Тигиштар.

Вор Судеб.

Солнце в полуденном зените сжигало тени. И тени тлели, истончались и прятались. Прятались в дыхании койота, меж перьев орла и в крови змей. Заснеженные пики гор надменно взирали с линии горизонта, кривые и острые, как зубы крокодила.

Степь раскинулась, как шкура кобры — изумруд и ржавчина под солнцем. Изредка мелькали скрученные, похожие на нарывы невысокие деревья.

Старый орк прищурился, поправил колчан, постучал по черной тетиве. Он помнил этот день, как и тысячи предыдущих. Возможно, что память была ему наградой от предков, но сам он думал иначе. Иссушенные временем пальцы коснулись спутанных седых волос.

Мужчины его племени не носят волос. Это удел женщин и детей.

И пусть его тело напоминало скелет, укрытый жилами, каждая морщинка воплощала событие, которое он когда-либо видел.

И сейчас он шел по следу. Обрубленным носом он втягивал раскаленный воздух с запахом железа, пота и вонью варгов.

Он чуял жажду битвы и наживы. Старый орк улыбнулся потрескавшимися губами. Чуять – не значит чувствовать. Но помнить — значит почти чувствовать.

Он шел неспешно, погруженный в события своей молодости. Когда он был высок и быстр. Когда он был вождем и сам ходил в набеги. Тогда ему тоже была нужна слава, а теперь… Он шел к обугленному селению, чтобы забрать то, что осталось. Нет, он не считал себя мародером, он искал вещь иного толка. Лекарство. Словно эхо, в памяти прозвучал смех того, без тени. «Ты будешь жить так долго, пока не совершишь что-то по-настоящему достойное!»

Из воспоминания старого орка вырвал стон. Мужчина полз ему навстречу. Глаза — обезумевшие от боли. Пальцы цеплялись за сухую траву. Позади тянулась алая тропа и обрубки ног. Он полз от самого селения.

Тигиштар натянул стрелу. Чёрная тетива коснулась щеки. Он заглянул в глаза человека — и увидел: зрачки уже стекленели. Смерть почти пришла.

Орк задержал дыхание. Украдёт ли он судьбу этого человека, если завершит его путь? Но человек уже ушёл. Путь кончился до того, как тетива успела спеть.

Что ж. Намерение важно не меньше, чем действие. Может, так даже лучше.

Невысокие дома из камня и дерева были чужды для сына шатров. Но люди жили иначе — они окапывались и обживали каждый кусочек отбитой у орков земли. Камень и дерево наверняка добывали у склона гор. Люди живут тем, что очеловечивают всё вокруг себя, даже то, что в этом не нуждается. Это было заметно по груженым материалами повозкам, что встречались на каждом шагу, почти у каждого дома. Волов, так называлась скотина, которую люди привели за собой, скорее всего забрали орки. Силу этих животных уважали. В центре селения лежала обрушенная часовня какого-то человеческого божества. Но раз оно не могло постоять за тех, кто в него верит, то грош цена такому божеству. Поэтому во взгляде на храм Тигиштар не ощущал сочувствия.

Старый орк больше не был высок — жизнь согнула его, приравняв ростом к людям, и он научился этим пользоваться, незаметно ступая меж высокой желтой травы, прямо к дымящемуся и разоренному людскому селению. Его глаз и ушей не коснулась старость, и он отчетливо видел каждое тело. Мужчины и старики лежали в неестественных позах с жалкими кусками железа в руках, недостойными называться оружием. Женщин и детей он не видел, скорее всего их увели для продажи в рабство.

Но Тигиштар знал, что забрали не всех. Знал, что орки торопились поскорее убраться, пока не прибыла гвардия

Серых Лордов.

Тигиштар предпочел бы не встречаться с ними.

Серые Лорды отвоевывали себе место постепенно, тесня его народ, и племена не чурались мести за каждый клочок отвоеванной у них земли.

Но не месть интересовала Тигиштара, ведь он давно был научен быть выше этого чувства. И, осмотрев деревню на отсутствие гвардии Серых, он вошел в селение и, медленно ступая от дома к дому, от частокола к частоколу, прислушивался. Остановившись у одного из домов, он проскрипел, как старый дуб на ветру:

— Выходите, — тишина была ему ответом. Лишь пламя пело свою песнь потрескиванием угольков. — Я слышал вас.

Снова тишина. Старый орк медленно пошел к покосившемуся зданию, и оттуда выскочил белокурый кудрявый мальчишка лет десяти, волоча за собой железный меч.

— Я не дам тебе забрать меня в рабство! — воскликнул он звонким мальчишеским голосом. Слова давались ему через силу, а его дыхание было сбивчивым, но он всё же смог продолжить. — Когда я вырасту, смерть — это самое малое, что ждет твой народ!

— Если... ты вырастешь, мальчик. Если... — проскрипел орк, усмехнувшись и убрав лук за спину, подошёл практически вплотную. Мальчишка был хил и болезненно бледен. Темные мешки под глазами и множество ссадин. Орк поморщился. Этот паренек не годился. Он попытался пройти внутрь дома, но мальчишка описал полукруг полоской стали. Тигиштар раздраженно прохрипел:

— В сторону, мальчик, ты мне не нужен.

— Там ничего для тебя нет, тупой орк, — даже один взмах дался для мальчика с трудом, и он начал тяжело кашлять. Орк, пожимая плечами, положил лапищу на лицо мальчика, оттолкнул его в сторону и, не удостаивая отпрыска больше взглядом, приоткрыл дверь.

А затем — кряхтя, отскочил в сторону. Маленькая курносая девочка с иссиня-черными волосами пролетела мимо с зажмуренными глазами, размахивая перед собой маленьким узким ножом.

Тигиштар оценивающе всмотрелся в её хрупкое тельце и, поймав её за волосы, поднял на уровень глаз. Испуганная, она воткнула нож ему в запястье и взвизгнула от непонимания происходящего. Старый орк поморщился, но руки не разжал.

Он чуял боль потерь. Ярость. Страх.

И потенциал.

Да... он возьмется ее обучать, и она поможет ему, если не умрет.

Он снял с пояса мешок и, как тряпичную куклу, опустил туда девчонку, пропуская мимо ушей протестующие визги. Закинул за спину, развернулся и, вытащив из запястья нож, отбил выпад поднявшегося мальчишки.

Что-то в этом мальчике было такое, что трудно было разглядеть, и Тигиштар не стал всматриваться — орк принюхался. Он считал, что настоящую силу видно сразу. За юным отроком не просматривалось ни капли мощи. И всё же этот странный флер от разгоряченного и болезненного тела намекал орку, что списывать со счетов маленького бойца не стоит. Мальчик, тяжело дыша, взмахнул мечом еще раз. Орк сделал шаг назад, и мальчишка провалился вслед за мечом наземь.

— Ты жалок, — усмехнулся орк и переступил через его тело. Пацан закашлялся и попытался встать, но не смог.

Орк пошел прочь.

Пройдя метров сто, он услышал истошный вопль. Тигиштар обернулся и увидел мальчишку, что, ковыляя, бежал и волочил за собой меч.

— Отпусти её! — прокричал он и снова взмахнул мечом. Меч выскользнул у мальчишки из рук и улетел куда-то совсем в сторону, а мальчик, закашлявшись, упал на колени. Старый орк хмуро кивнул.

— Поди прочь. Я не хочу тебя убивать.

— Зато я хочу тебя убить, — тихо ответил мальчишка и зло посмотрел ему в глаза. Радужка его глаз была ярко-синей, за одним исключением. Правый глаз был сине-карим. Симметрично, словно два разрубленных и сшитых вместе. Кусок сапфира, утонувший в земле. Тигиштар не удивился мурашкам, которые побежали у него по спине. Он услышал в этом голосе — голос своего прежнего господина. Не сам голос — то, что стояло за ним.

Орк развернулся и пошел прочь.

На самом деле он не был уверен, что это то, что ему нужно, именно эти дети. В конце концов, это были не его первые ученики. Ему нужны были человеческие щенки, орочьи не подходили на уготованную им роль, а других детей в этом разграбленном селении он не чувствовал.

Девчонка некоторое время пиналась ногами в спину, вопила, но через час она осипла, выдохлась и уснула. Орк понял это по её выровнявшемуся сердцебиению. Хмыкнул и оглянулся назад. Пацан плелся следом, в трехстах метрах. По нему было видно, что он хотел бы идти быстрее, может даже бежать, но не мог. Тигиштар отметил, что одно плечо мальчишки было опущено — это означало, что при всей своей немощи пацан продолжал волочить меч.

Однако трава была высокой, и он не мог сказать этого наверняка.

Впрочем, меч его не волновал, Тигиштара беспокоил след, который клинок оставлял за собой. Скошенная трава под тяжестью меча — довольно явный след. Такой явный след Серые не проморгают.

Тигиштар вздохнул и сел на землю. Солнце катилось к западу, а идти нужно было еще долго. В иных обстоятельствах он преодолел бы этот путь в три раза быстрее, а то и в четыре. Он мог бы подуть в рог, и Р"тъяр — варг примчался бы к нему и унес его куда подальше от земель Серых Лордов. Но Р"тъяр терпеть не мог людей. Старому орку хватило и того случая, когда варг сожрал одного из его предыдущих учеников. Поэтому Тигиштар все сделает сам.

Тигиштар коснулся запястья. Рана затянулась, как и прежде. Как и всегда. Впрочем, его тело помнило раны и похуже.

Орк коснулся земли и загреб в руку черного песка, подул на ладонь. Пыль разлетелась, а вот кусочки железа остались. Эта земля тоже знала времена похуже. Орк поднял голову к небу и зевнул, смахнул кусочки железа и лениво посмотрел на приближающегося мальчишку.

Золотые кудри повисли, по лицу стекал пот, ноги дрожали и подкашивались, но тот тянул меч двумя руками.

Орк сунул руку в одну из поясных сумок и достал кусок вяленого мяса.

— Держи, Рахч, — и кинул пацану к ногам.

— Что это? — спросил парень. Он был вымотан, у него не было сил даже на гнев.

— Это чтобы ты не стал Жак' Рахч, — скривился орк.

— Жак' Рахч?

— Жалкий червь.

Глаза вновь пацана вспыхнули яростью, и тот поднял меч над головой. Орк, прищурив один глаз, пощелкал языком. Пацана повело в сторону; он упал и, смешно дрыгая ногами, уснул.

Тигиштар, сплюнув в сторону, встал и, подобрав кусок мяса, оскалился.

— Жак'Рхач, — повторил орк, склонившись, чтобы забрать меч из всё еще сжимающей его руки.

Глаза пацана открылись, и тот грязными пятками ударил старого орка. Точнее, попытался. Ибо орк, отметив зарождающееся движение, одобрительно кивнул, перехватывая пацана за обе лодыжки:

— Был не прав. Просто Рхач, — и, хлесткой пощечиной, оглушил отрока, закинул его в другой мешок, перевязал шнурком от своего сапога, ибо веревки у него больше не было.Пристроил его рядом с другим.

Покрутив меч, что в руке Тигиштара казался ножиком, орк широкими шагами пошел вглубь земель, принадлежащих племенам орков.

Тигиштар преодолевал путь с необыкновенной легкостью. Его шаги были широкими и легкими, как у кошки, словно за его спиной ничего и не было. Он неустанно двигался сквозь степь, наблюдая, как солнце медленно катилось от зенита к закату, минуя саблезубых пум, бизонов, ланей. Хищники не нападали на орка, ибо каждая тварь знала его запах и не рискнула бы с ним связываться, но и бежать они не торопились. Глаза саблезубых кошек недовольно блестели из сухой травы. А вот дичь, напротив, бежала сразу же.

Однако старый орк не терял духа, в конце концов, он всегда мог попытаться поймать кошатину или косулю-другую на водопое, уподобившись крокодилам и аллигаторам.

Сытое существование также обеспечивали ловушки, которые он научился изготавливать каких-то восемьсот лет назад.

Он скучал по настоящей охоте. По бегу наперегонки с варгом за зайцем.

И ничего не мог поделать.

Он научился довольствоваться тем, что имеет. И если это не было силой, то он не знал, чем это было.

Впереди был старый лес, дремучий и жуткий на вид. Тигиштар любил его. Тот лес был столь древним, что духам, населяющим его, было плевать на орка с его проклятиями. Лес жил по своим правилам — деревья меняли свое местоположение, а земля вообще в любой момент могла стать топью. Темные скрюченные ветви дубов и деревьев, названий которых он даже не знал, рвались к солнечному свету, а кроны были столь густыми, что под ними ложилась плотная, почти ночная тень. Похожие на пляшущие фигуры, они корнями в причудливых жестах вгрызались в землю, словно ей не принадлежали. Тигиштар часто ловил себя на мысли о том, что лес посреди степи — явление необъяснимое. Само его существование должно было бы удивлять, но орк не удивлялся, ведь Тигиштар знал, что этот лес был всегда. Он корнями прорастал откуда-то из прошлого, пробиваясь куда-то намного дальше будущего.

Здесь он мог встретить давно умерших друзей, а с некоторыми даже поговорить.

Степь перетекала в лес резко, словно тот был каменной стеной посреди пустыни. Он был темно-синего оттенка и с трудом вписывался в изумрудно-ржавый пейзаж.

Громадный койот сидел на границе леса и, облизываясь, зевал. А затем, прижав уши, чихнул.

Тигиштар улыбнулся, сунул руку в подсумок и протянул койоту вяленое мясо.

— Здравствуй, шаман. Здравствуй, Ша'Нгрилл!

Койот повернулся и, укусив себя за лапу, прорычал:

— Блохи — проклятье! — Койот яростно чесался. — Лучше бы в ворона превратился!

— Птички долго не живут, шаман, — ухмыльнулся орк и откусил кусок сам.

— Тебя блохи за яйца хоть не кусают, Тигиштарррр! Вот они это сущее прррроклятие, — ответил койот и хрипло пролаял, обозначая смех.

В мешках за спиной начали обеспокоенно шевелиться.

— Новый ученик? Тебя не напрррррягает, что они дохнут, как мухи, эти человеческие отпрыски. Взял бы лучше оррррка.

— Орк мне не поможет, друг, — хмурясь, ответил Тигиштар. — Арашкааны снова ходили в набег, и я кое-кого спас.

— Спас? Скоррррее отсрочил неизбежное. Ррррррядом с тобой его ждет более страшная смерть.

— Их.

— Гррр?!

— Их двое. Мальчик и девочка. Девочка сильна и бесстрашна. Но очень мала. Мальчишка — Рхач.

— Черррррвь, что корррррм для черррррвей. Ты не устал брать грехи на душу, Тигиштаррр Воррр Судеб?

Старый орк поправил мешки, вздохнул, оставив вопрос без ответа, и закинул остатки мяса в рот:

— Веди меня домой, шаман.

Они шли тропами, что знают лишь мертвые. Старый орк не ведал, оставался ли он в этом мире или шествовал через мир духов. Но ему казалось, что следуя за Ша'Нгриллом, его стопы касались Шартаара. Горизонт странно покачивался, и огоньки бесплотных глаз смотрели ему в спину, но, пытаясь разглядеть наблюдающих, Тигиштар слышал лишь шепчущий смех, и кровь как-то по-особому начинала стучать у него в висках.

Койот иногда оглядывался и улыбался звериной мордой.

Дети же бешено колотились в мешках и что-то кричали. Впрочем, как и все те, кого он насильно приводил сюда. Поэтому он привык не слушать чужие причитания.

Они осторожно миновали туман и топи, безмолвную голову великана, в глазах которой полыхал мертвенно-синий огонь. Она не имела определенных очертаний, и взор Тигиштара упорно скользил мимо, словно кто-то специально отводил взгляд старого орка.

Старый орк думал, что вся эта тропа была создана специально для него, потому что вокруг лежали переломанные клинки и разорванные знамена племен, которые он когда-то лично помогал покорять. Иногда он слышал песнь из самой глубины леса, но лес никогда не позволял ему приблизиться к источнику звука, оставляя для него только разные вариации этой тропы до его дома.

Ша'Нгрилл когда-то говорил, что дом в конце тропы существует только из-за Тигиштара и его заслуг перед духами.

Но эти его заслуги ни в коем разе не влияли на проклятье, которым духи «наградили» его.

Впереди показалась бревенчатая хижина, оплетенная корнями и мхом. Громоздкая, на вид неустойчивая, но внутри она была больше, чем казалась снаружи.

Койот сел и принюхался.

— Ты чуешь, Тигиштаррррр?

— Что я должен чуять, шаман?

— Здесь был твой старрррый знакомый.

— Все мои старые знакомые мертвы, Ша'Нгрилл.

— Но явно не этот.

Тигиштар напрягся, снял с плеча лук и потянулся за стрелой.

— Нет. Дррррруг мой, его уже здесь нет.

— Скажи мне, шаман, кто это был! — Тигиштар напрягся. Впервые за долгое время он занервничал.

И койот прорычал:

— Я не знаю.

— Ты не можешь не знать! — возразил старый орк, оскалившись.

— Ты прав. Но духи запрещают мне говорить.

— Хорошо. Если такова воля духов... Как думаешь, наш гость вернется? И как он прошел через лес?

Койот хрипло пролаял, обозначая смех.

— Не знаю, вернется ли он. Но лес явно не преграда для него.

— Хммм. В следующий раз я буду готов к его визиту, — сказал Тигиштар, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо. Шаман высунул язык, облизнул нос и насмешливо провыл:

— Нуууууу-нууууууу, мой друг. Даже лес не был готов к его визиту, а ты будешь?

Тигиштар коснулся спутанных волос и буркнул, убирая за спину лук:

— Буду.

— МОЖЕТ ТЫ НАКОНЕЦ УСЛЫШИШЬ МЕНЯ, ТУПОЙ ОРК! Я ХОЧУ ПИСАТЬ! — девичий голосок наконец пробился сквозь толщу мыслей в голове Тигиштара, и он одним движением сбросил с плеча оба мешка, откуда в тот же момент раздалось сдавленное «ой».

Ловким движением орк развязал мешок с девчонкой, которая не замедлила в тот же момент попытаться запрыгнуть ему на руку и укусить. Тигиштар легко уклонился, пихнул ее наземь и ухмыльнулся койоту.

— Боец, — одобрительно кивнул ей старый орк, подмигивая шаману. И развязал второй мешок. Пацан вылез не так быстро, потирая ушибленные места, посмотрел вокруг. Увидев койота, он сглотнул и спросил:

— С кем ты разговаривал? Здесь никого нет! Ты что, собираешься нас сожрать? Или скормить нас ему? — почти протараторил пацан, указывая на шамана.

— Рррррхач. Здесь есть я. И я не ем человечину, но я могу сделать исключение, — усмехнулся шаман.

— ТЫ РАЗГОВАРИВАЕШЬ! — удивленно завопила девочка так, что койот прижал уши, а старый орк прочистил оба уха.

— Я уже не помню, почему он разговаривает, но, когда он был орком, он был более молчалив, — усмехнулся орк.

Койот рассмеялся.

— Когда ты был моложе, ты и шутить-то не умел, друг.

Койот подошел к девчонке и, обнюхав её, облизнулся. Девочке это не понравилось, и она тут же зарядила шаману в глаз. Ша'Нгрилл от удивления сел и, мотая башкой, отполз назад. Тигиштар громко рассмеялся и смахнул слезу, выступившую от смеха.

— Я же говорил. Боец.

Койот, прищурив глаз, посмотрел в сторону мальчишки. Судорожно втянул ноздрями воздух. Всмотрелся еще пристальней. Открыл было пасть, желая что-то сказать насмешливое, а потом передумал:

— Ты нравишься духам. Хотя сейчас в тебе ничего такого, кроме твоего расколотого глаза.

Старый орк перестал смеяться. А мальчишка осторожно спросил:

— Почему ты не держишь нас?

— Чтобы вы скорее приняли неизбежное, — усмехнулся орк.

Мальчишка рванул девочку за руку. Они исчезли в чаще, оставив за собой лишь сломанные ветки да кашель.

Орк хмыкнул и пошел к хижине, на ходу бросая:

— Когда вернетесь, жрать будет нечего.

Дойдя до лежанки, орк провалился в сон.

Где ступила нога орка

Сны шли своим чередом — пятнами бессмыслиц и совсем уж странных небылиц. А потом — всё померкло, и Тигиштар оказался в твердыне своего господина.

Он стоял на вершине самой высокой башни и не видел горизонта. Чернота обволакивала мир плотным туманом. Воздух был мёртв — ни ветра, ни дыхания мира. Лишь тишина, в которой сердце билось глухо, как боевой барабан.

Гул крови в висках нарастал; туман пульсировал в такт ударам, будто дышал вместе с ним. И вдруг — звук: медный вопль боевого горна рассёк тьму пополам. Тот самый звук, что некогда возвещал прибытие господина.

Медный вопль затих, оставив после себя дрожь в тумане. И тогда он появился.

Сначала — очертания. Тьма будто сгустилась в человеческий силуэт, а затем проступили золотые нити — тонкие, как жилы света, оплетающие тяжёлые доспехи. Тигиштар узнал их прежде, чем увидел лицо. В этих доспехах он стоял когда-то рядом с ним. И против него.

Порыв ветра, которого не было, заставил туман дрогнуть. Длинные пряди волос, цвета запёкшейся крови, плавно разошлись в стороны, будто под водой. Глаза зажглись — не пламенем, а холодным светом, от которого кровь в венах старого орка обернулась льдом.

— Посмотри на себя, вождь. Ты — блеклая тень своей судьбы. Живой призрак своего позора.

— Я больше не твой вассал — мне незачем тебя слушать, — прорычал старый орк в ответ.

— Неужели? — губы Сатиила искривила та же знакомая насмешка. — Тогда почему в своей черепушке ты всё ещё называешь меня господином?

Тигиштар остолбенел. Холодная игла вошла в основание черепа. Ледяная паутина оплела мысли.

— Прочь из моих снов! — начал было орк, но его голос сорвался. Сатиил шагнул вперёд — не шаг, а внезапное исчезновение дистанции. Пальцы, холодные, как лёд, впились в его седые патлы и с силой пригнули голову, заставляя смотреть в эти серые бездны.

— Я победил тебя! — выдохнул Тигиштар, пытаясь вырваться.

— Победил? — голос Сатиила не изменил тона. — Я имею право на всё, что пожелаю, клятвопреступник. Тебе никогда не выпрямить спину.

Он сделал паузу. Наклонился ближе.

— Что тебе дала победа надо мной? Посмотри на свой народ. Кланы грызут глотки друг другу. Ты хотел свободы для орков? Твоё существование лишило их пути. Теперь они — звери. А ты — Вор Судеб. Бессмертный изгой.

В груди у Тигиштара что-то надломилось — не страх, а та стена, что сдерживала ярость, копившуюся веками. Низкий рык вырвался из его глотки, и он, не помня себя, впился пальцами в запястье Сатиила. Кожа под его лапой была гладкой и твёрдой, как полированный камень.

— Лорд Сатиил, — его голос был хриплым шёпотом, но в нём не дрогнуло ни единой ноты. — Я больше не твой слуга.

Могучим рывком, в котором была вся тяжесть его долгой жизни, он попытался швырнуть призрак через гребень стены. Но Сатиил даже не пошатнулся. Он лишь рванул орка на себя — не сопротивляясь, а подчиняя. И чернота за гребнем стены не поглотила их, а взорвалась ледяным ничто.

Возле лежанки сидел мальчишка. На его коленях покоился меч — слишком большой, слишком тяжёлый для таких рук. Орк плавно сел на край лежбища. Глаза мальчишки были подёрнуты дымкой бессонных ночей, а впалые щёки красноречивее любых слов говорили о голоде.

— Ну и почему ты не убил меня? — усмехнулся Тигиштар.

— Твоё запястье. Даже у орков раны не заживают так быстро, — прошептал мальчишка. — Ты какой-то особенный?

— Да, — спокойно ответил орк. — Но ты ведь даже не попробовал.

— Спящих не убивают. Так делают трусы, — возразил пацан, набирая силу с каждым словом.

— Сражаться на равных с тем, кто сильнее тебя — вот глупость, — прорычал орк.

— Если бы я смог убить тебя, то как бы я покинул этот лес? Куда бы мы ни бежали, мы возвращались к твоей хижине. К тому же, ты не собираешься нас убивать и есть, иначе давно бы уже сделал это.

— Ты не так глуп, рхач, — Тигиштар встал и растёр руками лицо, сбрасывая с себя остатки сна.

— Пока ты спал, ты назвал имя. Я знаю его. Это имя тёмного лорда. Говорят, он был сильнее любого из живущих. Ты что, знал его?

Вопрос повис в воздухе, острый и недетский. Тигиштар посмотрел на мальчишку — на его взгляд, в котором упрямство смешивалось с голодом не только физическим, но и к знанию. Слишком уж наблюдательный. Слишком уж любопытный. Прямо как тот первый.

Орк потянулся, и хруст в его суставах прозвучал громче, чем нужно. Ещё одно воспоминание, ещё один призрак.

— Да, — наконец выдохнул он. — Я знал его. И он был сильнее многих, но он не был сильнее всех.

— Ну конечно, иначе как бы его смогли убить, — ответил юный отрок, соглашаясь. А затем он встал, оставив меч лежать на полу. — А ты знаешь того, кто убил его? Говорят, это был великий воин.

Орк усмехнулся и грустно ответил:

— Знаю. Вот только тот орк не был великим воином, хоть и убил его.

Пацан задумался. Тишина затянулась, и парнишка тихо произнёс:

— Меня зовут Лэйт.

— И? — старый орк прищурился, ожидая продолжения.

— А как зовут тебя?

— Учитель.

— Что? — взгляд мальчишки мгновенно стал недоумевающим и злым.

— «Что, Учитель?» — ты хотел сказать, рхач, — оскалился орк.

— Я Лэйт, орк! И ты это запомнишь.

— Может быть. Но пока ты это не доказал, мальчишка.

Лэйт умолк, но его взгляд, ещё недавно полнящийся яростью, теперь лишь выжидающе изучал орка. И в этом взгляде не было и тени прежнего «тупого».

Уважение, — холодной монетой упала мысль в сознании Тигиштара. Он помнит пути его достижения.

И где-то в глубине памяти, будто эхо из иного сна, отозвался стальной голос: «Сила. Мудрость. И страх».

Покинув хижину, старый орк огляделся и, приметив необычную картину происходящего, улыбнулся.

Девочка спала, обхватив шею койота. Шерсть шамана была всклоченной, словно того долго гладили и чесали против шерсти.

Койот дремал, положив морду на передние лапы и изредка подёргивая ушами. Иногда его задние лапы тянулись к бокам, чтобы почесаться, но потом Ша'Нгрилл вспоминал, что на его спине спит девочка и недовольно урчал, негромко ворча о том, что блохи — это проклятье.

Орк бесшумно двинулся к корыту и присел на корточки. Вода, позабытая вчерашним ливнем, была тёмной и неподвижной. Он зачерпнул ладонью, но замер, увидев в воде другого. Крупные капли просачивались сквозь пальцы и рябью расходились по глади воды. Зелёные глаза старого орка столкнулись со своим отражением и Тигиштар, замерев, прищурился.

Из глубины на него смотрело лицо, вырезанное временем из старого дерева. Широкая переносица, просечённая шрамом, обрубленный нос, чьи широкие ноздри раздувались при каждом дыхании. Но больше всего — уши. Длинные, отвисшие мочки, испещрённые прожилками, как старые листья.

Растут всю жизнь... и после, — вспомнились слова учителя, старого боевого шамана, тыкавшего костяной палочкой в его тогда ещё короткие уши. Говорят, эльфы не стареют. Врут, поди. Всё живое изнашивается. Просто их срок так долог, что никто не доживает, чтобы увидеть, как их уши волочатся по земле, а носы клюют грудь.

Тигиштар не видел эльфов. Но теперь, прожив не один век, он с тоской думал, что, возможно, они и впрямь не стареют. Им неведомо это медленное, унизительное сползание в уродство, когда твоё же собственное тело становится тебе противно.

Он с силой провёл ладонью по лицу, смывая и воду, и наваждение. Взгляд упал на спящих — девочку, вцепившуюся в шамана, на хижину, где остался хрипло кашляющий мальчишка.

Ему предстояла охота. Мысль взять с собой кого-то из детей отпала сразу. Лэйт? С его кашлем спугнёт добычу, ещё не увидев. Девочка? Ступит три шага — и хруст ветки выдаст её с потрохами. Бесполезный народ.

Они были сырым материалом. Возможно, из него и выкуется ключ к его проклятию. Долгая жизнь научила его находить решения. Значит, надо обойти проблему, а не ломиться сквозь неё. Нет. В этот раз пойдёт один. Он научит их читать следы позже. Времени — предостаточно. Может, парень и впрямь научится ставить силки. Но девочка... Прятки. Мысль легла ровно, как клинок в ножны. Пусть считают это игрой. Пусть злятся. Голод и страх вышколят их лучше любого наставника. Они научатся красться, сливаться с лесом, читать знаки на земле — не потому, что он их научит, а потому, что от этого будет зависеть их жизнь.

Голова косули болталась из стороны в сторону, вторя потяжелевшей поступи Тигиштара. Койот ступал впереди, выбирая тропу, и тащил в зубах селезня. Мысли грызлись меж собой в голове старого орка, и он, насупившись, думал о лорде Сатииле.

Тигиштар не заметил, как оказался на пороге хижины, но слух орка резанула тишина. Он хорошо знал детей. Человеческие и орочьи отпрыски обладали свойством наводить шум, даже в бессознательном состоянии, и тишина не предвещала ничего хорошего. Старый орк сбросил добычу с плеч и оглянулся. Ша'Нгрилл стоял на трёх лапах и не двигался. Воздух стал тягучим и липким, мир замер, как парализованный, и тьма теней стала гуще, чем прежде.

— Вот уж не думал, что кто-то способен приспособиться к моему проклятью, — высокая фигура в длинной чёрной рубахе с высоким воротом золотистого цвета сделала шаг из тени и улыбнулась.

Вначале орку померещилось, что это он увидел лицо того самого фокусника, что проклял его, но видение рассеялось в тот же миг, и перед орком предстал статный юноша. Он обладал странной чертой — не удерживаться в памяти, и черты его лица выглядели совершенно обычными, будто орк встречал этого юношу когда-то прежде. Глаза казались особенно знакомыми. Тигиштар заглянул в них, и по спине побежала дрожь, что холодными иглами вгрызлась в каждую косточку, и его озарило, почему ему померещился фокусник. Глаза незваного гостя были эквивалентны глазам из далёкого прошлого. В них была такая же ночная тьма, только вот звёзд не наблюдалось.

Когда орк был моложе, он без колебаний бы вышвырнул чужака из своего дома. Или хотя бы попытался. Но тысячелетие не прошло даром, Тигиштар стал умней и страстей в его крови поубавилось. Он заметил, что время остановило свой ход, заметил, что гость настроен дружелюбно. Но в его памяти не было того, что он сталкивался с этим юношей. Тигиштар вопросительно изогнул бровь и спокойно ответил:

— Ты не проклинал меня, незнакомец. Я бы запомнил ещё одно проклятье, — орк ухмыльнулся, — Одним больше, одним меньше — не имеет значения.

— Смотря с какой стороны посмотреть, орк. Не я произнёс слова проклятия. Но именно я воплотил их в реальность, — Старость настигнет тебя... — юноша улыбнулся и продолжил, копируя стальной голос лорда Сатиила, но на этот раз Тигиштару почудилось, что из этих уст доносится отзвук того самого медного горна из его кошмара, — как и остальных. Искалечит хуже ножей и стрел, и раны от неё не заживут. Не будет тебе радости ни от сна, ни от охоты. И подобно тому, как ты предал меня, так и тебя предаст всё то, чему ты доверишься.

Орк прищурился, и взгляд его наполнился уважением:

— И вот теперь я вижу бога. Что бог забыл в хижине старого орка?

— Видишь ли, Тигиштар. Да-да, неудивительно, что я знаю твоё имя, ибо я приглядывал за тобой восемьсот лет, — юноша сложил руки на груди, — А точнее, за воплощением проклятия, о котором меня попросил мой чемпион. И знаешь, наблюдая за тобой, я обнаружил, что ты неприлично живуч для обычного орка. Вначале я списал эту черту на физические особенности орков, кто вас там разберёт. Но присмотревшись внимательней, я обнаружил, что ты единственный в своём роде. Кто бы мог подумать, что ты окажешься настолько прочным. А ещё настолько же упрямым...

— Боги болтливы? Чего ты хочешь? — Тигиштар поморщился. Страх отступал. На его место, медленно и зло, приходило раздражение.

Юноша провёл ладонью по губам, и голос схлопнулся в горле Тигиштара.

Чужая мысль скользнула под череп — холодная, уверенная, как нож под ребро.

Бояться — велела она.

И тело послушалось прежде, чем разум успел возразить.

— Я не закончил, друг мой. Не перебивай старших, — сказал гость вслух, будто между ними ничего не произошло. Юный бог начал расхаживать от стены к стене, почёсывая подбородок без единого волоска. — Видишь ли, я известен оркам под именем Ашгнейр.

Слово повисло в парализованном воздухе. «Ашгнейр». Не имя — привкус праха на языке. Ужас, который орки впитывали с молоком матери и носили в костях до самой смерти.

Тигиштар попятился. Медленно, задом, по собственной хижине.

На языке его народа это имя означало «Вечная Ночь». Но орки звали его иначе. Глухой Бог.

Юноша повернулся и с любопытством посмотрел на орка. С тем самым любопытством, с которым дети отрывают у кузнечика по одной лапке, наблюдая, что произойдёт. И Тигиштар почувствовал себя не кузнечиком — одной из его лапок.

— Я знаю, что ты задумал, орк. Ты думаешь взрастить другого лорда Тьмы, но только без моего благословения и участия — это невозможно. Как и снять проклятие.

— ... — Тигиштар хотел ответить, но в ответ лишь промычал. Ашгнейр закатил глаза и махнул рукой, и голос снова принадлежал старому орку:

— Чего ты хочешь?

— Того же, что и всегда. Победы. Уважения. Унижения моего братца.

— Чего ты хочешь от меня, бог?

— Обычно я не вмешиваюсь в дела смертных. Правила — есть правила. Но кое-кто нарушил их — явил себя без просьбы. Я копнул глубже — и обнаружил: ограничения не действуют на меня там, где ступала твоя нога.

— Я не понимаю, к чему ты клонишь, бог, — хрипло ответил орк.

— Я хочу, чтобы ты перешёл горы и явился в Артагарис, столицу лордов Света, попутно обучая мальчишку всему тому, что ты знаешь.

— Мальчишку? Он же немощен. Почему не девчонка? — старый орк возмущённо воскликнул, — И как мне дойти до Артагариса, если я орк?

— Меня не волнует, как и что ты сделаешь, — Ашгнейр улыбнулся, — Мне важен только результат. И да — это должен быть мальчишка, девчонка не обладает нужными для меня качествами.

— Только дойти?

— Да. Всё остальное я сделаю сам.

И время снова пошло.

Нить искажения

Он пробудился. Не ото сна — его сознание вечно бодрствовало, — а от сбоя в работе, отточенной за эпохи до автоматизма. Что-то было не так. Чужая воля, инородное влияние нарушало безупречный ритм. В ответ на угрозу Алдариэль — один из шести богов Смерти — открыл «тысячи своих глаз», ибо был всюду.

Его взору предстало Полотно Судеб. Бескрайнее, но не бесконечное — ведь у всего, что имеет начало, должен быть и конец. На его поверхности мерцали узоры жизней и смертей всех существ, от смертных до богов. Алдариэль не размышлял о смысле этого зрелища. Он был инструментом, перевозчиком душ, чья задача заключалась лишь в поддержании порядка.

Обычно, когда Полотно рвалось — чаще всего при рождении новых божеств, — высшие силы Порядка мгновенно восстанавливали его. Но сейчас всё изменилось.

Среди идеальных линий возник новый узор. Он плелся сам по себе, игнорируя предначертанный путь. Бог Смерти устремил все глаза к аномалии. В его холодном сознании вспыхнул редкий и нежеланный вопрос: как давно это началось? Почему он не заметил угрозы сразу?

Впервые за всё существование он почувствовал необходимость принять обличье. Существо из тьмы, вороньих перьев и белой пыли, что текла внутри вместо крови. Без лица — лишь множество глаз на тонких лапках, скользивших по телу. В призрачной длани — Книга Судеб, в правой — копьё, в левой — сеть. Он инстинктивно знал их назначение.

Но чужой узор ширился. Высшие боги лишь фиксировали изменения, не вмешиваясь. Искажённый узор обладал странной, хаотичной красотой и оказывал незримое давление. Алдариэль чувствовал — реальность требует решения.

Он открыл Книгу. Страницы понеслись назад, обнажая пустоты. Сотни, тысячи не собранных душ. Его разум, привыкший к безупречности, требовал восстановить порядок. Изначальные боги не прощают ошибок. Змей Забвения всегда голоден.

Решение было принято. Алдариэль найдёт пропавшие души и наведёт порядок.

Книга захлопнулась. Он знал, с чего начать.

Его сознание устремилось в прошлое, пронзая толщу эпох. Он шагал от смерти к смерти — от тихого угасания микроскопических существ до катаклизмов, разрывавших галактики. Времени не существовало, лишь бесконечная череда конечных моментов.

И тогда он нашёл её. Ту самую, первую. Точку разрыва. Смерть, с которой нить начала распутываться.

Степь. Десять орков и десять варгов, застывшие в боевой стойке. И один путник.

Кожа его была чернее глубочайшей ночи, а волосы и глаза сияли холодным серебром. Он не говорил. Не угрожал. И не существовал. Он словно явился из ниоткуда. Нерожденный. Неумирающий. Никакой.

Бог Смерти не мог определить его природу. И не мог найти его следы в настоящем.

Алдариэль, видевший миллиарды смертей, наблюдал. Это не был бой. Это было нечто иное. Каждое движение серебряноглазого было пределом эффективности, лишенным ярости, усилия, даже намерения. Просто физический закон: на пути возникло препятствие — оно устранено. Один удар. Одно мертвое тело. Орк, варг — не имело значения. Они не успевали среагировать, поднять оружие, издать крик. Их жизни обрывались, словно перерезанные нити.

И здесь, в этой абсолютной, безмолвной бойне, Алдариэль увидел это. Первую нить, а затем следующие, которые не были перерезаны, а были… изъяты. Выдернуты из Полотна целиком, не оставив после себя даже энергетического эха для его Книги. Это был не разрыв — это было бесследное исчезновение душ из цикла. Первая дыра. Первый сбой в безупречной машине мироздания.

Но не это заставило плестись чужеродный узор.

♰♰♰

В тот день он отправил отряд воинов взять с путника плату, что шел через его земли с оружием. Говорят, что тот путник был чернее новолуния своей кожей, а его глаза были серебряными, как и волосы. Никогда раньше в землях орков не было существа, подобного этому. И никогда тот путник не возвращался.

Как и не вернулся его отряд.

Тот путник убил всех. Убил, не нанеся больше одного удара каждому. Десять орков и десять варгов. И на каждого лишь по удару. Как сказал его лучший следопыт - они даже не успели сдвинуться с места. А оружие обнажил только один.

Будучи вождем, он пытался нагнать того путника. Но духи предков не благоволили к нему. А другие племена не посмели встать на пути у существа с серебряными глазами.

Жаль, что беда не приходит одна. Следом за путником явился другой.

И этот другой не отбрасывал тени. Его одежды были простыми и скорее напоминали одеяния фокусников из-за гор.

Старый орк никогда не забудет черных глаз того фокусника. Ибо в тот раз, как и в последующие, он выходил встречать путников лично.

Ша'Нгрилл - шаман и его лучший друг стоял по правую руку. И Тигиштар помнил, что сказал его друг:

- Иными ветрами пахнет он. Будь осторожен, - но он не внял словам своего друга. Он был молод и горд. И стоит признать, еще и глуп.

- Кто идет через земли моего клана с оружием, обязан уплатить дань. Таков закон наших предков, чужак.

- Я не чту законов, орк. Их писали не для меня. Но я безоружен, - ухмыльнулся фокусник. В его голосе не было ни страха, ни уважения, лишь насмешка и нескрываемая скука.

Старый орк вспомнил, как вскипела его кровь от гнева. Она ударила ему в голову, и он воскликнул:

- Коли ты мужчина, ты и без оружия - сам по себе оружие. И обязан заплатить.

Фокусник хищно улыбнулся и раскинул руки.

- Мне нечем платить тебе, орк. Но я могу пройти в долг, если ты позволишь.

- Нет, чужак, ты заплатишь или уйдешь восвояси, - одним прыжком Тигиштар покинул седло и встал перед путником. Рука шамана легла на плечо Тигиштара, и Ша'Нгрилл сказал:

- Уступи дорогу этому чужаку. Если встанешь у него на пути - не видать тебе своей судьбы.

- Я сам буду решать, шаман! - ответил он тогда и обнажил клинок. Его разум требовал мести за павших соплеменников, что погибли ранее, и он был не прочь выместить злость на этом дерзком путнике.

Фокусник был высок среди людей. Всего лишь на две головы ниже любого из орков. Однако черные глаза не дрогнули в страхе. Они улыбнулись, сверкнув яркой вспышкой, и путник шагнул минуя вождя…

Тигиштар кружил, нанося удары семь минут, что показались ему вечностью. А путник смеялся и уворачивался, словно сам был ветром. А затем рука орка дрогнула, фокусник обесчестил его, лишив оружия.

Путник держал меч Тигиштара, как пушинку, хотя он был тяжелым, даже по меркам орков. Это было оружие предков - священный меч, и его осквернила рука чужака.

— Ты слаб, — путник перевернул меч в ладони, будто перо. — Даже ножны тебе не подвластны. -сказал путник, и тогда Тигиштар понял, насколько чужак прав. Хоть путник и не приставил нож к его горлу, Тигиштар тогда именно так себя и почувствовал. Он упал на колени и, склонив голову, ответил:

- Я умру достойно, - орк чувствовал, как его соплеменники замерли, видя его опозоренным. Никто не вмешается, даже Ша'Нгрилл, ибо он - вождь, нарушил закон предков и обнажил Ришт против безоружного. Опозорил каждого воина, что носил этот меч до него. А такой позор смывался только кровью. Только на самом деле он не чувствовал вины, он сделал это только из уважения к духам предков.

- Что?! - путник презрительно воскликнул. - Ты думаешь, что смерть - это достойно?! - еще одна волна презрения захлестнула орка, и он не отрываясь смотрел в черные глаза путника, не отбрасывавшего тень, и, ужаснувшись клокочущему в них гневу, зажмурился, не в силах выдержать взгляд. А ведь мгновение назад эти глаза смеялись.

Когда орк, мгновение спустя, вновь нашел в себе силы и остатки достоинства, он вновь взглянул на фокусника. Чужак, своими ужасающими полными черноты глазами, принял взгляд орка, и тому тогда показалось, что он провалился в ночное небо, ибо там, где-то среди черноты мелькнули звезды.

Лицо фокусника скривилось в негодовании, и он ударил костяшкой другой руки по долу меча. И меч расколовшись надвое рухнул у колен орка.

- Ты будешь жить так долго, пока не совершишь что-то по настоящему достойное. - спокойно сказал чужак. Если бы он мог видеть незримые руки духов, как это умели делать шаманы, то осознал бы в тот день, что проклят.

Проклят дважды. Но он понял это гораздо позже. Как и то, что чужак шел по следу его врага - существа с серебряными глазами.

Фокусник же обозрев всех стоящих вокруг, обошел коленопреклоненного вождя и двинулся к ведомой только ему цели. Но только сейчас орк смог вспомнить, что варги, поистине бесстрашные звери, пятились, поджав хвосты и прижав уши, перед путником.

♰♰♰

Алдариэль наблюдал, как путник уходит, оставляя за собой шлейф искажённой реальности. Вот оно — настоящее начало узора. Не убийство орков, а это проклятие. Не разрыв, а извращение самой природы судьбы.

И тут божественное чутьё шевельнулось внутри него — смутное ощущение, что он уже сталкивался с этим существом. Он потянулся своим сознанием вдоль нити искажения, пытаясь распознать владыку проклятия по магическому отпечатку.

И тогда, в застывшем прошлом, неизменном для любого смертного, путник обернулся.

Его взгляд был направлен точно туда, где был сосредоточен Алдариэль. Сквозь время, сквозь слои реальности — прямо в него.

И если бы Алдариэль вообще был способен испытывать ужас — он бы испытал его в тот миг.

Фокусник не просто заметил наблюдение. Он стёр свой образ из памяти мироздания и сделал свою магию столь изменчивой, что бог Смерти отпрянул, будто обжёгся.

Невольничья лодка.

Дым поднимался, чертя по небу грязные спирали. Пламя плясало в прогорклой тишине, будто знаменосцы, сжимающие древко. Утро теснило ночь. На месте селения догорали остовы домов. Воздух был густ от гари, золы и железа.

Тридцать тяжеловооружённых всадников стояли у окраины пожарища. Их кони — массивные, широкоспинные твари с изогнутыми рогами — выглядели так, будто их выдохнула сама преисподняя. Пластины доспехов, что закрывали зверей, скрипели и дышали вместе с их хозяевами.

Лишь один всадник резко отличался от остальных. Он ехал на обычной, измученной лошади. На нём — приталенная мантия тёмно-багрового цвета, у седла болтался белый тисовый посох. Лицо — опухшее, уставшее, будто человек прожил не ночь, а целую войну в собственной голове. Сальные чёрные волосы блестели, как отполированный металл. Он держал поводья обеими руками, подпирая ими подбородок, и сонно оглядывал пепелище золотисто-карими глазами.

Достав флягу, он отпил и скривился. — Не самое лучшее, что я хотел увидеть этим утром, капитан, — пробормотал он, подрагивая подбородком.

Капитан снял шлем и бросил его ближайшему воину. — Не спорю, Кахай, — ответил он. Голос у него был мягкий, но уверенный. Каштановые короткие волосы, прямой подбородок и кожа с лёгким загаром делали его лицо будто высеченным из бронзы. В карих глазах плясали отблески огня.

— Проклятые орки, — сплюнул Кахай. — Четвёртая деревня за месяц. Он вдруг насторожился, потер висок и хрипло добавил: — Капитан Квазар… я чую магию.

— Неужели? — Квазар нахмурился. Его воины непроизвольно заёрзали в седлах. — Здесь? Разве орки умеют колдовать? — Не умеют, — Кахай покачал головой. — Они не признают магию. Для них это слабость. Магия ослабляет душу, а слабая душа не войдёт на земли Шартаара — их священную землю предков.

— Тогда кто? — бросил кто-то из строя. Маг прикрыл глаза. — Не знаю. Но это не орки, капитан. Эта сила… чужая. Нам стоит убраться отсюда, пока не поздно.

— Уйти? — Квазар усмехнулся. — Мой лорд спросит, кто это сделал. Что я ему отвечу? «Я не знаю»? Он снимет с меня голову. Мне дорога моя голова, а тебе, чародей? - воин глубоко вздохнул и коротко выдохнул, голосом обозначая свист падающего на шею топора.

- Я попробую кое-что сделать, Мердок. Но если не получится, то я с тобой туда не пойду.

— Делай, что должен, — кивнул капитан. — Никто не осудит. Мы тоже не горим желанием встречаться с тем, чего не понимаем.

Кахай потряс флягу — в ней что-то тихо плеснуло. Он осушил её до дна, вздохнул, посмотрел на сосуд с сожалением и вернул его в сумку.

Неуклюже спешился, вытащил белый тисовый посох. На потрескавшейся земле очертил круг — больше для рыцарей, чем для себя.

Магу не нужны были заклинания. Им нужна воля.

Шепча околомагическую чепуху, он встал в центр круга, втянул воздух и почувствовал чужую силу. Она поддалась слишком легко — как будто ждала.

Кахай облизнул губы:

— Да помогут мне боги… Яви мне облик своего господина.

Воздух дрогнул. Из пустоты начал собираться клубок, переливающийся всеми цветами сразу. Маг едва не улыбнулся — получилось. Но радость длилась миг. Сила вздрогнула, словно рассмеялась, и покрылась звёздами, как ночное небо.

— Не в этот раз, чародей. Я очень спешу, — прошептал многоголосый голос.

И мир разорвался.

Боль ударила в тело Кахая, как молния. Он рухнул, корчась. Ему дали магическую оплеуху, пощадив его душу. Кто бы не был хозяином этой магии, его искусство было сверхвеликолепно.

Квазар наблюдал с холодным вниманием. Кивнул двум всадникам: — Помогите ему. Остальные — ждать.

Он пришпорил коня и двинулся к селению.

А следом за ним, невидимый для всех, проплыл Алдариэль.Он знал источник этой магии, но её владелец явно потешался над ним. Бог Смерти всматривался в происходящее бесчисленным количеством глаз иначе, видя одновременно перед собой полотно Судьбы и происходящее. На полотне этот виток пульсировал, готовясь разродиться новыми фракталами. Он продолжал себя плести, пока не охватил своим узором судьбу Квазара Мердока. Бог Смерти начал понимать, что именно эта магия не позволяла ему забирать души усопших и чувствовал, что она делает что-то еще. Он всматривался в тела, не понимая, куда исчезли души.

Капитан Квазар, не спешиваясь, осматривал тела селян. Рваные раны, оставленные костяным оружием. Он знал, кто сражается таким оружием. Клан орков Арашкаан жил слишком далеко от гор, чтобы позволить себе добывать руду. У этого клана были причины ненавидеть Серых лордов, но сражаться против селян? Немного же славы они себе заслужат в глазах других племен. И Мердок знал это.

Слух донес до Квазара хруст, и он обернулся. Его глазам, предстал подымающийся мертвец.

- Что за... - капитан грязно выругался и потянул из ножен полуторный меч. Мертвец с шипением, поковылял в его сторону. И Квазар плавным движением правой руки от плеча разрубил труп. Жеребец недовольно заржал, капитан успокаивающе постучал по шее животного левой дланью. И немного нервничая, проговорил, скорее больше для себя, чем для жеребца:

- Все хорошо, мальчик. На одного меньше,- он развернулся, усмехаясь сам себе, - И ведь не ошибся.

Мертвецы с хрипом подымались и шли на капитана. Квазар положил полуторник на плечо, чтоб рубить было сподручней.

Алдариэль проплывал меж мертвецов, всматриваясь в видимый лишь ему узор. Происходящее было за чертой возможного будущего, что было известно ему.

Он ведь знал, что ему нужно найти орка.

Все это - последствия.

Необходимо устранить первоисточник.

Уничтожить орка.

Но узор пульсировал, его фрактальные нити концентрировали на себе внимание бога, словно вот-вот что должно было произойти.

И тут бог Смерти все понял. Он попался. Его одурачили.

Это был отзвук эха. А это место его новой тюрьмой.

Алдариэль взглянул на воина, что, залихватски махая мечом направо и налево, расчищал себе путь.

Его судьба тоже больше не являлась частью полотна. Ржавчина присвоила его себе. Это означает, что теперь капитан Мердок Квазар распространит эту ржавчину дальше. И что тот, вне уготованной ему прежде Судьбы.

Это было единственно возможным решением. И в этой безупречной, неопровержимой логике он ощутил ледяной укус последнего зубца капкана.

Как бог, он не мог покинуть это место. Как страж Порядка — был обязан использовать единственный доступный инструмент. Алгоритм был выполнен.

Обратившись в тонкую струйку тумана, он оплел рыцаря незримой плетью, а затем растворился.

Это было поспешно. Это было глупо. Он разменял одну тюрьму на другую.

Капитан вдруг почувствовал себя гораздо сильнее, чем прежде. Меч показался ему легче, мир ярче, а глаза острее. Опуская клинок на голову мертвеца, он заметил, что по сочленениям латной рукавицы ползет на паучьих лапках глаз. В ужасе вскрикнув, он с силой стряхнул с себя, как ему показалось, наваждение и осмотрелся. С удивлением он обнаружил труп орка, приколоченный вилами к сараю.

Орк и не думал воскресать, и Квазар задал вопрос, прошептав самому себе

- Почему воскресли только люди? - он не ждал ответа, но ответ раздался откуда-то из глубин головы.

(ОРКИ УХОДЯТ ИНАЧЕ.)

-Что? Кто здесь? -Квазар обшарил глазами все, но ничего не обнаружил, - Что значит иначе? -спросил он сам себя. Но ответа не последовало.

Алдариэль не понял, почему он ответил смертному. Человеческие чувства ввели его в замешательство. Они обрушились на него лавиной и захлестнули его холодный разум, обездвижив мысли, и он почувствовал ужас, страсть, и гамму других человеческих чувств, которых он не был готов воспринимать. Почувствовал, как кровь Квазара Мердока стала его кровью. Как хаос чужих мыслей вонзился в его суть, и он, агонизируя от нахлынувших красок мира, попытался вырваться из тела смертного. Но он даже не смог сосредоточиться. Запахи, звуки, бешено бьющееся сердце - стали его первоочередными противниками. И он - бог, не смог отгородиться от них. Алдариэль подумал о том, что вселяться в смертного было самой худшей его мыслью, которую он посмел воплотить.

Он собрал волю и попробовал еще раз, однако тут произошло то, чего он не просчитал. Этот проклятый узор присвоил его себе, также, как присвоил Квазара Мердока, и магия разлитая подрагивала в беззвучном смехе. Она застлала его взор и скрыло от него полотно Судьбы, а затем словно в насмешку вернула ему возможность видеть, но только глазами Квазара Мердока. Сущность Алдариэля сжалась в комок. Он ощутил беспомощность и гнев. Бог позаимствовал гнев Квазара Мердока, не контролируя свои возможности. Прочувствовал его и поблагодарил Полотно, за это ощущение.

Когда он найдет этого Фокусника - тот поплатится, а пока он будет делать то, что умеет лучше всего. Наблюдать и ждать, не позволяя ржавчине распространится. Он не позволит Квазару Мердоку вернуться. Он сделает его гончей Порядка. Своей личной гончей. И обратившись к смертному, он сказал:

(ТЫ НЕ ВЕРНЕШЬСЯ)

Капитан замер и прислушался. Да, он определенно что-то слышал. Квазар стиснул рукоять меча покрепче и увидел глаз на паучьих ножках, что карабкался по шее его скакуна. Его передернуло от омерзения, и он попытался смахнуть его. Как только латная перчатка приблизилась к шее скакуна - глаз перепрыгнул на руку и посмотрел на Квазара, и тот снова услышал :

(ТЫ НЕ ВЕРНЕШЬСЯ)

- Что ты такое?- почти проорал капитан. Теперь он понимал, почему чародей отказался идти с ним. Но его мысли словно отсекли, и он снова услышал голос из своей головы.

(МЫ ЗАРАЖЕНЫ. УЗОР ПРИСВОИЛ НАС СЕБЕ. ТЫ ДОЛЖЕН НАЙТИ ИСТОЧНИК)

- Какой, боги, узор! Какой источник? Что происходит? - Квазар Мердок почувствовал, что сходит с ума. И Алдариэль почувствовал тоже самое. Бог Смерти обрубил эту мысль, как смог обрубить предыдущую, и смертный успокоился, успокоив и его.

(Я АЛДАРИЭЛЬ. БОГ СМЕРТИ)

- Ты пришёл за мной? Я что уже мертв? - Квазар Мердок вздрогнул. Он представлял свою смерть иначе. Где он ошибся. Может он пропустил удар и это конец?

(НЕТ. ТЫ ЖИВ. МАГИЯ ЗАПЕРЛА МЕНЯ В ТВОЕМ ТЕЛЕ. УЗОР ПРИСВОИЛ НАС СЕБЕ)

- Присвоил нас себе? Что за узор... - капитан выругался. И Алдариэль, не пускаясь в объяснения, показал ему полотно Судьбы и узор, что плел себя сам. И разум Квазара Мердока не выдержав, отключился. Бог остался один на один с телом, которое сразу же стало нашептывать ему желания.

Алдариэль стоял неподвижно. Квазар Мердок всё ещё был в отключке, и только его тело тянуло бога вниз, в липкий мир плоти. Запах разложения бил в нос. Солнце давно ушло за горизонт. Где-то в полдень,кто-то из смертных попытался достучаться до обладателя этого тела издалека. Но другой смертный, по-видимому чародей, не позволил им сюда войти. Чем и спас их. Через час они покинули это место, ненадолго наполнив степь очередным гадким шумом.и все это время тысячи глаз на ином плане заслоняла вязкая магия — она дерзила, дразнила, переливалась, ломая все привычные линии. И оставались ему лишь глаза смертного, тяжёлые, ограниченные, как замутнённое стекло. Он слышал дыхание, не своё — дыхание чужого тела. Оно шумело без остановки, било в уши, и с каждым толчком крови в висках накатывала тошнота. Бог впервые понял, что значит быть связанным с этим гулким мясом. Жажда толкнула его вперёд. В памяти Мердока теплилось знание — там, где колодец. Алдариэль двинулся туда, шаг за шагом, будто учился ходить, следя, чтобы не рухнуть в пыль. У колодца он наклонился над промасленным ведром. Тёмная глубина блеснула, и там, на самом дне, распухшее лицо смотрело в ответ. Труп. Впервые за века в груди у Алдариэля дрогнуло что-то, похожее на разочарование. Тело тяжело вздохнуло, отозвавшись на его мысль — или это была уже не его мысль?

Ночь второго дня

Тигиштар не спал. Глаза, привыкшие к ночной тьме, судорожно метались по потолку, выискивая хоть что-то, за что можно зацепиться. Зацепиться было не за что — ни глазами, ни мыслями.

Он лежал на лежанке, и странное, тягучее бессилие сковало его изнутри. Челюсти были стиснуты так, что скрипело в ушах. Глубокие вдохи не приносили облегчения — лишь раздували тяжёлые меха лёгких, наполняя их запахом старой древесины.

Тишина давила. Воздух пах старой древесиной. Каждый вдох был слишком громким.

Ша’Нгрилл куда-то сбежал, поджав хвост и капая слюной. Тигиштар знал: такое поведение шамана не сулило ничего хорошего.

Потянулись долгие минуты ожидания. Такие ночи не были для орка редкостью — проклятье умело напоминать о себе. Но это было не оно.

Когда Ша’Нгрилл вернулся, он словно вырос в дверном проёме, сливаясь с тканью ночи. Шерсть на загривке стояла дыбом, и между волосками переливалась та же маслянистая магия, что сквозила теперь во всём лесу.

— Они знают, — прошипел он. Голос звучал не из пасти, а будто из самой земли. — Духи видели твою сделку. Видели его. Они не согласны.

По спине орка побежали мурашки. Причина была столь простой, насколько и тяжёлой. Духи не говорили с ним. Они игнорировали его существование со времён его дуэли с безоружным. Орка передёрнуло.

— С чего такая честь? — спросил он хрипло, хотя ответ уже знал.

Койот втянул воздух, обнажая клыки: — Духи против того, что ты сделал.

Снаружи заскрипели стволы. Старый дуб у хижины изогнулся, и ветви его сомкнулись над тропой. В траве шевельнулись тени — густые, чернильные, не те, что отбрасывали деревья. Они росли вверх, складываясь в очертания орков — плечи, клыки, тяжёлые силуэты былых воинов. Воздух знакомо пах гарью, пеплом и кровью.

Тигиштар вышел на порог. Внутри хижины, под его плащом, спали дети. Девочка стонала во сне, мальчик дышал неглубоко. Он задержался на миг, посмотрел на них — и шагнул в ночь, туда, где ждали мёртвые.

Тени окружили его. Они дрожали, перетекали друг в друга, сливаясь в хор.

— Ты снова позоришь орков, Тигиштар. — Новый лорд для орков? — Ты забыл… — Боги обманывают.

Голоса наполняли ушные раковины, как расплавленное серебро. Старый, сгорбленный жизнью орк стоял, глубоко вдыхая поднявшийся от земли прах.

— Вы поздно вспомнили обо мне, — произнёс он глухо. — Столько лет я жил под вашим молчанием. А теперь решили заговорить?

— Ты проклят, — прошипел хор. — Ты сам позволил. Ты сам согласился.

Тигиштар попытался выпрямиться. В позвоночнике хрустнули кости.

— Кто из вас способен спорить с богом? А? Кто дерзнёт глухому? Каждый из вас — тень, и это всё, что у вас осталось. Чего ж не спорите? Вам ведь нечего терять. Или моя вина в том, что я всё ещё хожу под небом? Но разве это жизнь?

Орк глубоко дышал. — Я не могу спорить с богами, — сказал он тише. — Но хотя бы могу смотреть им в лицо.

Фигуры дрогнули, очертания распались. Тени потянуло обратно в землю. Они осели в корнях, растворились в стволах. Лес вернул их себе.

Ша’Нгрилл оскалился, но шерсть уже легла. — Они ушли, — произнёс он. — Сочли твой ответ допустимым. Но ты должен покинуть лес. Пока они решают меж собой.

Лес затих. Словно и не было ни теней, ни хора, ни тысячелетних обид — лишь предрассветная мгла, густая и тяжёлая.

Он вернулся к лежанке. Дети мирно посапывали под его плащом, их сны — единственное, что оставалось нетронутым в этой хижине. Койот, устроившись рядом, нырнул мордой в объятия спящей девчонки, зарывшись в её тепло, как в спасительное укрытие.

В тишине, нарушаемой лишь их дыханием, Тигиштар опустил голову на грудь и провалился в сон без сновидений — не отдых, но забытьё.

А когда хижина наполнилась ровным дыханием трёх спящих тел, девочка приоткрыла один глаз. — Ты же понимаешь, что я всё равно убегу? — прошептала она в свалявшуюся шерсть у своего носа. — Знаю. Но лучше попробуй убедить старого орка, чтобы он помог тебе, — зевнув, ответил ей койот. — А он поможет? Ведь это он похитил нас, — вновь прошептала девчонка. Лэйт недовольно начал ёрзать. — А почему бы и нет? Он не такой ужасный, каким выглядит, — фыркнул Ша’Нгрилл. — А ты поможешь? — нити надежды уже тянулись к его шее, тонкие и неотвратимые, как паутина.

Шаман почувствовал ловушку. И всё же — не отпрянул. Она напоминала ему дочь — ту, чью душу он когда-то не уберёг, позволив ей исчезнуть в пасти Змея Забвения. И теперь вина, которую он нёс, оказалась тяжелее самой смерти.

Когда он умер, духи открыли ему истину — и шаман ужаснулся. Не самой правде, а тому, как она перечёркивала всё. Вся его ярость, вся жажда мести, копившиеся века, оказались бессмысленными. Знание вернуло ему друга — и сделало невозможной месть.

Сделка.

Утро встретило орка гноящейся ненавистью. Пусть он и вырвался из объятий сна, но проснуться всё же не сумел: последствие нескольких ярких дней и ночей кряду, что слегка выбивались из размеренного, мучительного существования за последние века. А ещё — это мерзкое ощущение, словно кто-то смотрит из-за плеча. Внутри клокотало накопившееся раздражение; хотелось пить, есть, хотелось, чтобы все оставили в покое. И просто хотелось сдохнуть.

Тигиштар думал. Лес был отличным местом, чтобы диктовать свои условия маленьким людям, которые не могли сбежать. Но стоит покинуть его, как его новообретённые ученики попытаются сделать ноги. А если нет, то проклятье господина никто не отменял. «Чему бы ты не доверился — тебя предаст».

Тигиштар сплюнул на пол хижины. Вздохнул. Сборы следует начинать с излюбленного. С того, что успокаивает.

Старый орк привычной тяжестью упёр лук в стопу. Пальцы, шершавые, как древесная кора, нашли знакомые желобки на тугой, пропитанной воском и дымом тетиве. Мышцы спины и плеча напряглись в знакомом узле. Он не тянул — он гнул. Плечи лука, могучие и упрямые, с сопротивлением поползли навстречу друг другу, и тихий, угрожающий скрип наполнил пространство между ладонями. Воздух натянулся струной. Вот он — миг равновесия, когда смерть уже заложена в упругую дугу, но ещё не отпущена. Последнее усилие — и тетива с глухим щелчком, похожим на смыкание челюстей, встала на своё законное место. Теперь лук жил.

Орк ухмыльнулся сам себе. Сколько раз тетива рвалась без причин, сколько раз лук схлопывался, как ладони над комаром. Всё это стало привычно, как сама старость. Хотя ему следовало ожидать, что даже лес, которому не было до орка дела, погонит его прочь, как только он по-настоящему привыкнет. Жить в ожидании предательства хуже самого предательства.

Орк засунул руку под лежанку и достал тяжёлый продолговатый свёрток. Поборов желание взглянуть на содержимое, орк закинул его в походный мешок. Дети бегали где-то снаружи, донимая Ша’Нгрилла. Тигиштар поймал себя на мысли, что однажды шаман его предаст. И это будет обязательно, ровно, как и солнце, встающее каждый день. Но он не почувствовал злобы или разочарования, лишь прогорклое понимание проклятия.

Он поднял взгляд к дверному проему — лес стоял недвижно. Но в его неподвижности что-то изменилось. Тишина теперь была не укрытием, а выдохом терпения. Лес позволил переночевать — но не остаться.

Орк собирал припасы, шкуры, большие и малые котелки. Как же он хотел, чтобы Р’тьяр взял на себя вот эту ношу. Но про помощь варга можно было забыть. Присвистнув, Тигиштар подозвал койота и бесцеремонно сгрузил на него часть припасов. Ша’Нгрилл кивнул и вернулся к детям. Орк, потирая шею, последовал за ним.

— Мы куда-то идём? — спросил Лэйт. — Ого, Шангрилл, неужели ты уговорил орка спасти моих родителей? — удивлённо взвизгнула девчонка. Тигиштар вопросительно изогнул бровь и посмотрел на койота. Ша’Нгрилл посмотрел на Тигиштара, то ли скалясь, то ли улыбаясь. — Да, — солгал койот, не колеблясь. — Возможно, — сказал Тигиштар, видя идеальный выход из ситуации. — Но мы должны выдвигаться сейчас же.

Лес отпускал гораздо охотнее, чем впускал. И тропинки были ровнее, и насекомых меньше. Без всяких потусторонних шумов и намёков на чудовищ. Ветви охотно раступались перед ними, а тропа позади исчезала в тумане и тенях. Он чувствовал, что лес выталкивает их, как тело, избавляющееся от инородного — не ненавидя, но и не жалея.

Спустя пару часов степь встретила их распахнутым небом и обжигающим солнцем, которое только-только начало набирать силу. Сначала они шли молча, утопая по щиколотку в ковыле. Тигиштар шёл впереди, его спина принимала на себя солнечные удары. Лэйт волочил меч, оставляя за собой извилистый след — парень уже хрипел, но не выпускал оружия. Девчонка, наоборот, шла легко, неся свой узелок с воинской гордостью, будто это были доспехи предков.

К полудню солнце превратилось в белого демона. Воздух дрожал над раскалённой землёй. Даже Ша’Нгрилл перестал улыбаться, тяжело дыша, высунув язык. Воздух пах выжженной травой и солью, словно степь выдыхала остатки старых битв. Пыль липла к губам, шуршала между зубов.

Дети прикрывали головы кусками ткани, что дал им орк. Вода в бурдюке быстро кончалась, и каждый глоток становился наказанием — кого напоить первым.

Тигиштар смотрел на горизонт, где таяли миражи. Он помнил эту степь. Помнил каждый камень, каждую высохшую реку. Здесь когда-то проходили племена его народа. Теперь здесь была только пыль и память.

Он оглянулся на детей. Лэйт почти падал, но в глазах горело упрямство. Девчонка шла, сжав кулаки, и в её взгляде читалась та же ярость, что была в нём самом много веков назад.

— Хватит, — хрипло сказал орк, останавливаясь у одинокого камня. — Отдыхать.

Лэйт рухнул на землю, не выпуская меча. Девчонка тут же принялась делить скудные припасы — горсть сушёного мяса, немного воды.

Тигиштар наблюдал за ними, чувствуя знакомое «прогорклое понимание». Они доверяли ему. Они верили, что он ведёт их к спасению. А он вёл их... куда? К выполнению проклятия? К месту, где можно совершить «что-то достойное»?

Солнце двигалось по небу, а они шли дальше. Степь не менялась — бесконечная, равнодушная. Иногда вдали показывались стада антилоп, но они исчезали, едва завидев путников. Орк чувствовал их запах — запах свободы, которой у него не было.

К вечеру Лэйт начал кашлять так, что казалось, вот-вот выплюнет лёгкие. Девчонка молча подставила ему своё плечо. Тигиштар видел это и снова думал о проклятии.

Когда солнце коснулось горизонта, окрасив степь в цвет крови, они нашли сухое русло реки. Орк указал на него. — Ночевать здесь.

Он не сказал, что это место было ему знакомо. Что именно здесь восемь веков назад он хоронил своих воинов. Что земля здесь до сих пор помнила вкус орочьей крови.

Пока дети устраивались на ночь, Тигиштар взобрался на холм и смотрел на закат. Степь затихала, наполняясь вечерними звуками — стрекотом кузнечиков, криком ночных птиц. Где-то далеко выл волк. Или варг.

Ша’Нгрилл подошёл и сел рядом. — Долгий путь, — прорычал койот. — Все пути долгие, — ответил орк. Тигиштар молчал. Он шёл, потому что не мог оставаться. Потому что проклятие толкало его вперёд. Потому что бог толкал его вперёд.

Внизу, у костра, Ша’Нгрилл не спал. Его глаза поблёскивали в темноте, отражая пламя, как стоячая вода отражает звёзды.

Девчонка прижалась к Лэйту, словно пытаясь согреть его своим телом. Мальчик всё ещё сжимал рукоять меча.

Орк смотрел на спящих детей и ощутил, как внутри поднимается что-то неприятное — не злость, не жалость, скорее тошнотворная тяжесть. Не к ним. К себе. Потому что он уже знал — рано или поздно он предаст их. Такова была воля проклятия. Обоюдоострый нож. И ему жутко не нравилось это понимать.

Путь только начинался. А он снова делает что-то по указке очередного господина.

Костёр догорал. Искры рвались вверх и гасли в темноте. Орк смотрел на девчонку, что, потирая глаза, села напротив. — Имя? — спросил он. Она закусила губу, помолчала и прошептала: — Тира. — Хорошее, — сказал Тигиштар. — Хорошее для чего? — сонно огрызнулась она. — Для сделки. Мы и не должны друг другу нравиться. Я похитил тебя. Но будем честны — на самом деле я украл вас у самой смерти. — Ша’Нгрилл сказал, что ты спасёшь моих родителей. Поэтому я осталась, — сказала Тира. Благодарностью можно выбить скидку, но благодарностью и не пахло. Орк поморщился. — Придётся. — Что взамен? — Останешься моей ученицей. Будешь помогать. — Маму и папу. Две жизни за две, — сказала Тира. Тигиштар прищурился. Девочка хотела ровного счёта. Он медленно повернулся к мальчишке и вытянул палец. — Три. Тира вздрогнула, будто от пощёчины. — Три? Орк кивнул.

Тишина натянулась, как тетива перед выстрелом. Дым щипал глаза, мальчишка закашлял во сне. Девочка прикусила губу, потом выдохнула: — Согласна.

Тигиштар поднялся. Огонь высветил его лицо — каменное, лишённое жалости. — Пацан — твоя ноша.

Он проверил лезвие на поясе и отвернулся к степи. Ночь сомкнулась за его спиной. Он знал — не сбегут. Пока не сбегут. Не сейчас… пока теплится надежда спасти кого-то, кто особенно дорог.

Клетка

Дым лежал низко, и в нём, как в болотной жиже, висела гарь. Капитан Квазар Мердок очнулся в теле, которое не узнал.

Сначала он ощутил не собственные руки — чужие. Плоть отзывалась с задержкой, как плохо настроенный механизм: каждое движение рождалось дважды — сначала в мыслях, потом в мышцах. И в этот зазор между волей и действием кто-то дышал.

Внутри черепа шевельнулось что-то холодное. Оно не говорило — оно наблюдало. Словно изо льда был выточен паук, поселившийся в самом сердце сознания. И откуда-то снизу, с глубины тела, ползли невидимые лапки — не касаясь кожи, а шевеля саму мысль.

Что... что это? — мысль вспыхнула, как боль. Кто внутри меня?..

Ответ не прозвучал вслух — он вписался прямо в нервную ткань, как звук, который невозможно услышать, но можно помнить.

(УСПОКОЙСЯ, СМЕРТНЫЙ. ТВОЯ БУРЯ — БЕСПОЛЕЗНА.)

Квазар попытался крикнуть, но ртом распоряжался не он. Воздух застрял в горле. Он с усилием хрипнул: — Вылезай из меня, тварь!.. Это колдовство!

(ЭТО — КЛЕТКА. ДЛЯ НАС ОБОИХ. Я — АЛДАРИЭЛЬ. ПЕРЕВОЗЧИК ДУШ. А ТЫ — МОЯ... ТЕПЕРЬ НЕВОЛЬНИЧЬЯ ЛОДКА.)

Он дёрнулся, и тело подчинилось — запоздало, с натугой, будто в нём дёргали разные нити. Латная перчатка дрогнула, зазвенела о камень. Он поднял руку к глазам — и вздрогнул: пальцы будто не его, чужие, слишком послушные, слишком точные.

И тогда он увидел их. На стыках лат, где полированная сталь ловила отсвет пламени, шевельнулось нечто. Маленькие глаза, без зрачков, на тонких, прозрачных ножках, подрагивающих в воздухе. Он моргнул — и они исчезли. Но ощущение взгляда осталось. Бог не смотрел через него — бог смотрел изнутри него.

— Что ты со мной сделал?.. — выдавил он сквозь зубы.

(НИЧЕГО. МЫ СДЕЛАЛИ С СОБОЙ. ТВОЙ СТРАХ — ГРОМКИЙ. ПРЕКРАТИ ШУМ.)

Мир треснул в голове. Поток знаний снова обрушился на него, выжигая мысли. Он не увидел — он вспомнил. Именно это видение, показанное богом прежде, свело его с ума в тот первый миг. Перед внутренним взором вспыхнуло не само Полотно Судеб, а его след — память о сиянии, застывшая в сознании. Безграничная ткань, сотканная из линий судеб, уже недосягаема, но её отпечаток жил в нём — фантомный, обугленный, как шрам на глазу. И среди миллионов — одна, чёрная. Ржавая, пульсирующая. Она тянулась откуда-то издалека и впивалась прямо в него.

— Что это?.. — Квазар задыхался, будто нить проходила через его лёгкие. — Эта ржавчина…

(ЭТО — ПРИЧИНА. МОЯ НЕУДАЧА. НАША ТЮРЬМА. ОНА ПРИСВОИЛА НАС. МЫ — ЧАСТЬ ЕЁ ТЕПЕРЬ.)

Он ударил кулаком по камню. Треск, боль, горячая, земная, человеческая. Крик вырвался сам.

(ЗАЧЕМ? ЭТО БЕССМЫСЛЕННО.)

— Чтобы знать, что я жив! — прохрипел Квазар. — Чтобы помнить, что я не твоя кукла!

(ТВОЯ ПЛОТЬ ХРУПКА. ОНА ЖАДНА. ОНА ИЗНАШИВАЕТСЯ. МЕРЗОСТЬ.)

Он ощутил, как чужое сознание скользит по венам — изучает, как работает сердце, как тяжело шевелятся лёгкие, как медленно стынет кровь. Каждое дыхание стало актом вторжения. И в эти мгновения ему чудилось: где-то под кожей, в мышцах, пробегают крошечные силуэты — невидимые, но ощутимые. Глаза на паучьих ножках. Внутренние слуги Алдариэля.

— Прекрати!.. — он вскрикнул. — Не смей смотреть на меня так!

(Я НЕ СМОТРЮ. Я В ТЕБЕ. ТЫ — МОЯ ОБОЛОЧКА. Я — ТВОЁ ЗРЕНИЕ. МЫ СВЯЗАНЫ.)

Он замер. И вдруг ощутил не боль, а зуд — невыносимый, фундаментальный. Мир вокруг казался перекошенным, словно кто-то сдвинул само основание реальности.

— Ты... страдаешь от этого? — спросил он тихо, почти с жалостью.

(СТРАДАНИЕ — ЭМОЦИЯ. МНЕ НЕ ПОЛОЖЕНО. НО ЕСЛИ ЭТО ОШИБКА — ЕЁ НУЖНО ИСПРАВИТЬ. ИСТОК НАЙТИ.)

Квазар посмотрел на руку — теперь в ней было два намерения: человеческое и металлическое. — Значит, этот узор... мы должны уничтожить его?

(МЫ ДОЛЖНЫ ЕГО НАЙТИ. ОРКА. ТИГИШТАР. ТЫ — МОЁ ОРУЖИЕ. Я — ТВОЁ ЗНАНИЕ. ТОЛЬКО ТАК — ОСВОБОЖДЕНИЕ.)

Квазар встал. Тело двигалось с пугающей плавностью. Он шагнул — и движение было одновременно его и не его, как если бы двое играли одним дыханием.

— Освобождение?.. — усмехнулся он, чувствуя, как улыбка рождается не на его лице. — Или просто новый способ управлять марионеткой, бог?

Внутри головы что-то колыхнулось, и в ответ прозвучало почти человеческое, усталое: (РАЗВЕ ЭТО НЕ ОДНО И ТО ЖЕ, КАПИТАН МЕРДОК?)

Мысли Квазара всё ещё клокотали, но сквозь них пробивалась привычная солдатская дисциплина. — Что мы должны найти? Куда идти?

Внутри него воцарилось молчание. Не спокойное, а напряжённое, подобное застывшему водовороту. Затем — медленное, неохотное признание: (Я... НЕ ЗНАЮ.)

Что значит «не знаю»? — мысленно взорвался Квазар. — Ты — бог! Ты видишь судьбы!

(Я ВИДЕЛ. КОГДА СМОТРЕЛ СКВОЗЬ ПРИЗМУ ВЕЧНОСТИ. ТЕПЕРЬ Я СМОТРЮ ТВОИМИ ГЛАЗАМИ. Я ЧУВСТВУЮ ВЕТЕР ТВОЕЙ КОЖЕЙ. ЭТО... ПРОСТРАНСТВО СЛИШКОМ БЛИЗКО. ОНО НЕУДОБНО.)

Квазар поймал волну чужого отвращения — сенсорной перегрузки от миллиона мелких деталей: шепота травы, въедливого запаха гари, давящей тяжести собственного тела. Он сам этого не замечал, но бог — замечал всё и мучился. И в глубине сознания Квазар ощутил: эти глаза, эти полупрозрачные лапки, ползают теперь по внутренней стороне его век, словно осматривают мир.

Голос, лишённый привычных опор, прозвучал почти потерянно: (СКАЖИ. ЧТО ТЫ ДЕЛАЛ ЗДЕСЬ? ЧТО, ПО МЕРКАМ ТВОЕГО... МИКРОКОСМА... ПРОИЗОШЛО?)

Квазар с силой выдохнул, заставляя себя окинуть взглядом пепелище. Его взгляд упал на труп орка, пригвождённый вилами к сараю. Я расследовал набег, — мысленно указал он. Орки Арашкаан. Они используют костяное оружие. Но этот... — он заставил ноги подойти ближе, — ...не воскрес. В отличие от людей.

Внутри него вспыхнула ледяная искра интереса. Чужая, безэмоциональная аналитическая мысль пронзила его собственные умозаключения. (ПРОДОЛЖАЙ.)

Орки и люди. Умерли в одном бою. Но магия, что подняла мёртвых, подействовала только на людей. Почему? — он вошёл в роль, забывая на миг о кошмаре.

(ВОПРОС ВЕРНЫЙ. ДАЙ ОТВЕТ.)

Я бы дал, если бы ты не сидел у меня в черепе! — мысленно огрызнулся Квазар.

Внезапно его рука сама поднялась и указала на странный, неестественный узор из опалённой травы, который он раньше счёл бы случайным.

(ТВОИ ГЛАЗА... ПРОПУСТИЛИ ЭТО.)

Это... не от пожара, — вгляделся Квазар. След? Но чей?

Он почувствовал, как внутри него разворачивается чужое сознание, пытаясь наложить знакомые шаблоны на незнакомые данные. Это было похоже на попытку прочитать книгу в кромешной тьме, тыкая в буквы пальцами.

(НЕТ ДАННЫХ. НЕТ СООТВЕТСТВИЙ...) — в его «голосе» послышалась фрустрация мага, лишённого башни. — (ЭТОТ УЗОР... ОН НЕИЗВЕСТЕН. ОН... НОВЫЙ.)

Квазар поймал озарение, рождённое на стыке его опыта и отчаяния бога. Новый... как болезнь. Ты ищешь не врага, а симптом. Источник заразы.

Внутри — всплеск холодного одобрения. (ДА. И ЭТОТ СЛЕД — ЕГО ЧАСТЬ. МЫ ДОЛЖНЫ ДВИГАТЬСЯ ПО НЕМУ.)

Квазар посмотрел на бескрайнюю, враждебную степь. И куда он ведёт?

(ТУДА, ГДЕ ПОЛОТНО РАЗРЫВАЕТСЯ. ТУДА, ГДЕ НАЧИНАЕТСЯ РЖАВЧИНА.) Пауза. (ТЫ ДОЛЖЕН ВЕСТИ. МОИ ШАГИ... НЕ ПРИСПОСОБЛЕНЫ ДЛЯ ЗЕМЛИ.)

Квазар Мердок впервые за этот кошмарный день ощутил нечто, отдалённо похожее на контроль. Ужас никуда не делся, но к нему добавилась новая, чудовищная ответственность.

Он сделал первый шаг по странному следу. — Значит, так. Я — ноги. А ты... смотри в оба, бог. И шепчи на ухо, если увидишь ещё что-то, что я «пропустил».

Внутри него, в ответ, — ледяное, беззвучное согласие.

— Чёрт... здесь и следа-то нет. Ни отпечатков, ни поломанной травы, — пробормотал Квазар. Он водил рукой над пустотой, будто ощупывая невидимую стену. Воздух там был плотнее, тяжелее, как перед грозой. — Это словно пятно на воздухе. По такому не пойдёшь.

Его взгляд обратился к горизонту, туда, где лежали земли Арашкаан. — А вот по настоящему следу пройти можно. Найду их стойбище — найду ответы. Жаль, карты нет. И лошади. Он зло усмехнулся. — Вернулся бы я к своим — поднял отряд, и пусть бы эти костяные ублюдки отчитались по всей форме.

Внутри — холодный толчок. Его взгляд резко дёрнулся к далёкой тёмной линии леса.

(НЕТ. ТЫ ИДЁШЬ НЕ ТУДА, СМЕРТНЫЙ.)

— Что? Куда “туда”?

(НАМ — ТУДА. ИСТОЧНИК ДРУГОЙ. ДРЕВНЕЕ. ЗДЕСЬ ЧУВСТВУЕТСЯ ЕГО ШРАМ. ОН ГОРАЗДО ЯРЧЕ.)

— Лес? Лес шаманов? Это самоубийство! Даже орки обходят его стороной. А как выбраться — одни боги знают. А земли Арашкаан — вот они, рукой подать!

(СКВЕРНА ОТ ТВОИХ ОРКОВ — СВЕЖАЯ, НО МЕЛКАЯ. ТА — СТАРАЯ. ОНА ПРОЕЛА ДЫРУ В ПОЛОТНЕ. ОНА — ПРИОРИТЕТ.)

Квазар сплюнул. — Ладно. Но слушай и мой голос. Мне нужна лошадь, еда, вода. Без этого я сдохну. И если я умру — ты тоже останешься в клетке.

Он ощутил, как чужой разум осмысливает его слова. Словно вечность споткнулась о бытовую необходимость.

(...ЭТИ ОГРАНИЧЕНИЯ...) — голос бога дрогнул. — (...НАЙДИ СПОСОБ.)

— Найду. В ближайшей деревне. Возьму, что нужно. С крюком — быстрее, чем пешком до твоего леса.

(МЫ ПРИНЕСЁМ ТУДА РЖАВЧИНУ.)

— Понимаю. Но это меньшее из зол. Или хочешь, чтобы я умер здесь, в степи, и мы оба сгнили?

Внутри — холодная работа мысли. Сравнение. Оценка. Без морали. Только расчёт.

(...С КРЮКОМ... БУДЕТ БЫСТРЕЕ?)

— Несомненно.

(ХОРОШО. ДЕЛАЙ, КАК ЗНАЕШЬ. НО БЫСТРО.)

Квазар Мердок развернулся и пошёл к ближайшему селению. Шаги тяжёлые, спина прямая. Но внутри — ледяная тяжесть.

Их путь начинался не с логова зверя — а с дома невинных. Квазар Мердок шагал к ближайшему селению, неся в себе бога и заразу. Первый же человек, которому он протянет руку за водой, мог сойти с ума или умереть. Над выжженной степью поднимался запах золы. А где-то на горизонте, куда вели следы Узора, темнела старая рана — Лес, ждущий своего часа.

Суд Арашкаана

Степь была бесконечной, как время для того, кто его лишен. Хруст сухой травы под босыми ступнями детей отбивал такт, непривычный для слуха орка, привыкшего к топоту варга. Ветер гнал по земле пыль и пепел давно сгоревших кочевий. Вдалеке шатры клана Арашкаан чернели на горизонте. Не пригоршня углей — старая, незаживающая язва на теле степи.

Тигиштар шагал первым, его спина, сломанная когда-то господином, теперь гнулась под тяжестью иного груза — груза решений. За ним, словно два нестройных эха, тянулись дети. Койот шел чуть в стороне, впитывая ноздрями тревожные запахи, недоступные другим.

Железный меч он нес сам. Лэйт пытался тащить его первые дни, но лишь вспахивал клинком землю, оставляя за собой предательскую борозду. Теперь мальчик шел налегке, а старый орк не просто знал цену прохода — он чувствовал вес этого железа на весах собственной судьбы. Не плата, а последняя дань миру, который он когда-то знал.

Воздух здесь был другим. Пахло не просто гарью, а жженым рогом и костяной пылью, едкой и горькой, словно дыхание самой смерти. У окраины, словчатые частоколы, торчали колья, увенчанные вываренными черепами животных. Пустые глазницы следили за приближающимися, напоминая о цене вторжения.

Арашкаанцы гордились своим костяным оружием, взывая к духам предков с каждым ударом. Но под этой гордостью, словно черви под камнем, копошилась старая, неутоленная жажда железа. Железа, которое не ломалось, которое не нужно было менять после каждой серьезной битвы.

Они появились из ниоткуда, как призраки степи. Пятеро всадников на варгах. Матерые звери не бежали — они стлались по земле, их мускулы перекатывались под темной шкурой, а шеи были вытянуты в голодном порыве. Они замерли в паре десятков шагов, отрезая путь назад. Слюна капала с оскаленных пастей, но в их глазах светился не просто звериный голод, а дрессированная ярость. Старший, орк с лицом, похожим на старую карту сражений, спрыгнул с седла. Его ожерелье из зубов зашелестело, словно змея.

— Чужак, — его голос был похож на скрежет камня. — Земля Арашкаана не прощает беспечных шагов. Ты знаешь обычай.

— Как и любая другая земля, — ответил старый орк.

Тигиштар молча снял меч с плеча. Он не протянул его — он воткнул лезвием в землю между собой и воином, как ставку в начинающейся игре.

В воздухе повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь тяжелым дыханием варгов. Глаза патруля загорелись лихорадочным блеском. Младший уже шагнул, рука потянулась к драгоценной стали, но старший резким, отрубающим жестом остановил его.

— Жаждешь обжечься? — сипло спросил он своего сородича, не отрывая взгляда от Тигиштара. — Железо из его рук может нести проклятие.

Он медленно, с вызовом, обернулся к своим людям, затем обратно к Тигиштару. Жадность боролась в нем с древним суеверным страхом. Наконец, он резким движением выдернул меч из земли и взметнул его над головой.

— Берем! — проревел он, и в его голосе была не только жадность, но и вызов, брошенный суеверию. Тигиштар скользнул взглядом по варгам, и в памяти на миг всплыл образ Р"тъяра, его старого товарища, такого же седого и израненного временем, как он сам. Воспоминание ударило, как ножом под лопатку, — теплое, живое и безвозвратно утерянное. Он резко выдохнул, выталкивая из себя призрак прошлого.

— Веди, — его голос прозвучал не как просьба, а как приказ, отточенный десятилетиями командования.

Старший, все еще сжимая рукоять меча, рывком повернул своего варга. Путь к шатрам был коротким, но каждый шаг отдавался в висках Тигиштара тяжелым стуком. Звуки стойбища нарастали: не просто лай и крики, а единый гул встревоженного улья. Весть летела быстрее любого гонца. Из-за углов шатров, из-за повозок появлялись фигуры — сначала поодиночке, затем десятками. Они не кричали, они молча смотрели. Их молчание было гуще и тяжелее любой угрозы.

Толпа расступалась, но не пропускала — сжималась стеной по бокам, и каждый встречный взгляд был ударом. Тигиштар шагал сквозь строй приглушённого ропота, в котором тонули отдельные слова, отточенные веками: «...Горбатый...» «...Вор судеб...» «...Привёл двуногих червей...»

И тут он его увидел.

Молодой орк, может быть, даже правнук того, кого он когда-то знал. Стоял, выпрямившись у резного столба, вкопанного перед шатром вождя. И на его левой щеке, от скулы до самого подбородка, синел свежий, только что затянувшийся шрам. Дугообразный. Знакомый до боли.

Тигиштар замер на мгновение, и степь поплыла у него перед глазами. Сатиил. День, когда один из бесчисленных кланов склонил голову. Яростный молодой воин, не желавший сдаваться. Их поединок. Он был уже без Ришта, сражался первым попавшимся клинком, но удар... удар был точным. Рана, скользнувшая по щеке... И этот шрам — его шрам, оставленный обычной сталью, что давно истлела в прахе, — теперь сиял на лице юнца. Другого юнца.

Они не просто помнили. Они вбивали память в плоть своих детей. Они помнили, как он покорял кланы под перстом господина

Молодой орк не дрогнул, встречая его взгляд. В его глазах не было страха. Только ледяное, обрядовое презрение. Он был не воином. Он был памятником. Живым упрёком, высеченным из плоти и крови.

Тигиштар почувствовал, как по его старой спине, по костям, будто прошелся тот самый расколотый клинок. Не боль, а холод вечности, что отделяла его не от жизни, а от своего народа. Он был не просто изгоем. Он был мишенью для ненависти, которую учили, как молитву, и вырезали, как татуировку.

И только тогда, оторвав взгляд от синеющей дуги на щеке парня, он увидел шамана. Тот ждал его в центре круга, и его неподвижность была красноречивее любых угроз.

Шаман не был просто стариком. Он был воплощением воли клана, его живой памятью и карающим судом. Его ветхая, высохшая фигура казалась слепленной из самой степи — глины, пепла и сухих жил. Но глаза... Глаза горели в его сморщенном лице, как два угля, подброшенных в костёр вековой ненависти. Пальцы, покрытые чёрным пеплом и ритуальными знаками, сжимали посох, увенчанный высохшим черепом горного орла.

Воздух застыл. Даже варги позади толпы перестали рычать.

— Тень, что пьёт саму себя, — голос шамана был похож на скрип разрываемой кожи. — Зачем ты вернулся, чтобы снова отравить корни нашего рода? Убирайся. Ты — ходячее проклятие. Мы не примем тебя.

Толпа не гудела. Она выдыхала это молчаливое согласие. Слова, что летели в спину по дороге, теперь висели в воздухе, не произнесённые, но ощутимые: «проклятый», «горбатый», «непадающий».

Тигиштар сделал шаг вперёд. Его тень, короткая и уродливо скрюченная из-за сгорбленной спины, легла на пыль у ног шамана.

— Я пришёл не за принятием, — хрипло произнёс Тигиштар. — Мне нужны две жизни. Те, что укажет девчонка.

Из толпы послышался шум. Кто-то фыркнул: «Древние вожди теперь детям подчиняются?»

Шаман скривился.

— Ты требуешь жертвы, чужак? — голос его был, как скрип горелой кожи.

— Я требую суда, — ответил орк. — По праву силы, что ты сам же и чтишь. Отдай мне тех, кого вы взяли в набеге. Они — её кровь.

Толпа стихла. Шаман плюнул — не просто в пыль, а прямо на тень Тигиштара. Слюна, густая и тёмная, впиталась в землю.

— Две жизни — два поединка. Таков обычай. Кровь за кровь, дух за дух.

— Согласен, — голос Тигиштара был ровным и глухим, как удар камня о камень.

Толпа всё же не выдержала — из неё вырвался сдавленный ропот. Но шаман поднял руку, и звук замер.

— Ты оскверняешь обычай своим дыханием, Вор Судеб. Ты бессмертен. Как узнать, что ты проиграл? Как духи укажут на твоё поражение, если сама смерть отворачивается от тебя? — в его глазах вспыхнула не просто злоба, а нечто худшее — праведное, холодное отвращение.

И тогда Ша'Нгрилл поднял голову. Он не встал, не потянулся. Он просто поднял взгляд на шамана Арашкаана. И в этом взгляде не было ни злобы, ни вызова. Только бесконечная, всепонимающая печаль.

— Ты задаёшь вопросы мёртвых, хранитель, — тихо сказал койот. Его голос был похож на шелест сухой травы над могильным курганом. — А я слышал, как духи Шартаара смеются над ними.

Шаман Арашкаана замер. Его взгляд, полный гнева, встретился со взглядом койота — и отшатнулся. Он не видел зверя. Он видел призрака. Того, кто прошел через земли предков и вернулся, чье слово было выстрадано не в ритуалах, а по ту сторону бытия.

— Духи... шепчут мне твоё имя... — его голос дрогнул, став беззвучным шёпотом, полным суеверного трепета. — Ша'Нгрилл...— имя сорвалось с его губ почти беззвучно. В его тоне не было ненависти. Был ужас. Ужас перед тем, кто знает. — Ты... ты ступал по земле предков. Зачем ты вернулся, чтобы стоять рядом с... ним?

— Чтобы смотреть, — просто ответил койот. — И чтобы помнить то, что вам позволено забыть. Ты спрашиваешь, как определить проигравшего? Ша'Нгрилл медленно перевел взгляд на Тигиштара, и между ними на мгновение пробежала вся боль их старой вражды и горького примирения. — Обычай стар, как небо. Коснись земли спиной — и духи отвернутся. Неважно, на мгновение или навек. Он знает правило. И он его примет.

Этих слов оказалось достаточно. Простое, железное правило их предков, подтвержденное тем, кто видел сами земли предков, снимало все хитросплетенные обвинения.

Шаман Арашкаана молчал несколько сердец, наконец он кивнул, и в его кивке была безмерная усталость. — Да будет так. Кто упадёт — тот проиграл.

Тигиштар знал это правило. Старое, древнее, простое — коснись земли спиной, и духи отвернутся. Но не всегда падение означает смерть. И не всегда стоящий — жив.

Перед глазами степь дрогнула, и на миг запах пыли смешался с другим запахом — железа, пота, горящей крови. Тот день, когда солнце било в глаза, а над ним стоял человек.

Тигиштар уже побеждал тогда сотни лет. Падали вожди, маги, чудовища, падали даже те, кого звали избранными богами. И тогда Тигиштар уже не помнил, каково это — чувствовать страх. Пока не встретил его — лорда Сатиила.

Молодой господин пришёл не с войском, а один. О, он всегда приходил один. Без доспехов, без щита. Против вождя Риштагара — против него, орка, пережившего века, ставшего проклятой легендой среди своих. Сатиил был красив до оскорбления — тонкий, быстрый, с глазами, в которых отражалось всё, кроме сомнения. Тогда Тигиштар думал, что раздавит его весом. Что сломает ребра, прежде чем тот поднимет руку. Но человек двигался, как сама неизбежность. Он и был неизбежностью.

Два дня длился их бой.

Два дня — крики, удары, переломы. Его крики. Сатиил бил нечасто, но ровно тогда, когда следовало. Каждый раз — в сустав, в нерв, в дыхание. И Тигиштар впервые понял: бессмертие не спасает. Оно лишь делает поражение вечным.

К утру второго дня Сатиил маленький, тонкий, прекрасный, поднял его, как ребёнка.

И бросил через себя. С такой силой, с какой орк до этого не сталкивался.

Позвоночник треснул, как сухая ветка. И больше никогда Тигиштар не смог выпрямиться.

Потом, много лет спустя, он узнал: бог Тьмы не сделал Сатиила сильным. Он выбрал его таким, каковым он был уже тогда.

Тигиштар закрыл глаза и глубоко вдохнул. Прошлое ушло, но спина всё ещё помнила тот удар. И теперь, когда он снова стоял перед кругом, перед толпой, перед законом силы — он знал цену падению. Тишину разорвал хриплый смех. Кто-то в толпе крикнул: — Да он и так ближе к земле, чем любой из нас! Его давно пора прибить к ней, как старую кожу!

Тигиштар медленно повернул голову в сторону крика, потом снова посмотрел на шамана. На его потрескавшихся губах дрогнуло подобие улыбки.

— Тем позорнее будет вам, оркам Арашкаана, если вы позволите этой старой коже остаться стоять.

— Позор - биться с тобой. Позор - победить тебя. Позор - проиграть тебе. Но такова воля духов - ответил шаман резко. И тихо, так, чтобы слышал лишь Тигиштар: — Они говорят, что тебя не победить. Но мы то знаем, что это не так.

Круг расчистили. Пыль под ногами зрителей была мягкой и податливой, как тело жертвы. Толпа сомкнулась, превратившись в единое, дышащее существо с тысячью глаз.

Первым вышел молодой воин. Высокий, с мускулами, бугрившимися под кожей, как камни в реке. В руках — длинный костяной меч и щит из рога бытрога. Его зубы были подпилены для устрашения, а в глазах плясал огонь предвкушаемой славы.

— Я уложу тебя в пыль, горбун! — его голос звенел молодой, необузданной силой. — И все увидят, что ты — просто старая кость!

Тигиштар стоял, не двигаясь. В его руке был лишь короткий, грубый железный нож. Он казался игрушкой против размашистого костяного клинка.

Схватка началась не с рывка, а с обхода. Молодой воин, уверенный в своем превосходстве, описывал круги, ища момент для решительного удара. Тигиштар поворачивался на месте, как старое дерево, вокруг которого скачет охотничья собака.

Первый удар был быстрым, как змеиный язык. Щит рванулся вперед, чтобы отвлечь, а меч рубанул сверху. Тигиштар не отпрыгнул. Он сделал полшага навстречу, подставив плечо. Костяное лезвие со скрежетом скользнуло по старой, жесткой коже, оставляя багровую полосу, но не глубокую. Толпа ахнула.

— Стоит! Он стоит! — пронесся ропот.

Молодой воин фыркнул, почувствовав на клинке упругость плоти. Он снова пошел в атаку. Щит хлестнул сбоку, пытаясь сбить с ног. Тигиштар снова подался корпусом, приняв удар, и в тот же миг его нож чиркнул по краю щита, оставив на кости тонкую, унизительную царапину.

— Держись, Гарз! Раздави его! — орали из толпы.

Гарз, молодой орк, зашипел от злости. Он потратил силы, а старик лишь царапался. Третий заход был яростным и неистовым. Он ринулся вперед, забыв о защите, занося меч для мощного удара.

И тут Тигиштар исчез. Не сдвинувшись с места, он просто присел, уходя из-под линии атаки. Разъяренный Гарз пролетел мимо, и в этот миг костяшки орка с размаху врезались ему под ребра.

Раздался глухой, сочный звук. Гарз выдохнул весь воздух из легких. Его глаза округлились от непонимания и шока. Ноги сами подкосились. Он не упал — он рухнул, тяжело и нелепо, вперед, в пыль, которую так хотел дать попробовать старому орку. — Гарз побежден! — закричали вокруг, и в этом крике было больше изумления, чем ликования. Толпа загудела, как потревоженный рой. Они видели, как их молодой силач, их надежда, был повержен не силой, а каким-то обманчивым, почти неуловимым движением. Шаман Арашкаана молчал. Но его пальцы с такой силой впились в посох, что костяной череп на вершине затрещал.

Толпа застыла, когда на круг вышел второй. Это был Гарток, старший сын вождя. Его костяные доспехи сверкали, отполированные до мертвенного блеска, а в руке он сжимал не кость, а длинный железный клинок — наследие, добытое ценой десятков жизней. Его лицо, обрамлённое ритуальными шрамами, было холодным и неподвижным. Он не бросался в бой — он изучал. Тигиштар понял сразу: этот не пойдёт вперёд, как первый. Этот будет резать, как мясник тушу — без ненависти, но и без пощады.

— Твоё проклятие не отменит законов стали, — голос Гартока был ровным, почти беззвучным. — Ты не победишь. — Много слов, — просипел Тигиштар, сжимая нож.

Бой начался. Гарток двигался точно, почти по-человечески. Лезвие резало воздух короткими, экономными вспышками. Удары ложились в связки, в суставы, туда, где мышцы уже не защищают. Он не рубил — он вскрывал. Костяной клинок пропел над плечом, другой срезал кожу на бедре. Кровь стекала медленно, густая, почти чёрная.

Тигиштар отступил на шаг. Не от боли — от воспоминания. Каждый взгляд из толпы, каждое дыхание воина напротив жгло сильнее стали. Он чувствовал, как на него смотрят — свои. И это было не презрение врага, а то ослепляющее, липкое чувство, которое бывает у палача, глядящего на зеркало. Они видели в нём напоминание о том, кем были — и кем больше не станут.

«Сколько их я хоронил. Сколько из них меня проклинали. И вот теперь они снова стоят вокруг — живые, молодые, с моими шрамами на лицах», — мелькнула мысль. «Я устал от этих лиц. От запаха крови, что должен быть родным.»

Он не боялся — он устал. Не хотел побеждать. Не хотел снова быть тем, кто напоминает им о поражении.

Но бой не ждал. Гарток пошёл вперёд, видя, как старик пятится. Уверенность нарастала в каждом движении. Он занёс клинок для решающего укола — прямого, точного, идеального.

И в этот миг Тигиштар подставился. Не уклоняясь, а намеренно сместив корпус, чтобы лезвие прошло ниже — под ребро, мимо сердца. Он почувствовал, как холодная сталь вошла в тело, как плоть скрипнула на железе. Короткий хрип сорвался с губ, больше похожий на вздох облегчения, чем на боль.

Толпа взревела. Шаман вскинул руки: — Он пронзён!

Гарток застыл, ощущая тяжесть тела на клинке. Торжество ослепило его. И в этот миг рука Тигиштара, быстрая, как удар скорпиона, вцепилась в его запястье — выше, в самую кисть.

— Слишком... доверяешь... стали, — прохрипел он.

Пальцы, привыкшие ломать кости, сомкнулись. Хруст разнёсся по кругу. Гарток, ослеплённый болью, вскрикнул, потерял равновесие и рухнул навзничь, распластавшись в пыли.

— Кто упал, — прохрипел Тигиштар, стоя над ним, с торчащим из груди клинком, — тот и проиграл.

Толпа загудела. Шаман закричал: — Но его пронзили насквозь!

Вождь поднялся с резного кресла. Голос его был, как удар грома: — Он не упал. Значит, победил.

Тишина опустилась на стойбище. Тигиштар, не сводя взгляда с вождя, схватился за рукоять, торчащую из груди. С хрипом, словно выдирая не железо, а память, он выдернул клинок и швырнул его к ногам Гартока.

Орки отшатнулись. На их глазах рана сомкнулась, кровь впиталась, оставив лишь старый, бледный шрам — будто она всегда была там.

Он победил не потому, что был неуязвим. Он победил потому, что мог позволить себе умереть, не умирая. И это был его холодный расчет.

***

Орки вывели пленников — мужчину и женщину, исхудавших, с потухшими глазами, в которых застыл ужас последних дней. Их руки были связаны, но ноги волочились по земле, будто и не веря, что снова могут идти. Они даже не взглянули на своего «спасителя».

Девочка, забыв про всё на свете, с коротким вскриком бросилась к ним, обвивая тонкими руками то мать, то отца, прижимаясь к их грязным одеждам. Её беззвучные рыдания были красноречивее любых слов.

Лэйт не двигался. Он стоял, впиваясь взглядом в Тигиштара. В его сине-карем глазу горел не детский восторг, а жгучее, взрослое непонимание.

— Ты действительно странный орк. Они не зовут тебя по имени. Ты не умираешь. И всё же... я смотрю на них и не понимаю — зачем оркам рабы?

— Оркам не нужны рабы, — ответил Тигиштар спокойно, проигнорировав тон мальчишки.

— Тогда кому нужны?

— Рабов держат люди, — орк ухмыльнулся. — А орки продают людей дороже, чем сами люди.

— Это шутка такая? — задумчиво спросил Лэйт, и после короткой паузы добавил: — А ты мог бы спасти всех? Всех, кого они убили? Всех, кого увезли?

Тигиштар медленно повернул к нему голову. На лице не было ни гнева, ни усталости — лишь древняя, каменная отрешённость.

— Одна жизнь — одна битва, — проговорил он. Голос был хриплым, похожим на скрип ветра над сухой травой. — Не больше. Не меньше. Правила выбираю не я. Они... — он мотнул головой в сторону молчаливой, ненавидящей толпы, — ...старше тебя, меня и всех наших костей, сложенных в курганах.

Он снова уставился в степь, в её безжалостную, медную даль.

— И неужели ты думаешь, что мне позволят биться ещё раз? — в его тоне впервые прозвучала не отрешённость, а горькая, знающая ирония. — Орки умеют учиться. Иногда для этого нужно сломать руку...

Он замолчал. На мгновение взгляд его словно обратился внутрь, к восьмисотлетней памяти о том, как ломается воля.

— ...спину, — выдавил он наконец. И в этом слове был вес всех его неудавшихся побед.

Толпа расступилась перед ними, пропуская к выходу из стойбища. Но это не был путь к свободе — это был путь сквозь строй молчаливой, не прощённой вражды.

И Тигиштар шёл по нему, ощущая на своей сломанной когда-то спине тяжесть тысячи взглядов. Каждый из них был новым камнем, готовым обрушиться на него в любой миг.

***Огонь догорал. Искры поднимались в небо и гасли в полёте — будто маленькие души, которым не позволили долететь до звёзд. Лэйт сидел, обхватив колени, и смотрел, как угли трещат, будто вспоминают что-то своё.

— Откуда этот обычай — одна жизнь, одна битва? — спросил он наконец. Голос был тихим, но упрямым. — В старых сказках герои выходили на поединок, чтобы не лить понапрасну кровь.

Тигиштар хрипло рассмеялся — не весело, а с тем усталым теплом, что бывает у тех, кто смеётся над временем.

— Он стар... но не настолько, — сказал он. — Его придумали при мне. Когда лорд Сатиил пошёл покорять племена, воины ещё бились, как в твоих сказках. Но Сатиил всегда побеждал. И сражаться с ним по-старому значило — покориться.

Он умолк. Ветер тронул золой, заставив угли вспыхнуть ярче, и на миг его лицо осветилось изнутри — лицо не чудовища, а того, кто слишком много видел.

— Тогда один из вождей, Баргар Гордый... он же Мудрый, — продолжил орк. В голосе его появилась мягкость, будто он взывал к старому другу. — Он отказался от древнего закона. Сказал Сатиилу: «Мои воины так же сильны, как и я. Хочешь, чтобы мы служили тебе — победи каждого». Это была отчаянная глупость. Они надеялись измотать его.

Лэйт поднял взгляд. В его глазах плясало отражение пламени, будто в них тоже горели чьи-то кочевья.

— Какой... могучий правитель, — прошептал он.

— Могучий, — кивнул Тигиштар. — Он возвысил их всех. Сделал последнего юнца в своём племени достойным отстаивать свободу.

Лэйт молчал, вглядываясь в потухающие угли. Восторг в его глазах медленно гасила горькая ясность.

— Но они ведь всё равно проиграли.

— Проиграли, — согласился орк. Он улыбнулся — познавший цену поражения. — Но как. Возможно, Сатиил уважал их больше прочих. А даже если и нет... какая разница.

Огонь догорал. Ветер шевельнул пепел, и Ша’Нгрилл поднял голову.

— Странно, — произнёс он. — Духи не наказали Баргара. Тот целенаправленно отказался от обычая — и его прозвали Мудрым. А тебя — проклятым.

— Я думал об этом когда-то, — сказал Тигиштар.

— И что надумал? — спросил Ша’Нгрилл.

— Ничего. Это ты говоришь с духами, а не я.

— Справедливо, — резюмировал койот. — А мне нравился другой обычай.

— Какой? — спросил Тигиштар, бросая взгляд на спящую рядом с родителями Тиру.

— Хагаса Хитрого.

Орк улыбнулся. Лэйт посмотрел на койота:

— Что за обычай?

Койот посмотрел на Тигиштара. Старый орк кивнул.

— Давным-давно один из кланов, далеко на Востоке, истребил Великих Медведей — огромных чудищ. Они охотились на них веками, проходя обряд становления воинами. И когда медведей не осталось, Хагас Хитрый предложил новую охоту. — На кого? — не выдержал Лэйт. — На твоего учителя, — усмехнулся Ша’Нгрилл. — На бессмертного орка, которого выследить — уже подвиг.

— Что? — Лэйт вскинул голову.

— Ага. И два столетия клан Хагаса охотился за ним. Мудрым воинам было достаточно догнать и принести клочок волос с его головы. Безрассудные же пытались сражаться. И те, кто возвращался живыми, почитались в клане как великие.

— Таких было немного, — ухмыльнулся Тигиштар.

— Но всё же, — сказал Ша’Нгрилл, — по мне, это самое почтительное, что с тобой происходило с того дня.

Тигиштар задумался. — Я подумаю над твоими словами, шаман.

И ночь схлопнулась над ними.

У Шартаара.

Звёзды ползли по небосводу, как мухи по крупу мёртвой лошади. Ночь стояла без ветра — тяжёлая, затхлая, как застарелая песнь. Время стёрлось.

Квазар шёл, не чувствуя усталости — только пустоту, где голод и жажда давно выцвели, обернувшись далёким сном. Их вытеснило иное — острое, живое чувство вины, въедавшееся в него глубже, чем пыль в сапоги.

Он двигался на север, сверяясь со звездой Чистоты — старой, почти забытой солдатской привычкой. Ни дыма, ни огней в кромешной тьме, но он знал: деревня ждёт впереди, на линии горизонта. Память накладывала на глухую степь старую карту: вот пересохшее русло, вот изгиб караванной тропы, ведущей к колодцу. Ещё час-два хода — и первый забор встретит его плечом.

«Я несу заразу, — подумал он, глядя в пустоту. — Первый, кому я протяну руку за хлебом... первый, кто подаст воду...»

(В глубине черепа шевельнулось нечто. Не мысль — движение. Холодная волна. Не отрицание — уточнение. Выверенное, как расчёт архитектора.)

АЛДАРИЭЛЬ: Нет. Не заразу. Закон. Их нити рвутся от прикосновения к нам. Они выпадают из узора.

— Что?.. Что это значит? Они умирают? — мысленно, почти беззвучно, откликнулся Квазар.

(Голос дрогнул — не от сомнения, а от прикосновения к чему-то скверному, нарушающему саму природу.)

АЛДАРИЭЛЬ: Их судьба будет переписана. Они уйдут из цикла. Станут... свободны.

В этом слове — свободны — жил ужас. Чистый, холодный, метафизический ужас перед самой идеей, что бытие может существовать вне Порядка.

АЛДАРИЭЛЬ: Свободны от Порядка.

Квазар не понял. Для смертного, привыкшего к приказам, сама мысль о свободе звучала не проклятием, а наградой. Но леденящий ужас бога проникал в него, как дурман — без боли, но с силой, что перекраивала само восприятие.

Он шёл по памяти, и с каждым шагом вина тяжелела, как меч в руке, поднятый слишком долго.

Первые лучи солнца застали его на подъёме к деревне. Степь медленно просыпалась, и в предрассветной дымке селение казалось призрачным.

С глиняной вышки раздался короткий тревожный звук рога — одинокий путник был угрозой. Лишь когда Квазар приблизился на расстояние узнавания, дозорный снял шапку, но правая рука так и осталась на древке копья. Одинокий капитан без отряда в этих краях — редкость, почти как снег среди лета.

Основная часть табуна ещё стояла в загоне — выпас начнётся, когда спадёт утренняя роса. Мужики угощали лошадей овсом с ладоней, проверяли подковы. Те, что были у амбара, прервали работу — вилы остались воткнутыми в копны. Все смотрели на старейшину.

— Капитан Мердок? — старейшина, седой как лунь, кивнул почтительно, но в его глазах читалась настороженность. — Не каждый день к нам капитаны. Честь, конечно... Только отряд ваш где? Непривычно видеть командира в степи без сопровождения.

— Не задавай лишних вопросов, старейшина. Путь долгий. Нужна лошадь — свежая. И немного хлеба и мяса. На неделю.

— Понимаю, — старейшина медленно обвёл взглядом загон. — Жеребца Серого дать, что ли? Выносливый, хоть и староват.

— Гнедого, — твёрдо сказал Квазар. — Я видел его в прошлый патруль.

Пока седлали коня, он протянул руку за мешком с сухарями и вяленым мясом. Его пальцы едва не коснулись руки молодого парня — и тело среагировало раньше мысли. Квазар дёрнул руку назад, будто от огня.

— Не подходи! — голос прозвучал резче, чем требовалось.

Парень, смущённый и испуганный, отступил, выронил мешок и вытер ладонь о рубаху — словно опасаясь, что прикоснулся к чему-то не от мира.

(ПРАВИЛЬНО. ТЫ УЧИШЬСЯ.)

Тишина расползлась, как холод. Скрип щётки по шерсти прозвучал оглушительно громко. Один из мужиков у амбара шагнул ближе и невзначай перехватил древко вил.

— Ничего, сынок, не топчись под ногами, — старческий голос старейшины прозвучал нарочито спокойно. Но его глаза, прищуренные, буравящие Квазара, говорили иное.

Квазар принял поводья. Он не чувствовал их взглядов — он собирал их, как дань. Развернулся, вставил ногу в стремя и тяжело опустился в седло.

— Записываем, — раздался за его спиной ровный голос старейшины. — Гнедого, провиант на неделю. В долговую книгу капитану Мердоку.

Он не оглянулся, не кивнул. Тронул коня и двинулся в сторону, противоположную деревне, ровной, размеренной рысью. Спина его была пряма.

Когда он скрылся за холмом, в деревне осталась лишь тревога — тихая, как вздох, и вписанная в долговую книгу, словно в хронику проклятия.

На выезде из селения его догнала тройка всадников в знакомых серых плащах. Младший лейтенант, которого он знал, ехал впереди.

— Капитан Мердок? Комендант в Торвисе поднял тревогу! Почему вы не с отрядом? Что случилось?

Квазар остановил коня. Его лицо застыло, словно высеченное из камня.

— Передайте коменданту: дело не в орках Арашкаан, — сказал он глухо. (Он чувствовал, как язык движется почти сам, подсказываемый холодной логикой.) — Приказ — избегать столкновений с кланом. Отвести все патрули от их земель.

— Но, капитан... они же четвёртую деревню вырезали!

— Приказ! — голос Квазара гремел, но это был не гнев человека, а стальная воля божества. — Дело не в них. Угроза... иного свойства.

Он замялся на миг, будто выбирая слово. — Магическая.

Лейтенант побледнел. В их мире само слово “магия” звучало, как приговор.

— Кахай... — прошептал Квазар, внезапно осенённый. — Найдите чародея Кахая. Он был с нами. Скажите ему: Порядок дал трещину. Он поймёт. Или хотя бы попробует.

Слова вышли прежде мысли. Они не принадлежали ему — лишь вырвались, как чужое дыхание.

Он вскочил в седло и не оглянулся.

За ним оставались не трупы — искажённые судьбы. Старейшина, что должен был умереть от лихорадки, мог стать вождём разбойников. Парень, что собирался жениться, — уйдёт в степь.

Он нёс не смерть. Он нёс искажение. И бог внутри содрогался от этого осознания, а человек — лишь пытался не сойти с ума.

АЛДАРИЭЛЬ: Теперь — к Лесу. К источнику.

И они понеслись по степи, оставляя за собой тихий, невидимый след из переписанных жизней.

Лес вставал перед ними не стеной, а отсутствием. Он был не непроходимым — он был не-присутствующим. Квазар делал шаг вперёд, а ветви расступались, оставляя его на том же месте, у кромки. Он рубил мечом по стволу, по кустам — сталь проходила насквозь, не встречая сопротивления, как сквозь дым.

— Видишь? — Квазар с силой вложил меч в ножны. — Ничего тут нет. Призраки и суеверия. Нам нужно искать другой путь.

(Внутри него бушевала холодная буря. Он чувствовал, как божественное сознание бьётся о невидимую преграду — как душа о лёд.)

АЛДАРИЭЛЬ: Нет. Узор здесь. Он... концентрирован. Это не лес. Это — шов.

— Шов? Между чем и чем?

(Знание обрушилось в него, леденящее и окончательное.)

АЛДАРИЭЛЬ: Между миром плоти и землями Шартаара — царством тех, кого ты называешь орками.

Квазар замер. — Так это... врата в их загробный мир?

АЛДАРИЭЛЬ: Да. Они уходят иначе. Змей Забвения не касается их душ.

— Я думал, люди отправляются на Небеса или в Преисподнюю, — голос дрогнул.

АЛДАРИЭЛЬ: И это правда. А затем они идут к Змею. Чтобы забыть. Чтобы вернуться.

— А орки?

АЛДАРИЭЛЬ: Их души не перерождаются. Они не очищаются. Они... остаются.

— И это... плохо?

АЛДАРИЭЛЬ: Нет. Так было принято — для них.

Воздух перед ними сгустился и потемнел, словно кусок ночи оторвался от небосвода. Из этой тьмы, бесшумно, как сама тень осознания, проступила фигура. Высокий статный юноша в чёрных одеждах с высоким золотым воротом. Черты идеальны — и в то же время неуловимы.

Это был Ашгнейр. Но Квазар знал его как Эндариса. А Алдариэль — как Ноктириса.

Он стоял, рассматривая их с лёгким, хищным любопытством. Его взгляд скользнул по Квазару — и задержался, точно ощутил того, кто прячется внутри.

— Ты опоздал, Перевозчик, — сказал Ноктирис. Голос его был тих, но слова входили в кость, как клинки. — Тот, кого ты ищешь... уже не здесь.

(Внутри Квазара всё застыло. Алдариэль впервые ощутил присутствие равного.)

АЛДАРИЭЛЬ (изнутри): ...Ноктирис.

Тень улыбнулась. — Судьбы меняются. Полотно рвётся. Разве не ради этого ты покинул свой пост? — он шагнул вперёд, и воздух между ними задрожал. — Мне нравится действовать там, где ступила его нога. И мне забавно, что ты не можешь. Всё у него идёт по-другому.

АЛДАРИЭЛЬ: Тигиштар...

— Именно, — тихо ответил Ноктирис. — Ты ведь тоже бог Порядка.

АЛДАРИЭЛЬ: И потому я убью орка.

— Уверен, маленький бог смерти? — усмехнулся Ашгнейр. — Я даже мешать не стану.

Воздух между ними натянулся, как жила под лезвием. Квазар содрогнулся — не от страха, а от осознания, что через его тело смотрят двое богов, и ни один не видит человека.

НОКТИРИС: Вперёд, Перевозчик. Я хочу посмотреть, как ты попробуешь.

(Голос прозвучал прямо в голове Квазара.)

АЛДАРИЭЛЬ: Где он?

НОКТИРИС: С чего ты решил, что я стану помогать? Шевелись. Я буду наблюдать.

Пространство застыло. Алдариэль заставил тело Квазара повернуться — холодно, без воли. Ноктирис тихо засмеялся — как ветер, проходящий через колокольчики забытого храма.

Тишина перед богом

Степь дышала утренней прохладой. Капли росы поблёскивали на изумрудно-ржавой траве, словно степные слёзы. Солнце ещё не поднялось, и небо было цвета старой, потускневшей меди.

Тигиштар проснулся первым. Он всегда просыпался первым. Птицы пели так звонко и беззаботно, что на миг мир казался невинным — таким, каким он помнил его из далёкого детства.

Орк поднялся, почти ритуально проверил тетиву лука — привычный жест, якорь в море времени. Потом сел, пошарил в одной из сумок и расстелил на коленях старую карту. Лоскут кожи, выжженные линии, едва различимые отметки — колодцы, кочевья, границы кланов. Карта памяти, где почти всё, что было отмечено, уже перестало существовать. Реки пересохли, кланы рассыпались прахом. Но даже так — это была единственная правда, которой он обладал. Если идти напрямую — неделя пути; если обходить — две. Тигиштар знал: лучше потратить время, чем платить кровью. Он уже заплатил её с избытком.

Скоро проснулись остальные. Родители Тиры молча, с автоматической покорностью обречённых, принялись разводить костёр. Тира помогала; её движения были резкими, угловатыми. Лэйт сидел на корточках у котелка с водой, вглядываясь в своё отражение, как в загадку, которую не мог разгадать.

Орк наблюдал за ними. Эти люди были странным, почти забытым отголоском другого мира — того, где он когда-то жил и правил. За долгие века вокруг него бывало много разумных существ, не только койот. Но даже прежние ученики не давали этого ощущения — хрупкой, обречённой общности, которую он вынужден был вести на заклание.

Завтракали вяленым мясом. Тишину разорвал Ша’Нгрилл, встряхнув шерсть.

— День будет жарким. Лучше тронуться до полудня.

Люди — странные существа. Если их дети когда-то поразились говорящему койоту, то их предки отнеслись к этому с тем же равнодушием, с каким принимают дождь или ветер.

— Правильно, — кивнул орк. — До Гибельных гор путь не близкий.

Он замолчал, а потом, не глядя, бросил камень в мнимое спокойствие:

— Ты помнишь нашу сделку?

Девочка напряглась, будто это слово прижгло кожу.

— Помню. Три жизни, — выдохнула она.

— Верно, — голос орка был плоским, как лезвие топора. — Родители спасены. Осталась его. И твоя.

— Я не собираюсь умирать, — бросила Тира, и в её голосе снова зазвенел стальной отзвук той самой девочки с ножом.

— Вот и хорошо, — отозвался орк. — Тогда держи слово.

Мать Тиры, сидевшая рядом, медленно повернула к нему голову. В её взгляде не было ни капли благодарности — только бездонный, вымороженный холод. Тигиштар почувствовал знакомое, прогорклое чувство: для неё он навсегда останется чудовищем, что вытащило их из одной ямы, чтобы бросить в другую, куда более страшную.

Мы пойдём до ближайшей деревни. Она лежит в стороне от главной дороги, но мы можем себе это позволить. — сказал орк, ломая этот взгляд. — Там оставим вас.

— А потом? — спросил Лэйт, отрываясь от своего отражения. — Мы пойдём дальше?

— Мы пойдём, — ответил орк. — До Гибельных гор и Артагариса.

Тира посмотрела на родителей, и в её взгляде была мучительная, детская мольба.

— Можно они пойдут с нами? — голос был почти шёпотом, тонкой нитью надежды.

— Нет, — ответил Тигиштар, и в его голосе не было места для обжалования. — Люди должны жить с людьми.

— А Лэйт? — выдохнула она, ища последнюю соломинку.

Мальчик поднял голову. Его взгляд встретился со взглядом орка — упрямый, полный недетского понимания.

— Я пойду с Тирой, — твёрдо сказал он. — Даже не вздумай бросить меня. — Он на мгновение замялся, и в этой паузе рождалось новое решение. — Учитель.

Орк кивнул, приняв данность.

Ша’Нгрилл хмыкнул: — А ты снова стал похож на себя, орк. Всё расставил по местам, как в старые времена.

Тигиштар усмехнулся, и в усмешке этой была вся горечь его долгой жизни. — Старые времена давно сгнили.

Они собрали лагерь. Пыль легла ровным слоем на их следы, словно степь тут же начала стирать само их присутствие.

Степной заяц выскочил из ковыля внезапно — серым комком паники. Ещё миг — и он скрылся бы в зарослях. Но мига не случилось.

В воздухе свистнуло сталью. Короткий, скупой на движение бросок — и нож, воткнувшись в землю, намертво пригвоздил добычу к сухой почве.

Лэйт ахнул — негромко, непроизвольно. Его глаза, широко раскрытые, с восторгом смотрели то на зайца, то на орка.

— Как ты это сделал? — выдохнул он. — В чём секрет?

Тигиштар медленно поднялся, пошёл за ножом. — В дыхании, — ответил он, вытирая лезвие о траву. — Всё — в дыхании. Рука лишь проводник. Решение принимает тело, когда воздух внутри него замирает на миг.

— Научи, — выпалил Лэйт. Его усталость будто испарилась, сгорев в пламени внезапного интереса. — Покажи!

Орк смерил его долгим взглядом, потом кивнул. Он встал позади мальчика, его грубая ладонь легла на костлявое плечо — не давя, а направляя.

— Не грудью. Животом. Чувствуй, как воздух входит, а потом уходит. Клинок — не меч. Ему не нужен размах. Ему нужна твоя воля.

Лэйт, бледный и сосредоточенный, замер. Рука дрожала, но в глазах горел тот самый огонь, что когда-то заставил орка взять его с собой.

— Мои прошлые ученики, — вдруг сказал Тигиштар, наблюдая, как мальчик замирает в броске, — слишком хотели силы. Ты хочешь понимания. Это… лучше.

Он не уточнил, что все те ученики закончили плохо. Это и так висело в воздухе — невысказанным призраком.

И в тот миг, когда Лэйт плавно выдохнул и выпустил клинок, тот с глухим стуком вонзился в пень. Тигиштар почувствовал нечто забытое. Ощущение правильности. Как в те далёкие времена, когда он был вождём и учил молодых воинов читать следы ветра.

Было хорошо.

И тогда Тира, сидевшая у костра с родителями, тихо запела. Её голос, чистый и звонкий, поплыл в сумеречном воздухе, складываясь в старую колыбельную о Боге Света, что спускается с небес, чтобы утешить страждущих.

Тигиштар не услышал в этом крамолы. Он почувствовал нечто иное — лёгкую, почти неосязаемую ухмылку, прошедшую по краю сознания. Словно кто-то невидимый, сидя рядом, услышал песню и оценил тончайшую иронию: дочь людей поёт о светлом боге в лагере проклятого орка.

Ашгнейр. Он был здесь. Наслаждался зрелищем.

Чтобы развеять этот невидимый намёк, чтобы вернуть Лэйта и себя к чему-то прочному, чем вера, орк грузно опустился на камень у костра.

— Орки не надеются на богов, — начал он, и голос его, хриплый, как скрип повозки, приковал внимание. — И боги не вслушиваются в наши молитвы. Есть легенда, почему так. О Нэшуре.

И он рассказал.

О Нэшуре — орке, что сплёл первые сети и поймал в них богиню Кайру. О её гневе и уродстве, в которое она обратила дерзкого рыболова. О трёх годах на дне океана. О мнимом прощении и жестоком возвращении, когда клан отрёкся от чудовища.

— Но семья не бросила его, — продолжил орк, глядя в пламя, где отражались тысячелетние воспоминания. — Они ушли с ним к морю. И молили Кайру вернуть ему облик. И богиня... ответила.

Он сделал паузу, давая детям ощутить тяжесть грядущего.

— Она сказала, что Нэшур всегда был рыбаком — и это его настоящее обличье. А затем... со смехом... обратила в таких же чудовищ всю его семью. И скрылась в пучине.

Тишина повисла густая и значимая. Даже родители Тиры слушали, затаив дыхание.

— Поэтому орки не молятся, — резюмировал Тигиштар. — Боги вероломны. Их дар — всегда ловушка. И легенда эта — правда. Ибо души великанов, как и наши, уходят в Шартаар. Они — плоть от нашей плоти, проклятая богами.

Орк тяжело выдохнул, возвращаясь из глубин прошлого в настоящее. Он посмотрел на Лэйта — в разноцветные глаза, в которых отражалось пламя и древняя, как мир, история предательства.

Тира уснула под сказ орка.

Тире снился огонь. Не костёр — сфера из чистого, золотистого тепла, колышущаяся в темноте. Он не жёг, а ласкал кожу, и в его сердцевине горели два жёлтых угля. Глаза. Глубокие, как колодцы, полные знания и немой усталости. Глаза койота.

Но в их золотистой глубине мерцал отзвук иного — хищного, наблюдающего любопытства, словно за Ша’Нгриллом смотрел кто-то ещё.

Она слышала его голос, но не ушами — кожей, костями. Это было дыхание степи, шёпот, взывающий к чему-то древнему. Он звал духов — тех, чьи имена, произнесённые вслух, оставляют ожог на душе. И в этом зове слышался металлический привкус — медный и безжалостный, как звук далёкого горна.

Пейзаж дрогнул и поплыл. Внезапно она стояла на краю, где изумрудная трава обрывалась в рыжую, безжизненную пыль. По этому краю шли двое — мать и отец. Их шаги были тяжёлыми и медленными, будто они вязли в невидимой топи. Земля под ногами заколыхалась — и беззвучно, как вода, стала уходить из-под них. Песок засасывал их. Сначала по щиколотку, потом по колено, по пояс... Они погружались молча, не пытаясь вырваться, и лишь смотрели на неё. Взгляд был пустым — без мольбы, без укора, словно они смотрели на ту, кто уже принадлежит иному порядку вещей.

Тира пыталась крикнуть, шагнуть, но тело было ватным, неподвластным. Она могла только смотреть, как они тонут — спокойно, почти добровольно, будто возвращались туда, откуда никогда и не должны были быть спасены. И сквозь этот немой ужас сквозило холодное, отстранённое одобрение — будто невидимый зритель остался доволен спектаклем.

И тогда он появился. Ша’Нгрилл. Стоял в двух шагах; его шерсть шевелил не ветер, а само дрожание воздуха. Он был тем же койотом — и в то же время совершенно другим. Не спутником. Не защитником. Не зверем. Судьёй.

Его глаза светились тем же золотистым, холодным светом, что горел в том сновидческом огне — светом приговора, вынесенного за тысячелетия до её рождения. И в этом свете теперь угадывались чёткие, безжалостные линии, словно от высокого золотого ворота на чьей-то божественной шее. Он посмотрел на Тиру — и она всё поняла. Приговор был не им. Он был ей.

Она проснулась с глухим стуком сердца в горле, вскочив так резко, что шкура сползла на землю. Костёр ещё тлел; угли дышали ровным, багровым светом. Всё вокруг спало неподвижным, каменным сном. Степь застыла в немой тишине.

И тогда она встретилась взглядом с Ша’Нгриллом. Он сидел, не шелохнувшись, и смотрел на неё через костёр. Пламя отражалось в его зрачках, но это было не живое, прыгающее отблескивание. Этот огонь был неподвижен. Слишком ровный. Слишком глубокий. Слишком золотистый. Как свет далёкой звезды. Как тот самый свет, что горит внутри вечного сна и не знает рассвета.

Тира долго сидела, не смея снова лечь.Она проснулась с глухим стуком сердца в горле... Лэйт рядом постанывал во сне, но не проснулся. Костёр догорел, утро наступало без звука — будто солнце поднималось не над миром, а внутри того самого сна, из которого она только что вырвалась. Она видела, как Тигиштар, уже на ногах, медленно проверяет лук, пробуя каждую жилку тетивы, будто от неё зависела сама прочность мира.

Никто не говорил. Даже Ша’Нгрилл, свернувшийся неподалёку, казался каменным изваянием — только кончик хвоста едва подрагивал, выдавая внутреннюю бурю.

Когда солнце поднялось над горизонтом, степь наполнилась золотом. Всё было слишком спокойно. Слишком тихо. Даже ветер, обычно шепчущий в траве, замер. Тира почувствовала, как её ночной кошмар продолжает жить в этом утре — не видением, а остаточным эхом, будто граница между страхом и явью так и не сомкнулась.

Тигиштар сидел чуть в стороне, затягивая узел на луке. И вдруг его пальцы замерли. Он не сразу осознал, что именно не так, а потом понял: тишина. Ни писка, ни трели, ни шороха крыльев. Только гулкая, плотная пустота, тяжелая, как шерсть мертвого зверя.

Орк поднял голову. Воздух стоял неподвижный, липкий, будто в нём застыли все звуки разом.

И тогда он услышал шаги. Тяжёлые, неторопливые, уверенные. Ша’Нгрилл возвращался из-за холма, таща на себе тушу степного оленя. Шерсть зверя блестела на солнце, обагренная свежей кровью.

— Удача, — сказал Лэйт с искренним восхищением.

Но Тигиштар не ответил. Он смотрел не на добычу. Он смотрел в глаза койота.

В них не было усталости после охоты. Не было звериной гордости. Не было даже привычной хитринки. Только странная, леденящая ясность. И та же тишина, что окутала степь. Словно тот, кто смотрел изнутри этого звериного тела, видел сразу всё — и прошлое, и то, что уже неотвратимо должно было случиться.

Ша’Нгрилл опустил тушу у костра, встряхнул морду. Кровь на его клыках казалась неестественно тёмной, почти чёрной.

— Ветер сменился, — произнёс он спокойно. — Скоро буря.

Тигиштар кивнул, хотя не чувствовал ветра вовсе.

Буря пришла не с громом и молниями. Она пришла позже, с рассветом следующего дня, в виде запаха.

Тигиштар проснулся от него. Резкий, тягучий, знакомый до тошноты — запах железа и смерти. Воздух был неподвижен, и кровь в нём висела плотным, застывшим слоем, будто сама степь задержала дыхание в ожидании развязки.

Орк сел, ощутив привычную тяжесть — не усталости, а знания, которое ждало его все эти дни. Костёр давно догорел, оставив лишь горстку серого пепла. Тира и Лэйт спали, сбившись в одну шкуру. Ша’Нгрилла не было на его месте.

Чутьё, отточенное веками, заставило его подняться и пойти. Оно привело его за холм, где он и увидел их.

Они лежали рядом — будто просто уснули, устав от долгого пути. Но сон этот был слишком глубок, слишком окончателен. Следов борьбы не было. Ничего, что говорило бы о ярости или страхе. Только ровная, почти аккуратная алая полоса, уходящая в поблёкшую траву, и лица, застывшие в пустом спокойствии.

Тигидумал, что смерть пришла слишком чистая, без следов борьбы. И Лэйт, с его цепким умом, наверняка усомнится. Но на койота, верного спутника, никто и не подумает. Он мог бы спросить его, как у него это получилось — так бесшумно, так... эффективно. Но волна отвращения — не к шаману, а к самому себе, к своему проклятию, что делает палачами тех, кого он считал друзьями, — захлестнула его, не оставив места для вопросов.

Он долго стоял, не двигаясь. Ни гнева, ни скорби — только сухое, выжженное понимание. Проклятие снова взяло своё. Не ради кары, не ради воли богов — просто потому, что такова его природа. Яд, который отравляет всё, к чему прикасается надежда.

Из-за чахлого куста терновника вышел Ша’Нгрилл. Шёл медленно, будто нёс на своей спине тяжесть всего этого рассвета. Морда была тщательно вылизана до неестественной чистоты, но под когтями, в трещинках кожи, алая роса ещё не успела высохнуть.

— Я не хотел, — выдохнул он. Голос был хриплым, как скрежет камня о камень. — Тигиштар... Клянусь духами, я не хотел.

Орк молча присел у тел, не в силах отвести взгляд от этой обманчивой умиротворённости на их лицах.

— Проклятье, — тихо произнёс он. — Я знал. И всё равно позволил себе поверить, что в этот раз будет иначе.

Койот молчал, его безмолвие было красноречивее любых оправданий.

И тогда ветер, наконец, шевельнул траву, и из рассветных теней, из самой дрожи воздуха, собралась знакомая фигура — хищная, насмешливая.

— Хороший пёсик, — почти ласково сказал Ашгнейр. — Никто не давал тебе поблажек, орк. Это твоя ошибка.

Тигиштар вздохнул. Века назад он бы изрыгал проклятья, кричал, кипел от безысходного гнева. Теперь — только тишина. Он знал: бог прав. Он должен был помнить. Должен был предугадать, в кого именно выстрелит его проклятие на этот раз.

Ашгнейр улыбнулся, словно всегда был здесь, незримым зрителем этой трагедии.

Тигиштару было жаль Тиру. Это он сам дал ей надежду. И сам же её отнял — не намеренно, но от этого не легче.

— Я ненавижу тебя, бог, — проскрежетал койот. Голос его дрожал не от страха, а от вселенской, копившейся веками усталости. — Мне жаль, что я никогда не смогу напакостить тебе так, как ты мне.

Ашгнейр рассмеялся тихо, по-человечески, и в этом смехе было что-то от щелчка захлопывающейся ловушки.

— Ну полно тебе, пёсик. Зато девчонка теперь полностью твоя. Её не нужно ни с кем делить. Он чуть наклонил голову, словно прислушиваясь к далёкому ветру, доносящему до него звуки иной игры. — Не задерживайтесь. В нашей игре подрастают ставки. А я, — он усмехнулся, — ой как не люблю проигрывать.

И растворился в рассветной дымке, словно его и не было.

— Что ты скажешь девочке? — спросил Ша’Нгрилл, не глядя на орка.

Тигиштар поднял взгляд на горизонт, где тлели последние следы ночи.

— Скажу, что пришла пума. Я прогнал её. Но спасти их не сумел.

— Мы оба знаем, что это неправда.

Орк кивнул, медленно поднимаясь. Его спина болела, будто на неё снова положили ту самую, древнюю тяжесть.

— Да.

Он думал, что смерть пришла слишком чистая, без следов борьбы. И Лэйт, с его цепким умом, наверняка усомнится. Но на койота, верного спутника, никто и не подумает. Он мог бы спросить его, как у него это получилось — так бесшумно, так... эффективно. Но волна отвращения — не к шаману, а к самому себе, к своему проклятию, что делает палачами тех, кого он считал друзьями, — захлестнула его, не оставив места для вопросов.

Они стояли молча, пока солнце поднималось выше, окрашивая степь в безжалостное, слепящее золото. Птицы не пели. Длинные, холодные тени вытягивались от их ног, ложась на землю, как следы вины, которые уже ничем не стереть.