Тихая гостья

Глава 1 "Грейстоунский дуб"

Любая история, стоящая того, чтобы её рассказали, начинается с преступления. И эта исключением не будет.

Стоя под деревянным навесом почтовой станции «Грейстоунский дуб», я была единственным нечаянным свидетелем, хотя вокруг, как и всегда в момент перед отбытием дилижанса, толпилось достаточно народа. Все эти люди были слишком поглощены дорожной суетой, чтобы обращать внимание на что-либо ещё, в отличие от меня, уже достигнувшей конечной точки своего путешествия. Теперь мне оставалось покорно дожидаться, пока в Торнвуде вспомнят о визите бедной родственницы и соизволят прислать за мной кого-нибудь, кто отвезёт меня из Грейстоуна в поместье, располагавшееся на расстоянии почти двадцати миль от самой деревни.

Такое положение оставляло мой ум в праздности, и я не могла не заметить прелестную маленькую девочку, стоявшую в чарующем спокойствии посреди сундуков и мешков с поклажей, мелькавших мимо ног и спин. Ангельское личико ребёнка в обрамлении мелких золотых кудряшек излучало совершенное равнодушие ко всему миру, кроме огромного краснобокого яблока, которое малышка осторожно держала на ладони. Плод был слишком велик для её руки и, по-видимому, слишком тяжёл. Всего на пару мгновений девочка отвела взгляд от своей драгоценности, ища куда бы её простроить, и именно в этот момент пробегавший мимо сорванец играючи выхватил яблоко из коротеньких пальцев и перебежав дорогу, остановился, чтобы с безопасного расстояния понаблюдать за последовавшей сценой.

Проказа удалась. Заметив пропажу, ребёнок тотчас ударился в рёв: оставалось только удивляться, как из столь крохотного тела может исходить звук настолько мощный, что мог бы посрамить иерихонскую трубу. Светловолосая женщина, раскрасневшаяся от беготни и безотчётного материнского гнева, схватила девочку за руку и щедро отвесила ей для успокоения несколько совершенно незаслуженных шлепков пониже спины. Замолкнув, девочка устремила огромные невинные глаза на карающую мать в немом возмущении против совершённой несправедливости. Лишившись своей отрады, ребёнок мог рассчитывать только на защиту самого близкого существа, но вместо того получил побои и раздражённое требование немедля утереть нос. Пассажиры уже начали загружаться в карету, и хулиган, оставшийся безнаказанным, со скучающим видом удалился, на ходу подтягивая не по размеру большие штаны и догрызая похищенное яблоко.

Мир – возмутительное место: он всегда оказывается не тем, что ты от него ожидаешь. Возможно, вся беда в том, что наши представления об окружающей действительности закладываются в наши головы когда мы слишком юны добрыми родителями, которые - из самых лучших побуждений, несомненно, - хотят убедить нас в доброте и справедливости всеведущего Бога, в его неизменной мудрости. Как дочь приходского священника я могла бы усмотреть в этом инциденте мрачное предзнаменование неизбежного нравственного падения беззастенчивого юного вора и его будущий бесславный конец, но я видела перед собой только мальчишку, которого забавляют чужие слёзы, и мать, слишком занятую собой, чтобы следить за своим дитя.

Я видела горе, которого никто не заметил, что, увы, случается слишком часто.

Спустя несколько минут дилижанс отбыл в великом волнении. Вокруг стало так тихо и безлюдно, что я невольно крепче вцепилась пальцами в ридикюль, прижимая его к себе, как будто собиралась прямо так, по вечерней распутице, бежать до самого Торнвуда, спасаясь от грабителей, более опасных и матёрых, чем юный похититель яблок. Хотя что у меня было брать? Серебряный медальон на шее, надёжно спрятанный под тёмной невзрачной шерстью платья и пелиссы, несколько писем, драгоценных для меня одной, да пара пенсов, оставшихся после покупки билета. Поездка из Литтлфорда в почтовом экипаже обошлась мне в целый фунт - если бы графиня Рэвенскрофт, приходившаяся моей матери весьма отдалённой родней, не выслала из чистой любезности этих денег, мне, вероятно, пришлось бы ехать в попутной телеге на мешках с картофелем.

Однако щедрость графини не простиралась настолько, чтобы позаботиться о моём комфорте на случай, если мне придётся заночевать в Грейстоуне. Если бы никто так и не приехал за мной до наступления ночи, у меня не было средств, чтобы заплатить за постель и крышу над головой, не на что даже купить тарелку супа и стакан грога, чтобы согреться.

Как это часто бывает, сентябрьская погода сочетала себе воспоминание об ушедшем лете с предчувствием грядущей зимы: на смену утомительно жаркому дню пришла кусачая прохлада, стоило солнцу скрыться за горизонтом. Хмурое небо нависло над невысокими крышами приземистых каменных домов, точно тень от крыльев вороньей стаи и пейзаж, и без того не казавшийся особенно приветливым, приобрёл почти кладбищенский вид. Это меня не смущало. Юность моя прошла под сенью надгробий: окна нашей с Джейн спальни смотрели на двор погоста, и мы привыкли играть там, среди каменных плит и массивных крестов, таких древних, что надписи давно стёрли дожди и резкий равнинный ветер, а тёмный и влажный мох запустил корни глубоко в разломы и трещины посеревшего известняка. Смерть – не гостья в нашем доме, а соседка, которая всегда рядом.

Гораздо больше меня волновал холод и мелкий сеющий дождь, долетавший до меня в моём ненадёжном укрытии. Тревожные серо-золотые сумерки стремительно сгустились до чернильной синевы рано вызревших слив, воздух пах сыростью, чем-то гнилым и металлическим, как бывает перед штормом.

Жаркий огонь очага, видневшийся сквозь мутное стекло таверны казался всё более привлекательным. Я могла зайти, по крайней мере, чтобы обогреться и выпить чаю, никто не станет покушаться на мой скромный багаж, сложенный у дальней стены, а слуга из Торнвуда не может не догадаться, где искать меня в такую погоду. Дверь распахнулась, и тепло, обдавшее моё лицо при этом, только усилило мои колебания, но мне достаточно было поймать взгляд джентльмена, только что покинувшего гостеприимный покой «Грейнстоунского дуба», чтобы остаться там, где я стояла.

На лице незнакомца читалось удивление и лёгкая насмешка. В самом деле, женщины редко путешествуют в одиночку, особенно если они не принадлежат к низшим слоям общества, для которых любое нарушение этикета извинительно. Если же кто-то из слабого пола решается на такой возмутительный поступок, то пусть бы это были хорошенькие молодые девушки – вот что без особого труда можно было угадать в устремлённом на меня взгляде, который очень быстро соскользнул в сторону, сочтя объект скучным и недостойным внимания.

Я до боли прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Последние три года мне не приходилось покидать дом и удаляться от него настолько, чтобы увидеть своё отражение в глазах незнакомца, но надо полагать, за это время я не стала ни моложе, ни привлекательней. Мне было прекрасно известно, что видел этот человек: переспевшую старую деву, высокую и худую, с вытянутым острым лицом и неприятными глазами. Я помню, как одна из моих вечно доброжелательных тётушек использовала именно это слово, говоря о моих серых продолговатых глазах с тяжёлыми верхними веками, - «неприятные». Говорила она, конечно же, из лучших побуждений, возможно, представляя, что в моих силах что-нибудь с этим сделать. Строгий капор, полностью скрывавший туго стянутые в пучок прямые каштановые волосы, делал образ окончательно завершённым.

Нет, искать уюта среди подобных господ мне вовсе не хотелось: за этот длинный день я сполна пресытилась их обществом. Находясь в экипаже, я никак не могла его избежать, не могла сбежать даже в чтение, слишком тряской была дорога. Томик Бэдкока, ещё пахнущий типографской краской, лежал поверх моей юбки, когда становилось совсем дурно, я проводила пальцами по обрезу страниц, перебирая закладки в моей личной копии «Философских развлечений».

От Литтлфорда компанию мне составляли два пожилых сквайра, попеременно то дремавших, то пускавшихся в долгие и путанные воспоминания о совместных утиных охотах на знаменитых болотах нашего графства. В обед мы остановились в Дорбстоне, где я насладилась обедом из бисквитов и яблок под звук бегущего ручья, а когда пришло время возвращаться в экипаж, обнаружила, что внутри сидит ещё одна одинокая странница. Прелестное создание двадцати лет от роду, застенчивое и легко краснеющее от любого взгляда или слова. Бедняжка казалась напуганной до смерти. Я едва успела устроиться на сидении рядом с ней, как следом, едва не опрокинув карету, внутрь забрался одутловатый и грузный мужчина, находящийся на грани апоплексического удара, если судить по цвету его лица.

Майор Пибоди, не преминувший сообщить нам своё имя и звание зычным голосом, недовольно зыркнул на меня, красноречиво давая понять, что место подле юной прелестницы рассчитывал занять он сам. Разочарование не могло надолго выбить из колеи бравого вояку, и уже через полчаса он неистово расточал самые пламенные комплементы в сторону не смевшей даже шелохнуться девушки. Люси, как она представилась мне позже, ехала к своему молодому мужу, который получил место управляющего в соседнем графстве и отправился вперёд, чтобы утрясти формальности и подготовить дом к приезду супруги. Ничто из этого не могло смутить майора, считавшего любую одинокую женщину своим законным трофеем. Если, конечно, она соответствовала его запросам и вкусам. Люси была совершенно подавлена натиском.

После очередного третьесортного комплимента чувство жалости и хорошего вкуса заставили меня вмешаться, чтобы положить конец этой травле.

- Сэр, если вы желаете побеседовать о красоте, обратите внимание на пейзаж за окном. Он не ответит вам взаимностью, но и не сбежит от вас при первой возможности.

Впервые с момента, как экипаж тронулся, прозрачные на выкате глаза обратились ко мне: Пибоди вытаращился на секунды потеряв речь от изумления. О благословенные мгновения! Они не могли продлиться вечность.

- Прошу прощения? – никаких проблем со слухом у майора не было, что он и подтвердил немедля: - Разве прилично вмешиваться в чужую беседу, мисс?..

Взгляд его скользнул по моему пальцу без кольца, отвисшая губа презрительно дрогнула.

- Не более прилично, чем досаждать своим обществом тем, кто его не желает, но не может избегнуть.

Наградой мне был благодарный взгляд синих очей и лёгкое пожатие тонких пальчиков, о чём Пибоди мог только мечтать. Майор предпринял ещё одну попытку облить меня своим негодованием:

- Что вы можете знать знаках внимания и о том, как женщинам приятно их получать?

- Достаточно, чтобы понять, когда они не вызывают радости.

На этом разговор был кончен, только Люси, склонившись к моему плечу, горячо шепнула мне прямо в ухо:

- Какая вы смелая… Я бы никогда…

«Легко быть смелой, если тебе это ничего не стоит», - подумала я, с горечью глядя в нежное лицо, так напомнившее мне то, другое, которое больше никогда уже мне не улыбнётся.

- Мисс Лоуэлл! Мисс?..

Хрипловатый и тёплый мужской голос с выраженным дербиширским акцентом вырвал меня из моих воспоминаний. Только теперь я поняла, что дождь усилился и теперь настойчиво колотил по дереву над моей головой, а прямо передо мной стоял плотно сбитый старик с изъеденным крупными оспинами лицом, облачённый в наряд кучера из богатого дома. Правой рукой он держал ручку моего сундука и уже тянулся к дорожной сумке, когда я с коротким криком остановила его.

- Постойте! Позвольте, я сама.

Содержимое мягкой сумки мелодично звякнуло при перемещении, и кучер заметил это с лукавой усмешкой:

- Никак склянки, мисс?

Я коротко улыбнулась ему в ответ; вряд ли его действительно интересовало, что я везу с собой. Однако, мне не хотелось задеть его, я была искренне благодарна за то, что этот человек не бросил меня на крыльце почтовой станции в такую погоду.

- Звиняйте, что задержался, мисс Лоуэлл. Нынче хозяйка совсем расхворалась, да ещё Фанни, эта новенькая девчонка, чтоб ей пусто было, после ужина прибежала в гостиную - и ну реветь: мол, в синей гостиной кто-то был, пока она там натирала серебро. Всех в доме на уши поставила, дурища… Давайте подсоблю.

После того как весь мой скарб был погружен под опущенную крышу двуколки, кучер помог мне взобраться на сидение рядом с ним. Кожаный полог над нашими головами не давал достаточной защиты от косого ливня, но всё же это было лучше чем ничего.

- Как вас зовут?

Теперь, чтобы говорить, нам почти приходилось кричать.

- Томас. Ещё раз звиняйте, мисс. Ну, поехали!

Последнее было обращено к лошади, понуро стоявшей посреди тёмной площади под проливным дождём и только ждавшей команды, чтобы вернуться домой. Томас заботливо накинул сухой плед на мои озябшие колени, и мы тронулись.

Глава 2 Прибытие в Торнвуд

Занятная вещь – родственный долг. Бедные родственники всегда числятся должниками, несмотря на все усилия закрыть кредит, который, право слово, невелик. От них не ждут многого: всего лишь, чтобы они не досаждали остальным своими несчастьями и не портили всем настроение, демонстрируя болезнь и нищету.

От бедной родни ожидается, что ей достанет ума и такта не навязываться и благодарить за любое проявление доброты со стороны более успешных и уважаемых представителей семейства, которое они бесчестят одним фактом существования. И одна из форм этой благодарности – по первому же зову явиться на помощь к богатому родичу, не ожидая за это никакого вознаграждения. Ведь возможность находиться рядом с благородным человеком на равных, называть его своим кузеном или дорогой тётушкой, является наградой сама по себе, не так ли?

Вот только вы никогда не равны на самом деле, и вам непременно напомнят об этом, чтобы вы не забывали своего места.

Дорогой тётушке Оливии никогда не пришло бы в голову прислать за мной добротный закрытый экипаж, запряжённый четвёркой лучших лошадей из её конюшни, которые домчали бы нас до Торнвуда в мгновение ока в сухости и тепле. Сжимаясь под порывами ледяного ветра и струями дождя, то и дело обливавшими мою и без того вымокшую одежду, я думала, что именно так и представляла себе эту поездку.

Письмо Оливии Рэвенскрофт не стало для меня такой неожиданностью, как для отца, хотя то была первая весточка, которую мы получили от «тёти Оливии» после похорон мамы двенадцать лет назад. Девочкой я видела Оливию раза два или три, пока мы жили в Лондоне и находились в совсем других обстоятельствах, нежели теперь. Навещать нас в ту пору было удобно и не порочило достоинства графини Рэвенскрофт, блестящей, во всех отношениях, женщины.

Воспоминания о ней были смутными: размытое радужное пятно, состоящее из аромата дорогих духов, атласа, шёлка и высокомерия. Сейчас ей было уже за шестьдесят. После окончания войны, в тот год, когда великий Веллингтон разбил француза при Ватерлоо, графиня удалилась в своё поместье и с тех пор, на протяжении вот уже восьми лет, почти не выезжала. Будучи одной из богатейших женщин страны она добровольно выбрала затворничество, объясняя это своими «нервами».

Такая изоляция не могла хорошо кончиться. Сидя без дела, пожилая женщина становится мнительной и незначительные хвори на глазах превращаются в смертельные болезни. Способствовало этому и место, где тётушка Оливия добровольно заточила себя: старый Торнвуд окружали мрачные легенды, а праздный ум особенно подвержен влиянию суеверий. Я плохо знала Оливию Рэвенскрофт, но что-то подсказывало мне, что она не находит утешения ни в рукоделии, ни в ботанике, ни в книгах. Всё это было выше её, хотя её благородные предки наверняка проводили долгие зимние вечера за плетением кружев и ткали бесконечные гобелены, не считаясь с высоким титулом.

Баснословное богатство семьи Рэвенскрофт позволяло Оливии обеспечить себе любой комфорт, нанять самую лучшую прислугу, но неизбежно должен был настать момент, когда ей потребуется компания кого-то близкого по крови и по положению. Кого-то, кто не сможет ответить «нет» на приглашение погостить в её поместье неопределённый срок, сославшись на более насущные дела. И тогда она послала за мной.

- Наконец вы приехали, мисс!

Воскликнул Томас, как только немногочисленные огоньки деревни скрылись за поворотом дороги, как будто вовсе не я, а он сам битых два часа с нетерпением дожидался помощи у здания почтовой службы.

- Ох и вовремя же вы… Не помешаю?

Несмотря на дождь, Томас, проявив изрядное упрямство, наконец раскурил трубку и в мою сторону дохнуло крепким ароматом горящего влажного сена. Я только мотнула головой, надеясь на его дальнейшую словоохотливость: самой говорить мне не хотелось, и я рассчитывала, что он сумеет занять себя болтовней до ворот дома, а заодно просветит меня насчёт последних событий. Случай с испуганной горничной почти против воли захватил меня.

- Да-а, - протянул кучер задумчиво посасывая мундштук. – Чудные дела творятся в Торнвуде нынче. Барыня совсем покоя не знает, вся извелась из-за ентого треклятья.

- Проклятья, вы хотели сказать? – Поправила я осторожно, стараясь не высовывать нос слишком далеко из-под хлопавшего над нами козырька.

- Енто самое, да, мисс, что вы сказали.

Добродушно согласился Томас, руки его свободно лежали на поводьях, пока лошадь трусила куда-то в непроглядную тьму, и мне оставалось лишь надеяться, что животное знает дорогу, потому что сама я не могла разглядеть вокруг ничего, кроме сплошной стены мрака и дождя.

- Мастера Джорджа тут нету, и не думаю, что он явится в Торнвуде прежде будущего года, делать ему тут нечего, но барыня сама не своя. Что ж, можно понять её, после того, что было со старым графом. Я ж о ту пору уже служил тут, мисс. Молод был, конечно и в дом меня не пускали, но мамаша была в горничных, она меня и пристроила… Графа не она нашла, но по гроб жизни помнила, как видела евоные сапоги. Совсем, говорит, обуглились, а ведь огня в том камине сто лет уж как не разводили! Что ему и понадобилось в северном крыле посерёд ночи…

Речь Томаса была сбивчивой, как будто он делился с кем-то, кто был в курсе всех торнвудских дел. Мне пришлось напомнить ему о том, что я никогда прежде не бывала в этих краях и слухи, доходившие до меня, не изобиловали подробностями.

- Ах, простите, мисс! – Воскликнул он сконфужено. – Совсем заврался, старый дурак… Говорю же, всё эта Фанни! Никак мы нынче не ждали такой суеты. Прихварывает барыня, уж каждый день спрашивает, когда наконец приедете.

Я сдержанно улыбнулась. Нетерпении графини Рэвенскрофт было поистине безграничным, учитывая, что полученное мной письмо, подписанное её рукой, покинуло поместье около десяти дней назад. Нельзя сказать, что сборы мои были долгими.

- Так что насчёт северного крыла, Том? И что видела бедняжка Фанни?

Прежде чем мой провожатый успел ответить, мрак вокруг нас растворился в ослепительной вспышке. Мир как будто появился заново из первозданной тьмы и оказался неожиданно чётким, подвижным и живым. В это короткое мгновение я успела рассмотреть спину лошади, вскинутую от испуга голову умного животного и насторожённые уши, свесившийся край тента, растрёпанную листву окружавших нас деревьев и, - к моему огромному изумлению, - камень ограды. Мне казалось, что до Торнвуда ещё далеко, но ворота, отделявшие владение Рэвенскрофтов, были прямо перед нами. Впрочем, я понятия не имела, насколько длинна аллея, ведущая к парадному крыльцу.

Свет померк столь же резко и стремительно, как вспыхнул, во вновь сомкнувшейся над нашими голова ненастной ночи оглушительный рокот раскатился окрест будто рёв гневливого божества. Если молния привела нашу лошадку в ступор, гром поверг её в неистовство ужаса. Я сама в страхе, что повозка опрокинется, изо всех сил вцепилась в сидение, но Томас опытной рукой придержал дёрнувшуюся было в галоп кобылу.

- Фанни молодая дурёха, собственной тени напужалась, - сурово отрезал он, выравнивая ход двуколки и направляя её в аллею. – Моя Элси и то поумнее будет, - прибавил он, судя по всему, имея ввиду лошадь, которая прямо сейчас, преодолевая природную робость, покорно мчала нас к дому. – А в северное крыло мы не ходим, мисс. Не ходим и всё, нехорошо там.

Стало понятно, что большего мне от него не добиться, и я попыталась развлечь себя рассматривая окрестности, что было делом крайне затруднительным. Не частые вспышки молний нет-нет да освещали высокие стволы старых каштанов, чьи густые кроны, клонимые ветром и дождём, напоминали призраков, пляшущих на плитах древнего склепа. Каждый новый раскат грома заставлял Элси дёргаться, а двуколку подпрыгивать, и мне тоже стало не до разговоров. Я ощутила, что вымокла до нитки и дрожу как в лихорадке, плед и шаль, накинутая на плечи, отяжелели от воды и больше не давали защиты от непогоды.

Не успела я ощутить себя окончательно и бесповоротно несчастной, как деревья расступились и я впервые увидела Торнвуд.

В самом сердце бушующей ночи он лежал передо мной как гряда вековечных меловых холмов, поросших дёрном и вереском, как нечто незыблемое, громоздкое и, вместе с тем, величественное. Тёмный силуэт, украшенный пиками готических шпилей, мрак ещё более плотный и непроницаемый, чем сама безвременная мгла, окружающая нас. Огни, освещавшие окна главного корпуса, создавали ощущение, что особняк наблюдает за нами десятком горящих глаз, как лежащий на земле великан или дракон, терпеливо поджидающий, пока беспечная жертва приблизится.

Мне было известно, что Торнвуд – древнее место. Старый замок возвышался здесь со времён нормандского завоевания, но изнеженные потомки, не помышлявшие более о защите от набегов иноземцев, сочли почтенную рухлядь не самым удобным местом для проживания, и в начале восемнадцатого столетия один из предков Оливии Рэвенскрофт разобрал угрюмый донжон со всем почтением, использовав старые булыжники для того, чтобы перестроить фамильное гнездо согласно моде и соображениям практичности.

Хотя Торнвуд сменил свой облик, в нём всё ещё угадывалась крепость, неприступная и мрачная, которая так же мало склонна выпускать наружу свои секреты, как впускать внутрь посторонних.

Пока мы ехали по мощённой гравием дорожке между подстриженных тисов, создавших невысокую крепостную стену вокруг особняка, я ненадолго ощутила себя Эмилией Сент-Обер, влекомой роком навстречу неизбежной судьбе. Чтобы до конца следовать роли мне полагалось свалиться в обморок на руки дворецкому, как только он откроет дверь. Но дрожь, сотрясавшая моё тело, была вызвана лишь холодом. Я не испытывала ужаса, я ждала. Пожалуй, это было ещё страшнее.

- Добро пожаловать, мисс Лоуэлл.

Как только я вместе с мои багажом оказалась на огромном крыльце Торнвуда, где без труда могла выстроиться рота солдат, мой верный Том покинул меня, чтобы устроить на ночлег Элси, а затем отдохнуть и сам. Меня передали с рук на руки: передо мной прямил спину другой старик, в отличие от кучера одетый благородно и дорого, и взиравший на меня сверху вниз с профессиональным пренебрежением. Мне пришлось решительно шагнуть мимо него, чтобы заставить его посторониться, - кажется дворецкий колебался, стоит ли впускать меня через парадный ход, рискуя залить весь холл стекавшей с меня водой.

- Добрый вечер, - ответила я, оказавшись под крышей и наконец развязывая раскисшие тесёмки капора. – Пожалуйста, распорядитесь внести мои вещи, мне будет досадно, если их смоет.

- Разумеется, сию секунду всё будет сделано.

Старик выглядел несколько уязвлённым, но я отметила легчайший отблеск румянца на бледных чопорно запавших щеках. Похоже, мне удалось застать его врасплох.

- Ходжес, к вашим услугам, - он отвесил легчайший поклон, какой только мог себе позволить, и вновь уставился на меня с явным сомнением. – Госпожа просила проводить вас в гостиную как только вы прибудете, но…

- Но мы не хотим устроить в гостиной госпожи Рэвенскрофт потоп, упаси нас Господь, - продолжила я за него с решительной улыбкой. – Полагаю, мне стоит для начала сменить платье.

Последовала ещё одна заминка, пока внутри Ходжеса долг сражался со здравым смыслом. Наконец он кивнул, - что было легко спутать с ещё одним поклоном и, возможно, это он и был.

- Вы правы, мисс Лоуэлл, это будет благоразумно.

- Благоразумие моё второе имя, - я одарила его одной из своих ангельских улыбок, которые мои тётушки находили столь же приятными, как мои глаза. – В моём возрасте это всё, что мне остаётся.

Никак не отреагировав на последнее замечание, Ходжес обернулся к слуге, успевшему явиться нам на подмогу и указал ему на моё добро, находившееся, надо заметить, в куда лучшем состоянии, чем я сама. Я не успела взяться за дорожную сумку, Ходжес опередил меня, подхватив часть багажа с похвальной для его возраста лёгкостью.

- Наверх, мисс. Ваши покои на втором этаже, в самом конце коридора, почти напротив спальни мистера Марони.

Я понятия не имела, кто такой этот Марони, и в тот момент это интересовало меня ещё меньше, чем красота помещения, в котором я находилась. Когда зуб не попадает на зуб от озноба сложно испытывать восхищение от таких непрактичных вещей, как золото и бархат.

Пока мы поднимались по широкой скруглённой лестнице, похожей на русалочий хвост, каждая ступенька которой была покрыта толстым ковром, я видела вокруг себя множество удивительных вещей: идеально отполированные перила из ценного дерева, изысканную резьбу, хрустальные подвески огромной люстры, озарявшей холл со сдержанной торжественностью. Видела ряды однообразных портретов на стенах во втором этаже, но лишь позднее я смогла как следует отдать им должное.

В первый раз путь до моей комнаты показался мне невероятно долгим. Всё ощущалось как в тумане или бредовом сне: да и чем иным мог оказаться этот помпезный, неуместно огромный дом? Когда дверь комнаты, которую мне на протяжении последовавших недель предстояло называть «моей», наконец распахнулась передо мной, я едва стояла на ногах и с трудом могла дождаться, пока Ходжес оставит меня одну.

- Я приду за вами через полчаса.

С этим предупреждением дворецкий удалился, а я смогла выдохнуть и оглядеться по сторонам.

Комната была небольшой и я, при всём желании, не могла назвать её уютной, но в ней было всё, в чём я нуждалась: кровать, узкий платяной шкаф, два стула, небольшое бюро с широкой поверхностью для письма и камин, огонь в котором радостно пылал, обдавая меня блаженным жаром. Я сбросила шаль и расстегнула пелисс, шагая ближе к очагу. От шерсти тотчас пошёл пар и в ноздри мне ударил запах мокрой овцы, горящих сосновых дров и раскалённого угля. Дымоход чуть свистел и немного чада попадало в спальню, но это было совершенно неважно, пока мои заледеневшие руки оттаивали над живым теплом.

Блуждая взглядом по своим владениям я заметила в углу у окна круглый столик с пустым тазом, графин с водой и туалетные принадлежности. Гроза снаружи начинала успокаиваться, но зарницы всё ещё тревожно вспыхивали над крышей тёмной громады северного крыла. Оно простиралось прямо передо мной задумчивое и молчаливое – «место, куда мы не ходим», как сказал Том.

Я протянула руку к шее и медленно выпростала из-под платья своё единственное украшение. От лёгкого нажатия на пружину скрытого механизма медальон плавно раскрылся на две створки: на меня смотрело юное лицо, напомнившее мне о милой Люси, но носившее отпечаток сходства с моими собственными чертами.

Моя милая Джейн, разве ты могла представить себе, что я когда-нибудь окажусь в Торнвуде?

Глава 3 Встреча с графиней Рэвенскрофт

Проблема выбора туалета к чаю никогда не будет терзать вас, если в вашем гардеробе всего три платья.

После того как я избавилась от дорожного туалета и освежила лицо и руки холодной водой из кувшина, мне оставалось распаковать свои скудные пожитки и переодеться в сухое. Несмотря на все мои предосторожности, одежда слегка помялась за время пути, впрочем, я сочла, что при подобных обстоятельствах лёгкая небрежность будет мне прощена. Да и не могла же я всерьёз рассчитывать, что намётанный глаз графини не различит следов не первой перелицовки, куда более красноречивых, чем складки и замятины?

На то, чтобы переменить сорочку времени не оставалось – пришлось бы перешнуровывать корсет, – поэтому я сменила нижние юбки на сухие и чистые и надела более тонкие чулки, украшенные изящной вышивкой в цвет ткани. Вынутое из сундука платье было почти неотличимо от того, в котором я путешествовала, не считая небольших деталей, вроде формы пуговиц и манжет. Тёмно-зелёное, оттенка поздней травы на пустошах графства, оно не делало меня привлекательней, но и не подчёркивало недостатков.

Я как раз переплетала волосы, укладывая тёмную непослушную копну так, чтобы не было заметно, насколько моя шевелюра успела вымокнуть, когда раздался сухой и короткий стук. Не было нужды смотреть на циферблат часов, чтобы удостовериться: отведённые мне полчаса миновали.

- Минуту!

Крикнула я, возвышая голос. За дверью всё стихло, но я знала, что он дожидается меня, прямой и непреклонный, каким и положено быть первоклассно вышколенному слуге в столь почтенном доме. Я коротко ухмыльнулась своему отражению в зеркале: нам нечем было порадовать друг друга, но мы обе давно смирились с таким положением дел.

Перед тем как покинуть комнату, я задержалась ещё на несколько секунд, проверяя, что маленькая записная книжка в посеребрённом окладе, к которому на короткой цепочке крепился изрядно сточенный карандаш, находится у меня в кармане. Теперь я была готова к встрече с графиней Рэвенскрофт и её домочадцами.

- Ужин в Торнвуде подают ровно в семь вечера, мисс. Но в связи с сегодняшними событиями… - Ходжес многозначительно умолк и покосился на меня, как будто проверяя, что именно успел разболтать Томас за время дороги, но моё лицо являло собой маску непроницаемой вежливости. – Госпожа приказала сервировать стол только сейчас.

В том, как старый дворецкий даже не пытался сделать вид, что трапезу отложили ради моего приезда, было нечто очаровательное. Я вдумчиво кивнула своему провожатому, который уверенно вёл меня пугающими и величественными коридорами поместья, в которых я непременно буду путаться ещё неделю. Пока мы следовали в гостиную, у меня появился шанс ещё раз пройтись взглядам по лицам из фамильной галереи, а я нисколько не сомневалась, что из золочёных рам на меня высокомерно взирали именно они: предки графини Рэвенскрофт.

Здесь были представлены в основном мужчины, чему не стоило слишком удивляться. Вероятно, несколько парадных портретов с детьми, собачками и прислугой украшали собой комнаты, в которых принимали гостей. Нет, эта стена была не для демонстрации роскоши и трофеев, это была генеалогическая сводка - от первых Рэвенскрофтов в полном доспехе на фоне знамён, выписанных менее искусной кистью мастеров Раннего Возрождения до длинноносых брезгливо сморщившихся помещиков, изображённых со всем блеском, на какое был способен льстивый и опытный современник.

Одна картина, висевшая чуть поодаль, с другой стороны лестничной площадки, привлекла моё внимание настолько, что я попросила Ходжеса задержаться. На ней на фоне тёмных горных пиков, напоминавших романтические Пиренеи, стоял мужчина средних лет с властным, неуловимо отталкивающим выражением на лице, которое можно было назвать чрезвычайно привлекательным и мужественным. Пожалуй, лишь чрезмерно пухлый рот с брезгливо отвисшей нижней губой портил впечатление, да прищуренные глаза под тёмными ресницами были слишком пронзительными.

- Сэр Лайонел, седьмой барон Рэвенскрофт, - негромко проговорил дворецкий за моей спиной, не дожидаясь вопроса. – Пройдёмте, мисс, вас ждут.

Напоминание прозвучало неожиданно мягко, как будто Ходжес более заботился о том, чтобы увести меня от портрета, чем о соблюдении правил приличия.

Так вот он, зловещая Синяя Борода Торнвуда. Словно загипнотизированная этим взглядом со старого холста, я с трудом отвернулась и поправила сползшую с плеч шаль, чувствуя, как меня пронзает озноб. Я не верю в сверхъестественное. Мой опыт и моё образование, самый мой разум противится мысли, что человек, способный познать материю, покорить природу, проникнуть в самую суть вещей, является только слепой игрушкой в руках неведомых сил. Однако некоторые предметы и явления обладают, судя по всему, такой властью над нами, что при столкновении с ними мы невольно переживаем собственную ничтожность.

- Ах… Ну вот она наконец!

Малая гостиная была относительно небольшой комнатой, чьи высокие окна выходили сад, сейчас скрытый ночью и непогодой. Здесь, по-видимому, собирались члены семьи и немногочисленные близкие гости в дни, когда в поместье не устраивали приёмов. Простое, но тщательно продуманное убранство свидетельствовало о прекрасном вкусе и больших деньгах, которые были в него вложены. Мебели было немного, но каждый предмет выполнял свою функцию: толстый ковёр покрывал полированный паркет между двумя софами во французском стиле, стоявшими друг против друга, перед просторным камином, в котором весело трещали целые поленья, лежала медвежья шкура и стояло два кресла. Ещё несколько кресел располагалось у старомодного клавесина и рядом с софой, на которой почти лежала, откинувшись на спинку в полном изнеможении, желчного вида худощавая женщина.

Я не сразу узнала тётушку Оливию: моё воспоминание о ней никак не хотело накладываться на невзрачный облик этого невротического скелета в лиловой парче и рукавах-буфах. В конце концов, именно это пристрастие к ярким туалетам по последней моде, от которого она не избавилась даже здесь, в добровольном изгнании, заставили меня принять тот факт, что передо мной была именно графиня Рэвенскрофт.

- Эмма Лоуэлл! – воскликнула Оливия Рэвенскрофт, приподнимаясь навстречу и усаживаясь прямее, с поддержкой расторопной молодой служанки. – О, моё дитя, какое счастье, что ты здесь!

Боюсь, улыбка, мелькнувшая на моём лице, была слишком скептической, но я не могла легко отнестись к страданиям ближнего своего, даже если их причиняли лишь скука и горячечное воображение. Я приблизилась к тётушке, чтобы заключить её безвольную старческую руку в крепкое и твёрдое пожатие. Пальцы Оливии были ледяными, а ладонь вялой - она легко выскользнула из моей руки, стоило разжать хватку.

- Прошу прощения, если заставила ждать, ваша светлость… Я сделала всё, от меня зависящее, чтобы прибыть вовремя.

Кажется, графиня вовсе не заметила лёгкого укола в моих словах, она тихо всхлипнула и закрыла глаза кружевным батистовым платком, а затем снова упала на спинку кушетки и залилась слезами. На секунду мне подумалось, что этой женщине следовало повидаться с доктором или священником, никак не со мной, женщиной, не обладавшей никакими специальными знаниями, чтобы облегчить её муки.

Хотя запах, который я ощутила, когда вошла, такой знакомый и едва уловимый, говорил о том, что некоторое облегчение графиня уже получила: в гостиной отчётливо ощущался тонкий аромат лаванды и лауданума.

Пока девушка хлопотала над своей хозяйкой, приводя её в порядок, я успела бегло оглядеться и только теперь заметила ещё одного участника этого действия: на кресле, расположенном между второй софой и камином, закинув длинную ногу с острым коленом поверх другой, сидел мужчина не старше тридцати лет. Оливково-смуглая кожа выдавала в нём уроженца более тёплых краёв, чем наши, лицо в обрамлении волнистых тёмных волос, чуть более длинных, чем дозволялось модой, было спокойным и слегка раздражённым, как будто он не первый раз был свидетелем подобной сцены и успел утомиться представлением. Заметив моё внимание он наклонил голову и улыбка тронула уголки его красиво очерченных губ, точно незнакомец признавал во мне соучастника, сестру по несчастью.

- Боже мой, - прогундосила графина весьма неаристократично продув нос и вновь обретя способность говорить. – Я ведь помню тебя совершенной крошкой… Ты всегда была такой ответственной девочкой, Эмма, такой серьёзной и хорошенькой. Ты и сейчас…

Осекшись в своём потоке чувствительного красноречия, Оливия Рэвенскрофт умолкла, смерив меня сочувствующим, но благонамеренным взглядом и милосердно сменила тему.

- Я помню ваши визиты в Лондоне, ваша светлость, - отозвалась я. – Вы видели наш дом в Литтлфорде, кажется, тоже? Однажды…

- Да, да… Литтлфорд - ужасно скромное место! А ведь твой отец был таким блестящим человеком, таким образованным… Моя бедная Мэри, мы были уверены, что он сумеет обеспечить её счастье, всех вас…

Моё участие в разговоре казалось совершенно необязательным. Возможно, все графини говорят именно так, но я могла лишь терпеливо ожидать, когда мне позволят вставить слово, если это вообще потребуется.

- Но, после того что случилось, право, я не могла больше ничем помочь. Питер навлёк на себя гнев епископа, не знаю уж, почему он не мог просто отказаться от своих слов, когда ему любезно предложили забыть обо всём. Твой отец невероятно упрямый человек Эмма. Твердолобый, как вся его родня.

Оливия умолкла, как будто решительно умывала руки перед желанием Питера Лоуэлла погубить самого себя. Я натянуто улыбнулась, сжимая заложенные за спину руки так, что полукружья ногтей отпечатались на ладонях. Не успела я войти в этот дом, как мне несколько раз напомнили о моём незавидном положении и прочли лекцию о грехах моего родителя, прелестно. По крайней мере это отвлекло графиню от переживаний и, похоже, окончательно привело в чувство.

Ничто не может взбодрить нас так, как возможность пройтись по недостаткам ближнего своего.

- Я уверена, мой отец служит Господу в Литтлфорте так же хорошо, как он делал бы это в любом другом месте, ваша светлость.

- Господь всемилостив и всеведущ, дитя моё, но он не помогает тем, кто сам отказывается от помощи. Если бы твой отец не был таким несговорчивым, вы с сестрой имели бы отличное приданное и тебе не пришлось бы думать о выборе подходящей партии в свои… Сколько тебе теперь? Двадцать четыре? Двадцать пять?..

Озабоченная моим бременем старой девы, графиня не заметила, как краска сбежала с моего лица при упоминании о Джейн, но, по счастью, мне удалось быстро совладать с собой.

- Я благодарна вам за заботу, ваша светлость, но сейчас я должна позаботиться о вас. Ради этого я приехала.

Лицо графини вдруг просветлело и смягчилось, как это бывает даже с самыми бессердечными старухами в моменты, когда что-то случайно трогает их очерствевшие души. Не думаю, что Оливия Рэвенскрофт была такой уж жестокой и безразличной, скорее, в ней говорил голос крови, ставивший её выше остальных.

- Ты так похожа на мать, моя девочка… Она тоже всегда заботилась о других прежде, чем о себе. Я совсем заболтала тебя, а ведь ты устала после долгого пути и, конечно же, голодна. У меня нет сегодня аппетита, я выпью свой чай здесь, пока вы отужинаете… Мистер Марони, - она вдруг перевела взгляд на молчаливого мужчину в кресле и жестом, как домашнего питомца, подозвала его ближе. – Анри Марони, гувернёр моего внука Эдди. Эмма Лоуэлл, дочь моей троюродной кузины. Анри, проводите Эмму в столовую, будьте добры… Фанни, а ты поищи мои нюхательные соли!

Я скользнула более пристальным взглядом по лицу девушки, прислуживавшей графине, впервые заинтересовавшись её персоной. Это была миловидная особа не старше двадцати с румяным и выразительным лицом. Было заметно, что она также недавно плакала: пушистые ресницы слиплись, а щёчки казались сухими и обветренными. Из-под накрахмаленного чепца виднелись пышные тёмно-русые кудри.

Фанни взглянула на меня почти испуганно, как выбежавшая на лесную лужайку олениха, и почти тотчас отвернулась. В этот же миг я ощутила тепло, исходящее от тела подошедшего ко мне вплотную Марони. Мы были почти одного роста - он возвышался надо мной не более чем на ладонь, - но я привыкла не смотреть на мужчин снизу вверх. Его рука, протянутая для моего удобства, казалась надёжной и крепкой, как он сам, и я с удовольствием оперлась на неё, не ощущая неловкости, обычной для чужих людей.

- Какое счастье, что вы здесь, - его приглушённый до шёпота голос, когда он слегка склонился к моему плечу, звучал забавной пародией на восклицание графини, но, на удивление, ощущался более искренно, чем её слова. – Мы не чаяли дождаться, когда вы наконец явитесь и расколдуете нас всех. Идёмте, я познакомлю вас с главным кошмаром Торнвуда, пока его не отправили спать.