в тени, его взгляд был прикован ко входу в темный переулок. Двигаясь быстро и почти бесшумно, он явно собираясь зайти князю со спины. Мысли в голове Артёмки закружились с бешеной скоростью — действовать нужно было немедленно. Времени на раздумья не было. В отчаянном поиске взгляд Артёмки заметался по сторонам. Старый, подгнивший забор… и торчащая из него штакетина! В отчаянии мальчишка рванул к забору, обеими руками ухватился за шаткую доску и с треском выломал ее. Крепкая, тяжелая палка легла в руку неожиданно удобно. Сжимая свое импровизированное оружие, он, не раздумывая, кинулся в черную пасть переулка следом за усатым.

**************************

Прошло ещё минут двадцать с того момента, как Дюбуа прогулялся до уборной. Наконец, Колокольников и лже-француз, о чём-то договорившись, с довольным видом пожали друг другу руки. Мастер аккуратно собрал бумаги, уложил их в саквояж и, попрощавшись, вышел из трактира. Не прошло и минуты, как следом за ним, не оглядываясь, выскользнул и беспалый убийца. Князь замер, выжидая. Но мнимый Дюбуа оставался на месте, неторопливо потягивая пиво и о чём-то размышляя. Его спокойствие было обманчивым, Шохонский это чувствовал. Он не сомневался: лже-Дюбуа остался здесь не случайно. Он должен был убедиться, что никто не последует за его сообщником, и, возможно, задержать любого, кто проявит излишнее любопытство. Но медлить было нельзя. Каждая секунда задержки отдаляла его от Колокольникова и приближала мастера к гибели. Бросив на стол несколько монет, князь поднялся и, стараясь двигаться без лишней спешки, направился к выходу.

Выйдя на улицу, Шохонский огляделся. Вечерние сумерки уже сгущались, окутывая улочки сизой дымкой. Фонари, которые только начинали зажигать, бросали на мостовую дрожащие пятна света. Колокольникова нигде не было видно, но впереди, метрах в пятидесяти, маячила сгорбленная фигура беспалого. Он шёл не таясь, но держался на почтительном расстоянии от своей жертвы, скрываясь в тени домов. Алексей Петрович двинулся следом, не пытаясь прятаться, а лишь изображая неспешного прохожего, погружённого в свои мысли. Улица становилась всё более пустынной и тёмной. Шохонский понимал, что развязка близка. Убийца выберет самый глухой переулок, где нет ни единого фонаря, ни одного светящегося окна, чтобы совершить своё чёрное дело без свидетелей и затем беспрепятственно унести тело в дом изобретателя.

Так и случилось. Впереди показался узкий, как щель, проулок, ведущий, судя по всему, в жилые дворы. Колокольников, ничего не подозревая, свернул в него. Убийца на мгновение замер, оглянулся по сторонам и скользнул за ним. Теперь для князя главное было — не опоздать. Он ускорил шаг, почти переходя на бег, и нырнул в темноту переулка. Внутри было значительно темнее, чем на улице. В нос ударил затхлый запах застоявшейся воды. Где-то впереди послышался тут же оборвавшийся короткий, сдавленный хрип. Шохонский выхватил револьвер. В нескольких шагах он различил два тёмных силуэта. Беспалый, накинув на шею удавку, навалился на изобретателя сзади. Он уже начал затягивать петлю, и тело Колокольникова выгнулось в отчаянной, беззвучной конвульсии. Пережатое горло не давало издать ни звука, лишь судорожные хрипы вырывались из груди.

— А ну стоять! Руки вверх! — намеренно грубым, властным голосом крикнул князь, делая шаг вперёд.

Не ожидавший преследования убийца вздрогнул от неожиданности. На долю секунды его хватка ослабла. Этого мгновения хватило Колокольникову, чтобы, собрав последние силы, резко ударить локтем назад, целясь убийце под дых. Удар получился отчаянно сильным и точным. Душегуб коротко крякнул, сбитое дыхание заставило его ослабить удавку и мастер сумел вырваться. Кашляя и хватая ртом воздух, Ефим Самойлович повалился на землю.

Но душегуб был опытным, и паника длилась лишь миг. За доли секунды оценив, что противник один, он развернулся и молча бросился на князя. В руке преступника блеснул нож, но Шохонский к такому развитию событий был готов. Он решил не стрелять, поскольку звук выстрела привлёк бы ненужное внимание и мог спугнуть Дюбуа. Вместо этого, шагнув навстречу, князь выученной казачьей ухваткой перехватил руку с ножом и, вывернув её, резко ударил рукоятью револьвера по кисти противника. Раздался хруст, и нож упал на землю. Враг взревел, но не отступил, а с яростью отчаяния кинулся вперёд, пытаясь сбить князя с ног. Алексей Петрович встретил его жёстким ударом сапога в коленную чашечку. Нога противника подломилась, он, пытаясь удержать равновесие, опустил голову, и в тот же миг князь обрушил ему на затылок рукоять револьвера. Тело убийцы обмякло и распласталось на земле.

— Живы, Ефим Самойлович? — тяжело дыша, спросил Шохонский, склоняясь над изобретателем.

— Ваше… сиятельство… — прохрипел тот, всё ещё держась за горло. — Откуда вы…

— Сзади! — раздался вдруг отчаянный детский крик из глубины переулка.

Инстинкт, отточенный годами службы, сработал быстрее разума. Шохонский, одновременно разворачиваясь, не раздумывая бросил своё тело в сторону. Левое плечо обожгло острой болью — лезвие ножа, вспоров пиджак, всё же зацепило его. Но благодаря резкому движению удар в спину не получился, рана вышла скользящей. Князь вскинул револьвер. Перед ним стоял лже-Дюбуа. В руке был зажат длинный нож, а лицо исказила гримаса ярости. Он явно не ожидал, что его нападение сорвётся.

В тот миг, когда он готовился нанести второй удар, вылетевшая из темноты палка с глухим стуком ударила злодея по руке с ножом. Душегуб взвыл от боли и неожиданности. И тут же на его руке, вцепившись в неё зубами, повисла маленькая детская фигурка. Шохонскому было неудобно стрелять — он боялся попасть в ребёнка, отчаянно мешавшего убийце. Не желая тратить время на выцеливание, князь шагнул ближе и, в тот момент, когда Дюбуа отшвырнул от себя мальчишку, нанёс мощный удар ногой ему в живот. Лже-француз согнулся пополам, выронив нож и хватая ртом воздух.

— Стоять! Полиция! — раздались громкие крики со стороны улицы.

В переулок, освещая его фонарями, вбежали несколько фигур в форме. Двое тут же скрутили скорчившегося Дюбуа, ещё один занялся его беспалым сообщником, который только начинал приходить в себя. Князь, морщась от боли, зажал раненое плечо. Из темноты к нему подошёл человек в жандармском мундире.

— Ну что ж вы так, Алексей Петрович, — раздался знакомый, чуть укоризненный голос жандармского ротмистра Полонского. — Я же не просил вас делать всё в одиночку. Это ещё хорошо, что ваши воспитанники нам так помогли.

Шохонский с удивлением посмотрел вглубь переулка. Там, сбившись в кучку и тяжело дыша, стояли Петя, Сенька и ещё несколько приютских ребят, помогавших ему с расследованием. И тут он понял, что отчаянный крик «Сзади!», спасший ему жизнь, принадлежал Артёмке. Мальчишка, которого лже-Дюбуа отшвырнул в сторону, теперь сидел на земле, прижимая руки к голове.

— Что с мальчиком? — шагнув к нему, встревоженно спросил князь.

— Нормально с мальчонкой всё, Ваше сиятельство, только голову зашиб немного, — ответил один из подоспевших городовых, бережно поднимая Артёмку на ноги. — О стену его приложил, злодей.

— Да вы же сами ранены, князь, — заметил Юрий Андреевич, указывая на пропитанный кровью рукав пиджака Шохонского. — Негоже было так рисковать.

Алексей Петрович попытался было отмахнуться, но ротмистр оказался настойчив. А вскоре подоспел и лекарь, которого предусмотрительно прихватили с собой жандармы. Пока медик, сняв с него окровавленный пиджак, обрабатывал и туго перевязывал плечо князя, другой городовой аккуратно обматывал чистой тряпицей ссадину на голове Артёмки. Мальчишка морщился, но терпел, не сводя с князя восхищённых и немного виноватых глаз.

— Как вы здесь оказались? — спросил Алексей Петрович, глядя на своих юных подопечных.

— Так мы за вами следили, Ваше сиятельство, — выступил вперёд Петя, старший из ребят. — Как увидели что вы в пиджаке с Ефимом Самойловичем в трактир поехали, так сразу поняли, что дело серьёзное. Артёмка с Прошкой за вами следом побежали. А как Прошка душегуба того, беспалого, опознал, так к нам назад прибёг, аж запыхался весь.

Мальчишка перевёл дух и продолжил:

— Ну... мы на улицу выскочили, а на выходе из приюта нас уже полиция остановила. Господин ротмистр с городовыми тут как раз к воротам подъехали. Как узнал, что да как, так и скомандовал мчать за вами следом. В трактире-то уже никого не застали, но Сенька, он местный, да и у Ефима Самойловича на дому пару раз бывал. Вот и повёл самой короткой дорогой от трактира к его дому. А тута шум в проулке... Ну, городовые сразу туда и побежали. А мы за ними следом.

Закончив свой сбивчивый отчёт Петя замолчал и с тревогой посмотрел на князя. Всё же, как не крути, а ребята нарушили строгий запрет, сбежав из приюта без разрешения. Но князь лишь доброжелательно улыбнулся.

— Ты молодчина, Артёмка, — тепло сказал он, и мальчишка аж зарделся от похвалы. — И вы все, ребята, тоже у меня молодцы.

— Что ж, Алексей Петрович, — Полонский удовлетворённо кивнул, наблюдая, как связанных убийц поднимают на ноги. — Задание выполнено. И даже более чем. Вы не только спасли изобретателя, но и помогли нам взять тех самых шпионов, что убили вашего друга, на горячем. Уж теперь-то они у нас заговорят.

Он повернулся к своим подчинённым.

— Упаковать этих господ и в участок. Да смотрите, глаз с них не спускать! А мы, — он обернулся к князю и кивнул на мальчишек, — давайте-ка пока к бричке. И вас, и юного героя нужно доставить в тепло и как следует осмотреть.

Глава 32

Сознание к Артёмке вернулось рывком, от громкого крика. Услышав «Стоять! Полиция!» мальчик с трудом разлепил веки. Голова раскалывалась пульсирующей болью, а стены узкого переулка, казалось, ходили ходуном. В проулке стало светлее от света нескольких масляных фонарей. Двое полицейских ловко заламывали руки усатому, третий придавливал коленом к земле всё ещё оглушённого Молчуна. Один из городовых опустился на колено рядом с Артёмкой и стал деловито осматривать его голову.

— Жив, герой? — голос у него был грубоватый, но не злой. — Эк тебя, малец, зашибло то. Ну, потерпи, сейчас кровь утрём.

Пока полицейский бинтовал ему голову чистой холщовой тряпицей, Артёмка, морщась от боли, огляделся. Неподалеку какой-то мужчина в штатском аккуратно перевязывал плечо князю. Алексей Петрович стоял прямо, хоть лицо его в свете ламп казалось бледным, и спокойно, даже чуть отстранённо, наблюдал за происходящим. «Вот это выдержка… — с благоговением подумал Артёмка. — Наш князь — настоящий герой! Даже раненый, а как их раскидал!»

И тут он увидел на входе в переулок знакомые фигуры. Вся их приютская ватага была здесь: и Прошка, и остальные ребята во главе с Петей. Они стояли, сбившись в кучку, и с тревогой смотрели на него. Алексей Петрович, проследив за его взглядом, тоже заметил мальчишек. Его брови слегка сошлись на переносице.

— Как вы здесь оказались? — повернувшись к детям, спросил он.

Петя, как самый старший, шагнул вперед. Признание в том, что они следили за князем, вырвалось у него сбивчивой скороговоркой, после чего мальчик торопливо пустился в объяснения:

— Затем Прошка назад прибежал, ваше сиятельство, — волнуясь, выпалил он. — Закричал, что на вас напасть хотят. Мы и… ну, бросились сюда. А на выходе из приюта нас полицейские и перехватили. Они как раз к вам на двух бричках подъехали. Прошка им сразу всё и выложил.

Князь выслушал путаный рассказ с непроницаемым лицом. Мальчишки, ожидая заслуженного нагоняя, затаили дыхание, но Алексей Петрович лишь кивнул. Затем, отыскав взглядом Артёмку, пытавшегося при поддержке полицейского встать, он похвалил мальчишку за смелость. А после Алексей Петрович обратился и к остальным воспитанникам, назвав всех молодцами. В этот момент подошел командовавший полицейскими жандармский офицер.

— Этих — в участок! — скомандовал он городовым, кивнув на связанных злодеев. А потом повернулся к князю: — А вам и юному герою нужно в тепло, и чтобы доктор вас как следует осмотрел. Давайте-ка пока к экипажам.

Тут внимание жандарма привлёк только что поднявшийся с земли, и всё ещё тяжело дышащий Колоколенков. Офицер обратился к нему:

— Ефим Самойлович, вам тоже лучше поехать с нами. Нужно прийти в себя после случившегося.

Потрясённый мастер, на которого только что было совершено покушение, лишь молча кивнул. На улице их ждали две пролетки. Когда группа вышла из переулка, потеря крови дала о себе знать и князя заметно повело в сторону. Для равновесия он опёрся о стену дома, но мгновенно оказавшийся рядом жандарм подхватил его под здоровую руку.

— Алексей Петрович, вы меня в могилу сведёте своим героизмом! — с укором проговорил он, помогая князю дойти до экипажа. — Надо немедленно ехать в больницу!

— Да полно вам, Юрий Андреевич, — слабо улыбнулся князь. — Зачем мне в больницу? Что там, что в приюте — доктор будет один и тот же. А лежать в постели я предпочитаю поближе к своему рабочему месту. К тому же, — он кивнул на ребят, — за этими сорванцами глаз да глаз нужен.

Ротмистр лишь тяжело вздохнул, но спорить не стал. Он помог князю устроиться в первой пролётке. Туда же, всё ещё бледный и растерянный, забрался Ефим Самойлович. Сам офицер сел напротив, бросив кучеру короткое: «В приют. Живо!» Вторую пролётку целиком отдали детям. Городовой помог Артёмке забраться внутрь, и тот тут же привалился к стенке, прикрыв глаза. Остальные пятеро мальчишек быстро заполнили всё оставшееся пространство, усевшись друг напротив друга. Когда экипаж тронулся, заскрипев рессорами и застучав колёсами по булыжнику, ребята наперебой заговорили.

— Ну ты даёшь, Тёмка! — восхищённо выдохнул Сенька, сидевший напротив. — Мы когда прибежали, ты у стенки лежишь, а злодеев уже вяжут!

— Голова-то как? Дюже болит ? — участливо спросил Петя, сидевший рядом.

Артёмка лишь слабо кивнул. Мир перед глазами всё ещё плыл, а в ушах стоял гул. Слова друзей доносились словно сквозь вату.

— А мы тут такое слыхали… — понизив голос до таинственного шёпота, заговорил Прошка. — Пока вы там в переулке были, мы сначала у бричек стояли. Так вот, полицейские меж собой говорили…

Он сделал паузу, обводя всех заговорщицким взглядом.

— Говорили, что князь наш, Алексей Петрович, не просто в Тихонске оказался. И не просто так в приюте служит.

— А как? — не выдержал Мишка.

— А так, что он сюда специально прибыл, чтобы Ефима Самойловича от убивцев защищать! — выпалил Прошка. — Этот жандарм, Полонский, его старый знакомый. Он и попросил князя приглядеть за мастером, потому как на того охота идёт. Из-за каких-то там его изобретениев!

Мальчишки ахнули. Всё разом встало на свои места: и странные незнакомцы, и нападение, и то, почему князь оказался рядом в нужный момент. Их справедливый и добрый наставник, который и так вызывал у них восхищение, оказался ещё и настоящим героем на секретном задании!

Вскоре пролётки, прошуршав шинами по гравию, остановились перед знакомым двухэтажным зданием приюта. На крыльцо, привлечённый шумом подъехавших экипажей и необычным для позднего часа оживлением, с керосиновым фонарём в руке вышел дежурный смотритель. Увидев жандармского офицера и целую ватагу воспитанников, которые уже давно должны были быть в спальне, он замер в изумлении. Когда дверцы экипажа распахнулись, Артёмку, которого и без того растрясло в дороге, сильно качнуло. Он, цепляясь за сиденье, вылезал последним. Мальчик попытался ступить на землю, но ноги подкосились, и мир вновь поплыл перед глазами. Петя и Прошка тут же подхватили его под руки, не давая упасть.

— Вы, оглоеды, почему не в спальне? Это что за своеволие? — надвигаясь на мальчишек, грозно нахмурился смотритель. — Да вы тогда у меня в карцере заночуете!

— Не спеши, Тихон, браниться, — раздался из темноты пролётки спокойный голос Шохонского. — Дети выполняли моё поручение. И весьма успешно. Так что никакого наказания не будет.

Смотритель опешил, но спорить с заместителем директора не стал, лишь недовольно поджал губы.

— В спальню тогда его, живо! — опомнившись, распорядился он, кивнув на Артёмку. — Да побыстрей тащите!

Но тут снова вмешался князь, который с помощью ротмистра Полонского уже выбрался из своей пролётки. Алексей Петрович хоть и держался прямо, но бледность и напряжённая поза выдавали, чего ему это стоило.

— Погоди, — голос был тихим, но властным, и смотритель тут же замер. — Не нужно его на второй этаж в общую спальню тащить. Принесите лучше койку ко мне в квартиру. Во второй комнате поставите.

Тихон лишь удивлённо захлопал глазами. Зато ротмистр Полонский, поддерживая князя, понимающе хмыкнул.

— К чему почтенному доктору по разным этажам шляться? — с лёгкой усмешкой пояснил Алексей Петрович, хотя взгляд его был совершенно серьёзным. — Приедет, осмотрит нас обоих в одном месте. Так оно сподручнее будет.

Слова князя прозвучали как простая забота об удобстве уездного лекаря, но все, даже Артёмка, поняли их истинный смысл. Одно дело — наскоро осмотреть и прописать примочки безымянному сироте в общей спальне, и совсем другое — лечить того же мальчика в квартире самого князя Шохонского, под его неусыпным наблюдением. Тут уж доктор расстарается на совесть.

— Слушаюсь, ваше сиятельство! — козырнул смотритель и тут же отдал распоряжения подбежавшим на шум старшим воспитанникам. Пока те суетились, перетаскивая из кладовой запасную койку с матрасом в казённую двухкомнатную квартиру князя на первом этаже, Полонский помог Алексею Петровичу дойти до крыльца. Артёмка, поддерживаемый товарищами, смотрел на него с новым, ещё большим обожанием. Его не просто похвалили — теперь его брал под свою личную опеку сам князь. И от этой мысли боль в разбитой голове отступила, уступая место гордости и какому-то тёплому, почти забытому чувству защищённости. Колоколенков, до этого молча стоявший в стороне, словно оглушённый, наконец обрёл дар речи. Он подошёл к князю, с тревогой заглядывая ему в лицо.

— Ваше сиятельство… Алексей Петрович… Как же вы? Рана-то, поди, серьёзная? Да и мальчонка-то как, поглядите… И это всё из-за меня… — голос мастера дрогнул. — Уж и не знаю, как благодарить вас…

— Полноте, Ефим Самойлович, — прервал его Шохонский, ободряюще, хоть и с видимым усилием, коснувшись его здоровой рукой. — Не ваша в том вина. А благодарить станете после, когда лекарь нас обоих на ноги поставит. Идите-ка лучше к себе в мастерские, вам тоже отдых нужен. Вон, пусть Юрий Андреевич вас проводит.

Ротмистр кивнул, положив руку на плечо по-прежнему потрясённого изобретателя.

— Идёмте, почтеннейший. Вам и впрямь после такого лучше прилечь. А я ещё пару распоряжений отдам, чтобы у приюта до утра караул выставили. На всякий случай. А вы пока ведите нашего героя, — обернувшись, мягко скомандовал Полонский Пете и Прошке. Те, бережно поддерживая Артёмку, повели его внутрь, вслед за смотрителем.

Длинный коридор первого этажа освещался тусклым светом единственной лампы. Каждый шаг отдавался тупой болью в голове, но Артёмка почти не замечал её. Он шёл ночевать в квартиру самого князя! Вот и дверь. Петя и Прошка осторожно ввели его внутрь и усадили на край только что принесённой железной койки. В комнате было почти пусто. Кроме койки, только грубый стол да пара стульев. Сквозь открытую дверь виднелась вторая комната: с кроватью, шкафом и стоящим у окна стулом. В дверях появился Алексей Петрович. Он тяжело опёрся о косяк, и Артёмка заметил, как побелели костяшки его здоровой руки. Лицо князя в тусклом свете казалось бледным и усталым. Увидев его, присевшие было рядом с Артёмом Петя и Прошка тут же вскочили.

— Всё, ребята. Идите теперь, отдыхайте, — тихо сказал Шохонский. — И… спасибо вам. Вы молодцы.

Мальчишки, заулыбавшись от похвалы, молча кивнули и на цыпочках выскользнули за дверь, притворив её за собой. В комнате стало тихо. Так тихо, что Артёмка слышал лишь гул в собственных ушах. Его снова начало мутить, дощатый пол, казалось, качался, как палуба корабля. Он вцепился пальцами в край жёсткого матраса, чтобы не упасть.

— Давай, малыш, ложись поспи, — голос князя прозвучал совсем рядом, заставив вздрогнуть. Алексей Петрович стоял над ним, и его тень падала на койку. — Лекарь у нас с тобой только завтра будет.

Мальчик послушно опустил голову на тощую, пахнущую казённым бельём подушку и зажмурился. Сквозь шум в ушах он услышал, как князь прошёл в свою комнату. Тяжело скрипнула кровать под его весом. Потом раздался сдавленный стон — видимо, когда он неловко повернулся, потревожив раненую руку. Эти звуки, вместо того чтобы тревожить, странным образом успокаивали. Потому что совсем рядом был человек, который не бросит, не даст в обиду. Впервые за долгое-долгое время Артёмка почувствовал себя не просто одним из приютских, а кем-то, о ком заботятся. Убаюканный этим новым, почти забытым чувством безопасности, он провалился в тяжёлый, вязкий сон без сновидений.

******************************

Ночь опустилась на Тихонск, укрыв приют плотным одеялом тишины. Середина осени давала о себе знать: за окном тоскливо завывал холодный ветер, срывая с деревьев последние листья и бросая в стёкла мелкую дождевую морось. В своей спальне, на кровати, лежал князь Шохонский. Свежая повязка на плече, наложенная впопыхах прямо в переулке, туго стягивала кожу, а рана под ней горела тупым, ноющим огнём. Сон не шёл. Стоило ему чуть шевельнуться в поисках удобного положения, как плечо пронзала резкая, дёргающая боль. Лёжа с открытыми глазами и глядя в потолок, где плясали неровные тени от пламени керосинки, Шохонский прокручивал в голове события минувшего вечера. Хриплый крик, удар, падение… И тонкий, отчаянный детский голос: «Сзади!». Князь прислушался. Из соседней комнаты доносилось ровное, спокойное дыхание Артёмки. Мальчишка спал. Усталость и боль от ушиба взяли своё, и он забылся сном почти сразу, как только его уложили на койку.

Алексей Петрович, морщась от боли, с трудом приподнялся на локте. Какая-то странная, непривычная теплота разливалась в груди при мысли о спящем мальчике. Он, боевой офицер, прошедший горы и пески Туркестанской кампании, видевший смерть десятки раз, был спасён этим тщедушным сиротой. «Надо же, какой герой…» — с невольным удивлением подумал князь. Он снова и снова прокручивал в памяти тот момент. Взрослый, вооружённый мужчина, безжалостный убийца, и этот маленький воробей, без раздумий бросившийся на него. Не застыл от страха, не убежал, не спрятался. А кинулся вперёд, чтобы помочь.

И ведь что самое поразительное: сам князь в этом Тихонске всего вторую неделю. Когда только прибыл, то приютские сироты показались ему забитыми, запуганными детьми, не ожидающими от взрослых ничего, кроме похлёбки да побоев. И ведь, если по совести, он не сделал для них ничего выдающегося. Ну, смазал один раз наказанных ребят обезболивающим лосьоном. Ну, наладил в приюте нормальное питание, чтобы их перестали кормить бурдой. Словом, всего лишь поступал так, как поступил бы любой нормальный человек, которому доверили заботу о детях.

И вот результат. Всего несколько дней человеческого отношения — и эти мальчишки уже готовы помогать в расследовании, следить за подозрительными личностями и даже ради этого нарушать грозящие им наказанием запреты. А один из них, самый маленький и хрупкий, и вовсе готов рискнуть жизнью. Что такое десятилетний ребёнок против опытного душегуба с ножом? Пылинка. Но мальчишка не думал об этом. Шохонский вспомнил глаза Артёмки, когда тот смотрел на него после схватки — в них смешались восхищение и какая-то детская, трогательная вина, словно он сделал недостаточно. А ведь он сделал всё. И даже больше. Больше, чем кто-либо мог от него ожидать.

Князь снова откинулся на подушки. Боль в плече, казалось, немного утихла, уступив место другому, куда более глубокому чувству. Он приехал в этот захолустный Тихонск, чтобы выполнить долг перед империей и памятью друга. Для дворянина вот так, втихую, помогать жандармам — дело почти неприличное, но он согласился не особо раздумывая. Во-первых, из уважения к Полонскому, который когда-то выручил его в азиатских песках. А во-вторых, и это было главным, — на Колоколенкова покушались те же люди, что убили его лучшего друга. Он видел в этом своё первое и, как он надеялся, последнее задание такого рода.

Что ж, его желание исполнилось. Убийцы схвачены и теперь получат по заслугам. Но сейчас, лёжа в тишине и слушая мирное дыхание спасшего его ребёнка, Алексей Петрович вдруг понял, что нашёл в Тихонске нечто большее. Не просто временную службу, а ответственность. «Спи, малыш», — мысленно произнёс он, и на его лице впервые за долгое время появилась мягкая, искренняя улыбка. С этой мыслью он наконец закрыл глаза, и сон, смилостивившись, принял его в свои объятия.

Глава 33, она же эпилог.

Следующие два дня действительно выдались хлопотными. С раннего утра в стенах приюта воцарилась приглушённая суета. Воспитанники, чьи голоса и топот обычно наполняли коридоры, теперь передвигались почти бесшумно, на цыпочках, и общались между собой исключительно шёпотом. Известие о ночном инциденте и ранении их нового наставника облетело здание с невероятной скоростью и никто не хотел тревожить князя.

Уездный лекарь, прибывший первым, оказался человеком обстоятельным. Он, недовольно бурча, сначала долго возился со своим потёртым саквояжем, раскладывая в только одному ему известном порядке инструменты, и лишь потом принялся за дело. Когда он начал отдирать с плеча Шохонского присохшую за ночь пропитанную кровью повязку, князь не издал ни звука. Лишь желваки, заходившие на скулах, выдавали его напряжение.

— Потерпите, ваше сиятельство, — бормотал доктор, промывая рану спиртом. — Удар был опасный, но вам повезло. Лезвие прошло по касательной, не задев ни кости, ни крупных сосудов. Зашивать порез не станем, обойдёмся чисткой да перевязкой. Главное — покой и никаких подвигов ближайшие дни.

— С подвигами, доктор, я завязал, — процедил сквозь стиснутые зубы Шохонский, изо всех сил стараясь не морщиться от боли.

На все эти процедуры с испугом смотрел Артёмка. Когда же настала его очередь, мальчик, хоть и побледнел, но держался стойко. Размотав повязку, доктор неодобрительно покачал головой.

— Эх ты, храбрец… Голову-то беречь надо. Ну-ка, давай взглянем, что у тебя тут.

Тщательно осмотрев рану, врач аккуратно протёр кожу вокруг ушиба, густо смазал какой-то пахучей жёлтой мазью, приложил холодный компресс и заново, уже по-настоящему, забинтовал мальчишке голову.

— Молодец, крепкий парень. День-другой полежишь, и будешь как новенький. Только пока обойдись без беготни и без походов в мастерские.

Артёмка кивнул, но всё равно то и дело косился на князя. Тот, заметив это, улыбнулся и подмигнул. А когда доктор вышел, тихо сказал:

— Видишь, братец, теперь нам обоим прописан покой. Так что будем лечиться вместе.

Однако покой оказался понятием относительным. Не успел доктор уехать, как в приюте началось настоящее паломничество. Первым, едва дождавшись полудня, прибыл уездный предводитель дворянства Григорий Иванович Левинский, а с ним и его дочь Елизавета.

— Алексей Петрович, голубчик! Да что же это у нас творится? — воскликнул он с порога. — В нашем тихом уезде — и такое! Какие-то шпионы, поножовщина… Весь город гудит! Неслыханное дело!

— Не волнуйтесь, Григорий Иванович, всё уже закончилось, — заверил его Шохонский, чувствуя, как от громкого голоса гостя начинает гудеть в голове. — Уверяю вас, теперь всё в полном порядке.

Елизавета Григорьевна, в отличие от отца, чьё волнение казалось показным, смотрела на князя с искренней тревогой. Затем её взгляд остановился на Артёмке, который при виде посетителей инстинктивно съёжился на своей кровати.

— Артёмка! — с искренним сочувствием в голосе воскликнула она, подходя к мальчику и присаживаясь на край его койки. — И ты пострадал… Господи, что с твоей головой?

Она с тревогой посмотрела на забинтованную макушку, а рукой мягко коснулась и погладила по плечу ребёнка.

— Я… я помогал, — тихо ответил мальчик, зардевшись под её внимательным взглядом. Он помнил эту красивую барышню, которая так по-доброму говорила с ним в прошлый раз.

— Ты очень смелый мальчик, Артём, — так же тихо ответила Елизавета и аккуратно погладила мальчишку по торчащим из-под повязки волосам.

Не успели Левинские отбыть, как на крыльце приюта появился полицмейстер Монарёв . Роман Сергеевич был краток и деловит, хотя в его глазах явно читалось любопытство.

— Ваше сиятельство, счёл своим долгом засвидетельствовать почтение и осведомиться, не нужна ли помощь. Мои люди дежурят у ворот, так что можете не беспокоиться.

Едва за ним закрылась дверь, как в приюте появился местный судья, Иван Петрович Лебедев, сухой и подтянутый господин, который долго и витиевато выражал своё сочувствие и предлагал всяческую помощь в рамках закона. Гости следовали без передышки, один за другим. Полонский, заехавший в обед рассказать, что арестованные уже дают показания, с удивлением наблюдал, как очередной экипаж отъезжает от ворот сиротского дома.

— Однако, Алексей Петрович, у вас тут прямо салон, — с усмешкой заметил он, когда они остались одни. — Весь цвет тихонского общества счёл своим долгом вас навестить.

Князь устало прикрыл глаза и кивнул в сторону окна.

— Вот именно поэтому, Юрий Андреевич, я и не стал заранее подключать местную полицию. Вы только представьте, что началось бы, скажи я Монарёву, что на Колоколенкова готовится покушение. Через час об этом знал бы весь город, включая тех, кому об этом стоило знать в последнюю очередь.. Уездный город — это, по сути, большая деревня. Любые новости здесь расходятся быстрее сквозняка.

Ротмистр понимающе хмыкнул.

— В этом вы, пожалуй, правы. Что ж, теперь, когда операция завершена, пусть себе судачат. Главное что дело сделано.

Он сказал это хоть и негромко, но явным удовлетворением. Так, в суете визитов, прошло два дня. На третий же, в квартиру к князю Полонский зашёл вместе с представительным пожилым мужчиной в форме жандармского полковника. Высокий, сухощавый, с аккуратно подстриженными усами и внимательным взглядом серых глаз, он сразу наполнил спартански обставленную комнату ощущением официальности и власти.

— Позвольте представить вам, Алексей Петрович, — произнёс Полонский, — Сергея Даниловича Мащенко, моего непосредственного начальника.

Князь, поднявшись со стула, на котором до того сидел, слегка поклонился. Полковник ответил коротким кивком и, не теряя времени, перешёл к делу:

— Рад видеть вас, князь, на пути к выздоровлению, — начал он чуть хриплым голосом. — Должен сказать, что дело, в котором вы приняли участие, находилось под особым контролем. Настолько особым, что о нём докладывали непосредственно Его Императорскому Величеству.

Он сделал паузу, внимательно наблюдая за реакцией собеседника, но князь внешне никак не отреагировал.

— Государь, — продолжил Мащенко, — крайне доволен результатом. Благодаря вашим действиям удалось не только предотвратить гибель талантливого изобретателя, но и ликвидировать сеть иностранных агентов, действовавших на территории империи. А потому, — полковник чуть смягчил тон, — Его Величество повелел довести до вашего сведения следующее: опала, наложенная на вас после известных событий, ныне снята.

От этих слов, произнесенных с будничной деловитостью, лицо Алексея Петровича на миг утратило свою невозмутимость.

— Более того, — продолжал Мащенко, — вам возвращено право службы в армии. По прибытии в Петербург вас ожидает место в одном из гвардейских полков, где вы, несомненно, сможете принести ещё немало пользы Отечеству.

Достав из внутреннего кармана перевязанный синей лентой документ, он положил его на стол перед князем.

— И, наконец, — полковник чуть приподнял подбородок, — Его Императорское Величество подписал ранее отложенный указ о награждении вас орденом Святого Георгия четвёртой степени — за храбрость, проявленную в Туркестанском походе.

В комнате повисла тишина. Только где-то за стеной слышался детский смех — младшие воспитанники играли в коридоре. Полонский, стоявший рядом, улыбнулся своей привычной, чуть ироничной улыбкой.

— Что ж, князь, поздравляю, — произнёс он. — Справедливость восторжествовала. Наконец-то вы вернётесь на своё место.

Шохонский поднял на него взгляд. На мгновение сердце затопила волна ликования. Он сможет вернуться! Снова надеть мундир, встать в строй… Но эта яркая, как вспышка, радость тут же угасла.

— Благодарю, Юрий Андреевич. И вас, Сергей Данилович, — обратился он к полковнику. — Передайте Его Величеству мою глубочайшую признательность.

Затем князь медленно опустился на стул и провёл здоровой рукой по лицу. В памяти вспыхнули картины недавних событий. Эти мальчишки... они без колебаний бросились его спасать. И ведь спасли. Уехать сейчас, бросить их — значит предать. С его уходом для воспитанников всё станет по-прежнему. В приют снова вернутся голодные дни, побои и безнадёжность. К тому же дело с Полозом ещё не доведено до конца, да и замена учителю чистописания так и не нашлась. Но было и нечто более личное, что открылось ему лишь в эту минуту: он, сам того не заметив, привязался к этим сорванцам.

— Странное чувство, господа… Еще недавно я отдал бы всё, чтобы услышать эти слова. А теперь… теперь я, кажется, уже обрёл своё место.

Полковник удивлённо приподнял бровь, пытаясь понять, не ослышался ли он. Полонский же, напротив, лишь едва заметно кивнул, словно ожидал чего-то подобного.

— Что вы хотите этим сказать, князь? — в голосе Мащенко прорезались стальные нотки. — Вы отказываетесь от монаршей милости? От службы Империи, от гвардейского полка, от возвращения ко двору? После всего, что вы сделали, чтобы заслужить прощение?

— Ни в коем случае, Сергей Данилович, — подняв взгляд на полковника, спокойно ответил Алексей Петрович. В глазах князя не было ни горечи, ни показного смирения. Только уверенность в своей правоте. — Я безмерно благодарен Государю. Но служба… служба Империи бывает разной. Здесь, в этом приюте, я нужен не меньше, чем в гвардейском строю. Возможно, даже больше.

— Там, в Петербурге, — продолжал он, — блеск мундиров, балы, интриги. А здесь... Здесь брошенные дети, которым нужен не столько надзиратель, сколько наставник. Мальчишки, из которых могут вырасти как герои, так и разбойники. И только от меня будет зависеть, какой путь они выберут. Разве это не менее важная служба Отечеству, чем парады на Марсовом поле?

Мащенко хмуро посмотрел на Шохонского. Для него, человека долга, подобные сентиментальные порывы были чужды. Но полковник был достаточно умён, чтобы понять: перед ним не каприз обиженного аристократа, а взвешенное решение зрелого мужчины.

— Что ж... Ваше право, князь, — после долгой паузы уже более сдержанно произнёс он. — Однако указ Государя — не предложение, а свершившийся факт. Опала снята. Орден ваш по праву. Что же до службы… Если вы не желаете возвращаться в гвардию, никто не станет вас принуждать.

— Я не желаю, — кивнув, твёрдо ответил Шохонский. — Благодарю вас за понимание.

Когда официальная часть визита была окончена и полковник, сухо попрощавшись, вышел, Полонский задержался на пороге.

— Значит, всё-таки остаётесь? — спросил он, и в его голосе смешались любопытство и удивление. — Решили променять блеск столицы на эту глушь?

Алексей Петрович встал и подошёл к окну, из которого был виден двор приюта. Там, пользуясь редким погожим днём, под присмотром старого Корнеича, с шумом и смехом бегала, играя в лапту, ватага мальчишек. Среди них был и Артёмка, уже без повязки, громче всех кричавший и смеявшийся.

— Я не меняю, Юрий Андреевич, — тихо ответил князь, глядя на своих воспитанников. — Я выбираю. Раньше за меня выбирали другие. Родители, командиры, судьба... Теперь я выбрал сам. И знаете… кажется, впервые в жизни я абсолютно уверен в своём выборе.

_______________________________________________________________________________________

Краткое послесловие от автора.

У этого текста довольно интересная судьба. Я задумал написать что-то подобное ещё осенью 25-го года. Была идея создать небольшую повесть на стыке тем произведений Вадима Полищука и Владислава Крапивина. Только сделать больший упор не на военные приключения, как у Вадима, а на шпионаж и прочие тайные игрища. И даже стал выкладывать некие наброски в своём блоге. Сразу оговорюсь: я вполне адекватно оцениваю свои способности. До Полищука мне далеко, а до Командора вообще как до Луны. Просто это были вершины, те ориентиры, к которым хотелось стремиться.

Но... в начале зимы своего великолепнейшего "Учителя Пения" стал выкладывать Василий Щепетнев. По аннотации — та же самая тематика, что и моя задумка. И я откровенно впал в уныние. Изображать моську рядом со слоном совершенно не хотелось. Да и возможность получить репутацию банального плагиатора, пытающегося вылезти в топ за чужой счёт, тоже не вдохновляла. Даже стал обдумывать некие другие сюжеты, попутно с удовольствием читая проды "Учителя". Постепенно по ходу прочтения начало приходить понимание, что моя задумка и текст Василия лежат в совершенно разных плоскостях. И всё равно — сомнения оставались.

Но!!! Одновременно с этим на выложенном в блоге отрывке с эпизодом встречи старшего и младшего ГГ в кабинете неожиданно появилось пожелание почитать про эти события поподробнее. И это стало триггером к старту. Просто появилась уверенность, что как минимум один читатель у текста обязательно будет. Так что... Елисей Ли — вот этот персонаж, к которому все недовольные могут высказывать претензии за появление "Тиховска" на АТ. А автор тут совершенно ни при чём.

А дальше... дальше меня куда-то понесло. Из изначальной задумки шпионского детектива с небольшими включениями эпизодов приютской жизни всё стало сочиняться с точностью до наоборот. Примерно после половины книги я сел, несколько раз стукнул себя по голове и вот такими жестокими методами заставил написать план дальнейшего текста. И после уже старался его придерживаться. Ряд сюжетных веток пришлось рубить на корню, по этому чуточку непонятно, почему поставлен тег АИ. На выходе же получилось то, что получилось.

И ещё. Хочется выразить огромнейшую благодарность Хорошавину Сергею и Перунову Антону. Оба уже успешные, состоявшиеся писатели, каждый со своим стилем. И тем не менее не поленились зайти на страничку ноунейма и не просто мельком посмотреть, а полностью прочитать текст и указать на ошибки. Более того. Сергей продолжал консультировать меня и в дальнейшем.

Ну и товарищу Alchy — моя отдельная благодарность.

Вот, собственно, и всё. Завершающие главы сочинялись несколько второпях, ибо предстоит операция с неоднозначным итогом и хотелось успеть завершить текст до отъезда. Так что там содержание может быть несколько более сумбурно. Если всё будет хорошо, то позже поправлю. Всем, добравшимся до этих строк, большое спасибо за время, уделённое данному опусу.

БЫЛ БЫ БЛАГОДАРЕН, ЕСЛИ ЧИТАТЕЛЬ, ДОТЯНУВШИЙ ДО ЭТИХ СТРОК, ХОТЯ БЫ ПАРОЙ ПРЕДЛОЖЕНИЙ ВЫСКАЖЕТСЯ О ТЕКСТЕ.