Thrimúrith. Великая Игра.

Глава 1

" Однажды, давным‑предавно — так давно, что и не помнит никто, ибо стёрлись все следы тех времён из памяти миров, — где‑то далеко‑далеко, в глуши бескрайней и безмолвной, случилось чудо чудное да диво дивное: появилось откуда ни возьмись загадочное яйцо и полетело куда глаза глядят, будто влекомое неведомой, таинственной силой.

Долго это дивное яйцо летало да блуждало во мраке густом и первородной пустоте бездонной, пока однажды, в миг, отмеченный роком, не попалось оно на глаза Великому Мастеру — могучему, суровому и исполненному древней мудрости. Подивился Мастер чуду такому, дивному и небывалому, и решил разузнать, что же это за диковина, таящая в себе неведомую мощь. Взял он свой огромный, тяжёлый молот, выкованный в пламени звёзд, и ударил по яйцу со всего размаху, вложив в удар всю свою исполинскую силу. Но на прочной, словно алмазной, скорлупе даже трещинки не появилось — будто само время не смело коснуться этого чуда.

Тогда ударил Мастер второй раз — с яростью и упорством, и тут пошли по яйцу глубокие, зловещие трещины, похожие на руны судьбы, прорезавшие гладкую поверхность. Собрал тогда Мастер все свои великие силы, напряг могучие мышцы и ударил в третий раз — со всей мощью, на какую был способен. И раскололось яйцо на две части с оглушительным грохотом, подобным раскатам небесного грома.

Полился из него во все стороны текучий, перламутровый белок, сияющий призрачным светом, и Мастер от неожиданности, ошеломлённый величием зрелища, не успел его весь удержать. Разлился тот белок во все стороны Бесконечности, порождая странную, причудливую и удивительную жизнь повсюду — то ли из искр, то ли из шёпота пустоты, то ли из самой мечты о бытии.

Желток же Мастер удержал бережно, почти благоговейно. И был тот желток древним, животворящим огнём — пламенным, неукротимым и жарче которого не встречал Мастер ничего среди бездны мрака и первозданного хаоса. Задумался тогда Мастер, погрузившись в глубокие думы, и родилась в голове его дерзкая мечта о великих творениях, призванных сохранить этот драгоценный огонь и укротить его буйную силу.

Много миров тогда сотворил Мастер — прекрасных, но безжизненных, совершенных по форме, однако лишённых души; они стояли неподвижно, словно застывшие сны, и не получалось у него задуманного. Всё было неживое, несовершенное, холодное и пустое, будто в них не хватало самой искры бытия.

И задумал тогда Мастер отгородиться от Мрака и пустоты непроницаемой стеной, чтобы защитить хрупкое пламя. И когда он это сделал, то полился из желтка чистый, золотистый свет и ласковое, живительное тепло, наполняя пространство сиянием. И понял Мастер, что это хорошо, что это именно то, что он так долго искал, — гармония света и тепла, способная породить истинное бытие.

Сотворил тогда Мастер из этого света огромные, величественные Огненные чертоги — грандиозные, блистающие и исполненные торжественной красоты. И был это мир полноты, света и безвременья, где не существовало ни печали, ни увядания, ни суеты мгновений. Но было одиноко и тоскливо в этих идеальных просторах самому Мастеру, и решил он создать себе верных помощников, которые бы помогали ему в его великом труде и разделяли бремя творения. И стал тот мир идеальным в своём бытии.

Во главе своих величественных, блистающих Огненных чертогов Мастер хотел поставить Маат, ибо она первой воплотилась из древнего, пылающего желтка — словно сама суть творения пробудилась в ней. Вечный, неугасимый огонь Бытия был её сердцем, самой её сутью, и жизнь лилась из неё нескончаемым, нежно‑золотым, живительным потоком, озаряя всё вокруг трепетным, ласковым сиянием.

Ярче и сильнее всех остальных светоносных Ионов сиял свет Маат — чистый, первозданный, пронизывающий тьму до самых дальних пределов; и не было равных ей по силе, грациозной мощи и неземной, почти пугающей красоте. И больше всех любил её Мастер — не как творение, а как дитя, в котором отразилось всё лучшее, что он когда‑либо мечтал создать.

Но свободолюбивая и неукротимая Тиамат не хотела жить в этих безупречных, но застывших чертогах, где всё было подчинено вечному порядку и ни один луч не смел отклониться от начертанного пути. Ибо она знала: Огонь и Свет — не одно и то же, как Жизнь и Вечность — две разные стихии, не способные слиться без утраты своей природы. Пылкая, мятежная Маат жаждала создать свой собственный мир — живой, изменчивый, дышащий, отличный от того, что сотворил Мастер, где каждая искра могла бы стать началом новой судьбы.

Опечалился тогда Мастер, и горькая тень легла на его мудрое, но суровое лицо, и сердце его сжалось от боли, какой он не знал даже в часы борьбы с первозданным Хаосом. Решил он отобрать у Маат её свет — холодный, расчётливый замысел, призванный лишить её силы и возможности творить, сковать её первозданную свободу. Но нельзя отобрать то, что не отдавал: свет Маат был не даром, а её сутью, её кровью, её дыханием.

Долго и яростно бились послушные Мастеру Ионы с непокорной, гордой Маат, обрушивая на неё удары, подобные раскатам небесного грома, но не получалось у них победить её: ведь сила её была не в покорности, а в свободе, и каждый удар лишь разжигал её внутренний огонь. Тогда пошёл Мастер на хитрость, коварную и безжалостную: задумал он пленить, Каал - Хьерт Маат, первенца Маат, её любимого, её отраду, в котором она видела продолжение своего сердца. Но благородный, бесстрашный Каал, сын своей матери, предпочёл гордую смерть постыдному плену.

И когда Маат узнала, что случилось, острая, невыносимая боль отравила её великое, любящее сердце, и нежный свет её превратился в тёмную, жгучую скверну, источающую горечь утраты. Ярость её, дикая, первобытная, породила немыслимых чудовищ — тени её скорби, облечённые в плоть из мрака и гнева; и стали те чудовища крушить блистающие Огненные чертоги, ломая золотые своды и гася вечные огни. Но боль съедала Маат изнутри, выжигая её изнутри, делая некогда могучую богиню слабой, уязвимой, словно угасающую звезду.

Ударили Ионы со всей своей сокрушительной, безжалостной силы, и этот удар, тяжёлый, как приговор судьбы, выкинул Маат далеко за пределы священных Чертогов. И погрузилась Маат в глубокий, мёртвый, беспробудный сон, и огонь её погас, оставив после себя лишь холодную, звенящую пустоту.

Долго потом искал её Мастер, ибо любовь его к ней не угасла, и надежда ещё тлела в его груди, но так и не смог отыскать ни следа, ни отзвука её голоса в бескрайних, чёрных глубинах первородного мрака. Так сгинула великая Маат, некогда самая яркая из всех огней, в безмолвной тьме, и время, неспешное и равнодушное, стёрло память о ней, и никто больше о ней не вспоминал — лишь иногда в шёпоте ветра слышался отголосок её песни, да и тот вскоре затих…

Но однажды случилось то, чего не должно было случиться, — событие немыслимое, роковое, нарушившее извечный порядок первозданных стихий. Произошло то, чего не должно было произойти: туда, где первозданный, бурлящий хаос танцует свой вечный, завораживающе‑чарующий, диковинный танец, туда, где властвует дикая, юная, всепоглощающая Тьма, густая, словно смоль, и холодная, как дыхание бездны, проник Зов — тонкий, пронзительный, будто крик одинокой звезды в ледяной пустоте.

И в этот самый миг, когда даже вечность замерла в тревожном ожидании, вспыхнула маленькая, трепетная искорка, робкая, но упрямая, и забилось сердце — глухо, тяжело, словно пробуждаясь от тысячелетнего сна. И пробудилась из тяжких, ледяных оков Маат, стряхнув с себя пепел забвения. Ибо услышала она любимый и родной голос, что звал её сквозь пустоту, сквозь слои мрака и времени, сквозь саму ткань небытия. Её разбитое некогда сердце, иссушённое болью и скованное холодом, услышало зов своего нежно‑любимого дитя — и искра жизни зародилась в холодном, безжизненном камне, пробиваясь наверх нежным, упорным ростком, как травинка тянется сквозь твёрдую землю к ласковому солнцу.

Открыла Маат свои янтарно‑огненные глаза, сияющие, будто в них отразились все рассветы мира, зевнула своей огромной, величественной пастью, потянулась всем телом, могучим и тяжёлым, словно сотканным из стихий, и повернулась на другой бок. Не помнила Маат, кто она, что с ней произошло, и даже имя своё она больше не помнила — оно рассыпалось, как сухой пепел, унесённый порывом ветра. Долго так ещё лежала Маат, ворочалась с боку на бок, беспокойная, смутная, не находя покоя, но уснуть так и не смогла: внутри неё уже шевелилось новое, неведомое чувство — зов творения.

Осмотрелась она вокруг — везде был кромешный, непроглядный мрак да пустая, звенящая тишина, холодная и враждебная. Неуютно, тоскливо стало Маат в этой безмолвной пустоте, а может, память о былых твореньях всё же осталась где‑то на задворках души, тлеющая, как уголёк под слоем золы. Может, так, а может, иначе, но решила Маат сотворить себе дочерей, чтобы творили они всякие чудные, причудливые дела и веселили её, разгоняя тоску первозданной тьмы.

И зародилась тогда в сердце Маат новая крошечная, но неистово сильная, пылающая Искра Творенья — яркая, дерзкая, не желающая смиряться с пустотой. И стала она разрастаться в ней, наливаясь силой, пока не выросла до огромных, грозных размеров, и Маат не смогла больше удерживать её внутри себя, ибо пламя рвалось наружу, требуя выхода. Тогда изрыгнула Маат из себя пламя невиданных, исполинских размеров — ослепительное, ревущее, пожирающее мрак, и стало это пламя новым Началом, чистым и яростным.

Так появился Род — могучий, древний, словно сам корень бытия. Вместе с Маат породил Род дочерей: Жизнь, Смерть да Любовь. Три сестры, три вечные, непокорные основы мироздания. И стали сёстры расти, набираться силы, да в игры разные играться — шаловливые, буйные, порой опасные, но полные живого огня. С той самой поры начало твориться бытие — неукротимое, изменчивое, дышащее; оно породило Пространство — широкое, бескрайнее, полное скрытых путей; Пространство породило собой Твердыню — незыблемую, суровую, хранящую тайны земли; а Время, текучее, коварное, неуловимое, породило движение и развитие, вечную гонку мгновений. Так появились Чертоги Маат — таинственные, причудливые, полные неожиданных поворотов и скрытых смыслов. Всё в них было странно, загадочно и непредсказуемо, но в этой непредсказуемости, в этом вечном движении билась живая, трепетная жизнь. И радовалась Маат тому, что получилось — её сердце, давно забывшее радость, снова наполнилось тёплым светом. И царили в её чертогах мир и радость, хрупкие, но искренние, словно первый рассвет после долгой бури.

Прознал про это Мастер, и чёрная, жгучая злоба зародилась в нём, тёмная, как бездна, и холодная, как лёд вечных пустот. Боялся он Маат и боялся её ярости — дикой, первобытной, способной разрушить даже его безупречные миры. Отправил он в её чертоги тайного соглядатая — скользкого, хитрого, умеющего прятаться в тенях, — и, узнав, что Маат потеряла память, успокоился на время, но лишь внешне: в глубине души его грыз червячок сомнения и страха. Он знал, что она всё равно ему не подчинится — даже лишённая памяти, она оставалась воплощением свободы, которую он так и не смог укротить. И решил он убить Маат, а чертоги её забрать себе, сделав их частью своего холодного, безупречного порядка.

Когда выросли сёстры, соглядатай, коварный и безжалостный, сделал между ними спор — злой, ядовитый, пропитанный ложью: кто из них главней, сильней да краше, чья суть важнее для мироздания. И такое тогда началось: все чертоги сотрясались от их споров, гулких, яростных, от которых трескались стены и гасли огни. Опечалилась тогда Маат, сердце её сжалось от боли за своих дочерей, и стала она думать, как ей примирить сестёр, вернуть им единство и покой. Пришла она за советом к Роду, мудрому, но медлительному, словно сам ход времён. И стали они думать вместе, взвешивая каждое слово, прислушиваясь к шёпоту стихий.

Род думал, думал, тяжёлый, неторопливый, погружённый в глубины бытия, да так в думах и уснул, убаюканный тишиной. А соглядатай тем временем нашептал ему хитрость недобрую, коварную, словно змея, свернувшаяся в тени. И когда Род проснулся, то подумал, что это его задумка, рождённая в глубинах его мудрости. Пришёл он к Маат и рассказал, что ему приснилось — видение яркое, почти осязаемое, будто сама судьба шепнула ему эти слова. Решили они попробовать то, что Роду привиделось, потому что сёстры разошлись уже не на шутку, и спасу от них не было никакого — их ярость грозила разорвать сами основы чертогов.

Сотворили они новую игру со всякими интересными, хитроумными загадками — замысловатыми, многозначными, таящими в себе ключи к тайнам бытия. Кто решит их все — тот и главней, и сильней, и красивей, чья суть окажется достойнее прочих. Сотворила Маат три Кона: Навь, Правь и Явь — мрачную, таинственную Навь; строгую, величественную Правь; и живую, переменчивую, полную красок Явь. А Род огородил их Сферами — прозрачными, но прочными, словно выкованными из воли и звёздного света, — и запечатал Рунами — древними, могущественными, шепчущими забытые имена богов. Затем создал между мирами мосты равновесия — тонкие, изящные, но крепкие, как клятвы ветров, — которые утвердили гармонию и соединили все три Кона воедино. В каждом Коне были свои загадки, ребусы и испытания — хитроумные, коварные, требующие не только силы, но и мудрости. Но и в других Конах тоже были загадки для каждой из сестёр, перекликающиеся, словно эхо, отражающееся от дальних стен.

И каждая должна была в отведённый ей срок найти загадку и отгадать её, проявив свою суть и силу. Выбрала каждая из сестёр себе Кон по сути и по нраву: Истине по душе стала Правь — мир идей, закона и строгого порядка, чистый и светлый, как кристалл; Смерти приглянулась Навь — мир теней и непроявленности, зыбкий, туманный, полный шёпотов ушедших; Жизнь выбрала себе Явь — мир проявленный и переменчивый, яркий, шумный, дышащий каждым мгновением. И не стало между ними больше споров и разладов, и снова воцарился мир в чертогах Маат — хрупкий, но прекрасный, словно тонкий лёд на весеннем ручье. Столько дел у них было, да ещё и загадки нужно было разгадывать, и сёстры с головой ушли в эту игру, забыв о гордыне и спорах.

И радовалась Маат мудрости Рода, и не знала она, что беда уже близко, крадётся по теням, тихая и беспощадная. И вот, когда никто не ожидал, разрушил соглядатай мост равновесия — тот самый, тонкий и изящный, связывавший миры, — и сферы каждого Кона, прозрачные и прочные, рассыпались, словно хрупкое стекло под ударом молота, выпуская наружу древние силы, которых никто не звал. Мир исказился, вывернулся наизнанку, и стала правда - кривдой, а кривда - правдой, а черное превратилось в белое, а белое в черное.

"... Когда Равен – Вег – Лир рухнул — вся ткань бытия вскричала, Пространство взвыло, время остановилось. Сферы, некогда охранявшие Коны, сжались, и захлопнулись, словно челюсти гигантского хищника. Навь, Правь, Явь — три Кона, три души мира — оторвались друг от друга, и в пропасти между ними закипел Хаос, древний, первородный, жаждущий поглотить всё, что осмелилось возникнуть из света..."

Сёстры — Жизнь, Смерть, Любовь — оказались заперты в своих суровых, отчуждённых, враждебно чуждых мирах, словно брошенные в ледяные темницы, вырубленные в самой сердцевине безмолвной вечности. Одна — в вечной, гнетущей, удушающей тьме, плотной, словно застывшая смола, чёрной, как провалы между звёздами; другая — в недостижимом, холодном, бездушно совершенном мире, безупречном, но безжизненном, как отполированный лёд, в котором не было ни дыхания, ни шёпота, ни намёка на трепет; третья — в бренной, но живой, трепетной, пульсирующей плоти, дышащей каждым мигом, полной мимолётной, обжигающе яркой красоты, что сгорает быстрее, чем успевает расцвести.

Так началась Игра. Не как честное состязание, а как жестокая, беспощадная, коварно подстроенная партия, где ставки — судьбы миров, а правила были написаны не для победы, а для подчинения, для медленного, расчётливого удушения свободы. Началась она в обманчивой, зловещей тишине, без фанфар и грома, но от этой тишины стыла кровь в жилах, и даже далёкие, гордые звёзды на миг переставали сиять, будто предчувствуя надвигающуюся бурю.

Маат почувствовала это мгновенно. Не разумом — сердцем, древним, пылающим, что когда‑то было огнём Бытия, чистым, неукротимым, первозданным, способным зажечь целые галактики одним своим биением. Её сущность, спящая под слоями тяжкого, свинцового забвения, вздрогнула, как могучий, дремлющий дракон, почувствовавший едкий, ядовитый запах дыма, предвестник неминуемой, разрушительной бури. Она бросилась к Роду — к отцу, к творцу, к единственному, кто мог знать горькую, обжигающую правду. Крылья её, сотканные из пепла угасших звёзд и первых, робких, трепетных лучей зари, рассекали искажённые, зыбкие, предательски текучие слои реальности, разрывая их, словно тонкую, лживо прозрачную вуаль, прикрывающую бездну обмана. В глазах её теперь был не просто свет — а яростное, всепоглощающее, ревущее пламя, в котором плавились и рассыпались в прах целые созвездия, не выдерживая мощи её пробудившегося гнева.

" ... В Нави, в обители теней, что зовётся Моор- нот -Вис — «Шёпот, что режет », — вечно шепчут отголоски минувших обид, и шёпот этот густ, как смола, и горек, как пепел. Зло раздуло тлеющие угли забытой горечи, пока они не вспыхнули алым, ядовитым пламенем, обжигающим даже холод безмолвия. Оно научило тени шептать имена предателей, давно истлевших в прахе времён, и являть взору картины, рождённые не памятью, а коварной ложью, — образы того, чего не было, но что душа, отравленная сомнением, жаждет считать истиной. И казалось, будто сами корни мира шепчут эти имена, и каждый лист дрожал от тяжести сказанного.

В Прави, в царстве незыблемых законов, что нарекли Тар- нээн - Кроэн — «Ось, что держит небо », — законы некогда звенели, как чистый металл под ударами молота, и голос их был ясен, как горный ручей. Но Зло принялось подменять знаки, искажая смысл священных слов, и руны, прежде сиявшие, словно звёзды, теперь мерцали тускло, будто покрытые тонкой коркой льда. Так «справедливость» обратилась в «покорность», а «порядок» — в «мёртвую тишину», где даже шёпот считается бунтом, и никто не смеет поднять взор. И воздух в тех чертогах стал густым от невысказанных слов, словно сам мир затаил дыхание.

В Яви, в мире живых, что зовут Лиль -Этэ — «Дыхание, что сгорает в первом луче», — дыхание быстротечно, а миг хрупок, как крыло мотылька. Зло научилось таиться в мелочах — в случайном, холодном взгляде, в слове, обронённом с поспешностью, в мгновенной вспышке раздражения, что, разрастаясь, становится лавиной, сметающей доверие, словно сухие листья перед бурей. И оставляет после себя лишь горькую, безжизненную пыль взаимных упрёков, оседающую на сердцах, как пепел над угасшим очагом. И даже пение птиц в тех краях стало звучать не как радость, а как напоминание о том, что было утрачено..."

Но когда она приблизилась к нему, когда увидела его лицо, опущенное, покрытое пеплом стыда, горького, тяжёлого, словно прах тысячелетий, пропитанный слезами утраченных миров, — всё вернулось. Не по частям, не как смутные обрывки снов, а как сокрушительный, ослепительный, безжалостный удар молнии в безжизненной пустыне, выжигающий дотла любую ложь, не оставляющий ни тени укрытия.

Память хлынула в неё не тихой струёй, а бурным, неукротимым, яростным потоком, который сносит плотины, переворачивает скалы и рушит горы, не замечая их величия. Она вспомнила всё — мгновенно, безжалостно, до последней, самой горькой, невыносимо острой детали, и каждое воспоминание ударяло, как отточенный, ледяной клинок, вонзающийся в самое сердце.

Она увидела, как Мастер, её творец, её отец, её первая, великая, всепоглощающая любовь, взмахнул своим сокрушающим миры молотом — и этот удар отозвался в её костях, как старая, никогда не заживающая, ноющая рана, которая лишь ждала мгновения, чтобы вспыхнуть с новой силой. Увидела, как её сын, гордый и бесстрашный Каал, выбрал мучительную, но достойную, благородную смерть, чтобы не стать жалким пленником, игрушкой в чужих руках, — и от этого видения сердце её на миг остановилось, замерло, словно испугавшись собственной боли, а потом забилось вновь, уже не с любовью, а с праведной, всепожирающей яростью, что не знает пощады. Увидела, как её чистый, первозданный, нежный свет обратился в тёмную, ядовитую, разъедающую всё живое скверну, как слепая, неуправляемая ярость породила немыслимых, чудовищных, кошмарно уродливых тварей, как её саму вышвырнули в ледяную, бездонную, бесконечную бездну, как её сердце, некогда пылавшее жизнью, погасло, как её имя стёрли из памяти мира, безжалостно, до последней искры, вытравив даже намёк на её существование.

Эти воспоминания не были просто картинками: они несли с собой запахи — едкий дым, горький пепел, ледяной холод пустоты; они несли тяжесть утраты, вкус пепла на губах, ощущение пустоты там, где раньше билось сердце. Они возвращались не как история, которую рассказывают у костра, убаюкивая детей, а как раны, которые снова начинают кровоточить, стоит только коснуться, как старые шрамы, что горят перед бурей. И вместе с болью вернулась сила — не прежняя, мягкая, созидающая, доверчиво протягивающая руки навстречу миру, а закалённая в огне утраты, острая, как лезвие, твёрдая, как алмаз, несокрушимая, как сама вечность.

Теперь она знала: Род не просто спал — его могучий, мудрый, древний разум использовали, словно безвольную, жалкую марионетку, дёргая за невидимые нити. Его великую, изначальную, священную мудрость извратили, исказив до неузнаваемости, превратив в оружие против того, что он сам стремился защищать. Его глубокий, первозданный сон отравили хитрой, ядовитой, коварно вкрадчивой ложью соглядатая, посланного бессердечным, холодным, расчётливым Мастером.

Всё, что казалось спасительным, светлым выходом, обещанием гармонии и покоя, — было лишь искусно сплетённой, прочной, липкой ловушкой, сетью из иллюзий, тонкой, но не рвущейся, способной удержать даже богов. Загадки, Кона, мосты — всё это была тонкая, прочная, хитроумно выстроенная сеть, сотканная из иллюзий и полуправды, чтобы сковать её непокорных дочерей, ослабить саму Маат, заставить её поверить в обманчивую, фальшиво сияющую иллюзию порядка, пока Мастер не придёт, чтобы окончательно, безжалостно уничтожить её, стерев даже память о её существовании.

И тогда Маат взревела голосом самого Бытия — мощным, первозданным, сотрясающим основы мироздания, разрывая ткань реальности, как гнилую ткань. Её крик пронзил все миры, как тысячи ослепительных молний, раскалывающих небеса, сжигая ложь дотла. Звёзды вспыхивали и гасли, словно хрупкие искры на ураганном ветру, не в силах выдержать мощи её голоса. Тьма кричала от боли, вопила, корчась, как живое, раненое существо, обожжённое светом её гнева. Вселенная содрогалась в муках, как огромный, раненый, изнемогающий от невыносимой боли зверь, и трещала по швам, грозя рассыпаться в первозданную пустоту, не выдержав напряжения.

— Ты думал, я забыла, презренный червь?! — прогремело в звенящей, ледяной, абсолютной пустоте, и каждый атом вселенной дрожал от этого громового, беспощадного, не терпящего возражений голоса. — Ты думал, первозданная Тьма стёрла моё имя, погребла его под слоями забвения, засыпала горами молчания?! Думал, твоё подлое, трусливое предательство убило мой неугасимый, вечный огонь?! Ты изгнал меня в бездну! Убил моего любимого, единственного сына! Ты предал всё, что я с такой любовью, с такой верой создавала! Ты не Мастер! Ты — трус, прячущийся за стенами своих безупречных, мёртвых, бездушных миров! Но я вернулась! Я — Маат! Ты слышишь меня, ничтожный червь?! Я вернулась! Не как покорная слуга! Не как послушная дочь! Я вернулась — как беспощадный Суд! И если ты осмелишься прийти ко мне лицом к лицу, я не буду с тобой биться в бессмысленной, кровавой схватке, растрачивая силу на пустую демонстрацию мощи. Я просто напомню тебе, кто ты есть на самом деле, и ты исчезнешь, как дым, развеянный порывом ветра, как тень, растаявшая на рассвете. Ибо я — Маат! Я - Истина! Я — начало и конец, ось, вокруг которой вращается всё сущее, стержень, удерживающий миры от падения в хаос!

…Время — величественная, беспощадная, равнодушная арена, на которой разворачивается величайшее, эпическое, титаническое противостояние Творца и Маат, божественного, непреклонного строителя и вселенской, живой, дышащей гармонии. Маат — не просто дочь, покорно следующая воле отца. Она — его глубокое, неизбежное отражение, его суровый Закон, его пробуждающаяся совесть, без которой любой порядок становится пустой, холодной, бездушной формой, лишённой смысла.

И когда он создал её, он невольно создал и первого, самого грозного противника самому себе. Они не враги в простом, человеческом понимании — они две неразделимые стороны одного великого Закона, вечные, противоречивые, но немыслимые друг без друга, как две половины единого целого. Как слепящий, беспощадный свет и густая, таинственная тень, как ритмичное дыхание вдоха и глубокого, полного выдоха, как сменяющие друг друга день и ночь — они существуют только друг через друга, в вечном, напряжённом диалоге противоположностей, в танце, где каждый шаг — это одновременно и приближение, и бегство.

Но из этого напряжённого, титанического противостояния зародилась совсем другая, зловещая, чуждая всему живому сила. Холодная, расчётливая, жестокая и беспощадная, она пожирала всё на своём безжалостном, неумолимом пути, не зная ни жалости, ни усталости, ни сострадания. Сила, лишённая сострадания, лишённая какой‑либо высокой цели, кроме собственного бесконечного, хищного роста, ненасытная, как пустота.

Сила, что не отрицала строгий порядок — а извращала его, выворачивая наизнанку, делая оружием против самой жизни, против самой сути бытия. Сила, что не разрушала древние законы — а использовала их против самих себя, превращая священные истины в орудия лжи, в инструменты контроля и подчинения. И имя той зловещей, всепроникающей Силе было — Зло.

Не кричащее, не бушующее, не слепое в своей ярости. Оно пришло в обманчивой, зловещей тишине, подкралось незаметно, как подкрадывается холод в самую тёплую ночь. Как коварная тень, что бесшумно растёт в самый полдень, становясь длиннее и темнее, вопреки свету, издеваясь над ним. Как пронизывающий, безжалостный мороз, что проникает сквозь толстые, надёжные стены, не ломая их, а медленно высасывая из них тепло, превращая камень в ледяную пустыню, где не выживает ничто живое.

Оно не нападало открыто, не грохотало раскатами небесных громов, не сотрясало миры громкими угрозами — оно подменяло суть вещей, тихо и неотвратимо, капля за каплей отравляя источники. Не громыхало громовыми раскатами — а шептало вкрадчиво, едва слышно, в самое ухо, сея сомнения и раздор, разъедая доверие, как кислота. Не разрушало величественные чертоги Маат — а строило свои собственные, мрачные и холодные, из тех же самых камней, но скреплённые не светом и гармонией, а вязкой, ядовитой ложью, которая казалась крепче стали.

И началось тогда Великое Противостояние Троицы которое длится и по сей день. Не война слепящих огней и грозных молний, не театральная, зрелищная схватка богов в сияющих небесах. А изматывающая, хитроумная, беспощадная Игра. Игра, в которой каждый осторожный, едва заметный ход — это судьба целого мира, взвешенная на невидимых весах. Каждая безвинная жертва — это холодный, расчётливый шаг к призрачной победе, оплаченный чужими страданиями. Каждый искренний акт добра становится удобной возможностью для коварного искушения, ловушкой для чистоты.

Каждый краткий миг хрупкой, обманчиво спокойной гармонии — это искусно расставленная ловушка для тех, кто слишком доверчиво тянется к свету, не замечая теней вокруг, кто верит, что свет может существовать без тьмы. Зло не стремится грубо уничтожить мудрого, древнего Рода. Оно хочет взять его под свой холодный, безжалостный контроль, подчинить своей воле, сделать инструментом собственного роста. Не стереть с лица мироздания гордую, непокорную Маат — а хитро подчинить её себе, заставить служить своим тёмным целям, извратить её суть. Не победить гордого Мастера в честном бою — а вынудить его признать мрачную необходимость Зла как неотъемлемой, якобы «нужной» части системы, без которой порядок якобы не может существовать, сделать его соучастником собственного падения.

Игра идёт по всем мирам, пронизывая их, как ядовитая, липкая паутина, опутывающая даже звёзды. В каждом трепещущем, уязвимом сердце — её напряжённое поле боя, где решается судьба вселенной. В каждом трудном, мучительном выборе — её холодная ставка, взвешивающая добро и зло, как монеты на весах судьбы. Тысячи долгих, изнурительных лет. Миллионы беззащитных, невинных душ. Бесконечные, запутанные хитросплетения судьбы, где уже невозможно отличить, где заканчивается мудрое провидение — и начинается изощрённое коварство, где свет и тьма танцуют свой вечный, обманчивый танец.

А может так все и было задумано? "

— Добрейшего вам вечерочка! — внезапно прозвучал знакомый, хриплый баритон, и я, вздрогнув от неожиданности, удивлённо подняла голову. Надо мной, довольно улыбаясь, возвышалась огромная фигура Древнего — массивная, будто он только что сошёл с гравюры какого-нибудь северного эпоса: широкие плечи, тёмные волосы, слегка спутанные, после долгого пути, и эта его фирменная наглая улыбка.

— Смотрю не спится тебе? — весело добавил он, словно это было самое обычное дело — тайком бробираться в чужой дом.

— Очень смешно, конечно, — пробурчала я, отходя от испуга и старательно выправляя лицо в маску суровой обиды. Плечи я нарочно подняла, взгляд сделала колючим, а руки скрестила на груди — в общем, изображала оскорбленную волшебницу, которую не положено пугать в её же квартире.

— Да ладно тебе, не эгоцентрируйся, — отмахнулся Велес, рывком сдёрнул тяжёлый, потёртый рюкзак и бросил его в сторону своего любимого кресла — туда же полетела и куртка, приземлившись тяжёлой грудой ткани, будто сброшенная шкура какого-то могучего зверя. — Показывай, чего эт у тебя тут? Ну-ка, дай глянуть.

И, не дожидаясь разрешения, нагло выхватил у меня ноутбук — ловко, одним движением, от которого я даже возразить не успела. Быстро пробежал глазами по экрану, пару секунд хмурился, будто пытался расшифровать древний манускрипт, а потом демонстративно зевнул.

Сунув мне ноутбук обратно, он фыркнул:

— Я-то думал, что интересное, а она свои мемуары опять клепает.

С этими словами Древний развернулся и исчез в дверном проёме. Через минуту он уже снова был на балконе, с колбасой в одной руке и хлебом в другой, будто и не исчезал вовсе.

В полумраке силуэт Велеса казался особенно внушительным — чуть угловатым, будто высеченным из тёмного, грубого камня, но сейчас в этой монументальности было что-то комичное: грозный Древний, повелитель стихий и знаток древних рун, выглядел как медведь, который стащил припасы из зимовья. А в его взгляде сквозила привычная едкая ирония, смешанная с усталой насмешливостью и искренним восторгом от того, что в мире всё ещё существует нормальная колбаса.

— И это ты мне говоришь «не эгоцентрируйся»? — фыркнула я, всплеснув руками. — Где ты вообще это слово нашёл? В каком-нибудь древнем свитке про «тонкое душевное равновесие»? Или подслушал у психолога в очереди к терапевту?

— Может, уже нормальные вещи начнёшь писать? — пробубнил он с набитым ртом, жуя с таким самозабвенным удовольствием, будто это был не обычный бутерброд, а легендарный деликатес, ради которого герои шли через полмира. — А то эту писанину твою ещё тыщу лет потом разбирать будут. Вот поэтому про мой народ и думают, что он тёмный и безграмотный. А он просто не понимает, как эту вашу галиматью вечную трактовать.

— Кому нужно — тот поймёт, — всё ещё обиженно пробурчала я, скрестив руки на груди и старательно изображая оскорблённое достоинство. Но уголок губ предательски дёрнулся: трудно всерьёз злиться на того, кто одновременно бесит до скрипа зубов и веселит до икоты. — И вообще, это сказка.

— А, — протянул Велес, откусывая очередной внушительный кусок и направляясь к своему креслу с видом человека, который только что решил все проблемы мироздания одним бутербродом. — Тогда сразу всё понятно делается. Для Смертных в самый раз. Им только наши загадки и разгадывать. Пусть тренируют мозги, а то сидят там, сериалы смотрят, деградируют потихоньку.

Он плюхнулся в кресло, которое протестующе скрипнуло, будто поняло, что его лучшие дни позади, и уставился на меня с таким видом, будто ждал, что я вот-вот признаю его правоту и торжественно сожгу все свои черновики.

— Знаешь, что самое обидное? — вздохнула я, глядя на него с притворным укором. — Ты ведь даже не пытаешься притвориться, что тебе интересно.

— А зачем? — невозмутимо пожал плечами Велес, отправляя в рот последний кусок хлеба и вытирая руки о штаны с видом полнейшей гармонии с миром. — Я честный Древний. Если мне интереснее колбаса — я выбираю колбасу. Это прямо-таки кодекс чести: не врать себе и окружающим насчёт приоритетов.

Я не выдержала и фыркнула, а потом и вовсе рассмеялась — тихо, но искренне.

— Ладно, ладно, ешь свою колбасу. Только не вздумай потом ныть, что от неё изжога и мир стал казаться ещё более бессмысленным.

— От хорошей колбасы мир становится только осмысленнее, — важно изрёк Велес, устраиваясь поудобнее и, привычно щёлкнув зажигалкой, закурил. Тонкая струйка голубоватого дыма потянулась вверх, извиваясь, как живой, капризный змей. — Проверено тысячелетиями.

— Ты как вообще тут оказался, сжиратель колбас и прочих мясных изделий? Почему не предупредил?

— Не имел возможности, уж извини, — он пожал широкими, тяжёлыми плечами, и в этом движении сквозила какая‑то усталая небрежность. — Через дверь я тут оказался. Не через окно же, — добавил он с привычной, чуть язвительной интонацией, которая, как ни странно, сейчас прозвучала почти ласково.

— Да? — я с наивно‑наигранным удивлением подняла брови, округлив глаза до невозможной величины, и театрально ткнула пальцем в сторону прихожей, где тёмный проём двери казался чуть зловещим, как вход в чужую, незнакомую вселенную.

— Дааа, — Велес тоже вскинул брови, передразнивая меня, и утвердительно, с преувеличенной серьёзностью кивал, пока уголки его губ подрагивали в сдерживаемой улыбке.

— И ты, конечно же, её не закрыл, — недовольно констатировала я, глядя в его ярко‑синие, хитро прищуренные глаза, в которых плясали озорные, дерзкие искры.

— Естественно. С чего это я буду твою работу делать? — Велес скрестил на груди руки — мощные, жилистые, покрытые старыми, бледными шрамами, — и стал взглядом, тяжёлым и выразительным, показывать мне мои дальнейшие действия, будто я была не самостоятельной, упрямой волшебницей, а рассеянной ученицей, забывшей самое простое заклинание.

Издав протяжный, жалобный стон, напоминающий вой умирающего упыря — тоскливый, надрывный, и слишком театральный, — я со злостью запулила в Древнего подушкой. Мало того, что этот деспот и зануда внезапно оказался в моей квартире в глухой, непроглядной час ночи, чуть не сделав меня при этом заикой от неожиданности, так он ещё и издевается теперь, наслаждаясь каждой секундой моего праведного возмущения.

— На мне «Щит Сварога» стоит, если вы не в курсе, — обиженно пробубнила я, кутаясь в плед, который вдруг стал казаться единственным островком уюта в этом внезапно враждебном мире. — Меня вообще‑то даже Маги Высшей категории не видят.

— Вообще‑то я в курсе, — тем же тоном парировал Велес. Ему почему‑то нравилось меня передразнивать и доводить до белого каления. Да что греха таить, мне тоже. — Уж что‑что, а магию своего братца я завсегда узнаю. Только ты, милая моя, забываешь почему‑то всё время, что мы находимся во Временах Смертных, а им наша магия — что тому мёртвому припарки. Вот позвонит, например, тебе в дверь доставщик еды, и ты, ничего не подозревая, откроешь, и — опа, пуля в лоб. Получите‑распишитесь. Это в лучшем случае.

— Ой, всё, — тут же перебила я нудные, тысячу раз слышанные нравоучения Древнего, от которых уже гудела голова. — И ворюга может нагрянуть, и наёмный убийца, и всё такое прочее. Такой ты зануда, Древний. Невыносимо просто.

— Уж, пародонте, какой есть. И благодаря этому, кстати, ты ещё жива. А в твоём случае всегда лучше перебдеть, чем недобдеть. «Щит Сварога» нужно убрать, кстати. Ставь «Непрогляд».

— Думаешь, он надёжней и остановит пулю, летящую мне в лоб? — уже серьёзно спросила я, слезая со своего «насеста» — так Велес ласково называл подвесное кресло, в котором я проводила большую часть времени. Кресло медленно качалось из стороны в сторону, словно огромный белый маятник, мягко, убаюкивающе, почти гипнотически, и сейчас его плавное движение казалось нелепым контрастом к накалённой атмосфере.

— Ха‑ха‑ха, как смешно. Пошутила так пошутила, — Велес хмыкнул, и в этом звуке смешались ирония и какая‑то усталая, глубокая серьёзность. — Думаю. Нашу магию они давно изучили, поэтому тот, на ком стоит «Щит», неважно чей, будет привлекать повышенное внимание. Поэтому да, «Непрогляд» в данной ситуации будет надёжнее.

— А то, что появился новый вид магии, не привлечёт, наоборот, их внимание? — я направилась к входной двери, и шаги мои по холодному, слегка скрипучему полу звучали непривычно громко в этой внезапно ставшей слишком тихой квартире.

— «Непрогляд» — больше заклинание, чем ворожба, — ответил Велес, голос его стал ниже, собраннее, будто он уже готовился к чему‑то неизбежному. — К тому же простенькое. Для него твоя магия не нужна. Подумают, что новый адепт объявился или что‑то вроде этого.

— Мне кажется, ты чего‑то недоговариваешь, Древний! — крикнула я из прихожей, где воздух казался гуще, плотнее, будто сам коридор предчувствовал надвигающуюся беду. Повернув замок на два оборота с резким, металлическим щелчком, я сняла с себя «Щит». — Что‑то ты недогова…

Раздался негромкий, но оглушительно резкий хлопок — будто воздух сам по себе треснул по швам, — и меня с чудовищной, безжалостной силой отбросило вместе с вырванной с мясом дверью к противоположной стене. От неожиданности я не успела правильно сгруппироваться, и почти весь удар пришёлся на правое плечо — острая, жгучая боль пронзила тело, словно в кость вонзили раскалённый клинок. Остальным частям тела тоже прилично досталось: тяжёлая, добротная, сделанная на совесть дверь прямо‑таки впечатала меня в стену, а после падения ещё и накрыла сверху, придавив своим массивным, безжалостным весом.

— Да чтоб тебя! — прокричала я из‑под неё, глотая горький привкус крови и ярости. — Велес, ты совсем, что ли, сдурел?!

Несмотря на сильную, разрывающую боль в плече и в принципе во всём избитом теле, я смогла отбросить дверь и сесть, тяжело, неуклюже, опираясь спиной о холодную, шершавую стену. Каждая мышца кричала от напряжения, каждый вдох отдавался острой, колючей болью.

— Я здесь ни при чём, — тихо проговорил Древний, присев около меня на корточки, и в его взгляде, обычно насмешливом и дерзком, сейчас была настоящая тревога. — Ты как? Встать сможешь?

— Нормально, — хрипло ответила я и сплюнула на пол сгусток тёмной, густой крови. — И похуже бывало, — добавила я, стараясь говорить твёрдо, но голос предательски дрожал. По напряжённому, окаменевшему лицу Велеса я поняла: дела тут посерьёзнее, чем наши постоянные стычки.

И тут же, без раздумий, я произнесла три коротких, резких слова, в которых звенела древняя сила, и в руке появился меч — длинный, изящный, но смертельно опасный, исписанный тёмными, витиеватыми боевыми рунами, мерцавшими тусклым, зловещим светом. Не самое моё любимое оружие — тяжёлое, требовательное, безжалостное, — но зато самое быстрое в воплощении.

— Что это вообще такое было?

— Гончая.

— Не говори ерунды. Их уже тысячу лет никто не видел.

— Она это, родимая. Ты просто резко появилась, она и атаковала.

Я удивлённо смотрела на него, ожидая продолжения. Гончие — убийцы - следопыты, отдельная, замкнутая каста Иштар, которая работала только по заказу Древних. Их боялись даже те, кто привык не бояться ничего.

— Есть у меня, конечно, подозрения, что это я их сюда привёл, — ответил Велес, внимательно осматривая дверной косяк и петли, изуродованные взрывом, словно их грызло какое‑то огромное, свирепое чудовище.

— Ага! Всё‑таки ты начудил! — я уже стояла на ногах, но всё ещё опиралась на стену, чтобы не упасть. Скривив лицо в злобную, болезненную гримасу — хотя от боли оно и так кривилось само по себе, — я противным, звенящим от ярости голосом повторила его слова: «В сложившейся ситуации „Непрогляд“ будет надёжнее». — Надёжнее?! Это ты называешь надёжнее?! Что это за ситуация у тебя такая случилась, что меня чуть в лепёшку не превратило?!

— Не верещи. Я не специально, — Древний подошёл, хотел помочь, но я отбила мечом его руку, всем своим видом показывая, что пока не будет объяснений, не будет и мира. Лезвие меча тихо, угрожающе зазвенело, отзываясь на мою ярость.

— Помнишь я как-то уезжал в Норвегию на три года?

Я утвердительно кивнула, от чего голова стала болеть сильнее и я на несколько секунд закрыла глаза. Это было не так уж и давно чтобы забыть.

— Так вот. Там я почу.....

- Это что здесь такое происходит, хотелось бы мне знать?! — знакомый голос в конце коридора прервал начавшееся повествование Древнего.

— О нет! - простонала я. - Только не это.

Глеб Борисович, консьерж нашего дома, спешил узнать, из - за кого это ему пришлось вылезать из теплой постели среди ночи. И, судя по бубнению и шагам, очень быстро спешил.

- А нечего ночами дверьми швыряться да простому люду спать не давать, — усмехнулся Велес, — надо же как - то поответственей с этим делом. И меч - то убери. Убери, от греха подальше. Сейчас он точно не пригодится.

Я, закатив глаза, фыркнула на него дикой кошкой, но Древний был прав, тут уж не поспоришь: дверь, которую я от себя отбросила, улетая в кухню зацепила по дороге стол и все что на нем стояло, а затем врезалась в холодильник и с грохотом упала на пол. Наверное, весь дом разбудили.

— Что тут... О, боже мой! Боже! Арина, моя дорогая! С вами все в порядке?! - Глеб Борисович помог мне дойти до дивана и встревоженно смотрел на меня и комнату. - Вам срочно нужно в больницу! На вас что, напали?! Ужас! Василий! Василий Анатольевич! Необходимо срочно вызвать охрану или, лучше, полицию!

— Да нет, полицию не надо. Не переживайте, Глеб Борисович, не на столько все ужасно, — пыхтел Древний пытаясь поставить дверь на место. Помню, за это имя он неделю мне выговаривал, — это я виноват. Хотел, вот, опробовать новомодное охранное устройство. Но, то ли я чего не так понял, то ли производитель чего напортачил - не знаю. —

- Охранную систему?! В час ночи?! Василий Анатольевич! Ну, право слово! — Глеб Борисович всплеснул руками. — Для подобных задач день же существует! И люди специальные.

— Извините пожалуйста, Глеб Борисович, — вмешалась я, — мы не думали что так получится. Впредь будем аккуратнее. Обещаю. Не надо никого.

— Ну как это не надо?! Арина! Давайте хотя бы врача вызовем! У вас же кровь и плечо вон красное! Ушиб, наверное, сильный! Василий Анатольевич! Ну хоть вы, как старший брат, повлияйте на Арину!

Вообщем, пришлось скорую вызывать. И только после того, как Глеб Борисович убедивши что у меня нет серьезных травм и я выпила таблетки, которые дал врач, ахая и охая, ушел к себе, а мы, заказав еды, отправились на балкон встречать рассвет.

— Ну так что там за история у тебя эдакая приключилась?— начала я тут же допытывать Древнего. — Рассказывай давай. Зачем ты вообще поперся в эту Норвегию? Тебе что, Сибири не хватает?

— Надо было. Не суть. Так вот. Там я почуял слежку. Мягкую, ненавязчивую, почти незаметную, как тень, скользящая по стене. Думал поначалу, опять люди Сварога, но потом понял, что это кто‑то другой. Кто‑то, кто мог маскироваться за сворожьей магией. Гончих я вообще в расчёт не брал. Да это и понятное дело: откуда им тут взяться. Петлял долго, даже прямым рейсом обратно не полетел. Думал, что оторвался, но, как видишь, плохо думал. У тебя, наверное, научился.

— И как же ты узнал, что это Гончая?

— Руны. След от става мерцал на двери и в коридоре — тусклый, едва заметный, как угасающий уголёк. Но это не простая Гончая.

— В смысле? — не поняла я.

— Это ведьма.

— Что?! — я не то чтобы была удивлена — я была поражена, шокирована, обескуражена и испытывала все остальные эмоции, какие только бывают в подобных ситуациях, когда мир внезапно переворачивается вверх дном. — А я почему став не увидела?

— Когда дверь будешь закрывать, — Велес хитро, но без привычной весёлости улыбнулся, — тогда и видеть будешь.

— Так это что же?! Ты всё специально?! На живца?! — Я в ярости поднялась для осуществления жуткой мести, но мое тело кричало: хватит на сегодня! И единственное, что я смогла сделать, — снова запулить подушкой в самодовольного наглеца.

— Ну, а как? — Велес, смеясь, поймал подушку, и в этом смехе слышалась не только насмешка, но и облегчение, и какая‑то горькая правда. — С тобой по‑другому нельзя.

— Это что же, эта сучка Иштар снова здесь?

— Пока не знаю. Но, судя по рунам на косяке, следила за мной именно ведьма, — Велес развёл руками, и в этом жесте чувствовалась не беспомощность, а горькое признание собственной ошибки. — Ну, или кто‑то хочет, чтобы мы так подумали…

Думаю, пока Древний доедает пятый кусок пиццы, самое время сделать небольшое отступление и представиться для приличия. И так, всем здрасьте! Я — Руна. Это моё имя, данное мне при первом воплощении, древнее, звенящее, словно удар колокола в пустой, холодной башне. И я — Эпиноя Света, или та самая пресловутая частица Бога, или Спаситель Мира, или как у кого это дело называется. О‑о‑о‑очень приятно. Ждёте меня, наверное? А я здесь вот торчу уже второе тысячелетие. Спасаю вас. Неожиданно, правда? Точнее, спасаем мы, а не я, и мир, который создали тысячи лет назад, а не вас. Ну, вот как‑то так.

А этот огромный чувак, который так внезапно появился в моей квартире, — мой младший брат Велес, он же мой проводник в этом воплощении, он же учитель, он же телохранитель. И да, он — бог. Но не тот бог, как вы привыкли считать. Нет, он, конечно, владеет боевой магией и не только, и много чего ещё умеет, но он не тот бог, к которому все привыкли. В мире на самом деле вообще всё не так, как все привыкли. Да вы и сами скоро в этом убедитесь.

Что сейчас происходит? В данный момент на меня ведут охоту сразу три структуры. Или группы? Или Силы? Не знаю, как лучше их обозначить. Может, коалиции? В общем, это Серые Патриархи, один из Князей Смертных и Некроманты. Зачем я им? Тут много причин, про все сразу и не расскажешь.

Серые Епископы — наши давние и заклятые враги, жестокое, холодное и безжалостное порождение Зла, безликое, как ледяной шторм, беспощадное, как падающая скала. Велес прав, они стали очень сильны на сегодняшний день, и власть их стала безгранична: полный мировой контроль, стада биороботов в огромных городах‑пастбищах, полное подчинение программам‑контролёрам. Как мы сможем их победить, я не имела ни малейшего понятия. Я для них не человек, не волшебница и даже не богиня. Я — аномалия, сбой в системе. Они строят мир, где всё должно быть предсказуемо, где каждый шаг просчитан, где даже сны подчиняются алгоритмам. А я — как дыра в их идеальном порядке.

Князь Смертных. Он не верит в богов, в магию, в пророчества. Для него всё это — инструменты. Он собирает рычаги давления, как коллекционер собирает редкие монеты. Ты для него — самый ценный трофей. С тобой он сможет диктовать условия кому угодно: правительствам, корпорациям, даже самим Серым. Он не хочет тебя уничтожить. Он хочет тебя приручить. Посадить на цепь и показывать, как диковинного зверя, когда это будет выгодно.

И третья — Некроманты. Вот эти… они самые странные. Они не хотят ни власти, ни контроля, ни славы. Они хотят… равновесия. По их логике, ты — нарушение естественного порядка. Ты живёшь слишком долго, умираешь и возвращаешься, носишь в себе свет, который не должен был сохраниться. Для них это как трещина в плотине: маленькая, но опасная. Они считают, что если её не заделать, весь мир рухнет. И они готовы сделать эту «починку» любой ценой. Даже если для этого придётся стереть меня из бытия.

Бесконечная война за свободу становилась всё жёстче и бессмысленнее. Большинство из нас, теряя свою первозданную суть, уходили на их сторону и уже никогда не возвращались. Наш Свет угасал, и это было страшнее всего. Вся надежда была на Смертных, но их тоже всё меньше и меньше оставалось на нашей стороне, а без них мы вряд ли сможем победить в этой пустой и бессмысленной битве...

Вот такие вот дела. Но поехали дальше.

Кресло, медленно качаясь из стороны в сторону, словно огромный белоснежный маятник, мягко и незаметно погрузило меня в обрывочные, зыбкие воспоминания, откидывая в прошлое на тысячелетия — во времена, когда всё только начиналось, в те далёкие, почти забытые эпохи, когда мир был ещё юным, хрупким и полным первозданной, суровой красоты. Я видела перед глазами бескрайние серые пустоши, где небо, тяжёлое и свинцовое, сливалось с землёй в едином, безмолвном объятии, и по этим пустынным, выжженным ветрами просторам шли те, кто ещё не знал, что такое страх. Я помнила пронизывающий, ледяной холод камня под босыми ступнями, тяжесть древнего меча, который был слишком велик для моих тогда ещё юных, неокрепших рук, и тихий, но властный голос, шепчущий на языке, которого больше не существовало ни в одном из ныне живущих миров. Эти воспоминания накатывали волнами — не как история, которую ты читаешь, отстранённо и спокойно, а как острая, почти невыносимая боль, которую ты проживаешь заново, каждой клеточкой, каждым сбившимся вдохом.

Велес уснул прямо в кресле. Я смотрела на него и чувствовала, как эти два мира — моё далёкое, величественное и страшное прошлое и эта тихая, хрупкая, такая обыкновенная минута настоящего — сталкиваются внутри меня, как тяжёлые льдины на весенней реке, с глухим, рокочущим треском, от которого звенело в ушах. И от этого столкновения становилось больно, но в этой боли была какая-то странная, горькая, но необходимая ясность, словно сквозь трещины в памяти проглядывал какой-то важный, давно забытый смысл.

Над крышами домов медленно рождался рассвет. Солнце не спеша поднималось над домами — медленно, величаво, неторопливо, будто каждый рассвет был первым и единственным, будто не было ни погонь, ни рун, ни трёх могущественных сил, охотящихся за мной. Золотистые лучи ложились на подоконник, на стопку старых, пожелтевших от времени книг, на край ноутбука, на лицо Велеса, высвечивая в нём то, что днём он старательно прятал за насмешливой ухмылкой и грубоватыми шутками: глубокую, въевшуюся под кожу усталость, тонкие, едва заметные морщины у глаз, тень вечной тревоги, которая не исчезала даже в самые спокойные, самые мирные минуты.

Город внизу просыпался: где-то хлопнула дверь, загудел лифт, проехала одинокая машина, и этот обычный, будничный, такой привычный шум звучал сейчас как тихое, но твёрдое обещание, что мир ещё держится, что в нём ещё есть место для простых, земных вещей — для сна, для света, для недоеденного бутерброда, который Велес так и не доел, оставив его лежать на столе, как забытую деталь какой-то другой, более спокойной жизни.

Я сидела и смотрела, как солнце ползёт всё выше, заливая комнату тёплым, почти обманчиво мирным светом, и пыталась удержать в себе эту тишину, спрятать её в самый дальний, самый потайной уголок памяти — на тот случай, если позже, когда придётся выбирать между долгом и жизнью, именно она станет тем единственным, ради чего стоит сражаться, тем маленьким, но таким важным островком тепла в ледяном океане грядущих испытаний.