Тихо не получится. Игрушки 2

Глава 1

Глава 1

С бомбами разобрались достаточно быстро, взяли пробы из каждой, и стало ясно, что в четырёх находится чистый тротил, а две снаряжены амматолом, выплавлять который — себе дороже. То есть технически ещё можно было бы попробовать, то шанс взлететь на воздух при ошибке слишком высок.

— Так их что, выкинуть что ли? — спросил вертевшийся поблизости Алик.

— Я те выкину, олигарх проклятый! — шутливо замахнулся на него Казачина. — Это же готовые фугасы, только стабилизаторы снять.

— Отставить хиханьки! Вы, технологи мои дорогие, скажите, как взрывчатку плавить будем, смолокурни под рукой нет, а «сотка» — это вам не снаряд трёхдюймовый, — прервал нас Фермер.

— Ну, пока по самолёту лазали, я датчики температуры масла открутил… — скромно признался Казачина, — Так что режим выдержать — теперь не проблема. А вот с нагревом придётся помучаться…

— Нам сколько градусов нужно? Больше восьмидесяти, но меньше ста, так ведь? Самое простое, на мой взгляд, найти деревенскую баню — и всё.

— Ну, ты и… как вы там говорите? Креативщик, вот! — порадовался моей смекалке Саша, и добавил: — Заодно и помоемся, кстати! Вы, калеки хромоногие, берите инструмент и снимайте стабилизаторы с этих двух «чушек», ну и барахло своё соберите.

И Саня ушёл в штаб, как я понимаю, помогать Бродяге, готовить сообщение для Центра.

Впрочем, уже через полчаса приказ на передислокацию был отменён – «самые главные» решили, что от добра добра не ищут, да и обстановку выяснить надо.

Так что сегодня уже третий день, как её «выясняют». «Метод «шапки-невидимки»». Вчера, например, «мобильный патруль полевой жандармерии» три машины «досмотрел». Капитально так. И потому прямо сейчас мне свалилась работёнка. Проверить, отстрелять и доложить. Пять пистолетов, один автомат и пять карабинов. Карабины я сразу отложил – ничего в них нового нет, а вот остальное поволок в чащу, где было оборудовано стрельбище. Шумно, конечно, но, во-первых, до ближайшей деревеньки километров пять, а, во-вторых, директрису оборудовали в овраге. Относительно прямой кусок в пятьдесят метров, два щита из палок, к которым листы бумаги прикрепляем – всё честь по чести.

Сегодня в работе у меня оказались три «тридцать восьмых» «вальтера», один карманный пистолетик калибра 7,65 и зверский раритет – «маузер» с полустёршейся «красной девяткой»[1] на деревянной рукоятке. Начал я, как раз с него. Саша-Раз пистолеты не очень любит, но этот ему в размер – большой и внушительный. Помимо этого, как я помнил, такие «маузеры» с деревянной кобурой были у наших зафронтовых чекистов чем-то вроде статусного жетона – мол, не всем положено. Ещё в двадцатые годы ГПУ закупила большую партию, так что висящую на ремешке через плечо кобуру с этим стимпанковским чудом вполне можно считать «облегчённой» версией значка «Почётный чекист»[2].

Вытащив из кобуры этот агрегат, я сделал знак Славе поставить мешок с остальными стволами.

«Так, этот рычажок около курка это предохранитель, затвор оттягиваем на себя…» - некоторый опыт обращения с этой легендой у меня был, но вот стрелять - как-то не довелось. Там, где я его «вертел в руках», были только послевоенные наши патроны, а он, по словам его владельца, их не любит, «слишком горячие».

Бам! – это я, приняв «офицерскую» стойку, плавно спустил курок.

Пистолет мягко, куда мягче ТТ, толкнул руку.

Бам! Бам!

«Хм, и возвращается хорошо!»

Бам! Бам!

- Пойдём, посмотрим, - предложил я Славе, который внимательно следил за моими манипуляциями.

Пока мы шли эти двадцать пять метров, я попытался перезарядить «маузер». «Нда, третью руку, что ли отрастить?» - столкнувшись с архаичной обойменной системой, привычные навыки дали сбой. Получилось только добить магазин патронами по одному.

- Слушай, отлично! – оценил Трошин мою «кучку».

- Ага, вот только возиться с этими «часами с кукушкой» я не буду! – и, в ответ на недоумённый Славин взгляд я рассказал байку о том, как Кренкель чуть не довёл Папанина до сумасшествия, подбросив лишний винтик.

- Но это же отличный пистолет! – отсмеявшись, заявил майор.

- Ага, для конца прошлого века! Дай-ка мне «вальтер», - с шутками и прибаутками мы уже вернулись на огневую. – И второй бери!

Из всех наколлекционированных пока пистолей, «вальтер» мне нравился больше всех. Удобнее, чем ТТ, но не такой вычурный, как «парабеллум», который, к тому же имел одну неприятную для меня особенность – дергающиеся перед глазами рычаги системы запирания, которые, по ощущениям, могли и до нервного тика довести.

А вот «вальтер» у меня не первый. Тот старенький опер из МУРа, что меня из нагана стрелять учил, подарил. Так получилось, что «вписался» я за него на темной аллее Петровского парка. Злыдней было четверо и мне удалось с ними справиться. Не без потерь. Зуб одного застрял у меня между костяшками среднего и безымянного пальцев правой, а опасная бритва другого рассекла предплечье левой. Так что добивать пришлось ногами. Когда мы со «спасённым» дедушкой вышли под фонарь, он оценил мою заляпанную кровью куртку, попенял мне за безрассудство и практически силой затащил к себе домой – пить чай и залечивать раны. Понятно, что «силой» - это для красного словца. Просто, когда я в ответ на «безрассудство» сказал, что четверо довольно крепких гопников не оставили бы от старикашки и мокрого места, он очень похоже на киношного Сухова хмыкнул, сказал: «Это вряд ли!» и, отвернув полу когда-то дорогого, но уже изрядно засаленного пиджака, продемонстрировал торчащий за ремнём «тридцать восьмой» «вальтер». Устоять я не мог.

Иван Кондратьевич жил один: жена умерла лет десять назад, а сын, капитан-мотострелок, вернулся «из-за речки» в казённом гробу. Сын, хоть и был женат, внуками Кондратьича не обеспечил, так что доживал свой век отставной майор в одиночестве. Удивительно, но, несмотря на полувековую разницу в возрасте, завязалась у нас дружба.

Заскакивал я к нему, когда каждую неделю, а когда и раз в две. Заносил иногда гостинцы, а он рассказывал о своей богатой событиями жизни. Ну и учил.

Про нашу встречу в парке он как-то сказал: «Глупо ты вылез. Решил помогать – бей. Это не спорт, а у них чести нет. Ты, Тоха, запомни – все эти песни про «воровскую честь», «понятия» и «правила» - фуфло. Они и друг дружку скоро резать и стрелять начнут, уж больно куски сладкие.»

Однажды, когда я заскочил к нему перед Ноябрьскими праздниками, он спросил, не могу ли я найти кого-нибудь с машиной. Мол, друга навестить надо. В ответ я хмыкнул, и достал из кармана ключи от моей гордости – отцовского «ушастого» «Запорожца», который он мне подарил, после того, как пошёл в гору и пересел сначала на «восьмёрку», а потом и на иномарки.

Палыч, так звали друга Ивана Кондратьевича, жил в деревне сильно за Шатурой. Когда мы добрались туда, стояла глухая ночь, так что сил на плотное знакомство у меня не было. А утром выяснилось, что Афанасий Палыч, не просто старинный приятель моего пожилого друга, но и наставник. Войну Палыч провёл, как он сам пошутил «в глубоком тылу». Но уже через пару рюмок, в ответ на укоризненный взгляд Кондратьича, признался, что тыл был немецким, а служил он у генерала Судоплатова. Так я впервые в жизни услышал про 4-е управление НКВД. А через день Палыч разбудил меня в полшестого и велел собираться.

… Чертыхаясь про себя, вёл я свой рыжий «запор» по вдребезги разбитой грузовиками лесной дороге, мечтая лишь об одном – не застрять. Однако же, когда доехали мы до конечной точки этого странного путешествия, я позабыл про всё! В потёртом кожаном чемоданчике, который Афанасий Павлович всю дорогу держал на коленях, хранились сокровища! Каково было мне, ещё в пятом классе мотавшемуся через пол-Москвы к однокласснику, чтобы только полистать недавно вышедший справочник Жука, увидеть перед собой и «вальтер», и «наган», и даже диковинный бельгийский «Хай Пауэр»!? А пострелять из них?

Когда полчаса спустя, я, немного оглохший и сильно контуженный подвалившим счастьем, подошёл к накрывшим небольшой достархан прямо на багажнике «запорожца» дедам, Палыч хмыкнул:

- Не, кой-чего умеешь, но сейчас выкинь это всё из головы. – И, продолжил, в ответ на мой удивлённый взгляд, - Я тебя сейчас научу. Это не очень сложно. Но, Антоша, если узнаю, что кого-нибудь другого научишь, я тебя убью. Если, - он наставительно покачал своим пальцем у меня перед носом, - только речь не идёт о жизни. Или выполнении задания.

…А «вальтер» стал моим через год. Повздорил Иван Кондратьевич со своим новым соседом, купившим две другие квартиры на его этаже. Предложил ему сосед выкупить его «двушку», да отказался майор. В грубой форме. А через три дня неизвестные сильно избили Ивана Кондратьевича. В Склифе он и дал мне ключи от своей квартиры, с наказом забрать себе его документы и вещи. Среди них и была коробка с потёртым «немцем». Вот только ни о подарке от друга, ни об умениях, что мне Палыч в голову вбил, я не рассказываю. Моё это. Личное. Но сейчас можно:

- Слава, ты плечо-то не напрягай, не гаубицу ворочаешь….

***

Александр поправил задравшуюся полу резинового плаща так, чтобы она прикрывала ноги в камуфляжных штанах. Немецкую форму его размера пока так и не смогли «подобрать». Нужного размера есть только пилотка, каска, да безразмерный плащ.

Сама идея «костюмированного бала», со времён нападения на первый мост, казалась Саше слегка абсурдной, но сейчас он был спокоен. Мало того, что все немцы, которых они «выпотрошили», без малейших трепыханий останавливались по команде фальшивого патруля жандармов, так потом они пребывали в полнейшем шоке от того, что их захватили русские. Ну и приведённой Бродягой пример Николая Кузнецова, год «работавшего» по такой же схеме при несравненно более жёстком оккупационном режиме, добавил уверенности.

В плане сбора развединформации, это, конечно, не кладезь совсем, но с каждым «полем», обстановка становилась всё яснее и яснее. И бензина теперь гораздо больше. Сейчас Саша совсем не жалел, что в своё время, когда командование обязало их получить образование ещё и в гражданских ВУЗах, он выбрал МАМИ. Тогда, понятное дело, причиной стало расположение этого института, но сейчас полученные знания стали более чем полезными. Перед войной немцы в приказном порядке перевели весь транспорт на низкооктановый бензин и, даже такие фирмы как «Хорьх» и «Майбах» перенастроили свои «призовые» движки на «мочу». Так что лить в баки чистый авиационный бензин – прямой путь к поломке.[3] Зато теперь можно разбавлять «один к двум» и горя не знать. Хотя, лучше, конечно, придумать, как октановое число померить.

- Всем внимание, сзади слева офицер-летчик! – голос Люка в наушнике.

Алик легким движением выдернул из уха волновод – конечно, вряд ли кто-нибудь здесь знает, что это такое, но рисковать не стоит. Почти синхронно его движение повторил Бродяга, вставший со складного брезентового стульчика на противоположной стороне дороги.

Лётчик – это серьёзно. Даже если не штабной, то координаты своей части знает, а пощипать «орлов Геринга» стоит. Ох, стоит!

Жаль, конечно, что Зельцу рацию не дашь, но у него пулемёт, так что по любому подход с противоположной стороны прикрыт. Но предупредить его надо:

- Зельц, внимание. Будем работать, - Сашка лежит с оптикой в трёх сотнях метров, так что в подъезжающей машине этот приказ точно не услышат.

Через три минуты долетел рокот мотора, а ещё через полторы – Александр привычно засёк время, показалась и она. В ответ на ленивую отмашку жезлом Тотена, у наспех сколоченной рогатки она затормозила. Гражданская, даже не покрашенная в мышасто-серый. На номере литеры «WL» и пять цифр – таких он ещё не видел, на всех других были «WH». Алик прихрамывая, - Бродяга сказал, что это добавляет достоверности, вроде как не тыловая сволочь – а боевой фельджандарм, идёт к машине.

Вообще, конечно, для нормальной засады народу остро не хватает – здесь сейчас почти весь наличный состав, кроме Антона и Серёги. А в машине – четыре человека! Тотен и Сергеич у рогатки, Люк перекрывает со снайперкой дорогу метрах в трёхстах. Зельц в резерве. Александр плавным движением карабин к себе так, чтобы максимально быстро открыть огонь. Хотелось бы, конечно, чтобы вместо Алика Антон в ближний контакт входил – с его-то навыками, но сейчас знание немецкого важнее, к тому же Тоша активно подтягивает сейчас язык.

Хоп! Тотен делает водителю приглашающий жест, выходи, мол, из машины.

Водила распахивает дверь, из машины долетает басурманская речь. На повышенных тонах.

Тотен делает шаг назад и, внезапно и резко бьёт водилу автоматом в лицо! Вот и Сергеич приходит в движение, и секунды не прошло, а он, достав плавным, но стремительным движением оба рабочих ствола, взял на прицел и переднего пассажира и заднего.

Алик добивает ударом сверху водителя.

«Пора работать!»

Коротко свистнув, Александр выпрыгнул из люльки мотоцикла.

****

Настрелявшись и заменив свой «вальтер» на один из новых, я со Славой вернулся в лагерь. Личный состав «отдыхал в меру своей испорченности»: Емеля колдовал над котелком, трое бойцов, уютно расположившись под сварганенным из немецких плащ-палаток тентом, кромсали с помощью трофейных штыков и заменявших киянки чурбачков шрапнельные пули.

Что-что, а сознательность тут на высоте! В мои времена если тебя не припахали прямым приказом, то можешь смело отдыхать, не забывая изображать некоторую активность. Впрочем, и мои современники праздностью не страдают. Ванька, чья очередь сегодня дежурить на рации, точно что-нибудь мастерит. Да и Серёга… Ну да, машет мне рукой, чтобы:

- Тащ страшный лейтенант, иди сюда! С местоимениями поможешь! – рядом с ним на куске брезента лежит постепенно заполняющаяся стараниями Алика тетрадь – наш учебник немецкого. Я, вроде как числюсь в наиболее успевающих, а потому несу почётное звание «Klassenmonitor»[4], ну и обязанности соответствующие. Хуже всего дела обстоят у командиров – ни Фермер, ни Бродяга склонности к языкам не проявили, да и возраст сказывается. Люк и так знает пару десятков расхожих военных фраз, но особым прилежанием не отличается.

- EinMoment, genosse! - Посты сменять ещё только через сорок минут, так что время помочь Доку есть.

Но, поработать над «вражескими спряжениями» не получилось, стоило только нам с Серёгой перейти к третьему лицу единственного числа, как из палатки вылетел Ваня:

- Парни, там наши напоролись! Серый, готовь инструмент, Саня приказал!

Пара команд, и все забегали-засуетились: Док помчался к себе разворачивать операционную, Юрин, Чернов и Кудряшов отложили инструменты и приготовились по первому свистку сворачивать лагерь, и только Несвидов остался у костра. Война войной, а обед – по расписанию.

Взгляд со стороны. Тотен

Удар этот мне поставил Тоха. Четыре дня я только и делаю, что отрабатываю его. Даже без автомата, палкой. Цель – чтобы после удара отрывался листочек с ветки. И сейчас он вышел у меня на славу – шофер машины даже ноги оторвал от земли, когда рукоятка «эрмы» вошла в контакт с его челюстью! Ну и рухнул он, словно из манекена каркас вытащили. Нокаут. Чистая победа!

Если бы я так кулаком ему засадил, кисть бы ещё неделю ныла. А так я тут же вскинул ствол к плечу, контролируя пассажиров на заднем сиденье.

Командир уже сделал пару шагов к нам, но остановился, словно прислушиваясь. Люк, что ли ему что-то в ухо докладывает? Или с базы?

- Быстро уходим! Там четыре телеги с немцами на подходе… - договорить он не успел, сидевший с моей стороны немец напружинился, дернулся, явно стремясь добраться до кобуры.

Та-та-та, - мой автомат ощутимо повело, а заднее стекло машины окрасилось в красный.

Бдам, бдам – это Бродяга аккуратно прострелил плечи двум другим.

Выстрелы эти были где-то на периферии моего сознания – я откровенно «залип», глядя в лицо только что убитого мной человека.

- …ля, Тотен, не спать! – командир мощно хлопнул меня по плечу, возвращая в реальность. – Помоги труп в машину закинуть! – Люк, тормозни их! Сергеич, за руль! Зельц, ко мне!

Вдвоём мы закинули вырубленного водителя на заднее сиденье.

- Трогайтесь! Мы догоним. Алик, ты на подножке! Сверните в лес, откуда мы приехали и ждите нас там!

- Принято! – буркнул Сергеич, освобождавший от оружия кобуры обоих пассажиров.

Я только и успел, что вставить непослушными руками наушник в ухо, перевесить за спину автомат и проводить взглядом резко стартовавший с места мотоцикл. «А второй, что же - бросим?» - мелькнула мысль, но дальше стало не до общих размышлизмов, мне только и осталось, что крепко держаться.

****

Все тридцать три минуты и сорок секунд я не находил себе места.

«Кто? Командир? Люк? Опять Алик? Сергеич?» - и так по кругу. К моменту, когда наши вышли на связь, - «Уф, точно не командир!», - я добил пачку трофейных сигарет и уже примерялся к «довоенным».

И, хотя вернулись ребята с прибытком – уезжали на двух мотоциклах, а тут и трёхколёсники на месте и легковушка какая-то новая, стартанули мы к ним с Серёгой, что твоя реанимационная бригада у приёмного покоя.

«Саня, Зельц – я про него и забыл! На замыкающем – Люк и Тотен! А Сергеич где? Неужели?!»

- Стоп! Сделали лица попроще! – это командир. – В машине два фрица дырявых, Док – обслужи! А ты – стой! – он цепанул меня за рукав.

- А? Что?

- Блин, да успокойся ты! Мы все – «по нулям». А фрицы сочные, с ними беседовать ещё и беседовать. Ты, кстати, помнишь, как истинные координаты снимать?

- Ага. – С топографией у меня если не «отлично», то точно «хорошо».

- Вот и снимай. Все точки! – и он сунул мне в руки карту.

- Это что?

- А это, друг мой, подарок от люфта, что на заднем сиденье страдает. Аэродромы восьмого авиакорпуса!

[1] В годы Первой мировой пистолет «Маузер С96» приняли на вооружение немецкой армии в качестве «оружия ограниченного стандарта», для чего выпустили или переделали около 100000 пистолетов в стандартном калибре 9 мм. Чтобы отличить от большого количества этих пистолетов в других калибрах (7,63х25, 9х25) на рукоятки наносилась маркировка в виде цифры «9» красного цвета. Часть из этих пистолетов использовалась и в годы ВМВ.

[2] «Почётный сотрудник госбезопасности» — высшая ведомственная награда в органах госбезопасности СССР. Последние награждения этим знаком производились в 1991 году. За период существования награды ею отмечено 7 375 человек. Первой высшей ведомственной наградой в органах госбезопасности стал «Почётный знак ВЧК-ГПУ», утверждённый в июле 1923 года Коллегией ОГПУ. Хотя данный знак был учреждён к 5-летию органов ВЧК-ГПУ, он не считался юбилейной наградой, и награждения этим знаком производились до 1932 года включительно. Почти 800 человек стали его кавалерами. Награждённым знаком присваивалось звание «Почётный работник ВЧК-ГПУ». Знаком № 1 был награждён председатель ГПУ Феликс Дзержинский.

В ноябре 1932 года к 15-летию органов ВЧК-ОГПУ был утверждён новый нагрудный «Почётный знак ВЧК-ГПУ» в качестве высшей награды для органов и войск ОГПУ. Вручался он вплоть до 1940 года. Кавалеры этого знака также именовались «Почётными работниками ВЧК-ГПУ».

В 1940 году на смену званию «Почётный работник ВЧК-ГПУ» пришло звание «Заслуженный работник НКВД». Этим знаком награждались сотрудники органов и войск НКВД СССР, а также НКГБ СССР после разделения Наркомата.

[3] Александр немного ошибается, моторы СБ работали на авиационном бензине Б-70 с октановым числом 80, для немецких двигателей рассчитанных на бензин с октановыми числами от 66 до 74 применение такого бензина не фатально, в отличие от более поздних авиабензинов с октановым числом 90 и выше.

[4] Староста класса (нем.)

Глава 2

Глава 2

Точных причин, по которым Саня устроил эту вечеринку я, конечно, не знаю. Но есть догадки, что ради Тотена и Дока.

…Время было около половины двенадцатого, когда из темноты к костру вышли командир и Люк.

- Ну как, порядок в танковых войсках? – спросил Фермер, заметив, что у нашего чуть теплящегося костерка сидят и Скороспелый и комсомолка.

- Да где же танки-то? – угрюмо буркнул в ответ лейтенант, но мне было на него начхать – Люк положил на землю связку шомполов, поставил рядом пару немецких котелков, сел рядом… и принялся нанизывать на шомполы… мясо!

- Тоха, кто ещё не спит? – поинтересовался между тем командир.

- Ну, Ваня, Юрин…

- Несвидов ещё, - добавил Док, так же как и я неотрывно следящий за манипуляциями Люка.

- Зови! Всех зови! – командир бесшабашно махнул рукой. – Часовых не зови! – хохотнув, добавил он. – Им оставим.

Сидеть на попе ровно, когда тут такое намечается? Ну, уж нет! Я метнулся за дровами – углей маловато. Док хмыкнул, и пошёл к себе. Явно за каким-нибудь «приварком». Алик очнулся – весь вечер сидел смурной и неразговорчивый, - и занялся созданием из плащ-палатки «стола».

… Через полчаса всё сидели вокруг «поляны» и напряжённо втягивали ноздрями долетавшие от костра ароматы. Порезанный кольцами лук, десяток огурчиков, баночка аджики, порезанная копчёная колбаса, ломти хлеба – можно подумать, что мы не на войне, а на Открытии или Закрытии! Командир ножом «сгрузил» шашлык в миску:

- Налетай!

- Погоди! – Люк поднял руку. – Товарищи, кружки на центр!

Народ слегка удивлённо выполнил команду. Сашка отвернулся.

Шшшш-пок!

В руках его оказалась бутылка тёмного стекла, горлышко которой украшала маленькая шапка пены.

- Ну, нифига себе! – выдохнул Док.

Быстро разлив первую, Люк откупорил вторую, затем третью.

- А… - улыбающийся Тотен выразительно посмотрел в сторону.

- Есть ещё одна, - успокоил его Саня.

Торопливо взяв свою кружку, я принюхался. Да, точно пиво.

- Не боись, хорошее, - тихонечко сказал мне командир.- У Люка пять бутылок «Лидского» в заначке были. – И уже громко, для всех: - Ну, за победу, товарищи!

И, хоть «Ура!» мы проорали шёпотом, на душе стало сразу как-то спокойно и светло.

***

На маршрут выехали всем табором: впереди на мотоцикле ехали Тотен и, заменявший Люка Дед Никто, за ними двигался мой «крупп», прозванный нашими окруженцами «тачанкой» (кроме несуразной внешности, этому способствовало то, что на него мы ставили обычно сразу два пулемёта), затем командирская легковушка, и замыкали колонну два грузовика.

Так получилось, что машин у нас оказалось сильно больше, чем водителей. Насобирали, блин. «Эмку» и «Мерседес» мы спрятали в овраге, а вот последнюю, ту, в которой ехали лётчики, пришлось пустить в «расход». Если на пулевые пробоины можно было забить, то вот салон отмыть было в текущей обстановке просто невозможно.

Утилизировать машину пришлось командиру, Ване и мне. Ехать с трупами вызвался сам командир – берёг наши ещё не огрубевшие нервные системы. Когда он приткнул машину на обочине, я выбрался из коляски мотоцикла и отстегнул из зажима канистру. Если есть возможность, то зачем немцам горючку оставлять?

- Ты не закрывай, сейчас полить надо! – Саша закончил рассаживать мертвых немцев. – Дорожку сделай, - приказал он, когда я щедро поплескал в салон и на капот.

- Э, погодите, я тут одну штуку сварганил! – Казачина выудил из подсумка какой-то белый предмет.

- Это что?

- Вот, зажигалочку сварганил. Запал от страйковой гранаты, из спичек, внутри береста, смола, немного оргстекла.

- Ну, давай попробуем, - Саша протянул руку.

Резкий рывок за ленту, тихое шипение… С трёх метров «зажигалочка», пущенная уверенной и умелой рукой, влетает в окно машины. Негромкий хлопок – и в салоне вспыхивает огненный шар.

Бумм! – детонируют пары бензина, заставив нас отшатнуться.

Не успели мы оседлать мотоцикл, а машина пылала.

- Саш, а в честь чего праздник устроили? Тотена успокоить? – решил я проверить свою догадку на обратной дороге.

- И его – тоже. Но больше Дока. У него резьбу чуть-чуть не сорвало.

- А с чего?

- Ну, Алик за последние дни притерпелся, а Серый – нет.

- К чему притерпелся? – влез Ваня.

- Что он вначале с немцами беседует, а мы потом их закапываем. Люк вообще предложил их по жребию кончать, чтоб, мол, все прошли.

- Херасе! – подивился я кровожадности товарища.

- Вот-вот. Но у Алика это был не первый эпизод, да и завалил он этого пропагандиста на чистом рефлексе – тот дёрнулся, а этот на спуск нажал…А Серёге вначале пришлось их штопать, кровь останавливать, чтобы они кони раньше времени не двинули. А мы потом – вот… - и Саша махнул рукой за спину, туда, где весело хлопала прогорающими покрышками легковушка.

- Да уж, крыша реально потечь может. Но я в Серого верю, он – крепкий!

- Да, крепкий, но пар стравить всё равно надо было дать.

- А что эти люфты у нас забыли?

- Ты не поверишь, но они к «нашему» самолёту ехали. Там фотокорреспондент приехал, вот и повезли.

- Ого. А что так мало?

- Да они эту местность спокойной считали, ну и на дорогах много их мотается. Так что, друг мой, наглость – действительно второе счастье.

***

Первые несколько километров по лесным дорогам караван проехал, не встретив никого. До шоссе мы добрались минут за сорок и двинулись по нему на восток. Несмотря на ранний час, поток немцев был довольно плотным, но к нам, слава богу, никто не цеплялся.

А вот наш личный состав, естественно, те, кто не рулили, был занят по самые гланды перед выездом, Фермер раздал всем блокноты и карандаши, велев зарисовывать тактические знаки, записывать номера. «Ничего, и «маршрутниками» поработаем», - добавил он малопонятную большинству фразу.

Вскоре мы соскочили на неприметную дорогу, ведущую на юг, и буквально через километр напоролись на засаду — какие-то отмороженные окруженцы пару раз жахнули по колонне из винтовок. Нет, это — безусловно, отрадно, что «весь советский народ, единой стеной…», но, честное слово, было бы обидно получить пулю от своих. Но, то ли мы выглядели достаточно грозно, то ли на большее у них просто задора не хватило, больше они на нас не покушались.

Дальнейший путь к точке рандеву прошёл так гладко, что практически всю дорогу мы с Трошиным провели в светской беседе…

— Антон, вот объясни мне, просрали мы войну эту?

— Ты, говори, да не заговаривайся, товарищ бывший майор, — поддел я его. — Войну мы, ещё даже не начали проигрывать. Как учит нас история…

— Ой, вот только не надо… — скривился Слава.

— А что не надо? Наполеон, тоже, если мне память не изменяет, хорошо поначалу попёр. И что? Здесь неподалёку чуть коньки не двинул.

— Что? — не понял моего эвфемизма Трошин.

— Переправу через Березину помнишь? Был хороший шанс императора всей Европы к ногтю прижать, вот что!

— Ну, ты на историю-то не кивай, у нас ситуация другая.

— Чем это она другая?

- За неделю до Минска добежали. Народу потеряли сколько? А техники? А ведь всё для обороны.

- Ты, вроде, умный, а дурак. – Он надулся. – Нечего мне тут рожи корчить. Тебе расклад интересен?

- Ну, интересен…

- Только ты учти, я не маршал и академиев не кончал.

- Да говори уже.

- Вот, ты, когда в училище поступал, какое, кстати?

- Одесская артшкола.

- Вот, в Одессе когда поступал, ты сколько классов закончил?

- Семилетку полную.

- А твой визави, с той стороны, - я махнул рукой куда-то в сторону, - десять. А многие, из тех, кто у немцев сейчас дивизионами командует, в артиллерии ещё с империалистической служит. Причём, ты учти, что и наводчиками у них часто дядьки, которые ещё по Вердену стреляли.

- И? – не понял Слава. – Пуля или снаряд не разбирают, умный или не очень. И кто, сколько служит – тоже.

- Я с этим и не спорю. А вот данные для стрельбы… Ну, на двенадцать, к примеру, вёрст, кто быстрее выдаст? – Он поморщился.

- Ну, я могу быстро…

- Ты, да. А батарейные твои? Вон, немцы свои гешвадеры спокойно по всей Европе в разнобой используют…

- Что используют?

- Это в авиации… Эскадра… Ну, типа нашего авиаполка.

- А… А что значит «вразнобой»?

- Одна группа, к примеру, Великие Луки сейчас бомбит, вторая – под Кременчугом на мосты заходит, а третья – в Африке.

- Как в Африке?

- А вот так. И без потери связности и эффективности. «Каждый солдат знает свой манёвр». Вот, ты дивизионом командовал, так? И что, доволен был, как у тебя солдатики с техникой обращались…

— У меня — хорошо стреляли, скажу честно, не хвастаясь. И, вот что… Как тебя с такими словечками в наркомате вашем вообще держали?

— С какими словечками?

— Ну, к примеру, «солдатики», прям не старлей, а штаб-ротмистр какой-нибудь…

— Солдат, Слава – это профессия. Как один хороший человек давно сказал: «Есть такая профессия – Родину защищать». Генералов, вон, вернули. А от меня никто речи на митингах произносить не требовал, бошки сносить — это да, а уж кому и что говорить, то начальство решало.

— Знаешь, Антон, мне иногда кажется, что вы с Марса прилетели!

От такого заявления я даже опешил. Хорошо ещё, что тащились мы со скоростью, по моим понятиям, мизерной, а то бы от удивления я куда-нибудь не туда зарулил! Отдышавшись, я спросил:

— С чего так?

— Чины у вас высокие, да и бойцы вы отличные, но иногда мне кажется, что вы вообще ни кого не боитесь — ни бога, ни чёрта, ни даже генерального комиссара госбезопасности! — довольно едко пошутил Трошин. — Независимость в вас иногда, прям-таки, вызывающая проскальзывает.

— Ну, ты скажешь тоже… Про первых двух персонажей не скажу — в религии я не силён, а товарищ Берия далеко, и до нас ему дела нет, пока ошибок не наделаем. Да и нельзя в напряжении всё время быть — нервы полопаются. Как там, «нам песня строить и жить помогает…» — довольно фальшиво пропел я.

— Так-то оно так, но уж очень заметно временами…

Чтобы соскочить со скользкой темы я поинтересовался:

— Слава, вот, ты мужик видный, майором, опять же, был, а что женой не обзавёлся?

Трошин ненадолго задумался…

— Да, если по-честному, то не успел как-то. А, может, и не встретил свою, как в старых романах писали, вторую половину… Но в Одессе барышни были…— и, в свою очередь, попробовал соскочить.

— Я всё спросить тебя, Антон, хотел, а сколько тебе лет?

— Тридцать шесть, — машинально ответил я.

— Ни за что бы столько не дал! — изумился он.

— Да у нас больше «четвертака» не дают, прокурор не позволяет… — отшутился я.

— Нет, правда, я думал, тебе тридцати ещё нет, очень ты молодо выглядишь для возраста своего… — и добавил, — и для звания.

— Методики есть, восточные, тайные, ну а кроме этого, я никогда не читаю перед обедом газет! — снова вставил я цитату.

Но Вячеслав, похоже, с творчеством Булгакова знаком не был, потому что посмотрел на меня недоумевающее:

— А газеты тут при чём?

— А чтобы не расстраиваться… - Тут я вспомнил, о том, что хотел сделать ещё с утра, но за хлопотами руки так и не дошли. Опустив руку в притороченную к двери изнутри сумку, я быстро нащупал искомое.

- На, держи! Повесь на ремень с левой стороны.

- Нож? Зачем? – удивился Слава, разглядывая подарок.

Этот нож я углядел среди трофеев ещё пару дней назад. Вначале подумал, что это традиционный для немцев «траншейник», но, при более подробном изучении свастики или орла на нём не нашёл. А вот клеймо «Gefrees» и полустёртая монограмма на рукоятке присутствовали. Так что нож заслуженный, ещё с Первой мировой.

- Это старый, ещё с той войны. Если кто из немцев разглядит, подумают, что ты отцовский или дедовский взял. Ну и просто – хорошее пырялово.

Пока Трошин прицеплял подарок, я любовался окружающими пейзажами.

- Антон, а это зачем? – Слава тыкал пальцем в притороченный справа к водительскому сиденью маузеровский штык.

- Да за тем же, зачем и это! – и я похлопал по «пришитой» проволокой к водительской дверце сумкой. А к сумке притачаны ножны с ещё одним штыком и кобура вальтера со срезанной нафиг крышкой.

- Так зачем? – не отставал мой собеседник.

- Неожиданность.

- Чего?

- Вот представь, что ты на посту и проверяешь у меня документы. Представил?

- Ну…

- Если я враг, пусть и в немецкой форме, что я должен сделать, чтобы стать для тебя опасным?

- Оружие достать.

- Верно. А где оно?

- Вот, на ремне… - лицо Славы озарилось пониманием.

- Догадался? Молодец! Я, конечно, с левой стреляю хуже, чем с правой, но и дистанция будет максимум – метра два. Или штыком. К тому же правую можно и на виду всё время держать, притупляя бдительность.

Вот за такими вот разговорами мы и добрались до назначенного места встречи.

***

Взгляд со стороны. Бродяга.

«Всё надо сделать быстро!» — так сказал Фермер, провожая нас. Да я и сам это понимаю, служба пеленгации у немцев поставлена будь здоров. Минут через несколько они будут уже в курсе, что работает «чужая» станция. А через десять — определят примерный квадрат. Плохо то, что передавать надо много, а на ключе я давненько не работал — не нужно это было в последнее время как-то. Так что играть будем по нотам и с подстраховкой.

Проблем добавило и то, что захваченную у летчика карту надо положить в тайник для Филиппа. Серьёзный козырь для нас сейчас, чтобы завоевать доверие Москвы. Это по прямой до тайника чуть больше пятнадцати километров, а так, со всеми кругалями – почти сорок набежало. Поэтому и выехали мы раньше всех – ещё трёх не было.

На место прибыли часиков в шесть утра, в расчете на то, что фрицы спросонья не такими расторопными будут. Для сеанса мы, вместе с командиром, выбрали место километрах в двадцати к северу от нашей нынешней базы — места не очень населённые, но дорожная сеть густая (бывшая польская приграничная зона, как-никак). Так, что в случае неприятностей нам есть куда сматываться.

Уже на месте мы с Люком подыскали приличных размеров сарай, где и развернули рацию. Правда, перед этим полчаса лазили по округе, оставляя «подарки» для незваных гостей. А то, что они явятся — это к бабке не ходи.

Наконец я, отправив Люка в дозор, уселся за рацию и начал передачу. Хорошо ещё, что заранее записал часть сообщений «морзянкой», а то бы точно до вечера провозился с непривычки. И ведь, когда под рукой нет привычных электронных «приблуд» элементарные, казалось бы, вещи стали сложными. Нехитрое устройство, с которым передача сообщения азбукой Морзе ничем не отличается от обычного интернет-чата, вместе с ноутбуком осталось в базовом лагере в багажнике моей машины, так что пыхти, давай, Сергеич. Набивай мозоли на пальцах. Надо будет покумекать, как приспособить «наладонник» для этих целей…

Да и Антон тоже хорош — материал копил, копил, а мне теперь отдувайся.

… В общем, на передачу всей заготовленной информации у меня ушло два часа тридцать семь минут и сорок две секунды — непростительно много! Но жалеть будем потом, а сейчас ноги в руки!

Свернув рацию и засунув её, благо размеры позволяли, в обычный немецкий ранец, я активизировал «подарки» в доме и крикнул Сане, чтоб он заводил таратайку.

«Почти три часа, а немцы так и не приехали, что за чёрт?» - эта мысль зудела в голове непрерывно. – «А если они просто дороги перекрыли? Хотя с чего бы им их перекрывать?»

Картинку мы из себя представляли самую идиллическую – едут по своей надобности два старых солдата. Хотя хрен за этими очками они лица разглядят.

О, а что это фрицы так вольготно тусуются? Постирушка у них? Ща мы им «Ариэля» и «Тайда» подкинем!

Трогаю Саню за руку:

— Как думаешь, может один грузовик прихватизируем?

— А Шура нас не нахлобучит за самоуправство? Хотя… Мысль вообще-то дельная. Пригодится грузовик. Хабара-то дофига и больше, на машины уже и не влазит весь. Работаем.

Немчура пристроилась на берегу не речушки даже, а ручейка, и принимает ванны и наводит гигиену. Четыре грузовика, десять человек. Часовой, правда, стоит. Грозный такой – в подштанниках. Не залётчик, часом? А, нет. Сменили болезного, в воду полез.

Из кустов видно, что не пехота перед нами, а автобатчики-самокатчики. Большинство в возрасте – лет по тридцать некоторым, а одному – так и больше. Жестами Люку показываю, что часовой – его. Теперь оба ствола из кобур.

Пошла жара. Сашка к часовому метнулся – тот даже и не хрюкнул. Большой палец мне показал – работай, мол, Сергеич!

Я к берегу, он – в обход.

Его «эмпешник» к моим стволам пару секунд спустя добавился.

Магазины выщелкнул, а стрелять и не в кого – все немцы в водичке плавают, кровью её мутят. На секунду не по себе стало – вроде как не бой, а расстрел получился. Но тут же вспомнил, что меньше месяцев вот так же, в одних подштанниках, выбегали наши ребята на пограничных заставах и в приграничных гарнизонах, а многие и выбежать не могли – гаубичный снаряд – совсем не пуля. И дети там были, и женщины… Да мы их и не звали. Купальный сезон открывать не просили.

- Сергеич, шмотки собери! – это он правильно, форма постиранная и кровью не заляпана. А то наша комсомолочка каждый день трофейное стирать заманалась, и лейтенант – тоже.

Но времени не много, надо решить, какую машину берём. О, от этого духан, как на заброшенном «Лукойле», что тут у нас в кузове? Бочки. Рукояткой «ВиСа» стукнул – пустые вроде.

- Саня, берём вон ту, - и пальцем в тентованный «мерседес» тычу.

- А мотоцикл?

- Ты на нём, а я на этой.

- Ох, Шура, сразу видно, что ты «из-под Феликса». По уставу в машине двое должны быть.

- Так то советский…

- У немцев так же.

– Ладно, тогда мотоциклет в кузов, тут сходни есть.

Вы когда-нибудь пробовали грузить мотоцикл в кузов, оборачиваясь каждые две секунды? Ответственно заявляю – фиговое развлечение! Если бы Люк, в конце концов, не догадался съехать мордой нашего «мерина» к воде так, что сходни удалось положить с небольшим наклоном, наверное, бросили бы мы мотоциклет.

На прощание быстренько оставили немцам прощальный привет – киркой пробили баки у машин – времени сливать горючку не было, - подождали, пока натечёт и подожгли ракетницей издалека.

***

К некоторому моему удивлению, все сборы заняли у нас не больше часа, видимо у всех членов нашего небольшого отряда уже выработалась привычка к скоростной передислокации.

И на общем построении в десять вечера, когда Фермер объявлял о ближайших задачах, на лицах многих бойцов было заметно нетерпение. «Дескать, почему завтра, почему не прямо сейчас?».

Конечно же, Саша, как опытный командир, заметил этот настрой, поэтому и внёс некоторые коррективы в наши планы:

— Выдвигаемся в шесть утра двумя группами. Контрольное время встречи — семнадцать ноль-ноль, место — в лесу восточнее Лукашей. Всем всё понятно? Тогда разойдись! Зель… Дымов и Трошин — ко мне.

Что там командир говорил нашим героям, мне было, конечно, интересно, но хорошо выспаться перед дальней дорогой — важнее. Поэтому я спокойно отправился к «своей» машине, где и улёгся спать, тем более что в караул мне надо было только в два. «Надо будет Саня намекнуть, что по ночам и окруженцы должны дежурить, а не только «люди из будущего», а то мы так долго не протянем…» — засыпая, подумал я.

***

Распоряжение полевого коменданта о создании гетто 13 в гор. Минске

19 июля 1941 г.

1. С момента издания настоящего распоряжения в Минске создается еврейский район, где будут проживать исключительно евреи.

2. В течение пяти суток со времени опубликования настоящего распоряжения все еврейское население гор. Минска обязано переселиться в отведенный ему для жительства район гор. Минска. Лица, которые по истечении упомянутого срока будут замечены вне отведенного им для жительства района, подвергнутся аресту и строжайшим мерам наказания.

3. Разрешается взять с собой домашнее имущество. Присвоение чужого имущества карается смертной казнью.

4. Отведенный для жительства район ограничен следующими улицами: Колхозный пер., Колхозная ул., проходящая вдоль реки, Немигская ул., исключая православную церковь, Республиканская ул., Шорная ул., Коллекторная ул., Мебельный пер., Перекопская ул., Низовая ул., стена еврейского кладбища, Обувная ул., 2-й пер. Опанского, Заславльская ул. вплоть до угла Колхозного пер.

5. После завершения процесса переселения весь квартал, отведенный для жительства евреям, подлежит изоляции от остальной части города путем возведения стены из сухой кладки. Сооружение этих стен осуществляется самими жителями еврейского жилого квартала с применением камня и кирпича разрушенных зданий.

6. Категорически запрещается евреям, включенным в трудовые колонны, пребывание за пределами отведенного им жилого района. Эти евреи могут покидать свой район лишь в составе трудовой колонны и находиться за пределами своего района лишь для выполнения работ, предписанных им Минской городской управой. Неподчинение этому приказу карается смертной казнью.

7. Евреям разрешается входить в еврейский жилой район и выходить из него лишь через два прохода, находящихся на ул. Опанского и Островского. Перелазить через стену, ограничивающую этот район, запрещается. Немецким часовым и вспомогательной полиции даны инструкции стрелять в тех, кто не подчиняется этому распоряжению.

8. Право входа в еврейский жилой район имеют только евреи, а также военнослужащие немецких воинских частей и работники Минской городской управы, посещающие еврейский жилой район по служебным делам.

9. Для осуществления мероприятий, связанных с переселением евреев, на еврейский совет налагается принудительный заем в сумме 30 тыс. червонцев. Эта сумма, выплата которой с процентами будет урегулирована позднее, должна быть внесена в кассу городской управы по ул. Карла Маркса, д. 28, в течение 12-ти час. после опубликования настоящего распоряжения.

10. Еврейский совет обязан немедленно уведомить жилищный отдел городской управы обо всех квартирах, находящихся за пределами еврейского жилого района, освобожденных евреями и еще не заселенных арийским населением.

11. Порядок в еврейском жилом районе будет поддерживаться еврейской службой охраны порядка (специальное положение о ней последует дополнительно).

12. Еврейский совет гор. Минска полностью отвечает за осуществление приказа о переселении евреев. Лица, не подчиняющиеся этому приказу, будут строжайше наказаны.

Полевой комендант

Глава 3

Глава 3

Глава 3

…Километров через пять мы свернули с шоссе на местную дорогу, и через пару километров въехали в большой лесной массив, удобно раскинувшийся между двумя шоссе. Дорога была пустой, поэтому, не мудрствуя, мы нашли подходящий съезд и углубились на пару сотен метров в чащу. По команде Фермера я заглушил двигатель и вылез из машины. Нога ныла, спину ломило, но в целом чувствовал я себя несколько лучше, чем думал на рассвете.

— Так, Несвидов — тенты натяните! Тотен и Юрин — на вас охранение! — начал командовать Саша. — Арт, Казачина, Зельц — ко мне!

— Ну что Слава, иди, подмогни сержанту, — бросил я через плечо Трошину.

— А может я, лучше…

— Что лучше, то командир придумает! — пришлось осадить его. — А пока помоги Несвидову.

Когда я подошёл, Фермер уже развернул на капоте легковушки карту:

— Значит так, мальчики-зайчики, вы сейчас пробежитесь по окрестностям, и посмотрите, что вокруг и как? — сказал он, обращаясь к Ивану и Алексею. — Нам вообще-то вот в этот квадрат надо, — и он показал на карте точку в этом же массиве, но километрах в трёх южнее, — но, как мне кажется, в Старом Селе немцы квартируют, а нам пока светиться не след. Так что основная задача для вас — проверить, сможем ли мы по лесу вот здесь проехать. Через сколько выйти сможете? — спросил он Казачину.

— Минут через десять будем готовы! — молодцевато ответил Ваня.

— Выполняйте!

Как только ребята ускакали к грузовику, Саша повернулся ко мне:

— Что скажешь, Бухгалтер в разведку гож?

— Ну, мужик он, вроде, надёжный и неглупый, но вот выправка его может нас подвести…Тут кто-нибудь с менее военным видом нужен.

— Ага, а с кем готов по хуторам пробежаться?

— Кудряшова могу взять, вид у него охломонистый — за вояку не примут. Правда, насчёт «пробежаться» — это ты погорячился, командир. Если только «торопливо прохромать»

— Это Дед Никто?

— Ага.

— Сойдёт.

— А что искать?

— Обстановку вокруг посмотри. Ну, и баньку… Вот, видишь, — и он показал карандашом на карте, — вдоль всего этого леса хутора раскиданы, так что есть, где развернуться.

— А вдруг они немцами обжиты?

— Не думаю. Если внимательно на карту посмотришь — это единственный крупный лес в округе, а вокруг села сплошняком идут. Нечего здесь немцам делать. Мы с Аликом пару дней назад посидели над трофейной картой — мы сейчас километрах в десяти-двадцати к востоку от внешнего кольца тех фрицев, что окруженцев в Налибокской пуще держат. Место, конечно, не самое спокойное, но и наглости такой они могут не ожидать. На бане можешь не заморачиваться, но обстановку я знать должен. Так что — ноги в руки, и вперёд.

— Яволь, герр коммандер! — я вытянулся по стойке смирно, и уже было, совсем собрался уходить, как мне в голову пришла одна идея. — Саш, а зачем нам в гражданку переодеваться? Давай мы с Бухгалтером так в немецком и пойдём! А то, сам прикинь, два мужика, причём один из них — хромой, шарятся по лесу в нескольких километрах от кольца окружения — да нас запалят вмиг. А так получится, что мы вроде в патруле…

— Да, пожалуй, ты прав. Но двое для патруля жидковато будет. Возьмёшь кроме Кудряшова ещё пару человек.

— А машины кто охранять будет?

— Не переживай, справимся.

Позвав, кроме Кудряшова, ещё и Славу, Юрина и двоих окруженцев, вытащенных мною в своё время из сарая — боксёра Чернова и Сомова, я приказал им переодеться в немецкую форму и построиться через десять минут около «опеля».

Сделав знак Трошину взять с собой пулемёт, я проверил своё оружие и заменил батарею в рации на свежую. В полдвенадцатого бойцы построились у грузовика и я, встав напротив, начал доводить до них боевую задачу:

— Сейчас мы пойдём в разведывательное патрулирование. Главное — идти незаметно! Наблюдаем издалека, ни в кого не стреляем, ничего не взрываем. — Тут я обратил внимание на странную конструкцию, надетую на сержанта Юрина, больше всего это было похоже на корявую разгрузку, слепленную на коленке из немецких ремней и подсумков. — Николай! А это что на тебе?

— Разгрузочный жилет, товарищ старший лейтенант! — бодро ответил он. — Как у вас! Мне сержант Несвидов пошил.

— Ну и как, удобно? — слегка опешив, только и спросил я.

— Не знаю, товарищ старший лейтенант. Я первый раз это надел.

— У кого ещё такое… произведение искусства есть? — почему-то мне подумалось, что Юрин должен быть не одинок в своей тяге к прогрессу.

Ещё трое подняли руки.

— Ну, так надевайте, надо же проверить, чего там старшина наш скомстралил? Даю пять минут на переодевание. Бегом, арш! Остальным отдыхать.

Пока мужики меняли сбруи, я метнулся к командиру.

— Что стряслось? — поинтересовался у меня Саша.

— Да ничего страшного, просто бойцы наши себе разгрузок понаделали.

— Каких разгрузок? — не понял сначала он.

— Ну, как у нас.

— И как, получилось?

— Отправил сейчас переодеваться, в патруле проверим.

— А откуда они их взяли?

— Несвидов пошил.

— Интересненько… Ну вы идите, а я с ним беседу проведу. Надо же рекомендации опытного пользователя дать. И барахольщика нашего надо привлечь, — добавил Фермер, имея в виду Тотена — нашего главного специалиста и коллекционера тактического снаряжения. — Да, как только выйдете на опушку, свяжись со мной.

— Хорошо.

***

За полчаса, двигаясь параллельно дороге, мы дошагали до края леса. Парни подсадили меня на высокую сосну, где я и завис с биноклем минут на пятнадцать. На севере, километрах в двух-трёх можно было разглядеть шоссе, по которому мы ехали утром. А вот совсем рядом, метрах в пятиста я увидел деревню, а в полутора километрах чуть правее этого — ещё одну. То тут, то там в полях виднелись разнообразные хозяйственные постройки. Да уж, местность, по-хорошему, для диверсантов самая неподходящая. Пока я «елозил» взглядом по окрестностям, на дорогу, рассекавшую поля на километр южнее выехала машина. Ну и пылила же она! Собственно, столб белёсой пыли я первым и заметил. Открытая легковушка. А это у нас что? Офицер на заднем сиденье — высокая тулья фуражки, погон с витым серебряным шнуром, звание, правда, на таком расстоянии рассмотреть не удалось. На передних сиденьях — водила и какой-то нижний чин в фуражке. «Чего это они без охраны? Совсем обнаглели!» — подумал я, включая рацию.

— Фермер, Арту.

— На связи, Арт. Что у вас?

— Тут людно. И тут объект подходящий нарисовался.

— Какой?

В этот момент машина свернула с дороги и запылила по направлению к дальнему хутору.

— Шишка средней величины, то ли комбат, то ли комроты. И всего два «оловянных» в охране.

— Далеко от вас? — мгновенно прорубил фишку командир.

— Километра полтора, на фазенде.

— Что за фазенда? Бундеса там есть?

— Если и есть, то отсюда не видно. Ну что, даешь добро на захват?

— Поближе подойдите. Рассмотрите что там и как. Если кроме объектов никого рядом нет, то добро даю. Постарайтесь взять чисто. Как понял?

— Понял тебя хорошо. Отбой.

Спустившись с дерева, я быстренько объяснил бойцам задачу, и мы аккуратно двинулись через поле к хутору. От куста к кусту, от канавы к канаве, километр в час — нормальная скорость. Судя потому, насколько обильно поле было «заминировано» крупны рогатым скотом, на одном из хуторов должны были держать весьма крупное стадо.

Спрятавшись в амбаре, (а может и овине? Ну, не разбираюсь я в таких тонкостях!) стоявшем в паре сотен метров от хутора, мы принялись наблюдать…

«Ага, машина стоит у дома, и водила ковыряется под капотом… Значит, офицер сюда надолго заглянул», — подумал я, глядя в бинокль. Больше немцев на хуторе я не заметил и со спокойной совестью вызвал по рации командира.

— Фермер в канале, — откликнулся он. — Что нового?

— Мы рядом с фазендой, «болванов» трое. Или, по крайней мере, другие прячутся.

— Тихо сработать получится?

— Попробуем.

— Вы не пробуйте, а делайте! Как вообще там обстановка?

— Сельская идиллия — тишина и только мухи жужжат. На тропинке, правда, оживлённо.

— На какой?

— Да на той, что мы поутру топтали.

— Понял. Маякни, как работать начнёте!

— Конечно. Отбой.

Спустившись с чердака, я собрал бойцов для инструктажа:

— Бухгалтер и Чернов, вы идёте со мною в дом — будем офицера вязать. Ты Николай, — это уже Юрину, — вместе с Сомовым страхуете нас на улице и упаковываете водилу.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился ко мне Трошин, — а подойдём мы к ним как?

— Мы втроём скрытненько сейчас выдвинемся к дому — заодно и доразведаем, после чего дадим отмашку Юрину и Сомову. Они пойдут открыто и зайдут со стороны ворот.

— А немцы не переполошатся? — спросил Юрин.

— А форма на вас какая? Так что не дрейфь, пехота, прорвёмся! Кстати, пока мы ползти будем, вы по окрестностям посматривайте, а то, не ровён час, ещё немцы объявятся… — и с этими словами я протянул ему свой бинокль.

— Хм, лёгкий какой! — изумился Коля и попробовал прочитать надпись, — «Никоп»? А это немецкий, что ли?

— Сержант, — я перешёл на официальный тон, — это сейчас так важно, где сделан бинокль?

— Нет, конечно, товарищ старший лейтенант! Извините!

Я хотел уже, было попросить бойцов попрыгать, но вовремя вспомнил, что снаряжение у них не подогнано, и просто спросил:

— Все готовы?

И увидев утвердительные кивки, сделал приглашающий жест в сторону двери сарая:

— Тогда пошли.

***

Стоило подобраться к крайним строениям, как до нас долетели громкие голоса.

— А я говорю, толку не будет из всей этой затеи! — говорила одна женщина.

— Да ладно тебе, Дарья! Может и не хуже старой власти будет. Жить-то надо!

Судя по всему, вышли спорщицы как раз из того дома, около которого был припаркован немецкий автомобиль.

«Это что же, он местное население там принимает?» — мелькнула у меня догадка. Тронув за плечо Вячеслава, я знаками показал, чтобы он прошёл вперёд и выяснил обстановку с другой стороны… Слава кивнул и двинулся вперёд. В этот момент на дворе громко хлопнула дверь и раздался мужской голос:

— К пяти вечера, бабы! Чтоб как штык!

— Да поняли мы, поняли… — донеслось издалека.

Снова хлопнула дверь, и на дворе всё стихло, только водитель-немец негромко позвякивал какими-то железками. Трошин помахал рукой, привлекая моё внимание, а затем жестами показал, что двое гражданских движутся в направлении от нас. Причём гражданские — лица женского пола. Остроумный жест с помощью которого Слава донёс до меня эту информацию вызвал у Чернова смешок, но я немедленно пресёк раздолбайство, ткнув его пальцем в рёбра и показав кулак.

Жестами же я дал команду бойцам перелезть через забор.

Незамеченными мы проскочили к дому и двинулись вдоль глухой стены. Я выглянул из-за угла. Водила как раз полез под машину, сжимая в руке гаечный ключ. «Хороший, ты механик, наверное!» — подумал я, а сам дотронулся до плеча Чернова, после чего ткнул пальцем в сторону немца и сделал движение, как будто бил кого-то крюком в челюсть. Василий понятливо кивнул, и, пригнувшись так, чтобы не отсвечивать в окнах, метнулся вперёд. Я же вытащил из нарукавных ножен метательную «иглу», сделанную из штыка, и приготовился страховать его.

С водителем Чернов обошёлся без затей — выволок того за ноги из-под машины и парой мощных плюх отправил в тяжёлый нокаут. Судя по звукам, долетевшим до меня, второй раз можно было и не бить — челюсть у немца наверняка теперь сломана.

Мы с Трошиным проскользнули к крыльцу. Я жестом попросил Славу подсадить меня и осторожно заглянул в окно. В большой светлой горнице находились трое: давешний офицер сидел за столом вместе с немецким унтером и что-то втирал стоящему перед ним понурому мужичку лет пятидесяти. Судя по тому, как шевелились губы у сидящих за столом, унтер был тут за переводчика.

Жестами я распределил бойцов по позициям, дал отмашку Юрину и, встав слева от входной двери, вежливо постучал. Спустя десяток секунд за дверью послышались шаги, и недовольный мужской голос сказал:

— Марьяшка, я же сказал в пять!

Дверь распахнулась. На пороге стоял мужик, которого я видел в комнате. Заблокировав его правую руку своей левой, я резко пробил в солнечное сплетение, после чего рывком сдернул его с крыльца прямо в надёжные объятия Чернова. Сам же, вскинув автомат, вломился в комнату.

Картина «Не ждали!» — офицер читает какую-то бумагу, а вот унтер в изумлении уставился на меня. Два шага, и приклад ППД сносит унтера с лавки. Пируэт — и внушительный дырчатый кожух ствола замирает в двадцати сантиметрах от лица офицера.

— Halt! — вкрадчиво говорю я.

Немец покладисто тянет руки в гору. Ого, на погонах звезд нет, один витой шнур— майор. А вот какие войска я понять не могу, в «цветах» пока до конца не разобрался. На лице у «пациента» – выражение крайнего изумления. Думаю, у меня такое же бы было, если бы нижний чин начал мне в морду стволом тыкать.

— Name? Titel?[1]

— Ich habe Intendanturrat Wolfgang Zoeyr.[2]

«Интендантуррат? Что за зверь?» — задумался я, но быстро сообразил, что это, должно быть, интендант в чине майора. Ребята как раз втащили в комнату вырубленного на крыльце мужика.

— Боксёр, — обратился я к Чернову, — свяжи унтера и приведи его в чувство. Будем с господином майором беседовать. А ты, Слава, мужичка пока спеленай.

— Уже, Арт.

При звуках русской речи интендант встрепенулся. Интересно, это его так наша форма запутала? Он что же, думал, его родная германская армия арестовывать пришла? Хотя, про русских диверсантов я бы на его месте тоже не сразу подумал.

— Stehen auf![3] — и я сопроводил приказ движением автомата.

Немец встал из-за стола, и я быстро вытащил из кобуры на его поясе пистолет. «Хм, «Вальтер ПП», — определил я модель, — офицер явно не строевик — ствол в самый раз для интенданта».

— Gehen Sie auf die Wand![4] — я рукой показал, к какой именно стене немец должен пройти.

— Wer sind Sie? Und was willst du?[5]— подал голос пленный.

— HaltdenMund! Hände hinter den Kopf![6]— порекомендовал я ему. Уроки Алика я усвоил хорошо. Главное было заранее составить «словарь обиходных фраз и выражений».

Когда он выполнил-таки мои приказания, я достал из кармана кусок шнура и быстро связал ему руки, после чего вышел в сени и связался с командиром.

— Арт вызывает Фермера!

— Фермер в канале.

— Взяли.

— Кто?

— Интендант об одной звезде и двух просветах, с ним унтер-переводчик и водила.

— Что они там делали?

— Пока не знаю, может, с Тотеном подъедете, и здесь допросим?

— Нет, уходите оттуда.

— Колёса брать?

— Какие?

— «Опель» легковой.

— Бери, пригодится.

Вдруг за дверью я снова услышал женские голоса:

— Пан солдат, у меня вопрос к старосте есть. Пропустите?

«Какой ещё солдат?» — вначале не понял я, но потом сообразил, что местные обращаются к Юрину или к кому-то ещё из его группы. «Не дай бог, они по-русски отвечать начнут! Блин, там же водила валяется!» — подумал я, быстро открывая дверь на улицу.

Две крестьянки, одна лет тридцати пяти — сорока, другая помоложе, стояли около машины и жестами пытались объяснить Юрину, что им очень надо пройти в дом. На лице сержанта явственно отразилось смятение чувств: с одной стороны он понимал, что в дом их пускать не следует, с другой — он не понимал, как объяснить, что проход воспрещён, и при этом не раскрыть себя. Надо было срочно спасать боевого товарища!

— Verboten! Nicht ходить! Abend приходит! — подняв руку в запрещающем жесте и коверкая русские слова, я пошёл навстречу колхозницам.

— Пан офицер, так коровы уже готовы… — начала старшая.

— Nicht verstehen… — ответил я и добавил, — Стоят тут! — после чего поднялся на крыльцо и вошёл в дом.

Интенданта ребята уже усадили на пол, предварительно завязав ему рот полотенцем, унтер был упакован аналогичным образом, а вот староста так и валялся на полу около печки.

— Так, Боксёр, приведи-ка господина старосту в чувство.

Чернов кивнул и, зачерпнув ковш воды из ведра, стоявшего у двери, окатил мужика. Тот дернулся и заворочался, приходя в себя.

— Ну что, человек божий, обшитый кожей, ответишь на пару вопросиков? — спросил я, усаживаясь на табурет напротив старосты.

— Кхе, тьфу… — невразумительно ответил он.

— Что-то неконструктивный диалог у нас получается… — констатировал я и спросил, — Может по рёбрам добавить? Для повышения коммуникабельности…

— Нет, что вы хотите… господин офицер? — судя по всему, мужик решил подстраховаться, приняв во внимание, то, что мы были одеты в немецкую форму.

— А может мы не господа вовсе, а наоборот — самые, что ни на есть товарищи?

— А мне поровну, что господа, что товарищи. Всё одно — власть, — похоже, что мои «шибко вумные» слова произвели на мужика впечатление.

— А расскажи нам, о чём вы с майором тут сговаривались, а?

— Дак это… он за снабжение войск отвечает… Приехал насчёт заготовки мяса там, ещё чего…

— И много у вас мяса?

— Дак стадо же у нас здеся совхозное. Тут на хуторе и в Головках, почитай больше ста голов.

— Вот как? — я изобразил на лице заинтересованность. — И о чём сговорились?

— Ну, он собрался машину свою за теринаром послать, ихним, немецким.

— А бабы чего пришли?

— Какие бабы? — не понял он.

— Там, на дворе. Молодка и ещё одна — постарше. Тебя требуют. Если ты, конечно, староста?

— От дуры! Я же их на ферму послал, приготовить всё… — и он в сердцах сплюнул на пол.

Внезапно он поднял на меня глаза и спросил:

— Так вы, господин-товарищ, откуда будете?

— Ты действительно хочешь это знать? — с некоторой угрозой в голосе спросил я. — А такую пословицу: «Меньше знаешь — крепче спишь», слыхал?

Староста кивнул. Внезапно мне расхотелось ломать комедию, изображая из себя не пойми кого:

— Эй, дядя, ты до войны кем был-то?

— Скотником здесь, на ферме работал.

— А чего это тебя немцы старостой назначили?

— Так из раскулаченных я, гражданин начальник, — определил для себя мой статус староста.

— А что это ты меня так величаешь?

— А то я человека из органов не видал? Так что говорите, гражданин начальник, что вам от меня надо… — с какой-то усталой обречённостью сказал мужик.

— Мне? От тебя? — на несколько мгновений я задумался, но затем решение пришло, — Тебя, как звать-величать, староста?

— Семён Акимович.

— Вот что Семён Акимович, у тебя родственники или знакомцы хорошие в округе имеются?

— Да.

— А у баб твоих?

— А как же…

— Тогда слушай приказ. Считай – прямиком из Москвы. За сегодня и завтра отгони весь скот, какой сможешь по дворам к своякам и знакомцам. А что сразу раздать не получится — в лесу спрячь. Или вообще в лесу держите. Ну да не мне кулака учить, как от продразвёрстки прятать добро.

От услышанного Акимыч даже рот открыл. Потом, сглотнув, спросил:

— Это как же, гражданин начальник? Раздать-то?

— А вот так! Тебе немец этот что сказал? — я кивнул в сторону сидевшего на полу интенданта. — Что вы должны содержать скот в порядке и выполнять план по сдаче мяса и молока военной администрации? — вспомнил я строчки из казалось давно позабытых книг.

— Да, так и сказал… — удивлённо подтвердил мою догадку староста.

— А людям раздавать запретил, так?

— Точно так.

— Значит, вы скот должны кормить сами, лечить, а мясо сдавать… Ну и какой вам в этом смысл? Траты одни. А к зиме, когда жрать нечего станет, что делать будете? Подумай об этом, Акимыч. Ты человек, я гляжу, поживший, что к чему сам сообразить можешь…

— А если спросят где скот? Что тогда делать-то мне? — похоже, предложенная мной идея старосте понравилась, и он начал продумывать способы её реализации.

— Так бумаги и потеряться могут… Где они хранятся?

— Дак в правлении совхоза, в Старом.

— На вашем месте я бы так не переживал по этому поводу. Всегда можете сказать, что большевики скот увели.

— А когда наши вернутся, ведь спросят, где стадо совхозное?

Мне стало даже радостно, оттого, что этот, по нынешним временам, «враг советской власти» сказал «когда наши вернутся», а не «если Советы вернутся». Я даже подмигнул ему:

— Ну, поговорку «Война всё спишет!» ты, Семён Акимович, слышал, наверное. Но чтобы у тебя совесть спокойна была, мы тебе расписку напишем.

И я достал из нагрудного кармана сложенный чистый бланк Заславльского райотдела милиции, один из нескольких, что я таскал с собой на всякий случай. Цапнув со стола авторучку майора, вполне себе приличный, кстати, агрегат — «Монблан» с золотым пером, я собрался, было написать расписку, но остановился.

— Семён Акимович, а фамилия ваша какая?

— Соломин моя фамилия.

— Спасибо, — ответил я и быстро написал несколько строк, после чего протянул листок старосте. Тот прочитал и, хитро прищурившись, спросил:

— А почему тут написано «сорок пять голов», — он покосился на расписку, — товарищ сержант милиции Дымов?

— А так правдивее… — честно ответил я, — Кто же поверит, что мы стадо в сто голов по немецким тылам гнали?

— Ага… А с немцем вы, что делать будете, граж… товарищ сержант?

— Не переживай, Акимыч, тут не оставим и за овином не бросим. Но и ты, уж сам понимаешь, ничего не видел, ничего не слышал. В смысле: «Да, был. Да, стадо осмотрел. Да, все пять бурёнок. Потом уехал. А куда и зачем — это мне, сирому не ведомо…» Смекаешь?

— Как не смекать… — и Акимыч криво усмехнулся, — Себя под молотки подводить не будем, и бабам всё объясню…

— Кстати, о бабах, — вспомнил я, — они там тебя во дворе дожидаются. Так что, давай, выйди к народу, расчисти нам пространство.

Он поднялся и направился к двери, а я, сделав Трошину знак следовать за ним, занялся бумагами майора. Секунд через двадцать я понял, что моего знания немецкого тут не хватит, и просто засунул их в пижонистый кожаный портфель, стоявший на лавке.

— Так, сержант, — обратился я к Чернову, — унтера дотащишь до машины? Или в чувство приведём — пусть своими ножками топает?

Юрий окинул взглядом бездыханную тушку переводчика и сделал жест, что, мол, не беспокойся командир, донесу.

Через открытую дверь со двора доносились голоса старосты и женщин, но слова я не разбирал, да и Бухгалтер, если что, подал бы сигнал. Через минуту или около того староста и Трошин вернулись в комнату.

— Сделали всё в лучшем виде, — весело доложил староста, а Трошин за его спиной в подтверждение кивнул. — Вопрос у меня к вам есть, товарищ сержант милиции… — и он несколько замялся.

— Спрашивайте, товарищ Соломин, не стесняйтесь, — подбодрил я Акимыча.

— Я тут, это, подумал… Может, вам продукты какие нужны, или, там ещё чего?

— От помощи не откажемся, Степан Акимович. Нам любая подмога в радость, — не стал жеманничать я.

— Так это… Мы мигом… Всё за раз сделаем! — засуетился староста. — Вы бойца вашего со мной только пошлите, а то мне не донести одному.

— Бухгалтер, скажи Юрину, чтоб со старостой сходил… Да не один, пусть Сомова с собой захватит.

Когда Чернов, неся в охапку спелёнатого унтера, вышел из дома вслед за старостой, я подошёл к пленному интенданту:

— Stehen auf! — продолжил я эксплуатацию своего небогатого словарного запаса.

Немец неуклюже встал, яростно сверкая глазами, из-под полотенца, закрывавшего рот доносилось гневное мычание.

«Узнать чего он хочет или нет?» — подумал я, но, по здравому размышлению рот пленному развязывать не стал.

— Komm! — и я показал стволом автомата направление движения.

Фриц что-то промычал, явно не собираясь выполнять приказание, так что пришлось придать ему ускорение, слегка пнув по колену чуть выше обреза щёгольских сапог. Скривившись от боли, он понуро двинулся к выходу.

— Бухгалтер, прими клиента! — крикнул я Трошину, торопливо собирая со стола бумаги немцев.

Через минуту я уже был на улице, где мне предстояло решить классическую задачу про переправу волка, козла и капусты, поскольку все присутствующие в машину явно не помещались.

— Так, я сяду за руль, унтера положите сзади на пол, майор с Бухгалтером на заднее сиденье.

— А водителя куда денем? — спросил Дед Никто.

— В багажник.

— То есть? — глаза у Кудряшова стали по полтиннику.

— То и есть! Засунь его в багажник, только руки свяжи.

Однако к чести Дениса, приказ обсуждать он не стал и, немного повозившись с замком, засунул до сих пор пребывающего в бессознательном состоянии водителя в багажник.

Через несколько минут вернулись и бойцы, ходившие за провизией. Три внушительных мешка — да, староста не поскупился! Хотя как знать, три мешка за несколько десятков коров — может, мы и продешевили…

— Так, товарищи, — обратился я к бойцам, — мы с Бухгалтером выдвигаемся на машине, а вы — аккуратно пешочком. Ясно?

— Так точно, — ответил за всех Юрин.

— Товарищ сержант, а с зерном, что нам делать? — внезапно спросил староста.

— С каким зерном? — не понял я.

— Так тут, в Головках, амбары совхозные стоят… — пояснил Акимыч.

— Ну, так раздайте населению…

— Не можно, немцы там полицейских в охрану поставили.

— И что, ты предлагаешь нам амбары штурмом взять?

— Ну да! Вона вас сколько, а их там трое от силы…

«Вот ведь ушлый дядька, настоящий хозяйственный крестьянин!» — восхитился я про себя Акимычем.

— Товарищ командир, ну что вам стоит… — продолжал канючить староста.

— Значит так, слушай меня внимательно, Степан Акимыч. Мы помозгуем как вам и в этом деле помочь, но ничего не обещаю. А ты с коровами вопрос пока реши. Да и с транспортом… А то, как зерно вывозить будете, это же вам не коровы — само не пойдёт. А вечерком мы с тобой свяжемся. Понял?

— Понял. А вы основательный мущщина, товарищ сержант, обо всём сообразили!

Тут я вспомнил об одной вещи:

— Кстати, Акимыч, а МТС[7] в округе есть где-нибудь?

— Есть, как не быть. Аккурат в Новом Дворе станция.

— Это где?

— А ежели по большаку, что через Старое Село ехать вдоль по речке, так в Новый Двор и приедете. Станция там и на наш совхоз и на Михайловский работала.

— Спасибо. Ну, так до вечера тогда?

— До свиданьица, товарищ сержант! — прочувствовано попрощался со мной староста.

***

Письмо жене генерал Хейнрици[8], 8 июля 1941 г.

Свинцовое небо, сорокаградусная, говорят, жара, непроглядные клубы пыли, глубокий песок — вот картинка сегодняшнего дня. Я сегодня ездил в расположение группы армий, которое находится неподалеку от нас, и рассказывал фельдмаршалу фон Боку[9] о наших боях. Он сказал, что они были одними из самых тяжелых в ходе нынешней кампании, возможно вообще самыми тяжелыми. Что же, заметил я, вполне могу согласиться. Сейчас мы в далеком тылу, проходим каждый день по 30-35 километров, лошади увязают в песчаном грунте, но мы должны двигаться дальше. Ведь наши моторизованные формирования сражаются, предоставленные самим себе, в 200 километрах перед нами. Возможно, они сами без нашей помощи одолеют русских. Тогда нам придется снова двигаться вперед.

Этим вечером первый раз искупались. Настоящее наслаждение. Деревня Ляховичи, где мы стоим, расположена в одной из этих типичных болотистых долин, по которой течет ручей. При такой жаре коричневые от загара солдаты на отдыхе ходят в одних трусах. Не важно, в центре города или где-то еще: повсюду лишь голые мужики. Сегодня нам пришлось казнить коммунистку, которая выхаживала раненых русских, оставшихся в нашем тылу, и всеми средствами боролась против нас. Такая тут война.

Позавчера Бальцен[10] извлек из моих брюк первого клопа. Теперь я живу только в комнатах, из которых вынесена вся мебель. Запустение здесь неописуемое.

Ляховичи

[1] Имя? Звание? (нем.)

[2] Я интенданттуррат Вольфганг Зоер. (нем.)

[3] Встать! (нем.)

[4] К стене. (нем.)

[5] Кто вы? И Что вам надо? (нем.)

[6] Заткнись. Руки за голову! (нем.)

[7] Моторно-тракторная станция.

[8] С 17 июня 1940 генерал пехоты Готхард Хейнрици командовал 42 корпусом (XXXXIII. Armeekorps), который в описываемый период принимал участие в Смоленском сражении.

[9] Федор фон Бок (1880-1945) — генерал-фельдмаршал, с апреля по декабрь 1941 г. командующий группой армий «Центр», с января по июль 1942 г. командующий группой армий «Юг».

Вилли Бальцен (1915-?) — ефрейтор, с 1939 по 1945 г. денщик Хейнрици

Глава 4

Глава 4

Глава 4

…Когда Антон сообщил по рации о наличии в окрестностях ценного языка, первой мыслью Александра было желание дать приказ не высовываться и вернуться на базу. Опасение, что ребята могут напортачить и при этом «спалить» точку рандеву было так сильно, что Фермер еле сдержался.

«Блин, что я так и буду нянькой?! — одёрнул он себя. — Ну, везёт Тохе на приключения, значит — надо это использовать. Иной раз разведгруппы неделями по тылам вражеским ползают в поисках такого «вкусного» языка, а тут, раз — и на матрас!». И Саша просто спросил:

— Тихо сработать получится?

— Попробуем, — было ему ответом.

— Вы не пробуйте, а делайте! Как вообще там обстановка?

Дав разрешение на операцию, Фермер успокоился и сел, что называется, «ждать у моря погоды». Но, поскольку пассивное безделье было не свойственно его натуре, он уже через несколько минут позвал к себе Тотена и Несвидова, дабы разобраться, чего же там сержант понапридумывал в плане снаряжения.

— Ну, Емельян, рассказывай, как ты докатился до жизни такой? — начал командир.

— Товарищ майор госбезопасности, так хотелось же как лучше, — с виноватым видом ответил сержант, — У вас, вон какие удобные раз… «разгрузки»! Так чего же ребятам не попробовать?

— А что в тайне? Посоветовались бы с более опытными…

— Так чего из-за мелочи вас от важных дел отвлекать?

— Эх сержант, не мелочи это… Или вы нам не доверяете? — огорошил Саша вопросом Несвидова.

— Не! Что вы, товарищ майор! Как это «не доверяете»? — ошеломлённо спросил старый служака. — Это… Я ж понимаю, что вон, сколько на вас свалилось: и задания командования выполнять, и нас диверсионной науке учить, и о снабжении заботиться!

— Ну ладно, проехали… Давай, доставай свой шедЁвр.

— Ага. Вот, — и Емельян протянул Фермеру самопальную «разгрузку», предназначенную, как определил Александр по внешнему виду подсумков, для автоматчика с МП-38.

Повертев её в руках и несколько раз открыв и закрыв подсумки, он отдал изделие Тотену:

— Держи, прикинь на себя, а то на мой рост подгонять долго.

Алик быстро скинул с себя «фирму» и надел «самопал». Повертелся, попробовал достать магазин из подсумка…

— Не, фигня, командир. Подсумки должны горизонтально быть, или, в крайнем случае, под углом, а иначе магазин быстро хрен достанешь. Очень высоко повесили.

— Понял, Емельян? Ты бы раньше посоветовался, глядишь, и перешивать сейчас не пришлось.

Несвидов сокрушённо почесал затылок.

— Так точно, товарищ майор.

— Ну, а для человека с винтовкой есть чего?

— А как же! — и сержант достал из объёмистого вещмешка ещё одно изделие.

Александр окинул взглядом топорщащуюся подсумками «сбрую»:

— И сколько патронов в неё умещается?

— Мы считали — на триста! — с гордостью сказал Емельян.

— Ну и на фига столько? Ты подумай — это сколько же затвор дёргать придётся? Вот эти верхние снимите, и подумай насчёт подсумков для гранат — это важнее, чем лишние патроны… Короче, — и Александр обратился уже к Тотену, — давай с этим представителем объединения «Москвошвея» топай. Разберись со всем этим самостроком, пока время есть.

— Слушаюсь! — козырнул Алик.

Как раз в этот момент из динамика рации раздалось:

— Арт вызывает Фермера!

Александр взмахом руки отпустил подчинённых и ответил:

— Фермер в канале.

***

Стоило мне вырулить из хутора на просёлок, отличный «улов» сыграл со мной шутку.

— Антон, а что это ты поёшь? – спросил внезапно Слава сзади.

Только тут я понял, что напеваю себе под нос.

— Извини, что оскорбил твой музыкальный слух своим скрипучим голосом! — попробовал я отшутиться.

— Нет, моему слуху после гаубиц ничего не страшно, а вот фриц что-то нервничает.

Я задумался и воспроизвёл уже в полный голос, то, что напевал:

Komm nur komm, umarm die Wölfin

Du wirst nicht gefressen warden

Denn sie leidet keinen Hunger

In den Dörfern, bei den Herden

Komm nur komm, greif nach der Schlange

längst ist all ihr Gift versiegt

Auf dem Bauch ist sie gekrochen

Und der Staub hat sie besiegt

Böses Erwachen[1]

— А про что это? – не понял Слава.

— Да так, народная песенка, детей пугать

«Чёрт, любовь к немецкому «металлу» меня как-нибудь под монастырь подведёт!» — только и подумал я, обернувшись и увидев испуганные глаза немецкого интенданта. Правда, игру в гляделки практически тут же пришлось прекратить, так как машина влетела колесом в рытвину, да так, что руль чуть не вырвало у меня из рук.

— Хорошо, петь не буду! — бросил я через плечо, — Хотя, может, у него абсолютный музыкальный слух, вот и нервничает, когда я фальшивлю.

Спустя некоторое время, когда мы уже въехали в лес и, свернув в чащу, остановились, Слава вылез из машины и сказал:

— А я и не знал, что ты так хорошо немецкий знаешь. Вон, даже песни поёшь…

— Чтобы песни петь — язык не обязательно знать. Ритм, слова… Я даже не всегда понимаю, о чём пою.

— Как это так? — удивился Трошин.

— Элементарно! То есть о чём пою, примерно представляю, но чтобы художественно на бумаге изложить, да чтоб на стихи похоже получилось — тут, брат, талант нужон.

— А, — понимающе протянул он.

— Ладно, хорош лясы точить, сейчас наших предупрежу, а ты давай «пешеходов» иди встречай.

Разделившись, мы двинулись каждый в свою сторону: я поехал к базе, а Слава скрылся в лесу.

Когда я был метрах в ста от предполагаемого местонахождения базы, из кустов донеслось:

— Стой! Двадцать восемь.

Я притормозил, хотя и так тащился с поистине черепашьей скоростью и ответил:

— Двенадцать.

— Проезжайте, товарищ старший лейтенант, — ответили мне из кустов и добавили уже вдогон. — Поздравляем с «языком»!

Командир вышел из-за грузовика, как только я заглушил мотор. Подошел и, не дав мне даже начать рапорт, радостно приобнял за плечи:

— Молодец, Тоха! На ловца и зверь бежит!

— Сань, а мы ещё и продуктов привезли…

— Это тоже хорошо… Пойдём, что ли твоего интенданта поспрошаем?

— Вы с Аликом идите, я то вам зачем? А пока вы там майора будете плющить, я его переводчика попытаю. Время заодно сэкономим.

— Неплохая мысль, только вот список вопросов давай согласуем, — одобрил Саша идею. — Ещё что-нибудь есть, что сказать, чтоб потом не отвлекаться?

— Для начала… - я задумался на секунду, - спроси место расположения вещевых складов. А то знаешь, в снятом с мёртвых ходить как-то…

Саша понимающе кивнул.

— Да и размерка. Вон, на тебя… Нету таких рослых немцев, не завезли. А сапоги? В пару пар я влезаю, конечно, но одни чуть малы, а другие на два размера велики. Ни лазать нормально, ни ходить далеко. Вот, - я показал себе на ноги, - в своих пока хожу. А если какой-нибудь, прости, господи, педант и строевик попадётся. Не хотелось бы на такой мелочи погореть.

— Тогда, получается, и про наши склады спрашивать надо.

— Конечно. Рупь ставлю – они их оприходовали и учли.

— Принято.

— Да, ещё… я с местным старостой скорешился. Договорились, что он совхозное стадо с ферм угонит и людям раздаст.

— Хм, наш пострел везде поспел? — с непонятным выражением на лице пробормотал Саня. — Ещё что-нибудь?

— А староста предложил налёт на элеватор сделать — его только пара полицаев сторожит.

— Ну, и на кой нам это? Только светится зазря!

— Так нам-то опасности практически никакой — всё одно сегодня вечером отсюда ноги сделаем.

— А польза какая?

— Много от этого пользы. Сам посуди: немцев без зерна оставим — это раз, народу от голода пухнуть не дадим — это два, пару полицаев к ногтю — это три…

— Стой, стой, стой… Развоевался тут, понимаешь. Вот мужиков дождёмся и тогда решим. Иди, пока продукты Емеле сдай.

Поскольку мешки с продуктами загрузили на переднее сиденье машины, то вытащить унтера-переводчика, не выполнив приказ командира, было сложновато. К моей удаче мимо проходил лейтенант Скороспелый с охапкой сушняка. Рука у танкиста всё ещё оставалась в лубках, так что использовали его, в основном, на подсобных работах. Да и в караулы не посылали – Сергеич «настоятельно не рекомендовал».

— Товарищ лейтенант, — окликнул я его, — Вы не на кухню, часом?

— Да, туда. – Вид наш танкист имел понурый – вечный, как ему казалось, «наряд на кухню», при том, что «младшие чины» вовсю воевали, настроение никому не поднимает, там более «героическому» командиру.

— Будьте добры, приведите сюда сержанта Несвидова. – «Надо с ним профилактическую беседу провести, а то скиснет напрочь – танкист-то», - мелькнуло в голове.

Через пару минут лейтенант вернулся вместе с Емельяном.

— Товарищ сержант, принимайте продукты! — весело поприветствовал я нашего завхоза и начпрода в одном лице.

— И что там, товарищ старший лейтенант? — невзирая на всё больше входящие в обиход «боевые прозвища», Несвидов строго придерживался в общении с нами устава.

— Не знаю, времени заглядывать не было…

Емельян укоризненно покачал головой:

— Товарищ лейтенант, помогите донести, пожалуйста! — попросил он танкиста.

— Отставить! — вмешался я, — Вы, лейтенант, лучше пока пленных посторожите, а я сержанту помогу, а то, рука у вас… — и с этими словами я подхватил один из мешков.

— Товарищ старший лейтенант, вопросик имеется, - обратился Емельян, когда мы отошли от машины на десяток шагов.

— Мели Емеля – твоя неделя, - скаламбурил я в ответ.

Хохотнув, старшина продолжил:

— Бойцам бы исподнее поменять. А то пообносились до краю, - заметив непонимание на моем лице, и, видимо, неправильно его истолковав, он торопливо добавил: - Трофейное раздать можно?

— Конечно! А что спрашиваете? А с трупов не побрезгуют?

— Так зачем же с мертвяков-то? – удивился Несвидов. – У них же в ранцах смена лежит всегда. Этот, как его – «орднунг»!

— Ну, так и вопрос странный? Что сразу не взяли?

— Так не положено! За мародерство и прочее. Ещё по Западному походу помню.

— Не нервничай. Трофей с бою взят, да и обстоятельства у нас совсем другие. И сапоги берите и исподнее. Сам видишь, в немецком ходим.

Когда мы дошли до кухни, Емельян развязал тесёмку и вывалил содержимое первого мешка на расстеленный брезент.

Неплохо, однако! Староста расщедрился на пару кусков окорока или бекона, завёрнутых в промасленную бумагу и испускающих одуряющий аромат, несколько кругов домашней колбасы и здоровенный, граммов на восемьсот, кусок сливочного масла. Наш старшина даже присвистнул, увидев это богатство.

— Это вы знатно поторговали, товарищ старший лейтенант! На что сменяли? — теперь в его голосе сквозило нешуточное уважение.

— На стадо в полсотни голов…

— А где ж вы стадо-то добыли?

Вдаваться в подробности продуктово-финансовой махинации мне сейчас не хотелось, поэтому я ответил просто:

— Извини, Емельян, времени сейчас совершенно нет. Вечерком расскажу, лады? — и пошёл к машине, в которой томились мои «языки».

***

19 июля 1941 года. Москва. Улица Дзержинского.9:43

— Вы действительно в этом уверены, Борис Михайлович?

— Да, Павел Анатольевич.

— Присаживайтесь, поговорим, — и майор указал рукой на один из стульев.

В свою очередь сев в кресло, он продолжил:

— А на чём основывается ваша уверенность?

— Понимаете, Павел Анатольевич, когда вы мне поручили заняться этим делом, то первое, над чем я стал думать это то, зачем они передавали кому-то привет?

— И?

— Единственное непротиворечивое решение — это была замена пароля…

— Допустим… — и майор внимательно посмотрел на собеседника, — но, на основании каких фактов вы сделали выводы о моей и Эйтингона причастности?

— Вот смотрите, Павел Анатольевич, — и капитан, спросив взглядом разрешение, придвинул к себе лист бумаги и карандаш. — Первое — они очень чётко и грамотно вышли на нашего резидента. Второе, как показал резидент, человек, кстати, чья надёжность не вызывает сомнения, фигуранты — русские по национальности и обладают большим опытом оперативной работы, а также весьма серьёзными боевыми навыками.

— Ну, это могут быть люди и из белой контрразведки или разведки… — неопределённо хмыкнул хозяин кабинета.

— Вряд ли. Кроме возраста, напомню, что личный состав группы, по крайней мере, большинство — люди молодые, до тридцати, ещё в словесных портретах резидент указал на некоторые особенности… — он открыл свою папку и, достав лист бумаги, прочитал:

«Во время разговора младший по возрасту, «майор Таривердиев» в нервном волнении выстукивал пальцами на столе какую-то мелодию, в которой я впоследствии узнал марш Будённого.», — и капитан торжествующе посмотрел на Судоплатова.

— Допустим. Но и музыкальный слух может подвести.

— А как тогда со второй фамилией? Явный же «маячок».

— Тут совсем просто – данные об этом «персонаже» немцы в захваченных польских архивах могли узнать.

— Вы, Павел Анатольевич, - произнеся имя, капитан, ухмыльнулся, еле заметно, но его собеседник заметил, — упускаете одну связь – вразбивку все три имени, действительно могут быть случайными находками, но собранные в одном месте…— Маклярский развёл руками. – Не многовато ли совпадений? Хотя, конечно, с теми, кто в Польше тогда работал, поговорить не мешает.

— Борис Михайлович, безусловно ваша версия заслуживает пристального внимания, но до тех пор пока мы не получим подтверждение из других источников — это только разговоры. Кстати, когда следующий сеанс связи со «Странниками»?

— Сегодня. Но они пока на канале у разведупра.

— Они запрашивали места расположения военных складов уровня выше дивизионного, как считаете, стоит им передавать такую информацию?

— Отчего же нет? Даже если это, паче нашего чаяния, немцы, то вреда всё одно — никакого. А если всё же наши, то может весьма интересное дело выгореть…

Судоплатов, услышав невольный каламбур, приподнял бровь:

— Выгореть?

— Или сгореть, - улыбнулся капитан.

— Значит, к следующему сеансу соберите данные и передайте. А соседям я позвоню. Переключим на наш канал. Если это «наши» люди.

— Слушаюсь, товарищ майор.

— Можете идти.

***

Подхватив пленного унтера, я повёл его «под сень струй», но вспомнил про запертого в машине немецкого водилу. «Хорошо, что летёху не отпустил…» — подумал я, и открыл багажник легковушки. Н-да, судя по тому, как внутренняя обшивка была перепачкана кровью, путешествие для пленного комфортным не было. «Ну, уж извини, дороги у нас тут такие!» — и с этой мыслью я выволок мычащего что-то на своём языке немца на свет божий.

— Лейтенант, назначаю вас ответственным за этого пленного. Умойте, руки на время развяжите, чтоб не отсохли… — похоже, вид живого человека забытого в багажнике машины произвёл на Скороспелого сильное впечатление, поскольку на мои слова он не реагировал.

— Лейтенант!!! — пришлось мне рявкнуть.

— А! Да! Слушаюсь товарищ старший лейтенант госбезопасности… Что?

Пришлось повторить инструкции. Но, уходя, танкист нет-нет, да и оборачивался и смотрел на багажник машины, как бы сопоставляя в уме размеры багажника и тащившегося перед ним человека.

Я же потрепал по щеке давно очухавшегося унтер-офицера:

— Ну, пойдём, болезный, поговорим… — и придал ему ускорение, потянув за ухо вверх.

— Ньет, вы неимеет права! Это есть насилие над военнопленный! — внезапно заголосил он.

— Это против общечеловеческих ценностей? — мрачно спросил я, потрясённый говорливостью пленного, — Или не нравится, что унтерменш руки распускает?

— Ja! Да! Чекистский выродок, ты должен выражайт уважение к мой статус…

Бац! Короткий прямой в грудину выбил из говоруна дыхание. Наступив ему сапогом на руку, я сунул ствол ППД прямо в нос и прошипел:

— А знаешь что, падла? Что-то мне совершенно не хочется с тобой говорить… Ну совсем не хочется… — какая-то темная и душная волна затопила меня. Я чувствовал, как то ли от гнева, то ли от прилива адреналина полыхают мои щёки. Очень захотелось убить эту тварь! Причём не выстрелить, а удавить своими собственными руками!

Прорычав:

— Ну, лови! — я отбросил в сторону автомат и, уцепившись за лацканы кителя, вздернул фрица на ноги.

— Права тебе?

Три быстрых прямых в голову.

— Красный крест?

Серия по рёбрам.

Придерживая гада «за манишку» заношу правую руку, собираясь пробить от души.

— Старший лейтенант! Отставить!!! — ревёт кто-то за моей спиной.

Поворачиваю голову. Саня. Делаю успокаивающий жест, что, мол, только разик стукну.

— Отставить! Тоха, ты что?!

В глазах всё плывёт. То есть прямо вижу чётко, а вот периферия расплывается. Я отталкиваю от себя унтера, который мешком валится на траву.

«Боже, вот стыдоба-то!» — думаю я, глядя на командира.

Однако внешне Саша, в отличие от остальных («Ого, сколько народу на визги немца набежало! Тут и Несвидов и Скороспелый, да и ребята из моей группы уже вернулись»), совершенно спокоен.

— Иди сюда, товарищ старший лейтенант. И оружие подбери… Ибо не фиг!

Я выполняю приказ и встаю перед командиром по стойке «смирно». «Вот мне сейчас прилетит, так прилетит!» — думаю.

Но, вопреки моим ожиданиям, Саня как будто не обращает на меня никакого внимания:

— Сержант, — это Юрину, — поднимите этого… — и он показывает рукой на тушку унтера. — Умойте и к доктору отволоките, — кивок в сторону Дока.

Я стою, как оплеванный. Командир обводит взглядом собравшихся, цыкает зубом:

— А вы что собрались? Концерт увидели? Или кино кто обещал показать? Работы нету? Так я найду… — И внезапно рявкает: — Разойдись!

Народ так и брызнул в стороны — похоже, что даже те, у кого особых дел не было и не предвиделось, предпочли исчезнуть с командирских глаз.

— Пойдём, Антон, поговорим…

Я понуро поплёлся за Сашей. Подойдя, к навесу, закрытому по периметру немецкими плащ-палатками, он отодвинул загородку и сделал приглашающий жест рукой. Я молча влез внутрь. «Хм, а уютнененько командир устроился…» — ни с того ни с сего подумал я, оценив обстановку. Перед командирским тентом, натянутым на высоких, метра два, шестах, была организована своеобразная «веранда», огороженная со всех сторон немецкими плащ-палатками. Внутри стояло сиденье, снятое с «круппа», и импровизированный столик из дощатого щита и пары чурбаков. У одной стены на коленях стоял интендант, привязанный к тонкому деревцу, а напротив него сидел на полотняной табуретке Тотен. Когда мы вошли, Алик что-то записывал на листе бумаги. Подняв голову, он спросил:

— Что там у вас за хай?

— Да вот, дружок твой разбушевался что-то, — ответил командир. — Антон, ты на пеночку присаживайся, в ногах, говорят, правды нет. И руки, кстати, вытри… — и он протянул мне вытащенный из кармана кусок белого полотна.

Я посмотрел на свои руки — вся тыльная сторона правой кисти была перемазана уже начавшей подсыхать кровью, да и на левой руке тоже пара пятен имелась.

— Спасибо, — ответил я и начал оттирать кровь.

— Кого это ты так отделал? — поинтересовался Алик.

— Переводчика пленного… — буркнул я.

Командир уселся в кресло, вытянул свои длинные ноги и уставился мне в переносицу. Неуютное, знаете ли, ощущение, когда тебе переносицу взглядом сверлят!

— Сань, я честное слово, не знаю, с чего я так сорвался… — начал, было, я, но командир прервал:

— А я — знаю! До тебя только сейчас дошло, что вокруг не игрушки! Ненависть попёрла… Вот ты и излил её, как тебе удобнее. Думаю, Док, на твоём месте скальпелем бы махать начал… О, хорошо, что вспомнил! Алик, сбегай, Серёгу позови. Пусть придёт, как освободится. И набор «Чик-чик» пусть захватит.

Когда Тотен ушёл, Саша продолжил:

— Я не за то осуждаю, что тебе планку снесло, а за то, что при всех ты себе волю дал. Ты же командир, пример для многих из ребят.

— Ой, да какой я командир!

— Такой. Считай – все новенькие под тобой ходят. И с тобой. Зельцу, вон, попеняли за невыдержанность.

— А, что, в жопу таких целовать? Мы же их потом… в овраг. – я с трудом подобрал эвфемизм, говорить «убиваем» отчего-то не хотелось.

— Это – совсем другое. Как думаешь, почему я никого из вас на это не посылаю, а? – грустно это сказал Саша, грустно. И до меня лишь слабой стылой волной дошло, от чего он нас таким образом… - Что он тебе такого-то сказал, а? – переключился на другое Саша.

— Про права военнопленных заверещал и Женевской конвенцией стращал. Ну, и презрением, как «недочеловека» окатил, куда же без этого…

— Понятно… — задумчиво сказал Саша, — А сейчас что на душе?

— Стыдно мне…

— Это хорошо, что стыдно… Может, впредь волю своим чувствам давать не будешь, ты теперь — лицо «морально ответственное». Держи зверя, Тоха! — с жаром добавил он.

— Я постараюсь, командир.

— Э нет, брат, надо не стараться, а держать… Иначе, как тебе доверять-то? И ещё… Вечером перед сном — сто граммов крепкого в обязалово. Понял?

— Ты же знаешь, я не по этой части. «Полтинник – и хорош!

— Ну, тогда… эти медитации твои, а то нервы сгорят к чертям собачьим.

В этот момент послышались голоса приближающихся Серёги и Алика.

— А набор вы по назначению использовать будете, или так — попугать? — спросил я, уходя от больной темы.

«Набор «Чик-чик»» — такое прозвище дали в команде походному хирургическому набору, что Док возил с собой. Правда, из-за специфики своих будней, ну, и по приколу, Серёга напихал туда довольно много чисто стоматологических инструментов, коими пугал иногда людей несведущих. Помню, на одной из игр он долго стращал «пленного», потрясая мундштуком для проведения искусственного дыхания «рот-в-рот» и сопровождая свои пляски следующим текстом: «Это — Г-образная анальная трубка для введения в прямую кишку кипятка или горячего чая, как минимум с пятнадцатью кусочками сахара!»

— Там видно будет, — ушёл от прямого ответа Саша, — Ты сегодня ни в каких допросах участия принимать не будешь. Хватит! Иди, Ваню смени. Считай это тебе наряд в караул за невыдержанность.

— Есть! Разрешите выполнять? — я встал.

— Разрешаю. Идите, товарищ старший лейтенант!

—

Глава 5

Было уже около трёх пополудни, когда я, проверяя секрет у дороги, услышал в наушнике:

— «Коты», Бродяге!

— Арт в канале, — радостно ответил я.

— Здесь Бродяга, идём по нитке от того места, где раки зимуют, проехали путь к свободе.

Я понял, что ничего не понял. Буркнув:

— Подожди, с БэБэ свяжусь, — и стал вызывать командира.

Надо сказать, что на нашем внутреннем жаргоне «БэБэ» — это сокращение от «Биг Босс», то есть командир.

— Фермер, ответь Арту! Фермер, ответь Арту! — и так раз двадцать.

«Дозваниваться» до Саши пришлось минут пять, не меньше. Наконец он ответил:

— В канале! Что стряслось?

— Старый на связь вышел, но я ничего не понял. Они сейчас в зоне досягаемости.

И я услышал вопрос Фермера, обращённый к Бродяге:

— Вы где?

Бродяга повторил свою белиберду.

— Обожди, в бумажках посмотрю…

После минутного молчания в наушнике раздалось:

— Твою мать! Вы что раньше на связь выйти не могли? Вы поворот проехали!

— Извини. Тут, вообще-то, кругом немцы, так что по рации особенно не поболтаешь…

— Черт с этим! Вы давно Свободу проехали?

— Да с километр уже… — протянул Бродяга.

— Значит так… Километра через четыре, сразу после леска будет поворот на пять часов по основной сетке. Тропинка узкая, будьте внимательны, не пропустите… Ещё пара шагов по ней и пересечётесь с другой. По этой один шаг направо. В кустах вас встретят. Как понял?

— Понял хорошо. На подлёте свистну. Отбой.

После этого содержательного разговора я поднял двух бойцов, лежавших в секрете, и мы выдвинулись поближе к дороге и метрах в двадцати от неё залегли.

Примерно через полчаса Бродяга снова вышел на связь и сообщил, что они въехали в лес. По моим прикидкам их мотоцикл должен был поравняться с нами минут через десять-пятнадцать. Контрольное время уже давно вышло, когда я увидел ползущий по дороге грузовик. В лёгкой панике я нажал тангенту и спросил:

— Бродяга, здесь Арт! Бундеса на грузовике мимо вас не проезжали? И где вы, черт возьми?

— Спокойно Тоха. Это мы. Сейчас остановимся, — и со смешком добавил бессмертную фразу из старого фильма. — Махнулись не глядя!

Блин! Сашины заходы меня когда-нибудь до инфаркта доведут! Если немцы, раньше не угрохают, конечно… Ну что, скажите, пожалуйста, мешало ему сообщить, что они не на трёх колесах теперь, а на четырёх, а? А то ведь могли и гранату под колёса получить!

Примерно в таком духе я и высказался, когда грузовик съехал в чащу, и из кабины вылезли довольные собой и жизнью мужики.

— Тсс! — приложил палец к своим губам Люк. — Ну что ты собачишься? Забыли, чесслово, забыли.

А Шура, не обращая на моё ворчание никакого внимания, уже давал ЦеУ бойцам:

— Так, вон те ветки… Да, да, еловые, взяли и бегом к дороге — следы, где мы съехали в лес, разметите. Да не халтурьте — метров на пятьдесят в ту сторону, откуда мы приехали, пройдитесь, до лужи, — и повернулся ко мне. — Ну что ты, Тоха? Не рад нас видеть?

— Рад, — буркнул я, — оттого в два раза обиднее было бы засандалить вам гранату в машину…

— Ну, прости нас грешных… — и Шура состроил на лице жалостливую мину.

— Ладно, проехали. Как сеанс? Чего так долго? Что за колёса? — высыпал я на них порцию вопросов.

— Неплохо, но можно было и лучше… — неопределённо ответил Бродяга, а Люк саркастически хмыкнул.

— Почти три часа колупались. С места ушли тихо, по дороге заодно и транспортом разжились. Ну и в кузове там барахлишко кое-какое.

— А что фрицы? Не приехали?

— Странно, но нет.

— Сергеич, а ты не помнишь, когда «Красную капеллу» ликвидировали? – посторонних рядом не было, так что можно было говорить напрямую.

Бродяга задумался.

— Так, Панцигер[2], говорил, что работать по ним они начале в конце июня. Этого года.

— А Шульце-Бойзена и Харнака во второй половине сорок второго арестовали, так?

— Да, «Старшину» в июле, а «Корсиканца» - осенью. Но на первого вышли, когда шифр «сломали». А при чём тут это вообще?

— Ну, во-первых, можно мужиков спасти попробовать, а во-вторых, это объясняет, почему немцы не приехали.

— И почему же? – с заметной иронией спросил Люк.

— Да элементарно! Если они в тесной Европе, где дорог полно и от гестаповцев не протолкнуться, передатчик год ловили, то уж в наших болотах…

— Верно, они просто доехать не успели. Сергеич, сколько там «капелланы» шифровок в Центр передали?

— Сотни три.

— Вот! – Люк наставительно помахал пальцем, - а ты трясся!

— И ты трясись, - буркнул Бродяга. – Как перестанем – так сдохнем. Это аксиома! Тоха, пойдем, обмозгуем, как наших спасать будем.

— Я не могу. Я — в карауле. Так что вы двигайте, а мы ещё посторожим.

***

«Начальнику сектора IV Е5

гауптштурмфюреру СС и криминальрату

Гейслеру

Срочно. Секретно.

За истёкшие четверо суток в зоне ответственности моей команды активности, которую можно отнести к группе «Медведь», отмечено не было.

Из нескольких эпизодов диверсионной и прочей подрывной деятельности противника, имевших место в последние дни, хочу отметить следующие:

1. Диверсия и нападение на патруль севернее Радошковичей.

2. Несколько (3) нападений на одиночные транспортные средства в районе восточнее Ракува.

3. Зафиксированную радиостанцию противника юго-западнее д. Гойжево.

4. Взрыв склада нефтепродуктов южнее Ракува.

Наибольший интерес с точки зрения поисков группы «Медведь» представляет фиксация и попытка захвата действующей радиостанции противника, поскольку вы высказывали идею, что разыскиваемая группа должна координироваться Москвой.

Примерно в 6 часов 12 минут утра контрольный пункт пеленгации и контроля эфира Абверштелле 311 зафиксировал выход в эфир новой радиостанции противника с неизвестными позывными. На определение примерных координат ушло около 30 минут, что соответствует нормативам. После чего сотрудники Абвера сообщили по телефону в нашу айнзацкоманду и в отдел гехеймефельдполицай 9-ой армии. Одновременно с этим были задействованы передвижные пеленгаторы для уточнения координат.

Поскольку первоначальные координаты радиостанции находились в зоне нахождения окружённых частей русских, то дежурный сотрудник ГФП не отреагировал своевременно — первая команда на захват радиостанции была отдана около 8 часов утра.

Наша служба отреагировала своевременно, но, в силу того, что большинство сотрудников и приданных подразделений в настоящее время находятся в поиске на местности, то на согласование вопроса о предоставлении армейским командованием необходимого наряда сил и средств ушло около получаса.

Учитывая то обстоятельство, что в результате недавних диверсий, все дороги, ведущие из Минска в нужном направлении запружены нашими войсками и колоннами снабжения, а у мостов и переправ стоят многокилометровые заторы, наша группа столкнулась с большими трудностями при выдвижении в район действия. Поэтому в 8.42 минуты я связался с нашим подразделением в Радошковичах (ближайшим крупным н/п. в районе выхода радиостанции в эфир) и отдал приказ на захват радиостанции шарфюреру Зоммелю, посоветовав при этом задействовать также и сотрудников ГФП. К этому времени пункты пеленгации сообщили уточнённые координаты радиостанции, которая всё ещё продолжала передачу.

Шарфюрер Зоммель во главе приданого стрелкового взвода выехал в указанный район из Радошковичей в 9 часов 07 минут. Также в этот район убыла и оперативная группа ГФП в составе 12 человек возглавляемая фельдполицайсекретарём Фильшем.

Из-за упоминавшихся выше проблем с движением и удалённости района от Радошковичей группы прибыли на место в 10.17.

Прибыв на место, обе группы приступили к прочёсыванию лесного массива и осмотру расположенных на местности хозяйственных построек. При лсмотре хозяйственных строений, к которым вели следы, группа попала на мину-ловушку. Поскольку и шарфюрер Зоммель и фельдполицайсекретарь Фильш во время нападения погибли, то я основываюсь на рапорте заместителя Фильша фельдполицайассистанта Буша. (Копия рапорта прилагается.)

Всего при взрыве фугаса, погибли 3 военнослужащих и были ранены 7 военнослужащих и один сотрудник ГФП.

Во время возвращения из поиска оперативной группой было зафиксировано нападение на военнослужащих 17 отдельной транспортной роты. 10 военнослужащих были убиты, а 3 3-тонных грузовика сожжены. Вероятно, неизвестным нападавшим удалось захватить один из грузовиков, и скрыться на нём в глубине лесного массива, являющегося частью так называемой Налибокской пущи, где сейчас в окружении находятся остатки около 20 разгромленных дивизий противника. В силу этого преследовать похитителей не представлялось возможным.

На основании вышеизложенных фактов могу предположить, что зафиксированная рация имеет отношение к окружённой группировке войск русских. И, была использована для организации прорыва кольца окружения. В пользу этой версии также говорят следующие факты:

1. Группа «Медведь» до этого не использовала радиосвязь

2. Район выхода в эфир находится в зоне возможного действия окружённых частей противника, а предположение, что группа, выполняющая специальное задание, подвергнет себя риску попасть под зачистку при ликвидации «котла», весьма спорно.

3. Низкая квалификация радиста. Согласно анализу, проведённому специалистами СД и Абвера, радист не очень уверенно работает на ключе, что указывает на его неопытность. (Заключение экспертов и записи передачи прилагаются.)

4. Длительность передачи. 2 часа 42 минут 42 секунды — зафиксированное время передачи. Для профессионалов это недопустимо много.

О других эпизодах.

Диверсия на мосту и нападение на патрульную группу 70-го охранного полка севернее Радошковичей по почерку совершенно не похожи на действия группы «Медведь». Из рапорта командира патрульной группы фельдфебеля Мойзера (копия прилагается) очевидно, что диверсия совершена, скорее всего, военнослужащими РККА, прорывающимися из окружения. Недостаточность вооружения, как и примитивность средств совершения диверсии ясно указывают на это.

Взрыв на полевом складе горюче-смазочных материалов можно объяснить множеством причин, начиная от халатности персонала и заканчивая диверсионными «закладками» русских. К тому же, из-за продолжающегося до сих пор пожара следственные действия на складе не проводились.

Основным же пунктом не позволяющим приписать вышеприведённые эпизоды к действиям одной диверсионной группы противника является то, что все три эпизода произошли с крайне небольшим разрывом по времени, но на значительном удалении друг от друга.

Точные обстоятельства нападения на транспортные средства неизвестны в связи с отсутствием свидетелей. Во всех трёх случаях одиночное транспортное средство следовало по служебной надобности и исчезало. В двух случаях это были автомашины с несколькими (3 и 4) военнослужащими, в одном случае – мотоцикл с двумя военнослужащими. Военнослужащие или их тела, так же как и транспортные средства до сих пор не найдены.

1. Взрыв и пожар на складе ГСМ — 0.20 17-го июля в 5 километрах западнее Ракова.

2. Работа радиостанции и засада на группу захвата — 6.00– 9.00 19 июля в 20 километрах западнее Радошковичей.

3. Диверсия на мосту — примерно 20.00 18-го июля в 4 километрах севернее Радошковичей.

4. Точные места исчезновения транспортных средств неизвестны, поэтому, несмотря на возможное отношение предполагаемых нападений к деятельности разыскиваемой группы, с уверенностью утверждать что-либо сложно.

То есть, между крайними точками — более 50 километров и очень маловероятно, что это расстояние можно преодолеть за 20 часов, скрытно перемещаясь в зоне дислокации наших войск, подготавливая и совершая при этом диверсии.

20.07.1941 г.

Начальник оперативной группы YYY

оберштурмфюрер СС Бойке.

[1] Ну, давай, обними Волчицу

Ты не бойся — не съедят!

Они не голодны сейчас

Рядом с селеньями и стадами.

Ну, давай, схвати змею за хвост!

Ведь от старости её яд иссяк

И потому она униженно пресмыкается в пыли

Грубое возвращение в реальность.

SUBWAYTO SALLY «Böses Erwachen»

[2] Фридрих Панцингер (нем.Friedrich Panzinger; 1 февраля 1903, Мюнхен, Германская империя — 8 августа 1959, Мюнхен, ФРГ) – оберфюрер СС, В апреле 1937 года был зачислен в СС (№ 322 118), а в мае 1937 года вступил в НСДАП (билет № 5 017 341). В ноябре 1939 года получил звание штурмбаннфюрера СС. Затем служил комиссаром уголовной полиции в гестапо в Берлине. С августа 1940 года был специальным представителем полиции безопасности в немецком дипломатическом представительстве в Софии[5]. В сентябре 1941 года получил должность начальника управленческой группы IV A (отдел по борьбе с врагами) в Главном управлении имперской безопасности (РСХА). В январе 1941 года был повышен до оберштурмбаннфюрера СС,4 сентября 1943 по май 1944 года возглавлял айнзацгруппу A, действовавшую в тыловом районе группы армий «Север», в Прибалтике и Белоруссии. В задачи подразделения выходила ликвидация всех потенциальных врагов и «расово неполноценных» людей. В это время Панцингер также был командиром полиции безопасности и СД в рейхскомиссариате Остланд со штаб-квартирой в Риге. В марте 1944 года после реорганизации IV управления РСХА Панцингер возглавил отраслевой отдел IV A. 15 августа 1944 года в качестве преемника Артура Небе(сбежавшего после провала покшения на Гитлера в 20 июля 1944) возглавил уголовную полицию (5-е управление РСХА). После войны был в советском плену и дал подробные показания о деле «Красной капеллы»

Глава 5

Глава 5

Сменившись с поста, я торопливо, всухомятку, отобедал. Как сокрушённо сказал Несвидов, подавая мне несколько бутербродов с салом и колбасой:

— Товарищ майор огонь разводить не велел, а на примусах ваших, — имея в виду туристические газовые горелки, имевшиеся у нас в количестве четырёх штук, — такую ораву накормить — хлопотно, – и выдал мне кружку с горячим чаем.

— Уф, а это что такое? – оценив после пары глотков незнакомый вкус, спросил я.

— Так чаёк же! Русский. – В голосе Емели я расслышал нотки удивления.

— Какой?

— Иван-чай же, товарищ старший лейтенант! Неужто не признали?

— Нет, не признал, – несмотря на бурные юность и молодость, проведённые, в том числе, и в походах, этот напиток я как-то не пробовал. Кондей – чай с еловой хвоей, заваренный до крепости почти чифирной – пробовал. Каркаде всякие и ройбуши с мате – довелось, а вот посконный иван-чай как-то прошёл мимо меня.

— Неплохо, но ты его лучше всё-таки с нормальной заваркой замешай.

– Нда, а ведь «Копорское крошево и кисло и дёшево». У нас так говорили. А я ведь настоящий только в армии и попробовал. Так и думал, что это – и есть чай! - Ухмыльнулся Емеля.

Напиток я допил и зашагал к «штабу», разузнать про планы командования. Уже метров с пяти я услышал, как командиры о чём-то спорят, поэтому я издалека спросил:

— Товарищ майор, к вам можно?

— Да. Заходи.

На давешней «веранде» собралась практически вся группа – не было только Вани, который сменил меня на посту начкара. Никого из пленных видно не было, и поэтому я сразу же спросил:

— А майор с прочими где? Неужто в расход пустили?

Командир досадливо махнул рукой в сторону Алика:

— Нет ещё. Вон, кореш твой против, предлагает для махинаций всяких его использовать. Хорошо, что ты пришёл — сейчас нам про старосту твоего подробно расскажешь. Что там с колхозником этим про зерно придумали?

Я повторил предложение Акимыча.

— Ну, что скажете? — спросил Фермер собравшихся.

Люк пожал плечами, дескать: «мне всё равно», а вот Бродяга потёр заросшую щёку и разразился речью:

— А что? Можно интересную комбинацию провернуть… Только полицаев мы трогать не будем. Пустим поиски по ложному следу, да и мозги местным немцам серьёзно припудрим.

— Это как? — поинтересовался командир.

— А так. Через пару часов приедем на машинах трофейных, а старосту попросим подводы подогнать, и изымем по расписке зерно.

— Да на хрена нам это зерно сдалось? — раздражённо спросил Шура-Раз.

— Сань, тут не в зерне дело… Вот, прикинь — в районе пропал довольно крупный чин, что немцы делать будут? Правильно — лес прочёсывать – следы искать. Мужичонка-то корпусного звена. А оно нам надо? А так смотри: днём коровам хвосты крутил, вечером зерно выгребал, так что тут он, рядом. Вот только что был, но сейчас поссать вышел. Или где на хуторе загулял с селянками? При любом раскладе фору нам в сутки минимум выцыганим. А при грамотном подходе – и того больше. Да и бумажками старосту этого прикроем.

— Хмм, а бумажки кто писать-то будет, ты что ли?

— Тотен. — и повернувшись к Алику, Бродяга спросил, — Сможешь на смеси немецкого с тарабарским русским на бланке ксиву состряпать?

— Именно что состряпать… На большее, боюсь, меня не хватит, — ответил тот.

— Извините, что сокрушаю ваши мечты, — прервал я их, — но для начала надо убедиться, что у старосты есть на чём товар вывозить, а то ему же ещё коров надо куда-то деть. То, что я предложил с зерном, пока — не более чем смутная идея. Может, и поторопился я.

— Вот, уже более разумный подход, — одобрил меня Фермер, — А то прилетел, глаза горят… Вперёд, вперёд… А тут всё взвесить надо.

— Ага, а пленный что сказал?

— Если ты про майора, то — много всякого. И бумаги у него интересные в портфеле нашлись.

— Это набор так помог?

— И набор тоже… Знаешь, сколько немцев с нами соседствуют?

— Откуда, командир?

— Взвод в Старом Селе…

— А может мы их того…? — предложил я.

— Ты дослушай вначале, торопыга! — разозлился Саша, — Тут сто девяносто седьмая пехотная дивизия вокруг, а это значит, что немцы здесь практически в каждой деревне стоят! А ты — «того», «того»…

— Точно, мы, когда к вам ехали — видели, — подтвердил слова командира Люк.

— А что здесь дивизии делать-то? — опешил я.

— А хрен его знает. Поймаем кого – спросим.

Услышанное меня весьма огорчило, но я всё равно задал давно волновавший меня вопрос:

— А интендант тоже из этой дивизии?

— Нет, он начальник какого-то там отдела в службе снабжения девятой армии, — вместо командира ответил мне Тотен. — Короче, шляется по округе и думает, чем бы зольдатиков накормить. Снабжение хлебопекарных рот и мясных взводов.

— Чего-чего снабжение? – удивился Док.

— Это штатные подразделения в составе дивизий. Одни хлеб пекут, другие скот собирают, забивают и колбасу делают.

— Это что же, снабжение не централизованное? – удивился Люк. – А как же все эти голландско-французские консервы, что у нас как НЗ лежат?

— Если я правильно понял этого майора, то они вообще планируют оккупационные войска на подножный корм через полгода-год перевести, - пояснил Алик.

— Какие-какие войска? Гарнизоны в тылу, что ли? – Бродяга сделал пометку в блокноте.

— Ну, они рассчитывают, что через год война с нами закончится, а до того момента собираются снабжаться на местности, чтобы продуктовую нагрузку на Рейх снизить.

— Это что, всю армию, что ли?

— Ну да.

— Мечтатели.

Услышанное подтолкнуло какие-то колёсики в моём мозгу:

— Тотен, то есть майор этот не местный?

— Ну да, штаб армии в Сморгони. Саш, ты смотрел в атласе, это сколько отсюда? – обратился он к командиру.

— Километров шестьдесят, если по прямой.

— Ага, то есть его не скоро хватятся?

— Вроде того…

Полученная информация требовала времени на усвоение, и я закурил, усевшись по-турецки в углу.

— О, Сань, гляди, очередное коварство замысливает! — подначил меня Люк, обращаясь непонятно к кому, поскольку в штабе присутствовали все три Саши, если считать и его самого.

Я буркнул что-то типа «отстаньте» и, не обращая внимания на смешки соратников, продолжил свои размышления. «Так, а ведь Бродяга прав… Нам не шуметь надо, а немцев путать и пугать до потери пульса. Чтобы у них сложилось ощущение полной нелогичности происходящего. Вот одинокий взвод стоит в стороне от торных дорог, но его никто и пальцем не тронул, а вот штаб дивизии — весь защищенный такой, но в нём одни мёртвые… И тишинаааа»

Я поделился идеями с товарищами.

После нескольких секунд обдумывания Люк хмыкнул: «Ну вот, я же говорил!» — и показал мне большой палец, Бродяга одобрительно кивнул, а вот командир глубоко задумался.

Пару минут, что ребята, перешучиваясь, обсуждали мою идею, Саша молчал, потом сплюнул на землю:

— А ну, ша! — скомандовал он негромко. — Идея правильная, но подготовки требует. Ты уже поел? — спросил он меня и, после утвердительного кивка продолжил, — Тогда вместе с Бухгалтером — на мотоцикл и в деревню. Выясните у старосты, готов он к акции сегодня, или лучше на завтра перенесём. Ты, — командир мотнул головой в сторону Люка, — берешь пару бойцов порезвее и к Старому селу — посмотрите, как наши соседи гансоватые живут. Ну а мы с тобой, — это уже Бродяге, — планированием займёмся. Всем всё понятно? Тогда разбежались.

Уходя на поиски Трошина, я услышал, как Саня просит Тотена привести пленного майора.

***

«Похоже, это уже стало традицией, — мы со Славой неспешно ехали на мотоцикле к хутору, — Саня явно меня с Трошиным «спаривает». Хотя партнёр из Славы не самый плохой: сообразительный, въедливый, да и опыта чисто военного ему не занимать. Мне есть чему поучиться, тем более что в местных реалиях я ни в зуб ногой».

Мы уже выехали из леса, когда впереди на дороге я увидел нескольких коров.

— Что за чёрт? — ругнулся за моей спиной Трошин и, держась за рукоять, встал на подножках, — Антон, я ни одного человека не вижу.

— Наверное, погонщик звук мотора услышал и спрятался, — предположил я. — Круто им Акимыч хвосты накрутил, вон, как прокола опасаются.

— Акимыч — это староста местный, да?

— Так точно.

Пока мы соображали, что к чему, расстояние до коров сократилось до какой-то сотни метров. Я собрался объехать мини-стадо, но оказалось, что обочины в этом месте, как назло отсутствуют, а придорожные канавы глубоки. Остановив мотоцикл, я вполголоса спросил напарника:

— Слав, что делать будем?

Тот молча соскочил с «железного коня» и с решительным видом направился к животным.

— Sprechen Sie Deutsch![1] — крикнул я ему в спину, подумав о том, что если он начнёт гонять бурёнок родными матюками, то вся наша конспирация пойдёт псу под хвост.

Слава же отмахнувшись от меня, как от докучливой мухи, сунул в рот пальцы и свистнул.

«Ёшкин кот!» — хоть нас и разделяло больше десяти метров, мощь его свиста впечатляла!

Коровы были, как видно, того же мнения, так как они рванули с места в галоп и вскоре только клубы пыли оседали на том месте, где несколько мгновений назад толклись шесть бурёнок.

«Силён!» — только и подумал я. Нет, свистеть, конечно, я умел, но вот так: сильно и резко, переходя в сверлящий мозг ультразвук — нет. И только я собрался сказать герою о произведённом на меня впечатлении, как взгляд случайно зацепился за валяющийся на левой обочине картуз. Я слез с мотоцикла и показал Трошину на находку.

Слава мгновенно развернулся в сторону предполагаемой угрозы, вскидывая к груди автомат.

— Reg dich nicht auf![2] — успокоил я его.

Возможно, он не понял слов, но понял смысл, поскольку несколько расслабился, хоть автомат и не опустил. Я же, продолжая игры в конспирацию, громко рявкнул:

— Halt! Zuruck![3]

И, словно, неизвестный ждал этой команды, в высокой траве что-то зашуршало. Ухмыльнувшись и подмигнув Трошину, я, намеренно коверкая язык, крикнул:

— Стоят! Стреляйт!

В траве кто-то ойкнул, и метрах в тридцати от нас из травы поднялась невысокая фигура.

«Мальчишка, что ли стадо гнал?» — подумал я и скомандовал:

— Komm her! Суда! — сопроводив команду недвусмысленным жестом.

Тут слышу, Слава мне шепчет:

— Антон, кажись девка…

Пригляделся, и верно — хоть на погонщике и надета бесформенная и безразмерная хламида какая-то, но абрис фигуры уж больно характерный…

— И что? — говорю, — Отпустим что ли? Так легенда посыплется… Давай, хоть до деревни отконвоируем.

Через минуту «кавказская пленница» выбралась на дорогу. «А ничего так!» — отметил я про себя. Даже заношенный донельзя пиджак, несуразные, размера на четыре больше, штаны и перепачканное пылью лицо не могли скрыть недетской привлекательности «пастушка». Слава стоял с идиотской улыбкой, рассматривая это диво-дивное.

— Idiot! Setzen Sie sich auf das Motorrad![4] — вывел я его из состояния прострации и поманил нашего «пленника», — Komm her! Суда.

А ведь страшно девчонке, волосы, очевидно до этого спрятанные под картузом, растрепались и теперь непослушными прядями обрамляли красивое, с очень правильными чертами лицо. Прямой, почти греческий нос (почти — это потому, что на мой вкус, у античных богинь носы великоваты), плотно сжатые губы — красотка, ну что тут скажешь!

— Setzen Sie sich auf dem Beiwagen! — и похлопал по коляске. — Schnell![5]

То ли девушка понимала немецкий, а может, мои жесты были достаточно красноречивы, но команду она выполнила правильно и, понурившись, зашагала к мотоциклу.

— Bitte![6] — и Слава протянул ей потерянный картуз.

«Вот что галантность с людями творит! Даже по-немецки заговорил», — подумал я, садясь в седло.

***

Всю дорогу до села мы молчали в прямом смысле «как партизаны», причём, если Трошин беззастенчиво пялился на девушку, я себе такого позволить не мог — дорога была та ещё. Поэтому, въезжая на двор к Акимычу я испытал нешуточное облегчение.

На звук мотора на крыльцо вышел хозяин и «повелитель окрестных земель». Судя по его несколько заморенному виду, побегать ему пришлось изрядно. Но ведь для себя старался, не для дяди. В начале, не разобравшись, он скорчил скорбную мину, явно готовясь вешать немцам на уши «лапшу домашнего приготовления», но, узнав меня, посветлел лицом и с радостной улыбкой поспешил навстречу.

Опасаясь, подобно Штирлицу, провала, я приложил палец к губам, предлагая старосте потерпеть с разговорами до того момента, как мы останемся одни. Однако, как известно, умного учить — только портить…

— Доброго вам вечера, господа офицеры! — лучезарно улыбаясь, начал староста, — Племяшку мою встретили? Ой, спасибо, что до дому подвезли!

Судя по лицу «племяшки», подобное поведение Акимыча ей было не по нраву.

— Nicht verstehen! — подыграл я старосте. — Wer ist sie? — и, соскочив с мотоцикла, я толкнул «пленницу» в плечо.

— Я ж и говорю — племяшка моя. Аусвайс в доме. Папирен в доме. Комм, комм, — и он сделал приглашающий жест в сторону хаты, не преминув при этом заговорщицки подмигнуть мне.

— Buchhalter bleib hier! — приказал я Трошину, вряд ли он понял точно, но собственный позывной-то разобрать должен?

Войдя в дом, я только открыл рот, как заметил в комнате одну из тех женщин, что видел тут утром.

— Вы Таньку-то не стесняйтесь, товарищ сержант… — пришёл мне на выручку Акимыч, — Она знает… — и добавил, обращаясь уже к женщине, — Давай, ещё две тарелки на стол, и на двор сходи, Маринку-дуру в сарай отведи, чтоб всё как взаправду было.

— А что ж в сарай, Акимыч? — всплеснула руками Татьяна.

— А шоб наука дуре была… Комсомолия безмозглая! Ни украсть, ни убежать… Да и поговорить нам по-мущщински надо.

Тарелки появились на столе словно по волшебству, а уже секунд через десять, не больше, за Татьяной захлопнулась входная дверь.

— Вы присаживайтесь, товарищ сержант, повечеряем.

Я не заставил себя долго упрашивать.

— А? — и я вопросительно посмотрел на дверь.

— За Татьяну не бойтесь — кремень-баба! Да и интерес у неё личный.

— Какой же? — спросил я, подвигая к себе тарелку с салом, и сделал знак вошедшему в этот момент Трошину, чтобы тот присоединялся к трапезе.

— Дак у неё муж-то большой чин в Красной Армии. Комиссар дивизии цельной! Так что, прячу я её. Да вот, вишь, дочка подвела. Одно слово — городская. Комсомолия, мать её ети.

— Понятно… — только и буркнул я с набитым ртом. — Семён Акимыч, а может того, комедию валять перестанешь, а? – попросил я хозяина, прожевав.

— Какую комедь? – сделал круглые глаза староста.

— Ты, блин, ещё «вашбродь» в конце добавь, я совсем со смеху помру.

— Бимберу? – попытался переключить разговор собеседник.

— Я на службе не пью. И не юли, отец, не идёт тебе.

— По говору узнали? – сдался Акимыч. - Ну да, ну да… Я ещё поутру понял, что вы человек серьёзный…

— Ты давай, дифирамбы мне не пой, а по существу отвечай, — прервал я его.

— Из-под Звенигорода я… — ответил он. — Как в тридцать шестом освободился с поселения, так, сами понимаете… Домой не поедешь.

Ну да, поражение в правах… Понятно, что в родные места ему возврата не было.

— А что в Сибири-то не остался?

— Климат не понравился… — нехотя буркнул Акимыч и постарался перевести разговор на другую тему, — Вы по делу ко мне приехали или так, на огонёк заглянули?

— Ох, и хитёр ты, господин с т а р о с т а… — я голосом выделил последнее слово, — По делу, конечно. Как там бурёнки поживают?

— Хорошо поживали, кабы не безрукие некоторые.

— Семён Акимович, бросай ты, честное слово, всё эти «кабы» и «дык». Ты же гимназию окончил, а не церковно-приходскую.

Ответить он не успел.

— А что безрукие? — внезапно встрял сосредоточенно жевавший до этого момента Трошин.

Семён Акимыч внимательно посмотрел на Славу, будто оценивая, имеет ли смысл отвечать непойми кому, и, видимо, удовлетворившись увиденным, сказал:

— Ну, три десятка мы уже пристроили. В ночи ещё за десятком из дальних придут. А этих Маринка должна была в Богиновку отвести, да вот не справилась, косорукая.

Судя по выражению лица, Слава был в корне не согласен с такой оценкой нашей пленницы.

— Вы как её поймали? — между тем продолжал староста.

— Да она, как мотоцикл услышала, стадо бросила и в поле спряталась, да кепку на дороге обронила, — развёрнуто объяснил я.

— Тьфу ты ну-ты… комсомолия…

— Не о том сейчас речь, Акимыч, — перебил я старосту. — И происхождение твоё мне, положа руку на сердце – до лампочки. Я про зерно поговорить хотел.

— Про хлебушек-то? – неохотно сползала маска со старосты, неохотно. - Я весь во внимании.

— Налёт мы устраивать не будем… — преувеличенно медленно и, как мне казалось, веско, сказал я. Лицо старосты оставалось спокойным, только уголок рта дрогнул.

— Мы с вами, Семён Акимович, поступим тоньше и хитрее… — брови моего собеседника вопросительно поднялись. — Я не думаю, что у вас достаточно транспорта для вывоза всего зерна, поэтому мы напишем вам накладные от лица немецкого командования. И сами вывезем. Как вам идея?

Семён Акимыч кашлянул… Затем хмыкнул. Почесал в задумчивости нос. И, наконец, ответил:

— Хитро придумано, товарищ сержант. А вот позвольте спросить, мне самому с полицейскими общаться придётся? — речь его с каждой новой фразой становилась всё культурней и культурней.

— Ну, прикрытие мы вам обеспечим. И, скажем так, силовую поддержку — тоже.

— Однако вы тонко играете… — и он замялся, пытаясь вспомнить, как меня зовут.

«Ну да, я же ему утром не представился!» — сообразил я и подсказал:

— Алексей Игнатьевич…

— Алексей Игнатьевич, а на документы ваши я могу взглянуть?

Тут внезапно его перебил Трошин:

— Отец, мне кажется, ты не совсем понимаешь, зачем мы к тебе пришли? Ты не на базаре и не батраков нанимаешь!

Акимыч пристально посмотрел Бухгалтеру в глаза:

— Всё я понимаю… Но это я здесь останусь шеей и головой рисковать, а вы — фьють и нету! Так что гарантии мне нужны.

Ситуация складывалась патовая, можно было, конечно, сгонять за Дымовским удостоверением, но это — потеря темпа, да и идти на поводу у старосты не хотелось. Надо было брать быка за рога.

— Семён Акимович, у вас в гимназии по истории, какая оценка была?

— Что вы мне всё гимназией тычете, товарищ?

— Давайте не будем друг другу голову морочить! — перебил я его. — Вы всё правильно обрисовали и поняли. Мы можем сейчас просто встать, и, громко разговаривая по-русски просто уехать. Так? И кому в таком случае будет солоно? Не думаю, что нам… Однако, если вы не обратили внимание, мы предпочли с вами договориться, а не давить сразу докУментами, — я нарочно исковеркал слово, — и стволами. Так что давайте сотрудничать. А ваше прошлое мне, как я уже сказал, совершенно не интересно…

Староста тяжело вздохнул, посмотрел на свои руки, затем на меня. Вздохнул ещё раз.

— Я согласен. Банкуйте.

«Хм, сдаётся мне, что кроме гимназии у него за плечами ещё и военное училище»… — не совсем к месту мелькнула мысль.

— Вы пока, Семён Акимович, с транспортом определитесь, ну и со скотом партию доиграйте. Ведь, прежде чем к абриколям[7] переходить, клапштос освоить неплохо бы. Так? — решил проверить я свои догадки. Если память мне не изменяет, царские офицеры бильярд любили и понимали.

В ответ на мою тираду Акимыч неожиданно улыбнулся и сказал:

— А интересно с вами было бы сыграть, т о в а р и щ сержант!

— После победы сыграем!

Староста кивнул и спросил:

— Так когда вас снова ждать?

— День-два, — ответил я, как мы договаривались с командиром и Бродягой.

Перед нашим отъездом на хутор верхушка отряда посовещалась в узком кругу и решила немного подождать с «острыми» акциями, тем более что у нас имелось ещё несколько дел в округе, причём дел — требовавших тишины и покоя.

— Ну и хорошо, у нас времени больше на подготовку будет… — и совершенно неожиданно добавил, — А Маринку с собой не заберёте?

У Трошина даже челюсть от удивления отпала, да и я, признаться, немного опешил:

— То есть?

— А то и есть — возьмите её к вам. А то пропадёт девка тут. Понимаешь, сержант, — спина у неё не гнётся, непривычна она спину гнуть и кланяться. Как есть пропадёт…

— Ну… Акимыч, мы же — боевая группа… Нам женщина — только помеха…

Соломин пристально посмотрел мне в глаза:

— Алексей… Игнатьевич, вот ответь мне старому, ты по званию кто?

— Как кто? Сержант НКВД, — ответил я в соответствии с легендой.

— Сержант — это же вроде унтера по-старому, верно?

— Да.

— А вот непохож ты на унтера — образованный больно.

— Если на армейские звания переводить — это старший лейтенант, ну а на «старые деньги» — штабс…

— Да хоть прапорщик! Всё одно — офицер… командир то есть… Забери Маринку!

— Да куда я её дену-то?!

— Да ты не сомневайся, она и санитаркой может быть и стрелять умеет. Сам посуди — дочь командира!

— Какого командира? — не понял я.

— Я же говорил! Отец у неё полковник, то есть полковой комиссар Евграшин. Сам подумай, что немцы с ней сделают, если прознают?

— Ну, прям-таки…

— Ты что, думаешь, я не знаю? — перебил меня Соломин. — Да нам на второй день они приказ зачитывали. Собрали всех в Старом у правления и так и сказали, чтобы комиссаров и комиссарских прихвостней выдавали, ну и жидов — тоже.

Тут в разговор, сверкая взором, вступил Трошин:

— Ан… Алексей, давай возьмём! Верно же староста говорит!

— Боец Трошин… — начал я, но, поняв, что на официозе тут не «съедешь», поменял тональность, — Слава, сам понимать должен — не я тут решаю. Была бы моя воля — женский комсомольский батальон сформировал бы… И тебя командиром поставил! — напоследок подколол я разошедшегося Бухгалтера.

Слава замолчал, но продолжил сверлить меня взглядом.

— А вы, Семён Акимович, не волнуйтесь, я командованию передам свои соображения. Ну а вы пока к акции готовьтесь, — и я полез из-за стола.

***

Взгляд со стороны. Бродяга.

Вот не нравится мне выражение лица Саши, не нравится! Не на чай и даже не на коньяк, хоть на стол бутылочку поставил, он меня зазвал. Чуйка меня редко на такие вещи подводит.

— Сергеич, что делать будем?

— Так делаем, Саш. За неделю почти роте фрицев путевки по профсоюзной линии в Вальгаллу оформили.

— Ты что, не понимаешь?

— Что-то случилось?

— Табор случился. Бабы, калеки, только грудничков не хватает. Барахло, вон – в два грузовика уже не влезает. Осталось Тохе гитару найти и медведя приручить и можно по ярмаркам с концертами кататься! – Саша заметно сердился.

— Это да. Это – верно! Но базу где делать будем? И потом, ты посчитал? Для манёвренной группы у нас народу чуть больше, чем надо, а для отряда – слишком мало. Сейчас хоть «на ремень» по одному ходим. А по поводу работы – тут действительно думать надо.

— Так и давай. Думать.

— В чём основная загвоздка, по твоему мнению?

— В подаче.

— То есть?

— Смотри, ребята навспоминали прилично, хоть и прибедняются. А как это в Центр отсылать? Тут народ недоверчивый. Особенно твои коллеги.

Прав он. Шпиономания, поиски троцкистов и прочее никуда не делось.

— Давай «цыплёнка» сделаем.

— Какого цыплёнка?

— Про ментов сериал помнишь? С Казановой? Где опер цыплёнка игрушечного выпускал на стол и от его имени донесения строчил?

— А, этот, - Саша улыбнулся. – И кого бройлером назначим?

— Да хоть лётчика этого, покойного. И интенданта. И ещё пару майоров придумаем. Из штабных или связистов. Что там из сложных идей вспомнили, а?

— Да про Киев и Умань.

— Вот их можно и оформить. Ну, вроде: «На допросе пленный летчик показал, что их часть перебрасывают туда-то и тогда-то из-за того…». И, далее по тексту воспоминаний.

— Забавно. Но может и сработать.

- А ещё. Я немного посвоевольничал, уж извини.

- В чём?

- В шифровку кое-что от лица гээфпэшников вставил. На предмет предупреждения Центра. И оперативных деталей.

- Если по делу, то я не против. Подробности давай.

***

«От Советского Информбюро

Вечернее сообщение 20 июля

В течение 20 июля продолжались напряжённые бои на ПСКОВСКОМ, ПОЛОЦКО-НЕВЕЛЬСКОМ, СМОЛЕНСКОМ И НОВОГРАД-ВОЛЫНСКОМ направлениях. Каких-либо существенных изменений в положении войск на фронте не произошло.

В тылу немецких войск развернулись успешные действия партизан. Партизанские отряды наносят противнику серьезные потери.

Несмотря на неблагоприятные условия погоды, наша авиация продолжала действовать по уничтожению мотомехчастей противника и его авиации. По неполным данным, в течение первой половины дня 20 июля сбито в воздушных боях и уничтожено на аэродромах 25 самолётов противника.

В Балтийском море наша авиация потопила один миноносец противника.»

[1] Немецкий героя оставляет желать лучшего, вместо просьбы говорить по-немецки он спрашивает «Говорите ли вы на немецком?»

[2] Не волнуйся! (нем.)

[3] Стоять! Назад! (нем.)

[4] Идиот! Садитесь на мотоцикл!

[5] Садитесь в коляску! Быстро! (нем.)

[6] Прошу (нем.)

[7] Абриколь — бильярдный термин, обозначающий удар, при котором биток (шар, по которому наносится удар кием) сначала ударяется о борт и лишь затем — в прицельный шар клапштос, Клапштосс. [нем. Klappstoss] (спец.). В биллиардной игре особый удар кием, при котором первый шар, ударившись о другой, останавливается на месте. Считается базовым ударом в бильярде

Глава 6

Глава 6.

Мой доклад у командования восторга не вызвал, Шура-Раз так и сказал:

— На фига пыжился староста этот, если не готов ни хрена?

И, несмотря на мои возражения, что это — задел на будущее, наработка контактов и прочая подготовительная работа, сказал, чтобы я в ближайшие пару суток своими прожектами его не беспокоил. Мол, и так дел по горло.

После командирской отповеди вопрос о приёме в отряд Марины, ясное дело, даже не поднимался. О чем и сообщил Славе, поджидавшему меня у «нашего» грузовика.

— Как же так, Антон? Ведь Лиду-то взяли?

— Что, так девчонка понравилась? — подколол я боевого товарища, и очень удивился, когда услышал в ответ:

— Да, сильно!

— Вот это да, Слава! Влюбился что ли?

— Антон, ну как ты не понимаешь!? — с жаром ответил Трошин, — Ведь староста этот, Акимыч, он прав был — пропадёт девчонка! Она такая красивая… И гордая! Ты видел? Такая — ни за что спину перед немцами гнуть не станет! И прятаться не будет!

— Тщ-тщ, — постарался успокоить я его, — Да, девчонка — замечательная и всё такое… Но, сам посуди, в лес её тащить смысл имеет? Мы тут что, на пикнике? Или на рыбалку выехали? Командир прав! Вот станешь командиром сам — бери к себе в отряд кого хочешь!

Трошин надулся и, не говоря ни слова, пошёл восвояси. Я же направился в сторону «медпункта».

Обиталище Серёге соорудили по образу и подобию «штаба», разница была в только чуть более низком потолке — поскольку Серёга, в отличие от двухметрового командира, росту среднего, да и большинство манипуляций с ранбольными предпочитает производить сидя, а не стоя. Ну и пошире площадь огородили – человека четыре можно положить.

Уже метров с десяти я услышал Дока, вещавшего что-то хорошо поставленным лекциями голосом. Подойдя ближе, я разобрал слова:

— … таким образом, первая и главная задача при оказании первой доврачебной помощи — остановить кровотечение и постараться провести профилактику шокового состояния. Если есть возможность, прежде чем эвакуировать пострадавшего постарайтесь определить характер ранения и степень его тяжести…

«Интересно, кому это он «сортировку по Пирогову» с такой серьёзностью рассказывает? Неужто Лидочку охмуряет?» — подумал я и вежливо «постучался»:

— Товарищ военврач, разрешите поприсутствовать на лекции? — и отодвинул полог в проходе.

«Ба! Вот это да!» — к моему удивлению, на занятиях присутствовала не только Лидочка, но и Юрин с Несвидовым и пара бойцов. Серёга скорчил недовольную мину:

— Товарищ старший лейтенант, обождите пока я закончу… И вообще — я сегодня только по записи принимаю.

— А где у вас регистратура находится? Или можно в порядке живой очереди?

Сергей подмигнул, сохраняя при этом недовольное выражение лица, и ответил:

— Через четверть часа зайдите, за товарищем будете, — и показал рукой на Несвидова. Тот всполошился, не понимая, а при чём тут он.

— Что вы, что вы, товарищ военврач, я не настаиваю, — шутливо извинился я и поторопился покинуть медпункт — всё-таки люди делом занимаются, а я просто заглянул к Серёже поболтать.

У Казачины меня тоже ждал облом — Ваня колдовал над какими-то микроскопическими, но явно опасными, приблудами, поскольку, когда я заглянул к нему под тент, он говорил ассистировавшему ему Кудряшову:

— Вот, Денис, смотри, если эта пластинка сдвинется — глазам моим писец придёт.

Дед Никто кивнул в ответ с очень серьёзным видом, и ещё крепче сжал фонарик, которым освещал складной столик.

И тут ничего не оставалось, как тихонечко закрыть полог и потопать, куда глаза глядят. «Вот, что за чёрт! Даже поговорить не с кем!» — подумал я, вспомнив, что Алик сейчас трудится переводчиком на очередном туре допросного марафона.

От безысходности я даже собрался пойти потренировать Чернова, была мысля, что если с ним хорошо поработать, то даже на чемпионате Союза у него будут неплохие шансы, но тут же вспомнил, что он в «команде Люка» и сейчас в наряде.

Можно, конечно, было отправиться на боковую, но на часах ещё не было и девяти вечера, да и не устал я пока. Осознание собственной временной ненужности так огорчило, что я даже слегка испугался. Но, покопавшись немного в себе, сообразил, что это, всё-таки, последствия утреннего нервного срыва. Видно действительно нервишки за последнюю неделю порядком поистрепались. «Решено, сегодня — у меня выходной!» — постановил я, и, достав из рюкзака плоскую бутылку с коньяком, «залёг на матрас», то есть удобно устроился под тентом натянутым у «круппа». Пригубив пару раз армянского, я вытянулся на спальном мешке и закурил. В голову лезли всякие невесёлые мысли вроде того, что «везение наше скоро кончится, и вот тогда…» Или о том, что наши булавочные уколы, по большому счёту, ничего не изменят… И прочая разная депрессивная хрень… Чтобы отвлечься от скорбных дум, я глубоко затянулся, закрыл глаза и постарался вспомнить что-нибудь хорошее.

«Вот я вернулся после ночной смены домой, а сынишка встречает меня стоя в своей кроватке… Улыбается, машет руками… Что-то лепечет… Вот мы с командой отмечаем Новый год в ирландском пабе… Ребята все весёлые, смеются, что-то кричат… Я потянулся поручкаться с только что пришедшим товарищем и зацепил рукой свечку… Ой, больно-то как!»

Открыв глаза, я затряс обожженной рукой — оказалось, что я задремал и сигарета, дотлев, обожгла мне пальцы. Такой сон обломался! Чертыхнувшись, я вылез из-под навеса.

— Антон Олегович, ты чего там ругаешься? — откуда-то сверху спросил Трошин.

— Да вот — нет мне в жизни счастья! Даже поспать в холодке не получается… — объяснил я ему.

Слава свесился ко мне:

— Это у тебя счастья нету? А мне что тогда говорить? Вы только послушайте про этого «несчастного»: командир госбезопасности, весь такой лощёный, красавец и умница… И ордена небось есть?

— Э, ты чего распелся? Я тебе всё равно не дам! — грубой шуткой оборвал я дифирамбы.

— Чего не дашь? — не понял Трошин.

— А ничего не дам! Хотя… Могу в ухо дать от всей души… Хочешь?

Славка опасливо спрятался за бортом, и оттуда донеслось его издевательское бормотание:

— Дерётся как бог, но всё время не по делу…

— Или ты прекратишь, или я тебе гранату кину! Не трепи мне нервы, я — психический!

— Слушай, Антон, я вот чего спросить хотел…

— Ну?

— Ты песенки постоянно под нос напеваешь. А что не поёшь? Ну, для народа.

— Голоса нет.

— Да ладно? Что это нет. По мне – неплохо.

— Честно, голос так себе, и уважение к слушателям имею.

—Ой, может тебе налить и рояль дать?

— Лучше гитару. И не наливать.

Правда, что удивительно, от беззлобного подтрунивания Славы на душе существенно полегчало.

— А ты чего там расселся? — спросил я его. — Поспал бы?

— А я про девушку ту, Марину, всё думаю. Как думаешь, может мне Александра Викторовича за неё попросить?

— Слав, а ты не влюбился часом? – в который раз за день спросил я.

Даже в полумраке вечернего леса было видно, как потемнели его щёки. Он отвернулся:

— Да не знаю я, честное слово! Сам не могу понять, что со мной происходит!?

— Ну, если по симптомам судить, то только одно — то самое бредис влюблёнис. Не веришь? Можешь сам у военврача спросить — он тебе то же самое скажет.

Но поболтать о любви не удалось — запыхавшийся Кудряшов позвал меня к командиру.

В штабе меня встретили оба Саши: Бродяга молча протянул кружку с ароматным чаем, а Фермер пару секунд разглядывал меня, затем сказал:

— Всё, Тоха, кончились игрушки… Начинаем работать как взрослые!

— А что, мы детством всю эту неделю страдали?

— Так точно, детством. Никакого планирования… Так — беспорядочные, хоть и болезненные, укусы. Мы с Шурой тут помозговали, — кивок в сторону Бродяги, — и накидали программку…

— А от меня что требуется? Ну, кроме чёткого выполнения поставленных задач и верности идеалам коммунизма?

— Инициатива и консультации исторические! Вообще-то, мы с товарищем чекистом считаем, что уже пора создавать отряд нормальный. Как базу и прикрытие… Как считаешь, майор наш командование потянет?

— Тебя военная сторона интересует или человеческая?

— Про военную я и сам знаю, человеческая, конечно. Ты же с ним почти всё время трёшься…

— Потянет. Он — чуткий, да и опыт есть, тем более что за то время, что с нами, инициативности и нешаблонности от нас нахватался по самое не балуйся…

— Ну и прекрасно, а то нам уже давно, помнишь, как в рекламе говорили? «Пора выйти из тени!» — и Шура весело подмигнул мне.

— А с планом познакомите?

— А как же! Только давай сначала на хутор смотаемся… Хочется нам на старосту твоего поближе посмотреть. А уж по результатам и план дошлифуем. А сейчас… Давай, поднимай Бухгалтера, Кудряшова и Юрина. И подготовьте интендантский тарантас.

— Слушаюсь, товарищ майор!

***

Москва, улица Дзержинского дом 2. 19 июля 1941. 22:35

— Товарищ Артемьев? Это вас Судоплатов беспокоит. Да, из Особой группы. У нас там утром по вашему каналу связь должна была быть. Состоялась? Отлично. А то мы… Что? Сколько? Почти три часа? Вот это да… И ещё продолжают? А когда? Вы, Иван Николаевич, сами сейчас позвоните? Да. Понял. Можем прислать нашу машину. Жду. – Черная трубка легла назад на аппарат.

— Что там? – второй человек в кабинете, высокий и плотно сбитый брюнет, отошёл от окна.

— Чудеса, да и только. Передачу начали принимать в семь утра и принимали почти до десяти. С этого времени шифровальщики корпят над расшифровкой.

— Что там, не сказал?

— Нет, он сейчас начальнику шифрослужбы позвонит и попросит переслать нам, то, что уже готово.

— Аж свербит, что они там напередавали.

— Ну, Наум, через час узнаем. Ты, кстати, обмозговал идеи этого капитана? Как, по-твоему, похоже на правду?

— Паша, сам понимаешь, без проверки я уверенно сказать не могу. Но то, что кто-то у них очень сильно в наших делах повязан – голову даю. – Эйтингон пододвинул к столу стул, сел на него верхом, и, выставив над спинкой руку, принялся загибать пальцы: - «Фермер» - Скоблин, «Муха», мы с тобой, подход к резиденту, тайниковая связь с прикрытием… Достаточно? Нет, Паша, как говорят в Америке «полная рука – это полная рука».

— А почему мы из них никого не знаем?

— А кто их «рисовал». Готов биться об заклад, что чуть позже выясниться, что кто-то у них и по-китайски и по-испански гутарит! Забьёмся? – и Наум протянул руку.

— И всё равно… Калибр для заблудившихся крупноват.

Эйтингон улыбнулся:

— Это говорит мне человек, спросивший в одном далёком городке дорогу по-русски?

Ответить Судоплатов не успел – зазвонил телефон:

— Да, я у аппарата. Так. Так. Неужели? Понял. Да. Спасибо огромное, Иван Николаевич! – он медленно положил трубку, пару секунд помолчал, медленно и громко выдохнул.

— Делааа…

— Паша, не трепите мне нервы, как говорили у нас в Могилёве! Что там?

— Наши «друзья» хапнули чина из штаба немецкого восьмого авиакорпуса. С картой. И прислали координаты аэродромов и складов. Стоп, дай договорю. Разведупр на ушах стоит. Причем, Наум, они не только координаты прислали, но и саму карту их резиденту в тайник положили. И ещё рекомендации по диверсионной работе прислали. На пятнадцати страницах. Их, когда шифровальщики «добьют» – нам сразу привезут.

— Серьезно, что тут скажешь. Я так понимаю, мы с тобой до утра здесь?

***

Третий раз за сутки подъезжая к хутору, я терзал себя размышлениями о том, что же там такое «недетское» придумали наши командиры: «Вроде воюем мы, по меркам сорок первого года, неплохо. Связь с нашими наладили. Немцам, как можем, пакостим. Чего ещё-то?»

Остановив мотоцикл перед воротами Акимыча, я требовательно бибикнул. Как по мановению волшебной палочки створки распахнулись, и сам хозяин вышел нам навстречу. Зарулив на двор, я выключил движок и, отправив Славу с Кудряшовым сторожить подходы к хутору, с удовольствием стал наблюдать за встречей «высокого начальства».

Первым с водительского места выбрался Бродяга, обряженный в форму немецкого унтер-офицера. Обойдя машину, он предупредительно открыл дверь пассажира и отступил на пару шагов в сторону. Наш командир был великолепен! Встав во весь свой немаленький рост, он вышел… нет, тут это слово не подходит! Он в ы д в и н у л с я из машины! Правда, с учётом того, что немец подходящих габаритов нам пока не попался, Шура был одет в простой мотоциклетный плащ, с прицепленными к нему майорскими погонами, но выправка кадрового военного вкупе с внушительными габаритами создавали необходимый образ высокого армейского начальства. Обмятая по-фронтовому фуражка, висящие крест-накрест кобура «маузера» и офицерская сумка – апофеоз тевтонского духа и квинтэссенция прусской военщины! Правда, когда я в лагере предложил добавить к образу монокль, то чуть не получил по шее. В прямом смысле! Даже мелкие детали, типа выглядывавших из-под плаща камуфляжных штанов и высоких шнурованных ботинок вместо сапог нисколько образ не портили. Небрежно бросив руку к козырьку фуражки, Саша зашагал к дому.

Слегка обалдевший Семён Акимович вздрогнул и бросился к дому, стараясь опередить важного гостя. Следом за ними пошёл и Бродяга. Я же пока расставил посты.

Войдя в дом, первое, что я заметил, было то, с каким подчёркнутым вниманием Акимыч слушал нашего командира. Только что по стойке смирно не стоял! Причём выправку демонстрировал отменную. Вполне возможно, что и офицером был в прошлой жизни.

— Вы, товарищ Соломин, хорошенько всё обдумайте. Я вас не тороплю. Пяти минут хватит? — вещал Шура.

— Так точно, гос… товарищ майор!

— «Вольно», товарищ… — и Саша вопросительно посмотрел на старосту.

— Поручик Изюмского гусарского генерала Дорохова полка! — с некоторым вызовом отрапортовал Акимыч.

— Ну а я, — и Фермер на секунду задумался, — полковник Куропаткин, это — если по армейской табели считать. Командир партизанского отряда. Вы присаживайтесь… поручик. Разговор, долгим будет.

— Это что же, советская власть по стопам Дениса Васильевича решила пойти? — спросил староста, разместившись за столом.

— И что в этом плохого? Война-то Отечественная… — ответил за командира Бродяга.

— А вы, стал быть комиссар?

— Считайте, что так, — ушёл Шура-Два от прямого ответа, — Но вы меня не стесняйтесь, говорите смело.

— Стал быть комиссар. Чекист?

— Вы, Степан Акимович, лучше бы не моей ведомственной принадлежностью интересовались, а о деле думали, а то три минуты уже прошли… — осадил Бродяга старого (хотя это как посмотреть!) вояку.

— А чего время-то тянуть? Согласен я!

— Вот так, прямо и согласны? — переспросил Фермер. — Даже если мы вас попросим немецкую комендатуру заминировать?

— А что же… И на это согласен! — рубанул староста. — Ежели уж вы, краснопёрые, полковника Давыдова вспомнили, да войну Отечественной назвали, стало быть — дело туго. А я, как гусар, Дениса Васильевича всегда уважал. А про тех скудоумных, что думают про то, дескать, германец свободу нам дать пришёл — мы тут с вами говорить не будем. Уж я германцев и в четырнадцатом и в восемнадцатом повидал, будьте покойны! Ну а что власть новая меня невзлюбила, так то сейчас и не важно, по большому-то счёту. Так что не за вас воевать буду, и не за политику какую. За Россию!

— Ну, вы, господин поручик и развоевались, право слово… — развёл руками командир. — А насчёт минирования я пошутил. И помоложе найдутся.

— А вы насчёт возраста не начинайте, гос… товарищ полковник! Чекист ваш, — в третьем лице упомянул Акимыч Бродягу, — не сильно моложе меня будет, а по лесам как молодой скачет. Знать не от хорошей жизни… Так что и я сгожусь…

Тут я заметил, что так и стою у входной двери, увлечённый разговором.

— Вы нам на в а ш е м месте нужнее! — отрезал командир. — С транспортом вопрос решили?

Акимыч, (хотя, правильнее было бы сказать, поручик Соломин, так изменился за несколько минут староста!) замялся. Потом прочистил горло:

— Гхм, только три подводы готовы. Больше не успели, товарищ полковник.

— Это сколько на них зерна влезет? Тонна? Больше?

— Пудов по сорок на каждую, — ответил староста

— Это почти две тонны, товарищ командир, — быстро сосчитал я в уме.

— Ну, ещё две в грузовик… А сколько в зернохранилище всего?

— Точно не скажу, но центнеров шестьдесят-семьдесят должно быть, если не растащили. Хотя, думаю наоборот – ещё привезли.

— Ну и не будем жадничать. Вам сколько времени нужно, чтобы транспорт подготовить?

— Так ведь ночь уже на дворе… — начал было Соломин.

— Стало быть, до утра отложим? Так?

— Полчаса, товарищ полковник! Через полчаса всё будет готово!

— У нас гости, две машины. На южной дороге, дистанция – километр, - негромкий голос Люка в наушнике отвлек меня от «торгов», но сказать я ничего не успел - в дом влетел Слава:

— Внимание! К нам, похоже, немцы едут! На южной дороге — две или три машины. Фары ребята заметили. Двигаются в нашем направлении.

— Точно к нам? – совершенно спокойно, словно спрашивал подходит ли погода на следующие выходные для рыбалки, спросил командир.

— Едут от леса, пока непонятно, свернут сюда или нет…

— Понял. Наблюдай.

— Чёрт! Как не во время! — Фермер показал свое недовольство только когда Трошин ушёл. — Сколько там народу может быть?

— Может, пять человек, а может — и взвод, — ответ у меня нашёлся немедленно.

— Да, как только узнать — сколько их там? Капитан, — обратился командир к Бродяге, — «глушак» у тебя с собой?

Тот кивнул. Командир же на пару секунд задумался.

— Командир, а, может, тишком уйдём? — предложил я.

— А как он, — кивок в сторону старосты, — будет объяснять, откуда у него на дворе интендантская машина взялась?

— Тоха, спроси — сколько до противника?

Пришлось выйти в сени, не палить же рацию перед Акимычем.

— Люк Арту. Сколько до целей?

— Семьсот метров.

— Командир – семьсот. Но едут медленно.

— Степан Акимович, нам потребуется ваша помощь. – Саша опять был спокоен как скала

— Слушаюсь, господин полковник!

— Как только мы уедем, будьте готовы рассказывать противнику, что это утренний интендант уехал. Куда да зачем — это вам неведомо. Ясно?

— Антон, — обратился Саня ко мне, — ты с ребятами прикрываешь наш отход. Но не высовывайтесь. Нам важнее сейчас скрытность, чем пара перерезанных глоток! — и, повернувшись к Бродяге, приказал. — Пошли капитан! Ты на мотоцикле, я — на машине.

Уже в дверях Бродяга, всё это время что-то негромко говоривший Соломину, достал из нагрудного кармана какой-то сложенный вчетверо листок бумаги и протянул его старосте.

На улице командир сразу сел в легковушку, а Бродяга оседлал мотоцикл. Пара секунд — и они практически синхронно запустили движки и выехали со двора. Я же связался с Люком:

—Арт в канале! Бугры отчалили, мы — прикрываем. Сиди спокойно и не высовывайся! Да, а где ты сейчас находишься?

— В поле, юго-восточнее на сто пятьдесят.

— Принял. – И голосом, для остальных добавил. – Всем тихо, наблюдаем.

***

Ночные гости подъехали к дому старосты только минут через десять, когда командиры наши уже почти добрались до леса, а мы с Трошиным и Кудряшовым уютно расположились вокруг объекта. Время уже было к полуночи, так что заметить нас, лежавших в высокой траве в тени построек метрах в двадцати-тридцати от забора, без прибора ночного видения было почти нереально проблематично. Про Люка и не говорю – он, хоть и в чистом поле, но замаскировался, как положено. Да и «ночник» у него есть. Немцы прикатили на двух трёхтонных грузовиках, но во двор заезжать не стали, остановившись на единственной короткой улице. Несколько человек вылезли из машин и требовательно постучали в ворота Акимыча. За те несколько минут, что отделяли наш уход от прибытия немцев, хитрый староста не только запер ворота, но и успел вернуться в дом. Что-то ворча себе под нос, он подошёл к воротам и громко спросил:

— Кто там?

Негромкий ответ на немецком я не разобрал. Затем у ворот на несколько десятков секунд зажегся фонарик — очевидно, немцы проверяли у Акимыча документы. А может и свои показывали, кто их знает? Затем послышался скрип – ворота открывали.

«Ага, на постой определились!» — догадался я. Из-за темноты определить точное количество приехавших было тяжело, но, судя по голосам и шуму, с десяток немцев по двору шлялись.

Возня продолжалась около четверти часа, наконец, выставив двух часовых и отправив старосту в погреб за едой, немцы несколько угомонились. Из открытого окна избы доносились голоса, бряканье кухонной утвари и посуды. Изредка — раскаты смеха.

Акимыч возился с замком на двери одного из сараев метрах в пятнадцати от того места, где я лежал. Вдруг, сквозь приглушённые матюки и ворчание я разобрал, что староста обращается ко мне:

— Сержант, а сержант… Ты здесь? Семеро их… Семеро… За зерном приехали, будь они неладны. Я в сараюшке спать лягу. Прогнали, ироды! Мать их за ногу и об забор!

— Тссс, Акимыч, здесь мы… — тихо успокоил я его. Ты в этом сарае спать будешь? Если да, то потерпи немного — через несколько минут поговорим! — и я пополз в темноту.

Удалившись от домов метров на сто, я связался по рации с нашими и обрисовал ситуацию. Возможность разжиться парой грузовиков и пощипать немцев раззадорила Фермера, и после недолгих размышлений он велел нам ждать подмогу, а пока более подробно разведать обстановку.

***

Через сорок минут командир вернулся вместе с Тотеном. Посовещавшись пару минут и предупредив по рации Люка, мы двинулись к дому.

Часового у машин снял лично командир — так сказать, мастер-класс провёл. Несмотря на его внушительные габариты, никто даже не заметил, как Саша подобрался к фрицу. Чуть слышное шуршание — и вот Фермер уже выходит из-за грузовика, демонстративно отряхивая ладони.

Часовой у дома достался мне. Подождав, когда скучающий солдат остановился у угла, я зашёл со спины и, зажав ладонью рот, вогнал нож под подбородок.

«Штурмовая» тройка собралась у крыльца. Фермер подаёт команду, легонько хлопнув Славу по плечу. Тот распахнул дверь, и мы с Саней проскальзываем внутрь. Снова Слава у двери, и мы с командиром входим в комнату.

В лунном свете вижу двух немцев, спящих на полу в полутора метрах от двери. Ещё двое расположились на лавках, а один — занял кровать хозяина дома. Явно командир.

Фермер жестами показал, чтобы я занялся лежащими на полу, а Слава — парой на лавках.

Как только половица скрипнула под ногами метнувшегося мимо меня Трошина, я подскочил к спящим и от души «пробил пенальти» их головами. От окна донеслись приглушённые хрипы и весьма неприятные булькающие звуки. Развернувшись, я увидел как командир стаскивает с кровати немца и глушит его своим немаленьким кулаком.

Всё, дело сделано!

Я вышел на крыльцо:

— Парни, хорош прятаться! Давайте сюда! Да, и Семёна Акимовича позовите!

Окинув взглядом окрестности, я собрался вернуться в дом, но тут открылась дверь и выглянувший Фермер спросил:

— Тох, а почему ты их всего лишь вырубил, а не уделал вчистую?

От неожиданности вопроса я даже растерялся.

— Ну, зато форма кровью не испачкалась… — брякнул я первую пришедшую в голову отмазку.

— Угу, а в следующий раз что, поцелуями взасос их душить будешь? Давай, «чистодел», заходи.

В доме всё было вполне пристойно: трое пленных аккуратно лежали в одном углу, а убитые — в другом.

— Давай, раздевай их по-быстрому, — приказал мне Фермер.

— Зачем? — удивился я.

— Точно! Это же у «т в о и х» шкурка непопорчена… Их и раздевай!

Пока я, матерясь про себя, ворочал немаленьких фрицев, стаскивая с них форму, в дом пришёл староста.

— Ну что, поручик, прости, напачкали тут у тебя. – Саша виновато развёл руками. - Зато транспорт теперь есть, а к утру грузчики… в штатском подтянутся, тогда и поедем за хлебом.

Соломин шутку, по вполне понятным причинам, не понял, но успех нашей маленькой операции оценил, и даже решил нас подбодрить:

— А, товарищ командир, может, ребятам того… за успех?

— Ни-ни, мы — на работе не пьём! — ухмыляясь, ответил ему Фермер. — Вот все дела сделаем, тогда — конечно…

Акимыч, хмыкнув, понимающе кивнул:

— Я уж по сержанту вашему понял. Тоже непьющий. Да я так… А, может быть, поесть?

— Семён Акимович, помилосердствуйте, — а я и не знал, что командир так выражаться может! — давайте вначале дело доделаем!

— Ну, дело, так дело…

***

В шестом часу утра прибыли остальные наши бойцы. Идея Саши состояла в том, что мы должны красиво приехать к амбару, припахать полицаев на погрузку, и, затарившись трофейным зерном под завязку, отбыть в направлении машинно-тракторной станции, где и спрятать похищенное в укромном месте.

Пленных, как и трупы, на «круппе» увёз Бродяга, сказав, что он придумал интересную комбинацию, а участвовавшие в «ночном разбое» расселись в грузовики и пригнанный Казачиной «опель»-кабриолет.

Соломин поехал с нами. Во-первых, полицаи его знали, да и передачу имущества мы собирались оформить по всем правилам. Так что Акимыч уселся на переднем сиденье кабриолета рядом с Тотеном, а Фермер так и изображал важную персону, вольготно разместившись в одиночку сзади.

По взмаху руки командира наша маленькая колонна тронулась в путь.

Ехать было всего ничего, минут пятнадцать от силы. Когда машины остановились у ворот зернохранилища, из какой-то будки нарисовался заспанный субъект, обряженный в потёртый серый пиджак, коричневые шерстяные брюки и давно нечищеные сапоги. Судя по лицу, его вчерашний отход ко сну не обошелся без четвертинки первача, а то и без поллитры. Однако на плече его висел короткий мосинский карабин, а ремень оттягивали магазинные подсумки.

Судорожно потирая лицо, охранник силился понять, что это за столпотворение с утра пораньше.

Ясность внёс Акимыч, споро выскочивший из машины:

— Васька, ирод! Опять вчера нажрались?! Что ж вы меня перед большими людьми позорите? Урою! — и повернувшись к Фермеру, продолжил, — Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие! Мигом в чувство их приведу!

Тотен старательно залопотал по-немецки, изображая из себя переводчика.

— Gut! Sehr gut! — старательно выдавил из себя Шура.

— Карашо! Но надо быстро! — вольно перевёл Тотен.

— Где Антип? Дрыхнет? — продолжил «прессовать» полицая староста.

Тот, мающийся похмельем, явно был ошарашен всей этой кутерьмой. Мы, уже вылезшие из машин, откровенно потешались над недотёпой.

— А грузить зерно кто будет? Или, может мне господина майора попросить? Дескать, извиняйте, господин майор, сторожа в зюзю нажратые, так что, пожалте, сами мешки таскать?!

Васька что-то блеял в ответ, но разобрать детали из-за дружного гогота ребят было сложно. Акимыч дал сторожу подзатыльник и приказал отпереть ворота.

На шум из-за амбара показался второй сторож. Судя по его виду, он только что проснулся, причём спал он в более комфортных условиях, чем первый, поскольку был весь облеплен соломой.

Однако ситуацию он просёк весьма быстро, и, даже, попытался продемонстрировать выправку, валко промаршировав в направлении высокого начальства. Люк с Тотеном снова зашлись от хохота. И даже командир слегка улыбнулся, до того потешно выглядели потуги полицая. С грацией пьяного и давно сломанного робота-андроида он поприветствовал Фермера, вскинув руку к козырьку плисового картуза, после чего скосился на старосту:

— Семён Акимович, позволь доложить? — и, получив разрешение в виде кивка, продолжил: — А чего нам надрываться-то? Вона, палонныя погрузят.

— Какие такие пленные? — судя по выражению лица, Акимыч слышал об этом в первый раз.

— Так вчера мудровские троих комиссарских злавилы. В Старое вяли, да у нас пакинули. Усё роуна, да нас господа немцы должнцы прыехаць.

Староста повернулся к Фермеру, и, увидев, что тот кивнул, ответил:

— Ну, давай веди своих пленных.

***

Минут через десять Антип действительно привёл троих красноармейцев — седого мужика лет сорока и двух парней лет двадцати пяти с измождёнными, осунувшимися лицами.

…Пока один полицай возился со здоровенным, действительно «амбарным» замком, а другой — ходил за подневольными грузчиками, мы успели провести экспресс-совещание.

Я сразу спросил Сашу, действительно ли он собирается «припахать» пленных, на что получил ответ, что, дескать, если совсем доходяги, то припряжёт полицаев. А так — легенда, мать её, обязывает…

Внимательно оглядев пленников, Фермер наклонился к Тотену, и что-то прошептал ему на ухо.

— Господин майор говорит, что вас хорошо покормят, но вы должны хорошо работайт! А вы, — и Тотен уставился на полицаев, — за свою провинность будете им помогайть! Это есть приказ!

Три доходяги и два похмельных хмыря — это, доложу вам, не лучшая бригада для погрузки нескольких тонн зерна. Поэтому нам тоже пришлось впрячься. Причём основная нагрузка легла на меня и Люка, так как Тотен, щеголявший фельдфебельскими погонами, изображал из себя большого начальника, а наши «окруженцы» были сосланы в охранение. А то, не ровён час, уронив на ногу мешок, скажут «твою мать!» вместо «Scheiße!», и вся конспирация к чёрту полетит.

Фермер укатил на легковушке с Трошиным обеспечивать дальнее охранение.

В общем, проваландались мы почти до обеда, к концу пленные еле ноги волочили, так что даже не обрадовались обильному обеду, привезённому нам старостой. Глядя на то, как измождённые бойцы с трудом шевелят руками, макая белый хлеб в молоко, Акимыч только головой покачал и обратился ко мне:

— Герр унтер, а разгружать вы их тоже заставите?

Идея показалась мне здравой, ведь так появлялась возможность практически легально умыкнуть наших из рук настоящих немцев. Я изобразил на лице непонимание и позвал Тотена:

— Toten, komm zu mir![1]

Перекинувшись с Аликом парой фраз на тарабарско-немецком, мы разыграли мизансцену «разговор через переводчика», после чего Акимыч подошёл к пленным:

— Вы передохните, мужики, мальца. А потом с господами поедете — там поработаете…

— Что-то ты добры сёння, дядько Семён! — откомментировал это один из полицаев, отдыхавших в сторонке, я не разобрал который из двух.

— Кому дядька, а кому господин бургомистр! — отрезал Акимыч. — А еду отработать надобно…

Наскоро перекусив, мы засобирались в дорогу. Тотен скомандовал пленным залезать в первый грузовик, а я отошёл в сторонку и, связавшись по рации с командиром, доложил, что мы готовы к движению.

— Как в лес въедете, метрах в двухстах будет прогалина слева по ходу движения. Там встанете и остальных подождёте. Как понял меня?

— Понял тебя хорошо. Минут через десять выдвигаемся.

— Понял. Отбой.

Когда я подошёл к своему грузовику меня перехватил один из полицаев, Василь:

— Пан официр цыгареткой не разодолжите? — и пояснил свою просьбу интернациональным жестом.

— Zigaretenn? Ja? — переспросил я и достал из кармана пачку трофейных “Juno”.

Полицай радостно закивал головой:

— Да, да, пан официр.

Я щелчком выбил из пачки сигарету и протянул ему.

— Vorwärts, Tony! Vorwärts! — а это Тотен высунулся из кабины второго грузовика и подгоняет меня. Махнув ему рукой, я забрался в кабину и запустил мотор.

***

Стоило нам остановиться в условленном месте, как спустя буквально пару минут к нам подъехали командир вместе со Славой.

— Так, Тоха, — обратился Саша ко мне, — давай быстро ножками к лагерю — там «ублюдка» вести некому.

— А этот кто поведёт?

— Вячеслав справится — тут дорога нормальная, а там по лесу надо ехать и быстро. И рацию достань и включи.

— Есть. Разрешите выполнять, тащ майор?

— Действуй.

До стоянки я добежал минут за пятнадцать. Встретивший меня Бродяга, не тратя времени, на лишние разговоры махнул рукой в сторону «круппа». Тут я обратил внимание, что у грузовика, захваченного двумя Сашами после радиосеанса никого нет, и двигатель его не работает.

— Шур, а этот что, бросим?

Бродяга кивнул и сделал неопределённый жест, мол, «сам видишь, бросаем, хоть и обидно до слёз».

Спустя ещё полчаса мы присоединились к остальным.

***

Из приказа главнокомандующего сухопутными войсками Германии о взаимодействии войск с охранной полицией и СД в связи с предстоящей войной в СССР

Главное командование

сухопутных войск

28 апреля 1941 г.

Содержание: регламентация использования охранной полиции и СД в составе сухопутных войск.

Выполнение охранной полицией специальных задач, не связанных с войсками, вызывает необходимость использования в районе боевых действий отрядов особого назначения охранной полиции (СД). С согласия начальника охранной полиции и СД использование охранной полиции и СД должно быть регламентировано следующим образом:

1. Задачи:

а) в тыловом районе армии;

выявление перед началом операций и обеспечение контроля за наиболее значительными материальными объектами (запасами материалов и сырья, архивами и картотеками враждебных империи организаций, союзов, групп и т.д.), а также за особо важными лицами (ведущими эмигрантами, саботажниками, террористами и т.д.). Командующий армией может отменить использование отрядов особого назначения в частях, расположенных в армейском тыловом районе, в тех случаях, когда это могло бы помешать выполнению основных задач;

б) в оперативном тылу;

выявление и подавление тех враждебных империи действий, которые не связаны с деятельностью вооруженных сил противника, а также информирование командующего оперативным тылом относительно политической ситуации...

2. Взаимодействие между отрядами особого назначения и военными органами управления в тыловом районе армии (к п.1а).

Отряды особого назначения охранной полиции и СД несут полную ответственность за выполнение своих задач...

В рамках поставленных задач отряды особого назначения наделены полномочиями применять принудительные меры в отношении гражданского населения, за которые они сами несут ответственность. В этих вопросах они обязаны теснейшим образом взаимодействовать с «Абвером». Меры, которые могли бы отразиться на военных операциях, должны предварительно получить одобрение командующего армией.

3. Взаимодействие между оперативными группами или отрядами охранной полиции и СД и командующим в оперативном тылу (к п.1б).

В оперативном тылу будут использованы оперативные группы и оперативные отряды охранной полиции и СД. Они подчиняются уполномоченным начальника охранной полиции и СД при командующем оперативным тылом и подчиняются последнему в вопросах передислокации, расположения и снабжения.

Они получают специальные приказы от начальника охранной полиции и СД...

Оперативные группы или отряды наделены полномочиями в рамках выполняемых ими задач применять принудительны меры в отношении гражданского населения, за которые они сами несут ответственность. В этих вопросах они обязаны теснейшим образом взаимодействовать с «Абвером».

4. Разделение функций между отрядами особого назначения, оперативными отрядами (айнзатцкомандами) и оперативными группами (айнзатцгруппами) и тайной полевой полицией.

Выполнение внутривойсковых задач военной полиции и непосредственное охранение войск остается единственным полем деятельности тайной полевой полиции. Все вопросы подобного рода должны сейчас же передаваться отрядами особого назначения или оперативными группами и оперативными отрядами в тайную полевую полицию, и, наоборот, все дела, входящие в круг задач отрядов особого назначения, должны немедленно передаваться отрядам особого назначения или оперативным группам и оперативным отрядам...

Браухич

[1] Тотен, иди ко мне (нем.)

Глава 7

Глава 7

На место мы прибыли около трёх часов дня и сразу нам пришлось развить бурную деятельность, благо, что немцев ни на МТС, ни в соседних деревнях и хуторах не было. Собственно, мы сюда бы и не сунулись, если бы староста не рассказал обо всех известных ему гарнизонах в радиусе десяти километров. Тут, надо полагать, скорость, с которой наших выбили из Белоруссии, сыграла против педантичного немецкого характера. Ничем другим объяснить то, что немцы пока не прибрали к рукам такой лакомый кусочек, каким оказалась эта машинно-тракторная станция, нельзя. Открытая, по словам Соломина, в тридцать восьмом, она была оборудована по последнему слову современной техники. Мы даже ацетиленовую сварку нашли! А вот с транспортом не повезло — во дворе обнаружился только раздолбанный ЗиС-5 и допотопный колёсный трактор без колёс. Но тут грех жаловаться - уж чего-чего, а машин и своих хватает!

Правда, заняться производственной деятельностью сразу не получилось. Сначала пришлось провести операции прикрытия.

— Так, Несвидов, немцев давай вон в тот сарай! — скомандовал Фермер.

— Слушаюсь, товарищ майор!

— Товарищ старший лейтенант, идите сюда, — это уже мне. — Как думаешь, наши выдержат разгрузочный марафон?

— Боюсь, не выдержат, замотаны сильно.

— Ну ладно, давай их пока тоже под замок посадим.

— А где зерно разгружать будем? — поинтересовался я. — Здесь что ли?

— Нет, — и командир достал карту. — Вот смотри, здесь в овраге староста нычку приготовил, — и он показал точку километрах в полутора к югу от МТС.

— Кого можно с собой взять?

— Всех, кроме Дока, старого чекиста и Тотена.

— Ладно, я тогда новеньких припашу.

***

Еще через полчаса мы довезли «товар» до места. «Нычка» представляла из себя ответвление оврага с дном, на котором лежали доски, поверх которых был расстелен брезент. «Разгружать — не загружать!» — это старое присловье, знакомое мне ещё со студенческих халтур, подтвердилось и на этот раз. Поставив машины на краю оврага, мы принялись сбрасывать мешки с зерном вниз. Кидая очередной пыльный мешок вниз, я подумал, что нам сильно повезло, что зерно уже было расфасовано, хотя, как мне кажется, если бы оно было россыпью, Фермер просто бы не стал проводить операцию.

Две сотни мешков на восемь человек — управились мы за каких-нибудь полчаса. Особо не заморачивались – просто сбрасывали мешки из кузовов. И лежать грузу здесь недолго, и пофиг, если быть честными. Ещё десять минут на маскировку, двадцать минут на обратную дорогу — и вот мы уже подъезжаем к нашей новой базе.

У ворот нас встретил командир.

— Молодцы, быстро управились! Трошин! Караулы на тебе! А ты, Тоха, давай за мной, — скомандовал он вполголоса, увлекая к зданию конторы.

«Да уж! Не в пример комфортнее у нас теперь штаб!» — подумал я, входя в кирпичный двухэтажный дом.

Пройдя через пару дверей, мы оказались в большой комнате, где, судя по многочисленным столам, раньше располагалась управление этой станции. В дальнем углу Бродяга о чём-то разговаривал со старшим из советских пленных.

— Товарищ капитан, — громко позвал его Шура-Раз, — пора в дорогу!

Бродяга махнул рукой, дескать, ещё пару минут.

Командир расположился за одним из столов и показал мне на стул рядом с собой. Когда я сел, Саша облокотился на стол и спросил:

— Ну, готов снова ударно потрудиться на благо родины?

— А что, есть сомнения? — вопросом на вопрос ответил я.

— Ну, может, устал за сегодня… Или неохота?

— Саш, ты чего?

— Потом объясню… Короче, давай, прикинь, как в здешних условиях взрывчатку из бомб достать, а я пока кое-какие чертежи нарисую. Кровь из носу, нам через день отсюда сваливать надо, а то место больно стрёмное, и то, что немцы сюда ещё не добрались — чистая везуха.

— Сделаем, командир! А Саню куда посылаешь?

— Не Саню, а Сань… Надо тень на плетень навести, чтобы у гансов помутнение случилось. Позже в деталях, а пока, взрывчатка — твоё главное задание. Лучше, если через… - он бросил взгляд на часы, - полчаса ясность будет. Если не выйдет, то сегодня и сваливаем отсюда.

Во дворе я встретил Скороспелого, который понуро брёл куда-то вёдром воды.

— О, товарищ лейтенант, как голова ваша?

Остановился он резко, даже воду расплескал. Потом поставил ведро на землю и буквально бросился на меня:

— Товарищ старший лейтенант госбезопасности, ну почему вы мне все не доверяете? — с излишней, на мой циничный взгляд, горячностью начал он. — Как вы не понимаете, что мне перед бойцами стыдно?! Я же командир, а дальше кухни не посылают! Неужели это всё, на что я годен? — казалось, что он сейчас расплачется от обиды.

Хотя, я его где-то даже понимал…

— Спокойнее, товарищ Скороспелый… Есть у меня для вас дело, — успокоил я его. — Как раз по вашей, технической части.

Он замер, внимательно слушая меня.

— Значит так, вы сейчас пойдёте к сержанту Несвидову и скажете, что от работ по кухне я вас освободил. Хватит с него и Лидочки. А потом возьмёте троих бойцов и организуете разгрузку бомб с грузовика. Где, я вам скажу через пятнадцать минут, — и, оставив обалдевшего летёху стоять посреди двора, я направился к приземистому зданию мастерских.

У забора я заметил некую металлическую конструкцию, показавшуюся мне смутно знакомой.

«Ну, точно, это он — котёл для битума! — последний раз я видел это устройство лет десять назад, когда мои знакомые строили дачу. — Надо прикинуть, вдруг и для выплавки тола подойдёт» — подумал я, устремляясь к металлическому ящику на больших колёсах и с топочной дверцей внизу корпуса. Достав из кармана моток шнура, я начал обмерять битумоварку.

Рулетка у кого-то из ребят в багаже была, но вот времени искать её – нет. Пришлось использовать несколько шнурков, на которых я узелками отмечал размеры бомб и котла. Можно было, конечно, мерить пальцами или ладонями, но верёвочками, на мой взгляд, быстрее и проще. «Сотки» очень удачно помещались в котёл, и ещё место для достаточного количества воды оставалось. Теперь — только придумать, как аккуратно подвешивать бомбу в котле и забрать у Казачины температурные датчики, что он скрутил с бомбардировщика.

Ну, системой подвеса Скороспелого озадачу, тем более что на технической станции должен был быть какой-нибудь механизм для снятия двигателей с машин. Настроение моё существенно улучшилось и я, весь такой радостный, пошёл в штаб доложить о решении очередной задачи. Тут на глаза мне попался в углу двора ЗиС: — «А вот и дрова для печки! — подумал я, глядя на практически целый кузов. — Если расколоть доски, то получатся очень удобные чурочки».

Из одного из зданий вышел танкист в сопровождении двух бойцов, Чернова и Зотова. Я замахал рукой, подзывая их к себе.

— Лейтенант, что-то маловато людей вы с собой взяли… — начал я, когда они подошли, — Меньше, чем вчетвером, там делать нечего, бомбы-то по центнеру весом.

Танкист смутился:

— Я тоже помочь могу…

— Можете, — перебил я его, — но головой, а не руками… Точнее — рукой. Возьмите ещё Кудряшова и Юрина, если только они не в карауле. И поищите в мастерской кран.

— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант!

— Ну а вы, бойцы, пока товарищ лейтенант за подмогой будет ходить, раскурочьте кузов вот этой машины, – для надёжности я показал, какой именно. - На дрова. Топоры и лом я на пожарном щите за углом видел.

В дверях «штаба» меня чуть не затоптали Бродяга с Люком. На мой вопрос о том, что за спешка, они ничего внятного не ответили, только руками замахали, «мол, не до тебя сейчас».

Ну и не надо, я — не обидчивый.

Войдя к командиру, я доложил, что, по моим прикидкам, тол можно будет начать выплавлять примерно через час. Саша кивнул, а затем спросил:

— С пленными пообщаться не желаешь?

— С какими?

— С нашими, советскими.

— Зачем?

— Народу не хватает. Через час, считай, все наши при деле будут, на посты некого посылать…

— То есть?

— Смотри. Оба Шуры и «дед Никто» сейчас на операцию едут. Тотен по-прежнему над документами сидит… Ты, я, Ваня и, как минимум, пара бойцов взрывчаткой заниматься будут…

— Я танкиста ещё припахал…

— Хорошо! Но всё равно мало. Немцев кто-то сторожить должен, бытовухой заниматься… А мы здесь — как пупырь на голой… заднице. Так что охрана по-любому нужна! Давай, там комнатка маленькая есть — иди, сейчас тебе первого приведут…

— А Шура с одним уже переговорил, вроде?

— Так ещё двое осталось — работы на час!

— Ага, тогда дай мне минут двадцать, я пойду танкиста проконтролирую и вернусь.

— Действуй!

***

Взгляд со стороны. Бродяга.

Это хорошо, что Саня с самодеятельностью и штурмовщиной решил закончить! Импровизация хороша, когда планом качественным подкреплена.

И поэтому, собираясь совершить «маленькое коварство» был я спокоен. Основная проблема сейчас - трупы убитых ночью фрицев уже начинали попахивать — ещё пара часов и завоняют на летней жаре. Поэтому надо спешить нам.

О, а вот и помощь — боксёр наш с ещё одним бойцом примериваются, как половчее курочить полуразобранную «трёхтонку».

— Чернов!

— Да, товарищ капитан.

— Три доски нам оторвите!

— Минутку, тащ капитан…

Матерные возгласы, хруст дерева и на землю летят подходящие доски.

Тьфу, а пылищи-то подняли!

— Сань, помоги!

Приладив доски к кузову одного из «зерновых» грузовиков мы загнали мотоцикл внутрь.

Затем, снова припахав пару человек из, как я понял, Тохиной команды, занялись погрузкой мертвых и живых немцев в грузовики. С мертвыми проблем не было, сложили рядком в кузове, рогожей прикрыли — и всё в ажуре. А вот с живыми пришлось повозиться. Перевязали их заново, кляпы обновили и посадили за принайтованый мотоцикл. А с ними Кудряшова — охранять.

Потом загрузили «подарки» и выехали со двора.

Блин, теперь, не дай бог, нас обстреляют!

Головную машину вёл Люк, я же пристроился ему в хвост, и мы, сделав небольшой крюк и переправившись бродом через реку, неспешно покатили прямо на запад.

Просёлки были пустынны, только где-то через полчаса мы обогнали крестьянскую телегу, да ещё минут через двадцать после этого уже нас обогнал одинокий немец на мотоцикле. Рука дернулась к кобуре, но повезло ему – есть дела поважнее.

Мы особо и не прятались, ещё на базе проложили маршрут таким образом, чтобы проехать как минимум через десяток хуторов и деревенек. Расчет наш с Фермером был на то, что вряд ли в мелких деревушках есть немецкие гарнизоны или комендатуры, а вот то, что наши машины увидит немало народу — это точно.

В одной из рощиц останавливаемся и быстро, но аккуратно прикапываем под кустами тела тех гансов, которых Тоха вчера пожалел. Он там слюнтяйничал, а Люку работы сегодня прибавилось! Надо будет с ним беседу провести, в дополнение к командирскому пистону.

Наконец, спустя почти два часа мы прибыли к цели нашего путешествия — роще возле деревни с сочным названием Мятежи. Ну, мятеж не мятеж, а шухер мы устроим!

— Саня, давай! — говорю в рацию.

Люк резко, так, что задние колёса его грузовика заносит, тормозит. Я также вдавливаю до упора педаль тормоза.

А дальше — в темпе за дело: наперво по доскам сгрузили наше трёхколёсное транспортное средство на обочину, тут уж мастерство Сашки в обращении с мотоциклом пригодилось.

А потом занялись собственно главным делом.

Люк и дед Никто, морщась от запаха, красиво рассаживали трупы в кабинах, я возился со всякими весьма небезопасными штуковинами.

По полной канистре между тентом и кабиной. Готово!

Теперь прикрутить к каждой по немецкой «толкушке». Готово!

Теперь привязать к каждой гранате отрезок дэша и соединить их с толовыми шашками, положенными на бензобак каждого из грузовиков.

Ага, теперь полоснуть ножом по брезенту, так, чтобы при взрыве гранаты горящее топливо плеснуло в кузов. А теперь — рассыпать из мешка зерно по полу.

Прыжком соскакиваю на обочину — нечего лишние следы на пыльной дороге оставлять!

Денис уже сварганил, как и было оговорено, метёлку на длинной палке и теперь, стоя на обочине, разметает наши следы.

Саня отъезжает на мотоцикле назад по дороге на сотню метров, Денис продолжает свою пыльную работу

Ох, не зря говорят, что хуже нет — ждать и догонять! Шанс на то, что кто-то поедет по этой, богом забытой, дороге мал, но меня слегка «потряхивает». Старею, наверное.

Ребята возвращаются.

Отходим в кусты. Ну! С богом!

Люк даёт пару коротких очередей из ППД по кабинам, а дед Никто, перебегая с места на место, с упоением попеременно передёргивает затворы двух «мосинских» карабинов. Одна обойма, вторая, третья.

— Хорош! — гаркаю им и, дождавшись, когда они залегли, дергаю две бечёвки, что всё это время я держал в руках. Теперь можно и мне залечь…

Гулко бахают взрывы, и грузовики скрываются в огненно-дымных клубах. Всё по науке!

— Ходу, мужики! Ходу! — и мы «хромым галопом» бежим по кустам в сторону мотоцикла.

Первая часть Марлезонского балета закончилась.

***

— Ну, где мои пациенты? — спросил я командира, вернувшись в штаб.

— Расслабься, я передумал! С ними Слава сейчас занимается — ему полезней будет.

— Вот так вот? Чувствую, подсидит он меня… — сделав «лицо трагического дебила», констатировал я.

— Ага, сам понимаешь — аппаратные игры, — шутливо, в тон мне, ответил Александр. — Как там с технической оснасткой дела обстоят?

— Всё в порядке, через полчаса можно начинать первую плавку.

— И сколько она по времени займёт?

Я почесал в задумчивости затылок:

— Ну… С точностью до минуты я не скажу… Где-то час-полтора, не меньше. Правда, можно ускорить немного.

— Говори.

— Я прикинул, если не дожидаться полного расплавления тротила, а сливать уже «потёкший», то можно несколько ускорить процесс.

— Понятно. Но вот ещё одна проблемка нарисовалась — тара.

— В смысле?

— Я Несвидова напряг провести инвентаризацию, так вот, ящиков, куда можно отлить тротил, у нас почти нет, можно, конечно, сколотить их из досок, но, сам понимаешь — лишний геморрой. Хотя, вот, от письменных столов можно взять…

Я на несколько секунд задумался…

— Саш, нет никакой проблемы! Нужен только кусок брезента и длинные гвозди…

— Объясни.

— Это называется «мягкая форма». Можно взять не гвозди, а тонкие прутки. Смотри: берём доску, кладём на неё брезент, вбиваем квадратом четыре гвоздя… — и я с помощью взятого с конторского стола листа бумаги объяснил, что и как надо делать.

— Хитро и просто одновременно. А главное — можно произвольно размеры менять. Так и сделаем для первой бомбы, чтобы запас чистой взрывчатки был. Иди плавкой займись, а я пока с железками буду возиться.

… Хорошо, когда у диверсанта есть производственная база! Бойцы не тягали бомбы на руках, а воспользовались подкатными тележками – гараж же. Да и выплавлять тротил в специальной печке проще, чем в лесу на костре.

Уже через четверть часа вода в котле закипела, а ещё через десять минут температурный датчик показал, что тротил в бомбе прогрелся до 80 градусов. Выждав ещё пять минут, я скомандовал:

— Поднимай!

Несколько поворотов рукояти лебёдки и бомба, подвешенная на цепях, показалась из бака.

Док и Казачина аккуратно подводят её к тому месту, где на полу лежат приготовленные мной формы.

— Давайте! Наклоняйте! — и тротил тонкой струйкой потёк в форму.

— Хорош! — и ребята возвращают бомбу в вертикальное положение.

— Следующая!

Через пять минут бомба возвращается в котёл.

В дальнем углу мастерской тоже кипит работа — два бойца под руководством Фермера сворачивают из найденной на станции жести кумулятивные конусы, рубят зубилом какие-то полосы металла. А сам Саша, дав руководящие указания, берёт в руки кувалду и начинает обрабатывать какую-то невидимую мной железку. Да так, что от звона и грохота мы с трудом слышим друг друга.

Спустя некоторое время Дока и Казачину сменили бывшие окруженцы, Пётр Сомов и Василий Зотов. Примерно через час, когда командир перестал стучать по железу, меня сменил Док. Через час мы снова меняемся.

***

Деревня Старинки. 19 июля 1941. 19:40

— Они проехали мимо нас, герр гауптштурмфюрер. Да. Проехали, – то, что унтер-офицеру было некомфортно, можно было заметить невооружённым взглядом. – Проехали. Потом за лесом началась стрельба. Я дал команду… - рядом с разговаривавшими остановилась машина и унтер осёкся.

Из машины стремительно выскочил молодой оберштурмфюрер, который, заметив, что беседующий с ним человек носит в петлицах знаки различия гауптштурмфюрера, торопливо выбросил руку в партийном приветствии.

— Хайль Гитлер! Оберштурмфюрер Бойке, специальная группа триста двадцать восемь четвёртого управления, гауптшрумфюрер!

— А вы-то каким боком? – не представившись, спросил старший по званию.

— Есть основания полагать, что это – работа группы русских, которую я вторую неделю веду.

— А по мне, так это те, кто из окружения пробиваются, - лениво парировал гауптштурмфюрер.

Но слова его услышаны не были, молодой эсэсовец махнул рукой своему подчиненному, который принялся скакать вокруг машины с фотоаппаратом, периодически освещая окрестности яркими вспышками магния.

— Эй, как вас там… Бойке! К чему изображать бурную деятельность? – минут через пять гаупштурмфюреру надоела суета вокруг машины, помимо фотографа к ней подошёл ещё и пожилой мужчина в штатском платье, по знаку которого солдаты начали вытаскивать тела погибших из машины. Вернее – пока одного. – Всё ведь понятно! Они поехали к русскому самолёту и наткнулись на отряд русских. Два раза. Первый раз повезло, второй – нет.

— Вы же Гофман, так? – спросил оберштурмфюрер. – Подойдите сюда, пожалуйста.

Приложив к лицу платок – уж больно силён был запах горелой плоти, гауптштурмюрер подошёл. Пожилой мужчина как раз присел на корточки и внимательно разглядывал труп. Потом включил фонарик.

— Ну, доктор, что скажете? – Бойке внимательно наблюдал за его манипуляциями.

— Вот эти гематомы – естественно нанесены до момента смерти… - эксперт пальцем показал на челюсть покойника, потом резким движением разорвал остатки сгоревшего мундира, - И вот эта ранение в плечо – тоже. Но его потом перевязали, - он оторвал остатки бинтов от обугленного мяса. – И где его петлицы?

***

На улицу я вышел… как бы это поточнее сформулировать? Замотанным. Из тех бомб, что снаряжены были чистым тротилом, мы «переработали» все. Стоило это мне, правда, ноющих мышц во всём теле, «квадратной» головы и слезящихся глаз. Мысль в голове была только одна – «Сейчас бы прилечь!» Потому, выйдя на улицу, телегу с сидящей на ней Мариной я зафиксировал, только когда девушка меня окликнула.

«Интересные дела! Это она сама приехала, или к нам господин бургомистр пожаловал?» - но ни девушка, ни телега, ни Соломин меня не интересовали. В отличие от бочки с водой.

Хорошо, что Слава нарисовался, словно из-под земли, а то возиться с ведром мне было откровенно влом. Я даже просто хотел макнуться головой в бочку и прилечь где-нибудь в уголке.

— Дай, полью!

— Полей.

— Э, ты китель-то сними!

Всё же прохладная вода и душистое мыло помогли немного прийти в себя

— Саша, на сегодня – шабаш! – открыв дверь в штабную каморку, вяло доложил я.

— Добрый вечер, товарищ Дымов! – замотался я так, что Акимыча я сразу и не заметил.

— И вам, пан бургомистр, не хворать. Это я за Зельца расписался, при первом знакомстве, - пояснил я Саше, заметив его удивлённо поднятые брови. – Я пойду, ладно?

— Иди.

***

… Разбудил меня негромкий разговор.

— … это ты здорово придумал — передачу на мобилу записать

— Так мы и раньше писали, только немцев. А вот как нашу морзянку записать и передать?

Я открыл глаза. В метре от меня сидели командир и Бродяга. Комната была освещена скудным светом керосиновой лампы, которую для маскировки поставили на пол. Вокруг вповалку спали и мои однокомандники и местные.

— Что? Долго я спал? — спросил я, «с хрустом» потягиваясь.

— О, проснулся, труженик тыла… — добродушно поприветствовал меня Фермер. — Не беспокойся — ничего важного ты не пропустил. Да, кстати, в караул ты сегодня не пойдёшь.

— То есть у нас сейчас «личное время»?

— Да.

— Тогда схожу морду умою

— Давай. Потом приём пищи. Акимыч подогнал, - Саша показал на накрытую на брезенте «поляну»…

Солнце давно село, но на западе ещё виднелась тоненькая полоска светлого неба. Дневная жара сменилась ночной свежестью. В призрачном свете короткой летней ночи я с трудом разглядел на телеге в углу двора два силуэта. И только подойдя ближе, я сообразил, что хорошо, что не окликнул их раньше. Акимыч оставил-таки «племяшку» с нами. Интересно, а как он Фермера уговорил?

… Когда я вернулся в дом, большинство спавших уже проснулись. Командир взмахом руки подозвал меня:

— Значит так, мы с Шурой пойдём с шифровкой разбираться, до часу ночи — для всех присутствующих — личное время. Ты — дежурный, так что рацию не забудь включить.

Я бросил взгляд на часы — светящиеся стрелки показывали без четверти одиннадцать.

Раз дежурный – спать нельзя! Но можно есть! Плюхнувшись на пол рядом с «поляной» я начал «заправляться».

— Тоха, чаю?

— Угу, давай! – повернувшись к Алику я протянул ему кружку. – Э, а это что? – рядом с другом лежала гитара!

— Вот, нашли! – Тотен сразу понял, о чём я.

Я задумчиво взял переданную Аликом гитару. Инструмент был ручной работы, особенно впечатлили меня жильные струны, в наше время — вещь диковинная и доступная только серьёзным профессионалам, да и то, если они эстеты. Что меня удивило, гитара была шестиструнной, а не обычной для этого времени семистрункой. Я нежно провёл по струнам, проверяя строй.

— Может, сыграешь чего-нибудь? Сыграй, а? Сто лет, кажется, музыку не слушал… — добавил он.

— А кто «Мейден» втихаря в телефоне гоняет, Пушкин?

— Так там один альбом. И «Мановар» - тоже один.

— Нет, мужиков разбудим, — я протянул инструмент обратно.

— А и правда, сыграйте, товарищ старший лейтенант, — раздался голос из противоположного угла комнаты. Оказалось, что это - наш «завхоз». Никогда бы не подумал, что Несвидов такой поклонник музыки! — Всё одно, всем скоро вставать, а с песней — оно веселей.

Я пробежался пальцами по струнам. Гитара звучала очень хорошо, сочно. Для разминки я сыграл ещё несколько арпеджио. Затем выдал Баховскую сарабанду, в переложении Сеговии (она же — сюита для флейты До-минор в девичестве). Понятно, что не целиком, а только бурре, но пару минут играл. Когда я закончил, в комнате воцарилась тишина, хотя проснулись уже все. Надо сказать, что в подростковом возрасте я сильно увлекался гитарой и, даже ходил в музыкальную студию, но потом, поняв, что великим гитаристом мне не стать, оставил серьезные занятия, только иногда разучивая пьесы, что называется, для себя. И в «час по чайной ложке». Но сейчас пальцы слушались не очень – давно не разминал.

Алик несколько раз беззвучно свёл ладони, изображая бурные аплодисменты, а Несвидов покачав головой, сказал:

— Ловко вы, товарищ старший лейтенант! А ещё можно?

Следующим было «Адажио» Альбинони. Пьеса совсем не простая, так что темп я сбросил. По окончании мне тихонько хлопали все. На эти странные звуки из дальней комнаты выглянул командир. По выражению его лица, скрывавшегося в полумраке, я не мог понять, нравится ему этот импровизированный концерт, но Саша разрешил мои сомнения, махнув рукой, мол, продолжай.

И я продолжил — выдал немного блюзовых вариаций, внимательно следя за реакцией зрителей. Сложные пьесы решил больше не играть – с отвычки левая рука немного сбоила, а уродовать творения любимых композиторов не хотелось. Несмотря на непривычность мелодий, народу нравилось. Примерно в середине композиции во входную дверь проскользнули Трошин и Марина. Постояв немного у двери, они устроились на подоконнике.

Доиграв блюз, я сделал паузу. Входная дверь опять открылась — на пороге появился Казачина. Он обвёл всех присутствующих взглядом и, широко улыбнувшись, спросил:

— Надеюсь, концерт ещё не закончился? А то я обижусь…

Ну, как ему было отказать? Хотел я в качестве подарка исполнить для него «Венгерский танец» Брамса, но решил, что не справлюсь. А потому, сам не знаю почему, я взял несколько аккордов, и, вопреки своему обыкновению (голос у меня не очень, к тому же пением я никогда не занимался), не запел, а, скорее, начал ритмично читать:

Светит незнакомая звезда,

Снова мы оторваны от дома.

Снова между нами города,

Взлетные огни аэродромов

Здесь у нас туманы и дожди,

Здесь у нас холодные рассветы,

Здесь на неизведанном пути,

Ждут замысловатые сюжеты

Я покосился на Алика — он сидел, подперев рукой щёку и, судя по отсутствующему выражению на лице, был далеко. Где-то там… Дома… И неунывающему Казачине тоже взгрустнулось — сидит, уткнув взгляд в пол.

Надежда — мой компас земной,

А удача — награда за смелость.

А песни… довольно одной,

Чтоб только о доме в ней пелось.

«Да, зря я, наверное, этот концерт затеял? Вот песню допою — и баста!»

Ты поверь, что здесь издалека

Многое теряется из виду

Тают грозовые облака

Кажутся нелепыми обиды

К остальным слушателям присоединились и наши командиры. Бродяга тихо стоит, глядя в окно и повернувшись ко всем спиной. Не вежливо, но пусть его… А вот Фермер молча показал мне большой палец.

…И забыть по-прежнему нельзя

Все, что мы когда-то не допели

Милые усталые глаза

Синие московские метели

Снова между нами города

Жизнь нас разлучает, как и прежде

В небе незнакомая звезда

Светит, словно памятник надежде

С последним аккордом из-за одного из столов высунулся Зельц, которого я, почитай сегодня и не видел, и, восторженно улыбаясь, спросил:

— Это что, песня осназовцев, товарищ старший лейтенант?

За спиной у него хрюкнул в кулак командир. Надо полагать — пытался сдержать смех, с этой точки зрения мы в своём времени эту песню точно не воспринимали.

— Можно сказать и так… — попытался выкрутиться я.

— А я вот помню, к нам в Ленинград в тридцать шестом году один испанец приезжал, — продолжил свою наивную атаку Дымов. — Так же здорово играл, как вы!

«Интересно, что это за испанец?» — напряг я извилины, а в слух спросил:

— А как этого человека звали?

— Андре… Андреас Сегония…

— Сеговия? — «Ну, точно! Он же в Союз до войны несколько раз приезжал!» — вспомнил я биографию одного из величайших исполнителей и теоретиков гитары.

— Точно, он! Сеговия! Меня мама на концерт водила! — восторженно воскликнул Дымов.

Тут настал мой черёд заржать в голос. Лестно, конечно, когда тебя сравнивают с Сеговией, но боюсь, он сыграет лучше меня, даже если ему оставить по одному пальцу на каждой руке!

— Посмеялись, и, будя! — вступил в разговор командир.

— Товарищ майор, ещё одну песню! Да! Пожалуйста! — нестройный, но дружный хор слушателей меня немало удивил.

— Ну, что Антон? Давай, раз народ жаждет! Только не очень грустную…

Я оглядел собравшихся, и… жёсткий бой, совершенно непохожий на тонкие мелодии, что звучали раньше, заполнил помещение.

Und weil der Mensch ein Mensch ist,

drum braucht er was zu essen, bitte sehr!

Es macht ihn ein Geschwätz nicht satt,

das schafft kein Essen her.[1]

Звуки немецкого встряхнули всех.

Drum links, zwei, drei!

Drumlinks, zwei, drei!

Алик начал подпевать. Ну, он-то в ГДР вырос, ему ли её не знать.

Wo dein Platz, Genosse, ist!

Reih dich ein in die Arbeitereinheitsfront

Weil du auch ein Arbeiter bist.

И так как все мы люди,

то нужны нам башмаки без заплат,

и нас не согреет треск речей

под барабанный раскат!

А вот в третьем куплете я перешёл на русский. С в седьмом и восьмом классах я в совете дружины за КИД отвечал, Клуб интернациональной дружбы, а в побратимах у нашей школы была школа из Лейпцига, так что эту и ещё пяток немецких коммунистических я, можно сказать, с детства знаю.

Марш левой — два, три!

Марш левой — два, три!

Встань в ряды, товарищ, к нам,—

ты войдешь в наш Единый рабочий фронт,

потому что рабочий ты сам!

Некоторые слушатели даже начали притоптывать в такт.

Так до конца я и чередовал немецкий и русский.

На несколько мгновений в комнате воцарилась гулкая тишина, а потом народ взорвался аплодисментами. Несвидов даже в два пальца свистнул от избытка чувств. Но что меня удивило больше всего, так это то, что мои сокомандники из будущего выражали восторг наравне с «местными», слышавшими эту песню в первый раз. Ну, это явно не мои вокальные данные их впечатлили. Дело в песне — это точно…

— Всё! Концерт закончен! — скомандовал Саша. — Десять минут — покурить и оправиться. А затем — за работу!

А когда я, направляясь в мастерскую, проходил мимо него, негромко сказал мне в спину:

— А гитару ты береги! Она нам не меньше автоматов пригодится…

***

Вспоминает гвардии полковник Трошин В.С.

… Только мы перебрались на ту МТС и обустроились, как вызвал меня Александр Викторович, командир наш.

Пришёл я к нему в штаб, что в конторе станционной организовали, а он мне сразу:

— Присаживайся, Вячеслав… — и на стул напротив себя рукой показал.

— Есть у нас для тебя задание. Важное…

Я обрадовался, как ребёнок, честное слово… Товарищ майор — он командир был — дай боже всякому такого командира. Бойцы группы за ним, как за каменной стеной. И подбодрит, ну и отругает. Очень за своих переживал, но без телячьих нежностей. Поэтому всем видом своим я постарался показать, что весь во внимании.

— Решили мы, Вячеслав, ещё один отряд организовать. С тобою во главе.

Я чуть на стуле не подпрыгнул! Но сдержался, и спрашиваю:

— Как же так? А вы, товарищ майор госбезопасности что, нами командовать не будете больше?

— Буду, куда я денусь-то? — отвечает. — Но и нынешнее положение меня не устраивает. Того и гляди, в табор цыганский превратимся, и по ярмаркам кочевать начнём… — и усмехнулся невесело. — А нам дело делать надо!

— Ну, а если не справлюсь? Вас подведу? — отвечаю.

— Так вопрос никто и не ставит… Нет теперь для тебя такого слова «не справлюсь»! Да и не посылает тебя никто прямо сейчас в бой. Но сам посуди — люди приходят, и будут приходить, а в группу мы их принять не можем. Сам понимаешь, да и Антон тебе должен был объяснить. Так что будете нашей базой, ну, и подмогой…

Я приободрился, конечно, после таких слов, а сам спрашиваю:

— А кого в отряд мой отдать планируете?

— Этого пока не скажу… А первых бойцов ты сейчас себе сам подберёшь. Давай, с теми тремя пленными, что мы у амбара освободили, побеседуй и реши, что с ними делать. В отряд принять и воспитывать, или отпустить на все четыре стороны.

— Товарищ майор госбезопасности, — взмолился я, — я же не обучен этим премудростям… Может, товарищ капитан…

— Не может! — как ножом отрезал командир, — у него другие дела. Но первую беседу вы с ним вместе проведёте. Заодно и поучишься. И потом, ты же не пацан желторотый, дивизионом командовал. Старший командир… В людях разбираться должен… А если нет — то грош тебе, как командиру цена. И будем другого кого искать.

Хоть и мандражировал я, а делать нечего — приказ есть приказ. И доверие мужиков из группы оправдать очень хотелось.

***

«Начальнику штаба 9-ой Армии генерал-майору Холидту

От начальника 318-ой команды ГФП

Фельдполицайкомиссара фон Зальцбурга

Срочно. Секретно

Расследование, проведённое по заявке Оберквартермайстера оберста Лонзеева в связи с исчезновением чиновника Службы продовольственного снабжения Армии интендантуррата Зоера показало, что 19-го и 20-го числа сего месяца были последними днями, когда его кто-либо видел. В эти дни он занимался сбором и инвентаризацией запасов продовольствия в районе юго-восточнее города Ракова, что подтверждено документами, обнаруженными у бургомистров некоторых населённых пунктов. Его автомобиль также был неоднократно замечен постами полевой жандармерии и полевых частей в указанном районе. Так 20-го июля он был замечен солдатами подразделения, дислоцированного в Старом Селе. По словам свидетелей, машина майора сопровождала колонну грузовиков.

Этим же числом датированы и расписки, полученные несколькими местными бургомистрами. Согласно этим записям, Зоер изъял у местного населения свыше 5 тонн зерна, несколько сот килограммов мясных и молочных продуктов и 45 голов крупного рогатого скота, однако на склады армии, в мясницкие взводы и на полевые пекарни эти продукты так и не поступили.

Точное местонахождение интендантуррата или его останков в настоящий момент установить не удалось.

Поскольку одновременно с исчезновением интендантуррата Зоера зафиксирована пропажа зондерфюрера Клотце, состоявшего при Зоере переводчиком и унтер-офицера Баума (водитель интендантуррата), а также шести военнослужащих из 174го взвода снабжения, то, вероятно, он был захвачен в плен или убит остатками разбитых частей Советов.

25.07.1941

Фельдполицайкомиссар фон Зальцбург»

[1] Песня Единого фронта (нем. Einheitsfrontlied) — песня, написанная Гансом Эйслером на стихи Бертольта Брехта в 1934 году, когда коммунисты Германии пытались организовать единый фронт для борьбы с нацизмом.

Первый и самый известный исполнитель песни — актёр и певец Эрнст Буш, для которого она и была написана. «Песня Единого фронта» приобрела широкую известность после исполнения её на Московском радио в 1936 году и вскоре зазвучала на разных языках.

И так как все мы люди,

то должны мы — извините! — что-то есть,

хотят кормить нас пустой болтовней — к чертям! Спасибо за честь!

Марш левой — два, три!

Марш левой — два, три!

Встань в ряды, товарищ, к нам,—

ты войдешь в наш Единый рабочий фронт,

потому что рабочий ты сам!

Глава 8

Глава 8

Утро после ночной «стахановской вахты» было немного томным. Полночи «моя» бригада обрабатывала остатки тротила и выколупывала из остальных бомб взрывчатку, а «бригада командира» продолжала возню со всякими железяками, причём в ход пошла даже ацетиленовая горелка. Как я понял, они сделали некоторое количество противоднищевых кумулятивных мин вроде ПТМ-3,[1] использовав в качестве кумулятивного жёлоба стальной уголок. Ещё и с бочками возились, там тоже что-то взрывное мутили, но меня не позвали. За ночь все упахались по самое не могу! А ведь утром мы должны были на новое место перебираться.

Саша разбудил меня в половине седьмого и приказал быть готовым к погрузочно-разгрузочным работам не позднее, чем через полчаса.

— Я Акимыча отправил покататься по окрестностям, так что, через час он вернётся, и тогда уж отправимся, — пояснил он, когда мы вышли на улицу и оба направились к умывальнику.

— А вы с Бродягой уже и место выбрали?

— Да, но не для нас… — загадочно ответил командир.

Заинтригованный, я продолжил свои расспросы, не забывая при этом заниматься личной гигиеной:

— Не понял… Я, то ли спросонья не понимаю, то ли паров каких вчера надышался…

— А общего инструктажа подождать не хочешь?

— Неа, не хочу…

— Нахал ты, Тоха, — добродушно сказал Саша и, вдруг, вылил мне на голову ковш холодной воды, который незаметно наполнил из стоявшей рядом бочки!

— Уахха! Тьфу, чёрт!

На некоторое время моя речевая функция была нарушена, и командир продолжил:

— Ладно, сделаю снисхождение… Поскольку ты мокрый и… жалкий какой-то! — и он рассмеялся.

Да уж, нашёл время шутить! Хорошо, что сейчас лето.

— Шутки в сторону… Передислоцироваться будет базовый отряд, а не группа. А то барахла у нас уже столько — мама не горюй! И народу неподготовленного — больше половины. Так что… Помнишь, как в том мультике? «А мы уйдём на север!» Заодно Слава с мужиками начнут шалить на трассах, отвлекать от нас будут. А нам, сам понимаешь, уже к основной задаче примериться надо.

Я кивнул в ответ.

— Так вот, новый отряд будет базироваться в Налибокской пуще, а мы пока пошустрим в округе.

— А кто с нами останется? Я имею в виду — из окруженцев?

— Пока — Кудряшов, Чернов и Юрин. Заодно и поднатаскаем. Ну и Емеля, куда же без него?

— То есть, ты хочешь сказать, что сейчас мы всем кагалом попрёмся на… сорок? Пятьдесят? Километров на север, а потом часть народа будет возвращаться назад?

— Нет, в лес поедет одна часть, а другая останется в этом районе, и будет заниматься делом…

— А если в дороге на немцев напорются?

— Часть команды пойдёт в сопровождение. Ты, Тотен, Люк и я. Шура и Док с Ваней — останутся здесь… В этом районе. Место для акции выбирать будут. Так что давай, собирай манатки!

В результате диспозиция у нас получилась такая — ребята, погрузив в «блиц» большую часть взрывчатки и приготовленных сюрпризов отправились на юг, где и должны были дожидаться нашего возвращения в условленном месте, а мы двинулись на север, в сторону Ракова.

***

Первыми ехали Люк на мотоцикле, и Тотен на кабриолете, выступавшие в роли нашей разведки. Следом, отстав от них метров на триста, выдвигалась основная группа на «ублюдке» и том грузовике, что захватили Бродяга с Люком после первого радиосеанса. Когда погрузка закончилась, я поинтересовался у командира, как мы собираемся перевозить пленного немецкого майора. Саша поморщился:

— Никак. Кончился майор…

Тут подбежал Юрин, и сообщил, что на дороге показалась подвода старосты. Я в очередной раз подивился точному расчёту командира.

— Готовность — пять минут! — громко скомандовал Фермер.

Бойцы бросились занимать места в машинах, кто-то завёл мотор одного из грузовиков, Док в голос звал сержанта Несвидова — в общем обычная предотъездная суета… В одном из углов двора, у, теперь уже, варварски раскуроченного ЗиСа я заметил понурых Славу и Марину.

«И когда они теперь снова встретятся? Да и пересекутся ли их пути снова вообще?» — грустно подумал я.

— Товарищ капитан, можно вас! — позвал Бродягу командир.

— Ну что, с богом? — спросил, подойдя тот.

— Погоди. Ты когда интендантские машины отгонял, всё, как договаривались, сделал?

— Обижаешь, начальник! — скорчил жалостливую мину Бродяга. — И повязочку где надо повесил, и вещдоков по кустам сыпанул. Они там с каждым новым слоем себе мозги вывернут. Это — если в первый слой не поверят.

— Это хорошо. И, у меня к тебе одна только просьба осталась — не лезь в каждую бочку затычкой, ладно?

— Да. Постараюсь.

Они обнялись, потом Бродяга хлопнул меня по плечу и зашагал к своей машине.

***

Как сообщил нам Акимыч, немцев в Старом Селе прибавилось — на постой встала целая рота, так что мы очень вовремя покидали наше пристанище. Чтобы не дразнить гусей, Фермер в последнюю минуту решил изменить маршрут.

Саша кликнул Люка и Трошина и вчетвером мы склонились над картой, которую командир развернул на капоте кабриолета:

— Так, Саня, ты с капитаном вот в этом районе ездил, так? — и, увидев, что Люк кивнул, Фермер продолжил, — Как там, гансов много?

— Не особо… Похоже, пока тыловые подразделения не успели подтянуться. На дорогах мало кого встречали.

— Значит, двинемся вот так, — и палец командира медленно заскользил по карте, намечая новый маршрут.

Люк и я наносили его на свои карты.

— Товарищ майор, — внезапно сказал Трошин, — а не обойти ли нам Раков с запада? Вот здесь — через Выгоничи… — и он показал на карте.

— Какие твои резоны?

«Хм, а чего это Саня с ним советуется, да ещё так подробно?» — до этого ничего такого я не замечал.

— Во-первых, вот здесь, — и палец Славы снова упёрся в карту, — бывшая погранзона, где населённых пунктов значительно меньше, чем в других местах. А если таковые и имеются, то они… Как бы это сказать? Во! Хозяйственно не развиты, и немцев пока мало интересуют. Так?

— Резонно, — согласился с этим доводом командир. — Ещё?

— Во-вторых, — уверенно продолжил Слава, — вот эти дороги, — его палец снова заскользил по карте, — проходят через лесные массивы, и значит, спрятаться нам там будет легче.

— А вот это спорно… — возразил Фермер.

«Да что тут у них, командно-штабные учения что ли? Ничего не понимаю!»

— Отчего же? С одной стороны, да, действительно, наша колонна заметнее, чем в непрерывном потоке войск, но, с другой — внешняя маскировка у нас на уровне, а вот документов немецких у нас нет, да и языка многие просто не знают, — продолжил свои объяснения Слава.

— Молодец, всё правильно обрисовал! — похвалил его Люк.

«Так это они его проверяют! — дошло до меня, — Экзамен на, так сказать, тактическую зрелость и диверсионное мышление!»

— Ну, значит так и «сыграем», — подвёл итог Фермер. — Через две минуты — по коням! А я пойду, последний обход сделаю… — и с этими словами он направился к зданию мастерских. За ним пошёл и Трошин, что-то горячо объясняя на ходу. Что именно, я не расслышал, но, судя по жестикуляции и выражению лиц, речь велась, скорее всего, о судьбе Марины.

***

В дороге особых происшествий не было, так, пару раз встречали одиночные немецкие машины. Через пять с небольшим часов мы, наконец, добрались до шоссе, подходившего к Ракову с запада. Если карта не врала, мы находились сейчас на восточном краю Налибокской пущи, и, наверное, в силу близости этого огромного лесного массива, движение по дороге было вялым. За те полчаса, что мы, замаскировав транспорт в зарослях, наблюдали за трассой в бинокли, по ней прошло хорошо, если десяток машин. Да и то, это были две небольшие колонны. И ещё один момент, на который обратил внимание Люк — за тридцать минут по дороге не проехало ни одной крестьянской подводы, и не прошёл никто из местных жителей! Более чем странно, особенно если учесть, что пока мы выдвигались в этот район, местные жители нам попадались весьма часто.

— Так, Саня и Тоха… Возьмите по паре ребят и пробегитесь по окрестностям. В конце концов, запас времени у нас есть. Ты, Антон, работаешь в районе моста — других вариантов перебраться через Ислочь у нас практически нет. А ты, Саня, аккуратно работаешь вдоль шоссе и проверяешь вот эти три деревушки, — и командир показал районы на карте.

***

С собой на разведку я взял Юрина и Кудряшова. Конечно, с большим удовольствием я выбрал бы Славу, но его новый статус как-то не вязался со скаканием по кустам.

До нужного моста мы дошли за полчаса.

«Ого! Похоже, у нас проблемы!» — подумал я, разглядывая его в бинокль.

К немалому моему удивлению, несмотря на то, что место было глухое — даже деревушки у переправы не было, объект охраняли весьма серьёзно. Пожалуй, сильнее, чем мне до этого приходилось видеть здесь. Через оптику я засёк никак не меньше взвода, да ещё и пару миномётов срисовал. К тому же, сразу за шоссе у моста начинался густой лес, и о том, сколько там народу может прятаться, приходилось только догадываться. И подобраться поближе было невозможно — нас и мост разделяла река с её высокими и обрывистыми берегами, а брод располагался всего в сотне метров от немецкого поста.

Выйдя на связь, я обрисовал Фермеру ситуацию.

— Хреново дело… Так… Полежите там ещё часок… И, прикинь, что они сторожат? Туда, оттуда или просто место? Понял?

— Понял тебя. Но придётся поближе подобраться — от нас до моста метров триста.

— Хорошо. Действуй. Отбой.

Я достал из кармана карту.

— Так, Кудряшов, слушай приказ! Ты остаёшься здесь и наблюдаешь за мостом и дорогой. Вот тебе бумага и карандаш — будешь фиксировать в с ё, — я голосом выделил это слово, — что увидишь. Держи бинокль. Если на дороге никого не будет, постарайся зарисовать расположение постов охраны. Задание ясно?

— Так точно.

— И не бойся, мы скоро вернёмся. Тут ещё один мост в трёх километрах западнее есть.

Я снова вызвал Фермера и сообщил ему о своём решении, но командир приказал мне оставаться на месте, поскольку, по его мнению, проще было перенаправить к тому мосту группу Люка. Что и было сделано, благо мы все «сидели» на одной частоте. Уже несколько дней мы перестали «стесняться» и при некоторых из наших новых соратников уже не прятались, когда рациями пользовались. Пока в их числе были только те, кто по плану Саши, оставался с группой. Ну и Славка.

Пришлось отменить свой приказ и самому заняться рисованием.

… Минут через двадцать, когда все видимые позиции противника уже были зарисованы и составлена схема постов охраны, на дороге показалась небольшая колонна. Три мотоцикла и четыре крытых грузовика медленно ползли к мосту со сторону Ракова.

«Кого это черти несут?» — спросил я сам себя и поднёс к глазам бинокль. Особенно меня интересовало, как «гости» будут взаимодействовать с охраной.

— Фермер Люку! — раздалось в наушнике.

— Фермер на связи!

— Командир, осмотрели три деревни. Одна, та, что к нам поближе — Пережиры называется, забита немцами. Мы туда не лазали, но в оптику всё внимательно рассмотрели. Около роты там тусуется, самое малое — два взвода. А вот две другие деревни вообще пустые. Ни одного человека! Мы в эту, как её… — Саня, видимо, разглядывал карту, — Ляскувку зашли тишком, так там даже собак нет. И пара домов сожжена. Как понял?

— Понял тебе хорошо. Как мост увидите — выйди на связь! Хотя, чует моё сердце, и он тоже под охраной.

Пока шли все эти разговоры, «наша» колонна доползла до моста. Мотоциклы остановились перед небольшой будочкой, а из кабины головного грузовика вылез какой-то тип в фуражке. Я поднёс к глазам бинокль.

«Что за чёрт?!» — на мужике был камуфляж!

Вот он подходит к посту и, в ответ на козыряние часового вскидывает руку в нацистском салюте. Потом протягивает караульному какие-то бумаги. Тот быстро просматривает их и вытягивается по стойке «смирно», а «камуфляжный» с важным видом уходит к машине. Минута — и колонна въезжает на мост. Что интересно, два мотоцикла так и остались у него. Возможно — они просто сопровождали грузовики до места.

«Итак, что мы имеем? «Камок», если мне память не изменяет, у немцев в начале войны носили только эсэсовцы. Они же, кстати, почти никогда не использовали традиционное воинское приветствие, заменяя его партийным… То есть, только что в охраняемую зону проехало, если судить по размеру грузовиков, не меньше двух взводов эсэсманов. Херовенько, особенно если вспомнить сообщение Люка о пустых деревнях. А не рано? Вроде партизан в округе ещё нет, если только нас не за них не считать».

Я нажал тангенту:

— Фермер, Арту!

— В канале.

— Командир, здесь эсэсовцы, проехали на четырёх грузовиках. Машины тентованые — точно сосчитать не удалось, но никак не меньше полсотни.

— Как определил?

— Грузовики трёхосные, скорее всего — пятитонки. Прикинь, сколько в каждую солдат влезет.

— Так, ждём доклада от Сани.

— Понял. Отбой!

Пока мы лежали, глядя на реку и пустую дорогу, я вспомнил забавную историю, приключившуюся с неделю назад.

…Это случилось ещё до того, как мы нашли бомбардировщик. Как-то утром, когда я хромал по направлению к ручью, меня окликнул Тотен.

— Тох, постой! Дело есть. На миллион рублей!

— Ну?

Алик захромал рядом:

— Бритву одолжи. А то скоро на моджахеда буду похож, — буркнул мой друг. — Я в зеркало сегодня глянул — чуть от страха не обоссался.

И действительно — лицо нашего жгучего брюнета украшала неопрятная клочковатая бородка.

— А ты что, с собой не взял?

— Да я никогда не беру. У меня до пяти дней щетина нормально выглядит, да и плохо у меня борода растёт.

— Я вижу…

— Ну а мы всего на три дня ехали… Кто же знал, что оно так выйдет… — и голос Алика дрогнул.

Я задумался.

— Понимаешь, у меня только один станок остался… Я, считай, с «батарейной поляны» немецкой опаской бреюсь. А станки берегу на всякий случай. Ну, там если быстро побриться надо будет…

— «Опаской»? А откуда умеешь?

— Отец научил в своё время. Да и ножом я тоже бриться умею — сам знаешь. Ну и у Емели подсмотрел.

— Точно, я даже потом дома попробовал. Тем шведским ножом, что у тебя тогда купил.

— «Мурой»?

— Ага. Только она, вроде, «Мора»… — сказал Тотен с некоторым сомнением.

— Это написано так, а читается, как «у».

— А… Но бритва складная, как её держать?

Я вытащил из набедренного кармана бритвенный прибор, взятый среди трофеев ещё на мосту у Боублей, и достал из него золингеновскую «опаску».

— Вот так держи! — сказал я, открыв бритву.

— Ага, понятно… А попробовать сейчас можно будет?

— Конечно, пока я умываться буду — брейся себе на здоровье…

— … есте, моста нет! — оторвал меня от воспоминаний голос Люка, раздавшийся в наушнике.

— Люк, не понял тебя! — откликнулся Фермер.

— Повторяю. Мы на месте — в ста метрах от точки. Моста нет — разрушен. Подходы заминированы.

«Ни хрена себе! Куда же это мы вляпались? Похоже, что немцы зачем-то заблокировали этот район…»

— Про мины с чего решил? — спросил командир.

— С этой стороны плакаты стоят, а подходы к мосту и броду все в ямках. Я метров с пятидесяти разглядывал в оптику — усики «лягушек» засёк.

Фермер сочно выматерился. Я его понимал — мы сами загнали себя в ловушку.

— Так, Саня, оставь бойцов наблюдать, а сам сюда вали. Ты, Тоха — тоже. Через сорок минут жду обоих у машин.

Проинструктировав бойцов, я взял ноги в руки и был у машин уже через четверть часа, а вот Саню пришлось ждать не сорок минут, а все девяносто.

… Глядя на серое, осунувшееся, лицо товарища мы молча слушали его рассказ:

— Блядь, я перед уходом решил эту деревеньку проверить… Как её? Козаки… Пустая она, так я получше хотел разобраться. В общем, все они там… Все… Я, как ближе подошёл, так запах учуял… Только не сразу понял, откуда он мне знаком… Два дома и сарай большой… Всё вокруг утоптано… Барахло какое-то валяется… — казалось, что слова с огромным трудом проходят через Санино горло, что он прилагает огромные усилия, чтобы заставить себя говорить. И тут я понял, что суровый Люк, побывавший в своё время «за речкой» и занимавшийся там отнюдь не бальными танцами, да и в девяностые не на печи лежавший, с трудом сдерживает слёзы!

Я сидел, не понимая, о чём он говорит. «Кто такие эти «все»? И чего это он так расчувствовался?»

— Я… — Люк мотнул головой, словно отгонял докучливую муху, — я… человек шестьдесят там… Из них детей… двадцать… Я не считал… Не смог… Я запаха не выдержал… — и он шмыгнул носом.

От внезапного понимания того, о чём рассказывал Саша, по моей спине будто жидкий азот потёк! Холодная волна прошла вдоль позвоночника, голова стала лёгкой, а грудь сдавил металлический обруч. Лицо и плечи свело судорогой… «Нет, как так? Что? Какие каратели? Партизан же ещё нет!» — завертелся в пустой до звонкости голове рой безумных мыслей-пчёл.

Да, я видел фильмы про войну и читал книги, но всё это было где-то там, далеко. Осознание же того, что вот здесь, рядом, в какой-то паре километров от меня лежат обугленные тела десятков людей, убитых просто так, оттого, что лень было возиться с переселением, заставляло кулаки сжиматься до хруста в суставах.

— Саш, отпусти, я их ночью…

— Нет, — перебил меня командир, — нам язык нужен. Я сам пойду. Сколько, говоришь, у моста?

— Около трёх десятков насчитали.

— И эсэсовцев около роты… — задумчиво произнёс Саша. Потом подумал несколько секунд и продолжил: — Вы двое и Ваня сейчас собирайтесь, пойдём мины снимать. На этом пятачке нас выщемить — как два пальца об асфальт… А ночью я с «молодыми» погулять схожу.

Лицо его было бесстрастно, но я с командиром уже пять лет, потому и заметил, что, несмотря на внешнюю невозмутимость, внутри у него кипят те же ярость и ненависть, что переполняли сейчас меня.

— Товарищ майор, можно, я с вами пойду? — подал голос Трошин.

— Нет, нельзя. Останешься за старшего. Шомпола приготовьте.

— Командир, надо Алика с собой взять, вдруг поймаем кого… — сказал Люк. — Там на месте и расспросим, — да, не позавидую я тому немцу, которого Люк «поймает», а, тем более расспрашивать начнёт!

… На все сборы мы потратили минут десять, не больше. Про уничтоженную деревню решили пока никому не говорить, чтобы не нагнетать обстановку.

До оставленных в дозоре бойцов мы дошли сравнительно быстро, благо идти всего ничего. Я посмотрел на часы. 18.33 — это значит, что у нас есть почти три часа, до того момента, когда стемнеет так, что работать с минами будет невозможно.

— Тоха, ты — со мной, а Ваня — с Шурой, — распорядился командир. — Тотен, ты с бойцами в дозоре.

Все, кроме окруженцев и командира, были в немецкой форме, так что для стороннего немецкого глаза могло и проканать.

— Какие здесь мины? — спросил командир у Люка.

— «Тридцать пятые». «Лягушки».[2]

— Блин, только на картинках видел. Кто-нибудь с ними сталкивался?

— Я. На «копе». Инструкции по разминированию читал. Но не разряжал ни разу. Мы их сразу подрывали, — ответил Люк.

— Мне бы на взрыватель посмотреть… — сказал Казачина. — А там разберусь…

Люк почесал затылок, пытаясь вспомнить, потом его лицо посветлело:

— Так, если три усика торчат — это нажимной, «Зет тридцать пять», а если струна в стороны — это «ЗетЗет тридцать пять».

— Бечёвка на обрыв или на вытяжку? — спросил Фермер.

— На вытяжку. Могла и «тёрка» на ранних стоять. Потом стали аналог нашего МУВа[3] ставить.

— «Тёрка» — это хорошо! Водичкой полить можно, да и бечёвку перерезать проще, чем струну, — обрадовался Казачина.

— Замедление на вышибной — секунды четыре, — добавил Люк.

— Ну, поползли! — скомандовал Фермер.

… Несколько раз нам во время наших игр приходилось проводить «разминирование». То есть всё было «по серьёзному»: минное поле, которое надо было пройти для зачёта, невидимые, невесомые ниточки натяжных «взрывателей», хитроумно установленные под дёрном замыкатели, холодный пот, сбегающий вдоль позвоночника. Только здесь в случае ошибки в нас полетят не пластмассовые шарики, выброшенные петардой, а стальные шайбы, и заряд их метнёт раз в сто более мощный.

Все разы, что нам попадались «мины», я был вторым номером у командира: инструмент подать, флажком «мину» пометить, вытащить «раненого», если сценарием это предусмотрено. Подрывались мы два раза и, несмотря на игрушечность процесса, ничего хорошего об этих случаях я вспомнить не могу…

Первое движение шомполом параллельно земле, затем медленно - вверх. Бечёвки нет.

Теперь Саша аккуратно втыкает щуп в землю под острым углом. Ещё раз. Ещё. И ещё… И ещё. Звяканье. Есть мина!

Он аккуратно раздвигает траву, из которой торчат тройные усики нажимного взрывателя, и ложится рядом с миной. Моя задача теперь — в случае срабатывания вышибного заряда мины упасть сверху на Сашу, закрывая его своим телом. В качестве призрачной страховки у меня на спине висит рюкзак с вложенным в него небольшим металлическим листом. Ещё обнадёживает тот факт, что готовые осколки должны разлететься параллельно земле. Правда все понимают, что в случае подрыва мгновенно всполошатся немецкие посты на обоих берегах реки, и тогда нас будут искать…

— Булавку!

Я вкладываю в его ладонь обычную английскую булавку. Саша аккуратно вставляет её во взрыватель.

Внимательно осмотрев мину ещё раз, Саша, после секундной задержки начинает по миллиметру выкручивать взрыватель. Я обратился в слух, ведь чем раньше я услышу хлопок сработавшего детонатора, тем больше у меня будет времени, чтобы среагировать.

«Пять секунд… семь… двенадцать», — непонятно зачем считаю про себя.

Есть! Взрыватель в руке у Фермера. Он передаёт его мне. Я заворачиваю его в лоскут ткани и прячу в висящую на боку коробку от немецкого противогаза.

Саша продвигается вперёд на метр. Я же аккуратно ножом выкапываю мину.

Ползём дальше…

Следующая мина оказалась тоже с нажимным взрывателем.

Затем была хитрая — с «тройником». Командир вначале перекусил кусачками две растяжки, а затем вывернул переходник из мины…

… За два часа сняли семь мин.

***

Начальнику 639 группы Тайной полевой полиции

гауптштурмфюреру Вернеру

Срочно. Секретно

30-го июля сего года возглавляемая мной группа была вызвана на место происшествия в посёлке Новый Двор.

При попытке введения в эксплуатацию станции технического обслуживания автотранспорта произошёл взрыв мин, заложенных противником при отступлении. В результате было убито 17 и ранено 12 человек личного состава 172-ой отдельной ремонтной роты.

Как установил эксперт-взрывотехник криминальасситант Коль, противником была подготовлена группа фугасов, приводившаяся в действие механизмом, срабатывавшим при попытке использовать оборудование станции, причём срабатывали мины не только внутри помещения станции, но и во дворе. Поражающее действие фугасов было усилено за счёт использования большого количества металлических фрагментов (металлические обломки, метизы) помещённых в контейнеры, присоединённые к зарядам взрывчатки. При взрыве также произошло возгорание легковоспламенимых жидкостей (бензина, моторного масла, красок), хранившихся в помещении станции.

Криминальассистантом Колем также обнаружены остатки невзорвавшегося тринитротолуола на полу и стенах ремонтного помещения. Часть фугасов была снаряжена артиллерийским порохом.

К сожалению, из-за гибели большинства свидетелей не представляется возможным установить, что именно послужило причиной инициации взрывной сети.

Как уже упоминалось выше, часть фугасов направленного осколочного действия (4 штуки) была установлена во дворе таким образом, что при подрыве их зоны поражения перекрывались. 2 фугаса были изготовлены из гильз артиллерийских снарядов калибра 7,6-см, имеющих наибольшее распространение у противника и снаряжены свинцовыми пулями, 2 других — были изготовлены из дерева и снаряжены металлическими обломками, гравием и гайками.

Время минирования установить не удалось, но, очевидно оно было проведено ещё до отступления Советов. Как показал опрос военнослужащих 86-ой учебной роты, расквартированной в селе Старое Село в 6 километрах к юго-западу от места происшествия, в течение нескольких дней на станции базировалось какое-то небольшое подразделение сухопутных войск с большим количеством автотранспорта (свидетели неоднократно фиксировали проезды грузовых и легковых автомашин), вероятно — транспортная автоколонна или часть снабжения. В пользу этой версии говорит тот факт, что по сообщению бургомистра одной из деревень, в данной местности проводились заготовки продуктов подразделением 174-го взвода снабжения под командованием интендантуррата Зоера. (Копии документов, подтверждающих реквизицию продуктов, прилагаются.) Запрос на установление принадлежности подразделения направлен в местную комендатуру и в штаб 9-ой Армии.

Возможно, при обнаружении военнослужащих этого подразделения у следователей появится возможность определить, каким оборудованием станции они пользовались, и, соответственно, прояснить картину происшествия.

Расследование осложняется тем, что 28-го июля в данной местности был сильный дождь, отчего многие следы утрачены.

30.07.1941

Унтерштурмфюрер СС Липпих.

***

Начальнику 639 группы Тайной полевой полиции

гауптштурмфюреру Вернеру.

Рапорт.

Сообщаю вам, что сегодня, 1-го августа 1941 года в 13:15, моторизированным патрулём под моим началом на дороге в лесном массиве около деревни Метежи обнаружены две грузовые автомашины «опель»-«блитц», приписанные к 174-ому взводу снабжения. В кабинах и кузове обнаружены тела 6 военнослужащих данного подразделения. (Имена и принадлежность установлены по личным жетонам. Тела сильно обгорели и, судя по косвенным признакам, военнослужащие были убиты как минимум за неделю до обнаружения. В следствие этого опознание тел будет сопряжено с большими трудностями.)

При осмотре места события выяснилось, что транспортные средства подверглись обстрелу из ручного оружия, а, затем были подорваны ручными гранатами.

Гильзы, обнаруженные на месте преступления, принадлежат образцам оружия, состоящим на вооружении Красной Армии. При первичном осмотре места происшествия удалось установить, что нападавших было как минимум пятеро.

При осмотре установлено, что для подрыва автомашин были использованы штатные гранаты Германских вооружённых сил образца 24-го года. (Найдены фрагменты деревянных рукояток и фарфоровые шарики-наконечники.)

В 100 метрах от места нападения старшим стрелком Мютценбергером была обнаружена нарукавная повязка сотрудника вспомогательной местной полиции, висевшая на ветке дерева. Месторасположение и состояние повязки позволяют предположить, что она зацепилась за сухую ветку при быстром перемещении.

В кузове обоих грузовиков обнаружены обгоревшие остатки зёрен пшеницы.

Начальник мотопатруля полевой жандармерии

Фельдфебель Хартман 1.09.41. г.

[1] Мина противотанковая противоднищевая. Предназначена для выведения из строя гусеничной и колесной техники противника. Поражение машинам противника наносится за счет разрушения их ходовой части, пробивания днища кумулятивной струей при взрыве заряда мины, когда машина окажется над миной

[2] Sprengmine 35 (S.Mi. 35) немецкая противопехотная осколочная выпрыгивающая мина кругового поражения.

[3] Минный универсальный взрыватель МУВ — взрыватель упрощённой конструкции, использовавшийся в качестве взрывателя противопехотных, противотанковых, объектных мин РККА в течение Второй мировой войны, а также послуживший примером для многочисленных подражаний в вооруженных силах других стран. Модификации состоят на вооружении до сих пор.

Глава 9

Глава 9

Из постановления ЦК ВКП(б) об организации борьбы в тылу германских войск

18 июля 1941 г.

В войне с фашистской Германией, захватившей часть советской территории, исключительно важное значение приобрела борьба в тылу германской армии. Задача заключается в том, чтобы создать невыносимые условия для германских интервентов, дезорганизовать их связь, транспорт и сами воинские части, срывать все их мероприятия, уничтожать захватчиков и их пособников, всемерно помогать созданию конных и пеших партизанских отрядов, диверсионных и истребительных групп, развернуть сеть наших большевистских подпольных организаций на захваченной территории для руководства всеми действиями против фашистских оккупантов. В этой борьбе с фашистскими захватчиками мы имеем много еще не использованных средств, много упускаемых нами возможностей для нанесения тяжелых ударов по врагу. Во всем этом нас беззаветно поддержат в каждом городе и в каждом селе сотни и тысячи наших братьев и друзей, попавших теперь под пяту германских фашистов и ждущих с нашей стороны помощи в деле организации сил для борьбы с оккупантами.

Чтобы придать всей этой борьбе в тылу германских войск самый широкий размах и боевую активность, необходимо взяться за организацию этого дела на месте самим руководителям республиканских, областных и районных партийных и советских организаций, которые должны в занятых немцами районах лично возглавить это дело, возглавить группы и отряды самоотверженных борцов, уже ведущих борьбу по дезорганизации вражеских войск и по уничтожению захватчиков...

... ЦК ВКП(б) требует от ЦК национальных компартий, обкомов и райкомов в захваченных и находящихся под угрозой захвата врагом областях и районах проведения следующих мер:

1. Для организации подпольных коммунистических ячеек и руководства партизанским движением и диверсионной борьбой в районы, захваченные противником, должны быть направлены наиболее стойкие руководящие партийные, советские и комсомольские работники, а также преданные Советской власти беспартийные товарищи, знакомые с условиями района, в который они направляются. Засылка работников в эти районы должна быть тщательно подготовлена и хорошо законспирирована, для чего следует каждую группу (2-3-5 человек) засылаемых связывать только с одним лицом, не связывая засылаемые группы между собой.

2. В районах, находящихся под угрозой захвата противником, руководители партийных организаций должны немедля организовать подпольные ячейки, переведя уже сейчас часть коммунистов и комсомольцев на нелегальное положение.

Для обеспечения широкого развития партизанского движения в тылу противника партийные организации должны немедля организовать боевые дружины и диверсионные группы из числа участников гражданской войны и из тех товарищей, которые уже проявили себя в истребительных батальонах, в отрядах народного ополчения, а также из работников НКВД, НКГБ и др. В эти же группы должны быть влиты коммунисты и комсомольцы, которые не используются для работы в подпольных ячейках.

Партизанские отряды и подпольные группы должны быть обеспечены оружием, боеприпасами, деньгами и ценностями, для чего заблаговременно должны быть в надежных местах зарыты и запрятаны необходимые запасы. Необходимо также заблаговременно позаботиться об организации связи подпольных ячеек и партизанских отрядов с советскими районами, для чего снабдить их радиоаппаратами, использовать ходоков, тайнопись и проч., а также обеспечить посылку и печатание на месте листовок, лозунгов, газет.

3. Партийные организации под личным руководством их первых секретарей должны выделить для формирования и руководства партизанским движением опытных боевых и до конца преданных нашей партии, лично известных руководителям парторганизаций и проверенных наделе товарищей.

4. ЦК компартий союзных республик, крайкомы, обкомы должны сообщать ЦК ВКП(б) по специальному адресу фамилии товарищей, выделенных для руководства партизанскими отрядами.

ЦК ВКП(б) требует, чтобы руководители партийных организаций лично руководили всей этой борьбой в тылу немецких войск, чтобы они вдохновляли на эту борьбу преданных Советской власти людей личным примером, смелостью и самоотверженностью, чтобы вся эта борьба получила размах непосредственной, широкой и героической поддержки Красной Армии, сражающейся на фронте с германским фашизмом.

Центральный Комитет Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков)

***

Москва, ул. Дзержинского. 21 июля 1941. 11:40

— Товарищи, — говорил нарком негромко, но это и не требовалось – тишина в огромном кабинете стояла мёртвая, — обстановка на фронте крайне сложная, а потому Комитет обороны настоятельно требует активных действий. Армейцы, кстати, очень благодарят вас, товарищ Судоплатов, за ценные сведения. Впрочем, возможно, что по выявленным аэродромам придётся действовать нам. Авиация у нас сейчас… Это в рабочем порядке… Всё свободны, кроме майора Судоплатова.

Шуршание собираемых бумаг, легкий шелест сдвигаемых стульев, приглушённые шаги – минуту спустя в кабинете остались только нарком и начальник Особой группы.

— Вы, товарищ Судоплатов, подготовьте документы на награждение. Есть мнение, что за отличную работу товарищей надо наградить. Кстати, я их знаю?

Пока Павел пытался сообразить, что же ответить наркому, то сам продолжил:

— Так что, Павел Анатольевич? К вечеру списки предоставите?

— Товарищ генеральный комиссар, — обращаться по-другому в сложившейся ситуации, Павел посчитал неправильным, — мы не знаем, на кого писать представление.

— Что? – Берия непонимающе уставился на подчинённого.

— Товарищ Генеральный комиссар, разрешите доложить по порядку?

— Ну, доложите… Сидите, сидите, — Берия пододвинул стул и сел прямо напротив Павла.

— Товарищ нарком, десять дней назад на одного из резидентов армейской разведки вышла группа…

Все шесть минут, что Судоплатов рассказывал, Берия не проронил ни слова.

— Перекрёстная проверка? – тяжело обронил нарком, когда стало понятно, что начальник Особой группы закончил.

— «Клёст» подтверждает, что на магистральных дорогах севернее и северо-восточнее Минска в период с десятого по пятнадцатое июля произошло несколько диверсий. В результате возникла большой затор. Противник попытался перебросить войска по рокадным дорогам в обход, но и они сейчас запружены войсками. В окрестностях города усилены меры безопасности. В частности, — майор достал из папки лист бумаги и прочитал, — «…В радиусе 50 километров удвоены все посты на дорожных сооружениях, сокращены интервалы между патрулями на дорогах.

По сведениям от агентуры, часть войсковых подразделений привлечена к охране коммуникаций. Так, из подслушанного агентом разговора двух немецких солдат стало известно, что из сто четырнадцатого и сто восемнадцатого пехотных полков, следовавших через Минск в направлении Борисов-Орша, изъято по одной пехотной роте, привлечённых к охране объектов в городе.»

— Ещё?

— Теперь перейдём к «Сотнику». Это — наш маршрутник. Он сегодня подтвердил информацию об усилении охраны объектов тыла в районе Минска.

— Лётчики?

— Пока без результата.

— И какие же ваши предложения, Павел Анатольевич? – То, что нарком обратился к нему именно так означало, что информация принята и вины за ним не числится.

— Мы с товарищем Эйтингоном прокачали ситуацию, и считаем, что данная группа может иметь отношение к СГОНу[1], но без т… товарища Серебрянского[2] это точно установить не представляется возможным.

— Я понял вас, товарищ Судоплатов. Идите, вы свободны.

[1]Специальная группа особого назначения (СГОН). Через три дня после образования НКВД СССР, 13 июля 1934 года, разведывательно-диверсионная сеть, подчинявшаяся (и отчасти созданная им) Яковц Серебрянскому, и имевшая до этого только неофициальное название «Группа Яши», была напрямую подчинена наркому внутренних дел и получила официальное название. Группа была сверхзасекречена и опиралась исключительно на собственную (в основном коминтерновскую) агентуру.

[2] Серебрянский (Бергман) Яков Исаакович - (1892, Минск — 30.03.1956, Москва). Родился в семье ремесленника. Еврей. Член партии эсеров-максималистов 1907—1909. Член ПСР(правых) 02.17—1919. В КП с 1927. В органах ВЧК—ОГПУ—НКВД: нач. общего отд. ОО Персидской Красной армии, Решт 07.19—1919; сотр. упр. ОО ВЧК, Москва 08.20—21.09.20; секретарь АО ВЧК 21.09.20—01.12.20; секретарь АОУ ВЧК 01.12.20—03.05.21; в резерве назначения АО АОУ ВЧК 03.05.21—26.08.21; уволен из ВЧК по демобилизации 26.08.21; арестован 02.12.21 засадой ВЧК на квартире активного эсера Д.М.Абезгауза; находился под арестом 12.21—03.22; постановлением президиума ГПУ от 29.03.22 из-под стражи освобожден «со взятием на учет и лишением права работы в полит., розыскных и судебных органах»; зав. канцелярией нефтетранспортного отд. Москвотопа 1922—1923; арестован 1922 по подозрению во взяточничестве, отдан на поруки; привлечен по рекомендации Я.Г.Блюмкина к нелегальной загранработе ИНО ОГПУ; в конце 1923 получил задание выехать в Палестину; на нелегальной работе ОГПУ в Палестине 12.23—1925; на нелегальной работе по линии ОГПУ в Бельгии и во Франции; нелегальный резидент ОГПУ в Париже 1925—1929; особоуполномоченный. закордонной части ИНО ОГПУ СССР 1929 (упом. 03.29); начальник 1 отделения ИНО ОГПУ СССР 1929; на нелегальной работе по линии ОГПУ в Париже, руководил операцией по похищению генерала Кутепова 08.29—1930; сотр. резерва ИНО ОГПУ—ГУГБ НКВД 1930—10.07.34; выезжал в США 1932; нелегально выезжал в Париж 1934, 1936 и 1937; руководитель группы ИНО ГУГБ НКВД СССР 07.34—1937; нач. спец. группы секретариата НКВД СССР 1937—10.11.38.

Арестован 10.11.38; приговорен ВКВС СССР 07.07.41 к ВМН. Постановлением Президиума Верховного Совета СССР от 09.08.41 освобожден и амнистирован.

***

Начальник полиции безопасности и СД: из сводки о событиях в СССР № 43

О действиях полиции безопасности в западных районах СССР

Берлин, 5 августа 1941 г.

Совершенно секретно

II. Донесения айнзацгрупп и айнзацкоманд:

Командующий полицией безопасности и СД в Кракове724 докладывает:

Донесение о действиях полиции безопасности на бывших польско-русских территориях.

С 21 по 31.07.1941 г. было ликвидировано 3947 человек. Из них на отдельные айнзапкоманды приходится: Львов - 1726, Брест-Литовск - 1280, Белосток - 941725.

Арестовано более 7000 человек.

Обыск ведомств НКВД, партии и пограничной службы предварительно завершен

726.

6. Исполнительная деятельность

[...] Трудности возникли при изъятии важных политических материалов. Эти материалы в большом количестве либо были уничтожены партийными работниками 727 и агентами (зачастую путем поджога здания), либо взяты с собой в тыл.

Уже захваченный айнзапкомандами материал сначала был собран в Минске, Бресте и Вильно, изучен и, если его содержание могло представлять интерес для главного управления имперской безопасности или служб вермахта, передавался этим службам.

Экзекуционные мероприятия полиции были проведены в Барановичах, Белостоке, Брацянке, Борисове, Брест-Литовске, Гродно, Копыси, Корининище, Крупках, Ляховичах, Лиде, Лижейках, Нихневичах, Новогрудке, Ошмянах, Пинске, Подречье, Шклове, Слониме, Слуцке, Станкевичах, Столбцах, Вилейке, Вильно, Витебске, Волковыске, Вселюбе, Заровищах, Здецеле728, Зельве и других малых населенных пунктах. Здесь повсеместно были арестованы большевистские партийные работники, агенты НКВД, активисты еврейской интеллигенции, уголовные преступники, мародеры, саботажники, поджигатели, партизаны и др. и после проверки обезврежены.

Кроме того, были проведены многочисленные обыски партийных и государственных зданий в поисках политического материала, а имущество враждебных рейху элементов было изъято в пользу рейха.

[...] В Бресте также удалось обезвредить партийных работников, агентов НКВД и партизан. Силам вермахта и 307-му полицейскому батальону была оказана поддержка при проведении операций по зачистке, направленных против партизанских

отрядов. Большое количество зданий НКВД было обыскано в поисках политических

материалов. Удалось захватить несколько картотек, списков и т.д.

****

В лесу уже стемнело, когда мы, тяжело нагруженные снятыми минами, вернулись на стоянку.

Наскоро перекусив всухомятку, так как разводить огонь Фермер перед уходом запретил, а осторожный Несвидов даже газовую горелку зажечь не решился, мы собрались на совещание.

В этот раз состав участников был расширен — кроме постоянных участников — членов команды, присутствовали Трошин с Дымовым.

— Значит так, мужики, — начал командир, — чувствую, в этих краях какая-то чехарда нехорошая вертится. И эсэсовцы злобствуют не по погоде.

Я сразу не понял, но потом до меня дошло, что Саша имеет в виду, что партизан ещё вроде нет, а деревни уже вырезают. Поэтому я потянул вверх руку, собираясь выступить. Саша кивнул.

— Так, приказ «О комиссарах» уже в войска дойти должен был, да и директива Гиммлера «О неполноценных расах». А приказ «О применении военной подсудности в районе Барбаросса» вообще в мае всем немцам зачитали. Это айнзацгруппа работает. Окончательно решает вопрос.

— Ты давай, остальным поясни, — перевёл на меня стрелки Саша, — а то некоторые товарищи, я вижу, ни сном, ни духом.

— Если коротко, то приказ «о комиссарах» обязует всех немецких военнослужащих рассматривать политработников и представителей НКВД как военных преступников и уничтожать на месте, если они попадают в плен, директива Гиммлера — вообще нечто! Я даже кусок наизусть заучил: «… Если население с национальной точки зрения враждебно, а в расовом и человеческом настроении неполноценно или даже, как это бывает в местах среди болот, состоит из осевших там преступников, которые, в о з м о ж н о, — это слово я выделил голосом, — поддерживают партизан, то все они подлежат расстрелу.»

Трошин даже присвистнул тихонько, а у Зельца от возмущения рот раскрылся.

— Ну, а третий приказ начальника ОКВ Кейтеля, говорит о том, что враждебные действия г р а ж д а н с к и х лиц против вермахта не подлежат рассмотрению никаким судом и наказание одно — расстрел. При этом жалобы на преступления самих немцев не рассматриваются никаким судом. Вот и крестьяне эти, — я кивнул в сторону леса, — убираться из деревни не хотели, мешали операции по отлову окруженцев, то есть совершали действия враждебные… К тому же – черта оседлости вокруг… — у меня внезапно сдавило горло, потому, что пока я объяснял всё это ребятам, меня самого, что называется, «пробило».

— Вот так, товарищи, — закончил за меня Фермер. — То есть, с кем имеем дело вам понятно.

— Да они же не люди! — воскликнул Зельц.

— Люди, люди… Ты же документы трофейные видел. Все как у людей — фотокарточки, письма… — одёрнул его Трошин. — А вот убивать я… мы их будем, как собак бешеных!

— А про группы?

— Известно, что РСХА из персонала всех управлений – и криминальная полиция и гестапо с СД, и обычных постовых полицейских – они у немцев ОрПо называются, то есть – «Полиция Порядка», создало четыре группы по, примерно, тысяче человек в каждой, которые как раз и занимаются зачисткой от нежелательных элементов, включая и евреев. – Понятно, что своим я бы рассказывал немного по-другому, ещё бы и конференцию в Ванзее в сорок втором припомнил, но при Славе и Зельце надо было немного изменить формат.

— Ну, тысяча – это не так много. Для наших просторов-то. – Дымов даже ухмыльнулся.

— Тысяча – это постоянный состав. Следователи, оперативники, криминалисты и командный состав. Для выполнения задач эти группы усиливаются подразделениями войск СС, полиции и армейскими частями. Так что с переменным составом всё гораздо жёстче. К пяти оперативникам могут и полицейский батальон прикрепить.

— То есть ядро – профи сыска и спецопераций, а солдатня – в качестве усиления? – Саша потёр кончик носа. – Надо бы в портфельчиках у этих ядрёных покопаться.

— Командир, а ты обратил внимание, как мины они поставили? — вступил в разговор Люк.

— Ну? От деревни к реке. И что?

— То, что они от «т о й» стороны оборону держать собрались, а мы на этой… Для подходящих отсюда даже плакатики повесили с предупреждением.

— Молодец! Тогда, от второго блокпоста к деревне связь телефонная должна идти! И, те, кто внутри периметра, через этот мост ни за что не поедут… — на лету схватил идею Фермер.

— Товарищ майор, — учитывая присутствие «чужих», Тотен обратился к командиру официально, — вы что, хотите бесшумно взвод немцев положить? — в голосе Алика сквозило некоторое сомнение.

— Зачем «бесшумно»? Класть будем шумно и весело, но с умом. Сейчас перерыв на полчаса. Нет, на час. Потом снова думать будем. Антон, Саня – останьтесь!

Когда все, кроме меня и Люка разошлись, Саша, пристально посмотрев на меня, спросил:

— Ты приказы эти на самом деле помнишь, или из головы выдумал, для моральной стимуляции?

— Всё — правда. Сам в своё время охренел, когда читал, вот и запомнил. И, хочу сразу спросить…

— Валяй.

— Мы сейчас собираемся оперативную группу центрального подчинения «заплющить».

— И?

— Насколько я помню, в истории, Ну, реальной, прошлой, такого не разу не было. На зондеркоманды нападали, но ни разу вот так – специально.

— Понимаю. А что тебя смущает?

— Что шум поднимется до небес. До Принц Альбрехт-штрассе – точно. – Упомянул я адрес «головного офиса» гестапо.

— Думаю, и до Вильгельм-штрассе, - хмыкнул Люк.

— Так это же отлично! – командир широко улыбнулся. – Если хорошо сработаем – они войска сюда погонят. Прочёсывать начнут. Завязнут. Устанут. Славкин отряд «тропить» попробуют. С окруженцами сцепятся, если они ещё тут остались. А в планах у них такое было? – и он лукаво уставился на меня.

— Нет.

— «Значит нам туда дорога, значит нам туда дорога»… - шутливой скороговоркой пропел командир и, посерьёзнев, пояснил: - Нас мало, мы – зачинщики. Так что будем «страдать многофункциональностью» - если одна, даже самая маленькая акция работает сразу по нескольким направлениям. Вот смотри – склад гээсэм мы взорвали – сразу несколько задач решили: и с бензинчиком ситуацию пусть немного, но испортили, следаков на это дело отвлекли, возможно – заставили охрану усилить, так?

— Ну. – Согласился я.

— Не «нукай». А по карте мы выяснили, что на всё про всё у гансов тут только две охранных дивизий есть. От Борисова до Бреста, на «квадратик» триста на четыреста камэ. И эти, - он мотнул головой куда-то в сторону расположения наших будущих жертв. – На шпагат посадим любителей порядка. Понял?

— Так точно!

— Угу… Ты как? Сильно замотан?

— Ну, отдохнуть бы не мешало. А что?

— Ну что ты как еврей, вопросом на вопрос, а?

— Так что нужно? — спорить и балагурить не хотелось.

— В разведку вас рано с утра пошлю. Двумя группами. Старшими пойдёте вы, — и он поочерёдно посмотрел в глаза мне и Люку. — Ты, Антон, вместе с Зельцем будете работать в «гражданке», а Саня с остальными будут вас страховать из леса.

— А Зельц нам зачем? — удивился я.

— А он у нас единственный представитель власти. С документами, это подтверждающими. Теперь смотрите сюда, — и Фермер развернул карту. — Вот, видите, деревни практически сплошняком идут вдоль реки. Если бы я был на месте… этих, — и лицо его перекосила брезгливая гримаса, — то вначале я бы обеспечил внешний периметр, а уж потом начал зачищать зону безопасности. Глубоко в лес они не полезут — силы не те. Если там хотя бы пара батальонов в окружении соберутся – могут, если не снести, но потрепать сильно. А внешний периметр немцы обеспечили.

— Так ты всё-таки решил в лес прорываться? — спросил Люк.

— Да, с нашим обозом на главную цель выходить — чистой воды идиотизм, — отрезал командир.

— Ну, а кошмарить гадов нам можно? — задал ещё один вопрос наш разведчик.

— Это можно, но так, чтобы ни одна падла вас не засекла.

— Типа: шёл солдат, упал, друзья перевернули, а в голове дырка? — уточнил Люк.

— Именно так! Всё. Теперь вам — спать. Подъём в полпятого.

***

Из дневника генерал-оберста Гальдера

1 августа 1941 года. 41-й день войны.

Обстановка на фронте:

Группа армий «Юг»:

17-я армия и 1-я танковая группа успешно ведут бои на окружение войск противника. На отдельных участках фронта 17-й армии противник оказывает упорное сопротивление. На фронте 11-й армии положение без изменений. Наш 54-й армейский корпус медленно продвигается вперед. Русские части, расположенные вблизи побережья, введены в бой против фланга 11-й армии. Эти бои обещают быть длительными.

На фронте 6-й армии:

Передовые отряды армии вышли к Днепру (южнее Киева) и огнем препятствуют передвижению судов противника по реке. Упорные бои в районе южнее Киева, по-видимому, закончатся для нас благоприятно. Пока еще нельзя предвидеть, когда удастся в ходе этих боев ворваться в город. Войска, ведущие бои в лесах западнее Киева (111-я и 296-я дивизии), по-видимому, большого успеха не добьются. В то же время наши соединения, ведущие концентрическое наступление на Коростень, все явственнее создают предпосылки для успеха.

На фронте группы армий «Центр»:

Наступление на Рославль (части 7-го армейского корпуса и части 24-го моторизованного корпуса) развивается, несмотря на упорное сопротивление противника. Решение наступать, не дожидаясь полного сосредоточения, себя оправдало. Инициатива сейчас для нас важнее. На остальных участках фронта в ряде пунктов также ведутся наступательные бои. Но пока решающего успеха не достигнуто. Кольцо окружения у Смоленска несколько сужено, однако обстановка здесь продолжает оставаться напряженной.

Развитие обстановки позволяет сделать следующие выводы:

1. Опять неверно поняты задачи по уничтожению противника в Смоленском котле. Четыре пехотные дивизии теснят противника с запада на восток, идя навстречу наступающим с востока четырем батальонам 7-й танковой дивизии, которая, в свою очередь, подвергается атакам противника с востока. Будет неудивительно, если 7-я танковая дивизия пострадает. Сказывается поспешность с введением пехотных частей в дело.

2. Весь фронт танковой группы Гота занят незначительными силами. В тылу ничего нет. Это положение является следствием того, что 9-я армия использует большинство своих пехотных соединений в боях под Смоленском, а остальные пехотные дивизии передислоцируются на левый фланг. Командование же группы армий не в состоянии заставить Гудериана, войска которого действуют непосредственно южнее, сделать что-либо для облегчения обстановки у Смоленска. В то же время только таким путем можно было бы высвободить пехотные соединения и, выдвинув их вперед, прикрыть фронт группы Гота с тыла.

У Великих Лук обстановка без изменений. Здесь противник, кажется, захватил инициативу. В районе южнее Коростеня мы медленно тесним противника на север.

На фронте группы армий «Север»:

Войска группы армий в упорных боях обошли Холм с юга и востока (12-я дивизия). Противник явно подтянул новые силы с востока. Требуется проверить показания одного пленного русского – офицера-генштабиста – о том, что на этот участок с Ленинградского фронта переброшены три дивизии противника.

В районе озера Ильмень наши войска на отдельных участках незначительно продвинулись вперед. В остальном никаких изменений. 8-я танковая дивизия изъята из состава центральной группы (из района Луги) и отведена на вторую линию. Пока нет признаков, что центральная группа соединится с флангом нарвской группировки.

В районе западнее Чудского озера тартуская группа в соответствии с планом продвигается на северо-запад.

Генерал Вагнер

(генерал-квартирмейстер):

а) передовой отряд 16-й танковой дивизии, действовавший в районе 1-й танковой группы, подвергся внезапному удару противника. С большим трудом и потерями передовой отряд смог пробиться в Бердичев. Остатки его следует направить на родину (в VIII военный округ) на переформирование.

б) Железнодорожный и речной транспорт функционирует до Гродно. Морской транспорт – до Риги, речное судоходство по Чудскому озеру – до Гдова. За 24 часа по Чудскому озеру перевозится 700 тонн грузов.

в) Положение с подвозом.

Группа армий «Север»:

(майор Генерального штаба) Топпе имеет в своем распоряжении: 0,5 боекомплекта боеприпасов, запас продовольствия на один день, одну заправку горючего.

18-я армия имеет все необходимые запасы.

16-я армия имеет 0,75 боекомплекта, 1,5 заправки горючего и достаточное количество продовольствия из местных ресурсов.

4-я танковая группа имеет положенное количество боеприпасов, включая боеприпасы для легких гаубиц и 100-мм пушек, и 5 заправок горючего.

Группа армий «Центр»

имеет 0,25 боекомплекта боеприпасов, 1 заправку горючего и запас продовольствия на 4 дня (включая и запас продовольствия для танковых групп).

2-я танковая группа имеет 0,5 боекомплекта боеприпасов, 2,25 заправки горючего и запас продовольствия на 3 дня.

3-я танковая группа имеет 1,3 боекомплекта (для тяжелых полевых гаубиц – 0,5), 1,5 заправки горючего и запас продовольствия на 14 дней.

Большие транспортные колонны с грузами снабжения обеспечивают перевозки между границей и нынешними базами снабжения. Однако в последнее время на некоторых участках отмечаются случаи нападения специальных отрядов противника на них. (Дать указание начальникам службы снабжения всех ГА усилить охрану колонн.)

Группа армий «Юг».

База снабжения в Ровно (развернута). На базе имеются следующие запасы:

– для группы армий: 0,1 боекомплекта, 0 – заправок горючего (?) и 6-дневный запас продовольствия;

– для 6-й армии: 1,2 боекомплекта, 2,3 заправки горючего и запас продовольствия на 3,5 суток;

– для 17-й армии: 0,17 боекомплекта, 1 заправка горючего, однодневный запас продовольствия;

– для 1-й танковой группы: 0,14 боекомплекта, 0,5 заправки горючего, запас продовольствия (в Бердичеве) на 3,5 суток;

– для 11-й армии: 0,75 боекомплекта, 2,5 заправки горючего, трехдневный запас продовольствия.

В полосе группы армий «Юг» для перевозки снабженческих грузов наряду с автотранспортом используется железная дорога. Ежедневно в Белую Церковь поступает от 600 до 650 тонн грузов.

г) Работы по уборке урожая на Украине.

д) 31.8 через Вагнера велись переговоры с Тодтом. Обсуждался вопрос об использовании организации Тодта. В качестве рабочей силы для строительства дорог используются пленные. Подготовка зимних квартир для армии (Бенч).

е) Роммель докладывает о том, что ведется подготовка к использованию Рима и Триполи в качестве районов расположения высших штабов.

ж) Потребности в продовольствии для войск на Востоке: С родины прибыло всего около 50 % необходимого продовольствия.

[1]Специальная группа особого назначения (СГОН). Через три дня после образования НКВД СССР, 13 июля 1934 года, разведывательно-диверсионная сеть, подчинявшаяся (и отчасти созданная им) Яковц Серебрянскому, иимевшая до этого только неофициальное название «Группа Яши», была напрямую подчинена наркому внутренних дел и получила официальное название. Группа была сверхзасекречена и опиралась исключительно на собственную (в основном коминтерновскую) агентуру.

Глава 10

Глава 10

«Если так пойдёт дальше, — думал я, пробираясь вслед за Люком через густой подлесок, — то придётся, как тому медведю, отсыпаться зимой!»

Шесть часов в сутки — это максимум, который мне удавалось поспать за последнюю неделю. Добавим сюда постоянные физические нагрузки, нервотрёпку и ранение — так что ничего удивительного, что вчера вечером мне пришлось снова укоротить брючный ремень. Если перед поездкой я весил ровно восемьдесят кило, то сейчас — хорошо, если семьдесят. В пору было значок нацепить: «Хочешь похудеть — спроси меня, как!»

Но, несмотря на все «тяготы и лишения» настроение у меня было приподнятым. Очень уж хотелось перестать прятаться и подложить эсэсманам вооот такееенную свинью!

… К реке мы вышли метрах в восьмистах выше разрушенного моста по течению. Поле и небольшой лесок на той стороне скрывал густой утренний туман. Пройдя под берегом, мы добрались до остатков моста. Тут выяснилось, что, очень кстати для нас, немцы мост на самом деле не разрушили, а, понадеявшись на мины, только своротили настил, так что, на ту сторону нам удалось перебраться, даже не намокнув.

Первым на противоположный берег перешёл я и, спрятавшись под кустом, внимательно вслушался (туман был плотный, так что на оптику надежды в такой ситуации было мало). Ничего. Только тихо плескалась, обтекая сваи моста, река. Я три раза нажал тангенту.

Спустя пять минут, показавшихся мне вечностью, сзади послышались осторожные шаги и, затем, глухой удар подошв о землю. «Первый прошёл», — подумал я, проводив взглядом силуэт, метнувшийся к кустам на другой стороне дороги.

На разведку мы вышли впятером: Люк, Зельц, Кудряшов, Чернов и ваш покорный слуга.

Люк перешёл реку последним.

По плану, разработанному всеми нами и утверждённому Фермером, путь наш лежал почти на пятнадцать километров на северо-запад, к крупной деревне Доры. По мнению командира, немцы должны были организовать там временную базу. Так что нам следовало поторопиться…

… Было уже четверть одиннадцатого, когда мы остановились на опушке небольшого лесочка километрах в трёх от нужной деревни. Люк, как старший группы, направил бойцов понаблюдать за Дорами и дорогой, связывавшей село с соседней деревней, Слободой.

— Ну что, давайте, переодевайтесь, — скомандовал он.

Я достал из рюкзака небольшой свёрток с гражданской одеждой, которой нас снабдил Акимыч. Пара минут, и я стал выглядеть, как заправский полицай! Потрепанный серый пиджак, мешковатые шерстяные штаны, кепка, на ногах — поношенные, но крепкие яловые сапоги. Дымов провозился чуть дольше, но теперь и он щеголял нарядом в том же стиле.

— Сань, мне кажется, что лучше начать с соседней деревни, а вы пока понаблюдаете за этими.

— Ты Есьмановцы имеешь в виду? — спросил Люк, разглядывая карту.

— Да, вот эту — за лесом. Шансов нарваться на ЭсЭс меньше – она не такая большая, а обстановку в округе выясним.

— Согласен. Рацию возьмёшь?

— Да, но в деревню без неё пойду. Спрячу где-нибудь за околицей.

— Стволы?

— «Вальтер». Он маленький. У Лёшки - «наган».

— Ну, — он тяжело вздохнул, — присядем на дорожку…

— Да мы и так, вроде, на земле сидим…

— Это присловье такое.

Несколько мгновений мы сидели молча, затем Люк встал.

— Ну что, славяне, пойдём, заземлим «электриков»[1]?

— Не вопрос! - Вслед за ним поднялись и мы с Алексеем.

****

Как всегда за последние две недели, провожая ребят на задание, Александр нервничал сильнее, чем, если бы ему самому предстояло ползать по тылам врага. Два десятка лет войн, пусть и маленьких, но настоящих — это тот опыт, который не заменишь никакими знаниями. И, если за Люка Фермер был спокоен, то из-за Антона, а, тем более, за ставшего за последние пару недель своим Дымова сердце нет-нет, да и прихватывало…

«Тьфу ты, так седым до «полтинника» стану! — подумал Александр. — Надо чем-нибудь себя занять… таким… эдаким…»

… Общий подъём объявили в семь — через два часа после ухода разведчиков. Для начала он занялся делом нелюбимым, но важным, тем, что он для себя называл «военной бухгалтерией». Начштаба в отлучке, так что пришлось ему самому заполнять журнал за последние два дня. Работа муторная, писаниной Саша никогда заниматься не любил, но нужная. И с точки зрения порядка и организации, и, что стало гораздо важнее здесь, в сорок первом, для отчётности. Следом настал черёд трофейных мин. Спрятавшись под тентом, он включил и надел налобный светодиодник и достал инструменты.

В очередной раз, столкнувшись с плодами «сумрачного тевтонского гения, он подивился тому, как можно простые вещи сделать сложно. «Да, два взрывателя — лучше, чем один, но три-то куда?! — думал он, разглядывая «тройник», вывернутый из немецкой мины. — Да к тому же — нажимной. А вот чека на вытяжном — получше, чем у МУВа. Универсальнее… И так её можно приспособить, и этак…»

Он аккуратно взял в руки мину: «Так, эта гайка прижимает крышку, а вот эти три винта её фиксируют…»

Минута, и крышка снята. После непродолжительной возни Саша вытащил из внутренних каналов детонаторы. «Три детонатора на обычную противопехотку?! Неудивительно, что они войну проиграли! На одну мину три взрывателя и три детонатора! Ну, я думаю, что и с одним работать будет как надо…» — и он положил два «лишних» детонатора в небольшую коробочку, выложенную изнутри тряпкой.

Снаружи долетело негромкое клацанье, словно кто-то осторожно постукивал одним металлическим прутком о другой. «О, опять летёха в стахановцы рвётся!» - подумал Саша, опознав эти звуки. Вот уже несколько дней лейтенант-танкист из кожи вон лез, чтобы доказать свою полезность. Вот только в нелёгком деле обслуживания внезапно ставшего многочисленным автотранспорта припахать его, несмотря на образование и место предыдущей службы, не получилось. Вернее получилось, но только в роли «держателя ключей». А сейчас, забив на то, что большинство ещё отсыпается, он видимо решил выполнить план по «металлозаготовкам». Так эти наряды обозвал языкастый Антон. Для будущей операции, да и для текущих дел тоже отряду требовалось просто огромное количество готовых осколков. И, чтобы набрать это количество, почти все, не занятые службой или другими нарядами почти непрерывно кромсали проволоку сапёрными ножницами, рубили прутки и гильзы зубилами, или переплавляли шрапнельные пули в более мелкие. Но сейчас инициатива Скороспелого была совсем не к месту – в утренней тишине такие звуки слышны далеко, а их необычность точно могла привлечь внимание.

«И ведь не гаркнешь командным голосом!» - Александр, со вздохом отложив «обработанную мину», повылез из своего укрытия наружу…

***

К деревне подходили осторожно, прокравшись через заросли кустарника, густо росшего вдоль берега небольшой речки, что протекала метрах в пятидесяти от околицы. В одном месте берег был истоптан копытами и повсюду валялись коровьи лепёшки, но, сколько я ни вглядывался, ни одной свежей не заметил. Минут двадцать рассматривания в бинокль большой, домов в пятьдесят, деревни, внятных результатов не принесли. Ни немцев, ни жителей. Думать о судьбе последних было, откровенно говоря, страшно. Наконец я решился:

— Люк, Арт в канале. Что у тебя? — спросил я в рацию.

— Я ничего странного не вижу, — с того момента как мы выдвинулись, Саша внимательнейшим образом наблюдал за окрестностями в оптический прицел своей винтовки.

— Тогда мы пошли!

— Ни пуха…

— К чёрту!

Я разгрёб песок под приметной корягой и, завернув в полиэтиленовый пакет рацию с гарнитурой, газовую зажигалку из будущего и гелевую авторучку с блокнотом, сунул свёрток в получившуюся нишу.

— Ты, что-нибудь оставлять будешь? — спросил я, покосившись в сторону Дымова.

Он отрицательно мотнул головой.

— Тогда вперёд! — и я присыпал тайник.

… Деревня встретила нас странной, откровенно неживой тишиной. Нет, звуки, конечно, присутствовали: скрипел, поворачиваясь по ветру, на крыше одного из домов железный флюгер, где-то изредка стучали ставни, раскачиваемые порывами ветра… Но не раздавалось людских голосов, не мычали коровы и не лаяли собаки, то есть не было всех тех звуков, что составляют постоянный шумовой фон, к которому за прошедшие недели я успел привыкнуть. Шум этот уже перешёл в разряд обыденности, как это было в Москве со звуками большого города – когда мозг фиксирует только редкие и необычные звуки вроде сирены «Скорой» или чрезмерно громкий выхлоп машины стритрейсера. Ощущение неправильности не покидало меня. И, одновременно с этим, в глубине души поселился страх, что найду что-нибудь похожее на то, что вчера обнаружил в такой же пустой деревне Сашка.

Медленно шагая по неширокой улице, я с показной ленцой ворочал головой, рассматривая дома и подворья. Никого. Даже в пыльной колее, которая, собственно говоря, и была улицей, взгляд не отмечал следов. «Дней пять тут никто не ходил – как раз за такое примерно время ветер пылью заровнять может» - опыт выглядывания отпечатков на КСП[2] никуда не делся.

Зельц толкнул калитку и вошёл во двор одного из домов, третьего с краю. Никого. Оглядев двор, он направился к крыльцу. Вошёл в дом. Пришлось пойти за ним, вот только в дом идти совсем не хотелось. Присев на ступеньки я незаметно вытащил «вальтер». Угрозы не было, но холодный металл в руке придал мне уверенности.

Через пару минут в дверь выглянул Дымов:

— Никого. Судя по всему, уходили в спешке. Даже продукты какие-то остались.

Сам не зная почему, я спросил:

— А дети в семье были?

— Нет. А причём здесь это?

Я, наконец, сформулировал ответ, и, больше для себя, нежели, отвечая Алексею, сказал:

— Люди обычно первым делом о детях заботятся… По вещам можно понять, что случилось…

Лёша понимающе кивнул, и мы перешли к следующему дому. Пистолет я сунул в карман брюк.

Пока Дымов осматривал жилище внутри, я решил немного осмотреться на подворье.

Ближайшая небольшая постройка, оказавшаяся, если судить по перьям, обильно засыпавшим земляной пол, курятником, была пуста. Я пошёл уж было к большому сараю, стоявшему в глубине двора, но, сделав несколько шагов, остановился. Что-то, мелькнувшее на периферии моего зрения заставило меня сбиться с шага. Словно сигнализация сработала. И, только присмотревшись, я понял, что в траве вдоль забора змеится телефонный провод!

Постаравшись принять вид человека, внезапно вспомнившего что-то важное, я несколько раз похлопал себя по карманам, выудил из правого кармана пиджака пачку «Memphis». Потом коробок. Прикурил. Всё это время я пытался понять, куда идёт этот провод. Прокладывал эту совсем нехарактерную для советского сельского пейзажа штуку человек неглупый. И аккуратный. Только на пятой затяжке до меня дошло, что провод уходит в слуховое окошко соседнего дома. Очевидно, ветер сдул его с крыши, да и я специально искал, так что сумел засечь раскачивающийся на вису отрезок.

«Приплыли!» — было первой мыслью. На несколько мгновений я впал в ступор, так как первым позывом было метнуться куда-нибудь в укрытие, вторым — выручать Дымова, а третьим было осознание того, что уйти просто так нам уже не дадут.

Но первый порыв прошёл, в крапиву и лопухи я сигануть не успел, и теперь можно было начать соображать, благо кое-какие домашние заготовки имелись. Первый мой «залёт» даром не прошёл.

Ленивой, даже можно сказать нарочито ленивой, походкой я поднялся на невысокое крыльцо и, медленно открыв тихонько скрипнувшую массивными коваными петлями дверь, вошёл.

— О, Антон, смотри, здесь тоже детей не было… — начал Зельц.

— Тихо, не шебуршись! — оборвал я его. — В деревне — немцы. Засада, скорее всего. Я наблюдательный пункт с телефоном засёк. Думаю, минут через десять-пятнадцать нас брать будут.

Лёша остолбенел на мгновение, затем рванулся к выходу. Я еле успел поймать его за локоть:

— Поздняк метаться — к лесу нам просто так уйти не дадут. Я думаю — где-нибудь в кустах бойцы сидят! — отрывисто бросил я ему. — Спрячь своё удостоверение где-нибудь здесь в доме… За наличник засунь! — и я, нагнувшись, вытащил из-за голенища сапога свёрток с заготовленной «липой». – И наган… на печку, что ли? Хотя стой! Дай его сюда!

Ааусвайсы полицаев, убитых нами в той деревне, где мы забрали Лидию, были без фотографий, и Бродяга немного поработал над ними, так что сейчас у меня был документ на имя Захара Стополова, 1908 года рождения, сотрудника местной вспомогательной полиции. Был сей документ выдан комендатурой Логойска две недели назад.

А Дымов стал Лександром Пройтой, восемнадцатого года рождения, и тоже — сотрудником Вспомогательной полиции.

— Так. Лёша, повязку надевай, и… — я на секунду задумался, оглядывая комнату, — как своё спрячешь, ходики со стены сними, — и я показал на настенные часы с боем.

— Ээ… — Дымов на некоторое время потерял дар речи.

— Ну, должно же быть какое-то оправдание, почему мы оказались так далеко от родных мест. Так, хоть, сразу в расход не пустят… А там выкрутимся. Ну, чего застыл?! — прикрикнул я на него.

— Есть! — Алексей, похоже, пришёл в себя.

— И говор свой интеллигентный изврати как-нибудь, я тебя прошу, — добавил я.

… Когда мы вышли из дома, нагруженные двумя мешками с небогатым скарбом, нас уже поджидали. Стоило мне сделать несколько шагов, как из-за забора раздалась сакраментальная команда:

— Halt! Hände hoch!

Послушно выронив мешок, я потянул руки вверх. Скосив глаза, я увидел за плетнём двух солдат, держащих нас на прицеле своих карабинов.

«Да, «электрики», тут мы угадали», - правда, эти носили не камуфлированные парки, а серую полевую форму, но руны в петлицах…

— Nicht schießen… — как можно жалостливее попросил я. — Wir sind von der Hilfspolizei![3] — добавил я, безбожно коверкая немецкие слова. При этом я немного повернулся к ним левым боком, чтобы повязку на рукаве стало видно.

Вдалеке послышался шум мотора. «А вот и начальство приехало! Но выходит, что правильно мы не побежали, засада-то многослойная – эти пешком, но прибыли раньше, то есть были в деревне, а машина издалека приехала, из соседней рощицы – эти по большому кругу нас бы отсекли».

— Nicht umdrehenf![4] — раздалось из-за забора, и мне пришлось замереть.

Наконец, в клубах пыли показался «кубельваген», но не то горбатенькое детище Фердинанда Порше, знакомое по военным фильмам, а специально переделанная для армейских нужд легковушка, а за ним — грузовик, всё тот же вездесущий «Блиц». «Недоджип» остановился у калитки, и с переднего кресла выбрался немец. «Ого, вот это горилла!» — в этом эсэсовце было под два метра росту и сильно больше центнера — весу.

Вылезший вслед за ним офицер на его фоне казался подростком, хотя на все сто соответствовал «арийскому стандарту» — атлетичный блондин, выше меня сантиметров на пять-семь. Оба были одеты в камуфлированные мелкими пятнышками парки. В открытом вороте куртки виднелись петлицы мундира – одна с рунами, а вторая - с тремя «кубиками». «Унтерштурмфюрер — лейтенант. А вот литеры SDв черном ромбе на рукаве – это плохо. Не вояка – опер.».

Однако первыми в ворота вошли два выбравшихся из грузовика автоматчика и немедленно взяли нас с Зельцем на прицел, причём встали ребятишки весьма грамотно — так, чтобы не перекрывать фрицам за забором линию огня.

— Wer seid Ihr?[5] — лениво спросил «зазаборных» старший эсэсовец, остановившись метрах в трёх от нас.

— Sie behaupten, dass Sie aus der Hilfspolizei sind[6], — ответил тот, что скомандовал нам поднять руки.

— Es ist interessant, — протянул офицер, и сделал жест какому-то гражданскому, стоявшему у него за спиной. — Können Sie sich ausweisen?[7]

— Документы у вас есть? Кто вы? Шпионы? Комиссары? — голос переводчика был резким и неприятным.

— Да… то есть нет, господин начальник. — Насколько мог я постарался изобразить смятение. — Туточки они — в кармане, — и я пальцем показал на нагрудный карман пиджака.

Эсэсовец выслушал перевод, брезгливо скривился и скомандовал:

— Brunner, prüfe sie mal durch![8]

Из-за его спины вышел ещё один эсэсовец, с одним «кубиком» и полоской в петлице, то есть шарфюрер[9], одетый в обычную серую полевую форму, и приблизился к нам с Дымовым. Первым делом он вытащил из моего кармана аусвайс и, сделав несколько шагов, отдал его офицеру. Затем он повторил ту же операцию с Зельцем.

«Опытные гады!» - оценил я профессионализм противников. – «Не один десяток обысков и досмотров провели! Старший близко не подходит, стрелки всё время «держат» нас, а досматривающий пересекает линию их прицела короткими рывками. Молодцы, что тут скажешь?»

Я думал, что после предъявления документов немцы расслабятся, но автоматчики продолжали держать нас на прицеле, да и «зазоборные» — тоже. А, с учётом того, что из грузовика вылезло никак не меньше десятка вражеских солдат — рыпаться было рановато.

Унтерштурмфюрер развернул наши бумаги и стал придирчиво их рассматривать, затем что-то негромко спросил у переводчика:

— Как вы оказалис в этом районе? — перевёл он вопрос.

— Так это… — я изобразил смущение, — Тут, нам сказалы, деревенек пустых много. Ну, мы и решылы вещичек каких-нито собрать… — и я кивнул на наши мешки.

Переводчик разразился длинной фразой по-немецки, я же прислушивался, стараясь уловить знакомые слова. «Так, «Marodeurs» — это и без перевода понятно.

По знаку офицера тот же самый немец, что забрал наши документы, подошёл к моему мешку и, распустив завязки, стал копаться в нём. «Ну-ну, исследуй, много ты там найдёшь», — подумал я, но виду не подал, продолжая стоять с дебильно-грустным выражением на лице.

Главный эсэсман снова что-то негромко сказал переводчику:

— Что вы делай так далеко от ваш город?

— Так, мы это… Нас на пожар… Да, приказ был — пожар тушить, — удачно вспомнил я про взорванный командиром склад горючего. — А потом нас это… Ну, тех, которые в лесу прячутся послали ловить… Ну, мы с Лександром и надумали в деревню каку заглянуть… Еды там или вещичек посмотреть…

После того как эсэсовец выслушал перевод, он повернулся к громиле и что-то быстро ему сказал. Пара слов мне сильно не понравилось — если мой слух меня не подвёл, Deserteure — это «дезертир», а «Raubmörder» — было похоже одновременно и на «robber»[10], и на «murder».[11]

Здоровенный немец осмотрел меня с ног до головы и что-то быстро ответил офицеру. Из всей фразы я разобрал только «rasiert»[12] и «wohlgenährt Schweinen»,[13] да и то, понял я их потому, что первое слово я запомнил, когда я учил Тотена бриться «опаской», а прилагательное «откормленный» попалось мне в своё время в какой-то немецкой песне, и случайно так и засело в памяти. Дело начинало попахивать керосином, поэтому, собрав все свои языковые навыки в кулак, я сказал:

— Herr Untersturmführer, Ich habe einige wichtige Informationen![14] — причём, скорее всего, благодаря группе «Рамштайн», вместо классического немецкого «ихь» у меня получилось восточногерманское «ишь».

Оба офицера удивлённо посмотрели на меня, а переводчик от неожиданности даже рот приоткрыл. «Наверное, с хорошим произношением сказал», — совершенно не к месту подумал я и продолжил, — Informationen ist geheim und dringend![15]

Громила и командир переглянулись, затем унтерштурмфюрер спросил:

— Wer sind Sie?

— Кто вы? — машинально перевёл толмач.

— Diese Information ist nicht für alle.[16]

Гориллоподобный немец пару секунд сверлил меня крайне неприятным взглядом, а затем, покосившись на унтера, что так и стоял с моим мешком в руках, скомандовал:

— Durchsucht ihm![17]

— Ein moment! - Я осторожно отвернул полу пиджака, показав заткнутый за ремень наган. Парни напряглись, но дисциплина оказалась на высоте – без команды никто не выстрелил. Собственно это был самый опасный момент скороспелого плана. Вначале я хотел спрятать револьвер, так же, как и «вальтер», но в последний момент сообразил, что полицейские и совсем без оружия – это нонсенс. А маленький офицерский пистолет мне по чину совсем не полагался. Тем более, когда и сами немцы тыловикам оружие «с миру по нитке» собирают. Эсэсовский унтер быстрым движением освободил меня от оружия, которое просто бросил к ногам начальства. Потом тщательно обхлопал меня, затем достал из одного бокового кармана пиджака пачку скомканных купюр, а из другого — пачку понтовых «офицерских» сигарет «Memphis» и коробок немецких спичек. Показал находки главному. Тот махнул рукой, брось сюда, мол. Шарфюрер сдернул у меня с руки полицайскую повязку, завернул в неё курительные принадлежности и кинул своему командиру. Поймав свёрток, унтерштурмфюрер внимательно осмотрел и повязку и её содержимое, затем достал из пачки одну сигарету, понюхал её, после чего передал мои вещи «горилле». Шарфюрер тем временем обыскал Дымова, правда, у того сигарет в карманах не было, а была тоненькая пачка советских денег, перочинный ножик и маленькая иконка, которую, по моей просьбе Лёха сунул в карман ещё в доме, сняв с полочки в «красном» углу. Дымовское барахло унтер не бросил, а просто отнёс начальству.

Эсэсовский лейтенант что-то негромко сказал ему, после чего шарфюрер махнул рукой солдатам, стоявшим позади офицеров:

— Poltzen, Humrov! Durchsucht das Haus![18]

Два рядовых сорвались с места и, пробежав рысцой несколько метров, скрылись в доме.

«Бутафорил» я, как говаривал незабвенный капитан Алёхин, чья группа ловила абверовских «спецов» буквально в ста километрах у северу от этих мест, «по-полной». Если ещё минуту назад только что губы у меня от страха не тряслись, то сейчас и спину выпрямил, и прищур злой сформировал.

Те несколько минут, что они там возились, во дворе стояла тишина. Я напряжённо прикидывал возможные варианты:

«Так, вариант самый плохой — мы этим фрицам по барабану, так что они нас сейчас просто прислонят к стенке, и всё… Тогда единственное, что остаётся — постараться подороже продать свою жизнь. Ну, или «на рывок»…

Вариант второй: мы их заинтересовали, но не сильно, тогда они просто погрузят нас в машину, чтобы разобраться позже. Тут основная надежда на Люка и ребят. Могут попробовать освободить нас.

Ну, а третий вариант — мы такие интересные и загадочные, что допрашивать нас будут прямо тут, в доме. Для того и солдат внутрь послали. На ограниченном пространстве мои шансы на победу в рукопашной сильно возрастают, особенно с учётом маленьких сюрпризов, что в доме оставил. Хотя, «горилла» эта… Как бы его половчее уделать?»

— Untersturmführer, im Haus wurde nichts verdächtiges gefunden![19] — прервал мои раздумья голос солдата, высунувшегося из двери дома.

— Geht in's Haus! — скомандовал нам главный эсэсовец.

Поднимаясь по ступенькам на крыльцо, я заметил, как громила забрал у одного из солдат автомат и пошёл вслед за нами. «Ура, клюнули! «Прокачал» я их всё-таки!» — тихонечко порадовался я. Ничего понятное дело, ещё не решилось, но понимание того, что вот прямо сейчас нас не расстреляют, настроение подняло значительно. Теперь требовалось реализовать ещё одну задумку…

Когда мы впятером вошли в комнату, где всё ещё оставался один из немцев, я повернулся к унтерштурмфюреру и, покосившись на Дымова, попросил:

— Ich möchte Sie, dass er nicht anwesend war das Gespräch, bitte.[20] — опять вместо «ихь» у меня получилось шипящее «ишь». Ну, что за напасть! А Лёха сейчас помеха, а не помощь. Случайно не туда шагнёт или в драку полезет – и облом может случится.

Эсэсовец на мгновение задумался, а затем скомандовал обоим рядовым:

— Ihrbeidepostierteuch in dem Vorzimmer. Und nehmt ihm mit.[21] — и показал рукой на Зельца.

Когда солдат подтолкнул Алексея к выходу, тот вздрогнул и удивлённо посмотрел на меня. «Ну же, Лёха, договаривались ведь, что я играю первую скрипку! Что ты телишься?» — но сейчас я даже знака никакого подать не могу, оба старших эсэсмана очень внимательно наблюдают за нами.

Наконец, до Зельца дошло, что пауза несколько затянулась, и он понуро вышел в сени.

— Was wollen Sie mitteilen? Und Wer sind Sie? Bitte keine Geschichten über die erzählen![22] – Последнюю фразу я понял больше по контексту, да и слову «Hilfspolizei».

— Ich bin aus Abwehcommando Eine B.[23] - пришлось пустить в ход домашнюю заготовку, удачно вспомнив название подразделения немецкой разведки, имевшее радиопозывной «Сатурн».

— Wer ist Ihr Befelinhaber?[24]

— Wally Erste, — мой ответ последовал незамедлительно.

Может показаться странным, зачем я всё это так расписываю лейтенанту, но идея окончательно оформилась, когда я увидел нашивку СД. Этот немец просто обязан ориентироваться в структуре «соседей». И, вдобавок, злейших конкурентов.

— Sie sind aber kein Deutscher,[25] — внезапно сказал унтерштурмфюрер.

— Ja, Ich bin Volksdeutscher. Ich brauche einen Dolmetscher[26]

Офицер кивнул и сказал, обращаясь к «горилле»:

— Guenther, ruf der Byslov bitte.[27]

Гигант-шарфюрер вышел из комнаты, но в дверном проёме немедленно показался один из рядовых с винтовкой наготове.

«Ага, похоже, ты, мужик, клюнул!» — злорадно подумал я и попытался немного раздвинуть границы дозволенного:

— Darf ich setzen?[28]

— Ja, setzen Sie sich hin.[29] — и он, показав мне рукой на стул, обошёл стол вокруг и встал на противоположной стороне.

«Молодец, умный ганс! И опытный.» — Теперь мне, если я захочу напасть, чтобы добраться до эсэсовца пришлось бы перелезать через стол или обходить его, так что у него появлялся запас по времени. Скорее всего, мужик – опытный следак. СД хоть и была долгое время партийной структурой, но когда шпионить приходится за всеми от коммунистов с социал-демократами до правительств иностранных государств и от армейских фрондеров до коррумпированных партийных чиновников, то профессионализм вырабатывается. К тому же, после того, как Гитлер стал канцлером, многие профи из государственных структур пришли в Службу Безопасности делать карьеру.

Я сел, незаметно сдвинув стул на пяток сантиметров поближе к столу, и спросил:

— Haben Sie eine Landkarte?[30]

— Ja, — ответил мой собеседник, сел на стул, снял и аккуратно положил на угол стола фуражку, а вот в планшет не полез, очевидно, ожидая прихода переводчика.

Ждать пришлось недолго — через пару минут звероподобный унтер вернулся в сопровождении господина Быслова (если я всё правильно понял). Пока они входили и занимали свои места, я исхитрился придвинуться к столу еще на пару сантиметров.

— Nun, Sie behaupten, ein Mitarbeiter der Abwehr zu sein?[31] — спросил унтерштурмфюрер.

— Ja, — ответил я, даже раньше того, как переводчик перевёл вопрос. — Ich bin ein Abwehragent.[32]

— Gut. Warum haben Sie die Polizeiausweis?[33] - и этот вопрос понятен был и без переводчика, и ответил на него насколько можно быстро - требовалось убедить оппонентов, что немецкий я знаю лучше, чем на самом деле!

— Ich habe der Ausweis als Deckung gekriegt, das ist wohl besser wie sowjetische Pass.[34]

— Was sind Ihr Einsatzgebiet und Ihre Befehle?[35]

И снова я ответил быстрее, чем среагировал переводчик:

— Ich kann auf die Karte zeigen.[36] – две недели «военно-полевого интенсива» - это вам не шутки.

Вот теперь эсэсовец полез в планшет за картой, а я, склонившись в его сторону, смог наконец незаметно дотянуться до своей «заготовки» — «иглы» из штыка, которую, уходя, воткнул снизу в столешницу.

Унтерштурмфюрер расстелил карту на столе и сделал приглашающий жест. Громила Гюнтер, видимо страхуясь от возможных неприятностей, сместился ближе ко мне, причём свой автомат он перевесил за спину. Ход более чем правильный, поскольку, таким образом, он убирал оружие из зоны моего доступа, а представить, что такой задохлик, как я, может голыми руками справиться с ним, его паранойя не позволяла.

«Ну вот, фигуры расставлены на доске — теперь можно играть! Один против троих — повеселимся, однако!» — Бесшабашная решимость – не самый плохой настрой.

Теперь оставалось только придумать какой-нибудь трюк, способный повергнуть противника в замешательство. «Думай, думай!» — мысленно подгонял я себя.

— Also, zu welchen Zweck befinden Sie sich in diesem Gebiet?[37] — в голосе унтерштурмфюрера просквозили нотки раздражения.

«Не отвлекайся, вспоминай! Ну, что это за часть может быть? Так, деревни уничтожают, с партизанами борются… Командиры — из СС, и солдаты тоже… Неужто айнзацкоманда? Да, точно! Так, кто у нас в Белоруссии резвился? Хоть бы одну зацепку… В Минске с Гиммлером кто будет встречаться? Бах-Цалевски, которого часто «Зелевски» называли, и Небе… Небе командовал Айнзацгруппой «Б». А там какие были подразделения? Думай! Думай! Вроде «Б» была единственной Айнзацкомандой в составе которой сразу были зондеркоманды… Ну да! Седьмая, восьмая – это точно. А вот была ли девятая или шестая? Пофиг! Есть!»

Глубоко вздохнув, я спросил:

— HerrUntersturmführer, und Sie aus der Siebten oder Achten Sonderkommando?[38]

— WirsindvondemSiebten[39]… - машинально ответил эсэсовец и перевёл взгляд, как я понял, на громилу.

«Есть!» - И в тот же момент я оттолкнулся ногами и начал падать назад вместе со стулом. Спинка стула опёрлась на ноги стоявшего у меня за спиной немца, и он машинально схватился за неё. Я, полулежа на стуле, быстро, но плавно выбросил правую руку, вогнав заточку в средостение «гориллы». Затем резко согнулся в поясе, так, что моё туловище приняло вертикальное положение, и, выдернув «иглу», метнул её в офицера.

«Не зря я всю прошедшую недели к этим «иголкам» привыкал!» — мелькнула тщеславная мыслишка, когда я увидел, что увесистая четырёхгранная железка почти полностью вошла в шею эсэсовца в паре сантиметров выше ворота форменной рубашки.

Я соскочил со стула на левую сторону, оказавшись между эсэсовцем-верзилой и замершим в ступоре переводчиком. Ребром левой ладони я рубанул по затылку скрючившегося громилы и напрыгнул на переводчика. «Двоечка» — и я, придерживая господина Быслова «за манишку», аккуратно сажаю его на пол. После чего успеваю даже поймать за ремень верзилу Гюнтера и притормозить его падение на пол. Понятно, что условия для тамесивари[40] не идеальные, но затылок у него не крепче двух кирпичей, это точно.

Теперь надо разобраться с солдатами, что сторожат в сенях Дымова. Но, первым делом - вооружиться. Я подобрал автомат Гюнтера, который оказался бергмановским МП-35, затем быстро обогнул стол и вытащил из кобуры всё ещё хрипевшего унтерштурмфюрера пистолет. «Ого, «Браунинг Хай Пауэр»! Серьёзная машина! И даже любимая. Виртуально, понятное дело», — покойный явно знал толк в короткостволе. Особенно приятным в нашей ситуации становился тринадцатизарядный магазин. Короткий удар рукоятью пистолета в висок избавил эсэсовца от мучений, а меня от шумового фона.

«Интересно, а что это сторожа до сих пор не прибежали? — внезапно пришла мне в голову мысль. — Неужели я так тихо сработал? Хотя, может быть они привычные к тому, что господа офицеры кого-нибудь при разговоре кулаками стимулируют. У покойного Гюнтера телосложение для таких развлечений более чем подходящее.»

Я медленно досчитал до десяти. Ничего.

«Как там их зовут? Полтцен, вроде… Ну, начнём, благословясь…» — и, обойдя стол, я встал слева от двери.

— Poltzen, komm hier! Schnelle! — гаркнул я.

Дверь распахнулась, и влетевший в комнату солдат споткнулся об аккуратно подставленную мною ногу. Удар солидным деревянным прикладом автомата по затылку, и одним противником стало меньше! «Хорошо, что они каски не носят, а в пилотках рассекают!»

Из-за спины долетели звуки какой-то непонятной возни. Разворачиваюсь… И на порог комнаты плашмя рушится ещё один немец. Несмотря на удивление, я хладнокровно пинаю его в висок.

— Лёш, это ты его подсёк?

— Да.

— Руки свободны?

— Да.

— Дверь входную запри…Только тихонечко, — адреналин схлынул, и на меня наваливается вялость.

Присаживаюсь на лавку у стены и плескаю в лицо несколько раз водой из деревянной кадки, стоящей тут же в углу. Хоть дух переведу, пока никто не видит. Насмерть бить людей руками — то ещё развлечение, а я на героя кинобоевика никак не тяну. На одном адреналине и жажде жизни, считай, выехал. И дело тут совсем не в технике...

В сенях слышна негромкая возня.

— Зельц, ты чего там?

— Лавку поперёк прохода ставлю. Щеколда больно хлипкая.

— А, — протянул я, — ну ставь, ставь…

Когда Дымов вошёл в комнату, я как раз шарил рукой в кадушке с водой, пытаясь нащупать спрятанный там «вальтер».

— Лёш, вон того пузанчика свяжи, он живой должен быть. Как справишься — сюда возвращайся, дверь сторожить. А мне подумать надо.

Дымов быстро снял ремень с одного из вырубленных солдат и направился к переводчику.

Я же воспользовался паузой, чтобы хорошенько обмозговать ситуацию.

«Так, мы внутри, вооружены и свободны. Это всё — актив. Вокруг дома десяток злых эсэсманов и ещё неизвестно, сколько прячутся по кустам и в пустых домах — это пассив… — принялся я, что называется, «подбивать бабки». — Люк рядом — это плюс, но связи с ним нет — это, естественно, минус. Вариантов у нас немного: прорываться с боем или, попробовав обмануть немцев, тишком смыться. Хотелось бы, конечно, и «языка» с собой захватить, но тут не до жиру, самим бы уцелеть».

Алексей как раз закончил с пленным, вооружился и присел рядом со мной:

— Ну, что надумали, товарищ старший лейтенант?

— Пока ничего, осмотреться надо, — и я направился к окну.

Аккуратно выглянув из-за ситцевой, «экономной», в пол-окна, занавесочки в цветочек, я оглядел двор. У ворот стояло четверо немцев и, судя по жестикуляции, вели «разговор за жизнь». Это могло означать как то, что они беспечны и ничего не опасаются, но также и то, что они надеются на сильные внешние посты. Знать бы это точно… «О, а машины они никуда не убрали! — отметил я для себя, — и, вполне возможно, что это именно беспечность, могут считать, что раз двоих поймали, остальные сюда не придут. А ведь грузовик в центре села виден издалека, и выдаёт засаду. Ладно, ещё подумаю…».

Я отошёл от окна и принялся обыскивать командира эсэсовцев: стащил с него камуфлированную куртку, снял мундир, и выгреб всё из карманов. Немного подумал и снял и китель и куртку. Пришлось в пору, только длинновато немного. И лацканы чуть кровью запачкало. Снял брюки. Полностью переоделся. Подпоясался. Сунул «браунинг» назад в кобуру. Дымов от двери молча наблюдал за моими манипуляциями.

— Что смотришь? Солдатам по башке ещё по разику дай, а то вдруг очнутся. И документы с барахлом собери. – Командовал я больше для того, чтобы Лёшка не «зависал», чем по необходимости.

Тут на память мне пришли детские годы, когда летом меня иногда отправляли к многочисленным бабушкам в деревню. Я прошёлся по комнате, внимательно разглядывая дощатый потолок. Одно место в дальнем углу показалось мне подозрительным. Принеся стул, я встал на него и, дотянувшись до потолка, сильно ударил по доскам. Одна из них вылетела из пазов, открыв проход на чердак. За несколько секунд я убрал остальные и, подтянувшись, оказался наверху.

Крыша крыта дранкой, и я без особых проблем проделал в ней отверстие. Соседний дом, в котором располагались немецкие наблюдатели, оказался как на ладони.

«А вы явно расслабились, парни», — в чердачном окне напротив мелькнул силуэт. – «Хотя нет, с земли их не заметишь, а издалека – кто же на дерево-то полезет?». Когда мы, лёжа в кустах, наблюдали за деревней, крыши и окна тоже осматривали, но ничего не заметили. Тут меня осенило! Свесившись в люк, я спросил:

— Зельц, нигде зеркала не видишь?

— Вон, на стенке висит, — последовал ответ.

— Сними и подай сюда. У солдат нашёл чего-нибудь интересного?

— Одна граната, но она непонятная какая-то, я таких никогда не видел.

— И её сюда давай, посмотрю, что это за загадка такая…

Ждать пришлось недолго, сначала в люке появилось небольшое, сантиметров двадцать на пятнадцать зеркало, а когда я забрал его, то Дымов протянул мне небольшой стальной цилиндр, опоясанный металлической лентой с кольцом предохранительной чеки на боку.

— Это «М-тридцать четыре», ударного действия. Нечасто встречается, но неплохая, — объяснил я Зельцу. — Пока я тут рекогносцировкой заниматься буду, ты бы переоделся что ли? С солдата мундир сними. И ещё… Бугая эсэсовского раздень, и вещи его в узел свяжи — пригодятся… Командиру! — все эти распоряжения я давал больше для того, чтобы успокоить Дымова да и самого себя. Ну не поддаваться же паническим мыслям вроде «Мы попали!» или «Хрен мы отсюда выберемся!»?

… С зеркалом в руках я подошёл к маленькому слуховому окошку, смотревшему в сторону того леса, где мы распрощались с Люком. Поймав луч солнца, я пустил солнечный зайчик. И ещё. И ещё… Две длинных вспышки… Длинная, короткая, длинная… Три коротких и длинная… Две коротких… короткая, две длинных…

М Ы Ж И В Ы! М Ы Ж И В Ы!

Спустя пару минут в поле я заметил две вспышки!

«Саня тут!» — внутренне возликовал я.

П О Й Д Ё М Н А П Р О Р Ы В П О Д Д Е Р Ж И! — для верности я повторил передачу три раза.

Снова две ответные вспышки.

Время, отпущенное нам, стремительно уходило, а внятного плана у меня всё ещё не было.

«Итак, что мы имеем? Три окна выходят на улицу, где сейчас - человек десять немцев… Одно окошко выходит на другую сторону, во двор, там за забором начинается поле, на котором Люк замаскировался… К югу от нас дом с ЭнПэ, а за ним, метрах в ста, лес, в котором прячется неизвестно сколько немцев. Северное направление — вообще не вариант, там поле и дорога, а до ближайшего укрытия — километра полтора. Мда… Ситуация…»

— Зельц, сколько у нас патронов?

«Если патронов хватит, можно, конечно попробовать немцев перебить… Нет, это из области фантастики, нас двое, ну, с учётом Люка — трое, а их отделение.»

— Больше сотни винтовочных, один запасной магазин к автомату, «вальтер» с двумя магазинами у этого здорового, и ещё одна граната. В сапоге у часового была.

— Угу. Понял. — «Прорыв — точно не вариант».

Я ещё раз обвёл взглядом комнату, подошёл к окну, выходившему во двор.

«А что если…» — прикинул я расстояние до забора и хозпостроек, выстроившихся в ряд вдоль него, потом бросился в «парадную» часть комнаты. Распахнул дверцы небольшой горки. «Нет, не то… Так, а это что за бутыль? Ура! Масло. Подсолнечное».

— Ты чего? — удивился моей порывистости Дымов.

— Придумал, как нам отсюда уйти! — весело ответил я, — Лампу сними!

— Зачем?

Я сделал пару глубоких вдохов и выдохов, успокаиваясь:

— Слушай сюда. Там, сзади есть окошко, выходящее на зады. Ты вылезаешь наружу, я передаю тебе «языка», и ты медленно и печально ползёшь с ним к ближайшему сараю. Заползаешь между сараем и забором и ждёшь меня там. Понятно?

Глаза Зельца округлились:

— А вы, то есть ты? Я тебя не брошу!

— Со мной всё будет хорошо, не переживай. Должен же кто-то отступление прикрыть? Так что давай, лампу сними, и керосином пол полей! А потом ещё и маслом из этой бутыли… — тут в одном из ящиков, которые я осматривал во время разговора, нашёл две толстенные свечи. — И свечу одну на пол искроши. Керосином вот здесь, у входа плесни. Ну, пойду тонкой работой заниматься!

«Гранаты у нас двух типов: с тёрочным и с ударным взрывателями. Для ловушки обе не подходят… Значит, будем импровизировать…»

Пока голова была занята раздумьями, руки делали свою работу, то есть аккуратно открывали окошко. Пришлось только кончиком «иглы» подцепить раму.

«Всё тихо!» — я осторожно выглянул наружу. Старая яблоня очень удачно закрывала заднюю сторону дома от немцев, сидевших на НП, да и заросли крапивы вдоль забора внушали уважение, так что шансы на удачный побег уже не казались мне такими призрачными. Теперь главное — точный расчет по времени. Ну и наглость, конечно…

— Антон, товарищ старший лейтенант, а может ну его, этого немца? — сказал Дымов, когда я вернулся в «переднюю». — Нам бы самим выбраться.

— Это ты прав, пожалуй… Ну, тогда убей его, чтобы не мешался…

Алексей замер, ошарашенный таким предложением.

Если честно, то, невзирая на всё, виденное мной за прошедшие две недели, мысль о спокойном убийстве связанного человека по-прежнему претила моим моральным принципам. Одно дело в бою, или часового там снять, но вот перерезать горло связанному… Увольте!

Тут Дымов мотнул головой, словно человек, решившийся на прыжок в холодную воду, схватил со стола немецкий штык и, с перекосившимся лицом бросился к немцу-переводчику, лежащему на полу. Я даже рта не успел открыть, как он всадил клинок в шею пленного! Потом он схватился за голову и сел рядом с убитым.

«Ну, я и дурак! У него же сейчас истерика случиться может!»

Я метнулся к кадке с водой и, зачерпнув полный ковшик, подошёл к Лёше:

— На, воды выпей!

Тот вначале промычал что-то невнятное, но потом протянул руку и, схватив ковш, начал жадно пить.

— А я и не знал, что это так тяжело… — произнёс он, допив. — А ты ведь, когда мы только встретились, двоих сразу убил… Всё, я уже очухался!

Рассказывать Алексею про свои моральные терзания я не стал, вот выберемся, тогда в жилетки друг другу и поплачем.

— Лёш, всё будет в порядке. Бери «вальтер» и полезай в окошко, — и я протянул ему лежащий на столе пистолет громилы. — Только не стреляй ни в коем случае, по крайней мере, пока я не скомандую. Ну, с богом!

Я помог ему спуститься из окна, передал свёрток с «честно наворованным» и дождался, пока он доползёт до зарослей крапивы.

… - Alarm! Alarm! — заорал я, что было мочи, и два раза выстрелил из маленького «вальтера» в лежавших на полу солдат. Затем бросил пистолет на стол и, подхватив автомат, тщательно прицелился, и дал две коротких очереди по солдатам, встрепенувшимся у ворот. Двое рухнули, а остальные залегли. Тут же входная дверь задрожала от мощного удара. Отложив автомат, взял со стола маузеровский карабин и выстрелил через дверь. В ответ - стон и выкрик «Scheiße!». «Минус три», — удовлетворённо подумал я и снова переключился на автомат. Смену оружия я планировал с самого начала – пусть помучаются, угадывая, сколько против них человек!

Два солдата, видимо посчитав, что внимание обороняющихся отвлечено на дверь, рванули от ворот к дому. Одного успел снять из автомата, а вот второй проскочил в «мёртвую зону». Лежавшие за забором немцы открыли частый огонь по окнам. Комната наполнилась звоном бьющегося стекла и взвизгами пролетающих пуль. Пришлось броситься на пол. В дверь снова сильно ударили. Я выпустил по двери остаток магазина и пополз вглубь комнаты. За дверью уже выли на два голоса. «Порядок!»

Я цапнул карабин и, привстав на колено, выстрелил в окно. В ответ прилетел рой пуль, пара из которых, попала в горку с посудой, снова наполнив комнату стеклянным звоном. «Ну, ещё разочек!» — подбодрил я сам себя, снова привставая на колено.

Один из немцев, приободрённый мощной огневой поддержкой товарищей, встал, собираясь рвануть к дому. Я аккуратно посадил «его на мушку». Выстрел! Немец мешком валится, едва войдя в калитку. «А теперь фейерверк!» — я переместился так, чтобы от окон меня прикрывала печь, и, встав на колени, поджёг кусок бересты, который я пару минут назад взял из кучи растопки именно для этой цели. Дождавшись, когда береста разгорится, бросил её в «переднюю». Досчитав до пяти, выглянул из-за печки — всё в ажуре! Весело выбрасывая колечки копоти, горел керосин, шкворча и разбрасывая огненные капли, занялось масло. Медленно таяли кусочки свечи. «Скоро тут будет жарко!» — подумал я, и тут заметил забытый мной на столе маленький «вальтер». Внезапно мне стало очень жаль этот маленький, ладный пистолет, который и в моё время, пользовался немалой, несмотря на восьмидесятилетний возраст, популярностью. Я уж совсем собрался метнуться к столу, но тут немцы, видимо устав ждать, решили играть по-взрослому!

На окна обрушился настоящий ливень из пуль, а входную дверь прошила длинная, патронов в двадцать очередь. Спустя секунду в горке не осталось ни одной целой тарелки или стакана, а от одной из пуль — расселась, звонко тренькнув, поллитровка, стоявшая на шкафу. Поток какой-то прозрачной жидкости волной скатился вниз, и вся горка внезапно окуталась рыжим пламенем! «А вот и керосин, что я не нашёл! — в комнате стало по-настоящему жарко. — Ходу!» — скомандовал я сам себе, закинул автомат за спину и рванул к окну.

… Выпрыгнув из окна, я замер. За углом немцы выламывают входную дверь, очевидно торопясь прийти на помощь своим уже мёртвым товарищам. Выудив из-за ремня немецкую «толкушку», в два движения свернул колпачок на конце рукояти. Дернув за шнурок, я отправил гранату в окно и метнулся к зарослям крапивы. Через несколько секунд в доме рвануло, да так, что по крапиве прошелся поток мелкой стеклянной крошки.

— Scheiße! — услышал я возглас метрах в двадцати от себя, потом там же помянули чёрта, разнообразных свиней и перешли на совсем уж непонятный мне народный фольклор. «Вот и подмога из леса пожаловала! — смекнул я, ужом вворачиваясь поглубже в колючие заросли. — А ведь выскочи я из дома на минуту позже — точно бы угодил к ним в лапы!»

Пожар, между тем, разгорелся не на шутку. Сейчас языки пламени вырывались из окна на метр, не меньше. Трещала, разгораясь, дранка на крыше. «Погостили, пора и честь знать», — пришла мне в голову мысль. Медленно-медленно, по паре сантиметров за раз пополз сторону того места, где должен был ждать меня Дымов.

***

Командиру Айнзацгруппы Б

группенфюреру СС и генерал-лейтенанту полиции

Артуру Небе

От командира Зондеркоманды 7b штурмбаннфюрера СС Гюнтера Рауша.

Секретно.

Доношу до вашего сведения об инциденте, произошедшем в моей команде 22 июля сего года.

Одна из подкоманд под руководством унтерштурмфюрера СС Дайне выполняла задание по санации местности в районе севернее Ивенец. По показаниям членов группы засадой, оставленной в одной из деревень, были задержаны двое неизвестных мужчин. Одному из задержанных было около 30, а другому — 20–25 лет. (Словесные портреты прилагаются.) Как говорят свидетели, при проверке документов у них были обнаружены удостоверения сотрудников местной Вспомогательной полиции, а при проверке личных вещей — предметы, присвоенные этими лицами в пустующих домах деревни. Унтерштурмфюрер Дайне обратил внимание шарфюрера Зоблинки на военную выправку этих людей. В этот момент старший из задержанных обратился к нему по-немецки и сказал, что желает сообщить важные сведения. После этого оба задержанных были препровождены в дом сельского бургомистра для допроса. Дом перед этим был обыскан рядовыми Полтценом и Умровым. Один из свидетелей (шарфюрер Брюннер) указал также, что задержанный говорил с силезским акцентом, но при этом несколько неправильно строил предложения и допускал другие ошибки. (В настоящий момент шарфюрер находится в госпитале без сознания из-за тяжёлого ранения, так что более точными подробностями мы не располагаем.)

Вместе с задержанными в дом прошли унтерштурмфюрер СС Дайне, шарфюрер Зоблинка, переводчик зондерфюрер Быслов и уже упоминавшиеся выше рядовые Полтцен и Умров.

Примерно после 10 минут с начала допроса из дома донеслись призывы о помощи, после чего по сотрудникам зондеркоманды из окна был открыт огонь из автоматического оружия (убито 3 военнослужащих и ранено 2), что, скорее всего, означало, что преступникам удалось вступить в борьбу с допрашивавшими и каким-то образом завладеть оружием. Несколько раз сотрудники зондеркоманды предпринимали попытку ворваться внутрь дома, но преступники отбивали эти атаки. Подавив плотным ружейным огнём, с помощью прибывшего подкрепления, сопротивление бандитов, сотрудники зондеркоманды разрушили входную дверь, но бандиты предварительно полив пол и стены горючей жидкостью, подорвали гранатами себя и всех, присутствовавших в доме. Из-за начавшегося сильного пожара и отсутствия в деревне необходимых средств борьбы с огнём, вынести тела унтерштурмфюрера Дайне, шарфюрера Зоблинки, переводчика Быслова, рядовых Полтцена и Умрова, а также преступников не удалось.

Всего же в результате инцидента 1 офицер погиб, 2 унтер-офицера погибли и один тяжело ранен, 5 рядовых погибли, 2 ранены и один пропал без вести.

Прошу прислать группу экспертов-криминалистов для проведения расследования происшествия.

23 июля 1941

Командир Зондеркоманды 7b

штурмбаннфюрер СС

Гюнтер Рауш.

[1] Жаргоннное название эсэсовцев среди реконструкторов и у любителей военной истории.

[2] КСП – контрольно-следовая полоса. Участок распаханной земли в полосе государственной границы, для выявления следов нарушителей.

[3] Не стреляйте! Мы из вспомогательной полиции!

[4] Не двигаться! (нем.)

[5] Это кто? (нем.)

[6] Они сказали, что из вспомогательной полиции (нем.)

[7] Интересно. А документы у них есть? (нем.)

[8] Брюннер, проверь их! (нем.)

[9] Соответствует званию унтер-офицера в вермахте.

[10] Грабитель (англ.)

[11] Убийство (англ.)

[12] Бритый (нем.)

[13] Упитанные (откормленные) свиньи(нем.)

[14] Господин унтерштурмфюрер у меня есть важные сведения (нем.)

[15] Сведения секретные и срочные(нем.)

[16] Эта информация не для всех. (нем.)

[17] Обыщи его! (нем.)

[18] Полтцен, Умров! Осмотрите дом (нем.)

[19] Унтерштурмфюрер, подозрительного в доме не обнаружено! (нем.) В Общих СС и войсках СС при обращении к старшему по званию «господин» обычно не добавляли, считалось, что в кругу «Братства» это не нужно.

[20] Я хочу попросить вас, чтобы он при разговоре не присутствовал(нем.)

[21] Вы двое — на пост в прихожую. И этого с собой заберите. (нем.)

[22] Что вы хотели сообщить мне? И кто вы такой? Сказки про вспомогательную полицию рассказывать больше не надо! (нем.)

[23] Я из Абверкоманды 1Б. (нем.)

[24] Кому подчиняется ваше подразделение? (нем.)

[25] А вы не немец. (нем.)

[26] Да, я — фольксдойч. Мне нужен переводчик. (нем.)

[27] Гюнтер, позови Быслова, пожалуйста. (нем.)

[28] Вы позволите мне присесть? (нем.)

[29] Присаживайтесь. (нем.)

[30] У вас есть карта? (нем.)

[31] Итак, вы утверждаете, что являетесь сотрудником Абвера? (нем.)

[32] Да. Я агент абвера. (нем.)

[33] Хорошо. А почему у вас документы полицейского? (нем.)

[34] Я получил их как прикрытие. Это лучше, чем Советские бумаги. (нем.)

[35] Где ваша зона действий и какие у вас приказы? (нем.)

[36] Я могу показать на карте(нем.)

[37] Так с каким заданием вы оказались в этом районе? (нем.)

[38] Господин унтерштурмфюрер, а вы из седьмой или восьмой Зондеркоманды? (нем.)

[39] Мы из седьмой… (нем.)

[40] В карате – тамесивари – проверка силы удара, через разбивание твёрдых предметов: камней, досок, ледяных глыб.

Глава 11

Глава 11

№3 Из дневника боевых действий 322-го полицейского батальона с 21 июля по 5 августа 1941 г.

25 июля 1941 г.

Начало акции по эвакуации населения из Беловежской пущи. Были эвакуированы населенные пункты: Буды, Теремышки и Погорельцы, 4-9 км северо-западнее Беловежи, эвакуировано 183 семьи (921 чел.) в дер. Захарцы и Смоляны, 8-11 км восточнее Пружан. 1-я, 2-я и 3-я роты на 24 грузовых автомашинах быстро доставляли женщин, детей и стариков к местам нового поселения.

26 июля 1941 г.

Были эвакуированы деревни: Масево-Новое II, Масево I, Ланожино, Чолы и Замошье в районе примерно 13 км севернее Беловежи. Эвакуировано 200 семей (1240 чел.).

Эвакуированные были переселены в дер. Грушановичи, Ласки, Новосады и Савоние в район примерно 45 км севернее Беловежи. Во время этой акции 1 коммунистический агитатор и 1 еврей (саботажник) были расстреляны. Участвовавшие в акции силы прежние, но только на этот раз 22 автомашины.

3 автомашины были командированы в Белосток для доставки 50 военнопленных, их кухонь и продовольствия. Военнопленные предназначены для уборки урожая в эвакуируемых районах.

***

… Немец сам себя выдал. Запахом. То ли ветер в нашу сторону подул, а может, это у меня обоняние за последние пару недель улучшилось, но, когда мы с Дымовым осторожно пробирались через густой лес, обходя позиции немецкой засады, я внезапно учуял запах фекалий. Человеческих. Подняв согнутую в локте руку, подал Алексею сигнал. Он присел и принялся сторожко вертеть головой по сторонам. Я же начал медленно поворачивать голову из стороны в сторону, глубоко дыша через нос.

«Почудилось или нет? От деревни запах долететь не может — тут добрых полкилометра, да и до засады метров двести, не меньше… Значит — это где-то рядом. Неужели кто-то сильно брезгливый так далеко по естественной надобности отошёл?» Охотничий инстинкт внезапно пересилил чувство самосохранения, да и наш удачный побег прибавил пару пунктов к моей самооценке.

… А ведь от горящего дома мы еле уползли, хорошо, что немцы, шедшие на подмогу со стороны поля, услышав взрыв и увидев разгорающийся пожар, решили, что спешить никуда не надо и сгрудились во дворе дома с НП. А ведь крапива, в которой мы прятались, от жара уже пожухла! Ещё немного — и мы бы лежали меж сухих стеблей и сморщившихся листьев, готовых вспыхнуть от прилетевшего с пожарища уголька, а то и просто от раскалённого воздуха. Но всё сложилось удачно, и, после пяти минут «коленно-локтевого галопа», как я назвал про себя этот способ перемещения, мы уже были за три дома от исходной точки.

В изнеможении раскинувшись под густым кустом черной смородины, мы с Зельцем переводили дух.

— Ну, Антон, поздравляю! — несмотря на хриплое дыхание, Лёшка улыбался во все тридцать два зуба.

— С чем? — протянув руку, я сорвал гроздь темных ягод и отправил её в рот. Оптимизма товарища я не разделял.

— Ну… ведь немцев сколько накрошили! И живы!

— Будь они чуть менее лопушистыми — хрен бы мы вырвались! — экономя дыхание, сквозь зубы ответил я ему. — А засаду они очень грамотно поставили. Если бы я провод с л у ч а й н о не заметил, и мы бы подготовиться не успели — могли и головы сложить. Или повезли бы нас сразу туда, где их больше, а?

Улыбка сползла с лица Дымова:

— Ты хочешь сказать, что нам просто повезло?

— Ну, умения выкручиваться из проблем не отрицаю… — протянул я. — Ладно, потом поговорим… Документы твои при тебе? – и отправил в рот гроздь спелых иссиня-чёрных ягод.

— Угу, — Лёша тоже набил рот смородиной.

— Отдохнул? — кивок в ответ.

— Тогда — вперёд, а то Люк там извёлся, поди…

… И лесную засаду мы засекли издалека. Потому что знали, где искать. Интересно, что первым пулемётный ствол, торчавший из-под корней кривой сосны засёк не я, а ползший вторым Дымов. Он, дотронулся до моего плеча и, молча показал рукой в нужном направлении. Конечно, учитывая, что часть немцев ломанулась штурмовать дом и обеспечивать ближнее оцепление, в лесу их оставалось немного, но рисковать не стоило. И мы обошли позицию врагов по широкой дуге.

Все эти воспоминания всплыли в моей голове, пока я принюхивался, ловя не самый приятный на свете запах. Наконец, я засёк засранца в секторе между «девятью» и «десятью» и взмахом руки подозвал Зельца:

— Немец до ветру отошёл. От нас метрах в двадцати, — прошептал я, приблизив лицо к лицу товарища. — Вон там! — и рукой показал направление.

Зельц встрепенулся и изобразил пантомиму о том, что, дескать, он готов взять на себя нелёгкое дело захвата врага. Я в том же стиле ответил, что и сам справлюсь.

…«Эк тебя, болезный, прихватило! — подумал я, разглядывая из кустов сидящего в «позе орла» эсэсмана. — Молочка сырого попил, что ли?». Судя по некоторым совсем не аппетитным деталям, этот ганс заседал тут минут двадцать, никак не меньше!

«Так, если я не потерял ориентировку — этот деятель сейчас сидит как раз между мной и засадой и, соответственно, у меня есть два варианта: налететь со спины, пока он занят своим «грязным делом», или подловить его на обратном пути». Выбрал я самый быстрый и простой вариант — морщась от долетающего смрада, подобрался, прячась за деревьями метра на три, а затем бросился вперёд, и аккуратно пробил ногой по голове немца. Ганс, как был со спущенными штанами, так и улетел вперёд на метр. Где и затих. Быстро проверил пульс. «Жив, засранец!» — радостно подумал я и поманил рукой Зельца, страховавшего меня из кустов.

Связав оглушённого немца и натянув на него штаны, мы поволокли «языка» в чащу. Метров через триста, не меньше, присели отдохнуть.

— Лёша, сейчас я тебя оставлю. Поволочёшь этого красавца вон в ту сторону, а я пока за захоронкой своей сбегаю. Понял?

— Да.

— Только особо не усердствуй, лучше будет, если ты где-нибудь метрах в двадцати от опушки спрячешься. Это если, конечно, ты этого жирдяя дотащишь.

До спрятанной рации получилось добраться без особых проблем, вот только голову всю сломал, пытаясь вспомнить, каким частям принадлежит цвет петлиц у захваченного нами немца. «Ваффенфарбе[1] у него жёлтый. И руны в петлицах. Кто это? Блин, никогда во всей этой фанаберии милитаристической не разбирался! Эмблемы и номера — это ещё куда ни шло, но все эти «цвета бедра испуганной нимфы в косую клеточку»! Вернусь, зольдбух[2] посмотрю», — размышляя в таком ключе, я добрался до памятной коряги и выкопал рацию. Уф, теперь и Люка можно успокоить:

— Люк Арту!

— Твою мать, Тоха! Живой!?

— Маму не трогай, Саня, мы оба в порядке. И с прибытком. Ты где лежишь?

— На краю поля, с той же стороны, где и был.

— Что видишь?

— А ты сам где?

— На пляже в оборотке от тебя.

— Ну, так посмотри сам.

«Точно, до деревни тут всего ничего», — подумал я, осторожно выглядывая из-за берегового откоса.

Горел не только подожженный нами дом, но и стоявшие рядом сараи! Немцы, насколько я рассмотрел в бинокль, с огнём не боролись, а просто оттянулись подальше от пожара. Особой суеты я не заметил, так что на ближайшие полчаса-час о них можно забыть.

— Люк, мы вокруг к тебе выйдем — на опушке пулемётная точка. На пятьсот восточнее овраг есть — там и встретимся.

— Понял тебя. Отбой.

… Зельца я нашёл неподалёку от опушки — он не стал напрягаться и тащить немца, а как только тот очухался, поставил его на ноги и поволок на поводке. Меня Алексей заметил метров с пятидесяти и привлёк внимание тихим свистом.

— Как там товарищ лейтенант? — первым делом поинтересовался Дымов.

— Всё путём. Деревня горит, а с Люком скоро встретимся.

Леша дернул немца за связанные впереди руки, побуждая встать. Тот зло сверкнул глазами и что-то промычал. Ну да, мы ведь ему рот забинтовали, точнее — сделали маску из его же собственного кителя. Носом дышать он мог, а вот через плотную ткань не особо и покричишь.

— Погоди, я зольдбух у него посмотрю, вдруг важная птица…

Немец замычал сильнее, а затем внезапно пнул Зельца в колено и бросился бежать! Пришлось броситься вдогонку. Метров через десять я настиг «быстроногого Ганса» и сбил подножкой. Эсэсовец кубарем покатился по земле, ломая своим телом кусты. Дав пленному пару подзатыльников, я схватил его за ухо и поволок обратно. Немец сучил ножками, мычал, но послушно шёл за мной.

Дымов сидел на земле, растирая колено. Оплеухой я отправил пленного на землю рядом с ним.

— Что, сильно попал?

— Сейчас узнаю, — и он попробовал встать.

Получилось.

— Пройдись! — попросил я его.

Алексей прихрамывал, но шагал довольно бодро.

— Ну и замечательно! — я посмотрел на немца и добавил по-немецки:- Aufstehn![3]

Фриц дернулся и попробовал встать, но с глухим мычанием повалился назад.

— Антон, похоже, это у него с ногой что-то, — подсказал мне Дымов.

Пришлось сесть рядом с пленным. Ощупывать «засранца» было неприятно – мало того, что немец, так ещё и эсэсовец, так ещё и «благоухающий эсэсовец». Но ещё меньше мне хотелось его убивать! «Язык» нужен. И, сцепив зубы, я начал осмотр… Стоило мне прикоснуться к его левой стопе, немец взвыл, и его выгнуло дугой:

— Чёрт, похоже, вывих! Как его теперь к нашим вести?

— Руки на плечи и понесём, — предложил Дымов.

— Ага, а он нас пинать будет. Сам видел, какой буйный!

Тут мне в голову пришла одна идея:

— Так, посторожи его, а я пока в лес сбегаю.

— Зачем?

— Слегу выломаю, — и пояснил, увидев удивление на лице товарища: — Знаешь, как охотники кабанов таскают? Лапки связали, палку потолще продели, на плечи положили и вперёд!

Долго искать подходящее деревце не пришлось и, немного попыхтев, получилось срубить его штыком от «маузера». «А было бы кукри с собой — одним ударом свалил!» — подумал я, на ходу очищая деревце от веток.

Связав ноги немца одним из трофейных ремней, мы «нанизали» его на палку и, положив её на плечи, отправились в путь.

[1] Waffenfahrbe - “Ваффенфарбе” (“оружейный “ или “военный цвет”) - После введения в 1910 г. в германской армии походного обмундирования защитного цвета ("фельдграу") возникла необходимость различать принадлежность военнослужащих к той или иной части или роду войск. Для этого служили выпушки определённых цветов по борту, воротнику, клапанам задних ложных карманов, обшлагам и обшлажным клапанам (у кого были), а так же квадратные петлицы на шинели и прямоугольные на офицерских мундирах и куртках. В вермахте “боевые цвета” размещались в виде выпушек на погонах и просветов на петлицах -“катушках” полевой блузы. Выпушек на воротнике, по обшлагам и борту, цветных клапанах под петлицами парадного мундира – “ваффенрока”. Выпушек на тулье и околыше фуражек, ‘’уголка” вокруг кокарды на пилотке. У танкистов кант цвета “ваффенфарбе” огибал прямоугольные петлицы на воротнике, воротник танкистской куртки, края отворота и донца пилотки. Наконец, цвета “ваффенфарбе”, было основное поле боевого знамени части.

[2] Зольдбух (солдатская книжка) – удостоверение личности единое для всех военнослужащих Германии.

[3] Встать! (нем.)

***

Немец оказался парнем нелёгким, весом за центнер, так что, когда мы свернули в чащу и двинулись вдоль оврага, пришлось останавливаться на отдых через каждые двести-триста шагов. В дополнение у него опять начались проблемы с кишечником, что, настроение нам совсем не подняло. Вот так — воняя и спотыкаясь, мы прошли ещё метров четыреста вдоль оврага, как из кустов раздался окрик:

— Стой! Хенде хэх!

Я матерно выругался вслух. А вы бы как отреагировали на такой насыщенный неприятностями денёк? И так с периодичностью в пять минут в голове проскакивала мысль, что ну его к чёрту, в деревни ходить! Из кустов в ответ на мою сложносочинённую тираду послышалось неразборчивое бормотание, в котором я улавливал лишь отдельные слова — «лается, как собака», «бдительность», «батальонный». Судя по лексике, да и по языку, встретились мы нашими, советскими.

— Ты руки-то подыми! — раздалось уже значительно ближе.

— А этого что, бросить? Так ушибётся ведь…

— Но-но, разговорчики! — прикрикнул невидимка.

Я скосил глаза. Из кустов на меня смотрели три винтовочных ствола.

— Нечаев! Обыщи их! — раздалось из тех кустов, где до этого слышалось бормотание.

— Ну, точно, Лёха, как в присказке — «из огня да в полымя»! — весело сказал я, обращаясь к Дымову.

Понятно, что никакими своими мы, на первый взгляд не были, да и на второй – тоже. На мне эсэсовская пятнистая куртка, форменные штаны и фуражка покойного унтерштурмфюрера, автомат немецкий за спиной, а Лёха – в полицайском, даже повязка на месте.

— Я сказал, отставить разговорчики! — снова прикрикнул на меня загадочный Нечаев, выходя из кустов.

Крепкий кряжистый мужик прошёл через довольно густой подлесок как нож сквозь масло, да так, что ни один сучок не треснул. Впрочем, учитывая, что на воротнике данного субъекта красовались зелёные петлицы с тремя треугольниками, ничего удивительного. Старослужаший-пограничник, что вы хотели-то?

Закинув винтовку себе за спину, он снял у меня с плеча «эмпешник», вытащил у меня из кобуры «браунинг», затем избавил Дымова от «вальтера» и нагана и карабинов.

— Товарищ батальонный комиссар, они, похоже, от страха обделались, — сказал он, отойдя на пару метров, и взяв нас на прицел. Дымовского «нагана».

Из кустов вышел пожилой, лет пятидесяти, мужчина с двумя «шпалами» на чёрных петлицах и большими красными звёздами на рукавах.

— Кто такие? — грозно спросил он, разглядывая нас через толстые стёкла смешных круглых очков-«велосипедов».

— Партизаны мы, — сделав «лицо попроще», ответил я. — Вот, немца в плен взяли.

— Документы есть? — снова спросил комиссар, забирая у Нечаева мой автомат.

Повертел в руках, хмыкнул, посмотрел на «связку» пистолетов, затем свирепо уставился на меня:

— А пистолетики-то немецкие!

— Товарищ комиссар, можно мы пленного на землю положим? Тяжело. А документы у нас есть, вы не сомневайтесь.

— Кладите. Только без глупостей!

Как нарочно в наушнике, вставленном в моё левое ухо, раздался голос Люка:

— Тоха, я вас вижу. Что за хмыри?

Ещё на «пляже», вытаскивая захоронку, я надел тангенту на палец, пропустив провод через рукав, так что теперь смог устроить для Люка маленький радиоспектакль. И ещё я очень порадовался, что вместо большого телефона, взял маленький, с прозрачным волноводом.

— Алексей, давай опустим этого кабанчика вонючего, а потом покажи товарищу комиссару докУменты… — я нарочно исковеркал слово «простонародным» ударением.

— Ага, понял, — услышал я в наушнике. — Сейчас я их обойду!

Я снял с плеча «вертел» с висевшим немцем, и, опуская ношу на землю, подмигнул напарнику. Зельц всё понял правильно, и молча потянулся ко внутреннему карману.

— А ну не балуй! — послышался окрик пограничника.

— Сержант, да ты же сам нас обыскал! — «искренне» возмутился я, поводя плечами, чтобы проверить, не потерялась ли метательная «игла», висевшая у меня между лопаток. «Вернусь, надо будет Лиду поблагодарить, за то, что чехол сшила и рукоятку шнуром оплела, — решил я для себя. — Букет нарву!»

— Давайте, что там у вас! — требовательно протянул руку комиссар.

— Вот, — и Дымов, сделав шажок немного в сторону, отдал своё удостоверение.

«Ох, не зря с тобой Бродяга занимался, не зря!». Алексей, помня, науку старого опера, после передачи документов не остался стоять на месте, а маленьким шажком сместился ещё больше в сторону, уйдя с линии обстрела засады.

— Так, «оперуполномоченный Заславльского горотдела милиции ГУ РКМ», — вслух прочитал комиссар. — А не далеко вы от своего города забрались?

«Он что, дурак или издевается?» — только и подумал я, услышав подобное заявление.

— А вы, товарищ батальонный комиссар, не далеко от места постоянной дислокации оказались? Или это вы так наступаете? — непроизвольно вырвалось у меня.

На круглом и скуластом лице политработника заходили желваки, и он сказал, нет, скорее, выплюнул:

— Ах ты, гадина! — и потянулся к своей кобуре.

Зачем, я так и не понял, поскольку у грозного политбойца в руках и так был трофейный пистолет-пулемёт, а стоявший рядом пограничник держал в руках аж два пистолета — мой и Зельца. Пришлось уворачиваться от излишне нервного комиссара. Ну, не совсем уворачиваться, но, дав ему достать наган, оружие я у него отобрал, одновременно прикрывшись его телом от засады и направив ствол «тридцать пятого» на пограничника. Погранец, как человек опытный, с одного взгляда оценил мой «заход», и стоял, не дергаясь – дуло автомата смотрело точно ему в живот.

Комиссар, возможно и побрыкался бы, но в его подмышку упирался жёсткий и некомфортный палец. Во-первых, это больно – межрёберные мышцы – штука чувствительная, а во-вторых, была у меня мысля, что принял он его за пистолетный ствол.

«Совсем я сегодня задолбался! На людей, вот, чуть что, кидаюсь… И чего я такой резкий?» — мысленно корил я себя, пытаясь нащупать тангенту. Хорошо, что оборудование у меня было своё, что называется, притёртое. Так тангента, надетая на указательный палец правой руки, совершенно не мешала мне пользоваться стрелковым оружием, к тому же её можно было включить, просто прижав палец посильнее к оружию.

— Саша, танцуем! — воззвал я к прячущемуся в кустах Люку.

Через пару секунд поодаль захрустели ветки, а затем строгий Сашин голос спросил:

— Ну что, военные, будем глазки строить или руки поднимать?

Комиссар, с которым я продолжал обниматься, попробовал подёргаться, и мне пришлось посильнее надавить на болевую точку. Ветеран политических баталий охнул и притих.

— Лёша, забери у товарища «наган», — попросил я Дымова.

Пока милиционер выполнял мою команду, Люк, угрожая автоматом, выгнал из кустов на прогалину трёх бойцов.

— Ну что, товарищ батальонный, может, поговорим без экзальтации? — спросил я, отстранившись от своего «живого щита» и подтолкнув его по направлению к сержанту.

— Ладно, — голосом хриплым от сдерживаемого гнева, ответил он.

— А вы, товарищ сержант, — обратился я к пограничнику, — будьте так добры, ручки за головой в «замок» сцепите! А то знаю я вас, резких.

Погранец в ответ криво усмехнулся, мол, кто бы про резкость говорил, но приказ выполнил.

Я, продолжая держать уже обоих на мушке, отошёл на пару шагов и попросил:

— Сядьте на землю!

Не то чтобы была большая вероятность, что они на меня нападут, но порядок есть порядок. Когда приказание было выполнено, я сказал, обращаясь к комиссару:

— Наши документы вы видели, теперь хотелось бы увидеть ваши.

Этот пожилой, явно много повидавший за свою жизнь мужчина поморщился, а потом потянулся к нагрудному карману. Я покачал головой:

— Товарищ сержант милиции, заберите у гражданина документы.

Алексей забрал удостоверение «политмайора», как я обозвал про себя батальонного комиссара и протянул мне:

— Белобородько Василий Иванович, одна тысяча восемьсот восемьдесят девятого года рождения, — вслух прочитал я, — батальонный комиссар, двести девяносто шестой стрелковый полк, тринадцатая стрелковая дивизия.

Люк поднял руку, привлекая моё внимание.

— Да, слушаю вас, товарищ лейтенант, — после этих слов лица «пленных» смягчились.

— Товарищ старший лейтенант, — подыграл мне Саша, — а, может, потом поближе познакомимся с товарищами? Немцы слишком близко.

— Ну что, товарищ батальонный комиссар, готовы к нам в гости сходить? — задал я вопрос командиру окруженцев. — Тут недалеко — километров пятнадцать. И, не могли бы вы попросить ваших бойцов немного н а ш трофей понести? — и я кивнул на валяющегося на земле эсэсовца.

Белобородько встал и, машинально отряхнув брюки, требовательно протянул руку.

— Алексей, — обратился я к Дымову, — верни товарищу документы и оружие.

Получив назад своё имущество, комиссар поправил очки и, помолчав несколько секунд, спросил:

— А каких же это вы войск старший лейтенант… товарищ? — заминка перед последним словом была заметна, и весьма!

— Партизанских, я же сказал, — и я отвернулся, протягивая Зельцу его «вальтер», а затем спросил в ответ: — Это весь ваш наличный состав?

Батальонный замялся, но его перебил сержант-пограничник:

— Нет, ещё три десятка человек, но они ослабли сильно, так что не стоит их так далеко таскать! — за что получил яростный взгляд от комиссара. — А вы, Василий Иванович, глазом на меня не сверкайте. Не видите что наши это люди? Я по ухваткам вижу…

Получив от меня благодарственный кивок, пограничник подхватил с земли свою винтовку и, обведя присутствующих повеселевшим взглядом, сказал:

— Сержант Нечаев к маршу готов!

***

До разрушенного моста топали мы без малого четыре с половиной часа. И шли осторожно, и жирненький «трофей» здорово снижал скорость. К реке вышли, когда солнце уже заметно клонилось к западу. Впрочем, меня это нисколько не смущало, скорее – наоборот. Переправляться через реку при свете дня было если и не самоубийством, то чем-то близким к этому.

Оставив наших спутников сторожить «языка», мы с Люком отошли в сторонку и, выйдя на связь, доложили командиру о результатах экспедиции.

— У нас всё более-менее тихо, — ответил Фермер. — Но реку форсировать раньше одиннадцати я вам запрещаю! Ждите сигнала от группы прикрытия. Как поняли?

Спорить с командиром в данной ситуации никто не собирался.

…Всю дорогу мы с окруженцами вели осторожные беседы, прощупывая друг друга. Нечаев оказался отделённым командиром из Августовского погранотряда, и, как я правильно просёк, на границе давно – с тридцать седьмого года, а комиссар Белобородько был призван в тридцать девятом «на усиление» с должности второго секретаря одного из райкомов Московской области. Войну он встретил на границе в составе Десятой армии, а последнюю неделю командовал сводным отрядом окруженцев, после того как предыдущий командир — подполковник-танкист, погиб, попав в засаду, устроенную немцами в одной из деревень. Трое бойцов были из разных частей всё той же Десятой армии.

Из рассказов мужиков выяснилось, что примерно с неделю назад немцы начали активно зачищать окраины пущи, причем, судя по описаниям, применяя тактику «выжженной земли». Как сказал мне Нечаев:

— Мы уже дней пять, как к пустым деревням не подходим. Там или засада, или такое увидишь, что спать потом не получается! — при этом лицо этого весёлого и компанейского уроженца Забайкалья перекосила гримаса боли и ненависти. – А других пока не попадалось. Мы и к этой шли посмотреть – есть ли кто, но стрельбу услышали и решили обойти кругом. Только если ночью где по огородам пошерстить получалось.

Картина вырисовывалась, прямо скажу, совсем не радостная.

— Ничего, недолго им резвиться осталось, — постарался я приободрить собеседника. — Мы как раз за тем на разведку и пошли.

— Я, конечно, извиняюсь, а вы по званию кто? А то, почитай, полдня уже вместе, а как обращаться я и не знаю.

— Старший лейтенант госбезопасности я, — будь вопрос сформулирован по-другому, я, может, и придумал какую-нибудь легенду. К тому же Нечаев был мне симпатичен, может быть потому, что много лет назад я и сам был старшим сержантом пограничных войск.

Нечаев попытался вскочить.

— Да сиди ты, чего заметался? Нормально же сидели, — успокоил я его со смешком.

— А вы правду сказали, ну, про партизан?

— Да, чего мне врать-то?

— А у нас на заставе старшина один был, так он рассказывал, что базы партизанские ещё с Гражданской по всей Белоруссии были.

— Были, да сплыли. Вот, сам видишь, заново всё начинать приходится. Кстати, вопросец у меня к тебе есть.

— Спрашивайте, товарищ старший лейтенант!

— Ну, не кричи так. Ты сам-то как уцелел? Я слышал, что практически все погранцы так на рубеже и остались.

— Слово вы интересное сказали. «Погранцы» — я и не слышал, чтоб нас так называли. А насчёт выжил… Так нас, тех, кто с застав вырвался, конечно, сразу в тыл отвели, и отряды истребительные формировать начали. Наш при штабе третьей армии сформировали… Только, вот, штаб мы быстро потеряли.

— В смысле?

— Ну, нас то туда, то сюда кидали. Всё диверсантов и десантников немецких отлавливали, а штаб и убыл в неизвестном направлении. Бардак, одним словом…

— Н-да, невесело вам пришлось. Про нынешний отряд ваш расскажи, — попросил я его.

— Всего нас сорок семь человек. Двенадцать раненых, из них, боюсь, трое скоро… того… — сержант понизил голос: — Товарищ батальонный комиссар, командир хороший, заботливый, но вот плана у него никакого нет, что обидно. С едой — полный швах! Уже дня три, как на подножном корму. Патронов мало, вот многие оружие и побросали. Но всё равно, не то, что пару недель назад было…

— А что тогда?

— Многие хитрожопые прям так, с боекомплектом и выбрасывали. Когда по деревням расходились. Всё говорили: «вот наши наступать начнут, а мы тут как тут», — и он презрительно сплюнул. — Я даже парочку таких — к ногтю!

— И правильно сделал. Но ты не беспокойся, большинство сейчас по лагерям военнопленных сидят, а кто и в полицаи подался…

— А это что за птицы такие?

— Немецкая вспомогательная полиция из местных жителей. У напарника моего повязку белую видел? Вот такие и выдают. И бумаги, — я достал удостоверение полицая и протянул ему.

— Вот суки! – прочитав, заключил он. — И что, их против нас бросят?

— Нет, они больше с «мирняком» воюют. И иногда одиночек отлавливают, мы несколько таких невезучих освободили. Но вот то, что они местные – плохо. И леса знают вокруг и болота. Да и начальство партийное с активистами в лицо знают. Ладно, ты посиди пока, отдохни, — и с этими словами я поднялся. Устраивать радиосеанс на глазах малознакомого человека, будь он хоть трижды пограничник, не стоило, а идея, пришедшая мне в голову, требовала согласования с командованием.

***

Через реку мы перебрались вскоре после полуночи, и наскоро поприветствовав встречавший нас дозор, споро поковыляли к лагерю. За то время, что мы дожидались команды, все члены нашей небольшой группы ухитрились даже поспать по часу-полтора, а желудки своим голодным урчанием только придавали нам прыти.

Когда мы оказались в расположении, встречать нас вышел сам командир.

Я вышел вперёд и отрапортовал:

— Товарищ майор госбезопасности, группа с задания вернулась. Потерь не имеем. В ходе выполнения задания уничтожено пять военнослужащих противника, ещё пять — вероятно. Захвачен и доставлен один пленный! Встретили группу окруженцев! — и я показал рукой на "гостей". – Старший лейтенант госбезопасности Окунев доклад окончил!

Я с удовольствием смотрел на вытянувшуюся физиономию Белобородько. Ну, ещё бы! Лагерь наш никак не походил на базу партизан-ополченцев. Аккуратно натянутые низкие тенты, много машин, секреты на подходах. Все в форме, пусть и странной. А командует всем этим полковник. Судя по выправке — кадровый.

Фермер же одобрительно похлопал меня по плечу и повернулся к нашим гостям:

— Майор госбезопасности Куропаткин. Александр Викторович.

Белобородько вытянулся по стойке «смирно» и, козырнув, представился в ответ:

— Батальонный комиссар Белобородько! Командир сводного отряда.

— Вольно, товарищ батальонный комиссар, — привычно ответил наш командир. — Вы с вашими бойцами пока подкрепитесь, а через полчаса мы с вами пообщаемся, хорошо? — и совершенно неожиданно для меня скомандовал: — Вячеслав Сергеевич! Товарищ майор! Пообщайтесь с товарищами.

Когда мы с Александром отошли, он приобнял меня за плечи:

— А ты, гадский папа, везунчик! Ну, давай, подзаправься, пока мы пленного разговорим. Но потом жду тебя с настоящим докладом. А Слава пока «союзников» в оборот возьмёт. Ты же с ними питаться будешь, вот и поможешь ему.

У тента, временно являвшегося столовой, меня радостно встретил наш зампотылу:

— С возвращением, товарищ старший лейтенант! Вот, горяченького поешьте!

— Спасибо, Емельян!

Как раз в этот момент боец, тот самый седой, которого мы освободили, когда зерно воровали, принёс котелки, от которых исходили одуряюще вкусные ароматы. Он поставил их на расстеленный брезент:

— Вот, кушайте.

Потом он поднял голову и его взгляд упал на лицо Белобородько:

— Товарищ комиссар! — голос его стал растроганно-хриплым. — Вы! Живы значит!

Комиссар вгляделся в лицо седого, потом привстал:

— Самойленко?! И ты выжил! — голос его странно сломался, и он повернулся к сидевшему с ним рядом Трошину: — Товарищ майор, это боец из нашего батальона, вы представляете?! Третья рота, так? — спросил он у бойца.

— Верно, третья.

— Это когда же мы в последний раз виделись?

— Пятого числа.

Мне подобные сцены были знакомы по виденным в детстве фильмам, и то, я почувствовал как комок подступил к горлу, а вот у большинства присутствующих, ещё не привыкших к войне, глаза подозрительно блестели. Чтобы не смущать никого, я молча взял свою миску, наполнил её едой и отошёл в сторонку. Вскоре ко мне присоединился Трошин.

— Не поверишь, Антон, — начал он, опускаясь рядом со мной на землю, — слёзы на глаза навернулись. И люди они друг другу почти чужие… А что же после этой войны со всеми нами будет, а?

— Не знаю, Слава. Жить будем, кого не убьют.

— Ну, ведь не может так быть, чтобы всё по-старому осталось! Я сегодня целый день думал над тем, что Люк вчера в деревне увидел. А они, вообще, люди или кто?

— Ты про кого?

— Про немцев.

— Ты думаешь одна деревня такая? Мы мимо трёх деревень сегодня прошли — все пустые. А что зимой будет!

— Вот, я ещё чего спросить хотел… Ты вот какие-то приказы немецкие упоминал… Расскажи!

О гадостях говорить совершенно не хотелось, и я попробовал увильнуть:

— Слав, дай поесть, а? Завтра расскажу. А сейчас иди — взаимодействие с будущими однополчанами налаживай.

Трошин задумался.

— Не хочешь говорить, так скажи прямо! Нечего меня как мальчишку отшивать! — судя по всему, он на меня обиделся не на шутку.

— Слав, не надо дуться на меня. Честно, сейчас нет ни малейшего желания об этом говорить. А завтра — хоть лекцию всему личному составу прочитаю. Трёхчасовую. «О звериной сущности германского национал-социализма». Договорились?

***

— И сколько, по твоим прикидкам, в такой зондеркоманде человек? — спросил Фермер, когда мы с Люком и Зельцем во всех подробностях рассказали о наших приключениях.

— Если подробно, то зондеркоманда — это часть айнзацгруппы. Такая группа «обслуживает» группу армий и насчитывает от шестисот до тысячи человек. Я это уже рассказывал. Структура же у мелких подразделений весьма неоднородна и названия могут быть разными — айнзацкоманды или зондеркоманды. Первые, «специальные команды» — постоянные. Вроде как заранее сформированы, а зондеркоманды – под конкретную задачу обычно делали. Им могут придаваться армейские и полицейские подразделения. Первые, как правило, из охранных дивизий, старшие возраста то, сё. А вот вторые – это отдельная песня, там полицейские батальоны. Твари патентованные, один как раз Бабий яр обслуживал. — Я не заметил, как сбился на лекторский тон. — Потом к ним ещё местных полицейских пристегнут. Когда с теми беседовал, он и сказал, что из «седьмой» зондеркоманды. Но не думаю, что здесь вся команда. А что пленный говорит?

— «Языка» вы ценного притащили, что и говорить. Он — связист! Сказал, что их здесь около роты, как считаешь, похоже это на правду?

— Если одна зондеркоманда, то да.

— Угу. — Саша посмотрел на Трошина: — А ты, майор, что скажешь?

— С Белобородько я переговорил. И знаете, мне показалось, он только рад нашей встрече. Только, вот, как с документами быть?

— То есть? — Фермер сделал вид, что не понял.

— Командирского удостоверения-то у меня нет…

— А кого это волнует? После того как вы здесь развернётесь, Москва тебя хоть генералом признает! — успокоил командир Славу.

— Вы так считаете?

— Считают цыплят, причём осенью. Не дрейфь, майор, придумаем что-нибудь. Ты, главное, дело делай.

Я посчитал необходимым вмешаться:

— Александр Викторович, — несколько официально начал я, — а что ещё пленный сказал?

— Девять дней назад всю их группу в пожарном порядке перебросили из-под Барановичей сюда. Никакой связи не видишь?

— С нами?

— Да.

— Вполне может быть… А ты, Саша, как думаешь? — спросил я Люка.

— Вполне возможно, что это реакция на наши заславльские приключения.

Трошин, до того переводивший взгляд с одного говорившего на другого, спросил:

— А почему сюда? Мы же у Минска «веселились».

— Понимаешь, мы довольно много ложных следов оставляли. Поэтому, мне кажется, немцы и решили заблокировать два основных направления отхода. Из того района, где мы, как ты говоришь — «веселились», к крупным лесным массивам только два пути: на север, к Логойску, или на запад, в Налибокскую пущу. Можно ещё на юг, но там, как говорит наш Тотен – «панцерштарссе» и от войск не протолкнуться. Ну, и профилактику никто не отменял.

— Какую профилактику?

— Ну не правонарушений же! В этом лесу неизвестно, сколько народу до сих пор бродит, вот немцы и решили «зону безопасности» расчистить. Заранее, пока время есть.

— Теперь понятно! — сказал Трошин и тут же задал следующий вопрос: — А вы, товарищ майор, уверены, что нам именно здесь есть смысл прорываться в лес?

— Так точно! Обстановку мы разведали, силы противника выяснили, что ещё нужно?

— То есть вы рассчитываете взводом уничтожить две роты?

— А ты не привык ещё? — вопросом на вопрос ответил командир. — Так привыкай! И учись… — по тому, как Саша скомкал окончание своей реплики, я понял, что он хотел добавить «пока я жив», но вовремя поймал себя за язык.

На импровизированном столе, как по мановению волшебной палочки, появилась карта, и командир начал подробно объяснить, что, по его мнению, мы должны сделать в ближайшие два дня.

***

Из протокола № 70 заседания бюро ЦК КП(б) Белоруссии'

18 июля 1941 г.

…

2. Слушали: О состоянии разведывательной работы в тылу противника (тов. Мисюрев)[1].

Постановили: ЦК КП(б) Белоруссии отмечает, что, несмотря на принятые по линии НКГБ меры по развертыванию разведывательной работы в тылу противника, освещение тыла противника остается неудовлетворительным.

В целях усиления разведывательной работы в тылу противника ЦК КП(б) Белоруссии постановляет:

1. Создать при ЦК КП(б) Белоруссии оперативную тройку в составе: секретаря ЦК КП(б) Белоруссии тов. Калинина[2], зам.наркома госбезопасности тов. Духовича[3] и зам. наркома внутренних дел тов. Мисюрева.

2. Обязать оперативную тройку:

а) создать во всех основных районах восточных областей Белоруссии, занятых противником, нелегальные резидентуры с задачей полного освещения тыла противника и особенно мероприятий органов власти противника - экономическая политика, продвижение частей, деятельность против партизанских отрядов:

б) определить пункты вдоль бывшей линии зоны пограничного заграждения и создать там нелегальные резидентуры для работы на территории западных областей БССР;

в) в основных пунктах по линии продвижения противника — Слуцк, Бобруйск, Рогачев, Могилев, Чаусы, Довск, Кричев, Дзержинск, Минск, Смолевичи, Борисов, Крупки, Орша, Полоцк, Шумилино, Витебск, Лиозно - создать сеть диверсионных резидентур;

г) подобрать для организуемых резидентур оперативно грамотных работников из состава аппаратов НКГБ и НКВД, проинструктировать их о задачах, которые ставятся перед резидентурами, и немедленно выбросить к месту создания резидентур;

д) подобрать необходимое количество работников из негласного аппарата НКГБ и НКВД и направить их в районы, занятые противником, для восстановления старых резидентур, установления связей с выброшенными в эти районы диверсионными группами и отрядами;

е) создать сеть маршрутной агентуры, выбросив ее по основным направлениям движения противника;

ж) в местах нахождения штабов Красной Армии Западного фронта создать разведывательные пункты НКГБ для выполнения задач, вытекающих из настоящего решения;

з) на основе настоящего решения 18 июля разработать конкретный план мероприятий и немедленно приступить к его выполнению.

3. Просить Военный совет Западного фронта дать указание командованию армий фронта об оказании содействия разведывательным пунктам НКГБ и Первому разведывательному управлению НКГБ в осуществлении намеченных мероприятий.

3. Слушали: О подготовке партийного подполья и партизанских отрядов в Гомельской области (тов. Кожар)[4].

Постановили: 1. Обкомом КП(б)Б проведена значительная работа по подготовке партийного подполья и партизанских отрядов в области. По 9 районам области создано 37 подпольных парторганизаций. Подпольные парторганизации ознакомлены с задачами подполья. Создано 70 партизанских отрядов. Установлены базы и склады.

Вместе с тем ЦК КП(б)Б отмечает, что райкомы КП(б)Б Гомельской области не используют время и средства для более широкого развития подполья и партизанских отрядов.

2. ЦК КП(б) Белоруссии обязывает Гомельский обком КП(б)Б активизировать мероприятия райкомов КП(б)Б по развитию подполья и партизанских отрядов, тщательно продумать вопросы техники и связи, а также внести свои предложения по ложной документации.

3. Обратить самое серьезное внимание при создании подполья и п/о на подготовку баз продовольствия и боеприпасов.

4. Установить районы деятельности партизанских отрядов.

[1] Мисюрев Александр Петрович (1902-1966) - генерал-майор (1943). С апреля 1939 г. — старший помощник начальника 3-го отделения 1-го отдела, затем старший помощник начальника 1-го отделения 5-го отдела Главного управления пограничной охраны НКВД СССР, с мая 1939 г. — начальник отдела и заместитель начальника Управления погранвойск НКВД Белоруссии. С ноября 1939 г. — начальник УНКВД по Барановичской области, с ноября 1940 г. — начальник УНКВД по Белостокской области БССР. С марта 1941 г. — заместитель наркома внутренних дел Белорусской ССР. С декабря 1941 г. — начальник Особого отдела НКВД Архангельского военного округа. С апреля 1943 г. — помощник начальника Главного управления контрразведки «Смерш» H КО СССР. С августа 1946 г. — начальник ОКР МГБ Приволжского военного округа, с июля 1949 г. — начальник УКР МГБ Киевского военного округа. С мая 1950 г. — начальник 1 -го Управления 3-го Главного управления МГБ СССР, с января 1952 г. — зам. начальника 3-го Главного управления МГБ СССР. С марта 1953 г. - зам. начальника 3-го Управления МВД СССР, с июня 1953 г. - начальник Особого отдела МВД ГСВ в Германии, с августа 1953 г. — начальник Особого отдела МВД СКВО, с ноября 1953 г. - исполняющий обязанности начальника Особого отдела МВД СКВО. С июня 1954 г. — начальник Особого отдела КГБ при СМ СССР по СКВО. Приказом КГБ при СМ СССР № 366 от 22 августа 1959 г. уволен в запас по болезни

[2] Калинин Петр Захарович (1902-1966) - генерал-майор (1943), один из организаторов и руководителей партизанского движения в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны. В1941-1944 гг. — 2-й секретарь ЦК КП(б) Белоруссии, в 1941-1942 гг. — член Военного совета 21-й армии, заместитель начальника штаба партизанского движения при Военном совете Западного фронта. С сентября 1942 г. — начальник Белорусского штаба партизанского движениях 1944 г. — 1-й секретарь Гродненского обкома КП(б) Белоруссии, с 1948 г. — заместитель Председателя Совета Министров БССР, в 1951-1959 гг. возглавлял ряд министерств БССР

[3] Духович Сергей Григорьевич (1903-?) — генерал-майор (1943). С февраля 1939 г. - заместитель начальника УНКВД по Полесской области, с сентября 1939 г. — начальник оперативной группы УНКВД по Западной области БССР, с ноября 1939 г. — начальник УНКВД по Пинской области. С мая 1940 г. — заместитель наркома внутренних дел БССР, с апреля 1941 г.

- заместитель наркома госбезопасности БССР. С августа 1941 г. — заместитель наркома внутренних дел БССР, начальник Особого отдела H КВД 30-й дивизии, затем 54-й армии Волховского фронта. С июня 1943 г. — заместитель начальника Управления контрразведки «Смерш» НКВМФ СССР. В марте 1944 г. зачислен в резерв. С сентября 1945 г. — заместитель начальника Управления контрразведки «Смерш» НКВМФ СССР. С июня 1947 г. — заместитель начальника УМГБ по Горьковской области, с февраля 1949 г. — начальник УМГБ по Брянской области, с сентября 1951 г. — заместитель начальника УМГБ, а с апреля 1953 г. — заместитель начальника УМВД по Вильнюсской области Литовской ССР Приказом МВД СССР № 1863 от 2 ноября 1953 г. уволен из органов M ВД по ограниченному состоянию здоровья.

[4] Кожар Илья Павлович (1902-1967) — генерал-майор (1943), Герой Советского Союза (1944), один из организаторов и руководителей партизанского движения в Белоруссии. С 1940 г. — секретарь [Ьмельского обкома КП(б) Белоруссии. С августа 1941 г. по ноябрь 1943 г. — секретарь Гомельского подпольного обкома партии, с ноября 1942 г. — командир областного партизанского соединения. В 1943-1947 гг. — секретарь Гомельского обкома КП(6) Белоруссии, в 1947-1963 гг. — директор Минской Высшей партшколы, преподаватель истории Белорусского государственного университета

[1] Встать! (нем.)

Глава 12

Глава 12

Из доклада в I управление Имперской Службы Безопасности[1]

На 4 июля 1941 года айнзатцгруппа Б (EG B) имела в своем составе 521 офицеров, унтер-офицеров, рядовых и водителей. Зондеркоманда 7а (Sk 7a) имела следующий количественный состав персонала:

офицеров 10

унтер-офицеров 37

рядовых 15

водителей 31

всего 93

Айнзатцгруппе была также придана 2-я рота 9-го запасного полицейского батальона, имеющая в своем составе 3 офицеров, 51 унтер-офицера и 80 рядовых. Зондеркоманда 7а имела следующее количество автотранспорта:

легковых автомобилей 21

грузовых автомобилей 4

автомобилей спец. назначения 1

мотоциклов 2

****

— Начинаю работу! — раздался в моём наушнике голос Люка, и, спустя пару секунд, из-за леса донёсся одиночный винтовочный выстрел. Как и договаривались — ровно в десять.

Наша группа расположилась в небольшой роще в полукилометре юго-восточнее Слободы — большого села, в котором, по словам «языка», располагался штаб эсэсовцев.

Ещё один выстрел, и через пару секунд — ещё один. Я поднёс к глазам бинокль. «Задёргались, красивые»! — удовлетворённо отметил про себя, увидев суету в деревне.

Вот из-за забора одного из домов, захлёбываясь, застучал «МГ». Спустя несколько секунд снова негромко хлопнула винтовка, и пулемёт замолчал. «Так их, Саня!»

Наконец я увидел, то, что хотел, и дал отмашку выглядывавшему из зарослей Тотену.

… Нещадно пыля и подпрыгивая на ухабах разбитого просёлка, небольшая, два мотоцикла и грузовик, колонна двигалась к лесу. Стоило мотоциклам въехать в тень деревьев, как, приподнявшись из канавы и, дернув шнур, я метнул гранату в кузов грузовика. Предостерегающие вопли немецких солдат слились с частой трескотнёй выстрелов. Взрыв!

Вскинув верный ППД и стоя на одном колене, я принялся методично, короткими очередями, расстреливать немцев.

Бухнул ещё один взрыв, и кабина грузовика скрылась в языках пламени.

Я сунул в рот свисток и дал команду — один короткий и один длинный. Тут же придорожные кусты ожили! Прикрывая друг друга, короткими перебежками бойцы бросились к дороге. Изредка раздавались выстрелы — наши добивали немцев. Пару минут спустя за спиной раздался короткий свист — это значит, что дело сделано! Бросаю последний взгляд на деревню и дорогу — немцев нет. В принципе, был шанс, что нас может перехватить какая-нибудь из эсэсовских команд, стоявших в других деревнях, но полчаса назад наши мужики перерезали все телефонные кабели в округе.

— Сколько? — спрашиваю, подбежав к Тотену.

— Семнадцать, — радостно ответил Алик.

— Наших? — и увидев, что он отрицательно мотнул головой, командую: — По коням!

Бойцы торопливо сгружают трофеи в коляску одного из мотоциклов. Минута — и Чернов, газанув, уносится вместе с Тотеном на нём вдаль.

Всё сложилось более чем удачно. В принципе, у нас были готовы планы действий для любой ситуации. Но я попал гранатой в кузов, что сильно ускорило процесс, а трофейный транспорт сильно облегчил отход. Количество же немцев мы рассчитали верно — как и предполагали, их оказалось около двух отделений.

— Арт — Фермеру! Дискотека удалась! Сломали один стол и два табурета, семнадцать стаканов разбиты.

— Понял тебя. Танцуйте до трёх! — ответил командир кодовой фразой. Мы предварительно разбили район операции на квадраты, и теперь нам следовало прибыть на «точку три», расположенную примерно в четырёх километрах от нашего нынешнего местоположения. Я посмотрел на часы. С момента первого выстрела Люка прошло восемнадцать минут. Да, день будет длинным!

***

На «точку три» мы вышли к одиннадцати сорока. До расчетного времени оставалось примерно полчаса, так что все с ходу принялись за работу. Бойцы, используя заранее приготовленные маскировочные накидки, готовили огневые позиции, а мы с сержантом Юриным, достав из рюкзаков фугасы, занялись минированием.

Планы скорректировали практически сразу после уничтожения первой колонны. Захваченный мотоцикл позволил Алику прибыть в предназначенное для него место сильно раньше, чем планировалось. Я представил себе, что в настоящий момент мой друг истошно кричит в трубку полевого телефона что-нибудь вроде: «Тревога! Тревога! Русские нас атакуют! Присылайте подкрепления!». Я надеюсь, что наш «маленький розыгрыш» получится. Кстати, телефон сегодня ночью позаимствовали в той самой деревне, где мы вчера попали в засаду! На «дело» ходил сам командир, и всё прошло без сучка, без задоринки. Так что к настоящему моменту потери немцев должны были достигнуть, как минимум пятидесяти человек! А оружия затрофеили столько, что легко вооружили всех новеньких.

«Так, теперь не отвлекаться!» — скомандовал я себе. Места для зарядов выбрали, теперь требовалось протянуть в траве леску, с помощью которой мы будем приводить их в действие. На совещании было принято решение не тратить на выполнение этой, в общем-то, второстепенной задачи, настоящие взрыватели, поэтому сейчас осколочные фугасы должны были сработать от нехитрых устройств, недалеко ушедших от обычной хлопушки. Ваня их десятка два смастерил, так что даже и без него пустим в дело. А недостаток надёжности решили компенсировать количеством. Шесть наших «гильзофугасов» смотрели на дорогу. Теперь оставалось только ждать…

…Вчера ночью на меня насели Лешка и Слава. Очень им, «понимаишь», было интересно, как я в деревне выкрутился? Зельц, видимо, в красках живописал, как я на лоскутки порвал «эсэсовского Кинг-Конга», вот и пристали парни:

— Антон Олегович, ты вот скажи, как так? – вне боевой обстановки Лёшка всегда ко мне, Фермеру и Бродяге по имени отчеству обращался. В боевой – по позывному, званию, или по имени. Но последнее – только ко мне. А вот вне строя – с уважением. – Ты бы его в любом случае «сделал»?

— Нет, Лёша, не в любом. Он большой, сильный. И опытный. Думаю, он с тельмановцами на кулачках ещё в двадцатые бился. Так что и боль терпеть умеет и бить как следует – тоже. Но я его «купил».

— Чем? – Слава уже прилично ориентировался в нашем странном жаргоне.

— Есть такая странная наука – психология. Изучает она поведение человека. И здесь она очень кстати пришлась.

— Чем?

— Что ты, как попугай: «Чем? Чем? Чем?» — передразнил я его. – Смотри. Он больше и явно сильнее. У меня за спиной. То есть подавляет всем – и размерами и положением своим доминирующим. К тому же они — в большинстве. С начала разговора я мямлил и заискивал, то есть ещё больше опускал себя по отношению к ним, так?

— Допустим…

— Потом поменял поведение – добавил себе важности. А потом опять сник – ты этого не видел. А потом я ещё и выключил очень важный для человека механизм. В голове.

— Какой? – Зельц подался вперёд, так ему интересно стало.

— Инстинкт самосохранения. Он базовый практически для всех животных. «Горячо – не лезь, высоко – не прыгай». Упасть спиной вперёд технически несложно, а вот инстинкт говорит «Нельзя!». А там вообще повезло – стул был. Он спину защищает. И я упал. Честно, без дураков.

— И?

— И он меня поймал!

— А если бы не поймал? – спросил Слава.

— А вот тут уже психология в полный рост! Он уже в «вилку» попал. Знаешь, в шахматах такая штука есть?

— Знаю.

— Ему надо было вообще не давать мне ёрзать. Или врезать сразу. А так у меня уже готовы были варианты на оба случая. Поймал – я атакую из этого положения, дал упасть – так мне всё равно, кувырком ухожу за него и атакую со спины, прикрываясь от начальника.

— То есть ему опыта не хватило? – встрял Лёшка.

— Опыта у него в драках и битье морд почти столько же, сколько у меня, но меня учили знающие люди, а его – нет...

…— Арт Фермеру! – голос в наушнике оторвал меня от воспоминаний.

— В канале.

— Свадьба едет. Три брички, четыре лисапеда. Шесть десятков тараканов.

«Ого! Мы думали — манёвренная группа у них поменьше будет. А тут, похоже, почти все, кто остался собрались. Нужно срочно переиграть расклад…»

— Когда? — спросил я командира.

— Четверть часа, и они — у вас!

— Понял. Отбой.

Отметив время (тринадцать ноль пять — не торопятся ребятки), повернулся к Юрину:

— Передай всем — оттянуться в кусты и не стрелять! Через десять минут, чтоб никого рядом с дорогой не было. Потом возвращайся на своё место.

Нападать ввосьмером на два взвода, даже после подрыва фугасов — есть развлечения и получше. Я ещё раз проверил маскировочную накидку — вроде, всё — как надо. И устроившись поудобнее, приготовился ждать. Через четыре минуты вернулся Юрин и тоже нырнул под свое укрытие, сделанное, как и моё, из мешковины, обшитой травой.

Снова потянулись долгие минуты ожидания. Как всегда в подобных ситуациях в голову лезли всякие посторонние мысли, вроде сожаления, что Лиде букет я, как собирался, не подарил. Или попытка вспомнить, кто командовал зондеркомандой 7 «Б» в нашем прошлом и изменилась ли как-нибудь обстановка на фронте в результате наших действий. А если изменилась, то, как сильно? Или о том, что репелленты наши работают гораздо лучше, чем там в будущем. Разок пшикнул — и комары несколько часов тебя не беспокоят…

Наконец вдалеке послышалось гудение моторов. Честное слово, я обрадовался немцам, как будто это ехали мои лучшие друзья!

— Николай? — позвал я сержанта.

— Готов! — негромко откликнулся он.

Вот головной дозор («Молодцы! Педанты вы мои, специально для вас один фугас вынесли далеко вперёд…»), проехал мимо оставленной нами метки. Первый грузовик в зоне поражения… Второй… А вот третьего я дожидаться не стал — не рассчитывали мы на три машины…

— Коля, давай! — резко тяну за палочки, привязанные к лескам… Где-то там, далеко, заскользили полоски тёрок, зажигая головки «охотничьих» спичек…

Бааам! Бааам! — по моим ощущениям, четыре фугаса сработали практически одновременно, послав над дорогой маленький шквал из свинца и стали!

С небольшой задержкой срабатывают и фугасы Юрина. Ещё полторы тысячи маленьких злых ос прожужжали над дорогой!

Осторожно поднимаю голову и сквозь свой маскировочный шарф-сетку наблюдаю за дорогой. «Так, мотоциклы — аллес капут! Только отползает, воя, один подранок в прорезиненном плаще. Первый грузовик похож на решето — ему и от антибайкерского фугаса прилетело. Если в кузове кто и уцелел, то лежит тихонько и не рыпается. Второму тоже досталось изрядно. А вот третий практически цел. Только в лобовом стекле с десяток пробоин. Ну и ладно! Зато три десятка немцев можно с чистой совестью списать!»

Несколько раз тихо щёлкаю языком, давая команду отползать.

***

— Тоха, на, посмотри, — Тотен протягивал мне какой-то листок, отпечатанный на машинке.

— Что это? — лениво спросил я.

— Ви таки будете смеяться, — спародировал «одесский» акцент Алик, — но эта смешная бумажка — их отчёт о ваших таки приключениях!

— А попроще? Я что-то туго соображаю…

— Для тех, кто в танке — это отчёт эсэсманов о вашем пленении и последующем самоубийстве! — судя по его довольной ухмылке, глаза у меня стали квадратными.

— А ну-ка! — я выхватил у него листочек и, торопливо пробежав «шапку», аккуратно сложил и убрал во внутренний карман.

— Э, ты что? Отдай докУмент! — притворно возмутился Алик.

— У меня целее будет, — отрезал я. – К тому же ты – совсем не Гюнтер Рауш, а Тотен Алиш. Стоп! – я снова вытащил листок. – Документы разбирать будешь – поищи ксиву этого Рауша.

- Уже, - и мой друг протянул мне книжечку немецкого удостоверения.

- Бля, это что же мы командира зондеркомады завалили?! А Саня знает? – и увидев ухмылку Алика, продолжил: - А-фи-геть!

Настроение у нас было преотличное, поскольку мы комфортно расположились в одном из домов пустой деревни. Во дворе топилась баня, а в соседнем доме готовилось угощение. Сегодня — праздник! Во-первых, надо было отметить первую крупную победу, а во-вторых — создание нового подразделения Рабоче-Крестьянской Красной Армии!

Да-да, именно так на вчерашнем совете было решено, что Слава возглавит партизанский отряд, а мы продолжим выполнять свою задачу. Комиссар Белобородько был обеими руками за, особенно после того, как мы вломили зондеркоманде, а трофеи, захваченные при этом, еле поместились в грузовик. Практически всех «наших» окруженцев Фермер отправил под командование Трошина, оставив с нами только Зельца, Чернова, Юрина. Старшина же наш отмел предложение таким твёрдым тоном, что Саша даже не решился настаивать.

И вот мы с Тотеном и Люком валялись на ковриках в ожидании бани. Мой, избалованный горячим водоснабжением организм очень соскучился по правильным водным процедурам, да и попариться после хорошо сделанной работы — то, что доктор прописал.

В комнату вошёл Слава.

— О, товарищ самый главный воевода! — поприветствовал я его.

Отмахнувшись от меня, Трошин подошёл к столу:

— Да у вас тут пир горой! Сало, колбаса…

— Угощайся, чем бог послал!

Командир нового отряда не заставил себя долго упрашивать, а достал нож и сделал себе бутерброд.

— Мда, — разглядывая кулинарный шедевр, произнёс он, — сало толще, чем хлеб отрезал…

— Отрежь второй кусок хлеба — и не комплексуй, — подал голос Люк.

Трошин чуть не подавился от такой сентенции, но тут нас позвали в баню, так что объяснить Вячеславу, что же значит «не комплексуй» не получилось.

… Примерно через полчаса Фермер закончил инструктировать Белобородько и Трошина и присоединился к нам.

— Командир, тебя каким — берёзовым или дубовым? — задал я ему вопрос, подвинувшись на полке.

— Плоскопараллельно, — последовал ответ.

— Тогда по очереди. Сначала — берёза, потом дуб.

— Это ты хорошо придумал… Интеллигентно, — сказал Саша, потягиваясь и блаженно жмурясь.

***

… Минут сорок спустя (а что поделаешь, война!) мы, чистые и распаренные, вернулись в свою «казарму». Настроение было «солнечным», да и с чего ему быть другим-то?

Усевшись на лавки за накрытым столом, мы отдали должное стряпне нашей кухонной команды. Минут десять только стучали ложки, да за ушами трещало. Наконец все наелись, и настало время для разговора.

— Командир, не поделишься, чем партизан грузил? — спросил я.

— Не вопрос. Сказал, чтобы они здесь больше пары дней не засиживались, а передислоцировались на север.

— Думаешь, немцы скоро нагрянут? — спросил Люк.

— Обязательно! А ты бы на их месте не приехал?

— Я бы приехал, и не один, а с «вертушками» и артиллерией.

— О тож! «Вертушек», правда, у них нету, но артиллерию, я думаю, подтянут. Поэтому им и надо линять как можно быстрее. И радиста у них нет.

— А это причём тут? — удивился Тотен.

— А при том! Им связь нужна, а единственный канал, что им можно безболезненно отдать — тайник, через который мы с Неущенко связывались. Тем более что отряд этот я московским уже «сдал».

— И что сказал? — поинтересовался я.

— Правду. Ну, почти правду.

— И?

— Ответа пока не было, но и для нас успешный выход отряда на связь — большой плюс и подтверждение нашей надёжности. Ну, и свидетели эффективности наших методов.

— Резонно! — согласился Люк, а я просто кивнул.

Тут я решил, что такие хорошие посиделки без правильной выпивки — нонсенс, и, извинившись, вылез из-за стола. В моём бауле были заныканы бутылка армянского коньяка и бутылка двенадцатилетнего скотча, любая — в самый раз для хорошего праздника.

Накинув камуфляжную куртку (больше, чтобы не отсвечивать светлой майкой, нежели для тепла) и нацепив кобуру с верным «браунингом», выскочил во двор. «Крупп» был припаркован на улице метрах в пятнадцати от нашего дома, и, чтобы не скрипеть воротами, я решил просто перелезть через забор. Едва я оказался на гребне, как снизу шепотом спросили:

— Двадцать два?

— Восемнадцать, — ответил я, мягко спрыгнув на землю.

— Проходите, товарищ старший лейтенант! — боец меня узнал, но пароль всё равно спросил. Молодец!

Я бодро зашагал вдоль улицы. На соседнем дворе шумели: кто-то колол дрова, тихонько скрежетала сталь на камне ручного точила, слышно было, как Несвидов распекает бойца за безалаберность в ответственном деле приготовления пищи…

«Прям, как на даче в пресловутые «подмосковные вечера»! — восхитился я. — Словно и войны никакой нет!»

Моё внимание привлёк негромкий разговор, доносившийся из-за палисадника.

— … ну, что ты пригорюнилась, а?

— тошно мне, Марина…

— Лидка, ну ты что, право слово, как в воду опущенная?

Я замер, прислушиваясь.

— Что делать-то, Мариночка? И старый он, а нравится мне очень! А вот расстаёмся! А он даже знать не будет! — послышался тихий всхлип.

— Старый? Да ты что! Какой же он старый?! Мне Слава сказал — они ровесники, и в звании одном!

— Тебее хорошоо, — снова всхлип, — У тебя всё яснооо!

Я смутился. Сам не ожидая того, стал свидетелем любовных терзаний «бойцыц» нашего отряда. «Видно, Лидочка на кого-то «запала» из наших, а теперь переживает… Не, пойду восвояси…» — и я тихонечко двинул прочь от палисадника.

«Интересно, а кому это девки кости моют?» — пытался сообразить я, копаясь в своих вещах.

Наконец, бутылка была найдена. Я вытряхнул её из картонного тубуса и засунул в карман штанов.

«Так, одного возраста со Славой, то есть Трошиным… Я, Док, Тотен… И, как там? «В одном звании?» Так майором у нас только командир числится… Хотя… Ёперный театр! — я чуть не подпрыгнул. — Это что же, комсомолочка обо мне убивается, что ли? Хорошо, что букет не подарил, а то бы совсем девчонку прибило!»

В лёгком обалдении я пошёл назад. «Вот это я влип! — вертелось в голове. — Хотя, если оценить спокойно — ничего страшного не случилось, так? Ну понравился молоденькой дурёхе герой-спаситель… Так ведь ничего у нас и не было! Чего нервы на кулак мотать?»

И успокоившись, я открыл дверь в дом.

… Мы уже на половину «уговорили» бутылку «благородного самогона», как в дверь вежливо постучали.

— Заходи, открыто! — рявкнул Фермер.

— Гостей примете? — улыбаясь, спросил Трошин.

— А то!

— Заходи!

— Добро пожаловать! — по очереди сказали все сидевшие за столом.

Гостей к нам пришло немало! Первыми, с чугунками в руках, вошли барышни. Затем Емельян внёс противень с кусками шкворчащей свинины. Потом вошли батальонный комиссар и сержант-пограничник.

— Это что такое? — грозно сдвинув брови, спросил командир. — Не на Пасху гуляем!

Я заметил, что Бедобородько открыл, было, рот, но тут же получил локтём под рёбра от Трошина, и замолчал. «Ну да, на чужой свадьбе невесту не лапай!» — усмехнулся я про себя.

Потом был пир горой и пляски до упаду. Про пляски я, конечно, приврал, но гитару мне Алик, всё-таки всучил. Пришлось играть.

Для создания «фестивального» настроения я сбацал «Цыганочку». Народ отреагировал примерно так же, как фанаты «Рамштайна» на «Du hast».

— А песню споёте? — внезапно спросил Белобородько.

«А он-то откуда знает? Хотя… Скорее всего, кто-то рассказал — Несвидов или девчонки, а может — и Слава.»

— А вам какую, Василий Иванович, весёлую, грустную или умную?

Комиссар задумался.

— А давайте весёлую! Праздник. – после короткой паузы заказал он.

— Хорошо, только сами решайте — какая она…

Мелодия осталась той же — дробный перебор, зовущий в пляс… Я глубоко вздохнул:

В сон мне — желтые огни,

И хриплю во сне я:

— Повремени, повремени, —

Утро мудренее!

Но и утром всё не так,

Нет того веселья:

Или куришь натощак,

Или пьешь с похмелья.

Вокалом, я, конечно, до Владимира Семёновича не дотягивал, но, за неимением горничной, как известно, и кухарка сойдёт.

В кабаках — зеленый штоф,

Белые салфетки.

Рай для нищих и шутов,

Мне ж — как птице в клетке!

В церкви смрад и полумрак,

Дьяки курят ладан.

Нет! И в церкви все не так,

Все не так, как надо.

Я заметил, что комиссар, внимательно вслушиваясь в слова, прикрыл лицо рукой. «Занятно», — отметил я и, доиграв вариацию, продолжил:

И ни церковь, ни кабак —

Ничего не свято!

Нет, ребята, все не так,

Все не так, ребята!

После того, как прозвучал последний аккорд, в комнате установилась полная тишина, такая, что было слышно, как поскрипывает калитка во дворе. Слушатели молчали, переваривая услышанное. Уж больно непривычно для них было наложение серьёзных слов на плясовую, к тому же привычную мелодию.

Батальонный помял переносицу, и, резким движением поправив очки, спросил:

— Это вы сами написали, товарищ старший лейтенант?

Чужой славы мне было не нужно, и я скромно ответил:

— Нет, не я. А что, не понравилась?

— Понравилось… Только… Только необычно весьма… — протянул комиссар

— Ну, тогда… На злобу дня, так сказать, — и я запел песню, написанную моим другом в середине «бешеных девяностых»:

А шуба ли с дуба — с гранаты чека,

Пусть снова в ударе не дрогнет рука,

Пусть снова в крови искупается сталь —

С дуба — по шубе, а с мира — печаль.

Рассветом мы вышли, придём к вечеру,

Мы с миром играем в смешную игру,

Барбудо Эрнесто забрался на ель,

А рядом ползёт команданте Фидель.

Резкие ритмичные аккорды рок-н-ролла подчёркивали хулиганские, разухабистые слова песни:

Ему невдомёк, что до фени вообще —

На чьей стороне быть товарищу Че —

Не просто наёмник тропою лесной —

Художник по жизни и новый герой.

Неярко блестит под луной пулемёт,

Из леса выходит карательный взвод,

Так было везде и во все времена —

Менялись лишь только одни имена.

Последний куплет вызвал явное оживление среди слушателей. Ну, ещё бы – только что с этим самым карательным взводом хлестались. Да ещё как!

«Эх!» — резким движеньем в казённик заряд —

Скончается в муках подстреленный гад!

Где раньше секира кольчугу драла —

Там ныне взрывчатка и бензопила!

Так радуйтесь те, кто познал крутизну!

И радуйтесь люди, познавши войну!

Сквозь смех автоматов и рёв батарей

Идут капитаны кровавых морей!

Он встанет, как раньше бывало не раз,

Он выполнит невыполнимый приказ,

И мощным дыханием мир ужаснёт

В грохоте залпов его пулемёт.[2]

Последние несколько куплетов мне пришлось менять на ходу, уж больно они не соответствовали времени и слушателям.

Взгляд мой упал на тихо сидевших рядышком друг с другом Славу и Марину. И. вспомнив подслушанный недавно разговор, я взял аккорд левой и медленно провёл по струнам правой:

Марк Шнейдер был маркшейдер, тогда была зима…

И Сима в эту зиму, пришла к нему сама…

— Ну, потом ещё спою, — заявил я, закончив, и отложил гитару в сторону.

Тишина висела почти минуту, потом народ потихоньку «оттаял» и вернулся к своим разговорам. По долетавшим до меня обрывкам фраз я понял, что некоторые обсуждают только что услышанные песни. Слава встал из своего угла и подсел ко мне на лавку:

— Ну, ты даёшь! — тихонечко сказал Слава, ткнув меня кулаком в бок. — Я думал, комиссара Кондратий хватит.

— Ну, извини, настроение такое, хулиганское, было.

— А у меня подарок тебе есть, — улыбнулся Трошин.

— А чего не даришь?! — я изобразил возмущение.

— Минуточку… — и Слава выскочил в сени.

Вернулся он буквально через пару мгновений с каким-то длинным, метра полтора, свёртком.

— На, владей!

Я развернул толстую ткань. СВТ[1]. Снайперская. С кронштейном и прицелом.

— Откуда?!

— Бойцы у немцев две штуки нашли, вот я и решил тебе подарить.

— Слав, спасибо, конечно… Но мне она без надобности… А вот вам — пригодится…

— Да ты в прицел посмотри! А бой какой! А то ты всё с «дегтяревым» таскаешься…

— Так, сядь, — я показал рукой на лавку рядом с собой. — Мне и с автоматом хорошо. Я всё равно накоротке работаю, а вот вам эта винтовка поможет немцам сильно жизнь попортить, — продолжил я увещевать Трошина. — Тебе Александр Викторович про засады рассказывал?

— Ну?

— Не «нукай»! А про тактику «осиного роя» говорил?

— Нет.

— Пойдём, покурим, — я мотнул головой в сторону двери.

… Мы уселись на завалинку и закурили. Хлопнула дверь — и вслед за нами с крыльца спустился Белобородько:

— Не помешаю?

— Да нет, Василий Иванович, присаживайтесь. Вам тоже полезно послушать будет, — ответил я.

— Про музыку вас хотел спросить, Антон Олегович…

— Чуть позже, — перебил я его, — мы сейчас про войну разговариваем. Так что – не время для муз.

— Для муз время есть всегда. Ещё Ленин… — партиец явно напрашивался на диспут.

— Невежливо это – влезать в чужую беседу и тему менять, товарищ Чапаев. – И пока комиссар переваривал давно, ещё с тех пор как я прочитал его имя и отчество в удостоверении, вертевшуюся у меня на языке шутку, я продолжил: — А сейчас у нас не беседа даже, а инструктаж. А потом я с удовольствием поговорю с вами и про музыку и про поэзию…

Слава, услышав мой тон, только хмыкнул.

— А ты не регочи, товарищ майор! А сделай серьёзную рожу и внимай… или внемли, во!

Что такое осиный рой, представляешь?

— А то! Не осиный, конечно, но пчёл хорошо себе представляю…

— Смотри, у вас есть несколько вариантов. Первый — классическая засада с полным уничтожением противника, захватом трофеев и долгой стрельбой. Этот вариант хорош именно наличием трофеев, но, боюсь, вам пока доступны для таких нападений только одиночные машины и повозки. Вариант второй — минирование. Тебе про него командир должен был подробно рассказать… — Вячеслав кивнул. — Ну, и третий — обстрелы.

Представь, метрах в трёхстах от дороги лежит снайпер с группой прикрытия. Выстрелил, и отошёл. Через два часа — уже в нескольких километрах от первой точки работает.

— А какой в этом смысл? — встрял Белобородько.

— Если снайпер — не лопух, то он попадёт. Лучше всего — в водилу или офицера. А у немцев — орднунг превыше всего. То есть они должны гада, этого, стрелючего, поймать. Соответственно остановка. И хорошо, если одной машины или повозки, а то — вся колонна стоять будет.

— Так то машины… — протянул комиссар.

— С пехотными колоннами, конечно, чуть иначе. Дистанцию я бы побольше сделал – нет зазора на остановку транспорта, да и к бою пехота изготовится быстрее. Но, даже если никого не убил наш снайпер, а только ранил… — выставив перед собой руку, я загнул первый палец: — Один упал – колонна остановилась. Две-три минуты, так? – Загнул второй палец — Оказать первую помощь – от десяти минут до получаса. Остальные пока снайпера высматривают. – Третий палец – Собраться, построиться, начать движение – ещё пять-десять минут. Что имеем в итоге?

— От семнадцати до сорока пяти минут, — с математикой у Славы было всё хорошо. – Это если только твои цифры считать.

— Верно. И, это – если снайпера ловить не пойдут. Тогда ещё полчаса-час нам в «плюс». А ведь в подходящем месте, снайпер не один, а два раза выстрелить может. Особенно, когда они снова построятся. Вот и посчитай, насколько позже маршевая рота на место придёт. И это мы не говорим о том, что раненого ещё нести надо. Эвакуировать.

— А мне нравится! — воскликнул Трошин. — С двумя винтовками мы же две группы сможем на дело отправить! И за день, если и не перекрыть дорогу, то езду по ней замедлить очень существенно!

— Что-то похожее финны делали в тридцать девятом, — внезапно подал голос комиссар.

— Да, только они, в основном, против фронтовых частей действовали. А вы, Василий Иванович, хоть одну эту пресловутую «кукушку» живьём видели?

— Нет.

— Вот видите! А слухов сколько? Хотя у них мастера серьёзные были. — Заметив изменившийся взгляд комиссара, я осёкся.

— А вы…

— Откуда знаю? — продолжил я за него. — А анализом кто-то заниматься должен, так? И методы перенимать…

— Вы… извините, я не сообразил…

— Так, что-то мы отвлеклись. Слав, и запомни, что шаблонные действия — это плохо! Наработанные, подготовленные, но не шаблонные.

— Вы же покажете, так?

— Нет, — командир уже сообщил нам, что это — последний день вместе с новым отрядом, и завтра нам предстоит рывок на юг. «Странно, а почему он Трошину это не сказал? Хотя, может, Слава его неправильно понял…»

— И, что, никто нас учить больше не будет? — несколько потерянно спросил командир партизан.

— Ну, главное — передовые методы мышления и кое-какую тактику вам передали. Остальному — придётся учиться на ходу. Кстати, про связь тебе товарищ майор объяснил?

— Да, будем радиста искать, ну и на того агента выйдем…

— Я, вот думаю, надо на партийное подполье выходить, — снова вмешался Белобородько.

— Я думаю — пока не надо.

— Как так? — изумился он.

— Вы же секретарём райкома были, верно?

— Да.

— А какого?

— Раменского района… Это в Подмосковье…

— Я знаю, где Раменское находится, — перебил я комиссара. — Ну, и что, как вы думаете, есть ли в Жуковском, Быково или Удельной хоть одна собака, что вас в лицо не знает?

— Я не знаю, что это за Жуковский[2], но в двух этих, пожалуй, что нет, — ответил он после некоторого раздумья.

— И, соответственно все знают, кто вы и на какой платформе стоите, — употребил я древний словесный оборот.

— Да.

— И если среди этих «собак» найдётся одна «продажная самка собаки», — скаламбурил я, — то вы мгновенно окажетесь под угрозой. А вместе с вами — и вся сеть подполья.

— Но партийная совесть, да и направляющая роль…

— Василий Иванович, меня-то за Советскую власть не агитируйте, — я молитвенно сложил руки.

Комиссар, видимо вспомнив, какую организацию я представляю, замолчал.

— Вы же воевали, Василий Иванович?

— Да, в Гражданскую…

— И помните, наверное, что самая лучшая политучёба отсутствующих патронов не заменит. А уровень военной подготовки, а, тем более, диверсионной, большинства местных руководителей никакой критики не выдерживает! — тут я вспомнил подходящий пример. — В конце июня вам транспорт по мобилизации в дивизию быстро передали, а?

— Не успели, — загрустил комиссар, — На сельхозработах машины были…

— Потому, что для райкома война — дело далёкое, а урожай — вон он, тут. И план выполнять надо… Ладно, не будем о грустном. Пойдёмте, ещё вам песенок спою!

— Ах, да, Антон Олегович, я же у вас слова хотел попросить записать! — встрепенулся комиссар.

— Что, понравилось? Ну, так идёмте, ещё надиктую.

[1] 7,62-мм самозарядные винтовки образцов 1938 и 1940 годов (СВТ), а также 7,62-мм автоматический карабин Токарева — модификации советской самозарядной винтовки, разработанной Ф. В. Токаревым в 1938 году

Масса, кг: 3,8 (без патронов и штыка) Длина, мм: 1226 без с штыка, 1463 со штыком Длина ствола, мм: 625 Патрон: 7,62×54 мм Калибр, мм: 7,62 Принципы работы: отвод пороховых газов, запирание перекосом затвора вниз Скорострельность, выстрелов/мин: 20—25 Начальная скорость пули,: 830 м/с Максимальная дальность, м: 1500 Вид боепитания: коробчатый, отъемный магазин на 10 патронов

[2] Комиссар естественно не знает такого населённого пункта, подмосковный город Жуковский до 1947 года имел статус посёлка и назывался Стаханово.

***

Москва, Улица Дзержинского, дом 2. 24.07 1941, 03:17

— Павел Анатольевич, разрешите?

— Что-то срочное, Борис Михайлович? — Судоплатов потёр глаза.

— Да. Радиограмма от «Странников». Я — только что от шифровальщиков.

— Если не сложно, прочтите…

Маклярский откашлялся и начал читать:

— «Сегодня, 23 июля, группой, совместно с вновь организованным партизанским отрядом «Засека» под командованием тов. Трошина проведена операция по уничтожению спецкоманды СС «Зондеркоманда 7 «Б». Согласно захваченным документам, в планах вражеского подразделения было уничтожение мирных советских граждан для создания «зоны безопасности» в районе Ивенец — Слобода — Раков на юго-восточной окраине Налибокской пущи. В результате операции противник потерял 82 человека подтверждённо убитыми и около 40 — ранеными. Убит командир спец. Команды СД штурмбаннфюрер СС Гюнтер Рауш. Уничтожено 7 автомашин и 6 мотоциклов, 3 автомашины и 2 мотоцикла захвачены. В качестве трофеев взято большое количество вооружения: 6 пулемётов (из них 2 станковых), 40 винтовок, 6 пистолетов-пулемётов. Оружие передано для вооружения партизанского отряда. Также захвачена одна рация типа Torn.Fu.d2 и 6 полевых телефонных аппаратов.

Полностью сорвана операция гитлеровцев по уничтожению сов. граждан.

Отряд «Засека» под командованием майора Трошина (1907 г. р, б/п) и батальонного комиссара Белобородько (1889 г. р, член ВКП(б) с 1920 г.) насчитывает 62 человека личного состава.

Истомин»»

— Больше сотни эсэсовцев за один день? — майор госбезопасности выпрямился в кресле, — Как думаете, Борис Михайлович, не дезинформация?

— Проверить будет сложновато, уж больно далеко от резидентур. Если только на косвенных прокачать…

— Это всё понятно, ну, а если это правда? Эффективность очень хорошая, — хозяин кабинета на мгновение задумался, — Радиограмма подписана также, как и предыдущие?

— Да.

— Как бы выяснить, кто такой этот «Истомин»?

[1] I Управление (I Amt) RSHA отвечало за кадровые и организационные вопросы.

[2] Константин Пушкарев.

[3] Комиссар естественно не знает такого населённого пункта, подмосковный город Жуковский до 1947 года имел статус посёлка и назывался Стаханово.

Глава 13

Глава 13

Начальнику штаба 3-й Танковой группы

полковнику фон Хюнерсдорфу.

Срочно. Секретно.

Согласно докладам штабов 7-й, 12-й и 20-ой танковых дивизий, противник применяет новую тактику для борьбы с нашими танковыми подразделениями.

В последнее время участились случаи нападения на танковые подразделения, маневрирующие в нашем ближнем тылу. Небольшие (5-20 человек) подразделения противника обстреливают наши танки из ручного оружия, используя бронебойные и зажигательные пули. В силу того, что из-за сложностей со снабжением, большинство танков перевозит на броне топливо в канистрах, подобные атаки наносят нашим войскам большой урон. При повреждении канистр танк, как правило, загорается и, после пожара, требует капитального заводского ремонта.

За последние 2 дня, танковые подразделения упомянутых дивизий потеряли от подобных атак 14 танков и 3 бронемашины. Из них 6 танков и 2 бронемашины восстановлению не подлежат.

30 июля 1941 года

Начальник оперативного отдела 3-й Танковой группы

оберст-лейтенант Карл Вагнер.

***

Выезд запланировали на десять утра. После коротких сборов, заменив номера машин на новые, эсэсовские, благо, их у нас теперь было много, мы собрались в одном из домов на «тайную утреню», как пошутил Тотен.

Кроме членов команды, присутствовало и командование партизанского отряда в лице Славы, Белобородько и сержанта-пограничника.

— Долгих речей говорить не буду, — успокоил всех Фермер. — Ты, майор, запомни главное на ближайшее время — не позднее двенадцатого числа ты должен перебазироваться из Налибок вот сюда, — и Саша ткнул пальцем в карту, расстеленную на столе. — А до этого — работай по полной. С огоньком! Если радиста где-нибудь в лесу найдёте — счастье вам. Если же нет — то связь через «почтовый ящик». А там и Центр пришлёт, не бросят.

— Я помню, — ответил Трошин.

— Хорошо, но напомнить надо. И учти — возможно, мы ещё о помощи попросим. А может, и не мы. Так что готовься.

— Конечно, о чём разговор!

— Вам, товарищ комиссар, — командир переключился на Белобородько, — придётся взять на себя и обязанности особиста. Я понимаю, что уже обсуждалось, но, к большому сожалению, наш главный опер не здесь и проконсультировать вас не может. Но, я думаю, что товарищ Нечаев, — кивок в сторону пограничника, — за годы службы приобрёл некоторые навыки.

— Верно, научился кое-чему, — ответил старший сержант.

— Повторюсь, наверное, но старайтесь сильно не расти в размерах. Лучше три отряда по пятьдесят человек с одной базой, чем один в сто пятьдесят. И вам, товарищ комиссар, придётся это людям объяснять.

— Да. Вы говорили, Александр Викторович.

— Говорил. Но я бы вам ещё посоветовал не напирать на партийную совесть, а постараться понять людей. Многие же без командования почти месяц по лесам шатались, считали, что командиры их бросили. Попадались нам уже такие… — командир немного лукавил, подобные окруженцы нам пока не встречались, и его последний пассаж базировался исключительно на послезнании. — Вроде той песенки, что товарищ старший лейтенант вчера пел… после того, как женщины ушли, — и командир с усмешкой кивнул в мою сторону.

— Это которая матерная была? — улыбнувшись, спросил пограничник, а комиссар поморщился.

Помню после исполнения сего шедевра половина слушателей выпала в прострацию, а оставшиеся торопливо записывали слова, так что в скором времени можно было ожидать триумфального шествия песенки «А подмога не пришла», по крайней мере, по белорусским лесам. Командир мне потом даже попенял за такое издевательство над неокрепшим сознанием предков. Но потом сменил гнев на милость, поняв, что отходняк от стресса — дело сложное.

А меня сейчас начали терзать мысли на тему, что будет со мной, если соответствующие органы решат найти «народного поэта». Да, самогон вчера, похоже, был несколько лишним…

… Через полчаса совещание закончилось, и настала пора расставаться. Обнялись, куда же без этого? Девчонки всплакнули даже. На десять членов группы на этот раз пришлось четыре машины и два мотоцикла, правда, один из мотоциклов ехал в кузове грузовика. Оружие передали мужикам, и места стало вдоволь. Заодно и махнули древний «МГ-Тринадцать» к которому и магазинов было всего три, на чешский «ЗетБэ» и «тридцатьчетвёртый». В качестве головного дозора выступали Люк и Юрин, получивший, наконец, свой позывной. После вчерашней резни с эсэсовцами он получил прозвище «Крысолов», поскольку в верёвочные ловушки, устроенные им, попалось аж три мотоциклиста!

Сержант Чернов тоже не отстал от коллеги, за успешную охоту на немецких часовых получив лично от командира позывной «Кулак». Как объяснил нам Саша: «за хорошо поставленный удар и хозяйственность в оприходовании трофеев».

Для большей безопасности Трошин ещё с раннего утра выслал дозоры из своих с задачей разведать маршрут, так что километров десять мы проехали, что называется, со свистом. Затем темп движения замедлился, но всё равно — меньше десяти верст в час мы не делали.

Ближе к полудню миновали Ивенец, и двинулись на юг. Мой «крупп» оказался в этот раз последней машиной в колонне. За пассажиров со мной ехали Зельц с Кулаком. Поскольку в числе задач нашего экипажа значились охрана тыла и оказание огневой поддержки передовым машинам, оба бойца получили пулемёты. Дымов периодически поправлял сползающую на ухабах с сиденья коробку с запасной пулемётной лентой, а вот Чернову достался «двадцать шестой» с магазинным питанием и он, пользуясь затишьем, развлекал меня разговорами:

— … Товарищ старший лейтенант, а, вот, почему вы бокс не любите?

— С чего ты взял?

— Ну, иногда у вас проскальзывает во время занятий некоторое… пренебрежение, что ли… Хотя я могу сказать, вам бы выступать и выступать

— Старый я. И челюсть, если честно – «хрустальная». А пренебрежение — это не к боксу, это к спорту, — я прикурил сигарету.

— А чем вам спорт не угодил?

— Да всё нормально. Но от своих дурных привычек ты ещё долго избавляться будешь, — я глубоко затянулся и выпустил облако дыма.

— Но я же, в отличие от вас, не курю! — возмутился Чернов.

— Я не про такие, Вадим, я про ринг, канаты и прочий спортивный антураж… Но, бить вас учат хорошо…

— А ринг-то вам чем не угодил?!

— Гладкий он, — флегматично ответил я.

— Ну и что?

— А то, что техника перемещений для драки на природе не очень подходит… А защита «подставкой»? От руки — ещё ладно, а от палки или, не дай бог, — ножа? Или лопатки малой?

— Да я противника раньше с ног собью! — горячился Чернов.

— И меня? — я даже повернулся к нему.

— Нет, вас — вряд ли… я вот, никак понять не могу — двигаетесь вы, вроде не очень быстро… По крайней мере, когда с нами «работаете», — он употребил «моё» словечко: — Как так?

— «Успевает тот, кто не торопится!» — ответил я пословицей. — Расчет и опыт, который не пропьёшь. Ты, сержант, не переживай — через годик ты тоже будешь противником о-го-го каким!

— Внимание, точка десять впереди! — раздался в моём наушнике голос командира.

Это значило, что мы подъезжали к очередному району, где, по нашим расчетам, могли находиться стационарные посты немцев. Сделав знак ребятам приготовиться, я ответил в рацию:

— Арт принял. Мы готовы.

Однако, хоть этот посёлок (судя по карте — Рубежевичи) и был забит немцами, но проблем не возникло. Солдаты лениво провожали взглядами колонну, но номера машин, указывающие, что они принадлежат войскам СС и пятнистые куртки на пассажирах отбивали у них охоту к общению. Я слегка опасался, что именно эсэсовские причиндалы могут стать причиной провала, но вовремя сообразил, что вряд ли вести о разгроме зондеркоманды успели дойти сюда. Раненых, успевших убежать, мы, конечно, пытались отлавливать, но без особого энтузиазма, хотя Нечаев с товарищами человек десять выследили и положили. Но всё равно, по самым скромным прикидкам с пару десятков «электриков» ушли. А, даже если слухи и появились, вряд ли обычная солдатня сопоставит уничтожение спецкоманды и появление эсэсовской колонны в полусотне километров от тех краёв. По темпу мы пока наших противников переигрывали.

***

Из докладной записки НКГБ БССР в НКГБ СССР и НКВД СССР об организации партизанских отрядов и групп

5 июля 1941 г.

После захвата противником некоторой части территории Белорусской ССР для нанесения поражения немецким войскам в тылу совместно с ЦК КП(б) Белоруссии на захваченной территории из числа работников НКГБ и НКВД центрального аппарата и курсантов межкраевых школ 26 июня 1941 г. была начата организация партизанских отрядов в районах, частично занятых противником и прилегающих к фронтовой полосе, с целью поднятия на борьбу с врагом всего населения. В партизанские отряды подбирались храбрые и смелые работники.

Перед организованными партизанскими отрядами была поставлена задача: до занятия территории противником, в контакте с местными партийными, советскими, комсомольскими организациями и колхозным активом, использовав все людские возможности и средства вооружения в районах, создать базы и очаги партизанского движения с последующим разворотом активных действий по разгрому врага в случае занятия данной территории противником.

Подготовить явочные квартиры и курьеров для связи с руководством наркомата.

С занятием территории противником перед организованными партизанскими отрядами поставлена задача: в первую очередь физически уничтожать людской состав немецкой армии и его технику, учинять диверсионные акты путем взрыва мостов, железнодорожных узлов, обрыва связи, поджога других важных объектов, могущих быть использованными противником против нас.

26 июня с.г. было организовано 14 партизанских отрядов общей численностью 1162 человека, в их составе оперативных и руководящих работников НКГБ — 539 человек, работников НКВД и милиции — 623 человека, которые направлены в следующие районы:

1. Слуцкий район — партизанский отряд в составе 100 человек, начальник отряда — начальник УНКГБ по Минской области капитан госбезопасности тов. Василевский.

2. Лепельский район — в составе 101 человека, начальник отряда — начальник Лидского горотдела НКГБ ст.лейтенант госбезопасности тов. Сулима.

3. Дзержинский район — в составе 51 человека, начальник отряда — зам. нач. 1-го Управления НКГБ БССР ст. лейтенант госбезопасности тов. Старинов.

4. Осиповичский район — в составе 101 человека, начальник отряда — начальник КРО Барановичской области капитан погранвойск тов. Рубинов.

5. Червенский район — в составе 50 человек, начальник отряда — зам. нач. УНКГБ по Барановичской области капитан госбезопасности тов. Зайцев.

6. Березинский район — в составе 96 человек, начальник отряда — зам. нач. УНКГБ по Белостокской области лейтенант госбезопасности тов. Юрин.

7. Белыничский район — в составе 50 человек, начальник отряда — начальник отделения 3-го Управления НКГБ БССР мл. лейтенант госбезопасности тов. Ляхов.

8. Кричевский район — в составе 50 человек, начальник отряда — начальник следственной части УНКГБ по Минской области лейтенант госбезопасности тов. Симахин.

9. Могилевский район — в составе 101 человека, начальник отряда — начальник СПО УНКГБ по Могилевской области лейтенант госбезопасности тов. Прибыль.

10. Витебский район — в составе 53 человек, начальник отряда — зам. нач. 2-го Управления Н КГБ БССР ст.лейтенант госбезопасности тов. Пасманик".

[188] 11. Шкловский район — в составе 93 человек, начальник отряда — комендант НКГБ БССР ст. лейтенант госбезопасности тов. Коба.

12. Быховский район — в составе 103 человек, начальник отряда — лейтенант милиции тов. Кузменок.

13. Оршанский район — в составе 102 человек, начальник отряда — начальник ОУР Главного управления милиции БССР, капитан милиции тов. Кожемякин.

14. Бобруйский район — в составе 111 человек, начальник отряда — зам. начальника отдела 3-го Управления НКГБ БССР лейтенант госбезопасности тов. Морозкин.

Личный состав этих отрядов вооружен пистолетами ТТ, винтовками, гранатами и 2-3 пулеметами.

К каждому отряду по решению ЦК КП(б)Белоруссии прикреплено по одному ответственному партийному работнику.

Одновременно с организацией партизанских отрядов, представляющих из себя боевые единицы, из руководящего оперативного состава НКГБ и партийных работников было создано 10 групп численностью по 8-9 человек каждая, которые посланы в районы Полесской, Витебской, Минской и Гомельской областей для организации широкой работы по сколачиванию в этих районах партизанских отрядов, возглавить которые должны будут посланные нами руководящие оперативные и партийные работники.

Районы, в которые направлены эти группы, имеют стратегическое значение, и в годы гражданской войны в них было широко развернуто партизанское движение.

В случае занятия территории противником на них возложены аналогичные задачи, что и на партизанские отряды.

Для укомплектования резидентур, создаваемых для негласной работы в тылу противника, в Витебскую, Могилевскую, Гомельскую и Полесскую области послано по 24 негласных работника 3-го отдела центрального аппарата и отделений УНКГБ западных областей Белоруссии.

Для ведения военной разведки на территории, занятой противником, при 1-м Управлении НКГБ БССР создана группа из числа наиболее смелых и развитых негласных работников 3-х отделов в количестве 23 человек, из которых 5 июля 1941 г. 16 человек выброшены (в районы Тимковичи-Несвиж-Барановичи — 2 человека и по одному разведчику — в пункты Дзержинск, Заславль, Старобин, Слуцк, Осиповичи, Минск, Борисов, Смолевичи, Логойск, Лепель, Ушачи, Дрисса, Березино и Бобруйск) с заданием установления скопления, рода войск, вооружения и продвижения противника, а также выяснения вводимого немцами режима на занятых территориях.

Нарком госбезопасности Белорусской ССР

комиссар госбезопасности 3 ранга

Л. Цанава[1]

[1] Лавре́нтий Фоми́ч Цана́ва (до 1938 года носил фамилию Джанджгава (Джанджава)) (9 (22) августа 1900, село Нахунаво, Кутаисская губерния, Российская империя (ныне Самегрело-Верхняя Сванетия, Грузия) — 12 октября 1955, Москва) — деятель ВЧК—ОГПУ—НКВД СССР—МГБ, генерал-лейтенант, заместитель министра госбезопасности СССР в 1951—1952 годах, нарком внутренних дел БССР в 1938—1941 годах. Министр Государственной безопасности БССР в 1943—1951 годах. Близкий друг Л. П. Берии. Один из организаторов сталинских репрессий, входил в группу убийц С. М. Михоэлса.

Член ВКП(б) с 1920 года. Депутат Верховного Совета СССР 2—3-го созывов. Депутат Верховного Совета БССР первого созыва. По национальности — грузин. Снят с должности начальника 2-го Главного управления МГБ СССР 15 февраля 1952 года, вероятно, в рамках подготовки к планируемому смещению Л.П. Берии. После смерти Сталина, 4 апреля 1953 года был арестован, умер в Бутырской тюрьме во время следствия

***

Москва, Улица Держинского, дом 2.

26.07 1941, 21:12

— Павел Анатольевич, к тебе можно?

— Заходи, Наум Исаакович.

— Пришёл ответ от Цанавы.

— И что пишут?

— Много чего… Но фигурантов я пока не вычленил.

— А как? Мы даже фамилий не знаем, — Судоплатов устало потёр переносицу.

— Угу. Можешь сам посмотреть, — Эйтингон положил перед ним на стол несколько листов с машинописным текстом

— Молодцы, плотно работают, — бегло просмотрев сообщение сказал Судоплатов. — И какая, по твоему мнению, из групп подходит под описание «Странников»?

— Любая и никакая! — последовал ответ.

— Согласен! Составь Цанаве запрос для его людей, может ещё контакты были, а до нас в этом бардаке не дошло. Нарком сильно заинтересовался этой группой. Возможно, скоро Яшу обнимешь, — улыбка у майора госбезопасности вышла чуть кривая – зевок сбил.

***

К пяти часам вечера мы уже укатили от района, где бились с эсэсовцами, километров на девяносто к югу. Результат, особенно, учитывая состояние дорог, если и не выдающийся, то заслуживающий уважения. Некоторые отрезки пути вполне себе подходили под определение «как вспомню — так вздрогну»! Железную дорогу Барановичи — Минск наша колонна пересекла немного восточнее Столбцов, и теперь мы двигались на юго-восток, направляясь к Слуцку, где в условленном месте нас должен был дожидаться Бродяга. Местность вокруг раскинулась болотистая, машины в низинах часто хлюпали грязью, хотя дождя не было больше недели. Оно и понятно — междуречье Немана и Уссы, а мостики и водопропускные трубы здесь делали не на каждом ручье, как у нас. Да и вообще – профилем дорог, особенно второстепенных, никто не заморачивался. Как прокатал кто-то при Царе Горохе, так и ездят. Немцы последние пару часов нам на пути не попадались, как, впрочем, и никто другой. Дорога, а, скорее — колея в песке, петлявшая в чащобе, была пустынна. И если бы не следы тележных колёс с протектором, то можно было подумать, что на дворе не двадцатый, а пятнадцатый век.

— Внимание! — голос Люка в наушнике оторвал меня от созерцания окрестностей. — Мост впереди разрушен!

И вслед за этим раздалась команда Фермера:

— Колонна стой! Всем смотреть! — в голосе командира сквозила нешуточная досада.

Множество речек, речушек и ручьёв и так ограничивали наш манёвр, а рассчитывать на то, что в крупных посёлках, где располагались основные в данной местности мосты, нет немцев — было, по меньшей мере, глупо.

— Люк, что там?

— Настил раскурочен.

— А опоры?

— Сейчас спущусь, посмотрю…

Я же решил воспользоваться остановкой для решения персональных проблем. Повесив на плечо ППД, открыл дверь и вылез на обочину.

Лес в этом месте отступал от Немана метров на пару сотен метров, и дорога проходила по своеобразной насыпи — естественной или искусственной, было непонятно. Заболоченная низина, усеянная купами кустов, простиралась метров на шестьсот, не меньше.

Закончив свои дела, я собрался вернуться в машину, но периферийным зрением зацепился за какую-то несуразность. «Так, это что такое?» — пытался сообразить я, одновременно доставая из кармана сигарету. «Поворачиваем голову… Медленнее, медленнее…» — давал я самому себе команды. «Так, ещё… Вот!» — на песчаной проплешине метрах в пятидесяти от меня отчётливо вырисовывался сапог. Простой такой, армейский. Причём, судя по его положению, он был надет на чью-то ногу. «О! Опять дернулся!» — похоже, было, что владельцу сапога сильно досаждали комары.

— Внимание! Арт в канале. Контакт «на час». Дистанция — полсотни. Наблюдатель в кустах.

Ситуация складывалась аховая: рвануть вперёд мы не могли — там разрушенный мост, возвращаться назад через засаду — тоже вряд ли. Да и на насыпи мы для засевшего в лесу пулемётчика — как на ладони.

— Арт, здесь Тотен. Дай наводку! — раздалось после паузы.

— Да хоть на коньяк, — буркнул я себе под нос, а в рацию ответил: — Группа из трёх кустов, правее неё большая коряга. Сразу за ней песчаная проплешина.

— Вижу. Взял! — ответил Алик.

Медленно повернувшись к своей машине, я негромко спросил:

— Чернов, пулемёт готов?

— Так точно! Куда?— сквозь зубы ответил сержант. И аккуратно довернул ствол в сторону тех кустов на которые я осторожно, заслонив руку своим телом, показал.

— Только повыше бери, там, скорее всего наши, советские…

Чернов понятливо кивает. Ну, не будут же полицаи в немецком тылу от колонны прятаться!

По спине заскользила холодная капля пота. «Все наши хоть как-то прикрыты машинами — один я торчу тут, как те тополя на Плющихе» — мелькнула мысль.

— Всем внимание! — раздался в ухе голос командира. — Приготовить дымы! Водителям — движение вперёд по команде! Пулемётчикам приготовиться!

— Зельц, дымгранаты готовь! — отрепетовал я приказ Фермера.

Лёша кивнул и вытащил из сумки две немецкие «дымовухи», ребята в грузовиках, скорее всего, будут кидать «картонки» — современные армейские дымовые гранаты, которыми нас щедро снабдили в своё время организаторы игры. «Вот и привет из будущего! — совершенно не к месту всплыло в голове, и вслед за этим, сразу: — Хорошо, что я движок не заглушил!»

Медленно-медленно, словно в нехорошем сне, я открываю водительскую дверь. «Господи, как хочется упасть плашмя на землю! Ой, как хочется!» Со спокойным видом опускаюсь на сиденье. «Ну что ты, Саня? Давай, командуй!»

— Работаем! — внезапно бьёт в ухо команда Фермера.

Я вздрагиваю и ору:

— Давай!

Вадим даёт длинную, патронов на двадцать, очередь по кустам, а Лёша, дернув за шнуры, одну за другой кидает «дымовухи». Я втыкаю передачу.

Из-под тента впередистоящего грузовика вырывается дульное пламя пулемета, и тоже летят дымовые шашки.

Машины медленно ползли вперёд, выбрасывая из-под колёс песок. Мне показалось, что я понял замысел Саши: продвинуться вперёд, уйдя с насыпи, а затем, пользуясь берегом как прикрытием, отогнать противника плотным огнём. Подтверждая мою догадку, в наушнике раздался голос Люка:

— Командир, есть брод!

Я увидел, что головная машина, а ею была командирская легковушка, съехала с дороги направо и двинулась под берег. Поворот головы — сзади всё уже скрылось в клубах дыма и пыли, лишь кое-где на опушке вспыхивают огоньки выстрелов.

— Зельц, работай по лесу! Длинными!

Вдруг Чернов вздрогнул и, посмотрев на меня, сказал:

— Антон… в меня попали! — и завалился на свой пулемёт.

«Твою мать! Что делать?» — ни остановить машину, ни приказать Дымову прекратить стрелять я не мог!

Закусив губу, я вывернул руль, и «крупп» сполз с насыпи, уходя из зоны обстрела.

— Лёха, бери Вадимов пулемёт и на откос! Да магазины не забудь!

Зельц оторвался от пулемёта и с удивлением посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Чернова. Лицо его как-то по-детски скривилось. Кадык дёрнулся, но милиционер пересилил себя и, обойдя машину, взял пулемёт друга.

Вадиму мы помочь ничем не могли. Причём с того самого момента, как в него попали. Я ясно видел аккуратное входное отверстие чуть ниже его левой лопатки. «Не стать тебе больше чемпионом Союза!» — эта идиотская мысль, казалось, вышибла какой-то клин, удерживавший мою психику. Мимо бежали люди, за спиной снова загрохотал пулемёт, я же сидел, вцепившись в руль руками, а в голове вертелось: «Не стать чемпионом Союза! Не стать…»

***

Начальнику оперативной группы

оберштурмфюреру CC Бойке

2 экземпляра.

Экземпляр 1.

Срочно.

Секретно.

Согласно вашему запросу нашим отделом проводилось отслеживание радиостанции с позывными PTW.

За прошедшую неделю зафиксированы 4 выхода этой радиостанции в эфир: 19-го, 21-го и 2 раза 24-го июля.

Первая передача началась 19.07 в 6 часов 12 минут и продолжалась 2 часа 37 минут и 42 секунды. Пеленгацией определено место выхода — лес юго-западнее д. Гойжево.

Вторая передача состоялась 21.07. в 23:08 минут и продолжалась 6 минут 12 секунд. Место выхода в эфир — район юго-восточнее Ракува (из-за кратковременности передачи точнее место определить не удалось.).

Третья передача началась в 18.00 24-го июля и продолжалась 15 минут и 7 секунд. Место выхода — район населённого пункта Слобода (SEE от города Воложин).

Четвёртая передача осуществлялась из того же места, что и предыдущая, началась в 21:00 и продолжалась 12 минут 12 секунд.

Анализ записей передач показал, что на рации работают как минимум 2 радиста. Характерные особенности почерка ясно указывают на то, что 1-я и 2-я передачи были проведены одним, а 3-я и 4-я — другим радистами.

Копии записей передач переданы в криптографическую службу для анализа и дешифровки.

Начальник поста контроля радиоэфира

Унтерштурмфюрер СС Мильс.

***

«Резидент «Вяз» сообщает, что по информации его связника местным партизанским отрядом «Народная Воля» 25 июля сего года при переправе через реку Неман у посёлка Николаевщина Столбцовского р-на совершено нападение на немецкую автоколонну. В составе колонны были 1 легковая, 3 грузовых автомашины и 1 мотоциклет с коляской. Умелыми действиями партизан колонна была рассеяна, но из-за вражеских подкреплений захватить трофеи не удалось. Потери противника 15 предположительно убитых и более 30 гитлеровцев ранено.»

Из докладной записки Управления НКГБ БССР.

***

— … И это — самое тяжёлое, — Александр палкой поворошил угли в костре и продолжил. — Всё можно прикинуть, просчитать, приготовиться… а тут — бац! И шальная пуля. Случайность, как и глупость, предусмотреть невозможно. Я ж тебе рассказывал про того парня, который меня тогда чуть не завалил… На него пять стволов смотрели. Любой бы на его месте руки в гору потянул, а этот палить начал… Хорошо, я в бронике был.

Вот уже четверть часа командир и Люк вели со мной душеспасительные беседы. Рассказывали байки, шутили… Я кивал в ответ, даже улыбался… Но какое-то оцепенение, нет, это слово не подходит, скорее — пофигизм, не покидал меня.

Нет, на моих действиях это никак не сказалось — я стрелял, затем вёл машину, помогал разбивать лагерь, ел… Однако, фраза про чемпиона Союза так и вертелась у меня в голове, казалось, наматывая на себя все остальные мысли. Больше всего это было похоже на депрессивный психоз, как его описывают в учебниках по психиатрии.

Опытные старшие товарищи довольно быстро просекли фишку, и теперь каждый на свой лад пытались меня вывести из этого состояния.

— Саш, ты мужик опытный, всякое в жизни повидал… Ну что за непруха такая, а?

— Ты про невезение не заводи, не надо, — ответил командир.

— Ну, вас же, спецуру, учили, как с такой кашей в голове бороться, правда?

— Хрена! Сами учились. Ты что же, думаешь, мы все там суперменами из матерей вылезали? Помню, парня нам прислали, снайпера. Он за речкой уже покувыркаться до звёздочки[1] успел. В общем — уважаемый человек. А на посиделках выяснилось, что он — девственник! Прикинь, у человека двенадцать подтверждённых, а он ещё с бабой ни разу не был. Он астрономией увлекался до армии, зрение — «сто на сто», вот его снайпером и сделали. А ты говоришь — психология!

Занятные истории из армейской жизни мне сейчас были до абсолютной фени, и я задал очередной животрепещущий вопрос:

— Саш, а ты как, уверен, что то, что мы сейчас делаем — нужно?

Фермер цыкнул зубом, а Люк поперхнулся чаем.

— Ну, ты, блин, и скажешь! — только и смог выговорить наш разведчик, откашлявшись. – А что же не так-то?

Командир же задумался на пару секунд, очевидно решая, послать меня куда подальше или так оставить, но потом совершенно другим, серьёзным тоном ответил:

— Знаешь, я, когда уже командиром группы стал, поехал как-то на «курсы повышения квалификации». И там один шустрик лектору похожий вопрос задал. Типа твоего. А тот, пожилой мужик, посмотрел на него, и говорит: «Знаете, товарищ капитан, в сорок первом мы такими вопросами не задавались. Делали, что могли. И что не могли — тоже. Чтобы ваш отец мог когда-нибудь подкатить к вашей матери с предложением вас замастырить». Шустрик аж пожух весь. А докладчик тот, кстати, потом интересную вещь сказал, что, дескать, из-за просчётов летом и осенью сорок первого пришлось разменивать людей на время. Так и сказал: «дивизию на день, корпус на три, а армию — на неделю». И, что наши, спецназа, грамотные действия должны коэффициент изменить. Победить всю армию врага никакая спецура неспособна. А вот взорвать мост – да. Сорвать сроки выдвижения, заставить перенести день начала наступления или его направление. И всё в таком же роде. И, что группа на день — это куда как лучше, чем дивизия. А уж если диверсанты неделю в тылу у врага продержались, куролеся, то они окупили не только свою подготовку, но и жизнь своих праправнуков. А мы тут две недели воюем. Вот и прикинь, сколько и чего…

— Тох, ты вспомни, — вступил в разговор Люк, — что тебя больше всего на играх бесило? Мы же с тобой это сколько раз обсуждали — надо бежать на пулемёты, двадцать бегут, а шестьдесят лежат. И «гибнут» все: первые — потому что сил траншею взять не хватило, а вторые — потому, что надо было вместе с первыми бежать, поскольку перестреливаться с бункером, лежа в чистом поле, вариант заведомо дохлый.

— Спасибо, ребята, но за Советскую власть меня агитировать не надо… Просто до слёз обидно. И прорвались мы, и в машины ни разу не попали, и в засаде свои сидели… Всё так по-дурацки!

— А смерть, она не дурацкой никогда не бывает, если только покойнику не девяносто лет, — успокоил меня командир. — К этому привыкнуть очень сложно, если вообще можно. На, глотни! — и он протянул мне свою фляжку. — А потом — спать! От караулов на сегодня я тебя освобождаю.

***

В этом кабинете, смутно знакомом мне по фотографиям, я чувствовал себя очень неуютно. В окно был виден кусок китайгородской стены с воротами, а за ними виднелись башни Кремля. «Если я правильно помню географию родного города, то я сейчас — на Лубянке!» Судя по всему — я тут давно. По ощущениям, меня сейчас, что называется, «пропесочивают». С чего я это взял, было непонятно, но тон сидевшего напротив меня человека был резок. Я поднял глаза: «Мать моя женщина!»

Луч солнца блеснул на стеклах пенсне, заставив меня невольно сжаться в ожидании выстрела снайпера.

— Ну, и что же мне прикажите с Вами делать, уважаемый «гость из будущего»? — и знаменитое пенсне ещё раз сверкнуло на солнце.

— Ага, — ухмыльнулся хозяин кабинета — Лисов тоже на этот прикол попался. Аж под стол упал. А у вас, я смотрю, нервы покрепче. Это хорошо. Ну, так что же мне с вами делать, поэт Вы наш, так сказать, песенник?

Я неуверенно пожал плечами. Мол, а я что, я ничего. Так вышло.

— И что Вы молчите?

— Да, что тут скажешь, товарищ Генеральный комиссар, оно как-то само получилось. Но я готов искупить свою вину английской кровью. Отправьте меня на фронт.

— Ага, — заворчал Берия — Отправь Вас на фронт, а нам потом не с кем капитуляцию Англии подписывать будет. В Германии, вон, пришлось какого-то полковника в генеральский мундир наряжать. У них, видите ли, генералы кончились. Перестреляли их всех на хрен. Нет, фронта Вам не видать, товарищ старший лейтенант, как Жанне Фриске умения нормально петь. Хотя, — он причмокнул — Какая женщина! О-ох! Огонь! И чего она, дура, петь лезет? Пока рот не открыла, все нормально, а потом… Вот и вы тоже, нет, чтобы как все нормальные попаданцы, Высоцкого петь. Поете черт-те что, и ладно бы один раз. А теперь ваши, с позволения сказать, творческие порывы, дали такие всходы, что уже даже Марк Бернес в «Двух бойцах» вместо «шаланд» вашу «Подмогу» исполнил. Ну, куда это годится? Берите пример с Лисова. Песни правильные поет, и уже генерал. А Вы поете, черт знает что, поэтому в старлеях и ходите. А если еще что-нибудь сморозите, я вас до ефрейтора разжалую.

— Так нет в наркомате такого звания, товарищ народный комиссар.

— Специально для Вас и введем. Чтобы стыдно было с одной «соплей» ходить.

Да, такой подлянки я от Берии не ожидал.

— Я все осознал, товарищ Берия.

— Ну, вот и славно. Теперь никакой антисоветчины. Пойте что ли Пугачеву, если уж «душа песен просит». Или лучше этого, как его? Ну, лысый есть там у вас, еврей этот?

— Розенбаум!

— Да нет. Другой. Бизон, Клаксон … э-э-э… — он пытался поймать мысль, но та упорно ускользала.

— Кобзон!

— Точно, Кобзон! — обрадовался нарком — Вот его и пойте. Он хоть и еврей, но идеологически безвредный. Вот его и пойте.

Представить себя исполняющим песни из репертуара Кобзона ночью под гитару в компании друзей я не смог, и настроение испортилось ещё больше:

— А может все-таки лучше Розенбаума. Он тоже еврей. И тоже правильный.

— Ага, — усмехнулся ЛПБ. — Особенно когда «Мурку» поет. Или вот эту — про Питерское ЧК и одесских урок… Нет уж, товарищ старший лейтенант. Партия сказала «Кобзон». Значит, Кобзон. И ничего кроме Кобзона. Понятно.

— Так точно, товарищ народный комиссар!

А внутренний голос отозвался эхом: «Мать… мать… мать…»

— … Антон, подъём! — вырвал меня из объятий сна (и из страшного кабинета!) голос командира. — Через полчаса выдвигаемся. Как сам?

Я помотал головой, прогоняя остатки сна:

— Берия приснился.

Фермер хмыкнул.

— Голый? На лыжах?

— Нет. Ругал за несвоевременные песни.

— Не расстрелял? Ну и ладно…

***

Приказ Главного управления имперской безопасности Германии о реорганизации разведывательной и контрразведывательной служб РСХА на военный период

4 августа1941 г.

Ввиду законченной реорганизации Главного управления имперской безопасности и связанного с ней нового распределения работы по отделам в Главном управлении необходимо реорганизовать также разведывательную службу.

Необходимо провести границу между.

а) контрразведкой,

в) разведкой относительно положения во всех областях жизни.

с) разведкой за границей.

К а). В ведении контрразведки находится разведывательная деятельность тайной государственной полиции в областях внутренней политики и полицейского надзора, которая имеет целью выслеживание отдельных врагов государства и их деятельности, организации, связей и отношении.

Контрразведывательная служба является необходимой предпосылкой для борьбы с противником. Потому она ведется и управляется тайной государственной полицией.

В рамках Главного управления имперской безопасности компетентным в этом отношении является IV отдел ( Изучение противника и борьба с ним).

В случае если контрразведка получит сведения, интересные в отношении области жизни или годные для обработки, следует немедленно осведомить участок СД (в Главном управлении имперской безопасности — III отдел).

К в). Разведка относительно положения во всех областях жизни имеет задачей: разведывать о положении во всех отраслях жизни, особенно о настроениях населения и политических деятелях, а также о влиянии, оказываемом на положение в жизненных областях различными мероприятиями и событиями, выяснять степень согласованности данного положения с национал-социалистскими целями и после соответствующей обработки осведомлять руководящие учреждения партии и государства.

Компетентными в этих вопросах являются III отдел Главного управления имперской безопасности и участки СД.

Если эта разведка натолкнется на враждебного государству противника или группы противников, она должна немедленно уведомить управление тайной государственной полиции (в Главном управлении имперской безопасности — IV отдел).

К с) Разведка за границей охватывает всю разведывательную деятельность зa границей. Компетентными в этого рода разведке являются VI отдел Главного управления имперской безопасности и уполномоченные этим управлением участки СД.

Политическое руководство и центральная обработка попадающего в рамках разведки за границей материала, касающегося идеологических противников (масоны, евреи, церкви и т. д.), подлежат компетенции контрразведки.

Шеф полиции безопасности и СД Гейдрих

Заверила:

служащаяканцелярии Фрейтаг

[1] Имеется в виду орден Красной Звезды.

Глава 14

Глава 14

Указание НКВД Белорусской ССР № 3/41 об усилении борьбы с немецкой агентурой, забрасываемой в тыл советских войск под видом беженцев

2 августа 1941 г.

По имеющимся у нас данным, органы немецкой разведки с установлением Советской власти в западных областях БССР под видом беженцев обработали и перебросили на нашу территорию значительные кадры своей агентуры.

Установлено, что немецкая агентура с началом военных действий между Германией и СССР проявляет особую активность в проведении диверсии и террора на нашей территории.

Не исключена также возможность использования немцами своей агентуры как сигнальщиков для облегчения действий вражеских самолетов в ночное время.

Установлено также, что немецкие фашисты в массовом порядке перебрасывают в наш тыл свою агентуру, завербованную из числа так называемых восточников[1], работавших в западных областях БССР на разных советских и хозяйственных должностях, не успевших выехать с мест своей работы и жительства во время эвакуации и случайно оставшихся на территории, временно оккупированной немцами[2].

Эта агентура направляется к нам не только для диверсионно террористической деятельности, но и для связи с агентурой противника, находящейся на нашей территории.

В целях своевременного пресечения преступной деятельности немецко- фашистской агентуры

предлагаю:

Наладить учет всех лиц, прибывших на территорию вашей области из западных областей БССР после установления Советской власти в Западной Белоруссии.Из числа этого контингента подобрать и завербовать целевую агентуру, способную вести глубокую разработку вражеской агентуры.Имеющуюся агентуру озадачить на вскрыше контрреволюционной шпионской деятельности, проводимой агентурой немецкой разведки на территории СССР.По следственным делам беженцев-западников тщательно проверять обстоятельства их оседания на жительство в СССР, выявляя их связи с органами немецкой разведки.Всех лиц, возвращающихся с территории, временно оккупированной немецкими фашистами, подвергать тщательной фильтрации, проверяя все обстоятельства нахождения этих лиц на территории противника.Работу в этом отношении поставить таким образом, чтобы исключить проникновение на нашу территорию агентуры противника.

Всех лиц этой категории после освобождения из-под стражи продолжать активно разрабатывать.

О результатах выполнения настоящей директивы донести не позднее 15 августа 1941 г.

Народный комиссар внутренних дел БССР

старший майор госбезопасности Матвеев

[1] Имеются в виду коренные жители восточных районов БССР.

[2] В августе 1941 г. войска Красной Армии под натиском превосходящих сил противника оставили всю территорию Белоруссии. Из оккупированной территории гитлеровцы выделили северо-западные районы Брестской области и Белостокскую область в Белостокский округ (так называемый бецирк «Белосток»), присоединив их к Восточной Пруссии, большую часть районов Брестской, Пинской и Полесской областей отнесли к так называемому рейхскомиссариату «Украина», северо-западные районы Виленской области - к так называемому генеральному округу «Литва», Барановичскую, части Вилейской, Минской, Пинской, части Брестской и Полесской областей - к так называемому генеральному округу «Белоруссия», включенному в рейхскомиссариат «Остланд», Витебскую. Могилевскую, большую часть Гомельской области, восточные районы Минской области превратили в зону армейского тыла (см.: Великая Отечественная война 1941-1945: энциклопедия. М„ 1985, с. 85-86).

***

Взгляд со стороны. Бродяга.

Не скажу, чтобы длительное сидение на одном месте было для меня непривычным. Приходилось уже сиживать и не раз. Тут хотя бы тепло было, да и дождь не донимает. Так, покапало пару раз, и все.

Но вот Дока вынужденное безделье напрягало. Он у нас по натуре непоседа, человек деятельный, вот и вертелся постоянно, словно на ежика присел. Пришлось в экстренном порядке реализовывать старый принцип: «Чем бы солдат ни тешился — лишь бы не вешался». Начал я с того, что прочитал ему краткий курс по «мелким пакостям». Как вводную часть к следующему — «Большим неприятностям»

После того, как в течение трех часов он с Ваней самозабвенно носился по кустарнику, снося руками, ногами и подручными предметами окружающую флору, сил у них явно поубавилось.

— Фу-у-у… — Доктор отвалился на пригорок. — Вопрос есть.

— Спрашивай.

— Если то, что мы сейчас делаем — только вводная часть к «мелким» пакостям…

— Ну, да…

— Тогда какие же будут «пакости» крупные?

— Как тебе сказать, Чебурашка… Я думаю, со временем и до настоящих безобразий доберемся. Заодно и в весе убавите…

— Гуманист ты, Саня, чесслово!

— Это я-то? А Г-образная трубка — чье изобретение? Не напомнишь?

Док крякнул и смутился.

— Вот, — злорадно ухмыльнувшись в усы, сказал я ему.

Подкрепились мы обстоятельно, благо трофейных консервов хватало, да и домашние припасы ещё оставались. Над душой никто не стоял, спешить было некуда.

После отдыха, я продолжил нещадно гонять парней. Устранял, так сказать «перекосы на местах». Из наших, по большому счёту, только эти двое в вечном «запасе» последние две недели провели. Алик, постоянно болтаясь в кильватере у Арта, подтянулся и здорово возмужал, а доктор наш с пиротехником, как-то выпали. Кстати, надо будет Антона попытать насчёт того, где он некоторых ухваток набрался. Я его точно этому не учил, а они в «стандартную программу» не входят, и даже не во все «произвольные».

Парни наконец-то доделали упражнение и с усталыми вздохами плюхнулись на землю рядом со мной.

— Ну, Сергеич…

Я прижал палец к губам Дока – чуть вдалеке с ветвей стартовала в небо стайка птиц. Парни своей акробатикой всех пичуг давным-давно посгоняли, но это не здесь – метров двести, если не триста.

— В ружьё! – тихонько командую.

Реакция у ребят – что надо, Ванька проворно откатился под куст, а Серёжа рыбкой перемахнул через меня к сложенным у другого куста стволам. Так-то они с пистолетами не расставались.

Прикладываю палец к уху. В ответ – две руки с оттопыренными большими пальцами. Ребята на связи теперь.

«Так… И кто же к нам пожаловал? — начал я размышлять. – Кто-то, кто лес этот знает. Ни одна «сигналка», что мы на тропах поставили, не сработала. То есть или местные, или те, у кого проводник из местных, причём не колхозников или творческой интеллигенции, а тех, кто через чащу напрямки привык ходить»

— Вот что, вы тут покараульте пока, а я фланг им обрежу и сбоку зайду. Это, если они сюда топают. А если мимо пройдут, так я за ними прогуляюсь. Посмотрю, кого к нам черти принесли…

Два щелчка в ответ – повторять не надо.

Ставший уже знакомым за эти дни кустарник сомкнулся за моей спиной.

«Так, а это что тут у нас? Снова птички. А точнее — сойки. Трещат чуть впереди и правее. Видят людей? Очень даже может быть… — мозг привычно начал анализировать обстановку. — Судя по птичьему гомону, идут они почти на нас. Зачем? Что они тут потеряли? Нет, свернули, уходят еще правее. А там что? Поляна там. И холмик посередине. Хороший такой, только пикник устраивать. С девочками… Ага, самое для него время».

Вот среди деревьев мелькнула фигура с винтовкой. Гость? Точно. Однако никуда он не идет, стоит, по сторонам смотрит. Часовой? Очень даже может быть…

Еще минут через двадцать я нашел и остальных. На том самом холмике. У меня на глазах они быстро, но без суеты протянули какую-то проволоку к ветвям одного из деревьев. Антенна! Вот тебе бабушка и Юрьев день! Сейчас они выйдут в эфир, а через несколько часов тут от немцев будет не протолкнуться. Прочешут лес — и что нам с запасами делать! Мы их без спешки два дня разгружали и прятали. Назад за пару часов не запихнём. А найти при плотной цепи, да с собачками – шансы у гансов очень большие. На фиг, на фиг — кричали пьяные гости! Обойдетесь вы, ребята, сегодня без связи. Кстати, понятно, какой черт их именно сюда потащил. Холмик наш, по карте судя, был тут не самой низкой точкой, да и расположен удачно, в глубине большого лесного массива.

Выбрав момент, я высунулся из кустов, и засветил пистолетным патроном одному из радистов. Целился в лоб, но туда, естественно, не попал. Зато по колену угодил. И то, божий дар, учитывая, что кидал я его метров с двадцати пяти. «Подбитый» вскрикнул, и вся троица тут же растянулась на земле, взяв на прицел ближайшие кусты. Неплохая реакция – явно не колхозники с молотилки слезли и в лес подались.

Кстати, а сколько их всего-то? Трое тут, один в кустах, на посту. Должен быть ещё один. Или двое? Сторожить должны с нескольких сторон. Ладно, спешить нам особо некуда, подождем. Только бы они сдуру палить не начали…

Ага, и эти — лежат, ждут. Интересно — чего? Сигналы от часовых они, ясен пень, предусмотрели, а вот об обратном, скорее всего, даже и не думали. А напрасно… Ладно, вы тут полежите пока, а я в темпе по делам смотаюсь…

Часового я нашёл в том же месте, где его и оставил. И смотрел он в ту же сторону – на лес. Очередной пистолетный патрон упал в траву, прямо у его ног. Удивленный часовой, не снимая винтовки с плеча, наклонился за ним, поднял и повертел в руках.

— Интересно? — мой тихий шепот над ухом прозвучал для него как гром небесный. Плечи его напряглись…

— Т-с-с-с…

Острие ножа недвусмысленно упиралось в его горло. Почему-то людей сильнее всего пугает именно это. Хотя с точки зрения эффективности, лучше применять другой удар. Но, вот если надо напугать… тут вариантов практически нет, если только не в подмышку уколоть, но тогда пациент от боли завопит.

— Сказал же, не шуми. Не надо. А то… Сам понимаешь… Ты кто такой будешь? Откель тебя черти принесли?

Часовой молчал.

«Упорный? Или это просто шок?» — выяснять было некогда.

— Что молчишь? Рот окрой, гляну, может ты язык со страху проглотил?

— А…

Больше он ничего сказать не успел. Подготовленный мною импровизированный кляп из обломка толстой ветки въехал ему в открытый рот. Проведя ножом по пиджаку, я срезал с него все пуговицы, и, резко сдернул одежду вниз, блокировав ему руки. Теперь подбив коленей — и я аккуратно укладываю «добычу» на землю. Винтовку — в сторону, и спеленать болезного… Перед тем, как вязать руки, стащил с него пиджак и бросил рядом. Посадил спиной к дереву, и притянул к стволу куском веревки. На глаза часовому я предусмотрительно не показывался.

Вернувшись к радистам, я с удовлетворением обнаружил их на прежнем месте.

«Ну и что делать теперь? Второго часового искать? А на какой хрен он мне сдался? Сюда придет? Вряд ли… В любом случае услышу я его раньше, ходить по лесу они не умеют».

— Эй, славяне? Загораете?

Стволы зашевелились, отыскивая цель. Ради бога, ребятки, из винтовки почти метровой толщины дерево, не прострелить. Да ещё знать надо, в какое дерево конкретно стрелять.

— Чего молчите, парни?

— Кто вы?

— Лесник здешний. А вот вы кто?

— Какой еще лесник? Ты нам зубы-то не заговаривай!

— А орать так зачем? На часовых своих рассчитываете? Так, напрасно это. Они у меня тут недалеко, в тенёчке отдыхают.

— Врешь ты, дядя, все.

— Ну, на, держи, полюбуйся.

Привстав на колено, я со всей дури запустил трофейной трехлинейкой в сторону радистов. Не долетев несколько метров, винтовка упала на землю.

— Подойди, посмотри. Небось, свое оружие знаете? Ты извини, родной, но вторую винтовку тащить лениво было… Старенький я… Да ты не боись, стрелять не буду. Зачем это мне, когда вы и так со всех сторон — как на тарелочке?

Один из лежащих поднялся и, быстро подхватив винтовку, вернулся к своим. Прошла минута…

— Ну, так чего тебе надобно… лесник?

— А неохота мне, чтобы вы тут свою рацию развертывали. Понятно?

— Чего?

— Того самого. Короче, собирайте манатки, и валите отсюда подобру-поздорову. Часовых своих с собой забирайте. Я ясно выражаюсь?

— Ясно…

— А чтобы у вас мыслей каких нехороших в голове не завелось — сразу предупреждаю. Развернете рацию ближе десяти километров отсюда, можете с ней попрощаться сразу. Прострелю ее к чертовой матери! А другой у вас нет, не положено вам.

Наступило молчание, очевидно мои оппоненты усваивали информацию.

— Ты это, дядя, на себя не многовато берешь? — раздался, наконец, ответ. — Лес не твой, а мы сюда не по грибы пришли. Советская власть перед тобой!

— Мой это лес. А что до власти касаемо, так я еще посмотрю, кто перед кем по стойке «смирно» стоять будет. Усек, родной?

А в ответ — тишина!

— Короче. Если командование ваше с нами пообщаться захочет, завтра на это место приходите.

— Тебя как найдем?

— А куда ж вы тут денетесь? Вы еще только к поляне этой шли, так вас уже срисовать успели. Кто идет, куда идет, зачем…

— Ладно, — спустя пару минут ответил мне мой собеседник. — Чего сейчас-то делать будем?

— Иди сейчас второго часового забирай. Сюда вернетесь, за первым сходите. Потом, все вместе и шуруйте отсель. Только, душевно вас прошу — не дуркуйте. Неохота мне грех на душу брать, понятно? Тут на вас полдесятка стволов сейчас смотрит, так что вы уж, того, не нарывайтесь?

Через пару минут с пригорка спустился один из гражданских. Поправив на плече винтовку, он зашагал куда-то в сторону. Я тихонько последовал за ним. Пройдя метров пятьдесят, он кого-то окликнул.

«Ага, вот он — второй часовой!» — подобравшись поближе, я увидел обоих. Ну и славно, будет вам от меня подарочек…

— Петрович! — прибежавший с поляны партизан был взволнован и насторожен. — Ты тут никого не видал?

— Кого? Тихо тут. Нету никого рядом.

— Блин! На пушку нас взяли, «лесник» этот! Бежим назад!

— Какой лесник? Куда бежим?

— По дороге разъясню… — но сделав десяток шагов, оба остановились как вкопанные. Было с чего… Прямо перед их лицами, на ветке покачивался пиджак первого часового.

— Еще глупые вопросы есть? Только за винтовки не хватайтесь, ни к чему… — подал я голос из зарослей.

Часовой, однако, продолжал держать винтовку наизготовку.

«В кого ты стрелять собрался, милок? Не видишь же никого», — усмехнулся я про себя.

Посыльный торопливо снял пиджак с ветки и показал второму, после чего они с завидной резвостью ломанулись в уже известном мне направлении.

… Отыскав первого часового, «партизаны» пришли в состояние легкой охренелости. Лежа под кустом, я вслушивался в их разговор и мысленно ставил себе плюсики.

— … ты, чего Петров, совсем офонарел? Как это — не видел и не слышал ничего? Может, вздремнул на солнышке? — в голосе спрашивающего сквозила явная угроза.

— А вот и не слышал. Только мне нож в горло уперли так, что я, не то, что крикнуть — дохнуть не мог! А потом по голове сзади… Вон, видишь, сколько кровищи натекло?

«Ну, с кровищей он, пожалуй, брешет. Сколько там было-то ее, той царапинки? Ну, вытекло пара чайных ложек, виноват, торопился, не доглядел. А он тут распинается! И по голове я его не бил… Однако, что-то они тут подзадержались? Может, шугануть их? Нет, вон в колонну построились, пошли. Опасливо идут, по сторонам смотрят. Давно бы так…»

…Услышав мой рассказ, Док разволновался как и положено «интеллигентному мальчику из хорошей семьи»:

— Понты твои нас до добра не доведут! Ты что, Рэмбо? Да, ты, хоть, понимаешь, кого ты шуганул?

— Так называемых «партизан», кого ж еще?

— Что значит «так называемых»? – удивился Казачина.

— Опер-чекистская группа это. Откуда у партизан настоящих сейчас рация? – вопросом на вопрос ответил я ему.

— Так надо было с ними встретиться, поговорить…

— Ну, так я и встретился, поговорил.

— Как они ещё инфаркт не словили после твоих разговоров?! Коллективный! — Серёга ощутимо завёлся

— Интересно, Док, а как ты себе этот разговор представляешь? Не забывай, у них сеанс связи, все посторонние при этом крайне нежелательны. Могли и положить нас, в пяток стволов-то… — остудил я его пыл контрвопросом.

— Ну, мы бы отбились… — неуверенно ответил Сергей.

— И что? Какой такой разговор у тебя с покойниками состоялся? Нет, заметь, я в твоих способностях не сомневаюсь, у тебя и мертвый бы заговорил…

— Да ну тебя к лешему! Мы же без связи остались!

— С кем? С Центром? Так она у нас есть. С подпольем? И с ними есть. А кто нам тут еще нужен? Чем про нас меньше постороннего народу знает — тем лучше. Да и представь себе, вот пообщались мы, пошли они назад…

— И что?

— И кто! Немцы. Навалились гурьбой, стали руки вязать… и куда бы мы потом весь наш арсенал поволокли бы? Ты так уверен в их стойкости на допросе? Так нет таких, кого при должной сноровке расколоть нельзя. У тебя бывалоче и на играх народ чуть не до мокрых штанишек пугался… — снова подколол я.

— Ну… они и сейчас могут сказать…

— Что их погнал из леса лесник. Как в том анекдоте. И что, побегут немцы лесника искать?

— А их командование?

— Если умный командир — сам придет. А дурак мне тут без надобности.

***

…Однако они пришли. Еще на подходе к полянке их засек Ваня. Получив сообщение, мы с Доком приступили к реализации «коварного плана». Хотя, когда его обсуждали, он фыркал и называл меня авантюристом. Предрекал неминуемый крах моих планов и позорный провал всей миссии. Убедил я его только отсутствием времени на выработку чего-либо более осмысленного.

На этот раз гостей было больше. На полянку вышли трое, еще пять человек расположились на подступах к ней. И еще десяток я обнаружил после пробежки по окрестностям. Эти сидели тихо и никак себя не обозначали. Вооружены они были крепко — помимо винтовок имелся «ручник» и два автомата. Сделали, значит, выводы из неласкового приема. Ну, что ж, это даже неплохо. Однако же пора и честь знать, нехорошо заставлять людей ждать так долго.

Часовой заметил меня издалека. Я намеренно не прятался, шел спокойно и оружия на виду не держал. Поэтому и он не проявлял в отношении меня явной агрессии. Только вышел из кустов и указал направление движения. Под внимательными взглядами гостей я поднялся на холмик.

— День добрый!

— Здравствуйте.

— С кем имею честь разговаривать?

— Командир партизанского отряда, лейтенант госбезопасности Зайцев. А кто вы такой?

— Могу ли я попросить ваших спутников отойти в сторону? Мне хотелось бы поговорить с вами наедине.

— Это не спутники! Комиссар отряда и мой заместитель.

— До свидания, товарищ лейтенант, — я повернулся спиной и стал спускаться вниз.

— Стоять!

Щелкнул металл.

Я, особо не торопясь, обернулся. Так и есть. Лейтенант держал в руках «ТТ». Спутники тоже сноровисто повытаскивали стволы из кобур.

— И как прикажете это понимать?

— Вы арестованы! Сдайте оружие!

— А у меня его нет. Здесь оно мне ни к чему.

— Смирнов! Обыщите этого… лесника.

Заместитель командира сунул свой «ТТ» в кобуру и, подойдя, охлопал меня по бокам.

— Нет у него ничего. Пустой.

— Давай его сюда!

— Вы хорошо подумали, лейтенант? — я рассматривал его с нарочитым интересом.

«А он не опер, в задержаниях участия не принимал. Да и остальные… стоят неграмотно, если мне понадобится то, в принципе, всех можно начать валять прямо сейчас. А пистолет мне этот Смирнов сам в руки принёс, даже кобуру застегнуть поленился, балбес».

— Это вам я бы рекомендовал хорошенько подумать!

— Если вы про тех, что в овраге сидят, то я не был бы столь уверен… — с показной иронией ответил я.

— Что? — он сбился с накатанной дорожки и слегка сбавил тон.

— Позади вас, лейтенант, есть пенек. Пошарьте в траве под ним.

По знаку лейтенанта один из его бойцов подошел поближе, сунул туда руку и вытащил саперную лопатку.

Передал ее лейтенанту.

— И что это?

— А теперь у себя под ногами копните, — посоветовал я, присаживаясь на корточки. — Я подожду.

Контролировавший меня Смирнов дернулся, но никаких приказаний от командира не последовало. Ждать долго не пришлось, через пару секунд лопатка лязгнула по металлу.

— Что там у вас? — спросил лейтенант

— Не у вас, а у нас! Авиабомба. Сто килограммов. Вокруг поляны еще три лежат. И в овраге, там, где ваши бойцы сидят, тоже парочка прикопана. Только поменьше, по «полтинничку», нам их далеко тащить было. А надо было все точки заминировать. Мы же не знали, где именно вы бойцов спрячете, вот и минировали все подряд. Вы копайте, копайте, только вытаскивать ее не пробуйте. А то мои не так вас поймут и кнопочку какую нажмут перепугу… Или рычажочек передвинут…

— Он что — тоже тут?

— Тут, тут… В бинокль смотрит.

— Так… Отставить копать. Михайлюк, вернитесь на пост. Что вы хотите?

— Я вам уже сказал.

— Товарищи, — обернулся он к спутникам. — Сами видите, какая обстановка. Отойдите в сторону.

Не зря мы ночью надрывались, таща на горбу пустой корпус от «сотки». Ведь, по сути, мы знали только одно — место, куда «гости» точно придут. То есть — этот холмик. Вот сюда мы и закатили бомбу, а потом битый час ползали по полянке и лесу, подчищая улики.

— Только не очень далеко, а то вас могут неправильно понять. Рванут тогда меня с вами за компанию — и все…

— А могут? — поинтересовался лейтенант.

— А вы проверьте.

— Поверю вам на слово…

Я поднялся с земли и, взойдя на холмик, устроился на пеньке, под которым раньше лежала лопатка.

— Итак, товарищ лесник, я вас слушаю.

— Как я понимаю, вы — командир местного партизанского отряда. Оставлены здесь с задачей организации партизанского движения. Так?

— Так. А кто вы такой?

— Заместитель командира по оперативной части спецгруппы ГУГБ. Капитан госбезопасности. Оперативный псевдоним Бродяга.

— И вы можете предъявить мне документ, подтверждающий ваши полномочия?

— А вы?

— Извольте, — в руках лейтенанта образовалась «шелковка» с отпечатанным на ней текстом.

И что это тут?

«Лейтенант госбезопасности Зайцев… Является командиром партизанского отряда…»

Подпись, печать — все как положено.

— Достаточно. Такого документа, как у вас, я не имею.

— Почему?

— Потому что, характер полученного нами задания, прямо запрещает вступать в контакт с кем-либо из местного населения или представителей партизанского движения.

— Это почему же так?

— Приказ… — развел я руками. — Руководству виднее.

— И я должен вам верить?

— Ну, я же не говорю вам, что у меня нет вообще никаких документов. Во всяком случае, удостоверить свою личность я могу, — и я протянул ему свой «проездной» с вложенной в него карточкой-заместителем на АПС. Правда, в руки ему их не отдал, показал из своих.

Если эти документы и вызвали какие-то подозрения, то виду он не подал.

— Странно. Служебное удостоверение у вас есть, а других документов нет. Да и звание не соответствует.

— Все правильно, лейтенант. Не соответствует. Не спорю. Просто з д е с ь я капитан.

— И что дальше?

— Это я у вас спросить должен. Как старший по званию.

— Я вам не подчинен, товарищ капитан. У меня свое руководство есть.

— Ну, это же не я к вам на базу ввалился? Это ваши радисты чуть не подставили по удар мою стоянку.

— Хорошо, с этим мы разобрались. Инцидент можно считать исчерпанным?

«По говору — москвич, и предложения грамотно строит. Как минимум десятилетку окончил», — в темпе прокачал я своего оппонента.

— Да. У меня к вам больше вопросов нет.

— А вот у меня — есть!

— Задавайте.

— Я не могу правильно выполнять полученную мной задачу, не зная, каких еще сюрпризов я могу ожидать с вашей стороны!

— С моей? Никаких. Тут у нас склад взрывчатки, и мы не собираемся шуметь в этом районе. Да и вам не советуем.

— Спасибо. С шумом мы уж как-нибудь без вас разберемся. Опять же — на это руководство есть.

— Экий вы, лейтенант, упрямый! Хорошо. Доложите по команде, что вошли в контакт со спецгруппой «Рысь». Вот и посмотрим, что вам из Москвы ответят по этому поводу. Только, большая просьба к вам у меня будет... – я сделал паузу.

— Слушаю.

— Можете упомянуть мой псевдоним, в крайнем случае, назовете фамилию — Таривердиев. Но не более! Если вы сообщите, пусть даже и кодом, то, что прочли в моих документах… я даже предположить не берусь, что воспоследует. Да и ещё… на связь выходить ближе тридцати километров к югу от Слуцка не рекомендую, мы за последнюю неделю с десяток передвижных пеленгаторов засекли.

— Не надо меня пугать, товарищ капитан! Я не мальчик, а вы не учитель в школе! И, тем более не надо мне указывать что, как и где я должен делать! — лицо его раскраснелось, видимо до моего появления он считал себя большой шишкой.

— Док, ты слышал этого юношу? Что еще я должен ему сказать, чтобы он поверил и варежку закрыл?

— Слышал, — голос Дока звучал довольно отчётливо, не блеск конечно, но что взять с портативной рации, спрятанной за куском коры в пне? Чуть-чуть помог крошечный рупор, который Ваня из жести свернул – но всё равно… «Алинка», которую в своё время забыли дать Паку, была установлена в режим голосовой активации, поэтому нажимать на тангенту мне не требовалось. — Клинический случай. Называется — «никому не верю».

— Командиру сообщи. Пусть ему через его командование торцевание проведут. Цанава у него? – имя начальника ГБ Белоруссии Серёга до сего дня не знал, но, когда мы прорабатывали сценарий – узнал. От меня.

Лейтенант был ошарашен! Он явно не понимал происходящего!

— Э-э-э… кто это тут? Что еще за торцевание?

— Это мой заместитель. Он сейчас в полукилометре отсюда. А торцеванием называется процесс вразумления непонятливых товарищей, путем приложения кулака вот сюда, — я указал ему точку на лбу. — Еще вопросы есть?

— Нет… Вы действительно спецгруппа?

— Да. С особым заданием.

— Ну… так бы сразу и сказали, а то — бомбы, мины…

Так, кажется процесс пошел. Я поудобнее устроился на пеньке…

***

Берлин, Вильгельм-штрассе 102. 26 июля 1941. 12:45

Несмотря на то, что это совещание проходило не в главном здании Имперского Управления безопасности, а в помещении начальника Полиции безопасности, Гейдрих на нём присутствовал. Во-первых, айнзацгруппы подчинялись напрямую ему, а во-вторых, присутствовавшим определённо был необходим третейский судья. А, поскольку сейчас в просторном зале из начальников департаментов не было только шефов V, находившегося сейчас на Востоке и Нокеманна, руководившего Вторым, административно-правовым управлением, то никто другой главу РСХА в качестве такого судьи заменить не мог. Разве что рейхсфюрер.

— … есть ли основания полагать, что подобное может быть результатом целенаправленных действий противника? – Вальтер Хуппенкотен буквально на днях сменил Шелленберга на посту начальника реферата IV E, и, судя по всему, рвался в бой. – Я прикажу провести анализ всех похожих… — он осёкся, заметив, что его прямой начальник и покровитель отрицательно покачал головой.

— Штурмбаннфюрер, дело в том, что подобного до сих пор не случалось, — воспользовался паузой бригадефюрер Штреккенбах, начальник Первого, кадрового департамента. – Никогда врагам не удавалось полностью уничтожить подразделение из состава специальных групп. – Штреккенбах знал, о чём говорил, ведь он не только лично подбирал кандидатуры для всех действующих айнзацгрупп, но и сам в тридцать девятом руководил одним из первых таких подразделений.

— Товарищи, — выражение лица начальника тайной полиции практически не изменилось, но Рейнхард хорошо изучил повадки бригадефюрера, и про себя отметил, что это слово тому не слишком по нраву, — вместо причитаний предлагаю перейти к конкретике! Сразу по получении известий об этом, безусловно, печальном событии я попросил Артура отправить всех выживших самолётом сюда, в Берлин. Предлагаю выслушать одного из них. Понятно, что следственная группа на месте разберётся во всех деталях и предоставит подробный отчёт. Но, мне кажется, чтобы понять, было ли это трагической случайностью или целенаправленным актом противника, этого будет достаточно. На первое время.

— Да, Генрих, зовите вашего свидетеля, — начальник РСХА всегда считал себя «человеком дела».

По знаку Мюллера один из адъютантов торопливо выскочил за дверь. Спустя пять секунд он вернулся, ведя под руку высокого и тощего унтершарфюрера, правая рука которого была плотно забинтована и висела на перевязи.

Увидев перед собой такую коллекцию «дубовых листьев»[1], тот замер.

— Проходите, унтершарфюрер, — пригласил его Мюллер[2]. Заметив, что свидетель тяжело хромает, шеф гестапо предложил: — Берите стул и присаживайтесь.

Большинство из присутствовавших понимали, что составить конкуренцию Мюллеру в ведении допроса не могут, поэтому просто приготовились внимательно слушать.

— Как вас зовут, — мягко, если не сказать вкрадчиво, начал шеф тайной полиции.

— Унтершарфюрер Фольфганг Томски, — унтер взлетел со стула.

— Тшшш, Фольфганг, сядь обратно! – поморщившись, всё так же мягко попросил Мюллер. – Лучше расскажи нам подробно, что случилось.

— Да, бригадефюрер. Так точно. Но я сразу прошу меня извинить, я знаю далеко не всё…

— Не важно, — бросив быстрый взгляд на Гейдриха, успокоил его Мюллер. – Если хочешь, можешь закурить. И продолжай, пожалуйста.

— Двадцатого числа мы приступили к выполнению специальных задач. Всё проходило гладко. Часть мирного населения согласилось на отселение, а часть мы выселили с применением силы или уничтожили. Впрочем, часть местных убежала в лес, а потому штурмбаннфюрер Рауш приказал опробовать новую тактику – мы разместились в нескольких деревнях, наладили связь и держали округу под постоянным наблюдением и проводили патрулирование.

— Так, а почему это было сделано? – спросил Штреккенбах.

— Мы пробовали прочёсывать лес, но несколько раз натыкались на остатки разбитых частей противника, а для прямого противостояния у нас было слишком мало людей. – Сообразив, что подобные слова высокое начальство может воспринять как признак малодушия, унтершарфюрер тут же добавил: — Площадь зоны очень велика, а лес очень густой и старый, мы просто физически бы не справились. Рауш приказал взорвать или разобрать все мосты, ведущие в этот район, кроме одного и запросил помощь. Из Минска обещали прислать один или два батальона полиции. Рауш просил триста седьмой – мы с ним уже работали в Бресте.

— Понятно. Рассказывайте дальше, — Мюллер сделал какую-то пометку в рабочем блокноте.

— Двадцать второго числа в одну из таких ловушек попали два человека. Пришли в пустую деревню. Я сам подробностей не знаю, слышал, только что рассказывали товарищи. Но Рауш точно должен был составить рапорт. Он у вас есть?

— Рауш погиб или пропал без вести. – Сухо обронил Мюллер. – Нас интересуют ваши наблюдения. Продолжайте.

Томски несколько раз открывал и закрывал рот, так потрясло его извести о гибели командира, но говорить так и не начал.

— Эй, кто-нибудь, дайте ему воды, — распорядился Мюллер.

Когда унтершарфюрер выпил воду из принесённого стакана, то всё-таки смог продолжать:

— Группа унтерштурмфюрера Дайене задержала двух подозрительных мужчин. Их начали допрашивать, но они как-то ухитрились завладеть оружием, убили Дайне и ещё нескольких наших. Но прорваться в лес им не удалось. Когда они поняли, что уйти не удастся, то они подожгли дом и подорвали себя гранатами.

За столом повисла длинная пауза.

— Так, что было дальше? – тишину решил нарушить не ведший допрос Мюллер, а сам глава РСХА.

— На следующий день мы должны были отправиться в район этой деревни и прочесать лес – кроме убитых и раненных у них ещё пропал человек, находившийся в секрете. Мы утром шли к машинам, когда раздался взрыв – меня и ещё восьмерых ранило, а шестеро были убиты. Пока мы ждали отправки в госпиталь, наш криминалист нашёл остатки этой мины. Это была наша «шпрингмина». Ну, не она сама, а «стакан». Её кто-то установил у забора того дома, где мы ночевали. Не знаю, правда, кто из ребят задел её. Больше ничего сказать не могу – через час нас увезли в госпиталь.

— Я понял, — тихо сказал Мюллер. – Вы свободны. Идите, лечитесь. Вы ещё пригодитесь Германии, Томски.

Когда за унтершарфюрером закрылась дверь, начальник Четвертого управления обвел всех сидевших за столом внимательным взглядом, вздохнул:

— Но это ещё не всё. Гейслер, прошу вас, доложите, что там ваш мальчик в Минске накопал.

***

Из неотправленного письма одного немецкого солдата.

«Здравствуй, милая Генриетта.

Вот выдалась свободная минута, и я решил написать тебе пару строчек. Служба моя проходит спокойно и размеренно. Я очень по тебе скучаю, но, к сожалению, обещанного отпуска мне пока не дадут. Сейчас в нашем батальоне некоторый некомплект водителей, поэтому придется задержаться в этой дикой России еще на несколько недель. Наверное, до нашей полной победы над большевиками. И, хотя они сопротивляются все сильнее и сильнее, но ничто не сможет остановить немецкого солдата в его стремлении к победе. Так говорит наш командир, и мы ему верим.

Передай еще раз благодарность своему отцу. Если бы он мне не посоветовал пойти в НСКК[2] учится на водителя, то я, наверное, сейчас оказался бы на передовой. А там сейчас очень жарко, хотя русские отступают повсеместно, но раненный фельдфебель, которого я вчера подвозил до госпиталя, говорит, что большевики дерутся как черти. Такого он не видел ни в Польше, ни во Франции. Еще он ругал наши тыловые службы за то, что мы вовремя не подвозим боеприпасы. Если продовольствие солдаты могут добыть сами, реквизируя его у противника, точнее у населения, то снаряды и патроны им взять просто не откуда. Ругался так, как будто мы в этом виноваты. Думает, что только у них пули свистят над головами. У нас тоже не все всегда идет гладко. Например, на прошлой неделе русские диверсанты взорвали мост, и нам пришлось делать крюк почти в сорок километров. К тому же иногда из лесов стреляют какие-то бандиты. Говорят, что это остатки окруженных и разбитых частей противника, которые озверели от голода и теперь таким образом пытаются нам пакостить. Единственное что не понятно, почему этих одичавших русских до сих пор не переловили. Каждый раз прочесывают лес вдоль дороги, и каждый раз впустую. А меж тем, машины попадают на мины, а эти проклятые большевики продолжают нам досаждать. Помнишь рыжего Курта с соседней улицы? Так вот, три дня назад его убили. Хорошо, что у меня было расстройство желудка, и я не поехал в тот проклятый рейс. Тогда мы потеряли шесть водителей и четырех офицеров. Теперь у нас на восемь машин осталось всего три нормальных водителя. Приходится делать рейсов больше обычного, и вот результат — вчера Ганс заснул за рулем и въехал в столб. Вывел из строя грузовик, а сам попал в лазарет.

Извини, меня вызывает наш фельдфебель. Допишу позже…

Генриетта, я поистине родился в рубашке. Вчера (у нас прошло уже два дня с того момента, как я начал это письмо) нашу колонну обстреляли русские. Из всей роты осталось едва с дюжину живых. Это был ад. Взрывы, свист пуль, вой минометных мин, крики раненных. Я едва не умер от ужаса. Хорошо хоть догадался сразу упасть и отползти в придорожный кювет. Машина моя сгорела, как впрочем, и вся техника, которая была в колонне. Это был ад, Генриетта. Извини, меня опять отвлекают.

Моя дорогая, я снова вернулся к тебе. Есть одна хорошая новость. Пока не покончат с этими неуловимыми недобитыми большевиками, никаких рейсов не будет. Так что у меня будет несколько дней нормальной жизни. Прости, моя радость, меня снова вызывает гауптман Крепс.

Представляешь, ему срочно надо доехать в штаб дивизии, а в роте я единственный оставшийся водитель. Придется ехать, как бы мне этого не хотелось. Допишу, как только освобожусь, а пока целую тебя, моя милая Генриетта.»

***

Сержант Игнатов сидел на этой сосне уже битых три часа и вел наблюдение за дорогой. За это время прошла большая армейская колонна, но стрелять он не рискнул. Товарищ майор четко сказал, что лишний раз не рисковать. Стрелять только наверняка, и только если есть гарантия не быть обнаруженным. Хотя, именно тут, практически под самым носом у немцев, где уже прочесали все вдоль и поперек и не один раз, немцы точно не ожидали снайперской засады.

На дороге показались два мотоцикла с коляской, а за ними пылил маленький легковой автомобиль с запасным колесом на капоте.

— О — прошептал стрелок — А вот и наш клиент.

Эти слова он повторял каждый раз перед выстрелом, как заклинание. Перенял их неделю назад от одного командира, обучавшего его искусству снайперской засады.

Выстрел, и первая пуля летит в голову пассажира машины. Еще выстрел — готов шофер. А теперь можно и мотоциклистов добить, пока не уехали. Еще пяток патронов долой, и несколько врагов навсегда останутся в русской земле. В земле, на которую их не звали. На которую они пришли сами, и тут нашли свой бесславный конец.

Рядовой 382-го пехотного полка Вильгельм Штраубе так и не дописал письмо свой Генриетте. Это письмо вместе с личными вещами и половинкой медальона отправили родителям погибшего в далекую Германию.

***

Вспоминает гвардии полковник Трошин В.С.

Конечно, первое время после разделения нам было трудно. И бойцов надо было тренировать, и с фашистами воевать. Хорошо, что на север, за линию шоссе мы сразу ушли. А то позже это точно бы не получилось! Пять или шесть дней мы шалили на дорогах, обстреливая колонны, но, потом немцы очухались и пустили по окрестностям патрули — одно-два отделения на машинах. Отряду целиком, конечно, это было не страшно, а вот для снайперов наших, которыми старший сержант Нечаев командовал, они были серьёзной проблемой. Вот и пришлось так исхитриться, чтобы и патрули эти прищучить. А одиннадцатого числа, как помню, устроили мы серьёзный шум на шоссе и рванули на северо-восток.

Какой шум спрашиваете? Подорвали три моста на шоссе и один — на железке, да ещё колонну на шоссе из пушек обстреляли. А что? Подтащили две дивизионки. В кустах замаскировали — и раз… разгромили колонну. Место там открытое было — дорогу километра на два видать. Корректировщика с полевым телефоном посадили, я расчёты сделал – я же артиллерийское заканчивал. И из-за леса – три десятка полсотни шрапнелей! Немцы даже не поняли, откуда огонь ведется. Только облачка шрапнельные в небе, а грохот вдалеке… Вы бы видели, что на шоссе творилось! Мне потом за этот бой Красную Звезду дали. Ага. Наши разведчики выяснили, что больше трёх сотен фрицев мы там накрошили, и это без учёта тех, кто на мостах гикнулся. Ну и шоссе на неделю, если не больше заперли.

Как с командованием связались?

Если честно — то повезло нам. Мы же, пока по лесу шли, что твой снежный ком были. То один человек на нас набредёт, то двое, а когда — и отделение целое. К пятому, кажется, августа, нас уже сто тридцать человек было. Больше роты. А потом на танкистов наткнулись, а при них — рация. Да не какая-нибудь завалящая, а РСБ![3]

И радист у них был! Так что воспользовались мы каналом, что нам товарищ Куропаткин оставил, и связались с Москвой!

***

Москва, Улица Дзержинского, дом 2. 01.08 1941, 16:07

— Итак, товарищи, что мы имеем на сегодняшний день по «Странникам»? — хозяин кабинета обвёл взглядом сидевших за столом командиров. — Начните вы, товарищ Маклярский.

— Как известно всем присутствующим, двадцать шестого июля часть группы «Странники» вышла на личный контакт с представителями Слуцкой резидентуры НКВД Белоруссии. Товарищи немедленно связались с нами и начали оперативную разработку на месте. Как докладывает лейтенант госбезопасности Зайцев, — капитан взял в руки листок бумаги и прочитал: — «… несмотря на то, что никаких документов мне предъявлено не было, особенности поведения фигуранта «Старик» указывают на принадлежность последнего к органам разведки или контрразведки. Беседу фигурант вёл непринуждённо, демонстрируя знания специфики работы органов НКВД, включая центральный аппарат. Проанализировав его речь, могу с уверенностью сказать, что «Старик» — русский, но, возможно, некоторое время проживавший за границей…»

— Интересное наблюдение, — задумчиво произнёс Судоплатов. — Что ещё?

— В контактировавшей группе был ещё военврач. По сообщению Зайцева, он серьёзно помог подполью, оказав медицинскую помощь трём членам подпольной группы. Резидент считает, что военврач, — он заглянул в свои записи, — Кураев — еврей.

— А вот это — уже серьёзно… — сказал Эйтингон. — Я с трудом могу представить еврея, работающего на гестапо. А на чём резидент основывает своё утверждение?

Маклярский снова заглянул в бумаги:

— Зайцев прилагает записи бесед… Это, конечно, не стенограмма, но некоторые характерные словечки и обороты упомянуты.

Судоплатов кивнул:

— А по вашей линии, что, Наум Исаакович?

Заместитель Судоплатова откашлялся:

— Запрос в кадры пока ничего не дал. Фигурантов из отряда установили. Там всё чисто, если не считать того, что этот Трошин — был разжалован за дискредитацию в тридцать восьмом. В сороковом уже призвали как рядового. Комиссар отряда — бывший второй секретарь одного из подмосковных райкомов. Наш сотрудник туда съездил, побеседовал с товарищами. Все как один характеризуют Белобородько положительно.

— А подтверждения их донесениям?

— Тоже всё чисто. Конечно, передача позывных другой рации — это сам по себе ход нетривиальный, но если воспринимать его как попытку запутать следы, то решение это, именно в силу необычности, правильное…

— Это мы обсудим чуть позже… — перебил Эйтингона начальник отдела. — А пока, как я понимаю, по личностям основных фигурантов ничего не выяснили?

— Так точно.

— Хреново! — Судоплатов припечатал ладонью папку, лежавшую перед ним. — Нарком с меня не слезает — подай ему этих людей! — он перевёл дыхание и продолжил уже спокойнее: — У меня вот что в голове не укладывается, товарищи… Как, по вашему мнению, группа профессионально работает?

— Да, — ответил Маклярский.

— Не подлежит сомнению, — согласился Эйтингон.

— Информацией о нашей организации они обладают?

Оба подчинённых кивнули в знак согласия.

— На связь с нами вышли, и поддерживают её. Информация от них подтверждается, действия — тоже. Но кто это, мы за месяц так и не выяснили. Мистика какая-то! Получается, что, если они не немцы и не работают на Германию, то конспирируются и от немцев, и от нас. Британцы? Американцы?

— Не похоже, Павел Анатольевич, почерк не тот, да и какой резон для закордонников всё это делать? Хотя меня смутил псевдоним командира группы.

— Да, я, когда его узнал, тоже занервничал. Но вы же хорошо знали Скоблина. Да и я с ним встречался. Потому и отмёл этот вариант. Не стал бы «наш» Фермер этим заниматься. Он авантюрист был, а не диверсант. Да и вы Наум Исаакович судьбу генерала на месте выясняли.

— Да, вы правы. Если только кто-то весьма информированный о наших делах не решил сыграть в рокировку.

— Но если степень информированности такова, как нам кажется, зачем им было на меня выходить? Так что давайте будем думать вместе. Сегодня жду вас к десяти вечера с готовыми гипотезами — будем мозаику складывать.

- И ещё одну вещь надо обсудить. Мне с ней к наркому идти.

- Какую? - Эйтингон пододвинул к себе закрытый было блокнот.

- По информации «Странников», которую они получили при допросе сотрудников и Тайной полевой полиции, ГэЭфПэ, а потом подтвердили у эсэсовской спецгруппы – немцы в Минске изъяли большое количество документов ЦК Белоруссии и обкома, которые, как оказалось, не уничтожили. Всё партийное подполье под ударом теперь.

- А нам что обсуждать, Паша? – удивился зам Особой группы. – Донеси до наркома. Он в ЦК вопрос поднимет. Наши дела пока на партподполье не завязаны.

***

Барановичи. Штаб группы армий «Центр».

03.08.1941. 17:24.

— То есть вы, господин оберст-лейтенант, считаете, что войсковая операция нецелесообразна? — в голосе маленького человека со знаками различия бригадефюрера в петлицах сквозило раздражение.

— Да, господин генерал. Мы, понимаем, что потеря целого подразделения СС — это проблема, но действия красных на коммуникациях и так чрезмерно усложнили доставку подкреплений передовым частям, сражающимся под Смоленском. Так что сейчас каждый солдат на счету, — голос оперативного офицера четвёртой армии тоже был раздражённым. Ну, ещё бы, этот эсэсовец потерял жалкую роту, и теперь устроил скандал, требуя от армейцев силы для проведения акций возмездия. А ведь ещё месяц назад при подсчёте потребного наряда сил и средств армия уже отказалась от прочёсывания этих проклятых лесов. — К тому же, если мне память не изменяет, охрану оперативных тылов взяла на себя СД.

— То есть вы мне отказываете? — с угрозой в голосе спросил эсэсовец.

— Я не отказываю, — ссориться с протеже самого Гиммлера оберст-лейтенанту не хотелось. — Я просто не имею возможности выделить необходимые силы. По нашим оценкам, для качественного прочёсывания этого массива необходимо, как минимум четыре полка, а лишней дивизии у меня не завалялось. Но, господин генерал, через неделю прибывают две охранные бригады, так что мы не отменяем операцию, а просто переносим. К тому же, насколько мне известно, Служба Безопасности уже планирует акции в районе Минска и, соответственно, собирает информацию. А это — залог успешного применения «большой дубинки».

***

«Командиру 403-й охранной дивизии.

Срочно. Секретно.

4 экз.

Согласно донесениям командиров частей снабжения и подразделений, следующих маршем к фронту, в районе Ошмяны — Сморгонь — Молодечно, наши войска практически постоянно подвергаются обстрелу снайперов противника. Так в период с 1-го по 7-е августа зафиксировано 18 подобных случаев. Потери составили 12 человек убитыми и 20 ранеными. Серьёзно нарушается график движения войск к фронту. Данный район находится в вашей зоне ответственности. Срочно примите меры!

Старший оперативный офицер 9-ой Армии

Оберст Блаурок

11.08.41»

***

Оперативный приказ № 9 РСХА командам полиции безопасности и СД об отношении к советским военнопленным

21 июля 1941 г.

По сообщению Верховного командования вооруженных сил, на территории Империи 7 лагерей заполнены советско-русскими военнопленными (см. приложенный список) или же будут вскоре заполнены.

Прошу немедленно составить команды из одного офицера СС (криминалкомиссар) и 3-4 сотрудников для проверки пленных, находящихся в тех районах. Само собой понятно, что для выполнения этого задания должны быть выбраны сотрудники, знакомые с этой отраслью работы.

Проверку следует проводить согласно директивам, данным в оперативном приказе № 82 (см. приложение).

Для проведения экзекуции руководители команд должны связываться с начальниками своих служебных инстанций. Экзекуции не должны быть публичными, они должны проводиться незаметно, в близлежащем концентрационном лагере.

Прошу соблюдать директивы, указанные в приложении 2 к оперативному приказу № 8\

По заместительству Мюллер

Заверено: канцелярская служащая Вольферт.

Приложение

Перечень лагерей военнопленных в первом военном округе и генерал-губернаторстве

1-й военный округ

1.Офлаг63 в Прекульсе

2. Офлаг 59 в Гейлекруге

3. Офлаг 60 в Ширвиндте

4. Офлаг 52 в Шюценорте (Обенроде)

5. Офлаг 56 в Просткене

6. Офлаг 68 в Сувалках

7. Шталаг331 - в Фишборне-Турэзель

8. Офлаг 57 в Остроленке

Генерал-губернаторство

1.Шталаг324 - в Оструве-Мазовецком

2. Шталаг316 - в Седльце

3. Шталаг 307 - в Бяла-Подляске

4. Шталаг 319 - в Хелме

5. Шталаг 325 - в Замостье

6. Шталаг 327 - в Ярославе

[1] Чины СС и СД в звании от штандартенфюрера носили в петлице дубовые листья, от одного – штандартенфюрер, до трёх – обергруппенфюрер.

[2] Ге́нрих Мю́ллер (Heinrich Müller, 28 апреля 1900 — 1945) — шеф тайной государственной полиции (IV управление РСХА) Германии (1939—1945), заместитель главы РСХА Р. Гейдриха. Группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции (1941).

После подписания Версальского мира начал с 1919 года службу в баварской полиции, где принимал участие в подавлении коммунистических волнений.

Во времена Веймарской республики он руководил политическим отделом Мюнхенской полиции и тогда же познакомился со многими членами НСДАП, в том числе Генрихом Гиммлером и Рейнхардом Гейдрихом.

После прихода Гитлера к власти стал так же ревностно служить новому режиму, как раньше служил Веймарской республике. Гиммлер обратил внимание на такие его качества, как слепое подчинение дисциплине и профессиональная компетентность. Членом партии Мюллер стал только в 1939 году, что не помешало ему фактически руководить гестапо с 1935 года (гестапо было государственным органом, а не партийным). № в НСДАП у Мюллера был — 4 583 199, № в СС — 107 043.

[3]NSKK — (НСМК, НСКК) , нем. DasNationalsozialistischeKraftfahrkorps (NSKK) — полувоенная организация в составе НСДАП. Организация возникла в 1931 году как правопреемник существовавшего с 1930 года Национал-социалистического автомобильного корпуса СА («Motor-SA»). В 1934 году, после «Ночи длинных ножей», НСКК был выведен из состава СА и стал самостоятельным подразделением в составе НСДАП. В 1932 году численность НСКК составляла 10000 членов, в 1934 — 350000, а к 1939 году выросла до 500000 членов. В задачи НСКК входило: контроль за использование авто- и мототранспорта, развитие автомобилизма, пропаганда автомобильного туризма, организация спортивных соревнований, помощь полиции в патрулировании автобанов, распространение идей национал-социализма. В состав НСКК входили 23 спортивные мотошколы. С момента создания должность корпусного фюрера занимал Адольф Хюнляйн, а после его смерти в 1942 году — Эрвин Краус.

Система званий и обмундирование НСКК во многом совпадали с существовавшими в СА, отличаясь лишь в мелких деталях.

[3] Принята в производство в 1936 году под обозначением РСБ (радиостанция самолета-бомбардировщика). Использовалась в комплекте с восьмиламповым супергетеродинным радиоприёмником «УС». Диапазон передатчика: 2,5-12 МГц

Режимы работ: телеграф с амплитудной манипуляцией, телефон с амплитудной модуляцией. Выходная антенная мощность: 50 Вт (лампа ГКЭ-100). Максимальная дальность телефонной связи: 350 км. Максимальная дальность телеграфной связи: 1500 км.

Использовалась для установки на борту самолетов-бомбардировщиков (например, Су-2) и для оснащения штабных радиоподразделений дивизионного и бригадного звена.

Глава 15

Глава 15

Разбудил меня запах, точнее — вонь. Давно немытые тела, моча, «аромат» гниющего мяса! Странно, что я не проснулся раньше…

Я попробовал встать, но тело не слушалось. Такое ощущение, что я отлежал все конечности и спину с головой в придачу. «Что за чёрт?!» Стиснув зубы, я всё-таки приподнялся на локтях. Руки дрожали, но держали.

Вокруг царил полумрак, и только откуда-то сбоку пробивались лучи электрического света. И мёртвая тишина вокруг. Буквально ни звука!

Внезапно в губы мне ткнулся холодный металл.

«Что это?» — скосив глаза, я увидел чью-то руку, держащую мятую жестяную кружку.

«Где я? Что такое?»

Наконец в поле зрения появилось лицо доброхота. Сухощавый мужик с измождённым лицом, изуродованным длинным шрамом на левой щеке. Одет он был, насколько я смог разглядеть в полумраке, в грязную, кое-где порванную гимнастёрку без знаков различия. Губы моего визави шевелились, но слов я не слышал.

Прохладная вода плеснула через край кружки на мои губы. «Ох, хорошо-то как!» — пришла мысль. Я приоткрыл рот пошире, наслаждаясь живительной прохладой.

Напившись, я благодарно кивнул мужчине. Вода, казалось, придала мне силы, так что я смог приподняться.

«Так, судя по всему — сейчас ночь… Вон фонари какие-то светят… и лежу я… под каким-то навесом. Вокруг — люди. Много людей… Где же это я?»

Тут меня скрутило от режущей боли в животе. Застонав, я повалился назад. Мужчина смочил свою руку водой и обтёр мне лицо.

«Уф, вроде отпустило…» Я снова приподнялся на локтях. Спустя минуту или, может быть, больше мне удалось сесть. Мужчина опустился на корточки напротив меня и, судя по шевелящимся губам, снова что-то спросил. Я отрицательно мотнул головой. «Ёёёё!» — в голове будто граната взорвалась. Однако я не упал, а, скривив рожу, показал пальцем правой руки себе на ухо. Мужчина сокрушённо покачал головой и, встав, ушёл. Я осторожно повернул голову налево. «Ох, твою… За ногу!» — это всё, что родилось у меня в голове, когда я увидел, что метрах в десяти-пятнадцати навес заканчивается и там, в свете прожектора зловеще поблёскивают нитки колючей проволоки!

Глаза мои уже привыкли к полумраку, и я разглядел, что вокруг меня вповалку спят десятки, нет — сотни людей в военной форме. Человек же, принёсший мне воду склонился над кем-то, лежащим на земле метрах в пяти от меня.

— Эй, товарищ! — попробовал я позвать его, но из моего горла вырвалось какое-то невнятное клекотание.

Звуки эти, однако, привлекли его внимание, и он повернулся ко мне, правда, повёл себя довольно странно — замахал рукой, показывая, чтобы я снова лёг.

Я снова опустился на землю. «Что случилось? Что это за место? Почему я ничего не помню?» — роились у меня в голове заполошные мысли.

Не поднимаясь, я попробовал рассмотреть себя в слабых отсветах прожектора.

«Так, судя по рукавам — на мне гимнастёрка…» Я ощупал воротник. Ни петлиц, ни знаков различия не было. Аккуратно согнув ногу, я оглядел её. Сапог, равно как и ботинок на мне не было, а галифе были изорваны во многих местах.

«Ну что, проверка всех систем? Зовут меня Антон, фамилия — Окунев. Родился я в одна тысяча девятьсот семьдесят третьем… Мы поехали в Белоруссию на игру, а попали на войну… Тьфу! Какой-то идиотский рэп получается!» Минут за пятнадцать я вспомнил практически всё. Кроме главного — как я очутился в этом лагере. Правда, оценив своё физическое состояние, я понял, что, скорее всего, меня контузило. Или кто-то сильный, но недобрый отоварил меня пыльным мешком. Почему мешком? Потому, что голова целая. Ну не считать же за повреждения пару болезненных ссадин и десяток царапин. Сильно напрягал пропавший слух, но я оптимистично рассчитывал, что он восстановится, хотя первое время мне будет тяжко, конечно.

Потом пришла мысль, что если ребята живы, то одного они меня не бросят, а, учитывая, что за то время, пока мы эсэсовцев уничтожали, Бродяга скорешился с местным подпольем — шансы на моё освобождение резко возрастали.

Затем, в соответствии с народной мудростью, я решил поспать и разбираться с проблемами при свете дня.

***

Взгляд со стороны. Тотен

«Слияние и поглощение» случилось всего три дня назад, хотя Док назвал это событие «Возвращением блудного попугая». И наш вояж был переполнен событиями, и ребята тут не скучали. Мало того, что Сергеич нашёл удобное место для предстоящей акции, так ещё и чекистов местных охмурил. Но в полный рост встала проблема, о которой исходно даже не подумали – как заложить взрывчатку? Вернее – «как её столько заложить»?

Хотелось просто и надежно. Вариант с грузовиком, стоящим на обочине отмели – понаблюдав «из кустов» за работой настоящих фельджандармов. «Куковать» сломавшимся они долго не давали. Очень часто они просто взмахом жезла останавливали подходящую машину и приказывали взять бедолаг на буксир.

Сошлись в конце концов на варианте заложить очень большой заряд в одну точку – трубу какую-нибудь или под мостик.

Но тут Тоха вылез с новой идей. Командир, как её услышал, так чуть матом его не послал. Вернее – послал. Но недалеко. Оказалось, что Антон, «выполняя домашнее задание» и копаясь в немецких бумагах, узнал, что сотрудники ГФП могут привлекать к своим операциям воинские подразделения. Ну и предложил вклеить мою фотку в имеющуюся «ксиву» и напрячь каких-нибудь сапёров. Охренел не только командир, но и всё. Но секунд через десять Сергеич, почесал в затылке, и, хмыкнув, велел мне принести все мои документы, в которых есть фотографии. А Фермер поставил перед разведчиками новую задачу – найти подходящих «пациентов».

***

Когда Александру доложили, что во время банальной разведки в деревне группа напоролась на засаду, первой мыслью было: «Ну вот, допрыгались!». Но вторая часть сообщения порадовала его ещё меньше. Зельц, захлёбываясь, верещал в наушнике что-то про то, что «товарищ старший лейтенант пропал», «немцы — везде» и прочую паническую мутотень. Пришлось рявкнуть, с обильным использованием «второго командного», после чего поток информации несколько упорядочился:

— Товарищ майор, Арт в деревню с одним из «партийных» пошёл. Без оружия и рации. А тут полицаи навалились. Мы на выручку пошли, а из леса мотопатруль — два грузовика с фрицами. А нас всего трое…

— Так, понятно. Что сейчас творится?

— В деревне стрельба началась. Наших, наверное, ловили. Потом несколько взрывов было…

— Несколько — это сколько?

— Три.

— Так и отвечай в следующий раз! — точное количество взрывов было, конечно, не важно, но воспитывать Зельца надо. Пусть парень мысли в порядок приведёт, а то, как в бессмертной кинокомедии: «Всё пропало шеф! Всё пропало!»

— Слушаюсь! — голос Дымова стал уверенней.

— И про код не забывай!

— Так точно! Гады сейчас в… кусты пошли. Цепью. Несколько минут назад погрузили тушки на колёса и спешно умчались.

— «Двухсотые» или «трёхсотые»?

— Я не очень разглядел, но и те и те были, вроде…

— Давай ориентир, мы скоро подтянемся. И наблюдение продолжай! Отбой.

— Понял. Отбой.

«Судя по наличию «тушек», Антона тепленьким взять не удалось… Что уже хорошо! А если обратить внимание на то, что немчура за прочёсывание принялась, то — совсем хорошо! Значит, Тохе удалось в лес ускакать. Будем его сами искать», — и, высунувшись из штабной палатки, Александр громко скомандовал:

— Отряд, в ружьё!

***

На этот раз побудку мне устроил один из соседей, запнувшийся о мои ноги. Открыв глаза, я с трудом (хотя и легче, чем это получалось ночью) сел. Народу под навесом существенно прибавилось, и большинство в настоящий момент куда-то торопилось. «Неужто завтрак?» Поднявшись на ноги, я заковылял вслед за всеми. Рядом два бойца несли на плечах третьего, ноги которого были замотаны грязным бинтом.

— Куда идём, товарищи? — спросил я их.

Один бросил на меня косой взгляд, но ничего не ответил, а вот губы второго зашевелились.

— Я ничего не слышу! — и я показал на своё ухо.

Троица затормозила, и ответивший мне медленно, так, чтобы я понял по губам, сказал:

— Поверка.

«Удачно, что меня разбудили, — пришла мысль, — Кто его знает, какие тут порядки? Может за невыход на построение сразу расстреливают?»

Солнце было ещё невысоко и тени от караульных вышек перекрывали центральную «площадь» лагеря.

«Так, что тут у нас?» — подумал я, оглядываясь.

Лагерь представлял собой неправильный четырёхугольник, размером, примерно, сто на двести метров, обнесённый высоким забором из «колючки», метрах в пятнадцати от которого шёл другой — низкий. По углам и у единственных ворот стояли вышки. И на каждой, что характерно, — прожектор. «А между заборами часовые должны ходить, к бабке не ходи!» — догадался я. Кроме длинного навеса, под которым я провёл ночь, огромной деревянной бочки в одном из углов огороженного пространства и пары домиков, скорее даже, будок у ворот на территории лагеря ничего больше не было. И тут же, будто в подтверждение, из-за одной из будок вышел немецкий солдат и пошёл вдоль колючки.

«Судя по количеству народа, — а на первый взгляд, на «площади» стояло около тысячи человек, — и отсутствию построек, это — не настоящий лагерь, а скорее, какой-нибудь сборный пункт или накопитель» — сообразил я.

Стоящие вокруг меня люди зашевелились, сбиваясь теснее. Вдруг, мне показалось, что я слышу какой-то звук. Многие же мои соседи морщась, начали затыкать руками уши.

Завертев головой, я заметил на одной из вышек, что стояла метрах в двадцати от меня, здоровенную сирену, рукоять которой увлечённо крутил щуплый немец с погонами унтер-офицера.

Спустя некоторое время немец прекратил свои телодвижения, и соседи перестали морщиться. Одна створка ворот открылась, и вся толпа качнулась по направлению к ним.

— Что? Что такое? — как мог громко, спросил я.

Стоящий рядом здоровяк в изодранной кожаной куртке развернул меня к себе лицом, и я прочитал по губам: «Не ори! Еду дают!».

Кивнув в ответ, я стал ждать.

Спустя пару минут немцы командами, а больше грозным видом двух пулемётов, размещённых сразу за воротами, навели относительный порядок, и пленные, вытянувшись в колонну, по одному стали подходить за пайкой. Когда стоявший передо мной здоровяк-танкист вышел вперёд, я увидел, чем нас угощают. В проеме ворот стояла двуколка (однако лошадей я нигде на заметил), в которой виднелась кучка каких-то корнеплодов. Мой сосед как раз дошагал до тележки и человек в нашей форме, но с белой повязкой на рукаве протянул ему два овоща. «Негусто, однако!» — думал я, выходя из строя.

Два склизких овоща, которые мне сунул Капо, оказались брюквой. Сырой и чуть подгнившей. Это я выяснил, вернувшись под навес. Да, дилемма: остаться голодным или мучатся животом, съев этот «завтрак»! Пока я, сидя по-турецки, размышлял об этом, окружающие меня люди торопливо поглощали «лакомство». Я же, по здравому размышлению решил, что смогу немного продержаться, что называется, на «подкожном жире» и собрался поделиться одной брюквиной с тем танкистом, а вторую отдать кому-нибудь из доходяг, что не смогли выйти на завтрак.

Бамс! — от сильного подзатыльника голова моя чуть не взорвалась! Я завалился на бок, а овощи покатились по земле. Пару мгновений перед глазами плясали звёздочки, но, что удивительно, я начал слышать!

— … ресторан! Сидит, мля, выбирает! — и кто-то пнул меня сапогом под рёбра.

«Вот тебе и равенство угнетённых!» — подумал я, переваливаясь на другой бок. Надо мной стояли двое молодых, до «четвертака», парней, одетых в относительно чистую советскую форму.

— Да ладно тебе, Колян, распинаться-то. Он же глухой, как пень… — интересно, что я ясно расслышал всё сказанное. Ох, не зря доктора говорят: «Голова — дело тёмное».

— Эй, чего к парню пристали! — раздался возмущённый голос у меня за спиной.

— А ты чего возникаешь? Комиссар чтоль? — в голосе мародёра послышалась угроза.

Да, обвинение для лета сорок первого более чем серьёзное. «А! Была, не была! Надо и тут авторитет зарабатывать!» Один из грабителей как раз нагнулся, чтобы подобрать «мою» еду, а внимание второго отвлёк неизвестный, вступившийся за меня. Оба этих обстоятельства, учитывая мое далеко не блестящее физическое состояние, сильно повлияли на принятое решение.

Я резко (как мне казалось) пнул стоявшего в коленный сустав, и, перекатившись, ударил другой ногой в голову присевшего. Все эти метания отозвались очередным приступом головной боли! Первый вскрикнул, нога его подогнулась, и он упал на меня сверху, придавив к земле. Я бил практически под прямым углом в колено, обычно таким ударом довольно сильно повреждается сустав, и противник долго приходит в себя. Этот же сразу начал распускать руки, стараясь добраться до моего горла.

Второго гада я не видел, но, судя по тому, что бороться мне приходилось только с одним оппонентом, мой второй удар вышел удачнее.

Бороться «по-честному» с этим моральным уродом я не собирался, да и, чего уж там — не мог, и, дав его пальцам сомкнуться у меня на горле, ткнул большими пальцами ему под мышки. Враг разомкнул захват и я, весьма удачно схватив «за глаза», сдернул его с себя. Оказавшись сверху, я поменял захват и пару раз изо всех сил ударил головой противника о землю, после чего силы «керосин кончился», и я повалился между поверженными врагами.

— А ну, назад, падаль! — раздался тот же голос. — А ты, давай, вставай. Нечего разлеживаться!

Скосив глаза, я увидел того танкиста, что стоял рядом со мной во время раздачи. «На кого это он там кричал?» — с этой мыслью мне удалось буквально «вскарабкаться» в положение «на коленях» и осмотреться.

От дальнего конца навеса к месту драки подходили три парня, и выражение их лиц не предвещало ничего хорошего. Танкист, конечно, мужик крупный, но как отреагирует на драку охрана? Может, какой-нибудь Ганс или Курт просто полоснёт по толпе из пулемёта, восстанавливая порядок? Или, им всё равно, главное, чтобы пленные на забор не лезли?

Танкист протянул мне руку, помогая подняться.

— Антон, — представился я.

— Михаил, — ответил он.

Перспектива драться против двоих, похоже, наших противников не обрадовала.

— Эй, танкист… — крикнул один из подошедших, — Зачем пацанов обидели? Совсем страх потеряли?

— Э нет… — угрожающе протянул Михаил, — Хватит, побаловались! — рядом с земли поднялись ещё пятеро бойцов. Похоже, я, сам того не подозревая, влез в какие-то местные разборки. Расклад был примерно понятен, одни — шакалили, действую по принципу «сдохни ты сегодня, а я — завтра», вторые же стояли на позициях социалистического коллективизма. С «шакалами» мне было точно не по пути, а вот коммунары могли пригодиться при организации побега. Вряд ли мужикам нравилось медленно подыхать за колючкой. Поэтому я выступил вперёд:

— Это я ваших уделал. Какие претензии? — я, чувствуя поддержку, что называется, «попёр буром». Было видно, что наши оппоненты заколебались. Громко хлопнув в ладоши, я быстро шагнул вперёд. Приёмчик из шпанистого отрочества сработал. Главный отшатнулся, и, запнувшись о чьи-то ноги чуть не упал.

— Забирайте этих! — я указал на лежащих, — и валите к себе! — моральная победа была полная.

После чего, не обращая ни малейшего внимания на противников, нагнулся и подобрал с земли брюкву.

***

Взгляд со стороны. Тотен.[1]

На новом месте появилось немного свободного времени, и это было не очень хорошо. Как только это самое время появлялось, в голове вновь начинали роиться мысли. О доме, о судьбе, о жизни. О смерти. Я вовсе не самурай, а потому мысли о смерти ни удовольствия не доставляют, ни смысла особого для меня не несут. Во всяком случае сейчас. А потому я решил в который раз уже перебрать снаряжение. В итоге получилось два комплекта (опять больше одного, ну почему так?!): один под автомат, но с ним все давно было ясно и понятно что, куда, зачем и почему. Второй под пулемет. И тут пришлось перевешивать все заново. С одной стороны это несколько успокаивало — привычные действия, спокойные и неторопливые. С другой, было вызвано насущной необходимостью. Реальная жизнь вносила свои коррективы и оставалось только самое необходимое. Все «ништяки», «возбуждончики» и прочие ненужные «приблуды» были оставлены в сумках с «ненужными» вещами, всем тем, что не нужно вытаскивать на свет божий до возвращения. Если оно все-таки произойдет.

На подгонку всей «тряхомудии» ушел примерно час. Затем, пулемет в руки и кросс километра полтора вокруг лагеря. Бег. В нем, как оказалось, все. И проверка снаряжения, и поддержание тонуса, и очищение мозгов. Не знаю, как чувствуют себя военные, как они борются со своими камуфлированными тараканами, но с каждым днем мы, гражданские, становились все более замкнутыми и хмурыми. Даже балагур Док шутил чернее, чем обычно. Или это я начал все в черном цвете воспринимать? Снова мысли. Вот поэтому и нельзя давать себе передышки. Пробежались. Отдышались. Лечь-встать, лечь-встать, лечь встать. Повторить. Вот теперь моя душенька довольна, ничего не болтается, ничего не мешается.

А теперь мантра «тренировать перезарядку»: рукоятку заряжания назад отвести, зафиксировать; крышку лентоприемника открыть; ленту вставить, продернуть; крышку закрыть. Разрядить-повторить. Повторить, повторить, повторить… И достигнешь ты очищения.

Конечно, расчет МГ-34 состоит из двух человек, но пришлось волей-неволей строить из себя спецуру и обслуживать пулемет полностью самостоятельно. Как говорится «назвался груздем, полезай в кузовок». Потому получил при раздаче слонов пулемет, двойной БК и распоряжение радоваться жизни в меру собственных способностей. Арт, естественно, тут же сострил: "Алик, ты же лет пять пулемет хотел! Получи!" Правда сразу же выяснилось, что, несмотря на количество пулеметов в нашем распоряжении, и массу немецких патронов, пулеметных лент категорически не хватает. И тут же появился повод для маленькой радости: случайно взял с собой ленту для «эмгача». Был куплена в свое время для шарометного варианта МГ-34, но поскольку проект не сложился, лента лет пять провалялась на полке без дела. И взял ведь ее, чтобы отдать за долю малую белорусскому товарищу, а вот теперь пригодится здесь.

Не успел я вдоволь наиграться с пулеметом, как народ в лагере забегал и засуетился. Арт не вернулся. Мать-мать-мать!

«Как же так? И снова в деревне! В лесу — никаких проблем, а как в деревню пойдёт — так, то плен, то ранение. Может, попросить Сашу его туда не пускать?» — мысли вертелись в голове как мошкара у лампочки летним вечером. Я сильнее стиснул рукоять пулемёта.

Когда командир построил всех и сказал, что Антон попал в беду, и надо идти его выручать, пришлось даже конкурс проводить, кто в лагере на хозяйстве останется. Мне повезло — за умение обращаться с «МГ» я вошёл в «группу спасения». И вот теперь моя задача — отсечь противника (если он, конечно, появится), от группы следопытов, что под руководством самого командира ползает сейчас по чащобе, выясняя судьбу нашего товарища. Перед этим, правда, обозлённые «старшаки» переловили всех полицаев в деревне. Всех пятерых. Потом, в темпе «выпотрошив» добычу, умчались в лес, оставив меня за главного.

Как я понял из признаний полицаев, наши сгорели из-за того подпольщика, что пошёл вместе с Антоном. Пленный, размазывая по лицу слёзы так и сказал:

— Да мы ж ине заўважыли, як яны у веске зьявілісь. Васіль, ён убачіў шо хтости з бабами у крыніцы размауляе… Ну… Мы і дайшлі да іх….

Я Тоху давно знаю, и думаю, что не стал бы он на главной улице лясы точить, не выяснив, есть ли противник в деревне. А уж описание боя, данное другим полицаем меня несказанно порадовало:

— Этот, который повыше, руки поднял и второму сказал, что б тот тоже сдавался. А тот — ни в какую! Ну мы на него, а первый гад… Ой! Не, не надо больше! Мине руку вывернул – три дни еле шевелил. Андрейку с хутора лягнул как-то хитро и через забор… А у Андрейки нога-то поломалась. Михась за ним. Хотел стрельнуть, значит. А тот не убежал, а за забором заховался… Ну, и Михасю-то кадык долой да и винтарь забрал. А из него уже Ивана стрельнул. Ну и сбег, конечно. Такой-то прыткий. Да германы за ним побежалы, так он двоих стрельнул, и в кустах ещё двоих ушиб. Да воны гранаты швырять начали. Всё без толку, ей богу… Мы потом опушку-то обшарили. Никого, ей богу… Будто нежить какая…

***

Сразу после стычки меня пригласили «на беседу». Человек пятнадцать разновозрастных военных сидели, образовав круг, и старательно делали вид, что наслаждаются вкусовыми качествами лагерного завтрака. Внутри «оцепления» расположилась группа из пяти человек, главой которой, по всей видимости, был раненый командир, лежавший на самодельных носилках. Как я догадался? Ну не верю я, что у рядового может быть такое властное лицо!

Когда Михаил подвёл меня к нему, тот показал рукой на землю рядом с собой.

— Кто таков? Из какой части? — спросил он, стоило мне только сесть.

— Антоном зовут. А откуда не помню. Контузия. Даже как сюда попал, не помню. И, это… Вот, подкрепитесь, товарищ командир, — я протянул ему брюкву.

— Тише ты! — пихнул меня танкист, а раненый пристально уставился мне в переносицу.

«Ну, в гляделки мы и сами играть могём. Хоть целый день!» — усмехнулся я про себя.

— За еду спасибо! — сказал командир, и, забрав у меня из руки овощ, первым отвёл взгляд.

— Товарищ? — я немного замялся, не зная, как назвать собеседника.

— Алексей, — подсказал мне собеседник.

— Товарищ Алексей, а какое сегодня число? И где мы находимся?

— Шестое сегодня. А это — пересыльно-фильтрационный лагерь. Где он точно находится, я не знаю, но по нашим, — он мотнул головой куда-то в сторону, — прикидкам — где-то западнее Слуцка.

— Наши, что на работы вчера ходили, говорят, что рядом — большое село. Трухановичи называется, — вступил в разговор Михаил.

— А что за работы? И «шестое» какого месяца? — «кося» под наивного задал я очередной вопрос.

— Дорогу ремонтировали… — начал отвечать мне танкист, но «глава подпольного комитета», как я для себя окрестил «товарища Алексея», перебил его:

— Давайте, товарищ Антон по порядку! Сначала вы на наши вопросы ответите, а уж там посмотрим.

Договор, на мой взгляд, выходил неравноправным, но делать нечего — они тут банкуют.

— Так как же я отвечу, если не помню ни черта?

— Но имя-то своё помните.

— Имя помню… А вот что было — не помню. Вы уж извините, товарищ Алексей.

Мой собеседник поморщился, и вяло махнул рукой, «иди», мол.

Присев в сторонке я решил немного поспать — сил набраться и вообще. Но стоило мне задремать, как Миша-танкист, растолкал меня:

— Э, хорош спать. Разговор есть.

— Ну?

— Не нукай, не запрягал! — отчего-то зло прошипел он. — Ты чего про работы расспрашивал? Бежать хочешь?

Пару секунд я помучался сомнениями, но потом ответил:

— Да. Мне здесь не нравится.

Михаил от такой формулировки обалдел настолько, что даже рот приоткрыл, правда, потом подобрал челюсть и спросил:

— А знаешь как?

— Нет, не знаю. Вы же мне ничего не рассказали.

— Смотри сюда, — и он начал чертить план щепкой на земле, — Возят в основном или на шоссе — воронки засыпать, или на железку — там бомбами насыпь разворотило… — он замолчал на мгновение. — И зря ты капитану ничего не рассказал.

Я изобразил лицом недоумение, мол, «отстаньте — не помню я».

Танкист покачал головой и продолжил:

— Охраны на железке немного, но место неудобное — с насыпи всё вокруг простреливается. На шоссе — попроще, но там войска постоянно мотаются, при побеге моментом охране на помощь придут.

— А сколько рабочий день длится?

— Я сам только по одному разу пока ездил, но мужики говорят, что часов восемь чистой работы. Немчура боится допоздна нас там оставлять.

— Ага. А до места как добираетесь? Пешком или на машинах?

— До шоссе — пешком. Оно тут рядом — километра три. А на железку в грузовиках возят. Километров двадцать в один конец. Правда, говорят, что скоро ещё один лагерь рядом со Слуцком сделают — тогда от нас возить уже не будут.

— А кто говорит?

— Да эти, — и танкист кивнул в сторону будки у ворот, где на земле сидели трое в советской форме с белыми повязками на рукавах.

— Хиви[2] что ли?

— А ты откуда знаешь? — схватил он меня за рукав.

— Я по-немецки малость понимаю, а часовой их минут пять назад окликал, — выкрутился я.

Видимо моё объяснение Михаила устроило, и рукав мой он отпустил:

— Что по-ихнему понимаешь — это хорошо. А что сам в помощники не попросился?

— А оно мне надо, врагам служить?

Некоторое время мой собеседник молча разглядывал меня:

— А ты непростой парень, Антон, — сформулировал он, в конце концов. — Идеи какие-нибудь появились?

— Идей у меня — масса, но с кондачка такие дела не делаются. Думать надо! А ты пока про людей подумай. И учти — всех взять не получится, поэтому выбирай надёжных и хватких.

***

«Следы, следы… — подумал Фермер, присаживаясь под деревом и наблюдая как Люк «роет носом землю». — А может, с другого конца заходить надо?»

— Тотен, Фермеру.

— В канале.

— Что у вас?

— Тихо.

— Подойти сможешь?

— Вы где?

— От вас — семьсот. Азимут двести семнадцать.

— Через двадцать минут буду.

— Понял. Отбой.

Люк уже скрылся в зарослях, и Александр, встав, последовал за ним.

… минут через пятнадцать следы вывели их к небольшой речушке.

— Ну? — спросил Фермер.

— Амба, — ответил Люк. — Если он по реке пошёл, мы до морковкина заговенья его искать будем.

— Так может он назад возвращается?

— Не похоже. Судя по следам — его или контузило или слегка зацепило. Несколько раз на ровном месте падал, и следы как у пьяного петляют. На Тоху не похоже — он по лесу хорошо «ходит».

— Хреново… Пошли, Тотена встретить надо.

— Командир, я вот чего думаю… Может, «языка» возьмём?

— На хрена?

— Смотри, — Антон без документов, так? В форме советской, так? Контуженный…

— Думаешь, примут его? — подхватил мысль Фермер.

— Варианта явных я вижу три: первый — самый плохой. Его просто пристрелят немцы или полицаи. Второй — его «примут» и отправят на «фильтр». И третий — он где-нибудь в деревне заныкается.

— То есть в первом случае нам ловить нечего, в третьем — как фишка ляжет, а наша задача — отработать второй?

— Ага.

— Резонно. Значит так, я сейчас забираю Алика, а ты с ребятами давай к трассе — «языка ловить». Лучше всего — жандарма или какого-нибудь чина из полиции. До вечера управитесь?

Люк посмотрел на часы:

— Должны, по идее. А там — как получится.

***

В первый же день выяснилось, что обед, равно как и ужин, лагерным расписанием не предусмотрены. Я ещё раз с сомнением осмотрел оставшуюся у меня брюквину, прислушался к своему организму и всё-таки решил потерпеть. Уж больно непрезентабельный вид был у «лакомства». А может, это стресс притупил чувство голода. Я разыскал Михаила и всучил ему еду:

— На, тебе нужнее.

Игру чувств, отразившихся на его лице, я вряд ли опишу! Однако к чести танкиста, он не набросился на овощ, а аккуратно разделил его ложкой пополам и отдал одну половину сидевшему рядом с ним сухощавому мужчине лет сорока.

— На, доктор, подкрепись. Можно сказать, премия от благодарного пациента.

Мужчина взял еду и, посмотрев на меня, протянул руку:

— Степан. Приходько. Военврач второго ранга.

— Очень приятно! — и я крепко пожал протянутую руку. Ладонь у врача была самая, что ни на есть врачебная. С коротко подстриженными ногтями, сухой шелушащейся кожей, но сильная. — Это вы меня выхаживали вчера ночью?

— Да, — просто ответил Приходько, тщательно вытирая брюкву о подол гимнастёрки. — А слух, я гляжу, к вам вернулся. Как, голова не болит?

— Вроде нет… Хотя, я сегодня не напрягался, так что внутричерепное давление в норме было.

Военврач, как раз откусивший кусок, чуть не подавился:

— Кхм… Что вы сказали?

— Я, говорю — внутричерепное давление в норме весь день было. Так что голове, вроде, болеть не с чего. Только если ушиб мозга, да и то — слабый.

— Вы врач?!

— Нет, что вы! Просто книжки умные читал, вот и нахватался.

— Непохоже что-то… Вы так уверенно сказали. Я хотел попросить вас помочь мне, а то я с одной рукой не очень справляюсь.

— А что со второй?

— Сам не пойму. Слабость какая-то. Правая нормально, а левую выше пояса поднять не могу — боль адская.

— Повернитесь ко мне спиной — я посмотрю.

Приходько без какого-либо жеманства выполнил мою просьбу.

— Так, здесь болит? А здесь? — я ощупывал его плечо и спину. — Теперь попробуйте поднять руку.

Военврач заскрежетал зубами.

— Ага. Ничего особо страшного — сустав выбит и несколько мышц потянуто, — вынес я свой вердикт. Много лет занимаясь не самыми безопасными видами физкультуры, в травмах я понимал неплохо. — Пару секунд потерпеть сможете? Тогда приступим…

Резким рывком я поставил сустав на место. Степан глухо застонал, но крик всё-таки сдержал. Потом я занялся плечом и лопаткой.

— Ну, вот и всё! К утру рукой сможете двигать относительно свободно, но рекомендую её пару дней поберечь… — сказал я десять минут спустя.

Приходько поднял руку к голове, опустил, повращал плечом…

— Да вы кудесник… Коллега…

— Ну, уж и кудесник… — усмехнулся я в ответ. — А вы кто по специализации будете… коллега?

— Невролог я. Из ВВС. Врач-истребитель, так сказать.

«Надо же, с каких времён шутка идёт!» — подумал я, вспомнив своего питерского друга, врача из ВВС, называвшего себя именно таким образом.

***

Взгляд со стороны. Тотен

Пока Люк с носился по лесам за добычей, командир приказал всем отдыхать. А это значит, что ночью мы пойдём на дело!

Вытащил из рюкзака свои «зачётные», «коммандосовские» штаны. Ни у кого из ребят таких нет! Как сформулировал в своё время Фермер: «Двести евро за портки? Да что б я сдох!»

Перед тем как отправиться на боковую, решил привести в порядок снарягу, а то в последнюю неделю я — всё больше на сидячей работе. «Штанцы» эти я не надевал, считай, со времён боёв у Заславля, решив не трепать эксклюзив просто так.

«Упс! А штанишки-то велики стали! Сантиметров пять в поясе я потерял! Это сколько же кило? По самым скромным подсчётам — десять «жирограммов» как с куста — в пору значок цеплять: «Хочешь похудеть — езжай на войну!». Маринке бы я такой понравился…» — ни с того ни с сего, я вспомнил жену. И, как всегда, воспоминания о доме, о семье цепанули душу так, что хоть плачь. Пришлось скомандовать самому себе: «Отставить нюни, товарищ сержант госбезопасности!», — и мысленно надавать пощечин. Так, слегка разнюнившись, и лёг спать.

***

Люк вернулся около шести вечера, да не один, а с добычей. Решив не мудрствовать лукаво, наш десантник направился к ближайшему крупному селу, где и умыкнул полицейского фельдфебеля. Звание, на самом деле, у него было куда как заковыристое — Криминальассистентенанвэртер, но мы его называли унтером. После непродолжительного применения «методов, не совместимых с соцзаконностью», как пошутил Бродяга, немец «поплыл» и я только успевал переводить. Кроме необходимых нам сведений о немецких лагерях, пленный рассказал ещё много интересных вещей. Так, к примеру, наши игры с зондеркомандой не прошли незамеченными, и теперь перевозбудившиеся немцы в спешном порядке формируют группы для зачистки Налибокской пущи. Причём задействованы как все виды полиции, так и армейцы. По словам «фельдфебеля» целых три пехотных полка в экстренном порядке переквалифицировали в охранные и в спешно натаскивают «на зачистку». Один полк стоит в Барановичах, при штабе группы армий, второй — перебросили в Новогрудок, а третий, по готовности, отправится в Дзержинск. А, поскольку народу у них и так не хватает, то охрану крупных населённых пунктов возложили на проходящие части — где взвод «отщипнут», а где — и роту. Так что у нас были все резоны гордиться собой. Из документов, с которыми возился, я знал, что битва под Смоленском уже пошла не так, как в нашей истории — немцы явно потеряли темп, да и потери у них повыше, а тут ещё долгожданные подкрепления прибывают «потрёпанными».

***

К лагерю подошли, когда уже стемнело — мои «суперчасы» показывали семь минут двенадцатого. Выбрали направление отхода, договорились о чрезвычайной точке встречи, примерно в пятистах метрах вглубь леса возле большого пня. После чего я был оставлен с пулеметом в наблюдении, а мужики ушли на разведку «стариковской» тройкой: Фермер, Бродяга и Люк. Шуры номер два и три долго уговаривали командира остаться, но тот был непреклонен: пойду, мол, и все. Перед выходом Бродяга оставил мне свой матерый ПНВ и нормальный, полевой, бинокль.

Редкие облака практически не скрывали полной луны, что меня с одной стороны обрадовало — и без прибора ночного видения все было видно достаточно неплохо. С другой стороны это же обстоятельство огорчало — мужиков немцам тоже будет видно хорошо. Впрочем, они — профессионалы с огромным стажем и почти звериным чутьем, выработанным за годы службы. За них я был спокоен. Практически все мысли мои сейчас занимал Антон.

«Как он? Где? Тот ли это «фильтр»? Не ошибся ли «язык», указавший нам на этот лагерь?» — чехарда мыслей, однако, не отвлекала от наблюдения.

С моей позиции, расположенной метрах в ста, было прекрасно виден проволочный забор лагеря и небольшую низину за ним. Из-за хорошей подсветки я даже различал движения часовых на вышках, а вот пленные, спящие вповалку под длинным навесом да и просто под открытым небом, видны были плохо. Пожалуй, разглядеть среди них нашего друга не смог и фэнтезийный эльф. Час или около того вокруг все было тихо. Вдруг послышались громкие голоса, смех, а затем несколько грубых окриков по-немецки. Прильнув к окулярам, я увидел картину, показавшуюся поначалу странной. Пятеро солдат под предводительством унтер-офицера (галун на погонах ярко блестел в лунном свете) вывели из лагеря в низину троих пленных и, дав им лопаты, заставили копать. Приглядевшись, я убедился, что Арта среди них нет. Казалось, это должно было меня успокоить, но развернувшаяся передо мной сценка настолько была похожа на виденные в детстве фильмы «про войну и злых фашистов», что заставила меня стиснуть зубы. Буквально через минуту до меня дошел смысл этих нехитрых приготовлений. Пока пленные копали, немцы перешучивались, смеялись и прикладывались к какой-то фляжке. Видимо, со спиртным, так как голоса их становились всё громче, язык грубее, а шутки похабнее.

Когда одному из солдат показалось, что русские слишком медленно копают, он подскочил к одному из пленных и ударил того прикладом по голове. Остальные немцы, изрядно уже захмелевшие, увидели в этом новую забаву и присоединились к товарищу. Унтер при этом спокойно наблюдал за происходящим, а двое русских продолжали копать.

Хорошенько избив красноармейца, солдаты снова сунули ему в руки лопату. Однако, тот, по вполне понятным причинам, стал работать еще медленнее. Тогда немцы выволокли его за волосы из ямы, и снова начали бить. По всей видимости, унтер-офицеру это зрелище надоело. Скомандовав солдатам прекратить, он приказал поставить красноармейца перед ним. Те рывком подняли пленного, а унтер вытащил пистолет и прострелил нашему правую ногу. Я вздрогнул, красноармеец закричал, солдаты заржали. Немец снова поднял пистолет и прострелил бедняге руку! Какую, я не видел… Ещё выстрел! Крик! Выстрел! Крик!

«Сука хренова! Сволочь! Что же ты делаешь, европеец долбаный?!»

Стиснув рукоятку пулемета, я вышел в эфир:

— Фермер, здесь Тотен, наблюдаю шесть целей. Они расстреливают красноармейцев. Прошу разрешения на открытие огня.

В ответ я услышал злобное шипение командира:

— Тотен, твою мать! Лежать тихо и не высовываться, даже если там их на кусочки резать начнут. Если откроешь огонь, я сам тебя закопаю! Как понял?!

— Принял. Понял. Отбой.

Оставалось молча лежать и смотреть на развитие этой драмы. Красноармеец уже даже не кричал, а только выл протяжно на одной ноте — его пинали ногами по только что простреленным конечностям… Во рту у меня появился солоноватый металлический привкус и я понял, что, сдерживая матюки, до крови прокусил губу. Через пару минут развлечение гитлеровцам наскучило, и они, взяв винтовки, забили несчастного прикладами. Мир, освещённый призрачным сиянием луны внезапно «поплыл» и, чтобы не упасть в обморок, я сунул в рот загубник «кэмела» и принялся жадно пить.

Немцы приказали оставшимся бойцам докопать третью яму, свалить туда покойника и засыпать его землей. Потом расстреляли следующего. Последний закопал его могилу. Его столкнули в «свою» яму и тоже застрелили. Солдаты лениво закидали последнюю могилу землёй, собрали инструмент и ушли.

Примерно через час после развязки вернулись старшие. Командир поначалу, видимо, хотел высказать все, что думает по поводу порядка в эфире и четкого выполнения распоряжений, но, увидев меня, бледного, с дрожащими руками, решил отложить нравоучения. Он положил руку мне на плечо, и сказал:

— Терпи. Потом с суками поквитаемся.

[1] Отрывок написан совместно с Алексеем Деминым.

[2] Хи́ви (нем.) Hilfswilliger — желающий помочь) — так называемые «добровольные помощники» вермахта, набиравшиеся (в том числе мобилизовавшиеся принудительно) из местного населения на оккупированных территориях СССР и военнопленных.

Глава 16

Глава 16

«…Резко ухудшилось положение с топливом — наличные запасы составляют в танковых дивизиях — 1,2 штатной, в моторизованных — 1. Соответственно ведение манёвренных действий затруднено.

Опоздание с подходом частей 8-го АК (8-я и 28-я пд) также вынуждает меня вести фронтальное наступление на позиции Советов, в результате чего потери в танках в условиях ведения боёв в городской застройке превосходят всякие разумные пределы.

Противник оказывает сильное давление в районе Дорогобуж-Ярцево. По данным разведки, против фронта моей группы действует Армия Советов под командование генерала Рокоссовского.

Контрудар в направлении Ярцево-Соловьёво, начатый 28 июля силами 39 мк позволил остановить, но не отбросить большевиков. Переправы в районе Соловьево взять пока не удалось.

Командир 7-ой тд докладывает о нехватке артиллерийских снарядов.

Командующий 3 ТГ генерал-полковник Гот»

Генерал-фельдмаршал отложил в сторону листок с шифрограммой:

— А что у Гейнца?

— По последним данным его парни дерутся за Гомель. Но со снабжением у них тоже не очень, господин фельдмаршал, — ответил начальник штаба.

— И что вы можете на это мне ответить, господа? — вопрос был адресован двум армейским и одному эсэсовскому генералу.

— Господин фельдмаршал, — взял слово эсэсовец, — нами совместно, — кивок в сторону армейцев, — уже разработан план операции, которая покончит с обнаглевшими бандитами. Для меня скорейшее решение этой проблемы — дело чести! Уже две недели как назначен рейхскомиссар Вайсрутении, господин Кубе, и, должен сообщить вам, что примерно через неделю нас должен посетить сам рейхсфюрер!

***

«Что? Где?» — раздавшиеся неподалёку выстрелы выдернули меня из сна. Раздался ещё один выстрел, и вслед за ним — глухой вскрик раненого. Судя по звуку — стреляли из пистолета.

«Так это они наших расстреливают! — пришло осознание. — Надо поскорее отсюда ноги делать, а то не выдержу ещё — брошусь на охранников, исходя из принципа, что «лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас».

Вскоре крики прекратились, оборванные очередным выстрелом из пистолета. Затем — тишина. Я заметил, что лежавший рядом со мной военврач тоже проснулся:

— Я правильно понимаю, здесь по вечерам расстреливают?

— Нет, здесь не расстреливают. Это охрана развлекается, — тихо ответил он мне.

Нас прервал выстрел из винтовки, гулко прогремевший в ночной тишине.

— Ещё одного, твари… — глухо не проговорил, а простонал Семён.

— Терпи! Будет и на нашей улице праздник! — яростно прошипел я в ответ.

Ещё один выстрел. И тишина.

***

Утро началось для меня с воя сирены. Поднявшись на ноги, я с удивлением обнаружил, что чувствую себя если не хорошо, то, по крайней мере, удовлетворительно. Очевидно, это длительный сон оказал своё благотворное влияние.

Сходив к длинной канаве, служившей для отправления естественных надобностей, я присоединился к толпе, ожидающей выдачи пищи. Протолкавшись через хмурых, изнурённых людей, я встал рядом с Михаилом и Семёном.

— Доброе утро!

Миша-танкист скривил в ответ физиономию, давая понять, что не считает это утро добрым, а интеллигентный военврач лишь улыбнулся в ответ на моё приветствие.

После «завтрака», по совету бывалых, я решил ещё немного вздремнуть, но, совершенно неожиданно, снова завыла сирена.

«Что за фигня?» — я приподнялся, стараясь разглядеть, что же там случилось.

Несколько лет назад один старый сиделец, работавший у моих знакомых, поучал: «Вы мальчики, запомните — на киче любое отступление от распорядка — это плохо! Всё, что по расписанию — это норма, а вот любой кипешь не по плану — головняк!»

— Пойдём, может на работы набирают? — позвал меня танкист.

«На работу — это хорошо! Местность заодно разведаю».

Однако на главной «площади» лагеря нас встретили не «покупатели», а местные охранники во главе с фельдфебелем, как я понял ещё вчера — начальником этого узилища.

Рядом с «бугром» стоял невзрачный человечек средних лет в аккуратной гражданской одежде, а ещё — тот жлоб, с которым я подрался вчера. Мне показалось, что засвербел ушибленный много лет назад копчик…

Когда пленные угомонились, фельдфебель заговорил. Из-за того, что обращался он больше к «гражданскому», слышно его было плохо, но одну фразу я уловил — Kraft durch Freude.[1]

«Сила через радость? А это-то тут причём? Они что, культмассовый досуг нам организовать решили?»

Тут «гражданский» открыл рот и громко (и откуда такая сила голоса в этом недомерке?), начал переводить:

— Мы, германцы очень не любим леность и безделие! И вас, счастливо освобождённых от пут жидобольшевизма, мы научим ценить не только работу, но и досуг! В Великом Рейхе уже давно действует принцип «Сила через Радость»! Поэтому, с сегодняшнего дня, все незанятые на работах, будут принимать участие в физкультурно-оздоровительной программе!

От услышанного я обалдел, мои соседи, если судить по лицам, — тоже. Переводчик, между тем продолжал:

— Для развития силы духа, выносливости и улучшения питания заключённых, с сегодняшнего дня мы начинаем спортивный турнир!

Толпа зашумела — все обсуждали странное заявление.

— Но, для повышения эффективности, мы совместим спорт и обучение! Турнир будет подобен соревнованиям Великого Рима! — ещё немного, и переводчик станет похож на какого-нибудь теле-зазывалу.

«Готов поспорить — гладиаторские бои будут!» — решил я про себя, но спорить, естественно, ни с кем не стал.

— Итак! — продолжал надрываться «гражданский», — первым соревнованием будут гонки колесниц!

Челюсть моя устремилась вниз, а кулаки самопроизвольно с хрустом сжались.

Фельдфебель между тем двинулся вдоль строя, показывая дубинкой то на одного, то на другого заключённого.

— Всем выбранным — выйти из строя! — заорал переводчик.

«Похоже, что кто-то из охраны учителем истории в школе работал, — возникла в голове не совсем уместная в данной ситуации мысль. — Или киношек исторических кто-то из них пересмотрел… Что там у нас известное было? «Бен Гур» или ещё какая фигня?»

Отобранных пленных под конвоем двух немцев и четырёх «добровольных помощников» повели к воротам. Бросив взгляд в ту сторону, я заметил, что у двери караулки появился трофейный «максим», и за его рукояти весьма уверенно держится рослый немец с нашивками ефрейтора.

«Да, особо не порыпаешься — не пулю словишь, так толпа затопчет», — подумал я, ожидая дальнейшего развития событий.

«Счастливчиков» вывели за ворота, и вскоре они скрылись из виду за поворотом дороги. Томительно тянулись минуты…

Когда кто-то, утомлённый долгим стоянием на солнцепёке попытался уйти с «площади» под навес, переводчик заорал:

— Не сметь! Это испытание силы духа и воли! Кто не слушаться, тот буден наказать! — от возмущения он явно путал окончания.

«Да уж, вот тебе и европейские свободы», — я стянул с себя гимнастёрку и повязал её на манер тюрбана. Тепловой удар — это последнее, что сейчас нужно.

… Спустя примерно час я заметил на дороге облако пыли. Ещё через пятнадцать минут к воротам приблизилась крестьянская телега… в которую были запряжены человек десять красноармейцев! На облучке восседал немецкий солдат, в руках у которого был длинный кнут, изредка опускавшийся на плечи «коней». У ворот он натянул поводья и, вскочив, заорал:

— Sieg! Sieg! Ein glatter Sieg![2]

«Лошадки» же, в полном изнеможении повалились в дорожную пыль. «Наездник» же начал что-то бурно рассказывать фельдфебелю и «гражданскому». По долетающим до меня обрывкам я понял, что конкурирующий экипаж вылетел с трассы, я, правда, не понял, почему именно. А вот то, что нашим бойцам, тянувшим его, придётся туго — понял. Потом «гражданский» махнул рукой и двое «добровольных помощников» окатили из вёдер лежащих без сил пленных. Мужики зашевелились и медленно, с трудом, начали подниматься на ноги. У двух, впрочем, сил даже на это не осталось и товарищам пришлось помогать им.

Ещё один взмах руки «гражданского» и оглушительно завыла сирена.

— А теперь! — заорал немец, после того как сирена замолчала. — Мы будем наградить победителей! Приветствуем! — и он замахал руками, приглашая «зрителей» аплодировать.

Всё происходящее напоминало фарс, исторгнутый разумом больного на всю голову авангардиста, и я ущипнул себя, надеясь, что проснусь.

По команде «распорядителя» один из капо принёс большой свёрток, накрытый куском брезента, и протянул его пленным, так и стоявшим возле телеги. Стоявший впереди, коренастый парень лет двадцати с ненавистью посмотрел на предателя и, протянув руку сдёрнул ткань. На импровизированном подносе, сделанном из обрезка горбыля лежали четыре банки консервов и четыре буханки хлеба. «Да, мля, неслыханная щедрость за пробежку в пару километров. Особенно учитывая, что в телегу «впрягли» восемь человек!» Рядом глухо выматерился Миша, да и Семён, похоже, заскрежетал зубами. Чтобы отвлечься от происходящего, я повернулся к воротам боком и стал разглядывать небо, недалёкий лес, поля вокруг лагеря. «Опа! А это что такое? — на опушке леса, метрах в трёхстах от лагеря сверкнула яркая точка. — Если это — не блик от оптики, то я — китайский лётчик! Неужели ребята нашли меня?!» — руки предательски задрожали и, чтобы скрыть эту дрожь и собраться, я стиснул подол гимнастёрки.

От ворот, меж тем, прогнали «загнанных коней» и нацистский массовик-затейник приготовился объявить об очередных издевательствах. Ну, я, по крайней мере, ничего другого от немцев уже не ожидал. А вот наличие снабжённого оптическим прибором наблюдателя в лесу внесло серьёзные коррективы в мои ближайшие планы. Конечно, я не мог знать, мои ли друзья там скрываются, как и их планы, но решение убраться с директрисы лагерных пулемётов показалось мне правильным. Аккуратно толкнув в бок Семёна, я прошептал:

— Давай за мной! И Михаила позови…

И мы целеустремлённо, хоть и медленно, двинулись сквозь толпу.

— Внимание! Всем внимание! — вновь заголосил «гражданский». — Теперь настал очеред не выносливых, а сильных и смелых!

Я остановился, пытаясь понять, какую ещё пакость придумали эти отморозки. «Погонщик» о чём-то негромко переговаривался с фельдфебелем, а стоявшие рядом два солдата весело гоготали.

— Вы все — солдаты, бойцы, как и мы! И мы, понимая всю вашу грусть, хотим предоставить вам возможность проявить себя!

«Что-то он заговаривается, похоже… О какой грусти он говорит, дебил что ли?»

«Глашатай» же продолжал:

— Мы предлагаем вам встретиться в поединке с носителем настоящего тевтонского духа, гефрайтером Шлоссом! — в этот момент урод настолько стал похож на какого-нибудь Якубовича, что мне захотелось сплюнуть. — Победивший Шлосса в честном бою будет отпущен на свободу!

«Ну это уж вряд ли… Или… Или же правила поединка таковы, что выиграть практически невозможно…» — я решил, что точно не полезу драться — есть дела и поважнее.

— Выстоявший в бою, но проигравший, получит дополнительную еду!

Как это не странно, желающих, забывших про стоимость сыра в мышеловке, нашлось довольно много. Человек пять, в основном — рослые, крепкие ребята.

«Ну, вы бы, хоть, правила узнали и на противника одним глазком взглянули!» — от досады я чуть не плюнул.

«Непобедимым героем вермахта» оказался тот самый гефрайтер, что сидел за «максимом». Уступив своё место другому немцу, Шлосс скрылся в караулке, откуда и вышел спустя пару минут. Под два метра ростом, с бычьей шеей и покатыми плечами, немец весил килограммов сто двадцать. Белая майка не скрывала весьма внушительных мышц. Голову бойца украшала каска, а в руках он держал солидную дубинку, усаженную гвоздями.

Первый из «наших» поединщиков уже вышел вперёд, но, оценив стать противника и, главное, его вооружённость, попытался повернуть назад. Я заметил, как фельдфебель взмахнул рукой. Грохнул винтовочный выстрел на одной из вышек и пленный боец рухнул на землю!

— Вы знаете, что так карают за трусость в любой армии мира! — возопил «глашатай».

Пленные же, осознав, наконец, что обратный билет в этой игре не предусмотрен, нерешительно затоптались на месте.

— Komm zu mir! — Шлосс ткнул пальцем в одного из бойцов.

Тот затравленно оглянулся на толпу, глубоко вздохнул… и с яростно-испуганным криком бросился на немца.

Гефрайтор легко уклонился от атаки и сильно врезал «нашему» дубинкой по ягодицам.

«Сильный удар в область таза… Да ещё гвозди…» — как я и предполагал, «наш» на ногах устоять не смог и, вскрикнув, кубарем покатился по земле. Через несколько мгновений он попытался встать, но осел назад — ноги его не держали. Шлосс приблизился к нему, поигрывая своей «булавой». Внимательно посмотрел… И обрушил сильнейший удар на голову поверженного противника!

«Тварь! — пронеслось в моей голове. — Ведь ясно же, что наш не боец! Добивать-то зачем?!»

— Und das ist alles was sie tun können?[3] — довольно улыбаясь, спросил мясник у начальника лагеря.

Ответ я не расслышал, поскольку моё внимание привлёк столб пыли на дороге. «Вторая «колесница» возвращается? Нет. Слишком быстро для телеги, запряженной людьми… Скорее всего — машина». Единственное, что я уловил, что говорили что-то про «недочеловеков».

«Тевтон-разрушитель» тем временем предложил напасть на него сразу троим. Пленные, получив численное превосходство, приободрились и начали окружать его. Я краем глаза следил за поединком и прикидывал, что делать дальше.

«Наши» бросились на немца, правда, вразнобой и не очень умело. Бойца, бросившегося в ему в ноги, Шлосс встретил ударом колена в лицо, и одновременно отмахнул дубинкой в голову другому. Не сказать, что он продемонстрировал высокое мастерство, но большой опыт уличных боёв чувствовался. Явно парень был на хорошем счету в «штурмовых отрядах». Третий нападавший обхватил немца сзади за талию и попытался оторвать его от земли. Хитрый взмах дубинкой за спину — и гвозди впиваются пленному куда-то в район поясницы.

«Гвоздь в почке — это кирдык!» — констатировал я про себя.

Шлосс, между тем, добил бойца, которого перед этим ошеломил ударом колена, и замер в горделивой позе под приветственные клики немцев и «хиви».

Постояв немного, «варвар-гладиатор» разразился речью, наполненной презрением к «трусливым свинособакам», боящимся выйти на честный бой.

«Ага, честный. Держи карман шире! Хоть бы палку какую дали… — думал я, разглядывая ефрейтора. — Да и светиться мне, ну, совершенно не с руки…»

Похоже, что больше желающих выходить на бой не было, и немцы собрались на экспересс-совещание, которое вскоре прервалось выкриком часового с вышки.

Начальник охраны встрепенулся и зашагал к воротам, сделав своим подчинённым знак получше караулить нас.

В клубах жёлто-серой пыли ко входу в лагерь подъехала какая-то машина. Что за машина и кто в ней находился я не видел — мешали пыль и спины стоявших вокруг. Фельдфебель замер на проходе, прикрыв рот и нос носовым платком. Судя по его позе — пожаловал кто-то важный…

Наконец мини-самум прекратился и из машины, оказавшейся «передком Круппа» (я разглядел характерную «морду») вылезли несколько человек и направились к начальнику лагеря. В этот момент Миша-танкист сместился в сторону и своей широкой спиной перекрыл мне весь обзор. Чертыхнувшись про себя, я ввинтился в толпу, стараясь пробраться вперёд.

«Мать моя, женщина!» — с трудом протиснувшись между людьми, я обомлел! Перед фельдфебелем, щеголяя новенькой эсэсовской формой, со скучающим выражением на чисто выбритом лице, стоял Тотен! За ним возвышался командир!

«Вот это номер!» — от радости сердце забилось сильнее, а губы сами собой расплылись в идиотской ухмылке. — Но неужели они просто заберут меня отсюда? — восторг сменился осознанием некоторой нелогичности ситуации. — Конечно, наглости и фантазии у мужиков хватит, но как насчёт расчёта?»

Тотен, меж тем что-то сказал фельдфебелю, отчего тот вытянулся «во фрунт». До ворот было метров двадцать, и выражения лиц видно было плохо. Потом начальник лагерной охраны «отмёрз» и сделал приглашающий жест. Алик благосклонно кивнул и направился к воротам. Фермер же, выполнив классический поворот «кругом», пошёл к машине, за рулём которой я разглядел Бродягу, которого поначалу не узнал. По невероятной прихоти сознания в голове всплыла фраза из старой комедии: «Зачем Володька сбрил усы?»

…Когда мой друг вошёл на территорию, я разглядел у него в петлице знаки различия унтерштурмфюрера. Неудивительно, что «наш» фельдфебель-тыловик так тянется пред ним, несмотря на то, что лет на пятнадцать старше и начальник отдельного лагпункта. Несколько ранее по команде «старого служаки» один из «хиви» приволок из караулки лавку и поставил её в тени под небольшим навесом. Тотен, подойдя, брезгливо осмотрел её, стянул с руки перчатку и, смахнув с сиденья пыль, аккуратно сел.

Всё это время я пытался поймать взгляд Алика и, наконец, мне это удалось! Нас разделяло метров десять, не больше, и я ясно рассмотрел, что друг мне подмигнул.

Взгляд со стороны. Тотен.

Здоровенный, с голубя размером, комар пытался укусить меня в шею! Я отбивался от него прикладом винтовки, но всё время промахивался… Наконец он с налёту ударил меня своими лапами в грудь, я покачнулся, взмахнул руками… и проснулся. Док тряс меня за плечо, а откуда-то неподалёку доносилось то заунывное гудение, так похожее на вой гигантского комара.

— Давай, вставай! — Серёга был непреклонен. — В лагере, похоже, побудка. Будем в четыре глаза Тоху высматривать.

Я бросил взгляд на циферблат на запястье. «Да уж — только четыре часа поспать удалось…» — и полез из спальника.

С нашей позиции мы видели только спины заключённых, выстроившихся в колонны и, сколько не всматривались, обнаружить Антона не удалось.

Правда, спустя минут десять в наушнике раздался взволнованный голос Люка:

— Парни, есть контакт! Здесь он!

Точной позиции Сани я не знал, но предполагал, что он спрятался где-то с противоположной стороны лагеря. И значительно ближе.

Теперь, когда цель обнаружена, осталось ждать недолго. В принципе, мы могли «бомбануть» лагерь ещё ночью, но Фермер, взвесив все «за» и «против», решил не рисковать понапрасну — тревога в этом районе нам была совершенно ни к чему.

Будто в подтверждение, снова ожила рация:

— Здесь Фермер. Мы со старым будем у вас через двадцать минут. Люк — на месте.

…Двести метров — именно таково было расстояние, отделявшее место, где мы сидели, от лагерного забора.

На совете было решено не штурмовать лагерь, а поступить хитрее — выцыганить Антона, переодевшись в немцев. Сам командир объяснил нам, что: «Конечно, завалить этих дятлов на вышках — проблема небольшая, но что мы будем делать, если кто-нибудь засадит из пулемёта по толпе? А с этими говностволами и одним глушаком шансы на это слишком велики!»

И сейчас мы тщательно прихорашивались, подгоняя эсэсовские шмотки, добытые Налибоках. Мне, как единственному, сносно говорящему по-немецки, выпала роль «фронтмена», а кому больше всех говорить, как не старшему по званию? Фермеру досталась роль звероподобного эсэсовского унтера, а Бродяге — пожилого водителя. Правда, для этого потребовалось привести его внешность в соответствие с немецкими уставами. После почти десятиминутной матерной перепалки командир все-таки убедил его в необходимости сбрить усы. Попутно объяснив, что именно из-за них опытный чекист и спалился в своё время у «почтового ящика». Немецкий офицер, возглавлявший группу полицаев, просто не мог проехать мимо такого вопиющего нарушения устава. И остановил подозрительного военнослужащего. Что вылилось в большую перестрелку с кучей трупов.

Мы были уже почти готовы к выходу, когда до нас снова донеслись завывания сирены, а Люк доложил, что в лагере намечается какое-то массовое мероприятие.

— Мы наблюдать, а ты — в машине посиди, чтоб форму не мять! — тоном, не допускающим возражений, приказал мне командир, и вместе с Бродягой скрылся в подлеске.

С полчаса мы с Доком маялись в неизвестности, причём я раз пять повторил про себя и раз десять — вслух, свою «арию варяжского гостя». Так смешливый Док обозвал заготовленную мною речь. Наконец знакомый голос рявкнул:

— Люк, отставших берёте вы! Только тихо!

Спустя три минуты из кустов выскочили оба Саши:

— Тотен — гарнитуру сними и на заднее сиденье марш. Док — туда же.

Моё место за рулём занял Бродяга, а командир, севший с ним рядом, рассказал нам, пока наша машина выезжала из леса, про «гонки колесниц», устроенные немцами.

Пока я соображал, не шутка ли это, Док емко и очень непечатно выразил своё отношение к происходящему.

— Я с тобой, Серёга, полностью согласен, но нам это сейчас на руку. На лицо — нарушение устава, и появление офицера, тем более — эсэсовского, их заступорит, — ответил Фермер.

— Мы с Сашей прикинули, — вступил в разговор Бродяга, — нам кровь из носу — на дистанцию ближнего боя надо подобраться. А на машине да в форме мы всяко ближе подойдём, чем по кустам красться будем.

— Док, ты с Ваней в страхующей группе останешься. Всё, что заметишь — немедленно нам передавайте. Ты — наблюдатель, Казачина на пульте управления фугасами.

— Так вы и дорогу минировать собрались? — удивился Док.

— А как же! Первое дело на случай всяких неожиданностей. Алик, — обратился он уже ко мне, — с тобой мы с Сергеичем пойдём, так что в темпе прикинь, что нам с ним говорить.

Я наморщил лоб.

— А ничего!

— Как так? — удивился Фермер.

— А сам прикинь. Субординация у них посерьёзней нашей, и, пока говорит старший по званию, вам — рот на замке держать надо. А там — не до разговоров уже будет. Максимум — матерись под нос: Sheisse или там Arschloch говори…

— Яволь, херр официр! — гаркнул командир.

— Вот-вот, с твоими навыками ты на этой фразе и спалишься, — акцент у Александра и вправду был чудовищный.

— Не понял?!

— Ну, не считая жуткого акцента, есть такой момент — эсэсовцы друг друга так в начале войны не называли. Либо по званию, либо — «камрад» говорили. Причём на «ты», — блеснул я своей эрудицией.

— Что, и генералам тоже? — изумился Саша.

— Ага. Как в анекдоте: «Товарищ генерал к тебе жена приехала…»

Все в машине жизнерадостно заржали, я же продолжил:

— Так что, либо правильно говори: «Jawohl Untersturmführer!», либо помалкивай в тряпочку и немцев по кадыкам, по кадыкам!

Саша улыбнулся, но тут же предостерегающе поднял руку, прислушиваясь к рации.

— Так, Люк с ребятами взял «гонщиков». Теперь у нас есть свежий «язык». Саня, — это он Бродяге, — тормози! Дальше пешком пробежимся. Док, Ваня тебя метрах в ста отсюда ждёт, на опушке. Разбежались!

… Пленные, рахитичного вида рядовой и прыщавый, с неприятным, наглым лицом, гефрайтор, оказались настолько ошеломлены попаданием в плен, что, по словам Люка, «сразу до жопы раскололись». И только недостаточное знание нашим разведчиком языка помешало «выпотрошить» их ещё до нашего прихода.

Когда я спросил наглеца-гефрайтора о планах лагерного начальства на ближайшее будущее, то сначала не понял, о чем идёт речь. Нет, слово «Gladiator» я понял отлично, но суть ответа ускользала от меня. Хорошо, что «язык» пустился в пространные объяснения, что идея этих «Олимпийских игр» принадлежит начальнику сборного лагеря, обер-фельдфебелю Бергхофу, который раньше работал учителем истории в гимназии. Это дало мне время прийти в себя, и перевести ребятам несколько причёсанную версию происходящего. Но всё равно, судя по лицам друзей, немцев ничего хорошего в ближайшем будущем не ждало.

По знаку командира, Люк и Кудряшов вырубили обоих пленных, и Саша повернулся к освобождённым нашим бойцам, которые, вымотавшись в гонке и, вдобавок, ошеломлённые неожиданным освобождением, лежали в тени большого куста, непонимающе переводя взгляды с одного участника дискуссии на другого:

— Так, бойцы, для вас сейчас есть два варианта: первый — помочь нам, второй — полежать связанными в тенёчке часок-другой.

— Товарищ… командир, — видно было, что эсэсовская форма смущает говорившего, — а почему связанными?

— Во избежание! — веско ответил Фермер.

Бойцы решили не уточнять, а просто поднялись с земли:

— Мы готовы помочь, товарищ командир, — насколько мог бодро, отрапортовал тот же боец, что интересовался их дальнейшей судьбой. Судя по характерному произношению гласных, парень был нижегородцем.

— Как фамилия, боец? — поинтересовался Александр.

— Красноармеец Шенёв, товарищ командир.

— Будете за старшего. Придётся вам ещё разок «лошадьми» побыть, товарищи. Поступаете в распоряжение товарища лейтенанта, — и он показал рукой на Люка, как раз в этот момент прикручивавшего глушитель к маузеровской снайперке. — Дед Никто — с Люком, остальные — ко мне!

… Док подтвердил, показания «языка», сообщив, что в лагере началась «ещё какая-то мутота с хренотой».

Чтобы избежать мелкой дорожной пыли, клубами вылетавшей из-под колёс «круппа», мы все повязали на лица платки, отчего стали похожи на банду гангстеров из какого-нибудь боевика, посвящённого временам «сухого закона» в Штатах. Но, когда до ворот лагеря оставалось метров сто, Фермер приказал снять платки, а Бродяга сбросил скорость километров до десяти в час.

Когда мы доползли до ворот, там нас уже встречали — слегка обрюзгший и не очень опрятный мужик со знаками различия обер-фельдфебеля стоял у распахнутых створок. Как только «ублюдок» остановился, Фермер стремительно выскочил и, открыв мою дверь замер по стойке смирно. Я вальяжно вылез и, остановившись в паре метров от фельдфебеля, вскинул руку в нацистском приветствии:

— Hail Hitler!

Толстячок, совсем уже было поднёсший руку к пилотке, вздрогнул и, замешкавшись, отсалютовал мне в ответ.

— Что у вас тут за фестиваль, фельдфебель? — «через губу» поинтересовался я и сплюнул набившуюся в рот пыль.

— Проводим культурно-спортивное мероприятие для заключённых, герр унтерштурмфюрер! — как ни в чём не бывало, ответил он.

— И это в то время когда Германии не хватает рабочих рук для восстановления этих проклятых русских дорог? — будем надеяться, что выговор у меня достаточно нейтральный.

— На сегодня нарядов на работы не прислали, герр унтерштурмфюрер, вот мы и решили развлечь этих скотов.

Я сделал шаг по направлению к воротам:

— Ну, ваши повозки мы встретили на дороге, а что у вас сейчас происходит?

— Гефрайтер Шлосс решил проверить звериную сущность большевиков… — вычурность речи бывшего учителя начала меня раздражать, мне всё труднее становилось понимать, что же он имеет в виду.

— И каковы успехи?

— Он победил четверых, остальные струсили. У русских не хватает духа принять вызов настоящего тевтона… А ведь мы пообещали победителю свободу.

«Ага, и пулю в затылок. А то бы Тоха показал этому Шлоссу, почём гробы в Полесье», — зло подумал я и, как бы невзначай расстегнул кобуру с «вальтером».

— Надеюсь, вы не против, герр унтерштурмфюрер, поприсутствовать в качестве почётного гостя? — голос фельдфебеля был радушен и заискивающ одновременно.

— Нет, конечно, я не против. Сейчас отдам необходимые распоряжения своим людям и присоединюсь к вам.

Фельдфебель ещё раз улыбнулся мне, вытер пухлые губы грязным носовым платком и со скоростью пулемёта начал отдавать приказания своим подчинённым.

Я же быстро пошёл к машине.

— Какие приказания, командир? — вполголоса спросил я Сашу, открыв дверь в машину и вытаскивая небольшую сумку.

— Мы насчитали двадцать немцев и пяток этих, с белыми повязками… Главная проблема — пулемёты, двоих Люк снимет по команде, этого, что за «максимом» — я сам сработаю. Бродяга — на тебе караулка и вертухаи у ворот. Тотен тебе в помощь. Как, сможешь?

— Я думаю — да, — уверенности в своём голосе я не ощутил, командир, впрочем, тоже.

— Ты не рефлексируй, а злость набирай, — прошипел он.

— А мы же хотели на работы пару десятков отобрать… — начал я, но Саша прервал:

— Хотели, да расхотели… Их вчистую уработать надо. А пленных мы как ложный след используем, понял? И надо бы Тохе знак какой подать, может, подыграет нам изнутри…

Такое сомнение в умственных способностях друга меня огорчило:

— Командир, ну не дурак же он! Меня увидит — и сообразит что к чему.

— Ну, дай-то бог…

***

Когда Тотен в сопровождении фельдфебеля занял «места в партере», примолкший было «глашатай», заорал:

— Итак, свиньи, ваша трусость разочаровала господина коменданта. Теперь мы изменим правила игры. Как говорят у вас в России — «кнут и пряник». Одного пряника вам, видимо, не достаточно! С этого момента участник боя будет назначаться. Отказ — расстрел на месте! Нам нужно ещё шесть человек!

Я не очень внимательно слушал, поскольку всё моё внимание было привлечено к Фермеру, который как раз в этот момент остановился в паре метров за спиной у пулемётчика, сидевшего на крыльце караулки. Причём на плече у Александра я заметил «мой» ППД.

А минутой раньше Бродяга окликнул двух «хиви» и, всучив им ведро, жестами отправил за водой.

«Надо полагать, что и Люк где-нибудь неподалёку… И Док с Казачиной…» — предчувствие скорого освобождения наполняло меня радостью. Я повернулся к Семёну, чтобы поделиться с ним своей радостью, но внезапно обнаружил, что ни его, ни Миши-танкиста рядом нет. Я закрутил головой и совершенно неожиданно для себя обнаружил их в числе «гладиаторов»!

«Твою тевтонскую мать! Что же делать? — пока мозг в ошеломлении высчитывал варианты, ноги сами вынесли меня вперёд. — В конце концов, без меня у ребят шансов против этого Шлосса практически нет. Слишком долго они на подножном корму, да и навыки тут требуются посерьёзнее, чем для дворовой драки!»

— Назад, Антон. Ты куда? — хором встретили меня новые знакомцы.

— Вот, решил не оставлять вас одних, — я улыбнулся им. — Миша, ремешок свой не одолжишь на пять минут?

Как это ни странно, но многие из пленных носили ремни, а ложки были практически у всех. Да и котелки с кружками тоже были не редкостью.

Семён попытался что-то спросить, но Михаил, видимо вспомнив, как я метелил лагерных мародёров, дернул военврача за рукав и начал расстегивать пояс.

«Так, теперь надо Алика предупредить, чтобы они моим «гэгом» воспользовались…»

И высунувшись из-за стоявшего впереди пленного я «засемафорил» Тотену.

— Внимание! Внимание! — вновь заголосил переводчик. — На этот раз с гефрайтером Шлоссом будут снова противостоять трое. Ты! Ты! И ты! — последним был как раз военврач.

Мне совершенно не хотелось, чтоб мозги Семёна разбрызгало по утоптанной земле, поэтому я оттер Приходько в сторону и громко спросил:

— А можно мне?

Шлосс и переводчик покосились на меня, перекинулись в полголоса несколькими словами и громила одобрительно кивнул.

В напарники мне достались двое незнакомых парней: один с неспоротыми петлицами артиллериста и правым ухом, замотанным грязной тряпкой, второй — близоруко щурившийся высокий «доходяга».

— Так, пацаны, слушайте сюда! — затараторил я инструкции. — Под ногами не путайтесь и слушайте меня, как рОдную маму! Как начнём, ты, — мой палец уперся в грудь артиллериста, — идёшь по широкой дуге направо, а ты — соответственно, налево. Ваша задача — внимание этого биндюжника отвлекать, пока я его не уделаю. Ясно?!

Согласный кивок. «Ну и отлично, хоть мешать не будут».

На самом деле тактику боя с этим немцем я продумал уже давно, сразу после первого поединка. Просто так, по привычке.

Соревноваться с немцем в силе или убойности я не собирался, и, когда «глашатай», проорав «Начинайте!», выскочил из круга, медленно пошёл навстречу Шлоссу.

Собратья по несчастью, как я заметил периферийным зрением, в точности выполнили мой наказ и начали обходить немца с двух сторон.

Как я и ожидал, громила время тянуть не стал, и быстро двинулся на перехват близорукого доходяги, решив сразу вывести из игры самого слабого. Когда, по моим прикидкам, до достижения дистанции эффективного удара немцу оставался один шаг, я метнулся вперёд и в длинном выпаде «щёлкнул» ремнём по бедру противника. Пояс у танкиста был не каким-то там брезентовым эрзацем, а настоящим кожаным, так что неприятные ощущения гаду обеспечены. Да держал я его в ладони скатанным в рулон, так что противник и не понял сразу, что это ему прилетело такое.

Фриц запнулся, разразился потоком грязных ругательств и, развернувшись, бросился на меня. Я кувыркнулся прямо из положения выпада, уходя с пути этого носорога, и, лежа на спине, ещё раз «приласкал» арийскую ляжку ремнём. Шлосс как раз перенёс на эту ногу вес всего тела, так что после обжигающего «горчичника» мой противник кубарем покатился по земле.

Первый раунд был за мной. Я поднялся на ноги. Над лагерной «площадью» воцарилась мёртвая тишина. Лица «наших» осветились надеждой, в то время как немцы пребывали в состоянии молчаливого ступора.

Шлосс тоже поднялся, однако, вопреки моим ожиданиям не бросился сразу на меня, а застыл на месте. Я заметил, что он потирает ушибленную ногу.

Я расправил плечи и, щурясь, посмотрел вверх. В пронзительно-голубом небе беззвучно скользили редкие облака, какая-то крупная птица, может, орел, а может и ястреб, расправив крылья, нарезала круги над лагерем. «Эх, хорошо как!» — с этой мыслью я отпрыгнул метра на полтора вправо, заставляя бросившегося на меня немца «провалиться» и, одновременно уходя из зоны досягаемости его булавы. Немцы из числа зрителей заулюлюкали. Я бросил быстрый взгляд на крыльцо караульного помещения. «О, порядок!» — судя по немного неестественной позе пулемётчика, сидевшего, привалившись к широкому плечу командира, мужики уже играли по полной.

Мой противник сделал очередной ход. Пара коротких шагов по направлению ко мне, а затем — рывок в сторону «артиллериста». Я понял, что не успеваю перехватить Шлосса! Но раненый парень сам оказался не лыком шит — он припустил бегом вокруг площадки, и шипастая дубинка с воем рассекла воздух сантиметрах в пятнадцати у него за спиной!

Я выкрикнул, обращаясь к нашему противнику:

— Hey schweinehund! Komm zu mir!

Кто-то из немцев заржал, а Шлосс, похоже, разозлился по-настоящему. Мы сходились быстро, но осторожно. В тот момент, когда нас разделяло метра два, немец решил воспользоваться своим преимуществом и, хекнув, нанёс удар. Шипастая дубинка устремилась ко мне по широкой горизонтальной дуге…

Как говаривал один из моих наставников: «Чтобы поймать предмет, надо просто протянуть руку». И заставлял нас делать одно крайне занятное упражнение: вы встаёте лицом к стене в двух-трёх метрах от неё, а ваш партнёр начинает кидать в стену теннисные мячики. Ваша задача — поймать их после отскока. После трёх лет упражнений реакция улучшается настолько, что мне удавалось ловить мяч, когда он летел ещё к стене. А тут дубинка, траекторию которой можно определить по положению медленно движущегося плеча. Ха! И моя правая рука бросила в лицо немцу скатанный ремень, а левая перехватила палицу чуть ниже шипастой «головы». Сам же я развернулся к противнику правым боком. Освободившаяся правая подбивает локоть одноимённой руки противника вверх и тут же бьёт наотмашь в подмышку. Немца скрючивает, а дубинка оказывается у меня. Пируэт — и я стою за спиной у немца. «Хм, а это что за знакомые хлопки доносятся откуда-то из-за караулки?» — и, перехватив с проворотом дубинку, я пинаю Шлосса в почку.

Крик «Стоять!» переводчика сливается с пистолетным выстрелом у меня за спиной, а с одной из вышек, раскинув руки, рушится вниз головой часовой.

***

Взгляд со стороны. Тотен.[4]

Чтобы выглядеть уверенным и даже немного скучающим, пришлось мобилизовать все свои актерские навыки. Хорошо еще, что некоторый опыт публичных выступлений имеется, а если покраснею от волнения, так всегда на жару списать можно. Однако Сашина смена планов выбила меня из колеи. Идя к воротам, уверенности я не ощущал никакой. Да и откуда возьмется она, эта уверенность? Я же не зубр спецназа. Роль «живца» меня не радовала совершенно. Я посреди взвода немцев, можно сказать, совершенно один, и с задачей не только максимум народу положить, но и живым оттуда вернуться. Впрочем, очередность и приоритеты я для себя тут же поменял местами: заварить кашу, выбраться, а дальше уже старшие товарищи «доработают-дочистят».

Пришло осознание, что сегодняшняя переделка — это, по сути, экзамен на «профпригодность» и боевую зрелость. Либо я его сдаю, либо… Либо мне будет уже все равно. Радости подобные мысли мне не доставляли, равно как и необходимость «уработать», как сказал командир, фельдфебеля и ближайшее окружение. Пока что я не понимал смогу ли я вообще спустить курок, ведь разница все же была существенная: стрелять в бою по «целям» или накоротке — по людям. Я, правда, предполагал, что «старики» эту разницу уже давно для себя нивелировали, но легче мне от этого никак не становилось.

Продолжая терзания в стиле «тварь ли я дрожащая или право имею», я дошагал до своего места в партере — лавки весьма потрепанного вида, и еще более пыльной и грязной, чем наша машина, проехавшая бог знает сколько километров по проселку. Садиться на этот шедевр деревенского мебельного искусства желания не было никакого. Я уж хотел было сказать что-то фельдфебелю про чистоту и порядок, как взгляд мой упёрся во второго сопровождающего. Накатило на меня так, что я чуть не бросился на гада! Это был тот самый унтер, который расстреливал наших за забором. Узнал я, конечно, не лицо — темно тогда было, а очень характерное движение рукой. Какое-то дерганое, что ли… Именно этим жестом он звал бойца из свежевыкопанной могилы, а сейчас им же он приглашал меня присесть. Сердце бешено колотилось, но уже не от страха, как до этого, а от ненависти. Тебя, гада, я не то, что уработаю — убью голыми руками на хрен! Что-то в голове щёлкнуло, и теперь мозг, забыв о рефлексиях и Достоевском, начал усиленно работать совершенно в другом ключе: «Будь вежлив и профессионален, но держи в голове план как убить всех вокруг». Уже без всяких разговоров, я смахнул пыль с лавки перчатками и уселся на краю, оставляя немцам место слева от себя. Теперь остается только вытащить пистолет и расстрелять обоих. Слева – это потому, что Сергеич много раз объяснял, что влево ствол «вести» гораздо проще, чем вправо.

Усевшись и взглянув в сторону арены, я разглядел усиленно жестикулирующего человека, высунувшегося из-за спин других заключённых. Взгляд его ощущался почти физически, несмотря на разделявшие нас метры. Антон! Он отчаянно пытался мне что-то «сказать», но то ли от волнения, то ли оттого, что его постоянно загораживали спины других пленных, я разобрал лишь: «Я валю того здорового, а ты начинай шуметь». Ощущение близости друга, а также того, что он уже овладел ситуацией, здорово успокаивало. Он видит больше и соображает быстрее меня, значит, я могу действовать, а он легко подхватит и доведет до конца. Как показать ему, что я его увидел и понял (хотя бы частично)? Подмигнуть!

Заорал переводчик, исполнявший роль конферансье, а я все пытался сообразить, что и в каком порядке мне делать. У меня есть пистолет, из которого я ни разу не стрелял. Собирался всё, собирался…

Кобура — не привычный мне тактический «Сафариленд», из коего даже полупарализованный дилетант вытащит оружие меньше, чем за две секунды, а закрытая форменная. Хорошо еще, что пользоваться всеми приспособлениями немецкой униформы и амуниции меня экспресс-методом научил знатный реконструктор Люк. В общем, быстрое выхватывание в стиле ганфайтеров Дикого Запада или современных спецназовцев не катило. Зная это, я еще в машине дослал патрон в патронник и снял пистолет с предохранителя, а, входя на территорию лагеря, незаметно расстегнул кобуру. Конечно это — нарушение техники безопасности, но это должно сэкономить так необходимые мне мгновения.

Итак, сначала унтер, затем фельдфебель, сзади, слава Богу, никого — по башке мне резко не дадут. Солдаты вокруг импровизированной арены довольно расслаблены, на меня не смотрят. Подозреваю, боятся смотреть на офицера СС. «Ха-ха! — усмехнулся я себе. — Теперь мне точно не отвертеться от нацистского происхождения моего позывного, только нарукавной ленты правильной не хватает». Пулеметчики на вышках — цель Люка и командира, караулка за Бродягой, а вот с солдатами возле арены предстоит иметь дело мне. Но, без посторонней помощи мне с ними никак не справиться. Значит, попробуем натравить на них толпу, главное, чтобы меня заодно с ними не прихлопнули!

Пока я решал, кого первого и как, передо мной происходила игра в любимом стиле Арта: «Чем больше шкаф, тем громче падает». Все внимание «почтенной публики» было сосредоточено на схватке, на меня никто не смотрел. Зато я заметил, как исчез за караулкой Бродяга, а Фермер «задавил» пулемётчика на крыльце. Я уже осторожно приподнял клапан кобуры и немного вытащил пистолет. И тут Тоха бросил играть в кошки-мышки и поймал верзилу на противоходе. Пора! Резким движением выдергиваю пистолет и… Фельдфебель крайне неудачно вскочил со скамьи, заслонив унтера! Стреляю из-под левой руки ему в бок. «Вальтер» подбросило отдачей, чувствительно ударив меня по локтю. «Чёрт, Клинт Иствуд недоделанный!» — обзываю сам себя и перевожу ствол на унтера. «А вот тебе, гад!» — я так и не понял, выкрикнул я это вслух или просто подумал, но глаза у немца стали квадратными. Закусив губу, я прострелил ему сначала правое, а затем — левое, плечо. На все про все ушло секунд пять, а может и того меньше. Или, это время притормозило и тянется как резина? Внезапно рождается страх, что пулеметы с вышек сейчас сметут толпу и меня вместе с ней, но пулеметы молчат — Люк отработал на все сто, как всегда. Солдаты, охраняющие арену, поворачиваются в мою сторону, и я, присев, стреляю в ближайшего, крича, как резаный: «Ребята! Вали гадов!» Пленные удивленно смотрят на меня, а затем, поняв, что вот он шанс — кидаются на немцев, затаптывая мертвого унтера и раненого фельдфебеля, увлекая меня за собой. Слышатся редкие выстрелы. Вот промелькнул Фермер, короткой очередью из автомата снёсший последнего охранника с вышки… Крики немецкие, мат русский. И я ору истошно, срывая горло:

— Антооооон! Антооон!!!

Вдруг чья-то рука хватает меня за плечо и выдергивает из этой круговерти. Арт. Живой. И я. Тоже почему-то живой.

— Что стоишь, как блондинка на футбольном матче? — спрашивает Тоха, улыбаясь, и поигрывая невесть откуда взявшимся у него «парабеллумом». — Ты как, в норме? Тогда пошли — работы еще вагон.

А у меня слов уже нет. Кончились все.

***

Из толпы нарисовался командир. Хлопнув Тотена по плечу ещё раз, я строевым шагом пошёл навстречу Саше. Остановившись в метре, встал по стойке смирно, и уже было собрался рапортовать, когда он шагнул навстречу, сграбастал меня и принялся тискать, приговаривая:

— Вот ведь гадский папа, а! Вы только посмотрите на этого везучего говнюка!

— Я тоже очень рад вас видеть… — пробормотал я в ответ, лелея надежду, что Саня ничего мне не поломает.

Подошёл немного растрепанный и непривычно выбритый Бродяга:

— Живой! Ну и то — хлеб! Ганса ты чётко уделал, молодец! — и уже Фермеру: — Ну что, рвём когти?

— Нет, мля, загорать будем.

— Командир, нельзя людей просто так бросить! — горячо возразил я.

— Поговори мне! Ишь, Мать Тереза какая у нас выискалась…

— Саш, у меня есть идея… — не сдавался я.

— Опять? – на лбу у Саши начала складываться грозная складка. - За минуту уложишься?

— Мужики, — начал я вполголоса, — если мы их сейчас оставим, то через пару дней половину переловят, и на наш след упадут, а так, мы их колонной отконвоируем куда-нибудь подальше. А человек двадцать, самых надёжных, при себе оставим… — я почти тараторил, стараясь уложиться в отведённое время.

— На хрена нам балласт? — перебил меня Фермер.

— Мы же немцев припахать хотели. А теперь мы закосим под эсэсманов, сопровождающих, пленных, то можем прямо на шоссе поработать…

Саша задумался, почесал нос…

— Резон есть. Сможешь, это стадо за пятнадцать минут сорганизовать — будет по-твоему. Нет — сам понимаешь…

— Разрешите выполнять, тащ майор?!

— Выполняй, — голос командира смягчился. — На, автомат возьми…

— Михаил! Степан! — заорал я, что было мочи. — Ко мне давайте!

К этому времени толпа немного успокоилась, да и само освобождение произошло настолько быстро, что осознать случившееся успели немногие. Вдобавок немецкая форма моих боевых товарищей заставляла многих считать случившееся какой-то внутренней разборкой, а не налётом освободителей.

Знакомцы мои обнаружились на удивление быстро — примерно на третьем выкрике.

— И что всё это значит? Ты можешь объяснить? — взял быка за рога танкист.

— Затем и позвал, — в тон ответил я.

Семён же несколько секунд пристально разглядывал меня, а затем, совершенно неожиданно схватил мою правую руку, и принялся благодарить:

— Спасибо тебе! Спасибо! Нет, чёрт подери, как ты его, а? А это кто? Мы свободны, да?

— Стоп, стоп, стоп! Товарищ военврач, да прекрати уже! — я выдрал свою конечность из захвата. — Имей терпение!

Окрик подействовал.

- Через три минуты постройте всех. Приказ понятен?

— Антон, переодеться не хочешь? — раздался за спиной вкрадчивый голос Бродяги.

«Хм, наверное, старый лис какую-то игру в своём стиле задумал… — сообразил я и ответил: — Конечно, хочу!

— Там, в машине тючок лежит, а я пока товарищам разъясню, что да почему… Построить и один сможет.

«Уф, хорошо, что Саша решил подыграть — хоть время обдумать что и, главное, как говорить пленным бойцам».

Мужики действительно захватили для меня «сменку», да не абы какую, а командирскую, с двумя «шпалами» в петлицах гимнастёрку и синие бриджи. Вот только ума не приложу, где они штаны эти достали, ведь не было же их у нас?. Сапоги лежали под сиденьем.

Спрятавшись за машиной, я быстро стащил с себя изорванные солдатские портки (гимнастёрку я снял ещё перед боем) и начал одеваться. «Так, а это что? — на рукавах гимнастёрки я заметил малиновые овалы со стилизованными щитом и мечом. — Впечатляет!»

Правда, гораздо больше мой новый наряд впечатлил моих солагерников. Михаил с Семёном так и застыли с открытыми ртами, когда я вернулся.

— Вот, я же говорил… — как ни в чём ни бывало, продолжил свою речь Бродяга, — Ну сами посудите, не в этом же нам на разведку ходить?

— Ну, до чего договорились? — поинтересовался я него.

— Вот, товарищи мне не верили, видать эти тряпки, — он демонстративно потянул себя за воротник, — их смущали. Так что, товарищ старший лейтенант, вам теперь первую скрипку играть.

— Товарищи, — несколько официально начал я, — время сейчас не терпит, так что давайте сразу к делу… Стройте бойцов.

…Полчаса спустя длинная колонна военнопленных уже направлялась к шоссе Барановичи-Слуцк.

***

Доклад начальника 4-го (боеприпасов) Главного управления НКОП СССР А. И. Михайлова наркому оборонной промышленности СССР М. М. Кагановичу о производстве суррогатного снаряжения в 1937-1938 гг. и перспективах его развития

19 октября 1938 г.

Совершенно секретно.

Мощность установки НКОП по производству тротила на 1 октября 1938 г. равна 53 тыс. т и по НКТП имеем действующих мощностей по производству пикриновой кислоты, динитронафталину и другим благородным ВВ в следующих количествах: пикриновая кислота — 9 тыс. т, динитронафталин — 9,3 тыс. т, ксилол — 2 тыс. т.

Имеющиеся мощности по производству благородных ВВ (тротил, пикриновая кислота), безусловно, ни в коей мере не могут обеспечить снаряжения во время войны всех видов боеприпасов без применения глубокого суррогатирования.

Основными рецептурами суррогатного снаряжения, отработанными в течение 1937‑1938 гг. на снаряжательных заводах, являются следующие:

а) амматол 80/20 (80% аммиачной селитры, 20% тротила);

б) шнейдерит бетонной обработки, а также шнейдерит меланжерной и бочечной обработки;

в) маисит (72% аммиачной селитры, 28% пикрат аммония);

г) французская смесь 80/20 (80% пикриновой кислоты, 20% динитронафталина);

д) русский сплав 51,5/48,5 (51,5% пикриновой кислоты, 48,5% динитронафталина).

Кроме того, применяются смеси ксилола с пикриновой кислотой, ксилол с тротилом и динитронафталином, проверенные в опытном порядке. Из приведенных рецептур суррогатного снаряжения видно, что для военного времени основными компонентами, идущими на суррогатирование с благородными ВВ, являются аммиачная селитра и динитронафталин в массовых количествах. Тротил и пикриновая кислота могут комбинироваться и с другими взрывчатыми веществами, т. е. с гексогеном, ксилолом, но все-таки в основной массе основной объем всего снаряжения пойдет за счет использования тротила, пикриновой кислоты и аммиачной селитры.

Опыт разработки нового мобилизационного плана показал, что в промышленности и в Артиллерийском управлении и в его комитете нет твердо отработанного взгляда на применение суррогатов. Артиллерийское управление за 1937 г. не выдавало заказов на валовые партии суррогатного снаряжения, и промышленность, со своей стороны, не выдвигала вопросов суррогатного снаряжения, и при проработке нового мобплана все рецептуры суррогатного снаряжения оказались только на бумаге, не проверенными в своей большой доле на валовом производстве[5].

Мы считаем, что здесь можно было бы отбросить все рассуждения о том, что объекты суррогатного снаряжения нельзя долго хранить. Можно было бы валовые партии, снаряженные суррогатными веществами, использовать для текущих нужд армии, для отстрела опытных боеприпасов и одновременно это дало бы возможность промышленности отработать техпроцессы, отработать необходимое оборудование и приспособить производственные цеха для того или иного вида взрывчатки. Последнее могло бы сэкономить благородные взрывчатые вещества и позволило бы заложить их в запас.

В 1938 г. промышленность отработала следующие рецептуры (см. справку[3]). Кроме того, осуществлены полузаводские установки на заводе № 80 получения гексогена из уротропина и в IV квартале будет проверен метод получения тэна из пентоэритрита (см. справку). Что было задержано ранее, мы считаем намеренно, на снаряжательных заводах. Этот вид взрывчатки — гексоген и тэн — дают возможность уменьшить разрывной заряд при соблюдении взрывного эффекта, превышающего эффект взрываемого тротила в два раза. Смесь тротила с гексогеном дает прекрасные результаты в снаряжении мин, снарядов зенитной артиллерии; флегматизированный тэн может быть применен для снаряжения бронебойных снарядов.

На действующих снаряжательных заводах до 1938 г. задержалось развитие мощностей по подготовке суррогатных взрывчатых веществ и, как результат этого, в данный момент мы имеем недостаточные мощности на заводе № 15 и новые незаконченные строительством здания под подготовку амматола. На заводе № 5 мы имеем мощности, которые сейчас осваиваются. На 80‑м заводе пускаем новые мощности в IV квартале этого года. Мы имеем полные мощности на 55‑м заводе и недостаточную мощность по амматолу на заводе № 12, которая требует дальнейшего расширения в 1939 г. По всем новостройкам 56, 113, 114, 144 запроектированы мощности по подготовке амматола и осуществляются строительством с вводом в эксплуатацию в 1939 г.

Необеспеченность суррогатным снаряжением на всех заводах главка к настоящему моменту определяется отсутствием основного оборудования — смесителей амматола и буратов, заказанных НКОП в 1938 г. и не поставленных до сих пор Наркоммашем.

Отвечаю далее на поставленные вопросы в том порядке, как это изложено в сообщении.

С. 2, п. 2. По вопросу снаряжения динитробензолом и суррогатами на основе динитробензола (белит 80×20) 20% динитробензола 80% аммиачной селитры. В 1936‑1937 гг. велся опыт на 12‑м заводе по снаряжению динитробензолом с помощью заливки в неприспособленном помещении, что привело к сильным отравлениям рабочих парами бензола, после чего вопрос был снят с разработки с мотивом невозможности применения динитробензола. В данный момент дано задание заводу № 5 силами завода и Ленинградского химико-технологического института отработать вопрос применения динитробензола в снаряжении как в чистом виде, так и в смеси с аммиачной селитрой для осколочно-фугасных и бронебойных снарядов в течение IV квартала 1938 г. и I квартала 1939 г. А кроме того, при положительных результатах освоения машины профессора Гельперина и Артоболевского вопрос со снаряжением может быть разрешен механическим путем, а не заливкой, что вело к массовому отравлению. Кроме того дано задание заводу № 15 отработать в IV квартале сего года снаряжение с помощью шнек-аппарата динитробензолом и его смесями. Нами предусмотрена на вновь строящемся заводе № 114 в Челябинске постройка специального цеха — опытного по снаряжению динитробензолом.

По п. 3. Рецептура с применением пикрата аммония нами разработана для валового применения. Вопрос будет заключаться в изготовлении пикрата аммония на заводах пикриновой кислоты, что, безусловно, увеличит баланс взрывчатых веществ и заменит собой тротил, но одновременно при изготовлении пикрата аммония мы убавим баланс самой пикриновой кислоты, которая является полупродуктом при производстве пирата аммония.

П. 4. Ответ приведен выше.

П. 5. 107‑мм снаряды старой конструкции с головкой, по высоте равной высоте стакана в данное время заменены на новые чертежи с привинтной головкой, позволяющей вести снаряжение как шнекованием, так и заливкой.

П. 6. В сообщении сказано — все снаряжение идет заливкой, заводы заняты механизацией и улучшением заливки тротилом, а не суррогатоснаряжением, как говорит автор. В самом деле, на наших действующих и вновь строящихся снаряжательных заводах к 1939 г. будет преобладать механическое снаряжение, которое при суррогатном снаряжении (амматол 80×20, шнейдерит) дает лучшие результаты по скорости снаряжения, и утверждения автора о том, что все снаряжение на 1938 г. идет заливкой, неверны.

По разделу 2, с. 3. По плану на 1939 г. намечено к постройке в Кемерово на основе местного толуола и нафталина строительство тротилового и динитронафталинового цехов, а также цеха пикриновой кислоты и, кроме того, будет начато строительство снаряжательного завода в Новосибирске.

Основными моментами в мерах по ликвидации последствий вредительства в снаряжательной промышленности и в производстве взрывчатых веществ должна являться ликвидация узких мест по производству химического сырья для получения взрывчатых веществ: толуола, ксилола, серной и азотной кислоты, аммиачной селитры, алюминиевой пудры и порошка магния, а также красителей, применяемых в пиротехнии для осветительных и сигнальных средств. Разворот новых мощностей по производству тротила, пикриновой кислоты, динитронафталина, динитробензола, ксилола как в системе НКОП, так и в системе НКТП. Разработка новых видов взрывчатки и суррогатов с самым широким проведением опытных работ по снаряжению боеприпасов, дальнейший разворот мощностей по действующим снаряжательным заводам по подготовке взрывчатых суррогатных веществ.

Считаем необходимым использовать все возможности для изучения образцов боеприпасов фашистских армий и выбора наиболее рентабельных, эффективно действующих образцов из боеприпасов из практики войн в Японии и Китае.

Начальник 4-го Главного управленияНКОПМихайлов

[1] Национал-социалистическое объединение «Сила через радость» (нем.) Kraftdurch Freude, KДФ) — в нацистской Германии политическая организация, занимавшаяся вопросами организации и контроля досуга населения рейха в соответствии с идеологическими установками национал-социализма. Нацистская KДФ входила в состав Германского трудового фронта (ДАФ) и функционировала в период с 1933 по 1945 г., хотя с началом Второй мировой войны деятельность «Силы через радость» была практически остановлена.

[2] Победа! Победа! Чистая победа (нем.)

[3] И это всё, на что они способны? (нем)

[4] Отрывок написан совместно с Алексеем Деминым

[5] В 1937 и 1938 гг. производство суррогатных веществ производилось только для опытных серий. Артиллерийское управление предложило НКОП СССР включить в план на 1939 г. снаряжение суррогатами всех снарядов из сталистого чугуна. Однако это составляло бы всего только около 15% всего заказа снарядов. По мобилизационному плану предусматривалось значительно большее суррогатирование в количестве снарядов и авиабомб. Так, из утвержденных по мобилизационному плану 71 тыс. т тротила лишь 4,2 тыс. т предусматривалось на снаряжение в чистом виде, остальное же количество отпускалось для суррогатирования; 22,5 тыс. т пикриновой кислоты, 10,15 тыс. т динитронафталина и 2,8 тыс. т. ксилола предполагалось употребить только для суррогатных смесей, а 225 тыс. т аммиачной селитры использовать в качестве суррогата для чистых взрывчатых веществ. Мобилизационным планом были определены рецепты для снаряжения конкретных боеприпасов. (РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 263. Л. 15‑17).

Глава 17

Глава 17.

Структура Наркомата Внутренних дел Союза ССР

Объявлена приказом НКВД №00983 от 31 июля 1941 г.

Секретариат

Контрольно-инспекторская группа

Секретариат ОСО при Наркоме

Особая группа при Наркоме (террор и диверсии в тылу противника)

1-е Управление (разведывательное)

2-е Управление (контрразведывательное)

3-е Управление (секретно-политическое)

Управление Особых отделов

Экономическое управление

Транспортное управление

1-й отдел (охраны)

1-й спецотдел (учетно-архивный)

2-й спецотдел (оперативной техники)

3-й спецотдел (оперативный)

4-й спецотдел (особое техбюро)

5-й спецотдел (шифровально-дешифровальный)

6-й спецотдел (Гохран)

Следственная часть по особо важным делам

Управление коменданта Московского Кремля

Главное управление милиции

Главное управление пожарной охраны

Главное управление местной ПВО

Управление государственных архивов

Управление по делам военнопленных и интернированных

Тюремное управление

Штаб истребительных батальонов

Главное управление пограничных войск

Главное управление внутренних войск

Управление оперативных войск

Политуправление войск НКВД

Управление военного снабжения

Военно-строительный отдел

Главное управление ИТЛ и колоний (ГУЛАГ)

Главное управление аэродромного строительства

Главное управление лагерей железнодорожного строительства (ГУЛЖДС)

Главное управление лагерей гидротехнического строительства (Главгидрострой)

Главное управление лагерей промышленного строительства (Главпромстрой)

Главное управление лагерей горно-металлургических предприятий (ГУЛГМП)

Управление лагерей лесной промышленности

Управление лагерей по строительству Куйбышевских заводов

Главное управление по строительству Дальнего Севера (Дальстрой)

Главное управление шоссейных дорог (ГУШОСДОР)

Управление материально-технического снабжения

Хозяйственное управление

Отдел кадров

Центральный финансово-плановый отдел

Мобилизационный отдел

Отдел железнодорожных и водных перевозок

***

Москва, Улица Дзержинского, дом 2. 3 августа 1941. 22:17

Москва, Улица Дзержинского, дом 2. 3 августа 1941. 22:17

… — Таким образом, Павел Анатольевич, эти наши «Странники» серьёзно разворошили осиное гнездо в ЦК, — высокий статный грузин хмыкнул, — Говорят, что Понамаренко чуть кондратий не хватил. Ну и товарищу Джангджаве[1] сейчас спится плохо. По нашей уже «линии».

Бывший заместитель начальника Особой группы сидел с товарищем Берия в одной камере в Кутаисской тюрьме, так что почти всех, кто приехал в Москву с Кавказа знал хорошо и лично. И любил иногда пофорсить этим.

— Лаврентий Фомич нам сейчас нужен, ох, как нужен. Что скажешь, Наум Исакович? – начальник ОГэ нервно постучал карандашом по массивной столешнице.

— Нужен – безусловно. Но в «высших сферах» может быть другое мнение. – Эйтингон в органах служил уже больше двадцати лет и неплохо знал, как часто оперативные планы и комбинации разбиваются о «высшие интересы». – И претензии к нему небезосновательные. По новой информации только в Госбанке республики немцы захватили несколько миллионов рублей. А количество изъятых документов в партийных и советских органов грузовиками исчисляется. Понятно, что это больше на совести республиканского ЦК, но и его люди должны были проконтролировать и сжечь.

— Я говорю – к Понамаренко чуть кондратий не пришёл, — снова хохотнул Церетели[2].

— Шалва Отарович, мне кажется, что повода для радости немного. Ошибка по всем линиям. И наркомат эту контору – ГэЭфПэ недооценил. Думали, что это что-то вроде Особых отделов, а они и на опережение работать натасканы. – Открыв папку, он зачитал: — «… В том числе изъятие почтовых отправлений из почтовых ящиков и отделений почтовой службы». Хороший ход, как мне кажется, товарищи.

— Вовремя эти неизвестные из «Странников» сигнал дали. В рекомендациях-то у нас отслеживание гестапо и ЭсДэ прописаны были. А эти в войсках спрятались – и не рассмотришь сразу. – Эйтингон пристально посмотрел на начальника Особой группы. – Перепишем инструкции-то?

— Да. Сегодня к наркому пойду с этим вопросом. Заодно и про Цанаву узнаю. А вы, Шалва Отарович[3], узнайте про возможности погранвойск Закавказья выделить хотя бы пятьдесят человек. Очень они нам нужны. Истребительные батальоны мы под себя забрали. И, признаюсь, первые результаты уже есть.

[1] Лаврентий Фомич Джангджава поменял фамилию на Цанава в 1938 году по личной просьбе Л.П. Берия

[2] Церетели Шалва Отарович (1894–1955). Генерал-лейтенант (с 1945 г.). В 1920 г. в Кутаисской тюрьме познакомился с Л.П. Берией, в дальнейшем стал его доверенным лицом. В 1921 г. начал службу в милиции, работал начальником Отдела по борьбе с бандитизмом, начальником милиции Грузинской ССР. В 1938 г. переведен в Москву в составе «команды» Берии. С января 1939 г. заместитель начальника 3-го спецотдела НКВД СССР. Арестовывал бывшего наркома Н.И. Ежова. Участник убийства посла СССР в Китае И.Т. Бовкун-Луганца и его жены. С апреля 1941 г. заместитель начальника Главного управления милиции и начальник Отдела по борьбе с бандитизмом НКВД СССР В июле – августе 1941 г. заместитель начальника Особой группы при НКВД, возможно, контролировал деятельность П.А. Судоплатова. С 15 августа 1941 г. 1-й заместитель наркома внутренних дел Грузии. В 1943–1953 гг. заместитель наркома/министра НКГБ – МГБ ГССР. С 1953 г. на пенсии. Расстрелян

[3] Шалва Отарович Церетели с 1939 года руководил пограничными войсками Грузинской ССР

***

Гжатск. 4 августа 1941. 10:03

Не длинный, человек по сорок в каждой, строй из двух шеренг стоял на опушки небольшой дубравы. Разномастно одетые люди всех возрастов устало наблюдали, как, нещадно пыля по высохшей до каменной твёрдости грунтовке к ним приближались две машины. Не доехав до строя метров двадцать, машины резко свернули под деревья, из ехавшей впереди «эмки» быстро выбрались два командира, а из кузова шедшим вторым «газона» спрыгнули пять бойцов в форме внутренних войск. Начальники направились к построившимся, а бойцы, откинув борт, принялись сгружать какие-то ящики и укупорки.

Когда приехавшие остановились перед шеренгами, стало видно, что это старший лейтенант и сержант госбезопасности.

— Здравствуйте товарищи! – негромко, но очень чётко старший поприветствовал собравшихся.

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант! – нестройно ответили ему.

«Разнокалиберность» строя, в котором сержант-пограничник в новеньком обмундировании соседствовал с усталым лейтенантом-сапёром в выгоревшей и, даже с подпалинами, гимнастёрке никого не смущала. Стороннего наблюдателя смутило, скорее всего, то, что в строю не было ни одного рядового – только младшие и средние командиры.

— Товарищи, вас собрали здесь для выполнения одного важного задания командования. Знаю, многие из вас с самого начала войны не выходили из боёв и вам необходим отдых. На отдых вам будут выделены два дня. Которые вы проведёте на полигоне. Командованием принято решение о расформировании большинства истребительных батальонов и создании на их базе танко-истребительных групп. Какой у вас вопрос, товарищ лейтенант? – спросил он сапёра, который, сплюнув на пыльную траву, поднял руку.

— Это чем же мы, старшой, их истреблять будем? Тут вам пушкари больше в помощь.

Чекист, словно и не было никакого нарушения субординации пару секунд помолчал, пристально глядя на сапёра:

— И пушкарям работа будет, товарищ лейтенант. Для вас же задача будет другая. Пойдёмте. – И он зашагал туда, где за время короткой беседы его подчинённые возвели странную конструкцию. Деревянная рама, к которой в металлических направляющих был прикреплён какой-то предмет.

— Вот, товарищи, — дождавшись, когда истбатовцы догонят его и встанут рядом. – Ваша цель.

— Так это же фрицевская канистра! – хмыкнул кто-то в заднем ряду. – Удобная.

— Верно. Многие из вас уже их видели на немецких машинах и танках.

— Те, кто на танках видел – сейчас в госпитале, — тихо буркнул давешний сапёр. – Они у танков сзади.

Но чекист расслышал:

— Верно, сзади. Откуда вы их и будете бить. – Он сделал знак и один из его подчинённых подошёл и протянул ему короткий кавалерийский карабин. – Вот вы, товарищ лейтенант, — обратился он к сапёру, — как думаете, пробьёт пуля из этого канистру?

— Ясен пень пробьёт, старшой! – несмотря на по-прежнему довольно грубое обращение, сарказма в голосе у сапёра поубавилось. – Жестянка же!

— А танк пробьёт? – хитро прищурившись спросил чекист.

— А вы танки-то немецкие видали, товарищ старший лейтенант госбезопасности? – на помощь сапёру пришёл капитан-кавалерист. Грязно-бронзовый загар и торчащая из-под обшлага левого рукава марлевая повязка ясно говорили, что, несмотря на чистенькую полевую форму, в боях он уже побывал.

— Я-то? – переспросил чекист и тут же ответил: — В тридцать седьмом, под Гвадалахарой.

Больше колкостей не прозвучало.

— Благодаря действиям наших разведчиков удалось выяснить, что вся система снабжения горючим у врага строится вокруг вот этой удобной штуки. Возят они их в кузове обычных грузовиков и прямо на технике. И сюда мы и нанесём удар.

***

«Господи, ну и пекло!» — думал я, вытирая ручейки пота, стекающие по лицу из-под раскалённого солнцем стального шлема. «Каково же ребятам-то? Я, по крайней мере, киркой не машу, и землю в носилках не таскаю…»

Встав с чурбака, на который присел отдохнуть, я повесил автомат на плечо и пошёл к миниатюрной палатке из двух немецких накидок, которую мы соорудили на обочине шоссе.

— … kamerad! — крикнул с проехавшего в этот момент мимо меня грузовика, долговязый и конопатый обер-гефрайтер.

Я знаками показал, что не расслышал, он рассмеялся и помахал мне рукой.

… Вот уже четвёртый день мы ударно ремонтируем отрезок шоссе между Валярянами и Гацуком. Почти полтора десятка крупных воронок, о мелких ямах я и не говорю, засыпаны землёй и утрамбованы, кучи обломков и мусора сброшены в кюветы! И всё это сделали две дюжины человек! Мы с Тотеном выключены из этой феерии добровольного труда, наша задача — с важным видом прохаживаться вокруг и покрикивать, ну, и иногда вступать в переговоры с представителями местных властей. За сегодня Алик уже три раза объяснял важным проверяющим в невысоких чинах кто мы и что здесь делаем. Где-то я понимаю всех этих гауптманов и обер-лейтенантов — хвост им накрутили, а зачем и почему — не объяснили. Правда, в расспросах они особо не усердствуют — пятнистые куртки, и характерные руны на наших петлицах к особым расспросам не располагают. В отличие от них мы знаем: послезавтра, если Судьба будет к нам благосклонна, по этой дороге проедет он!

***

Следующие после освобождения несколько дней слились для меня в одну непрерывную резню: прикрывая движение колонны и, одновременно, добывая припасы и снаряжение, наш сводный отряд уничтожил немецкие гарнизоны в трёх сёлах, а количество взятых к ногтю патрулей и разъездов немцев перевалило за два десятка. Особенной нам повезло в районе Любани — в нескольких километрах к юго-востоку от этого крупного села мы обнаружили пункт по сбору трофейного вооружения. Причём наткнулись на него практически случайно: группа, которой командовал Казачина, перехватила на лесной дорожке телегу, на которой два полицая и пожилой немец везли десяток мосинских винтовок. Один из полицаев весьма удачно для нас остался жив, ну и сообщил об этом складе.

***

«Митинг на площади», который пришлось устроить в лагере военнопленных вымотал меня почти до предела. Собственно первоочередная задача стояла одна – не дать вымотанным голодом и пленом людям разбежаться прямо сейчас. Аксиома для нас – девяносто девять процентов разбежавшихся переловят в течение недели, и её пришлось доказывать. С матом и максимальным напряжением ораторских способностей. Доказал, что уж там! Правда пришлось и на земле почертить – в меру скромного таланта изобразил, что лагерь торчит между двумя «панцерштрассе» — основными направлениями движения немецких подкреплений и техники.

За исключением пары десятков самых недоверчивых, которые ушли, остальные согласились, что под фальшивым конвоем им будет безопаснее добраться до менее обжитых мест.

Задачу второй очереди – набрать группу добровольцев для работ на шоссе, решали уже частным порядком. Миша-танкист, чья фамилия оказалась Ткаченко, и военврач Приходько переговорили с, как они сказали, «надежными ребятами», и отобрали три десятка человек.

Ну а третью задачу – использовать массовый побег для наведения «шухера» и прокладки ложного следа, мы, естественно, не озвучивали.

Для решения первых двух задач народ требовалось накормить, а для третьей – хоть как-то вооружить.

***

На опушке небольшой рощи за проволочным забором были собраны тысячи винтовок, десятки пулемётов, сотни тысяч патронов. И всё это богатство охранялось взводом тыловиков! Просто пройти мимо мы, естественно не могли. Ваня скоренько связался с остальными радиофицированными группами и уже через несколько часов все наши собрались в условленном месте в паре километров от объекта.

— Командир, — по блатному хрипато обратился к Фермеру Док, — кассу надо без базара брать!

Саша хмыкнул:

— Серёг, ты же с пленными бывшими общаешься, а не с зэками, и потом – из тебя интеллигентность так и прёт! Не делай так больше, не позорься!

— Во-во! – поддержал Саню Казачина. – А то кто-нибудь подумает, что хулиганы «ботаника» в подворотне зажали и заставляют нехорошие слова на всю улицу кричать! – и ткнул Дока кулаком в бок.

— Дяинька! Только очки не разбейте и по почкам не бейте, а то описаюсь! – завопил Серёга.

— Пошутили и хватит! – прервал «словесный понос» штатных балагуров командир. – Люк, что у тебя?

— Да всё то же, что и в лагере – службу тащат исправно, но без огонька. В основном занимаются сортировкой и описью добра. Судя по всему – основную массу вооружения в округе уже собрали – за два часа, что я наблюдал, только одна подвода приехала, да и то, похоже, с конфискатом. Как минимум половина стволов – двустволки охотничьи.

— Постов сколько?

— Постов три: один – на въезде и два по дальним от него углам. По периметру два часовых ходят. Ни вышек, ни секретов.

— Сколько голов насчитал?

— Человек двадцать пять, максимум – тридцать. Командует пожилой летёха.

— Насколько пожилой? – поинтересовался Бродяга.

— Для такого звания – конкретный перестарок. Лет под сорок бедолаге, — немного подумав, ответил Люк. – И зольдатики ему под стать. Есть среди них несколько ружмастеров – видел, как стволы в порядок приводят. Пулемёты, в основном.

Фермер задумчиво почесал нос:

— То есть у них бдят постоянно человек восемь?

— Да.

— А подходы?

— Сейчас нарисую! – и наш разведчик присел на корточки и принялся чертить щепочкой на земле.

— Секунду подожди, — попросил я. – Надо Чернявского и его помощников позвать.

Поминаемый мною Чернявский был тем самым капитаном, что рулил в фильтрационном лагере. Когда сразу после моей прочувствованной речи, призывающей теперь уже бывших заключённых подняться на борьбу с супостатом, возник вопрос, а что же делать с теми немногими коллаборационистами, что остались живы после нашего налёта, я, практически не задумываясь, ответил: «Расстрелять!»

— На каком основании, осмелюсь спросить? – раздался властный голос из толпы.

Я повернулся к говорившему:

— А, это вы, товарищ капитан… А что, в данной ситуации обоснование нужно? Ну… Если так… То за нарушение социалистической законности в военное время: мародёрство, грабёж, предательство Родины. Резонно? – чувствовалось, что с этим командиром ещё придётся пободаться.

— Да, товарищ лейтенант госбезопасности, — с непонятной интонацией ответил капитан.

— А вы не хотите представиться? – вступил в разговор Бродяга. Уж чутья нашему оперу не занимать!

— Военюрист второго ранга Чернявский. Андрей Николаевич, — ответил пленный, покосившись на эсэсовскую форму Александра. – Военный прокурор двенадцатого мехкорпуса Прибалтийского округа.

— А не далеко вы от своего округа оказались, товарищ военюрист, а? – начал традиционный «чекистский заход» Бродяга.

Чтобы пикировка не вылилась во что-то более серьёзное, пришлось его прервать:

— Товарищ капитан госбезопасности, мне кажется, что обстоятельно об этом вы сможете поговорить в пути, — и я подмигнул Саше.

… В дороге мы действительно обсудили этот, как и множество других вопросов. В том числе и самый главный: «Куда девать такую прорву людей?» (всего же мы освободили из лагеря четыреста тридцать два человека!). Решено было, что кроме тех, кого привлек по нашему «заказу» Миша-танкист, остальных вывести к краю Полесских болот. Благо оно было «рядом – дорогу перейти», как невесело пошутил Фермер, разглядывая карту. Собственно для того мы сейчас и мучаемся, чтобы была не банда полуголодных безоружных людей, а отряд, способный постоять за себя.

— Точно! Пусть примут участие в нашем веселье! – поддержал меня Фермер.

***

План был прост, как мычание – войти под прикрытием немецкой формы на склад через ворота, оставив блокирующие группы на подъездной дороге, перебить охрану и захватить столько оружия и боеприпасов, сколько сможем увезти. Остальное, по возможности, уничтожить. Алик попробовал предложить отработать изящнее – использовать служебный жетон ГФП и реквизировать необходимое количество оружия и боеприпасов, но решили сработать грубо. И недавних военнопленных в бою слаживать надо, и трижды трофеи решили немцам не оставлять. «Сожгу до последнего патрона!» - озвучил своё решение командир.

Тотена, которому не удалось полицедействовать, оставили в засаде. У моего друга совершенно внезапно открылся настоящий талант пулемётчика! А за «говорящую голову» предстояло поработать мне – я серьёзно прибавил в немецком.

Вот наш «блиц», нещадно пыля, подкатил к шлагбауму. Часовой, сонный на вид дядька лет тридцати пяти с «чёрным» знаком «За ранение» на груди, бросил быстрый взгляд на номера машины и, поправив винтовку на плече, направился к моей двери.

«Так мне «работать» будет не очень удобно!» — и я, распахнув дверь, спрыгиваю с подножки. В руках у меня красивая кожаная папка – наследие покойного интенданта Зоера, а на плечах – погоны пехотного фельдфебеля.

— Ein moment, kamerad! Der Weg war lang und schwer, — и делаю вид, что собираюсь «отлить» на обочину.

Немец тактично отворачивается, а второй, тот, что поднимает шлагбаум, скрыт от нас кабиной грузовика. Вытаскиваю нож, спрятанный в папке. Ну, не совсем спрятанный – клинок был вставлен в неё, словно закладка в книгу, а рукоять всё время была у меня в руке. Такое можно и с обычной книгой проделать, надо только приноровиться. Папка летит на землю, а я, зажав левой рукой рот часового, бью его ножом в шею. Кажется, что последний выдох немца обжигает мне руку. «Спокойнее, Тоха, спокойнее!» — успокаиваю я сам себя, опустив труп на землю и вытирая клинок о штанину покойного. Быстрый взгляд на Бродягу, сидящего в кабине за водителя – тот слегка кивает, это значит, что второй часовой ничего не заметил, а вокруг всё спокойно. Перехватываю нож и, выйдя из-за машины, отправляю его в короткий полёт к горлу второго «привратника».

«Так, теперь поднять шлагбаум и приготовиться «шуметь». Нам нужно, чтобы часть немцев отвлеклась на нас, тогда ребята смогут быстрым рывком преодолеть сто метров, отделяющие забор склада от опушки леса…»

Пока я прятал, обтёртый о китель часового нож, в ножны, рыкнул мотор «опеля» и он медленно вкатился на охраняемую территорию.

— Тоха, держи! – Шура-два уже стоит на подножке. В правой «парабеллум», а в левой – мой ППД.

«Иээх! Понеслась душа в рай! — бегом догнав ползущую на первой передаче машину, забираю свой автомат и смещаюсь влево, за аккуратный штабель «мосинок».

« Это сколько же их тут! – появляется несколько неуместная в данной ситуации мысль — штабель высотой мне до плеча и в длину – метра четыре. И таких только в пределах моей видимости – три. На дивизию хватит, если что». Выуживаю из-за воротника мундира проводок гарнитуры:

— Арт в канале. Мы вошли, начинаем работать.

— Понял тебя, Арт. Прикрываем, — ответил Фермер.

«Блиц», управляемый уверенной рукой Бродяги, забирает вправо, обрушив пирамиду каких-то ящиков, каких именно я не разобрал, но не патронных с «цинками» и не винтовочных укупорок – это точно. Миниатюрная автокатастрофа сопровождается взрывом отборной немецкой брани – сотрудники склада выражают своё отношение к криворукому, как они считают, водителю.

«Ну и чудненько! – прокравшись вдоль стенки из винтовок, выглядываю за угол. – Ага, все смотрят туда… А мне только того и надо!» — и, повесив на плечо ППД, я деловой походкой направился к двум немцам, которые стояли, разинув варежку, и пялились на грузовик.

Пять быстрых шагов, и прямой удар ногой в живот впечатывает в верстак, сколоченный из досок и уставленный «максимами» разной степени разобранности, невысокого немца, одетого по теплой погоде только в форменные бриджи и грязно-белую майку с бретельками. Изначально я планировал первым вырубить другого, тот выглядел покрепче, но щуплый фриц очень не вовремя повернулся на звук моих шагов. Да и какая, собственно, разница, если спустя секунду приклад моего автомата всё равно вошёл в соприкосновение с челюстью второго?

Я добил мелкого, просто упав коленом ему на шею.

Через минуту я уже сидел на земле рядом с верстаком:

— Арт в канале. Ещё минус два! – сообщил я в рацию.

В ответ – двойной щелчок тангентой. И, сразу после этого со стороны «Опеля» донеслись частые приглушённые хлопки.

«Шура из «глухого» нагана работать начал», — определил я.

— Alarm! – заполошный крик прервался ещё одним хлопком, а затем наушник голосом Бродяги сообщил, что охрана объекта уменьшилась ещё на три человека.

Но первое замешательство немцев не должно было продлиться долго, и надо действовать, пока они не опомнились. Я выглянул из-за верстака, но обзор загораживали пирамиды ящиков и штабеля оружия, так что пришлось мне пройти несколько метров «гусиным шагом». Но до конца не дошёл – из-за преграды послышался топот ног и спустя пару секунд на меня выбежали сразу три немца. Первого я снёс, пнув его из приседа в колено, и, словно чёртик из табакерки появился перед вторым, удивлённо провожавшим взглядом внезапно «споткнувшегося» товарища. Всё тем же простым, но эффективным движением впечатав надёжный приклад ППД ему в лицо, я остался один на один с последним гансом. Среднего роста, но с хорошо развитой мускулатурой, он производил впечатление тертого вояки. Несмотря на неожиданность нападения, не впал в ступор, а перехватил винтовку поудобнее и попытался засандалить мне стволом в солнечное сплетение. Качнув корпусом, я с некоторым трудом избежал контакта с винтовкой противника, затем сделал длинный шаг и оказался к нему почти вплотную. Переместив вес тела на левую, выставленную вперёд, ногу изнутри ударил в колено его «передней» ноги. Конечность фрица «сложилась», а инерция его выпада наложилась на мой толчок – и противник улетел вслед за своими соратниками. Если бы он разжал руки и бросил винтовку, то приземление было бы более удачным для него, а так он запутался в своих руках, ногах и ружье, не смог остановить вращение и влепился спиной в ножку многострадального верстка. Да так, что со столешницы свалилось несколько деталей пулемёта, а стоявший над местом его попадания массивный четырёхпудовый «максим» покачнулся.

«Круто! Надо посмотреть будет, не сломал ли этот тип своею спиной доску?» — в который раз подивившись тому, насколько странные мысли могут приходить в голову во время боя, я качнул «максимку» и уронил его на немца. Вряд ли встанет после такого. Затем «проконтролировал» ножом сбитого с ног в самом начале. И снова стрелять не стал - чем дольше охрана склада будет в неведении о происходящем – тем для нас лучше.

Почему-то мне вспомнилось, как мы в своё время учились штурмовать здания. Командир, когда его кто-то из игроков спросил, а как бы он взял тот заброшенный пионерский лагерь, ответил просто: «Гаубицы бы вызвал», но гаубиц в страйкболе нет, и нам пришлось пойти по другому пути. Гонял нас Саня жёстко, сколько раз народ до окна недолетал, сколько раз кто-то на разрыв своей же гранаты вылезал?! Мама дорогая! Но ничего, приноровились, потом понимание пришло, а затем уже и автоматизм… Натаскались так с гранатами, что, в результате брали первый этаж корпуса секунд за тридцать-сорок. А ведь это – ни много ни мало шестнадцать комнат с предбанниками. Народ от нашего «паровозика из Ромашкова» честно офигевал, а некоторые, из тех, что поскареднее, ворчали: «Буржуи, в каждое окно по гранате, а они по пять баксов!»

Так и здесь получается, если сравнить сегодняшний бой с той свалкой в деревне или с самым первым боем у моста, то небо и земля!

«Ладно, хватит мечтать! – одёрнул я сам себя. – Бой пока не закончен».

Выкрики немцев приобрели некоторую осмысленность, а это значит, что ещё немного и орднунг возобладает над хаосом и паникой. «На это я пойтить немогу!» — промотивировал я сам себя, и на полусогнутых выбрался из-за штабеля, заходя основной группе противников во фланг. Фрицы действовали вполне ожидаемо – послав «гонцов» посмотреть, что же там такое творится у ворот, они вооружились тем, что ближе лежало, и теперь напряжённо всматривались в складской лабиринт.

Лезть в рукопашную на шестерых солдат с автоматическим оружием в мои планы не входило, и я связался с нашими:

— Арт в канале. У них ещё минус три. Остатки наготове, так что включаю громкую музыку. Как поняли? Приём.

— Здесь Фермер. Понял тебя хорошо. Периметр чист. Даю добро на «Рамштайн»!

— Понял тебя. Отбой.

— Бродяга тут. Мы тоже готовы.

Выставив ствол автомата в щель между двумя ящиками, я поймал в прицел спину одного из немцев. Единственного, пожалуй, из всей компании, одетого не в майку или рабочую робу, а в уставной китель. Дыхание после всех кульбитов немного сбилось, поэтому, для надёжности, я сделал пару глубоких вдохов и выдохов, снял автомат с предохранителя и нажал на спусковой крючок. Короткая очередь перечеркнула спину «уставника», пули изорвали ткань мундира, а я перенёс огонь на его соседа – сутуловатого немца с очень длинными, почти обезьяньими руками, в которых он держал дегтярёвский ручник. Двадцать метров – не дистанция, и пули кучно легли почти в центр груди «горрилоида». Основную свою задачу – обход и атаку с фланга я выполнил, и теперь в игру должны вступить наши основные силы, мне же надо поберечься! Да и патроны кончились! Перед началом в магазине едва три десятка оставалось. Я лег на землю и откатился на пару метров, так что ответные выстрелы немцев прошли сильно в стороне. Конечно, ящики и кучи стволов пробить не так то легко, но последний месяц здорово поменял наши привычки: это на «пострелушках» наших куст – хорошая защита от пластиковых шариков, но мы уже давно не в игрушки тут играем…

Поодаль раздались два пронзительных свистка, и тут же звучание боя поменялось – частые выстрелы из самозарядных винтовок добавили ему солидности. Казалось, что в стычке участвуют человек пятьдесят, не меньше!

Это вступил в дело наш «засадный полк», семь человек во главе с Несвидовым, прятались до этого в кузове «опеля», а по команде открыли бешенную пальбу из своих СВТ.

Часть наших противников были убиты или ранены, (Емельян в свою команду отобрал всё больше сержантов-старослужащих, которые стреляли значительно лучше вчерашних колхозников), а остальные залегли. В щель между ящиками я заметил ноги одного из таких «счастливчиков». Хлопок моего «хай пауэра» - и пуля вошла в его бедро чуть выше колена.

«Ух ты, как задёргался, бедненький!» — жалости к оппонентам я не испытывал ни малейшей, а вот охотничий азарт и своеобразная «спортивная злость» присутствовали.

Вопли подстреленного немца, очевидно, привлекли его товарищей, и, когда я снова выглянул в свою импровизированную амбразуру, то увидел, что к нему подсел ещё один, который принялся оказывать пострадавшему первую помощь.

«А вот хрен вам, господа фашисты!» — мелькнула злая мысль, и я выстрелил «санитару» в спину, с удовлетворением отметив, как тот ничком повалился на своего пациента.

Спустя некоторое весьма непродолжительное время к атаке присоединилась основная группа, ведомая лично Фермером, и всё закончилось.

Я бросил взгляд на часы – с того момента, как наш грузовик подъехал к шлагбауму прошло всего-то четыре минуты!

***

Адреналин выветривался, напряжение боя понемногу отпускало, и я вовсю пользовался моментами вынужденного безделья, развалившись на куске брезента под верстаком.

— Антон! Товарищ старший лейтенант, ты жив?! – голос командира вывел меня из задумчивости.

— Здесь я. Всё в порядке! – нехотя я выбрался из своего укрытия.

Саша стоял метрах в тридцати, но слышал я его отлично:

— Во, нашёлся, герой! «Языков» у тебя нету? – спросил Саша, подходя.

— Нет, почти всех вчистую уделал, — последовал немедленный ответ, — а те, что живые – у них челюсти сломаны. — Тут мне на память пришёл немец с простреленным коленом: — Хотя вон там должны двое лежать – один «двухсотый», а под ним «трёхсотый».

— А наши энтузиасты всех того… — мотнул головой командир. – Ты вот что, Тоха, давай, пройдись вместе с Емелей по территории, посмотри, что где лежит, а я пока прикину, как нам всё это богачество вывозить. Тут, если по-хорошему – дивизию стрелковую вооружить можно.

— Так точно. Разрешите выполнять, тащ полковник? – в присутствии моих «сокамерников» из сборного лагеря мы старались общаться по уставу. Саша пошёл проверять возможного «языка», а я – к Емеле.

Несвидова искать долго не пришлось – он стоял у того верстака с «максимами» и бурно жестикулируя, втолковывал что-то двум новичкам-лагерникам.

— Ну что, товарищ Несвидов, «машинки» рабочие? – поинтересовался я.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, – ответил он, оторвавшись от своих собеседников. — Фрицы здесь как раз ремонтом занимались.

— А о чём спорите?

— Да вот, товарищи предлагают щиты не брать, – в голосе старослужащего из пульбата[2] было заметно искреннее возмущение такой бесхозяйственностью.

— Они правы, товарищ сержант, — и, чтобы пресечь возражения, пояснил: — Щит сколько весит? Восемь килограммов, так?

— Девять.

— А люди сколько нормально не ели, а? А им на горбу их тащить бог знает сколько вёрст… Эх, будь у нас мастерская, вроде той МТС, можно было бы вообще треноги лёгкие сделать… А то четыре пуда – для нашей специфики многовато. Я бы вообще их не брал, а только «ДП»[3]. Короче, слушай приказ! Оставляешь бойцов комплектовать пулемёты, а сам идёшь со мной, ревизию проводить.

— Есть, товарищ старший лейтенант.

Я вытащил из нагрудного кармана блокнот и огрызок карандаша, и мы начали работать.

Наскоро сосчитав комплектные станкачи, которых оказалось ни много ни мало, а семнадцать, мы перешли к винтовкам. Здесь пришлось сложнее: часть оказалась в заводских ящиках по две штуки, но большинство было сложено в своеобразных «поленницах», тут уже пришлось голову включать. «Так, «драгунка» у нас в длину метр двадцать, в ширину – около двадцати сантиметров и толщиной… Ну, пусть будет пять. Немцы для экономии места сложили их «валетиком», — занялся я устным счётом. – Это выходит, что в каждом слое куба размером метр двадцать на метр двадцать – двенадцать винтарей. А в каждом метре по высоте – около двадцати таких слоёв…»

— Емельян, — обратился я к завхозу, — как по-твоему, сколько метров в этом ряду?

— Семь, а может, и восемь, товарищ Окунёв.

«Ну да, между «поленницами» зазоры должны быть. Тут их шесть, в высоту мне до груди примерно, чтобы удобнее ворочать было, то есть метр тридцать. Итого имеем в каждой «поленнице» двадцать слоёв по двенадцать винтовок – двести сорок стволов. И в этом ряду примерно полторы тысячи «мосинок»!»

— Сержант, пиши тысячу пятьсот винтовок и пошли к следующему ряду. И, как карабины заметишь, обязательно мне скажи!

— Так точно, товарищ старший лейтенант!

Наткнувшись на «стопку» карабинов образца 1938 года, я провёл похожие вычисления и определил, что в ней немцы уместили двести единиц.

Всего мы насчитали одиннадцать «поленниц» винтовок и четыре – карабинов, то есть около трёх с половиной тысяч стволов! Нам за глаза хватит и четверти такого количества.

Я отправился к Фермеру, но тут меня окликнули:

— Товарищ командир, разрешите обратиться? – это был тот самый худосочный артиллерист, вместе с которым мы немецкого унтера-громилу в лагере гоняли, хотя, это как посмотреть – может, это он нас гонял.

— Да, слушаю вас, товарищ красноармеец.

— Товарищ командир, можно я с того немца сапоги сниму? Они по размеру как раз, а то у меня нету…

— Да, разрешаю! И остальным скажите, чтобы в таких вопросах сейчас не церемонились.

— Товарищ командир, а это мародёрством не посчитают? А то вы в лагере тогда упоминали…

— В данном случае – это законный трофей, так что не переживай, боец! И вот что ещё – как обуешься, сбегай к товарищу Чернявскому и передай ему, чтобы людей вооружал. Вот здесь, — я показал рукой, — карабины. Пусть по две штуки каждому выдаёт. Понял?

— Так точно, товарищ командир! — лицо артиллериста осветила радостная улыбка.

***

А вот с автоматическим оружием нам повезло гораздо меньше – нашли всего двенадцать СВТ и одну АВС[4] со здоровенным набалдашником дульного тормоза на конце ствола. Да вдобавок примерно половина из них была повреждена. Автоматов же не было вовсе, скорее всего их зольдатики для себя придержали.

Двадцать два «ручника» порадовали меня значительно больше «максимов», хотя Емеля и гундел что-то про нехватку магазинов и ЗИПа[5].

— Антон, товарищ старший лейтенант, ну что же делать-то? Вон у того дегтяря приклад расколот, и прицел погнут, даже отсюда видно... – ворчал он, перебирая оружие. – А этот вообще танковый, где мы диски носить будем?

— Не ной, сержант. Надо будет – сошьём или вон, в противогазной сумке таскать будем. Всяко удобнее, чем с пехотными «блинами» возиться. Пойдём, патроны пока посчитаем.

Когда мы дошли до той части склада, где немцы сложили боеприпасы, на территории народу прибавилось – наконец подтянулись из леса бывшие пленные. Первым делом они подходили к своему командованию в лице военного прокурора Чернявского и двух пехотных командиров – капитана Никифорова и лейтенанта Старцева и получали оружие. Даже отсюда мне было видно, как приободрялись люди, менялась их осанка, пластика движений, становились звонче и громче голоса. «А ты что хотел? Человек в форме и без оружия может быть кем угодно, а в форме и с оружием – солдат, воин!» Был и ещё один момент, радовавший лично меня — почти все освобождённые, для кого у нас нашлось оружие, или кого удалось вооружить трофейным, сейчас находились в засадах на подступах к сортировочному пункту, а чем больше людей получали в руки винтовки, тем большую проблему для нечаянно забрёдших сюда немцев мы представляли.

Патроны педантичные немцы разместили под специальными навесами, хотя, что им, в жесть запаянным сделается? Я принялся считать ящики с винтовочными патронами и дошёл до сорок третьего, когда на меня, так и не выпуская из рук стандартным ящиком, в какие у нас в стране упаковывают патроны, налетел радостный Несвидов:

— Антон! Товарищ старший лейтенант, есть! Нашёл!

Надписи «7, 62П ГЛ» и «2304 шт.» на стенке не оставляли никаких сомнений в его содержимом.

— Это хорошо, Емельян! А то у меня после сегодняшних плясок ни патрона осталось. А ты, однако, здоров – ящиком размахиваешь, будто ничего не весит!

Действительно, если с винтовочно-пулемётными патронами особых проблем не было, то «тэтэшные» с определённого момента стали острым дефицитом. Два автомата и пять пистолетов под этот патрон после начала активных действий расстреляли практически все наши запасы.

— Это я от радости, товарищ Окунев. Там ещё два таких стоит. Их немчура отдельно поставила. Ещё и нагановских два ящика и три с винтовочными Б-32[6]! Бронебойными!

— Круто! – этим новостям я обрадовался не меньше, чем предыдущей. – А простых тут не меньше, чем семь десятков ящиков. Позови пару бойцов, пусть вскрывают простые и народу раздают, а этот ставь сюда, сейчас за автоматом схожу..

— Фермер Арту, — я поспешил поделиться хорошими новостями с командиром.

— В канале, — голос Саши был озабоченным, но не недовольным. – Что у тебя?

— Патронов хоть… на зиму соли, – несколько смягчил я первоначальный вариант сообщения. – Винтовочных семьдесят ящиков с простой пулей, три ящика бронебойных и три ящика для ТТ!

— Некисло! Больше шестидесяти тысяч только «мосинских», — влёт прикинул Саша. – Там шмоток никаких нет? «СидорОв», подсумков? Не в карманах же всё это выносить…

— Я поищу. Это всё?

— Пока да.

В наушнике раздался голос Алика:

— Здесь Тотен. У нас гости: две подводы с барахлом и при них четыре немца. Командир, брать нам?

— Отставить! – немедленно ответил Саша. – Пропустите их, у нас как раз транспорта не хватает.

Взгляд со стороны. Тотен.

«Наконец-то, настоящее дело!» — это было первое, что пришло в голову, когда «герр командер» объявил, что я буду старшим в одной из групп прикрытия. Достала меня бумажная работа конкретно! В будущем с договорами и соглашениями возился, на войну попал – вся та же бодяга…

Я понял, что где-то даже завидую Антону, постоянно попадающему во всяческие переделки.

Плохо только то, что под начало мне дали «новеньких», фактически, я единственный из «Котов», кто на этом участке оказался. И, несмотря на одобрительное Сашино: «Давай, не дрейфь! Тут твоя рассудочность и обстоятельность нужнее…», нервничал я страшно. Командовать тремя десятками воевавших, битых жизнью людей мне, вчерашнему офисному работнику, даже в армии не служившему…

Но приказ, он и в Африке приказ. Первым делом мне пришлось хоть как-то распределить скудный запас оружия между своими бойцами. Себе я оставил МГ-34, а «ЗБ-26»[7] сплавил одному из бывших пленных, хорошо, по его словам, обращавшемуся с «дегтярём». Чешский пулемёт мне откровенно не нравился, несмотря на надёжность и простоту устройства. Во-первых, бесило идиотское расположение магазина. Воткнутый сверху, он наглухо перекрывал для обзора сектор «с часа до полтретьего», а во-вторых, двадцать патронов – по моим меркам просто смешно. От «игрушечных» привычек, с принятыми там «короткими, пристрелочными очередями на пятьдесят шаров», я уже отошёл, но необходимость замены магазина каждые полминуты раздражала. А «эмгач» уже стал родным и близким, да и ленты я сцепил так, что сотни полторы патронов всегда готовы «порадовать» противника. Емельян мне даже специальную торбу сшил.

Оказавшись на месте я, поминутно мысленно сверяясь с «заветами Фермера», определил наилучшие места для стрелков и «нарезал» сектора. К немалому моему удивлению никто из подчинённых, хотя среди них были пехотный старший лейтенант и несколько сержантов, мои действия не осудил и не оспорил. Поверить, что они ещё хуже меня разбираются в вопросе, было сложно, и я решил, что всё сделал правильно. Обговорил со всеми условные знаки, благо в программу наших страйкбольных соревнований несколько лет подряд входили соревнования по передаче сообщений жестами. Ты смотришь в бинокль, а твой товарищ по команде передаёт тебе текст, выданный организаторами. С числами от одного и до нескольких тысяч, направлениями, расстояниями и прочим. Редко когда при передаче ошибались. Семь строк текста за сорок секунд иной раз передавали. Так что с этим особых проблем не возникло, тут именно бывалость народа помогла.

После такой подготовки я приготовился скучать, уж что-что, а это мы делать умеем. Моя страйкбольная карьера как раз с суточного сидения в двухместном окопе началась.

Спустя четверть часа мимо нас на грузовике проехали Антон с Бродягой, и операция вступила в заключительную фазу. В бинокль я отчётливо видел сосредоточенное, осунувшееся лицо Тохи. «А ведь мы даже отчёта себе не даём, как изменили нас эти три недели! – мысль была неожиданной. – Это просто пока привычные образы не «отклеились» в нашем собственном сознании. Антон всё также балагурит, но тональность его шуток изменилась, Ваня Казак по-прежнему оптимистичен, но как-то обмолвился, что никогда не думал, что его «огненные забавы» будут убивать людей и обрушивать мосты.

Неизменными оставались только наши «старые солдаты» — три Александра, да Док оставался таким же профессионально-циничным.

Два дня назад в одном из сёл я случайно наткнулся на зеркало – сам себя поначалу не узнал! Тощий, поджарый, взгляд исподлобья... Встретил бы себя такого в родном Перово – отдал бы мобильник без разговора. Что же говорить об Антоне, которому куда как больше за этот месяц досталось, а он и до этого был куда «резче» меня».

От размышлений меня отвлёк радиообмен между командиром и Артом. Я подобрался и, тронул лежащего рядом бойца за плечо:

— Внимание! Передай по цепи, что скоро стрельба начнётся, пусть не волнуются.

Цыганисто-итальянского вида красноармеец, чем-то неуловимо похожий на меня, кивнул и пополз к ближайшей позиции. Глядя на то, как ловко он ползёт, я отчего-то вспомнил, что всего на пару сотен километров южнее, на Юго-Западном фронте, сейчас воюет мой дед, а также то, что до рождения моего отца ещё целых шесть лет. «А вот интересно, сколько новых, до того не существовавших людей появится из-за наших действий? Окруженцы, встреченные нами в первый день, группа солдат у самолёта, пленные, которых мы выручили, когда зерно тырили. Четыре сотни из лагеря, из которых до сорок пятого дожила бы пара человек, а теперь у многих появился пусть призрачный, но шанс. И было бы смешно встретить деда... Как представлю, я ему: «Сержант госбезопасности Демченко!», а он мне: «Старший лейтенант Демченко!» — вот смеху-то будет! Особенно, если учесть, что меня в честь него назвали… И звание у нас одно, по «кубарям-то»…»

Стрельба, начавшаяся в отдалении, была еле слышна даже нам, так что можно с уверенностью сказать, что ближайший к нам немецкий гарнизон не всполошится. Да и длилась она от силы пару минут.

Четверть часа спустя в кустах поднялся один из моих бойцов и замахал руками. Я привстал на колено и жестом показал, что заметил его телодвижения. В ответ он жестами показал, что приближается противник – четыре немца на телегах. Присев - рациями, во избежание ненужных вопросов, в присутствии наших новых союзников мы старались в открытую не пользоваться, я связался с Фермером и получил указание пропустить.

— Саш, я, всё-таки их проверю. Может, что новое узнаю.

— Как фельджандарм?

— Так точно!

— Ладно, разрешаю. Только, – в голосе командира была лёгкая неуверенность, — новички твои не проколются?

— Они в сторонке постоят, говорить буду только я.

— Добро. Отбой.

Встав во весь рост, я показал всем засадникам, что атаковать противника мы не будем и скомандовал:

— «Патрульные», на выход!

Из чащи выбрались два бойца, отобранные мною за наиболее европейский вид: словно сошедший с немецкого пропагандистского плаката московский латыш Сморгонис и белокурый зенитчик Женя Монастырский. Москвич, студент и вообще приятный в общении парень, который, после того как его переодели в немецкий мундир и повесили на шею бляху фельджандарма, невесело пошутил: «Вот теперь я настоящий арийско-масонский воин! То-то бы мой дедушка Наум Коган порадовался!»

Ребята вытолкали из кустов спрятанный БМВ, и мы приготовились встречать гостей.

«Вот они, голубчики! А телеги-то у вас не штатные, крестьян, похоже, обобрали», — после долгого «пинания продолговатых предметов», как выражается наш командир, я встретил немцев как любимую тещу, правда, заменив поцелуйчики и объятия взмахом регулировочного жезла.

Похоже, встреча с патрулём наших «гостей» нисколько не удивила, а сидевший на передней телеге молодой ефрейтор спрыгнул с транспортного средства и, одернув китель, направился ко мне, на ходу доставая из кармана бумаги.

— Ефрейтор Нойман-Гольц, господин фельдфебель. Следую на склад трофейного вооружения, для получения предметов снабжения для волостного отряда самообороны![8]

Небрежно козыряю в ответ и представляюсь:

— Фельдфебель Шварценеггер, начальник мобильного патруля. — Фамилию я выбрал из чистого хулиганства, но скажите, кто из мальчишек не мечтал хоть на мгновение побыть Арнольдом? — Позвольте ваши бумаги?

Бегло пролистав зольдбух, и отметив про себя, что «блондинчик» из охранного батальона, я развернул накладную-запрос на получение сотни винтовок и четырёх ручных пулемётов с патронами. Не то что бы мне было сильно интересно, но вот имя командира местных «охранников» может пригодиться.

Пока я листал бумаги, в голове бродили всякие крамольные мысли вроде: «А вот сейчас главному кулаком в кадык, потом с ноги тому, что сидит в телеге, потом с разворота автоматом...» Но тут же внутренний голос заявлял: «Окстись, подвиги в духе Арта или Люка тебе пока не по плечу! Следуй плану»

И тут же вспомнилось, как несколько лет назад я напросился к Антону в зал. Опыт был интересный и весьма поучительный – я старательно повторял всё, что мне показывал Тоха, слушал объяснения, но, когда дело дошло до «работы», показал себя полным слоупоком[9] и дохляком. Дернул я Антона за руку, вытягивая на себя, а он стоит, как стоял, а после его ответного рывка я пролетел около метра и думал не о том, какой приём провести, а как нос о пол не расквасить. Со всем остальным была похожая история: я его по голени пинаю – он стоит и улыбается, он меня – и я на одной ножке от боли скачу, он мой блок на раз сносит, а я его руку с трудом на пару миллиметров сдвигаю. А поставь нас рядом, я так даже и повнушительнее выглядеть буду. Килограммов на десять-пятнадцать. И, несмотря на то, что за последний месяц физуху я поднял на недосягаемую прежде высоту, все-таки я решил оставить героизм профессионалам!

— Можете следовать дальше, ефрейтор. Бумаги в порядке.

— Спасибо, господин фельдфебель. Удачи вам!

«А тебе, ежик, я удачи не пожелаю, а совсем даже наоборот! Мог бы и погадать на цыганский манер: ждёт тебя дорога лёгкая, короткая, и скорый капец…» — злорадно думаю я, поправляя висящий на плече «МП-38».

***

Москва, Улица Дзержинского, дом 2, 1941 11 августа 1941. 12:07

— Павел Анатольевич, разрешите?

— Да, товарищ Маклярский, что у вас?

— Вернулся капитан Раков из Слуцка, в приёмной ждёт.

— Зовите.

Невысокого роста, с каким-то невзрачным, незапоминающимся лицом капитан вошёл в кабинет и, замер по стойке «смирно».

— Присаживайтесь, товарищ капитан, — хозяин кабинета указал на стул напротив себя. — Борис Михайлович, — это уже Маклярскому, — вы тоже присаживайтесь, вместе послушаем. Итак, товарищ Раков, каковы ваши впечатления?

— Лейтенант Зайцев в прошлом — начальник следственной части УНКГБ по Минской области. Опытный следователь и умеет вести допрос, хотя, на мой взгляд, несколько прямолинеен.

— И причем тут это?

— Зайцев утверждает, что его собеседник, несомненно — оперативник высокого уровня. С легкостью обходил все поставленные Зайцевым в разговоре ловушки. Ни разу не прокололся и не сообщил ничего, кроме того, что хотел рассказать изначально. Говорил спокойно, голос не повышает. Не спешит. Держался очень уверенно.

Мне Зайцев так и сказал: «Он будто знал, что за ним сила немалая стоит. Вот и вы к нам приехали, прямо как он говорил». Я постарался выяснить, товарищ Судоплатов, и оказалось, что этот «лесник» в разговоре сказал, что стоит Зайцеву только упомянуть при докладе в Москву название отряда и некоторые позывные, как в скором времени появится представитель из Центра.

Судоплатов усмехнулся:

— А ведь как в воду глядел, этот ваш «лесник»… Что ещё?

— Документы лейтенанта просмотрел как бы мельком, но внимательно, — продолжил рассказ Раков. — На должность и звание Зайцева никак не отреагировал. Более того, он продемонстрировал лейтенанту свое служебное удостоверение сотрудника ГУГБ.

— А вот с этого места подробнее, пожалуйста! — и начальник спецотдела бросил быстрый взгляд на Маклярского.

— Да. Вот данные, которые запомнил Зайцев, — капитан положил перед Судоплатовым лист бумаги.

— Посмотрим. — И Судоплатов придвинул лист к себе. — Майор? Управление НКГБ по Москве и Московской области? Фамилия, имя… так… Не помню такого, хотя звание серьёзное… А это что такое? Карточка-заместитель на получение оружия… Пистолет АПС и сто патронов? Что это за пистолет? Что это вообще за документ такой? Борис Михайлович! Вы проверили?

— Так точно! Лицо с такими данными на службе в НКВД не состоит, и ранее не состояло. Удостоверение за этим номером выдано старшему лейтенанту Еременко, Игорю Анатольевичу, оперуполномоченному УНГКБ в Комсомольске-на-Амуре. Пистолет указанной марки специалистам не известен.

— Час от часу не легче. Где этот Еременко и где фронт?

— Более того, Павел Анатольевич, стилистика документа не соответствует ни одному образцу служебного удостоверения, принятого в РККА и НКВД. Похоже, но не то.

— Этот ваш… Зайцев, ничего не перепутал?

— Нет, Павел Анатольевич, — Раков приподнялся со своего места. — Я проводил проверку его способностей к запоминанию различных текстов и рисунков. Он ни разу не ошибся.

— Даже так? Способный лейтенант… У вас все?

— Нет. Я беседовал с часовым, которого неизвестные обезоружили и связали во время первой встречи. Тут вообще много непонятного. Он уверяет, что ничего не видел и не слышал, когда ему вдруг приставили к горлу нож. Воткнули кляп, когда он открыл рот, чтобы закричать. После этого связали и раздели.

— В смысле — раздели?

— Сняли пиджак.

— Зачем?

— Его потом подбросили второму часовому.

— Для чего?

— В беседе с разводящим он сказал, что вокруг никого нет. Сразу же после этого, на ветке за их спиной, появился пиджак.

— И что, они никого не видели?

— Ни в первом, ни во втором случае. Слышали только голос, который им посоветовал забрать пиджак с собой.

— Зачем они это сделали, как думаете?

— Я считаю, что неизвестные таким образом дали понять, что полностью контролируют ситуацию.

— Да, серьёзная демонстрация… Продолжайте.

— Во время второй встречи, они оба присутствовали среди охраны Зайцева и уверяют, что голос неизвестного и голос этого… «лесника» — это голоса одного и того же человека. Также лейтенант отметил странную одежду «лесника». Явно военная форма, но непонятно — какой страны? Знаков различия нет, карманов много, как они сказали — даже слишком. Штаны и короткая куртка, ботинки высокие, на шнуровке. Вообще, по их свидетельствам, одежда непривычная, покрашена мелкими пятнышками, словно бы краской обрызгали. Зелёный нескольких оттенков, коричневый… Крой — мешковатый. Даже странно, вроде бы военный человек, а форма мешком висит. Но, как он к лесу назад пошел, так и стало ясно — почему.

— И почему же?

— А его на фоне леса плохо видно. Очертания фигуры словно бы смазанные. Если такой на землю ляжет, то и не разглядеть, даже и вблизи. Так что, понятно, отчего его бойцы не видели.

— Что-то похожее уже было, где-то я описание этой формы встречал… — Судоплатов сморщился, пытаясь вспомнить, потом заметил, что Маклярский делает ему знаки, что, дескать, он вспомнил, и сказал. — Продолжайте, капитан.

— Еще одна особенность. Мелочь, но если подумать… «В первую встречу «лесник» сказал бойцам: «Рация у вас одна, больше вам не положено». Откуда он мог знать такие подробности?

— А что, у нас есть группы с двумя или тремя рациями? А костюмы маскировочные и у нас есть… Вот только рисунок другой.

— Но у этой группы, как я понял, было как минимум две рации.

— Вы их сами видели?

— Нет.

— А бойцы отряда?

— Тоже нет.

— А может это телефон полевой был? Всё, свободны. Подождите пока в приемной.

Когда Раков вышел, старший майор спросил:

— Борис Михайлович, я так понимаю, вы про форму вспомнили?

— Так точно, форма эта упоминается Неущенко в первом сообщении.

— Верно.

— И ещё, Павел Анатольевич, если вы обратили внимание, то в рапорте Зайцева отражен факт минирования места встречи.

— Обратил. И что?

— Минирование было произведено стокилограммовыми авиабомбами.

— Да, я это заметил. Надо сказать, что довольно несуразный способ минирования, там корпус один полцентнера весит, если не ошибаюсь? Да и избыточный заряд получается…

— Но, помимо этого, «лесник» заявил, что ими были заминированы ещё несколько мест в лесу. Так вот, с точки зрения специалистов, и с учетом времени прошедшего между первой и второй встречами, для построения минно-взрывной сети таких масштабов и с такими боеприпасами потребуется не менее взвода грамотных минёров. И не менее суток времени. Кроме того, необходимо учесть временные затраты на маскировку следов такой работы. А это еще не менее суток. А какая взвод может быть в распоряжении у дивгруппы? Нет. Но мне кажется, что этот «лесник» лейтенанта просто «на пушку» взял. Они же бомбу не выкапывали, да и других не находили. Может, там котёл старый был закопан?

— Резонно… А как вам разговор «лесника» со своим заместителем, Павел Анатольевич?

— Занятный разговор, но интереснее другое — как они его осуществили?

— Именно! С помощью, каких технических средств он происходил? Специалисты еще могут представить себе микрофон таких размеров, способный передать голос хотя бы на какое-то расстояние но, как обеспечить его воспроизведение с такой высокой степенью разборчивости… Зайцев слышал даже дыхание говорившего! Специалисты в один голос заявляют, что это нереально. Маленький динамик со звуком такого качества? Мы так не можем.

— Мы? А кто может?

— Никто не может. Немцы точно не могут. Да и американцы с англичанами тоже. Для этого надо проложить проводную линию, поставить высококачественные усилители звука. Громкоговоритель нужен соответствующий. Ничего этого на поляне не было. «Лесник» говорил прямо в пространство и откуда-то был слышен голос отвечавшего.

— А там что — голое место?

— Да. Открытая вершина холма. Пенек от упавшего дерева. Динамик туда не спрятать, если только очень маленький. Но, тогда качество звука сильно упадет.

— Интересно… Заключение специалистов есть?

— Так точно, есть. Вот, пожалуйста, — капитан положил на стол солидной толщины папку.

— Ваши выводы, капитан? Думаете, это немцы с нами играют?

— Это «Странники», Павел Анатольевич. Это их склад. По описаниям «лесник» похож на оперативника из состава этой группы.

— Так, капитан, теперь я постараюсь резюмировать ваши слова. В составе группы «Странников» присутствуют опытные саперы, численностью до роты или же, это был блеф. В первом случае у этой группы есть солидный запас взрывчатых веществ. Так? Группа располагает неизвестными никому средствами связи и передачи звука. Пользуется неизвестными нам видами оружия и документами прикрытия ГУГБ. Я ничего не упустил?

— К тому же контакт с Зайцевым они не разорвали. После того как Раков уже убыл назад, они снова вышли на контакт.

— Интересно…

— Да, и передали большое количество немецких документов: восемнадцать офицерских удостоверений и девяносто две солдатские книжки, бумаги интендантской службы и портфель с бумагами специальной эсэсовской команды. Передали несколько комплектов немецкой формы. Вернее – поменяли на нашу. Частным, так сказать, порядком. Зайцев доволен – разведку проводить стало проще. Координаты нескольких важных частей и подразделений противника передали.

— Да, я помню радиограммы о столкновении с эсэсовцами… Но вот технические средства, да и маскировочный костюм неустановленного образца? Кроме передачи документов, что ещё было?

— Они научили бойцов Зайцева изготавливать простейший натяжной взрыватель из подручных средств, и попросили содействия в разведке нескольких объектов.

— А из чего взрыватель?

— Из спичек…

***

12 августа 1941 года, рассмотрев ходатайство НКВД, Секретариат Президиума Верховного Совета СССР (протокол № 97) постановил:

«1. Возвратить Серебрянскому Якову Исааковичу ордена Ленина и Красного Знамени с орденскими документами;

2. Ввиду того, что принадлежащие Серебрянскому орден Ленина № 3363 и орден Красного Знамени за № 20171 сданы в переплавку на Монетный двор, разрешить отделу по учету и регистрации награжденных взамен их выдать Серебрянскому ордена из фонда очередного вручения;

3. Выдать Серебрянскому Я.И. орденские документы, книжку денежных купонов – с VIII. 1941»

***

«13 августа 1941

Гончару

По сообщению «Занозы» в Вилейке отмечено появление подразделения СС особого назначения. Примерная численность — 100–120 человек. Штаб подразделения разместился в здании средней шк[олы]. Агент сообщает, что более подробную информацию получить оч[ень] сложно из-за сильного к[онт]разведывательного противодействия.

Маршрутниками отмечена концентрация специальных охранных подразделений в районе Вилейка-Молодечно и в Сморгони. Связываю это с действиями отряда тов. Трошина, контакт с которым мы наладили.

Отряд т. Трошина действует очень хорошо. Проведенная по вашей просьбе проверка показала, за две недели поток противника по шоссе Сморгонь — Молодечно сократился в 3 раза. По свежим данным т. Трошина, за неделю его отрядом повреждено и уничтожено более 50 единиц автотранспорта, однако основной задачей он по-прежнему считает уничтожение водителей автомашин, для чего использует специальных снайперов-стрелков.

Засадой, организованной отрядом т. Трошина 11 августа полностью уничтожена колонна противника из 34 грузовиков, 5 легковых машин и 17 мотоциклов. Наш наблюдатель-представитель наблюдал также уничтожение как минимум 200 гитлеровцев. Движение на шоссе из-за затора и подрыва мостов заблокировано примерно на 4–5 дней.

Отряд Трошина в настоящее время передислоцировался восточнее, в район Логойска, так что связь с ним поддерживать затруднительно. Для обеспечения связи и кр. работы в отряд делегирован ст. сержант госбезопасности Демичев. До передислокации он подтвердил факт уничтожения отрядом т. Трошина совместно с интересующей вас группой специального отряда СС в районе Ивенца.

Стас»

***

«Генерал-оберсту Гудериану

Срочно.

Секретно.

Докладываю, что в течение последних пяти дней войска противника активизировали борьбу с нашими подвижными соединениями, причём отмечены случаи нападения в оперативном тылу танковых дивизий при переброске войск и техники по рокадным дорогам. Командиры подразделений отмечают изменившуюся тактику противника. Небольшие группы просачиваются в наш тыл и обстреливают колонны на марше, применяя зажигательные пули, из-за чего отмечены случаи возгорания топлива, перевозимого на бронетехнике в канистрах. Как правило, при возгорании топлива загорается и сама боевая машина. Отмечается также то, что, нападающие не принимают прямого боя и сразу после обстрела скрываются в лесах. В некоторых подразделениях для противодействия подобным нападениям вынуждены применять тактику сопровождения танковых колонн спешенной пехотой, что значительно снижает маневренные возможности подразделений.

Всего, в результате подобной активности противника, в 3-й, 4-й, 10-й и 17-ой танковых дивизиях потеряно 33 единицы бронетехники, из них 25 — безвозвратно.

12 августа 1941 года

Начальник штаба 2-ой танковой группы

Оберст-лейтенант фон Либенштайн»

[1] Шалва Отарович Церетели с 1939 года руководил пограничными войсками Грузинской ССР

[2] Пулемётный батальон.

[3]ДП (Дегтярёва Пехотный, индекс ГАУ — 56-Р-321) — ручной пулемёт, разработанный В. А. Дегтярёвым и принятый на вооружение РККА в 1927 году. ДП стал одним из первых образцов стрелкового оружия, созданных в СССР. Пулемёт массово использовался в качестве основного оружия огневой поддержки пехоты звена взвод—рота вплоть до конца Великой Отечественной войны. Всего было выпущено около 800000 пулемётов ДП. Трофейные образцы ДП использовали в Вермахте (под обозначением «7,62mm leichte Maschinengewehr 120(r)»). Кроме того, за счёт захваченных в Зимней войне 1938-40 годов и позднее трофеев это был один из наиболее массовых образцов ручных пулемётов в финской армии в период Второй мировой войны ввиду, не в последнюю очередь, существенного превосходства над финским пулемётом Лахти-Салоранта.

Характеристики Масса: 9,12 кг. 1,6 кг (пустой магазин) , 2,7 кг (снаряжённый магазин) Длина — 1270 мм. Длина ствола: 604,5 мм. Патрон: 7,62×54 мм R Калибр, мм: 7,62 Принципы работы: отвод пороховых газов Скорострельность, выстрелов/мин: 500-600 Начальная скорость пули, м/с: 840 (патрон с легкой пулей) Прицельная дальность, м: 1500 Вид боепитания: плоский дисковый магазин на 47 патронов. Прицел: секторный

[4] 7,62-мм автоматическая винтовка образца 1936 года, АВС (Индекс ГАУ — 56-А-225) — советская автоматическая винтовка, разработанная оружейником Сергеем Симоновым.

Изначально разрабатывалась как самозарядная винтовка, но в ходе усовершенствований был добавлен режим автоматического огня для использования в экстренной ситуации.

Масса: 3,8 кг Длина: 1230 мм Длина ствола: 612 мм. Патрон: 7,62×54R. Калибр: 7,62 мм. Принципы работы — отвод пороховых газов.Темп стрельбы в автоматическом режиме: 800 выстрелов/мин. Начальная скорость пули: 840 м/с. Вид боепитания: коробчатый, отъемный магазин на 15 патронов

[5] ЗИП— обозначение, принятое в технических системах для указания на: Запасные части, Инструменты, Принадлежности

[6] Бронебойно-зажигательная пуля Б-32 — (д), массой 9,5-10,0 г, предназначена для зажигания горючих жидкостей и для поражения живой силы противника, находящейся за легкими броневыми прикрытиями, на дальностях до 500 м. Состоит из оболочки, стального сердечника, свинцовой рубашки и зажигательного состава. Головная часть оболочки окрашена в черный цвет с красным пояском. Ранний вариант пули имел длину 36,8 мм, задняя часть ее была конической. Зажигательный состав размещался в передней части пули перед стальным сердечником. В качестве зажигательного состава использовалась смесь алюминия и фосфора, а в более поздних вариантах пули — термит. Более поздний вариант пули был немного длиннее первого. Стальной сердечник был перенесен немного вперед и зажигательный состав был размещен не только в передней части пули, но и в задней

[7] ZB vz. 26 - пулемёт, разработан чешским конструктором-оружейником Вацлавом Холеком в 1924—1926 гг. под немецкий патрон 7,92×57 мм, в 1926 году принят на вооружение армии Чехословакии и поставляв. на экспорт в 24 страны мира (в том числе Иран, Китай, Литву, Польшу, Югославию и др.).

Модификация 1930 года ZB-30 была принята на вооружение в Румынии, модификация 1933 года (под 7,71-мм английский винтовочно-пулеметный патрон .303 British) — в армии Великобритании, под названием Bren. После оккупации Чехословакии нацистской Германией, 62 тысячи пулеметов ZB-26 и ZB-30 были приняты на вооружение вермахта под индексами MG.26(t) и MG.30(t), их производство продолжалось до 1940 года. Пулеметы MG.26(t) и MG.30(t) использовались в основном для вооружения оккупационных, учебных, охранных и полицейских частей, а также формированиями Waffen-SS.

Характеристики: Масса: 10,5 кг. Длина, 1150 мм. Длина ствола: 672 мм. Патрон: 7,92×57 мм Маузер Принципы работы: отвод пороховых газов. Скорострельность, выстрелов/мин: около 500 Начальная скорость пули: 744 м/с Прицельная дальность: 1000 м. Вид боепитания: магазин на 20 патронов

[8] Формирование «сил охраны порядка» немцы начали сразу же, как оккупировали территорию. В Западной Европе к этому привлекали местную полицию, но в Польше, на Балканах и, особенно на территории СССР это не практиковалось. В СССР все милиционеры были сотрудниками НКВД и, соответственно, подпадали под действие приказа «О комиссарах». Поэтому органы порядка формировались из «враждебных Советам элементов». Первые такие формирования были созданы на территории Белоруссии уже в конце июня 1941 года.

[9] Англоязычный жаргонизм, эквивалентный русскому «тормоз».

Глава 18

Глава 18.

Секретно.

Для сотрудников охранной полиции,

полевой жандармерии

и полевых комендатур.

Согласно полученной информации, все русские паспорта серии П-КТ с приблизительным номером №685000 – фальшивые и являются документами прикрытия для коммунистических агентов.

Начальник Абверштелле 8.

Подпись неразборчива

***

«Адский хомячизм – вот как это называется!» — определение пришло мне в голову после взгляда на длиннющую колонну тяжело нагруженных людей, уходящих в лес. На обе трофейные подводы стволов накидали столько, что лошадки их еле тащат, приходится бойцам помогать, подталкивать. Бывшие пленные впряглись даже в найденный на складе орудийный передок, заставленный сейчас патронными ящиками. Что-то, мы, конечно, на складе оставили, но основную массу «товара» вывезли. Машины нагрузили так, что я опасался, что рессоры выгнет в обратную сторону. А к «Опелю» ещё и прицеп прикрепили. У немцев он как передвижная оружейная мастерская функционировал, но мы в него ящики с патронами засунули и несколько пулемётов. Оставить пришлось немало. Ну как "оставить"? В негодность привели способами, больше подходящими древним варварам - "повыбивав" из винтовок и карабинов затворы из оставшихся штабелей просто сделали костры. Ложи-то из дерева и фанеры... Но основное забрали. Грузовики по два рейса сделали - вывозя стволы по окрестностям. Особо не прятали - всё равно через несколько дней за ними "зайчики" прискачут.

Чернявский был так доволен, что оружие появилось, что Фермеру пришлось его даже уговаривать не рваться в бой прямо сейчас, а повременить до того момента, как спрячем оружие и более-менее рассортируем добычу. Себе мы отжали в основном патроны, гранаты со взрывателями Ковешникова и один ДШК[1] без станка и с погнутой мушкой.

Как сказал Бродяга: «Вот зачётная ковырялка для бронированных «меринов»[2]!»

На вопрос Несвидова о станке Саша с той же лёгкостью ответил:

— В крайнем случае, если ничего не придумаем, просто к дереву примотаем и будем одиночными стрелять, всё равно лента у нас одна.

***

Оружие спрятали в лесу, разделив на несколько отдельных нычек, нам оно, конечно, без надобности, но командир порекомендовал военюристу не жадничать и делиться информацией о закладках со встреченными по дороге окруженцами:

— Вы к фронту прорываетесь, а кто-то, может, решится партизанские действия, как капитан Никифоров, — он кивнул в сторону теперь уже бывшего помощника Чернявского, который с десятком «своих» людей копался в куче снаряжения, — продолжить.

Прокурору пока не сказали, что эти люди будут переданы «по связи» опергруппе Зайцева. Да и не скажем, наверное. Уж очень в его голове засела мысль дойти до фронта. Просто мания какая-то у человека.

— Сейчас шестьдесят человек остаётся, завтра – тридцать, так до фронта никто и не дойдёт! – недовольно буркнул военюрист.

— Андрей Николаевич, они не к бабке на печку забились, — возразил ему Фермер. – Сражаться будут не хуже прочих. Было бы желание, а как – мы научим. И Зайцев согласен их под крыло взять, так что не переживайте, — всё-таки сказал Саша, не выдержал. – Вы от нас, они – от вас. К тому же, в отличие от людей из вашего отряда, у них с документами не очень.

Чернявский поморщился — с документами у него самого было, что и говорить, «не очень»… В «конторе» лагеря, не смотря на его временность, обнаружились аккуратные папки с личными делами на всех заключённых, имевших документы. В папках было всё: командирские и красноармейские книжки (у кого они были), партийные и комсомольские билеты и даже награды! Но военюрист, как и ещё некоторые командиры и политработники, свои документы «потеряли». Вот и пришлось Бродяге на пару с Зельцем быстренько этих «бездомных, беспаспортных, безработных» прокачать на «косвенных».

— Товарищ майор госбезопасности, сколько нам немцев на себя отвлекать? – уходя от неприятной темы, спросил прокурор.

И Саша, отбросив неуместную скромность, ответил:

— Чем больше – тем лучше. Но, максимум того, о чём я могу попросить – два дня. Но «работать» начинайте послезавтра. И дайте им вектор фальшивого движения.

— Да, я понял. Мы постараемся... Всё лучше в бою погибнуть, а не за колючкой тихо в грязи умирать, — и, поправив трофейную кобуру с «вальтером» пошёл к своим бойцам.

Подхватив из коляски мотоцикла немецкий ранец, я в два шага догнал Чернявского:

— Товарищ военюрист, Андрей Николаевич, подождите секундочку!

— Да, товарищ старший лейтенант? – он повернулся ко мне.

— Вот, вам. От меня лично, — я протянул ему ранец. – Там всякие командирские мелочи: карандаши, два компаса, нож хороший… В общем, сами разберётесь! И удачи вам! – и, козырнув, я быстро пошёл прочь.

***

Во время всей этой кровавой вакханалии я обратил внимание, насколько у меня изменились после пребывания в плену психологические реакции на некоторые вещи. Немцев я убивал с какой-то холодной отстранённостью, совершенно не воспринимая их как людей. В первый раз я заметил это, когда, подойдя на улице одной из деревень к немецкому ефрейтору – командиру патруля, попросил у него спички, а потом спокойно вогнал нож ему в сердце. Вытирая клинок о траву, я внезапно осознал, что мне всё равно, есть ли у него семья, как его зовут, и о чём он думал. А после захвата склада проблема встала передо мной уже со всей ясностью. Слегка испугавшись самого себя, вечером того же дня я подсел к командиру.

— Саш, мне страшно.

— Что такое?

— Сегодня я убил — раньше мы все старались избегать этого слова, заменяя его разнообразными эвфемизмами, а теперь оно вылетело само собой, — семерых, а мне всё равно. Ножом и голыми руками, а ни кошмары не снятся, ни блевать не тянет…

— А чего хочется?

— Чтобы всё это поскорее кончилось!

— Что всё? – уточнил он.

— Да всё! Немцы, наши, война! Мы же врём постоянно. Изображаем из себя героев, трепыхаемся… А кому это нужно? Мы их тут бьём-бьём, а там, — я махнул рукой куда-то на восток, — какой-нибудь мудак с ромбами сейчас два корпуса в окружении бросил!

— Тссс, не кричи так, — спокойно ответил Александр. – Вот ромбы получишь – будешь о корпусах думать. А пока — наше дело солдатское. Немцев резать и живыми при этом оставаться. Понял!? Игрушки для тебя совсем кончились. – И он внезапно сильно стиснул моё плечо. – А что не чувствуешь ничего по отношению к немцам – это даже хорошо. Это ты так от кровищи защищаешься. Уважаю!

***

— Я понимаю, вы, ребята, устали и вымотались, но надо ещё немного напрячься! – голос Саши пробился сквозь пелену сна. – Завтра доделаем дорогу и вперёд, в леса!

«А, это он Мишу с Семёном накачивает…» — все последние пять дней, как только выдавалась минута отдыха, рядом с недавними пленными оказывался кто-нибудь из нашей группы и начинал «ездить по мозгам». Бродяга в шутку обозвал это «экспресс-подготовкой по бразильской системе методом Илоны Давыдовой». Да, хотя это может показаться странным, но наши командиры решили поднатаскать мужиков за неделю до, как сказал Фермер: «хоть до сколько-нибудь приемлемого уровня».

Вчера, например, Бродяга личным примером доказывал, что в партизанской работе дедовская двустволка зачастую не только не хуже армейской винтовки, но и иногда сильно лучше. «Новенькие» недоверчиво хмыкали, а вот те бойцы, которые уже притёрлись к нашей группе, внимательно смотрели да на ус мотали. Когда же после демонстрации «хитрых ужимок и ухваток» Саша о д н и м выстрелом снёс «головы» двум специально приготовленным чучелам-мишеням, скептицизм бывших пленных рассеялся.

Но тренировки эти делали не из альтруизма – просто временами на шоссе работать было откровенно невозможно. Сегодня с утра, например, к мостику на нём, от которого до нашей «точки» было всего полтора километра, подкатила толпа ОТовцев[3] и занялась ремонтом. Не то, чтобы мы их не могли послать, с эсэсовкими и эсдэшными бумагами это было сделать несложно, но свидетели, которые могли нажаловаться начальству в Минске или Слуцке сейчас были некстати. Тем более, что основной объём работ, требовавших большого количества землекопов уже выполнен. Остались только разводка и подключение сети.

Так, что сегодня моя очередь — буду натаскивать мужиков на работу ножом накоротке.

— Итак, граждане, для начала маленькая демонстрация, — начал я занятие. – Вы трое, возьмите карабины в положение «на плечо» и встаньте вон там, у угла дома, – в настоящий момент наш отряд базировался на небольшой пасеке, спрятавшейся в глубине леса километрах в семи от шоссе Слуцк – Минск, так что для большей наглядности я решил воспользоваться существующими «декорациями». — Будете патруль изображать. Ты, Михаил, будешь немецким офицером…

… Расслабленной походкой я двинулся навстречу Соколову. Конечно, эксперимент не совсем чистый, ведь ребята из «патруля» ждут подвоха и поэтому косятся на меня значительно пристальнее, нежели немецкий патруль смотрел бы на обычного прохожего, а тем более – солдата вермахта. Да и Миша тоже настороже… Пять шагов, три… Я вскидываю правую руку к козырьку, приветствуя «офицера», а вот левой… Левой плавно и быстро втыкаю деревянный имитационный нож в солнечное сплетение танкиста и, как ни в чём не бывало, продолжаю движение. Я сделал уже целых два шага, когда услышал за моей спиной сдавленное шипение (ну да, бил на совесть, чтобы вырубить…) Внимание «патрульных» отвлечено падающим Соколовым, и я ускоряюсь. Деревянный «нож» за моей спиной перекочевал уже в правую руку, а в левой зажат ещё один – тот, что до этого был спрятан за ремнём.

Так, проскальзываем за спиной крайнего справа патрульного, «накалывая» его почку с левой руки. Правая же рука вгоняет второй нож в основание шеи следующего «немца» (тут уж я сдержал удар, боясь покалечить бойца). Ещё один шаг… Скрестное движение рук… И деревяшки полосуют шею последнего «противника».

— Товарищ капитан, время? – обращаюсь к Бродяге, стоящему с секундомером в демонстративно вытянутой руке.

— Восемь с половиной секунд! Неплохо, товарищ старший лейтенант! Даже хорошо!

— Вопросы есть, товарищи? – спрашиваю слегка ошалевших от увиденного «курсантов».

— А вы точно их убили, товарищ старший лейтенант? – подаёт голос кто-то из заднего ряда.

— А это мы сейчас у товарища военврача узнаем, — и жестом подзываю к себе Семёна. – Товарищ военврач второго ранга, оцените, пожалуйста, опасность повреждений, – и показываю на ближайшем «курсанте», куда и как бил.

— Ну, с Михаилом всё с первого взгляда ясно. Уж если ты его так деревяшкой приласкал, то с настоящим ножом он труп сразу. Так, почка насквозь… Тоже весёлого мало… Сонная артерия, трахея и нервный центр… Кладбище – это без вопросов… Здесь тоже сонная… и ярёмная… и трахея… — скороговоркой перечисляет Приходько, наблюдая за моими действиями, и резюмирует: — Четыре трупа, товарищ старший лейтенант!

— Вот так – восемь секунд, и четырёх немцев как небывало.

— Антон, это на замашки уголовников похоже, — срывающимся голосом пробормотал Соколов, потирая грудь.

— Какая разница, на что это похоже, если хорошо работает. Разобрали палочки, — я кивнул на кучу подготовленных имитационных ножей, — и работаем!

… Когда через час мы, как писали в школьном учебнике, «усталые, но довольные» сидели на брёвнах у стены сарая, Миша спросил:

— Антон, ну скажи честно, без увёрток, зачем нам это нужно?

— Миш, а у вас выбора другого нет, как у той собаки, с ногой, попавшей в колесо. И, кстати, как ты думаешь, из каких таких запасов мы Чернявскому помогли?

— А я откуда знаю? Может, у вас склад какой есть?

— Были б спички – был бы рай! – старой шуткой ответил я, а Соколов непонимающе посмотрел на меня.

«Черт, не в ходу тут шутки про наркоманов ещё!» — сообразил я и пояснил: — Вот так же «пробежались» с ножами по окрестностям, немцев порезали, всё, что было, собрали и Чернявскому отдали и даже ещё запасец остался.

***

«Товарищу Сталину И. В.

На занятой территории Белоруссии немцы начинают организованно грабить хлеб, скот и т. д. Керосин забирают чуть ли не из ламп. Все шире становятся зверские расправы с населением.

Насилия над женщинами приобретают неслыханный масштаб и проводятся организованно. В селе Ляды после разгрома лавок напившиеся офицеры потребовали, чтобы население представило в ближайший лес 18 девушек. Когда это не было выполнено, они забрали их сами, в том числе некоторых девочек в возрасте 13-14 лет, увели в лес, зверски изнасиловали и затем расстреляли.

В Слуцке и некоторых других местах уже организованы концентрационные лагеря. За проволоку загоняют всех трудоспособных, кормят похлебкой из конины 1 раз в 2 дня, готовят для уборки урожая, дорожных и других работ. За малейшее проявление недовольства или отказ от выдачи коммунистов или партизан, не говоря уже о выступлениях крестьян против немцев, деревни сжигаются дотла.

В Бресте уже работают филиалы гестапо, готовят списки для широких арестов. Оставшиеся семьи активистов и работников расстреливают прямо на улицах.

При этом ведомство Геббельса изощряется в способах пропаганды с целью умиротворения. Например, захватывают в плен раненого командира или красноармейца и подстраивают так, чтобы на глазах у населения была оказана тщательная медицинская помощь. При этом выказывают массу признаков участия. Затем провожают якобы к санитарному поезду, а легкораненых — на свою территорию, а за селом зверски срывают ими же наложенные повязки и расстреливают. Печатают большое количество листовок и даже плакатов с изображением действия всех видов немецкого оружия и с прославляющим его текстом.

Подавляющее большинство крестьян тяжело переживают утрату Советской власти, оказывают огромную помощь партизанам, выходящим из окружения нашим частям, группам и одиночкам, все дают для их питания и провожают к своим.

Начинается действительно широкое партизанское движение. Существуют многочисленные отряды, вредят немцам и в одиночку.

Вот некоторые новые достоверные факты.

1. Партизанский отряд под руководством Миклашевича (директор спирт-завода) и секретаря Речицкого райкома КП(б) Б Кутейникова напал на немецкую колонну, захватил один танк, 10 бронеавтомобилей и противотанковую пушку. Посадив на эти машины своих людей (сумели найти), оперируют дальше. Отряд настолько разросся и себя проявил, что командование 21-й армии, выслав своего представителя, дало ему специальное поручение.

2. Посланная нами из Могилева группа тов. Жуковского (секретарь Краснослободского райкома КП(б)Б) по пути к району действий обросла крестьянами и выбила немцев из Слуцка. Обеспокоенные разрывом коммуникаций, немцы выслали сильный отряд, партизаны ушли и выбили немцев из другого районного центра — Красной Слободы.

3. В Лунинецком районе партизаны вывели из строя танк, убили 30 немецких кавалеристов, сожгли 3000 тонн свезенного хлеба, склад горючего и взорвали мосты.

4. Глусский партизанский отряд в районе Бояновичи сжег 4 понтонных моста на р. Птичь. Вместе с подошедшей частью уничтожил более тысячи переправившихся немецких солдат.

5. Жлобинский партизанский отряд обнаружил немецкий командный пункт, сильно охранявшийся, и сообщил ближайшей части. Вместе с частью напал и разгромил пункт. В числе многих убитых 1 немецкий генерал.

6. Паричский и Домановичский партизанские отряды уничтожили 30 танков и бронемашин, 3 захваченные целыми бронемашины служат партизанам.

7. В Туровском районе, в Озерках, партизаны уничтожили 2 моста и перебили 300 переправившихся немецких солдат.

8. В Дубровском сельсовете Паричского района крестьяне, затеяв разговор с немцами, напали на них и захватили 3 бронемашины.

9. Речицкий партизанский отряд по поручению командования доставил «языков» — двух ефрейторов-фашистов.

10. Партизанские отряды захватили Глусск и Паричи.

11. В деревне Заполье Рогачевского района немецкие танкисты были забросаны гранатами и бежали, бросив танки и каски. Деревня затем была сожжена немцами.

12. В деревне Студянка Быховского района немцы собрали крестьян. Офицер спросил: «Какую власть вы хотите? Подумайте и отвечайте!» Из толпы раздался выстрел, и офицер был убит наповал. Солдаты разбежались. Деревня также была сожжена дотла.

Партизаны пленных не берут, а пособников, выдающих немцам кого-либо, истребляют беспощадно.

Немцы боятся останавливаться на ночлег в лесу, ночуют в поле, а если поля нет, то лес предварительно тщательно простреливают, а потом останавливаются.

В противовес немцы пытаются создать отряды из белогвардейцев и остатков кулачества, чтобы действиями этих мерзавцев дискредитировать партизан.

Принимаем все меры для того, чтобы партизанское движение стало настолько мощным, чтобы это резко почувствовал фронт.

Обстановка, создаваемая немцами, помогает этому. Направляем дополнительно партийных и советских работников, по тем или иным причинам оказавшихся на этой стороне фронта. Здесь остается только основной узкий состав ЦК и СНК. Дополнительно к организованной пятидневной школе обучения технике обращения со специальным оружием диверсанта приступаем к организации парашютной школы на 5-8 тысяч белорусских комсомольцев. Это очень нужно, так как проход на территорию может стать затруднительным. Школу надо организовать поглубже, где-либо за Москвой. На это прошу санкции.

Приведу еще несколько отдельных фактов, представляющих интерес.

1) В Бресте до 1 июля форты крепости продолжали бой с немцами. 29 июня один форт выбросил белый флаг. Большая группа немцев подошла к форту и была расстреляна выкинувшими белый флаг. Что дальше стало после 1 июля с этими верными сынами Родины, сведений нет.

2) Продолжают с боями выходить из окружения группы бойцов и командиров 10-й и 3-й армий. Два дня тому назад на Могилевском направлении вышло 800 человек под командой генерала.

Сейчас снабжаем с воздуха боеприпасами дивизию 3-й армии в составе 3-3,5 тысячи человек, подходящую к Лепелю.

19 июля 1941

Пономаренко»

***

12 августа 1941 года, рассмотрев ходатайство НКВД, Секретариат Президиума Верховного Совета СССР (протокол № 97) постановил:

«1. Возвратить Серебрянскому Якову Исааковичу ордена Ленина и Красного Знамени с орденскими документами;

2. Ввиду того, что принадлежащие Серебрянскому орден Ленина № 3363 и орден Красного Знамени за № 20171 сданы в переплавку на Монетный двор, разрешить отделу по учету и регистрации награжденных взамен их выдать Серебрянскому ордена из фонда очередного вручения;

3. Выдать Серебрянскому Я.И. орденские документы, книжку денежных купонов – с VIII. 1941»

***

***

Окрестности Уши. 12 августа 1941 года. 8:47

- Разрешите, товарищ майор? – в дверь приземистого сарайчика, почти землянки заглянул одетый в изодранное серое пальто боец.

- А, Мальцев! – Слава сел на лежанке из елового лапника, прикрытой куском брезента. – Заходи. Что у тебя?

- Нечаев человека прислал. У шоссе всё плохо – патрули по параллельным дорожкам и шесть секретов заметили. Хорошо, что издалека. Обошли.

- Садись давай, лейтенант. Голодный? – Трошин наклонился и поднял стоявший рядом с «ложем» немецкий котелок.

- Сейчас поем. Спасибо, товарищ майор. Но дело важнее. Вот, - Мальцев полез за пазуху и вытащил глухо брякнувший свёрток. – Всё что смогли собрать в округе.

Командир партизанского отряда взял массивный «подарок», и, положив рядом с собой, включил трофейный фонарик и принялся разворачивать.

Через несколько секунд в желтоватом свете блеснул металл.

- Деревянные ещё взяли, на пробу, - словно извиняясь, доложил лейтенант, - там, снаружи мешок.

Пять мышеловок и двенадцать металлических шпингалетов – да, в окрестных деревнях, что лишь совсем недавно перестали быть приграничными, с металлическими изделиями было не ахти. Впрочем, и это – вполне себе. На неделю акций на дорогах хватит. Со стрелками, что иногда по нескольку раз в день «шалят» на магистральной трассе и прилегающих дорогах, немцы обращаться приноровились. И доклад главного по засадам – тому явственное подтверждение. А вот что они предпримут в случае минной опасности?

«Ну, нам ещё три дня здесь «шуметь». Справимся. Группе надо максимальную помощь оказать!» - подумал Трошин, а в слух приказал:

- Давай, Мальцев, подкрепись! А я к минёрам!

***

«13 августа 1941

Гончару

По сообщению «Занозы» в Вилейке отмечено появление подразделения СС особого назначения. Примерная численность — 100–120 человек. Штаб подразделения разместился в здании средней шк[олы]. Агент сообщает, что более подробную информацию получить оч[ень] сложно из-за сильного к[онт]разведывательного противодействия.

Маршрутниками отмечена концентрация специальных охранных подразделений в районе Вилейка-Молодечно и в Сморгони. Связываю это с действиями отряда тов. Трошина, контакт с которым мы наладили.

Отряд т. Трошина действует очень хорошо. Проведенная по вашей просьбе проверка показала, за две недели поток противника по шоссе Сморгонь — Молодечно сократился в 3 раза. По свежим данным т. Трошина, за неделю его отрядом повреждено и уничтожено более 50 единиц автотранспорта, однако основной задачей он по-прежнему считает уничтожение водителей автомашин, для чего использует специальных снайперов-стрелков.

Засадой, организованной отрядом т. Трошина 11 августа полностью уничтожена колонна противника из 34 грузовиков, 5 легковых машин и 17 мотоциклов. Наш наблюдатель-представитель наблюдал также уничтожение как минимум 200 гитлеровцев. Движение на шоссе из-за затора и подрыва мостов заблокировано примерно на 4–5 дней.

Отряд Трошина в настоящее время передислоцировался восточнее, в район Логойска, так что связь с ним поддерживать затруднительно. Для обеспечения связи и кр. работы в отряд делегирован ст. сержант госбезопасности Демичев. До передислокации он подтвердил факт уничтожения отрядом т. Трошина совместно с интересующей вас группой специального отряда СС в районе Ивенца.

Стас»

***

«Генерал-оберсту Гудериану

Срочно.

Секретно.

Докладываю, что в течение последних пяти дней войска противника активизировали борьбу с нашими подвижными соединениями, причём отмечены случаи нападения в оперативном тылу танковых дивизий при переброске войск и техники по рокадным дорогам. Командиры подразделений отмечают изменившуюся тактику противника. Небольшие группы просачиваются в наш тыл и обстреливают колонны на марше, применяя зажигательные пули, из-за чего отмечены случаи возгорания топлива, перевозимого на бронетехнике в канистрах. Как правило, при возгорании топлива загорается и сама боевая машина. Отмечается также то, что, нападающие не принимают прямого боя и сразу после обстрела скрываются в лесах. В некоторых подразделениях для противодействия подобным нападениям вынуждены применять тактику сопровождения танковых колонн спешенной пехотой, что значительно снижает маневренные возможности подразделений.

Всего, в результате подобной активности противника, в 3-й, 4-й, 10-й и 17-ой танковых дивизиях потеряно 33 единицы бронетехники, из них 25 — безвозвратно.

12 августа 1941 года

Начальник штаба 2-ой танковой группы

Оберст-лейтенант фон Либенштайн»

***

"Дорогая мама!

Извини, что долго не писал. Мы наступали слишком быстро, и полевая почта не успевала за нами. Представляешь, если бы ещё 2 месяца назад мне кто-нибудь рассказал, что можно проходить по 40 километров в сутки, наступая на бесчисленные орды противников, я бы рассмеялся ему в лицо! Но вот мы здесь, сейчас ведём бои под Смоленском. Это крупный город русских, как рассказал нам герр лейтенант, когда-то они разбили здесь самого Наполеона! Но будь спокойна, с нами этот трюк у них не пройдёт.

Жара стоит адская, вот уже две недели не было дождя. Больше всего нас донимают не русские пушки, а пыль. Она тут везде. После марша мы как безумные бежим к любой воде, умываемся даже из луж, но их так мало. Слава Богу, сейчас мы стоим недалеко от большой реки, так что иногда выпадает возможность хорошенько помыться.

Ты бы видела мама, какая здесь богатая страна! И как мало здесь живёт людей! Иногда соседние поселения разделяет 10, а то и 15 километров. Народ здесь живёт бедно, говорят, что всё у них общее, представляешь? Мне повезло, что я танкист — есть куда положить подарки для тебя, сестёр и отца. Отцу я пришлю часы, у меня их теперь четыре пары — есть из чего выбрать. Тебе и Эльзхен я приготовил платки. Очень красивые и тёплые. И ещё воротник из лисы, он очень подойдёт к твоему пальто.

… Думал, что отправлю письмо раньше, но почтовики опять отстали. Нас кидают то туда, то сюда, и они снова не поспевают за нами. Мы сейчас стоим на берегу большой русской реки Днепр. Большевиков мы почти разбили и теперь они прячутся от нас по лесам. На большее их смелости не хватает. Правда, пакостят они изрядно.

Из-за того, что отстаёт не только почта, но и те ребята, что подвозят нам горючее, приходится всё своё барахло возить с собой. И иногда бывает очень страшно, когда пуля русского пробивает канистру с бензином.

Помнишь Курта, который жил на нашей улице через три дома? Ему вчера не повезло — русская пуля пробила сразу 4 или 5 канистр, из их экипажа спасся только механик-водитель.

Но ты за меня не бойся! Всё будет хорошо!

Твой сын Эрих Трауб."

Это письмо было найдено на теле погибшего гефрайтера из 35-го танкового полка 4-ой танковой дивизии XXIV-го танкового корпуса 2-ой танковой группы бойцами танко-истребительного отряда Центрального фронта.

***

https://author.today/work/495207

[1] ДШК и ДШКМ — крупнокалиберные станковые пулемёты под патрон 12,7×108 мм. Результат модернизации крупнокалиберного станкового пулемета ДК (Дегтярев Крупнокалиберный). ДШК был принят на вооружение РККА в 1938 году под обозначением «12,7 мм крупнокалиберный пулемет Дегтярева — Шпагина обр. 1938 года» (ДШК, Индекс ГАУ — 56-П-542).

Крупнокалиберный пулемет обр. 1938/46 гг. отличается сравнительно большой эффективностью стрельбы. По дульной энергии, которая составляла от 18800 до 19200 Дж, он превосходил почти все существующие системы пулеметов подобного калибра. Благодаря этому достигнуто большое пробивное действие пули по бронированным целям: на дальности 500 м она пробивает стальную броню высокой твердости толщиной 15 мм (20 мм брони средней твердости тип RHA)

Характеристики. Масса: 33,5 кг (тело), 157 кг (на колёсном станке) Длина: 1625 мм Длина ствола: 1070 мм Патрон: 12,7×108 мм. Калибр: 12,7 мм Принципы работы: Отвод пороховых газов Скорострельность, выстрелов/мин: 600 Начальная скорость пули: 840-860 м/с. Прицельная дальность: 3500 м Вид боепитания: Лента на 50 патронов Прицел: открытый/оптический

[2] Современное жаргонное название автомобилей марки «Мерседес-Бенц». В 30-е и 40-е годы высокопоставленные чиновники Третьего Рейха любили эту марку не меньше, чем российские – сейчас.

[3] OT - Organisation Todt – военно-строительная организация Третьего Рейха.