Тихий Мопс

Здравствуй, Тихий Мопс

МОПСДОНСКИЕ ВЕДОМОСТИ · 14 ноября 1891 годаЧУМА ДЕВЯТНАДЦАТОГО ВЕКАВ бедных кварталах Мопсдона вспыхнула неизвестная болезньЗа минувшую неделю слегло более двухсот жителей. Врачи, осматривавшие больных, отказались описывать симптомы для печати; городской медицинский совет заседал трое суток и не пришёл к единому заключению. В народе недуг уже прозвали «морпсом». Магистрат просит почтенных горожан воздержаться от посещения заражённых кварталов. Руководство корпорации «МПХ» заверило нашу редакцию, что Паровой завод продолжит работу в обычном режиме.На краю обрыва стоял золотистый ретривер: сюртук поверх белой рубашки с пластроном, монокль в глазу, на ухе — механический слуховой аппарат. Он смотрел в бинокль на долину. Паровой завод, исполинский, достроенный лет пять назад, день и ночь выдыхал густой пар, и тот почти целиком скрывал трущобы Мопсета.

Работали на нём мопсы — те самые, кого прежде считали неприкасаемыми. Корпорация «МПХ» наняла всех до единого, пусть за гроши, и преступность с тех пор заметно упала.

Ретривер убрал бинокль за пазуху и начал спускаться.

— Отбросы общества рождают эпидемии, — сказал он вполголоса. — А страдают от них невинные. Год за годом эти бедняки ищут мимолётных удовольствий, предаются беспорядочным связям, едят мусор, а потом выбираются в приличное общество и разносят свою хворь.

Камень поехал из-под каблука; он выпрямился и поправил монокль.

— Моя жена заболела морпсом. Я перепробовал все средства. Её тело разлагается: плоть на лице тает и застывает заново, лицо сплющилось и пошло складками. Та же участь ждёт и остальное. Обмен веществ почти остановился, в сознании она бывает не дольше тридцати минут в день.

Он помолчал.

— Эта болезнь пошла отсюда, из мопсиных трущоб. Я пришёл, чтобы приблизиться к нему... к лекарству от морпса. Ради Наначи я готов на всё.

У подножия, где начиналось мопсиное гетто, над дорогой висела ржавая вывеска. Она приветствовала путников:

«Прибавь холестерин всяк сюда входящий»

Ретривер выдохнул и шагнул под неё.

Улицы были пусты: смена — на заводе, остальные — за закрытыми ставнями. С неба падала сажа, ложась на плечи серым снегом. По фасадам, как вены, тянулись медные трубы, в стыках шипели клапаны. Среди дня тускло горели газовые фонари, а посреди мостовой замер фонарщик-автомат с поднятым шестом. На дверях белели меловые кресты. Изредка над головой с гулким стуком проносилась капсула пневмопочты. Получить её было некому. Аппарат на ухе потрескивал, будто ловил чей-то шёпот.

Дорога привела к воротам. На карте это место значилось кладбищем. Створки были заперты наглухо; ретривер навалился на них плечом, но сил не хватило. Он решил перелезть через забор и, кряхтя, перевалился на ту сторону: сидячий образ жизни давал о себе знать.

Кладбище было старше завода: надгробия по колено тонули в клубах пара, имена на плитах съела копоть. У одной из могил, спиной к нему, кто-то стоял.

— Здравствуйте, — сказал ретривер. — Вы местный?

Незнакомец обернулся. Лицо его скрывала чумная маска ворона.

— Нет. Я пришёл найти своего мопса. Купил его за тридцать серебряных, а этот ублюдок сбежал. Укусил руку, которая его кормила.

— Я тоже иду в Тихого Мопса.Если хотите, можем продолжить путь вместе.

— С тобой? — Клюв маски чуть качнулся. — Нет, спасибо.

Ретривер вежливо попрощался и вышел через калитку в дальней стене. За ней начинался первый сектор Мопсета. Аппарат на ухе смолк.

Сектор отвели неприкасаемым среди неприкасаемых: могильщикам, золотарям и прочим, чьё ремесло даже мопсы считали грязным. Дома вросли в землю по самые окна, а сверху их достраивали из жести и старых рельсов, из того, что нашлось. Между крышами тянулись дощатые мостки. Газ сюда так и не провели. Туман затягивал улицы: дальше десяти шагов они просто исчезали, а собственные шаги глохли, как в вате.

У самого входа на брусчатке темнела кровь — цепочка пятен, уходившая в переулок. Ретривер тронул пятно пальцем: липкое.

Переулок соединял окраину с центром сектора и был так тесен, что пришлось идти боком, втянув живот. Стены давили с обеих сторон, кирпич цеплялся за сюртук. На одной из них висела афиша:

СТРАНСТВУЮЩИЙ ЦИРК УРОДОВ. Всю неделю — только у вас!

Под надписью теснились нарисованные фигуры; лица им размыла сырость. Странное время для гастролей.

В конце переулка открылась площадь. Посреди неё торчала паровая колонка — чугунная тумба с рычагом, из которой когда-то за медяк наливали кипяток. Аппарат на ухе щёлкнул и затрещал.

У колонки, ссутулив спину, стоял мопс.

— Добрый день, — сказал ретривер.

Ответа не последовало.

— Джозеф Маслаков, — представился он.

Молчание. Джозеф шагнул ближе, треск усилился. Он взял мопса за плечо, горячее, как труба, и повернул к себе.

На морде сплошные складки и наросты, местами в ожогах. Глаза вылезли из орбит, зрачки залили всё глазное яблоко.

Джозеф отшатнулся. Существо двинулось на него и в просвете тумана показалось целиком: брюхо, будто набитое насильно, распирало живот, который чуть не лопался; руки недоразвитые, слишком короткие для такого туловища. Оно бросилось вперёд. Джозеф успел уклониться, и увалень грузно рухнул наземь. Подняться было непросто: тварь барахталась, как перевёрнутый жук.

Сработал инстинкт: бей или беги. Он не побежал. Проржавевший рычаг колонки обломился у основания от одного рывка; Джозеф ухватил его обеими руками и ударил тварь по голове. Потом ещё и ещё. Хруст сменился глухим мокрым звуком. Он бил, пока под ней не расплылась красная лужа.

Рычаг выпал из пальцев и звякнул о камни. Джозеф смотрел то на лужу, то на свои ладони и не узнавал ни того, ни другого.

Эти руки каждый вечер складывались для молитвы за Наначи. «Не убий», — вспомнил он и потянулся перекреститься, но рука была в крови, и он опустил её.

— Господи, прости...

Договорить он не успел. Треск оборвался, сменившись ровным шипением, как в телефонной трубке. Сквозь него, издалека, пробился голос:

...Зеф... Здесь... Найди... меня...