Тихий огонь

Глава 1. Ранний подъем.

Утро младшего сержанта Волкова выдалось не просто несладким — оно было горьким, как порох на губах. Ранний подъём в четыре утра по боевой тревоге никак не вписывался в планы молодого парня. Яркий прожектор впивался в сонные глаза колючим светом, и вой сирены бил по ушам пронзительно и беспощадно. Боевая тревога вырвала его из глубин иной, казалось бы реальности, и теперь мир сузился до холодного бетона казармы и времени, сжатого в кулак.

Встав с кровати, он быстро оделся и вышел на построение, где уже стоял их командир с явно выраженным раздражением. На лице капитана Зарубина читалось недовольство — ведь его собственный сон также был прерван. Он наблюдал за происходящим тяжелым, свинцовым взглядом. Волков, всё ещё пытаясь стряхнуть с себя сонные оковы, шёл неспешно и вызывающе спокойно.

— Волков! Тебя земля несёт или я всё ещё сонный бред вижу?! — рявкнул командир, увидев, как парень плетётся потирая глаза.

— Уточняю задачу, товарищ капитан. Куда бежать и с каким криком? — отозвался Волков, и в его сонной интонации пряталась отточенная, как боевой нож, игла.

— Чтобы через минуту я видел тебя на плацу экипированной боевой единицей, а не сонным овощем! Марш! — Командир выдохнул так, будто пытался этим дыханием сдуть непокорного сержанта с лица земли.

Ответное «Есть!» прозвучало чётко, но без привычной оглушительной резкости.

Оружейная комната встретила его знакомым коктейлем запахов: ржавчина, смазка, старая деревянная мебель и пыль. Дежурный молча протянул АК-74М. Оружие легло в ладонь родной, почти органичной тяжестью — холод металла мгновенно просочился сквозь перчатки, возвращая в реальность. Патроны, нож… На выходе он на ходу, впопыхах накидывал разгрузку, лямки которой тут же начали неумолимо тянуть плечи вниз.

В коридоре царил контролируемый ад. Молодые бойцы, похожие на взъерошенных птенцов, толкались, спотыкались о подсумки, их лица были искажены не пониманием, а животным желанием успеть. Волков лишь усмехнулся уголком губ. Он не бежал. Он плыл сквозь эту суету, как акула сквозь косяк мелкой рыбы, и его спокойствие было броней.

Путь на плац стал туннелем в его собственное прошлое. Мысли текли лениво и густо, как мазут. Решение подписать контракт… Оно не было озарением. Это был побег к структуре, к жёстким границам устава от размытого, пресного одиночества гражданки. Квартира, подаренная государством, за два месяца превратилась в идеальную, стерильную камеру. Тишина в ней не была покоем — она звенела, давила на барабанные перепонки, становилась физически ощутимой. Он, волчонок из детдома, выросший в гомоне других детских голосов, не мог дышать этим вакуумом. Армия стала не службой, а спасением — суровой, но понятной матрицей бытия, где есть приказ, товарищи и враг. Пусть даже пока что врагом были лишь собственные недостатки.

Его путь был стремительным: пехота, а через два месяца — приказ о переводе в новую, экспериментальную штурмовую группу. Не из-за связей, а из-за холодной, хищной эффективности, которую он демонстрировал на полигоне. Через полгода — погоны младшего сержанта и своё отделение. Но «элита» оказалась миражом. Их группа из сорока человек — пять отделений зелёных пацанов — была не подразделением, а смелым и циничным социальным экспериментом. Они глотали теорию, их муштровали на учениях, но за глаза их называли не иначе как «детсадом капитана Зарубина». И командир это знал. Он, мечтавший вести в бой стаю матёрых волков, получил на воспитание выводок шумных щенков. Его вечное недовольство было не просто злостью. Это была ярость творца, которому выдали сырой, негодный материал, но приказали вылепить из него шедевр. И в этом котле напряжения, между молотом насмешек всей части и наковальней требований командира, закалялся характер младшего сержанта Волкова. Он шёл по плацу, и его шаг отбивал чёткий, одинокий ритм — ритм волка, который уже перестал быть щенком, но ещё не стал вожаком.

Холодный осенний воздух резал лёгкие, с каждым вдохом напоминая, что это не сон. Волков шагал по плацу в предрассветной мгле, и его фигура — высокая, мощная, отягощённая снаряжением — казалась призраком из иной, более суровой реальности. Его шаг был твёрдым и безжалостным, как удар метронома, отбивающего время до чего-то неотвратимого. Со стороны можно было принять его за бывалого офицера, а не за двадцатилетнего младшего сержанта. Красивые, резкие черты лица, которые в «той», забытой жизни, возможно, вызывали бы лёгкие улыбки и вздохи, здесь были окаменевшей маской. Он бежал от пустоты гражданского мира, но нашёл ли что-то взамен — большой вопрос. Одно он чувствовал кожей: эта тяжесть на плечах, этот ледяной воздух и эта тишина перед бурей были честнее любой тихой жизни в одиночестве.

Он встал на своё место и поднял взгляд к небу, где ещё держались, цепляясь за ночь, последние звёзды. На него косо смотрели другие командиры отделений. Взгляды были разными — колючая зависть, глухое раздражение. Он был самым молодым, но уже наступил им на пятки, и они не могли этого простить.

И тут плац наполнился шумом. Стук сапог по бетону, лязг оружия, прерывистое, нервное дыхание. Выстроился весь личный состав. В их широко открытых глазах плавало не просто недоумение — животный, слепой страх перед неизвестностью. Тревога ночью — это одно. Но эта тишина, это построение в полной выкладке, когда небо ещё чёрное... Это пахло настоящей бедой. И в этот момент из общего гула выделился, просочился сквозь шум, как луч сквозь толщу воды, единственный чистый звук.

— Привет, Лёш.

Он обернулся. И время на мгновение споткнулось. Катя. Единственная. В этом царстве грубого камуфляжа, пота и металла она была живым нарушением всех правил. Маленькая, почти хрупкая, с лицом, которое забывалось здесь, как сон, — и в то же время несгибаемая. Её светлые волосы, собранные в строгий хвост, казались лучиком в общем сумраке. Но главное была не внешность. Главное — её взгляд. И её молчание. Ко всем она была закрыта. Её взгляд скользил по людям, как луч фонаря по стене — холодный, оценивающий, безличный. Её ответы были краткими, техничными, лишёнными интонации. Она была идеальным медиком-машиной. Но когда её глаза находили Волкова... В них происходило чудо оттепели. Лёд трескался, таял, и из глубины проступало тихое, сокровенное тепло. Её «Доброе утро, Лёш» никогда не звучало холодно. В нём была интонация, в нём была вся невысказанная история их странного товарищества. Она отдавала ему крохи своей человечности, которые берегла как последний патрон. И он был её единственным доверенным лицом в этом стальнодверном мире.

Этот хрупкий мирок был раздавлен одним гнусным хохотом.

— Уф, какая, а! — сержант Валеев, командир второго отделения, нарочито громко, чтобы слышали все, выплюнул эти слова. — Вот бы её ко мне в отделение. Я бы с ней не разлучался. Даже ночью. Особенно ночью.

Фраза повисла в воздухе, густая и липкая, как грязь. Она не просто оскорбляла. Она оскверняла то немногое светлое, что здесь было. Волков не сразу среагировал. Сначала он почувствовал. Ощущение было физическим — будто кто-то дотронулся раскалённым прутом до самого мозга. Всё внутри него вскипело белым, немым пламенем. Пламенем, в котором смешались ярость, желание защиты и глухая, первобытная ненависть. Он даже голову не повернул. Просто его плечи, и без того напряжённые, окаменели. И из его груди вырвался не крик, а низкий, рычащий выдох, который был страшнее любой угрозы.

— Закрой свою пасть! — это рявкнул ефрейтор Орлов, его снайпер. Но это был лишь эхо-сигнал.

Волков медленно, как маятник, повернул голову. Его глаза встретились с глазами Валеева. И в них не было ни злости, ни крика. Там была абсолютная, ледяная пустота. Пустота, в которой уже было принято решение. Пустота, за которой виднелась бездна.

Валеев, встретив этот взгляд, побледнел. Его самодовольная ухмылка сползла с лица, как маска.

— Что ты там вякнул?! — попытался он выкрикнуть Орлову, но голос дал трещину, звучал истерично.

— Тебе повторить? — спросил Волков. Его голос был тихим, ровным и смертельно спокойным. Он сделал один-единственный шаг в сторону Валеева. Всего один. Но в этом шаге была вся мощь его тела, вся воля и вся готовность стереть обидчика в пыль.

И тут случилось то, чего не было ни в одном уставе. Всё отделение Волкова, все восемь человек, разом синхронно повернулись к соседям. Не по команде. По зову крови. Марченко, радист-техник, сжимал в руке увесистый АКС-74У, как дубину. Орлов, снайпер, смотрел на Валеева так, будто уже взял его на мушку. Братья Кузнецовы, три деревенских богатыря, встали плечом к плечу, образовав живую стену. Механик-водитель Плотов просто перехватил в руках тяжелый гаечный ключ, который не успел убрать в рюкзак.

Они были семьёй. Катя была их сестрой, их талисманом, их общей, болезненной нежностью. А Волков был их главой семьи, их альфой. И эта связь, выкованная в тысячах часов муштры и взаимного спасения на учениях, оказалась прочнее любого приказа. В воздухе запахло кровью, которую все уже почувствовали на вкус.

— Ладно... Всё, понял я, — пролепетал Валеев, отводя взгляд и делая вид, что срочно интересуется видом на плацу. Его отделение за ним потупилось.

И в эту гробовую, натянутую тишину врезались твёрдые шаги. На плац вышло командование. Лица командира полка и начальника штаба были гранитно-суровы. А рядом с ними — два чужих офицера. Их лица были гладкими, холодными, как отполированная сталь. Их глаза скользили по строю, не видя людей, видя лишь ресурс, единицы для списания.

Приказ, который огласил полковник, не был набором слов. Это был приговор, медленно и чётко зачитываемый вслух.

«Посёлок Заречье… Обнаружена неучтённая химическая угроза… Местное население подверглось воздействию… Сознательная деятельность подавлена, остались базовые инстинкты: агрессия и голод… Они нападают на всё живое… Группа разведки, отправленная вчера, передала только эти данные… На связь не вышли, на базу не вернулись…»

Каждое слово вбивалось в сознание, как гвоздь. Это не были абстрактные термины с учений. За ними вставала картина ада: тёмные улицы, запах разложения, искажённые лица соседей, идущих на тебя не с просьбой, а с одним желанием — рвать, кусать, пожирать. Задача звучала чётко и чудовищно: войти, зачистить. «Агрессивных особей ликвидировать на месте». Особей. Не людей. Уже нет. «Не проявляющих агрессии — взять для изучения». То есть привести в лабораторию тех, кто ещё похож на человека, чтобы понять, как он стал зверем.

А потом прозвучало самое страшное. Ими будет командовать не Зарубин. Ими будут командовать эти двое чужих: майор Громов и капитан Маслов.

Удар пришёлся не по разуму. Он пришёлся по сердцу. И сердце это забилось в груди капитана Зарубина с такой силой, что, казалось, его рвёт изнутри.

— Товарищ полковник! — Его голос сорвался с самого нутра, хриплый, надломленный, неофицерский. — Разрешите идти со своим отрядом!

Тишина после его слов была оглушительной. Все замерли. Полковник медленно повернулся к нему, его лицо исказила гримаса ярости и недоумения.

— Капитан Зарубин! Кто дал вам право перебивать командира?! — Его крик был пронзительным, свистящим, полным неподдельного бешенства. — Приказ отдан! Командующие назначены! Вы что, правила несения службы забыли?! Какие ещё могут быть вопросы?!

— Но это же… это мои ребята! — выкрикнул Зарубин, и в его голосе зазвенела настоящая, неподдельная боль. Боль отца, которого лишают детей. Он стоял, и всё его тело, покрытое шрамами как памятниками прошлым войнам, дрожало. Его кулаки были сжаты так, что кости хрустели. И самое страшное — в его глазах, всегда таких жёстких, непробиваемых, выступили слёзы. Они не текли ещё, они просто стояли там, делая его взгляд детским, беспомощным и невероятно уязвимым.

Все видели это. Видели, как ломается их «папа», их железный капитан. И это зрелище было страшнее любого приказа о смертельной миссии.

— Товарищ капитан, не надо, — тихо, но так, чтобы слышно было в мёртвой тишине, сказал Волков. Он не обернулся. Говорил в пространство. — Сидя за решёткой, вы нам не поможете.

Эти слова добили Зарубина. Он сморщился, будто от физического удара. Вся его ярость, вся любовь, весь отцовский гнев схлынули, оставив после себя только леденящую пустоту поражения. Он сглотнул комок в горле, и это было громко.

— Никак нет… товарищ полковник, — выдохнул он. И в этом выдохе была сдана вся его жизнь. Не карьера. Жизнь.

— Вот и прекрасно. Штурмовой отряд "Гамма", пять минут вам на сборы! — резко и сурово скомандовал командир полка. Капитан Зарубин тихо позвал Волкова.

— Алексей...

— Да, командир.

— Я... я... — голос его сломался. Он не мог найти слов. Все слова были пусты.

— Я знаю, — просто сказал Волков. — Всё знаю.

— Сбереги их, Лёх. Ради всего святого... сбереги. — И капитан Зарубин, железный капитан Зарубин, сделал то, чего не делал никогда. Он обнял своего сержанта. Обнял крепко, по-отцовски, отчаянно. Он прижал щеку к холодной каске Волкова, и его могучие плечи задрожали. В этом объятии не было субординации. В нём была вся голая, неприкрытая правда: страх, гордость, любовь и проклятие собственного бессилия. — Сбереги их всех. И… её. Особенно её. Ради всего святого.

— Командир, — тихо спросил Волков, отходя. — Почему вы всегда называли нас «волчатами»?

Зарубин смотрел ему вслед, и слёзы, наконец, потекли. Они текли по его жёстким, изборождённым шрамами щекам, оставляя блестящие следы.

— «Волки»… — прошептал он так, что, казалось, слышал только ветер. — Это был мой отряд. Лучшие из лучших. Пока всех их не положили в сырую землю… А меня, списанного, поломанного, полуживого… не отправили в отставку, а дали вам. Детский сад. Так над нами смеялись. Но вы… вы не знаете, что вы для меня сделали. Вы… вернули меня к жизни. Вы дали мне возможность снова дышать. А теперь… теперь я теряю вас.

Когда БМП с рёвом завели, Зарубин подошёл к машинам и замер. Он молча смотрел на лица своих бойцов, которые смотрели на него из люков. Он подходил к каждому, хватал за плечо, сжимал так, что кости трещали, смотрел в глаза. И по его лицу, не скрываясь, текли эти предательские, единственные слёзы. Он не стыдился их. Он стыдился того, что остаётся. Стыдился своей безопасности, пока они едут в ад.

— Что здесь за сопливая церемония? — раздался рядом маслянистый, ядовитый голос. Майор Громов, новый командующий, смотрел на сцену с брезгливой усмешкой. — Прощание с воспитателем?

В Зарубине что-то порвалось, что-то в нём снова сломалось в тот миг. Вся его сущность, вся боль, вся ярость свернулись в тугой, смертоносный комок. Он взревел. Не крикнул — именно взревел, как раненый зверь. И бросился на Громова, забыв про звания, про приказы, про всё на свете. Его с силой остановил Волков.

— Не надо, командир. — Снова голос младшего сержанта, теперь спокойный. Решающий. — Его — не сейчас. — И в его глазах, встретившихся с глазами Зарубина, было чёткое, как прицел, послание: «Его — потом. Если вернёмся.»

Бронированные машины с рёвом вынеслись за ворота, оставив после себя облака выхлопа и гробовую тишину. Капитан Зарубин остался стоять один посреди пустого, огромного плаца. Он стоял недвижимо, пока последний звук двигателей не растворился вдали. Ветер вытирал с его щёк следы слёз, но внутри оставалась густая, чёрная пустота, тяжелее любого снаряжения. И в этой пустоте звучал только один, бессильный, обращённый в никуда шёпот, полный такой тоски, что её хватило бы на всех:

— Вернитесь… Просто… вернитесь живыми…

Глава 2. Начало пути.

Воинская часть находилась в глухой лесной чаще, поэтому штурмовому отряду ничто не мешало пробиваться сквозь дебри на броне БМП. Солнечные лучи уже начинали пробивать ночную мглу, но теплее от этого не становилось. Поздняя осень брала верх, и Волков, сидя на броне, судорожно кутался в свою экипировку, пытаясь сохранить последние крупицы тепла. Шесть БМП продирались к посёлку. Пять — с бойцами отряда, и одна — с новым командованием.

Невольно в голове Волкова рисовались картины того, что могло ждать их впереди. Эта дорога была путём в ад. Возможно, последним путём в их жизни.

Погружённый в тяжёлые раздумья, он даже не заметил, как на их пути возник указатель. На потрёпанном белом полотне чёрными, слегка расплывшимися буквами было выведено: «Заречье». Отряд, проехав ещё пару сотен метров, оказался на, как они предполагали, центральной улице деревни.

То, что их встретило, повергло молодых бойцов в шок.

Деревня была почти полностью разрушена. Картину было невозможно принять целиком, мозг выхватывал ужасающие детали. Одни дома сгорели дотла, другие стояли с проваленными крышами, а те, что чудом уцелели, были покрыты странной субстанцией, напоминавшей густую, бурую ржавчину. Возникал лишь один бессмысленный вопрос: откуда ржавчина на деревянных срубах? Всё вокруг будто накрыл уродливый фильтр. Мир здесь стал жёлтым, безжизненным и пугающе неподвижным. Самым жутким была тишина. Не просто отсутствие звука, а активное, давящее безмолвие, которое, казалось, впитывало в себя сам шум моторов, делая его призрачным и нереальным. Смерть здесь была полной и окончательной, и от этого по спине бежали ледяные мурашки.

— Очень странно, — пробурчал один из братьев Кузнецовых, выглядывая через люк.

— Что именно, Кость? — не отрываясь от осмотра местности, спросил Волков.

— Всё, командир. Всё, — так же тихо ответил пулемётчик и, тяжело вздохнув, продолжил. — Это же глухомань. Здесь даже интернета нет. В таких деревнях всегда есть жизнь: собаки, куры, гуси… кошки на заборах. А тут — ничего. И тишина… Послушай, командир, какая тишина.

И правда, тишина в посёлке была гробовой, абсолютной. Именно такая тишина когда-то выжигала душу Волкова в его квартире. Странная мысль пронзила сознание: а что, если ад — это не море огня и криков, а вот такая вечная, всепоглощающая немая пустота?

— Вижу цель! — прорезал тишину голос сержанта из головной машины.

Хотя первая БМП была далеко, а гул моторов оглушал, Волков разобрал слова. Подъехав ближе, Алексей увидел, как два отделения уже спешились и осторожно приближались к чему-то в центре площади. Остальные машины, заглушив двигатели, замолчали.

Целью оказался старый колодец — тот самый, что был отмечен на карте. Рядом с ним лежал человек. Один из разведчиков их полка. Матёрый лейтенант был едва жив, но первое, что бросилось в глаза, — его правая рука, судорожно вцепившаяся в старый АК-74 с деревянным прикладом, словно это была последняя нить, связывающая его с жизнью. Левая рука была оторвана. То же самое — с ногами. Разорванный бронежилет зиял страшными дырами, из которых сочилась тёмная, почти чёрная кровь, смешанная с той самой бурой ржавчиной.

— Что за тварь может так разорвать броню? — шёпотом, полным леденящего ужаса, выдохнул Орлов.

— Не знаю, — сквозь зубы ответил Волков.

— Медведь не способен на такое, — тихо, но чётко прокомментировала Катя, её глаза сузились, анализируя повреждения. — Это что-то другое.

На шее раненого она заметила подтёки той же ржавой субстанции. Профессиональный интерес взял верх над осторожностью. Быстро схватив пробирку, она выпрыгнула из БМП и бросилась к лейтенанту.

— Катя! Остановись! — прошипел Волков, уже высунувшись из люка, его рука инстинктивно потянулась к ней.

— Я быстро, Лёш! Просто образец! — Она обернулась, на миг её лицо озарила привычная, успокаивающая улыбка, и она рванула вперёд.

— Катенька, а ты шустрая, — раздался ехидный, маслянистый голос майора Громова. Он вышел из своей машины и медленно, как хищник, приближался. — Не составишь компанию? У меня и чай в термосе, и кое-что покрепче для… согрева. — Его глаза, маленькие и заплывшие жиром, медленно, нагло ползали по её фигуре, задерживаясь на груди, на бёдрах. Взгляд был голым, липким, животным. Он облизнул губы. — Мы с тобой, медик, должны сработаться. По-близкому.

— Нет, спасибо, товарищ майор, — холодно, сквозь зубы отрезала Катя, пытаясь пройти мимо.

— Лебедева! Это не просьба! — рявкнул Громов, и его голос потерял всю игривость, став плоским и приказным. — Подойди ко мне. Сейчас же.

Катя замерла. В её глазах, всегда таких уверенных, мелькнула настоящая паника — та самая, которую не вызывали ни монстры, ни угроза смерти, а только это, низменное, человеческое похабство. Она искала взглядом Волкова.

— Рядовой Лебедева, — чётко и громко произнёс Волков, перекрывая майора. — Занять место в машине и приступить к анализу образца. Немедленно!

— Есть! — её лицо вновь осветила улыбка, и она, выдохнув, рванула к броне.

Громов обернулся к Волкову. Его лицо исказила гримаса бешенства и обиженного самолюбия.

— Волков! Командир здесь я, сука! — закричал он, и слюна брызнула из уголка его рта. — Ты кто такой, чтобы отменять мои приказы? Я её командир! Я! Она будет выполнять то, что Я скажу!

— Непосредственный командир рядового Лебедевой в боевой обстановке — я, — Волков говорил ровно, но каждый его мускул был напряжён, как тетива. Он стоял, не отступая ни на шаг, его взгляд был пуст и холоден. — По уставу, товарищ майор, вы можете отдать приказ мне. Я — ей. Вы не можете изымать специалиста из моего отделения без моего согласия или приказа вышестоящего штаба. Она — мой медик. Без неё снижается боеспособность моего отделения, а значит, и выполнение вашей же задачи под угрозой. Вы хотите доложить командованию, что сорвали операцию из-за… — Волков на мгновение сделал паузу, и в его глазах вспыхнула такая голая, неметафорическая ненависть, что Громов невольно отступил на полшага, — из-за своей прихоти?

Громов багровел, его кулаки сжимались. Он шагнул вплотную, так что Волков чувствовал его тяжёлое, перегаром пропахшее дыхание.

— Я тебя, щенок, на губу… — начал он сиплым шёпотом, но его перебил новый, жуткий звук. Это был хриплый, булькающий кашель раненого разведчика. Тот подавал признаки жизни.

— Вода… На ремне… Дайте… — прохрипел он, выплюнув сгусток крови, смешанной с ржавой жижей.

Один из сержантов поднёс флягу к его губам. Лейтенант сделал несколько жадных глотков, и в его потухших глазах на мгновение вспыхнула искра сознания.

— Что здесь произошло? Докладывай! — грубо выкрикнул Громов, оттеснив всех.

— Товарищ майор… Разведгруппа… Никаких признаков жизни… Деревня вымерла… — каждое слово давалось ему огромным усилием. — Потом они вышли… Ржавые…

— Какие ещё нахрен «ржавые»?! — взорвался Громов.

— Твари… Гуманоиды… Бывшие люди… Мужчины, женщины, дети… — лейтенант снова закашлялся, сжимая зубы от боли. — Глаза горят жёлтым… Пули почти не берут… Только в голову… Много… И они возвращаются… Через несколько часов поднимаются и снова охотятся… Уходите… Запросите огонь на себя… Выжгите всё…

— Не тебе указывать, калека! — завопил Громов, теряя последние остатки самообладания.

Лейтенант, собрав последние силы, посмотрел на него с бесконечным презрением.

— Из-за таких, как ты… мои ребята здесь сдохли… И ты привёл сюда детей… На убой...

Грохот выстрела из пистолета Громова был оглушительно резким на фоне мёртвой тишины. Тело разведчика дёрнулось и замерло. В небо, каркая, взметнулись десятки ворон.

— Зачем?! — в ужасе выкрикнул капитан Маслов.

— Заткнись! Хочешь к нему? — прошипел Громов, не опуская оружия.

— Н-нет… — Маслов отпрянул, побелев.

Едва эхо выстрела раскатилось по пустым улицам, как тишина взорвалась. Не криком, а низким, слитным рычанием, доносящимся со всех сторон. Из переулков, из-за домов, с крыш начали появляться ОНИ.

Ржавые. Существа, чья кожа и плоть напоминали покрытую бурой окалиной старую броню. Их глаза светились тусклым, ядовито-жёлтым светом. Большинство двигались на четырёх конечностях, неестественно плавно и стремительно, царапая асфальт и землю когтями, звонкими, как металл о камень. Они не кричали. Только тихое, мерзкое порыкивание, словно у стаи голодных псов, почуявших мясо.

Они не бежали хаотично. Они сжимали кольцо — выверенно, расчётливо, перекрывая все выходы с площади. Они были уже везде: на дороге, в проёмах окон, на козырьках крыш. Их становилось больше с каждой секундой. Воздух наполнился запахом оксидов металла, тления и чего-то невыразимо чужого.

Настала та самая, звенящая пауза, когда противники замерли, оценивая друг друга. Только теперь противник был не один. Их были десятки. И они были готовы к атаке.

Волков приник к прицелу, его команда вырвалась сухим, как пыль, шёпотом: «Все люки — на замок. Готовность к прорыву». Внутри боевой машины воцарилась глухая, давящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и лёгким дребезжанием брони. Марченко у пулемёта ПКТ монотонно, почти ритуально проверял подачу патронной ленты, его пальцы были белыми от напряжения. Братья Кузнецовы, замершие у задних лючков, были похожи на каменных идолов, их мощные спины излучали готовность к взрыву.

Сам Волков, заняв место командира, чувствовал, как холод металла просачивается сквозь перчатки. Его сознание сузилось до прицельной сетки и жёлтых точек в полумгле. Тридцать миллиметров возмездия — он мысленно уже всаживал их в каждое ржавое тело. Время потеряло смысл, превратившись в тягучую, липкую смолу. Каждая секунда гудела в висках отдельным набатом. На лбу и верхней губе выступила солёная испарина, но он её не ощущал — всё его нутро было сжато в тугую пружину, направленную на неподвижную, но смертоносную стаю.

Его грызла изнутри тупая, раскалённая ярость — ярость от тишины в эфире. Ни команд, ни координации от того, кто должен был ими управлять. И тогда он услышал это — не через наушники, а сквозь саму броню: истеричный, захлёбывающийся рёв двигателя БМП Громова. Майор не отдавал приказ. Майор бежал.

Его машина, бывшая в хвосте, с оглушительным скрежетом сорвалась с места, и, пятясь, пошла на таран. Это было не маневрирование — это была паническая рубка. Многотонная броня давила, дробила, перемалывала ржавые тела. Воздух наполнился кошмарной симфонией: металлический визг гусениц, хруст ломаемых каркасов и пронзительный, слитный вой самих тварей, словно сигнал бедствия всей этой ржавой стаи. Ало-рыжая, маслянистая жижа, больше похожая на кипящий электролит, чем на кровь, фонтанами била из-под стальных гусениц, заляпывая землю, броню и даже стены домов отвратительными, пожирающими краску узорами.

— Сука! Бесхребетная, трусливая сука! — хриплый крик сорвался с губ Волкова, когда он увидел, как БМП Громова, уже развернувшись, рванула прочь, оставляя за собой кровавый след. Но самым мерзким зрелищем был капитан Маслов. Его лицо, искажённое абсолютным, животным ужасом, мелькнуло в смотровом блоке. Он бежал за уходящей броней, отчаянно, по-собачьи цепляясь пальцами за гладкие борта, скользил, падал, поднимался — живое, кричащее олицетворение брошенности. Его последний немой взгляд, полный мольбы и недоумения, на секунду встретился с взглядом Волкова.

И этого оказалось достаточно. Молчаливая стая взорвалась единым, чудовищным спазмом. Первой добычей пал Маслов. Его не убили — его демонстративно разобрали на живые части. Ржавые твари, словно гиены, набросились на него с разных сторон. Раздался не крик, а короткий, хлюпающий всхлип, мгновенно заглушённый звуком рвущейся аорты, хруста позвонков и сочного разрыва мышц. Окровавленный клок формы с погонами на мгновение взметнулся в воздухе, прежде чем исчезнуть в клубке тел.

На площади воцарился хаос, граничащий с сюрреализмом. Оставшиеся вне машин бойцы открыли беспорядочную, слепую стрельбу. Трассирующие пули, забывшие про наказ разведчика, бесполезно впивались в тела тварей, лишь раздражая их. Отряд таял, как свеча в аду. Вот молодой сержант, пятился, отстреливаясь, к укрытию, но из-под соседней БМП метнулась тень — и его, с вырванным куском ноги, стащили в грязь. Его крик, полный детского недоумения, был коротким. Вот двое бойцов, прикрывая друг друга спинами, отходили к колодцу — и их просто смяли, накрыв рычащей, рвущейся грудой. Звуки выстрелов смешались с криками ужаса, боли, отчаянными воплями: «Перезарядка!», «Помоги!», «Мама!».

— Прорываемся! Тридцать метров вперёд, давить гадов! — скомандовал Волков, и его БМП рванула с места, превратившись в орудие возмездия. Мехвод Плотов, с диким рёвом «Даааа!», вёл многотонную машину прямо по скопищу тварей. Под гусеницами хрустело и чавкало, ало-ржавые брызги заливали корпус советской машины.

Вырвавшись из самого пекла, Волков развернул башню. Картина, открывшаяся ему, вырвала из груди ледяной стон. Площадь была живым, шевелящимся ковром из тел. Ржавые, не обращая внимания на пули, выгрызали глотки уже мёртвым бойцам, разрывали снаряжение. Одна из БМП, потерявшая экипаж или рассудок, начала без разбора крутить башней, её 30-мм пушки косили и ржавых, и остатки своих, и соседнюю технику. Снаряд, рикошетя от брони, оставил глубокую, дымящуюся рытвину рядом с люком Волкова.

— Прекрати огонь, идиот! Ты своих убиваешь! — закричал он в бессильной ярости, понимая, что его не слышат.

Волков начал действовать на автомате, холодный расчёт вытеснил всё. Он рванул люк командира, и ледяной воздух, пахнущий кровью и озоном, ударил в лицо.

— Юра, поливай их с ПКТ по корпусу, вали с ног! Я буду бить по головам! — крикнул он, уже прикладываясь к прикладу своего АК-74М.

— Понял! — Марченко ответил, и тяжёлый, размеренный стук крупнокалиберного пулемёта ПКТ слился с частой и одновременно отрывистой очередью автомата Волкова.

Это был страшный, механический танец. Марченко, не целясь, косил длинными очередями по ногам и туловищам, опрокидывая тварей, как кегли. Волков, высунувшись по пояс, с каменным лицом ловил в короткий прицел мелькающие ржавые головы. Короткие, одиночные выстрелы. Хлюпающий звук попадания. Падение. Ещё один выстрел. Ещё одно падение. Его мир сузился до мушки, спускового крючка и этих жёлтых, гаснущих огней.

Но ржавые, казалось, бесконечны. Они прибывали волнами, карабкаясь через груды тел своих же сородичей. А звуки сопротивления вокруг — затухали. Выстрелы стали редкими, одиночными. Возникла жуткая, звенящая пауза, которую тут же заполнило влажное чавканье и скрежет по броне.

— Командир! Лента пуста! — донёсся голос Марченко, сорвавшийся на визг.

— Меняй! Не останавливайся! — Волков, на ощупь сменив магазин, увидел, как у ближайшей БМП, чей экипаж, видимо, сошёл с ума, несколько тварей с пугающей, неживой слаженностью принялись выламывать люк. Они учились. Они поняли.

С оглушительным, душераздирающим лязгом броневая крышка стреляющей БМП отлетела в сторону. В чёрный провал хлынул ржавый поток. Оттуда донёсся один-единственный, пронзительно-человеческий визг, который тут же был заглушён звуком, похожим на рвущийся брезент. И наступила окончательная тишина. Ни выстрелов, ни криков. Только натужный рёв их двигателя и жадное, множественное хлюпанье. Площадь была усеяна перемешанными телами. Алая, ещё тёплая человеческая кровь образовывала медленные ручейки, смешиваясь с маслянистой ржавой жижей, создавая на утоптанной земле кошмарный глянец.

— Командир, они переключаются на нас! — крик Марченко был полон чистой, неподдельной паники. Ржавые, оторвавшись от прежних жертв, повернули к их машине десятки желтых, лишённых мигания глаз. В этом взгляде был холодный, почти интеллектуальный голод. Они выбрали новую цель.

— Плотов, вперёд! — зарычал Волков, срывая с разгрузки две гранаты. Он дёрнул кольца и швырнул их коротким, точным броском в самую гущу. Грохот разорвал воздух, на минг смешав и отбросив тварей. — Дави их! Прорываемся!

БМП дёрнулась, как раненый зверь, и рванула вперёд. Волков попытался нырнуть внутрь, но бронежилет предательски зацепился за край люка. На миг его накрыла слепая, бессильная ярость — снаряжение, которое должно спасать, сейчас вело его на смерть. Инстинкт выживания оказался сильнее: резким, яростным движением он расстегнул застёжки, сбросил тяжёлую плиту вниз и уже почти проскользнул внутрь, когда адская, разъедающая боль впилась в его запястье, выше перчатки.

Сквозь щель он увидел это: морда твари, её ржавые, острые как бритва зубы глубоко вошли в плоть. Жёлтый глаз смотрел прямо на него, и в нём не было безумия — только холодная, хищная целесообразность. Боль была запредельной, как будто в рану влили расплавленное стекло. В следующий миг пространство оглушили выстрелы в упор. Марченко, бросив ПКТ, схватил автомат Волкова и, всадив почти всю обойму в голову твари, превратил её в брызжущее месиво. Челюсти разжались.

— Спасибо... — Волков прошипел, падая внутрь и из последних сил захлопывая люк с таким чувством, будто отсекал весь враждебный мир. Его рука горела.

— Молчи, командир, — скрипуче произнёс Марченко, уже заряжая новую ленту в ПКТ, но его руки тряслись так, что патроны выскальзывали из пальцев.

— Куда дальше?! Громов сбежал, кругом ад! — спросил мехвод по рации.

— Давай в отдел... Там стены, решётки на окнах, может и ещё что-то нужное — глухо ответил Волков, пытаясь игнорировать пульсирующую, растекающуюся по руке жгучую волну. — Добьём этих ублюдков... Отомстим...

БМП, плюясь чёрным дымом, понеслась по узкой улице, давя отставших тварей. Волков, стиснув зубы, принялся крошить мутантов из основного оружия, добивая тех, кто бежал за ними пытаясь догнать и растерзать как их товарищей. Марченко поливал свинцом фланги. Это был уже не бой, а механическая, бездушная мясорубка. Сейчас адской казалась именно БМП созданная ещё при СССР, но именно здесь она раскрыла себя и показала, что не смотря на возраст она является настоящей машиной смерти.

И когда позади осталась лишь пустая улица, в кабине повисла хрупкая, обманчивая тишина, звонкая от гула в ушах. Они вырвались. Одни. Но прежде чем в груди успела шевельнуться надежда, тьма накатила изнутри. Холодное жжение в руке сменилось ледяным, парализующим огнём, побежавшим по венам к сердцу. Волков хотел крикнуть, предупредить... но сознание оборвалось, как надрезанная струна, и он рухнул в бездну, где не было ни боли, ни звуков, ни предателей — только ржавая, всепоглощающая пустота.

Глава 3. Боль.

Сознание вернулось к Волкову не вспышкой, а медленным, мучительным всплытием со дна ледяного омута. Он открыл глаза, и мир явился ему расплывчатым, тяжёлым пятном. Дыхание хрипело и рвалось где-то в глубине груди, каждый вдох давался как удар по рёбрам. Голова была не просто больной — она была раздробленной изнутри, осколки мыслей впивались в сознание, не складываясь в картину. Он с трудом приподнялся на локтях, и комната проплыла перед глазами. Небольшое помещение, похожее на склад или архив. Стеллажи, нагруженные книгами в потёртых переплётах и папками, покрытыми вековой пылью. В углу — убогий матрас, на котором он лежал, и запах сырости, плесени и чего-то ещё… металлического, приторного.

— Ты как? — голос из темноты был не просто нежным. Он был хрупким, как тончайший лёд на луже, готовым треснуть от любого движения.

— Катя? — Волков попытался сесть, и мир снова качнулся. Голос прозвучал чужим и сиплым. — Где мы?

— Конечно я, Лёш. Кто ж ещё? — Она появилась из тени, материализовалась, как видение. Но видение это было измождённым. Под глазами — синяки усталости, руки в царапинах. Она подошла, и её холодные пальцы коснулись его лба. Прикосновение было стремительным и беглым, как у врача, боящегося заразиться. Сунула в руку термометр, дала горсть таблеток. Действия её были чёткими, автоматическими, но где-то в глубине глаз плескалась тихая, сдерживаемая паника.

— Кать, где мы? — повторил он, озираясь.

— В местной пожарной части. Вернее, в том, что от неё осталось. Заброшена, но стены… стены целы. Забор, ставни на окнах. Это спасло. Здесь они нас пока не нашли.

— Остальные? — вопрос повис в воздухе.

— Орлов наверху, на вышке, в дозоре. Марченко в гараже ковыряет какой-то древний грузовик, пытается вдохнуть в него жизнь. — Она отвернулась, её плечи слегка содрогнулись. — Больше никого нет.

И она рассказала. Голос её сначала был ровным, сухим, как доклад, но с каждым словом в нём появлялись трещины. Преследование. Новые тактики ржавых — групповые, самоубийственные атаки, словно рой саранчи. Хаотичная стрельба, бесполезная против этой стальной целеустремлённости. Переворот, лязг, грохот, крики. Они смогли перевернуть нашу БМП. И Плотов… Плотова они настигли первым. Здесь голос Кати сломался окончательно. Она замолчала, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и смотрела в стену, но будто не видя её.

— Он… он лишь крикнул, чтобы мы бежали. А потом… потом был взрыв его гранаты… — она сглотнула комок, говоря уже шёпотом, будто боялась, что её услышат не только они. — Они так жадно набросились на него… это и спасло нас. Пока они… пока они его… мы выбрались.

Дальше — бегство. Мы бежали и понимали, что вот-вот они нас настигнут. А потом Глеб Кузнецов остановился и взвалил свой пулемёт на землю. Он велел нам бежать и не оглядываться. И его братья, которые не могли уйти остались с ним. Они просили выжечь тут всё как только ты проснёшься. И крики. Не крики ужаса, а крики ярости, прикрывающие наш отход, пока не стихли в мёрзлом, ржавом молчании. Орлов, рвался назад помочь им, а Марченко, тащивший тебя остановил его. И наконец — эта пожарная часть, этот случайный, хрупкий островок в море ржавого безумия.

— Сколько я был… — начал Волков.

— Четыре дня. Четыре с половиной, — ответила она, не глядя. — Были признаки заражения. Кожа… желтела. Вены вздувались… Дыхание и сердцебиение были частыми... Я колола всё, что было. Не знаю, что помогло. Но запах… от тебя шёл запах. Ржавчины.

— Никогда не думал, что ржавчина пахнет, — попытался он шутить, но шутка повисла в воздухе мёртвым, неуместным грузом. Его взгляд упал на её щёки, по которым беззвучно текли слёзы.

— Уверена, ты ещё почувствуешь её запах, — она встала, отводя глаза, и её улыбка была обрывком чего-то прежнего, потерянного.

— Отведи меня к Валерке. — шёпотом попросил Волков.

Путь по заброшенному зданию стал для Волкова дорогой в его личный ад. Каждый шаг отдавался болью в висках и глухим укором в груди. Он шёл, и в его сознании, поверх воли, всплывали лица. Плотов с его вечной ухмылкой у двигателя. Глеб Кузнецов, перетаскивающий ящики с патронами одной рукой. Его братья, похожие на дубовые пни. Они были здесь, вокруг, призраками в пыльных лучах света из разбитых окон. Он кипел — тупой, бессильной яростью на командование, на Громова, на весь этот сгнивший мир. Он жаждал мести, желая превратить каждый патрон в осколок возмездия. Но всё это было ничтожно перед главным, всепоглощающим чувством — ненавистью к себе. Она точила изнутри, острее любой боли. Он их потерял. Они верили ему, шли за ним. А он позволил укусить себя, отключился, подвел. Рука тупо пульсировала под повязкой, словно второе, предательское сердце, настойчиво напоминая о цене его ошибки.

— Привет, командир. Рад тебя видеть, — голос Орлова донёсся сверху, ещё до того, как они поднялись на старую пожарную вышку. Орлов не обернулся, его силуэт был неподвижен у перил.

— Как узнал?

— От тебя пахнет ржавчиной, — в голосе Валеры была не насмешка, а усталая, братская констатация факта. Слабый, едва уловимый след того юмора, что когда-то их объединял.

Орлов был уникален. Снайпер, чья интуиция и хладнокровие граничили с мистикой. Его СВД была не оружием, а продолжением воли. Он мог вычислить ветер, которого не было, и попасть в цель, которую не видел. Сейчас он сидел, вросший в свою винтовку, и казался единственной твёрдой точкой в этом расползающемся мире.

— Обстановка, Валер?

— Без изменений. Они рыщут стаями. Как псы, но… умнее. Координированно. Если группа прошла — другая здесь не появится минимум сутки. Как будто у них есть карта и диспетчер.

— Сколько их всего? — голос Волкова был хриплым.

— Я изучала бумаги, — снова вступила Катя, и в её тоне пробивалась тень прежней деловитости, слабая попытка вернуться к роли, которую она держала. — Здесь жили около семисот человек.

— Мы положили сотню, — безжалостно подсчитал Орлов. — Осталось пять-шесть сотен. Патронов на всех не хватит. Да и действующих БМП нет.

— И рация молчит! — тяжёлые шаги по лестнице, и в проёме появился Марченко. Лицо его было в саже и царапинах, глаза горели лихорадочным блеском усталости. — В эфире полная тишина.

— Дела наши хреновы, — констатировал Волков, и в этой простой фразе прозвучала вся горечь их положения.

— Мягко сказано, — хмыкнул Орлов. — Ещё деталь, командир. Ночью они активнее и тише. А вон, видишь трубу? Из той библиотеки дым идёт. Каждые несколько часов.

— Выжившие? — луч слабой надежды, колющий, как игла.

— Возможно, — Катя указала пальцем. — Наше здание и то — не тронуты той ржавой плесенью. Она ещё не добралась. Возможно именно поэтому на чистой земле эти существа и не могут нас найти.

— Значит, утром выдвигаемся, — решение Волкова прозвучало не как приказ, а как обет, выкованный из вины и последней надежды. Хриплый, но не допускающий возражений.

— Есть! — их ответ был не криком, а тихим, железным эхом, отозвавшимся в пустых стенах.

Марченко достал флягу. Глоток, гримаса, передача дальше. Орлов — то же самое. Катя выпила, закашлялась — жидкость обжигала горло. Волков взял флягу. Вес её был непомерным.

— За тех, кого с нами нет, — его голос прозвучал надтреснуто. Он сделал три долгих, жгучих глотка, словно пытался сжечь внутри всё — и боль, и вину, и запах ржавчины. Вернул флягу Юрке.

В наступившей тишине, под завывание ветра в разбитых стёклах, Орлов произнёс, глядя куда-то в ночь за перилами, так тихо, что слова едва долетели.

— Командир. Запомни. Твоей вины здесь нет. Мы все знали на что подписываемся.

Эти слова не принесли прощения. Они просто повисли в холодном воздухе, как ещё один призрак, с которым предстояло жить.

Ночь пронеслась над заброшенной пожарной частью как тяжёлый, беспробудный кошмар. Когда другие спали, Волков остался в карауле. Тишина вокруг была не мирной — она была звенящей, натянутой струной, готовой лопнуть. И чем дольше он сидел, прислушиваясь к этому звону, тем глубже его разум, вырвавшись из оков сна, погружался в адскую спираль осознания. Это не было просто мыслью. Это была физическая боль, поселившаяся под рёбрами. Он представил, как это было: рёв двигателя, скрежет металла, крик Плотова, оборванный взрывом. Он представил братьев Кузнецовых, стоящих спиной к спине, и этот последний, полный бравады окрик Глеба: «Я устал бежать!» — за которым стояла простая, страшная правда: «Уходите. Я вас прикрою». Сказал это специально, ведь иначе остальные не ушли бы. Волков винил себя. Он мог их спасти. Должен был. В его силах было предвидеть, отреагировать, отдать другой приказ. Вместо этого он позволил укусить себя, как зелёный новобранец, и провалился в беспамятство. А в памяти, как назло, всплывали совсем другие картины. Казарма недельной давности. Плотов хвастался, как на гражданке чинил «Жигули» одной отвёрткой. Братья Кузнецовы спорили, кто из них перетянет двоих. Смех... Беззаботный, громкий, такой далёкий, что к нему теперь не было пути назад. Он сжал ладони, и ему почудилось, что они липкие от крови, которой на них не было.

— Ты всю ночь не спал?

Голос Кати был тихим, но в гробовой тишине прозвучал, как выстрел. Она стояла в дверном проёме, бледная, с тёмными тенями под глазами, но собранная. Её взгляд, всегда такой твёрдый, сейчас был наполнен тревожным, изучающим участием.

— Да я вроде выспался, — голос Волкова был глухим и поскрипывающим, будто он долго не пользовался им. Он не обернулся, продолжая смотреть в зарешеченное окно на серый рассвет. — Да и вам дал отдохнуть. Перед дорогой.

Она сделала несколько шагов вперёд, словно приближаясь к раненому зверю.

— Я чувствую, ты винишь себя, Лёш. Не надо, — в её словах не было приказа. Была мольба, тихая и отчаянная. — Пожалуйста, не надо так.

— Всё нормально, Катён, — он наконец повернулся к ней, и она увидела в его глазах не боль, а пустоту. Ту самую, ледяную пустоту, в которую уходило всё тепло. — Собирайся. Я пойду, ещё раз осмотрю территорию. Может, найду что-то полезное.

Он прошёл мимо, и его плечо едва коснулось её плеча. От него пахло пылью, потом и тем самым слабым, едва уловимым запахом окисленного металла. Катя почувствовала, как у неё сжалось горло. Она, медик, привыкшая бороться за каждую жизнь, сейчас была бессильна. Не было антибиотика от вины, обезболивающего от потери. Она видела, как что-то в нём надломилось безвозвратно. Он уходил в себя, в эту новую, чужую холодность, и она не знала, как его оттуда вытащить. Только когда она почти закончила собирать свой рюкзак, проверяя скальпели, шприцы и пачку последних антибиотиков с бинтами, его голос раздался снова. Он стоял в другом конце комнаты, в тени, и слова его упали в тишину тяжёлым грузом.

— Кать. Нормально то, что я чувствую ржавых и знаю, где они находятся?

Она замерла. Шприц выскользнул из её пальцев и с лёгким звонком покатился по бетонному полу.

— Что… что ты имеешь в виду? — она прошептала, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— То и имею, — он не двигался. — Я чувствую их. Как точки на карте. Тихое жужжание в крови. И во мне сейчас… — он сделал паузу, и в этой паузе было что-то пугающее, — преобладает желание охоты.

Ужас, острый и бездонный, схватил её за горло. Это был не его, не голос Алексея, который дразнил её, называя «Милая Катюшка».

— Я… я не знаю. Давай я возьму у тебя кровь сейчас же, проведём анализ… — её слова торопились, спотыкаясь. Она уже наклонилась, чтобы поднять шприц.

— Забудь. Сейчас не до этого. Собираемся и выдвигаемся, — сухо отрезал он и вышел, столкнувшись в дверях с сонными Орловым и Марченко, не понимающими, о чём шёл разговор.

Волков быстро обследовал здание старой пожарки. Нашёл несколько противогазов нового образца, раздал каждому. Пачку бинтов, йод, зелёнку — отдал Лебедевой. Несколько банок с газировкой, которая не утолит жажду, но не даст организму иссохнуть. И — небольшой, отточенный до бритвенной остроты топорик, скорее сувенирный, но идеально ложащийся в руку. Он пристегнул его к разгрузке. Группа была готова.

— Валера, — голос Волкова был сух, как осенний лист.

— Да, командир.

— Веди к месту гибели парней, — Алексей отвёл взгляд.

— Но… зачем? — Орлов не понял.

— Веди! — в голосе прозвучала сталь.

— Есть.

Они вышли на улицу. Холодный, пронизывающий ветер ударил в лицо, словно желая выгнать их обратно в укрытие. Воздух был пропитан тем самым сладковато-металлическим запахом, который въедался в ноздри и заставлял дышать мельче. Тишина давила на барабанные перепонки, а брошенная деревня казалась безжизненной декорацией, но это был обман. Они двигались бесшумно, как призраки. Волков шёл впереди, убрав автомат за спину и держа в руке топор. Он втягивал воздух, водя головой, точно зверь, выслеживающий добычу. Его движения были неестественно плавными и чуткими. За его спиной шёл Орлов. Снайпер двигался бесшумной походкой кошки, его взгляд постоянно сканировал крыши, окна, переулки через оптику его СВД. Марченко замыкал шествие, его палец лежал на скобе автомата, голова поворачивалась на малейший шорох. Катя шла внутри строя озираясь по сторонам.

— Кать, что с ним? — шёпотом спросил Марченко.

— Он не справляется с виной, Юра. Это… ломает его изнутри.

— Паршиво, — без эмоций констатировал Орлов, на мгновение замирая и прикладываясь щекой к прикладу своей СВД.

Они шли полчаса, не встретив ни одной твари, но ощущение пристального, коллективного взгляда из каждой тени не отпускало. Дома, покрытые пульсирующей ржавой плесенью, казались живыми. На заборах, на земле, в оконных проёмах — везде были бурые, запёкшиеся пятна крови. Ещё недавно здесь кипела жизнь. Теперь — только мёртвая тишь.

— Командир, стой! — голос Орлова был тихим, но резанул тишину, как нож.

— Что такое? — насторожиться Волков.

— Триста метров на двенадцать часов. Там наши парни окопались, — снайпер не отрывался от прицела. — И там же ржавые. Около десятка. Рыщут что-то.

— Отлично. Ждите здесь! — прозвучала команда.

Это произошло за одно мгновение. Он сбросил с плеча автомат, и тот с глухим стуком упал в пыль. Рюкзак последовал за ним. В его руке остался только топор. И тогда он исчез. Не побежал — сорвался с места, превратившись в размытую тень. Его бег был неестественно быстрым и совершенно бесшумным. Ни стука сапог, ни тяжёлого дыхания — только свист ветра в ушах.

Бойня началась до того, как её кто-либо осознал. Первая тварь, припавшая к земле у тела Глеба Кузнецова, даже не успела поднять голову. Топор вошёл в затылок с коротким, влажным хрустом, похожим на ломаемый сухарь. Только тогда остальные обернулись. Десять пар ядовито-жёлтых глаз загорелись в полумгле, уставившись на одинокую фигуру. Они зашипели, слитным, яростным звуком, и бросились на него. Он не сражался — он исполнял кровавый ритуал. И вот тогда Волков перестал быть человеком. Он стал стихией, олицетворённой яростью. Он не отбивался — он нападал. Каждое его движение было выверенным, смертоносным и нечеловечески быстрым. Он не давал им окружить себя, постоянно смещаясь, превращаясь в мишень-призрак. Топор в его руке свистел, описывая короткие, страшные дуги. Он не рубил — он отсекал. Руку, вцепившуюся в воздух. Ногу, сделавшую выпад. Голову, тянущуюся к нему с немым рыком. Маслянистая, ржавая жижа фонтанировала, брызгая на стены, на землю, на его лицо и одежду. Он не моргал. Его лицо было искажено не гримасой ярости, а каменной, сосредоточенной холодностью. Он слышал их вой, их шипение, хруст их оболочек под сталью — и это был единственный звук, имевший для него значение. Внутри него бушевало пламя, в котором горела его вина, его боль, его отчаяние. И это пламя давало ему силу. Он чувствовал, как его мышцы работают с несвойственной им мощью, как рефлексы опережают мысль. Это был укус. Это была мутация. Это была цена. И он платил её сейчас, сполна. Последнюю тварь, пытавшуюся бежать, настигла пуля Орлова. Всё это время снайпер прикрывал его.

Тишина вернулась. Глубокая, оглушительная. Волков стоял, тяжело дыша, среди разбросанных тел. Его грудь вздымалась, пар вырывался изо рта клубами на холодном воздухе. Весь он был покрыт липкой, тёмной росой. Топор медленно опустился.

К нему подошли остальные. Орлов шёл первым, его винтовка всё ещё была у плеча. Марченко смотрел на командира с немым потрясением. Катя замерла в двух шагах, её лицо было белым как мел, а в глазах стоял не ужас, а щемящая, невыносимая жалость.

— Что это было, командир? — спросил Марченко, не отводя пристального взгляда от Волкова.

— Я не знаю. Похоже, скоро стану такой же тварью, — тихо ответил Алексей, опустив глаза.

Ноги у Кати подкосились. Воздух вдруг стал густым и едким. Тишина повисла тяжёлым пологом.

— А лихо ты их, научишь, командир? — неожиданно раздался спокойный голос Орлова, нарушая напряжение.

— Как только выберемся отсюда, — Волков посмотрел на него, и в его взгляде на миг мелькнуло что-то старое, человеческое.

— Ловлю на слове.

Орлов достал нож и пошёл делать контрольные в головы. Марченко вновь пытался вызвать командование по рации — в ответ лишь шипение. Катя, с дрожащими руками, взяла образцы с тел тварей, а потом, преодолевая внутренний ужас, — кровь у самого Волкова. Он не сопротивлялся.

Потом он подошёл к тому, что осталось от братьев Кузнецовых. Он стоял на коленях в грязи, и его плечи слегка тряслись. Он не плакал. Просто дрожал от невыплаканной боли. Осторожно, с нежностью, которой никто от него не ждал, он снял с обезображенных шей тонкие цепочки с жетонами. Орлов молча вложил ему в ладонь ещё один — Плотова. Четыре холодных металлических пластинки легли на кожу, жгучим холодом напоминая о жизни. Он сжал их в кулак, чувствуя, как края впиваются в ладонь. Эта боль была единственным якорем, удерживающим его в реальности. Он обмотал цепочки, убрал во внутренний карман куртки, прямо у сердца, и поднялся.

— Выдвигаемся, — его голос был хриплым, но твёрдым. В нём снова звучал голос командира.

— В библиотеку? — уточнил Марченко, натягивая рюкзак.

— Сначала — в отделение полиции. Потом — в библиотеку. Надо успеть до темноты.

Они снова двинулись в путь. Сзади оставалось поле боя, усеянное ржавыми трупами, и могила их товарищей. Впереди — сгущающиеся сумерки, таившее в себе новые угрозы Заречья, и тонкая, почти невидимая нить надежды, ведущая к дыму из трубы библиотеки. Темнота наступала стремительно, словно сама ночь спешила скрыть их из виду.

Глава 4. Трудное решение.

Сумерки накрывали деревню стремительно, будто здесь, в этом проклятом месте, само время ускорило свой бег. С каждой минутой тьма сгущалась, обволакивая руины домов, искореженные заборы, пустые глазницы окон. Тишина давила на уши так, что начинало звенеть в висках, и лишь тяжёлое, рваное дыхание бойцов, пробирающихся сквозь глухую, вымершую улицу, нарушало это гнетущее безмолвие.

Ржавчина разрасталась на глазах. Она уже не просто покрывала стены — она пульсировала, дышала, словно нечто живое и, казалось, вполне разумное. Стоило кому-то из группы устремить на неё взгляд, как она замирала, притворяясь безжизненной коркой, но в следующую секунду, стоило отвернуться, снова начинала своё мерзкое, медленное шевеление. Ощущение, что за ними следят сотни невидимых глаз, не отпускало ни на минуту — давящее, липкое, сводящее с ума.

Марченко, пригнувшись, шёпотом переговаривался с Катей, его слова тонули в вязкой тишине. Орлов каждые несколько секунд вскидывал СВД, всматриваясь в оптику, выцеливая тени, что могли скрываться в переулках. Волков же двигался впереди, словно хищный зверь, не выпуская из руки топор. Дрожь, что била его первые часы в этом аду, исчезла бесследно — теперь в каждом его движении сквозила хищная, голодная собранность. Он не просто шёл — он высматривал жертву. И лишь одно оставалось неизменным: могильный холод, поселившийся глубоко внутри каждого из них. Холод, который не мог прогнать ни быстрый шаг, ни тяжелая экипировка. Осенний ветер, пронизывающий до костей, лишь усиливал это ощущение, будто сама природа сговорилась выстудить из них остатки жизни.

На дорогу начал ложиться туман. Он выползал из низин, тянул свои белесые щупальца к ногам, заволакивал пространство, делая и без того жуткую атмосферу невыносимой. Обычное для осени явление здесь казалось зловещим предзнаменованием.

Свернув по главной улице, бойцы наконец увидели двухэтажное здание районного отделения полиции — их цель. План был прост: зайти, найти информацию, разжиться чем-то полезным, если повезёт, и уйти до того, как окончательно стемнеет.

Но едва они приблизились к крыльцу, тишину разорвал пронзительный, полный агонии человеческий крик. Волков не раздумывал ни секунды — он рванул внутрь, остальные, не сговариваясь, бросились следом.

Картина, открывшаяся им в коридоре, была достойна самого дна преисподней. На полу корчился сотрудник полиции в разодранной форме, а над ним, вцепившись мёртвой хваткой, копошились несколько озверевших тварей. Они рвали его на части с той же жадностью, с какой голодные псы рвут брошенный кусок мяса.

Алексей ворвался в гущу, и его танец смерти начался снова. Но теперь он был ещё быстрее, ещё беспощаднее. Каждый удар топора отсекал конечности, пробивал черепа, разбрызгивая вокруг маслянистую, вонючую жижу. Движения его казались неестественно резкими, почти нечеловеческими — он не думал, не целился, просто повиновался инстинкту, что проснулся в его крови. Прошло всего несколько мгновений, и всё было кончено.

Волков стоял, тяжело дыша, над изуродованным телом полицейского, и смотрел на то, что от него осталось. Он снова не успел. Снова. Этот человек, ещё минуту назад живой, моливший о помощи, теперь лежал с вырванным горлом, и его остекленевшие глаза смотрели в потолок с немым укором. Это был его личный ад, проигрывающийся вновь и вновь.

— Записи! — прервал тишину взволнованный голос Марченко. Техник уже стоял у стола дежурной части и листал старый журнал.

Волков моргнул, прогоняя наваждение, и повернулся к нему.

— Что с ними?

— Вызовы, командир. Все зафиксированы. И вот, смотрите, неделю назад их стало просто огромное количество. — Марченко ткнул пальцем в страницу. — Всё произошло в один день. Буквально за сутки.

Орлов, не опуская винтовки и контролируя вход, бросил через плечо:

— И что это значит?

— Это значит, — ответил техник, уже листая другую подшивку, найденную в ящике стола, — что это не природная хрень, не какая-то там мутация. Это похоже на... на выпущенный вирус. Целенаправленный.

— Очень на это похоже, — едва слышно прошептала Катя, её лицо побелело ещё сильнее.

— Так. — Волков взял себя в руки, голос его обрёл привычную твёрдость. — Делимся по двое, обыскиваем здание. Оружие, патроны, провизия, — всё, что найдём в общем. И уходим. Времени нет.

Орлов и Марченко скрылись в коридоре, ведущем к оружейной комнате. Волков с Катей направились в другую сторону — там находились кабинеты, комната для допросов и небольшой пищеблок.

Спустя пятнадцать минут они вновь встретились у дежурки. Добыча оказалась скудной: несколько бутылок с водой, пачка печенья, две банки тушёнки, пистолет Макарова с двумя запасными обоймами. Но самой ценной находкой стали портативные рации — старые, но рабочие. Марченко быстро настроил общую волну, и каждый прикрепил свою рацию к разгрузке. Остальные припасы техник сложил в свой объёмный рюкзак. Несмотря на невысокий рост и очки, придававшие ему типичный вид «ботаника», Марченко был неожиданно силён — под формой угадывались крепкие мышцы, а груз за спиной, казалось, ничуть не замедлял его.

И тут в эфире раздался треск.

— Меня кто-нибудь слышит? — голос был надтреснутым, с хрипотцой, пробивался сквозь помехи.

Марченко первым схватил рацию, нажал кнопку.

— Кто говорит? Приём.

— Библиотекарь я... Фёдор... — ответил голос, задыхаясь и покашливая.

— Где вы находитесь? — быстро спросил техник.

— В библиотеке... Вы, видать, не местные... Но я каждые три-четыре часа печку топлю... Дым из трубы, вы должны были видеть...

Волков взял рацию у Марченко.

— Мы видели. Идём к вам, Фёдор. Держитесь.

— Жду... Жду, ребятки... Только поторопитесь... — голос оборвался, в динамике снова затрещали помехи.

Группа быстро собралась и выскользнула на улицу. Темнота уже почти полностью поглотила деревню. Ржавчина, словно живая, начала медленно наползать на стены отделения полиции, поглощая здание, которое когда-то должно было защищать людей. Орлов, вскинув винтовку, осмотрелся и указал вдаль: над крышами, метрах в семистах, поднимался чёрный, густой, напористый дым. Видимо, Фёдор подбросил в печь что-то сильно коптящее, чтобы его нашли как можно быстрее.

Коллективное решение было единственным — бежать. Бежать, чтобы успеть, пока ночь не вступила в свои права окончательно. Они рванули вперёд, соревнуясь с надвигающейся тьмой. Из разных уголков деревни доносились рычание и тоскливый вой тварей — те явно активизировались с наступлением сумерек, рыская в поисках свежего мяса. Вдалеке, со стороны окраин, несколько раз простучали автоматные очереди, быстро стихнув. То ли пехота, державшая оцепление, отбивала очередную атаку, то ли ржавые прорывались сквозь кольцо. Волков невольно представил, что будет, если эти твари всё же вырвутся в большой мир. Как быстро он превратится в такое же выжженное, ржавое кладбище. Детские площадки, где смех и крики малышей, сменятся на рычание голодных мутантов. Вместо людей, спешащих на работу, по улицам будут бродить стаи обезумевших существ, а все краски жизни перекроет эта проклятая, всё пожирающая ржавчина. К горлу подкатил горький ком. Он понимал: даже ценой собственной жизни он обязан не допустить этого. Не позволить миру превратиться в одну сплошную гниющую субстанцию.

Наконец они достигли старого здания сельской библиотеки. Это был приземистый деревянный дом с мезонином, давно не знавший ремонта. Прежде чем войти, группа по привычке обошла его по периметру. Окна оказались наглухо заколочены досками, но все понимали: если нападут ржавые, это не защита. Они видели, как те рвали броню БМП, а здесь — всего лишь гнилые доски. Задерживаться в таком месте — смертельный риск.

Внутри было темно и сыро. Пахло плесенью, дымом и ещё чем-то сладковато-гнилостным, уже привычным. Они замерли, прислушиваясь. Тишину разрывало тяжёлое, хриплое дыхание, доносившееся из дальней комнаты.

Пройдя туда, они увидели его — старика в старой фуфайке, сидевшего прямо на полу возле проржавевшей печки-буржуйки. Рядом аккуратной кучкой лежали дрова и несколько книг. Но самое жуткое было в другом: ноги старика от колен и ниже покрывала та самая бурая ржавчина, которая словно срослась с полом. Казалось, что она прорастает сквозь него, врастая в доски, приковывая к месту. Старец не мог встать — он явно устроился тут заранее, понимая свою участь, и теперь лишь поддерживал огонь, чтобы его заметили. Рядом с ним темнела куча, покрытая каким-то мхом или плесенью, в которой угадывались останки человеческого тела.

— Приветствую вас, ребятки, — голос старика был тих, он говорил с трудом, часто кашляя. — Простите уж, что не встаю. Сами видите — прирос.

— Да уж, ситуация... — Орлов не закончил, окидывая комнату быстрым цепким взглядом.

— Как это случилось? — спросил Марченко, с трудом скрывая ужас.

— Хворь, сынок. Хворь. — Фёдор дрожащими руками достал папиросу, прикурил от спички.

— Нихера себе Хворь! — Не сдержался техник.

— Не выражайся, — вдруг строго добавил он, заметив реакцию техника. — Молодой, а как сапожник ругаешься.

— Расскажите, Фёдор. Что здесь произошло? Откуда это всё? — Волков шагнул вперёд, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

— Садитесь, коли не брезгуете. — Старик махнул рукой, бросил окурок в печь и тут же закурил новую папиросу. — Всё, как в кино вашем, началось... Утром я, значит, в лес сходил. По грибы, по ягоды, травки там целебные — я ж травник. Набрал полную корзину, пришёл домой. Заварил чайку, добавил того, чего насобирал. Бабку свою, внучку Дашеньку напоил, соседа Митьку-алкаша угостил. И пошли мы с Манькой, с бабкой то есть, в поле — землю перекопать, к зиме готовиться. Денёк, помню, солнечный стоял, вовсе не осенний. Хороший денёк...

Он замолчал, затянулся, и по его морщинистым щекам потекли слёзы. Он вытер их рукавом.

— Вернулись мы под вечер. Заходим в избу, а там... Дашенька наша сидит, и кошку ест. Нашу Мурку, что десять лет с нами жила. Глаза у неё жёлтые, как у волка, зубы острые, кожа бледная, и взгляд... нечеловеческий. Бабка моя к ней кинулась, а та на неё — и за горло... Я стоял, как столб, смотрел. Испугался до смерти. Потом очнулся — и бегом в сарай, заперся. Через несколько часов слышу — стекло звенит. Выглянул в щель, а они, значит, окно разбили и наружу повылазили. Оба — и внучка, и бабка. Хворь их одолела, ничего не соображали. А потом по деревне крики начались, вопли, стоны. Я понял, что дело дрянь. Схватил вилы, и сюда, в библиотеку. Позже и участковый наш, Петрович, прибежал. Да не успел — хворь его прямо на пороге сшибла, — старик кивнул на кучу под стеной. — А я вот медленнее превращаюсь. Видать, организм крепкий, да и травки, что пил, может, задержали. Только вас дождаться хотел. И дождался. Теперь и отлегло малость.

Катя несмело выглянула из-за спины Волкова.

— Дедушка, можно я у вас кровь возьму? На анализ? — голос её дрожал.

— Бери, дочка. Хоть руку отруби — мне уж без разницы, — усмехнулся Фёдор, закуривая третью папиросу. — Я вот ещё что вспомнил. Когда всё началось, я окна заколачивал и видел, как две чёрные машины к нашему медпункту проехали. Иномарки, не наши. Быстро так проскочили. Окна чёрные, номеров нет, жуткие такие.

— Где медпункт? — насторожился Волков.

— Да тут недалече, метров пятьсот по дороге. — Старик протянул Кате руку, и та, превозмогая дрожь, взяла кровь. — А вас-то, сынки, много сюда пришло?

Волков помолчал, чувствуя, как в груди снова заныла старая рана.

— Остались только мы.

— Ой, плохо дело, плохо... — покачал головой Фёдор. — Слушайте тогда. На краю села есть старая штольня, ещё с войны. Там наши партизаны склад боеприпасов держали. Думаю, взрывчатка там до сих пор есть. Должна быть. Пригодится вам.

Волков кивнул, встречая взгляд старца.

— Спасибо, Фёдор. Пригодится.

Они посмотрели друг другу в глаза. Взгляд библиотекаря был полон мольбы и понимания.

— Ты сделаешь это? — спросил он тихо.

Волков знал, о чём речь. Медлить было нельзя.

— Да.

Старик улыбнулся, обнажив редкие зубы.

— Спасибо, сынок...

Он затянулся в последний раз, закатил глаза, и дым вместе с последним вздохом вырвался из его лёгких.

Волков не дал себе ни секунды на раздумья. Рука взметнулась, и топор со свистом опустился на голову старика. Короткий, тошнотворный хруст ломаемых костей разнёсся по комнате. Тёмная, почти чёрная, смешанная с ржавчиной кровь потекла по морщинистому лицу, закапала на старую фуфайку.

Катя вскрикнула и зажала рот ладонями, чтобы не зарыдать в голос. Орлов и Марченко молчали, лишь смотрели на дело рук своего командира. В их глазах не было осуждения — только понимание. Для Фёдора это был лучший, единственный возможный исход.

В наступившей гробовой тишине Волков медленно вытер лезвие о тряпку найденную с комнате, спрятал топор за пояс и повернулся к своим. Его лицо было непроницаемо.

— Уходим. Нам нужно в медпункт. А потом — к штольне. Там могут быть ответы.

Глава 5. Тьма.

Выйдя из библиотеки, бойцов встретила тьма. Это была не просто ночь, не просто отсутствие света — это было нечто осязаемое, живое, вязкое. Она обволакивала, просачивалась под одежду, заползала в уши, в ноздри, в самую душу. Рассмотреть что-либо оказалось практически невозможно. Группа замерла на крыльце в растерянности, силясь хоть что-то различить за гранью собственного носа, но тщетно. Ни силуэтов домов, ни очертаний деревьев — лишь плотная, непроницаемая стена мрака, давящая на глаза. И звуки. Рычание, вой, чавкающие и скрежещущие ноты, разносившиеся со всех концов мёртвой деревни. Где-то совсем близко, за ближайшими развалинами, где-то далеко, у самого горизонта, — но везде.

Пришлось включить тактические фонари, закреплённые на разгрузках. Узкие лучи хирургическими скальпелями вскрыли темноту, вырезая в ней бледные, дрожащие просеки, но этого хватало лишь на пару метров вперёд. Дальше мрак смыкался вновь, терпеливо ожидая, когда свет погаснет.

— Нам в ту сторону, кажется? — прервал тишину шёпот Марченко, его голос прозвучал неестественно громко в этом гробовом безмолвии.

— Да, всё верно, — Волков всмотрелся в направлении, куда указывала память и внутренний компас.

Орлов подошёл ближе, вглядываясь в лицо командира. Даже в тусклом свете фонаря было видно, что взгляд Алексея не блуждает в поисках ориентиров, а устремлён куда-то вперёд с пугающей уверенностью.

— Только не говори, что ты ещё и видишь в этой тьме, — вполголоса произнёс снайпер, и в его тоне проскользнули нотки, которых раньше не было — смесь восхищения и ледяного ужаса.

— Сам не пойму, как это работает, — помедлив, ответил Волков. Его голос звучал глухо, отстранённо. — Но да. Вижу. — Он перевёл взгляд на своих. — Ну что, пошли?

Кате на миг показалось, что в глубине его глаз мелькнули и погасли два жёлтых огонька. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, часто и лихорадочно. Она испугалась не того, что он сорвётся, набросится на них — нет. Страх был глубже, первороднее: она боялась, что он изменится окончательно и никогда уже не вернётся. Тот Алексей, что с нежностью и заботой смотрел в её глаза, что называл её «Катён» и чей голос был для неё единственным тёплым воспоминанием в этом аду, — исчезнет навсегда. Между ними никогда не было романа, ни единого поцелуя или обещания. Но его присутствие рядом было для неё важнее воздуха. И сейчас она с ужасом понимала, что может потерять даже это.

Отряд двигался дальше. Люди были вымотаны до состояния, когда тошнота подкатывает к горлу от каждого лишнего движения. Физическая усталость смешалась с моральной, превратившись в единую, всепоглощающую тяжесть. Но выбора не оставалось: они должны были разобраться в этой чертовщине, должны были попытаться хоть что-то изменить. Лучи фонарей полосовали тьму, выхватывая из неё искореженные остовы домов, обломки заборов, пустые оконные проёмы, похожие на черепа. Гнетущая атмосфера нарастала с каждым шагом. Холодок дрожи, липкий и противный, полз по спинам, заставляя волоски на затылке вставать дыбом. Если днём можно было убеждать себя, что ситуация под контролем, то сейчас, в этой беспросветной тьме, иллюзии рассыпались в прах. В случае внезапного нападения ржавых шансы отбиться стремились к нулю. Группа старалась двигаться максимально тихо, стараясь даже дышать через раз.

Лишь Волков, казалось, чувствовал себя в этой темноте как рыба в воде. Он шёл уверенно, без колебаний, поводя головой, словно принюхиваясь. Его походка стала бесшумной, крадущейся — походка ночного хищника, вышедшего на охоту. Только он и те пугающие силы, что пробудились в нём после укуса, давали сейчас хоть какую-то призрачную надежду на спасение.

Дойдя до местного медпункта, отряд замер. Зрелище было более чем странным. Ни машин, ни трупов, ни самих мутантов — ничего. Абсолютно пустая улица, и лишь одноэтажное кирпичное строение с распахнутой дверью, из которой сочился тусклый, болезненный свет. Казалось, тьма жадно пожирает этот жалкий огонёк, и совсем скоро поглотит его без остатка.

Волков вошёл первым, бесшумно скользнув внутрь. Спустя несколько томительных секунд его приглушённый голос позвал остальных.

Внутри было тихо и, на удивление, безопасно. Кирпичные стены, массивная металлическая дверь, которую сразу же заперли изнутри, железные ставни на окнах — защита, возможно, и слабая против орды ржавых, но дающая хотя бы несколько минут, чтобы подготовиться к обороне. Осмотревшись и убедившись, что помещение пусто, группа позволила себе короткую передышку.

Каждый занялся своим делом с лихорадочной сосредоточенностью людей, понимающих, что времени у них в обрез. Марченко, разложив на столе полевую радиостанцию, крутил ручки настройки, пытаясь сквозь шум и шипение поймать хоть какой-то внятный сигнал. Лебедева, достав из рюкзака портативный микроскоп, пробирки и реактивы, разложила своё хозяйство и погрузилась в изучение образцов: кровь разведчика, погибшего у колодца, проба, взятая у библиотекаря Фёдора, частицы тканей ржавых и, с замиранием сердца, — кровь самого Волкова. Она работала молча, её пальцы двигались быстро и точно, но в глазах застыла тревога. Волков, обнаружив в углу захламлённый письменный стол, заваленный кипами бумаг и разбросанных документов, с головой ушёл в их изучение. Он листал страницы, вчитывался в отчёты, схемы, какие-то графики — пытаясь сложить разрозненные куски мозаики в единую картину. Орлов же, найдя на небольшой полке банку растворимого кофе и видавший виды алюминиевый чайник, молча взял на себя роль квартирмейстера. Вскоре по комнате поплыл слабый, но такой привычный, успокаивающий аромат.

Все работали тихо, почти без слов, стараясь не привлекать к временному убежищу лишнего внимания. Но каждый краем глаза и ухом отмечал странные детали: здесь явно кто-то работал совсем недавно. И это были не местные фельдшеры.

— Господи! — выдохнула Катя так тихо, что звук почти растворился в воздухе, но напряжённая тишина донесла его до каждого.

— Что там? — Орлов, уже разносивший кружки с дымящимся кофе, замер на полпути.

Катя подняла на них глаза. В них плескалось что-то, очень похожее на панику.

— Я сделала тесты. Сверила молекулярный уровень клеток, провела биохимические реакции...

— Кать, давай проще, — мягко, но настойчиво перебил её Валера, ставя кружку рядом с ней.

— В общем... — она сглотнула, собираясь с мыслями. — Этот вирус — рукотворный. Генно-инженерная конструкция. Гибрид агрессивного нейротропного вируса и какой-то археи, отвечающей за коллективный интеллект. Это не просто вирус. Это нечто вроде живой сущности. Она обучается, изучает нас и... — Катя запнулась, — и, кажется, даже не хочет убивать. Она ищет устойчивых. Тех, кто не поддаётся заражению, чтобы... чтобы изучить их.

Волков поднял голову от бумаг, нахмурившись.

— Я ничего не понял.

— Ещё проще? — Катя перевела дух. — Кто-то создал вирус для порабощения. Для беспрекословного подчинения. — она указала на россыпь колб и ампул на столе. — Вот, видите? Здесь много доз исходного материала. Но вирус мутировал. Быстро. И стал... чем-то иным. Практически живым. И теперь он сам решает, что делать.

— Охренеть, — Марченко взял в руки одну из колб, рассматривая мутную жидкость на свет.

— Я о том же, — кивнула Катя. — Мы имеем дело с чем-то новым. И я понятия не имею, как оно поведёт себя дальше. Думаю, те, кто здесь работал, тоже это быстро поняли. Потому и сбежали в спешке, бросив всё.

— Если они сбежали, всё бросив, — подал голос Орлов, — значит, скоро должна быть зачистка, верно?

— Верно, Валер, — перебил его Волков, и в его голосе зазвенела сталь. — Мы и есть та самая зачистка.

— В смысле? — не понял Марченко.

Волков поднял один из листов, испещрённый печатями и грифами.

— Здесь, в документах, чётко указано: штурмовой отряд зачищает местность, уничтожает мутантов. А после, — он сделал паузу, — группа под кодовым названием «Жнец» ликвидирует нас. — он тяжело выдохнул. — Замести следы.

— Ахренеть, командир! — вырвалось у Орлова. Он не часто позволял себе такие выражения, но сейчас сдержаться не мог.

В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Её разорвал резкий, пронзительный свист, а затем сквозь шипение помех из рации Марченко прорвался искажённый голос:

— Громов, что с поставленной задачей?

Все замерли, вслушиваясь в каждый треск.

— Товарищ полковник... задача провалена... штурмовой отряд ликвидирован... локация не зачищена... — голос майора, трусливо сбежавшего, бросив их на верную смерть, звучал виновато и приниженно.

— Майор, ты сейчас лично у меня будешь разжалован до рядового и пойдёшь на зачистку первым! Понял?! — рявкнул динамик голосом, полным холодной ярости.

— Виноват, товарищ полковник! Но мутанты оказались куда сильнее и непредсказуемее... Бойцы не имели ни единого шанса...

— С тобой я потом разберусь. Высылаю «Жнецов». А ты смотри и учись, как должны выполнять свою работу профессионалы. Конец связи.

В эфире вновь воцарилось лишь шипение.

Четверо людей в комнате смотрели друг на друга, и в их глазах читалось одно и то же понимание, тяжёлое, как могильная плита. С самой первой минуты, с того самого утра на плацу, когда зачитали приказ, они были лишь расходным материалом. Пешками в чьей-то безумной игре. Им подписали смертный приговор сразу, как только они сели в БМП. Ликвидация — либо тварями, либо «Жнецами». Это был просто эксперимент. Жуткий, циничный эксперимент больных ублюдков, для которых человеческая жизнь — не более чем статистика.

— Надо двигаться к штольне, — голос Волкова прозвучал неожиданно твёрдо, разрушая оцепенение.

— Зачем, командир? — удивился Марченко. — Там же...

— Там у них ещё один опорный пункт, — перебил его Алексей. — Должен пролить свет на всё это окончательно. Может, там найдём ответы, как выбраться. Или как заставить их заплатить.

Орлов посмотрел на часы, затем на забранное ставнями окно, за которым клубилась непроглядная тьма.

— Когда выдвигаемся?

Волков перевёл взгляд на Катю. Та всё ещё сидела, сжимая в руках пробирку с его кровью.

— На рассвете. — ответил он. — А пока... готовьтесь. И попробуйте поспать. Нам понадобятся все силы.

Он подошёл к столу и аккуратно, стараясь не смотреть на коллегу, накрыл ладонью тонкие пальцы Кати.

— Ты как?

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать.

— Я боюсь, Лёш. Не за себя. За тебя.

Он ничего не ответил. Только сильнее сжал её руку и отвернулся к окну, за которым, невидимая, но от того не менее реальная, поджидала их тьма, полная рычащих голодных тварей и неумолимо приближающихся «Жнецов».

Глава 6. Бойня.

Ночь в медпункте. Тишина, которая давит сильнее любого крика.

Волков так и не сомкнул глаз. Он сидел у стены, привалившись спиной к холодным кирпичам, и смотрел в темноту, которую не могли рассеять даже тусклые отблески догорающей свечи. Рядом, на импровизированных лежанках из старых одеял, спали его люди. Точнее, то, что от них осталось.

Катя свернулась калачиком, уткнувшись носом в свой рюкзак. Даже во сне её лицо оставалось напряжённым, а пальцы судорожно сжимали лямку. Марченко растянулся на спине и тихо посапывал, его очки лежали рядом на полу. Орлов устроился у самого входа, положив СВД рядом так, чтобы до неё можно было дотянуться за долю секунды. Даже во сне снайпер оставался начеку — его рука покоилась на прикладе.

А Волков смотрел на них и чувствовал, как внутри разрастается чёрная, липкая пустота.

Мысли ворочались тяжело, как камни. Он пытался сложить картину целиком, но видел лишь обрывки — рваные, окровавленные куски пазла, которые никак не желали стыковаться. Зачем их послали сюда? Почему командование выбрало именно их — зелёных, необстрелянных пацанов, над которыми смеялась вся часть? И главное — зачем Громову понадобилось убивать разведчика, который мог рассказать правду?

Вопросы бились в черепной коробке, как мухи о стекло, и не находили выхода.

А потом в голову полезли воспоминания. Они приходили без спроса, безжалостные и яркие, как вспышки.

Плотов, вечно ковыряющийся в двигателе и напевающий какую-то армейскую чушь себе под нос. Глеб Кузнецов, который одним движением закидывал на плечо ящик с патронами и подмигивал: «Командир, а слабо?». Его братья, неразлучные, как сиамские близнецы. Их разговоры о будущем, о том, кто первый получит офицерские звёзды. Глеб спорил, что он, потому что «я старше». А Костя смеялся и говорил: «Старше — не значит умнее». И Плотов влезал: «Мужики, да какие звёзды, нам бы лычки сержантов получить». Они не дожили, они уже не получат этих лычек.

Волков сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, но не спасала. Внутри всё горело — не огнём, а ледяной, кислотной яростью. Он чувствовал, как в крови пульсирует что-то чужое, как его тело меняется, становясь быстрее, сильнее, но одновременно — менее человеческим.

Он поднёс руку к лицу и посмотрел на неё в тусклом свете. Вены на запястье вздулись и отливали едва заметным желтоватым оттенком.

— Сколько ещё я продержусь? — прошептал он в пустоту.

Ответа не было.

Рация, оставленная Марченко включённой на случай, если вдруг поймают хоть какой-то сигнал, внезапно ожила. Из динамика, сквозь шум и треск помех, прорвался резкий, властный голос:

— Группа «Жнец», говорит полковник Мазуров. Приём.

Волков замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле.

С лежанок мгновенно вскочили все. Орлов уже держал винтовку, Марченко шарил рукой в поисках очков, Катя зажала рот ладонями, боясь выдать себя даже дыханием.

— Группа «Жнец» на связи! — ответил из рации грубый, прокуренный голос.

— Полевой эксперимент «Посев» завершён, — чеканил Мазуров. — Штурмовой отряд отработан как приманка. Неустойчивых к вирусу не обнаружено. Приступайте к фазе «Жатва».

В комнате повисла мёртвая тишина. Казалось, даже воздух перестал двигаться.

— Полная зачистка? — уточнил командир «Жнецов».

— Именно. Всех мутантов и всех свидетелей — обнулить. Конец связи.

Динамик погас, оставив после себя лишь тихое шипение.

И тогда Волков взорвался.

Он не крикнул — он взревел. Звук вырвался из его груди такой низкий, такой звериный, что Катя инстинктивно отшатнулась. В одно мгновение он опрокинул тяжёлый стол с документацией, бумаги взметнулись в воздух белыми птицами. Кулак врезался в стену, оставляя в кирпиче глубокую выбоину.

— А-а-а-а! — рёв перешёл в вой, полный такой боли и ярости, что у остальных кровь застыла в жилах.

Его лицо исказилось. Это была не просто злость — это было нечто первобытное, вырывающееся из самой глубины естества. Вены на шее, на висках, на руках вздулись до такой степени, что казалось, ещё немного — и кожа лопнет. Они пульсировали в такт бешеному сердцебиению, отливая тем самым мерзким жёлтым светом, что сочился из уличной ржавчины.

— Лёш! Лёша! — Катя бросилась к нему, но на полпути замерла, увидев его глаза.

Они горели. Жёлтым.

— Командир! — Орлов и Марченко вдвоём навалились на Волкова, пытаясь удержать его. Но это было всё равно что пытаться остановить грузовик голыми руками. Волков дёрнулся, сбрасывая их, как нашкодивших котят, и сделал шаг к выходу.

— Алексей! — голос Кати прорвался сквозь пелену бешенства. Тонкий, отчаянный, полный слёз. Она схватила его за руку, вцепилась мёртвой хваткой, повисла на нём всем телом. — Лешенька, пожалуйста, вернись! Пожалуйста!

Её прикосновение было тёелым. Живым. Человечным.

Волков замер. Жёлтый огонь в его глазах дрогнул, заколебался, словно наткнувшись на невидимую преграду. Он моргнул раз, другой — и пламя начало угасать, уступая место прежнему, усталому, но такому родному взгляду.

Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном. А потом его руки — всё ещё дрожащие от перенапряжения — медленно, неуверенно поднялись и легли Кате на спину. Он обнял её.

— Тише... тихо, Катён, — прошептал он хрипло, уткнувшись носом в её макушку. — Я здесь. Я никуда не уйду. Всё будет хорошо.

Она не верила ему. Конечно, не верила. Как может быть хорошо, когда мир рушится, когда их считают мясом, когда он сам превращается в чудовище у неё на глазах? Но она продолжала стоять, вцепившись в него, и чувствовать, как под её щекой бьётся его сердце. Живое. Человеческое. Её.

Орлов и Марченко переглянулись и молча отошли, давая им это мгновение. Сами они давно уже перестали быть просто сослуживцами. Они стали семьёй — странной, искалеченной войной семьёй, где каждый готов был умереть за другого. И сейчас они понимали: Волкову нужна Катя, чтобы остаться человеком. А Кате нужен Волков, чтобы не сойти с ума.

Утро наступило слишком быстро. Серый, мутный рассвет просочился сквозь щели в ставнях, разгоняя тьму, но не разгоняя страха.

Завтрак был скудным — остатки консервов, галеты, найденные в медпункте, и растворимый кофе, который Орлов с видом заправского бариста разлил по жестяным кружкам. Но после всего, что они пережили, даже это казалось пиром.

Катя сидела в углу и аккуратно укладывала в рюкзак свои вещи. Полевой микроскоп, набор реактивов, пробирки с образцами — всё это было не просто инструментами. Это было единственное, что осталось у неё от прошлой жизни.

Микроскоп подарила мама. За неделю до того, как её группа спецназа ушла на задание, с которого не вернулась. Катя помнила её руки — сильные, в мозолях от оружия, но такие нежные, когда она гладила дочь по голове. «Ты станешь лучшим медиком, Катюша. Я знаю».

Отец пропал после гибели матери. Просто исчез из её жизни — то ли не выдержал горя, то ли сам ушёл в какую-то тень, о которой Катя предпочитала не думать. Бабушка вырастила её, баловала, как могла, и тихо плакала по ночам, когда думала, что внучка не слышит. Она хотела, чтобы Катя стала врачом в обычной больнице, вышла замуж, нарожала внуков. Но Катя выбрала другое. Она пошла по стопам матери — в армию, в самое пекло. Чтобы чувствовать себя ближе к ней. Чтобы доказать, что она достойна.

Она подняла глаза и поймала взгляд Волкова. Тот что-то объяснял парням, показывая на карте маршрут к штольне, но на мгновение отвлёкся и посмотрел прямо на неё. И в этом взгляде не было желтизны. Только тепло. Только забота.

Катя улыбнулась и поняла: она сделала правильный выбор. Даже если этот выбор приведёт её в могилу.

Волков, заметив, что она наблюдает, кивнул ей и пододвинул поближе кружку с кофе и открытую банку тушёнки.

— Ешь давай, — сказал он мягко, но настойчиво. — Нам силы понадобятся.

Катя покраснела, но послушно взяла кружку. Кофе пах так, будто это был не растворимый порошок, а лучший в мире напиток. Консервы казались изысканным блюдом. Она с наслаждением жевала, наблюдая за парнями. Орлов, обычно хмурый и молчаливый, сейчас что-то оживлённо обсуждал с Марченко, даже позволяя себе скупые улыбки. Юра, поправляя сползающие очки, жестикулировал и расписывал, как они «наваляют этим ублюдкам». На миг, всего на миг, показалось, что это просто учения, просто очередной полевой выход, и ничего страшного не происходит. Идиллия длилась недолго.

Удар!

Мощный, сотрясающий всё здание удар пришёлся в одно из окон. Металлические ставни взвыли, прогнулись внутрь, оставив огромную рваную дыру. Сквозь щель хлынул ледяной воздух, а вместе с ним — визг, рычание, многоголосый вой, от которого кровь стыла в жилах.

— Они здесь! — крикнул Орлов, хватая винтовку.

Но Волков уже не слушал. Его лицо преобразилось. Исчезла усталость, исчезло сомнение — осталась лишь хищная, звериная радость. Уголки губ дрогнули в страшной ухмылке. Он схватил топор — тот самый, что нашёл в пожарке, — и рванул к выходу с такой скоростью, что воздух свистнул у него за спиной.

— Волков! — крикнул Орлов, но дверь уже захлопнулась за командиром.

— Валера, на чердак! — рявкнул Марченко, вскидывая автомат. — Прикрывай сверху! Я здесь!

Орлов метнулся наверх, перепрыгивая через ступеньки, его СВД уже была готова к бою. Марченко приник к щели в ставнях, поймал в прицел мелькающие ржавые тела и открыл огонь. Автомат затрясся в руках, выплёвывая гильзы с мерным, успокаивающим звоном.

— Катя! — крикнул Волков уже снаружи, и его голос перекрыл шум боя. — Закрой за мной дверь и никого не впускай, кроме меня!

— Есть! — выдохнула девушка.

Дверь лязгнула, захлопываясь за ним. Катя осталась одна. В руке — пистолет, в ушах — грохот выстрелов и вой тварей. А в груди — холод, ледяной и тяжёлый. Но она не дрожала. Она заняла позицию у двери, контролируя и вход, и лестницу на чердак. Маленькая, хрупкая, но сейчас — боец. Элитно-штурмовой группы. Дочь своей матери. Боевая единица отряда Волкова.

Снаружи творился ад.

Волков вылетел из двери и на мгновение замер, оценивая ситуацию. Их было много. Не меньше трёх десятков жёлтых глаз горели в предрассветном сумраке, окружив медпункт плотным кольцом. Мерзкие, сгорбленные фигуры скалили пасти, из которых текла тягучая ржавая слизь. Они ждали. Словно знали, что добыча сама выйдет им в руки. В голове Волкова промелькнули лица. Плотов, братья Кузнецовы, разведчик у колодца, старый библиотекарь. И Катя. Катя, которая сейчас там, за дверью, с пистолетом в дрожащих руках.

— Не дождётесь, — прошептал он и прыгнул в гущу.

Танец смерти начался. Топор свистел в воздухе, описывая немыслимые дуги. Волков не просто рубил — он кромсал. Головы тварей лопались, как переспелые тыквы, разбрызгивая вокруг маслянистую жижу. Конечности отлетали в стороны, тела падали под ноги, но он не останавливался. Он двигался быстрее, чем можно было уследить, уходя от ударов, нанося свои, снова уходя.

Сверху бил Орлов. Каждый его выстрел находил цель — жёлтые глаза гасли один за другим. СВД работала как часы, размеренно и смертоносно.

Из окна строчил Марченко, поливая свинцом фланги, не давая тварям зайти командиру в спину.

Но их было слишком много.

Топор затупился. Волков чувствовал это каждым ударом — вместо того чтобы рубить, лезвие теперь дробило, вязло в костях, требуя больше силы, больше времени. Под ногами хрустели тела, мешая двигаться, сбивая темп.

И тут — хруст! Рукоять топора не выдержала и переломилась пополам.

На мгновение Волков замер, глядя на бесполезный обломок в руке. Этого мгновения хватило. Две твари бросились на него одновременно. Он увернулся от одной, но вторая вцепилась ему в ногу. Челюсти сомкнулись на икре, и огненная, адская боль пронзила всё тело. Волков закричал — не от страха, от ярости и боли. Тут же вторая тварь впилась ему в плечо. Кровь хлынула ручьём. Но это была уже не совсем кровь — густая, тёмная, с ржавым отливом.

Собрав волю в кулак, Волков вырвался из пастей, оставляя в них куски собственной плоти. Он выхватил из разгрузки боевой нож и встал в стойку, готовый дорого продать свою жизнь.

Но твари не спешили. Они отступили на шаг, окружая его, наслаждаясь моментом. Жёлтые глаза горели торжеством.

И вдруг вдалеке послышался звук, от которого сердце Волкова пропустило удар.

Рёв мотора. Рёв двигателя БМП.

Старая, видавшая виды бронемашина вылетела из-за угла и, не сбавляя хода, врезалась в толпу тварей. Тела разлетались под гусеницами, раздался хруст и визг. Волков, воспользовавшись замешательством, рванул в сторону, но одна из тварей, изловчившись, вцепилась ему в руку — в ту самую, где был нож. Ярость захлестнула его с новой силой. Он схватил тварь за голову свободной рукой и сдавил так, что череп хрустнул и лопнул, как яичная скорлупа. Ржавая жижа брызнула ему в лицо.

В этот момент дверь медпункта распахнулась и на пороге появилась Катя.

Она выбежала, чтобы помочь, но замерла, увидев его. Глаза Волкова горели жёлтым — ярко, нестерпимо, как два прожектора. Кожа на лице побледнела, стала почти серой. Из ран на руке и ноге сочилась не кровь — та самая ржавая слизь. Он стоял над телом твари, тяжело дыша, и в его взгляде не было ничего человеческого.

Но для Кати он всё равно оставался её Волковым. Она не испугалась. Она вскинула пистолет и, целясь поверх его плеча, тремя точными выстрелами сняла двух тварей, пытавшихся подобраться сзади.

— Лёша, назад! — крикнула она, и её голос прозвучал как приказ.

БМП тем временем развернулась, подминая под себя ещё несколько мутантов. С лязгом откинулся люк механика-водителя, и оттуда показалось лицо, которое никто из них не ожидал увидеть. Капитан Зарубин.

— Волчата, живо на броню! — рявкнул он, и в его руках одна за другой полетели гранаты. Взрывы разметали ближайших тварей, давая группе драгоценные секунды.

Марченко вылетел из здания первым, навьюченный всеми рюкзаками сразу. Он двигался с нечеловеческой для такой ноши скоростью и буквально взлетел на броню, занимая место у пулемёта.

— Орлов! — заорал Волков, отбиваясь ножом от наседающих тварей. — Живее!

Снайпер появился в окне чердака, лихорадочно оценил расстояние и прыгнул. Приземлился неудачно, подвернув ногу, но тут же вскочил и рванул к машине. Волков прикрывал его, всаживая нож в каждую тварь, что пыталась приблизиться.

— Давай! — крикнул он, когда Орлов вскарабкался на броню и нырнул в люк, чтобы помочь Марченко с огнём.

БМП тронулась. Волков сделал несколько стремительных прыжков и, ухватившись за поручень, закинул себя внутрь десантного отсека, прямо в объятия Кати.

— Уходим! — заорал Зарубин, и машина, взревев двигателем, рванула с места.

Орлов и Марченко вели шквальный огонь из всех орудий, не давая тварям преследовать их. А в десантном отсеке Катя, не обращая внимания на тряску и грохот, разрывала индивидуальные перевязочные пакеты и накладывала жгуты на раны Волкова.

Она плакала. Потому что из ран текла не кровь. Потому что под её пальцами кожа была неестественно бледной. Потому что когда она заглянула в его глаза, там горели два жёлтых огонька.

Её мир рушился. Ей было плевать на ржавых, на жнецов, на предательство командования. Ей было плевать на весь мир. Потому что её мир, её Лёша, уходил от неё — превращался в нечто, чего она боялась больше смерти.

Минут через двадцать бешеной гонки БМП наконец остановилась. Двигатель заглох, и наступила оглушительная тишина. Они выбрались наружу и замерли, глядя на фигуру у брони.

Капитан Зарубин стоял, опершись на ствол пулемёта, и смотрел на них. За эти несколько дней он постарел лет на десять. Глубокие морщины прорезали лицо, седина густо посеребрила виски, а глаза... глаза были полны такой боли, что у Кати сжалось сердце.

— Привет, волчата, — сказал он тихо, и в его голосе было столько тепла, столько невысказанной нежности, что Орлов, обычно сдержанный похожий на глыбу льда, шагнул вперёд и обнял его. За ним Марченко. Потом Катя.

Они обнимали его, как дети, нашедшие отца после долгой разлуки. Прижимались к нему, впитывая его тепло, его силу, его уверенность. Он был здесь. Он пришёл. Он не бросил их. И только Волков стоял в стороне.

Он стоял, опустив голову, и смотрел себе под ноги. Комок подкатил к горлу, такой огромный, что дышать стало невозможно. А потом слёзы хлынули сами — беззвучно, неудержимо, вымывая из души всю боль, всю вину, всё отчаяние, что копилось эти дни.

— Лёх, прекращай, — Зарубин подошёл к нему и положил тяжёлую руку на плечо. По-отечески. По-родному.

— Командир... я... — голос Волкова сорвался. — Я подвёл всех. Я подвёл их. Я подвёл вас.

— Это не твоя вина, — твёрдо сказал капитан. — Ты и так получил сполна.

— Да плевать мне на это! — вскипел Волков, и в его глазах снова мелькнула желтизна. — Я не смог их спасти! Плотова, братьев... Я их командир! Я должен был!

— Ты спас её, — Зарубин кивнул на Катю, которая смотрела на них со смесью надежды и ужаса. — Она твой лучик света, Лёша. Держись за неё. Ты спас своего снайпера. Ты спас своего техника. Я видел, как ты с голыми кулаками бросался на мутантов, чтобы выиграть им время. Не смей себя винить. Слышишь? Не смей!

— Но... — попытался возразить Волков.

— Младший сержант Волков! — голос Зарубина стал жёстким, командирским. — Я приказываю тебе взять себя в руки!

Волков дёрнулся, вытянулся по стойке смирно.

— Есть!

Он поднял глаза. Жёлтое свечение ударило в лицо капитана, но тот даже не моргнул. Только нахмурился, разглядывая изменения в своём лучшем бойце.

— Разберёмся, — пообещал он. — Всему своё время.

Только сейчас Волков огляделся по-настоящему. Они стояли у входа в старую штольню. Рядом темнели корпуса чёрных фургонов — тех самых, о которых говорил библиотекарь Фёдор. Чуть поодаль высилась водонапорная башня, а на ней — свежеустановленная вышка дозорного с антеннами и прожекторами.

Но больше всего поражал вход в штольню. Вместо старой, заколоченной досками дыры там теперь красовалась массивная гермодверь — такая же, как на секретных объектах. А рядом, аккуратно сложенные штабелями, стояли ящики с новеньким оружием и патронами.

— Ну что, волчата, — Зарубин обвёл их взглядом, и в уголках его губ дрогнула тёплая, почти счастливая улыбка. — Идём?

И они пошли. Вперёд — в неизвестность, к ответам, к новой битве. Вместе. Как одна семья. Как стая волков, которая движется вперёд осваивая новые земли.

Глава 7. Правда.

Проверив рации и настроив связь, Валера, прихрамывая, полез на вышку. После того отчаянного прыжка с чердака медпункта нога давала о себе знать с каждым шагом — острой, ноющей болью, от которой сводило судорогой. Решение оставить его в наружном карауле было единственно верным. Катя быстро осмотрела повреждённую конечность, её пальцы, профессиональные и чуткие, ощупали сустав.

— Вывих, — вынесла она вердикт, уже доставая из аптечки эластичный бинт. — Сильный. Если наступишь — хуже будет. Придётся тебе сегодня поработать наблюдателем.

— Да я хоть на ушах стоять готов, лишь бы дело делать, — буркнул Орлов, морщась от боли, когда Катя туго зафиксировала ногу плотным жгутом-фиксатором. — Ладно, командир, — обратился он к Волкову. — Я наверху. Если что — сразу сигнал.

— Смотри в оба, Валер, — Волков положил руку ему на плечо, и в этом жесте было столько тяжелой, мужской заботы, что Орлов только кивнул.

Остальные, прихватив из ящиков возле входа несколько цинков с патронами, шагнули в чёрный проём гермодвери.

Внутри штольни их встретила тишина. Злая, настороженная, готовая в любой момент взорваться.

Тусклые лампы, развешанные с интервалом в несколько метров, едва разгоняли тьму, оставляя пространство между ними заполненным липким, густым полумраком. Воздух был спёртым, сырым, тяжёлым — им было трудно дышать, каждый вдох приходилось продавливать в лёгкие. Стены, казалось, давили со всех сторон, сжимая пространство.

Сама пещера была огромной — явно расширенной и укреплённой уже в наши дни, с бетонными перекрытиями и следами недавней стройки. Но это не имело значения. Имело значение только одно: что их здесь ждёт.

— Командир, — голос Волкова прозвучал глухо, но в нём чувствовалось то напряжение, которое он пытался сдерживать. — Как ты здесь оказался? И как ты нас нашёл?

Зарубин шагал чуть впереди, его фигура в полумраке казалась высеченной из камня. Он обернулся, и даже в тусклом свете было видно, как болезненно дрогнули его глаза.

— После того как вы уехали, я места себе не находил, — голос капитана звучал глухо, с хрипотцой. — Я рвал и метал. Требовал, чтобы меня отправили следом. Пытался собрать хоть какую-то группу. Обещал всё, что угодно. Но никто не хотел меня слышать. — Он сжал кулаки так, что кости хрустнули. — Мне просто отвечали: «Капитан, именно для этого их и готовили».

— Не совсем для этого, я так полагаю, — хмуро вставил Марченко, нервно поправляя очки. Его автомат был наготове, палец на спусковом крючке.

— Верно говоришь, Юрок. Совсем не для этого, — кивнул Зарубин. — После того как меня везде, скажем мягко, послали, я принял решение. Я не мог больше сидеть и ждать. — Он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — В общем, я выкрал с парка одну БМП. Старую, видавшую виды, но на ходу. И рванул сюда. Два дня я пытался пробиться в эфире, найти вас. Но тут всё плотно глушат. Сигнал не проходит дальше пары десятков метров. А сегодня услышал стрельбу — и рванул на звук. Хорошо, что успел.

Катя, шедшая почти вплотную к Волкову, тихо сказала:

— Вы очень вовремя, товарищ капитан. Если бы не вы...

Она не договорила. Да и не нужно было. Все и так понимали.

Зарубин перевёл взгляд на Волкова, и его глаза стали жёсткими, изучающими.

— Алексей. А давно ты уже такой?

Волков дёрнулся, словно от удара.

— Какой? — спросил он, и в его голосе проскользнули нотки, которых раньше не было — звериные, настороженные.

— Вот такой... — Зарубин сделал паузу, подбирая слово. — Нервный.

Волков опустил голову, сжимая и разжимая кулаки. Видно было, как ему тяжело держать себя в руках.

— Прости, командир. Я... я не знаю, что со мной. Меня укусили. В первый же день, потом в медпункте, когда мы отбивались. И теперь... — он поднял глаза, и в полумраке блеснула едва заметная желтизна. — Я чувствую, что меняюсь. Может, обращаюсь.

— Попробуй продержаться, — твёрдо сказал Зарубин, положив руку ему на плечо. — Может, здесь мы найдём ответы. А если нет — будем думать дальше. Ты не один, слышишь?

Волков только кивнул и, не говоря ни слова, вырвался вперёд, оставив группу позади. Он шёл теперь первым, намеренно держась на расстоянии. Он боялся. Не смерти — боялся, что если потеряет контроль окончательно, то нападёт на своих со спины. Нападёт на неё. А этого он не мог допустить.

Но был ещё один страх, глубокий и постыдный. Ему нравилось то, что с ним происходило. Нравилась эта нечеловеческая скорость, эти молниеносные рефлексы, эта сила, позволявшая разрывать тварей голыми руками. Он видел в темноте, слышал то, что не слышал никто, чувствовал запахи за сотню метров. Он был совершенным оружием. И эта мысль, как паразит, сверлила мозг, нашёптывая: «Зачем тебе лечиться? Ты можешь стать богом среди этих людей».

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Но голос не уходил. Он ждал.

Тем временем группа всё глубже погружалась в недра штольни. Тишина здесь была особенной — она не просто давила на уши, она проникала внутрь, заполняя собой пустоты в душе. Ни персонала, ни охраны, ни ржавых, ни даже трупов. Ничего. Пустота.

— Это странно, — прошептал Марченко, и его шёпот прозвучал как крик в этой могильной тишине. — Такое огромное сооружение, столько оборудования — и ни души. Словно они просто встали и ушли.

— Или их кто-то увёл, — мрачно ответил Зарубин.

Через пять минут ходьбы они вошли в огромный зал. Это был настоящий научный центр, спрятанный под землёй. Компьютеры, мониторы, хирургические столы, закрытые стеклянные боксы, сотни пробирок, колб, медицинского оборудования — всё самое современное, последнее слово техники. Под высоким потолком висели четыре огромных плазменных панели, на которые, судя по всему, выводилась общая информация. И здесь тоже было пусто. Ни звука, ни движения. Только слабое гудение аппаратуры.

— Ну что? — Зарубин обвёл взглядом своих людей. — Осмотримся?

— А что нам ещё остаётся? — усмехнулся Марченко, но усмешка вышла нервной.

— И то верно, — кивнул капитан.

Группа разошлась по разным углам лаборатории, вороша бумаги на столах, вглядываясь в мониторы компьютеров, изучая записи на планшетах. Информации было много, но она казалась разрозненной, не складывалась в единую картину. Пока в комнату не вошла она.

Женщина появилась словно из ниоткуда. В дальнем углу, который почти не освещался, оказалась дверь — то ли уборная, то ли комната отдыха. Оттуда она и вышла.

— Вы кто такие? — голос у неё был строгим, но в нём чувствовалась паника. Она поправила очки, пытаясь сохранить самообладание.

Волков вскинул автомат, но не направил — скорее рефлекторно.

— Штурмовой отряд «Гамма», — отчеканил он по-уставному. — А вы?

— Это секретный объект! Секретная информация! — женщина явно пыталась взять ситуацию под контроль, но голос дрожал.

— Мне плевать! — Волков взорвался мгновенно. Гнев накрыл его волной, горячей и липкой. Он не контролировал это — эмоции выплёскивались наружу, как лава из жерла вулкана.

— Я прошу вас покинуть объект! — женщина попятилась, наткнулась спиной на стол.

— Либо ты говоришь, — Волков сделал шаг вперёд, и его голос упал до рычащего шёпота, — либо ты сдохнешь.

— Лёш! Не надо! — закричала Катя, бросаясь к нему.

— Алексей! — рявкнул Зарубин, пытаясь достучаться до сержанта.

— Заткнитесь! — Волков обернулся к ним, и его голос звучал нечеловечески, низко, вибрирующе. В глазах полыхнуло жёлтое.

А потом он прыгнул. Один прыжок — и он пересёк всю огромную комнату, оказавшись рядом с женщиной. Рука, усиленная вирусом, сомкнулась на её горле. Он наклонился к ней, втягивая воздух, обнюхивая, как зверь, поймавший добычу. Слюна капала с его губ, глаза горели жёлтым огнём.

— Отпустите меня! — закричала женщина, и в её голосе уже не было строгости — только животный ужас.

— Информация! — рявкнул Волков, сжимая пальцы сильнее. Женщина захрипела.

— Это секретно... нужен допуск... разрешение... — прохрипела она, пытаясь вырваться.

— А-а-а-а! — рёв Волкова прокатился по подземелью, отражаясь от стен. — Меня кинули сюда, как мясо! Моё командование меня предало! Из меня сделали подопытного кролика! Я потерял друзей! Я превращаюсь в тварь! — он тряхнул женщину, как тряпичную куклу. — И ты будешь говорить мне про разрешение?!

— Я... я всё скажу! — закричала женщина, захлёбываясь слезами. — Только отпустите! Пожалуйста!

Волков разжал пальцы. Женщина рухнула на колени, хватая ртом воздух, массируя шею. Она переводила затравленный взгляд с одного бойца на другого, ища защиты. Но защищать её никто не собирался.

Группа подошла ближе, окружая её плотным кольцом.

— Моё имя Лидия, — начала женщина, всё ещё тяжело дыша. — Я ведущий специалист по генной инженерии частной компании «Арес». Это наш полевой научный модуль. Здесь мы тестировали опытный образец вируса «Тень».

— Делали «Тень», а получилась «Ржавчина», — усмехнулся Марченко. В его голосе не было веселья, только горькая ирония.

— Мне понятен ваш сарказм, — обиженно поджала губы Лидия. — Но позвольте мне продолжить.

— Продолжай! — рявкнул Волков, и женщина вздрогнула.

— Вирус... или правильнее сказать, разработка, — Лидия говорила теперь быстро, захлёбываясь словами, — заключалась в том, чтобы наделить человека сверхчеловеческими рефлексами, скоростью, силой. Но в ходе исследований мы выяснили, что... — она запнулась, — что вирус отключает у носителя все чувства и эмоции. Абсолютно. Человек превращается в идеального солдата, который не знает страха, боли, сомнений.

— Идеального убийцу, — тихо сказал Зарубин.

— Да. Идеального убийцу, — кивнула Лидия. — Нашему командованию это понравилось. Но возник вопрос управления. Как контролировать армию, у которой нет чувств и вообще разума? И тогда мы запустили тесты новой модификации — «Тень-2». Она должна была наделить носителя ещё большей силой, но с фрагментом... как бы это сказать... фрагментом «Альфы».

— То есть найти вожака, — перебила её Катя. — Который будет управлять армией, оставаясь при этом неподверженным вирусу?

Лидия удивлённо посмотрела на девушку.

— Всё верно. Это была бы лучшая в мире армия. Сильная, стойкая, не обсуждающая приказов. Идеальное оружие.

— Сделать ублюдков, которые не задают вопросов и выполнят любой приказ, — Волков снова закипал. — Даже если это приказ расстрелять детей?

— В том числе, — спокойно ответила Лидия, и в её глазах мелькнуло что-то странное — то ли вызов, то ли восхищение. — И, как я вижу, молодой человек, вы неустойчивы к вирусу. Вы не превратились полностью. Это уникально. Если немного доработать ваше ДНК, вы вполне сможете управлять ими.

— Его можно вылечить? — дрожащим голосом спросил Марченко. Он боялся ответа, но должен был спросить.

— Конечно, — Лидия пожала плечами с пугающей лёгкостью. — Антидот есть. На случай непредвиденных обстоятельств. Он в сейфе. Но зачем он вам? — она улыбнулась, и улыбка её была страшной. — Разве вам, младший сержант, не нравится ваше новое состояние?

Катя шагнула вперёд, и в её руке появился пистолет. Она направила его на Лидию, и глаза её горели холодной, спокойной яростью.

— Вылечи его.

— Милочка, — усмехнулась Лидия, глядя на неё снисходительно, почти с жалостью. — Ты ведь не выстрелишь. Ты же девочка, ты медик. Ты клялась жизнь спасать, а не отнимать.

Бах! Бах! Эхо ещё несколько секунд гуляло по коридорам пещеры.

Два выстрела прогремели оглушительно громко в замкнутом пространстве. Пули вошли в стену буквально в паре сантиметров от правого уха Лидии. Женщина закричала, присела, зажимая уши ладонями. Из-под пальцев потекла кровь — лопнула барабанная перепонка.

Катя перевела ствол и упёрла его прямо в лоб учёной.

— Следующий — между глаз, — сказала она тихо, но в этом шёпоте было больше стали, чем в любом крике. — Ты не знаешь, на что я способна ради него.

Лидия смотрела на неё с ужасом, впервые осознав, что эта «девочка» опаснее любого монстра снаружи.

— Я бы... я бы и хотела помочь, — залепетала она, зажимая кровоточащее ухо. — Но код от сейфа я не знаю. И образец не проходил опытов на людях. Не было возможности.

— Другого варианта нет, — решительно сказал Марченко. — Надо рискнуть.

— Я согласна, — кивнула Катя, не опуская пистолета.

Волков подошёл к сейфу. Металлическая дверца казалась надёжной, толстой, но для него сейчас это не было преградой. Он дёрнул ручку — раз, другой, а потом просто вырвал дверцу с мясом, с хрустом ломающегося металла. Внутри, на бархатной подложке, лежала одна-единственная пробирка с ярко-красной жидкостью.

Лидия, превозмогая боль, взяла шприц, проткнула резиновую пробку и набрала антидот. Она медлила. Каждое её движение было нарочито замедленным. Она смотрела Волкову в глаза, и в её взгляде читалась странная смесь — надежда и страх одновременно. Она пыталась заставить его сомневаться. И внутри Волкова действительно зашевелился тот самый голос — голос вируса, голос силы, голос зверя.

«Зачем тебе это? Ты станешь слабым. Ты снова будешь бояться. Ты потеряешь её. Останься со мной — и ты сможешь защитить их всех».

Волков замер. Рука с иглой зависла в воздухе.

И в этот момент Катя шагнула к нему. Она взяла его за руку — ту самую, что ещё минуту назад душила учёную. Посмотрела в его глаза, в которых боролись жёлтый огонь и человеческая боль.

— Лёша, — прошептала она так тихо, что слышал только он. — Я не смогу без тебя. Пожалуйста, вернись.

Этот взгляд — полный любви, страха и надежды — пробил ту пелену, что окутывала его сознание. Он ухватился за него, как за спасительную нить, как за последний якорь в бушующем море.

— Вкалывай, — приказал он Лидии, и голос его, хоть и был хриплым, снова стал человеческим.

— Хоть бы получилось, — прошептала Катя, закрывая глаза.

— Что бы ни случилось, — Волков сжал её пальцы, — Живи.

Игла вошла в кожу. Красная жидкость потекла по венам, и Волков почувствовал, как по телу разливается жгучий холод. Кожа, которая уже начала сереть и твердеть, покрываясь подобием чешуи, вдруг пошла пятнами. Глаза потускнели, желтизна ушла, уступая место привычной серо-голубой радужке. Но вместе с ней уходили и силы.

Он рухнул на колени, и его вырвало. Изо рта и носа хлынула густая, вонючая ржавая слизь, выходя из него целыми потоками. Он кашлял, задыхался, извивался в конвульсиях, но продолжал сжимать руку Кати, не отпуская.

Когда приступ закончился, он поднял на неё глаза. Обычные. Человеческие. Усталые.

— Жаль, — раздался за спиной насмешливый голос Лидии. — Ценный был объект. Теперь вас всех ликвидируют.

Марченко резко обернулся.

— Что ты имеешь в виду?

— То и имею, — Лидия улыбалась, и в этой улыбке было торжество обречённого. — Весь наш разговор транслировался в главный штаб «Ареса». Вы слишком много знаете. И теперь вы не представляете для них никакой ценности. Только угрозу.

— Сука! — выдохнула Катя, вскидывая пистолет.

— Заткнись, потаскуха! — Лидия вдруг перестала бояться. Она смотрела на Катю с ненавистью, с презрением. — Жнецы прежде чем убить тебя, наиграются с твоим грязным ртом. А потом я сама пущу тебе пулю в лоб. Обещаю.

Волков, только что корчившийся на полу, вскочил в одно мгновение. Его рука снова сомкнулась на горле учёной. Но теперь в его глазах не было желтизны — только ледяная, человеческая ярость.

— Заткнись, тварь, — прорычал он, сжимая пальцы.

— Ты выжил? — Лидия не испугалась. Она смотрела на него с искренним удивлением. — Странно. Сыворотка антидота с вероятностью семьдесят процентов должна была убить тебя.

— Ты сдохнешь первая, — пообещал Волков.

— Нет, милый, — она рассмеялась, и смех её был страшным. — Мы умрём вместе.

Её рука, незаметно скользнувшая в карман халата, вынырнула с небольшим пультом. Красная кнопка.

— Нет! — закричала Катя.

Но было поздно. Лидия нажала на кнопку, и по всему залу, на стенах, на колоннах, на потолке — заморгали красные лампочки детонаторов. Заряды взрывчатки, вмонтированные повсюду, ожили. Противный, высокочастотный писк заполнил пространство, отдаваясь в висках пульсирующей болью.

— Пять минут, — объявила Лидия, и её голос потонул в нарастающем писке. — У вас есть пять минут. Бегите, зверушки, бегите! — она зашлась истерическим хохотом.

Волков отпустил её шею. Смотреть на неё больше не было времени.

— Гори в аду, — бросил он коротко и обернулся к своим.

Зарубин, Марченко, Катя — они смотрели на него, и в их глазах читалось одно: бежать. Сейчас же.

— На выход! — рявкнул Волков, и они рванули с места, оставляя позади безумную учёную и зал, который через считанные минуты превратится в братскую могилу.

Пять минут. Тьма впереди. Ненормальная сзади. И где-то там, на поверхности, ждал Орлов на вышке, ждала новая битва.

Время пошло.

Глава 8. Волчата.

Рация зашипела, прорываясь сквозь гул бегущих ног и тяжёлое дыхание.

— Приём! Командир, тут ещё фургоны подъезжают. Что делать? — голос Орлова звучал напряжённо, но снайпер держал себя в руках.

— Не давай им приблизиться, открывай огонь! — крикнул Волков на бегу, лавируя между бетонных опор узкого коридора.

Пауза. Выстрелы вдалеке. И снова голос в рации, теперь с нотками, от которых у Волкова похолодело внутри:

— А ещё тут на башне что-то пикает... Это плохо, да?

Волков споткнулся, но устоял.

— Это очень хреново, Валер! Отстреливай фургоны, держи их на расстоянии! Мы скоро будем!

— Есть!

Группа продолжала бежать по узкому, сырому коридору штольни. Затхлый воздух, тяжёлый и спёртый, сбивал дыхание, врывался в лёгкие колючим холодом, замедлял каждое движение. Казалось, сама тьма вокруг них сгустилась и давила на плечи, пытаясь прижать к земле, не выпустить наружу. Лампы над головой мигали, отбрасывая длинные, искажённые тени, которые плясали по стенам, словно призраки тех, кто уже не выберется отсюда.

— Почему хреново, Лёх? — Марченко, тяжело дыша, поравнялся с Волковым. Его очки запотели, и он то и дело смахивал капли пота со лба.

— А? Что? — Волков не сразу понял вопрос.

— Ты Валерке сказал, что всё очень хреново. Почему?

Волков на мгновение прикрыл глаза, прокручивая в памяти то, что успел прочитать в лаборатории, пока они искали антидот.

— Пока мы изучали ту комнату, я наткнулся на записи. В водонапорной башне... они закачали туда хлор и аммонал. — Он сглотнул, чувствуя, как пересыхает горло. — Это даст газ. При взрыве образуется огненное облако. Оно выжжет всё в радиусе нескольких километров.

— И что нам делать? — Катя, бежавшая следом, побледнела так, что даже в полумраке было видно, как кровь отлила от её лица.

— Бежать, — коротко ответил Волков.

— Куда?! — в её голосе зазвенели слёзы отчаяния. — Мы не проедем несколько километров за три минуты! Облако нас настигнет, Лёша! Мы не успеем!

Волков резко остановился.

Он повернулся к ней — и Катя дрогнула, сделав шаг назад. В его глазах, ещё недавно горевших жёлтым огнём, сейчас была только боль и решимость. Он шагнул к ней, сокращая расстояние, и его ладони — тяжёлые, мозолистые, ещё хранящие тепло недавнего боя — легли на её щёки. Так аккуратно, так нежно, что Катя забыла, где они находятся. Забыла о взрывах, о смерти, бегущей по пятам, о том, что мир вокруг рушится в огне. Она видела только его глаза.

— Я сделаю всё, чтобы спасти тебя, — произнёс он тихо, но каждое слово врезалось в её сознание, как клятва. — Поняла?

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Бежим? — он улыбнулся. Устало, но тепло. По-человечески.

— Угу, — выдохнула она, чувствуя, как слёзы обжигают глаза, но внутри разливается тепло, сильнее любого пожара.

И они побежали. Вместе. К свету в конце тоннеля, который мог оказаться последним, что они увидят.

Наружу они вырвались, когда небо уже начало багроветь от приближающейся катастрофы.

Вдали, метрах в трёхстах, чёрными жуками ползли четыре фургона. Люди в чёрной форме, рассредоточившись, пытались приблизиться к штольне, но каждый их шаг встречал точный, неумолимый выстрел. Орлов работал. Он лежал на вышке, вросший в приклад своей СВД, и каждое его движение было выверено до миллиметра. Выстрел — и один из бойцов в чёрном оседал на землю. Выстрел — ещё один падал, даже не успев вскинуть автомат. Он комментировал каждый попадание, бормоча себе под нос:

— Первый... готов. Второй... тоже не жилец. Третий, сука, прыгает, но куда ты от пули...

Сейчас он делал то, для чего был рождён. Он вёл бой один против десятков. И побеждал. Профессионалы из «Жнецов» были бессильны против хладнокровного гения, затаившегося на старой водонапорной башне.

— У нас осталось минуты две, может, меньше! — крикнул Марченко, взглянув на часы. Его лицо было серым от напряжения.

— Прыгаем в БМП и мчим к школе! — скомандовал Волков.

— А что там? — не понял техник.

— Там есть бункер. Старый, советский, ещё с холодной войны. — Волков уже бежал к броне. — Я надеюсь, он сможет нас укрыть.

— А если нет? — Катя догнала его, схватив за рукав.

Волков обернулся. Посмотрел на неё — и в этом взгляде было всё: страх за неё, надежда, любовь и отчаяние.

— У нас нет выбора, маленькая. — Он коснулся её руки. — Надо рискнуть.

Они запрыгнули в БМП. Марченко, не мешкая, занял место наводчика и, развернув башню, открыл огонь из ПКТ. Крупнокалиберные пули 7,62 косили пространство перед фургонами, не давая «Жнецам» высунуть головы. Старая, видавшая виды советская машина в очередной раз показала, что она — настоящее оружие войны, созданное для того, чтобы выживать в аду.

Зарубин плюхнулся на место механика-водителя, прогревая двигатель. Рёв мотора заполнил всё вокруг. Катя нырнула в десантный отсек и протянула руку Орлову, который уже спускался с вышки, припадая на больную ногу, но не теряя скорости.

Волков, высунувшись из башни по пояс, вскинул автомат. Короткие, аккуратные очереди ложились рядом с людьми в чёрном, заставляя их прятаться. Он не целился в них. Не мог. Не сейчас. Даже зная, что эти люди пришли убивать его и его друзей, он не был готов переступить эту черту. Пока не был.

Орлов влетел в люк, Волков нырнул следом, задраивая крышку.

— Погнали! — заорал он.

Зарубин вдавил педаль газа в пол. БМП, взревев двигателем, сорвалась с места, оставляя за собой клубы пыли и дыма.

— Школа! Где школа?! — крикнул капитан, вглядываясь в карту местности, заученную наизусть.

— Прямо! Километр! — Волков переключился на управление основным орудием. — Жми, командир!

БМП неслась, подпрыгивая на ухабах, гусеницы взрывали землю, оставляя за собой глубокие борозды. Секунды тянулись бесконечно, каждая била в виски, как молот. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

Погони не было. Либо «Жнецы» поняли, что преследовать броню на своих фургонах бессмысленно, либо они просто сбежали, почуяв, что через мгновение здесь наступит апокалипсис.

Взрыв прогремел, когда до школы оставалось метров триста.

Ослепительная вспышка озарила горизонт, и в небо взметнулось огромное облако — жёлтое, ядовитое, жадно расползающееся во все стороны. Оно росло, пожирая небо, наливаясь багровым светом.

— Ещё минута — и второй залп! — закричал Зарубин, не сбавляя скорости. — Тогда это дерьмо загорится!

БМП влетела во двор школы, взвизгнув тормозами.

— На выход! Живее!

Они выпрыгнули из машины, осматриваясь. Старое здание школы, обшарпанное, с выбитыми стёклами, выглядело мрачно и неприветливо. Но где здесь бункер? Никто не знал. Молодые бойцы никогда не видели таких убежищ, только в учебниках по гражданской обороне.

И тут из-за угла, из подворотен, из окон школы полезли они. Ржавые... Сотни жёлтых глаз зажглись в полумраке. Они лезли отовсюду, словно земля рождала их. Их вой смешивался с гулом приближающейся смерти с неба.

— Отстреливаемся! Прикрываем друг друга! — заорал Волков, вскидывая автомат.

Бой закипел мгновенно. Короткие очереди, крики, рычание тварей. Патроны таяли с пугающей скоростью. Стрелять точно, в голову, в этой суматохе, на бегу, от усталости и боли было почти невозможно. Каждый промах отдавался эхом в душе.

— Я вижу люк! — закричала Катя, показывая рукой. — Там, во дворе, за теми кустами!

— Прикрываем! — рявкнул Зарубин, занимая позицию.

Они рванули к люку. Орлов, хромая, отстреливался, Марченко перезаряжал на бегу. Катя первой добралась до тяжёлой металлической крышки. Волков рванул её, открывая чёрный зев убежища.

— Катя, вниз! Живо! — приказал он.

Она нырнула в темноту. Следом Марченко, который, оказавшись внутри, сразу помогал спускаться Орлову. Снайпер, превозмогая боль, скользнул в люк.

Волков и Зарубин остались снаружи. Автоматы плевались огнём, сдерживая напирающую орду. Твари были уже в нескольких метрах. Их жёлтые глаза горели голодом.

— Лёха, прыгай! — закричал Зарубин, меняя магазин на автомате.

— Давай ты, командир! Я прикрою! — Волков всадил очередь в морду ближайшей твари.

— Прыгай, говорю! Я следом! — голос капитана сорвался на крик.

— Есть!

Волков, не мешкая, нырнул в люк, приземлившись на бетонный пол, больно ударившись локтем и спиной. Он тут же вскочил, готовый помочь командиру, поднял взгляд вверх и... Тишина.

Автоматная очередь гремела там, снаружи. Короткая, злая, отчаянная. А потом — пауза. Томительная, бесконечная, растянутая, как тетива перед выстрелом.

— Командир! — заорал Волков, бросаясь к лестнице. — Товарищ капитан!

Он полез вверх, но на верхних ступеньках появился силуэт. Зарубин стоял в проёме люка, заслоняя собой свет. Живой.

— Ты куда лезешь, придурок! — закричал он, но в голосе его не было злости. Только боль. И бесконечная, отцовская нежность.

— Да тебя не было! Я хотел... я думал... — Волков заикался, не в силах подобрать слова.

Зарубин посмотрел на него. Улыбнулся. Так, как улыбаются родному сыну, которого, быть может, видят в последний раз.

— Вали обратно. И проживи жизнь, волчонок.

— В смысле?! — Волков похолодел. — Что ты такое говоришь?!

— То и говорю, дурак, — голос капитана дрогнул. — Ручка сломана изнутри. Я сразу заметил. Закрыть люк можно только снаружи. — Он вздохнул, вытирая пот со лба. — Придётся мне остаться.

— Дай я закрою! Ты нужен им! — Волков рванулся вверх, пытаясь вылезти наружу.

Сильная рука Зарубина упёрлась ему в грудь, останавливая.

— Нет, Лёша. — Он смотрел прямо в глаза сержанту. — Им нужен ты. Ей нужен ты. — Капитан кивнул куда-то вниз, где в темноте затаилась Катя. — Скажи им... скажи, что я люблю вас. Всех. Вы мои волчата. — По его щеке скатилась слеза, оставляя мокрый след на пыльной коже. — Вы всегда будете волчатами Зарубина.

— Командир, нет! — закричал Волков, но капитан уже с силой толкнул его вниз.

Волков рухнул на бетон, больно ударившись спиной и головой. Локоть пронзила острая боль — кажется, выбил сустав. Но это были пустяки. Пустяки по сравнению с тем, как рвануло сердце. Он вскочил, бросился к лестнице, но люк над головой уже закрывался. Тяжёлый, металлический, навсегда.

— Нет! — заорал он, молотя кулаками по крышке. — Капитан! Командир! Не-е-ет!

Снаружи донеслись звуки. Очередь автомата Калашникова — короткая, злая, последняя. Крик. Мужской, отчаянный, полный любви и боли. А потом — оглушительный взрыв, от которого содрогнулась земля. Второй залп. Облако газа вспыхнуло, превращаясь в огненный ад.

И сразу после — тысячи, сотни тысяч визгов ржавых тварей, захлебнувшихся в пламени. А потом — тишина. Такая полная, такая абсолютная, что Волков слышал только бешеный стук собственного сердца.

Сколько они просидели в этом сыром, холодном, тёмном бункере — никто не знал. Часы потеряли смысл. Может, несколько часов. Может, сутки. Единственным источником света была свеча, найденная в ящике стола в одной из комнатушек. Она горела тускло, отбрасывая дрожащие тени на заплесневелые стены.

Они сидели вдоль стены, прижавшись друг к другу, пытаясь сохранить остатки тепла. Орлова лихорадило — вывих давал о себе знать, нужны были лекарства, но аптечка осталась в БМП. Марченко кашлял, ёжась от холода и сырости. Катя, подсвечивая слабым брелоком-фонариком, найденным в кармане, пыталась найти что-то полезное, но света едва хватало.

Никто не говорил. Слова застревали в горле, не в силах пробиться наружу.

— Что он сказал? — наконец спросила Катя. Её голос был тихим, хрупким, как тонкий лёд. — Перед тем как закрыл люк?

Волков поднял на неё глаза. По его щекам текли слёзы — он даже не замечал их.

— Что мы всегда будем волчатами капитана Зарубина.

Тишина стала ещё тяжелее.

— Почему он остался? — спросил Марченко, и в его голосе слышалась боль.

— Ручка сломана. Закрыть можно было только снаружи, — прошептал Волков.

— Как мы выберемся? — голос Орлова был хриплым, но в нём чувствовалась сталь, несмотря на лихорадку.

— Я не знаю, — честно ответил Волков. Он закрыл глаза, и перед ним встало лицо Зарубина. Его улыбка. Его последние слова.

Свеча догорела. Пламя дрогнуло в последний раз и погасло, погружая их в кромешную, непроглядную тьму. Они сидели молча. Часы тянулись бесконечно. Батарейки в фонариках садились одна за другой, свет становился всё тусклее, пока не погас совсем. Остался только слабый, почти бесполезный брелок Кати.

И вдруг — лязг. Металлический, грубый звук. Кто-то открывал люк снаружи.

Группа вскочила мгновенно, оружие вскинулось само собой. Слабый свет полился сверху, рисуя на полу бункера дрожащий прямоугольник.

— Выходите, — приказал голос. Чуждый, властный.

— Да хрен тебе! Сам спускайся! — зарычал Волков, вскидывая автомат. В его голосе не было страха — только готовая выплеснуться ярость.

— Отряд «Гамма», с кем я говорю? Кто командует отрядом? — голос оставался спокойным.

— Какая тебе разница?!

— Я генерал-лейтенант Соколов. Спускаюсь к вам. Не стрелять!

На лестнице показался мужчина. Средних лет, подтянутый, в безупречной форме, без оружия. Он щурился, привыкая к темноте после яркого света, и медленно спустился вниз.

— Успокойтесь, ребята, — сказал он мягко. — Я из контрразведки Генерального штаба. Я без оружия. Кто здесь главный?

Волков опустил автомат, но не убрал. Слишком много предательств они пережили, чтобы доверять первому встречному в погонах.

— Младший сержант Волков.

— Имя есть у тебя? - спросил мужчина.

— Алексей. — Волков кивнул, всё ещё не сводя с генерала настороженного взгляда.

— Лёша, расскажи мне, что здесь случилось. Всё. С самого начала.

И Волков рассказал. О том утре, когда их подняли по тревоге. О капитане Зарубине, который хотел идти с ними, но которого не взяли. О предательстве Громова, сбежавшего и бросившего их. О ржавых тварях, о слизи, о лаборатории в штольне, об опытах над людьми. О «Жнецах». О всём, что смог вспомнить.

Генерал стоял неподвижно, слушая. Его лицо каменело с каждым словом. Казалось, он с трудом вмещает в себя этот кошмар.

— Доказательства? — спросил он, когда Волков закончил.

— В штольне, на краю деревни. Там лаборатория. Может, что-то уцелело после взрыва, — ответил сержант.

Соколов кивнул.

— Проверим.

— Что будет с нами? — Волков смотрел прямо в глаза генералу. Без вызова, но твёрдо.

— Официально здесь были учения с применением боевых отравляющих веществ. Произошла трагическая ошибка, — голос Соколова звучал устало. — Вы случайно выжили и смогли остановить утечку. Герои, спасшие мир. — Он сделал паузу. — О правде придётся забыть, ребята. Страна не должна знать. Сами понимаете.

— Что будет с ублюдками из «Ареса»? И с Громовым? — Волков сжал зубы.

— Громов пойдёт под трибунал. Верхушка «Ареса»... поедет валить лес. Далеко и надолго. — В голосе генерала впервые прорезались стальные нотки. — Это я устрою. Лично.

Он оглядел их — измученных, раненных, но живых.

— Пошли наружу, ребята. Вы заслужили отдых.

Они вышли из бункера и замерли. Мир изменился. Земля была выжжена дотла. Всё, что могло гореть, сгорело. Всё, что могло плавиться, оплавилось. В радиусе нескольких километров не осталось ничего живого. Трупы ржавых тварей, спёкшиеся в единую, чудовищную массу, лежали грудами. Запах гари, смерти и чего-то сладковато-химического висел в воздухе. Это был ад. Настоящий, воплощённый.

— Идём. Вертолёт ждёт, — тронул его за плечо Соколов.

— Секунду, — выдохнул Волков.

Он подошёл к обгоревшему телу, лежащему рядом с люком. Узнал его сразу. По осанке. По родным чертам, которые даже смерть не смогла стереть. Опустился на колени. Осторожно, почти благоговейно, коснулся шеи погибшего. Пальцы нащупали тонкую цепочку. Жетон. Он снял его, сжимая в кулаке холодный металл. За спиной стояли остальные. Катя закрыла лицо руками. Марченко отвернулся, пряча слёзы. Орлов, даже не в силах стоять, опирался на него, но смотрел прямо — и в его глазах горела та же боль.

Волков убрал жетон во внутренний карман. Туда, где билось сердце. Рядом с жетонами Плотова, братьев Кузнецовых, разведчика у колодца. Теперь там будет и капитан Зарубин.

— Прощай, командир, — прошептал он.

Вертолёт уносил их прочь от этого проклятого места. Внутри было тесно и шумно, но никто не говорил. Они сидели молча, глядя в иллюминаторы на удаляющуюся выжженную землю. В этом молчании не было шока. Не было отчаяния. В нём была решимость. Они увидели лицо войны. Войны будущего — жестокой, бесчеловечной, где враг может оказаться в твоём штабе, а спаситель — умирает, закрывая собой люк. Они выжили. Не вопреки, а потому что у них была она — семья, сплочённая кровью, потом и слезами. Потому что капитан Зарубин воспитал их настоящими волчатами.

Волков протянул руку и сжал ладонь Кати. Она ответила, переплетая свои пальцы с его. Тепло её руки было единственным, что сейчас имело значение. Они были живы. Они были вместе. И они знали: где бы они ни оказались дальше, что бы ни случилось, они всегда будут помнить одно. Они — волчата капитана Зарубина.

КОНЕЦ.