Тихое пламя

Глава 1

Но что нам делать теперь? — внезапно спросил один из мобедов на очередном совещании. Пятнадцатого июля тысяча пятьсот восемьдесят восьмидесятого года в зале заседаний в Санжане было необыкновенно многолюдно, туда собрались даже те служители, которые в обычных условиях не стремились обязательно поучаствовать в обсуждениях. Однако теперь в зале были и гости из-за далёкого моря, которые переселились сюда, и их духовный предводитель — дастур Джамшед. Надо было решить очень многое, и прежде всего, кто чем руководить будет. Решение, впрочем, созрело почти сразу же: предводитель новоприбывших согласился не претендовать ни на что большее, кроме как руководить своими соотечественниками и представлять их. Сам он сказал об этом так:

- Я уже стар, братья, и не намерен вырывать в свои руки вожжи, которыми вы повозку свою направляете. Попросту не успею всё как следует освоить, когда меня уже, по обычаю, отнесут в башню. Да и дрязги мне чужды полностью, совсем не по духу Аши они.

Покончив с этим вопросом, решать стали сразу же и иной — как действовать далее, как поступить с Вайю-Буми и продвигаться ли на север. После долгих препирательств, когда все выдохлись, слово взял Ардашир Девятый, и изложил своё мнение так:

- Двигаться вдоль восточного моря, которое европейцы зовут Атлантическим океаном, мы можем, но это очень коварная дорога, слишком многие ощущают к ней интерес, хотят пробраться на те берега и обосноваться на них. И англичане, и французы, и голландцы уже вот-вот начнут туда подбираться, основывать свои колонии. Рубиться с ними напрямую мы могли бы, но вот только смысла никакого в том нет — пусть лезут, если захотят, и если найдут достаточно много сил. Чем дальше на север, тем суровее и неприветливее будет земля, нашим посевам и берберийским лошадям там не место. Речной путь всё же лучше, он позволяет нам «прорасти» и укорениться в глубине земли, пока заморские гости пытаются освоить берег и удержать его в руках своих. Там, куда мы двинемся, можно выращивать хлопок в огромном количестве, отведя под него великолепные поля. И, как и в своих привычных уже землях, ведя чисто меновой торг с племенами, мы возведём живую — и абсолютно непроницаемую! — стену для любого вторжения. Пусть нас уважают, а врагов наших боятся и презирают, пусть каждая попытка пробраться с любой стороны к нам и к нашим союзникам немедленно проваливается.

- А что же с Вайю-Буми? — встревоженно спросил человек из зала.

- А ничего, так и будет, - пожал плечами верховный дастур. Это поселение поможет нам сдерживать Сан-Агустин, а также станет дорогой на запад и, когда-нибудь, если понадобится, также и на север. Мы не откажемся и от путешествий туда, мы станем заключать сделки с любой нацией, корабли которой смогут и соизволят приплыть в наши порты. Пусть считают, что Вайю-Буми — только лишь небольшая фактория и форт, которые существуют с их великолепного разрешения. А мы станем усиливаться там, куда их пушки, их флоты и пехотинцы не доберутся, туда, где начнётся новая славная ветвь. Все ли согласны со мной или нет? — вперил он взгляд в аудиторию.

Недовольные были, но их оказалось очень немного.

А на выходе из порта Маракайбо в эти самые минуты проходил испытания новый корабль «Стремительный Сокол». Судно лихо исполняло любые повороты: ходко шло под парусами и на вёслах, круто приводилось к ветру и легко ложилось на новый галс. Управлявший им капитан Рохинтон, однако, почти не имел опыта. За его плечами числился лишь один полусамостоятельный переход вдоль берега, где любой его приказ мог в любую минуту отменить старший наставник. Неудивительно, что ныне молодой командир рвался в открытое море, жаждая совершить свой первый по-настоящему самостоятельный рейс — на север, к дельте Миссисипи.

В Адмиралтействе поначалу колебались: доверять ли новоиспечённому капитану только что спущенный на воду крупный корабль? Команда, положим, подобралась опытная, а старший помощник отходил уже пять навигаций — но довольно ли этого, чтобы совладать с любой морской бедой? Точного ответа не знал никто, оставалось лишь вверить судьбу проверке на деле. Некоторым утешением служило лишь то, что Рохинтон был одним из лучших выпускников морского корпуса. Он в совершенстве постиг не только навигацию, но и английский с испанским — языки, которые по стародавней традиции считались обязательными для всякого морехода.

Пока капитан размышлял о том, как поведёт судно на север, чтобы доставить очередную экспедицию в устье ещё таинственной во многом реки, на корабле загремели пушки. «Стремительный Сокол» содрогнулся, однако после осмотра выяснилось: лафеты орудий целы, а корпус не разошёлся ни на йоту. Выходило, что в случае нужды капитан мог смело приказать открыть огонь. Правда, впереди ждало решающее испытание — четырёхдневный поход под полными парусами, без иной цели, кроме как проверить судно на настоящей волне. Но Рохинтон не сомневался: он готов к этому, и команда встретит выход в море с радостью.

И вот, на следующий день, боцман рявкнул:

— Отдать швартовы!

Концы стремительно взлетели с причала, и матросы принялись выбирать их с такой прытью, словно от этого зависели их собственные жизни. К выходу из гавани «Стремительный Сокол» шёл под одними гротом и фоком, чтобы сохранить полную управляемость. Лишь спустя полчаса, когда берег скрылся за горизонтом, Рохинтон сверился с лоцией и убедился, что теперь можно ставить паруса во всю мощь. По его команде матросы ловко взлетели по вантам: сперва поставили брамсели с топселями, затем растравили кливера и стаксели. Рулевой мёртвой хваткой вцепился в штурвал: не сыскать было во флоте человека, который не ведал бы, как легко в такую минуту дать лишний крен и черпануть воды бортом.

В течение нескольких следующих дней шлюп непрестанно маневрировал: испытывали его ходкость и остойчивость. Погода благоволила — стояла на редкость спокойная, с ровным, неспешным ветром. По возвращении в гавань корпус обследовали вдоль и поперёк, но не сыскали ни малейшего изъяна. В торжественной обстановке, при выстроенной на пирсе команде, адмирал вручил молодому капитану патент на право дальнего плавания. По стародавней традиции документ несли перед ним, возложив на особое серебряное блюдо, что использовалось лишь в таких случаях.

Минули ещё дня три: корабль довершал оснастку, принимал припозднившихся матросов — иные явились с опозданием, задержанные в пути неотложными делами. И только на пятые сутки, покончив с последними формальностями, капитан Рохинтон вновь ступил на палубу. Его щегольской мундир отсвечивал на солнце начищенными пуговицами, а тёмная ткань благородного оттенка лишь подчёркивала этот блеск своей мнимой суровостью. Сам же Рохинтон успел уже стяжать среди подчинённых славу командира строгого и въедливого, но истинного знатока морского дела: он с одного взгляда подмечал любую оплошность, угадывал, где таится беда, а где всё обстоит благополучно.

И вот поднят вымпел, возвещающий о скором отходе, снят с рынды и якорь. Матросы выстроились на палубе, щеголяя молодечеством и удалью; швартовы уже отданы, и остаётся лишь скомандовать — чтобы корабль, сперва медленно, словно нехотя, а затем всё быстрее, устремился к выходу из порта.

В последующие десять дней «Стремительный Сокол» и впрямь оправдал своё имя. Лишь на одном небольшом отрезке он чуть сбился с расписанного Адмиралтейством графика — но лишь потому, что ветры адмиралтейским чинам покуда не подчинялись. Зато неизменными оставались четырёхчасовые вахты, чей неукоснительный порядок символизировал твёрдую верность небесному устройству. На счастье капитана Рохинтона, подобрался у него экипаж бывалый, тёртый жизнью, из тех, кто готов к любым трудам и не привык падать духом, даже когда корабль вязнет в смертельно долгом штиле.

К счастью команды, ей не довелось мериться силой с налетающим ураганом, смотреть на внезапно чернеющее небо и изведать все штормовые напасти. А вот штурман Фероз не выпускал из рук навигационных приборов, особенно когда подошли к устью Миссисипи: тут следовало держать ухо востро, дабы избежать беды на ровном месте. Точнее, на отнюдь не ровном — изменчивое речное дно то и дело подкидывало каверзы, путая все расчёты и сводя на нет даже самые тщательные карты. Поэтому на входе в русло глубину беспрестанно замеряли лотом, а сами двигались самым малым ходом.

Вслед за «Стремительным Соколом» в воды Миссисипи зашли ещё два поджидавших его судна. На них доставили кур, коз, овец и даже коров — для скота портовые плотники на скорую руку сколотили просторные загоны прямо на палубах. Капитан Рохинтон от подобной живности отказался, предпочтя погрузить инвентарь и припасы — груз неодушевлённый и не столь прихотливый. В итоге трюмы его шлюпа оказались забиты лопатами и рулонами сукна, предназначенными для будущих поселенцев. Те же, кому предстояло обживаться в новом городке, могли, несомненно, рассчитывать на доставленные мушкеты, несколько малых пушек и двадцать восемь огромных, пузатых бочек с порохом — каждая в рост человека! Тем временем из трюмов других кораблей выгружали каменные блоки, которым суждено было лечь в основу будущих фундаментов. А для тех, кто отправится на разведку по миссисипским протокам, предназначались пироги и каноэ, искусно сработанные в Аташ-Абаде. В отряд разведчиков входили и опытные топографы.

Лодки заскользили по речной глади и вскоре скрылись вдали. А оставшиеся на месте поселенцы, засучив рукава, принялись ставить жильё — для начала простые хижины. Те же, кому не нашлось дела на стройке, занялись иным: принялись рыть колодец, избрав для него местечко поблизости, что казалось подходящим. Разумеется, комендант поначалу ворчал — дескать, теперь из-за этого колодца придётся всё перекраивать и менять расположение укреплений. Ведь родник надлежало огородить, оставить внутри защищённого периметра, а камня и тёсаного леса для возведения стен имелось, прямо сказать, в обрез.

Едва хижины были готовы, строители принялись за палисад: вкапывали толстые брёвна, старательно заостряя их сверху. Согласно наказу Адмиралтейства, корабли должны были стоять на рейде до тех пор, пока укрепление не будет окончено — ибо лишь корабельные орудия могли сейчас оградить селение от внезапного нападения. Матросы, а с ними и иные офицеры охотно присоединились к работам: помогли вкапывать брёвна и установили доставшие пушки на заранее приготовленные станки.

Комендант новой крепости не находил себе места, без устали подгоняя стройку, что казалась ему невыносимо медлительной. В самом сердце селения, по его настойчивому приказу, возвели просторный амбар — дабы хранить под замком инструменты и запасы тёсаного леса. Как можно дальше от него, а паче того — от жилых очагов, поставили пороховой погреб. Пришлось отыскать ещё и глухой угол в отдалении под лазарет: в тесноте поселения любая заразная хворь могла выкосить людей быстрее вражеской пули.

Штурман Фероз, коротая время вынужденной стоянки, охотился вместе с прочими колонистами на оленей и индеек. В стрельбе из мушкета он показал себя метким добытчиком, однако в хитрой расстановке силков местным ловчим охотно уступал. Тотчас же вспахали поля и засеяли их кукурузой, горохом и овсом, но радость урожая можно будет изведать не ранее, чем через несколько месяцев.

Комендант же торопился поставить на ноги всё хозяйство прежде, чем нагрянет ненастье или пожалуют незваные гости. Надлежало успеть возвести кузницу, наладить дубление кож и распил леса. Дело нашлось и хлебопёкам с ткачами, правда, последним покуда приходилось работать исключительно на ручных кроснах — единственного привезённого ткацкого станка на всех явно бы не хватило. Отходя в новый рейс, капитан Рохинтон тепло распрощался с поселенцами. Он дал слово, что в следующий раз непременно доставит не только порох со свинцом, провиант и лекарские снадобья, но и всё потребное для возведения маяка, а заодно — пару опытных маячных смотрителей.

Однако ещё до того, как шлюп и прочие суда покинули гавань, вверх по реке отправились несколько тяжело гружёных лодок. На них находилось двадцать пять человек; меньше всего людей пришлось на баркас, что вёз на себе основную тяжесть груза. Ради большей безопасности отряд прихватил с собой изрядный запас пороха. Была мысль прихватить и малую пушку с десятком-другим ядер, но от затеи этой в итоге отказались: защите она бы не прибавила, зато риск перегрузить суда оказался бы вполне реальным.

К началу декабря тысяча пятьсот восьмидесятого года речная экспедиция одолела по течению около пятисот миль. И, к немалому огорчению, была вынуждена повернуть вспять. Взятые в путь крупы и копчёная рыба подходили к концу, а пополнить эти припасы было попросту негде. Можно было, конечно, засесть за рыбную ловлю, но почли благоразумнее скорее воротиться и доложить о найденном, о составленных картах и примерной лоции. Серьёзным испытанием стало само продвижение по реке — и не только из-за мощного встречного течения. Воды Миссисипи таили в себе обилие затопленного леса: то и дело приходилось сбавлять ход и зорко вглядываться вперед, высматривая очередную коварную корягу. Выяснилось также, что река изобилует мелями и перекатами, где то и дело приходилось вымерять глубину шестами. Обратный путь проделали куда охотнее — и немудрено, ибо течение из супостата обратилось в верного союзника.

Испанское же начальство ощущало в ту пору мощнейший прилив сил. У него теперь, после унии с Португалией, был куда более крепкий, чем прежде, объединённый флот, фактории в Бразилии, на Гоа и в других местах, включая и форпосты в Африке. Потому зрело важнейшее решение — не уходить из Нового Света, наоборот, любой ценой стараться удержать его, ставить там крепости, которые никто не может взять. Филипп II, открывая совещание Совета Индий пятого января тысяча пятьсот восемьдесят первого года, был сух и спокоен как никогда, сосредоточенно рассматривал карту и изучал отчёты с мест.

- Ваше величество, мы испытываем большие трудности — пожаловался глава Совета, показывая рукой на территории по другую сторону Атлантики. — Гарнизон в Сан-Агустине с трудом снабжаем, продовольствия хватает, но выстроить каменный форт и поставить необходимое число пушек страна не может.

- А что говорят о землях на юг, о тех, где правит крылатый диск? — перебил его монарх.

- Они расширяются, но не трогают наши владения. Торгуют с туземцами в глубине земель потихоньку и сооружают фактории на берегу — во Флориде, которую они называют Вайю-Буми, и в устье большой реки на Внутреннем море.

- Внутреннем море?

- Так у них зовётся то море, которое омывает ещё и наши мексиканские владения.

- Можем ли мы выгнать их оттуда?

- Понадобятся две или три тысячи солдат, пятнадцать галеонов, полгода снабжения… и нет полной уверенности, что всё получится. И даже если и получится, то тогда не факт, что они просто не оснуют новые порты дальше где-нибудь.

- Что ж, - после минутной паузы, ответил король Испании и Португалии, - мы тогда оставим их в покое и не станем тревожить. Пусть живут и строят как хотят, пусть тратят свои силы на напрасное освоение земли, которая ничего им не даст. Пусть сдерживают заодно тех же англичан и французов, которые могли бы подлезть к нашим землям с севера. А мы сами — займёмся мексиканским серебром, усилим Гавану, Доминикану, Веракрус и другие наши владения. Чтобы там пираты из других стран, а равно и флотилии крылатого диска, чувствовали нашу силу, чтобы они боялись сунуться туда не в меньшей степени, чем боятся послать войска в Эскориал.

Глава 2

Закон, запрещавший входить иностранным судам в испанские порты, продолжал действовать, отменять его никто и не думал вообще. Власти настаивали: всякий, кто дерзнёт нарушить запрет, должен лишиться своего судна, которое отпишут в казну, а потом передадут, если оно флоту будет не нужно, добрым идальго. А тех, кто на борту окажется, ждёт долгое и изнурительное разбирательство, особенно если они происходят из земель еретических, в таком случае вопросы будет задавать не только таможенник, но и монах с надтреснутым голосом, косящийся на дыбу.

И всё-таки в действительности всё было не так строго, как отчаянно пыталась изобразить корона, и самые суровые наказания не отвращали людей от совершения дел, которые им оказывались очень важны. Тридцатого августа тысяча пятьсот восемьдесят первого года лагуна на удалении сорока трёх миль от Гаваны была скрыта в ночной мгле, и даже полная Луна не могла пробиться через густую пелену облаков; волнение при этом было относительно слабым, что позволило шлюпу, отправленному аташ-абадцами, стоять на одном якоре.

В пяти милях к западу в это время раздался плеск вёсел — то шла длинная испанская лодка с четырьмя людьми, включая капитана порта. Свой длинный путь испанцы проделали не просто так, они намеревались заключить сделку со своими гостями, сделку, за которую их самих могли бы легко отправить в каменный мешок. И всё же дон Альваро был настроен решительно, пусть ему грозит серьёзное наказание и даже аутодафе, он доведёт своё дело до конца.

Через два часа они встретились, наконец, и морские волны к тому времени окончательно утихли, но облака, казалось, стали ещё плотнее и грознее.

- У вас есть то, о чём мы договорились?

Предводитель аташ-абадской ватаги щёлкнул пальцами, и по этому его знаку матросы поднесли и показали два увесистых тюка. Испанский комендант не спеша разрезал бечёвку, удерживающую один тюк, затем поднял над головой масляный фонарь и в его неверном свете начал рассматривать груз.

- Точно, это ваш муслин, - прошептал он, едва сдерживая улыбку и свистящий шёпот. — Это стоит половины годового жалованья! — Но что вы хотите взамен? — тут же встрепенулся чиновник.

- Две бочки пресной воды, двенадцать мешков свежего маиса, шестьдесят лимонов, три бочки смолы для конопатных работы и три ящика отборных морских канатов. И самое главное, это ваше слово, что когда мы впредь будем посещать это место, никто не совершит на нас налёта, никто не попробует проверить эти воды и встретить нас на подходе.

- Это сложно, очень сложно, ведь любой, кто может пронюхать о вашем появлении тут, может и решить выслужиться перед короной опять, как это бывало уже не раз.

- Что ж, в таком случае вам самому нужно будет сделать так, чтобы никто не пронюхал, а если и пронюхал, то не захотел бы проявить преданность Мадриду.

- Два дня и не более смогу скрывать, - решительно заявил дон Альваро, - так что не задерживайтесь в бухтах и заливах, да и вообще, если попадетёсь сами под патруль, я тут непричинен буду!

- Мы понимаем, - кивнул в ответ зороастриец, - как и то, что появляться открыто в городах всё же не стоит.

- И ещё, - словно не замечая этой реплики, продолжил испанец, - сейчас появился новый инспектор, он по-настоящему усерден, и будет старательно бдить, чтобы повеление короля о запрете прихода иностранных судов соблюдали строго.

- Наверное, вам нужна хина? — уточнил аташ-абадец, подхвативший тот же тон.

- Пожалуй. Но в ряде мест я не смогу её забрать, если за ними будет бдительно наблюдать инспектор.

- Что ж, главное знать, где инспектор появится, чтобы его не огорчать никоим образом, ведь это уважаемый человек...

Другая часть аташ-абадцев вовсе не думала о таких тонкостях, их дело было совсем иное — пробраться вверх по течению Миссисипи. Двадцать первого октября тысяча пятьсот восемьдесят первого года они уже давно покинули галеоны, которые не могли пройти далее устья, насыщенного наносами и корягами, потому пришлось теперь использовать плоскодонные баржи и каноэ. И даже такое решение не особенно помогало, приходилось идти медленно, преодолевая сильное встречное течение.

- Ну и долго мы будем пробираться, там ведь нет никакого толку ехать ещё сотни миль по этой трудной реке?

- Ещё какое-то время пройдём, и остановимся, посмотрим, где кто живёт и как нам туда попасть. Будем договариваться с местными, чтобы они пропускали наши товары. Объясняли ведь уже, что на юге будут главные врата этой реки, потом серединные врата, и, наконец, вершина — на границе племён, кои не пожелают вовсе работать с нами.

Путь экспедиции завершился в устье реки Огайо, где вода текла мощно и широко, и потому место для строительства домов нашли далеко не сразу — только убедились сначала, что действительно не подмоет в выбранной точке река сваи, и затем принялись за работу. Радовало очень то, что летней жары не было, иначе оказалось бы куда как тяжелее строить. Правда, пришлось прерваться на разгрузку лодок, которые пришли с великих северных озёр, а затем делить доставленную медь пополам — вторую часть надо было отдать местным жителям.

От строительства укрепления, однако, отказались. Как заявил начальник поселения:

- Если мы начнём с возведения крепости, то не успеем соорудить себе дома до начала весны, а тогда уже придётся работать в поле. Потом придёт срок, и мы подготовим себе и защитные стены, и прочее, а сейчас пусть защитой нам послужат наши клинки, мушкеты и наша же собственная твёрдая воля.

Тридцатого декабря тысяча пятьсот восьмидесятого года Джек Картрайт, находившийся уже на пороге дряхлости, подводил итог своей долгой работы — и жизни в целом. Вспомнилась вдруг беседа, которая произошла ещё летом. В ту пору как раз приезжал другой англичанин — купец, забиравший партию сахарного тростника, и гость оказался крайне удивлён, что тут всеми делами заведует его бывший соотечественник. Но ещё больше его поразило другое…

- Ну вы даёте! Чего ради этим подлецам прислуживаете? Надо же, как приличный человек, торговать самому, гонять этих подлых халдеев, и чтобы они по струнке перед вами ходили, чтобы слово поперёк сказать боялись!

- Это моё дело, как поступать, вообще-то, - заметил Картрайт.

- Ну, как знаете, пренебрежительно скривился купец. — Всё равно наши вас всех превзойдут и купят на корню. Дайте только время.

Серебряная засуха, меж тем, продолжала усугубляться. Пустотелая испанская империя даже не начинала строить Непобедимую армаду, и потому французы, а также и англичане, набрались отчаянной храбрости и решили, что могут подвинуть неповоротливого южного соседа, уже стоящего нараскоряку в попытке удержать свои колониальные владения. Они говорили:

- Ну вот смотрите, даже Нидерланды испанцам едва ли удастся сохранить, так какой смысл считаться с ними в далёких землях? Давайте сами придём и заберём то, что сможем, не совещаясь с Мадридом, пусть там думают и говорят всё, что пожелают.

Правда, с «влезанием» получалось не очень, и даже наоборот, скорее, потому что, прикинув хвост к носу и подсчитав возможные бюджеты, стали понимать — проект осилить едва ли возможно будет.

Девятнадцатого января тысяча пятьсот восемьдесят второго года плимутская таверна в очередной раз открыла двери для своих посетителей, но теперь туда пришли совсем не обычные люди, даже не капитаны лучших судов королевства. Один из крупнейших судовладельцев, сэр Ричард Гренвилл, рассматривал стол, словно пытаясь увидеть там некое предначертание. Но видел — лишь руки своего визави, который был представителем аташ-абадской дипломатии; мелкой сошкой внешне, но той сошкой, каковая впервые получила решительные полномочия.

- Итак, три барка, полная загрузка солониной, сухарями, порохом и прочим имуществом, плюс два навигатора особо опытных, которые знают фарватеры лучше испанских капитанов Мэйна. Однако цена…

- Цена наша не в землях ведь выражается, и не в плате обычной, перебил дипломат, - мы желаем лишь стать предпочтительными покупателями того, что вырастет в вашей колонии, того, что добудут ваши охотники и рыболовы.

- Тайный совет едва ли одобрит такое! — чуть ли не рявкнул Гренвилл.

- Тайному совету пора понять, что казна пуста, и лишь вместе с нами удастся её наполнить. Если же ваше королевство станет упираться, то никакое усердие сборщиков налогов не позволит этого сделать. Не говоря уже о том, что сами по себе вы так никогда и не вышлете эскадру из Плимута на запад, боясь испанского возмездия. Мы же без вашей помощи рано или поздно — придём туда, неважно, в качестве ли хозяев, гостей или ещё как-то, но придём. А вам лично тогда не стать рыцарем и не носить шикарные шелка, не заслужить благосклонность короля.

Для основания новой фактории — у самого Огайо (прежний опыт признали неудачным) — выбрали шхуну «Источник», которая должна была добраться, правда, только до устья Миссисипи. Плыть судно должно было под началом уже знакомого нам капитана Рохинтона. К декабрю тысяча пятьсот восемьдесят второго года он успел принять участие в целом ряде самостоятельных экспедиций, и хотя одна из них обернулась неудачею — мореходам пришлось воротиться досрочно из-за разгулявшейся непогоды, — накопленный опыт дозволял почитать его искусным судоводителем. Выходить в море надлежало уже скоро, не позднее двадцатого декабря, ибо с каждым днём уменьшались шансы благополучно воротиться. Рохинтон пуще всего печалился о качестве конопатки швов, изо дня в день требуя доклада о сем деле.

Не утихали и пререкания его с чиновниками адмиралтейства, кои настаивали на сокращении издержек.

— Вам легко говорить! — горячился он. — А моим матросам что прикажете делать? Без надёжных лагов, без запасных компасов и прочих вещей необходимых?

— Помилуйте! — возражал ему один из адмиралов, тот самый, что толковал об экономии. — У вас есть всё потребное, и не в дальние льды южных либо северных морей вы отправляетесь, а отплываете всего на какие-то сотни миль.

Пререкания не унимались, хотя от совета мобедов уже поступило повеление: не чинить препон отплытию. Однако же сановники адмиралтейские ясно разумели: казну надлежит беречь, ибо впереди, явно, предстояло ещё не одно важное плавание. И кто мог предречь, какой путь обернётся в итоге прибытком, а какой — лишь убытком?

«Всем подавай самые лучшие астролябии, никто не хочет довольствоваться малым», — горестно сокрушались они.

И всё же работы кипели: на борт спешно принимали порох, провиант, бочки с водою. Капитан разрывался на части, пытаясь уследить за всем разом — помощник его покуда не прибыл, где-то замешкался.

— Он что ж, не разумеет, что в середине мая нам уже надлежит быть в порту? — бормотал командир с негодованием.

Тем временем на «Источник» принимали всё новые грузы. Четвёртого декабря Рохинтон внёс в судовой журнал очередную запись:

«В путь отправится четырнадцать человек, считая меня. Ещё десятеро сойдут в устье реки и продолжат путь уже без нас. Мне внушили ясно: воротиться надлежит, не дожидаясь, покуда все те люди вернутся. Стало быть, экспедиция может положиться лишь на силы свои, и всякую беду должна будет преодолевать сама. Адмиралтейство, конечно, пошлёт поисковую партию... а может, и через пару лет, ежели отряд не явится к устью в пору назначенную. Но то ли наша шхуна за ними придёт, то ли иное какое судно, али даже несколько кораблей — о том пока неведомо. Ныне запасаемся, а особливо много берём солонины и воды: по опыту прежних походов в краях тех они портятся нередко. Да, шестую пушку, кою адмиралтейство для нас заказало, всё ещё не доставили; быть может, завтра и пожалует она в порт. А вот с углём дела обстоят худо: скорее всего, обходиться придётся почти что одними дровами. Добро хоть пороху и пуль взяли довольно. Будем уповать, что оставленных прежними отрядами припасов и снаряжения окажется довольно для похода; не то придётся зимовать всем в устье, и лишь на следующий год предпринимать путь свой».

Двадцать четвёртого декабря капитан стоял у руля и угрюмо глядел вперёд. Благоприятствовавший поначалу переходу ветер юго-восточный иссяк, и ныне воздушные потоки неслись с севера. Последующие несколько часов успокоения не принесли; напротив, следующее утро началось в тумане — столь густом, что даже бывалые мореходы отреклись от мысли хотя бы продолжать дрейф. Даже когда погода, казалось, прояснилась, пришлось лавировать, дабы добраться до цели.

И всё-таки шестого января тысяча пятьсот восемьдесят третьего года «Источник» вошёл в устье Миссисипи, где некое время ходил взад-вперёд, отыскивая указанный островок. Завидев его на следующий день, капитан Рохинтон с облегчением шумно выдохнул — наконец-то можно было начинать высадку на твёрдую землю. Вскоре его окликнули участники экспедиции:

— Славно! Все лодки, что быть должно, на месте отыскались!

— И каноэ, и пироги?

— Да, и каноэ, и пироги!

— А прочие припасы?

— Топоры и ножи в целости, пороха и свинцовых пуль тоже довольно. Провианту маловато, однако же можем уповать, что охота и дары земли дадут нам пропитание. Инструментов нет вовсе... что ж, обходиться станем тем, что с собою взяли.

— Одежда тёплая есть?

— Есть, конечно. Палаток только две, но нам хватит.

Выслушав доклад, капитан решил завершить выгрузку, оставив речной партии всё потребное. После того шхуна должна была лечь на обратный курс.

Начальствующий речной партии Адарбад Фернандес был не в восторге от того, что отряду приходится пробиваться сквозь скопления шуги, которая с каждым днём всё пуще замедляла ход. Уповать на ветер попутный не приходилось, уж сильно он изменчив оказался. Хоть русло и было широко, иные сужения да крутые изгибы принуждали сбавлять ход. К тому же в один лишь день, восьмого января тысяча пятьсот восемьдесят третьего года, одолели три мели, где лодки приходилось толкать шестами.

— Долго ли ещё пробиваться будем? — с досадою вопросил один из гребцов.

— Ровно столько, сколь надобно! — отрезал начальник экспедиции.

И воистину, путешествие происходило куда тяжелее, нежели надеялись сначала...

Лишь двадцать третьего мая измученные долгим путем путешественники увидели, наконец, место, где река сливалась с другой — Огайо. Фернандес немедленно распорядился разбивать лагерь и основывать форт.

— Не рискуем ли мы сверх меры, пытаясь проникнуть так далеко? — размышлял он про себя. И тотчас давал ответ решительный:

— Совсем нет, не рискуем, это просто наивное опасение. Ныне всего важнее — закрепиться как можно далее и крепче, дабы создать препоны на пути завоеваний европейских. После уж станет проще, когда через несколько десятилетий земли отплатят нам сторицей.

И потому начальник экспедиции с наслаждением наблюдал, как валят деревья, как пилят доски, как растут стены укрепления. Да, он принял твёрдое решение: не возвращаться, а обосноваться тут же, и шаг такой был согласован ещё до отправки. Фернандес точно знал: когда придут ему на подмогу силы дополнительные, они будут иметь чёткий приказ — прибыв в окрепшее селение, присоединиться к нему частью, а в Аташ-Абад отвозить лишь пушнину и рыбу, что скупят у соседних племён.

— Впрочем, дабы были те товары, ещё придётся нам немало потрудиться и столковаться с туземцами, каковых много, а нас горстка лишь. И ежели не проявить уступчивость, то сгинем мы все до единого, и никакое оружие не спасёт.

Для верности начальник селения тотчас составил записку, которую собирался отослать в Аташ-Абад при первой же возможности. Там он указал: «Надлежит поступать честно с туземцами. Тогда они постепенно начнут доверять нам, и можно будет с самого начала поставлять им ружья, пистолеты и прочее оружие. Такой шаг позволит в случае нужды отбиться от конкистадоров ненасытных, им станет куда труднее здесь утвердиться. Также важно отгружать металл, инструменты разные и ткани».