Тихие Омуты Вечности

Главы 1, 2, 3, 4

Мой новый сайт. Тут можно все скачать в удобных форматах olegmorozov3.ru

Глава 1

Солнце, существо по своей природе бестактное и лишенное всякого понятия о приличиях, в очередной раз совершило акт неслыханной дерзости — оно начало всходить. Его первые, еще бледные и неуверенные лучи просочились сквозь щели в тяжелых бархатных шторах, некогда бывших цвета густой венозной крови, а ныне выцветших до оттенка пересушенной свеклы. Один такой луч, особенно наглый, прокрался к старинной кровати с резными столбиками и ткнулся прямо в лицо спящему.

Пробуждение для графа Аларика фон Фейнсблута, в миру известного как Афанасий Иванович, уже давно перестало быть готическим ритуалом. Века назад он восставал от сна, влекомый неутолимой жаждой, с симфонией тьмы в душе и предвкушением охоты. Теперь же его возвращение в мир живых (или, точнее, не-мертвых) сопровождалось совершенно иной музыкой.

Первой нотой в утренней увертюре был не зов крови, а тупая, ноющая боль в пояснице. Она зарождалась где-то в глубине древних позвонков и медленно расползалась по всему телу, словно дешевое вино по скатерти. Граф застонал — тихо, аристократично, но с таким страданием в голосе, будто ему зачитали свежий сборник стихов современного поэта-авангардиста.

— О, великая ночь, — прошептал он в подушку, — неужели твои объятия так коротки, а хватка этого безжалостного утра так сильна?

— Утро тут ни при чем, — раздался с подоконника скрипучий, исполненный вселенского скепсиса голос. — Это твои межпозвоночные диски, граф. Они, как и твои иллюзии о собственном величии, давно стерлись в порошок.

Афанасий Иванович с трудом приоткрыл один глаз. На подоконнике, в полосе наглого солнечного света, развалился огромный черный кот. Его лоснящиеся бока не оставляли сомнений в том, что мышей он последний раз видел в гастрономическом, а не охотничьем контексте. Это был Карбофос.

— Карбофос, — выдохнул граф, — неужели нельзя начать день без твоего экзистенциального яда? Хотя бы раз. Ради нашего многовекового знакомства.

— Во-первых, не многовекового, а всего лишь сто двенадцать лет, не преувеличивай, — лениво потянулся кот, демонстрируя внушительное брюхо. — А во-вторых, яд — это единственное, что придает этому пресному миру хоть какой-то вкус. Посмотри на это. — Он кивнул массивной головой в сторону окна. — Опять эта назойливая люминесценция. Роса. Пение каких-то пернатых идиотов. Никакого уважения к вечной тьме и личному пространству. Просто безвкусица.

Аларик снова застонал и предпринял героическую попытку сесть. Кровать под ним издала такой жалобный скрип, что, казалось, само дерево вспоминало лучшие годы, когда было еще живым и росло в лесу.

— Я, между прочим, граф Аларик фон Фейнсблут! — произнес он, опираясь на локоть. Эта фраза была его последним бастионом, его знаменем в битве с унылой реальностью. — Я пил вино из кубков дожей, танцевал с австрийскими принцессами и одним своим взглядом обращал в бегство целые турецкие гарнизоны!

— А теперь не можешь без кряхтения дойти до уборной, — безжалостно парировал Карбофос, не открывая глаз. — Принцессы давно стали прахом, дожи — историческим анекдотом, а турки наладили прекрасный туристический бизнес. Мир движется дальше, граф. Только мы с тобой застряли в этой пасторальной дыре. И, кстати, о движении. Завтрак. Мой организм, в отличие от твоего, еще способен испытывать здоровое чувство голода, а не только фантомные боли по былому величию.

Граф, наконец, сел, свесив с кровати тощие, аристократически бледные ноги. Он оглядел свою спальню: потрескавшаяся на потолке лепнина, паутина в углу, которую он оставлял для антуража, и гора книг на тумбочке — от трудов средневековых алхимиков до справочника садовода-любителя.

Да, мир и впрямь двигался дальше. А он... он просто жил. Очень-очень долго.

Собравшись с духом, Афанасий Иванович встал. Поясница предательски хрустнула.

— Симфония старых костей, — промурлыкал Карбофос с подоконника. — Произведение в трёх частях: скрип, хруст и тихое проклятие. Браво, маэстро.

— Остряк, — буркнул граф, нащупывая ногами стоптанные домашние туфли с помпонами. Он подошел к окну и отодвинул тяжелую штору.

Деревня "Тихие Омуты" просыпалась. Над речкой стлался туман, из трубы соседнего дома уже вился дымок, а на огороде напротив маячила сгорбленная фигура в нелепой шляпе. Филимон, их сосед-огородник.

На мгновение лицо графа смягчилось. Он смотрел на этот мирный, сонный пейзаж, и боль в спине, кажется, стала чуть тише. Было в этой утренней безвкусице, как выражался Карбофос, что-то... настоящее.

— Ну что, граф? — не унимался кот. — Будем созерцать эту пасторальную идиллию до второго пришествия, или все-таки почтим своим вниманием Бурёнку? Ее вымя, я полагаю, уже достигло критической массы.

Афанасий Иванович вздохнул, поправил свой старинный шелковый халат и решительно направился к двери.

— Идем, гурман, — сказал он. — Время для священного ритуала.

Утро графа фон Фейнсблута начиналось.

Глава 2

Скрипнув семью половицами из двенадцати, граф и лениво следующий за ним Карбофос спустились на первый этаж. Воздух здесь был прохладнее и пах иначе: не пыльными книгами, а сушеными травами, древесиной и чем-то неуловимо-сладковатым, металлическим. Этот запах вел их на задний двор, к приземистому, но на удивление крепкому сараю, который Афанасий Иванович именовал не иначе как "хранилищем моего нектара".

— Подумать только, — бубнил Карбофос, переваливаясь через порог. — Сотни лет назад твои предки штурмовали замки, чтобы добраться до сонных артерий принцесс, а ты штурмуешь эту развалюху ради коровы. Эволюция, ничего не скажешь.

— Не богохульствуй, — строго, но беззлобно ответил граф, снимая с гвоздя идеально чистое эмалированное ведро. — Бурёнка — это не просто корова. Это произведение искусства. Плод алхимического гения и гастрономического компромисса.

Едва он открыл массивную дверь сарая, как изнутри донеслось тихое, мелодичное мычание. В просторном стойле, на свежей соломе, стояла она. Бурёнка. На первый взгляд — обычная корова пестрой масти, с большими, влажными и печальными глазами. Но в этих глазах таилась мудрость, не свойственная ее сородичам. Она не жевала бездумно жвачку; она, казалось, размышляла о вечном.

Рядом с ее кормушкой стояла миска, полная не сена, а... мышей. Толстых, откормленных полевых мышей, которых граф скупал у деревенских мальчишек по десять рублей за хвост.

— Здравствуй, моя жемчужина, — проворковал Афанасий Иванович, подходя к корове и нежно почесывая ее за ухом. — Ты хорошо спала, моя прелесть?

Бурёнка в ответ лишь тихо вздохнула, обдав графа теплым запахом парного... ну, не молока.

Карбофос фыркнул и запрыгнул на перегородку стойла, устроившись там, как театральный критик в ложе.

— "Жемчужина", — передразнил он. — Эта "жемчужина" вчера сожрала целого крота. Я лично видел. У него был такой сложный осознанный, философский взгляд, а она его — хрум! И все. Варварство.

Граф проигнорировал его выпад. Он с благоговением поставил под вымя ведро, присел на низенькую скамеечку и прикоснулся к соскам. Его длинные, тонкие пальцы, которые когда-то играли на клавесине и сжимали эфес шпаги, теперь двигались с профессионализмом заправской доярки.

В ведро полилась первая струйка. Но была она не белой и не желтоватой. Густая, темно-вишневая жидкость с тихим шипением ударилась о дно. Это была кровь. Теплая, свежая, отфильтрованная и обогащенная уникальным организмом Бурёнки.

Афанасий Иванович закрыл глаза от удовольствия. Конечно, это была не кровь юной девы, пьющей только родниковую воду и читающей французские романы. В букете этого напитка отчетливо слышались нотки полевых трав, дождевых червей и легкий привкус мышиного отчаяния. Но за неимением гербовой, как говорится, пишут и на простой.

— Н-да, — протянул Карбофос, наблюдая за процессом. — "Винтаж" урожая вчерашних грызунов. Интересно, терруар сегодняшнего дня чем-нибудь отличается? Может, мыши из-под амбара придают напитку более ореховые нотки, чем те, что с луга?

— Ты ничего не понимаешь в тонких материях, — с наслаждением прошептал граф, не прекращая своего дела. — Это эликсир. Квинтэссенция жизни, пусть и такой маленькой. Каждый глоток напоминает мне о том, что даже в самых крохотных созданиях бьется горячее сердце.

— Ага, которое Бурёнка успешно останавливает, — съязвил кот. — Ты бы лучше ей кроликов покупал. Говорят, от них напиток получается более легким и диетическим. А то у тебя от мышей уже холестерин на щеках проступает.

Ведро наполнилось примерно на треть. Граф с нежностью похлопал Бурёнку по теплому боку, поднялся и с почти ритуальной осторожностью взял свою добычу.

— Спасибо, моя хорошая, — сказал он корове. Та в ответ моргнула своими бездонными глазами, словно понимая всё.

Афанасий Иванович направился к выходу из сарая, неся ведро так, словно это был Святой Грааль. Карбофос спрыгнул со своего наблюдательного поста и потрусил следом.

— Ну что, граф, — сказал он, обгоняя вампира и задирая хвост трубой. — Теперь можно приступать к дегустации? Или мы сначала произнесем хвалебную оду пищеварительной системе этой парнокопытной лаборатории?

Глава 3

Кухня графа фон Фейнсблута была под стать всему дому — величественная в своей былой задумке и трогательная в нынешнем упадке. Огромный, почерневший от времени очаг, в котором сейчас сиротливо лежала горстка золы, мог бы зажарить целого быка. Длинный дубовый стол, испещренный трещинами, как карта древних дорог, помнил пиры с участием десятков гостей. Теперь же за ним сидел лишь один мертвый аристократ и один слишком живой кот.

Афанасий Иванович поставил драгоценное ведро на стол с такой осторожностью, будто оно было сделано из тончайшего венецианского стекла. Карбофос тут же запрыгнул на стул напротив, уселся, обернув себя хвостом, и принял вид строгого судьи, готового вынести приговор.

— Изысканная подача, — проскрипел он. — Эмалированное ведро с легким сколом на ободке. Коллекция "Сельский шик", осень-зима. Очень смелое решение. Твои предки, пьющие из золотых кубков, инкрустированных рубинами, аплодировали бы стоя. В гробах.

— Эстетика в глазах смотрящего, — парировал граф, доставая из резного буфета свой любимый бокал. Это был последний уцелевший предмет из фамильного сервиза — тяжелый, из темного хрусталя, с выгравированным гербом рода фон Фейнсблут. Он протер его белоснежной (относительно) салфеткой и с благоговением зачерпнул из ведра.

Темно-вишневая жидкость наполнила бокал, играя на свету глубокими, насыщенными тонами. Граф поднес его к носу, вдыхая сложный букет.

— М-м-м, — протянул он с наслаждением. — Слышишь? Легкие нотки паники, терпкий привкус отчаяния и долгое, землистое послевкусие. Сегодняшний урожай особенно хорош. Полагаю, это были мыши из-под старого сарая Филимона. У них всегда более изящный вкус.

— Мне бы твои проблемы, — вздохнул Карбофос, демонстративно глядя на свою пустую миску, стоящую на полу. — Пока ты тут наслаждаешься "изящным вкусом", мой организм переживает вполне реальную трагедию голода. Где мои сливки? Где моя порция свежайшей сметаны, которую ты вымениваешь у бабы Мани на свои "целебные настойки"?

Граф, не спеша, сделал первый, маленький глоток. Блаженство растеклось по его венам, прогоняя утреннюю скованность и боль в пояснице. Он почувствовал, как древние клетки его тела наполняются энергией.

— Сначала — духовная пища, затем — телесная, — произнес он, делая еще один глоток. — В этом и есть гармония бытия, мой друг.

— Гармония бытия — это когда в миске есть еда! — возмутился кот, ударив хвостом по спинке стула. — Вся твоя философия заканчивается там, где начинается мой пустой желудок. Давай, граф, шевелись! А то я начну питаться обивкой с кресел. Она, конечно, жестковата, но в ней, знаешь ли, тоже есть свои "нотки паники". Паники моли.

Вздохнув, Афанасий Иванович поставил бокал и направился к старому леднику. Он достал оттуда пузатую банку со сливками и щедро плеснул в миску Карбофоса. Кот, мгновенно забыв о своем негодовании, спрыгнул на пол и с утробным урчанием принялся за трапезу, работая языком с такой скоростью, что, казалось, пытался создать в миске миниатюрный водоворот.

Граф вернулся к столу и своему завтраку. Несколько минут в кухне царила идиллия — было слышно лишь мерное лакание кота и аристократическое причмокивание вампира.

— Знаешь, — нарушил молчание Афанасий Иванович, глядя в окно на просыпающуюся деревню, — иногда мне кажется, что я мог бы прожить так еще тысячу лет. Утро, Бурёнка, ты со своим ворчанием... В этом есть какая-то... стабильность.

— Стабильность — синоним скуки, — пробурчал Карбофос, не отрываясь от миски. — Ты называешь это "стабильностью", а я — "днем сурка". И, кстати, о сурках. Вчера видел одного у забора Аграфены. Очень упитанный. Может, предложишь Бурёнке на десерт? Для разнообразия рациона.

Не успел граф ответить, как со стороны того самого забора, отделявшего их участок от соседского, донесся странный звук. Это было похоже на то, как если бы кто-то пытался завести бензопилу, но вместо этого издавал громкое, ритмичное заклинание на латыни с вологодским акцентом. А затем раздался оглушительный хлопок, от которого зазвенел хрустальный бокал на столе, и в небо взвился столб ядовито-розового дыма.

Карбофос оторвался от сливок и поднял голову. Его усы подрагивали.

— Ну вот, — с обреченным вздохом сказал кот, облизываясь. — Понедельник. Аграфена опять пытается приворожить почтальона.

Глава 4

Граф Афанасий Иванович медленно поставил свой хрустальный бокал на стол. Он не вздрагивал и не суетился — за столетия жизни его нервная система выработала иммунитет к внезапным взрывам, особенно если они происходили по соседству с предсказуемой регулярностью. Он лишь прикрыл глаза и сделал долгий, скорбный выдох, словно дегустировал не кровь, а саму горечь бытия.

— Если бы я получал по монете каждый раз, когда она пытается приворожить этого несчастного Ивана Петровича, я бы уже выкупил обратно все свои трансильванские поместья, — произнес он устало. — Вместе с крепостными.

— И построил бы там молочную ферму имени Бурёнки, — подхватил Карбофос, долизав остатки сливок. — Ладно, сиди здесь, аристократ. Предавайся меланхолии. А я, как существо любопытное и ответственное, пойду проверю, не нужна ли первой ведьме на деревне помощь. Вдруг ее там удобрениями присыпало.

С этими словами кот, оторвавшись от своей миски, с несвойственной ему прытью шмыгнул в приоткрытую дверь, ведущую на задний двор.

Граф, оставшись в одиночестве, допил свой завтрак и тоже поднялся. Долг вежливости, пусть и многовековой, требовал удостовериться, что соседка не превратила себя в поганку или, что еще хуже, не разнесла забор. Он накинул на плечи старый, но безупречно чистый бархатный халат и вышел на крыльцо.

Картина, открывшаяся его взору, была феерической. Розовый дым, пахнущий одновременно жженой карамелью, валерьянкой и легким отчаянием, медленно рассеивался над огородом соседки. Посреди грядок с капустой, в эпицентре магического катаклизма, стояла сама Аграфена Кузьминична.

На вид ей можно было дать лет семьдесят, а можно и все семьсот. Сухонькая, с лицом, похожим на печеное яблоко, она, тем не менее, держалась с королевским достоинством. Сегодняшний ее образ был продуман до мелочей: на голове — алый платок, повязанный на манер голливудских див 50-х, поверх старого ситцевого платья был надет леопардовый кардиган с блестками, а на ногах красовались резиновые калоши, в которые были воткнуты по одному перу из хвоста соседского петуха. Видимо, для гламура.

Лицо ведьмы было покрыто розовой копотью, а в седых волосах, выбившихся из-под платка, застрял обгоревший лепесток ромашки. Она держала в руках дымящийся медный таз и с сокрушенным видом смотрела на дорогу.

— Опять не сработало, — прокряхтела она, заметив графа. — Афанасий, ты представляешь? Я же все по рецепту делала! Роса с семи лепестков, волос почтальона Ивана (стащила с его кепки, пока он мне пенсию отдавал), щепотка сушеного папоротника... А оно — бабах! И все. Иван даже не обернулся. Только велосипед его, кажется, быстрее поехал.

Граф медленно подошел к невысокому штакетнику, разделявшему их владения. Карбофос уже сидел на столбике забора, умывая лапой перепачканную в розовой саже морду.

— Аграфена Кузьминична, голубушка, — мягко начал Афанасий Иванович. — Может быть, вселенная таким образом намекает, что сердцу Ивана Петровича милее не магия, а стакан холодной воды в жаркий день?

— Философия! — отмахнулась ведьма, вытряхивая из таза остатки неудавшегося приворота. — Это все потому, что волос был с кепки! Неэнергичный он. Надо было прядь с головы... Но он же лысый, как коленка! Где ж там прядь взять?

— А вы не думали, — встрял в разговор Карбофос, — что проблема не в волосе, а в объекте? Иван Петрович женат тридцать лет. У него семеро внуков и аллергия на валерьянку. Вы для него — статистическая погрешность в маршрутном листе.

Аграфена смерила кота испепеляющим взглядом.

— Цыц, блохастый циник! Что ты понимаешь в любви? Я женщина в самом соку! Мне нужен мужчина, опора! А этот твой хозяин, — она кивнула на графа, — все равно, что памятник самому себе. Стоит, не шелохнется. Никакой романтики.

— Я предпочитаю называть это "эмоциональной стабильностью", — невозмутимо поправил граф.

— Вот-вот! — подхватила Аграфена. — А мне нужна "эмоциональная нестабильность"! Чтобы страсть, интриги, ревность к телеграфному столбу! Чтобы стихи читал под луной! Ну, или хотя бы забор поправил. А то совсем покосился.

Она с тоской посмотрела на свой забор, потом снова на дорогу, по которой уже давно скрылся почтальон, и тяжело вздохнула.

— Ладно, пойду отмываться. Вечером зайду к тебе, Афанасий, за солью. А то моя вся на зелье ушла. И за советом. Может, на тракториста Федьку переключиться? Он, конечно, не такой утонченный, как Иван, зато волосы есть. Цельная копна. Будет где разгуляться.

С этими словами Аграфена Кузьминична, звякнув тазом и сверкнув леопардовым кардиганом, удалилась в свою избушку, оставив после себя лишь легкий запах карамели и несбывшихся надежд.

Граф проводил ее взглядом, покачал головой и посмотрел на кота.

— И так — каждое утро понедельника, — констатировал Карбофос, спрыгивая с забора. — А ты говоришь "стабильность". У нас тут, граф, не жизнь, а бразильский сериал. Пойдем, что ли, кофейку выпьем. Кровяного.

Главы 5, 6, 7, 8

Глава 5

Вернувшись на свою кухню, граф налил себе еще полбокала драгоценного напитка, намереваясь посмаковать его в тишине, размышляя о превратностях любви и магии. Карбофос же, удовлетворенный утренним представлением, устроился на подоконнике, выходящем на другую сторону двора, и принялся за тщательный послеобеденный туалет.

— И вот так каждое утро, — пробормотал граф, обращаясь то ли к коту, то ли к самому себе. — То розовый дым, то леопардовый кардиган. Никакого уважения к вечности.

— А по-моему, это вносит приятное разнообразие в твою загробную рутину, — лениво отозвался Карбофос, вылизывая лапу. — Без Аграфены и ее любовной лихорадки ты бы совсем зачах. Превратился бы в пыльный экспонат самого себя.

Не успел он договорить, как со стороны, на которую выходило окно, донесся новый звук. Он был совершенно не похож на магический хлопок. Это был резкий, скрежещущий визг металла, заставляющий ныть даже беззубые десны графа. Звук повторялся с монотонной, упрямой периодичностью. Вжик-вжик-вжик.

Карбофос замер с поднятой лапой. Его уши дернулись.

— Ну вот, — произнес он с тоской в голосе. — Театр одного актера закончился, начался концерт промышленного авангарда. Что на этот раз? Наш молчаливый сосед Степан решил построить у себя в сарае адронный коллайдер?

Граф подошел к окну и выглянул во двор. Их участок с третьей стороны граничил с домом Степана — человека загадочного и нелюдимого. Его дом и двор были полной противоположностью владений Аграфены. Если у ведьмы все росло в творческом беспорядке, то у Степана царил идеальный, почти пугающий порядок. Грядки были выверены по линейке, яблони аккуратно побелены, а дорожки посыпаны чистым гравием. Ни соринки, ни лишней травинки.

Скрежет доносился из его крепко сбитого сарая, дверь которого всегда была заперта на массивный амбарный замок.

— Странно, — проговорил Афанасий Иванович, прислушиваясь. — Похоже на звук большого напильника по металлу. Что он там может делать?

— Может, точит косу? — предположил Карбофос. — Готовится к битве за урожай. Или к визиту бывшей жены. Судя по звуку, эффект будет одинаковый.

В этот момент дверь сарая отворилась, и на пороге показался сам Степан. Это был крупный, плечистый мужчина лет пятидесяти на вид, с обветренным лицом и на удивление печальными глазами. Он был одет в простую рабочую рубаху и штаны. Выйдя на свет, он устало провел рукой по лбу, огляделся по сторонам, словно боясь, что за ним кто-то наблюдает, и снова скрылся в сарае, плотно притворив за собой дверь. Скрежет возобновился.

— Какой-то он... напряженный, — заметил граф. Его обостренные чувства улавливали нечто странное в ауре соседа. Это была не магия, как у Аграфены. Это было что-то иное. Древнее, глубинное и... горячее. Словно рядом с ним постоянно работала невидимая доменная печь.

— Еще бы ему не быть напряженным, — фыркнул кот. — С одной стороны — ведьма-неудачница, с другой — вампир-пенсионер. Я бы на его месте не только рога, я бы и копыта отсюда унес. Ой...

Карбофос осекся и посмотрел на графа. Но тот, кажется, пропустил оговорку мимо ушей, погруженный в свои мысли.

— Знаешь, я живу здесь уже почти сто лет, — задумчиво сказал Афанасий Иванович. — Аграфена — как открытая книга, пусть и написанная на сумбурном диалекте. А вот Степан... Он появился лет двадцать назад. Купил дом, все перестроил. Ни с кем не общается, в гости не ходит. Живет один. И все время что-то мастерит в этом сарае.

— Ага, — подхватил Карбофос. — Самогонный аппарат. Я уверен. Варит какой-нибудь эксклюзивный напиток. "Чертов самогон". С адским послевкусием. Хочешь, схожу на разведку? Проберусь через щель, проведу дегустацию...

— Оставь его, — остановил кота граф. — У каждого есть свои тайны. И свои рога, которые он предпочитает спиливать в одиночестве.

Он сам не понял, почему сказал именно так. Образ рогов почему-то намертво привязался к этому странному, печальному соседу.

Граф отошел от окна и сел в свое старое вольтеровское кресло. Утро выдалось на редкость насыщенным. Ведьма, почтальон, таинственный сосед... Он посмотрел на кота, который уже снова задремал на подоконнике, на свой недопитый бокал, на тени, медленно ползущие по полу. И впервые за долгое время Афанасий Иванович фон Фейнсблут, он же Афанасий Иванович Бескровный, почувствовал, что эта странная, нелепая жизнь в глухой деревне, в окружении еще более странных существ, ему определенно по душе. Это было куда интереснее, чем веками лежать в фамильном склепе.

Глава 6

Разговоры о соседях и их мирских (или не совсем мирских) заботах всегда наводили на графа легкую меланхолию. Сидя в своем кресле, он поставил бокал на маленький столик рядом и устремил взгляд в окно. Утро разгоралось, но дом, увитый плющом и стоящий в тени вековых лип, сохранял спасительный полумрак.

Карбофос, закончив с инспекцией забора, вернулся в дом и беззастенчиво запрыгнул графу на колени. Он потоптался, выпуская и втягивая когти в дорогой, хоть и потертый, бархат халата, и, наконец, свернулся клубком, заурчав, как небольшой, но исправный трактор.

— Знаешь, о чем я подумал? — тихо произнес Афанасий Иванович, машинально поглаживая кота по широкой спине. — Аграфена сетует на отсутствие волос у Ивана Петровича, Степан что-то пилит в своем сарае... У каждого свои недостатки, свои утраты.

— Философствуешь, — промурчал Карбофос, не открывая глаз. — Это все от голода. Ой, то есть от сытости. Когда желудок полон, в голову лезут всякие глупости о вечном.

— Возможно, — вздохнул граф. — Я просто вспомнил время, когда один вид моих... кхм... зубов мог решить любую проблему. Усмирить толпу, убедить кредитора, произвести впечатление на даму. Это был универсальный аргумент.

Он замолчал и задумчиво провел языком по деснам. Гладким, твердым, совершенно беспомощным. Там, где когда-то располагались два великолепных, острых как иглы клыка — гордость рода фон Фейнсблут, — теперь была лишь пустота.

— Да, были времена, — с притворной тоской протянул кот, приоткрыв один глаз. — Помню, ты рассказывал, как напугал целую турецкую армию, просто улыбнувшись. А теперь максимум, кого ты можешь напугать своей улыбкой, — это стоматолога.

— Они выпали, — просто сказал граф. В его голосе не было ни трагедии, ни жалости к себе, лишь констатация факта, как если бы он говорил о погоде. — Не в бою, не от проклятия охотника на вампиров. Они просто... выпали. От старости.

Он усмехнулся своим мыслям.

— Первый раскрошился где-то в середине девятнадцатого века. Я тогда жил в Париже и имел неосторожность попробовать нугу. Слишком твердая оказалась. А второй... второй покинул меня уже здесь, в России, лет семьдесят назад. Я просто чихнул. Слишком сильно. Он вылетел и закатился под этот самый буфет. Я даже не стал его искать.

Карбофос поднял голову и посмотрел на хозяина. В его желтых глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на сочувствие, но тут же скрылось под привычной маской цинизма.

— Какая прозаичная трагедия. Великий и ужасный граф фон Фейнсблут, побежденный французской кондитерской и обыкновенной простудой. Об этом нужно написать балладу.

— В этом нет трагедии, — возразил Афанасий Иванович, почесывая кота за ухом. — Это... закономерность. Вечность тоже имеет свой срок годности. Изнашиваются не только замки и титулы, но и клыки. Именно поэтому я больше не охочусь. Дело не в гуманизме, как ты любишь язвить, а в банальном техническом несоответствии. Я больше не хищник. Я... потребитель.

Он с нежностью посмотрел в сторону кухни, где на столе стояло ведро с его завтраком.

— И именно поэтому Бурёнка — не просто корова. Она — моя пенсия. Мой паек. Моя договоренность с новой реальностью. Благодаря ей мне не нужно больше скалиться, шипеть и пугать людей. Я могу просто сидеть в кресле, пить свой нектар из бокала и рассуждать о бренности бытия. В каком-то смысле, я стал еще большим аристократом, чем был.

Карбофос снова заурчал, на этот раз одобрительно, и положил голову графу на колени. Старый вампир и старый кот сидели в тишине, каждый думая о своем. Один — о былом величии и нынешнем покое, другой — о том, что после такого философского разговора хозяин наверняка расщедрится на дополнительную порцию сливок.

Глава 7

Тишина, воцарившаяся в доме, была густой и уютной, как старый плед. Карбофос тихо мурлыкал на коленях у графа, полностью погрузившись в дрему. Афанасий Иванович продолжал сидеть в кресле, отрешенно глядя в окно. Его мысли текли медленно, как смола по стволу вековой сосны, перескакивая с одного столетия на другое.

Утро тем временем окончательно вступило в свои права. Первый робкий солнечный луч, пробившись сквозь густую листву старой липы, прокрался в комнату. Он был похож на любопытного зверька — сначала осторожно обследовал пылинки, танцующие в воздухе, затем скользнул по резной ножке стола и, наконец, ярким пятном лег на пол у самых ног графа.

Афанасий Иванович вздрогнул. Это была инстинктивная, отточенная веками реакция. Его тело напряглось, готовое в тот же миг отпрянуть, скрыться в самой глубокой тени. Он замер, глядя на это солнечное пятно так, словно это был его злейший враг, явившийся на порог без приглашения.

Карбофос тут же проснулся. Он не открыл глаза, но его мурлыканье прекратилось, а уши чуть повернулись, улавливая изменение в настроении хозяина.

— Опять старые страхи ворошишь? — сонно пробормотал он. — Расслабься, оно тебя уже не съест. Проверено.

Граф медленно расслабил плечи. Он не отвел взгляда от солнечного пятна, но теперь в его глазах не было ужаса. Лишь застарелая, глубоко въевшаяся неприязнь.

— Я не боюсь, — тихо ответил он. — Я... не одобряю.

— "Не одобряешь"? — Карбофос приоткрыл один глаз. — Какая аристократическая формулировка для панического бегства в гроб на протяжении восьмисот лет. Ты "не одобряешь" солнечный свет так же, как гурманы "не одобряют" мышьяк в супе.

— Дело не в страхе смерти, — вздохнул граф, осторожно протягивая руку и останавливая ее в нескольких сантиметрах от луча. Кожа на его пальцах была бледной, почти прозрачной. — Раньше — да. Один-единственный луч мог превратить меня в горстку пепла. Проклятие работало безотказно. Но со временем... все ветшает. И проклятия тоже.

Он помолчал, подбирая слова.

— Это началось где-то век назад. Я заметил, что могу дольше находиться на улице в сумерках. Потом — что пасмурная погода больше не причиняет мне физической боли. А однажды, лет тридцать назад, я уснул в кресле и проснулся от того, что луч солнца светил мне прямо в лицо.

— И что? — с неподдельным любопытством спросил кот, поднимая голову. — Ты загорелся? Рассыпался? Превратился в летучую мышь с солнечным ударом?

— Нет, — усмехнулся граф. — У меня просто разболелась голова. Ужасно. Словно в череп забили раскаленный гвоздь. И кожа... она чесалась и покрылась красными пятнами, как от крапивы. Я понял, что проклятие ослабло. Оно больше не могло меня убить. Оно могло лишь... доставлять неудобства. Как подагра или плохой характер.

Он убрал руку и откинулся на спинку кресла.

— Так что теперь я не боюсь солнца. Оно для меня — просто очень яркая, шумная и навязчивая вещь. Как ярмарочный балаган. Тьма — вот где покой. Тьма честна. В ней нет полутонов, она ничего не скрывает и не искажает. Она просто... есть. А свет... свет всегда лжет. Он заставляет вещи казаться не тем, что они есть. Он слепит, отвлекает. Он для живых, для тех, кто вечно куда-то спешит.

— Глупости, — зевнул Карбофос, снова укладываясь поудобнее. — Свет — для того, чтобы находить на полу теплые пятна и спать в них. А тьма — для того, чтобы с грохотом ронять со стола хозяйские бокалы и делать вид, что это не ты. Все гораздо проще, граф. Не ищи философию там, где есть только физика.

Афанасий Иванович не ответил. Он смотрел на солнечный луч на полу. Старый вампир и старое проклятие. Они прожили вместе так долго, что стали частью друг друга. И теперь, когда проклятие почти испустило дух, граф чувствовал себя так, словно потерял старого, хоть и ненавистного, спутника. Солнце больше не было смертельным врагом. Оно стало просто раздражающим соседом. Как Аграфена с ее взрывами. Или Степан со своим напильником. И с этим приходилось мириться.

Глава 8

День клонился к вечеру. Солнце, устав от дневных трудов, окрасило небо в нежные персиковые и лиловые тона. Афанасий Иванович, переодевшись из халата в строгий, хоть и потертый, сюртук, сидел у камина. Огонь он разжигал редко, больше по привычке, чем по необходимости — холод не был ему страшен. Но живые языки пламени создавали уют и помогали думать.

Карбофос лежал на ковре перед камином, раскинувшись во всей своей полноте, и напоминал скорее небольшой пушистый половик, чем кота. После сытного ужина он был благодушен и даже склонен к беседе.

— А все-таки она чудная, эта Аграфена, — промурчал он, глядя на пляшущие огни. — Столько веков живет, а все в любовь верит. Как девчонка. Неужели это никогда не проходит?

Граф усмехнулся:

— Любовь, мой друг, — это не болезнь, чтобы проходить. Это... состояние души. Иногда возвышенное, как симфония Моцарта, а иногда — разрушительное, как взрыв на пороховом складе.

— Ты-то откуда знаешь? — лениво приоткрыл один глаз кот. — Сидишь тут букой уже сто лет. Я тебя ни с кем, кроме Бурёнки, в нежных чувствах не замечал.

— О, я знал любовь, — тихо ответил граф, и его взгляд устремился куда-то сквозь стену, в далекое-далекое прошлое. — Одну, настоящую. И она была похожа на менуэт при свечах.

Карбофос сел, заинтересованно встряхнув ушами. Рассказы о прошлом хозяина были его любимым развлечением, куда более интересным, чем охота на мышей.

— Это было в тысяча шестьсот... восемьдесят втором, если память мне не изменяет, — начал Афанасий Иванович, его голос стал глубже и как будто моложе. — Париж. Времена Короля-Солнца, Людовика. О, какой это был блеск! Балы, интриги, кружева и мушки... Я был еще в расцвете сил, мне было всего-то около семисот лет. Глупец, полный гордыни и веры в собственное всемогущество. И у меня еще были... — он на мгновение замолчал, — все зубы на месте.

Он прикрыл глаза, и картины прошлого ожили перед ним.

— Ее звали Элеонора де Монталамбер. Я увидел ее в Версале, на балу в Зеркальной галерее. Она была... как утренняя роза в саду Тюильри. Темные волосы, глаза цвета весеннего неба и смех, похожий на звон серебряных колокольчиков. Когда она танцевала, казалось, что тысячи свечей отражаются только в ее глазах. Весь двор смотрел на нее, но она не замечала никого.

— Кроме тебя, разумеется, — вставил Карбофос.

— Кроме меня, — подтвердил граф без тени хвастовства. — Я пригласил ее на гавот. А потом на менуэт. Мы двигались в такт музыке, и я впервые за пару веков почувствовал, как мое мертвое сердце пытается изобразить подобие жизни. Я говорил ей комплименты, рассказывал о Венеции и Флоренции, а она слушала, и в ее глазах я видел не страх, а неподдельный интерес.

— Высшее общество, — фыркнул кот. — Их с детства учат не показывать страх перед чудовищами, если у чудовищ есть титул и земли.

— Она была не такой, — покачал головой граф. — Мы встречались всю зиму. Гуляли по заснеженным аллеям, говорили обо всем на свете. Я был очарован ее живостью, ее жаждой знаний, ее добротой. И во мне зрело ужасное, эгоистичное желание. Я хотел подарить ей вечность. Сделать ее такой же, как я. Чтобы ее смех звучал для меня всегда.

Пламя в камине треснуло, выбросив сноп искр.

— Я уже почти решился. Назначил ей встречу в укромном гроте версальского парка. Лунная ночь, первые цветы... Все было готово. Я хотел рассказать ей все и предложить выбор. Но когда я пришел туда, она была не одна. С ней был молодой маркиз, ее жених. Они стояли в обнимку и говорили о будущем. О детях, которых они назовут Луи и Софи, о маленьком шато, которое они купят в Провансе... Они говорили о жизни. О той самой, смертной, конечной, полной мелочей и забот жизни, которую я презирал.

— И что ты сделал? — шепотом спросил Карбофос, полностью поглощенный рассказом. — Вызвал его на дуэль? Выпил их обоих от расстройства?

— Нет, — тихо ответил граф. — Я просто ушел. Я стоял в тени и смотрел на них, и впервые понял всю чудовищность своего замысла. Я хотел украсть у нее не только жизнь, но и мечту. Превратить ее смех в вечную, неизменную мелодию, лишенную развития. Я понял, что моя любовь была любовью коллекционера к прекрасной бабочке, которую он хочет проткнуть булавкой и поместить под стекло, чтобы любоваться вечно. А настоящая любовь — это отпустить бабочку лететь к солнцу, даже зная, что ее жизнь коротка.

Он замолчал, глядя на огонь.

— Я уехал из Парижа на следующий день. Я никогда больше ее не видел. Я знаю, что она вышла замуж, родила детей и умерла в глубокой старости, в окружении любящих внуков. Она прожила свою жизнь. Полную, настоящую.

Карбофос долго молчал, что было для него совершенно не свойственно. Наконец, он подошел и потерся о ногу графа.

— Глубоко копаешь, аристократ, — промурчал он. — Значит, поэтому ты не лезешь к Аграфене с советами?

— Именно, — кивнул Афанасий Иванович, кладя руку на голову кота. — Кто я такой, чтобы судить о ее желаниях? Пусть пытается приворожить хоть почтальона, хоть тракториста. Это ее жизнь, ее менуэт. Даже если он с самого начала фальшивый и ведет в никуда. Право на ошибку — самая большая роскошь, доступная смертным. Роскошь, которой мы с тобой, мой друг, давно лишены.

Главы 9, 10, 11, 12

Глава 9

Вечер опустился на деревню незаметно, укутав дома в сиреневую дымку. В доме графа царил покой. Афанасий Иванович сидел в своем вольтеровском кресле с томиком Гёте в руках, хотя на самом деле не читал, а прислушивался к тишине. Огонь в камине догорал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Карбофос, свернувшись клубком на персидском ковре, издавал звуки, которые могли бы сойти за мурчание, если бы не их поразительное сходство с работой дизельного генератора.

В дверь робко постучали.

— Войдите, — негромко сказал граф, откладывая книгу.

Дверь со скрипом отворилась, и на пороге появилась Аграфена Кузьминична. Без своего утреннего боевого раскраса и леопардового кардигана она выглядела совсем иначе. Простой темный платок, старенькая кофта, и в руках — пустая солонка. Розовая сажа с лица была смыта, но в глазах осталась легкая усталость.

— Афанасий, не обессудь, я за солью, как и говорила, — тихо произнесла она, не решаясь пройти дальше.

— Проходите, Аграфена Кузьминична, не стойте на пороге, — мягко пригласил граф, поднимаясь ей навстречу. — Соль у нас найдется. Вам какую? Морскую, гималайскую розовую или обычную, поваренную?

Ведьма хмыкнула.

— Давай обычную. От твоей гималайской у меня зелья несварение желудка получают. Слишком много в ней... позитивной энергии.

Граф прошел на кухню и насыпал ей полную солонку. Когда он вернулся, Аграфена сидела на краешке стула у камина и смотрела на огонь.

— Спасибо, — сказала она, принимая соль. — Выручил.

— Пустяки, — ответил Афанасий Иванович, садясь обратно в кресло. — Вы как, оправились после утреннего... инцидента?

Аграфена тяжело вздохнула.

— Да какой там инцидент. Так, производственная травма. Знаешь, Афанасий, иногда мне кажется, что вся моя жизнь — один сплошной инцидент. Раньше-то как было... — она мечтательно закатила глаза. — Эх! Молодость!

Карбофос приоткрыл один глаз и скептически посмотрел на гостью.

— Это когда динозавры еще по земле ходили? — пробурчал он достаточно громко, чтобы его услышали.

— Цыц, чучело меховое! — прикрикнула на него ведьма, но беззлобно. — Не твоего ума дело. Я, между прочим, в молодости ого-го была! При дворе императрицы служила! Фрейлиной!

Граф удивленно приподнял бровь. Этот факт биографии соседки был ему неизвестен.

— Да-да! — с гордостью подтвердила Аграфена, заметив его удивление. — При самой Елизавете Петровне! Красавица была, любо-дорого посмотреть. Балы, наряды, кавалеры... Эх! — она снова вздохнула. — Был у меня один... Корнет Орлов. Усы — во! Глаза — как угли! Взглянет — сердце в пятки уходит. Ну, я и влюбилась. По уши.

Она подалась вперед, и ее глаза заблестели в свете камина.

— А он, стервец, на всех смотрит. Всем улыбается. Ну, я и решила его к себе приворожить. Немножко. Чисто для стабильности в отношениях. Достала волос с его парика, нашла перо из подушки, каплю шампанского с бала... Сварила зелье. Не такое, как сейчас, на скорую руку, а настоящее! Три дня варила, на рассветной росе, под шепот звезд...

— И что, сработало? — не удержался от вопроса граф.

— Еще как! — хитро улыбнулась Аграфена. — На следующий день он ко мне подходит. В глаза смотрит так... преданно. И говорит: "Аграфена, душа моя! Жить без вас не могу! Позвольте быть вечно у ваших ног!". Я, конечно, растаяла. А он — бух! — на колени. И не встает.

— В каком смысле? — не понял Афанасий Иванович.

— В прямом! — всплеснула руками ведьма. — Приклеился! Куда я — туда и он на коленях ползет. В столовую — он за мной. В спальню — он за мной. В уборную, прости господи, — и он под дверью ждет, стихи о моих бровях сочиняет. Я сначала думала — вот она, страсть! А через три дня выть волком захотела. Спотыкаюсь об него постоянно, служанки хихикают, императрица косо смотрит... Позорище!

Карбофос, который слушал с нескрываемым интересом, издал звук, похожий на сдавленный смешок.

— И что вы сделали? — спросил граф, с трудом сохраняя серьезное выражение лица.

— А что делать? Пришлось варить отворотное зелье. А для него, по рецепту, нужна была слеза крокодила. А где я тебе в Петербурге крокодила найду? Зима на дворе! Пришлось идти на хитрость. Взяла луковицу, пошла к нему, села рядом, давай резать и плакать. Мол, не могу я вашего сердца принять, страдаю! Он как увидел мои слезы, как зарыдал в ответ! Да так горько, так искренне! И отлепился! Правда, после этого шарахался от меня, как от чумы. А через месяц его на войну отправили. Больше я его и не видела.

Аграфена замолчала, глядя на огонь.

— Вот такая любовь, — заключила она уже тише. — Хотела, чтоб у ног моих был, и получила. А оказалось, что это невыносимо скучно. Так что ты, Афанасий, прав. Иногда лучше отпустить. Или хотя бы рецепт проверять повнимательнее...

Она поднялась, встряхнувшись, словно сбрасывая с себя груз воспоминаний.

— Ладно, засиделась я у вас. Спасибо за соль. Пойду, может, на ромашке погадаю. Это всяко безопаснее.

И она вышла, оставив после себя легкий запах старых духов и горьковатый аромат несбывшейся, нелепой любви.

Граф долго сидел молча, глядя на пустое место, где только что сидела ведьма.

— Да-а-а, — протянул наконец Карбофос, потягиваясь. — У каждого свой менуэт. У тебя — с трагическим финалом в версальском парке, у нее — с корнетом на коленях. Интересно, а у Степана какая история? Наверное, что-то про любовь и сломанный напильник.

Глава 10

Следующий день начался с оглушительной тишины. Не было ни розового дыма, ни скрежета напильника. Солнце спокойно поднималось над деревней, птицы пели свои незамысловатые песни, и даже Карбофос, вместо того чтобы ворчать, мирно спал на стоге сена у сарая. Граф Афанасий Иванович наслаждался этим редким покоем, сидя на крыльце и читая утреннюю газету (которая была недельной давности, но для вечности это не срок).

Идиллия продолжалась ровно до полудня. А затем со стороны участка Степана донесся новый звук. На этот раз это был не визг напильника, а мерные, тяжелые удары молота по наковальне. Глухие, мощные, ритмичные. Они отдавались в самой земле, заставляя воздух вибрировать.

— О, нет, — простонал Карбофос, проснувшись и свесив голову со стога сена. — Он закончил с коллайдером и начал строить Вавилонскую башню. Граф, сделай что-нибудь! От этого грохота у меня шерсть вибрирует.

Граф отложил газету. Любопытство, это древнее чувство, которое пережило в нем даже голод, взяло верх. Он никогда не видел, чем именно занимается его сосед. Подхватив со стола пустую лейку под предлогом полива герани (которая засохла еще в прошлом году), он направился к забору.

Дверь в сарай Степана была приоткрыта. Из нее вырывался жар и пахло раскаленным металлом. Подойдя ближе, граф заглянул внутрь.

Картина была поразительной. В центре сарая стояла настоящая кузнечная наковальня, а рядом — небольшой горн, в котором яростно пылали угли, раздуваемые старинными мехами. Степан, без рубашки, обнажив могучий торс, покрытый сетью старых шрамов, держал в клещах раскаленный добела кусок металла и бил по нему тяжелым молотом. Искры разлетались во все стороны, как огненные светлячки. Это была не просто работа — это был танец силы и огня.

На верстаке в углу лежали его творения: изящные кованые листья, причудливые подсвечники в виде драконов и то, что поразило графа больше всего — роза. Металлическая роза, выполненная с таким невероятным искусством, что ее тончайшие лепестки казались живыми и трепещущими на ветру.

Степан, почувствовав чужой взгляд, замер с занесенным молотом и обернулся. Его печальные глаза в свете горна казались двумя тлеющими углями.

— Простите, Степан... Яковлевич, — начал граф, слегка смутившись. — Не хотел мешать. Услышал стук... Какая невероятная работа!

Степан опустил молот и клещи, погрузив заготовку в бочку с водой. Сарай наполнился громким шипением. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

— Да так, балуюсь, — хрипло ответил он, явно не привыкший к гостям.

— "Балуетесь"? — граф подошел ближе и с восхищением посмотрел на металлическую розу. — Да это же произведение искусства! Я видел работы лучших мастеров в Вене и Париже, но такое... Это... совершенно.

На лице Степана впервые промелькнуло что-то похожее на улыбку. Горькую и усталую. — Раньше я делал другие вещи, — тихо сказал он, проводя пальцем по металлическому лепестку. — Мечи, которые не тупились. Секиры, что могли расколоть скалу. Цепи, которые не мог разорвать ни один титан. Я был... главным оружейником.

— В армии? — предположил граф.

Степан усмехнулся.

— Можно и так сказать. В очень большой и очень... горячей армии. Моя работа была — ковать орудия разрушения. И я был лучшим. Миллионы лет — только огонь, металл и ненависть. Но в какой-то момент... я устал.

Он взял в руки молот, и его пальцы сжали рукоять с невероятной силой.

— Я устал от криков. От звона оружия. От вечного запаха серы и отчаяния. Мне захотелось сделать что-то... просто так. Не для войны. Не для наказания. Для себя. Я выковал свою первую розу. А моя жена... — он на мгновение замолчал, и в его глазах промелькнула древняя боль. — Она была большим начальником. Она увидела эту розу и рассмеялась. Сказала, что я стал мягким и сентиментальным. А потом расплавила ее в доменной печи. Просто так. Чтобы показать, кто здесь главный.

Он посмотрел на графа.

— И в тот момент я понял, что хуже Ада может быть только сам Ад. Ночью я сломал свои боевые молоты, спилил то, что делало меня... мной, и ушел. Нашел это место. Тихое. Спокойное. Здесь я могу ковать то, что хочу. То, что не приносит боли.

Он снова взял в руки металлическую розу.

— Она ведь ни для чего не нужна. Ей нельзя убить. Ей нельзя никого заковать. Она просто... есть. И в этом, наверное, и есть весь смысл.

Граф стоял потрясенный. История Степана, рассказанная так просто и буднично, была страшнее и глубже, чем все готические романы, которые он читал. Он вдруг по-новому взглянул на этого угрюмого человека. Это был не просто отшельник. Это был творец, сбежавший из мира разрушения.

— Спасибо, что поделились, Степан Яковлевич, — тихо сказал Афанасий Иванович. — Теперь я понимаю.

Он развернулся и пошел к своему дому, забыв про лейку и герань. Карбофос ждал его на крыльце.

— Ну что? — с любопытством спросил кот. — Он строит портал в преисподнюю?

— Нет, — ответил граф, садясь в свое кресло. — Он из нее сбежал. И теперь строит здесь... рай. Для одного себя. Из огня и металла.

Глава 11

Вечер после откровений Степана был необычайно тихим. Стук молота смолк, из трубы Аграфены не валил подозрительный дым. Казалось, вся деревня затаила дыхание, переваривая тайны своих странных обитателей. Граф сидел на крыльце, наблюдая, как сумерки сгущаются над садом. Карбофос дремал у его ног. Впервые за долгое время в воздухе висело ощущение... умиротворения.

И в этот самый момент во всей деревне погас свет.

Просто моргнул и исчез. Погрузив дома, сады и огороды в первозданную, густую, деревенскую тьму. Замолчал гудящий холодильник в доме графа, погас экран старенького телевизора у Аграфены, на котором она смотрела турецкий сериал.

— Ну вот, — лениво протянул Карбофос, открывая свои желтые глаза, которые в темноте светились, как два фонаря. — Приехали. Электричество кончилось. Сейчас начнется.

И действительно, не прошло и минуты, как со двора Аграфены донеслось возмущенное кряхтение.

— Да что ж это такое! На самом интересном месте! Ну, ничего!

В окне ее дома вспыхнул и погас фиолетовый огонек. Затем зеленый. Затем раздалось шипение и запахло паленой шерстью.

— Тьфу ты, нечистая! Опять не тот заговор! — донеслось с ее участка.

Граф усмехнулся. Для него темнота была родной стихией. Он видел в ней гораздо лучше, чем при свете — каждая травинка, каждый листик на дереве вырисовывались перед ним с невероятной четкостью.

В этот момент со стороны сарая Степана со скрипом отворилась дверь. В проеме показался его массивный силуэт. Он постоял мгновение, глядя на темное небо, усыпанное мириадами звезд, которые в отсутствие электрического света стали яркими и близкими.

И тут случилось непредвиденное. Аграфена, спотыкаясь и ругаясь вполголоса, вышла из своего дома с дымящейся лучиной в руке.

— Афанасий! Степан! Вы живы там? — крикнула она в темноту. — А то мало ли, коротнуло кого.

— Мы в порядке, Аграфена Кузьминична, — спокойно отозвался граф со своего крыльца.

Степан ничего не ответил, лишь молча шагнул в сторону их общего забора.

Движимые общим неудобством, трое соседей сошлись у штакетника, разделявшего их миры. Аграфена с ее чадящей лучиной, от которой было больше дыма, чем света. Граф, которому свет был вовсе не нужен. И Степан, чьи глаза, казалось, сами светились в темноте отблесками далекого пламени.

— И что делать теперь? — спросила ведьма, скорее у пространства, чем у кого-то конкретно. — Романтики, конечно, никакой. Темно, холодно, и сериал на самом интересном месте.

— Можно смотреть на звезды, — предложил граф. — Они куда интереснее любого сериала. И финал у них всегда непредсказуем.

— Философия, — отмахнулась Аграфена.

Степан, молчавший до этого, вдруг развернулся и ушел к себе в сарай.

— Вот и поговорили, — проворчала ведьма. — Один на звезды предлагает смотреть, другой вообще сбежал.

Но через минуту Степан вернулся. В руках он нес что-то тяжелое. Подойдя к забору, он поставил это "что-то" на вкопанный столбик. Это был подсвечник. Но какой! Из черного кованого металла вырастали три ветви, которые переплетались, как живые лозы, и заканчивались чашечками в виде распустившихся бутонов железной розы. Это было произведение искусства, полное мрачной, суровой красоты.

— Свечи есть? — хрипло спросил он, глядя на графа.

Афанасий Иванович на мгновение замер, восхищенный работой соседа.

— Да. Конечно, — ответил он. — Одну минуту.

Он вернулся в дом и вышел со свертком. Внутри были три толстые, желтоватые восковые свечи. Старинные, еще из его трансильванских запасов. Они пахли медом и временем. Он аккуратно передал их Степану. Тот молча установил свечи в подсвечник.

— А огня-то и нет, — спохватилась Аграфена. — Спички все отсырели.

Она пошарила в кармане своего безразмерного халата и извлекла оттуда коробок. Чиркнула раз, другой. Спички ломались.

— Тьфу! — она топнула ногой.

Тогда она взяла последнюю спичку, зажала ее между ладоней, что-то быстро прошептала и дунула. Спичка вспыхнула ровным, ярким пламенем, которое не колебалось на ветру.

Трое соседей, не сговариваясь, склонились над этим маленьким огоньком. Степан поднес его к фитилям. Один за другим, три языка пламени взметнулись вверх, озаряя их лица теплым, живым светом.

Стало видно морщины на лице Аграфены, вековую печаль в глазах графа и затаенную боль в облике Степана. Они молчали, глядя на огонь. Впервые они не были просто соседями. Они были тремя одинокими существами, затерянными во времени, которые собрались вместе у одного источника света посреди большой, холодной тьмы.

— А что, — нарушила тишину Аграфена, — так даже... уютно.

Никто не ответил. Но в этой тишине не было неловкости. Было только пламя свечи, бесконечные звезды над головой и хрупкое, неожиданное единство трех вечностей, случайно встретившихся в одной маленькой деревне.

Глава 12

Утро было серым и промозглым. Электричество так и не дали. Тишина, которая еще вчера казалась умиротворяющей, теперь стала гнетущей. Привычный уклад жизни был нарушен, и это выбивало из колеи даже тех, кто жил вечность.

Граф Афанасий Иванович стоял посреди своей кухни, с тоской глядя на электрический чайник. Он привык начинать свой день с подогретого до тридцати шести и шести градусов (температура живого тела, не больше и не меньше) "нектара". Пить его холодным было так же неприятно, как пить холодный кофе — терялась вся прелесть букета.

Карбофос сидел на столе, нервно подергивая хвостом. Его миска была пуста, потому что сливки хранились в неработающем холодильнике, и граф запретил его открывать, чтобы не выпускать драгоценный холод.

— Цивилизация — хрупкая штука, — изрек кот. — Стоит выдернуть одну вилку из розетки, и вот, пожалуйста: древний вампир не может позавтракать, а благородный кот сидит голодный. Конец света в отдельно взятой деревне.

В этот момент со двора Аграфены донесся грохот, кашель и целая тирада проклятий, в которых упоминались "криворукие энергетики", "окаянные дрова" и какая-то "прабабушкина ступа". В небо, вместо привычного розового, повалил густой черный дым.

— Похоже, наша соседка решила перейти с приворотов на промышленный шпионаж и пытается добыть огонь трением, — заметил Карбофос.

Граф, ведомый чем-то средним между любопытством и долгом доброго соседа, вышел на крыльцо. Аграфена, вся в саже, с платком, съехавшим набок, отчаянно дула в почерневший самовар, который отказывался разгораться.

— Да гори ты, шайтан-труба! — шипела она, отмахиваясь от едкого дыма. — Кофе хочу! Чашечку горячего, ароматного кофе! А не вот это вот все!

Со стороны третьего участка со скрипом отворилась дверь сарая, и вышел Степан. Он молча посмотрел на черное облако над домом ведьмы, на графа, стоящего на крыльце, и тяжело вздохнул. Этот вздох, казалось, мог бы сдвинуть гору.

Не говоря ни слова, он подошел к поленнице, выбрал несколько сухих поленьев, подхватил небольшой топор и направился к их общему забору.

— Кузьминична, — хрипло позвал он.

Аграфена обернулась, готовая выдать очередную порцию ругательств, но, увидев соседа, осеклась.

— Оставь ты эту жестянку, — сказал Степан. — Пойдемте ко мне. У меня огонь есть. Всегда.

Аграфена недоверчиво посмотрела на него, потом на графа. Афанасий Иванович слегка кивнул. Идея выпить свой утренний напиток теплым перевесила его врожденную любовь к уединению.

Впервые за двадцать лет соседи вошли во двор Степана. В его сарае, который вчера казался таким таинственным, было жарко и уютно. Горн не горел яростно, как накануне, а тихо тлел, поддерживая ровный, глубокий жар. Степан подбросил в него щепок, и пламя весело загудело.

Он вынес три грубые, но удобные табуретки и указал на них гостям. Аграфена, все еще подозрительно озираясь, поставила на пол свой медный кофейник. Граф с достоинством держал в руках свой хрустальный бокал и небольшую серебряную кастрюльку, в которой плескалась его темно-вишневая трапеза. Карбофос, проскользнувший следом, тут же нашел самый теплый угол и улегся там, наблюдая за происходящим с видом эксперта по межвидовым отношениям.

Степан пристроил над огнем простую металлическую решетку. Аграфена поставила на нее свой кофейник, граф — свою кастрюльку.

— А у тебя... уютно, — нарушила молчание ведьма, разглядывая разложенные на верстаке инструменты. — По-мужски. Все по делу.

Степан лишь хмыкнул в ответ, подкладывая в огонь еще одно полено.

Скоро по сараю поплыл божественный аромат свежесваренного кофе и тонкий, едва уловимый запах подогретой крови. Аграфена разлила кофе по двум старым железным кружкам. Одну протянула Степану. Граф аккуратно перелил свой теплый напиток в бокал.

Они сидели втроем у огня, каждый со своим "завтраком", и молчали. Но это молчание было другим. Оно было наполнено треском огня, запахами их напитков и ощущением странной, неожиданной общности.

— А мой-то, покойничек, — вдруг сказала Аграфена, глядя на пламя, — тоже любил у огня сидеть. Только он не розы ковал, а на гармошке играл. Так заслушаешься...

Степан поднял на нее глаза. В их глубине промелькнул интерес.

— А мой дед, — неожиданно для самого себя произнес граф, — говорил, что огонь — это единственное, на что можно смотреть вечно, кроме текущей воды и работающего... ну, вы поняли.

В этот самый момент в сарае под потолком ярко вспыхнула и зажужжала лампочка. Электричество дали.

Причина, собравшая их вместе, исчезла. На мгновение повисла неловкая пауза.

— Ну, вот и славно, — сказала Аграфена, поднимаясь. — Спасибо за огонь, Степан. Выручил.

Она подхватила свой кофейник и направилась к выходу. Граф тоже поднялся, поклонившись.

— Весьма признателен, Степан Яковлевич.

Он вышел вслед за ведьмой. Степан остался один, глядя на тлеющие угли. Он снова был в своем мире огня и металла. Но что-то неуловимо изменилось. Его одиночество больше не казалось таким абсолютным.

— А знаете что? — прокричала Аграфена уже от своего забора. — Я сегодня вечером пирожков с капустой напеку! Заходите на чай! Раз уж свет есть!

И, не дожидаясь ответа, скрылась в своем доме.

Граф и Степан переглянулись через забор. На лице черта впервые промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее растерянную улыбку.

Главы 13, 14, 15

Глава 13

Приглашение Аграфены, брошенное через забор, повисло в воздухе, как одно из ее неудачных заклинаний. Граф и Степан, оставшись по разные стороны штакетника, проводили ведьму взглядами, а затем снова посмотрели друг на друга. Идти в гости? Вместе? Это было нарушением всех неписаных правил их двадцатилетнего соседства.

— Она это несерьезно, — первым нарушил молчание Афанасий Иванович, скорее убеждая самого себя. — Просто... фигура речи. От избытка чувств.

Степан ничего не ответил. Он лишь посмотрел на свой сарай, потом на дом ведьмы, откуда уже потянуло тонким ароматом дрожжевого теста, и пожал могучими плечами. Этот жест мог означать что угодно.

Весь оставшийся день граф провел в сомнениях. С одной стороны, светский долг и элементарная вежливость требовали принять приглашение. В его прошлой жизни отказ от подобного жеста мог бы стать причиной дуэли. С другой стороны, мысль о том, чтобы сидеть за одним столом со взбалмошной ведьмой и молчаливым чертом, вызывала у него внутренний трепет, куда более сильный, чем от вида распятия.

— Ты пойдешь, — безапелляционно заявил Карбофос, который весь день демонстративно принюхивался, повернув нос в сторону участка Аграфены. — Оттуда пахнет капустой и сливочным маслом. Это приказ. Если не пойдешь ты, пойду я. Один. И расскажу Аграфене все твои тайны. Например, о том, что ты штопаешь свои носки. Сам.

Угроза была серьезной. К вечеру, когда аромат пирожков стал густым и почти осязаемым, граф сдался. Он сменил свой бархатный халат на строгий черный сюртук, который не носил уже лет тридцать, и вышел на крыльцо.

Почти в тот же миг из своего дома вышел и Степан. Он тоже переоделся — его рабочую рубаху сменила простая, но чистая серая тенниска. Они встретились у калитки в заборе. Не сговариваясь.

— Я... решил прогуляться, — нашел неубедительное оправдание граф. — Я тоже, — буркнул Степан.

Они постояли в неловком молчании, а затем так же молча, один за другим, шагнули на территорию Аграфены Кузьминичны.

Дом ведьмы внутри был точной копией ее характера. На потолочных балках висели пучки сушеных трав — полынь, зверобой, чертополох. В углу на треноге стоял медный котел, в котором что-то тихо булькало. На полках теснились глиняные горшочки с непонятными надписями, старинные книги в кожаных переплетах и совершенно современные журналы "Сад и огород". Но, вопреки ожиданиям, здесь не было грязи или паутины. Было чисто, пахло травами, воском, и, конечно же, свежеиспеченными пирожками.

Сама хозяйка встретила их у порога, вся сияя. Леопардовый кардиган сменился на цветастую шаль, а на лице играла довольная улыбка.

— А я уж думала, не придете! — засуетилась она. — Проходите, садитесь! Чайник сейчас вскипит!

На столе, покрытом клеенкой с ромашками, возвышалась гора румяных, пышных пирожков. Рядом стояла вазочка с вареньем и три разномастные чашки.

Первые несколько минут за столом царила почти оглушительная тишина, нарушаемая лишь стуком чашек и хрустом пирожковой корочки. Пирожки были великолепны. Граф, который не ел человеческую пищу уже несколько веков, из вежливости взял один и с удивлением обнаружил, что ему нравится. Степан молча уплетал уже третий.

— Крыша у меня течет, — вдруг сказала Аграфена, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. — Прямо над котлом. Вчера варила зелье от сглаза, а туда дождевая вода накапала. Вся магия насмарку!

Граф, пытаясь поддержать светскую беседу, важно произнес:

— В мое время крыши крыли свинцом и заговоренным мхом. Надежно. На века.

— Где ж я тебе сейчас свинец-то возьму? — отмахнулась Аграфена. — Да и мох нынче не тот. Без уважения к древним традициям растет.

Степан прожевал пирожок, выпил чаю и хрипло произнес:

— Шифер менять надо. И стропила проверить. Я завтра гляну.

Аграфена так и замерла с чашкой в руке. Она удивленно посмотрела на Степана, и в ее глазах промелькнула неподдельная благодарность.

— А еще, — продолжила она жаловаться, войдя во вкус, — жук колорадский одолел! Всю картошку пожрать норовит! Я его и так, и эдак... Проклятия на него насылала, порчу наводила! А он жрет и только толстеет!

— Жуков надо собирать. Руками, — так же лаконично посоветовал Степан. — В банку с керосином.

— Какая проза! — вмешался граф. — А где же изящество? Помню, один мой предок, барон Фридрих, научился понимать язык саранчи и путем долгих дипломатических переговоров убедил ее улететь на поля своего соседа.

— А керосин надежнее, — заключил Степан.

Они замолчали, но атмосфера неуловимо изменилась. Лед тронулся. Они говорили о протекающей крыше и колорадских жуках, о ценах на дрова и о том, что почтальон Иван совсем перестал носить свежие газеты. И оказалось, что эти простые, бытовые проблемы объединяют их куда сильнее, чем все их бессмертие и магические способности.

Вечер закончился неожиданно быстро. Гора пирожков заметно уменьшилась. Гости, неловко поблагодарив хозяйку, поднялись из-за стола.

— Спасибо, Кузьминична. Душевно посидели, — сказал граф, отвешивая легкий поклон. — Вкусно было, — коротко добавил Степан.

Аграфена провожала их до калитки, счастливо улыбаясь. Обратно к своим домам они шли в том же молчании. Но теперь оно было другим — не напряженным и отчужденным, а спокойным и почти уютным.

— А пирожки и вправду были неплохи, — тихо сказал граф, когда они подошли к его крыльцу.

Степан ничего не ответил. Лишь едва заметно кивнул и скрылся за своей дверью.

Глава 14

Ночь для графа прошла беспокойно. Впервые за последние лет двести он познал то, от чего давно отвык — коварство собственного желудка. Пирожок с капустой, съеденный из вежливости, устроил в его древнем организме настоящую революцию. Аристократическая кровь, привыкшая к монодиете, с недоумением взирала на вторжение простолюдинки-капусты, и этот классовый конфликт вылился в тихое, но настойчивое урчание, легкую изжогу и общее чувство неуместной телесности.

Утром Афанасий Иванович сидел в своем кресле бледнее обычного, приложив холодную ладонь ко лбу.

— Я же говорил, — не упустил случая съязвить Карбофос, наблюдая за страданиями хозяина с подоконника. — Не стоило мешать высокое с земным. Твой желудок, привыкший к изысканному нектару, впал в пролетарский шок от встречи с вареной капустой. Это гастрономический мезальянс.

— Молчи, циник, — слабым голосом ответил граф. — Я выполнял светский долг. Не мог же я обидеть хозяйку отказом.

— Конечно, нет, — мурлыкнул кот. — Лучше обидеть собственный пищеварительный тракт. Теперь ты на собственном опыте познал, что такое "муки творчества". Творчества Аграфены Кузьминичны.

В этот момент со стороны дома ведьмы донесся уверенный, ритмичный стук. Тук-тук-тук. Граф приподнялся и подошел к окну. Картина, которую он увидел, заставила его на время забыть о внутреннем дискомфорте.

На покатой крыше дома Аграфены, как языческий бог-покровитель всех плотников, сидел Степан. С молотком в одной руке и листом шифера в другой, он деловито и без лишней суеты чинил прохудившуюся кровлю. Его движения были точными, экономными и полными скрытой силы. Внизу, во дворе, стояла сама хозяйка, задрав голову и активно "руководила процессом".

— Левее бери, Степанушка, левее! — кричала она. — Там самая главная дыра! Прямо над моим котлом! Я ее амулетом из куриной лапки затыкала, так вороны утащили!

Степан молча передвигал лист шифера и вбивал гвоздь.

Аграфена, заметив графа в окне, радостно замахала ему рукой и, оставив Степана наедине с крышей, направилась к их забору. Через минуту в дверь Афанасия Ивановича деликатно постучали.

Открыв, он увидел на пороге сияющую соседку. В руках она держала тарелку, накрытую полотенцем, от которой исходил уже знакомый, вызывающий у графа трепет аромат.

— Афанасий Иванович, дорогой! — защебетала она. — Я вам тут гостинец принесла! Свеженькие, только из печи! С картошкой! Угощайтесь!

Граф посмотрел на тарелку, и его желудок издал тихий, предостерегающий стон. Он побледнел еще сильнее.

— Аграфена Кузьминична... — начал он, лихорадочно подбирая слова. — Я... безмерно тронут вашей заботой. Но, видите ли, моя... конституция... после вчерашнего требует... э-э-э... периода диетического воздержания. Мой организм, не привыкший к столь... изысканным яствам, нуждается в очищении.

Он произнес это с таким трагическим достоинством, будто сообщал о кончине дальнего родственника.

Ведьма смерила его опытным взглядом, в котором смешались женское сочувствие и колдовская проницательность.

— А-а-а, — понимающе протянула она. — Живот болит, что ли? Так это ничего! У меня от этого средство есть! Корень мандрагоры, настоянный на самогоне! Одну ложку — и все как рукой снимет! Вместе с памятью о последних трех днях!

— Благодарю, не стоит! — поспешно отказался граф, представив эффект от такого "лекарства". — Я справлюсь. Медитацией и силой воли.

Он принял тарелку с пирожками с видом мученика, восходящего на эшафот, и, попрощавшись с соседкой, закрыл дверь.

Вернувшись в комнату, он поставил пирожки на стол, на безопасном от себя расстоянии. Карбофос тут же спрыгнул с подоконника и с интересом обнюхал угощение.

— С картошкой, говоришь? — спросил он, глядя на графа. — Ну, раз ты на "диете", может, я?..

— Даже не думай, — строго отрезал Афанасий Иванович, садясь в кресло и прикрывая глаза.

Он слушал мерный стук молотка с соседнего участка, чувствовал запах свежей выпечки, наполнявший его дом, и ощущал легкое недомогание в желудке. И думал о том, что дружба — это не только душевные разговоры, но и, как оказалось, серьезное испытание для организма. Но, почему-то, он был уверен, что это того стоило.

Глава 15

Весь день дом графа был наполнен деловитым стуком с соседского участка. Афанасий Иванович, чей желудок к полудню наконец-то заключил перемирие с капустой, наблюдал за работой Степана из окна своего кабинета. Он видел, как сосед, двигаясь с нечеловеческой выносливостью, методично менял старые, потрескавшиеся листы шифера на новые. Аграфена же, оставив роль прораба, теперь суетилась внизу, то поднося Степану квас в запотевшем кувшине, то выкрикивая слова поддержки.

К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, раздался последний, финальный удар молотка. Работа была закончена. Степан, собрав инструменты, медленно и осторожно спустился с крыши.

Аграфена тут же подбежала к нему, всплеснув руками. Ее лицо выражало неподдельный восторг.

— Степанушка! Кормилец! Да ты мне не крышу — ты мне жизнь спас! — запричитала она. — Я ж теперь как царица жить буду! Чем же мне тебя отблагодарить, сокровище ты мое?

Она забежала в дом и через мгновение вынырнула оттуда, держа в руках небольшой пузырек, в котором переливалась густая жидкость цвета весенней травы.

— Вот! — с гордостью протянула она склянку Степану. — Сама делала! Настойка на мухоморах и лунном свете! От ломоты в костях и от сглаза. Одну каплю на ведро воды — и можно мыть полы. Враги в дом не войдут! А если две капли — можно и внутрь. Правда, побочный эффект есть — на три дня можно научиться понимать язык дятлов. Но это ж мелочи!

Степан посмотрел на пузырек, потом на сияющее лицо ведьмы. В его печальных глазах промелькнуло что-то теплое. Он не взял настойку. Он просто вытер руки ветошью и хрипло сказал:

— Пирожков... еще как-нибудь напеки. С капустой.

Аграфена замерла. Такого ответа она явно не ожидала. Она смотрела на этого огромного, молчаливого мужчину, который отказался от волшебного зелья в пользу простой еды, и ее лицо смягчилось.

— Напеку, Степанушка, — тихо сказала она. — Обязательно напеку. Целую гору.

Граф, наблюдавший эту сцену из окна, впервые за много лет улыбнулся. Не своей обычной вежливой, аристократической усмешкой, а настоящей, теплой улыбкой, от которой на его бледном лице проступили морщинки.

— Смотри-ка, — раздался рядом ленивый голос. Карбофос запрыгнул на подоконник. — Наш отшельник променял магию на выпечку. Какое падение нравов.

— Ты не прав, мой друг, — мягко возразил Афанасий Иванович, не отрывая взгляда от соседей, которые неловко прощались у забора. — Он не променял. Он выбрал. Одно волшебство — на другое. Более понятное.

— Философия, — фыркнул кот, но на этот раз беззлобно. Он устроился рядом с графом, и они вместе смотрели, как Степан уходит в свой дом, а Аграфена, прижимая к груди ненужный пузырек, счастливо направляется к своему.

Воздух был наполнен запахом вечерних цветов и свежей древесины. Стук молотка прекратился. На смену ему пришло что-то новое — тишина, но не отчужденная и холодная, как раньше, а наполненная предвкушением. Предвкушением завтрашнего дня и, возможно, новых пирожков.

Главы 16, 17, 18, 19

Глава 16

Несколько недель в деревне царила почти идиллическая тишина. Степан починил Аграфене не только крышу, но и покосившийся забор. Аграфена, в свою очередь, регулярно снабжала его пирожками, оставив на время свои матримониальные эксперименты. Граф же, наблюдая за этим зарождающимся соседским союзом, чувствовал непривычное тепло в той области, где когда-то билось его сердце. Они стали чаще встречаться у забора, обмениваясь неторопливыми фразами о погоде и видах на урожай. Казалось, вечность наконец-то нашла свою тихую, уютную гавань.

Но однажды утром эту гавань безжалостно протаранил черный, блестящий, как панцирь гигантского жука, внедорожник. Он медленно и надменно прокатился по единственной деревенской улице, распугивая кур и оставляя за собой облако пыли, и остановился прямо напротив дома графа.

Из машины вышли двое. Один — в дорогом костюме, с хищной улыбкой и телефоном, приросшим к уху. Второй — его полная противоположность: огромный, лысый, с бычьей шеей и взглядом, лишенным каких-либо мыслительных процессов.

Они, не обращая внимания на любопытные взгляды из окон других домов, решительно направились к калитке графа. Афанасий Иванович, который в этот момент как раз поливал свои любимые чахлые розы, выпрямился, с недоумением глядя на незваных гостей.

— Доброго утречка, отец, — без предисловий начал тот, что был в костюме. — Мы к вам по делу. Серьезному. Меня зовут Вадим Олегович, я представитель инвестиционной компании "Перспектива-Плюс". Мы тут... — он обвел рукой деревню, — планируем небольшое строительство. Завод. Экологически чистый, само собой. И нам очень нравится ваша земля.

— Моя земля не продается, — холодно, с аристократической выдержкой ответил граф.

— Все продается, дедуля, вопрос только в цене, — усмехнулся Вадим Олегович. — Мы предлагаем хорошие деньги. Очень хорошие для такой развалюхи. Хватит на квартирку в райцентре и на кефир до конца жизни.

— Я вынужден повторить: моя земля и мой дом не продаются, — отчеканил граф, его глаза начали темнеть.

Тут вперед вышел лысый. Он подошел к графу почти вплотную, нависая над ним, как грозовая туча.

— Слышь, ты, старый дятел, — пробасил он, источая запах пота и дешевого парфюма. — Тебе по-хорошему говорят. Жить-то осталось пару дней, а все туда же, цепляешься за гнилые доски. Подписывай бумаги, пока мы добрые.

Слово "дятел" стало последней каплей. Для графа, которого за его долгую жизнь называли чудовищем, исчадием ада, князем тьмы и проклятым аристократом, а это бытовое, презрительное словечко прозвучало как самое страшное оскорбление.

Древний инстинкт, наработанный столетиями, взял верх. В одно неуловимое для человеческого глаза мгновение граф бросился на обидчика. Его тело, обычно скованное старческой немощью, наполнилось сверхъестественной силой. Он нацелился прямо в толстую шею лысого, открыв рот для смертельного укуса. И…

И ничего не произошло.

Вместо того чтобы вонзить клыки в плоть, граф беспомощно ткнулся в нее деснами. Вместо крика ужаса со стороны жертвы послышался лишь недоуменный хрип. Афанасий Иванович, осознав всю комичность и трагичность своего положения, отчаянно пытался хоть как-то навредить врагу, но все, что у него получалось, — это оставлять на лоснящейся коже влажные, слюнявые следы.

— Ты чего, дед, сдурел?! — опомнился лысый и одним легким движением отшвырнул от себя графа, как надоедливого котенка. Афанасий Иванович отлетел к своим розам и неуклюже повалился в куст.

И в этот момент ад разверзся.

— Ах вы ироды окаянные! Нечистая сила! Чтоб вам пусто было! — раздался пронзительный вопль со стороны соседнего участка. Это, размахивая кочергой, неслась на помощь Аграфена. Леопардовый кардиган развевался за ней, как боевое знамя. — Я на вас порчу нашлю! Сглаз! Икоту пожизненную! У вас молоко в холодильнике скиснет и шнурки на ботинках сами завяжутся в морской узел!

Она подбежала к забору и начала выкрикивать древние проклятия, потрясая кочергой.

Лысый и его начальник ошарашенно смотрели на эту сцену: один старик валяется в розах, какая-то сумасшедшая бабка угрожает испортить им шнурки...

Но тут со стороны третьего участка со скрипом отворилась дверь сарая. Из темного проема медленно, без единого слова, вышел Степан. В руке он держал свой рабочий инструмент — тяжелый кузнечный молот, который в его ладони казался легким, как перышко. Он не кричал и не угрожал. Он просто шел к ним. И в его печальных глазах горел тот самый огонь, от которого когда-то плавился металл в аду.

Вадим Олегович побледнел. Лысый инстинктивно сделал шаг назад. Картина разом изменилась: теперь перед ними стояли не три безобидных деревенских чудака, а нечто иное. Древнее, непонятное и очень опасное.

— Мы еще вернемся, — процедил сквозь зубы бизнесмен, пятясь к машине. — С юристами. И с полицией.

Они быстро запрыгнули во внедорожник и, взвизгнув шинами, умчались прочь.

Граф, отряхиваясь от земли и лепестков, поднялся на ноги. Аграфена, тяжело дыша, опустила кочергу. Степан подошел и встал рядом, молча глядя вслед уехавшей машине. Молот он все еще держал в руке.

Они стояли втроем посреди улицы, глядя на облако пыли. Они не сказали друг другу ни слова. Но каждый из них понимал: тихая жизнь кончилась. Война за их маленькую деревню, за их тихую гавань только что началась.

Глава 17

На следующее утро после "первого контакта" в воздухе висело напряжение. Птицы пели как-то неуверенно, а солнце, казалось, светило с опаской, боясь заглядывать во дворы трех самых странных жителей деревни. Война была объявлена, и требовался план.

Первый в истории деревни "военный совет" состоялся на нейтральной территории — у общего забора, рядом с которым все еще стоял забытый Степаном кованый подсвечник. Граф Афанасий Иванович явился в бархатном халате, сохраняя аристократическое достоинство, будто прибыл на дипломатический раут. Аграфена Кузьминична выскочила из дома, на ходу повязывая свой боевой леопардовый кардиган. Степан вышел из своего сарая, молчаливый и основательный, как скала.

— Итак, господа... и дама, — начал граф, опершись на штакетник. — Вчера мы столкнулись с актом неприкрытой агрессии. Варвары у ворот. Они угрожают нашему... укладу жизни.

— Я им сейчас такое наколдую! — тряхнула кулаком Аграфена. — У них носки в ботинках всегда сползать будут! И пульт от телевизора вечно будет под диваном теряться! А когда будут чай пить — сахар с солью перепутают! Вот!

— Это все хорошо, Аграфена Кузьминична, — мягко остановил ее граф. — Но это методы... кустарные. Против них стоит система. Юристы, полиция, деньги. Если мы будем действовать в лоб, нас просто сметут.

— Можно построить стену, — хрипло вставил Степан.

Все посмотрели на него.

— Какую стену? — не поняла ведьма.

— Высокую, — коротко пояснил Степан и показал рукой вверх. — С шипами.

— Оригинально, но непрактично, — вздохнул граф. — Они приедут с бульдозером. Нам нужна стратегия. Асимметричный ответ. Мы не можем победить на их поле. Значит, мы должны затащить их на наше.

Он сделал эффектную паузу, обведя соседей взглядом.

— Мы не будем с ними воевать. Мы их... напугаем. До икоты. До седых волос. Мы сделаем так, что эта земля покажется им проклятой. Мы превратим их "инвестиционный проект" в персональный фильм ужасов, после которого они сбегут отсюда, теряя по дороге свои дорогие ботинки. Мы устроим им "Операцию 'Тихий Омут'".

Аграфена и Степан переглянулись. В глазах ведьмы загорелся азартный огонек.

— А что, — протянула она, — это мысль! Я могу им жабу в карман подкинуть! Заговоренную! Чтобы она им по ночам спать не давала!

— Глубже, Аграфена, мыслите глубже! — воодушевился граф. — Нам нужен системный подход. Распределим роли. Вы, моя дорогая, — он повернулся к ведьме, — будете нашим "Директором по спецэффектам". Туман по утрам, странные огоньки по ночам, шепот в камышах, внезапное увядание цветов у них под ногами. Все, что вы так любите, но в промышленных масштабах!

Аграфена просияла.

— Я могу сделать так, что у них компас будет показывать на мой погреб! А навигатор в машине начнет говорить голосом их школьной учительницы и стыдить за двойки!

— Превосходно! — одобрил граф. Затем он повернулся к Степану. — Степан, вы — наш "Главный конструктор". Ваша задача — материальные объекты. Нечто, что можно увидеть и потрогать. Что-то... тревожное.

Степан задумался на мгновение, его печальные глаза уставились в одну точку.

— Флюгер, — сказал он наконец.

— Флюгер? — удивился граф.

— В виде скелета. Чтобы он не на ветер поворачивался, а на их машину. Куда бы они ни поехали.

Наступила тишина. Граф и Аграфена смотрели на соседа с новым уважением. Идея была простой и гениальной в своей жуткой элегантности.

— А я, — продолжил Афанасий Иванович, выпрямляясь, — возьму на себя роль "Хранителя древних тайн". Я буду иногда появляться на их пути, как бы случайно, и туманно намекать на древнее проклятие, на неупокоенных духов и на то, что "эта земля не любит чужаков". Буду говорить загадками и смотреть им в душу. Это у меня хорошо получается.

— А я?! — раздался возмущенный голос снизу. Это Карбофос, сидевший все это время под кустом смородины, решил напомнить о себе. — Я что, в стороне останусь? Я, между прочим, могу им в ботинки... сделать неприятность. Очень неприятную.

— Ты, мой друг, — торжественно произнес граф, — будешь нашим "Фельдмаршалом разведки и диверсий". Твоя задача — быть нашими глазами и ушами. И да, мелкие пакости тоже входят в твои обязанности. Украсть у них из машины важный документ и заменить его на дохлую мышь — это в твоем стиле.

План был утвержден единогласно. Впервые за много лет эти трое одиноких существ почувствовали себя единым целым. Не просто соседями, а боевым отрядом, защищающим свой маленький мир.

— Итак, — подытожил граф, потирая холодные руки. — "Операция 'Тихий Омут'" начинается. Пусть готовятся. Их ждет очень, очень плохая неделя.

Глава 18

"Очень плохая неделя" для Вадима Олеговича и его водителя-телохранителя Гены началась в среду. Они вернулись, как и обещали, но без юристов и полиции. Видимо, решили действовать методично: сначала обмерить, а потом уже давить документами.

Черный внедорожник снова медленно въехал в деревню. Внутри, помимо Вадима Олеговича и Гены, сидел хмурый человек в резиновых сапогах и с теодолитом — землемер. Атмосфера в этот раз была иной. День был ясный и солнечный, но как только машина пересекла невидимую границу деревни, с реки вдруг пополз густой, неестественно белый туман. Он не стелился по земле, а клубился плотными, ватными облаками, цепляясь за заборы и крыши домов.

— Что за чертовщина? — пробормотал Вадим Олегович, всматриваясь в лобовое стекло. — Пять минут назад солнце светило. Гена, включи навигатор, а то я в этом молоке и дома-то не вижу.

Гена нажал на кнопку. Экран ожил, но вместо привычного женского голоса, из динамиков раздался строгий, скрипучий, до боли знакомый каждому двоечнику голос:

— Геннадий! Опять отвлекаешься на посторонние предметы! Смотри на дорогу, а не в окно! И запомни: "жи-ши" пиши с буквой "и"! Через сто метров поверните налево, если, конечно, опять не забудешь, где лево!

Гена вздрогнул и чуть не выпустил руль.

— Марья Ивановна?.. — прошептал он побелевшими губами. — Учительница моя... первая...

— Что за бред? — поморщился Вадим Олегович. — Глючит, что ли? Выключи его.

Они медленно ехали дальше, ориентируясь по заборам. Когда они поравнялись с домом Степана, Вадим Олегович велел остановиться.

— Посмотри-ка на это, — сказал он, указывая на крышу сарая.

На крыше красовался новый флюгер. Это был шедевр кузнечного искусства: скелет с косой, выкованный из черного металла. Но самое странное было не это. Несмотря на полное безветрие, флюгер медленно поворачивался. Его костлявый палец указывал не на север или юг, а прямо на их внедорожник. Гена медленно проехал чуть вперед — флюгер плавно повернулся следом. Сдал назад — скелет повторил движение.

— Ладно, — нервно сглотнул Вадим Олегович. — Местные чудаки. Просто прикол. Выходим, работаем.

Все трое вышли из машины. Пока начальник давал указания землемеру, Гена открыл заднюю дверь, чтобы достать папку с картами. Но папки на месте не оказалось. Вместо нее на сиденье лежал сюрприз: дохлая мышь, аккуратно уложенная на свежий лопуховый лист.

— Босс... — позвал Гена, его голос дрогнул. — У нас... тут это... папки нет. Зато есть... грызун. Мертвый.

Пока они вдвоем ошарашенно смотрели на мышь, из тумана, всего в паре метров от них, бесшумно материализовалась фигура. Это был граф Афанасий Иванович в своем неизменном бархатном халате. Он стоял неподвижно и смотрел на них своими темными, немигающими глазами.

— Земля не любит, когда ее тревожат, — произнес он тихим, но отчетливым голосом, который, казалось, проникал прямо в мозг. — Духи этого места очень ревнивы. Они не прощают тех, кто приходит с железом и злыми мыслями. Особенно им не нравятся лысые. Говорят, это к засухе.

Сказав это, он сделал шаг назад и просто растворился в тумане, будто его и не было.

Землемер, ставший свидетелем этой сцены, медленно собрал свой теодолит.

— Знаете что, Вадим Олегович, — сказал он, повернувшись к начальнику. — Я в этом... цирке... участвовать не буду. Доплата за вредность и общение с духами у меня в договоре не прописана. Везите меня обратно. Немедленно.

Вадим Олегович и Гена остались одни посреди улицы с паникующим работником. Туман вокруг них сгущался. Навигатор в машине внезапно снова включился и голосом Марьи Ивановны произнес: "Ну что, доигрались? А я вам говорила! Двойка вам за поведение!". А с крыши соседского сарая на них неотрывно смотрел железный скелет.

— В машину, — тихо сказал Вадим Олегович, выкидывая мышь с сиденья. — Все в машину! Поехали отсюда!

Они втроем быстро запрыгнули во внедорожник. Гена, не разбирая дороги, развернулся и нажал на газ. Машина умчалась прочь из деревни. И как только она выехала за околицу, туман мгновенно рассеялся, и снова засияло солнце.

За тремя разными заборами за этой сценой наблюдали трое. Граф стоял у окна, Аграфена выглядывала из-за куста смородины, Степан неподвижно замер у своего сарая. Когда машина скрылась, они посмотрели друг на друга через разделявшие их участки и почти одновременно едва заметно кивнули.

Первый раунд "Операции 'Тихий Омут'" был выигран. Всухую.

Глава 19

Внедорожник вылетел из деревни, как пробка из бутылки шампанского. Гена вел машину, вцепившись в руль побелевшими костяшками пальцев, его взгляд был прикован к зеркалу заднего вида, словно он боялся увидеть там костлявую фигуру с косой, бегущую за ними вдогонку. Вадим Олегович сидел на пассажирском сиденье, тяжело дыша и пытаясь восстановить сбитый пульс. Сзади, вжавшись в угол, молчал перепуганный землемер.

Они проехали километров десять в полном молчании, прежде чем Вадим Олегович наконец обрел дар речи.

— Психи, — выдохнул он, вытирая со лба испарину. — Просто сборище деревенских сумасшедших. Решили нас на испуг взять. Дешевый цирк.

— А навигатор? — еле слышно просипел Гена. — А флюгер? Он же за нами следил, Вадим Олегович! Я сам видел!

— Глюк электроники и хитрый механизм! — отрезал начальник, хотя его голос звучал не слишком уверенно. — Наверняка там магнит какой-нибудь стоит. А голос в навигаторе — это просто радиопомехи. Хватит паниковать! Мы имеем дело с фриками, а не с призраками.

Землемер сзади покашлял.

— Я, это... — начал он дрожащим голосом. — Я увольняюсь. У меня ипотека, двое детей. Я на геодезиста учился, а не на экзорциста. Высадите у ближайшей остановки, пожалуйста. Я дальше как-нибудь сам.

Спорить с ним не было ни сил, ни желания.

Тем временем в деревне царило тихое ликование. Вечером троица снова собралась у забора, на этот раз для подведения итогов. Степан принес три табуретки, Аграфена — чайник с травяным чаем (заведомо безопасным) и тарелку с сушками, а граф — свой неизменный бокал, наполненный до краев.

— Сработало, — констатировала Аграфена, отхлебывая чай и с хрустом раскусывая сушку. — Бежали так, что пятки сверкали! Особенно этот лысый. Я видела, как он в машину запрыгивал, чуть головой не стукнулся.

— Это был лишь первый удар, — рассудительно заметил граф, делая маленький глоток. — Они вернутся. И в следующий раз они будут готовы к... странностям. Они привезут юристов, а может, и кого похуже. Нам нужно усилить давление.

— Нужно что-то, что нельзя списать на глюк или прикол, — хрипло согласился Степан, который до этого молча смотрел на звезды. — Что-то... личное.

— Точно! — подхватила Аграфена, и ее глаза загорелись знакомым азартным огнем. — Я могу сделать так, чтобы у этого Вадима его дорогой телефон звонил ему по ночам. И чтобы на том конце провода кто-нибудь очень тоскливо выл и просил вернуть долг за девятнадцатый век!

— Неплохо, — одобрил граф. — Психологическое давление. Степан, есть идеи?

Кузнец на мгновение задумался.

— У них на машине, — сказал он, — спереди блестящая штука. Эмблема. Я могу сделать другую. Маленькую горгулью. Из черного железа. Чтобы она скалилась. И ночью поменять.

Граф и Аграфена переглянулись. Идея была простой, но от нее по спине пробегал холодок.

— А я, — продолжил Афанасий Иванович, — подготовлю "документальное подтверждение" легенды. Я найду в своих архивах старую карту этой местности, нанесу на нее пару зловещих знаков, напишу на полях что-нибудь на мертвой латыни о "проклятии рода Бескровных" и "хранителях древних врат". И "случайно" уроню ее там, где они будут в следующий раз.

— А я? — раздался обиженный голос из-под табуретки графа. Карбофос высунул свою недовольную морду. — Про меня опять забыли?

— Ты, мой друг, — улыбнулся граф, — наше самое страшное оружие. В следующий раз, когда они приедут, твоя задача — незаметно пробраться к их машине и... перегрызть какой-нибудь не очень важный, но очень нужный проводок. Например, от кондиционера. Или от стеклоомывателя. Пусть едут в тишине и дискомфорте. Мелочь, а неприятно.

План на второй раунд был готов. Они еще немного посидели в тишине, глядя на звезды и чувствуя себя не просто соседями, а гарнизоном маленькой крепости, осажденной врагами. В этой тишине не было страха, только спокойная, холодная решимость. Они защищали не просто землю. Они защищали свое право на вечность. Такую, какой они ее себе выбрали.

Главы 20, 21, 22, 23

Глава 20

Прошло три дня. Три дня тишины, которую троица воспринимала не как затишье, а как натяжение тетивы перед выстрелом. Они знали, что враг вернется. И не ошиблись.

В субботу утром черный внедорожник вновь появился на въезде в деревню. Но на этот раз он остановился у околицы. Из него вышли Вадим Олегович, его верный телохранитель Гена и новый персонаж — сухощавый мужчина в идеально отглаженном костюме и очках в тонкой оправе. Он держал в руках дорогой кожаный портфель и смотрел на деревенские дома с выражением хирурга, разглядывающего безнадежного пациента. Это был юрист.

Но второй раунд "Операции 'Тихий Омут'" начался еще накануне вечером, за десятки километров отсюда, в лучшей гостинице райцентра, где остановилась "делегация".

В час ночи, когда Вадим Олегович спал тревожным сном, его мобильный телефон на тумбочке завибрировал. Раздраженно пробормотав что-то о неугомонных партнерах, он ответил на звонок. Номер был скрыт.

— Слушаю, — прохрипел он в трубку. В ответ — тишина. А затем из динамика донесся долгий, тоскливый, заунывный вой, от которого волосы на затылке вставали дыбом. Вой сменился тихим, леденящим душу шепотом, который, казалось, исходил из самой преисподней: — В-в-верни... долг... За имение Бескровных... верни-и-и... Вадим Олегович вскочил на кровати. — Кто это?! — крикнул он. — Алло! Но в трубке уже были короткие гудки. Он долго сидел в темноте, пытаясь убедить себя, что это дурацкий розыгрыш. Но неприятный осадок остался.

А утром их ждал новый сюрприз. Когда они подошли к своему внедорожнику, Гена, который по привычке хотел протереть хромированную эмблему на капоте, замер как вкопанный.

— Босс... — пролепетал он, указывая на решетку радиатора.

Фирменный значок автомобильного концерна исчез. А на его месте, будто влитая, сидела маленькая, выкованная из черного железа горгулья. Она была сделана с невероятным мастерством: крохотные крылья, когтистые лапы и злобная, ухмыляющаяся морда. Она скалилась на мир, и казалось, ее пустые глазницы следят за каждым их движением.

— Какого черта?! — взревел Вадим Олегович. — Они что, ночью сюда пробрались? Гена, оторви эту дрянь! Гена попробовал. Горгулья сидела намертво, словно была частью капота с самого завода.

— Не отрывается, босс. Как приварили.

С этим зловещим "тюнингом" они и двинулись в деревню.

Троица ждала их у забора, на своем обычном "переговорном пункте". Они выглядели совершенно спокойно. Граф — в неизменном халате, Аграфена — в новом, ядовито-зеленом платке, Степан — молчаливый и неподвижный.

— Итак, — начал юрист, которого звали Антон Сергеевич, открывая портфель. — Давайте оставим в стороне вчерашние... недоразумения. Закон на нашей стороне. Есть статья о принудительном выкупе земли для государственных нужд, а наш проект имеет статус приоритетного...

Он говорил долго и уверенно, сыпля номерами статей и терминами. Граф слушал его с вежливой скукой аристократа, вынужденного выслушивать речь приказчика. В какой-то момент он полез во внутренний карман халата, видимо, за платком, и оттуда на землю выпал сложенный вчетверо пожелтевший лист пергамента.

— Ах, неосторожность, — пробормотал граф и нагнулся, чтобы поднять его. Но юрист оказался проворнее. — Позвольте, — сказал он и поднял бумагу. — Что это у вас?

Он развернул пергамент. Это была старинная, нарисованная от руки карта местности. Прямо на том месте, где стояла деревня, был нарисован череп и скрещенные кости. Вокруг были сделаны пометки на идеальной, каллиграфической латыни.

Антон Сергеевич, выпускник юрфака МГУ с красным дипломом, латынь знал. Он пробежал глазами по строчкам. «Custodes portae somni» (Хранители врат сна), «Locus ubi mortui vivunt» (Место, где мертвые живут), «Sanguis est vita» (Кровь есть жизнь). Его лицо слегка изменилось.

— Интересный фольклор, — сказал он, возвращая карту графу, но его голос прозвучал уже не так уверенно.

Пока шло это представление, маленький, но очень целеустремленный диверсант выполнял свою миссию. Карбофос, подкравшись к машине с другой стороны, юркнул под днище. Он точно знал, что ищет. Найдя нужный жгут проводов, он выбрал самый аппетитный на вид — в синей оплетке — и с наслаждением вгрызся в него. Раздался тихий хруст. Миссия выполнена.

— В общем, так, — подытожил Вадим Олегович, видя, что его юрист сбавил напор. — Думайте. Мы вернемся через неделю. С официальными бумагами. И тогда разговор будет коротким.

Они развернулись и пошли к машине. Гена сел за руль, Вадим — рядом, юрист — сзади. День разгорался, становилось жарко.

— Гена, включи кондиционер, дышать нечем, — бросил Вадим Олегович. Гена нажал на кнопку. Вентилятор загудел, но из дефлекторов подуло теплым, уличным воздухом. — Не работает, босс, — растерянно сказал Гена, нажимая на все кнопки подряд. — Вчера работал!

Обратная дорога в город проходила в душной, нервной тишине. Солнце пекло через лобовое стекло, а с капота на них насмешливо скалилась маленькая железная горгулья.

Вадим Олегович смотрел на дорогу, и страх в его душе медленно уступал место холодной, кипучей ярости. Это уже было не просто недоразумение. Это была личная война. И он собирался ее выиграть.

Глава 21

Победа была сладкой, с легким привкусом машинного масла и пыльной латыни. Вечером, когда солнце окрасило небо в багровые тона, напоминавшие графу о хорошем урожае венгерского винограда, троица снова собралась у своего "штаба" — забора. Настроение было приподнятым.

— Видели лицо этого юриста, когда он карту разглядывал? — хихикала Аграфена, наливая всем чай (графу, по негласной договоренности, просто пустой стакан). — Будто жабу целиком проглотил! А этот лысый! Когда кондиционер не сработал, он так покраснел, что стал похож на перезрелый помидор!

— Блестящая работа, Карбофос, — похвалил граф кота, который сидел у его ног с видом полководца, принимающего парад. — Тонко, изящно и, главное, необъяснимо с точки зрения банальной логики.

— Я всегда говорил, что диверсия — это искусство, — скромно промурчал кот.

Лишь Степан, как всегда, был немногословен. Он стоял, прислонившись к столбу, и смотрел на дорогу, по которой уехали "гости".

— Они вернутся, — хрипло сказал он. — И будут злее.

— Пусть возвращаются! — махнула рукой Аграфена. — У меня еще столько идей! Я могу сделать так, что у них все зеркала в машине будут показывать их на двадцать лет старше и на двадцать килограмм толще! Пусть полюбуются на свою "перспективу"!

Но Степан был прав. В далеком городе, в сверкающем огнями офисном здании, Вадим Олегович был не напуган. Он был в ярости. На его столе, как зловещий трофей, стояла маленькая железная горгулья. Он смотрел на нее, и его лицо искажалось от злости.

— Все, хватит! — рявкнул он в телефонную трубку своему юристу. — Хватит этих интеллигентных подходов! Они играют грязно — и мы будем! Мне плевать на их фольклор! Найди мне способ! Законный способ сделать их жизнь невыносимой!

И способ нашелся.

Через неделю в деревню приехала не черная иномарка, а серая, безликая "Газель" с надписью "Районная техническая инспекция". Из нее вышли люди в одинаковых синих спецовках, с папками и измерительными приборами. Они не угрожали и не хамили. Они были вежливы до тошноты. И это было страшнее всего.

Первыми пришли к Аграфене.

— Здравствуйте, Аграфена Кузьминична. Плановая проверка пожарной безопасности. Так... печь у вас старой кладки, дымоход без современной изоляции. Это штраф. Проводка... хм... скрутки вместо клеммников. Это еще один штраф и предписание на отключение до устранения. А что это у вас в погребе? — инспектор с интересом заглянул в банку с заспиртованными пиявками. — Так-так... Хранение материалов медицинского назначения без соответствующей лицензии. На пиявочек, знаете ли, сертификат нужен. Непорядок.

Аграфена пыталась нашептать на них заклятие, чтобы у них языки к нёбу прилипли, но оно не действовало на людей, чей мозг был защищен броней из инструкций и постановлений.

Потом пришли к графу.

— Афанасий Иванович, — начал человек с рулеткой, — ваш дом является объектом, построенным до 1917 года. Он не состоит на учете как памятник архитектуры, а значит, облагается повышенным налогом на недвижимость. Вот вам уведомление. Кстати, а где ваш счетчик на воду? Нету? Ай-яй-яй. Будем считать по среднему нормативу за последние сто лет...

Граф пытался посмотреть им в душу своим немигающим взглядом, но видел там лишь скуку и ожидание конца рабочего дня.

Последним был Степан. Его сарай-кузницу опечатали в течение десяти минут. — Размещение объекта повышенной опасности (кузнечный горн) в жилой зоне без соответствующего разрешения, отсутствие системы пожаротушения, нарушение санитарных норм... — монотонно зачитывал инспектор.

— Степан... э-э-э... отчества нет? Мы вынуждены временно приостановить вашу деятельность до получения всех необходимых лицензий.

К вечеру у каждого из троицы на столе лежала пачка бумаг: штрафы на немыслимые суммы, предписания, грозящие отключением всего на свете, и повестки с требованием явиться в районную администрацию для дачи объяснений.

Они снова встретились у забора. Но в этот раз не было ни шуток, ни победных речей. В свете заходящего солнца они выглядели так, как их и видели чужаки: трое одиноких существ у своих ветхих домов.

— Они сменили оружие, — тихо сказал граф, глядя на повестку в своих руках. — Наше волшебство, наши уловки... Они бессильны против этого. Нельзя проклясть статью административного кодекса. Нельзя напугать туманом квитанцию на оплату штрафа.

Аграфена молчала, с отчаянием глядя на свой дом, в котором больше не горел свет. Степан смотрел на замок, висевший на двери его сарая. Его руки, способные укротить огонь и металл, были бессильны против бумажной печати.

— Они затащили нас на свое поле, — подытожил Афанасий Иванович. — И на этом поле мы... проигрываем.

Глава 22

Поражение было тихим и пахло пыльной бумагой. Троица переместилась с нейтральной территории забора в самый центр владений графа — в его просторную, сумрачную гостиную. Здесь, на большом круглом столе, были разложены зловещие артефакты нового мира: предписания, повестки и квитанции. Они лежали аккуратной стопкой, и эта аккуратность была страшнее любого проклятия.

Аграфена сидела, понуро ссутулившись, и теребила край своего леопардового кардигана. Вся ее боевая энергия иссякла, оставив лишь растерянность. Степан стоял у окна, глядя на опечатанную дверь своей кузницы. Его руки, привыкшие к тяжелому молоту, безвольно висели вдоль тела. Граф, хозяин дома, сидел в своем вольтеровском кресле, глядя на бумаги с таким выражением, будто это были смертельные приговоры для всей его семьи.

— Я пробовала, — тихо сказала Аграфена, нарушив молчание. — Пыталась навести порчу на эти бумажки. Чтобы буквы расплылись. Чтобы цифры в крыс превратились и разбежались.

— И что? — без особой надежды спросил граф.

— Ничего, — вздохнула ведьма. — Они мертвые. В них нет ни души, ни энергии. Это все равно что пытаться заколдовать прошлогодний снег.

— Я думал, может, подделать, — хрипло подал голос Степан, не оборачиваясь. — Печать выковать. Подпись... Но там водяные знаки. И штрих-код. Я не умею ковать штрих-коды.

В комнате снова повисла тишина, тяжелая и беспросветная. Карбофос, чувствуя общее настроение, даже не язвил. Он лежал на ковре, положив морду на лапы, и с тоской смотрел на хозяина.

И тут со стола, из самого центра бумажной стопки, медленно, сама по себе, выползла одна квитанция. Она проехала сантиметров десять и остановилась на краю. Все трое удивленно посмотрели на нее.

— Сквозняк, — неуверенно предположила Аграфена. — Окна закрыты, — констатировал граф.

Квитанция снова дернулась и с тихим шелестом упала на пол.

— Может, у тебя тут полтергейст завелся, Афанасий? — нервно спросила ведьма. — Неучтенный. В качестве домашнего животного.

Не успел граф ответить, как из самого темного угла комнаты, из-за старой, давно не топленной русской печи, раздался скрипучий, сварливый голос, похожий на скрип несмазанной дверной петли:

— "Полтергейст"... Слово-то какое дурацкое выдумали. Невоспитанность одна.

Троица замерла. Карбофос поднял голову, его усы задергались, а шерсть на загривке встала дыбом.

— Кто здесь? — напряженно спросил граф, вглядываясь в темноту.

Из-за печи раздалось шарканье, и на свет вышел... он.

Маленький, ростом с Карбофоса, но стоящий на двух ногах. Весь заросший седыми волосами, с длинной бородой, которая подметала пол, и в крохотной, когда-то белой, а теперь серой от пыли рубахе. Его глаза, два уголька, смотрели на всех с вековым укором.

— Я на этом месте пятьсот лет живу, — проскрипел он, — а они спрашивают "кто здесь?". Неблагодарные. Дом-то уж третий на моей памяти, а я все тут. Я — Прохор. Домовой я. Местный.

Аграфена ахнула и прижала руки к груди. Степан медленно обернулся от окна. Граф застыл в своем кресле, раскрыв рот.

— Домовой?.. — прошептал он. — Но... я думал, вы все...

— Что, "вымерли"? — сердито перебил его Прохор. — Как же! Будете вы тут шуметь, взрывать, дымить, кровь ведрами таскать, а мне потом прибирайся? Я не вымер, я в спячку впал. От безысходности. А теперь вот, разбудили.

Он подошел к столу, вскарабкался на стул и с презрением посмотрел на бумаги.

— Из-за вот этого вот шум подняли? Из-за бумажек? Эх, вы... Силачи. Вампир, ведьма, отставной черт... А испугались резаной древесины.

— Но мы не знаем, что с этим делать! — всплеснула руками Аграфена. — На них магия не действует!

Домовой фыркнул так, что его борода взлетела.

— Магия... Вы все со своей магией носитесь, как дурни с писаной торбой. Взрывы, туманы, превращения... Это все для ярмарки. А против вот этого, — он ткнул крохотным пальчиком в штраф, — нужна другая магия. Настоящая. Бытовая.

Он взял в руки квитанцию, которую до этого скинул на пол, поднес ее к глазам-уголькам, что-то прошептал себе под нос, а затем с силой дунул на нее.

И ничего не произошло.

— Ну вот, — с разочарованием протянула Аграфена. — И у него не работает.

— Тихо ты, — цыкнул на нее домовой. — Смотрите не сюда. Смотрите туда, где надо.

Он хитро прищурился. И в этот самый момент в далеком городе, в районной администрации, в большом пыльном архиве, точно такая же квитанция, ее официальный дубликат, вдруг пожухла, покрылась плесенью и рассыпалась в труху. А в электронном реестре на компьютере строчка с номером этого штрафа просто... исчезла. Словно ее никогда и не было.

Прохор смахнул уже безвредную бумажку со стола.

— Вот вам и вся магия, — проворчал он. — Одну бумажку испортил тут, другая — сгнила там. У них теперь нигде не сходится. Потеряли документ. Пока найдут, пока восстановят... А я им за это время всю канцелярию в труху превращу. И у главного ихнего начальника любимая ручка протечет. Прямо на новый пиджак.

Трое соседей смотрели на маленькое существо с суеверным ужасом и безграничным восторгом.

— Так что, — подытожил домовой, усаживаясь на стопку бумаг, как на трон. — Хватит тут сопли распускать. У вас есть я. А я не люблю, когда в моем доме посторонние командуют. Война, значит? Ну, будет им война. Только не ваша, шумная, а моя. Тихая. Бумажная.

Глава 23

На следующее утро в доме графа царила совершенно новая атмосфера. Уныние и безнадежность испарились, сменившись возбужденным ожиданием, какое бывает перед началом хитроумной шахматной партии. В центре стола, на почетном месте, восседал домовой Прохор, деловито потягивая из наперстка сливки, которые ему с подобострастным видом поднес Карбофос.

— Итак, диспозиция, — проскрипел Прохор, вытирая бороду тыльной стороной крохотной ладошки. — Вчерашняя диверсия с квитанцией — это была лишь проба пера. Мелкая пакость, чтобы проверить канал. Теперь нужен удар по штабам.

Аграфена, Степан и граф внимательно слушали, склонившись над столом. Впервые за сотни лет они получали приказы, и, что самое удивительное, им это нравилось.

— Моя магия, — продолжал домовой, — работает по принципу подобия. Чтобы испортить вещь там, мне нужен ее кусочек тут. Ниточка с их формы, капелька чернил из их ручки, пылинка с ботинка главного начальника. Чем больше связи, тем сильнее эффект.

— Так нам что, ехать в их... эту... контору? — с сомнением спросила Аграфена. — В самое логово бумажного змея?

— Именно, — кивнул Прохор. — Вам нужно провести разведку боем и добыть мне "образцы". Будете моей диверсионно-разведывательной группой.

Идея была безумной, но блестящей. Через час видавший виды "Москвич" Аграфены, который она завела с помощью трех заклинаний и одного крепкого удара кулаком по приборной панели, тарахтел по дороге в райцентр. Аграфена была за рулем, в своем лучшем "городском" платке в синий цветочек. Граф сидел рядом, облаченный в единственный уцелевший костюм, и репетировал выражение лица "растерянный, но интеллигентный пенсионер". Степан, как самый крепкий, сидел сзади. В его большой сумке, притворяясь мешком с картошкой, сидел Карбофос. Прохор остался "на базе", поддерживать телепатическую связь и моральный дух.

Районная администрация встретила их гулкими коридорами, запахом хлорки и непробиваемыми лицами сотрудников. Это был мир, абсолютно чуждый и враждебный их природе.

— Действуем по плану, — прошептал граф. — Аграфена Кузьминична, ваш выход.

Ведьма, приняв вид божьего одуванчика, подплыла к окошку "Канцелярия".

— Милая, подскажи, где тут у вас туалет? — защебетала она, обращаясь к строгой женщине за стеклом. — Третий час ищу, все ноги отходила!

Пока женщина раздраженно объясняла дорогу, отвлекая на себя все внимание, граф "случайно" проходил мимо кабинета "Технической инспекции". Дверь была приоткрыта. Он заглянул внутрь, увидел на вешалке синюю спецовку инспектора и, сделав скорбное лицо, обратился к сидящему за столом молодому парню:

— Простите, ради Бога... Я ищу кабинет социальной защиты. Мне бы про льготы на дрова узнать... Я, знаете ли, ветеран... Куликовской битвы...

Пока парень ошарашенно хлопал глазами, пытаясь осознать услышанное, граф, проходя мимо вешалки, ловким, отточенным веками движением выдернул из рукава спецовки одну-единственную ниточку.

В это же время в коридоре Степан "неуклюже" столкнулся с тем самым инспектором, что опечатывал его кузницу.

— Ой, простите, — пробасил он, помогая мужчине собрать рассыпавшиеся по полу бумаги.

В этот момент из его сумки выскользнула серая молния. Карбофос, которому Прохор дал четкие инструкции, метнулся прямо к ногам инспектора, пока тот был отвлечен бумагами, мазнул хвостом по его ботинку, собирая драгоценную пыль, и тут же шмыгнул обратно в сумку. Вся операция заняла не больше десяти секунд.

Миссия была выполнена. Через полчаса они уже ехали обратно в деревню, чувствуя себя настоящими шпионами.

Дома их ждал нетерпеливый Прохор. Он взял добытые "артефакты": ниточку, пыль с хвоста Карбофоса (которую пришлось долго вычесывать) и старую газету, на которую Степан незаметно пролил каплю чернил из ручки на столе инспектора.

Домовой разложил все это на полу перед печью. Затем он закрыл глаза, и его борода начала мелко подрагивать. Он не произносил заклинаний, не делал пассов руками. Он просто... ворчал. Скрипуче, недовольно, по-стариковски он ругал плохие нитки, некачественную пыль и выдохшиеся чернила.

И магия начала работать.

В кабинете районной администрации у инспектора на новой форме вдруг расползся боковой шов. Все компьютеры в "Технической инспекции" внезапно выдали одну и ту же ошибку: "Файл 'Предписание_Бескровный_А.И.' не найден. Возможно, его съели мыши". А у начальника инспекции, который как раз собирался подписывать приказ о сносе, его любимая дорогая ручка "Паркер" вдруг взорвалась, залив белоснежную рубашку и важный документ фиолетовыми чернилами.

Вечером троица и домовой снова сидели в гостиной графа. Замок с двери кузницы Степана в полдень просто рассыпался в ржавую труху. Предписание об отключении электричества в доме Аграфены аннулировалось из-за "потери документа". А графу пришло официальное извинение: его налоговая квитанция оказалась "счетной ошибкой".

— Ну вот, — сказал Прохор, заканчивая свой рассказ о проделанной работе. — Немного порядка навел.

Он строго посмотрел на троих соседей, которые глядели на него с обожанием.

— И чтоб впредь за подвигами ко мне не бегали. Я существо домашнее, кабинетной работы. А теперь... кто-нибудь догадается старому домовому молочка налить? С печеньем. Овсяным. Я люблю. **********************************************************************************************************

Путь Алекса в Городе Эха только начинается, но у каждой истории есть изнанка. Хотите увидеть, что скрывается за фасадами обычных больниц в мире, где мистика — это реальность?

Присоединяйтесь к чтению моей новой книги — «Отделение №13». История о врачах, которые режут по живому... и по мертвому. Это Доктор Хаус для монстров. https://author.today/work/564003

Главы 24, 25

Глава 24

В то время как в маленькой деревне праздновали победу, в большом городе, в офисе на двадцать пятом этаже, бушевал ураган по имени Вадим Олегович. Только что он в ярости закончил телефонный разговор с начальником техинспекции, который сбивчиво рассказал ему про взорвавшуюся ручку, испорченный приказ и всеобщий хаос. Лицо Вадима Олеговича приобрело цвет спелой свеклы.

— "Счетная ошибка"?! — ревел он в телефон. — "Потеря документа"?! "Самопроизвольное разрушение замка из-за коррозии металла"?! Вы меня за идиота держите?! Они что, наняли хакеров, чтобы взломать ваш архив? Или у вас там полтергейст в бухгалтерии завелся?!

На том конце провода что-то лепетали про сбои в системе и человеческий фактор, но Вадим Олегович уже никого не слушал. Он бросил трубку и вперил взгляд в маленькую железную горгулью на своем столе. Она, казалось, насмешливо ухмылялась.

Он был бизнесменом до мозга костей. Он не верил в порчу, призраков и говорящих котов. Он верил в деньги, давление и административный ресурс. И если ресурс не сработал, значит, давление было недостаточно сильным.

— Хватит официальщины, — прорычал он в пустоту. — Если они хотят цирк, они его получат. Только в главной роли будут они сами.

Он нажал кнопку селектора.

— Леночка, найди мне лучших... пиарщиков. Специалистов по черному пиару. Мне нужно превратить одну маленькую забытую богом деревню в самое известное место в области. В дурдом на выезде.

Тем временем в доме графа царила атмосфера заслуженного триумфа. Победу отмечали скромно, но со вкусом. Аграфена, на радостях, испекла пирог с яблоками, который, оказался очень даже вкусным. Степан принес из своего сарая три новые, вырезанные из дерева кружки — простые, но удивительно удобные.

В центре стола, на самой высокой стопке книг, сидел Прохор и с важным видом ел овсяное печенье, макая его в блюдечко со сливками. Карбофос, смирившийся с новой иерархией, сидел рядом и с завистью наблюдал за процессом.

— Отличная работа, команда, — сказал граф, поднимая свою новую деревянную кружку, наполненную, разумеется, кровью. — Мы отразили атаку.

— Команда? — проворчал Прохор, дожевывая печенье. — Командовал тут я. А вы были... курьерами. Неплохими, надо признать, но не более. В следующий раз хочу, чтобы пыль с ботинок была посвежее. Эта была какая-то... выдохшаяся.

— Мы рисковали своими шкурами! — возмутился Карбофос. — Особенно я! Ты представляешь, какой стресс для моего тонкого организма — находиться в сумке с запахом картофельной ботвы?!

— Стресс — это когда в твоем доме пятьсот лет не метут за печкой, — отрезал домовой. — Так что не жалуйся.

Их препирательства прервал звук подъезжающей машины. Но это был не знакомый рев черного внедорожника. Звук был другим — легким, почти игривым.

Троица (и примкнувший к ним кот) подошли к окну. К деревне подъезжал ярко-желтый автомобиль, обклеенный какими-то веселыми надписями. Из него выпорхнула девушка в модных очках, с микрофоном в одной руке и телефоном на палке для селфи в другой. За ней вышел оператор с большой камерой на плече.

— Всем привет, мои дорогие подписчики! — защебетала девушка на камеру телефона, делая широкий жест в сторону деревни. — С вами снова Анжела Стар! И сегодня мы в прямом эфире из самой глуши, из деревни Тихие Омуты, чтобы рассказать вам шокирующую правду о местных отшельниках, которые терроризируют инвесторов и мешают нашей стране вставать с колен! Мы покажем вам их лица и раскроем все их грязные тайны! Не переключайтесь, будет жарко!

Она энергично подмигнула в камеру и направилась прямиком к дому графа.

Граф, Аграфена и Степан переглянулись. В их глазах читалось одно и то же: ужас.

— Что это? — прошептала Аграфена.

— Это, моя дорогая, — с тяжелым вздохом ответил граф, — оружие двадцать первого века. Оно страшнее любых проклятий и предписаний.

— Они натравили на нас... журналистов? — уточнил Карбофос.

— Хуже, — поправил его Прохор, спрыгивая со своего трона. — Они натравили на нас блогеров.

Домовой нахмурился, и его борода встала дыбом.

— Ну что ж. Бумажную войну мы выиграли. Похоже, начинается информационная. А я, знаете ли, очень не люблю, когда про мой дом всякие гадости в этих ваших... интернетах... рассказывают.

Глава 25

Анжела Стар, вооруженная селфи-палкой как скипетром, а микрофоном как мечом, решительно подошла к калитке графа. Оператор следовал за ней, направив бездушный глаз камеры на старый дом.

— Ну что, друзья, вот мы и у цели! — весело комментировала она в свой телефон. — Логово так называемых "отшельников"! Сейчас мы зададим им несколько неудобных вопросов! Почему они против прогресса? И правда ли, что местный дедушка пьет... томатный сок из винного бокала?

Граф, Аграфена и Степан, стоявшие за окном, почувствовали, как их древние сущности съеживаются от этого напора беззастенчивого энтузиазма.

— Она... она даже не постучала, — прошептал Афанасий Иванович с ужасом аристократа, чьи границы нарушают простолюдины.

— Дверь мне запирать, или сразу баррикадировать? — хрипло спросил Степан.

— Поздно, — проскрипел Прохор, который вскарабкался на подоконник. — Она уже ведет прямой эфир. Если вы сейчас забаррикадируетесь, то через пять минут вся страна будет думать, что вы тут держите в заложниках похищенных инопланетян. С этим оружием так не воюют. Надо идти. И импровизировать.

Тяжело вздохнув, граф, как самый представительный, вышел на крыльцо. Он принял свою самую величественную позу, чуть склонив голову и устремив на девушку свой знаменитый, проникающий в душу взгляд. Взгляд, от которого в семнадцатом веке падали в обморок баронессы, а в девятнадцатом — сознавались в преступлениях воры.

Анжела Стар на мгновение оторвалась от телефона, увидела его и восторженно взвизгнула.

— О-о-о! Какой колоритный персонаж! — закричала она на камеру. — Дорогие подписчики, вы только посмотрите! Настоящий аристократ из прошлого! Дедушка, а можно с вами селфи? Вы так похожи на графа Дракулу из старого фильма! Это у вас такой имидж, да?

Взгляд не сработал. Она была защищена броней из самолюбования и погони за просмотрами.

Видя, что их друг оказался в замешательстве, Аграфена не выдержала и тоже вышла на крыльцо, вставая рядом с графом.

— А ну пошли отсюда, бесстыжие! — закричала она, пытаясь выглядеть грозно. — Ишь, понаехали со своими шайтан-коробками! Я на вас сейчас такую порчу наведу, что у вас все лайки в дизлайки превратятся!

— Бабушка, какая прелесть! — не испугалась Анжела. — Аутентичный фольклор! Вы местная ведунья, да? А можете на камеру какой-нибудь заговор прочитать? На привлечение подписчиков, например? Мы вам заплатим!

Аграфена застыла с открытым ртом, не зная, как реагировать на такое кощунство.

Следом за ней из дома молча вышел Степан. Он просто встал позади графа и ведьмы, скрестив на груди свои могучие руки. Его вид, обычно способный остановить любого быка, на блогершу произвел обратный эффект.

— Ого! А это, видимо, местный силач! — обрадовалась она. — Мужчина, какая у вас фактура! Вы, случайно, не кузнец? Мы могли бы снять потрясающий ролик: вы куете железо, искры летят, а на фоне — закат! Это соберет миллион просмотров!

Троица была полностью обезоружена. Их древняя сила, их тайны, их способность внушать страх — все это разбилось о стену веселого, потребительского цинизма. Они были для нее не личностями, а контентом. Не живыми существами, а картинками для экрана.

Победив в первом раунде, Анжела деловито огляделась.

— Так, ну с этими все понятно. Фрики. Но безобидные, — сделала она вывод для своих подписчиков. — Пойдемте, я покажу вам их так называемые "дома". Вы будете в шоке, в какой нищете живут люди, которые тормозят строительство супер-современного завода!

И она, оттолкнув графа, направилась прямо к двери его дома.

Но тут на ее пути возникло неожиданное препятствие. На пороге, загородив проход, сидел Карбофос. Он сидел спиной к гостям и демонстративно, с невероятным усердием, вылизывал себя под хвостом.

Оператор с камерой запнулся. Анжела тоже остановилась. Эта картина была настолько прозаичной, настолько вызывающе-неприличной и не вписывающейся в ее "жаркий репортаж", что она на мгновение растерялась.

— Кхм... кыш, котик, — неуверенно сказала она.

Карбофос прекратил свое занятие, медленно повернул голову и посмотрел на нее. В его взгляде читалось вселенское презрение. Затем он снова отвернулся и продолжил свой туалет с удвоенной энергией.

Эта немая сцена дала героям несколько драгоценных секунд. Граф, Аграфена и Степан, поняв, что фронтальная атака провалилась, отступили в дом, захлопнув дверь прямо перед носом у блогерши.

— Ну вот, — констатировал Прохор, когда они, тяжело дыша, прислонились к двери. — Теперь вы поняли? Против лома нет приема. Если нет другого лома.

— И что нам делать? — в отчаянии спросила Аграфена. — Она же сейчас всему свету расскажет, что мы сумасшедшие!

— Правильно, — кивнул домовой. — И мы ей в этом поможем. Мы дадим ей то, что она хочет. Но на наших условиях.

Он вскарабкался на стол и обвел всех хитрым взглядом.

— Информационная война, говорите? Ну что ж. Будем воевать информацией. План такой: мы не будем ее пугать. Мы будем ее... очаровывать. Мы превратим этот "дурдом" в самое загадочное и притягательное место в области.

Главы 26, 27

Глава 26

За дверью слышался возмущенный голос Анжелы Стар, которая в прямом эфире рассказывала своим подписчикам о "невоспитанных и агрессивных стариках, которые боятся правды". Оператор, судя по звукам, растерянно топтался на месте.

Внутри дома, в сумрачной гостиной, царила паника.

— Она нас уничтожит! — шептала Аграфена, прижимая руки к груди. — Она сейчас такое про нас расскажет, что нас со всей страны съедутся смотреть, как на диковинных зверей!

— Надо было выпустить на нее Бурёнку, — проворчал Карбофос. — Один взгляд ее философских глаз — и эта девица забыла бы не только слова, но и буквы.

— Тихо все! — цыкнул на них Прохор со стола. Его маленькие глазки горели умом и азартом. — Слушайте сюда, актеры погорелого театра. План "Очарование" вводится в действие немедленно.

Он по-хозяйски обвел их взглядом, словно режиссер, дающий последние указания перед выходом на сцену.

— Ты, Афанасий, — обратился он к графу, — прекращай быть просто стариком. Ты — последний осколок великой эпохи. Хранитель тайн. Говори загадками, смотри с трагизмом, вздыхай о былом. Никаких "моя земля не продается". Только туманные намеки на "родовое проклятие" и "обет, данный предкам". Пусть она видит в тебе не затворника, а трагического героя.

Граф на мгновение задумался, и его осанка неуловимо изменилась. Плечи расправились, во взгляде появилась глубина. Он кивнул.

— Ты, Аграфена, — домовой повернулся к ведьме, — забудь про порчу и проклятия. Ты — не злая колдунья, ты — народная целительница. Ведунья. Хранительница древних рецептов. Никаких угроз. Только предложения погадать на травах, рассказать о целебной силе лопуха или предсказать судьбу по полету шмеля. Будь милой, загадочной и немного "не от мира сего".

Аграфена тут же сменила гнев на милость. Она поправила свой алый платок и приняла вид мудрой, повидавшей жизнь знахарки.

— Ты, Степан, — Прохор посмотрел на кузнеца, — твой выход самый простой и самый сложный. Ты ничего не говоришь. Ты — молчаливый гений. Мастер, чьи руки помнят секреты огня. Пусть она зайдет в твою кузницу. Пусть увидит твои работы. А ты просто работай. Молча. Сурово. И пусть в твоих глазах будет вся скорбь мира. Это всегда производит впечатление на экзальтированных девиц.

Степан коротко кивнул. Его печальный взгляд стал еще глубже.

— А я? — снова встрял Карбофос. — У меня какая роль в этом спектакле?

— Ты, — строго сказал Прохор, — не кот. Ты — фамильяр. Дух-хранитель этого места. Твоя задача — появляться в самых неожиданных местах, смотреть на всех с презрением и иногда ронять предметы. Как бы случайно.

— С этим я справлюсь, — удовлетворенно мурлыкнул кот.

— Все поняли? — обвел их взглядом домовой. — Ваша задача — не врать. А лишь правильно подать правду. Вы и есть все то, что я сказал. Просто вы об этом забыли. А теперь — занавес поднимается. Афанасий, твой выход. Открывай дверь.

За дверью Анжела Стар как раз доходила до кульминации своего гневного репортажа:

— ...и вот так, друзья, эти люди прячутся от неудобных вопросов! Они захлопнули дверь прямо перед нашим носом! Это и есть их истинное лицо! Лицо страха и ненависти к прогрессу!

И в этот самый момент дверь медленно, без скрипа, отворилась.

На пороге стоял граф. Он больше не был похож на сердитого старика. Он был воплощением печальной мудрости. Легкий полумрак дома выгодно подчеркивал его аристократическую бледность, а в глазах, казалось, отражались трагедии минувших веков.

— Простите нам нашу... нелюдимость, сударыня, — произнес он тихим, глубоким голосом, в котором слышались бархатные нотки. — Старый дом не любит шума. Он помнит слишком много тишины. Но раз уж вы проделали такой долгий путь, было бы невежливо не предложить вам... чаю. Из трав, что помнят еще шаги моей прабабушки.

Анжела и оператор замерли. Это был совершенно неожиданный поворот. Конфликт испарился, уступив место тайне. Это было в сто раз лучше, чем скандал. Это был эксклюзив.

— Я... мы... принимаем ваше приглашение, — пролепетала она, быстро выключая прямой эфир на телефоне и переходя на профессиональную съемку.

— Прошу вас, — граф сделал едва заметный, но безукоризненно вежливый жест рукой, приглашая их войти. — Только ступайте осторожно. Полы в этом доме помнят многое, и иногда... вздыхают.

Анжела Стар, забыв о заводе и инвесторах, с замиранием сердца шагнула через порог, из яркого, понятного мира двадцать первого века в сумрачный, полный загадок и недомолвок мир трех вечностей.

Операция "Очарование" началась.

Глава 27

Анжела Стар и ее оператор Миша вошли в дом, и их словно накрыло волной времени. Снаружи, под ярким солнцем, остался понятный мир прямых эфиров и быстрых новостей. Здесь же, в полумраке графской гостиной, царили тишина, прохлада и густой запах старого дерева, воска и пыли, которая казалась не бытовой грязью, а неотъемлемой частью истории.

Миша тут же включил камеру, жадно ловя детали. Лучи света, пробивавшиеся сквозь щели в тяжелых бархатных шторах, выхватывали из темноты то резную ножку стола, то потускневшую позолоту рамы огромного портрета, с которого на них смотрел суровый предок графа с пронзительными, как у Афанасия Ивановича, глазами.

— Атмосферненько, — прошептал оператор, наводя объектив на паутину в углу, которая в полумраке выглядела как произведение искусства.

— Прошу вас, присаживайтесь, — голос графа звучал тихо, но заполнял собой все пространство. — Куда желаете. Только не в то кресло у камина. Его любит прадедушка. Он не терпит, когда тревожат его покой.

Анжела вздрогнула и быстро оглянулась на пустое кресло. Ее блогерское чутье на "жареный контент" забило тревогу.

— Ваш... прадедушка? — переспросила она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал.

— Ах, да, простите мою старую привычку, — граф печально улыбнулся. — Я имел в виду, что он очень любил это кресло при жизни. Иногда мне кажется, что он так и не покинул его. Память — упрямая вещь, сударыня. Особенно в старых домах.

Он говорил медленно, с аристократическими паузами, и Анжела, забыв про свою нахрапистость, невольно поддалась этому гипнотическому ритму.

В этот момент из кухни бесшумно выплыла Аграфена. Она несла на старинном подносе дымящийся чайник и несколько разномастных, щербатых, но идеально чистых чашек. Ее леопардовый кардиган сменился на темную шаль, а на лице играла мудрая, всепонимающая улыбка.

— Гостям дорогим мы всегда рады, — пропела она, ставя поднос на стол. — Чай из трав лесных, сердечко успокаивает, мысли проясняет. Вам, девица, особенно полезно будет. Аура у вас уж больно суетливая, неоновым светом вся переливается. Отдых ей нужен.

— Моя аура? — опешила Анжела.

— А то как же, — кивнула Аграфена, разливая по чашкам ароматный напиток. — Я ж все вижу. Линия жизни у тебя длинная, а вот линия "вай-фая" — прерывистая. Тебе бы поменьше в шайтан-коробочку свою смотреть, побольше — на небо.

Она протянула Анжеле чашку. Та машинально взяла ее, завороженно глядя на ведьму. Это было невероятно. Не скандал, не разоблачение, а погружение в настоящую, живую сказку.

Пока Аграфена потчевала гостей, на каминной полке материализовался Карбофос. Он возник из тени так внезапно, словно был соткан из нее. Некоторое время он сидел неподвижно, как египетская статуэтка, и смотрел желтыми немигающими глазами прямо в объектив камеры. Миша почувствовал, как по спине у него пробежал холодок.

Затем кот лениво потянулся и, как бы невзначай, махнул хвостом. Маленькая, почерневшая от времени серебряная табакерка, стоявшая на краю полки, с тихим стуком упала на пол.

В наступившей тишине этот звук прозвучал как выстрел. Анжела вскрикнула. Граф даже не повернул головы.

— Не обращайте внимания, — спокойно произнес он. — Это Карбофос. Он не любит чужие вещи. Сбрасывает то, что не принадлежало нашей семье. Дух-хранитель, что поделать. С характером.

Карбофос, исполнив свою роль, спрыгнул с полки и с чувством собственного достоинства удалился в темноту коридора.

Анжела была в полном восторге. Она уже видела заголовки: "ТАЙНЫ УСАДЬБЫ БЕСКРОВНЫХ", "КОТ-ПРИЗРАК И ПОТОМОК ДРАКУЛЫ", "ВЕДУНЬЯ ИЗ ТИХИХ ОМУТОВ ПРЕДСКАЗЫВАЕТ КУРС ВАЛЮТ". Это был не просто репортаж. Это была золотая жила.

Она сделала глоток чая. Он был удивительно вкусным, с нотками мяты, чабреца и чего-то еще, неуловимо-древнего.

— Так почему же... — начала она, возвращаясь к своей миссии, но уже совсем другим, вкрадчивым тоном. — Почему вы против строительства завода? Такого современного, нужного...

Граф медленно поставил свою чашку.

— Сударыня, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде была вся скорбь мира. — Разве можно построить завод на земле, которая каждую ночь стонет, вспоминая тех, кто в ней лежит? Мы не против прогресса. Мы — хранители покоя. Это наш долг. Наше проклятие.

Он сказал это так, что у Анжелы не возникло и тени сомнения. Она забыла про инвестора, про деньги, про задание. Перед ней сидели не "фрики", а персонажи великого романа, и она была первой, кто расскажет о них миру.

Она наклонилась вперед, ее глаза горели азартом.

— Афанасий Иванович... — прошептала она. — Расскажите мне главный секрет. Какую самую страшную тайну хранит этот дом?

Граф переглянулся с Аграфеной. Та едва заметно улыбнулась. Афанасий Иванович медленно повернулся к Анжеле, и его губ тоже коснулась легкая, загадочная улыбка.

— Самая страшная тайна этого дома, дитя мое, — произнес он, делая долгую, театральную паузу, — в том, что он умеет ждать.

Глава 28, 29

Глава 28

Фраза графа повисла в густом воздухе гостиной, как дым от погасшей свечи. Она была одновременно и ответом, и новым вопросом, еще более интригующим. Анжела Стар, опытный охотник за сенсациями, поняла, что перед ней не просто "колоритные старики", а настоящая сокровищница историй.

— Умеет ждать... — медленно повторила она, пробуя слова на вкус. — Ждать чего, Афанасий Иванович?

Граф загадочно улыбнулся.

— Всего, дитя мое. Утра, зимы, забвения... А иногда — гостей, которые способны увидеть не только пыль на стенах, но и отпечатки времени. Но история этого дома — это лишь одна страница. Есть и другие.

Он плавно поднялся со своего кресла.

— Если вы хотите увидеть настоящее чудо, вам стоит заглянуть к нашему соседу, Степану. Он не любит говорить. Он предпочитает, чтобы за него говорил огонь.

Это предложение было слишком заманчивым, чтобы от него отказаться. Через несколько минут вся процессия — Анжела, оператор Миша, ведомые графом и Аграфеной — пересекла двор и направилась к сараю-кузнице Степана. Дверь, с которой недавно сорвали казенную печать, была приоткрыта, и изнутри доносился мерный стук молота и вырывались отблески живого огня.

Если дом графа был царством теней и воспоминаний, то кузница Степана была сердцем этого мира, его горячим, бьющимся сердцем. Внутри было жарко и пахло раскаленным металлом, углем и чем-то еще, неуловимо-пряным. Вдоль стен на идеальном порядке висели инструменты, каждый на своем месте, а в углу громоздились готовые изделия — не грубые подковы, а изящные кованые розы, флюгеры в виде грифонов и подсвечники, похожие на застывшие в металле ветви сказочных деревьев.

В центре, у горна, в котором ревело оранжевое пламя, стоял сам Степан. Он был без рубашки, и его могучая спина блестела от пота в свете огня. Он не обратил на вошедших никакого внимания, полностью поглощенный своей работой. Он держал клещами раскаленный добела кусок железа и методично, ритмично бил по нему молотом. Каждый удар был точен и выверен, и под этими ударами бесформенный металл на глазах превращался в тонкий, изящный лист, похожий на перо гигантской птицы.

Анжела и Миша замерли на пороге, завороженные этим зрелищем. Это была не работа. Это был танец. Танец человека, огня и металла. Миша, забыв обо всем, навел камеру, ловя в объектив летящие искры, напряженные мускулы на спине кузнеца и магию рождения формы из хаоса.

Степан, закончив с листом, бросил его в чан с водой. Раздалось оглушительное шипение, и кузницу наполнил густой пар. Когда он рассеялся, кузнец взял другой, маленький кусочек металла, снова раскалил его и подошел к наковальне.

Он не смотрел на гостей. Он смотрел в огонь, в металл, и, казалось, видел что-то, недоступное другим. Несколько быстрых, точных ударов молоточка — и на наковальне, прямо на глазах у изумленной Анжелы, родился маленький, изящный цветок. Железный эдельвейс.

Степан молча взял его клещами, опустил в воду и, когда шипение стихло, подошел к Анжеле. Он не сказал ни слова. Просто разжал ее ладонь и вложил в нее еще теплый, идеально выкованный цветок.

Анжела смотрела то на цветок в своей руке, то в печальные, но полные огня глаза кузнеца. Все вопросы о заводе, об инвесторах, о "противостоянии прогрессу" вылетели у нее из головы. Она поняла, что была полной дурой. Эти люди не тормозили прогресс. Они сами были чем-то вроде прогресса, только идущего в другую сторону — не вширь, а вглубь.

— Это... это невероятно, — прошептала она, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то еще. — Спасибо.

Степан лишь коротко кивнул и вернулся к своему горну.

Анжела повернулась к графу и Аграфене. Ее взгляд был полон восторга и раскаяния.

— Я все поняла, — сказала она. — Я расскажу о вас. Но не так, как хотела. Я расскажу правду.

— Правда, дитя мое, — мудро заметила Аграфена, — у каждого своя. Ты просто расскажи то, что почувствовало твое сердце.

Анжела кивнула и, крепко сжимая в руке железный цветок, вышла из кузницы. Она больше не задавала вопросов. Она уезжала, чтобы вернуться. Но уже не как враг, а как... летописец.

Когда ее ярко-желтая машина скрылась за поворотом, троица снова собралась у забора.

— Кажется, сработало, — с облегчением сказала Аграфена.

— Она вернется, — хрипло констатировал Степан.

— Да, — подтвердил граф, глядя на закат. — Но в следующий раз она привезет с собой не угрозы, а легенду. Нашу легенду.

В окне графского дома мелькнула крохотная тень. Это Прохор, убедившись, что все идет по плану, отправился требовать у Карбофоса отчета о проделанной работе и свою законную порцию сливок с овсяным печеньем.

Глава 29

Прошло три дня. Три тихих, почти нормальных дня. Анжела Стар не возвращалась, Вадим Олегович не присылал ни инспекторов, ни громил. Эта тишина была одновременно и успокаивающей, и тревожной. Герои, привыкшие к борьбе, не знали, как ее воспринимать: как затишье перед бурей или как окончание войны.

— Может, она просто забыла про нас? — с надеждой предположила Аграфена, поливая свою капусту. — Поигралась и бросила. У них, у молодых, сейчас память короткая, как летняя ночь.

— Не надейся, — проворчал Карбофос с забора. — Эта девица вцепилась в вас, как клещ. Она сейчас монтирует, обрабатывает, фильтры накладывает. Готовит информационную бомбу.

И кот оказался прав. Бомба взорвалась на четвертый день, и весть о ней принес самый неожиданный гонец — почтальон Иван Петрович.

Он въехал в деревню на своем велосипеде не как обычно, с деловитым видом, а медленно и опасливо, озираясь по сторонам, словно въезжал не в Тихие Омуты, а в Бермудский треугольник. Подъехав к дому Аграфены, он не стал, как обычно, кричать "Пенсию привез!", а робко слез с велосипеда и подошел к калитке, держа в руке смартфон.

— Аграфена Кузьминична... — начал он дрожащим голосом, когда ведьма вышла на крыльцо. — Вы это... вы это видели?

Он протянул ей телефон. Аграфена, надев очки, прищурилась, глядя на экран. Через минуту к ней присоединились вышедшие на шум граф и Степан. На маленьком экране телефона они увидели себя. Но это были не они.

Это были герои.

Ролик, смонтированный Анжелой, был шедевром вирусного маркетинга. Под драматическую, мистическую музыку на экране сменялись кадры. Вот граф Афанасий Иванович, снятый в замедленной съемке, смотрит в камеру своим бездонным взглядом. Голос Анжелы за кадром шепчет: "Он называет себя Хранителем. Что он хранит? Тайны веков или покой древних духов? Его глаза видели падение империй..."

Вот Аграфена Кузьминична, с мудрой улыбкой протягивающая чашку с чаем. Голос за кадром: "Местная ведунья, читающая по ауре и предсказывающая судьбу по полету шмеля. Ее рецептам сотни лет, и говорят, один глоток ее отвара может излечить не только тело, но и душу..."

А вот Степан в своей кузнице. Камера смакует каждый удар молота, каждый сноп искр. Голос Анжелы, полный придыхания: "Молчаливый Мастер. Он не говорит с людьми, он говорит с огнем. В его руках металл оживает, превращаясь в произведения искусства. Что за печаль застыла в его глазах? Какую тайну он выковывает в сердце своей огненной пещеры?.."

Даже Карбофос удостоился своей минуты славы: он был снят сидящим на каминной полке, и в нужный момент его глаза в полумраке блеснули желтым светом. "Их сопровождает таинственный фамильяр, дух-хранитель этого места, который появляется из ниоткуда и исчезает в никуда..."

Ролик заканчивался общим планом деревни на закате и слоганом: "Тихие Омуты. Место, где время остановилось. Прикоснись к легенде".

Троица молча досмотрела видео до конца. Иван Петрович с благоговейным ужасом смотрел на них.

— Так вы это... правда, что ли?.. — пролепетал он. — Хранители?

Первой опомнилась Аграфена. На ее лице расцвела такая счастливая улыбка, какой граф не видел за все сто лет их соседства.

— А то! — гордо заявила она, расправляя плечи. — Мы такие! Я ж, Петрович, тебе говорила, что я не простая женщина!

Степан, наоборот, помрачнел. Он, молча, развернулся и ушел к себе в кузницу, с силой захлопнув за собой дверь. Такая слава была для него хуже любого проклятия.

Граф же испытывал смешанные чувства. С одной стороны, это было вульгарно и лживо. С другой — где-то в глубине его усохшей души шевельнулось тщеславие. "Глаза, видевшие падение империй"... Звучало, черт побери, неплохо.

Иван Петрович, отдав пенсию и пятясь задом, поспешил уехать. А через час в деревне появилась первая машина. Не черный внедорожник и не желтый автомобильчик блогера. Обычный семейный минивэн с номерами из соседней области. Он медленно прокатился по улице и остановился у дома Аграфены.

Из машины вышла семья: муж, жена и двое детей. Они с любопытством и опаской разглядывали старые дома. Глава семейства подошел к калитке Аграфены, которая уже успела накинуть свою самую загадочную шаль.

— Простите, пожалуйста, — робко спросил мужчина, держа в руках телефон с открытым роликом. — Мы просто мимо ехали, увидели в интернете... Скажите, а вы... вы та самая... Хранительница Древних Рецептов?

Аграфена приняла мудрый вид и загадочно улыбнулась.

— Может, чаю из лесных трав испить хотите, путники? — пропела она. — Душу успокоить, мысли прояснить...

Война кончилась. Начался туризм. И это, как всем предстояло скоро убедиться, было ничуть не легче.