Тихие воды

Глава 1. Герцогство за горами

Stille Wasser sind tief

Тихие воды глубоки

Немецкая поговорка

– Русский кайзер освободил крестьян одним росчерком, а что делает президент Линкольн? Гражданскую войну из-за ввозных пошлин! Негры же так и остались рабами, хотя им могли дать землю в прериях…

Когда Отти столь пылко выразил вслух возмущение американцами, его сосед по купе поднял глаза в пенсне над газетой:

– Вы очень добры, молодой человек. Но для земледелия нужно умение хозяйствовать. У крепостных оно есть, а где его взять неимущим рабам? Кроме того, прерии – не пустыня. Там обитают краснокожие. Их придётся насильно изгнать, тем самым обеспечив на века их ненависть.

– Должен же быть мирный выход из положения!..

– Возможно, в отдалённом будущем – когда волк и ягнёнок будут пастись вместе. Пока я предвижу два последствия – торговую блокаду и вздорожание ситцев. А от русского кайзера нам за двойную цену привезут бумажные ткани из бухарского хлопка. Вот и всё!

Честно сказать, Отти надеялся разговорить молчуна. Четыре часа ехать в безмолвии, можно с тоски завыть. Вдруг больше никто не подсядет в купе?

Однако смущал подбор газет, купленных соседом на стоянке в Граце. Реакционная «Венская газета», клерикальная «Кирхенцайтунг» и пошленькая «Богемия» на немецком, для грамотных бюргеров. Средних лет сухощавый господин в строгом тёмном платье походил на похоронного агента, выглядел замкнутым, чопорным – ни дать ни взять верноподданный самой имперской закваски.

Сам Отти взял в дорогу либеральные издания – родную штирийскую «Прессу», будапештскую «Пестер Ллойд» и, чтоб поразвлечься, лёгкую «Утреннюю почту».

Иной раз казалось – двух первых достаточно, чтобы на следующей остановке, в Марбурге, попутчик шепнул вокзальному жандарму: «Со мною едет явно неблагонадёжный тип. Читает чуть ли не бунтовские газетёнки. Не иначе панславист и анархист, а может младочех».

Тем радостней было почувствовать в спутнике пусть не единомышленника, но человека разумного и здравого. Надежда затеплилась ещё при встрече, когда тот в ответ бросил привычное «Grüss Gott» [1] вместо прусского «Гутен таг», чем часто грешат вконец онемеченные личности. А то, что собеседник говорил на баериш [2], окончательно развеяло опасения Отти.

Как младший, он тотчас поднялся и вручил свою визитку; попутчик, отложив газету, ответил той же любезностью.

– Оттокар Ковач, инженер.

– Антон фон Айдек, врач. Куда ехать изволите?

– До Лайбаха, оттуда дилижансом в герцогство Готтшее. Приглашён Его светлостью для устройства силового привода на руднике.

– Готтшее… не бывал. Это же в Крайне, у самой военной границы.

– Именно так. Некий медвежий угол, гористый и сплошь заросший лесом. Пришлось взять револьвер – вдруг зверь нападёт?

– Желаю удачи. Я же следую в Приморье. Конец апреля – время созерцать буйство цветущей природы и гладь адриатической лазури.

У фон Айдека, практиковавшего в венгерском королевстве, нашлась бутылочка золотистого токайского, у Отти – ещё тёплый матушкин рулет из свинины, фаршированной черносливом, поэтому на полдороге от Граца до Марбурга они вели беседу уже вполне дружескую, но не предназначенную для ушей жандармов.

– А я уверен, доктор – русским суждено сказать новое слово, которое соединит народы и сословия в мире и братстве. Судите сами – они упредили бунты, которыми была чревата крепостная масса, дали волю миллионам мужиков. Нам же понадобились нашествие Наполеона и мадьярское восстание, чтобы дело сдвинулось с места… Впечатление такое, что славянам ведома некая тайна свободы, скрытая в просторах их Тартарии.

Видавший виды фон Айдек был настроен скептически.

– Совсем недавно – вы уже учились в школе, – я встречал их в Токае, там, где вызрело это вино… жаль, кончилось… Да, в пору венгерского похода. Корпус генерала Чеодаева из армии Паскевича. Между ними вспыхнула холера, их хоронили во рвах… Ничего героического. Усталые, грязные, злые солдаты, вовсе не похожие на мистических витязей.

– Пусть так. Но их явление избавило мадьяр от крепостного права. Сами подневольные, они принесли волю другим.

– Милейший Отти, post hoc non propter hoc [3].

– Возможно, я ошибаюсь, но, по-моему, приход русских заставил Вену одуматься, облегчить участь людей. А они, ничего не захватив, ушли назад в Тартарию. Словно катализатор, верные принципу «дать больше, чем взять». В меркантильном плане это проигрыш, но в нравственном… Под их властью Кавказ и Эстляндия сделались богаче и благополучнее, хотя самим русским не стало лучше. Разве это не пример для христианских государей и народов?

– В том смысле, что надо быть милостивым к новым подданным, уважать их образ жизни, добром склонять к своей державе? да, вполне. Пожалуй, в этом русские куда удачливее и гуманнее американцев. Но Штаты и Россия, при всей разнице в подходе, растут вширь на землях, заселённых отсталыми племенами. Зато Австрия… мы только и делаем, что прирезаем куски от чужих пирогов, делим давно и не единожды поделенное. Насильно перемешаны, словно салат, который никогда не станет однородным тестом…

– Если обдуманно и справедливо поделить землю…

Светская беседа в купе поезда «Вена-Триест» уже напоминала разговор в степной корчме посреди венгерской пусты, где собираются лихие табунщики, полудикие пастухи и разбойники-бетьяры.

– Справедливость?.. Если делёж начнётся, меня спасёт лишь то, что мои земли – только сад и палисадник. И всё равно могут позариться. Сразу вспомнят, что я австрияк и чужой. Всё, что с нами будет, заложено очень давно. Даже представить трудно, что всплывёт, когда настанет час.

– О, нет, прошли те времена, когда всё решалось силой, – поспешил заметить Отти, уловив в голосе фон Айдека нотки горечи. – Ещё при нашей жизни над оружием и дикостью возьмут верх закон и права человека…

Сняв пенсне, Антон помассировал спинку носа, уставшую от зажима, с прищуром посмотрел на Отти и как-то вымученно улыбнулся.

– Вы в том счастливом возрасте, когда вино будит в душе лучшие чувства и святые упования. Как в пору студенчества. Мы тогда упивались романтизмом… С трубкой и стаканом ночи напролёт, в огне поэзии, любви и вольнолюбия, под звуки пламенной цыганской скрипки. Спасибо, что напомнили о тех годах… Я тронут вашей искренностью. Обещаю впредь не заводить упадочных речей. Просто всё это гнетёт…

– Надеюсь, дома у вас всё благополучно?

– А!.. вполне! – отмахнулся врач. – Если избегать политики, то лучше не придумаешь. Виды на урожай, новинки будапештской оперы, тяжесть в печени, изжоги, несварения и городские сплетни. Говорить, что итальянцы выбили нас из Ломбардии и создали королевство – моветон, табу и потрясение основ. Утешает одно – Италия пошла по нашему пути, и кончит тем же. В Европе можно создать рейх, лишь наступив на чьи-нибудь права, и после поплатиться. Империя, – он устремил глаза в вагонное окно, глядя на проплывавшие мимо горы в яркой лесной зелени, – это для необъятных просторов, бескрайних степей, где нет границ, есть только горизонт…

На перроне с ручных лотков торговали раскрашенными сувенирными фотографиями местных достопримечательностей – собор Иоанна Крестителя, синагога (ныне костёл) и ландграфский замок. Заранее запасшись конвертами и марками, Отти тотчас черкнул на обороте фото краткое письмецо родителям:

«Проездом миновал Марбург-на-Драве. Замок на холме виден издалека и очень мил. Познакомился в пути с доктором Антоном фон А. из Венгрии, умнейший человек и пессимист, слушать его одно удовольствие. Обедать намереваюсь в Лайбахе, в три пополудни. Целую, ваш нежно любящий сын Отик».

Грацкий университет приучил Отти к точному расчёту, поэтому он заранее списался с дилижансовой конторой Лайбаха и бронировал место в карете, трижды в неделю ездившей в Готтшее. Он надеялся ужинать уже в герцогстве.

– Завтра, доктор, вы будете лакомиться свежими сардинами за сущие гроши. Не со льда, а прямо из сети!

– М-да, предвкушаю. Сейчас там легко снять домик – сливки венской аристократии отхлынули с Ривьеры, даже простой лекарь может отдохнуть. А вас ждёт дешёвая дичь с очага. Турач вместе с готовкой обойдётся менее чем в гульден.

– Разве охота на турачей сейчас дозволена?

– Попрощайтесь с законом в Лайбахе и смело езжайте в глушь. Там правят герцог и естественное право браконьеров. Долго намерены вы жить в Готтшее?

– Недели две, пока на месте разберусь, что нужно руднику.

– Хм-м… Добрый совет – пятого мая, в воскресенье, воздержитесь от прогулок в одиночку.

– Вот как?.. почему?

– Пасха и…

– Позвольте – Пасха была в конце марта!

– Католическая. А славяне держатся юлианского календаря и собственных пасхалий.

– Кажется, в Готтшее живут немцы?..

– Не только они. Я не договорил – тогда же Юрьев день, – сказал Антон по-словенски и повторил на незнакомом Отти, но несомненно славянском языке: – Джурджевдан.

Это вышло у него похоже на Дьёрдь, как у мадьяр. Чужая речь въелась в сознание за годы жизни в королевстве.

– И что? – Отти пожал плечами. – Простонародный сельский праздник.

– В Штирии – может быть, но это коронная земля Крайна и военная граница. Здесь Юрьев – день гайдуцкой встречи, когда погода позволяет гайдукам уйти с зимних квартир в горные логова. Особое празднество, где чужаков… не приветствуют. Прислушайтесь ко мне – целее будете. Медведь, конечно, зверь суровый, но гайдук с ружьём куда серьёзнее. В сюртуке и котелке ваш силуэт – отличная мишень, а света и от ущербной луны хватит, чтоб прицелиться.

– Вы пугаете меня, зачем? – с улыбкой ответил Отти. – Не к дикарям же еду. Пусть это глухой край, отдалённый, но и туда пришла промышленность. А следом явятся и телеграф, и рельсы, дайте время… Когда-нибудь там будут преподавать в школах гимнастику, как сейчас – чистописание. Я сам причастен к благам физкультуры и готов лично быть примером её пользы.

– Моё дело предостеречь, ваше – положиться на задор и смелость. Лично я воздержался бы гулять по пусте в день Дьёрдя. Наши бетьяры тоже чтят его, как гайдуки Балкан.

Так они вели беседы, радуясь друг другу, а солнце апреля шло по небосводу, и к двум пополудни ярко осветило Замковую гору Лайбаха с градом-крепостью на ней.

Настала пора расставаться; фон Айдек вышел на перрон, чтобы от души пожелать Отти успеха и благополучного путешествия.

* * *

Вновь раскрашенные фотографии. Даже двойные для стереоскопа, русская новинка. Град, церковь, ратуша, собор, дворец, капелла и фонтан Трёх рек с голыми античными бородачами и барочными дельфинами, похожими на осетров. Само собой, украшение города – конно-железная дорога!

«Итак, я в Любляне, да простится мне сей славянизм. Это маленькая Вена с неизменными жандармами, казармой и напыщенной архитектурой, очень католическая. Я посвятил час экскурсии и устал из-за жаркой погоды. Здесь прилично кормят, хотя в меню много блюд с тыквенным маслом, наскучившим в Граце. Завидую Антону фон А., которого в Триесте ждёт отменное прованское. Должно быть, в мой дилижанс уже запрягают коней. Жду не дождусь отправки в таинственное герцогство. Надеюсь, смена обстановки мне пойдёт на пользу…»

Уже опустив письмо, Отти хватился, что написал мало, но ладить второй конверт было лень. Лучше их поберечь. Да и есть ли почта в Готтшее?..

Телеграфное отделение встретило его прохладой. За деревянной загородкой скучал человек с усиками, в форменной куртке и фуражке с кокардой.

– Примите телеграмму в Грац.

– Извольте бланк заполнить, – оживился тот. – Два крейцера слово.

«По словам Антона фон А., Готтшее это диковинный край, где водятся медведи, гайдуки и турачи. Последние не дороже гульдена. Там стоит побывать даже затем, чтоб изучить национальный колорит. Местные немцы – швабские переселенцы давних времён, и я уверен, что услышу старый алеманнский диалект».

– Пятьдесят семь, пятьдесят восемь… – одними губами шептал телеграфист, проводя карандашом по строчкам. – Итого полфлорина шесть крейцеров. Вы уже оформили страховку?

– Какую?.. – опешил Отти, подавая телеграфисту серебряную монету. Даже рука на полпути замерла.

– Страхование жизни. С вас непременно спросят полис при посадке в дилижанс. Без полиса в рейс не возьмут.

– Что такое… отчего? Я имел переписку с конторой, но ни о чём подобном…

– Так принято. Местный колорит, если угодно. Это недорого, десять гульденов за неделю пребывания. Вы ещё успеете зайти в страховое общество.

– Погодите… в чём дело? Это империя, страна закона; граница с турками давно спокойна…

– Турки не причём. Но вы сами пишете – «медведи, гайдуки». Надо учитывать риски, не так ли?

– Какие гайдуки? Не прошлый век, не Сербия, не Черногория!..

– Что да, то да. – Человек с усиками внимательно смотрел из-под козырька, сохраняя невозмутимое выражение лица. – Не Сербия, но Морлахия.

– Мо… морлахи? Разве они существуют?

– Сами увидите.

– Да вы разыгрываете меня! Морлахию давно с карт стёрли!..

– Я императорский и королевский служащий, мне шутить не пристало, – сухо ответствовал телеграфист. – Не верите мне – поверите кучеру дилижанса. Я вас предупредил из лучших побуждений, а дальше – ваше дело. Возьмите сдачу и квитанцию.

Не успел растерянный Отти переступить порог, как ему вдогонку донеслось слегка насмешливым тоном:

– И воздержитесь в газеты об этом писать.

– По-моему, как раз и следует! В просвещенной и цивилизованной державе, в век прогресса – страховать жизнь от морлахов!.. Первобытность, варварство…

– Местная пресса такую заметку не примет, – продолжал герр Усики, положив локти на барьер, – а что касается других земель и королевств… Попробуйте. Чудаком прослыть недолго, а как после репутацию исправить?

– Я предъявлю полис!

– И что в нём будет написано?.. Медведи. Разбойники. Оползни. Карстовые провалы. Здесь восточный край плато Карст; по весне всякое случается – вода высока и коварна, а почва непрочна. Чем возмущаться, лучше зарубить на лбу. Пути туда не миновать, верно?

* * *

Давно осталась позади окраина Любляны-Лайбаха, дилижанс катил на юг, а Отти всё размышлял о случившемся в последний час.

Стоило сказать в страховом обществе «Я еду в Готтшее», как ему вмиг выдали полис, даже не спросив о состоянии здоровья или наследственных болезнях.

«А если б я страдал чахоткой или падучей?»

У него – единственного среди пассажиров! – кучер спросил «Ваш полис?» Возница помнил всех постоянно ездящих в лицо, как завсегдатаев трактира, и сразу опознал в нём чужака.

Хотя солнце было ещё высоко, а день светел, с самой посадки Отти чудилось, что наяву сбываются слова телеграфиста, словно тот напустил чары.

К отправке кареты явились двое здоровенных молодцев, похожих как братья. В наваксенных сапожищах, долгополых суконных кафтанах бутылочного цвета, высоко подпоясанные алыми кушаками, в войлочных шапках-магерках, с длинными волосами и висячими усами, они выглядели почти опереточными персонажами или выходцами с этнографической выставки «Народы Австрийской империи», если б не ножи за поясами и не ружья за плечами.

Один из них, что постарше, нёс за железную ручку небольшой, но, видимо, тяжёлый кожаный мешок, а младший – продолговатый баул.

– С Богом в путь, кум Блаж! – на словенском обратился старший к вознице, и тот радушно кивнул в ответ:

– Добродошли, братье!

Гривастые усачи расположились в экипаже по-хозяйски, потеснив других, а ружья сняли, чтобы иметь под рукой. Грузно и глухо звякнувший мешок расположился между ними, у ног.

К удивлению Отти, оружием их оказались духовые винтовки с прикладами-баллонами, уже полвека как сданные в цейхгауз, почти бесшумные и многозарядные.

– Што глядиш, швабски парень? – нахмурившись, бросил Отти младший усач на плохом баериш, перехватив его любопытный взгляд. – Пух! – и тебя нет.

– Я не боюсь, – сдержанно улыбнулся Отти, хотя на душе стало неспокойно. И «лефоше» с шестью патронами не придавал уверенности.

Прочие пассажиры выглядели мирно. Высокий худой патер с желчным лицом, в чёрной восьмиклинке на тонзуре и порыжелой сутане. Краснощёкий гроссбауэр [4] с длинном сюртуке, с часовой цепочкой поперёк выпуклого живота. Похожая на воблу немка в капоре, с беззвучным шёпотом перебиравшая зёрна чёток. Юный приказчик из лавки со шляпной коробкой в руках. Но мысли и внимание Отти сосредоточились на паре с ножами и ружьями.

Слишком эти двое походили на гравюры той поры, когда учёные из просвещённых стран взялись описывать «балканских дикарей» наравне с каннибалами южных морей, хотя речь шла о землях всего в сорока милях [5] от Вены или Венеции.

Морлахи?

Напрягая память, он искал в ней крохи знаний об этих – ныне забытых, – людях.

Что они – народ? воинское сословие?.. Помнилось – их нанимали за удаль османы, венецианцы, австрийцы. Охотно брали во флот матросами, щедро платили. Но это в прошлом, когда военачальники носили кружева, а гайдуков вешали за ребро.

«Может, так звались отряды вроде ландскнехтов или тех, во главе с кондотьерами. А собирались из кого попало, из отчаянных парней разных народов. Сменилась эпоха, они разбрелись, их не стало. Но эти?..»

По карте, от Лайбаха до Готтшее было шесть с половиной миль. Довольно прямой путь вёл по широким долинам между невысокими грядами Динарского нагорья. Горный лес то отступал, открывая луга и селения с островерхими белыми кирхами, то стены деревьев сжимались, или вдруг под обрывом у дороги блестела речушка. В таких тенистых теснинах, где слева склон, справа откос, Отти приходили на ум полис, разбойники и револьвер. Взглянешь искоса на усачей – сидят спокойно, привалившись к спинкам сидений, набитых конским волосом. Опасаться нечего.

А вечереющий день – солнце всё ниже! – наполнялся ласковыми зеленоватыми сумерками, и в открытые окна дверец заносило ветерком весенний дух, пьянящий и будоражащий чувства.

Ах, не дано пассажирам железных дорог наслаждаться природой! Запертые в вагонах, окутанные паровозным дымом, под стук колёс, утробный ритм машины и гудки, они лишены пения птиц, журчанья вод, шелеста листвы и запаха цветов…

Даже немка-богомолка и патер, коротавший время пути за чтением карманной Библии, отвлеклись от своих благочестивых занятий и любовались ландшафтами.

«Приедем уже в потёмках», – кисло подумалось Отти.

– Вон и Турьяк, брате! – объявил младший усач старшему.

За поворотом открылся – на взгорье, как обычно, – приземистый замок с круглой, кряжистой угловой башней.

– Почти полпути минуло. – Патер перекрестился. – До дома уже близко, фрау Йонке.

– Чья это крепость, святой отец? – вежливо спросил Отти.

– Впервые в наших краях, вижу?.. Герцога Ауэршперга, он же Турьяшский, как называют славяне по этому замку.

– Его светлость живёт здесь?

Усачи насмешливо фыркнули, почти одновременно, а патер терпеливо пояснил:

– Герцог служит майором в драгунском полку имени принца Савойского. В Турьяке он редкий гость.

– В Готтшее и подавно, – в нос прибавил гроссбауэр.

– Жаль; я надеялся его увидеть…

– Саньяч! [6] – хохотнул младший.

– Это было бы событие для всех нас, – вздохнула сухая немка, а краснощёкий забурчал:

– Храни Бог от всяких там событий. Пусть лучше своих драгун муштрует и пиры пирует, чем сюда являться. Больших господ чем реже видишь, тем покойнее. И так-то он нам дорого обходится, а как прикатит, бед не оберёшься. Пасху без него справили – дай Бог и Рождество так же…

С ухмылкой выслушав его ворчание, младший спросил, будто намеренно коверкая язык:

– Думаэш прочь бежать? Парахот, Америка?

– Тебя не спросил, – ответил пузан с неожиданной злостью, вызывающе подавшись вперёд.

– Красная суббота впереди, – поставив ногу в сапоге на кожаный мешок, заговорил старший, лучше владевший баериш. – Она скажет, кому куда.

– По какому делу к нам едете? – поспешил громко вмешаться патер, словно стремясь прервать диалог бауэра со славянами.

– Управляющий Его светлости сообщил, что в Готтшее нашли киноварь и самородную ртуть. Для их добычи нужна машина, мне предложили рассчитать её.

Вымолвив это, Отти заметил, что на него смотрят все, причём с выражением, далёким от восторга. Патер – с жалостью, немка – с ужасом, бауэр – с гневом, а усачи – с недоверием. У паренька-приказчика так вовсе кровь с лица отхлынула, а руки стиснули шляпную коробку.

«Что я такого сказал?..»

– Тпру! – зычно донеслось снаружи, и карета встала. – Эгей, братье, ваш Турьяк, пора на выход!

– Да, прибыли. – Старший подхватил мешок за ручку. – Ты, парень в котелке, храбрый. Наверно, у тебя есть запасная жизнь. А жена, дети?

– Я холост, – вырвалось у Отти.

– Послезавтра идёт карета с почтой, отправь страховую бумагу родителям. Всё-таки им какое-никакое утешение.

А младший показал рукой и голосом рожок почтальона:

– Ту-ту, ту-ту! Со святыми упокойца!

Высадившись, они широким шагом направились к замку, хором затянув богемскую военную:

Генерал Виндишгрец со своею свитой,

Со своею свитой, со своею свитой

Просят у боженьки одоленья в битве,

Одоленья в битве, хоп-хэй-гоп!

В другой раз Отти заметил бы певцам-невеждам, что граф Виндишгрец не был в деле под Сольферино, где Австрии наклали по первое число, что карьера его кончилась ещё тринадцать лет назад, на неудачах в мадьярском восстании, но – из фольклора имя не вычеркнешь, и…

«Какой «упокойца»? Почему они все так на меня уставились?.. Расчёт потребности рудника в энергии, места и мощности машины – что в этом предосудительного?»

– А вы можете размять ноги, дама и господа – моим коникам тоже отдых нужен.

Он заметил, что его сторонятся. Священник шмыгнул в трактир, дама принялась бить поклоны старому, покосившемуся придорожному кресту, а бауэр набивал трубку, сердито косясь на Отти. Малый с коробкой даже не вышел, так и окостенел в карете. В сторонке на дилижанс глазела детвора – в платьицах, курточках, штанах, картузах и капорах немецкого фасона.

Удалось перехватить патера – тот, побывав в питейном заведении, старался дышать в сторону.

– У меня здесь нет знакомых… пожалуйста, моя визитка… Хотел спросить – какого рода-племени те двое, в зелёных кафтанах?

– Морлахи. Они морлахи на службе герцога. Зовите меня отец Иоганн. Моя церковь в Миттердорфе, там, где будет рудник. Я сойду раньше вас. Только… не говорите всем подряд, зачем прибыли. Или назовитесь горным инженером, маркшейдером. Хотя… Хюттер так или иначе разболтает. Тот толстяк. Да и фрау Йонке… У нас рано или поздно всё становится известно.

– Моя работа имеет такое большое значение?

– Не работа, – как от изжоги сморщился патер, пахнущий шнапсом. – Не она, а… Если не секрет, что вы предполагаете сделать?

– Заранее не скажешь. Нужна сила, чтобы приводить в действие механизмы – вагонетки, насосы, подъёмники. Наверняка тут дёшевы дрова и уголь. Столько леса…

– Да, но… зачем?

– Как топливо для паровой машины.

– Нет. – Священник порывисто схватил его за руку выше локтя. – И думать забудьте. Всеми святыми заклинаю. Не вздумайте оглашать это на людях.

– Тогда как же рудник обеспечить?..

– Кастелян вам скажет то же самое. Грех биться об заклад, но я готов поставить сто против одного, что так и будет.

– Это… – Отти поднял глаза, охватывая взором море деревьев, покрывающее склоны ближних гор. – …заповедные леса?

– Да, – ответил отец Иоганн торопливо, с облегчением. – Да. Рощи Ауэршпергов, таково их имя. Им пятьсот лет и больше. Может, тысяча. Они помнят гуннов, кельтов, Бог знает кого. А земля и вода ещё старше. Мы здесь гости, недавние люди. Будьте благоразумны, герр Ковач.

– Хорошо, спасибо за совет. Хотя я не всё понимаю…

– И не надо! Вы же уедете, зачем вам вникать в нашу тёмную жизнь?

– Здесь так плохо?

– Бедновато. Земля тощая, урожаи скудные. Я слышал – немцев приглашают колонистами в Россию, но… мы уже вклинились в иной народ однажды. Вряд ли второй раз будет лучше. Разве что в прерию, в Америку.

Отти вспомнил речи фон Айдека, но смолчал. Хотел сказать «Там начинается война», и тут кучер позвал пассажиров к карете.

Ехали молча.

С темнотой спустился холод. Полная луна, похожая на новенький золотой восьмигульденик, заливала бледным призрачным сиянием обширную долину между величавыми хребтами гор. Царило безветрие, слышались только звяканье колец сбруи, звук каретных колёс да поскрипывание рессор. В дилижанс завевало благоухание ночных фиалок, доносилось тонкое и переливчатое пение малиновки.

Мало-помалу в воздухе усиливалась сырость – дорога пошла ближе к реке.

Словно медленное дыхание спящих драконов, притворившихся горами, от земли поднимались туманы. Бесшумные потоки их росли с опушек, от низин, сливались, и скоро стелящаяся пелена заволокла всё слоем фута на четыре. Рощи и островки леса выступали из этого туманного моря чёрными буграми. Дивно было видеть пространство тумана, слабо фосфоресцирующее потусторонним светом, а в чистом иссиня-чёрном небе над ним сверкали крупные яркие звёзды, свита госпожи-луны.

Невольно забыв о странностях бесед с попутчиками, Отти в немом восторге упивался сказочной ночной панорамой.

Но вот в разрыве туманного марева замерцали огоньки.

То был городок Готтшее, давший имя герцогству – или принявший его от окружающих таинственных земель.

Оставалось в поздний час найти гостиницу «К солнцу», где рекомендовал ему остановиться кастелян Его светлости, и заказать ужин – ну, если не турача с приправами, то хоть яичницу. От тряски в дилижансе живот подвело.

Отец Иоганн, покидая карету, благословил его на прощание. Прочие спутники расстались почти без слов – лишь фрау Йонке молвила «Спокойной ночи». Юноша-приказчик просто поспешил исчезнуть, а гроссбауэр, вылезая, хмыкнул:

– Упокойца.

«Чудаковатый здесь народ!»

Как мотылёк на свет, Отти вышел к лампе у двухэтажного строения с вывеской «Gasthaus zur Sonne».

Хозяин постоялого двора не слышал бесед в дилижансе и принял его пусть равнодушно, но благожелательно:

– Да, яичницу пожарим. Найдутся чернила с пером и бумага. А по субботам у нас музыка, тут весело, можно потанцевать. Не упустите случая, герр путешественник. Следующие танцульки только в мае, после новолуния.

– Что же так долго без музыки?

– У славян, – содержатель гостиницы чуть поморщился, – будущая неделя – Страстная, а суббота – Красная. Придётся потерпеть.

* * *

«Рано встал – и золотой во рту». Верный этой пословице, я поднялся с первой песней зяблика за окнами, чтобы наскоро осмотреть город и составить о нём впечатление.

Ни у меня в багаже, ни вообще в Готтшее, как я полагаю, нет фотографического аппарата, поэтому вместо фотографий буду иллюстрировать свои письма рисунками.

Окна мои выходят на восток, где простираются обширные луга, цветущие сады и посадки деревьев, а замыкает панораму заросший лесом отдалённый хребет Хорнвальд, на словенском «Роговой Лес». Дома и фермы готтшееров живописно разбросаны на этом зеленом просторе.

Сквозь город протекает река Ринзе (Ринжа), её крутая излучина образует как бы полуостров, рвом превращённый в настоящий остров, где стоит замок герцога – цитадель с угловыми башнями и огражденная крепостной стеной (ныне рыночная) часть города с узкими улочками, с площадями Главной и Ауэршперговской. С прекращением (надеюсь, навсегда!) набегов турок эти фортификации излишни, но они очень хороши на вид.

За рекой, на западе, близко к городу подступает хребет, именуемый Лес Фридрихштайн, по имени старинного заброшенного замка, к руинам коего я в часы досуга собираюсь совершить экскурсию.

Послезавтра, в субботу, будет ярмарка, и население города (оно не свыше 1200 душ) возрастёт едва не впятеро. Съедутся бауэры из всех уездов и деревень герцогства. По моим наблюдениям, здешние жители рослые, жилистые, с грубоватыми обветренными лицами. Девушки лицом скорее правильны и спокойны, чем красивы и оживлены; кажется, они рано взрослеют из-за сельского труда.

Что касается культурной жизни – возможно, после открытия ртутной шахты наступит некоторое оживление её, но пока здесь чувствуется затхлая, глубокая провинциальность. Интересы готтшееров – валка леса, лесопилка, выжег или добыча угля, сев пшеницы, проса и маиса. Газеты доставляет им почтовая карета, но читают их немногие. Клуб заменяет приходская кирха, а вместо вечеринок – сходки с песнями для совместного лущения гороха, чечевицы или кукурузных початков.

Окончу письмо после визита в замок, к управляющему герцога».

Там Отти поразили тишина и пустота. За толстыми стенами ему открылись безлюдные залы без меблировки, гулкие коридоры. Кабинет управляющего выглядел оазисом жизни в этом царстве каменного сна. Безмолвный слуга-провожатый исчез, словно сквозь пол провалился, едва откланявшись кастеляну.

После недолгой беседы с ним Отти убедился, что патер из Миттердорфа может претендовать на роль пророка местного значения.

– Нет-нет, это исключено. Никаких паровых машин, – покачал головой кастелян, ухоженный немолодой господин с усами и бакенбардами в стиле Франца Иосифа. – Его светлость, как и государь наш, – кивнул он на украшавший стену портрет императора, – противник всяких новомодных штучек. Если предки добывали минералы с помощью простых надёжных средств, то и нам это под силу. Предложите что-либо другое.

– Тогда… – Отти чуть замешался. – …только водяное колесо. От реки до киноварной залежи – меньше полмили. Если устроить плотину с колесом… Но это потребует силовой передачи. К тому же, после ледостава колесо замрёт.

В глазах кастеляна появился огонёк, он заинтересовался.

– О, с этим всё в порядке – зимой Ринзе не замерзает у истока. Однако её уровень непостоянен – по весне высок, к осени низок. Ринзе – карстовая река, она выходит из недр, а ниже по течению уходит в подземелье.

– Плотина и шлюз смогут её зарегулировать, – убеждённо заявил Отти. – Вопрос лишь в механизме передачи.

– Ваше мнение?

– Либо канатная тяга с проволочным канатом, либо stangenkunst – передача с помощью возвратно-поступательных стержней. Они могут быть и деревянными; это дешевле, хотя требует частой замены. Способ проверен веками, – прибавил он, чтобы польстить консерватизму кастеляна.

– Ну вот! видите, всё решаемо без паровых машин. Тем более, что древесины у нас море. С почтой к Его светлости я отправлю именно это предложение, а вы с завтрашнего дня приступайте к расчёту колеса с плотиной и этих… движущихся штанг. Утром придёт человек от меня, он вам поможет.

Отти покинул замок со смешанным ощущением триумфа и досады.

С одной стороны – заказ получен, можно рассчитывать на щедрое вознаграждение.

С другой – придётся воплощать из деревяшек архаичную систему, созданную горными инженерами триста… или четыреста лет назад!

И это в век пара и электричества!..

О таком успехе можно рассказывать коллегам лишь со смехом – правда, ощущая в бумажнике пачку банкнот по пятьдесят и сто гульденов.

«Подземная река… Каковы её расход воды и скорость? Следует всё разузнать или вычислить. Наверняка весною разливается, и даже с наводнением, а к осени мелеет… Что ж, плотина избавит бауэров от разлива, а колесу даст постоянный ход. Это – завтра. Проехать вдоль русла, свериться с топографической съёмкой и наметить место. Затем замеры местности от Ринжи до Миттердорфа. В пару недель уложусь, потом представлю чертежи на рассмотрение… и успею погулять в окрестностях!»

Мысли его окрылились – девственная природа, интересная работа, новизна и диковины! Наконец, народные танцы. Обязательно надо посетить в субботу здешние увеселения, а после отписать родителям о том, как веселятся жители, затерянные в лесистых горах на краю империи.

С подъёмом духа он вошёл в гостиницу, и тут хозяин окликнул его:

– Герр Ковач, вам письмо!

«Так скоро, из Граца? Быть не может!»

– От кого?

– Мальчишка-посыльный принёс. Без обратного адреса.

Заметно было, что в голосе и манерах хозяина появилась некая сухость, отстранённость. Нечто похожее Отти видел вчера в попутчиках, после того, как объявил свои намерения.

Конверт оказался грубый, наспех и небрежно склеенный из шершавой, едва не обёрточной бумаги, с корявой надписью «Инжынеру, на постоялый двор «К сонцу», в сопственные руки».

«Но я здесь не называл свою профессию!»

– Ээ… почему вы решили, что письмо – мне?

– Нет других постояльцев. А вы человек городской, культурный, в котелке – кому, как не вам?

Разорвав конверт, Отти обнаружил в нём записку с одной фразой:

Кровь огнём не добывают

Написано было красным, жирно и крупно.

– Послушайте… что значит «кровь огнём не добывают»?

– Вам лучше знать.

– Похоже на пословицу или девиз.

– Да, так говорят.

– Кто?

– Местные. Усатые и волосатые.

– Морлахи?

– Морлахи, валахи… зовутся по-всякому.

– И в каких случаях?

– Чаще, когда о мести толкуют. По-ихнему, кровника почётней резать, а не из ружья стрелять. Ну, и вообще. Кровь же не только в жилах.

– Хо!.. а где ж ещё?

– В земле, – хмуро и прямо взглянул хозяин. – И чему вас только учат в этих университетах?..

«Да. Верно. Cinnabari, киноварь – кровь… кровь дракона. Кажется, я недооценивал дикость Готтшее».

[1] «Здравствуйте», досл. «Приветствуй Бог»; приветствие в Австрии и южной Германии

[2] баварский язык; диалект, далёкий от «литературного немецкого» с его строгими языковыми нормами

[3] (лат.) после этого, но не вследствие этого

[4] (нем.) крупный фермер, кулак

[5] австрийская почтовая миля = 7,58 км

[6] (словенск.) мечтатель

Глава 2. Праздник близится

– Кровища у нас завсегда рекой текла, – пустился в россказни бойкий парень, присланный от кастеляна. – И счёту нет, сколько раз турки к нам с резнёй ходили. Господа-хозяева меняются – граф, барон, один, другой, – а османские собаки так и лезут, никакого с ними сладу, прям беда!

Непоседа и болтун, этот Ханзе примчался к постоялому двору на дрожках, а теперь они с Отти катили вдоль Ринжи, между приречных рощ и огородов.

– А кого порубают – тех в Ринжу. Их, значит, земная утроба утянет, а паша-нехристь у Купы свой шатёр раскинет и велит следить, кого река из-под земли изрыгнёт. Ежели бритоголовых да обрезанных – значит, яман туркам, осилил крест, а если волосатых да усатых, то османы берут верх, пора за хабаром обоз высылать.

– Разве что к Лайбаху пробиваться, в Австрию путь прокладывать – больше сюда незачем ходить. Что тут взять? Лес да смола, поташ да уголь…

– Э-э, герр Ковач, не скажите! Там, за Купой, на хорватской стороне, при турках состояли мудрые жиды – они и в деньгах, и в каменьях сведают до самой тонкости. Просто планида у них – жить, сгорбившись под сапогом, а сами-то ума палата. Должно, они и нашептали туркам, что в Готтшее спрятан змееглаз, по-нашему фартштайн, камень удачи. Самим добыть – душа хлипка, а у османов заместо души дыра, им нипочём.

– Сказки. Про змеиный камень знает вся Германия, но удача – плод труда, смекалки и усердия. Вот увидишь, с открытием шахты деньги сами потекут в Готтшее, без всякого фартштайна.

– Может, и так.

– Обязательно так. В Идрии от ртутных прибылей построили театр, дома как в Вене, даже бесплатный госпиталь для заводских и рудокопов.

– Оно, конечно, хорошо и завидно, а только если гидра, мать ртути, силы отберёт, то уж навек. Чем в середине лет под камень лечь, лучше до седины с любимой миловаться…

Отти хотел что-то сказать – мол, такова цена прогресса, – но смолчал. О медицинской стороне идрийских рудников он мало знал, но про вред ртутных испарений был наслышан.

«Просвещение и гигиена постепенно всё исправят. Раз в Идрии владельцы озаботились здоровьем тружеников, значит, и герцогу стоит заранее этим заняться».

На дороге было оживлено. Навстречу дрожкам двигались то гружёная фура, то шарабан со скамьями, набитый селянами и горожанами, то цыганская кибитка с тентом в заплатах. По обочинам брели и пешие торговцы, сгорбившись под тяжестью заплечных коробов с мелким товаром.

– Что-то наплыв сегодня с севера. Позавчера из Лайбаха выехал один наш дилижанс, а сегодня – будто плотину прорвало.

– Так ярмонка ж!.. Вы вовремя «К солнцу» вселиться изволили – там нынче торгаши жилья будут скупать, как с распродажи за долги, кто больше даст. Отовсюду подтянутся – и с Турьяка, и с Рибницы, из Врбовски, из Гомирья… Ежели вам пьянка с музыкой не по душе, так лучше загодя снять комнату ближе к окраине.

– У меня нервы в порядке. Да и веселее оно, когда ближе к празднику.

За разговорами доехали туда, где Ринжа появлялась из земли.

Раньше Отти не видывал выходы карстовых рек, и был покорён зрелищем.

В логовине под холмом, в зарослях тростника, между сырых берегов беззвучно волновалась, словно готовясь кипеть, тёмная масса воды и беспрерывно оттекала к югу, в сторону городка и замка. Сам вид её очаровывал, притягивал, не отпускал – потрясало сочетанье тишины и водной глади, под которой крылось смутное, тревожное движение подземных токов.

Откуда она вырывалась, из каких глубин?.. Наверняка Отти знал одно – ниже, в полутора милях, река вновь ныряла под землю, чтобы потом явиться на поверхность с именем Бильпа и впасть в Купу, отделяющую Крайну от Хорватии.

«Вода высока. К осени уровень снизится, но колесо должно вращаться с неизменной скоростью. Теперь – наметить место и высоту плотины».

– Ханзе, есть тут землемеры?

– А как же! И не один.

– Когда вернёмся, найти самого надёжного. Передай задание – измерить реку от истока до поворота на Миттердорф, по прямой и по длине берега, а также ширину её через каждые пятьдесят саженей. Надо нанять рыбака с лодкой, чтобы он с той же частотой промерил глубину на середине реки. Думаю, недели на промеры хватит. Кастелян оплатит их труды.

«Я покорю эту таинственную силу недр, – уверенно думал Отти на обратном пути. – Нет ничего, что не подчинилось бы разуму, вооружённому наукой. Когда-нибудь и ярость вулканической энергии будет давать пар машинам и тепло в жилища. Года не пройдёт, а колесо завертится, штанги направят ход рудничных механизмов… Я! слышите – я разбужу ваши горы от сна тёмных легенд. Вы сами изумитесь, как здесь всё изменится. Турки!.. что такое турки, их набеги за змеиным камнем, по сравнению с нашествием прогресса?..»

– Всё исполним в лучшем виде, герр инженер, – заверил Ханзе. – За денюжки народ на всё пойдёт – ну, кроме погибели души, конечно. А на крайний случай есть попы, Иоганн Шнапс или Стоян Ракия. Они и от пекла отмолят, знай только кайся по чистой совести да не жалей за требу гульденов. Отец Иоганн лихо от бесов отчитывает, а Стоян – даже от Огненного змия…

– Смотрю я, в Готтшее кладезь народных поверий. Надо сказать учёным в Граце – пусть приезжают записывать.

– Это всегда пожалуйста. Мы гостям премного рады. Можно с хозяина «К солнцу» магарыч требовать, если ему постояльцев присватаете.

– Обязательно, – рассмеялся Отти. – Главное, не забыть, сколько мне всего порассказали.

– У нас не забывается. Мы это поём для памяти, чтобы уж накрепко, из рода в род и по гроб жизни. Даже реку-пропаданку – и ту песней славим, – указал Ханзе кнутом на Ринжу, блестевшую справа.

– Ну-ка, ну-ка, – подзадорил Отти, и Ханзе запел:

– Ой ты, Ринжа, расскажи,

Откуда явилась?

– Я из бездны родилась,

Темнотой умылась.

– Далеко ли дно твоё,

Бездна глубока ли?

– Ты у мёртвых расспроси,

Они там бывали.

– Кто в истоке у тебя

Внизу шевелится?

– Лучше бы не спрашивать,

А Богу молиться.

– Браво! – Отти зааплодировал ему, словно солисту в опере.

Они как раз нагнали долговязого мужчину, шедшего вдоль обочины с ящиком и складным шестом с поперечиной на плечах. Сгрузив наземь поклажу, он, похожий из-за широкополой шляпы на опёнок, обернулся, чтобы лучше слышать, и громко сказал навстречу:

– Эгей, Хансль, пойдёшь ко мне на подмену певцом?

– Тпру. – Ханзе остановил коня. – Моё почтение, герр Лавкин! И ты на заработки?

Тот, кого он иронически назвал «господином» – тощий, в длинном узком лапсердаке, ношенном и запылённом, с фасонистым, но грязноватым шейным платком, – снял шляпу и отвесил Отти картинный поклон. Вытянутое бритое лицо его лучилось улыбкой:

– У меня круглый год гастроли. Иной раз осипнешь, а кого звать на подмогу?.. Подумай, Хансль, дам треть заработка.

– Наших краёв актёр с лавкой, – представил его Ханзе. – Певун, глашатай и церковный хор – всё он, в одной персоне. А заодно ходячая газета уголовного суда. Что будешь представлять на ярмонке?

– Ужасы и смертоубийства. Отравители, удавленники, упыри и похороненные заживо. У вас случалось что-нибудь для моей лавочки?

– Да окромя несчастных случаев и ничего. Одного деревом зашибло на лесоповале, дугой окоченел под снегом спьяну.

– Ни поножовщины, ни драк с трагическим исходом?

– Какое там. Живём тихо-мирно, по заповедям.

– Говорят, приезжего какого-то скончали?

– Да что ты. Типун те на язык, окстись. Народ съезжается, а ты такие страсти разговариваешь. Смотри, в городе не брякни – жандарм у нас один, зато ушастый. Услышит и взашей проводит.

Отчитав эдак Лавкина, Ханзе стегнул коня, и хроникёр с большой дороги быстро исчез позади дрожек.

– У вас и песни с лавки представляют, надо же. Я полагал, это уличное дело уже умирает, вытесненное газетами.

– Живёхонько. Поездите по захолустьям, герр инженер – такого понасмотритесь, что очуметь недолго.

– Да вот, насчёт приезжего…

– Лавкин чего-то попутал. Может, где в соседних землях. Здесь разбоя нет.

– Странно, а зачем тогда страхуют жизнь приезжих? Там, в Лайбахе.

– Н-не знаю. Местные какие-то причуды. Кто едет с юга, с военной границы, тем ничего не страхуют – их страховки за спиной, за кушаком, заряжены.

Дорогой обогнали шарабан, полный унылых девок – яркие накидки, шляпки с цветными лентами выдавали их род занятий, а осунувшиеся лица – тягостную истому тряского и долгого пути. За шарабаном трусцой ехали двое верховых морлахов в знакомой Отти форме.

– А вот и шлюхи на корм змеям! – гаркнул Ханзе, обогнав колымагу порока, свистнул и доверительно прибавил, наклонившись к Отти: – Быть мордобою.

– Зачем их обижать?.. – укорил его Отти, заметив, что одна девка закрыла лицо, словно пряча слёзы. – И без того они несчастны, так ещё и словом…

– А как же их обратно завернуть?.. Неминуемо двум-трём парням через них рожи расквасят, да пара помолвок расстроится. Казне от них доход, а опчеству смятенье и соблазн. Надо ж хоть намекнуть, что им не рады.

* * *

В поездке по свежему воздуху, напоённому ароматами весны, время текло незаметно, но ближе «К солнцу» Отти понял, что проголодался.

С наплывом постояльцев стряпня на гостиничной кухне пошла прытко, запахи жареного-варёного слышались издалека. Уже и повозки загородили пол-улицы, и в столовой зале стало людно, шумно. С утра неспешный и сонливый, городок стал подвижен, в нём появилась толчея, а голоса возвысились, стремясь перевесить друг друга и донести слова через столы и головы.

– Моё почтение! Кто привезёт выдержанный сыр? Ещё два пива нам сюда! Еловая доска, высушенная по всем правилам, с вывозом поможем. Я должен увидеть горох, а брать оптом, не глядя – увольте. Какой ещё инженер-механик? Киноварь?.. Чур меня. Да вон, тот молодой, в котелке.

Вместо турача пришлось довольствоваться курицей, впрочем, искусно сготовленной. Заслышав о себе, Отти поднял глаза от блюда, но говорящего не усмотрел. Вдобавок в ту минуту в зале произошло общее движение, лица повернулись к входу, а голоса примолкли.

Там появились трое, одним видом нарушавшие немецкий лад застолья с пивом и горячим. В мир шляп, картузов и сюртуков шагнули рослые, широкоплечие здоровяки в войлочных шапках пирожком, распахнутых белых кожухах с алым узорным шитьём и выпушками, опоясанные кушаками, обутые в кожаные лапти-опанки с оборами. Но не суровые их лица удивили Ковача длиной усов, а посохи.

Посохами морлахам служили валашки – бело-жёлтые, похоже, бронзовые топорики на длинных, в полсажени, прямых топорищах из кизила, какие не сломать, хоть навались вдвоём.

Миг длилось замешательство – и все вернулись к прерванным беседам, словно перестав видеть вошедших.

– Дикари с пещер пожаловали, – раздалось рядом сдавленно, вполголоса.

Крайний морлах медленно повёл взором – холодно, высокомерно, а средний, чьи усы и гриву сплошь посеребрила седина, бровью не пошевелил, но чуть пристукнул об пол торцом топорища. Сразу возле него возник хозяин.

– Еды нам, – негромко, но басовито и гулко промолвил седой, вроде на словенском, но с незнакомым Отти выговором. – Великопостной, а не еретицкой.

– Как пожелаете, харамбаша [1]. – Хозяин неглубоко поклонился, отвечая по-немецки, здешним диалектом.

Объяснилась и пара свободных столов у стены, где никто не садился – они отводились морлахам. Расположились славяне так, что могли видеть всех.

Слово седовласого о еретической еде звучало столь весомо, с такой силой чувства было сказано, что Отти чуть курятиной не подавился. Будто при людях занимался чем-то предосудительным.

«Однако ж, ну и порядки здесь!..»

Резкие, самоуверенные стражники из дилижанса – это ещё в рамках понимания. Чего иного ждать от вооружённых слуг магната в отсталых, окраинных землях?.. Но представить себе размен репликами – «Дикари!» «Еретики!» – в грацком ресторане, даже в таверне провинциального Лайбаха?.. Ссора, скандал, «Покиньте заведение, иначе вызовем жандармов». Здесь же – слова угасли, звяканье ножей и вилок продолжается, слышен мерный гомон разговоров.

«Отик, тебе надо чаще ездить в путешествия. Познавать мир, расширять кругозор. Бери пример с фон Айдека. Без знания людей во всём разнообразии народов любые мечты о прогрессе – дичь, химера. Вот, наглядный пример – как внушить людям мысль о гармонии тела, рассудка, науки, ремёсел и народного образования, когда одни ходят в трактир с валашками, а другие презирают их и не считают равными себе?»

Само собою, он встречал славян в Штирии, знал их язык и даже – тссс! – читывал славянофильские брошюры, где австрийцев объявляли онемеченными донельзя русинами, насильно обращёнными в германство и католицизм. Зря, что ли, в Вене говорят: «Какой же ты венец, если твоя фамилия не славянская?»

Пусть даже так, но за века раздоры сгладились, люди притёрлись, стали верноподданными налогоплательщиками Габсбургов. Разве что мадьяры или младочехи недовольны, а так всё почти гармонично. Дело за гигиеной и гимнастикой, они облагородят человечество до совершенства…

И тут в план улучшения всех за счёт развития каждого вторгается фон Айдек с пессимизмом, а затем входят морлахи с топорами.

Эти трое чинно ели что-то, даже издали на вид такое постное, что их миски облетали мухи. Похоже, горох, мятый с постным маслом. Ещё один привет от русских, первыми научившихся давить масло из подсолнечника.

«Всё-таки невероятно, как вызывающе они себя ведут. Славяне в Штирии куда скромнее. Там каждый знает своё место…» – Отти поймал себя на том, что мысленно повторяет основы венской пропаганды.

О, эта вековая покорность. В точности по Ханзе – привычка жить согнутым под сапогом. Или по Ламарку – «наследование приобретённых признаков»? Из рода в род, до того, что разогнутый кажется возмутительным уродом.

Отти мало размышлял о том, что значит «богемский австриец», каким он считался. В самом деле, не чехом же зваться. Лучше носить имя победителей. С приятым быстро сживаешься, и потом даже как-то больно видеть, когда кто-то смеет быть самим собой.

Ханзе лёгок на помине, быстро обернулся:

– Позволите присесть, герр Ковач?.. С землемером улажено, нынче приступит к работе. Лодочник было закобенился, но я добыл ему у кастеляна право на лов рыбы, пока измеряет. С условием, чтоб поставлял форель вам к столу.

– Отлично, Хансль, молодец. Заметил тех, в кожухах?..

– Спрашиваете!.. Большой праздник будет, раз с пограничья старый капитан нагрянул.

– Харамбаша?

– Это по-ихнему, от турок перешло, вроде «бедовой головы». А так-то он был капитаном граничаров, человек с заслугами. Редко в Готтшее заявляется, уже стал вроде приметы. Потаскухи – к кулачному бою, к зубам на полу, а харамбаша Ермагор – к добрым торгам и к урожаю.

– Хм, а мне показалось, будто его без приязни встречают. Если он – добрая примета, должны и относиться соответственно.

– Э-э-м-м. – Ханзе спрятал глаза за принесённой ему кружкой пива, отпил, выдохнул и лишь тогда ответил: – Так уж принято, чтобы удачу не спугнуть. По-охотничьи – «Ни пуха, ни пера!» и «К чёрту!»

– Хочется верить, что соседство немцев и славян здесь мирное.

Вновь Ханзе поспешил скрыть лицо донцем пивной кружки, потом перевёл дух:

– Давно вместе живём. Торгуем вот.

– Сколько же лет?

– Да сотен пять. Так у попов записано, они с самого изначала счёт ведут грехам, годам и господам. Какие приходские книги не пожгли – ну, там, османы или гайдуки, – в тех всё означено.

– Было бы интересно посетить морлахское селение, – предложил Отти, отерев губы салфеткой.

Пиво в кружке Ханзе иссякло, оправдать замешательство ему было нечем.

– Вам это точно нужно, герр Ковач?

– Надо же побывать на военной границе. Здесь до неё мили три, а у меня есть экипаж и кучер – почему бы нет?

– Мы стараемся не ездить к граничарам без нужды.

– Но отчего? Турки далеко, их гарнизоны в Сербии и Боснии, войны не предвидится. Наконец, моя жизнь застрахована, – пошутил Отти, но Ханзе шутку не воспринял, его лицо осталось серьёзным, даже мрачноватым.

– Там свои порядки. Праздных шатунов не любят. По делу, по службе – свободно, а «просто так» им подозрительно.

– Ну… ладно. А другие их сёла, в герцогстве?

– Всё равно, это их земля. И пастбища в горах. По старому статуту морлахи податей не платят, только служат. Земля – их награда.

– Не край, а живой казус!.. – Отти невольно восхитился. – Плата землёй и льготами за службу, где ещё увидишь?.. разве в России, у казаков. И вообще, сам этот немецкий остров средь славянских гор – каким ветром вас сюда забросило?

Спросив, он тотчас пожалел о сказанном. На лицо Ханзе, обычно живое и подвижное, будто печать легла. Черты его застыли в хмурой замкнутости.

– Старая история. У попов спросите, они за нас Богу молят, а мы – что? Тёмные люди в забытой земле. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет никаких новостей, кроме Лавкина с его плакатом… Если я вам занадоблюсь, просто дайте знать в замок.

Ханзе поспешил откланяться, оставив Отти в лёгком недоумении.

Заходил жандарм в шляпе с петушьими перьями – убедиться, что на постоялом дворе мир, и в человецех благоволение. За ним, с ручным колокольчиком, плотный господин в бородке и усах – объявить, что гостеприимные барышни из Лайбаха отворят двери вечером, в каменном доме у старого моста. Наконец, ввалился измождённый Лавкин, но упитанные хорватские евреи в фесках и чёрно-муаровых одеждах, прибывшие раньше, даже взглядом лавочного певца не удостоили – что им, респектабельным сефардам, какой-то жалкий ашкеназ?

Всё это время морлахи восседали за своим столом, сурово лицезря зал. К ним – никто, и они – ни к кому.

Отти не покидало ощущение, что троица – в театре, смотрит нравоучительное лицедейское позорище «Немцы-еретики с жидами отуреченными обжираются и веселятся как безумные перед ввержением в геенну». Эдакое средневековое моралите с плавным переходом в дьяблерию.

Следом пришла мысль, что и сам он – актёр в этом действе, и пора уйти со сцены раньше, чем выскочат бесы с вилами и погонят всех куда следует.

Наконец, морлахи могли заметить, что он слишком пристально их изучает.

И они заметили.

Но харамбаша Ермагор, бросив на него взгляд, лишь коротко улыбнулся, как взрослый – ребёнку.

* * *

– Чего о нём сказать? – пожал плечами хозяин «К солнцу» на вопрос Лавкина. – Винде [2], городом порченый да образованный, а больше ничего.

– Прямо сразу и винде!.. Я вот видел, как он в дрожках сидел, как здесь кушал – у него манеры, воспитание и все господские повадки…

– Я с мальцов тут, на пути в Хорватию сижу, и винде тотчас опознаю, как бы он ни рядился в немецкое платье. Вроде «гутен морген» и «данке шён», а чуть чего, и суть наружу вылезет. Смутьянская у них душа и сумасбродная. Поначалу ну совсем казался немцем, а нынче с утреца натура-то и обозначилась. Прорывается она, не утаишь.

– Что, триколор развернул и запел «Гей, славяне»?

– Кончай тут еврейские штуки закручивать… Тебе дело говорят!.. Солидные люди что с утра? Помолились, закусили и на ярмарку за барышом. А этот – пешком в горы! Сгрыз репку, будто кролик, лысой водой запил и мне: «Куда ведёт Бергштрассе? Я по ней прогуляюсь». Напялил шапку-черногорку, натянул жамперденчик какой-то, подштанники чуть не в обтяжку, как цирковой акробат, на спину рюкзак со скаткой, навроде солдатского ранца, взял альпеншток – и трюх-трюх-трюх, без всякого стыда. Что было!.. Собаки лают, ребятня визжит – «Сумасшедший! сумасшедший!» Впору о нём с лавки петь. Возьмёшься?

Лавкин в большом сомнении поскрёб впалую щёку, начавшую обрастать щетиной.

– Зачем? Разве ж это резонансное событие? Моя работа – громкие дела, страшные преступления и всё такое. Скажем, выдающееся душегубство или великое бесчестие. А тут? Человек предан гимнастике, туризмом занимается. Да пусть его.

– Жаль, жаль. Вот посмеялись бы.

– Ага, вам смех, а мне он иск вчинит за диффамацию, что я его перед народом вышутил. Штраф, тюрьма, плакаты отберут – в Австрии артиста ой легко обидеть!..

– Тогда вон потасовка, что вчера была у старого моста.

– Представьте, запою я в Вене о том, как ваши неотёсанные обалдуи колошматили друг дружку из-за непотребных девок. По-вашему, это будет венцам интересно? Бросят мне хоть пять крейцеров?.. То-то и оно. Песня с лавки – она… поэзия! Чтоб за душу брало, сжимало, страх и слёзы, а потом мораль, возмездие. Смертная казнь или явленье призрака и леденящий ужас.

– Хе, так уж и поэзия. Песенки с-под эшафота. Жена мужа угостила мышьяком, а её – на виселицу.

– Как раз моя задача, – горячо заговорил Лавкин, – не порок славить, а раскаяние показывать, бездну расплаты. Это всем по нраву, от Готтшее до Галиции. Ни винде-причудник, ни драчуны в борделе никому даром не надобны. Если злодеянье, то великое, от которого мороз по коже. О таком и песнь сложить не грех.

– Ну, спой, потешь, а то одни препирательства с тобой.

– Новую?

– Давай.

Поглядывая на хозяина, Лавкин тихо запел тонким, будто не своим голосом:

– Матушка, куда нас колокол зовёт?

В кирху ли, на рынок двинулся народ?

– Одевайся, дочка, в тёмные цвета –

Ныне тянем жребий, скорбный день настал.

– Матушка, что жребий означает мой?

Кто эти мужчины, что пришли за мной?

– Покорись им, дочка, очи опусти –

Ты должна погибнуть, чтобы нас спасти.

– Кто-нибудь, спасите юную меня!

Разве не защита вся моя родня?

– Преклони колени и молись за всех –

Будешь ты расплатой за давнишний грех…

И осёкся, заметив, что хозяин вслепую ищет рукой, чем тяжёлым ударить его.

– Замолкни, аспид, – прошипел тот сквозь зубы.

– Песенки… – ответил Лавкин шёпотом, сочувственно кивая с пониманием. – Про драку. Настоящее величие – оно жуткое, а вы – спой про инженера Ковача, как он в кальсонах по Бергштрассе бегает. Может, ещё спою. Моритат [3].

– Иди ты к своему шесту, а? – Хозяина отпустило. – Уже поел и отдохнул, пора снова за работу. Публика ждёт.

– Участь у меня такая, злая, – вздохнув, поднялся Лавкин. – Я из Галиции сбежал, чтобы свет песней покорить, а бью башмаки по Балканам, по Альпам, из-за десятка гульденов и миски супа. Боже мой, Боже мой, для чего Ты меня оставил?..

– Иди-иди. Ишь, Агасфер выискался, – ворчал вслед хозяин. – Надо вам, с этими недотурками и лайбахскими шалавами, бега устроить, по-старинному. За приз в один дукат. С твоими ходулями ты всех обгонишь, как птица жираф.

– Страус!

– Без разницы, все голенастые. И не пой Ковачу моритатов, не встревай.

– И что?

– Ништо. Духовое ружьё за полста шагов косолапого валит, а так тихо, кажется – медведь икнул.

* * *

Суббота, 27 апреля

Наконец я посвятил целое утро телесным упражнениям, и сейчас бодро поднимаюсь в горы Леса Фридрихштайн. Едва ли треть мили от города пройдена, а я уже на высоте трёхсот саженей. Как легко и свободно здесь дышится! Какой светлый простор открывается мне на востоке!

С полян и скальных выступов на склоне видна вдаль и вширь вся бархатная зелёная долина между горными хребтами. Тишь и гладь. Среди изумрудных пастбищ и позлащённых солнцем лесов порой разбросаны как бы снежные поля– это известняковые блоки и плиты, причина здешних карстовых явлений и базис местных преданий. Кажущиеся бездонными колодцы и овраги, провалы, а также ямы, т.е. пещеры, то безводные, то полные водой, издревле рождали тут поверья о подземных змеях, повелителях воды, вроде идрийских сказаний о гидре, царице ртути.

Пользуюсь привалом на пути к руинам Фридрихштайна, чтобы прибавить несколько строк к письму, которое позже отправлю с почтовой каретой. Руины тоже освящены легендой в духе баллад – удушение жены подушкой, граф-сластолюбец, его хорватская ведьма-любовница и замок как гнездо их беззаконной страсти.

К слову, сестрою названного графа была здешняя уроженка Барбара Цилли, Чёрная королева. Практиковавшая алхимию и астрологию, стоявшая у истоков Ордена Дракона, якобы способная стать и змеёй, и вороном – именно она убедила мужа-короля арестовать графа и убить ведьму. Вот в каком удивительном краю мне довелось побывать!

«Да, милые мои родители, я здесь как в минувшем веке. Если не в позапрошлом. Видели бы вы, как ребятишки улюлюкали мне вслед!.. У нас турист или гимнаст – почти обычное явление, а в Готтшее он – нелепость, уникум, потеха для зевак. Похоже, я один тут представляю эру электричества и пара, время нового слова и смелых свершений. Значит, участь моя – быть вестником обновления. Кто-то же должен сломать устарелые догмы, тормозящие прогресс? Предрассудки, косность, суеверия…»

– Эк-х! – крякнул он, поднатужившись и таки выворотив из грунта облюбованный камень. В сырой земляной выемке заметались, разбегаясь, мелкие сороконожки и жучки.

«…и явить собой образчик развитого человека новой эры!.. Пожалуй, фунтов тридцать потянет. Как раз сгодится вместо гири. Хват неудобный, но уж как-нибудь, обеими руками…»

Альпеншток и нитяные перчатки – всё пригодилось; первый – чтобы поддеть валунок, вторые – чтоб надёжней взяться.

Тяжесть радовала – она давала ощутить себя, силу мышц, гибкость суставов, крепость костяка, – а пьянящий воздух придавал бодрости. Отти проделал серию наклонов с камнем, а когда тело разогрелось, решил поприседать, держа камень над головой.

В момент упоения мощью его и застиг властный девичий голос за спиной:

– Стой! Не двинься!

Он так и замер в рост, с каменюкой в поднятых руках.

– Повертись на меня.

Сказано – сделано. Шагах в десяти, у кустов, перед ним стояла, держа взведённый самострел на изготовку, девушка со строгим выражением лица. Очень милого лица, на взгляд Отти. Справа при бедре колчан, на ремне через плечо – ягдташ. Традиционные опанки, домотканая юбка, белая рубаха, безрукавка и сложно повязанный красный головной платок, сразу напомнивший сказку Перро о Красном Капюшоне.

Но самострел! Небольшой, но натуральный арбалет, заряженный всамделишным болтом, как в пору Столетней войны!

«Да за него любой музей сто гульденов отдаст, не глядя».

– Я не Серый Волк, – проговорил он, не сдержав улыбку.

– Шта?.. – Она непонимающе приглядывалась.

– Здраво, девица, – заговорил он на словенском. – Рад знакомству.

– Яа-а?.. – Сквозь строгость на её лице невольно проступило смешливое выражение; она опустила самострел. – Хэй, спусти камень. Кто ты?

То, как он медленно, чтобы не вспугнуть её резким движением, опускал здоровенную булыгу, девушке невольно понравилось. Молодой чудак в нелепом швабском наряде двигался плавно, будто держал в кистях корзину с яйцами, а не окатанный обломок скалы.

Владение собой – первое достоинство гимнаста.

– Я Оттокар. Оттокар Ковач.

– Шта тут деешь?

– Играю с камешками. А ты?

– Игра… Да, добрая играчка, – усмехнулось она и сняла тетиву с зацепа. – Я ловица, хожу по зверю.

– Егеря не боишься?

– Так – можно, – тряхнула она самострелом. – Без капкана, силка и огня. Я… Нада, из Митровичей. Ты блажной, Ковач?

– Я? почему?

– Сидел, писал, потом вскочил и потащил из земли камень, словно под ним клад.

Успокоившись, девушка всё же благоразумно держалась поодаль. От незнакомца-чужака только и жди подвоха. Хотя ростом она была почти вровень с Отти, вела себя уверенно, и нож за поясом вряд ли носила для красы.

– Писал родителям в Грац о своём путешествии.

– Добро е.

– Потом занялся гимнастикой.

– Гим-на… чем?

«Признайся, Отик, что она красива, и ты ею втайне любуешься. С готтшеерками не сравнить – те даже смолоду костистые и угловатые, изломаны сельским трудом. А она наделена некой природной грацией, как олениха или лань – плоть от плоти этих лесов и гор».

– Упражнения, чтобы развить мышцы.

– Ну, ты уже много успел. Как овечий пастух, – по тому, как Нада чуть потупила глаза в смущении, Отти почуял, что это похвала, причём на грани дозволенного между впервые встретившимися. Словно городская барышня в кофейне на второй минуте знакомства скажет ему: «О, герр Ковач, да вы прямо Давид работы Микеланджело».

Иной раз какие-то два слова прозвучат случайно, и поймёшь, что ты на верном пути, не зря старался. И лучше, если эти слова скажет не усатый наставник по атлетизму, а миловидная девушка, возникшая из подлеска.

Одновременно с искоркой нового чувства, зародившегося в Отти, в долине раскатился гром орудийного выстрела – старая замковая пушка объявила о начале ярмарки.

– Всё-таки блажной, – покачала головой Нада. – Все швабы на торг, за деньгами, а ты – махать камень.

«Я не шваб», – хотел возразить Отти, но не подыскал слов.

В самом деле, как объяснить этой дочери гор смысл термина «немецкоговорящий»? Конечно, среди людей бывают и англоязычные каннибалы, и жители Гвианы, владеющие санскритом, но чех, воспитанный по-немецки – нечто вроде рыси, выросшей среди волков, которая воет, когда надо мяукать.

– Я шёл к замку Фридрихштайн. Он – памятное место, знаменитое, где надо побывать. Это важнее рыночных торгов.

– Яа, – смягчив тон, Нада кивнула. – Ты… не кочевар?

Отти догадался, что она спросила – местный ли он уроженец? Готтшеер – от немецкого названия, а кочевар – от Кочевья, славянского имени герцогства.

– Нет. Штириец из Граца.

– Из Градеца, так, – поправила она. – А замок тут важный. Там кралица Барбара судьбу вам объявила, и ты, как придёшь, скажи – прав твой суд, венчанная.

– Что, вслух?

– Конечно!

– Тогда сначала я спрошу людей, каков был приговор. Надо же знать, с чем соглашаться.

– Спроси. – Нада усмехнулась, и усмешка её показалась Отти жестокой. – Будь здоров, Оттокар!

– Погоди!.. Я хотел узнать у тебя…

– Другой раз!

– Мы ещё встретимся? – шагнул он за ней, а она растворилась средь кустов, словно неуловимая тень. – Приходи сюда завтра, в этот час!..

– Как знать! – донеслось издалека.

«Наверное, мой словенский – это виндиш, неуклюжее подобие. Вот она и приняла меня за шваба… Тьфу, заморочили вы с языками, господа хорошие!.. Тот же князь Виндишгрец, старый хрыч, знатностью чванился – «Человек начинается только с барона», – а сам с фамилией Виндиш, по Словень-Градецу!»

На обратном пути вокруг Отти плёлся заговор природы. Всё окрест одушевляло, окрыляло, пело, одуряющее сладко пахло и щекотало в ноздрях. Птицы, бабочки, жуки и мухи, повинуясь необоримым инстинктам, чирикали, жужжали и порхали, совершая танцы любви. Он же, едва сунулся в кусты следом за Надой, понял, что пеший туризм и искусство следопыта по Фенимору Куперу – разные вещи.

«Обязательно кто-нибудь знает, где село Митровичей. Пять веков соседства – должны каждый каждого в безлунной тьме распознавать. И о суде Барбары разведать стоит – что там эта интриганка насудила брату и всем его швабам…»

В приподнятых чувствах Отти спускался с гор, нет-нет да оглядываясь с тайной надеждой, что между буков мелькнёт красный головной платок Нады. Увы! если она и подглядывала за ним, когда он приседал с камнем…

«А я, пожалуй, хорошо смотрелся!»

…то сейчас упорхнула без следа, забыв о встреченном чужаке. Загадочная славянская душа, которую отчаялись понять и разложить на части кабинетные учёные Германии и Австрии. И вдвойне загадочная, потому что женская, которую вообще постичь не в силах ни один носитель брюк, усов и бороды. Чуду подобно, что в такой тьме невежества люди умудряются плодиться, размножаться и наполнять землю. Для Отти это оставалось жгучей тайной, хотя его уверяли, что с годами оно полегчает.

* * *

От мощёной крепостной части Готтшее и дальше, через мост, вдоль грунтовой Лайбахштрассе вытянулась ярмарка. Здесь коробейники Крайны – вторые люди после лесорубов, – закупались турецким товаром по оптовым ценам, а бауэры сбывали излишки и запасы, чтобы на выручку обновить инструмент, починить дом, устроить дочери приданое или купить билет в Америку.

Под каждой вывеской сидело по сефарду в феске – «Скупка прозрачных и цветных каменьев. Дозволено Его светлостью. Дорого», «Паровой фрегат «Принц Евгений», рейсом Триест / Гибралтар / Азорские острова / Нью-Йорк, свободные места во 2-ой и 3-ий класс. Прощай, нищета! Эмиграция! Новая жизнь в Новом Свете!»

Лавкин с плакатом на поперечине шеста двигался вдоль торговых рядов со скоростью четыре песни на стоянку. Взобравшись на невысокую лавочку, он возвышался над слушателями, и всегда кончал стоянку так:

– Благодарю за щедрость и внимание, а кто хочет новых ужасных историй, милости прошу за мной!

Только у сефардских лавок он не останавливался, кроме одного раза, когда спел «Гибель парохода», вывесив живописный плакат с кошмарами кораблекрушения:

И женщины все потонули,

И деточек съели акули,

И очень кричали внутри,

Пуская в воде пузыри

Вышел агент пароходной компании, сунул ему дукат и шепнул:

– Уйди, пока ноги не переломали.

– Коплю на шарманку, – в ответ шепнул Лавкин.

– На ещё один и провались в шеол [4], сын салоедки.

– Я знал, что вы меня поддержите. А у соседа с контрабандой всё в порядке?

– Дай что-нибудь, – сунулся агент к оптовику, – опять этот шлемазл с поборами.

Где дукат, где флорин, а где мелочь, так и собираются гроши на чёрствый хлеб артиста, смоченный горькими слезами. На новой стоянке, выбирая плакат для показа, Лавкин прихлёбывал из плоской фляжки с ликом красноносого монаха, но бальзама хватало ненадолго. Выручал кураж, и он задорно кукарекал сиплым горлом, словно бросал вызов:

– Какую песню хотите? Много знаю – про графа Фридриха и Веронику-полюбовницу, про турецкий разор, про гайдуцкий набег, про Бонапарта-ирода и смерть героев-готтшееров!

– Про невесту-змею!.. Про войну винде и сорок виселиц! – предлагали ему.

– Про суд Чёрной королевы, – сказал некто, подойдя к скучившимся у лавки, и публика стала на диво быстро рассасываться, смешиваясь с ярмарочным людом.

– Сударь, вы меня заработка лишаете, – жалобно залопотал Лавкин, чуя внезапную слабость в коленях. – Нехорошо так поступать для образованного господина, несолидно, да-с!

– Сколько ты потерял? Я доплачу.

Сойдя с лавочки, певец подошёл к Отти вплотную и заговорил тихо, одними губами:

– Это здесь не поётся. На той неделе, у морлахов – я скажу, куда приехать…

– Ну, а частное выступление для одного лица – дорого стоит? В моём номере, на постоялом дворе. Сегодня. Сейчас.

– И не просите.

– В чём дело?

– Я боюсь.

– Чего? кого? Чёрной королевы?

– Того, что на нас смотрят. Уходите. Быстрее. Ради Бога.

В лице Лавкина был виден неподдельный страх, какого нельзя добиться никаким артистизмом, но больше всего Отти убедило то, что певец отказался от денег, хотя мог заломить большую сумму.

– Учти, мой заказ остался в силе.

– Да, да, да – но потом. В понедельник.

* * *

[1] выборный главарь (атаман) группы гайдуков

[2] winde (от нем. wenden – венды), австрийское название альпийских славян, в частн., словенцев

[3] moritat (нем.) – песня уличного певца о каком-л. трагическом событии, часто об убийстве, сопровождаемая показом картинок

[4] обитель мертвых в иудаизме

Глава 3. Жребий

На вид ярмарка мало отличалась от штирийских – лотки, ларьки, временные павильоны с прилавками, пестрота товаров, расфранчённые пейзане и пейзанки, ушлые торговцы. Где-то поодаль слышались пение дудочки, стук барабанчика и гнусавые возгласы, похожие на голос Гансвурста[1] в кукольном театре:

– Лотерея-аллегри! Выигрыши сразу! Лотерея-аллегри! Дозволено Его светлостью герцогом!

Народ ходил, бродил и перемешивался как рагу на медленном огне, торговался и приценивался, нигде не вскипая, не выплёскиваясь через край – мерное движение, под приглушенный гомон текущее по Лайбахштрассе ровным слоем, подобно реке.

Но после разговора с Лавкиным у Отти появилось ощущение, что под монотонным бормотанием публики, как под гладью Ринжи, происходит нечто, незримое с поверхности. Что-то тёмное скользило совсем рядом, извиваясь между людьми, как угорь среди водорослей, крылось в тени под прилавками и под телегами.

Обычно такое присутствие неосязаемо, бесплотно, незаметно – порыв ветра, вздох позади, шорох у ног или чувство, что ты задел лицом невидимую паутину, что-то коснулось твоей голени. Однако на самом деле ничего нет, просто шорох удаляется, или теней больше, чем людей в компании.

Он пару раз оглянулся, почти уверенный, что его окликнули издалека, но люди огибали его, и никто не нагонял.

После пережитого в горах подъёма чувств он был вначале преисполнен ожиданьем чуда – что Нада тайком последует за ним или встретится там, где торгуют морлахи, или придёт завтра на то же место в лесу…

«Или пойдёт в свою церковь? воскресенье же».

…но стоило сказать три слова, как все разбегаются в стороны, а оставшийся с оглядкой умоляет: «Уходите».

«Их послушать – я всё время что-то нарушаю. Этого не говори, того не делай, сего не проси, кровь огнём не добывай… Я трезв, веду себя вежливо, со всеми корректен, приветлив – что ещё надо? Да, и жизнь застрахуй! Не лучше ли на въезде выдавать печатную инструкцию с местными правилами? Раз они так отличаются об общепринятых в империи… А то я уже неловко себя чувствую».

Чу-жак, чу-жак, чу-жак – повторялось в ушах в такт шагам, читалось в косых взглядах готтшееров, да и морлахов тоже.

«Наверное, мне следует надеть старомодный, топорно сшитый сюртук, жилет в цветочек, кургузые штаны, грубые башмаки, отпустить патлы, смазать их лампадным маслом и нахлобучить картуз, сунуть в зубы длинную трубку и топать – как все! – походкой мула, сбившего копыта. Или привязать к ногам опанки? Тогда вы примете меня в своё общество?»

Захотелось вернуться в горы – ждать Наду. Или искать её. Пусть она насмешница, но только от неё он слышал искреннее – пусть и неуклюжее, – доброе слово. «Овечий пастух». Пусть и дальше забавляется над его выговором, из её уст это было бы терпимо.

«Да пожелает ли она с тобой встречаться, Отик? Кто ты? Блажной приезжий шваб, расчётчик механизмов. А она дитя природы с арбалетом, славянская Диана-охотница. Можно себе представить, что она расскажет Митровичам о нашей встрече…»

При мысли об этом краска бросилась ему в лицо.

«Лучше бы промолчала!.. Должна утаить! Старинные нравы, горские обычаи – «А, ты была с ним наедине! Всё, дело решено – сыны мои, берите ружья и кинжалы, идём немедля восстанавливать честь рода!»

Воображение тотчас нарисовало ему сцену, достойную плакатов Лавкина – он, вокруг свирепые морлахи, дула нацелены в грудь. «Выбирай, злосчастный шваб – мой зять или упокойца!» Тут и Нада, она падает на колени: «Отец, пощади его ради меня!.. Отти, выбери жизнь! Мы будем жить в тёплой, уютной пещере, зимою нежиться, а летом грабить караваны». «Увы, Нада Митрович, я верен кайзеру и Папе Римскому. Лучше напрасная смерть, чем преступная жизнь гайдука!» «Тогда умри!» «Умрём в объятиях! Отец, пронзи обоих нас одним ударом, пусть наши сердца угаснут вместе!»

– Как в дешёвом балагане, – вырвалось у него.

– Это вы мне говорите? – обиженно и тихо раздалось прямо перед Отти, вплотную; он очнулся и замер на ходу.

Глядя исподлобья, лицом к лицу с ним стояла остроносая девица в шляпке с цветными лентами, зелёной плисовой накидке и слишком коротком – не только башмачки, а почти щиколотки видно! – платье цвета спаржи. Руками в митенках она сжимала ремешок ридикюля, а на запястье, на шнурке, у неё висел кружевной зонтик.

Среди готтшеерок, празднично одетых в длинные платья колоколом и распашные кафтаны без рукавов, даже столь скромная модница смотрелась, словно пава среди кур.

– Кто… мы знакомы?

– О, нет… – Девица смешалась, затем торопливо продолжила: – Я видела, вы ехали на дрожках, а ваш кучер, он… – и снова осеклась.

«Не та ли, из шарабана, что застыдилась?»

– Прости его. Он мужлан, грубый простолюдин.

– Кто, Хансль Йонке? Вот уж нет. Кастелян простаков не берёт.

Настал черёд Отти удивиться. Пропала даже мысль раскланяться с девицей поскорей – не к лицу посреди улицы общаться с куртизанкой.

«Хороший баериш, ни следа акцента и городские замашки, хотя без лоска. Что у неё общего с …»

– Ты знаешь его?

– Я кочеварка, только… просто… здесь не живу. – Казалось, ещё миг, и она вновь спрячет лицо в ладонях. – Мы продали всё и уехали.

«До Америки денег не хватило, а потом сплошное невезение. Пожалуйста, только без слезливых историй, я их уже слышал».

Мимо них густо двигались люди и, по ощущениям Отти, молча осуждали их – его за то, что на виду у всех средь бела дня заигрывает с девкой, а её за приставание к приличному прохожему. Того гляди, и бдительный жандарм возникнет, объясняйся тут с ним.

«Может, она мне скажет то, о чём молчат другие?»

– Лотерея-аллегри! Выигрыши сразу! Подходите! Билет – четыре крейцера! – Выкрики прозвучали совсем рядом, и лотерейщики стали видны – страховидные, в скрывающих лица зловещих белых масках-баута на венецианский лад, белых перчатках, чёрных треуголках и коротких плащиках. Главный нёс перед собой на ремне раскрашенный деревянный ящик, второй играл на дудке, третий стучал в жестяной барабанчик. Их музыка раздражала, хотелось быть от неё подальше.

– Значит, Хансль, – кивнул Отти, после остановки сделав первый шаг дальше по ярмарке и разговором как бы увлекая девку за собой. – И что же он за человек?

Она поняла манёвр правильно, последовав за ним справа, и отстав ровно на дистанцию негромкой речи:

– Притворщик тот ещё. Грамотный, счёт знает и книги, а строит из себя крестьянского сынка. Так ведь? – В голосе её послышалась смешливая нотка.

– У него получается.

– Вы ведь инженер из Вены, герр Ковач?..

«Слухи быстрее телеграфа, проникают всюду. И у меня уже репутация венца. Распутного венца!»

– Положим, да. Только зря на мой счёт обольщаться – я не завожу лёгких знакомств…

– …а я Грета. Или Маргаритка, как изволите, – прибавила она с тем липким, приторным оттенком, который вызывал у Отти отвращение.

– Никаких прозвищ. Если продолжишь в этом духе, мы сейчас же расстаёмся.

– А если нет? – Тон дешёвого кокетства, едва появившись, начисто исчез из речи девицы.

– Сколько лет тебе было, когда вы уехали?

– Десять.

– Вместе со всеми ты лущила початки, стручки и так далее.

– Как водится.

– И вы пели песни.

– Само собой.

– Например, о Чёрной королеве.

Всё время, пока они шли, Отти не глядел на спутницу, уверенный, что она будет рядом. Хотя бы потому, что говорить с местными она воздержится – по-хорошему не сложится, на равных не получится, – с торговцами разговор короток, а с ним всё-таки проще.

Ему было напряжённо, неуютно. Словно он поманил за собою бродячую кошку, которую не намерен брать в дом. Есть в этом нечто некрасивое, так поступать не по-людски.

– Да, и о ней тоже.

– Про её суд и приговор.

– Кто вам сказал? – тихо спросила она после паузы.

– Неважно. Какой был приговор?

– Вон отец Иоганн идёт, – оживилась Грета, – спросите его.

Избежать патера не представлялось возможным – тот шагал прямо на них. Пришлось встречать его в том обществе, какое есть.

«А впрочем, он в сутане освятит нас своим присутствием. Быть рядом с грешницей, даже на эшафоте с убийцей – патеру не зазорно. В конце концов, согласно молве, он экзорцист – должен и с блудным бесом совладать».

Судя по пыльному и усталому виду, добирался сюда Иоганн Шнапс пешком. А шёл не иначе как в ятку [2], где по случаю ярмарки продавали напитки в розлив. Встречные кланялись ему, но лучше бы – так подумал Отти, – давали по серебряной монетке в четверть флорина. Чисто из сострадания.

– Приветствуй Бог, герр Ковач!

– И вас, святой отец!

На Грету патер взглянул с укоризной, но сметливая девка умненько подсунулась под благословение, и отцу Иоганну волей-неволей пришлось пробормотать «…и Святого Духа, аминь».

– Для обольщенья есть другие, подходящие места, – тоном учителя заметил он. – Жандарм увидит – штраф присудит.

– Пришла купить того-сего по мелочи, и ничего такого. Герр инженер, заступитесь.

– Она права. Я задумался и чуть с ней не столкнулся. Потом спросил, известно ли ей предание о суде Чёрной королевы. Грета посоветовала обратиться к вам…

Отец Иоганн осуждающе посмотрел на неё, но девка не отвела глаз – глядела твёрдо, пожав губы.

– Смотрю, вы всё глубже вживаетесь, – сумрачно покивал священник. – Но задумайтесь – надо ли это вам?.. Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь. Доводилось слышать?

– «И познаете истину, и истина сделает вас свободными», – тоже цитатой парировал Отти. – К тому же я уверен – легенды принадлежат прошлому. Они могут быть устрашающими или красивыми, но повлиять на нас – не могут. Одно дело живой разбойник, и совсем другое – нарисованный.

– Значит, желаете разделить нашу скорбь?.. Как бы после не пришлось раскаяться. Но раз такова ваша воля – идёмте в ятку. Горло пересохло. А ты, Грета, ступай к своим.

– Позвольте с вами остаться.

– Зачем? Тебе-то всё известно.

– Хочу видеть лицо герра инженера, когда узнает и он. Может, ему с непривычки кажется, что здесь злачные пажити и воды тихие.

Услышав от неё строчку псалма, Отти приподнял брови; заметив это, отец Иоганн молвил:

– Она была хорошей ученицей у меня в приходе.

* * *

За яткой, под навесом, шинкарь заботливо расставил колоды – которые пониже, заменяли табуреты, а большие – столики. Если бы не земля вместо пола и не воздух вместо стен, так прямо венское кафе.

Что девка за столом, местных выпивох не удивляло, а присутствие священника держало их языки за зубами.

Здесь и отца Иоганна воспринимали за должное. Даже благословения просили. Видимо, сказывалась репутация. Патер, близкий окаянной силе, ходящий по краю пекла, не может быть лощёным клириком с сытым лицом, в шёлковой рясе, смакующим итальянские вина. Тот, чьи выгоревшие глаза привыкли видеть тварей с фрески «Страшный суд», должен пить за себя и за ангела, который его подкрепляет в борьбе с нечистью, а уж выглядит он как придётся. Грешно за внешний вид трудягу осуждать.

Вдобавок, с патером и девкой был чужак, при котором лучше помалкивать.

Себе Отти взял безалкогольный эль из имбиря, Грете – лимонад, а патер выбрал сам.

– Да, двое лучших – Гензель и Гретель, как их дразнили по сказке. Просто судьба распорядилась по-своему. Хансль теперь служит при замке. Видела его? – выпив и поморщившись, священник повернулся к девице.

– Мельком. Надеюсь, он не узнал меня.

– Он счастливчик, – безрадостно, даже угрюмо продолжил отец Иоганн. – Его прадеда расстреляли французы, тогда, при Наполеоне. Их пятерых поставили к кладбищенской стене за то, что подняли оружие на оккупантов… Смелые люди. Глядя в дула, они пели псалом – «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла…» Многие не решились восстать, спрятались или покорились – а ведь такой был случай искупить себя, родных… Но цена казалась велика. Жизнь отдать, понимаете?.. Обагрить землю своей кровью…

– Я спрашивал о королеве Барбаре, – напомнил Отти.

– Будет вам и Црна кралица. Бог ей судья с её неверием и астрологией, но суть жизни она поняла верно. Двадцать два рыцаря собрал кайзер Сигизмунд в Орден Дракона, а сверх того – себя и жену Барбару. Женщину – в драконовы рыцари! Представляете, какая это была женщина?

Грета вздохнула.

– Так вот, запомните – никого Барбара не судила и не приговорила. – Подчёркивая свои слова, патер постучал пальцем в колоду. – Она лишь предрекла, чему быть. И сказанное ею живёт. Прежде, ныне и в грядущем. И будет жить, покуда искупленье не свершится.

– Искупить – значит возместить что-либо или заслужить прощение.

– Вот именно. Все мы виновны. Все несём грех и расплату. Из рода в род и по гроб жизни, как в песне поётся. Эй, шинкарь!.. Ещё стопку.

– Святой отец, довольно вам… – робко заметила девица.

– Не учи меня. Вы – чех, верно? Хоть и притворяетесь австрийцем…

– Так я воспитан.

– Вот. А мы воспитаны в том, что Готтшее – издревле наша земля. Но это ложь. Как и вера, что австрийцы – покровители Богемии. Мы захватчики. В книгах вы прочтёте – Кочевье было безлюдным, когда мы пришли. И это тоже ложь. Не было, а стало. Здесь жили морлахи, пастуший народ. Их мужчины были на пастбищах, когда граф Ортенбург нагрянул с войском. Он вырезал всех, дочиста, чтоб взять лесные угодья себе и привести нас – колонистов. А, вы не верите?.. Напрасно. Вам следовало бы подумать о том, что стоит за словами «немецкая колонизация славянских земель». Дранг нах Остен [3] и всё такое прочее…

Отец Иоганн раскраснелся, дышал тяжело.

– Вот так мы пришли на Балканы. Под копьём Ортенбургов, будь они прокляты… Нас гнали, как скот – тех, кто выжил после бунта в их тирольских землях. И мы заселили Кочевье, купленное чужой кровью. Это не бывает прочно или честно – прочно только то, что взято своей кровью.

Выговорившись, он поник, ссутулился; голос его ослабел, сделался глуше:

– Так что Чёрная королева не причём. Она лишь назвала вещи своими именами. Указала, кто следит за искуплением. Чтобы мы знали, какая чахотка нас точит, и сколько платить. Вот и вся песня об её суде. Вы стали свободнее, познав?..

Волны холода и мрака, исходившие от патера во время его речи, мало-помалу улеглись, ослабли, но Отти оставался под их чарами. За отдалённым галдежом и шумом ярмарки ему чудились иные звуки – звон железа в скобяной лавке казался лязгом мечей, в чьих-то возгласах слышались то боевой клич, то крики боли. Словно священник, умевший изгонять злых духов, сейчас не обратил их в бегство, а наоборот, призвал в свидетели о давнем злодеянии.

– Но это было так давно… – проговорил он неуверенно. – Прошли сотни лет… Вражда не может столько длиться. Теперь другой век, всё изменилось. Но если кто-то угрожает вам, следует обратиться к властям…

С усилием и нетвёрдо вставая, отец Иоганн отмахнулся; ответила за него Грета:

– Только убежать подальше. Лучше всего в Америку. Но уж кому как повезёт. Да и земля… как землю бросить? Это же родина…

– Власти… – бормотал патер, потирая лицо. Он заметно охмелел – должно быть, выпил на пустой желудок. – Власти… Они помогут. Как при османах. Пушки, пехота, конница, знамёна… А если враг – недород? Или мороз, или сосущий червь во чреве? Поветрие на детях? Одно средство – хочешь безбедно год прожить? плати.

– …и позвольте насчёт немцев возразить. Да, войны были жестоки. Но с немцами пришли культура, просвещение, и мы стали частью Европы как общего дома народов…

– Не лгите себе, герр Ковач. Стали холопами, податным людом. Они вас ровней не считают. Приручённые рабы. Даже образованные – только слуги Габсбургов, Гогенцоллернов и прочих. Вспомните древний Рим – рабы-лекари, рабы-библиотекари… ныне – рабы-инженеры, рабы-художники и музыканты, чтобы обслуживать и услаждать господ. Просто вы с детства приучились верить, будто без немцев по-прежнему сосали бы лапу и молились колесу. Потому что за всякую иную мысль в немецкой школе били линейкой по рукам и ставили на колени в угол… Вражда? что вы знаете о вражде? Ваш род принял сторону врага, перенял язык – осталось вместо «Ковач» назваться «Шмидт», и кончено. И вот тогда, – пошатнувшись, патер опёрся рукой о колоду-стол, – тогда за вами придут те, кто веками ждал и берёг в себе ненависть. Поглядите на нас. Мы – ваше завтра, будущий двадцатый век… Он уже зреет где-то в толще памяти, словно яйцо змеи, и однажды…

– Уйдём, святой отец. – Грета потянула за рукав сутаны. – Люди слышат, нехорошо…

– Им что слышать, что не слышать. Эти у кладбищенской стены не запоют. Но да! Пора идти. Я к настоятелю церкви Бартша [4], он приглашал…

На последнем слове патер попятился и с размаху сел на низкую колоду. Перехватив его взгляд, Отти обернулся – трое в масках, прекратив свою нервическую музыку и выкрики, зашли за ятку неожиданно, застав всех врасплох.

– Вот кто ещё не купил билетики! – торжествуя, прогнусавил лотерейщик с ящиком. – Ну-ка, ребята, достали по монетке!.. Герцогу доходец, вам подарочки!

– Отвяжись, паяц, – рыкнул здоровенный бауэр, тыча в маску смятой бумажкой. – Видал? твоя цидулька!

Вслед за здоровяком и прочие, пошарив в карманах и картузах, вынули по куску жёлтой бумаги:

– Топай дальше, безротый.

– Продай дудку, сил нет слушать. Я её щас и об колено. За полфлорина, не торгуясь, а?

Белые лица с чёрными дырами вместо глаз и с острыми, как клювы, подбородками без ртов наклонялись, словно хотели склевать бумажки из рук. Они проверяли, снуя между столами.

– Точно, моя пачкотня. Не повезло с выигрышем? Повезёт в будущем году!

– Шёл бы ты к… мосту!

– Уходи, – быстро шепнул Грете отец Иоганн.

– Куда ж я здесь уйду, раз привезли, – убито выдохнула она, а маски уже сходились к их столу.

– Кто у нас тут? – как бы в изумлении гнусил герр Ящик. – Святой отец, благословите…

– Безымянным в масках не положено, – неожиданно трезвым голосом отрезал патер.

– И вам, с крестом и плешью, тоже. Как сана лишитесь – пожалуйте к нам, первому продадим.

– Продайте мне, – предложил Отти.

Мертвенный лик с бездонными глазами обернулся к нему:

– Вас мы не знаем. Вы не здешний. Забава – для тех, чей господин – Ауэршперг. А это, часом, не Гретель Финк? Как она выросла, похорошела…

– Хватит уже, – тихо проговорила Грета, суетливо роясь в ридикюле. – Вот четыре крейцера, и дайте эту вашу…

– Нет, мы не даём. Изволь взять сама. – Лотерейщик поднял крышку ящика с грубо намалёванным лубком, изображающим не то Персея с Андромедой, не то Георгия со змием. – Цап её, цап. И да направит Господь твою нежную ручку.

– За кощунство отлучу, – скрипуче пригрозил патер.

– Кого, маску? Ты даже имени моего не знаешь, святоша запойный.

– Не ангел, тогда другой мне его назовёт.

Миг длилось молчание глаза в глаза – чёрные провалы против ожесточённых, подёрнутых красными жилками, с едва заметной желтизной белков, – а нарушила его Грета, бесчувственно проронив:

– Я выиграла.

– А, ч-чёрт… – едва расслышал Отти шипение под маской, но следом вновь раздалось громкое шутовское: – О, какой успех!.. Получите ваш приз, фройляйн. – Рука в белой перчатке положила на колоду перед Гретой бурую керамическую бляху в виде змеи, свернувшейся концентрической спиралью. – Носить вам не износить.

– До встречи, безымянный. – Патер перстом указал лотерейщикам обратный путь, и они скрылись вихляющей походкой, как бы пританцовывая.

А Грете он раздражённо сказал:

– Говорил же, иди в монастырь.

– А кто бы отцов долг отрабатывал?.. – вяло отозвалась она. Взгляд её потух, руки повисли.

– Вам пора идти своей дорогой, герр Ковач. Я ваше любопытство утолил.

* * *

«Имеет ли герцог юридическое право устраивать частную лотерею?» – подумал Отти и тотчас понял глубочайшую, прямо-таки до тошноты очевидную тупость своей мысли.

Казалось – ещё одно мысленное усилие в этом направлении, и мозг окаменеет как цемент, и можно будет забивать гвозди лбом. Тук, тук! Готово, герр учитель! Oh, ja, sehr gut! Du bist mein bester Schulbub, Ottokar Kovac!5]

«Да провались всё пропадом! Что я, школой заколдован?.. Это не моя мысль, а школьная. Даже университетская. Чтобы во всём был strenge Ordnung [6], и никаких отклонений… Der Deutsche besteht aus Fleisch, Knochen und Disziplin [7], а австриец – из кофе, яблочного штруделя, вальса, любострастия и верноподданства… Из меня германство лезет. Фу, тьфу!»

Чтобы избавиться от муторного ощущения зависимости, ему захотелось немедля вдохнуть свежего, чистого, прозрачного, чтобы изгнать этот морок, диктующий мысли. Ветра в лицо, нашатыря, чего-нибудь резкого… русского! Если у русских есть тайна свободы, она именно такая – ясная, белоснежная, бодрящая, словно рождественское утро.

От беседы и всего случившегося позади ятки в голове будто застрял войлочный ком. Немцы, колонизация, резня какого-то давно истлевшего графа, грех, долг, искупление…

«Линейкой по рукам? Вы так добры к ученикам, святой отец… Розги, крепкие розги».

Он понял, что идёт, куда ноги несут, без направления и цели. Зоркие дыры в белых масках, клювы подбородков, искажённый голос Гансвурста с его глумливыми интонациями, вкрадчивое движение руки в белой перчатке – и помертвевшее, остановившееся лицо Греты. Всё это крутилось перед его мысленным взором, как стёклышки в трубке калейдоскопа, всякий раз складываясь в колючий, угрожающий узор.

«Они уверены, что суд Барбары был – в том или ином виде, – и с тех пор они обречены на что-то… Неурожай, голод, болезни… «Только убежать подальше». Или платить, чтобы грядущий год был хорошим. О чём вообще речь?»

В своём блуждании он покинул Лайбахштрассе и вышел к Ринже. Река беззвучно несла свои тёмные воды из бездны в бездну, равнодушная и к ярмарочному веселью, и к мрачным, гнетущим страстям, скрывавшимся за ним.

«Похоже, моя машина с колесом и штангами не принесёт им облегчения. Даже если я построю лесопилку, котельную, мельницу с паровым приводом, – они так и останутся во власти Црне кралице. Это прогрессом не свернёшь… Оно глубже школьного, научного, оно в песнях, в повседневной жизни. Всеохватное, как литургический год – замкнутый перстень, где Пасха – самоцвет начала и конца. Да, вот и Пасха рядом – с гайдуцким днём и субботой без танцев… Как там маска сулила? – «Повезёт в будущем году». Странный выигрыш, от которого руки опускаются… И все, или почти все готтшееры собрались здесь, играть в лотерею…»

Невольно вспомнилась «Тысяча и одна ночь» – раздвигается стена, и устрашающий чёрный раб спрашивает у лежащих на сковороде: «О рыбы, о рыбы, соблюдаете ли вы древний договор?»

«Наваждение… И они в нём живут. Это их родина. А в какой страшной сказке живу я?»

* * *

Тень наползала на долину Ринжи – солнце апреля, озарявшее её, опускалось за хребет Леса Фридрихштайн.

По закрытии торгов городок остался людным, только толчею ярмарки сменила подготовка к обжорству и увеселениям. У постоялого двора ладили длинные столы на козлах, возле открытых очагов хлопотали стряпухи, в котлах клокотало варево. Готовились музыканты, хор репетировал гимн Готтшее – сначала пафосное патриотическое пение, а уж после пляски с гиканьем и визгом.

Тут сошлись и приезжие торговцы – этих местные печали не касались, их лица сияли, а животы тряслись от смеха:

– Дай, говорю, и мне билетик, попытаю счастья! А он – сдачи нет, и вообще с такими деньжищами вам не сюда, а в Баден-Баден, там игорный стол заждался.

– Слава Богу, я не местный. Побывать, купить, продать – да, но жить их обычаем – увольте. Бывал у черногорцев, где верят в упырей, а по ночам в ущельях что-то воет, и то спал как убитый. А тут ночью в холодном поту извертишься. Одна надежда – зарядил свой двуствольный пулями, на каждой крест, под алтарём обедню пролежали.

– У морлахов ночлег хоть куда. Еда их проще и грубей, зато примут душевно – столицам далеко до их гостеприимства. Двери без запоров; потеряй кошель – и через год найдёшь на том же месте, медяка не тронут. Но уж каковы сами, того и от других ждут…

«Страна Идиллия как она есть», – мысленно усмехнулся Отти, проходя мимо беседующих.

– …и там, где мы судимся, они вострят валашку.

– Эй, говорят, за яткой у моста был призовой билет? – окликнули кого-то сзади, но в ответ спрошенный огрызнулся:

– Мне-то что? Хоть бы там корову выиграли – меня не касается.

«Да это же мой Ханзе».

– И ты здесь?

– Все гуляют, чем я хуже? – Ханзе не по-праздничному вяло улыбнулся.

– Похоже, землемер и лодочник сегодня отдыхают.

– Точно. Раньше понедельника дела от них ждать напрасно.

– Будут девки с каменного дома, весь табун! – заорали в стороне; общество оживилось, а Ханзе плюнул:

– Ведь и здесь побоище устроят!.. Им что, мало?

– Таков наш добрый немецкий обычай – петь, пить и морды бить, – авторитетно изрёк Отти и подумал: «Вот я и попал в народное веселье. Пара миль гимнастическим шагом лучше, чем застолье торгашей и танцы с девками. А если на финише ждёт Нада, то и бегом не устанешь».

– Ещё морлашские обычаи увидите, – посулил Ханзе, – под стать немецким. Сами разберётесь, чьи хуже. Господские столы – вон там, а мне с приказчиками.

Выстроились и запели детки:

Готовый к миру и к войне

Крестьян и герцога союз

Хранит в славянской глубине

Завет немецких прочных уз!

Гимн воодушевлял. Кайзеру – хох! Герцогу – хох! Нам самим – троекратное хох! Под аплодисменты и крики «Ура!» деток быстренько проводили, наградив пряниками, поскольку пришло время шнапса, шпика и сарделек.

Особняком, но не выбиваясь из застольного единства, располагались морлахи с седовласым Ермагором – дюжины две. Прислуживали им девицы, одетые на манер Нады, тоже в алых головных платках, но эти ещё носили спереди и сзади плотные тёмно-синие фартуки с вышивкой. «Ловицы» из Митровичей среди девушек не было.

Соседями Отти оказались сефарды в фесках. Ему тотчас предложили эмигрировать в Америку на пароходе, первым классом.

– Самое выгодное предложение, герр инженер! Ну что вам тут делать? Все уже наслышаны – вы собрались устроить водяное колесо со штанговыми передачами, но это ж пятнадцатый век, это музей и курам на смех. А за океаном бум, там нефть фонтаном, умные люди наживают доллары сто к одному.

Вплоть до того, что доверительно шепнули:

– Прямо отсюда довезём в Триест. Есть человечек, вы ему мигнёте – мигом обладит, так доставит, что никто и не заметит, как вы выехали…

Озадаченный, он обещал подумать и встал от стола – размять ноги.

Тем временем зажгли факелы, осветив пространство около столов. Публика уже разогрелась, и под гармонь начались танцы – знакомое Отти скакание, кружение юбками, прыжки, пристукиванье каблуками и задорный девичий визг. Среди местных старомодных платьев мелькали и форсистые наряды девок с каменного дома. Невольно он поискал глазами Грету, но или она не пришла, или отказывалась танцевать.

Кругом говорили наперебой, гоготали, пили тосты уже стоя, курили трубки и сигары, распуская облачка и струи крепкого дыма. Лавируя между людьми, Отти выбрался на место попросторнее, в сторонке, и обнаружил Ханзе, с оловянным стаканом в руке хмуро наблюдавшего издали за танцорами.

«Не думал, что ты нелюдим. Такой прыткий малый, и вдруг на отшибе».

Обычай, как школьный учитель, предписывал спросить: «Ну, как тебе гулянка?» или «Веселишься, да?» Если быть чуточку развязным, можно подбодрить парня – «Шёл бы к девушкам! Гляди, какие милочки!» Всё в рамках дозволенного тем самым порядком, который определяет мелочный церемониал жизни, мысли и мировоззрение.

Но Отти, заметив, как язык готов произнести заученные плоские слова, в возмущении придавил своё германство, словно крысу – каблуком. Может, поэтому в нём и очнулся славянин, говорящий не что положено, а что надо.

– Ищешь Гретель?

Ханзе дёрнулся, даже из стакана у него плеснуло.

– Это она выиграла у моста за яткой. При мне. Кажется, выигрыш её расстроил. Лотерея нехорошая, ей никто не рад.

– Греты здесь нет, – как в ознобе, потряс головой Ханзе. – Вам… Иоганн рассказал? Или она?

– Патер. Честно сказать, я мало понял из его слов. Легенда, Црна кралица, грех, переселенцы… Слышать такое от немца о своём народе – в диковинку. Но осталось чувство, что легенда тянется до сего дня.

– Да. – Ханзе еле заметно кивнул и махом допил стакан.

– Пожалуй, ты знаешь больше, чем он мне доверил, но выпытывать было бы зря.

Перевернув стакан, Ханзе смотрел, как вытекают последние капли.

– Смотря, на чьей вы стороне, герр инженер. Но плохо на обеих, так и знайте. Самого-то вас, простите за спрос, куда тянет?..

– В Россию, – вырвалось у Отти невысказанное, втайне даже от него жившее внутри.

На Ханзе как бы столбняк напал.

– Куда-а?.. К царю? С какого перепугу?

– Там иной мир.

– Он рядышком, рукой подать – вот, с валашками сидит. Чем незнамо куда ехать, посмотрите его здесь. И уж тогда… Сейчас самое время, начинается. Подойдёмте ближе, так виднее.

Пришлось потолкаться, прежде чем они подошли к танцевальному кругу. Малый с корзиной, в которой звенели бутылки, предложил «Освежиться или крепкого?» и ловко налил стакан имбирного эля.

Когда Отти и Ханзе выдвинулись в первый ряд зрителей, гармонь смолкла, и на круг вышел цыган со скрипкой – чернокудрый, блестящий кумачом алой рубахи, атласом штанов и ваксой сапог. Навстречу ему выступили морлахи – сбросив кожухи, расправив плечи и держа в правых руках валашки. Даже среди этих дюжих мужчин харамбаша Ермагор выделялся своей статью – ни дать ни взять кряжистый дуб среди молодых и стройных.

– Ну, чёрный, что крепче – твои руки или мои старые ноги? – погремел он. – Вот награда, – достав банкноту в сто гульденов, он смачно плюнул на неё и пришлёпнул цыгану на лоб. – Продержишься, пока не отлипнет – твоя! А теперь жарь, играй да не отлынивай. Жги гайдуцкую!

– Это дико, оскорбительно. Нельзя так с людьми обходиться, – отпив эля, пробормотал Отти себе под нос. – Венгерские магнаты так с людьми играют в ресторанах, но у тех чванство выше законов…

– Не по-нашему, да, – согласился Ханзе. – Граничары – народец особенный, тоже много о себе воображают…

Скрипка завела тягучий, протяжный мотив, а морлахи, притопывая, пошли по кругу, в лад взмахивая валашками. Длилась мелодия, а они понемногу, круг за кругом, учащали топот, пока вдруг, в один момент не выкрикнули хором «Гей!» С этой секунды начался их пляс – бурный, бешеный, в котором па и фигуры разбойничьего танца сплетались как потоки смерча. Видны были их взметавшиеся волосы, ставшие в пляске буйными космами, вскидывались ноги в опанках да сверкали бронзовыми молниями топоры валашек в свете факелов.

Первобытный, варварский их танец пугал и покорял одновременно. Отти подавил невольное желание отступить подальше от вихря лезвий, бушующего совсем рядом и, казалось, грозящего смертью. Страх в нём смешался с восторгом – настолько завораживающим было зрелище, такой необузданной силой, такой могучей свободой дышало оно.

Чу! Вращение танца замерло, круг сдвинулся, морлахи шатром соединили топоры валашек над кудрями скрипача и разом гаркнули:

– Кого имамо на пути – убиемо!

«Кто у нас на дороге – убьём!» – отозвалось в уме Отти.

Для музыканта это был не отдых – только секундная пауза, после которой пляс возобновился с прежним неистовством. Кружение, кружение, даже мутится в голове и тянет присоединиться к ним.

Есть ли у них усталость? Отчего они так выносливы? – а нечто в душе шептало ответы: «Свобода, охота, война и работа!»

И снова топоры со звоном встретились над головой цыгана:

– Долга жива слобода!

Никаких «Hoch der Kaiser!» [8] Смерть и воля, оружие и родичи-мужи, вот философия, питающая смельчаков и в них же находящая опору

Лязг топоров!

– За нас живот, за неприятеле освета!

«Для нас жизнь, для врагов месть!»

Лица танцоров горели, рты разевались в боевом оскале, движения напоминали конскую скачку или бег волка, и ни следы утомления не было в их круговом плясе.

Всех бодрее выглядел харамбаша, чья седина сияла словно нимб. Он словно с каждым кругом возвращался в прошлое и молодел, вспоминая бои на военной границе, разбойные подвиги, удаль разгула и любовный пыл. Так читал Отти по его вдохновенному лицу, порою возникавшему напротив.

Сколько таких быстрых хороводов они совершили, эти люди-хищники с лесных гор? Отти сбился со счёта ещё в начале гайдуцкого танца. Но хуже пришлось музыканту. Скрипач не выдержал темпа морлахов, инструмент его жалобно взвизгнул, и руки упали, а сотенная банкнота так и осталась на лбу.

– Слабак, – выдохнул Ермагор, отлепляя её. – Эх, жаль, такую пляску нам сломал!.. Ну, чёрный, приезжай в другой год – ещё поспорим, кто кого. Поглядим, осилишь ли меня, седого старика! – и он зычно расхохотался.

Оглядевшись, Отти заметил, что собравшиеся возле круга немцы смотрят на харамбашу хмуро, враждебно.

А Ханзе, опустив глаза, глядел на правую руку инженера.

Оловянный стакан в кисти Ковача был смят, словно сырая глина.

«Что, герр инженер, выбрали свою сторону?»

* * *

[1] Hanswurst (нем.) – Ганс-Колбаса, комический персонаж, шут немецкого народного театра

[2] палатка, торговое место на базаре

[3] Drang nach Osten (нем.) – Натиск на Восток

[4] Bartsch (баварск./австр.) – Варфоломей

[5] (нем.) О, да, очень хорошо! Ты мой лучший школьник, Оттокар Ковач!

[6] (нем.) строгий порядок

[7] (нем.) Немец состоит из мяса, костей и дисциплины

[8] (нем.) Ура императору!

Глава 4. Красная суббота

«Почему бы не Отто Шмидт? – подумывал Отти, рассеянно созерцая весенний пейзаж. – Явиться миру преображённым, с новым лицом, и начать карьеру… немца. Это респектабельно. Вроде старой и надёжной марки. У любого слово «немец» открывает память – пруссачество, Старый Фриц [1], братья Гримм, барабанный бой, линейная пехота, педантизм… Зато немецкий инженер повсюду принят и почтен. В той же России. Стоит назваться – сразу поклоны, «герр инженер». А если чех – совсем другое отношение. «Бедные, вы третий век под австрийским гнётом!» Позвольте, какой гнёт?.. У нас всё есть. Телеграф, паровоз, баварское пиво, сосиски, мощёные улицы, уютные дома. Просто надо вырвать себе язык, стереть память, простить и кланяться…»

Вместе с Ханзе они ехали на юг, по левому берегу Ринжи, а справа за рекой высился массив Леса Фридрихштайн. Здесь простирались земли колонистов, где каждое село звалось по-немецки.

– Дальше будет Мрауен, где церковь Святой Троицы, потом Айбель, а после начнётся граница с морлахами, – вещал Ханзе. – К обеду доберёмся, но на мясо не надейтесь – у них Страстная неделя, а сегодня так и вовсе Страшный понедельник, Мертвецкий велик-день.

– Господи… что ещё за денёк такой жуткий?

– Большие поминки по предкам. Всех упокойцев – гайдуков, ускоков [2], пиратов и разбойников, – чествовать будут. Тут под именем морлахов кто только из беглых не селился!.. Чаще сербы, эти самые отчаянные. Харамбаша и его Митровичи – как раз из них.

– Митровичи?..Ермагор – он Митрович?

– Да, вроде их патриарха.

– У него, случайно, нет внучки по имени Нада?

– Есть, – хитро скосился Ханзе. – Как это вы о ней прознали?..

– Встретил в горах, во-он там, – указал Отти на зелёный склон. – Невдалеке от руин замка.

– И она назвалась?

– У нас принято знакомиться. Разве у них иначе?

– Бабское любопытство, – быстро размыслив, решил Ханзе. – Чужой, странно одет – на таких и лисе, и медведю глазеть интересно, а уж морлашке… Насмехалась, поди?.. Они зубоскалки, только дай повод.

– Таков девичий обычай.

– Наверное, воспитанные фройляйн почём зря кавалеров не чихвостят, а всё тонко, с тактом и с изяществом. А наши славянки-горянки скажут – как по роже смажут.

– От красотки и брань – словно музыка. – Отти невольно улыбнулся, вспомнив свежий, пышущий молодостью облик Нады, её решительные манеры и смелый взор.

– Бывает, парни с ними водятся, – процедил Ханзе, подстегнув конька, – если живут рядом и такая ж деревенщина дремучая. Мы больше своих держимся, оно верней. Ведь оно как? К ней уходить – церковь сменить, с роднёй разругаться. Её в дом привести – та же беда, вдобавок своя семья молодку зашпыняет.

– Было бы чувство взаимным, а прочее сложится. Сам-то на морлашек не поглядывал? или есть суженая?

Отвернув лицо к долине, Ханзе забурчал:

– Деньжат прикопить надо, на ноги встать, тогда и думать. Но куда вы ехать велели, я туда к девицам не ходок. По-нашему, лучше коряга в башмаках, чем раскрасавица в опанках. От своих отобьёшься, а к ним не прибьёшься. Несолидно культурную жизнь на отсталость менять…

Вскоре дорога свернула к предгорью, пошла его краем – здесь берега Ринжи соединял старый каменный мост, а сама река, сделав излучину, уходила к невысокому холму, заросшему ярко-зелёными буками.

– Вот и речке конец. Холмик видите? Ринжа под него уходит, в прорву, а дальше только в ямах изредка бурлит, пока к свету не вырвется.

На низком берегу, у самой воды, люди возились возле строения, похожего на мостки для прачек, но более высокого и длинного, будто лодочный пирс. Похоже, меняли или укрепляли настил – таскали доски со стоявшей рядом телеги. Судя по шляпам и тёмному платью, это были готтшееры, а не морлахи.

– Ловко управляются, – издали оценил работу Отти. – Откуда они?

– Здешние, с Заячьего поля.

– Возьми на заметку. Когда придёт время строить плотину, дешевле будет нанять местных, чем звать со стороны.

– Резон, герр инженер.

– …и что они там мастерят, в толк не возьму. Зачем пирс у прорвы?

– Это… – Ханзе замялся, – купальня.

– Позволь, разве так – культурно? Ни стен, ни потолка, ни раздевалок…

Речь Ханзе, обычно разбитная, начала вязнуть как в клею:

– Купальня для морлахов. Они заказали. Реки – Купа, Кабранка, – далече, а заповедь велит в Чистый четверг текучей водой мыться. Такая традиция. Ну, и в Красную субботу… А стены ни к чему. В их дни к купальне никто и не сунется.

Невольная мысль о том, что и Нада будет плескаться здесь в одной рубашке, словно нимфа, смутила Отти.

Слишком смело мечтать о подобном, едва познакомившись с девушкой. Хватило бы обычного свидания. Остальное – во власти удачи и случая, как повезёт.

«Вопрос, кем она меня считает, кто я в её глазах. Боюсь, что проклятый шваб. Печально. Но ведь это не так!.. Кажется, даже Лавкин счастливей меня. Он тот, кто есть, однозначно, без притворства. Может знать дюжину языков, но думает на идиш. Я же родился в чужой роли, и она моя, как тень, хотя она – не я».

– Я полагал, что скорее они нанимаются к вам на работу.

– Кто, эти?.. Только к герцогу, и то в охрану. Судите сами – я семь лет при кастеляне состою, а едва в посыльных числюсь, – явно задетый за живое, заговорил Ханзе с горечью. – По делам мне б уже распорядителем быть, частью хозяйства ведать в Турьяке или другом имении. Ведь я из хорошей семьи, не из жуков навозных или углежогов!..

– Да, Грета говорила, что ты человек способный.

– Гре… – Тот уставился на Отти. – Она так сказала?..

– В том духе, что к образованию стремишься. И отец Иоганн за ум хвалил. Думаю, тебе стоит это знать.

Ханзе надолго замолк, глядя вперёд, потом промолвил:

– Вон как. Ну, спасибо. Он слегка того, но пастырь дай Боже, всем добра желает. Меня звал в семинарию, в попы, а…

– …её в монашки.

– Такая у него забота и любовь. По его, ряса и крест от злых сил упасают. И, конечно, эмиграция. Но мы, кто крепче, стоим на своём и держимся за землю. Может, и впрямь шахта оживит наш край, – слабо, криво, как-то делано улыбнулся Ханзе, и Отти машинально поддержал его в немецком духе:

– Труд и усердие помогут.

– Само собою. Только ими и спасаемся.

«Почему я лгу? – спросил себя Отти. – Пусть даже рельсы. Да хоть сиянье вольтовой дуги. Паровоз – просто дешёвый способ вырваться и быстро укатить в Триест, на тот хвалёный пароход. Только Готтшее внутри, оно везде с ними. Как мыслю, так и существую. И Црна кралица увяжется следом. Как же! столько лет жили вместе, и вдруг её нет».

Немецкое начало в нём подмывало изречь нечто афористичное и назидательное, вроде «Терпение приносит розы» или «Кто хочет иметь, тот должен копать», но вслух вырвалось другое:

– Лучше б ты увёз её отсюда, и подальше.

– А нужна мне падшая с долгами? – тихо и зло возразил Ханзе. – Тесть проторговался, значит – зять, плати?.. Так против правил.

– Ты ведь дружил с ней.

– И что? Женихом и невестой дразнили; на то и школа. Дело прошлое, было и минуло. О чём теперь толковать?..

«Готтшее не просто внутри – оно не отпускает. Причём держит бедностью. Герцогские это понимают. Плати ему кастелян больше, и скоро Ханзе поминай, как звали. Стал бы Джон Йонг. Или Янг».

– Давайте, я к яме сверну, покажу вам. Это рядом, – предложил Ханзе иным, более дружелюбным тоном. – Сейчас вода высокая, смотреть удобно. Занятное зрелище.

Отти взглянул на карманные часы. Ясно же, что разговор о Грете кончен.

– Поезжай. Только быстрее, нам надо спешить.

– Мы подъедем, а дальше пешком сотня шагов.

Съехав с дороги налево, вскоре дрожки докатили до расщелины меж низких, изъеденных временем скал, обросших камнеломкой и вьюнком. Жёлтые и лиловые цветы пестрели среди густых листьев. Под ногами землю застилала лакфиоль, оранжевая и тревожная, а выше трав поднимались розмарин с шиповником. Здесь нежно пахло, в воздухе с жужжанием сновали пчёлы.

– Смотрите под ноги. Яма обрывиста.

Предостерёг он вовремя – тёмный провал в земле открылся глазам Отти внезапно, будто распахнулся навстречу. Шириной саженей в шесть, неправильно круглый, каменный колодец уходил вниз уступчатыми стенами известняка, а внизу, в тенистом полумраке, бесшумно волновалась, играя переливами поверхности, глухая непроглядная вода. Должно быть, когда-то, в древние времена, она подточила породу, и разверзлись врата подземелья.

– Дальше их больше, ям Бильпы, всего с десяток, – говорил Ханзе, державшийся сзади. – Есть и сухие, вроде гротов – в них гайдуки прятались, а цыгане до сих пор порой ютятся.

– Здесь можно стоять часами… – Отти склонился над бездной, пытаясь ощутить глубину вод. Без лота и надежды нет измерить её.

– Вы очень-то не вглядывайтесь. Может, и басни это, а старики говорят – если долго глазеть в водные ямы, они тоже смотреть на тебя начинают и звать. Оно плохо кончается.

– Да… пожалуй… Зачаровывает, – неотрывно глядя в провал, Отти ощутил слабое головокружение, словно зыбкость воды передалась ему. На чёрной поверхности кружились травинки, бледно-лиловый цветок фиалки – откуда его принесло? рядом с ямой фиалок не видно, – а к мокрому камню, повыше уреза воды, прилип жёлтый осенний лист.

Осенний?..

«Весна же, – мелькнуло у Отти. – И отчего лист квадратный?.. Кажется, это билет с той лотереи. Ну и заплыл он!.. Быстро спадает половодье – на фут в день».

– Спасибо за показ, – распрямившись, он протёр глаза и встряхнул головой. – Едем!

* * *

Бог весть, чего он ожидал, подъезжая к Нова-Селе, деревне морлахов.

Словенскую глубинку Отти мало знал, и там, где побывал, видел низкие домишки, опрятные, но бедные. Стаи замурзанной вопящей детворы, носящиеся наперегонки с кудлатыми собаками. Кудахтанье, блеяние, визгливые выкрики женщин, мужской бас. Недоверчивые или заискивающие взгляды. Когда он обращался к словенцам на их языке, они настораживались, словно ждали подвоха или какой-нибудь хитрости от молодого австрийца. Ишь, какой он лощёный! Того и гляди, зачитает ложный указ кайзера о поголовном налоге, да тут же и потребует: «Гони монету!» Или начнёт сманивать девушек в прислуги, в город – а там в притон, пиши пропало, словно к бесу в лапы. С австрияком держи ухо востро!

Иной раз прямо просили – сотвори крестное знамение. Кто-то наплёл им, будто кайзер разрешил евреям всё – скупать дома, судить, учить и брать крещёных горничных.

Здесь всё смотрелось иначе, и встречали его по-другому.

Да, в Нова-Селе улица грунтовая, но дома крепкие и двухэтажные на италийский лад, в отличье от немецких – внизу хозяйственный этаж, сверху жилой. Маленькая церковка с плоским византийским куполом. Народ одет чисто и, по сельским меркам, богато, держится прямо и глядит уверенно, без тени робости.

На них с Ханзе оглядывались, но и только – появление дрожек с двумя немцами фурора не вызвало. Даже собаки – крупные, лохматые пастушеские псы, – блюли достоинство и под колёса с лаем не бросались.

Вообще на улице было не людно. Большинство собралось на площадке у паперти, где Отти, как и ожидал, увидел Лавкина. В вечной погоне за деньгами вездесущий жид добрался и сюда – вновь на своей подставке, под шестом с плакатом, он громко декламировал десетерацем [3] по-словенски, явно подражая гуслярам Балкан:

Ты дочь Котроманичей боснийских,

Ты же дочь и Субичей хорватских,

Ты нашей славянской сильной крови,

Потому тебе, Црна кралица,

Мы, мужи, и кланяемся низко.

Швабы нас обидели жестоко,

Порешили жён и деток наших,

Сыновей убили в колыбелях,

Дочерей предали поруганью.

Пришлецы землёй нашей владеют,

Мы же, ибо нас осталось мало,

Прячемся в горах, будто изгои.

Дай совет нам, мать Црна кралица –

Как отмстить захватчикам Кочевья,

Как с обидчиками поквитаться?

В мрачном молчании Ханзе остановил коня и проронил только:

– Подъезжать не буду. Хотите – идите, а я останусь.

Так Отти и поступил. Тихо обошёл со стороны столпившихся возле плаката и Лавкина, чтобы не привлекать излишнего внимания.

Призадумалась Барбара Цилли,

Чародейскую книгу открыла.

Переплёт у той книги из кожи,

Снятой с турок живьём после битвы,

Буквы в книге написаны кровью.

Зашептала ей книга, пророча

Языком нелюдским и нездешним.

Из раскрытой той книги дул ветер,

Развевались власы у Барбары.

– Ой вы добрые люди, морлахи!

Мать-воде ваше горе известно,

Положитесь на силу земную

И своими руками не мстите,

Но следите, как слово свершится.

В том, что слово и верно, и крепко,

Вам порукою знак Змия будет –

Им краль Жигмунд, мой муж богоданный,

Опечатал границы державы

От врагов, от измены, от порчи.

Выдохнув последние слова, Лавкин поклонился слушателям в пояс и протянул шляпу для доброхотных даяний. Судя по звону, кидали ему, не скупясь.

– Благодарю за щедрость и внимание, а кто хочет узнать, что было дальше, милости прошу вас завтра в тот же час придти сюда!

Подошедшему Отти он укоризненно сказал, качая головой и перейдя на баериш:

– Ай-яй-яй, герр Ковач, почти опоздали. Я для вас песню нарочно задерживал, чуть мне вручную порицание не сделали…

– Пустяки. Возьми-ка и от меня четвертак. А что же про суд?

– Нижайше вам признателен… Завтра спою, приезжайте.

– Опять из-за тебя две мили ездить туда и сюда? Я здесь не на отдыхе, с плотиной дел хватает. Спой мне отдельно, получишь полфлорина.

– Никак не могу-с. Тут всё общинно, братски и задружно, наедине лишь с женой спят. Если узнают, что я немцу приватным образом пел по-славянски – пришибут, ей-богу. Пожалейте, не губите бедного певца.

– Эх, и артист же ты… Не иначе как из Англии манеру взял – искусство на куски делить. Это у них брошюрки «жуть за грош» продают раз в неделю, «с продолжением», чтоб и в другой раз покупали.

– Ну, люди понимают толк в гешефте!.. А если бы я тут «Кралицу Барбару» пел с рассвета до заката, то потерял бы голос, заслужив всё те же десять рейнских [4], что сегодня. Куда спокойней петь частями, получая по десятке – горло не надорвётся...

Отти оставалось только рассмеяться над смекалистым певцом:

– Ладно! Скоро ли в обратный путь? Хочу отловить тебя в Готтшее, по дороге, и потребую всю «Барбару», что есть.

– До четверга петь буду. После побреду на север, к Лайбаху – дольше нельзя, иначе в Страстную пятницу прогонят палками и псами. Та старая история, что на Голгофе, ещё сказывается.

– Десять рейнских… – Отти подсчитал в уме. – Даже с налогами в год выйдет тысячи три. Меньше, чем у кассира в банке, но больше, чем у лучшего каменщика. Мог бы даже съездить пароходом в Иерусалим.

– Какой Иерусалим?.. – пожал плечами Лавкин. – Где этот Иерусалим? он в сказке, он под турками, в нём правят индюки-османы, и нет Храма. Если ноги не откажут, пойду умирать в Галицию. Да, там вши, нищета, грязь, кругом одни пархатые, но это родина, которую дал Бог. По мне правильно прочтут поминовение, и хевра каддиша [5] оттащит меня на погост. А я буду им улыбаться и думать: «Ну вот, я вернулся». Но жить лучше у славян. Душа широкая, мошна глубокая. Если бьют, то в рыло, если дают, то горстью. Всё как-то искренней, и подлостей не ждёшь… Да, к нам подходит Ермагор-харамбаша. Меня он уже привечал – значит, теперь ваш черёд.

Отти обернулся – действительно, седой великан в кожухе и с валашкой в роли посоха неспешным, но широким шагом направлялся прямо к ним, а с ним, держась в стороне и сзади… Нада!

– Здраво, швабин. Шта ти треба овде? – прогудел он, сурово глядя из-под густых бровей. Нада спряталась за деда и осторожно выглядывала. Ни тени улыбки на её губах – поджаты, втянуты.

Вновь этот незнакомый выговор. Старательно подбирая слова, Отти ответил с коротким поклоном:

– Поздрав, драги харамбаша. Пришел сам слышати песму о Црной кралици.

Лицо патриарха Митровичей немного смягчилось, и он продолжил на почти правильном баериш:

– Хорошо, что с людьми по-людски говоришь. Но и мы вашу речь знаем. Служивали с офицерами из Вены. Что, доволен ты песней евреина?

Вот, опять. Вместо немецкого «юде» или словенского «жид» – «евреин». Чьё это?..

– Вполне. Только конец её не слышал.

Ермагор усмехнулся, но как-то недобро:

– Бог бы дал – услышишь и увидишь. В свой час. А теперь – ауф видерзеен.

– Можно ли купить обед в Нова-Селе?

– Унука, – полуобернулся старик к Наде, – накорми его. Денег не бери.

«Вот удача!»

– Подзи са мном, – негромко позвала Нада, жестом маня за собой.

Еду Отти подали на стол под навесом, вне дома – давленую фасоль с морковью, луком, чесноком и перцем. Может, и постное, зато пахло упоительно, а лучшей приправой было соседство прекрасной морлашки. Здесь, на вольном воздухе, неуловимо тонко благоухало розмарином, будто запах преследовал Отти от ямыБильпы. Или Нада надушилась?..

«Известна ли им парфюмерия?.. Уберите блюдо, а её оставьте!»

– Со мной кучер, надо и ему еды.

– Учинят, – отмахнулась она, сев напротив. Лицо её выглядело взволнованным, даже встревоженным. – Зашто си пришел?

– Прости, я не всё понимаю. Какой у вас язык?

– Половица на српском, половица на словеначком. Зашто? Почему? – повторила она на баериш.

– Я ждал тебя вчера в Лесу, у замка. Ты не пришла.

– Заман, всё е заман (Зря, всё это напрасно). – Она сокрушённо поводила головой, глядя на Отти с сожаленьем. – Не сме. Не можно. Ти си швабин. Я сам из морлаци. Пойди от ту.

– Прежде, чем уберусь отсюда, как ты просишь, скажи – разве я тебя обидел?

– Не, нийе. Само иди. – Нада, вставая от стола, наклонилась к нему и мимолётно, быстро шепнула: – Убегай, бош жив.

Доедал он в одиночестве – расстроенный, обескураженный.

«Я не безразличен ей – или желаемое за действительное принимаю?.. Ведь она пришла с дедом именно затем, чтобы меня вблизи увидеть. Села со мной за стол. И вдруг такое – «Убирайся прочь», «Беги, будешь жив». Неужели тут рознь так сильна, что со времён Барбары не угасла?.. В каком веке я, в каком мире?.. Но с ней надо встретиться снова. Теперь я знаю, где её искать. И без Ханзе доберусь. Слава Богу и гимнастике с туризмом – любой путь запоминаю с одного прохода».

– Накормили? – чуть язвительно спросил Ханзе, когда герр инженер забрался в дрожки. – Говорил же вам – еда у них бедняцкая.

– Еда как еда. Вкусная. Но нас тут не любят.

– Еле терпят. Бывало, граничары даже против офицеров бунтовали. – В глазах Ханзе, как любого немца, воспитанного в чинопочитании и преклонении перед мундиром, это было равно святотатству. – А ведь кайзеры их милостями осыпали, от повинностей избавили. Война – марш с турками воюй, с кем скажут. Мир – живи, как знаешь, овечек паси, охоться, торгуй. Нам бы так!.. Бонапарт, вражина, их лучшими в австрийской армии считал! Пехота первый класс… Вот вы их видели – поверите, что они лучшие?

– Я штатский человек; мне о военных судить не пристало.

Grenz-Infanterie [6] – что за люди? Помнилось, их поставили как буфер меж Европой и османами. Горячее место. Иногда сущее пекло.

Но из книжек панславистов вспоминалось и другое – лет сто назад славяне с военной границы целыми полками уходили к русским, устроили там Новую Сербию, Славяносербию… От кайзеровских льгот и милостей бежать в далёкую Тартарию?.. Тут что-то не так. Или милости с льготами преувеличены, или гнёт с притеснением был повесомее их…

– Вот не заметил я, чтобы они упокойцев славили.

– Уж нас-то с вами на эти поминки звать не станут.

– Другие дни Страстной у них такие же, с кошмарами?

– Не все. Четверг силён – тогда, по их вере, Бог упокойцев с того света выпускает, чтоб они тут молились и каялись. Де, в четверг от мёртвых ни молитвой, ни крестом не отобьёшься – кого встретят, враз задушат. И суббота хороша – тогда морлахи водяному поклоняются.

– Быть не может. Они христиане!

– Вот такие христиане. С тех мостков, что вы видели, в Ринжу подарки кидают.

– Ты же сказал, что в их дни купальня запретна. Если так, тогда кто был свидетель?

– Есть смельчаки. Незаметно подбирались, издали глядели. Потом, конечно, исповедовались, каялись, от патеров епитимью принимали, но… сами знаете – запретный плод сладок, а человек слаб, на грех падок. Да и девицы в неглиже… – не сдержав чувства, Ханзе прищёлкнул языком. – Но это уж как будет ваше желание. Намекнёте – провожу, тропинку знаю. Я таки кастеляном приставлен, чтобы во всём вам способствовать.

Отти задумался.

«Нет, моё отношение к Наде – не пошлость юнца. Если видеться с ней, то достойно, как пристало молодому человеку. Только так и не иначе. Доброе знакомство – без подглядывания в купальне».

– Четверг исключается. А вот суббота… Пожалуй, рискнул бы.

– Договорились! Буду ждать за постоялым двором после вечерни. До купальни – меньше мили, часть пути дрожками, а дальше ножками.

* * *

Неделя прошла в трудах по проектированию плотины, колеса и привода. Отти принимал отчёты землемера, доклады лодочника, сам ездил к месту будущей стройки – цифры ложились в план строительства, пока не образовали полный свод, который можно честь честью представить кастеляну. Тот чертежи похвалил:

– Прекрасно, герр Ковач. Получим одобрение Его светлости – и можно начать инженерные работы. Бумаги я отправлю герцогу с курьером. Думаю, через неделю и ответ придёт.

Назначенный вечер субботы, четвёртого мая, был ясен и тих. Приласкав небо прощальным сиянием, солнце зашло за Лес Фридрихштайн, и главную долину Готтшее залила быстрая мгла, словно покрывало набросили.

В ожидании провожатого Отти оделся легко и удобно, как для прогулки в горы. Брать ли с собой револьвер?.. В Лесу «лефоше» был оправдан опасностью встречи с медведем, а тут?

«Могут заметить. Вдруг морлахи разъярятся? В крайнем случае, выстрелю в воздух – пусть знают, что я вооружён».

– Готовы, герр инженер? – всунулся в дверь Ханзе. – Тогда идёмте.

Взошла луна, уже заметно ущербная; на быстро темнеющем небе проступали, проклёвывались один за другим светочи звёзд. Пустынная дорога, топот копыт, ароматы ночных цветов и ощущение близящейся тайны! Отти испытывал приятное волнение, как на пороге чего-то необычайного, загадочного… или перед брачным покоем.

«Разузнав об обряде морлахов побольше, можно подробно написать о нём в журнал», – шептал ему внутренний голос.

«Вот пристал!.. – отвечал другой. – Что ж я, людей на посмешище выставлю? Пусть свой праздник справляют, раз принято. Еду для себя, чтобы увидеть и понять. Это часть мира, надо её познать».

Доносились скрипучие, как несмазанное колесо, голоса сплюшек, «крэк-крэк» коростелей и стрёкот козодоев, из горного ельника слышался отрывистый, как далёкий лай, голос сычика, и над всем царили короли весенней ночи – соловьи. Эта симфония природы вселяла вдохновение и мечты о счастье.

Миновали каменный мост – с него Отти увидел вдали, на берегу излучины, скопление огней. Похоже, у купальни жгли не только факелы, но и костры.

– Уже близко. Сейчас дрожки оставим и пойдём.

По тропе между приречных зарослей они пробирались молча; Отти следовал за Ханзе, доверяя знатоку мест. Слабый свет луны превратил окрестности в чернильно-синий пейзаж, где тени сливались в единое переплетение.

Когда же выбрались на открытое место, вроде малой лужайки, Ханзе вдруг остановился и в полный голос сказал:

– Я привёл его.

Вспыхнул свет. Заслонив глаза ладонью, Отти успел понять, что притаившиеся здесь люди разом подняли заслонки на потайных масляных фонарях, но в следующее мгновение его уже крепко схватили за локти, а отошедший в сторону Ханзе прибавил:

– Обыщите. У него может быть пистолет.

– Что это значит?! – дёрнулся Отти с возмущением, однако тщетно – держали его ражие парни, привычные к топору лесоруба или кузнечному молоту.

– Что? – с издёвкой переспросил Ханзе, приближаясь. – Вы же хотели увидеть обряд, герр инженер?.. Сейчас увидите. Пора уж начинать, там только вас недостаёт. И не надейтесь убежать – нас семеро, двое с ружьями.

Волшебная ночь рухнула, сделалась тьмой смятения. Ошеломлённый нападением, а ещё больше резкой переменой в Ханзе, Отти невольно позволил вести себя. Шли быстро, попытки заговорить с конвоирами были напрасны, и через короткое время он оказался на открытом берегу, возле купальни. А тут!..

Колеблющийся свет костров и факелов озарял толпу человек с полсотни, окружавшую вход на мостки – исключительно мужчин, молодых и взрослых, большей частью готтшееров, среди которых выделялась группа морлахов в их обычном платье. При общем молчании верзилы-конвоиры вывели Отти к входу на помост и, отпустив, подтолкнули вперёд – лишь тогда он заметил, что там, на ведущих к речной воде досках, одиноко стоит понурая фигура. То была Грета – в том же наряде, что на ярмарке, только без зонтика и ридикюля, а вместо шляпки с лентами её голову украшал криво надетый венок из флёрдоранжа. Этот символ невинности невесты смотрелся на ней жалко и нелепо.

– Я требую объяснений. – Отти повернулся к толпе. – По какому праву вы насильно привели меня сюда?

Вперёд вышел осанистый, упитанный мужчина в длинном сюртуке и цилиндре – здешний бургомистр, с которым Отти успел несколько раз мельком свидеться за десяток проведённых в Готтшее дней. Подобно кастеляну носивший бакенбарды и усы в стиле кайзера, он говорил важно и степенно:

– Наш древний обычай, герр Ковач, предписывает ежегодно изъявлять благодарность природе – за избавление от мора, голода, безумия и прочих бедствий. Сегодня вы и фройляйн Финк наделяетесь честью передать природе нашу искреннюю и глубокую признательность. Вам надлежит пройти по пирсу до конца и опуститься в реку, а далее – да свершится воля Господня над вами. Примите добрый совет – плыть по течению и позабыть о берегах. По берегам через каждые десять саженей стоят люди с вилами и факелами, чтобы указать вам верную дорогу.

– Что… – У Отти горло захватило. – Что за язычество? Вы собираетесь бросить нас в прорву? из-за дикарских суеверий, которые вбиты вам в головы?.. Очнитесь, у вас массовый бред!

Толпа глухо загомонила, а бургомистр продолжал:

– Для кого суеверия, а для нас повседневность. Были случаи, когда обрядом пренебрегали, и тогда ужас приходил в наши долины. Поэтому мы поступаем по Писанию – «Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб» [7]. Примите это как неизбежность и покоритесь судьбе. У вас нет выбора.

– Да что с ним толковать!.. – раздалось из толпы. – Столкнуть в Ринжу, пусть барахтаются!..

– Вы не посмеете! – выкрикнул Отти, сжав кулаки. – Это убийство!

– Ещё как посмеем!

– Они столкнут, – вяло проговорила сзади Грета. – Просто пойдут грудой и вытолкают, чтоб без крови.

– …и вы собрались убить девушку, вы, мужчины! позор!

– Она шлюха! – отвечали ему на разные голоса. – Сама позор ходячий, такой лучше утопиться!.. Да хоть с пользой для опчества – считай, не зря жила!.. Хватит болтовни! бургомистр, кончай волынку, и за дело!..

– Грета вытянула жребий, её доля справедлива, – веско прибавил господин в цилиндре. – Само небо указало на неё – и нам ли спорить с Провидением?.. Молодая, незамужняя, бездетная и немка – всё совпало. То же и у вас.

«Я не здешний, я чех», – хотел выпалить Отти, но слова замерли на языке.

Этого никому не докажешь. Особенно стоя на эшафоте с петлёй на шее.

Поздно отрекаться от всей жизни, которую ты вёл уютно, согласно немецким законам и правилам. Подчиняйся дисциплине, как привык.

Обострившимся от близости смерти чувствами он уже словно слышал ответ на свои увёртки: «Нам плевать, кто твои предки. Всё совпало. Да и дешевле потратить чужого, приезжего, чем своего – работника, соседа и родню».

– Сограждане! – повернулся бургомистр к толпе. – Мы собрались ныне к этой купальне, чтобы поводить в далёкий путь двух молодых людей из нашего народа. Настала минута прощания. Кто желает им что-нибудь сказать, ободрить и напутствовать – пусть подойдёт. Затем мы дадим им время помолиться, и на том закончим.

Зачем-то Отти на ум пришёл стих Гейне:

Приготовьтесь к смерти, рыцарь.

Как гроссмейстеру Сант-Яго,

Вам из милости даётся

Четверть часа для молитвы. [8]

В первый момент показалось, что желающих не будет. Потом Отти заметил, как от группы морлахов отделилась высокая фигура, а от толпы готтшееров к ней прибилась и вторая.

То были Ермагор и Ханзе.

– Хорошо же тут принимают гостей, харамбаша, – бросил Отти старому Митровичу. – Обманный ваш край.

– Кто обманулся, тем обманный, – отрезал старик. – Знал поговорку – «Тихие воды глубоки»? Или, как русские скажут – «В тихом омуте…» Ты не мой гость, а швабов – им и выговаривай. И обычай не нами заведен, а им присуждён. Твой страховой полис отошлют родне с деньгами за чертёж. Мои проследят. А ты… – зыркнул он на Грету, – знай, что долг отца заплатят.

– Спасите хоть девушку.

– Они, – валашкой показал морлах на толпу, – её приговорили. Я лишь свидетель, как велела Црна кралица. Прощайте. Пусть Бог над вами смилуется.

– Что всуе Бога поминать? Разве Его обряд исполняете?

– А то ж, – приблизился вплотную Ермагор. – В Страстную субботу Христос в пекло сошёл, грешных на волю вывел – ты что, выше Его себя ставишь?.. Он туда доброй волей отправился.

Всё время короткой беседы Ханзе топтался позади морлаха, как раньше за его спиной скрывалась Нада, и лишь когда харамбаша стал уходить, издалека сказал:

– Ты… прости уж меня. Это я тебе продал билет. Но выигрыш ты выбрала сама! Знать, так суждено.

– Ступай, – усталым голосом отозвалась Грета. – Отцу духовному поведай, как со мной прощался. Слово в слово, ладно?..

Меж тем Отти, утратив надежду на помощь людей, собрал волю в кулак и пристально огляделся.

«Неужели я так и сдамся?.. Как по писаному, словно с палачом – «Не я тебя казню, мил человек, а меч, закон и кайзер. Прости, пожалуйста». «Да разве я на вас грешу, ваше заплечное превосходительство? Я от души прощаю!»

Грета напомнила:

– Герр инженер, помолимся? Всё-таки ещё немножко…

«…поживём», – закончил он мысленно.

– …и исповедаться друг другу можно, общим исповеданием.

«По прямой – семьсот, самое большее восемьсот саженей, – быстро рассчитывал он. – Скорость реки – две сажени в секунду. У нас шесть минут. Жаль, я не ловец жемчуга – они могут задерживать дыхание на столько… Одна надежда, что в подземном русле река ускоряется».

– Хорошо, Маргрит. Встанем на колени лицом к лицу. Ты говори, слушай меня и тихо отвечай.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

– Господь да будет в сердце твоём, чтобы искренно исповедовать свои грехи… Плавать умеешь?

– По-собачьи. Грешна тем, что гневалась, лгала ближним и…

– Когда мы встанем, ты снимешь платье.

– Ой, зачем? Это стыдно!.. Люди же смотрят!

– …и туфли. Одежда тянет на дно. Возьмёшься за меня. Держи голову над водой, дыши глубоко и редко.

– …и чревоугодничала, пила спиртное… Вы что задумали?..

– Когда скажу, задержишь дыхание. И терпи до последнего. Держи меня, как за жизнь держатся. Отпустишь – погибнешь. Пригни голову, иначе о свод расшибёт.

– …и прелюбоядничала много. А вы сможете?

– Прощаются тебе грехи твои, вера твоя спасла тебя. Я постараюсь.

– Ишь, позорница, растелешиться напоследок вздумала, – вполголоса судачили в толпе. – До рубахи или вовсе?.. О, и он с ней вместе!.. Хоть подштанники оставил. Ну, дело к концу, пора в город, за упокой душенек выпить…

Плеснула вода, Отти охватило мокрым холодом.

Он сразу погрёб к середине реки, на стремнину, где течение быстрее. Старательно гребла и прицепившаяся Грета, но неловко, бестолково.

– Дыши. Дыши. Уже скоро.

Ринжа тянула их к прорве, под холм. Угадать момент, когда воды направятся вниз, было почти невозможно – Отти краем глаза следил за факелами на берегах. Где их цепочка обрывается, там…

…звучал частый плеск – вода билась о края жерла.

– Ныряем, – бросил он напоследок и хорошенько вдохнул. Потянуло вглубь, словно в слив ванны, Ринжа сомкнулась над их головами.

Он старался считать секунды, беречься от ударов о каменный потолок и следить, не потерялась ли Грета. Полная, беспросветная тьма и гул окружали его, неуклонно нарастало стеснение в груди, а перед глазами пульсировало багровым – вначале едва заметно, затем всё ярче, всё болезненней, и этот свет боли пронизывал всё тело. Его вертело, кидало из стороны в сторону.

«Не уступать», – приказывал он себе.

Кто это висит, как наковальня на плечах?

А, Грета.

Вот обуза.

Вместо того чтобы стряхнуть с себя груз, он крепче прихватил её рукой.

Грудь разрывало нестерпимо.

Внезапно тело стало лёгким, словно он пузырьком воздуха плыл в тяжёлой, свинцовой воде. Боль и удушье рассеялись, в глаза хлынула белизна.

«Кто ты?» – надавил со всех сторон беззвучный и бесплотный голос.

«Оттокар Ковач, инженер, Грацкий университет, католик, холост», – заметалось в уме, но эти ответы не годились, и вода их унесла. Словно с ума и души смыло оболочку, оставив сердцевину, главное.

«Я».

«Слушай и запоминай…»

Чудилось, будто в слепой белизне его обвило нечто гибкое, громадное, обхватом с вековое дерево.

Дальше он вдохнул:

– Аааах!

…вцепившись пальцами в мокрый камень. Над головою, в ночной вышине, переливались звёзды. Рядом – тяжёлая, насквозь мокрая Грета, руки которой закоченели на нём. Икнув, она выгнулась – её стошнило водой, – а потом судорожно, с сиплым стоном задышала.

– Где… мы…

– В яме… Бильпы. Мы выплыли.

– Уйду… я уйду…

– Куда? эй, очнись! Надо ещё вылезти отсюда.

– Не… не смогу.

– Сможешь. Чуть передохнём – и наверх.

Этот путь был не легче подводного. Стены старого провала – с уступами, но дотянуться до них, ухватиться, подтянуться стоило немыслимых усилий. Вдобавок, одолев часть подъёма, приходилось втаскивать за собой Грету, которая сомлела почти до бессилия. Пару раз Отти чуть не сорвался, готов был отчаяться, но едва не бранью взбадривал себя: «Ну же, гимнаст! Ты человек или тряпка?»

Перевалив через край карстового колодца, они долго и неподвижно лежали на ковре из лакфиоли, под соловьиное пение.

– Что нам делать теперь? – прошептала Грета.

– Что?.. На своих похоронах мы уже побывали – надо и тризну посетить.

– Я не дойду. Без туфель… В город чуть не милю топать.

– Помогу. Мы топились около девяти вечера – как раз к полуночи добредём. Дорогу знаю.

* * *

Старый обряд жертвоприношения в Готтшее справляют истово, по издревле установленному порядку. Сперва едят лишь постное, ради морлахов, а с ударом замковых часов, означавшим приход воскресенья, к мясу переходят, главным образом к баранине. Это тем священней, что баран суть агнец, на закланье отданный.

К полночи и цыгане с музыкой готовятся – так полыхнуть плясовой, чтоб ноги до зари не знали устали. Какой же праздник на Балканах без цыганского оркестра?.. А завтра Джурджевдан, когда пастухи ведут стада на пастбища, когда гайдуки поднимаются в горы. Торжество за торжеством!

Одно отличие в Готтшее – пасхальные яйца тут красят в чёрный цвет, как в доме, где недавно был покойник. Потому что надобно уважить принесённых в жертву.

Расположились в столовой зале на постоялом дворе – тут все желающие вместятся, а водить хоровод-коло и плясать возле костров удобней на дворе. Сначала помянули рабов Божьих Оттокара и Маргрит, к змеям нисшедших, а потом, неторопливо жуя – кто и на часы посматривая, – стали ждать боя колокола. Девушки – морлашки и готтшеерки, – проворно разносили блюда с мясом.

И вот башенный колокол издал глубокий, протяжный звон.

На правах старейшего встал Ермагор, подняв кубок. Но не успел он возгласить своё слово, как отворилась дверь в залу, вошёл помянутый за упокой Оттокар и произнёс:

– Воскрес!

Тут вскочили все, а Нада, ахнув, уронила блюдо на пол – осколки с соусом так и брызнули.

Следом за Отти, шатаясь, волоча в кровь разбитые ноги, показалась Грета – совсем никакая, лохматая, мятая.

– Воистину, – вымолвил харамбаша, не утративший самообладания, а Отти уже шёл к нему:

– Что, старый, похристосуемся?

– Давай, сынок. – Ермагор слегка кивнул, отметив про себя, что швабин изменился – говорит чисто, будто родился и жил в Нова-Селе.

Чёрное яйцо в морщинистой руке морлаха столкнулось с белым, полупрозрачным и мерцающим, которое держал Ковач – и треснуло. Правильный «яичный бой», как полагается.

– Ради праздника – ты забирай моё, – предложил младший.

– Это ж змеиный камень, – тихо и медленно проговорил Ермагор. – Слишком щедро ты даришь.

Затесавшийся на праздник Лавкин потерял дыхание.

«Ой, я умру! Отдать фартштайн, будто пасхальное яичко!.. Так одни славяне могут!»

– Дармовой удачи мне не надо. Сам всего добьюсь. И… – Отти повёл глазами в сторону, на замершее общество, – вы, там – помогите-ка девушке, ведь обезножела.

В зале заметались, кто зачем, и Грета осела на услужливо подставленный ей стул. Тем временем Отти взял кубок харамбаши и одним духом выпил.

– Будь здоров, старый. Ошиблись они с выбором. Я другой.

– Вижу, – согласился Ермагор. – Наш.

– И ты бы о девице позаботился.

– Приданое ей дам.

– Добро. Есть вести и для вас. – Отти взглянул на готтшееров. – Год за годом откупаясь, только время тянете, а всё равно обречены. Или уйдите, или искупите. А герцогу скажите – если краденый камень не вернёт, род его сгинет, имение прахом пойдёт. Возвратит – тогда корень Ауэршпергов на земле останется. Так сказано. И дайте же мне место за столом, я голоден.

Подавленные и испуганные, они молча слушали – те, кто считанные часы назад обрекли его на мокрую могилу.

«Я тоже ошибался. Дикарями оказались эти – цивилизованные и культурные».

Пока у главного стола царила суета – «Где посадить? Да с Ермагором рядом!» – к измождённой Грете чуть не на цыпочках подкрался Ханзе с шёпотом:

– Ты спасена, ты вернулась… очистилась…

– Вернулась не к тебе, – мотнула головой она. – Я в монастырь уйду. Лучше там, чем с вами, лицемерами и подлецами.

– Гей, Лавкин! – зычно позвал харамбаша. – Где этот бродяга певчий?.. Что, видел? Песню сложишь? Чтоб завтра же с ней в Нова-Селу пришёл. Ноги коротки – телегу за тобой пришлю.

– Слов таких нету, чтобы это петь, – растерянный Лавкин затряс головой. – Не по силам мне, харамбаша, увольте…

– Чего заюлил? Велят – пой! Вы целую Библию вон написали, а тут всего-то песню. Тебя сотня гульденов ждёт, и не на лоб налеплена… Так и пиши, подскажу – есть три рода: славяне, швабы, турки, то есть овчарки, овцы, волки. И мы стоим между волками и овцами – граничары, значит…

Старый гайдук внушал еврею принципы эпической поэзии, а Нада наконец решилась подойти к Отти:

– Как… как ты вернулся?

– Чтобы увидеть тебя, – улыбнулся он ей.

Отсюда идёт начало Ковачей-Митровичей из Нова-Селы, что в Кочевье, и богатые всходы дал их посев жизни.

* * *

Зря в Готтшее ждали шахты и дождя из гульденов. Мать-гидра оскорбилась злодеянием, что учинили жители над честным инженером, и отвела киноварную жилу в глубокие недра.

Алчные Ауэршперги возвратили фартштайн змеям лишь в 1910 году. Род их уцелел, но потерял богатые славянские владения.

Готтшееры – кто не эмигрировал, – попали под власть Югославии, а во Вторую Мировую оказались в итальянской зоне оккупации. Гитлер видел в них древний и редкостный этнический материал, поэтому решил переместить в Германию.

Они не хотели покидать землю, за века ставшую родной. Их вывезли насильно.

Потом они пытались вернуться. Многих репатриантов расстреляли и сбросили в карстовые провалы.

Так исполнился суд Чёрной королевы, и этим кончается история.

* * * * * * * * * * *

[1] Фридрих II (Великий), король Пруссии в 1740-1786 гг.

[2] ускоки – южные славяне, с конца XV / начала XVI в. бежавшие от турецкого ига в Австрию, сражавшиеся с турками и венецианцами

[3] (серб.) десятистопный стих

[4 рейнский, ренский, золотой рынский – неофициальные названия гульдена в Галиции

[5] (ивр.) «погребальное братство», которое оказывает последние почести умершему, готовит к погребению, проводит обряд похорон

[6] (нем.) пограничная пехота

[7] Иоанн 11: 50

[8] Генрих Гейне, «Романсеро»