Тихий дом

Пролог

Раньше в этом доме кричали, спорили, хохотали до слёз так, что было слышно с улицы.

Его обклеенные безвкусными обоями стены помнили ненавистный для Эмили шум телевизора, который муж включал каждый вечер после работы почти на максимальную громкость, пока она пыталась отдохнуть от домашних хлопот. После душа женщина по давно развившейся привычке хотела поболтать с подругой по телефону. Это был их особый ритуал, чтобы сбежать хотя бы на полчаса от семейных забот. Но Дэн не позволял ей этого делать, раздражённый её болтовнёй, и со злостью выхватывал телефон из рук, будто бы в отдыхе после тяжёлого дня нуждался только он. Разгоралась ссора, просмотр телевизора и разговор по телефону отходили на второй план. Из своей комнаты прибегал Джейк, с присущим подросткам раздражением пытаясь остановить скандал родителей. Тогда они оба срывались уже на него, и он, разгневанный, снова уходил к себе, громко хлопая дверью, да так, что стены их векового дома вздрагивали, грозя вот-вот обвалиться. Обвалиться, как этот трещащий по швам брак.

Эмили привыкла к такой жизни ровно также, как и устала от неё. Все события в этом доме происходили друг за другом, словно это замкнутый круг. Да, они ссорились. Да, она недовольно ворчала после криков на мужа, но после этого всё равно шла на кухню, чтобы приготовить ужин. Дэн, когда успокаивался, тоже приходил сюда, чтобы извиниться, обнять её, сказать пару ласковых слов, чтобы она оттаяла. Спустя несколько минут нежностей они уже вместе звали сына к столу, будто ничего не было. Хрупкая тишина воцарялась в доме на несколько дней, а потом они снова вязли в ругани: «Ты даже не замечаешь, что я делаю для нас!», «Лучше бы ты вообще молчала, чем верещать, как собака!», «Заткнитесь оба!», «Я устала быть для вас мебелью!».

Только по праздникам они могли условиться, что между ними не будет ругани и плохого настроения, но и здесь их хватало ненадолго. В Новый год примерно к полуночи всё семейство уже по обыкновению было переругано, и в самом ужасном расположении духа члены его укладывались спать.

Так могло продолжаться и дальше, но отныне дом замолчал: здесь было тише, чем в склепе.

Запах жареной картошки больше не собирал семью за столом на кухне, как это было раньше. Теперь он висел в воздухе, никому ненужный. Эмили после готовки с безразличием смотрела на то, как муж, сидя вместе с ней за кухонным столом, листал приобретённый недавно журнал, но в глазах его тоже не было и малейшего интереса. Еда оставалась нетронутой. Рядом сын на разделочной доске резал хлеб, чтобы приготовить бутерброды только для себя, словно забыл, что существует он в этих стенах не один. В какой-то момент нож соскользнул, и Джейк провел лезвием прямо по пальцу, оставив на коже глубокий порез, который тут же окрасился в красный. Он не вскрикнул ни от боли, ни от неожиданности, молча вернув нож на место и продолжив своё дело. Кровь закапала на хлеб, а он даже не моргнул.

Эмили перевела взгляд на сына и вновь не показала никаких эмоций, хотя раньше она, должно быть, засуетилась бы, как курица-наседка над яйцом, и стала бы причитать из-за его неаккуратности и собственных переживаний. Сейчас ей было всё равно, как и мужу, который не отрывал глаз от глянцевых страниц уже около часа. Она машинально покрутила на пальце тётино кольцо – ледяное, будто выточенное изо льда. Дом с каждым днём остывал точь-в-точь как кожа под ним – будто холод проникал в стены из её собственных пальцев.

За окном властвовала глубокая тьма, и не было слышно ни звука: ни шелеста деревьев, ни воя ветра, ни стрекота сверчков, будто мир вокруг замер. Жизнь в их доме отсчитывала последние секунды человечности.

Глава 1

Кладбищенский ветер трепал края чёрного платья, пока Эмили стояла у свежевырытой ямы и упрямо глядела куда угодно – на потёртые кресты и надгробия, окружавшие её, на аккуратно уложенные на чужих могилках венки, даже на свои перепачканные глиной ботинки - только не в сторону тёткиного гроба. В этом упрямом отказе не было ни страха, ни скорби – лишь зияющая в груди ледяная пустота, которая нарастала в ней уже двадцать лет.

Наконец она устремила взор на пасмурное небо, которое готовилось вот-вот излить свои холодные слёзы в память об умершей Агате Кленси. Где-то над головой глухо прокатился гром.

После смерти родителей в пожаре Агата воспитывала племянницу с особой жестокостью и никогда не была с нею ласкова – может быть, именно поэтому Эмили не чувствовала в этот день горечи утраты, по крайней мере такой, какая была с ней на похоронах матери и отца. Тётка тогда не позволила ей заплакать на виду у всех и вручила серый платок с вышитыми колючими розами – такими же восхитительными, но недоступными, как она сама.

— Ты не должна пачкать своё лицо слезами, девочка, — произнесла она тогда, брезгливо поморщившись, и даже не взглянула на племянницу.

Платок стал молчаливым хранителем несмелых детских слезинок, так и оставшихся никем не замеченными.

Агата была странной. Она пугала малышку Эмили на протяжении всей их совместной жизни, пока та не выросла и не завела свою семью. Эта женщина всегда ела только остывшую еду, ни разу не прикоснувшись к только что приготовленным блюдам, и съедала только своё, будто стряпня племянницы казалась ей отравленной. За двадцать лет она ни разу не назвала Эмили по имени, а самое главное — будто никогда не плакала ни от печали, ни от счастья, и даже не смеялась, как это обыкновенно делали другие люди. Казалось, она вообще была не способна радоваться. Всё, что она могла показать – это свой безудержный гнев, который обрушивался на маленькую Эмили внезапно, будто смертоносный ураган, после которого рискуешь быть придавленным поваленным деревом или прибитым к земле молнией. Вместо молнии были тёткины сердитые глаза, а вместо поваленного ствола – её безжалостные удары за любую провинность или даже детские шалости, которых она не терпела вовсе. Плакать также не разрешалось, а если запрет был нарушен, она без колебаний заталкивала Эмили в ванну и поливала её из душа ледяной водой до тех пор, пока она не прекращала реветь от бессилия и холода.

Смерть тёти Агаты была такой же безэмоциональной, как и её жизнь. Эмили обнаружила её тело случайно, забежав в тот вечер переждать очередной скандал с мужем. Женщина, мертвенно-бледная, лежала в своей постели, в её ослабевшей руке была зажата пустая пачка снотворного. Если бы не эта деталь, можно было подумать, что она просто заснула. Она не оставила после себя ни беспорядка, ни записки. Она совершила самоубийство с той же бесстрастностью, с какой варила себе раньше по утрам крепкий кофе.

— «Наверное, ей просто надоело быть собой», — промелькнула в голове Эмили чужая, грубая мысль.

И вот сейчас, когда воспоминания обрывками всплывали в памяти, Эмили стояла и без слёз, даже с некоторым облегчением, наблюдала, как гробовщики опускали закрытый гроб Агаты на дно вырытой ямы. По его крышке мелко, потом сильнее, застучали капли дождя, смывая остатки памяти о сломанном детстве.

Сегодня собственный платок Эмили на дне кармана её пальто оставался сухим. Она не проронила ни слезы, как Агата и хотела. Душа её оставалась безмолвна. Замершие теперь навсегда в немом недовольстве тонкие губы тётки тоже молчали, скрытые под дубовой крышкой.

— Ничего себе, я думала, что придёт хоть кто-то, — раздался за спиной сдавленный голос Лоры, перекрикивающей дождь, и Эмили обернулась, выдернутая из своих мыслей. Подруга застыла, словно высеченная печальная статуя посреди пустынного кладбища, а в её тонких руках был зажат цветастый зонт. Он нелепо контрастировал с всепоглощающей серостью вокруг.

— Ты же знаешь, — равнодушно бросила Эмили, снова отвернувшись, и теперь наблюдала за монотонной работой гробовщиков. — Она ни с кем не общалась и никого не любила. Даже меня.

И теперь это одиночество обернулось против Агаты Кленси. На её похороны и правда никто не пришёл: ни коллеги, которых она терпеть не могла. Ни соседи, которые годами боялись её резкого голоса. Только племянница и её подруга детства, которую женщина тоже кошмарила при каждом удобном случае.

Агата была одинока всю свою жизнь, и пыталась отгородить Эмили от мира, оставить её в таком же одиночестве, в каком жила сама. Тётка всеми силами отговаривала девочку от общения с Лорой, изводила её подругу самыми изощрёнными оскорблениями, пыталась разлучить их, но так и не смогла сломить эту упрямую дружбу. Даже став взрослой, Эмили научилась не упоминать имя Лоры при тётке – это было проще, чем выслушивать её ядовитые тирады.

Эмили знала, что Лора боялась тёти Агаты, как яростного пламени, сжигавшего всё на своём пути, отшатывалась от каждого её крика, но всегда возвращалась к Эмми — так она ласково ее называла. Они чудесным образом дополняли друг друга: Лора, нежная и скромная, как первый весенний цветок, вопреки всему учила подругу мягкости. А она, Эмили, учила её давать сдачи. А сейчас, в этот чёрный день, Лора снова была её поддержкой. Не муж, не сын, а именно Лора.

Агаты больше не было. А подруга, стоящая сейчас рядом с ней, ощущалась живым чудом, которое ей удалось отстоять.

Она почувствовала, как свободная рука Лоры осторожно обхватила её локоть и несильно сжала его, и в эту же секунду косые струи дождя перестали бить по лицу – женщина разместила зонт над ними обеими, укрыв заодно и подругу от дождя. Теперь они вдвоём наблюдали за тем, как яма перед ними наполняется размокшей землёй, скрывающей крышку гроба навсегда.

Они простояли в тишине несколько минут, дожидаясь, пока двое мужчин закончат копать и уйдут, выполнив свою работу. Как только их огромные фигуры скрылись за оградой кладбища, Эмили почувствовала, что Лора заметно оживилась. Она передала подруге зонт и отпустила её локоть, принявшись обеспокоенно копаться в своей кожаной сумке, ничуть не переживая о дожде, который теперь заливал её светлые волосы.

— Эмми, мне передали в морге… — Наконец, она извлекла наружу плотный конверт из пожелтевшей бумаги со слегка помятыми уголками, и прикрывая его второй ладонью от дождевой воды, вручила Эмили. — Держи. Он лежал в халате Агаты, когда она… ну…

Лора не закончила фразу, но Эмили всё поняла и без продолжения. Подруга занималась организацией похорон вместе с ней и взяла на себя большую часть обязанностей, пока та пыталась смириться с новыми обстоятельствами. Она вернула зонт и взяла конверт. На ощупь он оказался шершавым и холодным. На него всё-таки попало несколько капель, будто кто-то обронил на бумагу свои слёзы, пока запечатывал. Перевернула его. На обратной стороне знакомым аккуратным почерком было выведено лишь её имя.

Эмили сжала конверт пальцами, пытаясь угадать его содержимое. Бумага прогнулась в одном месте, обнаружив очертания маленького предмета внутри. Эмили провела подушечкой пальца по его контуру и поняла, что это ключ. Небольшой, старомодный ключ. А ещё - ощущался сложенный кусок бумаги. Возможно, письмо. Она понятия не имела, для чего это всё.

— Спасибо, — Благодарность получилась сухой и механической. Голос прозвучал глухо, будто из-под толщи земли. Никакого желания вскрыть конверт, по крайней мере, сейчас, у неё не появилось, поэтому она сунула его в карман пальто.

Агата оставила это для неё. Зачем? Что она могла ей передать после смерти, чего не смогла при жизни? Хотелось ли ей отравить существование племянницы даже теперь, когда её не стало?

Дождь начал стихать, превращаясь в мелкую водяную пыль.

— Поедем домой? — тихо предложила Лора.

Эмили ничего не ответила, лишь кивнула, но не сдвинулась с места. Она просто стояла и смотрела на свежий холм, где теперь лежала Агата. Рука в кармане сжала серый платок. И пока Лора утирала со щёк слёзы, думая, что Эмили не видит, она так и не заплакала. Сейчас ей было всё равно.